Альвтеген Карин

Тень

Карин Альвтеген

Тень

Моей семье, чистому роднику

«Когда ты услышишь вот такой звук, би-и-ип, когда ты его услышишь, ты будешь знать, что пора перевернуть страничку. Что ж, начнем».

Голос на пленке изменился. Стал как будто бы дядин, хотя читала точно тетя. Он снова включил магнитофон и вернулся к первой главе истории о Бэмби. Он знал всю книжку наизусть. Выучил ее давным-давно, а сегодня прослушал ее столько раз, что у тети даже голос осип.

Начало темнеть, мам и пап с детьми и воздушными шариками стало намного меньше. В животе урчало от голода. Булочки он давно съел, сок выпил и очень хотел писать, но она сказала оставаться на месте, и он боялся уходить. Он привык ждать. Но писать хотелось все сильнее, и если она не придет прямо сейчас, он, наверно, описается.

Больше всего он боялся снова увидеть тот особенный мамин взгляд. Когда она так смотрит, он знает — ему опять будет больно или он окажется один в темноте. Он потрогал то место, где стало больно вчера, когда он не захотел с ней идти. Глаза у нее сделались очень сердитые, она крикнула, что он злой. И где-то там, сзади, вдруг стало очень больно. Она так часто ездит в этот дом. Ехать туда надо сначала на автобусе, потом надо долго-долго идти пешком. Иногда она берет его с собой, иногда надолго оставляет и велит никуда не уходить. Там в саду есть странный стеклянный дом, где интересно играть, но только если недолго и не одному. А еще есть домик с дровами, из которых можно что-нибудь вырезать, хотя играть с ножиком ему запрещают. Бывает, что мама не возвращается до темноты. Тогда появляются привидения и воры. И ножик в дровяном сарае становится его единственной защитой. Да еще на полу есть волшебная доска с черным пятном, похожим на глаз. Если стоять на ней и петь «Звездочка, сияй», то его никто не тронет. Раньше мама говорила, что когда-нибудь они будут жить в этом доме, нет, не в стеклянном и не там, где дрова, — а в большом, по соседству, и у него будет своя комната. И все будет как полагается. Так она говорила.

Он посмотрел по сторонам.

Он сидел на верхней ступеньке широкой лестницы, за спиной был пруд с птицами. «Может, все-таки уйти отсюда и самому ее поискать?» — подумал он, но потом вспомнил, что она сказала, и остался на месте. Ступени понемногу остывали. Голос в магнитофоне говорил все медленнее и медленнее, как будто засыпал. В конце концов кнопка подпрыгнула, и тетя на пленке замолчала. Было скучно. Писать хотелось все сильнее, но он не знал, где искать туалет. Живот болел. Сидеть на лестнице надоело. Он хотел пописать и уйти домой.

— Привет.

Он вздрогнул. Перед ним стоял дядя в зеленой одежде. Как у полицейского, правда, другого цвета, но на груди буквы, точно как у полиции.

— Как тебя зовут?

Он не ответил. Мама говорила, нельзя разговаривать с незнакомыми взрослыми, поэтому, опустив взгляд, он уставился на каменную ступеньку.

— Мы закрываемся, всем пора по домам. Где твои родители?

Голос не злой, даже довольно добрый, однако непонятно, что ему ответить. Но и невежливым быть не хочется, а получается, он ведет себя невежливо, и тут он вовсе растерялся. К его ногам упали две большие капли, оставив на камне темные пятна. Потом еще две.

— Ты здесь с мамой или с папой?

Он медленно покачал головой. Разговаривать ведь нельзя.

— С кем ты сюда пришел?

Он пожал плечами.

— Не бойся. Меня зовут Свен, я работаю охранником здесь, в парке Скансен, ко мне приходят все, кому нужна помощь. Все, кто потерялся и не может найти родителей, все, кому нужно о чем-нибудь спросить.

Охранник помолчал немного.

— Сколько тебе лет?

Мальчик осторожно вытянул вперед левую руку и с помощью правой загнул на ней мизинец и большой палец.

— Три годика?

Мальчик слегка покачал головой.

— Нет, четыре.

И тут же зажал рот рукой. Говорить нельзя! А вдруг дядя расскажет об этом маме? Он боялся поднять глаза на охранника. Потом все-таки взглянул исподлобья, как бы определяя, станет ли тот жаловаться маме. Мужчина улыбался.

— Если хочешь, пойдем со мной вон к тому домику, я там работаю, а ты сможешь подождать, пока за тобой придут.

Терпеть больше нет сил. Он вот-вот описается, и тогда мама еще больше рассердится.

— Мне надо в туалет.

Продолжая улыбаться, мужчина кивнул.

— Туалеты там. Беги, а я пока постерегу твои вещи. Видишь вон ту дверь?

Немного поколебавшись, он сделал так, как ему велели.

Свен Юхансон стоял на лестнице, с беспокойством глядя вслед бегущему мальчику. Он обратил на него внимание еще днем и сейчас явно чувствовал неладное. Когда ребенок скрылся из виду, Свен присел на корточки и начал перебирать его вещи. Магнитофон, книжка про Бэмби, прозрачный пакет с крошками, пластиковая бутылка с желтой крышкой и глотком сока на дне. Он раскрыл книжку, чтобы проверить, не написано ли где имя мальчика. На землю выпал сложенный лист бумаги. Помедлив мгновение, Свен развернул листок и понял, что его худшие опасения оправдались. На листе была одна фраза, написанная красивым почерком:

«Позаботьтесь об этом ребенке».

* * *

Из полиции пришел мягкий конверт с ключом от квартиры. Коричневая шпонированная дверь, старомодный, изъеденный временем подъезд. Герда Персон три дня пролежала мертвой, прежде чем сотрудники патронажной службы обнаружили тело. В последний раз за девяносто два года и почти три месяца своей жизни она наполнила легкие воздухом — и превратилась в воспоминание. Ничего, кроме этого, Марианна не знала. Но, поскольку у двери квартиры сейчас стояла именно она, было очевидно, что ни полиции, ни патронажной службе так и не удалось найти ни одного родственника Герды, а значит, позаботиться о формальностях, которые необходимо соблюсти по завершении чьей-то жизни, некому. Дело попало на стол к Марианне Фолькесон. Незнакомый ключ в чужую жизнь, в чье-то прошлое.

Она бывала в этом районе и раньше. Многоэтажки с маленькими квартирами, пожилые обитатели которых часто пользуются услугами патронажных служб. Случалось, что кто-нибудь из них умирал, а сообщить об этом было некому. Кроме Марианны Фолькесон, сотрудницы муниципалитета, занимавшейся вопросами выморочного имущества.

Она открыла сумку, вынула тонкие перчатки, однако марлевую маску не надела. Никогда не знаешь, что ждет тебя за чужой дверью, но из уважения к умершим она старалась не поддаваться предубеждениям. Порой жилище было прибрано, как кукольный домик, оставленный потомкам без единого пятнышка. Бережно сохраненные предметы, которыми никто никогда не заинтересуется. Вещи, составлявшие имущество покойника, словно сохраняли память о нем. Появление Марианны было своего рода вторжением, и ей не хотелось усугублять это неуместной маской. Она считала себя союзником этих людей. Приходила для того, чтобы достойно и уважительно завершить жизнь, скрывавшуюся за незнакомым именем на документе. Наводила порядок, сортировала и собирала памятные вещи и по возможности старалась найти кого-нибудь, кому эти вещи могли быть дороги. Смерть ее больше не пугала. За двадцать лет работы она убедилась, что это естественная часть жизни. Смысл жизни искать перестала, хоть это и не значит, что нашла. Раз Вселенная существует, значит, для этого должна быть причина. На этом Марианна и успокоилась, приняв как данность великую тайну бытия.

Жизнь. Краткий всплеск между двумя вечностями. Далеко не во всех случаях, с которыми она работала, люди проживали в одиночестве всю жизнь — чаще их круг общения сокращался с возрастом, и в последние годы рядом вообще могло не быть никого. Однако встречались дома, которые были полной противоположностью кукольным.

Там дарили такие беспорядок и грязь, что ноги сами отказывались переступать порог. Рваные обои и разбитая мебель громко кричали об отчаянии, которое испытывал покойный. В таких ситуациях речь обычно шла о психически неуравновешенных людях без социальных связей, которых благодаря лечению на какое-то время удавалось реабилитировать, после чего их тут же объявляли здоровыми и выписывали, чтобы освободить драгоценные бюджетные места для других пациентов. Их обеспечивали жильем, но уединенное существование в скором времени приводило к обострению болезни. Одинокий, нуждающийся в помощи человек не решался ни о чем просить, зная, что ему все равно откажут. Марианна должна была восстановить справедливость. Сделать все возможное, чтобы найти хоть кого-то из родственников, кто мог бы прийти на похороны. Иногда таких не находилось, и в последний путь человека провожали только она, священник, сотрудник бюро ритуальных услуг и кантор. Тогда она с помощью фотографий и памятных вещей старалась воссоздать вкусы умершего, чтобы похороны не были обезличенными. В одиночестве возлагая на гроб цветы, она всегда просила прощения за беспомощность общества. За то, что оно предало человека, бросило на произвол судьбы, не вмешалось.

Обернувшись к своей спутнице, Марианна протянула ей перчатки. Входить в квартиру одна Марианна не имела права. В первый раз ее обязательно сопровождал кто-либо из сотрудников муниципалитета. Никто не должен сомневаться, что все сделано по закону. И вместе с Марианной всегда ходил кто-то из коллег, у кого было время. Сегодня это была сотрудница из отдела пособий. Марианна знала ее имя — Сольвейг, — но не могла вспомнить фамилию.

Сольвейг надела перчатки, и Марианна вставила ключ в замок. На полу валялись рекламные листки и несколько экземпляров местной коммунальной газеты. Никаких неприятных запахов не было, но квартиру давно не проветривали.

Быстро просмотрев почту, Марианна положила ее на полку для головных уборов.

Насколько она успела заметить, у Герды не было ни неоплаченных счетов, ни задолженностей по газетным подпискам. И никаких писем. Если не считать одного — от интернет-провайдера.

Квартира выглядела прибранной, но в углах тут и там виднелся тонкий, как пленка, слой грязи. В патронажной службе Марианне сообщили, что Герда заказывала уборку раз в три недели и доставку продуктов по понедельникам. В остальном она отказалась от помощи и старалась справляться самостоятельно. Грязь тут наверняка появилась не по неряшливости, а из-за слабого зрения. Марианна встречала такое и раньше. В квартирах у стариков может быть порядок, но пыли — сколько угодно. В сушке стояли стакан и тарелка. На батарее висело кухонное полотенце, посредине кухни стоял стол, два стула, на клеенчатой скатерти в цветочек лежала хлебница. Марианна открыла холодильник. В нос ударил запах гнили, пришлось доставать пакет, который она принесла с собой. Со смерти Герды прошло три недели, а после вывоза тела патронажной службе в квартиру заходить запрещалось. Открытое обезжиренное молоко, пачка масла, тресковая икра и сморщенный огурец отправились в пластиковый мешок, который Марианна быстро закрыла и отнесла к входной двери.

— Смотрите. У нее в морозильнике книги.

Сольвейг стояла у открытой дверцы, когда Марианна вернулась в кухню. Под толстым слоем льда в глубине морозильной камеры аккуратно лежали завернутые в пищевую пленку книги. С помощью лопатки, найденной в одном из ящиков, Марианне удалось их вынуть. Она соскребла ногтем иней с полиэтилена и прочитала: «Пусть говорят камни» Аксель Рагнерфельдт. Знаменитый писатель. Не самая известная из его книг, но теперь все его произведения считаются классикой.

— Между страницами, наверное, деньги.

Это предположила коллега. Вполне возможно. Марианне доводилось находить купюры в самых неожиданных местах, но на этот раз в книге ничего не обнаружилось, равно как и в остальных. Все они принадлежали перу Акселя Рагнерфельдта, и, что удивительно, на всех оказались написанные от руки посвящения. «Герде — с наилучшими пожеланиями» или «Герде — с благодарностью». И размашистая подпись поверх напечатанного имени автора.

Марианна почувствовала тепло в груди. Обрадовалась, как радовалась всегда, когда выяснялось, что рядом с одиноким человеком кто-то был. Что его жизнь не всегда протекала в полном одиночестве. Сейчас она была довольна вдвойне: ведь если у покойника отсутствуют доходы и в доме нет ничего ценного, то нет и возможности организовать красивые похороны. Книги же с автографом Акселя Рагнерфельдта наверняка можно выгодно продать, украсить церковь и заказать достойный памятник. Последнее проявление уважения к человеку, чья жизнь завершилась.

— Кажется, они прекрасно сохранились в холоде. Стоят, наверно, кучу денег.

Марианна кивнула. Загадочный нобелевский лауреат был самым знаменитым персонажем шведской культурной элиты, но при этом редко давал интервью. Марианна не могла вспомнить ни одной подробности из его личной жизни.

— Герде Персон было девяносто два. Ему, пожалуй, столько же.

— Мне кажется, он моложе. Или нет?

Марианна не знала. И обложки книг не дали никаких зацепок. Их напечатали до наступления «эры личности», в те времена, когда слова писателей были важнее, чем их лица.

Квартира состояла из двух комнат и кухни. Женщины вышли в прихожую и мимо гостиной направились в спальню. На полу валялись ходунки. Ночной столик был опрокинут, простыня сорвана с кровати. Ковер свернут в рулон, сверху набросаны одежда и газеты. Стакан, тюбик смягчающего крема, упаковка валерианы.

И будильник, упорно продолжавший тикать посреди этого хаоса. Марианна подняла столик и поставила на место лампу. В маленьком ящике обнаружились многочисленные газетные вырезки, таблетки от боли в горле, Библия, бусы, несколько конвертов и карманный ежедневник. Она открыла страницу наугад.

Проснулась в 6 ч. Картошка и тефтели. Гедда Габлер по телевизору.

В большинстве газетных вырезок речь шла о сердечных заболеваниях, и, судя по датам, собирали их давно. Некоторые представляли собой эпитафии, но имена умерших были отрезаны. В первом конверте лежало приглашение на бесплатный педикюр, во втором поздравление с семидесятипятилетием от друзей из библиотеки общества пенсионеров. Третий конверт был толще и потрепаннее. Марианна заглянула в него. Сольвейг открыла и закрыла шкаф, не обнаружив там ничего, кроме одежды.

— Сколько там?

Марианна вытащила пачку купюр и пересчитала.

— Одиннадцать тысяч пятьсот семьдесят.

Она закрыла ящик, но оставила у себя конверт с деньгами. Когда она осмотрит квартиру, они составят инвентарный список, куда внесут всю мебель, предметы обстановки и ценные вещи, включая наличные. Средства в первую очередь пойдут на похороны и памятник, на оплату коммунальных платежей, а то, что, возможно, останется, — кредиторам, если таковые есть.

Сольвейг быстро осмотрела второй шкаф и вышла в гостиную вслед за Марианной. Мебель почти вся старая, за исключением дивана. Комод, книжная полка, дорогих вещей нет. Кровать перед телевизором, рядом на столике телепрограмма, две карточки моментальной лотереи со стертым защитным слоем без выигрыша и поразительное количество лекарств. Ровными рядами они лежали на столе, на листе бумаги в клетку с написанными от руки датами. Марианна прочитала названия на металлических блистерах. Imbur, Trombyl, Bisoprolol, Plavix, Plendil, Cipramil, Pravachol. Чего только не предпринимает общество, чтобы сохранить людям жизнь. А уж о производителях лекарств и говорить нечего.

Восклицательным знаком в этой стариковской квартире был красный телефон на столике у двери. Марианна подошла ближе и просмотрела небольшую стопку бумаг, лежащих возле аппарата. Написанный от руки список платежных реквизитов: телерадиокомпания, мобильный оператор, страховая компания. Реклама универсама ICA. Аптечная памятка для лекарства Bisoprolol. В самом низу потрепанная телефонная книжка. Марианна раскрыла ее на букве А. Горстка имен с номерами, написанными разными ручками, и все, кроме двух, уже зачеркнуты.

Итоги общения длиной в жизнь подводит маленькая записная книжка, из которой один за другим исчезают каналы связи с внешним миром. Телефонные книжки — лучшее средство для поиска родственников и знакомых. Марианна обязательно звонила по всем найденным телефонам в надежде, что кто-нибудь придет на похороны. Но многие номера, принадлежавшие пожилым людям, были отключены в связи со смертью хозяина или уже имели другого абонента. Повинуясь внезапному импульсу, Марианна открыла букву Р. Первым в списке был тот, кого она искала. Рагнерфельдт. Имя не зачеркнуто.

— Тут фотографии.

Марианна повернулась. Сольвейг стояла у старого комода с коричневым конвертом в руках. Марианна положила телефонную книгу в сумку и подошла к Сольвейг, скользнув взглядом по полкам за открытыми дверцами комода.

Стопки тщательно выглаженных простыней, хрустальные бокалы разных видов, кофейный сервиз в китайском стиле. Красная картонная папка с надписью «Хозяйственные расходы» на корешке. Папку Марианна тоже засунула к себе в сумку.

— Интересно, это она? Похоже на чей-то день рожденья.

Сольвейг перевернула снимок.

— Не подписано.

Она протянула Марианне фотографию.

Выцветший снимок хорошо одетой женщины.

Она сидит в кресле в окружении ваз с цветами. Волосы зачесаны назад и собраны в пучок, лицо серьезно, даже как будто недовольно.

Сольвейг продолжила рассматривать содержимое конверта и вытащила еще одну фотографию.

— Смотри, это он. Ведь он же, да?

Марианна взглянула на черно-белый снимок. Аксель Рагнерфельдт сидит за столом в саду с кофейной чашкой в руках и смотрит вдаль. Женщина одних с ним лет и двое детей сидят рядом и смотрят в камеру. Мальчик и девочка. Мальчик старше.

Марианна кивнула.

— Конечно, он. Я не знала, что у него была семья.

— Может, это посторонние.

— Похоже на семейный снимок.

Вернув фотографии в конверт, Марианна положила и его в сумку, а Сольвейг перешла к книжной полке.

— Тут еще его книги.

Марианна подошла ближе.

— Подписанные?

Сольвейг открыла первую страницу. Размашистый автограф вился над напечатанным именем, но личного посвящения на этот раз не было.

Марианна открыла другую книгу — и у нее перехватило дыхание, потому что, пролистывая страницы, она увидела, что все строки зачеркнуты жирной красной чертой. В отдельных местах текст, видимо, задевал владельца ручки особенно сильно — слова были вымараны с такой силой, что стали нечитаемы, а бумага почти порвалась.

— О господи, зачем она сделала это?

Они проверили остальные книги — всюду одна и та же картина. Красные линии кровоточили, и повсюду на бумаге оставались дыры от ручки. Марианна вытащила книгу другого автора, но там страницы не пострадали.

— Н-да, — Марианна попыталась сохранить привычную отстраненность. Она не любила критиковать людей. Особенно если дело касалось их лично и не могло навредить другим. И все же было по меньшей мере странно, что кто-то мог умышленно испортить книги с автографом Акселя Рагнерфельдта. Особенно с учетом того, что этому дому явно не помешали бы дополнительные доходы, которые могла принести продажа ценных томов. В растерянности Марианна вернула книгу на место.

— Ну что? Вы готовы?

Марианна открыла сумку и вытащила папку с инвентарными бланками:

— Нужно только заполнить бумаги.

Бланк заполнили, и Сольвейг ушла, а Марианна осталась у окна в кухне. Вид из окна квартиры Герды Персон. Дерево, зеленый газон на фоне серо-зеленой стены многоквартирного дома. За окнами чужая жизнь, чужие тайны. Все, что ей на данный момент необходимо, уже лежит в ее сумке. Если на объявление о смерти не откликнется никто из родственников, она обратится в архив и к церковным книгам. Позвонит по номерам из записной книжки. Сделает все возможное, чтобы найти знакомых покойной, разобраться в этой головоломке и достойно проводить Герду Персон в последний путь. Сейчас начинается ее работа. Поиски прошлого Герды Персон.

И одно имя уже есть.

Аксель Рагнерфельдт.

* * *

— Никто не повлиял на личность и творчество моего отца так сильно, как человек по имени Йозеф Шульц.

Держа перед собой конспект выступления, Ян-Эрик Рагнерфельдт поставил палец на строку с именем Шульца, сделал эффектную паузу и обвел взглядом уважаемую публику.

— Не помню, сколько мне было лет, когда отец впервые рассказал о Йозефе Шульце, но все детство я слышал о его судьбе и выборе, который он сделал. Йозеф Шульц служил для моего отца идеалом, образцом для подражания. И я помню, что каждый раз, слыша имя этого человека, я все больше убеждался, что добрые мысли — это, разумеется, хорошо, но настоящая доброта рождается только там, где начинается действие.

Софиты слепили глаза. Он видел только сидевших в первых рядах, но знал, что зал полон. Собрание незнакомых людей, которые, как один, затаив дыхание, ждали его слов.

— Кто же этот загадочный Йозеф Шульц? Кому-нибудь из вас знакомо его имя?

Он заслонился от света ладонью. В первом ряду, ближе к краю. Он заметил ее уже давно и теперь пользовался случаем, чтобы разглядеть в мельчайших подробностях. Красивые точеные черты лица. Блузка из блестящей ткани обтягивает округлую грудь, пышность которой пытаются сдержать доблестные пуговицы, но тщетно — кое-где застежка слегка расходится, открывая темную манящую впадинку. Он опустил руку.

— Во время Второй мировой войны молодой Йозеф Шульц был солдатом немецкой армии. Двадцатого июля сорок первого года он вместе с семью боевыми товарищами находился в местечке Смедеревска Паланка на Восточном фронте. Партизанское сопротивление досаждает немцам, и его необходимо подавить. Лето в разгаре, пора сенокоса, отряд Шульца отправили на обычное, как им кажется, задание.

Ян-Эрик Рагнерфельдт стоял не шевелясь. Резкое движение могло разрушить созданное им настроение. Он действовал все более умело, опыт внушил ему веру в себя, и теперь он мог выстраивать ход выступления по своему желанию. Привилегия успеха. Чем больше уверенности, тем больше харизмы. Переместив взгляд, он посмотрел ей в глаза. Сделал выбор. Именно она спасет его на сегодняшний вечер. Он продемонстрировал это так откровенно, что она не могла этого не заметить. Она избрана. Он ощутил приятное волнение оттого, что он на сцене и власть выбирать у него, ей остается лишь подчиниться.

— После короткого марша, однако, выясняется, что нынешнее задание отличается от тех, к каким они привыкли. Йозефа Шульца и его отряд останавливает офицер.

Она потупила глаза. Поздно. Она себя выдала. Лукавая улыбка уже доказала, что ей нравится его внимание. И, как все прочие женщины на его пути, она не устоит перед его властью.

Игра началась.

— Местное население занято на сенокосе, надо успеть запастись на зиму, потому что даже во время войны людям нужно есть, а значит, нужно выполнять рутинную работу. У одного из стогов, сложенных в это утро, выстроены четырнадцать человек в штатской одежде. Руки у всех связаны, на глазах повязки. И Шульц с товарищами внезапно понимают, что им предстоит выступить в роли карательной бригады.

Женщина сопротивлялась, не хотела становиться легкой добычей.

Она перестала смотреть ему в глаза, уцепившись взглядом за какой-то предмет поблизости.

— Униформа, которую носят эти восемь юношей, обязывает их выполнить приказ и убить четырнадцать невинных людей.

Кто-то кашлянул. Ян-Эрик с раздражением заметил, что созданная им магия нарушена. Судя по движению в зале, несколько слушателей поменяли позу. Но тут женщина вновь посмотрела на него. На этот раз увереннее, и связь была установлена. Двое из трехсот присутствующих в зале знали, что между ними есть контакт. Ожидание, вызов. Физическое влечение.

Которое невозможно удовлетворить.

— Семеро из восьми солдат не сомневаются, они готовы выполнить приказ и занимают позицию. Но Йозеф Шульц внезапно понимает, что не может выстрелить. В гробовой тишине его оружие падает на землю, он медленно идет к стогу сена и занимает место среди приговоренных к смерти.

Ян-Эрик включил слайд. На экране позади сцены появилось черно-белое фото события, которое разыгралось шестьдесят пять лет назад.

— Возможно, никто бы не вспомнил о Йозефе Шульце и его героическом выборе, если бы один из его товарищей не запечатлел это на пленке. Что заставляет человека сделать выбор, подобный тому, который сделал Йозеф Шульц? Какое качество отличало его от остальных членов немецкого патруля? Тех, кто, не задумываясь, убил не только четырнадцать незнакомых гражданских лиц, но и своего товарища Йозефа Шульца?

Наступила тишина. Ян-Эрик неторопливо сделал глоток воды. Женщина не спускала с него глаз ни на мгновение, и он упивался этим. Рядом с ней не было мужчины, но это не означало, что его нет совсем. В провинции литературные вечера посещают по большей части женщины, они приходят компаниями, оставляя мужей дома. Слава богу, опыт подсказывал, что наличие мужа вовсе не является преградой. Власть сцены творила чудеса и отпирала двери, которые никогда раньше перед ним не открывались. Возможно, и сегодня будет так же. Судя по ее взгляду, лекция того стоила.

— Именно этому вопросу мой отец и посвятил свое творчество. Но — обращаю ваше внимание — он не искал ответ на вопрос, он описывал. Моим отцом двигало стремление передать сущность поступка Йозефа Шульца. Что помогло Шульцу преодолеть безнадежность от того, что его выбор, по сути, ничего не менял? Как он понял, что собственный выбор человека — это великая сила? Как смог он отбросить страх и эгоизм, которые мы все презираем, но которые тем не менее зачастую определяют наши поступки?

Ян-Эрик выдержал паузу. Он всегда делал паузу именно на этом месте, и слушатели обычно сидели, словно завороженные его словами. Впрочем, слова были не его, а его отца, но посредником выступал теперь именно он, Ян-Эрик. Его голос всегда был похож на голос отца, а за годы выступлений ему удалось сгладить различия настолько, что они вообще стали едва заметны. Знаменитые авторские читки отца слышал каждый, его голос давно превратился в национальное достояние. Но голос Акселя Рагнерфельдта теперь остался только в драгоценных записях. Инсульт, случившийся пять лет назад, лишил его речи, и право нести культурное наследие дальше перешло к Яну-Эрику. Переводы отцовских книг издавались по всему миру, роялти исправно поступали на счета семейного предприятия, которое со временем превратилось в небольшую империю с правлением и благотворительными фондами. И с приличной зарплатой, начисляемой Яну-Эрику, который следил за деятельностью предприятия в качестве исполнительного директора. На лекции его приглашали так часто, что порой приходилось отказывать. Впрочем, выступал он достаточно много. Ему нравилось путешествовать.

А дома сидеть не нравилось. Работа возвышала его в собственных глазах. Позволяла чувствовать собственную важность.

— Возможно, Йозеф Шульц понял, что смерть настигнет его в любом случае, даже если он останется среди своих и поднимет оружие. Возможно, он понял, что если выберет легкий путь и выполнит команду, то, помимо четырнадцати человек, убьет в себе остатки всего человеческого. Сделает тот крошечный шажок, после которого человек, просыпаясь, уже не может смотреть на себя в зеркало. Возможно, он почувствовал, что после этого жизнь в любом случае закончится, останется только существование и ожидание неминуемой смерти.

Во взгляде женщины теперь читалось откровенное приглашение. Ян-Эрик коснулся клавиатуры компьютера, и фотография Йозефа Шульца, потемнев, исчезла. На ее месте появился отцовский портрет крупным планом, один из немногих, на использование которых издательство получило от отца разрешение.

— Йозеф Шульц не завоевал никаких стран и никому не спас жизнь. Вместо четырнадцати погибли пятнадцать человек. Уникальная отвага и гражданское мужество Шульца не принесли ему медаль за храбрость в бою. Его имя незнакомо большинству наших современников, в то время как имена Гитлера, Геринга и Менгеле вошли в учебники истории. Но, пожалуй, наиболее поразительно то, что спустя шестьдесят пять лет выбор Йозефа Шульца продолжает удивлять людей больше, чем выбор его боевых товарищей. Его поступок уникален, хотя он совершил лишь одно — он сделал то, что большинство из нас считает правильным. Если бы мы могли выбирать, кем бы мы захотели быть — Йозефом Шульцем или кем-то из остальных членов отряда?

В этом месте сделай паузу и огляди ряды зрителей.

— Кто, кроме меня, хочет быть похожим на Йозефа?

Ян-Эрик физически ощутил волну, прокатившуюся по людскому морю. Свет софита обжигал глаза. Каждая пора его тела раскрылась в предвкушении зарождавшегося ощущения. Как всегда после этой фразы, он оставил конспект на кафедре, медленно прошел к центру сцены и, не поднимая взгляда, остановился в точке, которую определил заранее. Открытый и лишенный защиты, которую давала кафедра, он обернулся и медленно поднял глаза на публику.

— Мой отец и Йозеф Шульц поняли, что поступки человека похожи на детей, которые продолжают жить независимо от нас и нашего желания влиять на них. Шульц и мой отец принадлежат к тому меньшинству, которое считает, что наградой за доброе дело является сама возможность его совершить. Это важно, чрезвычайно важно. Они доказали, что мы, побеждая собственный страх, побеждаем самого сильного врага. Я бесконечно благодарен за то, что моим отцом стал Аксель Рагнерфельдт и что у меня есть возможность передавать его идеи дальше.

Раздался взрыв аплодисментов. Ян-Эрик открылся зрителям, сделал шаг им навстречу, заставил поверить, что, по сути, все они похожи, как члены одной большой семьи. Но он еще не закончил.

— Я пришел сюда сегодня для того, чтобы продолжить начатое моим отцом и сделать так, чтобы Йозеф Шульц стал образцом для всех нас.

Ну вот, теперь действительно всё. Он посмотрел на нее и с удовлетворением отметил, что она хлопает не так, как другие. Чуть медленнее, держа ладони немного под углом, словно говоря: ты великолепен, но не думай, что тебе удастся получить то, что ты хочешь. Именно такой сигнал и доказывал, что ему это непременно удастся. Про себя он уже заранее радовался успеху.

Пришло время отвечать на вопросы. В зале зажегся свет, и теперь он мог рассмотреть публику. Общая масса внезапно обрела множество лиц, и, вернувшись на место за кафедрой, он закрыл глаза и попытался получить удовольствие от этого мгновения. От секунды, по истечении которой в центре внимания опять окажется его отец. Вырвавшись из богадельни, где пребывает его тело, душа отца прилетит сюда, и Яну-Эрику опять придется отступить на второй план.

Аксель Рагнерфельдт добился того успеха, который большинство родителей желают собственным детям.

Пожилой мужчина в конце зала поднял руку, и Ян-Эрик дал ему слово.

Не тыкай в человека пальцем, как баба. Показывай всей рукой.

— Я хотел спросить о книге «Тень».

Мужчина говорил с акцентом. Этот роман получил Нобелевскую премию. О нем спрашивали чаще всего.

Последнее из целого ряда триумфальных произведений наконец убедило Шведскую академию. В двухтысячном году, по итогам голосования, главная героиня романа Симона, выдержав жесткую конкуренцию с Кристиной из тетралогии Муберга про эмигрантов, была признана лучшим женским портретом в литературе XX века.

— На эту книгу, как известно, написано бесконечное число рецензий и отзывов, но я более всего поражен ее достоверностью. Когда меня освободили из Бухенвальда, мне было четырнадцать лет, и мне, выжившему в концентрационном лагере, трудно представить, как человек, который не пережил это сам, смог так точно все описать. Ваш отец, по-видимому, провел фундаментальное исследование, поскольку книга содержит множество совпадающих с реальностью фактов. В связи с этим мне хотелось бы спросить, как он собирал материал?

«Понятия не имею». Но так ответить нельзя.

Нужно поднапрячься, чтобы интересующаяся литературой публика осталась довольна.

— Мой отец был чрезвычайно закрыт в плане творчества и никогда ни с кем не делился. Никогда не рассказывал о том, как он собирает материал или откуда черпает идеи. В периоды, когда отец писал, он говорил, что «находится в состоянии», при котором слова сами приходят к нему, а он просто выступает в качестве приемного устройства.

Это было правдой, хоть ничего и не объясняло. Ян-Эрик и сам был бы не прочь узнать более точный ответ.

Задали еще несколько привычных вопросов. Отвечая, он избегал смотреть ей в глаза. Хотел, чтобы она засомневалась. Испугалась, что потеряла его. Но он постоянно чувствовал ее присутствие. Краем глаза фиксировал каждое ее движение.

Вечер всегда заканчивался чтением вслух. Он прекрасно знал, что его голос, так похожий на отцовский, способен обмануть слушателей. Свет погас, фотография Акселя Рагнерфельдта на экране померкла. Сцену освещала лишь точечная лампа на ораторской кафедре. Чаще всего Ян-Эрик читал один и тот же отрывок. Тщательно изучив отцовские записи, он добился полного сходства интонаций. Время от времени он поднимал взгляд и смотрел на нее поверх очков. Обычно он носил линзы и только на выступления надевал очки — так он больше походил на оригинал.

Последние строки он знал наизусть. Он читал их так часто, что мог спокойно наблюдать за публикой.

— Но, когда дело свершилось и наступил вечер, ею овладели сомнения. Мятежный, тревожный дух разбил бивак у того же огня. Твои дела, добрые или злые, расходятся, точно круги на воде. Убегают вдаль и вечно находят новые тропы. Поэтому последствия твоих поступков бессчетны, и неизмерима твоя вина за них.

Выступление закончилось, он медленно закрыл книгу, и софиты снова осветили сцену. Его голос растворился в полной тишине, и этой паузой немедленно воспользовался страх. Вечная боязнь того, что именно сейчас это случится. Публика в едином порыве поднимется и оглушающим ревом выразит свое разочарование. Он ни на что не годен. Он посредственность. Но тут, освобождая его от страхов и наполняя собой его жилы, раздались аплодисменты. Звук вдохновенно хлопающих ладоней согрел его, точно любовное объятие.

Он великолепен, он всем нравится.

Скорее бы расслабиться, добраться до мини-бара в гостиничном номере.

Прежде чем уйти со сцены, он посмотрел на женщину долгим взглядом.

Приходите в ложу.

На автоответчике обнаружились три сообщения. Первое от Элен, его дочери. Он забыл позвонить, как обещал. Второе от жены Луизы, она сердилась из-за того, что он не позвонил Элен. А третье от некой Марианны Фолькесон, которая разыскивала его, чтобы спросить о Грете Персон — экономке, жившей у них в семье, когда Ян-Эрик был маленьким. Дело давнее, однако, по распоряжению отца, акционерное общество Рагнерфельдт по-прежнему ежемесячно выплачивало Грете определенную сумму, что-то вроде пенсии за долгую и верную службу. Ян-Эрик записал номер Марианны Фолькесон и уже начал набирать номер дочери, когда в дверь осторожно постучали.

Он отключил мобильный и открыл.

Наконец-то ему не нужны слова-лауреаты. На этой сцене он и так звезда.

Ночью ему не придется страдать от одиночества.

* * *

«Отлично».

Именно это слово пришло ей в голову, едва она утром открыла глаза, хоть она, убейте, не понимала, откуда оно могло взяться. Она бы не удивилась, если бы подумала что-нибудь вроде «достали» или «задолбали», но это было именно «отлично» — слово, для которого у нее уже давно не было никаких поводов.

Луиза Рагнерфельдт завтракала, сидя за кухонным столом и слушая утреннюю возню дочери. Вблизи постепенные изменения незаметны. Только на расстоянии ты начинаешь отчетливо видеть, что распад прогрессирует, и уже невозможно дольше притворяться, будто ничего не происходит.

Как всегда. И пусть. Могло быть хуже.

Этот прием больше не работает. По крайней мере, если полжизни уже позади и ты в свои сорок три понимаешь, что годы пролетели очень быстро. А двенадцатилетняя дочь являет собой яркое доказательство тому, что и оставшаяся часть отпущенного времени промчится с той же скоростью. Потребность в чем-нибудь «отличном» возникала регулярно, но настоящее «отличное» должно идти от сердца.

Она вздохнула, в очередной раз услышав его автоответчик, и отключилась, так и не оставив сообщения. Иногда ей казалось, что по телефону говорит свекор, так похожи стали их голоса. Она все время путала их. Ей снова пришло в голову, что муж для нее стал таким же чужим, каким был и навсегда останется свекор. Может быть, отчасти она сама виновата, что толком не познакомилась с ним до инсульта, но так вышло не нарочно. Она умела расшевелить кого угодно, но в присутствии Акселя Рагнерфельдта внутренне сжималась, становилась молчаливой, скучной и так долго подбирала слова, что в результате не говорила ничего. А в тех редких случаях, когда она все-таки преодолевала себя, ее спотыкающиеся о бесконечные «как бы» и «наверное» фразы звучали скорее как вопросы, а не утверждения, и в итоге она умолкала под пристальным взглядом Акселя. Она сама себе удивлялась. Может, это было запоздалым проявлением ее разрыва с семьей, оставшейся в Худиксвалле, городе, где прошло ее детство. В их роду она первая получила высшее образование. Отец с матерью поддерживали Луизу и защищали от тех, кто считал ее выскочкой, но порой, видимо, и сами сомневались, не слишком ли высоко она задрала планку. В ее родном доме слова служили конкретными инструментами, и их без нужды не использовали. Считалось, что, если проблемы не обсуждать, они решатся сами собой. Мысли следовало держать при себе. Книжки были уделом людей образованных, представляющих другой, более утонченный социальный слой — учителей, врачей, начальников.

Уважение к власть имущим передавалось от поколения к поколению и было естественной частью существования. Каждый знал свое место и старался не нарушать раз и навсегда заведенный порядок. Такая ситуация всех устраивала, семьи держались вместе и помогали друг другу чем могли. По выходным для подзарядки выпивали. Но всегда почитали тех, кто владел словом. На родительских собраниях в школе и на приеме у врача снимали шапки и склоняли головы. Если же кто-нибудь в поисках лучшей доли пытался выйти за пределы своего круга, на него смотрели как на изгоя. А писатель считался фигурой таинственной, далекой и возвышенной, кем-то вроде фокусника, знающего то, чего другие не понимают, умеющего поймать неуловимое и описать то, чего никто больше не видит.

Как поначалу она гордилась тем, что носит фамилию Рагнерфельдт. Когда разговор заходил об Акселе, глаза ее друзей зажигались, любая связанная с ним информация была им интересна. Но она реагировала спокойно, была скупа на ахи и охи, и друзья решили, что она завидует великому человеку. Аксель Рагнерфельдт был национальным достоянием, и о нем следовало говорить только в превосходной степени. Он, мудрейший из мудрых, в своих размышлениях о добре и зле вытачивал из родного языка поистине потрясающие истории. И она прекратила говорить о том, что чувствовала, и сделала вид, будто превратилась в его поклонницу. Так ей было проще. Безграничное уважение, которое вызывал у нее свекор, сделало ее косноязычной, и она так и не узнала, что он за человек. А теперь онемел он, и — хотя она никогда бы в этом не призналась, она порой воспринимала это как освобождение.

— Я ухожу!

Луиза встала, туже затянув пояс халата.

— Подожди!

— Через десять минут начинаются занятия!

Дочь была уже у двери. Луиза обняла ее, застегнула молнию на куртке.

— Ну, пока. В семь? Папа звонил?

— Нет.

Луиза сглотнула и натянуто улыбнулась.

— Он приедет, вот увидишь.

Элен промолчала. Дверь захлопнулась, Луиза осталась стоять в прихожей. Закрыла глаза, проклиная то, частью чего она со временем стала. Ее собственные страдания ничто по сравнению с тем, что читалось в глазах у дочери. Мольба о внимании. О том, чтобы ее заметили.

Прошло тринадцать лет. Ей было тридцать, Яну-Эрику тридцать семь. За два года до их встречи ее бросил мужчина, отношения с которым длились восемь лет и который был для нее дороже всех на свете. Биологические часы были выставлены на повтор сигнала, но горечь расставания и унижения сделали ее подозрительной. И тут она встретила Яна-Эрика.

Его ухаживания убедили ее, что великая и настоящая любовь приходит неожиданно, как удар молнии. Он подавил ее своей решительностью. Не считал ни деньги, ни расстояния, ни минуты телефонных разговоров. Рьяно, почти фанатично вел ее к намеченной цели. Все сомнения, все размышления прочь, они словно бежали спринтерскую дистанцию. Его торопливость, как ей казалось, доказывала искренность его чувств. Каждый день он устраивал ей сюрпризы, а по ночам спал рядом. Он, как ребенок, боялся, что она исчезнет, если он не будет держать ее за руку. У нее закружилась голова от такого поклонения. И, позабыв о пережитом предательстве и унижении, она заняла центральное место во вселенной Яна-Эрика Рагнерфельдта. Элен родилась, когда с момента их знакомства не прошло и года.

Оглядываясь назад, Луиза думала, что Ян-Эрик повел себя тогда, как маклер, который спешит продать покупателю уже покосившийся дом.

Она направилась в ванную. Включила в душевой кабине воду и, стоя на приятно теплом полу, ждала, пока вода нагреется. Ремонт в ванной сделали совсем недавно. Ян-Эрик сказал, что она может устроить здесь все по своему вкусу. Она бы предпочла, чтобы вкус был их общий, но Ян-Эрик был очень занят, а для того, чтобы угадать, что именно ему понравится, она знала его недостаточно. Получался порочный круг.

Чтобы покрывать все их расходы, он много работал, но чем больше он работал, тем больше средств им требовалось. Ее взгляд упал на три специально заказанные эмалевые таблички над вешалкой для полотенец. Элен, Ян-Эрик и Луиза. Иллюзия семьи. Луиза сняла халат и вошла в душевую кабину.

Может, Ян-Эрик увидел в ней достойную добычу?

Когда он ворвался в ее жизнь, она как раз переживала свои пятнадцать минут славы. На нее упал луч из мира высокой культуры, к которому — как постепенно доказала их так и не сложившаяся жизнь — он так хотел принадлежать. После мучительного разрыва с бывшим любовником она вдруг ощутила потребность писать, хотя раньше особой тяги к слову не испытывала. Как-то в порыве самонадеянности она отправила свои опусы в издательство. Поэтический сборник привлек большое внимание — у нее до сих пор сохранилась целая кипа пожелтевших от времени хвалебных рецензий. Говорили о блестящем дебюте. Называли многообещающим автором. Но за тринадцать лет и о ней, и о ее способностях все забыли.

Вначале она по наивной глупости считала, что новая фамилия поможет ей утвердиться на литературном поприще, но ей очень быстро пришлось убедиться, что это не так. Ее творчество затянула в себя черная дыра, которая окружала респектабельное имя Акселя Рагнерфельдта, — любой яркий объект поблизости моментально оттеснялся за кулисы.

Закрыв кран, Луиза потянулась за полотенцем. Вытерлась и тщательно смазалась увлажняющим кремом.

Издалека места опасных поворотов почти неразличимы. И невозможно отследить ту цепочку шагов, что привела ее к сегодняшней ситуации. Луизе казалось, что внимание Яна-Эрика слабело по мере того, как ее имя исчезало из газетных колонок. Может, он искал трофей для украшения гостиной семейства Рагнерфельдт? А потом, когда позолота на нем слегка потускнела, этот трофей спрятали в дубовый шкаф? Из центра вселенной Яна-Эрика Рагнерфельдта её переместили в привратницкую его империи.

Она посмотрела на свою грудь в зеркале. Упругая, идеального размера, как раз такая, как ему нравится. Швы больше не заметны. Она недорого заплатила, поскольку оперировал муж подруги, Ян-Эрик ничего об этом не знает. А зачем рассказывать? Ее грудь интересует его не больше, чем морская свинка соседского мальчика. Хотя нет, свинка, наверное, интереснее.

Вначале все было иначе. Ничто не могло помешать им заняться любовью на ковре в гостиной или на кухонном столе — где бы их ни настигло желание. Он был потрясающим любовником. Она поражалась его способности думать не о себе, а только о ней, он считал, что должен любой ценой доставить ей удовольствие. Когда она пыталась отвечать взаимностью, он снова перехватывал инициативу. Ей даже порой казалось, что ее ощущения для него важнее, чем его собственные. Он походил на циркового артиста, ловко демонстрирующего свое мастерство на арене, и у нее складывалось впечатление, что он воспринимает ее оргазмы как подтверждение того, что она его действительно любит.

Она забывала обо всем и почти стыдилась своей страсти. Но при этом все чаще замечала, что они теперь мало разговаривают и, несмотря на постоянный секс, отдаляются друг от друга. В конце концов ей показалось, что их общение свелось к контактам между эрогенными зонами. Она пыталась поговорить с ним об этом, но он делал вид, что не слышит. Если на другие темы говорить с ним было нелегко, то про физическую любовь — и вовсе безнадежно. Как будто для того, чем они без смущения занимались, вообще не существовало подходящих слов.

Причиной ее робкого неудовольствия он считал неудовлетворенность его мужскими способностями и, чтобы доказать свою силу, завершал разговор очередным соитием. А однажды вечером, когда она снова попыталась завести беседу, у него внезапно пропала эрекция. Она уверяла, что в этом нет ничего страшного, пыталась удержать его рядом, но слова не подействовали. Он с видом разозленного зверя скрылся в кабинете, а ее испугала внезапная ярость в его глазах.

Дальше потянулись немые месяцы. Поначалу ей казалось, что они растеряли слова, которые могли бы им помочь, но потом она поняла, что таких слов у них никогда и не было. Она перепутала с любовью чувство общности, возникающее при физической близости, но в действительности муж так и остался для нее незнакомцем. Она знала о нем только то, что было на поверхности. С трепетом она ждала возобновления их отношений, но он к этому откровенно не стремился, а его враждебность повергала ее в растерянность. Она перепробовала все. Романтические ужины со свечами, наряды, билеты в театр. Ничто не помогло им сблизиться — напротив, ее неудачные попытки лишь усугубили проблему и увеличили расстояние между ними. Но однажды, после визита к его родителям, когда она уже давно перестала надеяться, он вдруг переполз на ее половину кровати. Без слов, в полной темноте, неуклюжий и неловкий от выпитого за ужином вина, он взял ее и агрессивными толчками довел себя до оргазма. Это был последний раз. С тех пор прошло одиннадцать лет.

Ее ожидания подстроились под новую реальность, в которой вершиной близости стало похлопывание по плечу, и то когда этого было не избежать.

Она пристрастно рассматривала свое тело в зеркале. Не очень молодое, зрелое, но хорошо сохранившееся благодаря пластике груди и регулярным тренировкам.

Никому не нужное.

С каждым новым днем ее тоска все больше выходила из-под контроля. Желание еще раз испытать силу страсти. Хоть немного постоять на краю настоящей жизни. Она положила руки на грудь и прикрыла глаза.

Забыться. Поддаться порабощающей силе и отпустить поводья. А потом отдыхать в объятиях и чувствовать, что ты нужна.

После быстрой прогулки ровно в десять она открыла дверь бутика Louise на улице Нюбругатан.

Здание принадлежало АО «Рагнерфельдт». Ян-Эрик с одобрения Акселя устроил этот бизнес для нее семь лет назад, когда стало очевидно, что ее писательский талант иссяк так же внезапно, как и появился.

Эксклюзивная брендовая одежда для платежеспособных клиентов, большинство из которых проживало в соседних домах. Луиза изо всех сил старалась соответствовать тому образу жизни, который ей полагалось вести, но это требовало все больше и больше жертв с ее стороны. В свое время она получила диплом программиста, но после декретного отпуска по специальности не работала.

И ее знания быстро устарели — с учетом скорости развития информационных технологий. К тому же Ян-Эрик считал, что ей больше подойдет роль хозяйки бутика, и она недолго думая согласилась. Конечно, бутик — это светское хобби. Доходы невелики и на семейный бюджет не влияют. Но у нее появилась своя ниша, и Ян-Эрик мог с чистой совестью заняться собственными делами. Если же она говорила, что он слишком много работает, он отвечал, что это необходимо для поддержания уровня жизни их семьи. Таким образом, Луиза попала в полную зависимость от Яна-Эрика и семейного предприятия Рагнерфельдт.

Она оставила верхнюю одежду в крошечном гардеробе за прилавком, вынула из сумки мобильный. Ян-Эрик так и не позвонил, хотя она оставила на его автоответчике напоминание о том, что у дочери сегодня спектакль.

Тяжело вздохнув, Луиза набрала номер Алисы Рагнерфельдт. Ответили, как обычно, не сразу. Свекровь страдала от стенокардии и уверяла, что в лечебных целях доктор велел ей каждое утро начинать с глотка виски величиной с бутылочную крышку. Какими крышками пользовался доктор, Луиза не знала, но у свекрови они наверняка были гигантскими.

После двенадцатого сигнала трубку наконец сняли.

— Алиса Рагнерфельдт слушает.

— Это Луиза. Как вы себя чувствуете?

В трубке замолчали. Луиза пожалела, что спросила именно так, — ответ она знала заранее.

— Спасибо, как обычно.

Луиза поспешила задать следующий вопрос до того, как началось подробное описание самочувствия свекрови.

— Я звоню спросить, не хотите ли вы пойти сегодня вечером в школу к Элен на спектакль?

— Вечером?

— Да, в семь.

Последовало долгое молчание. Луиза слышала тяжелое дыхание Алисы. Затем прозвучал обязательный вопрос:

— А Ян-Эрик придет?

— Не знаю, если успеет. Вчера у него была лекция в Гетеборге, он должен вернуться либо дневным, либо вечерним поездом.

Отвечая, Луиза вдруг задумалась, почему она не говорит правду. Почему всегда инстинктивно защищает его. Всякий раз, когда она сталкивается с его родителями, у нее в голове словно срабатывает рубильник, включая режим внешнего благополучия, который нужно сохранить любой ценой, чтобы никто не усомнился в том, что она на что-то годна.

Если отношения Луизы с Акселем в последние годы пребывали в состоянии неопределенности, то ее контакты с Элис всегда отличались высокой эмоциональностью. Поначалу свекровь демонстрировала ей откровенное неприятие, но с годами смирилась с обстоятельствами. Сдержанность — это всё-таки лучше, чем ничего, а для Луизы почему-то было важно, чтобы ее признали, чтобы по-настоящему впустили в свою жизнь. Ей хотелось действительно стать членом семьи Рагнерфельдт, а не просто стоять рядом, греясь в отблесках их славы. Или пылиться в кладовке, как наскучившее украшение.

Алиса Рагнерфельдт пока не определилась с планами и попросила Луизу перезвонить после обеда.

Как и предполагалось, Ян-Эрик на спектакле не появился.

Материнское сердце переполнил праведный гнев, когда она заметила, как при виде пустого места рядом с ней во взгляде дочери погасла надежда. Следом пришла мучительная мысль о том, что ей снова придется покрывать его предательство ради того, чтобы хоть как-то развеять огорчение дочери. Злость и бессилие не позволили ей получить удовольствие от спектакля.

Так жить нельзя. Невозможно. По крайней мере, если хочешь вернуть себе слово «отлично».

Он появился лишь в одиннадцать. Элен уснула, а она сидела с бокалом обезболивающего в кресле у эркера.

— Привет! — радостно прозвучало из прихожей.

Она пожалела, что не легла в кровать. Не спряталась в темноте, повернувшись к нему спиной, не попыталась избежать этой встречи. Как же она устала ломать эту комедию!

Раздался звук приближающихся шагов, и Ян-Эрик показался в гостиной. Вид у него был усталый и помятый.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

Она поспешно опустила взгляд, смахнув что-то с подлокотника.

— Жаль, что я не успел к Элен на спектакль. Поезд опоздал.

— Тебе определенно не везет с поездами. Мне казалось, что лекция была вчера.

Он приблизился к позолоченному столику с бутылками. Стоя спиной к ней, налил себе виски. В последнее время он делает это все чаще и чаще. Наливает виски. Ночью, возвращаясь в спальню из туалета, она явно чувствует, чем пахнет его дыхание. Но бокал в руках самой Луизы словно бы лишал ее права упрекать мужа.

— У меня была пара встреч с гетеборгскими предприятиями. По поводу сбора средств для медицинского центра в Сомали. А что у вас?

«Ничего. Не считая того, что ты в очередной раз разбил сердце дочери, — хотелось ей ответить. — А дочь при этом даже разочарование постаралась скрыть — вот как далеко дело зашло. Она и словом не обмолвилась о том, что отец ее снова проигнорировал».

— Для какого медицинского центра?

Он посмотрел на нее с удивлением:

— Разве ты не знала? В прошлом году мы открыли там медицинский центр.

— Нет, не знала. Откуда мне знать, если ты об этом не рассказывал?

Голос звучал жестко и обиженно. Она презирала себя за то, что не смогла преодолеть злость, подступавшую медленно и незаметно и внезапно прорвавшуюся наружу.

— Ну что ж, прости. Мне казалось, я рассказывал, или, может быть, я подумал, что тебе это будет неинтересно.

Она посмотрела в окно. За верхушками деревьев виднелась колокольня церкви Хедвиги Элеоноры. Все верно, ее действительно это не особенно интересует. Она знала, что они зависят от его работы и что эта работа приносит пользу. Фонды и детские дома, учрежденные от имени Акселя, где-то далеко спасают человеческие жизни. Но проявить интерес к делам мужа значило то же, что добровольно отправиться на собственную казнь. Ее внимание будет наверняка отвергнуто. Всегда найдется что-то более важное, чем она и Элен. Наверно, она слишком эгоистична. Будь она хорошим человеком, она бы, пожалуй, могла забыть о себе и страданиях дочери — ради чего-то главного. Но хорошим человеком она не была.

— Я предлагала твоей маме пойти в театр.

— Мило с твоей стороны.

— Не очень. Я думала об Элен, а не о ней. Но она не смогла. Осталась дома — лечить стенокардию, больное бедро и шум в ушах.

Ян-Эрик залпом опустошил бокал и налил себе еще виски.

— Да, ей нелегко. Ей ведь в этом году восемьдесят. Будем надеяться, что в следующий раз мы сможем пойти втроем.

Луиза снова посмотрела в окно. И пожалела, что находится в этой комнате, а не где-нибудь далеко, хотя бы по другую сторону улицы.

— Да, это будет прекрасно. Уникальное событие, аншлаг Рагнерфельдтов, к Элен наконец придут зрители!

Она ненавидела каждый звук, вырывавшийся изо рта. Ненавидела себя за то, что разучилась выражаться иначе. Ненавидела за то, что ее раздражение прорывалось в мелочах. Он не туда поставил туфли в прихожей, неправильно загрузил посудомоечную машину, не так положил подушки на диване. Но больше всего она ненавидела его за то, что он не поддавался на провокации. Словно непобедимый герой компьютерной игры, он выходил невредимым из любой смертельной схватки и всегда был готов к новому сражению. Его снисходительная невозмутимость сводила ее с ума. Даже на ссору с ней он не шел — как будто Луиза не стоила и ссоры. Он поставил бокал на стеклянную столешницу:

— Я пойду спать. Завтра мне надо к маме. Умерла Герда Персон.

— Вот как? А кто такая Герда Персон?

Он бросил на нее быстрый удивленный взгляд:

— Наша старая экономка.

Герда Персон. Это имя она слышит впервые.

— Позвонили из муниципалитета по поводу похорон. Думаю, ближе нас у нее людей нет. Точнее, не было. Она прожила с нами все мое детство, года до семьдесят девятого-восьмидесятого, так что, я думаю, мы должны помочь с похоронами. Мама знала ее лучше, поэтому я поговорю с ней.

Ян-Эрик вышел, и Луиза услышала, как открывается и тщательно запирается дверь в ванной. Он словно боялся, что она ворвется и начнет к нему приставать.

Рядом с ней живет незнакомец. Все его детство прошло в обществе Герды Персон. Но он никогда не упоминал этого имени. Еще одно доказательство того, что он намеренно и вполне успешно не впускает Луизу в свою жизнь. Как в настоящую, так и в прошлую. И неизвестно, что он думает о будущем.

Все ее мысли и переживания раздвоились. С одной стороны, она хотела вернуть себе украденные мечты. С другой — страдала от сложившегося положения вещей и от полного безразличия Яна-Эрика. Эти два жернова перемалывали все происходящее в мельчайшую пыль, которой медленно покрывалась ее жизнь. Выход, разумеется, был. Тот, который уже предпочли многие. Число разводов росло так стремительно, что в магазинах выстраивались очереди за коробками из-под бананов. Но между я бы хотела и я хочу простиралась пропасть. Частью этой пропасти была Элен. Принять решение — значило кардинальным образом изменить ее жизнь. Следующий момент имел отношение к финансам. Все ценное в их жизни принадлежало АО «Рагнерфельдт», владельцем которого по-прежнему был Аксель. Квартира, машина, бутик. После развода Луиза останется ни с чем. Пока жив Аксель. Иногда эта мысль приходила ей в голову — причем в последнее время все чаще и чаще. После получения наследства ее положение изменится. Луиза догадывалась об истинных причинах раздражения, которое временами поднималось на поверхность и сжимало ее сердце железной хваткой. Она не могла простить себе и мужу их поражения.

Если ничего не изменится, развод станет для нее единственным выходом в тот день, когда умрет Аксель.

А если все останется как есть, ей придется навсегда вычеркнуть слово «отлично» из своего лексикона. Он научился притворяться, что спит. Одетый в пижаму, он лежал под одеялом на своей половине двуспальной кровати, улавливая звуки: тихие шаги босых ног Луизы по дубовому паркетному полу, шелест снимаемого халата. Потом она присела на край постели, сняла колье, кольца и серьги, и украшения одно за другим с тихим звоном опустились в маленькую хрустальную вазу на прикроватном столике. Выдвинула ящик, отвинтила крышку тюбика с увлажняющим кремом и тщательно смазала руки. Неизменный порядок. Каждый вечер. Идеальный пример визуализации слова «рутина».

Предыдущей ночью он почти не сомкнул глаз, однако заснуть не удавалось. Сердце неприятно стучало, хотелось незаметно выскользнуть из спальни и выпить еще виски. Кроме того — хоть Луиза и считала, что Ян-Эрик на это не способен, — его мучила совесть из-за пропущенного спектакля. Он опять не пришел к Элен. А ведь собирался. Думал уехать из Гетеборга дневным поездом. Но она попросила остаться еще на несколько часов, сказала, что возьмет отгул на работе, и он не нашел в себе сил отказаться. Решение, как обычно, было принято где-то ниже пояса, и он — в восторге от своих возможностей — наслаждался собственной опытностью, заставляя ее стонать от удовольствия. Но едва только все закончилось, наступило отвращение. Сильнейшее омерзение, словно у нее внезапно выросли щупальца. Однако на поезд он уже опоздал.

Дыхание Луизы стало глубже, и Ян-Эрик решил, что она уснула. Впрочем, может, она, как и он, притворялась. Нужно устроить раздельные спальни, тогда можно будет хоть спокойно читать по вечерам. Но для этого придется признать проблему, а он ненавидел открытые конфликты. Потому что они могли легко выйти за привычные рамки и затронуть что-нибудь такое, что вначале никому не приходило в голову.

А это слишком рискованно.

Его чувство вины не поддавалось описанию. Он не мог долго выносить собственный дом и бежал отсюда при первой возможности. И тем не менее всегда стремился сюда. С комком в горле и тяжелой совестью он возвращался домой, больше всего на свете мечтая обрести покой и мир. Как боксерская груша, принимал все удары жены, терпел ее едкие комментарии. Много раз он собирался исправиться, стать другим, обещал себе не пить и не изменять. Но вопреки всем добрым намерениям, вскоре его снова охватывало беспокойство, похожее на внутренний зуд. Тогда оставалось одно — уехать и оторваться по полной. Только это и помогало.

Приподнявшись на локте, он отпил воды из бокала, стоявшего на прикроватном столике. Полоска света от уличного фонаря, пробравшись сквозь деревянные жалюзи, легла поперек двуспальной кровати. Он посмотрел на Луизу, которая спала, повернувшись к нему спиной.

Тогда, тринадцать лет назад, он был уверен. Уверен как никогда. После бесконечного числа коротких романов и партнерш на одну ночь он встретил наконец женщину, которую искал. Ту, которая сможет излечить его и избавить от отупляющей пустоты. Он пытался и раньше, но все его предыдущие любовницы не дотягивали до заданной планки. На этот раз все будет иначе. Он устал от жизни, которую вел, и все чаще улавливал жалость в глазах молодых женщин. В тридцать семь лет пора прекратить подростковый бунт, начавшийся шестнадцать лет назад, когда он вернулся из Штатов. Ночи в клубах и ресторанах, наркотики, шальные деньги. Чужие женщины, которые наутро не сохраняют ни капли своей вечерней привлекательности. Луиза станет его броней. Она поможет ему упорядочить жизнь, и он наконец докажет, что способен не только ползать в тени своей знаменитой фамилии. Она отлично укладывалась в формат. Умная, красивая, талантливая поэтесса. На отца это произведет впечатление. А мать в любом случае будет недовольна.

Он осторожно приподнял одеяло и, не спуская глаз со спины Луизы, бесконечно долго выбирался из постели, стараясь не разбудить жену. Она не пошевелилась. Надев халат, он тихо закрыл за собой дверь. Привычными шагами прошел по скрипучему паркету. Дверь Элен была приоткрыта, в комнате горел красный ночник. Сам не понимая зачем, Ян-Эрик остановился и долго смотрел на дочь. Она спала, и никто не мешал ему думать о своей любви к ней. Одеяло у Элен упало, и он заботливо поправил его, прежде чем идти дальше.

За книжными полками в кабинете была припрятана бутылка виски. Оставив дверь открытой для лучшей слышимости, он сделал несколько глотков из горлышка. Бросил взгляд на стопку с почтой в адрес АО «Рагнерфельдт», но открывать ничего не стал. Два письма были похожи на читательские. Отец по-прежнему получал их, два-три в неделю. Ян-Эрик обычно отправлял в ответ фотографию с факсимильной подписью Акселя.

В ванной почистил зубы. Тщательно стер запах алкоголя. Затем намочив немного туалетной бумаги, убрал белые брызги зубной пасты с зеркала. Чтобы избежать очередного скандала.

Он вернулся в спальню и залез в кровать.

Всё так хорошо начиналось. Он не мог ею насытиться. Впервые верил, что нашел женщину, способную, словно магнит, удерживать на себе его взгляд, который раньше то и дело ускользал в сторону от первоначально заданного направления. Влюбился страстно. Она же, окруженная ореолом таинственности, поначалу противилась сближению, и от ее сопротивления он сходил с ума. Страсть затянула его словно омут. Он хотел быть рядом с Луизой, хотел знать, о чем она думает, когда молчит, хотел ощущать ее запах, любить ее, держать крепко и никогда не отпускать. В конце концов она не устояла перед его натиском.

На этот раз враг немного повременил. Раз-другой попытался — и отступил. Ян-Эрик решил, что победа наконец на его стороне. И не заметил, как его медленно, но верно окружили. Она начала требовать слишком многого, занимать слишком много места. Ему все чаще хотелось как-то ее «разбавить». Она звонила в самое неподходящее время. Накрывала интимные ужины при свечах, за которыми с любопытством выспрашивала его секреты и зачем-то делилась своими. Дарила подарки и устраивала сюрпризы, вынуждавшие его к выражениям благодарности.

Путь к спальне, где он мог наконец блеснуть своими способностями, проходя через повседневность, становился все более долгим и извилистым. Яна-Эрика начали мучить подозрения. Он явно видел, как жена все отчаяннее стремится стать незаменимой. И однажды чувствам пришел конец. Тайна превратилась в знание, интерес — в рутину. Бреясь утром в ванной, он видел на сушилке при свете дня ее белье, которое еще недавно было тайной, целый день будоражащей его воображение.

Ее красота, рассортированная по тюбикам и баночкам, теперь хранилась на полочках в ванной. Ее мысли, которые когда-то его увлекали, при ближайшем рассмотрении оказались вполне заурядными.

Женщина подобна ночному городу, на который смотришь издалека. На горизонте волшебными драгоценностями заманчиво сверкают огни, дразнят обещаниями и возможностями. Но вблизи город ничем не отличается от других — те же требующие ремонта дома и мусор на тротуарах. Дружбы Ян-Эрик не искал — дружба не приносила ему облегчения. Ему была нужна страсть и безудержный секс, и оттого, что Луиза обманула его ожидания, он испытывал ярость.

Влюбленность в очередной раз обернулась разочарованием. Так бывает с кокаиновой дозой. На какое-то время наступает подъем, за которым неизбежно следует падение, еще более безысходное.

Он решил закончить их отношения без объяснений. Просто выйти за сигаретами и не возвращаться. Но именно в тот вечер она усадила его на диван и со счастливой улыбкой сообщила, что у них будет ребенок.

Он проснулся раньше, чем прозвонил будильник. Тихо подошел к тумбочке Луизы и выключил сигнал, потом отправился будить дочь. Ему очень хотелось побыть с ней наедине, попросить прощения за то, что пропустил спектакль. Он постоял немного, глядя, как она спит. Такая большая, но еще ребенок.

— Элен.

Она пошевелилась.

— Элен, пора вставать.

Он положил руку ей на голову и неловко похлопал по щеке. Элен открыла глаза и увидела отца.

— Привет!

Дочь явно обрадовалась ему, потянулась в кровати.

Улыбнувшись, Ян-Эрик сказал:

— Я приготовлю завтрак. Что ты обычно ешь?

— Молоко и бутерброд. С сыром.

Он хотел попросить прощения за вчерашнее, но не находил слов. Немного помявшись, он наконец сдался и вышел из комнаты. В очередной раз поразившись тому, как трудно выбрать правильное поведение. Он любил дочь, но при этом она его пугала. Ее явная зависимость от него и потребность в общении стесняли. Вынуждали его занимать оборонительную позицию. Он не мог дать ей того, чего она хотела. У него этого попросту не было. Она постоянно напоминала о его несовершенстве. И если совсем честно, из-за нее у него часто портилось настроение.

Приготовив бутерброд, он вышел в прихожую за утренней газетой. Когда он вернулся, Элен уже сидела за кухонным столом, он сел напротив. Сейчас. Сейчас он попросит прощение.

— Как в школе?

— Хорошо.

Она продолжала жевать.

— Контрольных много?

— Ну, так, не очень.

Она допила молоко и встала, чтобы взять из холодильника добавку. Он понял, что времени не остается. И начал снова.

— Я хотел сказать, что… Может, ты хочешь еще бутерброд, давай я сделаю.

— Нет, спасибо. Где мама?

— Спит.

— Ты не видел мою зеленую заколку?

Залпом допив молоко, она поставила стакан в посудомоечную машину и вышла из кухни, прежде чем он успел что-то сказать. Из спальни донеслись приглушенные голоса Элен и Луизы. Доверительные разговоры, в которых он никогда не участвовал.

Нить, связывающая его с дочерью, была слишком слабой, чтобы состязаться с цепью, которую удалось сплести Луизе.

Но была еще одна причина, тайная, о которой знали только он и его отец. Внешняя.

В семье Рагнерфельдт не разводятся.

До рождения Элен Аксель вообще не верил, что сын способен стать хорошим семьянином. И хотя сейчас отец способен только обжигать Яна-Эрика сердитыми взглядами, в день, когда он умрет и придется делить имущество, его неудовольствие может обрести гораздо более конкретные формы. Отказать в праве наследования Яну-Эрику, конечно, не смогут, но ловкое и прекрасно разбирающееся в юридических тонкостях перо отца позаботилось, чтобы доля Яна-Эрика оказалась мизерной — если на момент оглашения завещания он не будет вести достойную жизнь.

Ян-Эрик сам читал этот документ. В день, когда Элен исполнился год, отец безупречным профессиональным языком закрепил собственную волю. Между строк завещания читалось откровенное презрение, и большая часть средств отписывалась в пользу Луизы и Элен. Пока брак в силе, это не важно, Ян-Эрик может вести дела и отчитываться перед аудитором. Но при разводе все выйдет наружу, и Луиза окажется главным победителем.

— Я сделал это ради Элен, — объяснил ему отец. — Она наша будущая наследница.

Потом они вернулись к столу, и Ян-Эрик напился коллекционным вином. И даже поучаствовал в непринужденной светской беседе, хотя внутри все клокотало от злости. Оттого, что его обошли наследством.

В тот вечер он попытался, преодолев себя, заняться любовью с Луизой, но не смог избавиться от мысли, что трахает собственного надзирателя.

* * *

Алиса Рагнерфельдт просыпалась рано без будильника.

Отнюдь не по собственной воле — она всегда любила ночь, любила занимать пространство, которое освобождали спящие. Но бодрствование и бессонница — это разные вещи. В последнее время ей хотелось лишь одного — выспаться, но снотворное действовало только несколько часов. В час волка ее будил приступ стенокардии. Сердце сжимало, казалось, все ужасы мира давили ей на грудь. Старость, как выясняется, это нечто иное, как затянувшаяся агония. И лицо незнакомой старухи в зеркале.

Ожидания юности, словно по мановению волшебника, обратились в недоумение перед старостью. Все так быстро прошло, и так мало осталось. Цепочка случайностей незаметно завела ее туда, откуда уже не выбраться. Важные решения, насколько она помнила, всегда принимались без нее. Люди, внезапно появившись в ее жизни, вскоре опять уходили — каждый своей дорогой.

Все рассеялось, но ничего не потерялось. Дух еще присутствует, но он похож на законсервированный прошлогодний фрукт…

Впрочем, сегодня ее поднял с кровати не сердечный приступ, а боль в правом бедре. Она ждала этого и, вытягивая ногу, чтобы снять судорогу, зажгла лампу и вытащила из тумбочки пластиковую папку с газетными вырезками. Пролистав, нашла нужную.

«Экспрессен», 15 сентября:

900000 шведов страдают почечными заболеваниями — в большинстве случаев даже не догадываясь об этом. Простой тест поможет определить наличие почечной недостаточности.

Алиса пробежала текст глазами — головная боль по утрам, усталость, первые и наиболее распространенные симптомы, дальше зуд, отеки, тошнота, на более поздних стадиях рвота — и вот оно, вот это место. «Онемение и покалывание в ногах, что, по-видимому, вызвано нарушением солевого баланса». Нужно попросить Яна-Эрика отвезти ее в поликлинику. Надо позвонить и записаться. Она заставит их сделать новый анализ, даже если они не посчитают это необходимым.

Алиса встала и открыла жалюзи — за окном еще было темно. Надев домашние туфли и халат, она вышла в кухню. Оторвала листок на календаре, налила воду в кофеварку. Сегодня одной чашки не хватит, в десять придут Ян-Эрик и некая Марианна Фолькесон, так что лучше сварить кофе прямо сейчас.

Кроме всего прочего, нужно удостовериться, что все будет в порядке, когда на супругу Акселя Рагнерфельдта придут смотреть посторонние.

Герда Персон.

Непонятно, какое они могут иметь отношение к ее похоронам, но Ян-Эрик почему-то настаивал. Она налила в стакан воды и выпила лекарство, отставив фляжку со спиртным в сторону. Обычно она позволяла себе глоток виски от стенокардии, но ей не хотелось, чтобы Ян-Эрик почувствовал запах алкоголя. Теперь он бывает у нее редко — очень занят. В последнее время Алиса общается в основном с Луизой. Подумать только, сыну уже пятьдесят! Ее мальчику. А Аннике было бы сорок пять. Алиса сжала зубы. Непрошеные воспоминания порой обрушивались на нее, хоть и не так часто, как прежде. Тирания старости. Неповоротливое настоящее приводило в движение прошлое.

Волевая, требовательная, с четкими представлениями о жизни, в молодости она знала все наперед. Впечатленная идеями Элин Вагнер [1] и движения за права женщин, она уж точно не намеревалась повторять ошибки других. Современная женщина должна быть сильной, брать на себя ответственность и требовать большего — и от себя, и от мужчины. Вместе мужчина и женщина построят лучший мир.

Так писала Элин, и Алиса соглашалась с каждым ее словом. Третья из пяти детей в семье, она послушно помогала в хозяйстве, из чувства самосохранения стараясь приспособиться к маленькому социуму, в котором порядок был определен заранее и все дороги в будущее проторены. Но в глубине души она нетерпеливо ждала чего-то иного. Она была не такой, как ее братья и сестры. Почему-то ее не устраивала их судьба. Почему-то она никогда не останавливала взгляд на предметах, располагавшихся в пределах видимости, и всегда смотрела за горизонт. Туда, где не слышен шорох гравия под велосипедными шинами и куда не долетают крики с футбольного поля. Где не пахнет свежескошенной травой, а на улицах встречаются сплошь незнакомые лица. Где даже смена времен года не позволяет чувствовать себя в безопасности.

Ее пристанищем стала литература.

Она считала дни до срока, когда можно будет вырваться и убежать в большой город со всеми его возможностями.

Наполнив одну чашку, она перелила оставшийся кофе в термос и посмотрела на свои ноги. Да, отекли немного, особенно онемевшая правая. Надо звонить, как только откроется поликлиника. Она бросила взгляд на кухонные часы. Ян-Эрик появится через три часа. До этого она успеет завить волосы на бигуди, чтобы быть красивой, когда они придут. В той мере, в какой она сейчас может быть красивой. Густые каштановые волосы, правда, остались в прошлом, но почему бы не порадовать себя воспоминаниями?

Тогда, в конце сороковых, Алиса укладывала длинную челку с помощью заколки. Ей уже исполнился двадцать один год, она достигла совершеннолетия, и родители больше не имели права ее удерживать. Однако ее отъезд вызвал в семье настоящую бурю, и Алиса покинула дом, сопровождаемая зловещими пророчествами. Сняв комнату у сердитой дамы в районе Васастан, она начала искать работу, не важно какую. Главное — иметь возможность писать, а трудности ей нипочем, потому что у нее есть цель. Домашние еще поймут, что были к ней несправедливы.

Уже на второй день Алису взяли помощником мастера в парикмахерскую «Сити-палас» на площади Нормальмсторг. Она должна была мыть голову клиентам, варить кофе и следить за чистотой инструментов. Все это делалось под содержательные разговоры посетителей и парикмахеров. Некоторые из них вдохновляли ее сочинять по ночам рассказы или, в крайнем случае, заметки для какой-нибудь газеты.

Новичок в столице, она первым делом разузнала, где обитают единомышленники. Непризнанные гении с такими же, как у нее, розовыми мечтами и пустыми кошельками. Избранные, чье искусство будет отмечено в истории культуры золотыми восклицательными знаками. Молодые женщины и мужчины, проводящие время в кафешках квартала Клара, были творческими собратьями и потенциальными партнерами по сексу. Война закончилась, будущее таило в себе массу возможностей. Встречаясь вечером в «Иве и листе», будущие поэты и писатели тосковали по Парижу, курили «Голуаз» и старались попасться на глаза репортерам из расположенных по соседству крупных газетных редакций.

Рагнерфельдт был одним из многих, поначалу Алиса даже внимания на него не обратила, да и он особого интереса к ней не проявлял.

Она встала и подошла к холодильнику. Убедилась, что в доме есть молоко. Ян-Эрик всегда пьет кофе с молоком. А она любит черный.

Эта привычка издавна помогала ей сохранять бодрость, когда слипались глаза. Днем бесконечные стрижки и прически, ночью — перестук портативной пишущей машинки «Роял», которую она купила за семнадцать крон в комиссионном магазине на улице Хантверкаргатан. Потом сердитая домохозяйка запретила Алисе использовать «дьявольскую машину», и ей пришлось писать от руки. Корзина, полная мятых листов, и рукописи, возвращенные из газет и издательств.

По вечерам в Клараквартерен разбавленные красным вином горести слабели, но крепли снова после получения очередного отказа из издательства.

Из дома не писали, несмотря на то что она время от времени сообщала им, что у нее все хорошо. Лишь однажды пришла весточка от старшей сестры — типографская открытка со стандартными пожеланиями доброго Рождества и веселого Нового года.

Когда становилось совсем невмоготу, Алиса с тоской вспоминала время, когда она пропалывала в поле колючие сорняки и потела, смётывая сено в скирду. Та работа приносила конкретные результаты, а теперь Алиса только и делает, что переливает из пустого в порожнее. Она уже была готова признать, что проиграла, когда все вдруг изменилось.

Письмо в несколько строк явилось подтверждением того, что свое поле она наконец прополола и скирду сметала.

Воспоминание заставило ее улыбнуться. В тот день она появилась в кафе как королева и объявила, что у нее приняли рассказ. Она почти физически ощутила, как приподнялась над остальными и заняла место среди избранных благодаря тому, что именно ее тщательно подобранную комбинацию слов признали наиболее профессиональной. Ее дверь открылась, в то время как остальные все еще колотили в свои кулаками. Улыбки. Несколько искренних, но большинство недоверчивых: как могло случиться, что мир до сих пор не оценил их гениальность, а на ерунду, которую придумала Алиса, вдруг обратил внимание?

Внезапно с противоположной стороны стола ее обжег взгляд синих глаз Акселя. У нее даже дыхание перехватило. Он единственный не улыбался, не пил за нее и не поздравлял. Просто смотрел на нее пристальным взглядом, и было ясно: он хочет ее. Нечего тратить время на эту шушеру — надо сейчас же, сию минуту, уйти с ним. От этой мысли у Алисы закружилась голова. Единственный раз плюнуть на все условности и поддаться влечению. Наконец зажить жизнью, к которой она стремилась.

В тот же вечер они заключили договор.

Искусство превыше всего. Вместе они осуществят свои мечты и подарят миру то, что он давно ждет. И с безудержной страстью они принялись за дело.

Поначалу все шло прекрасно. В реальность происходящего было даже трудно поверить. Да, она часто именно так и думала — все это слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. Казалось, осуществились ее детские мечты. Она писала домой длинные, но уже не такие смиренные, как раньше, письма, рассказывала обо всем, но ответов по-прежнему не получала.

Они перестали ходить в Клараквартерен. Отгородились от мира и посвятили себя творчеству. В издательстве Алисе заплатили небольшую сумму авансом, время от времени кому-нибудь из них в виде дополнения к скудному семейному бюджету удавалось продать свое стихотворение. Через знакомых Акселя они сняли маленький домик из двух комнат и кухни на окраине Стокгольма. У каждого — комната с кроватью и письменным столом. Они вдвоем, это придавало им мужество и защищало от посредственностей. Два заговорщика, которые днем уединяются каждый в своем мире, а вечером с пылкой страстью воссоединяются.

Снова присев за кухонный стол, она посмотрела на свою кофейную чашку. Герда купила ее в семидесятых годах. Может, сказать об этом даме из муниципалитета, чтобы это отметили на похоронах? Все-таки что-то личное. Переехав в эту квартиру после того, как у Акселя случился инсульт, она почти ничего с собой не взяла и понятия не имела, откуда здесь взялись эти чашки. Она была не в состоянии собрать вещи, их паковали Ян-Эрик и Луиза. Да, наверное, это они положили. Довольно некрасивые чашки, если присмотреться.

Алиса потрогала обручальное кольцо. Чуть сдвинув его, посмотрела на след, оставленный на пальце.

Пятьдесят пять лет она не снимает его, и оно все глубже врастает в кожу. В тот день были только они вдвоем и священник, гостей не позвали. Даже родителей Акселя не позвали. Она знала, что он потом жалел об этом, но поскольку ее родители приехать не захотели, то своих он тоже решил не приглашать. Для равновесия.

Как он тогда говорил.

Заключив союз, они отказались от своих фамилий, придумав себе новую — Рагнерфельдт.

Имя, которое понесет в мир их Слово.

Оба напечатали по роману, сначала она, потом он, и их вновь созданная фамилия начала все чаще попадать на страницы культурной хроники. Критики сетовали на их молодость, и тем не менее хвалебные рецензии встречались довольно часто. Они искренне интересовались творчеством друг друга. Следили за причудливым ходом мысли, советовали, когда это было нужно, приободряли. Опубликовав по второму роману, они доказали, на что способны, но им хотелось большего. Книги продавались небольшими тиражами, и издательства выплачивали аванс без особой охоты. К тому же после многочисленных газетных рецензий писать стало труднее. Первой книгой удивить читателя легко, куда труднее соответствовать заданной планке. Между ними началось соревнование. Каждый теперь больше концентрировался на собственной работе и меньше интересовался тем, чем занят другой. Вечерние обсуждения текстов друг друга почти сошли на нет — время слишком дорого, чтобы тратить его на что-нибудь, кроме собственного творчества. Однако некоторые вещи можно успеть сделать даже при дефиците времени. Через год родился Ян-Эрик, и они купили дом в Накке. Контакты со старыми друзьями прервались окончательно, поскольку те с презрением отнеслись к новой буржуазной жизни Рагнерфельдтов.

Началась новая эра.

Вместо вдохновенного сочинительства — бессонные ночи и смутные дни. Ради нового члена семьи им пришлось завести новые порядки, которые нарушали планы издательств. Уважительное отношение к пространству друг друга сменилось необходимостью защищать свою территорию. Казалось, причудливые персонажи романов вторгались в реальность, конкурируя с кричащим ребенком, который требовал постоянного внимания.

Тех часов, когда Ян-Эрик спал, не хватало. Чтобы избежать споров и писать по очереди, они составили график, но и этого времени было мало. И тогда они попытались решить проблему по-другому — на сцене появилась Герда. Чтобы убирать, готовить и выполнять прочие ежедневные обязанности, из-за которых они оказались в ситуации, не оставлявшей для творчества ни малейшего шанса.

Герда Персон.

Алиса снова почувствовала раздражение перед предстоящим разговором. Столько шума из-за этой смерти. У государства и так ни на что не хватает денег, неужели муниципалитету больше нечем заняться. О Герде Алиса знала немного, хотя они почти двадцать пять лет прожили под одной крышей. С рождения Яна-Эрика и до того, как Герде исполнилось шестьдесят семь и ей уже самой потребовалась помощница по хозяйству. Впрочем, она бы ей и раньше не помешала, потому что, честно говоря, Герда никогда не отличалась особым пристрастием к чистоте, но Аксель отказывался менять ее и впускать в дом незнакомого человека.

Он считал, что Алиса преувеличивает. А Алиса не понимала, почему нельзя одного чужого человека поменять на другого. И что Аксель мог знать о хозяйстве — ведь он всегда сидел, запершись в кабинете, — тоже оставалось для нее загадкой. Герда неизменно была рядом, к ее присутствию привыкли и не замечали ее, как не замечают кошку или собаку, но что она была за человек, Алиса так и не узнала. Граница между господами и обслуживающим персоналом была нерушимой, и никто из них не стремился сократить дистанцию. Но Герда находилась слишком близко. И видела, как Алиса постепенно превращалась из творческого союзника и равного по силе партнера в супругу-марионетку, которая должна стоять рядом и радоваться, когда муж получает награды. Герда была свидетелем всего, что происходило в их жизни, и Алиса ненавидела ее за то, что ей все известно.

Мало-помалу их жизнь превратилась в вечное соперничество. Но тут Алиса забеременела Анникой, с рождением которой борьба закончилась. Внутренний разлад лишил Алису способности писать и навсегда отодвинул ее в тень Акселя. Она пыталась преодолеть собственные инстинкты. Не могла понять, откуда они взялись — изнутри или извне. Аксель продолжал осуществлять свои мечты, а со своими ей пришлось распроститься.

Дети и все с ними связанное поставили под угрозу осуществление ее планов. Детский крик прогонял вдохновение. Дети плакали — она утирала слезы. Потребность детей в ее присутствии и любви сковывала ее по рукам и ногам.

Алиса Рагнерфельдт вздохнула, взгляд ее был устремлен в прошлое. И только тиканье кухонных часов напоминало о настоящем.

То, что тогда чуть не задушило ее и своей обыденностью едва не довело до депрессии, в действительности было одним мгновением. Но сейчас, спустя сорок пять лет, она была готова на все, лишь бы снова пережить это мгновение.

И получить шанс все исправить.

* * *

Когда Луиза вошла в кухню, Ян-Эрик все еще сидел на своем месте с газетой. Элен ушла, Луиза попрощалась с ней в прихожей. Потом что-то долго делала в ванной, вышла накрашенная и с полотенцем на голове. Ян-Эрик смотрел, как она, словно не замечая его, идет к морозильнику, вынимает два кусочка хлеба из пакета и кладет их в микроволновку. Четкие движения сопровождаются негромкими звуками — хлопанье дверцы, шелест упаковки.

— Заколку нашли?

Она пробурчала что-то похожее на «да» и подошла к холодильнику. Открыла дверцу, снова закрыла, обнаружив сыр на кухонной столешнице.

Он перелистнул страницу, не читая.

— Кофе готов. В кофеварке.

Глупость сморозил. Где же еще ему быть? Луиза, однако, ничего не ответила. Вытащила из шкафа чашку, налила кофе, дождалась сигнала микроволновки, забрала из нее хлеб и положила сверху сыр без масла. Села за стол, притянув к себе часть газеты с культурной хроникой и откусила бутерброд.

Это похоже на тонкий лед. Хрупкая поверхность над темной водой — идти нужно, с осторожностью пробуя каждый шаг.

Два человека настолько близки, что завтракают вместе в халатах. Но расстояние между ними так велико, что преодоление его может стать опасным для жизни. Говорить нечего и не о чем. Даже если очень захочется. Он мог выстроить разговор с кем угодно, но только не с женщиной, которая сейчас сидит напротив него, одетая в домашний халат.

Находиться рядом почти невозможно. До следующей поездки оставалось двадцать четыре часа.

Она перевернула газетную страницу. Сделала глоток кофе. Собрала ладонью крошки от съеденного бутерброда в маленькую горку.

Молчание парализовывало. Стук сердца казался оглушительным. Нужно обязательно что-нибудь сказать, чтобы разрядить обстановку. Но говорить нечего. Абсолютно.

Когда молчание стало совсем невыносимым, он собрался встать и уйти, но тут его взгляд случайно упал на горку крошек, которая только что была сухой и высокой и вдруг превратилась в пологую и мокрую. Он растерянно застыл на месте, не сводя глаз со стола. В следующее мгновение его опасения подтвердились — две новые слезы упали рядом с хлебными крошками.

Все, что недавно казалось ему невыносимым, оказалось ерундой по сравнению с ситуацией, в которой он оказался сейчас.

Луиза плакала. Его холодная жена, которая никогда не демонстрировала никаких чувств, кроме разной степени раздражения, сидела напротив и плакала так, что слезы градом текли по ее лицу.

Но еще больший страх вызывало то, что она ждала утешения от него. От него, который даже не представлял, что в подобных случаях делать, и ничего об этом не знал. Кроме, пожалуй, того, что ее слезы растопили тонкий лед, который еще минуту назад казался опасным, но все-таки защищал от того, что скрывалось под ним и было еще страшнее. От того, что обязательно всплывет на поверхность, если он признается, что заметил ее слезы.

Мгновение он решал, как поступить. С ее склоненного лица падали на стол слезы; еще чуть-чуть, и ему уже не удастся уйти, сделав вид, будто он ничего не заметил. Но принять решение он так и не успел. Не глядя на него, она протянула руку за кофе и в следующую секунду опрокинула чашку на стол.

Ее оплошность лишила его возможности спастись.

— Черт!

Слезы, с которыми она пыталась справиться, прорвались наружу. Он, не успев придумать ничего лучше, рассмеялся:

— Ерунда, подумаешь, кофе!

Она спрятала лицо в ладонях и заплакала навзрыд. Он сидел, глядя в одну точку, и ждал. Никогда раньше он не видел, как она плачет. Он понятия не имел, что это может значить и как ему следует себя вести. Минуты шли. Она плакала, а он в растерянности пытался справиться с ситуацией. Конечно, нужно встать, подойти к жене, обнять. Попытаться унять ее боль. Но он не мог. Не мог пошевелиться. Обвившись вокруг стола, невидимая веревка связала его по рукам и ногам.

— Так больше нельзя.

У него перехватило дыхание. Он спешно перебирал в уме прежний опыт, пытаясь определить, как действовать дальше. Больше всего ему бы хотелось встать и уйти, притворившись, что он ничего не слышал. Прочь от слез и ненужных разговоров.

— Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.

В следующее мгновение их взгляды встретились, и он быстро отвел глаза, испугавшись нежданного контакта.

— Не понимаешь? Чего ты не понимаешь?

Луиза быстро вытерла щеки, провела рукой под носом. Она словно бросила ручную гранату, знала, что время пошло. И все же колебалась. Хотела сказать больше, но не решалась.

— Я так больше не могу.

Он сглотнул. Пролитый кофе впитался в газету, страницы окрасились в коричневый цвет. Он хотел принести тряпку, но боялся пошевелиться.

— Мы ничего не делаем вместе, мы даже не разговариваем. Как будто мы с Эллен живем тут одни. Тебя никогда нет дома. А когда ты здесь, то… Мы…

Она замолчала. Опустила взгляд и закрыла лицо руками. Потом встала, оторвала от рулона бумажное полотенце, высморкалась и вытерла под глазами. Она всегда внимательно относилась к собственной внешности, вот и сейчас, расстроенная, в слезах, не забывает думать, как выглядит со стороны.

К ее злости он привык. Внезапные приступы гнева оправдывали его отстраненность и заставляли надевать броню. Но сейчас ей удалось пробить броню. Она прекратила сражение и признала себя слабой, нуждающейся в утешении и понимании. Он предпочел бы, чтобы она была злой.

Луиза вернулась к столу. Слезы иссякли, но лицо слегка припухло. На щеках остались белые следы, тушь под глазами размазалась.

— Мы даже не прикасаемся друг к другу.

Она произнесла это, словно стесняясь, и Ян-Эрик заметил, что она покраснела, даже на шее проступили красные пятна. Луиза опустила глаза, ее ноготь с безупречным маникюром коснулся проклятых крошек. И дернуло же его обратить на них внимание. Сердце громко стучало.

Все, что он годами умудрялся замалчивать, обрело форму и превратилось в огонь, пылающий на столе между ними. В отчаянии он пытался что-нибудь сказать. И не мог придумать ничего, что помогло бы ему выкрутиться из сложившейся ситуации. В растерянности Ян-Эрик поднял руку и посмотрел на часы, и Луиза уловила этот жест, хотя сидела, опустив глаза в стол.

— Ты спешишь?

— Нет, совсем нет.

Поднимая свою чашку, он заметил, что у него дрожат руки.

Сидящая напротив него Луиза сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами.

— Ради Элен я готова бороться, но у меня нет сил делать это одной.

Прошло несколько секунд. Его тошнило от происходящего.

— У меня есть предложение.

Ему стало страшно. Неужели ему придется идти в спальню и заниматься с ней сексом?

— Я хочу, чтобы ты начал ходить на психотерапию.

— Что?

Поворот оказался таким неожиданным, что он даже позабыл о своем страхе.

— Психотерапию? Мне? Зачем?

Она не ответила. Просто пристально смотрела на него какое-то время, потом снова вернулась к своим крошкам.

— Я полгода ходила, и мне помогло. Тебе, наверное, тоже будет полезно.

Тут он действительно удивился:

— Ты ходила на психотерапию?

— Да.

— Почему ты не рассказывала об этом?

— Я не думала, что тебе это интересно. В нашей семье ведь ничего друг другу не рассказывают. Редко собираются вместе. А на телефон ты вообще не отвечаешь.

Сердитые нотки быстро переместили их на привычную территорию, где у него уже были свои укрытия. К чему эти вечные упреки? Он работает как проклятый, чтобы содержать семью, а она все равно недовольна. Просторная пятикомнатная квартира в дорогом районе Эстермальм, которую им продали существенно дешевле, только потому, что они носят фамилию Рагнерфельдт. Похоже, она забыла разницу между обязанностью и привилегией. Он зарабатывает на хлеб популяризацией искусства, распространяет знания и учреждает проекты, от которых мир становится лучше. Он приносит пользу. И миру, и своей семье. Именно благодаря ему потрясающая проза Акселя Рагнерфельдта сегодня ассоциируется с гуманитарными миссиями. Все, о чем писал отец, в руках сына превратилось в конкретные дела, ведь именно он стал инициатором многих проектов. Он многого добился, с ним считаются, к нему относятся с уважением. Он доказал это. И несмотря на это, дома его ждут лишь обвинения и ее кислая мина.

— Как вариант, мы можем пойти вместе на семейный курс психотерапии. Если тебя это больше устроит.

Нет, его это не устроит. Ни в коем случае. Ему не нужна никакая психотерапия, он не собирается заглядывать в собственную душу и копаться в детском горшке.

— А если я не захочу?

Кажется, она догадалась, что он рассержен, но скрывает это. От его новой интонации она вздрогнула, но продолжала говорить сдержанно и спокойно.

— В таком случае я не знаю… Тогда это значит, что ты не хочешь даже попытаться… И я действительно не знаю…

Его связали. По рукам и ногам. Его охватил откровенный гнев, он сердился на нее за то, что она сидит здесь и предъявляет ему ультиматум, даже не понимая, каким оружием владеет. У него нет выбора, хоть она и пытается сделать вид, что выбор есть. Злость прогнала угрызения совести. Он встал из-за стола. Задвинул стул со всем самообладанием, на которое только был способен.

— Хорошо, я подумаю насчет терапии. Хоть это и не значит, что я этого хочу или что мне это нужно.

Она потянулась за сумкой, висевшей на спинке одного из стульев. Вынула из бумажника визитку.

— Мне дал это мой терапевт. Мы не можем ходить к одному и тому же, но этого она рекомендовала как специалиста по…

Луиза замолчала и отвела глаза.

— Как какого специалиста?

Бросив на него робкий взгляд, она положила визитку на стол.

— Как специалиста по тем проблемам, которые есть у тебя. Или, вернее, у нас.

Застыв на месте, он уставился на визитную карточку. Медленно протянул руку, взял карточку и прочел:

«Роберт Расмуссон. Дипломированный психотерапевт и сексолог». Внизу маленькими буквами: «семейные отношения, разводы, консультирование по интимным вопросам, проблемы эрекции».

Он сжал зубы.

Не говоря ни слова, вышел из кухни и направился в ванную. Тщательно запер дверь. К сильному гневу примешивалось другое, незнакомое чувство. Желание вернуться к Луизе и выкрикнуть ей в глаза всю правду было таким сильным, что ему пришлось освежить лицо холодной водой. У меня, черт возьми, нет проблем с эрекцией! Проблема в тебе! Я могу с кем угодно, только не с тобой!

Он посмотрел на себя в зеркало и еще раз умыл лицо. Ишь ты, визитка в бумажнике! Как предусмотрительно! И именно в тот день, когда она вдруг случайно не смогла сдержать слез! Да она просто в очередной раз его обманула! Воспользовалась извечным женским трюком и заставила себя выслушать.

Ян-Эрик еще раз прочитал текст на визитке, оставив на ней темные следы своих мокрых пальцев. Подавил порыв спустить карточку в унитаз. Все пошло к черту. Но ничего не поделаешь. Он подумает и постарается с этим разобраться.

Через двадцать пять минут он должен быть у мамы.

Пребывая в ужасном настроении, Ян-Эрик решил не подниматься на лифте, а пройти пешком два лестничных марша до квартиры Алисы Рагнерфельдт.

Марианна Фолькесон приедет только через полчаса. Ян-Эрик специально пришел заранее, чтобы, прежде чем пускать в дом постороннего, убедиться, что мать достаточно трезва. Он дважды коротко нажал звонок и уже начал искать ключи, но тут дверь открылась.

Хороший знак. Мать была одета, причесана и выглядела трезвой.

— Здравствуй, мама.

Ян-Эрик прошел в прихожую и снял пальто. Вроде бы все в порядке. Он протянул матери пакет с купленными по дороге булочками.

— Заходи, я покажу тебе кое-что.

Так и не взяв булочки, она скрылась в кухне. Он снял обувь и последовал за ней.

Алиса уже сидела на одном из стульев.

— Смотри.

Она подняла брючину до колена и с вызовом взглянула на сына. Он смотрел на ее ноги и стопы.

— Видишь?

— Что?

— Ты что, не видишь?

Он наклонился и посмотрел внимательнее:

— Что я должен увидеть?

— Опухла. Правая икра. Ты что, не видишь?

Она показала пальцем.

Уставившись на линолеум, он пытался сделать так, чтобы она не заметила, как сильно ему все это надоело. Мать опустила брючину и взяла со стола газетную вырезку. С победоносным видом протянула ее ему. Выпрямившись, он быстро пробежал глазами текст.

— Но ты же проверяла почки, и у тебя ничего не нашли.

— Это было четыре месяца назад. А сейчас я чувствую: что-то не в порядке. Все в точности так, как сказано в газете. Смотри сам. По утрам головная боль, усталость, зуд, отекающие ноги. Я знаю, что у меня что-то не в порядке.

Повернувшись к ней спиной, он положил булочки на кухонную столешницу.

— Я записалась на прием в клинику.

Не поворачиваясь, он закрыл глаза. Он знал, что означает визит в клинику. Героические попытки персонала скрыть раздражение от визита Алисы Рагнерфельдт с ее вечными требованиями провести новые анализы, ее капризы, отнимающие драгоценное время у действительно больных людей.

— Кофе поставить?

— В термосе есть. Меня записали на одиннадцатое, на восемь пятьдесят. Сможешь меня отвезти?

Он вынул из шкафа три чашки и столько же блюдец.

— Я посмотрю в ежедневнике.

Он уже собрался сказать, что в крайнем случае можно попросить Луизу, и тут же вспомнил утренний разговор. От одной мысли о жене у него резко застучало сердце.

— Если что, попросим Луизу. Но мне бы хотелось, чтобы меня отвез ты.

Он не ответил. Открыл пакет и вынул булочки.

— У тебя не найдется блюда?

Марианна Фолькесон позвонила в домофон точно в условленное время. До этого они успели обсудить кислый запах из-под ванны. Мать утверждала, что он появляется каждый раз, когда она сливает воду, и рассказала, что хотела прочистить сток, но не смогла — из-за больной ноги. Ян-Эрик в очередной раз попробовал убедить Алису пригласить помощницу по дому, но она, как обычно, отказалась. Она не хотела, чтобы кто-нибудь посторонний шастал по ее владениям. К тому же у нее есть Ян-Эрик и Луиза. Они ведь живут так близко друг от друга.

Алиса сидела на диване в гостиной, когда пришла Марианна Фолькесон. По виду она была ровесницей Яна-Эрика, может быть, чуть-чуть старше. Не сказать, чтобы совсем непригодна, просто немного старовата, на его вкус. И кроме того, он никогда не охотился в угодьях, где обитают члены его семьи.

Алиса ответила на рукопожатие, не вставая с кресла. Вид у нее был выжидающий. Ян-Эрик предложил Марианне присесть в одно из кресел и налил ей кофе. Когда он подносил термос матери, та, отказываясь, накрыла свою чашку рукой. Он с трудом уговорил Алису принять посетительницу. Мать полагала, что у них нет причин углубляться в подробности кончины Герды Персон. Ян-Эрик был не столь категоричен. Когда Марианна попросила о встрече, он, разумеется, согласился, но с тех пор никак не мог отделаться от неприятного осадка. Герда принадлежала прошлому, ворошить которое ему не хотелось. Покинутый дом, пустой, но требующий расходов и постоянного присмотра. Аксель еще жив, и решение о судьбе дома откладывалось на неопределенное время. Продать, превратить в музей или переселиться туда самим. Вариантов множество. Прекрасный дом, тысяча девятьсот шестого года постройки, девять комнат, две кухни — внизу и на втором этаже. Участок в три тысячи квадратных метров, рядом пляж.

Вернувшись из Штатов, Ян-Эрик увидел, что родители разъехались по разным этажам. Он решил, что это из-за смерти Анники, но ни об этом, ни о многом другом спрашивать не стал. После автокатастрофы комнату сестры переделали в кухню для Алисы. Родители успешно избегали встреч друг с другом. Дружной семейной парой они выглядели только на официальных мероприятиях и редких семейных ужинах с Яном-Эриком и Луизой. Но они не разводились. В семье Рагнерфельдт это не принято.

Когда Ян-Эрик был маленьким, Герда Персон была единственным человеком, с которым ему было спокойно и уютно. Она мало говорила, но ее молчание служило своего рода убежищем. Это было надежное молчание, которое никогда не разражалось грозой.

Марианна сделала маленький глоток кофе.

— Для начала я хочу сказать, что, разумеется, прочитала все книги Акселя Рагнерфельдта, они действительно потрясающие. Пожалуйста, передайте ему привет и поблагодарите за возможность получить удовольствие от чтения.

— Мы обязательно передадим. Он будет в восторге.

Ян-Эрик выразительно посмотрел на мать и громко откашлялся, заметив красные пятна на щеках Марианны Фолькесон.

— Папа перенес обширный инсульт, и мы не уверены, понимает ли он то, что ему говорят. Мама имела в виду именно это.

— Вот как, мне жаль, очень жаль. Я ничего не знала.

Ян-Эрик надеялся, что взгляд, который он послал матери, заставит ее молчать.

Марианна вытащила из сумки блокнот и ручку.

— Я пришла к вам, поскольку занимаюсь в муниципалитете выморочным имуществом и должна прежде всего попытаться разыскать возможных наследников, а если это не удастся, то организовать похороны, которые пока отложены. Вы не знаете, были ли у Герды Персон родственники?

Ян-Эрик переадресовал вопрос матери, сам он ничего об этом не знал.

— Ну, о Герде Персон мне известно немного. Мы прервали контакты в начале восьмидесятых. Мне кажется, для ответов на эти вопросы должны найтись другие люди.

— Да, я понимаю. Но, к сожалению, близких людей удается найти не всегда. И тогда нужно максимально использовать то, что есть у тебя в распоряжении.

Марианна Фолькесон оказалась настырной. Яну-Эрику все меньше хотелось продолжать разговор. Алиса поглаживала бордовый бархат дивана. Этот гарнитур органично смотрелся на втором этаже их дома. А здесь, сколько его ни переставляй, он казался чужеродным. Словно скучал по старому дому и отказывался приспосабливаться.

— По-моему, она была родом с Эланда или, может быть, из Кальмара. У нее, насколько я помню, была сестра, которая умерла где-то в конце пятидесятых. По-крайней мере, ты тогда был еще маленький.

Ян-Эрик кивнул.

— Я помню, что ее не было неделю, потому что она уехала на похороны. Сестра, если я ничего не путаю, была тоже незамужней.

— О других братьях или сестрах вам ничего не известно?

Кончик ручки Марианны Фолькесон застыл над страницей блокнота в черной обложке.

— Нет, по крайней мере, она об этом не рассказывала.

— Детей тоже не было?

— Нет.

Марианна переменила позу и пролистала несколько страниц в блокноте.

— У меня есть ответ на объявление в газете. Некий Торгни Веннберг сообщил, что намерен прийти на похороны.

— Торгни Веннберг?

В голосе матери звучало недоверие.

— Да. Вы его знаете?

Алиса фыркнула.

— Постольку-поскольку. Отвратительный мужичонка, постоянно лип к Акселю, чтобы погреться в лучах его славы. Он когда-то опубликовал пару романов, которые никто не читал, и вечно отирался рядом с более успешными авторами. Но я понятия не имею, какое он может иметь отношение к Герде, я даже не предполагала, что они были знакомы. Конечно, они встречались в нашем доме, когда он приходил, но с тех пор прошло больше тридцати лет.

Ян-Эрик помнил Торгни Веннберга. Рыжая борода и громогласный смех этого человека казались Яну-Эрику ненатуральными. Они запирались с отцом в кабинете, и оттуда периодически доносились взрывы этого хохота. А время от времени слышался даже отцовский смех — что было странно, потому что отец редко пребывал в веселом расположении духа. И чем дольше они там сидели, тем чаще смеялись.

— По крайней мере, он хочет прийти на похороны.

Алиса снова фыркнула.

— Он, вероятно, думает, что там будет Аксель и он сможет снова к нему приставать.

— Мама!

Это было сказано мягко, но с заметным нажимом. Раньше он волновался, только если она была нетрезва. Теперь же он никогда не знал, чего от нее ждать. Поведение, которое раньше она позволяла себе только в семье, сейчас все чаще видели посторонние.

Он хотел взять на похороны Акселя. Погрузить в коляску и отвезти, сколько бы тот ни двигал мизинцем — теперь это был его единственный способ выражать свое несогласие. Но обсуждать это с матерью в присутствии сотрудника выморочного отдела он не собирался.

— Если вам нужна какая-либо помощь в связи с похоронами, мы, разумеется, готовы помочь.

Ян-Эрик дружески улыбнулся Марианне.

— Буду признательна, если вы посоветуете какую-нибудь музыку, которую она любила. Или что-то другое, что сможет сделать церемонию менее формальной. Может быть, вы, к примеру, знаете, какие она любила цветы?

— Розы.

Алиса бросила на него удивленный взгляд. Он опередил ее с ответом. Произнес первое, что пришло в голову. И внезапно вспомнил ссору, разыгравшуюся как-то вечером лет сорок назад.

Мать стоит на газоне, как всегда в халате. Герда молчит, ее голова опущена. Крик стоит такой, что Ян-Эрик боится, как бы не услышали соседи. Мать злится, что Герда не выполола одуванчики.

— Розы? — протянула Алиса, явно удивившись. — Откуда ты знаешь?

— Она сама как-то сказала.

Мать ничего не ответила, но по ее лицу явно было видно, что ничего глупее она в своей жизни не слышала. Яну-Эрику еще сильнее захотелось поскорее закончить беседу. Что-то подсказывало ему, что мать выпила прямо перед его приходом и алкоголь понемногу начинал действовать.

Записав что-то в блокнот, Марианна пролистала еще несколько страниц. Не подозревая о том, что творилось в душах ее собеседников, она без спешки задала следующий вопрос:

— Вы не знаете такого Кристофера Сандеблума?

Алиса глубоко вздохнула и собралась встать.

— Впервые слышу.

Она направилась в сторону кухни, Ян-Эрик проследил за ней взглядом.

— Нет, не думаю. А что?

Он догадывался, что нужно матери, и ему очень хотелось побыстрее выпроводить непрошеную гостью из квартиры.

Марианна взяла чашку, и отпила немного кофе.

— В завещании он указан как наследник.

Ян-Эрик бросил взгляд на дверь, за которой скрылась Алиса.

— Вряд ли он на этом озолотится.

Ян-Эрик рассмеялся, чтобы сгладить этот донесшийся из кухни комментарий. Интересно, Марианна тоже расслышала звук отвинчивающейся металлической крышки?

— Она подробно указала, что сначала следует заплатить по счетам, а то, что останется, плюс средства, вырученные от возможной продажи ее имущества, завещала ему. Я подумала, может быть, вы знаете, кто это.

— Понятия не имею. Сколько ему примерно лет?

Марианна проверила в блокноте.

— Семьдесят второго года рождения.

В проеме двери показалась Алиса, она стояла, сложив руки на груди.

— В таком случае вам лучше связаться с ним, раз она ему так доверяла.

— Я пыталась, оставила сообщение на его автоответчике, но он пока мне не перезвонил.

Ян-Эрик поднял руку и посмотрел на часы:

— Если к нам больше вопросов нет, то мне, к сожалению, нужно уехать.

Марианна Фолькесон пробежала глазами еще одну страницу своего блокнота.

— Да, пожалуй, пока все. Насчет музыки подумайте, пожалуйста, что может подойти. И еще фотография. Нет ли у вас фото Герды? Обычно я увеличиваю фотографию, обрамляю и ставлю на гроб. У нее в квартире мы нашли одну, но она недостаточно четкая. Может быть, у вас есть другие?

Ян-Эрик встал.

— Конечно, я поищу.

Они пожали друг другу руки, Марианна Фолькесон поблагодарила его за встречу.

Алиса попрощалась с Марианной в дверях комнаты, после чего вернулась в гостиную и села в кресло. Ян-Эрик вышел в прихожую.

— До связи в ближайшее время. Я попробую найти фото.

— Спасибо, звоните, если что-нибудь вспомните.

Ян-Эрик заверил, что непременно позвонит, и она наконец ушла. Он немного постоял в прихожей, мечтательно глядя на свои туфли. Взять бы и уйти куда-нибудь. Далеко-далеко. Но день еще не окончен. Оставался еще один приятный визит. Важно, чтобы реабилитация больного происходила в тесном сотрудничестве с семьей, — так говорил доктор. И сегодня подошел срок очередной встречи. Дни визитов — редкие жемчужины в его календаре. Семья — это он один. Мать не особенно интересовалась реабилитацией, хотя время от времени, приличия ради, приходила вместе с ним к отцу.

Тут из гостиной раздался голос Алисы:

— Солнышко, посиди немного со своей старой мамой, удели мне немного времени. Так приятно поговорить с тобой. Мне ведь ужасно одиноко!

Он закрыл глаза.

Завтра он уедет.

Он уже считал часы до отъезда.

* * *

Кристофер встал из-за стола и подошел к окну. Дождь лил стеной, застилая видимость, скрывая от глаз Катаринское кладбище. Он прижался лбом к холодному стеклу и закрыл глаза. Стоял неподвижно, пока не подобрал нужные слова, после чего поспешил к компьютеру, не садясь, записал их, потом сел, глубоко вздохнул и начал читать с экрана:

Второй акт

Мать и отец сидят за столом в кухне, накрыт завтрак. Вокруг стола четыре стула. На матери красные лакированные туфли на высоких каблуках, очень короткая юбка и маленький блестящий топ. На отце костюм в тонкую белую полоску. Стены кухни черные, кругом висят телевизоры, показывающие разные программы. Новости, реклама, эротика, экшн, музыкальное видео.

Мать вяжет. Отец читает с компьютерного монитора.

Минуту сидят молча.

Отец. Что ты делаешь?

Мать. Вяжу.

Снова минутное молчание.

Отец. Что ты вяжешь?

Мать. Варежки.

Отец. Зачем ты вяжешь варежки?

Мать. Я отнесу их в фонд спасения Африки.

Отец. Зачем африканцам варежки?

Мать. Затем, что им холодно.

Сын 13 лет, появляется на сцене. Одет в оранжевый комбинезон Гуантанамо, на глазах черная повязка, лодыжки перевязаны широкой резиновой лентой так, что он может делать только маленькие шаги. От лодыжек к ладоням идет цепь, заканчивающаяся наручниками.

Сын. Можешь застегнуть?

Мать застегивает наручники.

Мать. Тебе обязательно нужно было сегодня так одеваться?

Сын. Мам, ну хватит!

Мать. На улице мороз. Я не хочу, чтобы ты простудился.

Отец. Только не испачкай одежду, в субботу мы идем на свадьбу к Свенссонам.

Мать. Знаешь, сколько это стоило? Четыре тысячи крон.

Сын. Я сам платил. Из тех денег, что мне подарили на Рождество.

Мать. Ты что-нибудь видишь?

Сын. Глянь, тут же дырки! (С трудом поднимает скованные цепями руки и показывает на дырки для глаз.) К тому же это натуральный материал. Экологически проверено!

Мать намазывает бутерброд и кормит сына. Помогает ему пить из стакана. Внезапно поворачивается к публике.

Мать. Кто-нибудь может мне помочь?

Потом, как ни в чем не бывало, возвращается к своему вязанию.

Отец. Наши акции Африканской рыболовной компании поднялись.

Сын. Я ухожу.

Мать. У тебя ведь сегодня занятия позже начинаются.

Сын. Иначе не успею. (Показывает на резиновые ленты на ногах.)

Отец. Берегись автомобилей и педофилов.

Сын крошечными шажками торопливо исчезает со сцены.

Мать. Какие акции?

Отец. Гениальный бизнес! Пятьсот тон филе нильского окуня ежедневно экспортируется в Европу. Цена транспортировки низкая — за счет использования дешевых русских пилотов и старых грузовых самолетов. Потроха и рыбьи головы остаются местному населению, так что те, кто утверждает, что искусственное разведение нильского окуня привело к гибели остальных видов рыбы в озере Виктория, — пусть заткнутся. Никто не смеет утверждать, что Африканская рыболовная компания нарушает законы. Кроме того, подросткам предоставляется возможность подогревать в ящиках из-под рыбы клей и нюхать его, чтобы лучше спалось под открытым небом. Ведь у большинства из них родители умерли от СПИДа. Таким образом, для всех задействованных лиц ситуация является сверхблагоприятной. И мы благодарим судьбу за то, что были в числе первых покупателей акций.

Некоторое время сидят молча. Внезапно отец поворачивается к публике.

Отец. Кто-нибудь может мне помочь?

Кристофер откинулся назад и сцепил руки на затылке.

Он не вполне доволен. Что-то в тексте не стыкуется, а до истечения срока остается всего четыре недели. Он перевел взгляд с монитора на выключенный мобильный телефон. Взял его, взвесил в руке. Связь с миром прервана неделю назад, а количество страниц продолжает оставаться угрожающе маленьким. Работа не идет. Нет драйва.

Хочется столько всего сказать, но слова сидят, как приклеенные, в пространстве, куда он не может добраться. Обычно изоляция от мира ему помогала. Отключая телефоны и не заглядывая в почту, он получал свободу. Чувство независимости. Право беспрепятственно изливать желчь на социальную конструкцию, быть частью которой он сознательно отказался. Но сейчас это не срабатывало. Он чувствовал себя одиноким и отвергнутым. Выпавшим из жизни. Это состояние было совсем не похоже на то, когда он сам выбирал позицию наблюдателя, со стороны взирающего на то, в чем он не участвует и имеет право осуждать с высоты трех лет моральной безукоризненности.

Сейчас он отрезан от всего — и одинок. Может, это как-то связано теми деньгами? Ежемесячно он получал по почте переводы анонимного отправителя, но в этом месяце ничего не пришло. Эти деньги были для него гарантией того, что когда-нибудь он все узнает. Получит приемлемое объяснение и сможет простить. Он закрыл ноутбук и вышел в кухню. Открыл холодильник. Количество полуфабрикатов на полках заметно сократилось, надо бы сходить в магазин. Может, позвонить Есперу? Перекусить с ним на Сконегатан и поговорить немного. Рискуя заболеть цингой, Еспер корпел над своим романом, как он над пьесой. Прошел год с тех пор, как небольшой театр в Кунгсхольмене поставил его первую вещь. Критики назвали ее провокационной. А кто-то сказал: «Сильная». Он принял это за высокую оценку, к тому же на большинстве представлений были аншлаги. Сидя в темноте зрительного зала, он шевелил губами, повторяя слова, произносившиеся на сцене. Он делал это неслышно, но его внутренний голос ликовал. А когда раздавались аплодисменты, в голове его всегда мелькала мысль:

«Если бы меня могли видеть родители».

Теперь театр хочет новую пьесу, и он пообещал предоставить текст через четыре недели. Нужно показать себя с неожиданной стороны, но сохранить свой стиль. Ударить, но закамуфлировать удар, так чтобы его сила обнаружилась не сразу и чтобы лишь спустя какое-то время критики с удивлением обнаружили его последствия. Когда на людей нападают открыто, они защищаются. Это сидит в генах. Однако злость и обида на то, как устроен мир, были настолько сильны, что он с трудом сдерживал себя.

Взяв беспроводной домашний телефон, он набрал номер Еспера. Включить мобильный он пока не решался, потому что тогда колдовство исчезнет наверняка, а ему сегодня обязательно нужно сделать еще хотя бы несколько страниц.

— Это я. Как дела?

— Я в «Нео». Может, заглянешь?

Он колебался недолго.

— Хорошо, буду минут через десять.

Он вышел в прихожую, надел кроссовки, взял спортивную сумку. Зонтик оставил, заметив, что дождь за окном прекратился. Закрыл английский замок и решил спуститься пешком — размяться после недели неподвижности. Спускаясь, держался рукой за перила. И думал, что до него по этим перилам скользило множество рук. Он лишь часть целого. Уже три года именно эта мысль руководила каждым его шагом. Все связано, у каждого своя ответственность, и он понимает, что должен нести свою.

Новая жизнь началась три года назад, когда он, тридцатидвухлетний бармен, стоя за барной стойкой в Оре [2], почувствовал, что задыхается. Находится на краю гибели. Оглядевшись по сторонам, он понял, что совокупный коэффициент интеллекта в помещении соответствует обезьяннику в Кольморденском зоопарке. С той убийственной разницей, что обитатели зоопарка ведут себя достойнее. Все происходящее виделось ему словно сквозь мутную линзу, он внезапно почувствовал себя пришельцем из космоса, которому нужно узнать, как живут заселившие планету Гею разумные люди. Но понимание не наступало. Действия землян были лишены высшего смысла. Пустые разговоры ни к чему не вели, если не считать пьяного секса в гостиничном номере или дома.

По другую сторону барной стойки веселилась компания девушек, сообщивших накануне, что они вместе учатся в школе медсестер и приехали сюда на каникулы. Ярко-розовые футболки с текстом I’M HERE FOR THE GANGBANG[3]. Беседы, которыми девушки пытаются развлекать трех мускулистых самцов, с трудом держащихся на ногах.

Люди напиваются, отчаянно пытаясь заполнить душевную пустоту. Но процветает эта дикость во многом благодаря ему и его собратьям по профессии. Одетые в спонсорскую одежду с логотипами алкогольных марок, они наливают пиво, водку и разноцветные коктейли каждому, даже тем, кто и так уже настолько пьян, что едва доносит стакан до рта. Причем приходят эти люди сюда по доброй воле.

Развлечься.

Но и он ничем не отличается от них.

Он остановился у пешеходного перехода и нажал на кнопку светофора. На противоположной стороне у дверей ресторана стоял грузовик с рекламой пива на бортах. Два работника затаскивали внутрь ящики с металлическими банками.

В ближайшие дни их содержимое заполнит собой мозги энного числа людей, занятых поисками душевного покоя.

Тринадцать лет он жил такой жизнью. Остров Висбю летом, Оре зимой. After beach и After ski [4] — обескураживающе похожие состояния. На отдыхе можно позволить себе все — пещерного человека выпускают на волю подышать.

По окончании рабочего времени он вел себя соответственно обстоятельствам.

Сезонная работа предполагает образ жизни, далекий от жалкого существования среднестатистического шведа, обремененного правилами и обязанностями. Вечеринки после закрытия заведения и до утра. Несколько часов сна, чтобы собраться с силами и отработать вечер до следующего праздника. Жизнь, состоящая из крайностей, а сам он — летящий по ветру мотылек. Все проходит быстро, быстро, быстро, все подчиняется сиюминутному капризу.

Вечный поиск приключений, благословенная смесь секса, алкоголя и прочих стимуляторов. Все ради того, чтобы на мгновение подняться над посредственностью и забыть о том, что разрывает душу, но о чем думать не хочется. Он был готов на все, а если вдруг что-то не удавалось, списывал на переизбыток промилле в крови. Он стал членом «клуба лыжников» — и занимался сексом на горных подъемниках. Устраивал опасные пивные чемпионаты и рискованные внетрассовые развлечения. Вместе с друзьями ждал, пока из кучи подписанных презервативов вытащат презерватив с его именем, и шел в номер к девушкам. Глотал антибиотики от хламидий, а однажды после нескольких изнурительно-загульных недель попал в больницу с почками. Просыпался в блевотине в незнакомых местах и не помнил, как он там оказался. Совершал поступки, которых потом стыдился. И ничто не могло заставить его задуматься над своим поведением.

Его существование напоминало замкнутый кокон, лишенный связи с внешним миром. Разгульные ночи и угрызения совести поутру. Страшное, похмельное раскаяние, прогнать которое мог только новый загул. Ему нравилось ощущение общности с другими сезонными работниками, которые, как бездомные, вечно болтались где-то между зимой и летом. Это была почти его семья. Как-то на улице Сёдерманнагатан ему повстречалась пожилая женщина с собакой.

Женщина бросила на него беглый взгляд, и в ответ он изобразил на лице улыбку. Отведя глаза, женщина направилась в одну сторону, а он в другую. Его позабавила эта встреча. Приветливая улыбка незнакомца всегда вызывает растерянность, словно бы вынуждает к ответной реакции. Впрочем, хороший человек так не подумает. Но хорошим он себя назвать не мог. Уже не мог.

Прошли годы, накопилась боль и беспокойство из-за того, что что-то прошло мимо. Тревожные мысли возникали всякий раз, когда он обслуживал клиента с солидной карточкой и начинающейся лысиной. Ему словно напоминали: чтобы добиться настоящего успеха — такого, о котором будут помнить дольше, чем о том, что написано мелом на грифельной доске за барной стойкой, — тоже требуется время.

Боль в душе становилась все сильнее и сильнее. Даже алкоголь перестал помогать. Напившись, он начинал слышать какой-то чужой голос, и этот голос спрашивал у него, куда он идет. «Это действительно я? — интересовался голос. — Это действительно я только что встал из-за стола, и если так, то зачем я это сделал»

До какого-то момента он воспринимал свою жизнь как нечто временное. То, после чего, наконец, начнется настоящая жизнь. Он наивно полагал, что ему самому ничего не нужно делать, нужно просто дождаться времени, когда все окажется на своих местах. Однако теперь, когда он начал задумываться, он понял, что не так-то легко изменить то, что кажется временным. Может быть, его ввели в заблуждение регулярно поступавшие на его счет деньги. И ему казалось, что настоящая жизнь на самом деле проходит где-то в другом месте. В похмельной тоске он думал, что все дело в вакууме, который содержат атомы его тела.

Тела, про появление на свет которого никто, даже он сам, ничего не знал. Ему нужно отгадать загадку, и тогда ожидание будет оправданно. Деньги, регулярно поступающие ему, означали: где-то есть тот, кому все известно.

Он остановился у витрины возле магазина «Пет Саундс» на Сконегатан. Время от времени он баловал себя, покупая здесь диски, хотя цены были слишком высоки для его лишенного чаевых кошелька. Скачивать музыку бесплатно противоречило его нынешней идеологии совершенствования мира. Дверь открылась, и на улицу вышел молодой человек лет двадцати, держа в руке плитку шоколада. Проходя мимо Кристофера, он бросил на землю яркую обертку.

— Извините, вы что-то уронили.

Юноша бросил на Кристофера быстрый взгляд.

— Это просто мусор.

— Да, я вижу, но вы считаете, что кто-то должен убирать его за вами?

Молодой человек застыл на месте. Неуверенно посмотрел на Кристофера, пытаясь понять, не разыгрывает ли тот его. Кристофер выжидал в неподвижной позе, пристально глядя на юношу и на этот раз не улыбаясь. Прошло несколько секунд, после чего молодой человек наклонился и с пристыженным видом подобрал с земли бумажку. И только когда он ушел, Кристофер улыбнулся. Довольный собой и собственным поступком.

Теперь он искал приключений именно такого типа, поскольку все, связанное с сексом и алкоголем, внезапно перестало его волновать. Прежние развлечения сменялись мучительным раскаянием еще до того, как он успевал получить от них удовольствие. И он в растерянности обнаружил, что зашел в тупик. Что цена, которую приходится платить за временное облегчение боли, отпугивает его сильнее, чем сама боль. Он вдруг осознал, как трудно изменить поведение. Алкоголь и наркотики требовали свое, даже когда он решил от них отказаться.

Он думал: все можно изменить усилием воли, но оказалось, он зависит от своих привычек и самый опасный враг живет внутри его самого. Этот враг проник в его мозг и мешал ему принимать решения. Кристофер задыхался, не находил себе места от беспокойства. Ему хотелось расслабиться, хотелось забыть обо всем, но он боялся слишком дорогой платы — разрушительного похмельного покаяния. Возмездия за несколько часов благодати. У него больше не было защиты от того, что разрывало его душу. С паническим ужасом он все отчетливее понимал, что внутри его что-то медленно разрушается и подступает чернота.

Бросив свое место за барной стойкой, он забрался в логово, которое делил с другим сезонником. Часами сидел на незаправленной кровати, довольный тем, что хотя бы может дышать. Думал о том, что сказали бы родители, если бы увидели, каким он стал.

Стыд. От всего совершенного, от того, что он столько лет себя унижал. Осознание вины перед самим собой и перед целым миром. Ему казалось, что с него сняли кожу, что он потерян и совершенно одинок.

Он упаковал вещи и переехал в Стокгольм. Благодаря многочисленным ресторанным знакомствам ему удалось найти квартиру. Прямая аренда на неопределенный срок, хозяин жил за границей, занимался какими-то исследованиями. Какими именно, Кристофер не знал, но, судя по книжкам на полках, это было что-то естественно-научное.

Первые месяцы он почти не выходил из квартиры. Дни, когда приходилось идти в магазин, превращались в кошмар. Денег на счете у него было достаточно — работая, он откладывал чаевые, а еду и алкоголь получал бесплатно. Чтобы обрести свободу, он разорвал все старые контакты и в полном одиночестве начал бороться с демонами внутри себя. Читал книги, стоявшие на полках, не все понимал, но, по крайней мере, отвлекался. По ночам сидел за компьютером. Нашел форум анонимных алкоголиков, и они помогали ему продержаться в «час волка». Утром он просыпался от приступа изнурительной тоски и уговаривал себя прожить еще день. Маленькими шагами он медленно двигался вперед.

Через полгода он начал постепенно осматриваться по сторонам и подолгу гулять по Стокгольму. Проходил бесконечные расстояния, словно пытаясь от чего-то убежать.

Это случилось на улице Фьелльгатан. Был чудесный день.

Началась весна, молодая зелень Бласиехольмена и зоопарка отливала на солнце множеством оттенков. В гавань заходил белый паром, и вода в шхерах сверкала, точно алмаз. Удивительная красота! Нежданное чудо.

Раньше этого наверняка не было, иначе почему он этого не замечал? Чувство появилось откуда-то изнутри — щекочущая головокружительная радость, которой невозможно сопротивляться. И несмотря на то, что вокруг были люди, он рассмеялся так громко, что эхо этого смеха, казалось, накрыло собой весь Стокгольм. Он наконец почувствовал долгожданную свободу. Впереди ожидало столько возможностей. Он всегда верил, что создан для чего-то великого, и сейчас пришло его время. Он совершит то, что должен, сделает что-то значительное. Жизнь вдруг обрела смысл, и после того, как открылось сознание, возврат к прошлому стал невозможен. Каждую секунду он теперь сражался за то, чтобы изменить мир, отказался приспосабливаться, не удовлетворялся существующим положением вещей. Жизнь — это водоем, который обязан чистить каждый. Каждый должен защищать человечество и бороться против засилия грязи.

Еспер сидел в дальнем углу на своем всегдашнем месте. Латте он успел допить, пена осела на внутренней стороне бокала неровной сеткой. Первое, что бросилось Кристоферу в глаза, — это отсутствие обязательной записной книжки, неизменной спутницы Еспера, которую он всегда держал под рукой, где бы ни находился. Потом эти заметки вплетались в канву его романа под названием «Ностальгия — странное чувство преодоленной скорби». Еспер был одиноким волком, таким же, как и он сам. Наверное, поэтому они и нашли общий язык. Кристофер повесил куртку на спинку стула.

— Привет, взять тебе что-нибудь?

Еспер покачал головой, и Кристофер направился к стойке, у которой собралась небольшая очередь. Встал за последним клиентом почти вплотную. Просто ради эксперимента. Мужчина сделал шаг вперед, Кристофер тоже. Мужчине было явно неприятно, но он изо всех сил старался это скрыть. Косил взглядом в сторону Кристофера, стараясь незаметно следить за ним. Почему мы пугаемся всякий раз, когда незнакомец приближается к нам слишком близко? Кристофер долго думал над тем, почему людям так важно соблюдать дистанцию. Может быть, чувство неловкости, возникающее в момент близости с другим человеком, есть подспудное осознание того, что все сущее едино и взаимозависимо? Он читал в естественно-научных книгах, стоявших на полках в его нынешней квартире, что атомы не погибают, а лишь меняют форму. В качестве доказательства достаточно посмотреть на фотографию Земли, сделанную из космоса. Если же принять это допущение, все привычные представления о мире рухнут. И мы будем вынуждены как-то отреагировать.

Стоявший впереди мужчина сделал еще шаг вперед, и Кристофер оставил его в покое. Заказал двойной эспрессо и, пока ждал, наблюдал за Еспером. Тот сидел, подперев голову левой рукой, а правой рисуя на поверхности стола невидимые фигуры. «Хандрит», — подумал Кристофер. Снова. Настроение Еспера легко читалось по его лицу, и хандру он скрывать не умел. Но Кристофер любил определенность. Никаких смутных и малопонятных намеков, все очевидно. Он вдруг поймал себя на том, что улыбается, глядя на Еспера, — и подумал, что очень дорожит их дружбой. Еспер принципиально не пил спиртного, что сильно облегчало их общение. Бросив пить, Кристофер избегал определенных ситуаций. Долгий вечер в ресторане был для него такой же мукой, как для диабетика визит в кондитерскую. Порой желание выпить становилось очень сильным, и тогда ему приходилось собирать волю в кулак, чтобы не сорваться. Не поддаться искушению при помощи рюмки решить все проблемы и сгладить острые углы. Облегчение было кратковременным, однако, стремясь к нему, он когда-то снова и снова напивался.

Еспер был единственным, кого он мог назвать другом. С тех пор как Кристофер порвал с прошлым, он работал в одиночестве за компьютером и воздерживался от посещений ресторанов, а такой образ жизни не способствовал завязыванию новых знакомств.

Но даже с Еспером он не поделился своей тайной. Тайной настолько постыдной, что для нее не находилось слов. Прошел тридцать один год, но он так никому и не рассказал. О том, что его, четырехлетнего, бросили в парке Скансен. Что от него отказались.

— Ну, как у тебя?

Кристофер сел за стол и принялся маленькими глотками тянуть двойной эспрессо.

Еспер молчал. «Да, хандрит», — снова подумал Кристофер.

— Не знаю, по идее, мне надо радоваться. Но я не рад.

— Почему?

Кристофер сделал еще глоток кофе. Еспер откинулся назад и потянулся, словно пытаясь сбросить с себя что-то неприятное. А потом произнес слова, от которых стены в помещении накренились.

— Мою книгу приняли.

Кристофер замер, встревоженный собственной реакцией. Он должен обрадоваться, прийти в восторг, вскочить с места и побежать за тортом. Так обязан реагировать хороший человек.

Его лучший друг после долгих усилий добился цели, о которой мечтал! А он, вместо того чтобы ликовать, сидит, парализованный страшной черной завистью.

— Но это же здорово, — выдавил он из себя, и на душе у него стало еще тяжелее.

— Думаешь?

В голосе Еспера не было даже намека на радость. Кристофер порадовался нечаянной заминке.

— Конечно, разве нет? Ты же для этого и писал.

Воцарилось молчание. Еспер всегда тщательно взвешивал свои слова. Кристофер ценил это качество. Мир стал бы намного совершеннее, если бы люди лучше выбирали слова.

— Я ощущаю пустоту. Как будто меня обокрали.

— В каком смысле обокрали? Наоборот, ты теперь сможешь есть не только макароны.

Кристофер слушал себя как бы со стороны. Слова старательно маскировали то, что он на самом деле чувствовал.

— Я не о деньгах, ты же понимаешь. Не знаю, как это объяснить. Речь идет о моей жизни. Что мне теперь делать? Я так долго писал этот чертов роман, что теперь, когда я его закончил, я просто не знаю, что теперь делать.

— Начни писать новый.

Идея не показалась Есперу привлекательной, и за столом снова повисло молчание.

— А что, если я не смогу?

— Слушай, прекрати. Для начала попробуй, а потом говори. И кроме того, тебе сейчас придется много мотаться, чтобы продвигать книгу, ездить, давать интервью, сниматься на телевидении, выступать.

Зависть набирала силу. Мечты об успехе. Востребованность, доказательство собственной пригодности.

— В том-то и дело. Как ты считаешь, я подхожу для телевидения? Ты меня там представляешь? А интервью? Что я им скажу? Читайте книгу, идиоты! Там написано все, что я хотел сказать. Как думаешь, так подойдет?

Кристофер не ответил.

Еспер действительно мог путаться в словах, даже заказывая кофе, так что отчасти он был прав. Однако его нытье раздражало Кристофера.

— И кроме того, я некрасивый.

— Перестань.

— Тебе легко говорить, у тебя внешность херувима.

— То, как ты выглядишь, не имеет никакого значения.

— Ну, конечно!

Отчаяние Еспера было непритворным. Обхватив руками голову, он тяжело вздыхал. Кристофер допил кофе и отодвинул от себя чашку. Вот бы на месте Еспера был он. Может, ему тоже написать роман? Если у Еспера взяли, то почему бы и у него не взять?

— Разумеется, я хочу, чтобы книгу прочитало как можно больше людей, я для этого ее и написал. Я к этому стремился. Но я никогда не задумывался о том, что будет дальше. Ты же меня знаешь, я не люблю стоять в центре, роман — это для меня способ высказаться. Но я никогда не стану торговой маркой. В издательстве я сказал как есть, что с интервью и всем прочим я просто не справлюсь.

— А они?

— Что они? От радости, конечно, не прыгали.

— Но, черт возьми, должны же быть и другие возможности!

— Я знаю, что разочаровал их при встрече. Они прочитали роман и по телефону разговаривали очень позитивно, но это было до того, как они меня увидели.

Возразить было нечего, и какое-то время они сидели молча.

Кристофер очень старался не думать о том, что ему было приятно слышать про реакцию издательства. Зависть — дурное чувство, и Кристофер в растерянности пытался загнать ее обратно в дальний темный угол, из которого она выползла. Сделав над собой усилие, он накрыл рукой руку Еспера. И сам вздрогнул от неожиданной интимности этого жеста.

— Все будет нормально, поверь мне!

Он убрал руку и улыбнулся:

— Черт возьми, я знаком с настоящим писателем.

Но от этих слов зависть только усилилась. Из них двоих он всегда был более успешным, и это принималось как данность. Их дружба основывалась на неписаных правилах, но сейчас равновесие внезапно нарушилось. Ему захотелось вернуться домой, к пьесе, и написать так, чтобы все критики в один голос завопили от восторга.

— Тебе надо придумать какой-нибудь другой способ для продвижения романа. Сделать то, что никто другой не делал, привлечь внимание к книге, а самому остаться незаметным.

«Если ты действительно этого хочешь», — хотел было он добавить, но промолчал.

— И что это может быть?

— Не знаю, надо подумать.

На улице они расстались, Кристофер направился к универсаму ICA. Его мучила совесть. Он недостойный человек, неспособный порадоваться за друга. Честь и доброта, к которым он так стремился, при малейшем испытании обернулись эгоизмом посредственности. Он прекрасно знал, что моральные ценности определяет не желание, а долг. И все равно ему не удалось с собой справиться.

Стараясь восстановить душевное равновесие, он начал размышлять над проблемой Еспера — что сделать, чтобы привлечь внимание средств массовой информации к роману? Остановившись у выхода рядом с газетными стеллажами, он принялся читать заголовки.

«Я спал с тысячами женщин». «Алкоголь, секс и полный декаданс — все это было в нашей жизни». «Разбогатейте на файлообменнике». «Грех, азарт, стриптиз». «Вау! Красотка Эмма сбрасывает влажный бюстгальтер на наших страницах!» «Выиграйте компьютер!» «Скачивайте развлечения сами!»

Кристофер вздохнул.

Как мужчина — а газеты обращались именно к мужчинам, — он почувствовал, что его унижают, полагая, что он должен быть падок на подобные заголовки. Раз мужчина, значит, идиот. И дело не в том, что он против обнаженных женщин. У него дома тоже найдется пара журналов с замусоленными страницами, хоть этим он отнюдь не гордится. Что делать, он живет один.

Оскорбительным было то, что кто-то вот так бесхитростно пытается пробудить его самые низкие инстинкты. Взяв со стеллажа одну из газет, он раскрыл ее на первом развороте. В редакции одни мужчины. Интересно, что они за люди. Почему их ничего не волнует? А если волнует, то что? Как-то он позвонил в редакцию и спросил об этом.

— По требованию владельца мы обязаны тестировать, что именно заставляет людей выбирать газеты, — ответили ему тогда. — Глобальный кризис, к сожалению, продается не так успешно.

«Да, Еспер, — подумал он, — нелегко тебе придется. На заголовок „Еспер Фальк написал глубокий психологический роман“ едва ли сбежится толпа читателей».

Кристофер отступил на шаг сторону и остановился у полки с женскими журналами. «Выразительный взгляд — добейся его с помощью косметики!» «Головокружительный шопинг — 600 лучших покупок!» «Учись правильно ходить на каблуках!» «Стоит ли увеличивать грудь!» Уму непостижимо! Неужели все это раскупается? Неужели на свете так много женщин, которых удовлетворяет это чтиво?

В правом углу продавались журналы, предназначенные для девушек. «Следим за стервозными поступками знаменитых девчонок». «Голосуем за самую милую собачку Голливуда». «Семь ошибок, которые не позволяют тебе стать красавицей». «Приемы, против которых он не устоит».

В редакции одни женщины, за исключением одного мужчины, занимающегося техническими вопросами. Интересно, как эти женщины воспитывают собственных детей? Неужели они искренне верят в гендерные стереотипы и придерживаются их в своей семье или для них это просто работа, за которую им платят?

Ему снова пришел в голову вопрос: куда подевалась интеллигенция? Как случилось, что люди не думают о будущем, да и вообще почти ни о чем не думают? Почему некоторые принижают себя настолько, что считают, будто их действия не имеют никакого значения?

С тех пор как он лишился возможности усыплять сознание алкоголем, он с трудом выносил реальность. А может, временная отключка необходима мозгу, чтобы он мог не замечать окружающую глупость и имел силы надеяться?

— Вы стоите в очереди?

Очнувшись, он прервал свои рассуждения и начал выгружать покупки на ленту. Потом направился домой со свежим запасом полуфабрикатов. У него возникли новые идеи, настроение снова повысилось, и он мог вернуться к пьесе.

Вот и его дом впереди уже показался подъезд, и тут он все-таки решил включить мобильный. Три новых голосовых сообщения. Одно из театра — спрашивали, как продвигается работа. Второе от Еспера. Когда же он прослушал третье, время вдруг остановилось, он выронил пакет с продуктами и прислонился к стене дома.

Кто-то оставил завещание, где Кристофер указан как единственный наследник.

* * *

Запах яблока. Возможность протянуть руку, взять фрукт, поднести к лицу и окунуться в его аромат. Мгновенное перемещение в прошлое. Волшебные врата в страну, которая давно скрылась за дымкой изменчивых десятилетий и вдруг опять стала близкой и реальной.

Аксель Рагнерфельдт рассматривал зеленые яблоки, лежавшие в вазе. Для него расстояние до яблок было столь же непреодолимым, как и до страны их происхождения, указанной на маленькой, наклеенной сбоку этикетке. «Они наверняка не пахнут, — уговаривал он себя. — Их чем-то накачали и обработали, чтобы они смогли пережить кругосветное путешествие».

Они не такие, как яблоки его детства, заботливо собираемые с единственной растущей на их участке яблони, чтобы потом варить золотистый компот и сидр для праздников. Ухоженные грядки с картошкой, брюквой и прочими полезными растениями, среди которых изредка можно увидеть львиный зев, водосбор или фиалки. Мама, успевающая сделать тысячу дел, и отец, горделиво и умело орудующий молотком. Домик, медленно растущий под его грубыми руками. Эти шесть квадратных метров были им дороже самого роскошного дворца. Аксель вспомнил строчки из постановления: «Земельные участки по преимуществу предназначены для лиц, занятых физическим трудом, и других категорий граждан, проживающих в стесненных жилищных условиях».

«Раем» окрестили они этот расположенный неподалеку от их дома маленький оазис. Он был их спасением от тесноты крошечной однокомнатной квартиры, расположенной в одном из деревянных бараков между кольцевой дорогой и улицей Блекингегатан. Эти времянки строили после Первой мировой войны, чтобы оперативно решить проблему с жильем, но они простояли до самого конца шестидесятых.

«Набивай голову знаниями, мой мальчик, только так ты сможешь вырваться отсюда».

В дверь постучали. Непонятно, зачем они себя утруждают. С тех пор как он оказался в доме престарелых, ни разрешить войти, ни отказать посетителю он не может, и стук только раздражает его. Напоминает о его немощи. Сзади открылась дверь. Кто-то вошел, но ничего не сказал, и Аксель не знал, кто это, пока вошедший не появился в его поле зрения. Имени он не помнил, ежедневные подробности часто выпадали из памяти, видимо, потому, что совсем его не интересовали. Зато прошлое сохраняло отчетливые контуры. Наверное, мозг пытался таким образом защищаться. Тело превратилось в замкнутое пространство, где взаперти пребывала душа. Без дверей и без окон и без контактов с другими людьми. Похожие друг на друга дни начинались и заканчивались, испытывая его терпение. Его отмеченный премиями интеллект теперь переместился в мизинец на левой руке, который иногда слушался, но в последнее время все чаще отказывался повиноваться приказам Акселя. Замурованный в собственном теле, он не мог двигаться, но продолжал чувствовать боль. После долгих часов в одной и той же позе боль становилась невыносимой. Но попросить о помощи он не мог. Ему оставалось лишь бегство в прошлое. Впрочем, и в прошлом были опасные заводи, к которым память боялась приближаться.

— Здравствуйте, Аксель, может быть, вы хотите поменять положение? — Женская рука вытирает полотенцем слюну с подбородка.

Как он должен отреагировать? Движение мизинцем означало бы «да». Но даже такой ответ сейчас ему не по силам. Как хочется встать и заорать, выпустить наружу переполняющее его бешенство. Это не жизнь, это прозябание, унижение, превратившееся в навязчивый кошмар.

Он всегда избирательно относился к общению, и лишь немногим удавалось пролезть в игольное ушко. Он никогда не поддерживал нужных связей, а с годами сжался и круг друзей. Чем известнее он становился, тем сильнее менялись близкие люди — единицы вели себя по-прежнему, большинство же начинало льстить и заискивать. Он замкнулся, ушел в себя и вскоре приобрел репутацию писателя-нелюдима.

А теперь он оказался в их власти. Незнакомые люди, свидетели его унижения, приходят и уходят. Чужие руки трогают его тело, касаются самых интимных частей. Он полностью зависит от них и даже умереть сам не может.

В ожидании ответа она так и стояла у него за спиной.

— Передвинуть вас немного?

Он попытался сосредоточиться, но палец не слушался, хотя все тело кричало о том, чтобы переменить позу. И только когда женщина ушла, он краем глаза заметил, как палец слегка пошевелился.

Услышав стук закрывающейся двери, он снова погрузился в воспоминания. Было ли все это на самом деле? Кто знает. Хотя искажать могут глаза и уши, а эмоциональная память никогда не подводит. Даже забытое оставляет в памяти след. Квартала, где прошло его детство, давно нет, но он продолжает существовать в его ранних романах.

Им хорошо жилось, несмотря на бедность. Бесконечные разговоры обо всем на свете на лестничной клетке или через открытое окно. Игры — в зависимости от сезона, но всегда на улице, потому что дома тесно. Катание на коньках по собственноручно залитым дорожкам. Зимние войны в снежной крепости. Горки, по которым летают на картонках или собственных штанах румяные дети с обветренными губами. Когда снег сходит, наступает время играть в шары, и драгоценные шарики переходят от одного победителя к другому. Сегодня ты богач, завтра бедняк. Еще была лапта и футбол с самодельным мячом, сделанным из перевязанной веревкой бумаги. Купание в заливе Орставикен и охота за поливальными машинами, прибивавшими уличную пыль. Зависть к тем, у кого была возможность уехать на дачу или к родственникам в деревню. Осень, когда все снова собирались вместе. Прятки и истории про привидений.

Он помнил запахи. Множество запахов. Готовящийся ужин и только что испеченный хлеб. Вонь помоек и уличных сортиров. Кисловатый запах промокшей верхней одежды, которая сушится в темной прихожей. Лошадиный навоз на улице, наколотые дрова. Легкий аромат развевающихся на ветру простыней. Лавки, и в каждой пахнет по-своему. Рыбная, мясная, булочная, подвал с дровами и керосином. И звуки. Разноголосая уличная мозаика автомобилей, трамваев, повозок, цокающих подков и скрипящих колес. Новое и старое в битве за пространство.

И тихие зимы, когда снег гасил все звуки, а взрослые почти не выходили из дома. Ютились в квартирках в ожидании весны, когда жизнь опять просыпалась.

Радио. Волшебный ящик, у которого все собирались и который чудесным образом разрушал стены, открывая огромный внешний мир.

«Набивай голову знаниями, мой мальчик, только так ты сможешь вырваться отсюда».

Когда он был маленьким, эти слова его пугали, он никуда не хотел «вырываться». Он хотел остаться с мамой и папой, в привычной надежной обстановке, где все всегда повторяется. Не мог понять, почему от него хотят избавиться. Почему родители с таким рвением стремятся выставить его за пределы собственной жизни, которой сами же гордятся. Упорство, надежность, порядочность. Сила в единстве. Высокая мораль, опрятный быт, на комоде, на почетном месте — бюст Яльмара Брантинга [5] как доказательство их классовой принадлежности. Один из немногих не имеющих практической ценности предметов в доме. Сколько раз он перебирал в памяти подробности обстановки! Кухня, где целый день хозяйничала мать, а вечером раскладывали и застилали диванчик для отца. Комната перед кухней, пустовавшая днем, а ночью превращавшаяся в спальню для него, мамы и сестры, которая была на два года его старше. Сестра любила книги, но на это никто не обращал внимания. Даже когда однажды вечером к ним вдруг пришел ее школьный учитель и попытался убедить родителей, что сестре нужно учиться дальше, — даже тогда они не придали этому значения. Родители упрямо стояли на своем — учиться будет Аксель. Он станет инженером, овладеет профессией будущего. А сестра затаила обиду и лелеяла ее все последующие годы. Она так и не простила брата, хоть выбор делал не он.

Прокравшийся сквозь ставни солнечный луч раздражающе слепил глаза, они закрылись, и он погрузился в лилово-красную тьму. В первый год после инсульта глаза еще слушались его и моргали, когда хотел он, а не только, когда это было необходимо.

Странно, что из него решили сделать именно инженера. С цифрами он не дружил никогда. Да и склонности к практической работе за ним не замечалось. Видит бог, он пытался, всеми силами старался произвести впечатление на отца, стать ему равным. Отец снисходительно смотрел, как сын неловко орудует молотком в их «райском» домике. Потом сосредоточенно вытаскивал неправильно посаженные гвозди и забивал их как надо. Его не ругали, просто молча давали понять, что навык приходит с опытом и что никогда нельзя сдаваться. Упорство, надежность, порядочность. Будильник звонил в половине шестого каждый день, кроме воскресенья, в семь отец начинал работу на сахарном заводе Танто. Мать дважды в неделю ездила на трамвае до самого Эстермальма, где убирала квартиру на улице Сибиллегатан. На обширных книжных полках в этой квартире хранились сокровища. Их можно было незаметно брать и возвращать в следующий приезд, через неделю. Для начала это были романы Жюля Верна, Александра Дюма и Джека Лондона, в чьих удивительных повествованиях он растворялся без остатка. На страницах романов ему открывались другие миры, а когда книга заканчивалась, он продолжал путешествие уже своими силами. Тетради и разрозненные листы заполнялись фантастическими историями о героях и их приключениях. То, что он сочинял, читали и мать, и отец, хвалили почерк и грамотность, но никогда не комментировали содержания. Акселю рано внушили две вещи — ему предстоит возвыситься над их привычной средой, но он не должен возомнить о себе слишком много. Поэтому когда выдуманные им истории показались родителям слишком замысловатыми, в дом перестали приносить образцы для подражания. Дразнившие воображение книги остались на полках эстермальмской квартиры, а вместо них в доме появились справочники и учебники с сухим текстом. Родители делали все, чтобы он сдал экзамены и поступил на одно из бесплатных мест в гимназию для мальчиков, которая располагалась в районе Сёдермальм.

На этот раз дверь за его спиной открылась без стука. Веки отказывались повиноваться, по-прежнему защищая глаза от яркого солнца. Они приподнялись только тогда, когда кресло отодвинули в тень. Пришел Ян-Эрик.

— Здравствуй, папа.

Аксель снова ощутил прикосновение полотенца в том месте, где по подбородку текла слюна, вызывая непрерывный, действующий на нервы, зуд. Рука сына действовала не так резко, как руки персонала. Осторожность говорила о том, что для сына ситуация была такой же неестественной, как и для него самого.

— Хочешь прилечь? Они сказали, что ты сидишь так уже все утро.

Собрав все силы и сосредоточившись, Аксель наконец смог пошевелить мизинцем.

— Хорошо, я только схожу позову кого-нибудь, кто мне поможет.

Боковым зрением Аксель увидел, как сын снова скрылся за дверью, и подумал, что должен быть благодарен Яну-Эрику, пусть даже тот приходит сюда из чувства долга, а не по доброй воле. Однако заставить себя почувствовать благодарность не смог.

Он никогда не понимал Яна-Эрика. И, если честно, даже не был уверен в том, что любит его. Полное отсутствие амбиций. Рожден с полным набором готовых возможностей и не воспользовался ни одной. Так, вполсилы и без цели прыгает с одного на другое, даже не пытаясь взять руль в свои руки. У самого Акселя изначально вообще не было никаких шансов, но труд родителей и его собственная твердая воля вели его вперед. Вопреки всем препятствиям. Он помнит, как стыдился того, что провалил экзамен и не получил бесплатного места в школе. Родители были разочарованы, но, живя под девизом «никогда не сдаваться», не отказались от мечты. Последующие восемь лет им пришлось туго, они платили за гимназию и копили деньги для его дальнейшей учебы в Королевском политехническом институте, который, собственно, и был их заветной целью. Там сын получит диплом гражданского инженера. Ради этого можно пойти на любые жертвы. И мать, и отец работали на двух работах. Откладывали каждую крону, чтобы оплатить очередной семестр в гимназии. Сам Аксель посвящал все свое время тому, чтобы оправдать надежды родителей. Пытался убедить себя, что тоже этого хочет. Но в гимназии царила другая атмосфера, и он постепенно начал меняться. Ученики из их круга здесь встречались редко, и чтобы не быть отверженным, ему приходилось приспосабливаться. Здесь никто не решал споры кулаками — побеждало слово. Здесь, в отличие от их среды, нужно было выделяться, нужно было что-то собой представлять. По вечерам после школы ему становилось все труднее переключаться на старые правила, которые действовали дома.

Постепенно меняясь, он все дальше уходил от того, к чему привык с детства, и от родителей, которые столько для него сделали. Он стал по-другому говорить, его мысли устремлялись за пределы их представлений о мире. В доме, где все делалось только для него, он чувствовал себя все более и более одиноким. Ему казалось, что родители холят и лелеют не его самого, а свои планы и ожидания. Он ощущал себя не членом семьи, а проектом. Злая зависть сестры и груз родительских надежд порой становились настолько невыносимыми, что он не мог дышать.

На третьем году обучения у него начались проблемы с математикой. Слова подбирались сами собой, но в цифрах он логики не находил, расчеты ему не давались. По шведскому он получал высшие отметки, а математику с трудом сдавал на «удовлетворительно».

К этому времени немцы оккупировали соседние Данию и Норвегию, в Швеции объявили мобилизацию, отца призвали в армию, и расходы на учебу Акселя стали для семьи непомерным бременем. Продукты распределяли по карточкам, не хватало самых необходимых вещей. Аксель помнит бесконечные очереди, пустые полки магазинов. Холод по ночам. Отсутствие дров и влагу, которой пропитано белье. Аксель с сестрой по вечерам уходят из дому в поисках чего-нибудь, чем можно топить. Маскировка на окнах и страх, что придет Гитлер. Возбужденные голоса радиоприемника, из которого к ним подступает война.

Аксель скрыл оценки по математике, сделал так, чтобы они не попались на глаза родителям, так надеявшимся на его успехи. Выбирая профиль дальнейшей учебы, он впервые действовал на свой страх и риск. Естественно-научная линия с математикой в виде главного предмета открывала дорогу в Королевский политехнический институт. Но Аксель пошел в гуманитарно-языковой класс, тем самым навсегда свернув с выбранного родителями пути.

Ян-Эрик вернулся с санитаром. Вместе они уложили Акселя Рагнерфельдта на кровать. Он почувствовал облегчение, боль отпустила, тело вытянулось на мягком матраце. Изголовье подняли, подсунули под голову подушку и задали неизменный вопрос:

— Тебе удобно лежать?

«Нет! — хотелось ему закричать. — Нет, мне неудобно! Я хочу, чтобы вы собрали все имеющееся здесь снотворное и закачали его в мои вены и чтобы я навсегда уснул!» Но сделать этого он не мог. Мог только пошевелить мизинцем, чтобы убедить их, что все в порядке.

Ян-Эрик присел на стул для посетителей, санитар ушел.

Сын обычно приносил с собой газеты и читал ему вслух, этот визит не стал исключением. Аксель не понимал, зачем они его информируют. Кому пришло в голову, что его может интересовать мир, который он уже покинул?

Но общаться нужно, вот Ян-Эрик и старается. Роли между ними были раз и навсегда распределены, и вести себя следовало соответственно.

Аксель и сам не мог объяснить причины антипатии к сыну. Возможно, всему виной была покорность, то и дело мелькавшая во взгляде Яна-Эрика, его неумение постоять за себя. Он никогда ни за что не боролся. А если даже и пытался, то все делал не так. Как будто не знал сам, чего хочет. Ян-Эрик монотонно читал газету, и Аксель вернулся к воспоминаниям.

В последний год перед поступлением в институт конфликт в его душе расцвел пышным цветом. Акселя изнуряли раскаяние и страх из-за того, что родители вот-вот узнают правду: их мечтам не суждено сбыться. Но беспокоило его не только это. Он и раньше подозревал о своих литературных способностях, и годы учебы в гимназии только подтвердили это. Не имея практической хватки и склонности к математике, он потянулся к языку, как мотылек к свету. Противиться этой силе он не мог.

Он чувствовал, как истории рождаются в его душе и ждут, когда он подарит им жизнь. Но сочинительство — не профессия. Это легкомысленное хобби, которому можно посвящать свободное время, если таковое найдется. Литература, не содержащая конкретных знаний, подозрительна. Он знал, что родители его не поймут, и по мере приближения неизбежного разговора страх становился все сильнее. Воспоминания об этом разговоре были оттеснены в самый дальний уголок памяти и принадлежали к числу тех, которых он старался избегать. Это произошло в день выпускного экзамена. Семья сидела за столом в комнате и пила праздничный кофе в компании Яльмара Брантинга. Гостей не приглашали — важничать не стоит, даже если твой сын, вопреки всем преградам, сдал экзамены и может поступать в институт. Но повод выпить кофе есть — настоящий кофе, не суррогат военного времени. Все нарядно одеты, родители светятся от гордости, сестра демонстративно молчит. С болезненной отчетливостью Аксель видит, как тускнеют глаза родителей, когда он рассказывает им о своем решении. В семье не будет инженера, в семье появится писатель. Резкий хохот сестры. Отцовская пощечина, заставившая сестру замолчать. В тот день Аксель оказался на перепутье и пошел навстречу своему призванию.

Сейчас, шестьдесят три года спустя, он по-прежнему не знает, правильно ли поступил. Тогда он был уверен в себе, но с годами ракурс изменился. Аксель постоянно чувствовал угрызения совести, именно они кнутами гнали его вперед. Они не исчезали, сколько бы его ни хвалили читатели и критики. Он смотрел на свои книги и награды, но никогда не чувствовал гордости. Они были всего лишь мерилом тех результатов, которых ему следовало достичь.

Когда же он случайно сталкивался с каким-нибудь инженером, ему всякий раз становилось неприятно.

Молодые думают, что у жизни есть цель. Он и сам так считал. Особенно крепко и слепо он верил в это, когда, несмотря на убийственное родительское разочарование, начал писать книгу. Если он станет писателем — тогда… Тогда он победит. И он написал книгу. И стал писателем. И убедился, что жизнь — это вечное путешествие. Достигнутая цель всегда превращается в отправную точку. Дойти до цели невозможно. Можно только до конца. И когда ты наконец его достиг, то понимаешь, что уже слишком поздно.

Аксель очнулся от внезапной тишины и понял, что задремал. Ян-Эрик шелестел газетой, сворачивая ее.

— Мне нужно ехать. Я заеду домой, поищу какую-нибудь фотографию Герды Персон. Она умерла на прошлой неделе, и нужно ее фото на похороны.

Он резко проснулся, глаза открылись. Только что прозвучавшее имя перенесло его прямиком в запретные уголки памяти.

— Может, я что-нибудь найду. Как думаешь, может, поискать у тебя в кабинете? Или в гардеробной комнате, где ты хранил свой архив?

Сердце громко забилось. Герды больше нет, и нужно этому радоваться. Она проявила по отношению к нему благородство даже в смерти.

Теперь остался только один человек, который может угрожать делу его жизни. Если этот человек жив. В то время, когда Аксель еще мог говорить, они были связаны — и оба погибли бы, узнай мир правду. А после инсульта не проходило ни дня, чтобы Аксель не вспоминал о нем и о том, что он может сделать.

И гардеробная комната в его кабинете продолжает хранить тайны, которые никто не должен узнать.

Когда случился инсульт, Аксель как раз начал разбирать бумаги. Словно почувствовал, что держать их тут больше нельзя. Наверное, подсознание подсказывало, что времени мало, но он все равно не успел. Интересно, мешок с мусором так и остался в кабинете или Ян-Эрик его выбросил? Хотелось верить, что выбросил. И что Торгни Веннберг уже мертв. Этот дьявол в человеческом обличье.

Если надежды Акселя Рагнерфельдта небезосновательны, его имя останется безупречным.

И то, что он сделал, будет оправданно.

* * *

Лучший спортсмен гимназии по сумме результатов за тысяча девятьсот шестьдесят седьмой год. Он повторял эти слова про себя, чувствуя, что все его тело переполняет огромная светлая радость. Выбрали именно его, Яна-Эрика Рагнерфельдта, и об этом будет объявлено в актовом зале в присутствии учеников, учителей и родителей. Будет петь хор, директор произнесет речь, а в середине концерта Яна-Эрика пригласят на сцену, чтобы вручить переходящий кубок и диплом.

Оставалось самое сложное — сделать так, чтобы в момент награждения в зале находился отец.

Ян-Эрик сидел за столом на кухне и ел хлеб с колбасой.

— Ешь, чтобы расти хорошенько. Возьми еще хлеба, вон там, в хлебнице.

Герда стояла у стола и готовила на завтра котлеты. Она разбила яйцо о край металлической миски и начала вымешивать фарш, как всегда напевая какую-то незнакомую Яну-Эрику мелодию. Сам он был целиком поглощен своей проблемой и ни о чем другом думать не мог.

— А где твоя сестра? Может, она тоже хочет съесть бутерброд, как ты думаешь?

— Она наверняка в своей комнате.

— А вот и нет!

Из-за дровяной печки, которой больше не пользовались, появилась рука, следом показалась сама Анника.

— Ах, вот ты где! А я тебя не видела.

Герда долго смеялась, словно произошло что-то невероятно веселое. Хотя Анника часто пряталась за печкой, у нее там был «домик».

— Я так и знала!

Ян-Эрик улыбнулся Герде. Удивительно, она находит смешным то, что ничего больше не смешит. И ему, и Аннике нравилось бывать на кухне. Отчасти потому, что кухня находилась далеко от кабинета отца и здесь можно было говорить в полный голос. Но еще и потому, что с Гердой было спокойно и надежно. Но только когда рядом не было других взрослых. При появлении мамы или папы она резко менялась и смеялась так же мало, как и остальные обитатели их дома.

В дверь позвонили. Три коротких сигнала. Открывать должна Герда, но сейчас ее руки испачканы фаршем.

— Анника, открой, пожалуйста.

Анника вышла через кухонную дверь в прихожую. Ян-Эрик сразу понял, кто пришел, и его надежда мигом погасла. Наступит ночь, прежде чем у него появится шанс спросить о чем-нибудь у отца.

Анника бегом вернулась в кухню и забралась за печку. В следующее мгновение в дверях показался Торгни Веннберг в пальто и со шляпой в руке.

— Здравствуйте, у вас, как всегда, дым коромыслом! Какие деликатесы на этот раз?

— Всего лишь котлеты. Я доложу, что вы пришли.

Герда направилась к мойке, чтобы вымыть липкие руки.

— Нет-нет, не прерывайтесь, я могу и сам постучать. — И Торгни Веннберг ушел.

Ян-Эрик поразился, что чужой человек, который даже не живет вместе с ними, может делать то, что не позволено никому в этом доме. Стучаться к отцу, когда тот работает, было немыслимо. Но в следующую секунду Ян-Эрик сообразил, что это шанс — сейчас дверь откроется, пусть и не для него.

Что есть мочи он помчался через весь дом, чтобы успеть. Торгни Веннберг как раз подошел к дверям.

— Да.

Голос из закрытого кабинета.

Торгни открыл дверь и вошел. Прокравшись следом, Ян-Эрик застыл на пороге.

— А, это ты, Торгни, явился мне мешать.

— Ну да, я подумал, что во вторник вечером тебе не помешает немного свежего вдохновения.

Улыбки и пожатие рук.

— Ян-Эрик, ты что-то хотел?

— Да, я только хотел спросить.

— Тебе придется подождать, видишь, у меня гость. Спроси у мамы или Герды.

И дверь снова закрылась.

Он сел в кресло в гостиной. Оттуда была хорошо видна дверь в кабинет. Ян-Эрик просидел так два часа. Два раза мимо проходила мать, и два раза она спрашивала его, что он делает. «Ничего», — отвечал он, и она смотрела на него так, будто он ей лжет. Подошло время ложиться спать, но дверь так и не открылась. Если отец не придет, все будет испорчено. А у него наконец появился повод для гордости! На лестнице раздались шаги, мать спускалась в гостиную уже в четвертый раз. На этот раз молча. Подойдя к книжным полкам, она стала водить пальцем по корешкам, словно искала какую-то книгу. Стоя к Яну-Эрику спиной, она вдруг спросила:

— Что сказал папа — он завтра придет?

— Нет, я говорил ему недели три назад, но он тогда ничего не ответил.

— Сколько ты собираешься здесь сидеть?

— Я просто думаю. У меня в пятницу экзамен по географии, и я готовлюсь.

Мать оглянулась:

— А где учебник?

Он почувствовал, что краснеет.

— Я почти все помню наизусть. Я повторяю европейские столицы.

Ни о чем больше не спросив, она вышла. И Ян-Эрик заметил, что никакой книги она не взяла.

Прошел еще час. Настенные часы негромко считали минуты, и от их мерного стука он задремал. Проснулся он оттого, что кто-то тянул его за руку. Перед ним стояла заплаканная Анника в ночной рубашке.

— Пойдем, с мамой что-то не так!

Ян-Эрик бросил взгляд на по-прежнему закрытую дверь.

— Скорей!

Несмотря на испуг, сестра говорила шепотом, и он поспешил за ней через гостиную к лестнице.

Мама в халате лежала на полу спальни лицом вниз. Яну-Эрику стало страшно. Анника больше не сдерживала плач и громко всхлипывала, а он быстро подошел к матери и встал рядом с ней на колени. Дергал ее за руку, пытался убрать волосы с ее лица.

«Мама, мама, проснись, мама! Скажи, что случилось? Мама, скажи, что с тобой!» Она не шевелилась. Ее рука была мягкой и безвольной. Ян-Эрик заплакал. Он приблизил нос к губам матери, но кислого запаха вина не почувствовал. Это что-то другое.

— Мама, пожалуйста, проснись!

Отпустив ее руку, он закрыл лицо ладонями.

— Надо позвать папу.

Он уже собрался подняться и побежать за отцом, когда мать открыла глаза. Пошевелилась немного, посмотрела сначала на сына, потом на Аннику.

— Анника, будь добра, принеси мне стакан воды. Анника поспешно вышла из комнаты. Мать села.

Она вдруг стала такой, как всегда, — будто это не она только что лежала на полу как мертвая.

— Значит, я тебе все-таки не совсем безразлична. Ян-Эрик замер. Сначала он не понял, что она имеет в виду, он просто сидел не шевелясь. По его щеке медленно текла слеза.

Мать встала, но он не мог двинуться с места. Он следил за ней взглядом, она подошла своей кровати и опустилась на нее.

— Что ты имеешь в виду? — выдавил он наконец.

— Ты же так хочешь, чтобы завтра пришел именно папа. А меня даже не спросил.

— Но я хочу, чтобы ты тоже пришла! Я же говорил тебе! Я тебя тоже спрашивал!

— Ты точно хочешь, чтобы я пришла?

Слезы снова полились из его глаз.

— Конечно, очень хочу!

Она вдруг закрыла лицо руками, и плечи ее задрожали, как будто от рыданий. Слезы у Яна-Эрика тут же высохли, он поднялся, подошел к матери и коснулся ее руки:

— Прости, мама. Я хочу, чтобы ты пришла, я хочу этого больше, чем чтобы пришел папа. Прости!

Вернулась Анника со стаканом воды, мама вытерла глаза и поставила стакан на тумбочку.

— Все в порядке, я поговорю с отцом, чтобы он тоже пришел.

* * *

Улучшений нет, скорее наоборот. Честно говоря, Аксель слишком плох для того, чтобы находиться у нас, — ведь мы занимаемся реабилитацией пациентов, — но, поскольку речь идет именно о вашем отце, мы решили оставить его здесь. В другом учреждении ему вряд ли смогут предоставить отдельную палату, поэтому, приняв во внимание его известность и учитывая его имидж, мы решили сделать исключение.

Так сказал доктор, и Ян-Эрик выразил ему благодарность. Потом он провел с отцом час и убедился, что доктор прав. Поддерживать контакт с отцом становилось все труднее. Ян-Эрик пытался держать его в курсе новостей и культурных событий, но не знал, понимает ли его Аксель.

Ян-Эрик не любил эти визиты. Он долго мечтал о том, чтобы их роли с отцом поменялись, однако, когда это наконец случилось, он не испытал удовлетворения. И даже не знал, станет ли он горевать, когда Аксель умрет. Как отпустить то, чего он никогда не имел?

Не выключая двигателя, Ян-Эрик вышел из машины и открыл ворота. Подумал, что пора вызвать садовника. Клумбы стали коричневыми от увядших многолетников, всюду лежала палая листва. В траве валялась балясина от беседки, которую соорудили, когда он был в Штатах, но которой никогда не пользовались. Гравийная дорожка, извечная докука детства, поросла травой, и Ян-Эрик обрадовался, что мать не видит этого. Она следила за границей между дорожкой и газоном так, словно здесь проходила граница между жизнью и смертью, а он, Герда и Анника должны были всегда стоять на страже этой границы.

Он вернулся к машине, въехал во двор и припарковался. Вышел из машины не сразу, не торопясь входить в дом.

Да, много воды утекло. Нет, конечно, не буквально, — просто жизнь очень сильно изменилась с тех пор, как он уехал отсюда. Прошло почти тридцать лет. Но его продолжало тянуть сюда, как бы он этому ни противился. Он даже скучал по этому дому, сам не понимая почему. Впрочем, только пока находился далеко. А едва ступал на порог, как ему сразу хотелось уехать прочь.

Ян-Эрик вышел из машины и достал ключи. На ступенях у входа было полно листьев, он убрал их метлой, которая с незапамятных времен стояла у дверей. Щетина за годы истерлась и напоминала неровно отрезанный кусок сыра. Ему снова вспомнилась Луиза — чтобы не раздражать ее, он научился резать мягкий сыр аккуратными тонкими ломтиками. Ян-Эрик вздохнул. Визитку, которую дала жена, он положил в бумажник, но, разумеется, никуда не звонил. Хотя знал, что стоит ему появиться дома, как Луиза спросит о результатах разговора с врачом.

Открыв дверь, Ян-Эрик отключил сигнализацию. Тщательно вытер ноги, но разуваться не стал, полы в пустом доме холодные. Отопление работало на минимальной мощности, только зимой они повышали температуру, чтобы не замерзли трубы.

Он прошел в кухню, положил ключи на дровяную печку. Осмотрелся, проверяя, все ли в порядке. Ничего не изменилось, все было по-прежнему. Только лампа в окне противоречила памяти — он сам ее туда поставил, она включалась и выключалась с помощью таймера. Холодильник был приоткрыт, на ручке висело кухонное полотенце, пустые полки сверкали чистотой.

Он знал этот дом вдоль и поперек, каждый его сантиметр. За исключением белого пятна — кабинета Акселя, неведомого мира посреди привычных вещей. Покинув кухню, Ян-Эрик стал бродить по молчаливому, населенному воспоминаниями дому. Он помнил каждую ручку, каждую скрипучую половицу, каждую мелочь. Все здесь было родным и знакомым. Кроме, пожалуй, выключателей, их поменяли в восьмидесятых, когда делали новую электропроводку. Всякий раз, когда рука нащупывала на стене незнакомую форму, он удивлялся, потому что ждал другого.

Здесь ничего не изменилось после инсульта отца, когда мать наконец посчитала себя вправе оставить дом и переехать в городскую квартиру. Часть картин и почти все литературные награды Акселя, хранившиеся в витринах и на книжных полках, вывезли в надежное место до принятия решения о судьбе дома. Остались пустоты, из-за которых дом выглядел брошенным. Гвозди и выцветшие обои там, где на стенах висели картины. Ян-Эрик зашел в комнату, которую в семье называли библиотекой. Темно-коричневые книжные полки с несметным количеством книг. Полок вечно не хватало. Книги выбирались из этого помещения, распространялись по дому, как чума, и им постоянно требовались новые вместилища. Ян-Эрик не прочитал и малой части этих книг, честно говоря, они его не особенно интересовали. Или, может, его равнодушие было осторожной формой протеста? Он знал — чтобы книга была написана, окружение писателя должно жертвовать собой. Потому что ничего важнее книги нет.

На одной из полок, в просвете между книгами, рядом с фарфоровой фигуркой мальчика, обнимающего собаку, стояла фотография Анники. Он подошел, снял с полки небольшую рамку, вытер пыль со стекла. На снимке сестре лет десять, остается еще пять лет жизни. Два хвостика, улыбка. Ему не хватало Анники, он часто думал, что было бы, если бы она не погибла. Ему до сих пор казалось, что она жива, она часть его и только стала невидима для окружающих. Внешне она навсегда осталась для него двенадцатилетней, такой, какой он видел ее в последний раз. Но внутренне она взрослела вместе с ним, а может, он, разговаривая с ней, мысленно переносился в то время, когда она была жива. То, что ты делил с братом или сестрой, нельзя объяснить кому-то другому. Эти отношения строятся на общих переживаниях, на общности в тот период жизни, когда еще не можешь сам выбирать для себя окружение. Иногда он забивал ее имя в Гугле, чтобы проверить — вдруг, кроме него, о ней помнит кто-нибудь еще. Но поиск ни разу не дал ни одного результата.

Аннике было пятнадцать, когда ее сбила машина. Водителя так и не нашли. Подробностей Ян-Эрик не знал, это случилось в последний год его пребывания в Штатах.

Держа фото сестры в руке, он опустился в одно из кресел. Провел пальцем по ее лицу. Он не должен был оставлять ее одну.

Все началось как сон и было слишком хорошо для того, чтобы быть правдой, — он получил стипендию. Тренер по теннису, который заметил его способности, помог решить все формальности. Не сказав дома ни слова, Ян-Эрик отправил заявку и получил положительный ответ. Он будет три года учиться в колледже во Флориде и выступать в первом составе сборной по теннису. Когда все было решено, он пришел домой и собирался с гордостью сообщить об этом родителям. Он представлял, как за ужином, в присутствии всех, вытащит приглашение и пустит его по кругу. А сам будет молча наблюдать за удивленными лицами взрослых. Отцу станет стыдно, что он ничего не понимает в теннисе, и он пожалеет, что не присутствовал ни на одном матче сына. Он наконец поймет, что у Яна-Эрика есть талант, хоть он и не восприимчив к поэзии и, в отличие от отца, при виде мусорной корзины видит мусорную корзину, а не «сосуд для ненужных воспоминаний».

Реакция оказалась совсем иной. Мать поздравила и выпила в честь сына глоток вина, что было вполне предсказуемо. Но отец отреагировал совершенно неожиданно, хотя раньше проявлял к занятиям сына полное безразличие. Спорт — неподходящее дело для интеллектуалов, заявил он. Спортом можно заниматься постольку-поскольку, чтобы сохранить хорошую форму и насытить кислородом кровь, таким образом способствуя лучшему усвоению знаний. А теннис — это элитный спорт для избалованных детей богачей, к которым — и отец искренне на это надеялся — его сын не имеет и никогда не будет иметь никакого отношения.

Ян-Эрик сидел молча и никак не мог соотнести свои грандиозные фантазии с тем, что происходило в реальности. Мать встала из-за стола и посмотрела на отца:

— Ты идиот, и прекрасно знаешь это.

Потом она наполнила бокал и поднялась на второй этаж. Анника поспешила за ней. Ян-Эрик с отцом закончили ужин в недоброй тишине.

Прошло несколько дней, и он впервые в жизни решился пойти на конфликт. На семнадцатом году жизни он наконец воспротивился воле отца, поначалу робко, но после нескольких попыток осмелел и начал получать удовольствие оттого, что хлопал дверью, громко топал на лестнице и в гневе выкрикивал все, что думал. Анника в такие моменты старалась, вжавшись в стенку, поскорее где-нибудь спрятаться. Как реагировала мать, Ян-Эрик начисто забыл, в памяти остался только ее халат, который она тогда уже почти не снимала.

И нервные комментарии Герды — «отец хочет как лучше, тебе и вправду так будет лучше». Финал всего — уступка со стороны отца: «Ладно, если хочешь, езжай в Штаты». Мобилизовав личные контакты, Аксель добился, чтобы сына включили в программу студенческого обмена, организованного корпорацией American Field Service с целью развития взаимопонимания и дружбы между молодежью США и Европы. В таком контексте фамилия Рагнерфельдт звучала вполне органично. И Аксель даже заказал сыну авиабилеты. Тогда Ян-Эрик впервые понял, как сильно он ненавидит отца. Оставаться в родительском доме он больше не мог. Через месяц, наступив на горло своему самолюбию, Ян-Эрик уехал в Америку по купленному отцом билету.

Он попал в какой-то городишко на Среднем Западе, в консервативную американскую семью, члены которой были активными проповедниками христианских ценностей. Полным ходом шла война во Вьетнаме, и эти люди всей душой поддерживали своего президента. Сам Ян-Эрик не особо вникал в происходящее, но в июле 1972 года быть шведом — значило быть на стороне противников войны. Улоф Пальме критиковал Штаты и сравнивал бомбардировки Северного Вьетнама с действиями Гитлера, а президент Никсон категорически отказался принимать у себя нового шведского посла. Ян-Эрик делал все возможное, чтобы продемонстрировать лояльность к Америке. Он восторженно воспринимал американскую культуру и побил новый личный рекорд по приспособлению к обстоятельствам.

Зазвонил мобильный телефон, и Ян-Эрик вздрогнул. Резкий звук в пустом доме звучал пугающе. На дисплее высветился номер Луизы, она звонила из своего бутика. Ян-Эрик колебался, телефон продолжал звонить, и Ян-Эрик едва сдерживался, чтобы не перевести разговор на автоответчик. Но этим приемом он пользовался уже неоднократно.

— Алло.

— Это я.

Он не знал, что сказать, поэтому промолчал.

— Ты где?

— В доме. Ищу фотографию Герды Персон.

— А как твой папа?

— Как обычно. По крайней мере, улучшений нет.

— Когда ты вернешься домой?

Она говорила не так, как утром. Это было похоже на нормальную беседу, когда люди просто произносят слова, не стремясь задеть друг друга.

— Не знаю, сколько времени это займет, я только что пришел.

— А потом сразу домой?

— Да.

Они помолчали.

— Знаешь, я хотела сказать, что рада, что мы утром поговорили, пусть даже это было нелегко. Мне кажется, у нас еще может что-нибудь получиться.

Он снова промолчал.

— Я просто хотела сказать тебе это. До скорого.

— До встречи, пока.

Встревоженный новыми интонациями жены, он поспешил отключился. Все было слишком похоже на попытку сближения.

Встав с кресла, Ян-Эрик вернул на полку фотографию Анники, поместив ее под таким углом, чтобы было хорошо видно лицо. Подумал вдруг, что давно не был на кладбище. Впрочем, для него это место не имело никакого отношения к сестре. Ничего удивительного. Ее имя на плите подтверждало, что она похоронена здесь, но сам он на похоронах не присутствовал. Отец отказался оплачивать ему дорогу, потому что от одного билета Ян-Эрик уже отказался. Вопреки воле родителей он решил остаться в Штатах после учебы и два года бесцельно колесил по стране, лишь бы не возвращаться домой. Десять месяцев ему пришлось копить, чтобы вернуться домой, так что он пропустил и похороны Анники, и нобелевскую церемонию, на которой отцу вручили почетную награду. Зато он успел увидеть, как Бьерн Борг выиграл Уимблдон. Ян-Эрик дважды играл с ним на юниорских соревнованиях. И один раз чуть не выиграл.

Когда он открыл дверь отцовского кабинета, уже начало темнеть. Рука коснулась современного выключателя, однако на сей раз не ощутила ничего необычного, поскольку не знала, каким был старый. Ян-Эрик постоял немного в дверях. Спустя пару месяцев после отцовского инсульта, свыкнувшись с мыслью о том, что отец больше не может ему ничего запретить, он пришел сюда и сел за письменный стол. Сидел долго, прислушиваясь к собственным ощущениям. Потом осторожно открыл верхний ящик. И тут же снова задвинул.

Одну стену кабинета полностью покрывали книжные полки — в большинстве своем сочинения Акселя Рагнерфельдта, переведенные на множество языков. Напротив висели разнообразные дипломы и фотографии в рамках, между которыми тут и там виднелись картины, подаренные Рагнерфельдту авторами. Ян-Эрик подошел поближе. Ни одного семейного снимка. Либо вручение очередной награды, либо ужин с высокими сановниками. Герду здесь искать бессмысленно. Ян-Эрик подошел к двери в гардеробную. Он заглядывал сюда только однажды, сразу после того, как нашел ключ в ящике письменного стола. Здесь было темно и холодно. Без фонарика не обойтись. Фонарик лежит на полке перед кладовкой, как всегда. Исчезнуть он ни в коем случае не мог, потому что мать тщательно следила за тем, чтобы каждая вещь находилась на своем месте, и, если что-то вдруг пропадало, мгновенно выходила из себя. Фонарик, как и следовало ожидать, пребывал там, где положено. Вещи словно сами научились следить за порядком, хоть сердиться на беспорядок теперь было некому. Ян-Эрик включил фонарик, тот не горел. Он направился на кухню, к четвертому шкафчику сверху, — там хранились резиновые жгуты, фольга, полиэтиленовая пленка и прочие хозяйственные мелочи. Обнаружил свежую упаковку батареек. Подумал: как странно — в брошенном доме нашлись действующие батарейки. Кроме них, здесь нет ничего живого. А они лежат себе, ждут, когда понадобятся, и не знают, когда это может произойти. Поменяв батарейки, он вернулся в гардеробную.

У дверей стоял наполовину заполненный мусорный мешок. Направленный вниз фонарик высветил брошюры и прочие бумаги. Надо не забыть захватить при выходе — уж если отец решил что-то выбросить, значит, это действительно хлам. Аксель хранил все, мать называла это болезнью.

Гардеробная у отца была во всю стену кабинета — самая вместительная во всем доме. Кипы бумаги, журналы, папки, брошюры, читательские письма, вырезки из газет, коробки. Настоящий кавардак, в котором не разобраться даже тому, кто его устроил. Уйдет не одна неделя на то, чтобы здесь навести порядок, отсортировать то, что нужно сохранить. Мешок у входа подтверждает, что отец попытался разобрать архив, но успел немного — судя по размерам мешка и тому, что осталось нетронутым.

Вот бы найти здесь неизвестную рукопись. После того как отец стал нобелевским лауреатом, он издал незначительное число книг, которые были положительно оценены критикой, но настоящего восторга не вызвали. Все понимали, что «Тень» — это вершина его творчества, и на этот уровень ему больше ни разу не удалось подняться. Но рукопись, найденная после смерти, даже не будучи шедевром, наверняка принесет приличные деньги.

Ян-Эрик начал бегло просматривать груды бумаг, не понимая, с какого конца лучше подступиться. Заполненные записные книжки, рецензии, письма поклонников, программы встреч с читателями и газетные отклики. Многое из найденного хотелось изучить подробнее, но момент был явно неподходящий. Да, фотографию Герды здесь можно искать не один час. Но тут, в очередной картонной коробке, Ян-Эрик, к собственной радости, увидел среди старых писем несколько снимков. Вернувшись в кабинет, он сдвинул в сторону пишущую машинку шведского производства и водрузил коробку на стол. На старом черно-белом снимке были дедушка и бабушка по отцу, на втором, уже цветном, тоже они, но уже такие, какими он их помнил.

Иногда они приезжали в гости, неизменно нарядные, дед в костюме и галстуке, бабушка в платье. Они перемещались по дому осторожно, словно опасаясь что-нибудь задеть. Их визиты всегда были приурочены к праздникам, и Ян-Эрик еще в детстве замечал, как с их приездом менялся отец. Не веря своим глазам, он смотрел, как отец, внезапно утратив всю свою важность, мечется по дому, демонстрируя высокие награды и дипломы в рамках. А бабушка с дедом рассматривают трофеи во все глаза, но не говорят ни слова. Разве что рамку похвалят. Больше всего им, похоже, нравилось проводить время на кухне с Гердой, которую в эти дни всегда приглашали обедать за семейный стол в гостиную. Яну-Эрику вдруг вспомнился рождественский ужин, праздничный фарфоровый сервиз и белая скатерть, на которую бабушка вдруг пролила свой бокал. Заверения, что не случилось ничего страшного, не помогали — она вся покрылась красными пятнами и отказывалась есть. Пока Герда «случайно» не опрокинула стоявшую на столе полупустую бутылку пива.

Дед и бабушка умерли в середине восьмидесятых, с интервалом в четыре дня, и на их общих похоронах Ян-Эрик единственный раз видел отца плачущим.

Он закрыл коробку крышкой и вернулся в гардеробную, решив начать с другого конца. В углу торцевой стены обнаружился ящик, прикрытый кипой бумаг. Сняв их, он заглянув внутрь. Первым в руки попалось письмо из издательства, написанное в 1976 году. Примерно то время, что ему нужно. Взяв ящик, он снова вернулся в освещенный кабинет.

Он нашел это где-то в середине ящика, среди множества адресованных отцу писем и извещений. Совсем не то, что он искал, — но печатный текст в верхнем углу листа привлек его внимание. Рыжий конверт из полиции. Ян-Эрик вынул сложенный лист А4 — и все, что он знал раньше, стало в одночасье бессмысленным.

Полицейский протокол.

Полное имя Анники, адрес и идентификационный номер. Ниже — слова, прочитав которые Ян-Эрик вздрогнул, как от пистолетного выстрела.

Непосредственная причина смерти: повешение.

Официальная причина смерти: самоубийство.

* * *

«Когда ты услышишь вот такой звук, би-и-ип, когда ты его услышишь, ты будешь знать, что пора перевернуть страничку. Что ж, начнем».

Кристофер нажал кнопку старого магнитофона. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз слушал кассету. Пакуя коробки для очередного переезда, он всегда брал ее с собой, но сегодня слушать запись было выше его сил.

Что должен чувствовать человек, который тридцать один год ждал разговора, и вот этот разговор должен наконец состояться? — Кристофер ответить не мог. Пять часов он просидел на диване неподвижно, неспособный к каким бы то ни было чувствам. Клочок бумаги с записанным номером телефона лежал рядом на диванной подушке, время от времени Кристофер поворачивал голову и смотрел на листок. Завещание. Единственный наследник.

Сколько он себя помнит, он всегда боялся темноты. Если рядом никого не было, он спал с зажженной лампой. Едва все то, что разоблачал свет, погружалось во мрак, Кристофер принимался фантазировать о формах невидимого. Сейчас в комнате было темно. Только под опущенной крышкой ноутбука через равные интервалы мигала лампочка, напоминая биение компьютерного пульса.

Кристофер ничего не ел, никому не звонил и вообще ничего не делал. Просто сидел неподвижно, пытаясь найти в душе хоть какое-нибудь чувство.

Надо уметь ждать.

Он ждал долго, очень долго. А теперь не мог набрать телефонный номер. Подобно магическому заклинанию, цифры должны были переместить его в мир, куда он всегда стремился, но о котором ничего не знал. В кого он превратится, когда окажется там?

Его «я» основывалось на двух вещах. Первое — то, что можно увидеть, потрогать, о чем можно судить. Второе находилось вне пределов досягаемости. Скрытый мир, в котором был его дом и куда он не мог войти. Кто он? Почему он такой? Унаследовал ли он черты каких-то людей? Откуда в нем те или иные качества? Кто выбрал для него имя?

И главный вопрос, словно отметивший его невидимым клеймом: почему его бросили?

Эти вопросы без ответов стали частью его личности. Снова и снова ему приходилось изобретать себе прошлое, менять детали, когда старые изнашивались, приспосабливаться к новым обстоятельствам.

Слушая чужие разговоры о безнадежных родителях и мучительных внутрисемейных отношениях, рождественских праздниках и ссорах из-за дачи, доставшейся братьям и сестрам в общее пользование, наследственных тяжбах, прерванных контактах и стариках, на помощь которым уходит масса времени, он всегда прятался за утверждением, что его родители умерли. Причем кое-кто из собеседников даже имел глупость завидовать ему — мол, он может жить как хочет и не мучиться при этом угрызениями совести.

Вокруг него была пустота. Все окружающие его люди были звеньями цепи. А он был свободен и ни за кого не мог зацепиться. Он мечтал найти собственную цепь, которая с его появлением станет целой, потому что он в ней — недостающее звено.

Ему было около четырех лет, когда его взяли в приемную семью. Приемные родители старались быть честными. Пытались отвечать на все его вопросы, но что они могли сказать, если ответов в принципе не было. Полицейское расследование не принесло никаких результатов. Кристофер мог сообщить только имя своей матери, проверили всех, кого звали Элина, но безрезультатно. Про своего папу он ничего не знал. Когда ему было десять, приемные родители привезли его в Стокгольм и показали лестницу в Скансене. Он встретился с охранником, который его когда-то нашел и очень хорошо помнил подробности этого события, но ни на один из своих вопросов Кристофер так и не получил внятного ответа. Случалось, в его сознании мелькал быстрый, больше похожий на чувство, чем на воспоминание, образ — проблеск прошлого, вырванный из контекста и зажатый между нагромождений непонятного.

В конце концов он придумал себе собственную правду, решив, что его настоящие родители скоро появятся. Счастливые и гордые, они заберут его в настоящую жизнь, в один миг положив конец его бесконечным ожиданиям. Они расскажут ему, как страдали, как страшная ведьма заперла их в высокой башне и не выпускала. Как им с огромным трудом удалось бежать и как они были готовы на все, чтобы снова встретиться с ним. С годами фантазии менялись, становились менее сказочными, но уверенность, что его нынешнее существование временно, не покидала его никогда. Не стоило ни во что углубляться, потому что в любой момент жизнь могла начаться с нуля.

Только бы родители пришли.

Они обязательно придут, если ему удастся задержать дыхание, пока мимо проезжает машина. Если получится очистить мандарин, не порвав кожуру. Если на следующей остановке в автобус первым войдет мужчина, а не женщина, то он увидит родителей уже совсем скоро. Он надеялся встретить их за любым поворотом, в любой толпе искал лица, похожие на свое. Он мог часами стоять перед зеркалом, внимательно изучая собственное лицо. Случались мгновения, когда ему казалось, будто он видит кого-то другого, одного из тех двоих, по чьим неведомым образцам создано его тело.

К приемным родителям он всегда относился отстраненно. Они делали все, чтобы завоевать его доверие, но он в них не нуждался. Втайне он даже презирал их за подобострастие и вечные уступки, на которые эти люди шли вместо того, чтобы определить ему четкие границы поведения. Иногда он даже улавливал в их глазах страх — это случалось, когда он, порой сам того не желая, шел наперекор их воле. Они были и навсегда остались лазутчиками на территории, которая им не принадлежала, и как только ему исполнилось восемнадцать, он ушел из приемной семьи и оборвал с ней все контакты.

В две тысячи пятом году Кристофер прочитал имена приемных родителей в газете, в списке туристов, пропавших без вести во время наводнения в Таиланде, — и ничего не почувствовал.

Он поднялся, зажег настольную лампу. Листок бумаги остался на диване, но Кристофер каждой частичкой своего тела помнил о его существовании.

Мобильный телефон лежал рядом с клавиатурой, и Кристофер уже было протянул к нему руку, когда вдруг раздался звонок домофона. Кристофер вздрогнул — обычно без предупреждения никто не приходил. Он решил не отвечать, сейчас он не хотел никого видеть. Но в следующее мгновение зазвонил мобильный, и на дисплее высветился номер Еспера. «Потом», — подумал Кристофер. Мелодия оборвалась, и тут же поступил сигнал нового сообщения на автоответчике. Он нажал кнопку прослушивания.

«Привет, это я. Я на улице рядом с твоим домом. Может, ты смог бы мне помочь? Мне нужно сфотографироваться, фотоаппарат у меня с собой. Кажется, я решил проблему с пиаром. Позвони, как только сможешь. Пока».

Кристофер выключил автоответчик и собрался перезвонить. Однако после третьей цифры передумал и отложил телефон в сторону. Не очень хорошо с его стороны, но у него особые обстоятельства. Еспер поймет. Когда-нибудь он ему все объяснит. К тому же голос у Еспера уже звучит веселее. Хандра прошла.

Итак, кто-то умер. И может быть, теперь уже поздно… Он снова сел на диван. Потом встал, вышел в кухню, попил воды из крана и снова вернулся в комнату.

Может, выпить? Немного, для храбрости. И потом набрать номер. Он отгонял мысль, сопротивлялся, но чувствовал, что она не уходит, притаилась и ждет. Сжав кулак, он ударил себя в лоб, пытаясь вбить в себя нужный настрой. Снова вышел в кухню. Он должен сделать это сейчас, немедленно, пока снова не передумал. Твердыми шагами он наконец направился в комнату, взял телефон и подошел к дивану. Сел, начал набирать номер, поднес аппарат к уху, снова встал. Секунды шли. Последние секунды старой жизни. Затем в трубке раздался незнакомый голос.

— Марианна Фолькесон.

— Здравствуйте, это Кристофер Сандеблум, вы оставили мне сообщение, но я на несколько дней отключал телефон и поэтому не мог перезвонить раньше. Я только сейчас прочитал ваше сообщение.

За этой репликой последовала небольшая пауза. Он занервничал. Снова сел на диван.

— Как хорошо, что вы позвонили. Дело в том, что я работаю в отделе выморочного имущества и разыскиваю вас в связи с прискорбной кончиной Герды Персон.

Он слышал стук собственного сердца. В пальцах, в бедрах, в голове.

Герда Персон.

Значит, это она его мама. Не Элина — Герда Персон.

Имя, которое он всегда искал.

— Как я уже сообщила, в завещании она указала вас в качестве единственного наследника.

Он не мог говорить. Все вопросы куда-то пропали. Он оттачивал и шлифовал их десятилетиями, готовя себя к этому моменту, а момент настал, и вопросов не оказалось.

— Алло?

— Да, я слушаю.

— Похороны двенадцатого, в четырнадцать тридцать. Поскольку родственников нет, я взяла подготовку на себя, но, разумеется, учту все ваши пожелания. Даже если вы захотите провести церемонию как-то иначе…

Герда Персон. Имя заполнило собой все пространство комнаты.

Герда.

Персон.

— Алло?

— Да-да, я слушаю. Не сомневаюсь, что вы все сделали правильно.

— Затем нужно будет принять решение по поводу квартиры. Вы, наверно, захотите прийти, посмотреть и, может быть, забрать что-то, прежде чем мы вывезем имущество?

Повисло долгое молчание. Слова застряли у него в горле, а его собеседница не понимала, почему он молчит.

Когда она опять заговорила, интонация изменилась. Голос звучал не так формально и более открыто.

— Простите, что загружаю вас этими деталями, мне бы очень не хотелось выглядеть бесцеремонной. Я соболезную вашему горю. Она была вашей близкой знакомой?

Он встал и подошел к окну. Посмотрел на Катаринское кладбище. Он действительно хочет получить ответ на свои вопросы? Конечно да, он так долго ждал этого дня. Но что, если ожидание стало для него важнее ответа? В последнее время все так хорошо складывалось. Что будет, если его жизнь изменится?

— Дело в том, что я…

Он замолк на полуслове. Невозможно после тридцати одного года молчания открыться в телефонном разговоре совершенно постороннему человеку.

— Дело в том, что мы не были знакомы.

Теперь стало тихо на другом конце, и он обрадовался паузе.

Она жила здесь, в Стокгольме. Все это время она была рядом.

— Вот как? Но вы когда-нибудь пересекались?

— Я не знаю.

Марианна Фолькесон замолчала, словно ждала продолжения. Кристофер понимал, что нужно сказать что-нибудь еще, но добавить ничего не мог.

— Это несколько странно, и я понимаю, что вы удивлены. Но, судя по всему, именно вы указаны в ее завещании. Вы ведь живете на улице Катарина-вестрагатан?

— Да.

— Значит, все верно.

— Но откуда она могла знать мой адрес?

— Я не знаю. Тезок у вас нет, и установить ваш адрес несложно.

Он вдруг понял. Ежемесячные переводы. Небольшая сумма, которая с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, находила его, где бы он ни оказался. Поначалу он думал, что деньги присылали приемные родители, но, когда он единственный раз после ухода из дома встретился с ними, они сказали, что не имеют к переводам никакого отношения.

В этом месяце перевод не пришел.

Внезапно на него всей тяжестью обрушилось слово, страшнее которого и придумать нельзя. Оно, словно осколок стекла, прорезало все слои его защиты.

Подкидыш! Ты подкидыш!

Тебя выкинули. Тебя не потеряли, потому что к случайной потере не прилагают записки с инструкцией. Так поступают, если сознательно хотят от чего-то избавиться.

Он почувствовал, как напряжение отпустило и по лицу потекли слезы. Он никогда раньше не плакал. Прикрыв рукой микрофон, он попытался собраться с духом, слезы не останавливались. Кристофер присел на стул у письменного стола. Собрав все самообладание, он предпринял попытку продолжить разговор.

— То есть вам неизвестно, откуда она могла узнать мое имя?

— К сожалению, нет. Понимаю, что это выглядит странным, но я проверяла реестры населения, и среди родственников Герды Персон вы не значитесь. Она была незамужней, бездетной и, насколько мне удалось выяснить, имела только одну родственницу — сестру, тоже бездетную, умершую в конце пятидесятых годов.

У Кристофера перехватило горло. Он выпрямился.

— Сколько, вы сказали, ей было лет?

— Сестре?

— Нет, Герде Персон.

Он слышал, как Марианна листает бумаги.

— Она родилась в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Девяносто два.

Кристофер схватил ручку. Тут что-то не так. Девяносто два минус тридцать четыре получается пятьдесят восемь.

— Но в таком возрасте женщина не может родить ребенка!

В трубке наступила полная тишина. Кристофер с ужасом понял, что решал задачу вслух.

— Что?

— Нет, ничего.

— В девяносто два года? Не думаю, хоть наука сейчас и способна творить чудеса.

Кристофер проклинал свою неловкость. Она не должна знать, никто ничего не должен знать! Сначала нужно найти объяснение тому, что с ним произошло.

— Что мне сейчас нужно сделать?

— Вы имеете в виду с наследством?

Он имел в виду более важные вещи. Как получить информацию о Герде Персон и о том, как она узнала о его существовании.

— Да.

— Тут все просто. Мы назначим время, вы оцените оставшееся имущество и решите, как с ним поступить. Я могу подсказать различные альтернативы. Но сначала похороны, а квартира и остальное потом. Возможно, вы захотите присутствовать на церемонии?

Четыре недели до срока сдачи пьесы. Но она вдруг отодвинулась на самый задний план.

— Да, наверно.

— На похоронах мы сможем продолжить разговор. Я связывалась с семьей, в которой она работала помощницей по хозяйству до выхода на пенсию, и они обещали помочь с похоронами. Это, кстати сказать, семья писателя Рагнерфельдта. Если хотите, я могу дать вам телефон сына писателя, Яна-Эрика, я беседовала именно с ним. Возможно, вы тоже захотите расспросить его о чем-то. Я интересовалась, знакомы ли они с вами, мне ответили, что нет, но рассказать вам о Герде Персон они, наверное, в любом случае смогут.

Кристофер откинулся на спинку стула. Мысли кружились в голове, пытаясь за что-нибудь зацепиться. Он наследник Герды Персон, он обрел мать, которая оказывается не его матерью. Он наследник Герды Персон, с которой не знаком и которая не была его матерью, но которая, по-видимому, посылала ему деньги и знала, где он находится. И тут вдобавок ко всему Аксель Рагнерфельдт. Первейший из первых, человек-легенда.

Записав номер телефона Яна-Эрика Рагнерфельдта, Кристофер закончил беседу. Но звонить сыну известного во всем мире писателя он не собирался.

Что он ему может сказать?

Растерянность не уходила. Возникли новые вопросы. И новый шанс. Ворота в его тайный мир приоткрылись, появилась лазейка. Но он сомневался, хватит ли у него смелости войти.

Не сомневался он только в одном.

В том, что хочет получить объяснение, которое позволит ему простить.

* * *

— Что это, черт подери, значит?

Алиса отложила в сторону кроссворд и заглянула в бумагу, которую протягивал Ян-Эрик.

Он явился без звонка, открыв дверь своим ключом.

Она обрадовалась его приходу, но радость исчезла, когда Алиса увидела выражение лица сына. В обуви и уличной одежде он стоял от нее по другую сторону стола. Вид у него был угрожающий, Алиса никогда раньше не видела сына в такой ярости.

Ян-Эрик вел себя необычно, и Алиса растерялась. Под пристальным взглядом сына она взяла бумагу. Пальцы неохотно развернули лист, и ей хватило секунды, чтобы понять, что перед ней.

Алиса закрыла глаза. Опустила руку с ужасной бумагой, проклиная Акселя за то, что у него не хватило ума выбросить то, что так больно хранить.

— Почему, черт побери, вы мне ничего не рассказали?

Что она могла ответить? Ничего. Случилось то, что случилось, они решили солгать. Может быть, из чувства самосохранения. Установили барьер. Который не пропускал чувства и отодвигал горе. Только так в этой ситуации можно было сохранить рассудок.

— Отвечай!

— Я пытаюсь.

Она делала все, чтобы забыть. Старалась не углубляться в детали, которые услужливо подсовывала память. Снова и снова пыталась отогнать чувство вины из-за того, что упустила момент, не поняла, насколько все серьезно. Но есть голоса, которые заглушить невозможно. Их слышно всегда, при любом шуме. Никто не может остаться прежним после потери ребенка, особенно если ребенок ушел из жизни по своей воле. И то, о чем ты старался не думать в молодости, с годами напоминает о себе все чаще. Разговоры с дочерью, которые все было недосуг начинать и которые теперь не начнутся никогда. Внешне незначительные события, которые в совокупности привели дочь туда, где ничего уже нельзя изменить. Сняв очки, Алиса положила их на подлокотник дивана.

— Мы не знали причину.

Переменив позу, Ян-Эрик нетерпеливо ждал продолжения.

— Что тогда случилось? Она оставила какое-нибудь письмо?

Алиса покачала головой, провела рукой по лицу. Нет, письма Анника не оставила. Все, что она сказала своим поступком, выразить словами невозможно.

— Но вы должны были что-то заметить? Что-то случилось? Почему она сделала это? Она не могла вдруг взять и повеситься, для этого должна была быть причина.

— Ты думаешь, я себя об этом не спрашивала? Я проклинаю себя за то, что не понимала тогда, насколько ей плохо.

— Почему ей было плохо?

Вздохнув, Алиса положила бумагу на стол. Взяла одну из вышитых подушек и устроила ее у себя на коленях. Ее пальцы механически водили по линиям затейливого узора.

— Вразумительного ответа мы так и не получили. Все шло своим чередом. Но потом ее как будто подменили. Она была такой, как всегда, но однажды утром вдруг отказалась вставать с постели.

Алиса попыталась вспомнить. Составить вместе кусочки, которые она сознательно разъединяла. И сразу поняла, что все они целы и нисколько не пострадали от времени, как продукт, хранящийся в глубокой заморозке.

Утро выдалось прекрасное. Она пребывала в непривычно хорошем настроении, пила кофе на кухне. В нарядном от искристого снега саду, среди связанных Гердой пучков колосьев летали птички. Алиса думала, что жест Акселя, возможно, означает, что он готов сделать шаг навстречу. Что даже он в конце концов понял: их жизнь стала невыносимой. И он готов что-то предпринять.

— Накануне мы были в городе, ходили в кино вдвоем, я и Аксель. Ты же знаешь, как редко он на такое соглашался. А тут даже сам предложил. Мы смотрели «Лицом к лицу» Бергмана.

Они так редко бывали вдвоем, так редко занимались чем-то вместе. Из дома Аксель выходил только по литературным делам, на лекции и званые ужины, а она сопровождала его только тогда, когда ее отсутствие могло вызвать подозрение. Все эти мероприятия напоминали ей о ее собственной несостоятельности. В домашней жизни Аксель практически не участвовал и почти не выходил из своего кабинета. Но в тот вечер он неожиданно предложил Алисе пойти в кино, хотя до начала сеанса оставалось около часа.

— Я завтракала, когда вошла Герда и сказала, что Анника еще в постели. Мы-то думали, она давно в школе, на часах было больше десяти.

Алиса направилась в комнату дочери. Резко подняла жалюзи, сорвала с Анники одеяло. Надо же — именно сегодня, когда в ее жизни появилась хоть какая-то радость, Анника все испортила. К горлу Алисы подкатил комок при воспоминании о том, как она ругалась на дочь, но та не реагировала.

— Сначала я думала, что это переходный возраст и она не встает из чистого упрямства. Только через какое-то время я поняла: тут что-то другое. Анника словно отключилась, словно вообще не слышала, что я говорю.

Шли дни. Алиса беспокоилась. Расстраивалась. Аксель молчал и отстранялся, словно не хотел вникать в происходящее.

— Я пыталась разговаривать с ней, правда пыталась. Спрашивала, что случилось, но она не отвечала. Просто лежала и смотрела в стену.

Слова признания вызвали давно сдерживаемые слезы. Алиса вспомнила, как снова и снова обращалась к Аннике и в конце концов потеряла терпение. Герда осторожно предложила позвать доктора, но Аксель заявил, что это семейное дело. Алиса разрывалась между желанием обратиться за помощью и стыдом из-за того, что дочь ведет себя как сумасшедшая.

Ян-Эрик подошел к окну. Повернулся к матери спиной, как будто не хотел видеть ее слез.

— Сколько она так пролежала?

— Четверо или пятеро суток. Мы с Гердой по очереди присматривали за ней по ночам. А потом как-то вечером она вдруг снова начала есть, и мы решили, что это хороший знак.

Хотелось выпить, но Алиса понимала, что не может сделать этого сейчас. Ян-Эрик вроде бы немного успокоился, и ей не хотелось снова его злить. Он напугал ее.

— Потом я поняла: в тот день она сделала свой выбор.

— Вы не разговаривали с ее друзьями? Может, они что-то заметили? Что говорили в школе?

Страх родил ложь. Желая избежать скандала, они не стали задавать вопросы. Несчастный случай на дороге, объяснили они в школе, и это стало официальной причиной смерти.

— Никто ничего не заметил.

Алиса посмотрела на подушку, которую держала на коленях.

— Где она повесилась?

Нет, это невыносимо. Алиса встала и вышла в кухню. Сначала она оторвала бумажное полотенце и высморкалась, обеспечивая себе алиби, потом бесшумно вытащила из шкафа бутылку и открутила пробку. Обернувшись, увидела в дверях Яна-Эрика. Ничего не говоря, он подошел к посудному шкафу, вытащил стакан, взял из рук матери бутылку, налил и, выпив содержимое залпом, поставил стакан на столешницу.

— Где она повесилась?

Наверное, надо было развестись. Почему мы в мгновение ока отдергиваем от огня руку, а душу оставляем медленно чахнуть и умирать? Думая так, она порой была готова пойти на крайние меры. И тут же говорила себе: разводиться нельзя. Не принято. Но были и другие причины, повесомее этой. Она растеряла друзей, контакты с родителями и сестрами-братьями были прерваны — куда идти? А так у нее, по крайней мере, есть статус жены Акселя Рагнерфельдта.

Все было принесено в жертву приличиям.

Если бы только она поняла, что Анника тоже несчастна. Если бы могла видеть что-нибудь кроме собственной боли. Если бы поняла, что другие люди нуждаются в ее внимании. Может быть, тогда все сложилось бы иначе.

— Она повесилась в кабинете у Акселя.

Ян-Эрик опустился на стул и закрыл лицо руками. Снова наполнил стакан и поспешно поднес его к губам. Сделал большой глоток, пытаясь защититься от освобожденной памяти, контролировать которую он больше не мог. Замер, и только плечи его поднимались в такт с дыханием.

Первым Аннику обнаружил Аксель. Люстра в его кабинете была аккуратно снята с крюка, рабочее кресло использовано в качестве подпорки. Алису разбудил крик мужа. Она нащупала халат и, так и не найдя пояса, спустилась по лестнице.

Эта картина навсегда врезалась ей в память — дочь висит под потолком в кабинете Акселя, пояс от халата затянут петлей на ее шее. Алиса наполнила и выпила стакан залпом. Нет, хватит. Это нельзя ворошить. Прошло тридцать лет, и случившееся не исправить. Нельзя позволить чувству вины отравить ее существование. На тот момент и с учетом тех обстоятельств она сделала все, что было в ее силах. Алиса вернула бутылку в шкаф, подошла к мойке и ополоснула стакан.

— Теперь ты все знаешь. И для всех нас будет лучше, если эта информация останется внутри семьи, никому больше об этом знать не следует.

Плечи Яна-Эрика перестали вздрагивать. Медленно выпрямляя спину, он посмотрел на мать. Лучше бы ей не видеть этого взгляда. Потом Ян-Эрик встал, направился в гостиную, взял страшный документ. Вышел в прихожую и, не сказав ни слова, скрылся на лестнице.

Алиса посмотрела на часы. Телепрограмма, которую она ждала, вот-вот начнется. Какой смысл рыться в воспоминаниях, от которых никому нет пользы. Пусть они лежат там, где лежат. Алиса вернулась на диван и потянулась за телевизионным пультом.

* * *

«Любовь сильнее страха», — прочитал Кристофер на одной из могил. Тревога выгнала его прочь из квартиры. Искать лекарство от собственного страха.

Он знал, чего хотел, но пытался держать свое желание в узде. Как странно — люди употребляют алкоголь, преследуя совершенно разные цели. Забыться, повысить настроение, расслабиться. Отпраздновать, уснуть, порадоваться, согреться, охладиться, сбежать, вдохновиться.

Запастись мужеством.

Перепробовав разные наркотики, он убедился, что алкоголь — самый мошеннический из них. Он повсюду проник, всеми признан, всегда доступен, одобрен государством и общественной элитой. Кристофер прекрасно осознавал, что, отказываясь пить, вызывает у людей подозрение. Становится исключением. Когда люди хотят расслабиться и выйти за привычные рамки, трезвые свидетели им ни к чему. Они как совесть, которая не спит, а наблюдает. В одной из обнаруженных в квартире книг Кристофер прочел слова, которые крепко врезались в память.

Он помнил текст почти наизусть. Может быть, потому, что автор объяснял или даже оправдывал его собственное прошлое поведение.

Поскольку человек как вид чрезвычайно уязвим, он должен пребывать в постоянной готовности себя защитить. В процессе эволюции человеческий мозг увеличился в размерах. Сознание представляет собой усовершенствованную систему защиты и находится в непрерывном состоянии бодрствования, постоянно исследуя окружающую среду на предмет возможной угрозы. В человеческой природе и цивилизации многое объясняется нашими страхами.

Порой ему казалось, что именно страх делает алкоголь таким привлекательным. Отключить на какое-то время сигнальную систему и расслабиться. Усыпить изобретательное сознание. Опьяняющие вещества используются во всех культурах, различаются лишь их виды. Даже у первобытного племени в самых глубоких джунглях обязательно обнаружатся какие-нибудь листья или коренья, которые нужно жевать или курить, чтобы достичь желанного опьянения. На Западе узаконенным наркотиком считается алкоголь.

Еще Кристоферу казалось, что высокоразвитый мозг — это ошибка эволюции. А как иначе объяснить, что столько людей стремятся усыпить его бдительность? Мы полагаем, что человек — венец творенья, обладающий превосходным интеллектом, способностью к эмпатии и моралью. Сознающий свою ответственность перед потомками. А что, если на самом деле человечество находится в глубоком кризисе, его интеллект представляет угрозу для Земли, поступками управляют страхи и примитивные импульсы и каждый из людей является носителем этого неразрешимого конфликта?

Сейчас ему не хватало алкоголя, бывшего лучшего друга и союзника, который помогал ему бороться со страхом.

Правда, на могильном камне написано, что страх можно победить любовью. Но любовь такой силы ему неведома.

Ему нравилось бесцельно бродить по кладбищу. Эти прогулки действовали на него умиротворяюще, он даже темноты не страшился. Чего бояться там, где живет смерть? Здесь царит покой, по сравнению с которым все становится мелким и преодолимым. Возможно, у него вообще не было страха смерти. Иногда он даже завидовал тем, кто сделал свое дело и теперь отдыхает. Нет, он не хотел умереть, но и жить не особенно хотел. Он завидовал мертвым, потому что им больше не нужно бороться.

Не нужно собирать в кулак волю, чтобы идти дальше.

Богатые, бедные, добрые, злые, некрасивые, красивые, умные и глупые. Всех ждет одна и та же участь. Как ни старайся, убежать невозможно.

Имена и даты на надгробиях. Некоторые умерли столетия назад, но память о них жила. Эти люди совершили что-то значительное, и их могилы сохранили. Память о других умерших постепенно стиралась, и на месте их последнего приюта хоронили кого-нибудь нового.

Кристофер поставил себе цель — стать одним из тех, о ком нельзя забыть. Тем, чье имя нужно сберечь, чтобы новые поколения знали о его существовании.

Он станет избранным, выдающимся, он совершит нечто значительное. И тогда смерть его не настигнет.

Здесь покоится то, что принадлежит земле. Искренне любившие, навеки воссоединенные.

Мужчина умер в 1809 году. Жена в 1831-м. Из тех, кто их знал, не осталось в живых никого. Однако даже спустя сто семьдесят пять лет надпись на могиле сообщает о том, что эти люди жили. Кристофер любил читать эпитафии, они казались ему утешительными. Он бродил между разными могилами — ухоженными и заброшенными. Он понимал, что времена и приоритеты меняются. Видел камни, где рядом с высеченным именем была пустая отполированная пластина, ожидавшая того, кто еще жил. Представлял, каково стоять у плиты, на которой когда-нибудь будет написано твое собственное имя и дата, которую ты никогда не увидишь. Порой даже завидовал — по крайней мере, эти люди знают, где их конечный приют.

Кристофер шел по освещенной гравийной дорожке, привлеченный яркими фонарями той части кладбища, где находились свежие могилы. По пути миновал несколько больших надгробий с надписью «Семейное захоронение». Какие прекрасные слова.

Навеки воссоединенные.

Он никогда не страдал от отсутствия интереса к своей персоне. Он был симпатичным и всегда привлекал к себе внимание женщин — по крайней мере, в прошлой, разгульной, жизни. Которая теперь осталась далеко позади. Теперь он редко оказывался там, где обитали потенциальные партнерши, поскольку все отношения подобного рода обычно завязывались под воздействием алкоголя. Но в прежние времена, когда он посещал ночные клубы и тусовки, он редко уходил домой один. Сексом он занимался столько раз, что в конце концов ему это наскучило. Но любовь не испытал ни разу. Как только отношения начинали перерастать легкий флирт, он немедленно делал шаг в сторону и возвращался к своему ожиданию.

Надеясь на искупление.

И начало новой жизни.

В кармане зазвучала мелодия, Кристофер вытащил мобильный телефон. И сразу узнал номер. Магическая формула врезалась в память навсегда.

— Алло.

— Здравствуйте, Кристофер, это снова Марианна. Послушайте, я вспомнила, что некто Торгни Веннберг сообщил, что придет на похороны. И мне кажется, раз он знал Герду Персон, то вполне вероятно, сможет вам что-нибудь рассказать, если вы захотите с ним связаться. С собой у меня его номера сейчас нет, но вы наверняка сможете найти его координаты сами. Не думаю, что у него много тезок.

— Торгни Веннберг?

— Да.

— С двумя «н»?

— Да. Я сейчас проверить не могу, но, по-моему, да.

— Хорошо. И он придет на похороны?

— Да, во всяком случае, он так сказал.

— Я поищу в Сети. Спасибо, что позвонили.

— Не за что. До скорого.

— До свидания.

Торгни Веннберг. Чтобы не забыть, он записал имя в адресную книгу мобильного телефона. Сердце снова громко забилось. Он испытывал двойственное чувство, когда хочется все узнать и остаться в неведении. Одновременно.

Кристофер приблизился к новым могилам. Среди них было много детских, с игрушками, красивыми ракушками, мишками, камешками в форме сердца. И горящими свечами.

Бесконечно любимый.

Слова повторяются вновь и вновь. Родительская скорбь. Беспредельная забота, с которой эти люди ухаживают за могилами своих детей. Мысль о собственных родителях. Как же глубоко должно было быть их отчаяние и боль, чтобы они решились отказаться от своего ребенка?

Порыв холодного ветра поднял сухие литья, развеяв их по кладбищу. Кристофер застегнул воротник спортивной куртки и решил, что пора возвращаться. Дома разогрел в микроволновке вегетарианскую лазанью, поставив тарелку рядом с клавиатурой, расположился перед компьютерным экраном и начал поиск. Пути назад нет, дверь открыта, и он не простит себе, если упустит шанс войти.

Начал он с Торгни Веннберга.

Триста тринадцать упоминаний в Гугле. Открыл первое и оказался в архиве библиотеки «Движения за права рабочих». Рубрика «Из наших собраний. Торгни Веннберг (род. 1928), в прошлом пролетарский писатель».

Кристофер пробежал глазами текст.

Торгни Веннберг родился в местечке Финспонг, лен Эстеръётланд. Его отец был рабочим-металлургом. Овладев этой профессией, Торгни в четырнадцать лет начал свой трудовой путь. Первые рассказы он написал еще в юности. Опубликованный в 1951 году роман «Это пройдет» стал его дебютом. Год спустя Торгни Веннберг переехал в Стокгольм. Наибольшую известность ему принес цикл романов о жизни эстеръётландских рабочих-металлургов, а вершиной творчества считается роман «Не погаси огонь», увидевший свет в 1961 году. Веннберг также написал ряд пьес для театра и радио. Романом «Больно сначала» пролетарский период его творчества завершается, более поздние произведения можно охарактеризовать скорее как семейные романы. В последнем романе «Ветер шепчет твое имя» (1975) описывается гибель мужчины от несчастной любви. В общей сложности Веннберг издал 12 книг прозы и 8 пьес.

Кристофер распечатал страницу. Затем ввел имя в поисковик адресов и получил один результат — некий Торгни Веннберг проживал на улице Хантверкаргатан. Кристофер переписал номер телефона, после чего вернулся на главную страницу Гугла и забил в поисковую строку имя Акселя Рагнерфельдта. Один миллион двести тридцать упоминаний. Он листал страницы, что-то читая, что-то нет, многое он знал. Книги Рагнерфельдта он прочитал все. Часть в школе, остальные по собственному желанию. Добавил в поисковой строке «+ Герда Персон» — и не получил ни одного ответа. Удалил Акселя Рагнерфельдта, и запрос о Герде Персон дал двести пять результатов. Однако неясно, какие из них касались той Герды, которую искал он. Весь следующий час он читал об Акселе Рагнерфельдте — в основном издательские сайты со всего мира, школьные сочинения, исследовательские статьи. О личной жизни почти ничего. Его жена Алиса Рагнерфельдт тоже была писательницей. Кристофер пробежал глазами статью о ее творчестве. Последняя книга издана в 1958 году, но сама Алиса Рагнерфельдт, судя по всему, жива. Много ссылок касались деятельности фонда имени Акселя Рагнерфельдта, и Кристофер читал о детских домах в Чили и африканских передвижных клиниках. Образцовое воплощение в жизнь идей лауреата.

Еда успела остыть, и он оторвался от компьютера, чтобы еще раз разогреть ее. Вышел в кухню, поставил тарелку в микроволновку. Доел, стоя над раковиной, помыл посуду и поставил ее в сушильный шкаф. Интересно, Аксель Рагнерфельдт будет на похоронах? Может, ему доведется увидеть живую легенду? Еспер позеленеет от зависти. В какой-то момент он подумал, не позвать ли Еспера с собой, но тут же отбросил эту идею. Пусть это первые похороны в его жизни, и случай безусловно особенный, но лучше пережить испытание в одиночестве. Тем более к одиночеству ему не привыкать. Иначе придется преодолеть барьер стыда, рассказать Есперу правду. И пережить унижение, которое еще больше увеличит пропасть, возникшую между ними после успеха Еспера. И тогда превосходство Еспера станет неоспоримым.

Потому что его родители от него не отказались.

Кристофер вернулся к компьютеру. Ян-Эрик Рагнерфельдт — семьсот шестьдесят восемь результатов. В основном анонсы выступлений: «Ян-Эрик Рагнерфельдт рассказывает о своем знаменитом отце и его творчестве». Ближайшая встреча с читателями состоится в семь часов послезавтра в театре города Вестероса. Откинувшись на спинку стула, Кристофер перечитал информацию. Вестерос. Это недалеко. С глазу на глаз говорить проще, чем по телефону. Он посмотрел в темное окно. Отложить вопросы до похорон — на такое у него сил не хватит. Лучше попытаться выяснить ситуацию заранее, подготовиться. Чтобы чувства не вышли из-под контроля.

Он принял решение и заказал по Интернету билет на поезд.

* * *

Еще один — и он идет домой. Давно пора, но он никак не мог уговорить себя встать. И не позвонил, не предупредил, что задерживается, хотя сигналы в кармане раздавались не раз. В другом кармане лежало свидетельство о смерти Анники, и Ян-Эрик несколько раз вынимал его, чтобы перечесть. Хотел удостовериться, что ничего не пропустил — ни слова, ни намека, которые объяснили бы хоть что-то.

— Почему ты это сделала? Как, черт возьми, ты могла оставить меня одного?

— Ты же уехал. Мы даже не знали, где ты. Это ты меня бросил.

Барменша протянула ему виски. Посмотрела с презрением, хотя, может, ему это только показалось. Может, в ее взгляде отразились его собственные мысли. Он слишком много выпил. В ушах шумело, контуры окружающих предметов периодически расплывались, потом снова возвращались в первоначальное положение. Он попросил стакан воды, язык заплетался.

Между ними никогда не возникали обычные для братьев и сестер ссоры. Для ссор попросту не было места. Брату и сестре приходилось держать оборону против непредсказуемого поведения родителей — вечно развернутого к ним спиной Акселя и Алисы, которая то злилась на детей, то требовала от них такой любви, на которую они были не способны.

Ян-Эрик не понимал, как матери удавалось все эти годы хранить тайну самоубийства Анники. Как она не проговорилась. Ничего не сказала, когда примерно через полгода после случившегося сын вернулся из США. Когда, стремясь к самостоятельности, он снял однокомнатную квартиру без удобств в Старом городе, а мать то и дело появлялась в его убежище, неизменно вызывая его неудовольствие. То пьяная, то трезвая. Но вечно требующая проявлений сыновней преданности. Она выплескивала Яну-Эрику свои обиды на Акселя, пыталась превратить сына в союзника. А он ненавидел ее слезы, мечтал, чтобы его оставили в покое, хотел оборвать все связи и начать жить своей жизнью. Впрочем, если честно, почти ничего для этого не делал. И от денег, которые мать ему протягивала, не отказывался, потому что ночь в «Александре», «Атлантике» и прочих модных клубах стоила весьма прилично. Но он вращался в правильных кругах, а там всегда находился кто-то, кто мог за него заплатить. К тому же его имя обладало удивительной способностью притягивать новые знакомства. Двери открывались, очереди исчезали, он априори считался исключительной личностью. Ведь не у каждого отец получил Нобелевскую премию по литературе.

— Мы закрываемся.

У него не было сил поднять голову, но он видел перед собой руку, вытирающую барную стойку голубой тряпкой. Сжав стакан с виски, он поднес его ко рту, проглотил и тут же почувствовал сильную тошноту. Спустившись с барного стула, он изо всех сил пытался сдержать позывы, но удавалось это плохо. Ничего не видя перед собой, он устремился к выходу и успел пробежать метров десять, прежде чем содержимое желудка оказалось на тротуаре. Он стоял, наклонившись вперед и держа руки на коленях. И видел сквозь слезы, что наблевал себе на туфли. В таком состоянии возвращаться домой нельзя, нужно побыть на улице, чтобы немного протрезветь. Хотя больше всего ему хотелось побыстрее лечь и уснуть. Проспать столько, сколько понадобится, чтобы избавиться от своего теперешнего состояния.

Ночной город казался другим. Все, что скрывалось за дневной толчеей, ночью становилось зримым. Ян-Эрик бесцельно бродил по Эстермальму. Встретил компанию молодежи, направляющуюся к Стуреплан в поисках развлечений. Потом заметил ночного путника средних лет, который к середине жизни вдруг понял, что все доселе обретенное его не устраивает, и отправился на новые поиски. Видел бездомных — тех, что бредут, куда глаза глядят, со своими мешками, надеясь лишь на чудо или смерть.

Он долго ходил по улицам, замерз, во рту пересохло. Но только когда земля перестала покачиваться под ногами, а голова начала побаливать, он рискнул направиться домой. В подъезде выбросил в мусоропровод туфли и пошел по лестнице в носках — в такое время вряд ли можно опасаться встречи с соседями. Стараясь действовать как можно тише, он вставил ключ в замок и повернул его. Немного постоял, выжидая. Часы показывали без четверти три. Похоже, ему повезло, Луиза спит. Ян-Эрик осторожно опустил вниз ручку двери и заглянул в квартиру. Горела только маленькая лампа на столике в гостиной, остальной свет был погашен. Сняв верхнюю одежду, он пошел прямиком в ванную, где тут же припал к крану, утоляя разыгравшуюся жажду. Бросил всю одежду в корзину для белья и встал под душ. Тошнота отступила. Ее сменило сильное отвращение. Надо было сразу вернуться домой. Зачем он сидел в этом баре? Луиза обязательно спросит, где он был, почему не позвонил, но он не станет ей ничего рассказывать. Ей незачем знать, что его сестра повесилась, а родители все эти годы лгали. Что жена в глубине души думает о его семье, он хорошо знал. И подливать масла в огонь не собирался.

Ян-Эрик вышел из душа, до боли растерся полотенцем. В надежде избавиться от головной боли снова выпил воды. Тщательно почистил зубы и еще более тщательно стер с зеркала белые пятна от пасты. Постоял, рассматривая себя. Как трудно смотреть себе в глаза. Ему действительно надо меньше пить. Он ненавидит неизбежное похмелье, которое уже начало подползать. Похмелье вернет ему все мучения, которые заглушил алкоголь. Приоткрыв дверь, Ян-Эрик осторожно выглянул. Тихо. Только его собственное сердце грохочет, как бас-гитара на танцплощадке. На цыпочках он прокрался мимо спальни Элен к себе в кабинет. Пошарил за книгами, но, когда рука нащупала бутылку, передумал. Выпить и хотелось и нет. Ян-Эрик перешел в гостиную. Дверь в спальню закрыта, света из-под двери не видно. На кухонном столе стоит подсвечник с незажженной свечой, а на месте, где обычно сидит он, — бокал, тарелка и полбутылки вина. Две кастрюли на плите. Ян-Эрик закрыл глаза. Все обречено. Все рухнет, это только вопрос времени. Кто подскажет, что делать? Он вспомнил утренний разговор, но злость внезапно ушла. Хотелось покоя и прощения. Он исправится. Сделает так, что все изменится, правда! Но что, если сегодняшний вечер стал для Луизы последней каплей и она наконец приняла решение? У Яна-Эрика перехватило дыхание. Чтобы совладать с собой, он прижал руку к груди. Нужно бросить пить. Он не шутит, так больше нельзя. Ян-Эрик вернулся в гостиную, посмотрел на закрытую дверь спальни. Сколько раз он желал, чтобы Луизы там не было, чтобы она его не ждала, и вот теперь, когда его желание может исполниться, он впервые отчетливо представил, что в спальне никого нет. Что она лежит в другой кровати, рядом с другим мужчиной. И в комнате Элен тоже пусто и тихо, и что другой, более подходящий отец занял его место. Яну-Эрику захотелось плакать, но слез не было, он чувствовал только тяжесть в груди. Там, внутри, что-то оторвалось и с шумом поднималось на поверхность. Это нечто поднималось с самого дна, где до поры пряталось в черном месиве.

Страх. Что Луиза бросит его, оставит одного.

* * *

Аксель лежал без сна. Время суток больше не выставляло никаких требований, и часы легко подменяли друг друга. Он часто бодрствовал по ночам, потому что спал днем. Но этой ночью ему не спалось по другой причине. Визит Яна-Эрика вывел его из привычного равновесия, вызвал ненужные воспоминания, которые набросились на него со всех сторон, словно старые знакомые, довольные тем, что он наконец пригласил их к себе. Они наперебой рассказывали обо всем, что знали, — словно он и не пытался от них избавиться. Столпившиеся у постели тени говорили хором, не слыша друг друга и не умолкая ни на мгновение. Разрозненные части складывались в цельную картину. Даже чувства вернулись — те самые, которые он так хотел забыть. Но все, что ты когда-то сказал и сделал, уже не вернуть, как нельзя собрать в сосуд пролитую воду.

Стремление к совершенству. Уверенность в собственной непогрешимости. Дело твоей жизни вызывает у окружающих восхищение, и в глубине души ты знаешь, что это восхищение вполне оправданно.

Он снова оказался в театре Вестероса, в небольшом помещении, где собрались приглашенные авторы и представитель книжной торговой сети рассказывает им о предстоящем вечере.

— …а завершит мероприятие, как мы запланировали, Аксель. Потом будет автограф-сессия в фойе. Столы там уже подготовлены, а на стеллажах представлены книги. По окончании встречи вас ожидает угощение, салаты и теплые закуски, и мы сможем продолжать общение, пока у нас будут силы и желание.

Листая книгу, Аксель чувствовал, что у него вспотели руки. Он встречается с читателями уже в четвертый раз за эту осень, и его выступление снова поставили в завершение программы. Из него делают главную знаменитость вечера, а это не всегда нравится другим.

— Надеюсь, кроме теплых закусок, найдется и что-нибудь погорячее.

Реплика Торгни Веннберга вызвала смех. Ему выпала честь открыть вечер.

— Думаю, разочарованным не уйдет никто.

Они ждали за сценой. В провинции встреча с писателями была популярным развлечением, свободных мест в зале обычно не оставалось. Писателям такие мероприятия давали возможность почитать вслух свои произведения, рассказать о книгах и, может быть, кое-что продать. В начале семидесятых в книготорговой сфере наблюдался спад, цены на книги росли, продажи падали. Впрочем, в последнее время оптимизма стало больше, но за новые проекты издатели все равно брались с осторожностью. Сам он чувствовал себя более или менее уверенно, но в издательстве выражали беспокойство оттого, что он затягивает с новой рукописью. Именно издатель уговорил Акселя встретиться с читателями, хотя он и не мог пока представить публике новое произведение. Аксель сомневался. Книга, над которой он работал, была далека от завершения, и ему все чаще казалось, что он никогда ее не закончит. Целыми днями он сидел, запершись в кабинете, пытаясь извлечь из себя хоть несколько слов — и с каждым днем все глубже погружался в растерянность. Он боялся, что потерял что-то важное. Раньше книги писались без усилий, он просто прислушивался к себе и записывал. Сливался с божественным источником, бившим из его пера. Повинуясь своему долгу, записывал все, что приходило свыше. Чувствовал свою принадлежность к избранным. Впрочем, материя эта была очень тонкой — творчество требовало отрешения от всех земных помех. И вдруг источник иссяк. Акселю показалось, будто у него отняли дар. Или что злость Алисы опустилась на их дом, словно купол, и перекрыла этот источник. После того как Ян-Эрик уехал в Штаты, Алиса пошла вразнос, и находиться рядом с ней стало совсем трудно. От ее присутствия воздух начинал искрить, и это убивало любое творчество. Аксель согласился на осенние встречи с читателями в том числе и из-за Алисы. Ему хотелось глотнуть свежего воздуха.

Несмотря на отсутствие новой книги, организаторы решили, что в конце вечера выступит именно он. Он не испытывал ни радости, ни гордости. Он прятался за старыми результатами, а это удовлетворяло его не больше, чем воспоминание о вчерашнем бутерброде может удовлетворить сегодняшний голод. Он жил для того, чтобы писать, без этой способности он — ноль. А просто стоять на сцене и вызывать восхищение — неприятно. У него создавалось впечатление, будто публика подсматривает за ним в замочную скважину.

— До начала осталось десять минут.

Организатор вечера вышел, писатели остались одни.

С Торгни они давно знакомы, остальных двоих он видит впервые. Дебютант и детективщик. Последнему, по-видимому, удалось продать приличное количество экземпляров, хотя совершенно непонятно, как люди могут читать такую макулатуру.

Торгни взял книгу, которую Аксель держал на коленях, и посмотрел на нее так, словно она могла выдать ему какую-то тайну.

— А ведь этом году у тебя ничего нового нет. Эта, кажется, вышла в позапрошлом?

Он развернул книгу.

— Ты будешь читать отрывки из нее, а о том, над чем работаешь, как всегда, не проронишь ни слова.

Он рассмеялся, но шпильку — насчет новых книг и по поводу того, что Аксель наотрез отказывался говорить о собственном творчестве, — все присутствующие явно заметили.

— Да, я собирался прочитать отдельные места.

— А что с новой книгой? Или после того, как ты мне о ней расскажешь, меня придется пристрелить? — Торгни бросил взгляд на прислушивавшихся к их разговору писателей, которых этот разговор откровенно забавлял. Непочтительный Торгни и скрытный гений, о котором столько судачат. Аксель знал, что о нем говорят, но не собирался извиняться за то, что серьезно относится к творчеству. Клоунов вроде Торгни пруд пруди, им только дай волю. Иногда Торгни заходил к Акселю — без предупреждения и с обязательной бутылкой в кармане. Случалось, его визиты развлекали Акселя, нарушая однообразие жизни, но чаще они ему все же мешали. Их объединяло общее происхождение — оба родились в бедных семьях, но Аксель подозревал, что Торгни наведывается к нему исключительно из любопытства, хочет быть в курсе событий его жизни. Находясь рядом на дистанции, легче предвидеть результаты соревнования. Аксель отдавал себе отчет, что дружба Торгни неискренна, но у Акселя было явное преимущество. Его имя упоминали даже в связи с Нобелевской премией. А его избрание в Шведскую академию активно обсуждалось в прессе.

— С книгой все хорошо. Просто я не хочу отпускать ее от себя, пока не закончу. Остались последние штрихи. Не хочется, чтобы она получилось слабее предыдущей.

Последний роман Торгни получил разгромные рецензии в центральных газетах «Дагенс нюхетер» и «Свенска Дагбладет». Аксель с удовольствием прочитал саркастические формулировки критиков.

Торгни посмотрел на часы:

— Пора.

Аксель продолжал спокойно сидеть.

— Ты же вроде первый идешь?

Торгни улыбнулся, прищурил глаз и поднял руку. Выпрямив указательный палец, он нацелил его на Акселя, как дуло пистолета. Слава богу, хоть чувство юмора у него есть.

Встреча с читателями оказалась не хуже и не лучше, чем ожидалось. Открывая вечер, Торгни много острил, и публика то и дело взрывалась смехом. Торгни честно рассказал о муках творчества и источниках вдохновения, а закончил чтением вслух отрывка из своей книги. Акселя охватило неприятное чувство, и с каждой минутой оно росло. Книга, которую он держал в руках, стремительно теряла актуальность, и ему все больше казалось, что написал ее не он, а кто-то другой, а его заставляют эту книгу защищать. Настал его черед выходить на сцену и, слушая проникновенные слова, которыми его представляли залу, он пытался войти в роль знаменитого писателя.

— …который благодаря мастерству рассказчика и богатству языка дарит читателям волшебные впечатления. Точные описания самых сложных переживаний позволяют ему указать нам путь примирения в жестоком и бесчеловечном мире. Контраст между светом и мраком подчеркивает грани характера его персонажей, и их судьбы очаровывают нас. Итак, выступает Аксель Рагнерфельдт!

Ведущий говорил о незнакомце. Таким Аксель становился только в моменты вдохновения за письменным столом. А сейчас за кулисами дрожал совсем другой человек. На подкашивающихся ногах он вышел на сцену. Книга у него в руках тоже дрожала, и он боялся, что это заметят. Море лиц. Образованные, умные, начитанные.

Инженеры.

В любой миг его могут разоблачить. Быстро открыв первую страницу, он начинает читать. Читает, читает, пока время не заканчивается и он получает возможность уйти. Неистовые аплодисменты. Они обрушиваются на него волной и не смолкают. Ведущий вечера стоит рядом, очень довольный успехом. Кто-то из зрителей встает, его примеру следуют другие, и вот его, Акселя, некогда Андерссона, а теперь Рагнерфельдта, зал чествует стоя.

Но ему все равно.

Все равно.

Торгни Веннберг уже отведал угощения. Аксель понял это по его глазам, случайно столкнувшись с ним за сценой. Началась автограф-сессия, Аксель и Торгни вдвоем вышли в фойе. Сомнений в том, где чей стол, не оставалось — к Акселю уже выстроилась длинная очередь. У двух других писателей топталось всего несколько человек, чуть больше — у детективщика, но Торгни Веннберг завидовать, судя по всему, не собирался. Хлопнув Акселя по плечу, он направился к своему столу:

— Скажи, если тебе понадобится помощь!

Аксель сел и начал подписывать книги. На столе лежали издания разных лет, много старых, и некоторые из них закончились раньше, чем иссякла очередь желающих получить автограф. «Какие потрясающие книги вы пишете», — говорили ему незнакомые люди. «Вы замечательный писатель», — вторили им другие. А у него на душе становилось все противнее. Откуда эти люди взяли, что его романы хорошие? — хотелось ему спросить. Что такого хорошего есть в моих романах — вы можете объяснить мне это?

Говорить, что хорошо и что плохо, имеет право лишь тот, кто может доказать свою правоту, — думал он, подписывая книгу очередному недотепе. Который бегло перелистывал страницы, не имея ни малейшего представления о том, как тяжел писательский труд и сколько сил и времени автор положил на написание каждой фразы.

Рагнерфельдт закончил позже всех, когда остальные уже ушли на банкет. Там собралось человек тридцать — организаторы вечера и гости. На длинном столе в центре комнаты горели свечи в разноцветных подсвечниках, а вдоль одной из стен располагались столики с блюдами для фуршета. Настроение участников банкета было приподнятое.

Аксель заметил ее сразу. Она притянула его взгляд как магнит. Произведение искусства среди наспех сделанных эскизов.

— Присаживайся, Аксель, мы заняли тебе место! — крикнул Торгни чуть громче, чем следовало. Он никогда не упускал шанса подчеркнуть факт их знакомства, пристраивался рядом, чтобы тоже оказаться в свете рампы.

Незнакомка сидела рядом с Торгни, Акселю указали место напротив нее. Прежде чем сесть, он пошел взять себе бокал красного вина, с удивлением прислушиваясь к своим чувствам.

— Аксель, прихвати для нас бутылочку!

Фраза прозвучала так громко, что все разговоры мгновенно стихли, но поскольку ничего интересного не произошло, гости вскоре вернулись к прерванным беседам. Взяв бутылку красного, Аксель пошел к столу. Он старался скрыть свое восхищение. Но даже самый тонкий эстет не мог не оценить красоты этой женщины. Она спокойно смотрела на Акселя, тот отводил глаза, боясь встретиться с ней взглядом. Вот он поставил на стол бокал и бутылку. Торгни немедленно схватил вино и наполнил бокалы себе и своей спутнице.

— Это Халина, это Аксель. Халина мой гость, но за кулисы проходить отказалась: видите ли, ей неудобно.

Торгни усмехнулся.

— Прекрати, я просто не хотела мешать.

Она протянула руку Акселю:

— Халина.

Аксель взял ее руку. Рука была прохладная и сухая, казалось, она сломается, если он пожмет ее слишком сильно.

— Аксель.

Улыбнувшись, она зажгла сигарету. Ее прикосновение ошеломило Акселя. Смущенный, как школьник, он сел на место и попытался переключить свое внимание на что-нибудь другое. Он поражался собственной реакции. Ему сорок восемь, он считал, что все чувства давно в прошлом. Прошло столько лет с тех пор, как он в последний раз испытывал нечто подобное.

Торгни не умолкал. Но сейчас его болтливость оказалась даже кстати. Аксель перебросился парой слов с представителем городской книготорговой сети, продолжая ощущать неловкость от присутствия этой Халины. Бокалы наполнялись и опустошались, шум нарастал, ножки стульев царапали мраморный пол, люди начали перемещаться, меняясь местами. Торгни встал, чтобы взять себе еще еды, но у столов с закусками увяз в какой-то беседе. В конце концов она заговорила первой.

— Мы с вами уже встречались, вы не помните?

Аксель удивился.

— Нет, не помню. И, честно говоря, сомневаюсь, что мог бы забыть нашу встречу.

Вино придало ему мужества. У Халины темно-карие глаза, вьющиеся каштановые волосы. Зеленая туника с вышивкой, лифчика нет, это Аксель сразу заметил. Макияж неброский, а на левом запястье несколько тонких серебряных браслетов, звеневших при движении.

— Мы виделись мельком, неудивительно, что вы забыли. Это было на демонстрации писателей в шестьдесят девятом.

Ту акцию протеста он помнил, а вот встречу с Халиной — нет. Выступая за повышение авторских отчислений с каждой выданной в библиотеке книги, писатели собрались в центральных библиотеках Стокгольма, Гётеборга, Мальмё и Умео, с помощью библиотекарей погрузили книги в автобусы и увезли на целую неделю. Аксель помнил свои тогдашние ощущения: вот она, настоящая жизнь, возвращение к корням. В единстве сила.

— Так вы тоже пишете?

Улыбнувшись, она коснулась пальцами своего бокала.

— Я стараюсь изо всех сил, но издать пока ничего не удалось. Но я не сдаюсь, и из того, что я сейчас пишу, кажется, может что-нибудь получиться, хотя именно сейчас процесс немного застопорился.

Голос такой же приятный, как и внешность. Несмотря на иностранное имя, акцента не слышно. Ее пальцы скользили по основанию бокала, и он не мог оторвать взгляд от этого движения. Ему хотелось прикоснуться к ее руке, удостовериться, что ее кожа так нежна, как кажется. Уже давно у него не было близости с женщиной. Случалось, он онанировал во сне по ночам. Как подросток. За неимением лучшего организм занимался саморегуляцией.

— Я хочу спросить вас кое о чем, вы ведь мастер, умеющий отличать добро от зла.

— Это преувеличение.

— О вас так говорят.

— Все обстоит немного иначе, но в любом случае спрашивайте, я постараюсь ответить.

Внезапно она оживилась. Потушила сигарету, вынула из сумочки ручку, огляделась в поисках чего-нибудь, на чем можно писать, нашла неиспользованную салфетку. Провела на ней две параллельные прямые, а между ними две волнообразные дуги.

— Это река, в которой полно крокодилов. Никто не может переправиться на другой берег без лодки.

На одном «берегу» реки она нарисовала четырехугольник.

— Здесь живет Пер, он любит Эву, которая живет через реку, и Эва тоже его любит. Однажды Пер тяжело заболел. Он позвонил Эве и попросил ее прийти на помощь. Объяснил, что дело серьезное, и умолял поторопиться.

Но у Эвы нет лодки, и она бежит к Эрику, который живет на том же берегу и у которого лодка есть. Эва объясняет Эрику ситуацию и просит одолжить лодку, чтобы поехать к Перу.

Аксель с интересом следил за ее речью и за маленькой картой на салфетке.

— Но Эрик не захотел перевозить Эву безвозмездно. И сказал, что поможет, только если она сначала отдастся ему.

Аксель поднял взгляд, посмотрел на лицо Халины и стал следить за движениями ее губ.

— Эва, разумеется, в страшном огорчении идет к Улофу, который живет здесь…

Аксель заставил себя посмотреть на салфетку, на которой между домами Эвы и Эрика появился новый четырехугольник.

— …и рассказывает ему о том, что предложил Эрик. Она просит Улофа пойти вместе с ней к Эрику и попытаться переубедить его. Но Улоф отказывается вмешиваться и просит ее уйти. Эва не видит другого выхода, кроме как согласиться переспать с Эриком, хотя он стар и непривлекателен. Она идет к нему и делает это. А потом он перевозит ее через реку.

Вернувшийся Торгни наклонился вперед и посмотрел на салфетку.

— А, ты опять про это?

— Уходи, не мешай.

Халина отмахнулась от него, он вздохнул и, слегка пошатываясь, ушел.

Халина продолжала рисовать на салфетке. Акселю хотелось смотреть на нее, а не на ее рисунки.

— Это сюжет книги, которую вы пишете?

— Нет, это моральная дилемма. Я хочу, чтобы вы определили свое отношение к ней. Итак, Эва наконец приходит к больному жениху и рассказывает о том, что ей пришлось сделать. Пер приходит в ярость из-за того, что Эва переспала с Эриком, и выгоняет ее. С разбитым сердцем Эва идет к Свену и рассказывает ему все: как ей пришлось переспать с Эриком, чтобы помочь Перу, и как Пер ее выгнал. В страшной ярости Свен отправляется к Перу, намереваясь проучить его хорошенько.

Халина подняла глаза:

— Вы следите?

— Да, и я уже понял, что жителей этой деревни связывают теплые, добрососедские отношения.

Халина отложила ручку, закурила новую сигарету и выпустила дым.

— Я хочу узнать, кто из них больше всех не прав. Оцените их действия по пятибальной шкале, от самой малой до самой серьезной вины.

— Я должен их рассудить?

— Судить никого не надо. Просто скажите, как вы думаете. Эта тема должна быть вам интересна, разве нет?

— Я по большей части стараюсь задавать интересные вопросы, а не отвечать на них.

— Но в любом случае у вас должно быть свое мнение. Так что испытайте собственное лекарство на себе.

Он притянул к себе салфетку и посмотрел на рисунок. Она даже крокодильчика изобразила. На берегу рядом с домом Эрика. Он поднял взгляд и разглядел очертания ее сосков под туникой.

— А как вы сами считаете?

Откинувшись назад, она посмотрела на него. Вдруг раздался громкий смех Торгни, и оба собеседника посмотрели в ту сторону. Торгни сидел на диване, держа в одной руке бокал, в другой бутылку.

Халина затянулась сигаретой.

— Для меня здесь все ясно.

— И кто же?

— Улоф.

— Улоф?

Она кивнула.

— Но он единственный ничего не сделал.

— Вот именно поэтому.

На миг ему вспомнились первые годы жизни с Алисой. Несмолкаемые разговоры, которые помогали писать.

Диалоги, на смену которым пришло молчание. Аксель посмотрел на Торгни. Тот, закрыв глаза, развалился на диване. Аксель удивился: неужели какой-то Торгни способен разбудить его ревность? Но это была именно ревность. И мучительная зависть. Женщина, с которой можно говорить.

— Мне было девять, когда закончилась война, и меня освободили из Треблинки.

Она протянула руку и показала вытатуированные цифры.

— Маму застрелили, как только она вышла из поезда. А нам с сестрой удалось прожить за колючей проволокой три года. Она умерла от истощения в самом конце войны.

Аксель не знал, что сказать.

— Мне трудно найти слова. Кроме, разумеется, слов соболезнования.

— Спасибо.

Какое-то время они оба молчали. Халина потушила сигарету.

Вечер был в самом разгаре.

— Зло, которое я видела в лагере, понять нельзя. Невозможно осознать, что люди могут так себя вести, что такое вообще может происходить. Но я знаю одно — многие из тех, кто работал в лагере, верили, что они делают доброе дело, и не считали себя злодеями.

Они полагались на свои убеждения и думали, что тем, кто принимает решения и отдает приказы, известна высшая истина. Но кто определяет, где добро, а где зло? И с какой стороны надо смотреть, чтобы увидеть правду?

Аксель наполнил бокалы вином.

— Может, для этого нужно попытаться увидеть происходящее глазами своего противника?

Халина усмехнулась.

— А вы думаете, люди на это способны? Если бы это было так, мир был бы другим.

— Вопрос был о том, кто из персонажей вашей истории больше виноват.

Халина подняла было бокал, но вернула его на место, так и не отпив.

— Мне кажется, что самую большую опасность для общества представляют люди, которые перекладывают свою ответственность на других и перестают думать и действовать сами.

Взяв салфетку, она обвела кружком дом Улофа. И несколько раз перечеркнула его крест-накрест.

— Каждый, кто знает, что происходит, считает, что это неправильно, и все равно ничего не предпринимает, — разве он не вершит зло? К примеру, вы в Швеции из страха за собственную шкуру пропустили немцев и даже кормили их солдат в пути. А ваш король писал письма Гитлеру, поздравляя его с победами на Восточном фронте. И все ваши банки и компании продолжали совершать сделки с нацистами и заработали огромные деньги, так за это и не ответив. Разве это не зло? Взять хоть «Эншильда банкен», который, как известно, скупил ценные бумаги, украденные нацистами у голландских евреев. В сорок первом году его исполнительного директора даже представили к ордену за заслуги перед немецким орлом. А эта награда была учреждена самим Гитлером, и давали ее только тем, кто оказал Третьему рейху особо выдающиеся услуги. Как вы думаете, скольких клиентов банка сейчас тревожит этот факт?

Или взять Хуго Босса. Он разрабатывал модели и шил офицерскую униформу СС. Но об этом они в своей рекламе не говорят.

Халина рисовала на салфетке маленькие кольца.

— Я была ребенком и каждый день ждала, что кто-то придет и спасет нас. Я была свято уверена, что, как только люди узнают о том, что происходит, они обязательно придут и освободят нас. И самое страшное было — понять, что очень многие давно знали о происходящем, но позволяли этому происходить и даже извлекали свою выгоду. А потом просто перешли на сторону победителей и зашагали дальше, как будто ничего не случилось.

Аксель слушал, как она, одинокая, больная и безразличная ко всему, приехала в Швецию на госпитальном судне «Принц Карл». Как первое время жила в санатории и постепенно возвращалась к жизни и как потом переехала к двоюродной бабушке, которой удалось бежать в Швецию всего за несколько дней до того, как все ее родные и близкие оказались за стенами Варшавского гетто.

— Только не подумайте, что в Швеции с распростертыми объятиями встречали тех, в чьих паспортах стояло J — «еврей». Бабушку ввезли в страну тайком на рыбацком баркасе, и она так и не рискнула зарегистрироваться здесь под своим настоящим именем. Мне не удалось уговорить ее сделать это, даже после того, как война закончилась. Бабушка умерла в конце пятидесятых от воспаления легких, потому что побоялась вовремя обратиться к врачу. А когда я в конце концов привела ее в больницу, было уже поздно.

Да, Аксель помнил решение, которое правительство приняло за год до начала войны. Тогда он был еще слишком молод и не понял всего цинизма этого постановления. Иностранца следовало выслать, если имелось подозрение, что он покинул свою страну навсегда. Одновременно в Германии действовал закон, по которому еврей получал право покинуть страну только при условии, что никогда больше туда не вернется. Для получения вида на жительство в Швеции иностранец обязан был предоставить гарантии своего финансового благополучия. Но эмигрирующие из Германии евреи не имели права вывозить из страны никакое имущество. Позиция Швеции была очевидна. Въезд в страну больших масс беглых евреев необходимо ограничить. Потом началась война, и приток евреев практически полностью прекратился.

Халина сидела молча и теребила салфетку.

Ему хотелось накрыть ее руку своей, но он не решался.

— У вас есть в Швеции другие родственники?

Отрицательно покачав головой, она сделала глоток вина. Он изумленно смотрел на нее. Выжившая. Бесконечно прекрасная. В растерянности от происходящего он пытался подобрать слова и что-то сказать. Внезапно она переменила позу, словно желая отбросить от себя все, о чем только что рассказала, и переменить тему разговора.

— А знаете, этот тест давали многим людям. И почти никто не считал Эву виноватой.

— Ну да, ведь она скорее жертвует собой. Все, что она делает, она делает не ради себя.

— Но вот что интересно. Если назвать героиню не Эвой, а как-нибудь иначе, иностранным именем, результаты получаются совсем другими. Я не помню процентное соотношение, но очень многим вдруг начинает казаться, что именно она совершила самую большую ошибку.

— Неужели такое возможно?

— Увы. Иностранное имя — это отнюдь не то, чем можно гордиться, я вас уверяю. Один издатель, которому я показала свои произведения и которому понравилось то, что я пишу, открыто сказал, что если я хочу издаваться, мне следует взять псевдоним.

— Это действительно правда?

Замолчав, она долго и внимательно смотрела на него.

Потом осторожно улыбнулась.

— А вы, пожалуй, слишком наивны для такого умного и просвещенного человека.

— Я не умнее других, слухи часто преувеличены.

Повисло молчание, но не тяжелое, а доверительное.

— И что, вы счастливы?

Улыбнувшись, он слегка задумался.

— Это зависит от того, что вы подразумеваете под счастьем.

Она чуть пожала плечами.

— Я полагаю, что человек счастлив, когда удовлетворен своей жизнью.

— Не знаю. А вы?

Изящным жестом она скрестила на груди руки.

— Вы никогда не отвечаете на вопросы, вы их все время возвращаете.

— Правда?

— Правда. Вам неприятно впускать кого-то в собственную жизнь?

— Иногда да.

Руки разомкнулись и снова сцепились — наклонившись вперед, она положила на них подбородок.

— Почему?

Ему давно не бросали вызов, и он забыл, как реагировать. Это было увлекательно и одновременно вызывало раздражение. Раздражение из-за того, что она пыталась подойти к нему угрожающе близко, а он привык, что люди держатся на почтительном расстоянии. А увлекало его то, что она на это отважилась. Она оказывала противодействие, с которым хотелось побороться.

— Теперь счастье считается демократическим правом, а то и обязанностью современного человека. Но, если ждешь слишком многого, рискуешь сильно разочароваться.

— То есть вы боитесь разочароваться?

Она все время улыбалась, словно дразнила его, не сводя с него глаз. Оба понимали, что происходит.

— Я не знаю. А вы не боитесь?

— Вы снова это сделали.

— Что?

— Вернули вопрос.

— Но я уже ответил.

Она сделала маленький глоток вина.

— Я где-то читала, что тот, кто слишком осторожен, на самом деле губит жизнь, которую хочет спасти.

Ее рука вдруг погладила его руку. Быстрое ласковое касание. Именно то, чего ему хотелось.

Никто не обращал на них внимания, все были заняты своими делами и разговорами.

В паху пульсировало, нужно было поправить брюки, которые вдруг стали тесны, но он не решался опустить руку. К нему так давно никто не прикасался, и он давно ни к кому не прикасался. Он думал, все чувства умерли, а они вдруг ожили. Проблеск прошлого.

— А вы? Вы счастливы с Торгни?

Она убрала руку.

— Торгни мой друг, но отнюдь не мой мужчина. Мы не вместе, если вас это интересует.

Он посмотрел в сторону Торгни. Тот спал на диване с открытым ртом.

— Он немного… мелковат, если так можно выразиться.

В следующее мгновение она посмотрела ему в глаза, и он почувствовал между бедер ее ногу.

— А мне больше нравятся глубокие воды.

Ватный шум в ушах. Окружавшие их люди исчезли. Ее нога там внизу, и ее грудь под туникой.

Все преграды исчезли. И муки творчества, и Алиса — все утратило важность. Он желал только одного. Цель находится на расстоянии вытянутой руки, по другую сторону стола. Почему он должен отказываться? Никто его за это не поблагодарит. Во всяком случае, уж точно не Алиса, которую он уже давно перестал интересовать как мужчина. Ради чего он должен отказываться?

* * *

— Никто не повлиял на личность и творчество моего отца больше, чем Йозеф Шульц. Он был для моего отца идеалом, образцом для подражания. Не помню, сколько мне было, когда отец впервые рассказал мне о Йозефе Шульце. Но помню, что каждый раз, слушая об этом человеке, я понимал, что думать о добре, разумеется, важно, но настоящая доброта — это, прежде всего, действия.

Зал в театре Вестероса был почти полон. Кристофер сел в заднем ряду, но уже через несколько минут после начала пожалел, что не занял место поближе к сцене. Он понял, что наконец попал туда, где будет сказано нечто важное, и ему не хотелось, чтобы того, кто будет говорить, загораживали чьи-то затылки и прически. Он внимательно слушал Яна-Эрика Рагнерфельдта.

— Семь из восьми патрульных не сомневались, они были готовы выполнить приказ и поднять оружие. Но Йозеф Шульц внезапно почувствовал, что с него довольно.

Кристофер огляделся по сторонам. Зрители слушали как завороженные. Похоже, они испытывали то же, что и он, — недоуменное изумление от встречи с чем-то осмысленным, дельным. Отличным от поверхностного цинизма нашего времени. Лектор говорил всерьез, не прятался за шутками и верил в то, что слушатели способны думать и хотят, чтобы их просветили.

Неужели эти люди, сидящие сейчас рядом с Кристофером, когда закончится лекция, опять будут читать про то, как «правильно ходить на каблуках» или про то, как «горячая красотка Эмма снимает мокрую маечку»?

— Что может заставить человека принять такое решение, какое принял Йозеф Шульц? Что было в его характере такого, чего не было у других патрульных?

Кристофер вспомнил еще одну книгу, которую нашел у себя в квартире и перечитал несколько раз. В ней говорилось, что человек миновал звериную стадию и развил цивилизацию благодаря тому, что сильные побеждали слабых, способные неспособных, умные глупых.

Он иногда задумывался: а продолжается ли борьба? И как случилось, что теперь неспособные и глупые занимают столько места и так громко слышны?

— Может быть, Йозеф Шульц понял, что смерть настигнет его, даже если он вместе с остальными откроет огонь? Может, он понял, что, если выполнит приказ, уничтожит в себе то последнее, что делает его человеком?

Кристофер улыбался. Он пришел сюда не случайно, сама судьба протянула ему руку и привела в Вестерос, чтобы он услышал слова Яна-Эрика Рагнерфельдта. Надежда на человечество, которую он в последнее время сохранял с большим трудом, вновь окрепла, и Кристофер, погрузившись в благодарный покой, слушал историю Йозефа Шульца.

Отдать жизнь во имя убеждений, умереть, но не приспособиться.

Вот он, настоящий идеал.

Кристофер давно мечтал о такой встрече. Всё, что он сегодня услышал, лишь подтверждало, что он на верном пути. Все, о чем он мучительно размышлял, но не решался принять, вдруг стало ближе. Ян-Эрик Рагнерфельдт говорил, публика слушала и вроде бы соглашалась с ним. Может быть, пришло время, когда настоящие вожди должны подняться над толпами посредственности и взять командование на себя? Современные, смелые. Они не позволят превратить себя в рабов. Они будут стремиться к настоящему, и никто не сможет их обмануть.

Он читал о людях, которые приобретают экологические автомобили, но как только этанол дорожает на несколько эре, снова начинают заправляться бензином. Он осуждал тех, кто не покупает экологические продукты, потому что они слишком дорого стоят, — и нагружает тележки колой и шоколадными батончиками. А может, все дело в генах? Может, есть люди, наделенные определенными качествами от рождения? Лишь немногие способны служить примером для других и отвечать за свои поступки. Таким сильным личностям нужно сбросить оковы и начать строить будущее. А остальные — те, кто не в силах брать на себя ответственность, — должны подчиниться и пойти следом. Необходима революция, потому что неразумные массы не понимают своего блага.

— Мой отец и Йозеф Шульц поняли, что наши поступки, словно наши дети, продолжают жить независимо от нас и нашего желания влиять на них. Йозеф Шульц доказал, что молчаливое попустительство доброго человека ничуть не лучше сознательного действия злодея. Он подтвердил, что, побеждая собственный страх, мы побеждаем самого сильного врага.

Аплодисменты раздались неожиданно, Кристофер даже почувствовал гордость. У него очень много общего с этим человеком на сцене. Он столько раз думал об этом, но ему казалось, что он одинок. Мыслями он мог поделиться только с Еспером. Веселье доведет человечество до смерти. Все, что потрясает, просвещает или требует минимального умственного усилия, — отсеивается. Кристофер уверен, что это заговор. Уверен, что Власть сознательно манипулирует людьми, оглупляет их, делая одинаковыми и послушными. Потому что тех, кто не думает, легче контролировать. Наконец-то! Наконец он встретил союзника. Союзника, который достоин уважения.

Свет в зале приглушили, и Ян-Эрик приступил к чтению отрывка из книги. Удивительно, но его голос почти не отличался от голоса его отца. Расслабившись, Кристофер наслаждался искусством, которое стояло за строками книги и дарило утешение.

Затем последовали вопросы. Свет снова зажгли, и в зал передали беспроводной микрофон. Ян-Эрик дал слово кому-то из первого ряда, Кристофер не мог его разглядеть, но голос явно принадлежал пожилому человеку.

— Прежде всего я хотел бы выразить огромную благодарность за прекрасное выступление, которое заставило всех нас задуматься. А еще мне хотелось рассказать, что однажды, много лет назад, я имел честь представлять публике вашего отца именно на этой сцене. Это было в начале семидесятых, еще до того, как он получил Нобелевскую премию. И я помню, что зрители принимали его так же восторженно, как сегодня вас.

Ян-Эрик улыбнулся и поклонился.

— Спасибо. Да, в тот период он иногда принимал участие в литературных встречах.

— Еще я хочу спросить, чем ваш отец занимается сейчас? Продолжает ли он писать?

— К сожалению, нет. Возраст и связанные с возрастом заболевания не позволяют ему писать. Но он передавал большой привет всем, кто пришел на сегодняшнюю встречу. Мы видимся с ним ежедневно. Может быть, есть еще какие-нибудь вопросы?

Кристофер вспомнил о том, что привело его сюда, но спрашивать здесь и сейчас он, разумеется, не будет. Нужно подождать. От беспокойства не осталось и следа. Он оказался здесь не случайно, это знак, что он на верном пути. Герда Персон дала ему шанс. Возможность познакомиться с Яном-Эриком Рагнерфельдтом.

Ян-Эрик ушел со сцены, зал опустел, но Кристофер, по-прежнему сидя в кресле, думал, как лучше поступить. Сразу идти к Рагнерфельдту нельзя, нужно дать ему немного отдохнуть. Актеры в театре не любят, когда их беспокоят сразу после спектакля.

В конце концов в зале остались только он и женщина в первом ряду. Кристофер притворился, будто ищет что-то, что случайно обронил, и краем глаза заметил, как женщина с первого ряда скрылась за кулисами. Он посмотрел на часы — до поезда еще час с четвертью.

Он все успеет.

Подождав еще какое-то время, Кристофер подумал, что надо действовать, пока Ян-Эрик не ушел, — и все равно медлил. То, что в мыслях представляется легким, на деле часто оказывается куда сложнее. Кристофер уговаривал себя, что вопрос о Герде Персон — вполне уважительный повод для установления контакта. Ян-Эрик Рагнерфельдт наверняка заинтересуется этой темой. Кристофер уже собирался встать, когда на сцене появился какой-то мужчина. Он подошел к ораторской кафедре и заметил в зале Кристофера.

— Вы кого-нибудь ждете?

Кристофер поднялся.

— Я только хотел сказать пару слов Яну-Эрику, если это возможно.

Мужчина глянул в сторону кулис, потом снова на Кристофера.

— Он знает, что вы здесь?

После секундного сомнения с языка сорвалась ложь:

— Я хотел устроить ему сюрприз, мы друзья.

Настороженность мужчины исчезла, и он начал снимать лампочку для чтения.

— Понятно. Выход здесь, потом налево и вторая дверь по правой стороне.

Кристофер быстро поднялся на сцену, приветливо улыбнувшись мужчине за кафедрой, раскрыл черные портьеры и попал за кулисы тем же путем, каким ушла из зала женщина с первого ряда.

Ложь оправданна. Ничего особо предосудительного он не совершил. Цель иногда оправдывает средства.

Перед дверью он помедлил. Пустой коридор, чьи-то голоса. Он осторожно постучал. Ответа не последовало. Может, Ян-Эрик уже ушел. Кристофер осторожно взялся за ручку и приоткрыл дверь. Внутри свет, на вешалке пальто.

— Есть кто-нибудь?

Раздался какой-то звук, и в следующую секунду на пороге появился Ян-Эрик. В рубашке навыпуск и с красными пятнами на шее.

— Да.

Кристофер уловил легкое нетерпение в его голосе.

— Простите за вторжение, меня зовут Кристофер Сандерблум. Мне бы хотелось немного поговорить с вами.

Ян-Эрик оглянулся, посмотрев на что-то, скрытое за дверью. Кристоферу стало неприятно. Он почти оробел перед великим оратором.

— О чем?

Он пытался найти слова, чтобы вкратце описать дело.

— Речь о Герде Персон.

Выражение лица Яна-Эрика изменилось. Он снова посмотрел куда-то в глубину комнаты.

— Я лишь хотел задать вам несколько вопросов, если это возможно.

Казалось, Ян-Эрик колеблется, но потом он сделал шаг к вешалке и вынул что-то из кармана пальто.

— Дорогая, иди первой, я тебя догоню.

В руках он держал белый пластиковый ключ от гостиничного номера.

— Четыреста третий.

В следующее мгновение из комнаты появилась женщина. Та самая, что сидела в зале до последнего, а потом скрылась за кулисами. Забирая ключ из рук Яна-Эрика, она быстрым движением погладила его по спине:

— Не задерживайся.

Кристофер отвел взгляд, чувствуя себя все более неловко.

Женщина взяла куртку, улыбнулась, встретившись с ним взглядом, и вышла.

— Я не хотел мешать.

— Ничего страшного, это моя жена, мы увидимся с ней позже. Мы часто ездим на выступления вместе.

Ян-Эрик заправил рубашку в брюки и предложил Кристоферу присесть на один из стульев. Открыл две бутылки минеральной воды, предложив одну Кристоферу. Тот сделал глоток и отставил бутылку в сторону.

— Сначала я должен поблагодарить вас за потрясающее выступление. Феноменальная лекция, блестящая! Сейчас так редко говорят о чем-то важном, но ваше выступление — это действительно прорыв.

Ян-Эрик посмотрел в пол.

— Спасибо. Приятно, что вам понравилось.

Кристоферу на миг показалось, что Ян-Эрик покраснел. Хотя нет, скорее всего, дело в освещении.

Потом он внезапно почувствовал себя неудачником, и ему захотелось продемонстрировать собственную значимость. Дать понять, что он не рядовой зритель и его похвала имеет особый вес, потому что он знает, о чем говорит. Он должен произвести ответное впечатление, заставить Яна-Эрика почувствовать то же, что он сам чувствовал в зале.

— Я драматург, и ваши слова вдохновили меня. Сейчас я пишу по заказу одного стокгольмского театра. Если хотите, могу пригласить вас с супругой на премьеру.

Ян-Эрик посмотрел на часы.

— Вот как, значит, вы драматург?

— Да, я написал пьесу «Ищи и отвечай за всех». Ее поставили несколько лет назад. Возможно, вы слышали?

Ян-Эрик в задумчивости нахмурил лоб:

— Нет, не припоминаю. Я нечасто бываю в театре, к сожалению.

Они немного помолчали. Ян-Эрик сделал глоток минералки.

— А вы тоже пишете?

— Нет-нет. Я занимаюсь исключительно творчеством отца. Как, вы сказали, вас зовут? Я не разобрал ваше имя.

— Кристофер Сандеблум.

— Мне кажется, я где-то о вас слышал.

— Обо мне наверняка упоминала Марианна Фолькесон, и именно она сообщила мне о вас. Это мне Герда Персон оставила наследство.

— Ах да, конечно.

Кристофер взял бутылку и отпил немного, чтобы дать себе передышку. С какого конца лучше подступиться?

— Дело в том, что я не знаком с Гердой Персон. И, насколько я понимаю, мы с ней даже никогда не встречались. Так что у меня нет ни малейшего представления, откуда ей было известно о моем существовании.

На лбу Яна-Эрика снова появились морщины.

— Странно.

— Да. Кроме этого, сейчас я понял, что именно она каждый месяц посылала мне деньги. Это продолжалось много лет, примерно с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать. Небольшие суммы, и тем не менее. Так что на самом деле я даже не знаю, как лучше задать вопрос. Может быть, вам известно что-то, что может прояснить ситуацию?

Ян-Эрик в задумчивости медленно качал головой:

— Даже не представляю… Дело в том, что в последний раз я видел Герду году этак в семьдесят восьмом. Она занималась хозяйством в доме моих родителей, но сам я уехал от них еще в семьдесят втором. После этого она какое-то время работала у нас, но почти весь тот период я провел за границей.

Кристофер внимательно слушал. Тысяча девятьсот семьдесят второй. Тогда он еще жил с родителями. От душевного покоя не осталось и следа — как всегда, когда он чувствовал, что приближается к правде.

Ян-Эрик хлопнул ладонями по бедрам, как бы давая понять, что все важное они уже обсудили и пора заканчивать разговор. Но Кристофер продолжал сидеть, удивляясь самому себе. Впервые в жизни ему захотелось рассказать. Раскрыть правду человеку, который доказал, что он этого достоин. Который является звеном, соединяющим его, Кристофера, с прошлым. Кристоферу казалось, будто он уже обрел часть своей семьи.

Ян-Эрик посмотрел на наручные часы.

Его равнодушие неприятно резануло Кристофера, но он уже решился. Все готово, пути назад нет. А требовать, чтобы Ян-Эрик понимал исключительность ситуации, он не имеет права.

Сердце быстро стучало.

— Дело в том, что я… Для меня эта история имеет особенное значение, потому что я…

Он замолчал, не в состоянии говорить дальше. Каждое слово причиняло ему нестерпимое страдание. Ян-Эрик смотрел на гостя со странным выражением. Кристофер собрался с силами перед неизбежным. Опустил веки.

— …я подкидыш.

Он открыл глаза. Неведомая доныне тяжесть разлилась по всему телу. Он даже пошевелиться не мог. Ян-Эрик тоже сидел неподвижно. Только часто моргал, словно это могло помочь ему осознать услышанное. Заговорил он после долгого молчания.

— И вы полагаете, что в этой истории как-то замешана Герда?

— Я не знаю.

Кристофер тяжело дышал, стараясь избавиться от давившей на него силы.

— Я ничего не знаю о своем происхождении. И вот теперь Герда оставила мне наследство… Хотя, как я уже сказал, мы с ней никогда не встречались.

— Вы хотите сказать, что Герда могла быть вашей матерью?

— Нет. Когда я родился, ей было пятьдесят восемь. Но откуда-то ей было известно, что я… подкидыш. Хотя об этом никто не знает, потому что в детстве я жил с приемными родителями и сам никогда никому и ни о чем не говорил.

Он опустил взгляд.

— Я вообще впервые рассказываю об этом.

Ян-Эрик, до сих пор сидевший, расслабленно откинувшись на спинку стула, резко поменял положение.

— В каком году вы родились?

Голос звучал совершенно по-новому.

— В семьдесят первом, думаю. Или семьдесят втором.

— Что значит «думаете»?

— Никто точно не знал, сколько мне было лет, когда меня нашли.

— А в семьдесят шестом вы родиться не могли?

— Нет. С семьдесят пятого я жил с приемными родителями.

Ян-Эрик, казалось, почувствовал облегчение. Он встал, принес портфель и вытащил оттуда бутылку виски Гленливет.

— Да, тут без выпивки не обойтись. Хотите?

Кристофер посмотрел на бутылку. Ян-Эрик придвинул к себе небольшой поднос с четырьмя стаканами, налил в два и один протянул Кристоферу.

— Странная история. Я не совсем понимаю, чем могу вам помочь. И совершенно не представляю, как тут замешана Герда.

Запах спиртного достиг ноздрей Кристофера. Все его тело напряглось. Еще чуть-чуть — и наступит облегчение. Всего глоток, всего один раз. Сейчас, когда он впервые рассказал кому-то о своей тайне.

— Да и рассказать мне, собственно, почти нечего. Насколько мне известно, у Герды было очень мало знакомых. Она всегда оставалась дома, даже когда у нее были выходные.

Кристофер смотрел на стакан. Жидкость янтарно поблескивала. Ему хотелось отпить хоть немного, хотелось быть с собеседником на равных. Но он не мог сказать правду, не мог открыть Яну-Эрику еще один постыдный факт. Мало того что он подкидыш — он еще и алкоголик. Внезапно его охватил спасительный гнев. Кем, собственно, считает себя этот человек? Сидит тут со своим виски, легко рассуждает о чужом прошлом, а скоро и вообще забудет про Кристофера, пойдет в гостиницу, к жене. Лишь благодаря своей фамилии он может разъезжать повсюду и греться в лучах отцовской славы. Он даже писать сам не способен и может только повторять то, что когда-то сочинил его родитель. Что может быть проще!

Содержимое стакана притягивало Кристофера, и он уже с трудом мог сопротивляться…

— Который час?

— Без двадцати пяти десять.

Кристофер отодвинул виски в сторону и встал.

— Скоро мой поезд, мне пора идти.

Ян-Эрик выпил последние капли и поднялся. Они пожали друг другу руки.

— Удачи.

— И вам.

Кристоферу очень хотелось на свежий воздух. Одновременно он чувствовал сильную усталость, ноги едва слушались. Он вернулся в фойе тем же путем — через сцену и зрительный зал.

На улице Кристофер остановился и перевел дыхание, уговаривая себя, что поступил правильно. Сейчас он уже жалел, что признался. Он передал свою тайну в другие руки, но вместо облегчения ощущал обиду. Хотелось вернуться и сказать, что все совсем не так. Чтобы Ян-Эрик не думал, будто Кристофера выбросили, как ненужный хлам. Кристофер нащупал в кармане мобильный. Нужно позвонить Есперу, услышать его голос. Вернуться к нормальной, привычной жизни. Но после четырех сигналов включился автоответчик. Кристофер повесил трубку.

На противоположной стороне улицы располагался парк, через который шла дорога к вокзалу. Кристоферу вдруг показалось, что тенистые, заросшие кустарником аллеи парка таят в себе неведомую угрозу. Его охватил страх темноты. Больше всего ему сейчас хотелось оказаться дома, в своей квартире. Нужно было спешить, чтобы не опоздать на поезд. Остановившись, он посмотрел на тротуар. Увидел на асфальте темное пятно округлой продолговатой формы, которое внезапно показалось ему чьим-то глазом. Не понимая зачем, он встал на это пятно и зажмурился. А в следующее мгновение с удивлением услышал собственный голос. Он пел:

«Мерцай, звездочка, в ночи, путь ко мне во тьме ищи».

Кристофер открыл глаза и посмотрел в сторону парка.

Темнота больше не пугала.

* * *

Проснувшись, Аксель обнаружил, что он один. Халина тактично ушла ночью, чтобы избежать прощания, которое нарушило бы впечатление от происшедшего. Им нечего было бы сказать друг другу. Аксель был благодарен ей за то, что случилось и что сейчас казалось нереальным. Закинув руки за голову, он размышлял. Как странно, что он смог вызвать в женщине страсть, что его присутствие пробудило в ней желание. Не отторжение, как у Алисы. Рагнерфельдт ни о чем не жалел — напротив, испытывал необычайный подъем. А ведь совсем недавно он думал, будто влечение к женщине утрачено им навсегда, изжило себя за годы аскезы. И даже не подозревал, что жалеет об этом — вся его страсть была отдана книгам.

Однако он знал и то, что случившееся никогда не повторится, и продолжения не хотел. Они встретились по воле случая и воспользовались этим. Теперь он вернется домой, к книге, а случившееся даст ему вдохновение.

Аксель встал и пошел в ванную. Наполнил водой стакан, выпил. Несмотря на легкую головную боль, настроение было прекрасным.

Вместо гостиничного завтрака Рагнерфельдт решил выпить чашку кофе на вокзале. Хотелось оставить память об этой ночи чистой и неискаженной. Как в детстве, когда, пережив что-нибудь особенное, бережешь свое воспоминание, стараешься его ничем не испортить и не расплескать.

Вокзал был совсем близко. Ни с кем не попрощавшись, Аксель пошел через парк. Ночь выдалась холодной, земля под деревьями была покрыта толстым слоем инея. Но после нескольких холодных и серых недель сегодня вдруг впервые выглянуло солнце. Такое яркое, что у Рагнерфельдта заслезились глаза. Домой, работать. Он так долго ждал вдохновения. И кажется, наконец дождался.

До отправления поезда оставалось несколько минут. В купе, рассчитанном на восьмерых пассажиров, Аксель был один. Задвинув стеклянную дверь, он с облегчением отгородился от коридора. Посмотрел на графин с водой на полке. Интересно, когда в нем последний раз меняли воду? Положил перед собой на столик блокнот и ручку, но ни одной строчки написать не успел — дверь отъехала в сторону, и в купе появились Торгни и Халина.

— Вот, значит, ты где!

Пока Торгни водружал сумки на верхнюю полку, глаза Акселя и Халины встретились. Он не мог произнести ни слова. Торгни опустился в одно из кресел и снял шарф. Красные глаза и запах вчерашнего алкоголя.

— Черт, как болит голова, не понимаю, в чем дело. Надо, наверно, меньше курить.

Он усмехнулся и похлопал по соседнему сиденью:

— Садись, старушка.

Халина повесила куртку. Торгни заметил блокнот Акселя.

— О боже, только не говори мне, что ты пишешь!

Аксель собрал свои вещи и положил их в кожаный портфель.

— Да нет, просто заметки кое-какие делал.

— Слушай, Рагнерфельдт, тебе надо научиться расслабляться. Слегка отпускать вожжи, спускаться на землю к нам, грешным, и вытаскивать шило, которое торчит у тебя в заднице.

Рассмеявшись, Торгни посмотрел на Халину в поисках одобрения. Аксель понял, что Торгни по-прежнему пьян. Сальные выражения он позволял себе всегда, но сегодняшний выпад уже запредельно груб.

Халина встала:

— Мне надо в туалет.

Закрывая дверь, она на миг встретилась взглядом с Акселем через стекло и скрылась из вида.

— Ну как тебе?

Улыбнувшись, Торгни кивнул на дверь.

— Да, весьма приятная особа.

— Опять ты за свое, Рагнерфельдт! Я же видел, как ты вчера на нее смотрел. Вот уж не думал, что ты такой похотливый козел.

Аксель молчал. Язык, на котором говорил Торгни, для Акселя давным-давно остался в прошлом, в бараках за кольцевой дорогой. Торгни показывал себя с новой и очень неприятной стороны. Даже если бы ситуация была другой, Аксель бы вряд ли стал бы продолжать подобный разговор.

Торгни наклонился вперед:

— Между нами, она действительно необузданна, всю ночь мне не давала спать. Только и вздремнул, что на диване за ужином, — но это не в счет. Пожаловаться могу только на одно — с тех пор, как она ко мне переехала, я не написал ни слова. Но что поделать, нет худа без добра.

Аксель спешно искал подходящее объяснение — и через несколько секунд вынужденно признал то, от чего ему стало тошно.

Торгни мой друг, но отнюдь не мой мужчина. Мы не вместе, если вас это интересует.

Она лгала. Лгала в открытую.

Она заставила его совершить недостойный поступок. Изменить Алисе он решил сам. Да, это не вполне порядочно, но в сложившихся обстоятельствах простительно. Но женщину коллеги трогать нельзя. Он вдруг оказался виноват перед тем, кого презирал. Перед тем, кто сидел напротив, распространяя вокруг алкогольное зловоние и омерзительные слова. С высоты своего положения Аксель упал вниз и, совершив низкий поступок, возвысил Торгни.

Отвратительно.

Вернулась Халина, однако Аксель избегал смотреть на нее. Приятное воспоминание в один миг превратилось в гадкое извращение. Он совершил то, что противоречило всем существующим правилам. Верность, мораль, опрятный быт. Он встал и начал собирать вещи.

— Извините, я хочу перейти в другой вагон.

Торгни пытался возражать, но Аксель не слушал.

Он должен уйти. Ни видеть, ни слышать их он не может.

— Постойте, вы уронили.

Он уже вышел в коридор и собирался закрыть за собой дверь. Халина протягивала что-то, поднятое с пола. Аксель взял предмет и, не глядя, сунул в карман пальто. Потом пошел в конец поезда и простоял в тамбуре последнего вагона до самого Стокгольма.

Дома он сразу закрылся в кабинете. Встретившая хозяина Герда взяла у него сумку и сообщила, что супруга отдыхает в спальне, а дочь в своей комнате, потому что простудилась и не пошла в школу. Ему никого не хотелось видеть, и он попросил, чтобы его не беспокоили.

Он просидел в кабинете до вечера. Ближе к шести Аксель вышел на кухню и попросил Герду накрыть ему ужин на письменном столе. Написать ничего не удалось, мысли крутились только вокруг вчерашней ночи. Ему не удавалось забыть об этом ни на минуту. В девять он сдался, взял пустую тарелку и вышел на кухню. Анника сидела за столом с бумагой и ручкой. Он с недоумением заметил, как она выросла. Уже не девочка, а почти женщина.

Дочь посмотрела на него:

— Привет.

— Привет.

Он поставил тарелку в раковину, взял стакан и налил воды из-под крана. Попытался подсчитать — сколько ей, вроде бы четырнадцать?

— Что ты делаешь?

— Пишу письмо Яну-Эрику.

Он выпил воду. Появившаяся в кухне Герда поклонилась, увидев его. Сколько раз он просил ее не делать этого, но в конце концов ему надоело, и он смирился.

— Простите, я нашла это у вас в кармане пальто и подумала, вдруг это что-то важное.

Он отставил в сторону стакан и пошел ей навстречу. Она протянула сложенный клочок бумаги. Развернув его, он прочитал:

В страшной спешке…

Спасибо за прекрасную ночь.

Дам знать, как только смогу…

Твоя X.

Свернув записку, Аксель бросил на Герду быстрый взгляд. Она смотрела в сторону. По лицу было непонятно, читала она записку или нет. Ничего не сказав, он вернулся в кабинет, разорвал бумажку на мелкие клочки и выбросил в мусорную корзину. Немного подумав, поднялся и открыл дверь:

— Герда! — Подождал несколько секунд и снова крикнул: — Герда! Не будет ли Герда так любезна подойти ко мне на минуту!

Она тут же появилась. Робкий взгляд, скользнув по его лицу, остановился на стене позади него.

— Я хочу сказать вам кое-что. Проходите, пожалуйста.

Аксель старался говорить мягко, но видел, что она испуганна.

Он придержал дверь, пока Герда переступала через порог, и закрыл ее. Герда остановилась у самого входа, Рагнерфельдт прошел в глубь помещения и сел за свой стол. От ее явных мучений его собственные становились меньше, но он все равно нуждался в дополнительной опоре, которую давал ему письменный стол.

— Я хочу уведомить вас, что отныне Торгни Веннберга в этом доме не принимают. И если он появится, ему следует сказать, что встреча со мной невозможна.

Герда поклонилась:

— Да, господин.

Она старше его на десять лет, а ведет себя, как затравленная школьница.

— Ради бога, прекратите эти поклоны!

Аксель вышел из себя. Герда подняла на него испуганный взгляд:

— Да, господин.

Аксель немедленно пожалел о своих словах. Он же знает, что Герда служит домработницей с двадцатых годов. А тогда царили совсем другие порядки и от нее требовалось именно такое поведение. И все-таки каждый раз при виде ее смирения ему становилось не по себе. И он вспоминал своих родителей. В присутствии вышестоящих они всегда как будто съеживались. А теперь вели себя так по отношению к нему. Как будто он им чужой.

— Простите, я не хотел повышать голос.

Аксель знал, что Герда старалась как могла. Но у Алисы были совсем другие представления об иерархии, чем у него.

Не поднимая глаз от ковра, Герда спросила:

— Что-нибудь еще?

Он колебался. Сказать про записку? Если Герда прочитала ее, то своими разговорами он лишь подчеркнет важность случившегося. Если не прочитала, то он разоблачит себя. Аксель решил оставить все как есть. Если Халина позвонит, он прямо скажет ей, что хочет забыть о той ночи, и никто ни о чем не узнает. Ситуация благополучно разрешится, все вернется на круги своя.

— Нет, больше ничего.

Поклонившись, Герда быстро вышла. Аксель смотрел на закрытую дверь. Пережитки ушедшей эпохи. Теперь держать домработницу считается неприличным, особенно в демократичных интеллектуальных кругах, где придерживаются левых взглядов. Но без Герды они действительно как без рук.

Прошло четыре дня, за которые он не написал ни строчки. Вечером бумага оставалась столь же ослепительно-белой, как и утром, когда он садился за стол. У Алисы все шло хорошо, она пребывала в относительно спокойном расположении духа и время проводила в основном в библиотеке. По вечерам в кабинет доносились звуки работающего телевизора. Как-то он попытался составить ей компанию — не глядя друг на друга, они посмотрели «Коломбо» и балаганное представление «Радость в кустах», но потом Акселю надоело и он вернулся в свой кабинет. Алиса скучала по Яну-Эрику и грустила, что он редко пишет. Приходившие письма всегда были адресованы Аннике. Порой ему приходило в голову, что жена больше любит детей, когда они далеко. По крайней мере, подростку, который оставался в доме, она особого внимания не уделяла. Он не понимал, почему она не пытается писать. Когда дети были маленькими, она говорила, что ей не хватает времени, но эта причина потеряла актуальность. Иногда, глядя на чистый лист, он завидовал Алисе. Завидовал тому, что она избавлена от мук творчества.

Он отправился спать, а она все еще оставалась наверху. В ожидании сна его мысли снова вернулись к той ночи и Халине. Не именно к ней — черты ее лица стали совсем размытыми. Но он мысленно повторял путь своей руки, прикасающейся к ее коже, к коже женщины. Вспоминал, как жадно обнимал ее, с какой готовностью она перед ним раскрывалась, как стонала. Как самозабвенно отдавала себя. Никогда, даже в первые годы брака, Алиса так себя не вела. Не совершил ли он страшную ошибку, разбудив силу, о существовании которой успел забыть? Кто сможет теперь утолить его голод? Сидящая у телевизора Алиса? Невозможная, почти отталкивающая мысль. Или все-таки попробовать? Но где взять мужество для того, чтобы проявить инициативу? Как преодолеть страх отказа? Возможно ли снова разбудить ту страсть, которую когда-то она в нем вызывала? Страсть, которую давно заглушили ссоры, безразличие, молчание? Он помнил их первые годы. Они занимались любовью, лежали рядом, слушая, как стучат их сердца.

Он никогда не был так одинок, как сейчас.

Мысль о том, что заняться сексом с собственной женой труднее, чем с незнакомкой в отеле, поразила и вдохновила. Может, ему удастся использовать это в книге?

Чувство вины потихоньку притуплялось. Воспоминания, конечно, мелькали, но он старался не обращать на них внимания. Что сделано, то сделано, время исправит его ошибку. Но на пятый день после той ночи, вернувшись в кабинет из туалета, он обнаружил на столе толстый белый пакет без почтовых штемпелей. Он перевернул его, чтобы прочитать имя отправителя, и моментально впал в ярость, обнаружив знакомую заглавную букву. Единственную. Как будто это был знак тайного соглашения между ними. Он встал и пошел искать Герду. Нашел ее в гостиной, она стояла на коленях перед изразцовой печкой.

— Как это попало в дом?

Герда торопливо встала, поправив рабочий халат. Он протянул ей конверт.

— Висело в пакете на входной двери. Видимо, прислали с посыльным, но звонка я не слышала.

Получив эту информацию. Аксель повернулся, чтобы уйти, и через приоткрытую дверь в библиотеку увидел жену. Она читала, сидя в кресле. Не отрывая взгляда от книги, она спросила:

— А что там?

— Не знаю.

— Что значит «не знаю»?

— Я еще не открывал.

— Так открой. Может, найдешь какое-то объяснение.

Не ответив, он вернулся в кабинет. Запер дверь, быстро разорвал конверт и вытащил стопку бумаги. Он сразу понял, что это ее рукопись. Написанная от руки на линованной бумаге. Напечатанное на машинке письмо прикреплено скрепкой к титульной странице. Рагнерфельдт пробежал глазами текст.

Аксель, все эти дни я думала о тебе, ты постоянно присутствуешь в моих мыслях. Посылаю тебе свою книгу и буду благодарна за любые замечания. Рукопись еще никто не читал (ты поймешь, что этот текст простирается далеко за пределы горизонта Торгни!). Твои прекрасные глаза будут первыми, кому откроется эта книга. Твоя Халина.

P.S. Я бесконечно рада, что мы встретились!

Поначалу он даже не мог понять, что его злит больше — интимная интонация, предполагающая интерес с его стороны, или беззастенчивое покушение на его драгоценное время. Если бы он хотел стать редактором, то пошел бы работать в издательство. Меньше всего его интересуют отчаянные амбиции начинающих авторов.

Сунув письмо и рукопись в конверт, Аксель открыл замок на двери в гардеробную. Швырнул конверт сверху на ближайшую стопку и вернулся к печатной машинке. Часы показывали двадцать минут третьего.

Он просидел за письменным столом до вечера и снова не написал ни строчки.

За окном не утихал дождь, циклон, пришедший еще летом, упорно не хотел уходить. Четыре дня дождь льет как из ведра, так темно, что свет приходится включать уже после обеда. В почтовый ящик попала вода, но текст на открытке, которую вместе с почтой принесла Герда, не размыло. Черным по белому написано и выставлено на всеобщее обозрение:

Ресторан «Принц», 17:00, сегодня. Твоя Х.

Герда успела уйти, а им снова овладела нерешительность. Почему для него так важно знать — догадывается Герда или нет? Сплетничать с Алисой она в любом случае не станет. Тут что-то другое. По какой-то причине ему необходимо одобрение Герды. Приезжая к ним в гости, мать с отцом подолгу сиживали у Герды на кухне — до Акселя доносился их приглушенный смех и непринужденные разговоры, которые, однако, умолкали при его появлении. Это была общность, в которую Акселя не принимали. Он хотел переманить Герду на свою сторону, чтобы она передала родителям, что он заслуживает симпатии. Чтобы достучалась туда, куда он сам добраться уже не мог. Она связывала его с тем, что у него отняли.

На лицевой стороне открытки был изображен котенок, сидящий на розовой шелковой подушке. Он взял из ящика стола ключ от гардеробной и бросил открытку в коробку с читательскими письмами.

Разумеется, он не пойдет ни в какой «Принц». Но назойливость Халины мешала сосредоточиться. Любой его шаг будет означать, что он идет ей навстречу. Окружающие Акселя люди всегда точно исполняли его указания. Он давно к этому привык и знал, что делать, когда что-то не срабатывает. Но спонтанность Халины ставила его в тупик. Халина занимала его мысли, тем самым получая власть, которую никто ей не давал. Это невыносимо. Он уже сейчас не в состоянии это терпеть.

Дождь не прекращался. В новостях сообщили о рекордном количестве осадков. Никогда раньше в Свеаланде не шли такие продолжительные дожди.

Позвонили из издательства, сказали, что хотят встретиться. Готовилось переиздание нескольких его старых книг, и пришел черед выбирать обложки. Он неохотно оставил кабинет и поехал в центр на такси. Надо просить выдать аванс, а это всегда унизительно. Алиса пока ничего не знает, но причина для беспокойства уже есть. Если в ближайшее время он не напишет ничего нового, ситуация с деньгами станет критической.

В редакции Рагнерфельдту предложили кофе и булочки, и только в конце разговора издатель осторожно поинтересовался, как обстоят дела с новой книгой. Аксель соврал, что хорошо. Возможно, к весне он закончит роман. Он тут же раскаялся в своей лжи. Но его просьбу об авансе удовлетворили.

Когда Аксель вышел на улицу, дождь наконец прекратился. Стоя у входных дверей, он подумал, не прогуляться ли до метро Слуссен. И уже собрался идти, когда почувствовал на плече чью-то руку. Сигаретный дым, или интуиция, или подспудное ожидание. Еще не оглянувшись, он уже знал, кто это. Она улыбалась. Он забыл все, что собирался сказать. И не мог выдавить из себя ни слова.

Рагнерфельдту очень не нравилось все происходящее, не нравилось, что ситуация выходит из-под контроля. Записка Халины, найденная Гердой в кармане его пальто, была попыткой вмешательства в его жизнь, а дни, проведенные в ожидании новых выходок этой женщины, превратились в одну сплошную муку. Халина выбросила сигарету и попыталась обнять его. Он уклонился, сделав шаг назад.

— Послушай, Халина, я…

— Тсс.

Она прижала палец к его губам, что окончательно вывело его из себя.

— Я только посмотрю на тебя немного.

Он почувствовал запах табака. Убрал ее руку со своего лица, стряхнул, словно хотел избавиться от чего-то неприятного. Ее улыбка исчезла так же внезапно, как появилась она сама.

— Что случилось? Почему ты так странно себя ведешь?

Из издательства вышли двое мужчин. Одного Аксель знал и кивнул ему, стараясь держаться как можно более непринужденно. Халина не спускала с него глаз. Словно оценивала новую ситуацию. Потом, порывшись в сумке, вытащила новую сигарету, закурила и быстро выпустила дым.

— По-моему, это мне нужно обижаться. Знаешь, сколько времени я ждала тебя в «Принце»?

— Я не говорил, что приду.

— Нет. Но ты мог бы найти время позвонить в ресторан и сказать, что тебе что-то помешало. Это избавило бы меня от неудобства.

Несмотря на обиду, Халина говорила примирительным тоном.

— Халина, я не знаю, на что ты рассчитывала, но ты не должна искать встреч со мной, ты же знаешь, что я женат.

Она фыркнула.

— В Вестеросе все выглядело иначе.

— Да, я понимаю, получилось глупо. Но я думал, все это подразумевает, что… все это случилось только… только тогда…

— Когда тебе захотелось немного потрахаться?

Аксель закрыл глаза и заслонил лицо рукой.

Ситуация абсурдная, и, несмотря на весь свой писательский опыт, он не может подобрать в ответ нужные слова. Сорока восьми лет от роду он стоит посреди улицы и пытается порвать отношения, которые никогда не собирался начинать. В надежде хоть как-то объясниться он всплеснул руками и начал жестикулировать.

— Прости, если я заставил тебя подумать, что между нами что-то возможно, пожалуйста, прости. Обычно я никогда так не поступаю, просто так получилось. Я думал, мы оба понимаем, что повторение невозможно. У меня семья, дети, и я… Я на самом деле прошу у тебя прощение.

Она улыбалась, но теперь по-другому.

— То есть, по-твоему, это все, да?

— К сожалению, да.

Она усмехнулась беззвучно.

— То есть ты, Аксель Рагнерфельдт, высоколобый писатель, полагаешь, что мною можно слегка попользоваться, а потом выбросить, как старое полотенце?

— Халина, пожалуйста.

Он смотрел умоляюще, но она только покачала головой:

— Как же я могла быть такой дурой?

Ему вдруг показалось, что он разговаривает с ребенком.

— Халина, пожалуйста, я искренне прошу прощение за все, что произошло. Давай попробуем расстаться друзьями, ведь это возможно?

Она затянулась сигаретой.

— Знаешь, что я делаю, когда сержусь на себя?

Он вздохнул:

— Ну почему мы не можем…

— Вот что я делаю, когда сержусь на себя.

Она протянула вперед руку. Он не успел понять, что происходит. Горящая сигарета, прижатая к ее запястью, погасла с шипящим звуком. Схватив Халину за руку, он с ужасом смотрел на кроваво-черный след.

— Ты с ума сошла?

Она замерла, оглушенная болью. Рагнерфельдт огляделся, пытаясь понять, видел их кто-нибудь или нет. Поблизости никого не было. Она закрыла рану рукавом куртки. Он взял ее за локоть, но она высвободилась, отступила назад, развернулась и пошла прочь. Окончательно утративший чувство реальности, Аксель, не шевелясь, смотрел ей вслед. Она перешла улицу, а он все еще стоял, не в силах осознать случившееся. Его испугало не только то, что она сделала, но и то, что он заметил в ее глазах. Он уловил это еще в прошлый раз, а теперь видел со всей ясностью. Он должен исчезнуть из ее сознания. Быть частью того, что занимает ее мысли, нельзя. На противоположной стороне улицы она вдруг остановилась и развернулась к нему лицом:

— Послушай, Аксель!

Он смотрел на нее не моргая и ждал.

— У тебя ведь такая богатая фантазия! Иди домой и подумай, как я могу поступить, когда сержусь на кого-нибудь другого.

* * *

В четыреста третьем номере Ян-Эрик проснулся один. Рядом на цветастом покрывале лежали лишь пустые бутылки — большая, из-под виски, и куча разноцветных маленьких из мини-бара. Он спал в одежде. Вернувшись в гостиницу, он обнаружил ключ, так изобретательно переданный ей в гримерной, у портье — внезапная пауза, по-видимому, заставила ее одуматься. В тот момент он этому даже обрадовался, но, оставшись один в гостиничном номере, не удержался и опустошил весь мини-бар.

Как же он ненавидит гостиницы. Мучительная изоляция. Клаустрофобия, вынужденное отсечение от привычного мира. Он всегда смотрит на план эвакуации и запоминает, куда нужно бежать, если начнется пожар. Убеждает себя: вероятность того, что гостиница загорится именно в ту ночь, когда здесь будет он, ничтожно мала. Но, с другой стороны, разве не так думали все сгоревшие и задохнувшиеся дымом постояльцы, которые не смогли найти выход?

Он с трудом приподнялся и, опершись на локоть, попытался найти воду. На прикроватном столике стояла бутылка минералки, но расстояние до нее представлялось ему непреодолимым. Он снова упал на подушки и закрыл глаза. Хотелось переместиться в другое место и другое время. Это не похмелье, это что-то другое. Наверное, он чем-то заболел. Сердце напряженно стучало, стук разносился по всей комнате. Раскаяние делало мучительной любую мысль. Его тело отравлено. Неужели он сам виноват в этих муках? Нет, по собственной воле сделать такое с собой нельзя. Ян-Эрик лежал неподвижно, убеждая себя, что его состояние не опасно для жизни.

Часы показывали без десяти шесть.

Сон улетучился безвозвратно, наступило похмелье.

В беспокойном забытьи прошли минут сорок. Потом Ян-Эрик снова вернулся в реальность. Начал осторожно перебирать вчерашние воспоминания. Пытался привести в порядок разрозненные впечатления. Вот он просыпается дома. В Стокгольме. Луиза и Элен уже ушли. Он думает об Аннике и выборе, который она сделала. И заново переживает горе утраты. И ложь родителей, длиною в тридцать лет.

Вновь накатывает страх, что Луиза его бросит. Он уже пообещал самому себе, что изменится. Не будет возвращаться домой с нечистой совестью. Не будет просыпаться в смирительной рубашке похмелья. Докажет, что способен на борьбу. С чем, он пока не знает, знает лишь, что не хочет, чтобы жена приняла такое страшное решение. Перед отъездом Ян-Эрик прошел мимо ее бутика. На двери висела табличка «Закрыто», на звонки Луиза не отвечала.

В поезде Яна-Эрика не оставляло ноющее беспокойство, и он все время думал о том, как станет лучшим отцом, лучшим мужем, лучшим человеком. Подумал даже, что позвонит психотерапевту, если это будет необходимо.

Но потом он опять стоял в свете прожекторов, ощущая, как открываются поры кожи, благодарно впитывая безоговорочное восхищение публики. В крови пульсировал адреналин, успех и признание давали силы. В зале сидела женщина, которая им восторгалась и могла слушать его бесконечно. Все просто, и противостоять этому нельзя. И он опять поддался искушению. А после благодарил бога за то, что она передумала и не пришла.

Он изменится. Правда.

Ян-Эрик снова уснул и проснулся от звонка мобильного. Нашаривая в кровати телефон, он надеялся, что это Луиза. Вчера днем он звонил ей несколько раз, но она так и не ответила. И не перезвонила.

Он откашлялся, потом нажал кнопку ответа:

— Ян-Эрик Рагнерфельдт.

— Извините, это Марианна Фолькесон, я вас не разбудила?

Он снова откашлялся.

— Нет, все в порядке, я просто немного простужен.

Он с трудом сел в кровати. Несколько бутылочек со звоном упали на пол.

— Я хотела спросить, не нашли ли вы фотографию для похорон. Времени остается совсем мало, и если что, мне надо успеть увеличить снимок.

— Я немного поискал, но, к сожалению, пока ничего не нашел.

Ему хотелось угодить собеседнице. Особенно сейчас. Чтобы ни один человек не думал о нем плохо.

— Но я еще посмотрю. Я в Вестеросе, вернусь домой вечером. Не поздно, если сообщу вам завтра утром?

— Нет, времени, конечно, мало, но думаю, мы успеем.

Нужно срочно ехать домой. Он купит по дороге продукты и что-нибудь приготовит к возвращению Элен из школы.

— Еще я хотела сказать, что передала ваш номер Кристоферу Сандерблуму, тому самому, который указан в завещании как наследник. Надеюсь, вы не против. Он очень хочет поговорить с кем-нибудь, кто знал покойную.

Ян-Эрику вдруг вспомнился визит в гримерную. Необычный мужчина и странные обстоятельства. Абсурдное предположение, что он сын Анники и что это имеет какое-то отношение к самоубийству. Конечно, чересчур надуманно, но слова незнакомца он в первую очередь примерил к тому, что тревожило его больше всего. Года, к счастью, не совпали, и он со всей очевидностью осознал, что эта безумная идея свидетельствует о его глубочайшем недоверии к родителям. Как горько.

Он снова откашлялся.

— Я уже говорил с ним, он заходил ко мне вчера после выступления. Странная, конечно, история. Но к сожалению, ничем особенным я ему помочь не смог. Он, по-видимому, брошенный ребенок, подкидыш, но я понятия не имею, какое отношение это может иметь к Герде.

— Он подкидыш?

— Да, он так сказал.

В трубке замолчали.

— Я обязательно позвоню вам завтра в течение дня, когда найду фотографию. Она должна где-то быть, вопрос — где. Обещаю сделать все, что в моих силах.

Они попрощались. До расчетного часа в гостинице оставалось семь минут.

Ян-Эрик едва успел принять душ. Смущенно заплатил портье за разгром мини-бара, объяснив, хоть его об этом и не просили, что у него были гости. Даже ликер он ночью умудрился выдуть без остатка.

Дрожащая рука выводила на чеке уважаемое имя.

К вокзалу он пошел через парк. Камешки попадали под колеса чемодана, тормозя движение. Хоть тело и сопротивлялось нагрузке, но Яну-Эрику пришлось взять багаж в руки и побежать, чтобы успеть к поезду. Потный и мучимый сильной жаждой, он прибыл на перрон вовремя и успел найти свое место в вагоне первого класса.

Сев в кресло, немного отдышался. И вскоре устремился мыслями в вагон-ресторан. Ощущение, что его отравили, не исчезло, и он точно знал, как можно исцелиться. Есть хорошо опробованный метод. Ему станет намного лучше, если он выпьет совсем чуть-чуть, просто примет противоядие, чтобы помочь организму.

Ян-Эрик вытащил мобильный, набрал номер Луизы, но снова не получил ответа. Он рассеянно листал лежавшую на столе железнодорожную газету, не понимая ни слова из написанного. Дверь в ресторан открывалась и закрывалась, пропуская пассажиров. Ян-Эрик барабанил пальцами по подлокотникам кресла, смотрел в окно, однако его взгляд снова и снова возвращался к ресторану. Он начал набирать на мобильном сообщение, но передумал и стер. Отстукивая пальцами ритм, смотрел в окно, листал газету. Может, купить какой-нибудь еды? Не очень хочется, и все же. По крайней мере, можно пойти посмотреть, что у них есть. Даже если он ничего не купит, хоть ноги разомнет. Он снова посмотрел в окно и забарабанил пальцами по подлокотникам.

Лазанья, вегетарианская пицца, блины. Ян-Эрик долго и тщательно изучал меню. Куриный салат, тортеллини, фрикадельки. Заметив пластиковые упаковки с бутербродами у кассы, он направился туда и начал с интересом их рассматривать. Внизу стояли напитки. Он долго выбирал сок — и совершенно неожиданно для себя заказал пиво. Исключительно как лекарство, уговаривал он себя, возвращаясь на место. Даже звук открывающегося колечка уже был целительным.

Через пятьдесят семь минут и четыре банки пива он вышел на Центральном вокзале Стокгольма. Часы показывали два, середина рабочего дня. Ему было грустно и одиноко. Хотелось прийти домой и найти там любовь и понимание. Чтобы можно было расслабиться и не ждать, что от него снова будут требовать невозможного. Луиза не соизволила даже ответить на его звонки. Она его наказывала, желала ему зла, несмотря на то что он делал все, что в его силах. Почему она не может принимать его таким, какой он есть? И Элен, маленькая Элен… Как же быстро пролетело время. Он вспомнил, как в младенчестве она ползала по полу. Безвозвратно ушедшее время. Он почувствовал, как увлажнились глаза, и поспешил к стоянке такси.

Поступать праведно, исполнять долг, быть хорошим человеком.

Герда умерла в полном одиночестве, а он даже фотографию ее найти не может. Сколько лет она была рядом. Милая Герда, надежный якорь его детства. Он должен оказать ей последние почести. Ничего важнее этого сейчас быть не может.

Сев на заднее сиденье такси, он попросил отвезти его в район Накка.

Когда машина остановилась у нужных ворот, от его уверенности не осталось и следа. Он расплатился, вышел, проверил почтовый ящик. Бумага из благотворительной организации о сборе старой одежды.

Часы показывали без двадцати три.

Он смотрел на дом, где прошло его детство. Пустые окна. Налогооблагаемая стоимость — четыре целых две десятых миллиона крон. Деньги огромные, а что толку?

Идя по садовой дорожке, Ян-Эрик набрал номер Луизы и, не дождавшись ответа, отключился. Всему есть предел.

Теперь ее очередь звонить.

В кухне на первом этаже никакой выпивки не обнаружилось. Бара в доме не было никогда. Ян-Эрик пошел наверх, в бывшую комнату Анники, где потом устроили кухню для матери. Там обнаружилась только неоткрытая пачка риса и старая банка какао.

Кабинет выглядел таким же, каким он оставил его в прошлый раз. Дверь в гардеробную открыта, в комнате холодно и сыро. Встав у двери, Ян-Эрик смотрел на крючок для люстры. Как отец мог находиться здесь после того, что случилось?

Коробка, в которой Ян-Эрик нашел свидетельство о смерти Анники, по-прежнему стола на письменном столе. Он быстро просмотрел оставшееся содержимое. Никаких фото Герды.

Наверное, надо ехать домой. Сейчас Ян-Эрик жалел, что приехал сюда. Беспокойство вернулось. Возвращая коробку в гардеробную, он споткнулся о черный мешок с мусором. Постоял у двери, барабаня пальцами по бедру. Разнокалиберные стопки бумаг на полу и на полках. Повсюду коробки и ящики. Ему вдруг стало как-то не по себе. Жизнь, собранная на нескольких квадратных метрах. Успехи и тайны. Одно доказательство предательства он уже нашел.

Фотография Герды. Где она может быть? Почему чертов старик хранил все в таком беспорядке?

Схватив одну из картонных коробок, Ян-Эрик вышел в кабинет, сел за стол и открыл крышку. Ненужные бумаги, ненужные бумаги, ненужные бумаги, газетная рецензия, ненужные бумаги, письма из издательства, ненужные бумаги, газетные статьи, приглашение на литературный вечер финских шведов, ненужные бумаги, ненужные бумаги, ненужные бумаги.

Просунув руку в самый низ, он приподнял всю стопку и стал медленно листать ее. Ни одной фотографии. Вернул коробку в гардеробную и взял новую. Ненужные бумаги, ненужные бумаги, рецензия.

Фотографии.

Слегка оживившись, он вытащил снимки, но тут же поник. Аксель получает очередную награду, неизвестно когда и неизвестно где.

И ничего, что хоть как-то было бы связано с Гердой.

Вернувшись к коробке, Ян-Эрик внезапно с удивлением обнаружил под кипой бумажного хлама штук пятьдесят невскрытых писем. В конвертах одинакового цвета и формы, одни толще, другие тоньше, но на всех один и тот же почерк. Вместо имени отправителя одна маленькая буква. На всех одна и та же. Поколебавшись, он все-таки уступил любопытству. Все равно придется когда-нибудь это разбирать, так почему не начать прямо сейчас? В ящике письменного стола обнаружился ножик для открывания писем, и Ян-Эрик осторожно вскрыл конверт. Внутри оказался небольшой листок, на котором он прочитал:

Оковы — рушатся и падают. Мрак рассеивается.

Пусть побеждает любовь!

Твоя X.

Ян-Эрик в растерянности положил письмо обратно в конверт и откинулся на спинку кресла. На почтовом штемпеле стояла дата — 17 марта 1975, но загадочные строчки до него никто не читал. Подняв коробку, он вывалил ее содержимое на стол. Один конверт оказался открытым, он вынул из него письмо.

Спасибо за сообщение. Я обещаю прийти. Наконец-то, любовь моя! Твоя Халина.

Он перечитал это три раза, с растущим недоумением. Безупречным идеальным он отца отнюдь не считал, лишенным недостатков, отнюдь нет, но даже в самых буйных фантазиях Ян-Эрик никогда бы не предположил, что у отца была любовница. Он, конечно, понимал, что отец сделал матери двоих детей, но мысль о Акселе Рагнерфельдте как о сексуальном объекте была невозможна.

Да еще измена? Неужели это правда? Неужели он рисковал приличиями, которые, собственно, и составляли смысл его жизни?

Затем взрывной волной накатило подозрение.

А что, если любовница Акселя в семьдесят втором родила от него ребенка?

* * *

Аксель, Аксель, прости, прости. Я готова написать «прости» тысячу раз на тысяче страниц, чтобы ты поверил, что я заслуживаю твоего прощения. Уповаю на твое великодушие, вернись ко мне.

Я не могу начать мой путь снова и из другой точки. Но я могу изменить цель, к которой иду. И я хочу, чтобы со мной была твоя милость, как гладкий камень в руке, как утешение, способное унять боль моей памяти.

Ты наверняка задумывался, как такое могло случиться.

Я прошу тебя об одном — прочитать мои слова и не судить. Признать ошибку — значит признать, что ты стал умнее, чем был вчера.

Я молю о прощении, которое поможет нам расстаться друзьями, совершить то, о чем ты мудро говорил, когда я была не в состоянии слушать.

Тысячу тысяч раз я прошу тебя забыть о том, что произошло у издательства. Там была не я.

В подростковом возрасте у меня были проблемы. Врачи говорили, что это связано с детством в концлагере.

Пока я принимаю лекарства, я та Халина, которую ты встретил в Вестеросе, та Халина, которой ты подарил прекрасные воспоминания. То, что мы пережили, обогатило меня, а когда сердце радуется, легко поверить, что так отныне будет всегда.

Я забыла о лекарствах, к сожалению. Итог ты, увы, видел сам. Мне было так больно получить отказ, ощутить безысходность, которая и без того сочится изо всех щелей.

Аксель, ты ни в чем не виноват. Я заканчиваю на этом письмо и повторяю: «Все хорошо». Ты замечательный человек и писатель, и я от всего сердца желаю тебе счастья.

Халина

Аксель перечитал письмо четыре раза. Облегчение, которое он испытывал, напоминало эйфорию. После случая у издательства он жил словно в тумане, не знал, что делать дальше, и беспомощность с каждым днем только росла. Каждый день выходя из кабинета, он боялся, что Герда передаст ему новое сообщение. Каждый раз, когда звонил телефон, он боялся, что это она. Он выглядывал в окно, слыша незнакомые звуки.

Но Халина не давала о себе знать. А потом пришло письмо, и с ним избавление. То, что она страдает от какого-то душевного недуга, он уже понял, но ему никак не удавалось забыть выражение ее глаз там, у издательства. Бессонными ночами он думал о ее неожиданном поступке. С того дня прошло три недели, и Акселя не отпускало чувство, что он идет по непрочному канату над пропастью, пытаясь удержать равновесие.

Началась рождественская суета. Проблемы, от которых его освободили, уступили место другим мыслям. Он даже кое-что написал, пусть не слишком удачное, но все же. В сложившихся обстоятельствах приходилось довольствоваться малым. В сочельник Аксель и Алиса позвонили сыну. С учетом дальних расстояний разговор получился недолгий, но он стоил этих денег. Услышав голос сына, Алиса расцвела, и Рождество выдалось неожиданно приятным. На следующий день явились с визитом его родители. Сестра, как всегда, приезжать отказалась. Аксель периодически спрашивал родителей о ее делах. Знал, что она живет в Фарсте, вышла на пенсию по болезни, надорвавшись на работе в доме престарелых. Детей у нее не было, был ли муж, Аксель не знал. Родители, хоть и много общались с сестрой, о ее жизни рассказывали скупо. Когда-то давно ему захотелось навестить сестру, но она передала, что не хочет его видеть.

Миновало Крещение, жизнь, казалось, вернулась в привычное русло. И тут, увы, случился новый взрыв. Девятого января Стокгольм засыпало снегом и закружило в ураганном ветре. Аксель стоял в библиотеке и слушал, как дом сопротивляется буре, которая, завывая на разные голоса, пытается проникнуть в каждую щель. Услышав шаги Герды, он сразу заподозрил неладное. Она вошла, и он, оторвавшись от поисков какой-то книги, успел удивиться, что почта работает даже в такую непогоду. Герда протянула ему маленький конверт, развернулась и без промедления вышла из комнаты. На ее лице застыло особенное выражение. От кого письмо, он понял сразу. И убедился еще кое в чем — Герда с самого начала все знала. Быстро вернувшись в кабинет, он разорвал конверт, разделив заглавную букву ровно надвое.

Спасибо за сообщение. Я обещаю прийти. Твоя Халина.

Бросив письмо в коробку в гардеробной, он направился на кухню к Герде.

— Не будет ли Герда любезна ненадолго зайти в мой кабинет?

Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел назад. У дверей остановился, чтобы пропустить Герду. Она вошла в комнату, и все повторилось. Как и в прошлый раз, она переступала с ноги на ногу в дверях, а он воцарился за письменным столом. Прислуга и господин.

Аксель Рагнерфельдт и его родители. Он не знал, как сломать эту стену. Он нуждался в ее услугах, она в его деньгах, они зависели друг от друга и жили в одном доме. Почему, ради всего святого, они не могут считаться равными? В начале он призывал ее к этому, относился как к члену семьи, но вскоре понял, что ей это не по душе. Проработав домработницей почти пятьдесят лет, она рассчитывала на определенное к себе отношение, которое требовало от хозяев признания некоторых правил. Герда недвусмысленно отказывалась становиться членом семьи.

— Я хочу, чтобы вы, Герда, выслушали меня. Но все, что сейчас будет сказано, должно остаться между нами. Алисе об этом говорить не следует, потому что повода для того, чтобы беспокоить ее, нет. Дело в том, что за последнее время со мной несколько раз пыталась связаться женщина, с которой я не хочу иметь никаких отношений. Это совершенно незнакомая женщина, с ней я никогда не встречался. По-видимому, одна из читательниц. Возможно, вы обратили внимание на странные письма?

— Это не мое дело.

— В любом случае я бы хотел, чтобы вы знали это. Равно как и то, что я несколько, так сказать, озабочен тем, что эта женщина может быть не вполне адекватна психически.

Он очень хотел, чтобы Герда что-нибудь сказала, задала вопрос. Дала понять, что оценила доверие и разделяет тревогу.

Но Герда не произносила ни слова. Молчание длилось довольно долго, он понял, что она так ничего и не скажет.

— Это всё. Благодарю вас.

Герда поклонилась и повернулась спиной, чтобы уйти, но тут раздался дверной звонок.

Их взгляды снова встретились — и на мгновение Акселю показалось, будто во взгляде Герды мелькнуло сострадание. Но домработница уже скрылась за дверью. Аксель пошел было за ней, но остановился, полный дурных предчувствий. Дверным звонком пользовались редко, к ним никто не приходил без предупреждения. Никто, кроме Торгни Веннберга. Он услышал, как Герда пытается перекричать ветер.

— К сожалению, я не могу вас впустить. Господин занят и просил, чтобы его не беспокоили.

— Какой, к черту, господин! Это похотливый козел Аксель Рагнерфельдт! Пропусти, мне нужно с ним поговорить.

По голосу явственно угадывалась серьезная доза выпитого. Опасаясь, что Алиса все услышит, Аксель поспешил в прихожую.

Запорошенный снегом Торгни. Герда обеими руками держится за ручку двери, с улицы в дом метет. Поднажав на ручку, Торгни ввалился в прихожую, с трудом исхитрившись закрыть за собой дверь.

— Скажите пожалуйста, а вот и господин Рагнерфельдт собственной персоной, спустился с небес к нам, грешным.

Торгни поклонился, изобразив рукой что-то вроде почтительного поклона. Аксель пригрозил ему пальцем:

— Остынь немного, в доме больные.

Торгни театрально прищурился:

— А что болит? Член или мизинец? Я разницы не вижу.

— Герда, спасибо, все в порядке. Можете идти, я сам справлюсь. Мы выйдем поговорить.

Он быстро надел на себя ботинки и пальто, Герда скрылась в доме.

— Боишься, что нас услышит Алиса? Эта сучка старая тебе больше не дает, да? Или она тоже ходит налево? В вашем крутом районе мужиков, у которых можно пожевать хрен, хоть отбавляй.

— Заткнись и выходи.

— Ну что, Рагнерфельдт, отказало тебе твое шило, да?

Отодвинув Торгни, Аксель протянул руку и опустил дверную ручку. Дверь с шумом открылась, в прихожую повалили клубы снега. Аксель вытолкал Торгни за порог и закрыл дверь. На ступенях они оба остановились и сжались, защищаясь от колючего вихря. Акселем снова овладело чувство, что жизнь превратилась в абсурд. Все происходящее в последнее время простиралось далеко за пределы его понимания. Он стоит с Торгни Веннбергом у дверей собственного дома. Он должен поговорить с ним, чтобы закончить это безумие, но он понимает, что там, где они находятся, разговор невозможен. Порывы ветра были так сильны, что мужчины едва удерживались на ногах. Единственный плюс — благодаря урагану Торгни наконец замолчал. С тех пор, как они вышли из дома, он не сказал ни слова.

— Идем в сарай.

Аксель шел первым. Держась одной рукой за воротник, а другой защищая глаза, он ковылял к небольшому строению. Торгни волочился следом. Дверь замело, Аксель разгреб сугроб ногами, отодвинул засов, впустил Торгни, следом за которым в сарай ворвался снежный шквал, и запер дверь изнутри. Они постучали ногами, отряхнулись, но холод в дровяном сарае проникал сквозь одежду и обувь.

Борода Торгни была белой, а лицо красным, дыхание клубилось, будто дым. Аксель потирал руки. Оба молчали. Враждебный тон растворился в снежном вихре, теперь оба мерзли, защищаясь от единого врага. Противостояние природе объединяет лучше всего. Торгни резко протрезвел и теперь выглядел встревоженным. Наверное, он был больше зол, а не пьян, как показалось сначала Акселю.

Рагнерфельдт ждал от разговора многого. Прежде всего он хотел положить конец этой истории, не признаваясь в том, что случилось в Вестеросе. Чувство вины так исказило воспоминания, что он уже и сам не знал, что было на самом деле. Передернувшись от холода, Торгни опустился на метровую стопку дров у стены.

— В доме ты принять меня не мог? Почему я должен сидеть в каком-то вонючем сарае?

Ветер дул в щели и, чередуя то высокие, то низкие звуки, выводил мрачную мелодию их общего настроения. Оглядевшись по сторонам, Торгни взял полено и с равнодушным видом взвешивал его в руке. Он дрожал от холода, однако все равно продолжал бравировать.

— Неужели нельзя было поговорить иначе? Я понимаю, проиграл. Ты доволен? Или ты еще что-то собираешься у меня отнять?

Аксель сунул руки в карманы и съежился.

— Как я мог тебя впустить, когда ты так себя вел? Я не хотел, чтобы Алиса что-нибудь услышала.

— То есть она не в курсе. А когда ты собираешься сообщить ей радостную новость?

Аксель промолчал. Торгни выпустил из рук полено, оно упало на землю, а Торгни сложил руки на груди крест-накрест. Склонив голову набок, он смотрел на Акселя так, словно тот был непонятным произведением искусства.

— Черт, вот уж никогда бы не подумал, что ты способен на такие человеческие поступки! Мне казалось, тебе хорошо живется — элитный район, красивый дом, жена, благовоспитанные дети, домработница и все такое. Да, хорошо же она тебе задурила голову, надо полагать. Как считаешь?.. Успех, безупречная репутация, у тебя же есть всё. Ни за что бы не подумал, что ты рискнешь всем этим только потому, что у тебя кое-что зашевелилось в штанах.

— Говори прямо, что тебе надо, пока мы тут насмерть не замерзли.

Торгни безрадостно усмехнулся и взял новое полено.

— Когда ты сообщишь семье?

Аксель почувствовал, что его терпение заканчивается.

— Что сообщу? Говори, что тебе нужно, я хочу вернуться в дом.

— Ты знаешь, что попадешь в ад? Когда она прекращает пить лекарства, в нее как будто черт вселяется. Так что желаю счастья, а меня увольте.

У Акселя онемели ноги, и чем больше Торгни говорил, тем отчетливее Аксель понимал, к чему сведется разговор. Быстро оценив ситуацию, он решился.

— Я полагаю, речь о Халине, или как там ее зовут, да? По твоим словам, мы с ней якобы собираемся устраивать общее будущее. Я не знаю, что у тебя с ней и что она тебе наговорила, но я точно уверен, что не имею ко всему этому совершенно никакого отношения.

Он не лгал, и эта правда придала ему мужества. А увидев на лице Торгни растерянность, он осмелел еще больше:

— Вся эта ситуация мне крайне неприятна, и мне бы хотелось, чтобы ты раз и навсегда объяснил мне, по какой причине я сейчас мерзну в собственном сарае?

— Что ты хочешь сказать?

— То, что ты слышишь.

Торгни встал.

— То есть ты хочешь сказать, что не делал предложения Халине?

— Нет, не делал.

Торгни помолчал.

— Но между вами что-то есть.

— О господи, Торгни, нет. Между нами ничего нет. Если ты пообещаешь, что будешь разговаривать нормальным тоном, мы можем пойти в дом и продолжить разговор там.

Торгни снова сел и погрузился в размышления. Аксель понял, что ему все же удалось переломить ситуацию.

— Если ты лжешь мне, то клянусь, я убью тебя в тот день, когда узнаю правду.

Аксель сглотнул. Его слова должны перевесить слова слабонервной женщины, чтобы она ни утверждала. Он заговорил медленно и назидательно:

— Что ты хочешь еще услышать, кроме того, что я уже сказал? Пойдем в дом.

— Никуда я с тобой не пойду.

Торгни закрыл глаза и погладил рукой бороду.

— Черт, она говорит, что между вами что-то было, пока я спал на диване.

Аксель промолчал.

— Значит, у нее снова приступ, и она ушла неизвестно куда. Просто собрала вещи и ушла. Сказала, что вы должны где-то встретиться. После того Дня книги в Вестеросе она только о тебе и говорила. И я ей поверил. Я должен был догадаться, что здесь что-то не так. На днях она утверждала, что прочитала какое-то твое послание в газете. Не хотела говорить, какое именно, но была уверена, что оно адресовано ей. Я пытался найти, что именно она читала, но мне это не удалось.

Он медленно покачал головой.

— И парня с собой взяла.

— Какого парня?

— У нее маленький сын, он не мой, я ни при чем, но я успел к нему привязаться. Когда она не в себе, она с ним плохо обращается.

Аксель уже не чувствовал своих рук.

— Надо пойти в дом, пока мы не подхватили воспаление легких.

— Черт, Аксель, прости за то, что я там устроил. Наверно, мне лучше пойти с тобой и все объяснить, чтобы мы все еще больше не запутались.

Инстинктивно Акселю захотелось отвергнуть это предложение, но уже в следующую секунду он понял, что лучше согласиться. Если Алиса слышала, что говорил Торгни, то переубедить ее Акселю не удастся. Торгни же она наверняка послушает. А Герда получит доказательства его невиновности.

— Да, я был бы тебе весьма признателен.

Герду и Алису пригласили присесть на диван в гостиной. После настойчивых приглашений Герда заняла место с самого края. На ее присутствии категорически настаивал Аксель, и Алиса, потеряв в конце концов терпение, приказала ей сесть. Аксель расположился в кресле, укрыв ноги пледом, а Торгни стоял перед ними и держал речь.

Сильно расстроенный, он бессвязно просил прощение за свои слова, просил забыть о его безобразной выходке. Алиса слушала сдержанно, Аксель время от времени смотрел на нее искоса, пытаясь понять, что ей известно, а что нет. Торгни продолжал невнятно оправдываться, беспомощно подбирая слова извинения.

— Я повел себя неразумно, теперь я это понимаю. Я был глуп и поверил ей. К сожалению, у нее случаются проблемы с нервами, но на самом деле она потрясающая женщина, это правда. Но иногда ее преследует прошлое, и она что-то себе воображает. Я не понял, что так было и на этот раз. И поверил ей. А теперь понимаю, что обвинял Акселя без каких бы то ни было оснований. И искренне прошу прощение за это.

Торгни глубоко вздохнул. Его самопожертвование произвело на Акселя сильное впечатление. Он понимал, насколько Торгни сложно выгораживать другого и унижать себя. На виске пульсировала жилка, разоблачая его волнение. Аксель вдруг понял, как сильно Торгни любит Халину, раз он готов пережить такое унижение, чтобы ее защитить. Глубина чувств, которую он никогда бы не заподозрил в Торгни, внезапно стала очевидной. Рагнерфельдт увидел ту самую бездну любви, из которой и рождается любое творчество.

Сидевшая до этого неподвижно, Алиса встала.

— Если я правильно поняла, сейчас где-то вокруг бегает душевнобольная, которая влюблена в Акселя и считает, что они друг другу пара?

— Она не душевнобольная, и я не знаю, почему она так сказала об Акселе. Скорее всего, чтобы сделать больно мне.

— В любом случае я предлагаю сообщить в полицию. У меня нет ни малейшего желания встречаться с сумасшедшей. Никто ведь не знает, на что она способна.

Аксель накрыл рукой руку Алисы:

— Успокойся.

— Нет необходимости сообщать в полицию. Возможно, когда я вернусь, она уже будет дома. А если нет, я обещаю найти ее. Как я уже сказал, она не сумасшедшая, и у вас нет ни малейшего повода для беспокойства. Она может причинить вред только себе самой.

Алиса снова села.

— Но почему именно Аксель?

Торгни показал жестом, что не имеет понятия.

— Не знаю, может, потому что она познакомилась с ним в Вестеросе.

Алиса повернулась к Акселю:

— То есть ты с ней встречался?

— Да, мы поговорили немного за ужином, и только.

Аксель посмотрел на Герду. И сразу понял, что сделал ошибку. Впервые за весь разговор она подняла на него взгляд, и, хотя Аксель тут же потупился, Герда успела прочитать по его глазам то, что он думал. И то, что выдал его беспокойный взгляд.

— Я еще раз прошу прощение. А сейчас я лучше пойду домой. Вдруг она вернулась.

Герда встала и первой вышла в прихожую. Аксель хотел пойти следом, но Алиса его остановила:

— Если я где-нибудь ее увижу, я сразу позвоню в полицию. Как она выглядит?

— Довольно обычно, темно-каштановые волосы, среднего роста. Все образуется, Алиса, ей нужно просто принять лекарство, и она сразу станет такой же, как все.

Алиса фыркнула:

— Как все? Тоже мне гарантия безопасности!

Аксель вышел в прихожую, попрощался с Торгни и на всякий случай запер входную дверь на замок. Снегопад как будто прекратился, но ветер не утихал. В окно прихожей Аксель видел, как Торгни идет, увязая в сугробах. Алиса поднялась наверх. Он хотел было пойти следом, но передумал. Из кухни доносились звуки посуды, Аксель вошел и сел за кухонный стол. Стоя к нему спиной, Герда что-то делала на рабочем столе. Четкие движения, выработанные за долгие годы.

— У меня такое чувство, будто вы, Герда, мне не верите.

Герда продолжала свое дело, как если бы его рядом не было:

— Ой, как господин меня напугал.

Аксель вздохнул и улыбнулся:

— Почему мы не можем сказать друг другу «ты», хоть раз за все эти годы?

Не ответив на странное предложение хозяина, Герда снова повернулась к нему спиной и продолжила заниматься своими делами. Открыла шкафчик, выдвинула ящик, вытащила венчик. Разбила два яйца о край миски и ловкими движениями начала их взбивать.

— Мы с тобой равны, Герда, и я не понимаю, почему мы не можем относиться друг к другу именно так. Просто я пишу книги, а ты занимаешься хозяйством. Почему мы все так усложняем?

Герда снова ничего не сказала, но Акселю показалось, что венчик начал двигаться немного быстрее. Он в очередной раз почувствовал, как она похожа на его родителей. Они тоже больше не понимают то, что он говорит. Долетая до их ушей, его слова приобретают совсем другой смысл.

— Герда, дорогая, почему ты не можешь хотя бы поговорить со мной?

Венчик резко остановился. Аксель видел только ее спину.

— Мы с тобой не равны.

Она говорила очень тихо, ему приходилось прислушиваться.

Она сказала ему «ты».

— Нет, равны, Герда.

Он видел, как она вздохнула — плечи поднялись и опустились.

— Я знаю, что я должна делать, и стараюсь делать это как можно лучше — вот и всё.

— Ну и я тоже стараюсь делать свое дело как можно лучше.

Повисла выразительная тишина. Восемнадцать лет они прожили под одной крышей. И в первый раз разговаривают по-настоящему.

Почему-то для него это было очень важно.

— Мы с тобой не равны.

— Что ты хочешь этим сказать?

Она по-прежнему стояла к нему спиной.

— Я довольна своей жизнью, а ты нет. Ты все время рвешься вперед, пытаешься догнать того, кем ты себя вообразил.

Герда снова взяла венчик, давая понять, что разговор закончен. Аксель, оцепенев, задумался над услышанным. И вдруг понял, что ему только что нанесли самое сильное в его жизни оскорбление.

Шли дни, миновала неделя. В доме все встало на свои места, каждый занимался своим делом. Герда хозяйством, Анника учебой, сам он без особых успехов корпел над романом. Что делала Алиса, он не знал, время она проводила в основном в библиотеке и почти не снимала домашний халат. От Торгни ничего не было слышно. Он обещал позвонить, как только что-нибудь узнает, но Халина, по-видимому, пока не нашлась.

На седьмой день от нее пришло новое письмо, потом письма стали приходить ежедневно. Каждое утро в ящике обнаруживался очередной конверт, который Герда молча передавала Рагнерфельдту. Алиса ничего о письмах не знала. Несколько раз она интересовалась, не звонил ли Торгни, и Аксель, не кривя душой, отвечал, что нет. Письма он складывал в гардеробной, не читая. В случае чего, они послужат доказательством безумия Халины.

Все, что длится достаточно долго, в конце концов входит в привычку. Письмо в ящике стало таким же будничным явлением, как и утренняя газета.

На смену февралю пришел март, мир жил своей жизнью. Израильтяне захватили палестинских партизан в Ливане. В железнодорожной катастрофе в Мьёльбю погибли четырнадцать человек. Шведский король обратился к средствам массовой информации с просьбой уважать его личную жизнь, а иракские войска подавили восстание курдов. Министр иностранных дел США Киссинджер попытался выступить в качестве посредника на Ближнем Востоке, но Египет отказался принимать какие-либо условия, пока длится израильская оккупация арабских территорий. Ученые предрекали наступление нового ледникового периода, Ингемар Стенмарк стал чемпионом мира, а в ЦРУ, по слухам, составили список приговоренных к смерти государственных лидеров во главе с Фиделем Кастро.

Ничего особенно нового под солнцем не наблюдалось.

На дворе стоял апрель 1975 года.

* * *

Сегодня мы сталкиваемся с серьезной экологической угрозой, связанной с парниковым эффектом и изменениями климата. Экологические проблемы угрожают всему глобализованному миру и в конечном итоге могут привести к безвозвратному исчезновению нашей культуры. Проанализировав историю наиболее известных из исчезнувших цивилизаций, в частности майя, ученые пришли к выводу: то, что вначале выглядит как нарушение экологического баланса, впоследствии имеет риск перерасти в гражданские войны и привести к полному социально-культурному коллапсу.

Процесс начинается с увеличения численности населения, что, в свою очередь, ведет к увеличению спроса на продукты питания и прочие ресурсы. Вырубаются леса, земли подвергаются эрозии, растения и животные уничтожаются для того, чтобы освободить место для растениеводства и животноводства.

Все это оказывает воздействие на окружающую среду, ресурсы заканчиваются, наступает голод, и в конце концов население начинает борьбу за сокращающиеся ресурсы.

В итоге численность населения резко падает по причине голода, болезней и войн. Способность приспособиться к новым условиям жизни является определяющей для выживания. Финальная социальная катастрофа становится неизбежной, и цивилизация исчезает.

Сегодня мы рискуем повторить ошибки предков. Мы уничтожаем леса, эксплуатируем моря, разрушаем плодородные почвы и ведем борьбу за оставшиеся ресурсы. Но по сравнению с древними цивилизациями, мы пошли еще дальше — мы загрязнили воздух и воду, вызвали глобальное потепление и уничтожаем условия для сохранения нашей собственной жизни.

Ранее речь шла о вымирании отдельных изолированных культур. Теперь же под угрозой оказывается весь наш глобализованный мир. Наше единственное преимущество — возможность учиться на ошибках наших предков. Но действительно ли мы способны на это? Или для того, чтобы избежать трагических последствий, нам нужно почувствовать их действие на себе? Создается впечатление, будто новые поколения постоянно повторяют ошибки древних, несмотря на все исследования и доказательства. Нам мешает наша склонность поступать с учетом личной сиюминутной выгоды — и неумение думать о том, какой результат будут иметь в удаленной перспективе наши действия…

Отложив книгу, Кристофер посмотрел на часы. Пять минут четвертого — понятно, почему так хочется кофе. Он встал и подошел к окну. На улице шел косой дождь, ветки кладбищенских деревьев раскачивались на ветру. Он хотел пройтись до кафе «Нео» на Сконегатан, но передумал. Еспер так и не отозвался. Хотя Кристофер звонил ему несколько раз и оставил несколько тревожных сообщений. В конце концов Кристофер признался, что хочет кое о чем рассказать Есперу, — доверив свою тайну Яну-Эрику Рагнерфельдту, он чувствовал себя, как никогда, одиноким. Кристофер решил, что попросит Еспера пойти с ним на похороны Герды. Ему нужен друг, в Вестеросе он это понял, как ни трудно ему было признаться себе в этом. Он привык справляться со всем сам. А теперь придется просить — и это ослабит его независимость. Он останется в долгу, и возвращения долга могут потребовать в любой момент.

Компьютер работал, на столе лежали разбросанные книги и журналы. Кристофер твердо намеревался заставить себя работать, не отвлекаясь ни на какие мысли.

Время шло, дата сдачи пьесы приближалась. Но как можно писать, когда твои мысли витают где-то далеко. Кристофер все время думал о похоронах, представлял, как он увидит друзей и знакомых Герды — и смешанное чувство страха и ожидания мешало ему сосредоточиться.

Он снова вернулся к наблюдению за тем, что происходит на улице, изо всех сил пытаясь разбудить вдохновение. Нужно включить это в текст. Погода ведет себя непредсказуемо. Природа сошла с ума. И это результат идиотской недальновидности человека. В прежние времена окружающая среда была неизменной, она не подчинялась человеку и влиять на климат люди не могли. Но наступили другие времена. И нашей прекрасной планете пришлось покориться человеку, она устала оказывать сопротивление. Монументальная победа рыночной стихии над стихией природной. Человеческая глупость во всем ее великолепии.

Кристофер решил включить эти мысли в пьесу, он чувствовал, что обязан тормошить людей — ведь лишь немногие из них понимают, что времени действительно осталось мало.

Он снова сел за компьютер.

Отец. Ну что мы решаем? Таиланд или Бразилия?

Дочь. А может, в Ветланду?

Отец. В Ветланду?

Дочь. А ты знаешь, какой объем углекислого газа будет выброшен в атмосферу из-за того, что наша семья полетит в Таиланд? Пять целых и четыре десятых тонны!

Мать. Господи, какая ты скучная. Не понимаю, в кого ты такая.

Дочь. Да, и я не понимаю.

Мать. Даже если мы останемся дома и будем скучать, эта планета все равно выбросит в атмосферу кучу дерьма. И что, из-за того, что мы случайно оказались экологически сознательными, нам теперь надо отказываться от приятного отдыха в теплых краях? Да никогда в жизни! Чтобы выжить в это время, мне необходимо несколько недель солнца.

Сын. К тому же мы можем заплатить налог на выбросы в атмосферу. Он покроет стоимость того, что мы загрязнили.

Дочь. Мы столько всего загрязняем! И не все можно купить. В особенности нельзя купить освобождение от собственной ответственности.

Отец. Детка, хорошо, что тебе это небезразлично. Но сейчас ты в самом деле ведешь себя глупо.

Дочь. Глупо?

Отец. Ты же понимаешь, даже если мы не полетим, кто-то другой купит эти билеты. Свенссоны, к примеру, едут в отпуск на Бали. И я не собираюсь, съездив в Ветланду, сидеть потом и слушать рассказы об их путешествии…

Кристофер встал и вышел в кухню взять воды. Мысли снова улетели прочь из одинокой квартиры.

Хоть бы Еспер позвонил. Наполнив стакан, Кристофер вернулся за письменный стол и перечитал написанное. Его руки лежали на клавиатуре, но мысли по-прежнему находились где-то далеко. Чтобы не забыть, он быстро записал то, о чем нужно подумать на досуге.

При случае все готовы аплодировать героям вроде Йозефа Шульца, в убеждении, что сами на его месте поступили бы точно так же.

Кристофер закрыл компьютер.

Нет, это пустая трата времени.

Впечатление такое, будто кто-то отправил его мысли в увольнительную. Беспокойство не позволяло сидеть на месте, и Кристофер принялся ходить взад-вперед по квартире. Внутри словно что-то зудело. Несколько раз за день он замечал, что считает удары собственного сердца. Его пугало это состояние, оно напоминало о том, что он когда-то уже переживал. В первые страшные месяцы здесь, в этой квартире, он страдал от потери всего, с чем шел по жизни. Всего, что помогало ему справляться с реальностью. Он скользнул взглядом по книжной полке, на которой стояла нераспечатанная бутылка коньяка, купленная в день премьеры его первой пьесы, — своего рода монумент его воле и силе характера. Глядя на эту бутылку, он воодушевлялся и чувствовал себя непобедимым.

Кристофер остановился, проверил, не пропустил ли случайно звонок или сообщение, но дисплей мобильного был пуст. Набрав телефон Еспера, он опять услышал автоответчик. Кристофер раздраженно вздохнул:

— Это снова я. Позвони. Очень важно.

Закончив звонок, он бросил мобильный на диван. Телефон упал рядом со статьей о Торгни Веннберге, распечатанной несколько дней назад. Взяв статью в руки, Кристофер начал ее читать, удивляясь дурацкому названию: «Забытый пролетарский писатель».

В самом низу страницы был номер телефона, найденный в поисковике Eniro. Кристофер посмотрел на цифры, подумал с минуту. Год рождения: тысяча девятьсот двадцать восьмой. На четырнадцать лет младше Герды. Наверное, ее знакомый. Или даже родственник. Точно ясно одно — Кристофер не сможет писать, пока не поймет, почему стал наследником Герды Персон. А тот факт, что он уже начинает коситься на бутылку коньяка и сомневаться в своих силах, говорит о том, что нужно взять мобильный и набрать номер.

Он еще толком не успел придумать, о чем будет говорить, как в трубке раздался скрипучий голос:

— Кто это?

— Алло?

— Да?

— Это Торгни Веннберг?

— Кто вы?

— Я ищу Торгни Веннберга, который был писателем. Я правильно позвонил?

— Какого черта! Что значит «был»?

Кристофер взял в руки распечатанный лист.

— Извините, я только хотел сказать, что мне нужен Торгни Веннберг, который написал «Не погаси огонь» и «Ветер шепчет твое имя»… Ну и не только это.

Последнюю фразу он добавил, чтобы хоть чем-то заполнить паузу.

— Да, это я.

Было непонятно, что говорить дальше. Кристофер пожалел, что не продумал разговор заранее.

— Если вы очередной торговый агент, то меня это не интересует.

— Нет-нет, я ничего не продаю.

Кристофер продолжал колебаться. Голос Торгни Веннберга звучал раздраженно, и Кристофер боялся, что он, того гляди, бросит трубку.

И он рискнул.

— Я только хотел расспросить вас о том, каково быть пролетарским писателем. Я драматург, о вас прочитал в Интернете. Сейчас я пишу пьесу, и встреча с вами мне бы очень помогла. Если у вас, конечно, найдется время. Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

В трубке повисло молчание. Нужно продолжать настаивать.

— Может быть, я могу пригласить вас куда-нибудь поужинать или пообедать? Где вам будет удобно.

— Да какое, к черту, удобство, если курить в ресторане теперь нельзя! Если вам так надо, ковыляйте сюда. Сегодня я дома.

Кристофер ответил, что придет, и они назначили время. На вопрос, что принести, Торгни предложил пиццу из пиццерии на углу его дома.

Закончив разговор, Кристофер почувствовал облегчение. Мучительна пассивная неизвестность, а теперь он снова куда-то движется.

Обуваясь, он вдруг вспомнил, что забыл представиться.

К остановке он пошел напрямик, через кладбище. В автобусе сидячих мест не оказалось, но Кристофер даже не огорчился — сидеть ему сейчас все равно было бы невмоготу. В толчее у центральных дверей стояла мамаша с ребенком в прогулочной коляске. Пытаясь выбраться из своей тюрьмы, ребенок громко кричал, его личико побагровело, выбившаяся из-под шапки челка прилипла к потному лбу. Усталая, бледная мать раздражалась все сильнее и сильнее. В конце концов ее терпение лопнуло, и она резким движением усадила ребенка на место. Мужчина с портфелем бросил на нее осуждающий взгляд. Ребенок же мгновенно затих, схватившись рукой за ушибленное предплечье.

Почему люди не мечут икру, как рыбы? Почему не производят головастиков, как лягушки? Почему именно человек оказался в полной зависимости от собственных производителей и всю жизнь несет на себе клеймо допущенных ими ошибок?

Кристофер вышел в районе Кунгсхольмен, нашел пиццерию, заказал две пиццы и присел за стол, дожидаясь выполнения заказа. На часах всего пять, а столики уже заняты. В основном пары, лишь одна компания из четырех человек. Каждый столик отгорожен от других невидимыми барьерами. В бесконечном океане времени и пространства эти люди случайно оказались в одном месте. И больше, вероятно, никогда не встретятся. В воображении Кристофера внезапно возник сценарий. Что, если сейчас в пиццерию ворвется сумасшедший и возьмет всех в заложники? Тогда ситуация мгновенно изменится — барьеры упадут и сидящие за столиками люди станут заодно. Объединенные общей угрозой, они быстро сплотятся в группу и сделают все возможное для общего блага. Но, пока опасности нет, они стараются друг друга не замечать.

— Ваш заказ.

Кристофер расплатился. Бросил на посетителей прощальный взгляд и вышел. Изменение климата, видимо, недостаточно сильная угроза.

Торгни Веннберг сообщил Кристоферу код домофона, и, придерживая коробки коленом, он набрал цифры. Прожужжал замок, Кристофер вошел в подъезд. На табличке со списком жильцов указывалось, что Торгни живет на втором этаже, и он пошел пешком, чтобы не открывать решетку лифта, держа в руках громоздкие коробки. Три двери на площадке, нужная слева. Он нажал кнопку звонка. Дверной глазок потемнел — на Кристофера смотрели. Он улыбнулся. Дверь открылась. Кристофер улыбнулся еще шире:

— Это я. И заказанная пицца.

Торгни Веннберг стоял не двигаясь, не сводя с него глаз и ни единым жестом не показывая, что намерен его впустить. От выражения на его лице Кристоферу стало неловко.

— Это я звонил вам около часа назад. Я бы хотел задать вам несколько вопросов.

Никакого ответа. Торгни Веннберг закрыл рот рукой. Кристофер смутился — может, этот человек не вполне здоров? Глубокие морщины на небритом лице, следы тяжелой жизни. Седые космы и заметно дрожащая рука, которой он закрывал рот. Спертый табачный воздух квартиры перебивал даже запах пиццы. Кристофер начал жалеть, что пришел. Он тоже мог стать таким, как Торгни, — если бы пошел на поводу своих желаний. И как обычно при виде откровенной слабости, Кристофер почувствовал легкое презрение.

Торгни опустил дрожащую руку.

— Это действительно ты, Кристофер?

В следующий миг все чувства обострились так, как никогда прежде. Все остановилось.

— Откуда вам известно мое имя?

Торгни ответил — и дверь, которую Кристофер всегда искал, распахнулась.

— Ты очень похож на свою мать.

Кристофер уронил пиццу.

Больше всего сейчас ему хотелось убежать.

* * *

В страхе перед покоем сотворил я хаос, не ведая о великой радости, сокрытой в моей груди. Аксель прочитал слова, которые только что написал. Он не знал, откуда они пришли. Он просто внезапно написал их, и ему показалось, что он вернулся к жизни. Как давно его не посещало вдохновение. Процесс переноса слов на бумагу походил на перетаскивание тяжестей. Предметы не могли попасть на свое место сами по себе, без тяжелого физического труда. История, которую он пытался рассказать, занимала тридцать страниц — и разбросанные по столу, они словно насмехались над ним. Он потратил на них столько времени, но ни один персонаж не хотел жить уготованной ему жизнью. Дата, когда он обещал сдать рукопись в издательство, приближалась. На днях звонили из банка, спрашивали его. Герда передала ему записку, когда он, в соответствии с заведенным порядком, вышел из кабинета в четыре часа пополудни, чтобы справиться о телефонных сообщениях. Понимая, о чем пойдет речь, он не стал перезванивать. Главный приз фонда поощрения литературы, издательский аванс и муниципальная дотация с лета позволяли им не думать о хлебе насущном. Но теперь деньги заканчивались. Он попросил отсрочку по кредиту за дом, и банк пошел ему навстречу. Разумеется, начислив пени за невыплаченные вовремя проценты. Учитывая особенности его профессии и нерегулярные доходы, они указали дом в качестве залоговой ценности. Однако новый срок тоже истек, и банк хотел обсудить возможные варианты решения проблемы.

Покупка желанного дома обернулась настоящим безумием. В молодости Аксель и Алиса мечтали о собственном доме, он был для них синонимом будущего благополучия. Тогда, в середине пятидесятых, Алиса еще работала, и при более-менее стабильных доходах двух авторов выплаты по кредиту получались вполне посильными. Однако будущее получилось не таким, каким они его себе представляли. Зарабатывал один Аксель, а Алиса играла роль мученицы и развеивала скуку с помощью чужих книг, марочного вина и телевизора.

Скоро Рагнерфельдту придется объясняться с женой. Настаивать на увольнении Герды и на том, что им следует продать дом, подыскав что-нибудь поменьше.

И разговор этот его отнюдь не радовал.

Тут зазвонил телефон. Один-два звонка, потом тишина. Аксель посмотрел на часы. Наверное, снова из банка. Через минуту звонок раздался снова, он раздраженно отодвинул стул и встал из-за стола. Интересоваться телефонными звонками положено в четыре часа, а сейчас еще только три, но неизвестность выводила его из себя.

Герда еще говорила по телефону, когда он появился на кухне. Она стояла спиной к двери и не заметила, как он вошел, что позволило ему услышать окончание разговора.

— Я могу передать ваше сообщение, но беспокоить его сейчас я, к сожалению, не могу, поскольку он работает… Нет, к сожалению, это невозможно.

Несколько секунд молчания, после чего Герда неоднократно пыталась перебить чью-то речь словом «нет». Если это из банка, то такая настойчивость должна вызывать серьезную тревогу.

— К сожалению, с ним встретиться нельзя. Оставьте, пожалуйста, номер телефона, и он вам перезвонит… В таком случае перезвоните сами. Да. Нет, нельзя. Этого я, к сожалению, не знаю. Я передам, что вы звонили. До свидания.

Повесив трубку, Герда глубоко вздохнула. Записала что-то в блокноте и отложила ручку в сторону:

— Кто это был?

Она вздрогнула и оглянулась.

— Я думаю, это та женщина. Она не представилась, но она спрашивала и вас, и госпожу. Телефона у нее нет, поэтому номер она не оставила.

— Она спрашивала Алису?

Герда кивнула. Значит, не банк, но новая неприятность. Разве можно в таких условиях что-нибудь написать?

Со злополучного визита Торгни прошло четыре месяца. Письма от Халины приходили регулярно, но помимо этого ничего не было. Торгни не звонил, и Аксель был благодарен ему за молчание.

— Как она разговаривала?

Герда немного подумала.

— Она злилась, если не сказать больше. Спросила у меня, прочитали ли вы ее письма.

Оба замолчали и посмотрели в сторону лестницы, откуда послышались шаги Алисы. Она по-прежнему ничего не знала о ежедневных посланиях и ни о Торгни, ни о помешавшейся от любви женщине не спрашивала. Войдя в кухню, Алиса равнодушно взглянула на них и направилась к холодильнику. В кои-то веки на ней была нормальная одежда, а не домашний халат.

— У нас, как всегда, веселье бьет через край. Кто-то умер или это обычная вечерняя меланхолия?

Взяв кувшин, Алиса подошла к шкафу, достала стакан.

Аксель и Герда переглянулись. В других обстоятельствах этот момент доставил бы ему радость. Впервые Герда смотрела на него как союзник и делала это — что особенно важно! — по собственной воле. Однако ситуация не располагала к радости. Надо сделать так, чтобы Алиса узнала все до того, как Халина позвонит снова, а Алиса случайно снимет трубку. Если упомянуть о письмах, то придется признать, что Аксель скрывал от жены правду, и вполне вероятно, Алиса захочет эти письма прочитать. Она ведь прекрасно знает, что он ничего не выбрасывает.

— Алиса, нам нужно поговорить. Может, в библиотеке?

Обсуждать эту историю на кухне в присутствии Герды он не хотел. Возможно, ему придется сообщать какие-нибудь детали, которые Герда воспримет как ложь. Алиса уловила в голосе мужа серьезные нотки.

— С Яном-Эриком ничего не случилось?

— Нет-нет. Ничего страшного, просто я хотел кое-что тебе сказать.

Прихватив стакан, она пошла первой. Аксель посмотрел на Герду, но та уже занялась другим — убирала в холодильник кувшин с соком, оставленный Алисой на столе.

— Речь о женщине, о которой рассказывал Торгни. Халине, или как там ее.

— И что?

Алиса смотрела на него внимательно. С прямой спиной, закинув ногу за ногу, она сидела в библиотеке в одном из двух кресел для чтения. Сам Рагнерфельдт занял второе кресло, неожиданно поразившись тому, как давно они сидели здесь вместе в последний раз. Покупая эти кресла, они поддались тому же порыву, который заставил их купить дом. Мебель ручной работы, безумно дорогая. Воплощенная мечта. Библиотеку они обустроили в первую очередь. Предполагалось, что она станет сердцем их дома. В этих креслах они будут сидеть по вечерам и вести глубокомысленные беседы. Но подлокотники истерлись под чужими локтями, а разговоры безвозвратно иссякли.

— В последнее время от нее приходили письма. Я не говорил тебе, потому что не хотел тебя тревожить.

— Какие письма?

— Я их не читал — выбрасывал, не открывая.

Стакан с соком, который она подносила ко рту, остановился на полпути.

— Правда? Ты выбрасывал письма, которые получал?

В голосе ни намека на веру, но он твердо решил стоять на своем. Он действительно их не читал.

— Да.

Она сделала глоток и отставила стакан в сторону.

— Вот как. А что говорит Торгни? Ему, наверное, известно, пьет она свои лекарства или нет. Он же говорил, что ей это необходимо.

— Я с ним не разговаривал.

— А почему?

Аксель глубоко и натурально вздохнул.

— Потому что я бесконечно устал от этой истории. Я решил, что чем меньше я буду этим интересоваться, тем будет лучше.

Она сложила указательный и большой пальцы в кольцо и щелчком смахнула пылинку с брюк.

— Тогда позвони ей и спроси, что ей нужно.

— Она не оставила номер.

— Но Торгни его знает?

Он вздохнул.

— Честно говоря, у меня нет желания звонить ему по этому поводу. Ты же сама слышала, как он тут ее защищал. Он, конечно, человек неоднозначный, но мне действительно его жаль.

— Ты на самом деле не заметил ничего странного, когда знакомился с ней в Вестеросе?

Аксель покачал головой.

— Я с ней почти не разговаривал. Она была с Торгни, и за ужином они сидели на другом конце стола. Не понимаю, почему она выбрала для этой цели именно меня.

— Да, я тоже этого не понимаю.

Она произнесла это задумчиво и глядя в сторону, явно не осознавая, что оскорбляет его. Просто сказала первое, что пришло в голову.

— Она сказала Торгни, что вы занимались любовью в Вестеросе?

— Видимо, да.

Она молчала, склонив голову набок и наблюдая за ним.

— А этого не было?

— Алиса!

Он постарался произнести это как можно более укоризненно. В прежние времена вранье не имело смысла. Жена понимала его по малейшему изменению взгляда, интонации, мимики. Ему даже в голову не могло прийти лгать ей.

— Я должна была спросить. Если бы между вами что-то было, это объясняло бы ее поведение. Я же понятия не имею, чем ты занимаешься в своих поездках.

— Я не так часто езжу. Этой осенью было всего пять Дней книги. В следующий раз можешь поехать со мной, если тебе интересно.

— Нет уж, уволь.

Она произнесла это снисходительно и с отвращением.

— Я был бы рад не ездить. Ты же знаешь, как я отношусь к таким мероприятиям.

Алиса не ответила. А что, она вполне может не знать. Они давно прекратили делиться друг с другом своими мыслями и чувствами.

— Но сегодня она вдруг позвонила и спросила тебя.

Жена подняла на него взгляд.

— Меня?

— Да, сначала, правда, меня, но Герда сказала ей, что я не могу подойти, и тогда она попросила позвать тебя. Я хочу, чтобы ты сразу повесила трубку, если она вдруг снова позвонит. Хоть я и надеюсь, что этого никогда больше не случится.

— Почему она спрашивала меня?

— Понятия не имею. Тут вообще трудно что-либо понять. Видимо, она все-таки не вполне здорова.

Алиса встала и подошла к одной из книжных полок. Взяла фотографию Анники в рамке, рассеянно протерла стекло и снова поставила на место. Он вдруг подумал, что не видел дочь несколько дней. Но потом вспомнил, что завтра праздник, Вознесение Господне, и Анника говорила, что собирается уехать на выходные в какой-то конный лагерь.

Алиса повернулась к нему:

— Я хочу позвонить в полицию. Не понимаю, почему мы должны все это терпеть. Неужели нет способа заставить ее замолчать? Разве она не нарушает закон своими действиями?

— Но она не сделала ничего, кроме того, что посылала письма.

— И звонила.

— Да, но, может, она больше не позвонит. Надо подождать. Представь, что напишут в газетах! Журналисты обожают подобные истории.

Алиса снова села в кресло, разговор затих.

За окном начало темнеть. Ни он, ни она не собирались уходить. Оба молча сидели в креслах, купленных в другой жизни. Как будто оба понимали исключительность момента. Отдавшись воспоминаниям, Аксель удивлялся собственным чувствам. Сколько труда им стоило приобрести все это, когда мечта еще была жива. Дом они купили из первых рук, у семьи, которая когда-то его построила. Из-за того, что дом нуждался в ремонте, цена оказалась относительно низкой. Отец Акселя помог починить то, с чем они не могли справиться сами, — проложил новые трубы и перекрыл крышу. Остальное они делали вдвоем с Алисой. Красили потолки, клеили обои. Аксель посмотрел на потолок. Разглядел маленькую вмятину. След, оставленный на свежеокрашенной поверхности пробкой от шампанского в тот вечер, когда они при свечах торжественно открывали свою библиотеку. Вдвоем, как всегда. Присутствие одного — необходимое условие существования другого. И все зло мира им не страшно.

Рагнерфельдт посмотрел на жену. Прошло почти двадцать пять лет. Когда-то они верили, что ни ему, ни ей никогда больше не придется чувствовать одиночество. Поддавшись порыву, он накрыл ее руку своей. Она изумленно посмотрела на него, словно не понимая, что происходит. А потом положила сверху другую руку. Так они и сидели — два человека, утратившие надежду найти путь домой.

С чего все началось? Где упала снежинка, из которой вырос снежный ком? Когда этот снежный ком пришел в движение? В день, когда Аксель втайне от родителей выбрал свой жизненный путь? Или когда написал первую книгу? Может быть, когда он заключил договор на покупку дома? Или в ту ночь, когда они с Алисой уснули, впервые не прикоснувшись друг к другу? Созревало ли сегодняшнее положение вещей долгие годы? Или родилось в ту минуту, когда он согласился поехать в Вестерос? Или когда поддался соблазну?

Все давно перепуталось.

До минуты, когда все, что казалось им привычным, будет навсегда утрачено, оставался один час.

* * *

Коробки с пиццей так и остались на полу в прихожей. Кристофер сидел на неудобном деревянном стуле в единственной комнате. Иначе ему пришлось бы сесть на незаправленную кровать рядом с Торгни. Вокруг — стопки газет, пустые стаканы, одежда. Переполненные пепельницы и брошенные вещи. Все грязное и старое, всюду страшный беспорядок. Разговор то и дело прерывали долгие паузы. Оба были в слишком большом смятении, чтобы не сбиваться с мысли.

Говорил в основном Кристофер. Торгни только спросил, не мать ли его прислала. Кристофер рассказывал все, что знал, полагая, что в таких обстоятельствах лгать не стоит.

Он говорил про лестницу у входа в Скансен, про то, что не помнит своего раннего детства. Что всегда пытался узнать, кто его родители и почему они его оставили. Признаваться в этом во второй раз оказалось гораздо легче. Вздохнув, Торгни вышел из комнаты и вернулся с двумя банками пива, но Кристофер отказался. С легкостью, учитывая внешний вид Торгни и обстановку его квартиры.

Если бы Кристофер вовремя не взялся за ум, он мог бы оказаться в таком же положении.

Халина.

Его маму звали Халина.

Не Элина, как он думал, когда ему было четыре года. Две буковки. Пустяк, но в итоге полиция так ее и не нашла.

В растерянности от всего услышанного Торгни снова сел на кровать. Вынул из кармана рубашки сигареты и закурил. Протянул пачку Кристоферу, но тот только покачал головой.

На стене висела картина, с которой Кристофер не сводил глаз. В этой комнате она была как павлин на помойке. Кристофер пытался смотреть только на лицо, но взгляд против воли скользил по обнаженному женскому телу. Лежащая в свободной позе женщина подпирает голову одной рукой, другой — кокетливо прикрывает наготу.

Обретенная мама.

Да, иначе он представлял себе их встречу.

Кристофер отвел взгляд и покраснел.

— Ты и сам видишь, насколько вы похожи.

Торгни посмотрел на картину. Кристофер понимал: этот мужчина видел обнаженное тело матери бесконечное число раз, но ему все равно захотелось укрыть ее от чужого взгляда. Спрятать под вуалью. Снять картину со стены и развернуть обратной стороной.

— Это написал твой мерзавец папаша. Слаба богу, хоть художником он был ничего, хорошим.

Кристофер с трудом понимал, что происходит. Он словно стоял у края обрыва. Вокруг все кружилось. Почти случайно он оказался с пиццей в квартире, похожей на притон наркоманов, именно здесь услышал драгоценные сведения, которые искал всю жизнь.

— Значит, она оставила тебя в Скансене. О господи. — Тяжело вздохнув, Торгни покачал головой, глубоко затянулся и сделал глоток пива. — Если б я знал.

Кристофер молчал.

— А ты не помнишь, как жил здесь, когда был маленький?

Кристофер огляделся:

— Здесь?

— Да, до января семьдесят пятого. Потом она собрала вещи и ушла. С тех пор я ничего о ней не слышал.

— Но она оставила меня в Скансене только десятого мая.

Торгни, казалось, не слышал. Или не хотел слышать. Он сделал несколько глотков пива.

— Если бы ты знал, сколько сил я потратил на поиски. Я полгорода на ноги поставил, но никто ничего не знал.

На Экерё я нашел странную компанию, с которой вы, видимо, прожили какое-то время. Но куда вы направились потом, они не знали. Они сказали, что Халина была больна и они ее выгнали. Хотя, по-моему, она была здоровее их всех, вместе взятых. У них там был настоящий дурдом, как это было модно в семидесятые — нью-эйдж [6] и все в таком духе. Впрочем, когда она не пила лекарства, она действительно могла вести себя очень странно. Глаза становились другими, как будто в ней что-то переключалось. Сегодня ей что-то нравится, а завтра она от этого впадает в ярость. Утром она ведет себя как птенчик, умоляет никогда ее не бросать, а после обеда кричит, что меня ненавидит. К таким перепадам трудно привыкнуть.

Он опустил взгляд и начал дергать кольцо на пивной банке.

— Но, черт, как же сильно я ее любил.

Всхлипнув, он провел рукой по лицу. Потом встал, подошел к книжным полкам, поискал и нашел какую-то книгу.

— Это о ней. Последнее, что я написал. Больше у меня ничего не получилось.

Потушив сигарету в грязной пепельнице, он вернулся на прежнее место и протянул книгу Кристоферу. «Ветер шепчет твое имя». На обложке нарисован силуэт уходящей женщины.

Перевернув книгу, Кристофер прочитал аннотацию на обороте.

Джорж, мрачный мужчина средних лет, оставил надежду обрести большую любовь. Но после встречи с Соней им овладевает сильное чувство, и он вынужден изменить отношение к жизни. Однако Соню мучают воспоминания, которые медленно отравляют их существование…

С удивительной достоверностью Торгни Веннберг описывает, как гибнет мужчина, потерявший самую большую любовь своей жизни. Главные герои, Джорж и Соня, рассказывают нам о своих самых сокровенных переживаниях, заставляя задуматься об искусстве быть человеком.

— Возьми, если хочешь. Я знаю, чем там все кончилось.

Он попытался улыбнуться, поднес банку к губам, но, обнаружив, что она пустая, смял и бросил на пол, после чего взял ту, которую предлагал Кристоферу.

— Возможно, она покончила с собой. Когда ей становилось плохо, она угрожала, что сделает это.

Кристофер молчал.

Почему он такой, какой он есть? Унаследовал ли он от нее какие-нибудь черты?

Что повлияло на него?

Он уже был готов задать свои вопросы. Когда вдруг понял, что смертельно боится ответов.

Он сглотнул.

— Что с ней было не так?

Торгни пожал плечами.

— Черт его знает. Когда она чувствовала себя хорошо, то не хотела это обсуждать. А когда ей становилось плохо, она не понимала, что больна. Но ты должен знать — твоя мать была удивительной женщиной. Во время приступов она, конечно, собой не владела… Но обычно она была здорова. Пока она принимала лекарства, все было в порядке. Только иногда по ночам ее мучили кошмары. Я помню, как она кричала во сне, и я с трудом успокаивал ее. Убеждал, что все это ей только снится. Я мог успокаивать ее часами. — Вздохнув, Торгни закурил новую сигарету. — Думаю, больше всего она боялась, что ее бросят. Ей столько страшного пришлось пережить, и неудивительно, что в ней что-то сломалось. Собственное убогое детство кажется почти праздником в сравнении с ее опытом. Черт, даже думать об этом страшно.

— Расскажите.

И Кристофер услышал, что его мать была еврейкой. Она родилась в Польше в 1938 году, попала в концлагерь и потеряла всех родных. Ее мать застрелили, а отца перевели в другой лагерь, и там его следы затерялись. Сестра умерла у нее на глазах в лагере, и она осталась совсем одна.

Торгни рассказывал, Кристофер слушал и только через какое-то время осознал, что речь идет о его семье. Оказывается, он родом из Польши, а не из Швеции и всех его близких уничтожили. Чем больше он узнавал, тем растеряннее становился. В конце концов Кристофер попросил бумагу и ручку, чтобы все записать.

— Сам подумай, тебе шесть лет, и ты видишь, как твоей матери простреливают голову. А тот, кто стрелял, смеется. Он поспорил с другим солдатом, что попадет в глаз. И мать Халины стала случайной мишенью.

Бабушка. Это его бабушка. И мама, которой довелось такое пережить. Тут Кристоферу вспомнился Йозеф Шульц. Выступление Яна-Эрика Рагнерфельдта. Наверное, эта история задела в нем какие-то глубинные струны. Унаследованная память о пережитом злодеянии напомнила о себе.

— Кто-то говорил мне, что Халина вернулась в Польшу. Вполне возможно. Хотя родственников у нее там не осталось, но родом она все-таки оттуда. По-польски она говорила свободно, здесь ее ничто не держало. Увы.

Он сделал глоток пива.

— Она никогда не любила меня так, как я ее. Иначе она бы не ушла.

Веннберг замолчал и опустил глаза в пол.

— Она сразу отдалялась, когда я демонстрировал ей свои чувства. Как будто считала, что не имеет права радоваться. Мне даже казалось, что лучше всего она ко мне относится, когда я к ней равнодушен. Стоило мне ответить на ее любовь, она снова пряталась.

Кристофер слушал молча. Торгни прерывал речь задумчивыми паузами. И Кристофер вдруг подумал, что Торгни уже давно ни с кем не разговаривал. Он посмотрел на книгу, которую держал в руках. Женщина на обложке смотрела куда-то вдаль.

— И не думай, что твоя мать была слабоумной, потому что у нее были проблемы с нервами. Умнее ее я людей не встречал. Когда она была здорова, она… Она была… Эх, это не описать…

Торгни улыбнулся и огляделся, словно в поисках подходящих слов:

— Как же нам с ней было хорошо! Да, черт возьми, таких, как она, больше нет. Я знаю, я искал…

Замолчав, он погрузился в воспоминания.

В наступившем молчании Кристофер почувствовал бесконечную усталость, но понимал, что разговор еще не окончен. Нужно узнать больше. Хотя теперь он не понимал зачем.

— Вы сказали, что это нарисовал мой отец.

Кристофер кивнул в сторону картины, и Торгни фыркнул.

— Да, этот ублюдок. К счастью, он подох от перепоя раньше, чем я успел его убить.

— То есть он умер?

— Да, давно, и ты должен этому радоваться. Его звали Карл-Эверт Петерсон. Он был художник, но так сильно пил, что с ним никто не хотел иметь дела. Надравшись, он сходил с ума, начинал дебоширить и скандалить. Однажды, когда он был пьян, он сделал это.

— Что сделал?

— Изнасиловал ее.

Кристофер переменил позу, словно хотел стряхнуть с себя услышанное. Всё. Он больше ничего не хочет знать.

— Она работала натурщицей. Чтобы немного заработать. Она хотела стать писателем, но не смогла ничего издать.

Торгни внезапно замолчал, как будто сболтнул лишнее.

Кристофер почувствовал, как все рушится. Мечты о родном доме. Воображаемый мир, в котором жила надежда. Представления о том, как обрадуются родители, когда после отчаянных поисков обретут сына.

— Мы встретились, когда Халина была беременна. Она была в смятении, потому что не хотела… Да, лучше сказать все как есть. Это было изнасилование, а закон о разрешении абортов приняли только через несколько лет. Так что ты должен быть благодарен.

У Кристофера сильно закружилась голова.

— Но потом, когда ты родился, она была рада. Она стала хорошей матерью, правда. Только когда ей было плохо, она порой обращалась с тобой немного жестко.

Пытаясь встать, Кристофер ухватился за спинку стула.

— У нее наверняка был приступ, когда она оставила тебя в Скансене. Иначе она никогда бы этого не сделала.

С книгой в руках Кристофер вышел в прихожую.

— Кристофер!

Торгни продолжал сидеть в комнате на диване. Не отвечая, Кристофер взялся за ручку входной двери. Уличную обувь он так и не снимал.

— Ты позвонишь еще, Кристофер? Мы с тобой еще увидимся, да?

Кристофер вышел на площадку и закрыл за собой дверь. В ушах звенело. Рука, опершаяся на перила, дрожала, а ноги свело так, что он не мог сделать ни шага.

Все разрушено.

Его тайный мир, сверкавший, как далекий оазис, манивший благословенными обещаниями, растворялся и исчезал. Бесконечное ожидание. Потерянные секунды. Надежда, которая заставляла идти дальше. Как признаться себе, что все это время ждал напрасно? Его никогда не искали, он никому не был нужен. Откуда-то из глубины души поднималось горе, которое он всегда гнал прочь.

Отвоевывая свои позиции, горе обрушилось на него, подкосив ему ноги. Прислонившись к стене, Кристофер сполз на пол.

Он ничего не хочет знать!

Ему нужно только одно — вернуть надежду.

Надежду, необходимую для жизни. Веру, что однажды все разъяснится и наступит наконец благословенное примирение с прошлым.

* * *

Когда в дверь позвонили, Аксель и Алиса все еще сидели в библиотеке. В доме уже давно пахло едой, Герда должна была вот-вот позвать на ужин. Они переглянулись, из прихожей донеслись шаги Герды. Аксель поднялся, но Алиса уже поняла, кто стоит у двери.

— Мне нужен Аксель Рагнерфельдт.

— Его нет дома.

— Он дома. Я видела его в окно.

Несколько секунд молчания.

— К сожалению, он занят.

— Скажите, что я хочу поговорить с ним. Это в его же интересах.

Алиса встала, прошипев:

— Ради бога, иди и помоги Герде.

Аксель торопливо вышел. Он с удивлением отметил, что очень боится. Даже в детстве он никогда так сильно не боялся.

Рагнерфельдт появился в прихожей как раз тогда, когда Герда снова попыталась закрыть дверь. Халина сопротивлялась, пытаясь проникнуть внутрь, но при виде Акселя растерялась и ослабила натиск.

— Я хочу поговорить с тобой.

Во взгляде Герды читалось отчаяние, и Аксель понял, как мучительно ей все происходящее. Быстрым кивком он отпустил ее, и она, поджав губы, ушла, не удостоив его взглядом.

Халина переступила через порог.

— Где твоя жена? Я хочу, чтобы она тоже присутствовала при нашем разговоре.

Покосившись через плечо, Рагнерфельдт увидел Алису, стоящую в другом конце коридора у дверей гостиной. Он снова повернулся к Халине, но не решался смотреть на нее. Всклокоченные грязные волосы. И взгляд такой же, как тогда у издательства. Он отдал бы все что угодно, только бы этого не видеть.

— Я должен попросить вас уйти, потому что все, что вы хотите сказать, меня не интересует.

— Ты прочел мои письма?

Он сделал шаг вперед, пытаясь выпроводить ее.

— Нет. Уходите, пожалуйста.

Стараясь удержаться на месте, она схватилась за дверной косяк.

— Я хочу только…

— Меня не интересует, что вы хотите!

Он расцепил пальцы Халины и, держа ее за плечо, изловчился и вытолкал на лестницу. Получилось грубее, чем он хотел. Страх исчез, уступив место злости. Эта женщина действительно перешла все границы. Он запер дверь, оставив Халину на улице. Она кричала и нажимала на звонок. Наверное, нужно позвонить Торгни, пусть приедет и заберет ее. Но что они будут делать с ней, пока он сюда доберется? Полицию беспокоить не стоит, они больше навредят, чем помогут. Газетных скандалов Аксель боялся больше, чем женщину за дверью.

Непрерывный звонок разливался по всему дому, а крики Халины проникали сквозь все двери и запоры. Потом ее лицо показалось в окне прихожей, и Аксель попятился, чтобы она его не видела.

Скрестив руки на груди, Алиса стояла в дверях гостиной.

— Впусти ее. Надо раз и навсегда положить конец этой истории. Да и соседи могут услышать!

— Ни за что. Ноги ее в этом доме не будет.

Поджав губы, Алиса решительно направилась к входной двери.

— Тогда я сама сделаю это.

— Постой, Алиса! Не открывай!

— Этой глупости нужно когда-то положить конец. Мы выслушаем ее или узнаем, что ей надо.

Он попытался преградить ей путь, но она оттолкнула его руки.

Алиса повернула ключ в замке. Звонок резко замолчал. Аксель видел, как обе женщины несколько секунд сверлили друг друга глазами.

Потом Алиса распахнула дверь и отступила.

— Входите, только снимите обувь.

Развернувшись, Алиса пошла в дом.

— Герда, подайте, пожалуйста, кофе в гостиную.

Халина вошла в прихожую, сняла ботинки и с победоносным видом улыбнулась Акселю.

Рагнерфельдт смотрел вслед Алисе — прямая осанка, решительная походка. Он знал это ее настроение. Сейчас она раздавит Халину как насекомое. Закрыв глаза, он провел рукой по лицу.

Когда они вошли в гостиную, Алиса уже сидела на диване. Улыбаясь, она вежливо предложила Халине присесть в кресло. Потом похлопала по лежавшей рядом диванной подушке:

— Иди сюда, дорогой, присядь со мной.

Не ответив, Аксель остался там, где стоял, — у изразцовой печи, опираясь рукой на ее выступ. Ситуация казалась настолько абсурдной, что он по-прежнему не до конца верил, что все это происходит на самом деле.

Халина посмотрела по сторонам. Алиса следила за ее взглядом, словно фиксировала, на что та обращает внимание.

— Я попросила Герду принести кофе. Вы ведь пьете кофе?

Халина кивнула.

Преимущество Алисы было очевидным. С нерушимым спокойствием она контролировала ситуацию, а Халина, грязная и притихшая, молча сидела в кресле. Какое-то время Алиса с улыбкой разглядывала ее, потом произнесла:

— Вас, как я понимаю, интересует мой муж. Вы посылали ему письма.

Халина не ответила, хотя по ее виду можно было догадаться, что она думает. Впрочем, Алису, похоже, не беспокоил огонь в глазах непрошеной гостьи.

Вошла Герда с кофейником. Пока она сервировала столик у дивана, в комнате стояла тишина.

— Герда, может быть, у нас найдется и печенье?

Застыв на миг, Герда в следующую секунду кивнула и вышла.

В страшном напряжении Аксель ждал взрыва. Если Халина заговорит, ему придется отвечать, и слова нужно будет выбирать очень осторожно. Ложь зашла так далеко, что о признании теперь не может быть и речи. Его спасение в ее безумии, за этим щитом он сможет спрятаться, что бы она ни сказала.

— Чем вы занимаетесь? У вас есть какая-нибудь работа?

Мягким голосом Алиса продолжила разговор. Как будто перед ней был маленький ребенок.

— Я писатель.

— Вот как. Значит, вы тоже писатель. Какие книги вы написали?

— Я написала, помимо прочего, роман, который я пошлю в «Артес». Это эротический роман. О нем, собственно, я и собираюсь поговорить.

Аксель сглотнул. «Артес» — престижный журнал о живописи, литературе, в числе его издателей, помимо прочего, Шведская академия. Крайне маловероятно, чтобы там могли публиковаться такие, как Халина. Но плохо, если редакция прочитает то, что она насочиняла. Он ведь понимал, о каком эротическом приключении идет речь.

— А о чем ваш роман? Нет, я понимаю, что это эротический роман, но почему вы хотите обсудить его именно с нами?

Аксель прикрыл глаза. Он ничего больше не понимал. Неужели все это действительно происходит? Не поддающаяся осознанию власть случая. Маленькая ошибка. Лишенная смысла, не имеющая значения. И такие неслыханные последствия.

— Потому что это роман обо мне и Акселе.

Он посмотрел на Алису.

Та по-прежнему улыбалась. Аксель уже набрал воздуха, чтобы возразить, но Алиса его опередила.

— Вы имеете в виду ту ночь в Вестеросе?..

Халина удивленно взглянула на нее, но Алиса продолжила фразу, и гостья снова обрела уверенность.

— …которую вы себе нафантазировали?

— Это ты сказал, что я нафантазировала?

Аксель, не проронивший пока ни слова, откашлялся и ответил:

— Вы, так же как и я, прекрасно знаете, что в Вестеросе ничего не было. К нам приходил Торгни и сказал, что вам следует принимать лекарства, тогда подобного рода представлений у вас не будет.

Откинувшись назад, Халина захохотала.

Вернулась Герда.

Халина сунула руку под куртку и, вытащив стопку бумаг, протянула ее поверх блюда с печеньем.

— Прочитайте! Потом поймете, кому из нас верить. Ему нравится, когда при половом акте пользуются ртом, но надеюсь, вам это и так известно. А еще у него очень милое родимое пятно в паху, похожее на маленькое сердце.

Следующая минута раздробилась в памяти Акселя на фрагменты. Лицо Алисы. Остановившиеся шаги Герды. Наслаждающаяся местью Халина. Кажется, звонил телефон, но к нему никто не подошел. Аксель онемел. Надеясь на алиби, которое дал ему Торгни, Аксель был готов отказаться от всего, опровергнуть любое обвинение. Но он никак не мог предположить, что Халина приведет в качестве доказательства родимое пятно в паху. То самое, которое когда-то было их с Алисой тайным любовным знаком.

Тишину нарушила Халина. Герда очнулась от столбняка и скрылась в кухне.

— Итак, сначала я собиралась обратиться в «Артес», но они мало платят. Есть другие издания, которые платят намного лучше, но я пока точно не решила. Мне кажется, мы можем обсудить это вместе. Как вы считаете, куда мне лучше обратиться?

Аксель смотрел на Алису. Та сидела, сложив руки на коленях, и спина ее больше не была прямой. Ореол самоуверенности исчез. Она подавленно смотрела в пол, будто признавая собственное поражение.

Халина победила.

— Зачем вам это?

Аксель говорил с трудом, он не хотел опускаться до разговора с ней. Отвращение исказило его голос.

Халина встала и спрятала под кофту свои бумаги.

— Потому что ты, самодовольная свинья, сделал мне больно. Хватит с меня дерьма! Никто больше не сможет безнаказанно поступать со мной так, как ты. Все эти твои красивые слова и фразы. Я не допущу, чтобы люди думали, будто ты герой, когда на самом деле ты всего лишь слабая скотина. Ты почувствуешь, каково это, когда тебя окунают в грязь. Я обещаю тебе это. И это, дорогой Аксель Рагнерфельдт, только начало.

* * *

Ян-Эрик вернул последнее письмо в коробку и откинулся на спинку кресла. С растущим недоумением он вскрывал запечатанные конверты и в итоге убедился, что у отца действительно была любовница. Письма были не датированы, и Ян-Эрик попытался установить хронологию с помощью почтовых штемпелей.

Сначала шли чисто любовные письма, одни возвышенно-романтические, другие эротические. Некоторые, особо яркие, фразы заставляли его краснеть. Но потом тон писем изменился. В них появился враждебный подтекст, а в последних письмах звучала откровенная угроза. Женщина обещала опубликовать какой-то роман, если Аксель не придет на встречу в указанное место.

Интересно, почему отец не прочитал это? Может, он хотел закончить эту любовную историю и решил не обращать внимания на письма? А мать знала? Ян-Эрик вдруг понял, почему родители разъехались на разные этажи, пока он был в Штатах. И почему до сих пор испытывают друг к другу откровенную неприязнь.

Больше всего Ян-Эрик боялся получить подтверждение, что в результате этой связи родился внебрачный сын, но ничего подобного, к его радости, ни в одном из писем не упоминалось. Однако беспокойство его не покидало. Странная история Кристофера Сандерблума не выходила из головы и дразнила воображение. Подкидыш. А у отца роман именно в это время. Он явно порвал с этой женщиной, избегал контактов — тон писем становится все более отчаянным. Но Герда почему-то оставляет наследство Кристоферу. И все эти годы посылает ему деньги, хотя сама отнюдь не богачка. Возможно, даже она пересылала ему часть денег, которые ей все эти годы выплачивало АО «Рагнерфельдт»…

Ян-Эрик попытался отогнать от себя все эти нелепые предположения. Наверняка это просто странное совпадение. По воле случая он нашел письма именно тогда, когда услышал о завещании Герды, — вот фантазия и разгулялась. Да и похмелье не лучшее время для построения логических конструкций.

И все-таки.

Ян-Эрик понимал, какие последствия может иметь появление неизвестного сводного брата, когда речь зайдет о разделе отцовского наследства. И ни при каких обстоятельствах не собирался делиться с неожиданно возникшим незаконным претендентом. Эффективно работающая фирма — целиком и полностью заслуга Яна-Эрика. Он раскрутил это предприятие. А главное — именно он столько лет терпел чертового старика. Который взял и отписал основное не ему, а Луизе.

Ян-Эрик встал и отнес коробку назад в гардеробную. Фотографию Герды он так и не нашел. За окном успело стемнеть, пора ехать домой.

Придется позвонить этой Марианне Фолькесон и сказать, что он ничем помочь не может.

Ян-Эрик обошел дом, проверяя, все ли в порядке. В библиотеке горела лампа, он посмотрел, правильно ли выставлен таймер. Вздохнул при виде горы книг, которые предстояло рассортировать. Наверное, лучше сделать из дома музей, тогда можно оставить все на своих местах. Ян-Эрик остановился у фотографии Анники. Представил, как она, одинокая и отчаявшаяся, залезает на стул в кабинете Акселя. Ей совсем недавно исполнилось пятнадцать, вся жизнь впереди.

Он провел пальцем по стеклу рамки.

— Мне не хватает тебя, слышишь.

В ванной на втором этаже обнаружились таблетки от головной боли, и он принял их, запив водой из-под крана. Во рту остался несвежий привкус. Тюбик с засохшей пастой вряд ли мог помочь, но в шкафчике нашелся флакон с зубным ополаскивателем. Он плеснул несколько капель на язык и поморщился от их разъедающей свежести. Флакон сунул в карман, чтобы дома не дышать перегаром.

Луиза так и не позвонила.

Такси проехало Данвикстулль, когда зазвонил мобильный. Ян-Эрик быстро вытащил телефон в надежде, что это Луиза, но разочаровался, увидев на дисплее незнакомый номер.

— Ян-Эрик Рагнерфельдт слушает.

— Здравствуйте, Ян-Эрик. Меня зовут Гунвор Бенсон, я представитель Северного совета. Надеюсь, я вам не помешала.

— Нет, нисколько.

— Я с большим удовольствием хочу вам сообщить, что в этом году вам единодушным голосованием присуждена литературная премия Северного совета.

Ян-Эрик в буквальном смысле онемел. Новость прозвучала настолько неожиданно, что поначалу он даже не понял, о чем речь.

— Это первый случай, когда премия присуждается не писателю. Но мы считаем, что то, чего добились вы, следуя в фарватере литературного творчества вашего отца, тоже заслуживает награды.

— Вот как!

Они проезжали морской терминал. Глядя в окно на огромную махину, Ян-Эрик не сразу сообразил, что это паром, идущий в Финляндию.

— Сумма премии триста пятьдесят тысяч датских крон.

— О боже!

— Наверное, вы бы хотели услышать, с какой формулировкой вам присудили премию?

— Да, конечно.

Она прочитала:

— Яну-Эрику Рагнерфельдту за выдающиеся лекции и гуманитарные проекты, превращающие уникальное литературное слово в благое дело.

— Ой!

Ничего больше он сказать не смог.

Собеседница дружески рассмеялась:

— Вы удивлены.

— Да, должен сказать, что это несколько неожиданно.

— Я сообщу вам наши предложения по дате церемонии, разумеется, с учетом ваших пожеланий. И еще: имя лауреата мы бы хотели раскрыть непосредственно перед награждением, поэтому я попрошу вас пока держать это в тайне.

— Естественно.

— У меня есть ваша электронная почта, и я пришлю вам свои координаты на случай, если у вас возникнут какие-нибудь вопросы. Это пока все. Примите наши поздравления.

— Благодарю. Не знаю даже, что сказать, кроме того, что я чрезвычайно рад.

И это было правдой. Закончив разговор, он так и сидел — с широкой улыбкой на лице. Впервые за очень долгое время он чувствовал, как огромная, безбрежная радость наполняет все его тело.

Накапав на язык немного ополаскивателя, Ян-Эрик открыл дверь квартиры. Он еще больше укрепился в своем решении изменить будущее и пребывал в прекрасном расположении духа. Он расскажет обо всем Луизе, разделит с ней успех, и эта награда станет для них поворотным пунктом. Он изменит отношение к алкоголю, будет больше времени посвящать семье.

В квартире было тихо, но свет горел.

— Есть кто-нибудь дома?

Он поставил чемоданчик и снял куртку.

— Эй?

Откликнулась Элен. Ян-Эрик подошел к ее комнате и остановился в дверях:

— Привет.

— Привет.

Дочь сидела за компьютером. Ян-Эрик подошел ближе, чтобы посмотреть, что она делает. Одетая в черное женщина с осиной талией громила врагов посреди каких-то руин. Пальцы Элен стучали по клавишам с той же скоростью, с какой на экране раздавались выстрелы.

— По-моему, не очень приятная игра…

— Не будь занудой!

Ян-Эрик замолчал, опасаясь вызвать раздражение дочери. Сделав несколько шагов назад, он присел на кровать. Элен продолжала играть, не обращая на него никакого внимания. Враги на экране истошно кричали под зомбирующий музыкальный аккомпанемент.

— Где мама?

— Спит. У нее болит голова.

На экране рекой лилась кровь, Ян-Эрик поразился, насколько достоверно выглядела анимация.

— Как дела в школе?

— Сегодня день самостоятельной работы.

— То есть ты не ходила в школу?

Элен не ответила. Бой продолжался.

Ситуация стала вдруг очень тягостной, и Ян-Эрик в очередной раз сокрушенно подумал, как трудно ему общаться с дочерью. О чем можно говорить с двенадцатилетним человеком? Для него ее мир — внеземная цивилизация.

— Хочешь узнать секрет?

— Ну-у…

— Только никому не говори.

Методичная ликвидация врагов продолжалась.

— Мне присудили одну очень престижную премию за все, что я делаю для дедушкиных книг. Ну ты знаешь — передвижные клиники и прочие мои проекты.

— Понятно.

С тем же успехом он мог сообщить, что иногда ест бутерброды.

Искреннее и полное безразличие. Она даже не попыталась притвориться заинтересованной.

— Это литературная премия Северного совета, очень почетная. Триста пятьдесят тысяч крон. До меня ее присуждали только писателям.

Музыка игры изменила темп.

Женщина в черном переместилась в какую-то церковь, но на ее воинственность это никак не повлияло. Бойня продолжилась.

Ян-Эрик встал.

— Ты ела?

— Да.

Он вышел из комнаты, больше ничего не сказав.

Дверь в спальню была закрыта. Он подошел, прислушался, осторожно открыл дверь и заглянул в комнату. Луиза лежала на боку спиной к нему. Он немного постоял в ожидании, но ничего не изменилось.

— Спишь? — прошептал он.

Никакой реакции.

Ян-Эрик тихо закрыл за собой дверь и направился в кухню. Посуда после ужина уже вымыта, Ян-Эрик заглянул в холодильник в поисках чего-нибудь съедобного, но ничего не нашел и сделал себе бутерброд с тресковой икрой. Он только сейчас понял, что целый день ничего не ел.

Похмелья больше не будет. Но, чтобы сегодняшнее слово стало завтрашним делом, нужно завтра сохранить сегодняшнюю решимость.

Поев, Ян-Эрик расположился в кабинете. Гора писем и извещений, полчаса ушло на то, чтобы ответить на самые срочные. Читательские письма Аксель откладывал в сторону, сейчас ему не хотелось читать про отцовскую безупречность и высокую духовность.

Он вдруг вспомнил, что не позвонил Марианне Фолькесон. Часы показывали начало одиннадцатого, еще не поздно. Он выбрал из сохраненного в мобильном списка ее номер.

— Марианна слушает.

— Добрый вечер, это Ян-Эрик Рагнерфельдт. Увы, я вынужден сообщить, что фотографии Герды у нас нет.

— Не нашли?

— Нет, хотя я везде искал.

— Хорошо, тогда возьму ту, которая была в квартире, хотя она и не очень четкая. В любом случае спасибо за хлопоты.

— Не за что. Я ничем не помог. К сожалению.

— Мы сделали всё, что могли. Тогда до послезавтра.

— Да.

Ян-Эрик немного помедлил. Он хотел задать вопрос, но Марианна уже стала прощаться:

— Тогда до встречи.

Ян-Эрик успел прежде, чем она отключила телефон.

— Послушайте, я хотел еще вот о чем спросить… Этот Кристофер Сандерблум, который заходил ко мне после лекции вчера, о нем ничего больше не выяснилось? Почему Герда указала его в завещании? Я имею в виду, не выяснилось, как они друг с другом связаны?

— Понятия не имею. Но вчера я заезжала к ней на квартиру взять кое-какие вещи для похорон и нашла письмо, которое она ему оставила.

— Письмо?

— Да, я отправила его по почте. Думаю, завтра он его получит.

— И вы не знаете, о чем оно?

— Нет, конечно. Разумеется, я его не открывала.

— Ммм…

— Мы спросим у него на похоронах. Должна признаться, что мне эта ситуация тоже интересна.

Разговор закончился, но тревога Яна-Эрика отнюдь не исчезла. Он, конечно, убеждал себя, что все это слишком маловероятно. Но еще недавно предположение о том, что Анника покончила с собой, тоже звучало бы как плод больной фантазии.

Он взял со стола полупустой стакан с водой, вылил содержимое в цветочный горшок на подоконнике и достал с книжной полки бутылку. Он обещал, что больше не допустит похмелья. Глоток виски он себе не запрещал.

* * *

Алиса смотрела телевизор, сидя на диване. Шла непонятная программа, в которой рассказывали о богатой американке, которая хотела сделать себе пластическую операцию и стать похожей на кошку. С тех пор как в дом провели кабельное телевидение, Алиса узнала столько всего странного, что уже не знала, что и думать о человечестве. Но, поскольку другой компании у нее не было, телевизор работал постоянно. Иногда там даже показывали то, что можно смотреть.

Телефон зазвонил, когда она уже почти потеряла надежду. Целый день она разыскивала Яна-Эрика по поводу предстоящей поездки к врачу. На этот раз она себе ничего не придумала — с ее организмом явно что-то было неладно. Но несмотря на волнение, она с нетерпением ждала поездки в больницу, как если бы это было увлекательное путешествие.

Телефон продолжал звонить. Алиса протянула руку — аппарат находился на удобном расстоянии от дивана. Убавила звук на пульте.

— Ян-Эрик?

Он начал без предисловий:

— Я нашел кое-что у отца в гардеробной, и у меня есть к тебе несколько вопросов.

Ни «здравствуй», ни «как дела». Резко и отрывисто. Ей не нравилось, когда он говорил таким тоном.

Эхо их последнего разговора еще висело в воздухе. А осуждающие взгляды Яна-Эрика продолжали прожигать ее насквозь и говорить то, о чем молчали слова:

Ты виновата в том, что сделала Анника. Это твоя ошибка, что она не захотела жить. Как мать, ты должна была ей помешать.

«А Аксель?!» — хотелось кричать Алисе. Почему он ни в чем не виноват? Это он своим эгоистичным поведением и образом жизни отнял у Анники все!

Все без исключения.

Непотопляемый крейсер, который идет напролом к славе, равнодушно глядя, как все вокруг тонут…

Но Алиса ничего не сказала. Она молча выслушала обвинения, а потом позволила Яну-Эрику уйти.

…В живых может остаться лишь тот, кто станет его частью и будет кормиться с его руки.

— Зря ты роешься в гардеробной. Ничего хорошего там нет.

— Я нашел письма какой-то Халины. Тебе об этом что-нибудь известно?

Имя как удар в диафрагму. Сколько лет она его не слышала? По негласному договору, они постарались вычеркнуть его из памяти. Но даже преданное забвению, оно росло как раковая опухоль. Прошел тридцать один год, а она так и не знала правды.

Случилось ли это лишь однажды в Вестеросе? Или продолжалось долго? В конце концов это стало Алисе все равно, и она больше не пыталась узнать правду.

Было время, когда они в горячечном дурмане пытались восстановить прежний порядок, разрушенный новой реальностью. Как заколдованные, они повторяли определенный набор действий, которым хотели оградить себя от последствий случившегося. Но как можно вернуться к жизни, если не знаешь, нужна ли она тебе?

— Нет, я ничего про эту женщину не слышала.

— Письма написаны в семидесятых. То есть это имя тебе незнакомо?

— Нет.

Значит, он хранил ее письма! Как это на него похоже! Надо как-нибудь пойти в дом — посмотреть, не оставил ли он еще что-нибудь из того, что не должно никому попасться на глаза.

— Письма были не распечатаны, так что он их даже не читал. Я просто подумал, может, тебе известно, кто она.

— Нет, неизвестно.

В третий раз она говорит «нет».

И с каждым новым отрицанием случившееся тогда проступает в памяти все отчетливее.

Все происходило будто во сне. Одна секунда перевернула всю ее жизнь. То, что было в скобках, вдруг превратилось в заглавие.

До того как в дверь позвонила Халина, все было как всегда. Не считая эпизода в библиотеке. Никто еще не знал, что обратный отсчет времени уже начался. Приближался ужин, она собиралась смотреть по телевизору сериал «Богач, бедняк». Все как обычно.

И вдруг секундная вспышка безумия.

Она ужасно испугалась. Страшно испугалась. Но не тогда, когда все случилось. И не тогда, когда Аксель побежал за Халиной в прихожую, а она, униженная, осталась сидеть в кресле и слышала, как Халина снова угрожает разрушить их жизнь. И не тогда, когда встав, и взяв тяжелый серебряный подсвечник, она направилась туда, откуда слышались сердитые голоса. И даже не тогда, когда с подсвечником в руке она стояла и смотрела на неподвижное тело Халины. Нет, в эти моменты она не чувствовала ничего, кроме удивления. Она смотрела на руки, сжимавшие подсвечник, и не понимала, ее это руки или нет. Руки действовали сами по себе. Сработал древний как само человечество инстинкт. Убить, если у тебя отнимают твое.

Оказывается, она всегда несла этот инстинкт в себе.

Ей стольким пришлось пожертвовать ради такой малости. Ради возможности великого человека. И чтобы защитить эту малость, она пошла на убийство.

Но и тогда еще ей не было страшно.

Отчаянных криков Герды она не слышала, уши были словно набиты ватой. Но по лицу Герды Алиса поняла, что произошло нечто ужасное.

Аксель склонился над Халиной.

— Что ты наделала? Что ты наделала? Что ты наделала? — повторял он как мантру. И от звуков его голоса Алису вдруг охватил страх оттого, что случилось непоправимое.

В ужасе она смотрела, как руки Акселя пытаются вернуть Халину к жизни, спасти их будущее. Потом, когда стало ясно, что все усилия тщетны, наступило опустошение.

Следом пришла мысль, от которой подогнулись колени. И окончательно умерло даже то слабое чувство, что еще жило в ее душе. Этого она никогда не простит.

Отец ее детей превратил ее в убийцу.

Алиса вздрогнула, услышав в трубке голос Яна-Эрика.

— Ладно, я просто спросил. Я получил твое сообщение. Заеду завтра в восемь десять.

* * *

Когда Луиза открыла глаза, уже рассвело. Проснувшись, она долго лежала в кровати, прячась за опущенными веками и прислушиваясь к звукам в квартире. Только когда хлопнула входная дверь и наступила полная тишина, Луиза почувствовала, что готова встретить новый день. Она не хотела никого видеть и поднималась не торопясь. Спешить некуда.

Прошло три дня с тех пор, как она сорвала с себя маску. Долго сдерживаемое горе выплеснулось наружу, и зрители его увидели. Завершился бесконечный фарс, который они разыгрывали с раз и навсегда установленными ролями. Яна-Эрика раздражало, если жена выходила за рамки сценария.

Ей же хотелось только одного — тепла и близости. Она рискнула последней толикой самоуважения, чтобы обратить на себя его внимание. Но он не ответил, и это говорило само за себя.

Молчаливый отъезд мужа был красноречивее любых слов.

Она пустое место.

Она ничего не значит.

Ее чувства можно не принимать в расчет.

Ночью она не могла сомкнуть глаз. Когда Ян-Эрик вернулся, она быстро потушила лампу на столике и притворилась спящей. Раздавленная последним унижением, она не могла его видеть. Хотелось бежать. Прочь от несбыточных надежд.

За вчерашний день ощущения обострились. Впервые за пятнадцать лет она вдруг позволила себе вспомнить своего бывшего мужчину. Того, кто бросил ее, но остался в ее памяти. И за годы, прожитые ею с Яном-Эриком, сделался еще более привлекательным.

Столик у окна в ресторане. Двое детей и красивая женщина. Смех, внимательные глаза. Семья.

Она наблюдала за ними, спрятавшись под козырьком подъезда на другой стороне улицы. И понимала, что у него есть все, о чем она мечтала и что с радостью разделила бы с ним — если бы он позволил ей остаться.

Если бы любил ее.

Может, все дело в ней? А она об этом и не подозревает? Она что-то делает не так? Она плохо пахнет? Но она ведь моется каждый день. Может, она мало знает? Но она старается следить за всем, что происходит в мире. У нее отталкивающее тело? Но большинство ее ровесниц сохранились намного хуже.

Однако есть нечто, что делает ее недостойной любви.

Свернувшись в клубок на краю кровати, она натянула одеяло до подбородка. И попыталась убедить себя в том, что у нее есть нечто, ради чего стоит вставать. Привлекательным казался только обязательный бокал вина, который она позволяла себе выпить после ужина, сидя на диване перед телевизором. Но прежде должен пройти целый день.

На столе в кухне лежала записка. Ян-Эрик поехал с Алисой в больницу. Интересно, какая часть тела на этот раз беспокоит его мать? Хорошо, хоть Луизе не пришлось везти свекровь к врачу. Глядя на кофемашину, Луиза думала, стоит ли утруждать себя варкой кофе, когда зазвонил домашний телефон. Беспроводной аппарат лежал на столе, на дисплее высветился незнакомый номер. Судя по коду, Гётеборг. Она отодвинула трубку в сторону, но сигналы не смолкали, и она сдалась.

— Луиза Рагнерфельдт.

Короткие гудки в ответ. В третий раз. С телефоном все в порядке, но уже не в первый раз кто-то звонит и отключается. Так иногда поступают торговые агенты — одновременно набирают нескольких потенциальных клиентов и начинают разговор с первым, кто ответит. Раздраженная, Луиза вернулась к мыслям о кофе. Она из принципа никогда и ничего не покупает у тех, кто беспокоит ее в собственном доме.

Есть не хотелось, но она насыпала в миску хлопья и залила их молоком. Ни кофе, ни утренняя газета не привлекали, и Луиза начала читать рекламный текст на пакете с молоком.

Крылатые слова:

Мужество — способность действовать, не опасаясь последствий, обычно с благими намерениями и осознавая риск.

О мужественное сердце разбиваются все невзгоды.

В наши дни слово «мужество» потеряло значение мужской добродетели и употребляется как синоним общечеловеческой твердости.

Луиза положила ложку на стол и посмотрела в окно.

Будь она мужественной, все было бы иначе. Она бы нашла в себе силы уйти из этого места, которое превратило ее в собственную тень. Где ее былые надежды и мечты? Она их упаковала, спрятала и теперь не может найти.

Нет, она не мужественный человек.

Она сказала психотерапевту, что больше не придет на прием. Какой смысл проговаривать с врачом варианты своего поведения, если потом понимаешь, что не можешь совершить то, что сам считаешь для себя благом?

Телефон зазвонил снова. Луиза ответила, не посмотрев на дисплей.

— Да, слушаю.

В трубке молчали, но она слышала чье-то дыхание. Неужели наглость торговых агентов не имеет никаких границ?

— Кто это?

— Мне нужен Ян-Эрик.

Женский голос:

— Его сейчас нет дома. Что ему передать?

Снова тишина, но недолгая.

— Передайте привет от Лены из Гётеборга. Пусть он перезвонит.

Разговор оборвался, но Луиза продолжала держать трубку в руке.

Лена из Гётеборга. Которой нужен Ян-Эрик. Без фамилий. Номер уже исчез. Она в задумчивости положила телефон на стол. Кажется, он ездил в Гётеборг недавно? Когда пропустил спектакль Элен. Луиза снова взяла телефон и посмотрела список звонков. Один и тот же гётеборгский номер встречался семь раз. Лена звонила семь раз. В том числе и полчаса назад, когда трубку повесили.

Ее поразила собственная реакция. Ни гнева, ни отчаяния.

Ничего, кроме удивления, почти облегчения оттого, что она наконец узнала причину.

Он не презирает ее.

Он просто любит другую.

Вооруженная этим новым знанием, она встала и отправилась в ванную. Приняла душ, накрасилась, оделась. Настроение изменилось. Не то чтобы улучшилось, но дышать и ходить вдруг стало гораздо легче. Как будто тот факт, что у Яна-Эрика есть любовница, вернул ей честь. Луиза стряхнула с себя униженность и обрела оружие для нападения.

Странно, конечно, но ни разочарования, ни горечи она не испытывала.

Главное — наконец-то в ее жизни что-то случилось. Нечто экстраординарное нарушило привычную бесцветность существования. Правда, ради этого ее променяли на Лену из Гётеборга. Ну что ж. Значит, ситуация зашла уже так далеко. Ниже падать некуда.

Луиза надела пальто и вышла. Решила, что бутик сегодня открывать не будет. Сегодня она не выдержит одиночества за прилавком в ожидании пустого разговора с редким клиентом, если таковой все же появится.

Сделав глубокий вдох, она наполнила легкие свежим воздухом и попыталась убедить себя в том, что ей удастся найти необходимое мужество.

Ноги сами понесли ее в направлении Юргордена. За мостом она свернула налево и пошла по дороге вдоль канала. Луиза была уже возле Каптенсуддена, когда зазвонил мобильный. Она не ответила. Скоро звонки прекратились, и тут же раздался сигнал голосового сообщения. Вдруг это Элен? Вытащив телефон, Луиза увидела, что звонят из дома. Из телефона зазвучал голос Яна-Эрика:

«Привет, это я. Я дома. Проезжал мимо магазина, но тебя не было. Где ты? Слушай, с матерью все не очень хорошо. На этот раз врачи что-то обнаружили, и, похоже, это довольно серьезно. Она сейчас дома, послезавтра операция. Позвони. До скорого».

Остановившись, Луиза отключила телефон. Алиса больна? По-настоящему? Известие потрясло Луизу. Алиса столько лет изводила их своими воображаемыми недугами, что мысль о настоящей болезни казалась невозможной. Выходит, все-таки она накаркала себе болезнь. Тут же ощутив укол совести, Луиза развернулась и пошла к дому свекрови.

Она хотела было воспользоваться собственным ключом, но потом передумала и позвонила. Если Алиса спит, получится неловко, их отношения были не настолько близкими.

Дверь быстро открылась.

— А, Луиза, как приятно, заходи.

Луиза не знала, на что рассчитывала, но вид Алисы стал для нее неожиданностью. Бодрая, трезвая, в цветастом переднике, она сделала шаг назад, пропуская Луизу в квартиру:

— А почему ты не на работе?

Луиза сняла пальто.

— Я закрыла магазин. Позвонил Ян-Эрик и рассказал об обследовании.

— Да, там как-то не очень. Но из-за этого тебе не стоило закрываться.

Луиза была в полном недоумении. Такую Алису она видела впервые в жизни. Она была готова услышать от свекрови обвинения по поводу того, что они не верили в ее болезни. Ждала, что Алиса будет лежать в кровати, всем своим видом демонстрируя слабость и взывая к их сочувствию и жалости.

Но Алиса скрылась в кухне, жестом пригласив Луизу идти в гостиную.

— Кофе хочешь?

— Нет, спасибо.

В гостиной царил беспорядок. Все в комнате было сдвинуто с привычных мест, повсюду лежали книги, бумаги, журналы, украшения.

В дверях появилась Алиса с картонной коробкой в руках.

— Начала потихоньку прибираться. Посмотри, может, захочешь что-нибудь взять. Остальное я попрошу кого-нибудь вывезти.

Алиса вытащила маленькую стеклянную лошадь.

— Я помню, Элен любила ее, когда была маленькая. Может, она захочет оставить ее себе на память?

Луиза наблюдала за свекровью, поражаясь ее ловким движениям и блеску в глазах.

Взгляд Алисы упал на одну из картин.

— А эту картину, я думаю, захочет взять Ян-Эрик. По-моему, она ему нравится. Она висела в гостиной нашего дома в Накке. В крайнем случае ее можно будет продать.

— Алиса, мне кажется, вы пытаетесь опередить события.

Алиса отставила коробку и огляделась по сторонам, как будто не слыша слов Луизы.

— Что сказал врач?

— Бог ее знает. Она произносила так много всяких слов, что я так ничего и не поняла. Но она встревожилась и сказала, что хочет посмотреть, что у меня там внутри, уже послезавтра. Да, и вот еще!

Алиса подошла к полке и вытащила книгу.

— Вот она где! Это одна из первых прочитанных мной книг. Подумать только, сколько лет она не попадалась мне на глаза! Думала, она потерялась. Ты должна отдать ее Элен.

Почему Ян-Эрик оставил ее одну? Он же видел, в каком она смятении.

— То есть операция послезавтра?

— Да.

Алиса выдвинула верхний ящик комода.

— Сколько вещей человек собирает за свою жизнь, а пользуется лишь малой частью.

Алиса продолжала безостановочно говорить. Луиза подошла к дивану, сняла коробку и села. Знать бы, что делать. Как вести себя с человеком в состоянии шока.

Свекровь вынимала из ящика серебряные приборы и складывала их на крышку комода.

— Если их начистить, они станут очень красивыми. Я получила их от отца с матерью.

Луиза смотрела на ее спину. В каком-то давнем разговоре Алиса упомянула, что рано порвала отношения с родителями, но причину разрыва не назвала. Вопрос о родителях ей тогда задала Элен, и с тех пор речь о них не заходила ни разу.

Но после всех сегодняшних переживаний Луиза вдруг набралась мужества и спросила:

— Вы никогда не скучали по родителям?

— Нет. Роль родителей слишком переоценивают.

Убедительно, как параграф из учебника. Даже не видя лица, можно понять, что углубляться в эту тему Алиса не собирается. Она демонстративно занялась разглядыванием какой-то столовой ложки.

Луизу вдруг поразило то, как мало ей известно об Алисе. Она потеряла в автокатастрофе ребенка. Пятнадцатилетнюю дочь. Только сейчас Луиза осознала, что это значит. Это как если бы Элен осталось жить всего три года. О таком даже подумать страшно.

Руки Алисы продолжали разбирать столовые приборы. А ведь когда-то она сочиняла романы. Как и Аксель. В пятидесятых Алиса издала несколько книг, но Луиза их не читала. Ян-Эрик, насколько ей было известно, тоже. Интересно, почему она прекратила писать?

Алиса задвинула ящик и понесла приборы на кухню.

Луиза проследила за ней взглядом. Вспомнила, с каким презрением она порой относилась к свекрови. И тем не менее всегда стремилась заслужить ее уважение. И боялась. Хотела защититься от ее нападок, хорошо зная, как Алиса умеет поставить человека на место. Окружающих она оценивала как верховный судья. Если находила черты, которые отсутствовали у нее самой, немедленно выставляла их на посмешище.

Из кухни доносился плеск воды и звон столового серебра. Луиза прошла на кухню и, встав в дверях, наблюдала за размеренными движениями Алисы.

— Алиса, может быть, разумнее подождать, что скажут врачи?

Свекровь капнула на белую тряпку средство для чистки серебра и взяла вилку.

Луиза снова попыталась завести разговор.

— Мы же ничего пока не знаем. Может быть, все не так страшно.

Рука Алисы начала двигаться быстрее, часть тряпки, натиравшая приборы, почернела.

— Я все-таки считаю, что с этим нужно подождать. Нужно выслушать врачей.

Резко отбросив вилку, Алиса вдруг повернулась к ней. Застигнутая врасплох, Луиза сделала шаг назад, испугавшись ее взгляда.

— О господи, люди, дайте же мне получить удовольствие хотя бы от собственного умирания!

Наступила полная тишина. Несколько секунд Луиза смотрела прямо в лицо свекрови. У нее даже дыхание перехватило. От глубокого отчаяния у Алисы даже исказилось лицо. Это продолжалось какую-то долю секунды, потом Алиса снова схватилась за тряпку и принялась сердито тереть приборы. Луиза стояла точно парализованная. Наконец она очнулась, вышла в гостиную и присела на диван.

Сейчас в кухне она видела не Алису, а саму себя, Луизу. Такой она будет через пятьдесят лет, когда жизнь докажет ей собственную никчемность. Так же как Алиса, она будет годами изливать желчь на близких, на Элен и ее будущую семью, пытаясь таким негодным образом хоть как-то компенсировать неудачи своей жизни. События последнего времени вдруг предстали перед ней совершенно в новом свете. Она совсем иначе увидела то, в чем состоит ее долг перед дочерью. Ради кого она идет на жертвы? Кто будет ей за это благодарен? Элен, у которой будет исковеркано представление о любви? Ян-Эрик, который чувствует вседозволенность, потому что она вовремя не смогла сказать «стоп»? Какой пример она подает дочери? Луиза вдруг поняла, что ее страх перемен — не что иное, как эгоистичная трусость. Зачем Элен мать, которая умерла еще при жизни? И требует благодарности за то, что пожертвовала собой ради сохранения семьи, хотя сохранять уже было нечего.

Луизе отчаянно захотелось одного — вырваться на волю, положить конец существованию, в котором ее заперли. Внутри ее что-то требовало выхода, кислорода, рвалось наружу, готовое показать свои возможности.

Но стоило ей принять решение, как на смену буре пришло полное спокойствие.

Стеклянная лошадка стояла на подоконнике. Луиза протянула руку, бережно взяла ее и вернулась в кухню. Алиса стояла в той же позе и по-прежнему возилась с родительским серебром. Луиза колебалась, ей хотелось поблагодарить свекровь, но она, как всегда, не находила слов. В конце концов она осторожно положила руку ей на плечо:

— Алиса, я пойду. Всего вам доброго. Я передам эту лошадку Элен. Уверена, она очень обрадуется и захочет оставить ее у себя.

* * *

Сидя за столом в кухне, Торгни перелистнул газетную страницу и нашел объявление о смерти Герды. Ни эпитафии, ни скорбящих родственников. Анонимный некролог — так же будет выглядеть сообщение о его смерти, если кто-то возьмет на себя заботу его напечатать. В прихожей висел черный костюм. Вычищенный, но такой же постаревший, как и он сам. Торгни надевает его только на похороны. Других случаев приодеться у него теперь нет.

Торгни следил за газетными некрологами, и если имя казалось знакомым, шел на траурную церемонию. Для него это была возможность выйти, провести время вне дома, пообщаться с людьми. Надеть галстук, который когда-то завязали пальцы Халины. С тех пор он так и не развязывал узел. Просто слегка увеличивал петлю и просовывал голову. Носил этот аркан, как символический знак, в память о ней, Халине.

Торгни зажег спичку, прикурил. Приоткрыл окно. Он обещал хозяину дома курить в форточку, а то соседи начали жаловаться на запах табака из его квартиры. Торгни живет здесь уже пятьдесят четыре года, с того момента, как переехал в Стокгольм. В юношеском запале он порвал с прошлым, и перед ним открылся мир. Мир, разделенный на черное и белое, мир, в котором не было полутонов. Черный цвет — это все, что осталось позади: детство, отрочество, работа на металлургическом заводе в провинции. Но уже в детстве он знал, что не похож на сверстников. Ему рано пришлось научиться скрывать боль, когда одноклассники, братья или отец били его за странности. Невысокий, не очень сильный, он легко становился жертвой. Пока не познал силу слова. Этим новоприобретенным оружием он поражал любого противника, с годами отточив технику до совершенства. Нет, стычек избегать не удавалось — напротив, разозленные противники легко пускали в ход кулаки, но удары сносить намного легче, когда ты знаешь, что уже победил.

В белый цвет было окрашено будущее. Стокгольм, его культурный мир и писательская жизнь, которая началась еще в родном городке. Ничего-ничего, посмотрим, кто будет смеяться последним.

И вот ему скоро семьдесят восемь, сумерки наступили рано, и жизнь давно клонится к закату. Дни пустеют, все, кого он знал, умерли или потерялись в пути. Людей с общими воспоминаниями почти не осталось. Торгни посмотрел на клочок бумаги с некрологом. Неожиданное появление Кристофера заставило его вспомнить все прожитые годы. Минула целая эра. Выброшенное время и тщетные надежды. Четырехлетний мальчик, по которому продолжал тосковать Торгни, превратился в зрелого мужчину. И его рассказ о себе только подтвердил старые опасения: скорее всего, Халины нет в живых.

Ни имя, ни номер телефона Кристофера он не спросил, не успел. Мальчик, которого он когда-то считал своим сыном, вернулся и опять исчез.

Больше всего Торгни хотелось встретиться с ним снова. Как странно, что он появился именно сейчас, когда смерть Герды привела в движение воспоминания. Их тяжесть теперь давила на Торгни и не позволяла ему пойти на похороны. Все, совершенное когда-то, поднялось из глубины вверх и плавало на поверхности, разъедая тонкую пленку, в которую он запаковал свою совесть.

Теперь ему было непонятно, зачем он вообще собирался идти на похороны. Может, для того, чтобы еще раз посмотреть на человека, сломавшего его жизнь? Еще раз ощутить силу ненависти — единственного друга, который всю жизнь находился с ним рядом.

Торгни выбросил окурок, закрыл окно. Хватит с него воспоминаний! Он отправил некролог в кучу старых газет. Но это не помогло. Ни Герда, ни связанные с ней события не торопились уходить из памяти. Они не были близко знакомы, просто обменивались несколькими словами, когда Торгни приходил к Рагнерфельдтам. По пути в дом или из дома он на миг останавливался и смотрел, как она суетится на кухне или работает в саду, стоя на коленях.

В последний раз он увидел ее сразу после этого. Его тошнило от сделанного, и, выбежав из дома, он упал на колени, пытаясь вызвать рвоту и исторгнуть из себя собственное зло.

Торгни вытряхнул из пачки новую сигарету, но окно открывать не стал. Он хотел было достать себе еще пива, однако вспомнил, что его не осталось, и снова опустился на стул.

Если бы только он вовремя понял, что счастлив! Халина и Кристофер были рядом, и он еще мог писать, не прячась за буквами, не совершив того, что навсегда лишит его права голоса. Только потеряв все, он смог оценить то, что имел.

Его страдание родилось из сравнения.

Перелом произошел незаметно.

Но со временем стал очевиден даже слепому.

Все началось тогда, когда Халина попросила взять ее в Вестерос.

Уже тогда ему надо было задуматься, она ведь никогда и никуда с ним не ездила. Услуги няни стоили очень дорого, как она объясняла. Но, когда он упомянул имя Акселя Рагнерфельдта, она вдруг изменила свое решение.

Ответ есть, но вопрос скрыт, и, чтобы он стал очевиден, должно пройти время.

И время пошло. «Ах, Аксель, Аксель!» Ее постоянные восторги. Его книги, которые она перечитывала снова и снова. Они были в доме повсюду, как будто доказывали превосходство того, кто их написал.

Торгни пытался проглотить обиду, но Халина замечала это и шантажировала его, когда они ссорились. Ситуация становилась все более напряженной, и в конце концов Торгни начал подозревать, что его обманули и между Акселем и Халиной что-то есть. И в подтверждение того, что связь поддерживается, пошли какие-то записки, письма. Он безумно ревновал.

Аксель Рагнерфельдт, его вечный соперник, победитель, успешный писатель, добившийся славы, о которой Торгни Веннберг только мечтал. Именно этот Аксель Рагнерфельдт победил его как мужчина и любовник.

Торгни вспомнил день, когда Халина собрала вещи и увела с собой Кристофера. Торгни не стал ее останавливать. Он поверил, что она уходит к Акселю. И начал искать слишком поздно. Когда увидел, что Аксель продолжает жить с семьей, а Халина и Кристофер словно сквозь землю провалились.

Он встал и пошел в комнату. Халина смотрела на него с портрета. Ее глаза замечали все его оплошности. Вечно молодая, всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки. Как неутолимая боль, она завладела его сердцем и ни на мгновение не отпускала. Он продолжал любить ее или воспоминание об их любви? Может, время приукрасило их отношения, сгладило ее капризы и непростительное вероломство? Словно навязчивая мелодия, она привязалась к нему и не отпускала.

Его тюрьмой стала неизвестность, желание получить ответы на вопросы, которые так и остались открытыми.

Поначалу Торгни был парализован случившимся. Продолжать поиски он не мог, куда себя деть — не знал. Пустая квартира напоминала о ее уходе, стены давили, гнали прочь. Но на улице он ее тоже не находил и мучительно страдал при виде любой похожей на нее женщины. Тогда от отчаяния он начал писать. Закрывшись в квартире, он попытался воссоздать ее образ, втайне надеясь, что она вернется, когда прочитает то, что он написал. Когда увидит, какой он талантливый.

«Ветер шепчет твое имя» — лучшее, что ему удалось написать.

Но и это не вернуло ее домой.

Веннберг снова потерпел фиаско. Критики обошли его роман похвалой. Потому что все и всюду говорили только об Акселе Рагнерфельдте и его Нобелевской премии. Литературный шедевр «Тень» покорил Шведскую академию. Вознесенный до небес, он стал романом века.

Сначала Торгни даже читать его не хотел, но потом любопытство взяло верх. Нужно собственными глазами увидеть, что именно сделало этого человека победителем. А его, Торгни, лишило последней надежды.

Он помнил, с каким нежеланием покупал книгу.

Помнит тревогу, охватившую его уже на первой странице, когда он наконец все понял.

Прошел год с тех пор, как он оправдывался в гостиной Рагнерфельдтов. И вот теперь перед ним открылся весь размах чудовищной лжи.

Торгни даже в дверь не стал звонить — просто открыл и вошел, уверенный в своем праве. Он не будет церемониться с человеком, который не заслуживает ничего, кроме презрения. Герда заметила его, когда он проходил мимо кухни, но от неожиданности ничего не сказала. Лишь побежала следом за ним к кабинету и догнала, когда Торгни уже открывал дверь. Аксель вскочил со стула, но через мгновение совладал с собой, старательно стараясь скрыть промелькнувший в глазах страх.

— Ничего страшного, Герда, я сам разберусь. — И Рагнерфельдт, не глядя на Торгни, закрыл дверь прямо перед встревоженным лицом Герды… Потом молча вернулся и сел за стол, положив перед собой сцепленные руки. На секунду воцарилось молчание, потом он осторожно улыбнулся, прощупывая ситуацию.

— Давно не виделись, Торгни.

Он сказал это довольно холодно, но не враждебно.

Торгни так и стоял у входа. Он был готов напасть, но решил оттянуть этот момент, видя, как неприятно его появление для Акселя. Эта вымученная вежливость. Беспокойство, проступившее на лице Рагнерфельдта красными пятнами. Сам Торгни был на удивление спокоен. Правда на его стороне, и он впервые имел преимущество. Полученная власть опьяняла, от сознания собственной силы кружилась голова. Он смаковал ситуацию как дорогое шампанское.

— Тебя избрала Академия, поздравляю.

— Спасибо.

Торгни долго смотрел на Акселя, потом перевел взгляд на стены, завешанные дипломами и фотографиями, прекрасно сознавая, как неприятно Акселю его молчание.

— Ты что-то хотел?

Торгни продолжал изучать снимки, стоя к Акселю спиной. Вот он провел пальцем по верхнему краю рамки и стряхнул пыль.

— Герда тут недосмотрела.

Он медленно развернулся и направился к полкам у противоположной стены. Склонив голову, принялся читать названия и, внезапно заметив «Ветер шепчет твое имя», сказал:

— Надо же, у тебя нашлось время на такую второсортную литературу? А мне всегда казалось, что ты успеваешь только писать свои шедевры.

— Что-нибудь хочешь? Кофе? Виски?

— Нет, спасибо.

Снова наступило молчание, Торгни водил пальцами по корешкам книг Акселя.

— Я думаю, ты пришел по делу. Но, поскольку ты не предупредил меня заранее, у меня были кое-какие планы.

Торгни остановился:

— То есть ты думаешь, я пришел по делу?

— Да.

Он посмотрел на Акселя:

— А как ты думаешь, что это может быть за дело?

Аксель не ответил.

Торгни взял с полки «Ветер шепчет твое имя». С минуту постоял, взвешивая ее в руке.

— Ты знаешь, о чем она?

— Извини, но должен признаться, что на самом деле я пока не успел ее прочитать.

— Понимаю, у тебя забот по горло. Могу рассказать, чтобы ты не тратил свое драгоценное время.

Это книга о Халине. Ты, наверное, помнишь ее? Это о ней мы с тобой так мило беседовали у тебя в сарае примерно год назад. Припоминаешь?

— Да, помню.

Торгни сделал задумчивое лицо.

— Ну что ж… Мне кажется, я могу пересказать этот разговор почти дословно. Так обычно бывает, если разговор тебе неприятен. И одну деталь я помню особенно четко, потому что от нее мне тогда стало легче. Ты тогда сказал, что между тобой и Халиной ничего не было. Так или нет?

— Между нами действительно ничего не было.

— И ты сказал, что вы не имеете друг к другу никакого отношения.

— К чему ты клонишь?

Теперь красной у Акселя была не только шея, но и все лицо.

Торгни покачал головой:

— Знаешь, Аксель, было время, когда я тебе завидовал, думал, что в тебе есть что-то особенное. Даже не книги, нет.

Он посмотрел на сцепленные руки Акселя. Пальцы его побелели. Крепко сжав зубы, Аксель слушал и молчал.

А Торгни не мог больше выдерживать легкомысленный тон.

— Какого дьявола ты сидишь тут и притворяешься? Ты же понимаешь, что разоблачен! И я знаю, что на самом деле ты полное ничтожество!

Аксель сжал зубы. Его руки задрожали, и он спрятал их на коленях. Торгни вернул на полку свою книгу и взял один экземпляр «Тени». Аксель увидел это, но отвел взгляд, не в силах смотреть на происходящее. Торгни не сводил с него глаз, будто боялся упустить момент, когда через пробитую им брешь вытечет последняя капля былого величия.

— Что ты чувствуешь, когда тебя подняли до небес и наградили Нобелевской премией за эту книгу?

Аксель не шевелился. Потом глубоко вдохнул, как вдыхают перед тем, как нырнуть. Несколько секунд он задерживал дыхание, а потом его тело упало вперед, а голова уткнулась в пишущую машинку. Торгни неподвижно наблюдал, как рушится фасад.

— Где она?

Минуты шли. Долгие минуты, на протяжении которых Аксель Рагнерфельдт старался не упасть со стула. Потом он начал подбирать слова, но они застревали у него в глотке.

— Торгни… Помоги мне…

— Говори, где она?

Акселю с трудом удалось выпрямиться — и Торгни увидел лицо незнакомца.

— Клянусь, я не знаю! Она говорила, что вроде бы собирается вернуться в Польшу… Торгни, пожалуйста, ты должен меня понять… Я был тогда в полном отчаянии…

Он умолял. Торгни поражался тому, что видел. Аксель Рагнерфельдт униженно молил о сочувствии. В ответ он не мог сказать ни слова, его мутило от происходящего.

Он посмотрел на книгу, которую держал в руках, пролистнул страницы. Буквы. Слова, собранные для того, чтобы описать самый страшный ад, в котором может оказаться человеческое существо. Так описать жизнь в концлагере мог только тот, кто прошел через это сам. Мучительный рассказ, перенесенный на бумагу для того, чтобы заставить замолчать демонов. И все это у нее отнял он, Аксель Рагнерфельдт. Он ограбил ее.

Он украл ее мысли, взломал ее душу.

— Она прислала мне рукопись и сказала, что я могу делать с ней все что угодно.

Торгни мгновенно охватил гнев.

— Она была нездорова! И ты это знал! Ты знаешь, сколько она мучилась с этим романом?

— Она хотела от него избавиться, собиралась вернуться в Польшу и начать новую жизнь, она хотела забыть обо всем, что случилось, и она…

Сгорбившись, он уткнулся взглядом в колени и принялся вертеть на пальце обручальное кольцо.

— Несколько лет мне не удавалось ничего написать, вообще ничего, я был в полном отчаянии. Издательство дергало, банк тоже, денег на выплату кредита у меня не было, мы почти голодали. А я не мог выдавить из себя ни строчки. Я утратил способность писать, все исчезло. Я уже собрался предложить Алисе продать дом, как позвонили родители и сообщили, что от инфаркта умерла моя сестра, с которой я не виделся почти тридцать лет. Я слышал, как трудно им дается эта просьба, но они переступили через себя и спросили, могу ли я оплатить похороны… Я просто не мог сказать им правду. Не мог признаться, что у меня нет денег. Не мог показать, что я неудачник.

Он спрятал лицо в ладонях, и Торгни показалось, что он плачет.

— Я нашел ее рукопись, когда искал в гардеробной какой-нибудь старый текст. Она просто валялась там, и я… Халина сказала, что я могу делать с ней все что угодно. Я знаю, что я не должен был этого делать, но тогда у меня просто не было другого выхода.

— Нобелевский лауреат Аксель Рагнерфельдт! Прости господи! Неужели ты сам себе не противен?

Торгни выплевывал слова. Презрение обжигало язык.

Аксель сидел за столом, сгорбившись и глядя перед собой. Торгни видел незнакомца. Они никогда раньше не встречались.

— Ты же понимал, что тебя разоблачат. Что рано или поздно я прочитаю эту книгу.

— Она говорила, что ты не видел рукописи. Что ее никто не читал.

Торгни лишился дара речи. Годами он сидел с ней рядом, подбадривал, призывал ее не сдаваться, когда она отчаивалась. Комментировал каждое предложение, восхищался ее дарованием, убеждал, что текст великолепен.

«Не читал!»

— Я рисковал. Но мне казалось тогда, что хуже быть не может. Если бы я знал, что это привлечет столько внимания… Даже в самых дерзких мечтах я не мог предположить, что все так обернется. Я хотел лишь немного выиграть время, чтобы закончить то, что я тогда писал.

Он посмотрел на Торгни, но отвел взгляд, не встретив поддержки.

— Ты думаешь, я не раскаивался? Ты представляешь, каково мне? Ты же меня знаешь. Для меня все это нескончаемый кошмар.

Он встал и подошел к окну.

— Если бы я мог повернуть время вспять!

Наступила тишина. Звук из прихожей заставил Акселя оглянуться. Он подошел к двери и открыл ее, но там никого не оказалось. Убедившись, что их никто не слышит, он вернулся за стол.

— Торгни, я знаю, что у меня нет права просить тебя молчать, но я готов на любые условия.

Торгни фыркнул.

— Я отдам тебе половину премии.

Торгни удивился предложению. Мальчик, которого уличили в списывании на экзамене. Сейчас он что-нибудь придумает и выкрутится.

В голове у Торгни стучало, кровь пульсировала в венах. Человек, которым он вопреки всему восторгался, который всегда смотрел на него свысока, теперь извивался перед ним, как червяк. Куда девалась его осанистая неуязвимость, его на зависть сильный характер? Под преисполненным достоинства образом где-то на самом дне скрывалось ничтожество, настолько презренное, что даже воздух вокруг него начинал гнить.

— Она сказала, что я могу использовать это.

Аксель пробормотал это еле слышно, в последней попытке убедить Торгни.

Торгни внимательно посмотрел на него. Перед ним сидел человек, укравший у него любовь Халины. Обманщик, разрушивший его жизнь.

— Когда она сказала это?

Аксель быстро посмотрел на него:

— Это было в письме, которое я получил вместе с рукописью.

— Вот оно что. Но ведь ты говорил, что вы не встречались.

— Она прислала его по почте.

— И где это письмо? Его можно прочитать?

— Я его выбросил.

— Неужели?! И ты думаешь, я в это поверю? Что было между вами в Вестеросе? Похоже, версия Халины оказалась более правдоподобной, чем твоя.

Аксель не ответил.

Торгни закрыл глаза.

Аксель и Халина. Они общались втайне от него, за его спиной, и это подогревало их интерес друг к другу. Руки Акселя, сейчас лежащие на столе, бесстыдно касались тела Халины. И она с готовностью позволяла ему это делать.

Все, что принадлежало Торгни, было обманом отнято Рагнерфельдтом. Все, что принадлежало только Торгни и Халине, что годами росло, совершенствовалось. Все, чему их научило взаимное удовольствие.

Человек за письменным столом лгал, он отнял у них часть их тайны.

Мучительно яркие картинки теснились в возбужденном мозгу Торгни. Лицо Халины, ее приоткрытые губы, кончик ее языка, ласкающий напряженный член Акселя. Блеск в ее глазах, ее стоны, когда он входит в нее.

Если это правда, он должен его убить.

— Сними брюки.

Аксель смотрел на Торгни широко раскрыв глаза.

— Что?

— Сними брюки, я тебе говорю.

— Ты с ума сошел?

— У тебя там родимое пятно, да?

Аксель закрыл глаза.

— Халина описывала мне его, чтобы я ей поверил. Она даже нарисовала, чтобы меня убедить.

Перед уходом она все время старалась сделать ему больно.

— Помнишь, что я говорил тебе в сарае? Что убью тебя, если узнаю, что ты мне солгал.

Слова были излишни. Правда читалась на лице Акселя.

— Свинья!

— Это было всего один раз, в Вестеросе. Прости меня, Торгни, она сказала, что вы не вместе, что вы просто друзья. Если бы я знал, что это неправда, я бы никогда к ней не прикоснулся.

Аксель встал.

— Это было несерьезно. Мы слишком много выпили, и так получилось.

После Вестероса отношения Торгни и Халины дали трещину. Болезнь Халины обострилась. Вестерос стал началом конца.

Это было несерьезно, Торгни.

Веннбергу стало трудно дышать.

Впоследствии, снова и снова прокручивая в голове случившееся, он часто думал, что именно здесь он потерял себя. Правда о предательстве пробила брешь в его душе и позволила злу вырваться наружу.

— Всего один раз, клянусь.

Единственное желание.

Убить.

— Что ты будешь делать. Аксель? Когда правда о «Тени» окажется во всех газетах по всему миру? Как будешь выкручиваться?

Он слышал собственный голос и поражался происшедшим в нем изменениям. Голос был глухой, монотонный, как будто чужой. Торгни перестал владеть собой. Какая-то сила сжимала ему кулаки и заставляла испепелять взглядом человека, по вине которого его жизнь пошла под откос. Человека, отнявшего у него Халину и мальчика.

Аксель почувствовал перемену в настроении посетителя. Его лицо тоже изменилось, он опустился на стул и принял позу, в которой сидел до разоблачения. Сцепленные в замок руки покоились на крышке стола, в глазах светилась уверенность. Извинения не помогли, и он явно собирался опробовать новую тактику.

— Мне жаль, что я вынужден это говорить, но ты не оставляешь мне выбора.

Рагнерфельдт немного помолчал, прежде чем продолжить.

— Ты не сможешь ничего доказать.

— Что я должен доказывать?

— То, что ты утверждаешь о «Тени».

Торгни фыркнул.

— То есть тебе мало того, что я знаю? И ты можешь жить с этим, пока никто ни о чем не догадывается, да?

— А что мне, по-твоему, делать?

— Ты вор.

— Я признаю, что сделал ошибку. Что тебе еще надо?

— Ты собираешься и дальше выдавать ее шедевр за свой и принимать восторги?

— Меня выдвигали на Нобелевскую премию задолго до «Тени». И ты тоже прекрасно понимаешь, что наградили меня не только за нее, но и за другие книги.

— Твои собственные, ты хочешь сказать?

— Я уже сказал, ты ничего не сможешь доказать.

На лице Торгни не дрогнул ни один мускул. Он думал о страхе неполноценности, который несла с собой Халина после унижений, пережитых в Треблинке. Она не верила в себя. Отныне Аксель, а не она будет купаться в лучах славы. Выслушивать лесть культурного истеблишмента, расшаркиваться в ответ на похвалы шедевру, который создала и выстрадала Халина.

Сила, подчинившая себе Торгни, была слепа.

Ложь родилась сама собой, он ее не придумывал. И произнес ее тот же глухой голос.

— У меня дома остались ее заметки, письма, которые она получала, когда собирала материал, черновики, планы. Написанные ее почерком.

Информация сработала. Но, блефуя, Торгни знал, что Аксель прав. До него не добраться. Никто не поверит Торгни без доказательств. Даже если ему удастся найти Халину. Если Аксель говорит правду, она откажется от всего и спасет Акселя, который выйдет из воды сухим, в то время как в Торгни полетят камни за беспочвенные обвинения.

Ненависть раскалилась добела. Желание уничтожить вытеснило все остальное. Заставить Акселя почувствовать боль, которую он доставил другим. Остальное не важно. Торгни был готов на все, лишь бы добиться этого. Отомстить за отнятое у Халины имя и за собственное поражение. Он должен испортить Рагнерфельдту если не творчество, то жизнь. Ввергнуть его во мрак, чтобы ему сделалось страшно.

В последней тщетной попытке Торгни попытался остановиться на краю пропасти, но все поглотила тьма.

И вот он уже словно со стороны слышит, как чужой голос излагает дьявольский план. Кто придумал его? Неизвестно.

— Если ты хочешь купить мое молчание, есть один способ. Все зависит от того, чем ты готов пожертвовать.

Аксель молчал и ждал продолжения.

— Знаешь, как говорят, око за око, зуб за зуб.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ты отнял у меня женщину.

— Торгни, это случилось один раз, и я не знал, что она твоя. Сколько можно объяснять! Я признаю, что ошибся!

Монотонный голос продолжал:

— Один раз не считается, или как там говорят?

Аксель в недоумении развел руками, а Торгни продолжил:

— Для меня тоже будет достаточно одного.

— Я не понимаю. Что ты хочешь?

— Чтобы ты расплатился той же монетой.

Морщины на лбу Акселя собрались, потом разгладились, и он медленно и изумленно произнес:

— Ты говоришь об Алисе? — Аксель фыркнул. — Не думаю, что ты ее заинтересуешь, но, пожалуйста, если хочешь, можешь попробовать.

— Я говорю не об Алисе.

Улыбка на лице Акселя исчезла.

Тело Торгни налилось свинцом. Здравый смысл боролся с волей. Торгни тяжело дышал, и воздух с трудом проникал во мрак. Бороться с мраком уже невозможно. Веннберг чувствовал, что до его собственного падения остаются секунды.

— Я говорю о твоей дочери.

Потом. Потом он будет снова и снова думать, что в этот момент окончательно потерял себя.

Аксель встал:

— Ты сошел с ума? Ты понимаешь, что говоришь?

Уничтожить. Испортить ему жизнь любым доступным способом.

— Решай сам, сколько стоит приличие?

— Анника не имеет к этому абсолютно никакого отношения, как ты можешь предлагать такое…

Он не находил слов.

— Да как ты смеешь?! Ты понимаешь, что ты говоришь? Халина сама соблазнила меня, если хочешь знать! Почему моя дочь должна быть наказана за то, что сделал я? Ей всего пятнадцать лет! Пятнадцать! Я многое мог про тебя подумать, но такое!.. Насколько же низко ты способен пасть?!

Торгни улыбался.

— Спроси об этом у себя самого, Аксель. Как низко ты готов пасть? Ты уже нырнул глубоко.

Глаза Акселя превратились в узкие щели.

— Я понимаю, ты наслаждаешься собственным превосходством, и уверяю тебя, что очень жалею, что использовал эту рукопись. Но что сделано — то сделано. Мало тебе того, что на твоей стороне правда и я буду жить в вечном страхе разоблачения? Ты представляешь, что случится, если… Мне кажется, ты и сам не захочешь таких последствий…

Но Аксель просто не представлял, что творится на душе у Торгни.

— Халина сказала: я могу делать с ее рукописью все, что хочу. По какому праву ты предъявляешь мне свои извращенные ультиматумы? Кроме того, я многое там переписал. В моей ситуации ты бы поступил точно так же.

— Так же?

— Тебе сейчас легко говорить о своей правоте, но я знаю тебя, Торгни, на моем месте ты бы сделал то же самое.

— Нет. В том-то вся и разница.

Аксель снова сел. Теперь он пытался вразумить Торгни с помощью жестов.

— Торгни, давай обсудим все как два здравомыслящих человека. Я заслуживаю презрения, я признаю это. Но я предложил тебе половину суммы премии. Иди домой и подумай над этим. Я вижу: сейчас ты слишком возбужден, чтобы мыслить здраво. Я забуду о том, что ты только что предлагал, и прощу тебя. Возвращайся домой и подумай, сколько денег стоит твое молчание.

— Мне не нужны деньги Халины.

— А что тебе нужно?

— Я уже сказал.

— Проклятье!

Аксель стукнул кулаком по столу. Торгни улыбался. Ругательства так не к лицу вежливому Акселю.

— Выбор за тобой. На твое усмотрение. Сейчас, как и всегда.

Аксель в отвращении покачал головой.

— Ты не можешь этого требовать!

— Выбирай же, нобелевский лауреат. Через минуту я отзову свое предложение.

Торгни поднял руку и посмотрел на свои наручные часы.

— Ты не понимаешь, что делаешь! У тебя рассудок помутился.

— Сорок пять секунд.

Аксель встал.

— Ты же не серьезно?

— Тридцать секунд.

Аксель закрыл глаза.

Торгни не чувствовал ничего, кроме пустоты. Злорадное удовольствие растворилось во мраке.

— Ты пожалеешь об этом, когда очнешься, Торгни.

— Десять секунд.

Аксель опустился в кресло. Секундная стрелка сделала последний шаг, и Торгни опустил руку.

— Ну что ж, Аксель, я рад, что где-то в глубине души у тебя сохранилась малая толика порядочности.

Аксель сидел, наклонившись вперед и подперев руками голову.

Торгни направился к двери. Он уже успел взяться за ручку, когда Аксель его окликнул:

— Подожди.

Мрак в душе сжался от ехидной радости. Торгни оглянулся. Аксель встал. В его глазах горело чувство, которое по праву могло соперничать с силой, поработившей душу Торгни.

— Ты не оставляешь мне выбора. Я надеюсь, ты это понимаешь.

— Выбор есть всегда, Аксель, все упирается в приоритеты.

Аксель отвел взгляд. Он почти задыхался.

— Как ты себе это представляешь?

Глухой, почти неразличимый голос.

— Это мое дело. А ты просто устрой, чтобы сегодня вечером она осталась дома одна.

Торгни посмотрел на часы.

— Идите с женой в кино или еще куда-нибудь, и Герду отправь из дома. А я останусь у тебя в кабинете, пока вы не уйдете. И не забудь виски, которым ты собирался меня угостить.

— Мерзавец.

Торгни улыбнулся.

— Что ты чувствуешь, Аксель? Прислушайся к себе, что ты чувствуешь?

Аксель стоял наклонившись вперед, опираясь руками о столешницу. Тень того, кем он когда-то был. Месть Торгни уже свершилась. Осталось довести до конца задуманное.

Бесцветным голосом, медленно, останавливаясь после каждого слова, Аксель заговорил:

— Если когда-нибудь где-нибудь пройдет слух, что, кроме меня к «Тени» имеет отношение еще кто-нибудь, я лично привлеку тебя к ответу и расскажу обо всем, что ты здесь сегодня сделаешь. Если я упаду, я потяну тебя за собой. В остальном же я хочу, чтобы ты пообещал мне исчезнуть из моей жизни, и надеюсь, что скоро ты окажешься в аду, где тебе самое место.

Торгни опустился на незаправленную кровать. Тридцать лет он прожил в этой тьме. Ни разу, ни на день она его не отпустила. Как это могло случиться? Он не знал. Он заблудился во мраке. Тридцать лет он искал оправдания, но так и не нашел. Какое-то время ему удавалось притворяться. Он отполировал реальность и скользил по ней, стараясь не думать о своей вине. Но невидимые трещины постоянно напоминали о себе. Интересно, зло всегда присутствовало в нем как часть его натуры? Или оно появилось после того, как у него все отняли? Не оставив ему ничего, кроме жажды разрушения. Слишком поздно он понял, что отомстил не Акселю, а самому себе. То, на что он оказался способен, вызывало невыносимый стыд. Слова Рагнерфельдта оказались пророческими. Считая себя мерзавцем, Торгни и жил все эти годы как мерзавец. Если очень стараешься, то результат не замедлит себя ждать.

Торгни старался.

И ему удалось.

* * *

Раннее утро. Еще не проснувшись, уже знаю — я рад.

— Джорж, — шепчет она и теребит губами мое ухо. — Там весна, я чувствую ее запах через окно, идем!

Соня тянет меня за руку. Открываю глаза и вижу ее улыбку.

Нужно быть осторожным — а вдруг боги все же способны на зависть.

Не отнимайте это у меня, прошу я негромко.

Так, чтобы она не услышала.

Собираем корзинку и идем к воде. Расстилаем плед, завтракаем. Ее сынишка забыл дома шапку и сейчас топает по проснувшейся зелени, там, где еще вчера все было бурым и мертвым.

Я сажаю его себе на плечи и мчусь сквозь весну, пока он не начинает хрипеть от хохота. Соня сидит на земле и смеется. Это наш с ним ориентир в зелени — далекая точка красного платья.

Потом мальчик сидит у нее на коленях и ест печенье, а я наливаю кофе в разномастные чашки. Но скоро ребенка отвлекает что-то, что способны видеть только дети, и он отходит от нас в сторону. Соня не спускает с него глаз.

Больше мне ничего не нужно, думаю я. Она здорова, и больше мне ничего не нужно.

Но лишь только я позволяю себе так подумать, эта мысль немедленно разделяет нас. Словно граница проходит по расстеленному на земле пледу.

Есть вещи, о которых мы никогда не говорим.

Соня берет меня за руку, словно тоже видит нежданного гостя. И, как бывало и прежде, отвечает на мой невысказанный вопрос:

— Я никогда не падаю. Я просто делаю шаг вниз.

— У тебя есть я.

Я глажу ее по щеке;

— Я дышу тобой, я хожу по земле твоими ногами.

— Не оставляй меня, Джорж.

— Я не оставлю тебя, — отвечаю.

Она смотрит на мальчика.

— Когда мужчина и женщина любят друг друга и дают друг другу обещания, они знают, что эти обещания действительны здесь и сейчас, но со временем все может измениться.

— Не для меня.

Она берет мою руку.

— Ребенок верит в смысл сказанного. Я верила маме, когда та говорила, что не оставит меня. Зачем давать ребенку обещание, которое ты можешь не выполнить?

Соня снова смотрит на мальчика.

— Я люблю его. Почему этого недостаточно?

Кристофер отложил книгу. Близился вечер, а он так и не вставал с кровати — читал «Ветер шепчет твое имя», а в перерывах просто смотрел в потолок. Текст можно было воспринимать только постепенно, маленькими частями. Оказывается, на протяжении этих долгих лет неведения его тайна хранилась в библиотеке.

Против воли Кристофер фиксировал происходящие внутри себя изменения. На смену внутреннему разладу и надежде пришла бессмысленная определенность. Три года он боролся за справедливость. Верил в то, что добро будет вознаграждено. Старался стать примером. Подняться над посредственностью, сделать мир лучше. Следовал правилам. Поборол дурные привычки, тщился победить своих демонов, не зная, что они составляют часть его наследственности.

Реальность усмехалась у него за спиной.

Храбрись, дурачок, пока тебя не положили на лопатки.

Его чрезмерная самонадеянность надоела богам. Как и его мысли о том, что от рождения одни люди лучше других и сам он конечно же принадлежит к избранным. Огромный перст коснулся его головы и вдавил его в реальность, как канцелярскую кнопку.

Кристофер поднес книгу к лицу и вдохнул запах. Сигаретный дым и старая пыль. У его матери был человек, который ее любил. Это утешало. В какие-то мгновения ему казалось, что и его самого тоже любили, но верилось в это с трудом — он знал, чем закончилась настоящая история, и это знание плохо сочеталось с тем, что описывал Торгни.

Кристоферу пришлось пережить непростительную несправедливость. Болезнь матери ничего не оправдывала. Кто-то должен был стоять на страже. Кто-то должен был вмешаться. Не допустить, чтобы тридцать пять тщетных лет прошли в неизвестности.

С того дня, когда она ушла от Торгни, и до момента, когда бросила сына в Скансене, прошло четыре месяца. В это время она наверняка с кем-то общалась, и люди видели, что она больна. Но ей никто не помог.

Кристофер услышал, как на входной двери приоткрылась крышка, закрывающая отверстие для почты, и на пол в прихожей что-то упало, но встать он не мог. Шаги почтальона затихли, Кристофер повернул голову и посмотрел на монитор компьютера. Даже пьеса потеряла для него смысл. Те, на кого ему больше всего хотелось произвести впечатление, на спектакль все равно не придут.

Бутылка коньяка на полке.

С тяжелым вздохом он встал, надел халат. Увидел на полу в прихожей почту, но поднимать не стал. Сел за письменный стол. Долго сидел, сложив на коленях руки, а когда наконец открыл ноутбук, сразу услышал сигнал о поступлении нового имейла.

Слава богу, хоть Еспер объявился. Он открыл письмо, но там оказалась только какая-то ссылка. Кликнув по ней, он увидел текст: «подождите, идет загрузка». Процесс почему-то длился необычно долго, и Кристофер, нетерпеливо побарабанив пальцами, набрал номер Еспера на мобильном, но в ответ не услышал даже автоответчика. Прозвучало несколько странных сигналов, словно он позвонил на несуществующий номер.

Страница на экране продолжала грузиться. Кристофер встал и вышел в прихожую. Ногой разворошил валявшуюся по полу почту — реклама от близлежайшего магазина, официальное извещение из банка и письмо с написанным от руки адресом и почтовой маркой. Взяв конверт, Кристофер вернулся за письменный стол. На экране возник черный четырехугольник видеозаписи, Кристофер нажал воспроизведение. Начался ролик. Вот Еспер в своей квартире. Кристофер узнал обои на заднем плане.

— Меня зовут Еспер Фальк. Спасибо за то, что вы смотрите этот фильм, подтверждая мою гипотезу о том, что почти никто не помнит об обязанностях, которые человек получает при рождении.

Кристофер отложил письмо в сторону и откинулся на спинку стула. Так он лучше видел Еспера. Вид старого приятеля был хотя бы какой-то опорой среди изменившейся реальности. Еспер помахал несколькими сотенными купюрами.

— Здесь пятьсот крон. Я отдаю их тебе, подойди поближе.

Он обращался к кому-то, кто находился за камерой. В следующее мгновение на экране показалась фигура в черном. Лицо закрыто маской, как у грабителя. Из отверстий смотрят незнакомые голубые глаза.

— Помаши рукой и покажи, что ты рад.

Незнакомец помахал рукой.

— Я купил его за пятьсот крон. Он должен выложить это видео в Интернете. Купить можно все. Одно дороже, другое дешевле. А вы когда-нибудь задумывались о том, сколько вы стоите?

Человек в маске исчез из кадра, судя по направлению движения, сел на кровать Еспера.

— Теперь, собственно, к делу. Я написал роман. Я писал его семь лет, и одно крупное издательство согласилось его напечатать. Разумеется, я очень рад. Дело в том, что в моей книге речь идет о довольно важных вещах. Я написал ее, чтобы изменить мир. Потому что так дальше нельзя. Разве нет?

Этот вопрос Еспера был обращен к скрытому от зрителей человеку в маске.

— Вот, даже он это признает.

Кристофер не смог сдержать улыбку. Видимо, Есперу удалось придумать эффектный способ представить публике свой роман.

— Как все писатели, я считаю, что моя книга очень важна и что вы обязательно должны ее прочитать. Но тут возникает просто мегапроблема. Как мне заставить вас выбрать именно мою книгу? Я довольно уродлив, вы это видите сами. Меня не покажешь в телепрограмме и не поместишь на разворот газетного номера. Я не дружу со знаменитостями. Я чертовски хорошо пишу, но плохо разговариваю, и, кстати, именно поэтому у меня тут есть шпаргалка, по которой я читаю.

Он посмотрел куда-то вниз, где упомянутая шпаргалка, по-видимому, и находилась.

— Ах да, я же должен сказать, что книга выходит четвертого марта. Не забудьте, четвертое марта. Запишите, ладно? А теперь вернемся к мегапроблеме.

В нижней части экрана мелькнул лист, в который Еспер подглядывал.

— Каждый год в Швеции издается примерно четыреста пятьдесят тысяч книг. Как мне заставить вас обратить внимание именно на мою? Есть только один способ. Заставить средства массовой информации упоминать о ней как можно чаще. А как этого добиться?

Еспер сделал паузу, словно ждал, что кто-то ответит. Затем продолжил:

— Люди полагают, будто газеты пишут о чем-то важном, и стараются следить за публикациями. Но это не так. Большинство газет пишут то, что, как им кажется, вы хотите прочитать. Это единственный надежный способ заставить вас купить именно их газету. То есть именно вы решаете, какую информацию вам дадут, какой тип новостей для вас предпочтительнее. Ситуацией управляете именно вы. Каждый раз, когда вы открываете кошелек, вы говорите «привет!» тому, что покупаете. И тому, кто богатеет благодаря вашим деньгам. Я немного поизучал заголовки газет, чтобы понять, о чем вы любите читать. И тут у меня возникла новая проблема.

Еспер снова покосился на свою бумажку.

— Я не расчленитель, не педофил, я никогда никого не насиловал, не мучил детей, не трахался перед телекамерой, не снимался в реалити-шоу, у меня нет силиконовой груди, я не участвовал в групповом изнасиловании, не устраивал нудистские шоу. Я даже наркотики не употребляю. Я совершенно обычный, хотя и на редкость непривлекательный мужик.

И все же. Как, черт возьми, мне стать в ваших глазах достаточно интересным, чтобы медиа начали говорить о моей книге? Я долго думал и потом решил сделать это. А именно — выложить в Сети это видео. И я уже сейчас знаю, что эта страница побьет рекорд по числу посещений, а мой роман будет красоваться на каждом газетном развороте по всей Швеции, потому что вы такое любите. Именно благодаря вам, тем, кто смотрит на меня сейчас, мой способ сделать книгу знаменитой станет самым лучшим. Именно благодаря вам. Потому что вы, уже зная о том, что здесь произойдет, все равно откроете эту страницу и посмотрите на это дерьмо.

Его глаза сузились и он махнул рукой в сторону камеры.

— Именно для вас я написал свою книгу. Она называется «Ностальгия — странное чувство преодоленной скорби». И провалиться мне сквозь землю, если вы не прочитаете ее после того, как увидите этот ролик!

Еспер замолчал и отклонился назад.

— И не забудьте о том, что я делаю вам одолжение. Я делаю это для того, чтобы напомнить вам о том, о чем вы забыли.

Он поднял руки к шее:

— Мне может помешать только одно — Пэрис Хилтон, кажется, собирается купить кошку, и это может отодвинуть меня с первой полосы газет. Но я все же надеюсь, что мне повезет.

Еспер прикрепил что-то над воротником. Когда он убрал руки, его шея оказалась обмотана упаковочной лентой из тонкого пластика. Концы ее закреплялись в кольцо с помощью специального паза, а зубчики по краям не позволяли ленте расстегнуться даже при очень сильном натяжении.

— Так что не забудьте, меня зовут Еспер Фальк, мой роман называется «Ностальгия — странное чувство преодоленной скорби». Благодарю за внимание.

Глядя прямо в камеру, Еспер затянул ленту.

Кристофер вскочил, его стул опрокинулся.

Камера показывала происходящее крупным планом. Пластиковая лента врезалась в горло Еспера, а его взгляд, проникая сквозь объектив прямо в глаза зрителям, обжигал, как лазерный луч.

Кристофер не мог пошевелиться. Мозг отказывался понимать происходящее. Все было так неожиданно, и руки сами шарили по клавиатуре в поисках кнопки, которая могла бы выключить экран.

Он схватил мобильный и набрал хорошо знакомый номер, но снова не услышал ничего, кроме странных гудков. Лицо Еспера исказилось, во взгляде уже не было прежней решительности, несколько раз моргнув, он отвел глаза от объектива и с мольбой посмотрел в ту сторону, где должен был находиться человек в маске. Кристофер заплакал.

То, что он видел, было невыносимо. Еспер просил его о помощи, хотел поговорить о том, что его мучило. А он его отверг. Еспер звонил на мобильный, а он сбросил его звонок из зависти. И не пустил Еспера в дом, когда тот стоял у двери.

Кристофер обхватил руками голову и закрыл глаза, но они открылись сами. Против воли он продолжал смотреть на то, как мечется смертельный ужас в глазах Еспера, как его пальцы царапают шею, пытаясь ослабить ленту.

Кристофер закричал. Долго сдерживаемое отчаяние разрывало его изнутри и стремилось наружу. Под этот страшный крик голова Еспера упала вниз и повисла. Экран почернел.

Кристофер замолчал.

На улице просигналила машина. В соседней квартире загудели канализационные трубы.

Разрушено то последнее, что связывало его с прежней жизнью.

Все, о чем он думал, все, что чувствовал, потеряло смысл.

Четыре шага до книжной полки. Пальцы торопливо срывают крышку с бутылки коньяка.

Ему нужно забвение, любой ценой.

* * *

Услышав, как открывается входная дверь, Ян-Эрик поторопился к холодильнику, чтобы вытащить шампанское. Бокалы уже стояли на столе рядом с подсвечником. Он чиркнул спичкой, чтобы зажечь свечи. Несколько часов прошло в ожидании. Пока он отлучался за шампанским, Луиза заходила домой перекусить — на кухонной столешнице остался лежать тюбик с тресковой икрой. Но на мобильный жена не отвечала.

В какой-то момент Ян-Эрик засомневался, стоит ли устраивать праздник сейчас, когда они узнали о болезни Алисы, но на кону стояло слишком многое. Ради такого случая он готов был даже взять инициативу в свои руки. У него все получится.

Он удивит Луизу шампанским, а Элен виноградной шипучкой и расскажет им о премии. Может, предложит куда-нибудь съездить. И не допустит повторения утренней сцены. Яна-Эрика потрясла и напугала собственная реакция на слова и слезы Луизы. Все то, что он считал само собой разумеющимся, оказалось для него необычайно важным. Он должен сохранить это любой ценой. Это основа, на которой он стоит и куда всегда может вернуться. Скелет, поддерживающий его существование. Непременное условие всех его начинаний. Но, собираясь бороться за сохранение их семейного трио, Ян-Эрик заранее ограничивал свой арсенал средств. В частности, он старательно избегал мыслей о некоторых взаимных обязанностях супругов. Думать об этом — значит обречь свой план на провал. Секс с Луизой для Яна-Эрика невозможен. Поэтому на празднике должна присутствовать Элен. Если верить висящему на холодильнике расписанию уроков, дочь должна вернуться примерно через полчаса. За это время ничего нежелательного случиться не успеет, как бы Луиза ни истолковала его инициативу.

Рука дрожала, Ян-Эрик заметил это, зажигая последнюю свечу. Но снимать нервозность спиртным не стал. Несмотря на то, что телом он по большей части не дома, ему порой казалось, что Луиза знает о том, что он позволяет себе лишнего. Но сейчас они будут пить шампанское, а это совсем другое дело. Это естественный и законный способ отметить приятное событие.

Ян-Эрик поднял глаза — жена стояла в дверях. Незнакомый человек, живущий рядом. Он потушил спичку.

— Привет.

Луиза смотрела мимо него. Мимо празднично сервированного стола, куда-то за окно.

— Проходи и садись. У нас появился повод кое-что отмстить.

Ян-Эрик взял шампанское, снял фольгу с пробки. Подумал, что Луиза могла бы по крайней мере ответить на его приветствие. Раскрутив металлическую проволоку, он откупорил бутылку и в несколько приемов наполнил бокалы пенящимся напитком.

Фигура в дверном проеме не шевелилась, видимо, ждала, чтобы ее уговаривали. Ян-Эрик призывно поднял бокалы:

— Давай!

Со времени их последней встречи в ней что-то изменилось. Их разговор состоялся три дня назад. Тогда Ян-Эрик ушел, оставив жену плакать за этим столом, на котором сейчас стояло шампанское и горели свечи.

Он сделал несколько шагов в ее сторону и протянул ей бокал:

— Я, да будет тебе известно, получил литературную премию Северного совета. Ее впервые присудили не писателю.

— Поздравляю.

Даже порадоваться за него не может. Это явственно читалось на ее лице. Но он знал, чем ее умаслить, на что она обязательно должна клюнуть.

— Это триста пятьдесят тысяч крон. Датских. Значит, по-нашему даже больше, я не успел посмотреть курс.

Не сделав ни глотка, она поставила бокал на кухонную столешницу и повернулась к нему спиной. Он разозлился. Ни разу в жизни она не похвалила его. Ни разу в жизни не сказала, что он молодец. Он пашет как вол, а от нее — ни приветливого слова, ни намека на одобрение. Вот и сейчас он старался, шаркал ножкой, подавал шампанское, старался ей сделать приятное. Хотел сгладить впечатление от того чудовищного разговора, который она завела три дня назад в очередной раз проявив свой сварливый характер. Но ей, как всегда, мало. Ей надо, чтобы он перед ней унижался.

— Я думал, ты обрадуешься, собирался предложить нам съездить в какое-нибудь путешествие. А ты, как всегда, недовольна!

Он залпом выпил бокал и снова его наполнил. Перелившись через край, шампанское намочило его руку, он стряхнул с себя капли. Луиза продолжала стоять к Яну-Эрику спиной, и это приводило его в ярость. Он задул свечи, не прикрывая их ладонью и не обращая внимания на то, что стеариновые капли разлетаются по скатерти. Луизу такое бесит. Плевать. Схватив бутылку, он вышел в гостиную, сел на диван, но тут же встал и направился в кабинет. Открыл дверь ногой, вошел и расположился за письменным столом, водрузив бутылку между кипами нераспечатанных писем от поклонников Акселя Рагнерфельдта.

Она никогда не бывает довольна, такой у нее характер. Она — черная дыра, которая всасывает и уничтожает любую позитивную энергию. Налив себе шампанского, он вытер ладонью круглый след от бокала на дубовой столешнице. Вдруг дверь кабинета без стука открылась, и Луиза решительно направилась к креслу. Ян-Эрик делал вид, что не замечает ее. Он не будет ей помогать. Теперь ее очередь. Ян-Эрик отпил шампанского. Он ни в чем не виноват, у него есть право сердиться.

— Я попросила Элен переночевать у подруги, потому что нам с тобой нужно поговорить.

Несколько секунд он продолжал злиться, но, услышав серьезность в голосе жены, вдруг забеспокоился. Тревога подползла незаметно, и от ее смердящего дыхания Яну-Эрику сделалось не по себе. Он смотрел на жену и понимал, что ее облик действительно изменился. Открытое лицо, прямой взгляд, и никаких следов той скорлупы, в которую Луиза пряталась, болезненно реагируя на любые проявления внешнего мира.

— Я понимаю, что сейчас не время — ты рад премии и наверняка очень боишься за Алису, но лучше решить все сразу.

Ян-Эрик замер.

— Я хочу, чтобы мы развелись.

Под ногами разверзлась пропасть, Яна-Эрика прошиб холодный пот. Воздух в легких кончился как от удара в солнечное сплетение. А она невозмутимо сидела в кресле, словно не сказала ничего необычного.

— Мы оба знаем, что так будет правильно.

Больше всего Яна-Эрика напугало спокойствие жены. Казалось, она приняла решение еще до того, как поговорила с мужем. Однако, взяв себя в руки, он попытался справиться с паникой. В круговерти различных мыслей была одна, за которую он ухватился как за спасательный круг. Луиза финансово зависит от него. Без доступа к его кошельку она нищая. Правда, только до того дня, когда умрет отец. Но такой день, дай бог, может наступить не скоро. Это обстоятельство послужит ему лучшей защитой. Плюс то, что она ничего не знает о завещании. Ян-Эрик осторожно улыбнулся. Поставил локти на стол и подпер подбородок руками.

— Вот как. И как же ты справишься? У тебя же нет денег.

— Образуется как-нибудь. Я снова пойду учиться, догоню то, что упустила. Для начала возьму кредит на учебу. Потом снова пойду работать инженером.

Он сглотнул. Все уже продумано.

— А где ты будешь жить?

— Я говорила с Филиппой. Она пока сдаст мне свою квартиру, а дальше посмотрю.

Планы, выстроенные за его спиной.

— Элен останется здесь! Учти!

— Возможно. Ей двенадцать, а в этом возрасте дети сами решают, с кем они хотят жить после развода.

Он попытался вдохнуть, но горло перехватило, он поднял бокал и тут же поставил его на место. Рука дрожала. Он не понимал, что происходит. Сколько раз он чувствовал себя движущейся мишенью, которая ловко уворачивается от стрел Луизы, не позволяя ей попасть в цель, как бы она ни старалась. Но теперь ее спокойствие сбивало его с толку. Уверенность, которую она излучала, пугала его. Он судорожно думал, как выбить у нее почву из-под ног, лишить контроля над ситуацией. Но воля Луизы казалась несокрушимой. Чем бы он ни угрожал, ей не изменить своего решения. Она знает, чего хочет, она вышла из повиновения. И поднялась на недосягаемую высоту. Сердце пронзил внезапный и острый страх. Луиза собирается оставить его, оставить в одиночестве.

— Не надо спешить с выводами. В браке неизбежно возникают проблемы, но вместе мы сможем их решить, Луиза. Я обещаю, что изменюсь, я схожу к этому твоему терапевту, если хочешь. Я сделаю все, что ты скажешь.

— Ян-Эрик, пожалуйста! — Склонив голову набок, она говорила терпеливо и спокойно, словно обращаясь к ребенку: — Неужели ты не замечаешь, что мы изводим друг друга?

— Нет, не замечаю. Мы не можем просто взять и выбросить все, что у нас с тобой есть, только потому, что сейчас нам немного трудно. Мы должны чуть-чуть постараться, чтобы это преодолеть.

— Разве мы недостаточно долго старались?

Он хотел ответить, но не находил слов. Она задавала ужасные вопросы. Заставляла его упрашивать себя. Объяснять словами собственные чувства. Она требовала неосуществимого. Он же хотел только, чтобы все осталось как есть. Чтобы ничего не менялось. И чтобы выбор всегда был за ним.

— Но у нас есть Элен.

— Элен останется нашей дочерью, даже если мы разведемся. Ян-Эрик, если серьезно, то мы просто живем по одному адресу. Больше нас ничто не объединяет.

Она поменяла позу, откашлялась. А потом вдруг вспомнила:

— Тебя искала Лена. Просила, чтобы ты перезвонил.

В голосе ни намека на злость. Информация по делу.

— Какая Лена?

— Лена из Гётеборга.

Сперва он ничего не понял. Насколько он помнил, знакомых по имени Лена у него в Гётеборге не было. Но, сообразив, о ком речь, он, к собственному стыду, почувствовал, что краснеет.

— Я не знаю никакой Лены из Гётеборга.

Он хотел посмотреть жене в глаза, но не смог и отвел взгляд в сторону.

Свой телефон он женщинам не оставлял, в крайнем случае давал номер мобильного. Но и в нем для подстраховки менял какую-нибудь цифру — как бы намекая, что не расположен продолжать знакомство.

— Это не важно, Ян-Эрик. Странно, конечно, но я даже рада за тебя.

Он удивился:

— То есть ты считаешь, что у меня связь с какой-то Леной из Гётеборга?

— Да.

Он фыркнул:

— Это не так, я понятия не имею, кто такая эта Лена. Возможно, это какая-то зрительница, которая была на моем вечере. Ты поэтому хочешь развестись? Потому что считаешь, будто я тебе изменил?

— Нет, не поэтому.

Он не понимал, почему она так спокойна. Почему не боится катастрофы, которую сама же сейчас призывает? У нее должен быть какой-то источник силы. И вдруг он понял. Есть другой. Есть мужчина, который занял его место и который подбил ее на разрыв с ним. Теперь спокойствие Луизы стало понятно. Разрушив отношения с Яном-Эриком, она расчистит себе дорогу. Все уже продумано, одиночество ей не грозит, она просто изымает его из своей жизни и заменяет на более удачную модель.

— Я понял! Ты пытаешься обвинить меня, упоминаешь какую-то Лену из Гётеборга, хотя на самом деле сама встретила другого!

Луиза опустила взгляд, потом подняла глаза на Яна-Эрика, и по ее губам пробежала слабая улыбка. В ней не было ни капли злорадства или самодовольства. От такой невозмутимости Ян-Эрик взорвался:

— Признайся! Признайся, что у тебя есть другой!

— Нет, Ян-Эрик, у меня никого нет.

Он ей не поверил. Подумал, что она врет, чтобы обелить себя. Но она заговорила снова, и ее слова разрушили все его хитрые умозаключения.

— Но если бы ты знал, как бы мне хотелось, чтобы это было правдой.

Он сжал кулаки. Представил, как на его территорию проникает чужой. А он не ждет нападения и не может защититься. К тому же никто в его защите не нуждается.

— Ты отец Элен и им всегда останешься, Ян-Эрик. Я не хочу тебя ненавидеть, но если я останусь, то возненавижу тебя. Сегодня я заходила к Алисе. Она пребывает в необычайно оживленном состоянии. И думает, что скоро умрет. Глядя на нее, я поняла, что еще немножко, и я стану такой же, как она. А я этого не хочу. Ты же с каждым днем становишься все больше похожим на отца.

Слова Луизы были обидны и ранили Яна-Эрика в самое сердце. Еще немного, и через образовавшуюся в его защите брешь наружу хлынут самые разные, долго сдерживаемые чувства. Но тут его накрыла спасительная волна гнева.

— Если мы разделим между собой ответственность за Элен, то она будет жить неделю со мной, неделю с тобой. И у вас наконец появится возможность узнать друг друга получше.

Яну-Эрику вдруг стало больно глотать. Злость захлестывала его и мешала говорить. Он вскочил, вышел из комнаты, взял из гардероба в прихожей чемодан. В спальне набил его первой попавшейся одеждой, на обратном пути через гостиную прихватил несколько бутылок, даже не посмотрев на этикетки — главное, чтобы были полными.

Луиза так и сидела в кресле в его кабинете. Из коридора были видны только ее ноги. Взявшись за ручку входной двери, Ян-Эрик подвел итог разговора:

— Я переночую в отцовском доме. Когда я завтра приду, чтобы тебя здесь не было. Со всеми вопросами, будь любезна, обращайся к моему адвокату.

* * *

По какому праву?

Кристофер разгромил еще один метр книжных полок. По какому праву у него все отнимают?

Спиртное согревало горло, но, подобно отвергнутой любовнице, отказывалось приходить на помощь. Перед глазами стояло лицо Еспера. Это воспоминание выжигало мозг, и испытанное средство первой помощи против него было бессильно.

Кристофер позвонил родителям Еспера, и они подтвердили смерть сына. Два дня назад его нашли в квартире. Полиция начала расследование, человека в капюшоне объявили в розыск, хоть полиция и не сообщила, какое обвинение ему собираются предъявить.

Еще метр книг рухнул на пол, а когда книги закончились, Кристофер сорвал со стены полку. Задыхаясь, он осматривался по сторонам в поисках того, что можно сокрушить. Ничего не останется на прежнем месте, ничего не уцелеет. Груды книг, которые он перечитал за все эти годы, валялись под ногами. Ученые мужи, написавшие эти тома, обманывали его, утверждая, что в жизни существует логика.

Кристофер поднес ко рту бутылку. То, о чем он давно тосковал, вдруг стало доступно, но он ничего не чувствовал и только страдал от резкого шума в ушах.

Он повернулся к письменному столу. Увидел черный четырехугольник закончившегося ролика и швырнул компьютер на пол. Экран погас, Кристофер пнул компьютер ногой, чтобы добить его.

Еспера нет.

Еспер оставил его одного.

Еспер ушел и унес с собой часть Кристофера. Он был единственным человеком, которого Кристофер подпустил к себе так близко, может быть, даже полюбил.

Церковь Святой Катарины не рухнула. Ветви не отвалились от стволов деревьев. В близлежащих домах не треснуло ни одно оконное стекло. По кладбищу кто-то ходил, словно воздухом улицы все еще можно было дышать. Катастрофа произошла только в одной квартире. Остальной мир продолжал жить, словно ничего не случилось.

Еспера нет. Его никогда больше не будет. Все, что ожидало его в будущем, никогда не случится. Цинизм взял верх над его мудростью и наблюдательностью. Зло победило.

Обессилев, Кристофер опустился на стул у письменного стола. Свесив руки и закрыв глаза, он слушал собственное дыхание. Ритмичность вопреки всему. Непременное условие выживания. Древний инстинкт самосохранения, позволяющий остаться в живых.

Он с благодарностью почувствовал, как наступает желанное расслабление. Наркоз для мозга.

Время, когда перестаешь осознавать всю глубину собственной боли. Почему люди не рождаются такими? Почему в крови изначально нет нужного объема успокаивающих промилле? Почему бы сразу не отключить защитную систему и не привести душу в состояние приятного покоя?

Неужели выживание стоит любых страданий? Кристофер сделал новый глоток. Заметил на столе письмо. Он забрал его из прихожей в то время, когда Еспер еще был жив. Но протянуть руку и сделать сейчас что-то — равносильно подвигу. Равно как и проявить к чему-то интерес.

Отправитель Марианна Фолькесон. Кристофер надорвал конверт. Внутри оказались еще один конверт и записка.

Я нашла это в квартире Герды. Увидимся на похоронах. С уважением, Марианна.

Белый конверт с его именем. Подписан витиеватым почерком.

Передать после моей смерти.

Нехотя он открыл письмо и начал читать.

* * *

Я позвоню Элен и расскажу ей обо всем. Тебе не удастся обмануть ее и обвинить во всем меня!

— Я и не собираюсь этого делать! Ян-Эрик, пожалуйста, не звони ей сегодня. Она не должна узнать обо всем по телефону! Мы соберемся вместе и расскажем ей.

— Ни за что не стану тебе помогать! Не буду покрывать твои идиотские решения! Отвечай за них сама.

— Ян-Эрик, пожалуйста…

Но он схватил трубку и осуществил угрозу — позвонил дочери на мобильный.

— Элен? Это папа. Я звоню, чтобы рассказать тебе все первым, пока твоя мама не выдаст тебе кучу небылиц. Она решила, что мы с ней должны развестись и что мы не будем больше жить вместе. Она хочет, чтобы ты жила неделю с ней, неделю со мной, но я считаю, что ты должна остаться со мной. Мы с тобой будем жить дома, а она пусть устраивает свою судьбу, как ей угодно. Ты должна знать, что это только ее решение и что я пытался переубедить ее, но она думает только о себе. Но мы с тобой останемся вместе, ты и я.

Луиза виновата в том, что Элен расплакалась. Луиза виновата в том, что он напился и теперь как неприкаянный дух бродит по дому своего детства.

Он включил отопление на максимальную мощность, но это не помогло, в доме стоял пронизывающий холод. Ян-Эрик задыхался. Его давили воспоминания, которыми были пропитаны стены. Он ненавидел этот дом до мельчайшей детали, до последнего гвоздя здешняя атмосфера разъедала его кожу, наполняла желчью кровеносные сосуды. Ему хотелось драться, но бить было некого. Хотелось кричать, но никто его бы не услышал.

Он ей покажет! Пусть ей удалось обмануть отца и он вписал ее в завещание, но распоряжаться культурным наследием будет по-прежнему Ян-Эрик! Он увеличит собственные гонорары, разместит средства на счетах, до которых ее жадные пальцы не доберутся, он придумает, как переписать все активы на свое имя. Он сократит ее долю до минимума. Он хорошо подготовится к тому дню, когда старик наконец сдохнет. Скороспелый триумф Луизы обернется поражением, когда до нее дойдет, что она потеряла.

Ян-Эрик остановился у отцовского кабинета. Ноги не смели переступать порог. Тело помнило усвоенный с раннего детства сигнал — здесь проходит граница дозволенного. Взгляд мгновенно притянулся к потолочному крюку для люстры, но он сумел переключиться. Анника тоже его предала. Она одна из тех, кто его бросил.

Взгляд Яна-Эрика упал на дверь гардеробной. Возможно, решение его проблем там? Неопубликованный текст Акселя Рагнерфельдта, изданный посмертно. Доходы от него смогут покрыть часть наследства, которую придется отдать Луизе.

Ян-Эрик открыл гардеробную и оказался в полной темноте. Вернулся за фонариком к письменному столу и на пороге гардеробной споткнулся о черный мешок с мусором. Сердито схватил его, вернулся в кабинет и вытряхнул содержимое на пол. Груда бумаг вывалилась на ковер. Ян-Эрик опустился на корточки, но не удержал равновесия, сел на пол и стал ворошить документы. И вдруг радостно вздрогнул — рука нащупала толстую пачку листов. Похоже, рукопись. Отбракованная отцом, но вполне пригодная для Яна-Эрика. Записка на сопроводительном листе. Он пробежал глазами текст.

Аксель, все эти дни я думала о тебе, ты постоянно присутствуешь в моих мыслях. Посылаю тебе свою книгу и буду благодарна за любые замечания. Рукопись еще никто не читал (ты поймешь, что этот текст простирается далеко за пределы горизонтов Торгни!). Твои прекрасные глаза будут первыми, кому откроется эта книга.

Твоя Халина

P.S. Я бесконечно рада, что мы встретились!

Он выругался про себя. Снова любовница. В гардеробной она напоминала о себе постоянно, словно арендовала здесь часть пространства.

Без малейшего интереса он листал написанные от руки страницы, как вдруг его внимание привлек странный ритмичный стук, доносившийся с улицы. Ян-Эрик отложил рукопись и встал. За окном было темно, и он погасил верхний свет, чтобы лучше видеть. В саду вроде никого нет. Он шел с фонариком по дому, всматриваясь в темноту за каждым окном, но найти объяснение звукам не мог. Ни из гостиной, ни из столовой, ни из кухни Ян-Эрик ничего не увидел. Он открыл дверь в комнату для прислуги, где когда-то жила Герда, и выглянул в сад через круглое окошко над комодом. И вдруг заметил какое-то движение — темный силуэт в дальнем углу сада у самых кустов. Там, где когда-то стоял парник, который к его возвращению из Штатов снесли, а участок выложили камнем и построили на нем беседку. Ян-Эрик стоял не шевелясь, пока глаза не привыкли к темноте, и скоро понял, что за звуки он слышал — это лопата стучала о выкапываемые из земли камни.

Он растерялся. Никак не мог найти объяснения происходящему. Потом разозлился из-за того, что кто-то портит его собственность. Включив фонарик, он направил луч на того, кто орудовал лопатой в саду. Темный силуэт превратился в мужчину, который, заметив свет, оглянулся, и Ян-Эрик смог его разглядеть. Он узнал его. Подкидыш, которому Герда оставила наследство.

Открыв окно, Ян-Эрик закричал:

— Что вы там, черт возьми, делаете?

Подкидыш не ответил. Повернувшись спиной, он продолжил выкапывать из земли каменную плитку.

— Послушайте, если вы не прекратите, я позвоню в полицию.

Никакой реакции.

Ян-Эрик закрыл окно, вышел в прихожую, надел обувь и куртку, проверил, что мобильный в кармане — мало ли, вдруг придется звонить за помощью. Включил уличное освещение, но оно не зажглось. Раздраженно захлопнул дверь, спотыкаясь, спустился по ступеням и пошел дальше по траве. Луч фонарика стелился по земле, освещая кусты и заросшие клумбы, пока не добрался до места, где находился Кристофер.

Здесь уже лежала присыпанная землей куча вырытых плиток.

— Что вы здесь, собственно говоря, делаете? Это частная территория, и если вы немедленно не вернете все на место, я позвоню в полицию.

Кристофер всхлипнул, провел рукой по лицу и вернулся к своему занятию. Он не обращал на происходящее никакого внимания, и Яна-Эрика это разозлило. Он потянулся к лопате, но Кристофер отвел его руку:

— Ты знал?

Ян-Эрик направил фонарь ему в лицо. Глаза у Кристофера были красные и опухшие, по щекам текли слезы. Отвернувшись от слепящего света, Кристофер продолжил копать. Ян-Эрик не знал что и думать. Абсурдная ситуация. Злоумышленник явно в неадекватном состоянии, Луиза хочет развестись, сам он много выпил, в голове все кружится, и почва уходит из-под ног. Рассудок отказывался понимать происходящее.

Он опустил фонарик и внезапно почувствовал страшную усталость. Он ничего не понимал. И не хотел понимать. Не хотел понимать причину, по которой подкидыш, которому Герда оставила завещание, что-то роет в их саду.

Он ничего не хотел знать.

Кристофер остановился и вытащил из кармана сложенный лист бумаги. Поверх вырытой ямы протянул листок Яну-Эрику, но тот не мог поднять руку. Подкидыш хочет заразить его. Хроническим заболеванием, от которого он, Ян-Эрик, никогда не сможет излечиться.

Кристофер тряс бумагой:

— Читай!

Сейчас все будет доказано. Подкидыш его сводный брат. И еще одна часть наследства исчезнет в руках того, кто палец о палец не ударил, чтобы эти деньги заслужить. Но что он здесь копает? В голове мелькнуло предположение настолько ужасное, что Ян-Эрик отогнал мысль, не успев додумать ее до конца.

Бумага жгла руки. Фонарик высветил витиеватый почерк Герды. На первый взгляд буквы казались вполне безобидными. Но за ними скрывалось нечто чудовищное. Ян-Эрик пока не знал что, но чувствовал: сейчас случится нечто необратимое. Под мерное цоканье лопаты он начал читать.

Дорогой Кристофер,

не знаю, правильно ли я поступаю, посылая тебе это письмо, но совесть не дает мне покоя, и я не могу больше ждать. Я пишу тебе для того, чтобы исправить то, что совершилось давно и в чем я сама была вынуждена принять участие.

Прошло много лет, но не было дня, чтобы я не думала обо всем, что случилось, а теперь я стара и чувствую, что конец близок…

Почему глаза вопреки его воле продолжают читать? Почему мозг, несмотря ни на что, воспринимает смысл написанного? С каждым прочитанным словом его представления о прошлом становились все более зыбкими. Тайна неслышно шла за ним по пятам все эти годы. Он выстроил свои представления о жизни, опираясь на ложь, которой окружили себя родители. Под раззолоченной мантией скрывалась зияющая пустота. Все, что было основой его существования, оказалось фикцией.

…а утром на следующий день после того, как произошло несчастье, я нашла тебя в дровяном сарае. Госпожа Рагнерфельдт приняла успокоительное и лежала в кровати, так что она ни о чем не знала, а господин Рагнерфельдт не понимал, что ему делать, но потом сказал, чтобы я отвезла тебя в город и оставила где-нибудь, где тебя смогут найти, и я не посмела ослушаться. Я видела, как зло случилось, и ничего не сделала, чтобы этому помешать. Мне нет оправдания, но меня с детства приучили не перечить тем, кто выше меня по положению. Однако этого человека я ненавижу за то, что он совершил, и за то, что он заставил меня сделать…

Ян-Эрик услышал, как гудит его тело. Как внутри спешно выстраивается защита. Крепостная стена, за которой он сможет спрятаться.

— Но это же чистое безумие! На старости лет Герда просто повредилась в уме, это ясно. Такое мог написать только человек в маразме! Да вы и сами это понимаете. Она осмеливается писать такое об Акселе Рагнерфельдте! Вам известно, какой он был человек? Невозможно даже представить, чтобы он мог совершить что-либо подобное.

Кристофер остановился, задыхаясь от усилий.

— То есть твоя сестра не покончила с собой?

— Что?

— Ты все прочитал? О том, почему она это сделала?

Ян-Эрик почувствовал, как что-то холодное сжимает его сердце. Через несколько секунд Ян-Эрик нехотя ответил:

— Она попала в автомобильную аварию!

…перед кабинетом господина Рагнерфельдта была кладовка, где хранились принадлежности для уборки. Оттуда было слышно все, о чем говорят в кабинете, и я иногда задерживалась там, подслушивала разговоры хозяев, потому что мне было легче, когда я знала обо всем, что происходит в доме. Я понимаю, это неправильно, но я так поступала. Через несколько месяцев после присуждения господину Рагнерфельдту Нобелевской премии к нам неожиданно пришел писатель Торгни Веннберг, и поскольку он был знаком с твоей мамой, я испугалась, вдруг он обо всем узнал? Ведь я тоже была к этому причастна… Поэтому я пошла в кладовку и услышала…

Кристофер упал на колени. Ян-Эрик направил фонарик в яму и похолодел от ужаса. Кристофер нашел то, что искал. Слова Герды — правда, и теперь их никто не оспорит. Ян-Эрик погасил фонарь, чтобы исчезло то, что он увидел в яме.

— Зажги! — закричал Кристофер. — Зажги, говорю тебе!

Ян-Эрик зажег фонарь, внезапно испугавшись, что их могут услышать. Долгое время Кристофер просто сидел, тяжело дыша и глядя в темную яму. То и дело он проводил рукой под носом, его мокрые щеки блестели в слабом освещении карманного фонаря.

— Значит, ты меня не предавала…

Яну-Эрику очень хотелось выпить.

Кристофер с трудом встал на ноги.

— Знаешь, что означает «бессмертный»?

Ян-Эрик не ответил. Реальность, к которой он привык, внезапно перевернулась, и он не мог охватить взглядом ее новые очертания.

— Это тот, кто совершил нечто настолько выдающееся, что память о нем будет жить вечно. Таким был для меня Аксель Рагнерфельдт. Но теперь он войдет в историю как подлец и мерзавец. Я позабочусь об этом, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей жизни.

Ян-Эрик вдруг услышал собственный голос. Услышал слова, которые он столько раз повторял в свете софитов. Мой отец считал, что наши поступки — это наши дети. Они продолжают жить независимо от нас и нашей воли. Йозеф Шульц и мой отец полагали, что наградой за добрый поступок служит сама возможность его совершить.

Финал всех его выступлений.

Никогда больше он не будет стоять на сцене и слушать аплодисменты. Его славное имя больше ни у кого не вызовет почтения. Отныне он будет стесняться его как физического уродства. Он никогда не получит премию Северного совета. Луиза никогда не пожалеет, что бросила его. У него отнимут всё.

Кристофер вырвал письмо из рук Яна-Эрика. В последний раз он посмотрел в разрытую яму и направился к воротам.

— Подожди!

Кристофер не остановился.

— Подожди! Давай поговорим!

Он, Ян-Эрик, не виноват, но наказание придется нести именно ему.

— Ты можешь получить деньги. Триста пятьдесят тысяч крон. Датских.

Кристофер резко остановился и оглянулся. Ян-Эрик не видел выражения его лица, но тут Кристофер заговорил, и слабая надежда погасла.

— Будь ты проклят!

Он пошел дальше к выходу, держа в руке это страшное письмо. Еще немного, и семена слов Герды разлетятся по всему миру.

Ян-Эрик не успел понять, что происходит. Он ни о чем не думал, когда наклонялся и хватал лопату. Когда бежал, чтобы догнать. Когда стоял в нескольких метрах от ворот, глядя на неподвижное тело на гравийной дорожке. Он вообще ни о чем не думал. И не чувствовал ничего, кроме удивления. Свет уличного фонаря падал на его руки, и он не понимал, его это руки или нет. Руки действовали сами по себе. Сработал древний, как само человечество, инстинкт. Убить, если отнимают твое.

Оказывается, он нес в себе эту особенность.

Он слишком многим пожертвовал за такую малость — жить в тени великого человека. И защищая эту малость, он пошел на убийство.

Яма уже вырыта. Землю разверзли умершие.

Через тридцать один год жребий пал на следующее поколение, превратив могилу в семейный склеп.

* * *

Благословенна земля и благословенно небо, песнь странствующей души прекрасна. Мы проходим земное царство и с песнью возносимся в рай.

Марианна Фолькесон сидела одна в церкви и держала в руках псалтырь. Она столько раз пела этот псалом, что давно знала его наизусть. Торжественные звуки органа усиливало эхо, не встречавшее преград в пустой церкви. На церемонии присутствовали только она, священник, кантор и представитель похоронного бюро. Больше не пришел никто. Ни Кристофер Сандерблум, ни Торгни Веннберг. Семья Рагнерфельдт тоже никого не прислала.

Герда Персон уходит в вечность такой же одинокой, какой, по-видимому, была в жизни.

Приходят новые времена и исчезают старые, род сменяет другой род. Но не смолкнет звук небесный — ликующая песнь странствующей души.

Она посмотрела на белый гроб, украшенный, как предложил Ян-Эрик, розами. Цветов не слишком много, но флорист, как обычно, поработал прекрасно. Темно-красный в сочетании с зеленым выглядел торжественно и отчасти примирял Марианну с результатами ее работы.

Перед самым началом церемонии Марианна еще раз позвонила Кристоферу Сандерблуму. Но ей никто не ответил. Может быть, он передумал и не пришел из-за письма, которое оставила ему Герда? С того момента, как Марианна переслала ему письмо, ее не оставляло любопытство. Хотелось узнать, не получил ли Кристофер какое-нибудь объяснение по поводу завещания. Разочарованная тем, что никто не пришел, она заняла место на первой скамье и знаком дала понять молодому священнику, что ждать больше некого.

Радуйся, человек, Спаситель пришел. Господь принес на землю мир.

Звуки органа усиливало эхо. Священник встал рядом с гробом.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Она слышала, как на хорах перемещается кантор. Пустота обостряла все звуки, и грусть Марианны тоже обострилась. Священник развернул бумагу, которую Марианна для него подготовила. Краткая информация о Герде. То немногое, что удалось выяснить и из чего пастору придется исходить в своей речи. Марианна сделала все, что от нее требовалось. Может быть, даже немного больше, но все равно ей это казалось недостаточным.

Священник оторвал взгляд от бумаги и начал говорить:

— Мы собрались здесь, чтобы проводить в последний путь Герду Персон, которая покинула нас четвертого октября две тысячи шестого года. Завершился долгий путь, и многое успело измениться за срок ее жизни. Герда родилась девяносто два года назад, в одна тысяча девятьсот четырнадцатом году, в Боргхольме, на Эланде. После школы, где она проучилась шесть лет, она начала работать помощницей по хозяйству в Кальмаре. Через четыре года уехала в Стокгольм, где и осталась. Все эти годы она занималась хозяйством в различных семьях, а дольше всего служила в семье знаменитого писателя Акселя Рагнерфельдта, после чего в одна тысяча девятьсот восемьдесят первом году вышла на пенсию.

Пастор убрал лист в Библию, которую держал в руках. Марианна потрогала розы, лежащие у нее на коленях, надеясь, что он скажет что-нибудь еще. Постарается ради Герды. Надежда чуть было не иссякла, но священник, окинув взглядом пустые скамьи, вдруг заговорил так, словно в церкви не оставалось ни одного свободного места.

— Когда мы представляем себе жизнь Герды Персон, нам трудно избежать предвзятых суждений. Признаюсь, я и сам, получив это задание, поначалу испытывал затруднение. На первый взгляд и по меркам нашего времени в жизни Герды не случилось ничего такого, чему можно было бы позавидовать, ничего, что мы пожелали бы себе или собственным детям. Со стороны ее жизнь может показаться однообразной и достаточно трудной. Но что мы в действительности знаем о конкретной человеческой жизни? О том, что происходило в ней ежедневно и ежечасно? О горестях и радостях? О мечтах и об их осуществлении? Мы мало знаем о Герде, но сейчас она одна из тех, кому уже известен ответ на главную загадку человеческой жизни. Так давайте же спросим себя, может ли Герда научить нас чему-то уже сегодня, напомнив нам о том, что наша жизнь конечна?

Марианна откинулась назад. Пастор понял и разделил ее желание оказать Герде последние почести.

— Мы часто говорим о счастье. Об этом пишут книги, читают лекции. Некоторые из нас даже пытаются его купить. Почувствовать себя счастливым — право каждого, и мы охотимся за счастьем, убежденные, что, обретая его, мы одновременно находим решение всех наших проблем. Считается, что, если ты не чувствуешь себя счастливым, значит, ты несчастен. Но что такое счастье? Можно ли быть счастливым ежеминутно день за днем и год за годом? И стоит ли к этому стремиться? И как можно осознать, что ты счастлив, если ты никогда не испытывал боли? Порой мне кажется, что сегодняшняя проблема поиска счастья определяется нашим глубинным страхом перед страданием. Мы забыли те уроки, которые можно извлечь из темноты. И не в темноту ли нам необходимо время от времени погружаться, чтобы постепенно научиться видеть звездный свет? Научиться глубоко чувствовать то самое счастье, которое мы так рьяно ищем. Жизнь без горя — это симфония без басов. Найдется ли хоть один человек, который сможет честно сказать, что всегда счастлив? Я таких людей не встречал. Но я встречал людей, которые казались счастливыми и утверждали, что они удовлетворены своей жизнью.

Я решил посмотреть в толковом словаре, и вот что я прочитал: «Удовлетворение — это чувство, которое испытывает человек, получивший нечто желаемое или достигший некой поставленной цели». И тут я подумал, что, отправившись на охоту за счастьем, мы, наверное, сбились с пути. Стремиться нужно именно к удовлетворению. Нас заставили поверить, будто счастье — это восторг и экстатический всплеск эмоций, но, возможно, у настоящего счастья иные проводники — это умение останавливаться и радоваться тому, что есть.

Священник повернулся к гробу.

— Что чувствовала Герда, мы никогда не узнаем. Нам известно лишь то, что она прожила свою жизнь так, как смогла в тех условиях, которые были ей определены. И я благодарю тебя, Герда, за то, что ты заставила меня задуматься обо всем этом, когда я писал слова прощания.

Марианна улыбалась. Встретившись взглядом с пастором, она кивнула ему с искренней благодарностью. Улыбнувшись в ответ, он направился к изголовью гроба и взял горсть земли.

— …прах ты и в прах возвратишься.

Трижды сыпалась земля. И Марианна знала: все, что они могли сделать для Герды, они сделали.

Упакованный в плотный конверт ключ от квартиры лежал у Марианны в сумке. Она собиралась отправиться домой к Герде с Кристофером Сандерблумом после траурной церемонии. Выйдя из церкви, она на всякий случай еще раз набрала номер его мобильного. Уже после первого сигнала включился автоответчик, и она попросила перезвонить. Но квартиру нужно освобождать, и Марианна решила начать разборку одна. Если она обнаружит что-то, что может пригодиться Кристоферу, она отложит это до поры до времени в сторону.

Перед входом в метро Марианна зашла в киоск купить что-нибудь поесть. Она обедала рано и знала, что скоро почувствует голод. В анонсах вечерних газет мелькало имя Рагнерфельдта, и Марианна снова начала злиться из-за того, что в церкви было пусто. Кончина Герды стала для всех фактом настолько незначительным, что даже казавшийся таким любезным Ян-Эрик не удосужился прийти.

Марианна заплатила за бутерброд и фрукты, одновременно читая броский заголовок:

«ПИСАТЕЛЬ СНЯЛ НА КАМЕРУ

собственное

САМОУБИЙСТВО

и выложил ролик в Интернет».

В прихожей Марианна сняла верхнюю одежду и вздохнула, представив, какая гигантская работа ей предстоит. Разобрать все вещи Герды, рассортировать, оставить ценное и выбросить хлам.

Она решила начать со шкафов в спальне. Целое и чистое отправится в гуманитарные организации, остальное на свалку.

В первом шкафу хранилась одежда. Марианна осматривала вещи, сортировала на свое усмотрение. Черный мешок для мусора быстро наполнялся, а в коробку для благотворительного фонда попало только одно пальто. Второй шкаф был набит полотенцами и тщательно выглаженным постельным бельем. Ровные стопки переместились в коробку к пальто.

Затем пришел черед верхних полок. В самом дальнем углу обнаружилась стопка старых блокнотов. Даже не заглядывая в них, Марианна догадалась, что это. Первый дневник начинался четвертого августа тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Марианна спустилась со стула на пол. И чертыхнулась про себя, что не обнаружила эти записи до похорон. Может быть, это облегчило бы поиски близких.

Стоя посреди спальни Герды, она держала в руках все ее тайны и спрашивала себя, есть ли у нее право это читать. Если бы она сама вела дневник и его нашли после ее смерти — как бы она хотела, чтобы с ним поступили? В задумчивости Марианна оставила дневники на столике возле кровати и вернулась к шкафу. Рассеянно сняла с вешалки платье. Черные обложки притягивали как магнит.

Тот, кому Герда оставила наследство, даже на похороны не пришел. Заинтересуют ли его эти дневники?

Если бы Герда не хотела, чтобы их прочитали, она бы их выбросила. Если бы хотела, чтобы с ними поступили как-то по-особому, она бы оставила записку, как сделала с письмом для Кристофера Сандерблума. Никого, кроме Марианны, ни Герда Персон, ни то, как сложилась ее жизнь, больше не интересует. Марианна еще раз задумалась, что бы ей самой хотелось в подобной ситуации. Ответ нашелся быстро — после того как она умрет, ее ничто больше беспокоить не будет. А живущие пусть поступают так, как считают правильным.

Приняв это решение, она отложила в сторону платье, взяла дневники, вышла на кухню и, расположившись за столом Герды, приступила к чтению.

* * *

Тонкая полоска лунного света пробралась в комнату Акселя сквозь задернутые шторы. Его положили на спину, и он мог следить глазами за перемещениями луча на потолке.

На чем захотят остановиться твои глаза, если ты будешь знать, что это последнее из всего увиденного тобой за целую жизнь? Этот вопрос он задавал в самом первом романе, написанном задолго до того, что предстояло ему сейчас.

Через закрытую дверь она беззвучно проникла в комнату. И он с благодарностью ощутил ее долгожданное присутствие. Она пришла, чтобы освободить его из тюрьмы. Весь день он пребывал в предвкушении ее прихода. Миновал вечер, медленно наступала темнота. Но чем меньше света оставалось в комнате, тем сильнее становилась его тоска. Разбавленная ожиданием, переполненная предчувствиями. Акселя вдруг охватил сильнейший страх. Благодать, которая, как он воображал, должна принести наслаждение, обернулась угрозой распада. Впереди лишь хаос и разложение.

Пришли санитары, чтобы перевернуть его в кровати, и он хотел закричать, чтобы они не уходили.

Чтобы не оставляли его одного с той невидимой гостьей, что притаилась в темном углу. Но беспечно болтающие о всяких пустяках санитары накрыли его одеялом. И, не подозревая о его одиноком отчаянии, ушли.

Он не хочет умирать. Он еще не готов. Он звал ее пять лет, но, когда она его позвала, вдруг понял, что еще не время. Глядя в глаза смерти, он видел не смерть, а самого себя.

Дышать становилось все труднее, грудь давило. Тело отчаянно сопротивлялось — удерживало, не отдавало жизнь. Но где-то вдали уже горел красный сигнал тревоги. Связь с теми, кто может помочь, прервана. Тяжесть в груди растет, и по комнате распространяется зловоние.

Он видит очертания, но не может разобрать, что это. Хочет позвать Алису, она его спасет. Но она сидит за письменным столом спиной к нему и ничего не замечает. Он слышит стук ее пишущей машинки, ему хочется подойти к ней, уткнуться носом ей в шею и втянуть в себя ее запах. Он падает вниз, все быстрее и быстрее, и беспомощные руки не могут его защитить.

Он ждет утешения, ему хватит одной фразы — он хочет услышать, что в его жизни был высший смысл и что есть смысл в смерти, навстречу которой он идет. Ему бы хотелось завершить жизненный путь, исполнив свое предназначение, а не прятаться в смерть, как в спасительную лазейку. Но вытолкнутый из своего укрытия, он беспомощно падает и слышит шепот множества голосов. Все события его жизни беззвучно пролетают мимо.

Ему холодно, он умоляет, чтобы его кто-нибудь согрел.

Он только сейчас понял, что смерть — это не шутка. Что ее дороги уводят прочь от хорошо знакомой и привычной жизни. Мысленно возвращаясь в прошлое, он пытался воспоминаниями заглушить свой страх.

Он известен во всем мире. Он пожимал руку королям и президентам. Бессмертный, он занял свое место в истории.

Ради чего? Он все равно превратится в прах.

Его почитали миллионы неизвестных ему людей, но ни один из них не может его утешить.

Чего он добился?

Когда грудь опустилась и остановилось сердце, эхом прозвучал последний вопрос:

Зачем я так стремился к славе?

Сквозь сплетенные ветви деревьев пробрался солнечный луч и ослепил его. Он лежал на траве под яблоней и слышал уверенный стук отцовского молотка. Мама хлопотала в саду. Он снова был в Раю. И не было в его жизни мгновения счастливее.

Примечания

1

Элин Матильда Элизабет Вагнер (1882–1949) — шведская писательница, педагог, общественный деятель, активистка феминизма и пацифистского движения.

2

Горнолыжный курорт в Швеции.

3

Я здесь для группового секса (англ.).

4

После пляжа и после лыж (англ.).

5

Карл Яльмар Брантинг (1860–1925) — шведский политик. первый премьер-министр Швеции от Социал-демократической партии.

6

Нью-эйдж (англ. New age, букв. «Новая эра») — общее название совокупности различных мистических течений и движений, в основном оккультного, эзотерического и синкретического характера.

Content

Альвтеген Карин Тень

Карин Альвтеген Тень

Примечания