Горбань Валерий Вениаминович

Чеченская обойма

Валерий Горбань

ЧЕЧЕНСКАЯ ОБОЙМА

РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ

Авитаминоз

Вот и закончилась наша первая ночь в Грозном.

Закончилась без суеты, без страха. И если поцокали мои орлы зубами, то не из-за пулявшей всю ночь по блоку «биатлонки», а от неожиданного после вчерашней дневной жары ночного заморозка.

Так что, командир, через левое плечо поплюй, но, похоже, можешь себя поздравить.

Пусть командировка только начинается. Пусть это всего лишь одна из предназначенных твоему отряду сорока пяти ночей. Пусть война в любой момент может подкинуть любой страшный сюрприз.

А все-таки — ты готов. И орлы твои готовы.

А солнышко снова шпарит.

Воспоминания о ночном заморозке вместе с потом из-под «Сферы» солеными ручейками утекли. Даже странно думать, что дома еще сугробы лежат и метели вовсю буянят. Сейчас бы окрошечки холодненькой… Кстати, вчера, когда шли на базу из ГУОШа,[1] проезжали мимо рынка. Похоже, в Грозном народ действует по правилу: война войной, а торговля по расписанию. На рынке народу полно и издалека видно, что прилавки зеленью забиты. А хочется зеленочки-то, травки-силосу, витаминчиков! Правда, мужики в комендатуре говорили, что цены на рынке еще высоковаты, надо чуть подождать. Да только дорога ложка к обеду. Когда всего полно будет, то и охотка отойдет. А вот сейчас лучком зеленым в солонку ткнуть, да с черным хлебушком его! Или редисочкой свежей, ядреной похрустеть… Все, сил нет, слюна аж фонтаном брызжет. И вообще, аль мы не крутые, аль не заслужили?!

— Котяра!

— Здесь, командир!

— Давай готовь машину и группу прикрытия. Смотаемся на рынок, посмотрим, как тут народ живет. Да надо к обеду зелени набрать. А то мы как бригада вурдалаков выглядим. Морды бледные, губы синие. В медицинские учебники можно фотографировать, в раздел про авитаминоз. Сколько тебе времени нужно?

— Пять минут.

— Время пошло…

Пять не пять, но через десять минут уже и «Урал» у коменданта выпросили, и сопровождение в полном боевом из-под брезента радостными физиономиями сияет. Ну, понятное дело — весь цвет отряда здесь. Первый выход в город, на оперативный простор. Это тебе не на блоке торчать, марсианские пейзажи на грозненском асфальте рассматривать.

Рынок как рынок. Все та же туретчина, китайчатина. Польский ширпотреб попадается. Все те же сникерсы-марсы-пепси-колы. Торгашки, в основном чеченки, галдят, как положено. Зазывают, подначивают. По-русски почти все нормально говорят. Только гласные тянут, нараспев как-то произносят. Шипящие очень любят. И букву «в» смешно выговаривают: губы в трубочку, как англичане свое «дабл ю», из-за которого до сих пор Шерлок Холмс в разных изданиях то с Уотсоном, то с Ватсоном за злодеями бегает.

Мужиков мало. Только мясо продают двое или трое. Да водку — один. Несколько человек у киосков на корточках сидят. Надо повнимательней быть. А то в толпе и стрелять не надо. Сунут заточку под броник — ты еще по инерции идти будешь, а твой «приятель» уже испариться три раза успеет.

— Не разбегаться. Группой идем. Повнимательней.

Вот она, зелень кучерявая. Вот она, родимая. Тут надо Кота вперед запускать. Ох, и мастер торговаться. Рожа уже в улыбке расплылась, глазенки заблестели. В своей стихии человек.

Что-то с первой хозяйкой не сторговались. Ну, понятно, кто же на Кавказе товар с первого захода берет? Тут торговаться не уметь — себя не уважать. Только делать это надо красиво. Не жлобства для, а искусства ради. Красивый торг — это состязание поэтов!

Ну вот! Тетка-покупательница весь кайф обломила! По виду — своя, русачка. Только странная какая-то: бледная, лицо, как испитое. Дерганая, похоже, с легкой шизой. Котяра и вторая продавщица уже целую сагу о молодой редиске сложили, уже партию на два голоса без фортепьяно дружненько так стали выводить… А эта подошла, теребит пучки: то ей не так, это — не эдак. Есть такая категория рыночных посетителей. Им в удовольствие пройти, поприцениваться, ничего не купить, зато каждому продавцу его товар охаять. Желчь слить. Обычно торгаши таких мгновенно вычисляют и либо игнорируют, либо сразу отсылают подальше. Но наша чеченка вежливая оказалась. Хоть и видно, что ничего эта тетка покупать не будет, хоть и сбила она нам торг красивый, но не злится продавщица, отвечает ей на все вопросы, разговаривает вежливо. Наверное, боится русской при нас дерзить. То-то! Это вам не девяносто четвертый, когда о русских здесь любая мразь ноги вытирала, как хотела. Теперь у них защитники есть!

— Ну, вы будете брать что-нибудь? — Котяра ухмыляется галантно.

— Нет, дорого. Что это за цена? С ума совсем сошли.

Женщина бережно кладет пучок редиски на место (что ж не швырнула для полноты возмущения?) и, отвернувшись, уходит наконец. Ну ладно, и нам пора. Котяра затаривается в два пакета, сбив цену чуть не вполовину. Хозяйка торжественно, в знак признания его несомненного таланта, еще три пучка укропа бесплатно вручает. Комплименты, обещания теперь покупать зелень только у этой красавицы (благо ее джигита рядом нет), аплодисменты, занавес…

А на базе уже борщ с тушеночкой доваривают. Сейчас мы туда укропчику, чесноку меленько рубленного, да под лучок… Есть счастье на свете, люди добрые!

Вон как наряд в столовой при виде роскоши такой развеселился. Так: пока они борщ доводят до абсолютного совершенства, а столы — до уровня фламандских натюрмортов, надо быстренько в комендатуру мотнуться. Зам коменданта по милиции обещал подготовить график патрулирования, да, если честно, и желание поделиться первыми впечатлениями аж распирает…

Что-то нет Федорыча. Ни в штабной комнате, ни в спальне. Может, на улице? В комендатуре два входа-выхода. Один — со двора, для своих. Второй — снаружи: к шлагбауму и пункту выдачи гуманитарки.

Точно — вот он. Возле шлагбаума с народом стоит. Откуда их столько? Старики, женщины, некоторые с детьми. Есть и чеченцы, но в основном свои — славяне. И тоже лица странные: мимика дерганая и блеск в глазах, как у той женщины на рынке. Федорыч им что-то объясняет. Мягко так, как доктор тяжелобольным:

— Чуть-чуть подождите. Сейчас подойдет помощник по тылу. Обязательно поможем. Хоть немножко, но поможем.

Ко мне направился. Надо расспросить, что тут за народное собрание.

— Здравствуй, дорогой. Как первая ночь? Без проблем? Ну и молодцы. А у нас — вон видишь…

Вот беда, беда! Посмотришь на людей, самому три дня кусок в горло не лезет. А как всем помочь? Красный Крест только рекламу создает да политику качает, а реальная помощь — мизерная. Гуманитарку привозят — ее всю сильненькие да блатные растаскивают. Люди сутками в очередях стоят, дождаться не могут, в обмороки падают. Чеченцам легче. У них родня в селах. Кому совсем невмоготу — уезжают к своим. В городе все равно ни работы, ни условий для нормальной жизни. А эти… пока бои шли, по подвалам сотнями от голода и жажды умирали. Вышли из подвалов, а кто их накормит? Где квартиры уцелели — мародеры прошлись. Рады последние вещи за банку тушенки отдать, а где те вещи? Одна надежда — на нас. А что у нас, склады, что ли? Мы тут уже все что могли поотдавали: перловку, пшено, макароны разные, а все равно — капля в море… По помойкам бродят, да сейчас и на помойках ничего не найдешь. На рынках побираются. Вокруг еды ходят, смотрят, оторваться и уйти не могут. А купить не на что… Слушай, ты за сутки хоть немного отдохнул? Что-то выглядишь неважно, не приболел?

— Да нет, все нормально. Климат непривычный, жарковато. Ничего, освоимся. Я… я к своим пойду. А насчет патрулирования попозже зайду, ладно?

— Хорошо, давай попозже. Но все-таки, дружище, ты в медпункт зайди. Что-то ты мне не нравишься…

Я сам себе не нравлюсь, Валерий Федорович. Ненавижу! Ненавижу это тупое самовлюбленное животное, стоявшее в двух шагах от смертельно голодной женщины и не догадавшееся протянуть ей хотя бы жалкий пучок редиски.

Сытый голодного не разумеет.

Какие страшные слова.

— Командир, обед готов!

— Что-то неохота, жара, что ли?

— Команди-и-р!

— Давайте пока без меня. Я попозже. Саня… ты вчера ворчал, что нам крупы всякой напихали на целый полк. Все равно мы ее есть не будем. Собери быстренько, да еще что-нибудь… Там у комендатуры люди голодные стоят…

Мы готовились к этой войне.

Нам рассказывали, как вести себя с местными при проверке документов.

Но среди местных — десятки тысяч русских, украинцев, армян, евреев.

Мы до автоматизма отрабатывали действия при штурмах зданий и при «зачистке» населенных пунктов. И мы твердо усвоили, что в подвал всегда нужно заходить втроем: сначала граната, а затем — ты и «Калашников».

Но как штурмовать дома и подвалы, в которых укрываются не только боевики, но и чудом уцелевшие под бомбежками и артобстрелами люди?

Мы изучали методы своего выживания в экстремальных ситуациях.

Но представить себе не могли, что будем жевать свои сытные пайки под голодными взглядами истощенных людей.

Нас — сытых, здоровых и сильных — учили защищать этих людей с оружием в руках.

И вот мы пришли.

Ну так что, командир? Ты готов к такой войне?

Мораторий. День второй

А хороший был денек, ах, хороший! Ласковый такой… И ребята из комендатуры хороши. Говорили им, балбесам: «Не место это для отдыха, для трепотни». На виду у «зеленки», за метровой стеночкой!

На мораторий понадеялись. На душманскую сознательность. Покрепче бы вас обложить, да другие теперь слова нужны.

— Терпи, Витек, терпи. Терпи, брат, сейчас укольчик заработает — полегче будет.

— Ничего, Сашок, ничего, сейчас мы эту хреновнику выдернем. Ты не смотри только, там ничего страшного, ничего там нету-у-у… оба-на, готово! Держи на память.

— Да цела кость, цела, смотри: обе дырки сбоку… Куда его, куда?

— В бочину, ах, б…, ты терпи, брат, терпи…

— Где машина…. вашу мать!

— Чего орешь, стоит машина. Куда она выскочит, если из «Шмелей» долбят, спалят в первом переулке!

— Терпи, Витек, терпи, брат!

Не умеют плакать мужики, не умеют. И жалеть не умеют.

Но сколько тепла и силы в словах простых: терпи, брат, терпи!

Валерка-дознаватель весь кровяными дорожками поверху дубленой шкуры расчерчен. Кончиком финки из-под кожи кусочек металла выковырнул, морщится. Ранка небольшая, но как бы с металлоломом заразу гангренозную не занесло:

— А ну-ка, тезка, одеколончику тебе в дырочку! А ругайся, ори…

Не орет, зубы хрустят, сейчас посыпятся осколками белыми, но не орет, казачище кубанский, бугай здоровый.

А Витек тяжелый, очень тяжелый. Возле пупка дырочка небольшая, только страшноватая она, дырочка эта. Кровь из нее толчками, черными сгустками. Нехорошо это, ох, нехорошо. Но ведь жилистый, чертила, может, выкарабкается.

Не выкарабкался Витек. Умер. Через сутки.

У брата-бамовца из руки, над локтем, донышко от гранаты подствольника торчит. Хорош пятачок! Белый братан, белый весь, глаза блестят безумно. Но нельзя пока трогать эту блямбу, нельзя. Может, она сейчас зубом рваным за нерв зацепилась, а может, боком своим блестящим разорванную артерию пережала.

Два тюбика промедола, два пакета перевязочных поверх натюрморта этого: мясо с металлом.

— Терпи, брат, терпи.

А в соседней комнате ржачка: собровец в руках свой камуфляж вертит. Штаны — решето, муку сеять можно. Но счастье его: не на заднице штаны были — сушились после стирки. Перекур у «сябров»: глаза блестят, языки работают, а руки ловко цинки порют, магазины набивают, запалы в гранаты вкручивают. Эта смена весь боекомплект отработала. Смоленские. Через них испокон веку российского ни один супостат без хорошей плюхи не пройдет. Сейчас вторая смена бьется, только треск с бабахами стоит, да комендатура подпрыгивает и раскачивается, как старая баржа в шторм.

Шлеп-шлеп-шлеп… Это пули мешки оконные целуют.

Дум-дум-дум… А это из подствольников вдарили. Прилетели как грачи, черной стайкой. Когда сам стреляешь, видишь их. А когда в тебя — видишь только вспышку смертную, да фонтанчики от осколков, да брызги крови.

Бум-ба-бах! Это гранатомет. Или «Шмелем» впарили наши из-за заборчика. А заборчик метрах в пятнадцати от комендатуры. И лупит реактивная струя в стенку так, что все прыгает и мешки с окон валятся. Впрочем, когда чужой подарок прилетает, эффект тот же. Но веселей думать, что свои бьют.

Комендант в коридорчике стоит. Злой, как тигр-людоед, и расстроен до смерти. Это его ребят покосили. Он не трус, наш Николаич. Умница-мужик и строг разумно, даром что молод и майор всего. До него алкаш-подполковник комендатурой правил, свинья конченая.

А Николаич быстро братию разбушлаченную в порядок привел. Но обманул его мужиков денек ласковый. И тяжело ему сейчас, ох, тяжело.

Вчера видел в ГУОШе командира братского. Докладывал он домой, что омоновца его в руку ранило. Но нормально все. Врачи отремонтируют.

Силен Славка, очень силен мужик. В блиндаже живет, в глине по уши. А выглядит всегда, как на приеме дипломатическом. Убивай его — глазом не моргнет, выражения лица своего азиатского не изменит. А тут не смог. Всю правду сказать не смог. Не повредило парню кисть, оторвало напрочь. За «Муху» неразряженную, «духами» подброшенную, схватился. «Не твое — не трогай», — сотни раз долблено. В Новочеркасске еще, в центре каре омоновского стоя, командир отряда сводного раза три повторил простую эту истину. И нет в беде случившейся вины Славкиной. Но трубку телефонную положив, подломился он, лицо ладонями закрыл. На секунду прикрыл. А братва командирская, в телефонной очереди зубоскалившая, глаза отвела. Все вид сделали, что дружеской трепотней заняты. Не умеют они жалеть. И других жалостью не унизят, и сами сопли в чужую тельняшку ронять не будут. Только каждый, вздрогнув, от мысли черной отмахнулся. Только каждый мысленно через левое плечо поплевал.

Чуть легче Николаичу. Сборная у него команда. Со всей России. Не живет он рядом с семьями боевых друзей своих. Не повезет «Груз-200» в родной город. Не проходить ему на похоронах сквозь строй глаз скорбных, безответным вопросом измученных.

Да только совестливый он мужик. И до конца своих дней сам себя казнить будет. Но это потом. А сейчас Николаич делом занят.

— Змей, своих выводи! Сколько в бой пустишь?

Мои все готовы. Но не нужны они здесь все.

А гранатометчики нужны. И стоят у выбитых окон, за стеночкой, Профессор с Полковником со своими «шайтан-трубами» в обнимочку. Фанатики органной музыки, снайперы-громовержцы. Из «РПГ» ночью за триста метров мухе яйца отшибут.

А рядом четырнадцать чертей с подствольниками. Веселая бригада: у всех зубы наружу, смех, шуточки, как из мешка дырявого. Смешно на них смотреть: языки на автопилоте работают, а глаза от улицы не отрываются. «Давай, Фриц, давай», — орут, и тут же — грохот пулемета крупнокалиберного. Это наш БТР молотит. По окнам профтехучилища, что за мутной и шустрой Сунжей стоит. Речушка эта проклятая да 250 метров бугров зеленых — вот и все, что нас разделяет. И каждую ночь мы с этим ПТУ долбимся, любят его снайперы чеченские да автоматчики.

А сегодня средь бела дня поздравили. С четырех сторон приветы летят. Мы с Коксом по рации арифметикой занимаемся. Кокс с резервом рядом, в школе сидит.

Дум-дум-дум… — это в наш дворик подствольники прилетели. Закипел дворик султанами черными. Да такая же серия за школой легла.

— У тебя сколько?

— С десяток.

— И у нас семь-восемь.

Да еще три-четыре со стороны жилого сектора.

Два десятка подствольников одних, нехило «духи» за нас взялись!

А за спиной, у КПП центрального, ручные фанаты хлопают. Там братишки наши владивостокские. Через этих не пройдешь. Злые они сейчас. У них половина — на блокпосту, мост через Сунжу держат. И без рации слышно, и по рации слышно: бой идет на мосту. А не выскочить, не помочь своим. Переулочки извилистые, узкие. Смерть сейчас в них гуляет, в переулочках. Вот и бьются братишки, только зубами скрипят от ярости.

— Сматывай, Фриц! Драпай, немчура!

Правильно, ребятки, правильно: пора им с Мартом позицию менять. Пристреляются «духи», прилетит подарочек, что я потом подругам их драгоценным объяснять буду?

Только не слышат они нас, грохот в БТРе, да и связь наша родная… мать ее и ее создателей…

Удар, еще удар! Неужели?!

Успел, Фриц, успел, бес азартный! Ревут мои орлы от восторга. Только дал наш БТР «по коробке», только рванул назад, и прямо перед мордой его две «Мухи» долбанули.

А теперь наш черед.

Ну телепаты, ну психологи! Подумал только, рот еще не открыл, а четырнадцать лиц возбужденных разом развернулись, в упор смотрят: «Ну, что, командир?»

— Что-что, работать будем!

Легко сказать. Да только там, где работать будем, опять черные кучери вздыбились, опять ошметки железные во все стороны летят. А что бывает, если под это дело попасть, уже посмотрели орлы мои. Внимательно посмотрели.

Но идти надо. Иначе беда будет. Из «зеленки» на посты собрам уже ручные гранаты летят. Плохое место. Изрыто все, бугры вплотную: подползай и бей в упор. Трудно братишкам. А если прорвутся «духи» на территорию, вовсе нехорошо будет. Полдесятка смертников такого шороху наведут, столько пацанов положат, что потом хоть в клочья их порви, а горя не поправишь.

«Духи» — бойцы серьезные. Хорошо бьются, дьяволы, ничего не скажешь. Да наши черти не хуже.

— Змей — третьему.

— На связи.

— Прикрой, нас в упор херачат.

— Понял. Укройся. Сейчас подствольниками по вашему краю работать будем.

— Давай, ждем.

— Ну, ребята, пошли!

И застыли лица. У кого улыбка залихватская к физиономии прикипела, у кого — решимость мрачная. А кто орет непонятно что в азарте, сам себя криком яростным подстегивает. Ни один не тормознулся. Красиво пошли, как на ученьях, в цепочку. Вот первая семерка стволы задрала.

— Третий, укройся!

— Укрылись.

— Огонь!

И пошла черная стайка. Через крышу пошла. Прямо на головы. Чужим и своим. Секунд пять она лететь будет. Много это — пять секунд. Очень много.

Уже первая семерка назад в коридор нырнула, уже вторая на смену ей выскочила. И пошла новая стайка прямо в небо синее, прямо в тучки белые.

Дум… дум-дум… — а вот и прилетели. — Третий, как легло?

— Хорошо легло, Змей, хорошо!

— Не высовывайся, еще будет.

— Давай!

А теперь наоборот: на максимальную дистанцию бить будем, чтобы «духам» на задницу ответные гостинцы наши легли, чтобы волна разрывов их прямо на наши пулеметы поджала, под огонь «АГСа» безжалостного.

А хорошо ребятки работают. Умницы! Уже и командир им не нужен. Сами собой старшие в сменах определились — Чебан с Соломой — и, как часики швейцарские: тик-так, тик-так.

Прыгающими «ВОГами» бьют.

Хорошая игрушка — граната-попрыгушка. Лежит себе боевик в ямке или в колечке бетонном, пульки омоновские да собровские над головой посвистывают. А он лежит себе да из подствольника по «русским братьям» постреливает. Постреливает и посмеивается. А тут те — нате! Гадость серебристая рядом плюхнулась, да на два метра вверх подпрыгнула. Да по темечку железным веером, да по телу живому. И только вспышка смертная в глазах, только фонтанчики от осколков да брызги крови. Все — как у тех, кого ты сам недавно убивал. Только и разницы, что они в тебя тогда не стреляли. Они смеялись, курили, о доме мечтали.

— Змей, выстрелы нужны!

Правильно, ребятки, правильно. Пора и «АГСом» заняться. Расчет дежурный эта бойня на посту застала, на крыше сарая кирпичного. Трое их всего, и туговато пришлось им. Наводчик почти в открытую работает — мишень живая. В серьезном бою «АГС» постоянно перемешаться должен. А куда ты с крыши денешься, когда все вокруг кипит и рвется. Только и радости, что два дня назад по жаре влажной на хребтах взмокших сами на сарайчик этот мешки с песком таскали. Да зато теперь в два слоя мешками обложены, да доски с жестью над головой настелены. Не Брестская крепость, но жить можно, и биться можно. И просто отсидеться.

Да только неймется гранатометчикам. Бой идет. А «АГС» молчит.

— Змей, выстрелы нужны.

Дружная команда — расчет «АГС». Воюют вместе, отдыхают вместе и на пьянке попались вместе. Бригаду их бойцы за это группой «Синее пламя» окрестили. Но в драке крепкий народ. Те, что своим на подмогу должны идти, уже за спиной моей землю копытами роют.

Умру с Волчары! Он и в самом деле на волка похож. Из мультика. Ростика небольшого, сухощавый, голос хриплый. Азарта и злости — на троих хватит, а в жизни — добряк и трудяга неописуемый.

Сколько ж на него навесили! На неделю боев хватит! Дома бы он половину добра этого от земли не оторвал. А сейчас бегом причесал. Рад, что из резерва вырвался.

Ну что, пошли?

Немного бежать — метров семьдесят. Половина из них из «зеленки» простреливается. Коридорчик такой, как в тире. И по коридорчику этому трассеры рехнувшимися светлячками летают, да гранаты от подствольников порхают. А прямо посередке — лужа громадная. По колено жижи глинистой, БТРами перемешанной.

Ничего, прорвемся.

— Третий, четвертый, пятый, чесаните «зеленку», прикройте нас.

— Сделаем, брат.

— Подствольники, огонь!

Четырнадцать щелчков сухих за спиной, четырнадцать разрывов над «зеленкой» зависло. Сотни осколков листву стригут, траву ровняют, живые тела вовсе не бесплотных «духов» в землю вжимают. Два десятка собровцев и бамовцев из автоматов да пулеметов молотят. Только конченый смертник сможет сейчас голову поднять, нас на мушку выловить. Да и он не сумеет: дымно, дружок, огненно!

Кто видел это: по воде, аки посуху? А мы не видели, мы сделали. Интересно, хоть подошвы замочили? Замочили, оказывается. Это спереди все чистые, а сзади до макушек уляпались. И хохочем радостно. Хорошо смеяться за кирпичным сарайчиком.

А теперь — наверх.

— Привет, орлы! Все живы?

— Все, командир, что нам сделается!

И сам вижу, что все. А только вопрос хороший, и отвечать на него весело. Любят на него отвечать. Когда действительно все живы.

Подмогу разгружают, жестянки щелкают.

— А что там в комендатуре, Змей? Мы видели, ребят понесли?

— Посекло ребят. У них да у бамовцев девятерых выбило, четверо тяжелые.

— А наши?

— Бог миловал. Давай показывай, что тут у тебя.

— Из-за трубы они бьют, слева от столба. Сначала из кустов справа работали, причесали мы их. А труба толстая, из-за нее трудно достать.

— Так ты смотри: у них прямо за спиной деревья да кусты высокие. Чесани по веткам, накрой их сверху осколками.

— Понял, сделаем!

Страшная штука — «АГС». Двадцать девять гранат легли шахматкой. Тысячи осколков сплошной полосой сеются. Не зря за этой машинкой адской и охота настоящая идет.

Дум, дум! Это — ерунда, это — подствольники.

Бумм-ба-бах! А вот это уже серьезно. «Муха», однако. И врезали с того бережка. А до бережка ста пятидесяти метров не будет. А если по амбразуре, да из «Шмеля»? Только брызги бурые да шкварки черные от нас останутся.

Бумм-ба-бах! Совсем близко. Наружный слой мешков рвануло, посыпало.

— Все, орлы, пристреляли нас. Берем аппарат, драпаем.

— Все внизу?

— Все.

Только один наверху остался. Яцек-пулеметчик. Мы через коридорчик веселый назад пойдем, а он нас сверху прикрывать будет.

— Пошли!

Ай, нехорошо получилось, нехорошо! На секунду тормознулся посмотреть: все ли пошли дружно, не цапнуло ли кого? Вот теперь сиди на корточках, загорай на краешке этого коридорчика долбаного, в двадцати шагах от угла спасительного, за пеньком от старого тополя, да за железякой какой-то, благослови ее, господи! Лихо они меня подловили. Пульки щелкают — это ерунда, а вот гранатка сзади бахнула — это не есть хорошо. Вторая еще ближе легла — совсем плохо получается. Спинным мозгом чувствую: третью прямо на темечко положат.

— А-а-а!

Волчара, черт отчаянный, вылетел из-за угла, орет что-то, из автомата по кустам полощет. Обалдели «духи», отвлеклись. На долю секунды отвлеклись. Ноги, Змей, ноги! Рви, лети! Вот она — стеночка родненькая, вот он, коридорчик уютненький!

А теперь — вразворот. Теперь Волчка надо доставать. Это он, зверь серый, специально от стаи отбился, чтобы командир последним не шел, без прикрытия. А сейчас торчит за сарайчиком, и Яцек с ним. Долбят «духи» туда из подствольников. Обиделись, наверное: так купили их красиво.

Держитесь, братишки! Сейчас наш черед, сейчас мы вас так прикроем, что небу жарко станет!

— Третий, четвертый! Подствольники!

Кипит «зеленка». Небольшой пятачок: метров пятьсот на восемьсот. А мы в него три сотни «ВОГов» из подствольников да две сотни из «АГСа», да «Шмелей» и «Мух» десятка три. А уж всякого свинца — немерено.

Плохо сейчас в «зеленке». Так плохо, что хохол-наемник выскочить из нее не смог. Проще оказалось сдаться, на посты наши выйти. И приятеля своего раненого к нам вытащить.

Сука подлая! Скажи спасибо, что руки марать не хочется о тварей, что за «гроши» братьев своих единокровных убивают.

А чешутся руки, ох чешутся! И собры орут: «Уберите этих б…й от греха подальше!»

Раненого на носилки, второго — на пинках — в машину. На фильтрационном пункте разберутся. Там народ ласковый.

Хотя падаль такую не сажать надо. Их живьем надо закапывать.

А вот к «духам» нет у нас настоящей злобы. У них своя правда, у нас — своя. Если на центр Грозного посмотреть, да на траншеи кладбищенские, где тысячи женщин и детей вперемежку с мужиками лежат, то можно «духов» понять.

Всякое в этой войне было. Еще месяц назад здесь резня беспощадная кипела. Россияне друг друга убивали. Бред какой-то: ДРУГ — ДРУГА убивал. Кое-кто и до сих пор крови не напился.

А что до нас, то не бились мы в этих развалинах горящих. Не отправляли домой тела друзей, мерзкими надругательствами истерзанных. Свеженькие мы еще. Гуманные. Но многое знаем уже. И людей русских, из своих домов повыброшенных, да девчонок наших, грязным насилием униженных, понаслушались. И траншеи старые, задолго до декабря трупами забитые, да мэрию городскую, еще летом из дудаевских самоходок расстрелянную, видели.

Так что не все просто здесь. И хоть нет у нас ни на кого злобы лютой, настоящей, не надо нас убивать. Опасно это. ОМОН — фирма зубастая. Кусаемся мы. И крови тоже не боимся. Кровь за кровь мы обычно с процентами берем.

Вот и темно уже. Мои отработали. Выстрелов мало осталось. Надо на завтра приберечь. Сидят в комендатуре (мало ли что «духи» удумают) и ржут опять, как жеребцы стоялые. Обсуждают, как под «Шмеля» попали. Очень весело! Хорошо, что на открытом пространстве. Оглоушило троих, контузии схлопотали. Санька, санинструктор наш, метра три кувырком летел. Ну ничего, встал на четыре косточки, башкой помотал — и пополз другим помощь оказывать. У Удава от удара нога как бревно. Сидит, штанину задрал, бухтит что-то сам себе. А дай команду — рванет в бой, как здоровый.

Комендант с оставшимися офицерами да энтузиасты из СОБРа группу сколотили, «Шмелями» да «Мухами» пообвешались. Профессор с Полковником к ним пристроились.

— Пошли!

Закат красивый был, еще кусочек золота по краешку неба завис. Черные тени по нему скользят.

Плохо «духам»-автоматчикам. Они в общагу ПТУ забрались, думали — нас сверху бить ловчее будет.

А Николаич поставил своих в хоровод, и долбят они эту общагу, как дятел осину. Только грохот непрерывный, только вспышки бешено сверкают. Выстрелил — отскочил — следующий выстрел готовь. А на твоем месте другой уже, в прицел впился, орет:

— Уши береги!

Вот Профессор со своим «РПГ» за кирпичной стеной примостился. Тяжко ухнула «шайтан-труба». Небо над общагой раскололось. Двойной удар землю потряс.

— Профессор, ты что, ядерную боеголовку пристроил?

— Сдетонировало что-то у них. Да не по мелочи сдетонировало!

Вяло огрызается «зеленка». Замолкла общага.

Да и пора уже. Четвертый час. Утро скоро. «Духам» еще работы полно: убитых спрятать, раненых по пунктам Красного Креста разбросать, следы замести.

Сползаемся в комендатуру. Спина под броником мокрая. Липкие струйки по позвоночнику ползут.

— Ну что, Николаич, все?

— Все. Пошли в столовую, там мясо пожарили.

— Спасибо, я со своими.

— Это вам спасибо. Золотые у тебя парни.

* * *

— Бугор — Змею.

— Слушаю.

— Ужин готов?

— И завтрак тоже… Командир, тут ребята случайно в рюкзаке два пузыря нашли. Может, сегодня можно? В порядке исключения. Тут граммов по пятьдесят на брата и то не выйдет.

— Ну раз нашли, не выбрасывать же. В порядке исключения…

Не знаешь ты, Николаич, этих золотых парней… Жулье одно, ухорезы.

Братишки мои.

Вкус войны

Эх, война, война!

Впереди толпа гудит. Площадь народом запружена. На подходе к ней тоже кучки людей стоят, ненавидящими взглядами нас обжигают.

Митинг очередной.

Ну их к аллаху. Через этот улей ехать — дураком надо быть. Либо пулю всадят исподтишка, либо вообще на машину полезут, попробуют заваруху какую-нибудь учинить. Омоновцев, конечно, могут и побояться. У нас народ отчаянный, дойдет дело до драки — гранатами дорогу зачистим. Да только зачем зря грех на душу брать. Женщин полно.

Нормальные герои всегда идут в обход. Плохо, конечно, что улочки незнакомые. Правда, меньше шансов на засаду напороться, нас ждут на постоянных маршрутах. Зато можно с любой другой неожиданностью столкнуться. Есть районы, где боевики в открытую разгуливают.

А хочется побыстрей домой, на базу. В кабине «Урала», на командирском сиденье, огромная длинная дыня лежит. Специально на рынок заезжали. По жаре такой на эту фруктину чудесную спокойно смотреть невозможно.

— Ничего, скоро мы до тебя доберемся, правда, Винни?

Водитель, добродушный крепыш, родной брат Винни-Пуха, согласно кивает головой и непроизвольно сглатывает слюну. Он целый день сегодня за рулем, еще и с обедом пролетел. Пока другие перекусывали в столовой ГУОШа, Пух где-то хлопотал с погрузкой вещевки для отряда.

— Змей, смотри!

— Вижу.

«Сферу» — на голову, дверцу приоткрыл, ей же и прикрываюсь: броник мой на дверке висит. Не вывалиться бы, когда Винни тормознет.

Молодец Пух: вроде от дороги глаз не отрывает, а суету непонятную впереди по курсу засек.

Слева, на краю пустыря большого — рыночек. Киоски и просто столы на небольшой площадке стоят. На одних — запчасти поразложены. На других — овощи, консервы какие-то. Но люди не торгуются, у столон не трутся. Люди за киосками поприседали, под столы забились. Несколько человек на земле лежат. Кто неподвижно, руками голову закрыв, а кто бочком-бочком старается за кучу мусора заползти. Справа еще интересней: «уазик», а за ним двое в камуфляже, с автоматами. Нас увидели, но смываться не торопятся. Наоборот, руками машут, останавливают. Один еще и в сторону рынка показывает: мол, туда поглядывайте.

Мы, дорогой, везде поглядывать будем. Здесь недогляд смертью пахнет. Тем более нехорошее место, открытое. Только справа панели бетонные свалены, да впереди — узкая улочка с домами частными. Но до них еще добраться надо. Если оттуда стрелять не начнут…

— К бою, слева — справа!

Хлопцы мои не зевают, уже как надо стоят: вдоль бортов, разом — на колено. Оружие — на изготовку. Борт железный да скамейка деревянная — не велика защита, но от осколков прикроют. Шлемы и броники тоже не бумажные. А дальше — каждому своя судьба.

А моя доля — командирская.

Не зная обстановки, за секунды считаные принимай решение, как поступить. Может, спектакль все это, отвлечение для засады. И надо, пока не поздно, назад рвать, огнем прикрываясь. Может, и свои попали в переделку, помощь нужна. А цена ошибки — «Груз-200», а то и не один…

Вот и разгадка!

Слева, за пустырем, на крыше обгоревшего здания и в темных провалах его бывших окон огоньки замелькали.

И по раме стальной «Урала» нашего, как горохом, тр-р-р-ру!

Стрекот автоматный последним прилетел.

— К машине!

Да что с вами, орлы: не услышали за шумом или от уставной команды в мозгах перемкнуло?!

— Прыгай, вашу мать!..

Другое дело! Стокилограммовый Бабадя в полном снаряжении (двадцать пять кило металла), с ручным пулеметом и двумя коробами патронов, как птица, над бортом взвился. На землю обрушился — пять баллов по шкале Рихтера. Лишь бы ноги не сломал! Остальные тоже в воздухе пятнистыми призраками мелькают и тают тут же. Секунда-две — и нет никого. Только из-за плит бетонных у обочины, в сторону здания коварного, стволы настороженные посматривают. Но не все. Два автоматчика на мушке неизвестных в камуфляже держат.

Мужики за «уазиком» совсем присели, автоматы на землю положили.

— Мы свои! У нас раненый!

Винни, как только ребята с машины слетели, по газам — и под прикрытие дома частного. Притер «Урал» под стенку, стоит, команды ждет.

«Комод» Чавыча, он же снайпер по боевому расчету, редкого хладнокровия человек, уже в прицел своей винтовки впаялся.

— Дистанция триста, командир.

Студент, хоть и молодой боец, первую командировку работает, тоже не зевнул:

— На пятиэтажке, сзади!

Точно, согнутая черная фигурка по краю крыши мелькнула, за бордюрчиком укрылась.

Молодец, братишка!

— Промышленное здание, триста метров, крыша. Подствольники, огонь! Пятый этаж, третье окно слева — автоматчик. Чавыча, щелкни его. Сзади, правая пятиэтажка, крыша — Бабадя, отработай.

Первая серия из подствольников по-разному пришлась. У кого-то недолет. Но пара разрывов точно легла. Как при залповом огне каждый свое попадание определяет, никто объяснить не может. Да только вторая серия всю крышу черными шапками нахлобучила.

Пару раз снайперка чавычина хлестанула. Бабадин пулемет ей вслед пророкотал. И — тишина. Сидят бойцы за укрытиями. Холодными глазами профессионалов все впереди себя щупают. Прошли те дни, когда с перепугу, да в азарте, на одиночный выстрел лупили в белый свет, пока патроны не кончатся. Боевики тоже молчат. Видно, поняли, с кем дело имеют. Может, ушли. А может, ждут, пока расслабимся и к машине в кучу соберемся…

Пока пауза, надо в отряд сообщить, что в переделку попали.

— База, Змею.

— На связи.

— Попали под обстрел в районе авторынка, на улице…

А хрен его знает, что за улица. Впереди — частный сектор, за деревьями табличек не видать. Пятиэтажки — разбитые, закопченные.

— Не могу сориентироваться. Приблизительно километр от вас, в сторону бывшего двадцатого блока. Будете на подходе, обозначимся ракетами.

— Держитесь, братишки! Сейчас будем!

Так, а теперь нашими добровольными пленниками займемся.

У этих двоих удостоверения в порядке. Но здесь бумагам веры нет. Другое важней. «Уазик» по левому борту пробоинами попятнан. В машине еще двое. У одного грудь в бинтах, пятно багровое подплывает на глазах. Второй его придерживает, новый пакет перевязочный зубами рвет. Не маскарад. Да и так видно — свои. Когда все вокруг по-русски свободно говорят, учишься друг друга нюхом распознавать. На то тысячи нюансов есть, и не все объяснить можно. А от этих еще и новичками за версту тянет.

Судя по результатам, у боевиков тоже обоняние в порядке. Еще легко ребятки отделались. Надо выводить их срочно.

— Промедол ввели? В шок не уйдет?

— Все сделали. Скорей в госпиталь надо!

— Прыгай за руль, прикроем.

— Пух, Змею!

— На связи.

— Сдай назад, прикрой «уазик» бортом.

— Чавыча! Смотрите в оба, Винни сейчас как мишень будет.

В тишине напряженной взревел «Урал». Одним рывком из-за укрытия выпрыгнул, точно слева от «УАЗа» по тормозам врезал. Ну, что вы телитесь?! Подпел «уазик», рванулись парой вперед. Идет Винни, собой братишек прикрывает. Именно собой. Он ведь слева сидит. Бок броником на дверке защищен. А голову куда денешь, под торпеду? Так ведь на дорогу смотреть надо. Глаза-то к голове привинчены. Не на стебельках, перископом не выставишь. Шлем на голове? Но это — от мелочи, от осколков и рикошетов. Если сейчас снайпер на спуск жмет, то через долю секунды шлем слетит, как котелок дырявый. С кашей желто-красной. У «духов» и гранатометы есть. И стреляют они из них мастерски. Не дай бог увидеть, как летит навстречу Винни звезда хвостатая…

Все, проскочили. Теперь они домами прикрыты.

«Уазик», скорость не сбрасывая, дальше помчал. Удачи тебе, брат! Живи!

А Винни сейчас назад пойдет, своих ребят выводить.

— Внимание, выходим под «Уралом».

Снова громадина железная задним ходом, как в автошоу, шпарит. В правом зеркале на миг Пуховы глаза высверкивают. Не влево смотрит, где смерть его пасет, а на ребят: как бы не сбить кого, если поторопится к машине рвануть.

Вот они, материализовались. Каждый левой рукой за борт зацепился, в правой — оружие, как учили. И пошел «Урал», боком своим людей прикрывая. Чешут бойцы, еле земли касаются. Скорость машина задает, твое дело — ноги вовремя переставлять, не сбиться, под товарища не рухнуть.

Выскочили из тира. Теперь в машину — и ходу.

Винни шлем с головы сбросил, пот — ручьями по лицу. Вспотеешь тут!

Поднимаюсь на подножку, последний взгляд в кузов — все? Домой!

Да только сзади — крик умоляющий.

Что такое? Нанялись тут все руками махать? Двое стоят на коленях, жестами к себе зовут. А сами — в центре пятачка. Если вся площадка — тир, то это место — десятка на центральной мишени.

Ага, щас! Если мы так вам нужны, гребите сюда сами.

— Помогите, тут раненый!

Точно, за ними третий лежит. Мне его поза еще в начале суеты всей этой не понравилась. Теперь вижу, почему. Одна нога в голени пополам переломлена и под немыслимым углом торчит, так, что пятка почти коленки касается. Лужа черная из-под ноги ползет. Здорово его жахнуло. Если не помочь мужику, кончится через пять минут — от шока болевого и потери крови. А как помочь?

— Несите сюда!

— Нельзя нести, нога оторвется!

Вот, блин, история. Ну его на хрен, башку из-за него подставлять! Только высунься — пулю схлопочешь. Если боевики не ушли, точно сейчас на живца пасут. А бросить как? Человек ведь. Живой. Пока.

Эх, мамочка! Ангелы-хранители мои! Вывозите, родимые!

— Прикройте!

Вздохнул, и как в воду ледяную…

Теперь я знаю, что видит и что чувствует хирург во время рискованной операции. У меня процесс несложный, но обстановочка… Одни чеченцы подползли, помогают. А другие — очередь над головой свистанули. Слишком высоко. Своих отгоняют?

В ответ наша «СВД» ударила, и «Калашников» короткую очередь отсек. Это — Мак-Дак сработал: у него автомат с оптикой.

Раненый шепчет:

— Не надо, уезжай!

— Молчи, дыши ровно!

Один чеченец возле меня не выдержал, вскочил, кулаком машет, кричит что-то по-своему. Голос звонкий, воздух тихий, далеко слышно, наверное.

Все, не отвлекаюсь. Весь мир в узкий пятачок сжался, как ночью в луче прожектора. Перед глазами — ноги бедолаги этого. Та, что в голени перебита, на скрученных рваных мышцах и коже растянутой держится. Розовая кость из мяса сантиметров на пять торчит. Костный мозг сгустком свисает. Надо расправить, соединить. Боль ведь адская…

Первым делом — жгут, под колено. Кровь хлещет, как из спринцовки. Хорошо, рукава закатаны, а то стирать замучишься.

Теперь — промедол. Колпачок шприц-тюбика довернуть, мембрану пробить. В мышцу, прямо через брючину. Черт! Неудачно как! Бедро в судороге, словно каменное. Пол-тюбика ввел, и игла сломалась.

— Промедол мне!

Сбоку рука появляется. Белый тюбик в ней. Второй укол.

Перед глазами второй жгут выныривает. Его — выше колена.

— Так, терпи!

Ногу развернуть, кость в мясо уложить, концы свести. Нет, простой повязкой не закрепишь.

— Шину бы!

Треск рядом. Под руку дощечки от пивного ящика подныривают. Отлично! Теперь на сквозную рваную рану — с двух сторон — бинты стерильные. На них — шины, сверху — еще бинты. Есть.

На второй ноге — пятка вдребезги. Сухожилия торчат, кость розовеет. Делаем все по новой. Только без промедола. Наркотик уже действует. Обмяк мужик.

Но силен! Лет сорок — сорок пять, крепкий, как дуб. Другой бы на его месте либо отключился, либо на крик изошел. А этот только зубами скрипит да тяжко так выговаривает:

— За что они меня искалечили? Я не воюю. Я приехал карбюратор купить, а они — из автомата.

Один из помощников моих рассказывает по ходу:

— По «уазику» с дома стрелять стали. А они не поняли. Выскочили. «Ложись!» — кричат. Все попадали, а Умар замешкался. Они ему — по ногам. А он-то ни при чем. С крыши стреляли!

Да, картина знакомая. И винить ребят нельзя. Не один день надо под пулями полазить, чтобы научиться не молотить на каждый выстрел дуриком, а работать по цели конкретной. Но и самые опытные профессионалы порой срываются. Нервы на взводе. Хочешь жить — стреляй первым. Результат потом увидишь. И всякое бывает. Порой в неразберихе и по своим пуляют. Почти каждый через это прошел. Ведь здесь из-за каждого угла бьют. Из «зеленки», из домов, из руин. И из толпы на рынках не одного федерала расстреляли. Здесь ведь тоже кто-то засаде сигнал подал, на «уазик» нацелил… А правители наши, да чистюли-законодатели, войну полномасштабную развернув, даже чрезвычайное положение не ввели.[2] Им начхать. Они деньги делают. А мы здесь нервы рвем да кровь льем. Свою и чужую. Так что не вини ты, дружище, тех, кто стрелял. Кляни тех, кто эту бойню развязал.

Все, вторую ногу спеленал. Можно дух перевести, глаза поднять. Давно чувствую, что прикрыли меня слева, с той стороны, откуда пули пели. Да все глянуть было некогда.

Щемануло сердце. Теплом умылось.

Братишки мои!

Нет, не услышите вы от своего Змея ядовитого, вечно всем недовольного, слов любви и благодарности. Не принято у омоновцев лирику разводить. Но на всю жизнь запомню я ваши лица обреченно-сосредоточенные. Живым забором в брониках, стволами ощетинившись, уселись на площадке пыльной, загородили командира и чеченца раненого. Что ж вам пережить за эти минуты пришлось?

И Винни снова здесь. «Уралом» своим нам спину от пятиэтажек прикрыв, сидит под колесом, мой броник наготове держит.

Но теперь — точно все.

Подъехали милиционеры местные. Народ вокруг осмелел, поднялся, окружили, лопочут и по-русски и по-своему. Раненого — в «Жигули» милицейские. Молодой чеченец, глаза пряча, руку жмет.

— Спасибо.

— Не стоит. Не забудь врачам сказать, что полтора тюбика промедола вкололи. И время, когда жгут наложили. Это очень важно! Полтора тюбика и жгут!

— Не забуду, я понимаю…

Умар тоже голову поднял.

— Спасибо.

— Не стоит. Удачи тебе. Живи. И прости, если сможешь…

Навстречу, от комендатуры, колонна летит, стволами ощетинилась. Из «Уралов» затормозивших наши посыпались, а за ними — братья-сибиряки да уральцы. По спинам хлопают, теребят. Серега Кемеровский, громила бородатый, ворчит:

— Ну ты даешь! Подмогу запросил, а адрес — на деревню дедушке!

Не ворчи, братишка. Вижу я тебя насквозь. Вижу радость твою, что все у друзей обошлось, вижу гордость, что все орлы твои как один на выручку братьям помчались.

И снова на сердце тепло.

Слышите, люди: есть еще настоящие мужики в России! Не всех еще за баксы скупили. Не всем еще души загадили.

Слышишь, Россия: еще есть кому тебя защищать!

* * *

Вот ухлестался кровищей. Обе руки — по локоть. Коркой багровой кожу стянуло, чешется под ней все. А в умывальниках — Сахара.

Ох и дам я сейчас дневальному прочухаться!

Вон он стоит, на дыню загляделся, слюнки пускает.

— Командир, когда очередь занимать?

— Когда я руки вымою, а весь ваш наряд вторые сутки отбарабанит. Дыню так сразу усекли, а что умывальники пустые, хрен заметите!

— Да только что выплескали, Змей! Патрули на обед подходили. И в бочке уже нет.

— Ну, нашел оправдание, красавец! Неси ведро от соседей и передай старшине, что будете на пару с ведрами бегать, пока на весь отряд не завезете. Мухой давай!

Помчался дневальный, а навстречу комендант вприпрыжку чешет. К нам никак?

— Змей, у соседей на блоке проблемы. Якобы гражданских расстреляли. Комендант города приказан человек двадцать взять и на месте разобраться, пока туда местная прокуратура и милиция не понаехали.

— А что, соседи сами выехать не могут, целый батальон? Это их блок, пусть сами и разбираются. Да и вся техника у них.

— Приказано милицию направить. Для объективности. И обеспечить охрану места происшествия до прибытия работников прокуратуры.

— Ой, как неохота в это говно лезть… А никого другого послать нельзя? У меня людей на базе раз-два и обчелся.

— Техника и люди есть. Бери БТР. Сосед еще один подгонит. Ты со своим старшим пойдешь. Прокурорские разборки — дело второе. Ребят на блоке сначала спасти надо. Там толпа какая-то непонятно откуда взялась. Давай, лети.

Ну, елы-палы! Все-таки накрылось удовольствие.

— Мамочка! Дыню в офицерский кубрик неси. Только, если кто раньше меня вернется, предупреди: сожрут — самих вместо нее на куски порежу.

Ага, напугал я их. Понятное дело, командиру кусок оставят. А Винни да остальные, что сегодня вместе кувыркались? Обидно будет мужикам.

У Пионера — взводного — тоже сомнение в глазах.

— Змей, давай прикончим ее, пока группа грузится.

И в самом деле: черт его знает, чем этот вызов обернется. Может, вообще больше в жизни полакомиться не придется. А дынька — вот она, янтарем отсвечивает, запахом прохладным слюну нагоняет.

— Налетай, братва! — и нож ей в бок.

Верхнюю половину — наверх — уже сидящим.

Нижнюю — только успевай кромсать.

Бойцы резервной группы из дверей выскакивают, каждый свой кусок на ходу, как автомат по тревоге, подхватывают — и на БТР. Сами-то автоматы у них давно в руках. Со своими «Калашниковыми» они и спят в обнимку.

— Классная дынька, Змей!

— Ты скорее чавкай, на дорогу выскочим — будешь пыль глотать!

И в самом деле хороша. Нежная, ароматная. Сладкий сок по рукам течет, кровавую корку розовыми дорожками размывает. О, блин! Бросило на колдобине, мазнул куском по другой руке, забагровел край куска по-арбузному. Но не пропадать же добру, надеюсь, крестник мой СПИДом не болеет.

Привкус солоноватый…

* * *

А ты помнишь, Змей, тот случай?

Да тогда, во дворе. Сколько тебе было, тринадцать или четырнадцать?

Помнишь, как долговязый придурок по кличке Фашист ни с того ни с сего шибанул камнем пробегавшую кошку и, ухватив ее за задние лапы, треснул головой о дерево. Как омерзительно липкая капля кошачьей крови прыгнула тебе на щеку и растеклась кипящей полоской. И как, содрав всю кожу на щеке в тщетных попытках смыть тошнотворное клеймо, ты несколько дней блевал при одном воспоминании о случившемся…

Ах, война, война!

Интересно: что же там все-таки, на девятке?

Братишка

Так, что тут у нас с силенками?

Да… не то чтобы сильно хорошо, но бывало и хуже. И неоднократно.

А тут все-таки — два БТРа и восемнадцать человек, с экипажами считая. Вэвэшников тринадцать, да моих пятеро.

А из информации что у нас? Считай — ничего. Всю информацию комендант в два предложения уложил. «На девятом блоке соседи-боновцы машину с «чехами» распылили. Толпа набежала, орут, что гражданских побили». Все.

Подстава, или нет? Откуда толпа-то взялась так быстро? Блок за городом. Очень, очень на подставу похоже… А раз так, жди засады.

— Мамочка, крикни в люк водиле, чтобы гнал изо всей дури. Если обстреляют — на прорыв, не останавливаться! Ребята, смотри в оба! Могут нас на подходе к блоку выпасти.

Молодцы. Сразу врубились, что почем. К стрельбе изготовились, на броне распластались, кто за что — локтем, брюхом, ботинком зацепился. Если цапнет пулей или осколком, меньше шансов с брони скатиться, под обстрелом остаться, а то и под задний БТР улететь.

А вэвэшники — пацаны молодые, с тормозом. Хорошо, что догадался с ними Котяру посадить. Вон как быстро он их раскассировал.

Ну, что от нас зависит, сделали. А теперь, вывози, господи!

Вообще-то, не нравится мне эта история. Если начудили ребята — проблем не оберешься. Прокуратура приедет, хочешь не хочешь, а помогай. Еще, не дай бог, придется своих же задерживать. Одно дело — мародерам ласты загнуть или какую-нибудь сволочь, что оружие «духам» продает, прищучить. А если пацаны-срочники в азарте или с перепугу подстрелили кого? Вон, на прошлой неделе один такой чудик-первогодок с БТРа прыгал возле моста через Сунжу. Перехватил автомат неразряженный неловко — бах — готово! Девчонку местную наповал. Специально бы так не попал, а тут — как черт наворожил. В любом месте такое дело — беда страшная. А здесь это — как взрыв ядерный. Весь город на ушах стоял, расправы над ним требовал. Нагрешил — отвечай. Справедливо. Но только какой сволочи пришла в голову идея пацана несчастного в чеченский СИЗО отправить? На прошлой неделе мы боевиков задержанных на фильтропункт сдавали. А перед нами конвой контрактника принимал, что за бутылку водки командира своего отделения зарезал. Так этого ублюдка — к своим, под охрану уиновцев российских. А пацана несчастного — к чеченцам в камеру, под надзор вертухаев местных. Ему, говорят, теперь все равно, что условный срок, что вышка. Кончили человека. Сломали. Уничтожили.

Эх, сосед, сосед! Как не вовремя эта хренотень! И так отношения, мягко говоря, прохладные были.

Обычно как: прибыл новичок, представился братьям-командирам по-человечески, замахнули по стопочке, руки пожали — и вся дипломатия. Война — на всех одна, делить нечего.

А этот приглашение в гости проигнорировал, по вопросам взаимодействия к своему начальнику штаба переадресовал — и весь контакт.

В конце концов комендант ситуацию прояснил. Оказывается, предшественнички наши отличились, братья-омоновцы. Допились до того, что собственный командир от них шарахался. В комендатуре отдельно ночевал. Понятно, что вместо взаимодействия — одни головные боли для всей комендатуры. Местных остервенили, сразу обстрелы один за одним пошли. А под занавес вообще поганая история приключилась. Один орелик нажрался до синих соплей и решил, что ему работающий движок спать мешает. Вылез на улицу и подкатил под электростанцию эргэдэшку. Черт бы с ним, с железом, хотя движки в Чечне на вес золота. Но в этот момент, по закону подлости, солдатик-связист боновский вышел свое хозяйство проверить. Хоть в одном ему повезло — ни одного тяжкого ранения не было. Но пошинковало пацана от колена до горла, десяти сантиметров без пореза не найти! Спасти его доктора — спасли, железо, сколько нашли — вынули. А скандал замяли, все на боевиков списали. Не о придурках пьяных заботились. Представили пацана к медали и комиссовали, как получившего ранения при выполнении воинского долга. Если потом эти раны инвалидностью обернутся, так хоть военкомат оформит все без проволочек.

Понятное дело, у комбата теперь при слове «омон», кроме мата, ничего из глотки не лезет.

Ну да ладно. Стерпится — слюбится… если разборки эти на блоке вконец все не опоганят.

Да… дела!

До города километров пять, а возле блокпоста с полсотни чеченцев столпились. Бабы, мужики. Гвалт. Откуда их здесь столько? А! Вон автобус стоит. Специально под эту акцию пригнали или, на грех, мимо проезжал? Во, завелись! Некоторые уже чуть ли не в сам блок лезут. Да что ж это такое, кто здесь командует? Не знает, лопух, что так уже не один объект захватывали. Чирикнуть не успеешь, как без оружия останешься, а через день уже будешь где-нибудь в Бамуте боевикам блиндажи строить. Если не останешься здесь же без башки.

— Отходи! — Ребятки мои и прибывшие с нами вэвэшники плечом к плечу встали, дружным напором самых наглых оттеснили. Вот чья-то рука дерзкая попыталась Котяру за автомат схватить. Шалишь, джигит, не на того напал! Кот наш с детства детдомовского, неласкового, приучен за своих братишек чужие глотки рвать безжалостно. А уж разных примочек из уличного арсенала никто, сколько он, не знает. Вроде и не сделал ничего — а из толпы вопль сдавленный. Вот он — ухарь, что за автомат хватался. Молодой. Вся рожа темно-коричневая, а на месте бороды недавно сбритой — смугло-розовая. В сторону выпрыгнул, на одной ноге скачет, за голень держится. Выть стыдно, шипит яростно. Больно, наверное, «берцем» по косточке-то?

Выдавили, без стрельбы обошлось. Раньше вверх в таких случаях стреляли. Перестало действовать. Знают, что по женщинам огонь никто не откроет. И опасно это. Не раз после стрельбы в воздух вдруг откуда-то раненые и убитые появлялись. Со всеми последующими разборками. Да что тут непонятного? Под такие акции всегда группы боевиков готовятся. Если получится — из-за женских спин федералов перестрелять. Не получится — из автомата с глушаком очередь под шумок в толпу засадить. Тоже хорошо: на Западе — вой, в прессе вой, федералы — в дерьме, а в рядах боевиков — новые мстители.

А вот и старший блока. М-да! Интересно, бывают шестнадцатилетние лейтенанты? Или так хорошо сохранился?

— Товарищ подпол…

— Пошли в блок, быстро, строевой подготовкой потом займешься… Ну, что тут у тебя?

— В ходе несения службы, в четырнадцать…

— По делу, братишка, по делу давай!

Вроде слово какое простое — братишка. А в лейтехиных глазах растерянность и недоверие надеждой сменились.

— Мы сегодня БТР с нарядом вперед на пятьсот метров вынесли. Внезапно. Там за поворотом развилка на объезд, и «чехи» вокруг нас ездить повадились. Только встали — прямо на нас «жигуль» выскакивает. По тормозам и — разворачиваться. Мы — вверх предупредительную. Водила по газам, а с пассажирского — по нам из автомата. Бойцы мои в ответ как дали — он сразу в кювет завалился. А тут автобус этот…

— И вы уши развесили, машину сразу не отсекли. А толпа из автобуса потом ее окружила, вас не подпустила, и вы теперь не знаете, что там было, кто там был. И на руках — только труп невинно пострадавшего мирного чеченца, так? Или два трупа?

— Один… раненный, тяжело… его на другой машине в больницу увезли. А другой или в лес смылся, или с этими… из автобуса, смешался.

— Ах, пацаны! Ты кому-нибудь еще так, как мне, рассказывал?

— Никак нет.

— Память хорошая, нервы в порядке?

— Так точно, товарищ…

— У-у-х! У тебя времени много? У меня — нет. Значит, так: оружие вы применили незаконно. В Чечне официально комендантского часа нет. Вы даже по колесам стрелять не могли: по закону нужно, чтобы была угроза другим участникам движения. Стрельбу с их стороны ты теперь никому не докажешь. И автомат ушел, и гильзы уже наверняка подчистили. Если ты еще раз то же, что и мне, расскажешь, следующие показания будешь давать прокурору в тюрьме. Может даже — в чеченской тюрьме. И сидеть тебя сунут в одну камеру с чеченскими уголовниками. И твоих пацанов тоже. Ты понял меня?

— П-понял.

— У тебя помощник с мозгами есть?

— Есть. Старший прапорщик…

— Я сейчас всю эту толпу в автобус загоню и отправлю. Потом скажу, что здесь лишние силы держать не нужно, и БТР из вашей части назад заверну. Тех пацанов, что стреляли, вместе с их автоматами засунь в БТР незаметно, на базу отправь. Вместо них других поставь — из тех, что со мной приехали. Тех, у кого автоматы вычищены, как у кота яйца. И крепких духом, чтобы отбивались за братишек как надо. Документацию с поста — всю в часть. Пусть твой старший прапор с ними едет, командиру все доложит. Автоматы, что стреляли, взорвет, утопит, обменяет — но их в природе быть не должно. Журналы выдачи оружия, книгу нарядов — хоть все заново переписать.

А насчет стрельбы — провокация! Автобус появился, когда вы еще пуляли?

— Нет, «жигуль» уже в кювете лежал.

— Вот и отлично. Запомни: вы даже вверх не стреляли. Это из леса, из-за вашей спины, били по вам и по «жигулю». И пули не ваши, и гильзы не ваши. Говори мало, в подробности не лезь. Не знаю, не видел, не стрелял — в кювете лежал, богу молился. Все понял, или повторить надо?

— Понял.

— Помни, братишка: за тебя только ты сам, твои парни, да твой командир. А против — вся кодла проститутская: там и политики будут, и журналюги продажные, и правозащитники разные. Твою душу сами растопчут, а грешное тело за решеткой сгноят. Так что давай, действуй! И шустри: думаю, местная прокуратура долго не задержится… О-о! Помяни черта — он тут как тут! Ладно, я пошел им зубы заговаривать, а ты крутись, как сказано.

* * *

Чокнутый день подходил к концу.

Змей застрял на посту. Пошел проверять — и застрял. Больно ночь была чудная. Тихо. Ни дыма, ни тумана. Звезды прорезались. Постовые, не забывая время от времени обшаривать в ночник чужие дома, окружающие комендатуру, о своем доме разговорились.

— А у нас уже снег вовсю.

— Батя, наверное, уже крабов трескает. Он до самого льда с моторки краболовки ставит. А чуть ледок — уже пехом. Мать по осени все ругается — не нужны мне твои крабы. Пусть хоть лед нормальный встанет. Утонешь ведь…

— А я бы сейчас куропаточек по сопкам погонял.

— А я — девчоночек по дискотеке…

Тихо тренькнул полевой телефон.

— Командир — вас.

— Слышь, сосед, у меня на девятом блоке ты разбирался?

— Была такая история.

— Зайди ко мне. Дело есть.

Соседи располагались рядом, в трехэтажном здании школы. Не очень полезное для здоровья дело — в ночном Грозном по чужой территории бродить. Но у первого же поста Змея встретил офицер-вэвэшник, уверенно проводивший его через непролазные лужи по скользким мосткам.

— Вам сюда. Разрешите убыть?

Дневальный, рыжий пацан в необтертой еще форме, старательно завопил:

— Командир батальона, на выход!

Из класса, служившего старшим офицерам и штабом, и спальней, и столовой, поспешно вышел комбат.

— У, как ты шустро!

— Да твой Сусанин, похоже, в темноте как кошка видит. Еле поспевал за ним.

— Ну, здоров, сосед. — Комбат пожал Змею руку. — Проходи, гостем будешь. Мои ребята специально для тебя стол накрыли.

— Крестник лопоухий постарался?

— Крестник твой уже в Моздоке, а завтра дома, в полку, будет вместе со своими пацанами. Нечего им здесь торчать, гусей дразнить. С наскока их не взяли, а теперь уж не достанут. — И вдруг порывисто притянул Змея к себе, обнял крепко за плечи: — Ну, пошли, ментяра мой дорогой, пошли, братишка, пошли!

Дикари

Белый джип с красным крестом скромно стоял в общей очереди. Машин было немного. И народу в них негусто. Так что в этот раз «Врачи без границ» решили терпеливо подождать, пока и до них дело дойдет.

Честно говоря, не любили федералы этих ребят. Теоретически понятно, что они по статусу своему не имеют права воюющим помогать. Только мирному населению. Но у чеченцев многие — днем мирный, ночью с автоматом скачет, а утром — снова в очереди за гуманитаркой стоит. Или приползает раны зализывать, розовощеким и наивным европейцам байки рассказывать, как жестокие федералы без вины и без повода его прямо во дворе дома убивали. Сколько раз после жестоких ночных перестрелок, на лежках снайперов и автоматчиков находили омоновцы упаковки от перевязочных материалов со знакомой символикой. А уж в лесных схронах и тайниках — и продукты, и медикаменты из гуманитарных грузов целыми ящиками обнаруживали.

А федерал — он всегда в форме и с автоматом. О нем государство, которому он служит, заботиться обязано. А если не позаботилось — это уж внутренние российские проблемы, никакого отношения к гуманитарным не имеющие. Но даже если бы вдруг иностранный врач с клятвой Гиппократа в голове и миротворческим огнем в душе и вздумал помочь, например, раненому федералу, — боевики бы из него самого потроха вынули, не постеснялись.

Надо думать, что и шпионская братия это прикрытие использовала в полной мере. Не зря «Голос Америки» или Би-би-си о многих событиях в Чечне чуть ли не до их начала сообщали.

Так что Змей — командир ОМОНа и его ребята относились к этим гуманистам без границ, как хорошо воспитанные собаки к кошкам: кусать не кусали, но и любить не любили. Так, терпели.

Очередь продвигалась быстро. На досмотре работали Рыжий, Клепа и Певец. Не первая командировка, не первая сотня машин. Наметанным глазом сразу определяли, кто перед ними. А местных, что по десять раз на дню туда-сюда проскакивают, вообще проверяли редко. Но внезапно и тщательно. Чтоб не расслаблялись соседи, не пытались к себе приучить, если что дурное в голове держат.

Рыжий — скромный крепенький парнишка того типа, что в России называют рязанским. Действительно рыжеватое, все в солнечных метках лицо, соответствующего цвета короткий ежик на голове, светлая, только краснеющая на солнце кожа. Бывший десантник, непьющий, ответственный и старательный. Рукопашник неплохой, дай волю — в спортзале ночевать будет. И даже в командировке все время с какими-то железяками возится. Самое смешное, что, если бы не форма, чеченцы за своего бы постоянно принимали. Местные говорят, что настоящие, природные вайнахи — рыжие и голубоглазые. А черная масть — это от пришельцев разных и полукровок расползлась.

Кстати, такой вот черненький и шустрый рядом с Рыжим стоит. Только это тоже омоновец. Клепа. Умница, мозги быстрые. Их с Рыжим в одном наряде судьба свела. А впечатление такое, будто какой-нибудь кинорежиссер для съемки боевика эту колоритную парочку специально подобрал.

А старшим на досмотре — Певец. Красавец-мужчина, мечта мексиканских сериалов! Коренастый, крепкий, подтянутый. Аккуратные черные усы. Уверенный взгляд. На руках — черные перчатки без пальцев, какие велогонщики носят и особо крутые «спецы». Если рука в такой перчатке на раскаленный ствол автомата с цевья соскользнет — не обожжешься. Да и вообще… просто круто. В свободное время он с плеером не расстается. И на службе бы носил. Но еще в первой командировке, буквально на второй день, когда стоял «на тумбочке» возле рации, воткнув в уши раковинки любимой игрушки, — на Змея нарвался. Тот, увидев довольного собой, жизнью и музыкой бойца, вроде бы спокойно спросил:

— Какая информация сейчас прошла с постов?

Пожал Певец плечами. Вроде бы не было ничего… Но, конечно, мог и не услышать.

И тут взбеленился Змей. Его еще никто в отряде в таком состоянии не видел.

— А ты подумал, что в любой момент на твоих товарищей напасть могут? Что они по связи орать будут, помощи просить, а тут… Апполон, любимец муз, уши заткнул?

Много с тех пор утекло воды. И крови. Не забыт тот урок. Лег на свою полочку в очень даже неглупой голове Певца. А разумная ухватка и врожденное хладнокровие выдвинули хозяина этой головы в ряды тех, кто не сегодня завтра по праву наденет офицерские погоны. Он уже и сейчас командир отделения, правая рука взводного.

— Документы, пожалуйста.

— Это «Врачи без границ», не видите, что ли? — В голосе молодой чеченки-переводчицы — насмешка и неприязнь. В этой ситуации можно и продемонстрировать свои чувства. При иностранцах федералы могут разве что матерком пугнуть, и то потихоньку, сквозь зубы.

Вышедший из автомобиля высокий блондинистый сухощавый врач-швейцарец с холодным любопытством наблюдал за диалогом своей раздраженной переводчицы и настороженно-официального человека с автоматом.

— Документы, пожалуйста. — Певец «включил робота».

Замечательная тактика. Тот, кто на взаимную ненависть, на вспышку рассчитывает, кто норовит тебя перед людьми злобным палачом выставить, обычно на этом обсекается. А то и сам заводится, быстро меняя самоуверенность на глупые истеричные выходки.

Слово «документы» понимают все европейцы. Недоуменно-презрительно пожав плечами, швейцарец, под внимательными взглядами досмотровой группы, не торопясь вытянул из нагрудного кармана легкой куртки запаянное в пластик удостоверение.

Как ему все это надоело! И эта кочевая жизнь в совершенно несносных бытовых условиях. И постоянная опасность, висящая в воздухе вместе с невероятной всепроникающей пылью. И поражающие первобытной жестокостью чеченские «борцы за свободу». И эти недружелюбные жесткие федералы… Дикари. Все они — дикари.

Переводчица взглянула на врача, вспыхнула и, переведя испепеляющий взор на Певца, уже откровенно враждебно процедила:

— Вы такие тупые, да?

Клепа шагнул к ней, сгреб переводчицу одной рукой за плечо, другой — за пояс длинной юбки и швырнул ее в кювет прямо перед собой.

Гражданин страны банкиров замер с протянутой рукой, судорожно сжав в ней документы и в ужасе округлив глаза. Рыжий кинулся на него самого и, снеся швейцарца тренированным, упакованным в титановую скорлупу телом, припечатал его к щебнистому дну предназначенного для чрезвычайных ситуаций окопчика.

Певец прыгнул следом за ними, на ходу рванув вниз предохранитель автомата…

Легкие щелчки, раздавшиеся в кустах, за крестами и камнями старого кладбища, омоновцы даже не услышали, а скорее почувствовали. Услышишь ли звуки отстреливаемых из подствольников гранат на расстоянии в двести метров, за шумом автомобильных движков?

Первые разрывы пришлись там, где только что стояла досмотровая группа и ее капризные клиенты.

Певец вскинул голову. Сквозь взметнувшиеся черные султаны, за серой завесой поднятой разрывами пыли он увидел обезумевшие глаза водителя, замершего в кабине джипа. Паренька явно клинануло: он сидел, вцепившись побелевшими пальцами в руль, и не делал ничего. Не пытался, врубив всю мощь своего автомобиля, на колесах вырваться из этого ужаса. Не хватался за рукоятки дверей в надежде убежать куда-нибудь отсюда подальше.

— Рыжий, прикрой! А ты лежи, не шевелись!

Не понимавший до этого ни слова по-русски швейцарец согласно кивнул головой и еще плотнее прижался ко дну окопа. Рыжий встал на колено и засадил длинную очередь по скрывающим боевиков кустам. А Певец выскочил из спасительного убежища, рванул дверку джипа, выхватил водителя из-за руля и каким-то невероятным борцовским приемом швырнул его в окоп, прямо на врача. Сила инерции прокрутила и самого Певца. Он рухнул на четвереньки и, не вставая, огляделся. Самому прыгать было некуда. Ближайшая незанятая ложбинка — метрах в десяти. До нее еще добежать надо. В воздухе уже стоял непрерывный треск автоматов. Злобно захлебывались пулеметы прикрытия. Словно плетью, стегала с блокпоста снайперская винтовка. Это его товарищи, под командой мгновенно сориентировавшегося Чебана — командира взвода, долбили по нападающим с блокпоста. Но и за этим треском и грохотом Певец вновь услышал тихие коварные щелчки. Новые разрывы закрутились маленькими черными смерчами совсем рядом с укрывшимися от них людьми.

— Пристрелялись! Уводите их к… матери!

Рыжий, мгновенно перекинув спаренные изолентой магазины, выпустил пару коротких очередей в ту сторону, откуда летели гранаты, а затем попытался одной рукой приподнять швейцарца. Но тот словно прирос ко дну окопа. Боец, оскалившись, забросил автомат за спину, рванул врача двумя руками, поставил на ноги и погнал вперед, закрывая его своим телом. Сзади, наступая на пятки ускользающим жертвам, прошлась автоматная строчка, ударил разрыв. Рыжий почувствовал, как мгновенно взмокла спина под ставшим словно пуховым броником.

Впереди него Клепа на руках тащил совершенно обмякшую переводчицу. Водитель вышел из ступора и уже успел обогнать всех, первым нырнув в извилистый овражек за поворотом, к которому устремилась вся группа.

Певец, устроившись за джипом, прикрывал «спасателей» и их подопечных. Он уже успел высадить два полных магазина и растягивал патроны из третьего, прикидывая, не ловчей ли будет пустить в ход свой подствольный гранатомет. Что-то глухо стукнуло в колесо джипа, и под его колено подкатился какой-то продолговатый предмет. Певец скосил глаза. Возле самой ноги, прямо у него под пахом, лежал такой до боли знакомый, черно-коричневый, с серебристой головкой, выстрел от подствольника. Но не новенький, случайно выпавший из подсумка, а с закопченным донышком, поцарапанный при падении, только что прилетевший, чтобы забрать его жизнь…

Запал ручной гранаты работает три-четыре секунды с небольшим. Граната от подствольника должна взрываться при ударе о землю мгновенно. На сколько может затормозить смерть несработавший взрыватель, Певец не знал. И выяснять не собирался.

Шальной пулей пролетев над кюветом, он успел догнать своих. А потом развернулся и пошел: спиной — вперед, лицом и полыхающим последними очередями автоматом — к стреляющим кустам. Снова прикрывая и своих товарищей, и тех, кто его так презирал и ненавидел.

Обстрел оборвался так же резко, как и начался. В планы стрелявших долгий бой не входил. Загрохотавший с блокпоста «АГС» быстро расставил последние точки в этом споре пороха и металла.

Сам Костя ничего этого уже толком не помнил. Снова он включился только тогда, когда все закончилось, и Чебан, со всей дури хлопнув его по плечу, весело произнес:

— Ну ты, брат, в тельняшке родился…

У слегка посеченного осколками джипа, возле колеса, лежала так и не разорвавшаяся маленькая ребристая, как сама старуха-смерть, граната. Трое спасенных омоновцами людей, косясь то на нее, то в сторону кладбища, торопливо сели в машину. Могучий двигатель взревел, и белый автомобиль с красными крестами на дверках унес их прочь от страшного места.

Змей доложит руководству об этом инциденте по связи сорок минут спустя. После того, как побывает на месте работы досмотровой группы и заменит счастливо избежавших смерти товарищей на свежих бойцов. Утром, на совещании в ГУОШе, руководство потребует у него еще и письменный рапорт.

Неделю спустя в комендатуру зайдет в сопровождении молчаливого чернобородого мужчины симпатичная, кареглазая девушка-чеченка. Она спросит, мягко припевая на гласных:

— А где тут у вас такие ребя-ата: один та-акой рыженький, на нашего похож, а второй — та-акой… у него рукави-ички без пальцев?.. И с ними еще один был… Работают? Жа-алко… Передайте им спа-асибо. Они меня спасли, когда в ваших на дороге стреляли.

Немного подумает и поправится: «Когда в нас стреляли».

От иностранцев никакой информации не поступит. Не появятся в западных газетах громкие заголовки: «Русские милиционеры закрывают собой представителей гуманитарной миссии!» И швейцарский врач, человек, несомненно, цивилизованный, культурный и воспитанный, не найдет времени и возможности, чтобы отыскать и поблагодарить людей, вытащивших его из зубов смерти.

Да, собственно, какие церемонии могут быть с дикарями?

«Индейцы»

С кем это я сегодня возле ГУОШа обнимался? Это братишка мой — Магомед… Не похожи на близнецов, говоришь? Это точно. Магомед — чистейших кавказских кровей. А я — волгарь коренной. Да только после одной истории мы с ним настоящими побратимами стали.

Вот прицепился, расскажи да расскажи! Ну, ладно. Ты — свой человек, дерьма этого тоже похлебал, понять должен.

Да… Эта история мне столько крови стоила, что проще было бы хорошее ранение получить: меньше б кровушки вытекло.

После той командировки, где мы с тобой соседями были, попал я снова в Чечню летом. И добро бы в саму Чечню. Там попроще было даже в самую мясорубку: все понятней. А тут — на границу поставили. На дагестанской территории — мы, а через речку — чеченский пост. Боевые действия вроде как временно приостановлены, перемирие. Ну мы с тобой эти дела еще в апреле-мае проходили. Моратории эти долбаные. Поэтому, без ведома своего руководства, с командиром чеченским лично встретился и предупредил:

— Хочешь своих ребят сохранить — со мной не шути. У меня народ отмороженный, все уже воевали и крови не боятся. Хоть одного из наших зацепите — шарахнем со всего, что есть, и ни у кого разрешения спрашивать не будем. Пусть там наверху свои договоры подписывают, а у нас — свой договор будет, лады?

— Хорошо, — говорит, — мне тоже кровь не нужна, и у моих ребят близкие есть.

Руки жать, обниматься-целоваться, бумаги подписывать мы не стали. Но, не считая мелких пакостей, за полтора месяца по-серьезному ни разу не сцепились. И слава богу. Знали бы чеченцы, кого я привез!

В первую командировку все нормально складывалось: и в комендатуре мужики были нормальные, и отряды серьезные работали — СОБР, ОМОН. А здесь — сборная солянка: ППС, ГАИ, какие-то пацаны из других подразделений. Сводный отряд… твою мать! И ребята вроде неплохие, но дома-то их совсем для другого готовили.

А старший зоны!.. Предки не дураки — прозвища не просто так давали. Если б я ему и его потомкам сам фамилию придумывал, то лучше теперешней вряд ли бы придумал. Дубьев! Что смеешься?.. Слово офицера: именно — Дубьев. Его иначе, чем Дубина, никто и не называл. Ну, кадр был, не передать! Ему водки натрескаться — хлеба не надо, по пьянке из пистолета в потолок засадить — всегда пожалуйста. К омоновцам прицепиться — почему излишек боеприпасов на блоке (во придурок!) — тоже без проблем. Зато, если надо для людей что-то сделать, или ответственность на себя взять, когда порохом попахивает, тут он — в кусты.

Слава богу, в сводном отряде на полсотни человек — хоть десяток был, на которых положиться можно. И тех еле вырвал, пришлось к начальнику УВД идти, доказывать, что без профессионалов вся эта команда — прямые кандидаты в покойники. Шеф поупирался слегка, но дал добро на отделение омоновцев. А уж командир ОМОНа не подкачал, братишка. Не зря с ним в первой командировке вместе носом грязь в Грозном рыли. Хлопцев дал отборных, из тех, что уже в боевых командировках работали. Сам знаешь: самые лучшие орлы из стреляных воробьев вырастают!

Без них бы — совсем пропасть. Зона ответственности серьезная. Двадцать километров границы с Чечней — это вам не шутки!

Тем более что перемирие совсем на соплях держалось. Банды шныряли туда-сюда, по ночам — стрельба по всей границе, да и днем дрессировали время от времени. У нас тоже на той стороне снайпер лазить повадился, с бесшумкой. И ведь не по-боевому бил, гад, понимал, что можем навернуть в ответ со всей дури. Нет: выберет, когда, например, машина Красного Креста подъедет к КПП. В ней «Врачи без границ» сидят, груз какой-нибудь гуманитарный в ящиках. Мы досмотр начинаем, иностранцы возмущение свое демонстрируют. А тут стрелок этот хренов — по колесам — шлеп… шлеп! Или по «кирпичу» возле КПП. Знак-то жестяной, грохоту побольше. Вот вам и скандальчик готов: беспредельные федералы подвергают опасности жизни врачей-гуманистов! Протесты, звонки начальства. Дубьев психует, орет: «Леня! Ты когда меня подставлять прекратишь? Не трогайте вы их!»

Как бы не так! Есть, конечно, среди этих деятелей и врачи настоящие. Но что-то я за все это время не припомню, чтобы они нам хоть таблетку от головной боли дали. И когда «духи» наших на блокпостах зажимали, что-то не видать было белых джипов с красными крестами. Ни капли воды не привезли, ни одного из тех ребят, что в блоках от перитонитов, гангрены да потери крови умирали, не спасли. А вот чеченцам помочь — тут они как из-под земли. И сейчас такое впечатление, что все эти ЧП на границе были как спектакли с расписанными ролями. Но хрен им этот номер пролез. Через наш КПП ни разу без досмотра не прошли. А начальство?.. Меня снять можно, кого потом поставить? Сами отцы-командиры там торчать не будут. И со сменщиком — как повезет. Может, у него вообще башню рванет и он бои местного значения развяжет. Да если честно, то и командиры наши только для вида пылили. Сами-то они так же, как и мы, думали и этих односторонних гуманистов на дух не переносили.

Я раза три с командиром чеченского блока встречался. Все — как в кино: на мосту сходимся, с каждой стороны одинаковое количество людей, каждая сторона сопредельную на оптике держит. Спрашиваю:

— Когда стрелка своего уймете?

— Это не наш. Мы его сами ловим, никак поймать не можем, — врет, глазом не моргнет.

— Ну ладно. Только если мы его пристрелим, не обижайтесь.

— Как это пристрелим? Кто вам позволит по территории суверенной Ичкерии огонь открывать?

— Тогда сами с ним разберитесь!

— Пробуем. Но никак поймать не можем…

В общем, сказка про белого бычка.

Вот так и жили. Мир — не мир, война — не война. Дурь одна.

Но случилось дело и покруче. Приезжает как-то Дубьев, напыженный, как голубь-дутыш, заваливается ко мне в командирский вагончик:

— Завтра выделяй двадцать человек на прочес!

— Какой прочес?

— В нейтральной зоне группа «непримиримых» бродит, человек десять, будем «зеленку» зачищать.

— А кто участвует?

— Все наши отряды людей выделят. Планируем сто человек.

— Это кто придумал?

— Мое решение. Информация наша, поэтому мы ее сами реализовывать будем.

Я аж взвился: генералиссимус, стратег хренов! Насмотрелся я на таких за это время. Когда настоящая драка была — все по штабам сидели, нос высунуть боялись. А как чуть затихнет — в очередь за орденами давятся, планы один гениальней другого предлагают. Но пока профессионалы у дела стояли, этой швали особо разгуляться не давали.

А тут — «командарм» Дубина! Спрашиваю я его:

— Нормальные карты местности у всех будут? Или опять по глобусу воевать пойдем? Дислокация боевиков, их маршруты? Схемы минных полей? Саперная поддержка? Рации толковые, чтобы нас не глушили, не прослушивали? Форму одинаковую выдадут или опознавательные знаки? И что-то я не помню: ученья по взаимодействию мы провели?

— Когда их проводить? — глазенками моргает. — Завтра уже операция.

— Вот ты, — говорю, — сам завтра и оперируйся. Пока эта банда через границу не полезет, пусть с ними сами чеченцы разбираются. Ты себе решил медальку заработать, а мне цинки с пацанами домой везти? Я своих людей гробить не дам. Мало крови пролили?

Как он завизжит:

— Да ты понимаешь, что говоришь?! Струсил, что ли? Я тебя сейчас от командования отрядом отстраню!

От последних слов меня нервный смех разобрал. И хорошо: хоть какая-то разрядка, а то я уже контроль над собой терять начал.

— Ладно, — говорю, — отстраняй. Сейчас я сюда командиров взводов соберу и объявлю, что теперь ты ими лично командуешь. Сам им все расскажешь. Только не говори, кто этот гениальный план придумал. Как бы чего не вышло…

— Это невыполнение приказа! Ты ответишь! Пиши рапорт!

— Я, по закону, преступные приказы выполнять не имею права. А рапорт обязательно напишу. Чтобы, когда ребят перемолотят, или, что скорее, они сами друг друга перестреляют, было ясно, кто за этот идиотизм отвечать должен.

Выскочил он, дверью хлопнул. А я соседу позвонил. Магомед — мужик отчаянный, ребята у него — как на подбор. Думаю: горячие, черти, точно полезут в эту авантюру. Тоже горцы, но «духов» не любят еще больше, чем мы. Говорят:

— Эти бандиты уже весь Кавказ достали! Ни своему народу, ни соседям жить спокойно не дают.

И получилось, что я как в воду смотрел! Магомед, правда, отказаться хотел. Но ребята его обиделись: «Командир, нас ведь трусами назовут!» — и всем отрядом добровольно на это дело подписались.

И еще три командира своих людей выделили. Тех-то, кто уже своих ребят, или друзей из других отрядов в «черные тюльпаны» грузил, на такой трюк не возьмешь. Когда смерть рядом увидишь, на кишки своего братишки да на кровь с мозгами посмотришь — быстро героизм проходит. Но это же после… А эти в первый раз здесь, горя не видали, на подвиги тянет.

Я понервничал, конечно. Весь день назавтра — как на иголках. Понятное дело: Дубьев после операции на меня телегу накатит — будь здоров. А если еще хоть одного боевика отловят или завалят, то всё: пыль до небес, колокола звонят, Дубина на белом коне, а я весь в дерьме! «Да ладно, — думаю, — бог не выдаст — свинья не съест. Лишь бы у ребят все обошлось».

Дело к вечеру, сижу у себя на КПП, на часы посматриваю: пора бы уже народу с прочеса вернуться. Тут телефон затренькал, Магомед звонит.

— Ну, наконец-то, — говорю, — как поработали?

— Брат, беда у меня…

— Что такое? Потери?

— Чеченцы у меня четверых захватили.

Ах, твою мать! У меня аж сердце закололо.

— Ну как вы так умудрились?!

— Да это не прочес был, а бардак какой-то. Лазили где попало. Где искать, кого искать — ничего не понятно. Чуть на мины не напоролись. Дубьев стал группы в разные стороны рассылать. Моих четверых в разведку отправил, и не вернулись ребята.

— Так может, заблудились где? Увлеклись. У тебя джигиты отчаянные, выйдут сами!

— Нет, Леня… Ко мне уже с той стороны посредники приезжали. Беда у меня, брат!

Представляешь?! У меня даже язык не повернулся попрекнуть его, и без того — горе у человека. Да и что ему было: на цепь джигитов своих посадить, не пускать? Так они бы с цепью ушли, а его самого не то что за командира — за человека считать бы перестали.

— Держись, брат, — отвечаю, — и давай ко мне. Думать будем. Только Дубину с собой не бери. Видеть его не могу.

Приехал Магомед ко мне, уже темно было. Вошел в вагончик, я его даже не узнал сразу. Лицо серое, глаза ввалились. За несколько часов высох весь, будто месяц не кормили. Стал он рассказывать.

Приехал к ним на блок пастух. Он постоянно возле границы со своими баранами мотается. У пастуха — «уазик» «четыреста пятьдесят второй», как «Скорая помощь», мы их «таблетками» называли. Рассказал, что явились к нему трое боевиков вооруженных, велели передать условия: пятьдесят тысяч долларов за всех четверых. Иначе, мол, получим только головы отрезанные. Вид у этого бараньего командира напуганный был. Но, может, и прикидывался он. Вполне мог быть с бандитами в доле, наводчиком да посредником подрабатывать. А мог и не быть. Шайтан их там разберет.

Переночевал Магомед у меня. А с раннего утра мы в райцентр махнули и на телефон сели. Когда перед покушением на генерала Романова в Грозном переговоры шли, я со своими ребятами Масхадова сопровождал. Кое-кого из его личной охраны знаю. И сумел в этот раз через них до самого Масхадова дозвониться. Тот уже в курсе дела был. Сказал коротко, как отрезал:

— Вооруженные силы Ичкерии к этому отношения не имеют. Это — «индейцы». Разбирайтесь с ними сами. — И весь разговор.

Доложили руководству федеральной группировки, так и так: есть контакт с похитителями, надо либо выкупать ребят, либо операцию проводить. Руководство отвечает: «У вас там сил на такую операцию вполне достаточно. Считаете нужным, пусть старший зоны принимает решение и — действуйте».

Резонно. Хочешь не хочешь — поехали к Дубине. Он эту кашу заварил, пусть помогает расхлебывать. Угадай с трех раз, что он ответил?

Правильно! Сдристнул в кусты, только свист пошел:

— Я без санкции руководства ничего затевать не могу. Надо сообщить в правительственную комиссию, в Москве есть специальные люди, которые пленными занимаются… — Ну и тому подобная чухня. Кому мы там в Москве нужны?! Только-только Буденновск отгрохотал. Разборки на всех уровнях. Да пока до нас с нашими проблемами дело дойдет, ребят десять раз прирежут.

Тут Магомед как зарычит:

— Ты будешь моих парней выручать?! Из-за тебя они попались!

Еле я его оттащил. Дубина мне всю оставшуюся жизнь должен за это проставляться…

Вернулись к нам на блок.

— Ладно, — говорю. — Я по должности официально числюсь заместителем этого чудака на букву «м». Так что формально имею право принимать решения на проведение специальных мероприятий. Передавай бандитам, что деньги будут. Звони немедленно домой, пусть доллары собирают.

Вот чему нам, русским, у кавказцев всю жизнь учиться надо — это как они друг за друга стоят. Сутки не прошли после нашего сообщения — прилетает специальный самолет от руководства республики! Привезли деньги, подарки всему отряду, снаряжения дополнительного целую кучу. Магомеду — команда конкретная: «Что бы ты ни сделал, мы тебя спасем, оправдаем, не выдадим. Только выручи ребят!»

Вот как! Это не наши политиканы, что прибалтийские ОМОНы за их верность присяге подставили и Парфенова продали. А Буденновск! У меня до сих пор, как этот позор вспомню, лицо горит, будто пощечин мне надавали. Да ты, брат, сам все понимаешь…

Ладно, отвлекся я.

Так вот, начинаем переговоры с «индейцами» закручивать. Понятно, напрямую они говорить не хотят, боятся. И не только нас. Эти беспредельщики уже и чеченцам самим мешать стали. От многих даже их тейпы отступились, а без защиты рода ты там не человек и долго не покуролесишь.

Но бойся не бойся, а денежки-то получать надо самим. Чужому не доверишь: мало ли что у него на уме. Так что покрутили они, повертели, но решились: назначают передачу. В погранзоне, в стороне от всех постов: и наших и чеченских. Договорились, что Магомед сам за ребятами своими поедет.

Выехали мы на место заранее. Осмотрелись. Обстановочка такая: дорога-серпантинка над ущельем вьется, в конце, за поворотом резким, — площадка небольшая. Открыта метров на сто, вплотную с группой захвата не подойти. Из оружия, по-снайперски, тоже работать опасно. Выбить одного-двух бандитов можно, но любая осечка, промах, рикошет — и наши тоже полягут.

Поэтому порешили так: отдадут ребят — пусть убираются, рисковать не станем. Можно будет ими попозже заняться, с толковой подготовкой. Но чтобы не обманули они нас, какую-нибудь подлянку не устроили, мы ниже по дороге засаду выставили: два моих омоновца с гранатометом и прапорщик из сборной команды — старшим. А в «зеленке» над площадкой — я еще с одной группой, для наблюдения и прикрытия.

Мои группы выставились с раннего утра. И правильно сделали. За несколько часов до встречи начали чеченские разведчики лазить. Раньше по этой дороге раз в два-три дня, может, кто проезжал, а тут — то пацан на велосипеде кататься надумал, то «жигуленок» проедет (и у водителя с пассажиром головы на триста шестьдесят градусов, как локаторы, вертятся).

Подходит время. Подъезжает Магомед с ребятами на своем «уазике», втроем. На дорогу вышли, деньги в целлофановом пакете держат. А тут уже пост снизу докладывает:

— Командир, «уазик» пастуха едет!

Точно: подъезжает, остановился. Вышли из него двое, в камуфляже, бородатые, вооружены до зубов. Видно, что и оружие наготове, и сами на взводе. А должно быть их трое, не считая водителя. Еще один, значит, — в машине, с пленными. Но не видно: кузов без окон, весь металлический. Надо же, как удачно у пастушка машина оборудована! Может, конечно, это для баранов сделано: чтоб не нервничали при переездах. Но и людей воровать удобно…

Я к биноклю прилип. Снайпер мой рядом тоже замер, от прицела не отрывается: ожидать от этих ухарей чего угодно можно. Пересчитали «индейцы» доллары, старший с деньгами в машину вернулся. Смотрю: дверка салона пошире открылась, и стали ребята Магомеда из машины выходить. Я посту нижнему по рации шепчу:

— Пошла передача, но не расслабляйтесь, подъезд к площадке контролируйте.

Тут слышу: снайпер мой бормочет: «Что это с ними?» — у него-то на прицеле увеличение четырехкратное. А у меня бинокль мощный — двадцатка. Глянул, тоже понять не могу: у Магомеда все ребята — кавказцы, у них от природы лица смуглые, а тут — белые, будто мелом их вымазали. Может, подмена какая, провокация? Да нет вроде, обнимают их наши, в сторонку отводят. Трое пленных высадились, а четвертого нет. Тот бандит, что еще у машины оставался, за ним в салон полез. «Неужели, — думаю, — бедному парню так досталось, что ходить не может?»

И тут понеслось все вскачь!

Взревел «уазик», да как рванет с места! А из салона, вместо четвертого парня — мешок полиэтиленовый вылетел и прямо Магомеду под ноги покатился. Вскинули ребята оружие, но куда там: машина уже за поворотом скрылась. Я смотрю во все глаза, что там такое? Не бомбу подкатили?! И тут Магомед догадался: схватил мешок, поднял и ко мне повернул, а сквозь пленку прозрачную на меня голова мертвая смотрит!

Как во мне все вскипело, аж туман розовый в голову ударил. Падлы! Палачи! Нелюди! Кричу в рацию:

— Засада! Машину уничтожить!

А прапор, вместо того чтобы команду выполнить, умничать начинает:

— Передача состоялась? На каком основании я должен открывать огонь?

— Стреляй, это приказ! Я отвечаю!

— Я не могу без оснований открывать огонь, если заложники освобождены!

Вот идиот! Напичкали его уставами и инструкциями, научили решений не принимать: как бы чего не вышло. А секунды идут, летят, молотками по мозгам грохочут! Вот-вот уйдут убийцы.

Задавил я себя. Ровным голосом говорю:

— Вернули троих. Вместо четвертого — отрезанная голова.

Прапор собрался было еще что-то вякнуть, но слышу, исчез из эфира, а по рации — голос старшины-омоновца:

— Вас понял.

И через секунду удар сдвоенный: «РПГ» лупанул! А на добавку — два автомата вперехлест.

Мы — бегом вниз. Магомед освобожденных ребят с охраной оставил, а сам следом — на ходу нас на своем «уазике» подхватил.

Подлетаем: лежит «таблетка» под обрывом. Дымится, но не горит. Вся как решето. По ущелью баксы порхают. Спустились мы: два боевика — в куски, старший их — поцелее, но тоже готов. Водителю-пастуху кумулятивной струей досталось, полголовы срубило.

Прапор трясется, ноет:

— Кто за это отвечать будет? Пастух ведь мирный был!

Ребята-омоновцы, смотрю, тоже занервничали. Говорю им:

— Молодцы, мужики! С неприятностями разберемся. Ваше дело маленькое: вы по команде действовали. Кто, да что, да как — не знали и знать не могли. Я за все отвечаю. Ясно вам? А ты (это — прапору) уматывай с глаз моих. И если еще хоть полслова вякнешь, в порошок сотру!

Вызвали мы подмогу, отправили ребят освобожденных домой. А сами до глубокой ночи по ущелью ползали, доллары собирали. Что им пропадать? Семье погибшего пригодятся. Что интересно: оказывается, ночью при фонарях баксы лучше видать — серебрятся, отсвечивают. И хотя часть купюр поопалило, разорвало, но все до последнего доллара сошлось, никто из ребят не скурвился, не утаил.

А на другой день началось: комиссии, разборки! Следователи наши, следователи чеченские! Но я уже битый волк, механику эту знаю. Еще с ночи мои бойцы рапорта написали, а утром раненько я их уже на родину отправил. По приказу положено: после применения оружия реабилитационный отпуск предоставлять.

Один я отбивался. Дубина было подставлять меня начал, но приехали мужики из МВД России, из отдела по руководству ОМОНами, разобрались влет и ему с глазу на глаз сказали:

— Ты думай, что говоришь! Если твои подчиненные преступление совершили, то тогда — ты тоже преступник. Халатность проявил, ЧП не предупредил. А если ребята — герои, банду уничтожили, то они молодцы, им — честь и слава и тебе… ничего не будет.

Ну, с официальными разборками понятно, а что касается совести, то я лишь один день сомнениями мучился. Когда с операции вернулись. А вечером ко мне Магомед приехал. Обнял меня:

— Я и раньше тебя братом звал, а теперь ты всем нам — брат родной. Если бы не твои парни, ушли бы эти гады. Ты знаешь, почему ребята мои такие бледные были? Изуродовали их. Искалечили. Не мужчин из них сделали! Понимаешь?! А тот, которому голову отрезали, жить так не захотел. Он рукопашник сильный был. Голыми руками двоих сволочей прикончил, пока самого не убили… И пастушок этот во всем участвовал. Овечка невинная!

Сел Магомед за стол, руками голову обнял. А я смотрю: седина у него. Черный был как смоль, а тут — будто паутиной волосы заплели, при лампе керосиновой так и блестят. То ли я раньше не замечал, то ли за эти сутки обсыпало…

А через две недели срок командировки отряда вышел, и мы все оттуда убрались.

Легко отделались, говоришь? Это точно. У нас Родине служить — дело опасное. Если на пулю не наскочишь, то политики в любой момент как пешку разменяют.

Но мир не без добрых людей. И наша система — не без мужиков настоящих. Представляешь: через месяц, дома уже, приходит мне повестка. В Чечню вызывают по делу «об убийстве» пастуха этого. Об «индейцах» — ни слова. О ребятах искалеченных, нашем парне убитом — тоже. Генерал меня вызвал, я ему историю эту рассказал. Он на меня посмотрел, спрашивает:

— Ну и что ты думаешь?

— Как скажете, товарищ генерал. Прикажете, поеду.

— Давай мы лучше прямо здесь тебе голову отрежем. Хоть мучиться не придется. Опять же, будем знать, где могилка твоя, киселя на поминках нахлебаемся… Иди, работай! Пока генеральный прокурор России тебя не затребует, можешь не переживать. А затребует… тогда и будем думать.

Что касается остальных, то судьба у них по-разному сложилась. Дубьев, говорят, у себя в области карьеру делает, растет на глазах: герой войны! Омоновцев я к наградам представил, к ордену Мужества. Прапору-трусу наши бойцы полный бойкот устроили, и, когда домой вернулись, уволился он. А из освобожденных ребят Магомеда один уже с собой покончил… До сих пор у меня за них сердце болит.

Вот и вся история. За двадцать минут рассказал, а сколько крови она мне стоила! Проще было бы хорошее ранение получить.

Плесни-ка мне еще. Кстати, у нас третий тост…

Нарисуйте мне дом

Женька в руки гитару взял.

Все в душе — кувырком. В голове — кувырком.

Водка не помогает. Только одно средство есть, только одно сейчас спасет: пальцы левой — на гриф, пальцы правой — на струны. «Только грифу дано пальцев вытерпеть бунт!» Женька и раньше Розенбаума любил. А теперь…

!

* * *

Смотри ты, пижон какой — командир у омоновцев. Не успели расположиться, уже переоделся в чистенькое, стоит, бритвой скоблится возле умывальника. Сразу видно — новичок. Всем известно, что пуля первого — бритого ищет. Мы только две недели тут, а народ уже как положено выглядит. У каждого усы и бородка на свой лад курчавятся. Кепи уставные уродские на зеленые косынки поменяли. По городу, конечно, можно и в краповом берете порассекать. А на выезде — не стоит, боевику нашего брата собровца шлепнуть — за счастье. Немало собры волчьей крови выпили. Боятся они нас и за страх свой ненавистью платят.

Омоновцы снуют, как муравьи. Из расположения мусор выносят — мешки с песком заносят. А теперь за рулоны принялись. Кто-то до нас натаскал с молокозавода катки бумаги и полиэтиленовой пленки, из которой пакеты делают. Здоровенные, материал вязкий, ни одна пуля не пробьет. Раньше, пока стрельба была серьезная, рулоны, наверное, вход в бывший детский садик прикрывали, где мы теперь размещаемся. А нынче тихо, как-то само собой все и развалилось.

Но эти — новенькие. У страха глаза велики. Решили, наверное, себе крепость отгрохать.

— Эй, командир, поберег бы ребят. Пусть отдохнут с дороги!

Это Саня, наш начальник отделения, прикалывается. А чистюля ухом не ведет. Ну, ничего. Здесь обычно начальнички попонтуются день-другой, а потом сдуваются, как пузыри. Этот тоже небось из таких. Парней своих в дорогу вырядил в бронежилеты, шлемы надеть заставил. Как они у него по пути от жары не позагибались? Служи по уставу, завоюешь честь и славу! А у нас этот металлолом под койками валяется. От судьбы не уйдешь!

Что это Саня затевает? Встал у командира омоновского за спиной, ракету осветительную в руках держит. Вот хохма сейчас будет… Хлоп — п-х-х-х! — пошла ракета! Был чистюля — и нет. Как ветром сдуло. За цистерной с водой пристроился. Сидит, по сторонам поглядывает.

Наши смеются. А Саня с невинной мордой:

— Ой, извините, случайно получилось. Да вы посмотрите: это просто ракета.

Пижон из-за цистерны вылез, плечами пожал:

— Ребята, если вы здесь сначала рассматривать будете, что хлопнуло, а потом прятаться, то вы — покойники.

— Да уж как-нибудь ракету по звуку отличим.

Омоновец посмотрел странно, вроде с жалостью. «Суперспец — сам себе кабздец», — выговорил четко и пошел к себе.

— Смотри ты, деловой. Теоретик! Посмотреть бы, как под пулями себя поведешь. Да, Женька?

Промолчал я. То, что вначале смешным показалось, как-то глупо обернулось.

Боец ОМОНа с автоматом у входа встал. Пост, что ли? От кого? Здесь только свои ходят.

— Эй, братишка, у вас командир в каком звании?

— Подполковник.

— Такой молодой? То-то выслуживается, вас гоняет.

Непонятная реакция. Обычно таких зануд подчиненные не любят и случая не упустят за глаза протянуть. А этот процедил сквозь зубы: «Нас устраивает», — и отвернулся. Хотя, может, и правильно. Это — дело семейное. Какой-никакой командир, а свой.

Перекур у омоновцев. Мы подсели, знакомимся. Братишки, в основном, нашего возраста — до тридцати. Особой разницы и нет, что мы все — офицеры, а они — сержанты да прапорщики. Понятно, общаются с нами уважительно, интересуются, какие здесь порядки. Спрашивают:

— У вас какая командировка?

— Первая, но мы уже две недели здесь. А в Чечне день за три идет, понял?

— Понял, как не понять… Стреляют здесь?

— Не переживай, у нас район спокойный. Но если на шестом блоке будете стоять, там бывает.

— Да я не переживаю, интересно просто.

Саня наш улыбается снисходительно:

— Ничего, война всех обтешет, скоро сами опыта наберетесь.

— Да, опыт — дело важное… — И опять интонация странная, только на этот раз не сердитая, а с усмешечкой.

Покурили, поговорили. Поднялись омоновцы и снова — за работу.

А у меня в душе ощущение непонятки какой-то. Ясно, что с разговорами этими связано, а что конкретно? Черт его разберет. Занятные ребятки, с двойным дном. Может, просто рисуются, чтоб себя не уронить?

Ну и хрен с ними. Некогда тут самоанализом заниматься. Вон наш начальник Сашку зовет, похоже, команду на выезд получили.

* * *

БТР плавно идет, на выбоинах не трясет, колышется только. Саня за старшего. На башню верхом уселся и на ходу инструктаж проводит:

— Прибываем в ГУОШ, от брони не расходиться. Пойдем в сопровождение колонны. Она уже готовая стоит, нам команду поздно дали. Может, даже догонять придется.

Серега, пулеметчик наш, смеется:

— Саня, надо было тебе приятеля своего из ОМОНа пригласить. Пусть посмотрит на боевую работу, пока отряд совсем в стройбат не превратил.

— А чего ему смотреть? — Это Генка — связист — полюбопытствовал. Он перед самым выездом где-то пропадал, не в курсе дела.

— Новичкам не вредно.

— Какие новички? Они первую командировку еще пять месяцев назад отработали. Из боев не вылазили.

— Откуда фактишки?

— Из связи, вестимо. Я им к комендатуре подключаться помогал, пообщались.

— ?..

Ай да омоновцы! Вот, наверное, ржут сейчас! Свои и то вон закатываются, чуть с брони не падают.

Мы с Санькой отвернулись, чтобы друг на друга не смотреть. А Генка ничего не поймет, он ведь этой клоунады на дворе не видел…

Колонна ушла.

Вот, блин! Придется мчаться, как чокнутым. Догнать бы до выхода из города. В колонне веселей. А в одиночку можно и на неприятности напороться. Хотя волков бояться — в СОБРе не служить.

На КПП, у поворота на Ханкалу, узнали, что колонна уже минут сорок как пропылила. Быстро катят, порожняком, так мы за ними долго гнаться будем.

Санька карту у военных попросил:

— Вот где можно срезать, здесь проселочная дорога, в полтора раза короче получается.

Офицер, вэвэшник с КПП, плечами пожал.

— Не советую. Лучше вернуться. Раз без вас ушли, значит, сопровождения хватает. Еще наездитесь.

— Кто не рискует, тот не пьет шампанское!

Влипли!

Задним умом теперь все понимаем. И что вэвэшника надо было послушать. И что дурь последняя — без разведки в такие ловушки соваться.

Еще пять минут назад катили весело, прикалывались:

— Все «духи» на центральных дорогах сидят, а мы тут у них по тылам гуляем!

Стали с горочки спускаться, в ложбинку. Вся в зелени, только успевай от веток уворачиваться. В самом низу — старые блоки бетонные на дороге валяются. БТР ход сбросил, между ними пробирается. А из лесу — мужик бородатый, лет тридцати, может, сорока. Черт их, черных, разберет. В зеленом берете, но без оружия. Руку поднял.

— Привет! — улыбается.

Но что-то нехорошо мне от его улыбки стало.

БТР притормозил. Держим мужика на мушке:

— Чего надо?

— Я командир отряда самообороны. Я вас в плен беру.

— Чего-о-о?

— Ребя-а-та, по сторонам посмотрите внимательно. Только стрелять с перепугу не начните. А то беда будет.

Сердце у меня куда-то вниз обрушилось. Аж замутило. У всех наших тоже вид неважнецкий: из кустов человек двадцать высыпало. У доброй половины — «Шмели» и «Мухи» в руках. Пулемет. Автоматы с подствольниками. И кажется, что все это на меня одного смотрит. А в кустах небось еще снайперы сидят. Спиной ощущаю, как чей-то взгляд между лопаток дыру сверлит.

— Оружие на БТР положите.

На Сашку смотрим. Ты собирался шампанское пить? Вот и расхлебывай.

Он белый как полотно, но отвечает почти спокойно:

— Смысла нет нам оружие складывать. Все равно прикончите.

— Вы кто? Контрактники?

— Нет.

— А кто?

Молчим. Все знают, что контрактников «духи» за наемников держат. Сразу кончают. А если не сразу, то оставляют, чтобы поразвлечься. Нам комендант видеокассету давал. Там чеченцы контрактника два часа на запчасти разделывают. Но и нашего брата они не жалуют. Да какой смысл в молчанку играть. У каждого за пазухой — берет краповый. В карманах — удостоверения.

— СОБР.

— Милиция, значит? Офицеры все, наверное? Чего молчите? Стыдно, что ли, что милиционеры, а убийствами занимаетесь?

— Мы не занимаемся.

— А это что у вас? Рогатки, да? Зачем вы на нашу землю с оружием приехали? Я сам — майор милиции. Омскую высшую школу закончил. Десять лет в уголовном розыске проработал. У меня по всей России друзья были. В гости друг к другу ездили. А теперь вы мою семью убили, за что? — Голос у него на вскрик сорвался.

Здоровенный боевик, черной бородой чуть не до бровей заросший, рядом стоит, зубами скрипит, а правая рука предохранителем автомата — щелк-щелк, щелк-щелк.

— Мы никого не убивали.

— А я откуда знаю: убивали, не убивали? Кто у Руслана (на бойца своего кивает) брата застрелил? Вы, или друзья ваши? А моих бомбой убили. Всех сразу. Трое детей. Мальчики мои и девочка. Жену убили, мать, отца. Пока я в командировке был, в Россию за бандитом ездил. Те с самолетов бомбили, а вы в Самашках на земле мирных людей расстреливали.

В Самашках и наших полегло немало. Нам рассказывали, что и «зачистка»-то проводилась после того, как эти «мирные люди» из засады сначала московских омоновцев расстреляли, а потом — девятнадцать ребят из внутренних войск. Автоматы забрали, самих раздели, над телами надругались. А после штурма села десятки своих трупов с оружием оставили. Чеченцы — те свое рассказывают: сколько женщин и детей погибло. Да уж, надо думать, в этой бойне всем досталось. Пуля — дура. Ни пола, ни возраста не разбирает. Не нужно было вообще до штурма доводить. Да только вякни сейчас про это…

— Что вам здесь нужно? У вас что, дома бандитов нет? Чего ты лезешь на чужой земле порядок наводить, если на своей не навел. Думаете, мы тут сами не разберемся?

По-русски чисто говорит, грамотно. Только на гласных потягивает: «ребя-ата», да шипящие, как все они, по-своему произносит.

Сколько времени прошло? Нет сил уже слушать эту политбеседу. Тело все затекло от напряжения. Но шевельнись только. Двадцать пар глаз испепеляющих каждое движение секут. Так и ждут, волки, повода, чтобы нас в прах разнести вместе с БТРом. И сидим мы, как обезьяны перед удавом в мультике про Маугли.

Про детей рассказывает. Девочка ласковая была. За отцом хвостиком ходила. А пацаны мечтали в уголовном розыске работать. Года два назад младший у него значки с формы свинтил, фуражку забрал и убежал «в милицию» играть. А в райотделе, как на грех, строевой смотр. Хорошо, у начальника своих мальчишек четверо, только посмеялся.

Рассказывает он, а голос такой, что у меня — мурашки по коже. Горе страшное, неизбывное в каждом слове звучит.

Вот, опять заводиться начал! Санька поддакнул неловко, ненатурально как-то, а он сразу:

— Ты не прикидывайся ягненком. Не прикидывайся. Знали ведь куда ехали! Город видели! Разве непонятно, что, когда так бомбят, тысячи невинных людей гибнут? Ведь ваших же, русских, сколько поубивали! Большие политики большой пирог делят. А мы с вами режемся: кровь — за кровь, смерть — за смерть. Вы нас убиваете, мы — вас. Те, кто наверху, потом между собой договорятся. А мне кто моих родных вернет? И если я вас здесь сейчас порежу, как баранов, кто вместо вас к мамкам вернется? Кто вашим семьям помогать будет?

Хорошее слово — «если». Если сразу не убьют, может, потом на своих обменяют. Но ведь измываться будут… У Сашки на руке часы, вот он кисть чуть повернул. Ого! Около шестнадцати. Если даже с запасом взять, что мы от комендатуры сюда час ехали, то получается — третий час «беседуем». А сил больше нет. Все! Чувствую, что еще немного — и не выдержу. Или орать начну, или на них брошусь. Пусть убивают. Пусть что хотят делают. Но не могу я больше ждать, между жизнью и смертью висеть… Что он говорит?

— Уезжайте отсюда, чтоб я вас больше не видел. Бросайте оружие и катите назад. Вперед не советую. Там везде наши. Убьют — и правильно сделают. Это я не могу на милиционеров руку поднять. Жаль вас, пацанов. Я вам жизни ваши дарю. Но если еще раз попадетесь, я с вами как с последними скотами поступлю. Ну?!

— Оставь оружие… Патроны, гранаты забери, оружие оставь! Нам с таким позором возвращаться нельзя, я сам тогда застрелюсь.

— Ты что, Сашка, сдурел?! Башню рвануло? Ты глянь, как он на тебя, наглеца, смотрит, аж кулаки сжал. Ведь отпустил уже почти! Сдохнешь, дурак, и нас за собой потянешь.

Тишина гробовая повисла. По-моему, даже листья шелестеть перестали.

— Уезжайте! — и отвернулся.

Один из его абреков не выдержал, как загыргычет что-то. Другой тоже — аж за голову схватился. И у остальных такое выражение в глазах, будто уже на спусковые крючки давят.

Но дисциплина у них! Гыркнул что-то в ответ. Опустили головы, повернулись следом и растворились в «зеленке», будто и не было никого.

Кто-то из ребят шевельнулся, автомат приподнял.

— Не вздумай! — Сашка руку перехватил.

Правильно. Одно дело, что невидимые снайперы через оптику по-прежнему спины сверлят. Не такой дурак их командир, чтобы на одно наше благородство рассчитывать. Но можно назад на пригорок выскочить, а оттуда жахнуть из всего, что есть. Один «АГС» чего стоит! Другое — главное: не по-человечески это — за подаренную жизнь смертью платить.

А не рано радуемся? Может, просто играют с нами? Ведь рядом стояли, в упор целили. Могли своих зацепить, осколками да рикошетами. Сейчас чуть подальше отпустят и…

Выскочили! Выскочили!.. Аж до сих пор не верится. Водитель БТРа нашего, как до своих добрались, — по тормозам, руль бросил. Минут тридцать его отходняк колотил. Да и остальные не лучше были. Геройство наше пижонское, пальцы растопыренные — вспоминать стыдно. Как там омоновец про суперспецов говорил?

А когда через город ехали, у меня будто повязку с глаз сняли. Дома, как в Сталинграде после битвы. Лишились люди всего, что имели. Сколько же, в самом деле, мирных полегло? Вон женщина идет, в черном платке, взглядом исподлобья провожает. Раньше бы не сказал, так подумал: что, мол, зыркаешь, сука бандитская! А сейчас другое в голове шевелится. Может, она ребенка похоронила. Или мужа. Или всю семью. За что ей нас любить?

Жаль ее. А своих не жаль? Что здесь в девяносто третьем — девяносто четвертом творилось! Взять ту девчонку, что к нам в комендатуру приходила. Родители ее в один день исчезли, а два брата-полицая дудаевских в тот же вечер в их квартиру заселились. Ей сказали: «Живи в кладовке, служить нам будешь». Что они да дружки их, с несчастной вытворяли. С тринадцатилетней! Рассказывала, как робот. Даже плакать уже разучилась. Сколько их, таких палачей, было?

Но ведь не все. И не большинство даже. А оппозиция здесь какая была! Тысячи против Дудаева поднялись. Сами гибли, семьи теряли. Чеченский ОМОН, СОБР, гантамировцы, завгаевцы, милиция Урус-Мартана… А мы всех — под одни бомбы, под «Грады» и «Ураганы». Вместо того чтобы плечом к плечу выродков уголовных и фанатиков оголтелых давить, общим горем нацию сплотили, да против себя развернули. Сам-то себе признайся, брат Женька, как бы ты, к примеру, на месте этого сыщика поступил? Ну, то-то!

Так что же делать?! Что делать, брат Женька? Как друга от врага отличить? Как Родину защитить, честь свою не замарав и с бандитами в кровожадности не сравнявшись?

Башка трещит от проклятых мыслей. Душа, и без того страшным приключением измотанная, ноет, как нарыв. Водки, что ли, еще выпить?.. Не поможет… Как приехали, чуть не по бутылке на брата выпили, а трезвее трезвых. Только еще муторней стало. Где гитара моя?

* * *

Поет Женька. Голос его высокий по этажам бывшего детского садика, разрывами опаленного, пулями исклеванного, мечется.

Нарисуйте мне дом,

Да такой, чтобы жил,

Да такой, где бы жить не мешали,

Где, устав от боев, снова силы копил,

И в котором никто,

И в котором никто никогда бы меня не ужалил!

Память крови

Сердце колотилось, плясало, наполняя уши звоном и прогоняя бешеными толчками кровь через виски: грум-грум, грум-грум, грум-грум… Ноги еще хранили то ощущение невероятной легкости, с которой они бросили через окоп ставшее невесомым тело. Руки же, наоборот, налились горячим свинцом и продолжали сжимать винтовку, от штыка которой, через бешено пульсирующие пальцы, прямо в душу прошел мягкий хруст разрываемой металлом человеческой плоти. А капелька пота, скатившаяся со лба в уголок губ, вновь принесла с собой тот страшный упоительный запах-вкус, что каждый раз багровым хмелем ударял в голову, наполняя все существо диким первобытным возбуждением:

— Я убил Его! И я жив!

Винтовка была мосинской трехлинейкой. Той самой, с которой шагали революционные солдаты и матросы по страницам букваря и поднимались в атаку красноармейцы в кинохронике Великой Отечественной.

А у Него был карабин. Черный, короткий, с плоским штыком. Его мундир был похож на форму немецких солдат. Но ни витых погон, ни орлов, ни крестов Виктор не помнил. Просто китель. С карманами на груди. В левый нагрудный карман и входил длинный четырехгранный штык трехлинейки, когда Он вдруг растерянно опускал свой карабин и начинал судорожно шарить рукой по подсумкам с обоймами.

Виктор встал с кровати и, покачиваясь, босиком прошлепал в ванную. Ополоснул ледяной водой пылающее лицо, но не стал его вытирать, а, запрокинув голову и прикрыв глаза, присел в углу на старенькую стиральную машинку.

В дверь ванной тихонько поскреблись.

Мамин голос спросил:

— Сынок, тебе плохо?

Наверное, и двух часов не прошло, как он проводил Наташку, поцелуями мешая ей выговаривать глупые девчоночьи обещания, и, вернувшись домой, упал в постель. Друзья, давшие хорошей копоти по случаю проводов Виктора в армию, разошлись еще раньше.

— Нет, мам, все нормально. Душновато просто. Иди спи. Завтра еще напереживаешься.

Впервые этот сон пришел к Виктору, когда ему исполнилось четырнадцать. В первую же ночь после дня рождения. И за четыре года, прошедшие после того потрясения, он не один десяток раз вновь и вновь перелетал через окоп. А его враг, вновь и вновь, развернувшись вслед за своей смертью, соскальзывал со штыка и мягкой куклой оседал в глиняное укрытие, ставшее могилой.

Виктор твердо знал, что, просыпаясь, он запоминал не все. Последнее, что оставалось в памяти: по черному желобку между белыми блестящими гранями стального жала стекают тяжелые капли и падают на истоптанную пожухлую траву. Алый цвет смешивается с желтым и зеленым. Маленькие подплывающие овалы становятся бурыми…

И все. Черный занавес. Но ведь было еще что-то. И это «что-то» каждый раз мучило его, разламывая голову, делая угрюмым и раздражительным, заставляя в такие дни избегать друзей и дерзить родителям из-за ерунды.

Однажды, после очередной глупой стычки, отец зашел к нему в комнату и, обняв за плечи, спросил:

— Что с тобой происходит? Мама грешит на твой трудный возраст. Но, по-моему, все гораздо серьезней…

Рассказ сына он слушал, опустив глаза. А когда наконец их взгляды встретились, Виктора пробил озноб и он замолчал на полуслове: отец знал!

А тот попытался улыбнуться и глуховатым, подсевшим голосом сказал:

— Чему ты удивляешься? В России ни одно поколение без войны не обошлось. У нас в роду все предки воевали. Прапрадеды твои на Дону и в Запорожье казаковали. Деды и прадеды с немцами дрались. Их кровь носишь. И их память…

У входа в комнату послышались мамины шаги, и отец торопливо шепнул:

— Не говори матери. А то она нас обоих к психиатру потащит.

Больше они к этой теме не возвращались.

* * *

Напряжение было просто невыносимым. Кудрявые кусты, незнакомые южные деревья, каждая травинка — все излучало опасность. Они были где-то здесь. И в любой момент могли ударить в упор длинной очередью, катнуть под ноги гранату или, прыгнув на спину, полоснуть по горлу кинжалом.

Виктор остановился. Стараясь не лязгнуть громко ножнами, вытащил штык-нож и прищелкнул к автомату. Раньше он никогда этого не делал. Не было такой нужды. «Духи» никогда не лезли врукопашную, предпочитая после внезапных обстрелов из засад смываться, не дожидаясь ответа. Да и штык-нож он сегодня взял с собой только потому, что вчера, выпендриваясь перед ребятами, метнул любимую финку в старый каштан. Нож попал в железной твердости сучок, и лезвие отломилось у самой рукоятки.

— Рэмбо, твою мать, — снова обругал себя Виктор.

Неожиданно стало легче. Воспоминание о конкретной неприятности сделало окружающий мир более реальным.

Но все же…

Те двое, которых они с Санькой «срисовали» в «зеленке» недалеко от дороги, растворились где-то здесь. А ведь была надежда, что, незаметно сев им на хвост или захватив их живьем, удастся выйти на базу боевиков. Командир разведроты, дав по рации «добро» на преследование, тут же выслал подмогу. Но ребятам нужно было минимум тридцать минут. А «духи» долго сидеть в засаде не стали. Сунули в лужу на дороге две противотанковых мины и легким, упругим шагом поперли в горы. Пришлось, наскоро вышвырнув опасные гостинцы в кювет, идти за ними вдвоем.

Слева, метрах в ста, воздух распорол автоматный треск. Два «Калашникова» рычали друг на друга. Санька напоролся! Виктор рванул на звук, стараясь рассчитать так, чтобы зайти со спины автоматчика, стрелявшего выше по склону.

Перелесок внезапно кончился. И метрах в пятидесяти от него, за двумя большими валунами, вдруг четко нарисовалась фигура боевика, стоящего на колене. Второй неподвижно лежал рядом, подтянув ноги к животу и неестественно запрокинув голову. Автомат у живого «духа» был с подствольником. Хлопок! Виктор невольно проводил взглядом черную каплю, вырвавшуюся из короткого ствола. Граната пыхнула дымком возле старого, мощного дуба, подпрыгнула и рванула в воздухе, вышвырнув из-за дерева смятую пятнистую фигурку. Боевик что-то яростно прокричал и кинулся к упавшему.

Магазин автомата был полон. И предохранитель давно снят. Но стрелять Виктор не стал. Удивительно знакомая багровая волна плеснула ему в мозг и понесла вперед невесомое пружинящее тело. Он мчался наперерез, видя сразу все: бегущего врага, перевернутую курносину штыка на конце своего автомата, Саньку, лежащего с размозженной головой… И неистовое «А-а-а!» первобытным рыком вырвалось из мгновенно пересохшей глотки.

Боевик, тормознув, развернулся навстречу опасности. Вскинул оружие, но тут же, отчаянно вскрикнув, вырвал из «калаша» пустой магазин, отшвырнул его в сторону и выхватил из «разгрузки» другой.

В последнем, стелющемся прыжке Виктор выбросил свой автомат вперед. Штык-нож, коротко хрястнув, вошел между четкими контурами запасных рожков, в клапан только что опустевшего кармана. Сила инерции пронесла Виктора еще несколько шагов, а его враг, развернувшись от страшного удара и сорвавшись со штыка, мягкой куклой перевалился через Сашкин труп.

Виктор стоял, опустив автомат. Бешеное возбуждение клокотало в груди:

— Я убил Его! И я жив!

Жутковатый, пьянящий запах-вкус бил в ноздри, наполняя рот солоноватой слюной и кружа голову.

А по широкому плоскому лезвию штыка, рисуя алые дорожки, стекали тяжелые капли, падали на раскаленные щебнистые камни и мгновенно высыхали бурыми лепешечками…

Страшный удар вырвал у него землю из-под ног.

Виктор по-кошачьи извернулся в воздухе, шлепнулся на живот и мгновенно перекатился за убитых.

Через несколько секунд он пошевелился, отполз за дерево и, прижавшись спиной к стволу, стал рассматривать свою правую ногу.

С одной стороны бедра камуфляж медленно темнел вокруг небольшой аккуратной дырки. С другой — из кратера вырванного воронкой мяса на лохмотья ткани плевался кровью маленький пульсирующий гейзер…

Снизу затрещали сразу несколько «Калашниковых». Виктор торопливо затянул жгут, сунул назад, в карман, индивидуальный пакет и потянул к себе автомат. Но пули пропели с двух сторон от него и ушли в «зеленку». А сквозь нарастающий в ушах звон пробились знакомые голоса:

— Держись, братишка! Держись, разведчик!

И тогда он опустил оружие.

* * *

Дед, припав на изуродованную страшным шрамом ногу, хлестал Виктора березовыми вениками и приговаривал:

— Терпи, казак, атаманом будешь!

Банный полок раскачивался, как корабельная койка. Пар волнами прокатывался по телу, и пот крупными каплями стекал по лицу, по плечам, по ложбинке на груди.

Виктор плыл в жарком розовом тумане, и его запекшиеся губы облегченно шептали:

— Я вспомнил! Я вспомнил!..

А пульсирующие пальцы мертвой хваткой впивались в края импровизированных носилок, собранных из двух жердей и камуфлированных курток разведчиков, которые бегом несли своего товарища.

Закон выживания

Не только ты меня об этом спрашивал. Я сам себя об этом постоянно спрашиваю. И с ребятами, когда собираемся, тоже об этом часто спорим.

И никто ответить не может: как же так получается?

Едут на броне десять бойцов. Выстрел — хлоп! Девять — живых. Один — «двухсотый». Почему он? Почему не тот, что слева? Почему не тот, что справа? Или фугас — ша-арах! Шесть «двухсотых». Три «трехсотых». А на одном — ни царапины. Опять же: почему он уцелел? Не тот, что без половины черепа лежит. Не тот, что без ступни ползает.

Никто не ответит. Никогда не ответит.

И все же есть Законы выживания. Они простые очень. Правда, даже если все их соблюдать, это еще не значит, что жизнь тебе гарантирована. Почему? Одни говорят, что господь к себе лучших забирает. И не смерть это, а переход в новую, лучшую жизнь, тяжким ратным трудом заслуженную. Другие плечами пожимают: лотерея, закон больших чисел. Кому-то должен этот жребий выпасть. В общем, выше это разумения человеческого.

Зато если эти Законы не соблюдать, то тебе из войны уже точно не выйти.

А самый главный из них я для себя давно вывел: надо верить в то, что делаешь, и надо делать то, во что веришь.

Когда не веришь, то ты, без всяких исключений, — покойник. Даже если с войны без царапины вернешься, ты — покойник. Тело еще бродит.

А душа твоя — «двухсотый». Побродишь еще, потаскаешь это тело. И уйдешь. Хорошо, если сам, один. Хорошо, если другим беды еще не наделаешь.

А если веришь…

Мне вот, когда про свою роту рассказываю, обычно говорят:

— Это просто ты сейчас за своими парнями скучаешь, вот они тебе и кажутся золотыми да серебряными.

Или вообще:

— Хорош, мужик, заливать. Всякое мы про контрактников слыхали, но какие ты сказки рассказываешь…

А я и сам бы не поверил, если бы мне кто другой рассказал. Знаешь, как в анекдоте про черта, который пять лет всех гулящих баб в один самолет собирал? А тут — с точностью до наоборот: чей-то ангел-хранитель в одну роту всех классных мужиков свел. Причем — разными путями. Один — чужую машину разбил, в долги влетел. У другого — работы нет, дома нелады пошли. Я в Чечню вернулся, чтобы слово свое сдержать, которое себе дал, когда нас, после хасавюртовского мира, оплеванных оттуда вышвырнули… короче, у каждого свое.

Когда в Новочеркасске собрали батальон, стали формироваться. Кто в разведроту просился — как-то сразу и скучковались. Еще познакомиться не успели толком, а уже будто ниточки между нами протянулись.

В первый же вечер у нас в казарме заварушка маленькая приключилась. Народ понажрался: кто от скуки, кто от страха перед будущим. Были и те, кто уже повоевать успел в первую кампанию. Ну и завелись некоторые:

— Все равно на смерть идем! Давайте деньги авансом! Мы сейчас гулять хотим!

Вижу, обстановка накаляется с каждой минутой. Психоз вот-вот массовый попрет. А ведь батальон целый, с оружием. Делать нечего. Вышел на середину казармы:

— Хорош орать! Что и за что вы требуете? Родина от вас еще ничего, кроме заблеванных подушек, не видела. Кто умирать собрался, возвращайтесь домой. Там сопли лейте или помирайте. А кто жить собирается — спать ложитесь. Завтра в дорогу.

Я их не боялся, крикунов этих. Надо было бы — остудил бы пару-тройку. Но вижу — разведчики мои будущие ко мне подтянулись. Встали рядом.

И как-то успокоилось все сразу.

Вот тогда-то и почувствовали мы все, что больше нет нас поодиночке. Есть рота. И именно тогда мы приняли наши правила. Не мародерствовать. Не крысятничать. Не палачествовать. Никогда не терять свое лицо. И верить друг другу. Верить до последнего.

Я мужикам своим прямо сказал:

— Если мы от своих правил не отступим, если мы свою веру сохраним, бог всегда будет на нашей стороне.

И не оказалось среди нас ни одной гнилушки. Сколько вместе всего прошли — ни один трещину не дал. И когда нас предали, загнали в окружение и бросили. И когда мы из окружения этого с боями выходили. Был у нас парень, Сашок. Лучший из лучших. Он за линию ходил, как на прогулки. Не успеет вернуться — готов опять идти. Но когда сдали нас, это так по душам ударило, что не каждый сдюжил. И Сашка, когда мы на прорыв пошли, вдруг говорит:

— Все ребята. Я сломался. Я больше ни во что не верю. Вот мы сейчас пойдем, а нас снова подставят… Я боюсь. Боюсь так, что поджилки трясутся. Вы теперь на меня сильно не рассчитывайте.

Я за всю свою жизнь большего мужества не встречал. Первое: что нашел он в себе силы такое сказать. А второе, что он, после этих слов, с нами две недели через бои шел. Боялся смертно, но шел и вышел. Потому что ему казалось, что он веру свою утратил.

А она с ним была.

А приятель мой Серега во вторую роту попал.

Замечательный он был человек. Чистый.

Месяц спустя мы под Грозным стояли. И потянуло комбата нашего на подвиги. Придурок пьяный. С каких глаз он это затеивал, с каких в жизнь проводил, с каких команду на открытие огня подал?..

Ушла вторая рота. Засаду выставили на выходе из Грозного. Ждали боевиков на прорыв. И в сумерках уже вышла на них колонна. Слышали мы — стрельба в том районе отчаянная была. По радиопереговорам судя, наши боевиков в полную силу долбили. Колонну эту в прах разнесли.

Мои от зависти прямо изнывали. Но чувствую я: что-то не то.

— Не торопитесь завидовать, — говорю.

Вернулась рота. Обычно после такой удачи азарт прет, каждый рассказывает, что да как. А тут — молчком. Я на Серегу смотрю: ходит как в воду опущенный. Тоже молчит. В душу ему я лезть не стал. Созреет — сам все скажет.

Да и говорить особо не понадобилось. Через день проходили мы тот район. И колонну эту увидели. Не боевая колонна. Только один «Урал» на транспорт боевиков тянет. Хоть и сгорело все, но видно, что остальное — разношерстная техника. Легковушки. Автобусы. Остатки барахла гражданского… Заглянули мы. Разные там трупы были. И женщины. И дети. А оружия не было. Ни целого, ни обгоревшего.

Подошел Серега. Смотрел, смотрел… и заплакал молча.

А вечером, когда мы с ним у меня в палатке сидели, говорит:

— А ведь не всех сразу… Мы, когда сообразили, что происходит, прекратили огонь, кинулись помогать. Засветились перед ними — чья работа. А что дальше делать? Комбат, козел, протрезвел резко. Собрал нас, говорит: «Если отпустить их или в госпиталь отвезти — все! Кранты нам!..» В общем, получается перевязали мы их, накормили и… Не знаю, как теперь с этим жить. Но думаю, что скоро мы за это ответим.

Не стал я его ни утешать, ни успокаивать. Не поверил бы он моим словам.

Тем более что прав он оказался на сто процентов. Будто знак какой-то лег на роту. Через день, да каждый день, пошли у них потери. Глупые какие-то, непонятные… для тех, кто не знал, что происходит.

Я тогда об одном господа просил: чтобы дал Сереге легко уйти. Чтобы дал ему возможность успеть душу свою очистить.

А под Дуба-Юртом их рота полностью легла. Практически полностью. Человек пять осталось. Когда «чехи» на пятки сели, Серега отход остатков роты прикрывал.

После того как мы «духов» вышибли, мои ребята его нашли. Меня позвали.

Он себя вместе с боевиками гранатами подорвал. Две воронки по бокам. Весь — как решето. Кистей рук нет. А на лице — ни царапины. Чистое лицо. Строгое и спокойное.

Я рад за него. Жить по своей вере он уже не мог. Но умереть успел…

Он с верой умер.

Что? Да! Я — православный. Только тут не о том речь. Нет. Кто как молится — это без разницы. Бог один на всех, это и без меня сказано. И вера настоящая — она одна в душе. И Закон на всех действует одинаково.

Работали мы как-то за линией. Надо было броды к Катыр-Юрту разведать. Пошли впятером. Ночь хорошая такая была. Туман, морось. Можно под носом у любого секрета пройти. Если только прямо на них не наступим — не заметят.

Прошли мы эту речушку, как велено. Броды нашли, и не один. Времени еще полно. И такой соблазн одолел: посмотреть, как у «духов» служба организована, что в ауле делается.

Там, где мы заходили, постов не было. Или спали как убитые. Но, скорей, все же не было. Мы же не дуриком шли. Смотрели.

К крайним домам вышли. И тут — патруль.

Трое их было. Что-то типа ополчения местного. Боевиками-то и назвать трудно. Но здоровые ребята. Один с охотничьим ружьем, а двое — с «калашами». У нас и «Винторез» был, и пистолет бесшумный. Но только если бы мы их просто убрать решили, то не стали бы и патроны тратить. Они же идут, болтают о чем-то по-своему. Только песни не поют. В ножи спокойно можно было взять. Но интерес-то другой. Три «языка» сами в руки идут.

Надо было видеть, когда мы им сзади каждому ствол в ухо вставили… Обмякли джигиты.

Сначала трудно они шли. Да нет, не сопротивлялись, какое там! Ноги просто у них поотказывали. Идут, а коленки — в разные стороны выгибаются.

За речкой передохнули. Стали совет держать. Тащить их? Кому они особо нужны? В кусты порознь растащить, на месте расспросить и избавиться от обузы.

Но тут я прикинул, времени — можно хоть еще раз к «духам» сходить и вернуться. Пленники наши очухались. Идут уже живо. Говорю парням:

— Не стоит грех на душу брать.

Были бы наемники. Или серьезные отморозки типа басаевских. Тех сокращать при любых обстоятельствах надо. Нечего им в колониях наш хлеб жрать. А эти… народные дружинники.

Ребята посомневались. Но спорить не стали. «Языки» наши сообразили, что им жизнь подарили. Впереди нас чешут, но бочком-бочком, в глаза по-собачьи заглядывают.

Доставили мы их. Сдали. Пусть другие с ними беседуют. Есть любители бесед с пристрастием.

Но опять повезло джигитам этим. Узнали про них высокие начальники. Приехали лично допросить. Ну, тут уже культурно все, чуть ли не под протокол. Клянутся дружинники, что боевиков в селе нет. Укреплений нет. Только ополченцы местные. И против федералов ничего не имеют. Ополчение создали, чтобы, наоборот, боевиков в село не пускать и от мародеров отбиваться.

Когда их отпускали, нам поручили их за посты вывести. Старший их на прощание обниматься полез. Говорит:

— Мы тебе жизнью обязаны. Приходи ко мне в гости. Хоть сейчас, хоть завтра. Всей семьей охранять будем. Да и охранять не надо будет. Аллахом клянусь, у нас в селе гостя никто не тронет! А в моем доме — тем более!

Обниматься я с ним не стал. Но руку пожал. Понял человек добро — хорошо. Меньше зла будет. Его в Чечне и так слишком много.

А на следующий день наши парни на их засаду напоролись. Тогда вся бригада развернулась и пошла на «зачистку». Ну, ты знаешь, что там оказалось. И дзоты в подвалах, и снайперы на крышах. Сколько ребят легло!

Но рассчитались мы с ними. Закончили работу, вернулись на базу, с ног валимся. Сил нет даже поесть. Одна мысль — забраться в палатку и отключиться. И тут, представляешь, ведут моего «друга»! Не одного. Их там десятка полтора было. Но я его сразу узнал. В «разгрузке», крутой такой.

— Ну, привет, — говорю. — Значит, так у вас гостей встречают? Выходит, ты меня в гости звал, чтобы в засаде повязать? А как же твой Аллах? Ваше гостеприимство хваленое?

И тут меня заело — передать не могу! Мы, русские, о своем гостеприимстве на каждом углу не кричим. Но из собственного дома ловушку делать для того, кто тебе жизнь подарил… У нас не каждый конченый уголовник на такое пойдет. Порвать бы его, суку, голыми руками! Душа клокочет, чуть сердце не лопается.

Ребята, что его вели, поняли все. Говорят:

— Не переживай, братишка. Сейчас мы вон до тех кустиков дойдем, и он у нас бежать попытается…

— Нет, говорю, не пойдет так. Вы из сволочи мученика сделаете. А ему на небе места нет. Даже у Аллаха.

Мои ребята в круг встали. «Духов» рядом поставили.

В кругу я и он. Он на голову выше. Крепкий. На свежей баранинке и молоке рос.

— Бери нож. Я тоже только с ножом буду. Убьешь меня — мои ребята тебя отсюда выведут и отпустят. Слово офицера, и моя последняя воля на этот случай. Ты Аллахом клясться любишь… Ну, что ж, если твоя вера сильней, то покажи, как ты в него веришь.

Не было у него никакой веры.

Никто не хотел убивать

Метрах в двухстах от комендатуры по изрытому ямами и заваленному битыми кирпичами пустырю шли двое. Старуха в обычной деревенской одежде темного ситца толкала перед собой наполненную какими-то обломками тачку. Рядом с ней, поминутно нагибаясь, чтоб сорвать приглянувшийся цветок, весело припрыгивала девчушка лет пяти. Ростиком — чуть выше тачки.

— Ой бабушка, смотри: веревочка!

Старуха наклонилась вбок, подслеповато пытаясь разглядеть, что там увидела внучка. И в это же время услышала, как кто-то кричит со стороны почти невидимых из-за куч мусора постов комендатуры:

— Эй! Эй, куда! Назад!

— Ах, чтоб вас! — заворчала бабка. — Что мне, эту дрянь назад, домой, везти? Ага, щас! — И решительно двинув тачку вперед, наклонила ее набок, чтобы поскорее сбросить свой груз.

Что-то хлопнуло. Странный темный предмет, выпрыгнув из травы, ударился о борт тачки и, отлетев в сторону, рванул, выбросив черно-огненный клуб. Долго ждавшая своего часа «ОЗМка» хлестанула во все стороны тысячами стальных осколков.

Старуха, упавшая от страшного удара по ногам, пронзительно закричала и, оставляя кровавый след, поползла к девочке. Та, лежа на спине, прерывисто дышала, булькая розовыми пузырями.

Из комендатуры кружным путем, огибая минное поле, бежали люди. Когда до раненых оставалось метров сто, часть из бежавших рассыпалась в стороны. Встав на одно колено за разными укрытиями и вскинув автоматы, они настороженно всматривались в недалекую «зеленку», прикрывая двоих, которые пошли дальше. Пошли чуть ли не на четвереньках, внимательно вглядываясь в траву, прокалывая шомполами подозрительные участки. Один продвигался молча, а второй, впрочем, ни на секунду не теряя бдительности, тихонько бубнил себе под нос:

— Это ж надо, в самую середину минного поля залезть! Ну бабка, ну диверсантка хренова! Саня, стоп!

Его напарник замер, прижавшись к земле. А разговорчивый, достав солидного размера нож и аккуратно, круговыми движениями подрезав дерн, бережно отложил его в сторону. Подрыхлил землю вокруг какого-то предмета и, подсунув под него пальцы, плавно вытащил из грунта коричневый, похожий на эбонитовый, цилиндр.

— Вроде без сюрпризов…

— Больше не доставай. Некогда возиться. Обозначай флажками, чтоб на обратном пути не зацепить.

Минут через десять они добрались до старухи и ребенка.

— Дышат, живые. О, смотри: осколки от «ОЗМки».

— Да на таком расстоянии она их должна была в капусту посечь!

— Может, заторчала, не выпрыгнула толком. Или тачка прикрыла! Видишь, как решето…

Разговаривая, саперы сноровисто осмотрели раненых. Один быстро вколол старухе промедол, перетянул голени жгутами. Второй поднял девочку.

— В горло и в грудь справа! Ножки немного посекло. Слушай, а ей промедол можно?

— Не знаю. Неси бегом, Вовка, доктор разберется.

И тот рванул. По минному полю, по проделанному наспех коридору, ловко, как горнолыжник, уклоняясь от флажков. Он знал, что в такой спешке они с Саней могли пропустить не один страшный сюрприз. Но Вовка, по кличке Отец-Молодец, которого дома дожидались пятилетняя любимица Наташка и еще не видевшие отца двойнята — неделя от роду, мчался по полю смерти, прижимая ребенка к груди, задыхаясь и шепча:

— Терпи, терпи, маленькая! Не бойся! Я свой дядя, я хороший дядя! Сейчас тебя наш доктор Айболит посмотрит. Он тебе даст конфетку, и не будет больно. Потерпи, маленькая!

А Саня тащил старуху. Взвалив ее на спину, он шел, вглядываясь под ноги, и молча слушал ее причитания:

— А ведь она же сказала мне: «Баба, там веревочка!» Ой, я дура старая! За что же мне такое наказание? Господи, дай мне сдохнуть смертью страшной, только спаси нашу кровиночку!

На дороге, напротив места трагедии, уже ждали «Урал» и БТР сопровождения.

Возле машины стояли Шопен — командир ОМОНа — и врач комендатуры, которого все в глаза уважительно величали Док, а за глаза — Айболит. Длинные чуткие пальцы командира, лежавшие на цевье автомата, как на грифе гитары, не оставляли сомнений в происхождении его личного позывного, давно уже ставшего вторым именем. Укрывшись за броней БТРа и посматривая в бинокль то в сторону «зеленки», то на раненых, негромко переговаривались бойцы ОМОНа.

— Чего она туда полезла? Вон же табличка «Мины», вон еще…

— Да ей, наверное, сто лет в обед, не видит небось ни хрена, слепандя старая.

— Блин, рисково саперы идут! Тут ведь кто только чего не ставил. И «чехи», и наши. Ни карт, ни схем. Сам черт не разберет!

— Спасать-то надо. Бабка еще вроде шевелится.

— Хрен бы с ней, с бабкой. А маленькая, похоже, готова. Нет!.. Шевельнула ручонкой, шевельнула… Смотри, как Отец-Молодец чешет, живая, значит!

Навстречу Вовке, бережно подхватив девочку, бросился врач.

Пока он возился с малышкой, дошел Саня со старухой. Ее перевязали омоновцы и прибежавшие из соседнего дома женщины-чеченки.

— Спросите у них, где родители девочки. Пусть найдут быстро, — помогая доктору, через плечо бросил бойцам Шопен.

— Нет у нее никого, кроме бабки, — пытаясь прикурить трясущимися руками, отозвался солидный, лет сорока, омоновец, с виду — классический старшина роты. — Женщины говорят: отец в оппозиции Дудаеву воевал, погиб. Мать тоже боевики убили, из дудаевской охраны. Средь бела дня увезли, изнасиловали и пристрелили. Бабку с девочкой всей улицей спасали, прятали.

— Надо быстро в госпиталь. У маленькой слегка задета трахея, но это не страшно. А в легких может быть кровотечение, — заканчивая перевязку, сказал Айболит командиру.

Тот молча кивнул. Сидевший на корточках у колеса водитель опрометью бросился в кабину работающего на холостых оборотах «Урала», а двое омоновцев, заранее откинувшие задний борт автомашины, заскочили наверх, приготовились принимать старуху. Но Шопен, помедлив мгновение, отрывисто распорядился:

— Сопровождение — на «Урал». Бабулю — на броню сверху. Док с девочкой — в БТР: его меньше трясет.

Айболит согласно покивал головой и, бережно подняв ребенка, полез в боковой люк.

Устелив сиденье бушлатами и уложив на них малышку, он встал на колени, неотрывно глядя на свою маленькую пациентку и держа пальцы на пульсе тонюсенькой ручонки.

За долгие годы своей работы Док видел много крови. В последние месяцы — особенно много. Но сегодня его просто колотило. И он знал, что не его одного. Айболит успел заметить, как непривычно нервничали и суетились даже самые опытные бойцы. И как тряслись губы у всегда бодрого и энергичного, видавшего виды командира…

На крыльце двухэтажного здания полевого госпиталя, сняв «Сферу», черную внутри от пота, и положив на колени автомат, сидел Шопен. Невидящими глазами он уставился куда-то вдаль, поверх голов своих товарищей. А те притихшей группкой расселись на корточках у БТРа и за негромким разговором гоняли по кругу единственную сигарету, последнюю из скомканной и выброшенной пачки.

На крыльцо вышла молодая, лет двадцати пяти, удивительно красивая, но с усталым, потухшим лицом медсестра. Присела рядом.

— Бабушка не выдержала. Сердце. А с девочкой все в порядке. И даже шрамов сильных не будет.

— Это хорошо, девочке нельзя, чтобы шрамы были, особенно на груди. Пока маленькая — ничего, а потом комплексы пойдут, — понимающе кивнул Шопен.

Медсестра вдруг вся как-то сжалась, напряглась, отвернув лицо. Но слезы все же хлынули ручьем, и она, резко поднявшись, убежала назад, в здание.

— Что с ней? Новенькая, не привыкла еще? — растерянно спросил Шопен у курившего рядом и слышавшего разговор солдатика-санитара.

— О-ох, блин, прямое попадание! — то ли осуждающе, то ли сочувствующе протянул тот. — Ее саму в январе ранило, когда ребят из-под минометного обстрела вытаскивала. Весь живот посекло. Заштопать — заштопали, а какая там пластика, в подвале, при свечках? И детей у нее теперь не будет. Муж узнал, бросил. А Михалыч, наш главный, его выгнал. Говорит, врачей я себе еще найду, лишь бы людьми были. Он здесь у нас же служил… — пояснил словоохотливый информатор и добавил смачно: — К-козел!

Шопен поднялся, почти бегом направился, вслед за медсестрой. Та стояла в конце коридора, у окна. Она уже не плакала, но все еще судорожно вздрагивала от задавленных всхлипов.

Шопен прижал ее к себе, погладил по голове.

— Прости, сестренка. Я ж не знал.

— Ладно, ты-то здесь при чем? — вытирая ладошкой остатки слез, попыталась улыбнуться она. — Просто никак не привыкну, что я уже не женщина, а так… камбала потрошеная. Только для временных удовольствий.

— Вот дурища! — внезапно рассердился Шопен. — Ты на себя в зеркало давно в последний раз глядела? Да еще не один тебе ноги целовать будет. И на шрамы твои молиться, если он мужик, а не гондон штопаный, как твой бывший. А дети… Вон — твоя крестница — круглая сирота.

И полгорода таких. Собирай да люби, роднее своих будут.

Неожиданная взбучка, после ставших привычными и ненавистными утешений, подействовала на медсестру таким же неожиданным образом.

Она вдруг открыто, по-настоящему улыбнулась и, положив Шопену руки на плечи, заглянула ему в глаза:

— А я правда еще ничего?

— Ты красавица. И человек настоящий. Те ребята, что отсюда вырвутся, после войны таких как ты искать будут. Днем — с огнем и сигнальными ракетами.

В коридор вышел Айболит. Состроил глазки, улыбнулся понимающе: мол, молодец, командир, знай наших! Но встретив сдержанный, холодный взгляд Шопена, быстро изобразил озабоченность и пошел на выход.

— Ладно, мне пора. Береги себя, сестренка. И не дури.

— И ты береги себя, братишка. Настоящих мужчин тоже не так много. — И поцеловала. Нежно, как родного, близкого, знакомого тысячу лет.

Вернувшись в комендатуру, Шопен приказал водителю проехать к границе постов, окружающих комендатуру. Коротко переговорив со старшими нарядов, поднялся на подножку «Урала» и оглянулся. Вдоль кромки минного поля саперы уже протянули ограждение, связанное из обрывков телефонного кабеля и кусков остродефицитной «колючки». На нем раскачивались свежие предупреждающие таблички на русском и чеченском языках. За ограждением, в поле, ковырялся Отец-Молодец с коллегами, устанавливая новые, только вчера полученные мины.

Шопен потер виски руками, постоял еще секунду.

— Поехали! — И хлопнул дверцей.

Словно отвечая, где-то за Северным захлопали минометы. Воздух наполнился смертоносным шелестом и тошнотворным, рвущим душу свистом.

Мы придем на могилы братишек

(Повесть-сценарий)

На периметре комендатуры шел бой. Боец в «Сфере» и бронежилете, расположившись в самом центре амбразуры и тщательно прицелившись, садил одиночными из автомата: тах! — тах!.. тах! Пулеметчик, обмотанный лентами поверх тельняшки, на манер революционного матроса, стоя на открытом пятачке, по-ковбойски — от пояса — поливал «зеленку» длинными очередями из своего ручника. Длинный Пастор, командир расчета «АГС», четко, по уставу, подавал команды наводчику, пока тот, нажав на гашетку, не заглушил его голос гулкой короткой очередью: дум-дум-дум! Через пару секунд из «зеленки» отозвались разрывы долетевших гранат: тах-х… тах-х… тах-х!

С противоположной стороны на территорию комендатуры влетел «Урал», за ним — БТР сопровождения с бойцами ОМОНа на броне.

С подножки машины на ходу спрыгнул Шопен — командир отряда, бегом направился в сторону постов, где вперебой стучали выстрелы, с сухим треском разорвалась ручная граната. Бойцы горохом сыпанули с брони, рванули вслед за ним.

— Что происходит? Прекратить огонь! Ты что, сдурел, как мишень торчишь?! — Шопен, схватив пулеметчика за шиворот, рванул его за угол кирпичного сарайчика, в укрытие. — Где противник, кто дал команду стрелять?!

— Все нормально, командир! — От стены сарайчика отделились двое в вопиюще гражданских нарядах. Джинсы, футболки. У одного на плече — профессиональная видеокамера.

Шопен, потеряв дар речи, стоял и смотрел на это явление. Наконец, задавив себя и остановив гневно заигравшие желваки на скулах, он своим обычным ровным голосом спросил:

— Кто такие?

— Телевидение. Мы тут ребят попросили поработать в кадре. Третий день в городе, ничего интересного. Спасибо, ваши помогли.

Шопен развернулся к бойцам. Те стояли, переминаясь с ноги на ногу и понурив головы.

— Кто дал команду?

Молчание.

— Мой зам в курсе?

— Так точно.

Долгая пауза повисла в воздухе предгрозовым разрядом. Даже задиристый, разбитной наводчик «АГС» подтянулся, ожидая, что же сейчас произойдет.

— Хорошо, идите!

Дружный облегченный вздох вырвался из десятка молодых могучих легких.

— Да нам бы надо еще… — начал один из телевизионщиков.

— Вам нужно, чтобы шальной пулей кого-нибудь завалило в результате вашей клоунады? Чтобы сюда через час десяток комиссий понаехали разбираться, кто нарушает приказ командующего гарнизоном, открывает огонь без разрешения? Чтобы опять местные шум подняли! Мы только-только с ними отношения наладили. Вы же (с нажимом на «вы») вещаете, что мы на мирной российской территории конституционный порядок наводим. Что здесь войны нет. Так какого… — Шопен еле сдержался, — вы нам ее здесь устраиваете?! Вон, полюбуйтесь — уже делегация идет!

И точно: от крайних домов частного сектора неспешно шли несколько стариков в папахах, один опирался на посох. Впереди бежал молодой парень, размахивая руками и что-то крича.

— Но ваш заместитель…

— Вот вместе с ним на пару теперь и объясняйтесь. Пастор!

— Я!

— Найди зама, я жду его в штабном кубрике.

Минут через десять из штабного помещения в расположении ОМОНа, выполнявшего заодно и роль столовой, вышел заместитель Шопена. Тяжко вздохнув, он классическим российским жестом полез было в затылок, но, заметив насмешливые взгляды бойцов, резко опустил руку и с разобиженным видом пошел на выход — покурить, успокоиться.

Жизнь в Грозном шла своим чередом.

У частных домов напротив комендатуры, у ворот, покуривая и неспешно, солидно беседуя, на корточках сидели мужчины. Время от времени они исподлобья бросали внимательные, цепкие взгляды на КПП комендатуры, на выезжающий и заезжающий транспорт. Вот двое встали и пошли в дом. Из тех же ворот, с огромной надписью мелом «Здесь живут люди!», немедленно вышли двое других, помоложе, и уселись на месте ушедших.

Женщины, перекрикиваясь пронзительными голосами, хлопотали в огородах, развешивали белье, энергично выметали и без того чистые бетонированные дворы. Несколько молодаек, похихикивая, сплетничали у одного из дворов. Половина из них держали на руках грудных малышей или покачивали коляски. У остальных, несмотря на свободный покрой цветастых платьев, заметно выдавались большие животы. Почти за каждую цеплялись еще один-два карапуза.

Пацаны постарше бойко торговались со скучающими на внешних постах комендатуры бойцами. Товар был обычный: жвачка, сигареты, «сникерсы». Один даже притащил с недалекого рынка вафельный торт и настойчиво совал его бойцам.

Те отбрыкивались:

— Может, твоему торту сто лет. А может, он с отравой.

— Не-е! Бомба есть, отравы нет!

— Дорого просишь. На рынке дешевле.

— Э-э-э! Зачем на рынке? Зачем ходить. Так покупай, я что, даром бегал?

— А я тебя просил?

— Э-э-э! Если такой бедный, зачем на войну поехал? Ехай домой деньги зарабатывай!

— Ну ладно. Тыщу сбросишь?

— Зачем? Деньги бросать нехорошо!

Видно было, что торговались просто так, больше из интереса. Торт пацану скорей всего дала работающая на рынке мамка. А соскучившихся по нормальной жизни младшим сестренкам и братишкам парней забавляла нахальная экспрессия юного спекулянта. Каждая его реплика вызывала у спорщиков новый прилив смеха.

Один из пацанов, пользуясь тем, что бойцы отвлеклись, влез на невысокую стеночку ограждения и, сосредоточенно шевеля губами, стал что-то пересчитывать во дворе комендатуры.

— А ну брысь, шпион мелкий! — Один из постовых ссадил его с ограды и дал шутливый шлепок чуть пониже спины.

Пацан в ответ, недолго думая, треснул его в грудь, защищенную бронежилетом, и запрыгал на одной ноге, дуя на ушибленный кулак.

— Ай, дурак железный!

Бойцы улыбались. А смешливые мальчишки, держась за животы, что-то звонко выкрикивали приятелю по-чеченски.

К комендатуре подъехал чужой «КамАЗ». Постовые на КПП, встретив машину настороженными стволами, вдруг из-за мешков защитных повыскакивали, улыбки на лицах засветились. Те, что под тент заглядывали, смеются, своим руками машут:

— Пропускай.

Зарычал «КамАЗ», вполз на территорию. А из-под тента еще на ходу бойцы выпрыгивают. Загорелые, запыленные, в камуфляже. Бороды, как у боевиков. Головы косынками повязаны, серыми от пыли. Лица будто в два цвета разукрашены. Вокруг глаз и выше — бурые: смесь пыли и загара.

Ниже — смугло-розовые, распаренные под сорванными облегченно повязками, с дорожками пыли и потеками ручейков потных. У наиболее пижонистых — на руках перчатки с обрезанными пальцами. Разгрузочные жилеты битком набиты магазинами, гранатами. У каждого над левым плечом или на голени — нож боевой. На кого ни глянь — Шварценеггер из «Коммандо», или Рэмбо (кто помельче).

Омоновцы сбежались, обнимаются с приехавшими.

Огромный, бритый наголо, но при этом чернобородый детина, больше похожий на афганского моджахеда, чем на российского «спеца», бросив своим две-три команды коротких, орет радостно:

— Здорово, Шопен! Принимай подмогу!

Командир ОМОНа, поспешивший на этот шум, к нему бросился. Тоже обнялись, друг друга по спинам хлопают.

— Душман, братишка, какими судьбами?

— Да мне из ГУОШа передали, что ты тут совсем «чехов» распустил. Пришлось к вам аж из Гудермеса на выручку рвать.

— Ладно, ладно! Небось твоя банда тамошнего коменданта достала своей крутизной, вот он и придумал, как от вас избавиться.

— Ах ты композитор хренов! — ничуть не обидевшись, рассмеялся великан и от избытка чувств так хлопнул товарища по спине, что тот аж присел.

— Ты, медведь! Убьешь!

— Слушай, это вы так домой припарадились? Выбритые, чистенькие.

— Не в окопах, чай, живем. Воды у нас — хоть залейся. С горячих источников привозим — мойся, стирайся. Чего вшей разводить? Да и куда нам до вас — собров-суперов? Мы — народ скромный. Нам бороды-косынки не к лицу. У меня только один такой… Рэмбо, да и тот — Питон. А своих предупреди: пока здесь не освоятся, пусть никуда не лезут и пальцы веером не растопыривают. Особенно на ногах, а то все растяжки поснимают. — В глазах у Шопена запрыгали веселые чертики.

— Разберемся, братишка. Ты только дай команду, чтоб нас покормили как следует. А то весь день не жравши.

— Мамочка! Ты гостей кормить собираешься?

— Обижаешь, командир! Уже накрываем… А… это…? — Коренастый круглолицый старшина, всеобщий заботник и кормилец, выразительно округлил глаза, и его пальцы непроизвольно сложились в фигуру, которой в России традиционно обозначают стопарик.

— Гостям по соточке, по случаю приезда. А свои перетопчутся. Нам сегодня опять весь периметр перекрывать.

— Понял — не дурак! — И прихватив с собой пару бойцов, старшина умчался на помощь кухонному наряду.

— Серега, ты не в курсе, кто нас менять будет?

— В курсе, в курсе. Нас сюда затем и перебросили, чтобы мы им на первых порах подсобили. Они от ГУОШа за нами шли, отстали немного. СВМЧ. Срочники…

— Что-то мне твой тон не нравится, а, брат?

— Сейчас сам увидишь. Вон они — пылят.

— Ой, ё…! — Шопен, подперев щеку ладонью и пригорюнившись, наблюдал, как из заполонивших двор грузовиков высаживается пополнение из прибывшего батальона.

Зеленые, звонкие восемнадцатилетние пацаны ошарашенно вертели головенками на тощих цыплячьих шеях. Армейские каски нависали над их прыщавыми лицами непомерно большими тяжеленными тазиками. Явно неперекачанные руки держали оружие так неуклюже, что сразу становилось ясно: эти крутые воины в лучшем случае прошли традиционную подготовку молодого бойца. Три месяца подметания плаца, строевая подготовка, разнообразные наряды и, под занавес, перед присягой, — три выстрела одиночными по грудной мишени. Окончательно добило собравшихся аборигенов комендатуры то, что из машин выгрузили всего с десяток ящиков с боеприпасами, но в дополнение к ним — целые вороха резиновых палок и пачки пластиковых щитов.

— Мужики, вы куда приехали?

Мальчишки, смущенно пожимая плечами, исподтишка бросали любопытные и тревожные взгляды то на обступивших их «спецов», то на дома вокруг комендатуры, будто ожидая, что по ним вот-вот начнут стрелять неведомые и страшные «духи».

— Ну вы и снарядились, командир! — Серега насмешливо уставился на моложавого подполковника, одетого в патрульную милицейскую форму со всеми нашивками и знаками различия. — Кто это вас так надоумил?

— Да в штабе округа! Подняли по тревоге, за шесть часов до вылета. Мы же сюда — прямиком из дома, на самолете. Спрашиваю: «Скажите хоть, что там реально происходит?» А они: «Ты что, шесть месяцев в Карабахе провел, и не знаешь, как батальон готовить?» Прошу: «Дайте хоть боекомплект пополнить!», а мне: «По телеграмме главка только два БК с собой положено. Все остальное на месте получите».

— Ага, получите! — кивнул головой Шопен. — Тут уже давно все запасы размели…

— Понятное дело! В Северном сели, в город въезжаем, я чуть не охренел. Какой Карабах?! Тут, наверное, покруче Афгана будет. А у меня офицеры — одна молодежь. На ходу в машинах боеприпасы раздавал. Вот же суки штабные, конспирацию развели, а! — И подполковник завернул в адрес своих начальников такой роскошный оборот, что насмешка в Серегиных глазах сменилась восхищением.

— О, брат, да ты поэт! Музыкант у нас уже есть, — Серега шутливо подтолкнул Шопена, — твои слова, да на его музыку… Вот это песенка получится!

— Да… Серега! — протянул Шопен. — Будут сегодня песенки, будет и музыка. Хотел я коменданта попросить, чтобы нам в последнюю ночь перед дорогой отдохнуть дали…

— Какой тут, к аллаху, отдых? — понимающе усмехнулся собровец. — Эти орлы сегодня все, что шелестит, блестит и «кажется», перестреляют. Через пятнадцать минут после наступления темноты весь боекомплект рассадят.

— Патроны не проблема, — махнул рукой Шопен, — запас есть, поделимся. Тут снайперы по ночам постоянно лазят. А сегодня могут специально собраться: поохотиться на свежачка. Слышь, командир, — хлопнул он бамовца по плечу, — тебя как зовут-то?

— Володя.

— Игорь. А Душман Серегой крещен… Володя, ты на посты сегодня офицеров старшими ставь. А где не хватит, мы с Серегой своих ребят дадим. Чтобы твои дуриком не стреляли. А то стемнеть не успеет, как получишь «Груз-200».

Тот благодарно кивнул и отправился хлопотать по размещению своего батальона.

Молоденький бамовец — худой, прыщавый, тащил ящик с гранатометными выстрелами. Кое-как добрел до комендатуры и то ли сгрузил, то ли свалил зеленое чудовище под стеночку.

— Ты откуда такой, Геракл? Как тебя в армию взяли? — Омоновцы подошли, смеются, сигаретами угощают.

Боец отдышался. Радуясь перекуру халявному, отвечает жизнерадостно:

— О! Да меня еще в прошлом году, когда семнадцать было, бабушка чуть в армию не сдала!

— Бабушка?! Это как?

— Я после школы в университет провалился, на исторический. А у меня бабуля боевая: заслуженный конструктор, войну прошла. На семейном совете говорит: «Нечего сидеть даром целый год. Все равно в армию идти». Вроде как: раньше сядешь — раньше выйдешь…

Возле веселого «Геракла» группка слушателей растет на глазах.

— Короче, надевает она медали, и идем на прием к военкому. Военком на нас смотрит подозрительно: героическая бабушка пришла внука от армии откосить. А она ему — шарах: «Мой внук хочет стать историком, но в этом году не прошел по конкурсу. Чем ему гулять без дела, возьмите его в Вооруженные силы на год раньше. Добровольцем…»

Молоденький офицер-бамовец возле группки притормозил, хотел сказать что-то, но сам прилип, стоит, улыбается.

«…Организм у него уже сформирован».

Тот побледнел, растерялся: «Столько лет работаю, такого ни разу не видел. Но закон нарушать не могу. Пусть ему исполнится восемнадцать, тогда точно заберем, не беспокойтесь, я лично прослежу». А бабушка: «Может, можно сделать исключение?» А он: «Никак нет. Меня за такого добровольца потом самого уволят…»

— Ну все, перекурили? Давайте шустрите — командир бамовский подошел. Но голос незлой. Покурили вместе — считай, побратались. А это — дело святое.

А в расположении ОМОНа, наоборот, сборы идут. Бойцы вещи упаковывают, рюкзаки складывают, ревизию в шмотье наводят. За сорок пять суток куда только боеприпасы не набились! Зацепят потом по пути домой где-нибудь на досмотре — неприятностей не оберешься. У худенького носатого Гоблина, известного на всю комендатуру тем, что в любой темноте как кошка видит, из штанины кальсон ручная граната без запала выкатилась. Завертелась на боку — бочонок со смертью, блин.

— Во куда залезла!

Озабоченный Мамочка на минутку заскочил — заначку для гостей достать. Но как ни спешил, а от комментария не удержался:

— Правильно Шопен вас заставляет запалы отдельно держать. Вот приедешь так домой, подруга заглянет тебе в кальсоны и спросит: «Ой, а что это — запасное яйцо с колечком?» И потянет… Бабы-то народ любопытный!

Пастор гранату с пола поднял, задумчиво на ладони подбросил:

— Ну ты льстишь ему, братишка! Где ты такие яйца видел?

— А ты не смотри, что Гоблин такой худенький. Он у нас в корень пошел. К тому ж мужик почти два месяца в командировке. При таком воздержании…

Четверо омоновцев расселись на низком кирпичном заборчике, с вожделением рассматривая только что купленный у пацанов-чеченцев вафельный торт. Питон, высокий боец с вальяжными «рисованными» манерами и шкодливой щербатой улыбкой, достал жуткого вида кинжал, и, изображая самурая с двуручным мечом, примерился, будто собираясь рубануть тортик с размаху.

— Другого места не нашли? — Шопен, обходивший линию постов, появился как всегда неожиданно. — Или в расположении тортик не такой вкусный будет? Обязательно надо устроиться у всех на виду, чтобы любой дурак вам мог напоследок пулю засадить?

Повисла долгая пауза.

— Вы меня плохо поняли?!

— Да еще рано, командир. До темноты еще час, если не больше… Мы быстренько. — В голосах бойцов явно ощущались просительные нотки, видно было, что особо спорить с командиром никто не намерен. Только Питон всем своим видом выражал недовольство заслуженного ветерана, которому, словно мальчишке, осмелились сделать такое пустяковое замечание.

— Ну да, вы с «духами» обо всем договорились…

— Да ладно. Тишина в городе. Вон комендатура тоже отдыхает. И ничего, — наконец подал голос и Питон.

Шопен оглянулся. Действительно, недалеко от омоновского поста, под стенкой комендатуры, несколько офицеров курили, сидя на корточках, и весело смеялись над какими-то байками жизнерадостного помощника коменданта по работе с населением.

— Марш в расположение. — Голос Шопена не оставлял никаких шансов на продолжение дискуссии.

Бойцы дружно поднялись и, тихонько обмениваясь ворчливыми репликами, поплелись к зданию. Питон, на ходу пытавшийся закрыть торт, уронил крышку на землю. Замысловато выругавшись, он, с наслаждением демонстрируя глядящему вслед Шопену свое недовольство, врезал по картонке ногой. Командир рассмеялся, будто наблюдая за выходкой озорного, взбалмошного, но любимого сынишки, и тут же снова озабоченно оглянулся на веселую компанию у комендатуры. Потом перевел взгляд на частные дома за периметром постов. Улица была пуста. Исчезли вездесущие пацаны. Будто испарились сидевшие на корточках у домов мужчины. Опустели дворы. В переулке мелькнула женщина. Таща за руки двух ребятишек, она опасливо покосилась в сторону комендатуры и поспешно скрылась за поворотом.

Шопен развернулся и решительно зашагал к комендатуре. В дверях он столкнулся с помощником коменданта по тылу. Тот вел, обняв за талии, сразу двух телевизионщиков и весело приговаривал:

— Так, ребятки, сейчас для тренировки махнем по соточке, а за ужином уже — как следует.

— Тезка, где комендант? — озабоченно спросил Шопен.

— У себя, а что?

— Что-то мне не нравится…

Серия разрывов легла перед сидящими на улице офицерами, расшвыряла их в стороны. Совсем близко, из кустов, из-за стоящей в сотне метров старой, разбитой кочегарки хлестанули автоматные очереди.

Ошалевшие, обезумевшие от вида вздыбившихся разрывов бамовцы разбегаются кто куда. Один, в полной панике, мчится в сторону постов, прямо на «зеленку», на тех, кто стреляет в него и его товарищей. Но в тот момент, когда он с легкостью перепуганной антилопы проскакивает над окопом, чья-то мощная рука на лету подлавливает его за ногу и сдергивает вниз, в укрытие. Двое перепуганных мальчишек, наоборот, замерли, как в столбняке, в самом центре двора. Пробегающий мимо собровец хватает их за шиворот и, словно котят, вбрасывает за обложенную мешками с песком бочку с водой.

В углу территории комендатуры, подальше от «зеленки» — туалет. Сооружение нехитрое — ров, накрытый досками и огороженный заборчиком. На заборчике нарисованы большая буква «М», задница в прицеле и надпись: «Браток, будь точен!» Вот по этому-то рисунку и приходится автоматная очередь. Из-за заборчика выскакивает боец. Щека вспорота отколовшейся щепкой, штаны спущены наполовину, в руках — незастегнутый ремень. Вторая очередь взбивает фонтаны пыли прямо у него под пятками, но он гигантскими прыжками, вприсядку проскакивает добрых двадцать метров и влетает в спасительную дверь, распахнутую друзьями.

С первыми разрывами стоявшие на постах омоновцы и собровцы среагировали почти мгновенно: изо всех стволов ударили по краю «зеленки». Небольшая группа под прикрытием огня товарищей кинулась к упавшим, выхватила их из-под очередной серии черных смертоносных клубков. Кого на спине, кого волоком — вбросили в коридоры комендатуры, тяжко дыша, попадали на пол, прислонившись к стенам.

Мимо них, горохоча тяжелыми ботинками, пронеслась группа резерва. В руках — автоматы, пулеметы, коробки с запасными лентами. За спинами — по две-три «Мухи». «Разгрузки» до отказа набиты боеприпасами для себя и для тех, кто только что по «зеленке» отстрелялся. Через запасной вход, прикрытый стеной мешков с землей, вынырнули на улицу. Сквозь черные султаны, сквозь струи трассеров рванули врассыпную, к постам. К братишкам.

И пошла бойня!

Раненых в спальное помещение перенесли. Двое — тяжелые. Их на кровати уложили. Трое, исполосованные поверхностными ранениями, кряхтя, камуфляж стаскивают, шальными от шока глазами кровавые дорожки на собственном теле рассматривают. Еще двое стоят, покачиваясь, трясут головами, пытаются звон от контузии из ушей вытряхнуть. Айболит и все свободные от боя друзьям помогают: кровавое тряпье срезают, промедол колют, раны перевязывают.

В одной из комнат — телевизионщики.

Молодой, коротко стриженный крепыш в туго натянутой на груди камуфляжной футболке, сидя на ящике из-под патронов и держа в руке микрофон, раза три подряд, под аккомпанемент автоматных очередей, пытается начать репортаж:

— Наша съемочная группа находится в одной из комендатур города Грозного…

Грохот разрывов, сверху сыпется что-то, репортер вжимает голову, снова начинает:

— Наша съё…

— Ё… твою мать, — как бы заканчивает его фразу ворвавшийся боец, — засел, падла, в кочегарке, из-за кирпичей не выковырнешь, «Муху» дайте!

— Лучше «Шмелем» зажарить! — отзывается другой, стоя на коленях недалеко от журналистов и разрывая полиэтиленовую упаковку огнемета.

— «Шмеля»? Давай «Шмеля», — возбужденно кричит боец. Пританцовывая от нетерпения, ждет, пока ему отдадут оливкового цвета трубу со смертоносной начинкой, и, подхватив ее наконец, выскакивает на улицу, в грохот и трескотню.

— Наша съемочная группа находится в одной из комендатур города Грозного. Вот уже три дня, как действует подписанное командованием федеральных войск и Асланом Масхадовым соглашение о прекращении огня. Но, вопреки законам жанра, нам сегодня не придется сказать ни слова. За нас говорят автоматы…

— Готово!

Облегченно вздохнув, журналист встает с патронного ящика, нервно закуривает и говорит оператору:

— Володя, поснимай еще раненых… Перемирие, блин!

С улицы лай собаки доносится: испуганный, подвывающий. Снова серия разрывов — и лай в скулеж отчаянный переходит.

Раненный в живот кинолог Вадим стонет:

— Ральфа, Ральфа заберите!

Один из бойцов на улицу выскакивает. Пригнувшись, бросается к стоящему недалеко от входа вольеру, в котором мечется немецкая овчарка. От «зеленки» его прикрывает невысокий кирпичный заборчик, не больше метра. И стоило мелькнуть над забором его полусогнутой фигуре, как прицельная очередь выбила фонтанчики крошки из кирпича, рикошетом хлестанула по макушке шлема, слегка оглушив бойца и усадив на землю. Совсем ползком он добирается к вольеру, стволом автомата сдвигает вертушку. Сообразив, что происходит, «духи» укладывают рядом пару гранат из подствольников. Одна взрывается метрах в пяти, вторая, ударившись в стену, накрывает человека и собаку брызгами штукатурки и мелкими осколками. А те, уходя от смерти, стремительно мчатся на четвереньках к спасительной двери: собака — повизгивая, а боец приговаривая: «Ох, бля! Ох, бля!» — и под запоздавшую автоматную очередь они вместе проскакивают в коридор.

Собака сразу бежит в комнату, где стоит кровать ее хозяина. Увидев непонятную толчею, ошалев от запахов гари и крови, она вздыбливает шерсть и рычит, недоверчиво глядя на окружающих.

Кинолог шепчет:

— Свои, Ральф, свои! Иди ко мне, не бойся. Здесь все свои.

И бессильно свисающей рукой пытается погладить виновато поскуливающего пса.

Душман, вместе с командиром бамовцев, к Шопену спешит. Лица встревоженные.

— Братишка, у нас сюрприз на букву «х».

— А не хватит на сегодня сюрпризов?

— Не, еще только начинаются…

— Да что такое?

— У него, — кивает собровец на подполковника, — полный «ЗИЛ» — наливняк бензина. Девяносто третьего.

— Где? — холодея, спрашивает Шопен.

— А вон: под стенкой комендатуры, — машет рукой Душман.

Действительно, на углу стоит бензовоз. Пули щербят возле него стены. Пару раз в нескольких метрах от машины вздыбливаются разрывы подствольников.

— Да вы что… — начинает Шопен.

— Ладно, не рычи. Пацан-водитель испугался, убежал. И ключи уволок. Но у нас есть зиловские. Мой боец машину выведет. Только твоим надо будет выскочить, «духов» огнем в упор ошарашить. Под разрывы перегоним в мертвую зону.

— Мамочка, всех с подствольниками сюда.

Минуты не проходит, как две пятерки гранатометчиков в коридорчике выстроились. Среди них и Питон с теми, кто недавно тортик на улице разделывать собирался.

Шопен задачу ставит:

— Разбиваемся на две группы и залпами поочередно отрабатываем край «зеленки». Перезарядка — в укрытии, зря рисковать не нужно.

Заканчивая, не удержался:

— Питон, ты бы сбегал, проведал свою коробочку. «Духи» вторым заходом как раз там накрыли.

Тот, виновато сморщив нос, в затылке чешет. Друзья смеются, локтями подпихивают.

— Все… Заряжай! Пошли!

Подошедшие телевизионщики вслед нацелились.

— Куда? Жить надоело?

Крепыш журналист бурчит сердито:

— Извини, командир. Я тебя не учу, как твою работу делать? — И поняв, что слишком резко получилось, добавляет примирительно: — Надо же людям показать, что здесь делается и как наши ребята драться умеют.

Шопен вскидывает брови, тянет изумленно-одобрительно:

— Мужи-ик! Тебя как зовут?

— Серега.

— Ладно, Сереж, подожди секунду… Малыш, Мак-Дак!

Подбегают двое из резерва. У одного — здоровяка — пулемет ручной, у второго — сухощавого, с умным тонким лицом — автомат с оптическим прицелом.

— Прикройте ребят, головой отвечаете! Малыш, — к здоровяку обращаясь, — ты старший.

Тот молча в ответ кивает.

— Ну, с богом, — и оператору: — Только смотри, для «духов» твоя камера — это просто оптика. По возможности башку от нее подальше держи…

Пригнувшись, журналисты со своей личной охраной выскакивают туда, где бой идет и смерть носится, свою дань с живых собирая.

Снова волны разрывов с автоматной и пулеметной трескотней сливаются. За черной завесой, взревев мотором, проскакивает во внутренний дворик «ЗИЛ»-бензовоз.

— Фу-у-у! — хором облегченно выдыхают командиры, возвращаясь в комендатуру.

— Мешками обложить, брезент от подствольников сверху натянуть! А завтра хоть весь батальон на лопаты ставь, но чтобы капонир был под бензовоз. Это же вакуумная бомба под собственной задницей, — качает головой Шопен.

— Ну кто знал, что разгрузиться не успеем, что в такой концерт попадем, — оправдывается бамовец.

— Да ладно, тут твоей-то вины нет. Хотя пузырь с тебя все равно. О! — спохватывается Душман. — Ты же у нас еще и не прописанный! Вот завтра за все сразу и выкатишь… Так, а это что за запах? Закусь спеет!

В грохот разрывов, звуки перестрелки вплетается шкворчание мяса на огромной сковородке. Тыловик комендатуры, в бронике, в шлеме, с автоматом за спиной, на керосинке баранину жарит. Переворачивает мясо большой вилкой, убавляет огонь и, еще раз оглянувшись — не пригорит ли, выскакивает с очередной выходящей группой. Через пару минут он возвращается. Бросает пустые магазины сидящему у стены бойцу с перевязанной головой: «Набей!» — и, пока тот снаряжает магазины патронами, продолжает кухарить.

В расположении ОМОНа, в уголке, за старой партой, сидят шестеро в полной боевой. За спинами у них еще человек пять. Тоже вооружены до зубов — бодрствующая смена. Шестеро режутся в карты, в дурака, на вылет. Остальные заглядывают им через плечи, вполголоса дают советы. Игроки незлобно и так же негромко отругиваются.

На железных армейских койках, поставленных в два яруса, на синих и серых солдатских одеялах отдыхает третья смена. Бойцы, обняв свои автоматы, расстегнув броники и поставив их «коробочкой» набок, спят между титановыми створками, как ниндзя-черепашки. В головах у каждого шлем лежит. Обутые ноги на панцирных сетках покоятся, матрацы подвернуты, чтоб не испачкать.

За стенами «кубрика» бой идет.

Шлеп-шлеп-шлеп… Дум-дум-дум… Бум-ба-бах! Бум-ба-бах!

Трясутся стены, прыгают.

А бойцы спят. Один из них перевернулся на спину, похрапывать было начал. Негромко сначала, а потом — соловьем залился. Сосед с нижнего яруса, из глубокого сна вынырнув, ногой его снизу пихает:

— Хорош храпеть, спать мешаешь.

Картежники, переглянувшись, прыскают, зажав рты, чтоб не расхохотаться. Один, наиболее смешливый, в коридор выскакивает. А храпун и его сосед снова в сон проваливаются.

В «кубрик» командир взвода зашел. Что-то сказал вполголоса — и будто не спал никто. Поднялся резерв. С ясными глазами, напружиненными телами, к любому обороту готовые, поднялись как один. В три-четыре секунды застегнули броники, надели шлемы, присоединили магазины к оружию. Походкой волчьей, скользящей, настороженной, пошли на выход.

Ночь. На посту, на дне широкого окопа, полукругом обложенного мешками с землей и накрытого досками с дерном, прижавшись спиной к стенке, сидит молоденький солдатик из только прибывших в комендатуру бамовцев. Съежившись в комок и прижав к себе автомат двумя руками, как ребенок, у которого хотят отнять игрушку, он тихо-тихо, еле слышно выборматывает:

— Сейчас меня убьют! Сейчас меня точно убьют!

Слева и справа от него стоят матерые, лет по двадцать пять — тридцать омоновцы. Тот, что справа — с автоматом. Дав короткую очередь, он быстро отшагивает в сторону, за мешки, а потом неспешно передвигается к соседней амбразуре. Второй — с бесшумной снайперской винтовкой. Он не столько стреляет, сколько разглядывает что-то впереди в ночной прицел.

— Вот ты, сука, где затаился! Наглый, тварь! — цедит сквозь зубы снайпер и чуть погромче бросает напарнику: — Витек, дай-ка длинную. Только рядом с ними положи, на вспышки, чтоб поверили.

Тот высовывает автомат в амбразуру, куда-то целится, а затем, убрав голову за мешки, дает длинную очередь.

Тут же в автоматную трескотню со стороны «зеленки» врывается хлесткий выстрел снайперской винтовки, и автомат омоновца, вылетев назад из амбразуры, ударяется в заднюю стенку окопа. Практически синхронно с ударом чеченской пули звучит хлопок бесшумки, и снайпер, быстро сменив позицию, снова прилипает к прицелу. Хозяин автомата, сидя на корточках и шипя от боли, трясет контуженной рукой.

— Ранило?

— Нет, зашиб сильно.

— Ну ты как пацан, ты чё не убрался вовремя?

— Чё-чё! — передразнивает напарник. — X… через плечо! Не успел. Откуда он стрелял? Как будто в амбразуру ствол засунул…

— Почти. Я его, козла, по краю «зеленки» ищу, а он — сто метров, на свалке за кирпичами устроился.

— Завалил хоть?

— Лежит, родной, ствол задрал. Был бы живой, уполз бы.

— О! Сейчас пойдет охота! Полезут доставать.

— Ага, только для начала нам просраться дадут со всех стволов… Как рука?

— Отходит.

Омоновец, покряхтывая, поднимает автомат и, разглядывая его в отсветах, проникающих в амбразуры, удивленно говорит:

— Мушку срубил! Во артист!

Дум! Дум! Дум! Разрывы подствольников обкладывают окоп. Один приходится прямо на крышу, и сыпанувшаяся земля окончательно вжимает в пол скорчившегося мальчишку. Сразу несколько автоматов слитным треском аккомпанируют разрывам, и пули, противно чмокая, вгрызаются в мешки.

— Ага, прижимают нас, сейчас за своим полезут! — азартно говорит омоновец.

Тут он наконец обращает внимание на перепуганного и замолкшего солдатика.

— Эй, герой, давай свой автомат. Хорош с ним обниматься.

Тот долго и нерешительно сопит, но наконец срывающимся голосом отвечает:

— Не дам. Это оружие!

— А я думал — швабра. Ну, не дашь — сам вставай, воюй. Или совсем прилип? Да ты не стесняйся, в первом бою обосраться не в падлу.

— Кто обосрался? — обиженно вскидывается пацан. Но тут же новая серия разрывов усаживает его на пол, и он снова начинает бормотать:

— Сейчас меня убьют, сейчас точно убьют…

— Вот они! — Снайпер-омоновец, подобравшись, делает два выстрела подряд, быстро меняет позицию.

— Давай автомат! — уже зло кричит второй.

— Не дам! — взвизгивает солдатик и неожиданно, подскочив к амбразуре, с яростным воплем «а-а-а!» начинает поливать длинной очередью пространство перед постом.

— Ты сдурел! Короткими бей, а то на вспышку пулю получишь! — Омоновец за плечи откидывает мальчишку к другой стенке. А тот, блестя глазами, восторженно кричит:

— Я его завалил! Я его завалил!

— Кого ты там завалил? Лупил в белый свет, как в копеечку! — уже без злости, снисходительно отзывается омоновец.

— Точно завалил! Я видел! — вдруг отзывается снайпер.

Повернувшись на секунду, он улыбается напарнику в багровых отсветах и заговорщицки подмигивает: дескать, что тебе, жалко пацана подбодрить? Тот смеется в ответ и хлопает солдатика по плечу:

— Ну, молодец, брат, с крещением! — и серьезно добавляет: — Ладно, я подствольником поработаю. А ты не увлекайся. Только короткими: очередь — и прячься, очередь — и прячься. Береги башку.

На другом посту двумя солдатиками-срочниками командует молоденький лейтенант-бамовец.

— Вон они, — оторвавшись от амбразуры, говорит лейтенант. — Целая группа, человек пять.

— Замолотим?! — азартно спрашивает один из солдат.

— Да проскочили уже, влево в «зеленку», к кочегарке. А что, если…

Солдаты выжидательно смотрят на него.

— Смотрите… — Те приникают к амбразурам. — Если между кучами проскочить, а дальше под заборчиком, можно им в тыл выйти.

— А МИНЫ?

— Они левее.

— А нас свои не завалят?

— Там мертвая зона. Наши туда не достают, вот они и лазят. А мы им (делает красноречивый жест двумя руками) в задницу засадим. Ну что, испугались?

— Не-е… — неуверенно тянут солдаты.

— Пошли!

И офицер, пригнувшись, первым направляется к выходу.

Напряженно сопя, но стараясь при этом как можно меньше шуметь, они пробираются между завалами мусора. Прокравшись вдоль старого покосившегося забора, углубляются в заросли кустов. Все ближе и ближе звуки стрельбы, где-то совсем недалеко — гортанный голос в рации. Все большее возбуждение овладевает отчаянной троицей: азартные улыбки, блестящие глаза… Рисуясь друг перед другом, они держат автоматы плашмя, как герои боевиков, и в каждом их движении сквозит нетерпение: скорей увидеть врага, ударить ему в спину, яростно поливая все вокруг автоматным огнем.

Из кустов чуть в стороне, пропуская азартных героев еще глубже в «зеленку», вслед им спокойно смотрят два боевика — фланговое охранение. Один из «духов» под треск недалекой стрельбы что-то негромко говорит в рацию.

Группа проходит еще метров двадцать, и из-за поросших высокой травой бугров, из-за стволов деревьев на них выпрыгивают шесть боевиков — по два на каждого. Один из солдат, сбитый ударом приклада автомата, падает как подкошенный.

Второй успевает увернуться от нападающих, но его валят ловкой подсечкой и прижимают к земле. Ловкий, сильный, вымуштрованный в училище лейтенант реагирует мгновенно. Бросив одного из нападавших через спину, рукоятью автомата разваливает ему висок и, уйдя кувырком в сторону, длинной очередью сваливает сразу двух боевиков. Ответная очередь осаживает его на траву, и он, тоскливо выдохнув: «Мама!», замирает.

Пастор, командир расчета «АГС», перетащивший свой «аппарат» на новую позицию, видит в кустах мелькающие вспышки, слышит яростные крики. Быстро развернув гранатомет и приговаривая: «Вот вы где, родненькие!», он дает несколько коротких очередей.

Серии разрывов расшвыривают в стороны сцепившихся солдат и боевиков. Один из огненно-черных клубов подбрасывает и без того уже мертвого лейтенанта. И через несколько секунд на замершей поляне лежат только семь трупов. Единственный уцелевший боевик вытаскивает к своим раненого товарища и что-то говорит, показывая рукой назад. Еще одна группа «духов» направляется туда, за телами погибших.

Командиры, собравшись у стола в комендатуре, устало перебрасываются словами.

— Похоже, сдыхают?

— Рассветет скоро. Им смываться пора.

— Да, мужики, — качает головой бамовец, — весело тут у нас.

— Да это — ерунда. По сравнению с тем, что здесь раньше творилось, у нас — курорт. Как Майкопской бригаде досталось, или десантуре с вэвэшниками, которых в декабре-январе вводили, нам и в страшном сне не приснится, — серьезно отвечает Шопен.

Душман, что-то вспоминая, печально головой качает.

Из рации Шопена чужой голос доносится:

— Э, Шопен! Как здоровье у твоих друзей? Хорошо мы вас сегодня потрепали?

— Нашел чем гордиться! Крутых из себя строите, а сами только из-за угла убивать умеете. Какой идиот эти перемирия выдумывает?! Давно бы уже вас задавили.

— Почему идиот? Умные люди придумывают. Деньги хорошие зарабатывают…

— А чего ты сегодня так поздно на нашу волну влез? Раньше слова сказать не давали…

— Да так, послушать хотелось, как ты своими командуешь.

— Ну и как?

— Ничего, маленько умеешь воевать. Только людей своих не жалеешь. Зачем на такие серьезные дела пацанов посылать, а? Как теперь их трупы забирать будешь? Или собакам оставишь? Мы своих не бросаем…

— Ты о чем? Мои все на месте.

— Э-э-э, командир называется… А трое, которых ты мне в тыл посылал? Или это не твои, забрели откуда-то?

— Кто? — Шопен обводит взглядом братишек-командиров.

Снова рация заговорила:

— Лейтенант Горяченко Николай Иванович… Храбрый был лейтенант, уважаю. Так, — шелест в рации, — рядовой Тюрин…

Грохот возле стола: командир бамовцев, побледнев, вскочил, стул уронил.

— Седьмой пост! Угловой. Как же они так?! Куда их понесло? Колька, вот пацан, а!

— Где они? — Шопен продолжает разговор так, будто речь идет о вещах вполне заурядных.

— Да тут, недалеко. Дачный поселок знаешь? Угловой домик, прямо на повороте, зелененький такой…

— А чего это ты так раздобрился?

— Хорошо умирали твои ребята. Похорони как следует. Ну, до следующей встречи. — Голос в рации был полон ненависти и яду. — Только долго их не оставляй — тепло. Пока бояться будешь, протухнут.

На Грозный накатывался рассвет. Багровые отсветы пожарищ как-то незаметно заместились пурпурными всполохами зари. А затем потянутая дымкой голубизна поглотила на небосклоне все остальные краски.

Комендант, все командиры подразделений и старшие офицеры собрались у большого стола с картой местности. У двоих перевязаны головы. Один нянчит подвешенную на перевязи руку, его лицо покрыто испариной и время от времени искажается от дергающей боли в раненом плече.

Комендант, в очередной раз пробежавшись карандашом по карте, говорит задумчиво:

— Непонятно, чего их туда занесло. Ну, хорошо, решили в тыл боевикам зайти. Но те в основном в полосе от дороги до Сунжи ошивались. А шлепать еще чуть не километр, через «зеленку», через просеку…

— Вот-вот, — кивает головой Шопен, — Пастор говорит, что от того момента, когда ребята еще с поста стреляли, до непонятной суеты в «зеленке» минут пять прошло, ну максимум — десять. Не успели бы они так далеко забраться.

— Рупь за сто: их в этот домик специально перетащили. Какую-то подлянку готовят. Кто этот район знает? — Серега обвел товарищей вопросительным взглядом.

— А может, в самом деле решили уважение проявить? — Один из помощников коменданта, тот, что с раненой рукой, подошел поближе к столу.

— От них дождешься!

Комендант снова к карте склонился.

— Если бы ребят убили и оставили возле кочегарки, то «духам» не было бы смысла нас в «зеленку» выманивать. Тут под прикрытием комендатуры можно одним взводом управиться. А вот в дачный поселок так просто не выйдешь. Со всех сторон — лес настоящий. Целый полк растянуть можно. И на стрельбу друг по другу спровоцировать.

— Эт-то трюк известный, с ним мы управляться умеем… — тянет один из офицеров. — Душман прав. Какую-то новую подлянку надо ждать.

— Пионер, бери машину, группу прикрытия, гони за Даудом и его ребятами, — говорит Шопен одному из своих офицеров, — достань их хоть из-под земли. Пусть он всем любопытным скажет, что его на другой конец города вызывают. Куда-нибудь на Старые Промысла. Понял?

— Ясно.

— В нашу комендатуру провезете скрытно. Боевики не должны знать, что они здесь.

Комендант подтверждающе головой кивает.

Офицер-омоновец быстро выходит на улицу, и слышно, как он зовет водителя машины и кого-то из бойцов.

— Кто такой? — спрашивает Серега.

— Дауд?.. Чеченский ОМОН.

— На хрена он тут нужен? Ты что, с «чехами» в «зеленку» собрался? Тогда я — пас. Они нас проведут… как Иван Сусанин.

— Дауд здесь, в Ленинском РОВД, начальником розыска был. Давил бандоту, как положено. А когда Дудаев стал из уголовщины личную гвардию набирать, они с Даудом в числе первых посчитались. Сына убили. Жена и дочка у друзей с ручным пулеметом в обнимку ночевали, пока он их не сумел в родовое село отправить. Сам он дудаевцами заочно к смерти приговорен. И вся команда у него такая же. Так что эти… «чехи»… понадежней нас с тобой будут. Их только придерживать надо. Горячие очень.

— Ну смотри… — В голосе Сергея оставалось сомнение.

Через час собрались в новом составе. Худощавый, порывистый, с небольшой черной бородкой, весь обвешанный оружием, Дауд увлеченно рассказывает, по карте карандашом черкая:

— Правильно понимаешь. Тут очень хитрое место. Они знают, мы знаем. А из федералов никто не знает. И на картах ваших ничего нет. Тут дренаж мощный. Во-от такие трубы бетонные (показал руками полный обхват, аж на цыпочки привстал). Целые тоннели. И выходят колодцами: вот здесь, здесь и здесь. Они запустят вас. Потом спереди стрелять начнут. Вам придется здесь залечь, на насыпи. И будете к колодцам спиной. Расстреляют вас, как в тире, и уйдут спокойно.

— Вот он почему вдруг вздумал о наших позаботиться, — зло улыбается Шопен.

— Это Ильяс-то? Который тут у вас в районе орудует? Этот позаботится! (Душман довольно головой кивает: вот, мол, я же говорил.) Он вообще никого, кроме своих, за людей не считает. Да и с теми себя как князь держит. Так что это все — разговоры. Видно, хорошо вы их потрепали. Им теперь с вас надо много крови взять. Иначе Ильяс у своих уважение потеряет. И власть.

— Ну и что делать будем, брат?

— Идите, как будто поверили им. Не совсем, но поверили. Прикрытие возьмите. Осторожность покажите. А мы в трубы пойдем.

— Как же в них драться? Там и стрелять нельзя, сплошные рикошеты будут…

— Зачем стрелять? Ты помнишь, как мы зимой таджикский батальон из комплекса ПТУ выбивали?

— Все равно риск большой. И дачный поселок, и «зеленка» — рай для снайперов. Потери будут почти наверняка, даже при самом удачном раскладе. Стоит ли живых ребят терять, за тех, кому уже все равно… Вот вопросец-то! — Голос коменданта глух и горек. Что ни говори, а окончательное решение — за ним. Тяжкая ответственность.

— Шопен, а тебе я вообще приказывать не могу. Закончилась ваша командировка. Все. Нет вас здесь… В общем так, мужики: пусть каждый еще раз подумает и окончательно решит. Двадцать минут даю.

На выходе из комендатуры Душман придержал Шопена:

— А что там Дауд про таджикский батальон говорил?

— Да это просто так называли. Сбродный батальон. Фанатики-добровольцы, наемники, авантюристы разные. А большинство — таджики: тамошние националисты темноту и нищету всякую по кишлакам насобирали. Зимой, в первой командировке, мы их тут, за Сунжей, из комплекса зданий ПТУ выбивали. Целый батальон внутренних войск и мой отряд. Три дня топтались, не хотели людей терять: не комплекс, а крепость. С трех сторон — пустыри, с четвертой — речка. На территории — подвалы, как катакомбы. На вторую неделю Дауда к нам прислали. Мы ему тоже тогда не верили. А он попросил отвлекающую атаку с шумихой устроить. И под это дело в комплекс под видом «духовской» поддержки проскочил. С ним всего двенадцать человек было. А тех — больше сотни…

— Ну и?

— Вырезали всех. Тихо, практически без стрельбы.

— Ого. — Серега поежился. — Таких хлопцев, конечно, лучше в друзьях иметь.

— Лучше. Да вот не получается — всех. Я так думаю: у Ильяса такие отчаянные ребятки тоже есть. Так что настраивай своих орлов по-серьезному. Хорошо хоть, у нас с тобой тоже не детский сад.

— Да… — задумчиво протянул тот. И вдруг оживился:

— О, Шопен! Ты где сейчас будешь?

— В кубрике. А что?

— Я принесу кое-что. Специально тебе из Гудермеса тащил, да забыл за суетой этой.

Шопен зашел в расположение. Бойцы спали после бессонной ночи как убитые. Только несколько человек сидели на кроватях, кто зашивая форму, кто разбираясь с амуницией и тихонько переговариваясь. Двое, устроившись за партой, писали письма домой. Симпатичный крепкий парень в трусах и тельняшке, сидя на табурете в самом углу и высунув от напряжения и прилежания язык, тихонько пытался воспроизвести какой-то сложный аккорд на старенькой, заклеенной этикетками от жвачки гитаре.

Шопен постоял возле него, послушал.

Боец, смущенно улыбнувшись, протянул ему инструмент:

— Командир, покажи еще раз. Что-то не катит…

Тот покачал головой:

— Пробуй снова. — Зашел со спины и, склонившись над незадачливым музыкантом, поправил ему пальцы на ладах. — Вот так.

— Ага! — Боец на радостях взял такой звучный аккорд, что пришлось быстро прихлопнуть струны ладонью.

Шопен прошел к своей кровати. Присел на краешек, подперев подбородок кулаком.

Вслушался в негромкий разговор своих парней.

— Здесь закопать, не здесь закопать, во — проблема!

— Ну, не скажи! Пусть от меня хоть кусок останется, но только чтобы дома похоронили.

— А тебе какая будет разница, если уже готов? Ты же все равно ничего не чувствуешь! Кусок тухлого мяса, и все.

— А ты точно знаешь?

— Что?

— Что ничего не чувствуешь? Ты уже на том свете побывал, проверил?

— Хотя, если подумать, — будто и не услышав эту реплику, задумчиво сказал боец, который только что выступал в роли циника-атеиста, — мамке надо куда-то прийти, поплакать. И корефанам — помянуть. О! — оживился он. — А ведь когда поминают, положено рюмку на могилке наливать?

— Ну да…

— Тогда обидно, если души нет. Пропадет продукт.

— Не пропадет. Алкашей видел, сколько на кладбище ошивается?

— Да ладно вы, завелись. Разговор такой чумной. Нашли тему, — недовольно пробасил третий.

— По теме разговор.

Бойцы, оставив свои занятия, выжидающе смотрели на командира.

— Слышали? — покосившись на стоящую на столе рацию, спросил Шопен.

— Слышали.

В кубрик зашел Душман. Таинственно улыбаясь, он что-то нес, спрятав за могучей спиной. Бойцы от любопытства вытянули шеи.

— Вот. В разбитой музыкальной школе нашли. Ребята сразу про тебя вспомнили.

Взвизгнула молния. И из черного дерматинового чехла на свет явилась великолепная акустическая гитара.

У Шопена задрожали пальцы и перехватило дыхание. С полминуты он пытался справиться с комком в горле. Потом еле выговорил, стараясь улыбнуться:

— Спасибо, братишка.

— Спасибом не отделаешься. За тобой концерт, специально для моих орлов. — Серега хлопнул товарища по плечу. — Ладно, я пошел к своим. Они сейчас сидят, думают. — Взглянул на часы: — Десять минут осталось.

Чуть не столкнувшись в дверях с Душманом, вошел заместитель Шопена, направился к командиру:

— Поднимаем ребят? Говорить с ними будем?

— Да. На это дело я по приказу посылать не буду. Пойдут только те, кто сам решит.

Заместитель пошел по рядам, негромко окликая бойцов. Кубрик зашевелился, наполнился гулом голосов.

Шопен опустил голову и бережно погладил струны. Гитара откликнулась тихим звоном, будто радуясь, что после черных развалин и дерматинового плена вновь увидела свет и почувствовала руки настоящего музыканта. Прислушавшись к ее голосу, он удивленно вскинул брови и пробежался ловкими пальцами по тонким серебряным нервам. Гитара мелодично пропела в ответ. Она была почти идеально настроена.

— Ах ты, чертила бородатый, не можешь без сюрпризов! — улыбнулся про себя Шопен и, чуть-чуть подстроив третью струну, взял первый, негромкий аккорд.

Эту песню его бойцы еще не слышали.

Мы придем на могилы братишек,

Как положено, стопки нальем,

И расскажем навеки затихшим,

Как без них мы на свете живем.

Как тоскуют их жены и мамы,

Как детишки растут без отцов,

И оставим под хлебом сто граммов,

И рассыплем охапки цветов.

Мы не будем красивые речи

Над могилами их говорить,

Лишь обнимем друг друга за плечи,

Чтоб друг друга тепло ощутить.

Для салюта возьмем боевые,

Ведь они не боятся свинца…

Пусть увидят их души святые

Бога Сына и Бога Отца.

— Мои готовы. Что мы за мужчины будем, если друзей не сможем похоронить по-человечески? Любой нам в глаза сможет плюнуть. И прав будет. — Карие глаза Дауда блестели дерзкой отвагой. — И еще: Ильяс очень хитрый. За ним — сотни трупов. Будут и еще сотни. А сегодня мы можем поймать его в его же собственную ловушку. Такого случая еще сто лет не будет. Если вы не захотите рисковать, мы сами пойдем.

— Не горячись, — мягко осадил его комендант.

— Идем. Готовы все, — коротко сказал Шопен.

— Без вопросов, — поднял кулак к плечу Душман.

Командир СВМЧ подтянулся, решительным жестом ремень расправил. Все на него глаза вскинули.

— Вот что, мужики. Как операцию проводить — вам решать. Вы опытней, обстановку лучше знаете. Но ту группу, что впереди пойдет — на себя огонь вызывать, я поведу. Я ребят потерял, мне их и доставать.

Комендант, пристально в глаза ему глядя, головой кивнул.

— Это твое право, командир.

Шопен ладонь на плечо положил, сжал ободряюще.

Душман засопел озабоченно:

— Ты только нашивки свои пообдирай. Или нет, мы тебе лучше камуфляж запасной дадим.

А то ты как елка на Новый год. И каждый снайпер тебе будет Дедом Морозом.

— Все, решено. Другого выхода у нас нет. Времени тоже. Давайте определяться по конкретной расстановке, — подвел итог комендант.

В кругу света на выходе из бетонного кольца, прикрытого бугром и высокой травой, черные силуэты виднеются. Хоть на улице и не очень яркий день (белесоватая дымка от пожарищ затянула солнце), но все равно против света видны лишь контуры боевиков, затаившихся в дренажном тоннеле. Внутри трубы — по колено грязной воды. Но к выходу дно немного поднимается, и засада расположилась на относительно высоком и сухом участке бетона.

Если посмотреть со стороны дачного поселка, то осевшие в топкий грунт и заросшие буйной зеленью трубы выглядят просто как широкие полосы бурьяна. Трудно предположить, что в этой траве кто-то будет прятаться. Ведь упругие зеленые стебли — никакая не защита даже против слабеньких осколков подствольников. А уж от пуль и гранат потяжелее…

Зато из труб отлично, как на ладони, видна невысокая насыпь, весной и осенью спасающая домики от разливов Сунжи. До нее — метров двести. И чеченские снайперы деловито разглядывают насыпь в оптику, заранее определяя, где будут искать спасения застигнутые врасплох федералы. Позиция прекрасная. Действительно: как в тире.

И зелененький домик на углу виден хорошо. И три окровавленных тела в изорванной милицейской форме, лежащие у его стены.

Боевики негромко переговариваются по-чеченски. Но вот один из них, установив ручной пулемет и тщательно зафиксировав колышками сектор обстрела, по-русски обратился к молчаливо сидящему на корточках человеку с автоматом:

— Если твои земляки сунутся за своей падалью, не вздумай сбежать. Знаешь, как мы поступаем с трусами?

— Они мне не земляки, — лениво отозвался тот. — Я сам себе земляк. И ты меня не пугай. Я уже лет пять как пуганый. — Сорвав травинку и сунув ее в рот, пожевал, выплюнул и добавил: — А уходить от вас мне расчета нет. Ильяс нормально платит, по-честному.

— Животное, — выругался его собеседник по-чеченски. — За деньги родную мать продаст.

— Не трогай его. От наемников и так никогда не знаешь, чего ждать. А нам сейчас драться вместе, — одернул его старший группы, тоже чеченец.

— Зачем они нам вообще нужны? Разве можно вести джихад грязными руками? Мы что, без них не справимся?

— Справимся. Закончим войну, вышвырнем всех вон. А пока пусть эти свиньи грызут друг друга… Ладно, хватит разговаривать. Ты лучше еще раз проверь, чтобы наши на той стороне в сектор обстрела не попали.

На дороге, ведущей к дачному поселку, заурчали моторы. Заговорили рации боевиков. Коротко переговорив с невидимым Ильясом, старший повернулся к одному из «духов», сосредоточенно вылавливающему на японском сканере волну приближающихся федералов:

— Ну что там у тебя?

— Сейчас, труба экранирует. — Боевик подключил к рации маленькую антенну на длинном тонком проводе и, приблизившись к выходу, закинул ее, как якорек, наверх.

Через несколько секунд в сканере послышались русские голоса:

— Шопен — Душману.

— На связи.

— Подходы чистые. Небольшие бугры. Трава — до метра. Все просматривается нормально.

— Хорошо, только в нее не лазьте, могут быть мины.

Боевики обменялись довольными улыбками. Прильнули к прицелам.

Цепочка бамовцев и омоновцев приближалась к насыпи. За ней, настороженно поводя стволами пулеметов, двигался БТР.

Метрах в трехстах от бронетранспортера, сквозь щель в низкой стеночке, окаймляющей одну из дач, за ним наблюдали два «духа»-гранатометчика. У одного, постарше, аккуратная седая борода чинно лежала на груди. У второго, помоложе, перевязавшего лоб зеленой лентой с золотыми письменами, иссиня-черная гордость джигита торчала лихим веником.

— Только не торопись. Лови, когда он останавливаться начнет, чтобы сдать назад. Или борт подставит, — неторопливо, веско сказал старший.

— Я что, первый русский гроб жгу? — обиженно отозвался второй.

— Если не хочешь, чтобы он был последний, слушай старших.

— Извини, отец. — Заключительная реплика молодого прозвучала скорей сердито, чем виновато. Но старший промолчал. Продолжать читать нотации было некогда.

Русские приблизились настолько, что уже хорошо различались их лица и детали снаряжения.

Напряжение звенело, вибрировало, взвинчивало нервы доброй сотне участников этой страшной и беспощадной игры. Игры, в которой ставкой были не три безразличных ко всему трупа у веселенькой зелененькой стенки, а напряженные тела, трепещущие сердца и вцепившиеся в них души пока еще живых людей.

За спиной у боевиков захлюпала вода.

«Духи» резко развернулись. После дневного света их глаза ничего не могли различить в мрачном сумраке тоннеля.

Взметнулись стволы, готовые послать смерть вдоль круглых стен, превращающих любой промах в смертельный рикошет.

— Кто?

— Свои. Ильяс еще пулемет дал, — ответил приглушенный голос по-чеченски.

— Куда его ставить? — недовольно буркнул старший. Боевики опустили оружие, стали разворачиваться к выходу.

Но один, вздрогнув от голоса Дауда, наоборот, стал приподнимать опущенный было автомат.

— Ты откуда здесь, легавый??

В этот момент от стен тоннеля отделились еще двое. Длинные очереди пулемета и двух автоматов в замкнутом пространстве страшно ударили по перепонкам. Но еще страшнее хлестанули тяжелые пули, смяв и отшвырнув к выходу всех троих членов засадной группы.

В ту же секунду свинцово-стальные потоки вырвались из глубины двух других тоннелей. Приближавшиеся к выходу бойцы Дауда били вперед, еще не видя врага, но понимая, что пулям больше некуда лететь. Только вперед. В тех, кто сам только что готовил внезапную погибель другим.

Но и в самом плотном огне бывают прорехи.

В одном из тоннелей уцелевший под смертным ливнем боевик успел развернуться и выпустить в сверкающую вспышками темноту полный магазин автомата. А еще через секунду, уже падая с тремя пробоинами в груди и животе, он сумел нажать на спуск подствольника. Граната чирканула по верхнему своду, серебристо-черной лягушкой поскакала вглубь и рванула, выбросив сноп бенгальских искр.

Единственный из бойцов Дауда, уцелевший в этой группе, добил в упор и стрелявшего боевика, и еще одного, дрожавшего в последней судороге. А затем бегом помчался назад и, обхватив под мышки, потащил к свету, на сухое место, своих товарищей, один из которых стонал, держась за бок, а второй мертво обмяк.

Ильяс сорвался. Он бешено кричал в рацию, перемежая вопросы оскорбительными ругательствами:

— Кто открыл огонь без команды? Пусть этот ишак застрелится сам!

Его можно было понять. Предвкушая беспощадный и абсолютно безысходный для федералов расстрел, он тянул последние секунды, вплотную подпуская тех, кто для него уже был одетыми в камуфляжную и милицейскую форму мертвецами.

Но эти мертвецы сумели вырваться из уготовленного неверным ада. И принесли этот ад с собой.

С первыми же выстрелами в тоннелях они упали за насыпь. Но вместо того чтобы, беспомощно раскинув руки от страшных ударов в спины, скатываться один за одним по щебнистым склонам, они открыли ураганный огонь. Этот шквал прижал к земле молодого гранатометчика и вместе с половиной черепа сорвал тюбетейку со старика, рискнувшего приподняться со своим «РПГ». Он превратил в решето стены всех стоящих вдоль насыпи домиков, расщепил доски чердаков, сметая, пронзая, разрывая в куски каждого, кто не сумел укрыться.

Резко сдавший назад и прикрывшийся высоким бугром бронетранспортер вертел еле видимой со стороны боевиков башней. Он то деловито постукивал из «КПВТ», пробивая насквозь бетонные заборы и вырывая из тел спрятавшихся за ними боевиков куски мяса в кулак величиной, то стремительно посылал короткую очередь из «ПКТ», навек успокаивая блеснувшего оптикой снайпера.

Недалеко от БТРа, в обложенном мешками с землей кузове развернувшегося «Урала», спокойно, как недавно перед телевизионщиками, командовал своим расчетом Пастор. Его «АГС» бил короткими очередями. И редкая из них не несла кому-то смерть.

Несмотря на такой оборот, «духи» дрались отчаянно. Опомнившись после первого шока, они стали отходить короткими перебежками от укрытия к укрытию. Заработали их подствольники, все ближе и злее стали взвизгивать чеченские пули.

А между двумя встречными потоками смерти, перекатившись через насыпь и пригнувшись, бежали четверо. Саперными кошками сдернули они с места тела убитых. Упав в залитую водой канавку, переждали взрывы заложенных под трупами гранат. И снова рванулись к павшим товарищам.

Длинными очередями слева и справа от них Пастор выстроил огненно-черные стены разрывов, спрятал братишек от флангового огня за повисшими лохматыми клубами. Но он не сумел уберечь их от боевика, который, прижавшись ко дну окопчика и не поднимая головы, швырнул в сторону своих врагов зеленую, рубленную на дольки «лимонку».

Веер осколков достал бамовцев уже в спины. Трое, мертвые уже несколько часов и безжизненно висевшие на спинах выносивших их товарищей, не стали еще мертвее. Они равнодушно приняли удары доброго десятка вонзившихся в них кусков чугуна, защитив тех, кто уносил их к своим. А вот прикрывавший своих подчиненных командир свалился с перебитой осколком ногой и застонал в смертном отчаянии, понимая, что жить ему осталось секунды. Живая мишень в ста метрах от ближайшего автоматчика.

Но уже зазвучал во всех рациях звенящий, подстегивающий голос Шопена:

— Огня, ребята, огня! Прикрыть братишку!

И встали новые клубы разрывов от «АГСа» и подствольников. С утроенной яростью заполоскал свинец по позициям боевиков.

И мелькнули над насыпью тени могучих, бесшабашных собровцев, подхвативших раненого и перебросивших его в безопасное место, как пушинку.

А еще через несколько минут склонившийся над ним Айболит уже уверял женатого десять лет командира, что такое ранение до свадьбы однозначно заживет…

Ильяс уходил с горсткой оставшихся людей. Ощерившись, как волк, он шел, не оглядываясь. Сопровождавшие его боевики угрюмо молчали.

Через Сунжу они переправлялись по обвалившейся металлической трубе со скобами. Когда группа дошла до ее середины, сзади раздался спокойный голос Дауда:

— Не спеши, Ильяс.

Главарь развернулся, вскинув свой «АКМ», но поскользнулся и взмахнул руками, пытаясь восстановить равновесие. Он был молод и еще очень ловок. Короткая очередь из автомата изменила баланс не в его пользу.

Остальные стали бросать оружие в воду.

Ребят Дауда хоронили на родовом кладбище в селе недалеко от Грозного. Сергей со своим оператором снимал их похороны, прекрасно понимая, что этот материал в эфир не пойдет. Он не вписывался в «видение чеченской ситуации» руководством телекомпании.

На похороны своих мальчишек в родном северном городе удрал из госпиталя командир СВМЧ.

И каждый из погибших лег в могилу под рвущие небо залпы почетного караула. И мать каждого из них знала, куда прийти, чтобы побеседовать с сыном и выплакать свои беды на родной, всегда ухоженный холмик.

Тигра и звездочка

Чтобы подготовить для дочки все, что ей потребуется на выходные у бабушки и успеть приготовиться самой, пришлось мчаться домой на такси.

— Вы, милая, чокнулись! — Марина с удивлением смотрела на сероглазую особу, которая, постепенно вырастая из девчушки во взрослую женщину, вот уже тридцать пять лет дарила ей из зеркала свои встречные взгляды. Такого выражения лица у этой особы не было еще никогда!

— Вы просто чокнулись!

Годы одиночества приучили Марину к той простой мысли, что нет лучше собеседницы, чем ты сама. Полное взаимопонимание и «скромность гарантируется».

«А как долго молчал и подбирал слова, чтобы выразить вежливое недоумение, господин Дольцман! Еще бы: год дожимать этого осторожного, аккуратного и въедливого немца на подписание контракта, освободить всю субботу для презентации проекта и вдруг — перенос на целую неделю, за которую в этой стране может произойти все, что угодно.

А из-за чего вся эта суета, Марина Ивановна? Из-за кого сломан тот прочный, наконец-то устоявшийся порядок, созданию которого вы отдали почти десять лет и столько сил. Порядок, в котором не осталось места только двум вещам: отдыху и развлечениям. В котором даже вашему ребенку полностью отведен всего один день в неделю, а вашему мужчине — две встречи в строго определенные дни. Так из-за чего? Только не повторяйте ту ерунду, что несли деловым партнерам. Ах, вы собрались на охоту?! И с кем? С президентом? Премьер-министром? Ну хотя бы с одним из ваших перспективных клиентов? Уж вам-то хорошо известно, что настоящий бизнес зачастую делается не в офисах. Так с кем, с кем? Да…

Так, а теперь три шага назад, чтобы поместиться в зеркале целиком. Вряд ли ваш напарник по предстоящей охоте обратит особое внимание на совершенство вашего макияжа. Скорее, в своей обычной манере, бесцеремонно пощупает вашу куртку, достаточно ли прочна и тепла, и покрутит вас на месте, неодобрительно глядя на слишком тесные джинсы. Запросто может и последовать вопрос типа: «А теплое белье надела?»

Ох уж эта его бесподобная манера общения! С любым человеком на любые темы он разговаривает откровенно, не затрудняясь в выборе слов, так, будто знаком с ним тысячу лет. И смотрит в глаза, словно заглядывая куда-то внутрь него.

— Видишь ли, хомо сапиенс, с его фантазиями и хитростями, давно научился скрывать свою истинную сущность. И порой только в самой глубине можно прочитать первозданную информацию, кто он: настоящий человек или разукрашенная цивилизацией скотина.

И все это — без чванства, с искренним интересом вцепляясь в незаурядного собеседника и с детской непосредственностью восхищаясь людьми, которые что-то знают или умеют лучше него.

А вы помните, Марина Ивановна, как спокойно и конкретно он ответил на вопрос, с чем связаны его столь участившиеся визиты к вам в офис?

— Ты мне нравишься. Ты не только красива, ты интересна и потрясающе сексуальна. Согласись, что все это вместе встречается не часто?

А самое главное: ты вызываешь у меня не просто желание, а нежность. Огромную нежность. И я очень постараюсь, чтобы ты стала моей.

Это могло бы дать старт очень красивому роману. В конце концов, ваши отношения с Николаем стали столь обыденными и заорганизованными не только по вашей вине. И уже сегодня отчетливо просматривается перспектива того финала, который обычно оформляется банальной фразой: «Давай останемся просто друзьями…»

Могло бы… Но только не с этим человеком, абсолютно чужим в вашем мире и ничуть не похожим на мужчину вашей мечты.

— Ну и как ты себе его представляешь, свой идеал?

— Умный.

— Тут я подхожу однозначно.

— Ну, ну… Очень обеспеченный.

— А вот тут, пока служил родному государству, был полный пролет. Теперь, правда, есть перспективы…

— Романтичный.

— Что под этим понимать? Вздохи при луне, свечи-хрусталь-шампанское?

— Не упрощай. И не должен быть консерватором в сексе.

— Последний пункт идем проверять немедленно! Вдруг я в этом вопросе не потяну, надо сразу определиться.

— Да ну тебя! Давай серьезно. Извини, но я не воспринимаю тебя как возможного любовника или мужа. Как друга — да.

— Извини, но я не гожусь в подружки. Я-то вижу в тебе прежде всего женщину, как минимум — любовницу. И если я хоть что-то в женщинах понимаю — любовницу потрясающую…

Вот так. А сегодня он позвонил в офис и, будто продолжая начатый разговор, спросил:

— Ты готова?

— К чему?

— Так мы же сегодня на охоту едем.

— Кто — мы?

— Мы с тобой. А остальных ты пока не знаешь, на месте познакомишься.

— Если это шутка, то спасибо, немного развлек.

— Охота на кабана шуткой быть не может. Это зверь серьезный.

— Ты с ума сошел?

— Я — нет. А вот у тебя уже хорошо просматриваются нервное истощение и приближающаяся шизофрения. Так что, или немедленно соглашайся, или будешь потом в палате для тихих дурочек перекладывать папочки и звонить в табуретку. Ну, так что?

— Через двадцать минут у меня первая встреча. Потом — еще целая куча. В суббот>'…

— А в понедельник — психиатр. Послушай: раз в жизни можно совершить авантюрный поступок? Вообще, лучше жалеть о сделанном, чем об упущенном. Так что посылай их всех… давай я продиктую куда посылать, а ты запиши на бумажке, чтоб не забыть. И в тринадцать мы за тобой заезжаем.

Вы помните, Марина Ивановна, что вы хотели ему ответить? А что вместо этого ответили?

— И как мне одеваться?..

* * *

Сергей, зайдя в квартиру, первым делом обратил внимание на стоящие у порога пластиковые пакеты.

— Сугубо женские причиндалы в каком?

— В этом.

Он быстро выложил на пол содержимое остальных и быстро сократил их количество с трех до одного.

Ее полевой наряд критике не подвергся.

«Ай да я! Прирожденная охотница!» — И Марина с достоинством улыбнулась.

А теперь, стоя за триста километров от своей квартиры, перед зеркалом в тесной армейской каптерке, она просто хохотала в полный голос. Новые голубые кальсоны с начесом, так напоминавшие фланелевые панталоны советских времен, в сочетании с самой настоящей тельняшкой, смотрелись потрясающе. И хотя сейчас все это спряталось под очень ладным камуфляжным костюмом, Марина продолжала смеяться. Широкий ремень обнял талию. Ноги, мгновенно согревшись в теплых грубых шерстяных носках, впрыгнули в прорезиненные сапожки. «Так, а теперь — пятнистое кепи. Ну-ка, попробуем чуть набекрень… Нет, лучше прямо. Ой, а вон — берет. Цвет какой интересный: то ли темно-красный, то ли малиновый. Жаль, чуть великоват… Маринка, как ты хороша, тебе все идет!»

Веселое настроение и чувство необычной свободы переполняли сердце. Зеленые ворота с нарисованным российским флагом, захлопнувшиеся за их машиной на КПП, как будто отсекли всю прежнюю жизнь.

В дверь осторожно постучали. Наверное — Михалыч, здоровенный, пожилой, но постоянно краснеющий, словно девица, мужик. Старшина Вселенной, как его назвал Сергей.

— Извините, вас ждут у командира… Вы хотите берет? Давайте я вам подходящий найду, только камуфляжный. А краповый вам нельзя.

— Почему?

— А… дичь испугается, вот! Этого цвета все звери боятся.

— Ого! — восхитился Андрей, командир части, в которой переодевали самую крутую участницу предстоящей охоты. — Звезда спецназа! — Скосил глаза на Сергея и весело, но непонятно добавил: — Сечешь, Тигра?

На дощатом, застеленном клеенкой столе в эмалированных мисках дымился горячий бульон с кусочками мяса, кружочками нарезанных крутых яиц и листочками петрушки. На картонных тарелочках разложена закуска. Марина поймала себя на мысли, что розовое сало, соленые огурчики на горках квашеной капусты, пучки зелени на ломтях отварного мяса и обжаренные колбаски — все это вызывает у нее восторженное умиление. Почти как у иностранки, приглашенной на фольклорный фестиваль.

«Иностранка и есть. Сублимированная лапша, гамбургеры, чизбургеры, пицца. И бесконечные макароны — потому что быстро…»

Кроме Сергея, мужчин было пятеро. Андрея и старшину, который привез их сюда на военном «уазике», она уже знала. Остальные только что представились. И уже шутливое это представление и понятные порой только им самим комментарии показали, насколько близки они все между собой.

— Олег, он же Трак.

— Александр, он же Чингачгук.

— Он же Лимончик, — басом проворчал кто-то.

— Да ну вас! — Александр, дружески подпихиваемый локтями соседей по столу, смеялся вместе со всеми.

— Анатолий. Страшный Ужас.

— Ой, что-то непохоже.

— А вы на него посмотрите, когда он с похмелья!

— Так он же сказал, что вообще не пьет!

— Вот поэтому никто на Земле и не видел Самого Страшного Ужаса.

— Марина, а у тебя в детстве какое-нибудь прозвище было?

— Кличка? Ни-ког-да! Я, к вашему сведению, Сергей Николаевич, всегда была воспитанной девочкой из хорошей семьи.

— Это хорошо, что воспитанной. Мы невоспитанных не любим. А вот насчет клички, или — для культурных девочек — персонального позывного…

— Отныне и навсегда нарекается Звездой Спецназа! — торжественно провозгласил Андрей. — Для своих — Звездочка. Новому члену нашей команды вручается личное оружие: нож охотничий. Целуйте клинок и вешайте его на ремень. Вот сюда. Серега, поддержи Звездочке брюки, пока ремень расстегнут и руки заняты. Готово? Салют!

Пробка от шампанского, ударившись в круглое бревно потолка, срикошетила к печке. Желтоватая шапка ароматной пены поднялась над краями алюминиевой кружки.

«Ну, давай, Звезда Спецназа! Не посрамим наш пол и рекламный бизнес!»

— Ой, какое холодное! Вот схвачу ангину, и кончится моя охота.

— Ангина — болезнь горожан. А в лесу даже воздух лечит. Главное — закусывай хорошо. А то разбуянишься, и будет нам продолжение «Особенностей национальной охоты».

Печка трещала настоящими березовыми и сосновыми дровами. Мужчины вышли покурить, и сквозь приоткрытые двери избы доносились обрывки их жаркого спора:

— С утра зверь чуткий. Еще от ночи не отойдет. К тому же приморозит за ночь, листья шуршать будут, как жестянки. А часикам к десяти все отволгнет.

— А чего тебе шуршать? Встал на номер, отопчи площадку и стой. Зато загонщикам — самое то. Не орать, как в тот раз, когда кабан от вас как истребитель на форсаже просвистел, а потихоньку идти. Покрикивай да шурши сколько хочешь…

— Точно. Вы бы еще с обеда предложили загон начать. Забыл прошлый год, как ночью подранка добирали? По деревьям лазить не разучился?

Дружный смех перекрыл еще какие-то слова.

Марина, разрумянившись от шампанского и ненавязчивого, но явного и восторженного внимания, пытала Старшину Вселенной, возившегося возле печки с какой-то железкой.

— А почему Олег — Трак? Это ведь такая железяка от гусеницы?

— Вы его кулаки видели?

— О, да!

— Кто с ним в спарринге работал, говорят, что если получить по башке танковым траком, то легче будет.

— А чего все смеялись, когда Сашу Лимончиком назвали?

— Вот он узнает, что я вам рассказал…

— Они же сами его так назвали! Ну, Михалыч, миленький. Вы же такой добрый. Вы же знаете, что женщина от любопытства умереть может.

Лесть сработала безотказно.

— В первой командировке его Чингачгуком прозвали…

— В какой командировке?

— В Чечню. Мы в январе заходили. Бойня жуткая была. Где свои, где чужие — не разберешь. Грязища. С водой напряженка. Если снегу где наскребешь, так быстрей топить для питья. Куда там мыться, стричься! Обросли… А он косичку такую себе соорудил, как у индейца. Вот и прозвали. А осенью, на третью замену уже, попали наши пацаны в заваруху. Нужно было через площадь проехать, где чеченцы митинговали. Наши по краю поехали, а толпа — к ним. Окружили. Бабы и старики бронетранспортер отсекли, под колеса лезут. А мужики на машину поперли. И, под шумок, раз — в кабину. Водиле пистолет в бок: «Поедешь с нами». Толпа перед ними расступается, а перед БТРом стеной стоит. Александр видит такое дело, достает две «лимонки» — это гранаты такие, «Ф-1», точно по виду — как лимоны зеленые, только бока на квадратики нарезанные. Чеку у одной и другой выдернул — и на толпу. Те расступаются, орут, бабы их галдят. Плюются, проклинают, а руками трогать боятся. Так он до машины и дошел. На подножку запрыгнул, гранаты — боевикам в нос: «Катитесь на… — ну, в общем, — уходите. — Я без своих пацанов в часть не вернусь!» Те вылезли, а он на капот верхом сел, гранаты в руках, и едет. Так и вышли. Им вслед из пистолета постреляли, одного солдата в ногу зацепили. Но это мелочи. Спас он мальчишек. Но протрясло его, конечно, потом. Отходняк был — ой-ой-ой! И после этого у него такой пунктик образовался: лимоны не любит. Видеть не может. И нет бы втихую это дело переживать, а он проговорился как-то. И готово — Лимончик! Народ-то у нас — хлебом не корми, дай поприкалываться.

— А Страшный Ужас?

— Это у него присловье такое. Я сам не видел, ребята рассказывали. Их взвод на окраине Грозного «духи» зажали. Влезли на их волну и давай пугать по рации: «Сдавайтесь, или мы вам то сделаем, это сделаем…» А он им: «Да вы что? Ну прямо страшный ужас!»

— Так. Остались ваш командир и Сергей.

— Командира в двух последних командировках военным комендантом назначали. А комендант в своем районе — царь и бог. Вот Царь и остался. А Тигра… Вы его лучше сами спросите.

На этот раз уговоры не помогли. Да и охотники, на ходу доспоривая и поддразнивая друг друга, стали возвращаться в избу.

Марина, подставив разгоряченное лицо легкому, пахнущему палой листвой ветерку, слушала лес. Шорох оставшихся на деревьях листьев был совсем не таким, каким он бывает летом. Не нежный шелест мягких, живых и упругих ладошек, а тихий скрежет и похрустывание трущихся друг о друга мертвых бурых пластинок. Изредка потрескивали сучья или отслаивающаяся кора. Подала голос какая-то припозднившаяся пичуга.

Резко пахнуло холодом, и, подняв голову, Марина увидела над собой изумительной чистоты небо. Яркие, словно умытые, звезды заполонили все темно-фиолетовое пространство над зубчатой стеной лесных великанов.

— Хорошо. Просто невероятно хорошо! Я никогда не видела столько звезд сразу!

— Это ты про нас?

— Ну вот, пришел поручик Тигра и все опошлил! Слушай, а почему тебя так прозвали?

— Видишь: тельник полосатый и на кабанов люблю охотиться.

— Вы здесь все — хищники полосатые. Не хитрите, уважаемый, и не виляйте хвостом. А то я вернусь в избу и предложу перекрестить вас в Лиса. Ну, скажи…

— Да прозвали — и прозвали. Это же не всегда по какому-то случаю. Пошутил кто-то, вот и прилипло. Холодом как потягивает… пошли к ребятам.

Сергей повернулся и пошел к зимовью.

— Первый раз слышу, как ты врешь. Очень неуклюже получается и неприятно. Так было легко и хорошо, а теперь ты будто стенкой меня от всех вас отгородил. Остальные ведь знают друг о друге все?

Он остановился. Повернулся к ней. И из холодной темноты ледяным душем пролился бесстрастный голос:

— В феврале девяносто пятого в Черноречье «духи» двух ребят ночью утащили с поста. Молодые были, первогодки. Заснули, наверное. Утром мы их нашли. Истерзанные, как будто их сумасшедший мясник разделывал. У одного член отрезанный на лоб пришит и надпись вырезана: «Это слоник». А на следующую ночь уже мы к этим волкам в гости отправились. Нужно было подходы найти к кварталу частных домов, который они контролировали. Там в садике один домик маленький стоял. А возле него — часовой. Тоже молодой пацан, и тоже носом клевал. Я его снял тихо. Вошел в дом, а на полу восемь человек спят… Царь потом ругался-ругался, что нам такая удача подвалила, а мы ни одного «языка» не привели. «Ты, — говорит, — как тигр уссурийский. Тот, пока всех волков в своем лесу не передавит, не успокоится». А в конце рукой махнул: «Хотя я бы и сам после этих «слоников» не удержался. Ладно, иди, Тигра!» Вот так и окрестил.

— Ты их всех убил?

— Всех. Тебе нужны подробности, как я это сделал? Тебе рассказать, как ведут себя люди, которых ты убиваешь? Или как выглядит горящий город, заваленный трупами? Не только боевиков и солдат — стариков, женщин, детей…

— Сережа, остановись! Не нужно быть со мной таким… До меня только дошло: ты не себя щадил. Ты меня хотел уберечь и мой праздник… Я представить даже не могла, что тебе придется вспоминать такое. Прости, пожалуйста. Михалыч так легко про все это рассказывал, мол, прошло — и слава богу. А ведь это — кровь, и смерть, и боль. А я влезла… прости. Вот почему вы все как братья родные. Но просто удивительно, я бы в жизни не подумала, что каждому из вас пришлось такое пережить, настолько все ребята простые и веселые.

— А чего нам выделываться? Мы и сами себя, и друг друга во всех видах видели. В бою и в грязи, в геройстве и в отчаянии, при параде и с полными штанами под минометным обстрелом. Цена каждому там была определена. Как щеки ни надувай, здесь к этому ничего не добавишь. А веселые… Ты знаешь, как мы все, от костлявой увернувшись, теперь жизнь любим? Ты видела, как ребята едят и пьют? Водочку тянут с расстановочкой, с выдохом. Бутерброды сооружают: рассмотрит со всех сторон, полюбуется, травкой какой-нибудь украсит и не спеша — в рот. Не жрут на скорость, а наслаждаются.

— А с женщинами?.. — уловив, что голос Сергея потеплел после ее бурного и виноватого монолога, рискнула пошутить Марина.

— От женщин отбоя нет. Ваша сестра настоящих мужиков за версту чует. Есть, правда, экземпляры с испорченным обонянием. Но это — от долгой жизни в большом городе. Облучение, задымление, деловое очумение. Но мы и здесь не спешим. Ведь если ты в чистом лесу, на свежем воздухе, после сытного ужина и пары рюмок разговариваешь с симпатичной женщиной, то ты скорее жив, чем мертв. А?

Последняя мысль, которая пришла к ней перед сном, была совершенно неожиданной:

«А ведь он не просто убивал. Он был готов и сам умереть. За солдатика, даже имени которого не знал. Что же он сделает с тем, кто поднимет руку на его жену или ребенка? Помнишь того подонка, что лапал тебя в подъезде, не удовольствовавшись отнятой сумочкой? А если бы рядом был Сергей… Стоп-стоп-стоп! Марина Ивановна, милая, а при чем здесь вы? Кто вы ему?»

Запоздавший ноябрьский дождь слизнул почти весь снег, выпавший было в конце октября. Кое-где остались грязновато-белые островки, прихваченные корочкой льда, но они своим жалким видом лишь наводили уныние. И только ночной морозец хоть как-то украсил полянки, рассыпав замысловатыми белыми дорожками на черно-буром ковре опавших листьев мелкие хрусталики инея.

Влажный холод на ходу пробирался под полы теплой, пятнистой, как и все ее одеяние, куртки, лез в рукава, румянил щёки. Да!.. В той одежке, в которой она собиралась покорять дремучий лес и охотиться на свирепого вепря, цокать бы сейчас зубами со скоростью хорошего барабанщика.

— Бр-р-р!

— Говорил я тебе: не поддавайся на провокации. Водочка, она обманчиво греет. Только сосуды расширит, тепло из организма выбросит, и все. Лучше бы еще чашку бульона выпила.

— А где ты был, когда они мне разъясняли, что кабан только на свежий запах идет. Причем, видите ли, «охотникам пить нельзя, им стрелять». А я должна жертвовать собой ради общего успеха!

— Хорош, алкашик, наивной прикидываться. Ужас, посмотрели бы на тебя утром твои великосветские друзья. И ладно бы шампанское…

— В жизни всегда есть место авантюре!

— Молодец, усвоила… Ну вот мы и пришли.

Выбрав место, с которого хорошо просматривалась широкая поляна, переходящая в просеку, Сергей быстро расчистил его от жесткой, неперепревшей листвы, от похрустывающих прутиков. Полукругом воткнул несколько жердин по обе стороны от красивой развилистой березы. Заплел их дубовыми, еще сохранившими листья ветками. Сзади темным буро-зеленым частоколом торчал какой-то куст. На таком фоне, да еще и за импровизированным плетнем, охотник в камуфляже становился невидимкой. Зато сам он мог видеть все, что происходило на линии огня, и стрелять свободно.

Встав за березу, Сергей несколько раз, плавно скользя то в одном, то в другом направлении и вскидывая ружье к плечу, проверил, насколько удобна оборудованная позиция. А затем, постелив под березой офицерский плащ-накидку, уложил на него сложенный вдвое пуховый спальник.

Марина, прогулявшаяся за группу деревьев неподалеку и решившая тихонько подкрасться к Сергею, замерла. Его невероятно легкие, бесшумные, пластичные и в то же время угрожающе-хищные движения напомнили ей какой-то первобытный охотничий танец, то ли виденный в каком-то фильме, то ли дремавший в ее подсознании со времен Великой Праматери.

— Хорош прятаться, диверсантка, — не оборачиваясь, сказал Сергей, — я тебя давно услышал.

А потом они сидели, прижавшись спина к спине, чувствуя тепло друг друга, и шептались, повернув головы навстречу.

— С чего вы взяли, что кабан там пойдет, где вы стоите? Лес большой, а вас на номерах всего четверо.

— У зверя свои тропы есть. Мы этот лес хорошо знаем. Плюс — опыт, знание повадок, интуиция…

— Но временами приходится все-таки на деревьях сидеть…

— Михалыч разболтал?

— Сама подслушала!

— Ну ты даешь! Все больше убеждаюсь, что ты — наш человек, Звездочка! — Тихо засмеявшись и протянув руку назад, он слегка шлепнул ее ладонью… ну, в общем, чуть повыше подстеленного спальника.

— Что за вольности, — шепотом возмутилась Марина, — немедленно извинись.

— Хорошо. — И он, все так же, не разворачиваясь, ласково погладил то место, куда попал шлепок.

Марина решительно вынула из ножен свой подарок, повернулась к Сергею и, обхватив его за плечи одной рукой, другой поднесла сверкнувшее лезвие к носу нахала:

— Вот! Видел?!

И что-то произошло. Взбесившаяся земля крутнулась под ней, мелькнул зеленый спальник, белые стволы берез… Нож выпрыгнул из руки и куда-то улетел. В широко распахнувшихся глазах закружилось бездонное небо и тут же исчезло: его лицо, его глаза — глаза Тигри — оказались слишком близко. Огненные жесткие ладони… а губы… невероятно нежные, как у ребенка… Его жаркий шепот:

— Так я тебя насилую, или ты сама меня хочешь?

И ее безумный ответ:

— Я хочу, чтобы ты меня изнасиловал!

— Отвернись! — Она, злясь на себя и чуть не плача, натягивала эти нелепые кальсоны и психовала, пока не справилась наконец со ставшими вдруг непослушными пуговицами на камуфляже.

Он, поправив свою одежду за те секунды, пока она приходила в себя и пыталась сообразить, что же, собственно, произошло, сидел рядом, покусывал травинку и смеющимися глазами смотрел на ее битву с обмундированием.

Сердито шлепнувшись на спальник и обняв колени, Марина повернулась к Сергею спиной. Но, чтобы говорить, волей-неволей пришлось повернуть голову. «Нет, ну до чего нахальная и самодовольная физиономия!»

— Уясни сразу… Вот-вот, по-военному, у-яс-ни: это еще ничего не значит. Просто скучающая и подвыпившая женщина позволила себе украсить отпуск еще одной авантюрой. В конце концов, у меня есть близкий человек и…

— Самый близкий человек у тебя сейчас — это я. Любой другой — не ближе пятисот метров. И если ты врешь сама себе, то это — дело твое. А я не обязан тебе верить. Я знаю, что ты хочешь меня сейчас еще больше, чем десять минут назад. И мне наплевать на то, существуют ли в твоей жизни еще какие-то мужчины и куда ты их всех теперь денешь. — Он встал на колени и обхватил ее плечи крепкими ладонями.

Марина попыталась самолюбиво дернуться. Возмутившаяся гордость бушевала, и уже подыскивался наиболее ядовитый вариант ответа. Но, пробежавшись поцелуями по щеке, по шее, вниз… он вдруг вцепился зубами в куртку на ее груди и голосом Шер Хана прорычал:

— Это моя добыча!

А она, сладострастно-мстительно вцепившись ему острыми наманикюренными коготками в голову, ответила:

— Это мы еще посмотрим, — и, не выдержав его умильно-покорного взгляда, наконец улыбнулась.

— Где мой нож? — Марина осмотрела все закоулки их скрадка и теперь недоуменно шарила глазами по сторонам.

— Вон.

Нож ушел чуть ли не до половины лезвия в ствол старой березы, стоявшей метрах в пяти от них. И деревянная ручка выглядела обыкновенным сучком, только со странным, тонким и отливающим синевой основанием.

— С оружием, друг мой, как и с мужчинами, надо обращаться умеючи.

С трудом раскачав и выдернув нож, Марина сунула его в ножны и, вернувшись на место, небрежно ответила:

— Это верно. Только с чего ты взял, что у нас с тобой все произошло по-твоему, а не по-моему? Может быть, ты только чуть поторопил события?

Он беззвучно рассмеялся и теперь уже голосом волка из ее любимейшего мультика «Жил-был-пес» насмешливо ответил:

— Ага!..

Марина сгребла его за грудки и замерла, долго-долго, пристально-пристально глядя ему в глаза.

«Что там, за этими искрящимися зрачками? Как прочитать те таинственные письмена, которые расскажут мне, кто ты? Легкомысленный искатель приключений, убивающий сердца несбывшимися надеждами? Или тот человек, о существовании которого я просто не подозревала, кого я не пускала в свою жизнь, забив голову лощеными героями «Санта-Барбары»?

— Тихо! — практически неслышно шепнул он и, сжав ее руки своими, помешал ей шевельнуться.

Теперь услышала и она: кто-то шел по лесу мелкими семенящими шагами. Как модница в длинной и обтягивающей колени юбке.

Сергей скользнул к ружью, одним неуловимым движением подхватил его и встал за ствол березы. Медленно-медленно выдвинулся вправо и повел стволом. Потом вдруг оглянулся и нетерпеливо махнул ей рукой, показав место рядом с собой.

Марина сообразила, что нужно сделать: на четвереньках, затаив дыхание, подкралась к «плетню» и, чуть привстав, стала смотреть в небольшой просвет между прутьями.

Шур-шур. Шур-шур-шур.

И прямо перед ней, метрах в пятидесяти, так неожиданно, что она чуть не вскрикнула, вышел серебристо-черный зверь. Ничего в нем не было страшного. Одно только название: вепрь! Просто большая горбатая свинья.

— Тах-х-х!

Звук выстрела толкнул Марину и громовым раскатом прокатился по лесу. Ветерок быстро снес этот гул назад. Но вслед уходящему звуку накатился новый. Это был не визг свиньи, а яростный хрип умирающего и осознающего свою смерть зверя.

— Тах-х-х!

И хрип оборвался, перейдя в быстро замершее утробное «у-у-у».

Марина вскочила в полный рост.

Кабан лежал на боку, вытянув ноги, которые еще мелко-мелко подрагивали.

Но ее захватило не чувство жалости, а какой-то дикий, совершенно первобытный восторг.

— А-а-а! — Она запрыгала, захлопала в ладоши, сорвала с себя берет и, размахивая им над головой, завопила на весь лес: — А-а-а! Вот мы как! Вот мы всем! Мы — самые крутые охотники в наших джунглях!

Сергей, мгновенно перезарядив ружье и не спуская глаз с кабана, смеялся, наслаждаясь ее буйством. Но почувствовав, что, вконец заведясь, напарница собралась бежать к убитому зверю, он поймал ее за рукав куртки и притянул к себе.

— Нельзя сходить с номера до сигнала «Сбор». И подходить нужно осторожно. Если подранок или контужен пулей, может такое учинить, что и деревья не спасут!

А какие жуткие клыки оказались у этой «свиньи»!

И какое было жаркое!

— Шампанское — гражданским мадамам! А звезды спецназа пьют только водку!

И еще целую кучу смешных глупостей наговорил ее заплетающийся язычок! И сияли глаза новых друзей, перецелованных ею в приливе самых нежных чувств на брудершафт!

А потом мужчинам вдруг стало душно в тесной избе, и они, прихватив свои пуховые спальники, отправились ночевать на свежем воздухе, в дырявом дощатом сарае.

А Тигру оставили. Чтобы не было страшно их Звездочке.

* * *

«Вот и окончилось ваше романтическое приключение, Марина Ивановна. Не просто приключение, а какое-то сумасшествие! Если бы так пошло дальше, то вам светили бы не картонные папочки в палате для тихих психов, а добротный, обшитый матрацами карцер для буйнопомешанных. Хорошо, что у вас хватило хоть какого-то благоразумия немного остыть самой и дать понять Сергею, что он свободен от всяких обязательств.

И все же вы ему благодарны. Пусть он больше никогда не позвонит, пусть все это останется для вас только коротким и чудесным приключением. Но он сделал для вас больше, чем любой из прежних мужчин. Он открыл вам вас саму. И теперь вы хорошо знаете, кто вам нужен. Не упакованный в бутике денежный мешок. Не сыплющий афоризмами, но пустой внутри самовлюбленный интеллектуал. Вам нужен человек, похожий на него. Мужчина, Охотник, Тигра… с нежными губами ребенка.

А ведь он не позвонит. Вы сами сказали ему:

— Прости: это действительно была всего лишь авантюра. И спасибо, что она была. Но разумных людей не может связывать только лишь животная тяга друг к другу и одно, даже самое прекрасное, приключение.

И вы помните, как он отшатнулся, словно получив пощечину.

Нет, он не позвонит. Потому что эти слова были сказаны уже здесь, в городе, и не в приступе женской строптивости, а взвешенно, с холодной улыбкой.

А ведь вы тогда, в лесу, успели заглянуть в его глаза. И вы видели тот стальной стержень, на котором крепится его душа, и ту бездну нежности, в которой утонула ваша.

И вы прекрасно знаете, что вам нужен не человек, похожий на него. А только он сам. Только он: такой сумасшедший и опасный, такой нежный и надежный Тигра.

Так что же вы сидите и врете сами себе, если ваша левая рука уже сжимает трубку телефона, а правая, путаясь в кнопках, как в пуговицах камуфляжа, судорожно набирает его номер?!»

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Дневник командира ОМОНа

28 марта 1995 года.

Вылет назначили на 10 часов. Собирались: к 5 часам — офицеры, к 6.30 — весь личный состав. Погрузку организовали более или менее, а с вооружением затянули настолько, что выехали не в 7.30, а в 8.30. К счастью, наша авиация не самая точная в мире. До 16 часов стояла отличная погода, а нас мариновали в накопителе, хотя рейсы уходили один за одним и наш самолет был на месте. Около 16 запуржило, и тут же объявили посадку. Несмотря на сильный ветер, все-таки взлетели.

Сначала народ находился в сильном возбуждении, кое-кто втихаря тяпнул водочки. Пиво, получивший свое прозвище за слабость к соответствующему напитку, слегка перебрал, но в целом все вели себя довольно прилично. Девчонки-стюардессы сначала напрягались, но потом развеселились, и летели мы в полной гармонии с экипажем.

После посадки в Новосибирске все сразу повалились спать, и правильно сделали. В Ростове нас встретили организованно, но в Новочеркасске пришлось потаскать все наши ящики на второй этаж казармы, где нас разместили. К концу все падали с ног, и к 0.30 по местному все снова поотключались. За час до нас заехали ижевцы, и спать им, пока мы не угомонились, не пришлось. Но ничего, братишки настроены вполне дружелюбно. Из их подготовки отмечу: им всем обменяли удостоверения на другие фамилии. Заботятся о людях. А у нас зам по кадрам посмотрел на меня, как на идиота, когда я обратился с такой просьбой. Еще у них у каждого — пенопленовые туристические коврики. А мы с этим делом не успели организованно решить.

Ребята пересказывают беседу с водителем нашего автобуса. Сначала долго хвалил новочеркасских девчат, а потом стал удивляться: в первый раз вижу полностью трезвый ОМОН, обычно из самолета аж вываливаются. Не знаю, насколько он приукрасил, но народ подтверждает, что таких кудесников хватает. Но у соседей — ижевцев и алтайцев — в этом плане полный порядок.

29 марта.

Смеемся над своими проблемами с часовыми поясами. Две трети отряда повскакивали в пять-шесть утра и бродят с вытаращенными глазами. Ижевский командир ворчит: «Ну, чего сами не спите и другим не даете?» А как спать, если дома все нормальные колымчане уже пообедали. Разгар трудового дня.

Дали день отдыха. Разрешил народу группами уйти в город. Сам с Коксом (мой зам по кадрам и воспитательной работе) и другими офицерами тоже пошел прогуляться. Кокс зазвал нас в церковь. И правильно сделал, хоть мы потом над ним всю дорогу и посмеивались.

Впечатление потрясающее. Храм XII века, отреставрирован почти полностью. Сколько поколений наших предков молились в этих стенах? Сколько дум, чаяний, обращений к господу! Какие лютые беды прокатились за это время по России! Когда вышли из храма, несколько человек спросили: «Ребята, вы ТУДА?» Крестят вслед, благословляют, кланяются. И в сердце что-то происходит. Какое-то тепло и сила. Объяснить невозможно.

В обед приехали представители войсковой части, которым поручено решать вопросы нашего обеспечения. Как я и ожидал, все разговоры и телеграммы главка типа «Вам там все дадут» — полная ерунда. Сухпай — за свои деньги. Боеприпасы — по голодной норме. Немного помогли с камуфляжем. Барахло, «стекляшка». Посыплется через две недели, но и то — хлеб.

После обеда начались сюрпризы. Гоблин пошел в санчасть, пожаловался на аллергию от парацетамола, который пил от простуды. Весь покрылся красными пятнами. Фельдшер в санчасти ахнула: «Вы нам краснуху привезли! Немедленно в изолятор!» Алексей расстроился, чуть не в слезы. У Гоги — температура, кашель. Ночью на погрузке вспотел и постоял на «теплом» весеннем материковском ветерке. Минимум — хороший бронхит. Швед гриппует — домашняя заготовка. Вот тебе и здоровые омоновцы. Первый урок: акклиматизация не разбирает, куда ты едешь: на войну или пузо парить на курорте.

Фельдшер успокаивает: «Это мелочи. В Грозном тиф, поговаривают о сибирской язве…» Сама она провела в Грозном полтора месяца с солдатами ДОН (дивизия оперативного назначения), в казармах которой мы сейчас и размещаемся. Смотрю на этих солдатиков и поражаюсь: зелень пузатая. Глаза пустые. Вид у большинства какой-то оглушенный. Старшина рассказывает: попали в февральскую мясорубку. Из 75 привез назад 45, пятеро — «Груз-200», остальные по госпиталям. Ну, ни хрена себе — «вооруженный конфликт»!

Вечером ходим, как сонные мухи, вытягиваем хотя бы до 22 часов, чтобы войти в «материковский» режим.

Очередной сюрприз. Наш прикомандированный связист и Танкист так «пообщались» с коллегами из ДОНа, что пришлось устроить им выволочку и отправить спать.

30 марта—1 апреля.

Дни забиты до предела, некогда взяться за ручку. Поспать удается 5–6 часов, и то с перерывами.

30-го поехали на полигон. Бестолковщина полная. Взяли свое счастье в свои руки: забрали себе нескольких офицеров с полигона, разбились на группы. Гранатометчикам дали выстрелить аж по два раза. Из подствольных гранатометов, которые мы получили накануне вылета, — по 3–5 выстрелов. Порадовали наши снайперы. Рядом два ОМОНа еще только пристреливали винтовки, а наши просто проверили, не сбиты ли прицелы, и отработали хорошо. Танкист успел натаскать, молодец! Две новых винтовки все же пришлось помучить, одна так и бьет непонятно куда.

Все бросили по гранате «РГД-5». Я выводил на броски половину своих бойцов. Очень интересно наблюдать за каждым. Люди проявляются на этой жестянке с тротилом, как снимки на «Полароиде». Один бравирует, другой суетится, некоторых просто колотит. Половина бросает не в цель, а лишь бы выкинуть из окопа. А ведь дома уже бросали один-два раза каждый.

После обеда съездили в казачьи лагеря. Должны были получить форму-омоновку, но получили «от винта».

Ночью наш доброволец Сэм, который так рвался с отрядом, напился с друзьями из соседнего ОМОНа. Успокаивали его по очереди: взводный Пионер, я и Кокс. Не стал разбираться сразу, пусть отойдет.

С утра — на погрузку в поезд. Алтайцы — как оловянные солдатики, вот вышколены. Вышли вперед все и торчали, бедолаги, долго-долго. Мы не спешили, но вышли организованно. Приехали к поезду к 11.00, загрузились и ждали до 18.00.

Командир сводного отряда (полковник милиции Панарин. — Прим. авт.) построил всех на травке в каре и провел конкретный инструктаж. Интересный мужик. Небольшого роста, коренастый. Матерый вояка, начинал еще с Осетии. В Грозном почти с первых дней. Нахлебался крови, дерьма, чесотки и вшей по самые гланды. Простой мужик, но очень жесткий. Главный мотив всех его бесед: берегите ребят.

Ехали в поезде спокойно. Профессор и Полковник решили попить пивка. Нарвались на меня. Вместе с протрезвевшим Сэмом получили втык и по строгачу. Собрал личный состав, еще раз объяснил, что за пьянство будет наказывать беспощадно. Пообещал написать приказ о героях дня и копию отправить домой для всеобщего сведения.

В ночь на первое апреля диктор радио пожелала каждому радиослушателю повеселиться и пошутить от души. Мы посмеялись: классная у нас получилась шутка — въезд в район боевых действий.

Я, конечно, не удержался, чтобы не поздравить своих с первым апреля. Фриц и Олень так увлеченно рассматривали из тамбура одну из станций, что не заметили, как я связал шнурки их ботинок. Надо было видеть выражение их лиц, когда они попытались разойтись и стали дергать друг друга за ноги.

Проверил вагоны. Народ успокоился. Лежу на полке. Вспомнил свой прикол, и вдруг стало стыдно. Товарищ майор, ну когда вы из детства-то выйдете?

1 апреля.

Если дни и дальше будут так лететь, то затосковать не успеем. Вечером тащу себя за шиворот к тетрадке, но благие намерения испаряются, как только присаживаюсь на кровать.

Ну, по-порядку.

Приехали мы первого апреля к вечеру. Шли большой колонной, около 15 машин в сопровождении 3-х БТРов. По дороге обошлось без обстрелов, в Грозном также. Подъехали к штабу, нас направили на территорию какого-то заводика.

В мрачном, сыром полуцехе-полуподвале, на полках, напоминающих камеру хранения, жила предыдущая смена. Холод, грязь, теснотища. Командир ОМОНа из Коми предложил собраться (а нас пять ОМОНов) и обсудить, как размещаться. Пока мы собирались, он тихонько дал команду своему офицеру занять побыстрее места получше. Остальные командиры были просто потрясены этим фокусом. Омоновское братство не фикция, здесь многое держится на взаимопомощи. Но он сам себя наказал. Тех, кому не хватило места, отправили назад, в штаб. Там предложили на выбор несколько вариантов, в том числе 3-ю комендатуру. Я вспомнил, что в ней служили наши собровцы и говорили, что там нормальные условия, даже импровизированный душ есть. Поэтому сразу запросился туда. Дали добро. Приезжаем в комендатуру, нам говорят: «Уже разместились приморцы». Но Шулубина (зам начальника УВД области по тылу. — Прим. авт.) так просто не собьешь. Прошел всю школу (а комендатура расположена в школе-трехэтажке) и нашел-таки три комнаты, в которых высились горы мусора и натурального говна. Собрал я бойцов и предложил: один вечер в дерьме, зато остальные дни будем жить по-человечески. Ребята с ног валились, шел уже восьмой час путешествия в брониках, шлемах, с оружием и рюкзаками. Но оказались просто молодцами. До темноты успели выкинуть основную массу мусора из двух комнат. Солома и Кот взяли на себя самую мерзостную работу — отмывать полы от дерьма и наслоений грязи. К полуночи в двух комнатах мы уже расположились на чистом полу, поставили печки и провели ночь относительно нормально.

По части снабжения.

Не могу без смеха вспоминать, какие письма слало МВД: такие-то вещи должно выдать УВД, такие-то получите на месте.

Все этапы нашей поездки характеризовались одинаковыми обещаниями: «В Ростове (Новочеркасске, Моздоке, Грозном) вам все дадут». Завершающий этап этого вранья: «Встанете на довольствие в полку ВВ, там все дадут».

Из всех этих обещаний выполнено одно: в полку нас кормят. Есть можно, но не все.

Кровати Шулубин выбил с треском и скандалом на третий день. Матрасов, спальников и одеял нет. Что привезли с собой, то и бросаем под бок: 40 одеял на 55 человек, и у каждого бушлат. Несколько человек вняли моим предупреждениям дома и взяли надувные матрасы и спальники. Из медикаментов получили коробку пенициллина, жгут и шины. Промедол мы привезли свой, но не стали об этом говорить, прошли все инстанции и не получили ни одного шприц-тюбика. А не привезли бы свой, и случись ранение?

С боеприпасами более или менее, только нет 7,62-мм патронов под наши «АКМСы». Пока запас есть, интенсивные бои не идут, своих хватит.

Первые же впечатления. Пока стояли у штаба, подошли мальчишки: русские и один армянин. Спрашивают: «А вы не уезжаете?» — «Нет, — отвечаем, — а что?» — «Да чеченцы обещают, что когда вы уедете, нас всех вырежут. Правда, мы и сами теперь можем им задать!»

Ненависть здесь посеяна обильно, даже дети втянуты в бойню. Чеченские мальчишки хвастаются, как стреляли из гранатометов по российским танкам. Русский мальчишка рассказывает, как у него на глазах застрелили из дробовика в голову, в упор, капитана-танкиста, взятого в плен: «Вели, вели по улице, а потом один дед подскакивает и как даст! Мозги вперед полетели…» — «А я видел, как снайпер с соседней крыши стреляет, мама показала: «Смотри, — говорит, — гад людей убивает».

Весь день второго апреля личный состав занимался обустройством, а мы совещались и получали разного рода наставления в ГУОШ (группа управления оперативного штаба МВД РФ в Чечне).

Взбесило выступление тыловика: «А разве у вас этого нет? Не может быть! А разве всем это не выдали в Моздоке? Не может быть!»

3 апреля.

Получили команду принять 20-й блокпост. Это от нас метров 600–800 по прямой, 3–4 минуты езды от комендатуры. На перекрестке трех улиц стоит пост по досмотру автомашин. На улице расположены бетонные блоки, между которыми надо маневрировать так, что быстро не разгонишься. А рядом участок одной из улиц огорожен бетонными блоками. Внутри ограды стоят два вагончика, снаружи — несколько спиралей проволоки.

Кругом жилые дома: если возникнет перестрелка — возможны случайные жертвы. Много точек, выгодных для снайперов — 9–12-этажки. В 80–100 метрах — трехэтажный дом с крупными отдушинами — бойницами. Солдаты, сдававшие пост, говорят, что там живут люди, снайперы появляться не должны. Бог его знает — надо проверить. Передавали нам пост вечером, еле успели разобраться с хозяйством, а отработать прилежащий район придется позже.

Сам остался на блокпосту, хочу все ночью увидеть своими глазами, прощупать досконально организацию службы. В качестве военного советника Танкист — наш афганец.

4 апреля.

Всю ночь вертели и крутили, как лучше расставить посты. Ночью главная задача — оборонить самих себя, не допустить потерь от снайперов и внезапного нападения.

Солдаты говорили, что по нашему посту практически не стреляют. Но местные уже с вечера крутились, разнюхивая, кто приехал. Солдаты с приданного БТРа особо сдержанностью в разговоре не отличаются, а два их командира-проверяющих вообще укатили с поста на «жигуленке» с девицами. Боевики, конечно же, с вечера уже знали, что на пост встал новый ОМОН. Ночью решили пощупать новеньких. Работали три снайпера. Один бил из мелкашки совсем близко, щелкнул собаку рядом с нами, то ли прицеливаясь, то ли провоцируя на встречный огонь. Другой лупил потяжелее, с дальних многоэтажек. Третий — где-то в районе пятиэтажки с башенным краном. В этом кране раньше, используя стальную трубу как укрытие, работал снайпер. Его вычислили и расстреляли из двух крупнокалиберных пулеметов с БТРов, а затем влепили снизу из подствольного гранатомета…

Наши ребята молчали, тщательно фиксируя, откуда ведется огонь. Приятно поразили меня. На крыше, на самом опасном участке, работали наши спецназовцы (до создания ОМОНа существовал взвод-спецназ в роте патрульно-постовой службы. — Прим. авт.) Пастор, Пушной, Коля-1, Коля-2, Дед, Хома. Никакой паники, даже голос не повышали. Просто спокойно работали. Они должны были провести на крыше всю ночь, но не выдержали холода, подготовиться-то не успели. Многие из них спустились, попили чайку, оттаяли и вернулись, отнесли горячего чаю своим. Не знаю, как несли службу наши предшественники, но на крыше их позиции были прикрыты весьма условно, а сзади, со стороны пятиэтажек, открыты совсем. Один снайпер с ночным прицелом мог перещелкать их, как цыплят.

Работают боевики, как нам и говорили, по расписанию. В 3 часа — все, как отрезало.

Вечером, для оттайки и по случаю боевого крещения, Бугор получил команду выдать народу по 100 граммов к ужину. Команда была встречена с энтузиазмом, хотя доза и чисто символическая. После ужина отдыхающая смена еле-еле привела себя в порядок и — попадали спать как убитые.

5 апреля.

Постоянно ловлю на себе изучающие взгляды ребят: «Как ты, командир, очко не жим-жим?»

Чувствую какую-то внутреннюю собранность и уверенность, хотя знаний и опыта не хватает катастрофически. Выручают здравый смысл и интуиция. Хотя тяжеловато: 24 часа в сутки, даже во сне, излучать бодрость и уверенность в себе. Спим-то все в общих «кубриках». Поэтому, просыпаясь, до того как открыть глаза, прежде всего думаю: какая «морда лица» на мне?

Приближается опасный период. По экспедициям знаю: на 10-й—14-й день начинается «синдром знакомой рожи». Постоянное вынужденное нахождение вместе, накопление усталости в непривычной обстановке, мелкие раздражители в виде бытовых неудобств. Обычно на этот период приходятся приступы нытья, неожиданные ссоры. Потом все притирается и идет нормально. Главное — не прозевать и не сбавить тон. Когда трудно и опасно, люди непроизвольно причаливают к тому, кто сильней и уверенней.

Отработала вторая смена. Картина все та же. Нас ловят на живца. Автоматчик из-за угла дает длинную очередь над постом, трассерами, а затем снайпер ждет, когда из бойницы раздастся выстрел, чтобы тут же влепить пулю на огонек.

За день, накануне, заступающая смена вместе с предшественниками построила на крыше укрепление, натаскав (пятиэтажка!) мешков с песком. Теперь ребята укрыты надежно и, если сами не допустят глупость, находятся в относительной безопасности.

Территория блокпоста пока открыта, надо будет взять в полку ВВ кран и разгородить на секторы все внутри, чтобы мина или граната не посекла все посты.

Кокс услышал по рации, как работает на нашей волне какая-то группа. Голоса чисто русские, без акцента: «Гад, я Калитка, я готов, работаем». Тут же пошла в небо отвлекающая ракета и, одновременно, хлопок в нашу сторону. Наши ребята долго их выпасали и наконец засекли снайпера, но только один передал по рации координаты, как третий боевик из-за пятиэтажек запустил трехзвездную красную ракету, затем еще одну — и снайпер быстро скрылся. Наши милицейские «Виолы» мало того, что маломощные, их еще и прослушивает любой, кто захочет. Кстати, почти все отряды прибыли с импортными радиостанциями, которые сканируют чужие переговоры, но защищают свои.

Приморцев, алтайцев администрации краев одели от пяток до макушек, от иголки до рюкзака.

В январе я пришел к Михайлову (бывший глава администрации области. — Прим. авт.) и принес заявку на оплату радиостанций и костюмов «Снег», в которых здесь работает весь спецназ. Для начала удостоился выволочки: что, мол, действуешь кавалерийским наскоком — прямо к главе областной администрации! А потом получил от ворот поворот: денег нет. Конечно, командир ОМОНа и депутат областной думы — не фигура для нашего главы. Как до людей не доходит, что можно самому походить без штанов, если отправляешь на войну своих магаданских парней.

За несколько дней до вылета нам пообещала-таки областная администрация 40 миллионов на отряд и выделила деньги для оплаты вылета. Что ж, вернемся домой, жизнь не кончается, будем хоть в Магадане работать, как белые люди.

Проводили Шулубина. Вот так и узнаёшь людей. Все сопровождающие испарились еще в Моздоке или сразу по прибытии в Грозный. У приморцев остался их сопровождающий — зам. нач. УВД края по кадрам, полковник Яшин, афганец. А у нас — Шулубин, человек сугубо мирный, тыловик. Яшин помогает своим в организации боевой работы. А наш Александр Романович мотался по Грозному и хлопотал, пока не разместились и не обустроились полностью, хотя здесь каждая поездка — серьезный риск. Отправили с ним первые письма домой.

6–7 апреля.

6-го заступили еще на два КПП. Вместе с военными перекрываем дорогу на Шали и Октябрьское. Оружие не возят: «А зачем? Вы стоите на дороге, не опасно. Дома? Конечно, есть оружие, что за мужчина без оружия?»

Молодой лейтенантик делает бизнес. Нарядился в серую милицейскую форму и с каждой машины сливает бензин. Мои хлопцы сначала не поняли, думали, что на какие-то нужды КПП попросил раз-другой. Но когда он проделывал это упражнение весь день, а под вечер к нему приехали чеченцы на «уазике» с двумя бочками, Пионер и Кот так шуганули этих бизнесменов, что тех как ветром сдуло. А лейтехе пообещали морду набить, если он будет создавать нам репутацию мародеров. Я рассказал об этом инциденте командиру полка ВВ, к которому мы прикомандированы. Реакция неопределенная. Пожал плечами, что-то буркнул.

В полку, где мы расположились, все поражаются. Наши ходят выбритые, по форме, ни одного пьяного. «Соточки», которые мы выдаем к ужину в торжественных случаях или после особо нервной работы, в счет не идут. Моим орлам это как слону дробина, и ни один ни разу не добавил, хотя почти у каждого есть заветная фляжка. Если так пойдет и дальше, предупредим массу проблем. Я постоянно достаю личный состав за малейшие уклонения от установленного порядка. Некоторые ворчат, но деваться некуда. А я с экспедиционных времен знаю: человек, который перестал следить за собой и выбивается из нормального распорядка, — первый кандидат на ЧП.

Пока торчал на блоке, начала складываться песенка.

Двадцатый блок — веселый блок,

И остальные — не подарок.

Свинцовый здесь дают горох

К пайку сухому на приварок.

Но ничего, держись, браток,

Хоть завтра в бой идти опять,

Зато не так уж и далек

День, когда будут нас встречать.

8 апреля.

Снайперы показывают нам все трюки, о которых нас предупреждали. Один работает с лазерным прицелом. Лучом лазил по ребятам. Но дымка и большое расстояние мешают работать с оптикой. Полковник увидел точку на рукаве, она поднялась выше и ушла, а ребята сначала даже не сообразили. А когда она появилась снова, уже были настороже. Задумка простая. Бойцов не видно, зато видна амбразура. Его помощник на скорости, поигрывая лучом от фонарика, пробегает по лестнице двенадцатиэтажки — бывшего института. Если бы наши стали стрелять, то снайперу хватило бы доли секунды, чтобы довести точку и нажать спуск.

Впечатлило. И вылилось еще в две строфы:

Дрожащий красный огонек

Ползет от рукава к лицу.

И враг готов послать «привет»

Чуть-чуть зевнувшему бойцу.

Не спи, браток! Ведь дома ждут

Отец твой, мама и жена.

И им посмертная медаль,

Как утешенье, не нужна.

Пожалуй, это будет началом песенки. А предыдущие строфы — припевом.

Видели мы и трюк со свечкой. Горящая свеча и кусок зеркала (или стекла), которое от колеблющегося пламени дает блики «под оптику».

Хома отличился. У ребят на другом краю крыши сломалась рация. Он доставил им новую. Когда возвращался, снайпер успел дважды шлепнуть ему вслед. Ребята еще сомневались, были ли выстрелы. Мы с Танкистом днем посмотрели: два свеженьких скола на бордюре, рядом с отдушинами.

Вроде невелик подвиг. Но желающие могут повторить этот рывок на 50 метров, с препятствиями, в темноте и под выстрелами. Когда от одного ощущения оптической сетки на спине пробивают мурашки до спинного мозга.

Опять «отличился» и Яцек. Это классический кот, который любит гулять сам по себе. Ночью, без броника, в светлом свитере решил прогуляться в туалет. Только вышел из блока, тут же рядом шлепнула пуля. Будет урок. Парень неплохой, но о дисциплине имеет весьма приблизительные понятия.

Возле нас постоянно проходит дворами группа 5–6 человек. Пройдут к пятиэтажке с краном, постреляют из автомата в сторону комендатуры, а затем в нас, и ждут, когда завяжется перестрелка, чтобы под шумок поработать по вспышкам.

Наши молчат, и это, похоже, начинает их нервировать. Провокации становятся все более наглыми.

Не забыть отметить. Олень и Старый при проверке документов задержали двух молодых парней. Один — с турецким паспортом. Другой — с обычным, но оказался родственником одного из самых важных дудаевцев. Сдали их в комендатуру. ФСК очень заинтересовалась. Ребята в комендатуре говорят, что, может быть, удастся обменять их на наших пленных.

9 апреля.

Старшим на блок заступил Кокс. Мы все время слегка поругиваемся. Я закручиваю гайки, а он все время норовит дать поблажки. Что же касается непосредственно службы, то здесь вопросов нет. Немного страдают его линии: быт и воспитательная работа. Но я понимаю, что для офицера боевая работа нужна как воздух.

Разрешили сегодня по случаю присвоения очередных званий Пушному и Носорогу, и по «чуть-чуть» — свободной смене. Но двое решили добавить. И выпили-то немного, но после трех суток напряжения эти граммы сработали, как детонатор. В разгар успокоительно-воспитательных мероприятий — вызов. На блоке задержали двоих. Поднимаю группу резерва, слышу, Кокс по станции зовет Змея обедать: «У нас четыре ложки есть». Значит, еще двоих взяли.

Выскакиваем к выезду с базы, в темноте, с нами — офицер комендатуры. Должны были подогнать БТР. Но он подъезжает, уже облепленный бойцами СОБР. Оказывается, их тоже подняли, как трехминутный резерв. Несогласованность неприятная. Если бы они полетели к блоку без меня, то могли бы возникнуть осложнения. С полминуты, пока прыгаем на броню и выезжаем за КПП, переругиваемся и дружно материм начальство. Потом как обрезает. Ночные улицы враждебны. БТР с нами — как подвижная мишень, по которой можно врезать из чего угодно. На взводе автоматы, подствольники, уши, глаза и нервы. Блок рядом — 3–4 минуты езды, но это — днем. Ночью кажется дольше…

Подлетаем к блоку. Нас окликают. Пароль назвать нельзя — далековато и будет слышать вся улица. Отвечаю: «Я — Змей!» Ребята скатываются с брони, и, прикрывая друг друга, проскакиваем в блок.

Собрята с ходу хватают задержанных и с дикими воплями начинают метелить их так, что у моих глаза на лоб полезли. Кончилось тем, что мы отобрали чеченцев, сунули в БТР, и я вовнутрь с ними посадил своих. Озлобление здесь у всех лютое.

Плюс — страх и нервное напряжение выхода требуют. Это не в оправдание. Констатация факта.

Разговаривать долго некогда: «духи» могут подтянуться на шумок и устроить засаду на обратном пути.

Кокс и Пионер грамотно отработали эту группу, что постоянно лазила возле нас. Обнаглели вконец, поперли прямо на блок. Оружие припрятали рядом. Один идет на блок, косит под дурака, заговаривает зубы, остальные суетятся в темноте. Наглость исключительная, даже после предупредительной очереди стоит как ни в чем не бывало и продолжает гнуть свое. А чего им не наглеть? Наши политики воспротивились введению чрезвычайного положения в городе, где шла и идет война с применением танков, авиации и артиллерии. То есть в Грозном мы должны работать так, как в Тамбове, Хабаровске или Магадане. Стрелять нельзя, если не уверен, что человек, идущий на тебя в кромешной темноте, не вооружен… Не один русский парень заплатил жизнью за игры думских проституток.

Наши красиво обыграли эту четверку. Выбросили им за спину группу захвата, быстро уложили и, прикрываясь ими же, вернулись в блок. Пятый ушел и туг же метров со ста — ста пятидесяти обстрелял блок из автомата.

Задержанных доставили в комендатуру. Опера рассказали, что задержанные — битые волки, воюют еще с Осетии. Пока их прикрыли на 30 суток, по указу президента. Четвертого гуманно выпустили (потом нашлась фотография, где этот четвертый — командир батальона дудаевцев заснят со своими подчиненными. — Прим. авт.).

У соседей-мотострелков — потери. Два БТР, а потом еще один, подорвались на минах, на том самом поле, по которому мы вывозили своих на КПП за городом. Прямо в селе Алхан-Кала, у собственного дома, местный чеченец подорвался на «Волге». Погибла его жена, он сам ранен.

Местные говорят: «Нашего Дудаева и вашего Ельцина надо повесить на двух концах одной веревки».

Поражаюсь журналистам из центральных СМИ, особенно телевизионщикам из «Вестей». Чернуху об армии, милиции, о бедах и проблемах — пожалуйста. О мужестве ребят, о работе, о том, что тут творилось до начала боевых действий, — молчок.

Разговариваем с русскими: теми, кто потерял дома, имущество, был под бомбежками, даже потерял близких. 9 из 10 просят: «Ребята, не уходите! Без вас тут снова начнется беспредел!» Про потери в войне говорят: «А мы и так не жили, и все, что у нас было, все равно досталось бы бандитам». Женщина попросила присмотреть за вещами в машине, уезжает к сыну в Краснодар. Говорит: «Мальчики, милые, не верьте местным. Это они сейчас такие вежливые. Даже нам, соседям, кланяться стали. А видели бы вы их до декабря!»

Ожесточение у многих. Сами чеченцы, по их же словам, процентов 70 были против дудаевщины. Но что сделают нормальные люди против организованных бандитов?! Сейчас, они говорят, воюют те, кто уже совсем озверел и не может остановиться, и те, у кого погибли близкие.

По рассказам очевидцев, и со стороны войск, омоновцев и собровцев жестокости тоже хватало.

Лейтенант из нашего полка (66 ПОН) рассказывал, как они охраняли эмчеэсовцев. Те раскапывали могильники, в которые дудаевцы сбрасывали людей еще до начала войны в декабре. Трупы без голов, беременная русская женщина, которой кол вбили во влагалище, расчлененные трупы со вспоротыми животами. Лейтенант говорит: «Ребята наши посмотрели-посмотрели… и ни одного пленного за четыре месяца у нас не было».

В общем, война такое дело: только начни — и о каком-то гуманизме и тому подобных вещах говорить становится бессмысленно. Страшно подумать, что принесется из этой войны в мирные города, когда начнут возвращаться ожесточившиеся солдаты, привыкшие убивать. У многих психические отклонения. У нас в полку один офицер сошел с ума. Зашел в кинотеатр, тут рядом. А там — здоровенный пес жрет труп. Собака развернулась и бросилась на него. Офицер пса застрелил, но через день «погнал». Девчата из МЧС рассказывали, как ехали в Моздок: слева в кузове — труп, справа на скамеечке — сумасшедший офицер, который всю дорогу считал вертолеты в небе, хотя под брезентом не было видно ни неба, ни вертолетов.

10 апреля.

Ночь прошла удивительно спокойно. Только около трех утра кто-то мелькнул в полосе наблюдения у Гоблина, но приближаться не стал. Кстати, прошлой ночью Гоблин первый увидел приближение наших «приятелей».

На совещании довели: Московский городской и Московский областной ОМОНы выезжали на войсковую операцию с внутренними войсками в сторону Самашек. Попали в засаду. Общие потери: 3 убитых сотрудника ОМОНа и 19 раненых. У вэвэшников погибло 16 человек.

У воронежцев сходили за дровами: нарвались на растяжку. Один тяжелораненый.

Несколько раненых и один убитый в результате небрежности с оружием.

Я своих заставляю, заходя в расположение, разряжать оружие. Сначала неохотно относились. Собрал десяток пристегнутых к оружию магазинов и выдал разгильдяям под роспись в ведомости «двоечников». Дневального наказал. Проблема исчезла.

Вообще, у многих до сих пор не выветрились детские понятия и поступки. Швед ночью разболтался с Колей-1 и Колей-2, забросил рацию на диванчик метрах в 5-ти от себя и трещит как сорока. А он — дневальный, 3 часа ночи. Бей наших на блокпосту, убивай — никто не услышит призывов о помощи. Сорвался на него, как цепной пес, такие вещи прощать нельзя.

Еще один красавец — Певец. Надел наушники, врубил плеер и ходит с автоматом по коридору, любуется сам собой. Спрашиваю: «Что сейчас за информация прошла с поста?» Молчит.

И парни вроде неплохие, но порой выкидывают такие фокусы, что злость берет. Всыпал и ему.

День рождения у Фрица. Ходит довольный.

Ребята подарили ему поляроидную кассету, получил свой законный стопарик. Да еще сегодня и Бугор расстарался: купил свежей говядинки, натушили с картошкой по-домашнему. Праздник живота!

Весь день бьет тяжелая артиллерия где-то за Самашками и Шали. Вчера ребята с крыши наблюдали, как наши вертушки долбили колонну бронетехники, сожгли пять штук. Опера говорят, что это начальник штаба Дудаева прорывается к Черноречью.

Минут двадцать назад (сейчас 22.30) в нашем дворе рванула граната. То ли свои дурака валяют, то ли чужие.

А так относительно тихо. Блок ночью практически не тревожили. Не нравится мне это. Напоминает кадры из кинофильма про Чапаева, когда наступила его последняя ночь.

Узнали подробности гибели московских омоновцев и ребят из ВВ. Бандиты успели добить нескольких раненых, забрать форму и снаряжение и надругаться над телами.

Вчера заехал в ГУОШ, чтобы позвонить домой, в УВД. Там находилось несколько ребят из Московской области, их собрали, чтобы направить на опознание трупов. Парни были в таком состоянии, что сердце переворачивалось — на них смотреть. Но это — не жалость. Они не из тех, кто нуждается в жалельщиках. Просто — громадное человеческое потрясение. Господи, не дай мне испытать то, что выпало на долю их командиров!

Связь с УВД по ВЧ была опять жуткая. Качество неимоверное. Техника наша, где ты? Как в сорок первом году. Но тогда по ВЧ командующие по голосу узнавали Сталина, а я так и не понял, с кем говорю. Узнал о присвоении званий Мак-Даку и Хохлу. Обычной связи по телефону не было. Но когда собрался уходить, вдруг включился коммутатор, и я сумел дозвониться до отца. У него сегодня день рождения, и он еще не знает, что я в Чечне. И знать ему это не нужно, хватит двух инфарктов. Разговор получился удачно, он и не догадался ни о чем. Лишь бы журналисты центральных СМИ ничего не брякнули о нашем отряде. Мамуля тоже с ума сойдет.

11 апреля.

Ночь прошла спокойно. На нашей волне кто-то беседует: «Магадан спит? Нет, бдит…» Либо соседи дуркуют, либо боевики свою осведомленность демонстрируют.

Вчера сообщили, что посты первой комендатуры обстреляли и тяжело ранили командира батальона чеченской ППС. Лихой парень, три года воевал против Дудаева, его кровник. И вот, не обозначившись, в три часа ночи летел на «уазике» мимо поста. Результат печальный вдвойне: то-то бандитам радость!

Лихие собровцы из нашей комендатуры приехали на блок, собрались проводить какую-то операцию. Без спроса стали лазить вокруг нашей территории, и один напоролся сразу на две растяжки. Хорошо, что это были сигнальные мины, а не боевые. Супермены хреновы. «Герой дня» пришел в смущении, принес в подарок «лимонку» за моральный ущерб. Два дня назад в этом же магазинчике на сигналку нарвались две старушки. Скакали оттуда, как горные козочки. Сигналка свистит, как падающая мина. Наши тоже рванули врассыпную, попрятались так шустро, что солдатики ВВ потом удивлялись: «Лихо у вас получается!»

Начал свою войну Пушной. Похоже, он действительно неплохой сапер.

Напротив поста — трехэтажный особняк, метров 80–100. Блок с него — как на ладони. Там и раньше лазили «духи» (уверения предшественников, что там живут люди, оказались туфтой). Пушной поставил там две растяжки. Объект посетили гости и к нашей гранате аккуратно пристроили свою растяжечку. Мы местных предупреждали, что там — мины. В расчете на это нас и пытались подловить. Пушной заметил ловушку и сорвал ее с помощью саперной кошки. Мы с Чертом прикрывали его внизу. Нас он не предупредил. Слышим — взрыв на третьем этаже, куда он пошел. У меня сердце оборвалось. Влетаю в дом — Пушной идет, улыбается… Очень сложное чувство. С одной стороны — молодец, и счастье, что он жив. А с другой — так захотелось треснуть ему чем-нибудь по лбу. Ограничился замечанием, что нервы командира надо беречь.

Пушного все поддразниваем. Когда уезжали, его жена должна была вот-вот родить. Ждут двойню. Каждую связь спрашиваем, как дела. Каждый раз отвечают, что еще не родила. Я Пушному говорю: «Вот, не послушался жену, поехал с нами. Она теперь до твоего возвращения из принципа не родит. А за такое время там и третий может вырасти…»

А если серьезно, то без своего сапера нам пришлось бы очень туго.

Кое-кто начинает постанывать. Вчера вечером Косой и Гога разнылись по поводу матрацев, которых не хватает, и что их, бедных, ночью на два часа на посты поднимают. Стал им что-то доказывать. Потом взял себя в руки, оборвал разговор. Сегодня, подостыв, в присутствии остальных сказал ясно и определенно: кто не в состоянии переносить элементарные неудобства — пусть едет домой к маме. Наш отряд в бытовом плане устроен лучше многих. Некоторые живут в окопах на окраине, под горами, откуда по ним лупят каждый день изо всех видов оружия, включая орудия и тяжелые минометы. А здесь — кроватки, 1–2 раза в неделю — душ и прочие мелкие радости быта. Тыл, правда, кормит обещаниями насчет спальников, но не выполняет их. Но все же наши проблемы — детский лепет по сравнению с тем, что пережили здесь наши товарищи в декабре — феврале.

Ночью нас охранял свежеприбывший батальон милиции срочной службы. Новички, необстрелянные и еще совсем пацаны. Выдержки не хватает, лупят на каждый шорох. Давно здесь такой стрельбы не было. Один наугад бабахнет, ближайшие подхватывают, по тревоге вылетает резерв — картинка!

Наши стояли на одном из постов рядом, насмеялись вдоволь. Здесь свои масштабы времени.

10 дней — уже не новички. Правда, наши и с первых дней вели себя толково. Все-таки все взрослые мужики, после армии, с опытом омоновской работы на улицах и дорогах. А это — багаж неоценимый. По любимой присказке Танкиста, опыт не пропьешь. Кстати, он сам — офицер-профессионал. Два года Афгана. Очень полезный человек.

Развеселил Связист. Речь зашла о бане, так он с умным видом заявил: «Моются только лодыри, которым чесаться лень!»

Был в гостях у оперативников. Рассказы о дудаевщине бесконечны. Люди идут потоком с просьбой помочь найти близких, вернуть имущество. И каждый рассказывает такие вещи, что только в фильмах ужасов показывать.

16 апреля.

Сегодня взял тетрадку и ужаснулся. Я-то думал, что прогонял лодыря пару вечеров, а получилось — 5. Народ изнывает от любопытства, что командир каждый вечер кропает в тетрадке. Живем-то на два «кубрика», в моем — еще пол-отряда.

Работы интересной было немного. Нас сняли с двадцатого блока. Удивительно оперативный здесь народ. Мы думали, что вывезли с блока все: матрацы, одеяла, тумбочки и даже большое зеркало. Но, проезжая на следующий день, увидели, что уже нет половины железобетонных блоков, служивших стенами поста!

Нам поручили патрулирование города. Но зам коменданта Валерий Федорович Т. все время приговаривает: «Не надо торопиться!» Я согласен. Есть разница — работать на «зачистке», страхуясь, или ходить по городу, как мишени. В городе идут потери. Средь бела дня автоматной очередью убили капитана ВВ, который ехал на «Урале» по делам. Немного погодя убили солдата, вышедшего из БТРа. Прошлой ночью застрелили прапорщика и тяжело ранили водителя на его машине. Ребята рассказывают, что прапор был в подпитии и собрался еще куда-то на ночь глядя. Покатался…

Но вынужденное четырехдневное безделье тоже вылезло боком. У Полковника был день рождения (прямо эпидемия, будто все сговорились родиться в это время, в расчете на законную «сотку»). Он получил свою чарку. Понемногу, для компании, приняли двое ребят, которые работали в кухонном наряде и отлично покормили нас. Но чуть позже вдруг нарисовывается явно подвыпивший Фриц. Хороши были также Пиво и Помидор. И смех и грех. Я при народе начал «втыкать» Фрицу. Тот был разговорчив, проявлял признаки бурного раскаяния. Пиво сначала сидел тихонько. Но по ходу пьесы начал задавать вопросы и, соответственно, «спалился» на первой же реплике. Помидор же, говоря языком булгаковского Бегемота, изображал молчаливую галлюцинацию. Настолько молчаливую и серьезную на фоне всеобщего смеха, что не мог не обратить на себя внимания…

Разборки оставили на следующий день. Сгоряча хотел было отправить Фрица домой, но выяснилось, что это очень муторная процедура, требует отвлечения массы людей. Сейчас ломаю голову, что все-таки делать. У некоторых сдают нервишки. Висельник — толковый, работящий боец — на собрании стал возмущаться установленными жесткими требованиями, ему стал подпевать Волк. Их угомонили, но некоторое брожение ощущается. Такой команде, тем более в обстановке, когда кругом идет боевая работа, бездельничать категорически противопоказано. Так и все офицеры высказываются.

Договорились с операми, что будем работать на зачистке улиц. Два раза выехали. Опер минут тридцать делился на совещании в комендатуре своими восторгами. Дело в том, что они раньше работали с подразделением СОБРа, но те уже с полмесяца в глубинной пьянке и никак вынырнуть не могут. Да и суперменские повадки их доводят до обалдения. Опер Гена рассказывает: «Работаем на улице, собровцы подбегают: «Давай забросаем тот дом гранатами, в нем «духи» собрались!» Начинаем разбираться, аккуратно входим, а там три мужика-родственника, женщины и дети празднуют день рождения».

После нескольких таких приключений совместная работа с суперами сама собой угасла.

А своими я и сам доволен. Без суеты, без рисовки, по малейшему кивку действуют спокойно и аккуратно.

Ну, дай бог, чтоб не сглазить. Пока больших результатов в плане оружия «зачистки» не дают, но получаем много интересной информации.

В одном доме прятали 4 кг технического серебра, явно ворованного. Но настоящая работа идет все-таки по ночам. В ночь с 15 на 16 апреля «духи» обещали акцию возмездия. И действительно, около 23.15 обрушили на комендатуру хорошую порцию автоматных очередей, влепили несколько гранат из подствольников. Одновременно загрохотали соседи через речку — первая комендатура и блокпост военных справа. К пулям «духов» добавились рикошеты от своих, и во дворе стало очень неуютно. Один из наших пошел в это время в туалет, так застрял там в загончике на час.

По нам работали справа, со стороны «зеленки». Там сектор обороны СОБРа и милицейского батальона. Пацаны-бамовцы залегли и не отвечали, а СОБР и комендатура, наоборот, лупили из чего могли до 4-х утра. Результативность, конечно, практически нулевая.

У нас работали две снайперских пары. Все утверждают, что огонь «духи» вели неприцельный, из-за укрытий навесом, поэтому не стоило весь кипеж затевать. Если бы не стали молотить как попало, то было бы проще вычислить «духов» и накрыть.

К концу стрельбы опера попросили Кота помочь из подствольника. Кот четко положил две гранаты, куда просили. После этого стрельба сама собой стала утихать.

Судя по всему, воду мутят небольшие и не очень многочисленные группы. Если тренируют нас, то затишье в других комендатурах, и наоборот. Силенок у них на массовые акции явно не хватает.

А людям они надоели всем. В том числе и большинству чеченцев. Народ уже чистит и убирает улицы. Навоевались все уже по горло.

Выезжали мы изучать свои патрульные маршруты, в том числе и в центре города. Впечатление тяжкое.

В центре размолочено все. Целых, хотя бы относительно, зданий нет. А разрушенных до фундамента — сколько угодно. Местный милиционер сам подзапутался, и немудрено. Показывает: «Вот — университет (куча белых блоков), а вот — институт (куча красного кирпича)». Потом подумал и добавил: «А может быть, и наоборот».

Разносить родной город начал сам Дудаев. Местные показали нам мэрию города. Когда мэр Гантамиров и оппозиция потребовали провести свободные выборы, то Дудаев пообещал их организовать. Но в ночь перед выборами подогнал самоходные артиллерийские установки и в упор, со 100 метров, расстрелял мэрию с сотнями находившихся там людей. Та же участь постигла и других несогласных в других местах. После расстрела дудаевцы взяли в заложники больше шестидесяти детей из семей гантамировцев. Судьба этих детей неизвестна. Поэтому гантамировцы настроены по отношению к дудаевцам наиболее яростно и бескомпромиссно. Кровная месть в чистом виде. Нельзя сказать, что все чеченцы относятся к нам хорошо. Но большинство говорят: «Ладно, у вас служба такая. Война закончилась, надо жить». А вот Дудика (почти все его так называют) многие просто ненавидят до трясучки.

Уцелевшие русские и другие славяне очень помогают, всем, чем могут. Часто вслед крестят или посылают воздушные поцелуи. Что же тут у них за жизнь была, если они нам прощают и бомбежки, и наших тварей-мародеров.

Мародерства было много. Но укоротили его быстро, сейчас только отдельные эпизоды. Расстреливали гадов на месте и СОБРы, и ОМОНы, и морпехи, и десантники.

Часто грабители назывались омоновцами. Попробуй разбери: все в камуфляже, без знаков различия. Но по отловленным, в 9 случаях из 10, это были армейцы или вэвэшники. Очень часто — дудаевские выкормыши или просто шваль в чужой форме и с оружием. Масса случаев специальных провокаций.

Женщина-чеченка показывает нам, откуда расстреляли из автоматов ее дом: «Они хотели сделать, как будто из блокпоста (кстати, там стоят наши друзья-владивостокцы), но мы там всех ребят знаем, а этих бандитов раньше не видели, они чужие».

Но гудят и братья-славяне. Грешат сейчас все более не серьезными делами, а бесшабашной стрельбой. Хотя, конечно, последствия от этого бывают тяжелейшие.

17 апреля.

Определились с «залетчиками». Взводы ручаются за своих. Влепил каждому по строгому выговору — и в наряд на кухню — на неделю. Это хорошо задело по самолюбию. Сейчас каждый день работаем на «зачистке» — работа живая, интересная. Возвращаемся веселые, обсуждаем все перипетии, а «двоечники» в стороне, не у дел. Кстати, там и Фикса участвовал, но мне стал врать, что не пил. Я приказал командиру взвода использовать его на рабочих мероприятиях только в исключительных случаях, пока совесть не проснется (впоследствии Фикса себя неплохо показал и даже проявил особое мужество, добившись возвращения в отряд после тяжелой травмы руки. — Прим. авт.).

Этой ночью отлично отработал Пастор на своем «АГСе». Из пятиэтажки снова стали показывать фокусы с подсветкой, попытались стрельнуть из «зеленки». Расчет «АГСа» положил одну пристрелочную гранату, а потом как чесанул по окнам да по «зеленке». Кто наблюдал — были в полном восторге. Милицейский комбат утром поздравлял меня: «Ну, молодцы твои хлопцы!» До утра была полная тишина (со стороны «духов»), СОБР перед отъездом решил потренироваться в стрельбе — и лупили из гранатометов и пулеметов по старой водокачке. Закончилось тем, что Валентин — дознаватель комендатуры, громадный кубанский казак — вышел на улицу, отобрал у одного из этих стрелков автомат и врезал им тому по спине. Скорей бы заменили этих беспокойных соседей. Коллеги-омоновцы рассказывают, что в 4-й комендатуре собровцы работают каждый день: «зачистки», засады, выгоняют «духов» из района, не дают им наглеть. Не боятся и по ночам отрабатывать в поддержку нашей братвы, когда нашим приходится туго. Комендант Гудермеса сегодня хвалил своих собровцев, у него работают две команды, жаль, не уточнил откуда. Ошибочна практика направления сборных отрядов СОБРа, а у нас именно такая «сборная солянка» из разных регионов. Когда работает один коллектив с нормальным командиром, то эти ребята, при их подготовке, — очень грозная сила. А когда собраны чужие люди, да еще под руководством слабого человека — получается только бардак.

Приехали бы на замену наши магаданцы, вот была бы встреча!

Отработали улицу Насыпную. Немного не успели прихватить хозяина одного из домов. Неделю назад он сжег свой камуфляж, бронежилет и скрылся. Бывший работник милиции. В доме пачка старых рублей. Рассказывают, что раньше 1 рубль советского времени был условным знаком «духов», что-то вроде пароля. Нашли записную книжку со стихами на тему: горы молчат, но все помнят и будут мстить, тем более что дедовский кинжал жжет этому орлу руки. А еще он в доме оставил бутылку водки. Наверное, для нас. А на пробочке: «РАМЗАН». Возможно — та самая водочка, что дудаевцы запустили с отравой в оборот. Даже опера не все видели эту жидкую мину. Водку я вылил, а пробку оставил на память. Ребята — молодцы, отработали внимательно. Нашли в другом доме камуфляж, машинку для снаряжения пулеметных лент. Раньше там был штаб одного из дудаевских подразделений. Сейчас живут люди, у которых разбило дом.

Завтра Кокс и Бугор летят в Моздок за билетами домой.

Все пишут письма, чтобы отправить с ними.

А еще до конца сложился давно крутившийся в голове «Омоновский марш».

Над колонной стройною

Русский флаг колышется:

Полотно трехцветное, древко от копья.

В этих трех полосочках

Вся судьба омоновца.

В этих трех полосочках —

Молодость моя.

Белая полосочка —

Это честь без пятнышка,

Это — дружба чистая, русские снега.

Синяя полосочка — это небо Родины,

Не оставим мы под ним

Места для врага.

Красная полосочка —

Это наша кровушка,

И хотя не чужды нам нежность и любовь,

За друзей-товарищей

Мстим всегда безжалостно

И всегда с процентами

Кровь берем за кровь.

Место есть под знаменем

Каждому товарищу,

Кто за Русь великую жизнь отдал в бою.

Кто служил без хитрости,

Воевал без выгоды

И берег сильней, чем жизнь,

Только честь свою.

18 апреля.

Вскочили все без пяти шесть утра. Сперли наш электродвижок! Дневальный сначала подумал, что кончился бензин, но догадался заглянуть вниз и поднял тревогу. Поднялись все. Здесь электричество не только комфорт. Это — связь, подзарядка аккумуляторов для ночных прицелов, биноклей, радиостанций. Движок личный, Бугор забрал у родственников в Шахтах. Да, в любом случае такое нахальство не должно остаться безнаказанным. Мародеры позорные. Но ребятки не учли, что имеют дело с милиционерами, а не с такими же разгильдяями-солдатами. За минуты заблокировали выезд из комендатуры, перерыли весь полк, проверили все машины (а полк собрался уходить на марш). Еще перед прошлым выездом к нам подходил лейтенант-связист, просил наш «движок» под расписку. Ему ответили, что самим нужен, и вообще, дураков нет отдавать такие вещи людям, которые свое разбазаривают. Поэтому связистов проверили сразу. Они сначала поупирались, но были вынуждены открыть свою машину. А там — наша родненькая абэшечка стоит.

Мы с Черным навестили их командира и в дружеской беседе объяснили лейтехе (недавнему прапорщику) с глазу на глаз, что он сильно рискует не только репутацией, но и здоровьем. Вообще-то к нам в полку относятся с уважением, солдаты-срочники обычно уступают дорогу омоновцам как офицерам. А тут, в разгар беседы, «крутой» хлопец-разведчик стал двигать плечами и полез в разборки с нашими. Его остановили и объяснили, что не дело — защищать воров, а тем более хамить старшим. Он не внял и кинулся в драку, попытался ударить Кота. Это было большой ошибкой. Кот с виду не очень внушительный. Так, коренастый, плотный парень, с добродушной, слегка плутоватой физией. Но он бывший детдомовец, ни черта не боится и на руку очень скор. Народ говорит, что никто ничего еще понять не успел, а у разведчика только ноги в воздухе мелькнули. Когда я подтянулся к месту «беседы», разведчика увели свои и, стоя в сторонке, еще более уважительно, чем раньше, поглядывали на наших бойцов. Но, в целом, мы с командирами подразделений не дали ребятам чересчур разгорячиться и удержали от дальнейших репрессий в отношении роты связи. К солдатам наши отнеслись снисходительно, выдали по паре подзатыльников в педагогических целях и отпустили. Ясно, что они действовали по указке командира роты.

Зам командира полка, которого я пригласил на изъятие электростанции, спросил: «Вы им хоть морды понабили?..» Я коротко ответил, что старший получил, а пацанов обижать не стали. Он кивнул, и на этом разговор закончился.

С полчаса все еще походили взбудораженные, а потом снова попадали спать. Молодцы братья-приморцы. Поднялись вместе с нами и дали всем понять, что желающие обострить конфликт будут иметь дело сразу с двумя отрядами.

В 11 часов, после часового ожидания, заполучили из милицейского батальона «ГАЗ-66» и БРДМ. Накануне братья-опера в ознаменование совместных успехов и в благодарность за первую спокойную ночь («духи» после вчерашнего урока не совались, а собровцы уехали) задарили нам все изъятые боеприпасы, в том числе выстрелы для гранатомета. Понятно, что мы использовали свободную половину дня для стрельб. Выехали за город, тут есть местечко, где военные бросили на огромном поле массу ящиков, а кругом — минные поля. Идеальное стрельбище.

Вот уж настрелялись! Сегодня жарко, но работали по-боевому — в брониках и шлемах. Стреляли: кто, как и сколько хотел, из всех видов стрелкового оружия. Я погорячился, точнее, понадеялся, что «Сфера» спасет уши от грохота «РПГ-7», да еще и рот забыл открыть. И, выстрелив в первый раз, глубоко осознал свою ошибку. Пишу вечером, но до сих пор правое ухо свистит на все лады, а голоса окружающих приобрели дребезжащий тембр. Из подствольника выстрелил раз десять, пока рука не заболела, дрессировал белый пакет метрах в 150 от меня. Пулеметчики и снайперы тоже поливали без умолку. Стреляют неплохо. Затем все побросали разные гранаты. Небо и земля по сравнению с первыми бросками. После постоянных обстрелов и снайперской войны нервишки и ухватки у ребят стали совсем другими. Практически все бросали прицельно, подальше, и четко отслеживали свои попадания.

Вернулись на базу. Сегодняшняя «зачистка» сорвалась: опера заняты. Дали всем свободным от наряда и патрулей отдохнуть. Позагорали часок, а потом — приятный сюрприз: в летний душ на улице привезли горячую воду из источника. Какое это удовольствие — помыться после пыли и жарищи.

Обедом нас кормила бригада «пятисуточников», как их окрестил Танкист. Народ постоянно их подначивает, отбиваются только за счет природного юмора Фрица.

Ребята хохмят постоянно. Помню, как еще в Магадане кладовщицы, выдававшие нам обмундирование, причитали: «Ну что это за люди, на войну в Чечню едут, а сами хохочут!» Но, очевидно, это лучшее лекарство от тоски и нытья.

Вчера нашли коровий рог и прилепили скотч-лентой на «Сферу» Носорога. Тот увидел и хохотал до упаду, а затем продемонстрировал нам. На дружеские шутки здесь обижаться не принято. Это — вместо витаминов.

Кокс и Бугор не вернулись, значит, улетели. Дай бог им удачи. Очень хочется иметь твердые гарантии четкого возвращения домой (если наши авиаторы могут что-то гарантировать).

А между прочим, сложились еще строфы песенки о 20-м блоке.

Когда вернемся мы домой,

Друзьям расскажем и родным,

Как ночью приняли мы бой

И как над Грозным стлался дым.

Ну, а пока что пишем им,

Что все спокойно, все о’кей,

И что дождутся все они

Мужей, отцов и сыновей.

19 апреля.

Сегодня сломался наш многострадальный движок, и я пишу при свечах. День был сверхнасыщенный и еще не известно, как закончится.

Поднялись около шести. А в полседьмого уже в полной форме и в снаряжении подошли к операм. Была работа по задержанию двух молодых парней. Один из них служил раньше в милиции, а при Дудаеве оба (братья) служили в дивизионе полиции особого назначения. Это было еще полбеды, но эти негодяи изнасиловали русскую девчонку. Так что работа вызывала у нас вполне понятные чувства. Подъехали к дому тихо, очень грамотно вошли и взяли обоих тепленькими. Дом набит оружием: 5 гранат, вставной стволик под автоматный патрон, ножи, патроны. Снова отличился наш старый надежный Кижуч. Нашел в шахматной доске вроде бы случайный набор железяк, дополнились эти железяки деталями из гаража, и в руках опера «образовался» самодельный пистолет под малокалиберный патрон с глушителем.

Сдали этих ореликов в фильтрационный пункт, где их ждали возбужденное уголовное дело, прокурор и возбужденные сотрудники «фильтра». Говоря откровенно, в этом учреждении, где дорабатывают свои командировки люди, вышедшие из боев февраля — марта, до сих пор царит дух ожесточения, точнее — жестокости. Правда, и публику сюда привозят соответствующую. При нас привезли взрослого солдата-контрактника, который за бутылку водки зарезал товарища. Второй, тоже по пьянке, избил до полусмерти офицера. До этого привозили командира отделения, который застроил свое отделение и расстрелял девятерых из автомата, уже на пути домой. Ну, последний, скорее — клиентура психиатра. А вот такие пьяные убийцы и мародеры — бич войск и МВД. А вред, который они приносят, многократно усугубляется слухами и пересудами.

Кстати говоря, наши ребята ведут себя достойно. Такая сдержанность дает свои плоды. Комендант отметил, что идут хорошие отзывы от людей. С нашими охотней работают и местные милиционеры, а они — неоценимый источник информации.

Перед обедом успели, по информации нашего приятеля из ППС, отработать два дома. Семейка в первом доме душманская, в глазах — ненависть аж сверкает. Нашли протирки от автомата. Но оружия не было. Неудивительно: в доме два запасных выхода, в том числе через дворы, рядом — стройка и разрушенные дома. Нужно быть идиотом, чтобы прятать оружие дома. После обеда готовились к выставлению первой засады. Под видом массового прочеса забросили в пустующий дом 6 человек. Возглавили засаду Олень и Пионер, с ними 4 снайпера. Выставились в районе, откуда постоянно обстреливают 19-й блокпост — наших соседей — приморцев. Вообще-то это работа СОБРа, но наших суперов уже половина уехала, а вторая — собирается. Я на базе — с группой резерва. Блокпост метрах в 100–150, там тоже наши: Носорог с командой. Так что нападения на засаду быть не должно. А вот схватка снайперов — дело серьезное.

Наготове стоит наш БТР, отсюда, от базы, до засады 3–4 минуты ходу. Если завяжется бой, наша задача — ударить в тыл нападающим. Работать придется открыто, с брони, с ходу, поэтому беру с собой Кижуча. С ним можно послать любую группу, если нужно будет разделиться и действовать в отрыве.

Сижу, считаю варианты, а их миллиона полтора. Но задача одна — максимально обезопасить своих. Кстати, народ уже настолько привык работать в брониках, что даже нет поползновений выскочить на работу с голым пузом. Я сам проработал сегодня с 6.30 до 13.00 в полном загрузе (броник с дополнительными пластинами, «разгрузка» с 3 магазинами, 4 гранатами, рацией, наручниками и т. п.). И только сняв все на базе, сообразил, насколько привычной стала эта нагрузка. Хлещет проливной дождь, ветер рвет жестянки и ломает ветки. Ребятам придется тяжело.

20 апреля.

Ночь не спал. Так, полеживал в полузабытьи, подскакивая на каждый шорох рации.

Вообще, за эти двадцать дней выспался сладко один раз: когда в ночь на 16-е наши отработали, и все посты вернулись на базу. В ту ночь СОБР и комендатура воевали до утра, часов до 4-х, лупили из подствольников и даже противотанковых гранатометов. А я в ноль с небольшим спросил у Танкиста: «Есть там что-нибудь серьезное?» Он ответил, что снайперский пост ничего не наблюдает. Тогда я завалился и упал в черную яму, из которой с трудом выкарабкался в седьмом часу утра. И никакая «музыка» не помешала.

Но в эту ночь, понятно, с минуты на минуту ждал информации от засады. А у них вышла из строя радиостанция. В час ночи стал работать снайпер против поста приморцев. Позицию он выбрал в метрах 150 от нашей засады. Напрасно он это сделал: ничего, кроме неприятностей, у него из этого не вышло. Мак-Дак выловил его на свой «АК-74» с оптикой. Стрелку этому повезло только в одном: он стоял за металлической лесенкой из сварного уголка. Пуля просверлила уголок, но отклонилась и попала ему в плечо. Судя по физиономии — типичный славянин, говор тоже чисто русский, приблатненный. Свою рану объяснил тем, что вышел поставить тазик и хотел посветить себе спичкой. В час ночи, под ураганным ветром и проливным дождем, в городе, где с наступлением темноты все замирает. Вычислили его уже дома, утром. «У нас тут не стреляют, только менты на мосту понтуются…» Наверное, одна из уголовных тварей, прикормленных Дудаевым. Пусть им теперь занимаются, кому положено. Между прочим, часа через полтора-два после того, как Мак-Дак «подлечил» этого вольного стрелка, возле дома с засадой разорвалась граната. Ударили из подствольника, неприцельно, издалека. Наверное, чтобы злость сорвать. Но счет остался в нашу пользу.

А на базе уже шестую ночь, после того как бригада Пастора причесала пятиэтажку и «зеленку», — спокойно. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

Похоже, что решение относительно наших «залетчиков» было принято правильное. Парни очень стараются, переживают, хотя вида не показывают. Но когда мы поехали на стрельбы, кто-то из ребят заметил: «А пятисуточники затосковали!» Когда же направлял людей в засаду и Фрицу пришлось отдать свой автомат с ночной оптикой, надо было его видеть. По-нормальному, он-то был одним из первых кандидатов. Вообще, хорошо, что не поддался эмоциям. Можно было отправить любого из них с Коксом и Бугром, но здесь это — «высшая мера» и несмываемый позор. И неизвестно, как сказалось бы это на настроении ребят, здесь многие психические реакции непредсказуемы. А так, наоборот, произошла своеобразная разрядка и появилась новая тема для шуток и подначек. Причем желающих оказаться на месте «дисциплинарно-кулинарной бригады» пока не наблюдается.

Сегодня дозвонился наконец домой. Оказывается, сразу после моего последнего звонка, 14 апреля, жена Пушного родила двойню — мальчика и девочку. Так что из-за наших проблем со связью счастливый папа не знал о прибавлении.

Поздравили его в обед. Пришлось, по требованию трудящихся, наливать ему дважды: как поработал. Одним из пожеланий было — повторить успех…

Вообще, народ у нас без излишних сантиментов, но относятся друг к другу тепло. Вчера у Деда был день рождения, так ребята после работы по выставлению засады приволокли ему букет тюльпанов. Удав с самым серьезным видом рассказывал, что собирал их для Деда на минном поле, ежесекундно рискуя жизнью, хотя явно сперли их с клумбы. А позавчера был день рождения у Висельника. Он пришел за стол в маечке и золотой тюбетейке, купленной на рынке.

21 апреля.

После двух бурных суток — затишье. Дороги развезло, грязь везде непролазная, комендатура отменила патрули.

Правда, нас в 6 утра «прокатили» наши оперативники. С вечера попросили 10 человек поддержки на утро. Мы, как умные Маши, в 6 часов в полной боевой построились на выход. Я пошел в оперчасть и узнал, что к ночи они передумали и, поручив друг другу нас предупредить, все мирно почивают. Пришлось разъяснить, что если моим чертям дана команда «Фас!», то отменять ее неправильно, могут порвать и того, кто так глупо шутит. Вообще-то оперчасть и остатки СОБРа заменяются завтра-послезавтра, им все уже до лампочки, и дел с ними никаких больше иметь не надо.

Поэтому, отоспавшись, решили устроить выходной с постирушками. У нас появилась новая бочка на колесах, очень нарядная, синяя, с надписью «Пиво». Она была рада обрести новых хозяев и сегодня привезла нам целую тонну горячей воды.

Часов в 11 мы с Черным и Гангстером поехали в ГУОШ. Как всегда, нам там сказали, что денег нет (а обязаны за первые 15 дней выдать по 300 тысяч[3] на брата), боеприпасов нет и т. д.

Дозвонился домой Григорьеву, и у него через третьи руки узнал, что якобы Кокс и Бугор решили вопрос с билетами домой на 16 мая. Это было бы очень здорово.

Интересная публика — штабная братия. В дежурной части капитан звонит домой в Волжский и передает жене, что выезжает в аэропорт «Северный» и не сможет звонить, как обычно, каждый день. А потом, положив трубку, начинает раздраженно вычитывать своим: «Задолбали эти бойцы, целыми сутками торчат у телефона, домой им, видите ли, надо позвонить!» Суть проблемы в том, что из Грозного в Россию работает 1 (один!!!) канал телефонной связи. Им пользуется дежурная часть ГУОШ, генерал, а также весь штаб. Что остается, достается на долю боевых командиров и бойцов, для которых на третьем этаже в коридоре установлен аппарат. При этом любая штабная шестерка может зайти в дежурку, бесцеремонно переключить связь на себя и прервать человека, который раз за две недели вырвался с передовой и, прождав 2–3 часа, только успел сказать своим родным или начальству: «Здравствуйте!»

Кстати, начальник ГУОШ, генерал-майор Бабак, такого не позволяет себе. Я сам был свидетелем, как он сначала запросил дежурку по рации — не говорит ли кто по телефону, а потом попросил переключить связь на него. Дежурный связист отметил, что генерал никогда не забывает, поговорив, отдать связь. Вообще, мужик он очень интересный, простой, без позерства и игрушек в демократию. Подчеркнуто уважительно относится к боевым командирам. Без дела к нему никто не суется, но если надо, все вопросы решаются быстро и ясно. С таким можно работать не только 45 суток.

Пока пишу, за окном почти непрерывно грохочет: что-то взрывают, наверное, руины в центре. По нашему зданию прогнали автоматную очередь трассерами из частного сектора, но завысили — прошла над крышей. Часовые приблизительно засекли направление, но больше оттуда стрелять не стали.

Ночь чистая, как умытая, звезд на небе — не мерено, не считано. Но луны долго нет. У нас она с неба не сходит, а здесь собирается на выход, как невеста на свадьбу. Поэтому, несмотря на обилие звезд, темно хоть глаз выколи. Усилил снайперский пост гранатометчиком. Если кому-то придет блажь подрессировать наши посты, может получить крупное огорчение.

Танкист с Гангстером обещали сделать «одну интересную штуку». Долго колдовали и в результате приспособили на «РПГ» ночной прицел, да еще, по какой-то хитрой методике, «пристреляли» его на холодную. Гангстер заканчивал учебку в тульской школе оружейников и срочную служил там. Умница, и вообще — замечательный парень.

Город чистится, люди выходят на субботники, пошли первые автобусы. Все здесь смеются над сообщениями радио и ТВ. Московские журналисты еще недели две назад «запустили» в Грозном трамваи. Привести их на любую улицу и ткнуть брехунов носом в искореженные танками рельсы, оборванные провода и разбитые столбы.

Последние известия передают, что федеральные войска взяли город Бамут. А приехавшие несколько часов назад ребята из московского ОМОНа матерятся: «Взяли! Кое-как вырвали из окружения бригаду осназа и сами на подходе попали под такой огонь, что метров 800 на брюхе, и раком, и всяком, отползали назад». У них умер четвертый из тех, кто попал в засаду под Самашками. Бьются ребята конкретно. Только в Самашках взяли живьем 64 боевика. Говорят, что командование ОМОНа в Москве обратилось в суд с иском против трех депутатов-клеветников, обвинявших ОМОН в зверствах.

Вставлю в «Песенку о 20-м блоке»:

Пусть депутаты-трепачи

С трибуны будут утверждать,

Что федералы-палачи

Пришли народ уничтожать,

А мы стоим меж двух огней

И ждем сюрпризов каждый час,

И платим кровью мы своей

За то, что выполним приказ.

Вообще, какой только дряни нет в нашем парламенте! Высшая степень негодяйства — заставить наших парней платить жизнями за политическую импотенцию правителей и нас же поливать дерьмом.

А вот «Российская газета» очень тепло пишет о работе войск и МВД, хотя правду о провалах тоже не прячут.

Кстати, в районе Бамута много ракетных шахт и городков, рассчитанных на защиту от ракетных же ударов. Так что кровушки там прольется еще немало.

Сегодня в Грозном начала работу конференция конфедерации горских народов (за точность названия не ручаюсь, но собрались старейшины, политики и наше командование). Если бы каждое такое совещание сокращало войну хотя бы на месяц, пусть бы себе собирались хоть каждый день.

23 апреля.

Двое суток слились в одни, даже не могу восстановить события 22 числа. Самая работа пошла в ночь на 23-е. Активизировались боевые группы «духов». Как таковых, снайперов не было, а вот автоматчики работали очень квалифицированно. Мы устроили дуэль с двумя автоматчиками. На крыше гаража работали Профессор и Полковник со своим гранатометом, Мак-Дак и Чавыча. Автоматчик с «нашей» пятиэтажки (которая оказалась на поверку четырехэтажкой) снова стал работать трассерами то в нашу сторону, то на 1-ю комендатуру, то на фильтрационный пункт. Перестрелку ему навязать не удалось. Мак-Дак засадил очередь трассерами в окна, где они мелькали со своими обманками, и все стали наблюдать (почему и говорю, что толкового снайпера не было, быть бы Мак-Даку с простреленной головой). В одном из окон увидели мигающие огоньки или блики. Профессор точно, как в тире, влепил туда гранату из своего гранатомета. Эффект замечательный. Но наши друзья не унялись. Тогда я пришел на рев «шайтан-трубы» и предложил ребятам поиграть «на живца». Автоматчик, правда, был очень хороший. Профессор один раз светанулся, и тот тут же положил очередь в то место, где Профессор находился секунду назад. На это и был мой расчет. Я залег слева от ребят, за небольшой кучкой мешков, и дал короткую очередь трассерами, чтобы привлечь к себе внимание. А потом, с другого края мешков, очень аккуратно прицелился и, убрав голову, дал длинную очередь по окнам четырехэтажки. Снайперская война длится секунды. Моя очередь — тут же — два смачных шлепка в мешок у моей головы, а через секунду — рев гранатомета, грохот разрыва, и восторженный вопль сразу трех глоток: «Есть!»

Азартные все-таки парни, пришлось поубавить восторги и заставить их смотаться с крыши. Автоматчика могли прикрывать. Поэтому главное в нашем деле — не увлекаться и вовремя смыться. В веселом возбуждении вернулись на базу. Ребята попили чайку и через час вернулись на пост.

Около 0–0.30 на пост, где стоял Старый, прилетела граната из подствольника. Слава богу, еще неделю назад я настоял, чтобы они сделали пост закрытым, с крышей и перекрытым переходом.

Поэтому все обошлось. Старый ответил из своего подствольника, но получил еще две фанаты, одна из которых ударила по свежему настилу. Одна доска обвалилась и треснула ему по шлему и поднятой руке. Рацию ему связист не выдал, и я узнал об инциденте с опозданием, когда обрабатывать «зеленку» было уже бессмысленно. За рацию дал нагоняй и потребовал обеспечивать посты и патрули. Если надо, то забирать у офицеров. Кстати, когда я давал команду накрыть пост, Старый долго бухтел, что «полгода стоял ненакрытый, и ничего». Вот бы получил сегодня «ВОГ» в самую середину…

Я только прилег, а тут началась эта война с подствольниками. Но, поскольку информация запоздала, ограничился проверкой постов.

Под утро засекли какую-то суету в общаге. В ночник хорошо просматривались силуэты в глубине комнаты. Профессор попал четко. Взрыв был невероятной силы. Я даже спросил у мужиков: «Вы что, ядерную боеголовку пристроили?» Похоже, у «духов» что-то сдетонировало.

До утра было тихо, все успокоились. Похоже, что кое-кого и успокоили. А между прочим, это была пасхальная ночь.

«Дух» нас с Пасхой поздравлял,

По посту ОМОН стрелял.

Но Профессор не зевал.

На «шайтан-трубе» сыграл.

Опа, опа, зеленая граната,

Ноги здесь, а жопа там.

Так ему и надо!

Дудаев обещал, что 9 Мая всех военных, кто находится в Грозном, проведет по площади в качестве военнопленных. Ну-ну! Правда, нас это не касается. Говорят, есть приказ Дудаева расстреливать бойцов ОМОНа на месте. Раньше для устрашения висел на каждом столбе, а сейчас — раритет, омоновцы на память порастаскали. Такие же вещи говорят о собровцах, десантниках и других спецах.

Утром заехали в первую комендатуру, взяли с собой командира ОМОНа из Астрахани и прочесали нашу четырехэтажку (она стоит в зоне ответственности первой комендатуры). Оказывается, это целый комплекс зданий большого и очень хорошего (когда-то) ПТУ. «Наша» четырехэтажка — бывшая общага. Вся загажена и завалена гильзами. Комната, в которую попал Профессор, впечатляет. Провалились перекрытия сразу двух этажей, и улетели стены комнат влево-вправо. Лежат покореженная рама, сваренная из рельсов, и куски реактивного снаряда, похоже, от «Града». Вот что они там мостили, и вот что сдетонировало. А если бы успели ударить по нам? Ай да Профессор!

А вот место в «зеленке», куда он стрелял на вспышки автоматчика, мы осмотреть не смогли: там надо было пробираться по лужайке, примыкающей к нашему минному полю. А в Грозном, в отличие от остальных городов России, прогулки по траве часто вредны для здоровья. Морально убили прибывшие на помощь в комендатуру саперы. Прут как танки, по «зеленке», плечами открывают двери. Одному говорю ласково: «Землячок, если ты хочешь на Пасху расстаться с яйцами или покрасить их в другой цвет, то предупреди меня, я буду ходить от тебя в сторонке». На что этот орел гордо ответил: «Не бойся, если растяжка сработает, я хлопок услышу». Я от изумления дар речи потерял. Этот, с позволения сказать, сапер — готовый смертник, если его будут пускать в работу. Правда, это рядовые бойцы, офицер их работал отдельно, и о нем я представление не составил. Но прибегать к их услугам ни у меня, ни у моих ребят желания не осталось. Пушной на три головы выше любого из этих спецов, обойдемся своими силами. Кстати, порадовался за своих, практически все двигались очень грамотно и осторожно.

Правда, Пушной опять выпендрился. У стены стоял внаклонку ящик из-под гранат. Для любопытных или косоногих. Внутри — ловушка с «Ф-1». Когда Пушной его проверял, все укрылись. Я думал, он ящик на кошку цепляет, чтобы сдернуть. А он залез пальцами в щель и вынул гранату. Сложный вопрос: дать за это по шее или похвалить. Не будет тренироваться — не будет сапером. Будет рисковать — рано или поздно подорвется.

За сутки — страшные потери. Владивостокские собровцы вечером ехали на «уазике» недалеко от площади «Минутка». БТР сопровождения отстал, и ребят забросали гранатами, расстреляли с двух сторон. Один убитый, двое раненых, один контужен. Ребята должны были уезжать послезавтра. У наших друзей — приморского ОМОНа раненый. На блокпосту получил в ногу пулю из автомата. Пуля попала в магазин от пистолета, лежавшего в кармане, воспламенила патрон и ушла вглубь. Сверху — рваная рана, внутри — задета кость. Увезли в Моздок. Парень держался молодцом, даже сознание не потерял.

В засаду попала колонна БТР и БМП. Сожгли 4 машины, убито 6 собровцев, по слухам — еще 16 солдат.

Всего за сутки только по милиции — 10 убитых и около 20 раненых. Таких потерь не было со времени бойни у Самашек. К праздникам, конечно, нам постараются попортить настроение.

Но «непримиримые» играют с огнем. Если человек потерял разум и жаждет крови — с ним надо поступать, как с бешеным волком. Всем, кто сложил оружие, реально обеспечена возможность вернуться к мирной жизни. Даже группы парней со свежевыбритыми лицами и повадками обстрелянных бойцов свободно пропускаются через блоки и КПП. В январе — феврале ни один из них по Грозному и ста метров бы не прошел. А сейчас разгуливают свободно. Неужели не доходит, что в этой войне нет ни абсолютно правых, ни абсолютно виноватых?! Ее можно закончить только миром и терпимостью. Но тот, кто хочет крови, — пусть ее получит.

«Кулинарная банда» отбыла срок «звонком». Народ неистощим на подначки и с нетерпением ждет новых «героев». Но пока таковых не находится. Будем пока управляться обычными нарядами.

Кое-кто все рвется в герои и сетует, что не попадаем в «настоящие» бои. Чебан в один из первых дней возмущался в своем «кубрике», что я уклоняюсь от участия отряда в различных героических акциях на добровольной основе. Орал так, что я, проходя по коридору, услышал. Зла на него не держу, он хороший офицер: смелый, надежный. Но недальновидный. Было даже не обидно. Досадно, что даже не все офицеры понимают, в какую поганку мы попали. Я одному рассказал сказку, которую мне поведала матушка перед моим отъездом из дома на учебу. Я тогда был равно поражен и гениальностью сказки, и тем, что впервые услышал из уст мамы пусть не очень, но крепкое словцо:

«Жил был мальчик. А вместо пупка у него был винтик. Вырос он и пошел по белу свету искать к винтику ключик. Весь мир обошел и наконец у старого мастера, за большие деньги, купил заветный ключ. Дрожа от нетерпения, отвинтил он винтик-пупик… Тут-то у него задница и отвалилась. А изнутри написано: «Не ищи на свою жопу приключений!»

Мы честно делаем свое дело. Большая часть реально и не раз рисковала своей жизнью. Счет пока — в нашу пользу. Поэтому я продолжаю жестко и уверенно держать свою линию. Дня через два уходит полк, и на нас с приморцами ляжет работа по охране и защите комендатуры. Значительную часть будут делать срочники из СВМЧ, но уже сложилась практика, что их посты и патрули усиливают старшими из нашего ОМОНа.

Приехал новый состав комендатуры. Новый комендант — майор-вэвэшник. Молодой, но конкретный. Жестко осадил пьяниц. Если так пойдет дальше, то дело у нас наладится. А то я уже начал тревожиться, что в такой обстановке пьяный бардак доведет до беды.

Новый СОБР — из Смоленска. Все из одного подразделения. Вроде бы неплохие ребята. Во всяком случае, без спецовских закидонов.

Нет-нет да и заговариваем о доме. За шутками прячем свою тоску. Правда, слово это — не очень подходящее, с сопливым оттенком. Ребята предлагают перед отъездом домой дать телеграмму магаданским «браткам»: «Возвращаемся, готовьтесь!» Смеемся по поводу возникающей в Чечне привычки решать все вопросы быстро и радикально. «Полковник с Профессором поработают один вечер, и преступность в Магадане резко сократится…»

Сегодня усилили снайперские посты, поставили две пары и готовим специализированную группу с подствольниками.

24 апреля.

Ночь была веселой. Только прилег, информация: наблюдают цель с нашей позиции на крыше гаража. Один раз хлопнул снайпер. Даю команду: «При наблюдении ясно видимой цели работать на поражение». Ждал-ждал, тишина стала невыносимой. Оделся и пошел на пост. Перед самым выходом услышал автоматную очередь, затем другую. На посту был Пионер. Он дал команду отработать по окнам трассерами, при точном попадании комнаты высвечиваются изнутри. Один раз врезали из гранатомета.

Поднялся на пост. С «шайтан-трубой» работал Полковник. Как здесь раскрываются люди! Очень интересный получился дуэт. Точный холодноватый Профессор — умница и аккуратист. Полковник — с виду мужиковатый, ничего из себя раньше особенного не представлял. А здесь преобразился. Выдержанный, рассудительный и в то же время очень энергичный, с хорошей реакцией и не показным, а рабочим мужеством.

Работать с этой парочкой — одно удовольствие. В ночь им придали расчет «АГС» с двумя молодыми бамовцами.

Началась работа. Жаль, что в кромешной темноте не заснять ничего на нашу видеокамеру.

Краткие энергичные фразы.

— Третий этаж, третье окно справа — огонь!

— Сзади чисто! (Это чтобы под струю «РПГ» никто не подлез.)

Удар! Взрыв! Фиксирую попадание.

Фонарик-обманка засуетился, стал быстро перемешаться, но на опережение влетела граната. Точно о результатах ничего сказать нельзя, но суета в здании прекратилась.

Ухожу спать. Не прошло часа — спокойный доклад Полковника: «Тут «огородники» ходят, наблюдаю справа от пятиэтажки». Понятно: гости в «зеленке». Будет очередная попытка обстрелять посты. Надо опасаться подствольников.

Решил спрофилактировать. Бужу Носорога: «Поднимай «подствольников». Понимает с полуслова. Дневальный передает команду Оленю. Через 3–4 минуты 8 человек в полном снаряжении быстро идут к посту. Тьма кромешная. Цепляюсь за что-то ногой, шлепаюсь на землю, громко в тишине лязгает автомат. Почти как в анекдоте:

— Что там громыхает?

— Да автомат упал.

— А что так громко?

— Да он на командира ОМОНа надет.

Разбирает смех. Поднимаемся наверх — и веселье как рукой снимает. Начинается работа.

— Заряжай, прицел 300.

Не видать ни зги. Какие уж тут ориентиры. Полковник, молодец, сообразил:

— «Зеленка», угол пятиэтажки, ладонь правее.

Молодец: черный силуэт здания все-таки выделяется.

— Залпом, огонь!

Первый залп недружен. Старый стреляет вообще в сторону.

— Ты куда лупишь?

— А в меня оттуда стреляли…

Мститель, едрена шиш! Загибаю по матушке. Народ приходит в восторг — это большая редкость.

Второй и третий залп — как в кино. Но тут важна не красивость. Бьем прыгающими «ВОГами», и разрывы сразу накрывают солидную площадь.

Наутро соседи с серьезным видом утверждают, что работал «АГС» и что разрывы были и на территории комендатуры. Такова была скорость серийных разрывов и их звук в ночной тишине.

Отработав, сразу сматываемся, все уходим вниз. Достали или не достали противника, всегда есть возможность ответного удара. А позиция засвечена — дальше некуда.

Уходим в расположение. До утра — тишина.

В восемь часов подскочил, чуть не проспал в ГУОШ. Дневальный — Тулуп — подвел.

На совещании довели требование активнее налаживать контакты с местной милицией. Много инцидентов. Есть безобразия с той и с другой стороны.

Вернулся к 11 часам. Только подошел к своим, сообщают: на рынке какой-то конфликт, наших окружила толпа. Поднял взводы по тревоге, но дали отбой. Патруль вернулся, рассказывают: задержали двоих — один без документов, другой с какой-то липовой справкой. Только посадили в машину, как окружила толпа женщин-чеченок. Облепили машину, орут, хватают бойцов за руки, залезли в кузов и стали вытаскивать задержанных. Резерв не успевал на помощь, а ситуация критическая. Не будешь же стрелять в женщин или лупить их автоматом. Мужики их в готовности — в сторонке. Как много реверансов делают наши журналисты этому «гордому народу». Но как эта тактика живого щита из женщин укладывается в понятие гордости?

В общем, ребята отпустили этих двоих и вернулись на базу. И правильно сделали. В этой обстановке, когда нас травят и СМИ, и политиканы, лучше недогнуть, чем перегнуть.

Вообще, давление усиливается, и в воздухе крепко попахивает грозой. Многие поговаривают о массовых акциях 9 Мая. Вполне возможно. Командир СВМЧ задает вопрос: «Сколько тебе нужно машин, если будем драпать?» Я чуть не сел мимо стула.

— А с чего это драпать-то? У нас сил хватит отбиться от любой банды.

— Ну мало ли что…

При таком настрое этот соратник может подвести в серьезный момент. Поговорили с командиром приморцев. Он тоже опасается массированной акции. Войска уходят, мы остаемся только со стрелковым вооружением, в явном меньшинстве по отношению к населению, ежедневно прибавляющемуся тысячами. Приморцев можно понять: потери друзей действуют на психику. Но настрой у них, кстати, очень серьезный. Нам деваться некуда, драться будем на беспощадку. Договорились о более интенсивной подготовке. Завтра съездим к морской пехоте, попросим «Мух», «Шмелей» и прочей полезной живности.

Новая комендатура тоже взялась всерьез. Завтра с утра будем уточнять систему обороны.

После 15 опять поехали в ГУОШ. Зам коменданта В.Ф.Т. уезжает. Замены пока нет, и он оставляет меня за себя. Прождали руководство до 18 часов, только около 18.30 поехали домой. Ехали на разукрашенном милицейском «уазике». Я с утра говорил В.Ф., что это — плохая машина для Грозного. Раз «уазик» — значит, начальство. Любой сознательный «дух» просто обязан в него стрельнуть.

Весь вечер не оставляло внутреннее напряжение. Когда ехали обратно, водитель-солдатик плелся за колонной со скоростью километров сорок в час. Стали проезжать бывший девятнадцатый блокпост, где раньше стояли приморцы. У этого поста нехорошая репутация. Я говорю водителю:

— Ну-ка, парень, давай пошустрей.

Тот газанул, выскочил слева от колонны, и тут же сзади — взрыв. Подствольник, ударили из частного сектора, средь бела дня. Думаю: не ошибся ли, — повернулся назад. Сзади сидел Пушной. Смотрю — улыбается, глаза блестят. В.Ф. спрашивает:

— Что это?

— Граната от подствольника.

— А где стреляли?

Володя смеется:

— А это в нас стреляли.

Если бы мы не рванули в этот момент, то как раз бы получили. Сразу стало легче: вот оно, то, что должно было случиться. 25 апреля нам всем надо будет отмечать ежегодно.

Перед обедом приехали Кокс и Бугор. Привезли билеты из Ростова домой на 16 мая. Молодцы. У народа настроение поднялось. Очень хвалят Шулубина. Не хватало 12 миллионов на билеты, так как цены поднялись, но А.Р. раскрутился за сутки, и наши получили взаймы в Ростовском УВД 13 лимонов, с запасом. Тут кое-кто поговаривал, что неизвестно, как УВД будет к нам относиться. Мол, выпихнули в Грозный, а когда отработаем, никому нужны не будем. Сейчас эти ворчуны прикусили языки. Очень греет то, что нас дома ждут и вспоминают теплыми словами. Кокс смеется: в Магадане в какой-то из газет интервью за его подписью. Спрашивает меня: «Твоя работа?» А когда бы я интервью раздавал, если у телефона вечно очередь и стараешься в 2–3 минуты уложить всю деловую информацию. Наверное, собрали все, что мы передавали домой, и опубликовали.

Получили информацию о результатах своей работы. Местные пацаны спрашивают:

— Это не ваши сегодня ночью стреляли?

— Да не знаем, а что?

— А тут в соседнем квартале один парень сильно «заболел»…

Интересная инфекция, когда стреляешь по «зеленке», а в квартале отсюда парень «заболевает».

Четко вычислил Полковник,

Где в кустах душман сидел.

Пацаны потом сказали:

Дядя сильно заболел.

Опа, опа, зеленая граната!

Из ушей бинты торчат,

А из жопы — вата!

Постоянно разговариваем с местными. Люди оценили, что мы никогда не бьем по жилому сектору и, вообще, зря не стреляем. Начальник местного райотдела милиции спрашивает: «Почему у тебя такие спокойные, к людям хорошо относятся?»

Да потому, что нас в нашей области еще Отец Народов перемешал. Так что у нас национального вопроса нет и нам без разницы, какой ты национальности. Мирный — значит, мирный, бандит — значит, бандит. Важно, что парни не просто выполняют, но и душой приняли мой строжайший запрет измываться над задержанными. Бить беспомощного — паскудство. Правда, ребята говорят, что если попадется кто из славян-наемников, «то ты, командир, извини, конечно…».

25 апреля.

Ставил в ночь задачу — вести наблюдение, огонь не открывать. Надо немного подергать бандитов за нервы и определиться с маршрутами их передвижений. Но не учел, что старшим пошел Носорог. Как только они с Профессором определили точку схождения двух очередей трассерами, так соблазн победил, и влупили они по автоматчику из «РПГ». Тут же по ним ответили сразу 3–4 автомата. Пришлось стрелять еще раз. После этого стрельба поутихла и до утра больше не беспокоили.

А мне пришлось подняться на огневую и согнать свое бандформирование вниз, а затем — на базу. Непрерывная работа на протяжении трех ночей, с одной огневой точки, — грубейшее нарушение техники безопасности. Счастье ребят, что «духи» не смогли, или не рискнули подойти на прицельный выстрел из подствольников. Но раза три на предельной дистанции они кинули гранаты в район третьего поста, справа от нашей позиции.

Днем поработали с комендантом и его начальником штаба по вопросам самообороны. Молодцы мужики. Трезвые, толковые. Зам командира СВМЧ начал выламываться по поводу поддержки БТРами; комендант очень вежливо и корректно пригласил его на беседу в центральную комендатуру. После этого сразу выяснилось, что все вопросы можно решить и на месте.

Подписан большой приказ на присвоение званий досрочно и сверх «потолка» для младшего нач. состава.

Наших вошло в приказ 26 человек, всем подписали без малейших оговорок. Это — тоже признание. Очень рад за своих. В следующий приказ тоже наши попадут.

На рынок сегодня патруль усилили, вышла и группа приморцев. Местные сделали правильные выводы. Обошлось без инцидентов.

Владивостокцы ругаются черным матом. Умники сверху дали команду снять их блокпост. Потом сообразили, что без прикрытия остался стратегически важный мост. Да и в городе стало больше безобразий. Раньше блокпосты делили город на секторы и не позволяли бандитам шляться по городу с оружием. Пошла команда восстановить блокпосты. Но за сутки народ успел разворовать весь блок, включая бетонные плиты и мешки с песком. Все пришлось строить заново, наспех. Сегодня ребята будут нести службу полуприкрытые, без инженерных сооружений и минной системы.

Вечером собрались у замполита в уголке на кроватях, трепались «за жизнь». О политике разговор шел с использованием лексикона, далекого от дипломатического. О женщинах — ни слова. Начальник штаба приморцев вчера рассказывал: «Подарили мне плакат: вот такая Дарья с вот такими… так я его через два дня снял. Как ни посмотришь с кровати, а она все глазки строит».

26 апреля.

У Пушного в апреле будут два дополнительных дня рождения. Но по порядку.

Со вчерашнего дня собирались к морским пехотинцам из Владивостока. Приморцы наладили контакт с земляками, и те подарили им немало полезных в нашей жизни вещей. С учетом обещаний «духов» устроить серию терактов, а то и массовую бойню нам на 9 Мая, решили и мы прибарахлиться слегка. Можно было бы и поближе поискать, но здесь прибавилось другое соображение. В этой дивизии служат магаданские ребята, и матери попросили узнать, как у них дела, если будет хоть малейшая возможность.

Взял видеокамеру, но записать хоть одно «живое письмо» не удалось. Все батальоны разбросаны, добираться далеко. Основная часть на марше — уходят к железной дороге на погрузку, идут на замену. Но встретился с офицерами штаба и узнал главное — все магаданцы живы и здоровы, кроме того парня, что привезли перед нашим отъездом.

Морпехи — молодцы. Мы к ним приехали часов в 11–12, они попросили приехать к вечеру и сказали, что немножко помогут.

Кстати, сначала мы заехали в расположение какой-то части ВДВ. Вышел командир-подполковник. Выглядел молодцом: выбритый, подшитый, щеголеватый. Я объяснил нашу ситуацию, что остались практически без боеприпасов в ситуации серьезного обострения. Он брезгливо, через губу сообщил, что как-то дал «ментам» боеприпасы, а против него потом чуть уголовное дело не возбудили. Хоть бы придумал что-нибудь пооригинальнее. В этом-то бардаке! Сказал бы просто, что не дам, и все. Короче, белая кость не пожелала общаться с «ментами». К чести солдат-десантников, когда провожали нас к КПП, всю дорогу извинялись: «Братишки, вы не думайте, у нас не все такие гондоны. Но без его разрешения мы вам помочь не можем».

Ладно, бог ему судья.

А морпехи — просто молодцы. Нужно было после встречи с командованием пообщаться непосредственно с начальником склада арт-вооружения. Я правильно просчитал ситуацию и отправил на переговоры Носорога. Санкционировал любые виды контактов. Вечером Носорог вернулся в отряд в невероятном состоянии. Очень трудная штука — дипломатическая работа с прапорщиками из морской пехоты. Бойцы из сопровождения сказали, что назавтра к 18 нам обещали приготовить «гуманитарную помощь», а послезавтра братишки-дальневосточники уже уходят.

Сам я к 18 поехать не мог: была назначена другая встреча. Поэтому вечером я встал перед трудным выбором. Если отправить ребят, то вернутся они в 19–19.30, а это время уже опасное, хотя и светло. Но если не подъехать вовремя, то морпехи уйдут, и мы недополучим жизненно необходимых средств обороны. Это может, в случае серьезного боя, обернуться дополнительными потерями. Решили так: старшим машины собрался начальник штаба комендатуры. От наших поехали Пушной и Гангстер (как специалист-оружейник), а для охраны дал Пастора, Деда, Колю-2 и Волка. Решение оказалось правильным, и выбор удачным.

На обратном пути ребята проезжали под тем же мостом на Минутке, что и расстрелянные парни из Владивостокского СОБРа. Издали увидели, что в луже под мостом якобы застряли «Жигули» и возле них толкутся два чеченца. Пушной сразу подал команду «Внимание!», и ребята, понимающие друг друга с полуслова-полувзгляда, распределились: верх — низ, лево — право. Когда проехали мимо «Жигулей», один из чеченцев потянулся к багажнику, но Пастор рявкнул: «Куда! Руки на багажник!» — и тот замер. Тут же заметили автоматчика на крыше. Он успел дать одну очередь, но прицелиться ему не позволили, подавили дружным залпом. С другой стороны в окне мелькнул еще один. Его заметил Волк и отработал трассерами, сориентировав остальных. Прижали огнем и этого. Геройствовать, останавливаться, чтобы принять бой, не стали — и умницы. В машине лежало столько всякого добра с разнообразной начинкой, что от одного удачного попадания все дружно полетели бы до Магадана без пересадки.

Выскочили из этого коридора на полной скорости. Пробоин не было даже в машине, хотя 2–3 очереди «духи» успели отработать.

В машине — поленница «Мух», «Шмелей», огромный ящик с гранатами (штук двести), около 20 тысяч наших родненьких патронов 7,62. Живем!

Выслушав рассказ своих об этом событии, я пошел в комендатуру. Офицеры ужинали. Меня встретили, как именинника, и усадили на почетное место. Начальник штаба взахлеб рассказывал об этой перестрелке, кстати, его боевом крещении. Особенно восхищался хладнокровием, реакцией и наблюдательностью ребят: «Нет, как они сразу сообразили с этими «Жигулями»! И ты понимаешь — без всяких слов распределились, работают!»

Вообще, в этом городе любая поездка, даже за редиской на ближний базар, может обернуться потерями. Поэтому я запрещаю своим самостоятельные вояжи в город. Сам выезжаю и выпускаю других только при крайней необходимости. Ребята относятся с пониманием. Чужой и собственный опыт убедили самых упрямых.

После обеда нас собрал начальник ГУОШ генерал-майор Бабак, рассказал о подготовке «духов» к массовым акциям, о той травле, которую устраивают местные политики в отношении нас в ходе начавшейся здесь выборной кампании. Затем представил своего сменщика. Полковник из Новосибирска. Фамилию я не расслышал (Мамонтов. — Прим. авт.). Охарактеризовал его лучшим образом, что это его давний товарищ и коллега. Если новый начальник такой же мужик, как Бабак, то служить с ним будет можно. Но посмотрим. После собрания я зашел к нашему куратору — первому заму Н.Я. Долбенкину. Отличный мужик, мы его очень уважали. Распрощались тепло, обнялись. Здесь, перед лицом постоянной опасности, полковники и майоры — все равны, все боевые товарищи. Это придает особую теплоту даже служебным отношениям. И просьба таких командиров, как Долбенкин или Бабак, исполняется быстрее и добросовестней, чем любой грозный приказ. Зашел и к генералу. Записал их на видеокамеру (а вчера провожал Валерия Федоровича, тоже записал его). Все как сговорились: не только высказали, как принято, свои пожелания на прощание, но и очень тепло отозвались о работе наших парней.

Дай бог не уронить себя в последние дни и, самое главное, никого не потерять. С каждым днем эти черти становятся мне все дороже.

28 апреля.

27-е прошло неприметно. Мылись, брились, стирались, прибирались. Многие потом посетовали: только отстирали форму, а ночью — ухряпали.

Ушел «наш» полк. Ушли по-свински, даже мешки с землей посбрасывали, повысыпали, разорили нашу оборону на большом протяжении, оставили голым весь первый этаж школы.

А ночью боевики устроили большую пробу сил. Ответственным от командования был Кокс. Он только пошел проверить посты и находился на третьем посту. Вдруг по ним врезали сразу два подствольника — и началось…

Я, услышав стрельбу, оделся, поднял резерв и пошел на пост к нашему расчету «АГС». Пастор со своими ребятами был уже на месте и работал вовсю. Против нас работали от 7 до 10 человек: минимум три подствольника одновременно, два автоматчика, два снайпера и группа прикрытия, которая отрабатывала ракеты и свои обычные трюки. У нас с гранатометом дежурил Полковник. Вообще-то мы стрелять в эту ночь не собирались, решили понаблюдать. Но наши друзья вели плотный огонь и уже хорошо пристрелялись к постам, пришлось ответить. После первого залпа интенсивность огня у них снизилась, второй тоже пришелся неплохо. Кокс продолжал рулить на третьем посту. Где-то с час длилась плотная перестрелка, но уже явно отвлекающего характера. Потом наступило затишье. Я снял с постов всех, кого можно, оставив только наблюдателей, так как был уверен, что «духи», проведя разведку боем, могут ударить из чего-нибудь потяжелее. «Мухи» и «Шмели» у них тоже есть. Бугор обеспечил ребятам горячий чай. Только чуток расслабились — в рации тревожный голос Пастора: «Змей, вот они, вплотную!» Я ору в рацию: «Мочи!», быстро вылетаем в коридор, слышу серийные разрывы ручных гранат. То ли наши отбиваются, то ли наших забросали. Но добежать на помощь не успели, практически сразу Пастор доложил, что все в порядке. Тем не менее все расчеты заняли свои места. Кокс занял место на позиции «АГС». Тут-то и началась центральная заваруха. «Духи» как остервенели, не просто стали лупить со всех направлений, а полезли к позициям, норовя подобраться поближе.

В короткие минуты передышек оставлял Кокса на крыше — руководить боем. Ответственным-то на эти сутки от командования был он, и пару раз «деликатно» на это намекнул. Ну, ежели замполит командует, то командиру пришлось немного позамполитствовать, посмотреть, как дух у народа. Пошел по постам, где наши ребята «укрепили» срочников-милиционеров. И наши, и мальчишки из СВМЧ держались отлично, без суеты, внимательно. По их секторам молотили из подствольников, но подобраться не пытались. Кто-то шуршал рядом со вторым постом. Но туда полетели «РГД-5», и шуршавчики исчезли. Третий пост пристреляли и укладывали гранаты очень точно. Ребят спасало то, что пост перед этим был укреплен. Но и они выглядели неплохо, даже весело, боевой азарт уже произвел свое действие.

Часам к 3-м утра все начало стихать, и я отправился дописывать обещанную начальнику ГУОШа информацию по нашим разведданным. Никто из офицеров не спал, народ потихоньку подремывал в форме, в обнимку с автоматами.

Около 4-х пришел Кокс, попили чайку и стали дожидаться рассвета. Теперь я хорошо испытал то чувство, которое испытывал Хома Брут, дожидаясь первых петухов в заколдованной церкви.

Весь бой шел около 7 часов, наиболее интенсивный — часа четыре. Хотя до этого мы все были не выспавшиеся, но в эту ночь спать совсем не хотелось.

1 мая.

Самые сумасшедшие сутки за командировку. Первые потери в нашей комендатуре.

30-го в ГУОШе довели, что объявлен мораторий на боевые действия, перемирие, прекращение огня.

А вчера, средь бела дня, около 18.00 «духи» внезапным залпом накрыли офицеров комендатуры. Они стояли за стеночкой ограждения, на виду у «зеленки». Жарили шашлыки. Сколько раз им говорили, что там место опасное. А они приспособились: курилку там себе устроили. Когда сидишь, вроде бы за заборчиком тебя не видно. Но от подствольника это не защита.

Я своих буквально за пять минут до обстрела отправил в расположение. Удав с компанией устроились на кирпичной оградке вафельный тортик кушать. Спрашиваю: «А в расположении не так вкусно будет?» Загнал их в здание. Удав еще демонстрацию устроил: у него крышка от тортика упала, так он пнул ее со злостью. Надо же свое неудовольствие командиру выразить.

Я потом не удержался, в самый разгар обстрела подколол его: «Не хочешь сбегать, коробочку проведать?»

Когда пошли разрывы, поднял группу резерва, проскочили в комендатуру. Ранено семь человек. Трое — тяжело. У начальника штаба посечена спина, в районе поясницы. Осколки пробили офицерский ремень и сидят возле позвоночника. Он по горячке носился еще, стрелял. А потом резко сломался. У кинолога Димы ранения в живот. Кровотечение внутри, и наружу черная кровь вытекает. Один из офицеров ранен в голову. У остальных вроде бы поверхностные ранения, но помногу: у подствольника мелкие осколки. Посечены лица, руки. У Валеры-дознавателя в лице несколько осколков и грудь по касательной, как ножиком, почиркали.

Накрыли их из нескольких подствольников сразу. Потом получилась вроде как пауза. Мужики успели раненых затащить в комендатуру. Одного оглушило, он ошалел и, стоя в полный рост, стрелял в «зеленку». «Духи» в этот момент не стреляли. Его можно было как в тире шлепнуть.

Быстро отреагировали приморцы, у них несколько человек были в комендатуре. Собрята тоже постреляли.

А после паузы началась конкретная молотьба. По двору проходили серии по 7–10 разрывов. Это только подствольники. Автоматический огонь сначала был неплотный. Но он сильно давит на психику, рикошеты визжат.

Андрей, комендант, был в шоке. Но быстро включился, стал организовывать людей. Я поднял всех с подствольниками и гранатометчиков. Стали бить по «зеленке» прыгающими «ВОГами». Сообразили: чтобы не выпустить «духов» из квадрата, начали с максимальной дистанции, постепенно поджимая к себе. Били залпами по 14 стволов сразу. В «зеленке» непрерывно шли разрывы. Отлично работал Пастор с командой, причесали из «АГСа» «зеленку» практически сразу. Быстро кончились выстрелы, мы им притащили ящик. Пришлось бежать по простреливаемому из «зеленки» коридору. Никогда так не бегал, стометровку всегда еле на тройку вытягивал. Предпочитаю длинные дистанции. А тут — жалко, некому было засечь. Позицию «АГС» тоже быстро пристреляли. Пастора по касательной ударило пулей в кисть. А затем пару раз очень плотно ударили из «РПГ». Я их согнал с позиции, заставил переместиться. Яцек прикрывал перебежку. Меня прижали в самой середине коридорчика. Завалился за какую-то железяку и ждал, когда на задницу положат гранату. Вдруг Волчок выскочил с индейскими воплями из-за угла и начал напрямую поливать «зеленку», как в ковбойском фильме. Ему явно удалось изумить публику. Я успел под шумок драпануть к своим, Волчара заскочил назад, и только тогда по моей «лежке» и месту его пляски прошлись разрывы. Никаких слов я ему говорить не стал, просто обнял, и мы снова разбежались: он — набивать ленты «АГСа», а я к постам.

Фриц и Марат работали в БТРе, глушили из «КПВТ» общагу: наши позиции оттуда как на ладони. В них лупанули из «РПГ», но Фриц постоянно перемещался, и ударило прямо перед мордой БТРа.

Комендант с оставшимися офицерами, приморцами и собрятами собрали все «Мухи» и «Шмели». Сначала били по «зеленке», потом по общаге.

В самый разгар прибежал командир СВМЧ. У него, оказывается, под нашими окнами стоит полный «ЗИЛ»-наливняк 93-го бензина, 5 тонн. У меня задница вспотела, когда услышал. Вокруг этого «ЗИЛа» разрывы. Я еще беспокоился, что будет, если в бензобак попадут. Солдатик с ключами испарился. Один из приморцев, старшина их, кажется, сказал, что у него есть зиловский ключ. Машину нужно было провести через простреливаемый коридор в мертвую зону. Мои дали залп по краю «зеленки», а потом выскочили в этот коридорчик и высадили по магазину встречным огнем. Братишка-приморец под разрывы проскочил к машине, а потом у них за спинами провел «ЗИЛ».

Кот попал под ударную волну от разрыва выстрела «РПГ». Оглоушило, но целый. Удава садануло реактивной струей от «Шмеля», кто-то из комендатуры сгоряча выстрелил, не глянув, что сзади свои. У него распухла нога, но бегал, воевал до самого конца.

Бой закончился около четырех утра. Ребята попадали на кровати и повырубались. А я как завелся, так и не смог заснуть, и даже лежать. Ходил, как маятник. Потом, чтобы бойцы не видели, как нервишки у командира играют, ушел в комендатуру. Андрей очень сильно переживает за своих ребят. Это их общая оплошность.

Этот бой засняли телевизионщики из НТВ. Они еще днем приехали, им в ГУОШе сказали, что у нас и на Старых Промыслах самые «горячие» комендатуры в городе. Вот и поснимали.

У нас в отряде тоже есть камера. Но сколько ни поручал, как начинается бой, бросают камеру в расположении, чтобы стрелять не мешала. Одни Рэмбы, блин. А на пленке — одни дни рождения и бытовые сценки. Энтэвэшник обещал прислать в отряд копию записи. Я просил не показывать крупным планом ребят, чтобы наши в Магадане не узнали, что у нас такие заварухи. Оператор много снимал раненых, дома с ума сойдут. Мы и писать домой договорились, что у нас все спокойно. Правда, НТВ у нас смотрят не все, нужны специальные антенны. Корреспондент Серега сказал, что у них эта передача пойдет только на Москву. Ну и хорошо.

Пока еще было светло, к нам проскочила бронегруппа из Северного, командовал полковник из ВВ. Забрали раненых и ушли. Один БТР оставили в подмогу. Утес (позывной командующего группировкой) запросил, что происходит. Этот полковник доложил, что идет реальный бой и нужна поддержка.

С утра понаехали комиссии. Сначала — куча полковников, в том числе один толстый здоровенный, из МВД Чечни. Вроде бы их замминистра. С ходу заявил, что это была шальная стрельба, мол, как обычно, с перепугу стреляли в «зеленку». Весь двор в следах разрывов, стены комендатуры исклеванные — даже члены комиссии стали на него коситься. А когда его спросили, откуда раненые, тут же стал говорить, что, по их сведениям, пьяные омоновцы накануне поссорились с пьяными вэвэшниками и те обстреляли комендатуру в отместку. Сволочь конченая! Было дикое искушение дать ему прикладом в жирную харю. Похоже, не у меня одного.

Потребовали показать позиции. Тут я покуражился. Сказал, что снайперы до сих пор пуляют откуда-то из бесшумки. Нарядили мы их в броники, «Сферы» и заставили на карачках ползти к постам. Они мгновенно взмылились и даже не просекли, что за ними по двору люди спокойно ходят в полный рост. Ребята на постах врубились, подыграли: нагнали жути по полной программе. Они в бою никогда так не прятались и не жались. Полковники очень бегло глянули на «зелень» и быстро собрались назад.

Днем приехал сам командующий, с ним целая свита. Генерал-полковник Егоров. Серьезный мужик. Все были в камуфляже, но его сразу видно. Как сейчас модно говорить, есть у него харизма. Собрал всех командиров подразделений и заместителей, выслушал доклады. Стыдно писать, но надо быть честным. Комендант очень хвалил моих парней. Я распушил хвост и в своем докладе не упомянул, что вместе с моим резервом сразу выскочили приморцы, хотя у них основные силы были на блоке, а несколько человек включились в бой с первых мгновений. Яшин тактично подправил меня по ходу доклада. Как у меня уши не сгорели. (Простите, братишки, я не свин, но бывает и на старуху проруха.)

Егоров говорил очень мало и очень конкретно. Сказал, что это — грязная, проданная, никому не нужная война. Политики нас подставляют на каждом шагу. «Поэтому требую главные усилия сосредоточить на сохранении личного состава». Очень запомнилась его фраза: «Нам чеченские скальпы не нужны. Если вы упустите боевика, строго не спрошу. Но если полезете в авантюру и положите людей — ответите жестоко».

В первый раз я слышал, чтобы руководитель такого ранга был так откровенен с нами. И в первый раз видел такое уважительное отношение к боевым офицерам.

Мы очень просили помочь более тяжелым вооружением. По нашим условиям, позарез нужны минометы.

Егоров сказал, что поможет. «Много не обещаю, но минометы будут».

После его отъезда мы провели «зачистку» «зеленки» в районе боя. Прошли от просеки метрах в 800 до обратной стороны прикрывающего нас минного поля. В 200–400 метрах от нас — ряд колодцев из бетонных колец. Как раз на высоту чуть меньше роста. Для стрелков из подствольников — идеальная позиция. В некоторых колодцах и за буграми — навалы свежих гильз. Все посечено осколками наших «ВОГов». Проплешины от «РПГ» и «Шмелей». На краю одного колодца — след разрыва подствольника. На дне — лужа крови и желтая жижа — дерьмо из кишок. Во многих местах — следы и потеки крови. На траве хорошо видны следы волочения. Часть идет к просеке. На ней — следы шин. Часть — к Сунже.

Чуть не забыл: в ходе боя были захвачены два наемника-хохла. Один тяжелораненый. Действительно, удалось отсечь эту группу огнем. Они обосрались уходить через разрывы и предпочли выползти к нам. Мы их от греха подальше отправили вместе с ранеными, чтобы по пути их скинули на фильтропункт, пусть там с ними разбираются. Если совсем честно, их спасло то, что, когда их затащили в комендатуру, их увидели и засняли энтэвэшники.

Думаю, что своих чеченцы вывезли, а в Сунжу спихивали этих дохлых ублюдков.

За день не поспал ни секунды. Начинается новая ночь, и спать нам вряд ли дадут. Неужели их не закусит, что мы их так потрепали?

Сообщили из Северного. Дима-кинолог умер.

Пацаны днем все крутились, расспрашивали, много ли у нас убитых и раненых. Им сказали, что вообще нет. Смеются, говорят, что раненые-то есть точно. Потом сами не выдержали и растрепались. Говорят: «Ой, вы много наших побили. Повезли в аул хоронить». Опера весь день работали с населением. Принесли точную, как они утверждают, цифру — восемь убитых боевиков. Раненых, прикидочно, — 13–15. Местные милиционеры подтверждают. Хочется верить, что за Диму мы посчитались. Хотя радости от этого никакой.

2 мая.

Вернулся из ГУОШа.

Суки-телевизионщики. Ну что за народ?

Вчера только дописал дневник — ребята орут: «Командир — смотри!» Нам опера подарили старый телик. В выпуске новостей ОРТ показывают на всю страну наших ребят крупным планом, эпизоды боя, а потом — раненых. И говорят, что вот, мол, в третьей комендатуре, в Ленинском районе такая бойня.

Прикинул, что дома сейчас — глубокая ночь. А утром посмотрят, это будет первый выпуск. Что будет в семьях? Инфаркты и истерики. Делать нечего, невзирая на сумерки, прыгнули на БТР и рванули в ГУОШ. Повезло: проскочили без приключений. Объяснил дежурному ГУОШа ситуацию. Дозвонился домой в дежурку отряда. Приказал хоть по тревоге поднять помощников, но рано с утра обзвонить или нарочными оповестить каждую семью, что все наши живы и здоровы.

Остались ночевать у мурманского ОМОНа. Братишки приняли очень тепло. Позволил себе расслабиться и накатил стакан водки.

Подвернулся бы этот корреспондент, задавил бы голыми руками.

(Эта история имела неожиданное продолжение. Два месяца спустя, уже дома, мы получили копию записи этого боя и письмо от корреспондента НТВ Сергея Гапонова. Он извинялся за своих коллег. Оказывается, ОРТ «позаимствовало» из эфира кусок чужого сюжета и запустило его в эфир. А три года спустя мы с Сергеем встретились в Москве и со временем стали близкими друзьями. Так что свои грозные намерения в отношении него я так и не осуществил. — Прим. авт.)

День прошел спокойно. А вот вечер получился, по-моему, еще хуже, чем вчера, хотя мы не выстрелили ни разу.

Влетает дневальный: «Командир, там, на рации, — наших расстреливают, просят помощи». Меня качнуло, стал соображать: где наши патрули. А мои все — на базе. Дошло, что речь идет о «наших» вообще. Связист притащил рацию в столовую. По какому-то капризу радиоволн, только в этой точке мы нормально слышали тех, кто просил помощи, а они — нас.

Я назвал свой позывной — 293, ребята ответили — 166. Давай смотреть таблицу. По городу таких вроде бы нет. Прямо спрашиваю: «Кто такие?» Отвечают: «Соколики». Я не сразу сообразил, но кто-то из ребят шепчет: «Москвичи». Их зажали под бетонным забором в кювете на дороге в Старых Промыслах. Мы там раз несколько проезжали. Там холмы, в верхней части покрытые «зеленкой». Оттуда дорога — как в тире.

В рации треск стрельбы. Удалось услышать, что есть убитые и раненые, подбит БТР. «Помогите, ребята, нас просто расстреливают!»

Их практически никто не слышал. Ребята стали передавать их сообщения на Северный. Я рванул к коменданту. Андрей поднял резерв и БТРы СВМЧ. Связались с Утесом. Нам сказали, что нам нет смысла туда идти, мы намного дальше других. Пойдут группы из Северного и из Старопромысловской комендатуры, они ближе всех. А наша задача — держать связь и координировать действия групп на подходе.

Помощь добиралась до них минут сорок. И все это время я кормил братишку «сейчасами», и мы все слушали, как их долбят и он докладывает о новых потерях. Держался он невероятно мужественно. Только один раз сорвался на крик: «Да где же вы!»

И мы матерились. Где наши вертолеты? Где танки, БТРы? Их возле Северного — несчитано. Стоят чуть не в метре друг от друга на протяжении нескольких километров. И ходу оттуда двадцать минут на средней скорости.

У моих руки тряслись. Кое-кто не выдержал, ушел. Это ощущение бессилия и невозможности что-то сделать — просто ужас. Легче скакать под пулями.

Наконец дождались команды «отбой». Я спросил: «Ну что там у вас, братишка?» Он ответил: «Моего командира убили…» — и ушел со связи.

Снова бродил, как неприкаянный. Взял гитару, попытался что-то потренькать. Начали складываться строчки. А потом — как взрыв. Минут за пятнадцать написал песню. Ручкой водить не успевал и почти не подбирал слова. Писал на каких-то клочках. Собрал. Пошел в столовую и спел ребятам. Понятное дело, аплодисментов не последовало. Но по лицам видел — тоже проняло. Странно, но немного отпустило.

У нас сегодня странно тихо,

Умолкли «духи» хоть на день.

Усталость сразу навалилась

Такая, что и думать лень.

Молчат друзья, молчит гитара

И птицы за окном молчат,

Но вдруг из рации прорвалось:

«Попал в засаду наш отряд!»

— Сто шестьдесят шестой,

Веду неравный бой,

Наш БТР подбит,

Один из нас убит.

— Брат, я Два-девять-три!

Как слышал, повтори…

Держись, братишка мой,

Сто шестьдесят шестой!

Мы дальше всех от места боя,

Хоть связь чиста, как никогда.

И не поможем мы с тобою

Друзьям, к кому пришла беда.

А сердце рвется, кровь вскипает,

И гнев тяжелый, как свинец,

Ну что же центр не отвечает?!

Утес, откликнись наконец!

— Сто шестьдесят шестой,

Веду неравный бой,

Вокруг стена огня.

Услышьте же меня!

— Сто шестьдесят шестой,

Держись, братишка мой,

Слова в эфир идут:

«Ребята! Наших бьют!»

Мы вокруг рации собрались,

Как мостик, связь передаем.

И страшный диалог в эфире

С друзьями нашими ведем.

Из центра спрашивают снова:

— Куда им помощь подослать?

И как дела у них?

— Хреново!

Давай скорее, вашу мать!!

— Сто шестьдесят шестой,

Веду неравный бой,

Наш БТР горит,

Еще один убит!

— Сто шестьдесят шестой,

Держись, братишка мой!

Уже вам помощь шлют, «Коробочки» идут.

Ползет секунда за секундой,

Минуты медленно бредут,

А как сейчас считают время

Те, по кому бандиты бьют!

Но наконец-то мы дождались:

Ребятам помощь подошла,

Даем «отбой», вопрос последний:

«Ну, что, братишка, как дела?»

— Сто шестьдесят шестой.

Закончился наш бой,

Мой командир убит,

Моя душа горит!

— Сто шестьдесят шестой,

Крепись, братишка мой,

Вся банда не уйдет,

Мы ваш оплатим счет!

Ночь. У нас тихо. Спать не могу. Пришел в столовую и вот сижу, пишу.

5 мая.

Воюем потихоньку.

3-го в ГУОШе узнали, кто такой 166-й. Это был сводный отряд милиции Московской области, погибло два сотрудника, в том числе командир отряда, тяжело ранено пятеро. Они небольшой частью отряда выехали в Грозный и попали в засаду.

Егоров выполнил обещание. Подогнали взвод мотострелков с полевой PЛC для обнаружения живых целей, минометную батарею — три 82-мм и миномет «Василек». Замечательная штука — как гладкоствольная автоматическая пушка. Вставляется лоток с выстрелами — и бам-бам-бам! В первый же вечер причесали нашу общагу, — только снопы пламени из окон вылетали. «Духи» затеяли обычные игрушки с перебежками из комнаты в комнату. А им с одной стороны — «АГС», а с другой — «Василек» и по центру зажали. Около 20 часов отстрелялись, до утра — гробовая тишина. Аж спать невозможно. Хорошо, что в городе вокруг треск стоит. Кокс сказал, что берет ночь на себя. Я лег где-то в час. Повертелся-повертелся — и вырубился, как в яму упал. Проснулся в шесть. Свежий — хоть на свадьбу.

А в эту ночь приключилось что-то странное. Бойцы подкалывают, что мы с настоящими «духами» воевали, в смысле, с потусторонними.

С вечера на крыше комендатуры работал наблюдатель мотострелков, позывной Сокол. Там самый лучший обзор. Он работал с НСПУ (ночной прицел). У нас старшим на позиции «АГС», наверху, был Танкист, с ночным биноклем. Около 22-х кто-то бросил ручную гранату на пост СВМЧ рядом с нашим. Поднялась стрельба. И тут пошли доклады Сокола: «Вижу одиннадцать человек, идут в рост, цепью!» Их старшой просит корректировку, начинают работать из минометов, и весь взвод поливает из всего, что можно. Сокол: «На просеке «Москвич», в него тащат раненых». Долбят туда. Снова доклад: ««Москвич» горит. Вижу двоих возле кочегарки!» А это — метрах чуть ли не в 70 от наших постов. Для минометов наших — мертвая зона. Вывожу группы с подствольниками, прочесываем весь пятак залпами, Сокол корректирует. В общем — битва по полной программе. А Танкист молчит. Я его запрашиваю: «Доложите обстановку». Он в своей обычной манере, спокойненько: «Целей не наблюдаю». Я стал заводиться: как это не наблюдает, когда «духи» цепями ходят. Правда, стрельбы с их стороны маловато: несколько одиночных разрывов от подствольников. В итоге не выдержал, полез на пост. Рассматривал-рассматривал и «зеленку», и общагу — никого не увидел. Закончилось тем, что отправил своих отдыхать. А наша «подмога» воевала еще часа два.

Утром не выдержал пытку любопытством — провели «зачистку». На просеке — никакого «Москвича»: ни целого, ни горелого. Зелень мы, конечно, за эти дни обстригли и покурочили капитально. Напротив третьего поста — обугленная граната «РГН» без запала. У нас таких нет. То ли подбитый «дух» выронил, то ли с растяжки сорвало, вэвэшники такие ставили.

Комендант тоже оценил события ночи как очень странные. Мотострелки — ребята неплохие и отважные. Воюют практически с первых дней. Имели страшные потери. И психика, конечно, у них рваная. С первых выстрелов клинит башни и начинают воевать в полный рост. Пьют конкретно. Точнее, пили. Комендант пригласил взводного к себе, побеседовали. Тот, конечно, встал в позу бывалого «боевика». Но закончилось все «консенсусом». Андрей умеет быть спокойным, но очень твердым. Так что обороты ребята немного сбавили.

Опять появился чеченский замминистра внутренних дел. В отсутствие представителей ГУОШа был более откровенен. Сначала наехал, что мы ведем беспричинную стрельбу и подвергаем опасности мирное население. А потом мне лично сказал: «Все равно МЫ добьемся, и вас отсюда уберут!»

Наша комендатура находится в очень интересном месте: на острие своеобразного клина «зеленки», который по мере удаления от комендатуры плавно перетекает в дачные массивы, а из них — в леса и на равнины, где действуют боевики. А от комендатуры — максимум двадцать минут до центра города. То есть: мы перекрываем кратчайший скрытный путь в город. Вот почему нас так старательно долбят, даже когда везде — тишина.

Остается один вопрос: «Мы добьемся…» МЫ — это кто? Вот интересные здесь дела!

7 мая.

Пишу все в кучу, что в голове застряло.

Взвод мотострелков убрали. Они здесь просто не нужны. Остались минометная батарея и несколько солдат под командованием молодого лейтенанта. В первый же вечер лейтеха полез к нам на позицию «АГС» с двумя солдатиками — повоевать. Мои ему сразу сказали, чтобы надел броник сам и одел ребят. Наши позиции пристреляны, и боевики их накрывают из подствольников с первого залпа в любой темноте. Наши даже соорудили себе стульчики со спинками из патронных ящиков, набитых песком. Когда сидишь, броник не закрывает поясницу и все, что ниже. Не раз это выручало. Несколько раз ребята вытряхивали осколки из обшивки броников и чехлов «Сфер». Но этот пацан растопырил пальцы веером и стал рассказывать, сколько он воюет и где он видел наши бронежилеты. Пока выступал, прилетел подствольник. Одному солдату посекло незащищенную спину, второму вспороло живот. Вроде бы поверху, кишки не вываливались. Но это только в госпитале будет ясно, чем все закончится. Лейтенанту влетело донышко от выстрела прямо между костью и бицепсом. Торчит и блестит. Трогать не стали, перевязали поверху. Мои разозлились, сказали, что, если бы его самого не ранило, разбили бы морду за пацанов. Промедол колоть он не дал. Наказать себя решил или уколов боится? Ходил-ходил, потом резко скис и отключился.

Вообще, это типично для армейцев. В МВД людей берегут больше. Очень характерна утрата или сильное притупление страха смерти у тех, кто давно воюет и пережил сильные бои. Они «наши» обстрелы воспринимают как детские игрушки. И часто платят за это. А вообще-то жалко ребят. Они просто уже вымотаны до предела. Нас меняют через сорок пять суток. Мы точно знаем, когда поедем домой, не успеваем так устать и потерять инстинкт самосохранения. А у них — по полгода жуткой бойни за плечами, и сколько еще впереди — неизвестно.

Под утро с пятого на шестое небольшая группка подобралась к нашим постам рядом с кочегаркой и стала швырять ручные гранаты. Я принял рисковое решение. Вывел группу, человек шесть, прокрались под прикрытием заборчика и дружно кинули им навстречу каждый по две «Ф-1». После серии разрывов возле кочегарки раздался крик боли. А я во весь голос заорал в ответ: «Что, не нравится?!» Наверное, выплеснулись напряжение, страх, ярость и торжество победы в самом первобытном виде. Будь возможность, наверное как папуас станцевал бы какой-нибудь боевой танец. Сейчас оцениваю, что этот ход был неоправданно рискованным. Если бы хоть одна их граната пролетела между заборчиком и стенкой комендатуры, нас бы пошинковало, как капусту. А бойцы довольны необычайно. Долго хохотали. Очевидно, я выразил своим воплем то, что у каждого было в душе. Особенно был доволен Старый. Кстати, надо отдать должное: после истории с перекрытием поста подошел и поблагодарил за то, что заставил их это сделать и спас их таким образом. Вообще, у ребят здесь возникает особенное поведение. Не знаю, как это описать. С одной стороны — нравы упрощаются до походно-полевых и довольно грубых вариантов. С другой — практически не совершается бесчестных, мелких и шкурных поступков. Обостряется чувство братства, товарищества.

У Пушного очередной «день рождения». Это как расценивать: везет человеку или не везет, если он постоянно попадает в разные переделки, но постоянно из них выкручивается?

Ночью начался обстрел. Пушной — старший на посту «АГС». Я решил их проведать. Картинку запомню на всю жизнь. Бегу. Навстречу — разрыв подствольника: он, как бенгальскими огнями, разлетается. И из этих огней выскакивает Пушной. Без шлема, держится за висок: «Командир, я ранен!» Хоть и темно — вижу, что у него шок. У меня интересная реакция. Злость и страх за него одновременно. Как рявкну на него: «А почему без шлема?» И удивительное дело, он как-то подтянулся и стал бодро доказывать, что шлем был, но слетел. Кто-то из ребят нырнул за угол сарая, на котором у нас позиция «АГС», и точно, приволок шлем. Мы его (Пушного) быстро увели в расположение. Осмотрели голову. Ранка небольшая. Кровь идет, а что в глубине — не видно. Позвали доктора приморцев. Успокоил, что явных признаков поражения головного мозга нет. Ковырять ничего не стал, наложил повязку сверху. Меня начало потихоньку потряхивать, когда начался отходняк, и я представил, что повез бы Пушного в цинке его Татьяне и троим детям. Недавно только двойнят обмывали. Часа два мы доставали Пушного расспросами, как он себя чувствует, пока он на правах раненого не наорал на всех, чтобы отцепились и дали поспать. Утром рано отвезли его в госпиталь. К обеду появился. Висок заклеен лейкопластырем, осколочек миллиметра три в диаметре — вклеен в удостоверение. Воткнулся он довольно глубоко, но ранение не проникающее. По этому поводу каждый второй напомнил Пушному чукотский анекдот, что «однако, если бы мозги были…». Окончательно прекратились споры о необходимости ношения броников и шлемов. Прямые пулевые попадания пока (тьфу-тьфу-тьфу) обходят. Основные потери в комендатуре — от подствольников, осколков «РПГ», ручных фанат, вторичных осколков. Все это отлично держат наши «Модули» и «Сферы».

Кстати, Пушному осколок вошел с лицевой части, но несколько сантиметров шел через плотную подбивку «Сферы». Вот этой энергии ему и не хватило, чтобы просверлить кость…

Гангстеру в ночь на пятое дала по макушке снайперская пуля. Заскочили перезаряжаться, сидит с озадаченным видом, мотает головой. Спрашиваю:

— Что такое?

— Да чем-то стукнуло по башке, как молотком, аж в голове звенит…

Беру его шлем — над верхней пластиной вспорот чехол, в пластине — вмятина дорожкой. Хорошо, что по касательной ушла от пластины на рикошет. Был бы без «Сферы» — или постригла бы пуля слегка, или унесла кусок темени.

10 мая.

9-е Мая начиналось красиво. В Северном был Парад Победы. Прошел слух, что старейшины велели в этот день не стрелять в федералов.

Привезли подарки. Конфеты, сигареты «Прима». Наши раздали их срочникам из СВМЧ. Радиоприемники «Россия» с будильником, на «Кроне». Полезная вещь. Будем слушать новости.

Вечером отметили праздник со своими. Позволил понемногу принять по случаю праздника. Потом в комендатуре пообщались с мужиками. Все было нормально. В городе действительно практически не стреляли. По темноте стрельба все же началась, но стреляли вверх. Мы с соседями по рации даже обменялись: все говорят, что стрельба только вверх. Ракеты по всему городу — пачками.

Между нами и первой комендатурой наши «друзья» пускали трассерами радиальные лучи: сводят и разводят веером. И откуда только боеприпасы берут?

А потом начались чудеса. Наше доблестное подкрепление нарезалось конкретно. Им, наверное, не понравилась художественная стрельба чеченцев. Вышли, стали стрелять из автоматов в сторону общаги и «зеленки». Сержант забрался на сарай и влупил из «РПГ» в сторону жилого сектора. Мои не успели его остановить до выстрела. Стащили с сарая, отобрали гранатомет и, похоже, настучали по шее. Очень обижался. Офицеры комендатуры и собрята прогнали остальных. Их пьяный командир пришел разбираться. Отправил его к Андрею. Ушел, больше не приходил.

Не прошло и двадцати минут, как из «зеленки» стали лупить по амбразурам наших постов. Гоблин, со своим кошачьим зрением, снова спас нас от неприятностей. Смотрел-смотрел в амбразуру, потом убирает нос из нее, поворачивается ко мне и говорит: «Командир, там…» И между нами — в амбразуру влетает трассер. Шлеп в мешок, и шипит.

Воевали до утра. Точно, как в анекдоте: «Драку заказывали?»

С утра пришла делегация. Выстрел «РПГ» попал в дом. В доме — семья, куча детей. Хорошо, наученные горьким опытом, родители завернули детей в одеяла и спустились в погреб. Отделались тяжелым испугом и легкими контузиями. Пришлось врать о «перелете» со стороны боевиков. А кому врать, если тут все обо всем знают. В конце концов вместе с Андреем сказали честно, что случилось, и пообещали убрать эту команду из комендатуры.

Вышли!!!

До четырех утра еще долбились. Я уже попросил собрят и СВМЧ перекрыть наши посты. До последней секунды не оставлял страх потерять кого-нибудь в последние часы. Такое уже бывало в других отрядах, и не раз. Как только закончилась стрельба, стали собираться.

А еще всю ночь был в жутком напряжении из-за Н. Неплохой парень, но страдает опаснейшим для бойца синдромом супермена. Оказывается, он тут в перерывах между патрулями познакомился с какой-то подружкой. И вместе с напарником из приморцев потихоньку бегал без разрешения на свиданки. Ребята его уже засекли, но решили без меня разобраться. Носорог его воспитывал на эту тему. Но то он днем успевал крутнуться. А тут решил в ночь сходить, попрощаться.

Я заметил его отсутствие. Поднял офицеров, потребовал отчет о происходящем. Выяснилось, что эти любители рискованных похождений договорились с одним из постов. Носорог и Пионер уже вычислили, с кем, и выставили там своих бойцов с наказом отловить и доставить к ним Чака немедленно по возвращении.

Его не было практически до самого утра. А по периметру шла стрельба. И, против обыкновения, в частном секторе, в стороне, куда ушли эти идиоты.

И все это время я думал: вернется сам или нам подбросят его голову? Понятно, что если бы он не вернулся, мне бы пришлось отправлять отряд с Шулубиным, а самому оставаться до полного выяснения судьбы этого «героя». Определил группу, с которой останусь, если придется. Вот тебе и торжественное возращение домой.

Так что настроение было подгажено основательно.

Слава богу, вернулся сам. Ребята его встретили, судя по встрепанному виду, весьма недоброжелательно.

Я вывел его перед строем и сказал ему в глаза, что его авантюрный поступок не геройство, а подлость по отношению к товарищам, пренебрежение интересами всего отряда. Объявил, что аннулирую представление его к государственной награде. Более того, предупредил, что если он не хочет вылететь из отряда с позором, то сразу по возвращении домой должен написать рапорт об увольнении по собственному желанию.

Решение болезненное. Но с удивлением и даже с гордостью увидел, что многие парни кивают головами, подтверждая мои слова. Некоторые даже вслух сказали: «Правильно!» Как они повзрослели за какие-то сорок пять суток!

Ждали начальника ГУОШа полковника Мамонтова и начальника штаба ГУОШа. Мамонтов обещал приехать и поблагодарить отряд за работу, причем сделал это по своей инициативе. Приятно, это — признание честной работы ребят. Но позвонили и передали его извинения, выезд сорвался, очередное ЧП. Ладно, тут обижаться не на что. Сами поздравились. Запустили ракеты. Сели в «Уралы» с привязанными сзади вениками (замести след, чтоб не возвращаться) и рванули в Северный. Там уже заранее наша делегация договорилась с вертолетчиками. Почти не ждали, погрузились в «Ми-26». В эту «корову» влезли всем отрядом со всем барахлом, и еще человек сорок из других подразделений.

Сели в Моздоке. ТИШИНА!

Опять поразил Шулубин. Он приехал за четыре дня до нашего отъезда, привез письма, подарки, помог свернуть все хозяйство. И тут — только вышли из вертолета, подошел и говорит: «Командир, ты свое дело сделал, ребят вывел. Отдыхай, все остальное я сделаю сам». Поехал, раздобыл машины, вывез отряд на железнодорожную станцию. Ждем поезд в Ростов.

Я смотался на переговорный пункт. Позвонил жене. Сказал, чтобы сообщила в дежурную часть отряда и УВД области, что мы вышли. Все живы и здоровы!

Пошел обратно. В голове все крутилось: «Все живы и здоровы, все живы и здоровы!» Тут у меня внутри как пружинка щелкнула, и меня вдруг затрясло. Зашел за полосу акаций, сел на какой-то пенек, и минут десять у меня слезы лились ручьем. Сижу, трясусь, молча обливаюсь слезами и ничего не могу с собой сделать. Картинка! Вот бы мои орлы в этот момент посмотрели на своего командира… Просох. Купил бутылку минералки, умылся. Теперь стал разбирать смех. Шел и улыбался, как пацан, всем прохожим.

Новая победа Дмитрия Матвеева!

Дорогие друзья. В 1999 году я впервые опубликовал в газете «Труд» и в журнале «Братишка» материал о судьбе магаданского собровца Дмитрия Матвеева. Затем этот очерк перепечатывался несчетное количество раз в самых различных изданиях.

Судьба Димы стала основой для одной из сюжетных линий моего романа «…И будем живы». Будет продолжение романа, будет и продолжение этой истории. Уже сегодня мои читатели наиболее часто задают именно этот вопрос: «Как сложилась судьба Дэна?»

Как автору мне, конечно, интереснее поддержать этот интерес, поиграть на нем, потянуть интригу. Но как человек и друг Дмитрия, я вновь возвращаюсь к старому материалу, чтобы сообщить очень важные, не терпящие отлагательства новости. И сделать всех вас участниками этой потрясающей истории. Это не мыльное реалити-шоу. Не нужно подглядывать в замочные скважины-видеокамеры. И самое главное — каждый из нас сможет войти в этот сюжет и сказать свое веское слово.

Кто уже читал когда-то этот материал — можете сразу переходить к «постскриптуму». Кто нет — прочтите полностью. Может быть, вы найдете в нем ответы на самые главные вопросы о собственной жизни.

Уроки и победы Дмитрия Матвеева

6 сентября 1995 года. Около восьми часов утра.

К вагончикам строителей, работающих в Грозном, подъехали две автомашины: «УАЗ-469» и белые «Жигули»-«копейка». В них сидели те, кто уже несколько дней терроризировал людей, работающих на восстановлении разрушенного города, запугивая, требуя немедленно убраться домой. Но на этот раз боевикам предстояла встреча не с безоружными специалистами по кпадке стен и заливке фундаментов, а с профессионалами иного профиля.

В эфире прозвучала команда «Атака», и офицеры магаданского СОБРа начали вышвыривать ошалевших, мгновенно утративших наглость дудаевцев из автомашин. Именно в этот момент лейтенанта милиции Дмитрия Матвеева и сбил с ног тот страшный удар, который, не сумев оборвать его жизнь, круто и беспощадно развернул ее вспять. Тупая пээмовская пуля, ударив в шейный позвонок и разорвав спинной мозг, отшвырнула крепкого, взрослого парня к состоянию младенческой беспомощности, к тому рубежу, от которого все пришлось начинать сначала.

— Ощущение было такое, как будто палкой по затылку врезали. Аж в глазах потемнело, и искры брызнули. Я упал. Открываю глаза — на лице у меня чья-то рука. Кого-то еще свалили? Хотел отодвинуться, снять эту руку, но не смог. Подбежали ребята, стали поднимать, и я увидел, что казавшаяся чужой рука — моя. Просто я ее не чувствовал. И все мое тело не слушалось меня. Вот тогда я понял, что случилось то, чего боялся больше всего на свете: ранение в позвоночник. Мне потом не раз говорили, что с таким ранением, как у меня, практически никто не выживает. Максимум — 40–50 дней выдерживают. Но у меня ни разу даже мысль не появилась, что я могу умереть. Я просто об этом не думал. Зато все время беспокоился о пистолете: не выпал ли, не потерять бы. То ли сработала наша вечная привычка заботиться об оружии, то ли сознание так зафиксировалось, чтобы не сорваться, — не знаю. Но пока не убедился, что ребята забрали пистолет, не успокоился.

Это была первая победа. Дима просто не пустил Смерть в свое сознание. И она отступила.

Эти слова — не рисовка. Дмитрий — профессионал. Отчаянный боец, один из самых опытных в отряде, мощный рукопашник, он сумел не только правильно определить тяжесть своего ранения, но и сохранить невероятное самообладание в ситуации, когда многие от страха полностью теряют контроль над собой или умирают от шока.

Водитель машины, на которой Дмитрия повезли в госпиталь, город знал плохо. Услышав, что госпиталь расположен в районе аэропорта, он направил «уазик» в Ханкалу. Матвеев отвоевал в Грозном две командировки подряд еще в январе-феврале (не хватало стрелков на БТР, и он по просьбе командования остался тогда, когда его товарищи уехали домой). Поэтому, увидев краем глаза знакомые очертания зданий на Минутке, он сумел сориентироваться, что машина идет в неверном направлении, и прошептал:

— Не туда. Нам в «Северный».

Это была его вторая победа. Победа над губами, которые, как в страшном сне, пытались шевельнуться, но не могли. Над пересохшей глоткой, непослушными голосовыми связками. А затем, попросив приподнять его, Дмитрий подсказывал водителю дорогу, пока не подъехали к госпиталю.

В госпитале его ждала боль. Такая страшная, что хотелось лишь одного: чтобы скорее дали наркоз и позволили убежать от этой муки за границу сознания. Но нужно было сделать рентген. А для этого медикам пришлось поворачивать и растягивать разбитую пулей шею…

После операции он очнулся в темной комнате. Лежа на спине, не имея возможности повернуть голову, Дмитрий мог видеть лишь то, что было прямо перед глазами: потолок похожего на подвальное помещения и еле-еле мерцающую «туалетного» вида лампочку.

— Кто я? Где я? Жив или в каком-то чистилище?

Страх, поддержанный мрачной обстановкой и жуткой неизвестностью, немедленно пошел в атаку на измученного болью, раненого человека.

Дмитрий на всю жизнь запомнит этот страшный миг полной неизвестности. Но когда к нему наконец подошел какой-то солдатик, он уже сумел справиться с собой и попросил пить.

Первый урок для командиров и товарищей пострадавшего бойца: КОГДА РАНЕНЫЙ ПРИХОДИТ В СЕБЯ, ОН ДОЛЖЕН УВИДЕТЬ РЯДОМ ЛИЦО ДРУГА!

Медики должны знать это по долгу службы. Но как часто высокий профессионализм соседствует с невероятной черствостью и равнодушием! А командиры? Когда идут бои, каждый человек на счету. И тем не менее, если есть хоть малейшая возможность, нужно сделать так, чтобы тяжелораненого сопровождал кто-то из своих. Кстати, не такая уж это легкая доля — быть сиделкой искалеченного друга. Пожалуй, легче пойти в бой…

В тот же день Матвеева отправили в Ростов.

Проводить его приехали друзья-собровцы. Ему страшно хотелось курить, и кто-то по его просьбе прикурил сигарету, вставил в губы. После нескольких затяжек пепел стал падать на лицо. Но Дима ничего не мог с этим поделать. В эти минуты он вспомнил, как его везли в госпиталь. Голова лежала неудобно, в щеку врезался автоматный магазин, торчавший из «разгрузки» товарища. А он не мог ни повернуть голову, ни отодвинуться. В этих, казалось бы, ничтожных, пустяковых эпизодах, как в огромном кривом зеркале, отразилась вся его беспомощность, вся та пропасть, которая отделяет здорового человека от инвалида, неспособного сделать простейшее движение.

Нет, братишки-собровцы не были закоренелыми эгоистами, они как могли заботились о товарище, всячески старались ему помочь. Но ЭТО невозможно представить, понять и прочувствовать, не оказавшись по ту сторону черты.

Урок второй. ОКАЗАВШИСЬ РЯДОМ С РАНЕНЫМ ТОВАРИЩЕМ, НУЖНО УТРОИТЬ СВОЕ ВНИМАНИЕ. Ведь даже маленький дискомфорт ранит его, давит на психику, лишает моральной устойчивости, так необходимой в борьбе со смертью. А уверенная поддержка друга ложится на раны невидимой, но целительной повязкой.

В Ростове он вновь удивлял врачей и медсестер своей невероятной волей и жизнелюбием. И за мастерство медиков платил не просто признательностью. Высшая награда для профессионала — увидеть, что тебе удалось выполнить работу по высшему классу, сделать практически невероятное. И Дима оправдал их надежды.

— Ты знаешь, там жара была. Девчонки в реанимации все молодые, в коротких халатиках на голое тело. Иная так засветится, что начинаешь думать: «Э, брат, нам еще есть смысл побороться за жизнь!» Может, если б женщины постарше были, захотелось бы поплакаться, чтобы пожалели. А тут неудобно как-то было раскисать, стыдно. Я думаю, что в реанимацию специально надо молодых и красивых девчонок набирать. У мужиков тогда точно выживаемость резко повысится…

В Ростов прилетела мама. Дав жизнь Дмитрию и подняв его на ноги один раз, она вместе с сыном оказалась перед тяжкой необходимостью повторить все сначала. Что пришлось пережить матери и какой мерой можно измерить ее боль и мужество, умом можно понять, но прочувствовать — вряд ли. Ясно одно: свою волю и бойцовские качества Дима во многом позаимствовал именно у нее.

Именно в этот период все чаще и чаще возникали мысли о самоубийстве.

— Мысли о суициде в этой ситуации естественны. Особенно, когда чувствуешь свою беспомощность, когда осознаешь, чего ты лишился. Причем эти мысли — вполне конкретные и деловые. Думаешь: «Эх, косая, ну что тебе было врезать на десять сантиметров повыше и кончить все разом!» Сейчас, четыре года спустя, тоже, бывает, иной раз психанешь: мол, пошло все к черту, надоела такая жизнь! Но это — просто всплеск эмоций, для разрядки. А тогда спокойно и деловито продумывал, как вскрыть вены, жгут какой-нибудь на шее закрутить, а лучше всего — раздобыть что-нибудь для последней инъекции в жизни. Главное — умереть, по возможности надежней и безболезненней. Боли-то я нахлебался уже с избытком. Может быть, я и не прав, но думаю, что инвалиду с врожденными недостатками проще. Он с начала жизни привыкает к мысли о своих ограниченных возможностях. А когда ты молод и здоров, когда уже вкусил все радости жизни и мечтаешь о будущем… Такой удар перенести очень трудно. Я думаю, что многие пацаны, погибшие от такого же ранения, как у меня, просто не захотели жить дальше. Необязательно ведь специально убивать себя. Когда и так висишь между небом и землей, достаточно просто отказаться от борьбы. А я решил жить. И не просто жить как жалкий инвалид, а вернуться к настоящей жизни, достойной человека и мужчины.

Это была ГЛАВНАЯ ПОБЕДА. И отсюда:

Урок третий. В СИТУАЦИИ, КОГДА ЧЕЛОВЕК СТОИТ МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ, РЕШАЮЩУЮ РОЛЬ ИГРАЮТ СИЛА ДУХА И ЖАЖДА ЖИЗНИ. Человек, не отказавшийся от борьбы, решивший жить, усилием воли способен удержать себя на краю черной пропасти. И родные, друзья, просто неравнодушные люди, находящиеся рядом, своей энергетикой подпитывают его, давая столь необходимые силы. Те самые «нематериальные» понятия, которые мы так долго отрицали, та самая «мистика», которая до сих пор у многих вызывает иронические усмешки.

После Ростова — Москва. Центральный клинический госпиталь МВД.

В родной Магадан Дмитрий вернулся второго ноября девяносто пятого. В стационаре БПО УВД для него была оборудована отдельная палата. В ней, кроме специальной кровати, были установлены простейшие устройства для начала тренировок и восстановительных упражнений.

Часть спинного мозга выше места разрыва была контужена, травмирована ударом, но она могла восстановить свои функции. И каждый заработавший миллиметр этой ткани снова «включал» нервы и мышцы на определенном уровне. Вот за эти миллиметры и шла борьба.

Многие ли из нас способны заставить себя делать обыкновенную физзарядку каждое утро?

Дима начинал с простых шевелений пальцами рук. Медицинские процедуры перемежались многочасовыми, изматывающими прежде всего психику, упражнениями. Небольшие подвижки и удачи следовали за черными волнами отчаяния.

— Когда нужно было учиться пересаживаться самостоятельно из коляски в кровать и обратно, я думал: «Нет, это просто невозможно». Я видел впереди беспросветную и тоскливую жизнь в кровати.

Но он не прекращал своих тренировок. Не забывали друзья. Все время были рядом родные. Вкладывали в мужественного пациента весь опыт и профессионализм свои, магаданские, медики. Но главный фронт сражений за будущее проходил в его собственной душе. И укреплялась воля. В мышечный корсет одевались позвонки. Крепли включившиеся в работу мускулы плечевого пояса. Новая победа: из постели Дима пересел в коляску. А это — расширение рамок окружающего мира, новые возможности.

Но настоящим потрясением, не просто укрепившим дух Дмитрия, а перевернувшим все его представления об ожидающей впереди жизни, стал курс реабилитации в США.

Прежняя администрация области, союз афганцев, товарищи по службе и просто земляки сумели собрать 50 тысяч долларов. Сумма — невероятная для одиночки, но вполне подъемная для множества людей, объединившихся вокруг достойного этих усилий человека.

Урок четвертый.: ПРАВО НА ВНИМАНИЕ И ДОСТОЙНОЕ ОТНОШЕНИЕ ЛЮДЕЙ К ТЕБЕ НАДО ЗАСЛУЖИТЬ.

Запившему, опустившемуся, отказавшемуся от самого себя человеку подают милостыню. А в борющегося, укрепляющего своим примером даже здоровых и благополучных окружающих — вкладывают деньги. Потому что он перспективен для общества, он вызывает уважение и чувство его морального превосходства.

Американский врач встретил Дмитрия, сидя в инвалидной коляске. Это был не психологический трюк. Доктор Эрик Карлссен, будучи еще совсем молодым человеком, неудачно нырнул со скалы в море. Перелом позвоночника, неподвижность, инвалидность…

— Хочешь, я покажу тебе, как я сажусь в машину? — спросил Эрик и ловко, привычно проделал этот акробатический этюд.

— Я думал, что у него поражение где-то в нижних отделах позвоночника, а значит, работает весь корпус. Говорю: «Ну, конечно, с такой травмой, как у вас, можно такие трюки выполнять…»

Эрик засмеялся:

— Дима, у нас с тобой одинаковая травма. Седьмой позвонок, сантиметр в сантиметр. А это значит, что ты будешь уметь все, что умею я.

Никто Диму не жалел. Никто ни за что его не агитировал, ни в чем не убеждал. Не проводились с ним и психотерапевтические сеансы в обычном примитивном понимании: не позволял языковый барьер. Его просто учили, как можно жить с такой травмой.

— Понимаешь, это — как завод с толкача. Главное — задать тебе движение, первичный импульс. Дать методику. Ведь кто-то уже изобрел, отработал приемы, как овладеть той или иной операцией. Нет смысла изобретать велосипед, да и не до всего можно додуматься самому. Такой подход ускоряет возвращение к нормальной жизни и открывает новые рубежи.

Эта встреча, общение с людьми, которые не просто честно отрабатывали свои деньги, но и стали искренними друзьями Дмитрия, в корне изменили его мировоззрение.

Урок пятый. НЕ НУЖНО ГОРЕВАТЬ НАД РАЗБИТОЙ ЧАШКОЙ.

— Глупо ругать ребенка, нечаянно уронившего ее. Никто этого не хотел, но это уже произошло. И что-то изменить невозможно. Нужно попытаться склеить то, что еще можно склеить, или просто выбросить осколки. И жить дальше. То, что у нас воспринимается как конец жизни, в цивилизованном мире — просто жизнь. Несколько иная, более сложная, чем у других, но настоящая жизнь. Конечно, там больше заботятся об инвалидах. У каждого подъезда есть съезд для колясок. Никто не таращится, не тычет пальцами. Обычные люди, только на колясках. Они — непременные и обычные участники всех торжеств, гуляний, дружеского общения. А у нас люди на колясках, где вы, ау! Да, мы бедней, у нас меньше возможностей. Но это же не значит, что их нет совсем!

У доктора Карлссена свой дом, машина, престижная высокооплачиваемая работа, позволяющая достойно содержать свою семью. У него жена и двое детей, родившихся уже после аварии.

— Как они сумели зачать детей при такой травме? При современной медицине проблем с этим нет. И в интимной жизни можно найти какие-то решения. Главное, что смысл в жизни появляется совсем другой. Ради детей стоит жить и вкалывать в любом состоянии. А среди женщин немало таких, которые доброту, порядочность, надежность своего мужчины ценят выше железного здоровья. Тем более что с моей травмой, к примеру, можно самого себя обслуживать полностью. Не надо нянчиться. Тут серьезней другая проблема. Скажем, общаешься ты с друзьями, знакомыми, в том числе и с женщинами. Может возникнуть ситуация, когда появится взаимное притяжение. Но ты побоишься первым сказать об этом. Вдруг женщина не захочет быть с тобой просто потому, что ты не нравишься ей как человек. И она поступила бы так же, даже если бы ты был здоров. Но ты-то в первую очередь будешь думать, что она не хочет иметь дело с инвалидом. Это будет сильным ударом по душе, по человеческому самолюбию. И даже в случае ее согласия может возникнуть вопрос: «А не загнал ли ты ее в ловушку женской жалости?» Наверное, в такой ситуации должно быть исключение из общего правила, и женщина должна сама проявить инициативу. Это, пожалуй, — единственная допустимая уступка в таком положении. А в остальном мужчина в коляске вполне в состоянии быть даже выше многих абсолютно здоровых людей.

Нечестно осуждать людей, которые, лишившись «всего лишь» руки или ноги, теряют себя, опускаются. Никто не имеет морального права оценивать ситуацию, в которой не был сам. И подход Дмитрия к этой проблеме — урок высокой человеческой нравственности.

— Ты знаешь, в Штатах со мной проходил курс реабилитации парень, сломавший шею после падения с мотоцикла. Он вообще мог только чуть-чуть голову поворачивать. Я еще тогда подумал: «Боже мой, да по сравнению с ним мои возможности просто безграничны». Поэтому, конечно, терять жизнь из-за потери руки, ноги, перелома позвоночника, из-за того, что ты не так здоров и красив, как был раньше — это очень неправильно. И здесь многое зависит прежде всего от воли самого человека. Но важно и как выстраивается его жизнь после ранения. Я вернулся в свой город, где у меня не только родные и друзья. Здесь — товарищи по службе, которые со мной вместе прошли войну, понимают меня с полуслова. Сейчас я уже так не нуждаюсь в поддержке. А ведь вначале было очень важно, что меня не жалели, а со мной просто общались, отвлекали от черных мыслей, втягивали в жизнь. У меня пусть не очень шикарная пенсия, но на нее можно жить. За выплаченную компенсацию купил хорошую квартиру. А возьми солдатика срочной службы… Компенсация — мизер. Пенсия — гроши. Уж не говорю про поездки за границу и в наши реабилитационные центры. Уходит здоровый деревенский парнишка, еще ребенок, а возвращается искалеченный мужик, которого не очень-то понимают даже прежние друзья. Тут и государству нужно принимать серьезные решения. И родных нужно учить, как человеку душу лечить в первую очередь. И всем нам надо работать, чтобы приближать ситуацию к такой, какая существует в цивилизованных обществах… И все же, первый, кто может человеку помочь, — он сам. Нет ничего недостижимого.

Урок шестой. НАДО ПОНЯТЬ ТО, ЧТО УДАЛОСЬ ПОНЯТЬ МНЕ: ЖИЗНЬ БЫВАЕТ РАЗНОЙ. И В ЛЮБОЙ ЖИЗНИ ЕСТЬ СВОИ РАДОСТИ, ПОБЕДЫ И ДОСТИЖЕНИЯ. ПРОСТО НАДО ЖИТЬ.

Не все, конечно, просто в жизни Дмитрия и сегодня. Есть проблемы, которые он сам решить пока не в состоянии.

В доме, где он живет, нет съезда с крыльца для коляски. Дом новый, строился уже тогда, когда вся страна вещала о правах и свободах граждан. Может быть, строители или жилищные органы решат вопрос о расширении свободы для одного, вполне конкретного гражданина?

Дмитрий самостоятельно освоил компьютер. Первую «машину» ему подарила Магаданская городская администрация. А недавно, в день рождения, друзья, при поддержке спонсоров, вручили новый «комп». В компьютерные книжки он заглядывает в самом крайнем случае, интересней самому до всего докопаться. С тех пор как научился переустанавливать программы, можно позволить себе роскошь «грохнуть» одну-другую в процессе экспериментов. Сбывались одна за другой мечты — модем, электронная почта и (уж совсем фантастика) — Интернет. Правда, Интернет в его распоряжении всего лишь несколько часов в неделю, но это — новый прорыв в новую жизнь. Окно в мир. Недавно он, по приглашению друзей, побывал в гостях в Якутии. Вернулся полный новых впечатлений и надежд.

Одно из любимейших изречений у Дмитрия — древняя китайская мудрость: «Если хочешь накормить человека, дай ему не рыбу, а удочку».

Безусловно, Дмитрий достоин поддержки. Но дело не только в нем. Каждый из тех, кто сегодня защищает (или собирается защищать) Отечество, очень внимательно наблюдает за тем, как складываются судьбы коллег и товарищей, отдавших Родине свое здоровье, как живут семьи тех, кто погиб. И от итогов этих наблюдений напрямую зависит ответ на вопрос: «Стоит ли служить такому государству?»

Урок последний. Дмитрий был одним из тех, кто первыми увидели волчий оскал фанатичных убийц. Он сделал все, что мог, чтобы нас от них защитить. И ЕСЛИ МЫ НЕ ГОТОВЫ ПОМОГАТЬ ТАКИМ, КАК ОН, ТО МЫ ПОЛУЧИМ ПРОДОЛЖЕНИЕ КРОВАВЫХ УРОКОВ ДАГЕСТАНА, УЖАСАЮЩИХ ТЕРАКТОВ И НОВЫХ «НОРД-ОСТОВ».

Даже в мирной жизни чуть ли не каждый день несчастье обрушивается на кого-то из людей. А ведь у нас в стране идет война. Сотни искалеченных мальчишек сегодня задают себе вопрос: «Стоит ли жить дальше, а если да, то как жить?» Они находятся только в самом начале того огромного и тяжкого пути, который уже прошел Дмитрий.

Трудно предсказать, кем станет Дима в будущем. Ясно одно: он уже состоялся как личность, и значит, он, с его бесценным опытом борьбы за достойную жизнь, сам может служить опорой и поддержкой для других людей. Он уже сегодня консультирует по переписке тех ребят, которые начали свою борьбу за новую жизнь, и их родителей. Те, кто оказался в такой же сложной ситуации, кому нужен добрый совет, могут ему написать. Его e-mail: Magadan42@mail.ru. Только просьба: не теребить Дмитрия пустыми, пусть и добрыми словоизлияниями. Он — человек очень скромный, да и отвечать на бесчисленные письма ему пока тяжеловато.

Жизнь продолжается. Жизнь ограниченного движения, но безграничной силы духа.

А это значит — будут новые победы.

Валерий Горбань, г. Магадан, 31 января 1999 года.

Постскриптум с шестилетней выдержкой

Вчера я снова побывал в гостях у Дмитрия. Нет, это был не второй визит через шесть с лишним лет. Все эти годы мы продолжали общаться и даже работать вместе. Линия «Дэна» — практически полная история Дмитрия — в моем новом романе рождалась тяжело. Я продумывал вопросы. Дима отвечал на них. Просто и безыскусно. Но в этих простых словах было столько глубины, а порой и боли, встречались такие образы, что порой становилось физически тяжело пропускать через себя эти незатейливые строки.

Шла работа над «…И будем живы».

А параллельно шла другая жизнь — опережающая события романа на десять лет.

Невероятная духовная мощь Дмитрия заставила жизнь прогнуться под него. Состоялась та самая встреча, о которой он говорил и мечтал. В городе Якутске жила красивая, удивительно доброжелательная, открытая молодая женщина по имени Женя. С Дмитрием они познакомились по Интернету. Завязалась переписка. Женя чувствовала, что ее заочный собеседник — человек непростой, что их переписка — не заурядный виртуальный роман. И когда наступил момент истины, когда Дима написал ей все о своей жизни, о своем реальном положении, она не отступилась, не ударилась в панику или, хуже того, в сочувственно-жалостливый тон. Она нашла возможность приехать к Дмитрию в гости в Магадан. А потом Дима поступил, как нормальный любящий мужчина: не дождавшись срока, оговоренного во время приезда Жени, приехал к ней в Якутск. Помогли братья-собровцы: и магаданцы, и якутяне.

Свадьбу сыграли в Магадане…

В позапрошлом году молодые перебрались в Москву, поближе к живущим здесь родителям Жени и к центрам самой современной медицины.

А вчера мы с Димой не только обсуждали вопросы нашей текущей работы (Дима помогает издательству в работе с ресурсами Интернета, форматирует электронные материалы, занимается правкой рукописей и другой работой), но и выпили на кухоньке снимаемой ими квартиры по три стопки хорошей водочки с перцем. Закусывали пельменями, которые нам быстренько сварила Женя. Быстренько, потому что некогда ей было возиться со здоровыми взрослыми мужиками. За стенкой пищал, кряхтел и наконец подал в полную силу голос, требуя свой обед, Юрий Дмитриевич. Матвеев-младший, появившийся на свет чуть меньше месяца назад!

Вот такой вот сюжет.

И это — не придуманная фабула новой части романа. Это — реальная жизнь настоящих, любящих и невероятно мужественных людей.

Но я хочу не просто в очередной раз выразить свое восхищение этой парой. Рождение малыша и наследника — не только огромная радость, но и огромная ответственность. Несомненно, обострятся материальные проблемы. Женя пока не сможет работать, ухаживая за малышом. Придется жить на скромную пенсию Дмитрия и его небольшой приработок. Они сдюжат. Не сомневаюсь. Они сумеют продержаться пару лет, пока Женя не сможет снова пойти на работу, а Дима освоит новые, более квалифицированные и более высокооплачиваемые компьютерные операции. Им не привыкать жить в спартанской обстановке и отказывать себе во многих простых радостях жизни, чтобы не поступиться главным: правом Димы на настоящую человеческую жизнь.

Но если кто-то захочет им помочь, то сегодня эта помощь будет как нельзя кстати.

Братишки и сестренки!

Дима совершил свой подвиг длиной в десять лет.

Давайте попробуем и мы, каждый из нас, совершить свой маленький подвиг: пройти сто или двести метров до сберкассы и перечислить любую посильную сумму на счет Дмитрия в Сбербанке. Недокупить бутылку водки в тот самый пресловутый «второй заход». Не растрынькать в погоне за дешевой безделушкой. Не проиграть «однорукому бандиту». Не подать очередному опустившемуся попрошайке.

А просто взять и поделиться своим благополучием с людьми, которые этого более чем достойны.

Дима не любит просить о помощи. Но не думаю, что он сильно обидится на меня и на всех своих новых друзей. В конце концов, на Руси принято дарить подарки новорожденному. А пока у Матвеева-младшего нет своего счета в банке, придется ему пользоваться маминым-папиным…

Счет открыт на имя Жени, поскольку ей проще посещать сберкассу.

МОСКОВСКИЙ СБ РФ. Реквизиты для рублевых перечислений:

Царицынское ОСБ № 7978/01631 Расч./сч. 30301810938000603806 В Сбербанке России Корр/счет 30101810400000000225 БИ К 044525225 ИНН 7707083893 КПП 774401001 ОКПО 00032537

Л/счет 42307.810.7.3806.4712080 Матвеева Евгения Геннадьевна

Москва, 2008 год

Остается только добавить, что этот материал по-прежнему актуален. Матвеевы продолжают свою борьбу за счастье и достойную жизнь. И если кто-то готов помочь им сегодня, то эта помощь не будет лишней. Особенно, если она будет выражаться в предоставленной работе. Помните: «Подарить не рыбу, а удочку»?.. Мой персональный сайт в Интернете http://vgorban.ru/ делал Дима. Хорошая работа, и другим рекомендую от чистого сердца.

С уважением, В. Горбань

Мужики

Командировки в район боевых действий — не прогулки в лесопарковой зоне. Практически все, что происходит с тобой в напряженные дни боевой работы, остается в памяти навсегда. И сами события, и цвета, и запахи, и вкусы. Но главное — это люди, с которыми сводит Ее Величество Судьба.

Встречи эти происходят по-разному.

В начале первой командировки в Чечню у нас сложилось бедственное положение с боеприпасами. ГУОШ мог выдать только крохи. В частях же Российской армии боеприпасов, в том числе и ненужных им, но остродефицитных для нас патронов к «АКМ», хватало с избытком.

Первая попытка «подкатить» к военным успеха не принесла. Солдаты ВДВ, подтянутые, молодцеватые (а ведь работали в самых опасных местах и жили в землянках), отнеслись к нам вполне сочувственно и быстро помогли добраться до командира части. Но господин подполковник, снисходительно выслушав просьбу «ментов», вместо помощи подарил страшную историю о том, как он уже однажды помог омоновцам, а его «подставили и затаскали по следствиям». Свежо предание, но верилось с трудом. Кто знает обстановку в Грозном в начале 95-го, — со мной согласится. Хотя, конечно, всякое бывало… ну да бог ему судья.

Наконец разведка в лице старшины отряда «законтачила» с морскими пехотинцами-дальневосточниками с острова Русский. Требовалось провести встречу на высшем уровне и получить «добро» командира части.

Перед тем как встретиться с ним, я спросил прапорщика — начальника склада арт-вооружения:

— Как с вашим командиром разговаривать, что он за человек?

И получил исчерпывающий ответ:

— Прямо разговаривай. Он — настоящий мужик.

И действительно, все принципиальные вопросы были решены мгновенно. А для доработки технических деталей мы послали одного из офицеров отряда, разрешив ему ради укрепления дружеских связей с братишками нарушить установленный в отряде сухой закон. Вечером наш посол вернулся в состоянии, свидетельствовавшем о невероятной сложности дипломатической работы с прапорщиками из морской пехоты. Но зато на другой день наш «Урал» вернулся, битком набитый ящиками с патронами, гранатами, «Мухами» и другими сокровищами.

Буквально через несколько дней начались активные и внезапные обстрелы нашей комендатуры, перекрывавшей боевикам выход из зеленой зоны прямо к сердцу города. Что бы мы делали полтора месяца с привезенными из дома тремя БК? Какими добрыми словами вспоминали мы в эти жаркие дни и ночи наших братьев-дальневосточников!

Так что характеристика их командира оказалась вполне точной и исчерпывающей.

И после этого случая мне не раз потом приходилось слышать, как о генералах, офицерах и рядовых бойцах, независимо от должностей и званий, их боевые товарищи говорили коротко и исчерпывающе: «Мужик!» И далеко не каждый мог в тех условиях заслужить такую репутацию!

А потому, с особенным удовольствием, я хотел бы рассказать о некоторых из тех, кто такой отзыв вполне заслужил.

Александр Романович Шулубин пришел в УВД из аппарата обкома КПСС на должность начальника политотдела. Немногие выходцы из партийных органов сумели найти свое место среди профессионалов, тем более что вскоре политические структуры в органах внутренних дел были ликвидированы. Но к этому времени руководство УВД сумело оценить неуемную энергию, незаурядные организаторские способности и обширнейшие связи Александра Романовича. А потому он был назначен заместителем начальника УВД — начальником службы тыла.

Я немного знал Шулубина еще до службы в милиции. А в должности инспектора пресс-группы пришлось поработать под его непосредственным руководством. Но наши отношения всегда ограничивались чисто служебными вопросами. Из того периода мне запомнилась, в основном, сизая мгла в кабинете «шефа»: курил он невероятно много. По-моему, даже спичками пользовался всего один раз в день, в начале, прикуривая затем сигарету от сигареты.

И вот несколько лет спустя, 1 апреля 1995 года, мы едем вместе, в одном купе железнодорожного состава, до Моздока. Я — командир ОМОНа, Александр Романович — сопровождающий от руководства УВД. В общем-то горячий, скорый на шумную расправу Шулубин держится подчеркнуто корректно, не вмешивается в мои распоряжения, лишь изредка, с глазу на глаз, подсказывая что-нибудь. Из Моздока в Грозный пошли колонной. Возглавляет всех прибывших омоновцев командир сводного отряда Иван Егорович Панарин, заместитель начальника отдела МВД, настоящий офицер и наш первый боевой наставник, в этот период практически не вылезавший из чеченского пекла. С появлением Панарина совпало исчезновение многих сопровождающих. Их логика проста: «Мы отряд довезли, передали новым руководителям, ответственности больше не несем, и делать нам в Чечне нечего». В Грозном, после напряженного марша и первой ночевки под звуки стрельбы и взрывов, сопровождающих остались единицы.

Судьба свела в одной комендатуре наш и владивостокский ОМОНы. Сопровождающий приморцев замначальника УВД края, участник событий в Афганистане Валерий Иванович Яшин и наш Александр Романович были до смешного непохожи друг на друга. Первый — подчеркнуто спокойный, крепкого сложения и с уверенными повадками опытного солдата. Второй — подвижный, моторный, всюду успевающий и без всяких комплексов заявивший: «Я в военных делах ничего не смыслю, ты — командир, вот и командуй. А я своим делом займусь…» Но двух полковников роднило одно: пока последний боец не лег на персональную кровать, пока не было организовано приготовление нормальной пищи и не определился четко порядок несения службы, они оставались в Чечне, мотались по штабам, учреждениям местной администрации, блокпостам. Оставались, прекрасно понимая, что не только любой день, но и любая минута, любая поездка по стреляющему городу могут оказаться последними. Их помощь на первых порах была просто неоценимой, она позволила командирам заняться главным делом: продумать и организовать боевую работу с минимальным риском для личного состава.

Не обошлось и без веселых эпизодов.

В ГУОШе подписываю заявку на радиостанции. Недовольный чем-то тыловик начинает фыркать «через губу» и неосторожно заявляет:

— Нет от вас покоя, ходите тут и ходите!

Шулубин, зашедший в этот момент в кабинет, немедленно взрывается и, налившись багровой кровью, обрушивается на чинушу:

— Вы как разговариваете с боевыми офицерами! Люди жизнью рискуют, под пулями службу несут! Вы за что тут деньги получаете? Смотри ты, переутомился!

Завершается тирада грозным:

— Где тут начальник тыла, что у него за бардак? Хотя зачем он мне нужен? Пойду поговорю с Бабаком.

Романыч удаляется «разбираться» с начальником ГУОШа. А перетрусивший тыловик робко спрашивает у нас:

— Кто это?

Положение у наглеца действительно было затруднительное. Все в камуфляже, все без знаков различия. Можно нарваться и на руководителей группировки, и (бывало и такое) на заместителя министра. Наш старшина мгновенно просчитывает ситуацию и не отказывает себе в удовольствии слегка порезвиться:

— О-о-о! Вы попали! Что сейчас будет! Я видел, как этот начальник только что во дворе генералов «строил»…

«Строить» начальника ГУОШа Шулубин, конечно, не стал. И дело было не только в том, что Александр Григорьевич Бабак занимал высокий пост и носил генеральские погоны.

Запись в моем дневнике:

«Из ГУОШа в Россию работает только один (!!!) канал телефонной связи. Им пользуется дежурная часть, генерал, а также весь штаб. Что остается — приходится на долю командиров и бойцов, для которых на третьем этаже установлен аппарат. При этом любая штабная шестерка может зайти в дежурку и бесцеремонно, без особой нужды, прервать человека, который по случаю вырвался с передовой и, прождав 2–3 часа, только-только сказал своим родным или руководству в родном регионе: «Здравствуйте…» Кстати, начальник ГУОШа такого себе не позволяет. Я сам был свидетелем, как он сначала запросил дежурку по рации, не говорит ли кто по телефону, и только потом попросил переключить связь на него. Дежурный связист при этом отметил, что генерал никогда не забывает «отдать связь». Вообще, руководитель он очень интересный, простой, без позерства, но и без игрушек в демократию. Подчеркнуто уважительно относится к подчиненным, особенно к тем, кто несет службу «на земле». Без дела к нему не стоит соваться, но если нужно, все вопросы решаются быстро и ясно. С таким начальником можно работать, и не только 45 суток».

То, что проявляется в мелочах, всегда проявится и в крупном. Именно генерал-майор милиции Бабак добился у командования объединенной группировкой федеральных сил отмены решения о прочесе зеленой зоны в районе третьей комендатуры г. Грозного. Какие-то «светлые» штабные головы на скорую руку соорудили план этого мероприятия с участием самых разнообразных, наскоро собранных подразделений, не имеющих карт местности, единой связи… Не одна мать вернувшихся из Чечни мальчишек должна сказать ему спасибо за то, что он прислушался к мнению командиров отрядов ОМОНа и СОБРа и не позволил реализовать эту авантюру.

Неудивительно, что после доброжелательного и товарищеского разговора с Александром Романовичем начальник ГУОШа кратко и доходчиво объяснил своим подчиненным: «Тыл существует не для того, чтобы условия ставить, а для того, чтобы необходимые условия создавать»…

Вскоре «переутомившийся» лично руководил выдачей нам радиостанций, а грозный Романыч стоял у него над душой, непрерывно ворча и допекая того до самых печенок. Жаль, что не было возможности сделать фотографию и поместить ее в учебники для сотрудников тыловых подразделений МВД: два человека — два тыловика — два подхода к делу и к людям.

Уехал Шулубин домой только через неделю. А за четыре дня до возвращения отряда я услышал в коридоре возле «кубриков» нашего отряда радостные возгласы омоновцев, обычно не склонных проявлять нежные чувства:

— О, НАШ РОМАНЫЧ приехал!

Шулубин стоял, нагруженный сумками с подарками, сжимая в руках пачку писем из дома. Ребята обнимали его, тормошили, и глаза термоядерного Романыча поблескивали подозрительной влагой.

В четыре часа утра 12 мая закончилась наша последняя перестрелка. А в десять часов «священная корова» с отрядом, разместившимся в ее круглом пузе, опустилась на аэродром Моздока. Нас встретила невероятная тишина. Шулубин вышел из вертолета, деловито огляделся и сказал:

— Командир, твоя работа закончилась. До дома отдыхай, с дорожными делами я сам разберусь…

В Ростове нас встретили предупрежденные телеграммой братья-омоновцы. Наш вагон был отцеплен в каком-то закоулке станции, подошедшие машины и автобусы сначала тоже стояли несколько поодаль. Командир ростовского ОМОНа Николай Васильевич Кривченко потом рассказал, что приходилось встречать и таких вояк, что вываливались из вагонов в непотребном виде и даже пытались устроить стрельбу прямо на вокзале, «салютуя» в честь благополучного возвращения. Но мы, прибыв в нормальном состоянии и организованно проведя погрузку, так понравились встречавшим хозяевам, что они, испросив разрешения начальника ГУВД области, отвезли нас на базу отдыха, расположенную на берегу Дона. Причем отряд был отправлен отдельно, а нас с Шулубиным пригласил и лично отвез на своей «Волге» начальник главного управления генерал-лейтенант милиции Фетисов, разместив в лучшем, «генеральском», коттедже.

Гостеприимство ростовчан нас просто поразило. Заскочив по пути на базу на причал, где стояли милицейские катера, Фетисов отдал какие-то распоряжения. И через два часа накупавшиеся в Дону голодные магаданцы были приглашены к столу, на котором дымилась настоящая донская уха, стоял котел с великолепной отварной рыбой и (из песни слова не выкинешь) — соблазнительно отпотевала извлеченная из холодильника «Ростовская». Бойцы, невинно поглядывая в мою сторону и преувеличенно вздыхая, доложили:

— К сожалению, нам нельзя, товарищ генерал, у нас в отряде сухой закон.

Михаил Григорьевич, посмотрев на меня, рассмеялся: «Что я за генерал, если приказ майора отменить не смогу, да, командир?» — и произнес первый тост в честь гостей.

А на другой день нас просто «добили» десять зажаренных молочных поросят и огромная кастрюля с котлетами, доставленные к обеду на уже знакомой «Волге». Свежее мясо после «сухпаев» и нехитрых военно-полевых блюд!

Прогостив три дня до ближайшего самолета домой, мы многое узнали о той громадной работе, которую сами, руководствуясь одними лишь понятиями чести и товарищества, нагрузили на себя ростовчане. Разделившись «по родам войск», они встречали и провожали десятки следовавших транзитом через Ростов отрядов. Любой омоновец, собровец, сотрудник ППС, ГАИ или другого подразделения из любого региона страны, оказавшийся после Чечни в госпитале на ростовской территории, немедленно попадал под «патронаж» своих коллег. Они устраивали приехавших к раненым родных и близких, решали вопросы с восстановлением документов, выручали деньгами… всего не перечислишь. И как только сил хватало? Ведь в это же время сводные отряды ростовской милиции несли службу в Чечне наравне со всеми. Важнейшую роль, конечно, сыграло и личное отношение к этим вопросам начальника ГУВД области, начинавшего службу рядовым сыщиком и прошедшего все милицейские трудовые ступеньки. Того самого человека, кто начинал переговоры с террористами, захватившими школьников, и на которого преступники отказались обменять ребятишек:

— Мы тебя, Фетисов, знаем, ты детей пожалеешь, а себя — нет!

Правда, негодяям это не помогло.

Вся страна знает об этой знаменитой операции, но под свет журналистских юпитеров попали только некоторые ее участники. А такие люди, как Михаил Григорьевич, проделавший вместе со своими подчиненными в те дни огромную черновую работу, по обыкновению, остались в тени.

И потом еще дважды наш отряд пользовался гостеприимством ростовчан. Не всегда, конечно, у них получалось устраивать гостям такие праздники, как в первый раз. Это было бы просто невозможно. Но это и неважно. Важно то душевное тепло, которое мы чувствовали при каждой встрече, и тот высочайший пример братства, о котором ветераны магаданского ОМОНа сегодня рассказывают новичкам.

Древняя казачья земля может гордиться своими сыновьями. Братишки, мы у вас в долгу!

Перед второй командировкой нам зачитали приказ о том, что снова сопровождающим от руководства поедет наш Александр Романович. И все мы: и офицеры, и рядовые бойцы, — были очень рады. Дело было не в каком-то панибратстве: полковник Шулубин всегда помнил о том, как должен вести себя руководитель, да и сотрудники строевых подразделений имеют очень четкое представление о субординации. Просто в сложной обстановке очень важно, кто находится рядом с тобой: абстрактный «начальник», вся власть которого основывается на его должностном положении, или человек, которому ты доверяешь и простое слово которого для тебя имеет большую силу, чем самый грозный приказ.

Сказанное выше я вполне отношу и к каждому из генералов и офицеров, имена которых названы в очерке.

К сожалению, невозможно рассказать обо всех, с кем свела судьба в те годы. Не стоит и пытаться давать оценки профессиональным качествам моих героев, поскольку многие из них — руководители высокого ранга, со служебным и жизненным опытом, значительно превышающим мой. Но что касается их человеческой сущности — я с удовольствием скажу о каждом из них словами братишки — морского пехотинца:

— Он — настоящий мужик!

Два Новых года доктора Нижникова

Студент Витебского государственного медицинского института Костя Нижников, в отличие от многих однокурсников, к занятиям на военной кафедре относился вполне добросовестно. Пусть и не особенно вдохновляло изучение уставов после бесконечной зубрежки латинских терминов. Да и командиром мотострелковой роты он становиться не собирался. Но если человек решил стать настоящим врачом, он должен быть готов ко всему. Тем более что на кафедре изучались и такие вещи, как организация военной медицинской службы и опыт работы медиков Великой Отечественной.

Он успешно окончил институт. А потом надел погоны. Но главные экзамены на высокое звание врача были еще впереди.

2 декабря 1988 года отряд курсантов Калининградской школы милиции под командованием подполковника милиции Владимира Попова и прикомандированный к ним врач следственного изолятора лейтенант Нижников прибыли в село Тохмуджа. Село было азербайджанское по населению, но располагалось в Красносельском районе Армении, над озером Севан, на высоте две тысячи метров. Оно было красиво и, по российским понятиям, сказочно богато. Атакой отечественной и импортной аппаратуры и таких условий, какие Константин увидел в районной поликлинике, не было ни в одной калининградской больнице, включая областную.

Потом, когда сто пятьдесят калининградских парней дружно сдадут кровь пострадавшим от землетрясения в Ленинакане, главврач поликлиники Юрик станет называть Нижникова «Костя-джан». И будет безотказно снабжать своего русского друга любыми необходимыми медикаментами. Свое медицинское богатство он объяснит очень просто:

«Я поехал к министру. Сказал: «Очень нужно». А он сказал: «Бери, дорогой, только чтобы не стояло, а работало». И у меня все работает».

Когда Константин, по просьбе Юрика, возьмет на себя обслуживание Тохмуджи и прилегающих сел, он поймет и причину личного благосостояния коллеги, который (в советские-то времена) жил в трехэтажном доме с зимним бассейном в подвале и летним — во дворе. По местной табели о рангах врачи шли сразу за районными руководителями. За простой визит к больному хозяева дома платили червонец. В ходе лечения вознаграждение увеличивалось многократно. Русский офицер Нижников попал в сложную ситуацию. Брать деньги с больных?! Но отказ сопровождался обидами и даже подозрениями: «Наверное, не хочет лечить, раз денег не берет».

Потом местные привыкли и сменили тактику. Сразу по завершении работы Костю-джана чуть ли не на руках несли к накрытому столу. И попробуй не поешь, не подними бокал за здоровье своего больного. А визитов — порой несколько в день…

В своем доброжелательстве, гостеприимности, в трудолюбии и предприимчивости армяне и азербайджанцы не отличались друг от друга. И потому особенно странно и страшно было видеть опустевшее село, которое, под давлением армян, покинуло большинство жителей, и слышать о том, что азербайджанцы творят такой же беспредел в контролируемых ими селах.

Калининградцам была поставлена звучавшая тогда еще необычно задача: «восстановление конституционного порядка в зоне вооруженного конфликта». Курсанты шутили:

«Не знаем, как конституционный, а калининградский порядок мы здесь установим».

И установили. Люди почувствовали себя под надежной защитой.

Националисты не оставили это без внимания. Практически сразу начались обстрелы школы, в которой расположились курсанты, и блокпостов. Тогда Костантин и услышал впервые, как поют и взбивают совсем рядом щебнистую землю бандитские пули.

Если честно, я больше боялся не самого обстрела, а струсить перед лицом ребят. Я же не мог заранее знать, как сработают мои инстинкты, подкорковые, бессознательные реакции… Ну, ничего. Хоть нас и здорово прижали, стреляли сверху, с гор. Было ощущение полной открытости, беззащитности, но я понял, что могу владеть собой в опасных ситуациях. И это было для меня очень важно.

А восьмого декабря — новое испытание. Гораздо страшнее первого.

Константин, сидя в медпункте, бывшем кабинете завуча, писал письмо домой. Где-то рядом набирал скорость поезд. Дрожали стены… и вдруг шибануло:

«Какой здесь, на двух тысячах, поезд?!»

В коридоре кто-то закричал: «Землетрясение! Все — на улицу!»

Нижников пулей вылетел во двор. Из дверей и окон горохом сыпались курсанты. Несколько человек выскочили из бани в чем мать родила. Поднялся ураганный ветер, который принес тучи небывалой здесь, в чистых горах, пыли. Земля качалась, как штормовая палуба, многие попадали с ног. Константин оказался на краю площадки, с которой открывался величественный вид на огромную горную долину. И он увидел картину апокалипсиса. От горизонта навстречу, к горам, шла волна. Земля поднималась гигантским валом, который накатывался с жуткой неотвратимостью. На гребне вала подпрыгивали и складывались дома и валились деревья…

До Тохмуджи докатился удар силой около четырех баллов. Село устояло, их школа — тоже. Земля стихла.

Люди стали приходить в себя, упавшие — подниматься на ноги. Напротив Кости стоял абсолютно голый, покрытый налипшей на влажное тело пылью, курсант. Блестели только его обезумевшие глаза и кокарда нахлобученной на голову фуражки. У многих был не менее живописный вид. И тогда у людей началась реакция. Дикий, гомерический хохот валил с ног не хуже землетрясения. Многие дохохотались до истерики, но остановиться не могли…

Половина отряда была срочно брошена в недалекий Ленинакан. Нижников оставался с теми, кто продолжал нести службу в селе и на блокпостах. Но он трижды выезжал, чтобы проверить, как организован быт ребят, работавших в Ленинакане. И конечно, не мог не пойти туда, где работали его коллеги, оказывавшие помощь пострадавшим.

Над стадионом, на который свозили раненых людей, нависла страшная аура безысходного горя. Сливались в неумолчный гул тысячи стонов и криков. Носилки с непрерывно прибывающими пострадавшими выстраивались в так называемые пироговские ряды. Между ними шли бригады медиков: два врача, две медсестры, два санитара. Они быстро давали оценки тяжести поражений и тут же распределяли: кого на немедленную операцию, кто может потерпеть, а кому нужна помощь психологов или просто доза снотворного, чтобы предотвратить нервный срыв.

Из всего увиденного тогда особенно запомнился взгляд старика, лет под девяносто, но еще крепкого с виду. В момент удара он вышел во двор похлопотать по хозяйству. А вся семья осталась в доме. И теперь перед ним стояли четырнадцать носилок, накрытых белыми простынями. Жена, дети, внуки. Вся его жизнь.

Врач Нижников прошел всю цепочку: от завалов до момента отправки людей в стационарные медучреждения. Он изучил реальные схемы организации медицинской помощи и этапы эвакуации пострадавших. У него появилась первая седина. Но теперь он твердо знал, что готов к любой ситуации и как личность, и как профессионал.

Середина командировки пришлась на Новый год.

Трещины в стенах школы забили тряпками и излишками перевязочных материалов. Кое-как протопили, хоть на время изгнав замучивший промозглый холод. Подачу электричества неподкупным и не испугавшимся калининградцам местные националисты уже давно прекратили. Но русский человек на выдумку горазд. Пищу приготовили на кострах. А командир и доктор на пару смастерили светильники по типу чукотских жирников. Разрезали брикеты маргарина, вставили марлевые скрученные фитили и устроили иллюминацию.

Праздник прошел весело, без стрельбы (по ним). Утром ахнули. На потолке, на перемазанных лицах, на форме — лохмотья жирной и почти несмываемой копоти. Почертыхались, посмеялись. И запомнили этот Новый год на всю жизнь.

Вернувшись домой и оттаяв в родной квартире, Константин зарекся:

Зимой больше — никуда. Все командировки — только летом.

20 декабря 1995 года калининградский ОМОН отправлялся в очередную чеченскую командировку. Своего врача в отряде не было. А был прикомандированный — начальник медчасти СИЗО капитан внутренней службы Нижников.

Новый 1996 год он встречал в Октябрьской комендатуре г. Грозного, снова в помещении школы. Только чеченские боевики оказались более бестактными, чем карабахские. Сначала по рации состоялся обмен любезностями. Омоновцы выслушали, что они русские собаки и что их сейчас перережут. Ответили по-омоновски. Беседа сразу себя исчерпала. Во включенном на всю мощь радиоприемнике зазвучали куранты, народ поднял кружки с шампанским. И тут во дворе рванула первая мина. Начался яростный обстрел.

— Я глотнуть не успел, чувствую — вокруг меня пусто! Все — уже по местам, по боевому расчету. Мой пост для приема раненых был там же, где и склад боеприпасов. С одной стороны — выбирали самое безопасное место. С другой, уж если попадет…

Жизнь отрядного врача в основном состоит из обычной организаторской рутины и, в первую очередь, профилактической работы. Известно, что в Чечне гепатит и дизентерия порой выводили из строя целые подразделения, так и не успевавшие совершить предназначенные им подвиги. Зимой прибавляются сырость и холод. Поэтому одну из первых операций саперы отряда провели под руководством своего доктора. Три половинки толовых шашек расположили на полу уютной комнаты на первом этаже школы… И через несколько секунд в полу образовались три почти идеальных «очка», ведущих в объемную яму в подвале. Так была решена проблема защищенных от обстрелов и простатитов походов в туалет. Бойцы пытались бунтовать против того, что Док превратил столь уютное заведение в «газовую камеру», засыпав все хлоркой. А он молча и непреклонно обмотал все ручки дверей (особенно — в туалет и в столовую) бинтами, пропитанными раствором все той же хлорки. Народ научился открывать дверь в столовую, берясь за отходящий от косяка верхний угол. Доктор аккуратно оббил угол «ароматной» полоской из ткани. Отряд делил столовую с военнослужащими батальона оперативного назначения. И скоро все пацаны-срочники приучились безропотно отправляться мыть руки после проверок «омоновского» врача. Не обошлось и без курьезов. Как-то Нижников раздобыл натовские таблетки для обеззараживания воды. Кое-как разобрались с инструкцией: одна таблетка на галлон жидкости.[4] А сколько это в литрах? Кто-то уверенно заявил: четыреста граммов. Рано утром, пока все спали, Константин засыпал снадобье во флягу с питьевой водой именно из этого расчета. Подождал, попробовал… голимая хлорка! А другой воды нет. Сейчас народ начнет просыпаться — убьют ведь! Пришлось броситься к водовозам, пообещать по «сотке» из заветного запаса. И те с честными глазами все утро разъясняли:

— Вот такую нам воду вчера залили, другой не было. Доктор тут не при делах!

Но смех смехом, а свою задачу врач выполнил, здоровье боевых друзей сберег. Повезло и в том, что от Нижникова мало зависело. Ни разу ему не пришлось констатировать смерть товарища. Хотя соседи-вэвэшники отправили домой в цинковых гробах пятерых солдат. Задевала война краем крыла и отряд. Сквозное пулевое ранение в предплечье получил заместитель командира по тылу. Один из бойцов «поймал» осколок от подствольника, который смогли удалить только потом, дома. Подорвался на мине БТР, и сразу несколько человек было контужено. Но они верили своему Доку, и ни один омоновец ни за что не соглашался отправляться в госпиталь.

Лечи нас сам. А долечиваться дома будем.

А потом пришел и его черед. Потому что в дни проведения боевых операций врач Нижников не сидел на базе, ожидая, пока к нему привезут раненых. А всегда шел вместе с отрядом, туда, где мог оказать мгновенную и эффективную помощь. Во время одной из «зачисток» боец закинул гранату в гараж, похожий на схрон. Оказалось — подпольный склад боеприпасов. Гараж разнесло в клочья. Стоявшего недалеко Константина и еще шестерых бойцов оглушило и раскидало в стороны. К счастью, все отделались только контузиями. Несколько дней помаялись от последствий сотрясения мозга, походили оглохшими. Но в госпиталь опять не «сдался» ни один. И было на кого ссылаться:

«Док, а ты сам-то?»

Самым трагическим воспоминанием тех дней стали события в Первомайском. Отряд, по первоначальному замыслу командования, должен был стать одним из активных участников операции по перехвату и ликвидации радуевцев. Офицеры и бойцы, напряженно наблюдавшие за ходом событий по телевизору, готовились к смертному бою с нелюдями. Несколько часов просидели они в полном снаряжении, но команды все не было… Последовавший за тем скомканный финал, выдаваемый руководителями операции за блестящую победу, августовская сдача Грозного и капитуляция в Хасавюрте легли на душу тяжелым грузом.

— Вот тогда я и спросил себя: а за что погибли эти пацаны, которых мы провожали всей комендатурой? Как побеждать, если нас продают на каждом шагу, бесстыдно и беспощадно? И что будет со страной, которой диктуют условия террористы?

Как и предвидел опытный врач, недолеченный гнойник вызвал новую вспышку болезни. Но страна выстояла. Сработала иммунная система великой нации. И одним из миллионов ее активных «антител» был и остается кавалер ордена Мужества начальник поликлиники УВД Калининградской области полковник внутренней службы Константин Сазонович Нижников. Он и сегодня готов без лишних слов направиться туда, где нужен людям. Но все же, как хочется встречать Новый год только дома, в кругу семьи…

Этому человеку верь

Сейчас мало кто вспоминает ту дикую травлю девяносто пятого года. Когда почти все российские средства массовой информации ополчились на российских же солдат и офицеров. Особенно отличались на этой стезе журналисты НТВ.

Это сейчас все прозрели. Когда стало выгодно быть патриотами.

А тогда!

Повальные обвинения в мародерстве, зверствах, тупости и во всех смертных грехах! И ни слова о мужестве тех, кто своей кровью заливал разожженный политиками пожар…

Лишь немногочисленные корреспонденты военных, милицейских и других ведомственных изданий да считаных патриотических газет пытались противостоять этому грязному потоку, разделяя с нами боль несправедливости и бесчестья.

Короче, каждый может представить себе нашу реакцию, когда 30 апреля девяносто пятого военный комендант Ленинского района подполковник Андрей Кириченко пригласил командиров подчиненных подразделений и представил троих журналистов НТВ, вооруженных видеокамерой.

Заботы о гостях взяли на себя офицеры комендатуры. Остальные, после краткого представления, почли за благо потихоньку исчезнуть. Последовав разумному примеру товарищей, уже на выходе, я услышал голос корреспондента, коротко стриженного коренастого крепыша, больше похожего на бойца спецназа, чем на представителя свободной интеллигенции: «Говорят, сейчас горячей всего на Старых Промыслах и у вас. Может быть, удастся снять не постановку, а что-нибудь реальное».

Так и захотелось сказать, с добавкой пары завитушек из русского фольклора: «Типун тебе на язык».

Было около семнадцати часов. День. Еще совсем светло. Ребята из комендатуры весело колдовали над шашлыками. Гости вышли покурить, пообщались с народом, посмеялись. Но тут появился зампотыл и пригласил журналистов зайти в столовую комендатуры: «Давайте перед шашлычком по маленькой», разделив веселую компанию, как Симонов своих героев, на живых и мертвых… Не успела за ушедшими захлопнуться дверь, как прокравшаяся в «зеленку» банда обрушила на оставшихся ливень огня. Семь человек были ранены в течение нескольких секунд. Один — смертельно. Трое — тяжело.

Положение спасла только мгновенная реакция находившихся на постах омоновцев и собровцев.

Мечтавший о реальном сюжете крепыш командовал своим оператором так же конкретно и уверенно, как находившиеся рядом офицеры — своими бойцами. А на замечание, что не стоит путаться под ногами, ответил добродушно, но вполне конкретно: «Я же не учу вас, как надо воевать». И тут же добавил, погасив все возражения сразу: «Надо показать людям, как наши мужики умеют драться…»

Бой шел всю ночь. А рано утром съемочная группа поспешила умчаться, чтобы срочно передать записанный сюжет в эфир. Перед отъездом обменялись адресами. Журналисты обещали: «Мы вам перегоним записи и пришлем».

Мы же просили только об одном: не показывать лица подвернувшихся под объектив офицеров и бойцов, поберечь сердца их родных и близких, не пропускающих ни одной передачи новостей.

Сергей Гапонов, а именно так звали корреспондента-крепыша, твердо пообещал:

— Не волнуйтесь, наш сюжет пойдет только на Москву и Московскую область. У вас дома его не увидят.

А в восемнадцать часов, в общероссийской программе «Время» показали сюжет, в котором говорилось о больших потерях в Ленинской комендатуре. Стонущие раненые, кровь, бинты, взрывы… и во весь экран, крупным планом — лица уходящих в бой омоновцев. В родном городе была глубокая ночь. Но через четыре часа, в утреннем выпуске новостей этот сюжет должны были увидеть все. Оставался один выход — несмотря на наползающие сумерки, мчаться через весь город в ГУОШ и звонить домой, опережая страшные новости.

Какими словами крыли мы журналистов, сидя на броне летящего в ночь БТРа, — сейчас не получится повторить и специально. Да уж: показали мужество наших ребят… Но почему сюжет прошел в программе ОРТ? Решили подзаработать на всех каналах сразу? Сюжетец-то что надо!

А месяца через три на базу отряда пришла бандеролька: кассета с записью того памятного боя. И письмецо с простым объяснением случившемуся. Передача НТВ действительно пошла только на Москву. А ОРТ просто сперло чужой горячий сюжет, вырвало кусок и без особых угрызений совести запустило его в эфир.

Новые командировки закружили отряд в своем круговороте. Забылась та история. Но через два года, уже в Москве, наблюдая за приключениями команды наших энтэвэшников в Форте Байярд, я с веселым удивлением увидел, как Сергей вытаскивает на канате огромный валун, а вместе с ним и победу всей своей команды.

И вот — новая встреча. Сергей принес потрясающий подарок — матрешку в форме полковника-омоновца (с литровой бутылкой водки внутри). Но еще большим подарком оказалось сообщение о том, что он сумел разыскать в Туле наших друзей — офицеров комендатуры, и что нас с нетерпением ждут в гости.

Прошедшие годы укрепили нашу дружбу, хотя видеться приходится не часто. Легкий на подъем, талантливый и смелый журналист, Сергей объездил практически весь мир. За его перемещениями просто не успеваешь следить. Репортаж из Ирака сменяет сюжет о событиях в Киргизии. Звонишь ему домой:

— Где Сергей?

— Улетел в Андижан.

Включаешь телевизор — знакомое лицо на фоне кадров из Брюсселя.

Из НТВ Сергей ушел давно. Первый канал, с его государственно-ориентированным вещанием — более подходит журналисту, для которого слова «Россия» и «патриотизм» — не пустые звуки.

Его понятия о чести почерпнуты не из книжек. Отец — Евгений Сергеевич, полковник в отставке, офицер-афганец, в свое время чудом избежал гибели. Его машина была расстреляна из засады, водитель погиб, сам он лежал в перевернутом автомобиле с тяжелой травмой позвоночника. Набегавшие душманы уже предвкушали расправу над беспомощным врагом, но появившаяся из-за поворота колонна смела их огнем. Когда общаешься с Гапоновым-старшим, то понимаешь, что просто не может быть другим сын этого достойного, тактичного, интеллигентного человека, старшего офицера старой школы, поэта и автора удивительно душевных песен.

Сергей же, поступив во Львовское высшее военно-политическое училище, в пик политических разводов и всплеска украинской самостийности, не стал присягать новой украинской власти и перевелся на журфак МГУ. Но мечта стать военным журналистом реализовалась и без погон. В нашей стране с военными сюжетами проблем нет.

Судьбу свою я видел наперед.

И думал, не шагну уже под пули,

Как ты в объятом пламенем Кабуле,

Но в жизни вышло все наоборот.

Тот чеченский репортаж был далеко не первым и не последним в его журналистской биографии. Только за период первой кампании он провел, мотаясь по всей Чечне, в общей сложности более полугода. Не раз бывал на волосок от смерти.

Другой дороги нет к Воротам Волчьим,

Слюну глотаю, словно воду пью.

Клыки стволов легли на ложе ночи,

И в темноте с обугленных обочин

Нацелились в артерию мою.

Только человек, реально прошедший ночными дорогами Чечни, мог написать эти строки.

Под Шали, когда их машину остановила очередь из крупнокалиберного пулемета, он двадцать минут шел под пулеметным прицелом навстречу неизвестности. Оказалось — наши десантники. По-свойски обматерив, накормив и напоив, ребята в голубых беретах весело сказали журналистам: «Если бы вы повернули в лес — мы распылили бы вас на молекулы».

А когда пришлось вести репортажи с территории, подконтрольной боевикам, один из непримиримых заявил, что Гапонов похож на сотрудника ФСК. Яростная ненависть этого человека была неподдельной. И автомат в его руках — не киношный. Спас ситуацию один из полевых командиров, хорошо понимавший, как необходимо поддерживать свой имидж борцов за свободу и чем чревата расправа над известным журналистом. Другое дело — не было бы свидетелей…

Вместе со всей страной Сергей переживал позор Буденновска и торжество отморозка Басаева. Он прекрасно понимал, что это — не мир для чеченского народа и всей России, а пролог к еще более страшным и кровавым событиям.

И мы вернулись, помня день вчерашний.

Горячий снег с орудий ветер сдул.

Когда под высотой заклинит башню,

Я мертвый поползу по мерзлой пашне,

Чтобы вцепиться в эту высоту.

Повидав в жизни очень многое, Сергей умеет сохранять ровность духа и объективность в любой ситуации. В своих военных репортажах журналист Гапонов одинаково честен со своими героями, будь то боец федеральных сил или чеченский боевик.

Он никогда не позволит себе переврать чужие слова или снабдить их презрительным комментарием. Никто не сможет упрекнуть его во лжи, непорядочности, неуважении к собеседнику. И именно поэтому, несмотря на то что он не скрывает своих пророссийских убеждений, его уважают по обе стороны баррикад.

Талантливый человек талантлив во всем. В его репортажах иногда звучат написанные им самим потрясающие, бьющие прямо в сердце песни (те стихи, что уже прозвучали в очерке, — это из его текстов).

Судя по ступеням профессионального роста Сергея, руководители ценят его. Но думаю, что вряд ли они представляют себе истинный вес и авторитет этого человека в среде военных и сотрудников МВД. Его лично знают сотни, если не тысячи, участников боев в Чечне и Дагестане. И ему лично доверяют все те, кто, встретив Сергея на горячих дорогах войны, смотрел потом его репортажи.

На телевидении немало профессионалов. Но каждый ли из них может похвастать тем, что на его творческий вечер, кроме десятков других гостей, придет взвод разведчиков-спецназовцев. Девять человек — все, кто остался в живых после страшного боя в дагестанских горах. С боевыми наградами и нашивками за ранения. Они придут по зову сердца, чтобы обнять человека, репортаж которого заставил их плакать от боли вновь пережитых потерь и от счастья, что их голос и их правду услышала вся Россия.

И снова работа, снова командировки. Но куда бы в дальнейшем ни забросила его журналистская судьба, можно смело сказать каждому, кто встретится с журналистом Сергеем Гапоновым: этому человеку верьте!

Жить и умереть сапером

Его прадед был подъесаулом оренбургского казачьего войска. Отец — профессиональным военным, окончившим знаменитое Ленинградское высшее инженерное училище инженерных войск им. Жданова, которое затем было переведено в Калининград.

Детство Игоря Щербакова было обычным для калининградских мальчишек. Вместе с друзьями он облазил все развалины древних крепостей, катакомбы и форты в округе. Пацанам, мечтавшим отыскать клады и исторические реликвии, поневоле приходилось изучать и азы обращения с другими, более опасными находками. Любой из них умел свинтить взрыватель со снаряда или взорвать обнаруженную при раскопках гранату. Отец регулярно зачищал его «арсеналы» от взрывооопасных и стреляющих трофеев, но Игорь, сначала сам, а потом с помощью младшего брата Эдика, пополнял свои коллекции. И дома и на уроках его любимым занятием было рисовать старинные крепости, штурмующих и обороняющихся воинов.

Понятно, что после школы он поступил в «ждановку». И естественно, выбрал специальность «спецфортсооружения». Это был период настоящего счастья, когда вся жизнь юного курсанта была заполнена его любимым делом. В училище был прекрасный музей, и заядлый поисковик и хороший фотограф Щербаков нашел родственную душу в лице преподавателя училища Авенира Петровича Овсянова. Под его руководством Игорь совершил ряд увлекательнейших экспедиций.

И после окончания училища ему не пришлось прозябать в бездействии. На знаменитый Яворовский полигон, где он служил, со всей Украины свозили подлежащие уничтожению боеприпасы. Здесь же Игорь получил первый урок штабной справедливости. После выполнения особо напряженного задания, когда на протяжении нескольких месяцев группа под его командованием уничтожала в день по три-четыре машины взрывоопасных грузов, саперы были представлены к наградам. Игорь — к ордену Красной Звезды. Но получил орден замполит части. А Щербаков был награжден знаком «За разминирование». Правда, этим знаком он очень гордился и ставил его выше всех других наград.

В девяностом году молодого офицера с группой товарищей направили в командировку. На месяц, в Азербайджан. Вернулся он из командировки, проходившей на границе Азербайджана и Армении, через год. Много не рассказывал, но года три не мог видеть сырого мяса. С братом, тоже выпускником родного училища, они были особенно близки. И Игорь как-то поделился: на одном из заданий пришлось ликвидировать последствия подрыва фугаса. Боевики взорвали армянский автобус с мирными жителями, с женщинами и детьми. Останки жертв этого убийства приходилось собирать и грузить в машину обычными саперными лопатами…

— Эдик, ты не представляешь этой дикости и жестокости, того беспредела, что там происходит!

После возвращения Игорю удалось вернуться на родину, службу продолжил в Балтийске, в автороте. Через друзей-одноклассников познакомился с омоновцами. Но даже когда в армии стало служить просто невыносимо, он долго колебался, прежде чем уволиться и перейти в отряд. Однако возможность вновь вернуться к любимому и очень нужному для людей делу оказалась решающей.

И для отряда было большой удачей заполучить такого квалифицированного и безотказного специалиста.

Еще в училище Игорь получил прозвище «Кот» за безобидный, спокойный, какой-то умиротворяющий характер. Была и еще одна черточка, вписывавшаяся в это прозвище. Немного замкнутый, сдержанный, он был типичный кот, который гуляет сам по себе. И всегда поступал так, как считал правильным. Любимое выражение: «Человек сам, своими руками, строит себя и свою жизнь».

Добиваться чего-то для себя лично Игорь просто не умел, или не считал нужным. Даже явные несправедливости и обиды молча погружал в свой закрытый от других мир и никогда не выносил их на поверхность. Но если что-то касалось любимого дела…

И командиры и бойцы отряда единодушны во мнении, что, если бы не Игорь, не видать бы ни ОМОНу, ни области передвижной взрыво-технической лаборатории на базе «Газели», да и многих других вещей. В приобретении этой дорогостоящей техники участвовало много людей, в том числе и важных должностных лиц из различных силовых ведомств. Но главным двигателем, организатором и непосредственным исполнителем этой идеи был несгибаемый в своей тихой «упертости» старший сапер ОМОНа Щербаков.

Так же, без лишнего шума, но настойчиво, Игорь реализовал другую свою идею. Проведя серьезную поисковую работу, списавшись с архивами Германии, раздобыл план Астрономического бастиона, в котором сейчас располагается отряд. Никто лучше него не знал, где и что находится в этой крепости. Он буквально всю территорию перерыл с лопатой в руках, прошел все уцелевшие ходы и коммуникации, помог в разумном устройстве помещений и хозяйства отряда.

И редкое разминирование нестандартных взрывных устройств в городе и области проходило без его участия.

Если сосчитать количество личных поединков Игоря Щербакова со смертью, то даже немногие собратья-саперы могли бы соперничать с ним. А если б хотя бы за каждый десяток настоящих, рискованных разминирований он получал награды, то не хватило бы места на его груди.

К сожалению, человеческая неблагодарность — явление, в отличие от самих людей, бессмертное.

Однажды крутой бизнесмен буквально умолял Игоря разминировать его навороченный джип. Бомба-самоделка была радиоуправляемой, на основе пейджера. В любую секунду преступники могли отзвониться на этот номер и… Хозяин джипа сулил золотые горы. Но Игорь взялся за работу не из-за его обещаний. Это устройство было вызовом его профессионализму. И он сумел решить новую для него задачу. Радостный «клиент» рассыпался в благодарностях… и исчез. Что ж, этика этой публики — дело понятное. Не зря они дарят друг другу подарки с пейджерами. Но, когда Игорь расстрелял из охотничьего ружья мелкой дробью мощное самодельное взрывное устройство у стены «Табачного капитана», то, вместо благодарности за точное решение, предотвращенный взрыв и сохраненные фрагменты СВУ, подвергся разносу со стороны руководителей, которые, наверное, и «живой» гранаты не видели. А в ответ на слова о том, что такой области, как наша, давно пора обзавестись гидропушкой для разрушения взрывных устройств, получил в ответ еще одну порцию начальственного хамства.

И даже после его гибели городские власти Калининграда, расходующие сотни тысяч долларов на праздничные салюты и показушные мероприятия, никак пока не увековечили имя сапера Щербакова, спасшего город от десятков (если не сотен) совсем других «фейерверков».

Никогда и никому не высказал Игорь ни слова упрека. Лишь однажды, когда переполнилась душа, поделился с братом. И снова работал, такой же спокойный и безотказный, подменяющий всех, кто «не смог», заболел, загулял, «не вышел на связь».

Игорь вовсе не был крутым героем с глянцевой обложки боевика.

Настоящие саперы, те, которые «от бога», — люди немножко шальные. Они живут в своем мире каких-то расчетов, оригинальных идей, поиска нестандартных технических решений, реализовываемых либо в «красивых» взрывах, либо, наоборот, в ликвидации чужих ловушек. И Щербаков был таким же, немного чудаковатым «профессором подрывных наук». Товарищи до сих пор вспоминают, как он однажды утащил у командира новенькое оцинкованное ведро, чтобы сделать из него ловушку для любопытных или жадных «духов». Хорошо, что бойцы успели вовремя остановить командира, отправившегося на розыски пропажи, без которой — не умыться, не побриться. А второе, отрядное прозвище — «Чека» — Щербаков получил после одного смешного случая (правда, смеялись потом, когда все благополучно кончилось). Нужно было подорвать кирпичную стенку возле блокпоста. А заодно и продемонстрировать бойцам действие так называемых растяжек. Ручную гранату закрепили в кирпичной кладке, разжали усики чеки, привязали к ней струну. Отойдя на безопасное расстояние вместе со «слушателями», Игорь со словами — «тянем растяжку, вылетает чека!» — дернул струну. Чека выскочила. А за ней выкатилась к бойцам… и сама граната. Сапер спокойно закончил речь:

— И мы все дружно с… (в смысле, смываемся)!

Команда была выполнена влет. Занятие удалось. Что такое растяжка — прочувствовали все его участники…

Последняя командировка в Чечню была обычной. «Зачистки», при которых сапер идет впереди всех. Проверки дорог, при которых сапер идет впереди всех. Разминирования, при которых сапер идет впереди всех…

В тот день, 22 июля 2001 года, боевики готовили целенаправленную акцию против оренбургского ОМОНа, командир которого поехал пообщаться с соседями-калининградцами. На обратном пути его остановили и предупредили местные жители: «Там фугас!» Пришлось снова вернуться и обратиться за помощью к братишкам. На проверку информации выехали командир калининградского ОМОНа Валерий Зарецкий, его оренбургский коллега и, разумеется, сапер — Игорь Щербаков. Там, где указали местные жители, ничего обнаружено не было. Приличный кусок асфальтового полотна нигде не нарушен. В поисках фугаса группа медленно пошла вдоль дороги. Пройдя сотню-другую метров, омоновцы вдруг совсем рядом увидели гравий оползшей уступом дороги. Здесь! Все они были не новички на войне. Знали, что нужно немедленно покинуть опасную зону и уж потом решать, что делать дальше. Но им просто не позволили этого сделать. Радиоуправляемый фугас, усиленный щебнем, ударил смертельным веером.

Валерий Зарецкий получил свою долю: больше сорока стальных осколков и камней. Но, видно, не все, что ему предназначено, завершил он на этой земле. Чудом остался жив, отделавшись восьмимесячным путешествием по госпиталям.

А потомок оренбургских казаков калининградец Игорь Щербаков и командир оренбургского ОМОНа погибли, по-братски разделив страшную участь.

Указом президента России старший сапер калининградского ОМОНа Игорь Щербаков был награжден орденом Мужества посмертно.

Это — действительно почетная награда.

Но каким орденом можно отметить и какими словами можно описать спокойное мужество человека, который на протяжении четырнадцати лет, изо дня в день, выходил на работу, сущность которой — уничтожение смерти. А значит — подвиг.

Все же это особая судьба: жить и умереть сапером…

Лучшие уходят, чтобы остаться навсегда

«Первыми уходят лучшие…» Эту фразу так затаскали, что она, пожалуй, уже потеряла свою убедительность. Привычный житейский и журналистский штамп.

Но когда эти слова, словно сговорившись, произносят все, кто знал Виктора Гакуна, начинаешь понимать, что это — не просто дань старому правилу: говорить о погибших только хорошее. Значит, действительно яркий след оставил в сердцах своих друзей и близких этот совсем еще молодой паренек.

Он родился в Грузии, в Кутаиси. И свободный воздух Кавказа сплавил в его душе терпимость и великодушие предков-славян с гордостью и отвагой соседей-горцев. Об этом тоже говорят все, кто его знал. Удивительный получился характер. Всегда дружелюбный, улыбчивый и спокойный, Виктор не любил мелких дрязг и суеты по пустякам.

Свою маму любил, как преданный сын, и почитал, как настоящий мужчина. И с отцом его роднила не только кровь, но и настоящая мужская дружба.

В отличие от многих своих сверстников, Гакун не увлекался спиртным. Попробовав курить, вскоре бросил. Словесную грязь, матерные присловья тоже не жаловал. Зато в спортзале мог пропадать целыми днями. И к своему росту под метр восемьдесят добавил бойцовскую мощь тренированного тела. Любимец и гордость всего отряда. Его трудно было вывести из равновесия. Но если уж кто-нибудь слишком настойчивый добивался своего, то…

Однажды омоновцы задерживали на своем «уазике» угнанный матросами-срочниками автомобиль. Погоня была жаркой, пришлось стрелять по колесам и даже пойти на столкновение. Когда преступников стали вытаскивать из машины, один из них надумал сопротивляться. Да еще и кто-то из омоновцев под горячую руку сказал:

— Вот уроды! Чуть Виталика Коновалова (одного из бойцов) не сбили!

Виктор не дослышал слово «чуть»… В страшной ярости, схватив брыкающегося угонщика одной рукой за шиворот, а другой за штаны, выхватил его из кабины, вскинул над головой, а потом грохнул с размаху о крыло угнанной машины. Очевидцы говорят, что сцена очень напоминала эпизод из былины, когда Илья Муромец бил орду, схватив за ноги одного из половцев. Но любоваться картинкой было некогда. За товарища Виктор мог просто разнести негодяя вдребезги. Омоновцы закричали: «Да чуть не сбил, чуть! Живой Виталик!» Гакун мгновенно отмяк и аккуратно засунул трясущегося «героя» в милицейский «уазик».

Работа в родном городе перемежалась с командировками.

Октябрь девяносто третьего. Путч. Две недели в обезумевшей Москве. К счастью, кровавая бойня не переросла в полномасштабную гражданскую войну. Настоящую войну Виктору и его товарищам еще только предстояло увидеть.

Июль девяносто четвертого. Разгар осетино-ингушского конфликта. Резня, осатаневшие от взаимной ненависти люди. Калининградский ОМОН прикрывал ингушское село Карца. Жители села просто молились на парней из далекого русского города, обеспечивших им мирную жизнь и безопасность. Это потом ингуши вспомнят, что их настоящие братья — чеченцы. И начнут активно помогать тем, кто будет стрелять в их бывших защитников.

А затем — Чечня. В феврале девяносто пятого отряд расположился на знаменитом Куликовом поле. В районе «обслуживания» — станица Ассиновская, Самашки. Недалеко — Серноводск и Бамут.

Первая чеченская кампания. Издевательство российских СМИ над защитниками Отечества. Предательство политиков. Полный бедлам в управлении группировкой федеральных сил.

Высокие начальники и местные власти заявляют, что Самашки оставлены боевиками. На «зачистку» идет колонна омоновцев и военнослужащих внутренних войск. «Мирное» село встречает ураганным огнем, боевики бьют по федералам из крупнокалиберных пулеметов, выкатывают на прямую наводку автоматические зенитные установки… Неподготовленная операция свертывается, не начавшись. К счастью, без крупных потерь.

В схроне находят целую партию гуманитарного груза… для боевиков. На красивых иностранных коробках бородатый моджахед берет в плен русского солдата.

В близлежащей станице Ассиновской неспокойно. На помощь тамошней комендатуре направляется калининградский ОМОН.

Часть отряда расположилась в здании, в одной половине которого раньше был детский дом, а в другой разместился местный отдел милиции. По ночам выставляли засады. И в ночь на 4 февраля две группы по семь-восемь человек укрылись на окраине села. Остальные шестнадцать человек также планировалось рассредоточить по селу небольшими группами. Но командир взвода Аркадий Бирюков принял другое решение. Было ясно, что бойцы отряда, разобщенные, не знающие село так, как его знают боевики, в случае серьезного нападения будут просто блокированы и уничтожены. Поэтому, наоборот, оставшихся товарищей он собрал в ударный кулак — резерв, готовый в случае надобности прийти на помощь своим.

И это решение спасло жизни многих его товарищей. К сожалению, — не всех.

Под утро бойцы одной из засадных групп задержали на подходе к селу подозрительного мужика, выбравшего странное место и время для своих прогулок. Оставили с собой, решив передать в комендатуру для установления личности и разбирательства. Если бы они знали сразу, что задержанный — один из руководителей местной милиции, а по совместительству — командир отряда боевиков!

Утром стали собираться на базу. Ночь прошла спокойно, и — слава богу. Впереди новые ночные бдения. Уже и боеприпасы в машину сложили. Вдруг одна из групп, прикрывающих подходы к селу, докладывает:

— Нас обстреливает снайпер, головы поднять не дает!

Боевики пошли выручать своего главаря.

Бирюков с тремя пулеметчиками поднялись на второй этаж детдома, чтобы сверху глянуть, что происходит. В этот момент по зданию защелкали пули. Напротив, из ложбинки на пустыре, выскочила большая группа боевиков. Стреляя на ходу, они толпой ринулись в атаку, очевидно, рассчитывая на внезапность нападения. Андрей Тузков, первый номер ПК, не зря считался лучшим пулеметчиком в отряде. И бывший взводный, и другие омоновцы, наблюдавшие эту атаку, до сих пор вспоминают: «Мы думали, так бывает только в американских боевиках!»

Одна длинная очередь — и шесть нападающих развалились на бугорке в разных позах. Остальных сосредоточенным огнем пулеметов загнали назад в ложбинку и не давали им ни высунуться, ни уйти.

Но эта группа боевиков была не единственной. Обстрел пошел с разных сторон. Начался настоящий, яростный бой.

Вот тут-то и проявился каждый из бойцов: что он за человек и чего он стоит.

Штабные чиновники очень любят, чтобы в представлениях на награды фигурировали «конкретные» и живописные деяния. Сколько врагов герой лично застрелил или заколол, какую технику вывел из строя, как закрыл собой амбразуру.

Но все это — лишь следствие подвига. А сам подвиг начинается с того, что человека придавливает к земле или вжимает в уголок спасительного убежища естественный, инстинктивный, животный страх, наливающий ноги свинцом, одурманивающий мозг, сотрясающий тело.

Но мы люди. Мы наделены волей и разумом. И наступает момент, когда человек залавливает свою животную суть и обращает энергию страха во всепоглощающую боевую ярость. Он берет в руки оружие и идет туда, где каждую секунду может умереть. Идет во имя товарищества, во имя чести, во имя победы над теми, кто идет убивать его и его друзей.

Вот это и есть момент настоящего подвига. Независимо от того, что успеет воин сделать потом и сколько врагов падут от его руки.

В тот героический и горький день не все бойцы отряда вели себя одинаково. Кто-то растерялся. Но большинство, несмотря на то, что это был их первый настоящий бой, действовали так, как и положено омоновцам. Омоновцы вспоминают, например, как невысокий, сухощавый, никогда не считавшийся «крутым» Олег Зяблов выскочил под огонь и разрывы и принес загруженные было в машины цинки с боеприпасами.

Виктор Гакун и его товарищ Виталий Кривушин находились во дворе, возле машины, приехавшей забрать смену. Когда началась стрельба, они не сразу сообразили, что происходит. Виталий потом вспоминал:

— Опыта нет, молодые еще, бестолковые. Когда наши пулеметчики начали сверху поливать, мы еще думаем: кто куда стреляет? Тут две гранаты от подствольников рванули рядом, метрах в пятнадцати. Ну, мы тогда с Витей схватили по «Мухе» и побежали наверх.

Вот так, очень просто, они и совершили свой личный подвиг.

Друзья подоспели вовремя. Взводный показал, где в ложбинке запрятались боевики. Нужно было попытаться выковырнуть их оттуда огнем из гранатометов. И принесенные «Мухи» оказались очень кстати.

Облюбовав одну из просторных комнат с выбитой дверью (чтобы не поджарить самих себя реактивной струей от «РПГ»), парни вступили в бой. Первым выстрелил Виталий. Недолет. Подсказал Виктору, что надо брать повыше. Граната, выпущенная Гакуном, зацепилась стабилизатором за провисающие провода и кувыркнулась тоже с недолетом. От ударной волны вывалилась и обрушилась на Виктора оконная рама.

Есть простое правило боя: один выстрел, одна очередь — смени позицию! Но это нужно не просто знать. Это должно впитаться в кровь бойца, стать рефлексом. Но не каждому судьба дает возможность накопить опыт. И тогда, в своем первом бою, ребята допустили ошибку. Они остались в той же самой комнате. В азарте, сбросив рухнувшую на него раму, Виктор помчался за новыми «Мухами». А Виталий примерился использованной «шайтан-трубой», куда надо целить, чтобы наверняка накрыть отстреливающихся бандитов. В этот момент кто-то из боевиков, прокравшихся в станицу, ударил по окну прицельной очередью с близкой дистанции. Откуда-то из жилых домов, по которым омоновцы не стреляли…

Виталий, рядом с которым свистанула очередь, повернулся, чтобы предупредить заходящего с боеприпасами друга. И увидел, как Виктор падает, запрокинув голову. Стрелял мастер-убийца. Пуля вошла под глаз.

Виктор был еще жив. Несмотря на бой, на смертельную опасность, друзья доставили его к медикам. Врачи стоявших вместе с калининградцами курского и томского ОМОНов были экипированы неплохо, имели с собой даже портативный электростимулятор. Они до последнего момента отчаянно боролись за жизнь товарища-омоновца. И все братишки очень надеялись на крепкий организм Виктора, на его силу и выносливость…

Лучшие уходят первыми.

Но разве уходят они? Если и сегодня о них говорят, как о живущих!

Может быть, все-таки первым ушел от друзей тот боец, который так и не выстрелил ни разу в бою 4 февраля, а потом уволился из отряда. Во всяком случае, Виталий Кривушин, помнящий каждое слово и каждый жест Виктора Гакуна, даже не захотел вспоминать в разговоре имя человека, так и не сумевшего пересилить свое животное нутро.

Словарь наиболее часто встречающихся специальных терминов

«АГС-17» «ПЛАМЯ» — автоматический гранатомет станковый, ведет автоматический огонь 30-мм осколочными выстрелами (гранатами) на дистанцию до 1700 метров.

БАМ — батальон армейской милиции. Устаревшее разговорное название частей внутренних войск МВД, в которых военнослужащие выполняют функции патрульно-постовой службы милиции. Соответственно, «бамовцы» — военнослужащие этих частей.

Биатлонка — так в Чечне называли используемые снайперами боевиков малокалиберные и другие винтовки в спортивном исполнении.

БМП — боевая машина пехоты. Отличается от колесных БТР тем, что БМП — на гусеничном ходу. Разные модификации имеют различное вооружение.

БТР — бронетранспортер. В Чечне в основном применялись «БТР-70» и «БТР-80». Восьмиколесные бронированные машины с башнями. Вооружены двумя пулеметами: «КПВТ» — очень мощный (14,5 мм) крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый и «ПКТ» — 7,62-мм пулемет Калашникова танковый.

«Винторез» — 9-мм специальная снайперская винтовка с приспособлением для бесшумной и беспламенной стрельбы. Состоит на вооружении в спецподразделениях силовых структур.

«ВОГ» — выстрел осколочный к гранатомету. «ВОГ-25» — для подствольного гранатомета («ВОГ-25П» — «прыгающий»), «ВОГ-17» — для автоматического («АГС»).

«Груз-200» — со времен войны в Афганистане — кодовое обозначение убитого, «Груз-300» — раненого. В силу общеизвестности, эти слова утратили свое кодовое значение, но прочно вошли в военный лексикон.

«Град» — «БМ-21» — сорокаствольная, 122-мм реактивная система залпового огня, мощная наследница знаменитой «катюши».

ГРУ — Главное разведывательное управление Генерального штаба Министерства обороны РФ. Спецназ ГРУ пользуется заслуженным уважением среди коллег из других силовых структур.

ДГБ — Департамент государственной безопасности Республики Ичкерия.

«Зеленка» — этот термин также появился еще в Афганистане и обозначает кусты, заросли, лесополосы — все, что может служить укрытием для засад противника.

«Индейцы» — боевики, действующие в одиночку, группами, отрядами и не подчиняющиеся единому руководству Чечни. Мотивы их действий разнообразны: от актов мести федеральным силам до обычной корыстной уголовщины. Отличаются особой жестокостью, известны многочисленные факты пыток пленных, надругательств над трупами и т. п. изуверских выходок.

«Комод» — шутливое — командир отделения.

«Модуль» — бронежилет.

«МУХА» — «РПГ-18» — реактивная противотанковая граната одноразового использования. Бойцы зачастую употребляют это название для всех представителей группы подобных «РПГ», хотя каждая модификация имеет свое собственное имя.

НЗ — неприкосновенный запас.

Нохчи — от «нохчо» — самоназвание чеченцев.

«ОЗМ» — осколочная заградительная мина.

ОМОН — отряд милиции особого назначения. Основные задачи — охрана общественного порядка и обеспечение общественной безопасности в период обострения оперативной обстановки. В описываемый период ОМОНы выполняли в Чечне не только эти задачи, но и зачастую принимали непосредственное участие в боевых действиях: в «зачистках», рейдах, штурмах населенных пунктов и укрепленных районов и т. п.

Подствольник — разговорное название подствольного гранатомета «ГП-25» «Костер» или выстрелов к нему. Сам «ГП-25» крепится снизу к стволу автомата Калашникова, стреляет 40-мм осколочными выстрелами (гранатами) на расстояние до 400 м.

ППС — патрульно-постовая служба (милиции).

Промедол — противошоковое наркотическое средство. Выдается участникам боевых действий в специальных шприц-тюбиках в комплекте полевых аптечек.

«РПГ-7» — ручной противотанковый гранатомет.

«Разгрузка» — разгрузочный жилет с карманами для боеприпасов, специального снаряжения и легкого оружия (пистолеты).

РУБОП (УБОП) — региональные управления (управления) МВД РФ по борьбе с организованной преступностью.

САУшка (от САУ), самоходка — самоходная артиллерийская установка, в частности, 152-мм гаубица «Мета», установленная на танковом шасси и защищенная бронированным корпусом.

«СВД» — 7,62-мм снайперская винтовка Драгунова, основная снайперская винтовка, состоящая на вооружении Российской армии, МВД, ФСБ и других силовых структур.

СИЗО — следственный изолятор.

СОБР — специальный отдел быстрого реагирования управления по борьбе с организованной преступностью. Отсюда — «собровцы», «собры», «собрята», шутливое «сябры». В описываемый период СОБРы комплектовались в основном офицерским составом, проходили очень серьезную специальную подготовку и представляли собой высокопрофессиональные подразделения для проведения наиболее сложных и опасных операций, например по задержанию вооруженных преступников, освобождению заложников и т. п.

«Сфера» — титановый защитный шлем.

Тейп — род (чеченск.).

ГУИН — Главное управление исполнения наказаний. Отсюда — гуиновцы, уиновцы. Спецназ ГУИН (региональных УИН) не только выполнял в Чечне обычные функции по охране мест лишения свободы, но и зачастую участвовал в реальных боевых действиях вместе с другими подразделениями федеральных сил.

ФСК — Федеральная служба контрразведки, одно из названий сегодняшней ФСБ в период перманентного реформирования и переименования органов государственной безопасности.

Фугас — здесь — мощное взрывное устройство, которое может быть собрано из разных составляющих и подрываться с помощью электрических детонаторов, радиовзрывателей и другими способами.

Цинк — металлическая оцинкованная запаянная коробка для упаковки боеприпасов.

«Шмель» — «РПО» — ручной пехотный огнемет, стреляет капсулами с воспламеняющей смесью, прицельная дальность — 600 м.

Примечания

1

Группа управления оперативного штаба МВД РФ в Чечне. Словарь военных терминов см. в конце книги.

2

В первую чеченскую кампанию 1995–1996 годов чрезвычайное положение в Чечне так и не было введено. Поэтому формально личный состав федеральной группировки был обязан действовать как при обычных патрулированиях в Москве, Рязани или Урюпинске…

3

Неденоминированных.

4

3,7 литра — для жидкостей.

Content

Горбань Валерий Вениаминович Чеченская обойма

Валерий Горбань ЧЕЧЕНСКАЯ ОБОЙМА

РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ

Авитаминоз

Мораторий. День второй

Вкус войны

Братишка

Дикари

«Индейцы»

Нарисуйте мне дом

Память крови

Закон выживания

Никто не хотел убивать

Мы придем на могилы братишек

Тигра и звездочка

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Дневник командира ОМОНа

Новая победа Дмитрия Матвеева!

Постскриптум с шестилетней выдержкой

Мужики

Два Новых года доктора Нижникова

Этому человеку верь

Жить и умереть сапером

Лучшие уходят, чтобы остаться навсегда

Словарь наиболее часто встречающихся специальных терминов

Примечания