Дорота Масловская

Польско-русская война под бело-красным флагом[1]

Тут она мне и говорит, что у нее для меня две новости: одна — хорошая, другая — плохая. А сама через стойку перегнулась. Какую, значит, я хочу сначала. Я говорю, хорошую. А она, что вроде в городе польско-русская война под бело-красным флагом. Я говорю, откуда ей знать, а она, что слышала. Я говорю, ну, тогда плохую. А она вынимает помаду и говорит, что Магда сказала, что между нами все кончено. И мигнула Бармену, чтоб подошел в случае чего. Вот так я узнал, что она меня бросила. Магда то есть. Хотя у нас все было хорошо, вместе мы провели много приятных минут, я со своей стороны говорил ей много хороших слов в ее адрес, ну и она соответственно. Однозначно. Бармен говорит, чтоб я на нее забил. Легко сказать. Когда я узнал, что вот оно как, хотя на самом деле уже никак, так ведь она это не собственной персоной мне лично в глаза сказала, а как раз ровно наоборот, она мне, видите ли, через Арлету передает. Я считаю, что тут она показала свое чистой воды хамство, можно даже сказать, примитивность. И я не буду это скрывать, хотя она и была моей девчонкой, с которой у меня было много всего хорошего, хотя и много всего плохого тоже. Но не обязательно же было говорить вот так, через подружку, так, что я узнаю последний. Все всё знают с самого начала, всем другим она сама сказала. Сказала, что это из-за моего характера, мол, я завожусь с пол-оборота, и пусть они меня к этому факту подготовят. Они боятся, что я какой-нибудь номер отмочу, потому что в принципе это правда, такой у меня характер. Она сказала, чтоб я вышел воздухом подышать на свежий воздух. И дала мне эти свои говняные сигареты. А я в основном чувствую одну только грусть, больше, чем любое другое чувство. И еще обиду на Магду, что она ничего мне не сказала чисто в глаза. Ни словечка.

Она перегнулась через стойку, как продавщица через прилавок. Будто собирается мне впарить какой-нибудь поддельный товар, какую-нибудь соевую шоколадку. Арлета. Ржавую воду в пивном бокале. Краситель для яиц. В смысле, пасхальных. Конфеты, которые она продаст, будут пустые внутри. Одни фантики. Да она к чему ни притронется этими своими ногтями, которые у нее на каждом пальце растут, — все окажется фуфлом или даже вообще подделкой. Потому что она сама фуфло, внутри у нее пусто. Курит эту гадость. Купленную у русских. Просроченную, паленую. Вместо никотина какой-то мусор, сено какое-то. Бумага, опилки, училкам такое и не снилось. И никакой полиции не снилось. Хорошо бы Арлету посадили. Никто и не слышал про такой драг, вот она и выпендривается, глазки строит. Понты кидает. Этим своим телефоном, этими своими разными звонками в мобиле.

Я сижу и смотрю на ее волосы. Арлета вся в коже, а рядом волосы Магды, длинные, светлые. Как стена, как ветви. И я пялюсь на ее волосы, пялюсь как в стену, потому что они не для меня. Они для других, для Бармена, для Киселя, для всех этих пацанов, что входят и выходят. Для всех, а значит, не для меня. Другие будут запускать в них руки.

Приходит Каспер, садится, спрашивает, в чем дело. Штаны у него коротковаты. А ботинки, как черное зеркало, в котором я вижу себя, неоновые буквы над баром, игровые автоматы, всякие-разные вещи вокруг. Прямо у мыска его ботинка я вижу волосы Магды. Они как непробиваемая стена отгораживают ее от меня, как забор, как каменная стена. За этой стеной — новые любови, ее влажные поцелуи. Каспер подогрелся по полной программе, ботинок так и ходит ходуном. Из-за этого картина слегка размазана. Он приехал на собственной тачке, жует ментоловую жвачку и спрашивает, есть ли у меня бумажные платки. Я теряю Магду в толпе.

Я говорю, что нет. Хотя, может, и надо бы их иметь. У Каспера есть колеса, у него целая машина колес, багажник его «гольфа» забит драгами. Он оглядывается по сторонам, как будто вокруг притаилась армия русских. Как будто они сейчас сюда войдут и запихают в его трясущуюся пасть все свои русские сигареты. Он вынимает красный L&М, спрашивает, чего я сижу лицом к стене. Я говорю, а что, если сяду передом, это что-то меняет, да? Может, Магда будет тогда опять со мной, только сяду передом, а она бегом прибежит и — плюх мне на колени, я лицом зарываюсь в ее волосы, она кладет мою руку себе между ног, ее поцелуи, ее любовь. Нет, говорю. Хотя со всем своим удовольствием сказал бы да. Но говорю нет. Нет, нет и нет. Не согласен я. Даже если она захочет сюда прийти, я все равно скажу: не подходи, не дотрагивайся до меня, от тебя воняет. Воняет мужиками, которые тебя лапают, когда ты не смотришь и притворяешься, что не замечаешь, что тебя лапают. Воняет сигаретами, которые ты у них берешь, когда они тебя угощают. Вонючим ментоловым L&Мом. Купленным у русских по дешевке. Воняет дринками, этой гадостью, что они тебе приносят в стакане, где, как рыбы, как морские бляди, плавают бактерии из ихних ртов. И если она вдруг захочет, чтоб я ее такую теперь поимел, не дождется. Я ей ни слова не скажу. Приносит она мне дринк, а я: нет. Сначала отклей жвачку, которую ты прилепила к донышку, потому что она из пасти одного из этих грязных козлов, из ихнего рта эта жвачка, хотя ты и думаешь, что я ничего не знаю. Потом иди умойся, а уж тогда можешь сесть мне на колени, когда будешь чистая от этих левых сигарет, от этих левых колес, которыми ты удобряешь свои коктейли. На сначала сбрось эти шмотки, эти перья, потому что не для меня ты их на себя напялила.

Конечно, я еще обижен. Отворачиваюсь, не хочу с ней разговаривать. Говорю, что, если она будет такая, я разнесу к чертям весь бар, всю посуду об пол, и пусть она тогда ходит по стеклу, пусть сломает на фиг каблуки, разобьет локти, порвет свое модное платье из одних шнурков. Она просит, чтоб я к ней вернулся. Она будет хорошая как никогда, даже еще лучше, еще вернее. Я говорю: сколько раз тебе повторять, тебе что, два раза объяснять надо: я больше не хочу с тобой быть никогда больше, и одно из двух: или ты сейчас же с меня слазишь, или я сделаю это сам. Она говорит, что меня любила. Я говорю, что тоже ее любил, что она мне всегда нравилась, хотя сначала встречалась с Лёликом, и тогда его тачка нравилась ей больше, тогда у него все было лучше, чем у меня: шузы — лучше, штаны — лучше, деньги — лучше. Я просто убить его хотел, потому что он не умел обращаться с ней по-человечески, можно даже сказать, плохо с ней обращался. А потом, хотя она была уже со мной, я все равно по-человечески с ней обращался, как с человеком и как с девушкой. Всегда был за нее. Хотя и не всегда у нас все было хорошо, я уже говорил, потому как она вечно норовила слямзить какую-нибудь тряпку в магазине, отрежет, значит, в примерочной ценник и тю-тю. Сережки, сумочки, тени там всякие. Все это в пакет, а потом в сумку. Короче, не было между нами взаимопонимания, мне даже пришлось один раз за нее отдуваться, хотя в принципе ей в основном везло, что потом позитивно отражалось на ее настроении. И еще у нее был один недостаток — она была моложе меня, что сильно напрягало моих родителей. А в остальном все пучком, она мне часто говорила, что не кого-то там любит, а лично меня и чувство ее ко мне, а не ко всем подряд.

Приходит Левый, говорит, что все знает и что Магда хуже вокзальных шалав, хуже этих ободранных шмар, которые тусуются на Варшаве Центральной. С фиолетовыми мордами, грязные. Что она хуже даже русских прошмандовок. Я все понимаю, но это уже перебор. Чтобы кто-то типа Левого говорил мне такое. И я встаю. Не будет мудила с компьютерным тиком мне тут рассказывать про мою жизнь и про мои чувства, указывать, что мне делать, а чего нет, решать, какая Магда — хорошая или плохая, потому что всю правду про Магду даже в могиле никто не докажет. Будет он мне тут решать, есть у нее совесть или нет, когда сам чисто из мести сбил Арлету на машине. Да на такое западло никто, кроме него, не способен, хотя все знают, что за фрукт эта Арлета. Поэтому я не торопясь встаю, смотрю в его дергающийся глаз, пристально так смотрю, с близкого расстояния, чтоб он понял, что почем. Он молчит и пялится изо всех сил в свое пиво. Говорит, что в последнее время в городе идет польско-русская война под бело-красным флагом. Думает, что сменил тему. Тема все та же, Левый. Я знаю, война не война, а ты ее имел еще до Лёлика, я знаю, все вы ее имели еще до меня и опять будете иметь, потому как с сегодняшнего дня она ваша, с сегодняшнего дня она пьяна и открыта круглосуточно, у нее в глазах горят лампочки по 80 ватт каждая, во рту светится язык, а между ног — ночная неоновая реклама, идите и берите ее, все по очереди. Ты, Левый, в первых рядах, я ведь тебя знаю как облупленного, тебе надо все самое свеженькое, потому как тебе по жизни положено все лучшее, самые сливки, чаек с лимоном, бифштекс с кровью, компьютер — самый навороченный, клавиатура — самая крутая и золотой мобильник на золотой цепочке, вот и бери Магду, потому что она — самая лучшая, потому что у нее золотое сердце. У нее золотое сердце, она положит тебе руку на голову и скажет, чего хочет. У нее золотое сердце, она получит все, чего захочет, но так, что даже когда ты платишь, то чувствуешь себя, как будто просишь у нее в долг. Чувствуешь себя, блин, как последний должник в ломбарде. У нее золотое сердце, она нежная и романтическая, например любит животных и часто говорит, что хотела бы завести разных животных, потому что ей нравится рассматривать хомячков в аквариумах. Может, потом ей даже ребеночка захочется, только чтоб сразу был пятилетний, чтобы родился в возрасте пяти лет и уже больше не рос. И имя чтоб было соответствующее. Клаудиа, Максик, Алекс. Маленький ребеночек, пятилетний, а ей чтоб всегда оставалось семнадцать, и тогда она в этом своем платье из одних шнурков на высоких каблуках будет водить его за ручку по улице. Будет носить его в своей сумочке вместе с помадой. Будет ходить с ним на дискотеки. Туда придут разные газеты и будут фотографировать ее волосы, чтоб видно было, какие они сверкающие и блестящие, а ребенок рядом некрасивый, потому что от тебя, Левый, он сразу родится со сломанным носом и компьютерным тиком, с самого рождения урод, с самого рождения ублюдок, потому что от тебя, а значит, ублюдок по наследству. Потому что ты не можешь с Магдой по-хорошему, не можешь сделать ее счастливой. Отдать всего себя. Вместо того чтобы показать ей весь мир, покажешь только эти свои компьютерные игры, кровь, страдания и боль. А она не для этого создана, она создана для тонкого обращения.

Потому что она такая. Приходит Арлета, просит огня и заявляет, типа зачем я устраиваю, как говорит Магда, цирк. Ах вот оно, значит, как. Внимание, внимание, на сцену выходят слоны, они прошлись по мне и растоптали мое сердце, а за ними дрессированные блохи. А вот дрессированные собачки, але-гоп! — потому что я сам как дрессированная собака, которая за свою любовь и верность ничего не получает взамен, в лучшем случае плевок в морду лица и — ни тебе спасибо, ни пошел вон. Вот и вся благодарность. Для вас я всего лишь дрессированная собачонка, которая только и умеет, что наяривать по кругу в автомобильчике с откидным верхом. Нет у меня огня. Потому как я весь изнутри выгорел до самого тла. И теперь хочу умереть. В последнюю минуту, когда буду умирать, я хочу увидеть Магду. Как она наклоняется надо мной и говорит: не умирай. Не умирай, это я во всем виновата, теперь я буду с тобой и больше ни с кем, только не умирай, дело-то не в этом, а дело в том, чтобы классно оторваться, это просто шутка такая была, прикол, а по правде у меня до тебя никого не было, никого другого или даже вообще никого, я просто пошутила, чтобы тебя позлить, дурачок, теперь все будет хорошо, у нас будет ребенок, Клаудиа, Эрик, Николь, ты ведь знаешь, ты же сам хотел ребеночка, мы будем возить его в коляске, увидишь, как будет, только обещай, что не умрешь, а то мне надо в туалет, потому что Арлета клеит там одного типа, он говорит, что он директор и всех знает, вроде даже тебя знает, говорит: Сильный, как же, знаю, а я молчу, тишина, я ему не сказала, что ты мой парень, потому что все было по-другому, но теперь я ему скажу, как оно на самом деле, пусть знает всю правду.

Раз так, я оставлю это на потом, на крайний случай, потому что Арлета говорит, что Магда теперь куда-то вышла. Говорит, что не знает куда. Говорит, что не знает с кем. Я ей говорю, или ты мне друг, или такая же сучка, как Магда. Она говорит, что друг. Я спрашиваю, в чем тогда дело, блин. Она тогда говорит, что Магда ушла с Иреком. Что Магда пошла с Иреком прошвырнуться по городу, посмотреть на машины, что они хотят стать друзьями, ну да, просто друзьями. Значит, с Иреком. Значит, ребенок все-таки будет уродом. Еще хуже, чем от Левого. Генетически ненормальный. Генетически извращенный с самого рождения. Генетически абсурдный. Генетически ублюдочный. С самого начала с генетически врожденным кармашком в деснах для краденых вещей, с врожденной грязью под ногтями. Когда-нибудь я буду ехать в поезде, и какой-нибудь ребенок попросит дать ему на хлеб, а я посмотрю ему в лицо и увижу глаза Магды, заикание Ирека и свои слегка оттопыренные уши в одном лице, потому что от меня тоже должно в ней что-то остаться, какие-нибудь гены. Шрам на лбу тоже от меня, я в детстве хряпнулся мордой об стол, сломанный нос еще от кого-нибудь, тихий ужас, самый уродливый ребенок на свете. Тогда я спрошу его, где твоя мать. Если скажет, что нету, что умерла, тогда порядок, дам ему немного денег. А если скажет про папу, все, кончен бал, лучше пусть мне больше на глаза не попадается, потому что так будет лучше для него самого.

Входит Магда, но одна, без Ирека. Выглядит так, будто что-то случилось. Будто вся она рассыпалась на запчасти: волосы в одну сторону, сумочка в другую, платье налево, сережки направо. Колготки все в грязи — налево. Лицо — направо, из глаз текут черные слезы. Будто она воевала на польско-русской войне, будто, маршируя через парк, по ней прошлась вся польско-русская армия. И тут мои чувства к ней и вся социально-экономическая ситуация в стране вдруг оживляются. Вот она вся, вот такая она всегда. Пьяная, мятая. Обдолбанная, потасканная. Страшная как никогда. По подбородку текут черные слезы, потому что сердце у нее тоже черное, как уголь. И лоно у нее черное, порванное, и через все лоно поехала стрелка. Из этого лона она родит ребенка, черного, как негр. Анжелу со сгнившим лицом и с хвостом. С таким ребенком она далеко не уйдет. Ее даже не пустят в автобус, не говоря уже о такси, и белого молока ей не продадут. Она будет лежать на черной земле, на дачных участках. Будет там жить в парниках. Ее будут глодать дождевые черви и всякие другие паразиты. Она будет кормить своего ребенка черным молоком из черной груди. Будет кормить его землей с огорода. Но все равно рано или поздно он помрет.

Приходит Арлета. Я говорю, передай Магде, что я желаю ей скорой смерти. Арлета надувает пузырь из жвачки. Потом накручивает эту жвачку на палец и засовывает назад в рот. Как будто в жизни ничем другим не занималась, только пускала жвачные пузыри и накручивала их на пальцы. Такая у нее работа, она за это получает приличные бабки и на них покупает себе все эти шмотки, все эти русские сигареты. Ей бы со всем этим своим переносным борделем выступать в «Смехопанораме». Арлета говорит, типун мне на язык, чтоб я не говорил то, что сказал, потому что это может исполниться. Говорит, у нее уже пару раз исполнилось. Например, в школе она один раз сказала «чтоб ты сдохла» учительнице по труду, и та потом вроде бы попала в роддом на сохранение. Или еще случай был: она сказала однокласснице на физре «чтоб ты ногу сломала», и та сломала себе мизинец на руке. Она говорит, что никогда не курит L&М, потому что они вредные и от них можно легко подхватить рак. И вроде как судьба притаилась и ждет, не скажет ли кто чего плохого в недобрый час. Если что-нибудь скажешь, а час как раз недобрый, как ни крути потом, а все исполнится, приговор обжалованию не подлежит. Это вроде бы связано с религией, с паранормальной жизнью, такая вот, значит, особенность паранормальной жизни.

Но то, что Арлета может мне сообщить на данную тему, мне, извиняюсь за выражение, по фигу. Где была Магда с Иреком — вот что меня у тебя интересует, говорю я Арлете. Нашлась тут защитница сраная. Обе вы нарожаете кучу внебрачных детей, вас ни в одно приличное заведение не пустят, даже захудалое. Говори, что он ей сделал, этот ворюга. Он украл ее чистое сердце, всю ее утонченность, все волосы, он порвал ей все колготки, довел до слез. В душу плюнул. И я его за это придушу, но это потом. Сейчас мне надо знать, Арлета.

Тогда из кармана ее джинсов раздается соответствующий звук, и Арлете приходит эсэмэска. Приятно, мол, было со мной пообщаться, если б я еще не был таким хамом, говорит она мне и куда-то быстро линяет. Тут приходит Бармен и говорит, что там какая-то хрень. Я ему, что за хрень. А он мне, что типа Магда всегда была истеричкой, но теперь она типа переборщила. Я спрашиваю, это типа он о чем. И чувствую, что меня это все уже задолбало, потому что я не люблю, когда что-то идет не в тему.

Ну, он мне на это, что случилась какая-то история с Магдой. История не история, а Бармен все же порядочная скотина, вместо того чтобы Магда сама мне все рассказала, так нет же — он вместо нее рассказывает.

Тогда я иду к туалетам, потому что туда меня зовет Арлета, она явно уже обдолбалась, курит сразу две ментоловые сигареты, причем обе L&М, обе держит в одном уголке рта, а другой рукой поддерживает Магду. Я вроде как вздрючен, поскольку знаю, что Магда меня обидела, ранила в самое сердце. Спрашиваю, что случилось. Она мне говорит, что судорога. Я ей на это прямо отвечаю, что, может, от амфы, перебрала и все такое. Арлета говорит, что раз так, она оставит нас вдвоем, и закрывает за собой дверь. Я, значит, стою. У Магды в ноге сделалась судорога, и она сидит на унитазе. Левой рукой держится за ногу, а сама плачет, можно даже сказать, рыдает навзрыд. Я даже не знаю теперь, красивая она или все же уродина, не могу решить однозначно. Вообще-то она, конечно, хорошенькая, но в данный момент, если судить по наружности, она не в лучшей форме: вся в черных подтеках от слез, по этим подтекам, как по водосточным трубам, течет тушь, колготки перекрученные, а в них дырки до самой кожи, лицо какое-то рыхлое, по цвету напоминает, не хочу обижать Магду, но это правда, красную пожарную машину. Ну, я и думаю, люблю я ее еще или нет, раз она вот так довольно громко стонет и даже не смотрит мне в глаза и ничего при этом не говорит. И это меня добивает до ручки.

— Что я такого сделал, Магда? — говорю я ей и запираю дверь. — Что я сделал не так, если что, мы же можем все начать сначала. Ты же всегда была довольная, когда я тебя любил, и вообще, с какой стати ты меня вдруг не хочешь, это что, каприз такой или я тебе надоел? Помнишь, как суки у тебя данные списали на остановке, хотя ты была там с Машталём, это с ним тебя застукали, не со мной, хотя ты и знала, что на нем висит дело за барыжничество. Кто тебе потом, пока ты была на практике, каждый день проверял почтовый ящик, чтоб родители не получили повестку в полицию? Папа Карло тебе ящик проверял? Может, Машталь хоть разок проверил?

Разве я не обращался с тобой по-хорошему, скажи? Цветочки, конфетки, романтические прогулки при луне и тому подобная хрень.

Теперь ты не знаешь, что сказать. Стонешь, и я тебе признаюсь, меня просто смех берет, потому что ты теперь ноль, ты как ребенок, просто смешная. Вылупилась на эти коричневые плитки, которые не раз видели нас и нашу близость, когда ты была со мной так близко, как только девушка или женщина может быть с мужчиной. Эти плитки еще помнят наши объятия, что бы там теперь между нами ни было, но это — однозначно.

У тебя красивое имя, Магда, как и твое лицо. У тебя красивые руки, и пальцы на руках, и ногти на пальцах, разве мы не можем опять быть вместе? Если хочешь, я заберу тебя отсюда, куда только захочешь. Я могу даже отвезти тебя в больницу, если в этом есть нужда или внутренняя необходимость. Ты спрашиваешь, я бухой, что ли, или как, так вот, да, я пил, но это никого не колышет, пил или не пил. Если мы едем, то я торможу тачку, и мы едем, я отвезу тебя куда захочешь, пускай даже десять тысяч русских проверяют нас на содержание алкоголя и наркотиков в крови. Тут она мне говорит, чтоб кончал нести пургу. Говорит, что это, наверное, судорога ноги, что она сделала тест и, наверное, это беременность, хотя окончательной уверенности вообще-то нет. Говорит, что поэтому она испугалась и хотела со мной порвать, потому что боялась моей реакции, вспышки гнева. Скажи, когда я на тебя сердился дольше, чем один день? Если у тебя будет ребенок, а может, это даже будет мой ребенок, то всегда можно пойти к врачу и проверить со стопроцентной уверенностью. А теперь пошли. Я беру Магду под руку, а она вопит как недорезанная, просто орет во всю глотку, хотя еще минуту назад была тихонькая и смирненькая, как младенчик спросонья. Тут же прибегает Арлетка с жвачным пузырем во рту и хочет все знать, об чем речь, что с той судорогой и не нужна ли Магде ее помощь, вода, панадол. Я говорю Арлете, чтоб отвалила, а заодно и Бармену, который пялится, как будто не в курсе. Остальные тоже вылупились на нас как бараны, Левый, Каспер, Кисель с какой-то девицей, которую я даже не знаю, наверное новая, хотя и ничего из себя, играет музыка, чистый бордель на колесиках. Арлета присылает мне эсэмэс, что, возможно, скорее всего, это из-за нехватки перманганата или даже вообще калия в крови по причине нездорового образа питания. Я ей пишу, чтоб отвалила, хотел написать еще, но у меня села батарейка в телефоне, и все, что я успеваю, это только: отвали арле. Я бы еще написал, чтоб она подавилась своим недобрым глазом и своими пророчествами, потому что, скорее всего, это, блин, из-за нее, из-за ее параненормального трёпа, из-за того, что она сглазила географичку, Магду свела такая болючая судорога.

Короче, мы выходим, я сажаю Магду в первую попавшуюся тачку, после чего сажусь туда сам, она говорит, что в больницу, а он, что случилось. Я, естественно, его спрашиваю, это что, интервью для газеты или такси, и пусть выбирает: или он будет нас исповедовать насчет грехов, или он едет, а нет — я выхожу, и Магда со мной, бабки мимо носа, плюс камень в переднее стекло, ну и само собой — в городе ему лучше не показываться. Таксила с минуту молчит, а потом давай нести пургу, что типа пошел базар, будто мы под бело-красным флагом воюем с кацапами. Я говорю, что факт, хотя мы лично на эту тему не такие уж радикалы. Магда говорит, что она типа против русских. Тут меня понесло, и я говорю: а откуда ты знаешь, что ты как раз против? Играет радио, передают разные песни и новости. Она мне говорит, что это ее собственные мысли. А я ей, что она задвинулась и строит из себя мыслительницу, нашлась тут мыслительница, да откуда она знает, что это ее собственные, а не чьи-то другие, вообще чужие мысли? Она малость перетрухнула. Я говорю, чтоб оставила меня в покое и пускай она меня лучше не злит. Она стонет, потому что у нее болит судорога.

Потом она демонстративно ковыляет сама и говорит, чтоб до нее не дотрагиваться. Хромает. Говорит, что я чмо и отморозок, что любое мое прикосновение убьет нашего ребенка и ее саму. Если я до нее дотронусь, она сразу же растрескается вдоль и поперек, и наш ребенок погибнет. Мои нервы практически на пределе. В приемной больницы нас встречает то ли ординатор, то ли ортопед, я уже и сам не знаю, поскольку боюсь, что ей сделают анализ крови и кроме нехватки калия обнаружатся все ее шахеры-махеры с драгами, все ее эксперименты с химией, потому что она обдолбанная как свинья, и у нее возьмут и отнимут этого ребенка. Однако главное — ее нога, потому что невооруженным глазом видно, что судорога преогромная и уже пошли метастазы. Ортопед сказал, чтобы я вышел на время обследования, что меня типа взбесило, как бы там ни было, это моя, мать твою за ногу, женщина или не моя? Я смотрю ему прямо в глаза, прямо в этот его красноватый белок, чтоб он знал, в чем фишка, и не пытался подъезжать к ней со своими ортопедическими штучками. Магда умоляет меня взглядом, чтобы я успокоился, ну и я вроде как успокаиваюсь. Скорее всего, это просто нехватка калия в мышце, которая у нее потому и болит. Ну, значит, жду я, спокойный такой, уравновешенный, хотя душа так и чешется, чтобы разнести эту больницу вдребезги, отплатить им за все. За этого ортопедрилу и других извращенцев, которые тут просиживают штаны, за то, что все они тут такие накрахмаленные, чистенькие, в руках трубки, молоточки, потому что, если речь идет об убеждениях, то я придерживаюсь левых взглядов.

В основном я вообще-то против налогов, и мой лозунг — государство без налогов, где мои родители не будут себе кишки рвать из-за ради того, чтобы у всех этих белохалатных князьков была своя хата и номер телефона, тогда как на самом деле все наоборот. О чем я уже вообще-то говорил, что экономическая ситуация в стране категорически отрицательная, правительство в полной альтернативе, короче — слабая власть. Но мы отвлеклись от основной темы, суть которой в том, что Магда как раз вышла из кабинета. По-прежнему хромая. Но причесанная. Черт его знает, кто ее там чесал. Я в это вникать не намерен, потому как и без того сегодняшний вечер — сплошной облом. Она говорит, чтобы я отвез ее на море. Я спрашиваю, как она собирается ехать на море с этой хренью в ноге. Она говорит, что нормально, блин, как люди ездят. Потом, поскольку в больничном коридоре нет ни единой живой души, она тут же слямзила какие-то костыли для хождения. Я ей говорю, что не время ехать на море, типа уже поздно. А она мне, что самое время и что она хочет туда поехать только и исключительно со мной, по всей видимости потому, что чувство, которое она в себе чувствует, оно именно ко мне. Я говорю, что у нее тараканы в башке, но в общем-то здорово смягчаюсь от мысли, что она меня любит и вот так открыто, без фальши об этом говорит.

Она говорит, что у нее такое предчувствие, одним словом, такой внутренний импульс, что она скоро умрет, что ее время истекло. Этот ребенок внутри ее убивает, она говорит, что у него преждевременно развилась зубная система и он кусает ее изнутри, уже насквозь прогрыз желудок и взялся за печень. Говорит, что всё, ей труба, эта судорога в ноге — результат, следствие и знак того, что ребенок дергает ее изнутри за ниточки. Он добивает ее изнутри, в том числе психически, просто добивает, полное уничтожение и распад. Я ей сочувствую, потому что я тоже, наверное, в какой-то мере делал этого ребенка, и мне вдруг становится очень жаль эту девчонку, жаль, что все так получилось и что этот ребенок в ней завелся. Я вижу, как сильно она страдает, даже если не обращать на костыли, которые по идее должны ей помогать, но только ухудшают ее мучения, потому что она одета в туфли на каблуках, которые мешают ей нормально двигаться. Короче, одним словом, мы едем на море. Магда очень шустрая по этой части, ей бы на этом бабки делать в такой специальной фирме, которая ездит на море, заказывает билеты, вообще делает все, что отвращает людей от поездок на это пресловутое море. И это несмотря даже на свою хромоту. Вообще-то, говорю, поздно, блин, уже. А она: ну и что с того, что поздно. Я что, совсем дурак или думаю, что мне море закроют, если я опоздаю? Или я боюсь, что мне моря не хватит? Я ей на это отвечаю, что не собираюсь с ней на данную тему базарить. Потому что, если она будет себя вести как последняя хамка, несмотря на то, что мы вместе были в больнице, вместе провели много как приятных, так и тяжелых минут, и если после всего этого она будет себя так вести, то большое спасибо, пусть забирает мой билет и сама тащится все эти километры, в том числе и те, которые, по идее, я бы должен проехать. А лучше — пусть остается там навсегда, потому что там ей и место. Магда говорит, чтоб я душу ей не мотал, потому что ей сейчас нужно как раз другое, и чтоб я определился с последовательностью: или я иду с ней, или перед ней, потому что у нее почти инвалидность и она с такой скоростью идти не может.

Я у нее спрашиваю, у кого она брала этот товар, потому что лицо и внешний вид у нее налились кровью и вообще на вид нездоровые; честно говоря, выглядит она так, будто уже этого ребенка родила, только сразу же потеряла и теперь как раз ищет его на вокзале. Она говорит, что лучше мне не спрашивать, потому что у Варгаса. Я ей говорю, это плохой товар, женатый, нечистый. Она говорит, что супер. Я говорю, чтоб она меня не заводила, не надо, потому что плохой он, дерьмо, а не товар. Она говорит, какого хрена я ее обижаю. Я говорю, ладушки, если она хочет задвинуться этим Варгасовым говном, то ради бога, блин, дверь открыта, порошок для чистки ванны всегда в ее распоряжении, но если ребенок родится уродом, одна нога длиннее, другая короче, плюс полное генетическое отсутствие волос, то это не моих рук дело. Она мне на это говорит, что лады, раз я настаиваю, давай проверим. Как только подъехал поезд, мы сели, она хоп — достает журнальчик и насыпает мне дорожку от окна и через всю страницу.

Когда я просыпаюсь на море, то, если что и помню с того времени, когда еще что-то соображал, то только одно: что я втягиваю ноздрей порошок через шариковую ручку, а на ней надпись: Здислав Шторм, «Производство песка», ул. 12 Марта, дом такой-то. Помню, как я себе представил этот произведенный с помощью передовых технологий, передовыми методами обработанный, передовыми методами упакованный в мешок, передовыми методами отправленный как в розницу, так и в оптовую продажу песок. Помню эти свои мысли с чисто экономическим уклоном, которые могли бы спасти страну от уничтожения, о чем я, вообще-то, уже упоминал, от уничтожения, на которое обрекают нашу страну гребаные аристократы в пальто и белых халатах, потому что они, если создать им условия, тут же продадут всех нас, граждан своей страны, на Запад, в бордель, в бундесвер на органы, в рабство, короче говоря. Они продадут нашу страну, как первый попавшийся секонд-хенд, как кучу тряпья и изношенных куртяков с лейблом «Минск Мазовецкий», как кучу старых, изодранных, извиняюсь за выражение, ремней. Я так понимаю: единственное наше спасение — это повыгонять их из ихних домов, выгнать их всех из многоэтажек и сделать наше отечество сугубо сельскохозяйственным отечеством, которое будет заниматься производством — пусть даже и на экспорт — обыкновенного польского песка, который можно сбыть даже на мировых рынках Европы. Вот такие у меня, левые по сути, взгляды, согласно которым я считаю, что надо расширить сеть мусоропроводов в панельных домах, чтобы проживающие в многоэтажках крестьяне — потому что, по моему мнению, именно крестьяне должны быть оплотом — могли выбрасывать еще большее количество разнообразных овощей и фруктов, именно в этом фишка, тогда их жизнь станет более механизированной, более удобной, одним словом, вообще резко повысится жизненный уровень.

Проснувшись, я помню все это как сейчас, потому что могу даже повторить свои мысли слово в слово, но, когда я просыпаюсь, Магды уже нет, хотя, возможно, ее еще нет или вообще нет. Я встаю с очень холодной в эту пору ночи земли и отряхиваю с джинсов и куртки песок. Магды нет, это я заметил сразу, что меня просто взбесило, хотя, оценив ситуацию, я вижу, что кошелек, а это ключевой момент, и документы на месте. Я плохо себе представляю, что было, когда мои экономические размышления временно прервались, и что я делал до того, как проснулся. Это хуже, чем, извиняюсь за выражение, полный аут. Вокруг огромное количество песка, что, как я считаю, является самым настоящим антиэкономическим распиздяйством, можно даже сказать, халатностью, и что, не буду скрывать, лично меня доводит до белого каления. До белой горячки, одним словом, до опасной болезни под заглавием бешенство. Поэтому, когда я вижу, что валяется целлофановый пакет, я без тени колебания насыпаю в него песок. Потом я его закручиваю и прячу на случай отсутствия наличных, на случай рыночной лихорадки, потому что впоследствии это может оказаться весьма ценным фактом, можно даже сказать, вообще плюсом. Потом я нашел еще два пакета побольше, и меня больно укололо прямо в сердце полное отсутствие какой бы то ни было экономии в стране, где пакеты в таком хорошем состоянии валяются прямо на земле, обреченные на погибель и полную бесхозяйственность. Отданные на растерзание люмпен-пролетариату. Поэтому я обещаю себе, что Магда сейчас, скорее всего, вернется, потому что, например, пошла, скажем, поссать, и начинаю насыпать в пакеты песок. Я считаю, что его нужно собрать целиком и полностью, и как можно скорей. Потому что, если он попадет в чужие руки, нам конец. Его до последней унции растащат предатели.

Вот так я размышляю, таким вот образом. Я даже начинаю, что редко со мной случается, записывать разные мысли и расчеты на земле. К сожалению, пишу я очень быстро. Что оказывает влияние на мои буквы и цифры. Они, по сути, неразборчивы. Ну и хрен с ними, где-то поблизости я слышу, хотя вообще-то вокруг тьма-тьмущая, Магду, которая однозначно над чем-то смеется. Я думаю, чего она нашла тут смешного. Не конкретно, а так, вообще, ну чего тут смешного. И вдруг я ее вижу, хотя и не одну, а с кем-то еще. Однозначно, она не одна. Она с мужиками, блин, к тому же с двумя. Это заставляет меня действовать. Реагировать. Потому что, даже если между нами все кончено, свою любовь — как я помню — она отдала мне, и свое тело тоже. Так что я чего-то тут не понимаю, когда она идет таким бодрячком и строит из себя модель. Крутит задницей так, что мама дорогая. На ногу свою уже не хромает. Модель, актриса и одновременно певица в одном флаконе. Перетраханная вдоль и поперек. Живая реклама дырявых колготок, покупайте дырявые колготки, последний писк моды, самые что ни на есть стильные. И не забудьте про костыль под мышкой, и обязательно чтоб был краденый.

— Что, блядь, — говорю я ей, поскольку эта неожиданная ситуация выбила меня из размышлений.

А она говорит этим мужикам: вот это и есть мой психофизиологически недоразвитый брат.

— Ну, чем мы тут занимаемся, а? — это она мне. — Рисуем на песочке, вот умничка. Мне с ребятами еще по делам надо, твои костыли я тебе оставляю, если соберешься домой или еще куда, обопрись на костыль, так удобнее.

Я какое-то время стою с прутиком в руке, один из этих кентов, по виду явно извращенец и тайный пидор, весь в черной коже, свитер под ремень, говорит: знаешь, что, Магда, вы вообще-то не похожи, хотя вроде как ты его сестра. А она говорит: ну. Такова жизнь. Зато у нас одинаковые фамилии. А потом говорит, это уже мне: слышь, Сильный, какая у тебя фамилия?

— Червяковский Анджей, — отвечаю я согласно со своими убеждениями.

А эта дрянь коварно так поддакивает:

— Вот именно! И меня тоже именно так зовут. Червяковская моя фамилия.

Я все еще молчу. Второй чувак подходит поближе, он вроде как более спортивного телосложения, весь в спортивном костюме, и говорит: смотрите, он тут чего-то написал. Тут они все вместе нависли над моей писаниной и стоят, как ни дать ни взять министерство образования и спорта, и пробуют прочитать. Как я уже раньше говорил, буквы получились неразборчивые, не буквы, а скорее абстрактные знаки, можно даже сказать, что в природной флоре и фауне вообще нет таких знаков.

— Ну так он же того, — говорит Магда. — Потому и пишет такой азбукой. Это такая специальная азбука для психов и даунов.

Тут они уже совсем собрались отчаливать. Магда явно хочет вильнуть хвостом и скрыться в синюю даль, отвалить в даль с этими двумя чмырями. Трехчленная комиссия по делам образования и спорта, вонючий педрила занимается образованием и буквами, а Магда с этим, в спортивном костюме, работает по спортивной линии, классно работает, прям вижу.

Я говорю так: поди-ка, шалава, сюда, на минуточку, вот сюда, в сторонку. Поди, не бойся, не врежу пока. Потому что от шока, который испытали мои убеждения и чувства, я стал совсем беспомощный, как ребенок. Совсем бессильный. Вообще-то я по своей природе не такой уж типа и чувствительный, потому что, признаюсь открыто и по-честному, мне нечего скрывать и стыдиться — в моем прошлом, еще совсем недавнем, характер у меня был вообще-то взрывной, реагировал я нервно, что вообще-то даже отражалось на наших отношениях с Магдой. Чуть что — всё, держите меня сто человек. Но тут была кровная обида, нанесенная мне безо всякого участия моей вины. Я вдруг стал ранимым и мягким. Потому что это была уже очередная обида, нанесенная мне как последнему чмо.

Я тогда говорю: ну-ка, поди сюда. Я хочу тебе кое-что сказать. Вижу, она растерялась. Она вся в сомнении и типа даже боится. Знает, в чем фишка, знает, что между нами теперь все будет по-другому, вот и затрясла поджилками, обтягивает платье, смотрит то направо, то налево, то прямо. В разные стороны смотрит, в основном то в одну, то в другую сторону. Ты что, совсем дура, спрашиваю я ее, потому что мои нервы на пределе, мои чувства растоптаны, она просто меня добила, я просто как психически, так и физически живой труп.

Оба мужика смотрят на меня с сочувствием. Оба. Но им уже пора идти. Магда смотрит то на этого, в спортивном костюме, то на того, педика, у него — как я потом узнал — погоняло было Ласточка.

— Гля, как оживился засранец, — сказал он и показал на меня пальцем, а потом вдруг засобирался: ну, пошли отсюда.

Тут я уже завожусь не на шутку. Вот теперь точно пощады не будет, и пусть она себе не воображает, что со мной можно так обращаться, прощай, мол, Сильный, добрая душа, мальчик, поющий в церковном хоре, воплощение мягкости и доброты. Добренький дядя Сильный больше не будет совершать чужие хорошие поступки за кого-то, пока эта кто-то прохлаждается на практике. Сильный больше не намерен отдуваться перед завмагом за краденые шмотки. Ладно б еще со вкусом, а то ж она их перла без всякого вкуса. Потому что Сильный — он такой, хочешь, порви с ним, пошли его подальше, а потом, если судорога в ноге, раз-два, один звонок, Сильный тут как тут, пол тебе под ногами вылижет, чтоб по чистому ходила. Сильный погибнет за тебя на польско-русской войне, заслоняя тебя от удара знаменем, красно-белым флагом. Хотя все твои подружки будут умирать от желания приложить тебе этим флагом за все твои, мягко говоря, аморальные проступки. Но Сильный заслонит тебя грудью и защитит. Все, дорогуша, тебе хана, теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу, что вся моя любовь к тебе была в корне ошибкой. И что за вульгарное оскорбление, которое ты мне только что причинила, ты мне солоно заплатишь.

И тогда я принимаю правильное решение, что не буду больше чувствовать той любви, которая во мне проснулась, когда я в первый раз увидел тебя в Лёликовой машине. И тут же из моих рук выпадает прутик, хотя только что, минуту назад, этим прутиком я написал на песке планы нашей будущей жизни, количество наших детей, расходы на квартиру, на химчистку, расходы на свадьбу и похороны, на совместное будущее. Теперь я одним махом вычеркиваю все это из памяти. Теперь я подхожу к тебе близко-близко и одной рукой хватаю тебя за волосы, которые когда-то так любил, хотя теперь уже ничего к ним не чувствую. И накручиваю их на свой кулак. И я спокоен, можно сказать, спокойствием работника мясо-молочного комбината по убою домашней птицы.

И говорю, хотя сам дрожу всем телом, но не от страха, нет, от обиды: такое дело, ребята. Это моя девушка. Она просто закинулась по полной, хотя вас это не касается. Я не дефективный и не даун. А теперь я ее забираю. Вы, я вижу, ребята в порядке, привет вам от Сильного, спасибо, что ее сюда привели, эту падаль, эту гниду, которая сейчас мне ответит за все.

В душе я улыбаюсь. Потому что, вижу, мои слова их действительно унизили, даже, можно сказать, удивили. Моя сдержанность, моя сдержанная грусть. Это их совершенно ошарашило, даже, можно сказать, крайне ошеломило. Педик, который вроде как по образованию, еще пытался что-то вякнуть, да и тот, в спортивном костюме, тоже. Но я просто тащу ее в сторонку за волосы, все культурно, спокойно, без падлы, без понтов. Эти два остались стоять где стояли, Магда захлопнула пасть, как рыба в воде, а я иду спокойно так, сдержанно и тащу ее за собой. Тогда эти два типа задергались, о чем-то там стали перешептываться. Мне это сразу начинает действовать на нервы. Тогда я резко поворачиваюсь и спрашиваю: что, бля, бунт на корабле?

Они тут же хором затыкаются и отвечают в один голос: порядок, Сильный.

Их ответ меня растрогал за живое. Бывает же ведь, что перед лицом чистого хамства, чистой ненависти по отношению к другому, хитрожопости и злобы человек с человеком все-таки могут найти общий язык, проявить солидарность и чувство локтя. Я именно так считаю, и это мои самые сокровенные взгляды и убеждения, но я стараюсь не говорить о них вслух. Хотя мои взгляды в данном вопросе именно так и выглядят: человеку нужно понимание, уважение и чувство локтя, потому что человек не виноват, что он родился таким путем, каким родился, и в такой, а не в другой форме. Как бы там ни было, а раньше, еще давно, меня не раз посещали сильные чувства религиозного, даже, можно сказать, сакрального характера. И оно во мне живет, оно и по сегодняшний день во мне сидит — это чувство по отношению к Фатимской Божьей Матери и даже к самому Господу Богу.

— Ребята! — кричу я, поскольку мы с Магдой отходим все дальше. — Будете в нашем городе, спрашивайте Сильного. У нас там польско-русская война. Если что, какая буза, мало ли чего, спрашивайте меня, ребята.

Они смотрят нам вслед в полном шоке, однако опять повторяют в последний раз: порядок, Сильный. Хотя мы уже далеко, я догадываюсь по движению их губ.

Короче, разошлись мы с ними типа по-хорошему. А теперь самое время сплясать польку-бабочку с Магдой. Я сажаю ее на ограду пляжа. У нее на лице, на губах рисуется чувство боли, потому что я сравнительно сильно держу ее за крашеные патлы.

Мне в эту конкретную минуту даже трудно сказать, красивая она или, наоборот, желанная. Один глаз основательно размазался. Один шнурок от платья оторвался напрочь, и она пристегнула его булавкой. Внешний вид совсем испортился, потому что она явно перебрала, отчего у нее теперь забойно клацают зубы. Если ей предложить легально разводить амфу у нее на хате, она с удовольствием согласится, еще и спасибо скажет. Еще и поцелует на радостях. В руку, в губы и в обе щечки. Даже если потом ей придется заплатить за это ценой собственной жизни, ценой жизни своих собственных предков, своих соседей и дружков-приятелей.

— Во-первых, — говорю я ей, потому что ее, возможно, от боли, а может быть, и от стыда или из чувства вины всю перекосило, — куда делась твоя хрень в ноге?

Она молчит. Бубнит что-то себе под нос. И говорит: а ты что думал, я до конца жизни буду хромая ходить, с парализованной ногой, да? Ты этого хочешь, да? Дудки, хочется — перехочется.

Ну, тут уж я ей сказанул, потому что у меня окончательно и бесповоротно лопнули нервы:

— По-моему, Магда, ты сама умственно отсталая. Ты просто больная. У тебя на самом деле не ноги парализованы, а мозги. И чувства.

Но это еще не все, говорю я ей, одно из двух: или у тебя эта нога хромая, или нет. И нету такой возможности в честной и не замаранной политикой жизни, чтобы для меня эта нога была хромая и требовала хирургического вмешательства, а для каких-то хмырей она — нате вам — здоровая и ходячая. Такой возможности нет и быть не может, поняла? Одно из двух, Магда, и это я тебе прямо в глаза скажу, ты лучше возьми и запишись в сейм или в какую другую государственную думу и там можешь сколько угодно плести свою паутину лжи и клеветы, потому что там тебе и место.

Я совершенно спокоен, я холоден и тверд как лед. Она начинает плакать, но выглядит это как-то малоэффектно, я бы даже сказал, нетелевизионно. Я закуриваю, потому что, надо признаться, в последние годы приобрел эту дурную привычку. Но курю я не просто так, а в знак протеста, это моя личная борьба с засильем Запада, с американскими диетологами и американскими пластическими операциями, с американскими ворюгами, которые втихушку предали нашу страну. Я как-то даже признался Магде в одном таком разговоре, по-дружески, строго между нами, что, когда я поеду в Америку, я буду там курить сигареты прямо на улице, несмотря на то что у них это типа плохой тон, потому как весь Запад повально бросает курить.

Она тем временем говорит типа, можно даже сказать, мечтательно, что меня удивляет: ах, Сильный, как я хочу отсюда уехать. Охмурить какого-нибудь президента фирмы, какого-нибудь директора, всех этих набитых бабками ортопедрил, насшибать побольше бабла и уехать. С каким-нибудь любимым человеком. Может, даже и с тобой. Скорее всего именно с тобой, Сильный, потому что с тобой мне спокойно. Потому что в этой стране у нас нет будущего, нет шансов для развития нашей любви, куда ни глянь, везде насилие, война, пусть даже только польско-русская, ну эта, которая теперь идет в городе, так что нельзя шагу ступить, чтобы не наткнуться на русских.

Вокруг одни шесты, а на них флаги, куда ни глянь, везде бело-красные знамена. А ведь я хочу только твоей любви, но меня в любую минуту могут ударить или даже убить, к примеру. Первый встречный может убить. Человек человеку волк. А друг, бля, предаст.

Стоит очень поздняя, глубокая ночь, море, пляж. Вокруг ни одной живой души, те два хмыря уже давно поджали свои кожаные хвосты и испарились как камфара, будто их никогда и не было. Несмотря на оскорбление, которое она мне причинила, я не могу просто пропустить ее слова мимо ушей. Это выше моих сил. Потому что как бы там ни было, а с ее стороны это было хамство чистой воды, хотя теперь она нежная и романтичная.

Не говори так, Магда, потому что все равно я тебя не слушаю. Я тебя больше не хочу. Ни слушать, ни все остальное. Потому что твои слова полны лжи, отравлены ядом лжи и фальши. Я больше так не могу. Не далее как сегодня ты меня отвергла, если не принимать во внимание условностей временного летоисчисления. Потому что по законам времени это случилось типа вчера. Но так или иначе, ты растоптала мое чувство. А потом заявляешь, что все неправда, что у тебя судорога в ноге и ребенок. Что он тебя убивает и все такое. Ты обвиняешь меня, что это мой ребенок. После чего оставляешь подыхать на пляже, а сама связываешься с какими-то мудаками. Судорога в ноге у тебя вдруг проходит. Ребенок тоже. Полная мобилизация. Нос по ветру, как рыба, почуявшая свежую кровь. Обо мне ты вслух, как Иуда, сказала, что я умственно дефективный. И не вздумай теперь отпираться, это всё твои поступки, и ты их собственноручно совершала. А теперь ты, наоборот, опять говоришь, что меня любишь, но я, Сильный, последний раз тебе повторяю, что между нами все кончено.

Да, вот так я и сказал. Без залечек, без особой горечи обид, без ботвы о какой-то там любви. Потому что, Магда, это тот тяжелый случай, когда нет никаких шансов на снисхождение. Ее способность не чувствовать и тени эмпатии меня просто пугает. А Магда опять в рев, причем рыдает все громче и все более убедительно. Говорит, что ее еще никогда в жизни никто так не обижал, как я, своей жестокостью, своей сухостью, своей ментально-непробиваемой скорлупой чувств. Можно даже сказать, чешуей, которая меня покрывает. Говорит, что те двое хотели ее просто убить как собаку, и меня бы тоже убили. Если бы она не сказала им, что я умственно отсталый, они бы меня тоже прикончили. У них были пистолеты, пневматическое ружье, охотничьи ножи и другое оружие. Разное. Они прятали его под курткой, она сама видела, потому что они ей показали. И она притворилась, что я ее брат, у которого в башке винтиков не хватает, потому что хотела удержать меня от неминуемой смерти.

Мое терпение уже трещит по всем швам, я на грани шока и чего-то там еще, чего не могу назвать. Понятное дело: ведь то, что я слышу, это уже перегиб, преувеличение, чистой воды этическое очковтирательство, которое по большому счету просто невыносимо. Магда пользуется минутой молчания, которая воцарилась между нами. Пропихивает базар на тему своей доброты и самопожертвования, стала вдруг ужасно словоохотливая, тарахтит без умолку, как умственно отсталая шлюха, как шизанутая прошмандовка. Я говорю так: слушай, Магда. А она дальше свое. Я тогда спрашиваю у нее в лоб: у тебя судорога в ноге есть или ее уже нет?

А она мне отвечает, хотя и с явным трудом, поскольку от амфы у нее ярко выраженное сотрясение нижней челюсти, которая до потери пульса дрожит на ее лице и мешает говорить: есть или нет, пусть это тебя не волнует, потому что я отсюда сваливаю, я ухожу, понял, забираю свои манатки и линяю, потому как хамство и полное отсутствие у мужчины культуры и хорошего обхождения меня никогда не прикалывали, меня интересуют культура и искусство, мне нужна настоящая любовь до гробовой доски и то чувство, которое возникает между людьми разных полов. И мне насрать на твои лесбиянские заморочки, знаю, ты всегда считал, что у тебя стоит на лесбиянок, так вот, я тебе кое-что скажу, ты просто извращенец, как и все остальные, у тебя только одно на уме, одни извращения, хотя тебе отлично известно, что я не такая, меня это не колышет, меня от этого тошнит. Я даже думаю, что у тебя, скорее всего, просто гомосексуальные склонности, и хотя у меня нет доказательств, потому что в таком деле ничего доказать нельзя, но я тебе это скажу прямо в глаза, потому что это правда. И вот еще что: я тебя ненавижу, потому что ты примитивный и вообще пустой. Тебя не прикалывают картины, журналы и кино, а я всегда это любила, хотя у меня и не было возможности развивать свои интересы, скажу больше, я просто боялась выехать с чем-то таким, потому что ты мог бы ответить мне отрицательно, например, — нет. И вот еще, меня не интересует любовь в той форме, в какой тебе бы хотелось, и именно поэтому темы наших разговоров были такие натянутые и полные недомолвок. Потому что мое мировоззрение в большинстве процентов состоит из освобождения женщин из-под ярма, чтобы покончить с феодализмом на эту тему, в этом вопросе. Мое последнее слово, что хватит, и этот кулак я поднимаю против таких людей, как ты, которым нужно только одно — поклонение волхвов у своих ног. Если и дальше так пойдет, то я до последней капли потеряю собственную личность, свой личный индивидуальный масштаб, манеру поведения, взглядов; мне придется сложить их у твоих ног как верноподданническую дань. Скажу тебе одно, потому что как ни крути, а жизнь рядом с тобой превращается для меня в кошмар. Мои чувства погасли во мне еще вчера, и скажу тебе, что смотрела я тогда на Левого, потому что он лучше тебя, он знает, что нужно девушке, когда я была с ним, весь мир казался мне преисполнен глубины и страдания, но именно из-за этой экзистенциональной черты в его поведении я чувствовала, что если в жизни что-то важно, так это умственное развитие, чтение и компьютерная грамотность. Что передо мной маячит механизированное, сплошь компьютеризированное будущее, обучение основам ксерокса, основам английского, заграничные поездки. И тут в моей жизни из-за Лёлика появился ты, хотя даже с ним я была счастливее, хотя Лёлик человек сухой и суровый и не позволял мне выражать собственный голос, собственное мнение. Твое присутствие убило во мне всё, каждое рождающееся в моих недрах желание. Короче, я вообще не знаю, зачем я с тобой связалась, потому что, честно говоря, наши отношения с самого начала не складывались, сплошные конфликты, паранойя какая-то, и хотя я никому не говорила, но Левый мне еще тогда открыл глаза, он мне все про тебя рассказал, что ты просто мудак, который не имеет малейшего понятия о женщинах, и что, скорее всего, я буду твоим первым сексуальным опытом, если не считать Арлетки, между прочим моей подруги, хотя ты в этом никогда не признаешься, потому что главная и основная черта твоего характера — лживость. И еще он сказал, что никогда бы в жизни не позволил мне встречаться с тобой, потому что еще не было случая, чтоб ты употребил хоть одно из трех волшебных слов, пожалуйста, спасибо, извините, чтобы открыл перед девушкой дверь. Не говоря уже о чисто символической пресловутой перспективе.

— Что ты сказала? — говорю я, исходящим из моего нутра почему-то писклявым, я бы даже сказал, женским голосом. Это результат чувства гнева, которое вдруг заливает меня, как океан, и в корне перечеркивает все рациональные импульсы, все рациональные реакции организма. И я ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы она отвечала на мой вопрос. Наоборот, я хочу ее убить, и это мое желание — единственный способ выразить мои впечатления от всего вечера.

Магда, хотя это имя я сейчас ненавижу до последней капли, и мое единственное желание — перечеркнуть в нем все буквы вдоль и поперек, чувствует страх за свои слова. Она явно стреманулась и жалеет, что на меня наехала. Видок у нее такой, как будто знает, что сейчас ей наставят пиздюлей. Скрючилась вся, скукожилась, башку втянула, ногу поджала.

— Это не я так сказала, — говорит она быстро, закрывая руками свою пустую до последней извилины голову, — это Левый сказал.

— Что Левый, что, блин, на фиг Левый, когда ты это сказала, падла, минуту назад, и я готов на суде присягнуть, что это вылетело прямо из твоей пасти, — говорю я, хотя, принимая во внимание ломку, говорить мне из-за трясущейся нижней челюсти не в дугу.

— Но это же Левый сказал, а не я. Да забей ты. Ты же знаешь Левого. Шизик. Я из-за этого с ним и порвала. Особенно меня достал его тик, ну, который у него в глазу дергается. Как на него ни посмотришь, у него все время глаз моргает. И зубы растут без малейшего смысла, не в ряд, как у всех нормальных людей, а наоборот: в разные стороны. Меня это сильно напрягало, когда мы целовались. Просто труба. Но хуже всего тик, — говорит она.

Что касается Левого, то с ним я еще разберусь, думаю я про себя. Вот только вернусь в город, сразу же и поговорим. Польско-русская война на этом фоне лажа. Знамена и флаги тут не помогут, мольбы и просьбы, прости меня, Сильный. Ничего ему не поможет в кровавой бойне, которую я ему устрою. Один на один: с одной стороны — я, с другой — Левый. С моей стороны выступает Сильный, пламенный борец против двуличных взглядов на гребаный мир.

Ну все, конец телячьим нежностям, конец милосердию и жалости, которые до сих пор парили мне мозги. Сейчас тут будет настоящая резня с побоищем, слабонервным вход запрещен, детей просим закрыть глаза.

— Давай ногу, — говорю я Магде, потому что сыт по горло ее передовыми взглядами из журналов и газет, из прочитанного в темном углу пособия по освобождению женщин. Из гребаного пособия по левому феминизму. Все. Финиш. Конец доброте и нежности. Она мне говорит: оставь меня в покое, псих недоделанный, что ты собираешься делать. — Давай ногу и заткнись, — говорю я хриплым голосом, и я жесток, как никогда в жизни, даже в самых крутых разборках, даже со своими злейшими врагами, даже при самых паскудных ломках, когда снимался с кокса или анабола, я не был так жесток. — Не эту, ту, с судорогой, ту, где у тебя был смертельный недостаток калия или полихрома. — Тут она начинает извиваться и стонать, говорит: все будет, как ты хочешь, если ты меня отпустишь, я тебе все расскажу. Всю правду об этой ноге. Только пусти меня. Тебе одиночество в голову ударило. Тебе амфа по мозгам дала. У тебя люки запарило, вот и строишь из себя народного героя. Тоже мне Джек Потрошитель нашелся. Долбаный вампир из Мухосранска.

Все, тебе конец, Магда. Мне уже по барабану. То, что ты сейчас говоришь. Не вижу смысла, содержание смысла в твоих словах нулевое, потому что сама ты тоже без смысла, со всей своей литературой и образованием, со своими феминистскими закидонами, со всем этим твоим увлечением художественным искусством, точка, я сыт по горло. Больше ты меня уже не подцепишь, и пыль мне в глаза не пускай, потому что я знаю про тебя все, всю правду про твой псевдодиссидентский базар, про твой параментальный бордель, который ты, извиняюсь за выражение, содержишь вместе с этой дурой Арлетой. Давай ногу, потому что я не ручаюсь за свой гнев. Который и без того велик, а все время растет. Давай ногу. Ты спрашиваешь, если дашь мне ногу, скажу ли я тебе, что собираюсь с ней делать. Ладно, скажу, приготовься. А лучше закрой глаза и заткни уши, потому что в воздухе сейчас повиснет мат. И давай сюда эту ногу, без выкрутасов давай, хватит понты давить, лучше подтяни трусы, чтобы тебе было удобнее, и приготовься к быстрой смерти. Но перед смертью, в последние мгновения своей сраной жизни, посмотри, какое сегодня ночью красивое море, как оно классно шумит то направо, то налево, то вперед, то назад. Потому что потом ты его уже, скорее всего, не увидишь, разве что в аду. Если, конечно, твоя милая Арлетка пришлет на адрес твоего котла открытку с моря с самыми лучшими пожеланиями приятно отдохнуть, потому что она отлично проводит время и познакомилась с симпотным сорокалетним бездетным бизнесменом. Оглянись назад и посмотри, сколько ты всего еще могла бы сделать, пойми, что ты теряешь. Ты спрашиваешь, что я хочу сделать с твоей ногой, просишь не делать тебе больно. А я скажу тебе одно: ты лучше заткнись и, если у тебя еще остался товар, возьми заправься, а если нет, то это не мои проблемы, можешь шибануться песочком, потому что сейчас тебе, когда я это сделаю, будет офигенно больно. Потому что, не знаю, в курсе ты или нет, но я тебя убью. То есть, вернее, я имею в виду, что я тебе отрежу твою модную ногу в колготке, что в твоем случае равняется смерти. Я уверен. Даже если ты не умрешь от послеродовой горячки, от так называемого кровотечения, все равно тебе конец. Ты не сможешь трахаться, а от этого твоя чудесная трахалка увянет, что для тебя смерти подобно. Костыли я тебе, конечно, оставлю. В трех метрах отсюда. А сам отойду в сторонку и буду смотреть, как ты ползешь и корчишься в предсмертных муках, извиваясь и хватая ртом воздух, как выброшенные на берег водоросли.

Так я ей, этой идиотке Магде, и сказал. А она в смех. Хрюкает от смеха, говорит, чтобы я отвязался, потому что она боится щекотки, а кроме того, у нее предменструальные боли, поэтому она вся на нервах и ее легко вывести из себя. Потом она вдруг трезвеет и говорит: Сильный, ты ведь это не взаправду, а? Чего ты этой финкой, ножиком этим махаешь, а? Совсем сдурел, что ли? То, что ты шизанутый, мне всегда в тебе нравилось. Но этот ножик для чистки картошки ты лучше от меня забери, спрячь куда-нибудь подальше, потому что я не переношу вида крови, даже своей собственной. Небось у мамаши эту хрень из буфета спер? Порезать меня хочешь? Ты что, извращенец? Хочешь устроить тут соревнования по мясоубою на живом человеке? Ты вообще в порядке или нет, в конце концов, ты мне друг или какой-то сраный педик? Если хочешь так развлекаться, потому что у тебя от этого стоит, то займись самообслуживанием или иди на польско-русскую войну и режь кацапов, потому что я знаю, что ты против русских, хотя и не хочешь в этом признаться. Что и требовалось доказать, потому что ты весь насквозь фальшивый, ты просто фальшивомонетчик настоящих чувств, ты никогда не признаешься в своих чувствах, не выскажешь своих взглядов, а мне и без того известно, что они типа ультралевые, что, не так?

Тут, хотя меня оскорбили, я смотрю на нее и вижу, что она красивая, не отрицаю. И это обязывает меня к разным жестам по отношению к ней. Вообще она такая красивая, такая хрупкая, что, когда я смотрю в ее сторону, я начинаю сожалеть обо всех словах и выражениях, которые были тут произнесены и сказаны. Мне вдруг стало жалко ее, потому что у нее, наверное, было трудное детство или даже еще хуже. Не везло ей по жизни, с самого начала отверженная, обманутая правительством и государством, лишенная возможности перспектив. Когда я смотрю на нее, мне приходит в голову мысль, что, может, ее трагедия в том, что она родилась не в том месте и не в то время. Я представляю, что в другом месте, в другой стране она могла бы стать, например, королевой при дворе. И никто бы не просек, что это простая девчонка, никто — ни король, ни даже гофмейстер. И если бы не было между нами так хреново, всех этих напрягов, всей этой паранойи, претензий по поводу и без повода, обид друг на дружку, все было бы по-другому. Я бы взял ее, поставил на скамейку. Снял бы с нее колготы и натянул обратно, чтобы они не были такие перекрученные и рваные, задрал бы ей платье и одернул по-новому, чтоб сидело нормально, как у людей, а если бы у меня были бумажные платки, о чем мне уже вообще-то Левый напоминал, потому что бумажные платки — та вещь, которая, как предмет личной гигиены, должна быть даже у самого крутого мачо, мало ли когда пригодится, я вытер бы ей лицо, стер эту мазню, которая живописным пейзажем раскинулась вокруг ее глаз. Эту яркую помаду в окрестностях рта, как недоеденный десерт.

Вот что я хотел бы сделать. Однако она тем временем надулась, будто сама как минимум принцесса на горошине, а я распоследний бомж, нелегал без паспорта и визы, вообще без ничего.

— Неплохой сегодня денек, — начинаю я издалека тоном типа даже дружелюбным.

А она на это: ой, у меня, кажется, начинается ломка, меня тошнит, и я сейчас блевану тебе прямо на штаны, если ты сейчас же не насыпешь мне хоть крошечную дорожку. У меня такое неотразимое впечатление, что я уже, наверное, мертвая или почти неживая. Одно дуновение ветра, один-единственный порыв с его стороны — и все. Прости, но сейчас я ранима, как героини сериалов. Ты знаешь, когда курице отрубают башку, она еще бежит через весь двор без головы, метров пятнадцать. Я именно так себя чувствую: как бегущая через весь двор на последнем издыхании курица с отрубленной головой. Но я знаю, что сейчас я несомненно умру. Если бы ты, Сильный, хотя бы раз в жизни мог мне помочь, меня понять.

Все, что было, все остатки, которые я нахожу в ее сумочке, потому что Магда уже однозначно отдает концы, я насыпаю ей на рекламный проспект супермаркета «Хит». Который я нашел неподалеку рядом. Утро уже. Я говорю, чтоб она не умирала, что наша любовь, как бы ее ни гноить, ни уничтожать, она всегда жива. Тем временем Магда идет с головой, откинутой по отношению ко всему телу назад, и только поддакивает для разнообразия. Ее лицо заострилось, стало типа какое-то анемичное. Как будто внутри, под кожей, чернозем вместо мяса. Я в шоке. Мы идем на вокзал, хотя могли бы взять тачку. Но типа нельзя, потому что со стороны Магды может быть рвота, ее, наверное, будет тошнить землей, потому что именно так в эту минуту она и выглядит. Кроме того, я думаю, что приятно пройтись ранним утром для здоровья. Плюс это может оказать положительное влияние на Магду и ее симптомы, а значит, изменить создавшееся положение в нашу пользу. По дороге мы заходим на бензоколонку, где я покупаю Магде «Лизу», чтобы она почитала какой-нибудь женский журнал для девочек-подростков. Хотя вообще-то я типа решительно против. Магда говорит, что это хороший знак, что я мягкий, романтичный и добрый, как никто другой до меня. В подарок к журналу присобачили джинсовую сумочку из какого-то материала. Гляжу, Магда это дело сразу же просекла, что в ее состоянии прогресс, потому как сразу видно, что она вдруг стала радостная и счастливая, хотя вообще-то выглядит ужасно. С жаром, с воодушевлением высыпает свои вещи из старой сумочки прямо на тротуар. В основном жвачки и всякие женские прибамбасы, а именно: дезодоранты, помады, мундштуки и разные штуковины для улучшения красоты. Я начинаю выходить из себя, потому что хотя и утро, но такое поведение в общественном месте это уже западло, я даже говорю, чтобы она не устраивала тут срач посреди города. Она говорит, что ей пополам, все равно никто не видит, она может здесь даже пописать, если ей вдруг захочется. Потом выкидывает на фиг свою сумочку, а в новую собирает все назад, на тротуаре остаются только пустые пакетики от амфы и мусор от жувки. А также ручка с надписью «Здислав Шторм» и успокаивающие растительные таблетки, которые я узнаю как облупленные. Потому что от них воняет куриным пометом.

— Э, ручку ты оставь, может еще пригодиться, — говорю я. А она мне, что в последнее время худеет и сбросила уже с плеч десять килограммов, а ручку она выкинула окончательно и бесповоротно, потому что с ней у нее связаны плохие воспоминания насчет Варгаса, который ей эту ручку подарил.

Я задумываюсь, откуда у нее эта бесповоротность, этот дар принимать окончательные решения. Потом, ясный перец, билеты-говнеты, очередь, мы еще за углом вокзала пописали, выкурили по ментоловой сигарете L&М, потому что других не было. Я ей говорю, что женщины исключительно обижены природой, потому что, когда она писает, то выглядит как отлетающий летательный аппарат. Магда говорит, что хули мне до этого и чтоб я лучше занялся собой, как сам писаю. Она как-то вяло читает свою «Лизу» и говорит, уеду, уеду отсюда куда-нибудь, например в другую страну. Я говорю, куда, к примеру. Она говорит, да хоть бы в теплые края. Между делом она то и дело бегает в угол вагона, потому что, кроме нас, нету почти никаких пассажиров, а как бы там ни было, блевать ее тянет со страшной силой, не говоря уже о других деталях. Потом она возвращается и спокойно продолжает читать. Говорит, что поедет в те края, где есть все эти тряпки, эта косметика, эти огуречные кремы из всего, чего душе угодно, потому что только там она сможет нормально жить, если я захочу быть с ней, маски для кожи глаз, всякие кремы, соль для купания. Я говорю, что да, захочу, хотя мое понимание вещей в этом вопросе совершенно другое, я бы сказал, более патриотическое и с левым уклоном. Ну, и я разъясняю Магде, какое всамделишное положение дел у нас в стране. Рассказываю ей, как ежедневно и повсеместно правящая, имущая раса эксплуатирует трудовую, неимущую расу. Доказываю, что это рабство. Что Запад прогнил и воняет, портит окружающую среду, загрязняет ее разными противоестественными химикатами типа ПВХ и ДСП. Что господствуют там жидоубийцы и кровопийцы рабочего класса, которые себя и своих внебрачных детей содержат на доходы от угнетения трудящихся, что они процветают благодаря тому, что втюхивают людям фирменное говно в фирменной бумажке, которое продает фирма «Макдоналдс».

— Врешь, — говорит Магда с очень озабоченным выражением лица, в котором не осталось ни кровинки. Она как ребенок, на глазах у которого разоблачили обман, что Дед Мороз не настоящий, кстати — еще один вонючий западный обычай, который мы как дураки в полный рост заимствуем в виде Санта-Клауса. — Это не говно, потому что я это ела.

Да, я тоже ел, но, не хочу тебя огорчать, это именно человеческое говно. Впрочем, не исключено, что коровье или даже собачье, или же говно домашних и цирковых животных. Я ей это так образно объясняю, чтобы она наконец поняла. Говно сначала обработали, химически продистиллировали и изменили его состав на другой по составу и вкусу. Это всего лишь вопрос специальной подготовки, западные технологии, производственные процессы и процедуры. Одно говно идет в основном на эти их булки, другое больше подходит для мяса, из третьего делают лук, из четвертого — из говна самого низкого качества — кетчуп и горчицу.

Магда отказывается верить, говорит: откуда ты знаешь, умный такой, ты чего мне мозги паришь?

А я ей на это, потому что вещественных доказательств у меня нет, а я не хотел бы ее в этом вопросе подвести, говорю, что из разных справочников по делам левого движения, анархии и свободы.

Она вылупилась на меня и говорит: говно не говно, а есть можно, потому что вкусно.

А я ей на это: вот тут я согласен, и мы вместе пялимся в окно, мечтая о разных пищевых и съедобных продуктах, потому что давно уже ничего не итали, ни обеда, ни ужина, если не считать дринки и амфу. Потом мы молча тащимся ко мне на хату, потому что в настоящее время она внутри как раз свободна и пуста. Все кончено, наша любовь погибла, мы оба за эту полную переживаний и разных событий ночь уже сильно устали. Магда подходит к зеркалу, подтягивает колготки, натягивает кожу лица и с претензией в голосе спрашивает: почему ты мне не сказал?! Почему ты мне ничего не сказал?

— То есть в каком смысле? — отвечаю я вопросом с дивана, потому что вся эта ситуация меня уже порядком запарила. Она говорит: что я так выгляжу! Что я такая бочка! Даже хуже — я просто, блин, толстая! Это что такое? Все, что на руках похудело, теперь на лицо перебросилось? Весь жир, все мясо, которое на плечах похудело, теперь на лице! Твою мать! Я выгляжу как свинья! Глаза и губы двойные! Гля, блин, они на моем лице два раза повторенные!

Что было дальше, я, увы, не в курсе, потому что, хотя она орет не своим голосом и бьет об умывальник разные косметические штучки, я засыпаю и просыпаюсь уже в следующий раз. А что мне снится, это, я извиняюсь, не ее поганое дело.

На мобильник приходит сообщение от Анжелы. Привет, Сильный, мы познакомились там-то, интересно, мы еще встретимся или нет. Такое вот сообщение. Такой вот эсэмэс. Я просыпаюсь в этот момент ото сна, в постели, на диване предков, ото сна, возможно, длинного, хотя, возможно, и короткого. Потому что сколько сейчас времени, на этот счет у меня сомнения. Может быть, даже нисколько, потому что — конец света с апокалипсисом, что видно по синдромам моей психофизиологии. Потому что со мной явно что-то не то, особенно в физическом, в физиологическом смысле. Тут я замечаю один невыносимый для восприятия и логического объяснения факт. Прямо рядом со мной однозначно лежит и спит Магда. На этой почве у меня начинается ажиотаж мыслей и образов. Классический глюк. Лежит она однозначно рядом со мной, но вот живая или неживая, в этом я тоже сомневаюсь. Меня охватывает паника, я даже чувствую что-то типа страха, потому что выглядит она не то чтоб плохо, но как-то не очень живой, я бы даже сказал, совсем мертвой. То дышит, то, наоборот, опять не дышит, специально чтоб я еще больше испугался. Но при этом она ни на гран не меняет положения тела. Я пытаюсь вспомнить какое-нибудь событие вчерашнего вечера, какой-нибудь факт, во время которого Магду настигла неминуемая смерть. И не могу вспомнить.

Тем временем, хотя каждое, даже малейшее, мое движение почти смертельно, а боль и страдание — мои неотлучные спутницы, я тянусь к ее сумочке. За что дорого расплачиваюсь болью в башке и всех человеческих органах, какие только есть в моем теле. Однако я должен вывалить на одеяло всю эту срань, которую она носит с собой, хотя содержимое ее сумки мне, извиняюсь за грубое слово, сугубо фиолетово. И все это хождение по мукам из-за одного гребаного панадола в форме таблетки.

Возможно, из-за него я даже предаю свое антиглобалистское мировоззрение, свои взгляды и убеждения. Ведь панадол изготовляют из ядовитых животных, ядовитых растений и межчеловеческих отходов Запада, из западных минералов, из отравляющего водопои всего мира парацетамола, взвешивая его на стерильных весах стерильными гирьками.

Однако несмотря ни на что — это хорошее, можно даже сказать, обладающее лечебными способностями средство. По барабану, чей это яд. Пчелиный, осиный или, может, даже трупный. По форме это обычная, самая обычная таблетка, предназначенная и удобная для употребления. Она хорошо действует во время ломки на общее самочувствие, которое у меня, например, теперь такое же, как во время болезни с ознобом. Кто знает, может, он лечит даже кашель или понос? Одним словом, может вылечить все.

Тут я нахожу ручку «Здислав Шторм». Меня прямо переколбасило. Перед моими глазами, как фата-моргана, проносятся все события вчерашнего вчера. Хотя, если считать хронологически, возможно, все это произошло уже сегодня.

Это как в минуту смерти: вокруг дым, а перед тобой как на ладони вся твоя жизнь в одном фотокадре, как на слайде. Так вот, я помню, что много слов и событий напрямую касались вопроса смерти, умирания и страданий. Я смотрю на Магду, которая мало того что глаза закрыла, так еще и ни фига не шевелится. Я думаю о ребенке, которым она хвасталась, что у нее есть, и думаю, что, может быть, пока я не смотрел, она — добитая на смерть амфой — родила его и умерла при родах. Но эту рабочую версию я отбрасываю, потому что помню, что потом на этом диване мы трахались, что взаимоисключается, потому что с ребенком, со всеми этими биологически-физиологическими заморочками, которые вроде как должны потом быть, мне кажется маловероятным.

Потом я вспоминаю свой аффект, который склонил меня к неудержимой агрессии с применением острого предмета. Вспоминаю, что хотел отрезать ей ногу в области ляжки. Меня это парит, мне в голову лезут мысли, что я это сделал. А теперь у меня временная, вызванная шоком преступления и эскалацией жестокости, амнезия. Червяковский Анджей — тут все сходится. Но чтоб я ей ногу отрезал, это я вычеркнул из памяти, вполне возможно, что уже безвозвратно. Весь внутренне содрогаясь, я сую руку под одеяло и ищу ее ногу, ту, с судорогой, которая, насколько я помню, должна быть ближе к стене. Нога на месте и чувствует себя хорошо, даже вроде бы урчит, как собака, любующаяся собственными испражнениями. Цвет лица у Магды тоже примерно такой же, зеленоватый какой-то, части ее тела разбросаны по всему дивану, она лежит, как жертва убийства, но ее явно никто не убивал, и в бою за польско-красное знамя она тоже не полегла, не погибла на войне за флаг. У нее даже свежий макияж для сна нарисован, старые разводы она смыла, а новые назад нарисовала, немного криво и как бы наоборот, но это просто от амфы, от этой ничем не обоснованной ломки у нее тряслись грабли, и она наставила себе разных черточек и точек, как будто по ее лицу прогулялась вся азбука Морзе. Глядя на все это, мне, возможно, и не стоит делать таких намеков, но скажу одно, когда я был маленьким и потом, когда вырос тоже, я никак не мог понять, что из них ресницы, а что брови. Глаза, конечно, я знал, но вот брови и ресницы были для меня черной магией. Так же как пеньюар и педикюр. Полный завал. Китайская проповедь в польском национальном костеле. Из-за этого меня преследовала буквально лавина разных личных и интимных ситуаций, в которых я вел себя в корне ошибочно и неправильно. Но всегда как-нибудь да выкручивался.

Раз я уже знаю, что у нее все пучком, то сгребаю со своего брюха весь неорганический заграничный хлам, который я вытряхнул из ее сумочки. Сумочки с развеселой рекламной надписью «Лиза». Я стаскиваю с себя одеяло и думаю про себя все те мысли, которые я уже сказал, а сам на цыпочках иду на кухню.

Где смотрю на свой телефон с буквами текста эсэмэса от Анжелы. Поэтому я сразу же ей звоню. Раз-два-три. Она веселенькая. Может, еще датая с позавчерашнего, когда мы познакомились. Я говорю ей, что она очень красивая и очень хорошенькая, что она произвела на меня неизгладимое впечатление как женщина и как девушка тоже. Ну, такой мужской треп, телефонный съем, красивая, мол, и хорошенькая, просто классная, и очень симпатичная опять же. Я говорю ей, что у нее классный характер и что это мне в ней нравится. Она спрашивает, какая музыка меня прикалывает. Я говорю, что всякая понемногу, что вообще-то всякая. Она говорит, что тоже. Подводя итоги, мы супер побазарили, дискуссия прошла, так сказать, на высоком культурном уровне. Затронули несколько тем из области культуры и искусства, она: какие я люблю фильмы, я, что она очень красивая, но самое красивое у нее лицо, а фильмы я люблю разные, но больше всего разных актрис и актеров. Что из нее тоже могла бы получиться неплохая актриса, модель. Она говорит, что я заливаю, я говорю, что, если она мне не верит, это уже ее проблемы, хотя пожалуйста, я могу поклясться всеми святыми. Она на это отвечает, что должна кончать. Я ей на это, видела ли она «Быстрых и бешеных». Она, что, может, да, а может, и нет. Я предлагаю пересечься, видак посмотреть. Она спрашивает, есть ли у меня девушка. Я говорю, что еще нет, потому что я не могу прийти в себя после последней трагической связи, что-то типа любви, обреченной на гибель не по моей вине. А она мне говорит, что любит, когда парень романтический и нежный, но одновременно в нем должна быть твердость и мрачность. Чувство юмора, чувствительность, любовь к приключениям, к прогулкам вдвоем, к романтическим ужинам при свечах, к долгим прогулкам вдвоем вдоль морского берега, к долгим разговорам вдвоем обо всем на свете, к романтическим прогулкам, к длинным и нежным письмам, и чтобы был открытый и с веселым чувством юмора, настоящий приятель и друг, искренний, нежный, с широкой натурой, культурный, увлекающийся искусством и любящий задушевные разговоры о скоротечности жизни. Я отвечаю, что мне тоже нравятся такие девушки, хорошенькие, красивые, с чувством юмора, которые любят крутое кино, боевики и послушать вдвоем хорошую музыку, любят развлечься, потанцевать, симпатичные, с хорошей фигурой. Она говорит, что я заливаю. Я возмущаюсь. Потому что, если я что-то сказал, значит, это правда, хотя бы в силу факта, что слова уже прозвучали. А даже если и не правда, то всегда еще может ею стать. Тогда она спрашивает, знаю ли я, что на наших землях идет польско-русская война под бело-красным флагом, которую ведут коренные поляки с русскими, которые воруют у местного населения акцизы и никотин. Я говорю, что первый раз слышу. А она, что именно так оно на самом деле и есть, что в народе говорят, будто русские хотят поляков прокинуть и основать тут русское или даже белорусское государство, хотят позакрывать школы и учреждения, поубивать в роддомах польских новорожденных младенцев, чтобы исключить их из общественной жизни, и наложить дань и контрибуцию на промышленные и продовольственные товары. Я говорю, что они просто свиньи, просто мудаки какие-то, уроды.

Тогда она говорит, что должна кончать. Спрашивает, почему я говорю таким тихим голосом, как будто специально. Я говорю, что прямо рядом со мной в комнате спит моя мать, у нее крутая ломка. Она спрашивает, какая такая ломка у моей матери. Я говорю, что моя мать из таких матерей, которые любят иногда оторваться, вмазаться как следует перед и после работы. Анжела смеется, говорит, что у меня веселое чувство юмора, за что она с ходу дает мне сто очков. Я говорю, что спасибо, мы это еще обсудим, потому что она классная девчонка и по характеру, и по нраву, что меня особенно очень в ней привлекает.

Я иду в комнату, где настоящие содом, гоморра, разгром, бардак и завал. Диван какой-то вздыбившийся, всклокоченный, безумный. Башка трещит. Ручка «Здислав Шторм» катается по всей комнате, словно по наклонной плоскости. Вдоль и поперек. Жевательная резинка в виде цветных красных, голубых шариков сыплется из сумочки Магды на линолеум как град и снег, погодные осадки. Барахло, шмотки, колготки. Как будто по комнате тайфун прошелся. Шмотки без реального содержимого. Занесенные ураганом, который дует из окна. Люстра качается туда-сюда. Грязь, на мебели пыль. Одним словом, хаос, паника. Магда на диване в двусмысленной позе, как королева мусорной кучи, в ночной рубашке моей собственной матери, что меня просто бесит. Играет в развивающие игры на своем телефоне. Сует язык в пакетик из-под амфы, который нашла в моем кармане. Она безнадежна. Лентяйка, от которой нет никакого проку. Она видит меня, своего парня, но по ней не заметно ни тени радости. Скорее неожиданное отвращение, разочарование.

— С кем это ты трепался? — говорит она мне, но сначала снимает со своего языка пакет из-под амфы.

— Ну и с кем я, по-твоему, трепался? — отвечаю я ей тоном несколько враждебным, но это именно то состояние неприязни и напряга, до которого она меня довела своим видом.

— Ну да, трепался, как это ты не трепался, если трепался? Даже я слышала, так что есть свидетели. Только ты говорил как-то странно, — правда, я еще спала. Так, наверное, подводные рыбы слышат наши разговоры людей. Бу-бу-бу тары-бары. Вот и я, в полусне, буквально все именно так и слышала. А что касается того, что я из этого поняла, то ты постоянно повторял слово «мать».

Ну, тут я ей говорю, потому что мне уже на нее смотреть просто впадло: это моя мазер звонила мне на мобильник, не знаю, ты в курсе или нет. Сказала, что сейчас будет дома и что тебе отсюда лучше линять в темпе вальса, ясно? Потому что если она тебя увидит, убьет как бешеную собаку. Потому что ты, Магда, не то общество, о котором она мечтала для своего сына. Потому что у нее есть принципы, и она считает, что девичье сокровище это скромность, а у тебя ее ни на грамм, даже меньше, чем культуры. Весь район знает, что ты амфой балуешься, драгами и водишься с кем попало. Что на тебе вообще клейма негде ставить, а меня ты уже морально и ментально уничтожила как личность. Она сказала, что если ты еще здесь сидишь да еще расфуфырилась в ее ночную сорочку, в ее шмотки, то тебя ждет мучительная смерть. Поэтому давай быстро дуй отсюда восвояси, если не хочешь подложить нам обоим свинью. Мне пришлось ее успокаивать, я ей так сказал: мать, не волнуйся. Магда спит исключительно в чулане, в подвале, принесла с собой собственную ширму и отгородила себе закуточек, и кипятильник принесла. Там она и спит, а наши вещи и банкноты она не трогает.

Магда молчит, но вдруг взрывается. В нездоровой форме. Совершенно непонятной. В форме чего-то среднего между кашлем и гневом. Начинает собирать свои манатки, шмотки, колготки, прям тебе молниеносная сегрегация отходов. И явно язвит. У твоей старухи, говорит, не все дома, как, впрочем, и у тебя, такая же дефективная. Люди говорят, что она ваш дом русскими панелями облицевала и что эти панели, этот сайдинг уже вот-вот в самое ближайшее время отклеится.

Тут она натягивает колготы, которые откуда-то вытащила. Стрелки трет пальцами, как будто от этого они срастутся и их будет не видно. Смотрит на меня типа с сочувствием и говорит: потому что панели-то русские. И эти панели как ебнутся с большой высоты, и конец всей семье. Сам подумай. И лучше сорви этот сайдинг, пока не поздно. Я тебя, Сильный, предупредила. Представь себе: гриль на свежем воздухе, все чудесно-расчудесно, вкусно пахнут ребрышки из супермаркета «Хит», твоя старуха наклоняется над грилем с кочергой, твой братишка — с подручным набором приправ. И вот, Сильный, вы все наклонились над грилем и глядите на него как на неземное явление, как на затмение солнца. А тут хрясь! хрясь! хрясь! — эти панели падают прямо на ваши генетически дефективные головы, будто какие-то гребаные метеориты, сталактиты или планеты с неба. Один на твоего братана. За барыжничество, за его эгоизм, раздолбайство, за то, что он трахнул Арлету, а потом бросил, бросил на первой же остановке. За то, что водится с русскими. Хрясь ему по башке. И в больницу, в отделение для заразных больных. И лучше сразу в закрытое, с полным карантином. Хрясь! Следующий на твою мать. За поганый язык, за весь этот «цептер», на котором она бизнес делает и гребет нехилые бабки. За офигительные цены в безумно дорогом солярии. За все зло, за то, что она погубила нашу с тобой, Сильный, любовь. Хрясь. И в карантин!

Тут Магда, потому что видит, что хотя я со своей стороны пока еще молчу, но во мне уже вскипает потребность реакции, посылает мне очаровательную, но одновременно язвительную улыбку. Как будто хочет сказать: сорри, Сильный, что твоя семья компрометирует тебя на весь город. Ничем не могу помочь. В крайнем случае, просто старайся не показываться в городе, спрячься дома. Потому что среди нормальных людей тебе места нет. А сама рыщет по квартире. Шлепает подошвами по линолеуму. Отвратительная. В одних колготках.

На твою собаку следующая панель. Хрясь! Прямо по башке. Потому что это бешеная, патологическая собака, состоящая из одного живота. Ноги — по нулям, руки — по нулям, голова — остаточное явление. Как вся твоя семья.

Она говорит эти слова, а сама приносит из ванной зубную щетку моей матери, выжимает на нее пасту и, обурев от наглости, чистит свои не то чтоб очень удачные зубы. Но это, блин, еще не конец ее речи, потому что, несмотря на помехи в виде зубной пасты, щетки и зубов, она гонит дальше. Она продолжает, и это явно кульминационный гвоздь ее программы. А последняя панель саданет в тебя, Сильный. Чтоб ты знал, что ты мне на хрен не нужен, что я совсем тебя не люблю. Чтоб ты знал правду о себе. Ибо ты ничтожество, грязь под моими ногтями. На которую мне глубоко, извиняюсь за выражение, наплевать. Фишка ведь не в том, что ты оказался чмошником и впутал меня в эту историю с ребенком. Это как раз меньшее зло, потому что, скорее всего, Клаудиа, Донна, Николя или Маркус будет не твой ребенок, а мой, а ты умрешь. Неважно, мальчик или девочка. Суть в том, что ты пытался меня убить, что ты метился в меня из холодного оружия. Что ты не нашел в себе жалости к моей ломке. Потому что твоя левацкая душа обосрана вдоль и поперек.

Договорив до конца эти слова, Магда сплевывает на диван пену от зубной пасты.

— Ты какую зубную пасту взяла? — говорю я, глядя на это, потому что вдруг до меня доходит вся двусмысленность, все отчаянье моего положения, и я выхожу из себя до последней капли нервов. — Отвечай, стерва. Ту, справа или ту, слева? Она отвечает, что уже точно не помнит, потому что у нее крутая ломка и чтоб я перестал фачить ее мозги. У нее и без того настроение хреновое.

Потому что та паста, что слева, праздничная. Только на Пасху и Рождество. Если ты ее взяла, я тебя убью как собаку, говорю я Магде. За оскорбление принципов и конституции моего дома. И за оскорбление моей матери. Какая бы она ни была, плохая или хорошая, под вывеской «Цептер» или под вывеской ООО «Красный треугольник». Потому что мать — это мать, и я люблю ее как родную. И фигли тебе до этого. Вот твое барахло, сумка и твои говняные шмотки, вот весь твой переносной бордель. Гляди, я кидаю тебе все это на лестничную клетку, как собаке кость, чтоб ты знала свое место в жизни. Скули. Скули как пес. Мне по барабану. У меня есть дела поважнее.

После чего, говоря ей все это, я довольно грубо выпихиваю ее за автоматически закрывающуюся дверь марки «Герда». Почти в одних колготках. С моей стороны это нехорошо, нелояльно, признаюсь. Но вывести меня из равновесия равняется смерти в судорогах. И она ее примет. Со всеми последствиями. Как ни крути. Слева или справа.

Арлета, перегнувшись через стойку, честно говоря, почти совсем пьяная. Как экзотическое животное с опухшим лицом. Надувает пузырь из жвачки, который лопается, закрывая своей розовой структурой ее лицо. Тогда она его сколупывает и засовывает назад в рот. Живой символ потребительской идеологии масс. Она съест все на своем пути, сожрет весь мир до последней крошки и выбросит вон, как помятую оберточную бумажку. Выкурит пачку до последней сигареты, если только ей удастся засунуть все разом себе в пасть и прикурить. Даже след от коктейля слижет со стойки.

В руке у нее сигарета под названием «Viva», которую она подносит к губам с довольно невнятным выражением лица. И говорит мне: слушай, Сильный, у меня к тебе один деликатный вопрос. Я говорю: ну давай, валяй. А она: скажи мне, что на самом деле у тебя произошло с Магдой? Я говорю: не твоего, блин, ума дело. А она, что и так все знает, поэтому я могу ничего не рассказывать, ей и так все известно. А я ей говорю: ну и как по-твоему, что между нами произошло, если ты такая умная? Она говорит: ты мог еще все спасти, изменить к лучшему, когда вы были с Магдой на море и она хотела быть с тобой. Она мне во всем призналась как на духу. Но ты стал ревновать, и утром, когда она проснулась в твоей квартире, куда ты ее заманил хитростью, решила про себя, что нет, она не может с тобой встречаться. Что и требовалось доказать. И это твоя заслуга, вот что я хотела от тебя услышать, Сильный.

Я закрываю глаза рукой. Потому что Магде крупно повезло, что ее сегодня тут нет, нету ее дурацких волос, ее птичьего голоска, ее смеха, как у рассыпающейся на части климактерички. Потому что сегодня она бы уже в живых безнаказанно не осталась. Я ищу ее взглядом, чтобы в случае чего убить, раздавить как гниду. Музыка, свет, неоновые огни. Тем временем ее нигде нет, поэтому, осмотревшись кругом, я говорю Арлете: где Магда? Она говорит, потому что видит, что я на пределе: поехала на дачу с Лёликом.

На какую дачу, этого она мне уже не скажет. Она дрожит от мысли, чтобы я не поехал следом и не убил их сразу двоих одним ударом. Не задушил и не растоптал их фейсы собственной ногой. Не закопал у беседки, вбив в землю осиновый кол и полив в этом месте почву растворителем или денатуратом, чтобы они никогда уже оттуда не вылезли. Пусть трахаются под землей, подпольно, без свидетелей, в темной и уютной почве огорода. Арлета, нет, она не допустит до этого коварного преступления против человечества, потому что ей есть что терять, потому что в ходе следствия может выйти на явь вопрос ее собственных правонарушений с русскими сигаретами.

Бармен говорит, чтобы я на все забил. Что я и делаю. Но не потому, что мне наплевать на Магду, а потому, что на сегодняшний вечер у меня другие планы. А какие, поживем, увидим.

Ну, и сижу я. Весь из себя прикинутый, потому что я уже оделся, ведь когда я встал тогда утром, то был исключительно в одних трусах. Штаны тоже чистые. Тут входит Анжела и идет, как единственная клиентка всего бара, мастер спорта и по бильярду, и по пинболу. Тут, кстати, мне приходит в голову, что в общем-то я, блин, не очень в курсе, как она выглядит, эта Анжела. Кто-то, что-то, но неизвестно, откуда звон. Теперь я ее однозначно узнаю и встаю в виде приветствия.

Анжела — девушка совсем другого типа, чем Магда. Другая на ощупь, вообще другая. В более мрачном, что ли, стиле, угрюмом. Черное платье из вроде как мохнатого материала, такие же шузы со шнурками, колготки не обычные, а в довольно вызывающую сеточку. Кольчуги и кастеты на руках и в ушах. Вся в лаке для ногтей черного оттенка. Вся перемазана этим лаком, но ровно и старательно. Вокруг рта, и глаза тоже. Из которых торчат склеившиеся насмерть ресницы.

— У тебя классный, интересный стиль, — с ходу затыкаю я ей рот комплиментом.

И сразу вижу, что это доставляет ей наслаждение, мои слова. Она мне отвечает: какой такой стиль? Я ей тут же говорю: ну, сама знаешь. Одежды, поведения, образа жизни.

Она говорит, что она просто такая, какая есть, что никто ей ничего не навязывал, а наоборот, она сама выбрала этот стиль. Что всю жизнь она вела себя как я, как ты, как мы все, но однажды сказала себе, что хочет быть сама собой и сохранить свой собственный неповторимый стиль. Такой же, как она сама и ее душа, мрачный и черный.

Я говорю, что с ее стороны это очень интересно и занимательно. Что самое важное в жизни — это быть самим собой и никем другим. Она говорит, что тоже это поняла.

Тут разговор на минуту прерывается. Анжела пьет коктейль и разглядывает бар.

— Как тебе тут? — говорю я ей, чтобы начать разговор.

— Угу, — отвечает она, — нормально. Хотя в основном я таких людей, как ты, ненавижу. Это я должна тебе сразу сказать.

Меня это напрочь выбивает из колеи, услышать такой текст из уст девушки на первый взгляд симпатичной, которая к тому же по телефону казалась такой милой. Я смотрю на нее. А она продолжает в том же роде: ну, знаешь. Я не тебя конкретно имею в виду, с тобой приятно пообщаться, и одет ты аккуратно, да и ума тебе не занимать. Я имею в виду всю эту попсу, эту тусовку, которую я просто ненавижу. Посмотри на своих знакомых. Одни потаскушки и дебилы, которые хотят друг друга. У всех одно на уме, чтобы найти мужа. Это же полная труба — самому напрашиваться на размножение. Полное отсутствие контрацепции. Но ты другой, я сразу это заметила. Романтический, потому что я сразу разобралась в твоей душе. Романтика, нежность, прогулки при луне, мотоциклы, катамараны. Все то, что я люблю в людях. После чего она спрашивает, есть ли у меня девушка. На что я ей отвечаю, что еще нет, потому что я еще не пришел в себя после девушки, с которой вынужден был расстаться, потому что она каждый день многократно изводила меня духовно. Она мне на это: ясно, хорошо, что ты с ней порвал. Я, например, не такая. То есть не такая примитивная, глупая. Например, я не ем мяса. Мясо — это результат преступления. А сахар делают из костей животных, поэтому сахар я тоже не ем.

Я смотрю на нее как на прокаженную. Мне в голову приходит мысль, что, может, она чокнутая, удрала из психушки и выбрала меня своей очередной жертвой. И надо быстро отсюда искейпнуть, заплатить за себя, Бармену сказать, что классная телка хочет с ним познакомиться, и сваливать отсюда что есть мочи. Но я этого не делаю. Нет у меня того звериного инстинкта, который спасает от уничтожения разные виды животных. Я сижу и смотрю на нее, на ее платье, ее ноги. Будь что будет.

Она это замечает, допивает свой коктейль. А ты знаешь, что яйца я тоже не ем?

Ну, это уже перебор, тут я не выдерживаю, потому что в такие нелепые взгляды просто не врубаюсь. Я ей говорю: ты что, стукнутая? При чем тут яйца, что они тебе плохого сделали, блин?

Она смотрит на меня с возмущением, как будто я не в курсе элементарных моральных принципов. И говорит мне: а как бы ты себя чувствовал, если бы тебя убивали без твоего согласия? Если бы ты даже об этом не знал, то есть был бы совсем беззащитный. В общем, сам убедишься. Потому что мир уже на краю. Когда утром я смотрю на мир с балкона, вижу одно: мир гибнет, умирает. Окружающая среда. Деградирующее в людях человечество. Все жирные, с излишком веса. Безнадега. Американизация экономики. Тебе все эти факты что-нибудь говорят? Загрязнение лесов и озер. Асбест. Как человечество мы обречены. Это конец.

Тут на этом фоне между нами возникает дискуссия. И я ей отвечаю, потому что ее слова вывели меня из душевного равновесия: а тебе известно, что бывают случаи, когда куры, петухи там разные, могут заклевать свои яйца насмерть и потом съесть?

А она мне на это, еще больше рассердившись: потому что это их бунт! Они говорят «нет» плохим людям, которые беззаконно отнимают у них единственное потомство. Лучше сами его съедят, чем будут кормить унылый род людской.

Хоть я тоже выдвигаю постулаты против загрязнения природы американскими предприятиями, от ее речей я просто офигеваю. Это же типа мои собственные мысли с антиглобалистским уклоном, но не совсем чтоб до конца мои. Типа мои, но какие-то истерические, без трезвой мужской оценки, без капли здравого смысла.

— Я считаю, что твои взгляды слишком радикально пессимистичны, — говорю я, а сам кладу руку ей на колено. Она говорит, что она просто-напросто реалистка. В прошлом месяце ее бросил парень. Вот такие вот пироги. С тех пор она не питает иллюзий и не так глупа, чтобы опять с кем-то связываться. Мир ее ужасает. Но если б только на своем пути она встретила кого-то, кто любит ездить на велосипеде, заниматься спортом, бадминтоном, играть в мяч на пляже. Кто разделяет ее хобби. Кто поможет ей открыть красоту этого мира. Дружбу, любовь, романтические прогулки. Кто сумеет отдать ей всего себя целиком и полностью. Она ответит на письмо.

— Не думай, что это в один миг решит твои проблемы, — говорю я ей и сам удивляюсь своей тонкой душевной организации, которая, извиняюсь, из меня прет. Я прямо так и сказал: проблемы будут всегда, не эти, так другие. Жизнь непростая штука.

В ответ она мне делает такое признание: не знаю, ты в курсе или нет, но я не верю в Бога. Бога нет, потому что он обрек своих детей на страдание и смерть.

Его просто нет, вот и все. Ни в костеле, нигде. Я категорически отказываюсь в это верить, и можешь меня убеждать сколько влезет. Есть только дьявол.

И никакие аргументы не заставят меня отказаться от моих убеждений. Это все, что я могу сказать тебе на эту тему. Черная Библия, непременно прочти эту книгу и вдумчиво проанализируй, потому что это моя самая важная книга еще со школьных времен, мои идеологические университеты. Особенно раздел про энергетических вампиров, которые высасывают из тебя всю энергию, не оставляя тебе ни капли, такие вот люди. Мой парень, Роберт Шторм, был одним из них, он забрал у меня все.

Я сразу же ухватился за этого Роберта, потому что на ее базар про религию и духовность у меня в запасе нет ни грамма противоядия. А если даже и есть, то не будем об этом вслух. Такой вот уговор, каждый думает о своем, о девичьем, и никого не волнует о чем.

— Роберт Шторм, этот кент мне как будто знаком, — говорю я ей. А она, что, может, со школы, с дискотеки или, к примеру, мы встречались в клубе или на бирже. А я ей, постой-ка, постой, а его отца, случайно, не Здиславом зовут? Она говорит: ага, а откуда я его знаю. Я ей говорю, что не иначе, как это они владельцы предприятия по производству песка, с которыми у меня дела, личные счеты. Она дико обрадовалась и отвечает, что ни фига себе совпадение. Я ей говорю, что точно. Она мне, что вот никогда бы не подумала. Я ей, что тоже. Что у меня своя туристическая фирма, транспорт и все такое. Но мой основной бизнес — фабрика аттракционов, а на это требуется офигенное количество песка. Вся фишка в том, что аттракционы нужно на чем-то устанавливать, а специалисты доказали, что для этого лучше всего подходит песчаная основа.

Ну, и еще подкидываю ей терминологию: железосодержащая, а потом еще одно малопонятное слово западного происхождения, чтоб она знала, что в нашей фирме работают компетентные лица.

Она мне на эту фабрику аттракционов отвечает, что я не выгляжу на такого. А я ей, что внешность обманчива. Тогда она мне говорит, что, раз так, я должен дать ей свою визитку, где написано про эту фабрику. Я ей говорю, что велел своей секретарше Магде заказать новую партию визиток. Но могу ей показать фирменные письменные принадлежности с фирменным знаком «Производство песка», которые якобы получил лично от Шторма. Показываю, она в диком восторге. Я говорю, что если она не против, то мы можем нюхнуть по дорожке, в самый раз после рабочего дня, полного расчетов и обильных бизнес-ланчей с высоким содержанием нездоровых, в основном американских жиров и пригара. Голландский салат на навозе из собачьих отходов. Что после всех этих банкетов, шведских столов, после газет и журналов, которые я читаю каждый день, я ощущаю страшную усталость. Перманентное чувство усталости. Она мне, что Роберт никогда бы ей не разрешил. Ну а мне уже надоело катать вату, и я ее прямо в лоб спрашиваю: ты со мной пришла или со своим целомудренным Робертом Здиславовичем? И или мы идем нюхать амфу, или нет. Раз, два, три — решаешь ты. Она на эти мои слова еще чего-то тянет, бурчит себе под нос, а сама натягивает куртку. Бармен мне подмигивает. Жаль, что это не Левый мне подмигнул, я бы его тогда просто на месте убил, его и все его семейство с двоюродными братьями и сестрами включительно.

Все о’кей, мы выкатываемся из бара и идем напротив. Я хочу проявить чуткость и предлагаю ей, если у нее там какие напряги с Робертом Штормом, то я всегда пожалуйста. Можно считать, что его хату уже обчистили. Мои кореша совершенно бесплатно заберут у него все, что найдут, да еще и порадуются. А потом он все это спокойно сможет в комиссионке купить назад за наличные или в рассрочку, так что внакладе никто не останется. Особенно если учесть, что он богатый правореакционный эксплуататор рабочих на своей фабрике. Католический расист. Вонючий русский L&M. Она спрашивает, как я себе это представляю. Я ей образно объясняю. Десяток крепких пацанов въезжает к нему на хату, холодильник, музыкальный центр, аудио-видео, все hi-fi отправляются прямиком в рай и ждут его там. Если он, конечно, туда попадет. Хотя кореша мокрой работы не любят и обычно клиентов не мочат. Так только, пощекочут маленько французским ключом по большим берцовым костям. Плойка, электробритва, если какой приличной фирмы, картридж от принтера, фен, роликовые коньки, фотоаппарат, компьютер вместе с клавиатурой, с мышкой, с женой, с хрусталем, если есть, с тостером. Вся, так сказать, бытовая, видео-, аудио- и оргтехника.

Она точно язык проглотила, не знает, что и сказать, а я радуюсь, что произвел на нее сногсшибательное впечатление. Я насыпаю для нас по дорожке и спрашиваю, есть у нее какой-нибудь мундштук или ручка, на худой конец. Она говорит, что есть. Я ей на это отвечаю, чтобы дала. Тогда она мне дает. Здислав Шторм «Производство песка». Я говорю: еее-ееб твою мать. Она: что, подделка, да? Русская фальшивка? А я ей на это, нет, не в том фишка. Нормальная типа ручка. Обыкновенная. Ручка как ручка. Но вы, бабы, все одинаковые, суки, падлы. И вот что я еще тебе скажу. Я больше не желаю иметь дела с вашим вонючим полом, никаких баб. Даже если они будут вешаться мне на шею, как мухи на варенье. Потому что все они просто бляди. Раз в месяц выходят из строя, и толку от них никакого. У каждой как минимум один экземпляр ручки с надписью «Здислав Шторм». Все, завязываю. Теперь даже если какая баба будет на коленях просить, чтобы я ее поимел, я отвечу: нет. Отвали. Из сердца и с глаз моих. Вон. Да ты не менжуйся, это я не тебе. Это я другой какой-нибудь сучке, которая будет меня клеить. А я и пальцем не шевельну. Тут она смотрит на меня, как будто хочет, чтобы я трахнул ее прямо сейчас, напротив бара, у этой стены. И так мне отвечает: ты прав, Сильный. Мне тоже не нужны ни женщины, ни мужчины. Потому что большой разницы тут нет, и с теми, и с другими — одна пурга, одна хренотень, одни проблемы. Полов просто нет, нет разделения на мужчин и женщин. Нет противоположного пола, и никакого другого тоже нет. Все гады и кровопийцы. Все люди, какой бы пол после рождения им ни присвоили, одного поля ягодки. Знаешь какого? Все они сволочи, раса ублюдков, обычных потенциальных ублюдков. Вот что я тебе скажу. Все одной расы, человеческой расы.

Я ей на это отвечаю: кончай базар, давай лучше затягивайся. Она занюхивает раз одной ноздрей, раз другой, из ее глаз катятся бесцветные слезы. Потом я занюхиваю свое. Минуту мы стоим как стояли. Я спрашиваю, брала ли она уже когда-нибудь. Она, что не совсем, не так чтоб до конца. Ну, думаю я тогда, сейчас начнется цирк, Анжела на глаз тянет килограмм на тридцать максимум. У нее руки размером с молоточек и наковаленку у меня в ухе. Вдруг она начинает ржать как ненормальная. Говорит, что только теперь ей по-настоящему хорошо, что она чувствует оживление во всех частях своего тела, и ее взгляды меняются так радикально, как никогда.

И вдруг как блеванет прямо себе под ноги! Типичная амфетаминовая рвота. С полетом. Летящая прямо по прямой в синюю даль. Я прикалываюсь по полной программе, и все, что стоят вокруг, тоже. Такого извержения везувия я, сколько живу, не видел, ни после водки, ни после травки. Блин, я чуть не лопнул со смеху. Особенно прикольно, что эта блюющая телка тоже прикалывается. Хотя я ей удивляюсь, на ее месте я бы так не радовался. Но она тоже ржет как сумасшедшая. Между приступами далеколетящей рвоты она успевает крикнуть в мою сторону: дьяяявоол! После чего продолжает блевать как ни в чем не бывало. Но выглядит при этом так, точно сейчас взорвется изнутри своего замшевого платья и весь мир зальет блевотиной, только эхо пойдет. Это будет ее царство, адское царство, во всю ширь которого она протянет веревки для сушки белья и будет сушить на них свои черные платья, колготки, черные трусы и самое главное, просто манифест своего характера: черный лифчик. Таких ненормальных я еще в жизни не встречал. Хотя блюющие мне попадались, взять хотя бы Магду, которая в свою очередь делала это в сторонке, типа на отлете. Ну что еще можно сказать про Анжелу? Я смотрю на нее. Это сколько же такая маленькая дрянь, это худющее горе луковое может наблевать? Ужас. Целое море, целые горы, просто пейзажи какие-то, и все выдержано в голубоватом тоне ее коктейля, в экзотическом оттенке Болс Кюрасао. Плюс остатки какой-то чисто символической еды, вегетарианские трупики ни в чем не повинных растений. Но в процентном отношении флоры там всего ничего, а все остальное — штормовой океан голубой водки. Что касается меня, я бы не удивился, если бы то, что она из себя извергает, было черным лаком для ногтей, черной тушью для ресниц, изгрызенным черным фломастером. Включая черный карандаш для бровей и черную краску для волос заодно с аппликатором.

О’кей. Мы возвращаемся в бар. Анжела идет смыть всю эту пакость вокруг рта. Я смотрю ей вслед. Ничего из себя. Хоть и грязная. Ненормальная. Но веселая, отрывная, поржать опять же любит, умная. Одним словом, сойдет, хотя и не бог весть что. Ну как там, говорит Бармен и подмигивает мне. Забей на нее, а то заблюет тебе всю квартиру. Его слова причиняют мне боль, ранят в самое сердце. Потому что это просто хамство, хотя он все происшествие наблюдал исключительно через окно и не знает фактов.

Я не хочу быть таким же хамом, как он, но не могу по отношению к Анжеле позволить себе сносить его нелояльность. Она такая тощая, что каждое мое дыхание, каждое движение моего пальца чревато для нее последствиями, может свалить ее с табуретки и задрать ей подол. Анжела возвращается. Я ей говорю: уходим. Она мне: с какой стати? Я: что сыт по горло этим местом, где культура и искусство в полном негативе. Она смотрит на меня, потому что, похоже, в меня влюбилась, просто втрескалась с первого впечатления, которое я на нее произвел. И говорит: вот именно. А у самой тем временем брови накрашены черным, не исключено, что даже углем, я это сразу просекаю. Но решаю, что не буду смотреть, потому что для меня важнее ее душа, чем тело. Хотя тело не менее важно. Хотя оно и слишком худосочное, хрупкое какое-то, что ли. Она говорит, что любит гулять, даже если ночью. Что завтра в городе праздник под лозунгом «День Без Русских», такое всенародное гуляние, и пойду ли я с ней прогуляться. Я думаю, красиво звучит: День Без Русских, Магда наверняка не замедлит явиться, чтобы оттопыриться на халяву за счет разных козлов со всего района. Но несмотря на то, что я знаю, что встречу Магду, что это отравит мою душу и мысли, я говорю Анжеле: поживем — увидим. Она говорит, в каком смысле. А я, ну, что разная фигня может помешать, погодные условия там, давление кислорода, или, к примеру, как будет с бабками, тоже еще вопрос, по-разному может получиться. И спрашиваю, пойдет она ко мне на хату, да или нет.

Она говорит, что, может, да, а может, нет. На ее платье я замечаю сеть светлых пятен, которые возникли, когда ее полоскало и всюду летели брызги, которые сплошь заляпали фасад ее платья. Я ей говорю, что у нее блевотина в декольте, она быстро заглядывает туда, хотя сама, несмотря на рвоту, явно на приходе и говорит, чтобы я ее поцеловал в губы, потому что она всегда мечтала, чтоб на мосту, чтоб среди деревьев. Так и сказала: поцелуй меня прямо в губы, я так хочу, я всегда хотела заниматься этим посреди моста, посреди кустов и деревьев. Я всегда об этом мечтала. И только сейчас это поняла. Не знаю, что на меня напало. Это ты так на меня повлиял. Один раз сойду с ума. Пусть даже по мелочи. Чтобы все было спонтанно и в самый неожиданный момент. Например, в лифте, на море, где-то, где никто еще не догадался. Потому что жизнь такая короткая, Сильный, а смерть так близко, все ближе, она уже дышит нам прямо в лицо, безносая смерть с желтыми костями и черными дырками вместо глаз. И не отрицай, потому что это правда полное вырождение, всеобщий упадок всего на свете. Деспотизм, деморализация. Сильный, один миг — и мы уже трупы. Мы можем погибнуть в любой момент. И неважно, что будет причиной: отравленное мясо, отравленная вода, полимеры какие-нибудь, правая партия или левая, русские или наши. Они нас убьют, а потом поубивают друг друга и съедят на десерт с одной тарелки. На десерт. Потому что на первое будет кое-что другое. Прекрасные дикие животные вымирающих видов, массовое уничтожение поджаристых оленей, истребление маринованных тигров и жирафов в практичных одноразовых упаковках, сделанных из их костей. Все это погибает, вымирает. Остались только мы с тобой. Вообще-то, я пишу поэзию. Ну, стишки там разные. Иногда сижу целыми днями. Могу сидеть без конца. Зачеркивать, перечеркивать. И опять писать заново. Пока только в стол. Потом для массового читателя в мировом масштабе, кто знает, может быть, даже для американцев польского происхождения. В натуре, у меня там дядя живет. Дядя и тетя, они просто классные. Канадцы. Веселые. Деловые. У них там свой магазинчик, для поляков. Бизнес небольшой, но доходный. Они его по наследству получили. Потом вложили собственные инвестиции. Тетя стояла за прилавком, хотя не обошлось без агрессии со стороны местного населения. Дядя занимался поставками. Ну, матрешки всякие, подлинные национальные иконы, они там пользуются большим спросом. Пластинки и красиво изданные альбомы фольклорного коллектива «Мазовше». Группа «Вадэр» тоже хорошо раскупается. Которую я люблю. Но куклы идут лучше, матрешки, коврики с оленями, соломенные поделки, безделушки там всякие. Еще я люблю животных. Я даже подписывалась на журнал юных натуралистов. «Моя собака» называется. Знаешь такой журнал? Нет? Странно. Специальный журнал про разных домашних и вьючных животных. Ну знаешь. Все равно каких. Там всякие интересные вещи бывают. Очень даже забавные. Например, сколько у верблюда в горбу воды и разных запасов. Знаешь сколько? Нет? Ужас сколько. Просто дикий ужас. Или, к примеру, собака, какие симптомы, если у нее глисты?

— Она елозит задом по ковру, — отвечаю я мрачно из собственного опыта. Сам я тоже владелец собаки.

А она мне на это с возмущением: не только! Этих симптомов просто куча. Боль в заднем проходе, облысение, рвота, сухой нос. Ненавижу убийц животных! Когда я смотрю телепередачи о том, как у нас в Польше и во всем мире обходятся с животными, мне хочется умереть. Один раз я уже хотела умереть. Я тогда уничтожила все письма от Роберта. Все. Это была настоящая попытка самоубийства. Хотя и неудачная. Я много говорю. Я хочу рассказать тебе все, я это поняла. Потому что жизнь так коротка, Сильный. А если бы меня тогда не вырвало всеми панадолами мира, когда я уже вот-вот должна была умереть, она была бы еще короче, чем сейчас. На полгода. Потому что с тех пор прошло уже полгода. Дегенерация. Деморализация. Об этом я пишу в своих художественных произведениях. Мир прогнил до мозга костей, и я хочу умереть. Но не сейчас. Знаешь, как я хочу умереть — прыгнуть с крыши с криком: пиздец. Я хочу умереть под колесами мчащегося поезда. Он мчится, а я поперек рельсов, он гудит, а я лежу, он через меня переехал, а я лежу, реакции — ноль по фазе. А потом фотографии в газетах. Все просят прощения, все себя винят, а Роберт виноват больше всех, это он меня довел до такого отчаяния, до такой деградации, это он уничтожил меня как человека и как женщину. Некрологи, эпитафии, прощальные речи. Сильный, а теперь главный вопрос этого вечера: ты готов умереть вместе со мной? Среди руин, пожарищ и развалин. Которые будут окружать нас как пейзаж уничтожения. И по этим руинам ползет Дьявол. Он ползет по всему, что встретит на своем пути, по нашим трупам тоже. Земля разверзнется в лицо небытию. Конец. Полное декадентство, полный модернизм. Змеи, открытые лона женщин. Нет, не отвечай, я не хочу знать, что ты ответишь. Лучше мечтать и обманываться, что когда-нибудь это сбудется. Не знаю когда. Сейчас или потом. Когда я смотрю на тебя, мне кажется, что ты меня не слушаешь. Когда мы вот так идем. И ничего не отвечаешь. Молчишь.

Анжела была девственницей. Как потом оказалось. Когда она уже запачкала диван моих родителей. Магде я бы никогда такой антисемейной профанации не позволил. Другое дело, что таких проблем с ней ни раньше, ни позже не случалось. Но с Анжелой это было уже потом. А сначала было еще много разного. Я только упомяну тот факт, что Анжела не высылала никаких сигналов, что она целка. Абсолютно. Она только подчеркивала, что вместе с Робертом утратила все, что у нее было, поэтому, хотя она еще и малолетка, я думал, что все эти физиологические заморочки она тоже вместе с ним потеряла. Но оказалось, что этот кровавый бал Роберт Шторм оставил на мою долю, за что я до конца жизни буду проклинать его имя и фамилию. Но об этом потом.

Сначала было так. Она парит бабку в красных кедах практически без остановки. Гонит как заводная, только еще хуже. Если б я мог, если б это лежало в сфере моих возможностей, я бы вытянул порошок у нее обратно из носа. И насыпал назад в мешочек. Потом старательно завязал бы и так запрятал, чтоб она его уже никогда в жизни в глаза не увидела. Потому что от самого его вида к ней могла бы вернуться эта бесконечная лавина лексического запаса, которым она пользуется без перерыва и всяческих ограничений со своей стороны. Я ничего не говорю. Ни слова. Я не хочу ничего испортить. Слушаю все подряд, как на исповеди. Сначала были продажные политики, которые ее не волнуют, хотя они убийцы младенцев и кровопийцы. Потом ее опять занесло на вопрос пола, что вроде как нет разделения полов, и половых органов тоже нет, нет женщин и нет мужчин, а есть только продажные политики. Убийцы новорожденных младенцев и кровопийцы всей нации. Губители естественной среды, убийцы ни в чем не повинных животных, которым она говорит: нет. Потом, уже на диване, опять дьявол и его свита, полный зла и насилия мир, который только тем и занят, что творит зло, и скоро ему конец, и всадник апокалипсиса на плотоядном коне. Красота окружающей среды. Заповедники, велосипедные экскурсии, прогулки по горам и вдоль моря, золотой значок почетного туриста, письма и открытки от друзей со всей Польши.

Я говорю, может, она хочет типа жвачку или конфету, потому что мы как раз идем мимо бензоколонки фирмы «Шелл», и, хотя она не выражает явного согласия, я покупаю ей желатиновых мишек и жвачку в форме шариков. С моей стороны это, конечно, подвох и провокация, но мои истрепанные нервы уже совсем на пределе, а выйти из себя мне всегда было как два пальца обоссать.

Ну, вот мы уже в моем районе. Ночь, темно. Листья шуршат на ветру. Она жует, сосет. Понемногу, хотя я хотел дать ей побольше, хотел засунуть ей в пасть все конфеты сразу. Но тогда, от такого большого количества, ее маленькое хилое тельце могло бы лопнуть, и тогда все, облом. Мне пришлось бы идти домой несолоно хлебавши, одному, а ее оставить здесь в виде лоскутков или звонить с мобилы в полицию, типа я тут девушку только что замочил. Посредством введения в ее организм слишком большого количества желатиновых мишек. Они бы подумали, что я просто прикалываюсь по телефону, а она бы тем временем сдохла у моих ног. Такой концепции своей смерти она явно в своих мечтах не предвидела. Ха! Сказал бы я ей, но боюсь все испортить.

Я открываю дверь ключом, а она говорит: красивый дом, современный. У моей тети в Канаде похожий, только лучше, канадский. Это русский сайдинг, да? Русский, не русский, но сайдинг вообще-то хороший, хотя иной раз может и обвалиться ни с того ни с сего. Зависит, кто клал, русские на мировых рынках по этой части не котируются.

— Ты так думаешь? — вежливо поддерживаю я разговор, а сам надеваю тапочки и ей тоже предлагаю, только поменьше, моей мамани.

— Сама не знаю. Я уже сама не знаю, что думать, что считать, на какую тему. Хотя еще вчера мои взгляды были прочно обоснованы, но сегодня ночью я сама не своя. Это полнолуние на меня так влияет, и ты тоже. И тот порошок, что ты мне дал. Он тоже повлиял. Все сегодня происходит совершенно быстрее и кружится вокруг меня как в луна-парке.

Тут мне в голову приходит мысль, что это скользкая тема, с этими луна-парками. Скользкая как труп. Она пялится на меня в ожидании, с застывшим на полпути полужестом, как будто теперь я должен вытащить картонные коробки, набитые разными железками, и тут же построить ей комнату страха, отвести в тир с самолетиками. А уж, по крайней мере, надо показать ей спрятанный в мебельной стенке директорский письменный стол, накладные, ценные бумаги, парадную униформу для бизнес-встреч. Ну и, конечно, кубок для лучшего бизнесмена года, который учредил и вручил мне лично Здислав Шторм за самый высокий показатель потребления песка в Поморском воеводстве. А еще бы лучше посадить ее с одной стороны стола, а самому сесть напротив. И начать убеждать ее купить луна-парк наивысшего качества по очень привлекательной цене на выгодных условиях. Со скидкой, в кредит и по блату. Но не будет ничего такого, Анжела, эту тему мы проехали. Поэтому я предлагаю ей кофе, чай.

Она нет. Ничего не хочет. Вообще-то она на диете. Она вообще ничего не ест, потому что слышала, что это лучше всего. Одно зернышко риса запить шестью стаканами кипятка. С утра. То же самое вечером. На следующий день два зернышка. Потом по очереди три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, просто каждое утро и вечер прибавлять по одному зернышку. Это можно легко посчитать. Но количество стаканов всегда одно и то же. Вот как надо делать. Чтобы избежать убийства животных, которые дорого платят за нашу гребаную потребительскую идеологию, уничтожение растений, расход бумаги и трату денег. Так она выражает свой голос протеста против мира.

И тут она меня спрашивает, хочу я умереть вместе с ней или еще нет. Обнявшись. Я на спине, она на животе, или наоборот. Лицом к лицу. Но сначала, чтобы не чувствовать боли, надо обмануть свою психику, отуманить ее. И спрашивает, есть ли у меня еще тот белый порошок? Я думаю: святой Вайделот, приди и забери ее от меня. Забери ее, даже перед лицом факта, что эту ночь я проведу один, а предварительно сделаю бутерброды. Хотя она ничего себе. Не то чтоб фигуристая, это все же дело вкуса, но если кому-то нравятся анатомические мотивы, чтоб все берцовые кости просматривались как на ладони, то, конечно, она в порядке. Но это кому как. Надо сильно любить жертвы Бухенвальда, чтобы выдержать вид каждого движения ее скелета под кожей. А вот с лицом — нормалек. Нос, губы — все на месте. Соблазнительные. Я пытаюсь переключить ее на нужную тему.

— Ты очень красивая, — говорю я. — Ты могла бы быть актрисой или даже певицей. Она мне: кончай заливать, Сильный, а что, ты это серьезно? Я ей, что в натуре. Она тогда ложится на диван, откидывает волосы наверх и разглаживает на костях свое платье, все в пятнах, как шкура животного. Потом она сбрасывает на линолеум тапочки моей матери и говорит сонным и мечтательным голосом:

— А у тебя, Сильный, случайно, нет каких-нибудь связей? Может, ты знаком с каким-нибудь таким, ну, порядочным, менеджером или журналистом? Которые организовывают мероприятия, двигают искусство? Ну, ты понимаешь, о чем я. Поэтические вечера, вернисажи, которые помогли бы мне, как начинающей поэтессе, найти свое место на жизненном старте. Здесь дело не в бабках, тут ты бы мне помог, мы заинвестировали бы в меня вместе. Но, учти, андеграунд меня не интересует. Речь о том, чтобы творить, работать в искусстве, культуре, поэтические вечера, вернисажи, лекции. Главное — идеология.

— Нет, — отвечаю я мрачно. Хотя и смотрю на нее, как она трет ляжку об ляжку.

Тут она вдруг становится презрительная и сухая. И говорит:

— Что нет? Как это — нет? И это все, что ты можешь мне сказать, когда я пришла с тобой сюда? Тоже мне директор фирмы. Нашелся тут инженер-механик. Производитель русских аттракционов. Электричек и Дональдов Даков с электроприводом в тысячу ватт. Фирма, бумаги, накладные, костюмы. Капиталистическая бутафория. Фирма-призрак. Связей по нулям, знакомств — двигателей бизнеса — по нулям. Связей с культурой и искусством — по нулям, спонсорства — по нулям.

Потом она вдруг изменяет оттенок голоса на более мягкий, ищущий примирения:

— Хватило бы одного журналиста. Пусть даже будет спортивный, но со связями. Одно интервью со мной. Для газеты. Ну, скажем, для газеты и для журнала. Не обязательно местного масштаба. Можно слегка приврать, кое-что утаить. Рассказать о попытке самоубийства, потому что это всегда пригодится, протопчет, так сказать, тропинку к сердцу читателя. И фотка, на которой меня снимут именно в этой позе. Или в похожей, но макияж более выразительный, демонический, соответствующее освещение, профессиональный фотограф. Надо еще написать, что в своем творчестве я развиваю демонические, модернистские мотивы. Сатанизм Пшибышевского. Это хорошо продается и всегда в моде. Ну, и надо написать, что я еще совсем молодая, хотя уже очень талантливая.

В этом месте нашего одностороннего типа общения я, скорее всего, уснул. Потому что последующие факты расходятся. То есть я просыпаюсь уже в совсем другом месте разговора, который ведет Анжела. Она как раз говорит, с моей точки зрения, что-то в корне бессмысленное: ну и что с нами будет дальше, а, Сильный? Ты поговоришь с инженером Виловым? Ты должен его знать, он тоже работает в бизнесе, продает польский песок. В принципе, то же самое, что Здислав Шторм, только по почте и в рассрочку. Ну и большая шишка.

У Анжелы тушь водостойкая. Глаза не размазаны. Ресницы торчат. Ноги врозь. Подол выше пупка. Руки закинуты навзничь. Лицо мечтательное.

— Да, — снисходительно, но твердо соглашаюсь я.

А она вдруг как сорвется с дивана, как полетит в туалет. Ее опять полощет, она сейчас, похоже, выблюет собственный желудок и всю кишечную аппаратуру. Выблюет все содержимое своей пищевой полости. Вместе с мозгами. Вернет на свет божий свой долг за все времена, всё, что задолжала самим фактом своего рождения. Еще и от себя что-нибудь добавит. Пищевая рвота с сильным содержанием Анжелы в своем составе. Я это так понимаю. И одновременно нервничаю. Меня беспокоит мысль, красивая она все-таки или нет. И не чокнутая ли. И стоит ли с ней возиться. Или лучше ее сплавить. Сказать, что был соответствующий звонок из рекламного агентства, из конторы по переработке и транспортировке. Что мне в срочном порядке надо решить парочку проблем. С бумагами там всякими, несколько деловых встреч, на которых мое присутствие жизненно необходимо. Подписать там кое-что, шлепнуть печати. Ключевое значение для развития моей фирмы. Хищный капитализм на своей ранней стадии, жаль, что так получилось, пока, приятно было пообщаться, вот твоя куртка, вот твои шузы, в ближайший год меня не будет в городе, конференция производителей аттракционов в Баден-Бадене, фестиваль песка в Новой Гуте, таковы законы бездушного капитализма, вот такие пироги. Но что-то меня все же влечет и манит. Перспектива остаться одному в темной квартире мне как-то не улыбается.

И я тут раз! Все ставлю на одну карту. Р-раз! — и гашу свет в большой комнате. Р-раз! — и бегу за ней в ванную, где раздаются отголоски Содома и Гоморры, просто зов натуры какой-то. Эта висит, перевесившись через ванну, как черная тряпка для мытья посуды. Блюет без продыху. В редких промежутках повторяет покорным, почти просительным голосом: дьявол. Дьявол.

И тут вдруг невесть откуда раздается настоящий взрыв. Серия взрывов. Настоящее извержение. Вулкан, а не девица. Потому что, к моему удивлению, раздается основательный грохот. Типа раскаты грома. Вполне приличная, купленная у русских напольная плитка, так называемая глазурь и терракота, ввезенная через Тересполь за довольно-таки приличные бабки, дрожит под ногами как осиновый лист. Грохот, шум, раскаты грома эхом проносятся по веревкам для сушки белья, проникают к соседям, после чего расходятся по всему микрорайону, вызывая неотвратимые сотрясения.

Я смотрю на Анжелу, смотрю в ванну, по дну которой катится средних размеров камень с человеческий кулак. Я чувствую, что моей психике нанесена душевная травма. Отвращение. Ужас. Мои мысли теряют ориентацию. Все мои предыдущие взгляды на человеческую породу разлетаются в пух и прах. Тысяча вопросов к самому себе и к Анжеле появляются вдруг в моей голове.

Но я не успеваю их задать, потому что следом за этим булыжником ее опять начинает рвать. Теперь это настоящая лавина камней поменьше, небольших таких, как галька, но чуть побольше. Короче, обыкновенные такие камни, средние, которые попадаются на каждом шагу, не надо даже специально искать. Просто труба. Твою мать… Рекорд Гиннесса. Мировой рекорд. Новый завод по переработке камней. Производство песка. В задницу такой мир. Я отсюда линяю. Девушка с камнем внутри себя. Девушка, которая вытошнила камень. Это ж надо. А я еще хотел ее поиметь. Трахнуть. Брюшную полость, вымощенную брусчаткой. Как только все эти висящие на кончике языка слова пришли мне в голову, я быстренько незаметно перекрестился. Что-то во мне осталось от карьеры служки в Успенском соборе. Некоторая склонность к предрассудкам, вера в них. Иногда в моем чайнике даже крутится мысль, что хорошо, что меня там уже нет. Что я вовремя вырос из своего наряда служки, он стал мне маловат еще до того, как во все костелы нагрянули целые полчища до зубов вооруженных педофилов. Хотя, может, я неправильно рассуждаю. А вдруг, к примеру, все бы сложилось не так, а по-другому. И был бы я совсем другим человеком с совсем другими, а не такими, как сейчас, вкусами. И тогда сейчас со мной был бы какой-нибудь симпатичный, спокойно играющий в кубики малолетка, Максик, Эричек, Маркус. И я бы с ним поиграл, показал бы ему с балкона город. И на душе у меня было бы спокойно, и совесть чистая. Вместо этой отцветающей Анжелы, по самые уши набитой булыжниками. Глотательница камней. Кто знает, чего еще. Может быть, огня. Или песка, что очень скорее всего, если принять в расчет ее близкое знакомство со Штормом. И хрен его знает, чего еще. Но это мечты. А реал — это бездыханно перевешенная через край ванны Анжела. Я жду объяснений. Я жду объяснений от тебя, дорогая. Ты не ешь мяса, зато жрешь камни. Ты просто ненормальная. Крейзи. Психопатка. Давай, объясни мне все это.

— Что, любишь камушки? — говорю я ей с раздражением, а на самом деле язвительно, потому что зол на нее за то, что она шиза, что моя жизнь кажется мне теперь одним большим глюком, чистой мечтой параноика. — Что, Анжела, любишь иногда заморить червячка камушком, а? Низкое содержание калорий, я понимаю, с твоей диетой такой вот камушек — объедение. Ням. Вредно, но ведь, твою мать, питательно. Ну-ка, выкладывай, кто ты такая. Давай, без истерик, без пурги, выкладывай начистоту, признавайся, ты просто психическая из города Шизанутска и один раз в жизни можешь смело в этом признаться.

Но она молчит. Висит через ванну, как почерневший труп. Что за ночь, сколько страха и эмоций, по сравнению с этим все остальное просто детские игры. Рядом с этой Анжелой я чувствую неизбежность сердечно-сосудистого заболевания, чувствую, что сейчас у меня будет инфаркт всего тела. Даже теперь, хотя она совершенно без сознания, может, даже уже неживая, я со своей стороны не чувствую в себе никаких мыслей из разряда тех, которые мужчина может чувствовать по отношению к женщине. Для меня она теперь никто, ни мужчина, ни женщина, ни даже гребаная политиканша. Я вижу только перевесившийся через мою ванну смертельный исход в тапочках моей матери, которая, как ежик, день и ночь пашет в «Цептере», распространяет и рекламирует косметику, лечебные лампы и кастрюли. Со стороны Анжелы это просто свинство, так меня прокинуть. С чувством неприятного осадка я слоняюсь туда-сюда через ее бесчувственные конечности и достаю из ванны камни побольше. А потом выкидываю их через окно на тротуар, в темную, полную опасностей, треска и шорохов ночь. В электрическую ночь, полную разрядов энергии, ночь высокого напряжения. С моей стороны это, конечно, безрассудство, потому что я, кажется, попадаю в кого-то или что-то живое, как раз проходящее мимо. Потому что темная бездна ночи вдруг оглашается сочным звуком удара и воплем. Я, однако, громко захлопываю окно и иду смотреть телевизор, потому что конфликт со шляющимися ночи напролет мудаками сейчас не для моих нервов развлечение.

По телику ничего нет, а вот в мебельной стенке — наоборот — есть. Птичье молоко, которое я нахожу и немедленно начинаю хавать. Потому что события сегодняшней ночи повергли меня в чувство голода. Какое-то время я думаю про свою мать, девичья фамилия Матяк Изабелла, по мужу Червяковская. Которая сегодня купила эти птичьи конфеты с мыслью о себе, но прибежала домой, раз, два, собаку выпустила на газон, схватила свой чемоданчик, деловой костюм, и вперед. В свободное от работы время она съела четверть коробки, другую четверть съел мой братан, которому все на каждом шагу говорят, что по нему тюряга плачет. Соседи, родственники, двоюродные братья и сестры. Вообще-то насчет сладостей он не любитель. Он сидит на яичной диете. Берет, значит, десяток яиц и выедает из них белки, а желтки и скорлупу выкидывает. Или под настроение сливает в миску и оставляет собаке. Потому что ему надо шамать много белка, чтоб бицепсы росли, вот он и жрет молоко с молоком. И пусть кусает локти, потому что эти птичьи молоки очень вкусные. Как и песок, это тот польский продукт, который мог бы произвести настоящий фурор на столах всего Евросоюза. Завоевать весь мир вместе с Антарктидой. Там ведь у кого ни спроси, каждый ответит, что ничего такого, как птичье молоко, нету. Потому что, если рассуждать логически, с древних времен известно, что птицы молока не дают, а если 6 давали, то их бы уже давно на широкую ногу использовали в промышленности. И тут ты объявляешь: а вот и есть птичье молоко, существует. Надо только приехать в Польшу, где до сих пор сохранились прекрасные, еще древние фасады домов в городах Вроцлав, Новая Гута, Гданьск. Где самый лучший в мире песок, качественный и по сходной цене. И вот уже заграничная капуста вкусно хрустит у тебя в кармане. Одна за другой едут экскурсии. Отдаешь в прокат автобусы — очередная порция бабла. Автобусы непременно отечественного производства, раздолбанные, дешевые, но экзотические, местные, заграничным туристам нравятся такие отставшие во времени механизмы, такие, извиняюсь за выражение, допотопные реликвии. Ездят они себе на этих колымагах по ухабам и писают от счастья, а у тебя, опять же, бизнес и бабки. Борщ в пакетике, всякие национальные польские супы, грибной, луковый, или даже китайский — водитель заливает их в кружке кипяточком, — и опять дополнительные бабки. Проценты идут, счет растет. Прощальная вечеринка. Птичье молоко на столах — гвоздь программы. Знакомство с исконными местными жителями. В продаже огромные запасы птичьего молока. Экскурсия на фабрику и ознакомление с технологическими процессами производства птичьего молока. Фабрика, конечно, липовая, но туристы любят такую фигню.

У населения появляется прайс. Тогда оно принимается очищать наш город от русских. Сунули в лапу кому надо — и всех русских вычеркнули из списка жителей и базы данных. День Без Русских теперь празднуется ежедневно, каждый день ярмарки, фейерверки, антирусские фестивали, листовки, залпы праздничных салютов, которые разноцветными огнями пишут на небе лозунги: «Русские — в Россию, поляки — в Польшу!», «Отдайте фабрики в руки польским суперрабочим!», «Нет русскому сайдингу!», «Путин, забирай своих выродков!» А мое дело сторона, это уже не мой бизнес. Больше всего прайса у меня, потому что я себе застолбил торговлю бело-красными флагами и транспарантами. Потом я под шумок проплачиваю выдворение из города Магды и живу как король, сижу себе перед телевизором в окружении женщин и пью вино стаканами. И все довольны, хотя русские не очень. На оставшиеся деньги я финансирую создание настоящей левой партии. Первой серьезной левоанархической партии. Анархическое течение по спасению левого движения. Такая вот у меня идея. Самый большой в городе фасад, флаги, знамена, газоны. Красивое, западного типа административное здание в светлых тонах. Я — секретарь, мой братан — председатель, хотя анархист он или нет, это еще большой вопрос, это еще проверить надо. Мать в качестве бухгалтера, элегантная, хотя и в годах, полная компетентность, особый отдел по делам контроля за анархией, кресло на колесиках, на окнах вертикальные жалюзи. И множество секретарш, весь обслуживающий персонал — почти одни секретарши. Аппетитные секретарши раскинулись по всем столам с задранными до самых ушей подолами своих деловых юбок, в расстегнутых жакетах и пиджаках, в заранее снятых трусиках, и у всех одно на уме. Офигительные уборщицы, одетые в одни халаты, давно уже снятые, ползают у моих ног. Для любителей снифа везде стоят автоматы с амфой, которые, если вставить карту с чипом, извергают из своих недр целые горы целительного порошка прямо в нос. В таких условиях я могу быть добрым дядюшкой Сильным, Бармена возьму в водители, Левого на техобслуживание, Кисель пойдет кладовщиком, Каспер, ну, скажем, садовником. Анархические секретарши дают прямо на столах, на стульях, смотря что стоит в кабинете, варят хороший кофе со сливками, разносят еду на подносах. Магду в уборщицы, пусть своим поганым языком вылизывает самую мерзопакостную грязь с моих плиток. За окном стоят только солнечные дни с хорошей погодой. Я отдаю распоряжения: столько-то транспарантов отправляем в Слупск, приготовить столько-то нашивок на одежду для Поморского воеводства, столько-то арафаток на Восток, столько-то черных рубашек в город Щецин. С экономикой полный порядок. Всем живется хорошо, даже угнетенным рабочим, которых мы обеспечиваем всем необходимым, то есть темами забастовок и митингов.

Но как следует домечтать окончательный триумф левой идеологии я не успеваю, потому что демонстративная эрекция топорщит мои трузера. И тогда я говорю в сторону ширинки: эге, джордж, ты знаешь, что нам нужно. Это ты так улыбаешься. Мне. Тебе понравился мой план, да? Особенно идея с амфой. А больше всего с секретаршами, раскинувшимися по фирменному ковровому покрытию. Что, джордж, погулять захотел? С тобой все ясно.

Облом, дорогой, боюсь, не удастся тебе проветриться, хоть и приспичило заняться спортом. У нашей с тобой телки случился смертельный исход. Может быть, она даже умерла. Лежит поперек ванны. Вытошнила камень. Может, в ее костлявой манде тоже какая-нибудь каменоломня, асфальт и бетон. Похецаешься там, покалечишься, а пробьет твой звездный час, подвернется тебе нормальная телка, без камней, да хоть бы Магда, уже не будешь такой резвый, как сейчас. В целях контрацепции пописать через катетер — вот и все, на что тебе хватит сил.

Разговариваю, значит, я сам с собой полушепотом, но вслух, потому что этот труп в ванной все равно ничего не слышит, и хаваю птичьи молочки. И тут нате вам, вдруг — как будто все мои желания всегда исполнялись по мановению, чего сроду не было даже в моем сраном детстве. Как будто добрый Бог, батюшка Федор Амфетаминович, смилостивился над моим горем.

Потому что вдруг между бумажками, которые отделяют одно молочко от другого, чтоб не склеивались, не таяли при комнатной температуре, и для красоты тоже, я нахожу спрятанную заначку дорогой моей амфочки, царицы-благодетельницы. В нескольких, в общем-то, аккуратных пакетиках, ну прямо в самый раз для меня. Скорее всего, это мой братан спрятал на случай кипиша с полицией, типа обыска в квартире. Все складывается просто замечательно, потому как плохое самочувствие моего скелета и мышц уже дает о себе знать. Чем я быстро пользуюсь, чтобы улучшить свою координацию, способность понимать и анализировать, а также общее психофизическое сотрудничество организма. Потому что амфа — это вам не вагон панадола, мятный чай и два дня в спячке. Амфа — это полный бодряк и веселье продолжается. Раз-два, ручка «Здислав Шторм», и дело сделано. В квартире сразу же как будто лучше видно. Темнота светлеет. Становится попрозрачней, посветлее.

Я тут же немедленно включаю пылесос. С трубой и шнуром включительно. Чтобы Изабелла Червяковская, в девичестве Матяк, утром не наткнулась на этот срач. Возвращаясь домой с уикэнда. Который она провела, сверяя счета, в «Цептере». Потом я иду в туалет и ванную. Посмотреть, как там Анжела и какие шансы у моего джорджа обмануть судьбу-злодейку. Так вот — изменений пока не предвидится. Отравленная камнями Анжела висит поперек ванны в состоянии, не обещающем скорого пробуждения. А признаюсь, что в реанимации смертельных исходов я не силен. Когда однажды я попытался проделать это на случайно лежащей женщине, результаты были плачевные. Женщина оказалась мертвой еще раньше. Я тогда очень переживал. Попытка войти в контакт первого уровня с настоящим трупом. Для моей психики это был страшный удар, особенно когда я потом ехал на практику и ел бутерброд теми самыми губами, которыми пытался оживить эту трупную бабу. Ближе к теме, однако. С Анжелкой дело говно. Я пытаюсь привлечь ее внимание, тормошу, слегка пинаю ногой. Бесполезно, летальный исход, труп, полная отключка. Но если принять во внимание наличие амфы, которую я нашел во внутренностях птичьих молочков, я не сдаюсь и засовываю Анжелину башку под кран, под душ. Башка у нее бледная, анемичная, уделанная по полной программе, без кровинки в щеках. Водостойкий макияж несгибаем, как татуировка. Выражение на фейсе типа бессмысленное, потому что на нем могла бы быть злость или, опять же, радость, но никаких ощутимых следов этих чувств Анжелкино лицо не выражает. Я чувствую, что меня разбирает. Вот такая она мне даже нравится, только бы ничего не говорила, только бы не тарахтела без умолку как заводная. Если будет молчать, может даже рассчитывать на какое-нибудь чувство с моей стороны. Но мне требуется письменная гарантия на бумаге с печатью, что она откроет свою пасть в любых целях, исключая артикуляционные. Тогда, так и быть, беру.

Джорджу чего-то неймется. Дергается. Я ему говорю: уймись, дебил, не видишь, идет процесс реанимации? Пока ты можешь о ней только помечтать, очень уж кардинально ее прополоскало. Ты пока притаись, а когда мы разбудим эту нашу напичканную камнями спящую красавицу, тогда другой вопрос, с ее помощью я уж постараюсь найти для тебя занятие поинтересней, чем сидеть в темноте и одиночестве.

И тут меня вдруг осенило, что и как делать. Быстро, слаженно, как на военных маневрах. Из птичьих молочков я мигом извлекаю еще один пакетик, хотя потом не избежать крутых разборок с братаном. С мордобитием и кухонными ножами. Ну и пусть, столько сил на эту блевательницу положено, что отступать поздно. Я охватываю руками эту чужую, черную башку, разжимаю ей рот и силой втираю в мясо, из которого растут зубы, хороший, дорогой товар, которого она, возможно, и не стоит. Я это делаю только потому, что мой дорогой джордж требует того, что ему по всем статьям причитается за все перенесенные сегодня над ним интеллектуальные эксперименты и оскорбления. Амфа — магическое пособие для безработных. Тут же, не успеваю я подождать даже несколько минут, пока я смываю душем с плиточного покрытия терракотой ее каменную рвоту, она вдруг оживает, как русская кукла, работающая на новых батарейках R6. Вращает своими черными веками, под которыми вдруг появляются глазные яблоки. Которых у нее последние несколько часов типа не было. Смотрит на меня не слишком выразительно. А потом говорит тоном первооткрывателя Америки, солнечных лучей и электроплитки, вместе взятых: Сильный, ты что? Довольно невнятно. Но я знаю, что джордж на верном пути и готов воспользоваться плодами этого типа случайного, но все же знакомства. Я беру Анжелку под мышки и волоку на диван. Ее костлявые ноги тащатся за ней по ковровому покрытию. Если бы, к примеру, ей еще и руки отрезать до половины, она могла бы работать манекеном в витрине магазина с шелками. Но я все равно бы ее волок, потому что нет уже у меня никакого желания опять ворочать мозгами на тему: мертвая она или все-таки живая, а может, просто неразговорчивая? Или это она такая нерешительная, никак не может выбрать среди предложенных вариантов. Мне по фигу. Она женского пола? Женского. И нечего тут мудохаться, живая она или мертвая, тем более что Анжела мне говорит: ну, ты, чего прицепился, убери лапы, я сама могу.

Значит, процесс пошел, все пучком, элегантное возвращение из мира усопших в мир живых и разговаривающих, возвращение, что ни говори, с помпой, трубы и фанфары, тетя Амфочка мертвого на ноги поставит. Мне уже насрать на те валуны, которыми заблевано все ванное оборудование, откуда они взялись и все такое, вопрос похерен, и я уже не буду его обсуждать с этой придурочной камикадзой. Потому что ее нарцисстическая карьера псевдоинтеллектуалки не входит в этот момент в мои приоритеты.

Ладно, хватит гнать пургу, я лучше сразу перейду к ключевому вопросу, который, чего тут скрывать, стоял на повестке дня с самого начала. К межполовому знакомству. Которое явно имело место быть. Однако прежде, чем мы приступили к этому подтвержденному документами факту, случился довольно-таки долгий простой. Какой простой? А такой, что у Анжелы, после того как я профессионально оказал ей первую помощь, ожило вдруг ее хайло. Вернее, лицо с органом речи. Невозможно привести здесь все те слова, которые посыпались из этого отверстия, потому что она сразу же после возвращения к жизни стала очень разговорчива на все темы подряд. Из ее рук, ног, частей лица прямо у меня на глазах произросла буйная, как огромный лес, жестикуляция. Много разных слов, много фразеологии, но только с ее стороны. С кем она общалась? Уж точно не со мной. На самые разные темы. Ее оральность не иссякала, она без умолку говорила, спрашивала и отвечала сама себе. Про собак, про животных вообще. Потом пошел базар про сатанизм. Что она уже устала от этого мрачного, смертельного стиля, что хочет быть самой обыкновенной или хотя бы более обыкновенной, чем она на самом деле. Что иногда она мечтает ничем не отличаться от своих одноклассниц, самых обычных, глупых девчонок, что только и знают — в школу, из школы, других интересов по нулям, глубоких мыслей о мрачной стороне жизни — по нулям, мыслей о смерти — по нулям, о самоубийстве они даже не думают, потому что насквозь ограниченны, не чувствуют новых веяний, трендов, ничего. А для нее наложить на себя руки — раз плюнуть, один удар ножа, один килограмм таблеток, и она мертва, а в газетах ее фотографии на фоне моря, с соответствующим макияжем, она вся в металле и романтических драпировках, в газетах некрологи, извинения, статьи, что такая молодая, но уже талантливая и очень творческая личность оставила нас на произвол судьбы. Но это не все, она дальше тянет свою резину, не упуская и продовольственных тем, типа с самого рождения ее организм не принимает мяса и яиц, потому что это плоды преступлений.

Для меня это был простой, потому что я, пока она трындела, смотрел телевизор, по которому абсолютно нечего было смотреть. На тысячу каналов одна порнуха, и та немецкая, science medieval fiction. Дело происходит в замке, мужик весь в доспехах, а хардовая немецкая сучка дает ему исключительно в банальных позах. Просто классика, ни одной свежей позы, а вместо звука, который для целостности восприятия все-таки должен быть, Анжела пропихивает свои диалоги в системе моно. Облом. Анжела каждую минуту спрашивает, чего это я все время лыблюсь как полудурок. Меня это бесит. Потому что, если уж смотришь фильм, не фига отвлекаться на разговоры, из-за которых можно потерять нить и потом не знать, в чем теперь дело, почему они, к примеру, именно так трахаются, а не иначе.

Вот такие заморочки, блин. Я ей отвечаю, что улыбаюсь, потому что рядом со мной — она, и я счастлив, потому что от ее вида у меня поднимается настроение. А потом быстро стараюсь врубиться, что случилось, пока я отвлекался, и сильно ли продвинулось действие фильма. Но несмотря на то, что она все время пытается испортить мне связность сюжета, я все равно врубаюсь, в чем там дело. Потому что при помощи опыта и интуиции всегда можно понять, что в данную минуту происходит на экране.

Вот такие заморочки, блин. Короче: потом пошла лекция на тему почетного значка туриста и льготной путевки на любую молодежную турбазу в горах Карпатах. Еще одно слово, и я суну Анжеле в руки открытый зонтик. И выкину ее в окно, чтоб упорхнула отсюда к себе на хату.

Но я так не сделал. И теперь стараюсь аккуратно переворачиваться на замызганном диване и, главное, помню, как бы не вляпаться в то место, где Анжела шлепнула сургучную печать своей девственности, чтоб ей пусто было.

Потом пошел уже ништяк, потому что Анжела перестала наконец слоняться по моей хате, шарить своими черными гляделками по мебельной стенке и домогаться, чтобы я показал ей какую-нибудь свою детскую фотку, когда я был еще голенький. Еще чего придумала. Я никогда не был маленький, говорю я ей. На полном серьезе. Я родился уже довольно большой и с трехдневной щетиной, а потом только рос, даже есть не надо было. Заливаешь, говорит она и бухается на диван. Джордж сразу, но не будем про личное. Ты, наверное, устала? — говорю я ей. А она мне, что нет, просто она вообще любит полежать, полежать и помечтать. Ну, мне по фигу, о чем она собирается мечтать, о горных кручах или что она выиграет областной конкурс на самый черный прикид и ей за это дадут черную медаль, но я тихой сапой пристраиваюсь рядышком. Неважно, о чем она там размечталась. Она вынимает из сумочки бумажник с документами. Я потихоньку начинаю. Но об этом не буду, потому что это дело интимное. Такую, как она, главное не испугать, потому что эти шизанутые тридцать килограммов готовы в любой момент достать из своего бумажника маленькие гибкие крылышки и выпорхнуть в вентиляционную трубу с жалобой в отдел по делам несовершеннолетних. Нет, правда. С психами лучше без шуток. Поэтому я ее спокойно так, потихоньку, без жестокости и насилия. Она вытаскивает фотку какого-то облезлого на вид хмыря. Роберт Шторм, говорит и смотрит мечтательно. Ладно, думаю, пусть сосредоточит свое внимание на чем-нибудь другом. А сам манипулирую уже вплотную к ней, но это очень личное. Тут она начинает доставать разные коллекции всякого мусора, свои письма к подруге из Англии, которая ей ни разу не ответила. Потому что, возможно, не тот был адрес или не тот язык. Потому что, говорит Анжела, между английским и сленгом большая разница. Сленг — это такой язык, на котором тоже разговаривают. И вот, например, та англичанка говорит именно на сленге, а письма по-английски не поняла. Подумала, что это и не ей вовсе письмо, потому что адрес Анжела тоже написала по-английски. Или, может, подумала, что это письмо из цепочки счастья, и сразу же выбросила его вместе с картофельными очистками и использованной салфеткой. Наверное, так и было, шепчу я Анжелке прямо в ухо, чтобы заинтересовать ее другими, более важными делами. Ноль реакции. Я бы мог с нее сейчас платье снять, она бы даже не заметила, пока я ее не трахнул бы как следует, а может, даже и вообще не заметила бы. Значит, мы на верном пути. Суперосторожно. Она лежит на боку и перебирает свои бумажки, эти свои говнюльки. Вот листик с дерева. Вот краеугольный камень. Вот окурок, к которому прикасались губы Господа Бога. Вот ее Первое Причастие, которое она выплюнула и засушила, а теперь хранит на счастье. Вот ее первый волос. А вот ее первый зуб. Это ее первый ноготь, а это ее первый парень Роберт Шторм в профиль с охотничьим ружьем на охоте в Охотничьем обществе. Я потихоньку делаю свое. Колготы. А она гонит дальше как ни в чем не бывало, просто телеведущая какая-то, голова разговаривает, а пониже пояса в нее может войти по очереди вся польская армия, она и глазом не моргнет. В этом она вся, эта Анжела. Бесповоротно занята разговором. Пусть говорит. Не буду вдаваться в подробности, но при снятии трусов она даже сотрудничала. Подняла попку, засмотревшись в открытку с курорта, которую ей прислала из Хеля подруга из Щецина. Типа я тут классно отдыхаю, много гуляю по свежему воздуху, погода хорошая, солнце, костер, гитара и хорошее настроение и P. S.: нам песня строить и жить помогает. Ну, лиха беда начало. Я боялся ее реакции в ключевой момент, чтоб не выскочила с криком. Тесно, но тепло, раз-два-три, мое лицо в ее мокрых волосах, с которых я смыл под краном уже упомянутые тошнотики, а джордж тихонько мурлыкает свою песенку-чудесенку. Она вроде ничего, кажется, даже сотрудничает, хоть я и боюсь, как бы не выкинула какой-нибудь очередной номер с бетоном или еще каким валуном. Она гонит про то, что когда-то любила собирать марки, а теперь ей это кажется инфантильным, так ей сказал Роберт, из-за чего между ними не раз доходило до ссор и конфликтов.

Ну что тут долго рассказывать. Я буду лясы точить, а потом мои детки, мои и Магдины или другой бабы, всегда ведь какая-нибудь подвернется, возьмут и станут подслушивать и узнают, из каких воистину биологических конфигураций они произошли. Что я, их отец, не нашел их вместе с ихней матерью в канаве при шоссе на краеведческой экскурсии, а просто вмонтировал в чрево матери при помощи своей подвижной присоски. И как мне им в глаза смотреть? И что я им скажу? Что мы не люди, а обычные кишечнополостные, которые соединяются в пары по двое и делают непристойные телодвижения? Что в этих морях биологически активной жидкости плавают хвостатые твари, у которых потом вдруг появляются зубы, ногти, одежда, дипломаты, очки? И хотя развлекуха в самом разгаре, я вдруг резко начинаю подозревать, что с Анжелой что-то не то. Что я натыкаюсь изнутри на какое-то ее сопротивление, чувствую с ее стороны какое-то физиологическое препятствие. Так оно и есть.

Потому что вдруг как треснет, как щелкнет, типа взрыв, потому что вдруг простор какой-то, пусто, будто я пробился насквозь в какую-то подводную страну, потому что вдруг Анжела как завопит, как вскочит, и весь ее мусор, который она старательно разложила по всему дивану, как разлетится во все стороны. Она орет, держится за свою письку и сучит ножками. Твою мать, говорю я и начинаю ржать, потому что хотя уже конец и удовольствие не так чтобы очень, но я сразу просекаю, что к чему. Что вот она — поднятая целина, и будет теперь наша Анжелка классная, охочая до развлечений телка по всем статьям. Сейчас из места, где срастаются ее концлагерные ножки, выпадет символическая скорлупка, которую она поднимет, оправит в золотую рамочку и повесит над своей кроватью. А еще она ее отксерит и подарит мне в точно такой же рамочке, чтобы я ее поставил на свой директорский стол в конторе по делам общедоступной анархии. Чтоб я ее показывал во время деловых встреч Здиславу Шторму, что вот типа его сын не смог, а я, Сильный, Анджей Червяковский, сумел.

Но ничего такого не происходит. Анжелка стоит надо мной, видон у нее просто прикольный: платье задралось до самого пупка, а сама она, типа скромная принцесса из царства целок, пытается обратно натянуть на себя колготки и говорит: я девственница. И тут же, как наглядную иллюстрацию, выделяет из себя прямо на диван нехилый сгусток крови и кусок сырого мяса. Я ей говорю: только без истерик, пожалуйста, и прикуриваю из ее сумочки красный русский L&М, чтобы отомстить ей за преждевременно обломанный кайф. Сам я тоже весь в крови, которую надо срочно смыть и застирать, потому как сейчас я в состоянии поверить, что меня каким-то чудовищным образом обокрали — стибрили мой собственный пол, и теперь я среднего рода.

Ну у нее и видуха, у этой Анжелы. Кошмар, тридцать два килограмма рвущегося наружу кошмара, отчаяния и шока от неожиданного удара, я чувствую даже укол совести, что это мой джордж — виновник всего этого ералаша. Мне ее даже жаль, потому что я уже давно заметил, что у меня мягкое сердце и я вчистую расстраиваюсь из-за всяких пустяков. Иногда я даже жалею свою собаку Суню, хотя по упитанности она скорее корова, чем лань. Но я всегда подчеркивал моему братану, чтобы не перегибал с этими желтками, потому что у нее от них изжога и лишний вес. Ну, я ей и говорю, иди сюда, Анжелка, это ведь твой праздник, день святой Анжелики. Давай, натягивай трусики, а если что, до свадьбы заживет.

Но она по-прежнему в шоке, вся трясется, будто я как минимум лишил ее органа речи. Она уже не хочет говорить об открытках, не хочет говорить о птицах, будто у нее зубы между собой срослись. Одновременно я панически размышляю, какой еще номер она мне тут выкинет. Потому что я потихоньку опять начинаю мрачно отмораживаться, а значит, у меня не будет ни сил, ни энтузиазма убирать то, что она может извергнуть на ковровое покрытие или еще куда. Опять камни, или теперь это будет уже новый виток ее внутренней болезни, и из нее посыплется уголь, кокс, динамит, клинкер, известь, пенопласт.

— Да ладно тебе дуться, — говорю я ей и застегиваю трузера, которые так запачканы кровью, как будто я защищал в них диплом по убою крупного рогатого скота или просто в ширинке взорвалась противопехотная мина. Я встаю с дивана, беру Анжелу на руки, и мне кажется, что она ученица не экономического лицея, а начальной школы, куда пришла на бал-маскарад в костюме черной копоти. Вот такой глюк. Ей теперь больше пяти лет не дашь, из-за чего мое сердце вдруг начинает кровоточить по всему телу. Тогда я сажаю ее на диван и говорю: обожди-ка минутку. И подтаскиваю один колченогий столик, поправляю салфетку, чтобы все путем, чтобы ровно лежала. Хорошая салфетка, по русской лицензии, кружевная, пятностойкая. Выкладываю птичье молоко, ставлю вазочку с искусственной герберой, рядом сигареты, чтоб все элегэйшн, круиз на пароме «Титаник», мирное соглашение, символический жест мужчины по отношению к женщине. Она еще дуется, ногой разгребает этот свой бардак с сувенирами со всех деньрождений и поцелуев в руку и губы. Уже почти светло, Суня лает в саду как недорезанная, жрать хочет. Суня, блин, гребаное ожирение. Анжела по-тихому отмораживается после бурных переживаний этого вечера, тупо смотрит внутрь пепельницы, будто гадает на окурках про свою творческую карьеру. Тут я быстро перехожу к делу, чтобы у нее остались радостные воспоминания перед тем, как она мне тут совсем выпадет в осадок.

Вернемся к нашей теме, лапуля, говорю я ей, роясь пальцами в птичьих молочках, чтобы сварганить себе маленькую славную дорожку и расслабиться. Она мне в ответ поддакивает жестом головы, не то возражает, не то подтверждает. Я ей тогда говорю: сегодня День Без Русских. Значит, облом, все будут на площади. Но завтра начинаем раскручивать твою карьеру, моя ты талантливая. Послезавтра я позвоню всяким разным, шефу, премьеру, знакомому фоторепортеру. Что типа скандал. Типа самоубийство. Ну, не на самом деле, конечно, не это же главное. Главное пиар. Я так понимаю. У меня напряженный рабочий график, но пару-тройку встреч мы провернем, я там надавлю на кого надо, слышь, Анжелка? Потом вдруг оказывается, что самоубийство спасено. Большой талант спасли плохие врачи. Выставка твоей одежды, конференция с участием прессы на тему, какая музыка тебе больше нравится, какое у тебя хобби в свободное от искусства время. И тут вдруг в один прекрасный день ты перестаешь быть анонимкой, толпы пипла хотят тебя видеть, хотят поближе познакомиться с твоей личностью, сердце Роберта Шторма тает, как на блюдечке. Но Роберт Шторм может только помечтать, может только лизнуть тебя глазом через толпу охранников. А твое сокровище сегодня все равно пропало. В «Лизе» твоя фотка прямо посредине обложки.

— Только не в «Лизе», — невнятно говорит Анжела заплетающимся языком и громко отрыгивает неизвестно чем, может, булыжником, а может, битум-картоном, а может, и стекловатой. Это ее первый зафиксированный синдром жизни за последние полчаса. Я боюсь, как бы она тут у меня опять в летальный исход не впала. И что я делаю. Себе дорожку, «Здислав Шторм», и все пучком. А ей я говорю так, чтобы ее немножко отвлечь от самоубийства: а теперь, Анжелка, давай, возьми себя в руки. Смерть — это херня, смерти нет, ты ведь не веришь в смерть, это ведь предрассудок. Заразные болезни — предрассудок, автомобильная преступность — предрассудок, могилы — предрассудок, несчастье — предрассудок. Это все подлые изобретения русских, это их козни, чтобы экзистенционалистически нас запугать. Роберт Шторм просто платная марионетка в русских руках. Хулиганство и вандализм — просто народная легенда. Ни «Арки», ни «Легии», ни «Полонии», ни «Варсовии», никаких футбольных клубов. Это фиктивные команды, которые пляшут под дудку Новосильцева. Стась и Нелли тоже фиктивные, их никогда не было, просто русский князь Генрик Сенкевич вероломно изготовил их специально для фильма «В пустыне и дебрях», я тебе говорю, чистая древнегреческая мифология. В натуре. На самом деле очень даже возможно, что и русских тоже нет, это мы еще проверим. Иди-ка на балкон, за окном лучший, брэндовый мир, специально для наших потребностей, высоковольтных линий нет, шприцов нет, пожаров нет, мяса нет. Только Вегетарианский Красный Крест организовал сбор денег на новые камни для желудка Анжелики, семнадцать лет. Эй, Анжела… Анжела, подними-ка задницу… встань… да встань же на минутку!

Тут я подбегаю к дивану, и что я вижу. Большое пятно, твою-у-у-у мать. Вот почему она так тихо сидела, эта вдруг примолкнувшая копоть. Она тут втихушку вся сама из себя вытекла и стекла на диван моей матери, совсем недавно, в прошлом году, купленный диван типа «Бартек», вытекла в виде крови, хотя, может, там немного моей органической жидкости тоже нашлось бы, чего уж тут запираться. Все, она меня достала. Нет, я сейчас просто выдерну шнур из этого поганого мира, перережу высоковольтные провода, дерну за ручку и сорву к чертовой матери тормоза безопасности. Я хочу ее убить здесь и сейчас, даже если придется весь раскладной диван залить ее блядской кровью, полоснуть ножом, распотрошить и выкинуть все эти прибамбасы, весь этот поролон, постель, пружины, разметать в разные стороны, растоптать, уничтожить, убить, уничтожить. Блядь, сука, твою мать. Ну, это уже перебор, дорогуша, все, твоя карьера кончена, хорошо, что я не успел пошевелить пальцем и привести в боевую готовность свои связи. Все, твоя звезда уже закатилась, и давай ты тоже катись отсюда. Вали, я сказал. Вот твои шузы, сапоги прямо с гор Кавказа, вот твой куртяк, вот твой переносной киоск с сувенирами, вот твои внутренние камни. Спасибо, что вы приняли участие в нашей программе. Вот автоматически закрывающаяся дверь «Герда», раз-два, левой, левой, автобус номер три сей момент за вами приедет вас забрать.

Все бабы — суки. Все одинаковые. Сами никогда не уходят, сидят и ждут. Пока я не взорвусь. Выгоняй их тогда, отмахивайся от них как липучка для мух. Я подозреваю, что вполне возможно, это одна и та же, только переодетая в разные шмотки сука пристает ко мне все время, раскручивает на удовольствия, а потом устраивает срач во всей хате. Каждый день, каждый божий день, и все хуже и хуже. Я подозреваю, что она живет где-то в нашем микрорайоне. Знает, что у меня слабые нервы. Приходит и специально меня достает. Я ее убиваю. А она опять отрастает из собачьего семени и уже на следующий вечер опять сидит сплоченная и готовая к делу. Русское отродье. Может, русские — это просто бабы, может, это такой эвфемизм для женщин. Но мы, мужчины, выгоним их отсюда, из нашего города, это они приносят беду, несчастья, заразу, засуху, плохой урожай, разврат. Портят чужие диваны своей кровью, которая течет из них, как вода сквозь пальцы, запятнывая весь свет неотстирывающимися пятнами. Угрюм-река Менструация. Опасная болезнь Анжелика. Суровое наказание за отсутствие девичьей плевы. Если узнает ее мать, вставит ей обратно.

Плохие сны.

Магда рожает каменного ребенка, на вид это пятилетняя девочка, оба глаза с нервными тиками. Ребенок — каменное чудовище, которое ни Левый и никто другой не признаёт своей дочерью, Магда хочет продать ее в цирк, стоит передо мной, качает коляску и говорит: или я, или та другая, Сильный, или я продаю Паулину в цирк, выбирай, или я, или она.

В почтовом ящике открытка от Анжелы, привет, Анджей, я не знала, писать тебе или нет. Я в аду, еще сегодня, вернувшись домой, я совершила самоубийство. Ничего особенного. У нас тут магнитофон и комната отдыха. Воспитатели симпатичные, музыкальные. Когда что-нибудь еще узнаю, напишу поподробнее. Мне пора, потому что сейчас у нас будет линейка. Потом ужин, спортивное ориентирование, игры на свежем воздухе. В понедельник с инспекцией приезжает Сатана. Будет проверка палаток, потом собрание. Целую. Я никогда тебя не забуду, если можешь, пришли какие-нибудь теплые вещи (здесь холодно по ночам). Твоя Анжела. Р. S. Передавай всем привет!

Звонит телефон, большой телефон звонит прямо внутри меня, где трубка, я не знаю, хотя со всех сторон слышу голоса, это тебя, Анджей, это за тобой какие-то люди, какие-то люди за тобой, Анджейка, это члены комиссии, они к тебе, хотят проверить твои органы, пригодны твои органы на продажу или нет, их хотят продать на Запад, Анджейка, зачем же так нервничать, все в порядке, органы нам подходят, ваш вопрос решен положительно, их покупают, срок операции уже назначен…

Я просыпаюсь. Слепой, глухой, немой, как огромный крот, вытащенный из-под земли, зарывшийся в окровавленный диван. Словно полуживой, будто меня засунули в спичечный коробок и закрыли там. Короче, глючит. Отовсюду звенит. Звук стерео. Остальное моно. Кажется, что все, чего никогда не было, теперь есть и сидит у меня в голове. Все, чего никогда не было. Вся пустота. Все молчание как кто-то третий лишний. Вся вата мира. Весь суррогат и весь пенопласт, засунутый кем-то в мою голову. За ночь я прибавил в весе. Я такой тяжелый, что сам себя не могу поднять на ноги. Насыщенный раствор. Как будто я запутался в шторах, как будто я запутался в собственной куртке и не могу выпутаться, засунул башку в рукав и не могу ее оттуда вытянуть.

Как будто эта Анжела в меня, а не в диван истекла своими внутренностями, и я теперь лежу опухший, удвоившийся, двойное сердце с обеих сторон, двойная печень, шесть почек и несколько кирпичей.

А когда я встаю ближе к обеду, то думаю, почему это мать не вернулась еще из фирмы «Цептер». Хотя, может, она звонила, но мне ничего про это неизвестно. Интересно, почему я не поднимал трубку. Ни фига не могу вспомнить. Интересно, что происходит, может, я уже один живу в этом городе, потому что весь род людской вымер как жанр. И когда я так стою, передо мной раскидывается вид на нашу квартиру, выдержанный в стиле батальной живописи, пейзаж после битвы. Интересно, может, война в мое отсутствие уже закончилась, может, пока я дрых, тут была решающая битва, главный штаб. Пока я спал, русские вломились в квартиру, ворвались, перевернули все вверх дном прикладами, перестреляли на картинах пейзажи с водопадами, подсолнечники, особенно досталось кожаным часам. Скинули с холодильника голубую пластмассовую фигурку Божьей Матери, памятный сувенир из культовой базилики в Лихени, головка отвалилась, святая вода запачкала паркет. Натоптали в ванной, всю плитку загадили. Всех женщин, какие попались под руку, изнасиловали прямо на диване, устроили здесь себе главный штаб, комитет по делам траха. Привели лошадей, сожрали все птичье молоко, выкурили все сигареты, засрали все кругом и адью, до встречи в следующей жизни в Белоруссии. Моего братана и мать забрали в плен. Меня, скорее всего, убили, потому что у меня такое впечатление, что я избит насмерть каким-то тяжелым предметом, потому что внутри головы я еще слышу далекое эхо этих ударов и выстрелов. Но почему меня, ведь у моей матери был с ними неплохой бизнес, сайдинг, панели, «цептер». Почему же именно меня, почему они били меня по башке так долго, что я до сих пор ощущаю в ней вкус железа, кучу железного лома, слышу, как крутятся вокруг собственной оси шестеренки. Где они были, когда Магда высказывала свои взгляды против них и открыто вела антирусскую идеологию?

Но что-то изменилось, это я констатирую, как только распахиваю настежь вертикальные жалюзи. Мир вылез из формочки. Зажравшееся, как паразит на теле нашего общества, солнце стало больше. Жирнее. Бьет по глазам. Беспощадно. Целится прямо в меня, светит мне прямо в глаза, почти как настоящая гестаповская лампа: говори, Сильный, признавайся, будешь еще грешить, а не признаешься, мы сейчас крутанем ручку до отказа, и ты сдохнешь от этого убийственного, шипящего света, который уже лижет тебя белыми язычками пламени. Шнур жалюзи скрипит. Занавес разъезжается. Представление начинается. Вот это шоу, я такого в жизни не надеялся увидеть. Потому что таких спектаклей просто не бывает. Нигде на свете и вообще в природе. Я не могу поверить во что вижу. Я в таком шоке, что хочу высунуться из окна, потому что мои глаза не хотят открываться, и гляжу я только через щелки, а все остальное тонет во мраке. Ну, и в результате врубаюсь башкой в стеклопакетное окно, в результате чего раздается какое-то эхо, какой-то резонанс, грохот ужасный, из-за которого вдруг делается еще светлее. И вот еще что я хотел сказать: что-то случилось с моими глазами, о чем я уже говорил, за ночь они заросли какой-то дополнительной дармовой кожей, и вижу я, в общем, хреново, но то, что мне видно, вижу. И то, что я теперь вижу, это явно никакой не глюк, и не мультик, и не повтор любимой телепередачи по письмам телезрителей, а самое настоящее шоу прямо из жизни, реалити-шоу.

Так вот, вдруг ни с того ни с сего в мире пропал цвет. Нет его. Полное отсутствие присутствия. Ночью кто-то спер все цвета радуги. Или еще что-то случилось. Может, цвета поблекли от частой стирки. Поблекли до полного уничтожения. Может, кто-то выстирал этот пейзаж, этот вид из окна, в автоматической стиралке не в том, что надо, порошке. Моя мамашка тоже мне как-то устроила такую передрягу с джинсами. Сегодня нормальные голубые джинсы, а назавтра уже совсем белые, белые ливайсы с белой лейбой без буковок. Я тогда просто взбесился, потому что в моей тусовке мне была бы просто хана, что, Сильный, к причастию собрался, опоздал, служба закончена, причастие уже съели, иди домой, до встречи в следующем году.

Ладно, штаны это чепуха. Проехали. Но одно я вам точно скажу. Не знаю, как они это сделали, кислотный дождь там или еще чего, может, экологическая катастрофа цистерны с отбеливателем, а может, ДТП у Левого, когда он ехал на своем «гольфе», набитом амфой. Но все дома снаружи белые. Типа известью или еще какой гадостью покрашенные. Соседский дом, этих, что кучу бабла зашибали на махинациях с левыми машинами, которые русские привозили, вдруг до половины тоже белый от самого верха. До половины. Всё до половины белое. В основном половины домов. А то, что внизу, улица, там, блин, красное. Все как есть. Бело-красное. Сверху вниз. Наверху польская амфа, внизу польская менструация. Наверху импортированный с польского неба польский снег, внизу польский профсоюз польских мясников и колбасников.

И куда ни глянь, везде какая-то оранжевая бригада мельтешит с ведрами краски, с валиками, на ветру лопочут бело-красные сигнальные ленты, чтоб вороны не садились и на свежую краску не срали. Машины, сирены, какие-то приспособления, строительные леса, дурдом, ну, дурдом на колесиках, больной город, спутники уже могут фотографировать его на память из космоса, паранойя.

И когда я все это вижу, р-раз за шнурок и вертикальные жалюзи опять назад заслоняю, даже шнурок со зла оборвал. Потому что смотреть на это — извините-подвиньтесь. И не уговаривайте, я эту порнуху с бело-красными животными и бело-красными детьми, которую снимают под моим окном дегенераты из городских служб за наши же налоги, смотреть отказываюсь. Ну, может, не за мои налоги. Но за налоги моей матери, хотя я ее давно уже не видел. Может, я и перебрал чуток амфы, раз у меня теперь даже с веком проблемы: то оно отлипает, и тогда я вижу все, то опадает, и тогда все, что я вижу, это моя кожа изнутри. Она там черная, и это все, что я вижу. Только не надо мне втюхивать, что город перекрашен в цвета нашей национальной сборной по футболу из-за меня, что это мой личный глюк, что это у меня амфа внутри ферментирует и на почве ломки крыша поехала. Не надо ля-ля. Потому что, как только я захлопнул жалюзи, все снаружи назад стало пучком. Я вздыхаю с облегчением и бегу закрыть на двойной замок автоматическую дверь «Герда». Чтобы эти бивни не ворвались ко мне внутрь, ведь как пить дать заляпают известкой весь дом, испортят мебельную стенку, ковролин, вертикальные жалюзи. Это будет конец. Изабелла этого не переживет. Кессоны там всякие на потолке только что контрабандой привезены через Тересполь. А тут вдруг офигительный красный цвет, под цвет ее губной помады, она бы могла лежать вечером с зеркальцем и проверять, подходит оттенок или нет. Они сюда не войдут, и точка, иначе им придется пройтись по моему трупу и тщательно затоптать меня в ковровое покрытие, чтоб легче было закрасить, чем отодрать. Я даже вдруг чувствую себя счастливым человеком и подумываю, не дать ли Суне пожрать. Потому что она чего-то перестала скулить. Но потом меня осеняет другая мысль, что для этого мне понадобится выйти наружу, и опять начнется эта фата-моргана, эта бело-красная зараза, расползающаяся по городу как оспа. Уж лучше я сяду. Потому что по квартире лучше не ходить, а то можно запачкаться о ковровое покрытие. Я осматриваюсь. Надо признаться, что думать я в это время не думаю, во всяком случае, думаю не слишком интенсивно. Можно даже сказать, все пропускаю мимо внимания, потому что как раз сижу. Сижу. Моя голова живет своей отдельной, собственной жизнью. Там какая-то тусовка, звонят телефоны, передают радиопередачи из Варшавы и из Москвы одновременно, горят огни, электричка ездит до самого Китая, въезжает в одно ухо, выезжает из другого и давит по дороге всё подряд. Все мои мысли и чувства.

И тут вдруг в один момент доходит до меня вся моя жизнь, раскинувшаяся кругом как послевоенный пейзаж с окровавленным диваном, с пятнами крови на моих штанах. Из пятен получается какая-то настольная игра, где все тропинки засохшей крови однозначно ведут в ад, притаившийся в моей ширинке. Белые пятна на ковре остались от Магды, когда она сплевывала зубную пасту, а красные от Анжелы, которая тут от меня бегала и в результате загадила мне всю комнату. Прямо дождь из фантиков от конфет прошел, дождь камней и молочных зубов, будто Анжела, перед тем как отправиться в ад, вытряхнула по всей комнате свою сумочку.

Держи, Сильный, держи и не говори, что я не оставила тебе ничего на память, вот мой испорченный зуб, вот мой сломанный волос, вот мои отклеившиеся ресницы, тут мои ноги, еще согнутые, а тут руки, вот мои камни, спрячь их куда-нибудь подальше, засуши, засунь между книжных страниц, в пакетик, в вазу, в рамку. Когда ты наступаешь на ковролин, ты наступаешь на меня. Потому что вообще-то я уже умерла, сижу себе в аду, скукота ужасная, Сатана говорит, что тебя, скорее всего, тоже сюда вот-вот вызовут. А пока он купил мне пару черных хомячков, самец все время хочет трахнуть сучку, и мне постоянно приходится следить, чтобы быстро его с нее снять. Мне их даже поливать неохота, так скучно, что я постоянно зеваю.

И от этих моих мыслей все ее вещи, открытки, жвачки в форме шариков, катающиеся по квартире точно какая-то мануальная развивающая игра, вдруг начинают лететь в мою сторону, и мне приходится их ловить. Я собираю их, хотя как представлю себе, что хожу по Анжелиному мясу, мне делается нехорошо, меня плющит к полу и колбасит по всей квартире. Бумажки, окурки в форме отпечатков ее черного рта, всё в пакет. В большой непрозрачный пакет. И в шкаф. Под шмотки, под четырехместную палатку, а сверху еще приваливаю гладильной доской, чтобы никто из моих родственников к этому не притронулся и не заразился трупным ядом.

Вдруг неожиданно звонок в двери. Шок. Паника. Может, лучше подхватить свои адидасы и зашиться, блин, в мебельную стенку, как будто нет меня и никогда не было. А этот срач на диване и везде, этот бесповоротно оторванный шнур от жалюзи, съеденное птичье молоко и тянущаяся от дивана по ковру, по коридору до самой двери, через крыльцо, через калитку, по тротуару до остановки, через весь автобус номер 3, от водителя и до самого сиденья кровь это вовсе не кровь, а красная краска, которой красят нижнюю часть города к празднику Дня Без Русских и которая, наверное, вытекла из кармана какого-то работяги. Так я им и скажу. Полиции и пожарникам, вместе взятым: герла отдала концы, истекла кровью по дороге домой, замызгала весь город вдоль и поперек, как раз в канун городского праздника, испортила нам День Без Русских, дурную славу пустила про наш город, что живем мы тут не как люди, а как убойный скот. А отвечать будете вы, гражданин Сильный, предъявите документы, фамилия матери, увлечения, хобби.

Представляю я себе все это, и дрожь меня пробирает. Но звонок не перестает, что делать, не знаю. Я в грязных штанах, с пятном спереди, а звонок воет как сирена «скорой помощи», этот звук может запросто прикончить человека, если он не откроет дверь. Ну, и иду я через весь коридор, наполовину подслеповатый, с взбесившимся, моргающим как стробоскоп веком, которое, точно отделившийся от меня зверь, вращает моим глазом. Иду, как приговоренный к смертной казни, приговоренный к смертной казни через пытку светом, посредством набитых под веки осколков солнца.

Тогда я открываю. Открываю. Открываю все эти замки, которые раньше закрыл. Затрахали. Со звонком это уже перегиб, меня просто отымели в уши, от этого звука мне на лицо сыплется побелка. Просто подключенный к моей голове электрошок. Не знаю, какой мусор надо иметь в башке, чтобы вот так по-хамски жать на звонок чужого дома.

Я открываю и, даже не посмотрев, говорю: ну что, бля?

Анжела в дверях. Анжела в дверях. Живая. Держится на ногах собственными силами. Стоит. Пялится попеременно то на меня, то на мою ширинку. Как будто не в курсе, что это ее рук дело, и будь у нее совесть, она бы это отстирала, если б не была такая задница. Но где ей. Стоит. На фоне перекрашенной в бело-красный цвет улицы. Лицо у нее такое, как будто его с приходом весны побелили известью, чтоб червяки не завелись, а глаза, губы, всю эту фигню дорисовали черной гуашью.

Она похожа на завядший и сгнивший горшочный цветок. Выглядит, словно только что вылезла из реки, в которой утонула месяц назад. А тем временем ее обосрали стрекозы. Я смотрю на нее. Да, красивой ее не назовешь. Видон как у монашки, которая по весне выползла погулять по парку и с трудом удерживает на увядающей прямо на глазах шее мужское лицо. В окольцованной перстнями костистой лапке такой же завядший, как она сама, бело-красный флажок. Бумажный.

— Вот, купила у русских, — говорит она таким анемичным голосом, будто читает стихи на концерте в честь Пясницкого Леса, где немецко-фашистские захватчики расстреляли все местное население. И слабо махает флажком. Как будто хочет сказать: это не я сюда приперлась. Это под меня кто-то косит.

Я гляжу на нее как баран на новые ворота. Потому что она живая и целая, не в аду, значит, не подложила мне свинью, не такая сволочь, чтобы из-за нее сюда приперлись мусора и присяжные психологи. И разъяренный Сатана: Сильный, сукин сын, ты ее убил, ты убил мою доченьку, а она была такая маленькая, такая худенькая, так любила турпоходы и путешествия.

Теперь я точно вижу, что она некрасивая. Я бы даже сказал, такое впечатление, что в дверях стоят обуглившиеся останки цыпленка табака. У русских, повторяю я за ней, а сам судорожно держу в руке дверь, чтобы она случайно не вздумала войти. Жмурик. Не знаю, может, меня просто глючит, что она пришла забрать назад свою черную девственность, которую вчера тут оставила. Что это она за ней вернулась, хотя уже дохлая, уже с вытекшей до последней капли кровью. Ночью умерла, а теперь вдруг вернулась. И я не знаю, о чем с ней разговаривать.

— Анжела, а у тебя усы, — сообщаю я, глядя ей в лицо, чтобы завязать разговор.

— Усы? — спрашивает она тупо и поднимает свою гнилую руку к верхней губе. Но эта рука по дороге вянет и опадает согласно направлению гравитации. — Усы? — повторяет она без выражения.

— Ага, самые настоящие усы, — говорю я уже бодрее, потому что чувствую, что эта тема ей по душе. Хорошая тема, нейтральная и притом забавная. Я ей говорю: вот я иногда смотрю на тебя и думаю: мужик.

Она на это типа не реагирует. Не смеется, будто человеческого языка не понимает, не знает, что такое усы. Нет, видно, не нравится ей эта тема. Чтобы не получилось между нами тишины, неприятной, как развешенная мокрая стирка, которая то и дело хляпает по морде то рукавом, то штаниной, я опять начинаю: как дела? — и ободряюще ей улыбаюсь, протягиваю руку, на которой тоже замечаю немного засохшей крови, и сильно, по-дружески хлопаю ее по плечу, чтоб знала, что мы друзья, что мы запросто можем стать настоящими приятелями и что, когда я ее встречу на улице, она всегда может рассчитывать на то, что я с ней поздоровкаюсь.

Она в ответ на этот дружеский жест с моей стороны довольно сильно шатается, поднимает руку с флажком, махает им довольно апатично и говорит: я у русских купила. И поднимает свой безжизненно висящий флажок. Я у русских купила, потому что дешевле. Наши тоже продают. Но дороже. Ясное дело. И из искусственных материалов. Которые не разлагаются в природных условиях.

Пока она это говорит, я не знаю, сколько это может еще продолжаться. С ее стороны ни улыбки, ни чего. Она смертельно серьезна. Я тихонько подсчитываю в уме. Может, мы уже целый час тут стоим. А может, полчаса. А может, секунду. А может, я уже умер. Может, меня держат в каком-то бумажном дурдоме, в каком-то вырезанном из женского журнала бело-красном наркодиспансере. Вроде все пучком, но стоит мне шевельнуться, как клей для бумаги перестанет держать, и я рассыплюсь вместе со стеллажом, под которым горит адское пламя. Потому что это такой специальный ад, куда сажают за амфу. И пускают такие вот глючные мультики. А Анжела — это не Анжела вовсе. Это какая-то гребаная бумажная кукла. Ртом шевелит, а голоса не слышно. Черная рыба-молот. Черная рыба-чудище. Черный бумажный журавлик. А теперь я подаю заявку на панадол. На парацетамол в широком смысле этого слова. На увеличение добычи противоболевых средств во всем мире. Потому что от этого воткнувшегося в меня, какого-то сверлящего взгляда моя башка начинает болеть так, будто сейчас вдруг отклеится от всего остального и слиняет, скатится по ступенькам, покатится по улице, найдет открытый люк и обретет наконец полную независимость.

— У тебя собака сдохла, — вяло говорит Анжела и махает флажком. Я говорю: типа чего?! А она мне, что Суня лежит там, у гаража, и что она совсем мертвая от голода. Тут я как сорвусь, как побегу, потому что мне уже неважно, что у меня на штанах срач в национальных цветах, мне теперь по фигу. Потому что я в ужасе. В шоке. Хватаю птичье молоко, выгребаю из холодильника все, что есть, сосиску, замороженные овощи, все подряд и лечу. Суня лежит на спине на газоне. Который, наверное, скоро опять пора подстригать. Лежит моя собачка, нельзя сказать чтоб очень оживленная. Суня, Суня, говорю я и чувствую, что сейчас заплачу. Особенно когда вижу какашку, которая из нее сама вылезла как большой черный червяк, который ее убил, а теперь убегает в землю, подальше от наказания. Суня. Ну давай же. Не будь свиньей, ты ведь не кинешь мне такую подлянку. Вставай. Гля, что я тебе принес. Ты фасоль не любишь, но раз в жизни ничего тебе, блин, не будет, не отравишься, если раз в жизни сожрешь немного фасоли, нечего нос воротить, не хотела жрать, вот и сдохла, ты еще дождешься, увидишь, твоя хозяйка очень рассердится, когда вернется, а тут вместо собаки труп, весь дом в крови, вот увидишь, она нас всех уволит, прикроет лавочку, и кранты… ну проснись же, блин!!!

Когда я так ору и уже даже замахиваюсь, чтобы как следует ей наподдать, подходит Анжела. Кладет мне руку на плечо. Серьезная, в руке флажок. Говорит: успокойся, Сильный. Твое горе ей уже не поможет. Я знаю, что ты в шоке. Успокойся. Я знаю, что ты очень любил Суню. Но теперь ее нет. Ничего не поделаешь. Смерть идет с нами плечом к плечу и дышит нам трупным смрадом прямо в лицо. После нее остается только боль и страдание. Но раны заживают.

Я стою беспомощный, ошарашенный и совершенно выбитый из колеи тем, что происходит, как быстро все вдруг рассыпается в пух и прах. В конце концов даже собака сдохла, и эта смерть как сургучная печать на посылке со всеобщим разложением. Я стою, а Анжела берет из-под гаража лопату для снега и начинает копать могилу прямо в газоне, там, где стоит.

Я сажусь на бордюр, потому что у меня не хватает уже на все это душевных сил. Все, хватит, всем спасибо, всем пора по домам, в коридоре рядком стоит обувка, остатки торта можно брать для детей. Это конец. Сегодня перегорела моя последняя лампочка. Сегодня я умер, сегодня я смотрю, как земля сыпется на крышку моего гроба, и сам бросаю себе горсть земли.

Тут я вдруг говорю Анжеле: это русские отравили Суню. Она мне: вполне возможно. Тогда я начинаю понимать, что это чистая правда, и это меня просто бесит.

— За одну польскую собаку двух русских, — говорю я, — или трех. За Суню, за смерть бедной, аполитичной польской собаки трех кацапов на тот свет. Расстрелять.

Потом я беру палку и показываю, где будут стоять русские и как я буду стрелять.

— Агрессия всегда возвращается. Человек человеку волк, — говорит Анжела. Ей даже удалось кое-что выкопать этими своими венами без мышечной, костной и какой-либо другой ткани. И не успел я оглянуться, она уже подошла ко мне и говорит: а как тебя, вообще-то, зовут, Сильный?

Меня просто стопорит. Она что, совсем психическая?

— Допустим, Анджей, — говорю. — Анджей Червяковский.

— А меня Анжелика. Анжелика, а второе имя Анна, — говорит Анжела.

— У меня тоже есть второе имя, — говорю я, — но я тебе не скажу. Тут у меня от голода начинается отрыжка, потому что я давно ничего не ел. Ну скажи, пристает Анжела, а сама копает дальше. Я сижу на бордюре и говорю, что не скажу. Она мне говорит, почему. Я ей говорю, потому. Но мою мать зовут Изабелла.

Тут к калитке подходят двое работяг с краской. Ты копай, копай, говорю я Анжеле и иду к ним.

— Здорово, хозяин, — говорят они мне уважительно, но одновременно с удивлением смотрят в сторону моих штанов со следами несомненно органического происхождения. — Свинья? — спрашивают они про эту кровь. — И сколько щас такая живым весом в деревне стоит? — спрашивают они, показывая на эту засохшую кровь.

— Нехило стоит, — говорю я, потому что мне влом вдаваться с ними в подробности, живым весом или убойная, в деревне или в супермаркете, в хлеву или еще где. Потому что это не их собачье дело, не их штаны, у них свои есть, вот про них пусть и переживают, чтобы не запачкать. Они видят, что я не в настроении про погоду, моду и косметику с ними базарить.

— Ну так что, красим? — говорит один другому.

— Это типа в каком смысле красим? — тут же трезво спрашиваю я. Они переглядываются и говорят, что дом будут красить в бело-красный цвет, потому что такое распоряжение мэра по всему городу. А если нет, то что? — спрашиваю я; они в ответ сразу теряют резон и переглядываются.

Нет так нет, — говорят они мне, — дело хозяйское, да или нет. Но я вам честно скажу, как оно на самом деле. Если да, то мы с напарником входим, опаньки и все путем, полная кооперация мэрии с жителями польской расы, полное сотрудничество и взаимовыручка, вот, скажем, в банкомате у вас какая недостачка, а тут — раз! и вдруг она ни с того ни с сего исчезла, задолженность по квартплате то же самое. Ну, по мелочи, конечно, потому что крупные махинации мэрии не по карману. Или вот, скажем, жена у вас рожает, а если одновременно, к примеру, рожает жена какого-нибудь, скажем, прорусского антиполяка, который не принял участия в инициативе по окраске дома, то у вашей жены первенство и все привилегии, чтобы культурно родить ребенка, плюс бело-красная роза прямо в кровать. А та, другая, тем временем отдает концы в коридоре. И это ей еще крупно повезло, потому что на самом деле ее ни один таксист не возьмет, а машина у них вдруг ни с того ни с сего испортилась. Ничего особенного, фигня какая-нибудь, к примеру, в выхлопную трубу кто-то засунул кусок пенопласта. Но машина-то не заводится. Не заводится, и все тут. Потому что, если вы против, то я тебе, мужик, честно скажу, не те уже сейчас времена, чтобы такое решение не влияло. Оно влияет. Вроде ничего, а потом вдруг оказывается, что все. Тут что-то испортилось, там вдруг сайдинг оторвался, жена вдруг скоропостижно помирает, хотя у ней даже насморка никогда не было. Что-то пропало, какие-то документы исчезли, аккурат с твоей фамилией, ну, бывает, случайно попали не в ту папочку, что надо, а совсем в другую, и все. Нет бумаги, нет человека. И вдруг ты вместе с семьей исчезаешь с лица этого города, а ваш дом по частям перенесут на окраину, обольют бензином, потом растворителем и подожгут из одного только принципа. Потому что или ты поляк, или ты не поляк. Третьего не дано. Или поляк, или, наоборот, русский. А попросту говоря, или ты человек, или чмо позорное. И точка, вот что я тебе скажу.

Тогда я долго смотрю ему прямо в глаза, чтобы убедиться, что он это всерьез. Да, всерьез. Знает мужик, что говорит. Тогда я оборачиваюсь к дому. Сайдинг только что положили, элегантный, белый, на вид западный, хотя и у русских купленный. Смотрю я на него. Потом смотрю на Анжелу, которая отложила лопату и пытается запихать Суню в яму. Мысли меня всякие посещают, типа мелкая получается могила, так не пойдет, глубже надо бы, настанет тепло или жара, тут же завоняет.

— Собака у меня сдохла, — говорю я, показывая на картинку с Анжелой, которая хоронит Суню. — Русские отравили, — добавляю, чтобы сразу внести ясность, что я не какой-то там долбаный прорусский антиполяк и знаю, что вытворяют в городе эти недорезанные сволочи, собак полякам травят своими русскими консервами.

— Отравили? — говорят работяги таким тоном, что ясно, что они не питают уже никаких иллюзий насчет тяжести преступлений, которые совершают русские по отношению к жителям нашего города.

— Ну да, взяли и отравили, суки позорные, скорее всего, просто насмерть уморили голодом, — говорю я. А они показывают на Анжелу валиком: дочка, небось? Горюет, бедолага. Страдает из-за этих козлов. Да хоть бы ради дочери вы должны окончательно решить, какой общественный строй исповедуете. Одно слово, да или нет, русские подделывают компакт-диски, роют яму под нашу экономику, убивают наших и ваших собак, из-за них плачут наши дети. Да или нет? Польша для кацапов или Польша для поляков? Решай, мужик, потому что мы тут лясы точим, а эти гады вооружаются.

Я смотрю на преждевременно почерневшую Анжелу: измазанная сажей девочка лет пяти пялится в мою сторону и ждет, когда я вернусь и отслужу службу за упокой Суниной души. Души Великомученицы Суни, погибшей за чистоту польской расы. Убиенной русскими с особой жестокостью за польское происхождение.

Но еще я все же смотрю на сайдинг, брэндовый как-никак, куча бабок уплочена, почти что неизношенный. И тут в моем мозгу в один момент все кристаллизуется, все становится ясно как днем. Сайдинг я им на заклание не отдам, русский он или не русский, это уж извините-подвиньтесь. Анжела, иди-ка сюда, — зову я ее. Анжела подбегает трусцой. — Они хотят мне сайдинг в бело-красный цвет покрасить, говорю я ей вполголоса в сторонке. Она бессмысленно смотрит мне то в правый глаз, то во второй, будто вообще не врубается, что такое белый, что такое красный, будто самое большее, на что она способна, это черный, и если бы я ей сказал: они хотят в черный цвет покрасить, то она бы сразу просекла, в чем суть. Как это — покрасить? — спрашивает она, и сразу видно, что она тупая как валенок. Ну, в польский цвет, — объясняю я ей как идиотке, — в польский цвет хотят покрасить, в честь Суни, в честь того, что ее русские отравили.

— Ты что, с дуба рухнул? — Анжела вдруг реагирует так, будто понимает, об чем речь. — Сайдинг ты б мог дать им покрасить, если бы тебе мать трахнули или левый луна-парк привезли в город. Или если бы тебя самого грохнули и твой труп изнасиловали. А в честь Суни они могут забор покрасить, так и скажи.

А ведь правильно говорит, не так уж глупа эта телка, котелок варит, когда я наконец открою свой бизнес, песок ли, аттракционы или транспаранты, неважно какой, возьму ее в отдел «калькуляторы».

— Сайдинг не трогайте, — говорю я мужикам без тени сомнения в недрогнувшем голосе. — А забор, так и быть, можете покрасить.

Они по очереди переглядываются, думают, куда бы меня зачислить: в за или в против.

— Я бы и забора не дал, — говорю я быстро, — но это за собаку мою, за слезы и боль моей дочери Анжелы, которой русские кровную обиду нанесли, ее лучшего друга замочили насмерть. За это я их ненавижу, за это забор моего дома будет символизировать объявление войны поляков с кацапами.

Тут я даже удивляюсь, какой же я хитрый, какой предприимчивый, как ловко слепил что-то из ничего, потому что они вынимают свой список с таблицей жителей, пялятся в эту таблицу с рубриками: пропольский, прорусский — и говорят:

— Ну, и куда его? — Тут второй, что чуток повыше, и говорит: на мой вкус, он явно пропольский. А этот первый ему отвечает: что пропольский — это ясно, но сколько пунктов? И опять переглядываются. Тогда высокий говорит: надо, значит, анкету-психотест заполнить. Распахивают куртки на своих комбинезонах и вынимают из карманов анкету-психотест. Вроде небольшая бумаженция, а все равно бюрократия, три вопроса, и что хочешь, то и делай. Я смотрю на них подозрительно, но анкету-психотест беру и отхожу с Анжелой на несколько шагов в сторону.

— Первый вопрос, — читаю я вслух. Работяги мне на это: при заполнении формуляра под угрозой административного наказания следует говорить правду. — О’кей, — говорим мы с Анжелой, и я читаю: первый вопрос. Представь себе, что начинается польско-русская война. Знакомый черточка знакомая говорит тебе по секрету, что он черточка она поддерживает русских. Что ты делаешь? А. Немедленно информирую домовладельца и полицию. Б. Выжидаю, мучаюсь совестью, но в конце концов умалчиваю о происшествии. В. Поддерживаю его черточка ее, потому что считаю, что русские граждане должны по-прежнему торговать поддельными сигаретами и компакт-дисками.

— И травить польских животных, — добавляет один из работяг типа мимоходом.

— Ответ А, — говорит Анжела.

— Ответ А, — подтверждаю я без промедления. Они зачеркивают А и говорят: хорошо. Анжела прыгает и хлопает в ладоши от радости, что мы правильно угадали. Тогда я читаю дальше: второй вопрос. Ты видишь на улице человека, который на одном из домов вешает красный флаг. Что ты делаешь? Ответ А: Немедленно срываю вражеское знамя.

— А, — говорит Анжела.

— Хорошо, — отвечают работяги. И тот, что повыше, добавляет: ну, тогда, может, сразу перейдем к ключевому вопросу, чего тут резину тянуть, если вы заранее знаете правильные ответы. Тот, что пониже, говорит: о’кей, точно.

Третий, последний вопрос. В последнее время засоленность реки Неман возросла на 15 %. Подчеркиваю: на 15 %. Состояние природной среды этих окрестностей ухудшилось, а воды Немана приобрели ультрамариновый цвет. Правда ли, что ответственность за такое положение вещей ложится на русских? А. Да. Б. Не знаю. В. Конечно. Вэ! — сразу же отвечает Анжела, работяги переглядываются, и тот, что повыше, добавляет: девять пунктов из десяти, самый лучший результат в рубрике «вооруженное отношение к расовому врагу». Ну, значит, красим забор, что поделаешь, мы сюда не лясы точить пришли. Записывают что надо куда надо и принимаются за забор.

Мы с Анжелой идем кончать эту херню с собакой. Я типа стою в сторонке и думаю про Суню, что какая бы она там ни была, а все равно жалко, что сдохла. Анжела своим военно-морским шузом загребает на нее землю, и я вдруг гляжу, что Суня пропадает из вида, точно телевизионное изображение с экрана среди помех, она типа порастает землей.

— Чао, бамбина, — говорю я Суне в последний раз. — Классная ты была сучка, только немного жирная.

Анжела смотрит на меня пристально, не в ее ли адрес намек, и загребает землю дальше. Потом говорит: хватит. А теперь отслужим богослужение, небольшой фокус-покус, чтобы Суня не попала туда, куда нам с тобой, Сильный, прямая дорожка, а мы с тобой попадем в ад, как в яблочко, на самое дно, да еще нас обломками сверху придавит, пустотой присыплет. Ты еще будешь свидетелем моей гибели под руинами, под камнями и обломками. А я буду смотреть на твою гибель. Такой вот конец. Давай, Сильный, чтоб Суня избежала нашей участи, тяжких страданий.

После чего утаптывает землю, вырывает несколько корней с травой и сажает их в землю на могиле Суни.

— Бог переворачивается в гробу, когда все это видит, — говорю я и крещусь.

— Ну, ты, кончай понты кидать, — говорит Анжела и хватает меня за руку, отчего меня дрожь пробирает по всему позвоночному суставу, потому что мне кажется, что это сама смерть, злобная и бешеная старуха-смерть схватила меня за руку и ведет на ту сторону реки.

— Ты что, с ума сошла? Пусти, — говорю я и удираю на крыльцо. Анжела смотрит на меня с некоторым изумлением и говорит: вчера ты относился ко мне по-другому, с нежностью. Но раз так, ладно. Нет так нет. Совсем необязательно держаться за ручки. Это мещанство. Каждый из нас свободная, независимая и отдельно взятая личность. Не знаю, что ты там себе думаешь, но я тоже независимый, отдельный и индивидуальный человек. И мы должны внести в этот вопрос ясность. Я не собираюсь отказываться от своих друзей, от своих привычек и хобби. И хочу, чтобы ты об этом знал.

А потом началось. Только мы успели войти в дом, надеть тапочки, шлепанцы, вдруг как зазвонит звонок, раз, второй, третий, как начнет кто-то валить в дверь кулаками. Охрана порядка. Или, то же самое, только хуже, Изабелла. Шутки в сторону, думаю я и, чтобы не пошел слух, что ищут моего братана, чтобы не пошел слух, что в нашей семье живут одни уголовники, говорю Анжеле, чтоб немного привела комнату в порядок, а я пока открою. И вовремя, потому что Наташа не успела еще в автоматически закрывающейся двери типа «Герда» пробить насквозь дыру в форме своего шуза. Хотя самой малости не хватило.

Смотрю я на нее. Наташа — это Наташа. Мы с ней познакомились на дискотеке. Хотя я понятия не имею, что она в День Без Русских делает в этом городе, в эту пору, в этой квартире. В свое время она катила бочку на Магду, мы как раз с Наташей познакомились, когда Магда пришла ко мне жаловаться, что какая-то мымра к ней пристебывается, и если бы у нее был настоящий парень, то он бы сказал этой суке, чтобы держалась подальше. Мы тогда с Магдой немного встречались, между нами уже завязалось довольно близкое знакомство, ну и пришлось мне идти выяснять отношения. Наташа мне сказала, что ненавидит Магду за одну ее рожу и что, когда она идет через танцзал, то пусть лучше Магда прижмется к стеночке и притихнет. Потом мы с ней тусовались довольно близко. А теперь она стоит в дверях и пялится на мои штаны, как будто у меня там стрелка присобачена, которая сейчас качнется, подползет к животу и покажет карту погоды на ближайшую неделю. Сегодня ожидается исключительно красная с порывами до черной погода с прояснениями. Сегодня будет русская погода. Над городом собираются красные тучи. День Без Русских из-за неблагоприятных погодных условий, возможно, придется отменить.

Я без понятия, чего она сюда приперлась, чего ей от меня надо. Спереди в волосах белая прядь. Хитрый взгляд. Небольшой горб.

— Депресняк? — спрашивает она меня на тему моих штанов, сально улыбаясь, мол, я кое-чего знаю, но не скажу. Хотя вообще-то Наташа классная телка. Только на что это она типа намекает? Типа со мной что-то не так, типа половые отклонения, окончательное и бесповоротное половое расстройство: прощай, мол, джордж, ты меня достал, из-за тебя я загадил себе штаны, и теперь тебе хана. Попытка убийства острым оружием. Хуже, почти самоубийство, игрушечный комплект для детей в возрасте от трех лет, звучное коммерческое название «маленькое самоубийство», кухонный ножик и крохотный гробик для джорджа из не разлагающихся в земле синтетических материалов, на цепочке. А для тех, кто позвонит первый, сюрприз от фирмы, чехольчик.

— Нееееееа, это одна моя знакомая, — говорю я Наташе на тему этих штанов, хотя надеюсь, что Анжела не слышит, а убирается в комнате.

— Фу, просто свинья, а не знакомая, это ж надо было так тебя уделать, а? — говорит Наташа, слюнявит палец и пытается стереть там, где надо.

— Ага, — говорю я. — Просто извращенка. — Наташа в ответ спрашивает, извращенка это что, имя у нее такое или фамилия, потому что она про анкетные данные меня спрашивает, а не про подвид.

И, нагло глядя мне прямо в глаза, дальше трет мне штаны своим пальцем. Ну, я ей на это начинаю постанывать. Она тогда меня отпихивает, кричит, что я такая же свинья, как и все, что она ко мне по-дружески, а я ей тут вылезаю со своей поганой эрекцией, и что, может, у меня или у моего братана есть какая травка, что-нибудь нюхнуть, потому что она за этим пришла.

— Заткни свою зяпу, ладно? — говорю я ей. — На полтона тише. У меня в гостях двоюродная сестра, — отчитываю я ее. — Заливаешь? — шипит Наташа, входит и на цыпочках адидасов идет в комнату, куда нагло заглядывает. — Никакая это не сестра, — шипит она в мою сторону, — это какая-то садомазохистка, какая-то мрачная проблядь. — Ты это, заткнись, понятно? — шиплю я ей, и мы вдвоем смотрим в дверную щелку. Анжела на коленях довольно-таки заторможенно собирает бумажки и окурки с пола. — Мля-а-а-а, она вообще живая или ты ее с кладбища приволок? Может, это вообще труп на батарейках? — шипит Наташа, пихает дверь и входит. — Привет рабочему классу. Ну, и как тебя зовут? Меня, например, Наташа. — Подает Анжеле руку и говорит: Ната. Ната Блокус.

— Анжелика, — говорит Анжела, — но если хочешь, можно просто Анжела.

— Анжела, значит? — говорит Наташа и подтягивает штаны.

— Просто Анжела, — говорит Анжела.

— Классные у тебя браслеты из гвоздей. Почем брала? — говорит Наташа.

— Смотря какой, — отвечает Анжела, поднимаясь с колен. — Они все разные, но в основном я их покупала сегодняшним летом в туристическом городке Закопане или на других высокогорных экскурсиях.

— Класс, — говорит Наташа. — Просто завал.

Отходняк у меня просто голимый. Я до сих пор не знаю, говорил об этом или нет, но у меня череп сносит и вообще, наверное, я прямо сейчас умру. И не буду скрывать, что, глядя на Наташу, глядя на Анжелу, я задумываюсь над таким вот подозрением, что это ясный как белый день ад, специальный ад за барыжничество, за амфу, ад с незаходящим солнцем, с лампочкой в пять тысяч ватт прямо в глаза, с какой-то тусовкой, на которой веселятся две отмороженные телки, из которых одна, может, вообще давно уже жмурик, а вторая шастает по квартире, с отвращением поднимает разные вещи и бросает их назад на ковер. Как одночленная комиссия по делам произошедшего тут военного преступления. Как вьетнамский солдат среди зарослей сахарного тростника. Под одеяло на диване заглядывает: о, я вижу, тут была крутая резня, а, Сильный, кого это ты так уделал, извращенец, собаку свою, что ли, говорит она.

Анжеле бледнеть уже дальше некуда, поэтому она резко сереет. К тому же она вдруг отрыгивает, что грозит опасностью, может, на свет божий опять просится очередная порция камней. Нужно ее спасать, потому что как ни крути, а сегодня она проявила к нам с Суней большую доброжелательность и смекалку.

— У меня собака сдохла, — объясняю я Наташе, показывая на диван, — русские отравили. Она умирала в муках и все засрала кровью. Они ей скормили саморазрывающийся внутри жертвы патрон. Противопехотную мину в еде, — говорю я, сажусь рядом с Анжелой на диван и утешительно обнимаю ее рукой. — Она нам всю квартиру загадила, мы ее только что похоронили.

Наташа смотрит на меня каким-то непонимающим взглядом, потом вдруг резко встает.

— Не гони волну, Сильный, мне твоя собачья ферма по барабану, меня не интересует, на какой бок твоя собака перевернулась, когда сдохла, на левый или на правый. Ты мне лучше скажи, где у тебя товар заначен, потому что про погоду и хобби мы, конечно, можем потрепаться, но не тогда, когда мне так подышать приспичило, что я сейчас обоссусь.

Тогда, поскольку я не отвечаю, она идет на кухню. Начинает открывать шкафчики, хлопать дверцами, кастрюлями греметь, где товар, Сильный, где у вас, бля, товар, от тебя, дебила, толку не добьешься, у тебя совсем кукушка съехала, ты уже не знаешь, где кухня, где ванная, не говоря уж о том, куда стафф заныкал. Это ж три дня назад было, а сейчас ты даже не помнишь, как тебя тогда звали, Червяковский или еще как-нибудь.

Анжела остается в комнате, а я, как хозяин дома, тащусь за Наташей, бессильный перед лицом ее гнева. Как только я попадаюсь ей на глаза, она сразу начинает орать: вали отсюда, я сама буду искать, от тебя, Сильный, толку как от козла молока, иди себе эти кишки со штанов соскреби, а то видон у тебя, будто сам себя выпотрошить пытался. Пошел вон, кому сказала, смотреть на тебя не могу.

Ну, и я выхожу в коридор, мыкаюсь там, оглядываюсь по сторонам. Меня глючит, что я огромный кусок ваты, который катается по квартире туда-сюда, какие-то резкие порывы ветра носят меня из комнаты в комнату. Это типа сон у меня такой, мне вдруг кажется, что с потолка сыплется снег или град, белые бумажки, большой белый тюль медленно на меня опадает. В комнате бушует ветер. Меня сносит назад. Ветер дует сверху и сносит меня под пол, в подвал, внутрь Земли, где белые мигающие черви заползают под мои веки. Я вхожу в кухню, и сон тает. Грохот, бардак, разбитые стаканы на полу, моя кружка с гномиком тоже, из шкафчиков вытащены все тарелки и разложены по полу. Наташа у стола, то, что там стояло, сбросила на пол, башкой оперлась на руку. Высыпала на кухонный стол борщ в порошке и — телефонной картой, тук, тук, тук, делает себе дорожку. Потом берет ручку «Здислав Шторм» и втягивает борщ, при этом страшно чихает и плюет розовой слюной в раковину.

— Мля-а-а, Сильный, тебе сейчас будет хана, — заплетающимся языком обещает она. — И твоей панке тоже.

Она плюет в кучку борща и размешивает ее пальцем. Встает, идет в комнату. Я за ней. Когда она идет, поднимается ветер, развевает Анжелины волосы, портит ей прическу. Наташа открывает бар. Все бутылки по очереди. Тем, что ей не по вкусу, она полощет рот и выплевывает прямо на ковер. Плюет она классно. Куда хочешь попадет. Умеет. Тут она плюет в меня, прямо в лицо. С такой вдруг силой, что меня шатает на пару шагов назад. Это было мартини.

— Знаешь, за что? — говорит Наташа, набирает глоток и выплевывает мне его с ненавистью прямо на ширинку. — Знаешь, за что, мудила? За то, что я сегодня злая, за то, что во всем городе нет ни грамма нюхты, потому как День Без Кацапов сегодня, и все в городе должно быть супер и бантик на ратушной башне, фейерверк мэру в жопу, здоровое общество с грилем на балконе, а на каждом окне горшок с цветком. И еще, бля, за то, что ты вместо того, чтобы помочь мне искать товар в твоем же собственном доме, потому что Магда мне наводку дала, что он точно тут есть, и я этого так не оставлю, а ты вместо того, чтобы мне помочь, прохаживаешься, как болгарская плечевая. Сваливай с моих глаз, дай мне лучше закумарить, а то как въебу. Две дай. Давай все что есть.

Тут она поворачивается к Анжеле: я и на тебя плюну, не боись, я изи, потому как вижу, ты такая хилая, что тебя снести может.

Анжела смотрит на нее, разинув рот от удивления: тебе вообще не пришлось бы на меня плевать, говорит она Наташе, убирая волосы с лица, если бы ты умела сдерживать свои негативные эмоции.

Наташа смотрит на нее, что у нее на уме неизвестно. Сильный, говорит, ты ее за сколько купил? Признавайся, она, наверное, была в уцененных товарах. После чего плюет Анжеле очень, как обещала, легонько прямо в глаз редкой, белой слюной.

Тут Анжела резко встает и, схватившись за рот, несется в туалет. Наташа ни с того ни с сего плюхается на диван и накрывается одеялом: Сильный, — бормочет она, — Сильный, кончай жопиться, давай продадим этот видак русским, будет хоть какая-то капуста, а, будь другом. Мы сразу же возьмем тачку, поедем к Варгасу и купим. Мамаша твоя даже не просечет. Тебе половина товара, мне половина, и твоей френдихе тоже дадим полизать. Ну чего пялишься, я сегодня выгляжу как говно в лесу, и ты не лучше, иди, иди сюда, обними меня, ты мне лучше скажи, как звали мочалку, которую ты вчера трахнул, я ведь знаю, что трахнул, а с собакой это ты заливаешь, она хоть красивая была, волосы у нее красивые, блондинка или брюнетка? Это та, что ща блюет?

Я ей тогда шепотом на ухо говорю, чтобы шла куда подальше.

Она мне громким шепотом отвечает: ты что, не мог себе кого поприличнее найти, без течки? А у тебя залысины, Сильный, я тебе сразу скажу, скоро ты начнешь лысеть, свинья.

Говоря это, она нежно прижимает свои губы к моим губам, и, когда я думаю, что вдруг все между нами пошло по правильному пути и что она классная герла, ради нее я могу даже бросить Анжелу, она изо всех сил плюет мне прямо в рот, всю свою слюну, все, что у нее было, а может, даже больше, все свои внутренности, все органические жидкости своего организма, какие у нее только были, потому что этого столько, что я захлебываюсь.

Из туалета доносятся звуки рвоты.

— Ты куда с языком лезешь, ну куда? — говорит Наташа. — А тебе бы было приятно, если б я тебе язык сунула в чистый рот? Ты что, псих? Скотина. Свинья.

— Говори, где торч заначил, — говорит она, садится на меня верхом и сжимает руки на моем горле. — Потому что щас тебе будет хана, все, беру телефон, звоню в полицию, потому что раз ты не знаешь, пусть они приедут и поищут как следует. Бля, ну и видон у тебя, если бы ты себя видел. Я себя тут чувствую как на твоих похоронах. Сильный умер, Анжела! А классный был чувак, веселый такой. В земле мы его хоронить не будем, потому что грехов на его совести слишком много, он торч заначил и не хотел делиться. Похороним-ка мы его в диване, чтобы мать могла часто его навещать, когда будет себе на ночь диван раскладывать. Классный был пацан, мы все скорбим по тебе, Сильный, одноклассники и одноклассницы, твоя первая учительница, Анжела тоже, хотя ей самой херово. Эта сука Наташа, которая тебя придушила, еще за свое ответит, но она была права, ты просто хамло, что не дал ей тогда задвинуться.

Она душит меня все сильнее. Она душит меня все сильнее и сильнее. Она меня сейчас, кроме шуток, насмерть задушит, что я совсем умру. Вся моя жизнь пролетает у меня перед глазами. Такая, какая была. Садик, где я узнал, что самое главное для нас — это мир во всем мире и белые голуби из бумаги для рисования по 3000 злотых за альбом, а потом вдруг по 3500 злотых, принудительный тихий час, описанные трусики, эпидемия кариеса, праздничные утренники, насильное фторирование зубной полости. Потом я вспоминаю начальную школу, злющих училок в блестящих блядских сапогах, раздевалки, сменную обувь и школьный музей, мир, мир, бумажные голуби, порхающие на хлопчатобумажной нитке по всему вестибюлю, первые гомосексуальные контакты в раздевалке физры. Потом пэтэуха, Арлета, девушка моего кореша из нашей группы, я ее поимел на экскурсии в Мальборк, это была моя первая женщина, хотя, вообще-то, у меня возникли проблемы, и даже очень, потому что она была для меня слишком быстрая. Потом были в больших количествах другие, хотя я ни одну из них не любил. Кроме Магды, но между нами все кончено.

— Птичье молоко, идиотка, — хриплый стон вырывается у меня из-под страшного Наташиного нажима. Она мне прямо в лицо пускает с высоты струйку слюны: какое птичье молоко, бля, птичье молоко у тебя ща ушами пойдет, если не скажешь, — говорит она и придавливает мне желудочное содержание коленом.

— Ну, в птичьем молоке товар, — мычу я, и она меня отпускает, спрыгивает с дивана, даже кроссовки эта падаль не сняла, и все пока еще хорошее птичье молоко вываливает на ковровое покрытие, а мне потом собирать. Вслед за молоком на пол падает один малюсенький, последний, пакетик с товаром. Дорожка у нее получается толстая, как дождевой червяк. От этого вида у меня даже сил нету подняться с дивана, в глазах темнеет, и я смотрю на свои ногти. Она себе уже «Здислава Шторма» с кухни принесла, но вдруг задумалась и вдруг делит на три дорожки.

— Ладно, пусть будет по совести, — говорит она. Одна дорожка потолще, вполне упитанная, вторая такая тонкая, что я скорее словлю кайф от растворимого борща, а третьей типа вообще нету.

— А я что, блин, а я что, хуже? — ору я и ощупываю свои повреждения в результате клинической смерти через удушение, до которой меня довели. Наташа тут же поворачивается задом и свою дорожку хлоп в нос, потом кусок моей и кусок Анжелиной, и не успел я сорваться с дивана, она мне уже такую речь толкает: а чё те? Мало? Мало тебе? Если мало, догонись ширяловом.

Однако она тут же смягчается и, шмыгая носом, говорит: ну, иди сюда, иди, тетя тебе поможет. Оп-ля. И стаскивает меня с дивана, на котором меня типа обуяла слабость, хотя скорее всего это из-за систематичности, с которой я в последнее время балуюсь амфой. Ну-у-у, — говорит Наташа, — иди, иди, не бойся, легкая инвестиция в носоглотку, и будешь как новенький. Сильный, прямо из магазина, еще в коробочке, еще с этикеткой. Вот. А ща шморгни носиком. О-о. Ща будет хорошо. Хотя на старость импотенция гарантирована.

Когда она мне уже немного помогла справиться с дорожкой, она оглядывается и говорит: ну и бардак у тебя, Сильный, тут надо пропылесосить, у меня сильное желание как следует пропылесосить весь этот срач, понимаешь, раз и навсегда. Но если я возьму пылесос, то так тебе пропылесосю, что и ковер втяну, и пол втяну, и подвал втяну, все. Весь дом к черту, весь русский сайдинг обрушится. Так что лучше ты мне не давай. Или дай, но в розетку не включай. Уж я тут пропылесосю. А ты, Сильный, не-е-ет, ты не того, давай приводи себя в порядок, такой большой мальчик, а штаны заменструячил, выглядишь как кассир в мясном магазине, мне от одного твоего вида плохо.

Ну, и я снимаю эти штаны, потому что уже вроде получше себя чувствую, картинка проясняется, чай настаивается. У тебя слишком худые ноги, говорит она, потом поднимает с земли ручку, смотрит на нее и говорит: Здислав Шторм, «Производство песка», ты его знаешь?

Я говорю, что не знаю, хотя Анжела, которую сейчас так кошмарно полощет в туалете, вроде бы знает. А Наташа мне, в курсе ли я, что это за чувак? Я говорю, что он типа песок производит. Она спрашивает, нал у него имеется? Я говорю, что, может, да, а может, и нету. Она говорит, что сейчас мы поедем к нему, напомним про мое с ним знакомство или лучше про его знакомство с этой Анжелой, она сделает фокус-покус, и мы снимем с него бабла завались сколько, и тогда День Без Русских будет наш день, гриль, киоски с напитками, все раскупим подчистую, что там есть.

И раз-два, у нее уже все готово, план составлен, я тут только мальчик на побегушках, для действий, не требующих умственного напряжения, посуду там помыть, дверь в сортир, где блюет Анжела, закрыть. Наташа осматривает содержимое шкафов, эту блузку, Сильный, надо выкинуть, не знаю, что на эту тему думает твоя мамаша, но я бы в ней даже в подвал не пошла. Потом на ковровом покрытии она находит Анжелину открытку от подружки из Щецина, ту, что Анжела, сматываясь вчера в спешке подальше от моего гнева, бросила где-то около дивана, и громко, по слогам читает ее. Ну, бля, говорит, это кто ж писал: классно отдыхаю, много гуляю на свежем воздухе, погода хорошая, солнце. Костер. Охренеть можно. Сильный, ты ее знаешь? Богатая, наверное, телка, раз поехала в санаторий лечить свои мозоли, как думаешь, может, мы с нее какие бабки стрясем? Сечешь? Но никакого насилия с кровопролитием. Лучше всего письмо с угрозами. Напишем по профессиональному шаблону. У твоего братана должен где-то быть такой шаблон. Одно письмо, что она скоро погибнет. Второе, что скоро погибнут ее дети. А третье, что она уже труп, уже, считай, в гробу. Если денег не даст. Но, бля, понимаешь, в чем загвоздка? В том, что она из Щецина. Эта мутотень займет у нас кучу времени, а нам сегодня надо подняться, на День Без Кацапов. Иначе мы тут никто, не котируемся. Значит, остается только этот Шторм. Чтоб на деньги опустить. Ему уже не выкрутиться, ему улыбнулось колесо фортуны. И тогда мы, Сильный, мы с тобой, устроим в этом городе такой порядок, что ни кацапы, ни наши оглянуться не успеют, как останутся без капусты. Мы введем тут новый строй, еще сегодня. Всё, у кого что есть, сотовые телефоны, кошельки, ключи от квартиры, сигнализацию от машины, все сложить посреди площади.

Тут она меня достала. Обе они достали. Нюхают мою амфу, устраивают бардак. Они меня просто гнобят. Одна блюет, вторая мне зубы заговаривает, и я спрашиваю, это что, двухчленный союз психического истребления Анджея Червяковского? Они друг дружки стоят, им бы пожениться и конец туфте, женско-женский коллектив, дети войны, фирма, специализирующаяся по амфе и панадолу, каменная блевотина, Наташа занялась бы вымогательством, Анжела день-деньской вышивала черные салфетки. А номер моей мобилы пусть забудут.

— Наташа, а теперь заткнись, я хочу предложить тебе кое-что на выгодных, блин, условиях, — говорю я весь на взводе. — Слушай сюда. Хочешь, я продам тебе Анжелу? В натуре. Хочешь, она будет твоей рабыней? Она хорошая. Общительная. Стихи умеет читать. Тебе с ней будет хорошо. Она тебе попку подтирать будет, еду пережевывать, а если попросишь, может тебе выблевать что только захочешь. Камень. Амфу в пакетике. Кислоту. Курево. Что только закажешь. Познакомит тебя со Здиславом Штормом. Будет за тебя твою печать шлепать. Будет твоей секретаршей.

Наташа перестала мечтать, смотрит на меня как на идиота. Иди ты в жопу, говорит. Тебе уже совсем крышу снесло. Хрен тебе с маком, я в такие игры не играюсь. И ты меня в свои махинации не впутывай. Товар-то левый. Я тебе не дура, что к чему, разбираюсь. Торговля живым трупом — это торговля живым трупом. Да и на кой она мне? С баблом напряг, а тут и жрачка, и прививки, и на прогулку своди, ты меня что, за идиотку держишь, на хер мне все это. Ты ее себе сюда привел неизвестно откуда, из пекла, небось, вытащил, ты и занимайся, а меня своими проблемами не парь. Хотя я тебе вот чё скажу. С этого, может, и был бы какой прайс, но сначала надо перебазарить с Варгасом. Он, может, чего и придумает, хотя больно уж большой геморрой с ее переброской на Запад и так далее.

— Как хочешь, — говорю я Наташе и иду в сортир, потому что все-таки я уже типа привык к Анжеле, к тому, что она оказалась живая и все еще живет, и я уже не могу себе представить, что она, к примеру, умерла. Поэтому я иду в туалет. Анжела жива. В традиционной позе висит через край унитаза и возвращает ему свои внутренности. После вчерашнего там немного должно остаться. С виду органического происхождения, белое, в унитазе плавает только один отдельно взятый камешек, и я узнаю в нем гальку с дорожки к нашему дому. Остальное не знаю что. Известь для побелки, школьный мел, краска, которой она хлебнула, когда работяги зазевались.

— Ну что, все пучком? — спрашиваю я ее и пинаю ногой. Она жива. Смотрит на меня взглядом обшмаленной над газовой плитой курицы. А я ей говорю дальше: знаешь что, Анжел ка? Это у тебя всегда так? Ну, рвота эта? Потому что я не знаю, ты в курсе или нет. Но это может плохо кончиться. Ты себе как ни в чем не бывало спокойно блюешь, и вдруг оказывается, что ты выблевала собственный желудок. Или, например, вывернулась наизнанку. Или тебе это в кайф?

Анжела вытирает рот и смотрит на меня так, что я начинаю подозревать, уж не было ли еще хуже и она вытошнила свой позвоночник вместе с мозгами. После чего она окончательно закрывает глаза. Я беру ее под мышки. Потому что может вернуться Изабелла, захочет пописать и споткнется об Анжелу, и сразу начнется вой и скрежет зубовный, что в доме опять беспорядок. Я зову Наташу. Наташа берет ее за ноги. Отнесем ее в комнату твоего братана, в вытрезвитель, решает она. Ну, несем. Ложим на кровать. Наташа поднимает Анжеле руку. Рука опадает. Наташа садится ей со всего маху на живот. Тут сразу же какое-то бульканье, и я кричу: осторожно, блин, но, к счастью, это только белый пузырь вылетает у Анжелы изо рта и сразу же лопается.

— Я не знаю, где ты ее, Сильный, взял, но одно для меня ясно как день. Это испорченный экземпляр, с изъяном, — говорит Наташа. — Даже на Запад ее не возьмут, разве что на запчасти. Но все равно внутренности попорчены, придется вырезать, так что навару никакого.

Тут меня начинает трясти от злости.

— Она что, совсем двинулась? — кричу я, потому как все это меня уже добило до ручки, до полной утраты психического равновесия. — Совсем охренела? Или обязательно хочет мне подосрать? Ментов наслать на флэт? Да эта хата бывает так набита амфой, что трещит по швам. Вся сплошь ведь оштукатурена амфой. А эта идиотка устраивает тут себе сеансы самоубийства, или она думает, что время и место подходящее и компьютер можно запросто отключить, добро пожаловать в наш приют для самоубийц, комната отдыха для покойников, нашла себе эвтаназию по дешевке, она должна наконец подумать всерьез, блин, и просечь фишку, что ее в этот дом пускают, но только при условии, что она живая, а если у нее руки чешутся руки на себя наложить, пусть ищет себе другое место. За калиткой и ни на миллиметр ближе.

Пока я бьюсь в этой истерике, Наташа со скучающим лицом ставит на Анжеле научные опыты. Немного морщась, заглядывает ей в рот, щупает зубы, из-за этого ей потом приходится вытирать руку о штаны, роется у нее в карманах, в сумочке и вытаскивает какие-то бумажки, письма, открытки.

— Слышь-ка, успокойся, не все потеряно, мы на ней еще бабла шибанем, вот увидишь, — говорит она мне. Одна из бумажек — ксерокс диплома из туристического лагеря в Бещадах за второе место в беге по спортивному ориентированию. Его Наташа сразу же рвет, а обрывки засовывает Анжеле в карман и говорит: когда эта мокрая курица проснется, подумает, что взбесилась и в бешенстве сама его порвала. Потом берет два засморканных гигиенических платка, вытирает ими с Анжелы пыль и тот белый яд вокруг рта и тоже засовывает в карман. Под конец попадается совсем крупный глюк, письма какие-то. Я думаю, нет, все-таки эта Анжела идиотка: чтобы сначала носить неотправленные письма в сумочке, а потом схлопотать летальный исход в присутствии Наташи, ну, блин, полное отсутствие инстинкта самосохранения, вообще.

Но чему быть, того не миновать. Дело сделано, Наташа разрывает зубами конверты и идет в салон, я тащусь за ней, сажусь на диван и заглядываю через плечо. Наташа вслух, по слогам читает первое письмо. Там написано так. Уважаемые господа, дорогая дирекция. Громко и решительно я заявляю свой голос протеста и возмущения против того, чтобы в Польше были зоопарки и цирки. Я громко и решительно требую освободить находящихся там животных и выдворить их к себе на родину. Я громко и решительно требую освободить несовершеннолетних детей от обязанности посещать в рамках школьных и прочих воскресных экскурсий эти места казни, жестокости и безвинного страдания братьев наших меньших. Мой жизненный девиз: если хочешь, чтобы твой ребенок увидел боль, пойди с ним в цирк. Я учусь на третьем курсе экономического лицея. Мое хобби — это, кроме всего прочего, животные и звери. Вместе с друзьями я организовала общество экологической пропаганды животных, председателем которого являюсь. Мы не угрожаем, но предупреждаем. С уважением, ученица третьего курса экономического лицея номер два Анжелика Кош, семнадцать лет.

— У нее фамилия Кош? — спрашивает Наташа, глядя с недоверием. Потом берет с пола ручку и своим безграмотным почерком приписывает так: пэ эс. И вааще можете нам отсосать. Больше писать мне некогда, я спешу в ад. Чао какао, смерть предателям.

После чего, ехидно хихикая, заклеивает конверт вынутым изо рта куском жвачки. Потом еще два письма. Точно такие же, только через копирку, среди них одно — жене президента Иоланте Квасневской, а второе — зоопарку в Островце Свентокшиском. На первом Наташа дописывает: пэ эс. В случае дальнейшей организации концентрационных лагерей в целях привлечения немецких туристов мой приятель Сильный убьет тебя, твоего мужа и детей. До скорой встречи в аду. А на втором то же самое, чтоб отсосали. Потом она возвращается в комнату моего братана, а я за ней. Анжела типа слегка очухалась, и я какое-то время даже переживаю, что она слышала через стенку, как мы с Наташей читали ее корреспонденцию. Однако Наташа видит в этом ноль проблем. Анжела, повернись-ка на минутку лицом к стене, а? — говорит она, и, когда Анжела бесчувственно смотрит на нее и бесчувственно поворачивается, Наташа опять засовывает письма назад в ее сумочку.

— А что, у меня там что-то есть? — пугается Анжела слабым голосом.

— Ага, — говорит Наташа на полном серьезе, — комар сел тебе на жопу и хотел укусить, но я прихлопнула гада. Теперь можешь не бояться.

— Спасибо, — вяло, как мертвая вяленая рыба, улыбается Анжела. — А какую музыку ты слушаешь?

— Да всякую помаленьку, — отвечает Наташа, глядя типа свысока, и я начинаю бояться, что у нее кукушка съехала и она сейчас возьмет колонку от музыкального центра и съездит Анжеле прямо в табло.

— А какую больше, грустную или веселую? — настаивает Анжела, не чувствуя опасности.

— Может, такую, а может, и другую, — говорит Наташа, а я боюсь, что она собирает слюну, чтоб умыть Анжелу. — Разную. Медленную, но иногда быструю тоже.

— А из быстрой тебе какая нравится? — интересуется Анжела, подпираясь локтем, но тут из нее раздается кашель, скрип, и она выплевывает в воздух нехилую белую тучу пыли или пудры.

— Разную, но в основном я больше всего люблю клипы, — отвечает ей Наташа. — Но меня не заводит, когда поют какие-то блядские лесбиянки, которые, если их прямо сейчас хоть кто-нибудь не трахнет, просто обоссутся. Мне больше нравится, когда мужики поют. Например, хип-хоп, английские песенки о том, что вокруг террор и мы живем тут как в гетто, вот.

— Я тоже про это люблю, — говорит Анжела. — А какие ты читаешь книжки? — И тут же добавляет: — Или журналы?

Наташа отвечает: ой, долго рассказывать. Да всё понемногу. Программу телепередач. Рекламные щиты. Иногда комиксы. Про приключения опять же. Конан Истребитель. Конан Варвар. Конан один в большом городе. Эту серию я когда-то всю прочитала. Плакаты тоже люблю читать. Анекдоты. Раздел юмора. Программы.

— Класс, — говорит Анжела, — прямо точно как я. А худеть ты любишь?

Тут Наташу типа осеняет, она на минуту впадает в столбняк, а потом вдруг так резко наклоняется над Анжелой, что та перестает мочь нормально дышать и фиолетовые тени с глаз Наташи сыплются ей прямо под веки. Не знаю, что мне теперь делать, чтобы не обидеть Наташу, которая чувствует себя в моем доме свободно, и, может, это она просто хочет с Анжелой пообщаться поближе.

— Кто тебе, бля, платит? — говорит Наташа прямо в рот Анжеле. — Отвечай, сволочь. Ну. Раз-два.

— За что платит? — плаксивым от удивления голосом говорит Анжела, она очень удивлена и хочет типа прояснить ситуацию.

— За информацию, бля, обо мне, — говорит ей прямо в рот Наташа.

— За какую информацию? — шепчет Анжела.

— Я тебя не спрашиваю про информацию, я тебя спрашиваю кто? Слушай, бля, вопросы. Соврешь, убью. Кто тебе платит? Москва?

— Не грохни ее ненароком, о’кей? — спокойно говорю я Наташе.

— А ты, Сильный, иди лучше подрочи, — говорит она мне, встает и идет ко мне с таким выражением, что я делаю шаг назад, потому что боюсь эту суровую и резкую герлу. — Что, Сильный? Может, ты не против, что твоя мурена мне устраивает допрос, я ща повернусь к ней назад, а она уже вытащила фонарик и мне по глазам светит? Мы тут лясы, бля, точим, погода, бля, безоблачная с прояснениями, художественная культура и литература, а она тем временем звонит на мобилу Здиславу Шторму и все передает русской разведке, каждое мое слово плюс еще от себя кое-что добавит, личные, бля, впечатления? А? Кто за этим стоит? Говори. Левый? Варгас?

— Ты знаешь Здислава Шторма? — тут же оживляется Анжела.

— Ясно. То есть вообще-то нет. Но если бы я хотела, я бы знала, — говорит Наташа, а потом ко мне: — Ты ей не говорил, Сильный?

— Типа что я ей не говорил? — спрашиваю я, потому что теряю нить разговора.

— Ну, что она даст Шторму, а прайс поделим на троих? — говорит Наташа.

— Нет, не говорил, — отвечаю я в полном согласовании с правдой.

— О’кей, раз ты не говорил, придется мне, — радуется Наташа и забывает про всю эту заморочку с разведкой. — Ну, значит, слушай. Есть такая идея. Это типа мы с Сильным придумали. Идея супер, поэтому слушай внимательно, а лучше записывай. Если, конечно, хочешь, чтоб тебя выбрали мисс на городском празднике День Без Русских, иначе ты себе даже булку без ничего с гриля не купишь. Я, вообще-то, тоже останусь ни с чем, а несчастье сближает. Короче, план такой. За те бабки, что у тебя в сумочке, мы берем тачку и заваливаемся к Шторму. Не дергайся, все ништяк, вдруг хватит, то есть на полдороги точно хватит, а потом договоримся как-нибудь. Адрес есть на ручке, которая у тебя в сумочке. Значит, заваливаемся мы к нему и начинаем базар. Что мы типа из общества экологической пропаганды животных и типа нам нужны бабки на охрану польских животных от русской заразы и полной ликвидации. У нас с собой разные бумаги, печати, папки. Тогда он говорит, что не даст, что тонет в долгах, бизнес прогорает, регресс, безработица, «Газета выборча». Тогда я выйду. Скажу ему, что хочу писать или что меня тошнит, неважно, вариантов тут завались, например, у меня вдруг месячные начались или что-нибудь в том же духе, и если я сейчас же не выйду, то он свое кресло вовек не отчистит. И тут вступаешь ты со своим сольным номером. Изящно наклоняешься, высовываешь язык. Читаешь ему стихотворение о животных. Не обязательно сильно романтическое, можно обыкновенное, важно, чтоб наизусть. Тогда он тебя раздевает и трахает. И все. Бабки у нас в кармане.

Анжела глядит на Наташу с нескрываемым восхищением, восторгом. Откуда ты знаешь об обществе экологической пропаганды? — спрашивает Анжела мечтательно, и видно, что ее растрогало до глубины души.

Наташа даже глазом не моргнула, откуда она знает, хотя мы оба знаем, откуда она знает.

— Читала в рекламе или в каком-то кроссворде, уже не помню, короче, неважно.

— Ой, правда? Мир так тесен. Не хочу хвастаться, но я председатель этого общества, — восторженно говорит Анжела. — Мы боремся за эмансипацию и освобождение животных, за их права, чтобы они могли о своих проблемах говорить собственным голосом.

— Ну, значит, нет проблем, — говорит довольная Наташа. — Но ты стишок хоть какой-нибудь знаешь? Необязательно про животных, лишь бы в рифму.

— Конечно, — улыбается Анжела, и ее зубы, растущие редко и как-то беспорядочно, как надгробные камни на кладбище, сияют блеском трупного счастья. — Я даже могу почитать ему кое-что из своих произведений.

Тут она типа совсем оживилась, встает, вытирает с губ и платья белый налет и осадок и говорит:

— Например, это. Роберту. Ну, на самом деле в начале три звездочки, но подразумевается Роберт. Ну, вы понимаете. Посвящается Роберту, это очень личное, но он этого уже никогда не прочтет.

И тут она начинает говорить курсивом. Очень много слов, я не в состоянии охватить их все вниманием, понять, есть в них рифма и смысл или нет. А она говорит нам вот что, переводя взгляд попеременно то на меня, то на Наташу: эпитафия пропащему человеку. Твои бессильные руки молчат в карманах. / Если хочешь знать, / нас никогда не было. / Если хочешь знать, / нас и сейчас нет. / Громко звучит минута молчания. / Она звучит в нашу честь. / И даже когда мы любовью заняты, / мы делаем это порознь. / Ибо ты себялюб, / и лишь себя самого ты умеешь любить.

— Здорово, — говорит Наташа и одобрительно кивает головой, а меня пихает в бок, чтобы я от своего имени тоже похвалил. — Ну ты ему и написала, да ведь он же просто голубой, импотент вонючий. Будь у меня такой талант, я бы точно так написала, точь-в-точь как твой стих, идентично. Только посвятила бы его Лёлику. И подписала бы по-другому: Блокус Наташа. Я ненавижу тебя, отстойный извращенец, я никогда не буду с тобой. Но вернемся к делу. Теперь давай какую-нибудь херню о животных, и в путь.

— О животных? — мрачно задумывается Анжела. — О животных у меня ничего нет, разве что о слипшемся колтуне крыльев, это очень грустное стихотворение, но с натяжкой его можно отнести к категории птицы. Из-за этих слипшихся крыльев, но оно очень грустное.

Мы с Наташей переглядываемся, как комиссия конкурса о животных. Ты как думаешь, Сильный? — говорит она. Я думаю только о том, чтобы они наконец свалили, потому что я хочу жрать, а эти две дуры сидят тут и беседуют о литературе. Так ведь я же им не скажу, что на самом деле думаю. Никак я не думаю, — признаюсь я и встаю. — На мой вкус сойдет, особенно если подчеркнуть, что посвящается Роберту. Это Шторма вконец смягчит в вопросе экологии, потому что это же его сын.

— О’кей, значит, пошли, — говорит Наташа и хватает Анжелину сумочку.

— Куда? — спрашивает вдруг Анжела с испугом, таращась на свою сумочку и черное в белые крапинки платье. Видно, что Наташа сдерживается из последних сил.

— В зоопарк на антиполитический митинг, сечешь? Отдайте животных назад. Оставьте в покое наших зубров. Освободите смотрителей.

Потом она хватает Анжелу за руку и тащит к дверям. Я шлепаю за ними, потому что мне хочется писать. Стоп, — поворачивается ко мне Наташа, — а ты куда собрался? Я стою и не знаю, что мне ей на это ответить, типа что, уже и пописать нельзя?

— Ты, Сильный, никуда не идешь, — говорит мне Наташа, — ты уже сегодня оприходовался и хватит. Да, сначала мы планировали иначе, но сейчас, как сам видишь, все сложилось по-другому. Анжела идет со мной, а ты остаешься дома. Простирнись, отскреби эти кишки, чтобы на празднике выглядеть как порядочный человек и снять себе какую-нибудь телку без месячных, которая тебе еще и на дурь заработает. Мы пошли, все, до свидания, пока.

Арлета пьяна и вставлена по самое не хочу, просто переносная комната смеха какая-то. Машинка для уничтожения документов: что ни скажи Арлете, из нее тут же это вылетает обратно. Через рот. В форме смеха, в форме обрывков, оберток, мусора, конфетти. И разлетается по воздуху. Игровой автомат какой-то, вместо глаз две неоновые лампочки, мигающие из-под непомерно разросшихся от амфы век, как два маленьких велосипедных фонарика. В куртке из змеиной кожи, в облаке блесток.

Она меня спрашивает, хочу ли я сигарету. Я говорю, что если у нее русские, то спасибо, я лучше пешком постою, мое дело сторона, и вляпываться в русофильство я не собираюсь. Она говорит, что никогда не курила русские сигареты, уж кто угодно, только не она, вот Левый — да, курил, и Бармен курил, а вот она, Арлета, никогда не имела с русскими почти ничего общего, собственно говоря, даже вообще ничего, если не считать пару-тройку раз, но это было давно и неправда, она была пьяная, и это было уже несколько лет назад, когда они еще не опускали польскую музыкальную промышленность и не раскрадывали польский песок.

Поэтому, когда она мне дает «Кармен», хоть и без акциза, я беру, а что мне остается, как не закурить.

И мы курим, молча. День Без Русских, праздник, визг и скрежет микрофонов, танцует художественный коллектив «Божьи коровки» и молодежная группа «Фантастик дэнс». Дым от гриля тоталитарно окутал весь город, жертвы из колбасы, ребрышек и других частей животного происхождения принесены богам во имя победы над захватчиками. Гарь ползет по улицам, стелется вокруг городского амфитеатра и пачкает те части зданий, которые типа должны быть белые. Поэтому наш государственный флаг теперь серо-красный, грязный орел на красном фоне с прокопченной короной. Анжеле это бы не понравилось, хотя я не знаю, где она теперь, наверное, уже трусы снимает. Окончательное и бесповоротное увеличение угара в естественном содержании воздуха, колбаса, мать наша насущная, приговорена к сожжению живьем, приговор приведен в исполнение, везде смерть, везде преступление, четвертованные животные, если б могли, кричали бы, но они уже не могут, органы речи у них уже конфискованы и запакованы в отдельные пакеты. Телячья гортань, ухо, глаз пропущены через мясорубку и продаются в упаковках по двести грамм, следующей зимой вырастут черные подснежники, следующей зимой во всем городе погаснет свет и все покроет мрак. Попкультура сажает на сцене свои фальшивые цветы, искусственные герберы, искусственные пальмы, суррогаты домашних цветов в горшках из неурожайной фольги, из стекловаты. В небо летят фейерверки, летят обертки конфет, летят листовки, лопаются мыльные пузыри, на столах переворачиваются бокалы.

И небо, как в день последнего апокалипсиса, темное, обвислое, стоит протянуть руку, и я всю эту фигню могу в один миг развалить, только швы затрещат, и вся конструкция ебнется прямо на город со всеми его пригородами, вместе взятыми. С чистилищем и всей производственной базой. Вот такая у меня мысля. А вывернутые наизнанку зонтики с надписью «Coca-Cola», как бело-красные лиственные растения, взывают об отмщении. Одноразовые вилки, одноразовые тарелки летят через городской амфитеатр туда же, куда и дым, как отдельный ветер.

Тут Арлетка говорит мне вот что. Если я куплю ей большую колу и чипсы, она мне кое-что расскажет, потому как ей кое-что доподлинно известно. Сто пудов. Я прикидываю, выгодно мне вступать в сделку с этой шмонью или не стоит. И говорю, что самое большое, на что она может рассчитывать, это маленькая кола, причем одинокая, без чипсов, это все, что я могу для нее сделать. А она мне, что у нее такие сведения, за которые можно купить килограмм амфы и целую курицу с гриля, но она мне делает скидку, потому что я ее хороший знакомый, кореш и друган, бывший парень ее подруги, а перед этим ее собственный бывший парень, что, конечно, меняет ситуацию в мою пользу, поэтому она мне скажет по знакомству за колу и чипсы. Тогда я говорю, пусть она мне скажет, а я уже определю цену, сколько эта информация на самом деле стоит. Тогда она говорит, что о’кей, но чтобы я не удивлялся и набрал побольше свежего воздуха, чтоб не задохнуться. Так вот, сегодняшние выборы самой симпатичной девушки Дня Без Русских в восемнадцать ноль-ноль выиграет Магда.

Я сижу как ни в чем не бывало. Полное самообладание. Типа и что с того, что Магда. И вообще, кто такая Магда? Может, когда-то я ее и знал, а может, мы с ней вообще незнакомы. Возможно, мы с ней когда-то и пересеклись, но теперь у нас нет точек соприкосновения, потому что все кончено, я покончил с этой сукой, с этой гребаной мисс, да я ее в таких ситуациях видел, в одних колготках, со сломанными ногтями, как она вылизывала швы кармана, в котором лежал пакетик амфы, как она трусы подтягивала, как смотрела телевизор и блевала себе на платье, потому что программа типа реалити-шоу так ее увлекла, что она не могла оторваться и сходить за тазиком. Да если бы теперь все это показать на экране, получился бы супержесткий мультик только для особенно взрослых с особенно крепкими нервами, потому что, если нервы слабые, они просто лопнут до крови и кости.

— Ну и что тут такого? — спрашиваю я типа равнодушно, чтобы не показать по себе никаких эмоций и впечатлений и чисто из вредности купить ей как можно меньше. Потому что это Арлетка, и стоит ей купить колу, как тут же появится Магда и скажет: дай глотнуть. А нет такого закона, чтобы она за мой счет развлекалась, потому что эту колу я проставил. Потому что это отравленная, фальшивая, черная кола, купленная на мои деньги и деньги моей матери, и, как только Магда придет и скажет: дай глоток, она сразу же ею и отравится, эта кола не пойдет ей впрок, она этой халявной, пахнущей моими деньгами колой просто подавится, закашляется и так захляпает свое красивое платье, что никто ее в никакие мисс не возьмет. И на Запад, делать карьеру секретарши или актрисы, она не поедет, потому что с таким кашлем ее никто через границу не пустит, чтоб она там не разносила бактерии и болезни, которые в Евросоюзе не имеют права на существование.

Арлета, однако, не теряет надежды, что ей удастся раскрутить меня на что-нибудь по существу. Это еще что, говорит она. Ты вот дальше слушай. Потому что это целая история, такого у нас в городе еще не было. Магда эти выборы выиграет, потому что дала одному организатору. Но дело того стоило. Теперь она вроде как получит горный велосипед и диадему, ну и знаешь, разные там коробки конфет, талоны на сапоги.

Сдерживаться дальше мне уже очень тяжело, хотя я изо всех сил стараюсь не выйти из себя. Но несмотря на все свои усилия и старания, начинаю оглядываться по сторонам и, возможно слегка не рассчитав силы, отодвигаю какого-то заслоняющего мне свет мужика, гребаного отца двоих детишек, который покупает им колбаску или какое-то другое дерьмо в бумажке. Ну, и он, конечно, падает в грязь, но дети сразу же помогают ему подняться, а он, отряхивая штаны, говорит: извините, пожалуйста. Дети у него оба недоразвитые, причем один ребенок в очках, а другой тоже недоделанный, потому что женского пола, они отряхивают ему грязь со штанов и все из чувства фамильной солидарности трясутся со страху. Я ему тогда, уже вполне рассердившись, отвечаю: смотри, блин, куда прешься, а в следующий раз пользуйся контрацепцией.

Типа намек на этих его детей, которые чем дальше, тем худшего качества. Потому что какого хрена этот дебил гонит халтуру в массовом масштабе, какого хрена он отравляет плодами своих дефектов общество, он себе стреляет вслепую, а мне потом всю жизнь пахать на медицинское обслуживание каких-то слепых засранцев.

Тогда он мне говорит, что да, да, обязательно, а детям, что им уже пора, потому что тут очень дорого. Тут Арлета как сорвалась, как полетела за ним вслед и кричит, что я сказал, чтоб он купил ей большую колу. Он послушно возвращается, на штанинах висят вцепившиеся в них дети, очки треснули в невралгической точке, он уже собирается покупать, но я говорю: стоп. Ничего ей не покупай, она того не стоит. Она может и из-под крана попить.

Тут он начинает жутко трястись, у меня даже появляется подозрение, что от этих переживаний у него внутри лопнул пищевод или какой-нибудь другой жизненно важный орган. Он смотрит то на Арлету, то на меня и в ускоренном темпе быстро делает ноги. Арлета смеется: классно ты его опустил, а то в последнее время тут полно всяких грекокатолических отбросов общества, ходят где хотят и дышат нашим общим воздухом.

Мне типа по барабану, что там Арлета считает на эту тему. Типа меня вообще не колышет, что там Магда вытворяет. Типа я даже совсем не озверел от ярости. Но моя нога ходит ходуном, а на столике из-за этого плещется в бокалах пиво. Тогда я смотрю в толпу, на люмпен-пролетариат, который безудержно прокатывается перед входом, сжимая в грязных лапах бело-красную сахарную вату и бело-красные сосиски. Это меня окончательно добивает, сначала полное отсутствие гигиены, бело-красный ты или красный, а потом сальмонелла и глисты такого же цвета. А потом рвота, бело-красные волны рвоты захлестывают город, девятый вал рвоты, который хорошо виден из космоса, чтобы русские знали, где наше государство, а где их и на какую всеобщую демонстрацию национальной солидарности против хищных захватчиков способна Польша. Магды нету, наверное, сидит себе за кулисой или в прицепе и быстро дает звукорежиссеру, чтоб усилил громкость, когда она будет отвечать на вопросы, что она любит из еды и какая погода ей больше нравится.

Я все же сдерживаюсь с трудом, горный велосипед — ладно, пусть берет, на здоровье, и пляжный мяч, и козырек от солнечной погоды, желаю успеха, но если она собирается, пользуясь моим отсутствием, официально давать всем подряд, это с ее стороны, извиняюсь за выражение, перегиб. И тут против своей воли я представляю себе этого организатора. Инженера-магистра и председателя жюри. Я вижу, как грубо он с ней обращается, как он безжалостен, в одной руке папка для бумаг, в другой калькулятор, а между делом он ее трахает, подсчитывая доходы и расходы Общества Друзей Польских Детей, считая курс доллара, считая алименты для своей жены с двадцатилетним стажем по имени София, считая на пальцах возраст своих детей. Магда спрашивает, как он думает, она красивая, а он тем временем расписывается в квитанции о получении заказных писем из районной прокуратуры. Он говорит, что она, конечно, очень красивая, она такая красивая, что пусть лучше к нему не поворачивается, потому что он сбивается со счета, он ошибается в расчетах, пасьянс у него не сходится, кубики в тетрисе путаются, поэтому лучше ей заткнуться и сосредоточиться на том, чтобы как следует ему дать.

— Нет, ты дальше слушай, дальше самое интересное, — говорит Арлета, когда видит, что я уже типа слегка задет и меня трясет от злости и ненависти. — Ты слушай, сейчас будет самое главное, — говорит она, — потому что этот типа организатор, ну, председатель этот, собирается ее увезти из города и забрать в Рейх. Меня, может, тоже возьмет, если все получится и не будет проблем с бумагами. Потому что на мне типа висит условное за участие в избиении, но он сказал, типа все можно уладить. Вот такие дела. Магда уезжает. Улетает в теплые края. Я типа вместе с ней. Так что мы, Сильный, уже не увидимся, поэтому раз в жизни будь на прощание человеком: кола и чипсы. Можно одни чипсы, потому что мочи нет, как жрать хочется.

Я еще какое-то время стою. Я стою, и те слова, которые она сказала, звучат у меня в голове как прямая трансляция с места несчастного случая, с места преступления, громкоговорители еще передают последние вздохи трупов, последние стоны свежеубиенных, шелест все еще растущих у них ногтей. Магду. Забирает. В Рейх. Председатель. Кто-то нажал на все кнопки одновременно, в паспорт шлепнули печать, шлагбаумы падают на головы прохожих, Анжела умирает посреди полового акта со Штормом, выплевывая через рот маленького черного обугленного младенца, Наташа сплевывает, и ее слюна зависает в воздухе на полпути. Арлета наклонилась и выколупывает чипсину из щели между досок стола, ее ноготь цепляется за доску. Барменша хотела сказать: спасибо, пожалуйста, но успела сказать только: спа. Потому что для меня вдруг все в один момент обрывается, вся эта ярмарка задерживается на полушаге, по условному знаку все дети разжимают руки, и бело-красные воздушные шары летят в небо, их хорошо видно из космоса, и масштаб явления трудно переоценить. Все вдруг как будто останавливается, ярмарка костенеет, праздник, побрызганный лаком для волос, застывает, всему конец. Что-то падает, кто-то смеется, на сцене все новые коллективы исполняют все более новые, чем предыдущие, песни. А теперь конец, точка в конце сложносочиненного предложения, бело-красные флаги спущены до половины, у Арлеты развязались шнурки в кроссовках. Тут и сказочке конец, свод амфитеатра раскалывается и падает на исполнителей.

— Эй, Сильный, ты только не вздумай меня продинамить, слышь. Сильный? — говорит Арлета.

Я молчу. Ни слова. Смотрю. Смотрю. Ни слова.

— Ну, Сильный же, меня знаешь как плющит, если ты не купишь мне чего-нибудь пожрать, я просто умру от голода, — стонет Арлета и, заметив застрявший в столе кусок колбасы, опять выколупывает его ногтем и съедает, но потом выплевывает назад на стол и говорит: — Это что-то другое, но не пойму, бля, что.

— Тогда тебе лучше скорее сдохнуть, — злобно отвечаю я ей, наклоняясь всем телом вперед. — Прямо сейчас, — говорю я. Все равно ведь она ничего не получит, только потеряет остатки вертикального положения, и для ее трупа придется заказывать специальный гроб с наклонным углом плюс дополнительная емкость для ее вытянутой в молящей позе руки.

— Если ты мне не купишь, я пожалуюсь Лёлику, — обижается Арлета.

Но меня уже не волнует, что она еще может мне сказать, что она думает, а чего нет и кого приведет разбираться со мной по поводу возврата своего имущества, потому что по мне пускай хоть самому Варгасу звонит и говорит, что я обещал купить ей чипсы, а потом прокинул, и пусть мне Варгас на это ответит: раз обещал, будь человеком и купи, бля, а я ему тогда скажу: не куплю, вот не куплю, и все, ни ей, ни тебе. И вообще можете отсосать друг у дружки, потому что мне теперь по фигу, хорошие я поступки совершаю или плохие, какая это статья и на какой этаж я поеду после смерти, вверх или вниз. Меня теперь не колышет, есть Бог или Бога нет, потому что даже если он был, то давным-давно пошел спать, раз послал Магде этого левого председателя. Без крыльев, но с папкой для бумаг. Не то чтобы святого, но при баблах. У меня занимает это ровно одну секунду, чтобы разгрести одной рукой весь этот сброд, который рабски клубится вокруг своей владычицы колбасы с гриля. Пара каких-то хмырей вроде как падает, но я типа не в курсе, если будет заморочка, все свалю на Арлету, гнев всех этих людей, потому что она теперь стоит и смотрит мне вслед, а сама говорит: Сильный? Ну Сильный, тебе говорю. Не будь свиньей и купи мне что надо, тогда я не буду никому звонить. Сильный?

И уже начинается веселье, потому что несколько человек уронили от моего удара свою свежекупленную еду, которая, вкусно пахня, пенится в грязи. И теперь, Арлетка, хоть ты и смотришь на нее с аппетитом, ничего тебе не достанется, теперь они возьмут и прикончат тебя, и мало того, что никакой колы, никаких чипсов, мало того, что ты ничего не получишь, так еще в рамках возмещения ущерба они вырвут у тебя из глотки то, что ты уже сожрала, тот выколупанный из щели между досок ломтик жареной картошки. Потому что я говорю тебе до свидания, хотя мы теперь уже, наверное, больше не увидимся, по крайней мере с твоей стороны.

И я спокойно ухожу. В направлении туда, где думаю ее найти. Осматриваюсь. Бело-красное мягкое мороженое. Польские куклы в национальных мазовецких и других костюмах. Десять злотых — десять выстрелов из винтовки в вырезанного из фанеры русского. Если б вместо него там стояла Магда, я б заплатил. Бах, и у нее отвалился туфель. Бах, и отвалилась нога. Бах, и отвалилось полжопы. Все, больше мне не нужно, пусть так и остается. Безжопую Магду уже никто трахать не захочет, и мне достаточно, дальше я ее мучить не стану, может, я даже ее подберу и приму назад.

Иду я, значит. Полное спокойствие. Шаг за шагом. Сначала приходится слегка распихивать толпу, а потом она уже сама знает, где ее место, и в страхе шарахается от моих шузов в стороны, уступает с дороги. Визг раздавленных, рвущиеся об забор платья, в воздухе мелькают туфли падающих, летящая в грязь колбаса. Вокруг вылупившиеся на меня, удивленные лица. А я иду. Спокойно так иду. Потому что знаю, что теперь делать, и никто уже не придет и не скажет: Сильный, Сильный, успокойся, все будет хорошо. Никто не воткнет сигарету мне в рот и не скажет: на, закури, закури, Сильный, успокойся, да не обращай ты внимания на Магду, такая уж она уродилась. Тогда я сам достаю сигарету и прикуриваю, хотя дует ветер. А когда я вынимаю спички, толпа пятится еще дальше, замирает, задерживает дыхание, потому что боится, что я все вокруг подожгу. Что я подожгу этих беременных женщин в надутых ветром пузатых подолах, эти мятые костюмы, коляски, полные детей, будто какого-то побочного продукта, ихнюю сахарную вату на палочке. Но я этого не делаю, потому что неохота. Я сам знаю, что мне делать.

И когда таким макаром я иду и начинаю уже врубаться, где тут кулисы, гардеробы, натыкаюсь на Каспера. На Каспера. Что странно, потому что я его уже несколько дней не видел. Вдобавок он с какой-то девицей, которую я раньше не видел.

У Каспера вздувшиеся от амфы наружу, отполированные и блестящие, как ручки на мебельной стенке, глаза, которые то и дело делают сверхурочное количество движений в минуту. Я говорю, может, он представит мне свою девушку, потому что я ее уже, кажется, где-то видел. Она тогда говорит: Алиса, и подает мне руку с золотым колечком, которое я сразу замечаю. Она учится в экономическом институте, говорит Каспер и кладет ей руку на задницу с таким видом, что я даже удивляюсь, как это он не спустил от удовольствия. Она мягко, но решительно снимает его руку и говорит: но параллельно я заканчиваю курсы секретаря со знанием немецкого. После таких курсов меня возьмут на работу везде, в любую контору, в любой секретариат, везде.

Тут у меня даже нет времени присмотреться к ней поближе, потому что Каспер спрашивает, типа куда я иду. Я говорю типа равнодушно, да так, иду за Магдой. Тогда я вижу, что он вдруг типа немного нервничает, оглядывается по сторонам и достает сигареты. В ответ она, эта Алиса, кладет ему руку на пачку и смотрит в глаза, как будто прибыла из благотворительного учреждения спасать моральные жертвы никотина. Я вижу, что Каспер зеленеет от злости, но покорно, по-собачьи поджав хвост, прячет пачку в карман и говорит:

— Пошли, Сильный, с нами, пивка махнем, потолкуем о том о сем, я тебе про Магду кое-что расскажу.

Тут эта барышня сразу встает по стойке смирно, как будто ее током шибануло, и говорит: никакого пива, Каспер, иначе я возвращаюсь домой. Видон у нее такой, будто она выступает на школьном митинге на тему вредного влияния алкоголя и сигарет на самочувствие и занятия спортом.

Тогда Каспер вроде как уступает, скисает, но делает вид, что типа все в порядке, он типа тоже выступает на том же митинге.

— Я говорю, пивка махнем, это же не значит накиряемся до поросячьего визга, это значит культурно посидим, одно пиво в бокале 0,2.

Девица в ответ задумывается, что теперь надо сказать, что там дальше было по сценарию, вспоминает и говорит: но, Каспер, ты ведь знаешь, всегда так говорят, это самообман, моральная дымовая завеса. Ты же знаешь, у нас с тобой уговор, и, если ты относишься ко мне серьезно, ты должен уважать мои принципы.

Каспер смотрит на меня извиняющим взглядом и с мукой в голосе говорит:

— Сильный, пошли дернем по коле? — после чего, когда девица отворачивает голову за какой-то летящей птицей или воздушным шариком, делает мне выразительные знаки руками и глазами, просто целый театр разыгрывает в том смысле, что телка малость того, не дает, ну и вообще отстойная. Но когда мы уже поворачиваем в сторону продажи напитков, она позволяет ему взять себя за мизинец, и Каспер показывает мне глазами, что, возможно, из нее еще получится что-нибудь путевое, из этой Алисы, может, ему еще удастся с нее чего-нибудь поиметь, какие-нибудь удовольствия.

Ну, мы идем. На первый взгляд это типа вопреки моему плану, вопреки моим актуальным намерениям, но я думаю, что, если я немного выпью, мой план от этого только выиграет, станет более четким и целенаправленным в сторону гардероба и кулис. Оки. Каспер покупает себе маленькую колу, Алиске этой минеральную воду, а мне пивка для рывка. Оки. Типа хорошо сидим. Его просто разносит, можно подумать, будь дорожка, которую он занюхал, хотя бы на одну точечку длиннее, его бы точно разорвало на куски. Сидит, качает ногой. Быстро так. Смотрит то на Алису, то назад на меня. Алиса говорит, что ей нужно на минуточку выйти в туалет, и многозначительно глядит на Каспера, чтобы он в ее отсутствие не выпил случайно всю колу, не ввязался в драку. Мы смотрим, как она идет в сторону сортира. Выглядит она примерно так: первым делом глухая водолазка с намертво закрытым горлом. Волосы серые, мышиные, заколотые на макушке заколкой с надписью «Закопане 1999». На шее золотая цепочка с крестиком поверх водолазки, на что я еще перед этим обратил внимание. Дальше она выглядит так: штаны от брючного или летнего костюма, книзу суженные, плюс ортопедические сандалеты. Девица из разряда: домашняя курица. Уберет, обед приготовит, вернет в лоно католицизма. Но не для Каспера она, и не надо меня лечить. Прежде чем открыть дверцу переносного туалета, она еще раз беспокойно смотрит в нашу сторону, а Каспер многозначительно махает ей рукой. И как только за ней закрывается дверца, сразу же начинает лихорадочно хлопать себя по карманам, достает пакетик и на глаз бухает себе в бокал дозу, при этом половину рассыпает, потому что руки у него дрожат. После чего жадно выпивает все до дна, остатки вытирает рукой и слизывает с пальцев. Потом прикидывается, что типа ничего не произошло, локти на стол, руки на одеяло, ветерок подул, но теперь перестал, дождь пошел, но теперь перестал, сидим оттопыриваемся, расслабон полный, все по-старому, конца света не было.

— Она безнадежна, — говорит он мне вдруг после минуты молчания. — Я с ней два дня хожу, а она уже говорит, чтоб я приходил к ней в воскресенье на обед знакомиться с родителями. О том, чтобы перепихнуться, пока и речи нет, это я уже просек. Хотя у меня была надежда, что, может, все еще изменится, а если нет, мне по барабану, поедем на каникулы в дом престарелых.

После чего запуганно смотрит в сторону сортира, типа чего это она так долго не выходит.

— Она там окопалась, — истерическим шепотом шипит Каспер, и я думаю, что, может, у него уже кукушка съехала, — она провалилась в унитаз. Сейчас выйдет в новом имидже. Новый цвет волос и новый цвет лица. Ха!

Потом, оглядываясь по сторонам, он поглубже уходит под стол и подкуривает от моей сигареты. Подожди, говорит, испуганно оглядываясь. Пока эта помешанная на семейных ценностях сука не вернулась, мне надо выговориться: сука драная.

И еще пару раз повторяет: сука драная, твою мать, падла и говно.

Сортир, однако, открывается, и выходит Алиса, с которой, как отчетливо видно, ничего не случилось, она жива и здорова, поправляет резинку от трусов и гордо осматривается по сторонам, довольная, хорошенько очистившая кишечник принцесса. Каспер тут же сует мне в руку свою сигарету, на, на, да на же, бля, забери у меня быстрее. Так что мне приходится курить две сигареты одновременно, не пропадать же.

Она садится. И с места в карьер начинает: извините за отсутствие, мальчики, но мне нужно было воспользоваться туалетом. Но я уже вернулась. Знаете что, раз уж мы тут сидим, давайте я расскажу вам одну историю. То есть, собственно говоря, это даже не история, это фильм такой был, я его недавно смотрела в кинотеатре «Silvercsreen» вместе с родителями и сестрой, с нами была еще моя двоюродная сестра, которая тогда как раз у нас гостила. Она привезла нам кучу мясных консервов, но, к сожалению, маме пришлось их выкинуть, потому что теперь очень много случаев сальмонеллы и стафилококка.

Каспер нервно качает ногой, зырит по сторонам и время от времени вворачивает, не глядя на нее: класс!

— Не перебивай, пожалуйста, — говорит она тогда, слегка обидевшись, — ты никогда не даешь мне закончить, хотя мы знакомы уже несколько дней. Ну, слушайте дальше. Поехали мы, значит, в это кино. Ну и конечно же оказалось, что мой билет куда-то пропал! Моя сестра мне прямо так и сказала: ну ты, Аля, говорит, и растеряша. Черт побери, и разозлилась же я тогда, потому что действительно бываю иногда ужасно рассеянная. Такой у меня характер, и никто не может меня отучить. Я тогда себе сказала: ну, блин, должен же этот билет где-то быть. И знаете, где он был? Представьте, что в моей сумочке прямо наверху. Знаете, есть такая пословица: темнее всего под фонарем. Без глупых ассоциаций, конечно. Тут мы входим в зал. Я уже много раз бывала на разных фильмах в мультиплексе, но, к примеру, моя двоюродная сестра Анета, она из довольно маленькой деревни, и для нее это была абсолютная экзотика. Нет, честно, мне было даже неловко, потому что все на нее смотрели. Но это неважно, лирическое отступление, так сказать. И тут начался фильм. Неважно, как называется, вы наверняка его смотрели. Там был мужчина и женщина, впрочем, вы, наверное, его смотрели. Разные там повороты сюжета, сначала она его бросила, потом он к ней вернулся, ну, знаете. Дело происходит в Америке. Я считаю, что самая лучшая сцена в этом фильме автомобильная катастрофа. Вернее, автобус столкнулся с машиной. Они как раз ехали на этом автобусе, только тогда еще не были знакомы. И столкнулись друг с другом, очень забавная сцена, даже моя мама смеялась, потому что она считает, что это было очень забавно. По-моему, хуже всего им удалась сцена, в которой герой и героиня идут друг с другом в постель. Ну, вы понимаете. Занимаются сексом. Я чувствовала себя очень неловко, потому что сидела рядом с папой и наши локти соприкасались. Мне кажется, ему тоже было неловко. Он все еще думает, что я по-прежнему его маленькая дочка, что я ничего не знаю о всей этой грязи, не знаю, что мир полон зла. А знаете, чем закончилось?

— Сильный, ты в курсе, что Магда уезжает? — довольно серьезно говорит Каспер, глядя на меня.

— Извини, но я перебью, — отвечает ему Алиса, — вы о Магде говорите? У меня есть однокурсница Магда, она лучше всех сечет в социологии макроструктур. Хотя зубрила просто безнадежная. Ее зовут Магда Штенцель. У нее родители оба юрфак закончили.

— Нет, мы говорим как раз о другой Магде, — медленно и выразительно отвечает ей Каспер, будто на каком-то иностранном языке, на котором говорят сквозь зубы. И я боюсь, что сейчас прольется чья-то кровь, выйдет заморочка, потому что он медленно, но верно теряет терпение и доброе сердце. Хотя у Алисы при этом лицо насквозь невинное, на нем как будто проступает явный отпечаток девственной плевы.

— Знаешь что, Каспер, у меня такое впечатление, что ты плохо питаешься, — говорит вдруг Алиса, — какой-то ты нервный, вечно раздраженный. Расслабься, ты какой-то весь напряженный, дерганый. Эта сторона твоей личности меня удивляет, я такого про тебя еще не знала.

Каспер нервно оглядывается вокруг и говорит: я пойду пописаю. Таким тоном, как будто хочет сказать: за что мне такое наказание.

Тогда Алиса застенчиво опускает глаза на свою кожаную сумочку, достает гигиенический платочек и вытирает со стола разлившуюся колу и пиво.

— Слушай, — говорит она мне, — Анджей, тебя ведь Анджей зовут, да? А меня Аля. Я хочу, чтобы ты мне, как друг, сказал одну вещь. Только честно. Даже если это будет горькая правда. Потому что я считаю, что даже самая горькая правда лучше, чем самая сладкая ложь. Скажи, Каспер употребляет наркотики?

— Нет, — отвечаю я. И смотрю, как жарится колбаса, как развеваются флаги, как переворачиваются одноразовые стаканчики.

— Правда никаких наркотиков? — говорит не до конца убежденная Алиса. — Ни тяжелых, ни легких? Это хорошо, потому что я этой гадости не признаю. Я знаю, что некоторые мои институтские знакомые балуются этим, но я бы не перенесла, если бы мой парень погряз в этой ужасной трясине. Говорят, наркотики разрушают нервную систему и серое вещество, потом наступает полное психическое и физическое истощение организма, люди от них болеют, попадают под плохое влияние, выносят из дома технику и ценные вещи. Ужас.

Я кивком изображаю что-то среднее между да и нет, намекая, что полностью с ней согласен.

А она мне на это: слушай, Анджей, у тебя что, какие-то проблемы? Ты выглядишь так одиноко и грустно. Скажи мне честно. Может быть, я смогу тебе помочь. Не думай, я многое пережила, недавно я порвала со своим парнем. Мы были вместе два года. Цветы, поцелуи, ну, понимаешь. А потом вдруг все, конец. Я от него ушла. Хотя он учился на международных отношениях, может, ты его знаешь. Хочешь, я тебе честно расскажу, как все было. Потому что я сама по своей натуре человек честный, открытый, и людей люблю тоже таких, как я. Без комплексов, без фальшивых табу.

Охренеть можно, думаю я.

— А знаешь, как все это у нас было, — говорит она, — когда нам исполнилось полтора года, такой юбилей, он принес цветы, вино. Я разозлилась, потому что ни я, ни он, мы же не пьем. Извини, но это очень личное. Он, как потом оказалось, хотел получить пресловутое доказательство моей любви. Я говорю, черт, я ведь не какая-нибудь раскладушка. И спрашиваю, разве моей нежности, моей близости ему недостаточно, потому что если нет, то нам не о чем друг с другом разговаривать. Мы тогда довольно сильно поссорились. Я ведь могу говорить тебе просто Анджейка? Ну и, черт возьми, скажи мне, Анджейка, разве это с его стороны серьезно, разве он поступил ответственно? Ему исполнился двадцать один год, мне двадцать.

Ты знаешь легенду о надкушенном яблоке, стоит его один раз укусить, и оно начинает гнить и червиветь?

Тут я чувствую: что-то здесь не так.

— Ты рассказывай, рассказывай дальше, — подбадриваю я ее, а сам на минутку подхожу к бару. Спрашиваю, не знают ли они, где тот парень, который сидел с нами. Они мне говорят, что он сначала сидел с нами, потом пошел в туалет, а потом, когда вышел, его ждала какая-то девушка, и они вместе куда-то пошли.

Я говорю, а как выглядела девушка, с которой он ушел. Они, что длинные белые волосы и нарядное платье из тюля с декольте, и левый глаз дергается.

Тут я сразу все понял: Магда.

И когда я возвращаюсь к столику вообще не в себе, она сидит в той же самой позе, как побрызганная лаком для волос телеведущая в новостях, и информирует весь старательно конспектирующий ее слова народ: я не такая, как другие девушки легкого поведения. И надеюсь, что в этом вопросе ты, Анджейка, со мной согласишься.

— Угу, — угрюмо отвечаю я довольно кратко, потому что после последних событий решил ограничиться минимальным количеством слов. Потому что я уже решил, что нет. Именно так, нет, и все. Пусть она трындит что хочет, может даже песенки петь, все, что знает, включая колядки, видеоклипы и бегущий под низом текст. Она может перечислить мне все свои грехи, начиная с первого класса начальной школы, сообщая количество и степень их серьезности, принимая во внимание отношение частотности к приросту массы тела. Потому что теперь ей можно все. Она может подробно рассказать мне, как ей удаляли аппендицит, и описать все стадии избавления от молочных зубов в пользу постоянных. Пожалуйста, пусть сливает. А я буду только смотреть. Чтоб она была сильно красивая, не скажу, хотя на худой конец сойдет. В крайнем случае, я могу отвернуться и смотреть на что-нибудь другое, на мебель, на вид из окна. Эти волосы она, наверное, выращивает со времен первого причастия и обрежет их только после замужества, чтобы намекнуть родственникам, что ее супружеская жизнь удалась. Честно говоря, уже от одной этой мысли я чувствую какую-то смутную тошноту, потому что знаю, мне придется нелегко, придется перебороть себя, как будто я к собственной матери ласты клею или даже еще хуже: как будто трахаю какую-то не поддающуюся идентификации домашнюю птицу, недоваренную тушку. Потому что с виду эта девица какая-то синюшная и неопределенная, что вызывает у меня злость и отвращение.

В связи с этим я начинаю вести себя достаточно резко и сухо, из-за этих своих размышлений на тему ее синюшной внешности я хочу ее как-то поддеть, сказать что-нибудь язвительное.

— Ты в подвале живешь? — спрашиваю я типа на полном серьезе. Потому что все равно, буду я ей пудрить мозги: ты, мол, красивая и симпатичная, — или не буду, а я ее поимею, и это неотвратимо, как ни крути.

Да, Каспер отбил у меня Магду. И хотя это бред, подлость чистой воды без всяких примесей и химических добавок, стопроцентная подлость без сахара и красителей, хотя для меня это просто предательство, низость и насилие над моим мировоззрением, я все равно свое возьму, еще и с лихвой. И тут я начинаю шепотом считать на пальцах. Он сейчас трахает Магду, плюс один в его пользу. Но Магда дает всем, это ему минус полтора. Я трахну его Алю, хотя, принимая во внимание ее внешность, для меня это минус один. Но за то, что она не давала какому-то мудаку два года, плюс за то, что в течение нескольких дней Касперу не удалось ее ни разу трахнуть, за это за все плюс три в мою пользу.

Она смотрит типа с удивлением и говорит: в подвале? С чего ты взял? Мой папа работает учителем, мама тоже учительница. Мы живем недалеко отсюда в коттедже. Мне повезло, что я не живу в большом микрорайоне. Вообще это, может, немного инфантильно, но я завела себе двух волнистых попугайчиков. Это умная и общительная птица родом из Австралии, где на свободе она живет в больших стаях. В Польше волнистый попугай — одна из самых популярных домашних птиц. Она небольшого размера, уход за ней не обременителен, а самец легко поддается обучению и повторяет разные звуки. Клетку нужно убирать ежедневно, хотя это занятие несколько монотонно.

Тут, пока я слушаю все эту тягомотину, я решаю перейти к решительным действиям, провести массированный удар, налет, десант. Поэтому я ей говорю, что она очень начитанная, хотя звучит это так, как будто я сказал, что пусть она не обижается, но сейчас я ее убью.

— Спасибо, — говорит она, — спасибо, Анджейка, но я должна тебе честно признаться, что, несмотря на твои чувства, мы пока останемся просто друзьями. Я не хочу знакомиться с новыми парнями, пока все не утрясется. Но это не значит, что мы не можем стать хорошими друзьями. Кстати, у меня тут возник к тебе один небольшой вопрос, ты, случайно, не знаешь, где Каспер?

Тут я пускаю в ход камни и карабины против каштанов — вооруженная до зубов, жаждущая мести армия захватчиков с разгона наступает Алисе прямо на ногу в ортопедической сандалете.

— Понимаешь… — говорю я, глядя то на нее, то в свой пустой бокал. И хотя явно не следует дотрагиваться до нее даже палкой через одежду, потому что можно заразиться опасной токсической болезнью через кофту типа водолазка или еще какой-нибудь дрянью похуже, я понимаю, что как особь мужского пола в возрасте, способствующем размножению вида, я должен это сделать. Поэтому я говорю грустно и типа смущенно: понимаешь, Аля. Я могу так тебя называть, Аля? Мне тяжело это говорить, но с такой девушкой, как ты, я хочу быть честен. Каспер — опасный преступник, насильник. «Вампир из Мухосранска-2», эротический триллер США, точка. Полное извращение, неестественная тяга джорджа к женщинам беззащитным и чистым, как ты. Это все, что я могу тебе сказать, потому что это не тема для разговора за пивом и чипсами. Шутки кончились, это уже не выговор от директора и административный штраф десять злотых в рассрочку.

На горизонте наблюдается глубокий шокинг и внезапное увядание ее лица, которое кукожится в направлении пола. Тут я поддаю жару, продолжая триумфальный поход шовинистической мужской армии по пальцам девичьих иллюзий. Древко знамени вбито в ортопедический сандаль, международный джордж гордо лопочет на ветру и показывает факью.

— Знаешь, Аля, мне неприятно тебе это говорить. На первый взгляд Каспер как Каспер. Ничего особенного. А на нем десять лет условно висит, судебный исполнитель по пятам топчет, плюс неурегулированные отношения с армией, алименты по всей стране. Массовое производство левых внебрачных детей на каждом шагу. Он куда ни ступит, тут же сварганит какого-нибудь беспризорного ребенка. По инерции. Ты же видела, когда шла в туалет, как он на тебя смотрел. Я, едва тебя увидел, сразу почувствовал, что ему только одно от тебя надо, а что именно, ты знаешь сама, и я тоже знаю.

Спектакль на тему мученичества и борьбы польского народа закончен, стихотворение о жертвах восстания прочитано, можно сесть и спокойно закурить. Довольный собой, как стадо слонов, я вынимаю сигарету. Выпавшая в осадок Аля смотрит на меня так, будто только что прочитала в настенной газете у себя на лестничной клетке, когда возвращалась домой, что завтра она собственноручно умрет и решение обжалованию не подлежит. Вдруг она начинает смеяться явно напоказ и говорит мне что-то в том стиле, что я пошутил очень неудачно.

— Ты можешь смеяться, но я говорю серьезно, — отвечаю я довольно угрюмо. — Есть доказательства, куча доказательств, куча женщин плачет от него по ночам. Только в нашем городе по крайней мере с десяток, а в Польше сотни, в том числе пятьдесят из них русские. Потому что он, извиняюсь за выражение, обычный извращенец, разносчик мастерски скрываемых отклонений от нормы, типа останемся друзьями, останемся друзьями, а на самом деле ему только одно нужно, впрочем, тебе хорошо известно, что именно.

— Ты это шутишь так, Анджейка?.. Ты, наверное, просто прикалываешься… — говорит она, хотя лучше бы ей помолчать, потому что, говоря это, она бледнеет и выглядит еще хуже, чем раньше, ни дать ни взять побывавшая в стирке фотография с ее студенческого билета, на которой выбелились и расплылись особые приметы и черты лица. Она зависает на своей заколке «Закопане 1999», как потрепанная подшивка бумаг, которая из последних сил держится, чтобы не разлететься по ветру.

— Да говорю же я тебе, это точно, я уверен в этом на сто пудов, как в собственном имени, фамилии и девичьей фамилии моей матери, — отвечаю я ей грустно. — Мне это известно из первых рук. Хорошо, что он ушел. Мы остались одни и можем спокойно поговорить. А он свою фабрику внебрачных детей с неправого ложа пусть устраивает в другом месте, пусть найдет себе для этих целей какую-нибудь левую герлу, пустую и глупую, не такую, как ты. Потому что он тебя не стоит, — добавляю я в рамках эротических фантазий, поскольку знаю, что нажал на нужную кнопку и процесс пошел.

— Ничего себе! — говорит она, глядя прямо перед собой, и пьет из бутылки из-под воды, хотя там давно уже ничего нет. — Если бы я рассказала об этом своей маме, то до двадцати одного года мне запретили бы выходить из дому. Может, даже смотреть в окно. Я все никак не могу поверить, что этот мерзавец хотел меня так вероломно обмануть, возможно, он собирался продать меня в Германию. А ведь был такой обходительный, такой внимательный. Ты прав, пару раз он пытался угостить меня сигаретой. Это должно было меня насторожить, ведь женщины не курят. Табачный дым убивает нерожденных младенцев, убивает кровяные шарики в крови, оказывает пагубное воздействие на дыхательную систему. Статистика говорит сама за себя, и тебе, Анджей, я тоже советовала бы бросить эту гадость ко всем, как говорится, чертям. Подумай сам. Его зовут Анджей и так далее, он не курит. Прости, но я расскажу тебе один случай, который должен заставить тебя еще раз обдумать свою позицию в этом вопросе. Мой папа тоже когда-то курил, и это была его ошибка. Так продолжалось в течение двадцати лет, а потом он заболел. Ни с того ни с сего. И ничего не помогало, ни банки, ни витамины, в конце концов пришлось согласиться на антибиотики. И тогда он сказал себе: нет. Больше я не буду себя травить, у меня жена, две очаровательные дочери. И бросил. С тех пор он ежедневно сосет леденцы. Мятные. Мама недовольна, потому что это обходится недешево. Даже при оптовой покупке.

Тут я немного поозирался по сторонам; уже четыре часа. Ну, значит, мы успеем управиться до того момента, когда вспыхнут прожекторы, загремят фанфары и Магда расскажет, что она думает по поводу своей любимой погоды. Но тогда уже все будет кончено, вся эта сраная война под названием «Возжелай жену ближнего своего». Проверка работоспособности джорджа и умения крепко жмурить глаза будет уже за спиной. А результат этой войны предрешен. Я — плюс две диоптрии, Каспер — минус ноль целых пять десятых.

Ну, и я вытаскиваю из кармана руку и типа случайно протягиваю ее через весь стол, случайно типа нехотя убираю Але волосы с лица. И тут же прикидываюсь, что ловлю себя на этом подсознательном жесте, тут же убираю руку назад и украдкой, под столом, вытираю ее об штанину от всяких бактерий и микробов, которые могли перейти на меня с этой девицы, облепить всего и снести в моих джинсах свои скользкие яички. Из которых через несколько дней вылупятся сначала очки в позолоченной оправе, потом крестик на цепочке, а в конце выползет кофта типа водолазка, что будет означать мою немедленную смерть и летальный исход.

— Пошли ко мне, — говорю я обиженно, потому что вся эта история с кровожадными бактериями, насекомыми, паразитами и микробами меня сильно разозлила, мало того, я вдруг вспоминаю, какие сатанинские посиделки имели место в моей квартире, с аналом, оралом и кровью, и еще приходит мне в голову, что, может, уже случайно вернулась Изабелла и скончалась от одного вида своего дивана. — Или лучше к тебе, — добавляю я быстро.

А была ли Аля на самом деле целкой, я так никогда собственноручно и не узнал. Почему, об этом потом. Мне даже не удалось установить, женского ли она вообще пола. Потому что у меня есть подозрения, что нет. Скорее всего, она что-то среднее. Курица. Домашняя птица. Горшечное растение. Типичное тенелюбивое животное. Она пользуется пудрой, но между ногами у нее оверлочный шов, чтобы ни один извращенец не позарился на ее святую святых. Потому что она, скорее всего, все-таки святая. Потому что на совести у нее нет ни одного греха. Она не курит сигарет, не пьет алкогольных напитков и до свадьбы не дает. Именно за эти выдающиеся заслуги она скоро получит медаль и почетную грамоту от Общества воздержания и умеренности за принципиальную позицию и борьбу с грехами во имя того, чтобы люди их не совершали. Именно за эти свои выдающиеся заслуги она отправится в специальный рай для некурящих, где у нее будет собственное кресло в комнате отдыха. Она будет там сидеть, как сейчас, нога на ногу, и листать страницы журнала для женщин под названием «Твой стиль».

— Знаешь что, Анджейка? — будет покрикивать она вниз, в сторону ада, где буду сидеть я и докуривать окурки, которые выбрасывают люди, потому что ничего другого мне не остается. — Это безумно интересный журнал. Высший уровень. Здесь есть интересные статьи, интервью, кроссворды. Ты должен почитать, сам оценишь. С виду это женский журнал, но, на мой взгляд, мужчина тоже может найти в нем много интересных сюжетов и информации. Я тебе подброшу парочку номеров, особенно мой любимый, майский. Там напечатали очень классный и интересный дневник. Его написала девушка, которую зовут Дорота Масловская. Ей всего шестнадцать лет. Несмотря на разницу в возрасте, я думаю, мы с ней нашли бы общий язык и подружились. Это очень интересная личность, оригинальная, творческая, художественно одаренная. В таком молодом возрасте это достойно удивления и вызывает живой интерес. Иногда она такое напишет — даже смеяться хочется или плакать. У нее есть чувство юмора. Хотя одновременно я считаю, что это человек, которому неуютно в современном мире, она переживает период бунта, начинает курить сигареты. Я думаю, что, если бы мы познакомились и подружились, она могла бы под моим влиянием измениться к лучшему, исправиться, а ее жизнь, чувства стали бы намного проще. Потому что, не знаю, что ты обо мне, Анджейка, думаешь, но я через все это уже прошла, я ведь не всегда была такой, как сейчас. Я тоже когда-то ссорилась с мамой, хотела быть кем-то другим, я даже собиралась обрезать волосы, полностью изменить свою личность. Но моя мама все это время была моей лучшей подругой и хотя иногда проявляла строгость, я все равно считаю, что это пошло мне только на пользу.

Пока она это говорит, я сижу на диване и смотрю в окно, на котором у нее висят приклеенные скотчем листья клевера из зеленой бумаги. Еще у нее стоит застекленная мебельная стенка, в которой она держит в прекрасном состоянии законсервированные трупы мягких игрушек типа мишки, собачки.

На двух планках у нее к стене прицеплен постер из фильма «Бунтарь по собственному желанию». А вокруг разные сувениры и небьющаяся фарфоровая кружка с надписью «Стрелец». Когда она замечает, куда я смотрю, она с места в карьер начинает мне объяснять как дебилу: это подарок к восемнадцатилетию. Хотя я не верю в гороскопы и считаю, что это предрассудок, глупое развлечение для простых, внутренне неразвитых людей. Эта цепочка тоже подарок. От крестной.

Кроме того, у нее есть еще два попугая, из которых оба похожи на нее до боли, и, поскольку мне до боли скучно, я ехидно спрашиваю:

— Их обоих Аля зовут? — и чуть не прыскаю со смеху от собственной шутки, от этого намека.

— С чего ты взял! — говорит она, подходит к клетке и дает этим двум заморышам по одному или по два зернышка на рыло. — Животных нельзя называть человеческими именами, ты что, не знаешь, что у животных нет души?

В этом вопросе я как раз пас.

— Твои предки дома? — спрашиваю я, потому что хочу уже приступить к делу, хочу добраться до ее неаппетитной копилки, чтобы все уже кончилось. Я хочу поскорее получить причитающиеся мне пункты и выйти наконец отсюда, пока еще не уснул и не проворонил выборы мисс.

— Нет, мои родители поехали на ярмарку, а потом навестить дядю, — говорит она и сразу же поливает удобной леечкой цветы, разные там кактусы, которые растут у нее на окне. Потом вдруг как будто пугается: а почему ты спрашиваешь?

А по кочану. Но я отвечаю ей предусмотрительно: да так, ничего. Просто я не хотел бы причинять неудобства.

— Да, порядочные люди всегда переживают, — отвечает она озабоченным голосом. — Но ты не волнуйся, знаешь, они все понимают. Это они с виду такие строгие. А на самом деле разрешают мне буквально все, в границах разумного, конечно. У меня с родителями полное взаимопонимание, они у меня просто чудесные, они самые лучшие мои друзья. Я считаю, ты должен с ними познакомиться. Они наверняка тебе помогут, посоветуют что-нибудь насчет твоих проблем и неприятностей. Ты знаешь, они с виду взрослые, солидные, но иногда я не могу избавиться от впечатления, что это пара влюбленных подростков. Они всегда держатся за руки и вместе катаются на велосипедах, вместе ходят на фитнес, вместе гуляют.

Пока она говорит, я представляю себе, как это должно выглядеть на самом деле. Ее мать, значит. Во-первых, она спит в очках, чтобы хорошо видеть, что ей снится, и не прозевать явления святого Цитрамона от головной боли. Ясное дело, принимая во внимание личную неприкосновенность и ее женское достоинство, не может быть и речи о том, чтобы муж прикоснулся к ней повыше локтя. На мужа я в мыслях уже не наезжаю, потому что чувствую типа солидарность. Как представлю себе, какую огромную фрустрацию ему пришлось вложить в организацию всего этого бедлама с двумя неудачными дочерьми. Бедный, так и вижу, как его гонят взашей журналом для самосовершенствующихся учителей или другим женским чтивом. Придушенный, кастрированный, спихнутый на край дивана.

И тут я начинаю предчувствовать поражение. На меня вдруг наваливается бессилие, мой внутренний реостат говорит мне стоп, красный свет, руки прочь от кастрюли. Не трогай, а то обожжешься, не трогай, а то заразишься. Не пользуйся с ней одним полотенцем, не садись на один унитаз, перед употреблением ознакомься с инструкцией. Она сидит совсем рядом и вытирает уголком кофты типа водолазка свои очки, старательно подышав на оба стеклышка, а я, совершенно упав духом, думаю, ну и как тут собраться с силами и взяться за дело. Она сидит довольно близко, и у меня должна быть на это другая реакция, тем временем со стороны джорджа веет полной апатией, джордж даже взглянуть в ее сторону не хочет, притворяется, что спит, а на самом деле дрожит и комбинирует, куда бы удрать от своей судьбы, в какую штанину. Хотя его судорожно зажатая между двумя Алисиными ногами судьба пока что закрыта, не работает, и свет там не горит.

Аля тем временем ни с того ни с сего оживляется, непонятно почему вдруг переходит на мою личность, что меня вместо того чтоб радовать, наоборот, отвращает.

— Что ты думаешь о политике, обо всей этой польско-русской войне? — говорит она, заглядывая мне в глаза с близкого расстояния. Я тут же замечаю, что у нее болезненные, желтые зубы. Я не собираюсь сразу начинать с ней военный конфликт на национальные и ненациональные темы, поэтому вероломно спрашиваю, что она считает на эту тему. Она мне отвечает, что вот что:

— Мой папа, человек очень рассудительный, благодаря чему, в общем-то, у нас в доме еще во времена социализма всегда водилось и мясо, и большой выбор колбасных изделий, и моющие средства, говорит, что в этом деле не следует иметь никаких громких, к чему-либо обязывающих мнений. И тут он прав. Потому что теперь все вдруг заделались жутко важными, демонстративно высказывают свое мнение, а погодя хвосты-то прижмут. И тут он прав. Поэтому если тебя кто-нибудь спросит, за кого ты, то я тебе, Анджей, советую воздержаться от какого-либо окончательного мнения. Потому что можно здорово пролететь. Слушай, а ты серьезно ко мне относишься? — спрашивает она вдруг, глядя мне в рот.

— А почему ты спрашиваешь? — отвечаю я немного перепугавшись, потому что хочу, чтобы она от меня отцепилась, хочу уже выйти отсюда, без пунктов, но в здравом уме, чтоб сразу же за дверью отряхнуться от ее перышек, от ее волос и отдать Изабелле джинсы в стирку.

Она мне на это отвечает: почему спрашиваю, почему спрашиваю. Ясно, что не для того, чтобы к тебе подмазаться. Просто я думала, что через несколько дней мы поедем к моей сестре в районную больницу. Она как раз родила, — в конце концов, уже почти год прошел, как они с Мареком поженились, было венчание и свадьба, на которой было очень весело, очень веселая атмосфера была у них на свадьбе. Она еще лежит в отделении, потому что Патрик, похоже, подцепил желтуху. Совершенно непонятно, черт побери, каким образом. Мама подозревает, что это врачи виноваты, их непрофессионализм и отсутствие позитивного подхода к пациентам. Иногда люди из-за этого даже умирают, из-за врачей, которые, наоборот, должны пациентам помогать, это ведь абсурд какой-то, парадокс. Кроме всего прочего, в массовом масштабе процветает так называемое взяточничество, врачей начисто отсутствует совесть, ни капли ответственности, ни капли желания исполнять свой врачебный долг и профессию. Об этом много пишут в текущей прессе, в еженедельниках, говорят по телевизору, ну просто везде.

Я молчу и стараюсь вести себя так, чтобы соприкасаться с ней как можно меньшей поверхностью. Я чувствую, что проиграл по всей линии защиты, минус десять пунктов плюс незаметный бросок ее слюны на мое лицо, когда она ко мне обращалась. След ортопедической сандалеты на моем лице. Тяжеловооруженная армия в панике отступает в глубину штанов. Полный назад и паническое бегство.

Так что я уже тогда становлюсь неразговорчивый, потому что мои чресла уже получили сигнал, что обратились не по адресу и никакого продолжения рода человеческого тут не предвидится. Джордж тоже уже хочет покинуть это мероприятие, потому что просек, что не будет тут ни конкурсов, ни физических упражнений. Поэтому я передвигаюсь немного дальше в сторону занавесок, чтобы она случайно не подумала, что я хочу стать с ней друзьями. Я стараюсь, чтобы она не обиделась на меня за эту эмиграцию, но она, по-моему, обиделась. Ну тогда я пытаюсь загладить положение, чтобы она не чувствовала себя жестоко оскорбленной и чтобы потом не было, что со мной не о чем разговаривать и типа поэтому мы так целенаправленно друг с другом молчим. Поэтому я спрашиваю, знает ли ее сестра, что у беременных бывает такая болезнь, как токсикоз. Она говорит, что конечно, это такое довольно неприятное женское недомогание во время беременности.

Тогда я встаю с дивана и прохаживаюсь в сторону окна. Потом к двери. Потому что я, блин, уже на пределе и честно предупреждаю, что если мне сейчас же не дадут или какого-нибудь пива, или хоть крошечку амфы, или хотя бы кубик Рубика покрутить, то по моим нервам сначала пойдет трещина, а потом они вообще вздыбятся, и за последствия я не отвечаю. Если бы она мне хотя бы компьютер включила. Пасьянс «Паук». Хоть бы калькулятор какой дала в руки, чтобы я подсчитал свои минус сто миллионов тысяч пунктов из-за ее нелепости, из-за ее паршивого характера. И общей паршивости тоже. Потому что, скорее всего, это бесконечное число, которое в уме, как ни крути, не сосчитаешь. Тут я задумываюсь о том, что могло бы быть, если бы Бог имел хоть каплю совести, порядочности. Потому что если бы было так, а не иначе, если бы он проявил хоть миллиграмм доброй воли, вложил хоть миллиграмм логики в этот сценарий, то я имел бы сейчас Магду, потому что она с самого начала продавалась как подарок для меня. Так нет же. Даже там, в этом с виду честном Царстве Божьем, процветает коррупция, предательство, бьют лежачих и мылят глаза полиции насчет набитого амфой багажника «гольфа». Даже там все только под себя гребут, везде барыжничество и проституция, а польских девушек продают на Запад. Бог прикидывается, что он типа левых взглядов, всем поровну, ни больше и ни меньше, одинаково. А сам как вмажет мне по рукам, отдавай, Анджей, Магду, поиграй теперь чем-нибудь другим, а Магду мы теперь дадим Касперу. А потом еще Левому, пусть поиграет с чем-нибудь нормальным, мальчик слишком много времени проводит за компьютером, а ему это вредно для осанки, для сколиоза. А ты, Анджейка, не расстраивайся, мальчики тебе ее потом отдадут, правда, мальчики? Честное Божественное. А ты покудова с Алей поиграй, она немного не того, с дефектом, так сказать. Где сядешь, там и слезешь. Ну и что, это же не значит, что с ней нельзя играть, было бы желание.

— Факью, я в эти игры не играю, — говорю я себе под нос и смотрю вверх. Но это даже не небо, это потолок с облезлой штукатуркой, и это даже не кукла, которая хочет, чтоб с ней играли, это преждевременно скончавшаяся телеведущая, которая к тому же нацепила очки в золотой оправе и, послюнявив палец, листает журналы.

Если б она мне хотя бы калькулятор дала, что я уже подчеркивал раньше. Я бы хоть чуть-чуть развлекся, прибавлял бы, отнимал, сначала все цифры слева направо, потом справа налево, а в конце умножение. Я бы все рассчитал. Про Магду. Ее рост. Ее возраст. Длину ее волос. Длину ее предположительной жизни. Угол наклона Каспера по отношению к ней. Количество амфы в крови. Процент ее удовлетворения. По-любому низкий. Она, по-любому, на минусе. Скорость, с которой русская армия приближается к городу. Количество проданной колбасы. Я бы все посчитал, если бы она дала мне калькулятор.

Но она нет. Не дает. Она сидит и время от времени пялится на меня, а другой рукой поправляет себе что-то в зубах. И ей даже в голову не приходит, что это уже все. Что вот теперь решается судьба ее клеверных листиков, приклеенных к окну, и стекол в мебельной стенке, что сейчас я это все подожгу вместе с ее волосами, которые я вообще отрежу на фиг и сам, собственными ногами, растопчу в жидкую тюрю. В конце концов я ей вот что говорю. Потому что это уже не хиханьки: то да се, да что ты обо мне думаешь, Анджей, я тебе нравлюсь? я красивая? я некрасивая? чем она лучше меня? Потому что хотя я человек по натуре добрый, но чтоб меня держали за ходячий приют для сирых и убогих — это уже перегиб, не желаю выслушивать контрацептивный пердеж из серии «домашние советы» и ничего с этого даже не поиметь, никакого удовольствия, одну мелодраму и длинные разговоры об искусстве, поэзии и защите зачатой на закате солнца жизни нерожденных младенцев.

— А ты человек скорее бережливый, да? — говорит она на погибель моим мыслям и чувствам. Да она же просто бьет лежачего, получай, получай, гад, не хотел разговаривать о погоде, не хотел разговаривать о токсикозе у беременных, значит, будем разговаривать о бережливости, да, Анджейка, шутки в сторону, камера пошла, здравствуйте, уважаемые дамы и господа, с вами Алиса Бурчук, и специально для вас я сейчас прочту список продуктов, которые вы можете приобрести с сезонной скидкой, чтобы вести ваше домашнее хозяйство еще более функционально и экономно. Потому что не думайте, будто, покупая все подряд, бросая в корзину продукты без разбора и понятия, мы можем скромно и без риска хозяйничать в нашем доме. Покупки — это дело, которое следует основательно продумать, запланировать, взвесить все за и против. Посмотрим, это мясо с виду кажется неплохим, но взгляните на чудовищно высокую цену, особенно если учесть, что рядом лежит совершенно похожее мясо, изготовленное всего несколькими днями раньше, но еще совершенно пригодное, а стоит оно в два раза меньше. Первое задание: какое мясо выберешь ты, Анджей, ведь наверняка ты не будешь таким расточительным, чтобы выбрать дорогое и в конечном счете, скорее всего, менее вкусное мясо. Не надо отвечать, главное, что ты согласен. Теперь мы передвигаемся со своей корзиной на следующее поле нашей таблицы. Перед нами полка с текстильными изделиями. Твоя задача, Анджей, выбрать самые лучшие носки. Да, конечно, эти очень прочные, но за их стоимость ты можешь приобрести три пары менее прочных, хотя они ничем не хуже. Прекрасно, это движение головы я засчитываю как кивок, а это значит, что ответ верный. В таком случае мы отправляемся дальше, на следующем поле представлена полка с алкогольными напитками. Твое задание: не покупать алкоголя и тем более сигарет. Если купишь, автоматически теряешь главный приз. Если не купишь, переходишь на следующий этап, такой же интересный и волнующий, как и предыдущий. Кстати, мы знаем, что ты, как человек солидный и рассудительный, поддерживаешь наш общий выбор, а теперь по условному сигналу мы все вместе встаем и громко кричим хором: нет алкоголю, разоружить табачные фабрики, запретить продажу спиртного выше пяти процентов содержания, Анджей, ты что-то вертишься, нервничаешь, наверное, не можешь уже дождаться следующей таблицы, на которой представлена секция с овощами и фруктами. Корзина А: дорогие фрукты, привезенные с далекого Запада, покрытые толстым слоем вредных пестицидов — заразных микробов, разносимых неграми, которые трогали их руками. А теперь посмотрим, что у нас тут в корзине Б? Русские фрукты! Они, конечно, немного дешевле, чем наши, но ведь это фальшивые подделки, а не настоящие фрукты, наверняка они внутри пустые. А вот в корзине В мы найдем настоящие польские фрукты, недорогие и вкусные, потому что польские яблоки, даже с подгнившими бочками, вкуснее, чем яблоки с гнилого Запада, совершенно ясно, что наш рассудительный Анджей выбирает корзинку В, прекрасный, правильный ответ, таким образом, мы переходим к следующему этапу нашего телешоу, и впереди нас ждет еще много интересного и поучительного!

— Можно я пойду пописаю? — спрашиваю я довольно угрюмо и лечу в сортир. Громко спускаю воду и в надежде, что ничего не слышно, перетряхиваю все шкафчики. Уровень наркотиков в этом доме просто никакой. Одна таблетка сибазона. И одна упаковка панадола. Я быстро принимаю оба супертяжелых драга, поскольку начинаю опасаться за свое здоровье. Боюсь, что я сошел с ума или еще чего, передозировка амфы за несколько последних дней, короткое замыкание, оборванные провода. Вот так, Анджейка, сначала панадол, сибазон, а потом вокзал, сразу же слышу я и оборачиваюсь, но это только эхо в моей башке так взыграло. Импотенция, интерес к сидящей рядом особи женского пола нулевой, может быть, это уже даже гомосексуализм, и как только я это думаю, сразу же смотрю в зеркало, может, на моей внешности уже проступили какие-то видимые следы педерастии, но ничего такого я не замечаю, никакой отметины.

Быстро, чтобы не возбудить ненужных подозрений, я возвращаюсь на свое место и сажусь на него. Представление продолжается. Конец рекламной паузы. На этом этапе, Анджей, ты должен купить себе подходящую обувь. И здесь тебе предоставлен выбор между прекрасными функциональными ботинками заграничной фирмы ССС, филиалы которой расположены на территории всей нашей страны. Это обувь на любую погоду, потому что она очень практична и проста в пользовании, просто надеваешь ботинки и носишь их дома и на работе, со штанами и с юбкой. Со штанами, быстро отвечаю я, чтобы дать правильный ответ как можно скорее и избежать тем самым публичного обвинения в мужеложестве и других извращениях.

Вот именно! Атмосфера в студии накаляется до предела, эмоции перехлестывают, потому что оказывается, что ты, Анджей, именно такой, каким должен быть, бережливый и практичный, а теперь очередной этап нашей программы. Вопросы будут проблематичные и, возможно, даже несколько щекотливые, но все же что ты ответишь, да или нет, если ни с того ни с сего в следующем пункте нашей программы встретишь классическую польскую семью из шести человек, ну и как ты поступишь? Ты посторонишься со своей эгоистической, гедонистической, самовлюбленной корзиной и пропустишь вперед истинные ценности? Или ты будешь пропихиваться против течения, задевая и переворачивая деток божьих, наступая им на маленькие, беззащитные ножки, выбивая из ихних ручонок недорогие и изумительно сладкие леденцы в форме сердечек? Ты отдавишь ногу своей тележкой отцу семейства, который трудится в поте лица, чтобы вырастить плоды сельскохозяйственного труда своего? Уступишь место в автобусе женщине с ребенком на руках? Ты молчишь, ты не отвечаешь, но тебя выдает выражение твоего лица, на нем крупными буквами написано, что ты порядочный человек и в будущем хотел бы иметь много детей.

А теперь мы переходим в следующую категорию, где ты, возможно, будешь чувствовать себя уверенней, потому что, возможно, это как раз твое хобби, которым ты, к примеру, интересуешься, возьмем, к примеру, хотя бы такой вопрос: ты ведь по своей природе человек несмелый? Сосредоточься как следует, это очень простой вопрос, для разминки, ведь мы все, и я, и публика в нашей студии, все мы за тебя болеем и желаем тебе успеха, чтобы ты выиграл в нашей программе, поэтому тебе будет задан другой вопрос. На этот раз из области психологии, потому что я очень интересуюсь психологией и межчеловеческими соотношениями, как можно изменить самого себя, как работать над собой, как победить свои слабости, сделать свою жизнь более здоровой от страхов и несовершенств, как осознать в себе чувство собственного достоинства. Потому что я вижу по тебе, что ты несколько скован, неуверен и, наверное, поэтому не можешь ответить на такие простые, просто элементарные вопросы, ты, наверное, меня стесняешься, перестань, ну что ты, в самом деле, так нельзя, если мы хотим стать настоящими друзьями, мы должны быть откровенны друг с другом, чувствовать себя в своем обществе свободно и раскованно и ничего друг от друга не скрывать, даже самые большие свои слабости. Поэтому я говорю тебе и всем физическим лицам, которые смотрят нашу программу: друг — это такой человек, в присутствии которого мы можем не бояться быть самими собой, не подавлять свои эмоции, а у тебя есть друг? Напишите нам об этом, ваши ответы на почтовых открытках мы ждем до конца недели, а вас ждут вещевые призы и подписка на мой любимый журнал. Но вернемся к нашей игре: теперь другой вопрос, я задам его немного иначе, потому что тот, предыдущий, возможно, был сформулирован слишком сложно для тебя, ты такой неразговорчивый, может, это мое присутствие тебя стесняет, я тебя смущаю, если хочешь, я выйду, а телезрители на минутку закроют глаза, чтобы ты мог спокойно приготовиться к ответу на заданную тему, решить, что ты по этому поводу думаешь, можешь составить себе конспект ответа, и мы поговорим об этом позже, а теперь перерыв, стоп камера, публика в нашей студии встает, встаем, все встаем, делаем раз, поднимаем руки вверх, делаем глубокий вдох и начинаем круговые движения, и раз, и два, а я тем временем встану с кресла, вот так, сниму свои очень красивые очки, которые в свое время обошлись мне сравнительно дорого, даже принимая во внимание, что это было еще в начальной школе, но все равно это была покупка почти вневременная, я отложу в сторону свой любимый журнал, который вообще-то спонсирует нашу программу, и по секрету скажу тебе, Анджей, одну вещь. Главный приз в нашей программе — это я, Анджей, если ты правильно ответишь на все вопросы, если согласишься, что я права, если окажется, что у нас с тобой общие интересы, то я разрешу себя поцеловать в губы, но очень осторожно, потому что у меня очень чувствительные губы, которые тут же лопаются и облазят вместе с кожей, которую я тогда отрываю клочьями, отрываю вместе со всем лицом и всеми внутренностями, но это не беда, ты не волнуйся, ничего страшного, потому что я тут же отрастаю еще лучше, чем прежде, с волосами длиннее, чем теперь, и крест, что висит у меня на шее, вот тут, видишь, отрастает еще больше, и мои ортопедические сандалеты тоже, и руки, и ноги. Но вернемся к нашей игре, поприветствуем всех зрителей, собравшихся перед телевизорами, и публику в нашей студии.

Этот раунд мы начинаем с ключевого вопроса, благодаря которому еще не все потеряно, у тебя еще есть шанс попасть в финал, смелее, это уже последний вопрос, и теперь решается твоя судьба, выиграешь ты главный приз или нам с тобой не о чем разговаривать, и тогда конец, собравшиеся перед экранами телевизоров зрители показывают большими пальцами обеих рук вниз и по условному сигналу, который появится в уголке экрана, дружно плюют в свои телевизоры, а ведь мы этого не хотим, поэтому набери в легкие побольше воздуха, выплюнь жвачку, вопрос: на каком факультете ты учишься?

— На каком факультете ты учишься, Анджей? — говорит Алиса и назад надевает свои магические позолоченные очки, абракадабра фокус-покус, и готово: я учусь на экономическом, люблю читать и ходить в кино, музыку не слушаю, познакомлюсь с культурным молодым человеком без вредных привычек в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет для серьезных отношений двух культурных людей.

Я молчу. Молчу. Она смотрит на меня испытующе: неужели ты не знаешь ответа? Сосредоточься, наверняка знаешь, ведь ты же где-то, конечно, учишься, иначе не сидел бы тут со мной, ведь мы все где-нибудь учимся и не скрываем этого, наоборот, открыто признаемся, подумай хорошенько, ведь наверняка ты помнишь, на каком факультете.

Хорошо, раз ты не можешь вспомнить, первая подсказка, послушай внимательно: стало быть, это факультет… связанный с администрацией… с управлением…

— Администрация и управление! — тут же говорю я и нажимаю соответствующую кнопку на диване, чтобы этот ответ не исчез ненароком с экрана, прежде чем я успею его выбрать. И с беспокойством смотрю на Алю: правильный ответ?

Она смотрит немного испытующе: ты уверен, что это тот ответ, что именно этот ответ ты хочешь выбрать, ты уверен в своем выборе, ты уверен, что это правильный ответ?

Тут уже я, махнув на все рукой, иду ва-банк и повторяю, что на факультете администрации и управления.

— Елки-палки! — говорит она, потому что, скорее всего, ответ правильный. — Я тоже должна была туда поступать, этот факультет родители выбрали мне еще в начальной школе, но не поступила, потому что не было мест, впрочем, мама говорит, что не поступила я вовсе не из-за нехватки мест, а из-за процветающей там коррупции, из-за некомпетентности правящих элит и тяжелого экономического положения в стране, и вообще туда берут только по блату, а еще мама говорит, что экономический факультет — это тоже хорошо, даже еще и лучше, специальность более перспективная, и с устройством на работу будет проще, я, конечно, не хочу тебя пугать, но администрация и управление — специальность уже обреченная, после окончания учебы тебя с таким образованием не возьмет на работу ни одно уважающее себя учреждение. Я, в общем, то же самое не раз говорила своей лучшей подруге Беате, которая тогда поступила и думает, что теперь вдруг весь мир ляжет ей под ноги, вся Польша с Россией включительно.

— Я иду назад на праздник, — говорю я ей не терпящим возражений тоном. Потому что это уже конец программы, и выиграл я или проиграл, мне по фигу, от главного приза я отказываюсь в пользу сирот, в пользу Польского общества польских руководящих работников, в пользу моего лучшего друга Каспера, эта награда, по совести, причитается ему и только ему, и, может, он о ней мечтает. И мне по фигу, что по моим расчетам, по моей шкале, я на сотню миллионов пунктов в минусе, так что теперь мне придется трахнуть Магду тысячу раз подряд плюс еще несколько раз Анжелу, считая, что она опять девственница, чтобы хоть как-то выровнять счет и не потерять лица.

— О’кей, — говорит Аля, и я радуюсь, что наконец-то гейм овер, наше антенное время подходит к концу, передача «Готовим вместе» заканчивается, наше жаркое из лебедя после снятия текстильных декораций готово к употреблению, хотя пока — в кофте типа водолазка — оно выглядит довольно неаппетитно, но вкус превосходный, хотя, может быть, и чуть жестковато. Блюдо можно подавать как на банкетах и грилях в семейном кругу, так и на официальных приемах.

— Жаль, что ты уже уходишь, интересно было пообщаться, я рада, что у меня появился такой знакомый, как ты. Подожди минутку, я покажу тебе свадебные фотографии моей сестры, у них была очень веселая свадьба, все было очень вкусно, хотя блюда в принципе простые, и очень веселая, семейная такая, атмосфера. Посиди тут и ничего не трогай, — говорит жаркое из лебедя, одергивает водолазку и поправляет местонахождение золотого крестика на своей груди. И уходит. Я тем временем эти ценные мгновения в ее комнате наедине с самим собой, с глазу на глаз с цветами в горшках и волнистыми попугайчиками, не трачу попусту. Хотя после употребления перечисленных выше спецпрепаратов я чувствую внутри себя какое-то спокойствие и холодный расчет. Потому что, я еще этого не говорил, но в гробу я видал такую систему и с такой системой сотрудничать не намерен, и ни в каких публицистических интервью, ни в каких программах о поэзии типа «Прости меня» выступать в качестве участника не намерен, вот это я знаю точно. Ну, значит, так. Сначала я устанавливаю цветок в горшке на ковер, вынимаю Джорджа и демонстративно писаю в горшок, а сам весь на нервах, что меня накроют, поэтому струя идет криво, попадание получается не всегда идеальное. Не все помещается, поэтому для тех остатков, которые не влезли, я ставлю на пол клетку с попугайчиками, чтобы разрядить свой стресс на них, прямо в их мисочку для воды. Они тем временем вопят, разевая клювы, и удирают по перекладинам, я даже боюсь, что эта лебедушка сейчас сюда прибежит, привлеченная отзвуками их казни. Спокойно, падаль, — говорю я им, — немного мочи нормального человека вам полезнее, чем гектолитр психически больной воды из рук вашей благодетельницы.

Однако они как ненормальные начинают верещать еще громче и того и гляди начнут предпринимать отчаянные попытки улететь в теплые края за помощью, за подкреплением, потому что эта шизанутая так их воспитала, что в обществе среднестатистического человека они не знают, как себя вести, их явно натравливают и подстрекают к нападению на порядочных людей без психических отклонений, и, по-моему, они собираются кинуть мне какую-то подлянку. Ну, тогда я смотрю на них и вижу, что они такие же глупые, как их мамаша Алька, наверное, они изучали экономику, или нет, наоборот: тот слева — банковское дело и управление управлением, а этот справа — финансы и финансы. Ваша мамашка просто трехнутая, — говорю я им тихо, типа по секрету, и шепотом плюю одному прямо на башку.

Оки. Тут я уже спокойно засовываю пару-тройку вещиц в карман, все, что валяется на виду, сувенирная ручка из Закопане в форме топорика, золотое колечко с камушком и школьный клей в виде помады, потому что мало ли что, может пригодиться. Это утешительные призы нашей программы, учрежденные госпожой ведущей, чтобы не было так, что я совсем уж в минусе, ведь так получается, что мои пункты с каждой минутой уменьшаются сами по себе, сумма их общей стоимости падает, но если что, то чтоб хоть какую-то пользу я с этого отстоя все-таки поимел. Потом я ставлю все как было и шепотом, в полной конспирации, открываю дверь, тут же производящую громкий протяжный скрип.

— Ты куда? — кричит Аля из бездны, из каких-то отдаленных, несуществующих комнат, из клуба вкусной и полезной книжки, где в алфавитном порядке стоят на полках альбомы, фотографии, литература, проза, фото Али и ее сестры, приветствующих приходского ксендза хлебом и солью в народных кашубских костюмах, красный диплом и грамота за образцово-показательную работу классного казначея в начальной школе.

Услышав, что она, наверное, где-то далеко и не успеет добежать досюда, пока я не выйду, я бегом спускаюсь по лестнице, хватаю в руки свой шузняк и выбегаю из этого дома, громко хлопнув калиткой. Где начинаю тяжело дышать и стараюсь отойти подальше, потому что, когда она обнаружит мое отсутствие и произошедшие в ее личной экосистеме флоры и фауны изменения, мне может не поздоровиться, она может пуститься в погоню или, что еще хуже, все же заставит меня смотреть эти фотографии.

Первый попавшийся автобус как раз подъехал, поэтому я сажусь в него, хотя должен признаться, что чувствую какую-то слабость, типа сонливость, и мог бы теперь на этом автобусе ехать без конца, и никто меня даже не упрекнет в отсутствии билета, потому что никто не сможет сдвинуть меня с места, такой я стал тяжелый, что даже пол может в любую минуту подо мной провалиться. Мы едем так медленно, скорее всего, из-за моей тяжести, в основном из-за тяжести моих рук, я не в состоянии их поднять, и они просто висят. Я боюсь, что не удержу их, и они сейчас упадут на пол вместе с остальным телом, и уже никто их оттуда не поднимет, даже домкратом. Мы едем все медленнее, и город тоже движется медленно, он, как морская волна с дистанционным управлением, то приливает к окнам, то откатывается. А пультом играют пьяные в доску члены городского совета. Тучи над городом хмурятся как зловещие брови. Бог разозлился, Бог наводит порядок. Но вот Алиску, если бы она была тут, это по-любому не испугало бы. Пусть все вокруг рушится и горит синим пламенем, она только достанет свой студенческий билет плюс крест из-под куртки, и толпа, в панике топчущая сама себя, тут же расступится перед ней, о-о-о, студентка экономики, красавица, отличница, к тому же католичка, правда, с каким-то немного сонным парнем, наверное, это ее умственно отсталый сын, значит, тем более надо ей помочь и поднять его с сиденья, отклеить от дерматина. Расступитесь, пропустите, может, у них важное дело, они идут в библиотеку, чтобы взять новейшее произведение Бертольда Брехта, они идут за пайком картошки, пожар подождет, подвиньтесь и пропустите.

Такие вот у меня мысли, что хреново я поступил, что не взял ее с собой. Потому что теперь она мной бы руководила или хотя бы руки мне поправила, положила в алфавитном порядке, а то в таком состоянии я точно доеду до Урала, и никто меня не разбудит даже на Рождество, мать моя в отчаянии, она купила мне подарок, а тут оказалось, что Анджейки нет, хотя еще несколько месяцев назад, когда она звонила домой, он был на месте. А теперь его вдруг нет, уже много месяцев подряд он едет в некомфортабельном автобусе марки «Польский автопарк» на край света, ему там стипендию дали. Я думаю, что только она обо мне и вспомнит, вышлет зубную щетку, запасные носки, банку варенья, нитку с иголкой и открытку с пожеланиями хорошего настроения. И когда я про это думаю, какая хреновая у меня жизнь, мало того, что я так облажался в этой игре, еще и черти взяли меня на заметку, так как я сейчас не совсем уверен, умер я уже или еще нет, что меня уже окончательно добивает, потому что автобус, по-любому, едет, но словно в тумане, в дыму, который клубится внутри него. И мои веки автоматически закрываются, куда я ни посмотрю, там они и закрываются, но я успеваю еще заметить, что везде полно дыму, и пассажиры какие-то размытые, без ярко выраженных границ, растекаются по всему автобусу, потому что день сегодня скорее теплый. И еще я замечаю, что их голоса доносятся будто из-под ваты, из-за стены, из теплых краев, с другой стороны.

И вдруг, когда я все медленнее, все большими буквами, все более корявым почерком думаю это, я вдруг слышу: ты слышал?

Вот такой вопрос я слышу. Он вообще-то громкий, выразительный, несколько раз повторенный на фоне двигателя внутреннего сгорания, в котором шумит какой-то громкий ветер типа циклона. Нет, планирую я ответ, но в данной контрольной работе это задание особенно трудное, потому что у меня никак не получается пошевелить губами, ни в одну сторону, ни в другую, они залиты чем-то типа бетона, старательно замазаны клейстером или каким-нибудь гипсом, а верхние зубы кто-то приклеил к нижним и запечатал сургучом с грифом «совершенно секретно», не вскрывать. Одно только мне удается установить со всей очевидностью: во рту у меня нету языка, наверное, он выпал на каком-то повороте и закатился под сиденье. А в рамках свободного места, где раньше был язык, находится что-то мясоподобное, резиновый шланг, управлять которым у меня ни хрена не получается.

— Ты слышал? — говорит мне все время кто-то, разносясь как эхо, и что-то тормошит меня с одной стороны, какой-то дополнительный вспомогательный ветер в левое плечо.

После долгой борьбы мне все же удается нажать надлежащую кнопку, и из меня, в соответствии с правдой, доносится что-то похожее на «нет», но звук такой, будто рот набит каким-то неопознанным картофельным пюре. Я сразу же пугаюсь, зря я это сказал, потому что теперь из-за своей болтливости и прямолинейности я попал на следующий этап, надо было ничего не говорить, тогда они, возможно, и выключат эту камеру.

Так оно на самом деле и оказалось. Только я сказал «нет», как карусель тут же закрутилась с новой силой, ветер тормошит меня за плечо, двигатель шумит, и на меня сваливается очередной вопрос, теперь он звучит так: «Не слышал?» Не слышал и не слышал, ладно, если ты не понял вопроса, мы зададим тебе его еще раз, и еще раз, до победного конца, пока ты не ответишь, пока ты не ответишь, можешь тут сдохнуть, но публика хочет знать, ты слышал? Не слышал? Публика хочет знать правду.

С полным доверием к своим артикуляционным возможностям я стараюсь еще раз подчеркнуть, что нет, но у меня уже не получается так хорошо как в первый раз, выходит как-то по-другому, менее понятно, может быть, я говорю даже что-то среднее между «да», потому что уже сам не знаю, слышу только шум, а дым все гуще, все менее прозрачный, это все, что я успеваю заметить, прежде чем мои глаза окончательно закрываются.

А потом наступает длинный, хуже, чем обеденный, перерыв, и если бы меня попросили представить это графически, мне пришлось бы зарисовать весь лист черным, от силы осталось бы несколько белых троеточий. Потому что я просыпаюсь только тогда, когда уже становится совершенно очевидно, что я иду, хотя, может, скорее качусь, как груда камней, завернутая в тряпку, и только эта тряпка удерживает их в куче, не позволяя раскатиться в разные стороны, но все равно они в любой момент могут рассыпаться. Так или иначе, но похоже, что я нахожусь в движении. Хотя вполне возможно, что это улица движется относительно меня, крутится прямо перед моими глазами, как гребаный бело-красный мультик, утыканный флагами по самое не хочу, как торт на день рождения, который специально для меня испекла мама Изабелла в честь моего возвращения из непробиваемой тьмы, где я пребывал все это время в целях восстановления здоровья и перевоспитания. Потому что исключительно так я могу себе это объяснить. Другого объяснения у меня нет. Я привожу с собой разные туристические воспоминания, памятные пейзажи, на которых запечатлена эта темень во все поры дня: утром, днем и ночью, в профиль, в анфас и с птичьего полета, хотя на первый взгляд она выглядит везде одинаково, то есть абсолютно и непроницаемо черной. У меня завалялись даже кое-какие снимки, сделанные собственным фотиком: я на фоне тьмы, хотя меня там не видно, но скорее всего я там был. А вот, Изабелла, специально для тебя я привез немного тьмы в баночке, тамошнее фирменное блюдо, правда, я уже немного съел, потому что кормили нас плохо, некалорийная какая-то была еда, непитательная.

Тут раздается отрыжка, и я замечаю, что приводящая меня в движение сила — это Левый, который дружески поддерживает меня под мышку и за пояс. Мы передвигаемся, а улица стоит на месте, кроме тех небольших фрагментов, которые состоят из прохожих, — это я тоже замечаю. Но откуда я здесь взялся, на эту тему мои воспоминания кристаллизируются действительно как-то очень медленно, но по-любому это был какой-то из этапов телеигры: куда я хочу попасть после смерти, в ад или в рай, а я, наверное, неосторожно нажал не на ту кнопку и выбрал неправильный ответ, но теперь я уже опять в студии, вместе со всеми, всё на месте, бока не поджарены, и я могу даже ходить, если очень постараюсь. Хотя вдруг я начинаю бояться, что мне был задан вопрос про гомосексуализм, и отсюда эта неловкая сцена с его рукой на моей талии.

— Ты чего ко мне прижимаешься? — возмущаюсь я, единогласно отметив, что могу уже вполне говорить, хотя, к примеру, слюны у меня во рту нет. Из-за полной мелиорации ротовой полости я чувствую легкий скрежет шарниров.

И тут я нечаянно привожу в действие гром и молнию со стороны моего, что бы там ни говорить, а все же приятеля Левого. Который вдруг доводит все, что было, до моего сознания тоном довольно-таки вульгарным и без капли милосердия. Что он не знает, чем я обдолбался, но кумар у меня был тяжелый. Отъехал я круто, просто улёт по полной программе, меня так торкнуло, что и на тот свет недолго, вот я и ехал автобусом на тот свет. Левый говорит, что мое счастье, что он на этом автобусе как раз в ту сторону ехал, что он мой приятель и друг, иначе бы мне полный каюк, наркодиспансер и детокс или даже полная смерть, потому что я был в таком состоянии, что три случайных пассажира и одна пассажирка женского рода должны были помогать ему вытаскивать меня из автобуса на нужной остановке, позор на весь город а кроме того, я своей слюной загадил ему мобильник, я извергал ее буквально на все, такое было впечатление, что я просто дышу слюной. А в конце он подчеркнул тот факт, что ему пришлось заинвестировать в мою пользу нехилый децильчик амфы мне в десны, чтобы я шел более по-человечески, а я вместо благодарности на него наезжаю с какими-то педерастическими наклонностями, тогда как он по собственной воле скорее кота возьмет под руку, потому что я вообще не в его вкусе. А еще вроде, что, когда он втирал мне децил в десны, я ему загадил слюной еще и рукава куртки по самые локти, и он мне теперь демонстрирует какие-то мокрые пятна, но, по-моему, это он раньше просто свои вещички простирнул, а теперь мне лапшу на уши вешает.

Я ему хотел на это что-нибудь ответить, чтобы отцепился, потому что принять для успокоения истрепанных нервов сибазон и панадол — это еще никакой не грех, чтобы каяться в нем на Страшном суде дяде Левому, который тоже в данном вопросе не без греха, сам любитель снифа, и вообще. Но я не могу ничего сказать, потому что он все время тарахтит без задней памяти, а что именно, я уже не понимаю. Что трали-вали, что, если бы они знали, что я на эту новость так зареагирую, они бы мне лучше вообще ничего не сказали, тишина залог спокойствия.

— Типа на какую новость? — говорю я ему вдруг врасплох.

— А ты что, не слышал? — спрашивает он тогда у меня, как у последнего отморозка. — Ты что, не слышал, что Магда не выиграла конкурс Мисс?

Тут я начинаю просекать, что кто-то воспользовался моим духовным отсутствием в городе и провернул какую-то аферу и что вся эта фигня у меня в голове в логическую и ясную картину не укладывается. Вот, на одну минуту человек немного отвлекся, на одну минуту исчез, пустил дела на самотек, и тут же кругом бардак и эпидемия в супермасштабе.

— Как это не выиграла? — говорю я. — Как это не выиграла, если должна была выиграть?

— Должна, должна! То, что она должна, еще ничего не доказывает. Этот нечистый на руку председатель жюри что-то задолжал Шторму, ну, тому, который типа большая шишка, у него еще песочные акции и журнал «Польский песок». Ну и выиграла Наташа, которая приехала со Штормом в его машине, а еще с ними была какая-то трехнутая металлистка, так она получила титул «Мисс зрительских симпатий», хотя сто пудов, что ни один нормальный мужик ее по-трезвому бы не трахнул.

Я на это молчу, потому что, когда я трахал Анжелу, я был на кайфе, так что уравнение сходится, что не значит, будто я хочу сейчас это обсуждать, потому что не хочу, потому что должен подчеркнуть, что чувствую себя категорически плохо, особенно сибазон мне типа отрыгивается.

Ну, и идем мы, значит, типа к амфитеатру, типа в ту сторону, но куда-то не туда. Потому что по-любому, но что Левый типа мирно настроен, не скажешь. Я даже подозреваю, что он сам себе нехило из той амфы, что мне отжалел, хапнул, позаимствовал из моего децильчика, которым меня спасал от широкомасштабной апатии и бессилия. За что ему, конечно, честь и хвала, вылечил меня от погибели, но себе отхватил очень уж чересчур, потому что глаз у него дергается с такой силой, будто моргать одним глазом — это его личная, любимая, навязчивая идея на почве невроза. Если бы он участвовал, например, в соревнованиях по морганию, кто быстрее моргает, то точно бы выиграл. Моргать глазом — профессиональный навык, любимое занятие в свободное время, чреватое прогрессирующей зависимостью от моргания.

Он весь на нервах. Ясно как день, что у него руки чешутся врезать хоть кому-нибудь, даже если это буду я. Несмотря на то, что, во-первых, он мой приятель и друган, во-вторых, трахнул мою девушку, и явно не один и даже не два раза, а в-третьих, в пользу моего летального исхода он израсходовал целый чек, значит, ему теперь меня убивать невыгодно, товар он назад все равно не получит, черт-те что, такая серьезная инвестиция, а прибыли по нулям. Но на всякий случай я стараюсь идти не так чтобы очень к нему близко.

— Сушняк замучил, блин, — говорю я ему, добывая голос откуда-то из залежей сухой слюны в кристаллах. Если бы я, к примеру, не был такой культурный, я бы сплюнул как последний хам. Но я этого не делаю, потому что боюсь, что на тротуар упадет моя слюна в кубиках или, того хуже, в пачках или даже в рулонах. Я задумываюсь, не из-за женатого ли товара от Варгаса вся эта хрень. Потому что этот хмырь всегда хранит амфу внутри ботинка вместе с неизвестно какой дрянью, и из-за этого отравиться в наше время — проще простого. Теперь я, возможно, даже умру тут в муках, потому что всю свою жидкость недавно выплюнул Левому на куртку, и теперь во мне нет ни капли воды, а кровь в виде порошка пересыпается направо и налево из одной жилы в другую.

— Ну так пей, бля, и не баклань, — говорит мне Левый прекрасную жизненную мудрость, крылатое слово и пословицу на всю жизнь, просто в рамочку оправить и на стенку. Из лужи я типа пить не буду, так? — угрюмо отвечаю я ему, потому что шутить, разгадывать ребусы и загадки у меня нет настроения. Тут он типа сжалился, потому что, как ни крути, а это он проставил товар, и он теперь у нас бог и мажордом, он заказывает музыку, поэтому мы идем в Макдоналдс. Мы входим туда как двухчленная команда имени Матери Амфы. Большую колу, сурово говорю я кассирше без всякой лажи. Она подозрительно высовывается из-под своего суперфирменного козырька, после чего не менее подозрительно готова от одного нашего вида заклеить кассу пластырем. И не менее подозрительно она идет куда-то вглубь. Левый так возбужден, что начинает сличить в адрес этой кассирши разные вещи, хотя, честно говоря, она без шансов услышать его базар из своей фирменной подсобки, особенно потому, что ее фирменные уши прижаты и замкнуты фирменным козырьком.

— Ты, бля, давай лей колу, и в темпе, хватит там мастурбировать через передничек, Сильный, бля, пить хочет, а если нет, я, бля, туда приду и помогу тебе, но навряд ли тебе это понравится. — И когда он так выступает, я вдруг догоняю, что это все правда, и он совершенно прав, говоря с кассиршей в таком тоне. Потому что в цену каждой колы входит как минимум пять процентов для нее, за ее работу, вежливость и приветливость обслуживания, поэтому не может так быть, что, если у нее течка, она будет кидать тут косые взгляды, кривить рожу и, как последняя феминистка, полчаса наливать колу по грамму в минуту, когда я как раз хочу пить. В связи с этим я вместе с Левым начинаю гореть праведным гневом, и мы с ним стоим и говорим пустому прилавку: давай, проблядь вавилонская, кончай своему Вавиле сосать и неси эту поганую колу, а то мы натравим на твоих приблудных детей акул капитализма, и они откусят им сначала ножки, потом ручки, потом письки, а под конец тебя саму откусят, и тогда тебе на земле не удержаться и ты потрюхаешь прямо на облачко, чтоб оттуда творить чудеса и исцелять больных от поноса.

— От гребаных прыщей! — вопит Левый так, что все трясется, дует ветер, а на картонном клоуне появляются морщины и трещины.

А когда она наконец послушно появляется с колой в одной руке и протягивает ее мне, малость перепуганная, трясущейся рукой со словами «четыре злотых сорок грошей», у Левого вдруг срывает башню, и он внезапно говорит ей: «э-э-э». А когда она со страхом поднимает голову, добавляет: Усама все равно тебя кончит.

Я слушаю его речи и думаю, что классный у меня кореш, веселый, с чувством юмора, и что нельзя быть такой подстилкой Брюсселя. Поэтому я подхватываю тему и говорю: Усама тебя кончит за то, что ты сосешь у европидоров.

Мы с Левым при этом смертельно серьезны, у Левого даже глаз перестал дергаться, потому что, если бы он, как обычно, подмигивал, это могло бы всю ситуацию обратить в глупую шутку, но глаз в порядке.

Поэтому кассирша тихо выпала в осадок. Молчит. Только рука дрожит на фирменном радиотелефоне. А вот это отдай, — говорит ей Левый тоном скорее вульгарным, кивая головой на трубку, — я давно хотел получить такое говно в подарок к первому причастию.

Когда он это говорит, у него изо рта дует ветер, который развевает кассиршу, развевает ей волосы, расстегивает халат. Она медлит, будто собирается, как минимум, расплакаться, а вполне возможно, что даже горько зарыдать: не дам, не дам, это мое, это мне сам шеф дал. Но ничего такого не происходит, она как бы с отчаянием отстегивает от халата эту трубку и отдает ее как Бог велел Левому с миной убойного животного, которое как раз режут на мясо.

Но это еще не конец, потому что Левый явно в ударе, его по самые уши втянула и увлекла борьба с этой евроамериканской плечевой, от которой он решил не оставить на польской земле даже отпечатков пальцев. А теперь беги на склад и принеси еще одну такую штучку для Сильного, — говорит он довольно здраво разнервничавшейся кассирше. — Только чтоб работала, а не какую-нибудь хрень, бегом, не то сыграешь в ящик.

Кассирша смотрит то на него, то назад опять на меня, у нее прыщи. Глядит, как будто получила по рукам самое меньшее палкой и теперь не может прийти в себя от шока. Тем временем она идет на склад и долго не приходит, а потом возвращается еще более бледная с радиотелефоном в руках, бросает его на прилавок и поспешно отступает в сторону автомата с кофе.

Тут я забираю, что мое, в том числе колу, раз она так шокирована, я специально не буду платить, полная халява, госдепартамент ставит, угощение за счет США. А еще, прежде чем выйти, Левый сплевывает в морду клоуну и говорит ему: и тебя тоже кончит. Усама собственной персоной. А потом несчастной кассирше: а ты, сука, почаще трахайся. И сними халат. А то плохо выглядишь. Как больная.

Тогда мы выходим. Кореша. Вооруженное Братство Святого Джорджа угрожает всему человечеству. Внимание, внимание, преступники опасны и вооружены. У них на вооружении перочинный ножик и коротковолновая связь. Они вооружены амфетамином, они вооружены адреналином. Они топчут газон и обрывают цветы. Они корежат тротуар, они роют подкоп под весь мир.

— Класс, да? — говорит мне Левый, когда мы уже идем, и показывает, как он нажимает кнопки на своей трубе.

— Отвал башки, — отвечаю я. Тогда он говорит, чтобы я пошел и стал прямо у поворота, а он будет стоять тут, и мы друг с другом побазарим. Я так и делаю, потому что мне кажется, что это суперидея.

Тут оказывается, что это не какие-то говенные телефоны из игрушечного магазина «Малыш», типа комплект «Маленький полицейский», а самое настоящее профессиональное оборудование, как у бригад по борьбе с наркотиками.

— Алле. Алле. База. Прием, — говорит Левый серьезным и сосредоточенным голосом, а у меня получается стереоэффект, потому что, во-первых, я слышу то, что он говорит нормально, а во-вторых, то же самое я слышу в трубке. Короче, полный отпад, классная все-таки штука эта коротковолновое радио, даже лучше, чем мобила, хотя в нем нет развивающих игр, но все равно супертехника, всегда пригодится, познакомиться с новыми людьми, например, или амфу прямо себе в постель заказать.

— Пароль, ваш пароль, прием, — говорю я неудовольствием потягиваю свою халявную колу, оглядываясь, не идет ли враг.

— Птицы летят косяками, — говорит Левый. Это он типа такой пароль говорит. А я ему чисто из вредности говорю: бут эррор. Ошибка. Неправильно набран пароль.

Стою я, значит, и радуюсь собственной шутке, кола вкусная, холодная и на халяву.

Тут, чего я совершенно не ожидаю, Левый вдруг выключает прием. И вопит: Ты чего сказал?! — но тоном враждебным.

Я тогда тоже отключаюсь и говорю обиженным голосом: пароль, блин, неправильный, поэл!

А он мне на это: что, блин, неправильный, что, блин? Тебе что-то не нравится? Всегда этот пароль был! Мы еще в садике так говорили! Я, надо думать, помню, что в садике говорили! У меня крыша еще не съехала, чтобы таких вещей не помнить.

Потом он бросает свою трубку на газон.

— Пароль неправильный, блин, ну что, скажешь, нет? — говорю я ему, совершенно выбитый из равновесия атакой адреналина. — Ты чего косяка давишь, совсем, что ли, охренел?! — и в приливе гнева отрываю от своей трубки антенну и кидаю ее на газон.

— Тогда какой пароль, по-твоему, блин, ну, какой, давай, блин, выкладывай, какой пароль, если не этот?! — орет Левый на полном серьезе, морда красная.

— Другой, блин! — кричу я, потому что моя слабость вдруг проходит, и вся эта ситуация с радиом доводит меня до белого каления. Тут правила простые, или он умеет прикалываться, или не умеет, или знает пароль, или не знает, а если нет, то пусть лучше не суется.

Тут Левый поднимает с земли свою трубку и включает ее назад. Говорит, блин, база, — говорит он в трубку тоном типа спокойным, — пароль: Сильный отсосал Москве. Прием.

Тогда я уже окончательно зверею, потому как что-что, а в прорусских тенденциях меня никто безнаказанно инсинуировать не будет.

— Внимание! Внимание! — ору я в трубку, чтобы, несмотря на оторванную антенну, было хорошо слышно. — Связь прервана. Тревога. Левый — педик, гей и кастрат.

— Сообщение не принято, — вопит тогда в свою трубку Левый, — правильный пароль: Сильный — пидор, а его мать русская подстилка и для любого готова трусы скинуть.

Тут я уже не выдерживаю. Психика сдает. Думаю, придется мне его убить. На полном серьезе. Потому что моя мать, что бы там ни говорить, да про нее что угодно можно сказать, но чтоб она носила какие-то трусы — это уже перебор, моя мать — человек по натуре своей очень спокойный, пола — материнского, а не какого-то там гребаного женского и тем более прорусского, и никто, а уж тем более Левый, не будет тут про нее говорить разные извращения. Оки? Раз так, ладно. Были мы корешами? Были. А теперь перестали? Перестали. Все. Я хватаюсь за трубку и говорю, потому что шутки кончились: прием. Прием.

И тут уж без всяких угрызений совести я ему врезаю: «Арка» Гдыня — сучье вымя! После чего уже окончательно и бесповоротно отключаюсь, хотя эту трубку я уже все равно сломал, и в сумме на черта я ее включал, для пущего эффекту, что ли, для понтов. Левый стоит на месте, он под впечатлением и даже уронил свое радио. Стоит. Руки у него колышутся на ветру. Шок, прострация, хаос, паника. Я даже боюсь, что, может, я слегка перегнул с силой своего аргумента.

Ну, и дело повернуло к крутой разборке. Раз-два-три, фокус-покус, сочный удар в табло, потому что Левого вывести из себя как два пальца обоссать, поэтому, как в «Санта-Барбаре», камера резко уходит вбок, а то получилась бы программа в прямом эфире для телезрителей после полуночи и только старше сорока. А так в кадре всего-навсего клумба, деревья, полная идиллия, какое небо голубое, Макдоналдс в лучах заходящего солнца, если бы продавали, я б Изабелле купил в салон такие фотообои, чтобы она вечером садилась на свой диван и любовалась. А тем временем на дальнем плане, за кадром, там, где уже не показывают, кровавое побоище между мной и Левым, в ход идут ногти и зубы, волосы летят клочьями. Правда, мы оба бритые налысо, но можно применить спецэффекты. Потому как мы с Левым настроились вставить друг другу по полной программе, все приемы дозволены, и никаких нунчаков, тактики, техники и профессионального бокса, нам подавай вырванный глаз и выдранную через глотку печень вместе с яичником. И, признаюсь, я в этой разборке тоже кровно заинтересован, потому что он меня по-любому достал, возможно, я бы даже ударил первым, потому что я так считаю: на хрен большую дипломатию «все не так, как ты думаешь, Левый», «я вовсе так не считаю, это Каспер так говорит» и тому подобную фигню. «Арка» Гдыня — сучье вымя! — и все, слово сказано, воробей вылетел, Левый получит пару раз по мордасам, я тоже — то, что мне положено в виде отдачи, потому что он конь здоровый и на амфе. Мы бы какое-то время курочили друг друга, раз моя возьмет верх, и тогда бы я говорил «Арка» Гдыня — сучье вымя! а раз — его, и он бы говорил: «Лехия» Гданьск — полная срань! Так бы все и закончилось, мы бы уделали друг друга насмерть, а потом уже только загробная жизнь, о которой даже неизвестно, есть она или ее нет, или, может, есть еще какая-нибудь третья возможность.

Но, как я уже сказал, все происходит совсем не так, совсем наоборот. Потому что он уже собирается подойти и со всей категоричностью врезать мне между глаз, когда вдруг появляется Анжела. Анжела. Ни с того ни с сего. Совсем без смысла. Подъезжает вдруг на горном велосипеде марки «Mountain City». Хорошая марка, их еще русские продают. У них они краденые. Серебристый, с наворотами, с шариками на спицах. Она подъезжает со стороны амфитеатра. В диадеме. Которую ей воткнули прямо в голову, и в соответствующей ленте через плечо с надписью «Мисс Зрительских Симпатий 2002». Анжела совершает вокруг нас круг почета, одной рукой держится за руль, а другой машет и приветствует толпу, делает жесты типа автографы раздает и надевает из сумочки черные очки, чтобы разогнать толпу. Я тогда, как и Левый, сразу забываю о ссоре. Потому что она точно черная королева, королева-победительница на велосипеде, у нее корона и лента, и шоколад из коробки запекся в уголках рта, ее черные волосы лопочут по ветру как черное знамя, потому что эту войну, скорее всего, выиграла именно она.

Она нарезает круги, прикатила сюда на велосипеде прямо из-за границы, из холодных краев, с черных континентов, чтобы спасти нас. Привезла нам заморских орешков — зерна чистый изумруд, заграничных сластей, апельсинов и молока в картонных пакетах, плюс упаковку хорошего заграничного амфетамина в порциях по два чека со вкусом фруктовой газировки. Она приехала нас забрать, меня на багажник, Левого на раму. И что? И ничего. Мы с Левым сразу забываем обо всем, что нас разделяло, быстро идем в ее сторону, плечом к плечу ощупываем велосипед, из чего явно следует, что городской совет учредил краденый.

— Наташа дала мне покататься, — с гордостью говорит Анжела и проверяет, не сдул ли ветер с головы диадему. В уголках ее губ темные подтеки. Сегодня она будет блевать отопительным углем.

— Дай покататься, — просит Левый и складывает руки как для молитвы, Боже, смилуйся и дай покататься, на что она отвечает, что хорошо, но только не сломай механизм переключения передач или звонок, а то Наташа нас всех, вместе взятых, сотрет с лица земли.

И пока Левый катается, а я не успеваю даже толком побазарить с Анжелой, типа что и как, понравилось ли ей трахаться со Штормом, классно было или труба, как из-за поворота ни с того ни с сего выныривает, точно передвижная торговая палатка, торгующая Страшным судом, голубая машина марки полиция с приоткрытым окном. Тут мне все проясняется, потому что я вдруг сразу просекаю, что эта курица из Макдоналдса из мести позвонила в полицию. Наверное, обиделась, когда ей Левый сказал, что она плохо выглядит. И сразу за телефон, алле, тут два козла обзываются, оскорбляют меня, мое королевское достоинство, мою фирменную шапочку, поймайте их, пожалуйста, и заточите в каменоломню. И суки тут же бросили свои важные земляные работы по очистке территории от пьяниц и прорусских беспорядков, алле, алле, говорит Первый, ребята, тут афера, попытка выцыганить колу в Макдоналдсе, выезжаем на место происшествия. И они тут же приезжают сюда спасать божий мир от анало-секс-террора.

— Пиздец, — говорю я, потому что мне вдруг кажется, что это конец. Потому что я понимаю, сейчас нам придется нелегко, выговором тут не отделаешься, не плюйтесь, мальчики, это некрасиво, не ругайтесь матом и не рисуйте мелом на тротуаре. Разборка будет крутая. Потому что ладно там радио с оторванной антенной, и то, второе, которое навозит теперь газон, — тоже ерунда. Ладно там плюнули пару раз на клоуна. Все еще можно было бы уладить, объяснить, плевок стереть. Но нет. Потому что кассирша от обиды описалась в фирменные трусики, в результате чего Макдоналдс понес серьезные финансовые и моральные потери.

За что как я, так и Левый, а, кто знает, может, еще и Анжела, сядем.

А Левый еще не в курсе, безоблачно нарезает круги на велосипеде, то включает, то выключает динамо, наивный, мля. Но когда он подъезжает к нам, то вдруг тоже моментально сечет, чё тут светится. И я уверен, что у него есть при себе товар. Но уже поздно. Воронок подъезжает. Окошко открывается. Мудак в черном противопожарном комбинезоне с лицом серийного убийцы, приговоренного к пожизненному заключению и смертной казни, возит в этой тачке свою государственную черную жопу с такими понтами, будто как минимум едет в отпуск, локоть свесил, полный расслабон, типа еще один дринк и раскладушка. Второй рядом — то же самое, с той разницей, что он еще в рамках работы, в рамках своих суперважных служебных обязанностей держится за руль. За это ему платят, каждый бы так хотел, держишься за руль, получаешь за это кучу бабла плюс дармовой пуленепробиваемый комбинезон для работы в огороде или на даче.

И он нам говорит: предъявите документики. Ни здрасьте, ни пошел вон, никакой культуры, чистое хамство без искусственных красителей.

Это как мгновение смерти, ты уже умираешь, уже ничего нельзя изменить, но ты еще помнишь, что у тебя полные карманы товара, твои грехи все записаны карандашом на полях, и стереть не сотрешь, училка вырывает тетрадку, ваше время истекло. И сейчас все именно так: хватит баловаться, предъявите документики, мы с такими, как вы, цацкаться не будем, у нас тут есть специальная машинка, купленная на деньги налогоплательщиков, ваш паспорт мы вкладываем вот сюда, а с другой стороны он выходит в виде лапши, и вас уже НЕТ, вы не существуете, и никаких проблем, никаких затрат, никакого социального обеспечения, у вас нет детей, у вас нет номера налогоплательщика, вас вообще нет. Ха, и никакого ВАС, все, козел, тебя нет, ты взял и исчез, можешь идти домой, хотя твоего дома тоже уже нет, его просто аннулировали.

Ну, мы типа стоим, смотрим на них. Тогда они становятся более категоричными. Дверка открывается, они выходят, строятся в две шеренги и говорят нам: документы, но говорят таким тоном, что в ответ возможен только один ответ: уже, уже достаю. Плюс быстренько преклонить колено и поцеловать им по очереди фамильный перстень и часы.

Мы с Левым переглядываемся. Да или нет. Предъявляем или не предъявляем. Будем лизать ботинки этих мудаков самым кончиком языка или не будем. Все происходит очень быстро, в доли секунды, которые как стекло сыплются из-под наших ног. Ясно. Один взгляд, и понятно, добром это не кончится. Черные свиньи гестаповской расы от нетерпения перебирают ногами в сапогах из человеческой кожи.

И в это время у Анжелы переворачивается велик.

— Документы на велосипед, — они, как только видят велосипед, тут же набрасываются на Анжелу, целясь в нее своим коротковолновым радиом, — справка, что вы имеете право на владение велосипедом. Это у них такой профессиональный условный рефлекс, этому их учат в ихних полицейских академиях, только покажи им человека — сразу полный рот слюны и загорается соответствующая лампочка: документы, а если показать велосипед — то же самое, слюна, лампочка, только пароль другой: документы на велосипед.

Мы с Левым сразу смотрим на Анжелу. Потому что разом вдруг сечем, что все это происшествие спровоцировала именно она собственной персоной. Мы не виноваты, что она сюда приехала на велосипеде, наследила на тротуаре, вот, пожалуйста, сама проповедует в природоведческой секте и сама же без угрызений испортила прекрасный, фирменный, ни в чем не повинный газон. Кроме того, тот амфетамин, что у Левого в кармане, это от нее. Она сама жрет кислоту как троглодит, весит тридцать килограмм, потому что принимает по полкило в день, и теперь ей надо все больше и больше, впрочем, по ней видно, что она уже практически вся состоит из одного амфетамина, а все остальное только нарисовано на лице углем.

Ну, значит, она приехала сюда, а мы с корешем просто стояли, колу пили. Мы ей сразу сказали, чтоб не ездила по газону, чтоб не портила зелень. А она ноль по фазе. Сунула корешу товар в карман и сказала: вот вам, ребята, первая доза даром, увидите, вам понравится, все ваши проблемы со школой, с родителями развеются как дым. Мы не хотели брать это говно, это дерьмо, но она настаивала. И по взгляду Левого я вижу, что у нас с ним на тему показаний полное согласие и сотрудничество.

Анжела говорит им, хотя видно, что тоже струхнула: но ведь я же Мисс зрительских симпатий.

Они смотрят на нее, потом друг на друга. Это мы сейчас проверим, говорит один. Ну, и они вытаскивают через окно своего автомобиля с радиоустройством черный гестаповский шарик на проводе, и один из них зачитывает Анжеле свой любимый стишок, который выучил наизусть еще в первом классе заочной полицейской академии. Имя, фамилия, дата рождения и проживания, номер дома, девичья фамилия родителей, размер обуви, количество окон в квартире. Анжела старательно заполняет эту устную таблицу. Все рубрики по очереди. Анжелика Кош и так далее. Вес двадцать восемь килограмм. И так далее. Тогда они всё, что смогли запомнить, повторяют в свое гестаповское радио. А где-то в недрах этой конторы сидит Большой Брат, спокойно курит и отвечает. Подтверждает, что да, есть такая Анжела, потому что так записано в каких-то ихних бумажках. Потом подтверждает данные, которые она им сказала. А одновременно кое-что добавляет от себя, из своего архива. Типа замечена в подозрительном обществе, подозревается в бунтарском загрязнении автобуса номер три, о чем донес один из жителей города, является лидером экологической оппозиции и пишет доносы в правительство и растительные организации на городские власти с жалобами на сточную систему. Вероисповедание: сатанинский фундаментализм с антирусской направленностью, в этом году получила титул Мисс зрительских симпатий на городском празднике под названием День Без Русских. Пока в воздухе журчит эта радиопередача в честь Анжелы, мы с Левым оглядываемся по сторонам, зачесываем волосы пятерней, стопроцентная невинность, мы тут ни при чем, у нас с ней нет ничего общего, мы даже пола другого.

Тогда эти полицейские советуются между собой в полной гестаповской конфиденциальности. И вдруг говорят то, чего мы с Левым меньше всего ожидали. Они говорят Анжеле: вы свободны, можете ехать дальше, только осторожно, а то дороги скользкие от краски, и не разговаривайте больше со всякими подозрительными типами. И вот еще, мы с напарником хотели бы попросить у вас, если можно, небольшой автограф.

— Да, конечно, конечно, пожалуйста, — улыбается Анжела и щурит глаза от вспышек фотоаппаратов, красный ковер разворачивается как издевательский язык — мол, получили? — из пасти этого поганого строя, с которым она сожительствует на взаимовыгодных условиях.

— А мой напарник хотел бы еще для жены и детей, — говорят суки и протягивают ей книжечку с квитанциями на штраф.

— Как зовут вашу жену? — профессионально спрашивает Анжела и размашисто, каким-то рисуночным почерком, подписывает штрафы один за другим: Мисс, Мисс Анжела, Мисс зрительских симпатий 2002, Анете и Войцеху с наилучшими поцелуями Мисс зрительских симпатий Анжелика Кош. Плюс, когда я заглядываю ей через плечо, то вижу, что она еще кое-где приписывает «сатана 666» и «да здравствует чистота польской расы».

— Эй, ты, — говорю я, уже не обращая внимания, что полиция подслушивает, — чего это ты вдруг такой радикалкой заделалась, а? Что, слава в башку ударила?

— Чего, чего! — огрызается Анжела, нет, вы только посмотрите, какая она вдруг сделалась красноречивая, сказала три предложения о своих любимых видах овощей и уже получила от командира отряда Шторма почетную нашивку на рукав платья за выдающиеся ораторские способности. — Меня поляки выбрали, значит, я за поляков. Не за русских же, логично, а?

Потом она говорит полицейским: минуточку, и отходит со мной в сторонку.

— Ты что, не понимаешь, Анджей? — говорит она шепотом, полная конспирация. — Ведь это все равно, независимая Польша или придаток СССР, конец по-любому близок. А Шторм меня в нескольких вопросах просветил. Он говорит, что, если я выступлю от имени национальной фракции правого крыла, мне дадут авторский вечер в Доме культуры, а может, даже напечатают в «Польском песке», там посмотрим. Ты понимаешь, что для меня это большой шанс?!

— А что, ваш знакомый за русских заступается? — подозрительно спрашивает гадмен, когда видит нашу доверительную беседу и все более тайный ход переговоров, провода, протянутые изо рта в рот, совершенно секретно.

— Анджей? — говорит Анжела как дура, будто вообще не врубается, что у него рука лежит на пистолете. — Мы, собственно говоря, довольно хорошо знакомы, — добавляет она от балды. Потом видит, что натворила, берет велосипед, посылает мне и Левому рукой воздушный поцелуй, махает полицейским и жмет на педаль. — Как только узнаю, что и как с моим выступлением, дам тебе знать! — кричит она, отъезжая как трамвай «Желание», и звонит в звонок.

Ну, значит, остаемся мы одни. И сразу же перестает быть так весело и приятно.

— Ну что, может, небольшой автограф? — говорю я, чтобы слегка разрядить напряженную атмосферу, которая так натянулась между ними и нами, что сейчас лопнет, а поскольку мы тянем сильнее, то именно мы и схлопочем со всего размаха по морде.

— Ну что, по морде захотелось? — говорит один шакал и сплевывает, уже не скрывая своих намерений. — Быстро, в багажник, — говорит второй и вынимает дубинку, — едем в отделение.

Я типа стою, смотрю на Левого. Левый в полной прострации, он уже догнал, что это его последние минуты на свежем воздухе, вот и старается как можно больше хапнуть в легкие и в рот. Все время оглядывается, прикидывает, как бы смыться, еще чуть-чуть и заплачет. Глаз у него дергается, как взбесившиеся жалюзи, как потерявший управление блендер.

— Но, гражданин начальник, но почему? — наконец говорит он жалобно, наверное, надеется, что мы тут слово за слово, бла-бла-бла, мол, кажется, дождик собирается, а праздник очень удачный получился, веселый такой, а тем временем — пстрык — и весь амфетамин у него в кармане вдруг испарится. — Если здесь нельзя останавливаться, если запрещено здесь стоять, то мы очень извиняемся и торжественно обещаем, что никогда-преникогда не будем себя плохо вести. Это был первый и последний раз. Но ведь с кем не бывает. Гражданин начальник, вы ведь понимаете, шел себе человек, устал, остановился, напился колы, мимоходом заболтался со знакомым и забыл, что тут запрещено останавливаться. Но мы с Сильным уже все, уже идем…

— Мы идем, чтоб вставить как следует этим… — добавляю я, потому что, а вдруг, несмотря на всю официальность их поведения, там, в глубине совершенно секретного кармашка в ихних садово-огородных комбинезонах, кроме секатора завалялось еще и какое-нибудь подручное сердце. — То есть нет, — объясняю я, помогая себе жестами, потому что ловлю себя на мысли, что все нехорошие слова потом все равно замажут черным цветом. — Значит, мы это, мы идем, чтобы показать кузькину мать этим сукам…

— …из Казахстана, — оживляется Левый и пытается сыграть на праворадикальных симпатиях. — А то они вроде сюда приехали, какая-то гребаная экскурсия, сделать кое-какую разметку с целью в недалеком будущем выселить польское население, разграбить польские хозяйства… мы идем отметелить их как следует. И только на минуточку остановились восстановить дыхание, потому что спешим, чтоб они не уехали…

Однако шакалы вообще нечувствительны к этой грустной пропольской истории, никакого сочувствия, никакого понимания к нашему патриотическому порыву, полное равнодушие. Один берет меня под руку — типа потанцуем, второй — Левого, кавалеры приглашают кавалеров, святая инквизиция, и одновременно заталкивают нас в машину, один диктует другому: записывай, бля, и не церемонься. Многократное оскорбление полицейского. Вульгарный и возмутительный тон. Беспрецедентное и широкомасштабное уничтожение зеленых насаждений и общественных цветов, являющихся государственной собственностью. Попытка подкупа и коррупции, прорусский оппортунизм.

И не успели мы оглянуться, что происходит, не успели мы даже подумать, что вот он — конец всему хорошему, что встретило нас в жизни, а они уже нам прямо в лицо — бац дверью, и свет погас, подача воздуха прекращена, и все, конец, настроение испорчено. Но прежде, чем они успевают заковать нас в колодки, Левый успевает в отчаянии крикнуть им ломающимся пополам голосом:

— Гребаная ублюдочная фирма! Гребаная фирма!

Они сохраняют гестаповское спокойствие, и один говорит другому тоном «раз они так, мы им покажем»: пиши дальше, оба в тяжелом наркотическом состоянии, из-за чего установить с задержанными широко понимаемый контакт не представляется возможным. Тяжелая стадия галлюцинаций, крики, вероятно, далеко зашедшая психическая болезнь с обширными метастазами.

А перед тем, как ехать, они еще решают покурить. Ничего раньше меня в их поведении настолько сильно не возмущало, потому что я ловлю себя на мысли, что так хочу закумарить, что из чувства протеста готов да вот хоть бы и Левого взять в заложники. Кроме того, мне хочется пить, и я чувствую себя с каждой минутой все хуже и хуже. И когда на полу машины я нахожу фирменную шариковую ручку с надписью «Польская полиция. Товарищество с ограниченной ответственностью. Предприятие по охране общественного порядка, вл. Здислав Шторм», то сразу же суваю ее через решетку и колю одного шакала в спину с просьбой, чтобы он дал мне затянуться.

На что он тут же отскакивает как ошпаренный и говорит второму: во дает, отморозок. Пиши еще, чтоб не забыть. Необоснованные приступы агрессии с использованием острого предмета.

Тем дело и кончилось. Он гасит недокуренную сигарету, бросает, а я смотрю на эту расточительность через решетку во всех подробностях, долбаный пес на сене, сам не скурил и другому не дал. И мы едем. Левый в отчаянии, он плачет. А эти, значит, так: один крутит баранку, а второй поглядывает, не комбинируем ли мы чего. Левый мне глазами дает понять на свой карман, где амфа горит сухим белым пламенем, что нам копец, а ему тем более. Ну, я тогда уже не знаю, что делать, ну и ору тогда: караул, пожар!

Они, несмотря на стекло с решеткой, типа слышат, поэтому оглядываются на нас. А я тогда говорю: справа! Показывая направо. И в долю секунды, пока они чисто из глупого рефлекса смотрят направо, прежде, чем они просекают, что это подколка, Левый успевает вытащить амфу из кармана и заскирдовать под какое-то одеяло, а другой рукой перекреститься. Вот такие дела.

Ну, теперь все путем. Мы выходим. Идем покорно, даже без наручников, потому что нас уже научили: что бы ты ни сделал или ни сказал, на все есть бесчисленные параграфы, каждое твое слово будет вывернуто наизнанку и использовано против тебя.

— Твою мать, — только и повторяет Левый, — гребаная фирма, гребаная фирма.

Тут начинаются разные святые инквизиции, сначала нам делают фотографии паспортного формата, и я переживаю, что плохо вышел. А потом комната номер двадцать два, а Левого в какую-то другую. Меня определили именно в двадцать вторую, куда шакал ведет меня за плечо, я еще слышу, как он по радио говорит: веду его в двадцать вторую, пусть там Масовская снимет показания, и точка.

Я уже совсем равнодушен к тому, что со мной делают, но меня вдруг настораживает фамилия. Потому что я ее уже где-то слышал, не знаю точно где, но во мне оживает надежда, что, может, еще удастся как-нибудь выкрутиться по знакомству, поздоровкаться тут и там, сказать что-нибудь приятное, замолвить словечко как за меня, так и за Левого, и все путем, все утрясется, они еще в ручку нас поцелуют на прощание, а следы нашей обуви обведут красным фломастером, тут ходили Анджей «Сильный» Червяковский и Матвей Левандовский «Левый» — мученики анархической революции в Польше, несправедливо обвиненные и арестованные в облаве 15 августа 2002 года в восемь часов вечера. А в комиссариате вообще зафигачат мемориальный музей, ну, городской совет учредит, а за стеклом на манекене повесят мои джинсы и куртку, на отвороте куртки ордена за верность идеалам анархизма, за ниспровержение фашизма и жестокое избиение фашистских туристов. А джинсы еще с пятном, с памятной реликвией от Мисс зрительских симпатий Дня Без Русских. В музей валят толпы, прикладывают руку к стеклу, и от этого у них в течение нескольких дней все исцеляется, и прыщи, и сыпь, и даун, все болезни вдруг как рукой снимает, а тем девушкам, которые уже после, а хотят, к примеру, быть еще до, все что надо отрастает назад, и они могут спокойно, без угрызений совести выходить замуж, а в случае переписи населения и инвентаризации спокойно ставить себе десять пунктов из десяти в рубрике «чистота и невинность». Ну, я при таком раскладе тоже ушами хлопать не буду, забомблю себе какой-нибудь прикид покруче и стану директором всей этой конторы. Вход — десять злотых, исцеление — пятьдесят, птичье молоко — злотый за штуку плюс за коробку сорок грошей (пакетик — 50), экскурсия на могилу Суни — тридцать злотых плюс по десять с рыла за автобус, совет Али — двадцать, хотя тут я не уверен, правильная это такса или нет, потому что на самом-то деле ее советы яйца выеденного не стоят, а я не хочу морочить людей шарлатанством и пророчествами секты New Аде. Меня интересуют только чистая анархо-левацкая сущность всех вещей и корабли свободы, плавающие по морю свободы.

А пока я себе все это думаю, представляю, вижу глазами своей души, вдруг открывается дверь. И из нее выходит какой-то мужик, который вообще отношения к этой истории не имеет, просто он один из своры статистов, которые задействованы в этом фильме. Но я его сразу примечаю, потому что с ним что-то не так, и это напрямую связано с комнатой, в которую он, наверное, вошел с улыбкой, полный оптимизма и с прямым позвоночником, а выходит с прогрессирующим прямо на глазах сколиозом и горбом, в котором хранит запас воды для излечения морального бодуна, и вся эта его метаморфоза — прямое следствие одного посещения комнаты номер двадцать два. Лампа в глаза, психические пытки, признавайся, что среди русских имеются твои двоюродные братья и сестры, у нас есть доказательства, есть твои фотографии, типа патриот, а стержни для авторучек своим детям покупал у русских, вот, получай за это лампу в глаза, получай за это сколиоз. За машинкой сидит какая-то левая машинистка и записывает все, что он сказал, но не так, как на самом деле, а так, как ей больше нравится, потому что как бы вопрос ни был сконфигурирован, она все равно запишет: да. Да, допрашиваемый выказывает прорусскую ориентацию; да, он хочет, чтобы русские захватили Польшу; да, он клянется именем Польши, что это не русские отравили реку Неман. А все только потому, что «нет» в этой машинке не работает, этого слова как раз нет на клавиатуре. И не было, его еще до польско-русской войны ликвидировали, вырвали еще когда допрашивали художников, связанных с «Солидарностью».

Вот, но когда я слышу «следующий» и туда вхожу, то убеждаюсь, что эту машинистку как раз нельзя обвинить в фальсификации результатов моральных выборов в период военного положения 1981 года, потому что, как я посчитал в уме, она тогда даже не знала, что такое да и что такое нет, потому что ее тогда, скорее всего, и в живых-то не было, она тогда еще не только не жила, но даже еще и не собиралась. Потому что на глаз ей максимум тринадцать лет.

— Здрасте, — говорю я заранее, чтобы показать, какой я вежливый, вдруг она научится писать «нет». Но эта, за машинкой, не отвечает, и тут я сразу начинаю подозревать, что между нами нет уважения, особенно если принять во внимание, что у нее стул выше, чем у меня. Сразу за мной входит шакал, который меня привел, и говорит: эти показания ты, Масовская, потом сразу же отнеси вместе с кофе и печеньем коменданту, он так велел, и сама тоже к нему пойдешь на долгий и серьезный разговор, он так велел. На это Масовская вслух говорит: так точно, а одновременно матом что-то бурчит себе под нос. Классный стереоэффект получается. Когда я слушаю, что она говорит, в то время как сама смотрит на эти свои клавиши и целится в них по очереди одним пальцем, а на втором догрызает остатки ногтя, мне сразу начинает казаться, что это скорее я должен сидеть за машинкой и записывать историю ее болезни. Умственной, конечно.

— Фамилия, — говорит она. Я ничего. Червяковский, — говорю. Имя? — Анджей, очень приятно, — добавляю, — а тебя как зовут?

— Меня Дорота, — говорит она и странно как-то смотрит, меня даже начинает глючить, что она все про меня знает. Что за херня. Я смотрю на нее, — может, я ее когда встречал, на какой-нибудь дискотеке в Лузине или в Хочеве летом, но трудно точно сориентироваться, потому что на ней синий комбинезон, костюм под заглавием «водитель автобуса Неоплан», впрочем, слишком большой. Часы у нее показывают неправильное время, на левой руке ручкой написано «Л» как левая, на правой «П» как прошмандовка, и она, когда пишет или что-нибудь делает, все время эти руки проверяет.

— Имя матери, — бормочет она себе под нос, — вау, бля, имя матери Ма… тя… к… И…за…б…ела с двумя «л», а по мужу Чер…вя…ко…вск…ая… бля.

И тут я начинаю врубаться. Какое-то неясное подозрение хватает меня за шиворот, трясет и говорит, эй, Сильный, проснись, тебя круто глючит, вот сидит эта машинистка, ты еще даже не понял, хочешь ее трахнуть или нет, а она уже знает имя и девичью фамилию твоей родной матери. Очнись, Сильный, потому что тут какую-то хрень передают, а ты ни фига не в курсе, внизу, в стене тут спрятаны чьи-то тайные ясновидящие глаза.

— А ты что делаешь, работаешь? Учишься? — спрашиваю я у нее, чтоб хоть немного отвлечься от этого шизанутого фильма, который мне тут показывают, а то я прямо начинаю подозревать, может, это начало каких-то пыток.

Эта пишет как ни в чем не бывало, тормоз какой-то, а потом вдруг говорит: чё? Это она в мой адрес так спрашивает, я даже испугался, потому как она по-любому ненормальная, будто из другого детсадика. И вдруг она начинает уже типа врубаться в устную речь. Ничего не скажешь, по крайней мере девица понимает по-польски, хотя сама, скорее всего, говорит на каком-то собственном средиземном диалекте, в состав которого входит постоянно дымящаяся сигарета. Между прочим, когда она пишет на машинке, она явно в мыслях ведет сама с собой какие-то кровопролитные словесные бои, какую-то внутреннюю гражданскую войну с братоубийственными битвами на ножи. Которыми нормальные люди мажут масло на хлеб. Она сводит сама с собой какие-то свои личные внутренние счеты с применением собственных иррациональных чисел. Ну, по-польски она тоже кое-как контачит, поэтому и говорит мне: ага. И то и другое. Все. Ответы. Правильные. Этот приз. Ты. Выиграл.

Тут она берет и вырывает из машинки букву «н» и бросает ее в меня. Но не попадает, потому что, наверное, опять перепутала стороны.

Тогда я решаю, раз уж между нами протянулась дружеская нить, не зевать, кто знает, как там дальше пойдет, слово за слово, я вчера классное кино видел, потом она раскручивается, дает мне номер своей мобилы, я одолжу у Каспера его «гольф», заеду за ней, и мы поедем куда-нибудь на озеро или на чашечку кофе, чаю, и вдруг между делом получается, что буковки «н», «е» и «т» нашлись и работают за милую душу, так и лезут ей под пальцы в соответствующей конфигурации, в конфигурации «нет», прорусский? — она печатает: нет; алкоголик? — она печатает: нет; виновен? — она печатает: НЕТ.

Ну, я ей тогда говорю: а где ты учишься? В гимназии? В экономическом лицее? В вечерней школе?

Она мне в ответ ковыряется в своей машинке, причем довольно агрессивно ковыряется, стучит по ней рукой. И: НЕТ, отвечает типа раздраженно. Тут опять заявляется тот шакал и говорит Масовской, чтобы она поторопилась с этим кофем и печеньем, потому что коменданту скучно, и чтобы выучила новые анекдоты, потому что старые коменданту уже надоели. И еще она должна немедленно бросить курить, потому что ей это вредно для кашля или чего-то там другого, а комендант из-за этого нервничает. Тут эта опять ему отвечает: так точно, а сама бурчит что-то себе под нос и злословит про какой-то детский сад и концлагеря.

Ну, она опять типа печатает, будто играет на клавишном инструменте в группе, лабающей в стиле регресс, а потом вдруг отодвигает машинку с таким грохотом, что та чуть не падает прямо на меня, вокруг летают разные бумаги, белые страницы, как охреневшая домашняя птица, которую она кормит крошками от своих бутербродов. Такой шизы я еще в жизни не видел.

— Классно у тебя тут, уютно, — начинаю я с опаской, чтобы ей еще чего не стрельнуло в башку, еще похуже, к примеру, чтоб меня убить, заколоть острием авторучки или карандаша, по ней сразу видно, что она на это способна. Кстати, она рыжая. Но с отростками. На подоконнике все цветы завяли наглухо, жалюзи русского производства опущены наглухо, плюс стакан, поросший мелкими малоподвижными водяными животными, плюс на письменном столе разложены разные графики, которые она все время чертит, даже когда разговаривает со мной. И пока она сидит, я только успеваю заметить, что вертикальная ось игрек означает степень, в которой ее все задрало и задолбало, а горизонтальная икс — течение времени. Функция возрастающая. Сейчас, по отношению к настоящему моменту, уровень задолбанности очень высокий.

Ну, тогда она закуривает и мне тоже дает, так что я чувствую, что мы с ней поладим.

— А где ты учишься? — настаиваю я.

— В педучилище. Заочно. Факультет. Начальное обучение, — говорит она тоном «вот моя пешка, дальше играйте сами». — Для лиц. Без. Диплома.

— А что ты окончила, пэтэуху? — настаиваю я дальше.

— Нет, — говорит она. — Лицей. Отбарабанила полностью. Но на выпускных провалилась. Вернее, меня провалили.

— Твою мать! — говорю я ей на это, типа возмущаюсь, типа я солидарен с ней, и готов плечом к плечу идти в здание министерства образования, чтобы тачками вывозить все это праворадикальное отребье на мусорку. — А за что тебя так?

— За что? — говорит она горько. — Потому что у меня отрицательная моральность. Минусовая.

Тут она начинает мне типа рассказывать все по порядку. Что типа выиграла какой-то конкурс, что-то, где-то, в каком-то журнале, «Твой стиль» или «Женщина и жизнь», что типа выиграла еще два года назад, но напечатали только сейчас, потому что раньше было много срочных реклам. Если я правильно понял, суть в том, что там напечатали какой-то ее типа дневник. Ё-моё, вот это история, — говорю я, чтобы не выглядеть идиотом, что типа не врубаюсь, и в отчаянии мотаю головой. Заткнись, ладно, — она как будто рассерживается и наперегонки щелкает ручкой, типа кто быстрее, она щелкает или я качаю ногой. — Это еще ерунда, весь облом впереди, ты слушай, что из этого дальше вышло.

И она рассказывает. Что этот дневник типа прочитала ее училка или еще кто-то, и вот приходит она на экзамен, а эта училка настроена против нее явно враждебно и начинает ее гнобить. Потому что суть в том, что она в этом дневнике чего-то написала не так, что она, например, курит и что в ее жизни происходили разные события аморального характера, а эта училка перехватила этот дневник и как последняя сука прочла. Я эту ее историю так понял.

— И я провалилась, — говорит она и бьется головой об стол, — на религии провалилась.

— Заливаешь? — спрашиваю я, типа мне очень интересно, потому что с психами надо осторожно, надо их обходить на цыпочках, тссссссссс, ты совершенно нормальная, просто ты нормальная не так, как все остальные.

— Не заливаю, — говорит она подавленно и в отчаянии заворачивает свое лицо в машинописную бумагу. — Не заливаю, правда. Устный экзамен по религии. Эта баба спросила меня, есть ли Бог. Ну, у меня нервы не выдержали, я от стресса совсем голову потеряла и стрельнула наугад, ответ А, да, есть. Но она уже решила меня отыметь за этот дневник, из-за того, что там все было описано, как я курила сигареты и показывала трусы, и она все равно меня завалила, сказала комиссии, что я списывала, что типа сама я ни за что бы не додумалась, а просто у кого-то списала. И поставила мне пару.

— Вот сука, — говорю я выразительно, чтоб она знала, что я с ней абсолютно согласен и вдобавок склонен прийти к этой училке в ее микрорайон со своей командой и обоссать ей дверь, а также разобраться с ее детьми, объяснить им по-хорошему, чтобы больше не появлялись на лестничной клетке, и во дворе тоже, и на детской площадке тоже.

Тут она начинает всхлипывать, шмыгает носом и спрашивает, есть ли у меня платок.

— Не плачь, у тебя такие красивые глаза, — отвечаю я ей на этот вопрос. Но когда она их вдруг поднимает из-за стола, происходит эррор, короткое замыкание, не тот пароль, не то напряжение, взрыв, оборванные провода. Потому что до меня вдруг в ужасе доходит, что даже если я очень захочу, то все равно не смогу ее трахнуть, строго запрещено, красный свет плюс вибрирующий звонок, контакт грозит смертью. Но почему? Потому что я знаю это чувство из моего старого сна, который я хорошо помню, но не буду тут рассказывать, скажу только, что в главных ролях выступали я и мой братан, но в этом месте на лицах черные прямоугольники и голоса пропущены сквозь компьютер, потому что это крутое психиатрическое извращение нормы, отклонение не в ту, что надо, сторону, какие-то больные глюки джорджа на некачественной пленке, какая-то медленно прокручивающаяся во сне подсознательная порнуха с элементами фильма ужасов. Короче, кровосмесительный изврат, произведенный в семейном лоне на семейном диване. Я тогда проснулся в ужасе, в отчаянии и весь день не мог без отвращения смотреть на родного брата, что я и он, ну понятно. И у меня теперь вдруг возникает точно такое, даже похожее, ощущение ужаса и желание бежать подальше от этой девицы, потому что вдруг у меня появляется уверенность, что она мне генетическая сестра или даже мать, хотя, может быть, я ее никогда даже не видел. Потому что это уж как хотите, я, конечно, люблю разных девушек и женщин, но я не полный все-таки извращенец, чтобы домогаться внутрисемейного сожительства. А уж тем более, принимая во внимание ее вид, я не сторонник педофилии.

А она тоже выглядит испуганной всем этим. Отвяжись от меня. Сильный, говорит она с отвращением, после чего тут же поправляется: то есть Анджей.

Но я уже все слышал. Я слышал, что она сказала. Она сказала «Сильный», что углубляет мою паранойю. Потому что если это какая-то незаметная, тайная пытка, чтобы обнаружить у меня скрытый прорусский эдипов комплекс, то я сдаюсь, и пусть она заранее впишет везде, куда надо: да, да, да, лишь бы оставила меня в покое, ты свободен, Червяковский, можешь идти, я тут сама за тебя все заполню, как мне удобнее, а за это ты уже свободен, иди, вот тебе булочка на дорожку.

Но она нет.

— В конце концов, мне не так уж здесь и плохо, — вздыхает она и свободной рукой показывает на свое разоренное царство опущенных жалюзей и сдохших комнатных растений, царство практически без окон, в котором царит одно время дня: ночь, и одно время года: ноябрь, и странно, что с потолка не валит плохая погода, град со снегом, и что она не сидит тут, укутавшись в пальто вместе с лицом. — Знаешь, не так уж тут и плохо, вот недавно мне выделили стул в личное пользование, — говорит она, — и личную печатную машинку…

Это, наверное, она типа дальше откровенничает в целях обнаружения моих прорусских антипатриотических и ненационалистических тенденций мировоззрения.

— Я вроде как собиралась в институт, — тянет она свое. — На польскую филологию, потому что, знаешь, у меня всегда хорошо шел польский, грамматика и литература. Больше всего мне нравился морфологический разбор предложения. Кроме того, я писала стихи и разные другие произведения. Некоторые мои друзья и знакомые даже утверждали, что хорошие, что я могла бы выиграть не один конкурс. Потому что, знаешь, у меня был талант, я умела, где надо, употребить и лирическое «я», и эпитет, куда надо, вставить. И всем это вроде бы нравилось, хотя одновременно некоторые высказывали такое мнение, что видно влияние фразы Светлицкого, переработанной Домбровским… ну, ты сам понимаешь, каково мне было, я-то думала, что пишу о своих чувствах, а оказалось, что я пишу о чувствах, которые Светлицкий и Домбровский уже давным-давно перечувствовали. Вот такие дела, чего тут долго рассказывать. Я не сдала выпускные экзамены, и все мои планы рухнули, мама устроила меня по знакомству на эту должность. Вот такие пироги.

— Кончай базарить, — говорю я, потому что у меня уже не хватает терпения слушать эти ее двуличные откровения, эти ее фальшивые, в спешке кое-как придуманные показания, которые она высасывает из пальца прямо у меня на глазах, чтобы и я что-нибудь от себя добавил, типа «не переживай, Доротка, у меня тоже тяжелая жизнь, я расстался со своей девушкой, занялся грабежом, теперь у меня большие проблемы с шакалами, потому что в глубине души мой дом оклеен русскими панелями, а мой братан барыжничает, не говоря уже про мать, которая, между нами девочками, занимается крупными махинациями по импорту кафеля» и так далее, и так далее, слово за слово, а эта сука тут ни разу ничего не напечатает на своей машинке, а только будет сидеть и нажимать ногой на кнопочку, и в результате окажется, что я влип, приговор — пять лет условно, пожизненное заключение и ссылка. Хотя с виду она типа такая милая, искренняя, на глаз лет тринадцать, и с каждым годом будет все моложе, пока совсем не исчезнет. Душа человек, типа крошки со стола пособирала и со мной поделилась, даже типа погадала мне про будущее на кофейной гуще из стакана с загнившим чаем, где она тайно, но эффективно разводит каких-то животных. Прикидывается, понимаешь, моим большим другом, сразу на «ты» перешла, хотя ей максимум тринадцать лет, но сразу переходит на «ты», видали такую, и сразу, неизвестно откуда, уже знает мою кликуху.

А даже если все не так, как я думаю, и она не пытается меня уделать и на меня настучать, то все равно, она всегда может взять и описать меня в каком-нибудь своем произведении, а что ей стоит, да еще напишет настоящее имя и фамилию и все личные данные, пусть это прорусское чмо до конца дней своих сидит дома и в городе от стыда не показывается.

— Значит, так, — говорю я на полном серьезе, потому что шутки и анекдоты в сторону, поэтому я даже двумя руками подталкиваю стол, чтобы вызвать у зрителей чувство страха. — Откуда ты знаешь мою кликуху? Только давай не крути.

Она мне на это типа смущается, типа не знает, что сказать. Оглядывается по сторонам, куда бы спрятаться от моего гнева, может, в ящик стола, пожалуйста, я ее все равно оттуда вытащу за волосы, как только разозлюсь хорошенько. Тогда она мне говорит вот что.

— Откуда я знаю твою кликуху? Ну да, знаю, чего уж скрывать. — И тут она вынимает какие-то папки, акты, весь этот бардак, всю свою бумажную птицеферму, белую кипу разутюженных до совершенно плоского состояния и сшитых в стопки птичек. И начинает мне читать вслух, техникой чтения она владеет бегло, несмотря на свой явно детский возраст. «Анджей Червяковский, псевдоним „Сильный“, девичья фамилия матери Матяк Изабелла, разведенная, официально работает в отделе распространения гигиенических товаров „Цептер“, владелец фирмы Здислав Шторм, номер страхового свидетельства, это неважно. Замечен сегодня, 15 августа 2002 года, на празднике „День Без Русских“ в городском амфитеатре в обществе некой Арлеты Адамек, псевдоним „Арлета“, приговоренной к условной мере наказания за участие в избиении параграф номер, это неважно, на судебном заседании, имевшем место 22 февраля 1998 года, серийный номер судебных актов один три восемь три один один, серийный номер избиения тысяча семьдесят восемь, серийный номер обвинения, это уже неважно. Подозреваемому вменяются в вину действия, приведшие к падению жителя города Адама Витковского, в результате которых потерпевший упал в грязь и утратил собственность в лице поджаренных колбасок, цвет которых символизировал национальные симпатии потерпевшего. Потерпевший Адам Витковский показал, что…»

— Хватит, — говорю я, потому что у меня начинает кружиться голова. Потому что это значит, что за мной следят, может, даже в ванне, может, даже мои сны прослушиваются. — И много у тебя этого? — спрашиваю я слабым голосом.

Тут она пожимает плечами, открывает какой-то ящик, и тогда я говорю: все, пиздец, потому что моему взору является какой-то настоящий, набитый бумагами архив КГБ родом из остросюжетных фильмов производства США, где акты, как отдельные животные, отглажены и сшиты в папочки, воистину лаборатория, где в широком масштабе процветает подслушивание и ментальная слежка.

Но прежде чем она успевает ящик обратно закрыть, входит какой-то гадмен и говорит: Масовская, давай заканчивай и бегом к коменданту, он тебя ждет, сидит, понимаешь, один, общества никакого, и это его злит. Это во-первых. А еще он велел, чтобы ты перед этим как следует расчесалась, и вообще, жаловался, что у тебя корни волос непокрашенные. А во-вторых, оставь пока этого ублюдка в покое, потому что тут дело вышло, комендант велел заняться в срочном порядке. Вроде как казахстанские шпионы, которые приехали на экскурсию, схлопотали от возвращающегося с праздника населения по мордам, объясняет шакал, но доказательств нет и свидетелей тоже не было.

Ну, тут она быстро вкручивает в машинку новую бумагу, и шакал диктует ей с какой-то бумажки:

«В казахстанское посольство в Варшаве — посольство напиши с маленькой буквы. Это как бы посередине. А теперь так, с красной строки. Сообщаем, что городской совет — это пропечатай с заглавной буквы — отрицает факт нападения коренных польских — польских с большой буквы — жителей города на страноведческую экскурсию из Казахстана. Городской совет с сожалением — это подчеркни — вынужден отрицать факт уличных беспорядков, в результате которых четырем казахстанским гражданкам были нанесены легкие телесные и моральные повреждения в виде оскорблений на тему происхождения (гражданки предъявили свои недоказанные и, скорее всего, фальсифицированные польские корни; по этому вопросу ведется следствие). Выражаем сочувствие и сожаление по поводу этих недоказанных нападений со стороны Казахстана, а также терпимого отношения и поддержки шпионажа. С болью объявляем о разрыве дипломатических отношении и полном запрете въезда на территорию города страноведческих автобусов и экскурсий из Казахстана. Из Казахстана — это большими буквами, а внизу: подпись, Председатель городского совета, независимый предприниматель, магистр-инженер управления природными ресурсами и водоканализационной системой Роман Видловой».

Масовская вынимает бумагу из машинки, дует на нее, после чего в месте для подписи размашисто расписывается «Роман Видловой» и шлепает соответствующую печать.

Шакал забирает у нее бумагу, смотрит, нет ли опечаток, все ли в полном порядке, и говорит: заканчивай с этим ублюдком и иди к старику. После чего немедленно выходит.

— Ты что тут, комендантская телка? — спрашиваю я ее тогда прямо, без лишних слов. Потому что с виду она такая застенчивая, голосок тоненький, радуется, что получила в личное пользование стул на колесиках, тюкает себе скромненько по одной буковке на машинке, а втихаря, небось, таскает у коменданта то генеральский орден, то компас, то лампасы, и на самом деле это она верховодит всей конторой, покуривая его сигареты.

— Угууу, — говорит она с горечью, — ровно наоборот, этот чертов Ландау меня прикончит. Каждые пятнадцать минут к себе вызывает, потому что ему, понимаешь, скучно. Велит рисовать пейзажи и писать его портреты анфас и на фоне типа леса. Его прикалывает, что я читаю разные книжки. Велит сначала сказать автора и название, а потом все записывает в блокнот. Обещает перевести меня за это в другой кабинет с поднимающимися жалюзи. И вроде даже мундир моего размера, но это не точно, потому что бюджет. Я должна ему все подробно рассказать, краткое содержание прочитанной книжки, оки. Композиция, сюжет, художественное пространство, все-все. А он все записывает, а потом учит наизусть. А потом, если что, какой-нибудь конфликт с городскими санитарными службами, какой-нибудь протест анархистов, налево и направо бросает в микрофон литературные цитаты. Образованным прикидывается. Честно. Он, кстати, на этом основании организовал в воеводской комендатуре Общеполицейский читательский клуб, Очека, как его у нас называют. Он там председатель и, между прочим, гребет на этом нехилые бабки. А я должна в свободное время писать ему доклады к собраниям, прикинь? Глянь, последний, — тут Масовская вытаскивает какие-то почерканные бумажки, — «за последнюю неделю число читателей в рядах службы общественного порядка возросло на целых 25 %. Большим спросом пользуется научная фантастика и приключенческая литература. Наименьший интерес вызывает полка с советской литературой, единичные случаи пользования этой литературой среди младшего персонала немедленно обнаруживаются. Наибольшее количество книг, пользующихся стойким интересом читателей, отмечено в отделе польской романтической литературы, в связи с чем комитет ОЧК постановил приобрести новые собрания сочинений Мицкевича и Словацкого».

Вот такую фигню мне приходится писать, я иногда даже специально делаю ошибки. Например, позавчера нарочно допустила несколько грубых орфографических и синтаксических ошибок антиправительственного характера. И никто не просек, эти из клуба, наверное, вообще не слушают, чего он там читает, только втихаря жрут чипсы и бросаются бумажками.

Тут она пожимает плечами и говорит: потому что на самом деле им глубоко по барабану. Все равно этого места на самом деле нет, зачем тогда мучиться, зачем принимать всерьез, стараться, искать мотивировку, чтобы еще лучше прикидываться? Тут она громко стучит в стену и говорит: здесь ведь в стенах нет никакого железобетона, да и стен нет, ничегошеньки нет, Сильный. Вот ты проверь, туда ведь старых газет напихали. Это все показуха, Сильный, ничего этого нет.

От ее вида мне хужеет. Потому что это уже перегиб, это она нарочно прямо у меня на глазах мне же устраивает глюки, блин, если уж смотреть всю эту херню, лучше я начну ходить в костел. Потому как или у нее в башке пробки перегорели и крышу напрочь снесло, или она вообще шизанутая, двери ее перцепции напрочь слетели с петель, вот и мотается эта соплюшка по комиссариату и злословит про искусственные материалы. А поскольку дело свое она делает — что надо напечатать на машинке, она напечатает, — ее и оставили в покое, только время от времени добавляют ей сибазон в чай, чтоб сильно не наезжала на коменданта и не грозила ему адом за его махинации.

— Ты так ничего и не понял, Сильный? — говорит она, все еще пытаясь что-то объяснить, и еще удивляется, что мне на ее шизанутые гороскопы чихать, я в ее секту не ходок, и не надо мне ни форменного мундирчика, ни конфетки, которую она мне сует, первая доза на халяву, говорит она, попробуй, просто офигительные колеса, после них кажется, что ничего нет.

И дальше тянет свою паранойю: надеюсь, ты не веришь, что этот комиссариат существует на самом деле? Я не хочу тебе тут ничего втюхивать, но он липовый, ненастоящий, фальшивка, понимаешь? Я тоже липовая, и этот мундир, что на мне, — тут она мне показывает, какие слишком длинные у нее рукава, на полметра больше, чем надо, до самых колен, — все это липа, подделка, стекловата, бумага. А за окном нет никакой погоды, и никакого пейзажа, одна сценография. Если хорошенько двинуть, все упадет и развалится. Все, что ты видишь, не взаправду происходит, понимаешь, все это просто написано. В графиках, таблицах, актах, школьных журналах…

— О’кей, о’кей, — говорю я и отодвигаю свой стул назад, чтобы эта психованная меня ни с того ни с сего не ударила какой-нибудь железякой, не пырнула своей авторучкой в порыве экспрессии, — я все понимаю. Меня нет, тебя нет, никого нет, это мы уже установили. А теперь давай кончай свой сеанс добрых советов на тему смысла жизни и сущности вещей, потому что мы тут базарим, а русские вооружаются. Давай, спрашивай чего положено, и я сматываюсь, потому что я сюда приперся не на процедуру психического электрошока, а чтобы честно и искренне дать показания. Вот и допрашивай или отцепись, я в твою секту все равно не запишусь, у меня и без того навалом разных хобби в свободное время.

Масовская уже набирает в легкие воздух, чтобы еще раз объяснить мне свои бредовые глюки.

Сейчас она достанет таблицу, указку и покажет, как растет показатель ее бреда по отношению к количеству выпитого чая. Количество чая растет, — значит, возникают звуковые и световые эффекты, перед глазами летают японские журавлики-оригами, на сегодня спасибо, было очень интересно, но теперь вы должны как следует выспаться. И она это сечет, поэтому выпускает воздух назад. И правильно, потому что еще одно слово, и я звоню с мобильника в больницу, чтобы они сюда приезжали и привозили с собой все свои причиндалы, чтобы как можно скорее подключить ее к капельнице с галоперидолом.

Но она вроде понимает мою твердую позицию, говорит: о’кей, Сильный, считай, что тема замята. Раз так, делай, как знаешь. Я, конечно, могла бы в твоих показаниях написать про тебя все, про твои левацкие взгляды тоже, с меня даже станется написать, что ты принимаешь участие в организации воюющих безбожников. И тут бы тебе и крышка — ты бы носа в городе показать не смог. Но я этого не сделаю, знай мою доброту, думай себе что хочешь, имей какие хочешь взгляды, я тебе тут в рубрике «мировоззрение» печатаю: радикально антирусские взгляды с праворадикальным уклоном. В графу «индивидуальные успехи в деле укрепления польского самосознания» напишем… неважно, что-нибудь придумаю, антиалкогольная агитация среди сельскохозяйственного населения… дай подумать. А ты, если хочешь, можешь уже идти, ты свободен, загляни еще как-нибудь, в шашки сыграем, обожаю шашки.

— О’кей, — говорю я, меняя тон на типа более дружеский, потому что в общем и целом она классная девчонка, милая, искренняя, хотя насквозь — и вдоль, и поперек — все-таки пыльным мешком из-за угла стукнутая. Потому что пока еще ничего не известно, чем дело кончится, как долго продлится наш тет-а-тет, я пока еще тут стою, и кто знает, может, прежде, чем успею выйти, она еще успеет бросить в меня нож или вытащит из-под стола рогатку и стрельнет. Поэтому лучше с ней не связываться, и я громко желаю ей всего хорошего на новом жизненном пути, чтобы ей дали какие-нибудь новые жирные буквы для ее пишущей машинки, какие-нибудь новые классные буквы, каких до сих пор и в природе не было.

— Чего и я себе желаю, — вздыхает она, перекладывая бумаги, — потому что тут крейзануться можно. Представляешь, в последнее время все дела только о прорусских симпатиях, сотрудничестве с врагом, распространении ферментов брожения. Только одно, ну дословно одно дело было насчет попытки вымогательства амфетамина, так я от радости чуть не опи́салась, что наконец-то могу напечатать какие-то новые слова кроме «прорусский», «антипольский» и «да». А так постоянно то кто-то цепь ограждения перепилит, то посадит пятно на флаг, то торгует непольским чаем, меня уже буквально шиза берет, я даже книжку об этом стала писать.

— Ага, ну тогда ясно, пиши, — говорю я на прощание, — лучше всего мемуары. Под названием «Какая я была шизанутая».

И говоря это, прежде чем она успеет меня за такие слова убить, в чем я уверен, что она это планирует, я вылетаю из комнаты в режиме фаст-форвард и хлопаю дверью. Потому что мне надо еще вернуться за утерянным коротковолновым радио, потому что я так не сдамся, я должен его забрать. Потому что классная с ним была развлекуха, мне понравилось.

И когда я выбегаю во двор, и никто меня не задерживает, я сразу же хочу проверить: а вдруг то, что она говорила, случайно типа правда. И я должен это проверить, чтобы не оказалось, что меня прокинули как последнего дундука. Я подбегаю к стене и сначала легонько по ней стучу: тук-тук. И действительно, к моему удивлению, раздается звук, как будто я не в стену стучу, а распаковываю телевизор и балуюсь пенопластом. Пенопласт, картон и стекловата, вот из чего построен этот город, тебе показалось, Анджей, говорит моя мать, стоя у газовой плиты и жаря колбасу, тебе показалось, что ты живешь, тебе просто приснился эротический сон на твою тему. Ты ведь не думаешь, что все это происходит на самом деле, город-то ведь бумажный, и я тоже сделана из картона и езжу на работу на такой же типа машине, а ты, когда смотришь в окно, как я уезжаю, даже не врубаешься, что это всего-навсего купленные в киоске турусы на колесах. Да, да, Анджейка, давай, обманывайся дальше, сотрудничай с фотомонтажом, который Масовская сварганила для твоего удовольствия, давай, суй голову в петлю.

Все, эти глюки меня достали. Я больше не могу. Я больше не намерен терпеть хамское издевательство над моей психикой, которое они на мне экспериментируют, эти неизвестные враги с другого берега реки, которые дергают за ниточки в этом представлении, проводят на мне эксперименты на животных, используют мои ткани для производства дорогих кремов с коллагеном и эластином, разводят меня на сапоги и сумочки. Я не выдержу этой неизвестности, я весь дрожу от возмущения и отчаяния. И как разгонюсь с небольшого расстояния, как разбегусь, как ебну в эту стену плечом, всем телом с головой включительно, как врежусь в это глюкало. И всё: я уже не знаю, что правда, а что только слова на бумаге. Вокруг опять раздается темнота.

А дальше все было совсем не так, как показывают в мультиках про тряпичную собачку, красную в черную клеточку. Трали-вали, собачка несется по полу, херак об угол шкафчика, и звездочки перед глазами, но сразу встает, отряхивается от того, что у нее отвалилось, и бежит дальше, весело виляя хвостиком. И если разобьет вазу, то ничего страшного, ваза быстренько сама склеится, монтажер уж позаботится, чтоб пленка перекрутилась назад, нажмет на кнопку rev, прежде чем Оля или Эля вернется из школы и начнет орать, что ты натворила, проказница, какой беспорядок, настоящие авгиевы конюшни, вот вернется мама, она тебе покажет.

Ничего подобного, в этом устройстве только одна кнопка play, нажатая на веки вечные, вросшая в корпус. И мультик продолжается. Но в одном я уверен, этот приборчик испортился, слышь, мужик, испортился приборчик-то. Какой-то элемент, какой-то винтик того, выпал, пленка порвалась и трепещет на ветру.

В конце концов, я не хочу, чтобы меня обвинили, будто бы я вру. Потому что сейчас все начнут: да, да, Сильный, до свидания, иди лечись в районную поликлинику от мифомании, мы на тебя даже карточку постоянного пациента заведем и медицинскую страховку тебе оплатим. Потому что этого не может быть, ну, скажи сам, кто блюет камнями, это же противоестественно. Мы еще понимаем прикол, когда Кисель напился пива с окурками, он тогда проглотил один, а стошнил два, но это как раз физиологически объяснимо. А вот ты тут чего-то заливаешь, врешь по-черному, твой глюк совершенно не по масштабу здоровой польской действительности, тебе начисто снесло крышу и все антенны погнуло, ты уже не отличаешь, что правда, а что твой личный мираж. Да-да, Сильный, классно ты все это рассказал, мы тебя любим, в микрорайоне ты человек уважаемый, но в эту чушь мы по-любому не верим, так что давай кончай этот детский сад.

А я скажу так: я тут никому ничего доказывать не собираюсь. Все, блин. И клятвы на бело-красном знамени вы от меня не дождетесь.

Я прямо скажу: эта непроницаемая ночь наступила, скорее всего, согласно постановлению от 15 августа 2002 года по случаю моего столкновения со стеной районной комендатуры под вывеской «Польская полиция. Товарищество с ограниченной ответственностью», в чем я целиком и полностью отдаю себе отчет и заранее чистосердечно признаюсь. И это вам не фокус-покус, не бельмо, которое налепил мне на глаза польский представитель Волшебника Изумрудного города. Это потеря сознания в своей классической версии, о которой можно прочитать в каждом учебнике по гражданской обороне. А если учесть остальные химические наслоения этого тяжелого дня, отравление ядовитым американским панадолом и его нежелательные реакции в сочетании с другими лекарствами типа амфетамин и сибазон, то вполне логично, что мне плохо и крышу не то что снесло, она просто развалилась на мелкие кусочки, и это не просто короткое замыкание типа «Катя Ковальская насчет дури не дура», это окончательный крах системы нервного оборудования. И даже если рассуждать логически, этого просто не может быть, чтобы я в таких обстоятельствах просто трахнулся головой об стену, и все. Продрых пару часиков, проснулся хорошо отдохнувший, свежий, полный жизненных сил и начал переставлять мебель.

И вот что я еще скажу: я, наверно, потерял сознание, но это была не обычная потеря сознания, типа просто темно в глазах, смотришь налево, смотришь направо, и ни фига. Нет, тебе что-то снится, тебя глючит, мультики такие взаправдашние, что ты не можешь из них выйти, сказать до свидания и хлопнуть дверью. Нет, этот номер не проходит. Машина работает, и ты в этой машине — винтик, тысячей проводов подключенный к потолку, возврата нет.

Я только скажу насчет того, что говорил уже раньше: это был глюк, супергиперглюк, глюк моей жизни, хотя мне и раньше снились кошмары, однако не до такой же степени кошмарные. Всегда оставались какие-то сосуды, подключенные к действительности. А тут просто полная глюков банка, старательно пастеризованная и закатанная наглухо.

Так оно и было, и я прямо говорю, без всяких там научных теорий, метафор и объяснений трудных слов: фабрика гербов. Мужик откручивает орлу голову, второй вытряхивает содержимое, прикручивает голову на место, третий проглаживает орла горячим утюгом и приклеивает корону, а четвертый наклеивает его на красный фон. Полное сотрудничество и высокая производительность труда: сто гербов в минуту. Отзвуки тотальной бойни, орлы на гладильной доске дикими голосами вопиют к небесам об отмщении, оставьте нас, мы не согласны. Тут вдруг оказывается, что это такой мультик крутят по проектору. Масовская стоит перед экраном и размахивает указкой. Кругом сидит публика. Двойная публика, потому что отражается в окнах и ее в два раза больше, публики все больше и больше. Кто это? — орет Масовская взволнованной толпе и тычет указкой в экран. У-бий-цы! — скандирует разъяренная публика. А что они делают? У-би-ва-ют! А что чувствуют орлы? Стра-да-ни-е! И что еще? Боль!

И опять все сначала. Вдруг на экране появляется ни больше ни меньше, как сам президент Квасневский с женой Иолантой, они сошли с газетных страниц и теперь гуляют то под ручку, то за ручку, то в лесу, то на озере, что за глюк, а публика уже просекла и вдруг как заорет: президента на чучело! президента на чучело! Толпа безумствует, крушит все на своем пути, и тут ни с того ни с сего я слышу крик, который возносится над толпой: Сильного на чучело! Сильного на чучело! И тут Масовская как прицелится в меня своей указкой, и я вижу, что кончик метит мне прямо в сердце, поэтому говорю: ну что ты, Масовская, мы ведь друзья, а? Мы ведь друг и подруга, чего это ты вдруг, не любишь меня, что ли? Если я тебя тогда обидел, то сорри, я ведь не всерьез, ну, Масовская… кончай… хватит… но у меня уже такое предчувствие, что мне кранты, что мне уже недолго осталось, что-то уже пульсирует и типа даже покалывает, и я думаю, это мое сердце решило отмочить мне номер прямо перед смертью.

— Блин, он говорил что-то о Масовской, — говорит кто-то кому-то, и тут я замечаю, насколько мне позволяет что-либо увидеть узкая щелочка, сквозь которую я гляжу, что это какая-то девица, Анжелика Кош, впрочем. — Никогда бы не подумала, что он читает «Твой стиль», мне казалось, его такие журналы раздражают. Знаешь, когда мы познакомились, он произвел на меня впечатление человека с натурой очень простой, мужественной, угрюмой. А на деле вышло, что он очень ранимый, сначала этот безумный поступок, а теперь оказывается, что он еще и «Твой стиль» читает, знаешь, вот уж никак не ожидала, внешность, однако, обманчива. Если б я знала, наше знакомство совсем по-другому бы закончилось. Я ведь эту Масовскую знаю, все могло бы быть иначе, она ведь иногда читает стихи в «Крыше», мы пошли бы туда вместе, чтоб вместе послушать, вместе все это прочувствовать. У нее стихи как раз о том, что я люблю: мужское насилие над женщиной, смерть и разложение, мы ведь могли вместе туда пойти. И вся эта трагедия, вся эта пролитая Сильным кровь была бы не нужна, просто ни к чему.

— Ой, бля-а-а, — слышу я другой голос. На этот раз с явным мужским началом, но через глазную щель мне видно плохого качества изображение Наташи Блокус, значит, я правильно угадал, — он же шизик, это ж надо так башкой в стену ебнуться, брось ты его, Анжела.

— Как же ты не понимаешь, ведь кем бы я сейчас ни была, Мисс зрительских симпатий и находка местной литературной среды молодых литераторов, я не могу в такую тяжелую минуту оставить его одного, в когтях страданий и жестокости окружающих.

— Ну, бля, и что с того, я ему памперсы менять не нанималась, просрал себе репутацию в полиции, просрал себе репутацию в городе, его проблемы, у меня есть дела поважнее. Ты видела этого обойщика в джинсах, так вот, он взял у меня номер мобилы.

Щель во мне, через которую я все это вижу, а очень похоже, и слышу тоже, довольно узкая. Все остальное, вокруг щели, черное, бесконечное и тянется неизвестно куда, мало того, еще и болит. Я предпринимаю усилия, чтобы эту щель сильней приоткрыть, и хотя все болит, мне это удается настолько, что кроме Анжелы Кош и Наташи Блокус я вижу фон с разными белыми вещами, как будто нахожусь прямо посередине наволочки на одеяло. Вокруг все белое и пахнет чем-то типа лизола, поэтому в моей голове клубятся самые разные версии насчет того, что они со мной сделали, а главное, где я, потому что это вопрос сейчас ключевой. Остальное меня уже не волнует, покончил я жизнь самоубийством или нет, хотя я не поканчивал. Я хочу просто знать, на чем лежу, потому что знаю только то, что лежу, и даже не пытаюсь этот факт изменить, потому что понимаю: малейшая диверсия с моей стороны, каждая попытка пошевелиться чревата последствиями, они отправят меня назад в тот зал, где Масовская втыкает мне в грудь свой циркуль и рисует вокруг меня круги, все больше и больше, а публика хлопает, потому что знает, что так мне и надо.

— Тихо, бля, а то он просыпается, — говорит Наташа и грубо, силком поднимает мне веки, а я даже не в состоянии протестовать, такой я везде тяжелый, я, наверное, беременный самим собой, таким тяжелым и безбрежным я себя чувствую. — Зови быстро эту шизанутую санитарку, пусть даст ему какой-нибудь хрени, чтоб немного прозрел.

Тогда я довольно неуклюже моргаю и вижу фильм, который снимали с руки.

— Придержи-ка ему веки, — говорит Наташа Анжеле и передает ей мои веки, чтоб она их поддерживала, — я иду за этой белой шлюпкой, а то она, небось, выходной себе устроила в ближайшем баре.

Тогда, по моим наблюдениям, Наташа выходит, а Анжела наклоняется надо мной, потому что я вижу приближающееся ко мне мое собственное изображение в ее глазах, выгляжу я довольно плохо, даже еще хуже, я вообще никак не выгляжу, потому что меня полностью заслонили, перевязали и запечатали, только внести залог и можно забирать.

— Анджей? — спрашивает она. — Ну как ты?

И тут полный абзац, потому что, когда я хочу что-то сказать, все равно что, мой рот, вместо того чтобы открыться, закрывается еще сильнее. Закрывается с такой силой, что его даже нельзя открыть, а что хуже всего, наверное, его вообще нет, он теперь заделался атавистическим органом. А когда я хочу поднять руку, то ее тоже или типа совсем нет, или она, к примеру, прикреплена на вечный прикол в почве. Потому что, наверное, я вдруг превратился в комнатное растение, цвету себе в горшке на подоконнике, а Анжела со мной разговаривает, чтобы я лучше рос и пускал больше корней, тогда она меня весной пересадит.

— О’кей, не надо ничего говорить, — говорит она и делает жест типа поправляет подушку, — я тебе сама все расскажу. Потому что ты, похоже, ничего не знаешь. Сейчас уже не вчера, сегодня уже завтра. То есть следующий день. Ты пытался совершить самоубийство. Но тебя спасли. Теперь ты лежишь в больнице, и, как только мы с Наташкой узнали об этом от Левого, Шторм нас тут же сюда подвез. Вот мы и тут. Наташка пошла теперь за медсестрой. Вот она сейчас вернется и все подтвердит.

Она говорит, а сама вынимает из сумочки боевую амуницию и поправляет глаза, чтобы были еще почернее. Потом задумывается, что-то считает в уме, может, когда начнутся месячные, потом принимает решение и целует меня в щеку.

— Зря ты так переживал из-за меня, — говорит она, рисуя себе на лице разные линии карандашом из сумочки, — я этого не стою. Такая боль, столько страдания, у тебя был такой потерянный вид. Представляю, что ты чувствовал, когда я уехала тогда на велосипеде, оставляя тебя одного с растоптанным цветком нашего чувства. Сейчас я понимаю: я играла не по правилам, я ранила твои чувства, но, знаешь, когда я была тогда со Штормом, меня вообще не интересовало, какой он, потому что он не такой, как ты.

Я хочу что-то сказать, типа очень мило с ее стороны, что она тогда думала обо мне, но вместо этого из моего рта вылезает пузырь, который эффектно лопается и забрызгивает меня с ног до головы, а может, даже осколки стекла летят Анжеле прямо в лицо. Я прихожу к выводу, что в конечном счете рот у меня все-таки есть, не отклеился от тела, за что всем большое человеческое спасибо.

— Тихо, а то Наташа идет, — говорит Анжела и сразу опять лапами хватает меня за веки, полная готовность к передаче вахты, мол, я все время их держала, и базар на нейтральную тему. — А знаешь? Вроде как эту войну с русскими вчера как-то затушевали. Это нам Шторм сказал. Вроде как подарят теперь корабль, такой символ дружбы, на котором польские граждане будут ездить в беспошлинную зону. А для городского совета бесплатные билеты и бар. Для школьников и студентов 37 % скидки.

— О’кей, Сильный, — добавляет Наташа, садясь мне на руку. — Эта мымра сейчас сюда придет, поставит тебе Элени, классные песенки о солнце, чтобы ты чуток оживился, а то что-то ты не говоришь ни фига. Или еще какую-нибудь охренительную греческую певицу.

И это все, что я вижу через щель, которую мне то Анжела, то Наташа поддерживают, просто роды с клещами и без наркоза прямо на моих глазах. И еще я вижу какие-то махинации и мошенничество в торговле белизной перед моими глазами, всё вокруг настолько чистокровно белой расы, что я подозреваю, что Изабелла завернула меня в белую бумагу для бутербродов и что я сам себя несу в школу на второй завтрак, а вокруг громкий шелест и шепот, эхом разносящийся по коридорам. Время от времени загорается белая неоновая лампа, а вокруг расстилается галерея лиц в белокаменных блузках, без умолку болтающий бюст Анжелы, ваза с лицом Наташи, интерактивный музей, настоящий запах настоящего лизола Б, настоящий шелест простыней. Здесь мы поставим кроватку, Магда, известковую кроватку для гипсовой фигурки нашего ребенка, а здесь искусственный телевизор. Белые люди с белой кровью и белым мясом, потому что куриным, известковым. И ничего красного, белый орел на белом фоне, война между белой расой под бело-белым флагом.

— Эй, Сильный, — слышу я конфиденциальный шепот и чувствую, как меня еще глубже впихивают в пучину кровати, что меня уже даже не удивляет. Потому что я к своей койке искренне привязался, это мой дополнительный орган в рамках компенсации за утерю целого ряда других органов, которые у меня, скорее всего, отвалились. — Не умирай пока что, ладно, поживи еще. Это я, Магда.

— Не ври, — говорю я, или мне это только кажется, потому что границы размыты, растоптаны, и я не знаю, на какой стороне шахматной доски нахожусь, еще на белой или уже на красной, но меня это не волнует. Потому что эта конфетка для меня с обеих сторон горькая. — Не ври, Магда, что ты типа пришла. Не надо мне вешать лапшу «я здесь, Сильный, я пришла, а потом с первым апреля тебя, меня тут нет и не было». Конец. А могла бы прийти.

Еще все могло бы быть хорошо. Но ты не пришла.

— Ну, Сильный, дурачок, — говорит тогда Магда, и я самостоятельно, без участия рук, открываю глаза. И пугаюсь, потому что действительно, на первый взгляд, вроде она, но вдруг это только ее макет, манекен, который Бармен купил специально для меня в комплекте со стрелками, чтоб бросать в мишень. Мудак все-таки этот Бармен, до него, что ли, не доехало, что у меня ноги и руки в полной аварии, я весь опутан какими-то трубками и только благодаря этому вообще не рассыпался на кусочки. Тут я задумываюсь, как я вообще буду жить дальше. Как я буду ходить со всей этой фигней, какие-то бутылки, какой-то радар, под ногами путаются провода, вот и плетись теперь по стеночке, отойти от нее ты можешь только на метр, ныряй себе в воздух на глубину метра, а еще, не приведи Господь, перепутаешь розетки, тогда все, короткое замыкание и собственноручное удобрение почвы.

— Сильный, это я, Магда, — говорит Магда и типа махает мне рукой из автобуса, отъезжающего на каникулы. — Это я, Магда, забежала на минутку, просто поболтать. Я вот купила тебе «Мальборо», с ментолом, думала, ты обрадуешься. И журнал про мотоциклы, «Мир мотоциклов» называется, чтобы ты тут совсем не рехнулся.

Классно, думаю я. Мы едем на автобусе. Кругом пыль, но все равно классно, двигатель шумит, все трясется, белые поля, плантации мела, интерактивный музей, столько пыли, что не видно экспонатов. Может, вообще это амфетамин летает в воздухе, потому что сейчас как раз время цветения амфетамина, воздух насыщен пыльцой, всеобщая общенациональная аллергия, рабочие места для безработных.

— Ты вот что, слушай, Сильный, — слышу я со стороны Магды, — ты теперь не будь дураком. Не позволь, чтобы они тебя тут уделали, они ведь хотят вырастить из тебя рододендрон, чтоб в коридоре поставить для красоты.

Тут она достает из сумочки «Мир мотоциклов» и пытается приспособить его так, чтобы я мог почитать. Но пока она мне одну руку сжимает, вторая разжимается, и журнал увядает. Тогда Магда, выведенная из равновесия таким моим поведением, снимает с полки радар, к которому я подключен, и я даже удивляюсь, что, когда она его берет, мне не больно. И бах мне его на живот с размаху, я от боли чуть самого себя не выплюнул, но мои способности протеста очень ограничены.

— Никто и не заметит, — шепчет мне Магда в утешение и кладет «Мир мотоциклов» на радар, который все время пищит, так что не исключено, что это мое новое искусственное сердце, которое мне теперь всегда придется носить с собой в целлофановом пакете, поэтому лучше бы она с ним обходилась поосторожней, чтоб не сломать. Прямо перед лицом я вижу теперь разные буковки, которые через всю страницу ползут в свой муравейник. Жаль, что они так быстро ползают, потому что вдруг это текст какой-нибудь песни про меня и мою боль, которую я теперь мог бы спеть для всех.

Но это еще не конец модернизации, потому что Магда явно решила улучшить мои бытовые и санитарные условия. Она достает из сумочки пачку сигарет и жестом, не терпящим возражений, засовывает одну из них мне в рот. Хотя сигарета тут же вываливается, Магда засовывает ее назад поглубже, почти до самого горла.

— Здесь не курят, — раздается какой-то слабый голос издалека, наверное, автоматически включающаяся антиникотиновая пропаганда, которая сейчас расскажет нам все, что думает на тему сигарет и их результатов.

— Какие-то проблемы, чел? Я вас не угощала.

Тут Магда смотрит на меня, заметив, что с этим курением что-то типа не совсем так, как должно быть.

— Чего они от тебя хотят: чтобы ты начал вдруг говорить стерео и с басовой инструментовкой? — говорит она и выдергивает из меня все штырьки от проводов, которые тянутся из моего носа и обратно. — Вот так-то лучше.

Тут мне еще удается в ускоренном темпе увидеть, как она бросает эти трубки на пол и прикуривает мне сигарету, а потом я уже вижу совсем плохо. Потому что вдруг что-то тяжелое падает мне на грудь, камень или, может, мое собственное веко, а может, это вентилятор оторвался от потолка, а может, просто со второго этажа идет дождь, град кроватей и пациентов. Но я уже про это больше не думаю, потому что способность думать я тоже вдруг теряю, что означает мой окончательный регресс в сторону растительного мира.

— Не умирай… — это такую передачу по радио передают. «Не умирай, мы вместе победим нашу общую смерть» — всеобщая благотворительная акция польского радио и рок-музыкантов. — Не умирай, — повторяет радио, а потом ведущий как бы теряет нить, потому что у него страницы перепутались.

— Не умирай, — говорит кто-то, — это я во всем виновата.

Тут двери опять открываются, и появляется щелочка, через которую я нагло подглядываю, что там снаружи. Может, это я как раз рождаюсь и выглядываю на свет из своей матери, но то, что здесь делается, мне не нравится. Так вот, надо мной не обычный потолок, а какой-то подвижный, он сворачивается на моих глазах, лампы исчезают и опять появляются, потому что, наверное, мы находимся на интерактивной фабрике неоновых ламп. И вдруг появляются разные лица и шум. Это я во всем виновата, объясняет мне кто-то с плачем, я теперь буду с одним тобой, только не умирай, я же не хотела, я же просто хотела, чтоб было весело… А все остальное это я так, для прикола… на самом деле я ни с кем не трахалась, ни с Левым… ни с этим звукорежиссером… пойми, я только так прикололась, чтобы тебя позлить, дурак ты… а теперь все будет хорошо…

Не умирай, Сильный, это говоришь ты, Магда, ты говоришь мне это по телефону, говоришь в мегафон. Это очередной твой каприз, купи мне сигареты, купи мне колготки, не умирай. Если можешь, не умирай. Не умирай, если хочешь, чтобы у нас все было классно. Не будь свиньей, не умирай, а то у меня сейчас как раз солярий, я уже договорилась, у меня сейчас нет времени тебя шантажировать, может, потом как-нибудь. Позвони мне ближе к вечеру и поклянись, что ты просто пошутил и что ты не умер, ну, я побежала, но сначала обещай, что все это неправда.

Я хочу что-нибудь подумать, но не тут-то было. Никакого подумать, запрещено, только соберусь что-нибудь подумать на какую-нибудь тему, по радио с вырванной антенной тут же передают офигительно интересную природоведческую передачу о ветре. Что ветер дует. Идет прямая трансляция прямо из города, сначала какой-то репортер говорит в прямой эфир, уважаемые радиослушатели, вы меня, конечно, не слышите, но мы тут сейчас являемся свидетелями необычного явления, во всем городе дует ветер. Дует он с запада и уже сорвал все бело-красные флаги. Несмотря на то, что вы меня или не слышите, или совсем не слышите, я все же подчеркну, что уже восемь человек потеряли волосы, а количество людей, пропавших без вести, по-прежнему неизвестно. Ветер как раз поворачивает налево, отрывает балконы в высотных домах. Появились слухи и ложные версии, что этот ветер сконструировали немцы, которые собираются устроить тут полигон, а на руинах разрушенных зданий — альпинистские стенки для спецподразделений. Ветер дует в неслыханном масштабе, его нельзя даже сравнить с ветром 1997 года, тем, что русские тогда на нас наслали.

Тут трансляция прерывается, — может, журналиста сдуло с ног, ну, ничего, ему потом медаль дадут, посмертный «Орден улыбки» и именной компас от польского эмигрантского правительства за особый нонконформизм в служении правде. Ветер сбрасывает радио с тумбочки, и теперь будет многосерийный просмотр всех видов ветра, какие только существуют. Очень интересно, каждый ветер дует в другую сторону и каждый вырывает что-то свое, что именно не видно, но хорошо слышно, что что-то другое.

Если я отсюда выйду, то вот те крест, я куплю себе такой ветер, сначала просто как любитель, но потом уже буду покупать профессионально, со знанием дела, не нравится мне какой-нибудь мудак, я ему раз, напускаю на флэт ветер, и до свидания, я ваша тетя, проводка сорвана, теле- и видеотехнику выдуло, у женщин трусы видно, детям уши продуло, а я сижу, джойстиком двигаю, пивко потягиваю, Магда раздевается, а я ей говорю, ну, куда ты, блин, лезешь со своим трахом, не видишь, я сейчас занят серьезным делом, деньги зарабатываю, долг для одного кореша выбиваю?

Это мечты у меня такие, все в бело-белой тональности, вот бы кто-нибудь снял кино и продал как универсальный видеофильм под названием «Мое первое причастие». Это же кучу бабок зашибить можно, инвестиции пустяковые, музончик какой фоном пустить, походить по приходам, попродавать, никто бы и не допер, что это не его дети, потому что все было бы равномерно белое, типа такой крупный план.

Не надо было умирать, говорю я себе, потому что теперь уже ни в чем не уверен. И хоть бы один честный человек нашелся, чтобы мне, блин, правду сказал. Живой я или умер. Если живой, ладно. Если умер, то мне, конечно, будет неприятно, но ничего, как-нибудь переживу. Но чтоб вообще не знать, об чем речь, я больше не могу. Получается, что мои сны, мои глюки, про которые я как про облупленных знаю, что они бредовые, залили вдруг все вокруг, и теперь у нас тут подвижная граница и передвижной праздник, которые могут появляться в любом месте и в любое время, как сыпь. Я уже вообще не врубаюсь, что тут правда, а что нет, каждый раз, когда я вытягиваю руку и что-то щупаю, оно оказывается сделано из простыни, я это уже тщательно проверил. Если они меня подставили и развели на мне плантацию простыней, почва, мол, светлая, но плодородная, и теперь простыня славно разрастается, санитарка приходит и регулярно ее подстригает, но она все равно заполонила уже все вокруг, выползла через окно и накрыла город.

Когда я отдаю себе в этом отчет, происходит вот что. Взаправду. Из-за между простыней, из-за между пергаментов появляется не кто иной, как Масовская собственной персоной. Возможно, она как раз вынула меня из ящика стола, вытащила из конверта, положила перед собой на стол, сидит и смотрит. А если я начну двигаться, то она в крик и прихлопнет меня какой-нибудь книжкой. Я из последних сил еще успеваю врубиться, что это именно она. Но, должен сказать, выглядит она еще хуже, чем я, мама дорогая. Что я, очень может быть, плохо выгляжу, это логично, причинно-следственные связи в природе, но почему она? Морда опухшая, как у китаёзы. Неужели нашла работу в Западном Берлине и косит под японку? А в свободное время потихоньку проливает слезы над моим несчастным случаем, чтобы выглядеть более экзотично. Ох, как мне тебя жаль, моя красавица, и хотя все это мне устроила именно ты, я тебя прощаю, полное всепрощение и понимание, меня уже нет, но это не значит, что ты должна по мне плакать, жрать элениум и резать себе вены. Лучше сядь, книжку почитай, я не против, я еще и пододвинусь к тебе, спрошу, что читаешь, хотя в глубине души мне на это глубоко насрать.

— A-а, да так, шпоры по литературе, если тебе интересно. Это я опять к выпускному готовлюсь, может, сдам со второго раза, — говорит она тогда, чем шокирует меня до такой степени, что я даже забываю, на каком языке когда-то разговаривал.

— Могу тебе вслух почитать, если хочешь, — говорит она, такая вдруг добренькая сделалась, такое у нее доброе сердце, подкармливает зимой синичек, стирает послюнявленным пальцем вульгарные надписи в лифте, спасибо-пожалуйста на каждом шагу. Она меня просто добивает. И к моему удивлению, она читает мне краткое содержание разных книжек, иногда даже интересные истории попадаются, вся Польша читает детям, а ты читаешь своему ребенку? Особенно меня трогает одна сказка, как один мужик, по имени Зенон, получает по морде кислотой прямо в лицо, ни фига себе дела, думаю я, это, наверное, предварительные ласки, а трахач потом будет, но они дальше не описали, потому что это было бы политически нерентабельно. Я стараюсь делать Масовской знаки большим пальцем, жить этому герою или умереть, но она назло читает с точностью до наоборот, не так, как я хочу, ну что за нереформируемая проблядь, я бы ей даже бабок подкинул, лишь бы этот Зенон той суке дал сдачи по морде, но не кислотой какой-то, а ломом и насмерть, чтоб было поровну, а то получается, что один пол ездит на другом поле верхом и вдобавок блядская рука блядской рукой погоняет.

О’кей, а самый прикол, что к этим историям там еще разные вопросы напечатаны. А ответы вообще крутизна, мне их Масовская тоже читает. Вопросы про то, чего в данной конкретной истории вообще не было, типа автор о чем-то забыл, и теперь читатель должен заполнить пустые пронумерованные клеточки сверху вниз, и тогда получится ключевое слово. Такой вот ребус. Всякую фигню надо угадывать, смысл заглавия, информацию об авторе, характеристику главного героя, плюс выучить наизусть все, что там по очереди случилось.

Потом еще стихи, супер, еще, еще читай, Масовская, эти поэты писали разные петиции с протестами к Богу: мол, на фотках в рекламных буклетах все было путем, раны заживают, и никаких несчастных случаев, а на самом деле оказалось, что санитарные условия безобразные, гостиница плохая, на стенах не картины, а какой-то китч, безвкусица, плюс некомпетентные гиды. Я как родился с раной на анфасе лица, так она до сих пор и не заросла и, честно скажу, становится все глубже, в метафорическом смысле слова, конечно. И если сюда наслать санэпид, так Тебе, Господи, эту шарашкину контору живо прикроют, вот, я манжеты запачкал, а жена потеряла шпильку, я требую возмещения убытков, до встречи в суде.

Чеслав Милош шлет телеграмму из Беркли, Эдвард Стахура с неразлучной гитарой, фотостори. Ничего не происходит, но в этом и суть, подчеркни красным фломастером все иллюстрации, тогда точно сдашь. Или лучше дай мне эту книжку, если я выживу, то вырежу себе эти картинки и буду носить их в бумажнике, как только мне захочется с тобой пересечься, я их выну: привет, Доротка, тот, что вырядился в широкий плащ, мой двоюродный брат, скажу я. Он как раз собирается на один такой банкет для творческой элиты, флирт и алкоголь, если захочешь туда протыриться, я тебя представлю. О чем спич вести будем, о зыбучих полях в рукописях или о возвышенной тоске? Знаешь, у меня что-то с самого рождения болело в груди, я чувствовал какую-то тревогу. Наконец я однажды заглянул в свое нутро, а там двойное дно.

На полном серьезе, ты вот думаешь, я тут весь как на ладони, две руки, две ноги, джордж переключает скорости, тебе кажется, что ты могла бы меня переделать в компьютерную игру. Три удара под дых, сверху, снизу и поджигаем джинсы, а потом ищешь по всему городу амфу, потому что уровень энергии у тебя падает, а чтобы перейти на следующий уровень, надо еще трахнуть двух телок и убить четырех бродячих собак. Тебе кажется, что три жетона решат дело в твою пользу и конгратьюлэйшн, we’ve got a winner, монеты сыплются проливным дождем, и ты можешь купить себе всё вместе с вешалкой, прилавком и продавщицей включительно. Да говорю же я вам, если б Сильный открыл окно, я бы открыла другое, если бы он бровью пошевелил, я бы пошевелила еще лучше, я его биографию печатала на машинке и знаю все, его глубина равняется длине его пищевода, он знает буквально два слова: да и нет, но зато во всех падежах и во всех, блин, каллиграфиях.

Что, Масовская, скажешь, нет? Это теперь ты такая умная, сидишь себе и смотришь, может, тебе еще солнышко принести и повесить под потолком, а дринк с вишенкой прямо в руку? Типа только смотришь, а если что, сразу в крик. Мама, мама, принеси мухобойку, оно шевелится.

А может, на самом деле все не так? Может, то, что лежит тут в кровати, это только мой представитель в Польше, может, это только демонстрационная версия моей программы? Может, я тоже кое-что чувствую, и если ты даже этого не можешь понять, беги в киоск и купи себе очки с объемным эффектом и тогда приходи, потому что из моей спины тянется в глубь земли многокилометровая инфраструктура, клубятся кабели и транзисторы, не смотри, а то утонешь, не трогай, а то потеряешь руку. Нет, на полном серьезе, ты в каком мире живешь, родная, ты же не рубишь элементарных вещей, если хочешь сдать этот свой экзамен, лучше купи себе учебное пособие по окружающей тебя действительности с бесплатным комплектом вырезных картинок, тогда и поговорим. Можешь меня навестить, я тебя даже поспрашиваю, приноси контрольные вопросы, ксерокопию паспорта не забудь. Будь внимательна, потому что вопросы каверзные: социально-политический фон? Польско-русская война — это всего лишь подтвержденный документами исторический факт или же комплекс навязанных обстоятельствами предубеждений? Опиши эволюцию коллективной галлюцинации в ходе сражения с вымышленным врагом — представь результаты графически в виде соответствующей функции. То, что ты держишь в руках, это просто обычная авторучка? (Вслух объясни понятие «фаллический символ».) Что означает находящаяся на ней надпись «Здислав Шторм»? (Устно объясни термины: капитализм, реклама, акционерное общество.) Моральный облик героев на фоне их жизненного пути, перечисли черты их характера и внешнего вида, как проявляется анимализация персонажей? С какой целью воплощается в жизнь запланированная смерть главного героя? (Перечисли основные положения философии New Age, что означает словосочетание: закрыто-цилиндрическая композиция.) Задание на пятерку: представь в форме графика теорию двойного дна. А у тебя есть второе дно? Мотивируй свой ответ. На местной дискотеке ты встречаешь дьявола, что ты ему скажешь? Спонтанно отреагируй на заданную ситуацию.

Что, Масовская, припухла? Не знаешь, что и сказать? Это уже пошел курс для продвинутых, а ты вместо того, чтобы отвечать, пялишься в радар, — может, тебе язык вырвали, наконец-то. Положи его в спичечный коробок и закопай рядом с моей кроватью в полу, очень все это грустно, но мне только на руку, теперь ты мои личные данные можешь показать русским разве что жестами. Я так тебе сочувствую, возьми-ка организуй общество, пусть и другие психованные, тоже без языков, борются со мной азбукой Морзе, если хочешь, я дам тебе телефон Анжелы, ей это понравится, она обует ролики и примчится сюда через пять минут.

Масовская, ну чего ты так? Что у тебя за выражение лица? Не надо на меня сразу так сильно злиться. Будь проще, и люди к тебе потянутся. Только не прикидывайся, что ты это всерьез, типа жизнь и смерть на двух разных половинках тарелки плюс выжатый пакетик от чая. Эй, давай решим это мирным путем, лады? Я скучаю, ты зеваешь, я надеваю рубаху, ты застегиваешь пуговицы на манжетах, взаимное ООН, а то чуть что, так сразу война и один другому вены режет, на фига нам это? А когда я буду умирать, поинтересуюсь: ты что, тоже помираешь? — это я так, в шутку, подумаю, а ты с помощью этого радара на полке или по жестам моих ладоней расшифруешь. Вот увидишь, тебе понравится. Если я тебя обидел, так это в шутку, ну что ты в самом деле.

Но единственное, что я после своих слов вижу, это как она, нагло глядя мне прямо в глаза, тянется рукой к штепселю. О нет, Масовская, перестань, это уже не шутки, электричество детям не игрушка, электричество плюс ребенок равняется нет ребенка, большая дыра вместо ребенка, ну перестань же, я знаю, это только такая фотка с каникул, такой слайд, мы с тобой в музее проводов, улыбаемся, оба такие счастливые, нам хорошо вместе, ты тянешь за какой-то проводок, что за чудесные каникулы, я сейчас не выдержу, сейчас побегу и на тебе женюсь, правда, без лажи. Но этого на фотке уже не видно, потому что вспышка отказала и вдруг становится темно.

Мы обе, болтая ногами и щелкая орешки, разговариваем о смерти, хотя об отсутствующих говорить не принято. Это только синяки и царапины, я их наставила, катаясь на велосипеде, свои ты приобрела таким же образом, но на наших ногах они выглядят как синие озера и фиолетовые моря, и мы с увлечением разговариваем о смерти. И представляем себе собственные похороны, на которых присутствуем, стоим в сторонке с цветами, подслушиваем разговоры и плачем громче всех, поддерживаем наших мам под руки, бросаем горсть земли на пустой гроб, потому что на самом деле смерть нас не касается, мы другие и умрем когда-нибудь потом или даже никогда. Мы смертельно серьезны, мы курим сигареты, затягиваясь так, что эхо разносится по всему дому, и стряхиваем пепел в пустую коробку из-под акварельных красок.

Тем временем мы решаем устроить заговор, царапаем на стене грандиозный план побега в глубь земли. И начинаем готовиться, уничтожаем отпечатки пальцев, снимаем с расчесок выпавшие волосы, собираем одежду. Все для того, чтобы у мира вырос на руке шестой мертвый палец, чтобы мир ошибся, сбился со счета, чтобы ему показалось, что нас вообще никогда не было. Чтобы повесить себя в шкаф на вешалке, вытащить из карманов все монеты, спички, бумажки и вынуть себя обратно, когда все уже закончится. А пока носить другие вещи, тела старых девочек, засушенных между страницами книжек, лица анемичных детей.

Но крышку сдвинули, содержимое попробовали и выставили на всеобщее убийственное солнце. И мы изо всех сил жмуримся, но кожа на веках сделалась прозрачной, и мы видим все очень ясно: брошенную, лишенную содержания одежду, трехдневной щетиной обросшую комнату, надутые ветром штаны, наши пустые упаковки, упаковки, из которых нас уже съели.

Мы кокетливо говорим: пожалуйста, но вместо подкопов в полу — несколько ничтожных, бессильных царапин, сделанных заколкой на руках. На нас сели ночные бабочки и отложили в рукавах яйца, и теперь мы больны, бинты слазят вместе с кожей, колготки слазят вместе с кожей, кожа слазит вместе с пальто. Становится все хуже, я уже выплюнула маленький черный пузырек, который медсестра поймала на лету, и у нас вдруг ухудшилось зрение, потому что теперь мы все видим иначе — все вокруг облеплено нефтью и подвешено за ноги на деревьях, весь мир — в елочных украшениях, грустно качающихся на ветру.

Сделай что-нибудь, я так больше не могу, все вокруг утыкано шипами, воздух и тот с шипами, дождь раздает пощечины. Волосы запутались в спицах велосипеда и слетают вместе с головой, сделай что-нибудь, забери меня отсюда.

А за ночь на нас построили город, отвратительный город, огромную свалку, мусорщики стоят и, прислонившись к мусорным контейнерам, читают старые, на глазах распадающиеся газеты. Мосты, железнодорожные рельсы и телефонные кабели, машины и бесконечно длинные улицы, по которым кружат мусорки, вырывая у людей из рук окурки, бумажки и гигиенические салфетки. Меня облепили люди с дырявыми авоськами, по тротуарам катятся яблоки и картошка, бьются бутылки, солнце садится за осколки стекла и оранжереи.

Был шум, барабаны и дудки, шепоток как смятая в руке бумажка. Когда мы пошевелили рукой, все распалось, на лице остался только длинный след от чьих-то санок. Я думала, что вот оно, что я уже мертвая, но вместо своего тела нашла только крошки в складках простыни.

У нас здесь масса сувениров: открытки с видом вокзала и до крови обгрызенные ногти, мама говорит: я не знаю, чем ты думала, когда ела собственные ногти, запасы кончаются, остались только пальцы. Вот увидишь, скоро у тебя в желудке отрастут из этих ногтей руки, они будут тебя царапать и давить изнутри, ты сама у себя вырастешь в собственном желудке. Одна девочка ела свои волосы, и у нее в желудке выросло волосяное чудовище. Один мальчик проглотил косточку, и у него выросло целое дерево, ветви вылезали у него из ушей и носа. Один мальчик поел черешен, запил лимонадом и умер. А потом: целлофановый пакет — это тебе не игрушка. Сколько раз можно повторять: не суй голову в пакет! Одна девочка засунула голову в пакет, не смогла вынуть и задохнулась. Нельзя. НЕЛЬЗЯ. Нельзя пить алкоголь и стучать мячом по стене. Бегать и играть запрещается.

Мы понимающе улыбаемся друг дружке: внимание, внимание, внимание! — шепчем мы насмешливо, все опасно для всех, жизнь грозит смертью, сиди тут, сиди на коврике и никуда не ходи.

И мы, щелкая орешки, страшно серьезны, ежедневно мы целимся в себя вилкой и умираем, и каждое утро оказывается Маленьким Воскресеньем. Полным разочарования воскресением из мертвых. Мы потираем руки и бросаем блестящую мамину норку, норку с грустными пластмассовыми глазами, на съедение котам, и говорим им: только ведите себя прилично. Живые и мертвые пересекли демаркационную линию и слились в одну шаркающую ногами толпу, марширующую колоннами и рядами около наших кроватей, мы задумчиво смотрим на них на всех и поудобнее устраиваемся на подушках.

Но теперь, кажется, мы обе заболели всерьез, все расплылось, фотографию, на которой мы берем за рога весь мир, кто-то залил черным чаем. Продолжается один и тот же, бесконечный день с бельмом на глазу. Занавес время от времени опускается, и оранжевые рабочие поспешно меняют декорации, гасят свет, меняют погоду, вкалывают небу из шприца чернила. Только мы успеваем закрыть глаза, а они уже устанавливают оркестр, который бьет в тарелки и скрипит зубами.

В мутном свете все становится каким-то одинаковым, женщины, мужчины, дети, животные сливаются в однородную массу. И в этой черноте, в густом черном чае мы перестаем различать друг дружку, мы теряем форму и все больше напоминаем птиц — и какая-то старушка тычет пальцем нам между ребер или шлепает нас по попе, проверяя, можно ли сварить из нас бульон или лучше взять и продать на базаре. Она уже начала приготовления и ночью втихаря обжигает нам брови и ресницы.

Ложечка в стакане, черный чай начинает кружиться, кружиться вокруг нас, сначала тихо и медленно, потом все сильнее, все громче, зубы стучат по ложке. Свет сыплется на нас как кристаллики оранжевого сахара, небольшой месяц — не месяц, а до крови обгрызенный ноготь, запястья прорастают молодыми веточками, все клубится, пыль, пепел, осколки стекла, люди срастаются с животными. Мы обе смотрим все глубже внутрь, провода оборваны, беспомощные трубки качаются на ветру. Дует ветер, весь мир это только ветер, дождь разбивающихся стаканов и море разлитого чая.

Когда никто не видит, мы яростно все это распарываем. Мы все время поджидаем удобный момент, дрожащие и неуверенные в себе, как будто по дому, от квартиры к квартире, ходит ксендз с традиционным рождественским визитом, и уже слышно, как звенят колокольчики в руках позолоченных костельных служек. Мы ждем, когда раздастся звонок, расстегнутся все пуговицы и мы, бессильные и ничьи, сквозь тучи, сквозь ветви деревьев свалимся на город и врежемся головой в льющийся по улицам асфальт. И утонем в пенящемся мутном потоке, как два соломенных чучела на проводах зимы, с кирпичами на шее, с полными карманами камней, с горящими волосами.

Мы робко, когда никто не видит, рвем швы, устраиваем мелкие незначительные покушения на эти отвратительные пуповины. А когда кто-то смотрит, прячем орудия преступления, ножницы и ножики, которыми только что чистили апельсин, за спину.

Я выхожу из дома. Скукожившийся с горя день так сильно подвернул под себя края, что с утра, с самого утра уже ночь. Мама говорит, ты куда, никуда не ходи, на улицах стаи бродячих собак, не выходи из дому. А я вот она, пожалуйста, даже если они меня съедят, это ведь приличные собаки, они тут же вытошнят меня назад. Помятую. Вернут прямо по зашитому под подкладку пальто адресу. Под ногами у меня плоское, ничего не выражающее лицо города. Город, огромное минное поле, раскатанное подо мной деревянной скалкой безлюдное асфальтовое тесто.

Я иду очень неуверенно, никого тут нет, все знают что-то, чего я не знаю, и спрятались в подъездах. Собаки сжались в комочки в подворотнях, кошки шмыгнули в подвалы. Город сегодня под напряжением, сквозь каждую плиту тротуара пропущен ток. Сегодня в городе нет воздуха, вместо воздуха напустили газ или средство для дезинсекции. Запрещено выходить из дома, белый череп на черном фоне. Перепуганные люди выглядывают из-за занавесок — затыкая рты плачущим детям, они с ужасом смотрят, как я наивно иду по городу, как смело лопочут на ветру полы моего пальто.

Небо должно сегодня лопнуть, обрушиться дождем снарядов, камней, мертвых рыб и птиц, небо обязательно должно лопнуть. На тротуаре полно ловушек, один шаг в неправильном направлении, и ты вдруг оказываешься в аду, жаришься в красном жиру, черти едят тебя ножами и вилками, вытирая уголки губ бумажной салфеткой. Я говорю: пожалуйста, берите меня, я уже себя не хочу.

Конечно же ничего не происходит, ничего подобного, они же не могут подложить мне такую свинью, не в самый разгар праздника, не в середине фильма, надо же чем-то занимать телезрителей еще по крайней мере час. Я встречаю знакомую, и мне очень неприятно, что я ничего не могу ей сказать. Она мне немного помогает, мы склеиваем все сигареты в одну, и мне уже не приходится прикуривать каждую по отдельности, я хожу по улицам и тяну за собой фитиль.

И когда на столбе мы находим объявление «очень красивое беленькое платьице к первому причастию + сумочку продам дешево 677 19 09», мы срываем его и хотим немедленно позвонить, хотя даже голову не сможем просунуть в это платье и миртовые веточки не вырастут у нас на лбу. Мы можем только оторвать кусочек шуршащего кружева с пятном стеарина и носить его в кошельке, в отделении для мелочи. Там уже погасили свет, там закрыто, занято, не работает, мы можем только смотреть сквозь решетку, как малое, обросшее шерстью зло играет вместе со всеми на детской площадке, показывает факью Богу, хвастается своей коллекцией пластмассовых пистолетов, засовывает руки в штаны. За решеткой живет зло сладкое и доброе, оно путается под ногами и пририсовывает усы прохожим. Его нельзя отсюда украсть, меньшее зло удирает от нас на скрипучем велосипеде, показывает факью, щерит испорченные зубы, прячется в малюсеньком колодце, в котором не помещаются наши огромные и все растущие руки. И мы вынуждены пользоваться большим злом, настоящим злом только для взрослых, пить алкоголь, заигрывать с мужчинами, курить сигареты.

А потом мы вдруг передумываем, на тротуаре мы видели двух прижавшихся друг к другу мальчиков, они были крошечные и сиамские, как выкатившиеся из костра картофелины. Они срослись щербинками, срослись руками из спичек, вздутыми животиками, они держали большой мяч, у них были шапочки, красные ручки, розовые язычки, которые тянулись за ними как флаги, флаги розового государства, королевства цветных карандашей, и тот, что побольше, пел: я люблю тебя, друг. В воздухе после них остались ленты розового тумана, и мы дышали этим розовым воздухом и знали, что такое не каждый день увидишь. Два маленьких, гуляющих по тротуару божка, щербатая парочка, в этом месте нужно поставить храм, и все прочитанные тут молитвы, письменные просьбы и заявления, устные пожелания исполнятся. Маленький смеющийся Бог, играючи шерстяной бородой, их исполнит, потрескавшиеся губы помажет кремом Nivea, а все царапины заклеит скотчем и школьным клеем.

И это накатывает внезапно, как загоревшийся свет, как разбивающийся стакан. Возвращаясь из парка, мы обе чувствуем, как воняет мусорный контейнер, и вдруг берем в руки зажигалки, поджигаем эту мусорку и смотрим на языки пламени, будто бешеные оранжевые цветы, расцветающие вдоль стены, и, громко смеясь, убегаем.

А когда будешь уходить, послюнявь палец и сотри пятна с перил и смахни пыль с почтового ящика. И присмотрись к этой стене. Вот, пожалуйста, только что покрасили, а уже прискакала эта несносная детвора и написала: дьявол. Хотя, по данным последнего опроса, первое место занимает другая партия.

Примечания

1

Впервые роман опубликован в журнале «Иностранная литература», № 2, 2005.

Content

Дорота Масловская
Польско-русская война под бело-красным флагом

Примечания