С. Каронин

(Николай Елпидифорович Петропавловский)

Братья

I

Въ одинъ изъ степныхъ вечеровъ, когда жгучій жаръ немного ослабелъ, когда дышавшая зноемъ березовская степь сбросила съ себя полдневную дымку, придававшую ей видъ безконечнаго синяго моря, которое зажгли на всехъ точкахъ горизонта, и когда мировой судья счелъ возможнымъ надеть халатъ, чтобы съ большимъ удобствомъ начать чаепитіе, трое его гостей уселись за столъ и принялись за чашки. Одинъ изъ нихъ — его городской пріятель; другіе два — березовскіе мужики, два брата Сизовы, только что сработавшіе судье новое крыльцо. Ихъ судья усадилъ за свой столъ, какъ образчики степныхъ жителей вообще и березовцевъ въ частности: на, молъ, вотъ смотри и спрашивай. Статистикъ действительно предлагалъ имъ сотни вопросовъ о местной жизни, но за нихъ долженъ былъ отвечать самъ хозяинъ, потому что они были молчаливы, какъ глубокіе колодцы, изъ которыхъ статистику трудно было что-нибудь выудить; говорили о нихъ, спрашивали ихъ объ ихъ же житье но они не могли угоняться въ своихъ ответахъ за вопросами. Статистикъ, между прочимъ, интересовался вопросомъ: находятся-ли местные жители въ кабале? Еще бы! У кого? У кулаковъ. Это пришлые люди? Кровные и доморощенные. Значитъ, березовцы въ собственной жизни заключаютъ причины зарожденія, развитія и питанія своихъ враговъ? Здесь мировой судья далъ ответъ простой и откровенный, въ томъ смысле что каналій всюду много, а въ темной мужицкой среде больше, чемъ где — нибудь; при этомъ мужицкую среду онъ сравнилъ съ мутною водой, въ которой плаваютъ добрые караси и злыя щуки, сравнилъ и захохоталъ. На дальнейшіе вопросы онъ отвечалъ пространно.

Одинъ изъ братьевъ, Петръ, слушалъ, повидимому, съ почтительнымъ вниманіемъ, но ничего неслыхалъ. У него въ печке въ это самое мгновеніе сушилась ось, передъ значеніемъ которой все разглагольствованія хозяина были пустыми. Онъ не выдержалъ долго. «Домой бы мне надо», — сказалъ онъ; на вопросъ: куда онъ торопится, онъ отвечалъ: «Древо у меня въ печке сушится — оно и безпокойно, какъ бы не пропало; чуточку перегоритъ и конецъ делу, сейчасъ треснетъ, хоть ревомъ реви»… Петръ былъ мрачно серьезенъ, говоря это и собираясь уходить; время, пока мировой судья говорилъ о народной жизни, онъ думалъ именно объ этомъ «древе», которое въ его глазахъ уже представлялось курящимся и треснувшимъ. Какъ ни упрашивалъ его судья посидеть, онъ ушелъ. Другой братъ, Иванъ, казалось, исполнялъ все действія, считаемыя имъ неизбежными при всякомъ чаепитіи; онъ наливалъ чай на блюдечко, дулъ на него и клалъ на пятерню; допивъ чашку, онъ опрокидывалъ ее вверхъ дномъ, клалъ на ея верхушку огрызокъ сахара и пытался благодарить за угощеніе. Но въ эту минуту хозяинъ кидалъ огрызокъ, наливалъ новаго чаю и приказывалъ дуть снова. И Иванъ дулъ. Это повторялось несколько разъ. Судья такъ увлекся своими разговорами, что не обращалъ вниманія ни на самого Ивана, обливавшагося потомъ, ни на его слова. И тяжело же было Сизову! Пропуская большинство мудреныхъ словъ хозяина, онъ понималъ, что тотъ много говорилъ несправедливаго, невернаго, но какъ бы надо было говорить — не зналъ. Лицо его было весьма плачевно:, онъ конфузился, стыдливо посматривалъ на обоихъ господъ, какъ будто сиделъ на скамье подсудимыхъ. Онъ даже забылъ вытирать свое лицо, такъ что съ кончика его носа свешивалась капля воды.

— Миколай Иванычъ! Ты погоди… такъ нельзя, — говорилъ онъ, пытаясь собраться съ мыслями и возразить судье.

Последній останавливался, чтобы выслушать его,

— Что? Ну, говори.

— Ты малость не тово, не такъ… Ты говори по порядку, чтобы выходило точка въ-точку… А эдакъ нельзя. Ты говоришь, я міроедъ…

— Ты слушай ушами, Иванъ, — разсердился хозяинъ, — я не говорю, что каждый изъ вашихъ мужиковъ кулакъ, но я утверждаю, что въ каждомъ изъ нихъ сидитъ будущій кулакъ. Дайте только каждому изъ васъ силу, такъ вы живьемъ съедите другъ друга.

— Рази такъ можно? Ты суди по справедливости, — повторялъ Иванъ. Онъ, видимо, огорчался.

— Такъ откуда же, по твоему, міроеды-то ваши?

— Откуда!

— Да, откуда? Съ неба, что-ли, они къ вамъ валятся?

— Зачемъ съ неба? Ты погоди, Миколай Иванычъ, дай мне срокъ… я тебе предоставлю, надо обсудить все какъ следуетъ, по настоящему, — сказалъ Иванъ, во все глаза смотря попеременно то на того, то на другого барина и, повидимому, роясь въ своей голове въ поискахъ за настоящими мыслями.

Но вдругъ онъ, почувствовавъ всю горечь обвиненія, воскликнулъ:

— Ахъ, ты Господи Боже мой! едакая притча!

И замолчалъ.

— Вотъ вы и слушайте его! — продолжалъ Николай Иванычъ, обращаясь уже къ статистику. — Никогда вы не добьетесь отъ него лучшаго ответа… не можетъ… Я съ нимъ много говорилъ, да и со многими изъ нихъ говорилъ… никто не можетъ! Они даже удивляются при этомъ вопросе какъ будто міроеды живутъ где то на островахъ Фиджи, а не въ Березовк?… Откуда кулаки? — на это, конечно, много ответовъ, въ числе которыхъ я выскажу и свой взглядъ. Я сказалъ: въ каждомъ мужик? сидитъ кулакъ. Но пусть это неверно, бросаю на время свое мненіе. Что же изъ этого? Вы скажете, что кулаки — посторонняя сила, наплывшая въ деревню извне? Но я могу по пальцамъ перечесть всехъ здешнихъ міроедовъ и разсказать ихъ родословную, изъ которой вы увидите, что все они происхожденія домашняго. Заметьте, что въ эту глушь ни одна каналья не пойдетъ, не зная местныхъ обычаевъ и условій, потому что безъ этихъ условій его подлости не принесутъ ни малейшей выгоды. Это ясно, какъ день: мужикоедъ долженъ родиться въ той же местности, где ему предстоитъ совершить свой провиденціальный трудъ поеданія темнаго народа. Но даже и это слабо выражено. Міроеды и кулаки прямо-таки родятся на месте такъ что постороннимъ кулакамъ и пріезжать не зачемъ: своихъ довольно. Вы хотя вотъ у него спросите (судья указалъ на Ивана), какими березовцы пришли сюда, какими стали теперь. Я разскажу. Пришли они изъ внутренней губерніи и поселились въ нашей степи при самыхъ благопріятныхъ условіяхъ и на месте лучше котораго они и найти не могли. Кругомъ безбрежныя степи, неистощимый черноземъ; отрезали имъ земли столько, что ее просто девать было некуда; кроме того, подъ бокомъ у нихъ были башкирскія степи и казенныя земли. Башкиры обыкновенно соглашались отдавать неизмеримыя пространства за щепоть спитаго чая, или за полпирога. По реке Зыби росли густыя чащи дубняку, осины, березы — дрова. Рожью они кормили свиней, въ просе тонули мужики и умирали… Вы спросите только, что было тутъ! Нынче же этого ничего нетъ. Лесъ весь вырубленъ, и топятъ навозомъ. Землю всю выпотрошили и теперь хнычутъ на малоземелье, собираясь идти дальше отыскивать кисельные берега. Башкирскія земли прозевали. Но это къ слову… Я говорю это только затемъ, чтобы показать всю невозможность кабалы. Зачемъ кабала? Зачемъ они запакостили землю? Зачемъ имъ понадобились кулаки, на которыхъ теперь у нихъ большое плодородіе, чемъ на хлебъ насущный?

— Миколай Иванычъ, а, Миколай Иванычъ! Ей-ей, неверно! — вставилъ Иванъ. Потомъ онъ накрылъ чашку, положилъ на нее огрызокъ сахара и благодарилъ за угощеніе хозяина.

Последній остановился, самъ отпилъ глотокъ чаю, налилъ молча новую чашку Ивану и приказалъ:

— Пей!

После чего продолжалъ:

— Забылъ еще объ одномъ: когда они появились на нынешнія места, они были одинаково слабы, немощны и голы… Вотъ онъ вамъ скажетъ, въ какихъ землянкахъ они прожили два года; иные прямо обитали въ ямахъ, образовавшихся естественно. Дикій народъ былъ, милостивый государь! Понимаете, зачемъ я это припомнилъ? Равенство нищеты — вотъ, къ удивленію, необходимое условіе, безъ котораго они не могутъ жить дружно. Дай имъ только оправиться немножко, они уже начинаютъ есть другъ друга. Такъ это и происходило на самомъ деле. Пока они были голы, они работали дружно, безъ зависти, не заглядывая другъ другу въ карманы и не делились на міроедовъ и просто мужиковъ, а какъ только оправились, поползло все врозь… Я могу уступить только въ одномъ: отказавшись отъ мненія, что каждый мужикъ есть будущій кулакъ, я никогда не откажусь делить ихъ на міроедовъ и ротозеевъ. Судите сами. Мало того, что они вырубили леса, вытоптали луга, занавозили речку, где теперь, какъ вы сами видели, плаваетъ зелень, отъ которой болятъ десна и глаза, мало того, что они прозевали башкирскіе участки, захваченные ныне мещанами, второй гильдіи купцами, отставными чиновниками и прочими проходимцами, самыя общинныя-то права свои они проротозеили. Вы знаете сами, что значатъ міроеды на ихъ сходахъ!

— За угощеніе, Миколай Иванычъ! — перебилъ добродушно Иванъ, въ пятнадцатый разъ изъявляя намереніе кончить чаепитіе.

Николай Иванычъ какъ будто не слыхалъ и налилъ новаго чаю.

— Пей, — сказалъ онъ и продолжалъ: — Въ настоящее время у нихъ много богатеевъ, большая часть которыхъ претендуетъ на шеи березовцевъ, и кулаковъ, которые обзываютъ своихъ же односельчанъ «чернядью». Сходомъ управляютъ именно эти высокопоставленные люди, а «чернядь», только приспособляетъ свою шею для сдачи въ аренду… Это именно последняя степень ротозейства. Все у нихъ ускользаетъ изъ рукъ, даже право распоряжаться собой. Вотъ именно это-то слюняйство и играетъ решающую роль въ появленіи и развитіи среди нихъ разнаго вида кулаковъ, и здесь оказывается, — я давно живу въ этихъ палестинахъ и могу похвастаться знаніемъ местныхъ мужиковъ, — оказывается ясно до очевидности, что березовцы, какъ самые коренные слюняи, никогда не мешаютъ зарожденію кулака, даже не замечаютъ его, какъ кулака. Онъ просто для нихъ «богатей». Они ему верятъ, какъ своему брату, и уважаютъ его, какъ умнаго человека. Да онъ и на самомъ деле ихъ братъ, «плоть отъ плоти», иначе бы отъ него сторонились, пугались. А они уважаютъ его. Я уверенъ, что ихъ идеалъ именно этотъ «богатей», который въ своемъ семействе извергъ, а на міру — нахалъ и прохвостъ, который вертитъ міромъ безъ стыда. Только собственное слюняйство мешаетъ каждому изъ нихъ осуществить такой милый идеалъ… Впрочемъ, я отвлекся отъ предмета. Я сказалъ, что они не замечаютъ кулака. Именно. Хватаются же за бока они только тогда, какъ «богатей» заедетъ въ область кровныхъ правъ и выкинетъ какую-нибудь отчаянную гадости а до той поры имъ и въ голову не приходитъ сократить человека, вреднаго для целаго общества.

Иванъ Сизовъ не понялъ и десятой доли въ речахъ хозяина; еще въ начале онъ пытался возразить, но далее, подавленный массой мудреныхъ словъ, опешилъ окончательно и сиделъ съ раскрытымъ ртомъ, какъ оглашенный. «Экъ честитъ!» — только и думалъ онъ.

— Такъ вы думаете, что небрежность и поклоненіе силе — главныя причины развитія кулачества въ этой местности? — спросилъ статистикъ.

— Пожалуй, — отвечалъ судья.

— И вы не находите внешнихъ причинъ этого развитія?

— Никакихъ. Я потому-то и говорилъ почти объ одной Березовке что жизнь въ ней была обставлена такъ хорошо, какъ только можно желать. Следовательно, березовцы сами виноваты.

Иванъ Сизовъ изобразилъ на своемъ лице виновность. На его почерневшемъ отъ солнца, а теперь лоснящемся отъ пота лице отражалось стыдливое смущеніе. Онъ въ последній разъ опрокинулъ вверхъ дномъ свою чатку, положилъ на нее крошку сахару съ самою внимательною осторожностью и попробовалъ утереть лицо, въ то же время поглядывая со страхомъ на господъ, въ ожиданіи минуты, когда они снова начнутъ «честить». Но его честные, прямодушно мигавшіе глаза ни одного раза не сверкнули злобою; достаточно было одного ласковаго и милостиваго одобренія его со стороны судьи, который сказалъ статистику, что разговоръ не относится къ Ивану Тимоееичу и что онъ — душа-человекъ («люблю такихъ!»), достаточно было судье высказать это и прекратить разговоръ о кулачестве чтобы замешательство и стыдливость его моментально прошли. Онъ весь какъ-то распустился отъ этой ласки, глаза засветились благодарностью, и онъ вдругъ сталъ шумно разговорчивымъ. Впрочемъ, всякій разговоръ скоро смолкъ, потому что статистикъ ушелъ побродить съ ружьемъ, а мировой судья селъ къ окну и принялся насвистывать маршъ. Иванъ долго сиделъ въ молчаніи, не желая прерывать художественнаго занятія хозяина.

— Миколай Иванычъ! — сказалъ онъ, наконецъ.

— Что? — безсознательно откликнулся судья.

— Я все насчетъ давишняго. Ты говоришь, сами виноваты, что даемъ волю богатеямъ. Такъ. А какъ же не дать имъ воли? Надо судить по человечеству… Не знаешь ты нашихъ деловъ, ей-ей, Миколай Иванычъ!

— А какія ваши дела? — спросилъ также механически судья.

— У насъ-то? Первое наше дело — міръ, стало быть, грехъ завсегда. Разъ.

Судья засвисталъ, улыбаясь.

— Второе наше дело — науки нетъ. Два.

Судья захохоталъ.

— Все? — спросилъ онъ.

Иванъ Сизовъ оторопелъ. Онъ думалъ, что воочію доказалъ несправедливость словъ судьи и вдругъ надъ нимъ смеются! Онъ постоялъ-постоялъ около косяка двери и собрался уходить, для чего сталъ прощаться съ хозяиномъ. Последній выдалъ ему деньги за работу и отпустилъ съ приглашеніемъ заходить почаще. «Я люблю такихъ», — еще разъ повторилъ онъ, а на разговоръ просилъ не обижаться.

Идя отъ дома судьи къ деревне Иванъ замечтался. Ночь была хорошая. Угостили его хорошо. И похвалили. «Душа», — припоминалъ онъ въ сотый разъ, и блаженнейшая улыбка играла на его лице во всю дорогу, пока онъ не столкнулся съ братомъ. Петръ его сразу огорошилъ. «Получилъ?» — спросилъ онъ. Иванъ досталъ кошель и высыпалъ на ладонь все медяки. Двухъ копеекъ не оказалось. «Где — жь оне?» — спросилъ подозрительно Петръ. Оказалось, что судья по ошибке не додалъ двухъ копеекъ. Петръ презрительно осмотрелъ брата и пошелъ тотчасъ же къ судье за полученіемъ двухъ копеекъ, которыя въ скорости и получилъ, за что бросилъ еще одинъ презрительный взглядъ на Ивана.

II

Два года, протекшіе со дня постройки двумя братьями крыльца у судьи, показали имъ невозможность не только совместныхъ построекъ крыльца, но просто сожительства въ одной избе. Имъ стало тесно.

Началась разноголосица пустяками, кончилась полнымъ сознаніемъ безтолковщины въ общемъ хозяйстве. «Главная причина — бабы», — говорили потомъ оба брата. Действительно, ихъ бабы довольно наделали бедъ. Смирныя, сносливыя и разсудительныя врозь, оне делались невыносимыми и оглашенными, когда обе вразъ торчали передъ печкой. Здесь оне кололи другъ друга словами, толкались локтями и подставляли другъ другу ухваты и кочерги. Все это мелочи, но оне заключали въ себе ядъ, разлагавшій сложную семью. Опрокинутые горшки, уроненныя кочерги и прочая дрянь ничего не значили сами по себе но, какъ орудія подкапыванія и мести, они служили превосходно. Уронитъ и разобьетъ Авдотья глиняный черепокъ — и Алена дойметъ этимъ черепкомъ свою противницу такъ, что осколки его глубоко врезываются въ тело той и остаются памятными ей на всю жизнь. Та и другая взаимно наблюдали за собой, выслеживая каждая свой шагъ. Сунетъ потихоньку Алена своей девочке кусокъ — Авдотья запомнитъ это и хоть заднимъ числомъ, но отравитъ съеденную пищу. Каждая изъ бабъ колотила своихъ ребятъ такъ, какъ только «лупятъ» въ деревняхъ, где то и дело раздается отчаянный ревъ отшлепанныхъ человечковъ. Но стоило только Алене щипнуть сынишку Авдотьи, какъ эта последняя поднимала въ избе целый содомъ.

Мелочи, дрянь, домашній соръ служили горючимъ матеріаломъ, разжигая враждебныя чувства женской половины избы. Братья отъ времени до времени вмешивались въ распрю, стараясь потушить ее, но делали это такъ, что только увеличивали сумятицу взаимныхъ отношеній. На самомъ деле они сами были причиной вражды и разногласія; если бабы раздували ненависть, то потому, что въ ихъ рукахъ всегда оказывается больше горючаго матеріала — сору. Если бы Иванъ и Петръ сами действовали во всемъ согласно, то ихъ бабы никогда не решились бы употреблять соръ, но оба брата решительно во всемъ расходились.

Иванъ былъ старшимъ, Петръ ему долженъ былъ подчиняться. Иванъ былъ большакъ, заправитель всей хозяйственной машины; однако, соседи выражали очень часто недоуменіе, почему главенствуетъ Иванъ, а не Петръ, отличавшійся, по мненію всехъ, большими правами на главенство; у него каждая щепа шла въ дело, находя подъ его руками целесообразное место. Но такъ распорядился передъ смертью ихъ родитель. Отсюда и произошла вся безалаберщина. Петръ сначала послушался родительскаго слова, покорился Ивану, но мало-по-малу пришелъ къ заключенію, что Иванъ — баба, худой хозяинъ, разгильдяй, котораго не стоитъ слушать. Вышли наружу мелочи, дрянь, соръ, которые все пошли въ дело разъединенія двухъ хозяйствъ. Петръ, какъ и бабы, принялся въ каждый мигъ следить за Иваномъ, который вечно чувствовалъ на своей спине подозрительный взглядъ брата, не понимая, за что онъ серчаетъ. Самъ онъ не способенъ былъ выглядывать, наблюдать; онъ никогда не подозревалъ въ брате черныхъ мыслей, просто потому, что, судя по себе не могъ ихъ допустить. Онъ думалъ: «Чай, мы братья, родительская-то кровь у насъ вопче». Ссориться онъ также не любилъ, но, темъ не менее, былъ ежедневно оскорбляемъ «родительскою кровью». Онъ спрашивалъ: какая причинае И не было ответа. Ему иногда казалось, что, должно быть, онъ дурно поступаетъ, и давалъ себе слово поступать по настоящему, какъ следуетъ, чтобы не испытывать на себе этого взгляда, который проникалъ въ его душу, возмущая его совестливость.

— Чтой это ты, Петруха, глядишье… На мне ничего не написано. Ежели на что серчаешь, такъ ты, братъ, выложи все наружу, чтобы безъ подковырокъ было…

— Ничего, — отвечалъ Петръ.

Или молчалъ. Иванъ принужденъ былъ ограничиться однимъ вздохомъ, совестясь, что сболтнулъ нехорошее слово.

Впрочемъ, онъ такъ верилъ въ «родительскую кровь», что забывалъ ея оскорбленія. Видя, какъ братъ обдаетъ его холодомъ, онъ говоритъ хитро: «пущай!», а смотря на бабъ, которыя подчасъ рвали и метали, онъ добродушно думалъ: «ничего, перемелется — мука будетъ». Онъ верилъ, что достаточно не бередить гневъ — онъ самъ пройдетъ; «потому, напримеръ, дерьмо… не трожь его — оно не будетъ и вонять». Ссоры бабъ даже часто доставляли ему удовольствіе, онъ дразнилъ ихъ, отпуская на ихъ счетъ простодушныя шуточки; сядетъ на лавку и смеется. Забывая оскорбленія, онъ забывалъ свое намереніе поступать по настоящему, какъ следуетъ. Эта неисправимость и бесила Петра. Но это былъ только предлогъ — Петръ везде виделъ предлоги уколоть Ивана… Бросилъ Иванъ на дворе телегу, оставивъ ее мокнуть на дожде; Петръ это непременно замечалъ, онъ нарочно съ трескомъ завозилъ въ сарай телегу, а возвратившись въ избу, кололъ: «Что ротъ-то разинулъ?»

Петръ во всехъ поступкахъ Ивана сталъ видеть одну сплошную глупость. Правда, Иванъ любилъ пошутить, но безъ этого онъ не могъ обойтись, безъ этого жизнь не казалась бы ему красною. Любилъ онъ, напримеръ, своихъ детей и всехъ ребятъ брата безъ исключенія и никогда не въ силахъ былъ отказать себе въ удовольствіи купить имъ пряниковъ. «Эй, ребята! Иди ко мне кто хочетъ гостинцевъ!… Лиса пришла!» — кричалъ онъ, вылезая изъ телеги, бросалъ лошадь, забывалъ дело и возился съ ребятами. Поднимался шумъ. Вся гурьба маленькихъ сорванцовъ, которые любили его, лезла ему на спину, крутилась около ногъ, дергала за бороду, ревела отъ восторга. Иванъ и самъ былъ въ восторге такъ что большую часть шума, производимаго дележомъ пряниковъ, Петръ приписывалъ ему. «Вонъ куда денежки-то уходятъ!» — говорилъ онъ, непременно появляясь на месте дележа пряниковъ. Одни эти слова приводили въ смущеніе Ивана, отравляя его удовольствіе. А все-таки безъ шуточки онъ не могъ обойтись. Изъ-за техъ же ребятъ выходили постоянно непріятности, выражавшіяся со стороны Петра колючими взглядами и словами, а со стороны Ивана горечью и недоуменіемъ: «за что братъ серчаетъ?» Иванъ нередко целикомъ входилъ въ интересы ребятъ, разсуждалъ съ ними, начиналъ препирательства, ссорился или вызывалъ нарочно борьбу между ними, когда всемъ делалось скучно. Между мальчишками происходилъ бой, они тузили другъ друга, оглашая дворъ ревомъ и тумаками. Иванъ горячо вмешивался въ дело: подсмеивался, если одинъ изъ противниковъ валился на землю, или стыдилъ, поощрялъ, когда боецъ слабелъ… «Ай-ай, Микитка! Плохъ, плохъ, братъ! — говорилъ онъ, принимая на себя стыдящее выраженіе. — Оченно плохъ, Микитка! Ужь этого не скроешь… Вонъ онъ какъ тебя двинулъ, Сенька-то!… А ты его самъ… ты его въ пузо дерни, садани его снизу… во какъ! Молодчина! ловко! Валяй его хорошенько… буцъ, буцъ!» Иванъ самъ приходилъ въ восторгъ, принимая живейшее участіе въ драке; онъ принималъ все выраженія и позы дерущихся, всемъ существомъ отдаваясь игре… Появлялся Петръ. Однимъ своимъ появленіемъ прекращалъ шумъ. Одинъ его взглядъ изъ подлобья, одни его тонкія, плотно сжатыя губы могли отравить всякое удовольствіе. Онъ это и самъ зналъ, но, не довольствуясь этимъ, радикально отравлялъ шутливое настроеніе Ивана какими-нибудьедкими замечаніями.

— Работать бы надо… нечемъ дразнить ребятъ… пустяковинный человекъ!

Петръ и на самомъ деле думалъ, что онъ работаетъ одинъ, а братъ только выезжаетъ на немъ. Эта мысль самого его отравляла, не давая ему покою; ему вечно казалось, что онъ переделалъ, а Иванъ не доделалъ. Онъ не переставалъ, кажется, ни минуты безпокоиться о хозяйстве въ те же минуты думая, что съ Иваномъ хозяйства не соберешь, потому — пустяковинный человекъ. Самъ онъ не сиделъ ни минуты безъ дела, не шлялся безъ пути; притомъ, каждое его дело имело всегда осязательную цель, было обдумано и приноровлено. Увидитъ безъ дела валявшійся гвоздь — приберетъ его къ месту, такъ что когда придетъ надобность въ гвозде онъ его употребитъ. У него ничего не пропадало даромъ, ни вещи, ни времени. Целые дни онъ проводилъ въ томъ, что собиралъ и копилъ всякую чепуху, которая, однако, въ его рукахъ всегда находила надлежащее место. Иванъ поступалъ вопреки ему и какъ будто даже на зло: на, молъ, вотъ тебе выжига! Такъ казалось Петру, потому что тотъ заржавленный гвоздь, которому онъ нашелъ место, Иванъ вынималъ и терялъ. Петръ зеленелъ, когда виделъ это, а виделъ онъ все, что творилъ Иванъ.

— Пустяковый человекъ! Разоритъ онъ меня, идолъ! — говорилъ, въ упоръ смотря на Ивана, Петръ. Иванъ готовъ былъ плакать отъ горя. А Петръ думалъ про себя: «Ахъ, кабы я былъ одинъ хозяиномъ, кабы не было этой пустой башки!»

Разъ такая мысль появилась въ семье последняя на половину разрушена. Къ несчастію, Иванъ ничего этого не замечалъ, и когда Петръ бросалъ въ его сторону одно изъ своихъ колючихъ словъ, Иванъ бывалъ огорченъ, но думалъ, что онъ поступаетъ какъ следуетъ, темъ более, что самая жадность Петра, его алчное желаніе копить вызывали въ немъ одно уваженіе. Лично самъ онъ не былъ одаренъ этими хозяйственными свойствами и не считалъ всякую «погань», валявшуюся на дворе годною къ какому-нибудь употребленію, но проявленіе этой алчности онъ приветствовалъ, какъ хозяйственность, какъ уменье наживать деньгу, какъ показатель ума Петра. «У-у, башка!» — говорилъ онъ при удобномъ случае. И эта высокая нравственная оценка алчности, это смешеніе алчности съ умомъ прямо противоречили темъ поступкамъ, на которые онъ самъ былъ способенъ.

Очень любилъ онъ сидеть вечеркомъ на бревне; это всегда приходилось на праздникъ. Сиделъ онъ на бревне передъ своею избой и калякалъ съ пріятелями, ведя нескончаемые разговоры о разнообразныхъ предметахъ, занимавшихъ его умъ. Это было одно изъ техъ удовольствій, и которыхъ онъ не могъ себе отказать. Онъ часто засиживался на своемъ любимомъ месте до темной ночи, когда шумъ деревенскій стихалъ и издалека, изъ степи, слышалась перекличка перепеловъ, а въ соседнемъ озере квакали лягушки, когда на небе светился уже месяцъ, и шумный разговоръ самъ собою замиралъ. Понятно, что отъ такихъ сиденій на бревне по вечерамъ нельзя ждать какого-нибудь проку для хозяйства, такъ говорилъ ему Петръ, но онъ любилъ ихъ, какъ средство отвести душу; любилъ онъ самъ что-нибудь разсказать, напримеръ, о томъ, какъ онъ позапрошлый годъ чуть-чуть не поймалъ волка у себя въ сеняхъ, или какой у него умный меринъ: «Сейчасъ это увидитъ у тебя хлебъ въ руке подкрадется и цапъ! Даже на удивленіе!» Любилъ онъ и слушать разсказы другихъ, то веселые и смешные, то тихіе и тоскливые; любилъ онъ и ту минуту, когда после шумнаго разговора вдругъ все смолкнутъ, поочереди вздохнувъ, и где — нибудь въ степи раздастся ржаніе лошади, скрипъ запоздавшей телеги или степная песенка, заставляющая вдругъ заныть сердце, задуматься…

Иванъ не пропускалъ ни одного сборища, и везде принималъ на себя роль хозяина. Никто такъ не умелъ делить и подносить чарки общественной водки, когда міру удавалось содрать съ кого-нибудь «штрахъ». Иванъ въ такихъ случаяхъ былъ на верху блаженства, достижимаго въ той точке земли, где стояла Березовка. Целая деревня тогда обращала на него взоры и доверяла его ловкости, испытанной въ самыхъ затруднительныхъ обстоятельствахъ, когда, напримеръ, лакомокъ собиралось много, а вина было только полведра Иванъ въ совершенстве зналъ, сколько изъ даннаго количества выйдетъ чарокъ, сколько «останется въ залишке» и куда девать этотъ залишекъ, выражавшійся часто такою дробью, которую можно было только лизать. Самъ Иванъ почти не пилъ, — до того онъ былъ погруженъ въ свою выдающуюся роль, довольствуясь общественнымъ доверіемъ къ его способностямъ. Для него самый процессъ распределенія чарокъ, во время котораго онъ снималъ шапку, кланялся, прося выкушать, казался праздникомъ. Впрочемъ, у него и дома иногда собирались гости на пирушку, но тогда онъ совсемъ не могъ усидеть на месте отъ пожиравшей его радости; онъ суетился, упрашивать выкушать, и съ лица его не сходила блаженнейшая улыбка.

Еслибы кто назвалъ имя Ивана Сизова и спросилъ у любого изъ жителей Березовки: «знаете ли вы его?» — то непременно получилъ бы такой ответъ: «Эва! какъ же его не знать!» Дело въ томъ, что Иванъ былъ самымъ искуснымъ распределителемъ луговъ, земли, огородовъ и прочей мірской собственности. Когда березовцы, около Острововъ, собирались на лугу и ссорились изъ-за кусточковъ, яминокъ и другихъ предметовъ общественной вражды, Иванъ являлся примирителемъ добросовестнымъ и искуснымъ и, если угодно, единственнымъ. Онъ зналъ лучше всякаго, сколько всехъ спорныхъ кусточковъ, сколько даетъ сена каждая яминка и черезъ какой пень надо провести грань, чтобы одинъ изъ спорящихъ не получилъ на две горсти больше корма. У него былъ превосходный глазомеръ. Достаточно было для него лечь на брюхо на траву, сделать изъ рукъ подзорную трубу, посмотреть и объявить: «въ аккурате!», чтобы брехавшіе другъ на друга спорщики умолкли, веря въ его подавляющій авторитетъ. Въ такіе дни онъ, высунувъ языкъ, бегалъ отъ одного конца луга въ другой, потому что все въ него верили и звали… «Тимоееичъ!» — раздавалось на одномъ конце. «Иваа-анъ!» — кричали его съ другого боку. Онъ и жеребья носилъ; когда наставала минута вынимать ихъ, онъ становился въ центре развертывалъ свою шапку, въ которой положены были жеребья, и трагически произносилъ: «Н-но, Господи благослови, вынимай!» Его лицо, въ обыкновенныхъ случаяхъ сердечное, делалось суровымъ. Такъ онъ служилъ міру.

Пользуясь широкимъ доверіемъ общества, онъ поддерживалъ его всеми своими способностями и служилъ своей деревне всею наличностью своей готовности. А готовность его лежать на брюхе въ траве или делить на чарки ведра вина была только сотою долей техъ услугъ, которыя онъ оказывалъ своему міру. Онъ, напримеръ, зналъ, сколько копеекъ въ прошлое лето переплачено коровьему пастуху, сколько не доплачено свиному и сколько еще надо уплатить сала башкирцу, пасшему лошадей. Все это міру надо было держать въ уме помнить, и все это сохранялось, какъ въ кладовой, въ голове Ивана Сизова. Какая важность въ этихъ пустякахъ для міра — объ этомъ Иванъ никогда не думалъ и не спрашивалъ себя. Взгляды его на свой міръ были лишены, такъ сказать, всякаго основанія и покоились за преданіи, которое отъ давности просто заскорузло. «Такъ міръ желаетъ» — это единственный ответъ, котораго можно было отъ него добиться на вопросъ, зачемъ ему надо было ползать на брюхе ради какой пользы онъ помнилъ сало и семь копеекъ серебромъ? Онъ верилъ, что міръ всегда справедливъ и уменъ, но міръ въ его представленіи, что особенно замечательно, не совпадалъ съ наличностью всехъ березовцевъ, а былъ нечто отвлеченное, невидимое и неосязаемое, существо, въ одно и то же время справедливое и могущественное, совестливое и незыблемое. Міръ идетъ испоконъ веку; все «хрестьяне» также испоконъ веку жили на міру; представленіе о немъ дошло до Ивана по преданію, жизнь въ немъ отдельныхъ единицъ давнымъ-давно отлилась въ определенную рамку, которая застыла и заплесневела: никто не сомневается ни въ его существованіи, ни въ справедливости его пріемовъ. Иванъ не былъ исключеніемъ. Онъ верилъ, что надо уважать его и оказывать ему услуги, верилъ, что онъ сила, но онъ чувствовалъ все это и никогда не подвергалъ критической мысли явленія въ этомъ міру, просто даже не думалъ о немъ. Онъ былъ для него такъ-же несомнененъ, какъ окружающій его воздухъ, и такъ же безсознателенъ. Никогда ему и въ голову не приходило спросить себя хоть разъ: что такое міръ? Зачемъ онъ существуетъ? Точно-ли онъ уменъ и справедливъе О своихъ делахъ Иванъ еще думалъ, о мірскихъ — никогда.

Наоборотъ, Петръ Сизовъ обо всемъ соображалъ. Кажется, не было минуты, когда бы онъ о чемъ-нибудь не соображалъ. Правда, все его думы клонились къ пріобретенію какой-нибудь новой чепухи для хозяйства, и если существованіе шишки пріобретательности когда-нибудь подвергалось сомненію, то Петръ Сизовъ могъ бы представить себя въ качестве несомненнаго обладателя ею. Но онъ думалъ и о міре только съ собственной точки зренія. Въ немъ не было ни одного намека на ту сердечность, которую носилъ въ себе его братъ. Въ то время, какъ этотъ последній откликался на всякій зовъ и бегалъ, высунувъ языкъ, по лугамъ, Петръ молча добивался лучшаго куска земли для себя, держась въ стороне отъ споровъ за ямки, кустики и другіе сущіе пустяки; добивался онъ лучшаго куска какъ-то безъ шума, просто и быстро. Съ тою же деловитостью онъ присутствовалъ и на другихъ мірскихъ сборищахъ или просто молчалъ, если дело не касалось лично его, иногда, выслушивая на сходе кучу перебранокъ, болтливыхъ ссоръ и пустыхъ разсужденій о грошевыхъ делахъ, онъ презрительно оглядывалъ всехъ, бралъ шапку и уходилъ; съ его устъ срывалось не менее презрительное слово: «Дубье!» Это молчаливое презреніе ко всему, по его мненію, бездельному дало ему со стороны березовцевъ уваженіе и боязнь, такъ что когда Иванъ Сизовъ говорилъ: «У-у, башка!», то все соглашались.

Петръ Сизовъ не бездельнымъ считалъ скорее пріобретеніе въ свою пользу ржаваго гвоздя, чемъ возню съ міромъ, который действительно заржавелъ. Шишка пріобретательности зудела въ немъ такъ сильно, что онъ, наконецъ, затеялъ куплю и продажу хлеба, собраннаго довольно замысловато, — затеялъ помимо согласія большака своего и минуя все пріемы обыкновеннаго крестьянина, главной обязанности котораго — обливать потомъ землю — Петръ не сочувствовалъ. Ивана онъ считалъ дуралеемъ, «почитай-что никуда негоднымъ», кроме бездельнаго препровожденія праздничныхъ вечеровъ на бревне а потому куплю и распродажу хлеба взялъ на себя. Онъездилъ въ свободное время по деревнямъ, обменивалъ хлебъ на медные кресты, кольца, пояски, гребенки, удочки и взялъ, такимъ образомъ, самую замысловатую часть предпріятія на себя. Дело же Ивана состояло только въ томъ, что онъездилъ по свежимъ следамъ брата и собиралъ его обильную добычу, наваливая ее въ телегу въ виде мешковъ, мешочковъ и узловъ. Онъ старательно исполнялъ выдумку брата, безъ всякой тени неохоты, хотя считался большакомъ. Самъ онъ ничего подобнаго не мотъ бы придумать и потому искренно называлъ брата «башкой». Мало того, онъ приходилъ въ восторгъ отъ своей промышленности, пораженный ея необыкновенною выгодой. Онъ не утерпелъ, чтобы не разболтать объ этомъ на бревне своимъ пріятелямъ, что было прямо противно всемъ правиламъ торговли. «Ловкую штуку затеялъ Петръ! — говорилъ онъ на бревне пріятелямъ, слушавшимъ его съ разинутыми ртами. — Не гляди, что пояски, уды, ленты… тутъ, братцы мои, дело пахнетъ тыщами. Большую кучу деньжищъ можно заработать въ едакомъ промысле! И работы никакой. Ты дашь поясокъ, а тебе насыпаютъ хлебца. Такъ надо прямо говорить — умную башку надо носить на шее чтобы задумать такую прокламацію. Подставляй только пригоршни — деньги сами посыпятся, озолотишь себя»… Иванъ болталъ и дальше все въ такомъ же духе но его пріятели съ недоверіемъ посматривали на него.

Но Иванъ Сизовъ не могъ долго выдержать. Несогласіе съ братомъ сразу усилилось по одному пустому поводу. Разъ онъ поехалъ по окрестнымъ деревнямъ, по свежимъ следамъ брата, чтобы собрать всю его недавнюю кулацкую добычу. Между прочимъ, онъ долженъ былъ взять несколько фунтовъ льняного семени отъ одной старухи въ соседней деревне. Пріехалъ, остановился возле ея избы и сталъ привязывать лошадь къ воротному столбу. Но въ это время въ избе шелъ разговоръ, часть котораго Ивану невольно пришлось, къ его изумленію, выслушать, потому что окошко было открыто.

— Кто это тамъ приперся къ намъ? — спрашивалъ мужичій голосъ.

— Кажись, Иванъ Сизовъ; должно, онъ, — отвечалъ старушечій, дребезжащій и шепелявый голосъ, не регулируемый зубами, которыхъ старуха не досчитывалась.

— Это который маклачитъ?

— Маклачитъ. Двое братьевъ изъ Березовки.

— За какимъ же деломъ?

— Да я променяла семячка на три пояска, да на хрестъ. Только, каторжные, они, должно думать, облапошили старую дуру — семячка-то ровнехонько девять фунтиковъ, а пояска-то только три, да хрестикъ… Мошенники, должно думать!

Иванъ дрогнулъ. Никогда онъ не думалъ, что удивительное предпріятіе, выдуманное братомъ, есть мошенничество; онъ, напротивъ, восхищался имъ.

Неровными и несмелыми шагами отправился онъ въ ворота, заделъ плечомъ за калитку, нерешительно остановился передъ сенною дверью, но все-таки согнулся въ три погибели, чтобы пролезть въ косую дыру, называвшуюся дверью, и съ смущеніемъ остановился у порога. Ему стыдно было даже вспомнить о семячке и онъ долго стоялъ растерянно молчаливымъ, усиленно приглаживая волосы… А раньше онъ всегда начиналъ длинное балагурное каляканіе. «Маклакъ… мошенникъ, должно думать» — это поразило его. Вместо того, чтобы спросить долгъ, онъ попросилъ огоньку. Старуха подала ему горячій уголь, и онъ заткнулъ его въ трубку, долго не попадая въ отверстіе; руки его дрожали. Еслибы сама старуха не вынесла ему мешка съ семячками, онъ долго бы еще простоялъ у порога и все шлепалъ бы губами о чубукъ, показывая видъ, что онъ никакъ не можетъ раскурить. Взявъ мешокъ подъ мышку, онъ черезъ мгновеніе сиделъ уже въ телеге направляясь домой. Больше ему никуда не хотелось заглянуть. Онъ пустилъ лошадь на произволъ; та и шла всю дорогу лениво, то задевая телегой за кусты, то совсемъ сворачивая въ сторону отъ дороги, чтобы сорвать и съесть верхушку травы. Иванъ не трогалъ ея. Онъ задумался. Шапка его сдвинулась на затылокъ. Въ голове переваривались слова: «должно думать, мошенникъ»,

Съ темъ же задумчивымъ видомъ Иванъ разсказывалъ о своей неудаче въ промышленности и после сидя на бревне съ пріятелями и соседями. Удивительную промышленность онъ бросилъ съ той поры совсемъ, но ни за что не могъ объяснить, почему бросилъ. «Не задача! — говорилъ онъ загадочно, кивая головой. — Верно говорю — тыщи! Только я сплоховалъ, бросилъ».

— Отчего бросилъ? — спрашивали у него пріятели. Иванъ качалъ головой, конфузился. Разговоръ ему былъ непріятенъ. Каждое слово надо было вытягивать изъ него силой. Онъ делался упрямъ.

— Неспособно, — возражалъ онъ.

— Эдакое-то дело! Какъ неспособно?

— Такъ. Неподходяще.

— Да отчего? Барыша нетъ?

— Какъ барыша нетъ! Барышъ прямо руками загребай. Верно.

— Такъ что же ты?

Иванъ задумался.

— Проторговался?

— Карахтеру нетъ, — проговорилъ онъ загадочно. Такъ ничего и не добились отъ него.

Петръ скоро увиделъ, что его брату наскучила выдуманная имъ промышленность; онъ еще больше сталъ злобиться на него, пересталъ его совсемъ слушаться и старался ускорить разделъ. «Пустая башка» — единственное названіе, которое съ той поры онъ сталъ давать Ивану, прямо въ глаза высказывая, что онъ не хочетъ больше работать на дураковъ, а этимъ именемъ Петръ называлъ всехъ своихъ односельцевъ, исключая людей, за которыми онъ признавалъ умъ, потому что они, подобно ему, обладали шишкой пріобретательности. Ни малейшей привязанности къ своей деревне изъ которой онъ готовъ былъ въ каждую данную минуту выйти, у него не существовало; мірскому одобренію онъ не придавалъ никакой цены; день, когда онъ пустилъ срамъ на свой прародительскій умъ, насталъ очень скоро, и разделъ произошелъ быстрее, чемъ даже онъ ожидалъ.

Въ этотъ день дворъ братьевъ Сизовыхъ представлялъ зрелище разрушенія и вражды; валялись неприбранными телеги, сани, кадушки, корыта, но все эти предметы делились на две кучи, изъ которымъ одна оставалась за братомъ Иваномъ, другая отходила къ брату Петру. Надъ дворомъ то и дело поднималась пыль, слышался трескъ. Самый разделъ происходилъ молча. Петръ ходилъ по всемъ закоулкамъ и каждую вещь осматривалъ подозрительно. Иванъ ходилъ за нимъ, какъ потерянный, ходилъ и соглашался на все, что предлагалъ братъ. Онъ, видимо, съ трудомъ переносилъ зрелище разоренія и торопился покончить дело. Все хозяйство, нажитое съ такимъ трудомъ, сразу ему опостылело. Ему уже ясно представлялась картина, какъ приходятъ къ воротамъ соседи и безчисленное число разъ разспрашиваютъ его о дележке. Поэтому, въ это утро онъ не казалъ глазъ никому, чувствуя весь срамъ отвечать на соболезнующіе или насмешливые вопросы, Действительно, срамъ ему испытать пришлось. Сначала прошелъ мимо и заглянулъ во дворъ безногій солдатъ Лапинъ. Осведомился:

— Делитесь?

— А тебе какое дело? — оборвалъ Петръ.

— Я такъ… Мне чудно. Жили до сей поры въ согласіи, какъ подобаетъ единоутробнымъ…

— Да-а, единоутробные! А ты изъ какой утробы вышелъ, что пришелъ разспросы делать? Проваливай, безногая кочерыжка! — еще разъ оборвалъ Петръ любопытнаго Лапина, который поскребъ ладонью спину и удалился.

За нимъ появились другіе любопытные.

Петръ воспользовался потерянностью брата. Онъ отбиралъ себе все, что попадалось на глаза. Попалась скворечница — взялъ. Отдавая ее Микитке онъ приказалъ ему спрятать ее въ пазуху. «Можетъ, пригодится», — пояснилъ онъ. Но все-таки, несмотря на потерянную уступчивость Ивана, дело не обошлось безъ суда. Петръ возъимелъ притязаніе на лишнюю корову и свинью, — на первую потому, что онъ самъ купилъ, между темъ какъ второй онъ своими руками обрезалъ на всякій случай уши, положивъ свою метку. Ивану было все равно, только бы не видеть срамоты, но баба его возмутилась до глубины души и заявила, что она лучше даетъ выцарапать себе глаза, чемъ уступитъ корову и свинью. «Грабители! — кричала она. — Ишь что захотели! Облопаетесь!…» И она ревела, плевала въ сторону Петра и жены его, бегала по двору и безъ толку гоняла спорныхъ животныхъ изъ одного конца въ другой.

— Слышь, братъ, — сказалъ Иванъ, обращаясь къ Петру съ ужаснымъ лицомъ. — Петръ, слышь, что я скажу тебе.

— Слушаю, — возразилъ Петръ.

— Не срами насъ, уходи!

Петръ презрительно молчалъ.

— Родительскій домъ…

— Слыхали мы это!

— Помнишь, что родитель-то сказалъ? «Чтобы жить вамъ безъ сраму»… Чай, не забылъ? И уходи. Не пущай на весь міръ худой славы…

— Отдай корову и свинью, — перебилъ Петръ.

— Не дамъ, не дамъ, лучше и не суйся! — кричала Иванова баба, подступая къ Петру.

Нечего делать, пошли въ судъ, где Илья Савельевъ еще три дня тому назадъ выпилъ две косушки на счетъ Петра и съелъ при этомъ чашку капусты. Петръ былъ решительно во всемъ предусмотрительный человекъ.

Передъ дворовъ братьевъ скоро собралось множество любопытныхъ, изъ которыхъ одни просто глазели, другіе смеялись надъ Ивановой бабой, поощряя ее, все же вообще сулили Петру хорошую будущность, жалея Ивана, которому пришелъ, по всеобщему мненію, «теперича чистый капутъ». Все интересовались также вопросомъ, кому достанутся корова и свинья, которыхъ, въ качестве вещественныхъ доказательствъ, повели въ судъ баба Ивана, державшая на веревке свинью, и Петръ, ведшій корову. Онъ сверкалъ глазами на толпу, окидывая ее презрительными взглядами… Свинья ревела, влекомая Ивановой бабой; Иванова баба плакала и ругалась; толпа отпускала на счетъ действующихъ лицъ шуточки. На улице поднялся гвалтъ.

Иванъ не могъ вынести этого позора. Онъ поспешно взялъ заступъ и ушелъ въ огородъ, чтобы скрыться отъ взглядовъ соседей, чтобы не видеть самому собственнаго посрамленія. Обработка огорода когда бы подождать, — была еще ранняя весна, — но Иванъ принялся рыться въ земле. Глубоко вонзая заступъ, онъ выворачивалъ огромныя глыбы, но не чувствовалъ ихъ тяжести, не сознавая даже, что у него трещитъ спина, что онъ страшно работаетъ. Мысленно онъ былъ тамъ, на улице откуда слышался гвалтъ, смехъ и визгъ свиньи. «Повели», — думалъ онъ; тогда лопата его съ силой вонзалась въ землю, резала прутья, корни, глину… Сделавъ одну гряду, онъ принялся за другую, не чувствуя утомленія. Онъ представлялъ въ воображеніи свой дворъ, откуда доносился трескъ, где виделъ онъ безпорядокъ, разореніе, и новая гряда была кончена. «Осрамили… покойный родитель»… — думалъ Иванъ — ему казалось, что теперь нельзя будетъ показать глаза на міру — осмеютъ. И онъ продолжалъ вонзать заступъ въ землю, выворачивая пудовыя глыбы, резалъ щепы; и глыба за глыбой ложилась на гряде гряда за грядой равнялась въ рядъ… разъ, два, три, четыре… Шапка его слезла на затылокъ. Ситцевая рубаха прилипала къ мокрому телу. Руки его тряслись отъ усталости. Звенело въ ушахъ. Но онъ кончилъ весь огородъ и только тогда почувствовалъ, какъ мозжила его спина, ныли ноги, стучало въ вискахъ. Работа его успокоила. Онъ разогнулъ спину, селъ на гряду и оперся на заступъ, прислушиваясь, не слышно-ли? Но была уже ночь.

III

Большая часть избъ въ этой безлесной стороне строилась изъ особаго рода кирпичей, состряпанныхъ доморощеннымъ путемъ изъ глины и соломы, — матеріала, который летомъ впитывалъ въ себя весь дождь, а зимой весь холодъ, такъ что летомъ деревенскіе дома походили на губки, зимой на ледяныя пещеры. Заборы выкладывались изъ техъ же кирпичей, только более низшаго разряда, отчего, черезъ годъ после ихъ постановки, они представляли развалины, оставленныя после нашествія иноплеменниковъ; впрочемъ, ребятишки сверлили въ нихъ норы для своихъ игръ, где потомъ обитали воробьи и стрижи. Крыши избъ редко покрывались соломой, — что, разумеется, не надо приписывать благоразумной предусмотрительности противъ пожаровъ — почти никогда не крылись тесомъ, очень дорогимъ въ этихъ местахъ, а просто пластами земли, которая давала черезъ некоторое время произрастенія, въ виде богородской травы и ковыля, въ совокупности придававшихъ деревне очень пріятный видъ, если смотреть издалека. Но вкусъ иногихъ жителей возмущался противъ висячихъ луговъ; такіе покрывали свои обиталища камышомъ и кугой, въ видахъ двойной цели: для прикрытія жилищъ отъ непогоды и ради обладанія своеобразными водосточными трубами.

Последняя особенность относится и къ избе Петра Сизова, не успевшаго еще купить деревянную крышу, вопреки сильному желанію обладать ею. За то все остальныя части хозяйственныхъ строеній, по прошествіи съ небольшимъ года после раздела, уже получили отъ рукъ хозяина типъ, резко отличавшійся отъ прочихъ беззаботныхъ построекъ въ Березовке: оне были прочны и плотны. Изба поставлена была изъ толстыхъ сосновыхъ бревенъ, заборъ сделанъ изъ досокъ; такого же матеріала ворота съ жестяными звездами и съ массивнымъ засовомъ. Зданія постройки носили на себе тотъ же характеръ прочности и плотности, не имея ни одной дыры, которая могла бы соблазнить вора, чего Петръ Сизовъ вообще сильно боялся, или дать просторъ для любопытныхъ глазъ, соглядатайство которыхъ онъ, повидимому, терпеть не могъ. Вероятно, по темъ же чувствамъ хозяина и ворота редко отпирались, придавленныя массивнымъ засовомъ, не вошедшимъ въ обыкновеніе другихъ березовскихъ мужиковъ. Желаніе Петра исполнилось: онъ на просторе для себя и ради однехъ своихъ целей хозяйничалъ.

Деятельность его, конечно, не приняла еще техъ размеровъ, когда ему было бы можно жить скромно, вдали отъ любопытнаго нахальства односельцевъ, привыкшихъ ходить на распашку. Еще долго оставалась въ немъ привычка копить всякую чепуху, на другой взглядъ никуда негодную. Большой дворъ его содержалъ целыя кучи этой дряни, которую онъ подбиралъ въ выброшенномъ позади соре. Въ одной куче лежали обломки оглоблей, сгнившія чурки, отвалившіяся, повидимому, отъ колесъ, худое корыто, бочки съ выбитымъ дномъ; въ другой куче сложены были ремни отъ шлей, старыя подошвы, несколько клочковъ отъ голенищъ, лохмотья отъ шубъ и пр. и пр. Все это, очевидно, было уложено и навалено систематически, съ разделеніемъ по царствамъ природы.

Иногда Петръ Сизовъ откапывалъ въ сору какую-нибудь вонючую вещь и, глядя на нее, задумывался, почесываясь и недоумевая, какое бы дать ей употребленіе, чтобы она принесла доходъ. Выходя со двора на задворки, онъ не пропускалъ ни одной вещи, чтобы не осмотреть ея и не подумать, годна-ли она на пользу человеку, или нетъ, и никогда не ускользнула отъ его вниманія вы одна щепа, которой бы онъ не поднялъ, возвращаясь, такимъ образомъ, домой, онъ всегда несъ у себя подъ мышкой нечто: связку прутьевъ, горсть щепокъ, обрывки бичевокъ, — все ему годилось; да и дорогой онъ старался присовокупитъ еще что-нибудь.

— Богъ помочь, Петръ! Что ты тутъ делаешь? — спрашивалъ его кто-нибудь, заметивъ, что онъ копается въ сору.

— А вотъ прутья, — отвечалъ Петръ Сизовъ и не обращалъ вниманія на проходившаго, продолжая накладывать себе подъ мышку замаранныя щепочки.

— Ишь ты! — возражалъ прохожій задумчиво и шелъ дальше, и только черезъ некоторое время, собравшись съ мыслями, принимался хохотать.

Но мелочи и занятіе ими были только привычкой; съ этого можно начать, но кончить Петръ Сизовъ желалъ более крупнымъ. Все вниманіе его, все помыслы поместились пока въ амбаре сверху до низу набитомъ разнаго вида хлебомъ, который лежалъ въ закромахъ, въ куляхъ, мешкахъ и мешочкахъ. Петръ дни и ночи копался въ своей житнице то молчаливо обдумывая что-то, то сортируя мешки и узелки, то считая на счетахъ какіе-то барыши. Тутъ же въ ящикахъ спрятаны были у него те пустяки, которыми барышничалъ онъ: крестики, кольца, удочки. Періодически Петръ складывалъ мешки и мешочки въ возъ и отвозилъ ихъ въ городъ.

Область его предпріятій все более и более расширялась. То и дело къ нему приходили старухи и молодыя бабы, принося съ собой узлы, а унося вещи, стоившія буквально плевка, потому что Петръ при покупке ихъ умелъ «нажечь» самаго опытнаго торговца. Потомъ стали похаживать мужики. У каждаго изъ нихъ была нужда и они лезли за помощью къ Петру Сизову. Петръ началъ заметно обособляться. Онъ не былъ кулакомъ; онъ выражалъ собой личность, понявшую свои права, особу, решившуюся существовать единственно ради себя, человека, желавшаго жить помимо и даже вопреки міру, который Петръ презиралъ. Ни въ комъ онъ более не зналъ нужды, но къ нему, напротивъ, обращались. Міръ для него почти-что не существовалъ. У него были, вместо него, медныя кольца и «аглицкія удочки». Чего еще надо?

Петръ Сизовъ редко ходилъ на сходъ, хотя встречалъ тамъ большую склонность въ собравшихся снимать передъ нимъ шапки. Онъ говорилъ мало, пользуясь услугами некоторыхъ своихъ товарищей по «башке», между которыми былъ и Павелъ Жоховъ. Последній былъ красноречивъ, какъ все міроеды, и нахаленъ, какъ все кулаки, не было меры безстыдства, которой онъ побоялся бы и не предложилъ бы на сходе. Широкая пасть, помощью которой онъ ревелъ на сходахъ, способность мигать обыкновеннымъ манеромъ, когда въ лицо его бросали обвиненія, уменье пропускать мимо ушей обильную брань, нередко сыпавшуюся на него, — такимъ являлся Жоховъ. Онъ помогалъ Петру, Петръ помогалъ ему, и они жилили отъ міра лучшія поля и все, что требовалось имъ, вместе съ некоторыми другими заправителями всеми мірскими делами. Это была плотная кучка людей, которыхъ нельзя было прошибить никакою совестливостью. Общественныя тяготы давили только бедняковъ, а не эту плотную кучку, которая спокойно стряхивала съ себя всякую тяжесть.

Березовскій сходъ подчинялся этой кучке почти безусловно, отстаивая свое верховное владычество только по форме по отношенію къ пустякамъ. Петръ Сизовъ и Павелъ Жоховъ делали, что хотели. Мало того, имъ подчинялись не по безсилію; разве целая деревня не могла съ ними совладать? Имъ покорялись, уважая ихъ. Ихъ боялись, признавая въ нихъ силу; имъ верили, воображая, что они такіе же міряне православные, какъ и все только «башки»; про нихъ думали, что они стоятъ за міръ — это мифическое существо, сделавшееся орудіемъ въ рукахъ ловкихъ людей. Кроме того, что Петръ Сизовъ и другіе были умныя головы, ихъ уважали за уменье наживать копейку. Поклоненію этой копейке не было бы места, если бы совесть всехъ березовцевъ находилась въ более благопріятныхъ условіяхъ.

Когда березовцы жили въ одной изъ внутреннихъ губерній, у нихъ «была одна душа», — такъ говорятъ старикіи «потомъ пошла эта самая воля и пришелъ развратъ», — прибавляютъ они, качая сивыми головами. Если въ это время вблизи находились молодые мужики, то принимались насмехаться надъ сивыми головами, «скалили зубы» или окидывали ихъ колючими взорами, какъ делалъ Петръ Сизовъ. Удивительно то, что, вследъ за насмеханіемъ надъ сивыми головами, молодые мужики серьезно говорили: «верно, развратъ», но не признавали, что «допрежь лучше было».

Действительно, многое изменилось съ той давней поры, которую сивыя головы обозначили словомъ «допрежь».

Все еще въ деревне помнятъ то время, когда они селились на этихъ местахъ, и тотъ день, когда они дружно принялись работать.

Былъ вечеръ. Тени ложились уже на просеку, которую березовцы нашли подле реки. Вокругъ плотно облегалъ ихъ густой лесъ, где стояли столетнія березы и ольха, а снизу, изъ-подъ ногъ, несло на нихъ запахомъ гнилой листвы, обратившейся въ перегной. Переселенцы были одни на пятьдесятъ верстъ кругомъ. Станъ ихъ тесно сбился на тесной лесной прогалине; въ одномъ углу пасся скотъ, въ другомъ скучились телеги и люди… Варился ужинъ. Разсуждали о трудности завести въ такой глуши селеніе. Вырубить лесъ? Это каждаго пугало. Недалеко разстилалась степь, но тамъ не было воды. И сотни разъ переселенцы стремились въ лесной мракъ и мысленно боролись съ нимъ… А время шло. Пошли еще разъ посмотреть съ пригорка на степь, которая восторгала ихъ своею безконечностью. Несколько разъ уже они ходили на этотъ пригорокъ и думали, что делать, И теперь собрались все на холме съ бабами и ребятами, и обсуждали свое положеніе, то громко, вслухъ, то молчаливо, каждый про себя, смотря въ степь, меряя глазами «несметную силу леса» или ощупывая землю. Постояли и пошли къ ужину, ничего не решивъ. Потемнело небо, настала ночь; переселенцы подбросили хворосту въ костры и думали, думали молча… подъ трескъ и въ дыме огня, подъ глухой шумъ леса, подъ вой волковъ, раздававшійся на той стороне реки. Прошла такъ ночь. Раннимъ утромъ, на следующій день, кто-то молча взялъ топоръ, его примеру последовалъ другой и поплевалъ на руки, поднялся третій и сказалъ: «Господи, благослови!», все взяли топоры и принялись рубить. Не было сказано ни одного слова, но никто не отказался отъ работы. И пошелъ трескъ по всему лесу, застонали березы и ольха, падая подъ ударами топоровъ, запылало зарево пожара, пущеннаго переселенцами, и черезъ неделю место для поселенія было расчищено. Началось копаніе землянокъ, которыя рылись также общими средствами.

Около двадцати летъ прошло съ техъ поръ. Много переменъ совершилось, много мыслей проползло по головамъ березовцевъ. Переселенцы, напримеръ, привыкли мало-по малу считать себя вольными людьми, независимыми отъ барина, привыкли и къ некоторому матеріальному довольству, какого они не знали на старыхъ местахъ. Но самая поразительная изъ этихъ переменъ произошла въ темной области совести и мысли. Глухая работа здесь шла незаметно, но неумолимо впередъ. Происходила невидимая борьба между особью и міромъ. Мало-по-малу каждый сельскій житель сталъ сознавать, что онъ ведь человекъ, какъ все и созданъ для себя, и больше ни для кого, какъ именно для себя! И каждый ведь самъ можетъ жить, устраиваясь безъ помощи бурмистра, кокарды и «опчисва». Все прежнія тяготы слились въ нераздельную кучу. Въ доказательство этого открытія, въ соседнихъ съ Березовкой местахъ поселились примеры. Первый примеръ пріехалъ изъ соседняго города, купилъ у казны небольшой участокъ степи и сталъ жить на немъ, подъ видомъ мещанина Ермолаева, и зажилъ, по уверенію всехъ березовцевъ, «дюже шибко». Другой примеръ носилъ кокарду, самого его никто не видалъ, но, вместо него, селъ на степь второй гильдіи купецъ Пролетаевъ — «превосходная шельма». Третій примеръ проявился въ этихъ местахъ вроде непомнящаго родства, потому что ни одинъ изъ березовцевъ не зналъ его происхожденія и званія: «Кажись, мужичекъ по обличью, но ужь очень сурьезности въ емъ много». Затемъ масса другихъ обладателей степи, которыхъ березовцы и въ глаза не видали, возбуждала къ себе сильный интересъ: «Болтаютъ, быдто они шельмовствомъ зацапали земли, а кто ихъ знаетъ». А прочіе-то люди, жившіе въ пределахъ деревни, люди, ни къ какому обществу неприписанные и ни съ чемъ несвязанные, разве они не были вескими доводами въ пользу новой жизни? Каждый изъ сельскихъ жителей очень часто думалъ объ этихъ явленіяхъ; и решительно не было ни одного чеховека, который въ свободныя минуты не думалъ бы купить себе участочекъ, завести «лавочку, что-ли, иль кабакъ». Никто изъ мужиковъ не осуждалъ нравственно людей, жившихъ подобными предпріятіями; напротивъ, «любезное это дело!» Людей такого сорта уважали за умъ, считали «шельмовство» одною изъ способностей человеческаго разума. И въ то же самое мгновеніе каждый изъ березовцевъ уважалъ міръ, покоряясь ему и продолжая жить въ немъ.

Совесть мужика раскололась тогда пополамъ; къ одной половине отлетели «примеры», на другой остался міръ. Явились две совести, две нравственности. Мужикъ уважалъ міръ, но уважалъ и человека, который жилъ безъ всякаго міра; онъ думалъ, что надо жить въ міре но было бы, пожалуй, лучше выехать изъ него; онъ былъ общинникъ, признавая въ то же время права на полную особность; онъ держался равенства (ползаніе на брюхе по траве), признавая превосходство; онъ жилъ въ деревне «соопча», не считая дурнымъ деломъ бросить ее и зажить въ лавочке; онъ растерялся въ этихъ мысляхъ, не решивъ, какъ лучше — пахать мірскую землю или попробовать другое «рукомесло», остаться на міру, «иль кабакъ» завести, считать міръ храмомъ или обворовать его и не считать такого дела постыднымъ.

Этотъ расколъ совести сделалъ возможными такія явленія, въ возможность которыхъ никто раньше не поверилъ бы… Это произошло публично, на сходе при свете белаго дня.

Петръ Сизовъ вдругъ заговорилъ. Онъ не просилъ, но прямо требовалъ отъ схода уступки ему земли возле церкви, где стояла избушка безногаго солдата Лапина, который летомъ пугалъ на огородахъ воробьевъ, зимой няньчилъ ребятъ, за что пользовался иногда горячими лепешками или кашей, добывая остальную часть пропитанія не менее полезными занятіями.

Но Петру надо было построить новый амбаръ. По обыкновенію, онъ выгляделъ изподлобья и, когда кончилъ, отошелъ въ сторону, молча ожидая решенія схода. Березовцы подняли вой. На Петра Сизова съ ожесточеніемъ набросились. Но черезъ некоторое время набросились по обычаю, другъ на друга, обвиняя другъ дружку въ нахальстве. «Стало быть, теперича кто вздумаетъ слимонить какую хошь уйму земли, тотъ, напримеръ, слимонитъ? Какъ зовется такое безстыжество?» — кричалъ одинъ. А ему возражалъ другой: «Ты бы, Митрій, помолчалъ малость. Помнишь прошлогодній осьминникъ то? То-то. А какъ зенки у тебя бестыжіе, то ты и кричишь». И пошли чесать другъ друга, пріискивая за каждымъ такіе случаи, которые подтверждали несомненнымъ образомъ безстыжество всехъ вместе и каждаго порознь, Петръ слушалъ-слушалъ, сдвинулъ шапку на глаза и объявилъ, что ежели такъ, то онъ кланяться міру уже не станетъ, не — етъ!

— Не радъ, что и связался съ дурачьемъ! — сказалъ онъ и пошелъ домой.

На другой день опять происходилъ сходъ. Березовцы чего-то испугались, Павелъ Жоховъ такого тумана напустилъ, что все признали просьбу Петра Сизова справедливою. Притомъ, каждый боялся за себя, не желая вооружаться открыто противъ Сизова, къ которому при случае пожалуй, придется прибегнуть. Послали за Петромъ. Пришелъ. Возвысилъ голось староста. На минуту все смокло.

— Тимоееичъ! — сказалъ староста.

— Что? — возразилъ Сизовъ.

— Тимоееичъ… міръ решилъ уважить тебя: не замай, говоритъ, пользуется… человекъ онъ заслуженный. Но и ты уважь міръ, сделай вносъ.

— Вносъ? А не жирно-ли будетъ?

— Тимоееичъ, не обижай насъ. Вынимай красную и довольно. Уважь міръ.

— Покудова не за что! — хладнокровво сказалъ Сизовъ.

— Какъ? міръ-то? Ты кто, откуда взялся? Православные! Спить съ него за едакія слова пять ведеръ! — закричало несколько голосовъ съ негодованіемъ. Началась опять перепалка. Ругали Петра. Но скоро его оставили, разделившясь на две партіи. Одна, более благоразумная, старалась на Петра подействовать убежденіемъ и просьбою, другая хотела взять силой.

— Господа православные! Гнать его или пущай поклонится міру? — спрашивала одна сторона.

— Пущай тащитъ пять ведеръ! — кричала разъяренная другая сторона. Вышла полная разногласица.

Петръ постоялъ постоялъ и, видя полнейшій хаосъ, собрался уходить.

— Куда ты спешишь? Погоди. Ишь какой обидчивый! — говорилъ староста.

Но Петръ не обращалъ вниманія на эти просьбы. Онъ говорилъ, что «ежели такъ, то и наплевать»; староста говорилъ: «пущай пользуется землей, только бы уважилъ міръ», третья сторона желала, чтобы престижъ міра былъ возстановленъ пятью ведрами. Униженіе схода и безалаберщина на сходе были полныя. Сбавили цену, только просили, чтобы оказано было уваженіе. Петръ не согласился. Тогда дошли до забвенія себя. Староста, въ лице большинства, взволнованно сказалъ:

— Да ты хошь испитъ-то намъ дай!

— Смерть какъ не люблю, ежели клянчутъ. Самъ знаю.

— Тамъ дашь водочки-то? Одно ведро бы…

— На, два ведра! Лопайте! — сказалъ Петръ Сизовъ.

Обрадовались. Ругань прекратилась на время. Веселое оживленіе, смехъ, шуточки балагурныя. Солдата забыли. Міръ представлялъ себя въ образе пьянчуги; его интересы понимались въ смысле двухъ ведеръ. Лопайте! И все были удовлетворены.

Жестокая разногласица возобновилась только после того, какъ уже были принесены два ведра. Стали пить. Петръ только обмочилъ губы и съ презрительными взглядами, относившимися ко всемъ присутствующимъ, вышелъ. Продолжали пить. Но когда между шутками решено были снести избу безногаго солдата Лапина на другое место, многіе взбесились. Они инстинктивно защищали міръ. «Ахъ, вы, пьяная сволочь!» — закричало несколько голосовъ. Ихъ ругали, но слушали. «Зачемъ вы міръ-то продаете?» — сказалъ кто-то, стуча стаканомъ объ столъ. Такимъ отвечали бранью, попрекая ихъ глупостью. Даже пирушка не кончилась благополучно. Когда одно ведро было выпито, одинъ мужичекъ взялъ его и полезъ на пирующихъ, съ намереніемъ стукнуть кому-нибудь въ голову. Ведро у него отняли, онъ полезъ на кулаки. Вышло побоище между двумя напившимися. Срамъ произошелъ ужасный. Разошлись, остервеневъ другъ на друга.

Петръ былъ не менее озлобленъ. На другой день часть схода пришла къ нему, къ дому, и потребовала еще вина передъ началомъ перенесенія избы солдата Лапина. Не умея «совладать» съ нимъ и удержать его, они думали наверстать водкой. Онъ принужденъ былъ дать. Понявъ, что у него ушло пропасть денегъ, онъ озлился на весь міръ.

Сколько ни делали ему уступокъ, ему все было мало. Съ деревней у него не было почти ничего общаго. Интересы его клонились къ другому. Онъ былъ самъ по себе. Всякія жертвы чужимъ людямъ, — а міръ сталъ ему чуждъ, какъ врагъ, — казались ему страшными,

Во имя чего сходъ пожертвовалъ ему безногаго солдата? Лапинъ не былъ въ тягость никому; у него была одна нога, къ другой приделана была деревяшка, но это ничего не значитъ. Кроме пуганія воробьевъ съ огородовъ и нянчанья грудныхъ ребятъ летомъ, онъ являлся для деревни человекомъ во многихъ отношеніяхъ полезнымъ. Онъ еще занимался наукой. Правда, его обученіе грамотности носило своеобразный характеръ; собравъ ребятъ, онъ выстругивалъ изъ лучины палочки, раздавалъ ихъ ученикамъ и, задавая урокъ, говорилъ грознымъ голосомъ: смирно! Остальная часть его методы состояла въ томъ, что онъ держалъ на показе ремень, постоянно жалея, что, по слабости, не можетъ употреблять его въ дело, отчего, по его мненію, и происходили худые успехи его обученія: ученики только успевали протыкать насквозь книжки деревянными указками… Все это правда, но все-таки Лапинъ старался горячо заработать пропитаніе и не даромъ получалъ горячія лепешки, кашу и другой хлебъ насущный.

Наконецъ, простое чувство справедливости должно бы было спасти его избу отъ перенесенія на другое место, еслибы продолжали существовать иныя времена. Но березовцы жили уже по другому складу.

После вторичнаго угощенія они пришли къ солдату и объявили ему решеніе. Лапинъ сперва разгневался до безумія. Простодушное лицо его побагровело. Онъ топалъ въ бешенстве одною ногой, ругался. Онъ пустилъ въ ходъ все средства устрашенія. Одно изъ нихъ было оригинально. Онъ прицепилъ на грудь свою старую медаль и обвелъ нахаловъ убійственнымъ, по его мненію, взглядомъ.

— Это что-жь такое?

— Кавалеръ, — пояснилъ Лапинъ.

Нахалы недоумевали.

— Я васъ, сиволапые! Налево кругомъ маршъ! — крикнулъ онъ.

Къ удивленію его, это не подействовало. Мужики захохотали. Одинъ шутникъ спросилъ даже: есть-ли у него крупа, чтобы стрелять?

Тогда Лапинъ вдругъ палъ духомъ. Онъ безпомощно приселъ на порогъ избы своей и просилъ не трогать его. Онъ человекъ бедный, всякій его можетъ обидеть; у него деревянная нога — куда ему таскаться съ места на место?… Лапинъ заплакалъ. Это подействовало. Явилась жалость. Мужики обласкали солдата, тутъ же постановивъ, что они будутъ кормить его вечно.

А все-таки избу его снесли, убеждая хозяина ея, что на новомъ месте ему будетъ лучше.

Ни одинъ изъ березовцевъ не подумалъ въ этотъ день, зачемъ у нихъ существовалъ міръ. Чтобы притеснять безпомощныхъ? Но въ то же время никто не сомневался въ его действительномъ существованіи. О немъ и его порядкахъ не думали, но чувствовали его. Не подвергая его критике въ него верили. Какимъ онъ былъ раньше, этотъ пресловутый міръ, такимъ и остался. Служили ему и жили въ немъ безъ разсужденія, только эта служба походила на ту, которую исполняютъ бонзы. Объ обновленіи и перестройке этого древняго храма никому и въ голову не приходило. Не придетъ-ли день, когда его снесутъ такъ же, какъ снесли избу солдата съ деревянною ногой, Лапина?

IV

Въ доме Ивана Сизова шли сборы въ дорогу. Хозяйка его приготовляла для мужа котомку. Самъ Иванъ сиделъ за столомъ и разсказывалъ, какъ, наконецъ, деревня решила снять участокъ казенной земли на вечныя времена.

Изъ его разсказа оказывалось, что этотъ несчастный участокъ давно возбуждалъ всеобщее вниманіе и перебранки. Десятки разъ вся деревня, въ полномъ составе ходила высматривать его, причемъ одни являлись туда пешими, другіе конными. Первые осматривали кустики, ложбинки, яминки, чтобы не промахнуться. Вторые взирали его во всемъ его целомъ, объезжая вокругъ, какъ бы невзначай не врюхаться. Денегъ за него просятъ много, а проку выйдетъ мало; на каждую душу приходится по самой малости. Изъ-за этого и спорили… сколько тутъ было брани — не приведи Богъ! Беднота желала купить, богачи говорили: «Песъ съ нимъ! На какого онъ шута? Это по осьминнику-то на душу? Такъ эдакой пустяковиной ни одна душа не будетъ довольна». И ругались. Должно быть, десять разъ приходили на участокъ, притоптали его весь, запомнили все кочки. Слава Богу, что кончилась эта канитель.

— Прорешили? — спросила жена.

— Разомъ. Сболтнулъ какой-то шутъ, что на этотъ участокъ уже многіе зарятся… и заразъ надумали. Лупи, говорятъ, Ванюха, въ городъ, оправь намъ все, какъ следуетъ, чтобы только участокъ-то нашъ былъ… Чуть светъ завтра надо выезжать.

Иванъ сиделъ веселый. Ребята лезли ему на колени, на загорбокъ, прося его купить гостинцевъ. Иванъ разыгрался. Одному онъ показалъ пальцами рога коровы и, въ подражаніе ей, вдругъ заревелъ: бу-у! отчего мальченко опрометью бросился къ порогу; другого взялъ поперегъ живота, положилъ его на колени и принялся щекотать бородой. Поднялся детскій хохотъ, въ которомъ принималъ участіе и самъ Иванъ; лицо его светилось, глаза искрились отъ смешныхъ слезъ. Тутъ же онъ обещалъ, что изъ города привезетъ золотыхъ и красныхъ барановъ и пряниковъ… Потомъ вдругъ онъ нахмурился, переставъ играть. Онъ задумчиво досталъ изъ-за пазухи кожаный кошель, съ какимъ-то страхомъ осматривая его.

— На-на вотъ, зашей, — сказалъ онъ, подавая хозяйке кошель, — мірская казна. Сохрани Богъ отъ греха. Только разинь ротъ — сейчасъ цапъ у тебя! И реви тогда… Глыбже засунь.

Хозяйка зашила «мірскую казну» въ онучу. Никакой жуликъ не догадался бы, какія дорогія онучи носилъ Иванъ.

— Такъ-то вотъ вернее. На-ка теперь, понюхай… много ли увидишь? — сказалъ Иванъ, и лицо его снова заплыло широкою улыбкой.

Однако, еще разъ въ этотъ день ему пришлось смутиться до глубины души.

— Не слыхать, когда братъ-то?детъ? — спросила жена, воткнувъ этимъ вопросомъ ножъ въ сердце Ивана.

Онъ насупился и замолкъ.

— Я почемъ знаю! — только огрызнулся онъ.

Петръ Сизовъ былъ также выбранъ въ покупатели участка. Онъ даже раньше былъ выбранъ, потому что березовцы прежде всего къ нему обратились: «Петръ, лупи въ городъ и чтобы все чисто было. Ты у насъ башка, знаешь куда и какъ. Чтобы только земля была наша». Затемъ уже былъ указанъ Иванъ Сизовъ. Между темъ, оба брата давно не видались. Встречаясь другъ съ другомъ, они не снимали шапокъ, не кланялись, причемъ Иванъ терялся и съ недоуменіемъ чесалъ голову, а Петръ отворачивался, смотрелъ въ землю, какъ будто заметилъ какую-то брошенную вещь и намеревался поднять ее для хозяйства. Легокъ на помине!

Петръ всталъ около порога и крестился на образа. Потомъ внимательно и неторопливо осмотрелъ всехъ находящихся въ избе. За то находящіеся въ избе были поражены. Иванова баба стояла посредине избы со сложенными на животе руками и не могла произнести ни слова. Иванъ также безмолствовалъ; онъ сиделъ неподвижно и держалъ въ рукахъ онучу, которая за минуту передъ темъ приводила его въ радостное настроеніе. Одинъ парнишка засунулъ въ ротъ палецъ, не сводя глазъ съ дяди; другой, поменьше, при его входе стремглавъ бросился на печку, съ быстротой молніи зарылся тамъ въ лохмотья, оставивъ одну только маленькую щелочку, изъ которой скоро показался испуганный серый глазъ.

— Здравствуйте, — сказалъ Петръ. — Пришелъ проведать. Не знаю, угодилъ-ли въ добрый часъ. Но теперича ссориться намъ не изъ-за чего.

— Не изъ-за чего… — повторилъ Иванъ, не зная, что говорить.

— Потому делить нечего.

— Нечего…

— Пришелъ проведать…

— Верно!

— Братнино-то сердце отходчиво. Иль все сердитъ? — пытливо спросилъ Петръ.

Иванъ былъ взволнованъ, онъ, видимо, не зналъ, что делать. Но вдругъ онъ всталъ, подошелъ къ брату, взялъ его за руку и потащилъ къ столу. «Добро пожаловать! Гость будешь. Хозяйка, миръ! Пришелъ съ повинной… кланяйся!» — говорилъ Иванъ и крутился по избе пока, наконецъ, не успокоился, усвоивъ фактъ примиренія съ братомъ.

Черезъ часъ оба брата сидели уже за столомъ. Происходилъ пиръ. Иванъ былъ подвыпивши. Петръ имелъ менее колючій видъ. Иванъ ежеминутно угощалъ своего гостя, называя его «дорогимъ». На глазахъ его то и дело появлялась влага. Блаженнейшая улыбка разлилась по всему его лицу. Иногда онъ хлопалъ брата ладонью по ноге и въ сотый разъ спрашивалъ его: братъ онъ ему или нетъ?

— А какъ же! Самый настоящій, — въ сотый разъ отвечалъ Петръ.

— Единоутробный? — шутливо осведомился Иванъ.

— Единоутробный.

До полуночи въ избе Ивана светился огонь, и все это время Петръ не могъ вырваться изъ-за стола.

На другой день братья вместе на одной лошади, поехали въ городъ. Они сидели рядомъ. Иванъ много говорилъ, Петръ много слушалъ. Старшій добродушно оглядывалъ младшаго, младшій внимательно смотрелъ на старшаго. Впрочемъ, случай далъ и последнему возможность заговорить, только говорилъ онъ всегда о деле пропуская пустяки мимо ушей.

Они подъезжали уже къ городу. Вдали виднелись колокольни, зеленые куполы, белые дома. Но очертанія города. были еще не ясны, надъ всемъ городомъ висела мгла, а когда солнце стало клониться къ западу, и лучи его пали отвесно, отъ города былъ виденъ только ослепительный блескъ. Жаръ спадалъ. Но пыль по дороге сделалась еще более удушливою. Она густыми клубами поднималась отъ лошадиныхъ ногъ, колесъ и набивалась въ телегу, садясь на одежду братьевъ. Братья сидели въ ней, какъ въ пятой стихіи; облака ея часто были такъ густы, что они не видали другъ друга, молча глотая ее. Поэтому, должно быть, старшину соседней волости,ехавшаго имъ навстречу изъ города, они заметили только тогда, когда онъ поровнялся съ ними. Иванъ и Петръ сняли шапки и поздоровались. Старшина величественно проехалъ мимо, что-то пробормотавъ.

Петръ несколько разъ оглядывался назадъ, стараясь хорошенько разглядеть новую сбрую съ бляхами, жирнаго мерина, прочную и щегольскую тележку богатаго старшины. На мгновеніе оба брата покрылись пылью, скрывшую отъ ихъ глазъ отъезжающаго. Но Петръ сказалъ:

— Подлинно, голова!

— А что? — откликнулся Иванъ.

— Разбогателъ. Теперича куда — и шапку не ломаетъ! Уменъ, шельма.

— Старшина. Обыкновенно…

— Ничего не «старшина». Старшина одна причина, а умъ — другая.

— Должно быть, на руку нечистъ, — заметилъ наивно Иванъ, удивляясь отчего его братъ нахмурился. Петръ говорилъ твердо, но задумчиво, смотря на дно телеги.

— Допрежь голь мужиченко былъ. — заметилъ онъ, — Значитъ, башка-то не дерьмомъ набита, есть же, значитъ, разсудительность. Слыхалъ, какъ онъ пошелъ въ ходъ? Семеновцы, вотъ такъ же, какъ, къ примеру, мы, задумали прикупить лугъ. Хорошо. Выбрали. А старшину послали за купчей. А онъ, не будь простъ, денежки-то да лужокъ-то въ карманъ спустилъ. Туда-сюда, а купчая-то ужь въ кармашке. Смеется! Конечно, какъ надъ дураками не смеяться? Такъ и бросили.

— Безсовестный и есть! — съ негодованіемъ воскликнулъ Иванъ.

— Не безъ того. А между прочимъ, какъ судить? Судить надо по-просту. Оно и выйдетъ, что ловко вывернулся, уме-онъ! Умеетъ жить.

— Разбойствомъ-то…

— Для чего разбойствомъ? Все по закону. Ныньче, братъ мой, все законъ, бумага.

— А грехъ? — спросилъ Иванъ, смотря на брата сквозь слой пыли.

— Все мы грешны.

Иванъ помолчалъ.

— А Богъ? — потомъ спросилъ онъ.

— Богъ милостивъ. Онъ разберетъ, что кому. А жить надо.

— Разбойствомъ! Ведь онъ, стало быть, выходитъ, воръ?

— Ну-у! — протянулъ глухо Петръ.

Впродолженіи несколькихъ минутъ длилось молчаніе. Лошадь шла шагомъ. Кругомъ было тихо. Солнце село, и по степи разлился полу-светъ, въ которомъ все предметы приняли иныя формы и цвета.

— Совесть, братъ, темное дело, — прервалъ молчаніе братъ Петръ.

— А міръ? — спросилъ Иванъ.

— Какой такой міръ? — презрительно заметилъ Иванъ.

— Да какже, а семеновцы-то?

— Каждый свою пользу наблюдаетъ, хотя бы и въ міру. Рази міръ тебя произродилъ?

— Что-жь…

— Міръ тебя поитъ-кормить?

— Ты не туда…

— Нетъ, я туда. Каждый гонитъ свою линію. Какъ есть ты человекъ и больше ничего. А міра нетъ… Ну, будетъ по-пустому болтать, слышь?

— Ась? — откликнулся задумавшійся Иванъ.

— Подбери возжи! — резко сказалъ Петръ.

Лошадь, пущенная во время разговора на произволъ судьбы, завезла телегу въ сторону. Правыя колеса катились по самому краю рва. Прямо передъ глазами былъ городъ. Иванъ поспешно задергалъ возжами, направляя лошадь на настоящую дорогу. Онъ еще что-то хотелъ спросить брата и уже обернулся къ нему лицомъ, но телега въехала на камни мостовой, загремела, затряслась и отбила у Ивана охоту вести разговоры.

V

Странно, что мужичекъ, заехавшій въ чужое место по деламъ, сразу делается безпомощнымъ. Все ему ново и непонятно, словно онъ переселился въ некоторое царство, въ некоторое государство, за горы и моря… Буквально онъ подвергается самымъ удивительнымъ несчастіямъ, испытывая баснословныя приключенія; то его помоями обольютъ, то заденутъ метлой по физіономіи.

Иванъ не подвергся, къ счастію, бедамъ. Онъ только залезъ на первыхъ порахъ въ какую-то кухню, вместо присутствія, а оттуда поваръ его живо выпроводилъ, въ то же время указавъ, куда следуетъ идти. Притомъ, у него былъ братъ, больше его знающій и опытный.

Оба они пришли очень рано, и когда поваръ указалъ. Ивану надлежащее место, они сели возле парадной двери на улице и стали ждать. Въ ожиданіи часа, когда можно было видеть «начальника», Иванъ разулся, распоролъ онучу и вынулъ изъ нея деньги. Это потребовало много времени, такъ что когда отъ онучи было отнято ея привилегированное положеніе, а сапоги очутились на должномъ месте ожидаемое время настало. Петръ сначала держался въ стороне; онъ не могъ дать ни одного совета брату, молчалъ и неподвижно сиделъ на тротуаре задумчиво вперивъ глаза въ землю. Идти съ Иваномъ онъ на первыхъ порахъ также отказался. «Допрежь ты иди», — возразилъ онъ на просьбу идти вместе. Иванъ повиновался, но отсутствіе брата вселило въ него еще больше робости, съ которой онъ и пошелъ.

Половину дня Иванъ торчалъ въ прихожей, у всехъ спрашивая и ожидая какого-то «главнаго начальника». Къ нему подходило несколько чиновниковъ, предлагавшихъ ему сделать все, что надо, но онъ со страхомъ отказывался отъ предложенія, въ то же время думая: «Хитеръ народъ, погляжу! И насъ тоже не проведешь!» И онъ все ждалъ главнаго начальника. Впрочемъ, на вопросы присутствующихъ, какого именно главнаго начальника ему надо, онъ ничего не могъ ответить. Пробило три. Иванъ терпеливо ждалъ. Наконецъ, его выпроваживать стали. Уперся. Потомъ прибегъ къ последнему средству — онъ зналъ, что въ каждомъ присутствіи есть секретарь, «большой также начальникъ», но только съ нимъ дела не сделаешь, а посоветоваться можно. Вызвали секретаря.

— Какое дело?

— Земли хотимъ купить, ваше благородіе; Это самое.

— Где земли, какой земли, кто?

— Мы, березовскіе хрестьяне…

— Да тебя-то какъ звать? Кто это «мы»?

— Иванъ Тимофеевъ, а прозываюсь Сизовъ. Съ братомъ мы пріехали купить…

Ответивъ это, Иванъ посмотрелъ на секретаря, и ему показалось, что тотъ окончательно разсердился. Сердце его ёкнуло. Онъ сталъ объяснять, какой такой участокъ.

— Хорошо, хорошо. Завтра, — сказалъ секретарь и отделался отъ просителя.

Но это завтра растянулось на целую неделю.

Въ следующіе дни Иванъ взялъ на себя только наблюдательную роль. Въ то время, какъ Петръ говорилъ съ «начальниками», подавалъ имъ просьбы, документы, Иванъ стоялъ въ прихожей, не произнося ни слова. Онъ сознавалъ, что Петръ ловчее его. Онъ только не зналъ, отчего Петръ ловчее… Иванъ простаивалъ часы и дни въ прихожей, безъ словъ и неподвижно, глубоко веря, что эти безсловесныя и неподвижныя стоянія необходимы, чтобы свято выполнить мірское порученіе. Онъ боялся вымолвить слово, чтобы какъ-нибудь не промахнуться. Та же боязнь заставляла его постоянно ощупывать карманъ, где были спрятаны деньги. Петръ одинъ разъ мрачно потребовалъ этихъ денегъ, въ видахъ скорой уплаты, но онъ не далъ. «Я самъ», — проговорилъ онъ недоверчиво, какъ ребенокъ, у котораго просили игрушку.

Кроме стоянія въ присутствіи, однажды вечеромъ отыскалъ барина, съ которымъ некогда у мирового судьи пилъ чай; онъ пришелъ посоветоваться съ нимъ. Статистикъ принялъ его хорошо, только просилъ придти въ другое время покалякать на досуге. Когда Иванъ разсказалъ ему свое дело, онъ одобрилъ березовцевъ.

— Хорошее дело вы задумали.

— Да, дело любезное. Какъ бы его только оправить въ настоящемъ виде — сказалъ весело Иванъ.

— Ничего, оправишь… А помнишь, какъ васъ ругалъ Николай Иванычъ?

Иванъ кое-что помнилъ.

— Онъ говорилъ, что вы передъ міроедами кланяетесь и что у васъ никакого порядку нетъ… кажется, такъ? Я думаю, что оттого у васъ никакого порядку нетъ, что вы ничего сами не умеете. Налетитъ на васъ нахалъ, а вы не знаете, какъ съ нимъ справиться… а? Учиться надо.

— Худыхъ людей всюду много, — отвечалъ Иванъ.

— Да не въ этомъ дело. Защищаться-то вы не умеете. Пожалуй, и защищаетесь, да только боками своими.

Баринъ засмеялся.

— Учиться надо, — повторилъ онъ.

— Учить, известно, насъ надо, — подтвердилъ Иванъ.

Этимъ нравоученіемъ и кончилось все. Баринъ заторопился куда-то.

Иванъ после этого еще несколько дней провелъ въ торчаніи, терпеливо, мученически ожидая развязки. Утромъ рано его видели сидящимъ на тротуаре возле казеннаго дома; тамъ же иногда замечали часа въ четыре, потому что онъ выходилъ на воздухъ подышать и размять ноги. Это было чистое страданіе. Нетъ хуже состоянія, когда человекъ ждетъ, ничего не зная… Онъ томился до замиранія сердца, стоялъ до мозжанія въ ногахъ и ожидалъ до того, что голова его кружилась, а мысли вертелись колесомъ. Онъ просто дурелъ. По выходе изъ присутствія Петра, онъ только спрашивалъ:

— Скоро?

— Да, должно быть, скоро, — возражалъ Петръ.

Дело кончилось. Ивана позвали въ настоящее присутствіе и потребовали денегъ. Иванъ оглянулъ всехъ недоверчиво, подозрительно: «Хитеръ тоже народъ!» — думалъ онъ. Онъ медлилъ. Петръ резко велелъ ему выкладывать деньги, и онъ полезъ въ карманъ. Четверть часа онъ вынималъ, другую четверть часа считалъ, для чего онъ нарочно ушелъ въ самый дальній уголъ комнаты и по временамъ оглядывался подозрительно, не примечаетъ-ли кто его денегъ. Его ругали. Ругался Петръ. Ругался чиновникъ, перелистывавшій бумаги. Но Иванъ думалъ: «Дело мірское… долго-ли промахнуться?» Съ темъ же намереніемъ («чтобы все было чисто»), подавъ деньги, онъ въ то же мгновеніе протянулъ руку за бумагой. Но Петръ резкимъ движеніемъ отстранилъ его, самъ взялъ документъ, а въ сторону чиновника пояснилъ:

— Братанъ мой.

Все кончилось. Документъ въ рукахъ. Когда Иванъ вышелъ изъ присутствія, онъ глубоко вздохнулъ и широко перекрестился на церковь. Петръ былъ возбужденно-веселъ, хотя смертельная бледность искажала его лицо; казалось, что онъ за минуту передъ темъ избегъ опасности и еще не можетъ отъ всей души радоваться, оправившись отъ страха. Онъ также перекрестился на церковь. Но къ Ивану возвратилась обычная разговорчивость; камень съ души его свалился. По выходе совсемъ изъ той части города, где стоялъ казенный домъ, онъ съ шумомъ сказалъ: «Баста!» — снялъ шапку, наделъ ее опять, сдвинулъ на затылокъ… Главное, получена была бумага.

Но кому бумага, какая бумага?

Зловещія вести разносятся въ деревне раньше, чемъ оне оправдываются. Не успели братья Сизовы пріехать изъ города, какъ уже вся деревня была взволнована подозрительными мыслями. Живо собрался сходъ; мужики массою двинулись къ избе Ивана Сизова. «Подавай бумагу» — кричали десятки голосовъ въ его окно. Иванъ вышелъ изъ вороты раскланялся и сказалъ, что бумага у Петра. Двинулись къ Петру. Подозрительность и волненіе доросли уже до такой степени, что Ивана взяли подъ руки и повели силой, какъ пойманнаго вора.

Петръ только-что возвратился домой, но не могъ утерпеть, чтобы не обойти своего хозяйства. До отъезда онъ не успелъ покрыть избу тростниковыми снопами. Теперь, едва поелъ, залезъ наверхъ избы и принялся укладывать крышу, какъ ни въ чемъ не бывало. Онъ былъ весь охваченъ волненіемъ и злобой, а когда увиделъ приближеніе схода, руки его затряслись, но онъ не бросилъ работы и чисто укладывалъ тростникъ, пригоняя снопы другъ въ другу.

— Петръ, слезай! — послышался крикъ.

— Для какой надобности? — хладнокровно спросилъ Петръ.

— Подавай бумагу! Где она?

— Не для васъ она прописана.

Петръ, высказавъ это, продолжалъ возиться на крыш?.

Сходъ за минуту замеръ. Значитъ, правда, что бумага-то ушла изъ рукъ? Правда, что деньги-то пропали? Правда, что участка-то нетъ? Несколько голосовъ еще разъ машинально повторили: «Петръ, слезай!» Но Петръ не слезъ. Онъ сказалъ, что деньги скоро отдастъ, и… и больше ничего не сказалъ, подаривъ лишь мужиковъ взглядомъ полнейшаго пренебреженія. Его бледное лицо, казалось, говорило: «Ахъ, вы шуты, шуты соломенные!» Только руки его дрожали и снопы не укладывались съ тою аккуратностью, какую онъ желалъ.

Вниманіе схода было отвлечено въ другую сторону. Вдругъ все вспомнили объ Иване. Оглянулись и увидали его. Полетела брань. Иванъ передъ темъ былъ оставленъ на свободе но онъ не пытался уйти изъ толпы. Онъ только самъ теперь сообразилъ все. Видъ его былъ убитый. Онъ едва-ли слыхалъ раздавшуюся въ эту минуту страшную брань и не видалъ разъяренныхъ лицъ. Онъ самъ такъ обомлелъ, что не пытался выговорить слово оправданія. Только чуть слышно произнесъ, обращаясь къ брату:

— Братъ! Что ты со мной сделалъ?…

Эти слова еще больше разъярили толпу. «A! ты ссылаешься на брата?!» Ивана несколько рукъ схватили и тянули въ разныя стороны. За первыми потянулись другіе, потомъ потянулись все… Каждый хотелъ схватить и встряхнуть… Онъ все это виделъ; виделъ также зловеще горевшіе глаза, но не думалъ оправдываться. «Пусть лучше прибьютъ», — думалъ онъ. Его действительно начали бить… Онъ ничего не видалъ.

Въ это время несколько опытныхъ стариковъ бегали по сходу и уговаривали бросить… Они знали, чемъ это можетъ кончиться. Случай имъ помогъ вырвать Ивана. Чей-то мальченка, заинтересованный всемъ происходящимъ, полезъ черезъ заборъ, который съуживалъ его поле зренія, и подвергъ себя неожиданной опасности, зацепившись рубахой за колъ. Онъ повисъ и заревелъ отъ ужаса. Отчаянный ревъ его возбудилъ всеобщее вниманіе. Оглянулись, увидали… и сперва появились улыбки, потомъ веселый смехъ, превратившійся моментально въ хохотъ и шутки. Хохотали все собравшіеся. А староста незаметно увелъ Ивана.

Когда мужики черезъ минуту вспомнили о немъ, его уже не было. Поднялся невообразимый гвалтъ. Некоторые предлагали идти искать Ивана и бить его. Другіе советовали надеть на него хомутъ, обсыпать куриными перьями и въ такомъ виде водитъ его по улице. Но староста объявилъ, что Ивашка сидитъ уже въ темной. Это, повидимому, сразу успокоило сходъ. Онъ перекинулся на другого брата. Но никто не требовалъ отъ него бумаги; его просили… «Отдай, Тимоееичъ!» Петръ слезъ съ крыши и повторилъ, что деньги отдастъ, прибавивъ, что если къ нему станутъ приставать, то не дастъ… ни копейки! Сказавъ это, онъ захлопнулъ калитку, где стоялъ. Березовцы принуждены были еще разъ остолбенеть.

Несколько дней вследъ затемъ въ деревне продолжались смятенія и сходы. Березовцы послали въ городъ ходоковъ разузнать, какъ и почему? Оба ходока, одинъ за другимъ, летали въ городъ, изъ города въ другой. Ничего не вышло. Ответы были убійственные. Одинъ пріехалъ и объявилъ:

«Сами мы, братцы, глупый народъ» Ответъ другого былъ таковъ: «рохли!»

Кончилось это происшествіе очень скоро, неожиданно и почти незаметно. Собрали березовцы последній сходъ по своему нелепому делу. Но обсужденія шли вяло, никто ничего не зналъ, и все предложенія были такъ же нелепы, какъ и самое дело. Скажутъ слово и помолчатъ. Каждый понялъ всю безнадежность мірского предпріятія. Скажетъ слово и помолчитъ. Это надоело. Случилось вотъ что. Вдругъ все вразъ и каждый поочереди поняли, что у каждаго есть дома свое собственное дело, всякій желалъ наверстать потерянное время; мысль, что мірское дело потерпело крушеніе, придала жгучесть другой мысли, что дома есть настоящее дело, упустивши которое останешься безъ ничего. Настало смущеніе. Собравшіеся перестали глядеть другъ на друга. Было чего-то совестно. Мужики незаметно разбрелись по домамъ. Одинъ всталъ, взялъ шапку и сказалъ, ни къ кому не обращаясь, что пора бы по домамъ. За нимъ всталъ другой, за нимъ третій, у всехъ нашлись причины. Одному надо было пойти дегтю купить; у другого провалился сарай; третьему явилась настоятельная необходимость шишку срезать на ноге мерина. Каждый бралъ шапку и уходилъ въ смущеніи. И скоро съ сборной избе никого не осталось. На лужке сидели одни сивые старики, которые принялись-было разсуждать о допотопныхъ временахъ, да и те скоро умолкли, увидавъ, что говорить нечего.

Иванъ все эти дни провелъ въ темной. Но на него также деревня махнула рукой.

— Ну его, шалава проклятая!

Это все, чемъ ему мстили. Онъ вышелъ изъ темной на восьмой день, глухою ночью, которая помогла ему украдкой придти домой. Тамъ онъ залезъ въ сени, никому не объявившись изъ домашнихъ, и забился въ уголъ. Общественное негодованіе придавило его; онъ уже думалъ, что никогда ему не оправиться во мненіи людей.

VI

Сизовскій участокъ затихалъ. Вокругъ главнаго хутора, еще не отстроеннаго, съ раскрытою крышей, безъ оконъ и безъ дверей, навалены были груды земли, соломы, прутьевъ; валялись горы щепъ и кирпичей и бревна съ воткнутыми въ нихъ топорами. Рабочіе пошабашили и готовились въед?. Между ними большинство было изъ Березовки. Сизовъ позвалъ, и они… почему же и не помочь ему построить хуторъ? Деньги онъ даетъ хорошія. Большинство лежало на земле; одни навзничь, другіе на брюхе. Целый день работавшіе теперь сделали ночной привалъ, отдыхая. Кое-кто, впрочемъ, починивалъ одежду; иные точили пилы. Кое-где обменивались ленивымъ разговоромъ; кто-то запелъ. Но ленивые разговоры обрывались, а песня совсемъ смолкла, потушенная темнотой и сномъ. Торопились привалиться поскорее и заснуть. Ужинали однимъ хлебомъ, поленившись сварить что-нибудь.

Иванъ сиделъ поодаль отъ другихъ. Онъ также стоялъ на работе у брата наравне съ другими. Въ его доме въ это короткое время случилось много несчастій: волкъ зарезалъ пять овецъ, опилась лошадь, захворала хозяйка. Чтобы оправиться, онъ нанялся на хуторъ. Теперь онъ безмолвно осматривалъ топоръ. Въ целый день никто еще не слыхалъ отъ него слова. Онъ боялся, что его осадятъ: воръ! Но ему дали названіе «шалавы» — и больше ничего. Знали, что самъ онъ отъ брата ничего не получилъ. Большинство работавшихъ относилось къ нему съ сожаленіемъ: «Ахъ, глупый!»

Осмотревъ топоръ, онъ открылъ мешокъ, вытащилъ оттуда хлебъ и принялся закусывать. Вдругъ ему пришла въ голову мысль.

Онъ пересилилъ себя, подошелъ къ лежавшимъ и сделалъ предложеніе.

— Братцы, какъ бы намъ артелью… — сказалъ онъ.

— Что артелью? — спросило несколько голосовъ.

— Кашу бы варить.

— Ничего, давайте артелью. Ребята, слышь?

Заговорили. Предложеніе вызвало всеобщее одобреніе и было принято. Самому Ивану поручено привести его въ исполненіе.

— Что-жь, пущай варитъ. Слышишь, Иванъ? Вари.

Иванъ бросился хлопотать. Онъ сразу поднялся въ собственныхъ своихъ глазахъ. Забывъ усталость, онъ принялся бегать, одинъ поднялъ огромный котелъ и, надевъ его для удобства на голову, принесъ на место действія, задыхаясь и радуясь. Онъ развелъ костеръ, который сначала все не разгорался, во избежаніе чего ему несколько разъ приходилось распластаться по земле и дуть въ огонь до слезъ. Но онъ забылъ усталость и старался.

Громадный костеръ пылалъ, разсыпая вокругъ себя искры, выбрасывая клубами дымъ. Вокругъ костра уселись рабочіе. Одинъ Иванъ былъ на ногахъ. Тень прежней блаженной улыбки, играла на его лиц?. Въ рукахъ онъ держалъ ложку, которой отъ времени до времени помешивалъ артельную кашу.

1883

Примечания

1

5(17).X.1853, дер. Вознесенская Бузулукского у. Самарской губ. — 12(24). V.1892, Саратов

Content

С. Каронин
(Николай Елпидифорович Петропавловский)
Братья

I

II

III

IV

V

VI

Примечания