Открыватели дорог

ОТКРЫВАТЕЛИ ДОРОГ

1

На пойме дикой уральской реки четыре человека надолго прощались с привычным, обжитым миром.

Проводник потоптался на месте, сказал извиняющимся голосом:

— Пошел бы и я, конечно, когда бы не на зиму глядя…

И от этих простодушных слов, прозвучавших как признание чужого подвига, несоразмерного слабой душе проводника, всем стало словно бы холодно и тревожно.

Начальник экспедиции Колыванов, широкоплечий, крупный человек с худым, до предела утомленным лицом, отозвался первым:

— А мы вас и не зовем!

Сказать он хотел равнодушно, но помимо его воли слова прозвучали враждебно.

Чеботарев, молодой еще и по молодости лет чересчур прямодушный, буркнул:

— Чего слезу льешь? Не на поминки позвали!

Старый охотник Лундин — третий член экспедиции — торопливо раскрыл кисет, протянул книжечку папиросной бумаги:

— Закури на дорожку…

— Какая моя дорога, до дому да на печку, — нехотя ответил провожатый, но бумагу взял, стал медленно скручивать папиросу, будто хотел оттянуть время прощания. Чеботарев досадливо ждал, когда кончатся эти длинные церемонии. Ему как будто не терпелось ринуться вперед, в неизведанное, хотя это неизведанное грозило опасностями, а может, и прямой бедой. Не стал бы иначе провожатый делать этакое скорбное лицо и вроде бы извинять себя за то, что не идет с ними. Но Чеботарев только что хорошо отдохнул во время дневки на последнем лесном кордоне, вымылся в бане, вчера даже выпил немного и теперь был готов к любым приключениям. Тем более что он не знал точно, какие такие приключения могут случиться в парме, как уральцы называют свои нехоженые и немереные леса. К тому же молодость самонадеянна, ей все кажется простым. И слова «на зиму глядя», сказанные провожатым, не произвели на Чеботарева никакого впечатления.

Четвертый член экспедиции, женщина, Екатерина Андреевна Баженова, геодезист и гидролог, инженер из главного управления, молчала, тоскливо глядя назад, где над поймой, на крутом взлобке над рекой стояли такие теплые даже и на вид домики лесного кордона. За время путешествия по парме, продолжавшегося уже десять дней и прерванного однодневным отдыхом, она, кажется, отчаялась в своих силах, и одна лишь воля толкала ее снова в путь. Но и воля иной раз дает трещинку — вот в эту трещинку и просочилась сейчас печаль об утраченном так быстро уюте. Дальше, на те почти двести верст путей, обходов, болот, рек и гор, которые этим людям предстояло преодолевать «на зиму глядя», такого отдыха больше не будет, придется идти до конца, до прииска Алмазного, где экспедицию ждут с нетерпением, принесет ли она победу или поражение, — все равно! Так надо ли так мучиться, утомляться, страдать, если тем все равно? Вот о чем думала сейчас инженер Баженова, глядя назад, где оставались теплый приют, речной путь, а если река станет, так санный, к большому городу, к уютной одинокой квартире, к сослуживцам, к привычному письменному столу. Стоило ли ей, тихой женщине, вступать в странный спор, разгоревшийся между маленьким инженером Колывановым и заместителем начальника строительства новой железной дороги Барышевым, для решения которого и пошла эта малолюдная, необеспеченная экспедиция? Правда, где-то далеко позади идет еще один отряд, более подготовленный, сильный, но он так безнадежно отстал, а времени осталось так мало, что только на рысях можно было бы преодолеть оставшиеся километры тайги, болот, гор, чтобы что-то успеть доказать. И вот Колыванов идет «на рысях»!

Колыванов тихо сказал:

— Пошли!

И ровным шагом тронулся вперед, как будто на плечах у него не было никакого груза, никаких забот. А ведь известно, что порою заботы бывают тяжелее любого груза.

Екатерина Андреевна пошла следом.

Провожатый задержал охотника, сказал, понижая голос:

— Приглядывайся к следам, Семен! Две недели назад в согру двуногий волк забежал. Сухарей нес мешок, ружьишко, но шел не по тропе. Хоронился от всех. Я его нечаянно увидел, но окликать не стал, поопасился. Бог его знает, чем его ружьишко заряжено, то ли бекасинником, то ли жаканом…

Чеботарев невольно прислушался к этому странному разговору. Столько-то он уже знал об уральских лесах, чтобы понимать: в согре, лесном болоте, тянущемся порой на сотни километров, волку, да еще двуногому, делать нечего. Лундин поспешно спросил:

— Признал его? Кто?

Досадуя на свой страх, но все же только шепча, провожатый ответил:

— Да все этот золотнишник длинношеий! Чтоб ему земля стала пухом!

Не к месту сказанное присловье рассмешило Чеботарева, да и Лундин, видать, успокоился, сказал сухо:

— Ну, он от роду пугливый. Матка пустым мешком по башке стукнула.

Но провожатый все шептал, делая страшные глаза:

— Не говори! На что-то решился, если шел тайно!

В это время Колыванов, уже издалека, позвал Чеботарева, и конца разговора он не слышал.

Провожатый отстал наконец, теперь они были наедине с лесом.

Сама по себе рекогносцировочная эта разведка была нетрудной. Колыванов нивелировал и зарисовывал кроки только в особо сложных местах, где для будущей железной дороги пришлось бы искать длинные, кривые подходы, рыть шурфы, чтобы определить плотность пород. Но главную работу должны делать рабочие отставшей группы, — они и задержались-то из-за сложности этого дела. Группа Колыванова обязана была начерно проложить трассу по кратчайшему направлению. Хотя давно известно правило, что кратчайшее направление есть прямая между двумя точками, в железнодорожном строительстве это не всегда оправдывается. В действие вступают время и деньги. Барышев, например, предложил такую трассу, что она удлиняла будущую дорогу почти на сто километров и удорожала строительство на сорок миллионов, однако выбрал он самый легкий, по его мнению, для строителей вариант. А Колыванов утверждал, что его удешевленный вариант ничуть не труднее. Вот и придется теперь им четверым прошагать этот путь своими ногами, поскольку никаких дорог тут пока для них не построили…

Лундин споро шагал вперед и скоро обогнал Чеботарева. Но Чеботарев видел, что охотник куда пристальнее приглядывается к редким следам человека в парме. А человек и в этой богом забытой местности все-таки бывал. О том говорили следы, вроде затеса на лиственнице или срубленного дерева, и следы, приметные одному Лундину. Впрочем, Лундин свои открытия не таил. Только на прямой вопрос Чеботарева, выждавшего, когда старик кончит затесывать мету, и поинтересовавшегося: «Что это за волчище, о котором вы с провожатым говорили?» — нехотя ответил:

— Мало ли в лесу волков ходит!

Однако малость погодя сам же Лундин попросил, если кто завидит приметный признак, оставленный прохожим в лесу, немедля на этот признак указывать…

После этого оказалось, что не один Лундин видит в лесу самые разнообразные следы человека. Проходил час, другой, и вдруг то Колыванов, то Чеботарев, то даже и замученная трудной дорогой Баженова восклицали:

— Затес на лиственнице!

— Надломленная ветка!

— Чумпель у родника!

Чумпель — так называл Лундин встречавшиеся у родников искусно свитые из бересты рога для питья. Пить из них было вкусно. В них набирали ягоды. При нужде в них можно было даже чай кипятить, только не на огне, а раскаленными камешками. Правда, такой нужды не было, но Чеботареву, да и Екатерине Андреевне нравились эти нехитрые посудины.

Лундин неторопливо подходил, объяснял: ветку надломил охотник, шел с грузом, видно, в свою избушку. Затес на лиственнице оставил геолог, еще в прошлом году; сколотое место на дереве затекло смолой, лиственница долго не темнеет, затес виден издалека. А вот эту замету вроде тамги, две зарубки под углом, похожие на рога молодого оленя, оставили остяки, значат они, что неподалеку есть ягельник. Но при виде иной заметы Лундин хмурился и отмалчивался от вопросов.

Екатерина Андреевна шла как-то обреченно. Она делала все, что полагалось по распорядку, но не было в ней того упорства, какое замечал Чеботарев раньше. Казалось, что она оставила что-то на кордоне и до сих пор тоскует по этому утраченному.

Порой Чеботарев замечал, что она странно смотрит на Колыванова. Да и Колыванов, по-видимому, замечал эти взгляды. Он вдруг начинал хмуриться, а то вставал и уходил от костра. В пути они шли цепочкой, у каждого было много забот, только на привалах можно было о чем-то подумать, что-то заприметить.

Впрочем, Чеботарев относил эти взгляды к тому, что Баженова чужой у них человек. Наверно, думал он, не согласна с Борисом Петровичем, вот и топорщится! И снова сердился на Баженову…

Однако Екатерина Андреевна ничем не показывала своего недовольства.

Попытался было Чеботарев поговорить об этом с начальником, но Колыванов коротко обрезал его:

— Не твое это дело, Василий! Спор наш, мы его и рассудим!

Сначала казалось, что короткий отдых на кордоне не только вернул силы, но и утроил, а то и учетверил их. В первый после отдыха день они прошли восемнадцать километров. Но уже назавтра стало труднее, а третий день будто вконец вымотал их. И они скоро вернулись к тому состоянию утомления, когда только воля и долг помогают человеку жить и работать.

Но Колыванов ежевечерне, после того как был разбит лагерь и заготовлены дрова на ночь, вынимал из нагрудного кармана дневник и принимался записывать наблюдения, сделанные за день. Его, казалось, не брала усталость.

Остальные быстро засыпали, надеясь на то, что начальник проследит за костром, убережет их от ожогов, а закончив свои дела, не забудет еще подкинуть в огонь сушняку, чтобы можно было поспать спокойно хотя бы два-три часа. И верно, Колыванов кочегарил почти всю ночь, оберегая покой спутников. До сих пор все обходилось благополучно, одежда и обувь оставались целыми, — сжечь их было бы самым опасным.

Колыванов старался писать кратко, чтобы успеть отдохнуть, но слишком много было всего, что следовало заметить для себя, и половина ночи уходила. Большая Медведица, или Олень на приколе, как называли ее остяки, медленно поворачивалась вокруг Полярной звезды. Распрямляя натруженные плечи для того, чтобы подбросить дрова в костер, повернуть на другой бок подкатившегося к самому огню Чеботарева, укрыть потеплее Баженову, Колыванов вдруг замечал, что опять осталось мало времени для отдыха. Он торопился дописать свои заметки, досадливо потирая покрасневшие от едкого дыма глаза, слипавшиеся помимо воли.

«22 октября, суббота.

Ночевка на реке Большой Кодыр, левый берег. Брод через Кодыр выбрали удачно, сначала перебрели протоку, потом основное русло. Дорога тяжелая, густая парма с завалами, которые пришлось прорубать. Прошли двенадцать километров.

На всем протяжении левобережного хода хорошая надпойменная терраса, удобная для проведения трассы. Встретились три небольших скальных мыска, пройти их трассой не представляет большого труда. Терраса сухая, сложенная из тощих суглинков или суглинков с галечником. Не заметил, где перешли в зону изверженных пород. Взял возле Завалихи образец № 3 — два камня. Оставил на затесе лиственницы у мыска записку Иванцову, чтобы проверил границу этих пород.

23 октября, воскресенье.

Часть пути, совпадающую с течением Колчима, решили пройти на плоту. Плотничную работу взял на себя. Лундин и Чеботарев пилили бревна и таскали к воде. Баженова делала проверочные ходы с барометром, чтобы определить подъемы в случае обхода скального мыса на пикете 2254. Пришла только к отплытию, напугав нас, так как погода испортилась. Среди дня подул сильный ветер, в парме послышался треск падающих деревьев. Но все обошлось благополучно.

Днем шел дождь, а сейчас (22 часа) сыплется какая-то изморось. Снег над костром тает и падает мелкими капельками на тетрадь.

За день проплыли пятнадцать километров. Не обошлось без приключений. Ниже Запевалихи через всю реку — залом и лишь с левого берега — мелкий перекат. Река на повороте с шумом уходит под залом. Едва успели подвалить к перекату. Перегоняли плот по колено в воде. Баженова спрыгнула в воду, хотя я приказал ей остаться. Плот провели благополучно. Долина пока все еще проходит в пределах изверженных пород. На устьях мелких речек наблюдал граниты, диориты и гранодиориты в виде крупных обломков, плохо окатанных. Все притоки Колчима довольно сильно подвешены, так что вода их падает с шумом, напоминающим рокот водопадов…

24 октября, понедельник.

Неудачный день. Плот бросили с утра. В полдень вышли к реке Ним. Пошли с Чеботаревым искать переход. Оказалось, что река замерзла метров на двести. Ниже по течению она покрыта шугой, и перейти ее можно только по пояс в воде с переката на перекат. Нужно было делать мост, но поблизости не оказалось ни одного дерева, которое можно было бы свалить так, чтобы оно достало до противоположного берега.

Чеботарев предложил перейти по льду с шестами. Это чуть не стоило ему жизни. На середине реки он провалился и ушел под лед. К счастью, тонкие льдины разошлись, так что с нашей помощью он выкарабкался на берег. Пришлось разводить костер и сушить его, что задержало нас на два часа. Вечером на привале разговор о счастье…»

В дневнике Колыванова разговор о счастье остался только заметкой, благодаря которой он мог бы вспомнить затем о нем. Он вспомнил бы, может быть, и те условия, в которых этот разговор происходил, — человеческая память имеет странные свойства. Иной раз она очень тщательно хранит мелкие подробности, которые, казалось бы, не представляют ценности, забывая в то же время основное, что происходило на фоне этих подробностей.

В этот день, перейдя Ним, они долго пробирались по увалам, заросшим густым лесом, и устали невероятно. С вершин увалов и в редких полосах бурелома, когда открывался горизонт, они все время видели горы.

Уже совсем стемнело, когда Лундин воткнул топор в сушину, зазвеневшую от заморозка, огляделся и окликнул Колыванова:

— Борис Петрович, лучше места для ночлега не найти. Сушняку много, вода рядом.

Все остановились, сбрасывая мешки, натрудившие плечи. Но до отдыха было еще далеко. Сначала полагалось приготовить дрова, чтобы хватило на всю ночь, — у них уже был горький опыт, когда приходилось подниматься в темноте, чтобы не окоченеть, и собирать в черном враждебном лесу валежник, рубить сырые деревья, лишь бы как-нибудь дотянуть до утра. Потом следовало приготовить ужин, постели, уложить взятые за день образцы, сделать тьму разных дел, и как можно быстрее, потому что от быстроты зависела продолжительность их отдыха.

Но вот дела были переделаны, все поужинали и сидели вокруг костра с кружками в руках, утоляя горькую жажду, мучившую их теперь постоянно, — так велика была усталость.

Чеботарев, задумчиво оглядев товарищей при трепетном свете костра, вдруг оживился и сказал с прежней непосредственностью, о которой в последние дни все стали забывать:

— На кого же мы похожи! Чисто братья-разбойники!

Колыванов, Лундин и Баженова, как по сигналу, оглядели себя и друг друга. Баженова быстро подобрала ноги в ободранных сапогах и запахнула куртку на груди, прикрывая обожженную полу. Лундин вытянулся во весь рост, раскинул могучие руки и поднял к темному небу широкое лицо. Колыванов выпрямился, опустив на колени тетрадь, в которой записывал наблюдения за день.

— Так немного осталось! — сказала Екатерина Андреевна.

Лундин внимательно поглядел на нее и заметил:

— Немного, да самое трудное…

Чеботарев, как бы сам испугавшись того, что вызвало в душах спутников его легкомысленное восклицание, поторопился успокоить Баженову:

— Через неделю будем на прииске Алмазном, а там на самолет и домой! — Это прозвучало у него так хорошо и вкусно, словно дома их ждало бог весть какое счастье.

Колыванов молчал. В эту минуту он впервые с сомнением подумал о том, как мало у них сил, чтобы благополучно закончить работу. То ли отвык он от Урала, то ли просто в этом году зима подступила раньше? Пока нет снега, они еще могут идти, а если начнется снегопад, мороз? И он невольно опустил лицо, чтобы никто не заметил его тревоги.

Взгляд Чеботарева остановился на поникшей, безмерно утомленной Баженовой. Василий с трудом отвел от нее глаза и тихо сказал:

— Вот, думали, что после войны всем станет легче… А что вышло на поверку? То надо восстановить, это переделать, и опять не стало ни сна, ни покою. Наконец все восстановили, еще краше поустроили, тут бы и отдохнуть, ан нет, новые времена, новые задания! То дорога в Китай, то на целину, то вот на Урал… И все спешно, все быстро, будто всяк торопится к своему концу и остановиться не может. А теперь, когда о семилетнем плане заговорили, разве можно на передышку надеяться? Неужели вот так мы и будем бежать бегом всю нашу жизнь да еще и детям в наследство эту торопливость оставим?

Он обвел грустным взглядом лес, неяркий круг от огня, в свете которого кустарники и деревья казались живыми соглядатаями, молчаливо ожидавшими, что станется с пришельцами, вторгшимися в их страну. Никто не ответил ему, и он требовательно спросил, обращаясь уже прямо к Колыванову:

— Что же вы молчите, Борис Петрович?

— А кто говорил, что строить новый мир легко? — вопросом на вопрос ответил Колыванов. — А ведь мы — первое поколение строителей!

Лундин вытянул шею, взглядывая то на одного, то на другого. Добродушное лицо его приобрело не только заинтересованное выражение, но стало даже довольным, словно он давно ждал такого разговора, не решаясь начать его сам.

— Насчет идей я и сам не так слаб, — с недовольным видом сказал Василий, — а вот надо ли все делать в одно время, да еще с таким напряжением? Вот, к примеру, идем мы, разведчики, по парме, на зиму глядя… Поход наш, — я ваши цифры видел, Борис Петрович, — даст государству сорок миллионов экономии. Так почему бы его, поход этот, не провести будущей весной? А вдруг мы не дойдем? Тогда что же, весны ждать будут, чтобы других послать, или поведут трассу вкривь и вкось — и те сорок миллионов псу под хвост? Как же будет-то, Борис Петрович?

— Ничего, Василий, мы дойдем, — нехотя пробормотал Колыванов.

Было в этом разговоре нечто такое тревожное, что приводило на память разные россказни о самовольном прекращении работ, о распрях среди разведчиков, попадавших в подобное положение. Истории эти добром не кончались. Люди переставали верить в себя, в товарища, бросали друг дружку и, случалось, погибали. Но видно было, что разговор этот, пусть и не подготовленный заранее, возник не случайно. Вот и Лундин, взглянув на Екатерину Андреевну, вмешался:

— Дойти мы, конечно, дойдем, Борис Петрович. Только хотелось бы знать, как же это начальники ваши плантуют, если получается наш поход на пригибе да пережиме? Вот вы, Екатерина Андреевна, к начальству ближе, скажите нам, о чем оно, начальство, думало, когда не дало нам ни сроку, ни отдыху? Или там, наверху, считают: у мужика сил на века? Ведь вам тоже небось хочется отдохнуть?

— А что ты называешь отдыхом, Семен? — спросил Колыванов.

— Конечно, не безделье! — сердито сказал охотник. — Но хочется мне, чтобы каждое наше дело, которых теперь у нас, может, будет побольше прежнего, велось бы не ярмаркой, где мужик из похвальбы подымал воз хлеба за тележный ходок, а потом умирал от грыжи, а делалось бы исподволь, с умом, с подготовочкой. Тогда бы, к примеру, не надо было идти в лес на осень глядя да бежать по нему сломя голову, чтобы не опоздать, и идти все время, между прочим, по край смерти. Тогда бы все было заранее усмотрено и устроено. Шла бы вся наша экспедиция вместе, женщина бы в лес не ходила — ей и дома дел много, — дурной начальник сроков бы для смеху не назначал, тем более что нам-то не до смеху, а как бы от беды отбиться с такими сроками. Вот о чем у меня разговор…

— Я пошла в экспедицию по собственному желанию, — устало сказала Екатерина Андреевна.

— Это я понимаю, — ответил Лундин, — да ведь даже и за своим счастьем по тореной дороге гнаться легче…

В его голосе и наступившем затем принужденном молчании Чеботарев уловил что-то такое, чего не мог уразуметь, и живо приподнялся на локтях, оглядывая остальных. Он уже жалел о том, что начал этот разговор, в котором ему все время слышалось нечто иносказательное, неуловимое. Колыванов сидел, глядя в огонь, Баженова спрятала по привычке лицо от всех, а Лундин все так же требовательно ждал от них двоих какого-то ответа, о смысле которого Чеботарев и догадаться не мог. И теперь лежал в позе напряженного ожидания, полагая, что если уж молчаливый охотник заговорил, так на полуслове не остановится.

— По тореной дороге за счастьем не ходят, — жестко сказал Колыванов. — А так как никому не известно, где оно обитает, значит, и на нетореной тропе найти его трудно. Лучше оставим этот разговор, завтра рано вставать, спите…

— Кому спится легко, тот выспится, — рассудительно заговорил Лундин. — А вот сдается мне, что после войны люди стали жесточе. Вот возьмем, к примеру, кому нужно было, чтобы мой сын стал калекой? А он одно отвечает: «Я выполнял приказ главного инженера товарища Барышева…» А что, этот товарищ не знал, как может его приказ обернуться? Если знал — его судить мало! А не знал, тоже надо судить, — почему не за свое дело взялся? А сын мой, — коммунист! — выразительно подчеркнул он, — которому бы надо самому за народ стоять, отвечает одно: объективные обстоятельства…

Это упоминание о трагедии с сыном старика Григорием Лундиным упало в тишину как камень. Все знали, что Григорий Лундин, один из самых известных подрывников на строительстве, где перед этим работали все вместе — Колыванов, Баженова и Чеботарев — в Казахстане, перебравшись на Алтай, был тяжело контужен, выполняя приказ Барышева. Он так и не смог больше вернуться к работе. Год провалявшись по клиникам и больницам, Григорий остался глухонемым инвалидом.

И имя Барышева, человека решительного, резкого, не щадившего для своих целей никого и ничего, словно бы нависло над головами людей. Екатерина Андреевна вздрогнула и села, испуганно глядя на Лундина. Колыванов отвернулся от света, засовывая свою записную книжку в карман с таким усердием, словно это было главное для него дело. Чеботарев поднялся на колени, переводя взгляд с одного на другого.

— Да у вас и у самого, Борис Петрович, всю душу тем холодом выморозило, — с упреком продолжал старик, видно не желая больше молчать. — Я ведь вас мальчишкой помню. Были вы тихий и к человеку добрый. А вот вернулись домой не только что мужчиной, пришли в родной дом как сквозной ветер, все тепло выдули. И не только из дома, а и из души. Поглядел я на вашу матушку. Молчит, ничего не говорит, а и без слов видно, что даже ей с вами тяжело. А отчего? От холода! Душа у вас застыла, вот что! И оттого в делах ваших спешка, неустройство. То, что надо лаской решать, добрым словом, вы сплеча рубите, как саблей. Вот и думаю я: а не Барышев ли и вашу душу застудил?

Баженова, снова укладываясь, не поворачиваясь к Лундину, сказала:

— Неверно вы рассуждаете, Семен Тимофеевич… У Бориса Петровича большое дело, ему о деле и надо думать. Одной мягкостью да душевностью тут не обойдешься. Крепкому и сильному воевать легче…

— А мягкому человеку другие душу свободнее открывают, — сердито сказал старик. — А придет время, с того же Бориса Петровича за товарища Барышева спросят: что же, скажут, вы не видели, кому покорялись? Или у нас и вправду страшнее кошки зверя нет?

И снова имя Барышева прогремело как набат.

Колыванов поднял тяжелые, набухшие от усталости веки и сухо оборвал разговор:

— Предлагаю спать.

И принялся укладываться, словно и не о нем шла речь.

Но Чеботарев, больше знавший характер Бориса Петровича, видел, как набрякла и окаменела его шея, как выступили желваки на скулах. Он осторожно подвинулся к Лундину, притворяясь сморенным усталостью и сном. Когда Колыванов прилег, он тихонько спросил у Лундина:

— Чего ради ты на Бориса Петровича напустился?

— Жены ради, — ворчливо ответил охотник.

— Какой жены? — изумленно спросил Чеботарев.

— А Екатерины Андреевны… Не видишь, что ли, как она сохнет? Ведь не дойдет до прииска, если ей сердце не согреть…

— Баженова — его жена? — широко открыв глаза, спросил Василий.

— Была, да Барышев увел, — сухо сказал охотник. — Теперь она и рада бы вернуться, а он простить не может! Впрочем, ты лучше спи, мал еще в большие дела вязаться… — и отвернулся, сразу захрапев, чтобы пресечь всякие попытки со стороны Чеботарева к продолжению этого тяжелого разговора.

Чеботарев лежал вверх лицом. Падала изморось, оседая холодными каплями на лбу и на щеках. Он ничего не замечал. Он вспоминал все, что видел странного в поведении Екатерины Андреевны и Колыванова и только теперь понимал всю глубину горя, которое несли в себе эти люди, понимал и удивлялся тому, как много силы было у них, чтобы все это скрывать не только от посторонних, но и друг от друга.

Утром Чеботарев встал очень задумчивым, тихим, словно за одну ночь произошли в нем еще и непонятные ему, но очень глубокие изменения. Свертывая лагерь, готовя походные мешки, он все время наблюдал за Баженовой и Колывановым. Екатерина Андреевна была утомлена, словно и не спала. А Борис Петрович держался очень спокойно, деловито, по нему нельзя было понять, оставила ли какой-нибудь след в его душе ночная беседа. Лундин был хмур, сердит, вопреки обыкновению, словно стыдился вчерашней болтливости.

И весь день, начатый без доброй дружбы и чистоты, которая до сих пор объединяла членов экспедиции, пошел неудачно. При очередной переправе через приток Нима они утопили мешок с сухарями — весь свой запас. Берега Нима в верховьях оказались непроходимыми, так как нагорное плато было завалено буреломом, а по кромке берега сползали скалы, преграждавшие путь. Увидав открытую воду, где не было ни шуги, ни льда, они пять часов потратили на изготовление плота. А проплыть на этом плоту удалось только три километра. Дальше Ним окончательно стал. Плот бросили на пикете 2268. Это был уже четвертый за несколько дней.

На вечернем привале они подсчитали все наличные запасы продуктов. Оказалось, что табаку хватит на три-четыре дня, мяса дней на шесть, соли было достаточно. Но не было главного — хлеба. Лундин предложил вернуться к отряду Иванцова, чтобы продолжать дальнейший путь совместно.

Чеботарев молчал по свойственной ему дисциплинированности. Баженова напряженно ждала, что скажет Колыванов. Таким образом, спор этот шел только между Колывановым и охотником, хотя решалась судьба всего отряда.

— Осталось пройти всего восемьдесят километров, — сказал Колыванов. — Если все будет благополучно, мы сможем сделать этот путь за шесть-семь дней. Возвращение к Иванцову займет не меньше четырех. Поэтому я считаю, что надо идти вперед…

— Теперь о благополучии говорить уже поздно, — хмуро сказал Семен.

Чеботарев с недоумением заметил про себя, что характер охотника стал портиться. Впрочем, характеры портились у всех, кроме, может быть, Екатерины Андреевны, которая все сносила молчаливо и покорно. Чеботарев даже сердился на эту ее покорность. Лундин помолчал и, видя, что Колыванов не отвечает, добавил:

— Если снегопад застанет, мы не выберемся. Не к нам будь сказано, в прошлом году двое геологов из золотоуправления в этих местах умерли с голоду. Зверь теперь к югу уходит, в берлоги ложится, его не достанешь, а белкой не прокормишься, да и времени нет на охоту.

— Я не возражаю, — нетерпеливо сказал Колыванов, — чтобы вы с Баженовой вернулись. А мы с Чеботаревым пойдем дальше.

Екатерина Андреевна вскинула голову, внимательно поглядела на Колыванова и сказала:

— Вы, Борис Петрович, неправильно поняли Лундина. Он никого в трусости не обвиняет, так что разъединяться нам ни к чему. Мне кажется, что это просто продолжение вчерашнего разговора…

— Какого разговора? — хмуро спросил Колыванов.

— А о счастье…

— Ну и что же?

— Мне тоже хочется сказать несколько слов…

— Вот-вот, скажите, Екатерина Андреевна, — мягко поддакнул старик.

— Видите ли, Семен, когда вы говорили о счастье, вам казалось, что счастье человеческое — это тихая, спокойная жизнь, где никто друг друга локтем не задевает, никто никуда не спешит, все дружелюбны и ласковы… Я не спорю, это очень хорошая жизнь… Но в том-то и дело, что человеку нужно значительно больше. Если такое время и настанет, все равно будут люди, которые найдут для себя работу потруднее и жизнь потяжелее. И делать это будут за нас с вами, за тех, кто хочет отдыха. Ведь вот не остановили же вы сына… А ведь вы, должно быть, держали его и в тепле и в покое? — Она заметила, как отвердело лицо старика, и торопливо продолжала: — Я это потому говорю, что мы с вами оказались рядом с такими людьми, которых никакой покой не устраивает и душу не утешает. С такими людьми идти рядом тяжело. Но если это выпало на долю, надо постараться, чтобы наша доля не была меньшей, чтобы наша помощь была не в тягость… Вот почему я думаю, что мы все пойдем с Борисом Петровичем до конца, а какой будет конец, нам знать не дано… Будем надеяться, что все кончится хорошо.

Она говорила это так, словно Колыванова не было рядом, словно он не слышал ее. Лундин ответил:

— Я с вами пойду, Екатерина Андреевна, а куда — это вы укажете…

Колыванов встал, бледный, напряженный. Глаза его сузились и превратились в щелки, из которых исходило злое сияние.

— Я вас попрошу, Екатерина Андреевна, меня в святцы не записывать, акафистов и молебнов не служить. Мы находимся на работе, а не в церковной общине, и я вам не Серафим Саровский, а начальник этой экспедиции. И я приказываю вам возвращаться обратно вместе с Лундиным. Я вас на эту прогулку не приглашал, я знал заранее, что тут не Воробьевы горы, да и вы это знали. Извольте немедленно собираться и завтра на рассвете выходите. Кстати, доставите карту и схемы, которые мы с вами сделали, тем более что нам, как вы говорите, не дано знать, какой конец будет…

Последние слова он произнес, передразнивая Баженову, но вдруг запнулся и смолк. И Чеботарев, беспристрастный, но заинтересованный слушатель, один заметил, что голос Колыванова дрогнул, словно начальник вдруг представил, каким этот конец может стать…

Утром Баженова и Лундин повернули обратно.

Прощание было недолгим и сухим. Чеботарев, пожав руку Екатерине Андреевне, торопливо отошел с Лундиным, чтобы не мешать Колыванову при прощании. Он еще надеялся, что милая эта женщина, так тронувшая его сердце за дни трудной дороги, сможет снова покорить Колыванова. Но Екатерина Андреевна, едва пожав руку бывшего мужа, окликнула Семена и догнала его. И если Чеботарев еще надеялся в эти минуты, то теперь понял: ничто не сблизит больше этих людей, они стали чужими до конца своих дней.

Но так было грустно это прощание среди мертвого леса, что каждый из этих людей невольно вернулся мыслями к тому, когда и как началось все это нелепое, трудное, что встало между ними и еще долго будет провожать их, вися тенью над головой, где бы они ни оказались, хоть на мирном отдыхе, хоть на краю гибели. И больше всего хотелось понять прошлое Чеботареву, который меньше всех знал о тайных причинах и пружинах, толкнувших их всех в это тяжкое, полное трагических ожиданий путешествие.

2

А начиналось все это так хорошо!

Кончилась длинная дорога на тряском грузовике, Чеботарев прибыл на место. Ухватившись за кузов, он легко перекинул длинное ловкое тело вниз на землю, пока другие пассажиры, навалившись на борт, болтали ногами, ища колесо. Стоя на твердой, прозвеневшей, как железо, земле, он, насмешливо оглядывая попутчиков, сказал:

— Вот и видно, граждане, что вы на целине не бывали! Там за такую посадку-высадку вас каждый бригадир забраковал бы…

Видно, его рассказы о целине порядочно надоели пассажирам, трясшимся рядом с ним целые сутки. Длинношеий, сутулый, с маленьким, словно запеченным личиком гражданин, всю дорогу недовольно косившийся на Чеботарева, зло пробормотал:

— А здесь тебе не целина? Двести верст ни дома, ни дыма не видели!

— Но и хлеб на такой целине не сеют, не жнут, на чужом живут! — поддразнил Чеботарев не полюбившегося ему человека. Тот промолчал, а его сосед, пожилой, с широким, добродушным лицом, на котором постоянно теплилась улыбка, будто ей трудно было сбежать с такого большого лица, остановил Чеботарева:

— Ладно, ладно, герой, не храбрись! Есть и у нас места, где на каждого молодца свой страх живет. Скажи лучше, по какому делу пожаловал? А то всю дорогу только прошлым гордился, а о новом не загадывал. Кто же ты есть, человек божий, обшитый кожей, на наших не похожий?

И тут пассажиры, неторопливо разбиравшие свои пожитки, как-то все сразу и очень настойчиво обернулись к Чеботареву. А длинношеий весь скособочился, голову повернул по-ужовьи, ожидая ответа. Чеботарев, заметив этот неладный интерес, торопливо одернул широкое пальто из добротного драпа, поправил кепку с большим козырьком и вдруг обратил внимание на то, что дорожные его спутники одеты иначе. И мужчины и женщины были в коротких, до колен, куртках, в ватных штанах, заправленных в сапоги. Теперь и долгая их дорожная несловоохотливость представилась Чеботареву полной особого значения.

— А я в гости к бывшему моему начальнику, — объяснил он, будто и впрямь признал за ними право задавать такие вопросы. — Не скажете ли, где тут улица Десятидворка, дом двести десять?

С этими словами он живо обернулся, чтобы оглядеть место, куда его завезла машина, — сам он сказал бы: закинула судьба.

Вокруг был странный город, построенный из одинаковых деревянных домов в два этажа, с двумя подъездами. Дома были так похожи один на другой, что Чеботарев невольно моргнул, будто надеялся, что после этого каждый из них приобретет свои особенности. Но дома остались такими же схожими, и Чеботарев, становясь опять самим собой, насмешливо присвистнул:

— Мать честная, — он поглядел на старика, — как же тут граждане свою квартиру находят, если клюнут у приятеля пол-литра? Тут и трезвый-то к чужой жене забредешь, ошибившись дверью…

На задорном лице его изобразился испуг, лукавые глаза так забегали во все стороны и округлились, что добродушный попутчик не выдержал было и засмеялся, но тут же подавил смешок и строго сказал:

— Ну-ну, парень, ты наш город не задевай. Он хоть и молод, да знаменит, а ты хоть и постарше его лет на двадцать, но такой славы не достигнул, чтобы над целым городом насмешки строить…

Остальные пассажиры тоже глядели со строгостью, и Чеботарев сразу сделался серьезным. Теперь он оглядывал город, тая усмешку про себя, только покряхтывал изумленно, когда замечал все новые и новые подробности.

Грузовик, доставивший Чеботарева и других пассажиров с последней станции железной дороги, остановился на небольшой площади в самом центре города. Отсюда город был виден, как на миниатюрном полигоне или на макете, по которому, бывало, Чеботарев решал задачи о подводке железнодорожного хозяйства к населенному пункту.

Все улицы сходились на площади звездообразно, и тут же недалеко видны были их околицы, граничившие с черным лесом. Да и на улицах еще остались огромные костлявые деревья, напоминавшие о том недалеком времени, когда все пространство здесь было покрыто тайгой.

Два-три каменных здания резко выделялись среди деревянных домов. Это были школа, почта, пожарное депо. Недалеко от реки возвышалась огромная кирпичная труба. Чеботарев невольно указал на нее рукой и спросил добродушного старика:

— А там что за индустрия?

Старик как будто оскорбился бесцеремонным вопросом и коротко ответил:

— Городская баня…

— Вот тебе и на! — воскликнул Чеботарев и тут же осекся. Старик глядел на новичка с такой презрительной улыбкой, что Чеботарев опять растерялся.

— Наша индустрия, парень, без труб, однако государству приносит большой доход. Так-то, молодой человек. Не по росту человека судят, а по уму. То же и в производстве соблюдается.

— Да что же здесь за индустрия? — недоуменно, но уже почтительно спросил Чеботарев.

— Секретная, — строго ответил старик, хотя улыбчатые морщинки снова ожили на его широком лице. — Будешь здесь жить — сам узнаешь, уедешь, — значит, тебе и знать не надобно.

— А где тут дом двести десять? — уже совсем смущенно и даже жалобно спросил Чеботарев, теряя весь свой задор. — Ведь и всех-то домов не больше ста наберется…

Старик торжественно указал на группу домов, которые стояли особняком, тоже все одинаковые, но несколько непохожие на остальные дома города. Судя по тюлевым занавескам на окнах, по обилию кабелей, подведенных к домам, можно было полагать, что тут живет начальство. Столько-то опыта он должен был иметь! И Чеботарев пожалел, что вступил в разговор со стариком, таким ехидным, несмотря на кажущееся добродушие.

Все-таки он не удержался от вопроса, который так и просился на язык:

— Почему же двести десять, если тут и всех-то домов десяток?

— Шифр… — строго и туманно ответил старик. — Иди, парень, в угловой дом, он и будет двести десятый. Кого тебе там надобно?

— Товарища Колыванова! — отрапортовал Чеботарев.

— Борис Петровича? — оживился старик. — Так бы и сказал, а то наводишь тень на плетень разными вопросами. Борис Петрович теперь большой начальник. Железную дорогу строит. Знай наших, передай вашим! Скоро и мы на паровиках поедем, довольно нам с автомобилями да самолетами мучиться…

Словно подтверждая слова старика о тех неприятных средствах передвижения, которыми ему приходится пользоваться из-за отсутствия железной дороги, от реки раздалось ворчание самолета, затем над домами взлетел маленький «Антон» и повернул на запад, откуда только что прибыл Чеботарев. Чеботарев завистливо посмотрел вслед самолету и потер рукою разбитую в дороге поясницу. Одновременно он вспомнил те горы и болота, по которым была проложена шоссейная трасса, Удивленно покачал головой: «Ну и ну! Ай да Борис Петрович! Нашел-таки себе невыполнимое дело, перед которым все другие покажутся простенькими!» Впрочем, он хорошо знал Колыванова и понимал, что инженер нарочно искал дерево по своим силам, прежде чем начать рубить.

Высокий мужчина с длинной шеей неодобрительно повел выпуклыми глазами, крякнул и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Да, понаехали железнодорожнички! Век мы их не видали и тоже не пням молились, а теперь целый год они жируют, и что-то я до сей поры ни одной рельсы не видел…

Опрятно одетая молодайка с красивым и злым лицом пренебрежительно ответила ему:

— Погоди, заставят просеку рубить да карьеры лопатить — не то увидишь. У нас на прииске уже всех переписали в бригады. Взаимная помощь называется. Потруднее придется, чем этому молодцу на целине. Новый начальник повернет…

Длинношеий мужчина усмехнулся и подмигнул молодайке:

— Ну, иной и к жене дорогу проторить не умеет, — чужой подъехал, — а уж в болотах и подавно запурхается…

Остальные попутчики засмеялись над чем-то, понятным только им.

Чеботарев с недоумением слушал этот злой разговор. Он возможен только в таком вот маленьком городке, где любят посплетничать. Да и злость к человеку особенно часто рождается, как замечал Чеботарев, именно в глухих, заброшенных местах, где мало что дает пищу для размышлений, обогащающих душу.

Но старик, до сих пор приглядывавшийся к Чеботареву, вдруг вмешался в разговор спутников:

— Что вы лапти плетете, граждане? Когда было дорогу строить, если тут одни пустоша́ считались? Тебе, Леонов, это больше понимать следует, все-таки золотишко нюхал…

— А ты меня не задевай! — резко откликнулся длинношеий. — Я тоже для государства стараюсь.

Взвалив на плечо окованный узорчатым резным железом ящик, Леонов быстро пошел по улице, не простившись со спутниками. Добродушный старик теперь уже не казался таким добрым. Глаза его сузились, он пожевал губами, глядя вслед ушедшему, потом обернулся к Чеботареву.

— Приискатель, — осуждающе сказал он и добавил, как бы поясняя свою мысль: — Золотнишник, а они всю жизнь одиночками жили, им бы только от глаз укрыться да в землю зарыться. Дальше горстки блесны они не видят.

Чеботарев молчал. Старик снова улыбнулся своему собеседнику, но, не слыша ответа, решительно подтолкнул его:

— Что же ты стоишь, парень? Беги скорее к Борису Петровичу, он, поди-ко, ждет тебя! Передай ему привет от Лундина… Это моя фамилия, — строго добавил он, словно заранее требуя уважения к ней, — Семен Лундин, охотник, запомни…

— Лундин? — обрадованно сказал Чеботарев, снова опуская на землю чемодан. — В Казахстане у нас на участке взрывник Лундин работал. Из этих мест. Точно: Григорий Семенович Лундин. Сын? — Он требовательно глядел на охотника, ожидая ответа.

— Сын… — коротко ответил старик, и лицо его сразу окаменело, вся словоохотливость пропала, он начал возиться с мешком, опустив глаза.

— Потом он на Алтай подался, а после уж не писал. Где он?

— Здесь, — глухо ответил старик. — Да если останешься, так увидишься, — нехотя добавил он. — Тут до нас верст тридцать, не боле… Урочище Ветлан называется, там мы и живем.

— Обязательно заеду! — оживленно сказал Чеботарев.

— Не надо, парень, — строго остановил его старик. — Болен Григорий. Трудно ему на здоровых глядеть! — И, не обращая больше внимания на Чеботарева, пошел по улице.

Чеботарев подхватил чемодан, глядя вслед старику, рассеянно кивнул задержавшимся еще возле машины попутчикам и зашагал к указанному дому. Да и было от чего стать рассеянным.

Гриша Лундин болен и оттого обижен на людей. Колыванов, должно быть, наоборот, обиделся на себя, если взялся за такое трудное дело, вдруг прояснившееся для Чеботарева. Едучи на грузовой машине от железнодорожной станции, которая и называлась-то Последняя, будто на ней кончался обжитой мир, Чеботарев замечал в нескольких местах пересекавшую шоссе пикетажную просеку, давно уже затянутую болотом или мелким кустарником. В одном месте была даже некогда насыпь красного песка, но и та виднелась лишь полоской, остальное засосала трясина. И в этих-то гиблых местах Борис Петрович собирается построить железную дорогу! Да, это не Казахстан и даже не алтайские кручи и стремнины!

Квартиру Колыванова он мог бы отыскать и не спрашивая. Подъезд был до того зашаркан и затоптан желтым песком, будто весь город Красногорск перебывал тут. Так всегда случалось, где бы ни жил Колыванов. Окружающие Колыванова люди почему-то считали своим долгом перекладывать на плечи инженера всякую свою беду и неурядицу. Правда, с добрыми вестями его тоже не обходили. Но известно, что добрые вести дома переживать приятнее…

Чеботарев неодобрительно оглядел эти следы нашествия. Раньше он старался оберегать инженера от лишних посетителей, — начальнику, как говорится, за всех думать надо! А когда ж он будет думать, коли люди толкутся, как мошка? Но однажды Колыванов, не строго, но довольно насмешливо, отчитал своего помощника за такое сбережение. «С людьми-то и думать легче!» — вот что сказал он. С той поры Чеботарев свою опеку проводил тайно. А два года назад и совсем оставил своего учителя и начальника…

Эта откуда-то со стороны пришедшая мысль была самой неприятной. Он с некоторым страхом нажал кнопку звонка, но тут же усмехнулся про себя: «А чего бояться?» Колыванов, увидев его, усмехнется, ну побранит немного, а потом разговор перейдет на привычные рельсы. Колыванов спросит: «Обедал?» — «Вчера…» — ответит Чеботарев. «Ну, садись за стол, дружба, — скажет он. — Водки, правда нет, но браги ребята достали…» Во всяком случае, так протекала их беседа в самый трудный момент расставания…

Дверь широко распахнулась. Чеботарев стоял на пороге, разглядывая того, кто открыл ее, и не узнавая. Похоже было, что это отец Колыванова или старший брат, — есть знакомые черты в лице, в очертании фигуры, но что-то не то… Бывает так иногда: ты знаком с человеком по фотографии, а потом увидишь его и не можешь поверить, что это он и есть, — такой принаряженный и красивый на картоне, а в жизни взлохмаченный, в морщинах, со страдальческими складками у губ…

— Борис Петрович? — тихо сказал Чеботарев и шагнул в комнату.

— Вася! — так же тихо и задушевно ответил Колыванов, и вдруг лицо его осветилось и стало словно прозрачным Румянец окрасил серые щеки, точно Колыванов попал под красный свет праздничной ракеты.

Они вошли в комнату, миновав коридор. Чеботарев все еще держал в руках чемодан и кепку. Колыванов отступил от него, оглядел с ног до головы, улыбнулся и сказал:

— Ну, раздевайся, дружба… Как я рад тебе, если бы ты знал!

Это было так сказано, что Чеботарев понял — слова выражают не только приветствие. Видно, он был действительно нужен инженеру. И, торопливо раздеваясь, вешая в коридоре пальто, убирая чемодан в угол за печку, Чеботарев все время поглядывал на Колыванова, ища в нем прежние черты, такие памятные и дорогие, и в то же время отмечая то, что появилось в нем за два года разлуки.

Крупное лицо Колыванова, на котором были отчетливо вырисованы все кости, начиная от надбровных дуг и кончая широкими челюстями, похудело. Оно стало таким же острым, каким было в самые тяжелые дни их совместной работы, когда Колыванов и Чеботарев чуть не угодили под суд за невыполнение приказа. Приказ был дурацкий, он удорожал строительство вторых путей на готовом участке, однако судить-то собирались не того, кто этот приказ отдал, а их, отказавшихся выполнить! И сейчас Чеботарев удивленно оглядывал своего бывшего начальника. Широкие лобные кости выступали мослами, худоба лица еще больше подчеркивала тяжесть и величину костей. Глаза запали так глубоко, что трудно было в них вглядеться, а вглядываясь, Чеботарев видел в них неясное, но горькое страдание. Колыванов был в штатском пиджаке и в рубашке с открытым воротом, но даже подваченные плечи пиджака не могли спрятать его худобы. Большой, с длинными руками и ногами, широкоплечий и высокогрудый, был Колыванов похож на тяжелобольного, хотя в то же время во всем его облике проглядывала прежняя мощь. Казалось, болезнь и здоровье вели борьбу между собою за это сильное, большое тело, и трудно было решить, что победит.

Но лицо Колыванова, неправильное по форме и даже грубоватое, было освещено такой доброй улыбкой, что у Чеботарева отлегло от сердца, и он подумал: «Что бы там ни случилось, а помочь инженеру надо! А потом вернется и здоровье, как вернулось оно после того, как разгромили мы тот дурацкий приказ».

Колыванов тоже рассматривал бывшего сослуживца, все радостнее улыбаясь, словно радость эта медленно, но упорно разгоралась в нем и обдавала теплом. Усадив Чеботарева на диван, что стоял в простенке, он присел на стул напротив, хлопнул гостя по колену и весело спросил:

— Обедал?

— Вчера, — усмехнулся Чеботарев.

И, приняв эту игру, Колыванов усмехнулся ответно:

— Ну, браги, дружба, нет. Ее только к праздникам варят, а водка найдется!

— Как же вы живете, Борис Петрович? — осторожно спросил Чеботарев.

— А я, дружба, еще не живу, все воюю, — устало сказал Колыванов и как будто рассердился на себя за эти слова.

Чеботарев исподтишка оглядел комнату. Инженер не преувеличил, когда сказал, что он еще и не живет. Это видно было и по убранству. Комната была почти пуста: только два стола, заваленные горами чертежей, два стула, на которых валялись книги, черный, сделанный под кожу диван, на котором Колыванов, по-видимому, и спал, — такое углубление образовалось в нем. Пол был тщательно выметен, но голая эта чистота еще больше подчеркивала бесприютность. На стенах ни украшений, ни фотографий, столь обычных для семейного жилья. Даже гардеробный шкаф, дверцы которого были приоткрыты, зиял пустотой, словно у Колыванова только и было одежды, что на нем, да инженерский китель и шинель, висевшие у дверей на гвоздях, вбитых в стену.

— Что ж, Вася, начнем с обеда, а разговоры отложим на вечер, — сказал Колыванов и, чуть повысив голос, позвал: — Мама!

В комнату вошла еще не старая женщина, такая же крупная, как и Колыванов, одетая в широкое темное платье. Близорукие, чуть косо посаженные глаза были с любопытством и приязнью обращены к гостю, и Чеботарев торопливо встал навстречу.

— Анастасия Егоровна! — воскликнул он. — Так вот вы какая!

— Какая уж есть, сынок! Позволь тебя так и называть, как в письмах навеличивала. А вот ты никак не похож на мальчонку, каким мне все представлялся! Вишь, в какого детину вымахал! А мнилось мне, что ты все еще маленькой да худенькой. Приголубить бы, так далеко, не дотянешься!

— А вы мне и были матерью, Настасья Егоровна! — взволнованно ответил Чеботарев.

Со странным волнением вспомнил он те времена, когда пятнадцатилетним юнцом попал в руки майору Колыванову, безродный, одинокий мальчишка на трудных дорогах войны, волочивший на худых плечах и бремя сиротства, и горечь оккупации… Майор Колыванов не только обогрел и накормил, но и записал в свой батальон, может, тем самым сделав из него настоящего человека. Правда, Чеботареву не пришлось ходить в разведку, стрелять, совершать подвиги, — батальон у майора был особый — железнодорожный, но уж поучиться мастерству довелось, да еще как! Майор и тогда не любил бездельников и неумех. Если уж молодой солдат хотел доставить радость своему воспитателю, так должен был стараться! А тут еще письма с далекого Урала, материнские советы Анастасии Егоровны, — ох как нужны были в те годы Ваське Чеботареву ласковые слова!

А вот увидеться пришлось только теперь. После войны пошли школа, техникум, работа, — Борис Петрович не любил тихой жизни! Да и здесь у него, кажись, она не тихая…

Когда сели за стол, уставленный тарелками с домашними соленьями, Чеботарев спросил:

— А где же ваша супруга, Борис Петрович?

Колыванов поднял глаза на него, в них промелькнуло удивление. Снова склонился к тарелке и ответил:

— Она в отъезде. Я ведь писал тебе, кажется, что она последнее время в управлении работает…

— Вот жаль, — сказал Чеботарев, вспоминая, как когда-то Колыванов все обещал ему доброе знакомство с женой и со всем домом. — Когда же она вернется?

— Боюсь, не скоро, — ответил Колыванов, поднимая рюмку водки. И, словно поясняя, что́ имеет в виду под этим, добавил: — Мы ведь с тобой теперь вместе начнем воевать, если, конечно, ты согласен, а война наша будет в горах и в болотах, довольно далеко отсюда. Так что ей, пожалуй, к нам и не добраться.

Анастасия Егоровна перебила, подвигая блюдо с жареным мясом:

— Кушайте, Васенька, Боря глухаря промыслил вчера. Будто знал, что гость будет…

— А как же не знал? — подтвердил Колыванов. — Конечно, знал… Не знал, в какой день, но знал, что приедет…

Он посмотрел на Чеботарева, и снова ясная улыбка украсила его лицо. Оно стало мирным и спокойным, как будто сама встреча утешила Колыванова.

Василий подумал: «Нет, все будет в порядке! Если инженера и расстроили какие-нибудь неувязки в его деле, то вдвоем их разобьем безусловно, а дальше все будет хорошо…»

И Чеботарев с удовольствием поднял рюмку, весело воскликнул:

— За победу, Борис Петрович!

— Что ж, выпьем за победу! — ответил Колыванов. — За это можно выпить и повторить!

Глухарь был жирен и вкусен необычайно. Водка холодна и крепка, грешно было не чокнуться.

3

Устроив гостя отдохнуть после долгой и утомительной дороги, Колыванов вернулся в свою комнату, собираясь поработать. Но прошло полчаса, час, а он все сидел, странно неподвижный, за письменным столом, устремив усталые глаза в раскрытую схему будущей железной дороги. Мать, удивленная полной тишиной в комнате сына, дважды заглядывала к нему: он слышал скрип двери, робкие шаги, но не поворачивал головы. Казалось, лавина воспоминаний, связанных с приездом гостя, обрушилась на широкие плечи Колыванова, и потому лишь он неподвижен, что должен выдержать их тяжесть. Шевельнись, и они раздавят!

Может быть, он и не видел этой схемы, начертанной разноцветными карандашами на карте района, хотя пристальный взгляд все время фиксировал жирную линию, полукружием легшую по берегу Нима, соединяя крайнюю станцию железной дороги с Красногорском. От Красногорска начиналась вторая дугообразная линия, повернутая выпуклостью на север, вдоль Вышьюры до прииска Алмазного. На севере, где ничтожным по величине значком был отмечен район, ныне становившийся новым центром уральской металлургии, была робко прочерчена узкоколейная подъездная ветка к новой трассе. Внизу, на кайме схемы, отчетливо выписаны жирной чертежной тушью цифры: длина линии — 317,5 километра, длина мостовых сооружений — 8,9 километра, длина гатей — 28,3 километра. Затем шли цифры пятизначные, обозначавшие количество земляных работ, кубатуру зданий, станционных построек и бараков, а в самом низу, словно подчеркивая огромный объем этого труда, находилась обведенная дважды цветными карандашами почти двухсотмиллионная цифра стоимости будущих работ.

Все это находилось перед глазами Колыванова, но нельзя было понять, видит ли он эти плоды долгого труда многих людей. А ведь по этим линиям можно было отчетливо прочитать длинную историю проектирования Красногорской трассы, представить многомесячные блуждания изыскательских партий по отрогам Урала, увидеть пересеченные исследователями горы, болота и непроходимые леса. И трудно было понять, что видит на карте и о чем думает начальник строительного участка, застывший в своей неподвижности, с тяжело сдвинутыми бровями, с бессильно упавшими на стол руками.

Вдруг Колыванов услышал за дверью короткое взлаивание собаки, топот в коридоре, какое-то непонятное бормотание и стук в дверь. Судя по недовольному голосу матери, задерживавшей посетителя, пришел посторонний.

Колыванов выпрямился, взял из стаканчика на столе красный карандаш и решительным жестом провел новую линию на схеме, не заботясь о том, что она начисто перечеркивает труды многих людей и их расчеты, плоды многодневной и упорной работы. Новая линия легла напрямик от Красногорска к прииску Алмазному. Затем Колыванов размашисто перечеркнул цифры, обозначавшие длину линии, и написал рядом: «222 километра». Цифру стоимости он зачеркнул тоже и написал рядом другую, меньше на сорок миллионов рублей. Сделав это, он отодвинул схему и повернулся навстречу входящему.

Вся усталость, сковывавшая большое тело Колыванова, вдруг куда-то пропала. Он отодвинул стул и пошел навстречу гостю. Гость стоял у порога, освобождаясь от ружья, патронташа и вещевого мешка, пригибавших его. Выпрямившись, он попал в объятия Колыванова и даже на мгновение зажмурился в железных тисках.

— Григорий, старина, ну и подарил меня встречей! Мама, ты же его знаешь, это Григорий Лундин!

Лундин повернулся к матери Колыванова, покивал головой, укоряя ее за плохой прием, и прошел к столу.

Гость был молод, невысок, очень крепок фигурой и ловок в движениях. Серые глаза его были строги и как будто все время о чем-то спрашивали окружающих. Он переводил их с Колыванова на его мать, опустив руки и выпрямив уставшие плечи. Мать взглянула на гостя со странным сожалением, на которое гость ответил улыбкой, тут же исчезнувшей. Затем Колыванов закрыл дверь за матерью и повернулся к гостю.

Лундин спокойно ждал. Колыванов смотрел на него с жадным вниманием. Лундин опять грустно улыбнулся одними глазами, достал из кармана слуховой рожок с резонатором, небольшую черную аспидную доску с привязанным к ней белым грифелем и написал: «Контузия не прошла».

Колыванов смотрел на Григория, не двигаясь, не в силах перебороть какого-то гнетущего чувства. Это было не сожаление, хотя он мог бы жалеть Лундина, помня его вечную неугомонность, говорливость, умение поспеть на помощь каждому, кто в ней нуждался; не боязнь за приятеля, потому что Лундин, несмотря на постигшее его несчастье, оставался бодрым, спокойным и, как видно, уверенным в себе и своих силах; не страх, какой охватывает человека, увидевшего, что с близким ему случилось несчастье… Скорее всего, в гнетущем ощущении слились и эти и еще многие другие чувства, которые нельзя было выразить словами. Может быть, таилось даже чувство неловкости оттого, что вот он, Колыванов, добрый приятель этого молодого человека, жив и здоров, а между тем гневит судьбу сожалениями и сетованиями на несчастия, неизмеримо меньшие, чем настигшее друга.

Лундин все стоял со смущенно-виноватым видом, словно сожалел, что вынужден открыть свою беду. Колыванов молча стиснул его руку, хотя слова бились в горле, сдавливая дыхание. Тогда Лундин написал еще одно слово: «Говори!» — и указал на свой слуховой рожок.

— Ты получил мое письмо? — спросил Колыванов, приблизив лицо к слуховому аппарату.

Лундин кивнул. Он, по-видимому, уже привык пользоваться несовершенными средствами связи между собой и другими людьми: слуховым рожком, мимикой, жестами. Но Колыванов не мог так скоро освоиться с этим односторонним разговором, тем более что Лундин старался писать как можно меньше.

Однако заметив затруднение Колыванова, Григорий присел к столу, притянул Колыванова за руку и заставил сесть рядом, быстро записывая и затем стирая вынутой из кармана тряпочкой крупные косые фразы.

«Ты не беспокойся, — писал он, — я уже совсем здоров. В чем у тебя дело?»

— Ты северные болота знаешь? — спросил Колыванов, пригибаясь к рожку.

«Довольно хорошо!» — написал Лундин.

Колыванов расстелил на столе карту района. Северные болота были изображены на ней во всей своей неприступности. Зеленая, со штриховкой, краска заливала весь север района.

— Покажи, где бывал? — спросил Колыванов.

Лундин присмотрелся к карте, улыбнулся, найдя на ней такие отметки, которые были известны только охотникам, например: Изба Марка, Лосиный провал, Соболий лаз. Потом отчеркнул ровным ногтем кружок возле Избы Марка и показал на треугольник, образованный Собольим лазом, Лосиным провалом и излучиной Колчима.

— Летом был или зимой? — продолжал спрашивать Колыванов.

«Осенью», — написал Лундин.

— Не приходилось тебе примечать, нет ли там где-нибудь сброса в горные речки, чтобы осушить эти болота? — спросил Колыванов.

Лундин удивленно посмотрел на него, потом перевел глаза на стены, увешанные диаграммами, на свертки планов, лежавшие на столе, улыбнулся.

«Не примечал, но могу узнать…» — написал он.

— С ума ты сошел, да кто тебя туда теперь пустит! — воскликнул Колыванов. Но, увидев, как омрачилось лицо Григория, пожалел о своей несдержанности.

Колыванов знал о том, что с Лундиным случилась беда, но никак не ожидал увидеть такие тяжкие ее следы. Лундин работал с ним до самого окончания Казахстанской дороги. Когда железная дорога благополучно пересекла целинные районы Казахстана, старые друзья и помощники Колыванова вдруг проявили непонятную строптивость. Чеботарев неожиданно женился и осел вместе с женой-агрономом в целинном совхозе. Лундин, закончив взрывные работы на постройке вторых путей, уехал на строительство нового железнодорожного подхода. К тому времени Григорий Лундин считался уже признанным мастером направленных взрывов: взрывов на выброс, взрывов на рыхление, то есть самых совершенных способов работы, когда большую часть труда за человека производят тол или аммонал, динамит или тротил.

При переходе через один из западных отрогов Алтая с Григорием случилось несчастье. Переход вели с обеих сторон хребта — так настоял главный инженер Барышев: этот Барышев вечно торопился. Во время большого взрыва на той стороне хребта сдетонировал только что заложенный Лундиным заряд. Детонация, по-видимому, передалась через одну из жил пегматита, пронизавшую толщу выработки. Лундин был контужен.

Колыванов, очень интересовавшийся судьбой своих друзей, перестал получать письма от Лундина. Он запросил участок Барышева. Оттуда ответили, что Лундин покинул работу вследствие контузии. На второй запрос: куда уехал Лундин, какова контузия — участок не ответил.

Да, Барышев всегда торопился. В тот год он получил орден и новое назначение. А Лундин скрылся в уральском лесу, и неизвестно, чем он может теперь заполнить жизнь…

— Что ты собираешься делать? — спросил Колыванов, с сожалением глядя на приятеля.

«Охотиться!» — медленно написал Лундин.

Колыванов промолчал.

Он знал, что отец и сын Лундины одни из самых знаменитых охотников района. Только война и долгий труд сапера могли отвлечь Григория от лесов. После войны он так и не вернулся домой, пристрастившись к опасному ремеслу подрывника. Но видеть глухонемого Григория и представлять его охотником было так трудно, что недоумение против воли выразилось на лице Колыванова. Григорий сразу же стал резким и черствым, как только заметил это недоверие.

«Не сидеть же мне на пенсии, — написал он. — А идти в шорники или в сапожники характер не позволяет. Не беспокойся, не пропаду. Вот принесу тебе парочку глухарей, ешь на здоровье, чтобы больше не спорить…»

Он привык к скорописи, часть слов не дописывал, многие обычные понятия отмечал одной-двумя буквами, как стенограф. Но по усилиям руки, по судорожно согнутому мизинцу, который вроде бы затвердел прижатым к ладони, Колыванов понял, каких трудов стоило ему ежедневное общение с людьми, которые к тому же, наверно, надоедали своим чрезмерным любопытством.

— А не лучше ли сначала полечиться? — довольно сердито спросил Колыванов.

Григорий побледнел, губы сжались. Низко пригнувшись к столу, написал:

«Год — в клиниках и институтах! Но врачи говорят, что это пройдет! Я верю! Слова все время взрываются во мне! Может, в лесу мне будет легче и это случится скорее!»

Скрипел грифель. Буквы падали косо, но сильно, даже в движениях руки чувствовалась страсть, которой Григорий жил все это время. Но когда он выпрямился, глаза его были так измучены, будто он только что перенес тягчайший приступ боли, которую нечем выразить: ни криком, ни жестом. И Колыванов твердо уяснил: Григорий прав, его нельзя останавливать…

Он снова развернул карту, на которой его предшественники нанесли схему будущей железной дороги, только что перечеркнутую им. Лундин с живым участием смотрел на карту. Когда он увидел красную линию, нанесенную Колывановым, в глазах его появился смех. Он провел грифелем по двум дугам, составлявшим первоначальный проект линии, и начертил одно только слово:

«Барышев?»

Колыванов утвердительно кивнул. Губы Григория искривила презрительная гримаса. Нет, не мстительность обиженного человека была в ней, а нечто большее: недоверие! Колыванов с удивлением подумал, как его мысли совпали с мыслями Григория. Барышев всегда торопился. Он торопился к славе, к известности, к деньгам, к удовольствиям… И всегда стремился утвердиться на первом месте, пренебрегая опытом, трудами, усилиями других. Он искал самых легких решений, а во что это обойдется его сотрудникам, помощникам, обществу, государству — его не занимало. Именно это знание характера Барышева и было выражено в презрительной улыбке Григория.

Затем Григорий медленно провел грифелем по красной линии, читая ее на карте, как читал бы свой будущий путь, уходя в разведку. Доведя грифель до синего пятна, обозначавшего северные болота, он удивленно взглянул на Колыванова и затем начертил:

«Ты?»

Колыванов опять подтвердил. Григорий ткнул грифелем в две цифры сметы, и снова ироническая гримаса искривила его безмолвные губы. Он написал:

«Барышев не позволит! Для него такое решение опасно! Все увидят, что он дутая величина!»

— Посмотрим! — сказал Колыванов. — Мы тоже не дети, чтобы вечно на побегушках бегать. Он просто струсил, вот и пошел по легкой дорожке!

«Узнаю Колыванова!» — написал Григорий.

Но в глазах его промелькнула печаль, словно он увидел нечто такое, чего еще не знал Колыванов. Впрочем, Григорий тут же тряхнул головой, прогоняя какие-то докучные воспоминания, и спросил:

«Что надо сделать?»

Колыванов снова указал на район болот.

— Тебе не приходилось охотиться в этих болотах? Они глубокие?

Лундин написал:

«Глубина — 10—20 см. «Окон» и провалов не замечал. На болотах попадаются гранитные останцы и крупные валуны».

Он очертил грифелем те места, где ему приходилось вступать на болото. Колыванов, задумавшись, глядел на карту, забыв о присутствии приятеля.

— Если бы найти сброс, чтобы осушить болото! — сказал он. — Подошва должна быть каменной, это не торфяники, это район мерзлот, оттаявших в течение последних веков. Структура тут такая же, что и на Ниме…

Он говорил сам с собой, да и впрямь забыл, что Григорий не слышит его. Тем более велико было его удивление, когда Григорий протянул записку.

«Ты прав, — написал он, — на болоте валуны, а края — камень и мох на камне, крупный песок и гравий. Батя там пытался искать золото».

Колыванов ударил рукой по столу, крикнул:

— Ну, если это так, мы еще повоюем!

Григорий добродушно кивал, глаза его были полны внимания. Потом он снова написал несколько слов. Колыванов прочел:

«А я с просьбой. Отдай Орлика, он одного помета с моей Дамкой, а мне надо двух собак…»

Он смотрел так просительно, что Колыванов согласился бы отдать ему не только собаку, но и свою душу, лишь бы старый приятель снова обрел спокойствие. Он открыл дверь и позвал Орлика.

Орлик вошел в комнату, принюхался к Григорию и вдруг замахал хвостом, подползая к нему на животе. Григорий изумленно и обрадованно закивал Колыванову. «Помнит, помнит!» — говорил его взгляд.

Григорий положил руку на голову пса, и пес радостно запрыгал, коротко взлаивая и колотя хвостом по полу. Григорий поднялся, вынул из кармана длинный поводок и закрепил его на ремне, стягивавшем его охотничий лузан.

— Как же ты будешь охотиться? — спросил Колыванов.

Глаза Григория помрачнели, но ненадолго. Кончив привязывать собаку, он написал:

«На крупного зверя рассчитывать не приходится, а белковать сумею. Да ты проводи меня, увидишь. Я Дамку уже натаскал, а Орлик поможет…»

— Куда ты направишься? — спросил Колыванов.

«Подготовлюсь к сезону, а потом хоть в Избу Марка. Она теперь пустует. Петрован Марков умер».

Он кивнул на дверь, намереваясь уходить. Колыванов запротестовал:

— Не торопись, Григорий! Сегодня у нас гостевой день! Чеботарев приехал!

На лице Лундина выразилось удивление, но радости по поводу приезда старого приятеля Борис Петрович не увидел. А ведь когда-то два эти строителя были настоящими друзьями!

Угрюмо усмехнувшись, Лундин приладился возле косяка, написал что-то на своей досочке, протянул Колыванову.

«Горшок котлу не товарищ!» — прочитал Борис Петрович горькие и обидные для самого Лундина слова. Но Григорий, видно, и сам понял, как тяжело Колыванову читать это, дописал еще:

«А тебя поздравляю! Василий дела не боится!»

Он нетерпеливо открыл дверь, и Борис Петрович понял — опасается, что Чеботарев появится не ко времени, придется и с ним объясняться при помощи несовершенных этих средств, выслушивать слова жалости. А всякая жалость обидна…

Колыванов, накинув шинель, вышел следом.

Собака Лундина, смирно лежавшая под заборчиком у крыльца, взвизгнула, бросилась к хозяину, принялась обнюхивать Орлика. Лундин потрепал ее по голове, жестом приказал идти вперед. Колыванов удивленно следил, как обыкла собака повиноваться жестам безмолвного хозяина.

Сразу же за городом начинался лес, будто горожане нарочно оставили его в неприкосновенности, чтобы приезжие могли оценить, как трудно строился этот город в парме.

Собственная жизнь леса, управляемая законами, не подвластными человеку, текла тут на глазах у наблюдателя. Омела обвивала стволы деревьев и выпивала из них соки. Столетние великаны превращались в трухлявые трупы, грозившие падением от первого порыва ветра. На вырубках вырастала молодая лиственная поросль, постепенно заглушаемая вновь поднимавшимися под ее защитой елями и пихтами. Березняк, осинник, ольшаник жались поближе к человеческому жилью, словно знали, что здесь они уцелеют и смогут жить, тогда как из глубины лесов на них наступали хвойные породы. С горки, которой кончался город и начинался лес, словно она была порогом перед входом в иной мир, виднелись уже оголившиеся стволы лиственниц, широкие кроны кедров. Пахло прелью, гниющей листвой, и запахи эти сулили в будущем весеннее плодородие.

Колыванов и Лундин, крупно шагая, углублялись в лес по шоссейной трассе, соединявшей город с прииском Алмазным. Трасса эта, как и все новые дороги, шла по прямой, так что с горки от города виднелись далеко, у самого горизонта, километрах в двадцати, увалы, перерезанные просекой.

Там просека становилась тонкой, как нитка, связывавшая небо и землю. Небо было тучное, тяжелое, набрякшее сыростью, которая поднималась к нему от осенней земли, от многочисленных озер, болот, луговин, где вода просвечивала сквозь выбившуюся отаву, такую нежно-зеленую, что странно было представить ее замерзшей, занесенной снегом, а ведь снегопады могли начаться со дня на день.

Лундин искоса взглянул на Колыванова, улыбнулся ему с хитринкой, сразу напомнившей те времена, когда старик и сын Лундины обучали его охоте. Григорий цокнул языком, — теперь этот звук заменял ему свист и слово, с каким он обратился бы к собаке раньше, и Дамка, поведя умными глазами на него и Колыванова, свернула в лес. Колыванов видел, как она пошла по кругу, мелькая белой с черными отметинами мастью среди деревьев, все время чувствуя человека в центре этого подвижного круга, превращающегося по мере движения в крутую спираль, как бы навиваемую на идущего охотника. Орлик, привязанный к ремню Лундина, заскулил и подергал поводок, но Лундин спокойно шагал вперед, и Орлик подчинился новому хозяину.

Зверь по-прежнему владел этими лесами. В городке было не в диковину увидеть мечущихся по крышам и уличным деревьям белок, а утром, идя на работу, распознать лисьи и волчьи следы вдоль и поперек дороги. Звери и люди жили хотя и во враждебном, но нейтральном соседстве. Охотники уходили иной раз на денек, чтобы побелковать, и приносили связку шкурок из пригородных лесов, не заботясь дальним промыслом, не выезжая в охотничьи избушки. Колыванов знал это, знал и то, что Дамка скоро найдет белку, он пока не понимал главного — как сам Лундин, не слыша лая, разыщет собаку.

В это время Дамка подала голос. Судя по визгливому взлаиванию, она выследила белку, но белка оказалась пуганой и шла «грядою», то есть пыталась спастись от собаки стремительным побегом по вершинам деревьев. Орлик вдруг тоже залился тонким лаем, дрожа от нетерпения. Дамка, уже отбежавшая далеко в погоне за белкой, взвизгнула, вызывая хозяина. Потом затявкала с долгими перерывами, докладывая, что она выгнала белку из гущины на отдельное дерево, где зверек и остановился.

Лундин, внимательно следивший за Орликом, снова усмехнулся, отпустил поводок чуть подлиннее, кивнул Колыванову и пошел за нетерпеливо рвущимся вперед Орликом торопливым, но спокойным шагом, как ходят уверенные в себе и своей добычливости охотники. Колыванов понял всю хитрую смекалку Лундина. Он еле поспевал за охотником, перепрыгивая залитые водой мочажины, увертываясь от колючих кустов шиповника, росшего по краю дорожной вырубки.

Когда он выбрался из урмана на голос Дамки, Лундин уже стоял под деревом, сняв ружье и выискивая глазами белку. Раздался сухой выстрел, какой получается, когда белковщик заряжает патрон ослабленным зарядом пороха и двумя-тремя дробинками, чтобы не портить шкурки зверя. Тяжелое тельце белки повалилось, сбивая хвою. Дамка кинулась к белке, придавливая ее лапами. Но Лундин цыкнул, Дамка виновато отпрянула.

Сунув белку в ягдташ, Лундин снова послал Дамку вперед и взглянул на Колыванова по-детски радостными глазами. Колыванов вдруг увидел, что взгляд его стал прозрачным и чистым, словно самый воздух леса, влага, курящаяся вокруг от всех деревьев и трав, вымыли эти глаза, изгнали из них беспокойство, томившее Лундина до первого выстрела. И, стоя сейчас перед Колывановым, который был свидетелем этого выстрела, Лундин от всей души радовался своей удаче. Колыванов невольно обнял его, точно благословляя на длинный и трудный путь. Конечно, путь этот будет труден, конечно, долга дорога глухого и немого человека в жизни, но Лундин нашел в ней свою цель и пойдет к этой цели, какова бы ни была дорога. И Лундин погладил Колыванова по плечу, достал свой инструмент и начеркал:

«Проживу, не беспокойся. А отца я тебе пошлю, пусть поможет, он должен был сегодня вернуться из района…»

Пожав еще раз руку Колыванову, Григорий взглянул на рвущуюся вперед собаку, дал ей немного побольше поводка и двинулся за ней. Далеко в лесу звонко пела Дамка, вызывая хозяина и Орлика, оповещая их, что она опять увидела серого зверька, что зверек сидит спокойно, удивляясь ее появлению, что взять его можно без хлопот. Все это слышал Колыванов, следя за уходящим охотником, все это слышал Орлик, а по его поведению узнавал и охотник…

4

Конечно, Чеботарев крепко обиделся, узнав, что в доме побывал Гриша Лундин и ушел…

Настасья Егоровна, помолчав и поохав, не выдержала и выложила все, что приметила в госте и о чем наслышалась раньше. По ее словам выходило, что Григорий и оглох, и онемел, и чуть ли не ищет себе поводыря, зачем ему иначе сводить со двора собаку Колыванова?

— Но не ослеп же он вдобавок? — пошутил было Чеботарев, не очень поверивший рассказу Настасьи Егоровны. — Зачем ему собака-поводырь?

— Не знаю, не знаю, а собаку-то свел!

Но тут вернулся сам Борис Петрович. От его рассказа у Чеботарева сразу заныло сердце.

«Эх, Гриша, Гриша! Ты навечно останешься в памяти певуном, рассказчиком, весельчаком! Вот судьба, бьет по самому красивому в человеке!»

Невольно вспомнился старик Лундин, попутчик в долгой дороге. Как посуровел он, когда заговорил о беде сына…

Чеботарев пожалел: почему так неладно устроена наша жизнь? Ведь дружески же расположен к человеку, вместе не один пуд соли съели, бродя по разным кочевьям, куда приводит строителей их дело, а вот хоть изредка письмо написать, справиться о житье-бытье — на это никогда времени не хватает; расстались, будем надеяться, что еще встретимся… А сейчас и встретиться вроде неловко…

Впрочем, Василий, по свойственной ему деятельности натуры, убивался недолго. Не может быть, чтобы врачи не помогли Грише! Вон, говорят, новые сердца научились делать, собакам в каком-то институте новые головы пришивают, найдут средство и для Лундина! Сам Борис Петрович сказал, что Гриша надеется…

А сейчас у Василия и у самого хлопот полон рот. Надо и о себе рассказать, — ведь почти два года не видались! — и о делах Бориса Петровича узнать поподробнее, — не стал бы он вызов Чеботареву посылать, если бы нужды не было…

Впрочем, о себе Чеботарев рассказал в двух словах: то ли не научился своим счастьем хвалиться, то ли хвалиться было нечем. Выяснилось, что оседлая жизнь Чеботарева получилась не такой уж вольготной, как он надеялся, когда просил Колыванова отпустить «по семейным обстоятельствам». Жена попалась славная, правда, умница, но, как и полагается совхозному агроному, да еще на целине, где совхоз ни на коне обскакать, ни на машине объехать, по целым неделям дома не бывала. Самому Чеботареву должность выпала хлопотливая и беспомощная: назначили его помощником директора совхоза по хозяйству. Но директор оказался человеком самовластным, все любил решать сам, а от Чеботарева требовалось только поддакивать да исполнять. И Чеботарев заскучал по изысканиям, по строительной лихорадке, по смелому делу. Так что письмо Бориса Петровича пришло в самое время…

Деловой разговор, как и всегда получалось у Бориса Петровича, шел на рысях. Во вновь строящемся шестнадцатиквартирном доме для Чеботаревых забронирована комната. Пусть Василий завтра же телеграфирует жене — все в порядке, можно выезжать. Время для переезда самое подходящее: уборка хлебов в совхозе закончена, а здесь найдется дело хоть для агронома, хоть для астронома…

Немного позже Колыванов представил Чеботарева своему немногочисленному штату. Участок еще только создавался: штатное расписание наполовину пустовало. Новому сослуживцу все обрадовались: какую-то часть работы можно взвалить на его плечи…

Потом Колыванов провел планерку. Обычно на таком ежедневном совещании руководителей подводились итоги дня и строились планы на ближайшее будущее. Но на этой планерке никаких производственных вопросов не решалось, их еще не было, и главное слово имели снабженцы да отдел кадров.

Впрочем, и тут вспоминали Барышева… Начальник снабжения прочитал телеграмму: водным путем в Красногорск шел целый караван судов с техникой. Колыванову предписывалось приготовить квартиры и общежития для механизаторов. С первого ноября план порубочных, земляных и укладочных работ вступал в действие.

Тут только Чеботареву стало ясно, зачем это он так срочно понадобился Борису Петровичу…

У Василия дыхание перехватило, когда он увидел схему будущего строительства, перечеркнутую властной рукой Колыванова. А еще хуже он почувствовал себя, разглядев в углу схемы начальственную подпись Евгения Александровича Барышева под его любимым словечком: «Утверждаю!» Евгений Александрович всегда любил утверждать! Утверждать свое право, личность, силу… И с этим-то утвердителем опять предстояло бороться!

А Барышев торопился! Знал он или не знал, какие смелые планы замыслил его постоянный противник Колыванов, но он торопился. Это понимал и Чеботарев, настолько-то он понаторел в изысканиях и строительстве! До начала работ осталось тридцать пять дней. Предложение Колыванова еще не обосновано разведкой, предлагаемая им трасса не изучена… А они через эти тридцать пять дней увязнут в барышевской трассе, начнут валить лес, отсыпать земляное полотно, и все старания Бориса Петровича дать сокращенный вариант, который рассматривал Василий, полетят к черту.

Точно так же получилось и в прошлый раз, когда Чеботарев вместе с Колывановым едва не угодили под суд. Тогда Барышев вбил и себе и начальству в голову, что вторые пути на подходе к реке Безымянной лучше проложить по новой трассе. Обоснования у него были очень почтенные: дорога загружена перевозками; проложена она по узкому ущелью, карниз которого недостаточен для вторых путей; увеличить карниз взрывами опасно, так как перевозки сорвутся… Их оказалось много, этих убедительных доказательств кажущейся правоты главного инженера строительства товарища Барышева. А самым главным был срок…

Естественно, что Колыванова, рядового инженера на одном из участков, никто не желал слушать. Барышев умел «продать» идею.

Вот тогда-то Чеботарев и ввяз в это дело. Партийное собрание участка одобрило предложение Колыванова. Протокол доставили в управление. Парторг строительства обещал разобраться в предложении, но сроки, предложенные Барышевым, так подпирали, что Колыванов нарушил дисциплину и самовольно подготовил взрыв перевала на Безымянной. Лундин тогда показал чудеса. Перевал взрывали направленными на выброс зарядами в короткие промежутки между проходом поездов. В три дня полотно для вторых путей было готово.

Но прокладывали пути уже без Колыванова и без Чеботарева. Того и другого отозвали в управление, и там они целыми днями то беседовали со следователями из прокуратуры, то писали объяснительные записки. Непонятно, на что, собственно, надеялся Барышев, затеявший это кляузное дело? Может, он думал, что Чеботарев испугается и предаст Колыванова? Так или иначе, но нервы «самочинцам» потрепали достаточно. И вовсе уж странно, что Колыванов опять ввязывается в драку с таким опасным противником…

Однако Чеботарев еще никогда и никого не подводил, если понимал, что человек прав. А правоту Колыванова он увидел ясно. Она запечатлена красной линией на барышевской схеме новой железнодорожной трассы. Ветка будет короче, прямее, все новые промышленные центры, возникшие и готовые возникнуть в тайге, соединятся с промышленными районами страны, — значит, так тому и быть!

И когда Колыванов, отпустив своих помощников, прямо спросил Василия, что тот думает обо всем этом деле, Василий так же прямо и ответил:

— Я с вами!

Колыванов усмехнулся, но печальной была эта усмешка! И Чеботарев опять — в который уже раз! — подумал, как странно устроена человеческая судьба! К чему бы, казалось, Колыванову ссориться с Барышевым? Так нет, все время они встречаются на узенькой дорожке! Будто для них двоих на всей земле места нет!

Однако об этом он не сказал ни слова. Просто еще раз повторил, что бежать от драки не собирается, не по характеру ему это, а дело Борис Петрович предлагает правильное, разведку надо провести!

Борис Петрович тут же позвонил в областное управление и попросил прислать на завтра самолет. Сначала они облетят район, по которому пройдет трасса. А уж потом, сказал Колыванов, он снова задаст тот же вопрос: «А хватит ли у тебя, товарищ Чеботарев, настойчивости и смелости, чтобы воевать до конца?»

Колыванов стал опять весел, говорлив. Они еще посидели дома, вспоминая разные смешные происшествия из прошлой совместной работы, но Чеботарев видел: грызет все-таки инженера забота…

А утром пришел самолет.

Чеботарев стоял на крыльце, поеживаясь от утреннего заморозка и наблюдая новую для него жизнь лесного городка, когда услышал гудение. Самолет выл монотонно и надсадно, будто ему трудно было лететь в разреженном холодном воздухе, прозрачном до того, что рябило в глазах.

Заметив, что самолет пошел на круг над приречным лугом, Чеботарев побежал доложить Борису Петровичу. Для него все вернулось на старые места, точно он никогда и не покидал свою должность помощника Колыванова.

Но как только «Антон», в который они с Колывановым уселись, оторвался от желто-зеленого луга и, сделав разворот, пошел на север, у Чеботарева неожиданно заныла душа.

Самолет перевалил через Красные горы, окружавшие город.

Подхваченный токами воздуха, он переваливался с крыла на крыло, то падая так, что сердце, казалось, подпирало куда-то к горлу, то снова выравниваясь и вздымаясь вверх.

Чеботарев смотрел через борт, пытаясь представить себе будущую железную дорогу. Кругозор у него был отличный, он сидел на последнем месте и мог видеть по обе стороны все, что открывалось между крылом и хвостовым оперением.

Чеботарев смотрел через борт, пытаясь представить себе, что будет день, когда по этой забытой богом и людьми пустыне, по серо-зеленым болотам, на которых, как гигантский костяк, возвышались гранитные и базальтовые скалы, по этим лесам, вдруг сменяющимся черными полосами буреломов, по этим горам, выветренным и размытым за миллионы лет их одинокого стояния между западом и востоком, — по всей этой безрадостной и холодной земле пройдут паровозы. Да и какие тут могут быть станции, депо, поселки, заводы, колхозы среди костлявых гор, между двух стен черного леса, по-над болотами, от которых даже сюда, к самолету, доносится резкое дуновение холодного и плесневелого воздуха. Неужели он — строитель — поедет тут когда-нибудь в вагоне, а на станциях будут встречать первый поезд или вообще поезд толпы шумных ребятишек; молодки в кичках, с двумя рогами впереди, вынесут парное молоко, морошку, голубицу, чернику, пироги с черемухой…

И хотя Чеботарев уже проехал однажды по такой трассе, между такими же болотами, он все никак не мог представить, что сюда продвинется железная дорога и что именно ему и его товарищам придется строить ее…

Молодой строитель сидел безмолвно, с испугом глядя на расстилавшуюся внизу пустыню, не в силах осмыслить и представить ее заселенной, покоренной, да еще при его непосредственном участии.

Колыванов дважды окликнул его, прежде чем Чеботарев понял, что вопрос относится к нему. Он прислушался. Лица начальника он не видел, но голос, — вот странно! — голос был веселый, словно Колыванов не замечал того, что находилось внизу, с чем им придется бороться. А может, Колыванов просто не понимает еще всех трудностей? Однако, подумав это, Чеботарев немедленно устыдился — уж ему ли не знать дотошную натуру инженера!

— Ты слышишь, Василий? — добивался Колыванов. — Уснул ты, что ли?

«Да, тут уснешь!» — хотел было сказать Чеботарев, но ответил только одним словом:

— Слушаю!

— Смотри направо, — сказал Колыванов своим веселым, не допускающим никаких сомнений голосом, — тут будет самая большая станция. Это рудники. Весной начнут строить первую домну для переработки хромитовых руд. Французы в тысяча девятьсот четвертом году тут разрабатывали руды, но дорогу провести не смогли, их заела конкуренция, и они взорвали свои домнушки. Видишь?

Чеботарев увидел широкую реку, луга по берегам, отодвинувшийся от реки угрюмый лес, словно он нехотя дал когда-то приют пришельцам, размышляя про себя, что они пришли ненадолго. И действительно, пришельцы ушли, это подтвердил сам Колыванов. А лес снова начал придвигаться к реке. Кое-где еще видны были бурые пятна — наверно, склады руды, так и не обработанной и уже разложившейся от времени.

Самолет снизился, Колыванов приказал летчику показать место будущего строительства во всей красоте. Стали видны белые пятна оставшихся складов огнеупорной глины; разрушенные взрывами доменные печи, места которых можно было определить по оставшимся после взрыва «козлам» — застывшему чугуну; весь поселок, принявший типично крестьянский вид: по отвалам бродили стада коров. Коровы паслись на обширных лугах. Жители этих северных мест не занимались полеводством, так как ранние морозы убивали злаки, не давая им вызреть.

Немногочисленные люди выбегали из домов, вглядываясь в самолет — еще очень редкое зрелище в этих местах. По реке молевым сплавом плыли бревна, загораживая в иных местах все русло.

На берегах шла быстрая и суетливая работа. Всплески воды показывали те плотбища, откуда сбрасывали этот последний в году сплавной лес. Далеко по реке, и внизу и вверху, виднелись небольшие суда — баржи и шитики, их вели на буксирах маленькие катера.

Самолет сделал новый разворот, и вот поселок и темно-синяя шапка горы, по имени которой он назывался, исчезли из виду, и опять потянулись леса…

Это были те леса, где человек чувствует себя бессильным, где сами собой возникают пожары, где топор не в силах прорубить дорогу. Но и по этим лесам все-таки прошла дорога. Самолет летел вдоль дороги, и Чеботарев видел редкие машины, словно доказывавшие ограниченность людских возможностей в заселении безлюдного края. И как на реке Чеботарев отмечал трудное движение судов, ведомых моторными катерами, так и здесь он видел только огромный труд, с каким доставляется каждый килограмм груза в эти леса.

Прииск Алмазный вынырнул так неожиданно, что Чеботарев попросил еще раз пролететь над ним. Прииск расположился в долине между голубыми меловыми горами. Два десятка домов, несколько бараков, белые столбы взрывов в горах, речка, замутненная до того, что казалась красной, — вот все, что увидел Чеботарев. Он сухо спросил:

— А стоит ли прокладывать сюда трассу? Тут работы на год — на два… Потом прииск обеднеет, и придется его бросить…

— А ты посмотри повнимательней, — остановил его Колыванов. — Видишь, дорога ушла влево от прииска? Там новый рудник, добывают медную руду. Тут, дружба, вся тайга на медистых песчаниках стоит. А еще левее, где речка исчезает в горах, — шеелит обнаружен. Так что здесь скоро будет новый промышленный район…

Чеботарев промолчал. Колыванов сказал что-то летчику, потом снова вызвал Чеботарева:

— Вперед мы летели по той трассе, что запроектирована, а теперь полетим вдоль трассы по моему варианту. Смотри как следует…

Самолет сделал круг и устремился прямо над горами.

Чеботарев со страхом рассматривал эти горы, прорезанные ущельями, и невольно оборачивался на речной простор, вдоль которого, казалось ему, в сто раз легче пройти с трассой.

Но Колыванов упорно глядел вниз, будто пытался взглядом проникнуть через вершины гор и найти те именно ущелья, которые сократят будущую железную дорогу. Иногда он говорил что-то летчику, и летчик послушно закладывал вираж над горами, почти касаясь их лесистых вершин, а затем снова вел самолет по прямой.

Миновав горы, они вылетели на простор, где вместо леса торчали только какие-то серенькие столбики. Чеботареву показалось вначале, что они летят над вырубками, но, приглядевшись, он ахнул. Самолет шел над огромным безлесным болотом, если не считать торчавших на этом болоте сушин и мелких, похожих на кустарники деревцев. Колыванов спросил странно довольным голосом:

— Ну как тебе кажется? Трасса сократится почти на сто километров. Вон, видишь, уже рудники.

Действительно, они снова были над рудниками. А потом самолет опять отошел от реки и закачался над такой тесниной лесов, что Чеботареву стало жутко при одной мысли о том, что может испортиться мотор. Тут не найдешь места для посадки, рухнешь прямо на столетние деревья, среди которых особенно величаво выделялись почти черные шапки кедровника, в иных местах занимавшего сотни гектаров.

— Здесь построят деревообделочные комбинаты. Самые ценные породы леса находятся в этом районе. Вон кордон Дикий, видишь?

Чеботарев увидел одинокий домик на берегу небольшой реки, стекавшей к Вышьюре. Возле домика толпились люди, приветственно размахивая шапками и руками. Колыванов сбросил вымпел. Цветная лента вымпела закрутилась и вдруг вытянулась, падая к реке. К вымпелу бежали наперегонки люди.

— Это лесотехническая экспедиция, определяют план вырубки. В будущем году начинают строительство первого комбината…

Через полчаса пути от кордона самолет пошел над населенными местами. Чеботарев вздохнул несколько полегче. Деревни и смутные четырехугольники полей, раздвинувшие леса, радовали его глаз, хотя поля здесь и были малы, хотя леса и сжимали человеческое жилье, загромождая мир, не давая отдохнуть взгляду на просторе, к какому привык Чеботарев на целине.

Самолет пошел на посадку. Даже этот город, который местные жители гордо именовали столицей края, был стиснут лесами. И Чеботарев опять с унынием подумал о том, что Колыванов всегда берет на себя самую трудную задачу, словно и нет для него дел полегче, или боится он отдыха за легким делом…

Он выпрыгнул вслед за Колывановым из самолета и стоял на лугу, с удовольствием ощущая под ногами землю. Острая трава железно звенела под подошвами сапог, но все-таки это была трава. Свинцовая река катила свои тяжелые волны, но это была река — дорога к жизни. Леса и болота, над которыми они столько летели, отошли куда-то далеко, и Чеботарев, еще не сознаваясь себе в этом, отдыхал душой, уйдя из пределов пустыни, стоя на твердой честной земле, обработанной человеком…

— Ну как? — оживленно спросил Колыванов.

— Да что говорить, Борис Петрович, — неохотно отозвался Чеботарев, — здесь будет потруднее, чем в Казахстане…

— Вот именно, вот именно, — с какой-то радостью подхватил Колыванов, — именно потруднее! Но ведь эта дорога опять открывает новый мир! Понимаешь ты это?

— Да что тут не понять, — неловко ответил Чеботарев. — Именно, открывает! Но можно было бы открыть новые миры и в более удобном месте, — он нехотя улыбнулся, чтобы Колыванов не принял слишком всерьез его слова.

Колыванов удивленно посмотрел на него, и Чеботарев постарался успокоить его:

— Я это к тому, что вот, слышно, ведут вторые пути между Кировом и Воркутою, там тоже пустынно, но все-таки хоть через двадцать верст, да встречаются села… А откуда мы здесь людей наберем?

— Люди придут, — устало ответил Колыванов.

Он замолчал, и так, в молчании, они дошли до дома.

После обеда Колыванов отдал несколько распоряжений Чеботареву и снова отправился на аэродром. На этот раз он летел один, в область, где должно было состояться совещание по проекту. Он взял с собой только легонький чемоданчик, да и чемоданчик-то был заполнен одними бумагами. Прощаясь с Чеботаревым, сказал:

— Разыщи Семена Лундина, подбери несколько пикетажистов, рабочих, десятника-вешильщика, всего человек десять — пятнадцать. Когда я вернусь, пойдем на восстановление трассы.

— Скоро? — спросил Чеботарев.

— Я думаю, дня через два… Поторопись с людьми…

Через несколько минут самолет пошел на запад. Чеботарев стоял на крыльце и думал о том, какую трудную жизнь он выбрал себе.

5

Войдя в кабинет начальника строительства новой дороги, Колыванов понял, что заседание началось уже давно. Это легко было определить по тяжелым клубам табачного дыма, по утомленным лицам присутствующих. Колыванов прислушался. Речь шла о Первом строительном участке, который связывал участок Колыванова, носивший наименование Второго, с подъездными путями Камской дороги.

Колыванов на мгновение задержался на пороге, отыскивая свободное место и тем самым невольно привлекая общее внимание. Замкнутый, хмурый, он держался особенно прямо. По правде говоря, ему было тяжело входить сюда, где знакомые люди смотрели на него с тем особым выражением жалости, с каким всегда встречают неудачливого, но душевного и хорошего человека. Они думают своими сожалениями поддержать его, а на самом деле эта жалость чаще всего вызывает внутреннее противодействие, делает человека каменным, «гордым», — как скажут затем о нем те же самые жалельцы.

Увидав у стенки свободный стул, Колыванов прошел к нему, сел и только тогда обрел некоторый покой, позволивший ему внимательно оглядеться и вслушаться в слова начальника Первого участка.

Впрочем, он тут же забыл об этой речи, забыл даже, зачем он приехал сюда, так как сразу увидел свою бывшую жену. Екатерина сидела возле Барышева, будто хотела подчеркнуть свою близость с ним. Она уловила нервный, острый взгляд Колыванова, потому что сидела вполоборота, приподняв лицо к оратору. Белки ее глаз синевато поблескивали под ярким светом настольной лампы. Заметив взгляд Колыванова, она чуть-чуть отвернулась и начала что-то писать на листе бумаги, лежавшей перед ней на столе.

Колыванов побледнел и тяжело вздохнул, чувствуя, как отливает кровь от щек. Ему так хотелось быть спокойным, а вот до сих пор не удавалось сохранить это спокойствие. Не тем ли объясняются все эти сожалеющие взгляды старых сослуживцев, друзей по совместной работе, что он никак не приучится владеть собой, когда видит Екатерину? А может, все-таки лучше было бы не приезжать в эти края, оставить в покое и ее и себя? Мог бы он найти работу по себе и не только здесь. Что привязывает его к Уралу? И тут же ответил, как ответил и в тот самый первый день, когда узнал о начале стройки: его привязывает родина. Он не хочет оставить эту работу, потому что сам начинал ее много лет назад, годами добивался утверждения проектов. Он хотел, чтобы по пустынным дебрям Нима, Колчима и Вышьюры прошли железнодорожные пути, чтобы мир его детства стал новым миром, чтобы мечтания, владевшие его ребячьей душой, воплотились в жизнь, такую же явственную и обыденную, как трель кондукторского сигнала, как лязг стальных колес по колее, как возглас пассажира: «А вот и Красногорск, не выйти ли в буфет, товарищи?» Так он представлял это свершение, и он не мог уйти от него!

Он был как бы адвокатом этого края, опекуном его богатств и не хотел, чтобы они продолжали прозябать втуне. Он обязался когда-то перед собой, что, став хозяином своей судьбы, вернется на родину и сделает все для ее приобщения к тому великому и справедливому миру, к той богатой событиями и явлениями жизни, которая текла по стране. Только его родные места оставались в стороне от этих событий, так как находились далеко от центров, где события начинались, распространяясь с силой вращательного движения.

Виноват ли он в том, что задуманное так давно свершается только теперь, когда и сам он уже не столь ревностен и молод, да и жизнь его пошатнулась… Но пока он еще может сделать что-то, он должен это сделать!

Он сознавал, конечно, что не может быть равнодушно уверенным и спокойным. Но если он нашел в себе силы, чтобы приехать сюда, то, несомненно, совладает и со своей слабостью, как называл он теперь то чувство, которое испытывал, думая о Екатерине. Одного он не мог предположить, что проклятая эта слабость окажется такой обжигающей, что от нее будет замирать сердце, темнеть в глазах, как от физической боли. И, невольно стискивая зубы, словно боясь, что они застучат как в лихорадке, Колыванов впервые подумал о том, что, может быть, преувеличил свою способность терпеть.

Эта мысль была подобна узде, которую разум наложил на чувства. Колыванов даже вздернул голову, сел прямее, переложил крупные руки на коленях, сосредоточив на мгновение взгляд на узловатых сплетениях вен, и лишь затем поднял глаза на соседей. И взгляд его опять приковался к Екатерине.

Екатерина была бледна, но трудно решить, оттого ли, что неожиданно увидела Колыванова, или просто от усталости, вызванной долгим пребыванием в этой прокуренной комнате. Правильное лицо ее с несколько мелкими чертами, на котором выделялись только яркие, немного припухлые губы да глаза, ясные, голубые, отчетливо различимые, несмотря на то, что она постоянно прятала их, склоняя голову, было по-прежнему красиво, как будто для нее и не существовало тех горьких и болезненных перемен, которые так отразились на Колыванове. И он с неожиданной для себя ненавистью подумал о том, как легко прошло для нее все, что случилось. Даже эта встреча мало трогает ее, хотя появление здесь Колыванова было для нее такой же неожиданностью, как и для всех остальных, кроме начальника строительства.

Барышев, должно быть считавший, что окончательно избавился не только от соперника, но и от яростного противника своего плана, повернул к нему на мгновение гордое, красивое лицо и опять отвернулся. Колыванов не мог не признать, что они очень подходящая пара — его бывшая жена и главный инженер строительства. Но от этого признания ему не стало легче. Появились даже какие-то мстительные мысли о том, как он высечет сегодня этого хлыща, как ударит по самому больному месту, по авторитету инженера. И хотя Колыванов тут же начал думать о полной правоте и справедливости своего нападения, все равно он не мог усмирить злорадного чувства, которое испытывал, думая о своей будущей речи.

Пока до его выступления еще далеко, обсуждение трассы Второго участка начнется не раньше чем через час. Можно еще раз пересмотреть свои аргументы, переместить доказательства с тем, чтобы они стали убийственнее для Барышева; можно подумать и о том, как будет отвечать Барышев, что скажет его заместитель — главный инженер Баженова, Екатерина Андреевна Баженова, бывшая жена тихого инженера Колыванова. А она, конечно, немедленно ринется в бой, хотя это будет смешно для всех, кто знает историю их отношений…

И Колыванов стал вспоминать тех, кто эти отношения знал, разглядывая присутствующих на совещании, думая о том, в какое смешное положение поставит себя Екатерина, защищая своего нового мужа…

Да, Барышев всегда торопился. Он принадлежал к острозубым молодым людям с хорошим аппетитом и отличным желудком. Никто не заслонял им пути к высоким постам, старшее поколение частью погибло в великой войне, другие занимались восстановлением разрушенного, третьи заканчивали начатые войной дела. Когда Колыванов вернулся к мирному труду, Барышев, двадцатипятилетний отпрыск старой инженерской семьи, был уже главным инженером на стройке, где Колыванову еле-еле поручили участок.

Молодой человек не стеснялся в удовлетворении своих аппетитов. Если требовалось, он прибегал к протекции отца, занимавшего высокий пост в министерстве, ему радели все тети и дяди разветвленной семьи. Но он и сам был смел и умен.

Война таким, как Барышев, тоже принесла кое-какой опыт. Они поняли, что бывает такое напряжение, когда любой человек способен на подвиг. Не беда, что сами они не были способны на подвиги, — они могли приказывать, и тогда другие эти подвиги совершали.

Была и еще одна философская доктрина, которую Барышев унаследовал от войны, хотя войны и не нюхал. Это была доктрина лени и глупости, выражавшаяся в словах: «Война все спишет!» Барышев «списывал» все протори и убытки за счет «важности», «ударных темпов», «величия» того строительства, на котором в данный момент работал.

Так возникла легенда о «несгибаемой воле» молодого инженера, о его «оперативности». И верно, стройки под руководством Барышева шли быстро, без запинок. А чего это стоило коллективу, никто не спрашивал: «Стройка все спишет!»

Только опытный инженер мог заметить порой, что удачи Барышева часто не соответствуют заложенным затратам. Но громкие рапорты смиряли бунтующих, тягости забывались, а Барышев снова возникал уже на другой стройке, и опять ему сопутствовала слава самого смелого, удачливого, решительного инженера.

Пять лет назад Колыванов, женившись на Екатерине Баженовой, расстался наконец с удачливым своим начальником, и, казалось, навсегда. Он был близок к исполнению своей мечты — изысканию Северо-Уральской железной дороги. На севере вовсю началась настоящая разведка ископаемых, открытых еще во время войны, готовились новые площадки для деревообделочных и бумажных комбинатов. Здесь наконец-то появились исследователи и проектировщики: возникала новая металлургия. Колыванов поехал с женой на исследование новой трассы.

Строительство планировалось на конец пятилетки. Можно было исподволь провести все изыскания, найти наивыгоднейшее направление трассы, согласовать места будущих станций со множеством организаций, опиравшихся в своих очередных поисках на Северный Урал.

Через год изыскательский отряд Колыванова был снят и брошен в Казахстан, в подчинение Барышеву. Колыванов долго не мог понять, чему он обязан таким приказом, пока сам Барышев не проговорился, что протестовал против замораживания средств на разведки по Северному Уралу.

Момент для протеста был выбран правильный. Страна овладевала целинными землями. Но у колывановского отряда была такая ничтожная смета, что пользы от консервации не предвиделось, а Северный Урал все равно оставался очередным объектом.

Настоящую причину своего переселения поближе к Барышеву Колыванов выяснил куда позже!

Началось с того, что Катю оставили в главном управлении и даже повысили в звании. Сам Колыванов получил назначение на строительство конечного участка. По бездорожью не очень-то разъездишься, и он появлялся в главном управлении раз в месяц.

Сначала он только недоумевал, когда узнавал, что его заявки на рабочую силу или механизмы урезаны. Потом в приказах зачастила его фамилия как самого отсталого командира. Все чужие грехи — плохое снабжение, отсутствие техники, даже неверная планировка строящейся линии — почему-то приписывались ему. Привыкший многое прощать, — так велось на войне, Колыванов не очень расстраивался из-за этих приказов. Но когда жена назвала его как-то неудачником, он насторожился.

Обычно никогда не известно, как, почему и от кого приходит подобное обвинение. Сначала человека называют неудачником в шутку, потом с соболезнованием, а после, глядишь, уже никто не верит в него. Колыванов невольно задумался: кому нужно порочить его репутацию?

Они уже закончили прокладку первой линии путей. Правительство не поскупилось на награды. Только Колыванов оказался почему-то не представленным к ордену. Впрочем, Колыванов не очень огорчился. Важно было, что все лучшие работники его участка награды получили, — очевидно, те, кто к ним представлял строителей, считали недостойным его одного…

В это самое время и возникло нелепое подсудное дело о невыполнении приказа. Колыванов, проложивший вторые пути по собственному проекту, был отозван в управление.

Единственный человек, который мог понять его, была Катя. Ведь она же инженер! Но Катя встала на сторону Барышева…

Когда Колыванов сдал свой участок другому начальнику и распростился со старыми друзьями, он думал только об одном: вернуться на Урал. На Урале, думалось ему, не будет того тлетворного влияния, которое оказывал на Катю Барышев, — теперь в этом Колыванов не сомневался. Он заберет с собой самых лучших своих работников: Лундина, Чеботарева, увезет жену, а дома-то и стены спасают! Доказать министру необходимость продолжения разведок нетрудно, а все остальное приложится… И пусть товарищ Барышев идет своим путем, Колыванов пойдет своим.

Первый удар ему нанес Чеботарев. Василий женился и решил зажить оседлой жизнью. Колыванов с горечью вычеркнул его из списка.

Лундин поступил еще проще. Он показал направление на Алтай. Он ценил Барышева как раз за то, что Колыванову казалось опасным: за риск в работе. Объяснять Лундину, что риск бывает разный, Колыванов не стал. Григорий всю жизнь искал подвига. И уж чего-чего, а подвигов на строительстве под руководством Барышева будет сколько угодно. Другое дело, что вполне можно обойтись и без них, но где же знать это Лундину? Григорий был рад новой работе, как ребенок игрушке. Его привлекал скальный профиль нового пути, — значит, взрывных работ будет сколько душе угодно. Занимала быстрота строительства: Барышев опять превзошел себя, назначил такой срок, что опытные инженеры пожимали плечами. И Колыванов грустно распростился с Лундиным.

Когда он заговорил с Катей об отъезде в Москву и затем на Урал, Катя как-то странно посмотрела на него. Нет, она не отказывалась, она просто просила повременить или съездить сначала самому. Еще вопрос, как скоро разрешит министр его проект, а пока она поработает с Барышевым. Ей, молодому инженеру, даже полезна такая практика. Евгений Александрович собирается назначить ее заместителем по изысканиям. Изыскания продлятся не больше шести месяцев, — ты знаешь, как Евгений Александрович сократил сроки строительства. Закончив свою работу, она немедля приедет…

Он не мог скрыть обиду, но это было все, что тогда угнетало его душу. Он спокойно уехал.

Катя была права. В министерстве не очень торопились с утверждением его проекта. Пришлось временно направиться на строительство ветки на юге. Колыванов написал Кате, что ждет ее.

Ответ был уклончивым. Катя не протестовала против его планов, но пока была еще занята. Письмо показалось Колыванову холодным, как будто слова его вырублены на могильной плите. Он затосковал.

Однако Катя продолжала писать, и он постепенно успокоился. А когда письма внезапно перестали приходить, он решил, что с женой произошло какое-то несчастье.

На официальный запрос в управление пришел такой же официальный ответ:

«Екатерина Андреевна Баженова отправилась в составе отряда инженера Барышева на строительство Северо-Уральской железной дороги…»

Так замкнулся круг. Жена вернула себе девичью фамилию, чтобы ничто не мешало ей стать женой Барышева. Впереди еще развод, условные показания перед судом, но она уже счастлива. И хуже всего, что это счастье она испытывает именно там, куда он так стремился…

Что же толкнуло Барышева на Урал? Ведь он был одним из самых решительных противников строительства этой дороги, считая его несвоевременным? Значит, он что-то услышал?

Колыванов поехал в Москву.

Да, он оказался прав в своих предположениях. В связи с началом комплексной разработки уральских богатств Совет Министров поставил вопрос о немедленной прокладке новой трассы. Барышев не желал отставать от века…

6

В Москве Колыванов прежде всего отыскал вновь назначенного начальника строительства. Михаил Матвеевич Тулумбасов, старый строитель, принимал стройку, что называется, на ходу. Управление уже работало, главный инженер строительства Барышев, по своему обычаю, уже отправил все разведывательные отряды и даже приступил к отсыпке полотна на тех участках, где новая трасса совпадала с водными и шоссейными путями. Барышев всегда начинал одинаково: снимал пенки.

Всегда приятно подписать рапорт о первых тысячах кубометров гравия, уложенных в полотно дороги, о первых километрах подготовленных просек, о первых тысячах метров рельсов, плотно припавших к шпалам. В это время строители обычно еще только «раскачиваются», а вот посмотрите, у Барышева уже выполняют план… А там, где выполняется и даже перевыполняется план, сыплются премии, похвальные слова, и никто уже не забудет, что сделал это именно Барышев. Допустим, что через полгода строители удалятся от населенных пунктов и дорог, пойдут медленнее, но и тогда, если даже Барышев уйдет куда-нибудь на другую стройку, еще долго во всех присутственных местах будут с сожалением вспоминать о нем: «Вот при Барышеве было не то…»

И слава первоклассного строителя будет сопутствовать Барышеву всю его жизнь. Если, конечно, не случится что-нибудь такое, что остановит его. Остановил же как-то Колыванов его победное шествие при прокладке вторых путей в Казахстане…

Колыванов невольно призадумался, когда познакомился с положением дел на стройке. Пути его и Барышева опять совпадали. К чему это приведет в конце концов?

Но теперь Барышев шагал своею легкой походкой по Уралу, по родным местам Колыванова. А если Колыванов не поостерегся встать поперек ему в Казахстане, так на Урале, где ему все знакомо, где каждый километр будущей дороги обдуман им еще двадцать лет назад, сами горы велят вернуться и посмотреть: а правильно ли делается этот прямой путь в будущее? Вот какие мысли владели Колывановым, когда он ожидал приема у нового начальника строительства дороги.

Встречаться с Тулумбасовым ему не приходилось. Еще и неизвестно, как его примет начальник. Очень может быть, что даст тут же поворот от ворот, и все. Известно, что каждый начальник любит начинать строительство со своим штабом: привычнее. И люди знакомы, и известно, кто сколько стоит и кто как строит. И Колыванов вошел к начальнику с некоторым волнением. Тулумбасов, наголо бритый, сутулый, широкоплечий, будто навечно согнувшийся над столом, где разложены карты, схемы, сводки, встретил Колыванова холодно, фамилию он вроде бы и не расслышал, глаза сразу отвел, уставившись в поданные документы. Перелистал их, для чего-то перечитал автобиографию, вдруг поднял глаза снова. Они оказались серыми, острыми. При таких глазах как-то сразу перестал видеться нос картофелиной, покрытый сизыми жилками. Вдруг встал, и оказалось, что он очень высок. Плечи распрямились, на губах появилась улыбка.

Загудел басом:

— Позвольте, позвольте, какой Колыванов? Тот?

Борис Петрович изумленно глядел на начальника, не понимая, что это за определение: «тот»? «Тот», которого гнать надо? «Тот», который на ноги наступает?

А Тулумбасов все глядел неотрывно, теперь лицо его было серьезное, хмурое, тут уж совсем не поймешь, чем его прогневил Колыванов.

— Отвечайте же, тот или не тот? — уже строго спросил начальник.

— Смотря по тому, какой «тот», — не выдержав, усмехнулся Колыванов.

— Ну, уральский? Который трассу разрабатывал? Поперед начальства в пекло лез?

— Тогда тот, — не пряча усмешки, ответил Борис Петрович.

— Но как же так? Я же только сегодня отдал приказание разыскать вас! Или вы тут, в министерстве, и сидите?

— Никак нет. Приехал с южного направления. Вызова не получал.

— Я так и думал. По вас судя, никак вам нельзя в министерстве сидеть. Ну, очень рад! — Тут начальник протянул руку, сжал пальцы Колыванова так, что они склеились, молвил уже другим тоном: — Садитесь, будем разговаривать! Я ваши докладные все до одной прочитал. Теперь рассказывайте!

— Что рассказывать? — спросил Колыванов, все никак не попадая в тон и темп разговора.

— Все, что вы думаете о новой дороге.

Так начался один из самых пристрастных допросов Колыванова, начисто изменивший его судьбу.

В кабинет заглядывали какие-то сотрудники, но Тулумбасов свирепо косил глаза, взмахивал рукой, и люди немедля исчезали. Разговор этот окончился только вечером. Тут Тулумбасов вспомнил, что они и не обедали, но собеседника своего не отпустил, увез с собой в гостиницу.

На следующий день Тулумбасов отправил Бориса Петровича на Урал. Должность была определена сразу: начальником Второго участка, там, где потруднее. Оформление было произведено в Москве.

Главный инженер строительства узнал о Колыванове уже после того, как тот приземлился в Красногорске. И вот сегодня они встретились…

Охваченный смутным течением воспоминаний, будто утонув в их вязкой, плотной среде, Колыванов не заметил, как Тулумбасов остановил начальника Первого участка. Сосед тронул его плечо. Тулумбасов объявил:

— Слово для внеочередного заявления имеет товарищ Колыванов…

Колыванов сразу почувствовал какое-то недовольство среди слушателей. Может быть, уже устали, может, Барышев успел предупредить подчиненных, какой вздорный и беспокойный человек вошел в коллектив. Только ровное внимание Тулумбасова успокаивало. Бритая его голова, казалось, посверкивала в лучах лампы, лицо оставалось напряженно-серьезным, точно он заранее знал, что Колыванов сообщит нечто важное. Недаром же он так быстро согласился на вылет Колыванова сюда, на совещание.

7

Колыванов вдруг почувствовал огромное облегчение: его вражда к Барышеву, к Екатерине куда-то исчезла, медленно отодвинулась вдаль, так как больше была не нужна.

Произошло это в тот самый миг, как он встал, чтобы начать свою речь.

В сущности, это было правильно. Ведь он должен говорить о таких делах, которые значили куда больше, чем тоска, любовь, ревность.

Такие внезапные прозрения Колыванов испытывал и раньше. Все личное, горькое, неприятное вдруг как-то забывалось, становилось далеким, он не мог думать ни о чем другом, кроме того, что могло помочь делу.

Это не означало, что позже он не испытывал сожаления, почему не бил противника его же оружием, если противник бывал подл или груб. Но, даже и сожалея, он все равно понимал, что отравленное оружие применять не будет. Это только в злых мыслях хорошо — видеть поверженного и растоптанного врага и наполнить в честь победы чашу, сделанную из его черепа. На самом же деле, подойдя к источнику, лучше взять воду в пригоршни.

— Я должен высказать несколько соображений о предложенном варианте трассы Второго участка, — начал он ровным, немного глуховатым голосом, который, однако же, был слышен отчетливо. — Изыскатели, проводившие эту работу в очень сжатые сроки, проложили трассу вдоль берега реки. В результате она удлинилась больше чем на сто километров. Выбрав свой вариант заранее, изыскатели, так сказать, подпали под его власть и не произвели никаких разведок по прямой. Проведенная ими аэрофотосъемка не может служить доказательством, так как речь идет о таких местах Урала, которые вообще исследованы мало. А между тем показания аэрофотосъемки о том, что на прямой лежат Колчимские болота и горный хребет Нима, послужили главной опорой при выборе надречного варианта трассы…

Он сознательно строил свою речь так, чтобы не задевать Барышева и Екатерину, которые, собственно говоря, одни ответственны за предложенный вариант. Это они поленились обследовать прямую, они испугались леса, болота и гор, они нагромоздили в своем варианте дамбы по берегу реки, тоннели в тех местах, где река разрезала горы, обводы там, где начинались карстовые земли Ветлана. Они считали, что нашли самый простой вариант, ведь по реке можно доставить строительные материалы! А может быть, в глубине души Барышев до сих пор не верит, что Красногорская трасса на самом деле будет проложена, — написал же он когда-то статью, доказывая нерентабельность новой дороги… Колыванов давал им, Барышеву и Екатерине, возможность исправить прошлую ошибку, — пусть будет мир, все ради дела!

— К сожалению, на прямой действительно горы и болота, — равнодушно сказал Барышев.

— Но горы на прямой перерезаны ущельями, — возразил Колыванов. — Болота, которые так испугали изыскателей, имеют характерную уральскую особенность — это согра, то есть заболоченное плато, воды которого можно сбросить при помощи самых примитивных осушительных работ, а подошва таких болот, как показывает практика геологических изысканий, чаще всего состоит из твердых скальных пород…

Колыванов все еще говорил спокойно, хотя равнодушное презрение Барышева было достаточно обидно. Тулумбасов внимательно посмотрел на главного инженера.

Екатерина быстро передала Барышеву записку. Барышев прочел ее и снова поднял глаза на Колыванова. Борис Петрович вдруг почувствовал себя таким усталым, словно долго-долго убеждал всех в своей правоте и не получил взамен ничего, кроме оскорбительного недоверия. Он кашлянул, чтобы замять неловкую паузу, и глухо сказал:

— Я просил бы разрешить мне произвести разведку прямой. Предложения представлены мной в письменном виде…

Он сел, пряча глаза, чтобы не видеть улыбок, какими, как ему казалось, обмениваются сейчас Екатерина и Барышев, а может быть, и все остальные. Эти остальные, наверно, думают о нем: «Ай да синица, хотела море зажечь, ан и спичкой чиркнуть не умеет!» Он ждал, когда кто-нибудь выскажется, чтобы уловить, как принято его предложение. Ведь здесь есть опытные железнодорожники, которым Барышев и его мнение не указ. Однако все молчали, и молчание это затягивалось непозволительно долго. Наконец Тулумбасов сказал:

— Ну что же, товарищи? Колыванов ждет вашего решения…

Барышев язвительно произнес:

— У товарища Колыванова странная привычка размахивать кулаками после драки! Я бы сказал, что в каждом его слове чувствуется неуважение к коллективу. Красногорский участок разведан тщательно, проверены все варианты, в том числе и тот, о котором говорит Колыванов. Его проверяла Баженова, а всем нам известно, что она отличный инженер и аналитик. Так и кажется, что Колыванов просто в обиде на кого-то и ему ничего не стоит сорвать зло на любом из нас и опорочить каждое наше начинание.

«Молчи! Молчи!» — думал Колыванов, слушая эти мягко обточенные фразы; каждая из них падала, как капля. «Можешь говорить о чем угодно, но не вспоминай того, что следует забыть!» — повторял он, ощущая, как от лица отливает кровь, как озноб трогает щеки, забирается под китель.

Однако Барышев не хотел понять ни взгляда Колыванова, ни беспомощно-отрицательного жеста Екатерины, ни даже твердого слова Тулумбасова, который вдруг сказал:

— Евгений Александрович, к делу!

Все тем же немного ленивым голосом, как говорят избалованные всеобщим почтением люди, Барышев продолжал:

— Я предложил бы Колыванову ограничиться тем, то ему положено по уставу как начальнику участка, — восстановлением трассы, то есть проверкой ее по заданному направлению. Мы знаем, к чему ведет иной раз излишняя самоуверенность исполнителей… И здесь строительство дороги будет задержано, расходы увеличатся, а отвечать в общей сложности придется вам, — он легко склонил голову в сторону Тулумбасова, — и мне, как главному инженеру…

Колыванов поднялся с места, тяжелый, непреклонный, словно и не он только что говорил тихим, почти приглушенным голосом. Он был так взволнован, что не мог больше сдерживаться.

— А вы не помните, товарищ Барышев, что произошло на Казахстанской трассе? — гневно спросил он. — Такие же исполнители, как я, ваш покорный слуга, нашли, что трасса проведена с отклонениями от реально возможного направления, и сократили и сроки строительства, и стоимость работ! И еще я хотел бы спросить вас, всегда ли вы расцениваете деловые предложения как попытку оскорбить вас лично или это относится только к данному случаю? Если это только данный случай, то я попрошу вас немедленно извиниться перед Екатериной Андреевной Баженовой, потому что мужчина…

— Борис! — тихим шепотом сказала Баженова, приподнимаясь с места.

Колыванов медленно сел. Тулумбасов, словно не заметив ничего, спокойно обратился к Екатерине:

— Вы хотели что-то сказать, товарищ Баженова?

Екатерина стояла перед столом, медленно отводя взгляд от Колыванова. Тулумбасов постучал карандашом по стакану. Она взглянула на него, провела рукой по лбу, тихо сказала:

— Да, да… Я хотела уточнить… Барышев напрасно ссылался на мою работу по прямой. Я этих разведок не вела, положившись на заключение аэрофотосъемки о том, что прямая не может служить основанием для трассы…

Она замолчала, нерешительно оглядывая Колыванова, Барышева, всех других, потому что все взгляды были устремлены на нее, и она стояла словно под дождем. Показалось, что ей даже холодно под этим дождем, так как она вдруг зябко повела плечами.

— Это все, что вы хотели сказать? — спросил Тулумбасов.

— Да… Все… — Она помолчала, но не садилась. И вдруг резко сказала: — Я думаю, что надо разрешить Колыванову дополнительную разведку.

Эти ее слова прорвали долго сдерживаемое волнение.

Все заговорили, перебивая друг друга. Барышев снисходительно и высокомерно поглядывал на говорящих, всеобщее возбуждение казалось ему смешным. Баженова резко встала и вышла, простучав каблуками туфель по паркету, не обращая внимания на неодобрительные взгляды. Лицо ее было бледно, но спокойно.

Колыванов невольно пожалел ее. Трудно ей будет сегодня разговаривать с новым мужем. И неужели она никогда не думала о том, что, в сущности, Барышев если не злой, то совершенно равнодушный человек, себялюбивый, ничтожный, которого только удача подняла на высокий пост? Или она решила, что эти мысли Колыванова, с которыми она когда-то соглашалась, и есть следствие завистливой его неудачливости? Как она могла согласиться стать женою Барышева?

Он не обвинял ее. Ну что же, она разочаровалась в Колыванове. Согласилась с общим мнением, что он человек неудачливый и, наверно, недалекий… Но как она ошиблась в новом выборе!

Больше он не слушал прений. Барышев, несомненно, будет мешать ему, но все равно разрешение на дополнительные изыскания дадут. И когда Тулумбасов сказал об этом, он не был даже рад. Он все еще думал о том, что надо бы поговорить с Екатериной. Надо предостеречь ее.

Выходя из кабинета, он увидел помощницу начальника, которая шепнула ему:

— Екатерина Андреевна просила вас зайти к ней… Она только что пошла домой…

— Я не знаю, где они живут, — хмуро сказал он.

— Как не знаете? Она живет на своей старой квартире, — удивленно ответила помощница.

— На старой? — Он стоял перед помощницей, оттопырив нижнюю губу, что делало его похожим на ребенка. — Как на старой?

— Так, на старой… — ответила помощница, не успев убрать насмешливой улыбки, с которой смотрела на его мгновенно изменившееся лицо.

Он внезапно посуровел, словно вспомнив что-то, тихо ответил:

— Передайте Екатерине Андреевне, что я вылетел в Красногорск. Завтра мне нужно идти с изыскательской партией. Извинитесь за меня. — Поклонился и пошел, не увидев, как помощница растерянно смотрела вслед ему, часто-часто моргая длинными подведенными ресницами, словно еще хотела что-то крикнуть, но не успела. Из кабинета выходили усталые люди и окружили ее, требуя каких-то справок, о чем-то спрашивая.

— Ах, да подождите немного! — вскричала она и выбежала из комнаты, но Колыванова уже не было…

8

Колыванов медленно шел по улице между деревянными домами городка, соразмеряя свои движения с той острой внутренней болью, что осталась, и, наверно, надолго, после встречи с Екатериной.

Казалось, что каждое движение усиливает эту боль, было ли то резкое и стремительное ощущение полета, когда он возвращался на самолете после совещания, или неловкое движение руки, протянутой за стаканом кофе, как случилось во время завтрака, когда он вдруг понял, что никогда больше не увидит за своим столом Екатерину. Мать станет готовить ему завтрак, обед и ужин, боясь за свое неумение и в то же время гордясь тем, что свою грубую пищу она готовит пятьдесят лет и все, слава богу, сыты и здоровы, да и сам он, пока не женился, считал, что лучше материных шанег и пирогов ничего нет на свете…

С размеренной осторожностью передвигался он по улице, где когда-то любили они бродить вдвоем с Екатериной, рассуждая о том, как изменится жизнь этого лесного города, когда они, именно они, проведут сюда железную дорогу.

Это размеренное движение было странно похоже на те, какими пользовались в госпитале, когда приходилось беречь незарубцевавшиеся раны, осторожно ходить, медленно поворачиваться, тихо садиться и вставать. И он с горечью подумал: не так уж ошибаются люди, утверждая, что сердце одинаково ноет от неразделенной или отвергнутой любви и от тяжкой физической боли. Подумав об этом, Колыванов резко убыстрил движения, не замечая, как стало суше лицо, как сами собой сжались челюсти. Да, каждое движение и на самом деле было болезненным для сердца.

Внезапно глаза его потеплели, улыбка тронула губы, он устремился вперед, мгновенно перестав чувствовать надоедливую и тяжкую боль, которая только что владела им. Он увидел привычное здание конторы строительного участка, обычный стандартный двухэтажный дом, но взволновало Колыванова движение вокруг конторы, шумные разговоры, веселые оклики, внезапно сменившие давно устоявшуюся тишину, которая так противна строителю. Колыванов пошел быстрее, отвечая на приветствия и внимательно разглядывая оживленную толпу. Сам вид ее был целителен для него.

На переднем плане, держа за поводки низкорослых рогатых оленей, стояли остяки, внешне равнодушные ко всему, что происходило перед ними. Но Колыванов видел, какого труда стоит им сдерживать свое изумление и волнение при виде разнообразных инструментов, оружия и странных ящиков с грузами, что громоздились кучками прямо перед домом на деревянном тротуаре. Кое-где в толпе виднелись охотники с заплечными мешками, в лузанах, надетых поверх ватников и коротких полушубков, с ружьями, с собаками, жавшимися к ногам. Тут же толпились школьники, застрявшие на полпути в класс, увлеченные этими сборами. Несколько домохозяек, вышедших за хлебом или за молоком, также теснились в толпе, переговариваясь со знакомыми, выспрашивая у них подробности об этом неожиданном сборе. И среди этой разнообразной оживленной толпы носился Чеботарев, являясь подвижным центром ее, так как толпа все время передвигалась, окружая его, куда бы он ни пошел.

Да, Колыванов поступил правильно, вызвав старого сослуживца. Он имел время проверить способность Чеботарева обрастать людьми, становиться центром в любой толпе, вовремя собрать рабочих и передать им свою живость и упорство в выполнении предначертанных приказов. Он, конечно, еще слишком молод, чтобы самому уметь управлять толпою, направлять ее усилия туда, где они наиболее необходимы, но он еще успеет вырасти и стать не только центром толпы, но и ее главным двигателем. В конце концов, совсем еще недавно и сам Колыванов также служил лишь покорным исполнителем чужой воли, он даже гордился, когда такой опытный и умелый инженер, как Барышев, удостаивал его своим вниманием. И очень может быть, что недалеко то время, когда и Чеботарев будет не только отстаивать свою волю, но и упрекнет Колыванова в том, что тот отстал.

Колыванов улыбнулся совсем весело, невольно подумав, что никогда не дойдет до того, чтобы Василий мог упрекнуть его. Колыванов не станет ни трусом, ни равнодушным, ни ленивым человеком. Этого не будет!

Чеботарев увидел прежде всего эту веселую улыбку Колыванова. Значит, у начальника все хорошо, напрасно он вчера так угрюмился. И быстро пошел к нему, раздвигая окружающих.

— Разрешите доложить, товарищ начальник, — закричал он своим привычно звонким голосом, каким всегда докладывал результаты особо трудного дела, словно эта трудность являлась мерилом для большей или меньшей лихости рапорта. — Разрешите доложить, — повторил он, — лесорубов я собрал, в райкоме договорился о вызове оленных людей, — он щегольнул местным выражением, показывая, что теперь-то чувствует себя совсем привычно в этих странных условиях, — вот они прибыли, а кроме того, вас ждет Григорий Лундин… — на этом имени он невольно споткнулся, посмотрел на Колыванова светлыми глазами, в которых вдруг мелькнула тень, и добавил совсем тихо: — Вот беда с ним, Борис Петрович, совсем его контузия придавила. Я было попытался его утешить, а он и рожок свой в карман спрятал…

То, что Чеботарев обратился по имени-отчеству, обозначало, что он перешел на посторонние темы, когда они из подчиненного и начальника снова превращались в друзей. Колыванов потрепал Василия по плечу, тихо ответил:

— А ты на глазах у других не шибко жалей… Сам помнишь, каково тебе было, когда в госпитале какие-нибудь шефы начнут вздыхать о твоих страданиях. Поди, не раз к черту посылал?

— А и верно, посылал, — изумленно, по уже несколько веселее сказал Чеботарев.

— Ну вот, тут то же самое. Григорий еще, может, и поправится, а если даже и не поправится, так сожаления эти только душу растравляют. Ты уж, пожалуйста, не жалей, а говори с ним, как с добрым бойцом, который еще может чудес натворить.

— Так он же и натворил! — с восторгом воскликнул Чеботарев. — Это же он охотников привел! Я его спрашиваю: «Зачем?» А он только усмехается. Написал, что будет вас ждать…

Последние слова опять были сказаны в том звонком тоне рапорта, что все обстоит очень хорошо, хотя мне и неизвестно, для чего вам, товарищ инженер, эти охотники, которые и по возрасту староваты, да и заняты своими делами больше, чем нашими. Видите, мол, сами, что они и сюда-то явились с тулками да ижевками, с собаками да сухарями, словно на минуту зашли взглянуть на вас…

Колыванов не ответил на эти несказанные, а лишь интонацией выраженные сомнения Василия и прошел в контору. Помощница его, сидевшая за машинкой, немедленно встала, начальник снабжения быстро собрал бумаги, которые просматривал перед докладом. Видно было, что Колыванов утвердил высокую дисциплину, которая помогала не только в таких малых делах, что делались здесь, но и в самых огромных.

Чеботарев остался в приемной, ожидая, когда выйдет от Колыванова Григорий Лундин, с утра сидевший в кабинете, несмотря на протесты помощницы. Лундин будто боялся, что, выйдя, потеряет инженера и больше не встретит его.

Колыванов вошел в кабинет, взглянул на Лундина. Лундин сидел за столом и писал. Он поднялся, протягивая руку, и снова присел, озабоченно дописывая строчку.

Инженер снял шинель и фуражку, погрел руки у жарко вытопленной печи и пошел к столу. Григорий протянул ему длинное письмо, написанное на трех страницах крупным косым почерком. Колыванов прочитал:

«В северо-восточной части согры, где она примыкает к реке Колчим, находится Черный лог. Теперь он пересох, но, должно быть, раньше там был сток из болота. Мой старик говорит, что можно сделать сброс, потому что согра отделена от лога небольшой каменной гривкой. Не можешь ли ты дать мне подрывника и килограммов сорок взрывчатки? Со мной пойдут наши охотники, они помогут, если придется делать какие-нибудь земляные работы…»

Тут же была нарисована примитивная карта согры, Черного лога и реки Колчим, как они представлялись Лундину по рассказам охотников. Колыванов снова подумал, что изыскатели были так увлечены поисками наиболее спокойного варианта трассы, что и топографической съемки местности не сделали; теперь ему приходится верить Григорию на слово или откладывать эту попытку до тех далеких дней, когда он сам пройдет по согре.

Лундин выжидательно глядел на Колыванова, читавшего записку. Колыванов вздохнул и сказал:

— Нет у меня подрывников, Григорий. Взрывчатка получена давно, а подрывников отозвали на Первый участок.

Пока Лундин писал ответ, он подумал о том, как неумело или, вернее, как беззаботно подходили строители к будущим работам на трассе. И опять все мысли сошлись на Барышеве. Барышев привык работать с налету, рывком, он привык к тому, что технические вопросы будут решать другие, ему важно только как можно эффектнее решить проектировку, легко и ловко обойти препятствия, и никогда он не стал бы бороться против них. Это о таких, как Барышев, говорится в остяцкой поговорке: «Хвастался дым, что из чума уйдет, только забыл сказать, что он выползет!»

Григорий протянул новую записку:

«Сам попробую. Старая специальность…»

— Опасно! — сказал Колыванов.

Он побоялся намекнуть, что подрывнику, кроме глаз, нужны еще и уши, но Лундин понял его. Он приписал:

«Увижу, а где не смогу, там старики помогут…»

Чеботарев все сидел за дверью, ревнуя приятеля к своему начальнику. В самом деле, кажется, Лундину даже его контузия не мешает быть полезным Колыванову. А он, Чеботарев, бывший когда-то ближе всех к Борису Петровичу, теперь ничем не может отличиться! И когда Лундин вышел из кабинета, Василий сразу понял, что он договорился о чем-то важном. Глаза Лундина были ясны и полны острым сиянием. В руках он нес какую-то бумагу, держа ее особенно бережно. Увидав начальника снабжения, Григорий подал ему бумагу, одновременно приставляя свой слуховой рожок.

Начальник снабжения покачал головой, взглянул на сосредоточенное лицо Григория, на закрытые двери кабинета, еще раз на Лундина, вздохнул и пошел к выходу. Василий увидел в окно, как оживились охотники, с утра ожидавшие Лундина, заторопились за ним и начальником снабжения, подзывая собак, поудобнее укладывая свои мешки на плечах. Василий торопливо пригладил волосы и вошел в кабинет.

— Борис Петрович, я собрал визирную партию, — быстро сказал он, словно старался обогнать отсутствующего Лундина и показать, что, каковы бы ни были секреты между Колывановым и Лундиным, он тоже делает свое дело. — Может быть, разрешите мне выходить с ними?

Колыванов отложил телеграмму, которую читал, когда вошел Чеботарев. И снова Василий увидел в его глазах тот свинцовый блеск, который так не понравился ему при первом свидании. Колыванов побарабанил пальцами по столу, отодвинул телеграмму подальше, спросил:

— Слушай, Василий, сколько времени нужно, чтобы пройти двести семьдесят километров по лесам и горам с визирной партией, да еще подсчитывая все кривые… При этом тебе надо провешить и закрепить ось, установить пикеты и плюсы…

— Как прикажете отвечать, Борис Петрович, в соответствии с техническими нормами министерства?

— Да…

— Местность здесь среднегористая и болотистая. В этом случае потребуется месяца три…

— Так вот, я только что получил телеграмму из управления о том, что нам предлагают за тридцать дней закончить трассировку… Ты представляешь, что это значит?

Чеботарев недоуменно смотрел на Колыванова, полагая, что за этими словами скрывается шутка или просто учебная задача, какие любил инженер задавать, чтобы люди не забывали свою профессию. Но Колыванов был хмур, бледен. Чеботарев осторожно ответил:

— Если по предложенной трассе идти, то за это время можно основные участки обследовать…

— Вот именно, по предложенной, — зло сказал Колыванов.

Он не добавил только одного, чего и не следовало знать Чеботареву, что телеграмма подписана Барышевым и означает она, что главный инженер настоял перед Тулумбасовым на своем, убедил начальника. Этим и определены крайние сроки…

Чеботарев мгновенно вспомнил перечеркнутую Колывановым схему трассы, жирную красную линию, которая легла на карте по прямой через горы и болота. Василию было ясно: Барышев старался помешать Колыванову в его работе, он оставался врагом, может не таким опасным, каким показал себя в Казахстане, но столь же хитроумным. Нужно было помочь Колыванову по мере сил и разумения, подсказать ему нечто, что вернет снова улыбку на его лицо. И Чеботарев выпрямился, вскинул голову:

— Разрешите сказать, Борис Петрович?

— Ну, ну, — ответил Колыванов, не поднимая глаз от схемы, которую развернул на столе.

— А если действовать не по нормам министерства, а, так сказать, по-военному? Можно ведь и в месяц уложиться? — Голос его звучал полувопросительно, полуутвердительно.

Колыванов поднял глаза, и Василий удовлетворенно заметил, что в них снова заиграла усмешка.

— Да, если по-военному, — задумчиво протянул он. — Дело в том, что мы давно перешли на мирное положение, Василий. Начни мы по-военному действовать, начальство как раз и придерется…

— А мы ответим, что применили наш старый опыт, — лукаво сказал Чеботарев, понимая, что Колыванову понравилась эта мысль. — Мы легкую партию отправим вперед, а остальные пойдут следом. В конце концов, какое кому дело, сколько дней рабочие станут пикеты ставить да углы вымерять, если мы налегке всю трассу пройдем и скажем: она будет здесь! Что вы на это ответите, Борис Петрович?

Напряжение все еще не сошло с лица Колыванова. Василий торопливо добавил:

— А если они нам такой жесткий срок дают, то надо сегодня же выходить, я так думаю, товарищ начальник.

Он опять обращался официально, так как неслужебный разговор о кознях против Колыванова и о том, как их отвести, был закончен. Колыванов встал из-за стола и хлопнул его по плечу:

— Так пройдем за тридцать дней трассу?

— О чем разговор, Борис Петрович! В Карпатах мы, помню, за две недели обследовали больше полутораста километров, а там условия были потруднее… Вы разрешите мне идти с передовым отрядом. Возьму человека три, а остальные пусть по мере возможности поспешают за нами…

— Делай. Только с головным отрядом пойдем оба.

— Да что вы, Борис Петрович!

— Ничего, Василий, придется идти обоим. Подготовь людей, завтра выступим. На первых участках, где трассы совпадают, задерживаться не станем, надо торопиться туда, где придется всю работу по разбивке делать заново. Предупреди людей, что работа будет срочная, без отдыха, без дневок. Ну, торопись да пошли ко мне помощницу. Надо еще людей с линии вызвать для разговора.

Чеботарев покинул кабинет, оставив Колыванова в том деловито-задумчивом состоянии, какое, он знал, предвещало крутые дела и короткие разговоры. И действительно, помощница немедленно выбежала из кабинета и начала звонить по линии, вызывая молодого инженера Иванцова, затем начальника снабжения, потом главного инженера участка, потом заместителя Колыванова. Все эти люди находились в разных местах, и сейчас к одним бежали посыльные, иные сами сидели у телефона, третьи узнают об уходе начальника на трассу только из его письменного приказа. Колыванов действовал по-военному, и Чеботарев все время слышал через окно, пока распределял рабочих, его резкий, ставший очень звонким голос.

У Чеботарева, впрочем, было достаточно и своих дел: определить количество рабочих, указать их обязанности, тем более что рабочие не удовлетворялись его короткими военными приказами, а все хотели еще что-то уточнить, словно в многословии была для них особая приятность. Его выручил Иванцов, молодой инженер, прискакавший с глиняного карьера, который он обследовал для кирпичного завода. Иванцов, переговорив с Колывановым, сам занялся рабочими.

А еще через полчаса пришел старик Лундин и принялся помогать Чеботареву. К вечеру все было подготовлено, осталось только выспаться по-домашнему в последний раз, и можно выступать в долгий поход, где вся жизнь станет иной, чем в этом маленьком деревянном городе…

9

Последняя планерка, которую проводил Колыванов, Чеботареву не понравилась. Чувствовалось в ней что-то неприятно-грустное, будто люди собрались на поминки.

Чеботарев попытался прогнать это тоскливое представление насмешкой: «Никто ведь не умер! Они с Колывановым еще многих других переживут!» Но сотрудники не отозвались на его усмешку.

Одним словом, все происходило так, как когда-то в Казахстане. Да и человек, устроивший им это невеселое прощание, оказался тем же Барышевым.

Но звучала тут и новая нотка. В той казахстанской истории все стояли на стороне Колыванова, негодовали, удивлялись приказу главного инженера. Здесь же, казалось, никто, кроме, пожалуй, молодого инженера Иванцова да, конечно, Чеботарева, не верил, что затея Колыванова удастся.

Чеботарев понял: слухи о распре Колыванова с главным инженером проникли по каким-то каналам в управление участка. И тут не верили, что начальник участка удержится на своем месте. Поэтому его распоряжения выслушивали со скорбным видом, усиленно соглашались со всем, что он говорил, но было видно, что присутствующие ожидали крупных перемен, и некоторые, возможно, уже примеряли к себе новые назначения. Во всяком случае, заместитель Колыванова прямо бухнул:

— А если до восстановления трассы придет приказ начинать работы, как тогда, Борис Петрович?

— Мы и без особого приказа должны начинать, как только поступит техника, — недовольно сказал Колыванов. — Но у нас есть первые двадцать километров, где обе трассы совпадают. С них и начнете. Только не распыляйте машины, не соглашайтесь работать с двух направлений. Все равно людей пока нет, а через месяц мы обязаны вернуться…

Заместитель только крякнул словно утица, глядя на приколотую к стене схему участка. Чеботарев понял: он не верил, что группа Колыванова выберется из болот за месяц. Спасибо хоть за то, что не стал возражать.

Но пришли на планерку и такие, кто был на стороне Колыванова. В середине заседания, словно бы случайно, заехал секретарь райкома Саламатов и привез с собой председателя исполкома, и планерка сразу пошла тише. Возможные спорщики и убежденные сторонники Барышева знали, что Саламатов горой за Колыванова. Колывановский проект обещал связать все предприятия, запланированные в тайге. Даже будущие станции назывались по тем месторождениям, которые открыли в глухой тайге геологи. Чего же лучше? Барышев оставил в стороне рудники. Ясно, что местные власти с ним не согласны. В прежние времена, бывало, разведчиков нарочно подкупали, чтобы они провели железнодорожную линию подальше от богоспасаемого имения какого-нибудь графа или князя, а ныне не то! Всякий председатель сельсовета хочет вмешаться в проектировку, — ему, мол, молоко в город накладно по шоссейке доставлять…

Своих мыслей Чеботарев не высказал. Он видел, что начальнику и без того несладко. Что же начинать бесполезные споры! Пока еще Колыванова выслушивают с видимым сочувствием и этакой доброжелательной грустью, не исполнить его приказ никто не посмеет: тут Саламатов сам присмотрит, — он так и сказал в своем слове! Пока что они ждут, когда Колыванова съедят, вот тогда, мол, поступим, как нашей душеньке пожелается! Но это еще вопрос, съедят ли, бывало и похуже положение, а Колыванов всегда оказывался прав, да и у Чеботарева есть голос! На крайний случай он тоже может крикнуть, а то и кулаком перед носом у Барышева постучать, надо только пройтись по тайге, оглядеть ее собственными глазами, чтобы никто не мог попрекнуть, — мол, ты человек тут новый.

Чеботарев был в самом свирепом настроении. Его поражало и огорчало непонятное благодушие Колыванова. Неужели начальник не видит, что на него все смотрят как на жертву вечернюю? После окончания планерки он от огорчения не стал и ожидать Бориса Петровича, ушел один, услышав, как Колыванов о чем-то переговаривался с Саламатовым и еще посмеивался. Нашел время шутки шутить!

А Колыванов, видно, заговорился с секретарем райкома. То ли к нему домой заходил, то ли в райкоме засиделся, только вернулся около полуночи. Пришел веселый, что-то пытался напевать, хоть ни слуха, ни голоса у него не было. Чеботарев сердито захрапел в своей комнате, чтобы показать неодобрение, — запевка сразу оборвалась. Но уж после этого притворяться проснувшимся и идти спрашивать, что такое веселое посулил Борису Петровичу Саламатов, было неудобно, так и пришлось заснуть ни с чем.

Утром же стало не до разговоров. Едва позавтракав, Чеботарев отправился снаряжать отряд. Колыванов зашел на минутку в контору и опять застрял там, будто муха на липкой бумаге, — столько оказалось дел в последнюю минуту. Выход все задерживался, как ни стремился Чеботарев организовать это дело по-военному.

Получилось, что отряд покидал город отдельными группами. Сначала ушел олений обоз, нагруженный инструментами, продуктами, оборудованием. Следом за ним двинулись Колыванов и старик Лундин, чтобы обогнать погонщиков оленей на повороте, где начиналась прямая. А Чеботарев все еще улаживал какие-то недоразумения с лесорубами, с кладовщиками, с начальником снабжения. На пожарной каланче уже пробило двенадцать, а Чеботарев, взволнованный, потный, злой, продолжал подписывать какие-то расписки и накладные.

Он первым увидел самолет, делавший круг над посадочной площадкой. Прервав спор с начальником снабжения, он смотрел в небо, пытаясь сообразить, что может принести им самолет, склоняясь к тому, что здесь, где и Борису Петровичу трудновато, ничего, кроме новых неприятностей, самолет не доставит. И, резко прервав разговор, вышел из конторы на улицу.

Улица была пуста. Далеко в конце ее бежали школьники к самолету. Чеботарев решительно повернул в парму и зашагал упругой злой походкой, когда сами ноги идут, словно на шарнирах, когда не хочется, да и не надо смотреть вниз, — все равно, злому, как и пьяному, земля расстилается ковром. Начальник снабжения выбежал из ворот и еще кричал что-то вслед, но Чеботарев только повернулся вполоборота:

— Делай, как я сказал! — И снова зашагал той же легкой, стремительной походкой. Пусть, если на самолете прибыла какая-нибудь неприятность для Колыванова, она сама и догоняет начальника. Не хочет Чеботарев служить для нее передатчиком…

На выходе из города он обогнал лесорубов, шедших медленной, развалистой походкой, какой ходят люди, привыкшие беречь свои силы для тяжкого труда.

Лесорубы беззлобно посмеялись над ним, что шибко бежит, будто в лесу ждет теща с пирогами, но Чеботарев не ответил на шутку. Лесорубы замолчали, сразу отстав за пролышенными деревьями, обозначавшими трассу.

Через час Чеботарев обогнал оленных людей, расположившихся отдохнуть на ягельнике возле горы. Как лесорубы берегли свои силы для труда, так остяки прежде всего берегли силу своих олешков. Их движение зависело от того, где будет следующее пастбище, а ягельники в этих лесистых местах были разбросаны редко, приходилось помнить их все и заранее обдумывать переходы. Чеботарев мельком оглядел нестройный табор, мгновенно возникший на стоянке, костры, которые горели бездымно, — комары и гнус уже спрятались под кору деревьев и не тревожили людей, наступила настоящая пора для долгих переходов и кочевок, — и торопливо прошел мимо. Впереди были только два человека — Колыванов и Лундин. Иванцов, уже получивший последние наказы Колыванова, стоял вместе с вешильщиком на том месте, где Колыванов свернул с трассы, оставив первый сигнальный знак.

Дальше их движение заранее обусловлено. Впереди, начерно нивелируя трассу, пойдут Колыванов, Лундин и Чеботарев. Труднее всех придется, конечно, Чеботареву, потому что ему надо тащить на своих плечах, кроме мешка с пайком, еще и теодолит. Но Чеботарев не очень огорчен этим, кто-нибудь должен это делать, почему же не он? Хуже всего то, что Колыванову, здоровье которого стало за последнее время хуже, придется идти походным порядком вместе с ними, ночевать в сыром лесу, не дай бог и на болотах, питаться сухарями да тем, что подстрелит Лундин.

Остановившись возле Иванцова, чтобы забрать у него теодолит и закурить на прощание, Чеботарев не вытерпел и увеличил свой и без того порядочный груз еще и плащ-палаткой, которую без стеснения забрал у инженера. Да и то сказать, Иванцов может еще суток двое возвращаться на ночлег в город, а они уже оторвались от жилья, и впереди долгий и небезопасный путь…

Переложив вещи поудобнее, чтобы теодолит не мешал, подвязав палатку сверху, Чеботарев кивнул молодому инженеру, взглянул на низко стоящее солнце и зашагал прямо по лесу, руководствуясь свежими пролысинами, оставленными на деревьях Лундиным. Теперь он находился в настоящем лесу, — все люди далеко от него — одни впереди, другие позади, — можно подумать обо всем, как всегда думается в одиночестве. И Чеботарев невольно замедлил свои шаги, вживаясь в эту новую для него жизнь, ощущая неожиданное и непривычное величие леса, тишину и пустынность.

Он никогда не видал такого леса. Нельзя было поверить, что всего лишь в трех-четырех часах ходьбы отсюда шла деятельная человеческая жизнь, работали какие-то фабрики, люди считали себя хозяевами большого мира. Казалось, что все их заботы и дела отодвинулись в бесконечность, стали мелкими, незначительными рядом с этой мерной, тихой жизнью леса, который стоял здесь тысячелетиями, не меняясь в обличье, тогда как самая деятельная человеческая жизнь измеряется каким-нибудь полувеком.

Чеботарев смотрел на огромные деревья, похожие на колонны, подпирающие небеса, смотрел на голую землю под ними, где не уживалось никакое растение, — так глубоко была погребена плодородная земля под толстым слоем опавшей и умершей хвои. Только в тех редких местах, где прошел топор дровосека, виднелась листва, теперь уже пожелтевшая, но все-таки напоминавшая Чеботареву родные леса, состоявшие из лиственных деревьев. Здесь же вместо березы, граба, осины, бука и еще ста разных сортов лиственных возвышались странные оголенные колонны, на самой кроне которых только сохранились ветви, да и на тех не было уже игл.

И Чеботарев понял, что идет по лиственничному лесу, в котором сам воздух, казалось, был пропитан запахом смолы и эфира, был звончее, чем в городе, не поглощал звуков, а, наоборот, усиливал каждый из них до той степени, когда трудно понять, что это звучит — ветер ли в дупле дерева, шаги ли большого зверя, голоса ли каких-то странных птиц или животных…

И вот уже показалось Чеботареву, что за соседним деревом и впрямь прошел медведь, а потом остановился и смотрит на смельчака, рискнувшего шагнуть в его владения, какой-то страшный лесной человек выглядывает из-за дерева… Словом, все детские страхи, связанные с лесом с самых ранних дней человечества, вдруг овладели Чеботаревым.

И было особенно дивно, что эти страхи овладели им в мирном лесу, тогда как в дни войны он ни разу не испытывал этих навязчивых, непонятных ощущений, а ведь приходилось ему бродить по лесам и тогда. Видно, в те дни иной страх, даже не страх, а настороженность, ожидание встречи с врагом заполняли душу, и не оставалось в ней места для этих почти суеверных чувствований…

Он с трудом усмехнулся, вспомнив, как молодая жена по хитрому совету заставила бесстрашного своего мужа узнать, что такое страх, вылив на сонного ведро воды с мелкой рыбой… Так и здесь, бесстрашному солдату, прошедшему через тысячи преград, вдруг стало боязно от одного вида безобидного старого леса…

Подумав это, Чеботарев увидел, что лес действительно безобиден и стар. Вот показались елки, с которых свисают древние зеленые волосища чуть не до земли, и елки эти похожи на крестьян-бородачей. Ветер развевает длинные бороды. Одна прядь коснулась лица Чеботарева, она и на ощупь как волосяная.

А вот завиднелись черные гордые головы кедров. Эти деревья Чеботарев узнал без труда, он насмотрелся на кедры в городе, там они были оставлены от вырубленной пармы для красоты и ради орехов.

Еще дальше, возле затесанной лесины, вдруг выглянула красная рябина, неизвестно откуда занесенная в этот черный лес.

И когда Чеботарев разглядел все это, ему вдруг стало уютнее, старые знакомцы пожелали ему доброго пути, и он сразу забыл все свои тревоги.

Между тем давно уже слышал он чей-то голос, но никак не мог разобрать, кто кричит, мужчина или женщина. Лес изменял звуки, и временами казалось, что это вовсе и не человеческий голос, а просто какая-то лесная птица-пересмешник дразнит одинокого путника. Но вот уже совсем недалеко кто-то явственно позвал:

— …таре-ев!

Сомнений не было, окликали его, и окликала женщина. Чеботарев остановился, прислушиваясь. Снова и еще ближе звонкий женский голос крикнул:

— Товарищ Чеботарев!

Он откликнулся и сразу увидел женщину. Она шла по его следам, с той же настороженностью вглядываясь в метины на деревьях, в лесные сумерки, в зеленые бороды, падающие на землю. И по тому, как быстро она шла, почти бежала, по тому, как стремительно озиралась кругом, Чеботарев понял: эта женщина тоже не знает леса и боится его. И сразу почувствовал себя мужчиной, чье призвание в том и состоит, чтобы успокаивать и оберегать более слабых.

— Я здесь, — сказал он почтительно, разглядев, что женщина, хотя и одетая в ватный мужской костюм, скорее всего инженер. А так как в городке женщин-инженеров не было, то он понял: именно она и прилетела на самолете. — Вам кого надо, собственно? — спросил он, словно имел возможность немедленно представить ей любого человека.

— Я прилетела на изыскания трассы, — взволнованно, все еще задыхаясь от быстрого бега, сказала женщина. — Я инженер Баженова, Екатерина Андреевна, — она протянула ему руку. — А вы и есть товарищ Чеботарев? — Она взглянула с любопытством, словно была уже наслышана.

— Так точно. — Он вглядывался в продолговатое, порозовевшее от быстрого бега лицо, на котором все черты были выражены так нерешительно, словно природа боялась грубым прикосновением испортить эту хрупкую красоту. Одно несомненно: женщина была красива, несмотря на некоторую нерешительность и мелкость черт лица. Выделялись только довольно крупные губы да глаза, такие яркие, что они освещали и украшали все лицо.

— Где же начальник? — спросила Екатерина Андреевна.

— Он прошел вперед, — охотно объяснил Чеботарев. — Слишком мало времени дали нам на разведку, — с сожалением сказал он, надеясь, что женщина-инженер привезла какие-нибудь новые указания. — Пришлось разбиться на две группы. Начальник пошел вперед, а Иванцов будет уточнять пикеты. Вы его обогнали?

— Да, — ответила она.

— Может быть, есть какие-нибудь изменения? — осторожно спросил он.

— Нет, — кратко ответила она. — Мы сегодня догоним начальника?

— Конечно…

Несколько минут они шли молча, прислушиваясь, как хрустит под ногами осенняя, уже промерзшая трава. Теперь они вышли из бора и пересекали огромную полосу бурелома, на которой вырастал молодой ельник, уже глушивший лиственные деревья. Тут было много травы, она стояла почти в рост человека, такая же твердая, как и кустарники, затрудняя движение. Длинноостый пырей, трубки дудочника, кусты багульника, вереска и еще каких-то колючих растений, названий которых Чеботарев не знал, хлестали по лицу, осыпая их своими семенами. Далеко впереди стал слышен стук топора, — Лундин затесывал очередную мету.

Екатерина Андреевна с каким-то испугом прислушивалась к стуку топора и несколько отстала от Чеботарева. Василий оглянулся, весело кивая головой по направлению стука:

— Слышите?

— Да… Догоните их, Василий, — вас ведь зовут Василий, правда? Скажите, что я прилетела из управления. Я так устала, пока бежала за вами, что идти трудно. Я пойду потише…

Он увидел, что она и в самом деле побледнела. Краска сошла с лица, глаза стали глубже и темнее. Должно быть, ей было трудно в этом тяжелом костюме, в сапогах догонять их. Странная женщина, могла бы, собственно, остаться у Иванцова, а догнать утром, на лошади, когда повезут им продукты, как он условился с молодым инженером. Но согласно кивнул и торопливо пошел вперед. День подходил к вечеру, можно готовить привал…

Скоро он увидел начальника. Колыванов выходил из зарослей можжевельника, оберегая буссоль, барометр и часы от ударов сучьев. Впереди полого опускался большой лог, для обхода которого Колыванов искал дополнительную кривую. Василий окликнул его, но Борис Петрович не услышал. Он стоял с топором в руках, в ватном костюме, поверх которого надел охотничий лузан. Был он больше похож на лесоруба, нежели на начальника строительства, и лицо его казалось более грубым, чем обычно. Он напряженно глядел в ту сторону, где Чеботарев оставил женщину. Женщина теперь казалась более спокойной, она двигалась неторопливо, смотрела на начальника с некоторой небрежностью, словно приехала для того, чтобы обревизовать его, и заранее знала, что он окажется виноватым.

— Вы зачем здесь? — тем глухим голосом, который, по наблюдениям Чеботарева, соответствовал самому сильному гневу, спросил Колыванов.

— На разведку трассы, — небрежно ответила женщина, избегая как-либо назвать его.

Чеботареву невольно подумалось, что он — хотел он этого или не хотел — виноват в том, что женщина оказалась здесь и расстраивает Колыванова. И он убыстрил шаги, стараясь скрыться от внимательного и злого взгляда начальника.

Он не слышал дальнейшего разговора между инженером Баженовой и Колывановым. В логу, на подветренной стороне, в защищенном месте, он увидел костерок и старика Лундина. Лундин сноровисто и быстро рубил запас хвороста на ночь. Над костерком закипал чайник, а на поваленном буреломом дереве, чуть тронутом прелой гнилостью, похожей на запах перебродившего теста, почти хмельном, лежали куропатки, уже начавшие белеть от обильного подпушка. Птицы были жирные, крупные, — видно, подготовились к зиме. Лундин повернул свое бородатое, с узенькими глазками и доброй усмешкой лицо к Чеботареву и сказал:

— Ну-ну, не туманься, сынок, ужин пора готовить. Очисти птицу. Я думаю, на троих хватит?

— Считай на четверых, — угрюмо сказал Чеботарев. Он никак не мог простить себе, что способствовал появлению женщины, разозлившей Бориса Петровича. Наверно, это одна из тех, кто в управлении протестовали против его работы. Значит, и здесь она будет мешать так хорошо продуманной операции. И Чеботареву почему-то все больше казалось, что именно он и виноват в том, что женщина явилась. Он еще более хмуро пояснил охотнику: — Прилетела тут пигалица из управления, инженер Баженова! — Он растянул фамилию, передразнивая, как ему казалось, даже по интонации этого инженера Баженову.

— Екатерина Андреевна? Где она? — спросил охотник, выпрямляясь.

— С Борисом Петровичем разговаривает, — неохотно ответил Чеботарев. — Но я думаю, он ее быстро направит в ту сторону, откуда она прилетела, — оживленно добавил он, вспомнив, что у Колыванова был довольно решительный тон.

— Ну, это дело не наше, — спокойно заметил Лундин, разрубая поданных Чеботаревым птиц на части, как бы подчеркивая, что он готов накормить каждого гостя.

Чеботарев вздохнул, ему теперь было жалко для гостьи даже огня, не только птицы, вкус которой он уже как будто ощущал на языке. Лундин заметил этот вздох и добродушно сказал:

— А ты не жадничай на птицу. Птица — пища легкая. У меня в сумке есть кусок сальца, хватит не на одну заправку.

Он бросил дичину в котел, поднялся с колен, аккуратно отряхивая песок и хвою, налипшие на штаны, снял шапку и с достоинством сказал:

— Мир доро́гой, Екатерина Андреевна! Пожалуйте к огню, у огня и думы светлее…

Чеботарев протер глаза от едкого дыма и оглянулся, заранее враждебный к гостье. Но гостья спокойно улыбалась ему, как и охотнику. Колыванов стоял за нею, тихий и мирный, и даже Чеботареву было трудно различить, что спокойствие это отличается от того доброго покоя, который так нравился Чеботареву.

— Ну как, Семен, ужин готов? — спросил Колыванов. — Теперь придется готовить на четверых, — он словно нарочно повторил слова Чеботарева. — Екатерина Андреевна будет вести с нами нивелировку трассы. С Чеботаревым вы, кажется, знакомы, Екатерина Андреевна? Ну и отлично, — одобрил он ее утвердительный ответ.

— Что ж, в лесу чем люднее, тем от волков безопасней, — засмеялся веселым хрипловатым смешком Лундин. — Дорога только трудная. Зато в большой дороге и мысли большие! — с каким-то странным ударением сказал он. — Садитесь поближе, товарищ Баженова, тепло, говорят, костей не ломит…

Колыванов сам подвинул охапку пихтовых ветвей к огню. Лундин пошевелил костерок, чтобы он грел сильнее. Теперь и Чеботарев не мог больше сохранять своего неприступного недоброжелательства и немедленно подал Баженовой чашку и ложку, положил нарезанный хлеб поближе к ней и налил жирного супу ей первой. Пар, поднимавшийся из чашки, что стояла на коленях женщины, застлал ее лицо, но Чеботарев заметил все-таки на нем недобрую усмешку.

10

Екатерина Андреевна и сама не представляла, как она поступит, когда увидит Колыванова.

То ей хотелось пройти с самолета прямо в его дом, выплакаться на груди его матери, — она добрая, все поймет! — и там дождаться, когда Борис вернется… Ведь дома-то и стены помогают! — он так часто повторял это уральское присловье.

Но такая встреча была бы похожа на просьбу о прощении, а ее гордая душа даже и в самом трудном случае не вынесла бы унижения.

Потом она начинала думать, что лучше пройти в контору, спокойно предъявить Колыванову свое командировочное удостоверение и посмотреть, как сложатся их дальнейшие отношения. Если он пригласит ее домой, что ж, тогда мир! А заключение мира всегда приводит к обоюдному прощению. Если же он будет холоден, как на совещании у Тулумбасова, тогда она станет работать рядом с ним, и, может быть, он со временем поймет, как страстно ждет она прощения.

Но при воспоминании о том, как неестественно гордо держался Колыванов на заседании, как не пожелал ответить на ее зов, кровь бросалась в лицо, ей становилось жарко и тревожно, и она вдруг начинала думать о том, что поступила неправильно: не надо было ехать к нему…

А самолет гудел и гудел, уши заложило, потом это ощущение вязкости прошло, но началась качка, и ей становилось все хуже. Тут летчик повернулся к ней, сказал: «Красногорск!» — и ткнул пальцем вниз. За плексигласовым окном кабины и в самом деле лежал город, но Екатерина Андреевна заметила еще нечто, чего не увидел летчик. По таежной дороге на восток из города шли люди. Они шли отдельными группами, и между этими отрядиками было большое расстояние, — значит, вышли в разное время. И она поняла: Колыванов уже получил ту телеграмму, против которой она так протестовала, что рискнула броситься сюда, когда ее не послушали.

Она знала характер Колыванова. Конечно, он не стал спорить, хотя надо было спорить во что бы то ни стало! Он просто отправил разведывательный отряд, и сейчас этот отряд удалялся от города. Он просил три месяца на разведку, ему дали месяц. Ну что же, он сделает из каждого дня — три, хотя и понимает, как несправедливо взваливают на его плечи эту ненужную тяжесть.

Не представляла она только одного: что Колыванов сам идет в головной группе.

Когда заместитель Колыванова с плохо скрытым торжеством сказал, что уже принял на себя управление участком, Екатерина Андреевна не поверила. Однако со двора уходили последние подводы, кладовщик запирал окованные железом двери сарая, в конторе постепенно устанавливалась тишина, и Екатерина Андреевна невольно заторопилась, будто Колыванов мог вот так, сразу, исчезнуть, затеряться в лесах. Она даже не подумала о том, что первые дни отряд будет близко от города, может, даже ночевать станут возвращаться, и хотела одного: догнать Колыванова как можно скорее. Выпросив у кладовщика рюкзак, она торопливо переложила в него вещи из чемодана, бросила рюкзак на последнюю подводу и пошла. И как правильно она все сделала! Уже лесорубы, которых она догнала на первых километрах, сказали, что начальник с Лундиным и Чеботаревым двинулись налегке передовым отрядом и сегодня намереваются добраться до Соснового бора. А Екатерина Андреевна знала: Сосновый бор в пятнадцати километрах.

Ее тут же успокоили, сказали, что Чеботарев только что прошел, что впереди еще пикетажисты Иванцова, — словом, не заблудится! И она опять зашагала вперед, торопясь на это странное свидание.

Иванцов хотел было уступить ей коня. Она заколебалась: давно не делала больших пеших переходов. Но тут же пришла мысль: если явится на лошади, получится, что стоит от остальных изыскателей наособицу. А такой «особости» Колыванов не простит.

Она со вздохом отказалась от лошади и пошла дальше.

Чеботарев был где-то недалеко. Иванцов сказал, что они только что попрощались. Ноги постепенно привыкали к сапогам, к ровному шагу, идти было довольно легко и просто: трассировочные метины виднелись одна за другой, как белые заплатки на серой шкуре леса. Срубленный мимоходом куст, небольшая сосенка или березка, которые еще встречались тут, недалеко от жилья, белея среди елей, как девушки среди старцев, — все делало тропу нестрашной. И дышать стало легче, куда свободнее, чем в кабинете Барышева, где произошла их последняя встреча, или у Тулумбасова, когда она заявила о своем желании пойти на прокладку трассы. Там она задыхалась, кровь била толчками в сердце, и все вокруг казались врагами, даже Тулумбасов, который на самом-то деле хорошо понял ее! Впрочем, это выяснилось уже в последнюю минуту…

Она шла и вспоминала все, что случилось с нею с того мгновения, как перед нею появился Колыванов. Впрочем, нет, воспоминания убегали значительно дальше, едва ли не к тому времени, когда она впервые увидела его, а может быть, и к еще более дальнему периоду, может, к тем временам, когда она только мечтала о человеке, которого полюбит.

Как это странно: мечтала, полюбила и… ушла…

А может, это случается чаще, чем люди думают? Ведь не о всяком уходе женщина говорит, иногда она и уходит и возвращается тайно…

Колыванов привлек ее своей мечтательностью. Было как-то странно видеть немолодого уже инженера, который умел разговаривать о будущем так, словно только недавно вернулся оттуда, — в командировке, что ли, побывал. Правда, это будущее было ограничено. Все, что Колыванов рассказывал, происходило на Урале, и даже не на всем Урале, а только на Северном. Позже Екатерина поняла, что мечтания эти не так уж далеки от детских придумок, и вообще стала различать эти детские черты в характере мужа. Но сначала…

Сначала была та полная слитность с любимым, то единство дум, чувствований, ощущений и мыслей, которые, вероятно, и называются счастьем. Зачем бы иначе ей тосковать по Колыванову теперь, когда они уже чужие друг другу? Воспоминания — вот что тяготит ее душу. Как это написал поэт?

Но не может злое расставанье

Удержать меня на расстоянье!

Я к тебе не вхож, и письма тоже,

Но зато воспоминанья вхожи!

Ты нечаянно припомнишь руки,

Сжатые в невыразимой муке,

Губы, искривленные, как болью,

Горькой неудавшейся любовью.

И, случайно голос мой услыша,

Ты заговоришь как можно тише

И, в толпе похожего завидев,

Встрепенешься, спутника обидев…[1]

А потом все чаще и чаще стало казаться, что правы те, кто говорит о Колыванове: «Ну, этот пороха не выдумает!» И становилось все обиднее, что отдала себя человеку незначительному, неудачливому. То, что казалось достоинством, например мечтательность, умение проникать взглядом в будущее, постепенно превращалось в недостатки: ведь мало мечтать, надо еще уметь претворять свои мечты в действительность! Барышев, скажем, никогда не распространялся о своих мечтах, но брался и делал!

А эти вечные разлуки, разъезды, пустая комната, одинокие вечера. Неужели мужчины не понимают, как тоскливо одной, как хочется хоть немного уюта, внимания, да и настоящего обожествления, наконец, — ведь она отдала себя! Разве этого мало?

Колыванов утешал: мужчина создан для того, чтобы воевать. С древних времен это его дело. Он — охотник, исследователь, покоритель мира. Женщина — хранительница домашнего очага.

Как бы не так! Велик ли очаг возведешь на тысячу рублей в месяц? Да и воевать приходится не только мужчине, но и женщине. Ведь не отказывается он от ее помощи, и ее тысяча рублей идет на строительство того же очага. А ей еще приходится постоянно защищать свое счастье и его счастье. Одни сослуживцы упрекают Колыванова в тугодумстве, другие — в неудачливости, третьи — чуть ли не в безделье. И на каждое обвинение она должна найти защиту…

А эти взгляды посторонних мужчин! Кто она — ни мать, ни невеста. Просто хранительница очага. Но хранительницей можно поставить любую старушонку, пусть обтирает пыль с вещей — благо их так мало у кочевников-строителей, — да готовит пищу — благо ее и есть-то некому, раз хозяин очага в постоянных командировках. А ее зовут то на вечеринку, то в кино, то на танцы, и каждый мужчина, который бросит на нее взгляд, не может не сказать: «И что вы нашли в Колыванове!» А это то же самое, что сказать: «Бросьте вы его, возьмите меня!»

Может быть, она бы все это выдержала, — ведь молодость проходит довольно быстро, — если бы не Барышев…

Барышев ухаживал за нею еще в институте. Блестящий доцент, из хорошей, как все чаще стали говорить ее подруги, семьи, он обратил внимание на студентку, вероятно, только из желания «закрутить» маленький роман. Тогда Катя устояла против соблазна. Очень может быть, что именно ее «устойчивость» и привела к тому, что доцент не забыл ее.

Впрочем, он довольно скоро разочаровался в научной и педагогической деятельности. Становилось модным совмещать науку и практику. Барышев не любил отставать от моды, была ли то мода на гавайские рубашки, сшитые в Столешниковом переулке, или мода на практическую деятельность. Настолько-то Барышева понимала даже малоопытная студентка, какой была тогда Екатерина.

Но Барышев умел быть импозантным. Встретившись с Екатериной через два года, когда она уже была женой Колыванова, Евгений Александрович воскликнул:

— Колоссально! Мы снова рядом! А знаете ли вы, что я из-за вас бросил Москву и научную карьеру? Нет, нет, я не жалуюсь, не думайте обо мне так плохо!

Что делать, даже и более опытной женщине, нежели Екатерина, такое признание понравилось бы. Одно дело сомнения ума, — неправда! — другое дело этакая подленькая гордость: «Вот я какая, из-за меня мужчины совершают безумства!» А Барышев умел быть последовательным.

Теперь-то она понимает, что Барышеву было тоскливо на далекой стройке. Он жил один, вокруг семейные люди, но в том возрасте, когда они еще не воспитали барышень-невест, которые ловили бы этого разборчивого женишка. Несколько девушек, работавших в управлении строительства, глядели на Барышева снизу вверх, но они не подходили к его исключительной натуре: что ему машинистки да секретарши! Ему хотелось раскрыть все богатство своей души, найти «ровню»! Вот он и прилепился к бывшей знакомой студентке — ныне инженеру строительства, вечно одинокой жене неудачливого инженера Колыванова.

Да не он ли и пустил эту версию о неудачливости Колыванова? Во всяком случае, он не забыл упрекнуть Екатерину Андреевну в том, что она не выбрала лучшего мужа…

Нет, ничего такого между ними не было. Просто с ним было не скучно, он умел заботиться о женщине, которая ему нравилась.

Правда, с той поры, как Колывановы попали под его начальство, Борису пришлось безвылазно сидеть на самых дальних участках. Но тогда Барышев умел объяснить эту отдаленность мужа «государственными» обстоятельствами, особым «доверием» со стороны руководства и прочими высокими словами. А Катя не додумывалась спросить: как же это так, неудачливому инженеру поручают самые трудные участки? Тогда она была еще наивна.

А потом это нелепое «дело»!

Кажется, она слишком резко поговорила с мужем. Но зачем ему было лезть в драку? С Барышевым никто и никогда не дрался. Ему вообще все сходило с рук. А ведь Колыванову должна была помниться поговорка о том, что победителей не судят! Это победители судят!

Даже и из этой истории можно было сделать тот же самый вывод. Хотя мужа оправдали по всем правилам, на строительстве его не оставили! А ее повысили по должности! И оказалось, что им придется расстаться еще на год, на два… Не могла же она уйти с такой «перспективной» работы! Это ей подсказал тот же Барышев…

Все случилось уже позже, когда Колыванов, так и не добившись реализации своих предложений по Северному Уралу, уехал на юг. Возможно, добейся он тогда хоть продолжения разведок, Катя вернулась бы к нему. Может быть, даже и с радостью. Но его загнали на незначительную линию, а Барышев шел вперед, отмечаемый премиями, наградами, общим уважением, и она как-то незаметно стала рядом с ним, уже не удивляясь, что отблеск этого уважения падал и на нее, что часть материальных благ выпадала и на ее долю, — ведь она была заместителем Барышева по изысканиям.

Вдруг Барышев, вернувшись как-то из Москвы, заторопил ее: надо ехать на Урал! Алтайское строительство больше не занимало его. Это был пройденный этап, хотя до окончания строительства оставались еще годы. Екатерина поняла: возникла особая необходимость в строительстве Северо-Уральской трассы. К этому времени она уже знала способность Барышева не то чтобы предугадывать, нет, нет, разузнавать, где будут синяки и шишки, а где пироги и пышки…

Она попыталась протестовать. Ясно же, что Колыванов ринется на Урал! Ей не очень-то хотелось встретиться с мужем. Ведь Барышев до сих пор не удосужился оформить их брак. Как же она будет себя чувствовать, неразведенная жена, при встрече с Колывановым? Барышев пошутил:

— Этого неудачника и на пушечный выстрел не допустят к Уралу! Где он проходит, и рельсы, как змеи, скручиваются.

Она не в первый раз остановила его. Ей не нравилось, когда о ее бывшем муже говорили плохо. Пусть даже и Барышев. Барышев обиделся:

— Можно подумать, что ты все еще любишь его!

Вот когда ей нужно было ответить: «Да!»

И все стало бы на свое место. Барышев не поехал бы на Урал. Колыванов, тот мог ехать, это было делом его жизни. А Барышеву на Урале нечего искать, он свое получил.

Впрочем, может быть, Барышев только презрительно взглянул бы на нее и поступил по-своему. Он не очень-то щадил людей и их самолюбие. Но она даже попытки не сделала…

Так она оказалась на Урале. А потом как-то тот же Барышев сказал ей:

— Угадай, кто назначен начальником Второго участка?

Ей вообще ни к чему было угадывать, чьи фамилии украсят номенклатурный список и штатное расписание управления. Кадры — не ее дело. Но по одному только тону она поняла все.

Барышев сердито сказал:

— Представь себе, этому дураку Тулумбасову твой муж пришелся чем-то по сердцу! Должно быть, тем же, чем отличается и сам Тулумбасов, — глупостью!

— Перестань! — резко остановила она его. — Ты трижды в одной фразе солгал: Колыванов давно мне не муж; он не так глуп, каким тебе хочется его представить; а Тулумбасов — один из лучших строителей!

Они довольно часто ссорились в последнее время. Но это были ссоры ради примирения. Как приятно потом смягчить ожесточенное сердце ласковыми словами! На этот раз ссора вышла резкой, нелепой. Евгений принялся представлять Отелло, будто собирался идти актером в Малый театр. Сначала Екатерина ничего не понимала, только потом, когда, казалось, уже можно было постепенно переходить к примирению, вдруг спохватилась и безжалостно крикнула:

— Ты просто боишься Колыванова!

Эта фраза пришлась как нож в сердце. Барышев чуть не ударил ее. Но когда она встала перед ним с решительным, белым от злости лицом, он выскочил из комнаты. И больше не приходил.

Они по уговору поселились в одном доме, но в разных квартирах. Двери квартир выходили на одну лестничную площадку. За стеной всегда можно было почувствовать жизнь другого. Стоило стукнуть костяшками пальцев в стенку, и тот, кого вызывали, являлся немедленно. По словам Барышева, так было даже удобнее, нежели совместное жительство. Мало ли что бывает, ты, например, болен или скучаешь, тебе не хочется никого видеть, а рядом торчит человек… То ли дело так, как выдумал он! Не хочешь видеть никого — сиди один. Зовут — можешь не идти, у каждого бывает еще и личная жизнь…

Теперь она иногда слышала эту «личную» жизнь. За стеной шумели, порой даже пели, танцевали, звенели бокалами, но в ее стенку не стучали. И она сама тоже не стучала, хотя и не пила, и не пела, и не танцевала. Она лежала. Лежала с книгой и без книги. Ходила на кухню, готовила холостяцкий ужин или завтрак. Обедала в управлении. Виделась с Барышевым десять раз на дню, — заместитель обязан являться по первому зову. Но дома была одна…

А потом произошла эта нелепая встреча на совещании. Тулумбасову, наверно, сказали, в каких странных отношениях находятся они трое. И он даже не предупредил, что новый начальник Второго участка явится на это совещание.

И этот нелепый испуг Барышева… Только Екатерина могла различить под обычным апломбом Барышева испуг. Да, Барышев испугался.

И эта ненужная ложь: «Инженер Баженова обследовала прямую». Зачем эта ложь? Ради того только, чтобы где-то в архивных документах осталась запись о том, что дорога проведена по предложенному Барышевым проекту? Или Барышев начинает понимать, что и времена и люди меняются, что наступает время и ему измениться?

Как она в тот вечер ждала Колыванова! Конечно, она знала, что Борис может и не прийти, но ждала! Утром секретарша попыталась рассказать ей, как все произошло, но она не стала слушать. Он не пришел!

А на следующий день Барышев с утра насел на Тулумбасова. Екатерина ожидала в приемной, когда освободится начальник, и слышала крик Барышева:

«Всякая задержка — преступление! Техника будет простаивать, а начальник путешествовать по горам и долам! Я протестую! Если вы сами не примете мер против Колыванова, я телеграфирую в Москву! Он срывает план строительства!»

Это были еще не самые страшные обвинения. Но Екатерина вдруг остановилась на «горах и долах»… Ей вспомнились болота Колчима, горы Нима, леса реки Дикой, задержавшие в прошлом году триумфальное шествие Барышева. Так вот чего Барышев боялся! Он боялся Урала!

Да, но Колыванов-то пойдет туда! И пойдет без подготовки, без людей, — она слышала, как Барышев кричал за дверью: «Дайте ему месяц срока, если уж вы хотите проверить и этот невозможный вариант!» — и понимала, что это значит. Двести километров маршрута по тайге, по болотам, по горам, с поисками лучших кривых, подходов, с установкой пикетажных знаков, — да на такую работу тот же Барышев потребовал бы полгода!

Она слишком поздно ворвалась к Тулумбасову. Барышев встретил ее победительной улыбкой. И ей ничего не оставалось, как заявить: она тоже пойдет с Колывановым! Вот когда увяла его улыбка! Еще бы, он же не успел отдать приказ о ее отстранении с поста заместителя по изысканиям! Теперь-то она понимала, что после разрыва с ним ей на этом посту не удержаться…

Тулумбасов к ее просьбе отнесся снисходительно. Он только напомнил то, что напел ему Барышев: сроки! Но сам Барышев был так обескуражен, будто ждал, что Колыванову никогда не вернуться из этой рекогносцировки, и не хотел, чтобы Екатерина разделила его судьбу. А может быть, он боялся, что Екатерина станет на сторону Колыванова и тогда придется отвечать за неправильно проложенную трассу? Очень может быть…

В тот вечер она нечаянно удостоилась визита Барышева. Все произошло так, как бывало много раз раньше. В стенку постучали. Ей было любопытно, что надо от нее Барышеву. Она ответила.

Евгений Александрович пришел с большим пакетом. В пакете были бутылка коньяку, вино, пирожные, яблоки. Стандартное угощение, заказанное по телефону в «гастрономе». А может быть, закупленное секретаршей Барышева. И очень может быть, не предназначавшееся ей. Тут она спохватилась, — ведь и раньше пакеты, с которыми приходил Барышев, были такие же. Но об этом не хотелось думать. Тогда она была слепой, ей казалось, что каждым словом и жестом этого человека управляет любовь к ней! Задумайся сейчас об этом, и станет страшно. Так, стандартная, как этот пакет, интрижка…

Он притворялся грустным, усталым. Он хотел отговорить ее от ненужного путешествия.

— А что будет со мной? — патетически воскликнул он.

— Просто снимут с работы, — сухо ответила она.

Он обиделся или притворился обиженным. Беседы не получалось. Когда он повернулся к двери, чтобы уйти, она остановила его:

— А угощение? Оно же денег стоит?

Он вернулся. Но теперь на лице его была ироническая усмешка. Собрал пакет — она заметила все-таки, что руки у него дрожат, — спросил:

— А почему бы тебе не взять это с собой? Угостила бы мужа!

Она готова была ударить его. Он искоса взглянул на ее побледневшее лицо, на пылающие глаза — это пылание глаз и бледность щек она чувствовала, — согнулся и торопливо ушел. А она упала на кровать, прикусила подушку, чтобы рыдания не были слышны за стеной, и как будто потеряла сознание…

А что же ждет ее теперь, когда ледяная стена отделяет ее от Колыванова? Когда даже ближайшие его помощники смотрят на нее как на соглядатая в своем стане?

Она осторожно поворачивается на своей постели из пихтовых веток, стараясь, чтобы не скрипнула хвоя, и вглядывается в лицо человека, сидящего у костра. Лицо это чужое, холодное. Колыванов записывает в дневнике отряда пройденный путь. Вот он задумался о чем-то, выпрямил плечи, поднял лицо к звездам, покусывая карандаш. Но даже и в минуту полной задумчивости он не повернулся туда, где лежит она и смотрит, смотрит, ждет хоть движения, хоть взгляда. Для него она не существует. Просто сбоку от него лежат три члена отряда, среди них женщина. Только и всего. Очень просто.

Она лежит, не закрывая глаз и не замечая, как слезы текут и текут по лицу. А может быть, это дождь? Хотя откуда же дождь, когда небо вызвездило так, что видны все звезды Волопаса. А это очень маленькое северное созвездие. Если оно становится видно на небе, надо ждать морозов.

Да, слезы на глазах и холод на сердце.

11

Первые две недели все благоприятствовало изыскателям: погода была сухой, путь лежал по сосновым борам, так что даже рубить тропу приходилось редко.

У них выработался ровный распорядок, облегчавший труд и сохранявший силы. По сигналу Лундина еще затемно вставали. Старый охотник умел так определять время, что Колыванов, вынимая часы из кармана и глядя на светящиеся стрелки, только пожимал плечами: подъем начинался ровно в шесть.

Пока завтракали и укладывали груз, начинало светать. И едва становились видны циферблаты инструментов, с которыми они работали, все были готовы двигаться вперед.

На ночлег обычно останавливались там, где застигала темнота.

И эти дни Иванцов часто догонял их на лошади, — в сухом лесу, кое-где прореженном топорами Лундина и Чеботарева визирная линия принимала все очертания безопасной тропы. Он привозил Колыванову известия о работе главной партии.

Главная партия визировала проложенную Колывановым начерно трассу, ставила пикетажные знаки, била шурфы, чтобы определить, какие породы лежат в основании будущего полотна. У них было много работы, и постепенно разрыв, или, как говорил Чеботарев, просвет между двумя партиями все увеличивался.

Скоро Иванцов перестал приезжать сам и отправлял ведомость с обозником, раз в три дня догонявшим Колыванова с вьюками свежего хлеба. Но вот-вот придет день, когда они оторвутся от базы и перейдут на сухари. Впереди Нимские горы, болота Колчима, туда на лошади не поскачешь…

В течение всего дня вели разведку, делали промеры, расчеты, все время, однако, торопясь вперед, на восток, измеряя успехи дня пройденными километрами. Закусывали на ходу, охотились тоже на ходу, с тем чтобы вечером, когда стемнеет, устроить настоящее пиршество. Пока что недостатка в пище не было. Лундин, ловко орудуя шестом, добывал множество кедровых шишек, которые запекали по вечерам на костре. Он считал, что кедровые орехи не лакомство, а лекарство.

Екатерина Андреевна шла наравне с мужчинами и выполняла свою долю работы вполне добросовестно. Но Колыванов довольно хмуро поглядывал на нее. Чеботареву иной раз казалось, что хмурость эта происходит оттого, что Колыванов жалеет Баженову, а иной раз думалось, что он просто недоволен ее присутствием.

В такие дни Чеботарев снова начинал считать Баженову соглядатаем в их группе и относился к ней подчеркнуто сухо. Впрочем, Екатерина Андреевна на все эти перемены отвечала только нечаянным взглядом, в котором светился невысказанный вопрос: «Зачем вы меня обижаете?» — и Чеботарев снова сменял гнев на милость. Он видел, что Баженовой трудно дается это изнурительное путешествие. Она переставала улыбаться к концу дня и долго отдыхала, раньше чем приняться за еду.

Однако они с удовольствием наблюдали не только те явления, что были связаны с их трудом, но и посторонние, так сказать, внешние изменения в природе и разные мелкие подробности на земле, в воздухе, во всем окружающем мире, о которых приятно было поболтать после работы.

Особенно почтительно все выслушивали мнения Лундина. Он в их глазах был главным отгадчиком и объяснителем всего, что встречалось им на пути. Чеботарев и Баженова искренне признавались в том, что лес для них полон тайн, Колыванов много лет не совершал таких путешествий, а Лундин жил в этом лесу с тем же спокойствием и приязнью, как если бы находился дома и пригласил их к себе в гости.

Так, увидев белых куропаток, неожиданно вылетевших у них из-под ног на полянке, покрытой кустистыми порослями красносмородинника, от которого шел нежный, но сильный запах увядания, они узнали, что зима будет ранней, скоро падет первый снег. Все это объяснил им Лундин, связав воедино раннюю перемену оперения у полярных куропаток и их внезапное появление так далеко к югу от привычных гнездовий. А ночью он разбудил их и показал первый сполох на севере, появившийся в этом году необычайно рано.

И они поняли, почему старик все время досадует на медленность их движения, — впереди была Колчимская согра, а по снегу ее не перейдешь! Но в лесу было так хорошо, что они не очень-то задумывались над прорицаниями старика.

Иной раз они по нескольку дней шли через ягодники, на которых никогда не бывал человек, и дивились обилию клюквы, перезревшей голубицы и черники. Лундин сделал для всех особого рода совки с прорезанными по краю зубцами вроде гребешка и объяснил, как надо «брусначить», то есть брать ягоды при помощи такового совка. Действительно, тут ягоды можно было брать лопатой.

Несколько раз они пересекали мелкие речонки, не отмеченные ни на одной карте. На берегах этих речонок, поросших таволожником и смородиной, малинником и плакучей березой, что роняла оголенные ветви в самую воду, начинал колдовать Колыванов. Как бы он ни торопился, все равно давняя страсть золотнишника, профессия, с которой он начинал детство, заставляла его остановиться над безымянным ручьем. Дно реки почти всегда было черно от топляков — упавшего и окаменевшего в речке леса. Колыванов выбирал местечко, брал простую эмалированную миску, черпал в нее песок с берега или прямо со дна речки и начинал осторожно промывать его вращательными движениями. Казалось, что он проделывает фокус. И хотя фокус был всегда один и тот же, все равно товарищи становились за его спиной, разглядывая, как постепенно смывается мутная глина, мелкий песок, как пустеет чашка, вот уже показалось дно ее, вот уже вода стала прозрачной, еще одно сильное вращение, всплеск вылитой воды, и на дне, в коронке черных шлихов из свинцовой руды, из шеелитовых зерен видна блесна.

И каждый раз слышался общий вскрик, как кричали бы при каждой удаче фокусника восторженные зрители:

— Золото!

Один раз показалось, что фокус не удался. Золота не было. На дне чашки остался сероватый, мелкий, похожий на пыль осадок. Чеботарев проворчал что-то насчет факира, который был пьян, но Колыванов словно не слышал его. До сих пор он, досыта полюбовавшись блесной, выплескивал ее обратно в реку, а теперь высыпал эти серые остатки в тряпку, тщательно нанес на карге место и только тогда объяснил нетерпеливым зрителям:

— Платина!

Это слово упало торжественно и тяжело, как тяжел и сам металл, о котором сказал Колыванов. Чеботарев не утерпел, попросил снова развернуть тряпочку и долго глядел на шлих, даже понюхал его, словно надеялся почувствовать особый вкус и запах драгоценного металла. И, вернув образец Колыванову, с уважением сказал:

— Да, это Урал!

Незаметно он подпал под власть нового представления об Урале. Теперь ему казалось, что на каждой речке, через которую они перебродили, должен обязательно стоять прииск; на каждой горе, что приближалась к ним, словно это не изыскатели двигались вперед, а сами горы шли навстречу, должен быть рудник; в каждом лесу, — а все лесные участки были совсем не похожи один на другой, недаром же Лундин называл их, разделенные только какой-нибудь речкой, а то и просто воображаемой линией, новыми именами, — в каждом этом, новом лесу — свой лесозавод. И это желание становилось все насущней, непреодолимей, и казалось, что стоит им закончить свою работу, как немедленно, вот так, из небытия, возникнут здесь и прииски, и рудники, и шахты, и заводы.

Раза два они натыкались на выходы нефти, В одном месте нашли вещество, похожее на асфальт, скопившееся, очевидно, в течение веков на краю маленького болотца, и заметили пузыри, возникавшие в болотце и лопавшиеся с протяжным свистом. Чеботарев немедленно залез в болотце, вымазался в черной грязи, которую потом не мог смыть два дня, и набрал во флягу летучего газа из этих пузырей. Охота была нелегкой, пузыри возникали и лопались мгновенно и все в разных местах, а Чеботарев с терпением заядлого охотника накрывал их узким горлышком фляги. Голова кружилась от тяжелого запаха, ледяная вода словно высасывала теплоту сердца, но, когда Чеботарев вылез со своей фляжкой, Колыванов немедленно обмазал пробку смолой, чтобы собранный газ не улетучился.

Чеботарев воспылал таким самомнением первооткрывателя, что над ним смеялись потом несколько дней.

Может быть, именно потому, что работа и жизнь их были очень трудными, они с особым удовольствием смеялись над всем тем, что если не сразу, то по прошествии некоторого времени начинало казаться смешным. Обычно веселый этот смех возникал в те вечерние часы, когда ужин кончался, а спать еще не хотелось.

Они сидели босиком возле костра, вытянув ноги; мокрые портянки сушились в сторонке, пар шел от сапог, подвешенных на кольях.

Колыванов, более сдержанный по натуре, не принимал большого участия в этих вечерних собеседованиях. Обычно он лежал вверх лицом, закинув руки под голову, подолгу глядя в темное небо, на котором явственно выделялись Большая Медведица и высоко взобравшаяся Полярная звезда. Казалось, он даже и не слышал смешных рассказов, но, когда начинали смеяться все, его тихий, словно потушенный смешок явственно звучал вместе со смехом Баженовой, голос которой в эти часы снова становился звонким и ясным.

Начинал обычно Лундин. Старик словно знал, как нужно усталым людям хотя бы на мгновение отрешиться от мысли о завтрашнем трудном дне и отдохнуть, не думая ни о чем. Поводом для таких разговоров служили события дня. Только происшествия вдруг приобретали неожиданный комический оттенок.

Все видели, например, как в половине дня Чеботарев провалился до пояса в какую-то яму. Все видели, как вдруг побледнело, даже позеленело его лицо, когда из ямы послышался яростный рев медведя, устроившего в ней берлогу. Чеботарев выскочил с такой силой, словно его подбросило в воздух. Лундин, оказавшийся рядом, успел сорвать с плеча ружье, заряженное разрывной пулей, и выстрелил в поднявшегося из берлоги медведя. Как раз этой медвежатиной они только что поужинали, оставив большую часть туши для второй партии. Но теперь, когда опасность была далеко позади, сам Чеботарев с удовольствием хохотал над своим приключением, которое в передаче Лундина выглядело так, словно у Чеботарева с медведем произошел грубый разговор, кончившийся тем, что медведь прогнал непрошеного гостя.

— Здравствуйте вам, грязноват ваш ям, да негде жить нам, — сказал якобы Чеботарев и нечаянно наступил на больную мозоль хозяина.

— Пошел прочь, бродяга, — ответил якобы хозяин и так поддал гостя лапой, что тот подскочил выше лиственницы.

И хотя еще помнилось отчаяние на лице Чеботарева в тот миг, над приключением хохотали все.

Екатерина Андреевна тоже попала под обстрел. Перед самым взгорьем, когда горы Нима были уже отчетливо видны, Баженова увидела на дереве поразительно красивую кошку. Раньше чем подумать, откуда тут может взяться кошка, Екатерина Андреевна ласково позвала ее: «Кис, кис, кис!» Лундин, услышавший непривычные в парме звуки, обернулся к Баженовой и мгновенно взвел курки ружья. Кошка вежливо замурлыкала в ответ, но голос ее оказался слишком громким, а когда она потянулась всем своим черным телом, то оказалась такой громадной, что Екатерина Андреевна отчаянно вскрикнула. Кошка собралась для прыжка, словно стальная пружина, но прыгнуть не успела. Лундин выстрелил.

Екатерина Андреевна не слышала выстрела. Она была в обмороке. Это послужило предлогом для Лундина рассказывать, что чудовищная росомаха умерла от разрыва сердца, узнав, что ее приняли за кошку. И над этим случаем смеялись все, хотя Чеботарев, например, знал, как испугался Колыванов, услыхав выстрел Лундина и увидев упавшую замертво Баженову. Колыванов бросился к месту происшествия с таким криком, что Лундин имел равное право утверждать, будто росомаха умерла от испуга, услышав этот крик. Но никто не вспомнил об испуге, смеялись над происшествием потому, что оно действительно было смешным: как можно в диком лесу принять росомаху за кошку и позвать ее ласковым голосом: «Кисонька, пойди сюда, я дам молочка…»

Но к концу второй недели путешествия смешные рассказы почти прекратились. Изыскатели уставали до такой степени, что предпочитали молча лежать у огня, вытянув ноги, а порой засыпали, не дождавшись ужина. Нужно было становиться на дневку.

12

Утром Колыванов поднял свой отряд раньше обычного. Вышли в темноте.

На недовольное ворчание Чеботарева, — что вышли рано, ночь темная, лошадь черная и не видно, куда сна идет и куда заворачивает, — Колыванов пообещал к вечеру чудо.

Чудо состоялось на берегу реки Дикой.

Екатерина Андреевна, определявшая будущие мостовые подходы к реке, вышла на пойму и вдруг закричала весело, торжественно:

— Свет! Свет!

— Да будет свет! — в тон ей проворчал Чеботарев, пробрался через кусты, как медведь, и вдруг замер. За поймой, на том берегу реки, сияло электрическое зарево.

Да, это был свет! И какой!

Им, привыкшим к дымному мерцанию костра, и не грезилось такое обилие света. Весь берег, казалось, был залит огнями. Первое впечатление было такое, что они видят перед собой город.

Но вот феерическое видение рассеялось, и оказалось, что огней не так уж много, они расположены в одну линию, по-над берегом, потом выяснилось, что освещены только причал над водой да несколько домиков, но все-таки это был свет, и притом электрический.

Колыванов, чуть поотставший, и едва ли не с умыслом, чтобы понаблюдать, как его спутники воспримут это «море света», теперь вышел к ним на пойму и сказал:

— Дикая! Первая крупная станция новой трассы. Стоянка поезда — пятнадцать минут. При вокзале имеется ресторан и гостиница для путешествующих в прекрасное… — Голос у него был веселый, какого Чеботарев давно уже не слышал. Но в этом голосе снова зазвучала горечь, когда Колыванов добавил: — Вот этой станции ваш Барышев и не пожелал заметить!

Он обращался к Екатерине Андреевне, и Чеботареву стало неловко. Ну за что он ее казнит? Ведь она делит с ними все трудности пути, она честно проверяет предложение Колыванова и, конечно, поддержит его, если Колыванов прав. Но по привычке к подчинению промолчал. Зато Лундин ворчливо сказал:

— Ты им сначала покажи, Борис Петрович, нечего огнями приманивать!

Подойдя к берегу, Лундин вскинул ружье и дважды выстрелил.

И, словно их ждали, с того берега тронулась лодка.

Перевозчик ловко загнал лодку на песок острым носом, оперся на шест, насмешливо сказал:

— С опозданьицем вас, Борис Петрович! Охотники-то давно протопали. Помылись в баньке, передневали и пошли три дня назад.

Чеботарев, услышав слово «баня», снова приободрился. С близкого расстояния чудесный город на той стороне реки все уменьшался. От него и всего-то осталось три домика да несколько палаток. Ресторана тут, понятно, нет и долго не будет. Но упоминание о баньке сразу смыло все разочарование. Екатерина Андреевна глубоко вздохнула: неужели возможен отдых? И с каким-то страхом взглянула на Колыванова. Тот заметил этот взгляд, безразлично сказал:

— Здесь будет дневка…

— А как же, — подтвердил словоохотливый перевозчик, — у нас все останавливаются. Вот и нынче человек тридцать ночует. Но Христина Харитоновна ждет, ждет. Целый домик отвела…

— А она разве здесь? — удивился Колыванов.

— Два дня, как приехала проводить экспедицию. Лесозавод, слышь, здесь будет, железнодорожная станция, чудеса да и только! В поход готовится, — как снег выпадет, пойдут парму обмерять. Меня в проводники взяли, — с наивным хвастовством закончил он.

— Уж из тебя проводник! — насмешливо укорил его Лундин. — Если собачьего голоса из деревни не слыхать, тебе сразу знобко становится.

— А кто тут алмазные прииски разведывал, кто? — загорячился перевозчик. — Кто по Ниму тропу проторил? Кто в Колчимские болота твоего сына проводил?

— Значит, Григорий прошел? — встревожился Лундин.

— Я же тебе говорю, три дня назад тронулся. Я их до самой кромки провел. Ног не хотел мочить, а то бы и не отстал. Ноги у меня воды не переносят после алмазных приисков.

Переговариваясь, он стоял, удерживая лодку шестом, а Лундин, Колыванов и Чеботарев укладывали снаряжение. Баженова прошла по воде, перешагнула через борт и уселась на узкую скамейку. Руки упали, спина согнулась. Она была на пределе утомления, когда человек словно бы и не слышит ничего.

И движения она не слышала. Только когда лодка ткнулась в противоположный берег, до нее, как сквозь сон, донесся ровный женский голос:

— Ну, здравствуйте, Борис Петрович! — После паузы: — О, да с вами женщина идет? Как вам не стыдно брать городского человека в такой трудный путь!

Екатерина Андреевна вдруг вскинула голову, как будто услышала сигнал тревоги. На деревянном причале стояла и глядела сверху вниз молодая женщина. Этот взгляд сверху вниз был так неприятен Екатерине Андреевне, что она встала, не замечая протянутой Чеботаревым руки, поднялась на скамейку и сама, без помощи, перешагнула на причал. Тут она оказалась лицом к лицу со встретившей их женщиной, и взгляды их сразу столкнулись, как будто Екатерина Андреевна собиралась помериться с нею силой.

Христина Харитоновна улыбнулась и отвела глаза. Но она, должно быть, умела все примечать, так как сразу послышался ее повелительный голос:

— Зайченко, Пьянков, помогите вынести вещи! Тимох, проводи Колыванова с товарищами в дом… — И так как все делалось незамедлительно, тут же обернулась снова к Екатерине Андреевне и сказала ровным голосом: — А вас прошу ко мне! Представьте себе, меня даже не известили, что в исследовательском отряде идет женщина… Как вас зовут?

— Екатерина Андреевна, — расслабленным голосом ответила Баженова, кляня в то же время себя за то, что не может стоять прямо, говорить твердо, как делает эта неизвестная покровительница. Вон она даже и не назвала себя, будто все ее обязаны знать и уметь навеличивать.

Покровительница взяла Екатерину Андреевну крепкой рукой за руку и повела с собой. Вокруг шли люди, таща рюкзаки и инструменты. Мерно шагал Лундин, будто и не устал; что-то уже рассказывал Чеботарев, Колыванова Екатерина Андреевна не заметила.

Ей вдруг стали противны эти железные люди, которые снова ожили, расходились, хотя лишь полчаса назад были такими же слабыми, как и она. А может быть, их взбодрило присутствие этой женщины?

Она искоса взглянула ка Христину Харитоновну. Глаза от усталости кололо и жгло, словно их засыпало солью. Даже неяркий свет электрических ламп на причале, к которому они так стремились, слепил до боли. Но все-таки Екатерина Андреевна увидела, что проводница ее очень красива. Голова гордой посадки на длинной шее, в косах, из тех голов, которые не клонятся, а разве что падают; сильные широкие плечи при тонкой, девичьей талии; высокая грудь, еще сильнее подчеркнутая ладно пригнанной кожаной курткой, затянутой широким ремнем; узкие брюки, заправленные в щегольские сапожки с маленьким каблуком… Но хотя вся одежда смахивала на мужскую, ничего мужского в обличье — это была настоящая женщина, лишь по прихоти нарядившаяся не в шелка.

И Екатерина Андреевна невольно оглядела себя. Прожженная во многих местах стеганка; тяжелые ватные шаровары, из которых вата лезет во все стороны клочьями; стоптанные бахилы на ногах. Вся она похожа на медвежонка, худого, голодного, только что выбравшегося из берлоги, когда шерсть лезет с него, а ветер качает из стороны в сторону. Ей стало так жаль себя, что из съеденных дымом глаз невольно потекли слезы.

Христина Харитоновна как будто ничего не замечала. Но, вместо того чтобы войти в дом, вдруг остановилась, сказала:

— Мужчины могут немного подождать с баней и ужином. Сначала сходят женщины…

Как-то очень решительно она повернула Екатерину Андреевну на другую дорожку, толкнула низенькую дверь, и они оказались в предбаннике. Усадив совсем ослабевшую гостью на низенький кедровый чурбачок, Христина Харитоновна вышла, даже выбежала, — дробью простучали по деревянному настилу ее шаги, — и тут же вернулась с охапкой одежды, пахнувшей сладким запахом дома, духов, чистоты. Екатерина Андреевна еще только собиралась запротестовать, а ловкие руки хозяйки уже помогли ей раздеться, уже из раскрытой двери баньки хлынул бодрящий запах пара и березовых веников, и Екатерина Андреевна шагнула туда, как в сон.

По-настоящему она пришла в себя, пожалуй, уже в комнате Христины Харитоновны. То есть ей помнились какие-то ощущения и до этого: будто ее мыли и терли, хвалили ее волосы, которые, казалось, не поддадутся никакому гребню, ни частому, ни редкому, столько налипло на них смолы с лиственниц и кедров, хвалили и фигуру, гибкую, до сих пор еще полную, хотя Екатерине Андреевне казалось, что она похудела до того, что кость гремит о кость; помнилось, что она плакала и жаловалась на человека, который не желает понять, что она только его и любит, — зачем бы иначе пустилась она на такие муки… И мягкий женский голос утешал ее, сильные руки помогали ей, добрая речь журчала в ушах, и все это было как сотворение нового мира. Вот в этом новом мире она только и увидела себя.

Она сидела у стола в халате хозяйки, — оказалось, что у них одинаковый рост, одинаковые фигуры, даже волосы на поверку оказались одинаково пышными: темные у Христины Харитоновны и белокурые у Екатерины Андреевны. И зеркало стенного шкафа — как только затащили в эту глушь подобную роскошь! — отражало без лести, что Екатерина Андреевна так же хороша, как и хозяйка. И увидев это, Екатерина Андреевна наконец обрела голос. Первыми ее словами были:

— Может быть, пригласим их к нам пить чай?

Христина Харитоновна улыбнулась, сказала:

— А что же, конечно, пригласим! Выспаться можно и завтра…

Екатерина Андреевна раскраснелась, как девочка, особенно когда Колыванов взглянул на нее безмерно пораженным взглядом, словно не узнавая. Да и Чеботарев, кажется, не узнал свою спутницу по разведке. Только Лундин деловито подсел к столу и принялся с таким вкусом пить чай вприкуску, похрустывая сахаром, что все сразу вспомнили: они же голодны!

А когда Христина Харитоновна поставила на стол пузатый графин водки и бутылку вина, кажется, все единогласно пришли к выводу, что жизнь хороша!

На следующий день они спали до обеда. И тут как будто не обошлось без влияния Христины Харитоновны: никто не стучал под окнами, говорили во дворе только шепотом. Но запахи жареного и пареного были не подвластны приказам. Они пробивались и через закрытые двери, и Екатерина Андреевна проснулась оттого, что можно было опять садиться и есть, а потом можно было снова лечь и спать. И кажется, она была не одинока в этом желании. Во всяком случае, едва она ворохнулась па постели, как за стенкой в соседней комнате послышались голоса.

— Может быть, разбудить ее? — спрашивал Колыванов.

— Подождем еще, — грустно ответил Чеботарев.

И опять у Екатерины Андреевны настроение было какое-то сумасшедшее, девчоночье. Ей захотелось вскочить поскорее, высунуть в дверь еще не проспавшееся лицо со следами сна, аукнуть: «А вот и я!» — и потом уже начать одеваться, торопясь и роняя вещи, зная, что ее ждут.

У постели лежало праздничное платье таких ослепительно голубых тонов, словно его нарочно подбирали под цвет ее глаз. Тут же стояли домашние туфельки, отороченные мехом по голубому бархату. И Екатерина Андреевна не выдержала соблазна.

Умытая, причесанная, наряженная, она распахнула дверь и застыла на пороге в своем ослепительном великолепии. Колыванов расширил глаза и разинул рот, да так и не мог свести челюсти. Чеботарев отпрянул назад и выпалил:

— Как в сказке, ей-богу!

Даже Лундин одобрительно подмигнул маленькими глазками и поспешно отвернулся, тая смех.

Христина Харитоновна, колдовавшая на кухне, уловила это всеобщее замешательство, вошла в комнату, держа запачканные мукой руки впереди. Сейчас она тоже ничем не напоминала ту женщину-амазонку, какой они увидели ее на причале вчера. Уютом и домом веяло от ее передника, от платочка, ушки которого кокетливо торчали над ее веселым лицом. Войдя, она остановилась на полпути и воздела руки вверх:

— Побойтесь бога, Екатерина Андреевна! Вы же их ослепите! А им еще идти да идти!

Пожалуй, напоминание о дальнейшем пути было не к месту, но все засмеялись, заторопились. Чеботарев церемонно подал Екатерине Андреевне руку и повел к столу. Колыванов как-то неловко примостился сбоку стола, Лундин присел на дальний конец.

В течение всего обеда Екатерина Андреевна наслаждалась полным замешательством Колыванова. Он словно бы и голос потерял, все молчал да искоса поглядывал на нее. Христина Харитоновна и так и этак наводила его на разговор, но он упорно отмалчивался.

Только когда Христина Харитоновна спросила, проектируется ли дорога через кордон Дикий, он отважился выпалить:

— Да!

Екатерина Андреевна промолчала. По проекту Барышева кордон Дикий, эта незначительная точка в дальних лесах района, не попадала на трассу. И еще неизвестно, сумеет ли Колыванов победить Барышева. Но Христина Харитоновна сразу оживилась:

— У нас в Министерстве лесного хозяйства ваша докладная вызвала настоящий ажиотаж! Десятки специалистов захотели ехать сюда. Не так уж часто приходится вводить в действие такие большие лесные массивы. Сразу вспомнили и мой проект строительства лесокомбината на Дикой. И кончилось тем, что экспедицию поручили мне…

— Экспедиция? Зимой? — удивилась Екатерина Андреевна…

— А что же? Зимой в лесу еще лучше! Да вы ведь моих орлов и не видели! Я их еще позавчера отправила строить лесные базы, обследовать охотничьи избушки, на которые мы будем опираться. Предстоит к весне закончить полную карту леса, подсчитать количество ценной древесины, решить вопрос о лучшей системе вырубок и засева будущих пустошей… Так что мы тут устраиваемся до весны. А весной, думаю, начнем и строительство комбината… Да мы и не одни тут! В тот день, как мы добрались сюда по воде с нашими грузами, отсюда ушли сразу две экспедиции: одна — на определение места будущего медного рудника, другая — редкоземельцы — в Москву. Они только что закончили свою разведку, повезли доклады…

Екатерина Андреевна удивленно смотрела на Колыванова. Как он ухитрялся внушать другим свою веру? Еще и дорога не намечена, а уже сотни людей что-то делают, в надежде на нее, куда-то едут с экспедициями, планируют заводы, рудники, шахты, прииски…

После обеда Екатерина Андреевна попыталась было заняться хозяйственными делами. Но оказалось, что все ее вещи выстираны, осталось лишь кое-что поштопать. Обожженных кострами штанов и куртки она не нашла: в уголке лежали аккуратно свернутые новые вещи, а под ними — сапожки Христины Харитоновны, которым она так позавидовала вчера.

Переоделись и все остальные члены экспедиции: Христина Харитоновна была щедра…

Лундин набивал рюкзак едой. Чеботарев чистил и проверял инструменты. Колыванов, как только увидел настоящий стол и чернила, линейку и треугольник, так и присох к ним со своими записями. Отсюда этот краткий отчет можно отправить, все будущие записи придется сдать самому по окончании похода.

Екатерина Андреевна заскучала было, но хозяйка и тут пришла на помощь:

— Что, ваши рыцари ни за что не позволяют браться? А вы махните рукой на их рыцарство и помогите. Лундин старый таежник, ему помогать не надо, из вежливости стерпит, а потом все, что вы сделаете, станет переделывать, — зачем человеку двойную работу задавать? А вот Чеботареву помочь не грех, да и Борису Петровичу с его записями за день не справиться…

Это был хороший совет, и едва ли он был подан без умысла. Кончилось тем, что через полчаса Екатерина Андреевна сидела рядом с Колывановым и чертила по его наброскам схемы и кривые, а Чеботарев ходил из дома и снова в дом, откровенно завидуя начальнику.

Поэтому, когда за ужином Колыванов завел разговор, что Екатерине Андреевне лучше бы теперь остаться и подождать Иванцова, даже Чеботарев заступился за нее. А подняв глаза на Христину Харитоновну, она увидела в ее умных глазах хитрую усмешку. «Уж если догонять взялась, не останавливайся!» — вот что она прочла в этой усмешке. И поторопилась возмутиться: как, ее пытаются оставить на самом ответственном переходе?

Но как ей хотелось, чтобы ее оставили. Ведь ничего же она не добилась за эти две недели! Так чего же ожидать? Неужели она сумеет когда-нибудь растопить ледяное сердце Бориса?

В эти минуты она забыла начисто, что сама же превратила это сердце в лед.

Но позже, когда они с Христиной Харитоновной легли спать, когда умолкли голоса мужчин в соседней комнате, хозяйка вдруг сказала:

— Иглой дорогу не меряют, Екатерина Андреевна! Ведь видно, за кем вы гонитесь! А погоня тогда и сильна, когда догоняет, а той погони, что отстает, не боятся… Ведь видно же, что он вас любит! Или сказать боится?

— Да муж он мне, муж! — сказала Екатерина Андреевна и заплакала.

— Так это вы его и ограбили? — вдруг с холодной яростью произнесла хозяйка. — А я-то подумала, кто это все тепло у него в душе выстудил! Говорили мне, что его жена бросила…

— Но ведь это только ошибка! Понимаете, ошибка!

Христина Харитоновна долго молчала. Баженова поняла, что с ней не хотят больше говорить. Опять она лежала с заплаканными глазами, где-то за ушами щипало от соли. Она боялась шевельнуться, чтобы лежащая на соседней кровати хозяйка не посчитала ее за нищую, просящую жалости. Но вот Христина Харитоновна заговорила снова:

— За ошибки тоже судят! Я видела, как это бывает. Сама чужой ошибкой воспользовалась… Мой будущий муж, Нестеров, геолог, с невестой сюда приехал… А она затосковала по столице, по культуре, по ленивой жизни… Забыла, что мужчины — это открыватели. И поверить ему не хотела… А я поверила…

— И что же? — тихо, боясь вспугнуть эту откровенность, спросила Екатерина Андреевна.

— А вот так: та уехала, а мы… ну что же тут скажешь?[2] Мы продолжаем искать жизнь потруднее, дела поважнее. Это ведь в кровь входит, душу завораживает — искательство-то… У меня вон уже двое детей, а в Москве-то мы по-прежнему бываем три месяца в год. А в этом году и того меньше пробыли. Я только сюда прибыла, а муж, — он теперь редкими землями занимается, — шесть месяцев поработал и с отчетом в тот же день уехал. И не знаю, пустят его сюда на зиму или оставят в министерстве. И все из-за вашей дороги! — уже шутливо добавила она. — Просто с ума посходили люди — и геологи, и металлурги, и мы, лесовики! Всем хочется страну новыми подарками обрадовать… Ну, спите, спите, вам завтра в дальний путь, — заторопилась она.

Екатерина Андреевна помолчала и вдруг спросила:

— А может он простить, как вы думаете?

— Я, милая Екатерина Андреевна, не гадалка, — суховато ответила хозяйка. Но, видно поняв, как нуждается гостья в утешении, более мягко добавила: — Но есть у нас, уральцев, на этот случай присловье: «Трудна путина, да душа едина!» Вот если так случится…

— Спасибо вам, Христина Харитоновна! — тихо промолвила гостья и умолкла. Но хозяйка чувствовала, что Екатерина Андреевна все лежит с открытыми глазами и глядит, глядит в плотную темноту, будто силится разглядеть свою будущую судьбу. Только дано ли смятенному духом человеку представить свое будущее?

13

И вот все надежды оборвались…

Екатерина Андреевна, вглядываясь, еще долго видела мелькавшие меж деревьев фигуры мужа и Чеботарева. Лундин ее не торопил.

Отныне пути ее и мужа разминулись навечно. И Екатерине Андреевне представилось, что вот так всю жизнь Колыванов будет пробираться между людей, спорить, торопиться, доказывать свое, не думая о покое, о радостях жизни… Нет, он тоже будет радоваться. Это будут радости побед, радости открытий, радости свершений. Только о личной жизни ему некогда будет подумать…

Может, и лучше, что все это наваждение окончилось?

Она не вздыхала, не плакала, как, возможно, ожидал Лундин, — что-то уж очень усердно старик затесывал лесину, отделяя щепу за щепой тонкими слоями, будто собирался писать не единственный экспедиционный знак, а длинное письмо обо всем, что произошло тут, на последнем совместном привале. Старик не оглядывался на Екатерину Андреевну, ждал, должно быть, когда она передумает все свои горькие женские думы и сама окликнет его. Так вот нет же, не станет она плакать!

Ну что же, миссия ее окончена! Она может возвращаться в уютный, обжитой мир, пусть уж такие упрямцы, как ее бывший муж, продолжают работу открывателей. Надо думать, что обратный путь будет легче, — есть готовая тропа, впереди снова отдых на кордоне Диком, в гостеприимном доме Христины Харитоновны, а там, глядишь, встреча с отрядом Иванцова. Иванцов не откажет, наверно, дать лошадь возвращающейся с разведки заместительнице главного инженера Барышева, и тогда весь этот путь, отнявший у них три долгих недели, Екатерина Андреевна проделает в пять-шесть дней…

Нет, она не бежит от спора, в который ввязалась с женским безоглядным безрассудством! Она придет к начальнику и выложит ему все, что продумала, увидела, поняла. Конечно, проект Барышева следует похоронить, подождать результатов разведки Колыванова… И ее еще, наверно, будут ставить в пример, хвалить на всевозможных совещаниях, говорить: «А, это та, что прошла через парму? Молодец женщина!» И у нее будут поклонники, вздыхатели, — ведь теперь она свободна! Свободна совсем, свободна от опеки Барышева, свободна от уз замужества… Не напрасно же, должно быть, предки назвали брачный союз таким странным словом «узы»! Они-то знали, что такое узы, узилища, узлы… А впрочем, узел-то развязался…

Почему-то подумалось, как странно противоположны могут быть характеры людей. Вот Колыванов и Барышев… Они как будто стоят на разных полюсах, им никогда не понять друг друга. И в то же время сами они являются притягательными центрами для людей. Только и притягиваются к ним разные люди, и одна группа не походит на другую. Возле Колыванова — искатели, борцы за справедливость, за правду, а возле Барышева… И вдруг поняла, что так сопоставлять опасно! Получается, что вокруг Барышева собираются дельцы, ловкачи, ленивцы, — эти качества не так уж противоположны, как многие думают. Делец для себя — частенько ленив для друзей и для дела! Так кто же она-то сама, если возвращается в ту самую орбиту, которая вращается вокруг Барышева?

И странно, эта мысль оказалась так горька, что старик Лундин, если он того ждал, дождался наконец, когда по исхудалым, обветренным щекам Баженовой покатились скупые слезинки. Впрочем, Екатерина Андреевна тут же смахнула их и жестким, «командирским», как определил старик, голосом сказала:

— Пора идти, Семен! Долго ты там будешь возиться?

Как будто и не она совсем стояла слабая, побежденная, изгнанная. Старик усмехнулся про себя, сунул топор за пояс, вскинул поудобнее мешок за плечами и зашагал впереди, чтобы женщина не боялась, — не подглядит! — чтобы могла выплакаться, коли уж слезы набегают на глаза.

А Екатерина Андреевна, еще раз взглянув со взгорка, как нарочно, увидела далеко-далеко выходящие на поляну две маленькие фигурки, беспомощные и такие слабые в этом лесном одиночестве, что у нее сразу заломило в висках от боли и сочувствия.

Чеботарев и Колыванов ничего уже не видели, кроме леса впереди.

Шли они быстрее обычного. Может быть, потому, что раньше их задерживала забота об Екатерине Андреевне, а скорее всего потому, что оба были сердиты. Чеботарев злился на начальника, а на что и на кого злился начальник, ему было все равно.

Они шли молча, на небольшом расстоянии друг от друга, перекликаясь только по деловому поводу — где лучше поставить знак для Иванцова, как правильнее перекинуть кривую, чтобы избежать высокой насыпи, потому что уперлись в лога… Оба словно бы и не вспоминали об ушедших.

Но это только казалось.

Мысли их то и дело соскальзывали с привычного пути и обращались назад, туда, где сейчас шли Екатерина Андреевна и Лундин. Чеботарев вспоминал каждое слово Баженовой и видел теперь, как несправедлив был Борис Петрович к своей жене, клял себя за то, что не вступился за нее, пусть бы хоть насмерть пришлось поссориться с начальником. Иногда он ворчал:

— Подумаешь, есть нечего! А если есть нечего, так вчетвером-то еще легче! Лундин бы что-нибудь придумал…

Но слова эти он произносил про себя, — все равно ими уже не поможешь! Это только его личное мнение, которое он выскажет когда-нибудь потом, когда они выберутся из пармы…

И опять это «когда выберутся» вставало непреодолимой стеной леса, холода, сумерек, которые в бессолнечный день словно бы отстаивались в лесу, чтобы потом, к вечеру, хлынуть на запад и заполнить весь мир.

Около двух часов дня Чеботарев увидел впереди дым. Дым поднимался где-то в вершине лога, вдоль которого они пробирались, исследуя увалистую террасу. Колыванов решил в этом месте вывести трассу на подъем, и оба разведчика находились на самой высокой точке террасы. Дым возник неожиданно, он повис среди невысокого кустарника, которым зарос лог, словно там только что разожгли костер. В бледном безветренном небе этот дымок выглядел как сигнал приветствия.

Чеботарев остановился так, словно споткнулся. Колыванов, нагнавший его, тоже вгляделся в даль.

— Дым… — тихо сказал Чеботарев. — Напрасно мы Екатерину Андреевну назад отправили…

— Почему напрасно? — спросил Колыванов.

— Да ведь люди там! — с ударением сказал Чеботарев.

— Ну и что же?

— Помогут! Как на Дикой… — уверенно ответил Чеботарев.

Колыванов промолчал, измеряя глазом расстояние до дыма.

— Километра три, — сказал наконец он. — Если идти туда, трассу придется оставить. А мы могли бы сегодня сделать еще километров восемь.

Чеботарев вдруг почувствовал глухое раздражение.

— Да ведь там, может, охотничье зимовье! — настойчиво сказал он. — Если у них, скажем, нет печеного хлеба, так можно хоть мукой или сухарями разжиться…

— Охотники сюда не заходят, — сухо пояснил Колыванов. — Скорее всего это хищники по золоту. А у них не очень разживешься!

И тут Чеботарев, душа которого требовала сугрева в разговоре, в шутке, в компанейской ночевке у людного огня, сердито сказал:

— Совсем вы очерствели душой, Борис Петрович! Не мудрено, что ни простить, ни понять никого не можете!

Колыванов вздрогнул, но не ответил. Выдернув топор из-за ремня, он с такой силой ударил по лесине, оставляя метку, что сколол щепу чуть не вполдерева.

Он засек ромб направления на дальний костерок, поправил мешок на плечах, сказал:

— Пошли!

Чеботарев зашагал за ним, но почему-то уже не испытывал никакого удовольствия от того, что будет ночевать у чужого огня.

Путь оказался долгим и утомительным. Они скатывались с увала все ниже в долину, и все гуще рос тут нежилой, неохотничий лес: урманная заросль ольхи, ветлы, мелкого пихтарника. Устав от молчания, Чеботарев спросил:

— А почему вы считаете, Борис Петрович, что золотнишники нам не помогут?

Это был призыв к примирению, извинение, просьба о прощении. Колыванов оглянулся, хмуро улыбнулся, сказал:

— Плохо тебя жизнь трепала, Василий! Отнюдь не все люди — твои друзья!

С этим Чеботарев согласиться не мог. Обрадованный тем, что Колыванов как будто забыл его злые слова, он принялся разубеждать инженера:

— Нет теперь человека, которому наше дело было бы безразлично. Стоит сказать, что будущую трассу разведываем, каждый с охотой поможет. Времена не те, и люди теперь стали другие!

Колыванов опять оглянулся, спросил:

— Откуда же Барышевы берутся?

— Ну, вы скажете… — забормотал сбитый с толку Чеботарев.

Колыванов сухо пояснил:

— Если там золотнишники, им благотворительностью заниматься не с руки. Люди идут в тайгу тайком, все припасы несут на себе. У них одна забота: поработать неделю, другую. А тут придут чужие люди, объедят и уйдут… Да золотнишник скорее умрет, чем допустит постороннего человека к своему тайнику.

— Ну, если так, — сказал Чеботарев, похлопав по прикладу ружья, — мы здесь сами представители закона!

— Ты и в самом деле не вздумай угрожать! — рассердился Колыванов. — Золотнишнику легче тебя выследить и пустить пулю в затылок…

Тут они снова увидели дымок. Он оказался почти рядом, на берегу речки, что петляла по дну лога.

Весь берег речки был покрыт ямами, похожими на медвежьи копанки. От каждой ямы к речке шла тропа, по которой золотнишник носил породу для промывки. Одну за другой миновали путники эти ямы, подвигаясь все ближе к костру. Вдруг Чеботарев тронул Колыванова за руку, шепнув:

— Знакомый…

Они увидели золотнишника, работавшего на речке. Высокий, худой, с длинной шеей, на которой торчала маленькая, похожая на змеиную, головка, человек возился возле вашгерда, сколоченного из расколотых пополам лесин, снимал добычу. Он только что вынул рогожу со дна ящика, на которой скапливалось золото при промывке, и готовился перенести ее к огню, как Чеботарев, обойдя Колыванова, сделал шаг из кустов и негромко сказал:

— Бог на помощь, товарищ Леонов…

Леонов, не распрямляясь, опустил рогожку на землю, вильнул длинным телом в сторону и вдруг выпрямился, подняв ружье, которого Чеботарев до этого у него не видел. Теперь он стоял спокойно, только выпуклые глаза его бегали из стороны в сторону, словно ища, откуда еще может грозить ему опасность. Он вглядывался в нежданных гостей, выставив ружье, быстро-быстро поводя глазами.

— А, железнодорожнички! — вдруг сказал он совершенно спокойным голосом, который так не вязался с этим направленным на Чеботарева и Колыванова ружьем. — Привет и поклон. Проходите, гостями будете, а водки поставите — хозяевами станете… Далеко ли с попутным ветром идете?

— На Алмазный, — сказал Чеботарев, беря инициативу разговора в свои руки. — А ты что, пенки снимаешь?

— Какие пенки, — спокойно ответил Леонов. — Видишь, земля ничейная, кто первый палку взял, тот и капрал, а у кого ружье, тот и вовсе хозяин. Табачку нет ли, железнодорожник?

— Как не быть, — невозмутимо сказал Чеботарев. — А у тебя свежего хлеба не найдется? Сухари до смерти надоели…

— Лепешки вчера пек, да без соли, — с сожалением ответил Леонов.

— Соли у нас ворох, есть и порох, — сказал Чеботарев.

Леонов опустил ружье и шагнул вперед, загораживая рогожку с намытым золотом.

— Что ж, милости прошу к нашему шалашу, — лениво сказал он, показывая дорогу мимо себя туда, где чернело устье шалаша. — Проходите, гости богоданные… Только дай табачку на цигарку, служивый, а то две недели не куривши в парме…

Чеботарев щедро отсыпал ему табаку на клочок газеты и прошел за Колывановым. Шалаш Леонова был сделан из пихтовых веток, кое-как, по всему было видно, что золотнишник думал только о работе. Сбросив мешки у входа, они вошли и присели на пеньках возле дымокура.

Хозяин замешкался.

— Убирает золотишко… — шепнул Чеботарев, но Леонов уже подошел к шалашу. Должно быть, он хранил свои припасы где-нибудь на дереве, потому что в руках у него были две лепешки, испеченные в золе.

— А вы, товарищ начальник, что ж молчите? — спросил он. — Неужели и вправду такое чудо будет, что сюда пройдет чугунка?

— Пройдет, — нехотя ответил Колыванов.

— Значит, совсем нам вольной жизни не станет?

— А кто тебе мешает? — спросил Чеботарев. — Парма велика. Пойдешь в другую сторону.

— Места привычные больно, — с сожалением сказал Леонов.

— Видать, золотые?

— Не так чтобы золотые, а кормят…

Гости неторопливо ели лепешки, стараясь не показать голода. Леонов внимательно оглядывал одежду и оружие незваных гостей, их истощенные лица.

— Так вдвоем и ходите? — спросил Леонов.

— А что?

— Трудная дорога на осень глядя… Да и припасу у вас немного.

— Идти легче, — ответил Колыванов. — Ты и вовсе один ходишь…

— Мое дело такое, чужой глаз блесну гонит…

— Так и прячешь от всех места?

— Зачем прятать? Вот закончу работу, заявку подам. И мне хорошо, и государству не обидно. А вы как, с ночлегом или дальше пойдете?

Чеботарев хотел ответить на вопрос, но Колыванов опередил его:

— Отдохнем, если не помешаем…

— А чем вы помешаете? Я работу почти кончил, пора к жилью подаваться, неравно еще замерзнешь в лесу. Да и веселее с людьми…

— Если к жилью подаешься, не оставишь ли нам из запасов кой-чего? — оживляясь, спросил Чеботарев.

— Какие у меня запасы? Что на плечах нес, то и было, а охота нынче плохая, все приел…

— Да нам много и не надо, муки бы несколько килограммов…

— А она здесь на золото меняется. Сколько муки, столько и золота.

— Ну, золота у нас нету…

— А к чему вам мука тогда? Если бог милует, так выйдете, а нет, все равно останетесь. Я к божьей воле руку прилагать не стану…

Чеботарев удивленно поглядел на его спокойное лицо и невольно потянулся к ружью. Леонов стоял недвижно, только глаза его все бегали, словно им было тесно на маленьком этом личике.

Колыванов положил руку на ружье Чеботарева, словно успокаивая его. Леонов опустился на корточки, дымя цигаркой.

— А что ты нас отпеваешь раньше времени? — спросил Чеботарев.

— Мешки под глазами, служивый, и ноги, поди, распухли. Тайга знает, как себя показывать. Да вы спите, граждане, отдыхайте, вечером чаю попьем, а мне работать надо…

— Ну тебя к черту, еще пристрелишь сонных, — брезгливо сказал Чеботарев. — Мы лучше пойдем. Так не дашь муки?

— И рад бы, да достатков нету, — сказал Леонов. — Ну отдыхайте.

Сказав это, он исчез, словно провалился. Чеботарев взглянул на Колыванова.

— Я бы пригрозил ему ружьем и посмотрел, какие у него запасы, — хмуро сказал он.

— Ни в коем случае! — сказал Колыванов. — Отдохнем немного, потом поговорим с ним.

— Разговор с таким подлецом короткий…

— Ты же не на фронте, Василий!

— Хуже в десять раз. На фронте такой сукин сын сидел бы в окопах напротив нас, там и разговор был бы проще.

— Попытайся уговорить добром…

— Эх, Борис Петрович, когда Лундин о добре говорил, не таких подлецов имел в виду… Что это он затих? Посмотреть, что ли?

Чеботарев вышел из шалаша, оглядывая мутную речку и пустой берег. Вдруг он вскрикнул, лихорадочно сдергивая ружье с плеча. Колыванов, которому из шалаша были видны только плечи и голова Чеботарева, вскочил и выбежал к нему. Чеботарев яростно ругался, поворачиваясь с ружьем в руках. Колыванов увидел свой вещевой мешок, сброшенный у входа в шалаш, увидел примятую траву там, куда бросил мешок Чеботарева, но этого мешка не было.

— Украл, украл, подлец! Сволочь! Уморить нас вздумал в тайге! Слышите, Борис Петрович? А вы хотели говорить с ним миром? Где его теперь искать? Где? — Он кинулся в лес вдоль берега, крича изо всей силы: — Леонов! Леонов! — потом выстрелил из одного ствола, но лес молчал.

Все следы золотнишника кончались возле речки, у вашгерда, с которого он снял последнюю блесну. Внимательно разглядывая деревья возле места промывки, Колыванов увидел помост на лиственнице, где Леонов хранил свое имущество, но помост был пуст. Должно быть, мысль о краже мелькнула у Леонова мгновенно, как только он увидел путников. Велика была, наверно, уверенность Леонова в том, что они никогда уже не выберутся из тайги, если он пошел на такое дело… А может быть, он еще здесь и ищет случая выстрелить из засады, чтобы вернее закончить свое подлое дело? Так он сразу решит два вопроса: золотое место останется для него, а остатки продуктов, которые нес в мешке Чеботарев, спасут его жизнь, если он, затянутый золотишком, пропустил уже все сроки возвращения. Недаром же он выбрал для кражи именно мешок Чеботарева, в котором мог прощупать вяленое мясо и соль.

Колыванов зябко повел плечами, оглядываясь кругом. Но лес молчал. Только где-то вдали бесновался Чеботарев, ища следов, которых не осталось в лесу, как не остается следов на воде…

Выждав паузу, Колыванов окликнул Чеботарева. Василий вернулся не скоро. Лицо его потемнело, мешки под глазами выступили отчетливее.

— Что будем делать, Борис Петрович? — спросил он.

— Пойдем на трассу, — ответил Колыванов.

Они осмотрели шалаш Леонова, нашли в нем забытый золотнишником мешок из-под сухарей, в котором было с килограмм хлебных крошек, ржавый котелок. Кончив осмотр, Чеботарев даже успокоился и сказал:

— Черт с ним, с подлецом! Конечно, если я его увижу на расстоянии выстрела, то в милицию жаловаться не пойду, а сразу пристрелю, но мне вот эти хлебные крошки сейчас дороже моего мешка. Одно жаль: в мешке была восьмушка махорки.

— Ну, как тебе понравилось знакомство с золотнишником? — спросил Колыванов, когда они уже отошли от стоянки Леонова.

— Это же не человек, а волк! — с искренним удивлением сказал Чеботарев. — Как же вы допустили, Борис Петрович, чтобы я стал с ним разговаривать?

— А если бы я остановил тебя, не пустил, было бы лучше?

— Да, тут вы тоже правы… — сквозь зубы сказал Чеботарев. И вдруг обеспокоенно спросил: — А что это он насчет мешков под глазами и опухолей плел? Неужели надеялся, что мы и впрямь из пармы не выйдем?

— Это он к тому говорил, что у тебя были мешки под глазами, а у него наши мешки под ногами, и мы ничего не видели, — невесело пошутил Колыванов.

Но Чеботарев задумался, ничего не ответив на шутку. Уже значительно позднее, когда они снова выбрались на трассу, Колыванов услышал, как он бормочет:

— Врешь, длинношеий черт, я тебе не сдамся! Я все вытерплю, а тебя все-таки поймаю…

В этот день они прошли по заданному направлению всего десять километров.

14

Весь следующий день они шли по умершему лесу.

Миллионы кубометров поврежденного вредителями леса. Стоящий на корню и падающий от ветра, от прикосновения лес. Голый, серый, поднимающий сбои закостеневшие ветви, как когти, царапающий, беззвучный лес.

В этом мертвом мире трудно было думать о жизни. И путники шли молча. Чеботарев рубил тропу, так как упавшие стволы преграждали путь, громоздясь подобно завалам, какие когда-то делались против танков. Колыванов работал с инструментами.

В этот день они впервые начали курить мох. И не столько голод, сколько отсутствие табака делало их путь таким тяжелым, их самих такими раздражительными.

К вечеру они выбрались из мертвого леса. И, увидев зеленые деревья, колючие заросли можжевельника, который на Урале называют вереском, они воспрянули духом, словно вечная зелень холодного, продрогшего от заморозков леса давала им какое-то утешение. Трудно понять, почему человек так склонен утешаться временными переменами, хотя и знает, что они не могут дать ему ничего. Ведь в живом хвойном лесу, переплетенном ползучими растениями, связанном в неразрывный клубок именно этой жизнестойкостью каждого отдельного деревца и кустика, идти становилось значительно труднее, а между тем они были рады тому, что лес жив, словно эта тайная сильная жизнь давала надежду, что выживут и они, усталые, полуголодные люди.

Темнота застала их в такой глухомани, что трудно было найти место для ночлега. Однако пробиваться дальше было нельзя, и они развели костер там, где она их застигла.

Первый раз они ужинали без соли. Сварили, бросив в суп горсточку крошек, двух кедровок, застреленных Колывановым. Но еда не насытила, только согрела. Они лежали возле костра, который горел между ними, и молчали. Теперь молчание стало привычным для них.

Вдруг Колыванов зашевелился и сел. Он протянул руку вверх ладонью, затем встал, втягивая сырой воздух, словно принюхиваясь к нему. Чеботарев смахнул какую-то холодную паутину, внезапно накрывшую лицо, и тоже приподнялся. Шел снег.

Тяжелый, сырой, он падал крупными хлопьями, первый снег зимы. Колыванов отошел от костра, наклонился к земле и ощупал ее. Снег не таял, он покрывал травы и сучья, мох и хвою ровным плотным слоем. Колыванов вернулся к огню, сел на сухую подстилку, охватив колени руками.

— Снег, — сказал он устало.

— Стает, — предположил Чеботарев.

— Ненадолго, — ответил Колыванов.

— Теперь осталось шестьдесят три километра, — утешил его Чеботарев. — Все равно дойдем.

— Видишь ли, Василий, если говорить правду, я боюсь, что мы не выдержим. Что-то такое произошло со мной. Раньше я бы мог вылечиться от такой болезни. Пошел бы к начальнику строительства, попросился бы бригадиром и стал работать, как все, а теперь…

— А что теперь? Здесь вы, Борис Петрович, тоже стали рядовым. Здесь от такой болезни и лечиться легче, — с беспокойством заговорил Чеботарев. — А возвращаться нам все равно далеко, да и стыдно перед лесом отступать…

— Не стыдно, — устало сказал Колыванов, — не стыдно, а нельзя. Если мы отступим, Барышев поведет трассу неправильно…

— Так в чем же дело? — вызывающе сказал Чеботарев. — Если вы это знаете, как же можно говорить об усталости? Это что же, сдаваться, что ли? Эх, Борис Петрович!

В неровном отблеске огня Чеботарев увидел, как на лице Колыванова появилась насильственная улыбка. Потом оно стало спокойнее.

— Значит, сдаваться не станем, Василий?

— А раньше сдавались? — задорно сказал Чеботарев.

— Ну, смотри, Василий, этот разговор был последний. Больше говорить не станем. Будем идти.

— Есть идти, Борис Петрович! — воскликнул Чеботарев, счастливый тем, что тяжелый разговор закончен.

Они ложились спать, когда в лесу послышался треск сучьев. Подстегнутые этой неожиданной опасностью, они приподнялись, хватая ружья. Из леса в освещенный костром круг выходили две согнутые фигуры. Хрустел валежник. Колыванов вскочил на ноги. Чеботарев взвел курки.

— Вот они где, — сказал усталый голос Лундина. — Нашли пропажу!

Он сбросил мешок к огню и стоял, покачиваясь на коротких, широко расставленных ногах. Рядом с ним стояла Екатерина Андреевна.

Чеботарев, испуганно рассматривавший пришельцев, вдруг нагнулся к мешку, потрогал его и закричал, вскочив на ноги:

— Мой мешок! Мой! Где вы его достали?

— Что ж, товарищ начальник, плохо гостей встречаешь? — спросил охотник, не обращая внимания на Чеботарева, уже открывавшего мешок. — Али гостям не рады?

— Почему вы вернулись? — сухо спросил Колыванов.

— Пословицу вспомнили, что одна головня и в печи не горит, а две и в чистом поле курятся… Да и вещички ваши вам, поди-ко, пригодятся, думали…

— Василий, налей им чаю, — сказал Колыванов. — Где Леонов?

— Отпустил, — хмуро ответил охотник. — Не хотел руки марать, да и грех на душу принимать тоже не следует. Отдал ему ружье с дробовыми патронами, чтобы он, черт длинный, не вздумал нас пострелять, а вещи ваши взял.

— Как вы его нашли?

— Он сам на нас наткнулся. Тоже на огонек вышел. После-то пополз было обратно, да я его уже учуял. Пострелял он малость, да все обошлось. Сдался.

— Что ж ты его добром да лаской не приветил? — язвительно сказал Чеботарев, с наслаждением закуривая махорку, которую немедленно достал из мешка. — Ты же проповедовал, что доброй душе другие души открываются? Заглянул бы в его душу… Она, видать, добрая, — гляди, пол-осьмушки табаку нам оставил. Как ты думаешь?

— Черна больно, — сухо ответил охотник. — Садитесь, Екатерина Андреевна, вон и чай готов…

— Садитесь, садитесь, — заторопился Колыванов, подбрасывая дров в огонь. — Здоровы?

— Ничего… — ответила Баженова. Села к огню, вытянув ноги, и тихо добавила: — Это от испуга. Я думала, что Леонов лжет, будто вы ушли дальше… Ваш мешок у него, бегающие глаза его, эта стрельба…

Она низко опустила голову, всхлипывая обиженно и горько, как плачут дети. Колыванов закашлял. Охотник примирительно сказал:

— Сморилась женщина. А в лесу бы и не отличил от мужчины. Идет и не жалуется. Так какие у вас планы, товарищ начальник?

— Идти вперед, и как можно быстрее…

— Вот и мы с Екатериной Андреевной такой же мысли придерживаемся. Однако спать надо, утро вечера мудренее…

Он ни слова не сказал о том, какие страшные минуты пережила Екатерина Андреевна там, в парме, когда они увидели Леонова. И женщина была благодарна ему за молчание…

Леонов вышел на них во время короткого их привала у родника на охотничьей тропе. Он опешил, увидев людей, и отпрянул в сторону. Но зоркие глаза Лундина приметили зеленый вещевой мешок Чеботарева, когда золотнишник повернулся спиной. Лундин сдернул ружье, крикнул:

— Стой! — и выстрелил поверх головы Леонова.

Леонов пригнулся в кустах и разрядил оба ствола, не целясь, по огоньку, который развел Лундин. Екатерина Андреевна слышала, как противно шмякнули надрезанные пули, попав в толстенную сосну. Видно, Леонов был слишком испуган, если так неловко обезоружил себя. Лундин воспользовался тем, что золотнишнику пришлось перезаряжать ружье, одним прыжком нагнал его, и тот поневоле поднял руки.

Пока шел короткий допрос, пока Леонов уверял, что Колыванов и Чеботарев ушли живые и здоровые, Екатерина Андреевна едва дышала. Но Лундин, проверив мешок Чеботарева и не найдя в нем ни одной вещи, которую можно было посчитать за колывановскую или за снятую с Чеботарева, презрительно вернул Леонову его ружьишко, только отнял почти все патроны.

— Хватит с него и по одному на день! Умнее будет! — проворчал старик.

Леонов исчез, скользнув, как змея, тощим телом через кусты. Только тогда Екатерина Андреевна опомнилась:

— Зачем вы его отпустили? Ведь он же покушался на вас! И на них!

— Он и на вас покушался, — усмехнулся старик.

— Так почему же вы отпустили?

— А что я должен был с ним делать? Заарестовать и вести через всю парму под конвоем? Да лешак с ним, пусть сам выбирается, если сумеет!

Только тут Екатерина Андреевна спохватилась, что Колыванов и Чеботарев ограблены…

Она вдруг поспешно вскочила, стала укладывать свою поклажу, шепча как во сне:

— Скорее, скорее!

— Да что с вами, Екатерина Андреевна?

— Мы должны их догнать! Должны им вернуть!

Старик попытался уговорить ее заночевать: днем будет легче догонять, — с тем, что догонять надо, он согласился, — но Екатерина Андреевна была неумолима. Ей все казалось, что Колыванов и Чеботарев отчаются, оставшись почти без еды, что они, может, уже повернули обратно. И хотя старик доказывал, что Борис Петрович от своего не отступится, ей почему-то казалось совершенно необходимым вот сейчас же, немедленно оказаться рядом с Колывановым, убедить его, что ничего не случилось, что он может продолжать свой путь.

А когда они, уже ночью, увидели огонек колывановского костра далеко от того места, где искателей ограбил Леонов, она вдруг опять смутилась, будто совершала что-то недозволенное. Но тут уж Лундин не стал считаться с ее настроениями, пошел прямо к огню.

И вот они снова были вместе, и Лундин приказывал!

— Спать, спать!

Он потянулся и сладко зевнул, словно и не было никаких опасностей впереди, и, странное дело, всем стало спокойнее от этого его тона, от усталого сладкого зевка, от движения его большого тела.

На следующий день они вошли в горы.

С утра снег начал таять. Земля насытилась водою, желтые травы, примятые снегом, выпрямились и хлестали мокрыми охвостьями по лицу, люди шли словно по горло в воде.

К счастью, вечером начало примораживать, а на следующее утро ударил такой мороз, что земля под ногами зазвенела, как металлическая. Но вместе с морозами начались утренние туманы, похожие на молоко, такие густые, что работать приходилось на ощупь.

Больше всего донимал голод. Дичь улетала от морозов к югу, в низины, и жировала на последних незамерзших озерцах и курьях. Лундин целыми днями таскал ружье на весу, но ничего не мог добыть.

При входе в ущелье они снова разделились. Колыванов, один, ушел вперед исследовать это ущелье, а Чеботарев, Баженова и Лундин остались разбивать кривые на подходе. Ущелье далеко не совпадало с трассой, хотя с воздуха казалось, что оно составляет прямую.

Они карабкались по валунам, сорвавшимся с невысоких, но почти отвесных скал, покрытых белой изморозью. Чеботарев отстал от спутников, вычерчивая карту подходов. Лундин и Екатерина Андреевна были далеко от него, когда он услышал крик. Баженова падала с узкой кромки скалы, цепляясь руками за камень. Лундин прыгнул с валуна, на котором стоял перед этим, и бросился к ней. Чеботарев уронил карту и побежал, перескакивая с камня на камень. Екатерина Андреевна сидела у скалы, прислонясь к ней; охотник стоял над нею, потом начал медленно опускаться на землю.

Когда Чеботарев подбежал к ним, они еще молчали. Но по бледным их лицам, по тяжелому дыханию Чеботарев понял, что случилось несчастье.

Лундин, приняв на руки сорвавшуюся Баженову, сломал ногу. Он тихо покряхтывал, ощупывая голень. Мелкий пот катился по его обросшему бородой лицу. Екатерина Андреевна испуганно поглядела на Чеботарева и сказала:

— Я не виновата… Я поскользнулась…

Чеботарев с горечью подумал о том, что она говорит, как провинившаяся девчонка. Маленькая девочка. Девочка говорит маме, что она не виновата. Виновата чашка, которая сама выпала из рук. Так сказала эти слова Екатерина Андреевна.

— Хрустнула, проклятая, — сказал Лундин. — Вот какие дела, товарищ Чеботарев…

Баженова отвернулась, закрыв лицо руками. Но Чеботарев все равно видел, как катились слезы между пальцами, как на потемневших от копоти щеках появились светлые полосы.

Он приподнял Лундина. Баженова подставила свое плечо старику.

— Идти можешь? — спросил Чеботарев.

— От печки до полатей, — ответил Лундин, пытаясь еще шутить.

Они прошли так ко входу в ущелье. Здесь Чеботарев посадил старика возле скалы, ушел куда-то и вернулся с лубками, содранными с березы. Осторожно сняв сапог с ноги Лундина, он сильно дернул эту сломанную ногу, отчего охотник сначала закричал, а потом сконфуженно заговорил:

— Ты бы хоть предупредил, черт здоровый.

— Еще больнее было бы…

Чеботарев быстрыми и ловкими движениями забинтовал сломанную ногу, наложив на нее лубки, достал из кармана кисет с табаком и бережно разделил махорку на две равные кучки.

— Отвернитесь, Екатерина Андреевна…

Она послушно отвернулась.

— Кому? — спросил Чеботарев.

— Что — кому?

— Мне или Семену? Да говорите быстро!

— Ну, вам. — Она повернулась к ним. — Но зачем это? Что это значит?

Охотник и Чеботарев молчали, бережно собирая табак. Потом закурили каждый из своей кучки, не глядя друг на друга.

— Что все это значит? — снова спросила Баженова.

Чеботарев, словно не слыша ее, сказал:

— Иванцов придет сюда дней через восемь…

— А может, и через десять, — сказал охотник, глядя на синеватый дымок.

— Может, и через десять, — согласился Чеботарев. — Придется тебе полежать здесь до его прихода. Дров мы тебе заготовим, еду, какая есть, оставим, ружье у тебя хорошее…

— Так-так, — ответил охотник, и было непонятно, иронически говорит он или соглашается с Василием.

— Его нельзя оставлять! — резко сказала Баженова, глядя широко раскрытыми глазами на Чеботарева. Слезы высохли, оставив только длинные белые полоски на щеках.

— Вам, товарищ Баженова, придется помолчать, — спокойно сказал Чеботарев. — Командир здесь теперь я. Если мы понесем Семена на руках, ему хуже будет.

— Я останусь с ним! — гневно сказала Баженова. — Нельзя больного человека оставлять одного!

— Это ничего, — миролюбиво ответил Чеботарев. — Я однажды у немцев в тылу лежал один восемь дней, пока меня товарищи выручили, я знаю. Тут разве что волки набредут, так Семен отстреляется от них. А если я вас оставлю, и вы заголодаете, и нам с Борисом Петровичем труднее будет трассу пройти… Так что вам придется идти со мной.

— Да вы человек или камень? — яростно вскрикнула Баженова. — Вы понимаете, что говорите? А если Лундин умрет? Мало ли какое несчастье может с ним случиться?

— От перелома ноги не умирают, — хладнокровно ответил Чеботарев. — У меня было легкое пробито, я и то не умер. И огня зажигать мне не полагалось. А тут все есть: вода, пища, огонь, чего же не полежать? Скорее поправится!

Баженова взглянула на Лундина. Охотник смотрел на Чеботарева, с такой легкостью распоряжавшегося его судьбой, широко открытыми глазами. И она вдруг увидела в этом взгляде настоящее восхищение этим командиром. Лундин улыбался своей доброй улыбкой, хотя видно было, что ему тяжело от боли, от долгого этого разговора. Она встала на колени перед охотником, оправляя повязку, словно не могла уйти, не сделав еще что-то для него. Лундин усмехнулся и сказал:

— Придется вам идти, Екатерина Андреевна. Паренек-то все правильно сказал. Ишь какой дельный! Недаром его товарищ Колыванов с край света к себе позвал. Видать, военные люди крепче нас, гражданских…

— Камень, камень, а не человек! — гневно сказала Баженова.

— Ругаться будем потом, — ответил Чеботарев, стаскивая в кучу хворост, сушняк, бревна-топляки, загромождавшие течение маленькой горной речки. — Тут и полежишь, Семен. — Он разжег огонь, приподнял охотника и помог ему перейти к самому берегу, чтобы удобно было брать воду.

— Дрова береги, еды тоже маловато, а взять больше негде. Ну, да ты не маленький, сам понимаешь, когда можно полным ртом жевать, а когда вползуба.

Баженова все не могла понять, как может Лундин так спокойно и даже любовно поглядывать на этого человека, который безжалостно оставлял его в полном одиночестве на волю всяческих опасностей. А Чеботарев между тем развязал мешки и раскладывал продовольствие. Лундин попытался было даже протестовать против того, что Чеботарев оставлял ему почти все запасы, но Чеботарев хмуро сказал:

— А вдруг и не десять дней лежать, а все пятнадцать?

— Оставьте эти разговоры! — воскликнула Баженова.

— Все надо предусмотреть, — ответил Чеботарев. — Здесь не на войне, а дело почти такое же выходит. Был бы Иванцов солдатом, я бы знал: он будет здесь тогда-то; а если он по-вашему действовать станет, того пожалеет, этого испугается, — тогда как?

Она замолчала, стараясь не глядеть на охотника. Она была больше всех виновата в том, что он со сломанной ногой остается один. Чеботарев развернул плащ-палатку, поглядел ее на свет, укрепил на колышках так, чтобы охотник мог заползти под нее. Лундин опять запротестовал, но Чеботарев сказал:

— И не думай. Конечно, плохо, что Екатерине Андреевне придется спать без палатки, да мы пока здоровы…

Это коротенькое «пока» напомнило Баженовой, что впереди еще более трудные дни, чем те, которые они уже прожили. И она не нашла больше никаких слов для утешения Лундина. Они пока еще здоровы, а что будет с ними дальше? Что будет с нею? С Колывановым? С Чеботаревым? И вдруг ей представилось, что только большая мудрость, приобретенная в годы войны, помогла Чеботареву так просто разрешить все, что стояло перед ними после несчастья с Лундиным. Больше она не могла ни возражать, ни огорчаться…

К вечеру они выбрались из ущелья уже на той стороне перевала. Внизу была странная пустыня, на которой ничего не росло, кроме каких-то маленьких деревцев с сухими ветвями. Пустыня эта простиралась за горизонт. На краю пустыни, у подножия скалы, горел огонь. Они устремились к этому огню с такой радостью, словно он обещал им утешение во всем: в том, что они оставили одинокого искалеченного человека, в том, что впереди была только пустыня.

Колыванов поднялся навстречу им, протянул руку к костлявой этой пустыне, в которой деревца, теряющиеся в вечерней мгле, казались торчащими из земли ребрами, и сказал:

— Согра!

Потом оглядел взволнованнее лицо Баженовой, нарочито равнодушное Чеботарева и спросил:

— Что случилось? Где Лундин?

И еще раз Баженова пережила горькое чувство злобы на этих железных людей, слушая, как Чеботарев ровным тоном рапорта рассказывал Колыванову о несчастье, случившемся с Лундиным, как Колыванов деловито выяснил, что и сколько оставили они охотнику, как спокойно ответил после всех этих расспросов одним словом: «Хорошо!» — словно все было ясно, все было сделано отлично, так и надо было: оставить человека в горах и больше не думать о нем…

Ей хотелось все это высказать Колыванову, но он передал ей свою плащ-палатку и приказал ложиться спать. И она не осмелилась ослушаться, может быть, впервые в жизни. Она лежала возле огня, на самом удобном месте, куда не доставал дым, и глядела на Колыванова, еще долго сидевшего перед костром, склонив голову на руки, словно он видел в искрах и игре пламени нечто такое, что было недоступно ей. Чеботарев, как будто успокоенный тем, что переложил ответственность за Лундина на чужие плечи, тихо посапывал носом. Он спал так же спокойно, как спят дети, рассказав о всех горестях старшим и получив прощение и благословение. Екатерина Андреевна приподнялась было, но Колыванов отвернулся, коротко сказав:

— Спите! Завтра будет тяжелый день…

Засыпая и снова просыпаясь от неравномерного жара костра, от тупого ощущения голода, Екатерина Андреевна еще долго видела склоненное над тетрадью лицо Колыванова. Иногда он приподнимался, чтобы подбросить дров в костер, и снова усаживался с тетрадью на коленях, отмахиваясь от едкого дыма.

И она неожиданно успокоилась, отдавшись под защиту этого человека, оценив наконец всю его силу. И голод как будто утих, и страх больше не приходил, и сама смерть, должно быть, отступила.

15

Незадолго до этого часа старик Лундин, задумчиво подгребавший угольки своего одинокого костра, сидя с вытянутой вперед ногой в тени плащ-палатки, вдруг насторожился и мгновенно лег, загораживаясь толстым бревном сухостойной павшей сосны, возле которой разбил Чеботарев его лагерь.

Так, затаившись, защищенный со всех сторон сваленным в кучу топливом, он лежал долго, прислушиваясь к тревожной тишине камня и леса. Ручей, падавший в каменное ложе у его изголовья, звенел беспрестанно и гулко, но охотник не слышал его доброжелательного голоса. Все внимание Лундина было приковано к хрусту валежника, взволновавшему его, но хруст больше не повторялся.

Уже привыкшие к темноте глаза охотника все равно ничего не различали, как ни напрягал он зрение. Но было еще безошибочное чутье, которое говорило ему, что вон там, в купе отдельных деревьев, обросших вереском, стоит человек и тоже настороженно всматривается в огонь костра, чтобы определить по теням, сколько возле костра народу, кто разжег огонь. Даже запах этого человека слышал охотник, запах пота от грязной одежды, запах дыма и табака…

Наконец старик усмехнулся чему-то и негромко проговорил в темноту:

— Ладно уж, иди, Леонов, к огоньку, чего таишься, один я тут!

Хрустнули сучья, и человек отделился от деревьев, приближаясь к прыгающему свету костра. Шел он, вытянув шею, вертя маленькой головкой во все стороны, словно все еще боялся, что его ждет засада. Подошел, приставил ружье к ноге, мгновенно ошарил взглядом весь немудрый лагерь старика, с усмешкой сказал:

— Э, да ты, видать, обезножел? Значит, бросили товарищи-то?

— Никто меня не бросал, я сам остался! — горделиво сказал старик, выпрямляясь. — Садись, пей чай да подлей воды в котелок, — видишь, весь почти выкипел, пока мы с тобой разведку вели…

— А хорош у тебя глаз! — завистливо сказал Леонов. — В такой темнотище углядел.

— Ничего я не углядел, — с досадой ответил старик. — Некому тут больше шастать, вот и вся наука. Мои ушли вперед, отсталые придут еще не завтра…

— Это точно, — согласился Леонов. И вдруг с недоумением спросил: — А чего ж ты тогда меня не испугался? Ведь один, да еще и безногий!

— А чего мне тебя бояться? — презрительно ответил охотник. — Хотя и говорят, что ты волк, да ведь и волки только стаей нападают. А ты волк-одиночка, где уж тебе нападать! Хоть бы самому-то ухорониться!

— Вишь ты, как точно все расписал! — с завистливым восхищением воскликнул Леонов. — Все так, все так! — подтвердил он тем же завистливым тоном. — И верно, спрятаться от вас, открывателей, негде! Вишь, куда забрались, прямо в мои дебри! — В последних его словах таилась настоящая злость, но Лундин не обратил внимания на это, сказал спокойно:

— Ты тут не царь, а разве что псарь, есть и на тебя управа!

Они переговаривались этими враждебными словами, но в то же время закурили из кисета Лундина вместе, потом Леонов подлил воды в котелок, вынул из-за пояса тетерку, подбитую где-то в пути, сунул ее вместе с перьями в угли, только, не смиряя злобу, напомнил:

— Уж и обыскал, даже соли не оставил!

— Чужая была, вот и отобрал! — ответил старик.

Потом они по-братски разделили тетерку пополам, Лундин дал щепотку соли. Выпили пахучего чая, Лундин расколол пополам кусочек сахара, опять закурили из кисета Лундина, поговорили о погоде, об урожае кедровых шишек в лесу, — можно и ими на случай беды прокормиться, — но все эти разговоры были вроде присказки перед самой сказкой. Серьезного разговора, того самого, который был им нужен, ни тот, ни другой не начинали.

— Что ж ни о чем не спросишь? — не выдержал наконец Леонов.

— А о чем спрашивать? — лениво сказал охотник.

— Ну о том, к примеру, почему по твоему следу иду? — все больше сердясь, буркнул Леонов.

— А волк на зиму глядя тоже к людям жмется! — усмехнулся старик.

— Нет, ты спроси, почему я тут всех вас не пострелял? — уже совсем злобно спросил Леонов.

— Охолонь малость! — сухо сказал Лундин. — Потому и не пострелял, что боишься. Вернешься, а тебя спросят: «Куда это, голубчик, экспедиция пропала, когда ты в парме был?» Да и слишком нас много, парень, где уж тебе с нами справиться! Ну выследил бы меня, прирезал сонного, а что ты с другими сделаешь? А позади Иванцов, инженер, с рабочими идет… Это как? Вот и вертишься, как щука на сковородке… Одного только не пойму, — тут старик задумчиво поглядел на Леонова, — почему ты в город не подался, а за нами тащишься? Я ведь тебе туда дорогу не заказывал…

— А, все-таки проняло! — Леонов ехидно хохотнул. — Вот тут-то ты и попался! И ни за что не угадаешь! На то я и волк, чтобы по человечьим следам красться, если уж ты меня волком считаешь! А зачем волк по следу крадется, да еще по самому опасному, в том ты ничего не смыслишь!

— Где уж мне, — миролюбиво ответил Лундин. — Я ведь человек, мне волчьи повадки не все понятны, да и нужды знать их особой нету. Сам понимаешь, волков не очень щадят, постреливают, так что, может, еще и на нашем веку их совсем не будет… Разве где в зоологическом саду оставят на посмотрение. Так ведь сады эти решетками огорожены, все равно что тюрьмы. Сам в области видел. Там волки людям не опасны…

— Вон, значит, как ты рассуждаешь! — разочарованный чем-то, хмуро сказал Леонов.

— Да уж так, как человеку положено! — с тонкой насмешкой ответил охотник.

— А хочешь, я тебе расскажу как на духу? — вдруг выпалил золотнишник. — Глядишь, тебе и помирать легче будет, когда морозцы ударят покрепче и еды не хватит. Я ведь примечаю, что тебе больше пяти ден не продержаться…

— Расскажи, расскажи, — насмешливо ответил охотник, хотя губы у него и дрогнули.

Однако рассерженный Леонов не приметил этого подергивания, которого так ждал, и еще больше разъярился:

— А вот и расскажу! Иду я за вами именно по той причине, чтобы меня не спросили в городе: а где, товарищ Леонов, наша экспедиция? И хотя парма большая, все равно на меня коситься станут, пусть бы я и в глаза вас не видал. А мое дело такое, что подозрение мне не только обидно, а и опасно, потому как у меня на поясе килограммов этак с пяток чистого золота, а в области ждет меня человек, который за это золото отвалит за милую душу по двадцатке за грамм! Вот и считай, выгодно ли мне сейчас в город соваться? Тем более что я не знаю, — может, этот паршивец Колыванов или тот целинник оставили где записку Иванцову, что, мол, ограбил нас гражданин Леонов, считайте его виновным в нашей смерти! Ну, а Иванцов сейчас человека на лошадь и — гони в город! Тут мне и выйдет осечка во всех желаниях! А желаний у меня аккурат на сто тысяч рубликов накопилось!

— Что же, так и поползешь за ними следом до самого Алмазного? — с той же усмешкой спросил Лундин.

— Зачем до Алмазного? Они раньше подохнут! — словно бы остывая и совсем уже равнодушно сказал Леонов. — Вот тогда я и явлюсь в Алмазный. Нашел, мол, тела погибших разведчиков, как прикажете поступить? Вести вас туда, где они умерли, или тут на месте молебен закажем?

— Ну и подлец же ты! — с сердцем сказал Лундин. — Не беспокойся, они выберутся! И тебя же еще засадят!

— А за что? — делая невинное лицо, спросил Леонов.

— За кражу!

— Это за то, что я взял горсть сухарей да восьмушку махорки и вам же все вернул? Побойся ты бога, Семен! Какая же это кража? Ей красная цена полтора рубля, этой краже! Да приди ты в любой народный суд с таким заявлением, там над тобой только посмеются! Там ведь не парма! Там белые булки ежедневно продают по рубль по двадцать, а желаешь, так сдобного хлеба продадут или калача! И махорку там никто не курит, все на папиросы да на сигареты перешли! Вот уж смерть чего не люблю, табак в рот лезет! Махорочка-то лучше… — И снова потянулся к кисету Лундина.

— Оставь кисет! — резко сказал Лундин. И, остывая, с усмешкой: — Чеботарев тебя до суда не допустит! Он тебя не доходя до Алмазного пристрелит. И будет прав! Золотишко-то на тебе? Вот он и скажет — пристрелил волка по лесному закону! Как? Правильно?

— Этого и я боюсь! — признался Леонов, с завистью поглядывая на кисет, который охотник прятал в карман. — Этот может так, с бухты-барахты! Но я на бога уповаю, через согру им не перейти!

— Иди-ка ты, волчина, подобру-поздорову отсюдова к черту! — вдруг сказал Лундин, вынимая из-за спины ружье и передергивая затвор. Щелканье затвора ошеломило Леонова, он вскочил, крикнул:

— С ума ты сошел, сосед?

— Какой я тебе, к дьяволу, сосед! — свирепо ответил Лундин. — А ну, чтоб тебя сейчас же тут не было! Марш! Я кому говорю, сволочь настырная?

Леонов вдруг подался всем телом в сторону, словно бы скользнул в темноту, и исчез. Руки Лундина ходили ходуном. Откуда-то из темноты до него долетел последний выкрик Леонова:

— Понял теперь, что парма только для волка мать родна, а для вас, человеков, могила?

Лундин выстрелил на этот противный голос, но в ответ услышал только хохот. Треснула валежина, и все стихло. Только охотник дышал бурно, тяжело, словно пережил собственную смерть. Он не боялся Леонова, но даже костерок притушил, будто не хотел видеть и то место, на котором только что сидел не человек, а подлинный волк, желавший и ему и его товарищам одного — гибели.

И заснуть он не мог. Этот двуногий волчище мог подкрасться к нему. Не для того, чтобы убить, — волки трусливы! — а для того, чтобы попытаться украсть остатки еды у Лундина, как сделал это при встрече с Чеботаревым. Он знал самое слабое место экспедиции…

Подложив мешок под голову, Лундин лежал с ружьем в руках, слушая тишину, и глядел в вызвездившее небо. Снежные облака ушли, приближался мороз.

Он лежал и думал о товарищах. Нет, они выдержат! Пусть сейчас перед ними согра, огромное болото, но они выдержат все. И Леонов врет, что увидит их трупы.

Но помимо воли перед стариком вставала беспредельная согра, полная воды, мертвых деревьев, холода… Он-то согру знал.

А следом за людьми по согре тащится волчище, сам уже при последнем издыхании, но все еще готовый вредить, а если удастся, то и убить. И старик горько жалел, что не застрелил этого зверя вот только что, когда тот сидел у его костра.

16

Они остались втроем. Впереди по-прежнему шел Колыванов, за ним — Баженова, Чеботарев замыкал шествие.

Чеботарев воспринимал происшедшее с Лундиным несчастье примерно так же, как воспринимались ранения на войне. Он не мог, подобно Баженовой, расценивать свой поступок с морально-этической точки зрения: жестоко это или не жестоко? Он поступил так, как надлежало в силу целесообразности, и потому больше думал о вещественных признаках своей заботы, нежели о нравственности или безнравственности поступка. Он отдал Лундину палатку, отсыпал половину патронов. Нога Лундина перетянута берестяными лубками, запас дров рядом, стрелять он умеет. И Чеботарев больше думал о том, насколько труднее будет им, здоровым, продолжать свой путь.

Две следующие ночи они провели в болоте. С вечера Колыванов и Чеботарев подолгу возились с устройством привала. Надо было нарубить сушняк и выложить из него нечто вроде клеток в полметра высотой и покрыть их мхом, чтобы спать хотя относительно на сухом месте. А так как сушняк был расположен очень редко, то приходилось затрачивать массу усилий, чтобы оборудовать эту примитивную «кровать». Екатерина Андреевна готовила ужин, рвала мох, подсушивала его, укладывала на клетки из сушняка, и все это она делала с какой-то безропотной покорностью, которая была тяжелее для мужчин, чем если бы Баженова протестовала и даже бранилась с ними.

Клетки выкладывали на кочках. Но к утру кочки оседали, и мох пропитывался водой, как гигроскопическая вата. Все просыпались, промокшие, простуженные, злые. Казалось, что никогда больше они не отогреются, от такого холода не помогут ни огонь, ни осеннее солнце.

Больные, невыспавшиеся, они покидали место ночлега, чтобы опять двигаться вперед и вперед.

По утрам вода на болотах была покрыта ледком, и это еще более затрудняло путь. Лед резал обувь, разрывал одежду, когда они проваливались в мочажины; ранил руки, когда они выбирались из его режущих тисков.

Потом всходило багровое огромное солнце, очень близкое, но тоже холодное, будто и оно было покрыто тонкой коркой льда. Солнце почти и не грело, но к полудню ледок все-таки расходился, тончал, и тогда почему-то вода становилась еще холоднее.

На третий день они настолько приблизились к черному гребешку горного леса, что стали различимы отдельные вершины. Это видение обещало заслуженный отдых, так как в лесу станет, несомненно, теплее и суше, да и ночлег там устраивать легче. А за этими горами — много ли, в сущности, до них осталось! — поселок, последняя станция, конец пути, и самолет, который в течение каких-нибудь часа-полутора перенесет их через то пространство, на переход которого потребовался месяц напряженного, выматывающего пути.

От сознания этой близости заслуженного отдыха все приободрялись. Даже Екатерина Андреевна почувствовала себя лучше.

Перед самой ночью согра обрадовала их. Они набрели на каменный островок, поросший живыми еще деревцами. Конечно, и этим деревцам жить осталось недолго, корни их, оплетшие камень, уже опустились к воде и замокли в ней, но тут все-таки было сухо. По краям островка стояли мертвые деревья. Чеботарев нарубил достаточно дров, и они впервые за эти дни подсушились, выпили вдоволь чая с клюквой и брусникой.

И постели были сухими, из зеленых пихтовых лап, из хрустящего пырея. Остался, по всей видимости, последний переход до гор, поэтому отдыхали с особым удовольствием.

Но Чеботарев все был чем-то недоволен. И когда разбили бивак, когда все сидели у огня, потягивая кислый от клюквы чаек, он, отставляя свою кружку, то и дело вставал, отходил на западную оконечность островка и принимался вглядываться в сумеречную мглу, будто там, позади, оставил что-то очень нужное, и раздумывал, не вернуться ли за оставленным…

Борис Петрович не выдержал, окликнул:

— Что ты там ищешь, Василий?

— Вчерашний день, — нехотя пошутил Чеботарев.

Колыванов, оставив Екатерину Андреевну устраиваться на ночь, подошел к нему.

Чеботарев стоял, привалившись плечом к сушине без единого сучка, торчавшей тут как телеграфный столб, и хмуро оглядывал все сужающееся в сумерках пространство. Было похоже, что горизонт медленно наступал со всех сторон, заключая постепенно живых людей в узкий круг, ограниченный трепетным светом костра. Погасни этот свет, и ночь задавит людей…

— Что ты там увидел? — спросил Колыванов.

— Ничего… пока… — со значением сказал Чеботарев.

— Что значит «пока»? — спросил Колыванов, невольно понижая голос.

— А то, что за нами кто-то идет, — вдруг, не выдержав спокойного тона, брякнул Чеботарев.

— Подожди, что ты несешь? Кто идет?

— Откуда я знаю? — рассердился Чеботарев. — Я говорю только, что за нами кто-то идет… Или ползет! Потому что ничего стоячего и ходячего я не видел. А вот есть такое чувство, что все время за нами следят. Да и факты есть…

— Факты?

Колыванов воскликнул это так удивленно, что Василий сердито умолк. Он знал, на что намекал Колыванов этим удивленным возгласом. Еще в первые дни пути Колыванов объяснял Василию, как трудно путешествовать по лесам маленькой группой. Все время кажется, что кто-то за тобой следит. Человек начинает беспокойно оглядываться, останавливаться, по ночам плохо спит, а от этого изматывается раньше времени: Колыванов называл это боязнью пространства. Василий и на самом доле в первые дни чувствовал себя в лесу тревожно. Но потом заботы об Екатерине Андреевне поглотили его, и он забыл о своих тревогах. И вот теперь…

Начальник ждал, и Чеботарев хмуро пояснил:

— Я это чуть ли не с того дня, как мы Лундина оставили, чувствую. Кто-то идет по нашим следам. И не догоняет, и не обходит.

— Факты, факты! — напомнил Колыванов.

— Есть факты! — грубо проговорил Чеботарев, стыдясь, как видно, своей слабости.

— Выкладывай! — настойчиво потребовал Колыванов.

— Во-первых, третьего дня мы все слышали выстрел…

— Или падение подгнившего в воде дерева, — напомнил Колыванов. Они тогда действительно решили, что это упало в воду большое дерево.

— Тут таких больших деревьев нет, чтобы с таким грохотом упало…

— Ладно, ладно, давай еще факты!

— Не смотрите вы на меня, как на больного, который несет разную блажь, — рассердился Чеботарев. — Помните, сегодня я забыл буссоль на привале? Вы приказали вернуться. Так вот, когда я вернулся, весь наш привал был разворошен, будто кто побывал на нем после нас и разозлился, что никого не застал. Буссоль, правда, лежала, как я ее положил, но в том-то и дело, что ее могли не заметить: я ее уложил в развилок сушины…

— Волки? — предположил Колыванов.

— Волки по воде не ходят, разве с отчаянности. Если и был там волк, так тот, двуногий, Леонов…

— А ему-то что тут надо?

— Закончить свое дело. Он же понимает, что мы ему эту кражу не простим…

Колыванов задумался, потом упрямо тряхнул головой:

— Нет. Не может быть. Если бы он захотел это сделать, так давно бы сделал. Он подался в город.

— А если ему Иванцов дорогу перегородил? Испугался он Иванцова?

— Все равно на людей он не кинется. Ему в парме столько же дорог, что и в чистом поле. Он леса знает лучше нашего.

— Ну, вы как хотите, — с досадой сказал Чеботарев, — а я поопасаюсь. Буду дежурить с вечера, а к утру вас разбужу…

— Брось ты эту ерунду! — гневно сказал Колыванов. — Если уж привалило счастье на сухом спать, так надо хоть выспаться!

Он повернулся и пошел к костру. Чеботарев пожал плечами, постоял еще немного на своем посту и направился за ним.

Но заснуть он не мог. Лежал, слушал живое движение ветра, — на этом кусочке суши ветер и впрямь был живым, он шевелил живые ветви, и они шелестели, и оттого казалось, что с согры подходит кто-то, раздвигая кусты. Костер начал угасать. Чеботарев продрог. Он понимал, что надо подбросить дров, но боялся спугнуть эту живую тишину.

Когда он уже собирался разжечь костер, на островке хрустнула ветка. Чеботарев вспомнил весь свой военный опыт. Сливаясь с землей, с кустами, он пристально смотрел на ночное небо чуть повыше круга кустов, в которых все равно ничего бы не увидел. И ему повезло. Силуэт человека обрисовался так близко, что Чеботарев чуть не вскрикнул. Вот человек наклонился и снова пропал из поля зрения. Что-то прошуршало в замороженной траве. Чеботарев не выдержал и выстрелил на звук.

Послышались рев, ругательство, топот, и вскочившие на ноги Колыванов и Екатерина Андреевна увидели мчащуюся скачками фигуру Чеботарева. Захлюпала вода, затрещали ломающиеся под ногами льдинки. Затем все стихло. Должно быть, Чеботарев потерял следы.

Через несколько минут он вернулся, волоча свой зеленый мешок, бросил его у изголовья, разжег костер поярче. Колыванов встревоженно спросил:

— Кто?

— Да все он же, золотнишник! — устало ответил Чеботарев. — И опять за моим злосчастным мешком охотился! Думал, видно, что в нем еда есть… Но теперь, наверно, поостережется. Дробин пять-шесть я в него всадил. Жаль только, не на тот курок нажал…

Он сказал это так, что даже Колыванов зябко повел плечами. А Екатерина Андреевна, сжавшись в комочек, опустилась к вспыхнувшему костру и замерла, как неживая.

Заснули они только к утру и поднялись вялые, измученные. Опять пили чай, но от кислой ягоды тошнило, а заесть эту кислоту было нечем. Колыванов торопливо приказал двигаться.

К полудню снова пошел снег. Первые хлопья его падали медленно и редко, огромные, влажные, чем-то похожие на стаи бабочек, кружащихся над землею летними вечерами. Падая на одежду, на руки, на лицо, снег таял, словно люди шли по дождю. Постепенно стало темнеть, снег становился все гуще, теперь он уже висел в воздухе подобно плотной ткани, словно и не касался земли.

Колыванов остановился и предложил идти напрямик, чтобы попытаться выйти из болота, пока еще относительно светло. Баженова пошла вперед, пряча инструменты в футляры. Чеботарев задержался несколько, поудобнее прилаживая вещевой мешок. Когда он покинул последнюю опорную точку трассы, Колыванов и Баженова были едва различимы в снежной мгле.

Где-то впереди громыхнул гром. Чеботарев изумленно остановился, прислушиваясь, но все стихло. Он окликнул Колыванова, но Борис Петрович и Баженова были далеко.

Внезапно гром повторился. Чеботарев пошел быстрее и снова окликнул Колыванова:

— Борис Петрович, что это такое?

Колыванов остановился, так что Чеботарев едва не столкнулся с ним. Он стоял, прислушиваясь, медленно поворачивая голову и подставляя ухо под ветер. Все было тихо. Баженова, взволнованная этой внезапной задержкой и странным громом, тоже прислушивалась, чуть вытянув голову и наклонившись вперед.

— Может быть, оползень? — предположил Чеботарев.

— Нет. Горы слишком далеко, чтобы слышать падение оползня.

— Ураган? — спросила Баженова.

Чеботарев увидел, что Баженова смотрит на Колыванова с такою надеждой, будто тот властен не только определить причину этого грохота, но и отвести от нее опасность, если таковая существует. Между тем Колыванов достал из планшета карту и внимательно смотрел на нее, смахивая тяжелые снежные хлопья, мгновенно залеплявшие бумагу.

— Нет, Григорий с охотниками должен быть значительно севернее, — сказал Колыванов, разглядывая карту. — Если он пошел на Черный лог, то этот румб мы миновали. Не может быть, чтобы он забрался так далеко.

Они постояли еще несколько минут, но воздух был тих. Он как будто давил на плечи, столько влаги накопилось в нем. Переглянувшись с Чеботаревым, Колыванов двинулся вперед.

Тьма становилась все гуще, она стала как бы осязаемой. Казалось, можно ощупать рукою эту темноту, если бы только не так сильно мерзли пальцы. А они коченели все сильнее, уже и в карманах нельзя было отогреть рук, нельзя было согреть их дыханием. Все так же протяжно и противно хлюпала вода под ногами, скрипела в сапогах, не успевая вылиться: ноги болели, и казалось, что начинается постепенный паралич тела: еще немного, и холод дойдет до сердца, сожмет его, сердце остановится, и тогда, может быть, станет даже легче. Не надо будет двигаться, напрягать глаза, чтобы увидеть стрелку компаса, встречное дерево, спину идущего впереди человека.

Было совсем темно, когда разведчики почувствовали под ногами твердую почву. Первой выбралась из согры Баженова. Чеботарев услышал ее обрадованный возглас и заторопился вслед за нею, с трудом выдергивая ноги из чмокающего мха. Колыванов шагал молча, тяжело дыша и низко наклонившись вперед.

В этот миг они одновременно увидели неясную фигуру человека, бежавшего наперерез им по краю болота, которое здесь возвышалось вроде края чаши, смутно чернея каменными заберегами. Человек бежал, маша руками, но молча, бежал, и падал, и вновь вскакивал на ноги, словно стремился во что бы то ни стало оказаться раньше их на краю каменной чаши. Появление человека было столь необычно, его молчание и стремительный бег так удивительны, что они все трое остановились, вглядываясь в мутную мглу. В это время произошло что-то в природе, от чего все стало видимо до той нестерпимой ясности и неожиданности, какая наступает в краткое мгновение перехода ночи в день, дождя — в солнечную погоду, снежной бури — в ледяной мороз. С удивлением и недоверием разведчики заметили, что пурга кончилась так неожиданно, словно ее не было, словно им просто померещилось это беззвучное и плотное падение снега. Над головой и по всему горизонту блеснули звезды, столь яркие и крупные, какими они бывают только в сильный мороз. И в самом деле, в лицо дул яростный и резкий ветер с севера, мгновенно заморозивший одежду, так что стало слышно, как она потрескивает. В тот же миг человек, теперь ясно видимый на фоне бледно-зеленого вечернего снега и необычайно глубокого синего с чернотой неба, оказался так близко от них, что Колыванов и Чеботарев узнали его. Это был Григорий Лундин, бледно-серый от призрачного вечернего света, задыхающийся, что-то мычащий, бессильно размахивающий руками, почти падающий на бегу.

Догадка осенила Колыванова мгновенно, она была похожа на внезапную боль, пронизавшую тело. Он бросился вперед, настигая Екатерину, которая, ничего не понимая, шла навстречу Лундину. Чеботарев побежал за Колывановым, не сознавая, может быть, своего движения, но делая это так же, как делал когда-то, защищая командира своим телом, едва раздавался отвратительный и резкий вой мины. Он понял все, он понял, что Лундин машет им, чтобы они отступали обратно, но отступать не мог, пока не выручит Колыванова. А Колыванов все еще догонял Баженову, почему-то ничего не крикнув, молча, словно и он поддался тому странному безмолвию, в котором жил Григорий.

Страшное клокотание послышалось в горле Григория, который был теперь в пяти-шести метрах от них. Оно длилось какую-то долю секунды. Потом клокотание это превратилось в стон, вначале неясный, не то гневный, не то жалобный, затем, словно срывая тяжкие преграды и запреты, из раскрытого рта охотника вылетел крик, крик членораздельный, отчетливый, понятный, хотя был он по звучанию своему похож на скрип ржавой железной двери, открывшейся, чтобы выпустить на свободу человеческое слово, столько времени бывшее под запором.

— Стойте! — кричал Лундин и так же тяжело, словно продолжая поворачивать эту дверь, чтобы не могла закрыться вновь, опять закричал: — Ложись! Взрыв!

Последнее слово, такое плотное по количеству согласных, было самым трудным для Лундина, оно как будто окончательно решило меру его сил, потому что в тот же миг он одним прыжком настиг Чеботарева и сшиб его с ног жестоким ударом. Затем перепрыгнул через Чеботарева, стремясь настичь Колыванова, но в это мгновение земля разверзлась, край чаши, теперь видимый так отчетливо, словно он был вычерчен на фоне темно-синего неба, раскололся, огромный зубец его приподнялся в багровой короне огня и праха.

В этот миг Колыванов почувствовал толчок в грудь и, падая навзничь, увидел близко перед собой лицо Екатерины, испуганное и нежное, увидел ее руки, толкнувшие его, и глаза, которые смотрели в его глаза с любовью и боязнью.

Она что-то кричала, он не знал что, но слова были полны любви и страха за него. Он понял это в тот миг, когда падал от ее толчка, когда чувствовал, как она закрывает его от взрывной волны и осколков, которые уже неслись к ним с воем и свистом, словно выброшенные из кратера вулкана.

Затем грохот кончился, наступило затишье, прорезаемое свистом камня. Колыванов попытался перевернуться, чтобы самому защитить Екатерину, но ее тело стало вдруг очень слабым и тяжелым. И Колыванов подумал, что она ранена, если не убита.

Это было так страшно после мгновения найденной вновь ее любви, что он приподнялся на колени, вглядываясь в ее лицо.

Краем глаза он увидел, как на границе болота появился еще человек, поднявший руки к небу, будто умоляя это грозное ревущее небо, увидел, как Григорий Лундин, все крича от радости возвращенной речи, бросился к этому человеку, но вдруг споткнулся и упал, а человек, — теперь Колыванов понял, что это Леонов, — оседал, сгибаясь в три погибели, и только длинные его руки торчали, как сломанные.

Колыванов схватил голову Екатерины, прижимая ее к своей груди, чувствуя боль во всем теле от мелких осколков. Катя была жива, он слышал биение ее сердца. Она не могла умереть, умереть в то мгновение, когда он снова нашел ее душу, так долго скрывавшуюся за окаменелым выражением лица, за словами, которые можно было и не говорить.

Все это продолжалось каких-нибудь десять — пятнадцать секунд, четверть минуты, но это были те мгновения, когда с человеком могут произойти удивительные изменения, когда один может стать трусом, другой храбрецом, третий — найти утраченные чувства, когда можно и умереть и воскреснуть для новой жизни. Уже сыпалась только мелкая щебенка, уже оседала пыль, которую Колыванов видел краешком глаза, как вдруг он ощутил тяжелый тупой удар по голове, попытался приподнять ставшее сразу слабым и безвольным тело и уже окончательно упал вниз лицом, ничего больше не чувствуя и не ощущая.

Он не видел того, как Чеботарев, встав в клубах бурой пыли, темнолицый, похожий на мумию, — так высох он в течение этих секунд, — поднимал на руки Григория… Не видел, как он вливал в стиснутый рот Екатерины Андреевны последние капли водки из своей фляги. Не чувствовал того, как несли его к горам, как укладывали на пихтовые лапы в охотничьей избушке. Для всего этого он был мертв, но жизнь еще теплилась в нем, она была в слабом биении сердца, в дымке на стекле ручных часов, что ежеминутно подносил к его губам Чеботарев. Какие-то люди стерегли эти крохотные признаки жизни, стремились удержать их, они растирали его окоченевшие мускулы, они делали ему перевязку, брили волосы на голове охотничьим ножом, сшивали разорванную на черепе кожу оленьей жилкой.

Так прошла ночь, и наступило утро. Утро было ясное, морозное, полное солнца, словно в природе произошел окончательный поворот от осени к зиме. В охотничьей избушке, где лежал Колыванов, было жарко от камелька, от сгрудившихся около раненого людей, и было тихо, хотя обсуждался большой и важный вопрос. Говорили шепотом, немногословно, стараясь только об одном — чтобы решение их совпало с желанием Колыванова, если бы он мог слышать их речи.

17

Колыванов надолго вернулся к тому странному существованию, каким живет новорожденный. Он как бы провалился в глубины прошлого, где впервые приобретал сложным опытным путем ощущения и сознание, без которых немыслимо живое существо. Все, что Колыванов воспринимал, являлось только физическими ощущениями, ни в коей мере не связанными с его предшествовавшим опытом, с его знаниями, да и знаний этих у него словно никогда и не было.

Круг явлений, которые он был в состоянии не столько понять, сколько заметить, резко очертился. Да и явления эти были крайне незначительны, оторваны одно от другого, он не мог их сопоставлять, чтобы снова овладевать познанием через опыт. Он был похож на новорожденного тем, что так же импульсивно тянулся к свету, улыбался, когда внешние явления были благоприятны, и морщился, если они мучили его, однако сам он не мог ни изменить их, ни даже понять, отчего происходят эти удобства или неудобства. Он не говорил, не смотрел тем осмысленным взором, какой бывает даже у смертельно раненного человека во время проблесков сознания, он существовал, но не жил, ибо понятие жизни для человека обозначает, что он борется, мыслит, страдает.

У него не было даже памяти и воспоминаний. Происходящее не оставляло следа в его сознании. Даже повторяющиеся впечатления, как боль от тряски и постоянного покачивания, которые продолжались очень долго, он воспринимал каждый раз с одинаковым неодобрением, что выражалось в мычании, в нетерпеливом подергивании рта, бровей, в шевелении рук, подобно тому как младенец выражает свое недовольство неудобствами, какие причинила ему мать.

И люди, тащившие его на своих плечах через парму, устраивавшие ему ночлег, оберегавшие его от снега, от дождей, которые вдруг сменяли снег, обогревавшие его теплом костров, поившие бульоном из дичины, были не только глубоко безразличны ему, но даже неприятны, и как раз именно это доставляло наибольшее огорчение им. А они на каждом привале склонялись над ним, окликали его, говорили что-то, странные существа, обросшие бородами, худолицые, с темной кожей, с блестящими тоскливыми глазами. А он старался отвернуться от них, потому что их присутствие тревожило, требовало какой-то работы мозга, воспоминаний. Он не знал, что требовало от него присутствие этих существ, но знал, что надо было что-то делать, раз они есть возле него. И только тогда, когда на его лицо опускались чьи-то теплые руки, когда кто-то умывал его, поил, причесывал, кто-то один, кого он не мог отличить взглядом, ко отличал сердцем, что ли, — только при этом человеке он чувствовал себя действительно хорошо. Но человек этот был рядом очень редко, и тогда Колыванов, или то несмышленое, бессильное существо, в какое он превратился, требовал, капризничал, зовя этого нужного ему человека.

Постепенно ощущения менялись, они уже начинали задерживаться в памяти, вызывая определенные чувства, но все еще скользили как-то слишком легко, словно лишь задевали поверхностный покров сознания, как жуки-плавунцы пробегают по воде, едва зарябив ее. Так он увидел, что бледное небо над головой, ветви, с которых сыпался то дождь, то снег, сменились каким-то упругим кровом, белым, теплым, неподвижным, и однажды вдруг вспомнил слово, которое словно стояло на пороге его сознания и упорно стучалось в дверь. «Дом», — сказал он про себя и улыбнулся, на этот раз не беспомощно, не бессмысленно, а хитро, словно только что перехитрил кого-то, кто все время держал его взаперти, не позволял ни понимать, ни думать.

И как будто слово это было предводителем множества других — сразу вспомнилось: «Мама» — это он сказал вслух, хотя еще не верил, что может сказать.

И люди, стоявшие над ним, которых он видел как бы сквозь воду, должно быть, заметили, что он борется изо всех сил, чтобы вырваться из цепкого плена пустоты и бессмысленности, потому что вдруг наклонились над ним с той и с другой стороны дивана, что-то говоря, шевеля губами, причем он их не слышал, словно его уши заложило, а все тело обволокло той же плотной водой, сквозь которую он видел людей.

И третье слово пришло к нему, он улыбнулся и сказал его, сразу представив все, что было связано с этим словом: тепло рук, мягкий взгляд, чистое дыхание на своем лице, — и повторил его: «Катя…» — и на этот раз слово было услышано, потому что вдруг все, кто был перед ним, выпрямились, вздохнули одинаково радостно, и он понял, что это радость, и понял, что значит радость, и понял, кто он, где он и что с ним.

Он лежал в своей комнате, и вокруг его постели, постланной на старом диване, в котором было такое уютное углубление — он его хорошо ощущал всем телом, требовавшим покоя, — стояли мать, доктор, Григорий Лундин, еще какие-то посторонние люди. Но той, которую он искал взглядом, не было. И он побледнел так, что сам почувствовал эту бледность и немощь, даже не видя еще испуга на лицах навестивших его, потому что сразу вспомнил, как Катя бросилась прикрыть его от каменного дождя и каким бессильным и безвольным стало ее тело в последний миг, который он жил тогда. Он сразу забыл о своей новой способности говорить, он только жалостно поводил глазами и шевелил омертвевшими губами, но мать поняла его, как понимают матери даже неосознанные желания детей; она наклонилась к нему и сказала тем мягким одобрительным тоном, каким успокаивают детей:

— Жива, жива она, в город уехала…

И не столько смысл слов, сколько голос матери утешил его, и он почувствовал, что глаза его смыкаются, он не может открыть их, как не может больше разжать губ, и тогда он отдался на волю этой благотворной слабости, которая была предвестником выздоровления, и, раньше чем люди поняли, что с ним, заснул тем спокойным сном, какой бывает только в детстве и в счастливые часы выздоровления. И он уже не слышал, как мать шикала на посетителей, не видел, как размахивала руками, подобно тому, как клуша машет крыльями, оберегая цыпленка, — он спал и выздоравливал, он возвращался к жизни во сне.

Жена вернулась вечером. Он услышал сквозь сон ворчание самолета, проснулся и улыбнулся тому, что знает нечто, недоступное пониманию сиделки, дремавшей в кресле возле него, и даже матери, которая открыла дверь раньше, чем он дал понять, что она ему нужна. Он знал, что Катя летит на этом самолете, который так ласково ворковал где-то в высоте, а потом вдруг смолк и пошел на посадку. Так обострились все чувства Колыванова, что он как будто слышал свист ветра, сопровождавший идущий на посадку самолет, видел лицо Кати, жадно вглядывавшейся в тихую землю, в поле на берегу реки, в дома городка, угадывая тот дом, где сейчас лежит и ждет ее Колыванов. И он не удивился, даже не вскрикнул, когда открылась дверь и вошла Катя, оживленная, немного бледная, пахнущая снегом и морозом. Он только приподнялся на диване, протягивая руки и одновременно дивясь тому, какие они тонкие и хрупкие.

Она припала к нему без слов, так и не успев сбросить шубку, от которой пахло холодом и тем особенным запахом мороза и чистоты, какую приносят первые дни зимы. Он гладил ее волосы, сбросив шапочку прямо на пол и не заметив этого. Ему казалось, что она так и вошла, без шапочки, с пышными, непокорными волосами, которые так приятно чувствовал под рукой. Неожиданно рука коснулась щек ее, щеки были мокры от слез.

— Ну что ты, что ты, Катенька, — слабо и прерывисто заговорил он, пытаясь вытереть эти слезы рукой, но они становились все обильнее. Вот они уже текли непрерывными струйками, и он достал свой носовой платок, к которому она прижалась лицом. — Что ты, Катенька, зачем же плакать? — Он удивился этому так простодушно, что она засмеялась, но смех ее смешивался с подавленными рыданиями, так что трудно было понять, смеется она или рыдает. — Все ведь кончилось, — пояснил он, пытаясь дать себе отчет в том, что заставило ее плакать. И с неожиданной радостью и силой повторил снова: — Ну да, все кончилось! Ты и представить себе не можешь, как мне было тяжело… — Это он произнес шепотом, словно поверял ей самую глубокую тайну из всех, что накопились у него за годы разлуки. Почувствовав, как дрогнули ее плечи под его рукой, он пожалел, что сказал это, и зашептал быстро-быстро, пытаясь утешить: — Но теперь ведь все наладилось, правда? Мы будем вместе, будем работать, дети будут…

Он улыбнулся затаенно и тихо и увидел, что она глядит на него, приподняв голову:

— Как ты могла… — рассудительно сказал он, покачивая головой на слабой шее и уже не в силах удержать этого покачивания, хотя надобность в нем и миновала. И вдруг заметил, что она побледнела и смотрит на него с испугом. — Нет-нет, — заговорил он тревожно, — я не о том, нет. Как это ты рискнула прикрыть меня, ведь тебя могло убить! Ты и представить себе не можешь, как я испугался, когда ты ослабла… Я думал — это все! А Леонов, Леонов-то, бродяга, все шел за нами, все ждал чего-то, гибели нашей, что ли, и вот пришел… Я ведь видел, как он вдруг сломался, как деревянный… И мне даже жаль его стало.

Он сказал это с болью, но в то же время не мог скрыть того живого удовольствия, которое испытывал все это время, вспоминая, как близка была его собственная смерть, и радуясь тому, что вернулся к жизни…

— Его можешь не жалеть, — брезгливо сказала Екатерина Андреевна. — Семен Лундин сказал, зачем он за нами шел. Думал поминки по нас справить. У него в поясе нашли пять килограммов золота, было бы ему на что поминки справлять…

— А, золото, — как-то безразлично сказал он, — мы это золото сами найдем… — И опять обрадовался какому-то воспоминанию, заговорил горячо, быстро: — А Григорий-то, Григорий, вот молодец! Ведь заговорил, заговорил! Я сам слышал… Да, а где же он, где? — вдруг забеспокоился, зашевелился, словно хотел тут же увидеть Григория. — Я помню, он тут недавно был…

— Здесь он, здесь, пошел в управление, — счастливо улыбаясь, ответила Екатерина Андреевна. Слезы ее уже высохли, измятый платок она уронила на постель, и он лежал, выставив ушки, как зайчик, каких делают для детей, чтобы утешить или развеселить их. Бессвязная речь, когда говорит один, а ему кажется, что второй не только отвечает, но и спорит, возражает и, наконец, соглашается, кончилась. Колыванов приподнял ее лицо и прижался к нему сухими, слабыми губами, которые источали жар.

Испытывая возвращенное счастье близости, они еще боялись тех пауз, которые потом помогают острее чувствовать эту близость. И Колыванов и жена его пока еще старались во что бы то ни стало заполнить паузы хотя бы и незначительными словами, только еще привыкая к возвращенной близости. Потому и Екатерина отвечала так же бессвязно и неловко, пытаясь выразить все, что волновало ее, не словами даже, а интонацией голоса, жестами, взглядами. Но они уже научились понимать эти недосказанные слова и пока не желали большего. Важно было то, что они рядом, вместе, как будто и не было этих тяжелых лет разлуки.

Придет время, когда, быть может, эти годы снова встанут между ними стеной, но стена не будет непреодолимой, потому что они научились разрушать преграды. Может быть, когда-нибудь им захочется попрекнуть друг друга этими годами, но они постараются уберечься от тех слов, которые нельзя простить. Столько в мире разрушенных семей, так печален был их собственный опыт, что они скорее промолчат, чем скажут лишнее слово…

— Помнишь, ты говорил, что разведчикам и строителям нового мира каждый раз будет трудно, — сказала Катя, заглядывая в его блестящие глаза. — Я еще спорила с тобой, мне казалось, что в тебе говорит обида… Теперь-то я понимаю, что ты хотел сказать… Конечно, это трудно, все трудно…

— Что, Катенька?

— Ну все! — она обвела рукой кругом, показывая, как сложно ей выразить словами то, что она понимает под этим «все». — Всегда борьба, всегда поиск, всегда нетерпеливость… А мне думалось, что все это временное, преходящее, что можно переждать, не торопиться… — Она вдруг схватила его руку, до боли сжала пальцы и заговорила быстро-быстро: — А ведь если бы я промедлила еще немного, ты бы ушел! Навсегда ушел! — И такой страх был написан на ее лице, что он молча притянул это лицо к себе и поцеловал глаза, чтобы не видеть ее страха. Но она все не успокаивалась, и он попытался помочь ей:

— Но ведь ты же замечательно сделала, что помогла мне! — И вдруг вспомнил то, что всегда считал главным, а тут неожиданно забыл, упустил из виду: — Да, Катенька, а как же с трассой? Неужели поведут по старому варианту?

Екатерина Андреевна вздрогнула, взглянула на мужа. Да, в его глазах была тревога, уже другая, деловая, из-за которой он готов хоть сейчас встать и ринуться в бой. А ведь тревога за нее, за жену, как и радость от ее присутствия, только расслабляли его.

И она вдруг улыбнулась, впервые в жизни не приревновала его к этой мужской тревоге за несовершенное дело. Так, видно, и будет всю жизнь: дело и она должны уживаться в его душе рядом. Даже лучше будет, если дело у них на всю жизнь останется общим. И, утишая его тревогу, заговорила тоже новым тоном, который был так неприсущ ей, что он все с большим удивлением глядел на нее, вникая в ее слова:

— Что ты, Борис, что ты! Мы им доказали! Я ведь только что прилетела с совещания. Да вот Чеботарев привез тебе письмо от Тулумбасова. Строительство уже начали, ведут по нашему варианту.

И Чеботарев, словно дух, вызванный из небытия одним словом Екатерины Андреевны, а если говорить правду, которую понимал и Колыванов, давно уже ожидавший у дверей, возник на пороге, сияя своей ослепительной улыбкой:

— Здравствуйте, Борис Петрович! — выпалил он и, за четыре шага оказавшись у дивана, продолжал еще громче: — Разрешили, Борис Петрович! Мы им показали, что значит разведчики!

— Кто это — мы? — с хитрой усмешкой спросил Колыванов. — Меня там как будто не было…

— А Екатерина Андреевна? — не смущаясь, ответил Чеботарев. — Как она начала честить главного инженера, тому впору было под стол от стыда лезть! Она ему все припомнила! И казахстанское дельце, и Гришкино увечье, и наше бедование в парме. Так и сказала, что коммунизму такие строители, которые на чужой беде свою карьеру делают, не нужны! А к вечеру уже слух прошел: подал товарищ Барышев заявление об уходе по собственному желанию… Ну, да от нас далеко не уйдет! — с угрозой добавил он, темнея лицом. — Все равно на хвост наступим…

Колыванов все смотрел на жену, почти и не слушая больше Чеботарева. Смотрел и удивлялся тому, как она покорна и тиха, как смущается от неловких слов Чеботарева. Но в то же время он видел в ней новый облик, который еще только проступал сквозь все невзгоды, сквозь горечи, сквозь сомнения и вины, мнимые и настоящие, сквозь все, что прошло. Облик этот еще не был отчетлив, но уже угадывался, как можно угадать горы, леса и селения в раннем утреннем сумраке или в тумане, который вот-вот сорвет порывом ветра.

Урал — Москва — Крым

1957—1959

БОГИНЯ ПОБЕДЫ

ПРОЛОГ

В конце пятидесятых годов я жил на одной из старых московских улиц, неподалеку от Арбата. Теперь этой улицы нет и в помине. На месте кургузых купеческих доходных домов в четыре-пять этажей и уютных дворянских особняков с колоннами и запущенными садами позади прорублен новый проспект. На проспекте строятся из стекла, бетона и алюминия многоэтажные дома-красавцы, а замыкается проспект огромным зданием гостиницы «Украина». Теперь даже по соседству с Арбатом стало видно далекое-далекое небо. А когда-то тут все улочки упирались одна в другую, словно никуда не желали вывести человека, и в какую сторону ни глянь, виднелись одни брандмауэры да кирпичные заборы и тупики…

Впрочем, к делу это не относится, а только фиксирует бег времени, которое утекает из моих жадных пальцев, как песок.

А в те дни я еще не думал об этом истечении времени и, выходя по делам из дому, любил неторопливо пройтись по Арбату; нынешние люди чаще говорят «прошвырнуться» — и это о прогулочном-то шаге! Но я не завидую этим нынешним. Если они будут и дальше столь же бездумно относиться к великому русскому языку, то, боюсь, их дети перейдут на обезьяний лепет.

Была на Арбате одна занятная витрина, и я любил постоять возле нее. Принадлежала она комиссионному магазину, в котором продавалась всякая всячина: антиквариат, полотна старых и нынешних художников, бижутерия — дамские дешевенькие украшения, а порой выставлялись и совсем удивительные вещи: египетские, индийские, китайские вазы и вещицы из слоновой кости, немецкие пивные кружки с музыкой, которая играет столько времени, сколько льется в твое горло пиво, курительные трубки с мундштуком длиной в метр, а иногда даже кальяны. Денег, правда, в те времена у меня было не густо, и я просто наслаждался, глядя на всякие красивые вещицы.

В пятьдесят седьмом году я ходил по Арбату почти ежедневно. Тот год был для меня счастливым: наконец-то пришла и моя очередь переезжать в Новую квартиру, в Новый район Москвы, на Новый, Ломоносовский проспект. А подобное обстоятельство — все знают — требует ног да ног! Надо собрать всякие справки, сдать свою комнатенку, купить кое-какие обновы для радостного жилья.

И вот в те самые дни увидел я в знакомой витрине комиссионного магазина неожиданную вещь…

Это была небольшая бронзовая статуэтка Ники — древней богини Победы. Но самое странное было в том, что статуэтка не походила ни на одну из старинных мраморных статуй и гипсовых слепков, какие я видывал раньше…

В 1877 году в Греции, близ селения Олимпия, археологи выкопали из земли статую Ники работы древнего скульптора Пэония. Мрамор сохранился отлично, но у статуи были отбиты голова и руки. Есть статуя Ники Самофракийской в Лувре — прекрасная летящая фигура из мрамора, но и у нее нет ни головы, ни рук, остались только расправленные крылья, откинутые далеко назад, хотя богиня уже коснулась обломка скалы правой ногой, обтянутой длинным одеянием. Видел я и репродукцию бронзовой Ники из Кассельского музея, но эта Ника, по-видимому, всего лишь запоздалая ретроспекция олимпийских мифов: эта Ника стоит на шаре, сложенные крылья ее торчат вверх за плечами, как на старонемецких изображениях ангелов, одеяние висит продольными складками, нет у нее ни полета, ни высокого энтузиазма, который и является подлинным отличием богини Победы.

Найдены и другие статуи Ники: украшения с носовой части боевых кораблей; фризы, изображающие аттические битвы. Но все это не заслуживало никакого сравнения с тем, что я увидел.

Передо мной были полет, воздушность, острота формы и сила содержания, слитые воедино в прекрасном произведении искусства. Как я уже сказал, фигурка была исполнена в бронзе, примерно в одну тридцатую известной статуи Пэония, стояла на бронзовом же пьедестале, на левой ноге, вокруг которой складками вилось еще взволнованное полетом одеяние, как будто Ника только что приземлилась, низринувшись с вытянутыми вперед руками, чтобы благословить воззвавшее к ней войско на смертный бой и победу.

Была она крылата, как и положено Нике, но и тут опять оказалась неожиданность: у Ники Пэония крылья опущены, у Луврской Ники — откинуты назад. Эта же Ника одно крыло сложила, почувствовав под ногой землю, другое же — правое — было поднято, как парус, и словно бы поддерживало богиню в воздухе и позволяло ей — буде не по вкусу придутся моления и жертвы — тут же оторваться от земли и вновь ринуться в небо.

И патина на металле, и самый тон бронзы — все говорило, что это работа старинного мастера и очень возможно, что мастер сам  в и д е л  такую статую Ники и перенес драгоценные черты прекрасного в металл, а потом оригинал погиб в битвах и неурядицах, и осталась лишь эта копия… Но очень может быть, что сама-то эта копия вышла из-под руки одного из тех великих мастеров, которых было достаточно в эпоху Возрождения, когда человеческая мысль через полтора примерно тысячелетия снова вернулась к созерцанию прекрасного, оставшегося нам в наследство от древних. И кто знает, может быть, это работа самого великого Челлини или кого-нибудь из его учеников вдруг оказалась здесь, в витрине скромного московского магазина…

Вот эта статуэтка, бронза, двадцати сантиметров высотой вместе с пьедесталом, представлявшим как бы жертвенный камень, на который опустилась богиня, и захватила все мои мысли. Я подумал: ведь и у меня случаются победы, пусть их куда меньше, чем поражений! И почему бы мне не порадовать себя, не подарить себе эту прекрасную Нику, вокруг которой так и слышится гром битвы, бронзовые наконечники копий ударяются в бронзовые щиты и мечи со свистом рассекают воздух и звенят по бронзовым латам! И почему бы мне не сопрягать каждое свое деяние с нею, богиней Победы, рискуя больше, чем я рисковал до сих пор, ища более важные предметы для размышлений и для суждения о них! Надо сказать, что в те времена я работал в одной крупной газете и все пытался бороться с разными неурядицами в нашей жизни. Так пусть Ника будет свидетельницей того, как трудно приходит человек к победе, но ведь он  п р и х о д и т  к победе, иначе он не создал бы эту великолепную богиню.

Так подумал я и сунулся в карман за деньгами, но тут же убрал руку. Денег у меня была одна сотенная, припасенная, чтобы съездить на новый Ломоносовский проспект для внепланового угощения маляров. Да и что я мог купить в те годы за свою сотенную? Вещь — это было видно сразу — привезена и сдана в магазин знатоком, да и оценщики в этом магазине — изрядные доки. И я уехал по своим делам, вздохнув про себя о постоянных невозможностях, которые так старят человеческое сердце.

Но, признаюсь, в тот же вечер я обежал почти всех моих друзей, занимая где сотню, а где и больше под предлогом, что скоро у меня новоселье и не повезешь же старую рухлядь в Новый дом на Новом Ломоносовском проспекте. И надо сказать правду: люди на радость очень отзывчивы, и мне удалось набрать довольно большую сумму.

Утром я отправился в магазин.

И тут моя дурная привычка разглядывать витрины сыграла со мной злую шутку. Мне бы поторопиться, подойти к магазину без пяти одиннадцать и протолкаться к прилавку в числе первых. А я подошел через пятнадцать минут после открытия и — Ники в витрине не было. А у подъезда магазина стояла черпая «Волга» и сулила мне беду. В магазин я ворвался бегом, но продавщица уже заворачивала драгоценную для меня вещь в желтую оберточную бумагу, потом быстро обмотала сверток шпагатом и вручила в чьи-то руки.

И такое в душе моей было горе, что, протолкавшись довольно невежливо среди зевак — вы ведь знаете, что в комиссионных магазинах больше толпятся зеваки, покупателей там единицы, — я уставился опечаленными глазами в того, чьи руки уже приняли этот дар.

Передо мной была миловидная девушка, очень еще молодая, с нежным, розовым лицом, с розовыми губами и светло-рыжими волосами, небрежно рассыпавшимися по плечам, спокойная и радостная. И я невольно подумал, что не ей бы стать владелицей прекрасной этой вещи, значения которой она, наверное, и не понимает, а какому-нибудь усталому человеку вроде меня. Именно такому, кто порой доходит до грани поражения, но продолжает бороться, потому что верит в свою правоту и все равно надеется на победу. И пусть бы он был похож на меня летами, что ли, опытом, всей той тяжестью жизни, которая уже придавила мои плечи, но которую я все равно несу с гордостью, с какой несет свое бремя каждый не потерявший надежды человек. Ничего этого не было в моей незнакомке, хотя она и выглядела настоящей победительницей и вся словно бы светилась от радости, но это был всего лишь свет молодости, непосредственности.

Я невольно спросил:

— Не уступите ли вы мне эту вещь?

Она взглянула так, словно я чем-то оскорбил ее, и, бегло оглядев толпу в магазине, воскликнула капризно-повелительно:

— А-ле-ша! Помогите же мне!

— А вы подарите мне эту Нику? — каким-то тоскливо-измученным голосом спросил молодой человек с узким, угловатым, словно бы иззубренным лицом, пробиваясь к девушке и оттирая меня. Девушка подняла на него глаза и так же капризно бросила:

— Если вы будете победителем!

Было в ней нечто высокомерное, позволявшее ей не замечать посторонних, да и на близких, каким, видно, был для нее провожатый, смотреть пренебрежительно: он для нее, а не она для него! Такие милые существа часто вырастают в обеспеченных и эгоистических семьях, и на них трудно найти управу. Молодой человек, должно быть, знал это, так как только вздохнул в ответ, взял покупку и повел девушку к выходу, оберегая каждое ее движение, словно девушка была стеклянная и всякое постороннее прикосновение могло ее разбить. Угловатое лицо его стало еще грустнее, но я и без опоры на старинную науку — физиогномику понял, что это настоящий боец, только еще несмелый, не сознающий своей силы. И, преодолевая горечь утраты так понравившейся мне вещи, невольно подумал: «Что ж, молодой человек, пусть тебе поможет Ника, и пусть победные лавры увенчают тебя!»

С этой мыслью я вышел из магазина.

Тех двоих уже не было. Их, должно быть, и ждала черная «Волга», которую я приметил у магазина, когда торопился, безвозвратно опаздывая.

Прошло несколько лет. Иногда я одерживал победы духа, порой терпел жестокие поражения. По-прежнему я писал свои статьи и книги и в тот памятный год, к которому сейчас обращаюсь в воспоминаниях, ввязался в один научный спор. Я пытался, где только мог, доказать право начинающего ученого на самоопределение, самостоятельность, на риск, даже на ошибку, искренне полагая, что только собственный опыт делает научного работника подлинным открывателем, а осознанные ошибки облегчают путь к конечной цели. Я познакомился со многими учеными, старыми и молодыми, талантливыми и бездарными, скрытными и откровенными, поддерживавшими мои мысли и яростно отрицавшими их. Для того чтобы уметь разговаривать на их языке и понимать, чем они заняты и сколь важны проблемы, которые они решают, я подчас становился их покорным учеником. В те годы я прочитал сотни книг, прослушал десятки лекций и дружеских собеседований, короче говоря, стал наконец  д и л е т а н т о м  во многих научных вопросах — примите это слово в его истинном значении: знающий, хотя и не открывающий! Но все мне чего-то не хватало в том арсенале знаний и чувств, которые я приобрел. Иногда я шутя и уже с доброй усмешкой подумывал, что мне как раз и недостает покровительства той Ники, которой я любовался когда-то через стекло витрины в знакомом магазине. Но в тот магазин я больше не ходил, привык к своему уже не новому Ломоносовскому проспекту и в центр выезжал только по делам да иногда сыграть партию в бильярд — помните книгу Белля «Бильярд в половине десятого»? Вероятно, это скромное удовольствие тем и приятно усталым, пожилым людям, что позволяет им хоть в чем-то сравняться с молодыми, не становясь смешными.

Вот во время одной такой партии в бильярд и отыскал меня в клубе молодой ученый, физик Горячев, с которым за несколько дней до этого я познакомился. У него оказался лишний билет на симпозиум атомщиков, занимающихся изучением ядра. И он, помня мой интерес к новым течениям в этой области физики, заехал пригласить меня.

Симпозиум открывался в шесть часов, до начала было еще далеко, и мы решили пройтись пешком переулками с улицы Воровского до Дома ученых.

Так, нечаянно я снова оказался на Арбате, поглядел на прорубленный сквозь гущу бывших купеческих и дворянских домов новый проспект, пытался опознать и не нашел свою старую улицу и вдруг наткнулся на ту самую памятную витрину комиссионного магазина.

Я даже вздрогнул: в витрине стояла статуэтка Ники.

Но, боже, в каком она была виде!

Оба крыла отломлены по самое плечо, на нижней кромке пьедестала виднелось продолговатое пятно. Приглядевшись, я понял: кто-то варварски счистил нанесенную другим варваром надпись, по-видимому дарственную. Меня возмутили оба: и тот, кто осмелился нанести на уникальную статуэтку какое-то пожелание здоровья или что-то в этом роде, и тот, кто содрал, возможно при помощи грубого напильника, драгоценный слой патины — свидетельство старинного происхождения скульптуры.

Но то, что спутник мой смотрел на изуродованную Нику так же горестно, меня порадовало. «Искусство, — подумал я, — находит своих сателлитов там, где является человеку. И пусть человек этот увлечен другими идеями, пусть не всегда прекрасное, которое он замечает мимоходом, западает в его душу, но приходит порою миг, когда и такой  о д н о с т о р о н н и й  человек готов пасть ниц перед явившимся ему видением».

Горячев что-то бормотал про себя, и я невольно прислушался, чтобы стать свидетелем поклонения красоте. И был очень разочарован.

— Значит, он все-таки решил от нее избавиться? — бормотал Горячев. — И, как практичный человек, даже извлечь хоть какую-нибудь пользу? — Тут мой спутник схватил меня за руку и сердито произнес: — Что же мы тут стоим? Пойдемте хоть узнаем, во что он оценил свою победу! — И с этими странными словами повлек меня в магазин.

— Кто  о н? — произнес я чуть ли не враждебно.

— А, это не важно! — отмахнулся Горячев и распахнул дверь.

Был час «пик», когда москвичи стремятся по домам и забегают только в продуктовые магазины. В комиссионном было свободно. Та самая продавщица, которую я помнил с незапамятных времен, отдыхала, прислонясь спиной к стеклянным витринам, охранявшим обломки прошлого. Горячев подошел к ней и, ткнув пальцем в окно, где меж двумя толстыми стеклами, как в голубой воде, мерцала обескрыленная Ника, спросил:

— Сколько стоит это произведение?

— Двести рублей! — лениво ответила продавщица, по-видимому одним взглядом оценив наши покупательные способности.

— А почему она без крыльев? — спросил я.

— Наверно, попала под бомбежку! — хохотнув, сострила продавщица.

— Достаньте статуэтку! — строго, не принимая этого легкомысленного тона, приказал Горячев.

Было что-то такое в его голосе, что продавщица вмиг стерла насмешливую улыбку, повозилась с ключами, распахнула раму и выволокла мою Нику через голову китайского богдыхана и под свисающим сверху костяным бивнем меч-рыбы. Поставив статуэтку на прилавок, она тряпкой обмахнула пыль.

Даже без крыльев Ника была великолепна.

— Я ее беру! — коротко сказал я. — Вы не добавите мне пятьдесят рублей? — обратился я к Горячеву.

— Почему вы? — суховато спросил Горячев. — Эту вещь возьму я, и вы добавите мне сто рублей! — с ударением закончил он.

— Позвольте, но почему вы? Я уже опоздал однажды на пять минут, и ее увели у меня из-под самого носа.

— А я уже унес ее однажды из этого магазина. Вы получите ее от меня в подарок, но только в том случае, если окажетесь победителем!

И вдруг в моих ушах зазвенел девичий капризно-приказывающий голос: «А-ле-ша! Помогите же мне!» — и тоскливо-измученный: «А вы подарите мне эту Нику?» — и снова капризный: «Если вы будете победителем!»

Я вспомнил все, вплоть до интонации, и фразы еще звучали во мне, когда я нерасчетливо произнес:

— А-ле-ша…

Горячев вздрогнул и пытливо взглянул на меня.

Я сердито спросил:

— Значит, это были вы вдвоем с девушкой на черной «Волге»? Вы еще без стеснения отодвинули меня, когда девушка сказала свое: «А-ле-ша…»

Он вспыхнул, румянец окрасил не только лицо, но и уши и шею в воротнике расстегнутой по-летнему рубашки, как это бывает только с людьми стеснительными, одинокими, не очень уверенными в себе.

— Так это вы хотели перекупить Нику? — недоверчиво спросил он, разглядывая меня так, будто я опять чем-то досадил ему.

Я поторопился успокоить его и даже пошутил:

— Как видите, наши пути скрестились очень давно. И сегодня я увидел Нику первым. Но я уже примирился с потерей, и если настаиваете…

— Так вы берете ее или нет? — вдруг железным голосом проговорила продавщица. — Магазин закрывается!

Горячев засуетился, выкладывая из карманов всю свою наличность. Как он и предположил, нужной суммы у него не было. Я вздохнул и добавил десять потертых красных бумажек.

Когда он принес кассовый чек, Ника была уже упакована. Я смиренно попросил:

— Дайте я хоть понесу покупку. Все-таки Ника побудет у меня в руках!

Он торопливо сказал:

— Мы не поедем на симпозиум. Мы поедем ко мне. У меня в холодильнике лежит лимон, есть сахарная пудра и отличный кофе. А в книжном шкафу — бутылка старого армянского коньяка. Мы будем пить коньяк маленькими рюмками, чтобы нам хватило бутылки на всю ночь, станем любоваться бескрылой Никой, и я расскажу вам историю о ней…

— И о той девушке? — притворяясь суровым, спросил я.

— Но ней и о человеке, который последним держал Нику в руках и решил избавиться от нее. И если вы опишете всю эту историю и окажетесь победителем, я подарю вам Нику, и подарю ее  к р ы л а т о й. Крылья Ники лежат в ящике моего стола.

— А ваша жена?

— Она работает сегодня в ночь.

— Доктор?

— Почему? — с неудовольствием спросил он. — Ученые тоже часто работают по ночам. Она дежурит на вычислительной станции, а сейчас там рассчитывают координаты для мягкой посадки на Луну первой автоматической научной станции. Вы представляете, какая это работа?! — В голосе его звучало восхищение.

Я не стал сопротивляться. Да и не часто мне, Землянину, приходилось сталкиваться с такой ситуацией: физик находит утраченную им статую Ники, а жена в это время рассчитывает координаты и параметры посадки на Луну. И все это происходит в реальной обстановке нашего времени.

Квартира Горячева была разделена по принципу нейтрализма. Он провел меня прямо в свой кабинет, где стояли книжные стеллажи, диван, кресла, письменный стол с арифмометром и пишущей машинкой и множество пепельниц в самых разных местах, что доказывало: здесь часто собираются беспокойные люди, спорят, много курят, порою немного выпивают. Горячев раскрыл бар, вделанный в стеллажи, и достал бутылку коньяка, рюмки и два лимона, а с кухни принес сахарную пудру. Но, расставив все это на маленьком круглом столе, принялся священнодействовать над другим.

Он развернул статуэтку, достал из письменного стола обломанные крылья, разыскал в одном из ящиков паяльник, кислоту и олово, и вот по комнате пронесся острый запах, и крылья богини плотно прикипели к плечам. Поставив статуэтку на круглый столик между нами, он поднял рюмку и прикоснулся ею к крылу богини. Я проделал то же самое, и он наконец заговорил.

Я записал историю бескрылой Ники и предлагаю ее на ваш суд.

Так как это всего лишь личная история одного молодого ученого и нескольких его друзей и противников, я почел за благо изменить некоторые фамилии. Что же касается элементарных частиц атомного ядра, также действующих в повести, то иные названия их и свойства, могущие привести физиков в недоумение, просто вымышлены автором для удобства изложения идей и фактов, с которыми сталкиваются мои герои.

Итак, до встречи в конце повести!

Автор

1. НЕ ВСЯКИЙ УСПЕХ ЕСТЬ ПОБЕДА

Утром 25 мая Алексей Горячев проснулся знаменитым. Ну, может, не совсем знаменитым, но, во всяком случае, известным не только узкому кругу своих друзей и знакомых, а и в том широком мире, где раньше о нем никто ничего не слыхивал.

Началось с того, что позвонил Ярослав Чудаков.

— Прочитал, старик? Ну и как?

— Что я должен был прочитать? Автореферат твоей докторской диссертации? Сегодня воскресенье, и я не собираюсь что бы то ни было читать! По Конституции это день отдыха!

В институте часто разыгрывали друг друга, и Горячев решил не поддаваться.

— Да я не о том! — с досадой сказал Чудаков. — Гиреев разразился статьей о работе института. И больше всего говорит о тебе и обо мне. Открой сегодняшнюю газету. — И положил трубку.

Если бы Ярка продолжал трепаться, Горячев и не подумал бы взять газету. Он читал ее по вечерам, тем более в воскресенье. У него за неделю образовывался недосып часов на восемь, а Горячев любил во всем пунктуальность. Поэтому в субботу он заваливался в постель в десять вечера, а вставал в воскресенье тоже вечером, около пяти или шести, в зависимости от того, сколько недоспал за неделю.

Но после того, как Ярослав швырнул трубку, о сне не могло быть и речи. Горячев прошлепал босиком в переднюю, где под прорезью в двери лежали на полу газеты и журналы.

Алексей поднял газету и на ходу развернул. Ярослав не разыгрывал: на второй странице была напечатана статья Гиреева, директора института, посвященная новым открытиям в области элементарных частиц. Иван Александрович начинал ее настоящим панегириком в честь «молодых воспитанников института» Горячева и Чудакова. Горячева он даже именовал по имени и отчеству — Алексеем Фаддеевичем. Чудакова же, которого недолюбливал за злой язык, обозначал только инициалами — Я. Я. Однако фамилия Чудакова упоминалась не реже, чем фамилия Горячева, — двенадцать раз!

Все эти сложные подсчеты Горячев произвел уже в постели, благо карандаш был под рукой, на ночном столике, рядом с записной книжкой и сигаретами. На институтском языке это называлось: выбрать полную информацию. Известно, что в любом источнике информация находится в рассеянном состоянии. Главное, привести ее в систему.

Итак, в возрасте двадцати восьми лет Горячев, сам того не подозревая, превратился в ученого мужа, которого отныне даже старшие будут называть Алексеем Фаддеевичем. Сначала это будет звучать шуткой, но постепенно все привыкнут, и Алексею Фаддеевичу останется только обзаводиться семьей, жирком и степенями. Не то же ли происходит со многими учеными не только в их институте, но и во всем мире? Во время прошлогодней конференции в Женеве Алексей насмотрелся на физиков: только спорт и спасает их от ожирения…

И тут же подумал: Чудакова на эту удочку не поймаешь! Он жиреть не станет!

И улыбнулся: ну, а сам-то Алексей клюнет?

Удочки бывают разные. Золотые, как эта статья директора института. Серебряные — вроде повышения в должности. Медные — новая квартира и телефон под рукой. Стальные — таких Алексей еще не видал, но Чудаков как-то говорил ему, чем кончилась ученая карьера ныне уже немолодого физика Подобнова: ходит в мире некий человек с опустошенной душой и только завидует всем. В данную минуту, возможно, завидует Горячеву и Чудакову, хотя, видит бог, уж им-то завидовать не стоит…

Можно было бы снова заснуть — это Алексей умел, — но тут он подумал: газета сейчас у каждого в руках! И уж, конечно, кое-кто позвонит. Одни — из вежливости, другие — из дружбы, третьи — из зависти. Гиреев редко кого удостаивал таких почестей, а информация в наш век передается с необычайной быстротою. Другое дело, полная она или половинчатая. В сущности, Алексею да и Ярке только кажется, что они знают, почему академик написал эту статью. Конечно, предпосылка есть: двое молодых ученых из института, которым руководит Иван Александрович, объединив свои усилия, создали: один — новый вариант пузырьковой камеры для наблюдения элементарных частиц, другой — теорию, согласно которой в этой камере должны были обнаружиться под таким-то углом и с такой-то скоростью пролетающие частицы, которых еще никто не наблюдал, заранее дал им название «ро-мезоны», и эти частицы действительно появились…

Но ведь вполне возможно, что для Ивана Александровича это открытие только предлог. Вдруг ему понадобилось утереть нос американским коллегам или просто испросить как можно скорее некоторую сумму денег для постройки нового ускорителя? Нет, тут еще надо подумать…

Но относительно телефонных звонков он не ошибся…

Алексей только что собрался поддразнить Ярослава по поводу недостаточной информации, как телефон зазвонил снова.

Алексей сразу узнал бархатный голос Михаила Борисовича Красова — начальника лаборатории элементарных частиц — и на первые же слова поздравления ответил почти искренне:

— Только благодаря вам, Михаил Борисович!

Михаил Борисович, как бы пропустив реплику мимо ушей, мягко прервал Горячева:

— Заходите вечерком, Алексей Фаддеевич. И я и все мои будут рады. Вы слышали, что Нонна вернулась?

Нонна!.. Вернулась?

Алексей даже прикрыл глаза на мгновение, словно его ударили. Но все равно увидел Нонну перед собой такой, какой она была в тот вечер, когда вдруг сказала, что уезжает в Ленинград к Бахтиярову. В тот вечер Алексею все казалось, что она никого и ничего не слышит, занятая какими-то своими мыслями. Он сам вызвал ее на этот ненужный ни ей, ни ему разговор. Итак, она вернулась! Через пять лет…

— Вы слышите меня, Алексей Фаддеевич?

Это опять Михаил Борисович. Он, вероятно, и не догадывается, как ошеломил Алексея. Просто удивляется, почему Алексей умолк.

— Да, да, Михаил Борисович! Обязательно приду…

И машинально спросил:

— А Чудаков тоже будет?

Теперь замялся Михаил Борисович. Но ответил так же бархатно:

— Как раз намереваюсь позвонить ему.

И Алексей понял: не намеревался. Все в институте знают, что Михаил Борисович давно уже недолюбливает общество острого на слово Чудакова и предпочитает разговаривать с ним в официальной обстановке и по возможности только на научные темы. Это раньше он с удовольствием приглашал Ярослава в свой дом. Но теперь позвонит. А Ярка, конечно, откажется. Выдумает, что у него туристский поход или какой-нибудь заплыв на байдарке. Ярка отлично знает, что приглашение домой к Михаилу Борисовичу рассматривается как некое негласное повышение. Так сказать, высшая отметка за поведение. Выше пяти баллов. Но Ярке эти отметки ни к чему. А нужна ли такая отметка самому Алексею? Ведь в дом к отцу вернулась Нонна…

Он положил трубку и долго еще лежал неподвижно, уперев взгляд в невысокий сиренево-белый потолок своей новенькой квартиры. Лежал и думал черт знает о чем, лишь бы не вспоминать Нонну. Вот и эту квартирку, однокомнатную, мечту холостяков, ему дали без очереди. И тут не обошлось без вмешательства Михаила Борисовича. Михаил Борисович знал все нужды своих помощников и умел так распределять блага, что без лишней расточительности почти всегда достигал максимального эффекта.

Тогда Алексей был далек от мысли, что это всего лишь одна из удочек, на которую Михаил Борисович собирался подловить его скромную душу. Он был просто рад и бесконечно благодарен Михаилу Борисовичу: до этого он жил с отцом в тесной комнатке, в которой и письменный стол поставить было некуда. А в эту квартирку он мог бы пригласить даже Нонну…

Фу, черт, о чем он думает!

Телефон затрезвонил снова.

Алексей лениво сказал:

— Я слушаю.

И осекся, услышав громкий, откровенный смех директора института.

Нет, Гиреев не так прост! Вот он ехидно спросил:

— Принимаете поздравления, Алексей Фаддеевич?

— Что вы, Иван Александрович!

— Почему же? Это естественно! Я трижды набирал ваш номер, и все время было занято.

— Так это же Чудаков и…

— И кто же еще?

— И Михаил Борисович… — с некоторой неловкостью ответил Алексей.

Он знал, что между Гиреевым и Михаилом Борисовичем идет негласный спор. С точки зрения Гиреева, Михаил Борисович редко выдвигает стоящие теории, чтобы ими можно было объяснить неожиданные странности, подстерегающие исследователей внутриядерных процессов. Сам Иван Александрович был последователем знаменитого физика Бора. А Нильс Бор принимал к рассмотрению только такие теоретические выкладки и предсказания, которые не были похожи ни на что предыдущее. Это ведь Нильс Бор отчитал некоего известного физика словами, которые Иван Александрович Гиреев любит повторять:

«Все мы согласны, что ваша теория безумна. Вопрос, который нас разделяет, состоит в том, достаточно ли она безумна, чтобы иметь шансы быть истинной. По-моему, она недостаточно безумна для этого».

Конечно, это не значит, будто Иван Александрович или сам Нильс Бор считают физику профессией фантазеров. Просто пришло время, когда для объяснения процессов, происходящих внутри атомного ядра, прежние представления о физических законах не подходят. Тем более необходимо найти новые законы. И тут без ломки старых представлений и понятий не обойдешься. И еще вопрос, достаточно ли «безумен» сам Иван Александрович, чтобы понять и принять те крохи истины, которые добывают в своих опытах «талантливые молодые физики Алексей Фаддеевич Горячев и Я. Я. Чудаков», как он написал в своей сегодняшней статье…

— И что же? — поинтересовался директор. — Пригласил?

Да, в догадливости Ивану Александровичу не откажешь. Алексей не успел ответить. Иван Александрович добродушно сказал:

— Значит, там и поговорим…

— А есть новости, Иван Александрович? — осторожно спросил Горячев.

— Приближаются. Перед визитом к Михаилу Борисовичу просмотрите последний номер «Physical Review». Я послал его вам час назад.

И точно, в прихожей щелкнула металлическая задвижка над прорезью в двери с надписью «Почта» и на пол упало что-то тяжелое. Алексей знал: американские журналы делаются на мелованной бумаге и весят килограммы. Прощай, отдых!

— Спасибо, уже принесли.

— Не обязательно вздыхать так горько. Я заложил нужную страницу!

Да, в точности академику тоже не откажешь! Алексей снова прошлепал в переднюю и поднял с пола тщательно увязанный увесистый сверток. Распаковав журнал, он увидел не только закладку, но еще и пометку на обложке: «А. Ф. Гор. Пр. 147».

Можно было бы еще поваляться в постели, но статьи физиков пишутся в основном на языке цифр, а формулы лучше проверять за столом. Статья, отмеченная академиком, принадлежала перу американского физика Ф. Моргана и умещалась на двух страничках, но формулы в ней занимали больше места, чем текст. Поневоле пришлось одеться, а затем приготовить холостяцкий завтрак — кофе и сосиски. Алексей тут же, на пластиковом кухонном столике, положил свои нехитрые вычислительные инструменты: авторучку, бумагу, логарифмическую линейку… А на третьем абзаце забыл о завтраке. Произошло именно то, о чем так сердито говорил Ярослав, когда их заставили раз за разом проверять отлично удавшийся эксперимент: «Идеи носятся в воздухе и передаются на расстояние не только по радио! Пока нас тут заставляют снова и снова доказывать уже доказанное, кто поручится, что другой физик не наткнется на нашу идею?»

И вот это случилось: известный американский физик писал именно об открытых Алексеем новых частицах — ро-мезонах. А самое печальное заключалось в том, что итоги долгих и кропотливых исследований Алексея Горячева и Ярослава Чудакова были опубликованы только на ротапринте и читали их, может быть, десятки человек. А статью Ф. Моргана сейчас читают тысячи физиков…

У Алексея тряслись руки, когда он набирал номер телефона Чудакова.

— Ярослав, зайди ко мне как можно быстрее!

— Если я попытаюсь открыть дверь, Аннушка прикует меня цепью к дивану.

— Скажи Анне, что ты идешь не на свидание, а на похороны.

Наверно, не сами слова, а тон, каким говорил Алексей, нарушил веселое настроение Ярослава. Он резко спросил:

— Что случилось?

— О нашем открытии опубликована статья в американском журнале. Только открытие сделал Морган.

— Журнал у тебя?

— Да, можешь получить полную информацию! — не удержался, чтобы не уязвить друга, Алексей.

— Куда уж полнее! — сердито сказал Чудаков. — Сейчас приду!

Ну что ж, подождем три минуты. Идти Ярославу недалеко, со второго этажа соседнего подъезда…

Другой вопрос: может ли он чем-нибудь помочь Алексею?

И еще вопрос: а как отнесется сам товарищ Гиреев к тому, что так опоздал со своей хвалебной статьей? И кто во всем этом виноват?

2. ЗА ПРОМАХИ СЛЕДУЕТ НАКАЗЫВАТЬ

Иван Александрович Гиреев сидел один в домашнем своем кабинете и рассеянно барабанил пальцами по полированному столу. Развернутая газета лежала перед ним, и он, чуть-чуть отстраняясь по дальнозоркости, перечитывал отдельные абзацы статьи. Кое-что теперь, после ознакомления с работой Ф. Моргана, в его собственной статье выглядело упрощенно, бездоказательно, а главное, все запоздало: и дифирамбы молодым физикам, и описание открытия, сделанного этими молодыми людьми.

Ах, если бы он послушался редактора научного отдела газеты и написал статью хоть месяц назад! А он все отнекивался, ссылался на какие-то причины, однако ж написал! Значит, мог сделать это и не ссылаясь на неясные причины, а главное, без задержки!

Он мучительно поморщился, представляя лицо Горячева, когда тому пришлось чуть ли не через пять минут после панегирика его таланту читать сочинение Ф. Моргана. Вот уж действительно: «Бедному жениться — и ночь коротка!» А ведь эти ребятишки заслуживают куда большего, нежели куцая похвала в газетной статье, да еще если вслед за похвалой следует холодный душ из-за Атлантики! И работа их с ро-мезонами еще недостаточно оценена. Трудно сказать, что помешало Горячеву сразу поднять открытие на щит, но, по-видимому, кроме заметки, напечатанной на ротапринте, никаких реальных шагов к пропаганде открытия сделано не было.

Редактор научного отдела газеты тоже хорош! Подковырнул Ивана Александровича замечанием, где же, мол, ваши молодые таланты, а когда Иван Александрович разгорячился и принялся доказывать, что физика вообще наука молодых, вдруг заметил: «Однако ж вы их не очень выдвигаете!» И позже еще несколько раз названивал по телефону, а как-то даже язвительно пропел в трубку с ехидной хрипотцой: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет!» После этого Иван Александрович сдался и написал требуемую статью, а редактор еще неделю проманежил ее в разнообразных согласовательных инстанциях…

Между тем Иван Александрович уже видел практический путь применения новооткрытых частиц. Теоретическая физика обычно заглядывает в такие глубины вещества, где трудно предвидеть будущее того или иного открытия: может быть, оно тут же будет отринуто, а через какое-то время ляжет в основание стройной теории нового познания материальных изменений вещества. А может быть, его все признают и долго станут строить ложные теории на ложном фундаменте… Но то, что сделал Горячев, несомненно, победа. Если ро-мезоны нечто вроде цементирующих частиц, связывающих другие частицы ядра, то при бомбардировке ро-мезонами атомов металла можно было бы добиться такого изменения атомной структуры, когда прочность металла увеличилась бы в десятки и сотни раз. А именно таково последнее задание Академии наук, врученное некоторым научно-исследовательским институтам. Речь в нем идет по меньшей мере о металлах, из которых будут строиться космические корабли. Так, во всяком случае, прочитал это задание Иван Александрович. И именно корабли, а не просто спутники. И не одноместные, на каком взлетел недавно Юрий Гагарин, а крупные, пригодные, если понадобится, и для полета на Луну.

Ф. Морган, кажется, еще не сообразил практического значения своего открытия. Впрочем, если он даже о чем-то и подумал, то не обязательно станет делиться своими мыслями со всем миром. Там развитие науки зависит еще и от того, что именно  в ы г о д н о  разгласить  ф и р м е. Морган принадлежит фирме «Дженерал электрик», а там в основном интересуются электрической сверхпроводимостью металлов.

Но почему же такое важное открытие так долго дожидалось общего признания? Неужели Горячев и Чудаков ничего не увидели за своим экспериментом?

Бывало, что Иван Александрович тоже долго дожидался признания какой-нибудь своей идеи. Но он хоть слышал возражения, споры, должен был доказывать свою правоту. А тут не было ни споров, ни возражений. Правда, кто-то из теоретического отдела, кажется Крохмалев, заявил, что эксперимент проведен не чисто, но после вторичной проверки умолк и он. И все-таки с публикацией результатов нового эксперимента задержались…

Иван Александрович становился, как говорится, на ноги в такие времена, когда в физике все было более чем зыбко. Точнее, перед ним была даже не поверхность, на которую можно было ступить, а жидкая среда. Швырнули тебя — и плыви. Не можешь держаться — поднимай руки и кричи: «Спасите! Я больше не буду!» И многие его сотоварищи, усомнившись в своей способности держаться на спасительной соломинке опыта, уходили из физики безвозвратно. А тут еще и общее недоверие к новым неожиданным выводам, теоретическим обобщениям, которые затрагивали всяческие незыблемые доктрины. Появлялось некое ощущение двойственности природы: одни законы — для обычного применения, а рядом — теория относительности, силлогизмы Дирака или Гейзенберга, никак к обычному миру не приложимые.

В те годы Иван Александрович интересовался трансурановыми элементами. Их было известно немного, но и эти немногие жили так недолго, что требовались неимоверные терпение и навык, чтобы уследить за их «рождением» и «смертью», то есть распадом на более устойчивые и, к сожалению для экспериментатора, совсем уже обычные минералы. Но были в этой системе распада признаки какой-то грозной силы, которые заставляли умолкнуть и философов и практиков или, наоборот, исторгали у тех и других неумеренные восторги перед таинственной силой, заложенной в атомном ядре. Именно тогда появились первые подсчеты: а что именно может дать человеку высвобожденная энергия атома?

А в том возрасте, в каком сейчас находится Алексей Горячев, самого Ивана Александровича застигла внезапно начавшаяся война. И он пошел на фронт.

На фронте он стал командиром разведроты. Сначала он думал, что это чистая случайность, такое странное совпадение: в мирной жизни быть разведчиком нового материального мира, на войне стать разведчиком вражеских позиций. Но однажды он нечаянно услышал разговор комдива с командиром полка, которому была придана его рота. В полковом блиндаже и при желании некуда было спрятаться для откровенного разговора, — землянка была разгорожена маскировочными халатами, повешенными на веревке, а уйти Гирееву было нельзя: полковник сам его вызвал. Комдив спросил:

— Ну, а как твой ученый?

— Порядок! — с очевидной усмешкой ответил командир полка. — Сами же говорили, если он поисковик в науке, так уж тут непременно себя окажет.

— И оказал?

— Лучше некуда! По трем разведанным точкам такой анализ выдает, куда там начальнику штаба!

Гиреев невольно усмехнулся простодушной похвале командира, но внезапно остро почувствовал: а ведь командир прав! И вспомнил: никогда он не мог быть достаточно спокойным. Ворвавшись в мир неустойчивых «элементарных» частиц, где все так зыбко и неясно, что трудно было заранее представить, что же получится из любого опыта, он приучил себя сохранять самообладание, держаться ровно, невозмутимо, отыскивать выход из любого положения. Там, в той довоенной физике, все было, как на войне. Перед тобой темнота и пустота, и из этой пустоты в любую минуту может прогреметь выстрел… Не так ли погибли Кюри, его жена и многие другие первооткрыватели? А что он увидел на войне? Примерно то же самое. Ты врываешься в населенный пункт, который грохочет навстречу тебе огнем. Каждый дом — дот, каждый переулок и забор — ловушка. Рвани на себя дверь квартиры, швырни гранату, прижми дверь плечом и, едва отгрохочет взрыв, снова распахни ее, дай веером очередь из автомата и беги к следующей двери.

Да, так оно и получалось во время опытов: смотри на счетчики, записывай показания приборов, но помни — пустота может выстрелить. В таких условиях умение быть спокойным очень воодушевляет помощников. И Иван Александрович знал, почему молодые физики любят работать с ним.

Вот и сейчас разведчики любили ходить с ним на поиск.

После битвы под Курском Гирееву воевать не пришлось. Его отыскали в тыловом госпитале с простреленным легким. Суровое предписание одного из безвестных отделов Совета Труда и Обороны приказывало капитану И. А. Гирееву «по выздоровлении немедленно явиться в город Н., воинская часть №… в распоряжение майора Богатырева…». Только фамилия Богатырева и могла осветить хоть что-то в этом непонятном предписании, не то чтобы луч прожектора, но все-таки лучик, пусть хоть и от карманного фонаря. До войны какой-то Богатырев занимался в Ленинграде физикой атомного ядра… Но при чем тут физика, если враг не отполз еще и до Днепра?

Впрочем, война пришла в ту стадию, когда образованный капитан (Гиреев до войны окончил два института и имел звание доцента) должен был предполагать, что вопли гитлеровцев о «тайном оружии» могут иметь какую-то подоплеку. Советское ракетное оружие оказалось полной неожиданностью для гитлеровцев, но вот уже над Лондоном появились «Фау-1» и «Фау-2», и если они не летали над Россией, то скорее всего только потому, что слишком велика была страна и далеко отстояли от стартовых площадок важнейшие ее города. А в Англии снаряд, видимо, окупал себя хоть паникой среди населения…

Едва залечив простреленную грудь, капитан Гиреев явился в город Н.

Его удивило, что о воинской части майора Богатырева никто в комендатуре не знал. Гиреева заносило все выше и выше, сначала к коменданту города, потом в обком партии, потом к первому секретарю обкома, и только тут он встретил своего будущего командира. Дело было поставлено так, что сам первый секретарь обкома познакомил безвестного капитана Гиреева с не менее безвестным майором Богатыревым да еще спросил: «Именно этот капитан вас интересовал?» А когда Богатырев ответил: «Да!» — то присутствовавший при этом свидании четвертый человек в штатском костюме быстро устроил Гирееву настоящий допрос и все время сверял его ответы с какими-то бумагами у себя в папке, даже имя и отчество жены спросил, и где Гиреев жил до войны, и какие у него были адреса по крайней мере в трех городах, где Гиреев работал в довоенные годы. Тогда ядерная физика была не в почете, и Гирееву приходилось часто менять место работы — то трудиться в лаборатории, то занимать вакантную должность преподавателя в каком-нибудь институте. Наконец все формальности были соблюдены, тот же штатский товарищ выдал Гирееву какой-то странный документ-пропуск, на котором ничего, кроме фотографии и фамилии владельца, не было, после чего строго предупредил, что отныне до последующих указаний Гиреев поступает в распоряжение майора… Когда они с Богатыревым вышли из обкома, Гиреев довольно нервно спросил:

— Павел Михайлович, скажите, пожалуйста, что тут происходит?

Богатырев был русоволос, бледен какой-то «кабинетной» бледностью, но Гиреев понимал, что такая же бледность возникает и при долгой работе в лабораториях. Но Богатырев был едва ли старше возрастом, только в плечах пошире да, может, поспокойнее, и Гиреев считал, что вправе задать своему новому начальнику любой вопрос. И Богатырев ответил:

— Это не тут происходит.

— Что же и где?

— Где-то в Германии.

— Но при чем тут мы?

— Так уж получилось. — Богатырев вздохнул. — Вы ведь занимались трансурановыми элементами?

— Да… Но я не понимаю…

— Нам стало известно, что немцы работают над проектом атомной бомбы…

Он сказал это так же спокойно, как сказал бы, наверно: «Мессершмитт запустил новую серию самолетов…» И Гиреев, у которого вдруг захолонуло сердце, подумал: «Черт, он, наверно, думает об этой бомбе не первый месяц! А я? Я не могу…»

Но Богатырев был не так прост, каким казался с первого взгляда. Гиреев еще ничего не успел сказать, как Богатырев сухо заметил:

— Вы, вероятно, готовы признаться мне, что у вас душа не лежит к такому эксперименту? Можете успокоиться: я сам узнал об этом несколько недель назад. Так что придется через «не могу»! Пойдемте-ка ко мне, я вам кое-что покажу…

Да, люди, которые в эти страшные дни находились «где-то за линией фронта», сделали невозможное. Они сумели проникнуть в святая святых гитлеровского рейха. Сначала о проекте «А» были только неясные упоминания. Но потом эти люди каким-то образом связали этот «проект» с одновременным исчезновением из оккупированных фашистами стран десятков ученых, не то арестованных, не то выкраденных гестаповцами, выяснили, чем эти ученые занимались до войны, и перечень «исчезнувших» зазвучал подобно набату. Многие физики, проживавшие в Германии, после прихода фашизма к власти выехали или просто сбежали за границу. Среди них было немало и таких, кто занимался физикой атомного ядра. Теперь фашисты «импортировали» из покоренных стран именно ядерщиков…

В последних донесениях разведчиков сообщалось, что в фашистском рейхе организован центр не то по созданию, не то по производству «нового оружия» и что там, в этом «центре», находятся многие из исчезнувших физиков. Наверно, среди разведчиков были и такие люди, которые уверенно разбирались в новой физике ядра, потому что они обнаружили завод «тяжелой воды» в Норвегии, сообщили об открытии новых шахт в Австрии, где заключенные и военнопленные добывали урановые руды…

— Что вы скажете теперь? — спросил Богатырев, укладывая прочитанные Гиреевым бумаги в сейф.

— Они не пойдут на это! — растерянно сказал Гиреев.

— Пойдут! — сухо ответил Богатырев.

— Но они же отказались от использования ядовитых газов! — ухватился Гиреев за последний довод, как за спасительную соломинку.

— Да, потому что посчитали: Германия заселена даже плотнее, чем Франция или Англия, не говоря уже о России. Войну они сразу планировали на два фронта. А достигнуть Берлина самолет может и со стороны Москвы и со стороны Лондона. Просто они учитывали закон возмездия. А газы они используют… — Он снова открыл сейф и вынул снизу черную папку. То были сообщения разведчиков о созданных фашистами «лагерях смерти».

Может быть, именно эти сообщения больше всего воздействовали на молодого офицера. Когда он возвращал папку Богатыреву, лицо у него было белое, как будто он сам прошел через ад лагерей и стоял перед дверями газовой камеры. Он с трудом проговорил:

— Я согласен.

— Имейте в виду, если они успеют ее сделать, то испробуют на нас… — тихо сказал Богатырев. Потом, помолчав, добавил: — Наши союзники тоже разрабатывают этот «проект», но нас они не информируют…

— Не информируют? — Гиреев сломал спичку, пытаясь прикурить, и смял в пепельнице незажженную папиросу. Он не мог оторвать взгляда от непроницаемого лица майора. — Но это означает только одно…

— Да, — подтвердил Богатырев то, что не осмелился сказать его новый подчиненный.

Гиреев почувствовал, как у него на спине дернулась кожа, словно в комнату ворвался декабрьский мороз. О чем они думают там, за океаном? Он знал кое-что о прошлых надеждах этих людей, ставших волей судеб союзниками. Не они ли считали, что лучше подождать, пока немцы и русские истребят друг друга, чтобы затем наверняка диктовать свою волю миру? Но представить себе, что эти люди принимают все человечество за кроликов, приспособленных лишь для проведения опытов над ними? Газовые камеры… Атомные бомбы…

Он встал и повторил, как присягу:

— Я согласен!

Позже Иван Александрович старался не вспоминать о своем торжественном заявлении. Тогда он полагал, что слово его прозвучит, подобно заклинанию: «Сезам, откройся!» — и он тут же вступит в общество чародеев. На самом деле все произошло далеко не так. Даже совсем не так.

Он получил назначение в один из институтов далеко на востоке. В подвалах местного университета раскопал эвакуированное оборудование одного из расформированных в начале войны научных центров. Людей для решения поставленной перед ним задачи пришлось выбирать среди инвалидов войны и студентов старших курсов. И тут-то Гирееву понадобились все умение администратора, сила духа, настойчивость, которые раньше требовались для проведения собственно эксперимента. Оказалось, что хозяйственные дела и заботы чуть ли не сложнее научных.

Но кое-какой опыт он получил. И когда окончилась война, когда уже взорвалась американская бомба над Хиросимой, он был не только умудренным опытом ученым, но и крупным руководителем, с которым считались в партийных организациях и в министерствах. После взрыва экспериментального устройства, к созданию которого Гиреев приложил столько труда, ему поручили возглавить новый институт, где исследовались совсем другие качества и свойства атома, пригодные для использования в мирных целях.

К пятидесяти годам он стал руководителем этого института, академиком, профессором, консультантом ряда министерств, одним из теоретиков космогонии, почетным членом многих иностранных научных обществ и т. д. и т. п. Отныне он изучал реакторы, участвовал в разработке атомных кораблей, помогал создавать космические корабли, хотя прямым его делом по-прежнему являлись наблюдения за элементарными частицами и атака на атомное ядро. Но ведь он одним из первых доказал, что только глубочайшее проникновение внутрь атома поможет человеку создавать новые металлы и материалы, которых не было и не могло быть в природе, по которые оказались необходимы человеку, едва человек решил оторваться от Земли…

А сейчас он сидел и грустно покачивал головой, представляя утомленное, разочарованное лицо молодого своего помощника, которого только что обрадовал, а затем так жестоко огорчил. И в то же время проскальзывала в сознании смутная мысль: сам он никогда не позволил бы перехватить свою идею. Да что он, Горячев, мальчишка, что ли? И его дружок Чудаков тоже давно вышел из школьного возраста! Если уж они открыли нечто новое, так должны были бороться за приоритет, за свой, за институтский, за приоритет страны, в конце концов! Если публикация их материалов почему-то задерживалась, они могли обратиться к нему, своему директору и учителю! Был ли когда-нибудь случай, чтобы Гиреев не помог этим молодым людям? Не было такого случая!

Эта гневная тирада, не произнесенная, но словно бы впечатавшаяся в сознание, вдруг рассердила Ивана Александровича. Зайди к нему или позвони в эту минуту Горячев или Чудаков, Иван Александрович выдал бы им по первое число! Но звонить Горячеву еще раз не стал: хватит с парня и того, что он получил. А вот показать им, как много они потеряли во мнении своего учителя и начальника, это Иван Александрович может! И еще покажет! И, вспомнив, что собирался поговорить с Горячевым на вечернем рауте у Михаила Борисовича Красова, сразу решил: на раут не пойду! И тем самым покажу и Красову, как отношусь к этому «проколу». Красов тоже-мог настоять перед редакцией и перед президентом академии, что у него в отделе есть срочный и архиважный материал. Он ведь не такой растяпа, как эти мальчишки — Горячев и Чудаков, знает, что не боги горшки обжигают, что найденное одним экспериментатором может быть в тот же день и час найдено другим.

Закончив рассуждения о Горячеве и Чудакове, Иван Александрович повернулся вместе с креслом к соседнему столику, на котором стояла пишущая машинка: воскресенье — единственный день, когда он мог свободно поработать. Следовало только переключить телефон.

Но где-то в уголке сознания гнездилась злая мысль: сам Гиреев в том возрасте, в каком сейчас находятся Горячев и Чудаков, ни к кому из старших за помощью не бегал. Он доводил свою мысль до конца, а потом сурово и спокойно высказывал ее, и если она кому-то приходилась не по нраву, так же сурово и холодно нападал на противника. В свои тридцать лет Иван Александрович успел доказать, что в менделеевской периодической системе непосредственно за ураном должны находиться по меньшей мере еще два десятка элементов, а если мы их не обнаружили, так только потому, что плохо искали. И все, что он задумывал, он всегда доводил до конца! А эти мальчишки, оказывается, до сих пор нуждаются в няньках!

И хотя он занимался сейчас самым любимым своим делом, на лице его было такое гневное выражение, что жена, заглянувшая было в кабинет, тихонько прикрыла дверь и удалилась. Она прожила с Иваном Александровичем четверть века и знала: в такие минуты трогать его нельзя. Посидит, поработает и отойдет. А если и не отойдет, так гроза разразится где-то далеко от дома, в том мире, который так и не стал для нее понятнее за эти четверть века…

3. УЧЕНЫМ НУЖНЫ УЧЕНИКИ

Науки имеют странную способность умирать и возрождаться. Но уже в другом качестве.

К концу семнадцатого века Алхимия — величайшая из придуманных человеком наук, за исключением, может быть, медицины, — влачила жалкое существование. Вместо подлинных магов и волшебников возле Алхимии пристроились мелкие мошенники и обманщики. Никто больше не верил в «философский камень». Постепенно переставали верить и в «эликсир бессмертия». Если какой-нибудь захудалый немецкий эрцгерцог еще и покупал рецепт «эликсира», то платил гроши.

Однако где-то в недрах Алхимии уже нарождалась иная наука — Химия.

Химия тоже трактовала вопросы превращения вещества. Но без «философского камня». И отрицала главную идею Алхимии, будто можно при помощи заклинаний превратить свинец или медь в золото. А так как владетельным особам в основном требовалось именно золото — для войн, для сооружения замков и крепостей, — то на сию прозаическую науку властители перестали обращать внимание. Но она развивалась в покинутых алхимиками лабораториях.

Эту науку двигали ученики волшебников и магов. Но называть себя они стали простым словом: ученые.

В конце девятнадцатого века в недрах самой развитой науки — Физики возникла принципиально новая наука, объяснявшая факты на основании новых закономерностей. Но ученые, разработавшие новую науку, помнили о подвиге предшественников и не стали отказываться от наследства. И назвали свою новую науку Ядерной Физикой.

Правда, в те далекие времена, на заре двадцатого века, вряд ли кто из провозвестников этой новой науки мог представить, к каким вершинам знаний приведет она человечество.

Всякая наука требует продолжателей. Если раньше это были магические секты, тайные сообщества посвященных, то теперь чаще всего такие группы единомышленников называются «школами». И, как отличие, нечто вроде орденского знака, ставят имя учителя. Школа такого-то. Школа вот этого.

Михаилу Борисовичу Красову не было и сорока лет, когда он стал членом-корреспондентом Академии наук. Поводом для такого выдвижения послужили открытия, сделанные школой, к которой он принадлежал, в области физики атомного ядра. Для школы выдвижение Красова тоже было достижением, и его сотоварищи вежливо приветствовали его победу. Тем более что он сделал все, что мог, а мог он очень много, чтобы украсить послужной список и улучшить материальное положение участников школы.

После этого его энергия и инициатива достигли наивысшего расцвета. Очень скоро он оказался членом многих ведущих ученых советов, руководителем различных семинаров, которые физики проводят от случая к случаю, чтобы обменяться новостями в излюбленной отрасли науки. Он принимал активное участие в различных обсуждениях, как научных, так и ненаучных, и всегда его выслушивали с вниманием и принимали его мнение к сведению, а порой и к руководству…

Вскоре его стали приглашать и за границу для чтения разных лекций, тем более что в молодости он и сам прослушал курс таких лекций у знаменитого немецкого физика, отлично знал два языка, умел овладеть любой аудиторией.

Несмотря на такие явные признаки величия, в своем кругу он по-прежнему оставался просто Михаилом Борисовичем, так как предпочитал не подчеркивать свое превосходство в титулах, званиях, положении. Необычайная энергия сочеталась в нем с подкупающей мягкостью и простотой в обращении с коллегами и помощниками. Он с одинаковым уважением обращался по имени и отчеству ко всем окружающим, начиная от студентов и кончая старшими по званию. Впрочем, он мог быть и резким и высокомерным, но это только с «чужими».

Михаил Борисович принадлежал к школе… Но для того, чтобы определить, кого из своих учителей он предпочитал, следовало бы изучить шеститомный свод законов новой науки, одним из соавторов которого был он сам. А такое предприятие, право же, не каждому под силу…

Красов был еще достаточно молод, когда этот шеститомный труд вышел в свет. Однако в университетский курс физики включен он не был. Мысли и воззрения, изложенные в этом труде, были новы даже для профессоров. А какой уважающий себя профессор будет читать свой курс по чужому учебнику?

Но Красов и сам занимал по совместительству с научной работой профессорскую должность на кафедре теоретической физики физико-технического факультета. Несколько его друзей, принимавших участие в создании этой новой энциклопедии ядерной физики, тоже были профессорами.

Так возникли домашние, внеуниверситетские «курсы новейшей физики».

К этому времени Михаил Борисович достиг постепенно такого положения, что ощутил настоящую потребность иметь свою собственную школу. Без учеников он обходиться уже не мог! Поэтому он внимательно присматривался к каждому своему студенту.

К концу первого, иногда второго курса профессора физико-технического факультета уже различали студентов не только по костюму и прическе. Это лишь вначале кажется, что все студенты на одно лицо.

Начинаются зачеты, экзамены, курсовые работы. И вот молодые люди, только что бывшие похожими друг на друга, как капли воды, постепенно приобретают индивидуальные черты. И тогда можно полушутя-полусерьезно сказать:

— Послушайте, Ярослав Ярославович, а ведь вам не составило бы, вероятно, труда усвоить первый том «Новейшей физики»?

К удивлению Михаила Борисовича, Чудаков, заинтересовавший профессора тонкостью только что законченного опыта, спокойно ответил:

— Я прочитал все шесть томов этого курса.

Михаил Борисович взглянул на студента внимательнее.

Чудаков выглядел недоростком — маленький, чернявый, по-мальчишески подвижный. Вероятно, война помешала его физическому развитию. Профессор перелистал зачетку. Там были весьма ничтожные сведения. Ярослав Ярославович. Год рождения 1932-й. Сын рабочего. Москвич. Наверно, отец ушел на фронт в самые первые дни войны. Сколько могла зарабатывать мать? Пятьсот — семьсот рублей. Этого, конечно, не хватало даже на хлеб. Правда, детям в школе давали бесплатные завтраки. Но Михаил Борисович помнит, как они выглядели: дочь однажды принесла из школы такой завтрак — ломтик черного хлеба, смазанный каким-то повидлом. Михаил Борисович раз и навсегда приказал Нонне отдавать завтраки соседке по парте. Но из дома в школу с собой ничего не брать. Впрочем, это было уже в сорок третьем, когда появились академические пайки. До этого Нонна съедала свой школьный завтрак, наверно, с не меньшим удовольствием, чем Ярослав Чудаков. Но приносить из дома в школу то, что готовила Нонне мать, просто не следовало. И Нонна поняла отца. Приходила голодная, но веселая. «Я отдала свой завтрак Аннушке. Сегодня была ее очередь…»

— Какая очередь?

— Папа, Аннушка у нас староста. Это она решила, что мой завтрак будут получать по очереди…

Мать кипятилась. Но Михаил Борисович понимал Нонну. Иногда говорил:

— Завтра пригласишь на обед двух подруг. Обедать будете отдельно. Кормить станешь сама. Мама скажет, что и где взять.

Эти обеды происходили обычно по субботам. И тоже странность — каждый раз Нонна приводила других девочек. Мать снова сердилась: «У тебя нет подруг!» Дочь отвечала снисходительно: «Мы дружим всем классом!» — «Что же, вы решаете на классном собрании, кто должен идти к тебе в гости?» — «Нет, мама, это решает Аннушка. Она лучше знает, кто как живет, кто получил «похоронную», у кого наградили отца или мать…» — «При чем тут матери?» — «Ах, мама, у нас три девочки в классе, мамы которых на войне. Кто врач, кто инженер. А всего в школе таких девочек двенадцать». — «Разве это война? Это ужас!» — восклицала мать.

Тогда она еще не очень верила, что газеты печатают правду о фашистах. В конце двадцатых годов она жила вместе с Михаилом Борисовичем в Германии: Михаил Борисович проходил практику у профессора Вернера Гейзенберга; немцы ей очень нравились, возможно, что с одним или двумя у нее были даже романы.

От этого предположения у Михаила Борисовича до сих пор побаливало сердце. Михаил Борисович был тогда слишком занят — профессор Гейзенберг не давал спуску своим бакалаврам. Брониславе было скучно. А молодых немцев в этом университетском городе болталось сколько угодно. Язык она знала отлично. Это как раз и заставило Михаила Борисовича ходатайствовать, чтобы молодую жену направили с ним, — будет переводчицей при муже. Ничего из затеи с переводами не вышло: Брониславе скоро надоело выслушивать и переводить мудреные речи физиков. Хорошо еще, что знаки и символы в науке интернациональны. Ну, а через два или три месяца Михаил Борисович и сам  о б р е л  слух на чужую речь. Как ни удивительно, это именно так и было. Он вдруг стал слышать разговоры соседей. До этого все слова сливались в неразличимый гул. И вдруг он услышал о Брониславе то, что раньше проходило мимо его сознания, как гудение: «Фраукотораялюбитнемцев».

…Он столь глубоко задумался, держа перед собой зачетку, что только покашливание студента вывело его из забытья. Расписавшись, он вернул зачетку и сказал:

— А не могли бы вы, Ярослав Ярославович, как-нибудь заглянуть ко мне? Мне хотелось бы услышать ваше мнение об этих сборниках и обменяться мыслями о новых путях науки…

Не видно было, чтобы студент смутился, услышав такое приглашение. И ответил Чудаков несколько насмешливо:

— Не думаю, Михаил Борисович, что такой обмен будет для вас интересен. Так же, как в сказке: нашел человек золотой слиток с лошадиную голову и обменял на обыкновенный пшик…

Михаила Борисовича несколько покоробило от этой манеры разговаривать присказками, однако он с обычной любезной улыбкой спросил:

— Что вы имеете в виду под такой странной аналогией?

— О, это просто притча о невыгодном обмене. В конце концов, бывший владелец золота получает иглу без ушка, но с советом — накалить иголку и пробить ушко. А когда он бросает раскаленную иглу в воду, то слышит только издевательское «пшик». Но я обязательно зайду, Михаил Борисович, у меня на этот случай даже ваш телефон записан.

Чудаков попрощался и ушел, этакий с виду недоросток, с мальчишескими движениями, в странном спортивном костюме — лыжные шаровары, стянутые у щиколоток, и толстый свитер, стянутый у горла, — мешок на мешке. А что, если он явится в таком наряде? Бронислава не протестует против свободы в одежде, но только на пикниках, где и профессора частенько одеваются так же, как этот Чудаков. В собственном доме она подобной небрежности не переносит. Впрочем, если Чудаков заранее записал телефон Михаила Борисовича, значит, подозревал, что привлечет внимание профессора. А если это так, то, наверно, учтет и все остальное. Должно быть, расспрашивал студентов, уже побывавших у Михаила Борисовича.

4. УЧЕНИКИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ПОСЛУШНЫМИ

Ярослав Чудаков совсем не был таким уж оголодавшим недоростком, как представилось это почтенному профессору. Просто в роду Чудаковых все мужчины были невысокими. А вот что касается мускулатуры, ловкости, так тут Чудаковы — отец, и дед, и молодые — могли дать иному мастеру сто очков вперед.

У них даже руки  д у м а л и! Ярка, когда стал студентом, вычитал где-то, что Фридрих Энгельс уважал рабочие руки и даже прямо говорил, что творческий процесс начинается в голове, а кончается в пальцах рук, которые держат инструмент, будь то перо, или резец, или просто стамеска, или молоток. Вот и Ярослав — если он замышлял какой-нибудь прибор для счета соударений ядерных частиц, — так просто чувствовал, что у него и голова горела, и руки нацеливались — сейчас начнут «стрелять».

Отец и дед видели это еще в школьные Яркины времена, когда парень мастерил прибор для определения силы ветра с крыла обыкновенного бумажного змея или вертушку — лаг для учета скорости движения его собственноручно сделанной байдарки. Да и вообще все в доме у Чудаковых было сделано ими собственноручно, кроме, наверно, электрических лампочек, а до лампочек просто руки не доходили, а то они и лампочки переконструировали бы, это уж как пить дать!

И отец и дед Ярки были рабочими, тут профессор не ошибался, только они еще были  м а с т е р а м и  своего дела. А мастер — всегда думающий человек.

Война для Ярки была испытанием жесточайшим. Началась она, когда Ярославу было всего девять лет, и хотя он дважды убегал «на фронт», дальше первого контрольно-пропускного пункта так и не дошел…

Ну, а голод, физические страдания в нетопленной квартире — так ведь все это было ра́вно для всех. В те дни он еще не подозревал, что и воевали не все, и голодали тоже не все. Взрослый умеет кое-что не замечать, на некоторые вещи не обращать внимания. Это только дети  н е  п р о щ а ю т, взрослые просто не желают  в и д е т ь. Значительно удобнее.

А «похоронная» пришла. Ярослав Ярославович старший, отец Ярки, погиб. Но в семье остался Ярослав Ярославович старейший, дед, а дед не позволял грустить. Дед заставлял работать. С двенадцати лет Ярка начал помогать деду «лудить, паять», а с пятнадцати подыскал себе «рукомесло» посложнее — чинить радиоприемники. Их навезли с войны много, и все разных фирм. Потом пошли телевизоры, всякие счетно-измерительные приборы. В семнадцать лет Ярку даже приняли в один счетно-аналитический институт мастером по ремонту приборов. Не это ли, в сущности, и толкнуло парня на физико-технический факультет?

Так он начал учиться у Михаила Борисовича…

Однако студент Чудаков ответить на приглашение профессора не торопился. Он окончил и третий курс, и четвертый, но Михаилу Борисовичу не звонил. Михаил Борисович тоже не напоминал. «Ничего, придет! Он прекрасно знает возможности моей лаборатории. Где еще он получит такой ускоритель, такое оборудование?» — усмехался про себя Красов. Он испытывал примерно такое же ощущение, какое чувствует опытный охотник: приманки расставлены, можно и покурить…

В начале пятого курса Чудаков действительно напомнил профессору о давнем разговоре. И заговорил в той же странной манере:

— Не скажу, Михаил Борисович, что я нашел слиток золота величиной с конскую голову, но кое-какими мыслями и я не прочь поделиться.

— Пожалуйста, пожалуйста, я помню свое приглашение. Только что же вас до сих пор задерживало?

— Говорят, что только пустая голова ногам покоя не дает. А мне все эти годы было не до развлечений. И на этот раз, возможно, окажусь скучным гостем.

— Ну что вы, Ярослав Ярославович, поболтаем за чашкой чаю. Если у вас есть ко мне вопросы, попытаюсь ответить. Кстати, где вы собираетесь проходить курсовую практику и какую тему выбрали?

— Хотел проситься к вам в институт, в вашу лабораторию. А тема — поиск нового метода наблюдения за соударениями частиц.

— Отлично, отлично! — заторопился Михаил Борисович.

Он даже подергал галстук, напоминая себе, что нельзя проявлять такой восторг и поспешность. Он знал у себя этот недостаток: на все взволновавшее отвечать с непозволительной солидному человеку торопливостью. А когда торопился, то даже слова проглатывал и повторял их. Что-то вроде «отличноличнолично». Но, боже мой, что он слышит? Новый метод наблюдения за соударениями! Американцы споткнулись именно на этом! И у них нет никакого нового метода! Неужели этот вихрастый паренек может что-то предложить? Правда, Нильс Бор говорит, что новые идеи только тогда интересны, когда ни на что предыдущее не похожи. Кто знает, что в голове у этого мальчишки?

И опять профессор ошибался: к этому времени Ярослава Чудакова никак нельзя было назвать мальчишкой. Он уже был женат и даже ожидал прибавления семейства. Оставалась в его лице этакая неизменная моложавость, некоторая монгольская безбородость, но возраст у него был уже не солдатский, а офицерский. А вот одежка на нем привычная — такие же, если не те же, лыжные штаны да мохнатый свитер под горло.

— Итак, у вас есть уже свои идеи? — не удержался профессор.

Но Чудаков не торопился.

— Да ведь как сказать! В нашей любимой науке творится то же самое, что в кавалерии: ночь темная, лошадь черная, едешь-едешь и думаешь: а не черт ли тебя везет? — как мой дед говаривал. Знаете, в таких условиях не всякую идею и выскажешь. Я бы хотел сначала посмотреть, над чем вы работаете в вашей лаборатории, послушать товарищей…

«А у этого паренька, кажется, зубы тигра! — подумал Михаил Борисович. — Ну, что ж, это даже интереснее, больше чести для укротителя». Но эту злую мысль удержал при себе. А что, если у студента есть так называемая  б е з у м н а я  идея? Отпугивать его не следует ни в коем разе. И весьма любезно повторил:

— Так я вас жду в субботу, часикам к семи. Сначала поговорим о наших баранах, попозже придут молодые люди, можно будет и потанцевать. — И подумал с некоторым сожалением: «Впрочем, какой из тебя танцор? Но надо предупредить Брониславу, чтобы поуняла свою надменность, когда увидит этого странного гостя!»

— С удовольствием! — спокойно ответил Чудаков, будто давно уже привык бывать на профессорских раутах. — Могу ли я пригласить от вашего имени и жену?

— Вы женаты? — удивился профессор.

— Уже полгода! — улыбнулся Чудаков. — Может быть, по отсутствии стажа жена и не любит отпускать меня одного.

— Пожалуйста, пожалуйста! — с необыкновенным радушием в голосе сказал Михаил Борисович. И полюбопытствовал: — А ваша супруга тоже физик?

— Нет, она электроник.

— Скажите на милость! Она перегнала вас — выбрала новейшую науку!

— Есть ведь и поновее! — с какой-то странной иронией ответил Чудаков. — Вот уже и бионики появились.

— Это не наука, а чистое шаманство! — произнес профессор с неопределенной интонацией, так что трудно было понять, шутит он или всерьез так думает.

— Ну что вы, Михаил Борисович! — Чудаков усмехнулся. — Ведь еще не так давно и генетику и кибернетику считали охвостьем идеализма.

— Тут вы в чем-то заблуждаетесь! — внезапно став строгим, сказал Михаил Борисович. Вольнодумство студента ему не понравилось. Да и зачем молодому физику интересоваться генетикой, бионикой? В сущности, рядом с физикой эти науки выглядят примерно так же, как астрология рядом с астрономией. И потом в этих странных рассуждениях, чувствовал Михаил Борисович, проскальзывает слишком глубокая ирония.

А Чудаков не унимался:

— Но и физика стала ведущей наукой совсем недавно. А кибернетика выплыла на поверхность только после того, как оказалось, что без машинных вычислений нам не управиться с физикой. А теперь попробуйте представить, что завтра американцы объявят, будто могут передавать приказы на свои атомные суда без помощи радио, только лишь усилием воли гипнотизера, направленным на медиума, сидящего где-то в рубке корабля. Или даже на подводную лодку без ее всплытия, которое требуется сейчас, поскольку радиоволны не желают проникать под воду. Разве мы не заинтересуемся такими опытами?

— А вы что-нибудь слышали о подобных экспериментах? — с любопытством спросил Михаил Борисович.

Несмотря на свое подчеркнуто пренебрежительное отношение к «мистическим» наукам, каковыми он считал генетику, бионику, парапсихологию, он побаивался оказаться вдруг в печальном одиночестве, если кто-то где-то кого-то убедит в их действенности.

— Ну, что вы, — с грустной доверительностью сказал Чудаков, — у нас об этом не пишут и никто за этим не следит.

— Стоп, товарищ Чудаков! — холодно обрезал студента Михаил Борисович. — Руководство получает самые последние новости о положении дел в науке! — строго заметил он.

— Возможно, возможно! — ничуть не смутясь, сказал Чудаков. — Но все-таки мне жаль, что мы несколько ограничиваем наш кругозор… Так в субботу? — переспросил он, словно хотел убедиться, не откажется ли профессор от своего приглашения после того, как будущий гость проявил некоторое вольнодумство.

Но профессор как будто забыл о своем недовольстве и, приятно улыбнувшись, повторил:

— Да-да, и вместе с супругой.

5. НО НЕПОСЛУШНЫЕ УЧЕНИКИ ТАЛАНТЛИВЕЕ

Из своего визита Чудаков извлек по меньшей мере одну важную информацию: в «конюшне» у профессора паслись до десятка студентов старшего курса и среди них всегда интересовавший Чудакова третьекурсник Алексей Горячев.

Но Чудаков, несмотря на свою самоуверенность, которой он так гордился, был изрядно ошарашен встречей, ожидавшей его и жену.

Во-первых, на звонок в переднюю выскочила розоволицая молодая красавица в вечернем платье без рукавов. Завидев Аннушку, привычно одетую в белую кофточку с плиссированной юбкой, красавица бросилась к ней в объятия с такой радостью и стремительностью, что чуть не сбила ее с ног. Сам Чудаков был тут же забыт. Из отрывистых восклицаний красавицы Ярослав смог уяснить, что она и Аннушка учились в одном классе. Красавицу звали Нонна, и Чудаков понял, что это и есть дочь профессора, в которую влюблялись все бывавшие в профессорском доме студенты.

При более тщательном рассмотрении Чудакову, забытому подле вешалки, показалось, что Нонна не так уж прекрасна: немножко полна для своих девятнадцати лет, ноги, хотя и стройные, несколько коротковаты, не руки, плечи, лицо были безупречны. Освободил Чудакова из его странного плена среди чужих пальто и плащей сам Михаил Борисович. Подивившись тому, что гора с горой не сходятся, а человек с человеком не разминутся, поздоровавшись с Аннушкой и похвалив ее за хороший вид и цвет лица (Аннушка была смугло-румяной), Михаил Борисович оставил ее на попечение Нонны и увлек Ярослава к себе, предварительно оглядев его с ног до головы и одобрительно хмыкнув.

Чудаков на этот раз обошелся без спортивного наряда. Правда, костюм был, как видно, куплен в отделе готового платья, но брюки обужены, вероятно, Аннушкой, и отглажены до остроты ножа, сорочка ослепительно бела. Несмотря на то что и в этом костюме Чудаков был похож на мальчишку, Михаил Борисович остался вполне доволен новым гостем.

В кабинете Ярослав и увидел Алексея Горячева.

Третьекурсник сидел на краешке стула, вслушиваясь в каждое слово говоривших, словно впитывал божественное откровение. И не только в профессорские речи вслушивался Алексей. Для него все, о чем говорили тут будущие и настоящие аспиранты, кандидаты наук и члены-корреспонденты академии, звучало волшебством. Ярослав даже пожалел беднягу. Того и гляди, примется глядеть из чужих рук. А между тем студенты старших курсов знают, что у этого малого голова не только для того приспособлена, чтобы носить шляпу.

Ярослав вслушался в легкий гул голосов, наполнявших просторный, заставленный низкими креслами вокруг маленьких столиков кабинет, в котором только и места для работы, что шведская конторка у окна. Все остальное пространство больше подходило для болтовни. Гости группками сидели вокруг низеньких полированных столиков, примостившись кто в кресле, а кто и на подлокотнике. Дверца вделанного в стену шкафа была откинута, на ней стояли рюмки, в глубине — бутылки. Чудаков усмехнулся: на его взгляд при такой свободе и некотором желании кое-кто из гостей мог бы и поднабраться. Однако он заметил: гости в основном обходились разговорами, рюмки звенели не часто.

Были среди гостей и сановные — такие же профессора, были и двое-трое дубнинцев, как именовали ученых из Объединенного ядерного института. Но Михаил Борисович никого не представлял, каждый мог отыскать себе собеседника по душе и по вкусу, а то и сидеть развесив уши, как третьекурсник Горячев. Впрочем, и студент пятого курса Чудаков не очень-то рвался в бой, тем более что все эти физики пока что говорили о вещах обыденных… У них уже образовался некий собственный стиль поведения, как и собственный, похожий на условный, разговорный язык. Все они щеголяли своими «хобби» — причудами. Один рассказывал о подводной охоте с аквалангом на осьминогов в Тихом океане; другой что-то врал об альпинистском походе на Памир, где отыскал некую гору с пещерой, в которой якобы были запрятаны чуть ли не все сокровища китайского войска, разбитого в каком-то сражении монголами в давнем веке; третий описывал отысканные им и вывезенные с Поморья старинные иконы и рукописи; четвертый что-то болтал о своих магнитофонных записях, восхваляя «короля джаза» Луи Армстронга.

И Ярослав пожалел, что пришел на этот раут…

Но тут Михаил Борисович заметил скуку и грусть в глазах своего гостя и с тренированной ловкостью опытного хозяина бросил ему приманку:

— Пощадите моих друзей, Ярослав Ярославович, не сочиняйте нелестных характеристик. Имейте в виду, когда вы начнете с ними работать, они из вас душу вытрясут. А эти разговоры не более как отдых. Вы знакомы с Горячевым? Попробуйте расшевелить его, а то, кажется, наши говоруны его совсем загипнотизировали. Между прочим, у Горячева есть архиоригинальные мысли о новых странных частицах.

«Подбрасывает пробный камень! — догадался Чудаков. — Если я не споткнусь на Горячеве, удостоит меня и своей беседой!» — Однако к Горячеву подошел.

— Вы часто здесь бываете?

— Впервые, — стесненно признался Горячев.

— Ага, значит, мы оба неофиты. А вы знаете, зачем нас пригласили?

— Михаил Борисович сказал, что собирается взять меня на курсовую работу в свою лабораторию и что надо познакомиться с товарищами.

— Ну и как, познакомились? — безжалостно спросил Ярослав.

Алексей беспомощно пожал плечами. Ярослав вытащил из валявшейся на столе пачки сигарету, закурил, оглядел комнату.

— Я не думаю, что мы тут можем интересовать кого-нибудь, кроме хозяина. Пойдемте-ка в коридор, покурим, поболтаем…

— Я не курю.

— Ну и напрасно, — иронически заметил Чудаков. — Это отличный предлог покинуть любое общество. А также устроить перерыв в работе. Когда я работал в артели жестянщиком и еще не умел курить, мастер, объявляя перекур, всегда находил для меня какое-нибудь дело. А как только я обзавелся собственной осьмушкой махорки, меня сразу признали своим.

— Вот уж не знал, что под курение можно подвести такую базу, — рассмеялся Горячев.

Ярославу понравилось, как лицо Алексея раскрылось в этой внезапной веселости, от чистых ровных зубов упал на него особый отблеск. Горячев встал с кресла и пошел за Чудаковым.

В коридоре Ярослав снова пристроился у вешалки, тут было нечто вроде ниши и стояла пара красных финских табуреток для дам, переобувающих туфли, так что получилось подобие уединенности. Горячев присел рядом.

— Профессор сказал, что вы делаете какую-то работу в области странных частиц?

— Ну какая же это работа?! Да наше оборудование и не дает возможности для экспериментальной проверки. Но, по моим расчетам, в атомном ядре кроме уже открытых должны быть еще цементирующие частицы. Пока трудно сказать, каково их количество, но уже из самых общих математических свойств уравнений видно, что тут концы с концами не сходятся. Еще такие классики, как Дирак и Гейзенберг, понимали, что главной особенностью атомного ядра является множественность составляющих его так называемых «элементарных частиц», мы лишь не научились их извлекать. Если бы использовать для их поиска ускоритель, который есть в лаборатории Михаила Борисовича, то не исключена возможность…

— Так что же вы не попробуете?

Горячев с каким-то стеснением сказал:

— Видите ли, я скорее теоретик…

Чудаков чуть не присвистнул. Студент третьего курса, а уже мнит себя теоретиком! Но тут же насмешливо сказал:

— А я скорее практик. Чу́дное совпадение! А не нарочно ли свел нас Михаил Борисович?

— Ну, вы как-то уж очень… Какая Михаилу Борисовичу польза от нас, студентов?

— А вы постарайтесь вспомнить, что Михаил Борисович тоже был когда-то студентом. И не лишено оснований подозрение, что он, будучи студентом, о чем-то думал. Недаром же он в нашем примерно возрасте был принят Вернером Гейзенбергом в его собственную лабораторию и практиковался там два года. Так что не ссылайтесь на возраст!

— Любопытно! — меланхолически сказал Горячев, и Ярослав понял: не верит еще в свои силы. Ну да это с возрастом, говорят, проходит. Жаль только, что порою с этим самым возрастом уходит и талант. Человек начинает думать о более простых и близких целях, нежели множественность частиц в атомном ядре. Получить бы диплом, аспирантуру, кандидатскую степень, квартиру в Доме преподавателя, что строится на Ломоносовском проспекте, а там можно и забыть, почему эта улица носит имя Ломоносова.

Над головой прозвучал мягкий, благодушный голос профессора:

— Ну, как побеседовали?

Чудаков встал. И взглянул на высокого, тонкого, словно жердь, Горячева. Горячев медленно бледнел, как будто профессор задал ему экзаменационный вопрос. Чудаков с досадой ответил:

— Такую беседу следовало бы вести у пульта ускорителя, наблюдая за приборами, регистрирующими новые частицы. Это было бы поинтереснее, чем наблюдать в телескоп за появлением новых звезд. В галактике мы разбираемся куда больше, чем в атомном ядре.

— А что, идея отличная! — Михаил Борисович засмеялся. — Но имейте в виду, что на нашем ускорителе такие счетчики до сих пор не установлены. Их еще надо придумать. Не хотите ли попробовать? Вы будете придумывать счетчики, Алексей Фаддеевич — подбрасывать вам идеи, а я… Я буду наблюдать за вашими успехами и радоваться.

— Вы это серьезно? — с каким-то даже испугом спросил Горячев.

А Чудаков невольно подумал: «Профессор уже по имени и отчеству этого паренька называет. Кажется, он и в самом деле прочит нас в свои ученики!» И деловито ответил:

— Я согласен!

— Браво, Ярослав Ярославович! А что вы скажете, Алексей Фаддеевич?

— Я… я тоже согласен… — несколько запинаясь, пробормотал Горячев.

— Отлично, отлично! — сплавливая слова в почти неразличимую фразу, воскликнул профессор.

Чудаков вспомнил, что, только волнуясь, он так произносит слова. Но в чем причина для волнения? Ну, облагодетельствовал двух студентов. Подумаешь! Со своим весом и авторитетом Михаил Борисович может облагодетельствовать каждого!

Михаил Борисович сиял: любезно пожал руку Горячеву, а Чудакова неожиданно похлопал по плечу. Возможно, так похлопывал когда-то и его самого знаменитый Гейзенберг.

— Что же мы тут стоим? — вдруг спохватился хозяин. — Пойдемте к дамам. Я боюсь, что ваша Анна Сергеевна уже соскучилась с моими модницами…

«Да он и отчество Аннушки разузнал! — изумился Чудаков. — Отлично подготовился! Значит, прежде чем отрезать, семь раз примерялся…»

— Вы, Алексей Фаддеевич, я знаю, отличный музыкант! Вот и порадуйте нас. У Нонны хороший рояль, она ведь у меня консерваторка!

Алексей вспыхнул, взглянул на Ярослава чуть ли не с мольбой, но увидел в глазах нового приятеля насмешку и гордо кивнул: «Согласен!» Уж если сам профессор наслышан о его талантах, пусть и Чудаков послушает. И пошел впереди хозяина в дальнюю комнату, откуда слышался смех женщин и веселые голоса мужчин.

Чудаков замкнул это шествие.

6. АЛЕКСЕЙ И НОННА

Дочерью Михаила Борисовича восхищались все — и старые и молодые гости.

Старым в ее присутствии хотелось казаться помоложе, а молодые, наоборот, напускали на себя солидность.

И только Нонна была такой, как всегда.

Однако ж она была признанной королевой вечера.

Но если Чудаков посматривал на «королеву» с некоторой иронией, то Алексей не сводил с нее глаз, такой ослепительной она ему казалась.

Спустя несколько лет Алексей понял, что тогда Нонна еще не была красивой. Она была просто хорошенькой — спортивная девушка в узком платье, аккуратная, ловкая в движениях, с веселыми глазами и наивной улыбкой.

Бывают лица, которые сразу поражают. Мы еще не успели понять, что произошло, а это лицо уже мучительно проникло в нас каждой чертой, запомнилось неповторимой, особой прелестью.

Впрочем, это происходит только с  и щ у щ и м и…

Нонна понравилась Алексею. Как видно, в свои двадцать один год он вполне созрел для того, чтобы влюбиться. До этого у него просто не было ни времени, ни подходящего объекта. И вдруг появилась Нонна…

Первая любовь всегда признает свой объект необыкновенным.

Алексей еще не запомнил цвета Нонниных глаз, не знал ее манеры при любой обиде надувать властно очерченные и вместе с тем наивные губы, не различил родинку на щеке, но уже твердо знал, что именно это лицо жаждал увидеть и бессознательно искал в толпе на улицах, пытался обнаружить при случайных знакомствах, искал именно эти неожиданно длинные глаза и такие мягко округлые, в золотом пушке щеки и белый, чистый лоб под летящими, косо отброшенными назад волосами…

Может быть, он еще не понимал этого с достаточной ясностью, но уже чувствовал наслаждение даже от того, что может следить за Нонной, любоваться живою игрой ее лица, вслушиваться в оттенки теплого, словно все время смеющегося голоса.

Значительно позже он, к своему несчастью, понял, что Нонна производила такое же впечатление на очень многих людей. Но в тот день он ни о чем не думал, кроме того, что, если захочет, может часто-часто ее видеть, разговаривать с нею и, кто знает, вдруг привлечь ее внимание к своей скромной особе.

Он не удержался и шепнул Чудакову — все-таки это был брат студент среди других, незнакомых и малознакомых людей, с которым не грех было поделиться впечатлениями:

— Какая красивая у Михаила Борисовича дочь…

И очень огорчился, услышав ответ Чудакова:

— Избалованная девица! Не в моем вкусе.

Тут Алексей сравнил Нонну с женой Чудакова и с некоторой долей иронии подумал: «Э, брат, твою Аннушку и на одну ступеньку с Нонночкой не поставишь!» — и сам поразился, что осмелился назвать девушку так, как ее называли самые близкие друзья этого дома…

А Нонна будто и не замечала, что происходят «смотрины». Она мило болтала с Аннушкой, ни на минуту не оставляла ее своими заботами, тем более что Аннушкина  п р о с т о т а  еще больше подчеркивала ее собственную тонкую прелесть. Нонна щебетала о школьных приключениях, вспоминала каких-то «мальчиков», которые будто бы интересовали обеих подруг и чуть ли не заставили их соревноваться. Ярослав начал уже всерьез прислушиваться к этой болтовне, но вовремя уловил насмешливый взгляд жены и прочитал в нем: «А пусть ее!.. Это она всегда так…» — и смилостивился.

Аннушка отлично знала его ревнивый характер, но умела усмирять своего мужа. И Чудаков подумал: «В школьные годы Аннушке было не до увлечений. Отец погиб в конце войны, и трудное, а проще говоря, голодное время продолжалось для нее до поступления в университет, когда она сразу стала получать повышенную стипендию, да и то отдавала половину матери и братишке. А на голодный желудок развлекаться не очень хочется», — это Чудаков знал по себе.

К концу вечера Нонна добилась своего: один из помощников Михаила Борисовича, которого все называли просто Крох — на самом деле его фамилия была Крохмалев, — включил магнитофон с последними джазовыми новинками и пригласил Аннушку. И тут произошло нечто неожиданное: солидный Крох, пошептавшись о чем-то с Аннушкой, вдруг пустился в новомодный в те годы рок-н-ролл, и Аннушка завертелась как юла. И все сразу переменилось в ней: полные ее губы показались чуть ли не негритянскими, движения стали отточенными и вместе с тем мягкими, и Чудаков недовольно отвел глаза. Он любил, когда его Аннушка танцевала, но хотел, чтобы она делала это для него и с ним, а тут немолодой ученый топтался возле нее, как слон вокруг тоненькой змейки, и все пялили на них глаза. Хорошо еще, что старый соратник Михаила Борисовича Подобнов пригласил хозяйку дома, а известный дубнинец Тропинин — Нонну, пошли танцевать и другие, и Крохмалеву пришлось перейти на обычный темп: места для рок-н-ролла оказалось мало. Чудаков перестал злиться, и все пошло обычным порядком: мужчины постарше вышли в кабинет, к бару, кто-то из физиков заспорил с другим, только Алексей Горячев стоял в сторонке, жадно следя за каждым движением Нонны. Однако умный хозяин не забывал о гостях, и, едва магнитофон утих, послышался его мягкий голос:

— Друзья, среди нас есть начинающий физик, обладающий к тому же незаурядным музыкальным талантом! Крох, уймитесь вы с вашим «хобби»! Вот у Горячева действительно «конек», на котором не стыдно прокатиться!

Все «хоббисты» окружили Алексея, поздравляя его с оригинальным «коньком». Тут были домашние поэты, собиратели икон, любители репродукций, почитатели джаза, сборщики разноцветных коктебельских камешков. Но музыканта еще не бывало, и Алексей, слегка побледнев, медленно прошел к роялю.

Крох бросился поднимать крышку. Алексей чуть тронул клавиши — инструмент оказался отличный, истинно «консерваторский», и вот неробкая мелодия протанцевала по клавишам и заполнила комнату.

Ярослав с удивлением смотрел на третьекурсника. Горячев словно бы вырос, хотя сидел на низеньком вращающемся стульчике. Его лицо, похожее в профиль на зубцы пилы, крупногубое и длинноносое, стало значительным, как будто тени подчеркнули каждый изгиб.

И вот даже шепот стих, музыка властно овладела всеми присутствующими, хотя многие, наверно, как и сам Ярослав, слушали ее только по воскресеньям, через радиоприемники, и уж совсем не знали, что ж такое играет студент. Впрочем, нашлись и знатоки: Бронислава Григорьевна с восторгом сказала:

— Божественно! Это Рахманинов!

Нонна строго взглянула на мать, и Чудаков так и не узнал, чем же Алексей Горячев увлек своих слушателей.

Алексей закончил игру грозным аккордом, встал и, сколько его ни упрашивали, больше не подошел к инструменту. Но если он хотел добиться, чтобы его приняли как своего, то достиг большего. Уже и Михаил Борисович поглядывал на него с несомненным уважением, уже и Нонна отошла от Кроха и заговорила с Алексеем на профессиональном языке музыкантов, который был столь же непонятен Чудакову, как любой незнакомый язык.

Воспользовавшись этой внезапной развязкой, Чудаков подошел к профессору, поблагодарил за прием, кивнул Аннушке и вышел в коридор, надеясь скрыться, так сказать, по-английски. Но музыка что-то нарушила в непринужденном веселье, все сразу принялись откланиваться, торопиться, кто-то кого-то просил подвезти, кто-то уславливался о встрече в следующую субботу. Очарование кончилось.

7. ДОРОГУ ОСИЛИВАЕТ ИДУЩИЙ

Нет, очарование осталось…

Оно проникало в сознание Чудакова медленно, однако Ярославу все чаще хотелось увидеться с Алексеем, поспорить с ним, послушать его. Постепенно он стал своим человеком в доме Алексея, где старый учитель физики — с таким же, как у Алексея, лицом, похожим в профиль па зубцы пилы, только большой, какой плотники пилят бревна на тес, — доживал свой век, потеряв веру в свои знания. Тяжелое доживание!

И в доме Чудакова Алексей тоже постепенно становился своим. Этому предшествовали долгие споры с Аннушкой, даже ревность Аннушки: выяснилось, что новая дружба требует не меньше сил и времени, чем любовь.

Зато «информация», которую так любил собирать Чудаков, оказывалась все полнее и полнее. И можно было ставить самый главный вопрос: как этот юноша, от природы, казалось бы, приспособленный только к музыке, болезненный, даже хилый, как этот юноша вдруг проник в совершенно иную область, в которой все было так зыбко, неустойчиво, где еще только познавались новые законы природы, а ошибка могла стать последней в жизни, как у минера во время войны.

А ведь было в юности Алексея Горячева время, когда он жил тихо и мирно, во всем подражая своему отцу. У отца был спокойный и постоянный мир, и старый учитель с совершенной точностью отвечал своим десятиклассникам, как этот мир устроен, если они были достаточно любознательны, чтобы задавать такие вопросы.

Все, видимо, началось со взрыва атомных бомб над Хиросимой и Нагасаки. Не эти ли взрывы вдруг перевернули мироощущение многих взрослых, а юношей, только что начавших изучать вечный, постоянный, неизменный мир, толкнули толпами в новую науку — атомную физику, в новый мир, который именно им надлежало теперь приводить в порядок, открывая новые законы взамен низвергнутых? В сущности, все революции делают молодые, а разве новая наука не сломала все старые представления о физическом мире вокруг нас?

До сих пор мир был неделим и неразрушаем. Хитроумная природа построила его из мельчайших кирпичиков-атомов. И каждый атом представлял некую копию видимого мира. В каждом атоме находилось ядро, подобное солнцу нашей Галактики, а вокруг этого ядра двигались электроны, похожие, в сущности, на ничтожно малые планеты. И каждый вдумчивый человек мог понять и представить, что от малого до великого один шаг.

Отец Алексея так и не примирился с крушением этого уютного мира. Он был странным человеком. Он просто перешел преподавать в восьмые классы, где школьники изучают классические законы механики. Он был упрям и считал, что если факты нарушают покой души, лучше этих фактов просто не замечать. Испытывая страх, как и все люди Земли, перед атомной, а позже водородной бомбой, он практически остался верен уютному и целостному миру неделимого атома.

Алексей родился в 1933 году, когда несколько ученых уже сделали все необходимое, чтобы ядерная физика стала реальностью. Правда, эти ученые были, в сущности, одиночками, и каждый из них с трудом усваивал идеи другого. Еще в меньшей степени представляли они будущее своей науки.

В 1945 году Алексею исполнилось двенадцать лет. Грибообразное облако атомного взрыва, разрушившего Хиросиму, словно бы повисло и над его школой в Краснопресненском районе.

Незадолго до этого Алексей, хрупкий, длиннорукий мальчик со светлыми волосами, причесанными на косой пробор, вдруг осознал, что в его мир вошла музыка. Не та, с которой он еле справлялся, отбивая длинными пальцами бесконечные упражнения на пианино, а другая, могучая, высокая музыка Баха и Бетховена, Чайковского и Мусоргского.

На осенних экзаменах в подготовительном классе музыкальной школы Алеша Горячев был признан одним из самых талантливых абитуриентов. И хотя ему было уже двенадцать, а настоящие музыканты, как известно, в пять или шесть лет являются вундеркиндами — смотри биографические издания из серии «Жизнь замечательных людей», — Алешу Горячева приняли в музыкальное училище.

И вдруг шестого августа, когда он с восторгом переживал каникулы перед полной переменой своей жизни, где-то далеко над японским городом распустилось гибельное облако атомного взрыва, какого еще не случалось на Земле, и тень этого облака легла на весь Алешин мир и на все его ощущения и надежды.

Дома отец, перечитывая в десятый раз скупое газетное сообщение, тяжко вздыхал. Алеша сидел за столом и вслушивался в комментарии отца. Трудно было представить, что одна бомба уничтожила целый город со всеми школами, концертными залами, учениками и учителями, музыкантами, композиторами. Как фамилия того японского дирижера, который приезжал в Москву незадолго до войны? Алеша в свои двенадцать лет знал довольно много о прославленных дирижерах современности. Но сейчас не мог вспомнить фамилию японца.

Отец сидел в кресле, вздыхал и снова упирался взглядом в газетное сообщение. Вдруг Алеша спросил:

— Значит, атом делится?

— Выходит, что да, — хмуро ответил отец.

— А разве ты этого не знал?

— И не желаю знать! — ответил отец.

— Но вот тут говорятся о Марии Кюри-Склодовской, о самом Кюри, об их зяте, об Эйнштейне, о Ферми, ведь они все физики?

— Убийцы они, а не физики! — грубо ответил отец. — Выпустили духа из бутылки, а попробуй его теперь загнать обратно!

И то, что отец сказал такое об уважаемых ученых, показало сыну все величие и безмерный ужас нового открытия…

Газеты были полны высказываний ученых и очевидцев, показаний участников самого страшного преступления, направленного против ничего не подозревавших мирных людей, вся вина которых заключалась в том, что они подчинялись своим властям. Впрочем, среди погибших были и боровшиеся против властей: ведь от бомбы погибли и те, кто бастовал, кто устраивал заговоры, сидел в тюрьмах. Не было меры наказания, и не было ни снисхождения, ни пощады. Президент Соединенных Штатов Америки Трумэн узурпировал функции самого мстительного из богов — Иеговы и низвел огонь небесный на Хиросиму и Нагасаки, как некогда, согласно библейским преданиям, сам Иегова низвел огонь небесный на Содом и Гоморру.

Больше же всего потрясла мальчика высказанная кем-то из иностранных ученых идея о возможности возникновения неуправляемой ядерной реакции как следствия всех этих бессмысленных взрывов.

Алеша помнил пронзительное чувство жалости к самому себе и ко всему миру, которое неизбывно сопровождало его в те сентябрьские дни 1945 года. Порою, выйдя из дома, чтобы поскорее добежать до школы, он вдруг останавливался, вглядываясь в ломаную линию горизонта, открывающегося в пролетах улиц и площадей, и им овладевал страх, что вот сейчас это безмятежное утреннее небо расколется и деревья парка, птицы, собирающиеся на знакомом дереве к отлету, люди и здания, а главное, сам он, Алеша Горячев, ученик шестого класса, обратятся в ничто, в пепел. И рвущая сердце жалость к себе, к миру, которого он не успел еще узнать, вдруг выжимала из глаз слезы, и мальчик застывал отрешенно и скорбно, словно он уже стоял на кладбище мира и над этим кладбищем мелкими вихрями кружилась атомная пыль. Впрочем, ведь тогда не станет и атмосферы, значит, не будет и ветра, как же закружится пыль? Она будет лежать мертвым черным слоем или, может быть, понесется в беспредельной Галактике черным шлейфом за новой кометой, которая возникнет на месте бывшей планеты Земля.

К счастью, эти мрачные мысли внезапно проходили, спасительная жажда деятельности толкала мальчика вперед, он бежал в школу, возвращался к своим делам и интересам и на время забывал скорбь мира, которая, выражаясь словами поэта, уже проложила трещину в его сердце.

Но отец, сначала с недоумением, а позже и со страхом, наблюдал, как меняются вкусы и интересы сына. Со стола, за которым Алеша готовил уроки и читал любимые книги, постепенно перекочевывали на книжную полку биографии великих музыкантов. Редко-редко присаживался сын к пианино, ровно на столько, чтобы сделать заданное упражнение. На столе и на полках появлялись все новые и новые книги со странными названиями: «Физика атомного ядра», «Элементарные частицы», «Квантовая теория», «Ниспровержение классических законов физики» и бог знает что еще. В те времена многие люди захотели хоть что-нибудь узнать о силе, принесшей одновременную гибель десяткам тысяч человек, и все, кто хоть немного понимал, а часто и те, кто ничего в этом не понимал, писали и издавали книги, брошюры, журнальные и газетные статьи, было бы только желание прочитать их. У Алексея это желание возникло.

В последние школьные годы Алексей принимал участие в нескольких ученических олимпиадах по физике и математике. Призовых мест он не занимал, но те, кто эти олимпиады устраивал или следил за ними, отметили для себя имя Алеши Горячева. Физика требовала своих пророков и учеников. В те времена даже в литературе возникали странные вопросы: «Кому мы передадим наше оружие?» Объяснялось это довольно просто: революция приближалась к тридцать пятой годовщине, ее зачинатели и участники старели, возникала естественная забота о наследниках.

Конечно же, и физики интересовались вопросом: «Кому мы передадим наше оружие и наши знания?»

Перед окончанием десятого класса у Алексея произошел памятный разговор с учителем музыки Павлом Николаевичем Графтовым.

Алексей не бросил музыку в угоду новому увлечению. К десятому классу он пришел с такими успехами, что Павел Николаевич заранее договорился в консерватории о прослушивании его лучшего ученика. Дорога открывалась прямая: концертные программы, филармония, ну, на крайний случай концертмейстерство с каким-нибудь хорошим исполнителем и уж как самая последняя ступень — преподавательская деятельность, аспирантура, редакция журнала по вопросам музыки или редактура в издательстве.

Вот эту-то широкую программу и предъявил своему ученику Павел Николаевич Графтов.

Павел Николаевич выглядел, как полагается настоящему музыканту. В мягкой шляпе, в рубашке с отложным воротничком, под которым вместо галстука был повязан черный шелковый шнурок, в мягких туфлях с высокими гетрами, он поражал воображение учеников и манерами и одеждой. Да и лицо его под светлой мягкой шляпой внушало доверие выражением доброты и страстности. А когда он, сняв шляпу и отогрев дыханием пальцы, садился за рояль, когда руки его взлетали над клавишами так, словно они гнались за звуками, догоняли их, — в эти часы он был великолепен. И Алексей Горячев всей душой любил своего учителя, хотя и знал, что сам Павел Николаевич не стал ни дирижером, ни исполнителем, ни даже кандидатом искусствоведческих наук, редактором или критиком.

Разговор происходил в пустом классе после того, как другие ученики уже ушли.

Над нотными пюпитрами и ученическими столами нависла тишина. Рояль сумрачно темнел в углу, похожий на большое животное, утомленно привалившееся к стене для ночлега. Многие животные спят стоя, так же дремал и побитый, поцарапанный поколениями учеников рояль — добродушное, но отнюдь не прирученное существо. Алеша знал, как он бывает непоко́рен, если не показать ему сразу власть.

— Что же вы решили, Алеша? — с напускным оживлением спросил Павел Николаевич. Он только что провел четыре урока, ему хотелось тишины, но упрямый мальчик не желал ответить на прямой вопрос: пойдет ли он в консерваторию?

— Я хочу подать заявление в университет, на физико-технический факультет.

— Ну зачем вам это, помилуйте! — жалобно сказал Павел Николаевич. — Если бы вы были крепким, здоровым юношей, тогда, может быть, у вас и хватило бы сил на овладение этой наукой. Но ведь вы часто болеете, пропускаете занятия, выдержите ли вы университетский курс?

Графтов был прав. В последние школьные годы Алеша болел слишком часто. То ангина, то воспаление легких, то общая слабость. Военные полуголодные годы не прошли для него бесследно. Даже от занятий гимнастикой болезненного школьника освободили.

Но сам-то себя он не освобождал. Он отлично понимал, что если не переломит себя и свою хворость, то ни физиком, ни пианистом не станет. И пытался закалить себя, свою волю, свое довольно хилое тело. В десятом классе он «шел на медаль», как говорили однокашники.

Павел Николаевич снова повторил все свои аргументы. Упрямый ученик медленно покачивал головой: «Нет-нет-нет!» Павел Николаевич воскликнул:

— Но почему же тогда физико-технический? Вы кончаете школу с медалью. Идите туда, где медалистов принимают без экзаменов! Это позволит вам не отрываться от музыки.

Алексей смущенно улыбнулся.

— А если я хочу проверить свои силы и знания? Этот факультет новый. Там особые требования. Пусть они сами решат, гожусь ли я. Ну а если не примут, вернусь к вам…

— Но что вас привлекает в физике? После этих взрывов, после угрозы заражения воздуха от испытаний, после того, как физика стала подлинным бедствием для человечества, ваше намерение кажется мне просто безрассудным!

— Но ведь у медали есть и другая сторона: мирное применение атомной энергии…

— Ах, бросьте вы! — устало сказал Графтов. — Я расспрашивал. Кто-то из ваших прославленных теоретиков сказал по этому поводу довольно зловещие слова: «Человечество погибнет не от атомной бомбы, а от мирного применения атомной энергии. Отходы из реакторов — вот где лежит угроза…» Разве это не так?

— Ну, пессимисты бывают разные: и преувеличивающие опасность, и не замечающие ее, — суховато ответил начинающий физик. Но, увидев дрогнувшие губы учителя, смягчился: — Я ведь только хочу попытать свои силы, Павел Николаевич. И потом я же сказал: если там у меня ничего не получится, я приду к вам.

— Боюсь, что у вас получится! — со вздохом ответил Павел Николаевич, вставая, и принялся надевать пальто трясущимися старыми руками. Алеша помог ему.

Но Графтов не забыл ученика. После каждых экзаменов в приемной комиссии нового факультета появлялась странная фигура музыканта. Его скоро стали встречать как своего: «Горячев — пятерка!»

После третьей пятерки Павел Николаевич больше не показывался ни на факультете, ни в доме Горячевых. Ученик изменил ему.

Но Алеша не забыл учителя. Получив студенческое удостоверение, он принес учителю бутылку вина и торт. Графтов сердито сказал:

— Я не девушка… К чему мне приношения?

— А я пока не научился пить коньяк! — напомнил Алеша.

— Прикажете рассматривать вашу бутылку как успокоительные капли? — спросил Графтов.

— Нет, как языческое жертвоприношение.

— От меня теперь ваша зачетка не зависит.

— Но мои знания зависят, — жалобно сказал Алеша.

— Я никогда не был силен в физике и математике, — холодно ответил Павел Николаевич.

— А я все еще слаб в музыке…

Это неожиданное признание вернуло Графтову всю его доброту. Но понять своего ученика он так и не смог. Однако побоялся спрашивать, зачем ему теперь музыка. Просто отодвинул немудрые дары Алеши, раскинул на пианино ноты Дебюсси, сказал:

— В прошлый раз мы остановились на творчестве «Могучей кучки». Теперь вам предстоит великое удовольствие понять экспрессионистскую музыку французов. Надеюсь, что в середине года мы сможем перейти к испанцам с их новой экстраполяцией музыки как духовного начала и с полным отрицанием чувственного. Прошу начинать!

Лицо его побледнело от волнения, он склонил голову, словно подставляя ухо под ливень звуков. И когда длинные Алешины пальцы заметались по клавишам, Павел Николаевич закачался в такт, вытягивая жилистую шею, теребя развязавшиеся концы шнурка-галстука, будто наблюдал, успевает ли догнать эти быстрые звуки его ученик.

Алексей делал все как надо. И доброе, благостное чувство постепенно все отчетливее проступало на лице Павла Николаевича. Он снова поверил в своего ученика.

8. ВСЯКАЯ ДОРОГА УСЕЯНА ПРЕПЯТСТВИЯМИ

О святители новейшей физики, как давно все это было! Как быстро канули в прошлое наивная юность, любопытствующая молодость, чреда открытий и время откровений!

Вот о чем думал Ярослав Чудаков, лежа в своем «кабинете» на диване и прислушиваясь к журчанию голосов на кухне: там Аннушка кормила Ярослава Маленького. На статью Ивана Александровича Гиреева Аннушка взглянула только мельком, подала газету мужу и сказала довольно иронически:

— На-ка вот почитай, какой ты знаменитый! — И пошла на кухню, где шестилетний Ярослав Маленький громко и настойчиво требовал ее внимания.

Ярослав Большой потянулся было к ней — он тоже жаждал ласки и ревновал Аннушку к Ярославу Маленькому, но тут его взгляд упал на развернутую газету, уловил знакомое имя автора, и рука сама собой схватила газетный лист.

Да, это было признание!

Такую информацию нельзя держать при себе. Ярослав позвонил Горячеву.

Теперь лежать на диване стало еще приятнее. Можно и помечтать!

Тут, очень кстати, раздался звонок Михаила Борисовича, приглашавшего внезапно прославившихся своих учеников на маленький домашний раут. Нет, что ни говори, а статья — это вещь!

Самому Чудакову ничто не мешало идти прямой дорогой открытий. Вот даже и Гиреев признает, что Чудаков Я. Я. и Алексей Фаддеевич Горячев находятся на пороге славы. Занятно все-таки, что Иван Александрович учинил в статье свою маленькую месть за сердитый характер Чудакова, — не назвал по имени и отчеству, как Горячева. Умные люди тоже не свободны от недостатков.

Ярослав лежал и благодушно поглядывал на чисто промытые окна, на протертые стеллажи с книгами — во всем чувствовалась рука Аннушки, даже цветы успела полить, на каждом листке блестят капли, — и хвалил себя. Он уже остепенившийся физик. Дело не в степенности походки и важности поведения, а в научной степени. Ныне он кандидат наук, без пяти минут доктор. Михаил Борисович утверждает, что докторскую можно будет защитить к осени, когда оппоненты съедутся из отпусков…

Подумал он и о Горячеве.

Алексей изменился меньше.

Он по-прежнему делит себя между физикой и музыкой. Нет на него грозы поэтов — инженера Полетаева. Этот доказал бы, что физик не имеет права заниматься музыкой. И пришлось бы Алеше Горячеву отказаться от Берлиоза под страхом смерти на костре. Правда, Алеша ныне занимается уже не Берлиозом, а испанцами и американцами. Последний раз он играл Аннушке и Ярославу Гершвина: что-то похожее, как показалось Ярославу, на грохот уличного движения в часы «пик». Но когда Ярослав проговорился о своем впечатлении, Алексей мгновенно захлопнул крышку рояля и посмотрел с таким презрением, что если бы глаза убивали, Ярослав тут же упал бы мертвым.

Но и он остепенился, тоже кандидат физико-математических наук. И его имя встречается в научной литературе не только в сносках, набранных петитом внизу страницы, но и в тексте статей по современным проблемам физики. В последней обзорной статье о новейших достижениях физики элементарных частиц, опубликованной в ведущем американском журнале, русские авторы упоминаются двадцать шесть раз. В одиннадцати случаях это коллектив: А. Горячев и Я. Чудаков. Это надо понимать!

Так что еще вопрос, прав ли товарищ Полетаев, разделяя физиков и лириков. Ярослав, например, вполне доволен, что Алексей Горячев в свободное время играет па рояле. Пути открытий неисповедимы. Ньютону для открытия закона притяжения потребовалось заниматься между делом садоводством. Ну а Горячеву, как видно, для лучшего течения мысли нужно, чтобы под руками был рояль. Но только бы он не играл Гершвина. Под такую музыку, пожалуй, не предложишь стройной теории атомного ядра. Все так и останется в том хаотическом состоянии, в какое привели ныне физики это самое ядро.

Подумать только, когда Чудаков и Горячев начали работать в институте, с ядром все было более или менее в порядке: состоит из протонов и нейтронов. А теперь стараниями десятков ученых, среди которых не последнее место занимают Горячев и Чудаков, открыто еще полсотни новых частиц материи! Вот и множественность частиц ядра, о которой когда-то задумывался третьекурсник Горячев. Ну, а нынешнее открытие? Сам Иван Александрович похвалил их за обнаружение ро-мезонов.

Тут Ярослав еще раз перечитал статью Гиреева. При втором чтении статья уже не производила того впечатления. Нет, право, доведись Чудакову писать такую статью, он нашел бы куда более пылкие и восторженные слова, чтобы прославить молодых физиков! И об открытии ро-мезонов сказано всего две фразы. Что из них можно вычитать? Разве что десяток специалистов поймут всю важность этого сообщения…

Чудаков потянулся к телефону, чтобы поделиться своими сомнениями с Алексеем, как вдруг тот позвонил сам. И первые же слова Алексея о статье какого-то Ф. Моргана, открывшего те же самые ро-мезоны и уже успевшего сообщить о своем открытии всему миру, стряхнули с Чудакова все его благодушие. Аннушка и спросить ничего не успела, как Ярослав натянул брюки, накинул пиджак и пролетел мимо нее и Ярослава Маленького, едва успев крикнуть:

— Я к Алексею. Вернусь не скоро!

Итак, приоритет открытия потерян. Случилось то самое, чего он так боялся, когда Крохмалев вдруг развернул свою «критическую» деятельность, требуя все новых проверок. А теперь он будет каяться в своих сомнениях, извиняться за задержку публикации.

Ярославу стало душно, хотя вокруг текло свежее майское утро, улицы, обильно политые только что прошедшими машинами с серебряными крыльями струй, были похожи па впадающие одна в другую реки, пенсионеры и дети выходили из тенистых дворов на солнышко. Ничего этого Чудаков не замечал. Он со злостью подумал о том, что Михаил Борисович, видно, еще не знает о статье. Иначе зачем бы ему приглашать обкраденных открывателей на свой раут?

Он прошел в следующий подъезд и поднялся к Горячеву.

Через десять минут Чудаков и Горячев вместе читали злополучную статью Ф. Моргана. Собственно, читал и переводил Алексей, а Чудаков проверял выкладки и формулы. Сомнений быть не могло: речь шла именно об открытых ими ро-мезонах, хотя Морган именовал их по-своему — меонами.

— Да, порядочную свинью подложил нам наш Михаил Борисович! — брезгливо сказал Чудаков, откладывая карандаш и бумагу.

— А при чем здесь Михаил Борисович? Ведь это Крох утверждал, что при его проверке эксперимента ро-мезоны не наблюдались.

— Крох мог наблюдать что угодно после того, как я отказался включить его в число соавторов…

— Что ты говоришь? А какое отношение он имеет к нашей работе? — Неприятно удивленный Алексей откинулся на стуле, тараща глаза на Чудакова. — Почему ты ничего мне не сказал?

— Ты со своим смирением еще, чего доброго, согласился бы с его претензией. Я-то помню, сколько этих Крохмалевых и Подобновых налезло в твою последнюю работу по эксперименту над сигмой…

— Но тогда у Кроха не хватало новой работы для участия в конкурсе…

— А теперь у самого Михаила Борисовича недостает еще одной новой работы для выдвижения в действительные члены академии…

— Оставь ты свои шутки! — неприязненно сказал Алексей.

— Какие уж тут шутки! — Разгневанный Чудаков не желал щадить друга. — Крох так прямо и сказал мне, что к осеннему выдвижению в академики Михаилу Борисовичу необходимо иметь две-три новые работы. Тогда и было решено, что ро-мезоны станут одной из этих работ. Ну, а уж Кроха надо было включить из простой солидарности…

— И Михаил Борисович? — растерянно пробормотал Алексей. В его голове никак не укладывалось, что Михаил Борисович мог опуститься до такого цинизма. — Но ведь он… Да и в машинный зал он не спускался! — схватился Алексей за последний аргумент.

— Эх ты, Дон-Кихот! А когда ты работал над сигмой, он спускался туда? Это мы с тобой там сидели да механики, особенно бедняга Коваль, которому пришлось вкалывать около камеры сутками без сна и отдыха. И зачем было Михаилу Борисовичу спускаться к ускорителю, где он мог схватить не меньше пятнадцати доз облучения? Ты и так преподнес ему эту сигму, как сказочный принц преподносит на серебряном блюдечке наливное золотое яблочко своей принцессе! И после всего этого ты еще пойдешь к нему на раут и станешь извиняться за то, что из нашей работы получился один пшик!

При неосторожном упоминании о сегодняшнем вечере Алексей вдруг побледнел. Чудаков встревоженно спросил:

— Что с тобой, старик?

— Нонна вернулась домой.

— Час от часу не легче! — Чудаков вскочил с места, заходил по комнате, резко поворачиваясь меж столом и стульями. Вдруг остановился перед Алексеем и в упор спросил: — И ты пойдешь?

— Н-не знаю… — выдавил Алексей.

— Зато я знаю: пойдешь! — зловеще и безжалостно предрек Чудаков и выругался. — О святая физика, и за что ты наказала меня дружбой с этим меланхоликом? Неужели ты не понимаешь, — снова обернулся он к Алексею, — что эта семейка начисто ограбила тебя? Нонне ты был не нужен, однако она пришила тебя к своей юбке! Ее папаша украл твою молодость! Ведь нет же ни одной твоей работы, в которой не красовались бы имена Красова и его прихлебателей: Кроха, Подобнова, да кого угодно!

— Твоя фамилия там тоже встречается, да и список авторов твоей камеры тоже длинный! — угрюмо пошутил Алексей.

— Вот-вот, недоставало только, чтобы ты и на самом деле поставил и себя и меня на одну доску с ними!

— Послушай, Ярослав, оставь меня, пожалуйста, в покое, дай мне хоть немного собраться с мыслями!

— Собирайся сколько угодно! — с кажущимся равнодушием сказал Чудаков. — Но больше я ни на какие уступки этим приживалам от науки не пойду!

— Ты тоже скажешь! — попытался еще раз отбить атаку Алексей. — Какие же они приживалы? У каждого из них свои работы, свои достижения… Да и вообще, мы же с тобой самые младшие в институте!

— Да, именно младшие! — с горечью поддержал Чудаков. — Младшие научные сотрудники! Так это и записано в наших с тобой трудовых книжках. А эти Крохи, Подобновы и Анчаровы давно уже старшие научные сотрудники, доктора наук, а некоторые и члены-корреспонденты. И тем из них, кто уже не способен к самостоятельной работе, очень удобно, когда вместо них работают такие младшие научные сотрудники, как Горячев и Чудаков.

— То, что ты говоришь, несправедливо! Пожалуйста, замолчи!

— Молчу. Но имей в виду: при первом же удобном случае Михаил Борисович докажет тебе, что Крохмалев участвовал в нашем эксперименте и мы должны чувствовать себя преступниками, потому что не включили его в список авторов!

— Плохой ты пророк, Ярослав! Этого не будет!

— Тогда позволь мне сказать о том, что уже  б ы л о! Крох, который никогда не опускается до близкого знакомства с младшими научными сотрудниками, приходил ко мне домой…

— У тебя многие бывают, — упрямо перебил Алексей. — Аннушка печет такие коржики и пирожки, что слух о ее талантах громче, чем о наших с тобой.

— Не торопись. Крох пришел, заранее разведав, что я сижу один. И поставил железное условие: имя Михаила Борисовича и его имя будут в списке авторов. Иначе, сказал он, наше с тобой открытие не выйдет за ворота института. Да еще нагло добавил, что защита моей докторской не пройдет на ученом совете.

— А ты? — Теперь Алексей уже не выглядел тем Фомой Неверующим, каким только что казался.

— А что я? — устало сказал Чудаков. — Выгнал его — и все. Но открытие-то так и не вышло из стен института. Сначала задержали публикацию статьи, потом Крох отправил все фотоматериалы нашим немецким коллегам, а на ученом совете доложил, что эксперимент сделан «нечисто». Впрочем, все это тебе известно, ты не знал только скрытых мотивов…

— Почему ты мне ничего не сказал? — с тоскою буркнул Алексей.

— А что бы ты сделал? И что ты можешь сделать сейчас? Все равно ты пойдешь к Красовым. А там еще и Нонна заступится за Кроха, ведь она знает его с детских лет. А ей ты ни в чем не откажешь, тут я действительно могу быть пророком. И если мы потеряли по их вине это открытие, то к новому нашему эксперименту, который мы можем начать хоть завтра, они припишутся все равно. Ну, я пошел…

И уже от двери, обернувшись, оглядел Алексея таким жалеющим взглядом, что Горячев невольно схватил газету и спрятался за ней. Перед глазами опять мелькнули соединенные вместе фамилии Горячева и Чудакова. Это была статья Ивана Александровича Гиреева.

9. ПОСЛОВИЦЫ НЕ СТАРЕЮТ

Но неужели в датском государстве и в самом деле не все ладно? А ведь какой был мощный коллектив!

Когда Алексей Горячев впервые вошел в огромные, с зеркальными стеклами двери института, у него, откровенно говоря, сердце трепыхалось, как будто он шел на первое свидание с возлюбленной. Да и потом он еще долго чувствовал себя на седьмом небе. Пожалуй, до этой самой статьи Ф. Моргана и последнего разговора с Ярославом…

Все в его институте было отлично. Новая, современная аппаратура, ускорители, магниты, измерительные приборы. Отличный теоретический отдел, куда он пришел еще студентом-дипломником. Простота отношений. Общее дружелюбие.

Алексею нравилось даже то, что тут все, то ли от привычки к «расщеплению неделимого», то ли из экономии времени, называли друг друга всякими сокращенными именами. Крохмалев для всех был просто Крох. Порой звучало и ироническое «Кроха».

Михаил Борисович, в подчинении у которого находился теоретический отдел, был просто Шеф. Это уже от великого почтения. Академик Гиреев был известен среди своих как Дед, хотя по возрасту он был не старше Михаила Борисовича или Подобнова. Физика все еще была наукой молодых, и директору института едва стукнуло сорок пять. Только высокомерный теоретик Анчаров, заместитель Михаила Борисовича по теоретическому отделу, ни на какие клички не отзывался и сам их не употреблял. Всем своим поведением он демонстрировал, что теоретическая физика — удел «избранных», к каковым причислял и себя. Он гордился недавно полученной докторской степенью и жаждал, чтобы его именовали с упоминанием степени. В результате молодежь присвоила ему кличку «Док». Звучало почти по-американски.

Впрочем, Алексей с первого дня приметил, что этакая «американизация» привычек, речи, поведения была тут вообще в ходу. Может быть, потому, что все эти люди действительно соревновались с американцами, а может быть, потому, что часто бывали за границей, — известно, «с кем поведешься, от того и наберешься!» — так по крайней мере говорил Ярослав Чудаков, которому этот «американизм» не очень нравился. Однако в присутствии Михаила Борисовича и на официальных семинарах все обращались друг к другу как-то подчеркнуто уважительно, подражая стилю своего шефа, и тогда Алексею порой казалось, что сейчас прозвучит: «Многоуважаемый шкаф…»

К Чудакову и к Алексею клички как-то не приклеивались. То ли фамилии не позволяли, то ли их еще не приняли в свою среду. Потом, когда выяснилось, что Чудакова зовут Ярослав Ярославович, он как-то сразу стал для всех, в том числе и для служителей, Яр-Ярыч, что, впрочем, вполне соответствовало его колючему характеру. Алексей боязливо ждал, когда и его перекрестят из порося в карася, но его все звали просто по имени. И только к самому концу работы над своим дипломом он услышал, как Подобнов кричал кому-то по телефону:

— А где там Божий человек? Сходи к нему, он в расчетах мастак, сам Шеф сказал!

И Алексей вспомнил покойную бабушку, которая говорила, что его назвали в честь Алексея — божьего человека… Но откуда атеистам знать святцы? Еще чье-нибудь «хобби»? Какой-нибудь собиратель икон придумал?

Впрочем, ему это даже польстило: его приняли в число посвященных!

Хорошо еще, что в кличке нет ничего обидного, как например, в имечке «Кроха». Крохмалев терпит, когда его называют Крох, но сердится, когда говорят Кроха. По-видимому, понимает истинный подтекст: действительно, как это позже стало очевидно для Алексея, вся его научная деятельность — мыльный пузырь, расцвеченный солнцем чужих открытий. Алексей помнит, как Кроха высказал ему однажды свой символ веры: «Важно одно — чтобы у тебя была лишняя галочка в списке научных работ. Ведь зарплату надо как-то оправдывать!» Странно, правда, что, несмотря на весь этот цинизм, мыльный пузырь был очень устойчив и не лопался, как будто его терпеливо поддерживали чьи-то руки в шерстяных перчатках. Алексей со школьных времен помнил этот удивительный физический фокус — в шерстяных перчатках мыльный пузырь можно держать сколько угодно и нести, пока не надоест.

Алексей нескоро научился разбираться в институтской табели о рангах. Да и знает ли он ее даже и теперь, проработав в институте восемь лет? Сначала ему казалось, что вокруг одни небожители, и только значительно позже он понял, что, увы, это совсем не так.

С небожителями Алексею не повезло. Он до сих пор без улыбки вспоминает последние дни практики. Еще бы, чуть не вылетел из теоретического отдела и вообще из института. И все из-за того, что, как говорит Чудаков, вздумали яйца курицу учить!

Михаил Борисович попросил Алексея просмотреть громоздкие вычисления в очередной работе Анчарова, Алексей добросовестно проверил формулы и нашел несколько ошибок. Они не очень и умаляли авторитет сочинителя, так как подобные ошибки нередко закрадываются в длинные и громоздкие вычисления и обычно исправляются при повторных проверках. Но что было действительно серьезно — это то, что у Алексея по мере знакомства с таблицами все увереннее возникала крамольная мысль о полной ненужности и бессмысленности подобной теоретической «деятельности».

Чудакова и Горячева пригласили на очередное заседание ученого совета института. Милость, которой небожители изредка одаривали практикантов.

Чудаков, поднявшийся из свой «преисподней», как он именовал машинный зал, спросил:

— Чем порадуешь Дока?

Алексей показал свои пометки. Чудаков удовлетворенно кивнул.

— Очень кстати, пусть видит, что и мы не лыком шиты!

— Но, понимаешь, какое дело! Док выступает тут против такой разумной и изящной теории о существовании электрино…

— Ни-ни-ни! — Чудаков даже рукой замахал перед носом у Алексея. — Я тебя не слышал, ты мне этого не говорил!

— Но почему?

— Потому, что сам Анчаров никогда не осмелился бы нападать на электронную теорию. Ты статью видел?

— Н-нет… Мне дали только формулы для проверки.

— То-то же! Голову даю на отсечение, что на статье даже не две, а три или четыре подписи. И первая — Михаила Борисовича.

— Ну и что же?

— Вот чудак-человек! Если ты укажешь на две-три ошибки — это одно дело, их исправят и спасибо скажут. Но если ты обрушишься на идею, то наживешь врагов…

— Но всякая истина познается в споре…

— А почему ты думаешь, что они гонятся за истиной? Существование электрино еще не доказано, возможно, вообще не доказуемо. А Красов и Анчаров тем временем выпустят еще одну оригинальную работу, наполненную высокими идеями. Ведь изображать-то нужно как-нибудь! Тебе, наверно, известно изречение американского ученого Гелл-Манна: «Пройдет еще немало времени, прежде чем физик, занимающийся природой элементарных частиц, останется без работы…» Вся деятельность нашего Дока является блестящей иллюстрацией справедливости этой мысли. А ты собираешься при всех крикнуть: «А ведь король-то голый!» Нет, нет, нет! Поверь моему опыту: навалятся на тебя всем судилищем и сожрут. Я уже чую запах жареного. Хотя ты такой тощий, что тебя, вероятно, предпочтут съесть в вареном виде!

Алексея тогда удивила и вместе с тем позабавила такая резкость суждений Ярослава. Он предпочел бы, чтобы друг продолжал спор. Но Чудаков только сказал:

— Посмотри на себя в зеркало! Вот так рождаются мученики!

Алексей подошел к окну, гладкая плоскость которого вполне могла заменить зеркало. Ничего мученического в узком, без единой морщинки или складочки лице не было. Он пожал плечами, увидел, как отражение в окне проделало то же самое, усмехнулся и отправился на заседание.

Заседание еще не началось: ждали Ивана Александровича. Но Алексею показалось, что Красов и Анчаров ждали не академика, а именно его. Оба встали, как только Алексей показался в дверях. Михаил Борисович ухватил его под руку и увлек в угол, под огромную пальму. За ним поспешил и Док.

— Нуте-с, нуте-с! — благожелательно произнес Михаил Борисович, осторожно принимая из рук Алексея папку с расчетами. — Посмотрим, что тут у вас…

К ним немедленно присоединились Подобнов и Крох. Эти выглядели, как два ревнивца. Еще бы, кто-то другой заслужил благорасположение Шефа. Подобнова Алексей прощал. Он уже знал незамысловатую историю этого небокоптителя. Когда-то Подобнов рвался к экспериментам, но каждый раз опаздывал с результатами. Стоило ему что-нибудь предложить или во всеуслышание предположить, как через месяц приходил американский, английский либо немецкий физический журнал, в котором черным по белому писалось, что подобный опыт только что осуществлен, и результаты такие-то… В конце концов, в институте начали пошучивать, что у Подобнова, несомненно, есть двойники или родственники во всех физических институтах мира, которые вызывают его по системе телепатии, или, говоря научнее, по системе биологического радио, и передают ему новости науки, только действуют с небольшим опозданием. А может быть, он и на самом деле пользовался быстро стареющей информацией. Друзья среди иностранных физиков у него были…

Но ревности Крохи Алексей в то время не понимал. Кроха был на хорошем счету. Он долго работал в Дубне, провел там несколько интересных экспериментов, правда, не один, а вместе со своим приятелем Тропининым. Потом Михаил Борисович перетащил его под свое крыло и сразу сделал своим заместителем по экспериментальному отделу. Почему же Кроха ревнует Шефа к никому не известному студенту?

Михаил Борисович быстро перелистывал страницы вычислений, бормоча под нос: «Так-так-так!» — и казалось, что он склевывает подчеркнутые красным карандашом ошибки в вычислениях Анчарова. Перелистав страницы еще раз, он с досадой сказал Анчарову:

— Уважаемый доктор, вам следовало бы внимательней отнестись к вашим выкладкам! Отдали бы лишний раз посчитать все формулы вашим аспирантам!

Анчаров побагровел от неуместного намека. Институтские сплетники поговаривали, что в его докторской диссертации и научных работах участвовали не только его многочисленные аспиранты, но и почти все сотрудники теоротдела.

— Я еще проверю расчеты Горячева! — сердито сказал он.

— Впрочем, все это мелочи! — более милостиво сказал Михаил Борисович. — У вас, Алексей Фаддеевич, есть еще какие-нибудь замечания?

Чудаков, стоявший в стороне у стены, взглянул на Алексея умоляющими глазами. И тот совсем было собрался сказать: «Нет!» Но вместо короткого отказа выговорилось, точнее, вымямлилось: «Н-нет, но как вам сказать…» — и Михаил Борисович, остро взглянув в его глаза, тоном приказа произнес:

— Говорите побыстрее, а главное, поточнее! Иван Александрович уже выехал из академии.

И Алексей, все еще сопротивляясь самому себе, заговорил:

— Видите ли, Михаил Борисович, мне кажется, что все расчеты Якова Арнольдовича построены на том, что он пренебрегает электринной теорией…

— А если электрино в действительности нет? — быстро перебил Красов.

Алексей отметил про себя, что Михаил Борисович задает вопросы так, как это делают на зачете, когда хотят обязательно срезать студента.

— Но мы знаем, что в Лос-Анжелосе готовится грандиозный эксперимент по уловлению электрино! — выпалил он.

— Мы у себя проводили подобные эксперименты.

— В малых масштабах…

— А вы уверены, что электрино существует?

— Если электрино нет, тогда нарушается эль-инвариантность!

— Но ведь Анчаров объясняет это!

— После такого объяснения над нами будут смеяться во всем мире! Я имею в виду наш институт.

Михаил Борисович вдруг выпрямился, даже ростом повыше стал и гневно крикнул:

— Это еще не ваш институт! Вы видите эту дверь? — Он ткнул пальцем по направлению двери, на которой была строгая надпись: «Посторонним вход воспрещен!», — подошел к ней и распахнул. — Я вижу, товарищ Горячев, что вы не умеете читать! Это я имею право войти в эту дверь, а вы… — Дальше Алексей не слышал, Красов уже захлопнул дверь за собою…

Все на мгновение онемели. Даже Анчаров не мог произнести ни слова. Горячев пожал плечами и вышел из зала.

В коридоре его догнали Крох с Подобновым и Чудаков со своим техником Валькой Ковалем. Но тут они шли раздельно: Крох и Подобнов — справа, а Чудаков и Валька — слева, будто начисто разделились в оценке инцидента, хотя одинаково пытались утешать.

КРОХ. Да бросьте вы, Алеша! Михаил Борисович в гневе зверь, но отходчив, как малое дите! — Он был готов даже подсюсюкнуть.

ПОДОБНОВ. Алексей Фаддеевич, поймите, нельзя же критиковать работу старших товарищей, даже и не ознакомившись с нею как следует!

А слева слышались более настороженные, но тоже сочувственные слова.

КОВАЛЬ. Эк, угораздило тебя наступить на самую любимую мозоль Шефа!..

ЧУДАКОВ. Не имеет права он выгнать! И рад бы, да не выйдет!

И опять справа доносилось:

КРОХ. Кто это говорит, что Горячева выгоняют? Кто это говорит? Просто Михаил Борисович указал Горячеву его место…

ПОДОБНОВ. А имеет ли практикант право критиковать учителя? Я считаю, что Горячев еще слишком молод и такого права не имеет!

Алексей, не отвечая, распахнул дверь на улицу и вышел, плотно захлопнув и придержав для верности металлическую с деревом массивную ручку. Все голоса разом отрезало, он оказался один на один с улицей, с белым, чистым, еще не успевшим побуреть снегом.

Больше он не ходил в институт, ожидая, когда ему принесут документ об отчислении. Он мог, конечно, закончить дипломную работу и дома: все материалы были собраны. Но было жаль институт. Жаль то, что он называл про себя воздухом науки. Жаль споров с такими же горячими и острыми на язык молодыми физиками. Ведь он так рвался в лабораторию самого Михаила Борисовича!

Друзья не оставляли его своим попечением. Прибегали то один, то другой, передавали новости. О скандале в конференц-зале ничего не говорят. Красов вызвал Анчарова; сидели два часа, Анчаров вышел еле живой. Академик заходил з «преисподнюю» и как бы между прочим спросил: «Где Горячев? Болен?» Коваль испугался, не мог ничего толком объяснить, сказал только, что Михаил Борисович не принял последнюю работу Горячева.

Через неделю или около того почтальон доставил Горячеву строгую телеграмму:

«Немедленно явитесь в институт для оформления на должность младшего научного сотрудника, иначе будем вынуждены искать замену. Красов».

Статья Анчарова ни в печати, ни даже на ротапринте не появилась. И никто о ней не вспоминал. Но и Михаил Борисович не извинился перед Алексеем. Как будто все это приснилось в дурном сне одному только Горячеву. Наоборот, Красов начал усиленно приглашать его к себе. Стал добрым шефом. Учителем. Почти другом.

Так неужели Чудаков прав в своих поспешных выводах? Нет, Алексей не может признать такую правоту. Чудаков просто начал смотреть на жизнь слишком мрачно. Сегодня Алексей пойдет к Красовым и сам поговорит обо всем, что лежит на сердце. И докажет и себе, и Чудакову, и, если понадобится, Красову, и Гирееву, что наука должна делаться чистыми руками. И совсем не потому пойдет, как думает Чудаков, будто ему хочется посмотреть на Нонну. Нет, именно ради науки. И к дьяволу любовь, если таковая и существует на белом свете. Так-то, товарищ Чудаков!

10. НОННА

Как давно Алексей не был в этом доме!

Пожалуй, после отъезда Нонны к мужу в Ленинград он здесь уже не бывал. Когда это произошло? В 1957-м, вот когда! Значит, пять лет он обходил Дом академиков стороной. Даже и в других квартирах не бывал, если и приглашали, все боялся, что ошибется дверью и нечаянно позвонит Красовым. Откроет работница, спросит: «Вам кого?» И он с замирающим сердцем скажет: «Нонну».

Михаил Борисович, вероятно, догадывался, почему Алексей на все приглашения отнекивался, а Бронислава Григорьевна знала точно. Нонна, должно быть, советовалась с нею, прежде чем сказать Алексею «нет». В это время всеми ее помыслами уже владел Бахтияров.

Бахтиярова Алексей увидал в этом же доме. Тот приехал из Ленинграда, как говорил, «за опытом». Бахтиярову было интересно узнать, как далеко продвинулись московские физики в использовании мощных реакторов. Москвичи консультировали и строили сами несколько крупных электростанций на атомном сырье. Но все эти станции находились в Заполярье. А Бахтиярову предстояло создать уникальное сооружение под Ленинградом.

Это был крупный человек, совсем непохожий на ученого, с большими руками, которые лучше годились для укладки кирпичей, нежели для черчения или выписывания формул. И голос у него был внушительный, так и казалось, что он начнет командовать и все бросятся выполнять его приказы. Это особенно оскорбляло Алексея, такая безропотная подчиненность постороннему человеку, о котором даже не знаешь, умен ли, добр ли, талантлив ли он.

Бахтияров словно прирос к дому Михаила Борисовича. Он пропустил все сроки своей командировки, безбожно врал ленинградскому центру, что занят по уши, — Алексей слышал один из его разговоров с Ленинградом.

У этого Бахтиярова на все хватало времени. И сердца. То он увозил Нонну куда-то за город кататься на лыжах, то шел с нею в театр, то на концерт или на выставку. То устраивал какой-то пикник в снежном лесу на двадцать человек и сам готовил для всех шашлыки на костре, под заснеженными елями, на десятиградусном морозе. Шашлыки замерзали и покрывались твердым салом, но всем почему-то нравились, даже Алексею, хотя Алексей и тогда уже видел, как отдаляется от него Нонна. Словно ее насильно посадили в скоростной самолет, и самолет отрывается от земли, но ей не страшно и даже не досадно за насилие над ее волей. А ведь Алексей знал, какой у Нонны взбалмошный характер. Не так-то просто было ее подчинить… И вдруг она оказалась в полной власти Бахтиярова.

В конце концов Алексей сам вышел из этой игры.

Бахтияров неожиданно улетел на Север, пробыл там два месяца, а потом вернулся на свою стройку, под Ленинград, но Алексей этого и не знал: вот тебе наказание за то, что ты не боролся за свою любовь! Если бы ты был в это время возле Нонны, может быть, ты сумел бы разрушить чары этого гипнотизера и фокусника. А ты притворился гордым и уединился в свою пустыню науки. Правда, как раз в те дни Алексей вычислил теоретически массу новой частицы сигмы, а Чудаков блестяще подтвердил эти теоретические расчеты и показал сигму на фотопленке. Она взрывалась в пузырьковой камере такой красивой сверхновой звездой, что свидетели эксперимента только ахали. Кроме чистого восторга научного открытия, был тут и патриотический восторг: утерли нос американцам! Был и квасной патриотизм, чисто институтский: утерли нос дубнинцам! Была и практическая заинтересованность: институт получил новые ассигнования и новые электронные устройства, которых без этой сигмы им, наверно, не дали бы еще год, а то и два! Во всяком случае, Михаил Борисович и Гиреев были довольны едва ли не больше, нежели сами открыватели.

Но сигма — эта сверхновая звезда во внутриядерном мире — заняла у Алексея почти три месяца, а когда он, так сказать, вернулся обратно в мир, то узнал, что Нонна уехала в Ленинград. И Михаил Борисович с какой-то неясной грустью сказал своему ученику:

— Вот, не смогли вы удержать ее, Алексей Фаддеевич!

— Но ведь и вы… — сухо сказал Алексей. Он был тогда уверен, что уже вычеркнул из памяти Нонну. Это потом он понял, что сердечные раны так скоро не заживают.

Михаил Борисович устало сказал:

— Всякий ребенок тянется к огню!

Выяснилось, что Бахтияров, едва вернувшись с Севера в Ленинград, дал Нонне телеграмму из трехсот слов. И этой телеграммы оказалось достаточно, чтобы Нонна, обидев мать и отца, очертя голову ринулась в Ленинград, к человеку, старше ее на двадцать лет, у которого к тому же была семья.

По показаниям очевидцев, никакой свадьбы у Нонны с Бахтияровым не было. Они поселились под Ленинградом, прямо на стройке, в финском домике.

Концертную деятельность Нонна прекратила. Зато организовала музыкальную школу на строительстве. Вообще она, видимо, сильно переменилась. Племя физиков малочисленно, информация у них развита сильно, поэтому Алексей, даже если бы и не хотел, все равно все узнавал бы о Нонне. Но о ней говорили только хорошее: рассказывали о ее красоте, благородстве и бог знает еще о чем, и все это было для Алексея как острый нож. По тогдашней своей молодости Алексей и не подозревал, что с ним, может быть, Нонна была бы совсем другой, такой, какой Алексей ее знал в отцовском доме: себялюбивой, эгоистичной, насмешливой. Но он-то полюбил ее такую, и все эти неожиданные перемены казались ему скорее капризами, нежели воспитанием в себе новой души…

Примерно через год стройка была закончена, и молодые супруги уже подумывали о переезде в Ленинград. Больше ничто не мешало Нонне строить новую жизнь, вернуться на сцену, создать «салон», и Алексей — в который уже раз! — приказал себе забыть ее. Очень похоже на сказку о белых слонах: не думай о них, и все сбудется по-твоему. А как не думать!

Во время пробного пуска реактора и проверки защитных систем одна из них не сработала. Теперь такого не бывает. Теперь каждая система подстрахована двумя-тремя другими. А в те годы реакторщики еще ходили по тонкому льду. Иногда лед проваливался…

О том, что Бахтияров получил большую дозу облучения, в институте узнали в тот же день. Бахтиярова через два часа после аварии привезли в Москву. Нонна прилетела на следующем самолете.

Михаил Борисович навестил больного. У Бахтиярова действительно был могучий организм, а сердце…

— Мы бы с вами, Алеша, не выдержали и одного дня! — сказал Михаил Борисович, вернувшись из клиники, где лучшие врачи пытались спасти больного. — А он еще улыбается, пишет распоряжения, обдумывает новую систему блокировки реактора. Но всего труднее Нонне.

— Разве она не у вас?

— Она осталась с ним.

— Но ведь…

— Ах, Алеша, что мы знаем о женщинах? — каким-то жалким голосом произнес Михаил Борисович, и Алексею показалось, что на глазах у него вот-вот появятся слезы.

Это поразило Алексея.

После ухода Нонны из дома Михаил Борисович стал относиться к Алексею с неожиданной мягкостью. Может быть, он считал своего ученика таким же обиженным, как и себя? Ведь Алексей замечал, что отец Нонны не был против его любви, может быть, даже считал его вполне достойным мужем. А что получилось? Человек, которому она вверила свою жизнь, теперь смертельно болен. Что же будет с нею?

Михаил Борисович отпустил Алексея, а сам так и остался сидеть за широким столом. Алексей, выскочив из института, взял такси и помчался в клинику.

Но к Бахтиярову и к дежурившей возле него жене Алексея не допустили.

Домой он вернулся разбитым, как будто и его окутало облако вредных излучений, которое опустилось на соперника.

Бахтияров умер через месяц.

Алексей был на похоронах. Он видел Нонну издали. Она стояла у открытой могилы, бледная, неподвижная, безучастная ко всему, и только слезы, которые вдруг начинали катиться по исхудавшим щекам, были живыми.

Сразу после похорон она уехала обратно под Ленинград. Возможно, она считала заработавший наконец реактор лучшим памятником своему мужу. Говорили, что она продолжала вести музыкальные курсы, вошла в совет жен, заботилась об увековечении памяти первого строителя реактора. В Москву она приезжала редко, а когда бывала в отцовском доме, дом как бы замирал.

О том, что Нонна побывала у отца, Алексей узнавал обычно после ее отъезда. Или так, как случилось однажды на Новодевичьем кладбище. Алексей почему-то забрел туда, хотя ему еще ни разу не приходила в голову мысль о том, что и он смертен. Такие мысли обычно приходят к людям после пятидесяти, а ему едва исполнилось двадцать пять. Просто был неинтересный футбол, ему стало скучно слушать вопли соседей, он ушел со стадиона, прошел по парку, оказался у окружной железной дороги, добрел до кладбища и зашел туда. Час был поздний, никаких похорон не происходило, и он побрел по дорожке, которая была самой пустынной. И внезапно увидел Бахтиярова.

Каменный Бахтияров стоял на том самом месте, в изголовье своей могилы, где когда-то, во время похорон, стояла Нонна. Он чуть склонился вперед по своей привычке, и ветер взметнул полы его плаща. Он что-то рассматривал впереди, чуть прищурясь, и лукаво-благожелательная улыбка на его лице показывала, что он узнал нечто новое, но бережет это новое пока в себе. Казалось, вот он распрямится, обратит лицо к нечаянному посетителю и вдруг скажет:

«А знаете, коллега, есть нечто странное в нашем микромире! Чем больше частиц мы открываем в нем, тем явственнее проглядывает что-то уже известное. Не кажется ли вам, Алексей Фаддеевич, что мы, разрушив представление об атоме как о копии нашей планетарной системы, постепенно приходим к ощущению атома как галактического построения?»

Алексей отчетливо вспомнил, что именно так его однажды и огорошил Бахтияров. Болтал с Нонной, шутил с друзьями-физиками, показывал какие-то непонятные карточные фокусы, а потом вдруг обернулся к Алексею и начал: «А знаете ли, коллега…» — и прочитал нечто вроде реферата о том, что может существовать прямая связь между микромиром и Вселенной, что относительно не только пространство, но и время, что теория квантового излучения внутри атома может соответствовать теории пульсации звезд в Галактике, что предполагаемый наблюдатель, оказавшийся внутри атома, вероятно, представил бы себе окружающую среду как цельную галактическую систему… И, внезапно зажмурившись, мечтательно протянул: «Ах, если бы мне десяток лет вашего институтского созерцания! Сидеть втихомолку в теоретическом отделе, уставившись на свой пупок, и размышлять, размышлять…»

Алексея покоробило от этого легкомысленного тона. Он-то знал, что в теоретическом отделе разглядывать собственный пупок некогда, — они не йоги, они ученые! Но ответить Бахтиярову не успел: Нонна, глядевшая на этого путаника как загипнотизированная, вдруг встала и вышла в свою комнату. Она шла, высоко неся голову, совсем как сомнамбула, — известно, что лунатики, или сомнамбулы, совершают самые опасные действия, не видя ничего: идут по карнизу многоэтажного дома, переходят с крыши на крышу, а глаза устремлены в какую-то далекую точку и даже не реагируют на свет. В этот миг, наверно, Алексей и понял, что его Нонны больше нет, родилась другая, новая, непохожая на ту.

Он угадал: Нонна вернулась из своей комнаты, неся на вытянутой левой руке небольшую бронзовую статуэтку Ники. Эту статуэтку она и Алексей покупали вместе совсем недавно в комиссионном магазине на Арбате. Алексей до странных мелочей помнил, как это произошло. Тогда ему внезапно показалось, что в покупке есть что-то символическое: когда-нибудь Нонна смирится и примет его любовь. И знаком этого смирения будет Ника, которую Нонна подарит ему. Он даже помнил, как в магазине какой-то пожилой чудак заговорил с Нонной, и Нонна, полуиспуганно, полукапризно, попросила помощи:

— А-ле-ша! Помогите мне!

Кажется, Алексей оттолкнул пожилого чудака, даже не поинтересовавшись, чем он обидел или оскорбил Нонну. И тогда же, принимая из рук Нонны завернутую статуэтку, спросил:

— А вы подарите мне эту Нику?

И Нонна с внезапным значением ответила:

— Если вы будете победителем!

Она, как видно, забыла или вовсе не знала, что Нике молились до победы, и являлась она как  п р о в о з в е с т н и ц а  победы, предвещая ее. П о с л е  победы богиню везли в обозе среди всякого награбленного у побежденных барахла…

Тогда он смирился, не стал объяснять, что именно в тот тяжелый миг сомнения, переживаемый им из-за Нонны, ему больше всего и нужна была Ника. Он принял Ноннино вероисповедание: оставалось дожидаться случая, когда его  п о б е д а  окажется настолько явственной, чтобы он мог прийти к Нонне и заявить: «Я победил!»

Но что делает Нонна? Она прошла через комнату как слепая, неся Нику на вытянутой руке, остановилась перед Бахтияровым и медленно, как в трансе, едва роняя слова, произнесла:

— Позвольте вам подарить эту вещь! Вы действительно достойны Богини Победы!

И Бахтияров, вдруг преобразившись, вскочил с горящими глазами, опустился на одно колено и прильнул губами к руке Нонны — ни дать ни взять средневековый рыцарь, принимающий награду на турнире из рук дамы. Взяв статуэтку, он поставил ее на столик рядом с собой, долго молча любовался старинной бронзой, не слушая ни внезапно зашумевшего разговора, ни шуток. И только значительно позже, то ли вновь становясь самим собой, то ли, наоборот, пряча себя от всех, совсем в другом тоне, как-то слишком оживленно воскликнул:

— А не выпить ли нам, друзья, за будущие победы? Ведь каждый из нас надеется стать победителем! — И, внимательно взглянув на Алексея, но тут же отведя взгляд, уже обращаясь ко всем, пошутил: — Я нечаянно принес полный портфель бутылок… Очень удобное вместилище, особенно если ты стал полуответственным…

И во весь этот вечер больше не сказал ни слова о своих идеях. Алексей просидел еще час или полтора, совсем как в аду, где, как известно, поджаривают грешников на сковороде. И когда показалось, что никто не свяжет его ухода с подарком Нонны, что обида его прошла незамеченной, тихо ускользнул, как и подобает побежденному.

Но сумасбродная мысль Бахтиярова вонзилась в сознание, как гвоздь.

Порой даже думалось, что, несмотря на обиду, он мог бы поговорить с Бахтияровым о его идеях. Впрочем, он знал: Бахтияров редко кого удостаивал откровенностью.

Может быть, в нем и на самом деле таился исследователь, мыслитель, которого время направило по другому пути? Ведь надо же кому-то строить реакторы, создавать бомбы, так как американские то и дело взрывались на тихоокеанских просторах, конструировать первые атомные ледоколы и подводные лодки… И делали это не просто инженеры, не просто практики, а, очень возможно, создатели новых теорий, которые могли быть «достаточно безумными», чтобы открыть новое видение мира. Только этим людям так и не хватало времени упорядочить свои мысли, даже просто записать их. Но тогда Алексей этого не думал, тогда он считал практиков, строителей, испытателей всего лишь исполнителями. А вот во время этой неожиданной встречи с мраморным Бахтияровым, стоявшим над своей могилой в позе знающего, что-то уже открывшего мыслителя, Алексей вдруг понял, как был несправедлив к нему, как невнимателен к его таланту.

Может быть, Алексей просто завидовал его силе и здоровью? Сам-то он все еще оставался слабым…

Но мраморный Бахтияров много рассказал ему и о Нонне. Он мог быть уверен в верности жены. Нонна никогда не покинет его. Вот успела же увековечить мертвого в мраморе. А вот и скамейка, тоже мраморная, где она, оказавшись в Москве, наверно, часто сидит, разглядывая это сильное, освещенное живыми солнечными лучами мраморное лицо. Может быть, разговаривает с ним. Конечно, безмолвно. Кто говорит со своей памятью в полный голос?

Алексей больше не ходил на кладбище. Он ревновал Нонну и к мертвому.

Но вот прошло пять лет, и она совсем вернулась в Москву.

Что это значит? Она выполнила долг перед покойным? Или устала от памяти? Ведь Нонна так молода! Если Алексей не женился до сих пор, хотя ему уже под тридцать, это еще можно считать естественным. Ну, не нашел. Не успел. Боялся. Все холостяки находят себе какое-то оправдание. Но ведь Нонне двадцать шесть! В эти годы она должна иметь свой дом, воспитывать своих детей. Недолгое счастье с Бахтияровым, конечно, не дало ей всей полноты жизни. Детей не было. Может быть, она думает теперь об этом? Может быть, стремление к новому счастью и привело ее в родительский дом?

Вот о чем думал Алексей, приближаясь к дому, в который так долго боялся заходить. И совсем забыл он о пророчестве Чудакова. Да и при чем тут какие-то элементарные частицы, когда снова начинает болеть сердце, будто и не было этого промежутка времени между ним и Нонной длиной в пять лет. И с Бахтияровым посередине. И, уже совсем подойдя к дому, когда стали видны сложенные из разноцветных плит стены, Алексей вдруг повернулся и быстро пошел обратно. В эту минуту он боялся одного: чтобы кто-нибудь из идущих в гости к Красовым не увидел его. Слишком это было похоже на трусливое бегство.

11. НОННА, АЛЕКСЕЙ И ШЕФ

Понедельник выдался очень дождливым.

Алексей вошел в подъезд института и остановился, чтобы снять плащ и стряхнуть с него воду. Между колоннами было достаточно сухо, а служительница в гардеробной требовала неукоснительного соблюдения чистоты. Вон даже плакат на дверь повесила: «Полы моют не боги, вытирайте ноги». Это кто-то из молодых аспирантов сострил по ее просьбе.

Алексей стоял у колонны. Мужчины плыли сквозь дождь мимо него, похожие в своих черных клеенчатых плащах на тюленей. 8,45, московский утренний час «пик». Изредка проплывали девушки: на них были разноцветные плащи из пластика, и они походили на золотых рыбок — продавщицы соседнего универсального магазина, сотрудницы близлежащего агентства путей сообщения, лаборантки различных институтов, расположившихся в этом районе города. Ни одна из них не улыбалась Алексею, хотя встречались они на этой улице ежедневно. Слишком большой город. Трудно отличить одно лицо от другого. Да и не принято это. Жаль, но не принято. А может быть, слишком много у каждого забот?

Алексей перебросил мокрый плащ через руку и собирался войти в вестибюль, когда одна из девушек вынырнула из дождевой мглы под перистиль института и точно так же сняла прозрачный плащ и встряхнула его. Брызги рассыпались веером, приклеиваясь серебряными шариками к черному костюму Алексея.

— Ах, простите! — рассеянно произнесла девушка.

— Нонна! — сказал Алексей полуудивленно, полуиспуганно.

— Алеша! — Нонна отступила на шаг, продолжая держать плащ в вытянутых руках, словно собиралась закрыться им от Алексея. Алексей видел, что она смущена. Но вот Нонна вздернула голову, смущение исчезло. — Вот так встреча! Хотя, что я говорю, вы же работаете здесь… А почему вы не пришли к нам вчера?

— Вы к Михаилу Борисовичу? — не отвечая на ее вопрос, спросил он. «Хотел бы я знать, у кого из нас более растерянный вид! — думал Алексей. — Пожалуй, у меня! Женщины как-то быстрее осваиваются в самом затруднительном положении». И закончил: — Обычно Михаил Борисович приезжает позже…

— При чем тут папа? — с неудовольствием сказала Нонна. — Я здесь работаю. Разве вы не знаете, что я зачислена инженером в вычислительный отдел?

— Вот как?

— Вас это удивляет? — язвительно спросила она. — А между прочим, я за эти годы окончила институт вычислительной техники.

«Под руководством Бахтиярова!» — хотел он сказать, но не сказал.

— После смерти мужа я поняла, что больше уже не смогу вернуться к прежней профессии. — Голос у нее стал грустным, усталым.

«Какая же я скотина!» — невольно выругал он себя.

— Что же мы стоим! Скоро девять…

Из дождя и тумана выныривали все новые темные и цветные фигуры. Алексей торопливо открыл дверь и пропустил Нонну.

Он еще увидел ее у зеркала, возле которого обычно прихорашивались женщины, работавшие в институте. Нонна провела расческой по волосам, отчего они вскипели золотой пеной.

«Как в хорошем электрофоре!» — привычно прокомментировал Алексей.

И ушла, словно растаяла в толпе, спускавшейся в цокольный этаж, в святая святых института. Там находились все экспериментальные установки. Алексей вздохнул и пошел к себе — на четвертый этаж. Он принадлежал к числу небожителей — теоретиков.

Медленно шел он по лестнице и раздумывал. Их пути снова скрестились. Конечно, Нонна отделена от Алексея несколькими этажами с мощными перекрытиями, блиндированной дверью, бетонной защитой, но эта защита не может остановить Алексея. Она рассчитана лишь на задержку проникающих лучей.

Вот он опустится сейчас на стул, обложится вычислениями и таблицами, а думать станет о ней. И она почувствует беспокойство, еще не понимая, откуда оно происходит. Существует такая наука — телепатия. Не заняться ли Алексею этой наукой, чтобы передать свои чувства и мысли Нонне сквозь все стены и защитные барьеры?

Он так и сделал. Опустился на стул и замер, думая о Нонне. Но телепатия сработала не в ту сторону. Над столом вспыхнула сигнальная лампочка, и по селектору послышался голос Михаила Борисовича:

— Алексей Фаддеевич? Спуститесь ко мне, пожалуйста.

— Иду.

Михаил Борисович ходил по просторному кабинету мягкой походкой тигра. И по тому, как легко он поворачивался, натыкаясь на пустые гладкие стены, Алексей понял: тигр рассержен. В благодушном настроении Михаил Борисович двигался медленнее, ступал тверже, у стены останавливался, словно недоумевая, откуда тут взялось это препятствие. Искоса взглянув на стол, Алексей сразу заметил одну из причин, выведших Михаила Борисовича из себя, об остальных Алексей мог только догадываться: на столе лежал такой же номер журнала, какой прислал вчера Алексею Гиреев.

Михаил Борисович вдруг остановился среди комнаты, спросил:

— Вы видели Нонну?

«Неужели и это одна из причин? Может быть, Нонне не следовало идти в институт, в котором на одном из руководящих постов работает отец?»

— Да, Михаил Борисович.

— Как вам она показалась? — В его голосе слышалось беспокойство.

— Мы перебросились всего двумя-тремя словами. Но, по-моему, у нее очень решительное настроение.

— Вот-вот! Чересчур решительное! — с досадой сказал Михаил Борисович. — И я и мать просили ее повременить, отдохнуть, а она преподнесла нам направление из института вычислительной техники и в тот же день отправилась оформляться. И пожалуйста, она уже сотрудник!

— Но вы же знали, что она учится… — нерешительно сказал Алексей.

— Что значит знал? Вы помните русские пословицы? Хотя это Чудаков щеголяет ими. Так вот, есть и такая среди них: «Пока баба с печки летит, она семьдесят семь дум передумает». Но я никак не предполагал, что она станет сотрудником нашего вычислительного отдела.

— А почему это вас так расстраивает? Простите за вопрос…

— Задавайте, задавайте! Я скоро открою тут справочное бюро и стану выглядывать из окошка, как кукушка из часов. Иван Александрович спрашивает, Крох спрашивает, даже вы спросили… А что я должен отвечать?

Алексей представил Михаила Борисовича в окошечке старинных часов и невольно улыбнулся. Крупный нос делал его похожим на птицу, но, конечно, не на кукушку. Скорее на орла.

— Скажите, чтобы они обращались прямо к Нонне Михайловне, — сочувственно посоветовал он. — Она найдет, что ответить.

— Советы, советы… — проворчал Михаил Борисович, сел к столу и развернул злополучную книжку журнала. Ока раскрылась на статье Ф. Моргана, значит, статья была уже неоднократно прочитана. Михаил Борисович уткнулся в нее носом и помрачнел еще больше.

— А не можете ли вы дать совет еще и Ярославу Ярославовичу? — вдруг сказал он.

— Какой? — настороженно спросил Алексей.

— А такой: чтобы он не задерживал открытия, принадлежащие коллективу института.

— Простите, но в задержке публикации виноват скорее Крохмалев. Ведь это он тянул: сначала одно замечание, потом другое, третье… и наконец заявил, что сам проверил наши результаты и никаких ро-мезонов не нашел.

— Если автор уверен в своем открытии, он публикует результаты опыта независимо от каких бы то ни было критических замечаний! — назидательно произнес Шеф. Затем, немного помолчав, продолжил вдруг с некоторым возмущением: — Или вы хотите лишить Сергея Семеновича права участвовать в свободной творческой дискуссии?

— При чем здесь «свободная творческая дискуссия»? — возмутился, в свою очередь, Горячев. — Во-первых, Крохмалев утверждает, что производил проверку эксперимента по вашему поручению. Во-вторых, ему почему-то так не понравились эти ро-мезоны, что он не поленился написать объяснение, будто эксперимент проведен «нечисто». А на общепринятом языке «нечистый эксперимент» — это почти фальсификация!

— Ну, вы явно преувеличиваете, — недовольно проворчал Шеф.

— А вы знаете, что Крохмалев отправил все материалы эксперимента в ГДР?

— Зачем?

— Вероятно, для того, чтобы мы не смогли ничего доказать.

— Какое нелепое предположение!

— Но это не пошло ему на пользу, — не обращая внимания на реплику, продолжал Алексей. — Коллеги из ГДР сообщают, что на этом фотоматериале они обнаружили ро-мезоны. Немецкий «Вестник» опубликовал сообщение со ссылкой на нашу работу.

— Почему же мне ничего не известно об этой публикации? Или хотите сказать, что Сергей Семенович…

— Сергей Семенович вовсе не ошибался. Он видел наши частицы. Он просто отомстил за то, что Чудаков отказался включить его в список авторов этой работы.

— Какие же основания у вас имеются, молодой человек, чтобы делать такие серьезные выводы? — строго сказал Шеф.

— Крохмалев прямо потребовал, чтобы Чудаков включил его в список соавторов. — Алексей почему-то не решился сказать о требовании включить и самого Шефа. — Чудаков сообщил, что это было у него на квартире. Крохмалев приходил к нему, и разговор шел с глазу на глаз.

Михаил Борисович провел рукой по волосам, по лбу и с каким-то странным облегчением сказал:

— Чудаков наверняка что-нибудь не так понял. И вообще, вы же знаете его склонность все преувеличивать!

— Что же, надо включать магнитофон, когда кто-нибудь из коллег приходит в гости?

— А хотя бы и так! — обрезал Михаил Борисович. Но он быстро взял себя в руки и продолжал уже мягким, убеждающим голосом: — И вообще, дорогой Алексей Фаддеевич, зачем вы проявляете такой нездоровый интерес к проблемам, для понимания которых у вас нет ни опыта, ни призвания? Жизнь так сложна, что вы только запутаетесь в них и наживете себе массу неприятностей. Занимайтесь лучше своей теоретической физикой. У вас впереди блестящая карьера, если вы будете достаточно терпеливым и осторожным. А политикой пусть занимаются другие. Вот и Крохмалев, будь он вашим соавтором, по крайней мере, не упустил бы открытия из своих рук. Какая вам, в конце концов, разница, сколько у вас будет соавторов? Важно, что это сделано в нашем институте! И что вы наваливаетесь на Крохмалева? Крохмалев, Анчаров, Подобнов — старейшие сотрудники нашей лаборатории. Разве они не участвовали в вашем воспитании, в подготовке молодежи к научной работе? Вы просто оплачиваете свой долг!

— И в порядке оплаты долга я и Чудаков должны приписывать их имена к нашим работам? — не унимался Горячев, хотя уже не чувствовал той решительности и уверенности, которая была у него до начала разговора.

— Ну, уважаемый Алексей Фаддеевич, предоставьте уж мне решать, кому и сколько листиков от общего лаврового венка вручать при окончательной оценке работы, а пока отыщите мне эту ссылку «Вестника». Надо немедленно ликвидировать недоразумение.

— Хорошо, я спрошу у Чудакова, — покорно ответил Алексей.

— Опять этот Чудаков! Плохого консультанта вы себе выбрали. Не доведет вас до добра эта дружба! — услышал он, закрывая за собой дверь.

«Красов чего-то боится!» — подумал Алексей.

Никаких внешних причин для боязни как будто не было. Уже давно в институт не наведывались проверочные комиссии. Деньги отпускались своевременно и в достаточном количестве: их с избытком хватало даже на постоянные солидные премии почти каждому сотруднику лаборатории в размере его месячного оклада. Работы печатались. Одних работ Горячева и Чудакова в соавторстве чуть ли не со всеми сотрудниками лаборатории вышло за последний год около десятка. Больше того, почти все работы докладывались на международных конференциях. Вот и Алексея удостоили наконец заграничной командировки в Женеву. Правда, в роли основного соавтора и докладчика выступает всегда Крохмалев, а Чудаков почему-то ни разу не побывал на столь высоких ассамблеях. Но Ярослав, кажется, и не рвется туда. Во всяком случае, никакого беспокойства или претензий с его стороны нет. Но что же тогда беспокоит Шефа? Что?

12. В «ПРЕИСПОДНЕЙ»

Он спустился к Чудакову.

Предупредительные сигналы опасности были выключены — вместо красных маяков горели зеленые: ускоритель не работал. Но Горячев, прежде чем войти в зал, предусмотрительно снял с руки часы, пошарил по карманам и извлек из них ключи от квартиры, перочинный ножик и забытый в кармане гвоздь. Вчера пытался повесить на стенку купленный в магазине на Ленинском проспекте эстамп — на оранжевом фоне лимон и цветы в вазе, — но бетонные плиты, из которых сложен дом, оказались непробиваемыми. А гвоздь Алексей по рассеянности сунул в карман, и хорошо еще, что обнаружил сейчас. Магнитное поле ускорителя так велико, что стоит приблизиться к этим установкам — и такой вот забытый гвоздь немедленно зашевелится в кармане… Был же у них в институте случай, когда один из посетителей упал возле ускорителя в обморок. Оказалось, осколок мины, оставшийся в легком со времен войны, сдвинулся под воздействием магнита и нажал на артерию…

Выложив все свое металлическое хозяйство на столик дежурного, Алексей прошел в машинный зал.

Конечно, Чудаков опять что-то настраивал. Алексея каждый раз поражал внешний вид приятеля. Даже здесь, в святая святых института, на своем рабочем месте, где десятки людей подчинялись каждому его жесту, Чудаков был гораздо более похож на взъерошенного подростка, нежели на молодого ученого. Черный вихор над его смуглым лбом торчал, как всегда, воинственно, маленькие цепкие руки непрерывно двигались, будто искали точку опоры.

Возле Ярослава топтался молчаливый и внешне неуклюжий Валька Коваль, ныне уже техник-лаборант, влюбленный и в Чудакова и в ускоритель, неизвестно, в кого больше. Этот рыжеволосый детина с простодушным лицом и руками фокусника — так они были ловки и удачливы — улавливал желания Чудакова даже не по словам и жестам, а по выражению лица. Вот Чудаков скосил глаза на счетчик Черенкова, и Валька, чуть притронувшись к талям, повернул аппарат, и, как видно, именно на столько градусов, на сколько требовалось Чудакову. Чудаков покосился на пузырьковую камеру — толстостенный металлический ящик с боковыми стеклами, — и Коваль поспешно перебрал кнопки манипулятора, — тяжелое сооружение начало вращаться, и вот уже камера встала боком прямо под дуло коллиматора, из которого в нужную минуту вырвется тонкий пучок протонов и пройдет через входной фланец камеры, чтобы, соударяясь с атомами рабочей жидкости, оставить свой след в виде тонкой прерывистой цепочки пузырьков.

Уже много лет работает Алексей в этом институте, но каждый день разглядывает мощные машины и аппараты с неослабным вниманием. Ведь они созданы только для того, чтобы обнаружить невидимое! И сам ускоритель — круглое сооружение в шесть метров высотой и в десятки метров в диаметре, снабженное мощнейшими магнитами, в котором невидимые частицы приобретают огромную скорость, — все еще поражает его воображение. А частицы? Вот они ускорились по спирали за три миллионных доли секунды, получили энергию, достаточную для того, чтобы пробить эти толстые бетонные плиты и чугунные ограждения, прорезали, подобно световому лучу, мрак пузырьковой камеры и дали знать о себе вспышками сцинтилляционных счетчиков, импульсами тока на выходе фотоумножителей. Вот они уловлены, сфотографированы, их путь зафиксирован от рождения до гибели, хотя весь этот процесс порою длится миллионную долю секунды… Как же не гордиться тебе, человек, делом рук твоих!

Эти возвышенные мысли никогда не оставляли Алексея, едва он спускался в святая святых института, как он именовал про себя машинный зал. А вот Чудаков, который день за днем ловил эти частицы, ничем не восхищался и самый зал, в котором расположен ускоритель, называл не иначе, как «преисподней». Да посмеивался над «романтизмом» Алексея, отвечая на его вопросы, продиктованные наивным восхищением:

— Мы хоть имеем дело с материальными и вполне ощутимыми приборами, а вот как вы, теоретики, угадываете в разрушенном ядре не только те частицы, которые мы видим, но и такие, о которых мы и не догадываемся? — И взглядывал лукаво прищуренным глазом на Алексея, так что тот поневоле смущался. И, довольный, небрежно прибавлял: — Впрочем, часто ли у вас это получается?

Но сегодня Чудаков был мрачен, Коваль вообще походил на гробовщика, и Алексей понял: все, что происходило наверху, уже донеслось сюда в виде отдаленного грома. И как бы ни пощелкивали счетчики, сколько бы доказательств существования вновь открытых частиц ни получили Чудаков и Коваль, в сущности, они лишь проверяют открытие Ф. Моргана, тогда как это Ф. Морган должен был проверять их открытие.

— Послушай, Ярослав, ты говорил, что в «Вестнике» физического института ГДР было упоминание о наличии следов ро-мезонов в нашем фотоматериале?

— Собираются отстаивать приоритет? Не поздно ли? — сердито спросил Чудаков.

— Михаил Борисович просит отыскать эту ссылку, — не ввязываясь в спор, сообщил Алексей.

— Одиннадцатый номер «Вестника». Впрочем, фотокопии у меня, кажется, здесь, в столе.

— Но одиннадцатый номер — это ноябрь! У них же «Вестник» ежемесячный.

— Ну и что? Кроха и сам Шеф так крепко зажали нашу статью, что мы опоздали с публикацией на полгода.

— Но если «Вестник» ссылался на нашу работу…

— А, теперь это меня уже не интересует! Пусть думают те, кто сидит наверху. — И совершенно непоследовательно спросил: — Слушай, Алексей, ты как-то говорил, что нужно искать анти-ро-мезоны. Ты еще не отбросил эту мысль?

Алексей с удивлением взглянул на друга. Тот настороженно ждал. Нечаянно Алексей перевел взгляд на Коваля и поразился, как изменилось у техника выражение лица: он стал похож на доброго пса, застывшего в стойке. И Алексей понял: эти чудотворцы уже удовлетворились первой победой, насытились ею. Им хочется продолжать поиск, но в другом направлении. Ярослав все еще выжидательно молчал.

— Я подумаю…

— Понимаешь, нам нужны не раздумья, а теоретические оценки. Расчеты нам нужны: интенсивность, энергия, предполагаемый угол рождения, угол аннигиляции… Тут, — Ярослав осторожно, с какой-то странной боязливостью указал на пузырьковую камеру, окруженную фотообъективами, — тут какая-то чертовщина дает явный эффект. Может быть, это и есть отрицательные анти-ро-мезоны, а возможно, это какие-то совсем иные частицы. Ночью мы проявим фотографии, но если бы ты посчитал сегодня… — Голос его стал умильным, как будто он уже собрался на охоту и только от Алексея зависело, будет ли у Чудакова заряженное ружье.

А Горячев в это время думал, что для получения нужных оценок придется идти к счетной машине, а там теперь Нонна… Чудаков этого еще не знает, да и говорить ему об этом незачем. Пусть скажет кто-нибудь другой, но идти туда Алексею придется самому. Алексей поморщился, словно у него заныл зуб, сказал:

— Хорошо, я пересчитаю все снова…

— Только ты не откладывай, пожалуйста! — заторопился Ярослав. — Я вас, теоретиков, знаю. Вам подавай вдохновение! А у меня материал горит. Ты знаешь, сколько фотографий за эту неделю мы сделали? Около двадцати тысяч!

— Давай фотокопию из «Вестника», и я пойду рассчитывать…

Коваль остался отмечать показания счетчиков, а Ярослав повлек Алексея почти бегом в свою каморку в цокольном этаже. Там он расшвырял какие-то бумаги, фотографии и наконец подал с совершенно безразличным видом фотографию страницы из «Вестника». Ему все это было уже ни к чему. И Алексей понял: Ярослав увидел в своем фотоматериале что-то новое. Иначе зачем бы ему делать столько снимков?

Алексей снова поднялся к Шефу и положил на стол «вещественное доказательство». Михаил Борисович уставился в фотокопию настороженным взглядом.

Немецкий ученый сухим, бесстрастным языком протокола писал:

«В переданном нашему институту фотоматериале советских ученых Горячева и Чудакова по поводу обнаружения новых частиц, названных этими учеными ро-мезонами, вопреки мнению их коллеги советского ученого Крохмалева, утверждающего, что новых частиц он не видел, в трех случаях ро-мезоны идентифицируются совершенно надежно. Масса, энергия и угол вылета совпадают с теоретическими вычислениями Горячева…»

— Но это же как раз то, что надо! — с неожиданной пылкостью воскликнул Михаил Борисович.

— А вы уверены, что это так необходимо нашему Крохмалеву? — подчеркнуто добродушно спросил Алексей. — Как же он подпишет работу, для обоснования которой придется включить и эту справку?

— Ну, Сергею Семеновичу я выдал все, что ему положено!

— Однако приказа о его увольнении или объявления о том, что он отныне «персона нон грата», я не видел, — попробовал пошутить Алексей.

— И не увидите! — внезапно разъяряясь, воскликнул Михаил Борисович. — Не знаю, почему он стоит у вас поперек горла, а мне он нужен! Понимаете?

— Еще бы! — вспылив в ответ на эту непонятную ярость, воскликнул Алексей. — Но в какой роли он вам нужен? Как ученый или как передаточный механизм для ваших мыслей и желаний?

— Прошу не забываться, Алексей Фаддеевич! — вдруг грозно и высокомерно отрезал Михаил Борисович. И Алексею ничего не осталось, как попросить разрешения вернуться к своей работе.

Так он и сделал.

Простота отношений с начальством, которая столь приятна для любого младшего сотрудника, тоже должна иметь свои пределы. Так будет лучше и для младших и для старших.

13. ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ И ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

Алексей не любил заходить в вычислительный центр. Надо было отвечать на просительную улыбку Веры, придумывать причины, которые мешали встретиться с нею, а ведь прошел уже почти год, во всяком случае, больше десяти месяцев, как Алексей прекратил эти безрадостные отношения. Но Вера все еще ждет чего-то…

Впрочем, сейчас, может быть, не ждет: ведь она увидела Нонну!

А когда-то Вера занялась его спасением. В первый год после отъезда Нонны в Ленинград Вера требовательно предложила ему и дружбу и заботу, а потом и свою непылкую любовь, в которой было больше от материнского чувства к заброшенному и обиженному, чем страсти. Она не знала Нонну, однако сумела выспросить у Алексея о ней все. Наверно, расспрашивала и других, потому что Алексею скоро стало казаться, что Вера знает о Нонне больше, чем он сам, чем родители Нонны. И она никогда не осуждала Нонну. Если Алексей сам принимался обвинять Нонну во всех грехах, Вера слушала с удовольствием, но никогда не забывала рассудительно посетовать, не преувеличивает ли он. Она словно боялась, что когда-нибудь Нонна снова встретится на пути Алексея и тогда Алексей не простит Вере того, что так сурово разговаривал при ней о своей первой любви.

Она была не очень красива, Вера, — маленькая, с утиным носиком, сухими губами, невыразительными глазками, но фигурка у нее была ловкая, руки нежные, сердце терпеливое. Ведь она знала, что Алексей не любил ее, а вот возилась с ним, пытаясь «сделать из него человека». Она так и говорила:

— Подожди, Алеша, я еще сделаю из тебя человека!

Делала это она по-своему. У нее был культ физического здоровья. Она была убеждена, что дурное настроение возникает от отравления человека токсинами, от кислородного голодания, от плохо приготовленной пищи. Теперь Алексею кажется, что Вера отказалась от своей слишком уж прямолинейной теории. Это произошло после того, как Алексей вышел из подчинения, перестал встречаться с нею, стал ссылаться на занятость работой, даже на тиранию Михаила Борисовича. Вера как-то увяла, поблекла. Не помогла ей теория «физического здоровья». Но раньше, когда Алексей хватался за ее чувство, как утопающий за соломинку, она была очень привлекательной.

Вера учила его жить полнокровно. Она первая обратила внимание на то, что Алексей все свободное время проводит за книгами. А свободным временем он считал то, когда не занимался в институте вычислениями. Вера заставила его купить лыжи и повезла за город на прогулку. Лыжи были горные, они даже понравились Алексею, пластмассовые, желто-красные, с металлическими полосками по бокам, с жестким креплением. Вера беспощадно тащила Алексея за собой сначала пять километров, потом десять, заставляла его скатываться с гор и пригорков, довела до того, что он вывихнул ногу, а потом дежурила около него две недели, пока опухоль спала и Алексей снова смог ходить.

В конце концов Алексею даже понравилось это времяпрепровождение. Он научился отличать лето от зимы, стал плавать, отправлялся в бездумные туристические походы с рюкзаком за плечами и пробегал по двадцати километров на лыжах. Одному он так и не научился — любить Веру…

Аннушка и Чудаков думали, что Алексей вот-вот женится на Вере, да и сама Вера, должно быть, ждала этого, но Алексей захандрил, перестал заходить в вычислительный отдел иначе, как по делу, на каждую Верину просьбу о встрече отговаривался работой, а когда она перестала верить отговоркам, стало еще хуже, потому что он начал отвечать сухо и даже резко. И Вера перестала звонить…

Когда Алексей появлялся в вычислительном отделе, где Вера работала сменным техником при машине, он всегда встречал ее жалкую, просительную улыбку и привык входить туда с мрачно отсутствующим видом, держаться надменно, вызывая всеобщее недоумение: ведь все знали, что он добрый человек. И все жалели Веру и сердились на Алексея.

А теперь там еще и Нонна…

Войдя в вычислительный отдел, Алексей прежде всего увидел Нонну.

У Нонны была странная особенность: где бы она ни находилась, сколько бы ни было вокруг людей, прежде всего замечали ее одну. Вот и сейчас Алексей прежде всего увидел ее стоящей среди девушек-программисток и о чем-то оживленно беседующей с ними. Алексей повел глазами направо и налево и с трудом отыскал Веру. Вера была бледна, еще более незаметна, но ни просительной улыбки, ни ищущего взгляда Алексей не увидел. И когда Алексей пересек зал, направляясь к главному инженеру, Вера тихо ушла за стеллажи, на которых мигали живые огоньки «памяти» машины.

В этот зал, защищенный тяжелыми бетонными сводами, не доносилось ни звука. Вычислительная машина, занимавшая бо́льшую часть зала своими пультами управления, хранилищами «памяти» с магнитофонными лентами и иридиевыми барабанами, стеллажами и ящиками, в которых заключены тысячи радиоламп и полупроводниковых устройств, требовала полной тишины для работы. Люди тут разговаривали вполголоса, обмениваясь непонятными замечаниями, поглядывая на мерцающие осциллографы, на вспыхивающие цветные сигналы: зеленые — когда все шло хорошо, красные — если какая-нибудь связь в машине нарушалась. Из печатающего устройства торопливо ползла непрерывная лента и свертывалась в рулон, «читающий» аппарат переворачивал перфорированные карты вопросов и проводил по ним электронным щупом, почти так же, как слепой человек читает пальцами книгу, напечатанную по системе Брайля — выпуклыми знаками. Кто-то только что задал машине большую работу, и машина добродушно ворчала через динамик, поставленный на пульте, выговаривая звуки, похожие на сигналы марсиан, как их описывал Уэллс: «Улла-улла-улла-улла!»

Как ни неприятно было Алексею заходить в вычислительный отдел, но работать с вычислителями он любил. Чем сложнее придумывал он задачу, тем добродушнее ворчала машина. Иногда звуки динамика начинали литься, словно симфония, и Алексею нравилось записывать за машиной эту неожиданную музыку. Но если Алексей допускал какую-нибудь ошибку, машина, сбившись с ритма, начинала так гневно рычать, что главный инженер — низенький, черный, густо-курчавый человек с толстыми добрыми губами — испуганно выключал все агрегаты и потом еще долго стыдил Алексея за неправильно поставленный вопрос. Порой Алексею казалось, что главный инженер и сам побаивается своей машины: мало ли что она может выкинуть!

— Что у вас? — нетерпеливо спросил главный инженер, глядя на плотную пачку карточек в руке Алексея. Ему не нравилось, когда машине давали слишком много задач, а у Горячева этих задач всегда было невпроворот, и все срочные.

— Опять ро-мезоны, — с виноватой усмешкой ответил Алексей.

— С этими задачами обращайтесь теперь к Нонне Михайловне! — суховато сообщил инженер и окликнул ее: — Нонна Михайловна! Вот Алексей Фаддеевич Горячев! Он по вашему ведомству. Знакомьтесь!

— Мы знакомы с Алексеем Фаддеевичем, — ответила Нонна, отходя от девушек-программисток.

Алексей заметил, как тускло зазвучал ее голос, как все оживление, с которым она болтала с девушками, словно смыло с ее лица. — Прошу, Алексей Фаддеевич, ко мне! — И медленно пошла в дальний угол, который Алексей всегда помнил пустым. Теперь в углу стояли письменный стол, ящик перфоратора, буквопечатающий аппарат, похожий на телеграфный. Вдоль стены протянулось несколько шкафов и книжных полок, на одной из полок сияло маленькое зеркало, на письменном столе — в колбе — букетик увядающих подснежников.

— А вы неплохо устроились! — небрежно сказал Алексей.

— Это все они. — Нонна кивнула в сторону программисток. — Я уже привыкла обходиться без цветов.

Этими словами она как бы сразу отрезала все постороннее и заговорила более оживленно:

— Можно взглянуть на ваш вопросник? — решительно перехватила карточки из руки Алексея и стала проглядывать их. — Так, так! Вот здесь надо разбить последовательно на ряд заданий… — И странное, отвлеченное от встречи, от прошлого оживление снова окрасило ее бледное лицо.

Затем она вдруг пытливо подняла глаза на Алексея, спросила:

— Это работа для моего отца?

— Почему вы так думаете?

Она не обратила внимания на его явное недовольство. Продолжая перебирать карточки, остановилась на одной, пожала плечами:

— Тут же должен быть знак плюс!

Он взглянул, перечитал вопрос, сухо спросил:

— А вы уже проникли во все тонкости ядерной физики?

— Если вы будете и дальше так же любезны со мной, я перейду к другому учителю.

— Простите! — Он смутился, но не хотел сдаваться. — А почему, собственно, вам не нравится этот отрицательный знак?

— Потому что тут явная ошибка! Если вы хотели проверить, понимаю ли я ту работу, за которую взялась, вам следовало бы просто переписать вопросник Крохмалева. А вы ставите загадочный отрицательный знак перед явно положительной величиной, а потом будете утверждать, что я все напутала в вашем вопроснике!

Сначала он подивился только тому, как остро ей хочется успеха на новой работе. Лишь потом до него дошел смысл ее упрека: почему он не переписал вопросник Крохи? Тут он сразу забыл, что хотел извиниться без всякой вины, и сердито потребовал:

— А ну-ка, что за вопросник дал вам Кроха?

Она взглянула подозрительно, но ответила довольно кротко:

— Вопросник Крохмалева в машине.

Алексей резкими шагами пошел прямо к машине, и она последовала за ним.

Алексей остановился у печатающего устройства, считывая быстро набегающие строки ответов машины. Вопросы действительно были удивительно похожи на те, что принес сам Алексей. Опять ро-мезоны, их соударения, угол вылета из мишени. Нонна стояла за его спиной, он слышал ее дыхание.

— Глупо! — сказал он. — Кроха снова допускает те же ошибки: не учитывает два электрино, которые выделяются при соударении…

В этот миг динамик машины вдруг взвыл яростно и зло, голубой экран осциллографа замигал и прочертился молниями, затем на нем выплыли два слова: «Крохмалев — дурак!»

Алексей засмеялся. Это была новинка. Программистам надоело получать выговоры за перебои. Но перебои зависели от того, правильно или неправильно поставлены вопросы, вот они и «научили» машину высказывать их мнение об авторах неверных вопросов и задач. Машина продолжала рычать, слова на экране забавно выгибались и плясали, а Крохмалев как раз вошел в зал. Увидев на экране краткую оценку своей деятельности, Крохмалев грохнул кулаком по пульту:

— Прекратите безобразие! Это вам даром не пройдет!

Главный инженер выключил машину. Погасли лампы, погасла и фраза на экране. Главный инженер меланхолически сказал:

— Оценку дала машина. И предупреждаю: за всякую неверно поставленную задачу она будет давать оценку по пятибалльной системе.

— И академику и Михаилу Борисовичу? — засмеялся Алексей.

— Они сюда не приходят, — ответил главный.

— А вы что здесь делаете, Божий человек? — сердито спросил Крохмалев. — Вас ждет Шеф.

— Я только хотел исправить вашу ошибку, уважаемый Крох. Вы опять забыли об электрино.

— А что это за карты? — подозрительно спросил Крохмалев, тыча толстым пальцем в пачку, которую держала Нонна.

— Собираюсь узнать, есть ли жизнь на Марсе! — сказал Алексей.

— Все шутите?

— Нет, вспомнил совет Михаила Борисовича.

— Какой еще совет?

— Что разговаривать с вами о делах можно только при включенном магнитофоне.

— Что это значит? — с каким-то трусливым раздражением выпалил Крохмалев.

— А помните ваш разговор с Чудаковым у него на квартире?

— Он что, включал магнитофон? — быстро, не удивляясь, спросил Крохмалев.

— Тогда нет, а теперь включит!

Крохмалева сразу словно подменили. Он выпрямился, на лице воссияла победительная улыбка.

— Шантажировать собираетесь? — насмешливо спросил он. — Не выйдет! И вообще этот недостойный разговор станет предметом обсуждения на партбюро. Вы еще об этой сплетне пожалеете.

— Вы ведь беспартийный, Кроха!

— Зато вас скоро должны принимать в партию! — напомнил Крохмалев.

И, гордо вскинув голову, как боевой конь при звуке полковой трубы, удалился, забыв даже захватить свой вопросник и ответы машины.

Алексей смотрел ему вслед и размышлял, стоит ли задавать свои вопросы машине. Кроха непременно прибежит сюда, как только Алексей уйдет. И, как он ни глуп, кое-что поймет. Он уже собирался взять вопросник у Нонны, чтобы прийти попозже, ночью, когда у машины останутся только дежурные. Ночью машина работает по заказу разных ведомств. Если придут геодезисты, это свои ребята, они дадут Алексею полчаса машинного времени…

— Зачем вы с ним так? — вдруг спросила Нонна.

Он взглянул на нее и удивился: Нонна была явно расстроена.

— Не люблю крохоборов ни в жизни, ни тем более в науке! — резко ответил Алексей.

— Берегитесь, он очень опасный человек!

В этом было что-то новое. До сих пор Нонна была мила с Крохой.

— Дайте мне вопросник, — невпопад сказал Алексей.

— Не бойтесь, Кроха его не увидит, — тихо ответила Нонна.

14. КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ

Только через две недели они увидели анти-ро-мезон.

Все это время Алексей работал в вычислительном отделе: надо было рассчитать и решить десятки неотложных задач. И Нонна, измученная его жадной торопливостью, просиживала рядом с ним за пультом машины чуть ли не сутками.

Алексей с удивлением отмечал, как изменился ее характер. О себе он знал, что за работой становится резким, нетерпеливым, требовательным. Даже Чудаков и Коваль порой возражали против его властного, неумолимого тона, а ведь они были в той же мере заинтересованы общим делом.

Но он не умел переломить себя, поэтому и с Нонной держался так, будто она лишь его помощница, которую можно обругать за нерасторопность и заставить сидеть рядом с собой столько времени сколько он выдерживает сам. А сам он мог выдержать сколько угодно. Лишь бы впереди светилась хоть маленькая надежда на удачу.

И вот он сидел рядом с нею у пульта ЭРМ — электронной решающей машины — и на ходу менял задачи, одну сложнее другой, а Нонна, робкая, мягкая, участливая, пробивала сотни перфорированных карт, чтобы после минутной работы машины Алексей с досадой воскликнул: «Опять не то!»

Пока он перечеркивал неудачную задачу и составлял новую, Нонна варила ему кофе, а если это случалось днем, ходила в буфет за пирожками или сосисками, что тоже было несвойственно ее характеру.

И опять они засиживались до глубокой ночи, а то и до утра: слишком много было задач, которые предстояло решить.

Сколько метров пробежит новорожденный анти-ро-мезон, прежде чем он аннигилирует? Как поставить сцинтилляционные счетчики, чтобы предполагаемый анти-ро-мезон не проскочил незамеченным? Каково должно быть искривление пути новорожденной частицы в отклоняющих магнитах, чтобы отобрать именно ее из тысячи других частиц?

А внизу, в «преисподней», Чудаков и Коваль, получив очередную порцию информации, настраивали все новые счетчики, фокусирующие магниты, фотообъективы, которые, по их мнению, могли уловить неизвестную частицу, распознать ее и проследить короткий путь. Алексей уже рассчитал этот путь: на двенадцати метрах этого пути выбитый из мишени анти-ро-мезон должен был трижды известить о своем появлении яркими вспышками в электронных устройствах, а затем взорваться в поставленной на его пути пузырьковой камере Чудакова, образовав новую «звезду», которая доказала бы его существование и смерть.

Все они, участники этой титанической работы, сами называли свой будущий опыт красивым. И действительно, ведь они не только предусмотрели, как он пройдет, но создали такую цепь доказательств, чтобы даже непосвященный человек мог увидеть всю короткую жизнь новой странной частицы, которая служила силой, разрушающей внутриядерные связи. Так они представляли назначение новой частицы в природе, тем более важным должно было стать их открытие, если… если оно состоится.

Опыт начали в субботу вечером, когда институт уже опустел. Остались только участники и, как положено, несколько любопытствующих. Среди любопытствующих Алексей увидел Михаила Борисовича, который в последние годы довольно редко спускался в «преисподнюю»; Крохмалева, едва ли горевшего участием к ним, создателям опыта; и Нонну… Вот уже ей-то было совсем ни к чему это ночное бдение. Свою работу вычислителя она закончила еще в пятницу и теперь могла бы отдохнуть, выспаться, уехать на дачу. А вот, поди ж ты, стоит возле ускорителя вместе со всеми, взволнованная, ни кровинки на лице, только ярко накрашенные губы выделяются и кажутся почти черными. Она словно перед судом, но ведь судить-то будут совсем не ее!

Чудаков в последний раз оглядывал критическим взором свои хитроумные ловушки и капканы, медленно проходя мимо ускорителя. Вот здесь, в этой камере, при помощи электрического разряда с атомов водорода сдерут электроны, и ядра атомов устремятся в трубу ускорителя. Вот здесь они попадут в магнитное поле и будут бешено вращаться по кольцу, пока не ударят в мишень и не выбьют из бериллиевого стерженька ро-мезоны и анти-ро-мезоны. Те, в свою очередь, помчатся в общем потоке, пока отклоняющие магниты не отделят анти-ро-мезоны от других частиц. После этого античастицы попадут в узкие дула металлических коллиматоров, а уж оттуда за стенку биологической защиты, прямо в пузырьковую камеру…

За Чудаковым молча шли его помощники и посторонние наблюдатели. Никто не задавал вопросов — тут все, кроме, может быть, Нонны, понимали, что опыт поставлен красиво, а удастся ли он, покажет эта ночь..

Вслед за наблюдателями бесшумно двигались инженеры, электрики, вакуумщики — весь обслуживающий персонал ускорителя. Это от них зависело, как будет протекать опыт. Не результат, а именно течение частиц, движение разъятой материи в металлическом чреве машины. И они озирали придирчивыми глазами весь будущий путь этих еще не рожденных частиц.

Но вот Чудаков оторвался наконец от своих ловушек, махнул с какой-то безнадежностью рукой — ничего, мол, больше не сделаешь! — и сказал:

— Пошли!

Все пошли в смотровой зал. Вахтер у выходных дверей тщательно пересчитал присутствующих и, хотя количество вошедших и вышедших совпало, включил колокол громкого боя. Он погремел гулко и грозно, предупреждая, что оставаться в зале ускорителя опасно. И тотчас над дверью, замкнувшейся на электрический замок, который снаружи нельзя будет открыть, пока не кончится работа ускорителя, вспыхнул красный сигнал.

Со столика, у которого стоял вахтер, все присутствовавшие разобрали свои часы и металлические предметы, оставленные перед входом в зал ускорителя, потом пошли по узкому подземному коридору в другое здание, где находился пульт управления. Здесь уже были включены телевизоры, и на них был виден машинный зал, ускоритель, магниты, камеры. Пока там все было спокойно, безжизненно.

Коваль встал у пульта, ожидая команды, и поглядывал на свои руки. Они дрожали от нервного напряжения, и Алексей подумал, что Валентин боится: а вдруг перепутает кнопки или нажмет какую-нибудь с такой силой, что сломает ее? Сам Алексей прислонился к стене, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Ничего удивительного в этом, пожалуй, не было: последние пять-шесть суток он спал урывками. Михаил Борисович и Крохмалев стояли за спиной Чудакова: оттуда они лучше видели экран телевизора, осциллографы и сцинтилляционные счетчики — все то, что придумали физики, чтобы увидеть невидимое.

Нонна отошла к группе инженеров, электриков, вакуумщиков. С ними она чувствовала себя свободнее.

Коваль взглянул на Чудакова. Тот решительно сказал:

— Включай!

Послышалось щелканье выключателей, потом на низких нотах запели электромоторы.

Ничего не происходило. На экранах телевизоров все оставалось по-прежнему. Но присутствующие знали, что в этот момент ядра водорода, освобожденные от электронов, «ободранные» электрическим разрядом, уже мчатся по кольцу ускорителя, пробивают мишень, а мириады рожденных в мишени частиц летят со скоростью, близкой к скорости света, разделяясь по тщательно отобранным каналам, один из которых предназначен для анти-ро-мезонов.

Все внимание было приковано к тому осциллографу, на экране которого должна появиться вспышка в момент аннигиляции анти-ро-мезона. На осциллографе все было тихо и тускло. Не щелкали счетчики, не вспыхивали люминесцентные трубки, пузырьковая камера Чудакова с окном из плексигласа тускло поблескивала — анти-ро-мезоны ничем не возвещали о своем появлении.

Группа молчаливых, притихших людей взглядывала то на экраны телевизоров, то на мерцающие осциллографы, которые показывали только мертвое спокойствие, то на создателей опыта, таких же мертвенно-спокойных. Текло лишь время, текла энергия, все так же мчались частицы, но ничто из того, что предсказывали эти люди, не происходило, и вот послышался чей-то замедленный вздох, кто-то переступил с ноги на ногу, кто-то кашлянул, а создатели опыта все пребывали в каменном оцепенении. То ли они знали что-то не известное никому, то ли просто переживали крушение надежд и боялись сознаться в своем просчете.

Текли минуты — пять, шесть, восемь… И каждый чувствовал, что готов крикнуть: «Да когда же?» — но властная молчаливость этих четырех человек пока еще сдерживала всех.

Молчание становилось непереносимым, и первым не выдержал Крохмалев, ехидно спросив:

— Где же ваши анти-ро-мезоны?

И в это мгновение перед глазами на голубом экране осциллографа вспыхнула короткая молния, и тотчас послышался резкий щелчок, будто выстрел над ухом. Чудаков, расправив узкие плечи, повернулся к Крохмалеву и сказал:

— Вот вам и анти-ро-мезоны, пожалуйста!

И Кроха, собиравшийся еще что-то сказать, так и замер с открытым ртом. Но никто из тех, к кому относилась его неоправдавшаяся насмешка, не ответил ему. Победители обычно бывают великодушны.

И сразу все зашевелились, заулыбались, и те, кто только что готов был побить камнями этих лжепророков, закричали о том, как они были уверены в успехе, кто-то поздравлял Алексея, кто-то целовал Коваля, кто-то вдруг вытащил неизвестно откуда букет цветов и вручил его Нонне, а другой почитатель уверял, что у него есть способ проникнуть в ресторан «Кристалл», хотя стрелки на стенных часах уже сомкнулись на двенадцати и ясно было, что ни в какой ресторан их не пустят…

Как раз в это мгновение снова вспыхнули световые сигналы, опять раздался щелчок счетчика — второй анти-ро-мезон родился и умер. Алексей взглянул на часы, сказал:

— Около шести анти-ро-мезонов в час, как мы и предполагали.

Теперь уже никто никуда не торопился. Всем захотелось увидеть и третью вспышку, и четвертую, и пятую. Если анти-ро-мезоны рождаются так редко, то тем более важным казалось всем увидеть их  м н о г о к р а т н о. Ведь тогда можно будет сказать: «А я видел первые анти-ро-мезоны!» И хотя это будет не совсем правда, так как никто не может увидеть невидимое, но в то же время это будет истиной, так как ты присутствовал при событии необычайном, ты видел сам открытие нового мира. И кто знает, не утверждало ли это малое открытие существование целых миров, состоящих из антивещества, как наш мир состоит из вещества? Тем более что все понятия эти вполне условны, и, возможно, в том мире из антивещества в эту самую минуту такие же ученые создают новые частицы  в е щ е с т в а  и пытаются познать по ним строение мира. Такая мысль на мгновение мелькнула у Нонны, но она только плотнее сжала губы, чтобы не насмешить скептиков.

На втором часу наблюдений общее душевное напряжение как-то незаметно начало спадать. Толпа наблюдающих постепенно редела. Только виновники торжества словно бы и не чувствовали усталости.

Однако Чудаков, продолжая наблюдать за экспериментом, не забывал приглядывать и за Крохмалевым. Кроха вопреки своим привычкам больше не суетился, не лез на первый план, никого не оттирал своим круглым плечом, даже не улыбался начальству. Он стоял в стороне, о чем-то сосредоточенно размышляя. Чудаков много бы дал, чтобы выяснить, о чем думает Кроха. От этого знания могла зависеть и судьба открытия. Ведь предыдущее почти погибло из-за него. Но, во всяком случае, все записи по эксперименту надо запереть в сейф.

Рядом с Крохой стоит Подобнов. И по его лицу очень просто догадаться, о чем он думает: завидует! Непосредственно и грубо завидует. Ему так давно не удавалось ничто из задуманного, что не было для него большего удовольствия, как чужая неудача. И сейчас он мстительно мечтает о том, как хорошо было бы, если бы все эти дьявольские анти-ро-мезоны вдруг исчезли из поля зрения экспериментаторов и никогда больше не появлялись…

Но эту точку зрения товарищ Подобнов никогда не выскажет никому.

Другое дело — Михаил Борисович. Каждому ясно: он рад. Еще бы, его лаборатория опять отличилась! Его теоретики, а следовательно, и он сам, предсказали и рассчитали все параметры новой частицы, а экспериментаторы блестяще подтвердили это предвидение теоретиков! И если сейчас ухватить, как говорят на Востоке, птицу удачи за ее блестящий хвост, она, эта птица, вознесет всех ухватившихся на большую высоту!

Дальше всех от испытательского стенда заместитель Красова по теоретическому отделу Яков Арнольдович Анчаров. Яков Арнольдович совершенно спокоен. Он бесстрастно смотрит на взрывающиеся вспышками осциллографы и экраны телевизоров. Что для него какая-то неведомая и невидимая частица? Куда важнее благорасположение академика! Захочет Иван Александрович, и Анчарова выдвинут в члены-корреспонденты, а там и проголосуют, и нет нужды для этого копаться в потемках атомного ядра. Ну, а если не захочет Иван Александрович?.. Но об этом Анчаров старается не думать, это опасные размышления. А стоит он тут и смотрит для того, чтобы завтра с утра подробно доложить Ивану Александровичу не только обо всем увиденном, но также и об услышанном. Не может же академик усмотреть за всеми сам, он один, а лабораторий в институте много… И Анчаров охотно будет служить глазами Ивана Александровича, хотя, конечно, никто его об этом не просит, а сам академик, вероятно, не догадывается, как много он теряет, если Анчаров не успевает проинформировать его о том, что делается в институте… Выгода?.. Какая же выгода, чистое человеколюбие: ведь Иван Александрович так занят!

Эти мысли за Анчарова придумывает Чудаков. Эксперимент идет своим ходом — примерно раз в десять минут раздается щелчок, вспышка света, щелчок, всплеск света, анти-ро-мезон рождается и умирает, и Чудаков, поглядывая на свидетелей и наблюдателей, пытается разгадать их мысли. Иные он, наверно, угадывает, недаром же работает бок о бок с ними восемь лет. Ну, а если немножко и шаржирует, выдавая Анчарова за некое око недреманное, так только как художник, для остроты изображения.

А на самом-то деле Чудаков радуется: за науку, за институт, за Алешу Горячева, за весь свой коллектив. Теперь им все нипочем. Они сделали новое открытие!

Но вот Михаил Борисович благодушно пожимает руки экспериментаторам. Свита Шефа тоже начинает прощаться. Слышны пожелания успеха, добрые слова. Больше всего этих добрых слов достается на долю Алексея. Потом Михаил Борисович подходит к дочери.

— Я еще побуду здесь, папа.

— Зачем? — Михаил Борисович искренне удивляется.

Здесь остаются Коваль, Чудаков, ну, может быть, Горячев. Остальные всё увидели, они могут отдыхать. Тем более непонятно, почему Нонна должна остаться. Но дочь — давно уже взрослый человек, и Михаил Борисович терпеливо говорит:

— Ну, ну. Я пришлю машину обратно. Может быть, развезешь потом этих самоедов. Я ведь знаю, вы все не спите вторую или третью неделю. Слышите, Ярослав Ярославович, не засиживайтесь. Нонна развезет вас по домам!

Он и свита уходят. Ярослав пристально смотрит на Нонну и спрашивает:

— Почему вы остались?

Она смеется немножко натянуто:

— Приятно смотреть, как простой человек на твоих глазах превращается в героя.

— Ну что ж, смотрите, — милостиво разрешает он.

Нонна вдруг спрашивает:

— Ну, а если завтра Кроха объявит, что никакого эксперимента не было и что все анти-ро-мезоны — ваша глупая выдумка, разве вам не понадобится свидетель?

— Я просто шею сверну вашему Крохе!

— По-моему, Кроху сделали вы! — иронически, словно не замечая ярости Чудакова, говорит Нонна. — Я как-то посмотрела последние оттиски институтских работ. В десяти случаях, вы записали Кроху среди других ваших соавторов. А теперь, когда вы вскормили этого орла собственной печенью, вы собираетесь свернуть ему шею! Это же почти детоубийство!

В зеленовато-серых ее глазах не только ирония, в них — насмешка. Чудаков толкает Алексея:

— Ты слышишь, что она говорит?

Алексей не смотрит на них. Он ждет очередной вспышки сигнала. И отвечает нехотя:

— Нонна Михайловна всегда выбирает худший вариант.

Внезапно заговаривает Коваль, этот молчаливейший из смертных. Он яростно восклицает:

— Ну уж нет! На этот раз никаких соавторов! Мы все сделали сами, втроем!

— Вчетвером, положим, — невозмутимо бросает Алексей.

— Опять Кроха? — Коваль ударяет кулаком по пульту.

— Нет — Нонна Михайловна…

Коваль долго дует на ушибленный кулак, потом бормочет:

— Извините, Нонна Михайловна! Этот Кроха мне каждую ночь снится. А вы молодчина! Если бы не вы, наш Божий человек, вероятно, рассчитывал бы эксперимент до второго пришествия!

— Ну уж нет, я в соавторы не гожусь! — смеясь, отрекается Нонна. — Я останусь свидетельницей на случай будущего процесса: Чудаков против Крохмалева. А все свои права я передаю Алексею Фаддеевичу.

Алексей отвернулся от смотрового окна и поклонился. Как раз в это мгновение раздался щелчок и блеснула вспышка света.

— Будьте здоровы! — весело воскликнул Коваль.

— Не знаю, к добру ли это веселье, — задумчиво сказал Чудаков, — но мне, право, хочется выпить. Если Нонна Михайловна согласна, то поедемте все ко мне. Аннушка не рассердится за ночное вторжение, а у меня припрятана бутылка водки.

Коваль поднял руки вверх, свидетельствуя о полной сдаче на милость гостеприимного хозяина, а затем начал выключать приборы. В тишине сильно, по-весеннему запахло озоном от электрических разрядов.

15. ПРАЗДНИК НАДЕЖДЫ

Конечно, Аннушка ждала их.

Ждала она, собственно, мужа, но ночных гостей встретила радостно. Коваль и Алексей даже погрустнели — их никто никогда не ждал с таким нетерпением, никто не бросался навстречу с таким возгласом:

— Ну как, получилось? Увидели?

Посмотрела на всех, засмеялась:

— Боже мой, какая я глупая! Да ведь по вашим лицам понятно, что увидели!

И сразу затормошилась:

— Проходите в комнату к Ярке. Я сейчас!

Убежала на кухню, зазвенела посудой, сразу запахло чем-то вкусным, а она ставила тарелки, какие-то закуски, успевая говорить на ходу:

— Нонночка, ты прекрасно выглядишь! И не поверишь, что несколько суток без сна. Мне Ярка рассказывал…

И Алексею:

— Бирюк, поухаживай за Нонной, подвинь ей кресло, оно удобнее! Что бы вы без Нонны сделали?

Убежала, вернулась, и уже Ковалю:

— Валя, споешь нам? — И сунула ему в руки гитару.

В последние годы в Москве стаями и в одиночку бродили песни. Одни рождались и умирали немедленно, другие переходили из дома в дом. Но в каждой компании приживались эти песни по какому-то выбору. Физики предпочитали Визбора и Новеллу Матвееву, литераторы — Бориса Корнилова и Самойлова, а геологи и туристы привозили с собой самодельные, сочиненные на привалах у костров.

Один только Валька Коваль знал их все.

Но пока что Валька бережно отставил гитару и пошел на кухню чистить селедку. Ярослав откупоривал бутылки — он схитрил, в доме оказалась не только водка, — Алексей пек картошку в газовой духовке, а Нонна, перекочевав на кухню, смотрела на всю эту суматоху с одобрительной улыбкой. Видно было, что она соскучилась по такому ералашу: ведь когда она жила с Бахтияровым, ей были не в диковинку внезапные налеты гостей, радостные встречи по поводу удачи, внезапное появление друзей мужа среди ночи.

Алексей с грустью подумал, что никогда он не сможет отделить Нонну от Бахтиярова. Тогда Бахтияров ворвался в Ноннину жизнь, переделал ее по-своему и сейчас, мертвый, продолжает присутствовать.

В час ночи Аннушка властно произнесла:

— Прошу к столу!

К столу проследовали целой процессией: Коваль нес на вытянутых руках блюдо с селедкой, украшенной по всем правилам хорошего тона крупно нарезанным луком; Алексей, которому никакое шутовство не шло к лицу, небрежно тащил поднос, на котором горой высилась запеченная картошка; Ярослав звенел рюмками. Все говорили громко, возбужденно, как всегда говорят изголодавшиеся люди перед сытной едой, и было непонятно, как может при таком шуме спать Ярослав Маленький, в комнату которого мать ненадолго приоткрыла дверь, чтобы показать мальчика Нонне.

Уселись за стол, и Нонна только сейчас смогла по-настоящему рассмотреть свою школьную подругу.

За эти годы Аннушка похудела. Бледные губы, мягкие, размытых очертаний, очень выделялись на ее узеньком, большеглазом, оливково-смуглом лице. Одета она была все так же, как и в школьные годы, — плиссированная юбка и белая кофточка, маникюр она не делала, и ногти были коротко, по-детски острижены.

Чудаков, заметив, что Нонна рассматривает его жену, пошутил:

— Не разглядывайте ее, Нонночка. Все знают, что у каждой женщины есть скелет, но у Аннушки он виден и без рентгена. Это она из-за Алешки сохнет. Мучается, что он до сих пор не женат.

Аннушка сердито взглянула на мужа, и он торопливо принялся разливать вино. А сама Аннушка подсела к Нонне и начала расспрашивать ее о работе. Алексей неловко отхлебнул из рюмки и закашлялся.

К счастью, кто-то позвонил по телефону. Чудаков дотянулся до трубки, послушал, воскликнул:

— Конечно, конечно! Мы все будем очень рады! Только что приступаем! Приезжайте обязательно!

Он положил трубку на рычаг, обвел всех удивленным взглядом, поднял палец и сказал шепотом:

— Внимание! Сейчас приедет Михаил Борисович!

Увидев всеобщее изумление, засмеялся:

— Во всем виновата Нонна. Михаил Борисович ждал-ждал ее и догадался, что мы застряли за праздничным столом. Просите ее, чтобы защитила нас от разгрома!

Аннушка погрозила Алексею, который взялся было снова за недопитую рюмку, и побежала на кухню за новым прибором.

Нонна забеспокоилась:

— Может быть, мне съездить за папой?

— Нет, он сказал, что возьмет такси.

Нонна приняла безучастный вид и стала разглядывать квартиру.

Разглядывала и думала об Алексее.

Она знала, что Алексей получил квартиру одновременно с Чудаковым в том же доме — Аннушка сказала, — значит, квартиры у них близнецы. Только у Алексея одна комната, а у Чудаковых две. Значит, и там такие же низкие потолки неопределенного сиренево-белого тона, такие же неясные, серые обои, так же свисают с потолка три лампы на разной длины шнурках, закрытые целлофановыми цилиндрами. Обеденные столы в таких квартирах, покрытые ярким пластиком, обычно стоят на кухне, в близком соседстве с белыми шкафчиками для посуды и продуктов, холодильником и газовой плитой. Аннушка устроила свой «прием» в кабинете Чудакова, где обеденный стол почти вплотную приставлен к письменному, а о том, что тут живет и работает ученый, свидетельствуют только незастекленные стеллажи с непонятными книгами. А почему у окна стоит верстак, трудно даже догадаться. Ах да, Чудаков — экспериментатор, он должен сам придумывать и создавать приборы, с которыми ему приходится работать, или, во всяком случае, хоть модели этих приборов. У Алексея, наверно, только книги…

И хотя с Бахтияровым ей пришлось жить в примитивном финском домике, где было, пожалуй, и хуже, чем здесь, она пожалела Алексея: наверно, скучно жить в такой клетке с низкими потолками, засыпать и просыпаться всегда одному, сидеть за столом одному… Может быть, именно поэтому он и провел почти все эти две недели в институте, даже спал, кажется, у себя в клетушке на четвертом этаже…

Она вдруг пожелала Алексею жену, такую же добрую и бесхитростную, как Аннушка, но неожиданно поймала его взгляд и смутилась. Он смотрел на Нонну недоверчиво, как будто проник в ее мысли.

Коваль взял гитару, чуть тронул струны. Алексей внезапно оживился, попросил:

— Валя, «Поле», пожалуйста!

Аннушка, вернувшаяся из кухни с посудой и столовым прибором, тотчас потребовала свое:

— «Троллейбус», Валечка, «Троллейбус»!

Нонна с улыбкой глядела на широкоплечего, рыжеволосого, веснушчатого великана, ожидая, чем кончится этот спор. Но решил его Чудаков.

— Валентин, «Поле»! — лаконично сказал он.

И Валентин, покорно кивнув, начал сдержанным, но сильным голосом:

Ах, поле, поле, поле,

Ах, поле!

Что растет на поле?

Растет трава, не боле,

Растет трава, не боле,

Растет трава, не боле.

Коваль пел негромко, как бы проговаривая слова, но голос у него был мощный, драматический баритон, и от этого каждое слово песни становилось все тревожнее и тревожнее, хотя, казалось бы, бесконечные повторы могли навеять только тоску.

А кто идет по полю?

Кто идет но полю?

Идут по полю люди

С примкнутыми штыками…

Валентин небрежно и ловко держал гитару в длинных веснушчатых руках, и она сама, казалось, выговаривала нужные слова.

Аннушка погасила верхний свет и набросила платок на стоявший в углу торшер. И у Нонны сразу даже настроение изменилось, как будто ей предстояло пройти по этому полю, на котором уже лежали мертвые люди…

Михаил Борисович приехал, когда все пели — кроме Нонны, она не знала слов, — другую песню, полную лихой силы. Аннушка впустила Михаила Борисовича, тот вошел, помахал рукой, чтобы продолжали, и присел в уголок. Никогда Нонна не замечала за отцом такой скромности, он любил держаться на переднем плане, а тут словно подчеркивал, что он как все.

После песни сделали перерыв, включили верхний свет, и все вернулись к столу.

Михаил Борисович произнес тост за блестящий успех молодых ученых. Ответил ему Алексей. Потом что-то промямлил Коваль. И опять Нонну удивило: отец, обычно еле притрагивавшийся к рюмке, тут пил наравне со всеми, шутил, шумел, требовал, чтобы Чудаков произнес тост.

Чудаков, уже опрокинувший три или четыре рюмки, отодвинул стул от стола, усмехнувшись, произнес: «В вашу честь, Михаил Борисович!» — взялся одной рукой за спинку стула, другой — за сиденье и вдруг встал на стуле на голову. Нонна испугалась было, что он грохнется прямо на стол, но Аннушка сидела спокойно, видно было, что ей не привыкать.

Постояв на голове, Чудаков встал на ноги, придвинул стул обратно и спокойно налил новую рюмку.

— Видали чудика? — спросил Алексей Нонну.

Коваль нежно улыбался.

Все здесь — поняла Нонна — привыкли к чудачествам Ярослава и любили его, что бы он ни выкинул. Наверно, вот так встать на голову он мог и в лаборатории при удачном окончании опыта, конечно при «своих». Но коллектив обожал своего начальника, а такие «штучки» только забавляли. И Нонна вдруг подумала, что именно с этими людьми ей хочется работать.

Аннушка включила магнитофон. Стол отодвинули в угол, и Аннушка потащила мужа танцевать твист. Алексей сварил кофе по какому-то одному ему известному способу, и кофе действительно показался необыкновенно вкусным. Нонна вдруг обратила внимание на то, что в этой компании каждый умел делать что-то неповторимое, особенное. Алексей был королем кофе. Аннушка в своей вьющейся вокруг ног широкой юбке и белой кофточке, плотно облегающей ее фигурку, отплясывала твист, а Чудаков лениво изображал пресыщенного танцора, которого вовлекала и не могла вовлечь в свою игру Аннушка.

Было неожиданно, что именно Аннушка оказалась королевой твиста. Но так, наверно, и должно было получиться. Худенькая ее фигурка оказалась очень гибкой, а толстые, мягкие губы выглядели совсем негритянскими, и в глазах появился бешеный огонек, от которого каждому становилось тревожно на душе.

Потом Чудаков показывал карточные фокусы и с необыкновенной ловкостью угадывал задуманные зрителями карты. Даже Михаил Борисович тряхнул стариной и принялся гадать всем подряд на кофейной гуще, да так умело, будто и на самом деле изучил всю «черную магию».

И Нонне показалось, что давно уж ей не было так весело. У каждого из присутствующих здесь был свой «конек», но, пожалуй, оседланный получше, чем «коньки» приятелей отца.

Ну, а сама-то она?

Если б она спросила Алексея об этом, он сказал бы, что в ее присутствии Коваль пел лучше, чем обычно, Чудаков показывал свои фокусы с особым блеском, Аннушка танцевала с необыкновенным талантом. Самому Алексею его кофе удался, как никогда. Просто у Нонны была способность все освещать и катализировать одним своим присутствием…

Но сама Нонна не догадывалась об этом и потому внезапно погрустнела. Михаил Борисович, взглянув на дочь, вдруг заторопился:

— Ну, друзья мои, нам пора домой…

Аннушка еще пыталась уговорить его, но Нонна уже поднялась.

Выждав, когда Аннушка и Нонна вышли из комнаты, Михаил Борисович сказал:

— Вот что, молодые люди, я позвонил Ивану Александровичу и рассказал о вашем успехе. Иван Александрович поздравляет вас, но в то же время и торопит. Снимки аннигилирующих анти-ро-мезонов уже проявлены, я спрашивал у фотолаборантов, когда собрался к вам. Больше всего с ро-мезонами занимались в Дубне. Следовательно, у них могут быть снимки неучтенных аннигиляций. Надо немедленно взять наши фотографии зафиксированных звезд и завтра же поехать в Дубну. Завтра воскресенье, институт не работает, но обратитесь там к Сергею Григорьевичу Тропинину, он выдаст необходимый материал. Академик настаивает, чтобы уже в понедельник этот материал был сгруппирован у нас. Если, конечно, у них в фотоснимках найдется что-то подобное:

— К чему такая торопливость, Михаил Борисович? — сердито сказал Чудаков. — Мы же не спали несколько ночей! И на чем ехать? На поезде? Завтра поезда будут перегружены…

— Я дам свою машину! — непреклонно сказал Красов.

Нонна, появившаяся в дверях уже в плаще, добавила:

— А я с удовольствием повезу вас в Дубну.

Чудаков переглянулся с Ковалем. На Алексея они не смотрели. Тогда Алексей тихо сказал:

— Хорошо, я поеду в Дубну.

16. МИР НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ

Машину вела Нонна, и это раздражало Алексея, словно он оказался в зависимости от нее. Или показал себя слабым человеком. А он, и верно, слабоват. Дважды записывался на шоферские курсы, да так и не окончил: все что-нибудь мешало…

Он сидел рядом с Нонной и хмуро смотрел на летящее под колеса матово-черное шоссе. В поле зрения надоедливо попадал болтающийся на нейлоновой нитке негритенок в алой юбочке — автомобильный амулет, очевидно, подарок очередного Нонниного поклонника. Разговаривать Алексею не хотелось.

В общем-то, он сам согласился поехать в Дубну. Но теперь ему подумалось, что вокруг него и Нонны складывается какой-то заговор. А кому приятно быть в центре заговора и не понимать его?

Нонна тоже не разговаривала, А может, мешали встречные машины. Шоссе было узкое, и до самого Дмитрова навстречу все время шли грузовики, а сзади подпирал поток легковых — москвичи ехали за город: на прогулку, в лес, на дачу.

Машину Нонна вела с профессиональным шиком. Она вообще все делала хорошо, и это тоже раздражало Алексея, словно врожденная талантливость Нонны отдаляла ее от него.

Он изредка взглядывал на маленькие, очень красивые руки с отполированными малиновыми ногтями, цепко лежащие на руле, видел ее профиль, косо отчеркнутый волной рыжевато-золотистых волос, летящую к виску нервную бровь, неожиданно грустный глаз в тяжелых от туши ресницах.

«Интересно, как она с такими ногтями стирала Бахтиярову белье там, на стройке? — раздраженно подумал Алексей. — Непонятная женщина! Хотя вряд ли она занималась подобными делами, конечно, эти скучные подробности жизни она передала кому-нибудь другому… Нет, мне не нужна такая женщина, — с неожиданной яростью решил он, — все в ней мне чуждо!»

Нонна повернула к нему лицо и вдруг улыбнулась. Улыбка у нее была простодушная, грустная.

— Почему вы молчите, Алеша?

Они только что миновали наконец Дмитров, и теперь машина шла по шоссе над каналом. Ползущие по каналу к Волге и от Волги суда оказались внизу, почти под колесами машины. Шествие грузовиков прекратилось, сзади тоже не осталось ни одного автомобиля. Так далеко дачники не выезжали.

— Я думаю о том, что никогда по-настоящему не понимал вас, — ответил Алексей нечаянно для себя.

— Даже когда вы меня любили? — спросила Нонна просто.

Алексей быстро взглянул на нее. Лицо Нонны было спокойно.

— Даже тогда! — Алексей постарался сказать это как можно тверже. — Но больше всего меня удивило, как вы могли выдержать жизнь с Бахтияровым, Просто не могу представить это ваше постоянное одиночество. Все говорили, что Бахтияров в работе — зверь, что он по неделям не вылезал из подвалов реактора. По моим представлениям, вы должны были убежать оттуда через неделю…

— А вот ведь не убежала! — улыбнувшись, сказала Нонна.

Она искоса взглянула на его упрямое, резкое лицо. «А сам-то ты, милый человек, будешь ли считаться с женщиной, как бы ты ее ни любил? Ты ведь тоже умеешь торчать неделями в своих подвалах, в своей «преисподней», за своим столом, отгораживаться от мира частоколом мыслей, стараясь этому миру помочь, но требуя, чтобы мир тебе не мешал… И если твоя женщина окажется слабой, она убежит от тебя…» — подумалось ей.

Она сознательно не хотела сказать, как радовалась победам мужа, как праздновала вместе с ним самый маленький успех, как скрывала от него свой страх, когда приходили серии неудач, — почему-то неудачи всегда приходят сериями, а удачи так редки! Это было ее личное, спрятанное в памяти, как прятала она от всех того Бахтиярова, которого знала она одна: человека, которым вдруг могло овладеть отчаяние, и тогда она, Нонна, неожиданно чувствовала себя старше его на десять лет, и искала, и находила какие-то такие слова, что Бахтияров снова вспыхивал ровным, светлым огнем вдохновения. Все другие видели в нем только огонь, сомнения видела лишь она. Но обо всем этом она не хотела говорить.

— И еще одного не понимаю, — сказал Алексей, — почему вы вдруг занялись наукой?

— А это тоже Бахтияров! — сказала Нонна, не скрывая грусти.

«Опять Бахтияров, всегда Бахтияров!» — с горечью подумал Алексей.

Они снова замолчали. Дорога пошла с крутыми поворотами, негритенок перед глазами Алексея болтался, как сумасшедший.

Первый раз Алексей был наедине с Нонной после того далекого вечера, когда она разрушила все его надежды.

Да, она стала совсем другой. Лицо у нее похудело, на щеках нет румянца. И у губ усталые складки. Он вспомнил, что теперь по утрам Нонна выглядела лучше, чем к вечеру, когда кончалась работа. У нее появлялись круги под глазами, а кожа на лице, еще молочно-белая, начинала светиться утомлением, сквозь нее преступала какая-то сероватость, еще легкая, но уже заметная. Вот и сейчас вид у Нонны после вчерашней шумной ночи далеко не блестящий.

Впервые Нонна оказалась так близко от него. На виражах плечо Алексея касалось ее теплого плеча, обтянутого мягкой кожей щегольской шоферской куртки. Лицо Нонны стало грустным, и Алексею захотелось взять ее руку, погладить и сказать какое-то ласковое слово, но память о прошлом мешала…

В тот последний вечер, много лет назад, когда Нонна начисто лишила его всякой надежды, шел дождь. Капли монотонно стучали по подоконнику раскрытого окна, и с улицы пахло сыростью, словно в комнату вползал туман. Были сумерки, но свет Нонна не зажгла. Может быть, так ей легче было говорить, хотя она вовсе не чувствовала себя виноватой или огорченной. Она спокойно смотрела на Алексея, как тот сидел на тахте, судорожно комкая в потных руках носовой платок, не в силах подняться и уйти.

«Стоп! — сказал себе Алексей. — Так дело не пойдет. Ты поехал не по той дороге!»

— Я знаю, вы так и не сумели меня простить, Алеша, — мягко сказала Нонна.

— Зачем сейчас об этом? — Голос Алексея прозвучал непозволительно грубо.

— Извините.

— Я вижу, что вы ведете какую-то игру со мной, но не понимаю ее смысла… — Лицо Алексея ожесточилось, профиль стал еще резче. — Не надо, Нонна, юность не повторяется!

Сказал и выругал себя. Это же неправда. Все повторяется, все! Что бы иначе заставило тебя ехать сегодня с ней? А не лжешь ли ты сам себе?

Больше они не разговаривали. Вот уже и Волга, а вот и Дубна — город физиков…

Это был аккуратный маленький городок, на улицах которого остался дикий лес и чисто зеленела трава, а за причудливыми заборами стояли двухэтажные коттеджи, в которых жили научные сотрудники Объединенного ядерного института. Впрочем, они жили не только в коттеджах, — за приречной улицей виднелись и другие улицы, застроенные высокими домами, откуда-то доносились паровозные гудки, город раскидывался вширь, и становилось все яснее, что наука, которой тут занимались, давно получила полное признание.

В городе пахло Волгой и соснами, и запах этот сразу наполнил машину, словно Нонна и Алексей приехали сюда совсем не по делам, а на пикник.

Было воскресенье, и по улицам шли дубнинцы — молодые физики в очках-светофильтрах, в пестрых летних рубашках. Они катили коляски с младенцами или несли авоськи с продуктами и похожими на маленькие луны апельсинами. Их сопровождали молодые длинноногие жены с пышно взбитыми волосами, в ярких платьях, и шли они с мужьями под руку, будто все тут были молодоженами.

Везде слышался смех, дружеские восклицания, а с теннисных кортов доносились удары мячей, громкие команды тренеров, еще дальше гудел отбиваемый волейбольный мяч, а рядом за воротами сухо стучали мячики пинг-понга.

Нонна и Алексей проехали мимо афиш на стендах, возвещавших населению, что сегодня в Доме ученых состоятся танцы, а в Доме культуры идет кинофильм «Родная кровь».

Показалась небольшая белая гостиница, а дальше, у берега Волги, — новое, яркое, современное здание — геометрические легкие линии и много стекла, красный и зеленый цвета, — отель «Дубна», поворот направо, еще один дом — и резкий скрежет тормозов: «Приехали!»

На скрип тормозов из окна выглянула жена Тропинина. Увидав Нонну и Алексея, вылезавших из машины, захлопала, как девочка, в ладоши, исчезла и тут же выбежала из двери.

— Вы к нам? Вот чудесно! А мой сумасшедший убежал кататься на лыжах.

— Какие лыжи? — растерянно спросил Алексей.

— Ах, боже мой, водные, конечно! Вы разве не знаете, что он тут целое общество организовал? Чует мое сердце, сломает он себе шею на этих лыжах! Пойдемте, я провожу вас. Машину можно оставить прямо под окном. У нас не угоняют… — И все это быстро, как из пулемета, и было видно, что она совсем не боится за мужа, а наоборот, гордится им, как гордится и своим городом, и своим домом, и всем окружающим их миром.

— Одну минуту, я захвачу купальник, — сказала Нонна и принялась открывать багажник.

«Да она действительно приехала на пикник! — с досадой подумал Алексей. — А я, дурак, думал, что ее занимает наше дело…»

Теперь он понимал, что эта женщина — подруга Нонны, а Сергей Григорьевич — друг Нонны и Михаила Борисовича, и они с удовольствием будут купаться, болтать о чем угодно, только не о делах Алексея, и досадовал, что ввязался в поездку.

Женщина — Алексей вспомнил, что ее зовут Надеждой, — взглянула на его хмурое лицо, воскликнула:

— Погодите! — и исчезла в доме. Она все делала быстро, решительно, и минуты не прошло, как она опять появилась со свертком и сунула его Алексею.

— Что это? — спросил он.

— Сережкины плавки. Не волнуйтесь, новые. Вы-то за вашими ро-мезонами, наверно, и забыли, что здесь Волга! — И, посмеиваясь, схватила Нонну под руку и пошла вперед так быстро, энергично, словно и не умела гулять, только бегала.

Алексей поневоле поплелся за ними.

Оставшись позади, он все-таки приоткрыл сверток. Плавки были шерстяные, красные, с голубой каймой, и он вдруг на все махнул рукой, посмеиваясь и над собой и над поручением: «А, черт с ним, хоть выкупаюсь! Когда еще я выберусь на Волгу…»

17. А ЧТО ДЕЛАТЬ С НЕДОБРЫМИ?

Тропинин появился, как морской бог.

Сначала показался маленький белый глиссер, летевший в бурунах и водной пыли, а далеко за ним на серо-синей волне стоял по лодыжки в воде загорелый до черноты человек и летел вместе с волной так быстро, что казалось, не он передвигается по воде, а берега, и люди на эспланаде над рекой, и купающиеся внизу, в серой реке, стремительно мчатся назад, приветствуя этого необыкновенного бегуна.

Алексей увидел в руках Тропинина конец длинного троса, а в кипящей воде рассмотрел водную лыжу, одну — дополнительное лихачество, — на которой Тропинин стоял обеими ногами. Нос этого странного сооружения то высовывался из воды, то пропадал под нею, и тогда Тропинин резко выгибался, стараясь сохранить равновесие. Так он промчался мимо оживленной толпы, мимо Алексея, Нонны и своей жены, но Надежда что-то крикнула ему, а он — вот странно! — как видно, услышал сквозь рокот мотора, плеск волн ее голос, потому что резко махнул рукой мотористу и одинокому пассажиру на катере, сидевшему лицом к Тропинину. Затем Тропинин отпустил конец буксира, сделал неуловимое движение натренированным телом, и лыжа понесла его к берегу. Она еще долго летела по волнам, гонимая инерцией, но потом стала медленно погружаться, и Тропинин спрыгнул с нее, ласточкой нырнул в воду, поплыл, и теперь лыжа последовала за ним — он волок ее на прикрепленном к поясу коротком шнурке. У берега Тропинин стал на дно, вытолкнул лыжу на песок и, осыпанный брызгами, поднялся на бетонную эспланаду.

— А, гости приехали! — весело воскликнул он.

Он и в самом деле походил на полубога, стройный, с крутыми плечами, узкими бедрами. Он протянул мокрую руку Нонне, Алексею, оглянулся на реку, где резко разворачивался катер, на подбегавших к нему молодых людей в плавках и коротко сказал:

— Габор, ваша очередь!

Молодой венгр, такой же широкоплечий, как и Тропинин, но куда выше ростом, — этот на лыжах наверно уж похож на бога! — сбежал к реке, установил лыжу и ждал теперь катера, чтобы поймать брошенный с него конец и унестись в таком же стремительном водном полете.

Нонна и жена Тропинина пошли в кабину переодеваться, а хозяин, весело глядя на Алексея живыми, в золотых искрах глазами, спросил вызывающе:

— А что же вы?

— Я, собственно, по делу… — неловко сказал Алексей, оглядываясь, куда бы сесть, чтобы поговорить о своем деле. Было как-то странно разговаривать о делах с полуголым человеком. Но в чужой монастырь со своим уставом не ходят — и Алексей, вздохнув, направился к скамье.

Всю веселость словно смыло с лица Тропинина. Он устало присел рядом с гостем, спросил:

— А другого дня, кроме воскресенья, вы для своих дел не могли выбрать? Мы только вчера закончили эксперимент, продолжавшийся два с половиной месяца…

— Мы тоже сидели все это время в своей конюшне! — начиная сердиться и на себя и на Тропинина, хмуро сказал Алексей. — А теперь нам надо проверить, нет ли в ваших снимках аналогичных явлений.

— Все еще мудрите со своими мезонами?

— Вы ведь тоже ничего нового не открыли…

Эта хмурая пикировка честно определяла отношения между двумя институтами. Если руководители лабораторий интересовались параллельными темами, невольно вступало в силу соперничество. А уж оно распространялось на всех сотрудников, начиная от директора, кончал лаборантом, а то и вахтером… Тропинин невольно усмехнулся, сказал:

— Не будем ссориться! Вон идут наши дамы.

Надежда и Нонна, уже в купальниках, одна в черном, другая в зеленом, подошли к мужчинам. Надежда была смуглая, такая же загорелая, как и Тропинин. Но и Нонна тоже успела где-то немножко загореть. Во всяком случае, зимний бледно-голубой оттенок она утратила. Глядя на Тропинина со смущенным вызовом, словно страшась и не желая показать свой страх, она спросила:

— Сережа, поставишь меня на лыжи?

Тропинин посмотрел на нее, потом перевел взгляд на Алексея и насмешливо сказал:

— Тебя — нет, а вот Алексея Фаддеевича — с удовольствием!

— Я не настаиваю! — неловко ответил Алексей.

— А что, это идея! — с усмешкой продолжал Тропинин. — Если вы удержитесь рядом со мной на лыжах, я немедленно пойду в лабораторию! И мало того — вызову всех своих лаборантов на помощь вам. Согласны?

— Нечестно! Нечестно! — закричала Надежда. — Ты стоишь лучше всех! Не соглашайтесь, Алексей Фаддеевич!

В глазах Нонны Алексей заметил испуг, но она промолчала.

Алексеем вдруг овладела веселая злость. Он понимал: Тропинину просто приятно посмеяться над ним. Тропинин знает его таким, каким Алексей был в институте: неловким, болезненным. И Нонна помнит его таким, потому и боится. А Тропинин откровенно издевается. Кто знает, почему Тропинин издевается? Может быть, у него не удался опыт, за которым они сидели два с половиной месяца? Может быть, он, руководитель одной из самых крупных лабораторий, сейчас просто завидует Алексею — младшему сотруднику другого института, которому пока что опыты удаются? Всем известно, что Тропинин только для того, чтобы стать руководителем лаборатории, отдал на растерзание разным административным деятелям института пять или шесть своих работ. Он включал в соавторы кого угодно, лишь бы «соавтор» мог подтолкнуть его поближе к месту под солнцем, куда Тропинин так стремился. А теперь злится на себя за свою мелочность, которая для ученого просто неприлична…

— Ну, как, Алексей Фаддеевич? — с той же усмешкой снова спросил Тропинин. — Или вы предпочитаете сражаться в подвальных комнатах вашего института? Говорят, вы там нашего Кроху совсем затюкали…

«Вот когда ты проговорился! — уже без всякого веселья, с чистой злостью подумал Алексей. — Значит, тебе не безразлично, что мы, молодые, как ты считаешь, неоперившиеся, пытаемся уничтожить ту самую несправедливость, с которой ты примирился?» И, не давая Тропинину взять назад нелепое предложение, быстро сказал:

— Я согласен!

Тропинин вдруг нахмурился, на лице его проступило удивление. Он никак не ожидал, что этот «мифизик» — так полупрезрительно именовали работников московского института другие физики — рискнет согласиться. Меж тем за их спинами уже собирались молодые спортсмены. Они слышали вызов Тропинина и согласие «мифизика» и если и не знали, что ставится на пари — бутылка коньяку или рабочая ночь, — то само пари их явно забавляло: с Тропининым боялись соревноваться лучшие водные лыжники. А тут тютя, бледнолицый простофиля, идет на верное поражение! И действительно, Алексей рядом с Тропининым выглядел бледно. Особенно когда за его спиной зашептались:

— Он свернется в воду через три секунды!

— Ребята, готовьтесь вытаскивать утопленника!

— Сашка, подгони спасательную лодку поближе!

— Кто хочет получить медаль за спасение утопающих?

— Вы хоть плавать-то умеете? — насмешливо спросил рыжий парень в плавках, изукрашенных золотыми рыбками.

— Научусь, когда стану тонуть! — сварливо ответил Алексей.

Сейчас он готов был хоть утонуть.

Но издевательская мысль о том, что его соперник да и все эти насмешники ничего не знают о той «школе физического здоровья», которую заставила его пройти Вера, тоже гнездилась в голове. Что такое, в сущности, водные лыжи? Это же не слалом. Ну, сбросит на повороте, окунешься в воду, и только. Разве что растеряешься и не успеешь вовремя отпустить веревку. Тогда, конечно, тебя утащит прямо на дно. Но опять-таки там-то ты веревку наверняка выпустишь из рук. Ну, нахлебаешься воды, и только. Плавать-то ты умеешь! А уж если тебя сумели сделать даже слаломистом, так за удовольствие посмотреть на удивленные физиономии Нонны и Тропинина можно заплатить падением в воду.

Он был рад тому, что Нонна молчала. Может быть, думала, что все это шутка и если не вмешиваться, то кончится она тут же, на берегу. Надежда посмеивалась, но Алексей видел в ее глазах тревогу. Она знала неуемный характер мужа, но знала и то, что он должен сам остановиться. А если не остановится? «Загонит он тебя, бедняга!» — читал Алексей в ее глазах.

Между тем Габор почти так же ловко, как и Тропинин, закончил свой забег и подплыл к берегу. Он выволок лыжу на берег и стоял у кромки воды, ожидая следующего спортсмена. До него уже долетели обрывки спора, и он с сожалением посматривал на бледного, худого горожанина. Алексей в этой толпе рослых, загорелых людей в одних плавках и в костюме-то выглядел ощипанным цыпленком.

Вдруг Алексей ощутил в руке сверток и вспомнил, что это дар гостеприимной хозяйки. Ничего не скажешь, пригодился! Усмехнувшись в лицо Тропинину, он сказал:

— Пойду переоденусь.

Пока он переодевался в будке, галдеж на берегу усилился. Он слышал возмущенный голос Надежды, уговаривавшей мужа. Потом заговорили спортсмены. Тропинин резко ответил:

— Ничего страшного! Пусть выкупается! Я не обязан работать по воскресеньям! А если ему нужна моя помощь, пусть и сам поработает для нашего удовольствия.

Венгр Габор — Алексей узнал его по ломаному выговору — сказал:

— Не спортивно, Сергей Григорьевич!

Тропинин жестко ответил:

— Я не навязывался. Он мог и отказаться! Что он, шуток не понимает?

Габор сказал:

— Я пойду страховать его слева. Ласло пойдет справа. Надо вызвать еще два глиссера.

— Может, пригласить сюда всю черноморскую эскадру? — насмешливо спросил кто-то из друзей Тропинина.

Нонна молчала. Скажи она хоть одно слово, Алексей наверно бы взорвался. Но она молчит. Она как бы отсутствует. Вероятно, Нонне неловко и за Тропинина и за него, Алексея. Если бы она знала, каким шутовством окончится поездка, она бы, наверно, отказалась ехать еще вчера.

Алексей вышел из кабины. Белокожий, еще ни разу за всю весну не лежавший под солнцем, он был разительно отличен от всех этих веселых, загорелых людей. Он казался слабым, тщедушным, болезненно-белым. Но Габор прежде всего окинул внимательным взглядом его руки и ноги. И вдруг тихонько цокнул языком. И Алексей нечаянно почувствовал друга.

— Ну-с, покажите мне орудие казни! — насмешливо попросил он.

Он видел, что Тропинину неловко. Ничего, Сергей Григорьевич, ешьте кашку, если уж вы ее заварили!

Все гурьбой спустились к воде: нетерпеливые, жаждущие посрамления конкурента, — вприпрыжку, Алексей — спокойно, Тропинин с жестким лицом — позади всех.

Алексей рассматривал лыжи.

Все-таки ему оказали снисхождение — принесли две лыжи. Тропинин довольствовался одной. Кто-то из помощников Тропинина побежал на стоянку глиссеров, там застучали моторы.

Ну что ж, лыжи как лыжи. Короткие, к концу сужены. Под лыжей — киль, начинается от того места, где стоит крепление для ноги, ровным изгибом до конца лыжи, — понятно, для устойчивости. Крепление мягкое, нога входит в проем, можно подтянуть пожестче, чтобы лыжи не вырвались из-под ног. Глиссер-то берет сразу с большой скоростью. Но это тебе не горные лыжи, на которых упасть — так можно и ногу сломать. Тут оттолкнешься — и падай в воду, если тебе угодно.

Буксир — нейлоновый шнур на конце раздваивается, привязан к палке. Берешься двумя руками и попробуй удержаться, когда глиссер потащит тебя со скоростью двадцать или тридцать километров. Ежели, конечно, удержишься.

Но уж если упал, так плыви к берегу, а не хочешь плыть — хватайся за эту самую лыжу, она непотопляемое сооружение, глядишь, и подберут.

Тропинин распоряжался холодным, недовольным голосом. Ему было уже стыдно за свою вспышку. И на черта ему это состязание? Ну, отказался бы работать в выходной, и все! Или послал этого «исследователя» к профессору Богатыреву — может, они нашли бы общий язык. Богатырев тоже из таких вот «правдоискателей». Все эти новоявленные святые — неудачники. А там, где неудачники собираются купно, разговоров хватает. Может быть, Богатырев и просидел бы весь этот день и ночь, чтобы помочь своему духовному родичу…

Да, неловко и нескладно получилось. И зачем этот Алексей — «божий человек» согласился на такой риск? Конечно, когда кошка нападает на воробья, тот становится чем-то похож на орленка. Но этот-то разве орел?

Габор со своим приятелем Ласло инструктировали Алексея. Но так как оба владели русским плохо и больше жестикулировали, то Алексей понимал их с трудом. Однако он уяснил, что «секунданты» добились для него послабления: оба лыжника пойдут с причала, с берега ходят только опытные.

Дощатый причал немного вдавался в воду. Алексей посмотрел, как Тропинин уселся на край причала, как он проверил крепление и опустил свою лыжу в воду, и сам повторил весь этот ритуал. Вода была теплая. Хоть это хорошо.

Подошли глиссеры. Тропинин ловко поймал брошенный ему конец. За Алексея это проделал Габор и передал в его руки палку. Глиссеры пофыркивали, держась на месте. Алексей примерился к палке. Пока все просто; не просто, как он понял из объяснений Габора, уловить момент, когда глиссер двинется, и соскользнуть с причала, сразу становясь на тонущие лыжи. Тут надо суметь откинуться корпусом назад, посылая эти тонущие под тяжестью тела лыжи вперед, а потом уж они выйдут на поверхность… Если, конечно, они выйдут, а не зароются в воду от неловкого движения.

Подошел третий глиссер, за которым должен был идти Габор, чтобы страховать Алексея. Это — Алексей понял, — чтобы он не утонул.

Но вот моторы заработали сильнее, веревка напряглась, кто-то резким голосом скомандовал: «Пошел!» — и Алексей почувствовал, как его сдернуло с причала. Он вдруг понял, что вода может быть твердой и упругой, как металл, а он только старался не упустить лыжи из-под ног, и они несли его ставшее легким тело, только посвистывала, вспениваясь, вода…

Он только один раз успел посмотреть на Габора. Габор держался надменно, словно Тропинин нанес обиду лично ему, и казалось, что он почти не касается воды, — летит по воздуху. Но Алексей понял, что Габор все время следит за ним, за его тросиком, за его лыжами, которые постепенно оживали, становились похожими на скользящих рыб, — вот-вот вывернутся из-под ног, и тогда Алексей свалится в воду.

Один раз он посмотрел на Тропинина, шедшего слева. Это удалось на повороте, иначе Алексей нипочем не осмелился бы отвлечься от своих лыж и тросика. Тропинин опять летел, как водяной бог, но на этот раз какое-то презрение к самому себе угадывалось в его хмуром лице. Алексей даже подумал: Тропинин раскаивается, он предложил слишком неравные условия игры. Примерно такие же, какие предлагал им Михаил Борисович Красов, когда советовал включить в список соавторов Кроху. Михаил Борисович играл наверняка. Он знал, что им надоест вечно оставаться младшими научными сотрудниками и они махнут рукой на все: Кроха так Кроха, все равно кто-нибудь навяжется!

Он не успел как следует продумать эту мысль: в воде что-то произошло, она стала горбатой, лыжи летели словно по выбоинам и рытвинам, как будто Алексея без подготовки поставили на слаломную трассу — крутись, вывертывайся, владей не только ногами, но и всем телом! Он еле успел рассмотреть, как человек на глиссере, что сидел вперед лицом к нему, начал подавать какие-то сигналы, и, увидев полоску совсем черной воды, подумал: «Как на море во время шторма»… Тут катер резко взял вправо, Алексей выгнулся всем телом влево, чтобы его не сбросило в воду, берег, отстоявший где-то далеко позади, вдруг снова приблизился, в спину ударил ветер. Он был холодный и мгновенно остужал мокрое, все в брызгах тело, затем катер еще прибавил ход, и Габор, закричав: «Неправильно!» — вдруг исчез, словно провалился под воду вместе со своими лыжами. А когда Алексей успел уравновесить тело и сумел оглянуться, Габор почти лежал, откинувшись навзничь и показывая кулак мотористу. Но вот он выпрямился после этого коварного поворота и с усталым, посеревшим от внезапного холода лицом поравнялся с Алексеем, что-то крича, показывая одной рукой на берег. Потом, досадуя, что Алексей не слышит его за рокотом мотора и свистом ветра, начал быстро перебирать свой трос обеими руками, пытаясь подтянуться поближе, и вдруг произнес отчетливо и ясно:

— Отцепляйте, Горачев, они вас утонут!

Слова эти, произнесенные страстно и уверенно, словно подхлестнули Алексея. Он с усмешкой покачал головой: «Нет, нет, нет!» — и только половчее перехватил свою палку. Теперь он внезапно стал все видеть: берег, мимо которого они летели, Нонну в зеленом купальнике, стоявшую у самой воды с протянутой к катеру рукой, Надежду, махавшую платком мужу и что-то кричавшую, настороженную и теперь молчаливую толпу спортсменов, — и снова все это исчезло. Габор, подобравшийся еще ближе, крикнул: «Ждит поворот возле каналь!» — и затем припустил немножко свой трос, чтобы не помешать Алексею на этом опасном повороте, и тут глиссер снова пошел в сторону, как взбесившийся конь, а Алексея опять понесло на вожжах через ямы и колдобины, так что судорожно напряглось все тело, по сердцу хлестнул страх, а ноги заплясали какой-то не очень ритмичный танец. На мгновение Алексей опять увидел лицо Тропинина, теперь уже просто злое…

И опять все полетело обратно, только теперь тут были домики, пароходы, лодки, рыбаки, и уже снова появился розово-голубой призрак отеля на берегу и мелколицая толпа, и опять Габор подобрался совсем близко и крикнул:

— Он играйт не по правильно! — и, ухватившись одной рукой за трос Алексея, заорал командирским голосом: — Отпускайт! Я приказываль! — и ударил локтем по руке Алексея. — Есть время! Пошель! — И Алексей помимо воли расслабил затекшие руки, трос скользнул, присвистнув, извиваясь, словно змея, и исчез, а тело постепенно становилось все тяжелее и грузнее, вот уже лыжи перестали держать Алексея, они уходят из-под ног в воду, и Алексей косо плюхнулся в волну, она холодна и мутна, но до берега так недалеко, что можно не торопиться.

У берега его догнал тоже отцепившийся Габор, выхватил из рук Алексея лыжи, закричал:

— В третий кабинк! Там мой полотенца! Сильно вытираться, гореть!

Алексей не обратил внимания на то, как молчаливо расступились перед ним загорелые молодые люди. Выбравшись на бровку эспланады, он оглянулся: далеко, на горизонте реки, упруго согнувшись, словно стальной клинок, скользнул лыжник. Вяло подумал: «А неплохая разрядка! Надо будет попробовать как-нибудь!» — но тут его внезапно качнуло, словно он слишком много выпил, и он с трудом различил сквозь наплывающую темноту цифру «3» на ближайшей кабине. Эта кабина избавила его от позора.

18. И ЧУЖИЕ ИДЕИ ИНТЕРЕСНЫ

Алексей проследовал мимо толпы болельщиков в плавках и купальниках, провожаемый — это он отметил с удовольствием — сочувственными и даже удивленными взглядами. Итак, испытание выдержано…

Он через силу улыбнулся Надежде Тропининой, спокойно встретил внимательный взгляд Нонны, — хоть бы сказала что-нибудь вроде: «Молодец, Алеша!» — ведь не каменный же он, порой и ему нужно одобрение, — кивнул ей и произнес самым обычным тоном:

— Я, пожалуй, пойду к Богатыреву…

— Хотите, я пойду с вами, Алеша?

— Думаю, что это не нужно. Профессор начнет хлопотать об угощении. Два посетителя — это уже гости, а один — деловая встреча.

Она смирилась, и Алексей прошел мимо.

На краю эспланады он оглянулся. По реке опять летел водяной бог, но это уже был не Тропинин, — и ростом повыше, и движения не столь отточены.

И верно, Тропинин, уже одетый, шел навстречу. Смуглое лицо его побледнело.

— Простите, Алексей Фаддеевич, — сказал он. — Боюсь, что шутка оказалась слишком жестокой. Но вы выиграли. Пойдемте в лабораторию.

— Я пойду к Богатыреву! — сухо ответил Алексей.

Тропинин отступил с узкой бетонной дорожки в сторону, и Алексей медленно пошел к коттеджам приречной улицы.

Внезапно ему подумалось: «Это не было шуткой! Это было предупреждением! Вот так придется держаться долго, очень долго, может быть, всю жизнь. Всегда быть готовым к любым неожиданностям, рисковать всем: положением, работой, надеждами…» И понял: в любой борьбе он не отступит!

Алексей шел и все время как бы проверял себя: а выдержит ли эту навязываемую борьбу? И постепенно в нем вырастала маленькая гордость, что он не отказался сегодня от навязанного ему состязания. Ведь ему было легче бросить трос и плюхнуться в воду, а он стоял и стоял, хотя все мышцы болели и по сердцу хлестал страх. И спор с Тропининым не был шуткой. Просто Алексею захотелось проверить себя: а настоящий ли он человек? Никто этого, конечно, не понял, приняли за глупое мальчишество…

Впрочем, нет, поняли! Понял тот же Тропинин, и поняли молчаливые люди, которые до этого готовы были кричать Тропинину: «Распни его!» — а потом вдруг присмирели, проводили его сочувственными и доброжелательными взглядами, как будто прочитали за тем видимым, что произошло у них на глазах, то невидимое, что толкнуло Тропинина на его поступок.

И вдруг на какое-то мгновение Алексея охватила усталость. Что они с Чудаковым затеяли? Против кого они идут? Нужна ли их борьба?

И снова по нервам хлестнула гордость и злость. Эту борьбу они ведут не для себя. Немало молодых, талантливых ученых в разных областях науки совершают открытия и остаются неизвестными. А под их работами, выстраданными кровью, бессонницей, усталостью мозга и сердца, ставят подписи равнодушие и пустое чванство.

Он вздохнул полной грудью, словно очнулся от тяжелого, расслабляющего сна. Ну, нет! Если Тропинин собирался показать ему, как он слаб для такой борьбы, то добился он совсем другого! Конечно, не раз еще к Алексею придут такие минуты слабости, но теперь он знает цену этим минутам и цену победы…

И, внезапно повеселев, подошел к дому Богатырева, готовый к любым новым неудачам и в то же время уверенный, что будут у него и удачи.

Конечно, Богатырева дома не оказалось. А на лужайке у дома стояли две «Волги» с московскими номерами.

Домашняя работница, выглянувшая на звонок, сообщила, что профессор ушел гулять с гостями. Куда? К речке Дубне, как всегда…

Да, профессор был неизменен в своих привычках. Даже гулял поблизости от того места, где работал.

Алексей миновал здание отеля и пошел по дороге, ведущей к «объектам», как тут именовались служебные здания. Навстречу медленно тянулись возвращающиеся с прогулки, — время близилось к обеду. В сторону реки Дубны больше никто не шел.

Завидев стены «объекта», Алексей свернул к реке. И тут же заметил Богатырева.

Профессор шел, опустив голову, машинально помахивая собачьим поводком, а в сторонке шариком катилась и сама собачка — чудо природы, пушистый скотч-терьер, — быстро-быстро перебирая коротенькими лапками и все же еле перемещаясь в пространстве. Оглядевшись, Алексей заметил и гостей профессора: несколько женщин и мужчин шли в стороне, по лесной тропинке, не обращая внимания на хозяина. Видимо, им были знакомы привычки профессора. Он, наверно, забыл о них сразу же, как вышел из дому, точно так же, как забыл и о собаке. Сейчас он, должно быть, «обкатывал» в голове какую-нибудь идею. Они в этой большой лохматой голове рождались дюжинами.

— Здравствуйте, Павел Михайлович!

Профессор вздрогнул и остановился, словно шел во сне и наткнулся на препятствие.

— А, это вы? Как поживаете?

— Плохо, Павел Михайлович!

— Что так? — уже окончательно пробуждаясь от своего сна, спросил Богатырев.

— Приехал на один день посмотреть ваши материалы, а помочь никто не хочет.

— Так, так. — Теперь профессор разглядывал Алексея уже внимательно. — Но ведь Конституцию, кажется, никто не отменял?

— При чем тут Конституция? — Алексей опять начинал сердиться, как сердится всякий человек, сознавая, что позиция его слаба.

— А в ней точно указано, что трудящийся после шести дней работы имеет право отдохнуть один день. Помнится мне, что Библия тоже подтверждает это право.

— Но я-то не отдыхаю! — упрямо сказал Алексей.

— Да, это верно. Свой день отдыха вы тратите на то, чтобы мешать отдыхать другим. А почему?

Алексей, тяжело вздохнув, вытащил из грудного кармана снимки-эталоны, на которых отчетливо были видны взрывы анти-ро-мезонов.

Профессор окинул взглядом придорожный лесок, увидел удобный пень и пристроился на нем. Алексей мельком заметил, что гости профессора, взглянув на хозяина, пошли еще медленнее.

Профессор просматривал снимки, возвращаясь то к одному, то к другому. Алексей понимал, что этому богу не следует мешать: он сам умеет творить чудеса. Но возбуждение было сильнее его воли. Он торопливо принялся объяснять:

— Это отделенные от других частиц анти-ро-мезоны… Вот аннигиляция… Время жизни…

— Подождите, подождите! — с досадой сказал профессор. Алексей умолк. Профессор пошлепал толстыми губами, спросил: — Значит, вы все-таки выделили их? С какой частотой они появляются?

— Одно событие в десять минут.

— Не густо! И вы хотите выяснить, было ли подобное в наших опытах?

— Вот именно!

— Простите, голубчик, как ваша фамилия?

Алексей сердито назвался.

— Помню, помню! — ни капельки не смущаясь, ответил профессор, и Алексей еще больше рассердился: ведь они же встречаются чуть не ежемесячно! Пора бы запомнить имя молодого коллеги.

Профессор поднялся со своего пенька, как с председательского кресла, такое в нем было величие, и крикнул своим гостям неожиданно громким голосом:

— Жорж! Светлана! Возвращайтесь домой! И возьмите с собой собаку! Альфа! Поноску! — Собака подкатилась шариком, профессор дал ей поводок, и она послушно покатилась к гостям. — Я ненадолго задержусь! — продолжал распоряжаться профессор. — Домой я сейчас позвоню!

Отдав эти приказания, профессор кивнул Алексею и сказал:

— Ну, пошли, Алексей — человек божий!

Оказалось, он все-таки знал Алексея.

И пошел такой быстрой походкой, словно был моложе своего спутника.

19. ТВОРЧЕСТВО НЕ ПРИЗНАЕТ ВЫХОДНЫХ

И в лаборатории этот пожилой грузный человек с печальными глазами поэта проявил необыкновенную деятельность. За пять минут он вызвал почти всех своих лаборантов, не пренебрегая самыми умильными посулами, ласкательными именами, нежными прозвищами. А так как лаборанты были преимущественно девушки, падкие на лесть, то через полчаса лаборатория работала почти так же, как в обычный день. Только одеты девушки были странно, потому что их разыскивали на репетициях, на спортивных соревнованиях, а некоторые пришли прямо с пляжа, в открытых сарафанчиках, в шортах, и все это сделало лабораторию похожей на курзал какого-нибудь курортного местечка…

Впрочем, Алексей не замечал этого. Раздав эталоны необходимых снимков, он и сам встал к просмотровому аппарату. Предстояло проверить множество фильмов и фотографий, если он хотел чего-нибудь добиться.

Только лишь зашуршали разворачиваемые фото- и кинопленки, как в лабораторию вошел Тропинин. Тропинин был в сером костюме, в белой сорочке, волосы тщательно причесаны. Его сопровождали Габор и Ласло. На этот раз водяной бог выглядел несколько растерянным и даже смущенным. Должно быть, ему здорово попало на берегу, когда он вернулся со своей победой.

— У вас найдутся снимки для моих ребят? — спросил он.

«Ну что же, кажется, он признал свою вину. Придется быть вежливым!» — подумал Алексей.

— Есть эталонные снимки. Михаил Борисович напечатал их столько, что хватит на всех экспериментаторов Союза. — И Алексей подал пачку фотографий.

Тропинин внимательно просмотрел их, отобрал наиболее отчетливые и сунул в карман. Взглянул на работающих лаборантов, сухо сказал:

— Везет вам, Горячев! Вся Дубна работает на вас!

Кивнул своим адъютантам и вышел. Алексею захотелось догнать его и отобрать снимки, но он стиснул зубы. Не стоило обижать хороших ребят — Габора и Ласло.

Через два часа появилась Нонна. С нею были Надежда Тропинина и еще какая-то молодая женщина, а главное — они несли подносы с бутербродами и термосы с кофе. Нонна все-таки вспомнила, что Алексей не ел с ночи, а другие пришли, не успев пообедать. И все действо сразу приобрело еще более вольный характер студенческого субботника.

Но вот то от одного стенда, то от другого стали раздаваться возгласы:

— Нашла!

— Алексей Фаддеевич, взгляните, не это ли вы ищете?

— Есть улов!

Это означало, что девушки изучили наконец характерные особенности сверхновой звезды на эталонных снимках и теперь отличали даже невооруженным глазом нужную реакцию от множества других, запечатленных на снимках. И для Алексея началась страдная пора: отвергать или принимать, сдавать в фотолабораторию негативы и снимки для подготовки дубликатов, оспаривать запальчивые утверждения новоявленных знатоков эксперимента, что найдено именно искомое, и он опять забыл о Нонне.

Однако Нонна о нем не забывала. Она приняла деятельнейшее участие в его заботах. Сидела в фотолаборатории до красноты в глазах, выходила, чтобы напомнить о кофе, подвигала какой-то «особо вкусный» бутерброд, и Алексей невольно подчинялся ее руководству, в то же время думая, что такие же ночные бдения бывали и у Бахтиярова, там Нонна тоже старалась казаться нужной, а Бахтияров нежно гладил ее руку, когда она в разгар спора или просмотра чертежей появлялась в его маленьком кабинете с чашками крепкого кофе, и она ластилась к нему, не обращая внимания на его посетителей. И было почему-то особенно больно думать, что она именно ластилась, что не просто выполняла обязанности хозяйки дома, но как бы вручала себя повелителю вот так, как сейчас смиренно и почти подобострастно смотрит на Алексея, как говорит почему-то шепотом: «Выпейте кофе, Алеша, вы же ничего еще не ели!» — и от этого кофе становится горьким, а бутерброд не лезет в горло.

«Ах, Бахтияров, Бахтияров, почему ты и мертвый стоишь между нами!» — вот что хотел бы воскликнуть Алексей, но тень покойного была столь грандиозной, что вызывать ее заклинаниями не следовало, она и так заслоняла перед Алексеем все будущее…

Шла медленная, теплая и очень светлая июньская ночь. Звезды в перламутрово-прозрачном небе казались особенно далекими от земли, луна добавляла желтого света в эти сиреневые сумерки, в открытые окна влетал яростный запах повлажневших лип и цветов, — все пространство вокруг лаборатории было засажено цветами, и они пахли резко и томительно, как всегда в июне, в пору самого обильного цветения. Гости профессора давно уже спали, а сам Богатырев все перематывал рулон за рулоном пленку давней давности, когда он и сам был еще молодым и только начинал, эксперименты над сверхмалыми и самыми новыми частицами. И в этом стародавнем хламе встречались те самые взрывы, которые обнаружил молодой физик Горячев и сделал предметом исследований, а он, тогдашний молодой парень Павка Богатырев, не приметил, не открыл, хотя смотрел такими же пытливыми глазами… Впрочем, тогда все заслоняла тень атомных взрывов и куда важнее было узнать прогрессирующую силу мегатонных бомб. И он изучал данные об этих взрывах, рассматривал фотографии, на которых атомная бомба, взорвавшись, поднимала на стометровую высоту и несла на ее гребне подопытный крейсер с козами, коровами и конями, привязанными на палубе к бывшим креплениям лафетов и крюкам бывших орудийных башен. В те годы ядерная физика стала чисто военной наукой, и все усилия были направлены на исследование деления урана и плутония, а такие экзотические мелочи, как аннигиляция анти-ро-мезонов, остались незамеченными. Это теперь, на основании таких вот находок, можно строить далеко идущие философские обобщения, обновлять химию, биологию, искать путь к звездам, поднимать ракетные корабли в космос и управлять новыми силами природы.

Богатырев взглянул на Алексея, на часы, на лаборантов — сегодня к девяти снова надо прийти сюда на работу, уже четыре часа понедельничного утра, — и тихо спросил:

— Может быть, хватит, Алексей Фаддеевич? Тут столько материалов, что можно убедить в вашем открытии все академии мира…

— А? Да? Верно?

Алексей бросил сожалеющий взгляд на оставшиеся еще не размотанными рулоны пленок, распрямил усталую спину, сказал:

— Довольно, товарищи! Большое вам спасибо!

Кто-то выключил электричество, и в комнату вступила прозрачная и холодная чистота рассвета. И тогда стало видно, как все утомлены. Лица девушек со стершейся с губ помадой, с черными кругами от осыпавшейся с ресниц туши стали старше и словно мудрее, как будто в эту ночь они заглянули в будущее. Алексей невольно пожалел своих помощниц, — не так уж много радости принесла им эта необычная работа, открывателем-то был он, а те маленькие восторги по поводу удачных находок, которые испытали эти девушки, едва ли стоили бессонной, мучительной ночи. Вот кого он хотел бы вознаградить, перечислив их имена на титульной странице своей будущей статьи, но это, к сожалению, окажется невозможным, а вот имена Михаила Борисовича или Крохи сюда попасть могут!

«Ну, уж нет! Этого больше не будет!» — вдруг сердито поклялся себе Алексей.

Тут он взглянул на Нонну и подивился: бессонная ночь словно бы и не подействовала на нее! И только приглядевшись, заметил, что она просто успела уже аккуратно подкрасить губы, удлинить глаза черным карандашом.

И так же, как он только что жалел совсем посторонних девушек, отдавших его работе свой отдых, вдруг рассердился на Нонну. Могла бы хоть казаться такой же усталой, как другие, чтобы эти другие не пялили на нее удивленные глаза! И не пожелал заметить, как просительно смотрела на него Нонна, хотя и понял: и она, и Надежда, и та, третья, незнакомая, ждут от него слова благодарности, и Нонна, может быть, больше всех! И, сердясь на нее, промолчал. А потом пожалел, потому что профессор вдруг подошел к этим трем женщинам, даже стоявшим как-то обособленно, будто их выключили из пира в честь победы, и галантно поцеловал им руки, и наговорил столько нежных слов, будто именно благодаря им сегодня была достигнута победа. Впрочем, Алексей сделал вид, что очень занят просмотром того материала, который принес ему Габор из лаборатории Тропинина, и милые эти помощницы, кажется, простили его…

20. НИКА ВЗМАХНУЛА КРЫЛОМ

Им так и не пришлось воспользоваться гостеприимством отеля. В пятом часу утра Нонна с завидным упорством опытного шофера, привыкшего к длинным рейсам, завела мотор, и остывшая за ночь машина медленно пошла по сонным еще улицам Дубны.

Только один раз, перед самой уже Москвой, Нонна остановила машину, откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и просидела неподвижно несколько минут. Лицо у нее было замкнутое, отчужденное.

В этом рейсе Нонна молчала всю дорогу. Алексею порой казалось, что она вот-вот скажет какие-то особенные слова, — было на лице ее иногда такое решительное выражение, — но тут ее внимание отвлекал какой-нибудь отчаянный грузовик, летящий по центральной полосе шоссе, и она нажимала клапан сирены. И сирена начинала реветь то угрожающе, то тревожно, как будто Нонна передавала при помощи этого механического голоса свое настроение.

В семь часов утра она довольно холодно попрощалась с ним у его дома. Теперь он жалел, что они так упрямо промолчали всю дорогу. Ему казалось, что он смог бы высказать ей свои обиды, заговори она, но самому плакаться ему не хотелось.

Так ничего и не поняв в смене ее настроений, он поднялся к себе, сердито швырнул на стол опостылевшие снимки, прошел в ванную и встал под душ. Он только что начал бриться после душа, как зазвонил телефон. Михаил Борисович ласково отругал его за то, что он не приехал вместе с Нонной, чтобы позавтракать у них.

— Вы считаете, что мне безразличны ваши поиски? — обиженно спросил он. — Я нарочно вернулся еще вечером в город…

— Было слишком рано! — отговорился Алексей.

— Но ведь Нонна все равно разбудила меня!

— Я не знал, что вы в городе.

— Телефоны придуманы именно для того, чтобы разговаривать на расстоянии и не тратить лишнее время на ожидание новостей!

Алексей не додумался до того, чтобы спросить: почему же сам уважаемый Михаил Борисович не позвонил в Дубну? Разыскать в Дубне человека значительно проще, чем в Москве. Опять это проклятое «лестничное» остроумие! Самые лучшие слова придумываются, когда вас выставили на лестницу… Но тут Михаил Борисович смилостивился, сказал добрым голосом:

— Нонна рассказывает, что вы там чуть ли не подвиг совершили, чтобы покорить дубнинцев. Ну, от кого, от кого, а от Тропинина я такой спортивной прыти не ожидал.

— Тропинин тоже помог нам, — вяло сказал Алексей.

Он уже забыл о своей обиде. Ему хотелось спать, и было досадно, что опять придется сидеть с пустой головой в своей клетушке в институте. Но тут Михаил Борисович сказал еще более добрым голосом:

— Волоките вашу добычу ко мне, а потом я отпущу вас хоть на три дня! Вы заслужили отдых!

Алексей принялся одеваться.

Конечно, Нонна не спала и, честное слово, выглядела так, словно только что выкупалась в живой воде. Улыбка, с которой она открыла дверь, была милой и предупредительной, кофе, который она подала, был сварен не хуже, чем это делал сам Алексей, и снимки она разглядывала с не меньшим интересом, чем отец, как будто и не сидела три часа назад за просмотровым стендом. Впрочем, за этот интерес Алексей теперь был ей благодарен. Ведь он тоже разглядывал «добычу» с особым удовольствием, тем более что многие отпечатки видел впервые: там, в Дубне, положился на лаборанток. Они привыкли отыскивать ту или иную траекторию частицы среди тысячи снимков даже и не по эталону, а всего лишь по теоретическому расчету, по возможному углу рождения или рассеивания…

Добыча была действительна велика. И по горящим глазам Михаила Борисовича было понятно, что он не только доволен, но и сидит за этими снимками что-то такое, что еще невидимо Алексею. Но о том, что он там, в дали дальней видит, Михаил Борисович молчал.

Они совместно пронумеровали экспозицию, отобрали самое «доказательное», и Михаил Борисович, взглянув на часы, воскликнул:

— Пора! Пора в институт! А вы, Алексей Фаддеевич, отдыхайте! Можете отдыхать хоть день, хоть два… — Трех дней он уже не предлагал.

Но едва отец ушел, Нонна утомленно зевнула, и, хотя Алексей был убежден, что она сделала это нарочно, ему пришлось распрощаться.

Он вернулся домой. Теперь он мог отсыпаться хоть двое суток. Но сон его был коротким и беспокойным.

А давно ли ему думалось, что нет ничего лучше покоя! Весь этот месяц он спал урывками; засыпал мгновенно; мог упасть на продавленный диван в своей институтской клетушке и словно провалиться; мог задремать на заседании, особенно если ораторствовали велеречивый Кроха или Подобнов, но сегодня ему не было ни сна, ни покоя.

Алексей вертелся на своем диване-кровати, курил, думал. Итак, работа завершена…

В полдень, махнув рукой на отдых, он пошел в институт.

Он не удивился, увидав в вестибюле Чудакова и Коваля; эти успели выспаться. Но возле большого зеркала стояла Нонна. И все четверо, не сговариваясь, пошли в клетушку Чудакова.

Михаила Борисовича в институте не было. Нонна сказала, что он подвез ее и поехал в академию.

Чудаков многозначительно взглянул на Алексея, но ничего не сказал. И немедленно углубился в снимки, привезенные из Дубны.

После недолгих споров отобрали самые эффектные и устроили из них тут же, в кабинете Чудакова, что-то вроде выставки, развесив снимки на все четыре стены.

Нонна, рассмотрев экспозицию, произнесла свой высокий приговор:

— Великолепно! Алеша, вы заслужили награду!

Слова ее прозвучали так многозначительно, что не только Алексей, но и Чудаков с Валькой вытаращили на нее глаза. А Нонна, отвернувшись от них, раскрыла свою сумку и что-то доставала оттуда.

— Бутылка коньяку, чесс-слово! — догадался Коваль. — Ох, и нагорит нам, если мы ее тут раздавим на радостях!

— Коробка шоколадных конфет! Для маленьких детей и старых пенсионеров! — поддразнил Ярослав.

То, что Нонна вытащила наконец из своей новомодной, похожей на дорожный саквояж сумки, было завернуто в пергаментную бумагу и оплетено во всех направлениях шелковой лентой. Внешне это действительно было похоже на большую бутылку, и Валька, прищурив глаз и чмокнув толстыми губами, определил:

— Кварта виски или большая бутылка венгерского бренди!

У Алексея вдруг часто-часто забилось сердце. Вспомнилось что-то давнее, даже прекрасное, и в то же время горькое, но он не мог еще понять, что же это захлестывает его, какая горечь и боль могут слиться так, что начинает ныть душа и трудно вымолвить слово. Ярка переводил взгляд с Нонны на Алексея, но молчал. Он, кажется, сообразил, что им обоим не до шуток. И вдруг наступил на ногу Вальке, так что тот замолк с открытым ртом, не выговорив очередной веселой догадки.

Нонна медленно сняла ленту, развернула бумагу и поставила на стол перед Алексеем бронзовую статуэтку.

— Это вам, Алеша! — тихо произнесла она.

И ни слова о том, что когда-то уже дарила эту вещь другому. И ни напоминания о том, что когда-то Алексей уже просил подарить ему эту статуэтку, что тогда она была ему нужнее. Она предпочла другого. Сейчас тот мертв, но богиня Победы жива, и вот она стоит перед Алексеем, символизируя его победу…

А может быть, она стоит на столе как переходящий приз? Мертвый не мог унести ее с собой туда, куда он ушел, победив однажды и все же потерпев поражение, И вот приз передают другому.

Нет, ты не можешь думать так плохо. Это знак. Это символ. Ника не может нести на своих крыльях ничего дурного. И Нонна думает о тебе лучше, чем ты о ней.

Он еще ничего не успел сказать, как Валька схватил статуэтку и принялся разглядывать, вертя так и этак, и от живой теплоты его рук бронза светилась все богаче и выразительнее.

— Какая чудесная вещь! — воскликнул он.

Действительно, в его руках статуэтка стала матовой, теплой, словно оживала: вот-вот затрепещут крылья и Ника взлетит с Валькиной руки, чтобы опуститься на другую протянутую руку. И верно: чуть встрепенув крыльями, она перелетела на руку Ярослава.

Ярослав рассматривал Нику задумчиво, сосредоточенно, будто надеялся прочитать что-то в ее позе, в ее трепетном, готовом к полету, кратком движении, и, когда поставил статуэтку на ладонь, Алексею внезапно показалось, что Ника и в самом деле отрывается от постамента, и он нечаянно потянулся к ней, чтобы удержать. Ярка внимательно взглянул на него и передал статуэтку, потом покосился умным глазом на Нонну и молча отошел от стола, найдя себе дело: поправить фотографию, которая спокойно висела на стене.

— Спасибо! — тихо вымолвил Алексей.

— Вы давно заслужили ее! — ответила Нонна и медленно вышла из комнаты.

— Алеша, за что Нонна так тебя отличила? — спросил неугомонный Валька.

— Он заслужил эту награду! — суховато, но твердо остановил его Ярослав. И через мгновение: — Но где я мог ее видеть, эту Нику?

— По-моему, она стояла у Нонны в комнате, когда мы еще были студентами, — неловко ответил Алексей.

— Нет, не там… — Он задумался, глаза устремились куда-то за пределы комнаты, словно усилием воли он сделал стены прозрачными. — А, вспомнил! У Бахтиярова, в номере гостиницы. Он пригласил меня как-то перед отъездом в Ленинград, уговаривал перейти к нему на строительство… — Он взглянул острыми своими глазами на Алексея, но тот молчал.

«Не буду же я рассказывать тебе, как однажды Нонна обидела меня. Я несу это в себе один. Но если ты подумаешь, что это и на самом деле переходящий приз, я верну его Нонне. Пусть ищет достойнейшего…»

Ярослав бросил притворную возню с фотографиями, вернулся к столу и, не отрывая взгляда от Алексея, сердито сказал:

— Если ты вздумаешь вернуть подарок Нонне, я перестану с тобой разговаривать. Я вижу, о чем ты думаешь! А ты понимаешь, что вместе с этой статуэткой она вручила тебе все неисполненные мечты и надежды Бахтиярова? И не мне рассказывать, кто такой был Бахтияров!

— Бахтияров? Реакторщик? Это был каменный мужик! — невпопад брякнул Коваль. — Мне его ребята говорили…

— Валя! — мягко остановил его Чудаков. — Мы ведь так и не сняли с позиции счетчики Черенкова. А там Кроха собирался стрелять по ниобию…

— Будет сделано! — Валька шутя взял под козырек. Но все смотрел непонимающими глазами на обоих: ни дать ни взять щенок, столкнувшийся с непонятным миром. Алексей молча завернул статуэтку в бумагу.

Коваль пошел на ускоритель, сказал: «Похвастаться» — но Чудаков знал: поблагодарить добровольных помощников. Когда бы еще Чудаков с Валентином поймали эти сверхновые звезды, если бы не добровольцы, вместе с ними налаживавшие аппаратуру, дежурившие возле нее, волновавшиеся вместе с ними. И Чудаков спокойно ждал первых посетителей своей необычной выставки.

Сначала пришли наладчики, монтажники, вакуумщики из «преисподней». Им так редко удавалось увидеть результаты своей работы! А Коваль на сей раз не пожалел слов.

И сейчас они задумчиво стояли вдоль стен, медленно переходили от снимка к снимку, ища самые затейливые, внимательно всматривались в странные рисунки взрывающихся анти-ро-мезонных звезд, как будто наблюдали рождение новых миров.

Потом пришли вычислители: этих взбудоражила Нонна. До сих пор им не было никакого дела до того, что́ вычисляют теоретики и экспериментаторы на их машинах. С равным достоинством они вручали ответы машин и водопроводчикам, рассчитывавшим систему водоснабжения новых районов столицы, и автотранспортникам, решавшим проблему встречных перевозок, и строителям космических кораблей, уточнявшим трассу полета ракеты к Венере… Вычислительный отдел выполнял сотни разных заданий, и все они были одинаково важны. Но сегодня они пришли в полном составе, потому что им тоже хотелось увидеть загадочные частицы антивещества, послушать, что говорят самые заядлые фантасты института о других мирах, которые могут состоять целиком из этого самого антивещества, и что произойдет, если наш мир и тот, другой — антимир — сблизятся между собою…

— Аннигиляция!

— Взрыв!

— Взаимное уничтожение!

— Перестаньте пророчествовать! — воскликнул Алексей. — Еще испугаете кого-нибудь из начальства!

Но его и на самом деле раздражала эта сенсация. Посетители «выставки» мешали работать, а Михаил Борисович уже объявился в институте и немедленно разыскал Алексея по телефону: надо было срочно написать статью об открытии, оснастив ее всеми необходимыми теоретическими выкладками. Михаил Борисович уже не упоминал даже об одном дне отдыха. Теоретические расчеты должны быть готовы к среде.

А Алексею еще надо посоветоваться с Чудаковым: о чем можно говорить, а что пока придержать. И Алексей готов был выгнать зрителей. Но слух о «выставке» распространялся, и им, авторам, уже невозможно было сбежать от своей затеи.

Неожиданно пришли теоретики, предводимые Крохой и Подобновым. Анчарова не было. Кроха долго разглядывал снимки, потом мрачно сказал:

— Папа римский должен прислать благодарность нашим открывателям!

Коваль, чистосердечнее всех наслаждавшийся эффектом «выставки», ошарашенно спросил:

— Почему папа римский? За что?

— А как же, наши советские физики — Чудаков и Горячев — наконец ясно указали, где находится местожительство господа бога и где помещается рай. В антимире!

Послышался смех. Но Кроха не смеялся. Не смеялся и Подобнов. Они оглядели всех презрительным взглядом, как будто заранее сговорились, как им действовать, и торжественно вышли…

— Ну, теперь они нам выдадут за идеалистические концепции в физике! — с некоторой досадой сказал Чудаков. Он, кажется, уже сожалел, что вздумал дразнить гусей.

Коваль немедленно позлорадствовал:

— Вполне бетонно! Запретят произносить такие слова, как «антивещество», «античастицы», «антимир», и будь здоров! И никаких тебе больше снимков! Получишь только один: кающегося грешника в разодранном рубище и с посыпанной пеплом главой. Это когда ты придешь к Крохе признавать свои ошибки. Уж этот-то снимок я сделаю «на отлично»!

Чудаков с недоброй усмешкой подумал, что Коваль даже и не представляет, как быстро могут сбыться его пророчества. Валентин может и позлорадствовать и поиздеваться над Крохой. Но он никогда не полезет в драку. И с одинаковым усердием будет готовить и проводить эксперименты и по точным выкладкам Алексея, и по шатким предположениям Крохмалева. Кроха, наверно, уже сидит у Михаила Борисовича и доказывает ему свои евангельские истины…

В это время снова вошла Нонна.

Она оглядела нередеющую толпу зрителей и невинно сказала:

— А мне показалось, что обеденный перерыв окончился!

Сконфуженные посетители попятились к выходу.

Когда последний из них осторожно закрыл за собой дверь, Нонна произнесла совсем другим тоном:

— Ну, мальчики, кажется, мы напрасно поторопились с этим праздником!

— А что случилось? — недоверчиво спросил Чудаков.

— Я зашла к отцу, чтобы взять ключ от машины, и застала там Крохмалева и Подобнова. Кроха пустил в ход все: идеализм, разрушение основных законов диалектического материализма, солипсизм и еще какие-то слова, которые я могла бы понять только с философским словарем в руках. Одним словом, ощущение такое, как если бы мы открыли выставку картин, не состоя членами МОССХ. Знаете, как пишут бесталанные художники о таких выставках: «Кто разрешил?», «На каком основании?». Крохмалев вспомнил и о том, что теоретических обоснований феномена еще нет, а выставка уже есть… Отец проворчал что-то о том, что дал задание Горячеву к среде сдать статью со всеми формулами, и тут я сбежала. Алеша, где эта ваша статья?

Она подошла к столу и оглядела разбросанные бумаги. Алексей неловко прикрыл исчерканный лист газетой.

— Уже начали? — Она небрежно отбросила газету и просмотрела наброски статьи. — Боже мой, какой деревянный язык! Почему вы, товарищи ученые, не умеете писать по-русски? Надо же сочинить такое: «Спонтанное деление лябильных частиц…»

— Это не любовное письмо! — сурово сказал Алексей, отбирая черновики.

— А разве вы умеете сочинять любовные письма? — невинно спросила она. — Я что-то не помню за вами такого греха…

— Бросьте вы перешучиваться! — сердито приказал Чудаков. — Валентин, снимай выставку! А ты, Алексей, успеешь к среде?

— Конечно, нет!

— Ну, так и не торопись! Мы же не имеем еще полной информации о том, что у них горит? Пока ты будешь сочинять статью в том духе, как нравится Нонне, мы с нею успеем кое-что разузнать… Вы мне поможете, Нонна? — прямо спросил он. — И — о, чудо! — эта своенравная, упрямая женщина покорно сказала:

— Попробую!

После этого Алексею ничего больше не оставалось, как забрать черновики и подняться к себе. Нонна, Коваль и Чудаков остались совещаться.

Алексей просто-напросто забыл об их заговоре. Тем более что во вторник он статью не закончил и в среду тоже.

Ему почему-то перестали нравиться сложноподчиненные предложения, в которых на одно русское слово приходилось полдесятка иностранных, а формулы, обильно уснащавшие статью, не казались доходчивыми. И он усердно вычерчивал фразу за фразой и придумывал новые, хотя эти новые, в сущности, ничем не отличались от зачеркнутых.

Михаил Борисович звонил по три раза в день. В среду он окончательно рассердился.

— Что вы там делаете? — раздраженно спросил он.

— Читаю словарь Ушакова.

— Оставьте ваши шутки, Алексей Фаддеевич!

— Мне не до шуток! Просто хотелось, чтобы статья была понятной!

— Вы же не детский писатель, а ученый!

— Хорошо! — устало ответил он.

После этого сочинение пошло быстрее. В самом деле, он пишет не для детей! А если дети захотят понять, чем он занимается, пусть окончат физический факультет университета. Хотя и окончившие не всегда понимают друг друга. Вот, например, Крохмалев и Подобнов…

Мысли о Крохмалеве и Подобнове не очень помогали писать, но все-таки в четверг перед концом работы он уже был в вычислительном отделе, у Нонны, своего редактора.

21. ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ПРАЗДНИКУ

Нонна встретила его на пороге: собиралась уходить. Алексей окинул ее рассеянным взглядом — платье серебристого цвета, модные туфельки, тоже серебряные, пышно взбитые волосы — и удивленно сказал:

— А вы сегодня очень хороши!

— Да что вы? — Она усмехнулась. — А мне казалось, что наши молодые ученые видят красоту только в одном существе женского рода — физике.

— Ну, не совсем так. Некоторые даже женятся! — не очень ловко парировал он.

Ему было трудно разговаривать с Нонной. Нонна постоянно менялась. Во время опытов она показала себя прекрасным товарищем и держалась свободно. Ей очень подходила роль помощника, весьма чутко реагирующего на все перемены в настроении и обстановке, умеющего принять шутку, когда ты в состоянии пошутить, подбадривающего, если тобой овладевает уныние. По-видимому, этой черте характера она научилась у Бахтиярова: экспериментаторы постоянно переходят от надежды к отчаянию, а Бахтияров был руководителем очень большого эксперимента и уж, наверное, отвечал на все перемены в настроении своих помощников с чуткостью музыкального инструмента. Вот она и научилась быть доброй, скромной, сильной, научилась верить в победу или хотя бы показывать, что верит в нее.

Но сейчас в этом серебряном одеянии Алексей ее не узнавал. Так и казалось, что за каждым ее словом стоит другой смысл. А может, он снова подпадает под ее власть? «Ну, уж этого-то не будет!» — подумал он.

Они вышли из института. И тут Алексей заметил, что все мужчины, идущие навстречу, внимательно оглядывают Нонну и оборачиваются ей вслед. А женщины, мгновенно оценив Нонну, переводят глаза на него самого, и во взглядах их сквозит удивление: кто, мол, ты такой при ней?

И еще больше рассердился. Теперь уже на себя. Худой, узкоплечий, с утомленным лицом, в самом деле, какой же он спутник для этой надменной красивой женщины, отлично сознающей свою привлекательность? Он искоса посмотрел на спутницу и вспомнил, как сам был готов гнаться за нею хоть на край света…

Алексей даже обрадовался, когда они дошли до знакомого дома. Он и теперь редко заглядывал сюда… Но то, что он сейчас войдет в этот дом, совсем не повторение пройденного. Больше никаких страданий! Он будет насмешливым и равнодушным… И посмотрел на Нонну, возившуюся с ключом, с некоторым подозрением: зачем она пригласила его? Прочитать статью можно было и в институте…

— Ужинать мы пойдем позже в ближайший ресторан. Все наше хозяйство на даче. А пока давайте вашу рукопись! — приказала Нонна.

И Алексей, только что клявшийся быть с нею насмешливым и равнодушным, торопливо (слишком торопливо!) вынул из папки свою работу.

— Не дышите мне в затылок, пока я стану изучать ваше гениальное произведение, я этого не люблю! — строго предупредила она. — Лучше всего садитесь на диван, оттуда вы не сможете подсматривать за мной и считать страницы.

Он послушно уселся на диван. С этой позиции он видел ее только в профиль. И опять забыл все свои обещания.

Вот Нонна поджала губы (какую же я напорол там чепуху?), вот рука ее потянулась за карандашом, (а ведь она обещала ничего не трогать!), вот она вычеркнула что-то и надписала меж строк (надо тотчас же встать, взять рукопись и уйти!).

Но уйти он не мог. И сидел, как казнимый.

— А хоть половину ваших формул нельзя вычеркнуть? — невинно спросила Нонна.

— Вы с ума сошли! — встревоженно закричал Алексей.

Ее карандаш опять забегал по бумаге.

— Подумать только, все ученые мира специально учатся писать популярные статьи, а наши — чем темнее, тем лучше! — скучным голосом сказала она. — Неужели вы в состоянии читать то, что пишет Кроха?

— Кроха давно ничего не пишет, он только подписывает. А авторы подписанных им работ иногда высказывают оригинальные мысли.

— А эту работу он тоже подпишет?

— Только через мой труп!

— Тогда мне скоро придется проливать слезы.

— Вы можете обойтись без насмешек? — вскипел он.

Нонна подняла глаза от листа, задумчиво посмотрела на него, сказала даже как бы с материнским участием:

— Боже мой, какой же вы еще несмышленыш, Алеша! Недаром Кроха называет вас «дитя природы»!

Им внезапно овладела подозрительность, почти такая же, которую он так не любил в Чудакове. Ярослав всегда жаждал полной информации. Но мир, в котором существуют Кроха и Подобнов, опасен, если не знаешь, чего от них ждать. И требовательно спросил:

— Что вы знаете о намерениях Крохмалева?

— Разве дело в Крохе? — с оттенком усталости и недовольства в голосе сказала она. — Кроха так испугался ваших анти-ро-мезонов, что написал бы донос, если бы знал, куда писать. В святую инквизицию? Но она под рукою папы римского! — совсем словами Крохи и с его интонацией произнесла Нонна. И вдруг словно испугалась чего-то. Во всяком случае, заговорила о другом и чересчур взволнованно: — А вы знаете, Алеша, я даже не ожидала, что вы можете написать так ясно и отчетливо! И ведь всего каких-то шесть страничек! Если бы не формулы, которые торчат, как частокол, чтобы любопытный прохожий не пробрался в ваш сад красноречия, такую статью поняли бы и дети!

«Дались им эти дети!» — со злостью подумал он. Но было ясно: больше она ничего не скажет о Крохе, если даже и знает что-то еще.

Между тем Нонна аккуратно сколола листы и подала рукопись автору. Он машинально заглянул на ту страницу, где она что-то черкала. Смотри, пожалуйста, прирожденный редактор — ухитрилась так сократить, что слов стало меньше, а мыслей больше!

— А сейчас ужинать! — с удовольствием пропела Нонна. Она торопливо покинула Алексея, и он снова подумал: «Боится, что я вернусь к разговору о ее предостережении. Но что может предпринять Кроха?»

Думать за Кроху он не умел. Существуют такие люди, от которых можно ждать чего угодно, но думать за них? Да пропади они пропадом! Это Чудаков умеет представлять их мысли и даже предугадывать поступки, так пусть он этим и занимается! А у Алексея достаточно своих хлопот…

И сразу стало легче жить. Вот сейчас они пойдут в ресторан, поужинают, может быть, даже потанцуют. Неужели, он не заслужил отдыха? А неприятности, если они предназначены, придут своим чередом.

Он спрятал статью в портфель и закрыл замок. И этот металлический щелчок как будто начисто отгородил его от всех тревог. Конечно, выпускать джина из бутылки опасно, но если ты можешь загнать его туда обратно…

Вошла Нонна, ставшая словно еще красивей, и он чуть не забыл свой портфель на диване. Но она успела превратиться в такого заботливого товарища, что тут же напомнила о том, что ждет ротозеев, теряющих важные, пусть и не совсем официальные документы. Он прижал портфель к груди, хотя, честно говоря, не портфель хотелось ему прижимать сейчас, и вежливо пропустил очаровательную спутницу вперед, в дверь, которая закрылась с тем же металлическим щелканьем, которое как будто начисто отгораживало их обоих от всяческих забот и неприятных мыслей.

— В «Южный»? — спросил он, выйдя из подъезда.

— Ну что вы, Алеша, в такую-то жару? Поедемте в Химки!

Он подумал было о том, что до зарплаты еще далеко, но вспомнил, что Аннушка Чудакова как-то умеет беречь деньги, у нее всегда можно занять, и торопливо помахал рукой свободному такси.

А потом стало еще проще и легче.

Машина шла по летнему опустевшему городу, все светофоры от Ленинского проспекта до Ленинградского весело моргали зелеными огоньками, пожилой задумчивый шофер, лицо которого Алексей видел в смотровом зеркальце, был занят только машиной и ее бегом, Нонна болтала без умолку, и все будущее показалось праздничным и радостным.

— А знаете, Алеша, — вдруг сказала Нонна, — в вашей последней работе мне видится основа будущей докторской диссертации…

Переход от разговора о погоде, опустевшей Москве, летних модах и серебряных босоножках, которые Нонна увидела в витрине на улице Горького, к далекому будущему — иначе Алексей свою диссертацию на соискание докторской степени и не представлял — был столь неожиданным, что он даже запнулся на очередном легковесном слове и с удивлением посмотрел на очаровательную спутницу.

— Что это вам взбрело в голову?

— Старый опыт! — вздохнула она, и Алексей с удивлением почувствовал новый укол в сердце. Но не торопил ее, ждал. И она с грустью продолжила: — Я два года уговаривала Бахтиярова записать свои мысли, а ему все время было некогда. Нет, нет, Алеша, — она заговорила быстрее, по-видимому, поняла, что задела его, но остановиться уже не могла или не захотела, — я не собираюсь быть вашей музой, просто подумала, что умные мысли нуждаются в систематизации, что их надо распространять, а вы все держите в голове. Ведь думаете же вы о загадках микромира?

Алексей даже вздрогнул, так много было в ее словах от Бахтиярова. Ведь это Бахтияров сказал ему когда-то, что странный микромир элементарных частиц больше всего похож на великий мир Галактик. И Алексей не мог бы поклясться, что не думает об этом. Больше того, в его письменном столе лежат наброски будущей работы, которая носит довольно дерзкое название: «К теории микрочастиц». Ведь такое название предупреждает, что еще будет создана и сама теория! Но кто мог сказать об этой тайной мечте Нонне? Догадалась сама? Сколько же мыслей тогда таится за этим высоким белым лбом!

Она как будто заметила, что нарушила добродушное спокойствие Алексея, тронула его за плечо, бросив безразличным тоном:

— Смотрите, уже видно водохранилище!

Но даже за этим безразличием чувствовалась настороженность: сказано нечто важное, дан совет, как же ты отнесешься к нему?

Он скосил глаза налево, где сквозь прозелень парка засверкали голубые зеркала воды, а тут шофер сделал широкий круг, вогнал машину, как пушечное ядро, в зеленый тоннель, и вот уже вода приблизилась, дохнула прохладой в лицо, можно ничего не отвечать на высказанный или просто задуманный вопрос.

А между тем ответить хотелось. Более того, хотелось посоветоваться. Вот уж чего Алексей никогда бы не подумал, что ему захочется говорить о своих делах и замыслах с женщиной.

С Верой было проще. Она приходила, едва он заикался о том, что хотел бы увидеть ее. А потом сразу начиналось нечто такое, что он видел у Ярослава Чудакова, когда приходил к нему незваным, проще сказать, в неурочный час. Аннушка мыла, чистила, «пылесосила» квартиру, мыла сына или стирала белье, выходила с мокрыми, покрасневшими руками, весьма озабоченная, говорила что-нибудь вроде: «Алеша, пройди в кабинет!» — или: «Алеша, посиди на кухне, там на столе газеты лежат!» — а сама возвращалась к своим делам. И с ней некогда было болтать о пустяках, а еще труднее было бы говорить о серьезном. Другое дело, что она всегда все знала о делах Ярослава, а следовательно, и Алексея. Тут уж, как предполагал Алексей, срабатывала обычная телепатия, связывающая мужа и жену. Аннушке, вероятно, было достаточно увидеть Ярослава хмурым или веселым, чтобы понять, как идут дела в лаборатории.

Вера в глубины психологии Алексея и не пыталась проникать. Она довольствовалась тем, что могла пришить оторванную пуговицу, приготовить обед, обязательно вкусный, по тому самому совету, какой был распространен в уютных семьях: «Мужчин надо кормить!» — остальное ее не касалось. А может быть, именно «остальное» и является главным? Вот застыл же ты, Алеша, от удивления, услышав те самые слова, что бормочешь, укладываясь в постель… И услышал их от Нонны, которая, как тебе кажется, столь же далека от тебя, как Луна или Солнце от Земли. Почему же ты молчишь?

Шофер затормозил у здания речного вокзала. Отраженный водой и многократно усиленный ливень света хлынул в машину сквозь распахнутую дверь. Алексей помог Нонне выйти и огляделся.

Никогда и ни на что не хватает времени! Сколько лет прошло с того дня, что ты был здесь? А ведь увидеть в Москве это чудо воды и света, эти белые пароходы, эти глиссеры, стремительно мчащиеся наперерез всему водному простору, эти многовесельные гоночные лодки, эти байдарки, эти индейские пироги, катамараны с двойными днищами, — все это само по себе чудо! И как правильно поступила Нонна, что увезла тебя из города, от скучного пыльного пейзажа, от машинной гари на улицах, которая мешает дышать, сюда, в прелесть воды и света. Надо бы поблагодарить ее, но она, прямая, стройная, вся в серебряном, с недоумением смотрит на тебя и, кажется, вдруг понимает, чем ты очарован, и тоже смотрит на светлую воду и светлое небо, потом касается плечом твоего плеча и тихо произносит:

— И правда, Алеша, очень красиво!

И то, что она вдруг прочитала твои мысли, тоже прекрасно.

Но вот она взяла Алексея под руку и пошла по широким ступеням речного вокзала на террасу ресторана. И держалась она так, словно дарила ему все, что видела вокруг.

Похоже, что и другие думали точно так же или наделяли Нонну правом одарять всех и каждого. Мгновенно вырос из-под земли официант, очистил столик и передвинул его в тень, но так, чтобы «гостям» была видна вода и лодки на ней, отошел и вернулся уже вдвоем, и этот второй нес сетчатый черпак, а в черпаке трепыхалось несколько рыбин.

— Какую изволите выбрать? — спросил официант у Нонны, и та указала пальцем на шевелящееся серебро, ответив коротко:

— Эту и эту!

Она принимала все как должное, но в то же время и подыгрывала немножко, как, наверно, тут было принято, это ведь только Алексей всегда и все принимал всерьез. И верно, отпустив официанта, она пошутила:

— Сейчас он отпустит этих рыб в водохранилище, а нам поджарит тех, что еще вчера уснули.

— К чему же тогда этот спектакль? — недовольно заметил Алексей. Ему понравился весь процесс выбора трепещущей рыбы, которую тут же понесут жарить, и он не хотел быть так глупо обманутым.

— А чтобы было интереснее, — усмехнулась она. — Впрочем, мы имеем право пройти на кухню и проследить, чтобы нам зажарили именно этих красивых рыбок. Многие опытные гастрономы так и делают.

Алексей немного успокоился и идти на кухню не захотел. Да и официант опять объявился у столика, испрашивая, что пожелают «гости» выпить, какие выберут закуски, и опять оказалось, что Нонна справляется с ним куда лучше, чем Алексей. И Алексею осталось только сидеть и следить за их игрой, в которой оба они были словно бы заговорщиками против него, потому что говорили какие-то малопонятные слова о льде, соковыжималке, лимонах, потом официант опять исчез, а вернувшись, принялся сотворять какое-то чудо. На столике перед ними появилось серебряное ведерко со льдом, и во льду была упрятана бутылка белого сухого вина, а у Нонны в руках — хрустальная вазочка странной формы, с остроугольной шишечкой сверху и углублением под нею, и Нонна принялась выдавливать сок из разрезанных пополам лимонов, смешивать этот сок с минеральной водой и сдабривать сахарной пудрой, и появилось питье, от которого у Алексея застряло в горле и почему-то захотелось беспричинно улыбаться, говорить веселые слова, шутить и просто радоваться жизни.

— Где вы научились всем этим премудростям? — неосторожно спросил он и вдруг осекся: лицо Нонны сразу изменилось, словно попало в тень. И голос, когда она заговорила, был грустным:

— Ах, Алеша, иногда нам было очень весело, и мы любили вот так поехать в ресторан и посидеть вдвоем…

На этот раз она никак не назвала Бахтиярова, но это именно его тень затемнила ее лицо, и хотя она силилась снова улыбнуться, это ей долго не удавалось. А Алексей смятенно думал, что сам нарушил тот веселый покой, в котором она только что жила.

Но она все-таки совладала с собой и снова задала тот самый вопрос, который показался ему странным: а нет ли зерна будущей докторской диссертации в его статье? И по тому, как она оперлась щекой на ладонь, Алексей понял: умолчать ему не удастся.

А может, и не надо молчать?

И он заговорил. Сначала сбивчиво, неловко, потом все спокойнее и увереннее, как будто перед ним сидела не Нонна, а, скажем, Чудаков или Валька Коваль. Впрочем, куда им, Чудакову или Вальке, до такой слушательницы! Они принялись бы перебивать, оспаривать, издеваться. Им захотелось бы внушить Алексею свои мысли, пусть даже только что придуманные, еще и не обкатанные, набросанные просто так, вчерне. А Нонна словно вся превратилась в слух, даже глаза расширились, она уже никого и ничего не видит; это Алексей замечает краем глаза официанта у соседнего столика, никак не решающегося перебить их разговор вопросом: «Не пора ли подавать рыбу?»

Да, Нонна правильно угадала ту идею, которая ляжет в основу его будущей теории. А родилась эта идея еще во время тех давних попыток решить проблему «множественности частиц ядра», с которой началась научная работа Алексея в лаборатории Михаила Борисовича Красова. Теперь Алексей все более решительно подходил к выводу, что надо отказаться от попытки выделять какие-то «элементарные» частицы, из которых можно сконструировать другие, «неэлементарные» частицы. Все микрочастицы нужно признать одинаково «элементарными» и равноправно ввести их в математическую схему будущей теории. Только этим путем можно прийти к правильному динамическому уравнению, которое решит основную проблему теории — вычисление спектра масс микрочастиц. И, что было уже совсем неожиданно для Нонны, он утверждал, что вся проблема начинается и, по сути, кончается на объяснении факта существования всего двух давно известных частиц — электрона и протона. Именно эти, казалось бы, хорошо всем известные и отнюдь не «странные» частицы таят в себе основную загадку квантовой теории микрочастиц. Вот именно эту загадку Алексей должен решить в ближайшее время, и это будет уже не зерно, а богатая жатва…

Но вот Нонна забарабанила пальцами по столу, порывисто откинулась на спинку стула, и официант принял это как сигнал подавать горячее, но она даже и не взглянула на запеченную в сметане рыбу, глаза ее были устремлены куда-то далеко, за Алексея, может быть, в будущее.

И заговорила она задумчиво, спокойно, как будто давным-давно продумала и решила для себя все только что выложенное Алексеем, и там, где для него сталкивались неясности и сомнения, для нее был твердый фундамент, на котором уже пора ставить памятник открывателю.

— Если вам удастся решить поставленную вами задачу, Алеша, вы окажетесь в первом ряду строителей новой науки. И я очень рада, что угадала в вас именно такого человека. Конечно, кому много дано, с того много и спросится, но вы нашли, что отдать людям…

— Рыбка-с, извините, стынет-с… — жалобно проговорил официант от соседнего столика, не осмеливаясь ни подойти, ни покинуть их совсем.

— А ведь верно, Алеша! — оживилась Нонна. — Стынет-с! — весело повторила она слово официанта. — А какая чудная рыбка! Приступим? — с лихостью завзятого ресторанного завсегдатая воскликнула она и сама разлила коньяк в рюмки. — Ну, Алеша, за ваше будущее! За новую теорию микрочастиц! — И так же лихо выпила рюмку.

И Алексей повторил за нею: «За новую теорию!» — с неким даже суеверием, а потом опрокинул рюмку. И рыбка оказалась весьма горячей и вкусной, а от воды с лимонным соком, которой он запил коньяк, в горле опять застреляло, и утраченное было равновесие вернулось к ним, все стало веселым, приятным, милым.

Что же все-таки изменилось в ней за эти годы отсутствия? А все! Решительно все! В давние времена, когда Алексей готов был бросить к ее ногам даже сердце, и не то чтобы фигурально, на словах, а рад был бы умереть для нее и за нее, она была всего еще неоперившимся птенцом, всего лишь «гадким утенком». Понадобились годы беззаветного чувства, тяжесть страшной утраты, покорной памяти по умершему и перестройка всей своей жизни ради этой памяти, чтобы из «гадкого утенка» выросла царевна-лебедь. И все это сделал с нею не Алеша, а другой. А может быть, Алеша и не смог бы ничего сделать для того, чтобы появилась на свет эта царевна-лебедь? Чем он тогда располагал? Ни сил, ни знания, ни опыта, какой приходит только в результате жизненных бурь, у него не было. Это сейчас он умудрен опытом и мог бы, наверно, в чем-то повлиять даже на Нонну, но и то ему хочется, чтобы все шло само по себе, пусть уж лучше Нонна влияет на него. Тут он усмехнулся этой каверзной мыслишке, а Нонна, заметив, что он повеселел, снова налила его рюмку.

— Ну что же, Алеша, за наши победы!

— А если дороги к победе окажутся перекрытыми? — спросил он.

— Подложим мины и взорвем все преграды! — дерзко заключила Нонна. — Я согласна быть вашим минером…

— Только будьте осторожнее! — предупредил Алексей. — Минер ошибается только раз в жизни, как говорят военные.

Он нечаянно вспомнил, что завтра или послезавтра придется положить статью об анти-ро-мезонах пред светлые очи Михаила Борисовича, и снова было нахмурился. Но Нонна следила за ним, сразу воскликнула:

— Завтрашние заботы оставим на завтра!

Он опять подивился, как быстро и точно угадывает Нонна его настроение, но от души поблагодарил за добрую поддержку. Действительно, куда приятнее есть вкусную рыбу и не думать о завтрашнем дне.

Из зала сквозь открытые двери послышалась джазовая музыка. Нонна подняла брови, прислушалась, спросила:

— Будем танцевать, Алеша?

Он вспомнил, как еще в ее доме предположил, что можно будет и потанцевать, и решительно отодвинул стул. Нонна поднялась, мягко прильнула к его плечу, и так, танцуя, они пошли навстречу музыке. Чудо все еще продолжалось.

22. ВЗРЫВ

В пятницу вечером перепечатанная на машинке статья лежала на столе у Михаила Борисовича. Вечер был яркий, солнечный, с зелеными тенями от деревьев под окном, с птичьим хором из институтского сада, с запахом горячего, политого водой асфальта. Лица друзей и знакомых, поздравлявших Алексея с окончанием его великолепной работы, были веселы. Что работа была великолепной, знали все. Он — тоже.

Михаил Борисович читал, то приближая бумагу к самому носу, то отставляя подальше, будто склевывал особо понравившиеся зерна, но даже эта манера чтения сейчас веселила Алексея. Другие статьи Михаил Борисович читал далеко не столь внимательно.

— Весомо! Весомо! Архифундаментально! — приговаривал Михаил Борисович, и Алексею стало казаться, что зря он послушался Нонну и выбросил почти половину статьи. Сколько бы он выслушал еще комплиментов!

Но вот Михаил Борисович дочитал до конца, откинулся в кресле, с веселым оживлением поглядел на Алексея и уже другим тоном сказал:

— Ну, молодец! Ну, удивили! — Теперь в его голосе сквозило подлинное изумление.

— Это ведь не только я, — скромно заметил Алексей.

— Ну уж не отпирайтесь! — живо подхватил Михаил Борисович. — Мысль острая, современная, живая! Нет, нет, фундаментально! Утерли нос всем! Я рассказывал вчера Ивану Александровичу о вашей новой работе, и, знаете, у него сразу появилась архиоригинальная мысль о практическом применении античастиц. Кстати, вам говорили, что в институте металлов ваши положительные ро-мезоны уже пытаются применить для поляризации металлов? Не слышали? Ну, так вот, с вас магарыч! — Он дурашливо потер руки, изображая продавца после хорошей сделки.

— Какой магарыч? За что?

— А с премии! За изобретение! Иван Александрович идеи нашего института задаром не отдает. И патент на использование ро-мезонов оформит, и премию изобретателю выбьет! Конечно, — тут он лукаво улыбнулся, — придется вам поделиться с авторами прибора, в котором ваши ро-мезоны будут использованы, но, думаю, профит будет немалый! Тем более что такой металл ждут создатели космических кораблей!

Ну и Михаил Борисович! Как точно он знает, чем и как покорить сотрудника! Еще в первые дни эксперимента, когда ро-мезоны потекли на установке выделенным потоком, Алексей подумал, что каждая такая частица сможет в будущем стать дополнительным креплением для любого атомного ядра. Но потом начались споры с Крохой, затем ро-мезоны словно бы исчезли из поля зрения института и его руководителей, а вот ведь Иван Александрович не забыл о них и уже увидел возможность практического их применения. И Михаил Борисович нашел самый нужный момент, чтобы порадовать открывателя…

Тут Алексей вдруг всполошился:

— Позвольте, Михаил Борисович, но что же практически могут дать античастицы, если они пока появляются чуть ли не через десять минут?

— Об этом вы можете не беспокоиться! — утешил его Михаил Борисович. — Есть ведь и такие атомы, в которых связи ослаблены. А уж из них античастицы потекут, как песок сквозь пальцы! Подсказать нужную мысль Иван Александрович умеет!

Алексей почувствовал, как лицо его расползается в неудержимой улыбке. Некстати, конечно, — ведь он пришел для важного разговора. Но признание заслуги для каждого человека праздник. Ведь теоретики, разрушая ядро атома, часто и не предполагают, какие выводы сделают из их опытов «смежники» — биохимики и физиохимики, космологи… И не так уж часто случается, что работа, законченная вчера, завтра окажется донельзя нужной другим… И он, не в силах пригасить улыбку, благодарно глядел на Михаила Борисовича, так кстати порадовавшего его.

— Как же мы будем подписывать ваш новый опус? — поинтересовался Михаил Борисович. Голос прозвучал обыденно, но именно эта обыденность и спугнула улыбку с лица Алексея. Он сам почувствовал, как напряглись все мышцы, словно лицо одеревенело. Начинается! А Михаил Борисович, словно и не примечая никаких перемен, тем же добродушно-обыденным тоном спросил: — Подпишем всем синклитом или у вас есть свои предложения? Я тут подготовил титульный лист для вашей статьи — завтра отправляем в набор! — Он говорил все оживленнее. — Иван Александрович решил включить для нашего отдела на сей раз зеленый свет: статья идет в номер, который уже сдан в типографию. Решили выбросить какую-то университетскую чепуху! Что нового могут они сделать без хорошего ускорителя? — Говоря все с большим оживлением, он отыскал на столе и положил перед Алексеем листок бумаги с названием статьи и списком авторов.

Алексею достаточно было одного взгляда, чтобы в мозгу отпечаталось и едва ли не навечно:

АНТИ-РО-МЕЗОНЫ СУЩЕСТВУЮТ

И чуть пониже — список:

Член-корреспондент АН КРАСОВ М. Б.

Кандидат ф.-м. наук ПОДОБНОВ С. М.

Кандидат ф.-м. наук КРОХМАЛЕВ С. С.

Кандидат ф.-м. наук ГОРЯЧЕВ А. Ф.

Кандидат ф.-м. наук ЧУДАКОВ Я. Я.

Ни имени Вальки Коваля, ни имени Нонны в списке не было.

А ведь Алексей своею рукой написал на черновике статьи их имена. Но не написал три первых имени.

Он почему-то вдруг отчетливо увидел статую Ники. Она улетала. Алексей даже почувствовал на лице трепет ее крыльев. Впрочем, может быть, это пахнуло ветром из раскрытого окна.

Так же непоследовательно вспомнил он Дубну, нелепое состязание с Тропининым, ночь в лаборатории Богатырева. И то, как тогда искренне хотел, чтобы все его добровольные помощники и помощницы были указаны хоть петитом на первой странице работы об античастицах. Этого не будет. Никогда! Будет другое: список, предъявленный ему Красовым.

А Красов здорово приготовился. Этот титульный лист он составил, наверно, еще до конца работы над античастицами. Это и понятно: Михаил Борисович всегда верил в «легкую» руку Алексея. Он сам говаривал, и даже не очень уж посмеиваясь, о своей вере. Так почему бы ему и не составить список авторов заранее? Ходить в «преисподнюю» ему было не нужно. А размышлять в свободные минуты о будущем так приятно!..

Алексей с трудом оторвал взгляд от бумаги и взглянул на Михаила Борисовича.

На лице Красова сияла привычная благодушная улыбка, однако глаза были холодные и смотрели пристально, словно гипнотизировали Алексея. Горячеву показалось, что он впервые видит эти глаза — такие знакомые — по-настоящему. Они оказались пронизывающими, чужими. Алексею даже стало вроде бы трудно дышать…

Какие-то слова были, кажется, готовы сорваться с языка, и Алексей знал, что они будут гневными. Но сил почему-то не хватало. Привычка к подчинению? Неуверенность?

В это время в кабинет вошла Нонна.

Она словно бы сразу оценила сцену, открывшуюся ей. Вот взгляд ее скользнул по листку, который держал перед собой Алексей, по его лицу — Алексею стало противно за самого себя, таким бессильным он, наверно, выглядел, — потом взглянула на отца. Михаил Борисович поморщился, но она этого, казалось, не заметила. Остановилась у стола, положила перед отцом ключ от квартиры.

— Ты опять забыл ключи, папа, а я, вероятно, из института сразу уеду на дачу. О, да я, кажется, попала на крестины? Поздравляю! — Она взяла рукопись Алексея, как будто до этого и не видала ее, подержала в руке, словно взвешивая, пошутила: — А дитя могло бы быть и посолиднее! Вон сколько у него нянюшек! — бросила рукопись на стол и забрала из негнущихся пальцев Алексея титульный лист.

Михаил Борисович небрежно сунул ключ в карман, но на дочь не взглянул, словно ждал, когда она уйдет.

Однако Нонна ничуть не смутилась. Небрежно опустившись в кресло напротив Алексея, она молча изучила листок и положила его на рукопись.

— Значит, руководство института убедило вас, Алексей Фаддеевич, что Крохмалев и Подобнов вполне достойны подписать вашу работу? — Фамилию отца она как будто и не заметила.

Нонна говорила невинно-шаловливо, словно превратилась в неразумного ребенка, знающего, однако ж, что устами младенцев глаголет истина. Говорила, переводя очаровательно-наивный взгляд с Алексея, который начал бледнеть, на отца, который медленно багровел. И вдруг, побледнев сама, теперь уже без притворного наивничанья, вскрикнула: «Папа, тебе плохо?» — зазвенела графином о стакан, подала воду отцу, а тот, с усилием сделав глоток, пробормотал:

— Ты когда-нибудь убьешь меня, Нонна!

Теперь она сидела, опустив глаза, смирная, но видно было, что ее не выгонишь. Разве только схватить в охапку и вышвырнуть. Хоть бы в окно. Оно, кстати, открыто.

Михаил Борисович покосился на Алексея. Теоретик сидел белый, губы у него дрожали.

Ах, негодяи! Держу пари, что они сговорились! Ах, наивненькие младенцы, которым в пору сидеть в инквизиторских креслах! Они сговорились, они предали тебя. Ну уж куда бы ни шло — этот размазня Алексей, «божий человек», но и она, твоя собственная дочь, предала тебя! А теперь сидит и жалеет бедного папочку, бросилась со стаканом воды, хотя только что готова была стрелять и целилась в сердце! А тут, видите ли, испугалась инфаркта!

Михаил Борисович вдохнул воздух. В ушах еще шумело, голова кружилась, но он уже видел все: вот этот размазня, вот дочь, предавшая отца! В общем, она никогда не считалась с его интересами. Они, конечно, сговорились!

Но глаза видят! И он видит их насквозь! Нет, такой невинной шалостью его не столкнешь и не уронишь! Мы еще повоюем, милая дочь!

Он откинулся в кресле, склонив голову набок, и заговорил властно, тяжело, отделяя слово от слова многозначительными паузами:

— В институте, молодые люди, действительно есть руководство! И, судя по общим успехам, неплохое! А вы к числу руководителей не принадлежите. Вы всего-навсего исполнители. Не спорю, возможно, отличные. Но это еще не дает вам права осуждать работу руководителей. Для этого есть люди повыше рангом…

— Папа! — мягко сказала Нонна.

— Нет, уж позволь мне договорить! — Он предостерегающе поднял руку. Глаза у него опять стали холодные и жесткие. — Эта работа принадлежит институту, а не отдельному физику. Она выполнена силами института, на машинах института, по общему институтскому плану. И руководству угодно, чтобы в числе авторов были названы Крохмалев и Подобнов. И я… ваш покорный слуга. А ниже можете называть кого угодно: Чудакова, Горячева или, скажем, Нонну Бахтиярову!

Нонна медленно встала и, словно слепая, прошла вдоль кабинета с вытянутыми руками, наткнулась на книжный шкаф, отодвинула стекло, вставленное вместо дверцы, и вытащила десятка два брошюр и оттисков. Так же медленно, неся легковесные эти книжки на вытянутых руках, она вернулась к столу и уронила их перед отцом.

— Значит, и эти книги писал не ты?

Михаил Борисович молчал, испуганно глядя на дочь. Только теперь Алексей вдруг понял, какая тяжесть легла с недавних пор на сердце Нонны. Слушая постоянные споры Алексея, Ярослава и Коваля о том, кто из руководства института подпишет новую работу, о которой она  т о ч н о  знала, что никто, кроме них самих, не шевельнул пальцем для осуществления этой идеи, Нонна постепенно пришла к мысли, что и отец ее уже давно живет на проценты с прошлого капитала знаний. А задумавшись об этом, не могла не дойти и до той мысли, что и знаний-то у отца давно уже нет, есть  з в а н и я, полученные еще тогда, когда он что-то умел и понимал. И со всей жестокостью, свойственной молодости, безоговорочно осудила отца. Она ждала лишь последнего доказательства, чтобы увериться в своей правоте, и доказательство это отец дал ей сам. Она все еще жила в том чистом и честном мире, в который ввел ее Бахтияров. Ведь для Бахтиярова каждый работник стоил ровно столько, сколько он  у м е л. А сам Бахтияров, как и всякий практик, не нуждался в том, чтобы кто-то вплетал в его венок лавровые листики из своего супа, да и венков-то там, у практиков, не раздают. И там проще понять, кто чего достоин, кто и что сделал, и результатом работы всегда является нечто грубое, зримое, что можно ощупать руками, если не веришь глазам…

И еще Алексей понял: Нонна знала, что ожидает их, открывателей, догадалась, разобралась по обмолвкам отца или Крохи. И тогда-то ей и пришло в голову укрепить Алексея в его «злонамеренной» мысли — не отдавать эту последнюю свою работу в чужие руки. Она вспомнила о Нике, вещи бесценной, помогавшей, как, наверное, видела она, ее мужу становиться на ноги после любой неудачи. И Нонна принесла Нику Алексею, чтобы сказать без слов: «Боритесь!»

Да и откуда было Нонне знать, что в их институте, не без влияния Михаила Борисовича, любая идея, кем бы она ни была выношена, режется на кусочки, как лента золотой тесьмы, и в виде шевронов нашивается на мундиры давно уже отвоевавшихся вояк. Ведь чем больше на их мундирах этих чужих галунов, тем больше получают они почестей. Никто не спросит: «А за какое такое сражение на вашем рукаве появилась новая нашивка?» Институт-то работает, выдает, как говорится, на-гора свою продукцию, следовательно, всякая кроха пашет… Ведь сказал же Михаил Борисович только что, будто любая работа принадлежит не отдельному физику, а всему институту, и что авторами будут названы те, кого сочтет нужным назвать руководство… Так против кого же они, молодые, собираются выступать? Против руководства?

Он уткнулся взглядом в рассыпанные по столу брошюры, а взгляд, независимо от его желания, отмечал, что книг этих Михаил Борисович не писал, кроме разве что самых старых, пожелтевших от времени, каждая из которых в наши дни оборачивалась горой ошибок, иная Монбланом, а другая и Эверестом. Но на тех брошюрах фамилия Михаила Борисовича гнездилась где-то далеко внизу, а за последние годы поднялась вверх и ныне возглавляла большинство книг из тех, что Нонна уронила на стол.

А Нонна, требовательно глядя на отца, повторяла свой вопрос:

— Значит, не ты? А кто же? — И так как Михаил Борисович все молчал, еще жестче сказала: — Да как же это так?!

Михаил Борисович резким движением руки смахнул все книги куда-то за себя, в угол, и, ухватившись за доску стола, медленно поднимался на ноги. Алексею показалось, что он вот-вот рухнет, но, нет, старый боец выпрямился, властно протянул руку к двери и приказал:

— Вон! И немедленно!

Нонна взглянула на отца — в глазах ее Алексей явственно увидел страх, — начала отступать от стола — шаг, два, три — и вдруг резко повернулась и выбежала. Тогда Алексей, ни слова не говоря, сгреб со стола растерзанные листы своей рукописи, прихватил и титульный лист, сунул все в карман и выскочил вслед за нею.

23. АТАКА

Нонны нигде не было. В таком состоянии — он знал это по себе — любой человек может сделать поспешный и опасный вывод. В сущности, у нее вторично рушилась вся жизнь. Возвращение домой — после долгих лет страдания — стало для нее началом или, точнее, воскресением. А что ждет ее теперь?

Сначала Алексей бросился было в вычислительный отдел и, только протопав с полкилометра по пустым коридорам, вспомнил, что рабочий день давно кончился, и в отделе, надо думать, пусто. Но Чудаков, наверное, ждет…

Нонна сидела перед Ярославом в позе, полной горя, и монотонно повторяла:

— Как же это можно? Как же это можно?

Коваль стоял спиной к ним, прижавшись лбом к решетке подвального окна, за которым, кроме идущих ног, ничего не было видно. Должно быть, он занял эту позицию сразу, как только прибежала Нонна. Алексей, входя, заметил, как Коваль переминается с ноги на ногу. Устал, а обернуться к этим двоим не хочет. Пусть знают: он не с ними. Ну, а я-то с ними?

Он вспомнил, как взял из-под носа у ошарашенного Михаила Борисовича статью, нервно засмеялся, но тут же умолк. Ярослав глядел непримиримо-враждебно, а Нонна все повторяла:

— Как же это можно? Как же это можно?

Алексей независимо прошел к столу и положил статью перед Ярославом.

— Вот! — Он указал на титульный лист с фамилиями авторов.

— Ну и что? — спросил Ярослав. — Руководство высказалось.

— Но зачем им понадобилось тащить сюда Кроху и Подобнова?

— Можешь получить полную информацию. Через два месяца выборы новых академиков. Михаил Борисович надеется, что его изберут в академики, а Кроху собирается выдвинуть в члены-корреспонденты. Подобнову давно обещана докторская степень, а работ у него — кот наплакал.

— Но при чем тут мы и наша работа?

— Она очень вовремя подвернулась, — сухо сказал Ярослав. — И нам предложили отличную цену: если у них все пройдет гладко, мне ускорят защиту докторской, тебе дадут звание старшего научного сотрудника… Чем плохо? — В голосе его прозвучал иронический вызов.

— А если мы не согласимся?

— Этот вариант тоже обсуждался. Можем искать другую работу. Я пойду в дворники, ну а тебе прямой смысл стать тапером, тем более что музыку ты не бросил.

— И ты промолчал обо всей этой «информации»?

— А что я мог сказать? Сколько ни кричи ребенку, что огонь обжигает, он будет тянуться к огню. А потом придет мама и положит примочку.

— Ну, в твоем мире все дети должны быть сиротами…

— Попроси помощи у Нонны. Она сердобольная.

Нонна, казалось, не слышала. Она сидела на неудобном стуле в неловкой позе, привалившись к столу, как будто боялась упасть. Алексей невольно покосился на нее. О чем она думает?

Нонна словно бы отсутствовала. Может быть, она еще спорит с отцом? Хотя о чем тут можно спорить? Тут надо или прощать, или уходить…

Нонна подняла голову, вдруг спросила:

— А если сходить к академику?

Коваль оторвался от решетки, оглянулся:

— Академик сказался больным и направил нас к заму. Расскажи, Ярослав!

Алексей подвинул ногой стул, сел на него, уставился взглядом в злое лицо Чудакова и резко сказал:

— Рассказывай!

— Я уже все рассказал. Заместитель директора любезно снабдил нас полной информацией. Высшие интересы института требуют, чтобы мы немного потеснились на первой странице работы и впустили туда и Михаила Борисовича, и Кроху, и Подобнова.

— А если мы все вместе подадим заявлением об уходе из института? — спросила Нонна.

— «Коллективочка»? — Чудаков язвительно присвистнул. — Конечно, времена не те, но за такую «коллективочку» все равно по головке не погладят. Тут уж действительно придется идти в дворники. А Нонна откроет прием учеников для подготовки в музыкальное училище…

— Послушай, Ярослав, — сказал Алексей, — а тыне думаешь, что твоя сардоническая усмешка — сейчас не очень благородный способ уйти от борьбы? Ты всегда утверждал, что мы похожи на слепых щенков, один ты умудрен жизненным опытом. Что же ты нам теперь посоветуешь?

Он вдруг увидел, что лицо Ярослава как-то посерело, обмякло. Перед ним сидел совсем не тот непреклонный, язвительный исследователь, одинаково хорошо разбирающийся и в физике и в жизни, которого они знали много лет, а усталый человек. И он уже не был похож на взъерошенного мальчика. Только эта внезапная перемена и показала им всем, как же, в сущности, плохи их дела…

И Алексею стало жалко товарища.

— Извини, Ярослав, — тихо сказал он. — Нас не поссорят. Мы всегда будем вместе. И сейчас мы сообща подумаем, что нам делать.

Коваль тоже подошел поближе к столу, но остался стоять, подпирая стенку.

— Бросьте эту кость собаке, и она завиляет хвостом, — угрюмо посоветовал он.

— Нет! — твердо ответил Алексей. — Мы должны помнить, что думаем не о себе. Таких, как мы, безымянных поставщиков идей и мыслей, много. И мы отвечаем не только за себя, но и за них. И никто не вправе красть наши идеи, замыслы, открытия…

Он вдруг замолчал, словно прислушиваясь к чему-то, рождающемуся в нем, к какой-то мысли, которая нетерпеливо пробивалась в сознание. Он знал, что эта мысль существует в нем уже давно, только он никогда не решался высказать ее вслух, а теперь она напоминала о себе, требовала, чтобы он дал ей дорогу.

Он спокойно высказал эту мысль:

— Надо написать в Академию наук. Пусть наше мнение услышат и там.

Ярослав поднял на него удивленные глаза. В них что-то заблестело: одобрение или вера? И Нонна тоже с удивлением смотрела на Алексея, и в ее глазах тоже пробивалась живая улыбка. И Алексей, уже утвердительно, сказал:

— Значит, пишем!

— Ну что ж, пожалуй, ты прав, будем писать… — медленно проговорил Ярослав. — Но уж если заваривать кашу, то покруче! — снова становясь собой, таким же жестким и язвительным, добавил он. — Заявления об уходе мы тоже подадим! Нас от науки не отставишь, а вот оставить институт без науки мы можем!

— Значит, ты говорил с заместителем об этом?

— Я просто сказал, что мы можем уйти в другой институт. Заместитель был так добр, что сообщил: нам дадут такие характеристики, что в другой институт мы сможем поступить разве что вахтерами. Но я склонен попробовать…

— Без меня, — устало сказал Коваль.

— «Цыпленки тоже хочут жить»? — спросила Нонна.

— Нет, я просто рабочий от науки. И не гожусь в мученики. Мне и в армии выписывали двойную порцию еды. Поститься я не умею. Вот так. Значит, без меня. Простите.

— Ну что ж, Петр, прощай! — с печалью в голосе произнес Ярослав.

— Почему Петр? Меня зовут Валентин!

— Так звали одного рыбака, который в течение ночи трижды отрекался от своего улова… Ладно, Валя, иди…

Они не смотрели ему вслед. Ярослав вынул из стола бумагу, протянул Нонне, сказал:

— Ну, начали. Тебе, Алексей, приходилось писать докладные записки? Мне — нет. К кому мы обращаемся? Впрочем, это мы выясним потом…

24. ОСТОРОЖНО! МИНЫ!

В девять утра все трое сошлись в приемной у заместителя директора института. Академик все еще был болен. Да он и не часто посещал вверенное ему учреждение: у него, кроме института, были еще консультации, да отдел академии, да редактура в журнале… А заместитель все равно в конце дня будет у академика и сообщит обо всем, что тут делается.

Чудаков заранее предупредил: завтра на работу не опаздывать! Хватит и того, что на них навалятся за эту самую «коллективку». Зачем же давать повод обвинять себя в недисциплинированности?

Вошли к заму все трое. Поздоровались и положили на стол по бумажке.

Зам успел еще пошутить, что соавторство им, видимо, понравилось, если и ходят все вместе. Затем перевел взгляд на заявление, поданное Нонной, прочитал, бросил на нее испуганный взгляд, пододвинул бумажку Горячева, отшвырнул ее, потянулся к писульке Чудакова. Лицо его становилось все растеряннее.

— Я не возьму! — вдруг сказал он, отталкивая от себя листы.

— Почему? — спросил Чудаков.

— Это же саботаж! — сиплым от испуга голосом сказал заместитель. — Институт заканчивает полугодовой план работ, а вы уходите? И что вы тут написали: «…в связи с присоединением к числу авторов законченной нами работы по анти-ро-мезонам посторонних лиц. Работа проведена коллективом в составе Горячева А. Ф., Бахтияровой Н. М., Чудакова Я. Я. и Коваля В. М. (Вальку в список авторов они тоже вписали, его измена ничего не меняла!), а руководство института прибавляет в качестве соавторов Подобнова С. М., Крохмалева С. С. и руководителя лаборатории Красова М. Б. …» Да вы понимаете, что вы написали? — с грозным придыханием спросил заместитель.

— А что, вам не нравятся фамилии? — спросил Чудаков.

— Это же… это же… Да это — раскрытие государственной тайны! — вдруг нашелся заместитель. — Вы называете работу, называете сотрудников института! Вы знаете, что за это будет?

— А мы эти бумажки несем не в шпионский центр потенциального противника, а к вам на стол, — хладнокровно сказал Чудаков. — И составлены они по форме: видите, в конце даже указано, что мы считаем возможным проработать положенные две недели, пока на наши места будут найдены другие сотрудники…

— Ну, вот что, товарищи, я этого не видел и не читал! — грозно сказал заместитель. — А с Иваном Александровичем я поговорю. Возможно, товарищ Красов и в самом деле превысил полномочия…

— Нет уж, товарищ заместитель директора; вы вручите академику наши заявления, а потом сообщите нам его мнение. А что касается самого факта, так, надо думать, Иван Александрович уже получил из президиума академии нашу докладную записку по этому поводу…

— Вы и в академию написали? — ужаснулся заместитель.

— Вот именно! — подтвердил Чудаков.

В это время в кабинет заглянула старшая машинистка. Увидев Чудакова, она смутилась было, но торопливо прошла к столу заместителя и положила перед ним папку.

— Материалы перепечатаны.

— После! После! — махнул рукой заместитель.

— Да вы посмотрите, пожалуйста, может быть, надо еще что-нибудь исправить…

Заместитель открыл папку, захлопнул ее, пробормотал:

— Хорошо, хорошо, я просмотрю!

Чудаков шепнул Нонне:

— Видите, информация сработала!

Вчера он настоял, чтобы докладная записка была отдана для перепечатки в институтское машинное бюро. Горячев возражал: «Аннушка перепечатает лучше!» Ярослав сказал: «Зато начальство получит полную информацию немедленно!» Он оказался прав. Но есть что-то неприятное в такой правоте. С такой правотой трудно жить. Впрочем, ему и верно нелегко живется…

— Можно идти? — вежливо спросил Чудаков.

— Идите! — вдруг разрешил заместитель.

Нонна от двери оглянулась. Заместитель уже раскрыл принесенную машинисткой папку и вцепился взглядом в первый лист. «Читает нашу докладную в академию!» — подумала она. И впервые ей стало страшновато.

— Ну что ж, друзья, разойдемся по нашим конюшням! — сказал Чудаков в приемной. — Не знаю, что будете делать вы, а у меня еще тысяча дел…

Он старался казаться таким же спокойным, как всегда, но ему это плохо удавалось.

Нонна обратила внимание на то, с каким испугом посмотрела на них троих женщина-секретарь. Да, об их бунте уже знали…

Горячев выглядел безразличным. Как видно, этот мечтатель уже попрощался в душе с институтом. Нельзя обижать мечтателей: они похожи на детей. Сейчас он, вероятно, уже мысленно в Дубне или в Новосибирске — там тоже работают физики! — а в то, что после здешнего скандала его туда не пустят, он не верит. И Нонне захотелось, чтобы его пустили. Пусть даже не в Дубну, это очень близко от Москвы, но пусть хоть в Новосибирск. Нет, она добьется от отца хоть этого! Как ни противно ей теперь разговаривать с отцом, по этому вопросу она согласна поговорить…

Они уходили по длинному коридору, а она осталась: ей направо, к вычислителям. Пошла и смотрела на тонкую, мальчишескую шею Алексея, шагавшего с опущенной головой, на слабые, узкие плечи, на болтающиеся руки. Нет, занятия физкультурой не смогли наполнить это слабое тело силой и красотой, хотя мускулы и окрепли. Только выдержат ли эти даже и окрепшие мускулы ту тяжесть, которую он взвалил на себя?

Она вдруг подумала, что ей хочется заплакать. И почти бегом бросилась к своим вычислителям. Там не поплачешь, там придется, возможно, выслушивать соболезнования, улыбаться в ответ, отшучиваться, может быть, даже издеваться над своими «соавторами» за их неприспособленность к жизни. Циники есть и среди вычислителей, а бить за цинизм по физиономии не положено. Не ясно, есть ли в цинизме состав преступления…

25. ВАЛЬКА КОВАЛЬ

Чудаков спустился в «преисподнюю». Вальки не было. Уходя к заму, Чудаков попросил Вальку привести в порядок записи и чертежи устройств по плановым темам института. Он пытался приучить себя к мысли, что скоро на этом месте, за этим столом будет сидеть другой человек, надо оставить ему полный порядок: перенумеровать, что ли, все эти разрозненные записи, наклеить на канцелярские папки номера — хорошо бы выполненные темы отметить номерами красного цвета, а погубленные — черного, этакий траур по собственным неудачам. Но Валентина не было…

Он попытался было сам заняться этой несложной работой, но она из рук валилась: трудно быть собственным могильщиком.

Вдруг что-то толкнуло его в сердце: но где же Валька? Они проработали рядом несколько лет и всегда знали все друг о друге. И то, что Валька не дождался их, куда-то исчез, было плохо.

Может быть, Валька не поверил в то, что его простили за отступничество? А ведь и Ярослав, и Алексей, да и Нонна действительно простили его. Если он не поверил, ему тоже плохо. Хуже, чем самому Ярославу.

Он встал из-за стола, даже не убрав бумаги, только последние записи по анти-ро-мезонному процессу спрятал в карман пиджака — Алексей просил не оставлять их, пусть хоть это наследство Кроха от них не получит! — и пошел в машинный зал. Если Вальки нет в их маленьком кабинетике, значит, он на ускорителе, хотя там теперь и делать-то нечего…

Но на ускорителе что-то делали.

И Валька был там.

Завидев Чудакова — в пустом пространстве вокруг ускорителя даже шаги звучали, как барабанный бой, — Валька наклонился и спрятался за пузырьковой камерой, которую делал когда-то вместе с Ярославом. Так мальчишки играют в палочку-выручалочку. Голову засунул за камеру, а зад торчит. «Вот я сейчас подкрадусь и трахну тебя по этому обтянутому джинсами заду палочкой-выручалочкой, будешь знать, как надо прятаться!»

Он и в самом деле собирался уже хлопнуть твердой ладонью по Валькиному заду, но Валька выпрямился, зло посмотрел на Чудакова, спросил:

— Сдали?

— Что? — переспросил Чудаков.

— Легкой жизни захотели? Эх вы, физики-лирики, туда вас и туда! — грубо выругался Валька.

— Ты что, очумел?

— А ты знаешь, что мы тут делаем? — Он свистнул, словно боцман, и с разных концов большого машинного зала к ним начали подходить люди. Они здоровались с Чудаковым, но было что-то виноватое в их лицах. Валька сухо сказал: — Так вот, готовимся к исправлению вашего неудавшегося эксперимента. Руководитель — товарищ Крохмалев.

В это время откуда-то вынырнул Кроха. Он по-хозяйски спросил у Вальки:

— В чем задержка, товарищ Коваль?

— Не ясны расстояния между зонами, Сергей Семенович! — отрапортовал Валька.

— Но они же были размечены!

— А Чудаков, после того как эксперимент был признан неудачным, уничтожил расчеты.

— Уничтожил? Но вы же говорили…

— Говорил, но не нашел. Да вы у него у самого спросите. Вот он, товарищ Чудаков.

— А, Ярослав! — растерянно, но приветливо воскликнул Кроха. — Послушай, какие тут параметры? — Он потыкал пальцем в сторону счетчика Черенкова.

— Право, не помню! — отозвался Ярослав. Он внимательно смотрел на Вальку. «Ожидал я, что Валька поступит только так? Нет, не ожидал. Ай да Валька! Ай да молодец!» И повернулся к Крохмалеву:

— А ты, Кроха, не думаешь, что при твоей комплекции облучение в шестнадцать доз почти смертельно?

— Что? Шестнадцать? Но почему? Ведь индикаторы…

— Нет, не сейчас. Я говорю о том случае, когда ты запустишь эту машину на всю железку. Ведь тебе придется суток двое-трое проторчать в зоне. Или ты попросишь делать отсчеты меня, поскольку я уже привык?

— Все шутишь? Скажи лучше, где твои расчеты.

— Понимаешь, я их сжег по ошибке. Вместе с другими бумагами. Ты ведь знаешь, я подал заявление об уходе. В ящике стола валялись разные посторонние бумажки, какие-то письма, кажется, даже от тебя было несколько штук, это когда ты поздравлял меня с удачами первых еще экспериментов. Ну, и, сам понимаешь, неудобно передавать вместе с деловыми бумагами еще и твои письма. Вдруг новый работник, который будет все это добро принимать, поймет эти письма иначе, будет думать: как же это так, такие добрые друзья, и вот один выжил из института другого, может, он и меня тоже выживет, не попробовать ли мне первому его съесть, он довольно упитанный, — вот я и сжег все эти бумажки от соблазна…

— Но расчеты! Расчеты! Это же не личные твои бумаги, это документы института!

— Погоди, почему ты думаешь, что там были какие-то бумаги? Это же не арифметическая задача: «Из бассейна проведены две трубы, одна пропускает в час сто литров, другая две тысячи. Через сколько минут выльется вода из бассейна, если в нем ничего нет…» Я работаю по интуиции.

Он говорил лениво, безразлично, а Кроха все пытался наскакивать, даже подпрыгивал на месте с каждым своим новым вопросом.

— Ты думаешь, о чем ты говоришь?

— Представь себе, нет. Мне как-то стало лень думать за других. Да и зачем? Ты же не поделишься со мной своей славой, когда тебя изберут в члены-корреспонденты? Верно?

— Эксперимент надо проверить! — громче, чем следовало бы, крикнул Кроха.

— Американцы проверят, — устало сказал Чудаков. — Помнишь, ты продержал нас полгода с ро-мезонами и заявил, что эксперимент был «нечистый». Американцы немедленно проверили его и доказали, что мы с Горячевым были правы… А я даже не дал тебе по морде, а следовало, хотя бы только за то, что ты лишил русских приоритета еще в одном открытии.

— Вы слышали, товарищи, он еще мне угрожает! — вдруг завопил Крохмалев.

— Ничего мы не слышали! — сказал Валька и подмигнул механикам.

Те, ухмыляясь, медленно побрели на свои места. Валька остался. Увидев, что, кроме них троих, никого поблизости нет, он смиренно сказал:

— Я, Сергей Семенович, туговат на ухо. А Ярослав Ярославович со мной больше знаками обращается. Так как же мы будем? Снова пересчитаете или поставим наугад?

— Где схема эксперимента? — прошипел Крохмалев. Теперь он не боялся. Он боялся другого: схемы нет вообще. Вот чего он боялся. Но он знал, что никакой экспериментатор не уничтожит удачную схему. Она еще может ему понадобиться. Это он тоже знал, хотя сам уже давно не экспериментировал. За него это делали другие.

— Понимаешь, Кроха, ты поздно о ней вспомнил! Сейчас она уже лежит по меньшей мере в трех местах: в редакции «Вестника», в академии, но так как при твоих длинных руках ты мог бы и там до нее добраться, то мы послали ее еще в третье место: она приложена к нашему письму в Госконтроль…

— В Госконтроль? — не проговорил, а выдохнул Крохмалев, взглянул на Чудакова, перевел взгляд на Вальку, повернулся на одной ноге и побежал к выходу так быстро, что шаги прозвучали в этой пустыне, подобно сигналу тревоги. Вот Кроха громыхнул дверью где-то далеко в коридоре, и все затихло.

— Вы и вправду послали ее в Госконтроль? — с удивлением спросил Валька.

— Ну зачем она им? — устало сказал Чудаков. — К письму мы приложили копию нашей работы.

— А что же делать с этим? — Валька кивнул на механизмы.

— Собирай, что же еще! Будет готово — проверим еще раз. Вот возьми! — Чудаков вынул из кармана заметки и отдал их. — Всякая проверка полезна, только Крохе схему не отдавай: еще напутает со зла!

26. ВНЕШНИЙ МИР

Несколько дней прошли в относительном покое. Алексей жадно и много писал: очень хотелось создать стройный мир ядерной физики, хотя он и знал воззрения старейшин этой науки. Они считали, что еще слишком мало фактов для постройки такого здания.

Алексей не лез в современные Кювье. Да и легче было Кювье. Подумаешь, по уцелевшей кости воссоздать облик вымершего животного!

Перед нынешними Кювье стояла более трудная задача: по нескольким частицам, умирающим в одну стомиллионную долю секунды, создать целый мир, может быть, более сложный в своих взаимосвязях, чем доисторический мир, одну деталь которого сумел воссоздать Кювье.

«Нет, зарываться незачем, — думал Алексей. — Я знаю всего лишь несколько слагаемых этого странного мира. И я еще не могу подставить иксы и игреки вместо неизвестных частиц, чтобы сразу вывести уравнение. По-видимому, должно существовать даже несколько сходных частиц, хотя они до сих пор ускользают от экспериментаторов. Надо больше внимания уделять эксперименту…»

В одно из воскресений они попросили Нонну свозить их в Приокск: там строился новый ядерный институт. Михаил Борисович ни в квартире, ни в машине Нонне не отказывал, видно, ждал, когда дочка сама явится с повинной.

Увы, в Приокске об их ссоре со старшими физиками знали все. На гостей поглядывали сочувственно. О работе, что раньше бывало на второй минуте встречи, теперь не говорили. Расхваливали местность, удобные здания института, при вопросе об ускорителях закатывали от восторга глаза, но опять-таки, чем сии машины отличаются от тех, на которых работали Ярослав и Алексей, ни слова.

К концу визита Ярка мрачно сказал:

— Ну, полная информация получена…

— А что вы узнали? — наивно спросила Нонна.

Она на этот раз была тихой и нежной. А может, это только показалось Алексею. Может, она просто устала от той постоянной смуты, которую переживала. Уж, наверно, ни отец, ни мать не упускают случая, чтобы указать на ее неприличное поведение. Предать отца!

— Так какую же информацию вы получили? — продолжала допытываться Нонна.

— Не я, а они! Полную информацию! — сердито сказал Ярослав. — Они знают, что нас выпрут из института, что мы приехали пощупать, не примут ли нас сюда на работу, и знают, что наше руководство напугало ихнее руководство, что мы, мол, звери, а никакие не физики, и знают, что нас не возьмут. Вот их информация.

Нонна испуганно взглянула на Алексея.

Тот утвердительно кивнул.

— Но это же свинство! — возмутилась Нонна.

— Почему? — равнодушно спросил Ярослав. — Какой же учитель будет поддерживать бунтующих учеников? Хорошо еще, что сейчас не средневековье. В те времена старшины цеха просто выпороли бы нас на площади и выпроводили за стены города. Нет, теперь времена либеральные. Вон у американцев ученый, поступивший в лабораторию фирмы, передает все материалы своих исследований в ведение этой самой фирмы, хотя никто из директоров ни уха ни рыла не смыслит в его выдумках. Нет, в нашем случае не свинство, нас просто хотят образумить.

— Зачем вы так, Ярослав! — У Нонны задрожали губы.

— Что, обиделись за папочку? — грубо спросил он.

С Ярославом творилось что-то непонятное. Он стал резок даже с друзьями.

Да, Ярослав, пожалуй, без института пропадет. Он мог бы пойти к ракетчикам, к химикам. И там и тут науки смыкаются с физикой элементарных частиц. Но он жаждет только эксперимента и только в странном ядерном мире. Они как-то шутя и не шутя высчитывали, сколько времени продержатся на зарплату Аннушки в том случае, если мстительный Михаил Борисович даст им отрицательные характеристики и им придется доказывать причастность к науке с твердостью неофитов. По Аннушкиным подсчетам выходило, что если они не станут требовать чекушку к обеду, то она их прокормит месяца три. Алексей восхитился, закричал: «А мы еще будем подрабатывать переноской мебели из магазина!» Магазин мебели был в их доме. Ярка со странной злостью — ведь разговор-то был шуточный! — сказал: «Так тебя и примут в артель, с твоими-то музыкальными руками! В магазине будем прирабатывать мы с Валькой. А ты будешь отсиживаться дома…» Нонна — она теперь была постоянно с ними, — стараясь снять возникшее напряжение, неосторожно воскликнула: «А я буду носить ему завтраки!» И Ярка вот так же грубо сказал: «Если папа позволит!» Нет, Ярослав все время пытается обособить Нонну, ему не хочется признавать ее равной. И Алексею пришлось напомнить в тот вечер: «Вальке некогда будет носить мебель, он станет готовить новый эксперимент для Крохи…» Ярослав словно и забыл, что Валька больше не водится с ними.

Вот и сейчас, после грубых слов Ярослава, губы у Нонны задрожали. Алексей сидел рядом с нею и видел ее лицо в профиль. Ярослав сидел сзади, навалившись грудью на спинку переднего сиденья. Алексей чувствовал на своем плече его руку. Ярка не видел лица Нонны, но и он, видно, понял, что сморозил глупость, потому что вдруг замолчал и откинулся назад. Больше его рука не мешала Алексею, но и это показалось недобрым. Будто Ярка начисто отделился от них.

Но у дома Ярка попрощался с Нонной с привычным дружелюбием, даже пригласил зайти. Нонна отказалась: было поздно. Алексей тоже не пошел: зачем беспокоить Аннушку? Тем более что новости привезли дрянные.

А на следующий день, в понедельник, секретарь директора Марина Саввишна позвонила и сказала полушепотом — в присутствии академика она всегда не говорила, а шептала:

— Завтра, к одиннадцати, вас приглашает Иван Александрович!

Алексей переждал немного, чтобы она успела дозвониться и к Ярославу, а потом позвонил ему сам.

— Ну, что ты скажешь? — спросил он.

— Тебя интересует мое лирическое отношение?

— Не только! — нетерпеливо сказал Алексей.

— Тогда подожди. Я к тебе скоро поднимусь.

Алексей позвонил Нонне. Нет, ее к Ивану Александровичу не приглашали. Позвонил Вальке. Тот ничего не слыхал, ему не звонили, и он очень рад. Впрочем, Валька всегда старался быть как можно дальше от небожителей. Он с облегчением ответил, что у него на горизонте все спокойно.

Итак, дело пока ограничивалось разговором с Алексеем и Ярославом. Что ж, тем лучше. Ведь они и есть главные виновники. Им и отвечать.

Ярослав пришел через полчаса. Наверное, «собирал информацию». Был он мрачен.

Сел на стол Алексея, сдвинул бумаги в сторону, покачал ногой, выстукал на зубах что-то вроде похоронного марша, посвистел немного, спросил:

— Наводишь глянец для своего сменщика? — И ткнул пальцем в горку папок.

— Вычисляю массу новой частицы, — с неудовольствием ответил Алексей.

— За что я тебя люблю, Алешка, — развязно заговорил Ярослав, — это за то, что ты похож на Архимеда!

— При чем тут Архимед? — рассердился Алексей.

— А при том, что, когда горели Сиракузы, Архимед так и не встал со своей лежанки, — ты же проходил, наверно, в школе, что древние греки и пили, и ели, и работали лежа? — так вот, Архимед и не подумал выглянуть в окно, не приближается ли пожар к его дому, а все продолжал свои вычисления.

— Давай ближе к делу!

— Ближе к делу, ближе к телу… Моя хата с краю… С миру по нитке — удавленнику веревка… — бессмысленно бормотал Ярослав, тупо глядя на Алексея черными упрямыми глазами. — Да, тогда в Сиракузы приехали пожарные и успели залить огонь. Обгорела только крыша Архимедова дома. А он узнал об этом на следующий день утром, когда закончил расчеты и пошел погулять со своей собачкой… Кстати, у древних были собаки?

— В Греции было все, и дураки тоже были! — буркнул Алексей.

— Ты не сердись, Алеша, — тихо проговорил Ярослав, и в голосе его явственно прозвучала усталость. — Конечно, мы с тобой не пророки, предвидеть будущее не обучены, но столько-то мы понимаем, чтобы сказать: наше дело швах! Впрочем, был бы хомут, а шеи у нас крепкие…

Эта унылость в голосе и в лице Ярослава, которому всегда и все было нипочем, так удивила и даже испугала Алексея, что он вскочил из-за стола, будто собирался звать «Скорую помощь». Ярослав мрачно усмехнулся и удержал его за плечо.

— Погоди, спешить некуда. У нас еще масса времени. До одиннадцати часов завтрашнего утра.

Алексей снова сел. Он лихорадочно соображал, чем и как успокоить друга. В таком состоянии Ярослав мог натворить немало чудес. Как раз вовремя. Когда каждое лыко им могут записать в строку. В строку будущей характеристики. Конечно, характеристики все равно дадут паршивенькие, но зачем же нарываться на издевательские?

Ярослав взял со стола статуэтку Ники, повертел в тонких пальцах. Сегодня и Ника не оживала, оставалась тяжелым металлом, удобным разве что для удара по голове. Да и в глазах Ярослава было именно такое выражение, будто он примеривался, как бы половчее ударить кого-то статуэткой. Но вот он вздохнул, поставил статуэтку обратно на стол и сказал:

— Ты ее забери домой. Положи в портфель. И свои бумаги тоже. А то, знаешь, прикажут выложить на стол пропуска, а потом комендант произведет опись «выморочного» имущества, и черта с два ты допросишься своих забытых вещей. Мы ведь по ножу идем, как в Коране говорится, и вряд ли доберемся до рая. Скорее всего угодим в ад. Тут, пожалуй, и Ника не поможет!

Он погладил статуэтку ладонью, и — странное дело! — в этот миг Ника снова затеплилась жизнью и красками, — свет из окна упал на нее переливчато, что ли? Алексей сказал:

— Давай сходим в партком, Ярослав. Покажем Кириллову нашу докладную. Ведь если в академии запиской заинтересуются, они прежде всего позвонят ему.

Такой разговор заходил и раньше между ними. Но Ярослав стоял на своем: никто защищать их не станет. Порой Алексею казалось, что для Ярки и на самом деле «страшнее кошки зверя нет». Вот и сейчас он меланхолически сказал:

— Ну что может Кириллов? Он же не ученый, а механик. Кстати, тебя никогда не занимало, почему в нашем институте секретарем парткома всегда выбирают кого-нибудь из инженеров и никогда — ученого?

Алексей недоуменно взглянул на Чудакова. В самом деле, почему? И нехотя предположил:

— Ученые — теоретики, а на такую работу нужен практик… — И нечаянно оживился: — А Кириллов не просто инженер! Все опыты у него на глазах проходят.

— Да, проходят, — не сдавался Ярослав, — но Кириллову важен только ход опыта, как работают его машины. И вообще партийная организация занимается только вопросами воспитания. Не будут же они разрабатывать теорию физики!

— Вот мы и попросим Кириллова перевоспитать нашего Шефа, — слабо улыбнулся Алексей.

— Так он тебе и возьмется! Это тебе не детская комната при отделении милиции: «Мальчик, зачем ты стащил у девочки ее завтрак? Ай, какой нехороший мальчик!»

Он спрыгнул со стола, помахал руками, как мельница крыльями, присел несколько раз на носках. Алексей видел, что все это делается от смущения: как же, разнюнился! Вот он выпрямился, лицо стало спокойным. Суховато сказал:

— Итак, до завтра. Имей в виду, нас судит триумвират: сам Иван Александрович, его заместитель и Шеф. Шеф уже трижды ездил к Ивану Александровичу на дачу. Список наших работ, мой автореферат по докторской диссертации, твои документы, что ты подавал на конкурс по замещению должности старшего научного сотрудника, — все это доставлено Ивану Александровичу. И — это уж мои догадки! — приложены все доносы, которые сочиняли на нас или только что сочинили по требованию Шефа Кроха, Подобнов и Анчаров. Так что готовься, брат, выпить чашу до дна…

Он залихватски-легкомысленно помахал рукой, прощаясь, и выскользнул в коридор. Алексей огорченно посмотрел на дверь.

Да, с Яркой происходило что-то непонятное. Словно он надломился. Внутренним усилием он еще мог притвориться прежним, как вот сейчас, прощаясь. Но трещина, как видно, прошла прямо по сердцу.

Алексей сердито швырнул бумаги в стол и вышел, грозно хлопнув дверью. Закон борьбы прост: если товарищ выбыл из строя, становись на его место!

Партийный комитет института находился в цокольном этаже, неподалеку от «преисподней». Когда ускоритель не работал, Кириллов обычно сидел в парткоме. В его кабинете стоял небольшой пульт с сигнализацией: любой инженер или механик машинного зала мог нажать кнопку на своем рабочем месте, и Кириллов точно знал, где его ждут. Пульт сделали коллеги по машинному залу: Кириллов после военного ранения страдал одышкой, а машинный зал велик…

Кириллов с любопытством поглядел на Алексея. Еще полгода назад Алексей попросил у Кириллова Устав партии и анкету, — было это в те дни, когда он совсем уверился, что ро-мезоны являются открытием. А потом пошло-поехало! Кроха начал перепроверять каждый шаг экспериментаторов и не увидел или не захотел увидеть новые частицы. А когда он произнес хорошо поставленным голосом, что эксперимент проведен «нечисто», стало просто стыдно просить у старших товарищей рекомендации… После окончания опытов с античастицами как будто и пришел такой день, когда с этой просьбой можно подойти к любому коммунисту — Алексей уже доказал, что недаром ест советский хлеб, — да снова беда: рассмотреть не успеют его заявление о приеме, если академик, согласно прорицанию Ярослава, предпочтет выгнать их, чем выносить сор из своей белокаменной избы в пять этажей…

— Заявление принес? — просто спросил Кириллов.

— Заявление, да не то, которого вы ждете, — вздохнув, ответил Алексей и выложил на стол копию докладной записки. Разговаривать с Кирилловым было легко: он присутствовал при опыте с античастицами, да и раньше не обходил установки Ярослава и Алексея стороной, всегда интересовался, что еще они придумали.

Кириллов внимательно поглядел на заголовок записки, перевернул страницу, взглянул на дату.

— Поздненько же вы с нею явились. Или все не решались отослать?

— Отослали в тот же день… — смущенно признался Алексей.

— Ну, ну, ну… — Кириллов задышал тяжело и часто. Его одышка — Алексей замечал это не однажды — возникала не только от усталости, но и от нервного возбуждения. Стало совестно: пришел к человеку, когда уже поздно что-нибудь сделать, только взволнует его понапрасну. Не об этом ли говорил и Ярослав?

Между тем Кириллов, вернувшись снова к первой странице докладной, внимательно читал ее, беззвучно шевеля толстыми потрескавшимися губами. Сидел, сбычившись каменной глыбой над столом, подперев лоб обеими руками, читал медленно, будто впитывал слова или записывал в памяти. Дочитал, снова уткнулся в дату и только потом уже разогнулся, посмотрел на Алексея.

— Чем же я тут могу помочь, Алеша? — неожиданно мягко спросил он.

Алексей словно споткнулся. Ведь все, казалось, началось правильно. Он пожал плечами.

— Завтра к одиннадцати нас вызывает академик. Красов поставил вопрос просто, или нашу работу подписывают все, кого он назвал, или… А мы, к его радости, все трое подали заявление об увольнении.

— Ну и глупо! — без обиняков сказал Кириллов. На широком, толстом его лице появилось что-то вроде обиды.

— Почему глупо? — ошарашенный, спросил Алексей.

— А как же вы будете бороться с Красовым и со всякой «красовщиной», если уйдете из института? Да еще «по собственному желанию»? Это же для товарища Красова лучший конец! И он подаст это самым естественным образом: молодые буяны восстали против руководства института и были изгнаны вон. Как это говорится в писании: «Изыди, дух сатанинский!» А те молодые ученые, которые с нетерпением ждут, чем кончится ваша борьба с Красовым, сразу слиняют и сникнут. Какая же это атака?

— Какие молодые? — с некоторым испугом спросил Алексей.

— Да что, свет клином на вас троих сошелся, что ли? — неохотно сказал Кириллов. — В институте немало любителей проехаться на чужом горбу, да и рикши имеются. Пока никто не протестовал, все рикши с любезностью подставляли спины, а теперь они вдруг заговорили. Пока еще, конечно, между собой. Но ведь удайся вам седока с горба скинуть, все заговорят вслух. А вы сразу: «Мы уходим!» Конечно, уйти проще. Вам даже характеристики дадут почтенные. Меня уже спрашивали: как я о вас думаю? А я думаю хорошо, так и сказал.

Молодые! Алексей вдруг вспомнил восхищенно-испуганные взгляды, которые порой встречал, вылезая из своей клетушки. Правда, никто из молодых сотрудников с доверительными беседами к нему не лез. Но ведь практика Михаила Борисовича Красова принята на вооружение многими деятелями института. Взять того же доктора Анчарова. Сколько помощников трудилось над его диссертацией! А кто из этих «добровольных» помощников успел за это время защитить свои собственные? Да никто! Анчаров скажет: «Нет удобного случая!» — и все молчат. Как же Алексей и Ярослав не подумали об этих молчальниках? Конечно, уйти сейчас из института — отступление!

— Хорошо, — сказал Алексей. — Завтра мы попробуем взять наши заявления обратно. — И встал.

— «Попробуем! Попробуем!» — передразнил Кириллов. — Да ладно уж, Аника-воин, иди. Я тоже попробую тут кое с кем поговорить… Правда, надежда невелика, не очень-то я маракую в теории ядерной физики, чтобы утверждать, будто вы и есть те самые гении, которые нужны нашему институту, но уж если такие зубры, как Богатырев и Тропинин, вам помогали, значит, у вас тут — он постучал костяшками пальцев по своему широкому лбу, — что-то есть! Завтра после разговора с Иваном Александровичем заходи. Не так страшен черт, как его малюют!

Алексей вышел. Не то чтобы у него стало легко на сердце. Это только в песенке поется: «Легко на сердце от песни веселой!» А его песенка почти что спета. И угораздило же их забыть, что они не так уж одиноки! Останься они в институте, вопрос о неправильной практике Красова можно было бы поставить на ученом совете. И повторить. И еще раз повторить. Как тот древнеримский сенатор, который каждую речь начинал с напоминания римлянам: «Карфаген должен быть разрушен!» — а потом уж переходил к вопросам рабовладения или там сокрытия доходов римскими богачами. И, глядишь, Красову пришлось бы самому спуститься в «преисподнюю», чтобы доказать, что он еще что-то умеет…

А Кириллов сидел, поглядывая на телефон, и раздумывал, имеет ли он право вызвать «спасательную команду». Пожара вроде бы незаметно, дыма тоже нет, а меж тем и Алексей — божий человек, и Яр Ярыч вот-вот задохнутся… Как ни кинь, а кого-то звать надо, если и не «пожарников», так хоть «доброго доктора»…

А «доктор» по всей видимости, есть только один…

Кириллов влюбился в физические машины и принялся их создавать в те времена, когда все физики знали друг друга если не в лицо, так по имени. И учителем его, молодого инженера, стал профессор Богатырев. Сначала они работали над проектом взрывающегося устройства, и среди учеников Богатырева Кириллов отметил молодого Гиреева, потом Кириллов помогал Богатыреву монтировать машины по разрушению атомного ядра в Дубне — эта работа была ему больше по сердцу, тут начиналась добрая наука познания ядра для мирных целей, а потом и Гиреев стал профессором и создателем нового института.

Еще в те давние годы товарищи и коллеги приметили у Кириллова ту любовь к людям, заинтересованность их делами и заботами, которая невольно привлекает сердца. И Кириллов попутно со своей прямой работой стал все чаще заниматься партийными делами: сначала в своей лаборатории, а потом и в целом институте. Правда, ученые дела не поддавались его контролю: слишком уж сложными они были, — но людей-то он видел, понимал их надежды и тяготы…

А уж если говорить об экспериментаторах и теоретиках, которые постоянно искали помощи и совета у инженера Кириллова, сами создали проекты новых машин и исследовательских устройств, так Кириллов просто любил их. Они как бы подтверждали право Кириллова жить и работать, ведь это для их пытливого ума созданы все машины, которыми управляет Кириллов, а порой сам и строит их. Всякий новый вопрос в физике требует решения или подтверждения догадок при помощи этих мощных машин и приборов, создавать которые научился Кириллов.

В институт к Гирееву Кириллов напросился сам. Объединенный ядерный в Дубне был на полном ходу, а у Гиреева все начиналось с самого начала. И приятно было приложить руки к новому делу.

Правда, для этого перехода пришлось даже поссориться с Богатыревым, но Кириллов не без умысла напомнил Богатыреву, что Гиреев его, Богатырева, ученик и не грех бы этому ученику помочь на первых порах. И Богатырев отпустил, а Гиреев просто обрадовался. А когда создавали партийную организацию в новом институте, сам назвал в числе первых имя Кириллова как опытного партийного руководителя. И стал Кириллов опять секретарем партбюро…

Конечно, ничего не скажешь, Гиреев покруче характером и к людям построже, но тут-то и нужен добрый советчик. И пока у Кириллова с Гиреевым столкновений не было. Это вот сейчас Кириллов сидит и раздумывает, а чем бы помочь молодым физикам, над которыми грянул гром божий.

Что гром такой грянет, Кириллов давно догадывался. Он видел, как это случалось и в других местах, не только в гиреевском институте. И в науке встречаются хитрые люди: один выйдет в поле с сошкой, а семеро уже поджидают урожая с ложкой. А у Чудакова или у Горячева урожай всегда выдавался добрый. При таком иному лодырю и кормиться приятнее. Тому же Крохмалеву. Или даже самому милейшему Михаилу Борисовичу Красову.

Михаил Борисович, конечно, уже настроил Гиреева против молодых супротивников. А если Гиреев размахнется, то может крепко ударить. Как же, подрыв авторитета! Или, скажем, непослушание. Формулировочки Михаил Борисович умеет сочинять складные. Подкинет товарищу Гирееву одну такую, да еще с ядовитой ухмылочкой, тот и трахнет! И даже не задумается: а почему, мол, трахнуть надо этих молодых, а не вас, милейший Михаил Борисович, когда именно вы довели их до белого каления? Потом, может, и пожалеет, что вот этак бездумно ударил, но будет уже поздно…

Размышления эти были неприятны, но, к сожалению, у секретаря парторганизации далеко не все дела приятны. И Кириллов сердито потянулся к телефону.

Он вызвал Дубну и долго ждал, пока разыскивали Богатырева. Лицо у него было мрачное, так что заглядывавшие в его маленький кабинетик люди быстро закрывали дверь, боясь помешать этому мрачному раздумью. Но когда Богатырев наконец подошел к телефону, заговорил секретарь спокойно, как о чем-то давно им обоим известном:

— Ну, Павел Михайлович, завтра наших мальчишек поведут на заклание. По-видимому, похороны назначены по первому разряду. И если вы не вмешаетесь, все так и случится. Я, конечно, понимаю, что вставать в шесть утра и мчаться сломя голову в Москву после тяжелой рабочей ночи не очень приятно, да жалко ведь ребятишек! А приехать надо пораньше, пока наш Иван Александрович не наломает дров. Я бы на вашем месте сейчас позвонил ему, напросился с визитом с утра пораньше, а уж там поговорил, как бог на душу положит. Ну, ну, я так и думал. Недаром же и поработал рядом с вами, и повоевал под вашим началом! У меня все. — И, положив трубку, вздохнул свободно, откровенно.

Итак, «пожарная команда» вызвана. Можно было и отдохнуть.

А вот не отдыхалось.

Он вышел из кабинета и медленно направился в машинный зал.

Зал был пуст, двери приоткрыты, только за столиком сидел дежурный. Кириллов машинально вынул из карманов металлические предметы, положил перед дежурным.

— Что-нибудь забыли в зале или новый опыт готовите? — спросил дежурный.

— Именно забыл! — непонятно ответил секретарь и прошел в массивные двери под зеленый сигнал.

В зале он остановился у тех приборов, на которых так недавно молодые физики увидели и зафиксировали античастицы. Их опыт был красивым. Да они все делали красиво. А для этого надо не только понимать свое дело, но и любить его. У тех, кто хоть и понимает, но не очень любит это самое дело, почти ничего не получается. Возьмем того же Кроху или Подобнова. Даже и самого Михаила Борисовича. Да и опасно подолгу сидеть в этом зале. Не потому ли Михаил Борисович давно уже не заглядывает сюда? А молодые ничего не боятся. Они согласны даже на риск. И уже по одному этому правы в своем споре. Почему они должны отдавать на растерзание свои работы? И с какой стати молодые прометеи должны отдавать на растерзание свою печень? И Михаил Борисович не такой уж орел, чтобы от него нельзя было отмахнуться. И если завтра «пожарная команда» ничего не сделает, тогда Кириллов сам пойдет в президиум академии и доложит там свое мнение, а нет, так он в другие учреждения вхож. Это он только в угоду своеобразному местничеству, чтобы не выносить сор из избы, постучался к Богатыреву. А может быть, правильнее как раз вымести весь сор? И спросить товарища Гиреева: как же это он не замечает, как захламлен дом, в котором он живет?

Нельзя сказать, чтобы от этих мыслей настроение у секретаря стало лучше. Но до главного-то он додумался: так просто этого дела не оставит. Не только сор из избы выметают, даже авгиевы конюшни порой чистят, хотя для такой работы и приходится звать на помощь Геркулеса.

Себя Геркулесом он не чувствовал, но помощников — он это теперь понимал — найти всегда можно. Надо только оглядеться вокруг.

Вот он и оглядывал все вокруг, чтобы в случае необходимости было на кого опереться. На инженеров. На ученых. На коммунистов. В потемках прятаться не трудно, а вот когда свет зажгут… И он чувствовал, что рука сама тянется включить этот свет.

27. ДВИЖЕНИЕ ВОДЫ

Ровно в девять утра Кириллов поднялся в приемную академика. Ни Гиреева, ни Богатырева еще не было. Марина Саввишна, без удовольствия поздоровавшись с ним, отрезала ледяным голосом:

— Вряд ли Иван Александрович сможет вас принять. У него сегодня очень загруженный день.

— Поживем — увидим, — невозмутимо ответил Кириллов и прошел к окну.

Там он и остался стоять, пока не увидел, как подошла запыленная «Волга» с дубнинским номером и из нее вылез Богатырев. И в ту же минуту показалась машина Гиреева. Гиреев выскочил легко, прямо неся среброволосую голову, вокруг которой вроде бы посверкивало сияние — совсем как венчик над головой святого. Он был без пальто, без шляпы, и Богатырев, подошедший к нему от своей «Волги», выглядел старомодным провинциальным врачом: серая шляпа, длиннополое пальто. Но поздоровался Гиреев дружески: видно, заранее сговорились встретиться прямо у подъезда, пока академика не завертело в потоке дел.

Академик пропустил гостя вперед, и они скрылись в здании. Кириллов обернулся к двери.

Войдя в приемную, академик встретил взгляд Кириллова.

— Вы с чем, Николай Иванович?

— Да вот поджидаю движение воды, — ворчливо ответил Кириллов. — В евангелии писалось о каком-то целебном источнике: больные должны были ожидать возмущения воды, а тогда уж не зевай, ныряй, авось вылезешь здоровым.

Академик слушал вполуха, помогая гостю повесить пальто. Но что-то недоброе мелькнуло в его лице в ответ на слова Кириллова. Проведя гостя в кабинет, он сухо сказал с порога:

— Ну что ж, входите и вы! Наверно, еще вчера сговорились?

Кириллов небрежно уронил:

— А как же!

Марина Саввишна с глубоко обиженным видом — ведь говорила же Кириллову, что академику сегодня не до него! — вошла следом с папкой почты. Академик усадил Богатырева напротив, спросил:

— Наверно, не завтракали? Я нашего Кириллова знаю. Уж если вцепится в человека, то, как бульдог, зубов не разожмет! — И приказал секретарше: — Принесите кофе!

Богатырев усмехнулся, ничего не ответив, и Марина Саввишна вышла, гордо неся перекрашенное лицо. При академике она всегда не столько служила, сколько священнодействовала. Здесь все зависело от нее, кроме непредвиденного прорыва Кириллова, Но придется угощать и его. Другое дело — Богатырев! Он и сам член-корреспондент. А бывало время, когда Богатырев даже начальствовал над ее обожаемым шефом. С ним надо считаться. Не исключена возможность, что Богатырев снова окажется на коне… Все эти мысли не имели, конечно, отношения к делам, но хороший секретарь тем и хорош, что может предвидеть все возможные комбинации…

Секретарша принесла и поставила перед каждым малюсенькие чашечки с отличным кофе, а разговор все не складывался, не шел дальше: «В Москве нынче очень жарко!», «Нас Волга спасает!», «Я решил в этом году съездить на Иссык-Куль!». Но вот Марина Саввишна исчезла, и Богатырев не торопясь приступил к делу.

— Мы повторили опыт Горячева и Чудакова. При атаке античастицами металлических мишеней металл словно бы перерождается. Аннигилируют именно связующие частицы ядра. Ядро становится «дырявым». Если удастся выделить античастицы с большей частотой явлений, то прикладное значение эксперимента неоспоримо.

— Рад, что вы подтвердили мои предположения, — любезно ответил Гиреев.

Кириллов улыбался про себя, но так, чтобы собеседники не заметили. С его точки зрения, этот разговор ничем не отличался от предыдущей болтовни о погоде. Но уж если Богатырев приехал, то не для светской беседы.

Иван Александрович, по-видимому, тоже это понимал. Вот уже и чашки отодвинуты, а гость все топчется на месте. Гиреев не любил ходить вокруг да около. И спросил напрямик:

— Что-нибудь случилось, Павел Михайлович? Помнится, в прежние времена вы действовали резче.

— А вы еще вспоминаете прежние времена? — Богатырев с любопытством воззрился на собеседника.

— Не только вспоминаю, но и часто благодарю вас мысленно. В те годы вы меня здорово просветили.

— Просветил! — грубовато перебил Богатырев. — В те годы вы были не моложе ваших нынешних помощников. И просвещение вам не так уж требовалось, как обычное доверие. Я просто доверился вам.

Иван Александрович почему-то нахмурился, но Богатырев словно и не замечал этих перемен. Ничуть не смягчаясь, он после паузы вдруг сказал:

— А вы не могли бы отдать мне этих ваших молодцов — Горячева и Чудакова? Античастицы для вашего института, как говорится, не в профиле. А у меня в лаборатории эти молодцы могли бы еще натворить чудес.

— Ну, что касается чудес, так они мне и самому нужны! — довольно резко возразил Иван Александрович.

— Ну уж и нужны! — усмехнулся Богатырев. — Пусть ваш Красов сам придумает деревянный велосипед, да на нем и едет к славе.

— Вы что, читали этот опус? — подозрительно спросил Иван Александрович, вынимая из лежащей на столе папки многостраничный документ.

— А что это? — Богатырев протянул руку.

— Э, нет! Это сор из нашей халупы. Мы его за ворота не выбрасываем! — И Гиреев уложил документ обратно.

— Ну, уж если они пишут заявления, так тем более их следует отпустить.

— А все-таки, может, лучше выгнать? — ядовито спросил Иван Александрович. — Хотя бы для острастки. Чтобы другим было неповадно слезницы сочинять. Мы-то в наше время жалоб не писали!

— Зато доносы кое-кто очень даже писал. В том числе и на вас! — хладнокровно сообщил Богатырев.

— На меня? — Гиреев широко открыл глаза.

— А вы что, святым себя считали? Не забудьте, я-то ведь и тогда был вынужден администрировать. Даже над вашей лабораторией комиссарил. Если вспомнить, сколько этих хитреньких доносов и доносцев поступало в то время в мои руки, так диву даешься, как же лжив и хитер человек! И ведь знали, подлецы, что по любому доносу человека могут головы лишить. Благо, не лично, так сказать, ножом зарезал, а просто сгинет человек в нетях. Вроде бы доносчик тут ни при чем, судьба, дескать…

— Но меня-то в чем могли подозревать? Я же все время был на глазах!

— А, дело прошлое, что вспоминать! — Богатырев досадливо махнул рукой. Но Иван Александрович смотрел так просительно, что он нехотя договорил: — Да вот посудите сами: опыт с барием задержался — донос! Гиреев сознательно тормозит работу, ослабляя обороноспособность Родины. Понимаете? А вы в это время с воспалением легких лежали. Или: выехали вы в Казань, когда ваша супруга отыскалась. Донос. Но уже не из нашей вотчины, а прямо из Казани: беседовал с иностранцем! И хотя и я и вы знали, что иностранец этот — польский физик, еще до войны перешедший на нашу сторону, другие-то, кому надлежало вершить вашу судьбу, этого не знали! А фамилия в доносе не называлась, чтобы пострашнее выглядело.

— Н-да! — задумчиво протянул Гиреев. И, с любопытством глядя на Богатырева, спросил: — И что же вы делали с этими доносами?

— А что я мог делать? Запирал в сейф. До лучших времен. И писал соответствующие объяснительные записки, что-де от участия такого-то зависит само исполнение «проекта»…

— И верили?

— А куда им было податься? У них на каждого доносчика лежали подписанные мной характеристики. Тут уж, прямо скажу, я погрешил: порою и талантливого подлеца называл бездарностью! Так что в следящих и пресекающих инстанциях поневоле задумывались: тронь там кого-нибудь, а вдруг из «проекта» ничего не выйдет? Покричат, покричат, да и отпустят…

— На вас? Кричали?

— А что я такое был, с их точки зрения? Какой-то майор… Одно только и удерживало: особая важность задания… А, да хватит об этом! Я ведь только хотел узнать: отдадите вы мне ребятишек?

— Что-то мне этот разговор не нравится! — озабоченно сказал Иван Александрович. — Уж не сговорились ли они с вами заранее?

— Нет, это мы с Николаем Иванычем по старой дружбе стакнулись. Он мне намекнул, будто Красов решил от них избавиться…

— Красов пока еще не директор института, — холодно сказал Гиреев. — Так что закончим наш разговор на этом. И разрешите мне навестить вашу лабораторию.

— Пожалуйста, хоть завтра. Но и у меня к вам просьба: захватите с собой авторов эксперимента. А то вас всегда сопровождают какие-то чиновники от науки: Анчаров, Красов, наш бывший Кроха… А что они во всем этом понимают? — Бросив эту последнюю молнию, Богатырев встал. Уже прощаясь, у самой двери еще раз спросил: — Так не отпустите?

— Нет, нет, нет! — трижды произнес Гиреев. И, проводив гостя, обернулся к Кириллову: — Ну, что же у вас?

— Да я тоже по поводу этих молодцов заходил. Но Павел Михайлович все так хорошо прояснил, что не стану отнимать у вас время. Хотел только сказать, что на следующем партбюро будем рассматривать заявление Горячева о приеме в кандидаты… Я тут кое с кем говорил, — как будто парня ценят…

— Не рано ли, Николай Иванович? — проворчал академик.

— А что же, не все их в пеленках держать, выросли уже!..

— Ну смотрите… — с досадой в голосе произнес академик и взялся за почту.

Кириллов догнал Богатырева в коридоре. Богатырев стоял, прислонившись к стене, и беззвучно хохотал. Справившись с этим приступом веселья, спросил:

— А здорово мы ему мозги вправили!

— Не сказал бы! — суховато ответил Кириллов. — Почему было не поговорить напрямик?

Богатырев искоса взглянул на секретаря партбюро, сказал насмешливо:

— Всякому овощу свое время! Вот если бы Иван Александрович действительно их выгнал, тогда можно было бы камни швырять и стекла бить. А мы пока обратились к его разуму. И скажите ребятишкам: в случае чего, у меня для них припасено пристанище. Мало ли что еще придумает товарищ Красов! А вот и он! Легок на помине! Ну, я пошел! Не хочу с ним встречаться! — И Богатырев торопливо отступил, чтобы скрыться за поворотом коридора.

Красов был еще далеко и шел медленно, степенно, как и полагается солидному человеку.

28. МИР ИЛИ ПЕРЕМИРИЕ?

Без четверти одиннадцать Ярослав поднялся к Горячеву.

— Собирай личное имущество! — с порога приказал он. — Пошли!

Из портфеля, который Ярослав тащил с собой, выглядывали не бумаги, а мотки тонкого провода, рукоятка дрели, фасонистый паяльник с наборной ручкой и что-то еще. Он свое имущество собрал, как видно, полностью.

Ярослав сгреб со стола папки, над которыми сидел Горячев, сунул их в шкаф, а статуэтку Ники затолкал в портфель Алексея, показывая тем самым, что им сюда больше не возвращаться.

Личные бумаги Алексей собрал еще раньше и теперь стоял посреди комнаты, словно прощаясь с нею. Ярослав толкнул его в плечо — надо было идти — и пошел впереди, что-то насвистывая и немилосердно фальшивя.

Однако перед приемной академика он примолк.

В приемной никого не было. Секретарша, должно быть, прошла в кабинет.

Алексей покорно сел в самый угол длинного, черного, обитого кожей дивана, на который обычно присаживались все приглашенные к Ивану Александровичу. Диван в шутку называли «дыбой»: ожидание на нем превращалось в пытку. Академик был слишком занят, и можно было просидеть тут месяц, ежедневно видеть чинную спину шествующего директора, но на прием не попасть. Садились на диван в самом крайнем случае.

Ярослав остановился у широкого и высокого окна и принялся выстукивать ногтем свой похоронный марш теперь уже по стеклу. Стекло дребезжало жалобно и покорно. Ровно в одиннадцать — Алексей все время посматривал на часы — Марина Саввишна появилась в дверях кабинета, неприязненно оглядела посетителей, пробормотала: «Ах, пришли? Проходите!» — и уселась за свой стол, прямая, как доска. Ярослав громко сказал:

— Степень немилости старших узнается по степени презрения младших! Когда я стану директором института, я немедленно вас уволю!

— Руки коротки! — насмешливо крикнула им в спину секретарша, на мгновение забыв, что академик рядом и что при нем следует говорить шепотом. Ярослав рассмеялся, а секретарша — Алексей это видел — поглядела на него испуганно. Неужели она поверила, что когда-нибудь Чудаков будет ее начальником?

Иван Александрович восседал за огромным письменным столом, который вполне мог бы послужить фундаментом для дачного домика. Откинув на спинку тронного кресла голову в благородной голубоватой седине — молодые ученые сплетничали, что академик ежедневно моет волосы синькой, — он с интересом наблюдал за входящими. Справа от него, в боковом кресле, в свободной позе сидел Михаил Борисович, слева — заместитель.

Ярослав не удержался, шепнул:

— Ареопаг!

Кабинет был так велик, что сидящие у стола не услышали шепота, но дальнозоркий академик рассмотрел, должно быть, что губы Ярослава шевелятся. Он с усмешкой сказал:

— Поздно сговариваться!

И прозвучало это, как угроза мальчишкам, залезшим в чужой сад: «Ага, попались, получайте!»

Ярослав и Горячев приблизились к столу. Именно приблизились, а не подошли. Иван Александрович вполне благосклонно пригласил:

— Садитесь.

Они уселись у дальнего конца стола для заседаний, приставленного торцом к письменному. Очевидно, сцена приема была подготовлена заранее. У этого стола только и стояло два стула, остальные были отставлены к стене. Получилось, что им заранее приготовили места для подсудимых. Не хватало только стражей с обнаженными шашками.

Ярослав разглядел на столе перед Иваном Александровичем три их заявления, прижатые бронзовым пресс-папье, экземпляр статьи об эксперименте, который был послан академику еще без подписей, и тихонько толкнул Алексея ногой. Алексей вздрогнул.

— Ну-с, молодые люди, что это за история с бегством из науки? — спросил Иван Александрович, быстро оглядев лица «подсудимых». Возможно, весь ритуал беседы был разработан заранее, и организаторы надеялись, что «молодые люди» сразу упадут на колени. Но Ярослав спокойно улыбнулся и посоветовал:

— А вы спросите у Михаила Борисовича…

И Горячев простодушно подтвердил:

— Да, это все Михаил Борисович устроил…

Академик нахмурился, зло посмотрел на Красова. Тот выдержал взгляд, однако маска благодушия и спокойствия начала сползать с его лица.

— С Михаилом Борисовичем я еще поговорю! — грозно сказал Гиреев. — А вот вы попробуйте объяснить, на что рассчитывали, подсовывая свои заявления. Что институт развалится? Что руководство побежит к вам упрашивать: «Ах, голубчики, останьтесь!»

— Но вы же этим и занимаетесь, Иван Александрович! — холодно сказал Ярослав.

И академик словно поперхнулся.

— Смотрите, Чудаков еще иронизирует! — возвысил голос Михаил Борисович, но академик метнул такой огневой взгляд, что он сразу же умолк.

— Что же вам не понравилось в моем институте? — спросил Гиреев после паузы.

— Нам не нравится в нашем институте то, что он утерял свои старые традиции, — проговорил Алексей.

— Ого, у вас, Горячев, тоже прорезался голос? — насмешливо сказал Гиреев. — А мне вы всегда казались молчальником! Какие же традиции утеряны в  в а ш е м  институте? — отчетливо подчеркнул он.

— Я просмотрел все «Вестники» института со дня его создания, — угрюмо сказал Алексей, уязвленный насмешкой академика. — Тогда и вы, Иван Александрович, были молоды… Но, думаю, вас называли «молодым» без презрительной интонации! В «Вестнике» института печатались рядом студенты, аспиранты, руководители лабораторий, члены-корреспонденты и академики… И каждый из них работал на науку, а не на чужого дядю, чего с такой последовательностью добивается сегодня Михаил Борисович Красов. Лично я благодарен Михаилу Борисовичу: он когда-то пригласил меня в институт. Но вот что странно: благородные традиции заботы о науке, которые отчетливо проявились в институте в довоенные еще годы, теперь, после всех перемен в жизни, когда снова высоко ценится достоинство человека, в  в а ш е м  институте, Иван Александрович, забыты начисто. Ведь вот привыкли же вы, Иван Александрович, считать институт  с в о и м? А Михаил Борисович пошел дальше: он считает  с в о и м и  чужие работы, чужие замыслы, даже чужие таланты…

— Как вы смеете! — воскликнул Красов.

— Продолжайте! — сказал академик.

— Я высказал все! — ответил Алексей.

— Нет, вам еще придется повторить ваши высказывания в другом месте! — со странной смесью угрозы и страха пробормотал заместитель Гиреева. — Вам еще покажут, как клеветать на авторитетных руководителей…

— А, да прекратите вы вашу демагогию! — сказал Гиреев, и заместитель сразу умолк. — Продолжайте, Горячев!

— Все очень просто, Иван Александрович, — с легкой усмешкой заметил Чудаков. — Мы не хотим везти на своем горбу в рай придурков от науки вроде Крохмалева или Подобнова. А они дороги нашему уважаемому Шефу как память о прошлом или как родительское благословение…

— Иван Александрович, остановите этот поток оскорблений! — вдруг тоненько, каким-то сорвавшимся голосом воскликнул Красов.

— Успокойтесь, Михаил Борисович! — Академик поднял руку. — А вы помните, молодые люди, о преемственности в науке? Крохмалев и Подобнов начали раньше вас…

— Но не сделали сами ничего! — отчетливо и безжалостно проговорил Ярослав. И так же безжалостно добавил: — Как, впрочем, и сам Михаил Борисович, пусть он меня извинит. Я из интереса только что просмотрел все последние его труды. Это всего лишь популяризация чужих идей или подпись под чужими работами, которую Михаил Борисович скромно называет «соавторством».

— Но такие группы соавторов выступают не только в нашем институте! — вторгся опять заместитель.

— И очень жаль, — спокойно возразил Чудаков. — Благодаря этому странному обычаю невозможно отличить талантливого исследователя от бездарности, а бездарность как раз этого и ищет: талант у одного, а результаты раскраиваются пополам или на четвертушки… Сколько наших работ вы подписали, Михаил Борисович? Ты не считал, Алеша?

— Тринадцать! — спокойно ответил Алексей.

— Вот видите! — насмешливо сказал Чудаков. — И все тринадцать работ были опубликованы не только в нашей печати, а и за границей, и одиннадцать из них попали в сводку лучших, опубликованную в прошлом году американским исследовательским институтом. И Михаил Борисович вправе рассчитывать на выдвижение в академики…

— Ну, это как сказать! — с досадой буркнул Гиреев.

Алексей подумал: больше он ничего не захочет слушать и не услышит. У некоторых людей слух устроен весьма странно: избирательно. До них доходит только то, что им приятно. Остальные звуки рассеиваются. Правда, Ярослав сегодня добился того, чего хотел: высказался. Но сам Алексей, кажется, напрасно сеял семена разума. Их вытопчут. Иван Александрович постарается забыть самое неприятное, а его заместитель или Михаил Борисович никому не расскажут о сегодняшнем разговоре. Так что все напрасно. Конечно, увольнять с оргвыводами постесняются, а может, и побоятся. Но всего лучше уволить. Сам Алексей на месте академика так бы и поступил. Не наступай на любимую мозоль! Вот тебе!

Он вдруг весь напрягся. Иван Александрович изрекал выводы. Ему, видно, действительно надоела эта буря в стакане воды. Его благообразное лицо стало строгим, голос — отрывистым, словно он диктовал заповеди. Как бог на горе Синайской. Имеющий уши да слышит… Вы-то не имеете права притворяться глухими, слишком еще молоды…

Но то, что он вещал, звучало внушительно:

— Сегодня я отправляю статью в «Вестник». Она будет опубликована за двумя вашими подписями. Подпись Коваля снимается — он только технический работник. Подпись Бахтияровой тоже — она сотрудник другого отдела. Ваши заявления я возвращаю, вот они, можете порвать. Желание Бахтияровой уйти из института поддерживаю; даже лучше: скорее замуж выйдет. Все, можете идти.

Ярослав взглянул на Алексея. Лицо у того побледнело. И непонятно, то ли он сейчас закричит, то ли потеряет сознание и повалится со стула. Надо было что-то сделать. Срочно.

Ярослав насмешливо спросил:

— А не позволит ли Высокая Договаривающаяся Сторона взять нам пятиминутный перерыв для обсуждения предъявленных условий капитуляции?

— Все шутите, Ярослав Ярославович? — недобро усмехнулся Иван Александрович. — Чем вы еще недовольны?

— Очень немногим, товарищ директор института. Не понимаю этой странной арифметики: сначала к нашей работе приписывают лишних авторов, а потом снимают половину действительно работавших. Если уж вы решили, что работа действительно  н а ш а, то позвольте нам самим судить, кто имеет право ее подписать. Точно так же непонятен и вопрос об увольнении. Если вы решили не принимать наши заявления всерьез и оставляете меня и Горячева на работе, то почему вы увольняете Нонну Михайловну?

— Заявление Нонны Михайловны поддерживает и ее отец, — сухо сказал академик.

— По-моему, Нонна Михайловна за папу не отвечает. На вашем месте я уволил бы Михаила Борисовича, ведь это из-за него весь сыр-бор загорелся. Но, поскольку мои рекомендации силы не имеют, я позволю себе попросить у вас заявление Нонны Михайловны, которое и передам ей вместе с вашим пожеланием, раз уж вы ее сюда не пригласили… И напоминаю, Иван Александрович, что докладную в президиум академии Нонна Михайловна тоже подписывала…

Алексей, понемногу начавший оживать, медленно поднялся.

— Пойдем, Ярослав, отсюда. Это уже не разговор о науке, а торговля.

— Горячев, сядьте! — прикрикнул академик.

Горячев покорно опустился на свой стул. Ярослав усмехнулся: фейерверка не получилось. Порох отсырел от слез… Но и у академика что-то сдвинулось в сердце. Он повертел в руках аккуратным почерком написанное заявление Нонны и протянул его Чудакову.

— Возьмите. Пусть Нонна Михайловна решает сама. А работу сдайте немедленно. И с какими угодно фамилиями.

Он встал, вслед за ним поднялись все. Это действительно было похоже на заключительный церемониал конференции двух Высоких Договаривающихся Сторон. И обе стороны были одинаково недовольны договором, который они подписали.

29. ПОБЕДА ТЕРЯЕТ КРЫЛЬЯ

Они стояли в коридоре, торопливо закуривая. У Алексея дрожали руки, и спичка сломалась. Ярослав дал ему огня. Алексей закурил, глядя куда-то в сторону.

— Неужели нам так и придется все время?

— Будет и хуже!

— Но мир-то, кажется, заключен!

— На войне это называлось: перемирие для захоронения покойников…

— Ну, ты скажешь!

— А чего тут говорить, когда камеру-то у нас уже отобрали! Я решил поберечь твою нервную энергию до разговора с академиком, поэтому не передал самую свежую информацию. Сегодня утром камеру передали по распоряжению Михаила Борисовича Крохмалеву для постановки повторного эксперимента. Проверить он, конечно, ничего не сумеет, но изображать сможет неопределенно долго, по крайней мере до окончания эксперимента в Лос-Аламосе. Нам же с тобой остается столь же неопределенно долго выжимать новые частицы из старой пленки. Да еще, возможно, самим засесть за просмотровый аппарат, так как лаборантки тоже могут быть «по распоряжению академика» переброшены на какую-нибудь «архиважную» тему. Так что мы с тобой сейчас похожи на генералов, оказавшихся на передовой без армии…

Из приемной академика вышел Михаил Борисович. Лицо у него было багровое, на лбу бисерился пот.

— Ну, аники-воины! — сказал он, словно подслушивал их разговор. — Зайдите ко мне.

Тон его был благодушным, словно не ему только что наносили тяжелые удары. Алексей не сумел сдержать своего изумления. Однако прошел Михаил Борисович так, словно тянул нитку от взрывателя: вот сейчас скроется за поворотом коридора и дернет, и под ногами у Алексея и Ярослава взорвется мина…

Алексею захотелось немедленно догнать его. Себя-то он взрывать не станет!

— Не торопись! — удержал его Ярослав.

— Что ему еще надо?

— Хочет произнести поучение. Академик не дал ему поговорить. А у него есть что сказать!

Они докурили, взглянули друг на друга, швырнули одинаковым движением окурки в урну и пошли плечом к плечу по коридору. Взрыва пока не было.

Михаил Борисович стоял в двери кабинета, покачиваясь с носков на пятки.

— Проходите! — милостиво пригласил он.

Сел он не за стол, а в угол, возле курительного столика, вокруг которого стояли низкие красные кресла из пластика и поролона. И стало понятно, что разговор будет неофициальный.

— Ну-с, поздравляю вас с успехом! — миролюбиво начал он.

— Вы тоже сражались геройски! — любезно поддержал Ярослав.

— Но ваш фланговый обход с этой докладной в академию — это да! — Он задумчиво покачал головой. — Неужели Нонна принимала участие и в этом?

— Как раз ее советом мы и воспользовались. Нонна Михайловна сказала, что покойный Бахтияров, если ему ставили палки в колеса, всегда обращался туда.

— А не думаете ли вы, что ваша докладная записка может дискредитировать работу института? Ведь не все довольны работой ученых…

— Недовольны не работой ученых, а тем, что ряды ученых замусорены такими, как ваш Кроха, Подобнов…

— Зато на этом фойе ваш талант ярче! — любезно напомнил Красов.

Алексей сжал голову руками, пытаясь понять, к чему ведется этот светский разговор. И вдруг, словно в прошлом спортивном споре с Тропининым, ему показалось, что он стоит на скользких, грузных лыжах и пол под ним весь в провалах и гребнях, а лыжи уходят, вырываются из-под ног, и он отчетливо и ясно услышал голос Габора: «Они вас утонут!» И мышцы Алексея напряглись. «Нет-нет-нет!» — сказал он себе с веселым бешенством.

— Что вы от нас хотите, Михаил Борисович? — спросил он, глядя на Красова в упор.

— А такого союзника, Яр Ярыч, как наш милый Алексей Фаддеевич, я бы себе не пожелал! — с грустным сожалением глядя на Чудакова, проговорил Михаил Борисович. — Он всегда торопится, а еще древние говорили, что спешить надо медленно… Что, в сущности, произошло? Алексей Фаддеевич получил служебный выговор, правда, без занесения в личное дело. А ему кажется, будто он выиграл Полтавскую битву…

— Напрасно вы, Михаил Борисович, думаете, что все в вашем уютном мире останется по-старому! — с холодным спокойствием сказал Алексей. — Мы ведь не одиноки! О том, что с такими, как вы, можно драться, узнают и другие ученые. А ваши милые помощники будут дрожать при одном воспоминании об этих днях.

Он говорил, не отводя взгляда от Михаила Борисовича, и с удовольствием видел, как высокомерие постепенно сползает с лица противника, как в глазах его загорается ярость, но не та спокойная, уверенная ярость, с какой Красов только что разговаривал, а трусливая, опасливая. И Ярослав, удивленно смотревший на Горячева, вдруг, улыбаясь, сказал:

— А ведь битву мы действительно выиграли, Михаил Борисович! И какие бы стратегические и тактические новинки вы теперь ни замышляли, я уверен, что в академики вам не пройти! Тут уж сам Иван Александрович постарается, чтобы не позориться перед коллегами. И Кроха не станет членом-корреспондентом, и даже Подобнов не получит повышения.

Михаил Борисович глухо сказал:

— Ну что ж, если битва вами уже выиграна, я посоветовал бы вам перейти в другой институт. Победителей не судят! Вы получите отличные характеристики и даже повышение по службе. Скажем, в Дубне вам, Чудаков, можно будет через месяц защитить докторскую, а Горячев получит долгожданное звание старшего научного сотрудника. И никто никому не станет наступать на ноги…

— Увы! — с полным простодушием сказал Ярослав. — Мы были и в Дубне и в Приокске, но нас там почему-то испугались…

— Ну, это была ошибка! — ничуть не смутившись, возразил Михаил Борисович. — А всякую ошибку можно исправить. Если вам захочется съездить в тот или другой институт, я с удовольствием предоставлю свою машину. Тем более, что Нонна Михайловна знает дорогу и, наверно, не откажется прокатиться с вами еще раз.

— Нет, здесь нам почему-то больше нравится, Михаил Борисович, — спокойно возразил Чудаков. — Мы понимаем, что нам придется трудно, а вот Крохе и Подобнову — легче. Как и вам. Но ничего: наше место на передовой, там, где рвутся снаряды. Да и поработали мы тут немало. Нам очень хотелось бы, чтобы наш институт стал действительно авторитетным. А если мы уйдем, боюсь, что следом за нами вы уволите всех, кто еще может бороться с вами. Не правда ли?

— Вероятно, кое-кого придется уволить! — согласился Михаил Борисович.

— Ну вот, видите? Зачем же доставлять людям такие неприятности. Не лучше ли в этом случае уйти вам, Михаил Борисович, и увести с собой Кроху, Подобнова и еще парочку-другую прихлебателей? И воздух станет сразу чище, и для науки будет полезнее…

Алексей внимательно, с каким-то веселым даже удовлетворением вслушивался в грохот этой дуэли, не отрывая взгляда от Красова. Вот когда он увидел наконец настоящее лицо этого человека, похожее на лицо иезуита, отправляющего на костер очередного еретика с елейным выражением и напутственной молитвой. Интересно, многим ли удается увидеть настоящего Красова, не попав на костер? Такой опыт и такую интуицию, как у Ярки, вероятно, мало кто имеет! Ведь, если сейчас Алексей пойдет к людям и попытается рассказать, что произошло в институте, никто не поверит. Скажут: «Не может быть! Ведь это такие ученые!»

Как раз в этот момент Красов вскинул взгляд на Алексея и спросил:

— Значит, обращение к разуму не вызывает ответа?

— Вы нас просто пугали! — поправил Чудаков.

— Пожалуй, вы правы. Тем более я обязан вас предупредить, что напрасно вы идете на ссору. И я буду академиком, и Крохмалев станет членом-корреспондентом, и Подобнов получит лабораторию. Ту самую, в которой вы останетесь просто сотрудниками! А что касается ваших работ, так вы ведь сами говорили мне, что физика до сих пор еще темная лошадь. Значит, кто ее оседлает, тот и поедет. Ошибки можно найти почти в каждой работе, особенно если она принадлежит противнику. А другие работы можно объявить неактуальными или малоубедительными. Впрочем, это, возможно, и не потребуется. Посмотрим, что вы сумеете сделать без камеры, без лаборантов, без помощников. И кто вообще согласится теперь работать с такими скандалистами? Напрасно вы думаете, что находитесь на передовой, вы попали в окружение! А жаль, жаль. Мне так хорошо работалось с вами, что я в отчаянии, теряя талантливых друзей! Тем более, что, как говорится, я вас породил…

— Но убить нас вам уже не удастся! — вставил Алексей.

— Кто знает, кто знает! — улыбнулся Красов. Он уже вернул себе все самообладание и снова стал сильным. — Что ж, до завтра! Каждый сам выбирает себе путь. Вы выбрали труднейший. Посмотрим, как далеко вы уйдете. Если вы увидите Нонну, скажите, что я оставил машину у подъезда. Да, кстати, я слышал, Ярослав Ярославович, что вы уже отдали переплетать свою докторскую диссертацию? Думаю, что из нее получится неплохая подставка для чайника…

Выпустив этот последний снаряд, он поднялся, плотный, сильный, улыбчивый, чтобы проводить своих собеседников. Ярослав вдруг сказал:

— Одну минуту, Михаил Борисович! Мне думается, что вы достойны небольшого подарка. Примите его от нас обоих! — и требовательно обернулся к Горячеву: — Алексей, дай мне статуэтку!

Алексей, еще не сообразив, что собирается делать Чудаков, вынул из портфеля и передал ему статуэтку Ники. Михаил Борисович с любопытством смотрел на Чудакова. А тот вытащил из своего портфеля дрель с длинным проводом, поискал глазами розетку, увидел ее в углу, возле письменного стола, выдернул вилку настольной лампы и включил свой инструмент. Дрель зажужжала, и Ярослав, ведя сверло, как карандаш, написал на постаменте статуэтки:

«М. Б. Красову. Поздравляем с победой, но она бескрыла!»

И расписался за себя и Алексея:

«А. Горячев. Я. Чудаков».

Михаил Борисович не удержался от восклицания:

— Какая прелестная вещица! Но мне кажется, я где-то ее уже видел.

— Теперь вы можете любоваться ею постоянно! — проговорил Чудаков, отстраняя статуэтку и разглядывая надпись. Михаил Борисович склонился рядом с ним, читая. И недовольным голосом спросил:

— Почему же вы считаете, что моя победа бескрыла?

— О, крылатая победа благословляет только благородную битву! Она всегда с теми, кто воюет не за себя, а за весь мир! Пусть ее крылья осеняют нас!

С этими словами он зажал статуэтку в левой руке, а правой ловко и быстро отломил одно за другим оба крыла. Движения были так сильны, что крылья отломились как раз на предплечьях. Поставив статуэтку на стол, он сунул свой инструмент в портфель и коротко приказал:

— Пошли!

Ошеломленный Алексей едва успел оглянуться от дверей: бескрылая Ника стояла на краю стола с поднятой головой, но теперь лицо ее выглядело гневным. За дверью Ярослав протянул ему крылья и устало сказал:

— Возьми их на память.

— Зачем ты это сделал? — гневно спросил Алексей.

— Пусть помнит, какой он победитель!

И больше Алексей ничего от него не мог добиться.

30. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЕЩЕ БУДЕТ

Нонна сидела в машине отца, положив руки на руль и опустив на них голову. Впечатление такое: шофер устал и воспользовался короткой остановкой, чтобы немного поспать. Как это поется? «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…» Алексей хотел было проскользнуть мимо — не до разговоров сейчас! — но Чудаков шепнул:

— И не думай убежать!

И верно, Нонна резким движением открыла заднюю дверцу, не глядя на них, сказала:

— Садитесь!

Ярослав толкнул его в машину, сел рядом, и Нонна так резко взяла с места, что оба качнулись, как тот негритенок, что болтался перед Нонной.

Нонна свернула налево, и машина понеслась в сторону Внукова, сразу врезавшись в голубой простор молоденьких парков, над которыми далеко в стороне взлетали в небо старинные колокольни, чем-то похожие на космические ракеты.

Потом пошел мелкий лес, пересеченный старыми проселочными дорогами, по которым уже давно не ездили, и по одной из них Нонна свернула на ближайшую лужайку.

— Ну, что там произошло? — спросила она, впервые оборачиваясь к ним и вглядываясь в их усталые лица.

Ярослав вынул из кармана и передал ей заявление об уходе, выцарапанное из твердых рук академика.

— Вот, можете порвать.

— А вы?

— Уже порвали.

— Капитуляция?

— Временное перемирие.

Алексей вслушался в ворчливый голос Ярослава. Нет, так не пойдет! Ей надо сказать все. Он кашлянул, чтобы привлечь ее внимание. Она, близко придвинувшись к Ярославу и хмуро глядя в его глаза, будто выискивая что-то недосказанное, прикрикнула:

— Молчите, Алеша! Я хочу понять, рад ли Ярослав, что все так благополучно кончилось, или он отступил только для разбега?

— Чтоб удариться головой об стенку? — поддразнил ее Чудаков.

— Нет, чтобы занять позицию повыше той, на которой сидят мой отец и его друзья.

— Выше нас не пустят! — сказал Ярослав.

— Тогда продолжайте с того места, на котором остановились!

— А что станете делать вы?

— Я? — Она на мгновение осеклась. — Я выйду замуж. Замдиректора передал мне совет академика. Алеша, вы возьмете меня в жены?

— Я не смогу прокормить вас на свои полторы сотни, — сухо ответил Алексей. Он все не мог понять, о чем и, главное, зачем они говорят.

— О, я умею делать десять блюд из простой картошки. И я стану штопать вам носки и рассчитывать ваши формулы — это я тоже умею. И я возьму у отца свое пианино и начну давать уроки, пока вы будете отрабатывать ваши часы в институте…

Что-то изменилось в ее голосе, он стал мягким, певучим и в то же время прерывистым, как будто ей все труднее дышать, вот-вот она задохнется совсем или вдруг зарыдает.

Алексей сердито сказал:

— Пора по домам!

Ярослав взглянул на него, молча открыл дверцу и нагнулся, чтобы выйти. Алексей схватил его за локоть.

— Куда ты? Сиди!

Ярослав откинулся обратно в угол и закрыл глаза, словно заснул. Алексей захлопнул дверь.

Теперь Нонна смотрела только на него. Ярослава как будто не было для нее, а может, она просто забыла о нем.

— Если я буду с вами, отец перестанет преследовать вас.

— Я не хочу оставаться при вас и при нем! — грубо сказал Алексей. — И эта борьба не кончится, пока такие, как ваш отец, не уйдут…

Она ничего не ответила, лишь посмотрела пристально, испытующе, глаза у нее сухо блестели, но сейчас он мог сколько угодно выносить ее взгляд. Она отвернулась, положила руки на руль, несколько мгновений вглядываясь, как будто не понимая, где она и как сюда попала, потом машинальным жестом включила зажигание и резко повернула машину. Теперь она все делала четко, автоматически, только правая щека ее, которую видел Алексей, горела, и нервически вздрагивало веко.

И у дома она затормозила автоматически четко. Ярослав вылез так неловко, словно глаза его все еще были закрыты, махнул рукой и поплелся к себе. Алексей, оказавшись на тротуаре, сказал:

— Спасибо…

Нонна не оглянулась и сейчас же отъехала. Только когда она развернула машину и проезжала мимо, взгляды их встретились. В ее глазах не было ни гнева, ни сожаления.

Алексей пошел по тротуару к своему подъезду, когда твердая рука легла на его плечо и рывком повернула его назад. Перед ним стоял Ярослав. В глазах его был такой гнев, что Горячев невольно отшатнулся.

— Дурак! — сказал, словно хлестнул, Ярослав.

— Оставь меня в покое! — яростно закричал Горячев.

— Ну уж нет, голубчик! — прошипел Ярослав. — За что ты ее обидел? Ты подумал, сколько ей нужно было мужества, чтобы восстать против собственного папаши? Ведь она действительно стала плечом к плечу рядом с нами, и ей было труднее, чем нам, потому что она воевала против отца! Это мы разрушили ее уважение к отцу! Мы сделали ее несчастной!

Над их головами распахнулось окно. Голос Аннушки негромко приказал:

— Мальчики, перестаньте! И поднимитесь домой! Ярослав, не отпускай этого неврастеника. И скажи ему, что женщины прощают грубость солдатам, когда солдаты ведут бой…

— А если этот болван перестанет драться? — проворчал Ярослав, подняв голову к открытому окну.

— Ничего, залечит свои синяки в одиночестве и снова примется за свое, — спокойно сказала Аннушка. — Он еще даст жизни Михаилу Борисовичу! А сейчас тащи его сюда, жаркое перестоялось…

Голос был тихий, мирный и словно бы удаленный в пространстве и во времени от всего, что бушевало в окружающем мире и в собственной душе Алексея. Подчинись ему на час — и можешь погрузиться в нирвану, где несть ни печали, ни воздыхания, но нет и звона скрещивающихся мечей, горечи поражения и упоения победой. Но разве этого ждала от Алексея Ника?

Он резко повернулся, перебежал улицу и поднял руку, останавливая первую попавшуюся машину…

31. ВЫ МНЕ НУЖНЫ, НОННА…

Он позвонил в квартиру Красовых, по-видимому, следом за Нонной.

Она открыла дверь, держа на руке только что снятую автомобильную куртку, и даже несколько отшатнулась назад.

— Что случилось? — тревожно воскликнула она и сразу набросила куртку на плечи, будто появление Алексея предвещало беду.

— Вы мне нужны, Нонна… — медленно выговорил Алексей, как выговаривались в его душе эти слова, пока он торопил шофера такси, будто боялся, что Нонна исчезнет, если он не догонит ее, и тогда ему уже никогда не удастся произнести эту фразу.

— А… — сразу успокоившись, произнесла Нонна и повесила куртку. — Я подумала, может быть, Ярослав… — Оборвала себя, приказала: — Проходите, Алеша, я сейчас… — И исчезла в глубине квартиры.

Он ошеломленно остановился на пороге ее комнаты, прислушиваясь к тишине. Впрочем, тишина была относительной: капала на кухне вода из неплотно завернутого крана; где-то ходила Нонна, вот она что-то уронила; стучали настенные часы; гулко прогудела струна в закрытом рояле, отвечая резонансом на какой-то звук, донесшийся из раскрытого окна… Алексей стоял и думал: почему она так равнодушно отнеслась к его появлению? И почему прежде всего вспомнила о Ярославе?

И остановил себя: дурак, ты ворвался так неожиданно, что действительно мог показаться провозвестником несчастья! А так как явился ты, то, естественно, Нонна подумала об отсутствующем. Как подумала бы о тебе, если бы ворвался Ярослав. Все трое связаны одной судьбой. И все идем одной дорогой.

Ходит птичка весело́

По тропинке бедствий,

Не предвидя от сего

Никаких последствий…

А то, что она не кинулась в твои объятия, тоже понятно: ты ухитрился смертельно обидеть ее. Попробуй теперь убедить ее, что поступил так против воли и желания…

Щелкнул дверной замок, и в проеме вырос Михаил Борисович. Он прищурился, словно не узнал после яркого уличного света, кто стоит перед ним. Потом насмешливо улыбнулся.

— А, Алексей Фаддеевич! Пришли с повинной?

— Нет. Хочу обокрасть вас.

Михаил Борисович отступил на шаг, легкое удивление и некий страх мелькнули в его расширившихся глазах, но он сдержался, усмехнулся снова.

— Ограбление запланировано с убийством?

— Нет. Вы ведь не очень храбрый человек и просто встанете лицом к стене, чтобы ничего не видеть.

— За что же такая лютая месть?

— Согласно исповедуемой вами заповеди: око за око!

— И как вы понесете вашу добычу? Связанной и в мешке? Добровольно она за вами не пойдет!

Алексей готов был выкрикнуть что-нибудь еще более злое, но в конце коридора появилась Нонна и сухо сказала:

— Перестаньте! Алеша, пройдите в комнату!

— Как? Он оскорбил твоего отца, и ты приглашаешь его в дом? — ядовито спросил Михаил Борисович, но, взглянув на дочь, торопливо добавил: — Ничего, ничего, мы пошутили! — И, швырнув шляпу на вешалку, бочком прошел мимо Алексея в кабинет.

Нонна своим суровым взглядом словно бы втолкнула Алексея в комнату. Не обращая больше внимания на Алексея, она сразу села в кресло, стоявшее подле погашенного торшера, уронила руки на колени и опустила голову, словно ее надломили. В этой позе Нонна выглядела маленькой, несчастной девочкой, которая не понимает, за что ее обидели, но чувствует, как жестока эта обида. Алексей невольно потянулся, чтобы погладить ее по голове, но она услышала его неловкое движение и резко выпрямилась.

Красота ее словно бы полиняла в одно это мгновение. А может быть, она умывалась после возни с машиной, но резкий разговор Алексея с ее отцом помешал ей вновь наложить косметику, поэтому и проступило все сердечное утомление, все долгие бессонные ночи, все длительное разочарование, которое копилось, вероятно, с того самого дня, как они встретились на пороге института. Ведь эти дни не прошли бесследно ни для кого из них. И даже милейший Михаил Борисович далек от своего привычного оптимизма.

— Зачем вы так, Алеша? — тихо выговорила она, глядя блестящими в полутьме глазами прямо в его глаза. — Я ведь не такое уж слабое существо и не нуждаюсь в жалости.

— Вы ничего не поняли, Нонна! — в отчаянии воскликнул он. — Ведь это я, я, понимаете, я боялся, что вы лишь из жалости заговорили о нашем будущем! Вы же помните, мне все предсказывали судьбу неудачника, мученика, несчастливца… Разве мог я принять при всем том, что сейчас происходит, вашу помощь? Я чувствовал бы себя трижды несчастнее, если бы ничем не мог отблагодарить вас за вашу жертву!

— Что же изменилось сейчас? — Глаза ее были недоверчивы, но где-то в глубине взгляда вдруг затеплилась маленькая надежда, и Алексей разглядел ее. Сердце забилось ровно, гулко, как перед затяжным прыжком с трамплина на лыжах, когда тебя охватывает предчувствие невесомости. Он все-таки опустил левую руку на ее волосы, а правой приподнял за подбородок ее лицо, наклонился — глаза в глаза, чтобы лучше видеть, что в них происходит, — и страстно сказал:

— Двое вместе — это уже победа! Это поддержка и помощь! Это совет и надежда! И это любовь и счастье! Почему мы должны отказываться от счастья?

Она смотрела в его глаза долго-долго, а он все склонял к ней лицо, и вдруг губы коснулись губ, и словно удар молнии ослепил и оглушил их — больше они не видели ничего, не слышали, как скрипнула дверь, как Михаил Борисович покашлял на пороге, и очнулись только от его громкого голоса:

— Я вижу, что ограбления с убийством не будет! Поздравляю вас, Алексей Фаддеевич! Нонна, можешь погрузить свои тряпки в машину! Завтра поставишь машину возле института. Я не желаю, чтобы в моем доме жила предательница! И для матери так будет лучше! У нее по три сердечных припадка в день!

Он отвернулся и ушел, сгорбленный, словно бы постаревший в один миг. Но Алексею показалось, что и это было притворством. Как будто он с усилием держал спину сгорбленной и с трудом притворялся стариком. Взглянув на Нонну, Алексей увидел ее сухие, испытующе устремленные на уходящего отца глаза и не почувствовал угрызений совести за то, что разрушил семью. Эта семья была разрушена давно.

— Алеша, помоги мне! — тихо прошептала Нонна, показывая на чемодан, стоящий на гардеробе.

Она и не заметила, как обратилась к нему на «ты», словно бы поручая себя его защите. И он понял: Нонна боялась, она действительно вручала себя и свою судьбу ему, пока еще очень слабому человеку.

32. ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

Иван Александрович Гиреев посетил «преисподнюю».

Первым его заметил Коваль и забил тревогу: позвонил Ярославу. Ярослав сердито буркнул в телефон: «Ну и что?» — и повесил трубку.

Крохмалев, пятый день пытавшийся рассчитать путь новой частицы, выделенной Чудаковым и Горячевым, предупредил своего шефа о появлении академика. Михаил Борисович незамедлительно проследовал вниз.

Гиреева сопровождал Кириллов. В хаосе настроенных и демонтированных приборов, начатых и оставленных опытов и проверок было трудно разобраться. Кириллов добросовестно информировал обо всем, что тут делалось и намечалось на будущее.

У анти-ро-мезонной цепи они встретились.

Михаил Борисович пытался давать Крохмалеву свои «ценные указания», а Валька Коваль стоял в сторонке и переживал. Схема отладки была у него в кармане, но товарищ Крохмалев не удостоил техника объяснениями, для чего ему понадобилось повторять опыт. И Валька, помнивший, как Кроха загубил предыдущий опыт Горячева и Чудакова, мужественно страдал и страшился, однако продолжал утверждать, будто не помнит расположения приборов. Страшился он правильно: если Кроха запустит установку по догадке, черт его знает, что тут произойдет.

Иван Александрович поздоровался со всеми и несколько насмешливо спросил Красова:

— Вас уже предупредили?

— Меня пригласил Сергей Семенович. Он проверяет опыт Чудакова, — сухо ответил Красов.

— А где же сами экспериментаторы? — Участие в проверке для них не обязательно, — твердо сказал Красов.

— Я что-то не замечал раньше особой приверженности у Сергея Семеновича к экспериментам. Он ведь у нас в основном-то теоретик… — сказал Иван Александрович, словно и не замечая, как краснеет и бледнеет Крохмалев. — Кстати, прошлое участие Сергея Семеновича в эксперименте с ро-мезонами привело к недопустимой задержке открытия, — словно только что вспомнив об этом, добавил академик. — Вы не находите, что такие проверки не ускоряют, а замедляют нашу работу?

— Кто-то все равно должен проверить их опыт, — по-прежнему с твердостью в голосе проговорил Красов.

— Так вот вы и заставили бы их повторить весь эксперимент! — спокойно возразил академик. — Кстати, почему они отсутствуют?

— A y них отобрали пузырьковую камеру, вот эту самую, что сконструировал Чудаков, — невинно сказал Кириллов. — Сейчас они работают со старыми фотопленками. Горячев пытается теоретически предсказать новую частицу. Даже название уже придумал — фи-нольмезон. Не знаю, что он может сделать при помощи карандаша и бумаги, но, говорят, знаменитый астроном Леверье вычислил таким именно образом положение новой планеты. Может, и он помучится и научится…

— Чему он может научиться? — недовольно спросил Гиреев.

— Почтению к старшим! — тем же невинным голосом заметил Кириллов.

Михаил Борисович чувствовал, как его постепенно охватывает ярость. Было похоже на хорошо срепетированную сцену спектакля: каждая реплика бьет по нему. А Гиреев, словно сразу потеряв всякий интерес к опыту, пожал плечами и сказал:

— Ну что ж, продолжайте. А попозже зайдите ко мне, Михаил Борисович.

Он ушел вместе с Кирилловым. И тут Михаил Борисович дал себе волю.

— Вы, что же, не могли вовремя взять копию расчетов? — обрушился он на Крохмалева. — И вы, Коваль, тоже хороши! По окончании эксперимента вы были обязаны сделать полные записи и чертежи!

— Так ведь я только исполнитель, Михаил Борисович, — жалобно проговорил Коваль. — А Чудаков свои расчеты никому не доверяет. Говорит, что у него уже был прокол по вине Сергея Семеновича…

— Попробуйте эмпирически! — приказал Красов.

— А если тут что-нибудь произойдет? — Коваль боязливо кивнул на камеру. — Это ведь, Михаил Борисович, не наши привычные протоны, это античастицы! — Он вытянул указательный палец, словно прислушиваясь к звучанию нового слова.

— Тогда идите к Чудакову и докажите ему, что он не имеет права скрывать схему опыта!

— А вы бы сами, Михаил Борисович! Или сказали бы Ивану Александровичу… Ивана Александровича они послушаются…

Красов резко повернулся и затопал к выходу. Растерянный Кроха постоял-постоял возле аппаратов и тоже поплелся вон. Валька прислушался, как грохнула тяжелая дверь, взялся за манипуляторы и принялся устанавливать приборы в исходное положение. Он помнил наказ Чудакова: опыт поставить. Никогда не вредно повторить пройденное. При повторении можно найти кое-что новое.

А Михаил Борисович, миновав свою резиденцию, проследовал прямо в приемную академика. Что-то опасное было в этом внезапном появлении Гиреева в «преисподней», в этом разговоре, в подначивании Кириллова, в неподчинении Коваля. Странным образом на память пришли строчки Маяковского, которого он даже и не любил, но почему-то строчки припомнились:

Которые тут временные? Слазь!

Кончилось ваше время…

Нет, не то чтобы он почувствовал себя «временным», не в этом дело! Он лучше других знал, что лошадка, которую он оседлал еще до рассвета, мирно повезет его до самого заката. А физика только еще переживает свое раннее утро. Конечно, надо порой доказывать свое право на шествие в первой колонне, но этому он научился так давно, что ему незачем переучиваться. Вот только какие-то подземные колебания чудятся в этом дворце науки. Того и гляди, коридоры закруглятся, покосятся потолки, а потом поди-ка поищи выхода!

Но он был старым бойцом и знал, что лучше всего идти навстречу опасности. Выигрывает тот рапирист, который первым коснется противника. Иван Александрович напал на него, но напал без охоты. Возможно, его вынудили обстоятельства?

Марина Саввишна была на посту. Едва завидев Михаила Борисовича, она улыбнулась самой обаятельнейшей из своих улыбок, распределенных строго по рангу посетителей академика. Михаил Борисович облегченно вздохнул: академик никому и ничем не показал своей к нему немилости. Значит, и немилости нет.

— Проходите, Михаил Борисович, академик сказал, что вы зайдете…

Так! Академик сказал… Впрочем, это тоже ничего не значит. Академик не сказал же: «Сейчас придет Красов, пропустите его!» Он просто сказал, что, когда придет Красов, дайте нам возможность побеседовать наедине. А предугадывать, когда Красов придет, он и не пытался. Правда, лучше было бы прийти попозже, но теперь этого уже не исправишь. И все-таки можно поставить себе в вину, что потерял выдержку. Раньше ты сначала обдумал бы все, выбрал бы наилучший момент из всех возможных, зашел перед концом работы, когда все торопятся по домам, и разговор, если он предстоит, был бы кратким, на бегу, остался незаконченным, а назавтра был бы забыт. Но ты поторопился, а это уже похоже на то, что ты признаешь какую-то свою вину. Но менять что-либо было уже поздно!

Академик читал какую-то книгу и ставил размашистые знаки на полях красным карандашом. Взглянув поверх очков на Михаила Борисовича, пробормотал: «Очень рад!» — снял очки, положил их на книгу, а сверху швырнул газету. В этом было что-то новое, неприятное. Раньше Ивану Александровичу, как и самому Михаилу Борисовичу, не пришло бы в голову скрывать друг от друга, кто чем занимается. Красов нахмурился.

— Садитесь! — пригласил академик, а сам встал из-за стола. — Хотите чаю или кофе?

— Спасибо.

— Спасибо — нет или спасибо — да? — хмуро пошутил Иван Александрович, прошел к двери, приоткрыл: — Марина Саввишна, два стакана крепкого чаю! Я буду занят.

«Да, — размышлял про себя Михаил Борисович, — видно, он давно готовился к этому разговору». Захотелось встать, обойти стол и приподнять газету: «Что под нею? Не мою ли работу читает?» А Гиреев медленно ходил вдоль стены, хмурясь по поводу каких-то своих мыслей, не обращая внимания на Михаила Борисовича. «Мы проработали вместе два десятка лет. Могло быть и так, что я руководил бы всем институтом, а любезнейший Иван Александрович заведовал лабораторией!» — И оборвал себя: так быть не могло! В те дни, когда у него оставалось время для выбора, брать в свои руки институт было опасно. А Гиреев всегда был бесшабашным прожектером, хотя ему почти все удавалось. А может быть, удается именно тем, кто действует по наитию? Кто бесшабашен?

Михаил Борисович, однако, чувствовал, что такое предположение было опасно. Тут легко скатиться к вере в предопределение. Но, ничего не скажешь, Гиреев оказался прав, приняв в свои сильные руки новый институт. А Михаил Борисович так и остался начальником лаборатории, хотя лаборатория и считалась самым важным звеном института…

Его размышления прервали легкие шажки Марины Саввишны: она принесла чай, мельком скользнула опытным взором по их лицам и вышла. Дверь мягко закрылась, щелкнул замок.

Гиреев рассеянно взял стакан, позвенел ложечкой, отпил глоток, не присаживаясь. Красов мрачно подумал: «Э, брат, администрировать тоже нелегко!» Но в это время Гиреев, повернувшись к нему, вдруг спросил:

— Говорят, от вас ушла дочь?

— Не ушла, а увели! — грубовато ответил Михаил Борисович.

— В сущности, это и значит — уйти! — отрезал Гиреев. — Не можете же вы не признать, что она покинула ваш дом из-за несогласия с вами? В противном случае все было бы наоборот: Бронислава Григорьевна в это время ездила бы с Нонной Михайловной по портнихам, у вас было бы сияющее лицо, в институте говорили бы о предстоящей свадьбе, наши жены выбирали бы подарки молодым, ну, а мы, пожилые, завидовали бы Алексею Фаддеевичу и готовились хором кричать: «Горько!» Разве не так?

— Вам бы романы сочинять! — неприязненно произнес Красов.

— Предпочтительнее было бы прочитать вашу исповедь, — задумчиво сказал Гиреев. — Что-нибудь на извечную тему «Отцы и дети». Может быть, вы открыли бы некий иной взгляд на сей конфликт? Например, как некоторые отцы подрывают веру детей в свои моральные качества. Вы не находите?

— Иван Александрович, оставьте, пожалуйста, этот нравоучительный тон! Вы не священник, а я об отпущении грехов не прошу! Если вы считаете, что я должен подать заявление, будто не сработался с вами, то я таковое не подам. И в академию просить о новой работе не пойду. А уволить меня президиум академии не позволит!

— Вот именно! — подтвердил Гиреев.

— Тогда к чему этот разговор?

— К тому, милейший Михаил Борисович, что теперь, когда ваши молодые ученики доказали, что король гол, вам придется снова наращивать авторитет, как кристаллы на высушенную веточку. И разумнее всего было бы пройти такую кристаллизацию на новом месте. Я не удивлюсь, если здесь каждую вашу новую работу молодые будут брать под сомнение.

— Ничего, вам ведь тоже придется оберегать свой авторитет, — язвительно заметил Красов. — А уж я как-нибудь продержусь в вашей большой тени.

— Вон вы как рассуждаете!.. — задумчиво заметил Гиреев.

— Да уж как умею! — запальчиво бросил Красов.

— Кстати, посмотрите там с нашими хозяйственниками, нельзя ли выделить молодоженам двухкомнатную квартиру. Они ведь оба работают и оба кандидаты наук.

— Почему вам кажется, что это «кстати»?

— А вы что, собираетесь воевать с ними дальше?

— На попятный не собираюсь.

Гиреев внимательно посмотрел в его побагровевшее лицо. Пожал плечами. Прошел из конца в конец кабинета, снова остановился напротив.

— А я считал вас умнее!

Красов насупился. Он понимал, что переборщил в своей ярости. Да и ярость эта наполовину была напускной. Дочь все равно ушла. Более того, она заговорила. Этакая Валаамова ослица, изрекающая чужие премудрости. Держать дочь при себе просто опасно. То же самое, что держать в собственной крепости соглядатая из чужого лагеря. Так Михаил Борисович и сказал жене. И жена согласилась. Хотя бы внешне она на стороне мужа. Потом, конечно, она побежит с визитом в тот лагерь: посол голого короля. Но сделает это тайно. И все будет прилично и благопристойно. И какое у Гиреева право вмешиваться в его семейные дела?

Он так взвинтил себя, что готов был вскочить и хлопнуть дверью. Но Гиреев оказался предусмотрительнее: встал спиной к двери, словно решил не выпускать его отсюда, и заговорил медленно, повелительно, как говорил всегда, передавая не терпящие отлагательства решения:

— Вот что, дорогой Михаил Борисович, до сих пор я смотрел сквозь пальцы на ваши схватки с молодежью. Однако ж пора понять, что не всякую лошадку можно оседлать, иная и сбросит… А уж если ваши лошадки заартачились…

— Ну, это мы еще посмотрим! — ядовито сказал Красов. — Не думаю, чтобы все академики стали на вашу точку зрения! — Он смотрел на Ивана Александровича с нескрываемым превосходством.

— Позвольте уж мне закончить! — насмешливо продолжил Иван Александрович. — Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Вы отлично знаете, что и высшие учебные заведения, и научно-исследовательские институты у нас отличные. И выдающихся ученых, в том числе и молодых, у нас предостаточно. И многие из этих  м о л о д ы х, — подчеркнул он, — известны не только у нас, но и за рубежом. А вот организация работы в наших научных институтах, подбор кадров, расстановка сил, экономическое и моральное стимулирование зачастую оставляют желать лучшего. А ведь задача-то у государства одна: сделать научную работу самой производительной сферой общественного труда. Число научных работников у нас в стране непрерывно растет. Что же, вы так и будете всю приходящую в науку молодежь держать в должности младших научных сотрудников? Вот уже и очередной съезд партии готовится, а уж на нем-то о роли науки в таком высокоорганизованном государстве, как наше, речь пойдет непременно…

— Так что же, — несколько сбавляя тон, но все так же зло, спросил Михаил Борисович, — вы советуете мне уйти с дороги и уступить место моей милой дочери и богоданному зятьку?

— В ваши семейные дела, дорогой Михаил Борисович, я вмешиваться не собираюсь. Но, как вы понимаете, институт, которым я руковожу, обязан работать. И кое-что искать и находить. Судя по всему, время ваших открытий и находок ушло в прошлое. Но вы воспитали отличную смену. И я убежден, что смена эта понимает вашу роль в их воспитании. Но теперь они достаточно выросли, чтобы мы могли доверять им. А вы в отместку за их плохое, с вашей точки зрения, поведение лишили их возможности работать. Это уже просто антигосударственно!

— А вы считаете, они правильно поступили? — возмущенно выкрикнул Красов.

— Погодите, погодите! — Гиреев досадливо помахал рукой. — Еще древние говорили: если Зевс захочет кого-нибудь наказать, он отнимает у него разум! Оставьте в покое ваше самолюбие! Они должны работать, чтобы оплатить нашу с вами заботу об их обучении! Поэтому я решил выделить из вашей лаборатории особую группу: пусть она будет называться Экспериментальной лабораторией ядерных проблем. Временно исполняющим обязанности начальника я предполагаю назначить Горячева. Техническим руководителем назначим Чудакова. Все лаборатории института передадут в эту лабораторию необходимых им работников по их списку. Кажется, из вашей лаборатории они никого и не возьмут, так что это отпочкование не помешает вашей работе. Но подчиняться новая лаборатория будет непосредственно мне…

— А как же мы?.. — ни с того ни с сего пробормотал Красов.

— Я предлагал вам поискать новое поприще для приложения сил… Но вы умный человек и, вероятно, быстро найдете себе других учеников… У меня все. Есть возражения?

— Н-нет…

— Ну, что же, как говорится, с богом! Попрошу лишь учесть, что машинное время на ускорителе должно выделяться по первому требованию новой лаборатории. Кстати, чем там занимается сейчас Крохмалев? Проверкой опыта Горячева и Чудакова? Можете сообщить ему, что проверка проведена в лаборатории профессора Богатырева. Результаты отличные. Экспозиция опыта передана в Институт металлов: там разрабатывается практический метод бомбардировки античастицами сверхлегких сплавов…

Красов поднялся, толкнув стол. Звякнула ложка в нетронутом стакане. В глазах было темно. Но вот луч света прорезал эту странную темноту, и он увидел спасительную дверь. Гиреев в некотором замешательстве смотрел, как Михаил Борисович удалялся из кабинета, неверно ставя ноги. Но голову он держал по-прежнему высоко.

ЭПИЛОГ

Прошло довольно много времени, пока мои случайные записи выстроились в законченную историю обескрыленной Ники и превратились наконец в повесть.

Не следует, конечно, думать, будто я только и делал, что сидел за письменным столом. Нет, для того, чтобы повесть  о ж и л а, мне понадобилось познакомиться не только с героями, но и с местом действия, проникнуть в суть научных исследований моих действующих лиц и прежде всего в душу человека…

Конечно, бывая в институте, я не очень откровенничал о том, что задумал и делаю, но, кажется, Михаил Борисович Красов, с которым мне пришлось по необходимости познакомиться, догадывался о цели моих частых посещений. Во всяком случае, мне скоро перестали давать пропуск в «преисподнюю» под тем предлогом, что идет монтаж нового оборудования, а после этого прекратились и личные собеседования, так как он постоянно оказывался занят, а Иван Александрович Гиреев слишком часто бывал в отъезде.

Однако впечатления и записи в моих блокнотах остались, как остались и дружеские связи со многими работниками института. Я просто перекочевал со всеми моими недоуменными вопросами сначала в другой институт, потом в третий, пытаясь как можно глубже изучить взволновавшую меня проблему  с т а н о в л е н и я  ученого. Я уже понял, что откровенность моих друзей не понравилась товарищу Красову и его немногим последователям и что вполне возможны некие «административные меры». Меня-то они, может, и не коснутся, а вот на тех, кто делится со мной своими мыслями, могут нечаянно обрушиться. И я поторопился окончить свою работу, а затем уехал в командировку. Остальное я узнал позже.

Вот тогда-то и произошло нечто неожиданное.

Как только рукопись легла на стол редактора, раздался телефонный звонок из одной научной инстанции.

«Нам стало известно, — говорили на том конце провода, — что редакция предполагает опубликовать повесть о работниках науки. Намерение весьма похвальное, тем более что о людях науки пишут мало. И мы хотели бы ознакомиться с повестью, чтобы помочь автору избежать ошибок, которые могут оказаться в произведении, так как автор не специалист в данной области…»

Такого рода рецензирование порой проводится при выпуске популярной литературы, рассказывающей о том или ином научном открытии.

Но повесть… Ведь автор писал не о науке, а о людях, творящих науку! Впрочем, редактор поблагодарил отзывчивого товарища и согласился, что такая помощь может быть полезной…

Как я уже говорил, узнал я об этом значительно позже. В это время я находился в Средней Азии, где произошла в то время крупнейшая горная катастрофа. В верховьях реки Зеравшан обвалилась огромная гора и перекрыла русло реки естественной плотиной в двести пятьдесят метров высоты. А на реке Зеравшан стоят и питаются водами этой реки некоторые крупные города Средней Азии и ирригационная сеть колхозов и совхозов. И вот люди сотворили подвиг, потрясший мое воображение: они в две недели ликвидировали катастрофу и выпустили реку на волю. Об этом подвиге и собрался я написать свою новую повесть.

Пока я знакомился с новыми людьми и беседовал со свидетелями и участниками беспримерного деяния, прошли все сроки, когда история бескрылой Ники должна была появиться в журнале. На мои запросы мне отвечали как-то не очень определенно. Пришлось прервать новую работу и отправиться в Москву.

Рукопись все еще находилась в научной инстанции, куда была переслана на одну неделю.

Наконец, я узнал, что она на руках у Михаила Борисовича Красова. Я терпеливо ждал, но и мое терпение лопнуло. Надо было выручать рукопись.

Я позвонил Михаилу Борисовичу. Он разговаривал со мной любезно, как всегда. Правда, видеть меня не пожелал, но по телефону весьма обстоятельно рассказал, как возмутила его коллег моя повесть, и даже пообещал прислать через два-три месяца подробную рецензию, подписанную чуть ли не всеми членами Ученого совета института…

К моему удивлению, через два дня рукопись была возвращена в журнал. К ней прилагалась рецензия из восьми строк. По одной на месяц ожидания! В рецензии предлагалось убрать из рукописи  д в е  ф р а з ы. Я их тут же вычеркнул.

Видимо, что-то случилось в институте!

На очередном симпозиуме физиков-ядерщиков в Московском университете я неожиданно встретил Ивана Александровича Гиреева и рассказал ему о своих злоключениях. Гиреев совершенно по-мальчишески подмигнул мне, а потом вдруг словно бы осветился своей открытой улыбкой:

— А все-таки здорово помяли бока Михаилу Борисовичу Красову наши молодые петушки!

— Из чего это видно?

— Разве вы не заметили, что он стал трусоват? В прежние времена, доведись ему заполучить в руки такую рукопись — я ведь понимаю, что вы не лавровый венок ему сплели! — едва ли бы вы получили ее обратно. А если бы и получили, так она оказалась бы такой же подстриженной, как английские газоны.

— Но чего же ему бояться какой-то повести?

— А уж тут сказывается его дальновидность. Ученики-то ему нужны? Академиком-то он еще не стал! Все надо предусмотреть!

Я стал прощаться, собираясь уходить, когда Иван Александрович, остановил меня:

— А доклад Горячева вы разве не хотите послушать?

— В повестке дня такого доклада нет! — недоуменно ответил я.

— Пришлось вмешаться, — улыбнулся он. — Горячев докладывает об открытии новой частицы — фи-нольмезона. Везет же этому молодому человеку! Каждый раз, как нацелится на что-нибудь, обязательно приходит с уловом!

Естественно, что я остался.

Горячев на трибуне высокого собрания, трепещущий, как оружейная сталь, узколицый, гибкий, был великолепен. А в глубине зала, у экрана, на который проецировались фотоснимки нового явления, я заметил Чудакова и Валентина Коваля — они едва успевали отмечать длинными указками те особенности взрывов, о которых говорил Горячев. И я порадовался: они вместе!

После окончания доклада я их проводил домой. Нонна Михайловна и маленький сын Горячевых уже спали. На столе Алексея Фаддеевича стояла благословляющая хозяев Ника. И я не посмел напомнить о том, что ее когда-то обещали мне… Что значили весь мой труд и все мои огорчения по сравнению с той большой работой, которую вели эти люди, открывающие Необыкновенный Мир неведомого и прекрасного…

Автор

1963—1966

Москва — Дубна — Малеевка — Москва

ДВЕ СУДЬБЫ

Маленькая повесть

1

Летом двадцатого года Никита Верхотуров, добывая со своей артелью глину для кирпичного завода, откопал на реке в только что начатом карьере старинную пушку и при ней горку ядер.

Тут бы, конечно, Никите Верхотурову следовало уложить пушку вместе с ядрами на телегу и отвезти ее в город, где еще в конце прошлого века открыли музей для любителей старины, но до города было больше двадцати верст, лошади измаяны работой, искусаны слепнями и оводами, их пора отправлять в ночное, и Верхотуров решил: не свезу ноне, свезу потом…

Верхотуров во время империалистической, а потом и гражданской войны был артиллеристом. Рассказывать об артиллерии он любил. А главными его слушателями были ребята-глиновозчики Сенька Мусаев и Филька Ершов. При них он не стеснялся и расписывал свои подвиги так, как ему хотелось. Кончилось тем, что он не только увлек своими рассказами ребят, но и обратил их в свою веру: оба замечтали — как в армию придут, так попросятся в артиллерию… А до армии их не допустят, почитай, восемь лет!

Однако ж старинная пушка заинтересовала его ничуть не меньше, чем глиновозчиков. Впрочем, ребятам было по двенадцати, а он всего в два раза старше.

Дело близилось к вечеру, так что Верхотуров с легким сердцем велел распрячь лошадей, стреножить и пустить на пастбище. Глинокопы посмеялись над его новыми заботами, вскинули лопаты на плечо и отправились домой, а Верхотуров вместе с ребятами-глиновозчиками начал раскапывать карьер вокруг пушки.

Глиновозчики осторожно копались в котловане, будто искали золото. Но их труды не пропали даром: они вытащили истлевшие, окованные железом два колеса от пушки, площадку вроде лафета, на которой пушку перевозили с места на место, затем чугунную треногу, чтобы ставить пушку для стрельбы, и деревянный банник… Втроем они подняли пушку на треногу, затем собрали ядра в пирамиду, будто поставили памятник безвестным воинам, что огненным боем завоевали когда-то Урал.

Никита очистил пушку от глины и ярь-медянки, ребята вырубили новый банник по размерам старинного и долго пробивали канал пушечного ствола, вытаскивая из него прозеленевшую землю. Никита попрощался с ребятами и пошел домой составлять рапортичку для кирпичного завода, сколько глинокопы накопали за неделю и сколько глиновозчики вывезли возов, да и молодая жена ждала к ужину, а ребятам торопиться некуда, завтра воскресенье, отдохнуть успеют.

Пушка была совсем не похожа на то орудие, которое они видели год назад, когда в этих местах отряд Саламатова воевал с белыми. У той пушки, единственной в отряде Саламатова, казенная часть открывалась. Верхотуров тогда же объяснил, что туда вкладывается снаряд. А эта пушка заряжалась с дула, как шомпольное ружье.

Орудие Саламатова пленило ребят. Они целыми днями дежурили, ожидая, когда артиллерийский взвод начнет стрельбу. Только позже они догадались: у Саламатова не было снарядов, он возил орудие лишь для устрашения белых. Однако это не мешало ребятам, да и бывшему артиллеристу Верхотурову, разглядывать орудие влюбленными глазами. Они завели знакомство с артиллеристами, присутствовали при каждой разборке и чистке орудия. Верхотуров, отпущенный из армии по ранению, стал для ребят настоящим инструктором, жаль только, что не по стрельбе. Филипп больше интересовался лишь тем, как устроено орудие и нельзя ли сделать такую пушку, о какой писал Жюль Верн, и выстрелить до самой Луны? А Семен все примеривался к прицельной раме, все допрашивал, далеко ли упадет снаряд, если выпалить полный заряд пороха.

Дети охотников, сами с детства привычные к оружию, они быстро разобрались в несложном механизме древней пушки. Они выковыряли из дула всю землю, очистили запальник — маленькое отверстие в задней части пушки. Пушка, после того как они ее основательно протерли песком, потеряла устрашающе зеленый вид; теперь она походила на настоящее орудие, только металл от долгого пребывания в земле стал бугорчатым и шершавым на ощупь. Сенька долго рассматривал пушку, прежде чем высказать свое острое желание:

— Вот бы пальнуть!

Филя Ершов осторожно постучал по стволу:

— Как же, пальнешь! А вдруг разорвет?

— От одного раза ничего не будет, — авторитетно сказал Семен. — Дядя Никита, помнишь, рассказывал, что в японскую войну тоже из старых стреляли, и в немецкую не везде новые пушки были, вот почему японцы наших победили.

— Те пушки не такие старые были, — с сомнением сказал Филипп.

— А мы издалека попробуем, а?

Они медленно возвращались домой, как после только что выслушанной сказки. Что ждет их дома? Семена ждет отец: сразу спросит, а сколько коробов глины отвез он на завод, и тут же прикинет, а что Семен заработал за день? Деньги падают в цене, а платят-то понедельно, вот и получается: работал-работал, а в понедельник шиш получишь! А Филю ожидала мать, отец был убит в начале мировой, как теперь стали называть немецко-русскую войну. И мать вот уже пять лет все выплакаться не может, а вместе с ней заплачут и меньшие — девятилетняя сестра и брат, которому всего пять лет, что с него взять? — и идти домой после интересной сказки просто не хочется…

Семен вдруг спросил:

— Может, зайдем к дяде Никите? Наряды получим, в понедельник их оплатят…

— Ты же не по той причине хотел зайти-то?

— Ну, а если и по другой? Наряды тоже нужны. А другая причина, может, не получится…

— Только сам говори… А зайти можно…

Дядя Никита уже отужинал, когда они постучались в подоконье. Выглянув из окна, он сказал:

— Садитесь на завалинку. Наряды я сейчас выпишу и выйду покурить.

Дом у Никиты был новый, на восемнадцать венцов, с подклетью внизу и жильем наверху, завалинки обшиты свежими досками — сидеть приятно. Выглянула в окно и молодая жена Никиты, быстренько вынесла на тарелке четыре шаньги с картошкой. Ребята застеснялись, но она поставила тарелку между ними, сказала:

— Никита домой пойдет, приберет!

Убежала, веселая.

Оставшись одни, ребята быстро умяли шаньги.

Вышел и Никита, вынес наряды, вручил, сел рядом, закурил.

Семен спросил:

— А как же из старинных пушек стреляли, дядя Никита?

— Пороховой заряд укладывали в мешок, забивали банником. Потом вкатывали ядро, его тоже прибивали банником к заряду. Затем забивали войлочный пыж, только размером побольше, чем в шомпольное ружье. А снаружи у основания пушки был запал, в который насыпали порох. Пушкарь брал длинный шест с фитилем, поджигал порох, и ядро вылетало из пушки, А уж как далеко летело, то зависело от порохового заряда. В наши дни артиллеристы тоже добавляют к снарядам дополнительный заряд пороха, чтобы подальше его послать…

— Через нашу-то реку, наверно, перелетит! — задумчиво сказал Семен.

— Ну, наши трехдюймовки до пяти верст стреляли! Вот были пушечки! Упряжка хоть в одну лошадь, пушка увертливая, раз — и повернешь, стрелять можно с ходу, здорово мы в те годы наловчились! А эту в музей сдадим, пусть стоит хоть до скончания века…

Ребята попрощались и ушли. Но только завернули за угол, как Семен остановился.

— Ну как, выстрелим? А? — жарко зашептал он, склоняясь к самому уху Филиппа.

— Да на нее пороху целую прорву надо! — уже сдаваясь, ответил Филипп.

— Пороху достать можно! — оживился Семен. — Я у отца, другие у своих отцов. У тебя ружья нету, так мешок достань и пыж от старого валенка оттяпай. А завтра воскресенье. Давай?

— Шибко уж она старая, — нехотя ответил Филипп, но видно было, что и он согласился попробовать.

2

Весь вечер среди ребят шли таинственные переговоры. Один за другим они прибегали к Сеньке Мусаеву, шептались с ним, отзывали куда-нибудь за сарай и вручали пакетик пороху. В те времена уральские звероловы сами мастерили порох из селитры и толченого древесного угля. Порох был дымный, вонючий, но в шомпольных ружьях сгорал хорошо. Перед тем как идти спать, Семен подсчитал свои запасы: их хватило бы на батарею.

Сбор был назначен на выгоне. Явились все пятнадцать человек, которых оповестили о забаве. Филя нес мешок с порохом. Сеня — запальник. На его шесте фитиля не было, Семен закрепил на шесте длинную проволоку, чтобы накалить ее на костре и сунуть в запальное отверстие пушки.

Ребята подошли к пушке. Она по-прежнему стояла на проржавевшей треноге, уставя свое жерло на противоположный берег реки. Далеко на горизонте виднелись церкви старинных русских сел, и только их названия говорили о тех временах, когда все здесь было чужое: селение Вильгорт обозначало новый дом, Камгорт — божий дом, а глиняные отвалы, из которых ныне брали сырье кирпичники, были грозными стенами древних городов.

Но вот Сенька с ученым видом отмерил первый заряд, остальной порох ссыпали в чью-то рубаху, а заряд туго завернули в мешковину и забили в ствол. Сенька орудовал банником, покрикивая на приятелей: он чувствовал себя командиром. Филя, не желая отставать от него, выбрал ядро, которое было покруглее и не так проржавело. Сенька принял ядро и вкатил его в ствол.

Соединенными усилиями они протолкнули ядро. Уже горел костер, для того чтобы накалить проволоку. Было страшновато стоять вплотную к пушке. Нахмурив брови, решительно сжав губы, Сенька взялся за шест и сунул проволоку в огонь.

Проволока раскалилась докрасна. Решительный момент приближался. Сенька прикрикнул на любопытных, все отскочили. Он вытянул руку с шестом, пытаясь воткнуть проволоку в отверстие ствола. Рука дрожала. Проволока остыла. Пришлось снова нагреть ее.

Теперь Семен уже освоился и подошел ближе. Проволока с шипением погрузилась туда, где ее ждал пороховой заряд. Затем раздался гром, треск, звон. Ошарашенные ребята попадали на землю. Сенька сел, стирая кровь с лица, еще не осознавая, что произошло.

Когда дым рассеялся, пушки не оказалось. На ее месте валялись осколки металла, деревянные обломки, комья выброшенной земли. Слышались стоны пострадавших. Сенька молчал и все смотрел остановившимися глазами на то место, где была пушка. Лицо его было обожжено порохом, избито мелкими точками несгоревших частиц. Филя отделался испугом. Двое были ранены довольно серьезно: их пришлось отправить в больницу.

Только через много дней Филя и Сенька отважились заговорить о своей пушке. Лицо Сеньки осталось таким же, каким увидел его Филя после выстрела. Порох врезался в кожу. Филя знал, что этой отметины уже не изжить вовек. Дедовские ружья часто разрывало в руках охотников, и те всю жизнь ходили с пороховой отметиной. Но Сенька нимало не смущался этим. Он потер ладонью иссеченную щеку и сказал:

— Жалко все-таки…

— Что жалко?

— Что пушку разорвало. Научился бы стрелять, пошел бы в артиллеристы. А так — какой толк? Отец избил, физия с отметиной…

Филя с удивлением посмотрел на приятеля:

— Еще бы выстрелил?

— А то!

— Ну нет, я бы из такой пушки не стал.

— А из какой бы стал?

— Из какой? — Филя подумал. Действительно, где бы он взял пушку? Но такая его вовсе не устраивала. И он решительно добавил: — Я сам пушку сделал бы. Как в «Путешествии на Луну».

— То в книге, а то в жизни.

— Это все равно. Пушки кто-то делает? Ну вот, я тоже буду делать пушки. А то вон и Никита Евсеевич говорил, что у них на войне пушки разрывало. Разве так можно? Если ты пушка, ты должна стрелять, незачем тебе разрываться! — Он даже рассердился. — Я такие пушки сделаю, что они вовек не разорвутся.

— Хвастаешь.

— Нет!

— Всякая пушка старится. Вон Никита Евсеевич говорил, что из пушки можно стрелять всего триста раз, а потом в ремонт…

— Всего триста?

— Да.

— Ну, так я сделаю такую пушку, чтобы всю жизнь из нее стрелять.

— А зачем тебе всю жизнь стрелять?

Филя задумался, потом решительно ответил:

— Ну все равно, чтобы долго стрелять.

— Идет, баш на баш! Ты сделаешь, а я стрелять буду! Есть?

Они хлопнули друг друга по рукам, накрыли руки подолами рубах — взрослые накрывали руки полами пиджаков, — плюнули через левое плечо, посмотрели в глаза друг другу, — словом, проделали все, что полагается при заговоре на вечную дружбу. В двенадцать лет все кажется достижимым.

3

В начале двадцать четвертого Филе Ершову исполнилось семнадцать лет. Хозяйство разрушилось из-за малолетства детей, семья оказалась на пороге нищеты. Филипп вырос большеруким, высоким, но пока что не очень ловким юношей. Был он близорук, то ли по наследству от матери, то ли от большой любви к чтению. А читал он много и бестолково, ходил за книгами в библиотеки за десять и двадцать километров, читал при свете лучины в каганце — тогда на Урале забыли, что такое керосин, там люди вернулись к натуральному хозяйству, любая семья питалась и одевалась от своего поля и своей скотины. Филя нанимался в батраки подальше от родного села. Он научился работать и казаться веселым, петь, когда хочется плакать, ибо хозяева любят веселых работников: веселые лучше работают и не смущают хозяйское сердце горькими жалобами. В семнадцать лет, по примеру мужчин всего своего рода, Филя Ершов должен был уйти из родного дома в отхожий промысел. Так говорил обычай, так требовал пустой желудок.

В последний вечер он вышел прощаться на село. Он не оставлял ни зазнобы, ни друга. И все-таки ему было грустно идти по шумному селу; кругом слышались веселые голоса молодежи, уже на конце села громко заиграла гармонь Семена Мусаева, скликая девок. Филя пошел навстречу гармонисту. Семен был немного пьян, шумлив. Морозная ночь не пугала его; он распахнул широкий романовский полушубок, отороченный красным сукном, сбил на затылок черную мерлушковую папаху, выпустил чуб, как и полагается первому гармонисту, плясуну, любимцу всех девок на селе. За ним шли ребята и девчата, распевая частушки. Семен увидел Филиппа, остановился и тряхнул чубом: — Уезжаешь?

— Да, — печально ответил Филипп.

Усеянное черными пятнышками пороха лицо Семена вдруг искривилось.

— Да ты что, не рад?

— Чему же радоваться? — недоуменно спросил Филипп.

Семен рванул с плеча гармонь, протянул ее Филиппу:

— Возьми мою гармонь, возьми мою шубу, шапку, мою долю у отца и иди к нему. Батрачь до старости! Слышишь? А я за тебя пойду. Понял? Ну?

К нему подбежали ребята, схватили за руку. Он отшвырнул гармонь, рванул ворот рубахи, затрещал сатинет.

— Пусти! — захрипел он. — Я его, дурака, стукну. Ему счастье в руки дается, а он голову повесил. Ты куда идешь? В город, да? Пусти меня туда, слышишь, меняйся со мной! Ну? Баш на баш? Не хочешь?

Девки подхватили Семена под руки, повели его, уговаривая; кто-то оттолкнул Филиппа, чтобы гармонист успокоился. Филипп уходил к дому и все слышал ругательства, злобные насмешки Семена. Как все это не похоже на детство! Тогда у них был одинаковый, общий вымышленный мир, в котором они находили спасение от тяжелой и скучной жизни. Но чем взрослее становились они, тем сильнее разъединяла их жизнь. И странно, отцовский сын Семен завидует ему, сироте и нищему! Может быть, и вправду, даже беда Филиппа обернется когда-нибудь счастьем? Семен знает: отец никогда не отпустит его из дому, быть Семену крестьянином, жениться, когда отец укажет срок, забыть детские мечты и придумки. А нищий-безотцовец Филипп уйдет в мир, и, как бы ему горько ни было в этом походе, все, что с ним произойдет, зависит от него самого…

Эх, Семен, Семен! Не этого ждал от тебя Филипп в последнюю ночь перед уходом. Темная вода заслоняет мир перед Филиппом. Как нужно ему было бы доброе слово! И вот нет ему доброго слова от старого друга!

В третьем часу утра, сложив подорожники — так назывались пироги с соленым творогом — в мешок, приняв из рук матери благословенный образок, хотя он уже не верил в бога, поцеловав всех близких, Филипп вышел из дому вслед за обозом, увозившим состоятельных мужиков и их пожитки. Из села уходила плотничья артель. Филипп шел последним и утешал себя тем, что он идет, как Михаиле Ломоносов. От этого ему было не теплее, не легче, но он уже постиг пленительную сущность сравнений с другими людьми: это сравнение придавало отпечаток героизма тому, что на самом деле было обыденным. Но что из того, что ему придется идти двести километров по морозу за чужими санями в худой шубенке? Так ходили в этих местах многие. Но если подумать, что именно так шел Ломоносов, станет как-то спокойнее на душе.

На выходе из села Филипп остановился, чтобы в последний раз оглядеть его. Он уже знал, что никогда не вернется сюда. Разве только исполнив все свои желания… И, утешая мать, что разлука ненадолго, он лгал ей, и мать знала, что он лжет. И вот он стоял на пороге своей новой жизни.

Тихий голос достиг слуха:

— Филя!

Он шагнул вперед. Почти сливаясь со стеной, стоял Семен. Увидев, что Филипп приближается, Семен шагнул к дороге. Даже близорукий Филипп заметил, как изменилось его лицо: опять стало злым, жестким.

— Не боишься? — вдруг спросил он.

— Чего же мне бояться? — просто ответил Филипп.

— А вот, что тогда хотел драться?

— Глупости это, Семен. Уезжаю я, у тебя на дороге не стою.

— Стоишь, Филька, ох стоишь! — вдруг крикнул Семен. — Думаешь, можно тебе не завидовать, а я завидую! Завидую тебе!

Филипп отступил. Он подумал: может быть, и в самом деле бывший его друг полезет драться? Но ему стало жаль этого хорошего парня, который злит сам себя неизвестно из-за чего, мучает свою душу. Филипп протянул руку и примирительно сказал:

— Давай, Семен, попрощаемся по-хорошему. И скажу я тебе одно: если мне что удастся, я тебе напишу. Все равно тебе здесь не жизнь.

— Не жизнь, — серьезно ответил Семен. Потом подозрительно взглянул на Филиппа: — А ты меня не жалей, мне твоя жалость не нужна!

— Тогда все, — сказал Филипп и шагнул вперед. Он прошел несколько шагов и услышал за спиной прерывистый шепот:

— Куда пойдешь?

Филипп обернулся, помолчал, вспомнил детство и мечты, тихо ответил:

— На Пушечный.

Что-то заклокотало в горле у Семена, но он справился, так же тихо сказал:

— Понятно… Далеко шагнуть думаешь? Ничего, все равно догоню! Так и знай. Считай, что за мной осталось.

— Ты о чем?

— А все о том же. Баш на баш бились? Вот и считай — должок за мной.

Странная жалость охватила Филиппа. Он порывисто протянул руку:

— Прощай, Семен, я тебя ждать буду.

— Где? — смутившись, спросил Семен.

— Там! — Филипп махнул рукой туда, вдаль, в неизвестность, которая звала его.

— Непонятно ты говоришь, — сказал Семен, но принял руку, тряхнул ее, вдруг притянул Филиппа к себе, поцеловал обветренными губами. Потом оттолкнул и сказал: — Ну, уходи, а то опять злиться буду.

Филипп шагнул вперед, покачнулся, ища тот темп, какой необходим при начале долгого пути, выровнялся и пошел не оглядываясь. И Семен еще долго стоял у крайней избы и смотрел ему вслед, как утекала в неизвестность скрипучая зимняя дорога, слушал странный резкий треск промороженных деревьев, следил, как скрывается вдалеке окутанная облаком морозного тумана неуклюжая длинная фигура Филиппа. Это кончилась юность, начиналась суровая мужская жизнь…

4

И вот Филипп вступил за ворота завода. Торопясь в будущее, он стал комсомольцем.

Его приняли в цех крупного проката, но, перед тем как оформить, послали на медицинскую комиссию. И тут выяснилось, что ему придется носить очки.

Он на всю жизнь запомнил ощущение от этих своих очков. Мир, который при его близорукости казался округленным, вдруг приобрел резкость, все линии стали острыми, углы — грубыми, ломаными, даже ступеньки приобрели излишнюю прямоту, они, кажется, бросались под ноги, и Филипп первое время спускался по лестницам медленно, как будто боялся, что ступенька вырвется из-под ног.

Тогда же он написал первое письмо в деревню. В этом письме, предназначенном собственно для Семена, хотя оно и было адресовано матери, Филипп описывал самыми лучшими словами, какие он знал, свое приближение к мечте. Потом он пожалел об этом письме.

Да, он видел стволы тяжеловесных гаубиц и коротких мортир, да, он видел погрузку в вагоны этих стволов, он сам катал тяжелые броневые плиты для орудийных щитов, но разве стал он ближе к тайне рождения орудия? Ничего похожего с ним не произошло. И как бы он ни стремился понять эту тайну, его словно отталкивали от нее, и он оставался таким же мальчишкой, каким был, когда выдумывал эти свои пушки, которые стреляли дальше, чем знаменитая пушка, стрелявшая на Луну, только уставал теперь сильнее. Хорошо было этому самому Жюлю Верну сочинять свои книжки: он не испытывал этого адского утомления и жары, которые изнуряли Филиппа. И все равно он не знал, как делается пушка!

Два следующих года он провел в цехах завода, постепенно проникая все ближе к цеху отделки. Теперь он участвовал в создании орудия; он стоял в механическом цехе за огромным токарным станком и обтачивал поверхность ствола; он видел все процессы: литье, сверление, подгонку калибра; он принимал участие в сборке множества частей, из которых потом возникало орудие; все узнал он и тогда лишь понял, что не здесь рождается орудие. Завод делает только то, что придумает конструктор, да и конструкторы за эти годы ничего не выдумывали, по-прежнему выпускали трехдюймовки, какие Филипп видел в гражданскую войну, крупнокалиберные осадные орудия, легкую полевую артиллерию. Где же те орудия, о которых мечтал юноша? Новые, необычайные! Где новые способы их производства? Он теперь иногда присутствовал при отстрелке пушек и знал, что многие из них не выдерживают первого выстрела; теперь он понимал, что никакое орудие не вечно, а ему хотелось создать орудия, которые будут стрелять до тех пор, пока не исчезнет надобность в них.

К концу второго года он понял достаточно ясно, каким путем ему следует идти, и подал заявление в райком комсомола, чтобы его отправили на учебу. И вот он получил извещение о том, что направляется на рабфак.

Он простился с заводом, с друзьями и, посвистывая, укладывал свои скромные пожитки в плетеную корзину, которую ему подарила хозяйка. До сих пор он перетаскивал свое добро в материнском мешке, в том самом с которым начал новую жизнь. Он укладывал материнское полотенце с петушками, думал о доме, о Семене. Вот кому бы он с радостью рассказал о своих надеждах, но Семен не ответил на его письмо; должно быть, прежняя гордость не позволила ему вспомнить о бывшем друге. Хозяйка, старая вдова погибшего на заводе от взрыва орудия пушкаря, пекла Филиппу подорожники. На этот раз пирог был с рыбой: вдова хотела, чтобы ее постоялец уходил в жизнь по правилам, приличным для настоящего рабочего. Кто-то вошел в комнату, постучал сапогами в угол, тяжело прошел на середину, спросил:

— Ершов не здесь проживает?

Филипп оглянулся, широко раскрыл глаза, откинул крышку корзины, шагнул вперед:

— Семен?!

— Он и есть, — как-то принужденно отозвался Семен Мусаев. — Али не знаток для тебя?

— Нет, узнал…

— Вроде не рад? — с усмешкой спросил Семен, скидывая с плеч тяжелый мешок, снимая рваную свитку из домашнего холста.

Хозяйка со страхом смотрела на оборванца.

Семен наигранно рассмеялся, спросил:

— Чаем напоишь, или городские харчи слабже водицы?

— Напою, — ответил Филипп.

Хозяйка встала и ушла за занавеску, где помещалась ее кухня.

— Может, не к часу пришел? — все так же неловко спросил Семен.

— В самое время, только что о тебе думал, — улыбнулся Филипп. — Вот поедешь провожать, а то я все боялся, что некому меня и проводить. Помнишь, как из деревни провожал?

Семен помрачнел, грубо ответил:

— Дурак был, вот и провожал. Теперь пусть меня другие провожают.

— Куда же ты едешь?

Семен вдруг оживился, дружелюбно хлопнул по плечу Филиппа:

— В армию, друг, в армию.

— Да ведь наш год еще не призывается.

— А я сам себя призвал. С отцом разделался, он все не пускал, теперь мне никто не указ. В военкомате путевку дали, теперь только областного начальника уговорить. Добровольно! Вот!

Оглядел разбросанные пожитки Филиппа, раскрытую корзину, удивленно сказал:

— А и ты не густо живешь! Я думал, на городских харчах у тебя шея как у быка и грудь как колокол, а у тебя шея с комариный хвост и грудь как разбитое корыто. А куда ты собрался?

— В Москву, учиться, — ответил Филипп.

— В Мо-скву-у?.. — протянул Семен, сел на стул; стул заскрипел под ним. Сложил руки на коленях, трудно откашлялся, обвел комнату сумрачным взглядом. — Та-ак, значит, опять меня обогнал? Я думал, баш на баш выйдет, бутылку водки припас, а выходит, проводины с тебя причитаются? Это куда же ты с горшечным рылом? В какой калашный ряд?

— На рабфак, — сухо ответил Филипп. Ему надоело нелепое козырянье Семена. Филипп неприязненно посмотрел на рваную одежду приятеля, спросил:

— Что ж отец тебя без штанов из дому выпустил?

— Зачем без штанов, — хитро улыбнулся Семен. — Я штаны на будущее время оставил. В армии должны меня обуть, одеть и отблагодарить. Чего же я свое добро в казенный цейхгауз понесу? Пусть оно лучше дома лежит. Да ты что злишься? Это мне злиться положено, а тебе песни петь…

Хозяйка, неодобрительно гремя подносом, подала чай.

Филиппу хотелось, чтобы все было по-старому, вспомнить село, выслушать деревенские новости, но ничего не получалось из этой встречи. Семен то и дело поддевал Филиппа, Филипп злился, но сознавал, что язык у приятеля подвешен ловчее, хотя все его шуточки отдавали посиделками, житейской грубостью забияки-ухажера, первого парня на деревне.

Но была в этих шутках затаенная грустная зависть, которую не мог скрыть Семен. И Филипп понял: трудно его дружку отставать на полдороге, привык Семен всегда быть первым, а тут опять отстал… И хотя Филиппу было жаль его, Семен так враждебно принял эту жалость, что ему захотелось поскорей распрощаться с ним. Чем ближе была разлука, тем злее становился Мусаев. И снова с горечью подумал Филипп, что не того он ждал от этой встречи.

Под вечер они пошли на вокзал. Поезд запаздывал…

И вот он подошел. Семен сразу притих, помог Филиппу втолкнуться в бесплацкартный вагон, занять полку, потом вывел его в тамбур. Хмель как будто улетучился; впрочем, Филиппу все время казалось, что он только притворяется пьяным. Семен притянул его за плечи, поцеловал.

— Ну смотри, опять ты впереди. Когда я вперед зайду, не завидуй! Помни: баш на баш!

— О чем ты?

— Все о том же, — махнул Семен рукой, — помни о пушках. Тебе делать, а мне стрелять. Понял?

— Долгий разговор, — вздохнул Филипп. — Да и неизвестно, кем я буду после учения.

— Рассказывай, — грустно сказал Семен. — Будешь, кем хочешь. А вот я не знаю, найду ли дорогу. Кругом кусты да ямы. Направо пойдешь — голову свернешь, налево загуляешь — коня потеряешь, пойдешь назад, а там черти стоят. Один курс — на тебя поглядывать…

Поезд тронулся. Семен соскочил с подножки, пробежал шагов пять рядом с вагоном и отстал.

5

За два года Филипп закончил рабочий факультет при металлургическом институте. Помогли ему заводские курсы, на которых Филипп осваивал тяжелую грамоту и арифметику. По весне, перед каникулами, ему предоставили место в металлургическом, предупредили, что он должен вернуться к первому сентября, и скомандовали: валяй домой!

Прошлым летом Филипп работал по путевке профкома на разгрузке угля, заработал хорошо и сшил у одного из нэпачей, что торговал сукном, а попутно принимал на «пошив», тройку себе и прикупил к ней две рубашки и «собачью радость» — так в ту пору называли галстуки. На рабфаке он эту «собачью радость» не носил — шла всеобщая битва против галстуков, — но домой взял — он помнил, как приезжали с заработков отходники: на каждом тройка, на рубашке галстук вьется шнурочком, а рубашка подпоясана лакированным ремнем и из-под пиджака опускается до колен. Но тут Филипп пошел против «обычая» и сорочку заправил в брюки.

До губернского города он добирался по железной дороге двое суток, а там пересел на пароход и двинулся вверх по реке еще на четыреста верст. Вода в реке упала, пароход частенько заползал на мель, тогда капитан командовал пассажирам переметнуться к одному из бортов, а когда пароход начинал наваливаться и медленно сползать с мели, капитан приказывал всем перебегать на корму, пока пароход не входил в фарватер. А потом шло успешное плавание до следующей предательской мели…

На третий день, к вечеру, показался древний город, около пятисот лет назад присоединившийся к московитам, чтобы избежать монгольского ига.

Город стоял на высокой горе: закинь голову — шапка упадет. И дорожный волок к городу шел кривой дугой: поставь десяток бойцов — отобьют сотню.

А признали Филиппа Ершова сразу, как ни обряжался он по-московскому, по-городскому. Первый же почтарь, выволакивавший почту с парохода на телегу, громко крикнул:

— А это не наша ли Параша в красных-то чулках?

И Филипп сразу узнал Никиту Евсеевича Верхотурова, удивился тому, что тот почтарским извозом занялся, но спрашивать не стал — дорога у них еще длинная.

А Никита Евсеевич крикнул:

— Ставь чемодан на дрожки, а сам поднимайся на гору. Всю почту заберу, тогда и поедем!

Почтарь еще раза три спускался за почтой, а Филипп присел далеко на угоре на старые бревна, — должно быть, завезли для проводов электрического освещения, а что на реке зимой освещать? Как начнется водополье — вся ночь светла, а зимой на всей реке одни волчьи глаза светятся. Вот и лежат до сих пор, чтобы утомившийся путник, оглядев горизонт и не видя приближающегося парохода, посидел бы на этих теплых бревнах да отдохнул бы в свое удовольствие.

Подъехал и Никита Евсеевич, бросил вожжи, обошел Филиппа кругом и спросил:

— А что, в городе всем такую одежду дают?

— Если заслужил — получи!

— А денег матери всего и прислал два раза! — упрекнул Никита Евсеевич. — Единожды в год!

— И рад бы послать, — смущенно сказал Филипп, — да не из чего! Мне еще учиться да учиться, а хватит того учения лет примерно на пять!

— Да, коли доучишься, шибко грамотным станешь!

Сели бок о бок, Никита Евсеевич понукнул, лошадь пошла рысью. Филипп поинтересовался, почему Никита с завода ушел. Тот довольно зло бросил:

— Как начали на нэпачей нажимать, сразу все кончилось, так все и развалилось.

А потом пошли разговоры о ТОЗах — такие товарищества по обработке земли, — а ныне уже слышно и о колхозах — это уже коллективная обработка, так что мужик начал покачиваться. А тут, в пятидесяти верстах, как раз под Полюдом, начали бумажный комбинат строить. Сестра его по осени собирается туда, а если примут, так и квартиру дадут — тогда она и мать вместе с братом за собой потянет…

У Никиты лошадь была шустрая, так что двадцати с лишним верст для разговора еле хватило. Но вот Никита осадил мерина у материнских ворот, и звяканье колокольчика сразу умолкло. Из ворот выскочила сестра, потом младший братишка, — да, и он вырос, чуть ли не взрослый стал! — а за ними, не удерживая всхлипывания, появилась и мать.

Никита оказался гордым — денег не взял, но прийти назавтра к угощению не отказался.

Как ни наломала долгая дорога бока Филиппу, к вечеру он вышел на улицу. Все девки и ребята сходились на угор, откуда можно было одним взором охватить всю заречную округу. Узнал Филипп и о Мусаеве. И надо сказать, весьма удивился: Семен Мусаев на втором году службы поступил в командирское артиллерийское училище… Вот это была весть так весть! Было похоже, что Семен действительно взялся бить баш на баш!

Зашел он и к отцу Семена. Отец заговорил круто: и проклинал сына, и приговаривал, что в жизни на порог не пустит, пока Филипп в шутку не сказал:

— Когда он две шпалы навесит, так вы и сами им загордитесь!

И отец вдруг замолчал. Должно быть, в первый раз с ним заговорили о сыне всерьез.

Это были последние каникулы Филиппа. Да и расстроилось его деревенское житье. Сам он стал студентом металлургического института, и, следовательно, ожидала его в дальнейшем железная жизнь, а сестра перебралась на бумажный комбинат, перетащила и мать с братом да там же вышла и замуж, и у каждого оказалась своя дорога: у сестры — бумажная, а у него — железная.

В тридцать третьем году Филипп закончил институт. Каждый год он уезжал из Москвы на практику, на знакомый ему Пушечный завод. Но перед окончанием института он остался в Москве. В общежитии было пусто, никто не мешал ему работать и думать о своем будущем. И он удивлялся себе: год от году его мечтания становились все огромней и недостижимей.

За эти годы Филипп изучил металлургию: он мог теперь быть отличным инженером на Пушечном. Но разве инженер сам делает орудия? Он выполняет волю другого человека. И вот Филипп готовился к тому, чтобы предъявить свою волю: он конструировал орудие. Он и сам сознавал, что это только робкая попытка модернизировать старые образцы, но ему казалось, что он на верном пути. Если он предъявит свою работу, ему, может быть, удастся попасть в конструкторское бюро, туда, где находится мозг заводов вооружения. И Филипп одиноко трудился над своим первенцем, хотя временами ему хотелось бросить все, в голове его уже возникали какие-то неоформленные идеи, которые, именно благодаря своим неуловимым очертаниям, запутывали его еще больше. Вдруг казалось, что, если сейчас же начать разработку этой новой идеи, успех обеспечен, потом приходило сомнение: а может быть, побочная мысль, только что возникшая, еще вернее и справедливее?

Осенью он сдал свою работу. Она была отмечена, Филиппа назначили в конструкторское бюро.

Теперь молодой конструктор Филипп Ершов постепенно постигал всю мощность грозного оружия. Он постигал вместе с тем и его недостатки. Он познал краткость жизни орудийного ствола, которая измерялась одним часом скольжения снаряда по каналу. Он узнал степень изнашиваемости орудия, на производство которого человек затрачивал самые лучшие сорта металла, тысячи часов кропотливой работы.

Астрономы подсчитали, что в результате мировой войны, когда тысячи орудий были собраны на небольшом участке фронта, сила отдачи этих орудий вызвала разрушительные ураганы и ливни, способствовала изменению метеорологических условий в Западной Европе Он знал, что эти орудия могут быть направлены против его страны, что надо искать все новые и новые способы уничтожения их посредством других орудий, тех, которые ему предстоит создать вместе с другими оружейниками.

А снаряды? Он мог бы написать целые тома об их разнообразии и силе. Бронебойные, которые протыкали самую крепкую сталь, подобно шилу. Фугасные, от удара которых в бетонных стенах укрытий поднимался высокий шквал огня и дробленого шлака. Термитные, которые зажигали даже и то, что по всем физическим законам не могло гореть. Сигнальные, которыми армии могли переговариваться в пространстве. Агитационные, которые, взрываясь, разбрасывали тысячи листовок, принося иногда более ощутимый вред, нежели прямое физическое уничтожение врага.

История войн проходила перед глазами Филиппа в грубых и зримых образах.

Надо было внимательно изучать и разгадывать те элементы внезапности и неожиданности, на которые опирается будущий враг, надеясь на победу. Предвидеть и предупредить! — вот единственный закон, когда рядом с тобой живут враги, считающие твою страну легкой добычей.

И новая жажда овладела Филиппом. Он погрузился в сложную науку войны. Труды по тактике и стратегии сделались его настольными книгами. Постепенно он все глубже понимал законы, по которым развивалась война. Не знать их оружейник не имел права. Он обязан предугадать пути совершенствования тактики, чтобы помочь командирам в решении задач, которые поставила страна.

Эти годы для Филиппа были полны напряженного умственного труда. После окончания института он пять лет провел в лучших конструкторских бюро, ища решения тех проблем, что вставали перед ним по мере его вторжения в область обширной науки о войне. Но он был доволен своими успехами: уже несколько образцов его орудий были приняты на вооружение. И вот весной 1938 году он получил предложение выехать за границу.

6

Несколько дней он сдавал свои дела, готовясь к отъезду. Вечером, выходя из управления, он столкнулся в коридоре с высоким человеком в военной форме, с ромбами в петлицах. Грудь военного была увешана орденами. Военный шел прямо, не уступая дороги, так что Филиппу пришлось свернуть и чуть ли не прижаться к стене. Оглядев военного, Филипп усмехнулся: он увидел прямоносое лицо с черными отметинами от пороховых ожогов. Военный, мельком и довольно спесиво посмотрев на него, прошел прямо. Филипп не спеша шел дальше и вдруг услышал позади окрик:

— Ершов!

Филипп обернулся.

— Да я же тебя ищу! — шумно обрадовался военный. — Понимаешь, ищу второй день, а ты, видно стал важной птицей, — так тебя засекретили, что добраться нельзя. Двадцать вахтеров, и каждому дай ответ: зачем да почему, да кто он для вашей тетушки, что вы разыскиваете? Канцелярия царя небесного и то проще.

Филипп заметил, как идущие по коридору люди замедляют шаги, чтоб прислушаться к громогласному вояке.

— Ну, если искал и нашел, пойдем вместе, — сказал Филипп.

— Да ты куда?

— Домой, с женой познакомлю.

— Нет, брат, избавь, я к дамскому обществу непривычен. Если с тобой, так с тобой, только уж по моему маршруту. Тут недалеко есть первоклассный кабак, конечно, не чета французским или испанским, но против немецких постоит. Кавказская кухня…

— А ты, должно быть, бывалый солдат? — спросил Филипп.

— Это и по иконостасу видно. Вот за двадцать девятый год, а вот эти два в ба-альшой войне добыты. Не могу сказать где, потому что ты и сам знаешь. Повоевал, повоевал. А так как спор у нас с тобой не решен, то изволь ответствовать: где же твои пушки, из которых мне стрелять следовало? Вот когда я тебя, можно сказать, перегнал. Сознайся, а?

Филипп удивился, что у этого человека вдруг дрогнул голос, когда он вспомнил их детскую игру. «До чего же честолюбив человек!» — подумал Филипп. Ему стало смешно.

А Семен ждал признания. Они уже разделись и входили в ресторан, который выдавал себя за кавказский для всех, кто хотел экзотики в центре Москвы. Семен с полным знанием дела подмигнул метрдотелю, выбрал угловой столик, углубился в выбор меню вместе с почтительным шефом. Филипп внимательно приглядывался к нему. Он много раз слышал о Семене в последние годы, но теперь он мог изучить его, отыскивая в нем следы деревенского паренька, а они были не так уж скрыты всей выучкой последних лет. Да, несмотря на свои ромбы, это был прежний Семен.

— Чем же ты теперь командуешь? — спросил Филипп.

— Угадай.

— Полком?

— Поднимай выше.

— Что же, дивизией?

— А еще?

— Ну, корпус тебе еще рано доверять, — сказал Филипп. Семен покосился, решил принять все в шутку.

— Командую я, дорогой мой, корпусной артиллерией, а собираюсь командовать армейской. Понял?

Подали еду и вино. Филипп налил «мукузани».

— Я очень рад, что твоя мечта исполнилась, — сказал Филипп. — Выпьем за исполнение мечты.

Семен торжественно поднял рюмку. Взглянул в глаза Филиппу.

— Ну, а как же твои мечты?

— Поговорим после, — уклончиво ответил Филипп. — Судя по всему, ты и за границей побывал? Ах да, ты же намекал! Какие же у тебя впечатления? Ты ведь артиллерист, глаз у тебя острый.

Семен задумался было, но, тряхнув головой, сказал:

— Не нагоняй на меня тоску, а то сейчас попрошу оркестр. Я о делах устал говорить.

— А ты просто посоветуй мне! Я еду туда через два дня.

— Ты? — удивленно сказал Семен. — Боже ты мой, да ведь ты совсем не такая простая штучка, как мне показалось!

Филипп закурил. Семен посмотрел на него, потом пригнулся и сказал тихим голосом:

— Приглядывай за немцами! Они, черти коричневые, скоро всю армию в танки посадят и прямо на мои пушки попрут. Попробуй удержи их, ежели снаряд не всякую броню берет.

— Ну, ты переборщил!

— Попомни мои слова. Не может быть иначе. Если орудия нацелены, значит, они должны стрелять. А куда, это уже другой вопрос. Европа такая маленькая, как я посмотрел, что снаряд все равно до нас долетит.

— Ответим.

— Не отрицаю. Я говорю, что присматривать надо.

Он хитро посмотрел на Филиппа, протянул руку через стол вверх открытой ладонью:

— Ну, старик, сознавайся, что я выиграл! Где твои пушки? Не все же мне из чужих стрелять. Давай, давай!

Филипп, не слушая его, спросил:

— Неужели против танков ты ничего не нашел в артиллерийском арсенале, что они тебя так напугали?

Семен задумался, глядя узкими глазами на голубой абажур, поднял свой бокал, сказал:

— Есть. Есть такая номерная штучка. Побольше бы их делали… Д-да! — таинственно причмокнул, давая понять, что дальнейшее обсуждению не подлежит.

Филипп усмехнулся:

— Это что, та номерная?..

Семен выпрямился, посмотрел подозрительно.

— Допустим.

— Неплохая пушка, если верить отзывам.

— А ты что, на контроле сидишь?

— Нет, — скучным голосом сказал Филипп. — Это моя конструкция.

Семен подался вперед вместе со стулом, вглядываясь в лицо приятеля. Протянул над столом большую короткопалую руку:

— Давай лапу, давай, поздравляю!

Филипп улыбнулся и протянул руку. Но Семен сейчас же помрачнел, сказал:

— А все-таки плохо, Филипп, глядишь вокруг! Поедешь за границу — подумай.

— О чем?

— Обо всем, — неопределенно ответил Семен. Допил вино, закусил. Грустно сказал: — Значит, опять ты наверху, а мне еще тянуться надо? Не люблю внизу находиться… Ну, да ладно, ты меня все-таки утешил, знай наших, уральских.

Подозвал официанта, расплатился.

— Извини, провожать не пойду. Надоело мне тебя провожать. И к тебе не пойду, не люблю смотреть на семейную идиллию. Тоска по дому начинается. А мне, старому солдату, тоска не к лицу.

Филипп встал, пошел за ним, шумным, стремительным. На углу они расстались. Филипп еще долго смотрел вслед приятелю. Семен шел, никому не уступая дорогу, сильный, рослый. Встречные опасливо расступались, потом оглядывались на него: он был чем-то не похож на обычных горожан. Таким его запомнил Филипп с этой встречи. Сквозь новый облик все еще пробивались воспоминания старых, полузабытых лет.

7

Еще раз вспомнил он Семена Мусаева в Париже. Был ежегодный парад республиканских военных сил на Елисейских полях. Ложа советского посольства находилась недалеко от ложи французского генерального штаба. Генштабисты внимательно следили за впечатлением, производимым марширующими войсками на советских представителей. Филипп увидел танки завода Рено. Внешне они производили довольно грозное впечатление, но, несмотря на торжественность парада, танков было очень мало. Механизированная артиллерия также не поразила его. Филипп знал, что может противопоставить Германия в случае войны, и с некоторым сожалением смотрел на блестящие полки ветеранов, на иностранный легион, на марокканцев, которые шли ровными шеренгами, с вытянутыми в ниточку штыками.

Несколько раз Филипп был на заводах вооружения. Ему, иностранцу, показывали новинки вооружения, долженствовавшего потрясти его воображение. А он, рассматривая эти новинки, думал, как далеко вперед ушла его Родина.

Ему было странно, что здесь никто всерьез не думал о войне. В кафе пели песенки о коричневых дикарях, министры рассказывали анекдоты о сумасшедшем ефрейторе, журналисты приводили подробные цифры германских вооружений; правительства малых стран сообщали все новые и новые подробности о вмешательстве фашистов во внутреннюю жизнь их государств. Однако все эти факты оставались лишь предметом шуток, будто в мире поселился бес иронии и насмешки.

И когда Германия показала, что она готова к войне, когда немецкие танковые колонны ворвались в Чехословакию, Филипп решил, что мир наконец поймет, к чему привели недальновидные политики свои беспомощные государства. Он таил эту надежду целых два дня. Ничего не было потеряно, все можно было исправить одним решительным ударом, даже если бы ударили просто кулаком по столу во время мюнхенского совещания, но никто не рискнул сделать этот жест; только одна страна честно объявила, что она готова выполнить свои обязательства перед поверженной Чехословакией.

В эти дни Филипп вернулся домой. В мире больше не было мира. Началась война, которая грозила затмить собой все прошлые войны.

8

…Филипп уезжал на Урал. Последние дни в Москве он провел суетливо и беспокойно. Надо было договориться о повышенной программе завода, директором которого его назначили. Филипп встретил на аэродроме главного инженера завода. Едва поздоровавшись, главный инженер начал ругаться, что завод зажимают, что поставщики не выполняют заданий, что надо встретиться с наркомом, и не прекращал своей ругани и жалоб до самого дома. Только сев за стол, он несколько успокоился, впрочем потому, что считал неприличным говорить о делах в присутствии женщин. Жена Филиппа приветливо угощала гостя и расспрашивала об Урале, где теперь ей придется провести годы. Инженер развеселился, хвалил город, театр, охотничьи угодья. Улучив минуту, когда жена Филиппа вышла, он проникновенным шепотом сказал:

— А самое главное зло, — поднял палец, — это военпред. Вот кого надо немедленно убрать! Я за этим, собственно, и прилетел. Уж-жасный человек! Он вам еще попортит крови! Бурбон! Солдат! Ему наплевать на технические трудности, у него полное отсутствие чутья к человеку! Поверите ли, ночей не дает спать. И то не так, и это не так! Ко всему придирается.

— А может быть, и в самом деле, — осторожно сказал Филипп, — у вас там и то не так, и это не так?

— Вы смеетесь, Филипп Иванович? — обиженно сморщился инженер. — Да лучше нашего завода нет во всем Союзе…

— Н-да, это аргумент, — сказал Филипп. — Что же это за военпред такой, что никому не дает покоя?

— Уж-жасный человек! — повторил инженер. — Его прислали месяц назад. Герой какой-то войны, считает, что он лучше всех нас знает, что и как надо делать. Попросите наркома, вы с ним в хороших отношениях, пусть его уберут. Отдыхать пошлют, что ли. Он, говорят, и в армии был таким же бешеным.

— Да как его зовут?

Инженер даже опасливо оглянулся, прежде чем сказать фамилию: должно быть, военпред и в самом деле сидел у него в печенках.

— Мусаев Семен Николаевич.

Филипп улыбнулся.

— Не знаю, не знаю, мне он даже когда-то нравился.

Главный инженер с опаской посмотрел на директора.

— В самом деле? Но ведь это же ужасный человек. — Он растерянно развел руками. — Впрочем, может быть, тогда он был другим.

«Итак, этот неугомонный Семен опять на моем пути, — думал Филипп, оставшись один. — Должно быть, он чувствует себя там как в ссылке. Можно представить положение боевого солдата, отправленного в длительный отпуск. Жаль, я не спросил у этого инженера, как Семен попал на завод. Да и к инженеру надо внимательно присмотреться…»

На аэродроме Филипп снова встретился с уже бывшим главным инженером завода. Инженер поспешно отвернулся, чтобы не здороваться. Впрочем, настроенный очень благодушно, Филипп не обратил внимания на его обиду. Он искренне поздравил инженера с переводом на более тихую работу.

Инженер заметил, что Филиппа сопровождал известный конструктор, молодой человек с твердыми чертами лица, неразговорчивый, хмурый. Инженер поморщился. Да, новый директор заводит новые порядки. Можно представить, какую дисциплину введут эти люди… А раньше не было места тише и спокойнее Пушечного. Посторонние люди не вмешивались в дела завода, завод благополучно выполнял заказы. Никому и в голову не приходило, что можно оспаривать программу завода. И вот, пожалуйста, новый директор начал с того, что перечеркнул всю программу: десяток новых образцов бросается в производство. И это в дни, когда везде только и говорят о близкой войне! Старые образцы сняты, новые еще не освоены. Нет, он не хотел бы быть на месте нового директора и этого молодого конструктора с каменным лицом!

9

Филипп медленно шел по цехам. Каждый раз он по-новому видел завод. Вот и сейчас он внимательно улавливал происшедшие здесь перемены. Что же изменило облик завода? Новые цехи? Да, цехов прибавилось, завод расширял свое хозяйство — это уже комбинат, многие цехи превратились в самостоятельные заводы-поставщики. Сложные механизмы обновили завод. Но есть еще что-то новое в нем.

Филипп здоровался со знакомыми мастерами и инженерами, отвечал на дружеские приветствия рабочих; его хорошо знали и помнили здесь: столько лет он неизменно возвращался сюда, сначала студентом, потом инженером, затем заказчиком… Ах да! Он остановился среди механического цеха, где мостовые краны переносили тяжелые стволы к станкам, — на заводе обновили состав рабочих! Вот то, что казалось ему необычным. Именно так… И Филипп с обостренным любопытством оглядывал молодые лица рабочих, их быстрые движения. У многих из них на пиджаках были медали и ордена — награды за участие в финской кампании. Это были новые кадры. И он вспомнил старых рабочих, мастеровых по рождению. То были потомственные почетные мастеровые, они из поколения в поколение работали на этом заводе, жили своими домами, наделами, у них было хозяйство, коровки, лошадки, — в сущности, их нельзя было назвать пролетариями. Летом, завод почти прекращал работу, пушкари переселялись на луга, становились косарями, готовили корм для своей скотины. Дирекция поддерживала патриархальные отношения с рабочими: это было и дешево, и оберегало от всяческих неприятностей.

Но старые рабочие, медлительные, важные, гордые чувством собственного достоинства, придавали всему заводу характер неторопливости, заведенного порядка, который не мог быть ничем нарушен. Все делалось основательно, но медленно; каждое нововведение встречалось неодобрительными насмешками. И вот этой косности, этого застоя больше всего боялся Филипп.

Он стоял среди цеха, внимательно оглядывая молодые, строго нахмуренные лица рабочих, улыбался.

«С такими солдатами нельзя не победить!» — так сказал Кутузов. А старик знал, чем можно поднять дух армии. Все можно сделать, и сделать быстро!»

Белая эмульсия стекала по станкам, пахло пригорающим маслом, острым запахом раскаленного металла; пыль столбами стояла у освещенных солнцем окон. Автокары с журчанием, напоминающим текучие ручьи, бежали по проходу между станками, горками громоздились детали у рабочих мест — ритм был ощутимо быстр, но опытное ухо улавливало в нем еще некоторую перебивчивость: так бывает при пуске неотработанного мотора. Впрочем, все можно наладить и устранить. Именно этим и займется Филипп. Прежде всего.

10

Проходя через приемную, Филипп увидел, что она полна. Приезд нового директора всполошил всех: несмотря на выходной день, собрались начальники цехов. Чуть в стороне, у окна, сидел Мусаев. Филипп улыбнулся, увидев раздраженное лицо старого приятеля. Мусаев сидел в полной форме, знаки различия генерал-майора, новая гимнастерка, а лицо злое, раздраженное. Увидев Филиппа, он поднялся.

— С первого дня и заставляешь ждать, — хмурясь, пробормотал он, протягивая руку. — Людям отдыхать надо, а ты три часа по цехам ходил. Мог бы сначала отпустить их… — и пошел в кабинет вслед за Филиппом. Филипп пропустил его, задержался в дверях:

— Прошу простить, товарищи, через десять минут я начну прием.

Мусаев сел в кресло, поправил воротник гимнастерки, словно он душил его, сказал:

— Весь завод полон слухами: говорят, новая метла чисто метет. — Посмотрел на Филиппа искоса. — Ты что же, в самом деле решил здесь все вверх ногами поставить?

— Нет, на ноги, — усмехнулся Филипп.

— Не понимаю, — сказал Семен. — Куда же начальство смотрит? Ты тут будешь вводить новые образцы, а старые снимешь с производства, полгода потратишь на освоение. А если война?

— Если война — новые образцы именно и будут нужны, — миролюбиво ответил Филипп.

— Тебе виднее, — недовольно сказал Мусаев. — Я бы на твоем месте заменял постепенно. Сидим на пороховом погребе: тут не до жиру, быть бы живу…

— Я тоже знаю пословицы. Например, готовь сани летом…

Семен поморщился.

— Все отшучиваешься…

За дверью раздался всполошенный крик: «Включите радио! Немедленно!» В кабинет вбежала секретарь, воткнула вилку в розетку, испуганно посмотрела на директора, крикнула: «Филипп Иванович, война», — и, закрыв лицо руками, выбежала из кабинета. Семен подбежал к репродуктору, хотя на весь кабинет отчетливо звучал голос Молотова. Двери кабинета распахнули, люди на цыпочках входили из приемной и становились у стен, сдерживая дыхание. Вместе с начальниками цехов входили рабочие. Скоро кабинет был переполнен. Филипп стоял за столом, сжав кулаки так, что побелели суставы пальцев.

Война…

Филипп обвел медленным взглядом притихших, настороженных людей. Они молча ждали от него каких-то слов. Секретарь партколлектива протиснулся к столу. Филипп сказал:

— Товарищи, я должен был произнести, вступая в обязанности, первую речь. Для этого вы сюда пришли. Но сейчас мы услышали такие слова, после которых нам нужно немедленно приступать к работе. На удар мы ответим ударом. Наше дело — обеспечить силу этого удара. Еще сегодня мне пришлось услышать возражения на мой проект о немедленном переводе завода на производство новых образцов вооружения. Я знал, что возражения будут. Но мы должны ввести новые образцы немедленно, мы обязаны перед народом и Родиной. В каждом дне должно быть полных двадцать четыре рабочих часа. Весь технический коллектив завода переходит на казарменное положение до окончания освоения новых образцов вооружения. Приступайте к работе немедленно!

Он сам удивился этой властности и уверенности, которые прозвучали в его голосе. Пришел час проверки всего, чему ты научился, о чем ты думал, чего ты добивался. Он стоял за столом и следил, как выходили встревоженные люди. Последний, выходя, прикрыл дверь. Филипп сел за стол и опустил голову на руки. Мгновенно во всей грандиозности встало перед ним ведение войны. И в то же время злобный голос прокричал над ним:

— Ты что же, совсем с ума сошел, что ли? Ты что им наговорил? Разве время теперь для такой перестройки, какую ты затеял?

Филипп открыл глаза на рассвирепевшего Мусаева. Семен закричал:

— Под суд пойдешь! Я этого не оставлю!

— Выпей воды, — спокойно сказал Филипп.

Семен забегал по кабинету.

— Друг ты мне или нет?

— Нет, — спокойно сказал Филипп. — Зайди ко мне, когда успокоишься. Тогда поговорим о дружбе.

Семен остановился, словно оглушенный. Вдруг повернулся на каблуках, ударил ногой в дверь и выбежал.

Вечером пришел комендант, доложил, что для инженеров устроены комнаты отдыха, где можно поспать в перерыве. Спросил, можно ли занять под спальню кабинет военпреда генерал-майора Мусаева.

— А где генерал-майор?

— Они улетели в Москву. Очень были нервны, — почтительно ответил комендант. Видно было, что Мусаев пользовался здесь всеобщим уважением и даже возбуждал некоторый страх.

— Можно, — разрешил Филипп. — Генерал-майор долго не вернется сюда.

Ночью позвонили по телефону из Кремля. Ершов кратко доложил о том, что принял решение, несмотря на новые условия, произвести все намеченные ранее изменения. Говоря это, он чувствовал такую правоту, что не привел никаких доводов, которые перед этим придумывал тысячами. И ясная радость овладела им, когда он услышал короткое: «Хорошо. Вы решили правильно. Война еще только началась…»

Затем наступило такое время, когда Ершов забыл о жене, о доме, о Мусаеве, обо всем. Он помнил только количество стволов орудий, сменяемых станков, металла. Он утратил свою обычную уравновешенность, выкрикивал ругательства в телефонную трубку, когда с заводов-поставщиков звонили, что не могут выполнить того или иного заказа; он забыл счет времени, заменяя его счетом незавершенных дел. Огромный завод скрипел, резко упала норма выработки, ушли на фронт многие рабочие, вступали в смены совсем молодые люди, которых надо было учить и учить. В циклах потока получались перебои: стоило одному рабочему не выполнить норму, как это отражалось на ходе всего потока — задела не было, каждая деталь из-под резца шла в сборку. Филипп похудел, почернел за эти дни, его не узнавали рабочие — так он менялся со дня на день. И он вспоминал Семена с яростной злобой, потому что генерал-майор, кажется, был прав: все было бы проще, если бы он вводил свои новшества постепенно.

Тяжелое время переживал Филипп. Завод не справлялся с заказами. А надо было не только снабжать армию — надо было решать стратегическую задачу: ч е м  и  к а к  победить врага.

Но чем дальше прорывались немцы, тем сильнее было сопротивление, и в нем Филипп видел условие победы. Оно было подсказано историей страны.

Филипп хотел снабдить бойца самым совершенным средством борьбы против танковых колонн. О г о н ь  против танка! Дать в руки бойца противотанковое ружье, пробивающее броню, а в боевые порядки пехоты — скорострельные противотанковые пушки.

Вторая очередь была за оружием наступления и разгрома.

Об этом он думал в самые тяжелые дни войны. По ночам он выезжал на полигон. Ночь над спящим городом вдруг наполнялась грохотом выстрелов и свистом снарядов. Казалось, низко нависшее небо вздрагивало и рвалось, как мокрая парусина. Снаряды нового типа описывали крутую траекторию, оставляя долго не меркнувшую световую дугу. Это были часы отдыха для него и для конструктора.

Возвращаясь в кабинет, где он теперь жил, неделями не заходя домой, Филипп ощущал неожиданный прилив бодрости, как будто залпы новых орудий своей силой и мощью возбуждали его усталое сердце. Это были лучшие часы его суток. Затем Филипп спешил в цехи.

Ночь переходила в день неприметно для глаз. Постепенно тускнели огромные лампы, пламя печей становилось из голубого малиновым, только что отлитые стволы орудий, освобождаемые из механических изложниц, багрово светились. Происходила смена рабочих, но станки продолжали работать, человек сменял другого, не останавливая мотора. Мотор должен был работать, как сердце.

11

Между тем на Урал прибывали все новые и новые эшелоны с людьми и заводским оборудованием. Иногда это были целые заводы, поставленные на колеса. Урал стал новой родиной для многих заводов. Уже громыхали к фронту эшелоны с их продукцией. В этой необычайной жизнедеятельности государственного организма Филипп видел то самое условие победы, над которым думал долгими бессонными ночами.

На Пушечный приехал новый военпред. Это был молодой полковник-артиллерист, только что вышедший из госпиталя. В боях под Вязьмой он был тяжело ранен, с трудом вывезен из окружения. Знакомясь с Филиппом, он бесхитростно похвалил продукцию Пушечного, без обиняков сказал:

— Со всем согласен, с одним — нет.

— Что же это? — насторожился Филипп.

— Мало. У меня заказ. Он не может быть ни опротестован, ни обсуждаем. Его надо просто выполнять.

Филипп рассматривал цифры. Он мысленно представлял ресурсы завода и видел, что заказ во много раз превышает производственные возможности Пушечного. Ему хотелось сказать об этом, но он взглянул на утомленное лицо полковника — тот смотрел на него с какой-то верой, словно ждал от него чуда. И у Филиппа не хватило сил сказать о том, что это превышает человеческие силы, что такого напряжения не вынесет завод, что они только что проделали грандиозную работу — плоды их труда громили немцев под Москвой, остановили и отогнали врага.

Филипп замкнул заказ в сейф, кивнул в знак согласия. Да, наступает время главного экзамена на право жить. Если он не выдержит, если не выдержат его помощники, рабочие, если сдаст металл станка — а металл тоже имеет право на усталость, — тогда Филипп напрасно прожил свою жизнь. Он обязан доказать, что враг ошибся в расчетах; есть такая сила в русском народе, которую недосчитали в немецком генеральном штабе.

Полковник встал, опираясь на костыль. Он еще с трудом ходил, ему еще надо бы лежать в госпитале, а вот он принял назначение. Он понимает, что нужно объединить все усилия, его усилия с силой всего народа. Филипп с уважением подал ему руку. Полковник сказал:

— Вы помните Мусаева?

— Да. Где он сейчас?

— Командовал дивизией на юге. Попал в окружение. Прошел с боями двести километров по тылам противника, вышел на соединение, был награжден, а потом подал рапорт с просьбой о переводе…

Филипп удивленно посмотрел на полковника, который что-то не договорил.

— Почему?

— Очень любопытный мотив. Мусаев считает, что ему надо переучиваться для новых условий войны. А ведь он один из боевых генералов. Ему не в первый раз встречаться с фашистами. — Полковник проговорил это с некоторым неодобрением.

— И он несомненно прав, — резко сказал Филипп.

Теперь удивился полковник, но промолчал.

— Впрочем, я уверен, что ходатайство Мусаева удовлетворено, — сказал Филипп. Полковник кивнул. — Я даже думаю, что понял те чувства, которые толкнули Мусаева на такой поступок.

Полковник промолчал. Тогда Филипп добавил:

— Я бы хотел написать ему. Вы не знаете его адреса?

— Вы скоро с ним увидитесь, — сказал полковник. — Он будет комплектовать бригаду в этой области.

Филипп понял, что полковнику неприятно сочувствие со стороны директора к человеку, так странно поступившему в час тревоги. Филиппу захотелось разубедить этого славного человека в его мнении, но полковник встал, попросил позволения удалиться, как бы показывая свою непримиримость в этом вопросе.

12

Филипп встретил Мусаева в обкоме. Генерал-майор был желт, худ, будто только что встал после тяжелой болезни. Он как-то подозрительно посмотрел на Филиппа, протягивая ему руку. Филипп улыбнулся ему, он промолчал. Раздражительный, еще более вспыльчивый, чем всегда, Семен как бы весь был покрыт колючками. Нелегко далась ему перестройка души и сердца.

На заседании обсуждался предложенный Мусаевым план комплектования добровольческой бригады. Служить в ней должно было быть честью для лучших людей области. И, говоря это, Мусаев как будто боялся услышать, что не имеет права произносить эти высокие слова. Филипп видел внутренние противоречия между словами и движениями его души. Слова были холодными, а между тем Мусаев сильно волновался.

Вдруг он прямо обернулся к Филиппу:

— Вот, например, Пушечный завод мог бы дать нам отличных артиллеристов, которые знают орудие с детства. А разрешит ли Ершов набор добровольцев на заводе? Я сомневаюсь в этом. И придется довольствоваться отнюдь не первоклассным материалом, из которого мы еще когда-то сделаем настоящих солдат…

Филипп вздрогнул. Как раз в этот момент он подумал, что лучшей помощью Семену было бы дать добровольцев с завода, но он не мог этого сделать. Взятое им обязательство так тяжело, что едва ли он вырвется из тисков постоянной нужды в людях. Он посмотрел на Семена. Филиппа поразило тяжелое выражение его глаз. Семен не поверит, что отказ может быть продиктован необходимостью, а не личным чувством.

Он встал, чтобы ответить на прямой вопрос Семена, но секретарь уже перебил его.

— С Пушечного завода нельзя взять ни одного человека, — строго сказал он.

У Семена дернулось лицо, он все еще смотрел на Филиппа.

Филипп тяжело вздохнул, потемневшие глаза его утонули в глубоких впадинах, скулы обострились. Он поднял руку. Секретарь сказал:

— Можете не объяснять, Филипп Иванович, генерал-майору должно быть известно положение на заводе.

— Я не о том, — хрипло сказал Филипп. — Трудно всем. И генерал-майору будет трудно обучать в такой срок бригаду без опытных артиллеристов. Я думаю, что разрешу вербовку на моем заводе. И еще думаю, что могу поручиться за коллектив нашего завода, — мы дадим полный артиллерийский парк бригаде. Это будет парк нового вооружения, чтобы бригада с честью несла по полям сражений наше знамя. Я думаю, что и другие товарищи выделят из своих резервов все, что нужно для бригады. Сейчас трудно нам всем, и всем будет легче после победы…

Филипп опустился, не глядя на Мусаева: он и так знал, как рад Семен. Теперь всю тяжесть с плеч Мусаева принял на себя Филипп. Слишком большую тяжесть… Хорошо, можно будет поставить учеников ремесленного училища, привлечь домохозяек, жен тех рабочих, что пойдут в бригаду… Он подсчитывал в уме все эти возможности, не слыша прений. Да, будет очень трудно, он знал это точно.

Мусаев догнал его в коридоре, окликнул, взглянул прямо в глаза, пожал руку. У него не было слов. Хотел Филипп сказать ему о том, что правильно поступил Семен, подав рапорт, но понял — ничего говорить не надо. Семен вышел вместе с ним, помахал рукой шоферу, оглянулся на Филиппа, улыбнулся и уехал. Филипп отпустил машину, пошел пешком. Слишком много ему надо было решить, перед тем как сказать на заводе о принятых обязательствах.

Он знал своих людей, он представлял, что знает запас их сил. Но он ошибался. Ничего он не знал о своих людях. Удивительный порыв поднимал их на подвиги, подобных которым Филипп не мог бы отыскать в прошлом.

В каждом цехе составлялись списки добровольцев, но сейчас же к станкам становились другие люди. Приходили старые пушкари, годами сидевшие на пенсии, приходили женщины и подростки. Прежде чем уйти в бригаду Мусаева, доброволец обучал сменщика. Рабочие брали на себя по два, по три станка, овладевали несколькими профессиями, чтобы ни на минуту не ощущать пустоты за соседним станком. Люди сутками не выходили из цеха, выполняя задания не только за себя, но и за тех, кто ушел в армию, и за тех, кто еще учился владеть станком.

Когда Филиппу казалось, что он пришел к пределу своих сил — вот сейчас он упадет, изнемогший, и не сможет подняться, чтобы продолжать работу, — он вызывал машину и ехал в бригаду Мусаева. Бригада стояла в десяти километрах от завода, в лесу, раскинув палатки, оборудовав полигон. Мусаев жил в охотничьем домике, рядом находился его штаб. Филипп останавливал машину при въезде в лес, отпускал шофера и шел по зарослям, наполненным гулом машин и голосов.

Он медленно выходил на поляну, где Мусаев проводил занятия с бригадой. Семен учился новой войне. Он готовил таких солдат, которых не испугает механическая сила врага. Он испытал неудачу, когда его дивизия пропустила танки врага, не успев ни остановить их, ни обезвредить. И сейчас еще Филипп боялся напомнить ему об этом, спросить, как это получилось, что он, боевой генерал, сидит в тылу, обучая новичков. Да он и не хотел спрашивать — он видел работу Семена.

В первый же день Мусаев выстроил своих бойцов на краю полигона, какими они пришли к нему, в штатской одежде. Еще можно было отличить колхозника от рабочего, сутулого, тяжело ступающего горняка от прямого легконогого охотника. По краю поляны тяжело ползли четыре танка.

Генерал-майор приказал отрыть глубокий и узкий окоп. Бойцы старательно возились с непривычными еще саперными лопатами. Генерал-майор сказал:

— Танк страшен только для труса. Если ты откопал себе хороший окоп, ничего не сделает танк, а ты можешь с ним все сделать… Смотрите!

Он спрыгнул в окоп, разложил макеты гранат, пустые бутылки. Поднялся и махнул рукой. Танки повернули к окопу и пошли на полной скорости. Воздух загудел от рокота моторов, от скрежета гусениц. Черная пыль пересохшей целины тянулась за танками, подобно хвостам комет. Бойцы, впервые видевшие танковую атаку, затаили дыхание. На их глазах генерал-майор бросил две гранаты и попал в первый и второй танки. Следующие две машины на полном ходу устремились на окоп. Общий вздох вырвался у бойцов. Танки прошли над окопом, оставляя черное облако пыли. И вот из окопа с обрушенными стенами показался Мусаев. Блеснувшая на солнце бутылка ударилась о броню танка. Танк резко затормозил, поворачиваясь на одном месте, сдирая траками гусениц зеленый покров поля. Мусаев выпрыгнул из окопа и вытер пыль с лица. Ряды добровольцев были безмолвны, затем раздался легкий вскрик, который перешел в восторженный рев. Мусаев не мешал им выражать восторженное удивление. Потом обратился к бойцам:

— Кто может повторить?

Из второго ряда бойцов послышался голос с веселой усмешкой:

— Товарищ генерал-майор, после вашего показа и я столько-то успею сделать. А вот если бы по танку-то да еще из пушки стрельнуть, вот уж было бы настоящее «да»!

Генерал-майор строго приказал:

— Четыре шага вперед и — ко мне!

Доброволец почтенных лет, с седыми усами, гладко выбритый, должно быть не подлежавший призыву, но пришедший в бригаду по сердечному велению, вышел из рядов и направился к генералу. Мусаев что-то уж слишком всматривался в солдата, даже Ершова ткнул пальцем в бок, но, пока Ершов снимал очки да протирал их, доброволец уже оказался рядом с генералом и отрапортовал:

— По вашему приказанию старшина артиллерийского расчета Верхотуров явился!

Мусаев обернулся к Ершову:

— Ты видишь, кто это? Уж если сам Никита Евсеевич с нами, так немцам не устоять!

— Я, товарищ генерал-майор, не махонькое дело за собой оставил! Так что никакому гитлеровцу на глаза мне попадаться не след! Я ведь был председателем колхоза, когда узнал, что вы с Филиппом Ивановичем бригаду уральских добровольцев создаете. Вот и пошел…

— А повторить можешь?

Верхотуров взял четыре пустые бутылки и спрыгнул в окоп. И тотчас же зарокотали танки и бросились через солдата. Но Верхотуров, как и Мусаев, два поразил на подходе. А когда следующие два танка перевалили через окоп, Верхотуров, засыпанный землей, швырнул по ним две бутылки, и обе они разбились о корму танков.

Верхотуров неторопливо вылез из окопа, подошел к генералу и медленно вымолвил:

— Ничего не скажешь, страшная машина, когда небо закрывает. А когда откроет, тогда жить можно!

13

Рабочие Пушечного завода передали бригаде Мусаева первую партию противотанковых ружей. Длинные пищали Ермака, хранящиеся в городском музее, вызывали меньше удивления, чем эти странные ружья. Однако через несколько минут, проверив их ударную мощь, бойцы уже прониклись к ним должным уважением. Длинные тяжелые ружья с одного выстрела пробивали толстую броню.

Лучших парней Семен сделал бронебойщиками. Рассыпавшись по два, они занимали позиции на «переднем крае», устраивали невидимые засады, учились поражать танк с первого выстрела. «Охотники», которым не хватало ружей, стали истребителями танков. С бутылками и противотанковыми гранатами они выходили на «охоту» за бронированными чудовищами. Отдельно обучался дивизион самоходных орудий — тоже подарок Пушечного завода. Самоходчики учились стрельбе по движущимся целям. Далеко на краю поляны появлялись и вдруг исчезали макеты танков — артиллеристы учились поражать их с первого выстрела. Мусаев с гордостью рассказывал о традициях русских артиллеристов, лучше которых не было в мире. И добровольцы хотели походить на своих предков. Но теперь были более скорострельные и более прицельные орудия, и люди должны были воевать еще лучше — этого требовал Мусаев.

Добровольцы рвались в бой, но Мусаев еще сдерживал их порыв. Приближалась зима. У Сталинграда шли жестокие бои. Немцы вышли к Волге. Филипп, приезжая в бригаду, видел, как все большее нетерпение овладевало людьми. Они менялись на его глазах. Теперь уже никто не мог бы определить, откуда пришли они: каждый из них стал просто солдатом. И, глядя на ловких, обстрелянных людей, Филипп думал, что его орудия попали в хорошие руки. Однако он ни разу не говорил об этом с Мусаевым, хотя и видел, что Семен ждет одобрительного слова.

Впрочем, скоро Филиппу пришлось надолго забыть бригаду Мусаева. Ему казалось, гроза нависла над заводом — так мрачны были люди, такие усталые у них были лица. Это было в октябре. План был под угрозой. Филипп перевел инженерных работников управления в цехи. Служащие, закончив работу, уходили к станкам. Медленно заколебалась и пошла вверх кривая выпуска.

Военпред, принимая орудия, тщательно рассчитывал запас людских сил. Он еще не верил, что заказ будет сдан вовремя. А между тем к Филиппу уже поступали сводки об изготовлении сверхплановых батарей, уже Мусаев не раз приезжал за ними. И в начале зимы, когда немцы были окончательно остановлены под Сталинградом, люди Пушечного завода праздновали двойное торжество: завод получил Красное знамя Государственного Комитета Обороны за перевыполнение плана и внедрение новых образцов вооружения, а бригада Мусаева, закончившая обучение, была снабжена лучшими образцами этого нового вооружения.

В ночь перед выездом бригады на фронт Филипп приехал к Мусаеву. Филипп снял пальто, прошел в комнату. Мусаев широко улыбнулся, сказал:

— Вот наконец и я дождался, что ты меня провожаешь. Помнишь, всегда я провожал тебя…

— Погоди радоваться, — усмехнулся Филипп. — Знаешь, дальние проводы — лишние слезы. А я собираюсь далеко тебя провожать.

— Куда же?

— До фронта.

— Что? — Мусаев отступил на шаг, разглядывая Филиппа.

— То, что сказал. Не могу же я отдать тебе лучших ребят, лучшее оружие и не посмотреть, как ты будешь воевать? Так что прошу любить и жаловать: еду на проверку вооружения. Будь любезен, покажи, как будут воевать мои пушки.

Семен укоризненно покачал головой:

— Эх, Филипп, Филипп! Неужели не веришь, что я могу воевать без нянек? Знаешь сам, сколько времени я переучивался.

— Верю, да я и не нянька. Я просто хочу сам видеть, что русский огонь может остановить немецкие бронеколонны.

14

В студеный зимний день бригада Мусаева выгружалась на маленькой железнодорожной станции среди бескрайней придонской степи. Филипп, сопровождавший бригаду, вышел из вагона и с удивлением огляделся. Он, как и все бойцы и командиры в бригаде, ждал, что их направят в Сталинград, где из последних, казалось, сил отбивалась прижатая к Волге армия. А между тем эшелон остановился в двухстах километрах от Сталинграда и в ста километрах от ближайшего участка фронта, раскинувшегося на Дону.

Филипп с недоумением озирал ровную степь, наблюдал за нервным комендантом станции, который, свирепо ругаясь, заставил артиллеристов закутывать отбеленным брезентом орудия, тягачи и снарядные ящики. Ничто не позволяло думать, что какому-нибудь сумасшедшему немецкому летчику придет в голову бомбить эту ничтожную степную станцию, где и построек-то почти никаких не было, да и эшелоны, привезшие бригаду, сейчас же уходили назад. Но комендант прикрикнул на задержавшихся: артиллеристы забегали как одержимые, и вот уже все пропало в мутной однообразности степи, снега и ветра.

Мусаев куда-то исчез. Филипп медленно шел вдоль пути, разминая ноги. Много дней подряд бригада двигалась безостановочно, перебрасываемая с одной дороги на другую. Все их помыслы были о Сталинграде, туда они стремились, и вот их путь оборвался почему-то на пустынной станции. Над степью нависло безмолвие; скрытые маскировкой танки и пушки потерялись в снегу; люди исчезли в белых палатках, разбросанных вдоль пути. Филипп хотел уже возвращаться обратно, как вдруг увидел то, чего не замечал раньше. Перед ним была широкая грейдерная дорога, кое-где переметенная поземкой, но твердая, убитая гусеницами и шинами, налощенная, подобно белому асфальту. Он присвистнул тихонько и посмотрел вдаль, на увалы, куда уходила эта потайная дорога.

Внезапно загудел мотор самолета. Филипп присел на снег, наблюдая за разведчиком. Черные знаки свастики превратились в маленькие пятнышки. Самолет, сделав круг над заброшенной станцией, полетел на юг, к Дону. Филипп усмехнулся про себя и пошел обратно.

Мусаев ждал его в землянке. Он был чем-то необычно озабочен. В землянку то и дело входили командиры. Филипп видел на их лицах то же самое чувство озабоченности и недоумения. Он понимал, что этим людям страстно хочется узнать, почему бригада остановилась, не дойдя до фронта.

За окном в мутном желтом мареве замелькали новые вагоны. Эшелон остановился, раздалась команда, сразу распахнулись все двери, и на платформу начали выпрыгивать мотоциклисты. Сейчас же заурчали моторы: бойцы отводили машины в степь. В землянку вошел подполковник — невысокий, с широким круглым лицом, — поздоровался и ворчливо сказал:

— Ехали в Сталинград, а попали в божью пустынь… Хоть бы какого-нибудь игумена увидеть…

Заметив генерал-майора, подполковник смутился на мгновение, но быстро овладел собой, отрекомендовался и спросил:

— Не знаете, товарищ генерал-майор, в чем дело? Может быть, впереди линия разбита? Так мои ребята могут исправить, у меня они на все руки мастера.

Мусаев выразительным жестом указал в окно на палатки, разбросанные в степи, и подполковник засмеялся:

— Значит, не мы первые, не мы последние…

И опять без гудка и обычного шума подошел эшелон. Теперь они прибывали с получасовыми интервалами, останавливались, разгружались и снова исчезали.

Перед самыми сумерками возле станции сел связной самолет У-2. Из него выпрыгнул сухонький, невысокого роста офицер связи, оправил шинель, подошел к встречавшим командирам. Увидев генерал-майора, откозырял, спросил:

— Генерал-майор Мусаев?

Мусаев кивнул. Офицер связи передал пакет, потом разыскал подполковника, командира мотоциклистов, вновь прибывшего командира стрелковой дивизии, передал им приказы.

Филипп с некоторым удивлением наблюдал за Мусаевым. Он как-то весь подтянулся, говорил очень кратко, но ясно и выразительно. Такое же внезапное изменение произошло и с другими командирами.

Как только стемнело, бригада Мусаева вышла на грейдер. И сколько мог заметить привыкший к сумеречной мгле глаз, везде шло движение войск — неприметное с воздуха, тайное ночное приближение к врагу.

О мощи этого движения мог догадываться только тот, кто сам участвовал в нем. Едва рассвело, как застигнутые в степи войска рассредоточились, растеклись по огромным балкам, перерезавшим равнину с севера на юг, укрылись маскировочными средствами, и всякое движение замерло. На всей площади в тысячи квадратных километров перед Доном не было заметно ни одного темного пятна. Редкие деревушки, станицы были пусты. Для того чтобы немецкие разведчики не приметили движения к фронту, грейдерные дороги проходили в стороне от населенных пунктов — лучше померзнуть, чем открыть немцам это движение в мертвой степи. А деревушка, хутор, станция всегда будут притяжением для солдат, по ним легче всего определить присутствие войск. И, лежа в закутанной брезентом, со всех сторон продуваемой машине, Филипп размышлял о новой стратегии войны, постукивая замерзшими ногами.

Изредка появлялся немецкий самолет, делал широкий круг, летел дальше; никто не стрелял по нем. И немец медленно возвращался. И опять, едва только стемнело, началось движение в степи, стремительное, грозное, как будто ожила и двинулась сама снежная пустыня.

Ночью они услышали отдаленный гул канонады. Весь южный небосклон озарялся далеким отблеском пламени. Мусаев откинул брезентовый верх своего «виллиса» и встал во весь рост. Колонна убыстрила движение без какого бы то ни было приказания. Шофер рванул машину. Мусаев покачнулся и ухватился за плечо Филиппа.

— Начали, начали! — воскликнул он и передал свой бинокль Филиппу.

Филипп увидел только далекие языки пламени, которые изменчиво играли на снегу, подобно протуберанцам при полном затмении солнца. Но гул канонады был все слышнее. Машины постепенно отрывались одна от другой, словно хотели с ходу ворваться в этот грохот и игру пламени.

Мелькнул фонарик регулировщика. К «виллису» подошел офицер связи, который встречал на станции. Он передал пакет и исчез в темноте. Мусаев надорвал конверт, прочитал несколько строчек короткого приказа, крикнул:

— Фронт прорван! Нас вводят в прорыв!

…Под колесами машины заплясали доски и плахи временного моста, дунуло сыростью и холодом, мелькнула темная вода Дона, взорванные снарядами льдины, похожие в темноте на пятна тумана, и сразу показались развалины немецких укреплений. Все посветлело от пожарища — догорало большое село на берегу, черные трупы лежали на дороге. Командирский танк подвернул бортом к «виллису». Мусаев вылез из машины, пожал руку Филиппу, потом нагнулся и поцеловал его сухими горячими губами.

— Ну, благослови, Филипп, — не то шутя, не то серьезно сказал он. — Оставайся здесь. Мы уходим громить немецкие тылы.

Он шагнул в танк, башенный люк закрылся, над антенной заискрились голубые огоньки. Генерал-майор отдавал приказ. Самоходные пушки уже шли впереди, где-то далеко рокотали мотоциклы. Филипп свернул с дороги, давая путь грузовикам, в которых сидели пехотинцы, крича неистовое «ура» тем, кто открыл проход в немецкой обороне. Впрочем, их никто не слышал, кроме раненых добирающихся к перевязочным пунктам. Раненые шли и улыбались, несмотря на боль и усталости По снежной целине тянулись первые отряды пленных. Огромное и красное, всходило солнце над клокочущей в снарядных полыньях рекой.

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Николай Александрович Асанов родился 15 декабря 1906 года в маленьком селе Бигичи, на Северном Урале, возле крайней черты земледелия. Он был старшим из троих детей, и после того, как в 1915 году отец его погиб на фронте, должен был взять на себя часть забот о семье. С двенадцати лет он начинает батрачить у кулаков, в семнадцать уходит с плотничьей артелью на строительство Губахинского железнодорожного моста. Затем он приходит на Чусовской металлургический завод, получает профессию прокатчика. Ом становится рабкором пермской газеты «Звезда», в редакции которой знакомится с работавшим тогда на Урале Аркадием Гайдаром. Гайдар помог Н. Асанову в овладении начатками журналистской профессии. В 1926 году по вызову «Правды» начинающий газетчик уезжает в Москву, и вскоре Мария Ильинична Ульянова вручает ему путевку на рабфак при Московском университете.

За годы учения на рабфаке и на филологическом факультете Московского университета Николай Асанов печатает в столичной и местной периодике стихи, очерки, рассказы. В 1930 году выходит его первая документальная книга «Перелом» — в «Библиотеке колхозника» (издание «Крестьянской газеты»). Николаю Асанову не удалось получить высшего образования, работа в Сибири в тридцатые годы стала его университетом.

В довоенные годы Н. Асанов писал в основном стихи и документальную прозу. В годы Великой Отечественной войны он становится фронтовым корреспондентом «Красной звезды», печатает более сотни рассказов и очерков о героях фронта и тыла. Вскоре после победы выходит первый роман Н. Асанова «Волшебный камень». В основе сюжета романа — трудовой подвиг геологов, которые в лесной глухомани ищут важнейшее стратегическое сырье — алмазы. Интересно, что спустя двадцать лет алмазы действительно были найдены в тех местах, где разворачивается действие романа. В первом романе уже сказались основные черты зрелой прозы Н. Асанова — сюжетность, точность письма, доскональное знание обстановки, мужественные образы героев, противостоящих враждебным силам природы.

Последние годы были для Н. Асанова временем напряженного творческого труда. Он писал во многих жанрах — выпустил книжку для детей, два сборника стихов, создавал пьесы и киносценарии — но в литературе нашел себя как прозаик.

В 1950 году опубликовал роман «Секретарь партбюро» (в переработанном варианте — «Ветер с моря») — о партийном руководителе, принимающем на свои плечи заботы по восстановлению разрушенного войной Новороссийского порта.

Третий роман Н. Асанова «Электрический остров» рассказывает об исследователях, внедряющих новую технику в сельское хозяйство, об острой борьбе в коллективе ученых.

В конце пятидесятых — начале шестидесятых годов Н. Асанов создает целый ряд повестей, названных им «неожиданными». Неожиданными были они для автора, перешедшего после масштабных произведений к новой литературной манере, неожиданными оказались они и для читателя, поскольку заняли свое особое место в литературе — между «серьезной», традиционной, и приключенческой прозой. Неожиданными были сюжеты, в центре которых лежали непредвидимые, но вполне жизненные события, вызывающие резкую перемену в жизни героев.

От «серьезной» прозы шла четкая, уверенная манера повествования, рельефная лепка характеров, точность обстоятельств. От приключенческой беллетристики — острота сюжетных ходов, динамичное развитие действий, лаконизм описаний, своеобразная кинематографичность повествования. Недаром многие из повестей первоначально создавались как сценарии будущих фильмов, хотя с экранизациями Н. Асанову не везло.

Среди «неожиданных повестей» были и те три, которые представлены в этой книге.

Читательское признание заслужили повести «Свет в затемненном мире» (подвиг советской разведчицы, посланной в немецкий городок за линию фронта, чтобы подготовить заброску десанта); «Мадонна Благородная» (поиски картины Эль-Греко, похищенной из музея); «Не надо топтать цветы» (нравственный конфликт в одной из первых бригад коммунистического труда); «Взятие Громовицы» («Украденная душа») (столкновение группы туристов с матерым бандеровцем, затаившимся в католическом монастыре в Карпатах); «Радиус взрыва неизвестен» (приключения журналистов, собирающих разоблачительный материал о бюрократах и проходимцах); «Путешествие не состоится» (борьба врачей с неожиданно вспыхнувшей эпидемией). Последняя повесть также во многом предвосхитила события начала семидесятых годов, когда на юге страны были внезапно зарегистрированы вспышки холеры.

Военно-патриотическая тема была продолжена Н. Асановым в повести «Катастрофа отменяется», получившей в 1970 году премию Министерства обороны СССР за книги, посвященные современной жизни Советской Армии. Повесть рассказывает о реальном событии — грандиозном обвале в горах Памира, грозившем опустошением целому району. Слепой мощи стихии была противопоставлена разумная воля людей — исследователей, партийных работников, поднятых по тревоге воинских подразделений, колхозников, — и катастрофа была предотвращена.

Повесть «Огненная дуга» рассказывает о событиях, предшествовавших великой танковой битве под Курском. Крутая дуга судьбы забрасывает еще не оправившегося от ранения майора Толубеева в далекую Норвегию с секретным заданием — узнать состав новейшей танковой брони, разработанной на гитлеровских заводах. На помощь Толубееву приходит норвежская девушка Вита, активная участница Сопротивления. Действие повести стремительно переносится из лазарета в душную рубку подводной лодки, оттуда — в уютный, совсем мирный особняк с камином, в места тайных встреч, на палубу утлого суденышка, — чтобы завершиться на знаменитом Прохоровском поле, где был предрешен исход Великой Отечественной войны.

О многолетнем напряженном поединке английской секретной служба и советской контрразведки повествует последний роман Николая Асанова «Чайки возвращаются к берегу», написанный в соавторстве с Ю. Стуритисом. Документальная основа, широкий охват малоизвестного материала выделяют этот роман из потока детективной литературы.

В творчестве Николая Асанова создана целая галерея образов наших современников — людей, открывающих дороги в неизведанное, отстаивающих общие интересы в бескомпромиссной борьбе. Передать читателю часть их энергии, мужества, нравственной закалки — такую задачу ставил перед собой писатель.

Примечания

1

Стихи автора. См. сборник «Пологая радуга».

2

См. роман того же автора «Волшебный камень».

Content

Открыватели дорог

ОТКРЫВАТЕЛИ ДОРОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

БОГИНЯ ПОБЕДЫ

ПРОЛОГ

1. НЕ ВСЯКИЙ УСПЕХ ЕСТЬ ПОБЕДА

2. ЗА ПРОМАХИ СЛЕДУЕТ НАКАЗЫВАТЬ

3. УЧЕНЫМ НУЖНЫ УЧЕНИКИ

4. УЧЕНИКИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ПОСЛУШНЫМИ

5. НО НЕПОСЛУШНЫЕ УЧЕНИКИ ТАЛАНТЛИВЕЕ

6. АЛЕКСЕЙ И НОННА

7. ДОРОГУ ОСИЛИВАЕТ ИДУЩИЙ

8. ВСЯКАЯ ДОРОГА УСЕЯНА ПРЕПЯТСТВИЯМИ

9. ПОСЛОВИЦЫ НЕ СТАРЕЮТ

10. НОННА

11. НОННА, АЛЕКСЕЙ И ШЕФ

12. В «ПРЕИСПОДНЕЙ»

13. ВСТРЕЧА С ПРОШЛЫМ И ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ

14. КАК ЭТО ДЕЛАЕТСЯ

15. ПРАЗДНИК НАДЕЖДЫ

16. МИР НЕ БЕЗ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ

17. А ЧТО ДЕЛАТЬ С НЕДОБРЫМИ?

18. И ЧУЖИЕ ИДЕИ ИНТЕРЕСНЫ

19. ТВОРЧЕСТВО НЕ ПРИЗНАЕТ ВЫХОДНЫХ

20. НИКА ВЗМАХНУЛА КРЫЛОМ

21. ПРИГОТОВЛЕНИЯ К ПРАЗДНИКУ

22. ВЗРЫВ

23. АТАКА

24. ОСТОРОЖНО! МИНЫ!

25. ВАЛЬКА КОВАЛЬ

26. ВНЕШНИЙ МИР

27. ДВИЖЕНИЕ ВОДЫ

28. МИР ИЛИ ПЕРЕМИРИЕ?

29. ПОБЕДА ТЕРЯЕТ КРЫЛЬЯ

30. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЕЩЕ БУДЕТ

31. ВЫ МНЕ НУЖНЫ, НОННА…

32. ВЗГЛЯД СО СТОРОНЫ

ЭПИЛОГ

ДВЕ СУДЬБЫ Маленькая повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

ОБ АВТОРЕ ЭТОЙ КНИГИ

Примечания