Людмила Леонидова

Ночь с тобой

1

Везет ведь подружкам моей дочки, да и моей единственной Танюшке тоже! Любят их мамы, все позволяют, обсуждают такие темы, с какими мы с собственным дневником делиться страшились.

В одиннадцать Танюшка мне рассказала, что влюбилась. Пришла со школьного вечера, где один старшеклассник в спектакле Ромео играл.

— Мама, я без него жить не могу, — со слезами на глазах поведала она свою первую женскую тайну. — У меня тут больно и ноет, ноет! — Она показала на совсем маленькую грудку под коричневым шерстяным платьицем. — Можно я ему признаюсь?

Я немного подрастерялась. Может, этот современный Ромео воспримет ее признание как призыв к действию. Девочка у меня уже сейчас была хоть куда. Длинноногая, стройненькая, и губки пухленькие, с вывертом, как у нарисованных рекламных див. На нее взрослые мужчины заглядывались, которые нимфеток обожают. Я сама не знаю почему, старалась воспитывать ее на сказках о благородстве, любви, преданности. В общем, мечтала воплотить в дочери идеал онегинской Татьяны, на котором выросла. Вот и довоспитывалась! Хотя в ее возрасте считала пушкинскую героиню абсолютно непродвинутой, как сейчас принято говорить. И подражать ей не собиралась, будучи полной противоположностью. Влюблялась во всех подряд. Чаще в плохих, чем в хороших. Бесконечно ссорилась с родителями, не вела с ними доверительных бесед и уж, конечно, никогда не признавалась ни в каких грехах.

Танюша же призналась сразу после первой близости с мужчиной. Она знала, что я не буду ее осуждать, ругаться, обзываться, как это, к сожалению и часто без всяких на то причин, делала моя мама. Ей всегда было некогда, не до меня! Работа, котлеты, пионерлагерь. «Какие еще мальчики! Замуж выйдешь, тогда поговорим!» А потом упреки после замужества: «Он, подлец, тебя с ребенком бросил». На мои возражения, что он меня не бросал, я ушла сама, раздраженное негодование: «Не пил, не курил, что тебе еще надо!» Вот и все разговоры с мамой.

Танюша после всего, что с ней произошло, явно была разочарована. Она ожидала большего от того, о чем тогда только пробовали говорить во весь голос. Это сегодня без секса (или еще проще — «занятий любовью») даже как пироги печь не рассказывают! Пока тесто будет подходить, загляните в квартиру к соседу, и шикарный плейбой, подрагивая от возбуждения всеми мускулами (и не мускулами!) обнаженного тела, обхватит ваш хрупкий стан» и т. д. Тогда же крик с экрана, что у нас в стране секса нет, только еще начинали публично осмеивать. И потому ожидание чего-то неземного, полностью меняющего девушку жило в ее душе.

Так вот, она примчалась домой поздно, необычайно взволнованная. Дверь в мою спальню скрипнула.

— Не спишь? — шепотом спросила она и, забравшись ко мне в постель, выдохнула:

— Ма, я стала женщиной!

Я погладила ее по голове. И хоть мне очень не хотелось этого говорить, сказала:

— Поздравляю тебя, доченька! Полагаю, этот человек достоин твоего выбора!

Я слукавила. Думала, что моя поддержка в такой момент страшно важна для дочери, что эти слова она запомнит на всю жизнь. Но она, как оказалось впоследствии, их не запомнила.

Сама я долго мучилась после той ночи. Как же я не предупредила ее заранее, что жизнь отличается от мексиканского сериала, когда героиня, разметав волосы по подушке и приоткрыв пухлый ротик, в полном удовольствии, экстазе шепчет слова любви? Что всем девушкам в этот важный момент страшно и, мягко говоря, не комфортно! Да, конечно, душа горит желанием — а тело, увы, от боли. Но нужно с этим справиться, не ужасаясь мужской наготы. «Никогда не думала, что это так неэстетично!» — откровенно призналась моя девочка.

Неплохо было бы преподать ей и кое-какие уроки на будущее. Как, например, после первой близости привязать к себе мужчину, а не оказаться привязанной самой.

Научить ее быть хоть немножечко похитрее, поизворотливее, поскрытнее. Мужчины обожают, когда, раскрыв рот и хлопая от удивления глазами, мы внимательно слушаем их, будто они распахивают нам врата в мир. А она слушала не понарошку и, жаждая неизведанного, въехала в эти врата.

Но в тот момент я чувствовала, что должна была утешить ее и порадоваться вместе с ней:

— Детка, это должно было случиться. Конечно, хорошо бы все произошло в золотой комнате с золотым потолком в объятиях юного принца, — бубнила я, — а не в постели пожилого семейного шефа, когда его жена уехала на дачу, или в командировку, или черт знает, куда ее унесло именно в этот день! Потому что соблазнить мою драгоценную, умную и романтичную девочку при других обстоятельствах этому старому развратнику было бы совсем не просто.

И тогда первую свою нежность, свои пылкие объятия она подарила бы такому же молодому и несведущему, в отличие от многоопытного соблазнителя, своему постоянному ухажеру и однокурснику Игорю, от которого она в конце концов забеременела и родила Ксюшу.

Игорь не возражал против ребенка. Он вообще никогда не возражал. Он был пофигист. Это уже жаргон моей внучки. Они поженились. Их взаимоотношения даже трудно определить. Игорь был абсолютно несемейный человек. Мужские компании, компьютер, рыбалка, охота.

Таня неистовствовала:

— Почему ты мне ничего не подсказала! Почему не ругала за поздние прогулки, за то, что Игорь вечно пасся в нашем доме, оставался со мной ночевать. Почему ты все позволяла?

— А что, я должна была среди ночи выгонять его на улицу и до утра переживать, как он добрался до дому? И что тебе в нем не нравится?

Я вновь лукавила. Не пьет, не курит — аргументы моей мамы, и все-таки я их привела, хоть Игорь покуривал и не отказывал себе в удовольствии пропустить бокальчик-другой вина, рюмку-другую водки.

Не возражала я потому, что хотела разорвать совершенно бесперспективную связь с шефом. Он словно ее заворожил. Привязанность к нему переходила все границы. Она боготворила его. Этот необыкновенный, с ее слов, человек был для нее всем: учителем, отцом, любовником.

Я никогда не видела его, не знала и знать не желала. Я даже никогда не спрашивала, как его зовут.

Частные юридические консультации тогда только открывались. Таня, закончив юрфак, пришла в новую структуру, где шеф был одновременно и владельцем. Он набирал молодых сотрудников сразу после университетской скамьи. Проработав некоторое время, она вынуждена была от него уйти, потому что Игорь сделал ей предложение. Таня не умела жить двойной жизнью.

— Да, скажи еще, что он по бабам не гуляет и помогает мне во всем! — злилась Таня на мужа, когда я пробовала его защищать.

— Ну, помогает, — неуверенно протянула я.

— А в чем, скажи, в чем мне надо помогать?

«Да ведь она права», — подумала я.

Ушло в прошлое замечательное совковое выражение «помогать по хозяйству». Теперь дают объявления: «Ищу помощника по хозяйству, имею дачу тридцать соток» или там корову, дом в деревне. А в городе что? Посуду помыть — у Танюши посудомоечная машина. Носки мужу постирать? Помню, как свекровь меня глазками сверлила, когда у меня в тазик грязь от носков мужа по локтям капала.

А теперь только подкидывай носки в стиральную машину: семь дней — семь пар.

— Чего бы еще к ним добавить? — вопрошала Таня. — Жалко вхолостую машину гонять. — И туда же летят треники домашние и вообще все, что темненького в доме соберется. Главное, не забывать из мужских карманов ненужные предметы вынимать.

— Сколько раз говорила, выгребай все из карманов, — на весь дом разорялась Таня, когда звон зажигалки по барабану доставал всех до печенок.

— Я не просил стирать мои штаны, — огрызался Игорь. — И почему тут все вместе варится? — заглядывая в барабан, справедливо возмущался он.

Вот уж чего бы моя свекровь мне точно не позволила. «Каждую вещь надо в отдельной воде стирать и тщательно полоскать. Бывало, мы к проруби ходили зимой и так там…» — наставляла она меня. Теперь же пол в кухне протереть — это отдельное развлечение, за которое моя внучка Ксюша готова что угодно съесть, самое нелюбимое. Она вообще-то не любит ничего. Но самое нелюбимое у нее — фрукт киви. Врач рекомендовал как очень полезный для глаз.

Раньше про фрукт киви даже в книжках не прочитать, за бананами-то для Танюшки я по три часа в очереди стояла. Курица в прежние времена — это когда в доме праздник. Мне почему-то все время хотелось мяса, сочного такого настоящего бифштекса. Но увы! А теперь:

— Кожу и жир с курицы сняла? — строго вопрошает моя дочь, заглядывая в кастрюлю. Или: — Как это мясо надоело, все мясо да мясо, хотелось бы чего-нибудь этакого.

Когда гости приходят, рыбка белая или красная со стола исчезает сразу. Мясные закуски мы после их ухода еще долго мучаем в холодильнике, ворча, что зажрался нынче гость, и зарекаясь, что уж больше никогда не купим.

Так вот, игра, которую Ксюша обожала с раннего детства, — это мытье кафельных полов в кухне. Красочная щетка в почти что игрушечном по расцветке ведре выжимается о его решетку легко. Ни тебе нагибаться, ни грязную тряпку руками волозить. Жик-жик, а кисть у щетки лохматая, как закрученные волосы у красотки в витрине парикмахерской. Это Ксюша подметила, когда мы с ней на компьютерные курсы мимо парикмахерского салона ходили. Вот кто у нас в семье продвинутый на все сто. Когда она поступила в первый класс гимназии, то объявила, что признает однополую любовь.

— Что-о? — Мы с Таней раскрыли рты. Даже пофигист папа Игорь, которому все до лампочки, оторвался от Интернета.

— Вот это место мне поподробнее, — обратился он к дочери.

— Ну, мы с Настей решили, что вполне можем обойтись без мужчин, — объяснила Ксюша. — И секс при этом безопаснее!

Настя — это подружка моей внучки, которую молодой отчим каждое утро подвозит в гимназию на «Мерседесе». Мама у Насти фотомодель. Ее обнаженное тело постоянно мелькает в журналах, которые Ксюша пачками приносит в наш дом от подружки. Настя и сама пару раз снималась с мамой, но прикрытая какими-то розочками, цветочками. Мы как-то не брали это все в голову. В гимназии учились дети и более славных родителей, кинозвезд, шоуменов, политических деятелей, которые хоть и не фотомодели и не обладали таким великолепным телом, как мама Ксюшиной подружки, но тоже не считали зазорным постриптизить. Мы с Танюшей обегали все ноги, пока нашли подходящее учебное заведение для Ксюши. Бассейн, корты, горные лыжи, даже боулинг, развлекайся не хочу. Но Ксюша пошла дальше…

— Женское тело гораздо нежнее, чем мужское, и более чувственное, — сообщила нам семилетняя девочка.

— Ну, если бы мама твоя занималась однополой любовью, то в результате бы не было тебя, — умно возразил папа Игорь.

— А для чего искусственное осеменение? — сразила она его наповал.

— Плоды элитного образования, — с упреком к нам зять круто развернулся на компьютерном кресле. — Мы с мамой в твоем возрасте даже не знали…

— Ты не с мамой, и к маме не примазывайся, — прервала его девочка, — ты с друзьями, а мама со своими приятельницами в бани, в массажные кабинеты отдельно ходит. Вот я и говорю… У нас с Настей есть общие интересы. А когда нам будет не хватать мальчиков, мы, как Настина мама, будем их приглашать на тусовки.

Над этим надо было работать! И мы на семейном совете решили, что девочку нужно перевести в нормальную школу. Была такая школа возле нашего дома, в ней Танюша десятилетку заканчивала. Тогда ходили в театры, кино, Третьяковку и никаких соревнований — кто на «мерсе», а кто на БМВ за ребенком прикатит. Правда, мальчишки покуривали в уборной и на школьных вечерах вино попивали, случалось и девочки беременели, но, во-первых, это было ЧП, а во-вторых, более нормально, чем однополая любовь. После недели занятий в обычной школе Ксюша продиктовала список одежды, которую мы должны ей приобрести: брюки на завязочках от Гуччи, пиджак от Армани, сапоги от… — длинный список. Мы решили, что это ее детские фантазии. Школа была старая, находилась в центре. Дети, каждый день проходя мимо дорогих магазинов, бутиков, залипали на роскошные витрины.

В элитной же гимназии была единая форма, очень симпатичная — пиджак в клетку, юбка в складочку, однотонные блузки, даже береты в тон к юбочкам. Поэтому проблем с одеждой не возникало.

— У всех девочек это есть, — заявила нам Ксюша на наши удивленные возражения.

Помню, как в советские времена, когда мне нужно было вымолить у родителей пустяковую вещицу, конечно, ни о каких джинсах и речи быть не могло, не только потому, что не хватало денег, но и негде было их купить, я тоже убедительно произносила: «У всех есть, только я одна…»

— Как это, у всех? — возмутилась Танюша. — С тобой в классе учатся дети обыкновенных служащих, что они, в джинсах от Версаче на занятия ходят?

— Ну и что? У них родители умеют крутиться, — по-взрослому вздохнула девочка. — Вот, к примеру, Даша, она вещи только от хороших фирм признает.

— Это где же у твоей Даши мама работает? — в сердцах воскликнула Таня.

— Таможенницей, челноков трясет, — не моргнув глазом, произнесла Ксюша. Про ненормативную лексику, которой обогатился ее словарь в последнее время, не приходилось и говорить! — Даша сказала, что долго учиться не будет, скоро выйдет замуж, теперь разрешено с четырнадцати лет браки регистрировать.

Я не очень-то успевала следить за всеми новыми законами, поэтому, чтобы не попасть впросак перед внучкой, которая даже в моде разбиралась получше меня, скосила глаза на Танюшу. Та незаметным кивком дала мне знать, что внучка говорит правду.

— Там очень много оговорок к этому закону, — строго прокомментировала дочь.

— Беременность что ли? — небрежно протянула Ксюша.

— Не только, — хмуро отозвалась Татьяна.

— А еще у нас в школе один мальчик марихуану продает.

— У него папа, случайно, не в уголовном розыске служит? — вновь оторвался от своих важных дел мой зять.

— Нет, у него вообще нет папы, а мама, кажется, пьет алкоголь.

Мы с Таней многозначительно посмотрели на Игоря, который как раз попивал из бутылки пивко.

Девочка чутко уловила наш взгляд.

— Нет! — Ксюша решительно встала на защиту отца. — Нет, — еще раз для убедительности повторила она, — пиво у нас пьют почти все в классе, а она пьет водку. — Мы замерли, потому что Игорь не всегда пьет только пиво. Но Ксюшу не проведешь, она почувствовала напряжение. — Его мама пьет по утрам, вот… и валяется, — пояснила девочка, расставляя все точки. Дескать, совсем не так, как папа.

— А ты тоже пробовала пиво? — осторожно поинтересовалась я.

— Конечно, и курить я пробовала тоже. Мне не понравилось.

— Что ты курила? — с ужасом спросила Таня, опасаясь услышать о наркотиках.

— Какие-то сигареты, — пожала плечами Ксюша. — Они сказали, что таким, как я, слабо.

— Каким таким?

— Ну, — замялась девочка, — таким неженкам из гимназии…

— Все, — постановила Таня, когда Ксюша пошла спать, а точнее, смотреть по телеку очередной ночной фильм. Внучка закрывалась у себя в комнате и надевала наушники. Она ухитрялась смотреть всю эротику, которую гнали по ночам. Я это знала и молчала. — Ты должна с ней куда-нибудь уехать на каникулы. Потом мы снова вернем ее в гимназию. Отвлечется, забудет про сигареты, пиво.

— И клей, — добавил масла в огонь Игорь.

— Какой клей? — в один голос вскричали мы.

— Есть такой, которым шпана дышит. У них глюки от него. Так вот, я у нее в столе нашел.

2

Место и отель, который выбрали для нас с Ксюшей ее состоятельные родители, оказались весьма приятными. Это был далекий испанский остров.

Море, солнце, занятия по интересам. Ксюша, как очень увлекающийся ребенок, бросалась от одной компании к другой. Как известно, для детей не существует языковых барьеров, тем более что и до гимназии, и в гимназии ее учили говорить по-английски. Перемешивая русский с английским, она ухитрялась вставлять в речь испанские и даже немецкие слова.

Плескаясь в лягушатнике, дети кричали друг другу: «Битте, гив ми, мяч в песину!»

Это был настоящий интернационал.

Вечерами они, подражая взрослым, наряжались к ужину, а после собирались в кружок в большой гостиной отеля, играли с аниматорами в шумные игры. А те, что постарше, тусовались, по выражению Ксюши, на берегу. Но все это происходило на глазах взрослых, и никакой выпивки, курева, а уж тем более клея, о котором в этих местах безмятежного отдыха никто слыхом не слыхивал. Конечно, среди детей уже наблюдались взаимные симпатии, то есть какие-то мальчики нравились каким-то девочкам. Ксюша явно приглядела себе сначала взрослого российского подростка, но потом, передумав, переключилась на немца. В отличие от своей мамы, в амурных вопросах она была скрытна и очень практична. Никогда не беседовала ни с Таней, ни со мной на любовные темы, но, поскольку она еще ребенок, ее выдавало поведение. Ее практицизм заключался в следующем. Российский мальчик, явно не обделенный вниманием своих сверстниц, стройный, кареглазый, худенький и очень продвинутый, оказывался всегда в центре событий. Если начиналась какая-нибудь игра, девочки всех национальностей его тут же выбирали ведущим. Он небрежной походкой шел к сцене, презрительно поглядывая на не очень привлекательных особ, протягивал руку всегда самой-самой, и под восторженные аплодисменты зрительниц что-то изображал, то есть под режиссирование аниматора выступал в роли героя-любовника.

Моя внучка стоять в очереди красавиц и ждать одного его взгляда не захотела. Поразмыслив своей маленькой, но очень хитрой головкой, Ксюша предпочла себе этакого оруженосца Санчо Панса. Очень вежливый, но далеко не красавец, рыжеватый коренастый немец с вечными «плиз» и «битте» на устах оказался для Ксюши подходящей парой. «С ним можно оттянуться», — коротко бросила она на мой осторожный вопрос, почему именно его выбрала себе в друзья.

Я-то видела, что «оттягивалась» она не с ним, а на нем: принеси, подай, подержи.

Он даже выучил от нее русские жаргонные словечки типа «не напрягай, не грузи, расслабься, не догоняешь». Когда он делал то, что ей нравилось, она подпрыгивала с возгласами «вай», или своей маленькой ладошкой хлопала по его широкой пятерне — такие современные жесты молодежи. Ксюша явно подражала киногероям. В ней уже проявлялась маленькая женщина. Кстати, в отличие от раскованных девушек, Ксюшу невозможно было уговорить обнажиться на пляже чуть больше, чем она того желала.

— Но ведь тело не дышит и не загорает! — увещевала ее я, видя, как она, напялив сто одежек, жарится на солнце, но мои наставления были напрасны. Выбрав себе закрытый до ушей купальник, она жутко стеснялась за тех девушек и женщин, что загорали без лифчиков, подставляя свои полные или маленькие груди солнцу, или в бикини дефилировали по пляжу, хвастаясь тем, чем, честно признаюсь, можно похвастаться и завоевать мужчин. Ксюша вжимала голову в плечи, украдкой наблюдая за своим другом. Одно дело рассматривать в журналах глянцевые картинки, другое — взирать на это живьем. Но немец, воспитанный абсолютно в другой культуре, в традициях, где сауны для мужчин и женщин общие, никак не реагировал на то, что повергало Ксюшу в смятение. Со мной она этого не обсуждала. А все мои попытки поговорить с ней терпели фиаско. В конце концов я успокоилась — море и солнце возымели свое действие не только на сознание моей внучки, которая на второй день пребывания забыла про вредные школьные забавы, но и на меня. Я огляделась вокруг. В отличие от детей и молодежи взрослые держались стаями — по национальному признаку. Немцы с немцами, англичане с англичанами, а русские со всеми русскоязычными. Здесь не было различия — с Украины ты или из Сибири, а тем более москвич ты или нет. Русское слово «наши» объединяло всех, кто его понимал и произносил без сильного акцента. В основном отдыхали семейные пары, одиноких женщин было поболее, чем одиноких мужчин. С утра на пляже, как это принято у нас, мы занимали друг другу места, беседовали о том о сем, сплетничали, обсуждали политические проблемы, вспоминали и сравнивали отдых на нашем побережье с отдыхом здесь, на далеком испанском острове. Все приходили к общему мнению, что, конечно, природа, которой наделил Бог наши курорты, несравнимо лучше, но вот условия и сервис!

Вечерами все «подгребали» к бару — это выражение моей внучки, — и даже та немногочисленная публика, которая не употребляла спиртного, потягивала соки, воду, кое-кто танцевал под оркестр, другие, пристроившись за журнальными столиками, играли в карты. Свободные от партнеров пробовали «клеиться» друг к другу. Это уже выражение моей дочери. В мое время говорили «кадриться». Чаще и активнее клеились дамы. Мужчины не очень-то давали к себе приклеиться, то ли потому, что отдыхали именно от этого, то ли долго выбирали, на чем остановиться. Поэтому компания была большой и, как принято у нас, дружной. Через несколько дней я стала замечать, что за мной стойко ухаживает простоватый, но весьма симпатичный и по-русски широкий молодой мужчина. Представился он как горнодобытчик с Урала. Его звали Илья. «Муромец», — добавила я про себя. Больше о себе он ничего не сказал. Я заметила, наши туристы вообще не очень-то распространялись о своей жизни и работе. Он был явно моложе меня, хотя об этом, конечно, не догадывался. Всевозможные ухищрения, к которым можно прибегнуть в современной жизни, позволяют женщинам моего возраста сбросить с себя пяток, а то и больше лет. Если добавить к этому спорт, прилично сохранившуюся фигуру и внешнюю доброжелательность, то получается хороший результат. Девушки, с которыми я общаюсь, говорят: «Ну моя мама не такая молодая, как вы». Позже выясняется, что их мамы даже моложе меня на пару лет, но то ли вследствие тяжелой жизни, болезни, а возможно, просто характера, выглядят они действительно много старше не только моего, но и своего возраста тоже.

Так вот, этот уралец, настоящий русский богатырь с открытой душой и подходящим под его стать именем, через неделю, узнав, что я свободна, просто, без всяких обиняков, серьезно предложил мне выйти за него замуж.

— Я подумаю, — также серьезно не отказала я ему.

Наши одинокие столичные мужчины все больше заигрывали с молодыми девчонками. Некоторые пытались даже завязать контакт с местными девушками.

У них, у испанцев, принято в кафе или ресторанчики нанимать студенток, которые вечером вполне пристойно зазывают отдыхающих посетить их, и только их заведения. Для русского человека немного двусмысленно, особенно на первых порах, пока не привыкнешь. Девушка, останавливая тебя, лопочет что-то по-испански, явно завлекая внутрь заведения. Наши «женихи» быстро соглашались, но так же быстро разочаровывались, когда привлекательные, загорелые, длинноволосые особы, затянув их внутрь, сами оставались у входа продолжать свою работу зазывал. Делали они это очень непринужденно, смеялись, не прочь были поболтать, и те из наших, кто знал пару иностранных слов, могли с ними пообщаться и даже условиться о встрече. Кое-кому это удавалось, потому что настрой на отдых и веселье царил в этом замечательном местечке. Воздух у моря был пленительным, и вечерами многие, особенно семейные пары, прохаживались по набережной. Наш с Ксюшей балкон нависал прямо над водой. Однажды вечером я заметила у самого моря одну из наших соотечественниц. Опершись о большой камень, она стояла так, будто не могла сдвинуться с места. Поправив одеяло у спящей Ксюши, я тихонько закрыла дверь и поспешила ей на помощь.

Еще раньше я обратила внимание на эту даму и ее мужа. В ресторан отеля они приходили всегда вместе, потом расходились в разные стороны. По утрам она бегала по спортивной дорожке вокруг отеля, а затем уплывала далеко, к самым буйкам. Худощавая блондинка, хорошо и дорого одетая, она выглядела моложаво, хоть я и подозревала, что ей чуть больше лет, чем ему.

Он был тоже немолод, седой, высокий, с чуть выдвинутым подбородком и глубокими мужественными складками на скулах. Наши дамы и даже молодые девушки запали на него сразу. Но он предпочитал только последних. Потихоньку вокруг него образовалась девичья компания, этакий гарем. Надо отдать ему должное — он был действительно очень привлекательным мужчиной. Однажды, присев недалеко от их тусовки, я услышала, какой он виртуозный рассказчик, как он шутит, как себя ведет. А как он играет на рояле!..

За шикарным блестящим инструментом в центре большого холла, в светлом костюме и расстегнутой на груди черной сорочке сидит элегантный господин и сказочно играет что-то из классики. Вот тогда, уподобившись своей дочери, а вовсе не внучке, я поймала себя на мысли, что если бы ОН сделал мне предложение, я бы ответила согласием сразу. Но, увы! Девчонки облепили его, словно лепестки розу.

Итак, увидев стоящую у моря спутницу этого привлекательного мужчины, с которой явно что-то случилось, я сбежала вниз.

— Вам плохо? — запыхавшись, обратилась я в темноте к женщине.

— Ничего-ничего, это у меня бывает, — держась за левый бок, прошептала она. — Сейчас пройдет.

От пляжа до отеля было метров пятьдесят, но идти пришлось бы по глубокому песку.

— Хотите, я приведу вашего мужа? — предложила я, прикидывая, что сама не справлюсь. Когда я бежала к ней, мне показалась, что он сидел у бара, как всегда, в окружении слабого пола.

— Нет-нет… — Она замотала головой, в ее голосе послышался испуг.

Я неловко потопталась рядом. Вроде бы оставить больного человека в темноте на пляже неудобно, тащить по песку я не смогу, значит, ничего не оставалось, как примоститься рядом и подождать.

— У вас проблемы с сердцем? — стараясь поддержать разговор, спросила я.

— Нет, — односложно ответила она, явно не собираясь делиться своими бедами, и вновь согнулась от боли.

С моря подул холодный ветер. Я выскочила из номера налегке, и мне становилось зябко. Заболеть с Ксюшей на отдыхе — такая перспектива меня не прельщала.

— Все-таки я приведу вам помощь, — категорично заявила я, увидев, что ей не становится лучше. Она не успела возразить, как я уже зашагала к отелю.

Взрыв хохота в опустевшем холле окатил меня, словно холодный ветер там, у моря.

Это смеялись девчонки, развлекаемые байками того самого господина, чья жена корчилась на пляже.

— Вашей жене плохо, — решительно заявила я, — ей нужна помощь.

Он удивленно посмотрел сквозь меня, так смотрят, когда человек тебя абсолютно не интересует.

— Вы имеете в виду мою сестру?

— Ну да, — опешив, согласилась я.

— Хорошо, — кивнул он, не двинувшись с места, готовый продолжить свое смешное повествование.

— Ей нужна помощь, — уже не так решительно повторила я.

— Я понял, — бросил он, словно назойливой мухе.

Мне ничего не оставалось, как вернуться восвояси. Если бы по дороге в номер я встретила кого-нибудь из наших мужчин, то все равно попросила бы помочь ей. Но мне никто не встретился. А обращаться к служащим отеля, когда я уже все передала ее спутнику (назвать его братом я даже мысленно не могла), как-то глупо. Вроде бы лезу в чужие дела. Я на лифте поднялась в номер. Ксюша проснулась. Ее знобило. То ли она в этот день перегрелась на солнце, то ли перекупалась и простыла. Пока я занималась с ней, поила чаем, давала таблетки, укладывала вновь в постель, наступила глубокая ночь. Я забыла о женщине, оставленной мною на пляже. Уже за полночь я вышла на балкон. Свет вокруг отеля был давно погашен, но, приглядевшись, я обнаружила ее одинокую фигурку, скрючившуюся в темноте возле камня.

3

На следующий день эта странная пара как ни в чем не бывало сидела за завтраком в ресторане отеля. Женщина казалась немного уставшей и не такой бодрой, как всегда. Мы с Ксюшей очутились совсем рядом. Внучка наутро чувствовала себя как огурец, словно и не было вчерашнего озноба и ночного недомогания. Наверное, просто перегрелась. Колонна, отгораживающая наш стол, давала возможность разглядывать даму, оставаясь незамеченной. На ней было шелковое платье, кремовый цвет очень ее освежал, кожаные плетеные босоножки в тон, со вкусом выбранные украшения: светлый браслет, клипсы и ожерелье — гармонировали с одеждой, соответствуя времени дня, то есть утреннему выходу. Ее спутник сидел рядом и, как вчера, смотрел на меня в упор, не замечая. Я почувствовала, что меня это задевает. Я, конечно, не такая раскрасавица, как те молоденькие поклонницы, которые уже поджидали его на выходе из ресторана, словно популярного артиста после спектакля. Но и не серая мышка! И незаметной никогда себя не считала. Во-первых, все и всегда говорили, что я очень привлекательная особа. И я, дабы не забыть об этом и чувствовать себя более уверенно, по утрам повторяла себе это перед зеркалом, как заклинание, несколько раз! Во-вторых, я знала точно, что женщине, даже самой распрекрасной, кроме внешних данных, нужно иметь внутренний свет. Как правило, обаяние излучают далеко не красавицы, а совсем даже наоборот. И на них чаще, чем на красавиц, западают принцы. И даже возраст тогда не играет решающей роли. Но, конечно, в разумных пределах. Я не старше этого покорителя дамских сердец, а возможно, и моложе на пару-тройку лет. У меня стройные ноги, большие зеленые глаза и густые волосы, а этого совсем не мало для привлекательности. Несмотря на роль бабушки, в душе я таковой себя не ощущала. Да и Ксюша меня бабушкой не звала. Она выдумала мне собственное имя. Звала меня Рисой.

В младенчестве девочка очень любила рисовую кашу и ненавидела манную. Таня, как все мамы, в заботе о своем чаде пичкала ее всем подряд: «Питание у ребенка должно быть разнообразным!» А я, со своим характером, шла у нее на поводу.

Зовут меня Лариса. Выговорить это имя Ксюша не могла. Но отлично выговаривала букву «р», чем вызывала восторг у окружающих. Она это чувствовала и с удовольствием рэкала. Так вот, когда она ужасно капризничала и ничего не ела, Таня с нянькой отпадали в изнеможении, спрашивая, чего ей надо? Вся в слезах и соплях она требовала: Ри-су, Ри-су. Ей уступали и давали рис. Но она орала до тех пор, пока не появлялась я. Мне звонили на работу или все равно куда, я мчалась к ней и собственноручно угощала любимой рисовой кашей, только тогда она успокаивалась. До сих пор не ясно, было ли это общее имя для меня и любимого блюда или она окрестила им только меня. С того времени имя Риса стойко прикрепилось ко мне. Когда незнакомые люди, услышав, как она меня называет, спрашивали, что это означает, внучка, не моргнув глазом, объясняла:

— Это кликуха такая, ясно?

Риса, то есть я, относилась к себе вполне уважительно. Мое известное среди коллег журналистское имя давало мне на это право. Постоянная рубрика в одной из центральных газет, с фотографией десятилетней давности, поднимала меня в собственных глазах. Правда, каждый раз, когда выходил мой материал, я придирчиво рассматривала над колонкой эту свою старую фотографию и понимала, что время, увы, идет.

Меня часто приглашали на «круглые столы», в авторские программы на телевидение.

— Риса, ты у нас звезда, — щебетала Ксюша после очередного моего появления на экране. — Все мои друзья тебя видели.

Я не обольщалась, понимая, что телевидение делает человека популярным лишь на какое-то время. Но потом его забывают. Как раз пару дней назад в уважаемой газете, где я имею честь трудиться более десяти лет, должен был выйти мой материал по правовым вопросам, связанный с одним громким делом о проникновении в органы власти преступных авторитетов. Перед моим отъездом на телевидении состоялась жаркая дискуссия по этому вопросу с участием известных ученых-правоведов, ведущих адвокатов и журналистов. Меня пригласили тоже. Дискуссия транслировалась в прямом эфире, но не в «prime time», другими словами, не в лучшее время, однако вызвала большой поток писем и звонков в программу. Зрители требовали повторения. Но телевизионное руководство медлило, возможно имея на то основания, у меня их не было, поэтому я написала статью.

Несколько дней подряд я искала в курортном местечке свою газету, но это оказалось совсем не просто. У нас в отеле тоже был газетный киоск, прессу привозили регулярно, но с запозданием. В тот день он открылся только к вечеру. Потому что было воскресенье. На работе всегда мечтаешь об отдыхе, но в безделье мысли быстро возвращаются обратно. Я первая пришла к открытию киоска и, буквально выхватив у киоскера из рук долгожданную газету, тут же увидела свой материал. Над колонкой, как всегда, красовался мой портрет.

В статье упоминались фамилии конкретных людей, занимавших довольно высокие посты во властных структурах. Я была уверена, что шеф снимет их, а сам материал смягчит.

— Это вы-ы? — услышала я за спиной возглас моего уральского ухажера Ильи. Заглядывая мне через плечо, он узрел мою фотографию.

Я непроизвольно свернула газету, будто что-то скрываю, и быстрым шагом направилась к барной стойке выпить за свою смелость, а также моего отважного шефа, пропустившего статью без купюр. Мой меткий глаз разглядел это сразу.

— Все ясно, — как-то обреченно бормотнул мой жених, стараясь не отставать и шлепать со мной в ногу к сверкающим бутылкам.

— Что вам ясно? — недовольная, что он вторгался в мою личную жизнь, не совсем любезно рыкнула я, усаживаясь на высокий табурет.

— Московская знаменитость, — покачал он головой. — Вы же не сказали. Я-то ведь серьезно.

— Что вы такое несете! Какая я знаменитость? Обыкновенная журналистка!

— Жур-на-листка! — произнес он по слогам, будто я была Аллой Пугачевой.

— Но вы, наверное, обратили внимание, — я опомнилась, что грублю совершенно неповинному человеку, и постаралась объяснить свой выпад, — здесь люди отдыхают, и никто особо о себе не распространяется. Я толком не знаю, чем занимаетесь вы или, скажем, вот он. — Я показала на российского Дон Жуана, который уже занял свое постоянное место у стойки бара, на сей раз почему-то с одной, но очень сногсшибательной особой! Черное вечернее платье на одно плечо, расшитое красными розами, было прозрачным и не прикрывало ни-че-го.

«А ты не завидуй» — так сказала бы моя внучка, и я отвела взгляд от ее просвечивающихся бикини и кружевных подвязочек для чулок.

«Чулки на юге!» — все-таки покритиковала я мысленно. Хотя четко знала: настоящая дама, если хочет выглядеть соответствующе, должна носить чулки под туфли всегда. Под туфли, а не под шлепанцы, которыми мы с моим уральцем шаркали по паркету.

Блестящий кавалер соответствовал своей даме. На нем был синий льняной пиджак, помятый, насколько допускает мода, шейный платок под цвет сорочки. Седая шевелюра с зачесом назад делала его невероятно импозантным — артист, да и только.

— Почему не знаю, я знаю про многих, — оторвав меня от мыслей об одежде, продолжил Илья. — Вот он — юрист, известный московский адвокат, у него контора, говорят, в несколько этажей особняк! И почти что на Красной площади!

— Откуда у вас эта информация? — Новость так меня раздосадовала, что я даже позабыла о своей удаче. Моя кожа из загорелой, наверное, превратилась от зависти в зеленую. Под ложечкой неприятно засосало. Подумаешь, особняк!

— Да девчонки его растрепались, — не обратив внимания, просто отозвался уралец. — Вчера вечером, когда он ушел, я с ними в баре выпивал.

«А мой ухажер тоже времени зря не теряет», — ревниво подумала я. Хотя понимала, что принцип «сам не ам и другим не дам» — чисто бабский и не порядочный.

— Я, вы же знаете, горнодобытчик, бизнес — драгоценные камешки, — продолжал он уверять, что здесь не все желают пребывать инкогнито. — От вас у меня и вовсе никаких секретов. Обеспеченный, все есть. Вот жены нет, я-то вам все по-честному. А вы!

— Вчера вечером в баре поисками жены занимались? — все-таки уколола я.

— Сигареты кончились, спустился, чтобы купить. Он ушел. — Уралец ткнул пальцем в красавца, который в тот момент как раз положил руку на сетчатую коленку своей дамы. — Вот и разговорились.

— Угу, — поверив, все равно эгоистично приревновала я.

— Да меня такой молодняк не интересует. Они вчера на ночную дискотеку зазывали, говорят, одним как-то боязно в чужом краю. Я понимаю, им подрыгаться хочется, а мне… какой из меня дискотетчик. Я только раз в жизни на выпускном в институте вальс танцевал. Да и то сокурснице все ноги отдавил. Мне дом, семья нужны.

Илья приложил обе руки к сердцу, искренне оправдываясь, хотя я не заслуживала этого. Присев рядом на высокий табурет, он подозвал бармена. Я, как и все соотечественницы, зациклена на одежде, поэтому живо представила себе, как мы смотримся со стороны. Особенно на фоне этой парочки. Наверное, отменно. Уральский жених, хоть и недурен собой — шатен, с открытым лицом, большими серыми глазами, косая сажень в плечах, но… возвращался с пляжа, поэтому был не только в шлепанцах и майке, но даже с полотенцем через плечо, я и вовсе — в шортах с голым животом.

— Ладно, — перестала вязаться я, — давайте выпьем, — и, поглядывая исподтишка на известного, как оказалось, юриста, громче, чем сама того хотела, добавила: — Тем более, мне есть что отметить.

Уралец просиял. Такого предложения с моей стороны ему еще не поступало ни разу.

— Водочки? — с готовностью откликнулся он.

Я скосила глаза: что там лакает красавица в прозрачном платье с выставленной напоказ коленкой?

Один из барменов смешивал ей очередной коктейль. Делал он это виртуозно. Шейкер мелькал в его руках, как у фокусника. Широкий бокал наполнялся чем-то ужасно красочным. Причем цвета — зеленый, желтый и красный — наслаивались один на другой, не перемешиваясь между собой. Венчал это великолепие нежный, сладкий цветочек.

— «Секс бич», — с удовольствием произнес бармен, протягивая привлекательный напиток.

Коктейль и по названию, и по цвету как нельзя лучше подходил к наряду модницы. Я видела, как готовят нечто подобное в открытых кафешках, где по ночам грохочут многоваттные колонки. Первой мыслью было заказать такой же светофор. Но в голове возникли правильные слова моего спутника: «какой из меня дискотетчик?», и, впялившись буквально в рот шикарной прозрачной девице, я почувствовала, как липкая сладость застревает в моем горле. Часто бывает: кто-то ест лимон, а тебе становится кисло. Мне стало приторно сладко!

— Коньячку, — чувствуя, что этот напиток прочистит мое горло, попросила я.

— Какой желаете? — бармен показал на «Наполеон», «Мартель», «Хенесси» и «Метаксу».

Я любила мягкий и маслянистый греческий коньяк.

— А мне русской водочки! — попросил мой спутник.

Выполнив заказ, бармен дежурно улыбнулся.

— Ну, за ваши успехи! — произнес мой ухажер, и не успели мы поднести рюмки ко рту, как откуда ни возьмись на нас стремглав вылетела Ксюша.

— Риса, — заорала она громким голосом, — включай быстрей телек, там тебя показывают.

В отеле через спутник принимался наш общероссийский Первый канал.

— Да где же здесь телевизор? — растерялась я.

— В Караганде, — передразнила меня Ксюша и, водрузившись на табурет, выхватила у бармена пульт из рук. В баре над головами посетителей висел телевизор, по которому все время кто-то пел или плясал.

Пощелкав кнопками и разобрав догола пульт, моя продвинутая и очень упрямая внучка все-таки поймала нужный канал. Это был повтор той самой программы по правовым вопросам с моим участием. Ксюша не опоздала. Я как раз спорила с известным профессором. Помню, как я готовилась к этой передаче, проштудировав массу литературы. Моя помощница добыла для меня очень важные сведения по теме, да и Танюшка помогла советами. Я блистала. Посетители бара, а там перед ужином уже поднабралась публика, среди которой было много иностранцев, узнав, уставились на меня. Не знаю, все ли понимали предмет спора, не говоря уже о русском языке, но в том, что я теперь уж, точно, выглядела звездой, можно было не сомневаться. В душе я, конечно, ликовала, уж очень мне хотелось, чтобы он, этакий плейбой с вечным эскортом красивых девушек, понял, что я тоже не лыком шита. Зачем это мне было нужно, не пойму.

Когда кончилась передача, Ксюша торжественно взяла меня за руку и увела. Автографов никто не попросил.

Я обещала, что сразу после ужина свожу Ксюшу с ее приятелем-немцем на аттракцион в специальное детское кафе. Потому что его родители уже неоднократно брали мою внучку с собой на экскурсии, возили в аквапарк и т. д. У Ксюши были свои амбиции. Она бы выбрала «русские горки», как здесь называют ужасный аттракцион с трамплинами и полетом над морем, который мы, россияне, тоже называем горками, но американскими. Но я категорически возражала.

— Риса, — умолял она, — ну пусть этот немец поймет, что значит «русские горки», мне так хочется.

— А ему?

— Он, по-моему, боится.

— Так ты хочешь, чтобы ему было страшно?

— Не знаю, ну если русские, пусть попробует.

— Знай наших, что ли? — застыдила ее я. — А то, что страшно будет и тебе тоже, — это ничего?

— Ничего, я потерплю.

— Он же так хорошо к тебе относится, ты с ним дружишь, его мама тебя даже в гости на каникулы пригласила.

— Его мама говорит, что Россия нищая.

— Ну, небогатая, — вынуждена была согласиться я. — Но ты же не бедная. У тебя мама и папа с высшим образованием, хорошо зарабатывают. А его мама чем занимается?

— Дома сидит.

— А папа?

— Знаешь, Риса, по-моему, они все вообще без образования. Отец на складе работает, на такой машине по рельсам ездит, товар возит. Я фотографию видела. По-нашему, это грузчик называется. — Ксюша фыркнула. — А живут они в собственном доме, и машина у них не такая хилая, как наша, мама с ней из ремонта не вылезает. Я вот за границу первый раз поехала, а он уже все страны объездил. На лыжах в Швейцарии катался, в Лондоне по музеям ходил. Поэтому и английский получше меня знает, часто с иностранцами разговаривать приходится. Вы с мамой мне все: учись-учись. А он, знаешь, кем собирается стать? Плотником! Говорит, у них плотник хорошо зарабатывает. А с высшим образованием в городке, где он живет, работы не получить все равно. Ты по-ни-ма-ешь, у них грузчик может за границей отдыхать!

Я и не подозревала, что моя внучка может беседовать на такие философские темы. Но то, что ее задел разговор о нищей России и она, затаившись, исподтишка мечтает отомстить немцу, покатав его на «русских горках», — это нехорошо.

В общем, я их повела в совершенно безобидное детское кафе. Оно было, как и все тут, на открытом воздухе. Аттракционы не опасные: прыжки на батуте, карусели, качели и прочие детские забавы. Я уселась за столиком в почти что игрушечном кафе, заказала кофе, пока моя «смелая» внучка, испугавшись даже карусели, правда, та крутилась с большой скоростью и не совсем так, как у нас (обороты были по кругу и эллипсу), визжала от страха. На всякий случай она усадила немца впереди себя и впилась ему, как кошка, в бока. Тот терпеливо молчал. Он хотел ей предложить какой-то свой вариант, но она не стала его даже слушать.

— Не грузи, — по-русски отшила она его.

— Ихь не гружу, — защищался он.

— Риса! — орала она мне сверху. — Посмотри, как мы высоко! — Карусель, как специально, замерла на мгновенье.

— Так-так, — сквозь визг и крик услышала я знакомый голос, — дочку в мертвую петлю, а сами, значит, победу празднуете. — Передо мной стоял он, красавец мужчина, покоритель дамских сердец, первый кавалер нашего отеля.

Про дочку и карусель, которую он назвал мертвой петлей, я пропустила мимо ушей, а вот насчет победы…

— Победу над кем?

— Над чем, — уточнил он, и сам же за меня ответил: — Над правосудием.

— Позвольте, при чем тут правосудие?

— Вот уж не позволю, — шутливым тоном перебил он меня. — Хочу представиться, я юрист, поэтому…

— Я о вас все знаю, — соврала я, не моргнув глазом.

— Да ну? — как-то вяло удивился он. Наверное, думает: он так известен, что его знают все. Хорошо бы разведать хотя бы, как его зовут. Надо же ляпнула! Теперь как-то неловко спрашивать. Но у журналистов, как у сыщиков, свои уловки:

— К вам по имени-отчеству обращаться? — Этот прием всегда срабатывал.

— Что вы! Зовите меня просто — Святослав.

— Спасибо, — согласилась я. — А меня…

— Знаю-знаю, у вас очень редкое имя — Риса, — приятно удивил он меня. — Наверняка в честь кого-то.

— Да, знаете, в честь одной моей очень именитой прародительницы, — умно поддержала я, с опаской поглядывая на Ксюшу, которая могла бы в мгновенье, поведав историю про рисовую кашу, разрушить его идиллическое предположение.

— Она была испанка? — подсказал он мне вполне экзотический вариант.

Я молча разгладила рукой любимые итальянские брюки из тонкого бежевого кашемира, к которым уже здесь, в Испании, когда нас возили на шопинг, подобрала дорогущую и очень элегантную светлую блузку. Хотела не надевать до Москвы, но сегодня, в такой день, я как чувствовала! Она оттеняла мой легкий средиземноморский загар и гармонировала с приподнятым настроением. Судя по тому, как он разбирается в своих шмотках, такую блузку оценит наверняка.

— Можно я оторву у вас бирочку? — спросил он и ловко дернул за веревочку у меня сзади на шее.

«Идиотка! — мысленно ругала я себя. — Сбоку в шве отрезала, а сверху… Ксюша торопила. Ну и черт с ним, пусть почитает лейбл…»

Даже не взглянув на название знаменитой фирмы, он тут же положил бирку в пепельницу, стоявшую на столе, и, поманив официанта, заказал что-то по-английски.

— Ваша прародительница родом не из этих краев? — Он обвел взглядом растущие вокруг пальмы, море. Ему приходилось кричать мне на ухо, поскольку от музыки и детского гомона стоял страшный шум.

— Испанка? — удивилась, но решила быстро согласиться я. — Возможно, возможно, но только, знаете, не конкретно отсюда. Она, кажется, родилась ближе к Франции. — Я лихорадочно представила себе карту Испании, все точно — ближе к востоку. Рис ведь на востоке выращивают, хоть и не в Испании! И тут же подумала, почему все россияне с такой гордостью сообщают, что их предки родились в Париже, или в Испании, или даже на задворках Европы — в Польше. Никому не придет в голову хвастаться, что прапрабабушка родилась, скажем, на том же Урале или в Якутии. Пиетет перед Западом, их культурой. А это своего рода достояние, богатство. Значит, нечего Ксюше обижаться на немца за нищую Россию.

— А у меня, знаете, прапрадедушка был русским князем. В его честь меня и нарекли.

А-а, вот про это я позабыла, можно похвастаться княжеским или дворянским родом. Надо учесть на будущее.

— Это чувствуется, — буквально вырвалось у меня.

— Да, — явно кокетничая, он тряхнул седой гривой. — Так, вернемся к праву.

— А может быть, не сегодня?

— Согласен, — отозвался он и поднял бокал с шампанским, которое, к моему удивлению, заказал нам двоим. — За знакомство!

Я выпила шампанского и, посмотрев на него, поплыла, позабыв сразу обо всем: о Ксюше, которая болталась где-то в воздухе, о том, что у него больная жена, а он, подлец, даже не бросился ей на помощь, о своем выгодном уральском женихе, который обещал мне корону из самоцветов. В общем, позабыла все, ко всем чертям!

Он поднес мою руку к своим губам. Я вздрогнула.

— А вы очень экспансивная и чувственная… — Помолчав, он пристально посмотрел мне в глаза: — И еще вы умная женщина. Хотелось бы познакомиться с вами поближе.

Тут уж мне точно наступил конец. Я простила ему все, что было и что будет.

— Мне понравилось, как вы умыли уважаемого профессора Самохвалова, — вернулся он к телепередаче.

— Мне казалось, что у вас было более интересное занятие, чем следить за дискуссией по телевизору, — проблеяла я, стараясь, чтобы слова прозвучали с достоинством.

— Значит, вы за мной наблюдали? — с иронией в голосе подметил он.

— Да нет, просто ваша спутница очень бросалась в глаза, — неубедительно оправдывалась я.

— Я на ее фоне мерк?

Но вот уж о том, как он хорош собой, не хотелось говорить вовсе, поэтому я вновь воспользовалась журналистским приемчиком — резко перевела разговор на неприятную для собеседника тему:

— Я, конечно, не хочу вмешиваться ни в чьи дела, но вчера ваша жена…

— Я же объяснил, что это моя сестра… — Он, привыкший к обожанию, был явно недоволен.

— Но вы не вышли к ней, я ночью видела ее там, у камня, она оставалась допоздна одна.

— Я был с ней, просто вы в темноте…

— Риса! — вдруг раздался рядом голос Ксюши. — Вот и мы!

— Какой чудный, породистый ребенок, — мельком взглянув на девочку, сделал он комплимент сразу всем.

— А вы кто? — не очень вежливо поинтересовалась Ксюша.

— Я российский турист, живу с вами в одном отеле.

— А-а, — обрадованно протянула Ксюша, — очень кстати. — И, посмотрев на своего приятеля-немца, с которым, видимо, о чем-то только что спорила, спросила: — Вы приехали сюда с семьей на отдых?

— Так точно, — подтвердил Святослав.

— У вас, конечно, есть высшее образование?

— Есть, — засмеялся он настолько обворожительно, что даже Ксюша, взволнованная спором, продолжила допрос более благожелательно:

— И профессия у вас хорошая, верно?

— Не жалуюсь.

— Какая?

— Адвокат.

— А-а, я знаю, это которых нанимают, когда хотят защитить бандитов.

— Ну, во-первых, нанимают извозчиков, а адвокатов приглашают, а во-вторых, я защищаю людей, вина которых еще не доказана. Они могут оказаться замечательными людьми, а вовсе не бандитами.

— Я знаю-знаю, у меня папа тоже юрист, только не адвокат.

Святослав многозначительно взглянул на меня:

— Теперь я понимаю, откуда такие познания в юриспруденции.

Он ничего не понял, думая, что отец Ксюши — мой муж.

— Вы тоже собираетесь продолжить славные традиции семьи и пойти на юридический?

— Нет, — подернула плечиком Ксюша, — я собираюсь стать фотомоделью, как мама моей подруги Насти. Конечно, если позволят внешние данные. Или махну в артистки.

— Ах, в артистки? — Он не мог скрыть иронию.

— Да, в артистки, — ничуть не смущаясь, повторила Ксюша, и только было раскрыла рот, чтобы продолжить рассказ о своих планах на будущее, как в разговор вмешался немец.

Я, честно сказать, этому обрадовалась, потому что непосредственный ребенок Ксюша, заодно со своими мыслями о профессии, могла поведать и о своих планах относительно однополой любви.

Немец, все это время неуклюже переминавшийся с ноги на ногу и пытавшийся вникнуть в суть русского разговора, попросил Ксюшу перевести. Ксюша в мгновенье подытожила для него нашу беседу, проявляя довольно завидные познания в английском. Вот что значит языковая практика!

После ее слов немец вытянулся, подал руку адвокату и серьезно произнес:

— Разрешите представиться, меня зовут Курт. Рад с вами познакомиться, господин адвокат, возможно, ваши услуги когда-нибудь мне пригодятся.

— Ну, ты даешь, — сказала Ксюша, — а говоришь, что учиться не хочешь. Да ты же настоящий ботаник!

Мы со Святославом дружно рассмеялись.

Возвращаясь вчетвером в отель, мы просто болтали ни о чем. С новым знакомым было очень легко. Путь, который пару часов назад показался мне бесконечно долгим, потому что я вырядилась в лучшую одежду и ковыляла на высоких каблуках, теперь занял до обидного мало времени.

Он проводил нас с Ксюшей до номера и на прощание сказал:

— Дамы, я вас приглашаю послезавтра на прощальный ужин, который состоится в круглой гостиной ресторана.

— Вы уезжаете? — Наверное, мне не удалось скрыть своего разочарования.

— Увы, — он развел руками. — Но с вами расстаюсь не навсегда. Мадам! — Он галантно поклонился, а обращаясь к Ксюше, произнес: — Мадемуазель! — Только что не добавил по-старосветски: «Честь имею».

«Шутка вроде бы, а как приятно», — в сладкой истоме подумала я.

— Риса, я прибалдела! — заорала Ксюша, как только мы переступили порог номера. — Он приглашает нас туда, где круглый огромный стол за стеклом?

— Да, — задумчиво протянула я, оставаясь под впечатлением от встречи.

Кажется, она была не случайной. Даже наверняка не случайной.

— Слушай, там одна английская девочка праздновала свои именины. Ей испекли огромный торт, а официанты пели «Хеппи бездей ту ю», — тараторила внучка, не давая мне насладиться воспоминаниями.

— Меня она не пригласила, знаешь. А Курта позвала. Как думаешь, потому что я вместе с нашей Россией считаюсь нищей, да? Наши старшие девчонки говорят, что там принять гостей стоит очень дорого. Дороже, чем наши путевки, вот. Но я Курту объявила, что, если он пойдет…

— Догадываюсь, что ты ему могла сказать. Не пошел?

— А то! Но ему было неудобно отказываться, говорит, что это такая честь, у нее папа английский лорд. — Ксюша дернула плечиком. — Подумаешь, лорд! А я сказала, что мой папа из русских князей!

— С чего ты это взяла? — спросила я, подумав, что моя внучка оказалась очень даже сообразительной.

— А ни с чего, просто так. Риса, придется мне специальное платье покупать.

— Это еще зачем?

— К ужину, — засыпая, пробормотала Ксюша. — Все гости тогда у этой английской девочки были разодеты улетно.

— У тебя полно вещей, не выдумывай!

— Риса, ну что ты понимаешь! — Ксюша тут же разгулялась. — Мы же тогда их весь вечер разглядывали. Они нарядились во взрослые бальные платья. Выглядели как в кино.

— Хорошо-хорошо, подумаю, — пообещала я, только чтобы она от меня отстала.

Заснуть, конечно, я не могла, вспоминая полный событиями день. После полуночи я позвонила по мобильному Танюше. Иностранцам отсюда позвонить к себе значительно дешевле, но наши мобильные системы самые дорогие, поэтому я могу пользоваться международными переговорами только ночью.

— Ма, — услышала я заспанный голос дочери. — Мы с Игорем разошлись. У меня уже другой муж. Я с ним сплю сейчас.

— Господи, стоило мне уехать на две недели, как у тебя куча событий! — Я пробовала шутить, но была в полной панике. — А как же Ксюша, девочка осталась без отца?

— Ма, я тебе скажу все сразу и сейчас: Ксюша и так не дочь Игоря!

4

Готовясь к вечернему приему, мы с Ксюшей выложили свои наряды на кровати и укатили в тот день на экскурсию. Так получилось, что родители Курта оплатили эту поездку в самом начале отдыха. Но его мама подвернула ногу и отправилась к врачу. Ксюша не давала мне житья, уговаривая воспользоваться пропадавшим ваучером на экскурсию. Она заранее обещала, что будет слушаться, хорошо себя вести, учиться, в общем все-все. С обещаниями у нее не задержится. Я, чувствуя угрызения совести за свою дочь, которая по приезде собиралась преподнести ей такой сюрприз, решила сиротку (ведь теперь она будет без отца!) свозить на соляную шахту. Эта экскурсия была одна из самых дорогих, на русский автобус не набиралось желающих, а вот на немецкий — хоть отбавляй! К обеду мы собирались вернуться в отель.

Всю дорогу я не понимала ни одного слова, хотя внимательно слушала экскурсовода, отрывисто и лающе вещавшего по-немецки о местных достопримечательностях. Курт старательно переводил Ксюше на ухо на какой-то только им доступный детский язык. По тому, как она кивала головой, я понимала, что ей все ясно и интересно. Это облегчало мою участь, хоть знала, за что страдаю, поскольку моим желанием было полежать на солнышке, покупаться, а возможно, хоть я и сама себе в этом не признавалась, пообщаться днем со Святославом.

Группу встретил шахтер с лампочкой в каске и, поинтересовавшись, на каком языке следует вести экскурсию, включил немецкий текст в магнитофоне. Сначала прозвучали правила поведения в шахте, это коротко объяснил нам с Ксюшей Курт: с пути не сбиваться, в узких переходах строго следовать за впереди идущим, не оступиться, не упасть в подземные реки-ручьи и прочее. Затем все направились к лифтам. Мы довольно долго спускались вниз. У меня, наверное, клаустрофобия — болезнь замкнутого пространства, потому что стоило мне попасть в эти жуткие мрачные лабиринты, как тут же захотелось увидеть небо и вдохнуть чистого воздуха. Но я терпела ради внучки, которой предстояло в Москве услышать страшное известие о разводе родителей.

Группа двигалась в узких коридорах цепочкой, периодически выбираясь на большие площадки, в так называемые соляные пещеры. Впереди и сзади цепочки шли гиды, чтобы мы не сбились с пути. Пещеры, в которые мы попадали, были освещены значительно ярче, чем коридоры. Тусклый свет проникал откуда-то с боков в виде подсветки. Я напрягала зрение изо всех сил, чтобы не оступиться и действительно не свалиться в подземную реку. В конце пути, видимо в качестве компенсации за все мучения, нас ждало какое-то представление. Публику необходимо было развлечь после всех страданий от сырости, холода и мрачноты. Правда, немцы восклицали «ист щон», то есть, как прекрасно. Возможно, сосульки из соли, статуи, словно изо льда, дворцы и прочие красоты приводили их в такой восторг, я же думала, как поскорее выбраться отсюда на свет божий. Текста я не понимала. Курт с Ксюшей все время плелись где-то сзади, а я, стараясь не отстать, инстинктивно рвалась вперед, все время поглядывая на часы. Курт перевел, что экскурсия рассчитана на час пятнадцать. И вот, когда до долгожданного выхода оставалось буквально несколько минут, всюду погас свет. Только лампочка в каске у экскурсовода тоненько светила в темноте. В этот момент цепочка из примерно сорока человек была растянута в длинном и узком коридоре, где потолок можно было достать рукой. Люди заволновались. Экскурсовод начал что-то быстро говорить по-испански, вероятно, в переговорное устройство, потому что нас предупредили, что сотовые телефоны здесь не принимают, слишком глубоко мы находимся. Потом выкрикнул несколько фраз по-немецки и по-английски. Свое знание иностранного языка я оцениваю так: читаю и перевожу со словарем. Таким способом знания, наверное, определялись только у нас в анкетах и только в советское время. Потому что теперь я таких определений не слыхивала. «Язык: англ., нем., франц. — свободно», — пишут работодатели. На кой черт им, чтобы ты лез в словарь за каждым словом, помня одно-два на целое предложение. А в наше время учили топикам про семью, про рабочее движение, иногда про Лондон, его улицы и мосты. Сейчас очень бы пригодились слова: авария, страшно, то есть на случай чрезвычайных обстоятельств. «Хелп ми» я, конечно, знаю, но как-то неудобно кричать «помогите», когда все немцы ведут себя дисциплинированно, молчат. Мне даже позвать Ксюшу не очень-то ловко, она далеко, где-то в конце цепочки, может и не услышать. Вдобавок одолевает стыд, что я затесалась в иностранную группу, хотя по-немецки ни бум-бум. В общем, я молча присела, потому что стоять уже было невмоготу. Экскурсовод с фонариком куда-то исчез навсегда. Наверное, пошел выяснять. Не видно было ни зги. Я даже собственные пальцы разглядеть не могла. Правда, циферблат на часах слабо подсвечивался, напоминая о цивилизации и о том, что я все-таки не в могиле, не похороненная заживо. Несмотря на жуткую обстановку и полную неизвестность (может, нас засыпало, землетрясение началось, может, лифты вышли из строя — тогда наверх пути нет), главной моей печалью оказалось то, что опоздаю на прощальный ужин к Святославу. В экстремальных ситуациях человек должен думать о том, как ему спастись. Например, я не подумала о своем уральском женихе, а ведь, будь он рядом, мог бы меня приободрить, потому что его специальность как раз имеет к шахтам прямое отношение. Камешки для моей короны, которую он обещал подарить, добывают в недрах земли. Он мне рассказывал. И об обвалах тоже. Меня стало познабливать. Хорошо я была не в шортах, поскольку нас предупредили, что внизу холодно. Теплые брюки и свитер помогали, но слабо. Я слышала, как немцы шепчутся между собой и тоже говорят «кальт-кальт», то есть холодно. Эти слова помню по военным фильмам, когда они замерзали у нас зимой.

Так мы провели больше двух часов. Наконец за нами прислали спасателя с ярким фонарем в руках. Он громко говорил по-английски и, словно Данко с горящим сердцем, подняв фонарь высоко над головой, вывел нас из лабиринта в огромный грот. В слабом свете фонарей там уже сидело несколько групп. Нас пристроили к ним и усадили на деревянные скамейки. Наконец-то я отыскала Ксюшу с Куртом. Они были в диком восторге. Эта ситуация казалась им необыкновенно приключенческой. Ксюша напрочь забыла о вечернем приеме и только талдычила, что я просто не въезжаю, что это круто и что ей все будут завидовать, после того как она расскажет о кромешной тьме подземелья. Курт сообщил, что на шахте авария, замыкание в сети из-за небольшого обвала. Я была в ужасе, представляя, как что-нибудь рухнет и затопит шахту. Но виду не подавала, потому что все вели себя очень пристойно. Русских туристов даже в толпе из нескольких групп слышно не было, хотя шелест разноязычия усиливался. Неожиданно включилось все освещение. Все заорали, захлопали, дети запрыгали.

Нам предложили на выбор — либо продолжить осмотр, либо пойти сразу на представление, которое должно быть по плану в конце, а тем, кто устал, — подняться на лифте наверх.

Когда Ксюша заикнулась о представлении, я так рыкнула на нее, что они с Куртом подчинились, правда, он сказал, что любит оперу, а по программе экскурсии предусмотрено, что кто-то выплывает на лодке из подземного озера и поет оперную арию. То, что немцы любят оперу, я слышала, как и о том, что они педанты: раз запланировано, то, будь добр, выполняй. Но я твердо стояла на своем.

На лифт выстроилась огромная очередь, поскольку желающих остаться, потусоваться и послушать арии оказалось все же маловато даже среди смельчаков. Когда нас подняли наверх, моему счастью не было конца, я словно заново родилась, готова была целовать землю и подпрыгивать до неба, не важно, что земля испанская, все равно земля наша человеческая, а не то мрачное царство мертвецов. Мне казалось, что те же чувства испытывали и остальные люди. Потому что все-все, вне зависимости от национальной принадлежности, были возбуждены, радовались и смеялись. На площадке перед шахтой сгрудилась масса народу. Все ждали автобусы. Оказалось, что наш автобус давно ушел, у водителя кончилась смена, новый прибудет только через час, а может, нам и не удастся им воспользоваться, потому что групп скопилось много. Уехать мы смогли только к ночи.

Усталые, но довольные, как писалось в школьных сочинениях, мы вернулись в отель за полночь. Ксюша взглянула на наши разложенные по кроватям наряды и огорчилась. Оказаться в числе гостей прощального приема нам не довелось.

— Но приключение в соляной шахте не хуже, правда, Риса? — успокаивала она себя.

— Да уж, — отозвалась я и, приняв душ, уснула глубоким сном. Мне снился какой-то средневековый замок, бал и я на нем, в прозрачном платье, под руку танцую со Святославом.

Наутро он не явился на завтрак. Прождав, чтобы извиниться за вчерашнее отсутствие, я направилась к стойке рецепции, узнать его телефон, чтобы позвонить в номер.

Красиво сконструировав фразу по-английски, на что моих знаний хватило, я обратилась к менеджеру.

— Фамилия вашего знакомого? — после того как я назвала имя, поинтересовался служащий.

И тут я сообразила, что не знаю его фамилии.

Молодой человек, очень хотевший мне помочь, спросил:

— Он россиянин?

— Да, из Москвы, адвокат, — добавила почему-то я, вероятно, для полноты сведений о Святославе.

— А-а, который устраивал вчера прощальный ужин? — подсказал молодой человек.

— Да-да, — обрадовалась я.

— Он уехал сегодня рано утром. Я дежурил всю ночь, они отмечали отъезд, а на рассвете я сам заказал ему такси.

Увидев мое расстроенное лицо, менеджер решил меня развлечь:

— Он жил у нас в лучшем люксе на самом верху.

— В пентхаусе? — вспомнила я полукруглую, резную конструкцию над основной башней отеля. Все, восхищаясь, гадали, какой же счастливчик там обитает.

— Да, — закивал менеджер. — Господин адвокат оставил мне визитную карточку. — Он гордо помахал перед моим носом визиткой.

Попросить взглянуть на нее было совсем уж неудобно. И так парень мне рассказал больше, чем ему положено. Поэтому я и не попросила.

5

Новый муж дочери оказался полной противоположностью Игоря. Он был очень отзывчив, очень услужлив, очень интеллигентен, но страшно зануден. Его голова на тонкой шее мелькала всюду — в кастрюле с супом: «Какой вкусный запах, а вот моя мама добавляла в вегетарианские блюда еще какие-то травки», в проеме между дверью и лестничной клеткой: «Танюша, застегни пальто, сегодня очень ветрено», в школьном рюкзаке Ксюши: «Чтобы учебники и тетрадки не пачкать шариками, нужно иметь пенал, и вот что я тебе еще посоветую…»

— Загрузка окончена, — грубила девочка, выхватывая рюкзак из рук отчима, которого она категорически не воспринимала.

Мне, когда я появлялась у них в доме, новый зять советовал не покупать рекламные лекарства, а те, что я глотаю, запивать теплой кипяченой водой, ни в коем случае не газировкой. Он по профессии был врач, но работал в фармакологической иностранной компании. Целыми днями в дом звонили какие-то родственники и друзья с просьбой проконсультировать или помочь с лекарствами. Он охотно помогал. Ему до всех было дело.

Игорю, к моему глубокому удивлению, ситуация оказалась до лампочки. Он еще раз подтвердил свою характеристику — «пофигист». В то время, когда мы уехали с Ксюшей к морю, он укатил с друзьями в горы, причем без всякого предупреждения. Вот так, вышел на пару часов из дома в сауну и укатил. Вариант картины «С легким паром». Татьяне позвонил только через несколько дней.

— А зачем волноваться? — удивился он.

И когда, вернувшись, застал в квартире доктора, протянул ему руку:

— Ты что, другой бобер?

— Кто, простите? — не понял доктор.

— Второй муж моей жены? Сказка такая детская есть: ушел бобер на работу, а когда вернулся, в норе уже засел второй бобер. — Игорь рассмеялся.

— А вы первый? — не ожидая такого радушного приема, опешил доктор.

— Давай знакомиться. Может, по пивку? — предложил ему Игорь и, вынув из кейса две банки с пивом, откупорил одну.

— Нет-нет, спасибо, спасибо, не открывайте вторую, оно, знаете ли, с консервантом, я предпочитаю бочковое.

— Как знаешь, — не обиделся Игорь и состряпал тост за здоровье молодых.

Затем он сказал, что если понадобится юрист, то он к услугам доктора.

— Да-да, я знаю, мне Танюша рассказывала, что вы учились вместе на одном факультете.

Ксюша, вернувшаяся домой, очень удивилась, что не было никаких разборок. Она мечтала, чтобы папа выкинул этого очкарика за шиворот. Но папа был исключительно миролюбиво настроен. Очкарику он пожал руку, а Ксюше пообещал позвонить.

И не позвонил. Она сама звонила ему пару раз, предлагала встретиться, вместе пойти куда-нибудь. Ведь во всех американских фильмах, когда родители расходятся, отец требует, чтобы ему отдали ребенка, ну, на худой конец, разрешили встречаться с ним. Длительные судебные разбирательства приводили к тому, что отец отстаивал свои права. Она была дочерью юристов, поэтому своими правами решила заниматься сама. Ксюша догадывалась, что от папы этого не дождешься. Ее призывы провести вместе время, например пойти в театр или кино, энтузиазма у него не вызывали. Он не отказывался, но и не встречался с ней. Недосуг. Все дела-дела. То пульку с друзьями расписать, то в сауне погреться. Однажды по его телефону ей ответил молодой женский голос.

— Пап, это твоя новая жена? — расстроено спросила девочка.

— Что ты! — возразил он, а потом доверительно признался: — Я не очень-то готов к семейной жизни, так-то вот, дочь.

Ксюша, которая видела его и раньше нечасто, стала привыкать. Но с новым маминым мужем смириться не могла.

— Риса, — взывала она ко мне, — но разве это настоящий мужчина?

— А каким, по-твоему, должен быть настоящий мужчина?

— Каким? — задумалась Ксюша. — Как тот, из Испании, помнишь?

Я даже не стала уточнять, кого она имеет в виду. Ясно было и так. Сама тоже старалась не вспоминать о Святославе. Знакомство оказалось очень странным, да и расставание тоже не совсем обычным. Будто кто-то сверху подстроил — авария на соляной шахте, его отъезд… Только глубоко в подсознании всплывали слова о том, что мы еще встретимся. Но где? Москва большая. Адвокатов пруд пруди. Правда, имя не очень распространенное, а впрочем, я даже отчества его не знаю! Тем более что Илья Муромец стал постепенно занимать определенное место в моей жизни. Он с удивительным постоянством звонил, наведывался в Москву, обещая открыть здесь свое представительство.

Вот и сегодня на своем автоответчике я услышала его низковатый, чуть окающий бас, сообщающий, что он прилетел на пару дней в столицу и, несмотря на мою занятость, надеется меня где-нибудь отловить, потому что у него для меня — сюрприз.

Сюрпризы приятны всегда. Интересно какой? Но сегодня день складывался очень плотно. Сначала нужно было заскочить в редакцию своей газеты. Вечером на телевидение. Вчера позвонила редактор того самого «круглого стола» и настояла, чтобы я подменила одного очень популярного и скандального журналиста. Он якобы скоропостижно заболел. Я долго отказывалась. Об этом парне шла слава заказного журналиста. Это означало, что кто-то проплачивал его наезды на политиков, государственных деятелей.

Когда я спросила, о чем пойдет речь, редактор в двух словах описала ситуацию. В прошлом крупный бизнесмен, министр, член всех комиссий и фондов, а ныне, как это и принято у нас, находящийся под следствием, обвиняется в коррупции, взятках, использовании служебного положения, то есть во всех смертных грехах.

— Но я совершенно не готова, — пробовала возразить я.

— Как раз это по вашей прошлой теме.

— То есть?

— Проникновение в органы власти преступных авторитетов. Вы раздолбаете его!

— Вы считаете, что… — я назвала всем известную фамилию, — преступный авторитет? — Кстати, я очень симпатизировала партии, в которой состоял этот человек, и он, поскольку некогда был публичным деятелем, тоже был мне симпатичен.

— А вы нет? — с легкостью парировала редактор.

— Но ведь этого еще никто не доказал, — возразила я.

— А у нас как раз есть неопровержимые доказательства! Это будет сенсация! Такого материала, каким мы располагаем, нет ни у кого! — Редактор настолько была возбуждена, что ее азарт передался мне через телефонную трубку. Я быстро заражаюсь от таких людей и тоже начинаю заводиться. Поэтому согласилась, не дав себе труда даже покопаться в последних сообщениях по этому делу. Только по телефону проконсультировалась с Таней. Она обычно была в курсе всех громких процессов.

— Ой, мам, — предостерегла меня дочь, — не лезь ты в это, я краем уха слышала от наших, мутяра, а не дело.

Но было уже поздно: во-первых, дала согласие, во-вторых, уже сидела в салоне красоты, и там знакомые девочки, узнав, что я сегодня предстану на телеэкране, со мной вытворяли такое — от макияжа и стрижки до массажа и маникюра. Телевизионных гримеров не люблю. После них сама себя узнать не могу.

— Я уже в салоне, — огорчившись, пожаловалась я своему домашнему юристу. Таня меня поняла. Уж если я в салоне — обратного хода не будет.

— Тогда не забудь сделать педикюр! — пошутила на прощание дочка и отключилась.

— Вы неповторимы! — Моя молоденькая помощница, когда я прилетела в редакцию, развела руками. — Теперь понятно, откуда у вас такие кавалеры!

— Какие?

— Ну, такие… такие! В общем, нет слов.

— Звонил, что ли?

— Нет, приходил.

— Вот новости, — пробубнила я, — мало ему, что на автоответчике сообщение оставил.

— Сначала два раза позвонил. Я, как вы просите, кто да кто, что передать. Он в ответ: перезвоню. Потом прибыл. Говорит, мимо ехал, все равно, по дороге.

— Понятно.

— Знаете кто?

— Знаю. Мой жених.

— Да ну? — Девушка отпала от удивления.

— А что, я настолько ему не подхожу? — пришла очередь удивляться мне.

— Да-а, то есть нет. Ну, он такой… такой, весь из себя.

— А то, — сказала я словами Ксюши.

Несмотря на предупреждение Тани, настроение поправилось. Еще бы! Меня в этом салоне такой-растакой сделали! А женщине много ли надо!

— Где же вы его словили? — В глазах моей помощницы, которая была очень озабочена проблемой замужества, стоял неподдельный интерес.

— На отдыхе… — Увидев свое очаровательное отражение в зеркале, прикрепленном к монитору ее компьютера, я подмигнула сама себе.

— Он так и сказал.

— Что сказал? — рыкнула я, про себя ругая своего неискушенного в московских интригах уральца.

— Ну, он тут минут пятнадцать вас подождал, вы же, когда звонили из салона, сказали: «щас приду». Так вот, он меня развлекал…

— А-а? Отбиваешь, значит?

— Нет, что вы, такого не отобьешь.

— То-то же!

— И я спросила, — продолжила девушка, — вы по работе или по личному? Он не ответил.

Молодец! Зря я на него так сразу, хотя на моего медведя это не похоже.

— А потом я придумала, как разведать. Когда он решил уходить, я стала задерживать его, мол, вы очень пунктуальны, если сказали, что в пять, то придете минута в минуту. А он тогда сказал: «Да ну?» А я: «Вы что, ее недавно знаете?» А он ответил: «Не так давно».

— Все?

— Все. Раньше к вам ни по работе, ни не по работе такие не приходили.

— Какие такие?

— Сами знаете.

Пока мы болтали, я быстро шуровала в компьютере материалы, связанные с предстоящей дискуссией. Но, как сказала Таня, разобраться в них было сложно. Приходилось рассчитывать на свой ум и профессионализм. Сделав пару заметок, я помчалась на телевидение.

В студии от юпитеров жара стояла невыносимая. Было много знакомых лиц, которые уже начинали подтекать от местного климата. Я, тайком открыв зеркальце, посмотрела на себя. Пока в полном порядке. Ведущая рассаживала всех собравшихся, скороговоркой объясняя что-то каждому, помощники пристраивали наушники с микрофонами. Эфир начинался через несколько минут, а два кресла в центре оставались пустыми. Видимо, ждали важных гостей. На одно за секунду до сигнала плюхнулся известный радиожурналист, второе так и оставалось незанятым. Но вот дали знак и передача началась.

Доводы, которые дружно приводили участники, не убедили меня ни капельки в виновности обвиняемого, то есть того, о ком шла речь в передаче. Когда мне предоставили слово, я так и сказала, что нет оснований считать этого известного и многими уважаемого человека преступником и коррупционером.

— А у нас есть сведения… — с угрозой в голосе взвизгнула ведущая и пошла сливать компромат.

— Откуда такой источник?

— Его сдал личный адвокат, Святослав Северцев! И, чтобы не быть голословными, мы пригласили его на нашу передачу, но он нас, к сожалению, подвел и не приехал… а, извините, вот и он!

К моему огромному удивлению и непониманию, о чем это она, в студии неожиданно появился мой старый знакомец по Испании адвокат Святослав, фамилия его, оказывается, была Северцев. Довольно известная, на слуху. Но часто так происходит, слышишь-слышишь, но не сопоставляешь. Тем более, его никогда не называли нигде по имени. Только по фамилии. В прессе просто «С. Северцев». Сердце мое заколотилось, и сама я готова была выпрыгнуть из кресла и броситься ему на помощь. Но он не видел меня, и не мудрено: прожекторы били в глаза, операторы с камерами катались вокруг на так называемых конях, словно машинки на детской площадке, настрой присутствующих был более чем агрессивен. Однако он спокойно занял свободное кресло возле ведущей.

Ведущая гордо провозгласила, что подзащитный Святослава, тот самый герой нашей дискуссии, отказался от услуг адвоката в связи с тем, что Северцев якобы нарушил адвокатскую этику и разгласил конфиденциальные сведения. И еще она добавила, что обвиняемый, юрист по образованию, предпочел защищать себя сам.

— Я поражаюсь клевете, а скорее компании, которая ведется против меня и моего подзащитного. — Несмотря на то, что все сидели, Северцев встал и продолжил: — Поэтому начну со слов клятвы, которые помню еще с детства, поскольку я потомственный адвокат — мой отец и даже мой дед были адвокатами.

— Внимательно вас слушаем, — ехидно пропела ведущая.

Она мне в этот момент казалась ужасной грымзой. Я поняла, почему редактор отказала в участии тому скандальному журналисту, а пригласила вместо него меня. Его ангажированность бросалась бы всем в глаза. А у меня слава непримиримого и неподкупного борца, которому только крикни «Ату!»

— Я буду хранить тайну клиента и не обману его доверия, — тихо, но очень внятно произнес Святослав.

— Вы верны этой клятве?

Только сейчас я разглядела стерву. Раньше она казалась мне очень милой и интеллигентной девушкой.

Они хотели столкнуть меня с известным и уважаемым адвокатом, обесчестить его, а заодно и подтвердить вину его подзащитного. И все это не без моей помощи. А точнее, при моем участии. Хорошо, что я высказалась вполне определенно. Он пытался говорить какие-то еще слова, но собравшаяся публика, словно сговорившись, не принимала их. Он сел и обвел всех глазами. Наши взгляды встретились, и я поняла, что ему нужна поддержка.

У меня не задержится. Я могу в клочья разорвать. Такой характер: если нужна помощь тому, кто мне нравится, я даже в ущерб себе могу наломать дров. Наломала! То есть попробовала. Правда, любимая мною ведущая, тоже не лыком шита. Во время моей попытки поставить все на свои места, и ее в том числе, быстренько врубила рекламу, а мне в перерыве прошипела, что мой главный в курсе, и если я буду продолжать в том же духе, то завтра, нет, даже еще сегодня, схлопочу массу неприятностей.

После рекламы, я вновь попыталась встрять в разговор, но она, почувствовав мой настрой, ловко не давала мне слово. Когда этот дрянной спектакль закончился, я, пообещав ей зажигательный комментарий в газете, вылетела из студии.

Раскрасневшаяся после битвы, я неслась к гардеробу в вестибюле.

— Не ожидал от вас такой поддержки, — услышала я мягкий голос Святослава. — Спасибо, — догнал он меня. — Разрешите поухаживать за вами, давайте номерок.

«Дура, — мысленно ругала я себя, — вырядилась, а дубленку старую напялила, новую пожалела». Погода стояла ужасная: мокрый снег с дождем. В метро толкучка. А на машине бы точно не успела. Теперь ведь, если в два места в Москве нужно поспеть, то только под землю залезай. Наземным транспортом никуда, пробки повсюду. А новая у меня с шикарным мехом, в Испании купила. Зато сейчас бы… он ее в руки взял, легенькую, элегантную, а эта вся вытертая… выгляжу небось в ней как драная курица.

Но Святослав даже не взглянул на то, что ему сунула гардеробщица. Лицо у него было озабоченно-хмурое. Ничегошеньки от того вальяжного кавалера на отдыхе. Но я все-таки, прежде чем встать в позу для принятия на плечи своей дохлой дохи, потрогала ворот нового платья, которое надела для выступления. А вдруг опять бирку не оторвала?

— Вы пешком? — набросив светлый кашемировый шарф поверх бархатного пиджака, поинтересовался он.

«Нет, на «Мерседесе» прикатила», — очень мне хотелось ответить, но я смолчала.

— Давайте, я вас подвезу.

— Давайте, — согласилась я и шагнула за ним в сырость темной улицы.

Он подвел меня к стоянке и усадил во что-то большое и чисто вымытое, несмотря на непогоду.

Может, это был и не «Мерседес», но все равно нечто очень крутое.

— В двух словах скажу правду. Хотите? — мягко тронувшись с места, произнес он.

— Конечно, хочу. Даром что ль сражалась за вас.

— Мой подзащитный — мой близкий друг. Учились вместе, потом кандидатскую, потом докторскую вместе защищали. Он в начале своей карьеры бизнесом занимался, затем в государственные деятели подался, потом в политику полез. Мы продолжали дружить семьями. Когда все это случилось, он, конечно, попросил, чтобы я его защищал. Сначала я добился его освобождения из-под стражи под подписку о невыезде. Тогда же, чувствуя, что дело нам не выиграть, посоветовал уехать куда подальше. Не послушался. Очень на правосудие наше надеялся и на меня тоже. Я много подобных дел выигрывал.

— Ну, и в чем дело?

— У нас, знаете ли, не Запад. Хотя и там, если серьезные люди вмешиваются или политика, то увы! Да, действительно, я выигрывал подобные дела, пока… там, понимаете, там не вмешивались! — Святослав поднял указательный палец. — Сначала мне мягко посоветовали отказаться от этого дела, то есть от своего друга. Я — ни в какую. Пообещали, что пожалею. Угроза для меня пустая: жены нет, детей тоже.

— А эта женщина с вами на отдыхе? — невольно вырвалось у меня, выдавая бабский, а вовсе не журналистский интерес к его особе.

— Я вам сказал неправду, это его жена.

От удивления я даже язык проглотила.

— Когда процесс начался, она заболела, — чувствуя, что тема с его летней спутницей меня волнует особо, продолжил он. — Эта история уже около двух лет тянется. Увидели, что нас обоих не пробить, — его опять под стражу, сославшись на то, что открылись новые обстоятельства. Он якобы стал общественно опасен. У нее врачи обнаруживают… в общем, самое страшное. Все знают, что при неблагоприятных обстоятельствах эта болезнь прогрессирует. Я ее на отдых с собой взял из больницы, думал, развеется, солнце, море помогут. Так вот те, кто мне грозили, разгласили о нем такую информацию, которую, кроме меня, знать никто не мог.

— Как же она к ним попала? — справедливо удивилась я.

Святослав пожал плечами:

— Двух зайцев одновременно убивали. Его, потому что это правда. И меня за то, что эту правду якобы кому-то сдал. Понятно?

Я кивнула головой.

Мы доехали до моего дома. В такое позднее время на улицах ни души, машин тоже немного, долетели в одно мгновение, как назло. Хотелось побыть с ним еще.

Я украдкой взглянула на часы.

— А я ведь к вам сегодня на работу заезжал. — Он вышел и распахнул дверцу своего шикарного авто.

— Так это вы заезжали? — Реакция моей редакционной помощницы стала понятной. И тут я приняла совершенно неожиданное для самой себя решение. — Хотите чаю?

Будь он в лучшей форме, то есть таким, каким я помнила его по отдыху, мне бы и в голову не пришло такое, но после его откровений я поняла, что ему необходима поддержка в эту самую минуту. Тем более, как он сам признался, у него никого нет.

— Вы меня приглашаете к себе? — В его голосе послышались нотки прежнего донжуана.

Отступать уже было некуда.

— Приглашаю, — твердо сказала я и набрала код квартиры.

Дом спал. Мои часы показывали далеко за полночь. В лифте мы стояли вплотную друг к другу и неловко молчали. Когда двери автоматически распахнулись, я сделала шаг вперед… и увидела нечто неожиданное.

Загораживая своим могучим телом вход в квартиру, стоял Илья. Он казался еще шире, чем на самом деле, потому что, расставив руки, словно циркач, держал в одной клетку с каким-то мохнатым зверьком, а в другой — огромной величины камень, который переливался в полумраке тусклого освещения лестничной клетки.

— Сюрприз, — улыбаясь и пока не видя Святослава, радостно воскликнул он.

6

Мы сидели в одном из многочисленных московских суши-баров. Святослав мне назначил встречу.

И с чего это они стали такими модными у нас, эти суши-бары? Все о них говорят, Танюшка с коллегами на так называемые ленчи во время перерывов заскакивает, даже Ксюшка как-то спросила:

— Риса, ты ведь в Японии в командировке была. Что это такое — суши?

— А ты-то откуда про них наслышана?

— Настину маму на открытие бара приглашали. Она там в кимоно с тунцом позировала и потом суши ела.

— Ужас! — сказала я, представив мокрую, скользкую рыбину рядом с фотомоделью. Тунец ведь не акула, как с ним позировать? С акулами, подвешенными за жабры, охотники позируют, видела. А тут? Не знаю-не знаю, и потом японская кухня такая специфическая. Как она у нас приживается?

— Но ведь там мой любимый рис подают?

Да, с рисом в суши-барах все в порядке. Он присутствует во множестве вариантов. Рис холодный, горячий, с приправами, под уксусом, с морепродуктами, с рыбой, креветками, моллюсками. Завернутый в морские водоросли, по-японски «наори». Именно это у них суши и называется. У меня лично слово «суши» вызывает ассоциацию, связанную с сухой колбасой. Помнится, в советские времена были магазины с названием «Колбасы», где сам упомянутый продукт отсутствовал, а название вызывало крик души, мол, хочется колбасы-ы, колбасы-ы.

В России есть два существенных «но», связанных с суши, поскольку морские гады должны быть сырыми, значит, свежайшими. Первое: блюда из сырых продуктов в нашей русской кухне я припомнить не могу, ну если только тертая морковка, и то не каждый любит. Второе, получить продукт свежим… то есть, как говорят, парным — так это у мамы в гостях или у бабушки в деревне!

— Толко сто самолетом пливезли, — словно услышав мои сомнения, кланялся нам в пояс метрдотель.

Вот уж где огромное поле деятельности для санэпида. Правда, в нашей редакционной столовке, где кошки едят из одной тарелки с журналистской братией, санэпид отмечается регулярно, но еда от этого качественнее не становится. Здесь, в суши-баре, у санинспекторов глазки должны разбегаться в разные стороны, как у той гигантской креветки в витрине.

— Графинчик саке для начала, — попросил Святослав, прервав мои бурные мысли.

Саке — это японская водка, чуть сладковатая и подогретая. Японцы приносят ее только к еде, всегда предупреждая наших, что она хоть слабая, но коварная. Русские только улыбаются в ответ, мигом уговаривая графинчик и срочно требуя добавки. Для японцев слабо, а нашим запросто, тем более, что употребляют саке без «прицепа». Хотя нет, гляжу, официантка в кимоно уже семенит к кому-то с бутылочкой японского пива. Я постеснялась сказать Святославу, что тоже бы не прочь выпить ароматный напиток. Вот пиво японское замечательное. Мне приходилось один из сортов его пробовать. «Саппоро» называется.

И все-таки японская кухня — это абсолютно не наша еда. Французская — это я понимаю, там очень вкусно готовят из привычных для нас продуктов, а соусы, соусы просто пальчики оближешь! Итальянская тоже нам по душе — макароны, которые итальянцы называют пастой, у нас присутствовали издавна. Макароны по-флотски рачительные хозяйки научились готовить еще в советские времена, когда мясо нужно было долго-долго отваривать, а потом еще два раза пропускать через мясорубку. Толстенькие и короткие серые макароны, в отличие от итальянских прародителей, перемешивались с провернутым мясом, сдабривались маслицем — вкуснотища и плотность! Макароны с сыром из той же оперы, натирали высохший или совсем несъедобный, недозрелый сыр, поливали всем, чем ни попадя, всем, что в доме находили, а позже, когда появился кетчуп, — им, заморским. И тоже сытность, а под водочку как замечательно, с огурчиком! Про немецкую кухню и говорить не приходится: свиная ножка с тушеной капусткой, да еще с баварским пивком — наша еда. А вот японская, как она к нам досеменила, ума не приложу. Глазея по сторонам на модную, изысканную публику, небрежно заскочившую с морозца погреться саке, я размечталась о сибирских пельменях, которые обожаю. Кстати, мой уральский жених Илья лепит их виртуозно. Просто скульптор, да и только.

Надо же, поверил мне, когда я со Святославом за полночь явилась и объяснила, что у нас с этим дамским сердцеедом… ничегошеньки нет. Поговорить и чайку попить собирались. Я ведь сама себе бы не поверила. А он поверил. Поверил, что на телевидении встретились случайно. Поверил, что я из профессионального интереса журналистское расследование провожу… Я его после этого, честно, зауважала, может, даже и полюбила. А какой он мне сюрприз сделал! Шиншиллу подарил!

Говорит, все думал о зверюшке в подарок, женщина ты необыкновенная, белка для тебя простовата, норка со скверным характером, за песцами уход тяжелый, а вот шиншилла — замечательный зверек.

Действительно, ну такая добрая мордашка, с ушами Чебурашки!

У него друг ферму открыл. Эти зверьки родом из Южной Америки. Мех у них ценный, дороже норки. Но защитники животных убедили людей, что они создают в доме положительную ауру. Зверек недешевый, но ласковый и послушный.

И в приложение к зверьку еще один презент от Ильи — камень, редкий, драгоценный, сияние такое, как в сказке.

Святослав, конечно, в тот поздний вечер, когда Илью с клеткой, шиншиллой, и камнем на площадке застал, тоже опешил. Но быстро нашелся и, как артист, ситуацию обыграл.

— Ну вот, — заявил он уральцу, — передаю вам из рук в руки, а то бы беспокоился, как знаменитая журналистка без охраны до квартиры добралась. Поскольку мы с вами разговор не закончили, — обратился он ко мне, — продолжим его в следующий раз. Если вы намерены, конечно, дальше в это дело ввязываться, пожалуйста, позвоните мне.

Наконец-то у меня его визитная карточка появилась. Все координаты: факсы, электронная почта, имя-отчество и адрес фирмы имеются. Позвонила я сразу же. Вот сидим теперь в суши-баре, пьем саке, едим сырых моллюсков и обсуждаем, какую тактику в борьбе с пока еще невидимым врагом избрать.

— Как ваша знакомая себя чувствует? — Вот запала она мне в сердце, такая элегантная и приятная дама, покоя не дает.

— Плохо. Срочно необходимо лекарство. У нас его пока в продаже нет, а…

— Я вам могу помочь, — вспомнив про своего сердобольного зятя, хотя он еще пока мне никакой не зять, подхватываюсь я.

— Да ну? — удивляется он. — Вы просто бесценны.

Сначала я похвасталась, что у меня имеются связи, ни больше ни меньше как в пресс-службе самого президента. Действительно, одна моя сокурсница продвинулась так высоко. Я, правда, к ней никогда не обращалась, но мы были в контакте.

Учились вместе на одном курсе, вместе начинали работать, потом по разным издательствам разбежались, но часто встречались на пресс-конференциях, ездили в командировки.

— Я, честно сказать, не записал названия лекарства. Потому что связей в фармакологии у меня нет. Одну минуту… — Он нажал кнопку сотового телефона, и собеседник долго что-то ему объяснял. Святослав молчал и хмурился.

— Постой, ты где сейчас находишься? Может быть, подъедешь? — Он назвал адрес бара, где мы сидели. И, отключившись, сказал: — Это его дочь. Единственный человек в их семье, который мне пока еще доверяет. Я хочу вас познакомить.

Я с удивлением посмотрела на него.

— Зачем?

— Чтобы помогать кому-либо, нужно знать о нем хоть что-то. Не правда ли?

— Это вы о ком?

— О вас. Вы же помогать их семье собираетесь?

— Позиция адвоката? — не отвечая на его вопрос, поинтересовалась я.

— Нет, просто человека.

У меня чуть не вырвалось, что помогаю я ему, а не его подзащитному. Хотя, если я серьезно ввяжусь в эту историю, то выглядеть это будет именно так.

Дочь его друга оказалась ровесницей моей Танюши. Только по сравнению с ней Татьяна выглядела тоненькой соблазнительной кокеткой. Этой пошел бы наряд монашки.

Девушка была с правильными чертами лица, гладко зачесанными волосами, стройная, но ширококостная. Очки в дорогой оправе, строгий английский костюм прибавляли ей пару-тройку лет.

Таня относилась к разряду тех, кому еще долго будут кричать вслед «девушка». К дочери подзащитного Святослава даже сейчас обращаться так было бы неловко.

Она выглядела дамой, как ее мама. И имя у нее было дамистое — Элеонора. Названия лекарства для больной матери она диктовала дрожащим голосом. Приехав из онкологического центра, она была переполнена состраданием и горем, которое расточала вокруг себя. Я, жутко впечатлительная натура, тут же переводящая все на себя или на близких, поглощала ее рассказ вперемежку с рисом и морскими гадами. Когда Элеонора поведала, что вечером получила звонок с угрозой отрезать ей пальцы (она была пианистка) и прислать в конверте больной матери, а отца посадить в камеру с уголовниками, я твердо решила, что всех, кто терроризирует их семью, нужно наказать.

После ужина я заскочила к Танюшке. Мне необходима была независимая юридическая консультация, а заодно и медицинская.

Ксюша налетела на меня, словно вихрь.

— Риса, я передумала становиться артисткой.

— Неужели? — Свои виртуальные профессии она меняла, как перчатки.

— Да, я собираюсь стать психотерапевтом или просто психологом.

— М-гм, — снимая сапоги в прихожей и думая о своем, пробубнила я.

— Слушай, — тараторила Ксюша, — я тебе диктую десять слов, а ты мне их повторяешь. Только не хитри и не записывай. Если ты запомнила больше половины, значит, у тебя хорошая память, и ты можешь работать в профессии…

— Постой, постой… — Проходя в комнату, я обратила внимание на совершенно идиллическую обстановку в гостиной. Мягкий свет от торшера освещал журнальный столик. За ним сидел мой зять, рядом лежали детские книжки и тетрадки Ксюши.

— Мы работаем, — строго предупредила девочка. — Сейчас я тебя протестирую, садись.

Она надиктовала мне десять слов, совершенно не связанных между собой.

Они даже являлись разными частями речи, и нормальный человек запомнить их не мог ни при каких обстоятельствах, но, зная капризный нрав Ксюши и то, что она от меня не отстанет, я сосредоточилась.

— Черный, полетел, ярко, волны, приседая, покрасив, — дальше я замолчала, напрягая уставшую за день голову.

— Ну ладно, достаточно, — смилостивилась она. — У тебя коэффициент запоминания… — Ксюша наморщила лобик.

— А где Танюша? — огляделась я.

— Не знаю, — отмахнулась девочка, собираясь тестировать меня дальше. — Это он меня научил, — ткнула она пальцем в новоиспеченного отчима.

Я посмотрела на него. Глаза мужчины выражали грусть. Бросив взгляд на часы, я спросила, ужинали ли они.

— Нет, мы ждем Танюшу, — ответил он печально.

— Пойдемте, я вас покормлю. Ксюше уже давно пора спать.

— Вася, пойдем ужинать, — схватила Ксюша за руку отчима.

— Ксения, почему ты его зовешь Васей, он ведь Георгий? — шепнула я ей на ухо.

— А как мне его звать, Жорик, что ли? Я ему имя придумала. У нас в классе все так ботаников зовут. Он ведь типичный ботаник, правда?

«Если дочери нет дома в такой поздний час, значит, ей не нравятся ботаники. Пофигист тоже не подошел. Кто же, кто похитил ее душу?» — огорченно думала я, плюхая на сковороду яйца. Неужели она до сих пор любит того своего первого престарелого соблазнителя?

7

Сегодня день не задался с самого утра. Аннушка пролила подсолнечное масло, как писал Булгаков в «Мастере и Маргарите».

Главный вызвал меня в кабинет и ласковым таким голосом спросил:

— Ну, Ларисушка, как дела?

Утро предвещало бурю. Для меня это не было неожиданностью, потому что он прочел мою рукопись, там фигурировали и опальный министр, и его жена, лежащая в онкологии, и даже пианистка-дочь, которой грозились отрубить пальцы, если отец добровольно не признается в преступлениях, которые он, видимо, не совершал. Между делом, как мне казалось самой, я пыталась донести до читателя, что развернута травля против адвоката Северцева. Когда я очень разозлюсь, получается на славу. Да, эмоции через край. Но журналист без этого не может, я же не телевизионный диктор и не пономарь, который монотонно талдычит написанное другими. А фактический материал был достоверен на сто процентов. Еще (этого главный не знал) я заручилась поддержкой своей знакомой из пресс-службы президента. Она вывела меня на высокопоставленных людей. Ему это тоже не очень-то понравится. Кто-то хочет засадить известного экс-министра и политического деятеля, отнять у него все: уважение, славу и даже, что уж совсем по-бандитски, семью. Если мои связи сработают, возможно, удастся вернуть ему кое-что из утраченного. Статья в такой солидной газете тоже сделает свое дело. Мы, то есть я и, соответственно, мой главный, со своей газетой обязательно окажемся между двух огней: теми, кто, говоря бандитским языком, заказал этого министра, и тем, кто теперь обещал мне его защитить. Придется кому-то обязательно сделать плохо.

— Ты хочешь меня разорить, по миру пустить! — между тем бушевал мой шеф. — Ты понимаешь, что ко мне придут?

— Кто? — прикидываясь, будто новичок в журналистике, я сделала круглые глаза. — Все, что я написала, чистая правда.

— Налоговики, пожарные, санэпид, черт с рогами… и найдут ряд нарушений. Их при желании найти можно все-е-гда? Слышишь?

— Не глухая, — огрызнулась я.

Раньше, при советской власти, он орал, что его выгонят из партии, а это означало, что с такой профессией, как наша, он сможет работать только кочегаром.

— Найдете других спонсоров и откроете новое печатное издание, — грустно пошутила я, — лучше бульварную газету. На нее незачем наезжать.

— А ты, вместо того чтобы разводить сопли вокруг криминального авторитета и с особой нежностью снимать пылинки с адвоката Северцева… — Тут он взглянул на меня странным взглядом поверх очков, и я догадалась, что кто-то ему капнул про меня и Святослава, только кто и что? — …будешь бегать по спальням и саунам поп-звезд и прочих «белочек», «сливочек», «стрелочек»! Тебе это ох как не понравится!

«Ох, не понравится», — повторяла я про себя, садясь в плохенькую машинку какого-то замученного частника.

— В стоматологическую клинику! — Я назвала адрес и цену, которую могу ему дать.

Он тяжко вздохнул:

— Садитесь.

Видимо, этого ему было мало, а мне много, потому что зарплату я давно профукала, гонорар еще не получила, а зубная боль, прорезавшаяся после разговора с главным, стала невыносимой. Совершенно справедливо считается, что все болезни на нервной почве.

Жена же министра заболела, наверняка, неспроста. Такая спортивная, элегантная, хорошо обеспеченная, может себе позволить все, что угодно, и на курорт поехать, и лекарство за несколько тысяч долларов купить, а переживания скрутили.

Вот и я, как только инструкцию к лекарству прочла, у меня заболело все сразу.

Георгий с большим трудом, но все-таки его достал, оно только сертификацию у нас прошло.

Так эта инструкция словно роман на трех огромных страницах — химический состав с бензольными формулами, показания, симптомы: периодическая боль там-то, головокружения и т. д. Стоп! Симптомы у меня налицо! Я вдруг почувствовала себя ужасно плохо. Мне почудилось, что у меня присутствуют все признаки этой страшной болезни. Как только стала себя щупать, резко разболелось все: ноги, руки, живот, горло, зубы. После разговора с главным я все-таки определилась, что болят только зубы. Тьфу на это онкологическое лекарство! Скорее бы от него избавиться.

Итак, на дохленьком «жигуленке» и с таким же дохляком-водителем мы медленно тащимся в пробке по Садовому кольцу. Он что-то бубнит о несчастной жизни, о безденежье и о тех, кому «баксы достаются легко».

Будто услышав его ворчание, нас слева обходит лакированный джип с двумя красоточками на переднем сиденье. Обе девчонки, на жуткую зависть заморенного водителя, хороши собой, веселы и беспечны. Одна, прежде чем закурить длиннющую сигарету, с высоты своего лихого коня плюнулась жвачкой, попав моему бедолаге в боковое зеркало. Затем, протянув руку с длинными наманикюренными пальцами и тряхнув сиреневыми волосами, она запустила пустую пачку из-под сигарет прямо в нас. Пачка, сделав пируэт в воздухе, попала на нашу крышу, соскользнула с нее и зацепилась за щетки, которые начали волозить ее по стеклу.

— Вот… — водитель хотел выругаться, но, посмотрев на меня и решив, что везет интеллигентную даму, передумал: — Хозяева жизни, — зло выдавил он.

— Это не хозяева, — помотала я головой, — это обслуга.

Он задумался. А я продолжала философствовать:

— Обслуга, и вовсе не хозяев, а каких-нибудь бандюганов.

— Еще ржет, — бесновался водитель, взглянув на вульгарную девицу, которая, как он сказал справедливо, именно заржала, а не засмеялась: — Красятся, как обезьяны.

Да, краски девушки не пожалели. Обведенные жирным синим контуром губы, от души размалеванные глаза, яркий румянец на щеках. Я не люблю тех, кто гордится своей натуральностью. Подкрашенная девушка выглядит привлекательнее, живее, но не до такой же степени! Однажды я брала интервью у одного финна. Тот был несказанно удивлен, что русские женщины красятся, даже когда выходят гулять с собакой.

— Это хорошо. Женщина должна за собой следить, даже когда на минутку появляется на людях, — сказала я.

Он долго думал, что означает выражение «появиться на людях».

Смок стоял невыносимый. Я и старенькая машина начали чихать. Девицы закрыли окно и включили кондиционер. Нам невмоготу, а им нипочем, но все равно тусоваться в толпе плебеев не для них, они вылетели на разделительную полосу и помчались во весь дух вперед.

В гаишной машине, дежурившей на перекрестке, словно все вымерли, но стоило нам таким же макаром приблизиться к светофору, как нас тут же тормознули.

— Как же так? — сокрушалась я.

— Вот так, у них пропуск на лобовом стекле имелся. А мне всегда не везет, — обреченно заметил водитель, по старинке выползая из кабины.

«Несчастный, он тут ни при чем, — посочувствовала я бедному парню, — все из-за меня». Невезуха сопутствовала сегодня мне во всем. И в зубном кабинете. Две молоденькие девчонки ласково, но твердо схватили меня за плечи, уложили в суперсовременное кресло и после обезболивающего укола объявили баснословную цену за ремонт зуба.

— Не хотите, — из-за мотоциклетных очков и хирургической маски гудели они, словно мухи, — платите в кассу за осмотр и до свидания.

Я, не в силах ни сопротивляться, ни говорить, потому что вся челюсть и язык онемели от наркоза, заморгала глазами.

— Ну вот, то-то же, — залезая сверкающим роботом с названием «Терминатор» мне по самое горло, вновь прожужжали они, — пациенты какие-то странные пошли! Мы ценники вывесили перед регистратурой на табло, они на них или не смотрят, или не понимают, что там все в долларах, а не в рублях!

Меня бесили их разговоры. В своих статьях я уже не раз писала о том, что недопустимо объявлять цены в валюте чужой страны, что закон должен строго карать за это. Но наши псевдопатриоты в Думе, крича о ненависти ко всему западному — музыке, литературе, искусству, — отвергая все чужое, обожают именно не наши деревянные, а их «мани-мани», и потому закрывают глаза.

С перекошенной челюстью я стояла у кассы стоматологической клиники и выуживала из кошелька свой «НЗ». Естественно, в валюте чужой страны. Без всякого обменника и тени смущения чьи-то руки за окошечком оприходовали мои зелененькие, а взамен вынырнула малюсенькая бумажка с длинным списком операций, которые мне накосила молоденькая девочка-врач. После всех перенесенных страданий было очень жаль себя и почему-то захотелось, чтобы кто-нибудь еще меня пожалел и посочувствовал. И вдруг я впервые подумала, что этим кем-то мог бы стать мой уральский друг Илья. Я явственно услышала его голос: мол, все хорошо, зубы у меня блестят, как новенькие, и, самое главное, не будут больше болеть.

«Черт с ними, с деньгами, здоровье важнее всего», — подумала я и помчалась за Ксенией в школу. Мне предстояло ее покормить у себя дома и отвезти на фигурное катание.

Она придумала новое хобби. Психологи и психотерапевты ей разонравились.

— Риса! — увидев огромный камень от уральца на тумбочке у моей кровати, воскликнула она. — Какая прелесть! — Камень ей пришелся по душе, а вот шиншилла Мурка, как я ее прозвала за ласковый нрав, не вызвала такого восторга.

— Шур-Мур, — сразу окрестила она зверюшку и, минутку постояв у клетки, тут же вернулась к камню.

— Риса, он драгоценный?

— Наверное, в общем, вещь дорогая, — без всяких мыслей отозвалась я.

— Значит, это будет мое наследство? — серьезно поинтересовалась она.

К такому вопросу я готова никак не была.

Сама в наследство от бабушки я получила, только… если считать по-крупному — зеленые глаза. Моя бабулька даже в глубокой старости имела лучистые и очень красивые глаза. Перед смертью она уговаривала меня взять в наследство какую-то, по ее словам, необыкновенную, пуховую подушку, которую набивала еще ее мать, как приданое, специально к ее свадьбе Я под разными предлогами, чтобы не обидеть старушку, отнекивалась от такой драгоценности.

— Мам, — обращалась я к своей тогда еще живой маме за поддержкой, — ну ты-то что, не понимаешь, какая сейчас может быть подушка? Она мне не нужна.

Мама моя современную жизнь тоже не понимала. Она вела счет в старых деньгах, хранила их в сберегательной кассе, ценными считала ненужные, старые вещи, которые наживала десятилетиями. Но с чем-то она готова была расстаться без колебания, к примеру, со старым советским телевизором, а заодно и советскими черно-белыми фильмами. Она их смотреть не любила: то ли они напоминали о чем-то плохом, то ли хотелось, чтобы изображение в цвете было, потому что я ей подарила цветной телевизор.

Ну а подушка пропала, ее умыкнула какая-то ее племянница, приехавшая из другого города на похороны бабушки. Моя мама долго писала ей, чтобы она вернула мое наследство. Той и след простыл, с подушкой исчезли и остальные ветхие бабушкины пожитки. Осталось одно глубокое блюдечко, из которого она любила пить чай. Блюдечку известной фабрики Кузнецова уже больше века. Неприглядное, всего с одной полосочкой, но я поставила его в буфет на видное место. Предложение Ксюше взять в наследство это кузнецовское блюдце прозвучало бы так же, как бабушкино о необыкновенной подушке. Поэтому я промолчала.

Не успела свозить Ксюшу на занятия фигурным катанием, как позвонила моя блудная дочь.

— Таня, — строго сказала я, — нам нужно поговорить.

Но если она меня не боялась в детстве, то что можно говорить о сегодняшнем дне?

— Не думай обо мне плохо, — жалобно попросила дочь. — Клянусь, у меня никого нет.

— Я верю. Но тебя постоянно нет дома, твой муж…

— Мам, давай поговорим об этом позже. С мужем я еще сама не разобралась.

— У тебя даже нет времени со мной по телефону пообщаться, — я старалась говорить, как можно более укоризненно.

Танюша была очень совестливой дочерью, на нее это действовало.

— Да, но я все-все знаю: про тебя, про лекарства, про твою статью.

— Ты даже не посмотрела программу с моим участием по телевидению, — упрекнула я дочь.

— Ты знаешь, мы поговорим об этом обязательно… Но Ксюша забыла у тебя дома спортивную обувь, ты не завезешь ее к нам?

— Нет, во-первых, я далеко от дома, во-вторых, у меня сегодня могут быть дела.

— Тогда я заеду к тебе прямо с работы, ты не возражаешь?

— У тебя ключи от моей квартиры с собой? — напомнила я рассеянной дочке.

— Ой, сейчас посмотрю… — Послышался звон всего содержимого сумочки.

— Нашла.

— Вот и хорошо, ты меня дождешься, мы побеседуем, чайку попьем, — обрадовалась я возможности побыть наедине с дочерью. Ведь с тех пор, как она объявила, что Ксюша не дочь Игоря, эта тема нами не обсуждалась.

— Нет, только не сегодня. Я на минутку заскочу, тебя ждать не смогу. Но обещаю…

— Ладно… ладно, — поспешила я закончить разговор, потому что ждала звонка от Святослава. Стрелки часов показывали условленное время. Он был точен.

— Как дела? — послышался в трубке его голос.

— Я бы хотела, чтобы вы прочли мой материал. Он согласован с тем, о ком я говорила… — Сотовый телефон может прослушиваться. В этом меня убедили, поэтому я соблюдала конспирацию, как в шпионских фильмах.

— Уже вышел? — наивно поинтересовался он.

— Нет, еще в рукописи.

— А-а… — В его голосе послышались нотки разочарования. — Ну давайте встретимся.

— Я вам, кстати, передам лекарство.

— Уже достали?

— Угу! — Меня распирала гордость за собственную предприимчивость. Но он ничего не понял. Вот Илья бы восхитился, а этот воспринимает все как должное. — Только оно у меня…

— Не с собой, — догадался он.

— Да, оставила дома. — Не могла же я ему объяснить, что от одного присутствия лекарства в сумочке у меня начинало болеть все кряду.

— А вы сейчас где?

Интересуется не просто так, соображаю я. Собирается подвезти на своем распрекрасном авто. Только мне это ни к чему. Надо попасть домой чуть раньше такого гостя, чтобы успеть привести в порядок не только себя после тяжелого дня, но и квартиру. Не то чтобы уборку устроить, а так, хотя бы вещички прибрать.

— На пути к дому, — сообщаю я.

— Так вы предлагаете встретиться прямо у вас?

— Да, — как-то робко подтверждаю я, хотя ничего такого не имею в виду. Просто понимаю, что на свидание где-то еще у меня не хватит времени.

— Когда вы прибудете домой?

— Ровно через час.

— Хорошо я подъеду к вам. Надеюсь, сегодня сюрпризы не предвидятся?

— Обещаю, — заявила я и во всю прыть понеслась к метро. Самый надежный вид транспорта, не подведет. В мои грандиозные планы входило не только наведение марафета, хотелось бы до его прихода что-нибудь перекусить. С утра во рту маковой росинки не было. Зубные врачи отбили охоту жевать.

Как я ни вычисляла маршрут — дверь вагона ближе к эскалатору, ринуться первой и прочие хитрости, все москвичи их знают — как ни неслась по переходам двух пересадок, но дорога заняла больше часа. На машине могла проехать и два. Бегом до дома, только бы не поскользнуться, и вот я уже в лифте, стараясь отдышаться, достаю ключи.

«Растяпа», — мысленно выругала я дочь, которая, заскочив ко мне впопыхах, как всегда, попросту захлопнула дверь, не закрыв замок на два оборота.

Хорошо еще, что квартира долго не оставалась без присмотра — я пришла следом за ней!

Квартира моя в старом сталинском доме, стены толстые, потолки высокие, не то что современное строительство. Воры заберутся, хоть дискотеку устроят, все равно соседи не услышат! Даже шум в комнате из кухни с трудом уловить можно. Коридоры просторные и длинные. Сразу влетев в кухню, я засовываю в рот кусок колбасы и содержимое баночки с рекламой йогурта, который быстро устраняет проблемы в животе, одним махом перекочевывает в мое нутро. Тут я вспоминаю, что моя бедная шиншилла тоже с утра не кормлена. Ей-то за что такие испытания, она зубы не ремонтировала!

Чтобы не взбудоражить зверька — при моем неожиданном появлении он начинает носиться по клетке, — я тихонько крадусь по длиннющему коридору и застываю в изумлении на пороге комнаты.

Посреди гостиной, обнявшись, как обнимаются только влюбленные после долгого-долгого расставания, стояла Танюша и…

Нет-нет, поверить в то, что моя дочь обнимается с мужчиной моей мечты, было невозможно! Наваждение, изыдь! Хотелось ущипнуть себя, крикнуть, чтобы видение исчезло.

Но, увы, реальность жестока. И без обмороков и охов пришлось признаться себе, что передо мной вовсе не Святой дух, а собственной персоной Святослав Северцев. Вопрос о том, откуда они знают друг друга, еще не возник в моей голове, а вот как они пересеклись в мой квартире, взволновал меня куда больше.

Значит, она еще не успела уйти, а он прибыл чуть раньше, позвонил и она открыла. Такая необыкновенно разумная мысль мелькнула в моем сознании, пока я оторопело созерцала, как по щекам моей совершенно повзрослевшей дочери текут крупные-крупные слезы, а он, покоритель всех дамских сердец без исключения, нежно целует ее глаза, волосы, шею и, как мальчишка, шепчет слова любви. Шуба сползает с ее плеч, мягко расстилаясь у ног. Они были так увлечены собой, что мир вокруг не существовал. Даже голодная шиншилла, расставив чебурашьи уши и припав носом к клетке, затаила дыхание.

«Сюрприз», — вспомнила я и попятилась к выходу.

8

Бывают дни, которые не кончаются. Это, как правило, очень плохие дни. Когда все чудесно — наоборот, промелькнет, словно миг. И потом будешь часто его вспоминать. Почему все хорошее быстро кончается?

Так вот, именно этот день, который я объявила самым жутким в моей жизни, кончаться не хотел ни в какую.

Прощупав в кармане пальто все, что необходимо, когда выскакиваешь неожиданно на улицу: кошелек, ключи и даже лекарство, которое попалось под руку и я механически затолкала его вместе со всем прочим, размышляю, куда податься. Из квартиры меня деликатно выжила собственная дочь. Пищей не разжилась, ни физической, ни духовной, о которой я втайне мечтала, завлекая Святослава в дом (мол, посидим, поговорим по душам). На улице холодно и промозгло… деваться в общем-то некуда. Я, конечно, тотчас подумала про Илью, но, увы, до него далеко, как поется в песне, только самолетом можно долететь.

От полной безысходности, чувствуя себя жутко несчастной, я поплелась в дом к дочери. А что делать? Меняюсь с ней жилищем.

Моя внучка, как всегда, увлечена чем-то новым. Она тигром бросается на меня и начинает тормошить. Георгий еще не пришел, но уже звонил, что едет домой. Пока мы с ней вдвоем, я могу себе позволить пострадать вволю. Поэтому под громкие призывы Ксюши обратить на что-то внимание я начинаю себя жалеть и по-бабски расклеиваться.

— Когда у тебя плохо на душе, — доносится до меня поучительная речь внучки, — нужно себя чем-то занять, а лучше помочь ближнему!

— Ты, случайно, не настоятельницей монастыря теперь собираешься стать? — задаю ей вопрос, однако ее нравоучения возымели действие, и я вспоминаю, что лекарство для больной женщины при мне и что его желательно передать поскорее.

Номер сотового телефона Элеоноры у меня есть. Звоню.

Море благодарности действительно облегчает мои страдания. Девушка готова прилететь на крыльях. Я соглашаюсь. Пусть приезжает сюда. Заодно Георгий проконсультирует ее сам.

Через некоторое время дом набивается народом. Прибывает Георгий с очередным знакомым, которому нужно чем-то помочь. В дверь звонит соседка, вся закутанная в шарфы, ей тоже нужна консультация врача. Затем приезжает Элеонора. Сегодня девушка выглядит по-другому. Вот что значит настроение! Надежда, что мама выздоровеет, а папу, возможно, вытащат из тюрьмы, ее преобразила. Глаза светятся. Она выглядит значительно моложе, чем показалось мне при первой встрече, но так же элегантно. Воротник-стойка из голубого песца на деловом костюме придает ей даже слегка легкомысленный вид.

Ксюша вьется вокруг нее. Она притягивает девочку дорогой модной одеждой, украшениями. Ксюша знает в этом толк! Она трогает пальчиками ее браслеты, колечки, пялится на изящные замшевые ботиночки.

В ожидании, пока освободится Георгий, я показываю Элеоноре рукопись. Она медленно читает ее несколько раз и, разволновавшись, просит разрешения закурить.

Сигарета ей не очень-то к лицу. Заметив мое удивление, она объясняет желание закурить стрессом.

Наконец Георгий выпроваживает гостя и отвязывается от соседки, я знакомлю его с Элеонорой. Они определенно понравились друг другу. Она смотрит на него как на некое божество. «Вот обожала бы его так Танюшка! — подумала я. — Тогда бы мне не пришлось…» В это время звонит мой сотовый.

— Ты где? — спрашивает меня легкая на помине блудная дочь.

Хорошо, что Георгий с Элеонорой уединились в кабинете, могу свободно поговорить.

— Я-то у тебя дома, а вот где ты? — В моем голосе нескрываемая ирония.

— А я у тебя, — совершенно не смущаясь, сообщает она.

— Я знаю… — Теперь она должна почувствовать осуждение.

— Я догадалась, что ты ушла. — Радость, переполняющая ее, не затмила печали по поводу моего ухода.

— Да ну? Ты ясновидящая? — как можно более ехидно вопрошаю я. — Через стену подглядела?

— Нет, ты не закрыла холодильник. Я догадалась, потому что до этого побывала на кухне.

Надо же, заметила! А я ведь считала свою дочь рассеянной.

Tax случилось, что мы на время поменялись ролями. Она оказалась подозрительно внимательной, а я впопыхах забыла прихлопнуть дверцу своего непослушного старого «Минска». Вот она и распахнулась.

— Что скажешь? — стараясь не выдавать волнения, полюбопытствовала я.

— Мама, ты поняла, что он — это… он? — сказанное прозвучало так проникновенно, что, к своему ужасу, я догадалась, о чем она. Но сдаваться так просто не желала.

— Нет, я вообще ничего не понимаю, — строго произнесла я. — Кстати, он, который он, ушел?

— Да, час назад. Мне нужно привести себя в порядок, прежде чем прийти домой.

Что она подразумевала под порядком, то есть о чем речь, о душе или теле, я интересоваться не стала. Да и моя Танюша сделалась совсем взрослой и распахиваться передо мной, как в юности, тоже не желала.

— Мама, я все-таки хочу, чтобы ты знала. Северцев — это мой бывший шеф и… — Дальше я не услышала: Ксюша врубила телевизор на полную катушку.

— Что ты сказала, повтори, — прошу я.

— Северцев — моя первая любовь и отец Ксюши, понима… — Ее последние слова заглушил крик внучки:

— Риса, посмотри, что делается у твоего дома, — кричала девочка, показывая на телевизионный экран. — Кого-то убили… машина «Скорой помощи» и полно милиции.

С экрана, как сквозь вату, доносился голос диктора:

«А теперь информация с места событий. Час назад возле дома номер пять по Старомирскому переулку было совершено покушение на известного адвоката Святослава Северцева. Наш корреспондент задал вопрос приехавшему на место событий следователю по особо важным делам:

— Имеет ли покушение связь с нашумевшим в последнее время делом?»

— Ма, что там у вас? — Голос Тани привел меня в чувства.

— Таня, не выходи из дома. Я сейчас приеду.

— Что случилось?

— Покушение у подъезда моего дома на Северцева.

— Что… что ты такое говоришь? Он жив?

— Ничего не знаю, включи телевизор.

Плохой день не кончался. Я в полной растерянности. Элеонора, видимо привыкшая к неприятностям, ведет себя хладнокровно и рассудительно. Она выясняет больницу, куда отвезли Северцева, и мы с ней мчимся туда. Нас долго не пускает охранник в камуфляжной форме. Выглядит солидно: бушлат, автомат, ботинки на меху. В таком виде хорошо отбиваться на далекой таежной границе от врагов. Он и отбивается… от нас. Но Элеонора проявляет завидную напористость, и ее зелененькая купюра распахивает нам врата больничной территории в такой поздний час. По вытертому, но свежевымытому линолеуму длинных коридоров мы несемся в реанимационное отделение. Там в сонной тишине холла уже сидит Таня.

— Нянечка сказала, что все хорошо, все нормально, — ломая пальцы, твердит она, — что ему сделали операцию. Если выживет, я выйду за него замуж, выйду замуж… мы же с ним не виделись так долго, и вот сегодня встретились… надо же… я ничего не понимаю. Только пусть выживет, я выйду замуж, — словно заклинание, повторяет она несколько раз.

Совсем по-домашнему, в тапочках, шаркая полными ногами, нянечка несет ей капли.

Стуча зубами о край мензурки, Таня выпивает содержимое и, морщась, вновь повторяет, что обязательно выйдет замуж за Северцева. В ее словах я слышу укор мне. Мудрая шутка нянечки стирает мои угрызения совести. Глядя на зареванную и растрепанную от горя дочь, старая женщина вопрошает:

— Ты-то за него выйдешь, а он-то тебя возьмет? Такой раскрасавец-мужик… — Обрывком бинта нянечка вытирает Танюшке нос. Таня вырывается. — Ну и зачем ты ему такая зареванная нужна? — продолжает ее увещевать нянечка. — Поправится — ему от баб отбоя не будет! Тебя, такую простоволосую, замуж? Ишь, собралась!

Ее слова возымели действие: Таня роется в бездонной сумочке в поисках зеркальца.

Пока мы разводим сопли, Элеонора разыскивает дежурного врача. Делает она это весьма умело, потому что несколько медсестер, бегая по коридорам, тоже принимают участие в поисках. Когда спрашивала я, они, пожимая плечами, даже не шелохнулись — их зады были плотно прилеплены к стульям. Наконец из-за напрочь забаррикадированных дверей дежурки появляется неказистый, тщедушный юноша. Если бы не хирургическая форма ярко-бирюзового цвета, определяющая его принадлежность к уважаемой профессии, никогда бы не подумала, что он врач. Видимо, все представительные подались в коммерческие структуры.

— Это ваш муж? — остановился он возле зареванной Танюшки.

— Она только за него собирается, — пояснила нянечка.

— Вот и хорошо, до свадьбы все заживет. — Юноша-врач оказался с чувством юмора. — Операция прошла успешно, пуля не задела жизненно важных органов. Ему повезло, хотя возраст, конечно, дает о себе знать. Сейчас он в реанимации. Пока не отошел от наркоза. Приходите завтра или звоните.

— Спасибо, доктор, — сказала я, потому что Таня не могла издать ни звука.

— Пожалуйста. — Доктор выразительно пожал плечами.

— Оперировали вы? — Элеонора, как всегда, не растерялась.

— Я, — оживился доктор.

— Вот, возьмите! — Элеонора вытащила из сумочки несколько зелененьких купюр.

— Спасибо! — Без всякого стеснения доктор положил деньги в карман. — Если понадобятся лекарства, сообщим. — Теперь он обращался только к Элеоноре.

— Хорошо, вот мой телефон, я тут же подвезу. — Элеонора протянула визитную карточку.

Мы втроем молча вышли на улицу, в непроглядную темень. Что-то обсуждать не было сил. Я ощущала полную опустошенность, даже чувства страха не испытывала, хотя жизнь каждого из нас теперь могла оказаться в опасности.

Расставаясь с Элеонорой, я вспомнила, что не познакомила ее с Таней.

— Это моя дочь, — подумав, представила я Таню, которая уже забралась в кабину своего не очень нового авто.

Элеонора не спросила, ни как Таня очутилась в больнице, ни какое отношение она имеет к Северцову.

— Ваша дочь — жена Георгия Павловича? — Этот вопрос почему-то интересовал ее больше. Значит, я не ошиблась, когда обратила внимание, как они смотрят друг на друга.

— Не совсем, — отозвалась я, вспомнив, как Таня всхлипывала в больнице, что выйдет замуж за Святослава.

Как можно быть женой «не совсем», я сама не понимала. Но ответ очень устроил Элеонору. Я это почувствовала.

— Если мне понадобятся еще лекарства, я, с вашего разрешения, позвоню Георгию Павловичу напрямую?

«Очень интеллигентно ставит всех в известность», — приревновала я своего несостоявшегося зятя, но так хотелось, чтобы этот плохой день закончился хорошо, что я так же интеллигентно ответила:

— Конечно-конечно, Георгий будет рад вам помочь!

9

С того самого плохого дня все пошло наперекосяк. Хоть день этот был не пятницей и не тринадцатым числом.

Сначала мы потеряли зятя Георгия. Он стал пропадать по вечерам.

Как-то, заскочив в кафе возле Таниного дома, я наткнулась на него. Он явно кого-то ждал, потому что занял столик за перегородкой, в укромном уголке, и очень нервничал. Это была кондитерская, достаточно дорогая, чашечка дымящегося кофе и пирожное стоили как плотная еда в «Макдоналдсе» на двух голодных волков. Но заведение славилось прекрасным интерьером: элегантная мебель, кресла с витыми ножками, мягкие бархатные диванчики в кабинках, в одной из которых пристроился Георгий. В общем, уютно и интимно.

Я не очень расточительна, но встретиться со знакомой из пресс-службы президента предпочла именно тут. Для такого случая достойнее заведения не сыскать.

Не успела я выбрать место, удобное для обзора моего условного родственничка (не потому, что я любопытна и подозрительна, а просто хотелось выяснить, чем он занимается во время длительных отлучек из дома), как дверь кафе отворилась и, не замечая меня в упор, мимо пронеслась Элеонора, прямиком к Георгию.

«Ну и что тут такого? — успокоила я себя. — Сама же их познакомила, он человек сердобольный, вновь какое-нибудь лекарство достал, а, возможно, девушке медицинская консультация понадобилась».

— Я так долго тебя ждал! — воскликнул мой зять и, набросившись на девушку, развеял остатки моих сомнений.

— Что ты, — вяло отбивалась она, косясь на возникшую тут как тут официантку, — потерпи для приличия.

Он ткнул пальцем в меню, чтобы официантка исчезла, и еще с большим жаром принялся обцеловывать Элеонору, при этом произнося одну-единственную фразу:

— Все-все, приличия соблюдены!

Сцену дальнейшего свидания я наблюдать не стала. Мне и так последнее время на них везет, поэтому, дождавшись знакомую, я повела ее в другое кафе.

А Георгий в тот вечер пришел домой очень поздно.

Таня тоже не оставалась в долгу. Она все свободное время проводила у постели Святослава. Я не вмешивалась в ее отношения ни с бывшими любовниками, ни с настоящими мужьями. Но судьбы всех этих людей настолько переплелись и оказались связаны со мной, что быть не в курсе событий просто не получалось.

После выхода моей статьи и соответствующей помощи сверху отцу Элеоноры разрешили свидания и переписку с родственниками. Это стало нашей маленькой победой.

Нападение на Святослава оказалось как бы мгновенной реакцией и предупреждением на вмешательство в сознательно запутанное уголовное дело. Явно, что кому-то это не по нраву и этот кто-то вступает на тропу войны.

Северцева не убили по счастливой случайности. Когда он выходил из моего подъезда, во двор въехала милицейская патрульная машина. Увидев, как кровь заливает светлый шарф Святослава и он падает у дверей своего автомобиля, милиционеры тут же подхватили его и вызвали по рации «скорую». «Скорая» находилась поблизости, помощь Святославу оказали сразу. Определить, кто стрелял, милиции пока не удалось. Во дворе было достаточно темно, много выходов. Но то, что бандит не выстрелил повторно и не добил жертву, в этом, конечно, заслуга милиционеров. Хотя теперь милиции не боятся, могли бы и милиционеров перестрелять. Только в старых фильмах о Джеймсе Бонде у нападающих из рукава выскакивало лезвие ножа или из подошвы обуви острое жало, этакое потайное оружие, которым они незаметно сражали своего противника. Теперь, абсолютно не скрываясь, в центре большого города достают пистолеты и на глазах у всего честного народа в упор расстреливают жертву. Затем спокойно садятся в «мерседесы» и исчезают в неизвестном направлении. При этом свидетелей, как правило, найти невозможно. Никто не желает становиться следующей жертвой.

В момент покушения на адвоката за рулем в милицейской машине сидел стажер, а рядом сержант Сергей, что живет в нашем подъезде. Он приезжал домой перекусить. Я к нему потом заходила. Он бы многое мог мне рассказать, если бы знал сам.

Никаких следов. Только результаты баллистической экспертизы.

А почему это случилось у моего подъезда, объяснялось просто: Святослав не жил у себя дома целую неделю, поскольку отдал ключи от своей квартиры друзьям, приехавшим погостить из Питера. Сам ночевал у знакомых, хоть у него и был загородный коттедж. За ним, вероятно, следили. Наш двор оказался наиболее подходящим для такого мероприятия.

После всего происшедшего мой главный попросил, чтобы я взяла у Северцева интервью, как только он в состоянии будет его дать.

— Раз уж ты в теме, то давай, — справедливо подгонял он меня.

Только мой энтузиазм куда-то подевался. Я тянула, сама не знаю почему. То ли действительно запугали, то ли бабская обида на Северцева погасила мое рвение. Я бы и продолжала тянуть резину, если бы Таня не передала мне, что Святослав сам хочет со мной пообщаться.

После того, что произошло у меня в доме, я решила вести себя с ним строго, сугубо по-деловому — никакого обволакивания! Итак, я взяла диктофон, апельсины, сок и пошла в больницу.

Из реанимации стараниями Элеоноры его перевели в отдельную палату, вполне приличную, с телевизором и санузлом. Но, когда я вошла к нему, моя решительность исчезла мгновенно. Потому что таким видеть Северцева мне еще не приходилось.

Только в кино после побоев и нокаутов, изрешеченный пулями герой выползает из кровавой лужи, поднимается и вновь набрасывается на противника. В жизни все по-другому. В жизни человек очень хрупок, хотя верить в это совершенно не хочется.

Святослав с опрокинутым серым лицом лежал навзничь. Седая шевелюра поверженного льва разметалась по подушке. Он выглядел усталым пожилым человеком. Правда, вокруг него, словно бабочки, вилась стайка молоденьких медсестер. Узрев меня сквозь развевающиеся крылья их белых халатов, он приподнялся и попытался сделать стойку льва. В глазах появился прежний блеск. Однако рана тут же дала о себе знать, видимо, лев сильно недомогал. Облокотившись на подушку, он тихо сказал, что хочет поговорить, что раньше был со мной недостаточно откровенен. Но сейчас обстоятельства изменились, и он собирается сделать сенсационное сообщение.

Я приготовилась слушать и включила диктофон. Северцев сделал движение глазами, и я догадалась, что это информация для меня, а вовсе не для прессы, и с сожалением нажала кнопку «выкл».

— Я понял только сейчас, что меня в вас привлекало. Вы с Таней очень похожи.

Реакция на мою деликатность, а комплимент весьма сомнительный! Однако у меня все равно защемило сердце. То ли порадовалась за дочь, то ли посокрушалась за себя.

— А вы не похожи ни на кого. Именно этим вы притягиваете женщин. — Вот комплимент так комплимент!

Он улыбнулся такой же пленительной улыбкой, как и прежде.

Все-таки я бы тоже на месте Тани предпочла его всем остальным, несмотря ни на что! «Но надо быть начеку!» — одернула я себя и, призвав всю свою неприязнь к нему восьмилетней давности, строго поинтересовалась:

— Кстати, куда подевалась ваша жена? — Вот уж теперь меня за деликатность и тонкость похвалить нельзя никак!

— Если вы опять о матери Элеоноры, которую упрямо считаете моей женой, то она пошла на поправку, ее выписали из онкологического центра.

Я раскрыла рот:

— Разве так бывает?

— Представьте. Я, собственно, о ней хотел бы с вами поговорить.

— Нет, давайте сначала о вашей жене. — Самой неприятна такая настырность. Однако ничего не поделаешь, ведь Таня вновь рвется выйти за него замуж!

— Как угодно, — без энтузиазма согласился он. — Моя жена, сразу после того, как мы расстались с Таней, вышла замуж за арабского шейха и укатила царствовать на Восток.

— Вы хотите отделаться от меня?

— Ничуть.

— Это правда?

— Чистая.

Похоже на сказки Шахерезады! Но пришлось поверить.

— Как же вы ее отпустили? Любовь закончилась?

— Любви между нами не было.

— Зачем же женились?

— По расчету.

— Вы? По расчету?

— Это было давно, в советские времена. Ее отец — большой партийный босс, я — нищий иногородний студент. Квартира, автомобиль, икра.

— Колбаса, — добавила я то, что всю мою юность не давало покоя.

— Если хотите, и колбаса тоже. Но это не главное. Профессия адвоката в советские времена была низведена до… — Разволновавшись, он не мог подобрать слов.

— Знаю, — я предупредительно закивала, понимая, что ему нельзя нервничать.

— Без помощи отца невозможно было обойтись. А теперь все стало на свои места.

— Ага, теперь дочь коммуниста ни к чему. Вы ее бросили? — не удержалась все-таки я.

— Нет, она сама не захотела тут оставаться, когда настали тяжелые времена. Не привыкла плохо жить.

— Арабский шейх — шутка? — спросила я.

— Нет. — Он резко качнул головой и поморщился от боли. — Тестя в конце карьеры отправили послом в одно царство-государство, не будем его называть. Знаете, так делали: как бы отправляли на заслуженный отдых. Тепло, богато и сытно. Он выписывал погостить дочь. Она часто ездила туда. Папа познакомил ее с нужным ему человеком. Тылы себе готовил.

— А сколько же ей лет? — удивилась я выбору арабского шейха.

— Она хорошо выглядит, — не ответил он на мой вопрос, — природная блондинка. Там любят блондинок. Вот так. Теперь вам все ясно? — Я кивнула. — Допрос окончен? — Я молчала. — Понимаю: интерес тещи к прошлому зятя.

— А вы что, собираетесь стать моим официальным зятем?

— А вам Таня не говорила? — ответил он вопросом на вопрос.

— Нет. А Ксюша… Впрочем, разбирайтесь сами! — Забыв об интервью, я встала. Во мне что-то бунтовало, не хотелось, чтобы он это почувствовал. — Вот вам сок и апельсины, пейте, поправляйтесь!

— Погодите, — остановил он меня. — Вы словно профсоюзное мероприятие отбыли.

— Что-нибудь не так? — стараясь не выдавать злость, я сделала круглые глаза.

— Мне нужна ваша помощь.

Я удивленно взглянула на него.

— У вас здесь столько помощниц. — Во время нашего разговора то и дело в палату заглядывали сестры.

— Вы имеете в виду медперсонал?

— Женского рода, — уточнила я.

— Так-то оно так, только мне нужна интеллектуальная помощница.

Каков льстец. Против такого приема устоять невозможно. Меня переполняла гордость и чувство собственного достоинства распирало так, что я готова была лопнуть от самодовольства. И я вновь, как последняя дура, приготовилась бросаться на амбразуру.

— Речь пойдет о жене моего друга, то есть даме, которую вы видели со мной на отдыхе и считали моей женой.

— Я вся внимание.

Несмотря ни на что, эта дама была мне очень симпатична. Во-первых, внешне. Я вообще люблю стильных женщин. Кроме того, в ней чувствовалась какая-то внутренняя сила, характер и еще: она таила в себе что-то загадочное. В общем, она очень обаятельная особа, не поверю, что между ней и этим дамским обольстителем ничего не было.

— Я хочу вам признаться, — медленно подбирая слова, начал он. «Ну вот, я так и думала», — чуть было не вырвалось у меня. — Я ввел вас в заблуждение, сказав, что материалы, свидетельствующие против ее мужа, попали в руки следователей неизвестно откуда… — Северцев еще раз внимательно посмотрел на меня, прикидывая, можно ли мне доверить страшную тайну.

Я сделал проникновенное лицо.

— Это она их добыла.

— Не поняла? — Во мне проснулся профессиональный интерес.

— Она предала мужа. С ее помощью его упрятали за решетку.

10

— Вы все предатели, — рыдала у меня на плече моя современная, прагматичная и, казалось бы, такая самостоятельная внучка. — Вы предали и бросили меня! Папа Игорь, Вася, который Жорик, мама и даже ты!

— Что ты такое говоришь? Кто и в чем тебя предал?

— Вы всю жизнь обманывали меня! — еще больше зашлась она от моих слов. — Ну почему, почему никто мне не сказал, что мой отец совершенно не мой отец.

«Ах, вот оно в чем дело», — растерялась я. Видимо, Таня стала готовить ее к очередной смене персонажей в доме. Наверное, они действительно решили с Северцевым создать семью. Но в течение такого короткого времени поменять двух отцов на третьего для Ксюши многовато! Тут даже отмороженный не выдержит.

Я не хотела больше влезать в жизнь моей дочери. Но обстоятельства подкидывали мне проблемы, от которых не уйти.

— Скажи, Риса, только честно, разве он действительно мой настоящий отец?

— Кто? — тупо глядя на девочку, я широко раскрыла глаза. В глубине души я догадывалась обо всем давно, но старалась не думать об этом.

— Ты снова притворяешься, будто ничего не происходит? Северцев. И они любят друг друга, как Ромео и Джульетта, понимаешь?

«Тоже мне Ромео выискался», — только что не фыркнула я, и внучка тотчас, словно тоненькая струночка, ощутила мой настрой.

— Он не нравится тебе?

— Мне-е? Кто сказал? А потом, какое это имеет значение, тебе ведь он нравится?

— Мне?! — Теперь пришла очередь искренне удивиться Ксюше. — Все только про него и говорят, что он такой-растакой. Даже Элеонора.

Чувствовалось, что ее мнение для Ксюши важно.

— Но ты ведь тоже считаешь его настоящим мужчиной. — Я припомнила Ксюше, как она, презрев на первых порах Георгия, противопоставила ему испанского знакомца.

— Так Северцев и есть тот господин, что приглашал нас на прощальный ужин в Испании?! Тот самый адвокат? — От удивления Ксюша перестала хлюпать.

— Да, а ты что, этого не знала?

— Откуда? Мама просто сообщила мне, что собирается в третий раз и теперь уже по-настоящему выйти замуж за человека, с которым они любят друг друга всю жизнь, ну вот, как Ромео и Джульетта. Сейчас он болен, то есть его подстрелили, тогда по телевизору…

— Фу, как ты говоришь! — остановила я девочку. — Подстреливают дичь, а он человек.

— Теперь мама будет любить только его, она и так теперь любит только его, — отмахнулась от моих нравоучений Ксюша, готовая опять разреветься.

— С чего ты взяла?

— Она сказала об этом Жорику, тот собрал вещички и ушел к Элеоноре. Он был такой добрый, и я его полюбила. — Ксюша сделал жалостливое личико. Это было совсем не в ее характере. Скорее она жалела себя, а не Георгия.

— Ну вот, начинается. Ты определись все-таки, какие тебе нравятся мужчины: добрые или настоящие?

— Я люблю маму и тебя-я, — вновь зарыдала девочка, — а меня не любит никто-о. — Она закрыла лицо руками, ее плечики вздрагивали.

Мне было ее очень жаль. Я совершенно расстроилась и стала копаться в прошлой жизни, винить себя во всем с самого рождения Танюши.

Разведясь с мужем, отцом Татьяны, считала, что смогу дать ребенку все и заменить отца. Но этого не произошло. Сознательная жизнь дочери протекала без наглядного примера нормальных взаимоотношений между мужчиной и женщиной. Он, ее отец, не вставал вместе со мной по утрам с постели, не брился, не искал чистых носков, не давился впопыхах яичницей, торопясь на работу, не трепал свою дочурку по щеке, не защищал ее от моих ненужных женских приставаний, не подкидывал великодушно в тайне от меня денежку на карманные расходы, да мало ли чего не делал не живущий под боком ее отец, мой муж. Татьяна выросла без мужской опеки и, встретив Северцева, сразу обнаружила в нем все, чего ей не хватаю в жизни!

И ведь попался же не просто завалящий мужичок, а такой незаурядный, можно сказать, блестящий представитель мужского рода! И вся наша с ней жизнь пошла наперекосяк! А за ней и Ксюшина. Конечно же, в глубине души я не верила в ее брак с Игорем, правда, втайне надеялась на авось. И то, что она забеременела не от Игоря, а от своего первого возлюбленного, подозревала. Потому и делала все, что могла, для ее быстрейшего замужества. Думала: ну какая разница, все дети — Божьи! Ан нет, наказал меня Всевышний!

От горьких рыданий Ксюши у меня самой слезы наворачивались на глаза. Я готова была сесть с ней в рядок и завыть так же, как она. Самое плохое — она действительно права. Казалось бы она, Ксюша, плод такой нежной любви, они сейчас должны были бы ее вдвоем на руках носить. Но это только в любовных сериалах. А в жизни? Святослав — мужчина в годах, не имевший никогда своих детей, не знал о существовании дочери, не видел и не воспитывал ее все эти годы! Как он воспринял сообщение Тани о готовом создании? Да таком создании, с которым не соскучишься! Отец незаурядная личность — ребенок весь в него!

— Она не пришла на конкурс в гимназию, — продолжала плакать Ксюша, — обещала ведь!

— На какой конкурс?

— «Пусть всегда будет мама», — прорыдала Ксюша. — Посвящался Женскому дню. Все-все мамы пришли. Мне приз за оригинальную идею вручали.

— Прости ее, детка, она, наверное, была очень занята. А что ты представила на конкурс? — сделала я заинтересованное лицо.

— Картину. — Слезы все еще лились из Ксюшиных глаз.

— Ах да, — припомнила я. — Мы же с тобой покупали холст и краски. Так ты это не для уроков просила? — Я знала, что у Ксюши последнее время появилось новое хобби — живопись. Она ходила в изостудию и с жаром рассказывала о преподавателе, который учил ее создавать шедевры.

— Один мальчик музыку придумал, другой стихи сочинил, Даша платье из фольги склеила и, как настоящая манекенщица, по подиуму ходила, а я такую картину написала!

— Да-да, я знаю, у тебя очень красивые рисунки.

— Тебе нравятся?

— У тебя большое будущее, — не моргнув глазом, утешила я ребенка. Знала, что завтра Ксюша вновь сменит свою привязанность, возможно, захочет стать летчицей или парашютисткой.

— Она даже не взглянула ни на картину, ни на приз, которым меня наградили!

— Когда этот конкурс проходил?

Ксюша назвала следующий день после ранения Северцева.

— Ты же знаешь, что мама была в тот день в больнице! — Мой голос звучал укоризненно. Но Ксюшу было не пронять. И она по-своему права. Ее проблемами никто не интересуется, и ей нипочем чужие.

— Посмотри хоть ты! — Ксюша притащила холст, где маслом была написана довольно сносная картина. Ее сюжет как нельзя лучше отражал идею конкурса и чаяния Ксюши: она с мамой в ракете, улетающей в космос. Я не очень-то поняла, почему в космос. Эта тема присутствовала в период взросления моей дочери, начиная от «Незнайки на Луне», кончая американскими фильмами о космосе и космических монстрах. Теперь идет повальное увлечение Гарри Поттером и виртуальными созданиями.

Вероятно, внучка получила приз за ретро, которое вскоре станет классикой. На земле у нее оставался маленький человечек, задрав голову к солнцу, он махал рукой улетающему космическому кораблю. Человек в брюках и кепке, явно мужского рода!

— Догадалась, кто это? — ткнула она рукой в дочку с мамой.

— Конечно, — отозвалась я. — Только не пойму, кого ты на земле оставила?

Ксюша молчала.

— Тогда хоть объясни, почему ты его на земле оставила?

— Конкурс называется: «Пусть всегда будет мама», — напомнила она мне.

Что это так отцов обделили? Как-то раньше никогда не задумывалась над словами песни: и солнце, и небо пусть будут, то есть жизнь… но без отца! Общий тон картины неяркий, сиреневый, почти что полумрак. Потому что счастье-то для ребенка не полное, а наполовину. У меня было наполовину, у Тани, и у нее тоже.

— Сиреневое счастье, — тихо произнесла я вслух.

— Что ты сказала? — встрепенулась Ксюша.

— Нет, это так — пробормотала я.

И жалобы ее вполне справедливы. Это я во всем виновата, я. Все от меня. И не помогали оправдания, которые я приберегала для себя на всякий случай, что я посвятила себя Танюше, не вышла замуж, даже любовников в дом никогда не приводила. Хотелось выглядеть в глазах дочки безупречной. Правда, Таня ревностно следила за мной и при появлении любого мужчины на горизонте нервничала, закатывала истерики. Ксюша в этом смысле оказалась куда более стойкой. Подруги говорили мне: «Ну что ты идешь на поводу у ребенка?» Сочувствовали и давали ключи от квартир. Но чужая постель, из которой надо было выкатываться к шести вечера, не способствовала никакой любви. Даже никакому сексу она не способствовала. И для того, и для другого нужны не только взаимные симпатии, условия и время. Кстати о времени! Если нужно прибежать с любовником днем в чужую квартиру, выпить по бокалу вина, и, зашторив бьющее в глаза солнце, быстренько в койку, любое желание отпадет. Хорошо еще, если в голове свербит, что только муж подруги неожиданно забредет в неурочное время к себе домой. А если ты в доме у любовника, и его жена заявится?

Заявилась однажды, тихонечко ключом дверь открыла, а он со страху в комнате со мной забаррикадировался. Все мои вещи — в прихожей, пальто, сумочка с удостоверением редакции и фотография моя на удостоверении.

— Симпатичнее подобрать не мог? — через закрытую дверь заверещала жена. — Ну и страшилище!

Я догадалась, что она до моей сумки добралась. Возле кровати в спальне, где мы только начали заниматься любовью, у них шифоньер с зеркалом стоял, и я на свое отражение в тот момент посмотрела. Сейчас вспоминаю, что хороша была, как куколка. Волосы в разные стороны распушились, глазки даже без косметики разблестелись. Я еще себе комбинацию тогда коротенькую (только на них мода появилась!) у подружки с рук за две цены отхватила. Секси, да и только! Он тоже дамским соблазнителем прослыл. Стройный, чернобровый. И, что очень важно в те времена, одевался красиво, в настоящих джинсах ходил. У всех только самопал, а у него американские! В голове, правда, одна солома. Но и я тоже в юности не Мария Кюри была. Это сейчас меня все умной женщиной величают. Зато тогда… особенно по весне, как только яркое солнышко проглянет, ручьи по асфальту потекут, и я через них, словно коза, в своем выношенном кроличьем жакете перескакивала, все мужчины вслед оборачивались и недвусмысленные улыбки посылали.

А на этой фотографии с удостоверения даже сама себя узнать не смогла бы. Ну, такая страшная… хоть и накрашенная. Знала бы, что так вляпаюсь, заставила бы фотографа снимать себя до тех пор, пока на человека вместо обезьяны похожа не стану.

Понимала, что аморально чужих мужчин в постели затаскивать, но, к сожалению, к тому времени свободных уже не оставалось — всех порасхватали!

Таня стала более современной, чем я. Никаких чужих постелей — всех к себе. Результат налицо! Ребенок Ксюша из благополучной семьи — это на взгляд со стороны — чувствует себя покинутым, заброшенным. А ведь казалась такой сильной девочкой. Ее разговоры об однополой любви — тоже результат отсутствия папы в доме. Моему самобичеванию не было конца.

— Не буду больше ни с кем жить, ни со своим, ни с чужим отцо-о-ом, — плакала внучка и я, не в состоянии ее утешить, вместе с ней вытирала украдкой слезы.

— Все, — вдруг взяв салфетку в руки, неожиданно приняла решение Ксюша. — Ухожу жить к тебе, навсегда. Ты ведь меня не предашь?

— Что ты имеешь в виду? — встрепенулась я.

— Поклянись, что не женишься никогда. — Ксюша, как все дети, употребляла форму «женишься» вместо «выйти замуж».

— А ты замуж не собираешься? — нашлась я.

— Сейчас нет, — быстро выкрутилась она.

— И в Германию к своему другу Курту на каникулы не поедешь?

— Это ведь на пару недель, — оправдывалась девочка.

— Ксения, — вдруг серьезно спросила я, — когда у тебя будет дочь, ты ее не предашь?

Ксения молчала. Она думала.

— Нет, — наконец ответила она. — Дети ведь маленькие, их надо защищать.

— От чего?

— От всего. Вам, взрослым, этого не понять. Мужчин много, — по-своему рассудила она, — а я у мамы одна. Никогда при дочери я не буду заниматься любовью.

«Так, приехали, — подумала я, — эту тему я обсуждать не готова». Но помимо моей воли вырвалось:

— Это как?

— Ну, целоваться там и обниматься, что ты маленькая, не понимаешь?

— Г-мм, ну это не совсем предательство.

— Не скажи, — по-взрослому рассудила Ксюша. — Когда любимый человек занимается любовью с другим («Она употребила это выражение в своем понимании», — успокоила я себя) — это предательство!

«В общем-то, вполне логично», — подумала я, а вслух спросила:

— Значит, ты готова предать мужчину?

— Запросто, — отозвалась Ксения и, подумав, добавила: — Даже не из-за ребенка!

Я поняла, она имела в виду, что из-за ребенка тем более. Потому что еще не знает ни про любовь, ни про привязанность к мужчине.

— А из-за чего? — все-таки поинтересовалась я.

— Да, просто так! Полюблю другого.

Вот уж не ожидала откровений от своей внучки.

— Как это?

— Ну, другой будет лучше, красивее, круче, — объяснила она.

— А, вот оно в чем дело! Только потом в жизни за все придется расплатиться.

— Деньгами? — поинтересовалась девочка.

— Кому чем, — вздохнула я, — кому тюрьмой, кому сумой, а кому здоровьем.

И вдруг подумала о себе: «А ведь одиночество тоже расплата за что-то?»

11

Меня никогда не посещала тоска, и одинокой себя я тоже никогда не считала. Однако в суматохе последних событий из памяти всех, кто мне близок, выпал день, который что-то означает в жизни, — мое рождение. Обычно я отмечала его бурно, сначала на работе, потом дома. Но всегда кто-то еще, кроме меня, помнил о нем.

На сей раз забыли все! Мой аккуратный шеф, у которого в календаре все записано. Остальные сослуживцы, которым он сообщал загодя. Моя дочь, переживающая не лучший период. Подруги и знакомые по неизвестным причинам не отозвались тоже.

Будничный, насыщенный событиями день также не располагал к празднику. Да и сама я планировала отметить его не сегодня, а в ближайшие выходные. Возвращаясь вечером домой, я загрустила. Вот приду в пустую квартиру, а там только шиншилла шевелит своими чебурашьими ушами. Как же так? Неужели я никому не нужна? И неожиданно в голову пришла мысль устроить себе праздник: «Пойду-ка я да и поужинаю в ресторане». А что? Времена, когда одиноким женщинам слабо было толкнуть дверь вечернего заведения, канули в Лету. Сейчас — запросто!

И вот я уже уверенно вышагиваю по центральной улице, где громко играет музыка, неоновые витрины блещут разноцветными огнями, а я пытаюсь заглянуть внутрь, где уютно и светло, где грусть и одиночество должны отступить. Прижимаю к груди свою сумочку и ощупываю: на месте ли заветный «НЗ»? Все в порядке. Манящее название «Париж», швейцар в ливрее, зеленый ковер на тротуаре — и выбор сделан.

Про фейс-контроль наслышана от друзей, да и в прессе об этом мои коллеги пишут с удовольствием. Надеюсь, что я приглянусь этому заведению, потому что оно приглянулось мне. Моя «морда лица», как сказала бы Ксюша, вполне пристойна, однако на душе отчего-то тревожно и я вся напряжена. Но… швейцар широко распахивает дверь, а шеренга службы, встречающей у входа в зал, вполне радушна. Значит, с моим фейсом все хорошо. Несколько пар глаз оглядывают меня с ног до головы. Догадываюсь, что не только «морда лица», но и одежда играет немаловажную роль, хотя слово «дресс-код» у нас еще знают не все.

— У вас заказано? — вопрошает лысоватый мужчина, видимо старший из обслуги.

— Нет, спонтанно решила отпраздновать одно маленькое событие! — сообщаю я и, чтобы предварить следующий вопрос, добавляю: — Одна.

Вся шеренга разбегается в поисках места для меня одной.

Чудесная музыка доносится с эстрады, где небольшой оркестр играет что-то очень приятное.

«Мест, однако, немерено», — фиксирует мой пытливый мозг, а глаза замечают несколько парочек, затерявшихся среди сталогмитов хрусталя и изящного фарфора. Меня усаживают за чудесный столик, наряженный скатертями, словно барышня в нижних юбках. Он, правда, на двоих, но официант тут же убирает лишние тарелки и прибор. Однако расслабиться пока не могу, предстоит выбор блюд и напитков, а это, подозреваю, непростая задача. Правильно подозреваю — огромное меню в кожаном переплете не умещается на небольшом столике. Я пробую отодвинуть свои приборы и пристроить его возле себя для изучения, но тщетно, оно соскальзывает на колени. Придется так и держать. Пока я сражалась с этой огромной папкой, подоспел официант в белых перчатках. Он зажег свечу, от чего сделалось ужасно уютно, и спросил:

— Что желаете на аперитив?

Ну, это я запросто, даже в раздел напитков могу не заглядывать. Вопрос только в цене, до цен я пока еще не добралась! Хотя что мне до цены? День рождения у меня или нет? Наплевать мне на цену!

— У нас широкий ассортимент вин, не хотите ли взглянуть? — подсказывает официант, то есть предлагает сразу заказать бутылочку вина: оно и под блюда и как аперитив сгодится.

— Мне, пожалуйста, джин с тоником, — тоном завсегдатая питейных заведений отказываюсь я от вина. В винах я не сильна. Во французских, кроме «Бужеле», разбираюсь плохо. А абхазские или грузинские, которые знаю и люблю, скорее всего, здесь не подают.

Официант исчез, предварительно уточнив, какой именно джин я предпочитаю. Теперь предстояло самостоятельно заняться выбором еды. Все-таки эмансипацию я признаю до определенных пределов. Приятно положиться на мужчину, хотя бы в этом. «Дорогая, не хочешь ли попробовать салат из рукколы или террин из фуа гра с трюфелями, гарнированный желе из «Сотерна» и бриошем?» Вот названия так названия! Мало того, что цены, как всегда, выставлены в иностранной валюте, так и сами блюда не выговоришь. В командировках по всему свету я справлялась с этим запросто. Международные названия блюд, такие как стейки, пасты, бефстроганов, во всем мире звучат одинаково, не ошибешься. Но здесь, у себя на родине, в центре Москвы, не разобрать ни единого слова! Переводчик с французского и тот бы подрастерялся.

Я приуныла. Выудить хоть мало-мальски знакомое название, дабы определить, что собой представляют эти блюда, нелегко. Вот если только крем-брюле! Но не могу же я есть один десерт. Правда, любимый и знакомый с детства. Помнится пятнадцать копеек стоил. Но о цене я договорилась сама с собой — не вспоминать! Ах, вот еще одно — жульен. Жульен — очень даже знакомое блюдо! И в наших советских ресторанах его любили подавать, и сейчас журналистов на фуршетах частенько угощают, потому что в кокотнице можно запечь все, что осталось не съеденным за неделю! Но этого все равно маловато. Наконец, в разделе мясных блюд в скобочках промелькнуло слово филе. Хоть оно и имело расширенное название — паве, сдобренный фуа гра, но я попала в точку, и кусок сочного мяса оказался вознаграждением за мои мучения. Аперитив сделал свое дело, мне удалось расслабиться, и я даже заказала маленькую бутылочку французского шампанского. Тост за мое здоровье, мысленно произнесенный, пришелся очень кстати, потому как раз оно, мое здоровье, оказалось в опасности.

Это я обнаружила, когда, возвращаясь из ресторана чуть-чуть навеселе, подходила к собственному дому. Рядом с моим подъездом в полной темноте стоял небольшой фургон, а человек, маячивший перед ним, вызывал опасения. Как раз в тот момент он разговаривал по телефону, причем через невидимый микрофон. Наушники, вероятно, спрятаны под вязаной шапкой. Выглядел он как на фотографиях: «Разыскивается!». Я тормознула. Приехали! Когда-то должна была наступить и моя очередь. Меня ведь предупредили. Холодные глаза министра, который сел на место подзащитного Святослава, намекали на неприятности.

Ему позвонили по вертушке из пресс-службы президента и попросили меня принять.

Хотелось посмотреть, что он собой представляет, и убедиться, насколько замешан в деле.

В дореволюционные времена, то бишь до девяностых годов, мне приходилось брать интервью у чиновников такого ранга. Это были хитрованы, боящиеся всего, но в первую очередь скрывающие свою ограниченность. Они не умели связать и двух слов, а те, что с трудом складывали в предложения, не согласовывались между собой. «Махай» и «поехай» были самыми безобидными ошибками в их речи. Ко мне они относились как к надоедливой внучке, потому что разница в возрасте была огромная. Доживающие свой век на хороших постах настоящие партийцы, прежде чем встретиться с журналистом, требовали предварительно подать им вопросы, чтобы не попасть впросак. Основательно заранее подготовившись, они играли с журналистами в такую игру: как бы ничего не сказать, но при этом выглядеть праведниками, беззаветно преданными народу. Они демократично усаживались со мной за чайные столики в своих огромных кабинетах, поили дефицитными сортами чая из хрусталя в металлических подстаканниках и угощали специальным печеньем, а в конце предупреждали о необходимости согласовать текст, прежде чем отдать в печать.

Новый министр выглядел совершенно по-другому. Во-первых, он был молод, хоть попасть к нему для интервью было так же непросто, как и к тем угрюмым дедам в одинаково немодных костюмах, сшитых в совминовских ателье.

Элегантный, надушенный, в галстуке, завязанном по последней моде, с отрепетированной улыбкой, он бросился мне навстречу. А говорил так, что позавидовал бы каждый репортер. Выпить предлагал не цейлонский чай, а французский коньяк. Но все, что он говорил, не соответствовало действительности, точнее, было сплошной ложью. Он понял, что я не поверила ему, видимо, у меня не хватило хитрости это скрыть. А зря! Все, что он рассказал, я собиралась проверять, а проще — проводить журналистское расследование. «Не советую», — говорили его глаза при прощании.

Эти слова нам с приятельницей из пресс-службы президента повторил странный человек, подошедший к нам на улице, а вернее, нахально подруливший на БМВ.

Мы так опешили, что даже не запомнили номера машины. Он, нарушая все правила, не боясь сбить пешеходов, влетел с проезжей части прямо на тротуар, где мы прощались после обсуждения моей встречи с министром. Когда он обратился к нам со словами: «Барышни, я хотел бы вам дать хороший совет…» — мы решили, что это ошибка, недоразумение. Он укатил, а мы медленно начали осознавать, что это не ошибка, не шутка, а угроза. После выстрела в Северцева шутить не хотелось. Я подняла сигарету, которую он бросил нам под ноги, и зажигалку, выпавшую у него из кармана. Все-таки вещественные доказательства, да еще с отпечатками пальцев бандита.

— Ха-ха, — сказали мне компетентные люди, когда я в целлофановом пакете притащила вещдоки. — Кто это его будет искать? Тоже мне комиссар Мэгре нашлась! Выбрось все и забудь!

Выбросить-то я выбросила, а вот забыть не дают, напоминают о себе. Вон тот с шапкой, натянутой на уши, что прилип к моему подъезду и зорко глазеет по сторонам, высматривая меня!

Я попятилась и, обогнув дом, решила зайти в подъезд с другой стороны. Был у нас второй вход. Спасибо старым домам. Он закрывался на ключ, но жителям ключи выдавали. Я прокралась к себе домой без лифта на цыпочках, словно вор, на всякий случай предупредив соседа-милиционера, и вызвала милицию. Когда в глазок я увидела того самого молодчика в шапке, мне стало дурно. В руках бандюга держал огромный короб. Он звонил в дверь так, что мертвый должен был проснуться. «Значит, ничего не боится, — догадалась я, — а то бы отмычкой открыл. Пока доблестная милиция приедет, я успею взлететь на воздух!»

Сколько килограммов взрывчатки он приволок в коробе, оставалось только гадать.

Но тут подоспел мой сосед-милиционер. Отличным приемом сзади он сделал захват шеи, прямо как в кино. Правда, бандюган оказался выше его на голову. Ну, не вышел сосед ростом, у него и отец, и мама были коротышками, зато ловок оказался, молодчина. Парень в шапке взмахнул руками, не выпуская огромную коробищу, и заорал.

Я открыла дверь и тоже закричала. На крик подоспели соседи по площадке. Общими усилиями затащили его ко мне в квартиру. Бандит очень брыкался, цепко держал коробку, пытаясь что-то сказать. В этот момент подоспел милицейский наряд. Сосед-милиционер стал докладывать им обстановку. Бандит воскликнул:

— Я из службы сервиса. Вам поздравления с днем рождения с Урала и торт многоярусный.

Соседи, растерявшись, выпустили его, и он попытался открыть коробку.

— Ложись! — выкрикнул приехавший милиционер и, брякнувшись на пол, стал целиться в парня из пистолета. За ним улеглись остальные. Только я не легла, а виновато спросила:

— Торт от кого?

Он назвал фамилию Ильи.

— Письмо есть?

— У меня в кармане, — затравленно глядя на милиционеров, парень боялся пошевелиться, чтобы не получить пулю. Я залезла к нему во внутренний карман и вытащила письмо. Пробежав глазами трогательное поздравление, я поняла, что парень не врет.

— У нас служба такая — доставка подарков. Я вас уже два с половиной часа жду. Мне еще в Черемушки ехать. Замерз на улице. Два раза сегодня приезжал, а сейчас решил дождаться. Как свет в окошке увидел, я ваши окна вычислил, — так и пошел, удивился еще, что вас пропустил — в подъезд никто не входил!

— А в ушах у тебя, то есть у вас, что было?

— Наушники для сотового телефона. Я по нему связь со своей конторой осуществляю.

— Так, погодите, — вмешался милиционер, обращаясь ко мне, — вы нас вызывали? Поехали разбираться в отделение.

— Но у меня еще две доставки на сегодня, — застонал парень. — Что, скажите, что я нарушил? В дверь позвонил?

— В коробке что? — строго спросил милиционер.

— Торт, квитанция на доставку в кармане.

— Я тебе таких сотню нарисую, — прочитав квитанцию, огорошил его милиционер. — У нас тут, у этого подъезда, покушение недавно было, ясно тебе?

— Ну я-то тут при чем? — выкрикнул парень. — У нее вон день рождения. Ей поздравление и торт велено передать. Я привожу, а вы на меня. Машина во дворе.

— Твою машину уже кинологи обыскивают.

— Вы что тут все с ума посходили? — не выдержав, заорал парень. — Если торт испортите, он дорогой, платить будете.

— Размечтался, — обходя совершенно шикарный торт со всех сторон, пробубнил приезжий милиционер.

— Извините меня, — попыталась я дать отбой. — Это действительно мне один человек поздравление с днем рождения прислал.

Милиционеры переглянулись. Парень оживился:

— Традиция многоярусных тортов происходит из средневековой Англии. Тогда люди, приходя на свадьбу и другие торжества, приносили хозяину сласти. Они кидали их в короб, пока не образовывалась гора. Это было вкусно и красиво. Потом уже, позже, научились печь такие торты.

— Ты кто? — спросил его мой сосед-милиционер, подозрительно заглядывая в глаза снизу вверх.

— Студент я, филолог, подрабатываю. Студенческий показывать не имеет смысла. Опять скажете, что нарисовать можно.

— Ладно, езжай, скажешь там нашим внизу, что ошибка вышла, а вы… — Старший развернулся ко мне: — Бдительность, конечно, не помешает… только…

— Хотите торта, у меня действительно сегодня день рождения! — решила замазать я свой промах.

— По такому случаю и от чая не откажемся, — многозначительно сказал старший. — Чай-то у вас есть? — подмигнул он моему соседу. — Или сбегать нужно?

— Есть-есть, — обрадовалась я за студента-филолога, которого они согласились отпустить.

День рождения, который я предполагала провести с шиншиллой, оказался многолюдным и многоярусным, как торт. Все внесли свою лепту. Соседи принесли огурчики собственной засолки и грибочки. Милиционеры из наряда все-таки сбегали за выпивкой — той, что у меня, оказалось, не хватило, а сосед-милиционер принес теплой картошки. К ночи прикатила Таня, привезла французский коньяк и букет роз. Коньяк выпили тоже. Даже позвонила жена моего шефа. У него от простуды голос пропал. Закусив французскую выпивку тортом с жирными розочками и бизе, я почувствовала, что день рождения удался!

Когда все разошлись, я развернула поздравление от Ильи и прочла в тишине:

«Дорогая!

Несмотря на то, что ты далеко, знай, что у тебя есть близкий человек, который думает о тебе и помнит. Я поздравляю тебя с тем, что ты родилась, и с тем, что ты есть, а себя с тем, что я тебя встретил. Надеюсь, что эта встреча станет для тебя когда-нибудь так же значима, как и для меня! Твой… (Набрал это слово и остановился, а компьютер мне пишет наверху подсказку — «навеки». Смешно? Хотелось, чтобы он был прав.) Твой неуклюжий и провинциальный друг. Ты ведь так обо мне думаешь, верно?

Илья».

— «Нет, — покачала я головой, — я так совершенно не думаю».

Я думаю, что Илья — настоящий, что компьютер прав, и он из тех, которые навсегда! Его отношение ко мне обескураживало. Я ужасно тронута его вниманием. Но жизнь коварна, она может подбросить испытания: деньгами, красотой, молодостью, тем, что Ксюша назвала одним словом — крутость, а мне ну никак нельзя ошибаться…

И еще… этот последний разговор с Северцевым о предательстве жены его подзащитного совершенно некстати лез в голову.

12

«Расплата за ее предательство была неадекватна содеянному» — слова адвоката Северцева, раскрывшего наконец тогда в больнице страшную тайну, запали мне в душу.

Мне нравилась эта красивая и сильная женщина, но только до тех пор, пока Северцев не взялся ее защищать… от меня! Потому что он мне нравился больше и, как каждая бы на моем месте, я ревновала ее к адвокату. Его трагический рассказ сразу восстановил меня против нее. Ее промахи я воспринимала как личную победу.

— Это был спланированный и очень хорошо осуществленный заговор против моего подзащитного. Игра стоила свеч, потому что… — Начав свои откровения, Святослав вдруг задумался, объяснять ли в подробностях почему, но, прикинув, что для меня и так многовато, сказал попросту: — Мой друг находился на таком посту, где он лично делил очень вкусный и очень дорогостоящий каравай. Ясно?

— Обижаете, — отозвалась я. — Обо всем, что касается вашего бывшего подзащитного, я теперь осведомлена хорошо.

Северцев покачал головой в знак несогласия и продолжил:

— Нет, вам только кажется, что вы знаете все. Я вам предлагаю такую игру. Мой посыл — ваш ответ. Давайте поразмыслим вдвоем.

Пропустив мимо ушей мою реплику, он продолжил:

— Характер у него жесткий, подступиться сложно. Но… есть жена!

— Красавица, умница. Может быть, удастся через нее оказать влияние на мужа! — догадалась я.

— Верно, — адвокат одобрительно кивнул. — Задача не из простых, но…

— Разрешимая, — вновь подхватила я.

— Как вы полагаете, женщина, которая имела хорошую семью, мужа, положение в обществе, обеспеченную жизнь — всем этим во имя чего она могла бы рискнуть?

Наверное, Северцев отличный адвокат, если бы я была судьей или одной из присяжных, то на свою сторону он бы меня привлек… Но сейчас, зная его… Со мной это не пройдет!

— Смотря какая женщина, — гордо заявила я, приготовившись отвернуться от той, которую считала образцом для подражания.

— Чувствую, что вы уже ее запрезирали. Ох уж эти женщины!

Наверное, он не ожидал от меня такого предательства.

— Вовсе нет, — пыталась я сохранить объективность. — Каждой женщине, в том числе и ей, всегда не хватает внимания.

— Точно! — похвалил он меня, хотя ответ был простой. — Именно его ей не хватало. Муж постоянно занят, на работе, в командировках. Дочь взрослая, живет своей жизнью. Что делать?

— Попробовать себя занять.

— Ответ правильный. Она попробовала. Клубная жизнь, дамочки, тоскующие от безделья.

— Такие же, как она? — Ехидство делает мой голос противным самой. Зависть к богатству меня все-таки погубит.

— Нет, она умнее, интеллектуальнее, ей скучно с ними, — зло парирует он.

— Солидный, образованный собеседник, — догадалась я.

— Похвально, могли бы руководить преступным кланом.

— Ага, крестная мать! — загордилась я. Вот ведь, чуточку побороть в себе зло, вредность — сама себя уважаешь и окружающие. А уважение этих самых окружающих для меня главное!

— Так вот, — серьезно продолжил он, — сначала разговоры о музыке, литературе, искусстве. Ужины в клубном ресторане при свечах. Цветы. Дорогие подарки.

— Ясно, — презрения мне скрыть не удалось.

— Ничего вам не ясно, — с укором произнес адвокат. — Она не поддается. Отклоняет ухаживания, не принимает подарки, более того, стремится познакомить его с мужем.

— Г-м, — опозоренно хмыкнула я.

— Что дальше?

— Не знаю, — честно призналась я. — Мы ведь не знакомы, я с ней и двух слов не сказала. Может быть, наоборот: бедный, несчастный, бездомный. Женщины любят приютить, согреть сирых и убогих. Может быть, даже первый встречный!

— Почти что в десятку, — опять похвалил меня Северцев.

— Но это, когда у них все есть, будь она такой же бедной и несчастной, вряд ли ее прельстил бы подобный вариант, — поправилась я, тут же выпуская желчь тонкой струйкой.

— И все же рассмотрим этот второй вариант: молодой, красивый, бедный инструктор фитнесс-клуба, где она проводит много времени. Правда, не первый встречный. Полгода тренировок. Преданно и нежно смотрит на нее, как на божество.

— Ага, играя мышцами, — вновь ехидничаю я.

— Случайная встреча после занятий в дождливый вечер на улице… — Святослав пропускает мою реплику мимо ушей без комментариев. — Она на автомобиле, он трусцой до метро. Она тормозит. «Садитесь, подвезу. — Спасибо, очень кстати, спешу на другую работу, больная мать-старушка. Приходится подрабатывать в ночном ресторане танцовщиком».

— Стриптизером, — поправляю я.

— Ошибаетесь! Стриптизером — вульгарно. Те, кто такую подставу организовывал, умны и расчетливы. Ведь в сети нужно поймать золотую рыбку, а не простую! Все должно быть красиво. «Не хотите ли как-нибудь заглянуть? Приходите, я так вас прошу». — Северцев голосом соблазнителя играет роль влюбленного танцовщика. У него получается наверняка лучше, чем у этого стриптизера. — И «как-нибудь» она заглядывает.

Я морщусь, выражая всем своим видом: «фи!»

— Не правы, — возражает он на мою мину. — Знаете ли, женское любопытство. Там ансамбль молодых красивых мужчин, наряженных в блестящую обтягивающую одежду. Он солист. Танцует как Бог. Его сексуальность и притяжение действуют на всех присутствующих дам…

— Очень интересно, — произношу я. — Богатенькие дамочки от безделья…

— Пусть бросит в меня камень, кто безгрешен! — прерывает Северцев и не без значения заглядывает мне в глаза. Ну и взгляд, словно в душу! Я притормаживаю, отмечая, что он, как дьявол, а вернее, адвокат каких поискать!

— Теперь вечером после тренировок она старается задержаться подольше, ищет встречи с ним. Он выдерживает долгую паузу, при этом показывая, как страдает. Это тоже тактика. Неделя, месяц, она сама назначает ему свидание. Тренер стесняется, ведь он ей не ровня.

Ну Северцев, ну сказочник. Просто «Тысяча и одна ночь»! Но я не даю усыпить себя сладкими речами, я начеку:

— Она предлагает ему деньги? — Хладнокровие — помощник судьи.

— Нет, — Северцев качает головой. — Вариант альфонса никому не подходит.

Он приводит ее к себе в скромную квартиру, чистенькую и…

— А где же старушка-мама? — перебиваю его я.

— В больнице.

— А ее муж в командировке?

— В двухнедельной.

— Они не выходят из квартиры все две недели? — В моем воображении мелькают жаркие эротические сцены. Я не видела тренера, но передо мной этакий культурист с бицепсами обнимает хрупкую женщину, она стонет в его объятиях…

— Это совершенно неважные детали. — Святослав, словно компьютерной стрелкой стирает мои видения. — У кого какой аппетит на секс.

«Глупость какую-то ляпнула, — думаю я. Надо бы себя попридержать. Это его рассказ так возбуждает. А может, он сам?»

— Дальше идет раскрутка. Он рассказывает душещипательную историю про то, как случайно проигрался в казино, как на него наехали бандиты, выследили их вместе, и откупиться можно только важными документами из сейфа ее мужа. Она в истерике, тут же прерывает с ним отношения и впадает в депрессию. С ней встречаются очень серьезные люди и предъявляют фотографии, снятые с бойфрендом как бы это помягче сказать… в общем, довольно откровенные, постельные сцены. «Нужна всего одна-единственная бумажка, достаньте ее, и все, больше вы нас никогда не увидите, а ваш бойфренд освободится от долга в энную сумму».

— Хорошая мысль! — воскликнула я. — Даже не ради себя и чести обманутого мужа, а ради любимого.

— А вы как думали? Психологи! Причем бумажка как бы пустяковая, письмецо ее мужа на имя одного зампреда Совета министров о разрешении на разработку алмазного карьера некой фирмой.

— С резолюцией, что зампред согласен?

— Совершенно верно.

— Бумажка пропадает, зампред от всего отказывается, и вашего друга обвиняют, что он принял решение за взятку в миллион долларов.

— Мелко плаваете… — Святослав посмотрел на меня как на наивную девочку.

— Так, а почему зампред отказался, что подписал такое письмо, у него тоже жену кто-то соблазнил?

— Нет, у того с сыном история какая-то произошла, наркотики, по-моему.

— А сведения конфиденциального характера, которые вы якобы разгласили, на самом деле разгласила она?

— Да.

— О чем?

— О разном.

— Это уже потом?

— Конечно! Вы думаете, они, после того как она выкрала из сейфа мужа письмо, отстали от нее?

Я воображала себе, что бандиты тоже играют по правилам.

— Сначала шантажировали молодым любовником, потом письмом, которое она выкрала. У них ведь не сразу получилось ее мужа с поста министра сместить. Для этого не один документ потребовался.

— Это группа людей или один человек? — опять наивно поинтересовалась я.

— Это мафия, — серьезно отозвался Северцев. — На такой дележке им был нужен управляемый человек, а мой друг… — Святослав покачал головой. — Наверное, как все люди, он грешен, но справедлив и честен. Знаете, в какие хорошие руки он отдал этот алмазный карьер? Молодые горнодобытчики, способные, родившиеся на той земле.

— Все потеряно?

— То есть?

— Ну, отняли у хороших людей этот прииск, или как это называется?

— Нет. Работают и даже преуспевают. Теперь фирма довольно известная — «Строгановы и Ко».

— Хоть у кого-то все в порядке. Значит, не зря.

— Что не зря? Честный человек в тюрьме сидит!

— Нет, я не то хотела сказать. Зря, конечно.

— Так вот, чтобы его выпустили, я хочу, чтобы вы поехали к ним и попросили у них денег, — неожиданно заявил Северцев.

— Не поняла, к кому?

— К этим алмазодобытчикам на Урал.

— Здрасьте!

— Выкуп из следственного изолятора моего друга стоит значительную сумму.

— Это вы меня посылаете взятку у них просить?

— Что вы такое говорите? Суд может выпустить под залог. Но у меня таких денег нет.

— А у него самого, вы же говорили, бизнес до государственной службы был.

— Все счета его арестованы, — покачал головой адвокат. — Это же деньги в залог. Они вернутся потом… — Северцев устало откинулся на подушку. — Если удастся доказать его невиновность. Это ведь он от меня отказался, а я от него нет… — Адвокат помолчал. — У меня нет человека, который мог бы справиться с такой деликатной миссией.

— Большая честь, — выдавила я, но, посмотрев на вымученно-серое лицо Северцева, решительно махнула рукой. — Когда лететь?

— Вчера, — грустно отозвался он.

13

Уже несколько часов лечу в самолете на Урал, вспоминая весь вчерашний день.

— Я тебя встречу, — орал мне в трубку Илья. — Не верю, что ты к нам в командировку. Слышимость ужасная. Тебе гостиницу заказать или ты у меня остановишься?

— Закажи, зря я что ли командировочные у своего главного выбивала.

«Если все так по-честному, — рассудил мой главный, — напиши об этих алмазоискателях материал в духе советских времен. — Ударники капиталистического труда? — Что-нибудь в этом роде. — Алмазик привезти? — Не откажусь».

Я и сама радовалась, что встречусь с Ильей. Пункт моей командировки по счастливой случайности совпал с местожительством моего терпеливого жениха. Последнее время мне явно не хватало мужского тепла. Хоть я обет монашеский не давала. Был у меня до Ильи постоянный кавалер. Именно кавалер. Журналом своим владел. Конечно, весь из себя. Не каждому из моей профессии удавалось заиметь собственный бизнес, причем чтобы дела шли успешно. Его журнал нарасхват, модный-перемодный. У него тусовка за тусовкой, всевозможные напридуманные юбилеи, презентации. То туда позовет, то сюда — покрасоваться перед шикарным обществом. Хоть он тоже несвободный человек, правда, изображает из себя свободного, самоутверждается так. В душе жену боится, но хорохорится и виду не подает. Вчера подловил меня по телефону. Не куда-нибудь, а в английское посольство на прием «имею честь тебя пригласить». Вот так! Мы с ним давно не виделись, для перемены мужчин можно и пообщаться. Я ведь тоже свободная женщина и теперь мужиков меняю, как перчатки, — хотелось бы так похвастаться, но это было бы полным враньем, потому и не хвастаюсь!

— Если на сегодня билет не куплю, тогда прибуду на твой прием, — милостиво согласилась я.

— Куда летишь? — поинтересовался он.

— В командировку на Урал, — бодро сообщила я.

— За запахом тайги?

— Вовсе нет, за деньгами, — совсем даже не пошутила я.

Ближайших рейсов по расписанию было два, на первый я не успевала, второй только утром, поэтому выход в английское посольство решился сам собою.

Мой кавалер сотрудничал с английским блестящим журналом, по случаю юбилея которого англичане устраивали небольшой прием. Выбирать одежду для такого приема нужно было очень тщательно, потому что среди приглашенных наверняка будут прикидистые со всей Москвы. Стилисты разных ориентаций в нарочито помятых пиджаках с беловыкрашенными ежиками волос, длинноногие винтажные фотомодели с обнаженными острыми лопатками и просто отдельные английские граждане из творческой интеллигенции, которые понимают толк в одежде. Главное — не стремиться выделиться, то есть ничего вычурного. Всегда можно надеть простенькое темное платье, этак за тысчонку долларов, чтобы не попасть впросак. Случалось со мной такое. С ужасом вспоминаю начало перестройки, когда у меня не было ничего, а нас, группу журналистов, послали в Англию и не дали никаких денег. Оплатили только дорогу и гостиницу. На командировочные нельзя было даже позавтракать в отеле.

Перед поездкой я проконсультировалась с одной очень знающей дамой, Софьей Дормидонтовной. Она была моей бывшей соседкой по коммуналке и жила еще в дореволюционной Москве. Несмотря на преклонный возраст, эта дама обладала светлым умом и знаниями этикета. К ней даже на чай по выходным приходил ухажер в бабочке. Коммуналка некогда принадлежала ее выселенной и разбросанной по всему миру семье. У этой совершенно элегантной дамы был антикварный сундук с потрясающе красивыми вещами. Платья из натурального бархата и шелка, кружевные блузки со стоячими воротниками, меховые муфты, шляпки из фетра — все это я извлекала из него, словно фокусник, когда была ребенком. Она разрешала мне перебирать и примерять эти вещи, потому что своих у меня не было ни-ка-ких, только одна школьная форма из штапеля.

Она дала мне совершенно верный совет не надевать за границей то, что продается в дешевых магазинах. О том, что у меня не хватит денег на дорогие, она догадывалась.

— Ларочка, — советовала она мне, — возьмите мой кремовый блузон, он всегда к месту и очень нарядный. Если что, украсит любую юбку. Черная юбочка у вас имеется?

— Конечно, — соврала я ей, то есть не соврала, юбка была, но очень блестела на ягодицах, выношенность виднелась особенно при ярком освещении.

— Моя парчовая, конечно, это слишком, — размышляла она, прикладывая ко мне вполне достойный наряд, — но всегда лучше перебрать, чем выглядеть Золушкой.

Ее совет я восприняла буквально.

Черная парчовая юбка Софьи Дормидонтовны отлично сохранилась, только пахла нафталином, поэтому, вежливо поблагодарив, я от нее отказалась сразу. Кремовый блузон я взяла с собой, но, к сожалению, им не воспользовалась, о чем позже очень пожалела. Уж очень хотелось напялить на себя нечто английское и новенькое. Современным девушкам этого не понять. Почти каждая молодая особа имеет теперь хоть какую-никакую шубенку, в крайнем случае — дубленку. Вот сейчас лечу в самолете к Уралу и наблюдаю, как девчонки, походя так, шубы со своих плечиков смахнули и в багажное отделение дорогие меха небрежно покидали. Я же свою новенькую дубленку аккуратненько наизнанку вывернула, сложила и в руках держу. Хоть неудобно и тесно, а мало ли что, потом не найдешь, не докажешь! Мне вещи достаются дорого.

Так вот, когда мы в Лондоне всей нашей делегацией дружно влетели в первый попавшийся сверкающий витринами магазин, чтобы принарядиться к вечеру, на который нас пригласили английские коллеги, то так же дружно из него и вылетели. Всех наших денег не хватило бы на одну-единственную вещь.

Но информированность россиян не знает границ, и вот мы уже на лондонском так называемом блошином рынке, где надписи от руки на русском языке призывают купить шубы.

Но о такой крупной покупке мы не могли и мечтать, довольствовались мелочевкой: колготками, нижним бельем и потрясающе красивыми, на наш взгляд, яркими блузками, вывешенными в рядах у цветнокожих продавцов. От их безвкусного многоцветия рябило в глазах, но они нас притягивали, словно яркий свет мотыльков. Мы были покорены количеством обуви на развалах, столько не приходилось видеть даже в кино.

Блузка, которую я приобрела за несколько фунтов, была расшита аляповатыми восточными узорами. Ярко-желтого цвета, из чистой синтетики, она стреляла так, что даже на расстоянии проносились искры. Такого же качества и цены мне удалось подобрать юбку, даже не юбку, а сильно расклешенную юбку-брюки, столь же яркого, просто электрического синего цвета. Мода на них даже тогда уже ушла, но «ничего страшного», — рассудила я, уж очень хотелось поносить. Сочетание синего с желтым казалось мне прекрасным. Мои товарки по делегации накупили такого же дешевого барахла. И вот во всей этой красе мы заявляемся в скромное, но вполне приличное общество своих литературных коллег. Прием-фуршет проходил в одной из чинных лондонских библиотек. Блестящие и сверкающие, словно девочки из поп-группы, мы шокировали не только классиков, которые с укоризной взирали на нас со старинных портретов, развешанных на стенах, но и современных авторов. Однако мы не замечали ничего, были счастливы от того, что одними из первых попали за границу, от того, что увидели Тауэр, Биг-Бен, много колбасы и огромное количество других товаров в витринах роскошных магазинов. Наверное, нелепее, чем мы, выглядеть было невозможно. Спасибо мужской части делегации, хоть они нас прикрывали своими черно-серыми костюмами чешского, немецкого, венгерского производства — заурядными, но вполне пристойными, приобретенными по большому блату в Москве, а уж точно не на блошином рынке в Лондоне. Неправду говорят, что англичане чопорны и неприветливы. Особенно в период перестройки они были так искренни в своих к нам чувствах и так радушны, что на приеме после первого бокала вина мы ощутили себя просто на небесах.

Но если в одежде мы не разбирались совсем, то в правилах поведения были сильны всегда. Наши животы урчали от голода, потому что мы приготовились к обильному ужину (на приеме ведь должны кормить!) Но, увы! Крошечные бутербродики мелькали на подносах официантов, а мы стойко терпели в ожидании чего-нибудь более существенного.

Приглашенных было много — каждому не досталось бы все равно. Зато вино носили беспрерывно. Сначала фужерами, потом бутылками, а потом, когда мы присели на небольшой диванчик для беседы с нашими коллегами, нам пододвинули целую коробку вина. Вино было легкое, белое, мы незаметно для себя быстро покончили с ним и, сообразив, как в истории с Пятачком, что кормить нас больше не будут, решили покинуть гостеприимных англичан, дабы продолжить трапезу у себя в отеле. Забившись все в один номер, мы открыли привезенные консервы под названием «Завтрак туриста» и пару бутылок водки, приобретенной в Москве на талоны.

Наутро сердобольные англичане поинтересовались, не болит ли у нас голова.

— С чего бы это? — удивился один из наших.

— Ну как? Вы вчера на фуршете выпили не много вина?

— Что вы! — сделав интеллигентное лицо, попробовала соврать я. — Совсем немного, по паре фужеров, наверное.

— Да ну, что вы! — совершенно не поняв, о чем это беспокоятся наивные дети Альбиона, поддержал меня кто-то из наших. — Мы в отеле еще добавили. — Я не успела толкнуть локтем разговорившегося, и он, забыв о правилах хорошего тона, закончил: — Водкой полирнули.

А вот вчера на приеме в английском посольстве я действительно выпила пару фужеров легкого вина, ну, может быть, три. Ладно, не буду кривить душой, всего — четыре, все равно бутылка получается! Однако мне не было так весело, как в той поездке по Англии. Хоть и одежда на мне была вполне пристойная. Перебрав весь свой теперь уже вполне приличный гардероб, я остановилась на узком обтягивающем платье из шерстяного темного джерси с моднющей прозрачной аппликацией на плече. Оно выглядело вполне элегантно. То, что платье стоило тысячу долларов, чистая правда. Мне, конечно, это не по карману, зато моя богатенькая подруга, родив второго ребенка, растолстела и решила поделиться со мной нарядом.

— Можешь пользоваться. Если похудею, вернешь!

Не знаю, была ли это шутка насчет «вернешь», только я его еще не надевала, не представлялось подходящего случая для такого великолепия. Но с платьем мне не повезло. Мой кавалер так расстроился, заметив пришедшую в конце приема знакомую жены, что пролил на шикарный наряд фужер красного вина. Поэтому, если моя подруга пожелает его вернуть, мне придется раскошелиться на энную сумму.

Так, навсегда вычеркнув из своей личной жизни этого труса, испортившего мне вечер и платье, я летела к своему надежному и верному другу, у которого нет ни жены, ни суженой, ни любимой девушки — только я! Самолет шел на посадку в заснеженных уральских краях, где добывают драгоценные камешки и деньги. Но вместо Ильи в аэропорту ко мне неожиданно подошел молодой симпатичный парень.

— А я вас сразу узнал, — выхватывая из моих рук чемодан, радостно сообщил он. — Илья Михайлович показал мне вашу фотографию.

Вот это для меня новость, откуда у него моя фотография?

— А где же он сам?

— Была нелетная погода, застрял на прииске, но скоро вертолетом прилетит. Вас велено отвезти в гостиницу, а потом — куда пожелаете, он вас найдет сам, вот вам связь. — Парень протянул мне сотовый телефон.

— У меня есть, — стала отказываться я.

— Илья Михайлович сказал, что ваш может не принимать здесь, а он должен быть с вами в контакте.

Я забросила чемодан в гостиницу и назвала водителю адрес компании, в которую меня откомандировал Северцев.

Водитель посмотрел на меня как-то странно, сказал, что, мол, Илья Михайлович удивится, но я не поняла, о чем это он, потому что была вся в мыслях о неприятной беседе с хозяевами офиса «Строгановы и Ко». Никогда ни у кого не приходилось просить в долг. Я бы не смогла заниматься бизнесом. Кредиты, долги, большие деньги и прочее — это не мое. Нужно обладать определенным характером. Поэтому больших денег у меня нет и не будет!

В офисе меня очень приветливо встретила секретарь, пожилая женщина, сухощавая и строгая, как подобает в приличных учреждениях. Ее приемная сообщалась с двумя кабинетами. В одном из них дверь была приоткрыта. Она проводила меня туда. Я была приятно удивлена, когда навстречу мне вышла очаровательная молодая девушка с густыми каштановыми волосами, подстриженными как у Мирей Матье.

— Здравствуйте, меня зовут Ольга, я получила ваш факс, рады вас видеть!

«Обрадуешься, когда узнаешь, зачем я приехала», — занервничала я и, чтобы освоиться и успокоиться, стала рассматривать пустоватый, современный кабинет. Офисный шкаф, папки, в углу плодоносящее лимонное дерево (это в их-то краях, тоже мне Мичурины!), массивный стол, а на нем фотография мальчика и молодой женщины. Глаза ребенка мне показались очень знакомыми, не понятно почему. Я остановила на них взгляд.

— Это сын нашего шефа — Строганова Романа Михайловича, а это его жена, а я их пресс-секретарь. Менеджер по связям с общественностью, — выложила все сразу Ольга.

— Жена вместе с ним в бизнесе трудится? — услышав, что она «их секретарь», поинтересовалась я, потому что подумала: «С женщинами-бизнесменками, наверное, еще труднее договориться, чем с мужчинами».

— Нет, Роман Михайлович управляет тут в паре с младшим братом. Кабинет его брата напротив, вы не заметили, когда входили? Роман Михайлович поручил мне вами заняться до его приезда. — Девушка была само очарование. Она говорила не так, как все уральцы — окающе, а с чуть заметным западным акцентом.

Светлоглазая, среднего роста, с рыженькими бровями в цвет копне своих пышных волос, она была очень эмоциональна, ее бровки во время разговора взлетали высоко-высоко. Чувствовалось, что девчушка живая и веселая по характеру.

Пока я рассказывала ей о нашей газете, она поедала меня взглядом и, когда я остановилась, спросила с придыханием:

— А вы в Москве журналистику закончили?

— Да, — просто ответила я.

— Знаете, а я у вас в университете на сочинении провалилась.

— Не горюйте, попробуете еще раз, какие ваши годы.

— Что вы, я уже закончила, только не в Москве, а в Риге.

— А мне показалось, что вам лет восемнадцать!

— Все так говорят, а мне двадцать три. Мы с родителями из Прибалтики сюда приехали. Мы русские переселенцы. Нас никто не хотел принимать, а Строгановы приняли. Работу дали. Они знаете какую занятость в нашем регионе обеспечивают? А рабочие на приисках их просто боготворят. До них какие-то «братки» тут всем заправляли, себе в карман, а они о людях заботятся, столовую бесплатную построили, детдому помогают и вообще, они столько всего для города делают! Пойдемте, я вам покажу. Вы ведь приехали о них репортаж писать? Я вам все материалы дам.

В маленьком кабинете Ольги висело множество грамот о награждении компании за разные заслуги.

— О-го, — сказала я.

— Я их у себя повесила, потому что ни Роман Михайлович, ни его брат не хотят этим кичиться.

Я заметила: при слове «брат» Ольга вздыхает и делает такое лицо, что даже слепой ощутил бы ее отношение ко второму шефу.

— А брат Романа Михайловича тоже здесь с семьей проживает?

— Нет, — поспешно выпалила она, — он не женат. — При этом ее беленькое личико покраснело и стало одного цвета с волосами: — Он такой… такой.

Я залюбовалась девушкой. Она отличалась от барышень, стиль которых делал их похожими друг на друга. Мучающие себя диетами, худенькие, с плоскими голыми животами то в узких, то в широких брюках, на высоченных каблуках, они днем и ночью выглядели одинаково, наряжались, красились, причесывались. Пришитые по моде хвостики, кисточки, воланы, нарочито рваные подолы вечерних юбок, разрезанные до пупка, бросались а глаза, а на ум приходили слова Софьи Дормидонтовны: «Бриллианты положено надевать после двенадцати». Поговорка моей бабушки, не из высшего света, звучала попроще: «И в пир, и в мир, и побирать». Индивидуальность этой девушки проявлялась во всем — в галстуке, повязанном на белой блузке, рукава которой заканчивались манжетами и не закрывали пальцы рук, как это принято сейчас (но опять же, не на службе!). В юбке, не скрывающей и в меру полноватых бедер, и ножек с выраженными икрами под плотными черными колготами. Даже туфельки, вовсе не с длинными загнутыми носами, выглядели стильно и сочетались с общим нарядом! Яркая личность, с характером. Она предана своему делу, а главное, шефу, в которого влюблена. Мой журналистский глаз взял это на заметку.

— А когда они разработку приисков начинали, вы уже у них работали? — осторожно поинтересовалась я.

— Да, я два года с ними.

Она сказала не у них, а именно с ними!

— Значит, вы в курсе, что некий министр поддерживал их в Совмине?

— Конечно, он к нам сначала в командировку приезжал, планы, бизнес-проекты лично смотрел, у меня официальная копия письма-разрешения хранится.

Я замерла.

— Не может быть!

— Почему это не может быть? — обиделась Ольга. — Меня Илья Михайлович делопроизводству учил.

— А Илья Михайлович — это и есть брат Романа?

— Да, — сказала Ольга, — только у них фамилии разные и, заметив мое удивление, добавила без пояснений: — Семейные обстоятельства.

Что-то щелкнуло у меня в голове при имени Илья, знакомые глаза мальчика на фотографии в кабинете с кем-то ассоциировались, только мысль о копии украденного письма перебила все.

— Вы бы могли мне его отдать?

— Зачем? — логично поинтересовалась девушка.

Дальше нужно было бы вводить ее в курс дела.

— Я вам объясню, но для начала вы мне просто его покажите.

— Пожалуйста, — согласилась Ольга, — если всего лишь показать.

В это время у меня зазвонил сотовый телефон.

— Я прилетел, — в трубке звучал окающий бас Ильи. — Ты в отеле?

— Нет, я заехала по делам редакции в офис одной знаменитой здесь компании.

— Чем же она знаменита?

— Потом расскажу!

— Хорошо, я тогда тоже сначала заскочу на работу, не возражаешь? Тем более что я к ней уже почти подъехал. Хотел прямо к тебе, но если ты занята… Кстати, ты надолго?

— Примерно… подожди минутку, я узнаю. Оля, когда приедет ваше начальство? — Оля оторвалась от бумаг. — Вот симпатичная девушка Оля говорит, что в течение часа.

Телефон странно замолчал.

— Алло, — покричала я, — алло, ты где?

— Я здесь! — В кабинет Оли с трубкой сотового телефона в руке входил Илья.

— Илья Михайлович, вы уже прилетели? — с придыханием в голосе прощебетала рыжеволосая девочка, но, увидев мое лицо, растерянное, прошептала: — Вы что, знакомы?

Теперь понятно, кого мне напоминали на фотографии глаза мальчугана и странная реплика шофера, когда я назвала адрес их фирмы.

— Значит, это ты и есть «Строганов и Ко»?

— А ты и есть московская журналистка, которая решила почтить нас своим вниманием? — ответил он мне вопросом на вопрос.

— Сюрприз! — Я развела руками, как тогда ночью на лестничной клетке, встречая меня с Северцевым, сделал это он.

— Вот уж действительно сюрприз, — подтвердил Илья.

Ничего не понимающая влюбленная в Илью девушка Оля таращила на нас глаза.

14

Жизнь моя словно раскололась пополам. Та ее часть, что состоялась до приезда в дом Ильи, будто вытекла из меня полностью до последней капельки, а та, что началась с той ночи, требовала нового летоисчисления. Все заново: события, мужчины, которые были до Ильи, казались мелкими и незначительными. Как это случилось, я не понимаю сама. Этот огромный, великодушный, достойный всех званий и регалий мужчина вытеснил всех и все.

С моих глаз будто бы спала пелена. Одно — видеть человека не у дел, на отдыхе, расслабившегося, в шлепанцах и с полотенцем через плечо, и совсем другое — в строго деловой обстановке. Подчиненные мужского пола учтиво наклоняют головы, уважительно внимают его речам. А женщины с трепетом ловят каждое слово, некоторые же просто влюбленно смотрят в рот. Престиж такого мужчины возрастает в арифметической прогрессии. Ну а если этот мужчина не просто чинуша с вытертым портфельчиком в руках, а хозяин и руководитель предприятия, где добывают камешки, составляющие часть женских радостей, да еще и герой…

В день, когда я прибыла в его далекие края, Илья не встретил меня, но виной тому оказались вовсе не погодные условия, о которых мне наговорил водитель.

— Я бы пешком к тебе пришел, — признался Илья, и эти приятные сердцу слова оправдывали все мои дальнейшие поступки. — Не смог приехать из-за аварии на шахте.

Авария действительно произошла серьезная. Он лично полез в шахту и, несмотря на жуткую опасность, спас полуживого человека — молодого неопытного парнишку. Тут же транспортировав его в районную больницу на своей машине, сам отказавшись от медицинской помощи, он помчался ко мне. Вид у него был измученный. Мой богатырь выглядел как в кинобоевике: кровоточащие ссадины, рваный рукав дубленки, лицо в грязи. Влюбленная Оля бросилась приводить его в порядок, зализывать раны. Она так разнервничалась, что вылила целый пузырек с йодом. Я, понаблюдав какое-то время, как она ползает вокруг него и мучается, решила прекратить ее страдания:

— Все, — тоном хозяйки заявила я, — едем домой, примешь ванну…

— А как же раны? — растерянно прошептала девушка. — Ему же больно!

Больно было мне — наблюдать, как она отбивает моего жениха. Да, вот такие мы, женщины! Когда нам кажется, что суженый никому не нужен — забирай не хочу, но стоит возбудить ревность — глаза выцарапаем.

Местная пресса тоже масла в огонь подлила. Отбоя от них не было. И все, как на подбор, девчонки молодые, хорошенькие. Камеру бесцеремонно в кабинет втаскивают и тараторят: «Илья Михайлович, всего минутное интервью в «Новости», мы с телевидения, услышали про аварию…» или «Илья Михайлович, хотя бы несколько слов в завтрашний номер».

А одна, радиожурналистка, буквально раздевая его глазами и жеманничая изо всех сил, томно объявила:

— Вам от меня никак не отвертеться. Мы вас уже проанонсировали, и я название для репортажа придумала: «Героями не рождаются». Как вам?

— Такое неординарное, — подражая ее жеманной манере, не выдержала я.

— Ну и нюх у них у всех! — удивлялся герой.

Оказывается, Илья Михайлович и так здесь в кумирах числился. Что-то вроде Филиппа Киркорова.

Еле отбились от всех, доехали до его квартиры. А там — порог переступаю — рай да и только!

Все вылизано, мебель новенькая, кухня, о которой каждая хозяйка только мечтать может, стол в гостиной со свечами накрыт, как в кино, на две персоны. Ты, — спрашивает, — дичь любишь?

— Люблю, — отвечаю я, — только никогда не пробовала.

— Вот и попробуешь, мне охотники рябчиков подарили. Их с моченой брусникой едят.

— Да-да, — соглашаюсь я, стыдно признаться, что и вкус брусники-то едва помню.

Ну, а когда он мне показал спальню!..

Понимала, что он человек небедный, но такую мне воочию видеть не приходилось, разве что в каталогах знаменитых дизайнеров. Белая кровать, белое покрывало и белье — белое-белое, тонюсенькое, как я люблю, откуда знает?

Лежа в душистых, пахнущих морозной свежестью простынях, я рассматривала вблизи его раны. Два бокала с вином стояли на полу, а из серебристых динамиков лилась тихая, медленная музыка.

— Что у вас, спасателей нет? — шептала я, дотрагиваясь губами до его рассеченной брови.

— Больно, — морщился он. — Спасателей только у вас в Москве по телевизору показывают.

— Когда Оля мазала йодом, больно не было? — укорила я его, вспоминая, как пухлым ротиком она дула на его раны.

— Она же совсем ребенок, — поняв, о чем это я, защищался Илья.

— Умница, красавица и влюблена в тебя по уши!

— Что ты, — добродушно улыбнулся богатырь. — Девочки всегда влюбляются в учителей…

— А секретарши в начальников, — продолжила я.

— Это не со мной, сказал же тебе, не дискотетчик я, помнишь?

— Помню… — Я скосила глаза на супертехнику из металлика, расставленную по углам, приревновав его к жизни, которую он мог вести без меня. И в этот момент из нее полилась мелодия модного душещипательного мюзикла.

«За ночь с тобой… за ночь с тобой…» — сладкоголосо запело все вокруг. И мне, такой стойкой и непробиваемой леди, захотелось всхлипнуть.

— За ночь с тобой, — повторила я, счастливо уткнувшись носом в его очень надежное плечо. Так хорошо мне не было никогда.

С той ночи действительно началось новое летоисчисление моей жизни.

Я влюбилась.

15

В Москву мы вернулись вдвоем.

— Если стреляли в адвоката, могут добраться и до тебя. Без меня не полетишь. Точка.

Когда-то приятно подчиниться строгому мужскому приказу.

О деньгах, за которыми прилетела, я позабыла напрочь, а вспомнив, сразу получила безоговорочное согласие. В этом, впрочем, можно было не сомневаться.

— Может, еще на лечение адвоката нужно? — поинтересовался Илья, щедро выписывая чек на залог для отца Элеоноры.

— Думаю, что он откажется, — решила я за Северцева.

Но Северцев не отказался. Я была удивлена.

— Гонораров ему никто не платил, — оправдывалась Таня. — Он уже месяц в больнице. Без него дела в конторе идут неважно. Он поручил мне замещать его.

— Ты ушла со своей работы? — В моем вопросе звучало неодобрение.

— Да, и собираюсь вместо Святослава вести это дело.

Все мое нутро восставало против такого решения. Одно дело, когда посторонний адвокат рискует жизнью за справедливость, которую еще найдешь ли, другое — моя дочь!

И вот только тогда, когда Таня оказалась напротив судьи, восседавшего на троне в черной мантии, серьезная и решительная, и его честь внимательно слушал мою девочку, и мы с Ильей затаили дыхание в зале суда, и я, жутко нервничая, крепко держала его за руку, тогда мне показалось, что все-таки законность может восторжествовать и справедливость тоже.

Я не ошиблась. Я гордилась дочерью за выигранный долгий и трудный процесс. Неважно, что сработали и мои связи. Дело взяли на контроль. Судья был скрупулезен и объективен. Важно, что моя дочь не отказалась от опасной миссии, решив подменить любимого человека.

Танюша увезла Святослава из больницы к себе домой, а их дочь тут же принялась ухаживать за отцом. Удалось-таки подобрать сердцееду ключик к капризной Ксюше. Увидев картину, написанную ею, он все понял и опечалился.

— Моя принцесса, — теперь он называл ее только так, — как же я тебя долго искал!

— Правда? — расцвела Ксюша и тут же поверила ему, как верят все женщины. Ну а кто же устоит против таких слов?

Невидимая генетическая связь между ними оказалась настолько сильна, что Ксюша перерисовала свое монументальное полотно, выделив главе семьи место у руля космического корабля, и присвоила ему звание капитана. В качестве кормчего, покорившего сердца двух дам, он почувствовал себя счастливым и пошел на поправку.

С матерью Элеоноры тоже свершилось чудо. Страшная болезнь остановилась, возможно, даже навсегда покинула ее, перестала глодать и тело, и… душу.

Узнав, что Таня будет защищать ее мужа, она сама вызвалась выступить на суде в качестве свидетеля, нашла в себе силы покаяться. Простит ли ее муж? Возможно, потому что она выстрадала это прощение.

Таня «блестяще провела процесс, проявив высокий профессионализм. Подсудимого оправдали полностью». Так я написала о ней в своей статье. В своей последней статье. Потому что я решила распрощаться с журналистикой.

При расставании своему главному я подарила пресс-папье из замечательного камня — оникса, тяжелое, как гиря. «Чтобы сражаться с врагами, которые вздумают на вас наехать», — пошутила я.

— Никогда не поверю, что ты бросишь профессию.

— Нашла новую, — загадочно сообщила ему я.

— Жены-ы? — зная меня, не поверил он. Но вдруг его осенило: — Ты что, Лариса? — Он, отец двух детей и дед четырех внуков, приподняв очки и привстав из-за стола, старался что-то разглядеть во мне.

— Ну что вы смотрите? — с иронией спросила я, а про себя подумала: «Как же наивны мужчины, и как же они не сведущи в женских делах!» — мой джинсовый сарафан, на специальных бретелях, все скрывал, стройнил и делал меня моложе.

— Я никогда не видел тебя такой счастливой, — деликатно ушел он от ответа.

Ксюша, узнав новость, подошла к вопросу практически: она попросила разрешения сначала потрогать, а потом послушать мой живот.

— Ничего не слышу, — разочарованно сообщила девочка.

— Я и сама ничего не слышу, — поддержала я ее.

— Но ведь она должна с тобой разговаривать? — с детской наивностью размышляла внучка. В том, что это должна быть девочка, не сомневался никто.

— Риса, ты мне родишь двоюродную сестричку?

— Глупенькая, она будет сестричкой твоей мамы, причем родной, а тебе тетей.

— Тетя, которая младше меня? — засомневалась Ксюша, но, подумав, сообразила. Следующий вопрос застал меня врасплох:

— А когда женятся, обязательно появляются дети или только когда хочется?

— Г-м, — сказала я. Преподавать внучке сексуальную грамоту именно сейчас большого желания не возникало, но мне все время доставалось самое хорошее, поэтому я должна была отвечать. Набравшись духу, я начала по-научному и издалека:

— Знаешь, детка, все мы живем в огромном космическом пространстве.

Ксюша скривилась:

— Давай начнем с планеты Земля!

— Конечно, — быстро согласилась я. — Так вот, каждый на этой планете ищет свою половину, и когда он ее находит…

— Тогда они… — Ксюша многозначительно посмотрела на меня.

— Нежно любят друг друга, и… — Я перевела дух.

— Вместе проводят ночь, — быстро подсказала Ксюша.

— Счастливую ночь, — поправила я и подчеркнула: — Это обязательное условие — ночь должна быть необыкновенно счастливой!

— Только тогда рождаются дети? — В ее голосе звучало удивление.

— Только тогда, — без всяких угрызений совести подтвердила я.

Не знаю, насколько исчерпывающе и педагогично прозвучало мое объяснение, однако оказалось, что любознательность внучки имела вполне конкретную цель. Пораскинув мозгами, она вынесла приговор своим родителям:

— Завтра же скажу маме с папой, что в моем космическом корабле больше нет мест!

Эпилог

Моя палата была заставлена цветами, как во время празднования юбилея какой-нибудь примы. Розы, лилии, ирисы — в общем, целый ботанический сад! По правилам в роддомах это не разрешается. Но Илья, обезумев от счастья, привез несколько ящиков шампанского, и весь медперсонал ходил вокруг меня не только на цыпочках, но и чуток на бровях.

У нас родился сын! Мы ждали девочку. Радости не было конца. Она обуяла всех, но особенно Ксюшу.

Танина записка извещала меня об этом.

«Дорогая мамочка! Мы так за тебя волновались. Поздравляем!

Наконец-то в нашей семье родился защитник! То бишь новый адвокат, как сказал Святослав. Ты теперь у нас Алмазная королева! А богатство нужно уметь защищать.

Георгий уже приготовил тебе и малышу комплекс суперсовременных витаминов и детское питание. Они с Элеонорой тоже ждут пополнения».

Далее шла приписка Ксюши с рисунком.

«Риса! Я так рада, так рада, что у меня родился дядя! Тетку бы я не пережила. Да еще младше себя!

Я часто вспоминаю наш разговор про «ночь счастья». Все-таки одна из двух половинок любит чуточку больше, а? У тебя — это Илья! Поэтому родился мальчик! А у мамы с папой — Я! Мама так обожает папу, так обожает!

Но у меня будет все по-другому — и мальчик, и девочка! Только ты не думай, ночь счастья состоится обязательно».

Ярко-оранжевым карандашом она нарисовала два огромных сердца с ручками по бокам. За них держались мальчик и девочка.

Content

Людмила Леонидова
Ночь с тобой

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог