Надежда Тэффи

Алмазная пыль (сборник)

«Я люблю купаться в жемчугах…»

В конце восьмидесятых годов XIX века к популярному тогда литератору Иерониму Ясинскому пришли две гимназистки с просьбой оценить их стихи. Опытный редактор был удивлен зрелыми не по возрасту строками юных созданий. Девочки – 15-летняя Надя и 13-летняя Лена – поведали ему, что они сестры молодой поэтессы Мирры (Марии) Лохвицкой, которой на их семейном совете было назначено торить путь в большую литературу; когда же Мирра прославится «и, наконец, умрет», они смогут вынести свои творения на публику[1]. Простодушная жестокость подростковых слов оказалась пророческой. Знаменитая «русская Сафо» Мирра Лохвицкая ушла из жизни в расцвете лет в 1905 году. Литературную эстафету, словно по детскому уговору, подхватила следующая из сестер. Какое-то время она подписывалась фамилией мужа по своему недолгому браку – «Надежда Бучинская». А потом появился ее необычный псевдоним – Тэффи.

О происхождении этого псевдонима, так же как о своем вхождении в литературу, склонная к мистификациям Тэффи позже сочинит много разноречивых версий. Единственное, что во всех них останется неизменным, – первичность поэзии в ее жизни (и по времени появления в ней, и по месту, которое она занимала в ее душе). «Я любила рисовать карикатуры и писать сатирические стихотворения», – отвечала Тэффи на вопрос анкеты о начале литературного пути. Позже она уточнит, что первыми опубликованными – в гимназической газете – опусами были наивные оды: «на приезд государыни» и «по случаю юбилея гимназии», которые она сочинила в тринадцать лет и над которыми так потешались сестры-пересмешницы. До появления публикации в «настоящей» печати пройдет еще полтора десятилетия. За это время Надежда успеет выйти замуж за молодого юриста поляка Владислава Бучинского, переехать из родного Петербурга в провинциальный Тихвин, куда мужа назначили судьей, родить дочерей Валерию и Елену, развестись, уйти из дому, вернуться в столицу и наконец целиком посвятить себя творчеству.

Вот какой запомнилась она переводчице Т. Л. Щепкиной-Куперник в самом начале своей литературной карьеры: «Помню, как-то мне пришлось побывать у Тэффи, сестры покойной Лохвицкой, тоже поэтессы, хотя и не равной сестре, позже нашедшей себя в сатирическом жанре. Она жила где-то на Лиговке, в более чем скромных меблированных комнатах «у чухонки». В ее комнатушке стоял диван, из которого вылезали конский волос и мочало, на столе шипел плохо вычищенный самовар и лежали в бумаге сыр, масло и колбаса – по-студенчески. Сама хозяйка в красном бумазейном капоте, с короткими рукавами, открывавшими очень красивые руки, полулежала на диване, у ног ее в позе Гамлета лежал влюбленный в нее молодой критик. Она закинула руки за голову и сквозь зубы процедила замирающим тоном: «Я люблю купаться в жемчугах». Я помню, как меня поразило несоответствие обстановки и слов. Она даже не подумала сказать «мне хотелось бы» или «я любила бы», вообще употребить условное наклонение: она наивно и просто заявила, что она любит купаться в жемчугах… Я могла только позавидовать силе ее воображения…»[2]

Разъяснить странное поведение хозяйки дома помогла бы фраза, которую частенько слышали от писательницы ее друзья: «Надо уметь жить играя: игра скрашивает любые невзгоды»[3]. Что уж говорить о творчестве, которое, по самой сути своей, есть не что иное как игра воображения! Николай Гумилев, родственная душа, с которым Тэффи вскоре подружится, по первым ее поэтическим строкам чутко угадал этот посыл, заметив в рецензии на сборник «Семь огней»: «В стихах Тэффи радует больше всего их литературность в лучшем смысле этого слова… Поэтесса говорит не о себе и не о том, что она любит, а о той, какой она могла бы быть, и о том, что она могла бы любить. Отсюда маска, которую она носит с торжественной грацией и, кажется, даже с чуть заметной улыбкой».

Масок в арсенале писательницы, по ее собственному признанию, было две, как на фронтоне древнегреческого театра – смеющаяся и плачущая. Эти два начала – комическое и трагедийное – переплетались, а порой и срастались в ее творчестве до неразличимости, давая критикам повод поминать гоголевские традиции «смеха сквозь слезы».

Начиналась же слава Тэффи с сатирических фельетонов в стихах, басен и веселых одноактных пьесок. На ее публикации в «Биржевых ведомостях», где она сотрудничала с 1904 года, обратил внимание сам Николай II, впоследствии горячий почитатель писательницы. «Издатель газеты Проппер был «высочайшею пожалован улыбкой», – вспоминала Тэффи, – прибавил мне две копейки за строчку и при встрече целовал мне руку… Карьера передо мной развертывалась блестящая»[4].

Одно из неотъемлемых свойств сатиры – злободневность. С уходом реалий сатирические произведения неизбежно теряют свою силу. Политические фельетоны столетней давности вряд ли вызовут взрывы хохота. Разве что историк-профессионал сможет оценить игру слов и меткость острот Тэффи, которые когда-то передавались из уст в уста. Но и менее эрудированный читатель получит сегодня удовольствие от знакомства с первыми опытами Тэффи в печати. С одной стороны, они воссоздают атмосферу начала прошлого века, с другой, позволяют проследить за развитием таланта «королевы русского юмора»: от немудрящих иронических стишков и грубоватой политической сатиры до тонких, искусных миниатюр, шедевров, переживших свое время.

В одной из первых публикаций писательница подробно классифицировала все известные ей разновидности смеха, чтобы в конце подытожить: «Много разного смеха на свете. Но есть один, при воспоминании о котором становится жить теплее. Этот смех без причины, самоцельный и тихий, и звонкий, весь – сияние, весь – светлая радость бытия. Он звенит в сердце серебряным колокольчиком, зовет и будит уснувшую душу, и все, кто слышит его, начинают тихо и радостно улыбаться» («Смех», 1904).

Уснувшая душа и сон вечный – смерть. Люди – марионетки, повинующиеся кем-то заведенной пружине, не смеющие выйти из очерченного круга. Эти излюбленные символистами мотивы повторяются во многих ранних произведениях Тэффи. Она ищет свое решение этой темы, смещая акцент на противостояние живого мертвому, ища способы оживить, разбудить сонную душу.

В то время Тэффи очень занимали древний Восток и аккадская мифология. Цикл «Топаз» органично подводит к единственному в «Семи огнях» произведению в прозе – пересказу вавилонской легенды «Полдень Дзохары»: о невозможной любви ассирийской царицы Шаммурамат к мертвому царевичу Арею. (Труднопроизносимая Шаммурамат – всем известная по одному из чудес света Семирамида, Арей – он же Ара Прекрасный, основатель и правитель царства Урарту.) Царице не по силам вернуть возлюбленного к жизни, но для богини Иштар любящие важнее любимых – «для них открыты все двери». В финале этой красивой легенды Шаммурамат говорит своим подданным: «Мертвые вы для меня. Крылатое солнце – душа моя», – и, освобожденная, взмывает в небо.

«Мертвые не любят живых. Это извечная вражда, а власть мертвых велика», – клеймит провинциальную рутину герой пьесы «Шарманка сатаны» Долгов. – «Ведь они трупы, марионетки старого сатаны, давно и навеки заведенные. Вертит сатана ручку своей шарманки и кружится каждый из них, как того требует накрученная пружинка».

В стихотворении «Марьонетки» из цикла «Сафир» в «Семи огнях» заводная кукла, обращаясь к своему партнеру со стеклянными глазками и винтиками вместо рук, восклицает страстно: «Я наш бесконечный, наш проклятый путь // Любовью своей расколдую!»

Сердцем, любовью, добрым смехом расколдовывает «спящих» Тэффи, вдыхая в неживое – душу. «В каждой душе, даже самой озлобленной и темной, где-то глубоко на самом дне» она умела отыскать «притушенную, пригашенную искорку», «подышать на нее, раздуть в уголек и показать людям – не все здесь тлен и пепел»[5].

«Алмазная пыль» – название одной из ранних, еще дореволюционных пьес Тэффи. Отличная метафора, определение для многих милых пустячков, вышедших из-под ее гениального пера. Чепуха, осколки, пыль, но – пыль алмазная, драгоценная.

Привыкшие видеть в Тэффи юмористку, читатели не сразу приняли ее серьезные произведения. Для таких она написала предисловие к сборнику «Неживой зверь» (1916) – «предупредить читателя: в этой книге много невеселого… чтобы ищущие смеха, найдя здесь слезы – жемчуг моей души, – обернувшись не растерзали меня».

«Я люблю купаться в жемчугах».

Елена Трубилова

«Мне снился сон…»

Как я стала писательницей

Как я начала свою литературную деятельность? Чтобы ответить на этот вопрос, надо «зарыться в глубь веков». В нашей семье все дети писали стихи. Писали втайне друг от друга стихи лирические, сочиняли вместе стихи юмористические, иногда экспромтные.

Помню как сейчас: входит самая старшая сестра в нашу классную комнату и говорит:

– Зуб заострился, режет язык.

Другая сестра уловила в этой фразе стихотворный размер, подхватывает:

– К этакой боли я не привык.

Тотчас все настраиваются, оживляются.

– Можно бы воском его залечить.

– Но как же я буду горячее пить? – спрашивает чей-то голос.

– И как же я буду говядину жрать? – раздается из другого угла.

– Ведь не обязаны все меня ждать! – заканчивает тоненький голосок младшей сестры.

Стихи сочиняли мы все. Конечно, и я.

Но в первый раз увидела я свое произведение в печати, когда мне было лет тринадцать.

Это была ода, написанная мною на юбилей гимназии, в которой я в то время училась.

Ода была чрезвычайно пышная. Заканчивалась она словами:

И пусть грядущим поколеньям,

Как нам, сияет правды свет

Здесь, в этом храме просвещенья,

Еще на много, много лет.

Вот этим самым «храмом просвещенья» дома донимала меня сестра.

– Надя! Лентяйка! Что же ты не идешь в свой храм просвещенья? Там сияет правды свет, а ты сидишь дома! Очень некрасиво с твоей стороны.

Допекали долго.

Таков был мой самый первый шаг на литературном поприще.

Второй шаг был таков: сочинили мы с сестрой пресмешную песенку о Фульском короле, пародию на песню Маргариты из «Фауста».

Решили ее напечатать.

Совсем сейчас не помню, что это была за редакция, куда мы пошли. Помню только, что над головой редактора висело на стене птичье чучело.

Это, поразившее наше воображение обстоятельство отразилось в стихах:

Над редактором висело

Птичье чучело,

На редактора глядело,

Глаза пучило.

Стихотворения нашего редактор не принял и все спрашивал: «Кто вас послал?» А потом сказал: «Передайте, что не годится». Очевидно, не верил, что две испуганные девчонки, которых ждала в передней старая нянюшка, и есть авторы.

Таков был мой второй шаг.

Третий и окончательный шаг был сделан, собственно говоря, не мной самой, а если так можно выразиться, за меня шагнули.

Взяли мое стихотворение и отнесли его в иллюстрированный журнал, не говоря мне об этом ни слова. А потом принесли номер журнала, где стихотворение было напечатано, что очень меня рассердило. Я тогда печататься не хотела, потому что одна из моих старших сестер, Мирра Лохвицкая, уже давно и с успехом печатала свои стихи. Мне казалось чем-то смешным, если все мы полезем в литературу. Между прочим, так оно и вышло. Кроме Мирры (Марии), другая моя сестра, Варвара, под псевдонимом Мюргит, помещала свои очерки в «Новом времени», а пьесы ее шли в «Кривом Зеркале», а самая младшая, Елена, тоже оказалась автором нескольких талантливых пьес, шедших в разных театрах.

Итак – я была недовольна. Но когда мне прислали из редакции гонорар – это произвело на меня самое отрадное впечатление. Впечатление это я пожелала повторить и написала целый фельетон в стихах, в котором с веселой беззастенчивостью молодого языка хватала зубами за самые торжественные ноги, шествующие по устланному вянущими лаврами пути.

О фельетоне заговорили. Кто смеялся, кто возмущался, кто ликовал. Был бум. Редакция попросила продолжать. Большая газета пригласила сотрудничать. Остальное ясно.

Псевдоним

Меня часто спрашивают о происхождении моего псевдонима.

Действительно – почему вдруг «Тэффи»? Что за собачья кличка? Недаром в России многие из читателей «Русского слова» давали это имя своим фоксам и левреткам.

Почему русская женщина подписывает свои произведения каким-то англизированным словом?

Уж если захотела взять псевдоним, так можно было выбрать что-нибудь более звонкое или, по крайней мере, с налетом идейности, как Максим Горький, Демьян Бедный, Скиталец. Это все намеки на некие поэтические страдания и располагает к себе читателя.

Кроме того, женщины-писательницы часто выбирают себе мужской псевдоним. Это очень умно и осторожно. К дамам принято относиться с легкой усмешечкой и даже недоверием:

– И где это она понахваталась?

– Это, наверно, за нее муж пишет.

Была писательница Марко Вовчок, талантливая романистка и общественная деятельница подписывалась «Вергежский», талантливая поэтесса подписывает свои критические статьи «Антон Крайний». Все это, повторяю, имеет свой raison d’être[6]. Умно и красиво. Но – «Тэффи» – что за ерунда?

Так вот, хочу честно объяснить, как это все произошло.

Происхождение этого дикого имени относится к первым шагам моей литературной деятельности. Я тогда только что напечатала два-три стихотворения, подписанные моим настоящим именем, и написала одноактную пьеску, а как надо поступить, чтобы эта пьеска попала на сцену, я совершенно не знала. Все кругом говорили, что это абсолютно невозможно, что нужно иметь связи в театральном мире и нужно иметь крупное литературное имя, иначе пьеску не только не поставят, но никогда и не прочтут.

– Ну кому из директоров театра охота читать всякую дребедень, когда уже написан «Гамлет» и «Ревизор»? А тем более дамскую стряпню!

Вот тут я и призадумалась.

Прятаться за мужской псевдоним не хотелось. Малодушно и трусливо. Лучше выбрать что-нибудь непонятное, ни то ни се.

Но – что?

Нужно такое имя, которое принесло бы счастье. Лучше всего имя какого-нибудь дурака – дураки всегда счастливы.

За дураками, конечно, дело не стало. Я их знавала в большом количестве. Но уж если выбирать, то что-нибудь отменное. И тут вспомнился мне один дурак, действительно отменный и вдобавок такой, которому везло, значит, самой судьбой за идеального дурака признанный.

Звали его Степан, а домашние называли его Стэффи. Отбросив из деликатности первую букву (чтобы дурак не зазнался), я решила подписать пьеску свою «Тэффи» и, будь что будет, послала ее прямо в дирекцию Суворинского театра. Никому ни о чем не рассказывала, потому что уверена была в провале моего предприятия.

Прошло месяца два. О пьеске своей я почти забыла и из всего затем сделала только назидательный вывод, что не всегда и дураки приносят счастье.

И вот читаю как-то «Новое Время» и вижу нечто.

«Принята к постановке в Малом театре одноактная пьеса Тэффи “Женский Вопрос”».

Первое, что я испытала, – безумный испуг.

Второе – безграничное отчаянье.

Я сразу вдруг поняла, что пьеска моя непроходимый вздор, что она глупа, скучна, что под псевдонимом надолго не спрячешься, что пьеса, конечно, провалится с треском и покроет меня позором на всю жизнь. И как быть, я не знала, и посоветоваться ни с кем не могла.

И тут еще с ужасом вспомнила, что, посылая рукопись, пометила имя и адрес отправителя. Хорошо, если они там подумают, что я это по просьбе гнусного автора отослала пакет, а если догадаются, тогда что?

Но долго раздумывать не пришлось. На другой же день почта принесла мне официальное письмо, в котором сообщалось, что пьеса моя пойдет такого-то числа, а репетиции начнутся тогда-то и я приглашалась на них присутствовать.

Итак – все открыто. Пути к отступлению отрезаны. Я провалилась на самое дно, и так как страшнее в этом деле уже ничего не было, то можно было обдумать положение.

Почему, собственно говоря, я решила, что пьеса так уж плоха! Если бы была плоха, ее бы не приняли. Тут, конечно, большую роль сыграло счастье моего дурака, чье имя я взяла. Подпишись я Кантом или Спинозой, наверное, пьесу бы отвергли.

– Надо взять себя в руки и пойти на репетицию, а то они меня еще через полицию потребуют.

Пошла.

Режиссировал Евтихий Карпов, человек старого закала, новшеств никаких не признававший.

– Павильончик, три двери, роль назубок и шпарь ее лицом к публике.

Встретил он меня покровительственно:

– Автор? Ну ладно. Садитесь и сидите тихо.

Нужно ли прибавлять, что я сидела тихо.

А на сцене шла репетиция. Молодая актриса, Гринева (я иногда встречаю ее сейчас в Париже. Она так мало изменилась, что смотрю на нее с замиранием сердца, как тогда…), Гринева играла главную роль. В руках у нее был свернутый комочком носовой платок, который она все время прижимала ко рту, – это была мода того сезона у молодых актрис.

– Не бурчи под нос! – кричал Карпов. – Лицом к публике! Роли не знаешь! Роли не знаешь!

– Я знаю роль! – обиженно говорила Гринева.

– Знаешь? Ну ладно. Суфлер! Молчать! Пусть жарит без суфлера, на постном масле!

Карпов был плохой психолог. Никакая роль в голове не удержится после такой острастки.

«Какой ужас, какой ужас! – думала я. – Зачем я написала эту ужасную пьесу! Зачем послала ее в театр! Мучают актеров, заставляют их учить назубок придуманную мною ахинею. А потом пьеса провалится, и газеты напишут: Стыдно серьезному театру заниматься таким вздором, когда народ голодает. А потом, когда я пойду в воскресенье к бабушке завтракать, она посмотрит на меня строго и скажет: “До нас дошли слухи о твоих историях. Надеюсь, что это неверно”».

Я все-таки ходила на репетиции. Очень удивляло меня, что актеры дружелюбно со мной здороваются, – я думала, что все они должны меня ненавидеть и презирать.

Карпов хохотал:

– Несчастный автор чахнет и худеет с каждым днем.

«Несчастный автор» молчал и старался не заплакать.

И вот наступило неотвратимое. Наступил день спектакля.

«Идти или не идти?»

Решила идти, но залезть куда-нибудь в последние ряды, чтобы никто меня и не видел. Карпов ведь такой энергичный. Если пьеса провалится, он может высунуться из-за кулис и прямо закричать мне: «Пошла вон, дура!»

Пьеску мою пристегнули к какой-то длинной и нудной четырехактной скучище начинающего автора.

Публика зевала, скучала, посвистывала.

И вот, после финального свиста и антракта, взвился, как говорится, занавес и затарантили мои персонажи.

«Какой ужас! Какой срам!» – думала я.

Но публика засмеялась раз, засмеялась два и пошла веселиться. Я живо забыла, что я автор, и хохотала вместе со всеми, когда комическая старуха Яблочкина, изображающая женщину-генерала, маршировала по сцене в мундире и играла на губах военные сигналы. Актеры вообще были хорошие и разыграли пьеску на славу.

– Автора! – закричали из публики. – Автора!

Как быть?

Подняли занавес. Актеры кланялись. Показывали, что ищут автора.

Я вскочила с места, пошла в коридор по направлению к кулисам. В это время занавес уже опустили, и я повернула назад. Но публика снова звала автора, и снова поднялся занавес, и актеры кланялись, и кто-то грозно кричал на сцене: «Да где же автор?», и я опять кинулась к кулисам, но занавес снова опустили. Продолжалась эта беготня моя по коридору до тех пор, пока кто-то лохматый (впоследствии оказалось, что это А. Р. Кугель) не схватил меня за руку и не заорал:

– Да вот же она, черт возьми!

Но в это время занавес, поднятый в шестой раз, опустился окончательно и публика стала расходиться.

На другой день я в первый раз в жизни беседовала с посетившим меня журналистом. Меня интервьюировали.

– Над чем вы сейчас работаете?

– Я шью туфли для куклы моей племянницы…

– Гм… вот как! А что означает ваш псевдоним?

– Это… имя одного дур… то есть так, фамилия…

– А мне сказали, что это из Киплинга.

Я спасена! Я спасена! Я спасена! Действительно, у Киплинга есть такое имя. Да, наконец, и в «Трильби» песенка такая есть:

Taffy was a Walesman,

Taffy was a thief…

Сразу все вспомнилось.

– Ну да, конечно, из Киплинга!

В газетах появился мой портрет с подписью «Taffy».

Кончено. Отступления не было.

Так и осталось

Тэффи.

Женский вопрос

Фантастическая шутка в 1-м действии

Действующие лица:

Отец. В первой и третьей картинах в обыкновенном платье; во второй – в длинном цветном клетчатом сюртуке, широком отложном воротнике и в пышном шарфе, завязанном бантом под подбородком.

Мать. В первой картине в домашнем платье. Во второй картине в узкой юбке, сюртуке, жилете, крахмальном белье.

Их дети:

Катя. Причесана по-дамски. 18 лет. Одета во второй картине приблизительно как мать.

Ваня. 17 лет.

Коля. 16 лет. В первой картине Ваня в пиджаке. Коля в велосипедном костюме. Во второй картине – оба в длинных цветных сюртуках, один в розовом, другой в голубом, с большими цветными шарфами и мягкими кружевными воротниками.

Андрей Николаевич. Одет в том же роде. Шляпа с вуалью. В руках муфта.

Тетя Маша. Толстая. Мундир до колен, высокие сапоги, густые эполеты, ордена. Прическа дамская.

Профессорша. Фрак, узкая юбка, крахмальное белье, пенсне. Худая, плешивая, сзади волосы заплетены в крысиный хвостик с голубым бантиком.

Петр Николаевич, ее муж. Широкий сюртук. Кружевной шарф, лорнет, сбоку у пояса веер.

Денщиха. Толстая баба, волосы масленые, закручены на затылке; мундир.

Адъютантка. Военный мундир. Сильно подмазанная. Пышная прическа, сбоку на волосах эгретка.

Степка. Черные панталоны, розовая куртка, передник с кружевами, на голове чепчик, на шее бантик. Очень некрасив.

Извозчица. В повойнике, сверху шляпа извозчичья. Армяк. Кнут.

Глаша. Горничная.

Гостиная. У стены большой старинный диван. Вечер. Горят лампы. Через открытую дверь виден накрытый стол, мать вытирает чайные чашки. Ваня у стола читает. Коля в велосипедной шапке лежит на качалке. Катя ходит по комнате.

Катя (волнуясь). Возмутительно! Прямо возмутительно! Точно женщина не такой же человек.

Коля. Значит, не такой.

Катя. Однако во многих странах существует женское равноправие, и никто не говорит, что дело от этого пошло хуже. Почему же у нас этого нельзя?

Коля. Значит, нельзя.

Катя. Да почему же нельзя?

Коля. Да вот так, нельзя, и баста.

Катя. Баста потому, что ты дурак.

Мать (из столовой). Опять ссориться? Перестаньте. Как не стыдно…

Катя. Он меня нарочно дразнит. Знает, что мне тяжело… что я всю жизнь посвятила… (Плачет.)

Коля. Ха, ха! (Поет.) Жизнь посвятила и жертвою пала. И жертвою пала.

Слышится звонок.

Мать. Перестаньте, вы там. Кто-то звонит.

Входит отец.

Отец. Ну-с, вот и я. Что у вас тут такое? Чего она ревет?

Коля. Она жизнь посвятила и жертвою пала.

Мать. Ах, замолчите, ради бога. Отец усталый пришел… Вместо того чтобы…

Отец (хмурится). Действительно, черт возьми. Отец целый день служит, как бешеная собака, придет домой, и тут покоя нет. И сама, матушка, виновата. Сама распустила. Катерина целые дни по митингам рыскает, этот болван только ногами дрыгает. Сними шапку! Ты не в конюшне! Отец целый день, как лошадь, над бумагами корпит, а они вместо того, чтобы…

Мать. Пойди, Шурочка, попей чайку.

Отец. Иду, Шурочка. Я только один стаканчик. Опять бежать нужно.

Мать (передавая ему стакан, который он выпивает стоя). Бежать?

Отец (раздраженно). Ну да, очень просто. Что это, первый раз, что ли? Верчусь, как белка в колесе. Для вас же. У нас сегодня вечернее заседание. Ах да – совсем и забыл. Я ведь для того и зашел. Позвольте вас поздравить, душа моя. Дядя Петя произведен в генералы. Нужно будет устроить для него завтра обед. Ты распорядись. Вино я сам куплю.

Мать. Ты сегодня поздно вернешься?

Отец. Вот женская логика. Ну разумеется, поздно. (Берет портфель не за тот конец. Из него вываливаются бумаги и длинная розовая лента.)

Коля. Папочка… лента.

Отец (быстро сует ленту в портфель). Ну да… ну да, разумеется. Деловая лента… Ну, до свиданья, Шурочка. (Треплет ее по щеке.) Спи, мамочка, спокойно. (Уходит.)

Мать. (вздыхая). Бедный труженик!

Коля. Гм! гм! Деловая лента.

Мать. Что?

Катя. Вот тоска! Я прямо с ума сойду.

Мать. Это от безделья, душа моя. Поработала бы, пошила бы, почитала бы, помогла бы матери по хозяйству, вот и тоски бы не было. (Уходит.)

Коля. Пойду помогу матери по хозяйству. (Уходит в столовую. Видно, как берет ложку и ест варенье прямо из вазочки.)

Катя. Не желаю. Я не кухарка. Я, может быть, тоже желаю служить в департаменте. Да-с. И на вечерние заседания ходить желаю. (Коля громко хохочет, вскакивает и грозит кулаком.) Как я вас всех ненавижу. Теперь я равноправия не хочу. Этого с меня мало! Нет! Вот пусть они посидят в нашей шкуре, а мы, женщины, повертим ими, как они нами вертят. Вот тогда посмотрим, что они запоют.

Ваня. Ты думаешь, лучше будет?

Катя. Лучше? Да мы весь мир перевернем, мы, женщины…

Ваня. Э, полно! Новой жизни жди от нового человечества, а пока люди те же, все останется по-старому.

Катя. Неправда! Ты все врешь. Ты все нарочно. И во всяком случае, передай твоему Андрею Николаевичу, что я за него замуж не пойду. Не намерена! Повенчаемся, а он у меня на другой день спросит, что у нас на обед. Ни за что! Лучше пулю в лоб.

Ваня. Да ты совсем с ума сошла!

Катя. Кончу курсы, буду доктором, тогда сама на нем женюсь. Только чтобы он ничего не смел делать. Так только, по хозяйству. Не беспокойтесь, могу прокормить.

Ваня. Да не все ли равно.

Катя. Нет-с, не все равно. Совсем другая жизнь будет. Не ваша, не дурацкая, потому что женщина не такое существо, как вы, а совсем наоборот.

Ваня. То есть что наоборот?

Катя. Да все наоборот. А вы все выродились. От продолжительной власти совсем одурели. Твой же Андрей Николаевич умиляется над профессором Петуховым: ах, ученый! ах, милая рассеянность! чудак, не от мира сего… Просто старая калоша, и не моется никогда. Все вы друг перед другом умиляетесь. Жен обманываете, в карты дуетесь, и все у вас очень мило выходит. Разве женщина могла бы себя так вести?

Голос матери. Катя! Я прилягу. Если услышите папочкин звонок, разбудите Глашу – она так крепко спит.

Катя. Хорошо! Я все равно всю ночь не засну.

Ваня уходит и запирает свою дверь.

Катя (стучит в его дверь кулаком). Так и скажи ему, что не пойду! Слышишь? Не выйду! (Сидит на диване и плачет.)

Бедный Андрюша… И я бедная!.. Что же, будем ждать, пока все станет навыворот… Буду доктором… Андрюша… (ложится на диван) верю, что все сбудется… Вот счастье-то было бы. (Зевает.) Уж я бы их… (Засыпает.)

Сцена мало-помалу темнеет. Несколько мгновений совсем темно. Затем сразу вспыхивает дневной свет. Катя сидит за столом и разбирает бумаги. На диване Коля вышивает туфли. В столовой отец моет чашки.

Коля (хнычет). Опять распарывать. Опять крестик пропустил!

Катя. Тише, ты мне мешаешь!

Ваня (выходит оживленный, бросает шапку на стул). Как сегодня было интересно! Я прямо из парламента. Сидел на хорах. Духота страшная. Говорила депутатка Овчина о мужском вопросе. Чудно говорила! Мужчины, говорит, такие же люди. И мозг мужской, несмотря на свою тяжеловесность и излишнее количество извилин, все же человеческий мозг и кое-что воспринимать может. Ссылалась на историю. В былые времена допускались же мужчины даже на весьма ответственные должности…

Отец. Ну, ладно. Помоги-ка мне лучше убрать посуду.

Ваня. Приводила примеры из новых опытов. Ведь служат же мужчины и в кухарках, и в няньках, так почему же…

Катя. Перестань, Ваня, ты мне мешаешь.

Звонок.

Вот, верно, мама звонит.

Отец (суетясь). Ах ты боже мой! Опять он не слышит. Отворю сам. (Убегает.)

Мать (возвращаясь с отцом). Напрасно, напрасно, дитя мое. Открывать двери – дело прислуги. Слушайте, детки. Интересная новость. Тетю Машу произвели в генералы.

Отец. Достойная женщина.

Катя. Всю жизнь полковой овес воровала.

Отец. Как тебе не стыдно.

Катя. За галстук заливает и ни одного смазливого белошвея не пропустит.

Отец. Коля, выйди из комнаты. Говоришь при мальчике такие вещи.

Мать (отцу). Ну-с, Шурочка, не ударь лицом в грязь. Нужно сегодня устроить для тети Маши обед. Вино я сама куплю. А ты распорядись. Коля, Ваня, помогите отцу.

Отец (робко). Может быть, можно отложить обед на завтра? Сегодня немножко поздно…

Мать. Вот мужская логика! Я гостей созвала на сегодня, а он обед подаст завтра. (Уходит.)

Ваня. Ах, как чудно говорила Овчина! Вы должны давать мужчинам то же образование и не делать из них рабов, позорящих имя человека. Мы требуем мужского равноправия.

Коля. А в самом деле, папаша, отчего это так несправедливо? Женщинам все, а нам ничего?

Отец. Да, дитя мое, когда-то было иначе. Мужчины были у власти. Женщины добивались прав и наконец восстали. После кровопролитной женской войны мужчины сдались, были засажены в терема и в гаремы, а теперь понемногу освобождаются от рабства. В Америке мужчины уже допущены на медицинские курсы.

Ваня. Ха-ха. Мужчина – докторша! Как это оригинально.

Коля. А что, в те времена мужчины в парламенте сидели?

Отец. Ну конечно.

Коля. И председательница была мужчина?

Отец. Разумеется.

Коля. Ха! Ха! Председательница в панталонах! Ха! Ха! Вот картина! Председательница в панталонах парламент открывает. Ха! Ха! Ха!

Ваня. Ох! Перестань! Ха! Ха! Не смеши! Ха! Ха!

Отец. Да перестань же.

Мать (входит сердитая). Где же Степка? Звоню, звоню. В умывальнике воды нет. Что за безобразие! Жена целый день, как бык, в канцелярии сидит, а он не может даже за прислугой приглядеть.

Отец (испуганно). Сейчас, Шурочка, сейчас. (Кричит в дверь.) Степка!

Входит молодой лакей в чепчике и в переднике.

Мать. Ты чего не идешь, когда звонят?

Степка. Виноват, не слышно-с.

Мать. Не слышно-с. Вечно у вас на кухне какая-нибудь пожарная баба сидит, оттого и не слышно.

Степка. Это не у меня-с, а у Федора.

Мать. Принеси воды в умывальник.

Степка уходит.

Отец. Шурочка, не сердись. Все равно Федора сейчас прогнать нельзя. Кто же будет готовить? Да и вообще он хороший повар за кухарку; это так трудно найти, а нанимать настоящую кухарку нам не по средствам.

Коля (входит). Мамочка, там от тети Маши денщиха пришла.

Мать. Пусть войдет.

Входит баба в короткой юбке, сапогах, мундире и фуражке.

Денщиха. Точно так, ваше бродие.

Мать. В чем дело?

Денщиха. Так что их превосходительство велели мне приказать вам, что сейчас они к вам придут.

Отец. Ах, батюшки! Коля! Ваня! Идите скорей, помогите распорядиться.

Мать. На вот тебе, сестрица, на водку.

Денщиха. Рада стараться, ваше бродие. (Делает поворот налево кругом и уходит.)

Катя. А не пойти ли мне в офицеры?

Мать. Что же, теперь протекция у тебя хорошая. Тетка тебя выдвинет. Да ты у меня и так не пропадешь. А вот мальчики меня беспокоят. Засидятся в старых холостяках. Нынче без приданого не очень-то берут…

Катя. Ну, Коля хорошенький.

Коля (высовывает голову в дверь). Еще бы не хорошенький! Подожди, я еще подцеплю какую-нибудь толстую советницу или градоначальницу. (Скрывается.)

Звонок.

Катя берет свои бумаги и уходит. Мать идет за нею.

Входит тетя Маша. На ней юбка и мундир, шапка, густые эполеты.

Тетя Маша. Ба! все скрылись. (Вынимает портсигар.) Степка, дай мне спичку.

Входит Степка.

Ах ты розан! Все хорошеешь. В брак вступить не собираешься?

Степка. Куда уж нам, ваше превосходительство. Мы люди бедные, скромные, кому мы нужны.

Тетя Маша. А за тобой, говорят, моя адъютантша приударяет?

Степка (закрывает лицо передником). И что вы, барыня, мужчинским сплетням верите! Я себя соблюдаю.

Тетя Маша. Принеси-ка мне, голубчик, содовой. Голова трещит со вчерашнего.

Степка. Сию минуту-с!

Степка уходит. Тетя Маша сидит, заложа ногу на ногу, барабанит по столу и поет военные сигналы.

Тетя Маша.

Рассыпься, молодцы,

За камни, за кусты

По два в ряд.

Ту-ту, ру-ру!

Отец (входит). Здравствуйте. Поздравляю вас от души…

Тетя Маша (целует отцу руку). Мерси, мерси, дружок. Ну, как поживаешь? Все хлопочешь по хозяйству? Что же поделаешь. Удел мужчин таков. Сама природа создала его семьянином. Это уже у вас инстинкт такой – плодиться и размножаться и нянчиться, хе… хе… А мы, бедные женщины, несем за это все тягости жизни, служба, заботы о семье. Вы себе порхаете, как бабочки, как хе… хе… папильончики, а мы иной раз до рассвета… А где же детишки?

Входит Степка с содовой водой, ставит на стол и уходит.

Отец. Коля! Ваня! Идите же скорей! Тетя Маша пришла.

Входит Коля, за ним мать.

Мать. А! Ваше превосходительство! Поздравляю!

Звонок.

Тетя Маша. Спасибо, дружище! Только лучше не поздравляй. У нас в полку ходил по этому поводу анекдот. Была у нас, видишь ли, правофланговая рядовая. Софья Совиха…

Входит профессорша с мужем.

Отец. Ах! Глубокоуважаемая профессорша! Здравствуйте, Петр Николаевич.

Профессорша. Пришла поздравить себя, то есть вас, с днем поздравления.

Петр Николаевич (шепчет). Лили! Лили! Праздника. А не поздравления!

Профессорша (продолжает здороваться). Мерси. Благодарю вас, господа, что почтили скромную труженицу… Этот день никогда не изгладится…

Тетя Маша (сердито). То есть почему же скромную? Н-не понимаю… При чем здесь моя скромность…

Петр Николаевич. Ах, боже мой! Лили! Ты опять все путаешь. Это ты ее, а не она тебя.

Профессорша. Ах да, виновата, я спутала. Это я ее, то есть вас, а не она меня. (Садится мимо стула, все бросаются ее подымать.)

Отец. Вы не расшиблись? Ах, боже мой!

Мать. Лучше на диван.

Профессорша. Ах, пустяки! Наоборот, очень приятно.

Тетя Маша. Хе! Хе! У нас в полку по этому поводу циркулировал анекдот, и, знаете, препикантный. Если мужчины разрешат, я расскажу… Подрались у нас, видите ли, две поручицы из-за рогов…

Отец (перебивая). Finissez devant les garçons[7].

Тетя Маша. А наша Марья Николаевна совсем, брат, закружилась. Целые дни у них дым коромыслом. И катанья, и гулянья, и ужины, и все это с разными падшими мужчинами…

Степка (входит). Кушать подано.

Профессорша (быстро вскакивает). Пожалуйте, господа, милости просим! Откушайте, чем бог послал.

Петр Николаевич. Лили! Лили! Ты у них, а не они у тебя! Ах, боже мой, эта рассеянность! (Берет ее под руку.)

Мать. Хе! Хе! Ох уж эти ученые. Беда с ними.

Петр Николаевич. Все великие люди были рассеянны. И все такие чудаки. Я читал…

Тетя Маша. У нас в полку рассказывают по этому поводу анекдот. У одной генеральши был молоденький муж, этакий, знаете, бутончик…

Уходит в столовую, через дверь видно, как усаживаются за стол. Звонок. Степка бежит открывать. Возвращается вместе с адъютанткой.

Адъютантка. Так как же ты сюда попал?

Степка. Я теперь тут служу в горничных девушках. Мелкая стирка. Отсыпное, горячее.

Адъютантка (треплет его по щеке). А что, барыня-то небось ухаживает за тобой?

Степка. И вовсе даже нет. Мужчинские сплетни.

Адъютантка. Ну, ладно, ладно! Толкуй! Ишь, кокет, никак, бороду отпускаешь… Ну, поцелуй же меня, мордаска! Да ну же скорей, мне идти нужно! Ишь, бесенок!

Степка (вырываясь). Пустите! Грешно вам. Я честный мужчина, а вам бы только поиграть да бросить.

Адъютантка. Вот дурачок! Я же тебя люблю, хоть и рожа ты изрядная.

Степка. Не верю я вам… Все вы так (плачет), а потом бросите с ребенком… Надругаетесь над красотой моей непорочной. (Ревет.)

Катя (входит). Что здесь такое?

Степка убегает.

Марья Николаевна, как вам не стыдно! Идите обедать.

Адъютантка. Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! Что же не заходите? У нас вчера было превесело. Ужинали со всеми онерами. Коко, Ванька Сверчок, Антипка, знаете, этот бывший полотер, – словом, целый цветник. Все – падшие, но милые создания. (Уходит.)

Громкий звонок несколько раз. Степка открывает. Вламывается извозчица. На ней армяк, бабий повойник, сверху извозчичья шапка, в руках кнут.

Извозчица. Неча! Неча! Сюда и вошла, потому ей и некуда. А я за свои деньги оченно даже вправе. Мне и старшая дворничиха говорит: лови ее, шилохвостку, а то черным ходом утекнет. (Хочет идти в гостиную.)

Степка (загораживая дорогу). Куда прешь! Толком говори, кого надо…

Извозчица. A того надо, кто денег не платит. Она меня с Васильевского за шесть гривен рядила, дешево рядила, да и на дешевом надула.

Степка. Да какая она из себя-то?

Извозчица. А, известно дело, гунявая.

Степка. Ишь… Профессорша, верно.

Извозчица. Да уж не без того. И старшая дворничиха говорит: лови, говорит, ее, шилохвостку… она, говорит…

Степка. Постой. Я сейчас доложу. (Входит в столовую и выходит оттуда с профессоршей.)

Профессорша (протягивая руку извозчице). Здравствуйте, здравствуйте… Впрочем, с кем имею честь?

Извозчица. А вот чести-то и не имеешь, коли человека надуваешь…

Профессорша (Степке). Я их не понимаю… Чего мне… Может быть, через ваше посредство, так сказать…

Степка. Это извозчица. Шесть гривен им нужно-с.

Профессорша. Да? Шесть гривен? Какая странная потребность… (Дает деньги.) Извольте… виновата… Ничего, что медными?..

Извозчица (взглядывая на нее). Ч-черт! Никак, ошиблась. (Чешет голову пятерней.)

Профессорша. Ошиблась я в вас или вы во мне?

Извозчица. Сразу-то оно и не разберешь. Потому как та была гунявая, а и ваша милость… не в обиду будь… да и дворничиха говорит, лови ее, шилохвостку, это вашу, значит, милость, не вашу то есть, а, к примеру сказать, ежели… на чаек бы, потому как здесь ошибка, так мне с вас гривенничек за бесчестье.

Степка. Пошла ты вон, пьяница. Вот кликну швейцариху. Она те в три шеи. (Выталкивает извозчицу из двери.)

Профессорша (присматриваясь к Степке). Какой вы… хи, хи. Бантик у вас на шейке, хи… хи… малявацька вы холосенькая, тю-тю-тю…

Степка (в страхе подгибает колени). Госпожа профессорша… Чего-с… Сию минуту-с… О господи, наваждение египетское…

Профессорша (семенит ногами к Степке и берет его за подбородок). Тю-тю-тю…

Петр Николаевич (вбегая). Лили! Лили! Что здесь такое? Зачем тебя вызывали?

Профессорша. Чего ты суетишься, Петруша. Я деньги платила извозчице.

Петр Николаевич. Какой извозчице?

Профессорша. Гм… трудно определить… Кажется, пьяной.

Степка. Это они извозчице платили, которая вас, значит, сюда привезла…

Петр Николаевич. Как – сюда привезла? Ведь мы же на своих приехали, в коляске!

Профессорша. Ну да, ну да… Она и сама говорила, что ошиблась. Не суетись, Петруша, все в порядке…

Петр Николаевич. А зачем ты сейчас этого горничного за шею держала?..

Профессорша. Я… я… я думала, что это ты… Он так справа зашел, понимаешь? И ты часто справа стоишь, и… и здесь получилась иллюзия… рефлекторный обман правой половины левого мозгового полушария… Явление, которое нужно будет еще разработать…

Петр Николаевич. Ах нет, не нужно, не нужно! Ты не разрабатывай, пусть лучше кто-нибудь из ассистенток…

Уходят в столовую. Степка – в другую дверь. Через минуту из той же двери входит денщиха.

Денщиха. Ишь… не в те двери попала. (Заглядывает.) Столовая там. Господа питаются… Генеральша-то моя чвакает – аж сюда слышно.

Степка (входит с блюдом). Ай!..

Денщиха. Степану Ильичу, наше вам. Глаза нале-во! Куды вы эдак рысью марш направляетесь?

Степка (отмахиваясь блюдом и роняя котлеты). А ну вас! Как сюда попали?

Денщиха. Перекусила малость и запила малость перекусочку-то. Федорушка поднес. Хорош Федорушка-то, а ты, Ильич, еще лучше (убежденно), ты, Ильич, – ягода. И я всегда согласна тебя осчастливить. Ты мое честное имя трепать не будешь, поведение твое самое выдающееся. А я всегда за себя постою. Слыхал нашу солдатскую песню? (Поет и приплясывает.)

Их, солдатка рядовая,

Сама себе голова я,

Как уеду я подальше

От своей от генеральши.

А вашу мужчинскую скромность ценю. И за вас грудью всегда пойду на всякого супостата. Грудью! Так точно-с! А вы меня за то всегда можете угостить-с. (Поднимает с пола котлету, вытирает обшлагом и ест.) Потому, как поется у нас в песне: «И за любовь мою в награду ты мне слезку подари!..»

Степка (подбирая котлеты на блюдо, денщиха помогает, вытирает котлетки рукавом). О господи, Соломонида Фоминишна! Да ведь мы к вам завсегда… Ой, господи, никак, идут. (Бежит с блюдом в столовую.)

Денщиха уходит. Из столовой быстро выходит отец. За ним тетя Маша, за ней гурьбой остальные.

Тетя Маша (с бутылкой шампанского в руках). Нет, Шурочка, ты должен покориться. Это старинный польский обычай. Когда мы стояли в Польше, у нас ни один обед без этого не обходился. Всегда перед пирожным кто-нибудь предлагал выпить из сапожка хозяина дома.

Отец. Но ведь мы не в Польше… Мне так неловко.

Все. Пустяки! Нужно! Что за глупости! Это так весело! Оригинально! Обычай!

Мать. Ну, полно кривляться! Сам радешенек. Снимай сапог! Чего ломаешься?

Отец садится и медленно стягивает с ноги высокий сапог.

Тетя Маша. Ну, вот и отлично! Давай сюда! Вот так. (Выливает бутылку в сапог.) Степочка! Тащи, дружок, еще бутылочку! Еще две! Две тащи! Постой, тебе самому не откупорить – Катя, помоги ему.

Выливает еще две бутылки. Сапог растягивается в вышину.

Давай еще две.

Мать (тревожно). Может быть, одной довольно? Эдакая прорва… Ну и размер…

Тетя Маша. Лей еще! Вот так, за здоровье прекрасных мужчин! Ура! Пью первая!

Профессорша. Я! Я первая. Я не могу пить после вас! У вас во рту, наверное, всякие молекулы… Мне не поднять… Помогите… Подоприте снизу…

Тетя Маша поднимает сапог за каблук, вино выливается на профессоршу.

Профессорша (захлебываясь). Ай, тону! Тону! У меня очки всплыли! Спасите! Я жить хочу!

Петр Николаевич рыдает у нее на плече.

Мать (Маше). Что ты наделала!

Отец. Ужасно! Ужасно! Такую массу вина вылить…

Тетя Маша. Виновата, виновата. Я ведь по вашему же указанию желала услужить, хе, хе. Расскажу вам по этому поводу одну историйку. Факт, но верно. Была, видите ли, одна бригадная генеральша, страшнейшая ругательница; так она, знаете ли, ругалась до такой степени…

Отец. Мари, ле-з-анфан!..[8]

Тетя Маша. Ах, виновата, виновата, не буду!

Петр Николаевич (вытирает жену носовым платком). Едем домой, дружок, ты отдохнешь, просохнешь.

Профессорша (трет глаза и хнычет). Все равно! Очки уплыли… И главное, так вредно после обеда это холодное обливание. Если бы перед обедом, я бы даже была благодарна. И в платье тоже нехорошо. Зачем было делать в платье? Надо было раздеться…

Тетя Маша. Хе! хе! хе! А у нас в полковой конюшне…

Отец. Да вы присядьте, вот сюда, к печке – мигом обсохнете.

Профессорша. Ах нет… Лучше велите полить меня эфиром, чтобы ускорить испарение. Что? Нет? Так я пойду лягу. Простите, господа, я вас не задерживаю ввиду инцидента.

Петр Николаевич. Лили! Лили! Мы у них, а не они у нас.

Профессорша. Ах да, совершенно верно, друг мой. Во всяком случае, благодарю вас, господа, за оказанную мне честь и надеюсь, что и впредь не забудете своим посещением… Чего тебе, Петруша?.. Посещением. Простите за скромную трапезу, но поверьте, что я от души, от души старалась обставить все поприличней, и если не удалось, то прошу прощения. Что, Петруша? Да, да! Мы у них, как говорит мой муж, то есть мы у вас в свою очередь тоже непременно побываем. До свиданья! (Делает эффектный поклон и направляется в Ванину спальню.)

Ваня. Ай, ой! Не туда! Не туда!

Коля. Госпожа профессорша, там Ванина спальня.

Петр Николаевич и Степка подхватывают профессоршу под руки и уводят.

Мать. Эдакий ум!

Отец. Гениальная женщина!

Катя. Но до чего рассеянна!

Тетя Маша. Гм… да. Припомнился мне по этому поводу…

Мать. Ну, детки, вы теперь пойдите, а мы здесь посидим в своей компании, покурим. Шурочка, приготовь нам кофе.

Отец, Ваня и Коля уходят.

Ну, теперь можно сан фасон[9]. (Закуривают сигары.)

Тетя Маша. Что это у тебя Ваня какой-то хмурый стал?

Катя. Это он все с Андреем Николаевичем своим мужским вопросом занимаются.

Тетя Маша. Это насчет мужского равноправия, что ли?

Мать. Ну да. Совсем с ума спятили. На курсы идут, волосы отпускают; Андрей, дурак, ерунды начитался и моего Ваньку сбивает. Выдать бы их поскорей за хороших жен…

Адъютантка. Я бы никогда не взяла такого молодого человека, который катается верхом, и отпускает волосы, и на курсы бегает. Это так нескромно, так немужественно. Впрочем, Екатерина Александровна, вам, кажется, нравится Андрей Николаевич?

Катя. Гм… да. И рассчитываю, что его можно будет перевоспитать. Он еще молод. Наконец, хозяйство, дети, все это повлияет на его натуру.

Тетя Маша. Дураки! Хотят быть женщинами. Чего им нужно? Мы их обожаем и уважаем, кормим и обуваем… И физически невозможно. Даже ученые признают, что у мужчины и мозг тяжеловеснее, и извилины какие-то в мозгу в этом самом. Не в парламент же их сажать с извилинами-то… Ха! ха! Я бы за Ваньку Сверчка голос подала! Почему же не подать? Ха-ха! Равноправие так равноправие.

Мать. А детей кто нянчить будет?

Тетя Маша. Видно уж, нам с тобой, ха-ха-ха, видно уж, нам с тобой придется. Что ж, повешу саблю на гвоздь, денщиха будет в барабан бить, чтобы дети не плакали, ха-ха! ха! А уж вечерние-то заседания тю-тю, Шурочка. А? Ха-ха-ха!

Мать. Пошли теперь все эти новшества. Мужчины докторшами будут. Ну, посуди сама, позовешь ли ты к себе молодого человека, когда заболеешь?

Тетя Маша. Ха! ха! У нас в полку…

Мать. Подожди. Ведь не позовешь? Значит, все это одни пустяки. Теперь в конторы тоже стали принимать мальчишек. Есть и женатые. Дети дома брошены на произвол судьбы… И цены сбивают на женский труд.

Адъютантка. А главное, совершенно теряют грацию, мужественность.

Отец (из двери). Кофе готов.

Мать. Пойдемте, господа.

Уходят. Слышится звонок. Входят Андрей Николаевич и Степка.

Андрей Николаевич. Нет, Степка, я не сниму пальто. Я только на минутку. У вас гости? Ах, как это неприятно. Так Ваничка дома… Гм… Подожди, Степа, одну минутку… Вот что, голубчик, не можешь ли ты вызвать ко мне на одну секундочку Катерину Александровну? Подожди, подожди! Только у меня секрет… Нужно так, чтоб никто не видал… Потихоньку вызови.

Степка. Да уж ладно, барин, мы сами с усами, комар носу не подточит. (Подходит к двери и кричит.) Барышня! Вас тут спра… пожалте-с на секрет.

Катя (выбегает). Чего ты? Одурел? Ах, это вы? Пожалуйста! Что же вы не разденетесь.

Андрей Николаевич. Нет. Мерси. Я на одну минутку. Я только хотел узнать, здоров ли Ваня… Папа послал за узорами…

Катя. Вы напрасно выходите один так поздно вечером. Могут пристать какие-нибудь нахалки.

Андрей Николаевич. Я должен… мне нужно… два слова…

Катя. Степка, пошел в кухню.

Степка уходит.

Андрей Николаевич. Я пришел… вернуть вам ваше слово… Я не могу…

Катя. Так вы не любите меня! Боже мой, боже мой! Говорите же, говорите! Я с ума сойду!

Андрей Николаевич (плачет). Я не могу… Мы повенчаемся, а вы на другой день спросите: «Андрюша, что сегодня на обед?» Не могу! Лучше пулю в лоб… Рабство…

Катя. Не любишь! Не любишь!

Андрей Николаевич. Мы сговорились с Ваней… Будем учиться… Я буду доктором… сам прокормлю, а ты по хозяйству…

Катя. Ты с ума сходишь? Я, женщина, на твой счет?

Андрей Николаевич. Да!.. Да!.. Я так люблю тебя, а иначе не могу. Женщины от власти одурели… Будем ждать… пока я сам прокормлю… Я тебя так люблю, так люблю… по хозяйству… (Обнимает Катю и прижимается к ней.)

Раздается громкий звонок. Сцена темнеет совершенно. Затем сразу освещается. На столе горит лампа. Катя спит на диване. Снова громкий звонок. Катя вскакивает. Через комнату бежит полуодетая горничная и отворяет входную дверь. Входит отец.

Катя (вскакивая). Ай! (Протирает глаза.) Папа? Ты? Ха-ха! Вот радость! Папа, милый, ты знаешь, ведь и мы тоже дряни! Мы, мы, женщины, и я, тетя Маша, все мы такие же. Ах, как я рада! Как я рада!

Отец. Да ты с ума сошла! Кто дряни? Что дряни?

Катя. Ах, ты ничего не понимаешь! Я за Андрея Николаевича замуж выхожу. Мы ведь все одинаковые все равно. Ваня! (Стучит кулаком в дверь.) Ваня! Вставай! Я за Андрюшу замуж выйду. Такая радость! Все одинаковые. Папочка, милый. Ха-ха! Тетя Маша генерала получила и такая же стала, как дядя Петя. Подождем нового человечества. (Стучит в дверь.) Ваня, вставай!

Отец (патетически). Черт знает что такое! Отец всю ночь, как свинья, не разгибая спины… а они… имейте же хоть уважение. (Срывает шляпу, бросает ее на землю. Вместе с платком вынимает из кармана длинную дамскую перчатку и вытирает лоб.)

Занавес

Ответы Н. А. Тэффи на опросный лист (1911)

1. Наследственность (прямая или атавистическая) писательского дара. – Любовь к литературе и степень начитанности того или другого из родителей.

Наследственность своего писательского дара я могу считать атавистической, так как прадед мой Кондратий Лохвицкий, бывший масоном во времена Александра Благословенного, писал мистические стихотворения, часть которых под общим названием «О Филадельфии Богородичной» сохранилась в исторических трудах Киевской академии.

Отец мой, профессор А. В. Лохвицкий, был известным оратором и славился своим остроумием. Он оставил после себя много научных работ.

Мать всегда любила поэзию и была хорошо знакома с русской и, в особенности, европейской литературой.

II. Лица, благоприятствовавшие и препятствовавшие развитию литературного таланта.

Чьего-либо влияния на развитие писательской способности припомнить и указать не могу.

III. Обстановка жизни в детстве и молодости. Первые прочитанные книги. – Ранние жизненные опыты или отсутствие их, способствовавшие или мешавшие развитию писательского дара.

Детство мое прошло в большой обеспеченной семье. Воспитывали нас по-старинному – всех вместе на один лад. С индивидуальностью не справлялись и ничего особенного от нас не ожидали.

Первая прочтенная и десятки раз перечтенная книга была «Детство и Отрочество» Толстого. Затем отрывки из Пушкина. В детстве я читала очень много. Постоянно.

Ранних жизненных опытов не было. Хорошо это или плохо – теперь судить трудно.

IV. Фантазия или наблюдательность, как элементы первых творческих попыток.

В первых моих творческих произведениях преобладал элемент наблюдательности над фантазией. Я любила рисовать карикатуры и писать сатирические стихотворения.

V. Под влиянием какого писателя (отечественного или иностранного) создалось первое произведение?

Первое из моих напечатанных произведений было написано под влиянием Чехова.

VI. Случайное совпадение фабулы (какой?) с фабулой отечественного или иностранного писателя.

Совпадение моей фабулы с чьей-нибудь из иностранных писателей случалось со мной довольно часто. Так, например, пьеса на сюжет «Эльга» была мною почти закончена, когда ее напечатал Гауптман. Но по счастливой случайности мои вещи появляются обыкновенно прежде, чем их двойники.

VII. Первое написанное и оставшееся в рукописи произведение. – Когда? Какое?

Законченных произведений в рукописи у меня никогда не оставалось.

VIII. Первое отправленное для напечатания произведение. – Когда, какое, куда и кому?

Первое отправленное для напечатания произведение было маленькое стихотворение, появившееся в журнале «Север» в августе 1901 года под фамилией Н. Лохвицкая.

IX. Мытарства по редакциям. – Каким?

Мытарств по редакциям не было.

X. Возвращенные редакциями или издателями рукописи. – Кем и какие?

В 1904 году «Мир Божий» вернул мне маленький рассказ, который затем был напечатан в «Ниве». Заглавие рассказа «День прошел».

XI. Первое напечатанное произведение. – Когда, кем и где?

Первое напечатанное произведение появилось в «Севере» в 1901 г.

XII. Было ли первое напечатанное произведение предварительно прочитано близким людям? – Их нравственное, критическое или практическое влияние.

Первое напечатанное произведение было прочитано предварительно кое-кому из знакомых, и ими же было отослано в редакцию.

XIII. Изменения или сокращения, сделанные в рукописи автором по требованию редактора или издателя.

Первым моим произведением были стихи, и редакция не требовала сокращения или изменения.

XIV. Самовольное исправление, добавление, сокращение и искажение редактором или издателем первоначальной рукописи.

И самовольно не исправлено.

XV. Опечатки: а) искажающие смысл произведения и б) буквенные.

Опечаток не помню.

XVI. Цензурные препятствия к напечатанию; изменения и искажения текста. – Какие?

Первые мои произведения от цензуры не страдали. Последующие – очень.

XVII. Даром ли было отдано для напечатания первое произведение или за оттиски (или экземпляры). – В каком количестве?

Имела ли редакция намерение заплатить мне за мое первое произведение – я не знаю, так как очень стеснялась показаться на глаза людям, принявшим мои скверные стихи.

XVIII. Первый гонорар. – Со строки, с листа или полностью за всю рукопись?

Первый гонорар: 25 коп. за строчку стихов.

XIX. Неисправность в платежах издателя или редактора. Вследствие недобросовестности или несостоятельности?

Бывали неисправные издатели, но в недобросовестности своей никто не признавался. Сваливали на несостоятельность.

XX. Отношение родственников и посторонних лиц к первому напечатанному произведению.

Родственники моего первого напечатанного произведения не читали. Посторонние лица хвалили, но кто-то сказал, что страшная ерунда.

XXI. Напечатано первое произведение под своей фамилией или под псевдонимом? Каким?

Первое произведение я напечатала под своей девичьей фамилией «Н. Лохвицкая».

XXII. Первые критические отзывы. – Где и кем?

Напечатанные отзывы были только о моих драматических произведениях, так как отдельной книги я еще не выпускала.

XXIII. Нравственная удовлетворенность или неудовлетворенность автора при напечатании его первого произведения.

Когда я увидела первое свое произведение напечатанным, мне стало очень стыдно и неприятно. Все надеялась, что никто не прочтет.

XXIV. Дальнейшая судьба возвращенных редакторами или издателями первых рукописей. – Невозвращенные (затерянные или уничтоженные).

XXV. Борьба за существование в начале литературной деятельности и теперешнее положение.

Особой разницы между моим материальным положением в начале моей литературной деятельности и теперешним положением я не замечаю. Может быть, оттого, что я работаю только восемь лет. А еще вернее оттого, что ничем не выдвинулась.

(Из книги «Первые литературные шаги. Автобиографии современных русских писателей». Собрал Ф. Ф. Фидлер)

«Мне снился сон безумный и прекрасный…»

Мне снился сон безумный и прекрасный,

Как будто я поверила тебе,

И жизнь звала настойчиво и страстно

Меня к труду, к свободе и к борьбе.

Проснулась я… Сомненье навевая,

Осенний день глядел в мое окно,

И дождь шумел по крыше, напевая,

Что жизнь прошла и что мечтать смешно!..

(Журн. «Север». 1901, № 35. Подпись «Н. Лохвицкая»)

День прошел

Ужин имел серьезное политическое значение, а потому и требовал со стороны Серафимы Андреевны особого внимания. Еще месяц тому назад, когда прошел слух, что уездный член суда непременно хочет выкурить Андрея Васильевича, считая его шатанья по клубам и буйное поведение для судебного пристава совершенно неприличным, супруги стали приискивать предлог для какого-нибудь вечера или обеда. Всем в городе хорошо было известно, что человек, сумевший вкусно накормить уездного члена, надолго выигрывал в его расположении.

Долго не удавалось Огарковым найти желанный случай. Прямо звать, в виду слухов, было неудобно. Именины, как на грех, все прошли. Но тут выручил новый маленький «Огарченок», родившийся как раз в это смутное время и даже месяцем раньше, чем его ждали, словно нарочно для того, чтобы поправить карьеру отца.

Решили созвать гостей в день крестин после самого обряда и с нетерпением ожидали выздоровления хилой Серафимы Андреевны, так как без ее деятельного участия пиршество никак не могло состояться. Она пролежала двенадцать дней в постели и все ночи напролет плакала, что младенец не дождется крестин и умрет раньше времени.

Сам Огарков ничего не имел против смерти новорожденного. И без него оставалось четверо вечно хворающих и ноющих ребят. Только бы дотянуть до крестин.

Наконец, торжественный день настал. Крестины прошли благополучно, и созванные почетные гости все налицо.

На диване, перед круглым столом, – сам герой, во имя которого приносилась вечерняя жертва, – уездный член суда. Он тихо колышет огромным круглым животом в белом жилете, словно готовит для будущего ужина уютную и просторную колыбель. Он лукаво глядит маленькими заплывшими глазками на почтительно беседующего с ним хозяина и от времени до времени мычит что-то невнятное.

Рядом с ним, кое-как боком, примостилась жена уездного врача, пожилая носатая дама с острыми блестящими глазами. Она рассказывает старику акцизному, что муж ее страшно занят и потому не мог прийти. Акцизный слушает и загадочно улыбается, словно знает, что уездный врач закладывает теперь банк в девятый вал.

В углу, около самой двери, расположился необыкновенно большой и толстый человек – тюремный смотритель Куличев. Он всегда имел какой-то сконфуженный вид, словно стыдился своих размеров. Войдя в гостиную Огарковых, он долго вертел в руках старенькое хлипкое кресло, затем поманил к себе пальцем проходившую мимо прислугу и шепотом попросил принести из кухни табуретку. Прислуга, испуганная деревенская девка, почтительно повиновалась и долго потом смотрела на него в щелку двери, широко раскрыв рот и выпучив глаза.

Хозяйка дома, наряженная в новый бумазейный капот, миловидная и глупенькая, присаживалась на минутку около гостей, устало выпрямляя спину, и снова бежала на кухню, озабоченно вытянув худенькое личико, на котором минувшее страдание оставило мягкий налет тихой грусти. Следом за нею, торопясь и толкая друг друга, шныряли трое старших ребят – две сухопарые девочки и мальчик с необыкновенно большой круглой головой.

Гости ждут ужина и видимо томятся.

– Что же это наш милейший судья не пришел? – спрашивает уездный член. – Или вы его не звали?

– Помилуйте-с! – любезно волнуется хозяин. – Конечно, просил. Он написал, что очень занят, какое-то спешное дело.

– Ха-ха! – заколыхался живот под белым жилетом. – Дела? Знаем мы эти дела! Большой бескозырный! Четыре черви, пас, ренонс!.. Ха-ха!

И он лукаво подмигнул докторше, которая пожевала губами и обиделась.

– Говорят, у него положение-то очень теперь шаткое, – вставил старичок акцизный. – Хотят его место совсем упразднить.

– Да, да, – подтвердил уездный член, – слышал. Такая неприятная история!.. Совсем к нему дел никаких не поступает – хоть плачь. Елена Петровна рассказывала, будто он сам ходит на базар и слушает; чуть какая из торговок начнет ругаться, он сейчас к ней: «Ты, говорит, милая, кого ругаешь?» – Да вот, соседку, такая, мол, сякая. – «А ты, говорит, возьми да пойди к судье, он тебе жалобу напишет и эту самую курицыну дочь в арестантскую отправит. Такого, говорит, серьезного дела без внимания оставлять нельзя».

– Н-ну? – удивляется старичок акцизный.

– Ха-ха-ха! – заливается хозяин.

Докторша вся насторожилась.

– Если это правда, то это ужасно неприлично. Хотя Елена Петровна всегда врет, – решила она наконец.

Пришли из кухни маленькие Огарковы и стали подбираться к печенью, оставшемуся на столе после чая.

– Не бери цельную печеньину, – останавливает брата старшая восьмилетняя девочка, которой, очевидно, велено присматривать за младшими. – Бери ломаную.

Но большеголовый мальчик крепко уцепился за намеченный сухарик и не хочет выпустить его из кулака.

– Я тебе говорю, не надо цельную брать. Смотри, папаша опять выпорет.

Кулачок разжимается, и старшая сестра заботливо укладывает полураздавленный сухарь на прежнее место. Докторша насторожилась снова.

– Девочка, девочка! Как тебя зовут?

– Маня.

– Маня? Прелесть! Ну, скажи мне, милочка, разве вас родители бьют?

Маня замолчала и стала упрямо смотреть исподлобья.

– Ужасно! Ужасно! – возмущалась шепотом докторша. – А тебя, мальчик, как зовут?

Мальчик молчал, но за него, широко открыв большие, как у матери, глаза, заговорила маленькая девочка, торопясь и шепелявя:

– Его Витей зовут. А еще есть Шурочка, та спит. А еще Федя, он в ямке, и Володенька тоже в ямке.

– В какой ямке? – удивилась докторша. – Их наказали?

– Нюрочка! – строго нахмурив брови, сказала старшая сестра. – Ведь тебе няня говорила, чтоб Федю и Володеньку с нами вместе не считать. Они с нами не живут. Они на кладбище. – И, немножко подумав, прибавила: – Еще Сонечка в ямке. Та была самая старшая.

– И папа говорил – не надо считать, – неожиданно заговорил басом большеголовый мальчик, не отводя глаз от печенья. – Он говорил тех считать, кто лишний рот…

– Ужасно! Ужасно! – шептала докторша.

– Ну, детки, – неестественно улыбаясь, сказал хозяин дома, – вы бы пошли в детскую поиграть.

Оба маленьких, как по команде, опустили углы рта и засопели носами, готовясь заплакать, но старшая, как нахохлившаяся курочка, выскочила вперед и запищала дрожащим от страха голоском:

– Нельзя в детскую, там Шурочка спит! Няня не велела будить! Няне некогда опять ее укачивать. Няня маме помогает. Она с утра не ела…

– Ну! ну! ладно, ладно! оставайтесь! – нетерпеливо перебил отец. – Уж эта детвора! Хе-хе-хе! – обратился он к гостям.

Все, кроме докторши, сочли своим долгом осклабиться.

Вошла Серафима Андреевна и, полузакрыв усталые глаза, опустилась в кресло. Старшая девочка подбежала к ней и стала шептать что-то на ухо. Слышалось только: «печеньина, печеньина».

– Ну, хорошо, хорошо, Манечка, – успокаивала мать.

– Так ты дай ему кусочек, – серьезно советовала девочка. – Не то он опять во сне плакать станет…

Серафима Андреевна взяла из вазочки сухарь и, разломив его, дала по половинке двум маленьким. Те тотчас подошли друг к другу и стали озабоченно мерить, ровные ли кусочки попались им.

Послышался резкий звонок. Через комнату метнулась испуганная девка и, налетев на задремавшего было толстого смотрителя, ринулась отпирать дверь. Через несколько минут, отирая платком влажные от мороза усы, вошел молодой акцизный.

– А! А! Пан Кшемневский! – загудели голоса. – Как поздно! Прямо по-столичному!

Кшемневский раскланивался, щелкал каблуками, улыбался и, совершенно неожиданно для Серафимы Андреевны, поцеловал ей руку.

Бедная женщина, не привыкшая к такому модному обхождению, покраснела как рак и растерянно улыбнулась, принимая этот маневр за шутку. А акцизный уселся, выставив грудь колесом, и, браво расправив усы, оглядел победным взором все маленькое общество.

«Что, мол, видели, как себя ведут люди высшего общества!»

– Безобразие! – чуть слышно прошептала докторша.

– Простите, – извинилась хозяйка. – Я должна пойти к маленькому.

– И я с вами, – подскочила докторша, надеясь, что в спальне найдутся какие-нибудь беспорядки, за которые потом можно будет осудить хозяйку. – Ведь вы позволите, Серафима Андреевна? Я так люблю маленьких. Ей-Богу! Мне интересно посмотреть на вашего крошку.

Хозяйка замялась, но ничего не сказала, и они пошли вместе в спальню.

Там было полутемно. Розовая лампадка теплилась перед большой иконой в золоченой ризе. Широкая двуспальная кровать белелась у противоположной стены.

Серафима Андреевна нагнулась и взяла с подушек маленький темный сверточек, которого гостья даже и не заметила.

– Как? Это и есть ваш ребеночек?

– Да, да! Сейчас я перепеленаю его.

– Он спит?

– Нет. Глазки открыты… – ласковым шепотом говорит мать.

– Так отчего же он не кричит? Это ужасно! Это ужасно! Первый раз в жизни такого ребенка вижу. Вот у Анны Петровны ее маленький орал без передыху дни и ночи. Это прямо ужасно было. Я никогда в жизни такого ребенка не видела. А можно мне вашего поближе посмотреть?

– Пожалуйста! – нехотя говорит Серафима Андреевна. – Только не надо ему пристально в личико смотреть. Через шесть недель можно будет.

– Что вы за вздор толкуете? Это ужасно!

– Нет, не вздор, – с тихим упрямством шепчет мать. – Я и сама никогда на них до шести недель не смотрю. Они до шести недель все помнят, что с ними на том свете было, и все знают, что на этом будет. И личики у них печальные, серьезные, как у старушки. А к шести неделям все забудут и станут глупенькими и молоденькими, настоящими детками. К тому времени и смеяться станут. А пока помнят, никогда не засмеются. К ним и подходить надо всегда с молитвою…

– Ужасно! – возмущается докторша. – Это вам, верно, ваша беззубая нянька наплела.

– Серафима Андреевна! – испуганным, свистящим шепотом зовет в дверь прислуга. – Они к закуске при-шедчи!

– Сейчас! Сейчас! Пожалуйста, Анна Николаевна. Я сейчас тоже приду.

Докторша ушла, а хозяйка уложила маленький сверточек опять на подушку и, закрыв глаза, склонилась над ним и долго что-то шептала и крестила и себя, и его.

Когда она вошла в столовую, гости уже сидели по местам и оживленно работали челюстями. Все как-то повеселели и имели такой вид, точно сразу подружились друг с другом. На первом месте восседал член суда. Он громко кричал и махал руками, словно дирижировал оркестром.

– Иван Андреич! А ну-ка сюда селедочку. Королевская? – обращался он вдруг к хозяину. – Анна Николаевна, что там около вас? Сиговая? Почем брали? – строгий допрос хозяину. – А ну-ка, перчику к семужке. Теперь можно и по третьей.

После четвертой рюмки молчаливая громада – Куличев неожиданно заговорил.

– Учатся? – спросил он, тыча пальцем по направлению к забившимся в конец стола ребятам.

– Старшенькая учится у протопоповой дочки. А эти еще малы, – отвечает хозяйка.

– Да, да! Учиться надо! – резонерствует громада. – Что в детстве выучишь, то потом всю жизнь помнить будешь. Нас ведь тоже… и-их! как школили! Зато все помню. Жэ… ну-завон, помню, ву-завон, ильзавон… Все помню! Хорошо в мое время учили. Ильзавон!.. Эх, не по той дороге я пошел, а то бы… – и он, прищелкнув языком, выразил, какую он мог бы сделать карьеру.

– Ах, какой дурак! – шепчет докторша старику акцизному. – Как можно такого принимать, – это ужасно! Про него родная дочь рассказывает, будто он посадил в землю свиную кость и поливал ее каждый день – думал, что поросенок вырастет.

Вошла нянька, маленькая, вросшая в землю, сморщенная старушонка и стала обносить всех языком с горошком. Сзади шла девка и несла соус, причем, к великому ужасу хозяйки, закапала акцизному сюртук.

– Молодчина, Андрей Васильевич! – веселился почетный гость. – Умеет покормить, коли захочет. Я всегда говорил! Давно бы так, чем по клубам-то…

Хозяин улыбался под своими щетинистыми усами, и его запухшие глазки совсем закрывались от удовольствия.

– Люблю хороший русский стол! – продолжал гость. – Поросятину, курятину…

Хозяйка тихонько перекрестилась, нагнувшись над столом.

Пан Кшемневский, в качестве светского молодого человека, завел разговор о литературе.

– Я на днях прочел Толстого «Хозяин и работник». Прекрасный слог!

– А, «Хозяин и работник»! – подхватил старый акцизный. – Я эту вещь тоже читал. И представьте себе: ведь я как раз собирался на ту же тему рассказ писать! Да вот, пока собирался, Толстой взял да и написал! Хе-хе!

– Что же, тема интересная! – притворился хозяин, будто тоже читал.

– Мало того, что интересная, – наставительно начал акцизный. – Это прямо животрепещущий вопрос. Ежегодно десятки человек у нас замерзают от бездорожья. Вех, и то ставить не хотят. Это все наше русское «авось». Слава Богу, что, наконец, хоть Толстой принялся за это дело…

Все серьезно помолчали.

– Толстой прекрасно пишет, – одобрил Кшемневский, – только, по-моему, он везде немножко преувеличивает. И «Анна Каренина» ужасно преувеличена, и «Война и мир» преувеличена.

– Скажите, монсье Кшемневский, – томно спросила докторша, – Анна Каренина блондинка была или брюнетка?

– Наверное, брунетка. В блондинках всего много ангельского, а в брунетках больше земного.

Хозяйка восторженно смотрела на красноречивого гостя своими испуганными детскими глазами и, то краснея, то бледнея, полуоткрывала рот, точно хотела у него спросить что-то и не смела.

– У нас в клубе очень порядочная библиотека, – вставил смотритель. – Дочка брала Грибоедова читать.

– Скажите, пожалуйста, господин Кшемневский, – решилась вдруг Серафима Андреевна, – есть в клубной библиотеке писатель Тургенев?

– О, да, наверное, есть.

– Вы простите, – уже смелее продолжала хозяйка, – я хотела вас попросить – принесите мне когда-нибудь какой-нибудь роман писателя Тургенева. Я давно мужа прошу, да он все забывает. Ему ведь и некогда, – поспешно прибавила она, боясь, чтобы не подумали, что она осуждает мужа. – Он, говорят, про любовь пишет очень интересно. Я никогда про любовь не читала. Где ж мне! Я шестнадцати лет уж замужем была…

– С большим удовольствием принесу.

– Мерси! Только не теперь. Лучше весною. Теперь мне некогда. У меня маленький…

Вошла нянька, неся жареного поросенка. За ней девка с блюдом цыплят под белым соусом.

– С кашей и с белыми грибочками, – умиленно улыбался хозяин, желая вызвать такую же улыбку на лице почетного гостя.

И гость улыбался, заранее шевеля челюстями, как вдруг с противоположного конца стола раздался тоненький, безнадежно-тоскливый голосок:

– А вот и поросеночка нашего зарезали!..

А другой голосок, еще тоньше и еще безнадежнее, прозвенел:

– А вот и цыпляток наших всех перекололи!

И после маленькой паузы прибавил:

– Уж няня плакала, плакала!

Уездный член, только что положивший себе на тарелку румяную поросячью ножку и подгребавший начинку, бессовестно залезая ложкой под чужие куски, вдруг остановился и отодвинул от себя тарелку.

– Что так! – испугался хозяин. – Может быть, в таком разе цыплят?

– Не хочу, – грубо ответил гость и, насупившись, замолчал.

Докторша, ехидно поджав губы, отказалась тоже.

Лицо Андрея Васильевича стало медленно наливаться кровью. Ноздри раздулись и задрожали.

– Сколько раз повторять тебе, – задыхающимся шепотом обратился он к побледневшей как полотно Серафиме Андреевне, – чтоб ты их спать увела! Как об стену горох! Вон! Чтоб духу не было!

Он еле сдержался и залпом выпил стакан пива.

Серафима Андреевна ловила дрожащими руками протянутые к ней ручки детей, шептала что-то и увела их. Через запертые двери донесся испуганный детский плач…

Гости наскоро съели бланманже и начали прощаться. Хозяин, расстроенный и злой, не удерживал их.

– Серафима! – заорал он из передней. – Когда гости уходят, принято, чтобы хозяйка провожала.

И Серафима Андреевна сейчас же вышла из спальни, бледная и спокойная, с высоко поднятой головой, словно готовая принять удар в лицо.

– Хоть бы сконфузилась! Ужасно! – шепчет докторша.

Гости молча прощаются. Пан Кшемневский не целует больше руки у хозяйки.

Огарков, подумав минутку, срывает с вешалки пальто и уходит вместе со смотрителем.

Серафима Андреевна возвращается в спальню. Навстречу ей поднимается маленькая сгорбленная фигурка старой няньки.

– Что? Ушел? – шепчет она.

– Ушел! – упавшим голосом отвечает Огаркова и, беспомощно опустив руки, садится на широкую кровать.

– Да ты не бойся! – уговаривает нянька. – Денег-то ведь с собой не взял?

– Было бы что брать! Ротонду заложила, брошку, что от крестной досталась, заложила. Все на ужин ухлопала. А он, толстый-то, на детей рассердился, и все прахом пошло! Ой, няня! няня! няня! – застонала она вдруг. – Опять он завтра деток перепорет!

– О-ох! И куды он пошел? Разве что к Сабинихе на верха; там, сказывают, какие-то купцы остановившись, пьют и всякий кутеж. Ну, да ты не думай. Все равно, умней Бога не выдумаешь. Только молоко себе попортишь. Возьми младенчика на руки, да и думай, будто тебе хорошо.

И нянька тихонько вышла из комнаты.

– Няня! милая! Двери в детскую не запирай! Страшно мне одной!

Дверь, тихо скрипнув, раскрылась снова. Серафима Андреевна взяла ребенка на колени и стала думать, что ей хорошо. Она думала о том, как весной откроют окошко прямо в сад, и будет пахнуть ожившей влажной землей, и в комнату полетят белые пушистые цветы черемухи. А она будет сидеть на подоконнике и читать писателя Тургенева про любовь, про любовь, про любовь… Маленький подрастет к весне, личико у него станет веселое, детское, и она будет без страха смотреть ему в глазки…

Отчего он все молчит? Недаром докторша удивилась… Уж не немой ли? И спать не спит, а все так перед собой смотрит… Что он там видит? Уж не могилку ли свою? Господи! Господи!

За дверью нянька укладывается спать, зевает и говорит:

– Вот еще день прошел – к смерти ближе. И слава Богу…

– И слава Богу!

Алмазная пыль

Пьеса в 1 действии

Действующие лица:

Ми (молоденькая певица).

Вор.

Банкир.

Поэт.

Музыкант.

Горничная.

Хорошо обставленная комната гостиницы. Направо большое окно, завешенное кружевной шторой. В глубине дверь. Налево альков. Всюду сундуки, картонки, большие корзины с цветами и венки, ленты. Посреди комнаты круглый стол: накрыт ужин. За столом Ми, банкир, поэт и музыкант.

Музыкант (Ми). А по-моему, вы сегодня пели еще лучше, чем вчера. Уверяю вас.

Банкир. О? Всегда отлично! Все равно.

Поэт. Ах, я бы сказал… у вас всегда такой металлический звук и это в лучшем смысле этого слова… А сегодня ваш голос был еще метал… металлическее.

Банкир. Ха-ха! Это оттого, что он вырабатывался при посредстве презренного металла. Ха-ха-ха! О? Правда?

Ми (сидит боком на стуле, руки на спинке стула, голова опущена). Ску-учно!

Музыкант. Как может быть скучно после такого успеха? Успех окрыляет. Когда я выходил за вами на эстраду и слышал, как они там ревели от восторга, я прямо готов был заплакать от счастья. А его светлость! Вы видели, что с ним делалось? Ха-ха-ха!

Банкир. Глаз не сводил.

Поэт. Мучительно! Я не хочу! (Наивно.) Зачем это так?

Музыкант. А вы все печальны! Ну, полноте! Вы устали? Дайте ручку! (Хочет поцеловать ее руку.)

Ми (отстраняясь). Ску-учно!

Банкир. Странно! Чего же скучать! Мы приехали в самый разгар сезона. Пятьсот человек купающихся в море. Одних ревматиков более ста. И с желудочными болезнями много. Не понимаю, чего тут скучать. О?

Поэт (банкиру). Там, кажется, есть еще немного вина в бутылке? Пожалуйста. Благодарю. Ми! Я пью за ваши глаза, темные и длинные, как две ночи любви…

Банкир. О?

Музыкант. Как вы сегодня пели! Там есть еще вино? Я люблю с грушей.

Банкир. Вот зимой здесь, я полагаю, скучно. Курорт закрывается, все разъезжаются. Остается маленький гнилой городишко. Скверно!

Ми. Нет – хорошо! Я знаю. Я здесь родилась…

Банкир. О?

Музыкант. Я пью за родину Ми! Так вам здесь, значит, все знакомо?

Ми. Нет. Я восемь лет не была здесь. С тех пор все так изменилось. И курорт тогда был совсем маленький. Кургауза не было…

Музыкант. Восемь лет тому назад. Да вы тогда, верно, были совсем крошечной девочкой! Да? Позвольте вашу ручку.

Банкир. Ха-ха! Закрутил комплимент, так сейчас требует и вознаграждения! Ха-ха! А ты не давай руку, пусть не работает в кредит. Ха!

Ми. Ну, полно! Мне было уже пятнадцать лет, когда барон увез меня в город учиться петь.

Поэт. В пятнадцать лет! В пятнадцать лет! (Закрывает глаза рукой и задумывается.)

Ми. Как странно, что вдруг пригласили сюда… Как сказка.

Банкир. Ну, какая же сказка, когда это правда. О? Если правда, то, значит, уже не сказка, потому что сказка не есть правда, а есть выдумка. Правду я говорю? Нужно уметь рассуждать правильно!

Музыкант (встает и рассматривает корзину с цветами). Какая роскошь! Бездна вкусу! Это, вероятно… от его светлости?

Ми. Нет. Он мне ничего не прислал.

Музыкант. Странно! Это меня удивляет! Он так смотрел на вас…

Банкир. Смотрел, смотрел, а денег дать не хотел! Ха-ха! (Поэту.) Это как по-вашему – стихи? Видите, вам за это деньги дают, а я могу просто так, даром. Ха-ха! Смотреть смотрел, а денег дать не желал. О? Сбился! Как-то прежде лучше выходило. (Закуривает сигару и подходит к музыканту.) Все нюхаете цветы? А они не вам предназначались. Ха-ха! Я шучу.

Поэт (Ми, тихо). Скоро ли они уйдут, эти скучные люди! Ми! Дорогая! У вас золотые ресницы! У вас золотые волосы! Я брошу вас на красный шелк подушки, брошу, как горсть червонцев!.. Ми! Неужели… Вы подумайте! Вот я, как черный раб, за вами следую всюду… вдыхаю пыль ваших сандалий…

Ми. Чего? Пыль?

Поэт. И слышу только «нет»! Черное «нет» с стальными копытами. Ми! Тогда зачем же вы поете? Зачем вы поете? Тогда не смейте петь!

Ми. Вот еще! – У меня контракт!

Поэт закрывает лицо руками и так стоит.

Музыкант (вполголоса банкиру). Я счастлив, что разговор об этом букете свел нас с вами вместе… сблизил… то есть я хотел сказать, что вообще ценю… (Быстро.) Не сможете ли одолжить мне небольшую сумму на короткий срок? На самый короткий, уверяю вас!

Банкир (с досадой). Я положительно не понимаю вас, молодой человек! Это такая бестактность… Здесь, в присутствии дамы, вы позволяете себе… Нет и решительно нет. (Поспешно отходит к поэту.)

Ми (подходя к музыканту). Вы чем-то встревожены?

Музыкант. О, нет! Впрочем, все то же. Я люблю вас, Ми!

Поэт (не открывая лица). Не пойте! Я молю вас только об этом сострадании… Зачем вы поете?

Банкир. О? Когда же я пел?

Поэт (открывает лицо, удивленно озирается). Ах! Это вы! (Трет себе лоб.) Я хотел сказать вам что-то очень интересное…

Банкир. О моем пении?

Поэт. Гм… да… нет, вы можете петь… Ах, да – не можете ли вы одолжить мне до завтра пятьдесят…

Банкир. О? Дорогой мой, что же вы не сказали раньше! Я только что отдал вашему товарищу все, что имел при себе! Какая досада!

Музыкант (Ми). Хоть бы они ушли скорее: я хотел бы побыть с вами вдвоем. Вы бы спели для меня. Для меня одного, Ми!

Ми. А знаете, мне уже надоело все только петь да петь. Точно уж я не человек, а канарейка. Скучно.

Музыкант. Ми! Не говорите так. Ах, если бы вы знали! Вчера вы пели с распущенными волосами, они так колыхались, ваши волосы, как струны. Мне казалось, что они звенят и поют. Вы вся певучая, Ми! Сегодня я не буду спать всю ночь. Я напишу музыку, новый романс для вас, Ми!

Ми (указывая на поэта). На его слова?

Музыкант. Да, на его последние стихи к вам.

Уплыли мои корабли

Голубые в тумане…

(садится к роялю и берет аккорды).

Уплыли… уплыли…

Горничная (входит). Там пришел из магазина посыльный. Спрашивает барышню.

Банкир. О? Что такое? Пойдем, посмотрим. Может быть, надо уплатить…

Все уходят. Тихо приоткрывается окно. Осторожно озираясь, влезает вор, подкрадывается к письменному столу, шарит, пробует открыть ящики отмычкой. Слышатся шаги и голоса возвращающихся. Вор прячется за занавеску алькова.

Ми (впереди всех. Идет к зеркалу. Держит в руках большое ожерелье из разноцветных камней). Да, это красиво!

Банкир. О? Еще бы! Вот это я понимаю! Что там цветы и всякая э… дрянь! Вот это подарок так подарок! Дай, я тебе застегну. Ты не умеешь. С такими вещами нужно уметь обращаться…

Музыкант. Бездна вкуса! Я предчувствовал, что его светлость окажется тонким знатоком!

Ми. А я не люблю драгоценностей! Я никогда ничего не ношу. Если подносят, всегда продаю.

Банкир. Ну, уж эту вещь продать не придется! Во-первых, завтра нужно непременно надеть ее на концерт. А в антракте пойти поблагодарить его светлость. Непременно! Иначе – скандал!

Музыкант. Ах, для карьеры это очень важно. Какой шик! Завтра весь город будет говорить об этом! Послезавтра вся Европа! Какой безумный успех! Они завтра взбесятся от восторга! Как будут на нее смотреть. А потом – портреты во всех газетах, описания! А я – я буду ей аккомпанировать. И на эстраде – я и она!

Поэт (тихо Ми). Он только о себе! Вечно о себе! Заметьте. О своей презренной маленькой карьере…

Банкир. Жалко, что он послезавтра уже уезжает. Может быть, еще раскошелился бы.

Ми (поэту). А вам нравится?

Поэт. Да… Ваше лицо может украсить даже бриллианты.

Музыкант. Эта фраза, кажется, уже напечатана вами?

Поэт. Что вы хотите этим сказать?

Музыкант. Только то, что сказал.

Банкир. Превосходные камни!

Поэт. Что вы хотите сказать?

Музыкант. Я сказал, что эту фразу вы говорили уже много раз при других обстоятельствах, то есть другим женщинам, а потом, может быть, даже напечатали в книге, посвященной той старой плясунье… впрочем, мы поняли друга друга.

Поэт. Плясунье? Это той, для которой вы писали свою легенду вальса?

Музыкант. Потом. Потом мы поговорим подробнее.

Поэт (пожимает плечами, подходит к банкиру). А как вы полагаете, это дорого стоит?

Банкир. Эта штучка-то? Да, как вам сказать… Я бы ее купил тысячи за две, а с его светлости содрали и все три.

Музыкант. А я буду аккомпанировать. За здоровье его светлости! Ура! (Чокается с Ми.) Но вам надо быть повеселее. Непременно надо!

Поэт (надменно). Откуда вы берете ваше «надо»? Я хотел бы знать.

Музыкант. Из своего сердца, господин поэт. Из своего сердца. Кажется, источник хороший. Ми! Вы царица этого источника. В нем вечно звенит ваше верхнее «до». Рыдает ваше глубокое «ля». Как жаль, что он не подарил вам цветов вместо этих камней. Я бы тогда мог попросить у вас один на память. А камни нельзя. (Наивно.) Ведь, правда, нельзя?

Ми снова подходит к зеркалу.

Банкир (Ми). Неужели ты не можешь выпроводить этих двух жирафов? Возмутительно! Они, кажется, расположились ночевать здесь. О? Дай, я спрячу твое ожерелье в свой чемодан. У меня замок секретный.

Ми. Оставьте меня в покое! Ведь не вы мне его подарили, так нечего вам и волноваться. Вот, назло оставлю его у себя!

Банкир. О? А на ночь нужно же снять.

Ми. И спать так и буду в нем.

Поэт. Божественно! Нет, вы всегда должны носить камни. Вы должны – понимаете?

Банкир. Я всегда это говорил. Сколько раз уговаривал. Мне самому неловко. Все знают, что я покровительствую молодой артистке, а у артистки ни одного камушка. Это мне портит кредит! Отзывается на делах. Еще подумают, что у меня нет денег. Ну, если не хочет принимать в подарок, то может просто поносить, а я потом спрячу. У меня много прекрасных вещей еще от покойной жены. От второй. Она имела свое состояние. Я понимаю, что, если женщина влюблена, то она не требует ничего, но раз уже все равно вещи есть, то уж это глупо.

Поэт. Ми влюблена! Подвиньте мне лампу. Мне холодно! (Опускает голову.)

Банкир. Электрическая лампа плохо греет. У вас верно насморк. Нужно насыпать горчицы в носки…

Поэт (ежится). Оставьте! Мне больно! Молчите! Я не могу…

Банкир. Ну, да. Это простуда. (Ми.) И почему не носить хорошие камни, настоящие камни. Я знаю, что все наши этуали[10] носят подделку. Большинство. Их теперь так ловко фабрикуют. Прямо стекло. Шлифуют алмазной пылью. Издали и не отличишь.

Поэт. Алмазной пылью?

Банкир. Ну, да. А я бы дал ей поносить настоящие. Я бы позволил репортерам освидетельствовать их хотя через лупу. Можно было бы даже пригласить оценщика. О?

Поэт. Алмазная пыль… Как это красиво. Она летит, блестит, сверкает, осыпает стекло, и оно делается бриллиантом, живым, радостным камнем… Толпа смотрит на него издали, верит его красоте и ценности. Ах, тише, тише! Не стряхните алмазную пыль! Не обнажайте тусклого стекла! Алмазная пыль! прекрасная! Я плачу!

Банкир. Вино здесь скверное, но очень крепкое! Ха-ха! Не правда ли, господин музыкант? (Подмигивает на поэта.)

Ми. Ну, что же вы все сидите! Уходите. Я спать хочу.

Банкир. Прекрасная хозяйка намекает нам, что она утомлена.

Музыкант. Я ухожу. Простите! Спокойной ночи.

Поэт. А я уже ушел… Давно ушел и далеко, далеко.

Банкир. Прощайте, господа. А я с разрешения хозяйки выкурю еще сигару.

Ми. Нет, нет! Нельзя. Я устала. Уходите все вместе. Я позвоню прислуге, она закроет за вами двери и посветит. Внизу уже темно.

Подходит к звонку и долго звонит. Входит горничная.

Ми. Проводите их. Только всех. Не забудьте кого-нибудь на лестнице. Смотрите хорошенько! И заприте покрепче.

Банкир (искусственно смеется). Ха-ха! Это забавно! Поэт может на крыльях пролезать в дверную скважину. Заткните пробкой. Ха-ха! (Уходят.)

Ми одна перед зеркалом. Через некоторое время возвращается горничная.

Ми. Ушли? Посмотрите-ка! Хорошо? Еще бы. От его светлости.

Горничная. Вот красота! Господи! Чего только на свете нет!

Ми. Завтра поеду его благодарить, а послезавтра он уже уедет. Тогда продадим! Продадим! Накупим всякой дряни. Ты получишь новую кофточку.

Горничная. Лучше передничек. Здесь продаются такие хорошенькие! Все на вздержку и сбоку бантик.

Ми. Сбоку? Ну, ладно. Куплю передник. Только бы продать подороже.

Горничная. За этакую штуку немало денег отвалят.

Ми. Еще бы! Она, говорят, тысяч десять стоит… А может быть, и двадцать.

Горничная. Ого!

Ми. Ну, иди спать. Мне ничего не надо. Завтра уберешь.

Горничная. Спокойной ночи! (Уходит.)

Несколько минут Ми ходит по комнате, смотрится в зеркало. Затем подходит к алькову и одергивает занавесь. Вскрикивает, бежит к звонку, хочет звонить, но вор вскакивает и хватает ее за руку, зажимает ей рот и защелкивает дверь на замок. Несколько минут борются молча.

Вор. Молчи! Молчи!.. Попробуй только!.. Я тебя, подлая… Ага!.. Убью на месте!.. (Ми вдруг перестает бороться, смотрит на вора пристально, опустив руки.)

Вор. Ну, то-то! Не будь дурой! (Отпускает ее.)

Ми. Ты! Это ты!.. Нет, быть не может. Подожди… Глаза твои… Никас! Никас! Да, ну же! посмотри же на меня как следует!

Вор (удивленно). Н-нет. Я вас не знаю.

Ми. Ха-ха-ха! Ты не узнал меня? Ну, вспомни! Миленький, вспомни! Ну, взгляни на мои волосы! Волосы! Уж они-то не переменились, Никас!

Вор. А, ну тебя к чёрту! Не знаю я вас. Сказал, что не знаю.

Ми. Ну, подумай еще! Помнишь, забор на площади? Зеленый забор с калиткой. Ну? А помнишь, на нем три девчонки сидели, давно… лет восемь тому назад… Одна была Эрли, другая…

Вор. А, вот оно что! Ну, как я могу помнить всех девчонок, которые сидят на заборе! Выдумала тоже. Так вы, стало быть, сидели прежде на заборе?

Ми. Ну да! Никас, милый! Ведь я – Ми. Помнишь, долговязая Ми! У меня тогда были такие длинные ноги, а теперь я небольшая. Посмотри, Никас, видишь, какая я?

Вор. Н-да… теперь как будто ростом не вышла. Ну-с, так значит, ты теперь богатая. А мы что же, баловались вместе, что ли? Как будто я припоминаю…

Ми. Ах, нет! Ты на меня и смотреть не хотел. Ты такой был важный! Учился у слесаря. Передник носил, на голове ремешок… Дрался с самыми сильными парнями. Помнишь, на площади с сыном сапожника? Он тебе глаз подшиб. Господи, как я плакала! Кажется, как никогда в жизни!.. Знаешь, Никас, ты мне так нравился! Так нравился! Больше всех на свете. Сижу, бывало, на заборе и мечтаю: вот вырасту я большая, стану красавицей, лучше всех и богатой-богатой. Приду, или нет – приеду к тебе в карете. Ты удивишься – это кто? Это я, известная вам Ми! А ты скажешь – вы еще красивее, чем были на заборе. И… ты меня поце… Ха-ха! Вот смешно!

Вор. А ты теперь богатая?

Ми. И знаешь, когда я ехала сюда, я все думала, всю дорогу думала, неужели я увижу Никаса! Вот мы здесь уже несколько дней. Я все потихоньку бегала по улицам, искала тебя на прежних углах. Такая глупая! Точно ты так сидишь там до сих пор, это восемь-то лет! Ха-ха! Спрашивала про тебя в лавке на углу, хозяин меня не узнал, а про тебя сказал, что давно не видно. Старая прачка умерла. Прямо не знала, куда сунуться. И вдруг! Ха-ха! Ну какая я, право, счастливая! Ну, подумай только. Искала, и вдруг ты приходишь воровать прямо ко мне! Ну точно сказка! Удивительно.

Вор. Ну, чего же тут! Мало ли, где я бываю. Всегда можно встретиться. Раз как-то напоролся на агента сыскной полиции. Он, понимаешь ли, оделся купцом и валяет из себя богача. Ну-с, а я подсел к нему – то да се…

Ми. Нет, это прямо сказка! Знаешь, я бы тебе прежде никогда и не посмела всего этого рассказать про это… Ну, словом, что ты мне нравишься. Ты только подумай! Как я об этой минуте мечтала. А ведь теперь все это сбылось! Сбылось! Никас! Ну, взгляни же на меня!

Вор. Да ведь я уже смотрел же! Откуда, скажи, ты разжилась всем этим, деньжонками и прочим? А?

Ми. Ты прямо удивительный, Никас! (Смотрит на него восторженно.) Сколько я за эти годы народу перевидала! И все такие образованные, важные, знатные! Ухаживают! Любезничают! Но знаешь, Никас, нет, это правда – ни одного не было такого, как ты! Серьезно! И красивые, и молодые, и всякие, – но все не то. Какие-то манеры у них не такие, как у тебя. У тебя, Никас, замечательные манеры.

Вор. Н-да… говорят. Ну, да ладно. Скажи мне лучше, с чего ты так разжилась и за что тебе подарки дарят. Вот какие штучки. (Трогает ожерелье.)

Ми. Ах, да, ведь ты и не знаешь! Я пою. Я чудесно пою! Знаешь, они прямо плачут, когда я пою, так это у меня хорошо выходит. Они говорят, что меня нельзя не любить, что когда я пою… Слушай, Никас, я спою тебе, для тебя… Милый! Я хочу, чтоб и ты… (Подбегает к роялю.)

Вор (хватает ее за руки). Ни-ни! Одурела! Ночью горланить! Чтоб все сбежались. Вот курица! Ничего не понимаешь! Должен тебе объяснить, голубушка, что у меня со здешним хозяином нелады.

Ми. Да? Что такое?

Вор. Да так, из-за ерунды! Две шубы и золотые часы принци… пиально. Словом, нам неприятно было бы встретиться после этой размолвки.

Ми. Да он не придет сюда. Я имею право петь, когда мне вздумается.

Вор. Много ты понимаешь! Да я и сам не желаю. Ночью слушать пение – это расстраивает нервы. Я нежный.

Ми. Как жаль!

Вор подходит к столу. Берет две ложки и стучит одну о другую.

Вор. Серебро?

Ми. Нет, дрянь. (Вор бросает ложки, берет полупустую бутылку и вливает остатки себе в рот, закусывает пирожным.)

Вор. Ну-с, так значит, тебе платят за пение. Гм! И много? Кто же тебя этому научил?

Ми. Да просто я как-то пела, а старик барон услышал, спросил у бабушки, да и повез меня в город в школу. Сам-то он умер, ну, а уж они меня там выучили.

Вор (подходит к столу, трогает ящики). У тебя есть деньги? В долг мне нужно.

Ми. Ну, конечно. Сколько тебе? (Берет со стола сумочку.) Да вот бери все! Здесь – два, три… восемь!

Вор. Ты шутишь! Мне нужны большие деньги. Сколько у тебя всего? А? Всего состояния здесь с тобой?

Ми. Да вот – восемь.

Вор. Валяй дуру!

Ми. Честное слово! Импрессарио мне заплатит только по возвращении в город. А здесь все расходы взял на себя банкир. У меня больше ничего нет, Никас!

Вор. Черт! Вот вляпался! Ну, а драгоценности есть у тебя?

Ми. Ничего нет! Может быть, ты возьмешь мои платья, Никас? Ты не сердись. У меня такие дорогие платья! Ты можешь их продать. Ты все возьми, все. Оставь мне самое простенькое. Право! За них дадут много денег! Здесь таких и не видали!

Вор. Тьфу! Вот гусыня! Я пойду по базару с ее тряпками, чтобы меня сразу сцапали! Разве их можно здесь продавать? Из-за них пришлось бы тащиться черт знает куда на пароходе и где подальше. А мне некогда. Мне деньги нужны к завтрему до зарезу. Завтра большая игра. Шулер один приезжает. Ну, да ты все равно не понимаешь.

Ми. Как досадно, что именно завтра… Подождал бы несколько дней или завтра вечером. Я бы выпросила у банкира.

Вор. Ну, да, вот еще! Есть мне время ждать! Завтра потащут в казино миллионы! Я бы подмазался, подкрасился, оделся бы с иголочки – дура! Ведь я мог бы там пошнырять с полчасика, я бы состояние составил! Они, когда играют, совсем ошалевают. Как индюки. Все карманы нараспашку. Только мне в этом платье никак нельзя. И достать негде. Из-за тебя только ночь даром потерял.

Ми. Ах, не говори так. Это больно! Я все бы для тебя сделала.

Вор. Дай мне ожерелье.

Ми. Что?

Вор. Ну, да – ожерелье. У меня есть тут один человек. Он уж сам его дальше сплавит, а мне заплатит. Ну?

Ми. Ах, ожерелье! Я про него и забыла. Правда, чудное ожерелье? Это подарок его светлости! Знаешь, я совсем не гордилась, когда он мне его прислал. Мне было все равно. А вот теперь я рада. Я горжусь, что ты видишь меня такой важной персоной. Подумать только. Его светлость сам мне прислал! Это что-нибудь да значит! Теперь ты веришь мне, что я совсем особенная. Видишь, как все меня любят! И вовсе не потому, что я в моде. Ты… А я… одного тебя… Да, да, я отдам тебе ожерелье, только не сегодня. Сегодня я еще не могу. Подожди, не сердись! Видишь ли, я завтра непременно должна надеть его, когда поеду благодарить его светлость. Иначе нельзя. Понимаешь? Этикет. Вот приходи завтра ночью – я тебе его отдам. Никас! Милый! Ведь мне не жаль! Ты не подумай! Завтра, после концерта…

Вор. Она все свое! Ведь я же тебе говорю, что мне нужно будет до вечера приодеться и все.

Ми. Как же быть… Никас, ну ты подожди. Ты потом приедешь ко мне в город. Я тебе много, много дам денег… все, что у меня будет. Ты увидишь! Там так хорошо! У меня такие красивые комнаты. Вся моя жизнь блестит, как драгоценные камни. Мы вместе будем… Банкира прогоню. Я знаю, что они все с горя повесятся. Пусть! Ну, посмотри на меня! Разве я не красивая? Вот я какая! Вот мои волосы… Видишь? Один говорил, что они, как золотые струны, что они поют.

Вор. Волосы? Волосы поют? (Прыскает от смеха.) Вот врет-то! Так, значит, не даешь ожерелья? Ну, пропало мое дело.

Ми. Никас! А ты не хочешь меня хоть раз… Никас, милый! Ты и не знаешь, как нам будет хорошо в городе. Вот ты опять не смотришь на меня. (Обнимает его.) Хоть раз! Хоть один разок! Видишь, какая – я вся золотая. Ты положишь меня на красную подушку… как горсть червонцев…

Вор. Ха-ха! Вот выдумала. (Целует ее и, тихонько отстегнув ожерелье, прячет его к себе в карман.) Но, однако, мне пора! Если кто-нибудь войдет…

Ми. Нет, нет, никто не войдет. Ведь ты сам запер двери… Ну, еще, еще, Никас… Ведь я так ждала тебя, всю жизнь… Меня уже целовали… но я тебя целую первого…

Вор. Если меня застанут, – я пропал. Слышишь ты или нет?

Ми. Ты единственный… единственный! Я оттого так хорошо пела, что я ждала тебя…

Вор. Ну, пусти… Ведь я же вернусь еще. (Обнимает ее одной рукой, другую закидывает за спину и нажимает пуговку звонка.)

Ми. Так значит, любишь!.. Милый, милый… Еще! (Стук в дверь и голос горничной.)

Горничная. Я здесь! Я здесь! Что случилось?

Ми. Нет, нет, ничего! Зачем ты пришла? (Вор вырывается, делает знак молчать и прыгает в окно.) Ведь ты вернешься? Да?

Горничная. Вы звонили… Что там? Я позову людей!

Ми (открывая двери). Что с тобой?

Горничная. Да как же. Слышу звонок, бегу, смотрю, двери заперты, стучу, а вы что-то шепчете, а меня не пускаете. Уф, прямо коленки дрожат.

Ми. Пустяки! Тебе все это показалось. Я и не думала звонить… Помоги мне раздеться… Распусти волосы… Постой – отстегни сначала ожерелье, а то все спутается… Ах!

Горничная. Ожерелье? Да где же оно? Вы сняли.

Ми (растерянно улыбается, отряхивает платье, заглядывает за стулья и, вдруг ударив себя по лбу, начинает хохотать). Ха-ха! Ах, ты глупенькая! Ну, пропало ожерелье и баста. Может быть, кому-нибудь оно непременно было нужно… Ты видишь – мне не жаль! Ну, чего ты смотришь? Ведь мы искали вместе – нет его. Значит, пропало и баста. Ха-ха! Прыгнуло в окошко!

Горничная. Ах, Боже мой! Вот горе-то. И как это вы только смеяться можете! Значит, кто-нибудь украл! Ай-ай-ай! Такую вещь драгоценную! Я посторонний человек, и то мне до смерти жалко. Сам его светлость прислал. Посыльный, который из магазина приходил, говорил, что этой вещи цены нет! В ней, говорит, золото французское, самое чистое и ни одного простого камушка нет – все искусственные. Вот как!

Ми. Что? Что ты сказала?

Горничная. Ага! Теперь, небось, жалко стало?

Ми. Искусственные… поддельные…

Горничная. Только не знаю, что это значит – искусственные…

Ми. Это значит… это значит, что он никогда не вернется. (Закрывает лицо руками и плачет.)

Занавес.

Шарманка Сатаны

Пьеса в 4-х действиях

Действующие лица:

Арданов Николай Сергеевич, земский начальник.

Елизавета Алексеевна, его жена.

Серафима Ананьевна Светоносова, экономка.

Ворохлов Илья Иванович, богатый купец.

Глафира Петровна, его жена.

Илюшечка, их сын.

Андрей Николаевич Долгов, адвокат.

Полина Григорьевна, жена чиновника.

Иван Андреевич, чиновник.

Клеопатра Федотовна, его жена.

Луша, горничная Ардановых.

Лакей Долгова.

Действие происходит в провинциальном городе в наше время.

Примечание

Арданов, лет тридцати пяти, обрюзгший, но недурен собой.

Арданова, жена его, лет двадцати семи, очень красива.

Ворохлов, пожилой, пузатый, бритый с усами. Говорит на «о», держится надменно.

Жена его, обычная пожилая купчиха.

Илюшечка, лет двадцати, рыженький, одет хорошо, держится прилично, но иногда вдруг оробеет.

Долгов, лет тридцати пяти, светский, смотрит на всех, прищурив глаза, будто изучает.

Серафима, тощая, на лбу кудерки, волосы прилизаны, на затылке хвостик закручен, тараторит, лебезит, жеманится, одета в темное, на груди крест-накрест связанный платок.

Полина, томная провинциальная дама. Французит, плохо разговаривая, закрывает глаза, кокетничает, говорит в нос, одета нелепо.

Действие первое

Гостиная в доме Ардановых. Мягкая мебель, драпировки, коврики, все, как полагается в провинциальном чиновничьем доме. В углу, за столом сидит Серафима Ананьевна с подвязанной щекой, раскладывая карты, облизывая большой палец. Перед ней Луша.

Серафима. Ой деушка, деушка. Трефей сколько у тебя, ужасти, сколько трефей. Это прямо даже редкость, чтобы на одного человека, да столько трефей.

Луша. А это, что же, к худому что-либо?

Серафима. Подожди. Не таранти. Тарантить не показано. Сама ты, значит, бубенная дама. Так. Будет у тебя, у бубенной дамы, в трефовом доме червонный разговор про свои бубенные интересы. И казенный дом тебе с ног покорен.

Луша. А это что же? (Смотрит испуганно.)

Серафима. Ну-с для дому твоего… утренний разговор и для сердцу твоего… бубновка маленькая.

Луша. А это что же?

Серафима. А шут ее знает.

Луша (восторженно). И как это у вас, Серафима Ананьевна, все правильно выходит. И даст же Бог человеку, чтобы так всю судьбу видеть мог.

Серафима. Подожди, не таранти… И на чем обрадуешься… на слезах своих обрадуешься. И будет тебе с правой стороны не то письмо, не то разговор.

Луша. С правой стороны письмо-то? Это как же так?

Серафима. А уж это не нашего ума дело. Не то разговор, не то просто что-то такое. Уж не знаю, что, а будет тебе что-то, вот попомни мое слово, непременно будет.

Луша. Господи помилуй. И как это вы все так, все, ей-Богу.

Звонит телефон. Луша вскакивает.

Серафима. Подожди. Постарше тебя есть. (В телефон.) Слушаю-с. Нет, еще никто не приехал. А где барыня, я не видала, потому я все время занявши по хозяйству, с утра еще присевши не была… Слушаю-с, слушаю-с. (Вешает трубку.) Барин сейчас домой будет. (Показывает на телефон.) Не люблю я эту штуковину. Нехорошая. И кто ее сочинил – худой человек был и, не благословясь, сочинял. Висит тут на стене, да ябеду разводит. (Передразнивает.) Да дома ли Серафима Ананьевна, да что делает? Нет, уж коли ты из дому ушел, так нечего тебе на своем отдалении любопытствовать. Приедешь домой, тогда и спросишь своим человечьим голосом, а не через, прости Господи, дьяволову трескучку. Серафима Ананьевна тоже без дела не сидит. (Присаживается к столу, берет карты.) Серафима Ананьевна всю жизнь работает. Вот когда на фатере жила, так чулком питалась, с утра до вечера шерстяные чулки вязала. И хожу вяжу, и сижу вяжу, и ем вяжу, и сплю вяжу. Вызвали меня в суд свидетельницей – баба там при мне на базаре слова произнесла. Ну пошла я в суд и, конечно, чулок с собой. Сижу, вяжу. А судья говорит: «Вы, говорит, свидетельница Светоносова, работу свою прекратите». А я ему говорю: «Ты, батюшка мой, тут сидишь, так тебе за это деньги платят, а меня хочешь, чтобы я даром сидела, да еще и работать не смей. Кабы ты, говорю, чулком питался, так другое бы говорил». (Раскладывает карты.) Ну-с… А у ног твоих семерка червей.

Луша. Пойдемте, Серафима Ананьевна. Сейчас барин вернется, осерчает.

Серафима. Постой, погоди… семерка червей. И сердце твое, значит, на семерке успокоится. (Входит Елизавета Алексеевна. Луша убегает).

Арданова (улыбается, в руках у нее большой букет маков, напевает).

Танцуй, Робинзон.

Мы тебя прославили,

На ноги поставили,

Танцевать заставили,

Танцуй, Робинзон.

(Поднимая голову.) Ну что это вы право, Серафима Ананьевна. Нашли тоже время. Сейчас гости придут, а вы тут со своим гаданьем! Сколько раз я вам говорила…

Серафима (лебезит). Я и то говорю, пойдем, барыня осерчает. Экая ты, право, Лушка какая. Да мне и не надо. У меня у самой от заботы такое сильное переутомление, что вот даже на щеке плюс.

Арданова (перебивая). Да уж хорошо, хорошо. Кто это звонил по телефону?

Серафима. Барин звонили. Сейчас приедут.

Арданова (ставит цветы в вазы). Вот так… Слушайте, Серафима Ананьевна, не узнали вы насчет цветов?

Серафима (таинственно). Узнавала, барыня, узнавала, да такой мальчишка треклятый, ни за что не говорит. Почитай две недели носит, а ничего от него не выпытаешь.

Арданова. А вы спросили, из какого магазина?

Серафима. Спрашивала. Ничего не говорит. Уж я его и корила, уж я его и срамила. Молчит, да и все тут. Мне, говорит, не приказано ничего отвечать. Мне, говорит, приказано только отдать энтот мак, да и уходить. Я, говорит, права не имею с вами разговаривать. Уж я его ругала, ругала. Коли ты, говорю, с этих лет права соблюдаешь, так из тебя потом что выйдет? Беглый каторжник из тебя выйдет – вот что.

Арданова (смеется). Что вы за ерунду плетете.

Серафима (заискивающе улыбается). Уж это я так, чтоб его попугать.

Арданова. Пойдите приготовьте все поскорее к чаю.

Серафима. Уж я и то говорю Лушке, что уж не знаю, будет меня барыня ругать или не будет. А я уж везде пыль вытерла. Может, они меня за это заругают…

Арданова. Ну что вы глупости говорите.

Входит Арданов. Серафима уходит.

Арданов. Здравствуй, Лизок. Вот тебе твои деньги. (Передает ей пакет.) Сорок тысяч.

Арданова (берет пакет, смеется, приплясывает). Сорок тысяч. Сорок тысяч. Танцуй, Робинзон. Мы тебя прославили… На ноги поставили.

Арданов. Давай, я спрячу.

Арданова. Погоди. Дай поплясать. (Обнимает пакет и кружится.) Никогда еще с таким кавалером не плясала, которому цена сорок тысяч. Танцуй, Робинзон. (Останавливается.) И как можно было дать такую уйму денег за этот старый гриб Вознесенское. Ведь уж такая гадость была, такая тоска, мох да клюква.

Арданов. Ну что ты понимаешь. Там земли много. Ну дай я спрячу.

Арданова. Все-таки весело, что у меня столько денег. Боюсь только, что, пожалуй, мама рассердится. Ведь это ее имение-то было.

Арданов. Ну раз она тебе его подарила, так ты имеешь полное право делать с ним, что хочешь. Ну дай же я спрячу.

Арданова. Куда же ты спрячешь?

Арданов. Да вот хоть сюда в бюро. А в понедельник отвезу в банк.

Лушка (вбегает). Ворохловы на моторе подъехали.

Арданова. Иду, иду.

Уходит. Арданов запирает деньги в бюро и уходит тоже. Оба тотчас же возвращаются с супругами Ворохловыми. Илюшечка идет за ними.

Ворохлов. Бывал здесь, бывал. Еще при покойном исправнике бывал. (Оглядывает комнату.) Ну, у вас здесь, конечно, все по-новому, как говорится, стиль декаля.

Ворохлова. Очень, очень у вас хорошо. Мне вот и Илюшечка нахваливал, что хорошо.

Илюшечка садится в угол, уткнув нос в альбом.

Арданова. Садитесь, пожалуйста. Илья Иванович. Глафира Петровна.

Ворохлов. Сядем, сядем. Отчего не сесть. Сегодня, значит, литки пить будем? За сколько именьице-то продали? Лизавета Алексеевна?

Арданов. За сорок тысяч.

Ворохлов. Ну что же, и то деньги. (Луша вносит поднос с чаем.) Если бы я знал, что вы продаете, я бы, пожалуй, и сам купил.

Ворохлова. Ну и на что тебе?

Ворохлов. А я и сам не знаю. (Задумчиво.) Видно, прынт такой.

Арданова. Что?

Ворохлов. Нет, это я так.

Арданова. Глафира Петровна. Вареньица?

Ворохлова. Свеженького? Много теперь ягоды носят. У нас уже 4 пуда наварено. Да и с прошлых годов пудов 7 аль 8 осталось. Варю нынче, а сама думаю, и куды это все и на что это все. И чего я варю, и сама я не знаю, чего я варю, а вот варю.

Ворохлов (мрачно). Прынт такой, оттого и варишь. Все на свете по прынту делается.

Елизавета Алексеевна, отвернувшись, тихонько смеется, потом подходит к Илюшечке.

Арданова. Илья Ильич, чашку чаю. Что вы так тихо сидите?

Илюшечка (очень смущенно). Благодарю, я… дома пил, я с удовольствием, не хочу.

Ворохлов (с сокрушением покачав головой). Не везет мне в сынах. Один спился, сбродяжился, а другой вот, стиль декаля. Старшего-то в Лондон посылал. Исправник покойный правду говорил: «Выпороть его надо, а не в Лондон».

Ворохлова. Ну что же говорить, исправник они, конечно, человек начитанный, а где уж нам-то различать, когда человека пороть надоть, а когда его в Лондон. А и то сказать, какой ни на есть Петруша наш, одначе добрые люди им не брезгивают. На прошлой неделе Чеканевы сватов присылали.

Арданов. Это какие Чеканевы?

Ворохлова (гордо). А такие, что при своих средствах и винокуреной завод свой. И очень, говорят, нам с вами породниться приятно, и живем мы, говорят, слава Богу, и у нас маменька с утра в шелковом платье в гостиной сидят и пасьянс раскладывают. Вот как добрые люди про нашего Петрушу думают.

Ворохлов. Ну. Распавлинила хвост.

Входят Полина Григорьевна и Долгов.

Полина. Бонжур, бонжур. Вот Андрей Николаич у нас сидел, я и его с собой притащила. Я мелодия, а он мой акомпаниман. Хи-хи-хи.

Арданова. А что же Петр Петрович?

Полина. Ах, право не знаю. Он все возится со своим пернатым царством.

Ворохлов. Это что же, кур разводит, что ли?

Полина. Нет, у него теленок и две свиньи.

Арданов подвигает стул Полине.

Полина. Нет, я хочу рядом с Ильей Иванычем. Илья Иваныч наш меценат.

Ворохлов. Это к чему же? Как понимать?

Полина. В полном смысле. Вы наш городской покровитель, и вы пожертвовали в приют пять мешков крупы. Я все знаю.

Долгов. Восторг, восторг и восторг, Полина Григорьевна, дайте мне скорее поцеловать вашу ручку. (Целует и говорит серьезно.) Мерси. Вы сами не подозреваете, сколько вы можете доставить чистой радости.

Ворохлова. Как это все по-столичнэму.

Долгов. Что?

Ворохлова. Обращение, говорю, очень московское.

Ворохлов. Теперь и наш город немногим чем Москве уступит. И телефон есть, и лектричество есть, и на моторах ездим, а еще поживем, так я к вам на эропланте прилечу в карты играть. Фррр…

Ворохлова. Ой, батюшки страсти.

Ворохлов. А как подумаешь, так ведь 20-то лет тому назад у нас здесь еще и железной дороги не было. Нда-с. Далеко мы шмыгнули. Ух, как далеко. Самих себя не видать.

Входит Клеопатра Федотовна и Иван Андреевич. Здороваются.

Клеопатра. Ах, как я была поражена, когда я узнала, что вы продали Вознесенское. И зачем вы продали?

Арданова. Надоело уж очень. Я все равно каждое лето к маме уезжала, а зимой там жутко. Лучше жить здесь, в городе.

Клеопатра. Какое чудное имение. Мы когда-то с Иван Андреичем туда за грибами ездили. Помнишь, Иван Андреич? Хи-хи-хи, Полина Григорьевна, я вам потом что-то расскажу.

Полина (жеманясь). Ах, уж вы всегда. Анфан терибль[11].

Во время разговоров Долгов пристально смотрит на говорящих, внимательно слушает каждого, улыбается про себя.

Арданова. И мужу надоело это Вознесенское.

Клеопатра. Ну что ж, в городе можно было сезон проводить, а остальное время в деревне.

Ворохлов. У нас на Волге тоже сезоны были: комариный, мошкариный и вохры. Уж что лучше, не знаешь. Комары сосут-сосут. Уж на что худо, а пойдет мошкариный сезон, да как полезет мошкара и в рот, и в нос, и в глаз, вздохнуть не даст. А уж как вохра донимать начнет, так уж тут и комара голубчиком вспомнишь.

Иван Андреич. А по-моему, и в уединении можно не без пользы время провести. Вот я, например, занимаюсь, кроме службы, серьезным делом, так мне времени еще не хватает.

Долгов. А чем, если не секрет, вы занимаетесь?

Иван Андреич. Изобретаю. Я изобретатель. Хочу изобрести такую машинку, которая бы каждое утро в определенный час нас будила. Это очень сложная вещь. Машинка эта будет снабжена специальным звонком или трещоткой. С вечера вы ее заводите, и утром она начинает звонить. Вот только еще не придумал, как так сделать, чтобы она звонила ровно в определенный час.

Арданова (смеясь). Иван Андреич, да ведь это же просто будильник. Самый обыкновенный будильник.

Иван Андреич (растерянно). То есть это как так?

Арданова Ну да, конечно, с вечера заведете, а утром он и затрещит.

Иван Андреич (обиженно). Ну этак можно про все сказать. Да это и неважно, это я между прочим изобретал. А главное мое изобретение – это кинематограф. Хочу кинематограф изобрести.

Арданова. Господи, да ведь он уже давно изобретен.

Иван Андреич (ядовито). Так что же из этого? То ихний кинематограф, а то будет мой. Еще неизвестно, чей окажется лучше.

Арданова (Илюшечке). Илья Ильич, садитесь к нам сюда, вам там одному скучно.

Илюшечка (испуганно). Нет, нет, что вы, Лизавета Алексеевна. Мне ужасно, ужасно весело.

Ворохлов. Оставьте его, барынька. Ишь, ему весело. (Задумчиво.) Не везет мне в сынах.

Арданов (Долгову). А вы на этот раз надолго в наши края, Андрей Николаевич?

Долгов. Да, вероятно, до осени. Мне тут нравится, да и дела кое-какие.

Входит Серафима.

Серафима (свистящим шепотом Ардановой). Карточные столы в кабинете приготовлены.

Арданова. Хорошо, хорошо.

Серафима уходит.

Долгов. А это что за тип?

Арданов. Это Серафима Ананьевна г-жа Светоносова, домоправительница и мажордом. Совершенно крепостная душа.

Ворохлова. Ну уж где там. Разве теперь такие преданные бывают, как в крепостное время. Теперь ни за грош господ своих за продукты продадут и выдадут.

Долгов. Вот это-то именно и есть крепостная душа: она и преданная, она и предательница.

Ворохлова. Ну уж это вы, батюшка, так только по-ученому путаете.

Ворохлов (Иван Андреичу). Там против вас, кажется, большой пустырь есть? Так вот я этот самый пустырь купить хочу. Цементный завод строить.

Ворохлова. Господи, Твоя воля. И все-то ему надо, и все-то ему надо. И на что ему все это?

Иван Андреич. Пустырь есть. Большое место.

Ворохлова. И на что ему все это? Своего девать некуда.

Ворохлов. Молчи. Прынт такой. Стало быть, и надо. (Долгову.) Вы чего смеетесь?

Долгов (серьезно). Нет, я не смеюсь. Я просто только с большим интересом и удовольствием слушаю вас. Именно с большим интересом и удовольствием. (Садится.) Я ведь с детства помню, когда еще мой отец здесь предводителем был.

Ворохлов. Как же, как же, Николай Петровича очень помню. Растатырлив больно был, все просадил, а умный был человек.

Долгов. Вот теперь я здесь. С детства не был. Думал прямо, не узнаю своего старого гнезда. Действительно – телефоны и электричество, и железная дорога. Перемен много. Но чем больше смотрю, тем больше узнаю свое родное, незабытое. Помните, Федосья Карповна была, почтмейстерша? Наверное, Илья Иваныч помнит. Говорят, умерла. Я уж жалел, что не увижу. Очень был интересный тип. А потом смотрю, – тут мелькнуло, там мелькнуло… Здравствуйте, дорогая Федосья Карповна. Поздравляю вас с бессмертием.

Ворохлова. Ой, что вы, батюшка, страсти какие. Чудит вам, что ли?

Долгов. И все живо и все живы. И все нетленно и все бессмертны. Ну не радость ли это?

Полина. Се-т-афре. Это у вас просто нервное.

Ворохлова. Теперь от нервов, говорят, очень морковь помогает. Прямо натрут морковь на терке и нервы помажут. (Ардановой.) Вы чего на меня смотрите? Тоже ведь не зря ума, а который, значит, нерв расстроивши, тот и мажут.

Арданов. Говорят, у нас Тройков хороший доктор был.

Иван Андреич. Он мою тещу от смерти спас.

Ворохлов. Был да весь вышел. Спился. Теперь и рецепту написать не может. Фершал за него пишет. А поделом. Не пялься. С каким форсом приехал. (Передразнивая.) Да что вы. Да как вы живете. Да то, да се, да воскресные школы, да союзы, да демократы, да рабочих страхуй. (Злобно.) Ничего. Прищемили хвост. Думал, к дуракам попал. Покрепче твоей спринцовки сила есть. Раз тебя по карману. Раз тебя по чести. Вот тебе наука, вот тебе демократы. Получай. Ха-ха. Что, навоевался? Кишка тонка. Сиди, не вякни. А фершал за тебя пусть рецепты пишет.

Арданова (помолчав). Вот вы какой, Илья Иваныч. Сами говорите, что он доктор был хороший, так чего же вы радуетесь, что человек погиб?

Ворохлов. Не лезь противу прынту. Болтай фалдами там у себя, в Москве, али где. Может, там тебя и будут слушать.

Долгов. Почему же вы так на него обиделись, Илья Иваныч? Ведь вашему делу от воскресных школ никакого бы убытку не было.

Ворохлов. Эк хватил. Мне от евонных идей ни от одной убытку быть не могло. Я и ни фабрикант и ни что. Мое дело хлебное. У меня расшивы, да техвинки, меня фабричное дело не касается.

Долгов. Так чего же вы?

Ворохлов. А вот как. Вот не хочу. Прынт, значит. И не лезь. И спорить со мной не советую.

Ворохлова начинает всем испуганно мигать – бросьте, мол, не раздражайте.

Арданов. Ну конечно… собственно говоря, прынцып… Конечно.

Ворохлова (меняя разговор). А вот уж я ни за что не хотела бы в столицах жить. Нехорошо в столицах. Больно там у них нищие набалованы. Уж и не спорьте, уж это я на себе испытала. Приехала я весной в Питер процент получать. Подсчитала, значит, дома, сколько получки будет, и все досчитаться до толку не могу: то выходит на три тыщи больше, то выходит на три тыщи меньше. Вот я и дала обет нищего-то в Питере хлебом наградить, чтобы мне Бог на три тыщи проценту больше послал. Взяла я с собой хлеб, целую ковригу, хороший хлеб, монастырский, с тмином. Да еще пару огурчиков прибавила солененьких, чтобы ему, нищему, повкуснее было. Ну пошла это я в банк и ковригу с собой волоку. Тяжелая. Искала, искала нищего, еле нашла: бегамши-то чуть в банк не прозевала. Даю ему хлеб, огурчики, все как следовает. Вот, говорю, помолись об успехе рабе Божией Глафире. Так чтоб вы думали? Ведь не взял. Мне, говорит, деньгами подавай. Так ведь намучилась. Племянника со Стрельны с дачи выписала. Ему препоручила. А и он кобенится. Я, говорит, студент, мне, говорит, неловко с ковригой-то. Двадцать рублей ему подарила. Сунул кому-то хлебец-то мой. Сдержала я обет. Ну процент хорошо получила, как хотела. Не люблю ваших столиц.

Ворохлов. Никто туда тебя и не гонит.

Арданов. Однако, господа, не будем терять золотое время. Столы приготовлены, займемся делом.

Ворохлова. Ох, уж мне-то бы и не следовало. Уж больно я плохо играю.

Полина. Да что вы, Глафира Петровна, да вы чудесно играете. Да вы прямо профессор. (Все уходят. Полина берет под руку Клеопатру и задерживает ее.) Клеопатра Федотовна, шери[12]. Как вам нравится Андрей Николаевич? Нет? вы скажите правду, правду. (Илюшечка встает и на цыпочках отходит вглубь комнаты).

Клеопатра (с гримасой). Жидковат.

Полина (с негодованием). Какой вздор! Он именно великолепно сложен. Именно великолепно. Стройный, ловкий. Я положительно вас не понимаю.

Клеопатра. Вы так говорите, потому что никогда не видели действительно красивых мужчин. Вот если бы вы видели моего Ивана Андреевича, то есть его спину, вы бы не то запели.

Полина (с любопытством). А что бы я запела?

Клеопатра. Да уж не знаю, что. Это ваше дело. Вот уж хоть мне и муж, но я должна сказать правду – божественная красота. Представьте себе Аполлона Бельведерского. Видали?

Полина. Видала.

Клеопатра. Ну так вот. Спина у Ивана Андреевича – вылитый Аполлон Бельведерский, только гораздо интеллигентнее.

Полина. Да что вы, ну кто бы подумал? Ах, шери, как все это интересно.

Клеопатра. А вы носитесь с вашим Андреем Николаичем. Что он, очень в вас влюблен? Я ведь никому не скажу.

Полина. Безумно влюблен. Он у нас уже три раза обедал. Настоящее безумие.

Клеопатра. А что же он говорит?

Полина. Ах, массу говорит. Массу. И знаете, как он умен. Ах, до чего он умен. Это настоящий философский ум. Муж недавно говорит, что он любит деревню, а Андрей Николаич ему в ответ: зачем вам ехать в деревню, когда у вас в доме такой большой сад?

Клеопатра. Ну, воля ваша, ничего в этих словах мудреного нет. Это и каждый может сказать.

Полина. Ах, финисе[13]. Ничего подобного я ни от кого не слыхала.

Клеопатра. Просто вы в него втюрились, вот вам и кажется.

Полина. Я втюрилась? Что за выражение? Это вы воображаете, что у вашего мужа бельведерская спина и что все должны…

Арданова (вбегая). Полина Григорьевна, Клеопатра Федотовна, вас ждут. Идите скорее. (Полина и Клеопатра уходят вместе с ней.)

Долгов (входит, держа под руку Ворохлова). А я хотел вас попросить, милейший Илья Иванович, не можете ли вы мне ссудить немножко денег?

Ворохлов. С удовольствием, с удовольствием. Вам сколько: пятерочку? десяточку?

Долгов. Нет, мне не пятерочку, мне рублей восемьсот. Ненадолго.

Ворохлов. Восемьсо-от. Нет, вы уж на меня не пеняйте. Не могу-с. Это я никак не могу-с. И раньше не мог и потом никогда не смогу. Уж не осудите.

Долгов (смеется). Я ведь это знал! Ха-ха-ха. Я ведь знал, что вы так скажете. Я нарочно и спросил. Не сердитесь, я пошутил.

Ворохлов (смотрит на него лукаво, но без улыбки). Ничего-ничего, я ведь знал, что шутите, я ведь это тоже шутя, отказал-то.

Долгов громко смеется. Оба уходят.

Арданова (входя). Илья Ильич, где вы? Где же вы?

Илюшечка. Я здесь, Лизавета Алексеевна. Я здесь.

Арданова. Вам скучно, Илюшечка. Да что с вами поделаешь. В карты вы не играете, разговоров не разговариваете, за дамами не ухаживаете. Ну, садитесь сюда. Скажите, вам нравится Полина? (Садится на диван.)

Илюшечка. Нет, Полина Григорьевна мне не нравится. Конечно, она очень милая. Только мне не нравится.

Арданова (улыбаясь, напевает). Танцуй, Робинзон. Мы тебя прославили, на ноги поставили… Илюшечка, что это за дурацкая песенка? Привязалась ко мне, не дает мне покоя вот уже второй день. Надоела, и такая неотвязчивая.

Илюшечка. А я вам новую книжку стихов принес. Только ведь сегодня нельзя будет читать?

Арданова. Не знаю, может быть, позже. Русские стихи?

Илюшечка. Да, русские. Я больше люблю русские. А вы?

Арданова. Скажите, Илюшечка, какого вы мнения об Долгове.

Илюшечка. Я не знаю.

Арданова. Не знаете? (Задумчиво.) Вот и я тоже не знаю. (Думает.) Илюшечка, о чем вы сейчас подумали?

Илюшечка. Я все обдумываю один план. Я ведь ужасно стихи люблю. Так вот, если, не дай Бог, папенька умрет и если, Бог даст, оставит мне состояние, так я непременно начну журнал издавать. Приглашу самых, самых лучших поэтов. Господи, как хорошо будет. Как славно.

Арданова (улыбаясь). Смешной вы мальчик. Скажите, Илюшечка, ведь вы не будете пьянствовать? Правда, не будете?

Илюшечка. Нет, Елизавета Алексеевна, никогда не буду. У меня, Лизавета Алексеевна, когда я маленький был, гувернер был, француз мосье Бажу. Так он страшно пил и, чтоб я маменьке не выдал, потихоньку меня наливкой угощал. Ведь если б у меня склонность была, я бы привык, а вот, видите, меня не тянет. Так я принесу книжку, у меня в передней?

Арданова. Ну, хорошо.

Илюшечка уходит. Лизавета Алексеевна смотрится, напевая, в зеркало. Входит Долгов.

Долгов. Вы одна?

Арданова (несколько испуганно). Да.

Долгов. Я хотел бы вам сказать… Елизавета Алексеевна, помните, недели две тому назад, вы как-то сказали, что любите красный мак. И вот… Словом, те цветы, которые вы получаете каждое утро… это я их вам посылал. Вот все, что я хотел сказать.

Арданова (растерянно). Мне кажется… что я это знала.

Долгов (смотрит ей пристально в глаза). Мне кажется, Лизавета Алексеевна, что мы очень, очень многое знаем друг о друге. (Выпрямившись.) Теперь я пойду.

Арданова (встрепенувшись). Подождите, подождите. (Протягивает к нему руки.) Я должна вам сказать…

Входит Арданов.

Арданов. Ах, вы здесь, Андрей Николаевич. Идемте же.

Долгов идет к двери. Арданов остается.

Арданов. Представь себе, Лиза, Ворохлов непременно тащит меня отсюда в клуб. Да и Иван Андреич тоже собирается. Придется пойти, хотя я и дал тебе слово. Но ты сама понимаешь, как-то неловко отказываться. Играть я, конечно, не буду, я только так…

Арданова (рассеянно). Хорошо, хорошо…

Арданов. Так я иду. Поторопись с ужином. (Уходит).

Илюшечка (входя). Вот моя книжка.

Арданова. Илюшечка. Милый. (Закрыв лицо руками, опускает голову на стол.)

Илюшечка. Что случилось с вами? Лизавета Алексеевна?

Арданова. Случилось, Илюшечка. Случилось.

Илюшечка (испуганно). Что?

Арданова. Страшное случилось.

Илюшечка (отчаянно). Лизавета Алексеевна.

Арданова (поднимает голову). Что вы, Илюшечка? А может быть, это и ничего. (Смеется.) Может быть, это только смешно. Знаете, Илюшечка, как будто все затеяли танцевать вальс или какую-нибудь польку трамблан: и Полина Григорьевна, и Клеопатра Федотовна, и ваш папенька с маменькой, и я с вами или… с кем-нибудь другим, совсем приготовились, уж в пары встали, и вдруг музыканты вместо этой самой ожидаемой польки трамблан заиграли Бетховенскую симфонию. Ведь это, пожалуй, и смешно? Илюшечка?

Илюшечка. Я не знаю, о чем вы, Лизавета Алексеевна. Я вижу только, что вы очень встревожены. Хотите, я вам стихи прочитаю? (Читает стихи, тихо, нараспев.)

В замке был веселый бал,

Музыканты пели,

Ветерок в саду качал

Легкие качели,

В замке в сладостном бреду

Пела, пела скрипка…

Арданова (перебивая). Это чье?

Илюшечка. Поэта Бальмонта.

Арданова. Он умер?

Илюшечка. Что вы, что вы. Он жив. Молодой.

Арданова. Как хорошо. А я почему-то думала, что все поэты давно, давно умерли…

Илюшечка. Ах нет, они живы. Они всегда живы.

Арданова (медленно проходит по комнате, вдруг останавливается, оглядывается точно с изумлением, говорит тоскливо). Илюшечка. Что мне делать? Что мне делать, Илюшечка?

Илюшечка (тихо опускает голову, потом раскрывает книгу и начинает читать стихи):

В замке в сладостном бреду

Пела, пела скрипка,

А в саду была в пруду

Золотая рыбка.

И кружились под луной,

Словно вырезные,

Опьяненные весной

Бабочки ночные…

Занавес.

Действие второе

Комната Ардановой, небольшая, уютно обставленная. Арданова одна. Вечер – горят лампы.

Арданова (смотрится в зеркало, поправляет волосы, платье, напевая):

Хоть не видели ее

Музыканты бала,

Но от рыбки, от нее

Музыка звучала.

Арданов (входя). Чего ты все вертишься?

Арданова (смеясь, отвечает, напевая):

Оттого, что там в пруду

Золотая рыбка.

Арданов. Перестань. Раздражает это ужасно.

Арданова (затихнув). Какой ты всегда сердитый. Чего ты все злишься?

Арданов. Радоваться, кажется, нечему.

Арданова. Какое бы то ни было хорошее настроение, достаточно тебя увидеть – все гаснет. Ты прямо какой-то ходячий огнетушитель. Тебя нужно рекомендовать пожарным обществам.

Арданов. Очень остроумно. (Зевает.) Какая тоска. Хоть в клуб пойти, что ли.

Арданова. Все к этому, очевидно, и ведется.

Арданов. Что такое ведется? Вечно ты вздор говоришь.

Арданова. Это у тебя, верно, такая примета – перед тем, как в клуб идти, нужно сначала со мной поссориться.

Арданов. Ах, перестань, пожалуйста. С тобой ни о чем говорить нельзя. Вечные придирки.

Арданова. Коля. Что с тобой? Когда я к тебе придиралась?

Арданов (хватаясь за голову). Вечные сцены. Вечные сцены. Вечные сцены. Господи, когда же это наконец кончится?

Арданова. Ничего не понимаю.

Арданов. Ты никогда ничего не понимаешь.

Арданова. Я понимаю только одно. Только одно. Я понимаю, что ты меня не любишь, если тебе доставляет удовольствие изо дня в день сердиться на меня без всякой причины, без всякого смысла. Ведь это так тяжело и скучно.

Арданов. Я не виноват, что я нервный человек, а ты меня все время назло раздражаешь.

Арданова. Зачем ты так говоришь, ведь ты же знаешь, что это неправда. Ты делаешь все, чтобы я себя почувствовала лишней в твоем доме. Ты или уходишь на всю ночь, или злишься на меня. Что же мне делать?

Арданов. Во всяком случае, не делать сцен. (Круто поворачивается и уходит из комнаты.)

Входит Серафима.

Серафима. Виновата, барыня, может, что прикажете?

Арданова. Что? Мне ничего не нужно.

Серафима. А я сижу да думаю, дай-ка я у барыни спрошу, не нужно ли им чего. Завтра гости рано придут, так может лучше, что с вечера приготовить. И знаете, барыня, ужасно у нас много на кухне дров жгут, и прямо такое воспаление, что дышать невозможно. И к чему так? И дрова тоже денег стоят, а у кухарки, у Агафьи, нет в дровах никакого проникновения. Смотреть на них, так за господское добро сердце на пятнадцать кусков рвется. Мне господское добро дороже своей руки либо ноги. Ей-Богу. Что мне врать-то, вот образ-то на стене… (Помолчав, залебезила.) И какой я, барыня, сон нынче странный видела. Будто отдаете вы мне ваше платье коричневое, прошлогоднее-то, про которое вы говорили-то, что больше носить-то не будете. Оно и действительно, что вы уж его и не носите. Так вот, во сне-то будто вы мне это платье отдаете и говорите: «Носи, Серафима Ананьевна, это платье на доброе здравие, отдаю его тебе, потому что мне так Богородица велела». И так это я во сне даже от радости заплакала. И вот уж и не придумаю, к чему бы это такой сон.

Арданова (чуть-чуть улыбаясь). Возьмите себе это платье. Оно мне не нужно, я о нем совсем забыла.

Серафима (целуя Арданову в плечо). Матушка вы моя, барыня вы моя золотая. Вот он, сон-то, к чему. Это, говорят, за праведную жизнь Господь вещие сны посылает. А жизнь у меня праведная, и сердце у меня чистое. Вот теперь у нынешних у всех уважатели. Кухарка уж на что худорожая, и у той уважатель. А меня и смолоду никто не уважал. Барыня вы моя милая, только и любви-то я в своей жизни видела, что вы меня пригрели. (Вытирает глаза платком.)

Арданова. Ну, полно, Серафима Ананьевна, что вы расстраиваетесь. Никто же вас не обижает.

Серафима. Ах, барыня золотая, кабы не вы, давно бы они меня со свету сжили. Давеча почталион, уж на что сам холера в сапогах, а говорит: «От вашей Анантихи панафидой пахнет, ей, говорит, давно бы пора поросячий прыск под кожу делать, чтобы она, чучело, скорей поворачивалась». Ведь обидно это, барыня милая, ведь кабы не вы, заступница моя светлая…

Арданова. Ну, охота вам обращать внимание.

Серафима. Конечно, может, я теперь для людей и чучело стала, а не всегда я такой была. Росла я молоденькой у мамочки, любила меня мамочка моя. Фимочка, говорила, птичка ты моя райская. А и правда, я как птичка была. Все-то щебечу себе да прыгаю. И жених у меня был, очень светский был, из хорошего общества, телеграфистом служил, а сам, как бутон рослый. Фимочка, говорит, птичка ты моя райская, и где, говорит, птичка, твое приданое. Уж и плакали мы с ним, уж и плакали. Потому он очень благородный был и никак без приданого жениться не мог. (Вытирает глаза.) Хороша я была у мамочки своей. Мамочка моя светлая, свеча моя негасимая. А теперь-то изолгалась, изокралась, испоганилась, плюсами обросла. Барыня, милая, что я вам скажу – никому не говорила этого, вот вам первой.

Арданова. Что такое?

Серафима. С мамочкой-то моей, какой конфуз вышел. Уж такой конфуз, что и за душеньку ее молиться не могу. Мамочка-то моя без погребения померла. Пошла она в Киев на богомолье, да и не вернулась. И где, и что, и не видал никто. Вот уж десять лет прошло. И куда она делась, не знаю. Может, тюкнул кто, на худобу ейную польстился – много ли ей надо, старушечке маленькой. Вот и не знаю, как за нее молиться-то – за живую, али за мертвую-то. То запишу в поминанье, то опять в за здравие. Вот никому не говорила, барыня милая, вам первой. Потому душу свою за вас отдать рада.

Входит Арданов. Серафима на цыпочках уходит.

Арданов. Ну-с, я ухожу.

Арданова. Я этого ждала.

Арданов (сухо). Тем лучше.

Луша (входя). Господин Долгов пришел.

Арданов. Проси сюда.

Арданова (испуганно). Коля, только ты не уходи, Коля.

Арданов. Пожалуйста, без сцен при посторонних людях.

Входит Долгов.

Арданов. Здравствуйте, Андрей Николаич, вы меня извините – необходимо на пару часов по одному делу. Я даже не прощаюсь с вами, потому что надеюсь вас еще застать.

Долгов. Я только на несколько минут… Лизавета Алексеевна обещала дать мне «Русскую мысль».

Арданов. Нет, нет, уж вы, пожалуйста, посидите. И не забудьте, что мы ждем вас завтра к двенадцати на пирог. Кое-кто соберется.

Долгов. Как же, я помню. Непременно. День ваших именин. Непременно буду.

Арданов. Так пока до свидания. Я очень скоро вернусь.

Уходит.

Арданова (ему вслед). До свидания, Коля. (Арданов, не оборачиваясь, уходит.)

Долгов. Отчего вы покраснели? Неужели вам это не безразлично?

Арданова. Во-первых, я вовсе не покраснела.

Долгов. А во-вторых?

Арданова. А во-вторых – ничего.

Долгов. О женщинах давно известно, что они всегда говорят – «во-первых», как будто много-много хотят сказать, а хватает их только на это «во-первых».

Арданова. Вы хотите мне говорить дерзости?

Долгов. Да, хочу. Я очень рассердился.

Арданова. На что?

Долгов. На то, что вы покраснели. Мне это ужасно больно. Скажите мне правду… Скажете?

Арданова. Не знаю. Впрочем – нет – знаю. Не скажу.

Долгов. Этого не может быть, вы его не любите. Вы молчите? Ведь это тип, понимаете – тип. В каждом провинциальном городишке есть таких двое-трое. Картежник. Он очень мил, конечно, симпатичен. Но ведь не для вас. Он для той институточки, какою вы были семь или восемь лет тому назад, когда вышли за него. Вы молчите? И то хорошо, что вы молчите. Вы бы могли заставить меня замолчать, а молчите сами. (Берет ее за руки.) Лизавета Алексеевна. Не нужно этого ничего. Не нужно краснеть оттого, что он не откликнулся на ваш привет. Поймите, что его не должно быть в вашей жизни. Он – это ваше уродство. Это серый налет на вашей жизни, тусклая пленка, через которую вы неба не видите. За что? Вы яркая, вы красивая, вы свободная. Вся душа у вас певучая. Музыка ваша душа. Вы не знаете, как я любуюсь на вас. Среди всех этих трупов – вы одна живая. У них у всех немые души, немые и глухие. Вы одна – музыка. Красивая моя… Вот сколько времени я следую за вами, всюду ищу вас и каждый раз, как увижу, говорю с тем же восторгом: красивая. Если бы вы знали, какое это счастье, что вы красивая.

Арданова (поднимает голову и смущенно смеется). Мне стыдно, когда вы так говорите. Право. Мне хочется, как деревенской девочке, закрыть лицо руками.

Долгов. Красивая. Мне больно смотреть на вас. Мне больно думать, что с вами будет, как вы будете жить среди этих трупов. Ведь ваша душа, это музыка, которая сейчас такая тихая, ведь вспыхнет она когда-нибудь. Что с вами тогда будет, красивая, любимая, что с вами будет?

Арданова (испуганно). Как вы сказали? Как вы назвали меня?

Долгов (тихо, наклоняясь к ней). Любимая. Я сказал «любимая». Не надо бояться этого. (Помолчав.) Я очень тревожусь за вас. Всех их я знаю. Ведь они трупы, марионетки старого сатаны, давно и навеки заведенные. Вертит сатана ручку своей шарманки, и кружится каждый из них, как того требует накрученная пружинка. У Ворохлова «прынт». Покупает, продает, делает деньги и совершенно искренне не знает, на что ему это. Говорит, что все монастырю завещает, потому что сыновьями недоволен. До Ворохлова был здесь Михеев, такой же до Михеева, верно, какой-нибудь Еремеев или Евстигнеев. Жена Ворохлова, Глафира, варенье варит, тоже бессознательно. Тоже «прынт», пружина прикручена. Муж ваш в карты играет. А эта ваша экономка с подвязанной щекой – разве это не крепостная душа? Все, как было пятьдесят, сто, полтораста лет тому назад. Сатана любит своих марионеток. Сломалась кукла – почтмейстерша Федосья Карповна, он сейчас же склеил все, подкрасил, – вышла Полина Григорьевна. Вертит Сатана ручку своей шарманки, и кружатся, кружатся толпы – все так же, всегда и навеки, разве это не жутко, любимая? (Оба молчат.) Вот провели железную дорогу, казалось, новая жизнь придет к вам сюда. Нет – мимо проехала новая жизнь. Провели телефоны – стали ту же ерунду и те же сплетни по телефону говорить, а выписали моторы, поехали на них в карты играть. Лизавета Алексеевна, вы загрустили?

Арданова. Нет, я вспомнила… Вы заговорили про железную дорогу, и я вспомнила, как в прошлом году зимой все ходила на вокзал, тогда вечерний экспресс проходил. Он ведь у нас не останавливается, летит мимо. Так вот я всегда ходила смотреть на него. Яркий такой, праздничный, словно огненный змей пролетит мимо и никакого ему дела нет до нас, до маленьких, сереньких. Разрежет тьму огненными искрами, пролетит и снова темно и тихо: только задымит снежная пыль между рельсами и опять ляжет. Тихо…

Долгов. Красивая моя. Придет ваш поезд. Верьте. Придет, прилетит, остановится, и войдете вы в него, и умчит он вас через тьму и тишь в яркую, звучную, огненную жизнь. Верьте мне. Так должно быть и так будет. Ведь не испугаетесь вы, когда огненный змей прилетит за вами? Не испугаетесь? Не отречетесь?

Арданова. Не испугаюсь. Не отрекусь. В самую черную тьму брошусь с ним. Нет, не испугаюсь.

Долгов. Трупов не побоитесь? Не простят они вам. Мертвые не любят живых. Это извечная вражда, а власть мертвых велика… Вы не знаете еще, как она велика. Из поколения в поколение душат они живых, – смотрят зорко и душат доктора Тройкова. Вы поняли, что это было?

Арданова. Это страшно.

Долгов. Это злоба мертвого против живого. Ворохлов старый труп, излюбленная марионетка сатаны… все это очень страшно, гораздо страшнее, чем вы думаете.

Арданова. Я не знаю… Может быть, я тоже должна была прожить эту свою жизнь тихонько, как моя пружинка велит. Я и жила так. Покорно. И не ждала ничего. А теперь… теперь я жду.

Долгов. Вы ждете.

Арданова. Огненного змея жду. (Помолчав.) Душно мне. Я точно чужая здесь стала. И другие, должно быть, чувствуют, что я чужая.

Долгов. Так и должно быть, красивая моя. Так и должно быть.

Арданова. Андрей Николаевич, скажите – вы знаете обо мне. Скажите – я не боюсь – скажите мне все.

Долгов. Да, я все знаю… Когда я смотрю в ваши глаза, они так широко-широко раскрываются. Вы вся раскрываетесь для меня.

Арданова. Да… да…

Долгов. Когда я смотрю на ваши губы, вы вся бледнеете и закрываете глаза и тянетесь ко мне.

Арданова (испуганно и смущенно). Нет, нет, этого не было.

Долгов. Не бойтесь меня, любимая.

Арданова. Я любимая?

Долгов. Да.

Арданова (тихо). Как быть?

Долгов. Будет хорошо, красиво, ярко. Будет необычайно. Только не надо бояться ни слов моих… (Тихо.) ни поцелуев.

Арданова (на минуту закрывает глаза). Вы скоро уедете.

Долгов. Теперь я ничего не знаю. Прежде, я помню, мне нужно было ехать, потому что там ждут меня дела. Теперь ведь все новое, другое. Но торопить вас я не буду. Когда настанет час, вы сами придете ко мне.

Арданова. Отчего так тревожно мне?

Долгов. Это огненный змей летит. Не бойтесь его. Вы сказали, что не испугаетесь и не отречетесь, что отдадите себя ему для нашей, нашей, нашей жизни. (Опускает голову на ее руки и замирает так.) Любимая… (Вдруг подымается.) Теперь я пойду.

Арданова. Останьтесь.

Долгов. Сейчас вернется ваш муж. Я не хочу с ним встречаться.

Арданова. Разве не все равно теперь?

Долгов. Нет. Мне трудно. До свидания. (Отходит.) Я сейчас не буду больше целовать ваши руки. Поднимите голову вот так. Я вас всегда вижу такою, когда думаю о вас… Ну, довольно… Я не могу больше… Я иду. (Уходит.)

Арданова (закидывает руки за голову, стоит вся вытянувшись. Говорит, как в бреду.) Горю… горю… (Словно очнувшись, проводит руками по лицу, оглядывается кругом.)

Входит Луша.

Луша. Там, барыня, Илья Ильич пришел. Просит на минуточку к вам.

Арданова. Кто такой, Илья Ильич? Как странно. Попросите. Пусть войдет.

Луша уходит. Входит Илюшечка, очень бледный и расстроенный.

Илюшечка. Простите меня, Лизавета Алексеевна, что незванный я пришел. Не мог не прийти.

Арданова. Да что вы, Илюшечка, я рада. Садитесь сюда. Бледный вы какой-то.

Илюшечка (садясь). Не мог не прийти к вам, Лизавета Алексеевна. Горе у меня, Лизавета Алексеевна. Петенька умер. Братец мой несчастненький. Умер.

Арданова. Илюшечка, милый. Ах, какое горе. Только вы не расстраивайтесь так.

Илюшечка. Папенька посылал меня в деревню хоронить его. Плохо он умер. Один. В поле его нашли. У дороги в канаве. Ведь вы знаете, Лизавета Алексеевна, ведь он бродяжка был. Он гимназию в Петрограде кончил, а потом его отец в Лондон послал. Два года он там пробыл, вернулся домой, смотрят – странный он какой-то, не в себе словно. Стали замечать – пьет. А к весне затосковал, вырезал себе посошок-палочку, берестяночку взял, надел лапотки, да и пошел… Куда пошел, видно, и сам не знал. А я это понимаю, Лизавета Алексеевна. Вы вот не поверите, может быть, а ведь я такой же. Вы не верите?

Арданова. Нет, нет, Илюшечка, я все понимаю и я верю вам.

Илюшечка. Вот и гувернер у меня был француз, и миллионером я рос, и вот еще недавно говорил вам, да и сам часто мечтаю, как получу наследство и журнал стану издавать, и поэтов всех к себе позову. А ведь я и сам ничему этому не верю. Какие мне миллионы. Душа-то ведь у меня нищая. Нищая, в лапотках ходит, с посошком да с берестяночкой.

Арданова. Ну, что вы, Илюшечка. Зачем вы говорите, что у вас душа нищая. Вот вы стихи любите. Значит, есть музыка в вашей душе, так какая же она нищая, с таким-то богатством. Это вы сейчас так расстроены оттого, что вам братца своего жалко.

Илюшечка. Нет, нет. Жалко мне братца Петеньку, но душа у меня такая же. Вот особенно весной, когда первые ручейки зазвенят, такая, ах, такая сладкая тоска затомит. Вот, верно, любовь бывает такая. Вот, когда если кто любит очень. Я ведь не знаю. Я еще никогда не любил. Зазвенят ручейки и словно позовет кто, ничего тогда не надо. Взять только посошок-палочку да котомочку-берестяночку и пойти-идти куда глаза глядят. Ветерок-то будет ласковый, цветочки-голубочки голубые придорожные от шагов моих задрожат, поклонятся: «Здравствуйте, младший братец наш». – «Здраствуйте, – скажу, – старшие». Потому что на три дня творения цветики эти старше меня. Так вот все идти, идти. Сорвать колос в поле, растереть его ладонями, как святые делали апостолы, растереть и зернами этими голод утолить. А возжаждешь, к ручейку подойдешь. Он сам позовет, ручеек, издали позовет. Нагнешься, зачерпнешь рукой и первую горсточку прямо к солнцу вверх разбрызжешь. Пусть солнышко засмеется, в капельках подрожит, радугой вспыхнет. Играй, солнце.

Арданова. Подождите, Илюшечка. Мне кажется, что все-таки жить можно. Есть жизнь. Я знаю. Я теперь знаю, что она есть. Я прежде не знала.

Илюшечка. Вы не думайте, Лизавета Алексеевна, я многое понимаю, что у вас сейчас какая-то большая тревога есть. И не очень вам радостно.

Арданова. Нет, что вы говорите. Мне хорошо.

Илюшечка. Нет, Лизавета Алексеевна, нехорошо вам. Было бы хорошо, у вас бы не такое лицо было. Тревожно вам.

Арданова (встает и отходит к окну, говорит, не глядя на Илюшечку). Ах, не знаю я, не знаю. Точно сидела я долго в душной затхлой комнате, и лампа чадила, и не то что скучно, а тускло как-то было. И вдруг будто двери раскрылись. Сами собой распахнулись – никто их не трогал – сами собой. Широкие, большие… (Закрывает глаза рукой и молчит несколько мгновений.) Страшно мне.

Илюшечка. Я ведь ничего не могу для вас, Лизавета Алексеевна. Если бы что мог, все бы сделал. Вы ведь знаете, что вы для меня.

Арданова. Да ничего и нельзя, Илюшечка, ну что тут сделаешь. Ведь это и есть счастье. Я только никогда не думала, что счастье так тревожно, так больно чувствуется.

Илюшечка. Тревожно?

Арданова. Ведь я так тихо, тихо жила. Чуть теплилась. Кончила институт, познакомилась с Колей, через два месяца замуж вышла. И вот восемь лет так прожила. Иногда скучно было и думалось, что есть что-то, чего я не знаю, но и сама не верила.

Илюшечка. Если б я мог что-нибудь для вас. Ничего я не могу. Нищая у меня душа, с посошком ходит, с берестяночкой. (Задумывается.) Я пойду, Лизавета Алексеевна. Простите меня, что я так вас встревожил. (Задумывается.) Лизавета Алексеевна. Вы только не подумайте, что мне все равно, что я не мучаюсь и не интересуюсь знать, что с вами происходит. Лизавета Алексеевна… Я просто… Не смею спросить.

Арданова. Милый Илюшечка, спасибо вам. Я и сама ничего не знаю. Знаю только, что не пустяки это, что серьезно и важно, потому что не смеха и не веселья хочу я, и не поцелуев… да, Илюшечка, вы не подумайте… не поцелуев, а чего-то огромного, жертвы и подвига. Может быть, это смешно. Ведь каждый влюбленный гимназист прежде всего говорит даме своего сердца, что он готов из-за нее выпрыгнуть в окошко с третьего этажа. И мы смеемся. Может быть, и то, что со мной сейчас, тоже смешно. Я не знаю. Только я-то сама не смеюсь, потому что вся моя маленькая жизнь здесь, а больше ведь у меня ничего нет. Илюшечка. Мальчик мой нежный. Я, может быть, тоже уйду, но не по земле пыльной бродить, а прямо к солнцу. (Смеется.) Прилетит за мной огненный змей. А вас я не забуду, Илюшечка, я вам сверху золотую звезду брошу.

Илюшечка. Вы царица, Лизавета Алексеевна, и грезы ваши – венец царский. Я про себя только всегда и думаю, что когда помру я, похоронят меня, так на том месте из земли обязательно морковка вырастет, потому что уж очень я рыжий был. Вы смеетесь, а вам не весело… Тревожно вам. (Встает.) Я пойду. Мне бы хотелось… перекрестить вас на прощание, да вам еще, пожалуй, смешно станет. Ну, все равно. Прощайте, Лизавета Алексеевна. (Уходит.)

Арданова сидит, задумавшись. Входит Серафима.

Серафима. Не прикажите ли чего, барыня?

Арданова. Нет, можете идти спать.

Серафима (помолчав, жеманно). И до чего мне, барыня, господин Долгов нравится, прямо даже удивительно. Из всех, можно сказать. Я даже давеча Лушке говорю, какой, говорю, самостоятельный мужчина.

Арданова (раздраженно). Чего вам надо, Серафима Ананьевна? Погасите в комнатах и можете ложиться спать.

Серафима. Ах, барыня, милая, что-то вы будто похудевши. Уж так у меня сердце за вас болит. Так болит, что показать не умею. Ведь вы у меня, барыня, ближе матери родной. Ведь что я до вас была? Пыль. Впроголодь жила, чулком питалась. А вы меня вознесли и возвеличили и кофею со своего стола даете. Я, барыня, вот и Лушке говорю: «Я, говорю, за свою барыню не то что жизнь, а и все прочее отдам». (Помолчав.) А что я вам еще, барыня, сказать хотела, что очень я нашего барина люблю. Такой он человек миловидный да ласковый… уж и не знаю, сказать ли вам…

Арданова. Что такое? В чем дело?

Серафима. Конечно, не мое дело, а только должна я вам сказать, через мою преданность, что барин-то наш очень шибко играть стали.

Арданова. А вам-то какое дело? Вас это совсем не касается.

Серафима. Уж не сердитесь, милая барыня, а слышала я, как вы сегодня барина спрашивали, отвезли ли они ваши деньги в банк. Барин-то сказали, что еще не отвезли, а я так слышала, что отвезли-то они их, да не в банк, а в клуб.

Арданова. Что за вздор говорите. Деньги здесь, в бюро.

Серафима. А коли на то пошло, так я сама видела, как барин вчера ночью вернулся, да из бюры деньги вынул, да опять в клуб поехал.

Арданова. Замолчите. Я вам говорю, что деньги в бюро. Ключ у меня.

Серафима. А барин своим открывал.

Арданова (подходит к бюро, открывает его, несколько мгновений подавленно молчит, потом опять закрывает бюро). Конечно, деньги все тут. Идите спать.

Серафима (смотрит хитро). Виновата, барыня. (Уходит.)

Арданова (опускается в кресло). Душно. (Сидит, закрыв лицо руками, и вдруг встает, выпрямляется, прижимает обе руки к сердцу, точно прислушивается к чему-то, и вдруг вся точно вспыхивает восторгом.) Иду. (Выходит из комнаты.)

Занавес.

Действие третье

Кабинет Долгова. Большая комната, старинная громоздкая мебель, на стенах старые портреты. Большие книжные шкафы. На широком диване сидят Полина Григорьевна и Долгов. Сидят рядом. Долгов держит ее за руку.

Долгов. Ну, милая Полина, ну расскажите еще что-нибудь. Значит, у вас много было поклонников?

Полина. Масса. Вы даже не поверите, какая масса. Только военных очень мало. Это оттого, что у нас в городе военных нет, так что я встречалась с офицерами только, когда к сестре в Новгород ездила, или вот на железной дороге. Ах, сколько у меня было романов на железной дороге, вы себе представить не можете. У меня какая-то необыкновенная способность в пять минут влюблять в себя человека. Прямо даже смешно. В пять минут. Серьезно. Можете даже по часам проверить.

Долгов. По часам? Ну, вот отлично. В следующий раз, когда начнете влюблять, предупредите меня, и я буду следить по часам.

Полина. Ну, нечего, теперь я вижу, что вы ужасный насмешник. Вы скоро уедете?

Долгов. Только когда вы это прикажете, не раньше.

Полина. Хи-хи-хи. А если я никогда не прикажу?

Долгов. Останусь навсегда у ваших ног.

Полина. Ах, какой вы Дон-Жуан.

Долгов. Вы очаровательны, милая Полина. Каждое ваше слово я готов записывать. И не записываю я его только потому, что все равно навеки запечатлею в моем сердце.

Полина (лукаво). Боюсь, что вы эти самые слова говорите и Клеопатре Федотовне, и Лизавете Алексеевне, и мадам Поповой.

Долгов. О, как вы не правы ко мне, очаровательная Полина. Неужели вы думаете, что я могу слушать кого-нибудь и с таким же упоением, как слушаю вас. Вы не знаете, что вы мне напоминаете.

Полина. Ах что бы то ни было, я предпочла бы, чтоб вы в моем присутствии жили настоящим, а не прошлым.

Долгов. Милая Полина. Вы мне напоминаете далекую невозвратную страну детства. Когда я был ребенком, я жил здесь, и мне кажется, что вы приходили сюда, очаровательная Полина. Только звали вас иначе – Софьей, Анной, Раисой – не знаю. Вы приходили, сидели, пили чай с вареньем и брали меня к себе на колени.

Полина. Ах. Ке се ке ву дит[14].

Долгов. И говорили, говорили, так же как теперь. Я помню как сквозь сон, вижу и слышу вас. Очаровательная, бессмертная Федосья Карповна.

Полина. Почему Федосья Карповна? Почему такое безобразное имя, ничего не понимаю. Вы ужасно странный человек, Андрей Николаевич.

Долгов. Не сердитесь, Полина. Это ничего, что вы не понимаете. Это показывает, что мой восторг перед вами выше человеческого понимания. (Звонит.)

Полина. Зачем вы звоните?

Входит лакей.

Долгов. Подайте нам чаю и варенья. Непременно варенья. Это очень важно.

Лакей уходит.

Полина. Батюшки, какой вы привередник. Еще непременно с вареньем.

Долгов. Не для себя, очаровательница. Не для себя. Я должен видеть, как вы пьете чай с вареньем. Это ваш стиль. Понимаете? Это ваша красота.

Полина. Ах финисе. Что за декадентство.

Долгов. Ну, зачем вы такие слова говорите. Ну вот все сейчас испортили.

Лакей вносит чай, ставит на стол и уходит.

Полина. Что же я испортила?

Долгов. Все равно. Расскажите лучше, как ухаживает за вами почтмейстер?

Полина. А вы откуда знаете, что он за мной ухаживает?

Долгов. Ну разве может быть иначе, разве можно быть почтмейстером и не ухаживать за вами?

Полина. Я на него не обращаю ни малейшего внимания.

Долгов. Вы ужасная кокетка, Полина. А скажите, как вам пришло в голову зайти сегодня ко мне?

Полина. Это вышло так, случайно.

Долгов. Как же вы не предупредили меня?

Полина. А что?

Долгов. Вы могли бы кого-нибудь застать у меня и пострадала бы ваша кристальная репутация. И, наконец, ваш супруг… Ведь не все же время занимается он своими пернатыми свиньями. Может быть, иногда приходит ему в голову вопрос – а что-то теперь поделывает моя очаровательная Полина. А? Разве это не может быть?

Полина. Пустяки. Он не может мне не верить. Жена Цезаря выше подозрения.

Долгов. Ах виноват, я ведь не знал, что Василий Петрович – Цезарь. Но вы меня, конечно, простите, я ведь человек приезжий. Ну-с, а теперь все-таки скажите, как вам пришла в голову мысль так меня неожиданно осчастливить?

Полина. Ах вы меня не знаете. Я, вообще, такая безумная и ужасно люблю играть с опасностью.

Долгов. Ну, неужели же вам было бы приятно, если бы вас кто-нибудь у меня увидел?

Полина. Ах, я не про ту опасность говорю, а совсем про другую.

Долгов. Про какую?

Полина (кокетливо). Про вас.

Долгов. Про меня?

Полина. Ну да. Ведь я же знаю ваше отношение ко мне и все-таки не боюсь придти.

Долгов. Ах, так вот оно что. Вам нравится подвергать опасности свою добродетель. Ах, Полина, какая вы демоническая женщина.

Полина. Разве это так чувствуется? Это вы, собственно, говорите о чем?

Долгов. Я о том, что вы демоническая женщина.

Полина. Ну да, а как вы узнали?

Долгов. Вижу.

Полина (загадочно улыбаясь). Ах, меня здесь никто не понимает.

Долгов. Даже почтмейстер?

Полина. Вы себе представить не можете, как тяжело жить в провинции для утонченного человека. Какие здесь интересы? Только сплетни. Ужасно. Ужасно. Буквально не с кем говорить. Клеопатра Федотовна уверяет, что она влюблена в своего мужа, а когда умер воинский начальник, кричала всем и каждому: «Ах, отчего я не вышла за него замуж. Теперь я была бы вдовой полковника и получала бы пенсию». А по-моему, это возмутительно. А Лизавета Алексеевна только хихикает. Ужасная кривляка и ломака эта Арданова.

Долгов. Ну, а почтмейстер неужели тоже не на высоте своего положения?

Полина. Все хороши. И Иван Андреич целый день ерунду изобретает.

Долгов. Как? Разве ерунда еще не изобретена?

Полина. Из сардиночных коробок делает кинематограф. А Ворохлов жулик. Знаете, когда был Пушкинский юбилей, ему город поручил купить бюст Пушкина. А он и тут надул. Взял да и купил Ломоносова.

Долгов. Ну и что же – сошло?

Полина. Учитель какой-то скандал поднял. А Ворохлов еще обиделся. Я, говорит, в интересах города. На Пушкина нынче спрос большой, а Ломоносова я дешевле купил, а в лицо все равно никто не знает. Так и отпраздновали. Речь говорили, стихи читали, Ломоносову-то про Пушкина. Ворохлов жулик, совсем серый купец.

Долгов. Бедная Полина. Как вам должно быть тяжело в такой неподходящей для вас среде?

Полина. Ужасно. Я исстрадалась. Все сплетни, сплетни. Никто ни про кого хорошего слова не скажет.

Долгов. Да, да, Полина. Вы одна счастливое исключение. Вы одна с такой необычайной нежностью говорите об них обо всех.

Полина. Вы понимаете меня, Андрей Николаевич. Ах, только вы. (Помолчав, жеманно.) Ну, а теперь я пойду, мне пора.

Долгов (вяло). Ни за что не отпущу вас.

Полина. Хи-хи-хи. А если я совсем останусь?

Долгов. Вы шутите. Это жестоко. Вы действительно демоническая женщина.

Полина. Знаете, Андрей Николаевич, уж если пошло на откровенность, вы ужасно робкий. Я вас считала Дон-Жуаном, а вы ужасно робкий. Вы, наверное, никогда не решились первый поцеловать женщину?

Долгов. Вы правы – никогда.

Полина. А если женщина сама первая поцелует вас?

Долгов. О, интересная женщина никогда первая не поцелует.

Полина. А если все-таки…

Долгов. Ну, тогда значит она не интересная.

Полина. Ну, почему же? Точно интересная женщина не может увлечься и не совладать с своим чувством?

Долгов. Ах, таких Дон-Жуанов, как я, больше всего пленяет в женщинах ее недоступность и холодность. Почему, например, вы, Полина Григорьевна, так обаятельны? А потому, что недоступны. Совершенно и окончательно.

Полина. Да… но… все-таки…

Долгов. И очень холодны.

Полина. Нет… я все-таки…

Долгов (перебивая). Ах, не спорьте, не спорьте. Вы недоступны, и в этом ваше очарованье. Вы холодная, демоническая женщина. Вы можете свести с ума человека вашей красотой, вашим тонким кокетством, вашим умом, вашими глазами. Да, Полина, вашими чудными страстными глазами, от которых каждый потеряет голову, и потом вы встанете и уйдете, и оставите человека безумствовать.

Полина. Да, нет… я могу остаться.

Долгов. Вы шутите, Полина, вы жестоко шутите. Нет, вы не останетесь. Вы уйдете, потому что иначе вы не были бы демонической женщиной, идущей по разбитым сердцам. Я угадал вас.

Полина (гордо улыбаясь). Да.

Долгов (звонит. Входит лакей). Барыня уходит. До свидания, Полина Григорьевна. (Целует ей руку.) Я хорошо понял вас, очаровательница.

Полина. Адье[15]. (Идет несколько растерянная, но польщенная.) Хотя я могу… (Косится на лакея.) Же пе ресте[16].

Долгов. Не дразните меня, очаровательный демон. До завтра. Вы будете завтра на завтрак у Ардановых?

Полина. Да. А вы?

Долгов. Раз вы будете, то о чем спрашивать. (Уходит провожать Полину и тотчас возвращается.) О-о. Тяжелая марка. (Потягивается. Звонит телефон. В телефон.) А, Евгений Петрович? С приездом. Очень рад снова встретиться. Непременно. Буду ждать вас завтра утром. А когда начнется сессия? Нет, не скучаю… Арданова. Вы ее знаете?.. Очень-очень красивая женщина… Значит, до завтра… (Вешает трубку.)

Лакей (входя). Там, барин, еще одна барыня вас спрашивает.

Долгов. Господи, что же это. Я спать хочу. Если она тут надолго засядет… Ну ладно. Попроси войти. (Лакей уходит. Входит Арданова, очень бледная, глаза широко раскрыты.) Вы?

Арданова. Я пришла.

Долгов. Счастье мое. Садитесь скорей. Я прямо не смею верить. Отчего вы такая разволнованная? Вам трудно было уйти.

Арданова (садится, устало опускает руки и голову). Нет, не очень трудно. Мне помогло маленькое пошленькое приключение. Мне стало противно, я отвернулась и спокойно и смело пошла. К вам.

Долгов. Но вы ужасно какая-то встревоженная?

Арданова. Нет, нет. Теперь мне совсем хорошо. Я даже не думала, что я так спокойно смогу уйти. Ушла и не обернулась. Теперь все кончено.

Долгов (садится у ее ног и берет ее за руки). Только не дрожите так сильно. Разве не на радость пришли вы ко мне?

Арданова. На радость или на страдание – все равно. Двери сами открылись предо мной. Широко распахнулись большие, широкие двери.

Долгов. Отчего вы так дрожите, любимая? Ну улыбнитесь мне. Я знал, что вы сами придете ко мне. Без моих просьб и настаиваний. Потому что все, что вы делаете, необычно и красиво.

Арданова. Вы знали, что я приду. И вы хотели этого, Андрей Николаевич?

Долгов. Вы спрашиваете об этом? Красивая моя. (Целует ей руки.)

Арданова. Знаете, когда я шла к вам сюда, я не боялась, что встречу кого-нибудь на дороге или у вас. Я так спокойно, так честно шла, у меня такое было чувство, точно я домой иду. К себе домой, к нам.

Долгов. Прилетел, значит, огненный змей?

Арданова (восторженно). Да. Мне кажется – я всю жизнь ждала его.

Долгов. Да, любимая. Мы оба ждали его всю жизнь.

Арданова. Сегодня был у меня Илюшечка Ворохлов. Да, это сегодня было, а мне кажется давно, давно, в какой-то прошлой, забытой жизни. Я говорила ему, что не знала, что счастье так больно чувствуется. Как это все давно было.

Долгов. Подождите, снимите шляпу, вам удобнее будет. И мне удобнее будет погладить ваши волосы. (Арданова снимает шляпу. Долгов тихо гладит ее по голове.) Вот так, как маленькую девочку. Мне все кажется, что вы боитесь чего-то?

Арданова. Нет, нет. Я ничего не боюсь.

Долгов. Вам хорошо со мной?

Арданова. Подождите… Я не знаю. Мне безумно, мне единственно, но хорошо ли мне – я не знаю. Счастье – оно так больно чувствуется. (Помолчав.) Расскажите мне, как вы полюбили меня. Я теперь все хочу знать. Потом я никогда уже не буду об этом спрашивать. А сейчас это единственное, что я хочу взять с собой из старой жизни в эту нашу, новую.

Долгов. Мне сейчас трудно говорить об этом. Я слишком весь в настоящем. Я расскажу вам об этом завтра, когда я буду у вас.

Арданова (с испугом). У меня?

Долгов. Что с вами, любимая?

Арданова. У меня? Я… я не вернусь домой. Я к тебе пришла совсем.

Долгов (встает и смущенно делает несколько шагов по комнате). Я, должно быть, не так понял вас.

Арданова. Что же вы не поняли?

Долгов. Вы простите меня, Лизавета Алексеевна, но это… это безумие с вашей стороны.

Арданова. Лизавета Алексеевна? Вы сказали, Лизавета Алексеевна.

Долгов. Ах, Боже мой. Ну да, я сказал. Я нарочно назвал вас Лизаветой Алексеевной, чтобы вы поняли, насколько серьезно то, что я вам говорю.

Арданова. Значит, когда вы называли меня любимой, вы говорили не серьезно?

Долгов. Ах, Боже мой, вы совсем ребенок, экспансивный ребенок. Вы сказали мужу, что уходите ко мне?

Арданова. Нет, я никому ничего не говорила. Я просто ушла.

Долгов. Сумасшедшая. (Арданова смотрит на него с ужасом.) Сумасшедшая. Почему вы так смотрите на меня? Поверьте, что я не за себя волнуюсь. Мне ничего не грозит. Но как я мог думать, что вы выкинете такую штуку? Разве так делают?

Арданова. Я не знаю, как делают. Я люблю вас, вы звали меня, и я пришла к вам.

Долгов. А вы подумали ли, что из этого получится? Какой это будет скандал, какой это грязный скандал будет завтра же?

Арданова. Нет, я об этом не думала и теперь не думаю. Скандал и грязь будет там, у них, а не у меня. Меня это не касается.

Долгов. Нет, я вижу, что вы совсем ребенок. Если вы сами не можете позаботиться о себе, то это должен сделать я. Если вы не понимаете, что вы делаете, то я очень хорошо понимаю и объясню вам.

Арданова (в отчаянии). Любимый мой. Что ты говоришь? Что ты делаешь со мной? Ведь ты позвал меня на новую благословенную жизнь с тобой. Ведь я ответила тебе, что не побоюсь и не отрекусь никогда. И когда настал час, я пришла к тебе. Я люблю тебя, и ты меня любишь. Я пришла на всю жизнь к тебе. Я ничего не побоялась. И вот теперь я боюсь. Я не понимаю тебя, я слов твоих не понимаю. Я боюсь понять их. Слышишь? Я смертельно боюсь понять их… Не может быть, чтоб ты говорил это. Я не верю тебе.

Долгов (берет со стола графин, наливает воду в стакан и подает Ардановой). Успокойтесь, друг мой, успокойтесь. Ничего страшного я вам не говорю. И если я волнуюсь за вас, то, конечно, только оттого, что я вас люблю.

Арданова. Скажи мне… Скажите мне одно: ведь вы звали меня? Ведь не во сне я все это увидела? Господи, я с ума схожу.

Долгов. Да, я звал вас. Я и теперь зову вас. Но вы как-то странно, по-детски поняли меня. Вы даже удивили меня. Как примитивно вы все берете. Когда полчаса тому назад здесь сидела Полина и предлагала мне удалиться с ней под сень струй, это меня только веселило и забавляло, но когда…

Арданова. Здесь у вас была Полина Григорьевна? Она здесь была?

Долгов. Ах, Боже мой, ничего подобного я не говорил. Я сказал: «Если бы здесь была Полина». (С досадой.) Вот видите, Лизавета Алексеевна, как вы мало меня знаете. Вам показалось, что я сказал, будто Полина была здесь, и вы сейчас встревожились. Точно это могло бы иметь для вас значение.

Арданова. Как странно мы говорим. Друг милый. Мы ли это? Мы точно ссоримся. Ведь все так ясно было для меня. Все так красиво, так ярко. Вы помните – вы говорили, что душа моя, как музыка. Вы помните это? Разве вы не слышите, как плачет сейчас эта музыка? Что же случилось, любимый мой? Я ничего не понимаю, ничего не понимаю. (Закрывает лицо руками.)

Долгов (подходит к ней, берет ласково за руки). Ну подождите, ну успокойтесь. Обсудим все вместе. Вы не можете вернуться. (Арданова молчит.) Но в этом ведь и нет необходимости. Если вы не любите его и вам тяжела ваша жизнь при прежних условиях, вы же можете устроиться самостоятельно… Поезжайте в Москву. Ведь у вас, кажется, есть независимое состояние, вы продали свое имение.

Арданова. Нет, у меня нет денег. Муж проиграл в клубе все мои деньги.

Долгов. Быть не может. Как же это так вышло?

Арданова. Неужели мы об этом будем говорить теперь?

Долгов. Зачем же вы ему дали эти деньги? Это прямо возмутительно с его стороны. Никогда бы не подумал, что он способен на такую низость.

Арданова (с тоской). Неужели мы об этом будем говорить?

Долгов. Ах, дитя мое, ведь это тоже важно. В этих деньгах была ваша свобода. Ведь у вас больше ничего нет? (Арданова молчит.) Вот видите сами.

Арданова (смотрит в сторону, говорит с тоской). Что мне делать? Что мне делать? (Долгову.) Нет, это страшный сон какой-то, Андрей Николаевич. Ведь вы говорили мне об огненном змее?

Долгов. Лизавета Алексеевна. Разве я отрицаю это? Разве я не повторяю теперь, что люблю вас и счастлив вашей любовью? Только я знаю то, чего вы не знаете. Я знаю, что любовь нашу мы не можем и не должны обставлять скандалом. Любовь – священная тайна, и пусть она будет тайной. Самый яркий златокованный венец не наденете вы на свою голову, если он затоптан свиньями. Дитя мое дорогое, придется вам вернуться домой.

Арданова (тихо). Вы душу мою убили, я не могу жить с мертвой душой.

Долгов (сердито). Что это – угроза?

Арданова. Как пошло. (Закрывает глаза руками и плачет, потом поднимает голову.) Андрей Николаевич. Не бойтесь, я сейчас уйду. Я хочу только, чтобы вы сказали мне, что это было? Что это такое, чего вы хотели от меня? Или просто я не поняла вас? Почему вышла вся эта некрасивая и такая мучительная, смертельно мучительная сцена? Скажите мне все искренно, не как обиженной вами женщине, а как человеку. Можете? Если не можете – лучше промолчите. Я хочу только правды. Ведь имею я право за все свое унижение, за все горе хоть этого потребовать. Раз в жизни правды. (Долгов садится и, стиснув лоб руками, молчит.) Я жду, Андрей Николаевич.

Долгов (печально и ласково). Любимая моя, нам вместе приснился сон. Сон о прекрасной стране, называемой «Никогда». В этой стране живут люди и происходят события, которых никогда не бывает. Там прилетают огненные змеи и уносят любящих и любимых к нездешнему вечному огнегорящему счастью. Там бывают и другие прекрасные чудеса, которых никогда не бывает. И если человек, видящий этот сон, не проснется вовремя, он погибает. Но обыкновенно окружающие замечают такого грезящего и будят его. Ах, много разных снов снится об этой стране. Вот и нам приснился наш сон, прекрасный сон из страны «Никогда». Но, дитя мое, я проснулся первый и хочу разбудить вас нежно, нежно, почти целуя.

Арданова (закрывая глаза). Я не хочу проснуться.

Долгов. Лизавета Алексеевна. Поймите меня. Мне сейчас очень, очень больно. Мне стыдно за себя. Вы приняли меня не за того. Вам показалось, что я сильный, яркий человек, что я зову вас на новую, как вы сказали – благословенную жизнь. Я, пожалуй, одну минуту и сам показался себе таким. Лизавета Алексеевна, друг дорогой! Простите меня. Я тоже труп, как все они, и так же кружусь под шарманку сатаны. Разве вы не узнали меня? Я тот самый «неотразимый» молодой человек, адвокат, доктор, инженер, все равно кто, который разделывает в каждом провинциальном городке подсурдинные романчики, с цветами, романсами и легеньким адюльтером. Разве вы не узнали меня? Я выродок, болтун, пустоцвет, пустозвон.

Арданова. Зачем вы так говорите о себе? Разве это правда? Это опять какая-то непонятная рисовка. Вы яркий, вы талантливый, не я одна такого мнения о вас.

Долгов. Может быть, и яркий. Но, дитя мое, гнилушки всегда светятся. Я хитрый мертвец, я притворился живым, чтобы овладеть вами. Но не судите меня очень строго. Я правда очень, очень увлечен вами. И то, что я говорил вам, я наверное никогда никому не скажу. И горел я, когда говорил вам об огненном змее, красиво горел. Но теперь, когда вы так смело и ясно пришли ко мне, совсем пришли, любимая моя, я вдруг сразу почувствовал, что не могу, не смею ответить вам. Душа у меня бескрылая. Не взлететь мне с вами, а притворяться – не могу, стыдно. Не сломать мне своей проклятой пружины. Не сломать. Лгать вам только для того, чтобы позабавиться вашим красивым огнем, не могу. Нельзя святой водой полы мыть.

Арданова. Так это, значит, был флиртик? Вы «завлекали» меня, как военный писарь швейку. Ха-ха. Какую глупую роль вы отвели мне в вашем водевильчике.

Долгов. Лизавета Алексеевна. Любимая.

Арданова. Нет, милый мой, я не для водевильчика. Не по мне эта роль. И я выйду из нее, хоть бы мне пришлось для этого выйти из жизни. Нет, я не для водевильчика. (Встает и выпрямляется во весь рост.)

Долгов. Красивая. Какая вы красивая. (Хочет взять ее за руку.)

Арданова. Перестаньте. А я-то… Ха-ха. Я шла сюда как на подвиг, как на смерть. Не для радости, поцелуев шла я сюда, а именно как на подвиг. Я не знаю. Это, должно быть, действительно безумие, но такое вдохновенное безумие. И вдруг… И все так просто и ясно, как пощечина. (С отчаянием.) Что сделала я с собой? Как я уйду, как буду жить дальше? Ведь ни одной минуты, ни одной минуты из тех, которые я пережила здесь, я не хотела. Я не хочу. Как буду я жить дальше? (Поворачивается к Долгову, говорит надменно.) Слушайте, вы. Относительно того, что муж взял мои деньги, я солгала, пошутила, словом, это неправда.

Долгов. Я это так и принял. Как шутку. Впрочем, мой ответ я сейчас заимствовал у Ворохлова.

Арданова (удивленно). Что?

Долгов. Я потом расскажу вам. Забавная история.

Арданова. Нет, я думаю, что вы мне потом уже ничего не расскажете.

Долгов. Милый друг, к чему этот трагический тон? Ведь я все равно не верю. Да и глупо было бы, если бы иметь основание верить. Уж очень было бы пошло. Но я спокоен. Ваша последняя фраза насчет того, что вы пошутили относительно некрасивого поступка вашего мужа, очень успокоила меня за вашу судьбу.

Арданова (холодно). Я вас не понимаю.

Долгов. Очень просто, вы вернулись к жизни, к обычной жизни, где все должно быть на своем месте. Ну, а эта ваша откровенность насчет мужа выходит как-то не на месте. Вот вы и устраняете ее, чтобы она не мешала вам жить дальше. Не так ли? Я очень, очень рад.

Арданова. Почему вы так глупо жестоки?

Долгов (улыбаясь). Только для того, чтобы вы могли рассердиться на меня. Это вам сейчас чрезвычайно полезно. А для меня не очень страшно, это не надолго.

Арданова (идет к двери. Не оборачиваясь). Я ухожу.

Долгов (догоняя ее, берет за руку). Подождите, я не хочу, чтобы вы так ушли. (Заглядывает ей в лицо.) Покажите мне ваши глаза. Так. Теперь вы совсем другая. Вы проснулись. Не жалейте. Вам будет хорошо. Вы живая, умная и страстная, вы будете вертеть всеми этими трупами, как вам вздумается. Будете такой… губернской львицей, царицей марионеток? Право – это забавно. Я рад, что разбудил вас. Я не хочу, чтобы вы погибли.

Арданова (вырывая руку). Оставьте меня.

Уходит. Долгов делает несколько шагов за дверь, провожая ее. Она уходит быстро. Он останавливается, прислушивается. Слышно, хлопнула дверь. Он возвращается назад, садится в кресло, закрыв лицо руками. Потом поспешно встает, звонит. Входит лакей.

Долгов. Слушайте, Алексей. Скорей бегите… Тут только что ушла от меня барыня. Догоните ее, только так, чтобы она не видала, и проводите ее до самого дома. Только, слышите, чтобы она вас не заметила. Пока не войдет к себе в дом, не спускайте с нее глаз. Когда вернетесь, скажите мне. Если я буду спать – разбудите. (Вдруг устало опускает голову на руки.) Нет… не надо будить. Все равно.

Занавес.

Действие четвертое

Декорация первого действия. Утро. Серафима и Луша убирают комнату.

Серафима. Нечего тут вертеться-то. Все равно тебе расчет будет.

Луша. За что же мне расчет? Барыня очень мною довольна.

Серафима (передразнивая). Барыня. Барыня. Теперь, милая, не в барыне дело. Теперь барин сам себе барыней будет.

Луша. Ой, что же это вы говорите, Серафима Ананьевна. Да разве это такое бывает, чтобы сам себе. А где же барыня-то наша?

Серафима (таинственно). Ушла барыня. Совсем ушла, понимаешь. Только если ты, шельма, кому пикнешь, я тебя своими руками задушу. Я сама молчу и никому не говорю, и ты молчи. Я вот сама своими глазами видела, как барыня из дому ушла, а разве я кому скажу. Да, мне пусть скорее язык вырвут…

Луша. Господи спаси и помилуй. А куда же она ушла-то?

Серафима. Я тебе поспрашиваю. Ты знай свое дело, убирай да молчи. К кому нужно, к тому и пошла.

Луша. А к кому же нужно ходить-то?

Серафима. К любовнику, вот к кому нужно.

Луша. Господи прости и помилуй.

Серафима растворяет полуоткрытую дверь, заглядывает в соседнюю комнату.

Серафима. Ишь барин-то до сих пор из клуба не вернулся. Продувает барынины денежки. Обобрал ее дочиста.

Луша. Ой, что вы это, Серафима Ананьевна. Ой, страсти-то какие. Неужто обокрал?

Серафима. Что-о? Я тебе покажу такие слова про господ говорить. С этаких лет произносить.

Луша. И что это теперь будет, Серафима Ананьевна, я ведь никому не скажу, ей-Богу, это к кому же барыня пошла-то? Ей-Богу я никому, только разве Феньке Ворохловых, да Ксюше почмейстеровой. Ей-Богу.

Серафима. Скажите пожалуйста. Она не скажет. Да еще кто тебе позволит ябедничать-то. Тут для ябеды почище тебя люди найдутся. Коли кому нужно рассказать, так я и сама сумею. Тебя не спрошу. Ох-хо-хо. И что теперь будет, и что теперь будет. Ежели меня барин при себе не оставит, ни за что в этой мурье жить не буду. Непременно в Тверь перееду. Ездила я как-то с господами Филимоновыми в Тверь, видела там живые картины на французском языке. Уж действительно можно сказать, свету повидала. (Звонок.) Господи, это что же? Либо барин, либо барыня. Пошла вон, я сама отворю, не твоего ума дело.

Обе уходят. Входит Арданов в пальто и шляпе, садится, не раздеваясь, на стул. Вынимает бумажник, раскрывает его и снова прячет.

Арданов. Все. Кончено. (Вытирает лоб платком. Входит Серафима.)

Серафима (жеманно). Ах, барин, уж и не знаю, как вам сказать… Уж и не смею, уж и руки и ноги, как говорится, к гортани прилипли.

Арданов (раздраженно). Чего вам? Отвяжитесь вы от меня.

Серафима. Уж виновата, барин, а должна я вам все сказать, чтобы вы не подумали, что я потатчицей была… Как цветы все через мои руки проходили и два раза даже с письмами. Писем-то я, виновата, прочесть не удосужилась. Так только уголочком глаза зыркнула, когда барыня читали.

Арданов. Что вы там мелете?

Серафима. Ей-Богу, только и успела уголочком зыркнуть, а прочесть не смогла. Видела, что как будто «е» и потом «е», и потом – опять «е», а больше не разобрала. Конечно, кабы знать, что дело так повернется, так можно было бы эти самые письма выкрасть.

Арданов. Какие письма? Говорите сейчас же, в чем дело. Слышите? Я вам приказываю, сейчас же отвечайте.

Серафима. Ей-Богу, через преданность мою. Я перед барином своим чиста и противу барина не потатчица. А господин Долгов цветы барыне посылал. Так все не симпатично и два раза с письмом. «Е» только разобрала и «е» и еще «е». Ей-Богу, лопни глаза… Вот образ-то на стене.

Арданов (вставая). Где барыня?

Серафима (мечется). Она-с, они-с…

Арданов (бросает шляпу на пол). Отвечай сейчас же или я тебе…

Серафима. Ой-ой-ой. Смертынька моя. Ушла барыня, ушла из дому совсем, своими глазами видела…

Арданов. Что-о? Ушла? Куда?

Серафима. Да уж видно туда… туда… (Арданова раскрывает дверь из своей комнаты. Она очень бледная, в том же платье, в каком была у Долгова.)

Арданова (спокойно). Что здесь случилось? Что за крик?

Арданов (изумленно и смущенно). Ты? Где ты была?

Арданова. Я? Как видишь, дома.

Арданов. А как же она говорит, что ты…

Арданова (Серафиме). Уйдите отсюда. (Серафима, съежившись, уходит.) Она видела, как я вечером пошла пройтись, и не видала, как я вернулась – у меня был ключ с собой. Вот и все. Может быть, благоразумнее с моей стороны было бы не возвращаться.

Арданов (начиная сердиться). То есть, как это так? И, вообще, что это значит? Эти цветы и записочки от Долгова, о которых вся прислуга знает? Потрудитесь отвечать.

Арданова. Потрудитесь не кричать. А теперь слушайте. Совершенно верно, Долгов посылал мне все время цветы и два раза присоединял очень любезные письма. Если бы вы поинтересовались ими в свое время, вы бы их прочли. Но ведь вас никогда не было дома. А теперь вы мне потрудитесь сказать, где мои деньги.

Арданов (растерянно). Деньги… Какая ты смешная. Да я же тебе сказал, что отвезу их… ну и отвезу… Какая ты…

Арданова молча подходит к бюро, открывает его и долго молча смотрит на Арданова.

Арданов. Дорогая… Лизочка… Я и сам не знаю, как это вышло… Я… Прости меня… Я всю жизнь. (Опускается на стул, закрывает лицо руками.) Лиза. Ты, конечно, вправе презирать меня и бросить меня… но… Лиза, прости меня. Ведь я же люблю, я люблю тебя, Лиза.

Арданова (вдруг вспыхивая, кричит вся дрожа). Что ты сказал? Какое ты слово сказал? Как ты смел? Как ты смел огненное слово сказать? Смерть и тлен ваши слова. Смерть и тлен. Как смеете вы? Как смеете вы. (Закрывает лицо и громко рыдает. Арданов бросается к ней.)

Арданов. Лизочка. Милая. Ты больна. Ты измучилась. Это я такой подлец. Я последнее время совсем не был с тобой. Лизочка, я не мог. Я проигрывал твои деньги и чувствовал себя таким подлецом перед тобой, что нарочно поддерживал в себе эту злобу, это раздражение. Понимаешь. Нарочно сердился, потому что мне уж очень было стыдно… Пожалей меня, Лиза. Сколько раз я был груб с тобой только потому, что боялся расплакаться.

Арданова (устало). Мне все равно. (За окном начинает тихо играть шарманка, тягучий хриплый вальс.)

Арданов. Лиза, дорогая, я тебе выплачу эти деньги. Понемногу, верь мне. Ведь я же тебя… (Спохватившись.) Ну не буду, не буду. Только ты верь мне, я тебе верну все.

Арданова. Да ты не волнуйся. Сегодня твои именины, считай, что я тебе подарила эти деньги. Это мой подарок.

Арданов. Нет, Лизочка, милая, ты знаешь, что я никогда не соглашусь.

Арданова (нетерпеливо). Ну, хорошо, хорошо. Я пойду переоденусь, ведь сегодня гости. (Уходит.)

Арданов (идет за ней). Дорогая. Я всегда знал, что ты святая, а я подлец. Если бы я этого не знал, то наверное не поступал бы так. Ах, я совсем не то говорю. Я так взволнован. (Уходит.)

Серафима (заглядывает в комнату). Ну и слава те Господи. А то уж я совсем расстроилась. И вся дрожу, и вся дрожу. (Зовет.) Лушка! Иди стол накрывать. (Поднимает шляпу с полу, обтирает рукавом и сдувает с нее пыль.) Как он шляпу-то швырнул, так у меня прямо в нутре что-то перевернулось. Верно, становая жила лопнула. (Слушает шарманку, открывает окно и кричит.) Пошел вон. Пошел вон. Чего с утра дудишь? Господа не любят. (Шарманка умолкает.) И шарманки-то нынче не подумавши играют.

Луша (входя). А как же вы, Серафима Ананьевна, говорили – ведь барыня-то вернулись.

Серафима (деланно равнодушным тоном). Ну что же, прогулялись и вернулись, не на улице же им ночевать. А ты бы поменьше разговаривала, лучше было бы.

Луша. Да разве я…

Серафима. Вот то-то и оно. Ты мне что тут давеча натурчала? Как бы я это господам доложила, так тебя бы в один секунд отсюда помелом вымели.

Луша. Ой да что вы, Серафима Ананьевна, да что же я говорила?

Серафима. Ладно, ладно. Передо мной хвостом лисить нечего. Все слышала, мать моя. Благодари Бога, что я слышала, а не кто другой. Что не доносчица я и не сплетница. Меня хоть на дыбу поднимай, уж слова из меня не вытрясешь. Уж, видно, порода такая у меня, не болтущая. Звонит кто-то, поди отвори. (Луша уходит.) О, господи, и народ нынче пошел: плетут, плетут. Выдумать тоже на своих же, на господ.

Уходит. Входит Ворохлова, встревоженная, шляпка на боку, в рукаве носовой платок комочком.

Луша. Обождите, пожалуйста, я сейчас барыне доложу.

Ворохлова. Хорошо, хорошо, милая. Я обожду, обожду. Уж ты только доложи. Скажи на минутку, мол, просят, на одну только минутку. Глафира, мол, Петровна. (Луша уходит.) О, господи. (Вытирает комочком-платком глаза и нос.)

Арданова (входя). Глафира Петровна. Очень рада… Но что с вами.

Ворохлова (косится на уходящую Лушу, ждет, чтоб та ушла.) Голубчик, Лизавета Алексеевна. Не сама я шла к вам, материнское сердце повело. Ухватило и повело. Милая Лизавета Алексеевна. (Вытирает глаза.) Вы одна можете помочь.

Арданов. В чем дело, я рада всей душой. Глафира Петровна, успокойтесь… ради Бога. Что случилось?

Ворохлова. Беда, голубчик, беда. Вот зашла к вам узнать, может, вы что знаете. Ведь Илюшечка-то все к вам бегал книжки читать. Так, может, он вам что и сказал? А? Не говорил ли чего?

Арданова. Ничего не говорил. Я даже не понимаю, про что вы.

Ворохлова (оглядывается). Только вы никому… мой-то убьет, если узнает. Не велел никому говорить… Илюшечка ведь ушел. На рассвете ушел. Палочку взял да котомочку и пошел, и где искать-то его, не знаю.

Арданова. Господи. Да он, может быть, вернется еще?

Ворохлова. Нет, милая, нет, хорошая. Уж когда они этак уходят, они домой не возвращаются. Я думала, может быть, он вам что говорил, а вот и вы ничего не знаете.

Арданова. К сожалению, ничего не знаю. Это и для меня совсем неожиданно.

Ворохлова (вытирая глаза). Илюшечка. Кровинушка моя. Младшенький мой. Мизинчик мой маленький. До того мне жалко его, что и сказать вам не могу, выразить не умею. Все надеялась, хоть и видела, что к тому идет, а все, глупая, надеялась, что образумится, отойдет, к делу приглядится и приспособится. А вот оно что. Илюшечка. (Плачет.) Кровинушка моя. Нет, не вернется он.

Арданова. Глафира Петровна. Голубчик, не плачьте вы так.

Ворохлова (вытирая глаза). Милая вы моя. Только, ради Бога, вы никому. Я ведь и из дому потихоньку ушла, сам-то строго-настрого наказал молчать. Стыдится, верно, людей-то. Что же тут поделаешь. Конечно, ему тоже нелегко.

Арданова. Я никому не скажу, Глафира Петровна. Можете быть спокойны.

Ворохлова. Вот крутили, крутили чего-то всю жизнь. Дома строили, деньги копили, я варенье варила – и для кого это все? Все, прости господи, лысому бесу… (Задумывается.) Правду Илья Иваныч говорит, что прынт, али как там, так уж ничего против него не поделаешь. (Вставая.) Простите, милая, голубушка, что я к вам так ввалилась. Я думала, что вы что-нибудь знаете. (Вздохнув.) Ну да, видно, так Бог решил. (Целует Арданову.) Простите, милая. (Идет к двери и вдруг останавливается.) А вот еще хотела вас попросить, если к вам еще эта баба с морошкой придет, так велите своим прислугам, пусть они ко мне пришлют. У меня что-то нынче мало морошки наварено. Уж простите меня, что я своими заботами… Сердце-то материнское.

Уходит. Арданова за ней. Входят Серафима и Луша. Несут посуду в столовую.

Серафима. Тихонько, тихонько, не разбей. (Роняет чашку.) Ах ты, господи, наказание. Ведь, говорю – осторожно – нет, лупит как угорелая. Ушла эта ворона-то? Сын у нее из дому удрал. Бродяжить пошел. Хи-хи-хи. Ох, умора с ними. Я и то за ним примечала, уж, думаю, непременно, что он лыжи навострит.

Луша. А откуда же вы знаете, что он ушел?

Серафима. Я там в комнате убирала, уши ведь не заткнешь, коль она на весь дом раззвонилась. (Передразнивая.) Ах, ах, материнское сердце. Нет, коли у тебя материнское сердце, так ты должна сына на цепь посадить. А уж теперь поздно. А давно я за ним примечала. Книжки все барыне читать носил. Дураку книжки читать только вред. Дурак книжку почитает, да пойдет отца и зарежет.

Луша. А как же я-то и дура, и книжки читаю, все Бог миловал.

Серафима. До поры, до времени, матушка, все до поры до времени. А то другие начитаются, так и с ума сходят. Вот в нашем городе, дьячок зачитался, так сам себя искусал. Так и помер. От собственного искушания помер. Видно, ядовитый стал. Что смеху-то было. (Звонит телефон. Серафима в телефон.) Слушаю-с. Квартира Ардановых. Все благополучно. Дома. И барыня дома. Как же, принимают, гостей ждем. А как прикажете сказать… Ишь ты, и трубку повесил.

Проходит Арданов.

Арданов. Где барыня?

Серафима. Они, кажется, к себе пошли.

Арданов уходит.

Серафима. Ну, неси посуду-то. Трещишь, трещишь, у меня от твоей трескотни в голове гудит. (Луша уходит. Звонит телефон. В телефон.) Слушаю-с, да. Ардановых. Дома, дома. Барыня? Нет, никуда не уезжали. А как прикажете… Тьфу, ты пропасть. И чего они привязались – куда барыня уехала. Никуда не уехала… Из чего люди бесятся.

Уходит. Входят оба Ардановых.

Арданов. А зачем к тебе Глафира приезжала?

Арданова. Илюшечка ушел.

Арданов. Куда ушел?

Арданова. Просто так, бродяжить. Это у них в крови.

Арданов. Вот идиот. Миллионер, а бродяжничает. Правду исправник Ворохлову говорил, что всех их пороть надо.

Луша (входя). Там гости пришли.

Арданова уходит, возвращается с Полиной, Клеопатрой и Иван Андреичем.

Полина (Арданову). И желаю вам бесконечное количество роз без шипов. Чтобы вся ваша жизнь благоухала розами. Чтобы были все только одни розы.

Арданов. Одни розы? Ну, это, пожалуй, надоест. Как вы думаете, Клеопатра Федотовна?

Клеопатра. Ну нам с вами, пожалуй, надоест. А Полина Григорьевна у нас натура возвышенная, она и стихи пишет и рисует прелестно.

Полина. Ах, что за пустяки. Так только для себя немножко. Хотя многие уверяют, что у меня талант к живописи. Вот земский начальник Рукомоев, тот уверял, что мне непременно нужно ехать за границу, брать уроки живописи. Но я не хочу, я вовсе не считаю, что у меня уж такой необычайный талант. Вот танцам я бы хотела учиться по системе Делькроза.

Ворохлов (входя Ардановой). С именинником вас. С дорогим именинником. Николай Сергеич, честь имею поздравить.

Клеопатра (переглянувшись с Полиной, Ворохлову). Что это у вас такое лицо, будто вы не здоровы или что?

Полина. Все ли у вас благополучно?

Ворохлов. Спасибо, все слава Богу. Устал я нынче. Рано встал.

Иван Андреич. Чего так рано-то?

Ворохлов. А сына собирал в дорогу. У меня лесная заготовка началась, так вот послал сына в дачу съездить, пусть приучается. Так-с. (Прищурив глаза.) А вы думали, что?

Клеопатра (смущенно). Ничего, ничего, Илья Иваныч. Мы только беспокоились, здорова ли Глафира Петровна?

Ворохлов. А жена, действительно, что не того. Голова да спина да всякие пабольки. Уж я ей сказал, дома посидеть. Я и сам на минутку заглянул. Дела да все такое прочее. Вот хотел только именинника поздравить.

Полина (отходит к окну). Посмотрите, Клеопатра Федотовна, какой отсюда вид чудесный. (Клеопатра подходит к ней.)

Иван Андреич. А это, что же, новую дачку-то купили, где заготовку делаете?

Полина (Клеопатре шепотом). У них все, по-видимому, благополучно. Кто же это наврал, что она к Долгову сбежала?

Ворохлов. Новая, новая. В этом году куплена.

Клеопатра (Полине). Не знаю, а все-таки вид у нее подозрительный. Посмотрите, и Долгова нет.

Арданов. Это в каких краях?

Ворохлов. Да около казенных дач. Знаете, где Верезье.

Иван Андреич (подходя к Клеопатре и Полине). О чем тут дамы секретничают? (Вполголоса.) Врет, старый черт, притворяется. Илюшка-то его бродяжить пошел.

Арданов. Как же, был там.

Полина (вполголоса). Сет-афре. Как можно было принимать его у себя.

Входит Долгов. Арданова быстро встает, делает несколько шагов в сторону и снова садится на свое место.

Долгов (прямо подходя к ней). Позвольте вас поздравить. (Склоняет голову и ждет. Она медленно протягивает руку. Он целует руку и быстро от нее отворачивается.) Николай Сергеич. Поздравляю вас. Я ведь не опоздал. Вы просили к двенадцати. (Продолжает здороваться со всеми.) Меня ужасно задержал наш новый товарищ прокурора. Очень, очень милый человек. Я его встречал раньше, в Москве. Очень милый. Полина Григорьевна. У вас сегодня прямо необычайный туалет. Это, вероятно, выписано из заграницы?

Полина. Ву плезанте. Нет, это мой собственный вкус.

Долгов. Представьте себе, я ведь сразу догадался. По-моему, в туалетах вообще личная фантазия играет главную роль.

Клеопатра. Ах, у меня тоже бездна фантазии. Я своему мужу вышила к именинам бювар шерстями – маркиз и маркиза. Прямо как живые. А вы, Лизавета Алексеевна, что мужу подарили?

Арданов. Мне жена сделала чудесный подарок. (Целует Ардановой руку.)

Арданова (вполголоса, горько улыбнувшись). Значит, принял? (Арданов еще раз целует руку.)

Луша (входя). Барыня, там еще гости пришли. Ивановы и Сельвестровы и Щебневых барыня. (Арданова уходит.)

Клеопатра (делая лукавое лицо). Ну, теперь признавайтесь, Николай Сергеич, что вам жена подарила?

Арданов. Это страшный секрет. Никак не могу.

Луша (входя). Кушать подано.

Арданов (вставая). Пожалуйте, господа. Пойдем прямо в столовую. Жена, верно, уже там. (Все выходят.)

Полина (уходя). Я хочу, чтобы мне предложили руку Илья Иваныч. Илья Иваныч, вы такой сегодня задумчивый. Вы наверно, хи-хи, влюблены.

Арданов. Клеопатра Федотовна, вашу руку.

Ворохлов. Влюблен? Кабы знать, как это делается, может быть, когда-нибудь и попробовал бы.

Все уходят. Слышен писк Полины «Ах вы шутите сет-афре». Из других дверей выходит Арданова. Беспокойно мечется по комнате. Потом останавливается, прислонившись к косяку окна и сжав голову руками. Входит Долгов.

Долгов (деланно громко). Вот где наша милая хозяйка. Мы вас ищем. (Подходит к ней и берет ее за руку.)

Арданова (задыхаясь). Как вы смели? Как вы смели прийти? Я еле сдержалась, когда вы подошли ко мне. Я хотела ударить вас по лицу.

Долгов. Я знал, что вы это хотите, но знал также, что никогда этого не сделаете. (Помолчав.) Вы сердитесь на меня за губернскую львицу?

Арданова (вырывая руку). Зачем вы напомнили? Это была такая гадкая и некрасивая дерзость. Зачем?

Долгов. Гадкая и некрасивая? Я знаю. Я нарочно и сказал так, потому что это некрасиво. Вы были в таком экстазе, так все красиво было в вашей душе, что оставь вас так, вы бы, пожалуй, и вернуться к прежнему не смогли. А вот этим некрасивым я немного притушил ваш огонек. И как знать, может быть, спас вас.

Арданова (горько усмехаясь). Вы великолепный психолог.

Долгов. А не прийти к вам я не мог. (Опять берет ее за руки.)

Арданова (отстраняясь). Не трогайте меня.

Долгов. Мне больно, что вы не хотите понять меня. Поверьте, еще будет так прекрасно. Вы видите сами: вчера вы хотели умереть.

Арданова. Я не швейка, чтобы травиться из-за любви к писарю.

Долгов. Вот видите, как вы сейчас благоразумно говорите. Я только радуюсь, слушая вас. Вы гордая, для вас вся эта жизнь и все эти люди веселая забава. Зачем нам экскурсии в страну «Никогда», если мы можем так мило устроиться в стране «Всегда» – всегда то же самое. Вы на меня смотрите как будто с ужасом, а я так рад, что вы живы и живете одной жизнью с нами. Вы красивая и гордая. Царица марионеток. (Обнимает ее.)

Арданова (отстраняясь). Нет. Нет.

Долгов. Какой смысл отталкивать меня, когда так хорошо нам вместе. Вы придете ко мне сегодня. (Арданова вздрагивает.) Ты придешь ко мне. Я целовать тебя буду (обнимает ее), целовать не где-нибудь там, за звездами, а здесь, на земле… по-земному целовать… целовать (За окном начинает играть шарманка, все тот же хриплый тягучий вальс.)

Арданова (пряча лицо). Замолчи… замолчи…

Долгов. Да, да. Буду целовать, и ты сама этого хочешь, и когда приходила ко мне сегодня ночью, тоже хотела, только не понимала…

Арданова (слабо защищаясь). Нет… нет, это неправда.

Долгов. Это правда. И все так просто. Как ты дрожишь, как сладко дрожишь. Теперь все можно сказать тебе, ты все поймешь, потому что ты теперь наша. (Медленно целует ее. Она замирает, закрывает глаза.) Вот видишь. Ты сегодня придешь ко мне.

В дверях показывается Арданов с Полиной. Долгов выпускает Арданову.

Арданов. А мы вас ждем.

Долгов. Я пришел предложить нашей милой хозяйке быть кавалером за завтраком. (Предлагает ей руку. Значительно.) Ведь вы согласны, Лизавета Алексеевна.

Арданова (с широко раскрытыми глазами, как в бреду). Да, да… (Идут под руку к двери.)

Полина. О чем вы тут говорили?

Долгов. Я доказывал Елизавете Алексеевне, что только безумцы не желают жить в такой стране, где днем светит солнце, а вечером зажигают лампы и где часы ходят правильно.

Идут к двери. Шарманка играет громче, и когда опускается занавес, хриплый тягучий вальс звенит отчетливо и громко.

Занавес.

Семь огней

Семь огней

Я зажгу свою свечу!

Дрогнут тени подземелья,

Вспыхнут звенья ожерелья, —

Рады зыбкому лучу.

И проснутся семь огней

Заколдованных камней!

Рдеет радостный Рубин:

Тайны темных утолений,

Без любви, без единений

Открывает он один…

Ты, Рубин, гори, гори!

Двери тайны отвори!

Пышет искрами Топаз.

Пламя грешное раздует,

Защекочет, заколдует

Злой ведун, звериный глаз…

Ты, Топаз, молчи, молчи!

Лей горячие лучи!

Тихо светит Аметист,

Бледных девственниц услада,

Мудрых схимников лампада,

Счастье тех, кто сердцем чист…

Аметист, свети! Свети!

Озаряй мои пути!

И бледнеет и горит,

Теша ум игрой запретной,

Обольстит двуцвет заветный,

Лживый сон – Александрит…

Ты, двуцвет, играй! Играй!

Все познай – и грех, и рай!

Васильком цветет Сафир,

Сказка фей, глазок павлиний,

Смех лазурный, ясный, синий,

Незабвенный, милый мир…

Ты, Сафир, цвети! Цвети!

Дай мне прежнее найти!

Меркнет, манит Изумруд:

Сладок яд зеленой чаши,

Глубже счастья, жизни краше

Сон, в котором сны замрут…

Изумруд! Мани! Мани!

Вечной ложью обмани!

Светит благостный Алмаз,

Свет Христов во тьме библейской,

Чудо Каны Галилейской,

Некрушимый Адамас…

Светоч вечного веселья,

Он смыкает ожерелье!

Сафир

Сафир

Леониду Галичу

Венчай голубой Сафир желтому солнцу,

И будет зеленый Смарагд (изумруд).

Венчай голубой Сафир красному Огню,

И будет фиолетовый Джамаст (аметист).

Альберт Великий

Излучение божества – сафирот.

Каббала

Бойся желтого света и красных огней,

Если любишь священный Сафир!

Чрез сиянье блаженно-лазурных камней

Божество излучается в мир.

Ах, была у меня голубая душа —

Ясный камень Сафир-сафирот!

И узнали о ней, что она хороша,

И пришли в заповеданный грот.

На заре они отдали душу мою

Золотым солнце-юным лучам, —

И весь день в изумрудно-зеленом раю

Я искала неведомый храм!

Они вечером бросили душу мою

Злому пламени красных костров. —

И всю ночь в фиолетово-скорбном краю

Хоронила я мертвых богов!

В Изумруд, в Аметист мертвых дней и ночей

Заковали лазоревый мир…

Бойся желтого света и красных огней,

Если любишь священный Сафир!

* * *

Зацветают весной (ах, не надо! не надо!),

Зацветают весной голубые цветы…

Не бросайте на них упоенного взгляда!

Не любите их нежной, больной красоты!

Чтоб не вспомнить потом (ах, не надо! не надо!),

Чтоб не вспомнить потом голубые цветы,

В час, когда догорит золотая лампада

Неизжитой, разбитой, забытой мечты!

Марьонетки

Звенела и пела шарманка во сне…

Смеялись кудрявые детки…

Пестря отраженьем в зеркальной стене,

Кружилися мы, марьонетки.

Наряды, улыбки и тонкость манер, —

Пружины так крепки и прямы! —

Направо картонный глядел кавалер,

Налево склонялися дамы.

И был мой танцор чернобров и румян,

Блестели стеклянные глазки;

Два винтика цепко сжимали мой стан,

Кружили в размеренной пляске.

«О если бы мог на меня ты взглянуть,

Зажечь в себе душу живую!

Я наш бесконечный, наш проклятый путь

Любовью своей расколдую!

Мы скреплены темной, жестокой судьбой, —

Мы путники вечного круга…

Мне страшно!.. Мне больно!.. Мы близки с тобой,

Не видя, не зная друг друга…»

Но пела, звенела шарманка во сне,

Кружилися мы, марьонетки,

Мелькая попарно в зеркальной стене…

Смеялись кудрявые детки…

Аметист

Аметист

Побледнел мой камень драгоценный,

Мой любимый темный аметист.

Этот знак, от многих сокровенный,

Понимает тот, кто сердцем чист.

Робких душ немые властелины,

Сатанинской дерзкою игрой

Жгут мечту кровавые рубины,

Соблазняют грешной красотой!

Мой рубин! Мой пламень вдохновенный!

Ты могуч, ты ярок и лучист…

Но люблю я камень драгоценный —

Побледневший чистый аметист!

* * *

Моя любовь – как странный сон,

Предутренний, печальный…

Молчаньем звезд заворожен

Ее призыв прощальный!

Как стая белых, смелых птиц

Летят ее желанья

К пределам пламенных зарниц

Последнего сгоранья!..

Моя любовь – немым богам

Зажженная лампада.

Моей любви, моим устам —

Твоей любви не надо!

* * *

Гаснет моя лампада…

Полночь глядит в окно…

Мне никого не надо,

Я умерла давно!

Я умерла весною,

В тихий вечерний час…

Не говори со мною, —

Я не открою глаз!

Не оживу я снова —

Мысли о счастье брось!

Черное, злое слово

В сердце мое впилось…

Гаснет моя лампада…

Тени кругом слились…

Тише!.. Мне слез не надо…

Ты за меня молись!

Предчувствие

Недвижна эта ночь. Как факел погребальный,

Кровавая луна пылает в небесах…

Из песен я плету себе венок венчальный,

И голос мой звенит, тревожный и печальный,

Рыдает в нем тоска, трепещет чуткий страх…

Наутро принесут мне твой привет прощальный —

Я буду ждать его, покорна и бледна…

Я знаю почему, как факел погребальный,

На чистый мой венок, на мой венок венчальный

Льет свой кровавый свет зловещая луна!

Заря рассветная

Заря рассветная… Пылающий эфир!..

Она – сквозная ткань меж жизнию и снами!..

И, солнце затаив, охлынула весь мир

Златобагряными горячими волнами!

Пусть не торопит день прихода своего!

В огне сокрытом – тайна совершенства…

Ни ласки и ни слов, не надо ничего

Для моего, для нашего блаженства!

Александрит

Александрит

Лучами обманно-влекущими,

Лучами небес опьянен,

Он, грезящий райскими кущами,

Зеленый и радостный днем,

Ночью горит

Александрит,

Вкованный в перстне моем!

Чрез пламя огней очищающих,

Отринув надежду и страх,

Иду я к блаженству сгорающих

В безогненных черных кострах…

Прокляты дни,

Жизни огни…

Солнцем рождаемый прах!

Разрушу я грани запретные

Последним кровавым мечом…

Открой же мне тайны двуцветные,

Ты, вкованный в перстне моем!

Жги и гори!

Жди до зари!

В солнце мы вместе умрем.

* * *

Мы тайнобрачные цветы…

Никто не знал, что мы любили,

Что аромат любовный пыли

Вдохнули вместе я и ты!

Там, в глубине подземной тьмы,

Корнями мы сплелись случайно,

И как свершилась наша тайна —

Не знали мы!

В снегах безгрешной высоты

Застынем – близкие, – чужие…

Мы – непорочно голубые,

Мы – тайнобрачные цветы!

* * *

Я знаю, что мы не случайны,

Что в нашем молчаньи – обман…

– Бездонные черные тайны

Безмолвно хранит океан!

Я знаю – мы чисты, мы ясны,

Для нас голубой небосвод…

– Недвижные звезды прекрасны

В застывшей зеркальности вод!

Я знаю – безмолвия полный

Незыблем их тихий приют…

– Но черные сильные волны

Их бурною ночью сольют!

Я – белая сирень

Я – белая сирень. Медлительно томят

Цветы мои, цветы серебряно-нагие.

Осыпятся одни – распустятся другие,

И землю опьянит их новый аромат!

Я – тысячи цветов в бесслитном сочетанье

И каждый лепесток – звено одних оков.

Мой белый цвет – слиянье всех цветов,

И яды всех отрав – мое благоуханье!

Меж небом и землей, сквозная светотень,

Как пламень белый, я безогненно сгораю…

Я солнцем рождена и в солнце умираю…

Я жизни жизнь! Я – белая сирень!

* * *

Н.М. Минскому

Есть у сирени темное счастье —

Темное счастье в пять лепестков!

В грезах безумья, в снах сладострастья,

Нам открывает тайну богов.

Много, о много, нежных и скучных

В мире печальном вянет цветов,

Двулепестковых, четносозвучных…

Счастье сирени – в пять лепестков!

Кто понимает ложь единений,

Горечь слияний, тщетность оков,

Тот разгадает счастье сирени —

Темное счастье в пять лепестков!

Песня о белой сирени

Дай мне радость нежного привета,

Мне на кудри свой венок надень!

– В день расцвета радостного лета

Распускалась белая сирень.

Ласк твоих хочу я без возврата!

Знойно долгих в долгознойный день!..

– В час заката ядом аромата

Опьяняла белая сирень.

День угаснет, и уйду я снова

В тени ночи, призрачная тень…

– В снах былого неба золотого

Умирала белая сирень.

* * *

Он был так зноен, мой прекрасный день!

И два цветка, два вместе расцвели.

И вместе в темный ствол срастались их стебли

И были два – одно! И звали их – сирень!

Я знала трепет звезд, неповторимый вновь!

(Он был так зноен, мой прекрасный день!)

И знала темных снов, последних снов ступень!..

И были два – одно! И звали их – любовь!

Рубин

Монахиня

Вчера сожгли мою сестру,

Безумную Мари.

Ушли монахини к костру

Молиться до зари…

Я двери наглухо запру.

Кто может – отвори!

Еще гудят колокола,

Но в келье тишина…

Пусть там горячая зола,

Там, где была она!..

Я свечи черные зажгла,

Я жду! Я так должна!

Вот кто-то тихо стукнул в дверь,

Скользнул через порог…

Вот черный, мягкий, гибкий зверь

К ногам моим прилег…

– Скажи, ты мне принес теперь

Горячий уголек?

Не замолю я черный грех —

Он страшен и велик!

Но я смеюсь и слышу смех,

И вижу странный лик…

Что вечность ангельских утех

Для тех, кто знал твой миг!

Звенят, грозят колокола.

Гудит глухая медь…

О, если б, если б я могла

Сгорая умереть!

Огнистым вихрем взвейся, мгла!

Гореть хочу! Гореть!

Луне проклятье

Да будет проклята Луна!

Для нас, безумных и влюбленных,

В наш кубок снов неутоленных

Вливает мертвого вина…

Да будет проклята Луна!

Томлений лунных не зови!

Для тех, кто в страсти одиноки,

Они бесстыдны и жестоки,

Но слаще жизни и любви…

Томлений лунных не зови!

Кто звал Луну в ночные сны,

Тем нет возврата, нет исхода.

Те встретят зарево восхода

Рабами бледными Луны,

Кто звал Луну в ночные сны!

Ей власть забвенья не дана!

Она томлением отравит

И бросит в жизнь и жить оставит,

Она бессильна и жадна!..

Да будет проклята Луна!

Полночь

Светом трепетной лампады

Озаряя колоннады

Белых мраморных террас,

Робко поднял лик свой ясный

Месяц бледный и прекрасный

В час тревожный, в час опасный,

В голубой полночный час.

И змеятся по ступени,

Словно призрачные тени

Никогда не живших снов,

Тени стройных, тени странных,

Голубых, благоуханных,

Лунным светом осиянных,

Чистых ириса цветов.

Я пришла в одежде белой,

Я пришла душою смелой

Вникнуть в трепет голубой

На последние ступени,

Где слились с тенями тени,

Где в сребристо-пыльной пене

Ждет меня морской прибой.

Он принес от моря ласки,

Сказки-песни, песни-сказки

Обо мне и для меня!

Он зовет меня в молчанье,

В глубь без звука, без дыханья,

В упоенье колыханья

Без лучей и без огня.

И в тоске, как вздох, бездонной,

Лунным светом опьяненный,

Рвет оковы берегов…

И сраженный, полный лени,

Он ласкает мне колени,

И черней змеятся тени

Чистых ириса цветов…

* * *

Л. Г.

Вянут лилии, бледны и немы…

Мне не страшен их мертвый покой,

В эту ночь для меня хризантемы

Распустили цветок золотой!

Бледных лилий печальный и чистый

Не томит мою душу упрек…

Я твой венчик люблю, мой пушистый,

Златоцветный, заветный цветок!

Дай вдохнуть аромат твой глубоко,

Затумань сладострастной мечтой!

Радость знойная! Солнце востока!

Хризантемы цветок золотой!

Снег

О, как я жду тебя! Как долго, долго жду я!..

Затихло все… Должно быть, близок ты…

Я ветер позвала. Дыханьем смерти дуя,

Он солнце погасил и, злясь и негодуя,

Прогнал докучных птиц и оборвал цветы.

О, дай мне грез твоих бестрепетных и чистых!

Пусть будет сон мой сладок и глубок…

Над цепью туч тоскующих и мглистых

Небесных ландышей воздушных и пушистых

Ты разорви серебряный венок!

Как белых бабочек летающая стая,

Коснешься ты ресниц опущенных моих…

Закинув голову, отдам тебе уста я,

Чтоб, тая, мог ты умереть на них!

Лунное

Не могу эту ночь провести я с тобой!

На свиданье меня месяц звал голубой.

Я ему поклялась, обещала прийти.

Я с тобой эту ночь не могу провести!

Нет, оставь! Не целуй! Долгой лаской не мучь!

Посмотри – уж в окно бьет серебряный луч.

Только глянет на нас бледный месяца лик —

Ненавистен и чужд станешь ты в тот же миг!

Подбегу я к окну… Я окно распахну…

Свои руки, себя всю к нему протяну…

И охватит меня бледный лунный туман,

Серебристым кольцом обовьет он мой стан…

Он скользнет по плечам, станет кудри ласкать,

На ресницах моих поцелуем дрожать…

Он откроет душе, как ночному цветку,

Невозможной мечты и восторг, и тоску.

Буду счастье искать я в тревожном, больном

Красоты и греха ощущеньи двойном,

Умирать без конца… До конца замирать,

Трепет лунных лучей, как лобзанье, впивать…

Так оставь! Не терзай меня тщетной мольбой!

Не могу эту ночь провести я с тобой!

Изумруд

Реквием любви

Мою хоронили любовь…

Как саваном белым, тоска

Покрыла, обвила ее

Жемчужными нитями слез.

Отходную долго над ней

Измученный разум читал

И долго молилась душа,

Покоя прося для нее…

Вечная память тебе!

Вечная – в сердце моем!

И черные думы за ней

Процессией траурной шли,

Безумное сердце мое

Рыдало и билось над ней…

Мою схоронили любовь.

Забвенье тяжелой плитой

Лежит на могиле ее…

Тише… Забудьте о ней!

Вечная память тебе!

Вечная – в сердце моем!

* * *

Как темно сегодня в море,

Как печально темно!

Словно все земное горе

Опустилось на дно…

Но не может вздох свободный

Разомкнуть моих губ —

Я недвижный, я холодный,

Неоплаканный труп.

Мхом и тиной пестро вышит

Мой подводный утес,

Влага дышит и колышет

Пряди длинных волос…

Странной грезою волнуя,

Впился в грудь и припал,

Словно знак от поцелуя,

Темно-алый коралл.

Ты не думай, что могила

Нашу цепь разорвет!

То, что будет, то, что было,

В вечном вечно живет!

И когда над тусклой бездной

Тихо ляжет волна,

Заиграет трепет звездный,

Залучится луна,

Я приду к тебе, я знаю,

Не могу не прийти,

К моему живому раю

Нет другого пути!

Я войду в твой сон полночный,

И жива, и тепла —

Эту силу в час урочный

Моя смерть мне дала!

На груди твоей найду я

(Ты забыл? Ты не знал?)

Алый знак от поцелуя,

Словно темный коралл.

Отдадимся тайной силе

В сне безумном твоем…

Мы все те же! Мы как были

В вечном вечно живем!

Не согнут ни смерть, ни горе

Страшной цепи звено…

Как темно сегодня в море!

Как печально темно!

Песня о трех пажах

(с французского)

Три юных пажа покидали

Навеки свой берег родной.

В глазах у них слезы блистали,

И горек был ветер морской.

– Люблю белокурые косы! —

Так первый, рыдая, сказал.

– Уйду в глубину под утесы,

Где плещет бушующий вал,

Забыть белокурые косы! —

Так первый, рыдая, сказал.

Промолвил второй без волненья:

– Я ненависть в сердце таю,

И буду я жить для отмщенья,

И черные очи сгублю!

Но третий любил королеву

И молча пошел умирать.

Не мог он ни ласке, ни гневу

Любимое имя предать.

Кто любит свою королеву,

Тот молча идет умирать!

* * *

Не тронь моих цветов! – Они священны!

Провидя темный путь их жертвенной судьбы,

Великие жрецы и кроткие рабы

Служили им, коленопреклоненны.

Сплетешь ли ты венок из этих фьялок!

Замученных цветов для радости не рви.

Их горький аромат на пиршестве любви

Смутит тебя, томителен и жалок…

О, царственная скорбь – их увяданье!

Забудь лазурный день и солнечную высь,

Приди к моим цветам, молитвенно склонись,

Земле моей отдай свое лобзанье!

Алмаз

Пчелки

К. Платонову

Мы бедные пчелки, работницы пчелки!

И ночью и днем все мелькают иголки,

В измученных наших руках!

Мы солнца не видим, мы счастья не знаем,

Закончим работу и вновь начинаем

С покорной тоскою в сердцах.

Был праздник недавно. Чужой. Нас не звали.

Но мы потихоньку туда прибежали

Взглянуть на веселье других!

Гремели оркестры на пышных эстрадах,

Кружилися трутни в богатых нарядах

В шитье и камнях дорогих.

Мелькало роскошное платье за платьем…

И каждый стежок в них был нашим проклятьем,

И мукою – каждая нить!

Мы долго смотрели без вздоха, без слова…

Такой красоты и веселья такого

Мы были не в силах простить!

Чем громче лились ликования звуки —

Тем ныли больнее усталые руки,

И жить становилось невмочь!

Мы видели радость, мы поняли счастье,

Беспечности смех, торжество самовластья…

Мы долго не спали в ту ночь!

В ту ночь до рассвета мелькала иголка:

Сшивали мы полосы красного шелка

Полотнищем длинным, прямым…

Мы сшили кровавое знамя свободы,

Мы будем хранить его долгие годы,

Но мы не расстанемся с ним!

Все слушаем мы: не забьет ли тревога?

Не стукнет ли жданный сигнал у порога?..

Нам чужды и жалость и страх!

Мы бедные пчелки, работницы пчелки,

Мы ждем, и покорно мелькают иголки

В измученных наших руках…

* * *

Полны таинственных возмездий

Мои пути!

На небесах былых созвездий

Мне не найти…

Таит глубин неутоленность

Свой властный зов…

И не манит меня в бездонность

От берегов!

Сомкнулось небо с берегами,

Как черный щит,

И над безмолвными морями

Оно молчит…

Но верю я в пути завета,

Гляжу вперед!

Гляжу вперед и жду рассвета,

И он придет!..

Пусть небеса мои беззвездны,

Молчат моря…

Там, где сливаются две бездны,

Взойдет заря!

* * *

Засветила я свою лампаду,

Опустила занавес окна.

Одиноких тайную усладу

Для меня открыла тишина.

Я не внемлю шуму городскому,

Стонам жизни, вскрикам суеты,

Я по шелку бледно-голубому

Вышиваю белые цветы.

Шью ли я для брачного алькова

Мой волшебный, радостный узор?

Или он надгробного покрова

Изукрасит траурный убор?..

Иль жрецу грядущей новой веры

Облечет неведомый обряд?

Иль в утеху царственной гетеры

Расцветит заманчивый наряд…

Иль на буйном празднике свободы

Возликует в яркости знамен?..

Иль, завесив сумрачные своды,

В пышных складках скроет черный трон?..

В откровеньи новому Синаю

Обовьет ли новую скрижаль?..

Я не знаю, ничего не знаю —

Что мне страшно и чего мне жаль!

Волей чуждой, доброю иль злою

Для венка бессмертной красоты

Зацветайте под моей иглою,

Зацветайте, белые цветы!

* * *

Нас окружила мгла могильными стенами,

Сомкнула ночь зловещие уста,

И бледная любовь стояла между нами

В одежде призрачной, туманна и чиста.

Поникли розы, робостью томимы,

Меж брачных мирт чернеющей листвы,

И – шестикрылые земные серафимы —

Молчали лилии, холодны и мертвы,

Нас истомила мгла мучительными снами,

Нам жертвенных костров забрезжили огни…

И проклял ты Ее, стоящую меж нами,

И ты сказал: распни Ее! Распни!

К позорному кресту мы Ей прибили руки,

Ты для нее терновый сплел венец…

И радовали нас Ее земные муки

И опьянил Ее земной конец!

Но, искупленья чудо совершая,

На землю пала жертвенная кровь…

И вновь воспрянула бессмертная, живая,

Любовь единая, воскресшая любовь!

Раздвинулась небес тяжелая завеса

И вспыхнули светил златые алтари…

Свершалася для нас таинственная месса

В надмирной высоте негаснущей зари.

Молилася земля, и радостные слезы

Блистали в облаках, блаженны и легки…

И тихо в темный мирт ввиваться стали розы,

Сплетаяся для нас в венчальные венки!

И радость та была прекрасна и желанна,

В Единый Свет сливая дух и плоть…

И лилии вокруг воскликнули: Осанна!

Благословенна Жизнь! Благословен Господь!

Гульда

На кривеньках ножках заморыши-детки!

Вялый одуванчик у пыльного пня!

И старая птица, ослепшая в клетке!

Я скажу! Я знаю! Слушайте меня!

В сафировой башне златого чертога

Королевна Гульда, потупивши взор,

К подножью престола для Господа Бога

Вышивает счастья рубинный узор.

Ей служат покорно семь черных оленей,

Изумрудным оком поводят, храпят,

Бьют оземь копытом и ждут повелений,

Ждут, куда укажет потупленный взгляд.

Вот взглянет – и мчатся в поля и долины.

К нам, к слепым, к убогим, на горе и страх!

И топчут, и колют, и рдеют рубины —

Капли кроткой крови на длинных рогах…

Заморыши-детки! Нас много! Нас много,

Отданных на муки, на смерть и позор,

Чтоб вышила счастья к подножию Бога

Королевна Гульда рубинный узор!

Топаз

Видения о стране Сеннаарской

Зверь

… и золото той земли хорошее;

там бдолах и камень оникс.

Бытие 2, 12

Было в земле той хорошее злато,

Камень оникс и бдолах.

Жили мы вместе в долине Евфрата,

В пышных эдемских садах.

Тени ветвей были наши покровы,

Ложе – цветенье гранат.

Ты мне служил по веленью Иеговы,

Мой первосозданный брат.

Вместе любили мы с венчиков лилий

Стряхивать сладостный прах,

Ночью луну молодую дразнили,

Выли, визжали в кустах.

Сень теревинфа смыкалась над нами

В зыбкий зеленый шалаш…

Чей это сон – этот луч меж ветвями —

Мой, или твой, или наш?

Брали мы радость, как звери, как боги,

Всю – без надежд и потерь!

Тихо рыча, ты лизал мои ноги,

Темный и радостный зверь.

В день отомщенья греха и изгнанья

Скучной дорогой земной

Зверь, не вкусивший от древа познанья,

Тихо пошел ты за мной.

Но в мире новом мы стали врагами!

Злато, оникс и бдолах

Бросили вечным проклятьем меж нами

Злобу, страданье и страх…

Где теревинф мой? Его ли забуду!

Разве не та я теперь!..

Помню, тоскую и верую чуду —

Жду тебя, радостный зверь!

Эль-Саир

В ночь Священной Пальмы месяца Реджеба

Черные туманы плыли в небесах,

Звезды – златоискры, звезды – очи неба

На восток смотрели, затаили страх!

В храме черных камней знойного Саббата

Тихо лили арфы среброструнный стон,

Вил малийский ладан клубы аромата

В аметистных чашах бронзовых колонн.

Замерли, дрожа, павлиньи опахала,

Пали ниц рабы на мраморном полу,

Эль-Саир царица, жрица Уротала

Солнце вызывала, заклинала мглу:

«Переливным лалом ласковые зори

Расцветили нежно край небесных скал!

Облачные челны на сафирном море

Ждут тебя, прекрасный, ясный Уротал!

Золотой верблюд в рубиновой пустыне! —

Он тебя примчит из огненной страны!

Он растопчет тень испуганной богини —

Побледневшей Син, предутренней луны!»

Рокотали арфы… Сбросив покрывало,

В трепетной тоске молила Эль-Саир:

«Я люблю любовью бога Уротала!

Я его зову на свой венчальный пир!

Выйди! Я отдамся сладостному зною,

Грудь свою открою властному лучу!

И в тебе, с тобою искрой золотою

В пламени бессмертном я сгореть хочу!»

И в ответ царице задрожали тучи,

Оборвали арфы среброструнный стон…

Кто-то знойно-сильный, радостно-могучий

Дерзостным порывом сдвинул небосклон!

И, мечом багровым рассекая небо,

Солнце, Пламя Жизни, охватило мир…

В ночь Священной Пальмы месяца Реджеба

Умерла от счастья жрица Эль-Саир.

Праздник дев

Меж яшмовых колонн, где томно стонут птицы,

Где зыбит кипарис зеленопышный кров,

Покуда спит Иштар, мы – избранные жрицы —

Ткем покрывало ей из золотых шнуров.

Когда ж настанет ночь, и в прорези колонны

Свой первый бледный луч богиня бросит нам,

И вздымет радостно звезду своей короны —

Мы в рощи убежим, в ее зеленый храм!

Взметнутся и спадут пурпуровые шарфы —

Восславим наготой великую Иштар! —

И будут бубны звать, и будут плакать арфы

Для пляски сладостной сплетенных юных пар…

Но я одна из всех останусь одинокой,

Останусь до зари с своим веретеном,

Стеречь златой покров богини звездноокой

И горько вспоминать и думать об одном…

Как привели меня на первый праздник лунный,

В толпе таких, как я, невинных робких дев,

Как опьянил меня тот рокот сладкострунный,

Священный танец жриц и жертвенный напев.

И много было нас. Горбуньи и калеки,

Чтоб не забыли их, протиснулись вперед,

А мы, красивые, мы опустили веки

И стали у колонн и ждали свой черед.

Вот смолкли арфы вдруг, и оборвались танцы…

Раскрылась широко преджертвенная дверь…

И буйною толпой ворвались чужестранцы,

Как зверь ликующий, голодный, пестрый зверь!

Одежды странные, неведомые речи!

И лица страшные, и непонятный смех…

Но тот, кто подошел и взял меня за плечи,

Свирепый и большой – тот был страшнее всех!

Он черный был и злой, как статуя Ваала!

Звериной шкурою охвачен гибкий стан,

Но черное чело златая цепь венчала —

Священный царский знак далеких знойных стран.

О, ласки черных рук так жадны и так грубы,

Что я не вспомнила заклятья чуждых чар!

Впились в мои уста оранжевые губы

И пили жизнь мою, и жгла меня Иштар!..

И золото его я отдала богине,

Как отдала себя, покорная судьбе.

Но взгляд звериных глаз я помню и поныне

Я этот взгляд его – оставила себе!

Зовут меня с собой веселые подруги:

«Взгляни, печальная, нам ничего не жаль!

О, сколько радости – сплетаться в буйном

круге,

Живым лобзанием жечь мертвую печаль!»

Иштар великая! На зов иного счастья

Я не могу пойти в твой сребролунный храм!

Я отдала тебе блаженство сладострастья,

Но мук любви моей тебе я не отдам!

Венчание пальмы

Собирайтесь! Венчайте священную пальму Аль-Уззу,

Молодую богиню Неджадских долин!

Разжигайте костры! Благосклонен святому союзу

Бог живых ароматов, наш радостный Бог Бал-Самин!

– Мой царевич Гимьяр! Как бледен ты…

Я всю ночь для тебя рвала цветы,

Собирала душистый алой…

– Рабыня моя! Не гляди мне в лицо!

На Аль-Уззу надел я свое кольцо —

Страшны чары богини злой!

Одевайте Аль-Уззу в пурпурные ткани и злато,

Привяжите к стволу опьяненный любовью рубин!

Мы несем ей цветущую брачную ветвь Дат-анвата,

Благосклонен союзу наш радостный Бог Бал-Самин!

– Мой царевич Гимьяр! Я так чиста…

Поцелуя не знали мои уста!

Не коснулась я мертвеца…

Я как мирры пучок на груди у тебя,

Я как мирры пучок увяла, любя,

Но ты мне не надел кольца!

Раздвигайте, срывайте пурпурно-шумящие ткани!

Мы пронзим ее ствол золоченым звенящим копьем.

С тихим пеньем к ее обнаженной зияющей ране

Тихо брачную ветвь мы прижмем, мы вонзим,

мы привьем!

– Мой царевич Гимьяр! Ты глядишь вперед!

Ты глядишь, как на ней поцелуй цветет,

И томится твоя душа…

– Рабыня моя! Как запястья звенят…

Ткань шелестит… томит аромат…

Как богиня моя хороша!

Бейте в бубны! Кружитесь! Священному вторьте

напеву!

Вы бросайте в костры кипарис, смирну, ладан и тмин!

В ароматном огне мы сожжем непорочную деву!

Примет чистую жертву наш радостный Бог

Бал-Самин!

– Мне тайный знак богинею дан!

Как дева, она колеблет свой стан

Под пляску красных огней…

Ты нежней и прекрасней своих сестер!

И как мирры пучок тебя на костер

Я бросаю во славу ей!

* * *

Когда я была царица,

Я на пышном ложе лежала.

Две девы, две черные жрицы,

Колыхали над ним опахала.

Приходил ты, мой царь и любовник,

В истоме темных желаний…

На груди моей алый шиповник

Зацветал от твоих лобзаний…

Ни одна из жриц не смотрела

На ласки твои, но я знала,

Что трепещет их черное тело,

Что дрожат в руках опахала!..

Когда я была царица,

Я тебя целовала тоже,

Для того, чтоб бледнели лица

Тех двух, что стояли у ложа!

Песнь рабыни

В счастливой родине моей,

Где много радостных чудес,

Среди таинственных камней

Есть Аль-Джамаст, мечта небес!

Ему дана святая власть —

Его положишь на ладонь

И выпьет он из сердца страсть,

Твою тоску, твой злой огонь!

И утолит и сердцу даст

Веселье дней, покой ночей —

Могучий камень Аль-Джамаст

Счастливой родины моей!

Χρυσοκόμοσ[17]

В знойной Джедде, среди своих смуглых сестер

Я одна родилась белокурой.

Ты, возлюбленный мой, приходи в наш шатер —

О, волос моих сладостный плен!

Я закрою тебя до колен,

Словно львиною шкурой!

Будут кудри мои для тебя, для меня

Жгучей лаской и царственным ложем.

Посмотри, сколько в них золотого огня!

Радость солнца зажечь среди тьмы

Только мы! только мы! только мы —

Златокудрые – можем!

В храме солнца, когда молодую зарю

Наше племя молитвой встречает,

Я, как факел из белого кедра, горю —

Бог небес огневой Меродах

На моих золотых волосах

Свой огонь зажигает!

Я бедна. Я пасу пыльнорунных овец.

Кто не видел царицы Саббата?

Над пурпурным шатром ее царский венец,

Но на ней столько золота нет,

Сколько в кудри мои Ашторет

Заплела так богато!

Ты, богиня, мой жертвенный пламень не тронь!

Для тебя моя жертва открыта…

И когда побледнеет священный огонь,

Я тебе мои кудри отдам,

Я сама принесу их в твой храм,

Ашторет Зербанита!

Жертва

Поклонитесь крылатому солнцу – Ашуру,

Нашему Богу!

Расстелите, покорные, львиную шкуру

Пред ним на дорогу.

Вы, плененные нами, рабы и рабыни,

Радуйтесь с нами!

Вы великого Бога утешите ныне

Красными снами.

Как трепещут священные листья Ашеры

В дымах кадильных,

Трепещите пред таинством нашей веры,

Пред радостью сильных!

Вот пронзят ваши очи лучами Мардука

Копья златые!

Да вольется невинная сладкая мука

В гимны святые.

Ибо так все стоим у святого порога —

Нищие все мы,

И зовем, и взываем, и ищем Бога,

Слепы и немы…

Через красный огонь поведем вас к Ашуру,

К нашему Богу!

Расстелите, покорные, львиную шкуру

Пред ним на дорогу!

Полдень дзохары

Легенда Вавилона

Федору Сологубу посвящается

Пролог

На сцене должно быть темно. Опущен черный занавес. Перед ним смутно видны очертания жертвенника; лиловатый огонь на нем и дым, поднимающийся кверху. Высоко над жертвенником огненный знак богини Иштар – треугольник, увенчанный кругом. По обе стороны жертвенника черные фигуры, недвижные, неясные, в покрывалах. И слышен гимн Иштар. Говорят его речитативом, то один голос, то несколько, все тише и тише.

– Иштар! Иштар великая!

– Иштар Арбелы властвующая и Ниневии покоряющая.

– Иштар Зербанита томящая!

– Ты одна с нами!

– Одна будь с нами!

– Для нас сошедшая в черные сады смерти, для нас добывшая живую воду!

– Как рабыня пошла она обнаженная без венца и без пояса.

– Будь с нами.

– В огонь огней твоих бросила я своих детей…

– И я!

– И я!

– И мы!

– Разрушен храм твой в Ниневии, но храм твой вечен в душе моей. Тебе служу я!

– И я!

– И я!

– И мы!

– Молим тебя! Как лань!

– Как стонущий тростник!

– Как голубь, как голубь!

– В черных далеких веках, ушедших и грядущих, угасших и пылающих зовут тебя голоса наши.

– Как голубь!

– Как лань!

– Как стонущий тростник!

– Иштар! Иштар!

– Сокрыты лица наши и голоса наши глохнут в далекой вечности…

– Иштар! Иштар! Ты слышишь ли нас? (Голоса чуть слышны.)

– Молим тебя!

– Как лань!

– Как стонущий тростник!..

Темно.

Подымается занавес.

Действующие лица

Шаммурамат – Царица Вавилона.

Гимиар – Царевич Сабейский.

Зебиба, Аторага, Дауке – рабыни.

Амелсар – тартан.

Слепой Халдей – жрец.

Жрицы богини Иштар.

Жрецы, заклинатели, рабы, рабыни, народ и воины.

* * *

Покой во дворце Шаммурамат. Темные стены, на них тускло блестит позолота. Павлиньи опахала колеблются над троном. У ступеней его два крылатых быка с человечьими головами в высоких тиарах. Над изголовьем золотой дракон Тиамат. В глубине покоя большое квадратное окно, завешенное тяжелой тканью. Направо ступени, а за ними темная завеса, отделяющая другой покой. Налево своды, на которых высечены знаки Иштар и крылатые звери. Мерцают факелы, дымно курятся ароматы в высоких чашах. Толпою стоят женщины. Лица их повернуты к колоннам, смуглые руки протянуты, они ждут кого-то. Говорят.

– Как побледнело лицо ее! Как лунная заря стало оно бледным!

– Нет! нет! Оно почернело. Как опаленные зноем пустыни листья алоя почернело оно, и волосы ее шелестят, как сухая трава…

– И вот третий день сражаются они и не могут одолеть Арея…

– И не могут взять Арея, сына Арама!

– Привезут его на белом верблюде под золотым опахалом и царствовать будет над нами Арей…

– Нет! Нет! Кровью утолит! Холодной и темной кровью утолит она свое сердце!

– Царица! Царица!

– Царица!

Входит Шаммурамат. Все склоняются перед нею. Медленно идет к трону, говорит, тоскуя.

Шаммурамат. Арей! Арей!..И еще отдам я богине длинные косы мои… Вот расчешут рабыни кудри мои и сладкой аравийской миррой обольют их и темными совьют их змеями. Отрежут рабыни косы мои. Иштар! Иштар! На твой жертвенник брошу я их, благоуханные. И ты дашь мне ночи темные и длинные, как длинны и темны пряди волос моих. Для утехи любви моей эти ночи! Иштар! Иштар!

И еще отдам я богине красоту мою. Обнаженная буду я плясать с бубном перед храмом твоим. Вот возьмут рабы свирели свои, и настроят рабыни лютни, и увидят пришельцы, как пляшет царица во славу твою! И я возьму любовь их и на твой жертвенник брошу ее! Иштар! Иштар!

Аторага (склоняется к ногам ее). Знает сердце мое. Счастлива будешь ты, царица!

Зебиба. Будешь ты счастлива Ареем, супругом своим!

Входят жрецы, халдеи; на них высокие шапки и длинные белые одеяния; поднимают руки и, приложив большие пальцы к вискам, раскрывают другие по два вместе. Говорят.

– Великую Шаммурамат, царицу Вавилона, приветствуем!

Первый Халдей. Царица! Два дня и две ночи гадали волхвы твои и ничего не узнали. Наблюдали мекасшефимы за полетом облаков и очертанием их. Рассматривали коцемимы внутренности жертв. Следили обы за извивами змей и свистом жала их. Но, великий, не дал им знака Меродах, и слепы остались глаза разумения их.

Второй Халдей. Две ночи стоял я на башне Ваалзиде и за звездою души твоей, за звездою Дзохарой следил я. Могущественная тянет ее к себе Иштар, и изменила путь свой звезда твоя. Высоко поднялась она и скоро войдет в полдень свой Дзохара, звезда души твоей!

Слепой Халдей. Царица, вели служить тебе! Тайная страны Сеннаарской наука открыла волхвам терафимов. Вот повелишь ты, и отрублю голову рабу и священного металла листок положу под язык его. И если что спрошу у него – ответит, ибо уже просветлен смертью разум его и открыты глаза на сокровенное жизнию.

Шаммурамат. Где меч мой? Меч подайте ему! спешите! Сердце мое горит! Иди! Иди!

Слепой Халдей. Но что спрошу я? Один только могу обратить к нему вопрос.

Шаммурамат. Спроси, прибудет ли… Спроси, полюбит ли… Иди! Иди! Ты жжешь меня, Иштар!

Зебиба. Тебе открою: в счастливой родине моей, в прекрасном Ядиге есть камень Джамаст. Могуч камень Джамаст, и велика сила его! От злой исцеляет любви. Положишь на левую ладонь тихий камень, холодный камень, темный камень и выпьет из сердца твоего злую любовь и заалеет и отпадет от тебя камень Джамаст утоляющий!

Аторага. Любить тебя будет Арей, как любил блаженно умерший от руки твоей царь Нин, сын Бэла, сына Ассура великого.

Дауке. Нет! Нет! Сильнее будет он любить тебя! Сильнее!

Шаммурамат. Целовал запястья на ногах моих царь Нин. Арей и не говорил со мною! И когда на пиршестве у отца его Арама, повелителя страны Урарту, сидела я рядом с ним, и руки мои, умащенные благовониями, простирала к нему, и кольца кудрей моих бросала на плечо его, и трепет груди моей от него не прятала, но сама указывала глазами, как вздымается ожерелье мое… И он не взглянул на меня ни разу!

Зебиба. Как Менонес, будет он любить тебя! Как Менонес, убивший себя от горя измены твоей!

Дауке. Нет! Нет! Сильнее будет он любить тебя, чем Менонес, муж твой!

Шаммурамат. Прекрасен Арей! Как черные крылья лежали ресницы на щеках его и как финикийского пурпура струи алели уста… Знойный месяц Шиван аромат дыхания его! Но не поднял он ресниц на меня, и уста его для меня не открылись! Вот умер Менонес, супруг мой, любивший меня, и помню я его, но думаю, что никогда не жил он. Вот умер царь Нин, супруг мой, любивший меня, и похоронила я его в пышном моем дворце, и высокие воздвигла башни над прахом его, но думаю, что никогда не жил он. И все взяла я от них. В слиток красного золота слила я красоту и славу мою для него, для возлюбленного. И он не взглянул на меня ни разу!..

Вбегают мальчики негры, вздевают руки кверху, кричат.

– Царевич Гимиар, повелитель Сабейский, великую Шаммурамат, царицу Вавилона, приветствует!

Зебиба (падает на землю и восклицает): Абаали Саба! Живи повелитель Сабейский.

И входит Гимиар. Со скрещенными на груди руками два негра провожают его. Опускается тихо к ногам царицы.

Гимиар (говорит). Вот я пришел снова к царице моей. Тысячу камней бирута принес я ей и пятьдесят верблюдов, нагруженных благовониями, стоят у стены города. И принес я ей алый камень Беджади, которому поклоняется народ мой, потому что в нем заключены огонь заката и кровь любви. И принес я тебе все сердце мое, и всю тоску мою, и все мое для забавы твоей!

Шаммурамат (не слушая его, тихо). И ни разу не взглянул на меня!..

Гимиар. Пальмовыми ветвями устелю путь твой! В храме семи звезд поставлю я трон твой, и будут тебе служить львы пустыни. Для брачного обряда нашего не зажгу я факелов, но раскалю огнем двенадцать алмазов, и голубыми звездами будут светить нам. Я разожгу костры из кипариса и малийского ладана и благовонного стиракса и принесу в жертву красивейших, не ведавших лобзаний девушек, десять, по числу пальцев на руках твоих! Голубиное имя твое Шаммурамат! Голубиное имя твое начерчу я на священных камнях храма народа моего!

Зебиба (тихо плачет). Как прекрасен царевич! И журчат слова его, как хрустальный ручей. Царица! Слышали мы, что не любит женщин Арей, сын Арама, что противны они ему.

Шаммурамат (вскакивает и отталкивает ногой Зебибу). Молчи, змея! Не видала я тебя, царевич, и не заметили тебя глаза мои. Уйди!

Гимиар. Царица!

Шаммурамат (в бешенстве). Уйди! Мертв ты для меня! Не вижу тебя! Не слышу! Не знаю тебя, мертвый!

Тихо, возложив обе руки себе на голову, уходит Гимиар. За ним свита его. Вбегает черный раб, тяжело дышит и, пав на землю, говорит.

– Царица! Победа! Везут его твои слуги. Там, с высокой башни видел раб твой полки вавилонские и пыль в воздухе над ними. Они близко! Идут! Идут!

Шаммурамат (выпрямляется и вскидывает руки, словно вспыхнувшее пламя колышется вся, и громкий долгий крик вырывается из ее груди). Арей! Рабыни! Запястья мои! Царское ожерелье мое со священными знаками! Благовония лейте на грудь мою! И есть ли кто прекрасней меня? И есть ли кто счастливей меня в Вавилоне?

Врываются жрицы Иштар с криком, похожим на вой. Тимпаны и кимвалы и короткие арфы в руках у некоторых из них. Они рвут на себе волосы, исцарапаны лица их.

– Иштар! Иштар! Зербанита!

Выбегает, укрытая козлиной шкурой жрица и кружится, и пляшет, и кричит.

– Козленочек был у меня, чернорунный мой ласковый! Вплетала я косы мои в мягкую шерсть его, грела грудь мою теплым его дыханием. Вот брызнула кровь под ножом моим и живое затрепетало сердце его на жертвеннике… Возьми, Иштар, радость мою!

Выбегает вторая жрица с покрывалом на голове, кружится и кричит.

– Положила я волосы свои на глаза возлюбленному. «Что видишь ты, возлюбленный мой?» – «Вижу я золотой огонь, сгораю в золотом огне!» Вот отдала я волосы мои в пламя жертвенника твоего… Возьми, Иштар, радость мою!

Выбегает третья жрица. Разорвано платье на ней и спутаны ее волосы. Она кружится и кричит.

– Юношу полюбила я, и был прекрасен возлюбленный мой! Но не отдала я ему уста свои. К пришельцам из-за моря, к чужим, к неведомым пошла и служила желанию их. Любовь моя на жертвеннике твоем! Возьми, Иштар, радость мою!

Все жрицы взывают.

– Иштар, возьми радость нашу, Иштар!

Вбегает четвертая жрица.

– Идут! Идут! На белом верблюде везут его под золотым опахалом. Пурпуром, словно алою кровью, залита одежда его. Иштар ведет его! Иштар! Иштар!

Они хватают факелы и кружатся. А музыка гудит, звенит и ликует.

Шаммурамат. Дайте мне факел! Факел дайте мне! Вот я встречаю тебя, Арей! Вот для тебя зажгла я факел свой, возлюбленный! Ликуйте! Ликуйте!

Входят воины. Впереди тартан Амелсар. Склоняется перед царицей и говорит.

– Повеление твое, царица, раб твой исполнил. Могуч был враг, и как темная стая саранчи покрыли равнину полки его. Но молился я великому Ашуру, и встал Син у правой руки моей, а Шамаш – у левой, и силою сильных поразил я врагов. И бежали, и за белыми горами Синджарскими укрылись. Пыль от ног их подымалась предо мною. Я переловил военоначальников их и отрубил руки их с запястьями из драгоценного золота. Телами врагов своих украсим стены города, и из далекого Сидона прилетят птицы клевать очи их.

Шаммурамат. Царевич? Где же царевич? Или спешил ты, и он еще в пути?

Амелсар. Царевич здесь. Исполнил раб твой повеление царицы своей.

Делает знак воинам, те расступаются и пропускают вперед четырех рабов с носилками, покрытыми пурпурной тканью.

– Царевич здесь. Он мертв.

И все замирают на мгновение. Затем женщины начинают тихо выть, но робко, несмело.

– Эйлану, Эйлану! Горе нам!

Царица окаменела. Входит Слепой халдей и отчетливо громко говорит.

– Вот сказал терафим: «Нет любимых для Иштар. Они только камень жертвенника ее. Но любящим открыты все двери».

– Эйлану! Эйлану! – стонут женщины.

Шаммурамат (очнулась). Ты лжешь. Он жив. Я знаю. Он жив! (И хочет подойти к носилкам, и не смеет.)

Амелсар. Царица! Смеет ли раб твой. Он мертв! Сам вынул я копье из раны его. Он не хотел сдаться нам. Я видел, как бросился он на копье, и видел, как оно пронзило грудь его.

Шаммурамат. Как лжет он! Слышите ли, как лжет он госпоже своей? Возьмите, рабы, возьмите его! Глаза ему вырвите. Ослепите его. Слишком много видел он! Положите царевича Арея на ложе мое. Сюда. Тяжко ранен царевич. Но будет ему хорошо со мною, а мне с ним! (Склоняется к трупу Арея.) Как бледен ты, ясный мой! Уйдите отсюда, рабы мои. Царевич болен. Очень болен царевич. Тише. Тише. Коснитесь легкими пальцами лютней ваших… Дышите в свирели тихим дуновением… Воздух окурите ароматами! Тише. Тише. Уйдите! (Все уходят. Уносят факелы. Красноватый свет их чуть зыблется за сводами. Чуть слышно звенят лютни вдали.) Как бледен ты! На белом верблюде привезли тебя под золотым опахалом! Вот алою кровью, словно пурпуром, залиты одежды твои. Как близко я склонилась к тебе! Теперь ты не оттолкнешь меня… Ласковы руки твои в руках моих, и под устами моими покорны уста. Я сама сниму запястья свои для тебя и отстегну ожерелье и разорву сверху донизу одежду свою… Вот я здесь… Вот близки стали мы…

Голос халдея. И наступает полдень Дзохары, звезды души твоей.

Шаммурамат. Арей! Арей! Уста твои! Уста твои!

Свет гаснет мгновенно.

Вся сцена погружается в мрак и безмолвие. Должно чувствоваться, что проходит время. И вот. Пронесся тихий стон, не то звук струнный. Отзвучал. Погас. Замерцал вдали свет. И видно, что на сцене пусто. Тихо выходит Аторага с факелом в руке. Подходит к ступеням у завесы. Там сидит, скорчившись, Зебиба.

Зебиба. Ах! Факел твой!.. Погаси факел твой!.. Страшен мне свет. Вот уже третью ночь сижу я здесь, и от света отвыкли глаза мои навеки.

Аторага (садится около нее). Слышала ль ты стоны страданий ее?

Зебиба. Нет. Нет. Стоны радости, голубиные стоны слышала я.

Аторага. Он мертв.

Зебиба. Пусть так. Голубиные стоны. Я слышала их. Пусть так.

Аторага. Страшно мне. И с тобою еще страшнее. Видела ты Амелсара воина? Ослепили его острием копья, и кровавые слезы текут по щекам его. Слишком много видели глаза Амелсара, так сказала она.

Молчат.

Аторага. Страшно мне! Отчего молчишь ты? Видела я Аведораха, слугу царицы… Отчего молчишь ты?

Зебиба. На царское ложе положили его, прекрасного. Венец царя Нина сомкнула царица над бледным челом его…

Аторага. Молчи! Молчи!

Зебиба. Когда несли, видела я, как колыхались ресницы его. Но бледен, ах, бледен был он!..

Аторага. Аведорах говорил мне… Вместе с другими слугами внес он Арея на ложе. Он говорил – что холодны были руки Арея страшным последним холодом… Не согреет его царица… Вот опять молчишь ты!

Зебиба. Брачный напиток приготовила она из меда и вина и стиракса сокоторийского. Любовное ли забвение найдет она на дне чаши!..

Аторага. Тише! Замолкни! Вот идет кто-то.

Тихо пробираясь около стен, подходит рабыня Дауке и шепчет.

– О страшно. Страшно. Нельзя больше жить. Кончилась жизнь Вавилона. Воют собаки у стен его и не смолкают. Труп непогребенный чуют они.

Аторага. Молчи, Дауке! Дауке!

Дауке. Тысячи курильниц дышат ароматом своим, и дымом благовония покрыт дворец царский, как сладким туманом. Но разве не слышите вы дыхание тлена? Плачьте! Плачьте! Рвите одежды свои. Ибо настал конец великому городу, и воют собаки у стен его.

Две ночи не выходила луна на небо, и солнце покрылось тучами. Опустели тихие улицы, и звенят и кричат камни под ногою одинокого. Говорит народ: вот оденут труп в одежду царскую и будет мертвец властвовать над нами. Осквернила Шаммурамат и себя, и дом свой, и весь народ свой. Но вот поднялся царевич Ниниас, сын ее, сын Нина, сына Ассура Великого, и погибнет царица, и будет спасен народ.

Тихо раздвигается ткань завесы и снова сдвигается. Чуть белеет лицо Шаммурамат. Темная одежда на ней, и женщины ее не видят. Стоит недвижно.

Дауке. Собрались жрецы и воины, пошли к царевичу и не смеют войти сюда. Слышите вы вопли их? Нет. Тихо, тихо здесь! И вы обе тихие. Тихие, отчего молчите вы? Страшно вам?

Пляшут жрецы вокруг жертвенника и острыми пронзают себя копьями. Страшные творят они заклинания и не смеют войти сюда. От осквернения трупом спасут ли себя? Я бедная рабыня госпожи своей, я трижды очертила себя факелом и пришла сюда. Чего нам бояться? Рабыни мы. Вот придут сюда жрецы и воины и сожгут нас за то, что служили царице Шаммурамат. На костре из мирры и кипариса в славу своей Иштар сожгут они нас! Разве вы боитесь? Разве страшно вам?

Зебиба. Не боюсь я и не страшно мне. Но темная сковала мою душу тоска, но не знаю я ничего и не могу ничего. Вышла бы я к стенам города и выла бы вместе с собаками и скребла бы ногтями холодную землю. Что могу я? Что знаю я?

Аторага (вскакивает). Идут сюда. Слышу топот их…

Зебиба. Молча идут они…

Дауке. Идут молча.

Зебиба. Что несут они нам? Страшны шаги их в молчании!

Аторага. Ах, лучше бы вопили они и проклинали и грозили нам… Страшно молчание их!

Дауке. Воющие собаки не так страшны, как страшны мне эти молчащие!

Показывается свет за колоннами. Приближается. Идут жрецы в белых одеяниях, за ними воины, народ. Шествие останавливается за сводами. Выходят вперед жрецы и, воздев руки, восклицают.

Жрец заклинатель. Злые духи, Аллалы – разрушители радостей, телалы – черные воины, маскимы – терзающие – сгиньте!

Все жрецы. Семеро вас! Семеро вас – трижды семеро! Сгиньте!

Жрец заклинатель. Священный огонь Гисбар! Ты пламя золота! Великое пламя, исходящее от сухого тростника! ты пламя меди! ты покровитель в огненно змеящихся языках! ты вестник Меродаха! очисти нас! Алалов, телалов, маскимов истреби!

Все. Семеро их! Семеро их! Трижды семеро! Да сгинут!

Жрец заклинатель. Да не встанет на нас Нимтара – дух чумы и не поднимется Идпа – дух горячей болезни, рождаемой мертвыми. Да увидят они образ свой и устрашатся. Из белого кедра факел мой! И прогонит огонь белого кедра злую силу и рассеет ее по горячему морю пустыни и в холодную пустыню моря ввергнет ее. О, дух неба, Зи ана-Ана, к тебе взываю! О, дух земли, Зи-ки-а, Эа, к тебе взываю!

Воины. Царевич Ниниас с нами. Да царствует Ниниас!

Показываются над головами воинов высоко поднятые носилки Ниниаса. Он сидит недвижно, закованный в золото высокой тиары.

Народ. Смерть Шаммурамат, убийце царя Нина! Смерть осквернившей Вавилон, город великих!

Вытягивает вперед руку Ниниас и возглашает.

– Женщина Шаммурамат! Вот несут рабы мои чашу и трезубец и конское копыто для трупа, который укрыла ты. И несут еще чашу и еще трезубец и конское копыто для могилы твоей! Женщина Шаммурамат, осквернившая трон отцов моих, да погибнешь!

На мгновение показывается среди толпы лицо царевича Гимиара. Безумны глаза его. Он сорвал с головы золотую цепь и потрясает ею в воздухе и кричит.

– Обнажите чело ее! Волчица она, пожирающая трупы! Прогоните ее, обнаженную, в пески пустыни. Пусть скитается и воет. Львы растерзают плечи ее и разорвут когтями красные губы. Проклято имя ее!

Шум разрастается, охватывает стены дворца, рев, как морской прибой на улицах города, и вот, покрывая его, раздается голос Шаммурамат. Она выступает вперед и, вытянув руки, склоняет голову.

Шаммурамат. Да царствует Ниниас, царь Вавилона! Вот кланяется ему Шаммурамат, рабыня его.

Шум сразу обрывается.

Да царствует Ниниас! Вот, там на ложе моем лежит труп Арея, сына Арама, царя Урарту. Был врагом нашим Арей. Слышишь, народ вавилонский? Арей был врагом твоим. Он сражался с тобой, он колол копьем воинов твоих и рубил их мечом, а рабы считали отрубленные головы, толкая их ногами. Ты слышишь, Ниниас, царь Вавилона? Так повели же рабам твоим, пусть возьмут тело Арея, врага нашего, и, зацепив крючьями, влекут его по улицам в пыли и в грязи; пусть дети кидают в него камнями и женщины издеваются над прахом его! Слышите, вы, рабы царя вавилонскаго и слуги его? Издевайтесь над трупом Арея – он был врагом господина вашего. Распните его на стене города! Пусть ветер плюет горячим песком в лицо его и грудь его клюют черные птицы! Радуйтесь дождю, заливающему глаза его, и благословляйте град, секущий плечи! Спешите, спешите! Пусть солнце в восходе своем светит на радость вашу…

Все мечутся, срывают завесу, бегут дальше, и слышатся торжествующие крики толпы. Часть народа уходит за своды, уносит Ниниаса. Остаются только царица и рабыни.

Зебиба. Царица! Царство отдала ты Ниниасу. Отдала сыну царство свое и нас отдала. Куда же уйдешь ты?

Шаммурамат. Уйду! Разве я могу быть с вами! Мертвые вы для меня. Погасила я факел свой в эту ночь, и вот близок рассвет. Близок рассвет!

Припав к земле, внимают ей рабыни.

Как крылатое солнце, вознеслась душа моя в полдень свой. Все охватила она, все взяла и все в ней. Мертва земля для меня, мертвы люди, и нет ничего, кроме меня!

Любви Арея хотела я. И принесли мне труп его! Не сохранила его Иштар, потому что нет для нее любимых. Они только камень жертвенника ее. Любить Арея захотела я. И открыла для меня богиня все двери!..

Прекрасен был Арей и прекрасна была жертва моя!

Закрыты были глаза его. Но вся моя красота была для него! Не слышал он меня, но все вздохи любви моей были для него! Недвижим был он, но с ним прошла я все шесть башен великого храма Иштар, все шесть башен прошла я и взошла в седьмую, туда, где белые расправляют голуби крылья свои! И стал мертв Арей, и бросила я мерзостный труп, и отдала его смерти и тлению. Любовью горит крылатое солнце – душа моя! И все в ней, все мое в ней для меня!

С вами ли буду я, мертвые?

Подходит к окну и откидывает завесу. Синее небо и яркие лучи рассвета. Слышатся звуки лютни и возгласы.

– Солнце восходит!

– Слава великому Солнцу!

– Слава богу Меродаху, победившему дракона Тиамата!

– Золотые свои откроет для нас двери…

– Солнце, солнце!

Царица медленно опускает за собой завесу, и она скрывает ее. Рабыни ждут, склоненные, простирают к ней руки. Ждут.

Зебиба (робко окликает). Царица!

Дауке и Аторага. Царица! Царица!

Зебиба подбегает к окну и откидывает завесу. Пустое окно залито солнцем. Синее небо. Белые голуби летят к солнцу.

Занавес.

…Где бы мы не причалили

На скале Гергесинской

Их немного, этих беженцев из Совдепии. Маленькая кучка людей, ничем между собою не связанных, маленькое пестрое стадо, сжавшееся на скале для последнего прыжка. Разношерстные и разнопородные существа, совсем чужие друг другу, может быть, искони по природе своей взаимно враждебные, сбились вместе и называют себя общим именем «мы». Сбились без цели, без смысла. Как случилось это?

Вспоминается легенда страны Гергесинской. Вышли из гробов бесноватые, и Христос, исцеляя их, вогнал бесов в стадо свиней, и ринулись свиньи со скалы и перетонули все.

На востоке редко бывают однородные стада. Чаще – смешанные. И в стаде свиней гергесинских были, наверное, кроткие, испуганные овцы. Увидели овцы, как бросились взбесившиеся свиньи, взметнулись тоже.

– Наши бегут?

– Бегут!

И ринулись, кроткие, вслед за стадом и погибли вместе.

Если бы возможен был во время этой бешеной скачки диалог, то был бы он таков, какой мы так часто слышим последние дни.

– Зачем мы бежим? – спрашивают кроткие.

– Все бегут.

– Куда мы бежим?

– Куда все.

– Зачем мы с ними? Не наши они. Нехорошо нам, что мы с ними. Может быть, все-таки должны мы были остаться там, где из гробов выходят бесноватые? Что мы делаем? Мы потерялись, мы не знаем…

Но бегущие рядом свиньи знают и подбадривают, и хрюкают.

– Культура! Культуре! У нас деньги зашиты в подметках, бриллианты засунуты в нос, мы спасаем культуру, культуру, культуру!

Бегут и тут же на полном ходу спекулируют, скупают, перекупают, перепродают, распускают слухи, вздувают до сотни рублей пятачок на собственном рыле.

– Культура! Культуру! Для культуры!

– Странно! – удивляются кроткие. – Слово как будто наше, из нашего словаря, а почему-то неприятно. Вы от кого бежите?

– От большевиков.

– Странно! – томятся кроткие. – Ведь и мы тоже от большевиков. Очевидно, раз эти бегут – нам надо было оставаться.

Бег такой стремительный, что и столковаться некогда.

Бегут действительно от большевиков. Но бешеное стадо бежит от правды большевистской, от принципов социализма, от равенства и справедливости, а кроткие и испуганные от неправды, от черной большевистской практики, от террора, несправедливости и насилия.

– Что мог бы я там делать? – спрашивает кроткий. – Я профессор международного права. Я мог бы только умереть с голоду.

Действительно, что может делать профессор международного права – науки о том, как нельзя нарушать нечто ныне несуществующее? На что он годен? Единственное, что он может делать, – это источать из себя международное право. И вот он бежит. На ходу, во время кратких остановок, он мечется, суетится, узнает – не нужно ли кому-нибудь его международное право. Иногда даже пристраивается и успевает прочесть две-три лекции. Но вот бешеное стадо срывается и увлекает его за собою.

– Надо бежать. Все бегут.

Бегут безработные адвокаты, журналисты, художники, актеры, общественные деятели.

– Может быть, надо было оставаться и бороться?

Как бороться? Говорить чудесные речи, которые некому слушать, или писать потрясающие статьи, которые негде печатать?..

– Да и с кем бороться?

Если вдохновенный рыцарь вступает в борьбу с ветряной мельницей, то побеждает – заметьте это – всегда мельница. Хотя это и не значит – еще раз заметьте, – что мельница права.

Бегут. Терзаются, сомневаются и бегут.

И рядом с ними, не сомневаясь ни в чем, подхрюкивают спекулянты, бывшие жандармы, бывшие черносотенцы и прочие бывшие, но сохранившие индивидуальность, прохвосты.

Есть натуры героические, с радостью и вдохновением идущие через кровь и огонь – трам-та-ра-рам! – к новой жизни.

И есть нежные, которые могут с тою же радостью и тем же вдохновением отдать жизнь за прекрасное и единое, но только без трам-та-ра-рам. Молитвенно, а не барабанно. От криков и крови весь душевный пигмент их обесцвечивается, гаснет энергия и теряются возможности. Увиденная утром струйка крови у ворот комиссариата, медленно ползущая струйка поперек тротуара перерезывает дорогу жизни навсегда. Перешагнуть через нее нельзя.

Идти дальше нельзя. Можно повернуться и бежать.

И они бегут.

Этой струйкой крови они отрезаны навсегда, и возврата им не будет.

И еще есть люди быта, ни плохие, ни хорошие, самые средние, настоящие люди, составляющие ядро так называемого человечества. Те самые, для которых создаются наука и искусство, комфорт и культура, религия и законы. Не герои и не прохвосты – словом, люди.

Существовать без быта, висеть в воздухе, не чувствуя под ногами опоры, привычной, верной, прочной, земной – могут только герои и маньяки. «Человеку» нужна оболочка жизни, ее плоть земная, иначе говоря – быт!

Там, где нет религии, нет закона, нет обычая и определенного (хотя бы тюремного, каторжного) уклада, человек быта существовать не может. Сначала он пробует приспособиться. Отняли от него утреннюю булку – он жует хлеб, отняли хлеб – принялся за мякину с песком, отняли мякину – ест тухлую селедку, но все это с тем выражением лица и с тем душевным отношением, которое надлежит проявлять человеку к утренней булке.

Но вот и этого нет. И он теряется, гаснет его свет, блекнут цвета жизни.

Порою мелькнет зыбкий луч.

– Они, говорят, тоже взятки берут! Слышали? Слышали?

Летит радостная весть, передается из уст в уста, как обетование жизни, как «Христос воскрес».

Взятка! Да ведь это быт, уклад, наше, свое, прежнее, земное и прочное.

Но на одном этом не рассядешься и не окрепнешь.

Бежать надо. Бежать за хлебом насущным во всем его широком катехизисном толковании: пища, одежда, жилище, труд, добывающий их, и закон охраняющий.

Дети должны приобретать необходимые для труда знания. Люди зрелого возраста – применять эти знания к делу.

Так всегда было и быть иначе, конечно, не может.

Бывают пьяные дни в истории народов. Их надо пережить, но жить в них всегда невозможно.

– Попировали, а теперь и за дело.

Ну-с, так значит, мы по-новому должны? В котором часу на службу идти? В котором обедать? В какую гимназию детей готовить? Мы люди средние, рычаги, ремни, винты, колеса и приводы великой машины, ядро, гуща человечества – что прикажете нам делать?

– А приказываем мы вам делать ерунду. Ремни будут у нас вместо винтов, будем ремнями гайки привинчивать. А рычаги будут вместо колес. А колесо пойдет у нас вместо ремня. Нельзя? Старые предрассудки! Под штыком все можно. Профессор богословия пусть печет пряники, а дворник читает лекцию по эстетике, хирург пусть метет улицу, а прачка председательствует в суде.

– Жутко нам! Не можем, мы не умеем. Может быть, дворник, читающий эстетику, и верит в глубокую пользу своего дела, но профессор, пекущий пряники, твердо и горько знает, что пряники его не пряники, а черт знает что.

Бежать! Бежать!

Где-то там… в Киеве… в Екатеринодаре… в Одессе… где-то там, где учатся дети и работают люди, еще можно будет немножко пожить… Пока.

Бегут.

Но их мало и становится все меньше. Они слабеют, падают на пути. Бегут за убегающим бытом.

И вот теперь, когда сбилось пестрое стадо на скале Гергесинской для последнего прыжка, мы видим, какое оно маленькое. Его можно было убрать все в какой-нибудь небольшой ковчег и пустить по морю. А там семь пар нечистых пожрали бы семь пар чистых и тут же сдохли бы от объедения.

И души чистых плакали бы над мертвым ковчегом.

– Горько нам, что постигла нас одна судьба с нечистыми, что умерли мы вместе в ковчеге.

Да, милые мои. Ничего не поделаешь. Вместе. Одни – оттого, что съели, другие – оттого, что были съедены. Но «беспристрастная история» сочтет вас и выведет в одну цифру. Вместе.

«И бросилось стадо со скалы и перетонуло все».

1919, март

О всех усталых

К мысу ль радости, к скалам печали ли,

К островам ли сиреневых птиц —

Все равно, где бы мы ни причалили,

Не поднять нам усталых ресниц.

Мимо стеклышек иллюминатора

Проплывут золотые сады,

Пальмы тропиков, сердце экватора,

Голубые полярные льды…

Но все равно, где бы мы ни причалили,

К островам ли сиреневых птиц,

К мысу ль радости, к скалам печали ли,

Не поднять нам усталых ресниц.

Из книги Дон-Аминадо «Поезд на третьем пути» (Нью-Йорк, 1954)

Н. А. Тэффи приехала на месяц раньше, чувствовала себя старой парижанкой и в небольшом номере гостиницы, неподалеку от церкви Мадлэн, устроила первый литературный салон, смотр новоприбывшим, объединение разрозненных.

Встречи, объяснения, цветы, чай, пирожные от Фошона.

– Когда? Откуда? Какими судьбами?

– Из Финляндии? Из Румынии? Шхеры? Днестр? Из Орши? Из Варны? Из Крыма? Из Галлиполи?

Расспросам не было конца, ответам тем более.

Граф Игнатьев, бывший военный атташе, приятно картавил, грассировал, целовал дамам ручки, рассказывал про годы войны, проведенные в Париже, многозначительно намекал на то, что в самом недалеком будущем надо ожидать нового десанта союзников на Черноморском побережье, вероятно, в Крыму, а может быть, близ Кавказа, Мильеран – горячий сторонник интервенции, все будет отлично, через месяц-два от большевиков воспоминания не останется…

Все это было чрезвычайно важно, интересно и казалось настолько бесспорным и неизбежным, что Саломея Андреева, петербургская богиня, которой в течение целого десятилетия посвящались стихи всего столичного Парнаса, не в силах была удержать нахлынувшего потока чувств, надежд и обещаний и так и кинулась нервным прыжком к военному атташе и с неподражаемой грацией и непринужденностью светской женщины расцеловала его в обе щеки.

Восторгу присутствующих не было границ.

Игнатьев сиял, картавил, скалил свои белые зубы, щетинил рыжеватые, безукоризненно подстриженные усы и пил черный, душистый портвейн – за дам, за родину, за хозяйку дома, за все высокое и прекрасное.

Больше всех шумел, толкался, зычно хохотал во все горло Алексей Николаевич Толстой, рассказывавший о том, как он в течение двух часов подряд стоял перед витриной известного магазина Рауля на бульваре Капуцинов и мысленно выбирал себе лакированные туфли…

– Вот получу аванс от «Грядущей России» и куплю себе шесть пар, не менее! Чем я хуже Поля Валери, который переодевается по три раза в день, а туфли чуть ли не каждые полчаса меняет?! Ха-ха-ха!..

И привычным жестом откидывал назад свою знаменитую копну волос, полукругом, как у русских кучеров, подстриженных на затылке.

– А вот и Тихон, что с неба спихан, – неожиданной скороговоркой и повернувшись в сторону так, чтобы жертва не слышала, под общий, чуть-чуть смущенный и придушенный смех швырнул свою черноземную шутку неунимавшийся Толстой.

В комнату уже входил Тихон Иванович Полнер, почтенный земский деятель и зачинатель первого зарубежного книгоиздательства «Русская Земля», на которое ожидали денег от бывшего посла в Вашингтоне Бахметьева.

То ли застегнутый на все пуговицы старомодный, длиннополый сюртук Тихона Ивановича, то ли аккуратно расчесанная седоватая бородка его и положительная, негромкая речь, – но настроение как-то сразу изменилось, стихло, и положение спас все тот же неиссякаемый, блестящий расточитель щедрот А. А. Койранский.

Выдумал ли он его недавно или тут же на месте и сочинил, но короткий рассказ его не только сразу поднял температуру на много градусов, вызвал всеобщий и искренний восторг, но в известной степени вошел в литературу и остался настоящей зарубкой, пометкой, памяткой для целого поколения.

– Приехал, – говорит, – старый отставной генерал в Париж, стал у Луксорского обелиска на площади Согласия, внимательно поглядел вокруг, на площадь, на уходившую вверх – до самой Этуали – неповторимую перспективу Елисейских полей, вздохнул, развел руками и сказал:

– Все это хорошо… очень даже хорошо… но Que faire?[18] Фер-то ке?!

Тут уже сама Тэффи, сразу, верхним чутьем учуявшая тему, сюжет, внутренним зрением разглядевшая драгоценный камушек-самоцвет, бросилась к Койранскому и в предельном восхищении воскликнула:

– Миленький, подарите!..

Александр Арнольдович, как электрический ток, включился немедленно и, тряся всей своей темно-рыжей четырехугольной бородкой, удивительно напоминавшей прессованный листовой табак, ответил со всей горячностью и свойственной ему великой простотой:

– Дорогая, божественная… За честь почту! И генерала берите, и сердце в придачу!..

Тэффи от радости захлопала в ладоши – будущий рассказ, который войдет в обиход, в пословицу, в постоянный рефрен эмигрантской жизни, уже намечался и созревал в уме, в душе, в этом темном и непостижимом мире искания и преодоления, который называют творчеством.

– Зачатие произошло на глазах публики! – с уморительной гримасой заявила Екатерина Нерсесовна Дживилегова, жена известного московского профессора и львица большого света… с общественным уклоном.

Ртуть в термометре подымалась.

В. П. Носович, прокурор Сената и блестящий юрист, нашел, что дружеское это чаепитие необходимо увековечить.

– Помилуйте, господа! Ведь это и есть увертюра, предисловие, первая глава зарубежного быта…

– На весь файф-о-клок меня, пожалуй, не хватит, но виновницу торжества, быть может, и удастся изобразить… – неожиданно откликнулся на предложение Носовича изящный, холодный, выхоленный Александр Евгеньевич Яковлев, про которого говорили, что он слишком талантлив, чтобы быть гениальным.

– Надежда Александровна! – обратился он к Тэффи. – Карандаш со мной, слово за вами, согласны?

– Ну еще бы не согласна, – с неподдельным юмором ответила хозяйка дома, – благодаря вам я, кто его знает, может быть, и в Лувр попаду!..

– Рядом с Джокондой красоваться будете! – не удержался восторженный Мустафа Чокаев, представлявший независимый Туркестан на всех файф-о-клоках.

Все принимали самое живое участие в обсуждении предстоящего сеанса, – как надо Тэффи усадить, – с букетом, с книгой в руках? Или, может быть, стоя, у окна?

Но у художника был свой замысел, и спорить с ним никто не решался.

– Буду писать вас в профиль, с лисой на плечах.

– А лисью мордочку тоже в профиль, вот так, под самым подбородком! – сдержанно, но властно показывал и распоряжался Яковлев, усаживая свою модель в кресло.

– Гениально задумано! – авторитетно поддержал приятеля похожий на кобчика в монокле Сергей Судейкин.

– А вы, господа, занимайтесь своим делом! – сделав свирепое лицо, наставительно заявил Толстой.

И, набросившись на птифуры, добавил, жуя и захлебываясь:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон…

И поза, и цитата были неподражаемы…

«В стороне от веселых подруг», как выразился ее собственный сиятельный муж, сидела на диване, дышавшая какой-то особой прелестью и очарованием, Наталия Крандиевская, только недавно написавшая эти, так поразившие Алданова, и не его одного, целомудренно-пронзительные, обнаженно-правдивые стихи:

Высокомерная молодость,

Я о тебе не жалею.

Полное снега и холода

Сердце беречь для кого?..

Крандиевская перелистывала убористый том «Грядущей России», первого толстого журнала, только что вышедшего в Париже…

Журнал редактировали старый революционер, представительный, седобородый Н. В. Чайковский, русский француз В. А. Анри, Алексей Толстой, напечатавший в журнале первые главы своего «Хождения по мукам», и М. А. Алданов, который в те баснословные годы еще только вынашивал свои будущие романы, а покуда писал о «Проблемах научной философии».

В книге были статьи Нольде, М. В. Вишняка, Дионео, воспоминания П. Д. Боборыкина, «Наши задачи» князя Евгения Львовича Львова и стихи Л. Н. Вилькиной, посвященные парижскому метро.

…По бело-серым коридорам

Вдоль черно-желтых Дюбоннэ,

Покачиваясь в такт рессорам,

Мы в гулкой мчимся глубине.

По этому поводу С. А. Балавинский, сжигая папиросу за папиросой, рассказал, что Зинаида Гиппиус, прочитав эти в конце концов безобидные строчки, пришла в такую ярость, что тут же разразилась по адресу бедной супруги Н. М. Минского весьма недружелюбным экспромтом:

Прочитав сие морсо,

Не могу и я молчать:

Где найти мне колесо,

Чтоб ее колесовать?..

– Пристрастная и злая! – тихо промолвила Наталия Васильевна, утопая в табачном дыму своего кавалера справа.

– А вот и стихи Тэффи, я их очень люблю, хотя они чуть-чуть нарочиты и театральны, как будто написаны под рояль, для эстрады, для мелодекламации. Но в них есть настоящая острота, то, что французы называют vin triste, печальное вино…

– Графинюшка, ради Бога, прочитайте вслух… – собравшись в тысячу морщин, умолял Балавинский.

– Сергей Александрович, если вы меня еще раз назовете графинюшкой, я с вами разговаривать не стану! – с несвойственной ей резкостью осадила старого чичисбея жена Толстого.

Но потом смилостивилась, чудесно улыбнулась и под шум расползавшегося по углам муравейника стала тихо, без подчеркиваний и ударений, читать:

Он ночью приплывет на черных парусах,

Серебряный корабль с пурпурною каймою.

Но люди не поймут, что он приплыл за мною,

И скажут: «Вот, луна играет на волнах…»

Как черный серафим три парные крыла,

Он вскинет паруса над звездной тишиною.

Но люди не поймут, что он уплыл со мною,

И скажут: «Вот, она сегодня умерла».

Через тридцать лет с лишним, измученный болезнью, прикованный к постели, Иван Алексеевич Бунин, расспрашивая о том, как было на rue Daru, хорошо ли пели и кто еще был на похоронах Надежды Александровны, с трогательной нежностью и поражая своей изумительной памятью, вспомнит и чуть-чуть глухим голосом, прерываемым приступами удушья, по-своему прочтет забытые стихи, впервые услышанные на улице Vignon, когда все, что было, было только предисловием, вступлением, увертюрой, как говорил сенатор Носович…

Но три десятилетия были еще впереди…

Генерал Игнатьев еще не уехал с Наташей Трухановой в Россию, чтоб верой и правдой служить советской власти.

Алексей Николаевич Толстой, уничтожавший Тэффины птифуры, тоже еще был далек от Аннибаловой клятвы над гробом Ленина.

А с прелестных уст Наталии Крандиевской еще не сорвались роковые, находчиво подогнанные под обстоятельства времени и места слова, которые я услышал в Берлине, прощаясь с ней на Augsburgerstrasse и в последний раз целуя ее руку:

– Еду сораспинаться с Россией!

…Яковлев уложил карандаши, но показать набросок ни за что не соглашался.

Тэффи облегченно вздохнула и вернулась к гостям.

Было уже поздно. В открытые окна доносилась музыка из соседнего ресторана.

Все почему-то сразу заторопились, шумно благодарили хозяйку, давали друг другу адреса, телефоны, уславливались о встречах, о свиданиях.

Смотр, объединение, начало содружества, прием, файф-о-клок – все удалось на славу.

Перед картой России

В чужой стране в чужом, пыльном доме

На стене повешен Ее портрет,

Ее, умершей, как нищенка, на соломе,

В муках, которым имени нет.

На лик Твой смотрю, как на икону.

Да святится имя Твое, убиенная Русь!

Одежду Твою рукой тихо трону

И этой рукой перекрещусь.

Тоска

Не по-настоящему живем мы, а как-то «пока»,

И развилась у нас по родине тоска,

Так называемая ностальгия.

Мучают нас воспоминания дорогие,

И каждый по-своему скулит,

Что жизнь его больше не веселит.

Если увериться в этом хотите,

Загляните хотя бы в «The Kitty».

Возьмите кулебяки кусок,

Сядьте в уголок,

Да последите за беженской братией нашей,

Как ест она русский борщ с русской кашей.

Ведь чтобы так – извините – жрать,

Нужно действительно за родину-мать

Глубоко страдать.

И искать, как спириты с миром загробным,

Общения с нею хоть путем утробным.

Тоскуют писатели наши и поэты,

Печатают в газетах статьи и сонеты.

О милом былом,

Сданном на слом.

Lolo хочет звона московских колоколен,

Без колоколен Lolo совсем болен.

Аверченко, как жуир и франт,

Требует – восстановить прежний прейскурант

На все блюда и на все вина.

Чтобы шесть гривен была лососина,

Два с полтиной бутылка бордо

И полтора рубля турнедо.

Тоже Москву надо

И Дону Аминадо.

Поет Аминадо печальные песни:

Аминадо, хоть тресни,

Хочет жить на Пресне.

А публицисты и журналисты,

И лаконичны и цветисты,

Пишут, что им нужен прежний быт,

Когда каждый был одет и сыт.

(Милые! Уж будто и в самом деле

Все на Руси, сколько хотели,

Столько и ели?)

У бывшего помещика ностальгия

Принимает формы другие:

Эхма! Ведь теперь осенняя пора!

Теперь бы махнуть на хутора!

Вскочить бы рано, задолго до света,

Пока земля росою одета,

Выйти бы на крыльцо,

Перекинуть бы через плечо ружьецо,

Свистнуть собаку, да в поле

За этими, ушастыми… как их… зайцы, что ли…

Идти по меже. Собака впереди.

Веет ветерок. Сердце стучит в груди…

Вдруг заяц! Тубо! Смирно! Ни слова!

Приложился… Трах! Бац! Готово! —

Всадил дроби заряд

Прямо собаке в зад.

А потом вечерком в кругу семейном чинном

Выковыривать дробинки ножом перочинным…

Ну что же, – я ведь тоже проливала слезы

По поводу нашей русской березы:

«Ах, помню я, помню весенний рассвет!

Ах, жду я, жду солнца, которого нет…

Вижу на обрыве, у самой речки

Теплятся березоньки – Божьи свечки.

Тонкие, белые – зыбкий сон

Печалью, молитвою заворожен.

Обняла бы вас, белые, белыми руками,

Пела, причитала бы, качалась бы с вами…»

А еще посмотрела бы я на русского мужика,

Хитрого, ярославского, тверского кулака,

Чтоб чесал он особой ухваткой,

Как чешут только русские мужики —

Большим пальцем левой руки

Под правой лопаткой.

Чтоб шел он с корзинкой в Охотный ряд,

Глаза лукаво косят,

Мохрится бороденка:

– Барин! Купи куренка!

– Ну и куренок! Старый петух.

– Старый?! Скажут тоже!

Старый. Да ен, може,

На два года тебя моложе!

Эх, видно, все мы из одного теста!

Вспоминаю я тоже Москву, Кремль, Лобное место…

Небо наше синее – синьки голубей…

На площади старуха кормит голубей:

«Гули-гули, сизые, поклюйте на дорогу,

Порасправьте крылышки, да кыш-ш… прямо к Богу.

Получите, гулиньки, Божью благодать

Да вернитесь к вечеру вечерню ворковать».

… – Плачьте, люди, плачьте, не стыдясь печали!

Сизые голуби над Кремлем летали!..

Я сегодня с утра несчастна:

Прождала почты напрасно.

Пролила духов целый флакон

И не могла дописать фельетон.

От сего моя ностальгия приняла новую форму

И утратила всякую норму,

Et ma position est critique[19].

Нужна мне и береза и тверской мужик.

И мечтаю я о Лобном месте —

И всего этого хочу я вместе!

Нужно, чтоб утолить мою тоску,

Этому самому мужику

На этом самом Лобном месте

Да этой самой березы

Всыпать, не жалея доброй дозы,

Порцию этак штук в двести.

Вот. Хочу всего вместе!

Lolo

В гостях у Тэффи

Из летних «переживаний»

…Небес «лазурная эмаль»

И всплески моря надоели.

В ленивом сне ползли недели…

И вдруг – от Тэффи карт-посталь[20]!

Жена читает вслух: «На пляже,

В Жуан-ле-Пэн вас ждут: козри[21],

Обед и Тэффи»… Года три

Мы не видались… Тэффи – та же:

Жива, свежа, полна огня.

Глядит пытливо на меня,

Не без сочувственного вздоха:

– «Ну, как?» – «Да так… довольно плохо»…

– Жара, я думаю, вредит?

– Все, все вредит мне, cara mia[22], —

Невроз, склероз, миокардит,

И бремя лет, и ностальгия…

А вы? Откройте ваш секрет:

Вы за три года, в самом деле,

На десять лет помолодели…

И ваш кокетливый берет,

И молодой загар, ей-Богу,

В моей груди зажгли тревогу

И сладкий трепет прежних лет…

– «Ах, не волнуйся, ради Бога, —

Кричит жена притворно-строго, —

Забыл, что слово дал врачу?»…

И я, не кончив монолога,

Меланхолически молчу…

Обед – в уютном ресторане

На поплавке. Как на экране

В окне серебряный прибой

И небо в дымке голубой.

Мы (Тэффи в легком туалете,

В глазах – сияние небес),

Уничтожая буйабес,

Ведем беседу о диете…

Соля редиску, мистер Поль

Сказал: – «Всего вреднее – соль,

От соли в почке боль тупая,

Приходит в раж кишка слепая»…

– «А перец?! Перец – это яд:

Рискнешь – в печенке сущий ад, —

Скулишь всю ночь, не засыпая!» —

Пропела Тэффи свой ответ,

Обильно перцем посыпая

Свой «конферанс» и винегрет.

Вкушая острую приправу,

Мы позлословили на славу,

Похохотали вволю, всласть…

(Под поплавком стонала снасть).

От шуток Тэффи всем досталось…

И так нам славно хохоталось,

Что на вокзал, забыв тоску,

Попали к третьему звонку.

Ницца, 1928

Passiflora

Страстоцвет

Passiflora – скорбное слово,

Темное имя цветка…

Орудия страсти Христовой —

Узор его лепестка.

Ты, в мир пришедший так просто,

Как всякий стебель и лист,

Ты – белый лесной апостол,

Полевой евангелист!

Да поют все цветы и травы

Славу кресту твоему,

И я твой стигмат кровавый

На сердце свое приму.

* * *

Он ночью приплывет на черных парусах,

Серебряный корабль с пурпурною каймою!

Но люди не поймут, что он приплыл за мною,

И скажут: «Вот, луна играет на волнах!»

Как черный серафим три парные крыла,

Он вскинет паруса над звездной тишиною!

Но люди не поймут, что он уплыл со мною,

И скажут: «Вот, она сегодня умерла»…

Край мой

Долгою долиною,

Росяным лугом

Пела я былиною,

Резала плугом…

Лебедью оплавала

Сизы озера,

Заклинала дьявола

Черного бора…

Плакала незнаемо

Зегзицею серою…

Бран ты мною, край мой,

Немеряной мерой!

Каб не силы слабые —

Тебя, умирая,

Песнью вознесла бы я

До Господня рая!

* * *

Я не здешняя, я издалека,

Я от северных синих озер…

Я умею глубоко-глубоко

Затаить свой потупленный взор.

Только в миг незакатно единый

Мне почудился шорох крыла —

Мне послышался клик лебединый,

И я руки свои подняла…

Я умею глубоко-глубоко

Затаить свой потупленный взор,

Чтоб не знали, как плачет далеко

Лебедь северных синих озер…

* * *

Я сердцем кроткая была,

Я людям зла не принесла,

Я только улыбалась им

И тихим снам своим…

И не взяла чужого я.

И травка бледная моя,

Что я срывала у ручья, —

И та была – ничья…

Когда твой голос раздался,

Я только задрожала вся,

Я только двери отперла…

За что я умерла?

* * *

Пела-пела белая птица,

Я не слышу ее теперь…

Мне Господь повелел смириться

И с молитвой закрыть свою дверь!

И слова я все позабыла —

Только песнью плачет душа, —

Видно, слишком слаба моя сила,

Или песня была хороша…

И когда мне ночью не спится

И ветер гудит под окном,

Все мне чудится – белая птица

Стучит о стекло крылом…

Верь мне, Господи, верь! – Я не внемлю,

Кто там бьется белой тоской…

Я земля, обращенная в землю, —

Со святыми меня упокой!..

* * *

Я замирал от сладкой муки,

Какой не знали соловьи.

Ф. Сологуб

Я синеглаза, светлокудра,

Я знаю – ты не для меня…

И я пройду смиренномудро,

Молчанье гордое храня.

И знаю я – есть жизнь другая,

Где я легка, тонка, смугла,

Где, от любви изнемогая,

Сама у ног твоих легла…

И, замерев от сладкой муки,

Какой не знали соловьи,

Ты гладишь тоненькие руки

И косы черные мои.

И, здесь не внемлющий моленьям,

Как кроткий раб, ты служишь там

Моим несознанным хотеньям,

Моим несказанным словам.

И в жизни той живу, не зная,

Где правда, где моя мечта,

Какая жизнь моя, родная, —

Не знаю – эта, или та…

* * *

Вот завела я песенку,

А спеть ее – нет сил!

Полез горбун на лесенку

И солнце погасил!..

По темным переулочкам

Ходил вчера Христос —

Он всех о ком-то спрашивал,

Кому-то что-то нес…

В окно взглянуть не смела я —

Увидят – забранят!..

Я черноносых, лапчатых

Качаю горбунят…

Цветут тюльпаны синие

В лазоревом краю…

Там кто-нибудь на дудочке

Доплачет песнь мою!

* * *

Благословение Божьей десницы

Над тем, кто грешил, обманул и убил.

И стоит у ложа каждой блудницы

С белой лилией Архангел Гавриил.

И столько знамений и столько знаков,

Что находим и видим их, не искав:

Славен вовек обманувший Иаков

И, обиженный, уничтожен Исав.

Гибель кротких, радость низкопорочных —

Оправдан Варавва и распят Христос.

А мы на весах аптекарски точных

Делим добра и зла единый хаос!

И чтоб было ровно и вышло гладко,

Обещаем награду в загробный срок…

Господи! Вервие разума кратко!

Господи, кладезь Твой так глубок!

Умираю… Гасну мыслью усталой…

И как все уйду, и как все не пойму…

И, плача, стараюсь свечою малой

Озарить великую Божью тьму!

7 августа 1921

Проклятие

На жизнь и смерть твою, меня сгубившего,

Расторгшего восторг объятия,

Мою свечу пред Богом погасившего —

Великое кладу проклятие!

Познаешь ли любовь грядущих дней —

Ты именем ее моим зови,

В ее очах ищи моих огней,

В ее ночах ночей моей любви!

Да не восстанешь ты от сна могильного!

В час воскрешения во прахе прахом сгинь!

Да будет воля моя – воля Сильного!

И крепко слово мое! Аминь.

* * *

Тоска, моя тоска! Я вижу день дождливый,

Болотце топкое меж чахнущих берез,

Где, голову пригнув, смешной и некрасивый,

Застыл журавль под гнетом долгих грез.

Он грезит розовым сверкающим Египтом,

Где раскаленный зной рубинность в небе льет,

Где к солнцу, высоко над пряным эвкалиптом,

Стремят фламинго огнекрылый взлет…

Тоска моя, тоска! О, будь благословенна!

В болотной темноте тоскующих темниц,

Осмеянная мной, ты грезишь вдохновенно

О крыльях пламенных солнцерожденных птиц!

* * *

Ты меня, мое солнце,

Все равно не согреешь,

Ты горишь слишком тихо —

Я хочу слишком знойно!

Ты меня, мое сердце,

Все равно не услышишь,

Ты стучишь слишком звонко —

Я зову слишком робко!

Ты меня, мое счастье,

Все равно не утешишь,

Ты солжешь слишком нежно —

Я пойму слишком горько!

Ты меня, мой любимый,

Все равно не полюбишь,

Я горю слишком ярко —

Ты возьмешь слишком просто!

* * *

Я тебя целую греховно, как блудница!

Оторвать не могу я губ своих и рук!

Бьется, умирая, моя белая птица

От стыда и счастья неутолимых мук!

В пламенном бреду я слышу чьи-то стоны

И знаю, не одна я в этот смертный час —

Ослепленный ангел с поруганной иконы

Плачет надо мною кровью мертвых глаз.

* * *

Поет мой сон… Не сплю и сплю, и внемлю —

Цветами, травами звенит свирельный луг.

И, черной раною разрезывая землю,

Стальной струной гудит тяжелый плуг.

Глубокой борозды разметывая бремя,

Он путь готовит новому стеблю,

В бессмертие земли златое бросив семя…

О, мой единственный, как я тебя люблю!

* * *

Иду по безводной пустыне,

Ищу твой сияющий край.

Ты в рубище нищей рабыни

Мой царственный пурпур узнай!

Я близко от радостной цели…

Как ясен мой тихий закат!

Звенят полевые свирели,

Звенят колокольчики стад…

Ты гонишь овец к водопою —

Как ясен твой тихий закат!

Как сладко под легкой стопою

Цветы полевые шуршат!

Ты встанешь к стене водоема,

Моим ожиданьям близка,

Моею душою влекома

В далекие смотришь века…

Замучена зноем и пылью,

Тоскою безводных степей,

Так встречусь я с тихой Рахилью,

Блаженною смертью моей…

Весеннее

Ты глаза на небо ласково прищурь,

На пьянящую, звенящую лазурь!

Пьяным кубком голубиного вина

Напоит тебя свирельная весна!

Станем сердцем глуби неба голубей,

Вкусим трепет сокрыленья голубей,

Упоенные в весенне-синем сне,

Сопьяненные лазури и весне!

Ля-Э-Ли!

О, как сладко быть любимой

Принцем Ля-Э-Ли,

В красоте неизъяснимой

Сказочной земли!

Взять свое благоуханье

Лилии могли

Только от его дыханья —

Принца Ля-Э-Ли!

И когда рубин проснулся

В каменной пыли —

Это значит – улыбнулся

Томный Ля-Э-Ли!

А когда он засмеется,

Знойный Ля-Э-Ли,

Стая алых птиц несется

В солнечной дали!

И когда во мне незримо

Песни зацвели,

Это значит – я любима

Принцем Ля-Э-Ли!

* * *

К-е

Быть может, родина ее на островах Таити…

Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет —

Вот почему надет – витой из тонкой нити —

На смуглой ножке золотой браслет.

И если о любви она поет – взгляните,

Как губы у нее бледнеют и дрожат…

Должно быть, там у них, на островах Таити,

Любовь считается смертельный яд!

Георгина

Выше всех цвела георгина

В голубом китайском саду.

Ее имя уста мандарина

Называли в лунном бреду.

Прилетали звенящие пчелы,

И в ее золотой бокал

Погружали злые уколы

Острия ненасытных жал…

Знал ли кто, что она, георгина,

Выше всех в голубом саду,

Что ее уста мандарина

Призывали в лунном бреду?..

* * *

На острове моих воспоминаний

Есть серый дом. В окне цветы герани,

Ведут три каменных ступени на крыльцо…

В тяжелой двери медное кольцо.

Над дверью барельеф – меч и головка лани,

А рядом шнур, ведущий к фонарю…

На острове моих воспоминаний

я никогда ту дверь не отворю!

Северное

Печален стон лебединых струн

О нашей сказке юной.

О том, как жил ты, мой ясный Рун,

Со мной, с твоей Годеруной…

О, жизнь голубая вдали от людей,

От черной их злобы и страсти!..

Я ночью ходила скликать лебедей,

Чтоб им рассказать о счастье…

Вскипал над пучиной бушующий вал

Под злым дыханьем Буруна…

Мой ясный Рун, ты меня позвал —

С тобой твоя Годеруна!

«Мы вместе, – сказал ты, – мы вместе должны

От снов золотого предела

На темную волю вольной волны

Идти вдохновенно и смело!..»

Очнулась одна я на острой скале —

Звезда надо мной тосковала

О той голубой незабытой земле,

Где я лебедей скликала.

Печален стон лебединых струн

О нашей сказке юной!

О том, как жил ты, мой ясный Рун,

Со мной, с твоей Годеруной!

* * *

Как я скажу, что плохо мне на свете,

Когда фиалками цветет далекий Юг,

Когда рубин горит на чьем-нибудь браслете

И где-нибудь звенит свирелью луг?..

Как я скажу, что счастья нет весною,

Когда, быть может, в предрассветном сне,

Моя любовь, оплаканная мною,

Ты вновь придешь, ты вновь придешь ко мне!..

* * *

Меня любила ночь, и на руке моей

Она сомкнула черное запястье…

Когда ж настал мой день – я изменила ей

И стала петь о солнце и о счастье.

Дорога дня пестра и широка —

Но не сорвать мне черное запястье!

Звенит и плачет звездная тоска

В моих словах о солнце и о счастье!

* * *

Мне сегодня как будто одиннадцать лет —

Так мне просто, так пусто, так весело!

На руке у меня из стекляшек браслет,

Я к нему два колечка привесила.

Вы звените, звените, колечки мои,

Тешьте сердце веселой забавою.

Я колечком одним обручилась любви,

А другим повенчалась со славою.

Засмеюсь, разобью свой стеклянный браслет,

Станут кольца мои расколдованы,

И раскатятся прочь,

И пусть сгинет их след —

Оттого, что душе моей имени нет

И что губы мои не целованы!

1915

* * *

Château de miel, медовый замок,

И в нем звенит моя пчела,

В томленьи шестигранных рамок —

Духов и сладости и зла.

Но солнце ярый воск расплавит

И темный улей загудит,

И свой полет пчела направит

В лазурно-пламенный зенит.

И звоном златострунной лютни

Споют два легкие крыла:

«За мной, тоскующие трутни,

Из мира сладости и зла!

За мной, к земным пределам счастья,

Вонзаясь в голубую твердь,

В блаженном чуде сладострастья

Приять сверкающую смерть!»

Но луч угас… В свой темный замок,

В Château de miel пчела вползла,

В томленье шестигранных рамок —

Духов и сладости и зла…

Эруанд

Разгоралась огней золотая гирлянда,

Когда я вошла в шатер,

Были страшны глаза царя Эруанда,

Страшны, как черный костер!

И когда он свой взор опускал на камни,

Камни те рассыпалися в прах…

И тяжелым кольцом сжала сердце тоска мне,

Тоска, но не бледный страх!

Утолит моя пляска, как знойное счастье,

Безумье его души!

Звенит мой бубен, звенят запястья —

Пляши! Пляши! Пляши!

Кружусь я, кружусь все быстрее, быстрее,

Пока не наступит час,

Пока не сгорю на черном костре я,

На черном костре его глаз!..

И когда огней золотая гирлянда,

Побледнев, догорит к утру, —

Станут тихи глаза царя Эруанда,

Станут тихи, и я умру…

Ангелика

Ходила Федосья, калика перехожая,

Старая-старая, горбатая, худорожая.

Но душа у Федосьи была красавицей,

Синеокой, златокудрой, ясноликою,

Любовали душу Божьи Ангелы,

Называли душу Ангеликою.

Померла Федосья без покаяния,

Без свечей, без друзей, без надгробного рыдания.

Померла, легла в канаву придорожную.

Что мы знаем – лучше ль так-то, плоше ли?..

Раным-рано встали Божьи Ангелы,

Крылышки пригладили, прихорошили,

Полетели с радостью великою

За Федосьиной душой, за Ангеликою.

В солнце-колокол в небе ударили,

Устелили путь звездотканой скатертью,

Сам Христос из чертога горнего

Вышел к ней навстречу с Богоматерью.

Под забором Федосью горбатую

Зарыли, забыли, сровняли землю лопатою.

Пожалей нас детей Твоих, Господи,

Что слепые мы до смерти от младости,

Что, слепые, не видим мы, Господи,

Пресветлой Твоей Божьей радости!

Ангел

Путник – Ангел Божий, по земле странный!

Странствовал ты долго, повидал ты много!

Можешь указать нам Чертог Осиянный,

Знаешь, где лежит Христова дорога.

Путник – Ангел Божий, по земле странный!

Сладки мои песни, горьки мои слезы —

Как тебя приветить, гость ты мой нежданный,

В нищей моей куще у чахлой березы!

Не молчи так грозно, не смотри так строго!

Не меня поведешь ты в Чертог Осиянный!

Не за мною пришел ты, слепой и убогой,

Ты, Ангел, райской лилией венчанный.

Не ты мне укажешь, где Христова дорога, —

Мой вожатый будет в венце из терний!..

За тем, кто всю жизнь проплакал у порога,

Сам Христос придет в его час вечерний.

Гиена

Я только о тебе и думаю теперь,

Гиена хищная, гиена-хохотунья!

Ты – всеми проклятый, всем ненавистный зверь —

Такая же, как я, – могильная колдунья!

Сливаяся с тобой, я чувствую, как ты

Припала и ползешь, ища в скале отверстий…

Как рвут твои бока колючие кусты!..

Я вижу алый след и клочья бурой шерсти…

Как мертвенно томит тоскливая луна!

Но нам не одолеть ее заклятой силы!

Наш скорбный путь направила она

Туда, где тихие чернеются могилы…

Вот так… припасть к земле… и выть, и хохотать…

И рвать могильный прах, и тленом упиваться.

А в наших поднятых, тоскующих глазах

Пусть благостные звезды отразятся!

Подсолнечник

Когда оно ушло и не вернулось днем, —

Великое, жестокое светило,

Не думая о нем, я в садике своем

Подсолнечник цветущий посадила.

«Свети, свети! – сказала я ему, —

Ты солнышко мое! Твоим лучом согрета,

Вновь зацветет во мне, ушедшая во тьму,

Душа свободного и гордого поэта!»

Мы нищие – для нас ли будет день!

Мы гордые – для нас ли упованья!

И если черная над нами встала тень —

Мы смехом заглушим свои стенанья!

* * *

Есть в небесах блаженный сад у Бога,

Блаженный сад нездешней красоты.

И каждый день из своего чертога

Выходит Бог благословить цветы.

Минует всё – и злоба и тревога

Земных страстей заклятой суеты,

Но в небесах, в саду блаженном Бога

Они взрастают в вечные цветы.

И чище лилий, ярче розы томной

Цветет один, бессмертен и высок —

Земной любви, поруганной и темной,

Благословенный, радостный цветок.

Польше

Вот реченное о ней.

Вот конец кровавой тризны —

Враг в реках ее отчизны

Напоил своих коней!

Положи на сердце руку

И внемли живому стуку.

Слышишь, как оно звучит?

Это щит стучит о щит.

Это значит, что мы рядом,

Вместе все, плечо с плечом,

По спаленным вертоградам

За одной звездой идем.

Пусть грядущий вихрь годов

Сеет пепел городов,

Нас, бежавших в лес и горы,

Нас, заблудших меж дорог,

Скликнет старца Вернигоры

Громозвонный вещий рог.

А пока тот рог молчит —

Слушай! Щит стучит о щит!

1916

Белая одежда

В ночь скорбей три девы трех народов

До рассвета не смыкали вежды —

Для своих, для павших в ратном поле,

Шили девы белые одежды.

Первая со смехом ликовала:

«Та одежда пленным пригодится!

Шью ее отравленной иглою,

Чтобы их страданьем насладиться!»

А вторая дева говорила:

«Для тебя я шью, о мой любимый.

Пусть весь мир погибнет лютой смертью,

Только б ты был Господом хранимый!»

И шептала тихо третья дева:

«Шью для всех, будь друг он, или ворог.

Если кто страдая умирает —

Не равно ль он близок нам и дорог!»

Усмехнулась в небе Матерь Божья,

Те слова пред Сыном повторила,

Третьей девы белую одежду

На Христовы раны положила:

«Радуйся, воистину Воскресший,

Скорбь твоих страданий утолится,

Ныне сшита кроткими руками

Чистая Христова плащаница».

Русь

Ночью выходит она на крыльцо,

Пряди седые ей хлещут в лицо,

Плачут кровавые впадины глаз,

Кличет она в свой полуночный час:

«Ветер! Ты будешь мне сына качать!

Просит тебя его старая мать!

Ветер, спеши! Подымайся! Пора!

Видишь, за городом злая гора?

Видишь – чернеет над нею качель? —

В этой качели его колыбель…

Кто невзлюбил твоей доли, земля,

Тех к небесам подымает петля!

Ветер, неси мою песню, неси!

Кланяйся сыну от старой Руси!

Я волчьей пеной вспоила его,

Чтоб не робел, не жалел ничего.

Вот и высок его гордый удел —

Он, умирая, на солнце глядел…

Молод он был, чернобров и удал,

Клекот орлиный его отпевал…

Кто невзлюбил твоей доли, земля,

Тех к небесам подымает петля!

Ветер! Неси мою песню, неси!

Кланяйся сыну от старой Руси!

Долгие зимы я пряжу пряла,

Вольные песни в ту пряжу вплела,

Терпкой слезою смочила кудель —

Вышла на славу петля из петель!

Крепкой рукою скрученный канат

Ветер качает и крутит назад.

Север и запад! И юг и восток!

Все посмотрите – каков мой сынок!

Кто невзлюбил твоей доли, земля,

Тех к небесам подымает петля!

Ветер, неси мою песню, неси!

Кланяйся сыну от старой Руси!

Старой, исплаканной, темной, слепой…

Песню мою над сыночком пропой!

Шамрам: письма Востока

Песни

П.А. Тикстону

Северной душе, влюбленной в Восток, посвящаю

* * *

Лиловеет Босфор…

Уснула вода —

Чуть дышит…

А на небе вышит

Восточный узор:

Полумесяц и рядом звезда.

Словно виньетка

Для книги Мудрого Шаха,

Книги меча и огня.

Иль как золотая метка

На синем платке Аллаха,

Развернутом для меня…

Фирюзэ-бирюза

Мои глаза —

Фирюзэ-бирюза,

Цветок счастья…

Взгляни! Пойми!

Хочешь? – Сними

С ног запястья…

Кто знает толк,

Тот желтый шелк

Свивает с синим…

Ай и мы вдвоем —

Хочешь? – совьем

И скинем…

Душна чадра…

У шатра до утра

В мушмале росистой

Поцелуй твой ждала,

Как мушмала,

Ай – душистый.

Придет черед —

Вот солнце зайдет

За Тау-горою…

Свои глаза,

Фирюзэ-бирюза,

Хочешь? – закрою…

Джанум

Я твоя Джанум! В мечети Айя-Софья

Сердце мне благословил Аллах,

Чтобы отдала тебе свою любовь я

В поцелуях, песнях и слезах…

Буду для тебя сидеть я на пороге,

Вить веретеном пурпуровую нить,

Чтобы бирюзой твои украсить ноги,

Темной амброй кудри опьянить…

Если ты уйдешь дорогой голубою —

Прошепчи: «Джанум» в аллаховом саду,

И отвечу я: «Эффендим! Я с тобою»,

И на зов твой с песнею пойду…

Джелиль

Женщины, спускайте покрывала!

Отходите дальше от окна!

Ничего Джелиль не рассказала,

Но с тех пор осталася бледна…

Месяц, говорят, в ту ночь не вышел…

Ветер сам открыл кому-то дверь…

Старый капуджи сквозь сон услышал,

Будто в дом вошел нездешний зверь…

Женщины, спускайте покрывала!

Отходите дальше от окна!

Утром встали все – одна не встала,

Из всех роз одна была бледна.

Мы прочли страницу из Корана

И с молитвой сняли ей машлак…

У жены великого султана

На плече горел звериный знак!

Женщины, спускайте покрывала!

Да хранит Аллах своих рабов!

На своем плече Джелиль скрывала

Алый след двенадцати зубов!

Ничего сама Джелиль не знала,

Но с тех пор осталася бледна…

Женщины, спускайте покрывала!

Отходите дальше от окна!

Полдень

Полдень. Дремлет у бассейна

Шаха смуглого Гуссейна

Нелюбимая жена.

Разметалась в зное алом

И под легким покрывалом

Грудь ее обнажена…

Рдеют розы. Небо сине.

Сердцу шахову – Шахине

Захотелось тоже в сад.

Подошла к бассейну смело,

Посмотрела, побледнела

И спешит скорей назад.

Рдеют розы. Небо сине.

Сердце шахову – Шахине

Не светло и не смешно:

Там, у той, на левой грудке —

Любит шах такие шутки —

Поцелуйное пятно.

Шевельнулась у бассейна

Шаха смуглого Гуссейна

Нелюбимая жена.

Сквозь сурьмленые ресницы

Взглядом кормленой тигрицы

Усмехается она…

Крым

(татарская)

На юру – на самом ветре

Под большим горой Ай-Петри

Стоит сакля мой – ой – ой.

Не сажу я винограда,

Я чужому вину рада, —

Мне не нужно мой – ой – ой.

На мэнэ Айшэ бранится:

«Для чего Фатьма белится,

Красится хеной? – ой – ой.

Для чего жа, почему жа?

Видно, очень ищет мужа —

Хочет быть женой?» – ой – ой.

Врешь, Айшэ, врешь, злая птица,

Фатьма бедная вдовица,

Скромная собой – ой – ой.

Не сажу я винограда,

Мне своих мужей не надо —

У мэнэ есть твой – ой – ой.

Персия

О н. В апельсинном саду

Жил большой какаду,

Совсем голубой —

Не такой, как мы с тобой…

В изумрудном яйце

В золоченом кольце

Он качался, звенел,

На луну глядел —

Хорошо ли на луне…

Айшэ! Ай, Айшэ!

Приходи ко мне!

О н а. По ограде ползет

Злой зеленый кот,

Злой, большой,

Хвост трубой —

Не такой, как мы с тобой!

В апельсинном саду

Он нашел какаду.

Похвалил, посмотрел,

Полюбил и съел…

Вот и нет какаду…

Гассан! Ай, Гассан!

Я к тебе не приду!

Нет!..

Шамрам

Шамрам! Скажи мне правду —

Ты любишь меня, Шамрам?

Глаза твои смотрят так нежно.

Я не верю твоим глазам.

Ах, лучше б тебе ослепнуть!

Ты так же смотришь на всех!

Что значат эти вздохи

И этот лукавый смех?

Не немки ль тебя научили

Так нежно и дерзко смотреть,

Так грубо протягивать руки?

Ответь мне, Шамрам, ответь!

Ты много ль пиастров хочешь

За свой поцелуй, Шамрам?

Другие тебе заплатят,

А я только жизнь отдам!

Милый

Мой платочек сплетен из шелка,

А в середине вышит цветок…

Мы все лето пробыли вместе,

А зима разлучила нас.

На платке моем имя Султана —

Из Стамбула возлюбленный мой…

Мимо двери моей не ходите —

Мое сердце болит, болит…

Мой платочек остался на ветке,

А глаза мои на дороге…

Я все жду, не пройдет ли он мимо…

Где ты? Где ты, возлюбленный мой?..

Телеграфный столб

Милая! Разве все так горят

От любви,

Как я?

Телеграфный столб

Смотрит в небо —

Твой взгляд, газель,

Зажигает сердца!

Одна навсегда

Я нашел на земле мое яблочко —

Милую, румяную

Возлюбленную!

Я зимою нашел ее,

Мой черный перец!

Мой сладкий миндаль!

Для меня – одна навсегда!

Я нашел на земле маиса зернышко.

Она летом пришла

Из Алеппо —

Египтянка возлюбленная!

Мой черный перец!

Мой сладкий миндаль!

И она – одна навсегда!

Я нашел на земле вишню красную —

Твои губы сладкие,

Возлюбленная!

Ты несешь мне весну из Шираза!

Мой черный перец!

Мой сладкий миндаль!

Ах, – и ты одна навсегда!

Зеленый платок

Мой платок зеленого цвета —

Я нашла свою пару.

Ах, возьмите, люди, платок мой,

Платок мой зеленого цвета,

И утрите мне слезы!

Шелк любви

Шелк любви твои волосы!

Три ночи я их целовал!

Тень ресниц твоих закрыла

Ах! Закрыла в моем сердце

Все.

Душа ли ты моя?

Или дух души моей —

Моя Джан!

Джанум!

Стихотворения, не входившие в сборники

Четыре инженера

Скучала я, потупя взор,

Они ж вели свой разговор,

В один все повторяя тон:

«Цемент-бетон! Цемент-бетон!

Цемент-бетон! Цемент-бетон!»

Они в один твердили тон.

Я им сказала: «Господа!

Зачем же вы пришли сюда,

Коль смысл всей жизни заключен

Для вас в цемент, в цемент-бетон?

Коль смысл всей жизни заключен —

Для вас – в цемент, для вас – в бетон?..»

Их было четверо; из них

Никто не слышал слов моих,

Все продолжали в унисон

Хвалить цемент, хвалить бетон…

Цемент-бетон! Цемент-бетон

Они хвалили в унисон!

Мне нравится один из них,

Но он не знает чувств моих:

Он так глубоко погружен

В цемент-бетон, в цемент-бетон!

Он всей душою погружен

В цемент-бетон, в цемент-бетон!

Казалось – я не утерплю,

Скажу ему, как я люблю!

Быть может, позабудет он

Про свой цемент, про свой бетон;

Да, хоть на миг забудет он

Про свой цемент, про свой бетон!

Но нет! Я знаю – скажет он:

В своем я сердце не волен, —

Другой я страстью поглощен —

И эта страсть – цемент-бетон!

Цемент-бетон! Цемент-бетон!

Да, эта страсть – цемент-бетон!

Ах! если б мне поверил он,

Моим лобзаньем упоен,

Забыл бы он, как скучный сон,

И свой цемент, и свой бетон —

Забыл бы он, как скучный сон,

И свой цемент, и свой бетон!

Они ушли, и говор стих,

Но с той поры в ушах моих

Звучит, как похоронный звон:

«Цемент-бетон! Цемент-бетон!»

Звучит, как похоронный звон —

«Цемент-бетон!.. Цемент-бетон!!»

Журн. «Почтальон», 1902, № 10.

[Подпись: Н. Бучинская]

Признание

О, не смущай меня! Не спрашивай, мой милый!

Я не смогу сказать – люблю ли я тебя,

Но я обнять могу с такою жгучей силой,

Как обнимают только полюбя!

От ласк моих любовью веет!

Не будем дней златых терять!

Никто, поверь мне, не сумеет

Тебя так жарко приласкать!

Я поняла тебя! Твой взор властолюбивый

Во мне рабу свою увидеть бы хотел…

Но нет! Душой моей изменчивой и лживой

Еще никто всецело не владел!..

От глаз моих любовью веет,

Не бойся смело в них взглянуть!..

Никто, поверь мне, не сумеет

Тебя так ловко обмануть!

Журн. «Почтальон». 1902, № 11.

[Подпись Н. Бучинская]

Шансонетка

Как хорошо к безбрежной синей дали

Нас увлекала зыбкая ладья!

О нашем счастье в целом мире знали

Лишь море, небо, ты да я!

Ты говорил, мои целуя руки,

Что будешь век у ног моих лежать,

За взгляд один готов идти на муки,

За поцелуй согласен жизнь отдать!

А я в ответ чуть слышно прошептала,

Что без тебя не в силах больше жить,

Что лишь с тобой блаженство я б узнала

И что хочу твоей навеки быть!

Мы улыбались. Солнце золотило

Волну моих распущенных кудрей…

Оно нам счастье яркое сулило,

Как блеск его полуденных лучей!..

Да, хорошо к безбрежной синей дали

Нас увлекала зыбкая ладья!

И хорошо в то утро все мы лгали —

И солнца луч, и ты… и я!!

Журн. «Беседа». 1903, № 7.

[Подпись: Н. Бучинская]

Маленький диалог

– Мисс Дункан! К чему босячить,

Раз придумано трико?

Голой пяткой озадачить

Нашу публику легко!

– Резкий тон вы не смягчите ль,

Коль скажу вам à mon tour[23]:

Танцевальный мой учитель

Шопенгауэр был Артур.

– Мисс Дункан! За вас обидно!

Говорю вам не в укор —

Шопенгауэр очевидно

Был прескверный канканер.

Газ. «Биржевые ведомости». 1904, 19 дек.

Патроны и патрон

Спрятав лик в пальто бобровое

От крамольников-врагов,

Получивши место новое,

Едет Трепов в Петергоф.

Покидая пост диктатора,

Льет он слезы в три реки.

Два шпиона-провокатора

Сушат мокрые платки.

«Ах! Подобного нелепого

Я не ждал себе конца:

Генерал-майора Трепова,

Благодетеля-отца,

Кто порядки образцовые

Ввел словами: «Целься! Пли!» —

В коменданты во дворцовые

Не спросяся упекли!

Ведь для них я был мессиею,

Охранял и строй, и трон,

Был один над всей Россиею

Покровитель и патрон!»

Трепов! Не по доброй воле ли

С места вам пришлось слететь?

Сами вы учить изволили,

Чтоб патронов не жалеть!

Газ. «Новая жизнь». 1905, 1 нояб.

Из Мицкевича

Снарядившись для похода,

Писарёвский воевода

Говорит команде речь:

«Враг пред вами. Цель в прохвоста!

Меть верней! Бери в полроста,

Разом пули и картечь!

Бить мерррзавца – честь солдата.

Раз, два, три! Пали, ребята!

Пусть издохнет скверный гад!»

– «Рад стараться!» – взвыли взводы,

Дружно в спину воеводы

Выпуская весь заряд.

Журн. «Сигнал». 1905, вып. 2

* * *

Ты пойди, моя коровушка, домой,

Ты пойди, моя непоеная!

За тобой давно следит городовой:

Будешь скоро успокоенная!

Запишись скорей ты в партию П.П.

Иль возьмись за ум да в «Русскую»:

Коль найдешь друзей в шпионе да в попе,

Не спознаешься с кутузкою.

Если ж нет – тебя сведут в арестный дом,

Изобьют тебя, как гадину,

Назовут тебя крамолы вожаком

И съедят твою говядину!

Журн. «Красный смех». 1906, № 4

Из Гейне

На острове диком…

Дзунлулу Десятый, король каннибалов,

Решив подкрепиться чуть-чуть,

Съел двух стариков, трех девиц и ребенка

И лег на часочек всхрапнуть.

И снится ему, что в том крае далеком,

В том крае, где клюква растет,

Обжора Дубасов полковнику Мину

Такой же обед задает.

Журн. «Зарницы», 1906, № 1

Гаданье

Ночь. Вдали от пированья

(Тише, сердце! Не стучи!)

Кто для таинства гаданья

Зажигает две свечи?

Зыбкий пламень озаряет

Стекла круглые очков,

О судьбе своей гадает

Перед зеркалом Гучков.

Замирает, как девица,

И робеет, и дрожит.

Таракан в углу дивится

На его смятенный вид.

«Кто-то, кто моя судьбина?

Дай мне, зеркало, ответ!

Из союза ли детина,

Или чистенький кадет?

Молвить правду – за кадета

Я и очень бы не прочь,

Да ему и то и это —

До приданого охоч!

Аль сподручней за детину?

На идеи он не лих:

Знай купи себе резину

И расходов никаких.

Скажут: «Вот поймали гуся!»

А что я в ответ скажу?

Все я, девушка, боюся,

Все робею, все дрожу!

Пламя вьется… Пламя зыбко

Озаряет тьму времен…

Где кадетская улыбка?

Где резиновый батон?..

Журн. «Серый Волк». 1908, № 1–2

Черный карлик

Мой черный карлик целовал мне ножки,

Он был всегда так ловок и так мил!..

Мои браслетки, кольца, серьги, брошки

Он убирал и в сундучке хранил.

Но в черный день печали и тревоги

Мой карлик вдруг поднялся и подрос…

Вотще ему я целовала ноги —

И сам ушел, и сундучок унес!

Журн. «Сатирикон». 1909, № 18

* * *

У маменьки своей спросило раз дитя,

От робости смущаясь и краснея:

«Скажите мне всю правду, не шутя,

Отцом иль матерью – кем быть труднее?»

Молчала мать, не зная, что сказать,

Но гувернантка молвила беспечно:

«Давно тебе самой пора бы знать,

Что матерью труднее быть, конечно.

Когда бы ты историю прочла,

Тебе б ясна была тому причина:

Ведь папой в Риме женщина была,

А мамой – ни один мужчина!»

Журн. «Сатирикон». 1910, № 5

бедный азра

Каждый день чрез мост Аничков,

Поперек реки Фонтанки,

Шагом медленным проходит

Дева, служащая в банке.

Каждый день на том же месте,

На углу, у лавки книжной,

Чей-то взор она встречает —

Взор горящий и недвижный.

Деве томно, деве странно,

Деве сладостно сугубо:

Снится ей его фигура

И гороховая шуба.

А весной, когда пробилась

В скверах зелень первой травки,

Дева вдруг остановилась

На углу у книжной лавки.

«Кто ты? – молвила, – откройся!

Хочешь – я запламенею

И мы вместе по закону

Предадимся Гименею?»

Отвечал он: «Недосуг мне,

Я агент. Служу в охранке

И поставлен от начальства,

Чтоб дежурить на Фонтанке».

Журн. «Сатирикон». 1911, № 24

* * *

Не вспыхну я, не побледнею,

Мой взор не робок, не смущен.

Я все могу, хочу и смею —

От солнца факел мой зажжен.

Пройду, не узнанная вами,

И не пойдет никто за мной,

Но в небе алыми звездами

Означен был мой путь земной!

Альманах изд-ва «Шиповник», 1912. Кн. 17

* * *

Голубая асфодель!

Голубая! Голубая,

Как небесная свирель,

Что звенит в начале мая,

Прогоняя прочь апрель.

Лепестки твои сгибая,

Голубая! Голубая!

Я томлюсь твоей мечтой,

Чтоб пчела в тебя вползала

И вонзала злое жало

Прямо в венчик золотой!

Альманах изд-ва «Шиповник», 1912. Кн. 17

* * *

Душно в комнате моей…

Все бесстыдней, все алей,

Словно кровь раскрытой раны

Рдеют красные тюльпаны…

В душном пламенном бреду

Я иду к тебе, иду…

Словно кровь раскрытой раны,

Словно красные тюльпаны,

Все бесстыдней, все алей

Красный сон души моей!

Альманах изд-ва «Шиповник», 1912. Кн. 17

* * *

Красные верблюды – зори мои, зори —

По небу далекой чередой идут…

Четками мелькают в вечернем моем взоре —

За красным верблюдом красный верблюд…

Ах, недолго ждать мне с тоскою покорной,

Ждать, чтобы последний зарею потух.

Палицей огромной, чрез все небо черной

Гонит их, торопит страшный пастух.

На небо наплыли облаки-утесы…

Близок, близок отдых. Спешите скорей!

Там, в садах Аллаха надзвездные росы,

Там каждый получит по жажде своей.

Журн. «Современные записки».1928, № 34

* * *

На повороте ввысь душа остановилася,

Душа, мы вместе, ты еще со мной.

О, оглянись, скажи, чем ты пленилася,

Что вспомнишь ты, покинув край земной?

Ей вспомнится как будто дуновение,

Как перезвон цветов, овеянных весной,

Как тихих звезд серебряное пение,

Не слышанное мной.

И вспомнятся еще какие-то хрустальные,

Лазурно-алые святые корабли,

Не снившиеся, даже не мечтальные,

Невиданные на морях земли.

И вспомнится еще в веках обетованное,

Чему названья нет на родине земной.

Единое, блаженно-несказанное,

Не познанное мной.

Газ. «Русские новости», 17 янв. 1947

Два стихотворения

1

Опять тот сон! Опять полудремота!

Ни образов, ни слов не уловлю…

И в этом сне всегда уходит кто-то —

Не знаю кто, но я его люблю.

И я брожу по черным острым скалам,

Перехожу бурлящие ручьи…

Как тяжело моим глазам усталым

Искать следы – сама не знаю чьи!

И я в тоске смертельной пробуждаюсь,

И я не знаю – сплю или не сплю.

И все ищу, среди людей блуждая,

Кого во сне так горестно люблю.

2

Старик, похожий на старуху,

К роялю кресло подкатив,

Стал пальцем подбирать по слуху

Старинный дедовский мотив.

И вдруг запел, заблеял нежно,

Как заболевшая овца,

Так безобразно безнадежно,

Так без начала, без конца:

«Я очи знал. О, эти очи.

Как я любил их, знает Бог!

От их волшебной, страстной ночи

Я душу оторвать не мог».

И как фальшивил он ужасно!

Какие он там очи знал?

А за окном блаженно-ясно

Закат безмолвный догорал.

И луч над горестным виденьем

Простер в воздушной высоте

Как бы святым благословеньем

От нас сокрытой красоте.

Журн. «Возрождение». Январь 1949, № 1

* * *

Когда я была ребенком,

Так, девочкой лет шести,

Я во сне подружилась с тигренком —

Он помог мне косичку плести.

И так заботился мило

Пушистый, тепленький зверь,

Что всю жизнь я его не забыла,

Вот – помню даже теперь.

А потом, усталой и хмурой —

Было лет мне под пятьдесят —

Любоваться тигриной шкурой

Я пошла в Зоологический сад.

И там огромный зверище,

Раскрыв зловонную пасть,

Так дохнул перегнившей пищей,

Что в обморок можно упасть.

Но я, в глаза ему глядя,

Сказала: «Мы те же теперь,

Я – все та же девочка Надя,

А вы – мне приснившийся зверь.

Все, что было и будет с нами,

Сновиденья, и жизнь, и смерть,

Слито все золотыми звездами

В Божью вечность, в недвижную твердь».

И ответил мне зверь не словами,

А ушами, глазами, хвостом:

«Это все мы узнаем сами

Вместе с вами. Скоро. Потом».

Журн. «Дело».1952, № 2

Письмо в Америку

Доплыла я до тихого берега

Через черный и злой океан.

И моя голубая Америка

Лучше ваших коммерческих стран.

Вот придут ко мне Ангелы гордые

И святых осуждающих клир

И найдут, что побила рекорды я

Всех грехов, оскверняющих мир.

Я заплачу: «Не вор я, не пьяница,

Я томиться в аду не хочу».

И мохнатая лапа протянется

И погладит меня по плечу.

«Ты не бойся засилья бесовского, —

Тихо голос глухой прорычит, —

Я медведь Серафима Саровского,

Я навечный и верный твой щит.

С нами зайчик Франциска Ассизского

И святого Губерта олень,

И мы все, как родного и близкого,

Отстоим твою грешную тень.

Оттого что ты душу звериную

На святую взнесла высоту,

Что последнюю ножку куриную

Отдавала чужому коту.

Позовет тебя Мурка покойная,

Твой любимый оплаканный зверь,

И войдешь ты, раба недостойная,

Как царица в предрайскую дверь».

Вот какие бывают истории.

Я теперь навсегда замолчу.

От друзей вот такой категории

Я вернуться назад не хочу.

Журн. «Дело». 1952, № 2

* * *

Хочу, вечерняя аллея,

В твоих объятьях холодея

Шаги последние пройти,

Но меж ветвей твоих сплетенных,

Нездешней силою согбенных,

Нет ни возврата, ни пути.

Уже полнеба ночь объяла,

Но чрез сквозное покрывало

Твоей игольчатой хвои

Зловеще огнь заката пышет

И ветр не благостный колышет

Вершины черные твои.

На Западе. Антология русской

зарубежной поэзии. Нью-Йорк, 1953

Воспоминания

Бальмонт

К Бальмонту у нас особое чувство. Бальмонт был наш поэт, поэт нашего поколения. Он – наша эпоха. К нему перешли мы после классиков, со школьной скамьи. Он удивил и восхитил нас своим «перезвоном хрустальных созвучий», которые влились в душу с первым весенним счастьем.

Теперь некоторым начинает казаться, что не так уж велик был вклад бальмонтовского дара в русскую литературу. Но так всегда и бывает. Когда рассеется угар влюбленности, человек с удивлением спрашивает себя: «Ну, чего я так бесновался?» А Россия была именно влюблена в Бальмонта. Все, от светских салонов до глухого городка где-нибудь в Могилевской губернии, знали Бальмонта. Его читали, декламировали и пели с эстрады. Кавалеры нашептывали его слова своим дамам, гимназистки переписывали в тетрадки:

Открой мне счастье,

Закрой глаза…

Либеральный оратор вставлял в свою речь:

– Сегодня сердце отдам лучу…

А ответная рифма звучала на полустанке Жмеринка-товарная, где телеграфист говорил барышне в мордовском костюме:

– Я буду дерзок – я так хочу.

У старой писательницы Зои Яковлевой, собиравшей у себя литературный кружок, еще находились недовольные декаденты, не желающие признавать Бальмонта замечательным поэтом. Тогда хозяйка просила молодого драматурга Н. Евреинова прочесть что-нибудь. И Евреинов, не называя автора, декламировал бальмонтовские «Камыши».

Камыш-ш-ши шуршат…

Зачем огоньки между ними горят…

Декламировал красиво, с позами, с жестами. Слушатели в восторге кричали: «Чье это? Чье это?»

– Это стихотворение Бальмонта, – торжественно объявляла Яковлева.

И все соглашались, что Бальмонт прекрасный поэт.

Потом пошла эпоха мелодекламации.

В моем саду сверкают розы белые,

Сверкают розы белые и красные,

В моей душе дрожат мечты несмелые,

Стыдливые, но страстные.

Декламировала Ведринская. Выступали Ходотов и Вильбушевич. Ходотов пламенно безумствовал, старательно пряча рифмы. Актерам всегда кажется, что стихотворение много выиграет, если его примут за прозу. Вильбушевич разделывал тремоло и изображал море хроматическими гаммами. Зал гудел восторгом.

Я тоже отдала свою дань. В 1916 году в Московском Малом Театре шла моя пьеса «Шарманка Сатаны». Первый акт этой пьесы я закончила стихотворением Бальмонта. Второй акт начала продолжением того же стихотворения. «Золотая рыбка». Уж очень оно мне понравилось. Оно мне нравится и сейчас.

В замке был веселый бал,

Музыканты пели.

Ветерок в саду качал

Легкие качели,

И кружились под луной,

Словно вырезные,

Опьяненные весной

Бабочки ночные.

Пруд качал в себе звезду,

Гнулись травы зыбко,

И мелькала там в пруду

Золотая рыбка.

Хоть не видели ее

Музыканты бала,

Но от рыбки, от нее

Музыка звучала… и т. д.

Пьеса была погружена в темное царство провинциального быта, тупого и злого. И эта сказка о рыбке такой милой, легкой, душистой струей освежала ее, что не могла не радовать зрителей и не подчеркивать душной атмосферы изображаемой среды.

Бывают стихи хорошие, отличные стихи, но проходят мимо, умирают бесследно. И бывают стихи как будто банальные, но есть в них некая радиоактивность, особая магия. Эти стихи живут. Таковы были некоторые стихи Бальмонта.

Я помню, приходил ко мне один большевик – это было еще до революции. Большевик стихов вообще не признавал. А тем более декадентских (Бальмонт был декадентом). Из всех русских стихов знал только некрасовское:

От ликующих, праздно болтающих,

Обагряющих руки в крови,

Уведи меня в стан погибающих…

Прочел, будто чихнул четыре раза.

Взял у меня с полки книжку Бальмонта, раскрыл, читает:

– Ландыши, лютики, ласки любовные,

Миг невозможного, счастия миг.

– Что за вздор, – говорит. – Раз невозможно, так его и не может быть. Иначе оно делается возможным. Прежде всего надо, чтобы был смысл.

– Ну, так вот слушайте, – сказала я. И стала читать:

Я дам тебе звездную грамоту,

Подножием сделаю радугу,

Над пропастью дней многогромною

Твой терем высоко взнесу…

– Как? – спросил он. – Можно еще раз?

Я повторила.

– А дальше?

Я прочитала вторую строфу и потом конец:

Мы будем в сияньи и пении,

Мы будем в последнем мгновении

С лицом, обращенным на юг.

– Можно еще раз? – попросил он. – Знаете, это удивительно! Собственно говоря, смысла уловить нельзя. Я, по крайней мере, не улавливаю. Но какие-то образы возникают. Интересно – может, это дойдет до народного сознания? Я бы хотел, чтобы вы мне записали эти стихи.

Впоследствии, во время революции, мой большевик выдвинулся, стал значительной персоной и много покровительствовал братьям-писателям. Это действовала на него магия той звездной грамоты, которую понять нельзя.

* * *

Бальмонта часто сравнивали с Брюсовым. И всегда приходили к выводу, что Бальмонт – истинный вдохновенный поэт, а Брюсов стихи свои высиживает, вымучивает. Бальмонт творит, Брюсов работает. Не думаю, чтобы такое мнение было безупречно верно. Но дело в том, что Бальмонта любили, а к Брюсову относились холодно.

Помню, поставили у Комиссаржевской «Пелеаса и Мелисанду» в переводе Брюсова. Брюсов приехал на премьеру и во время антрактов стоял у рампы лицом к публике, скрестив руки, в позе своего портрета работы Врубеля. Поза, напыщенная, неестественная и для театра совсем уж неуместная, привлекала внимание публики, не знавшей Брюсова в лицо. Пересмеиваясь, спрашивали друг друга: «Что означает этот курносый господин?»

Ожидавший оваций Брюсов был на Петербург обижен.

Как встретилась я с Бальмонтом

Прежде всего встретилась я с его стихами. Первое стихотворение, посвященное мне, было стихотворение Бальмонта.

Тебя я хочу, мое счастье,

Моя неземная краса.

Ты солнце во мраке ненастья,

Ты жгучему сердцу роса.

Посвятил мне это стихотворение не сам Бальмонт, а кадет Коля Никольский, и было мне тогда четырнадцать лет. Но на разлинованной бумажке, на которой старательно было переписано это стихотворение, значилось «посвящается Наде Лохвицкой». И упало оно, перелетев через окно, к моим ногам, привязанное к букетику полуувядших ландышей, явно выкраденных из вазы Колиной тетки. И все это было чудесно. Весна, ландыши, моя неземная краса (с двумя косичками и веснушками на носу).

Так вошел в мою жизнь поэт Бальмонт.

Потом, уже лет пять спустя, я познакомилась с ним у моей старшей сестры Маши (поэтессы Мирры Лохвицкой). Его имя уже гремело по всей Руси. От Архангельска до Астрахани, от Риги до Владивостока, вдоль и поперек читали, декламировали, пели и выли его стихи.

– Si blonde, si gaie, si femme, – приветствовал он меня.

– А вы si monsieur, – сказала сестра.

Знакомство было кратковременным. Бальмонт, вероятно, неожиданно для самого себя, написал стихотворение, подрывающее монархические основы страны, и спешно выехал за границу.

Следующая встреча была уже во время войны в подвале «Бродячей собаки». Его приезд был настоящая сенсация. Как все радовались!

– Приехал! Приехал! – ликовала Анна Ахматова. – Я видела его, я ему читала стихи, и он сказал, что до сих пор признавал только двух поэтесс – Сафо и Мирру Лохвицкую. Теперь он узнал третью – меня, Анну Ахматову.

Его ждали, готовились к встрече, и он пришел.

Он вошел, высоко подняв лоб, словно нес златой венец славы. Шея его была дважды обвернута черным, каким-то лермонтовским галстуком, какого никто не носит. Рысьи глаза, длинные рыжеватые волосы. За ним его верная тень, его Елена, существо маленькое, худенькое, темноликое, живущее только крепким чаем и любовью к поэту.

Его встретили, его окружили, его усадили, ему читали стихи. Сейчас образовался истерический круг почитательниц – «жен-мироносиц».

– Хотите, я сейчас брошусь из окна? Хотите? Только скажите, и я сейчас же брошусь, – повторяла молниеносно влюбившаяся в него дама.

Обезумев от любви к поэту, она забыла, что «Бродячая собака» находится в подвале и из окна никак нельзя выброситься. Можно было бы только вылезти, и то с трудом и без всякой опасности для жизни.

Бальмонт отвечал презрительно.

– Не стоит того. Здесь недостаточно высоко.

Он, по-видимому, тоже не сознавал, что сидит в подвале.

* * *

Бальмонт любил позу. Да это и понятно. Постоянно окруженный поклонением, он считал нужным держаться так, как, по его мнению, должен держаться великий поэт. Он откидывал голову, хмурил брови. Но его выдавал его смех. Смех его был добродушный, детский и какой-то беззащитный. Этот детский смех его объяснял многие нелепые его поступки. Он, как ребенок, отдавался настроению момента, мог забыть данное обещание, поступить необдуманно, отречься от истинного. Так, например, во время войны 14-го года, когда в Москву и Петербург нахлынуло много польских беженцев, он на каком-то собрании в своей речи выразил негодование, почему мы все не заговорили по-польски.

– Они среди нас уже почти полгода, за это время можно было успеть научиться даже китайскому языку.

Когда он уже после войны ездил в Варшаву, его встретила на вокзале группа русских студентов и, конечно, приветствовала его по-русски. Он выразил неприятное удивление:

– Мы, однако, в Польше. Почему же вы не говорите со мной по-польски?

Студенты (они потом мне об этом рассказывали) были очень расстроены.

– Мы русские, приветствуем русского писателя, вполне естественно, что мы говорим по-русски.

Когда узнали его ближе, конечно, простили ему все. Для Бальмонта было естественным в Польше проникнуться всем польским. В Японии он чувствовал себя японцем, в Мексике мексиканцем, ясно, что в Варшаве он был поляком.

Случилось мне как-то завтракать с ним и с профессором Е. Ляцким. Оба хорохорились друг перед другом, хвастаясь своей эрудицией и, главное, знанием языков.

Индивидуальность у Бальмонта была сильнее, и Ляцкий быстро подпал под его влияние, стал манерничать и тянуть слова.

– Я слышал, что вы свободно говорите на всех языках? – спрашивал он.

– М-м-да, – тянул Бальмонт. – Я не успел изучить только язык зулю (очевидно, зулусов). Но и вы тоже, кажется, полиглот?

– М-м-да, я тоже плохо знаю язык зулю, но другие языки уже не представляют для меня трудности.

Тут я решила, что мне пора вмешаться в разговор.

– Скажите, – спросила я деловито, – как по-фински четырнадцать?

Последовало неловкое молчание.

– Оригинальный вопрос, – обиженно пробормотал Ляцкий.

– Только Тэффи может придумать такую неожиданность, – деланно засмеялся Бальмонт.

Но ни тот, ни другой на вопрос не ответили. Хотя финское четырнадцать и не принадлежало к зулю.

Последние годы жизни Бальмонт много занимался переводами. Переводил ассирийские псалмы (вероятно, с немецкого). Я когда-то изучала религии древнего Востока и нашла в работах Бальмонта очень точную передачу подлинника, переложенного в стихотворную форму.

Переводил он почему-то и малостоящего чешского поэта Верхлицкого. Может быть, просто по знакомству.

– Кошка, кошка, куда ты идешь?

– Я иду в колодезь.

– Кошка, кошка, зачем ты идешь в колодезь?

– Пить молоко.

Когда он читал вслух, кошка всегда отвечала жеманно обиженным тоном. Пожалуй, можно было бы и не переводить.

Переводы Бальмонта были вообще превосходны. Нельзя не упомянуть его Оскара Уайльда или Эдгара По.

* * *

В эмиграции Бальмонты поселились в маленькой меблированной квартире. Окно в столовой было всегда завешено толстой бурой портьерой, потому что поэт разбил стекло. Вставить новое стекло не имело никакого смысла, – оно легко могло снова разбиться. Поэтому в комнате было всегда темно и холодно.

– Ужасная квартира, – говорили они. – Нет стекла и дует.

В «ужасной квартире» жила с ними их молоденькая дочка Мирра (названная так в память Мирры Лохвицкой, одной из трех признаваемых поэтесс), существо очень оригинальное, часто удивлявшее своими странностями. Как-то в детстве разделась она голая и залезла под стол, и никакими уговорами нельзя было ее оттуда вытащить. Родители решили, что это, вероятно, какая-то болезнь и позвали доктора.

Доктор, внимательно посмотрев на Елену, спросил:

– Вы, очевидно, ее мать?

– Да.

Еще внимательнее на Бальмонта.

– А вы отец?

– М-м-м-да.

Доктор развел руками.

– Ну так чего же вы от нее хотите?

Еще жила вместе с ними Нюшенька, нежная, милая женщина с огромными восхищенно-удивленными серыми глазами. В дни молодости влюбилась она в Бальмонта и так до самой смерти и оставалась при нем, удивленная и восхищенная. Когда-то очень богатая, она была совсем нищей во время эмиграции и, чахоточная, больная, все что-то вышивала и раскрашивала, чтобы на вырученные деньги делать Бальмонтам подарки. Она умерла раньше них.

Как нимб, любовь, твое сиянье

Над каждым, кто погиб, любя.

Ни к какому поэту не подходило так стихотворение «Альбатрос», как к Бальмонту.

Величественная птица, роскошно раскинув могучие крылья, парит в воздухе. Весь корабль благоговейно любуется ее божественной красотой. И вот ее поймали, подрезали крылья и смешная, громоздкая, неуклюжая, шагает она по палубе, под хохот и улюлюканье матросов.

Бальмонт был поэт. Всегда поэт. И поэтому о самых простых житейских мелочах говорил с поэтическим пафосом и поэтическими образами. Издателя, не заплатившего гонорара, он называл «убийцей лебедей». Деньги называл «звенящие возможности».

– Я слишком Бальмонт, чтобы мне отказывать в вине, – говорил он своей Елене.

Как-то, рассказывая, как кто-то рано к ним пришел, он сказал:

– Елена была еще в своем ночном лике.

Звенящих возможностей было мало, поэтому ночной лик выразился в старенькой застиранной бумазейной кофтенке. И получилось смешно. Так шагал по палубе великолепный Альбатрос.

Но полюбившие его женщины подрезанных крыльев уже не видели. Им эти крылья казались всегда широко раскинутыми, и солнце благословенно сияет над ними. Как мог бы говорить он, чародей-поэт, простым пошлым языком?

И близкие тоже говорили с ним и о нем превыспренно. Елена никогда не называла его мужем. Она говорила «поэт».

Простая фраза – «Муж хочет пить» на их языке произносилась, как «Поэт желает утолиться влагой».

Мироносицы старались по мере сил и возможности выражаться так же. Можно себе представить, какой получался бедлам. Но все это было искренне и вызывалось самой глубокой и восторженной любовью. Так любящие матери говорят с ребенком на «его» языке. «Бо-бо» – вместо больно, «баиньки» – вместо спать, «бяка» – вместо плохой. Чего только не проделывает любовь с бедным человеческим сердцем.

* * *

Ко мне он относился очень неровно. То почему-то дулся, словно ждал от меня какой-то обиды. То был чрезвычайно приветлив и ласков.

– Вы ездили в Виши?

– Да, ездила. Только что вернулась.

– Гоняетесь за уходящей молодостью? (Это, очевидно, «хочу быть дерзким!»).

– Ах, что вы. Как раз наоборот. Все время ищу благословенную старость.

И вдруг лицо Бальмонта делается беззащитно-детским, и он смеется.

То вдруг восхитился моим стихотворением «Черный корабль» и дал мне за него индульгенцию – отпущение грехов.

– За это стихотворение вы имеете право убить двух человек.

– Неужели двух? – обрадовалась я. – Благодарю вас. Я непременно воспользуюсь.

* * *

Бальмонт хорошо рассказывал, как ему поручил Московский Художественный Театр вести переговоры с Метерлинком о постановке его «Синей Птицы».

– Он долго не пускал меня, и слуга бегал от меня к нему и пропадал где-то в глубине дома. Наконец, слуга впустил меня в какую-то десятую комнату, совершенно пустую. На стуле сидела толстая собака. Рядом стоял Метерлинк. Я изложил предложение Художественного Театра. Метерлинк молчал. Я повторил. Он продолжал молчать. Тогда собака залаяла, и я ушел.

* * *

Последние годы своей жизни он сильно хворал. Материальное положение было очень тяжелое. Делали сборы, устроили вечер, чтобы оплатить больничную койку для бедного поэта. На вечере в последнем ряду, забившись в угол, сидела Елена и плакала.

Я декламировала его стихи и рассказала с эстрады, как когда-то магия этих стихов спасла меня.

Это было в разгар революции. Я ехала ночью в вагоне, битком набитом полуживыми людьми. Они сидели друг на друге, стояли, качаясь как трупы, и лежали вповалку на полу. Они кричали и громко плакали во сне. Меня давил, наваливаясь мне на плечо, страшный старик, с открытым ртом и подкаченными белками глаз. Было душно и смрадно, и сердце мое колотилось и останавливалось. Я чувствовала, что задохнусь, что до утра не дотяну, и закрыла глаза.

И вдруг запелось в душе стихотворение, милое, наивное, детское.

В замке был веселый бал,

Музыканты пели…

Бальмонт!

И вот нет смрадного хрипящего вагона. Звучит музыка, бабочки кружатся и мелькает в пруду волшебная рыбка.

И от рыбки, от нее

Музыка звучала…

Прочту и начинаю сначала. Как заклинание.

– Милый Бальмонт!

Под утро наш поезд остановился. Страшного старика вынесли синего, неподвижного. Он, кажется, уже умер. А меня спасла магия стиха.

Я рассказывала об этом чуде и смотрела в тот уголок, где тихо плакала Елена.

Синие вторники

Был такой поэт Василий Каменский. Не знаю, жив ли он и существует ли как поэт, но уже в эмиграции я читала о нем – был в Петербурге диспут «Гениален ли Василий Каменский?» После этого я его имени больше не встречала и ничего о нем не знаю. Он был талантливый и своеобразный.

Он ручей называл «журчеек», сливал журчание с названием. Передавал звуком острый зигзаг молнии.

Это он назвал мои вторники синими. Так и писал о них уже в большевистские времена – «синие вторники».

На «синих вторниках» бывали писатели, актеры, художники и те, которым было интересно посмотреть на всю эту компанию.

Помню, приехал из Оренбурга старенький казачий генерал. Был моим читателем и захотел познакомиться. И вот как раз попал на синий вторник.

Генерал был человек обстоятельный, прихватил с собой записную книжку.

– А кто это около двери? – спрашивал он.

– А это Гумилев. Поэт.

– А с кем же это он говорит? Тоже поэт?

– Нет, это художник Саша Яковлев.

– А кто это рояль настраивает?

– А это композитор Сенилов. Только не настраивает, а он играет свое сочинение.

– Значит, так сочинил? Так, значит, сам сочинил и, значит, сам и играет.

Генерал записывал в книжку.

– А кто эта худенькая на диване?

– А это Анна Ахматова, поэтесса.

– А который из них сам Ахматов?

– А сам Ахматов это и есть Гумилев.

– Вот как оно складывается. А которая же его супруга, то есть сама Гумилева?

– А вот Ахматова и есть Гумилева.

Генерал покрутил головой и записал в книжечку. Воображаю, что он так потом в Оренбурге рассказывал.

Украшением синих вторников была Саломея Андреева, не писательница, не поэтесса, не актриса, не балерина и не певица – сплошное «не». Но она была признана самой интересной женщиной нашего круга. Была нашей мадам Рекамье, у которой, как известно, был только один талант – она умела слушать. У Саломеи было два таланта – она умела, вернее любила, и говорить. Как-то раз высказала она желание наговорить пластинку, которую могли бы на ее похоронах прослушать ее друзья. Это была благодарственная речь за их присутствие на похоронах и посмертное ободрение опечаленных друзей.

– Боже мой, – завопил один из этих друзей. – Она хочет еще и после смерти разговаривать!

Многие художники писали ее портреты. У Саломеи была высокая и очень тонкая фигура. Такая же тоненькая была и Анна Ахматова. Они обе могли, скрестив руки на спине, охватить ими талию так, чтобы концы пальцев обеих рук сходились под грудью.

Высокая и тонкая была также Нимфа, жена Сергея Городецкого.

Мне нравилось усаживать их всех вместе на диван и давать каждой по розе на длинном стебле. На синем фоне дивана и синей стены это было очень красиво.

Я очень любила Гумилева. Он, конечно, был тоже косноязычным, но не в чрезмерно сильной степени, а скорее из вежливости, чтобы не очень отличаться от прочих поэтов.

Ахматова всегда кашляла, всегда нервничала и всегда чем-то мучилась.

Жили Гумилевы в Царском Селе в нестерпимо холодной квартире.

– Все кости ноют, – говорила Ахматова.

У них было всегда темно и неуютно, и почему-то всегда беспокойно. Гумилев все куда-то уезжал, или собирался уезжать, или только что откуда-то вернулся. И чувствовалось, что в этом своем быту они живут как-то «пока».

Они любили развлекать друзей забавной игрой. Открывали один из томов Брэма «Жизнь животных» и загадывали на присутствующих, кому что выйдет. Какому-нибудь эстету выходило: «Это животное отличается нечистоплотностью». «Животное» смущалось, и было очень забавно (не ему, конечно).

Н. Гумилев на синих вторниках бывал редко. Встречаться с ним я любила для тихих бесед. Сидеть вдвоем, читать стихи.

Гумилев никогда не позировал. Не носил байроновских воротников с открытой шеей и блузы без пояса, что любил иногда даже Александр Блок, который мог бы обойтись без этого кокетства. Гумилев держал себя просто. Он не был красив, немножко косил, и это придавало его взгляду какую-то особую «сторожкость» дикой птицы. Он точно боялся, что сейчас кто-то его спугнет. С ним можно было хорошо и просто разговаривать. Никогда не держал себя мэтром.

Мы могли бы с ним подружиться, но что-то мешало, что-то вмешалось. В современной политике это называется «видна рука Москвы». Эта «рука Москвы» выяснилась только через несколько лет. Провожая меня с какого-то вечера домой, он разговорился и признался, что нас поссорили. Ему рассказали, что в одном из моих рассказов о путешественниках я высмеяла именно его. Он обиделся. Тут же на извозчике все это дело мы выяснили. Конечно, рассказ не имел к нему никакого отношения.

Мы оба жалели, что это не выяснилось раньше. Он стал заходить ко мне. Но все это длилось недолго. Надвигалась война и его отъезд на фронт.

Беседы наши были забавны и довольно фантастичны. Задумали основать кружок «Островитян». Островитяне не должны были говорить о луне. Никогда. Луны не было. Луна просто вычеркивалась из существования. Не должны знать Надсона. Не должны знать «Синего журнала». Не помню сейчас, чем все это было связано между собою, но нас занимало.

Свое нелепое стихотворение «Сказка» он посвятил мне. В новом издании, напечатанном в Регенсбурге, «Сказку» поместили, почему-то вычеркнув посвящение. Должно быть, решили, что это не имеет значения. Но я эту «Сказку» люблю, и для меня она имеет большое значение, и я ее не отдам. Она моя.

Гумилев собирался на войну. Иногда приходила Анна Ахматова, тревожная и печальная. Он жил один в Петербурге. Все у них было беспокойно, и нельзя было ничего расспрашивать. Чувствовалось, что говорить нельзя. Ахматова быстро уходила.

– Пойду посмотрю на него.

Было что-то больное и тревожное, чего нельзя было касаться. Потом видела я Гумилева уже в военной форме. Все вскользь… И все ушло.

* * *

Я лежала в больнице в Париже. У меня был тиф. И зашел меня навестить Биншток, секретарь Союза иностранных писателей.

Он всегда ужасно волновался, и, хотя сидел далеко от меня, около дверей на стуле для посетителей, мне казалось, что от его волнения все бутылочки, рецепты, стаканы и баночки с моего больничного столика летят на пол, а висящий на стене термометр гонит ртуть до сорока.

Мне было худо. Я сказала Бинштоку:

– Ради Бога, ничего мне не рассказывайте. Меня все беспокоит, я очень больна. Не хочу знать ни плохого, ни хорошего.

– Я знаю, я знаю, – заторопился он. – Я утомлять не буду. Я только одно. Новость. Гумилев расстрелян.

– О-о-о! Ведь я же просила. Зачем вы… Я так любила Гумилева! О-о-о!

И слышу дрожащее блеяние Бинштока:

– Дорогая! Я же думал, что это вас развлечет…

О, Господи!

Кузмин

Первое, что поражало в Кузмине, это странное несоответствие между его головой, фигурой и манерами.

Большая ассирийская голова с огромными древними глазами, прожившими многие века в мраморе музейного саркофага, и маленькое, худенькое, щупленькое тельце, с трудом эту ассирийскую голову носящее, и ко всему этому какая-то «жантильность» в позе и жестах, отставленный мизинчик не особенно выхоленной сухонькой ручки, держащей, как редкостный цветок, чайную чашку.

Прическа вычурная – старательные начесы на височки жиденьких волос, какие-то плоские крендельки – все придумано, обдумано и тщательно отделано. Губы слегка подкрашены, щеки откровенно нарумянены.

Его можно было без стеснения разглядывать, просто как какое-то произведение чьей-то выдумки. Было сознание, что все это для того и сделано, чтобы люди смотрели, любовались и удивлялись. Иначе какой смысл был бы в таком рукоделии?

И представьте себе, что все это вместе взятое было очаровательно.

Конечно, немножко удивляли эти нечеловеческие глаза. Они были особенно некстати, когда он пел свои легкомысленные, легковесные и жеманные стихи-бержеретки, слегка шепелявя и заикаясь.

Любовь не знает жалости,

Любовь так зла.

Ах, из-за всякой малости

Пронзает стрела.

Казалось, что этим ассирийским глазам неловко, что при них поют «такое».

Ах, можно ль у Венерина колодца

Стрелой любви, стрелой любви не уколоться.

Маленькие руки перебирают клавиши, манерно изгибается худенькое тело. Глаза целомудренно опущены. Да, конечно, им неловко. Немножко стыдно…

Любовь нам ставит сети

Из тонких шелков.

Любовники, как дети,

Ищут оков.

– Когда же это дети ищут оков? Странно.

Но это никогда не удивляет, потому что это прекрасно. Это ново. Это необычайно. Разве когда-нибудь где-нибудь было что-нибудь подобное – вот такое сочетание, нелепое, художественно противоречивое и вместе с тем очаровательное.

Если бы создавать это явление (иначе не назовешь) обдуманно и со смыслом, то для такой ассирийской головы нужно было бы слепить сухое, но сильное тело с длинными, под прямым углом остро согнутыми в коленях ногами и у ног этих положить крутогривого оскаленного льва или даже лучше – двух львов, носами друг к другу, завитыми хвостами врозь.

…Если бы я был твоим рабом последним…

Не помню. Что-то про пыль сандалий… Это для ассирийских глаз подходило. Через горечь рабского унижения они могли бы пройти, а вот через бержеретки – только опустив ресницы.

О Кузмине говорили, что он когда-то был «весь в русских настроениях», носил косоворотку и писал патриотически-русские стихи. Но стихов этих в нашем кругу никто не видал. Его салонная карьера началась с Венерина колодца и сразу была принята и прославлена нашими эстетами.

Серьезные музыканты хвалили его музыку. Улыбались, покачивали головами.

– Это, конечно, пустячки, но так очаровательно!

Вы так близки мне, так родны,

Что будто вы и не любимы,

Должно быть, так же холодны

В раю друг к другу серафимы.

А ваша синяя тетрадь

С стихами – было все так ново.

И понял я, что вот – страдать

И значит полюбить другого.

Потом, когда мы ближе познакомились и я уже привыкла к разнобою в его личности, я уже могла просто интересно с ним разговаривать, а вначале я так прилежно его рассматривала, что даже теряла нить разговора.

Иногда он приходил ко мне со своей нотной тетрадью. В ней были записи его музыки. «Хождение по мукам Богородицы». Играл он тоже немного заикаясь, как и читал стихи. И к этому привыкла, и это стало очаровательно.

Как-то он вскользь сказал, что любит мои стихи.

– Некоторые…

Я даже в «некоторые» не поверила. Подумала: «Вот как он сегодня мило любезен».

Но вот раз, сидя у рояля, он начал вполголоса напевать. Слышу как будто что-то знакомое и не знаю что.

– Что это такое?

Он удивленно поднял брови и продолжал напевать-бормотать, аккомпанируя себе одной рукой. Слышу:

И если о любви она поет – взгляните,

Как губы у нее бледнеют и дрожат.

Должно быть, там у них, на островах Таити,

Любовь считается смертельный яд.

«Быть не может! Да ведь это мое! Значит, действительно стихи ему понравились».

Это было коротенькое стихотворение, посвященное Каза-Розе.

Быть может, родина ее на островах Таити.

Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет…

Вот почему надет витой из тонкой нити

На смуглой ножке золотой браслет.

Мне было приятно. Я не честолюбива, и я скорее удивлялась, чем чувствовала себя польщенной, но удивление это было приятное.

О Кузмине говорили, что он кривляется, ломается, жеманничает.

В начале салонной его карьеры можно было подумать, что ломается он, вероятно, просто от смущения. Но потом, так как манера его не изменилась, уже стало ясно, что это не смущение, а манера обдуманная, которая так ясно всеми одобряется, что исправлять ее было бы непрактично. Но заикался и шепелявил он уже вполне искренне. Между прочим, тогда многие из наших поэтов были косноязычными. Это очень ярко выяснилось, когда Федор Сологуб пригласил их участвовать в представлении его пьесы. Удивительно, какая оказалась у всех каша во рту. Так, Сергей Городецкий ни за что не мог выговорить слова «волшебный». Он отчетливо говорил «ворфебный».

Кузмин никогда не бывал один. У него была своя свита – все начинающие поэты, молодые, почти мальчики, целая беспокойная стайка, и все, или почти все, почему-то Юрочки. Были между ними и такие, которые стихов пока что еще не писали, но во всем остальном были совсем определенные поэты. Немножко жеманились, немножко картавили, и все обожали Оскара Уайльда. Не все, конечно, читали его произведения, но зато все твердо знали, что он был влюблен в молодого лорда Дугласа. В нашем кругу лордов не было, но они были, завитые, томные, кружевные и болезненно-бледные, в мечтах и стихах у Юрочек.

Приблизительно в это же время появился талантливый мужичок Клюев. Он был уже немолодой и очень некрасивый. Стихи писал «русские». Писал, как баба оплакивала сыночка, обнимала березку причитаючи, называла березку Ванюшкой.

Меня очень удивило следующее открытие: как-то на каком-то благотворительном вечере мне пришлось читать вместе с Клюевым. Распорядитель спросил меня:

– Вы какое освещение предпочитаете?

– Безразлично, – отвечала я. – Пусть только будет хорошо освещена книга, по которой я читаю.

Он покачал головой.

– Вон, смотрите пожалуйста, а еще дама. А вот перед вами читал Клюев, так тот приехал за полчаса до начала вечера и с зеркальцем репетировал освещение. «Мне, говорит, больше идет, когда свет снизу, как на сцене, а у вас лампы только сверху. Я не хочу, чтобы вы меня уродовали. Это недопустимо». Очень волновался, сердился, хотел отказаться читать.

Как все это удивительно! Никак нельзя было подумать, что этот мужичок такой эстет и кокет. Вот такие завелись у нас самовлюбленные нарциссы.

Потом пригляделась к нему. Да. Губы подмазаны и подрумянены щеки. А ведь совсем свеженький мужичок, прямо из деревни, и притом немолодой и некрасивый.

Он привез с собой Есенина.

На наших сологубовских собраниях Есенин показывался редко. А на те большие вечера, где поэты ходили в кофтах и густо ругались с эстрады, парируя ругань публики, на те вечера я не ходила. Я всегда боялась пьяных. Никогда не забуду пьяного, мокрого Хлебникова, мычавшего что-то почти коровье. Про него написал какой-то критик: «У Хлебникова есть уважение к корням».

Несмотря на уважение к корням, Хлебников напечатал какие-то слова, даже целые фразы, составленные из звуков собственного сочинения. Фразы эти можно было читать слева направо и обратно, и они выходили одинаковыми.

Я выразила свое недоумение печатно.

Мне ответил хлебниковский критик с негодованием:

– Как же вы не понимаете? Ведь это – перевертень. Можете читать в обе стороны. Это гениально.

В детстве мы интересовались такими перевертнями. Писали: «А роза упала на лапу Азора». Или «Уведи у вора корову и деву». Нас забавляло, что в обе стороны смысл выходил одинаковый. А у Хлебникова ни в ту, ни в другую сторону никакого смысла не получалось, потому что фразы составлялись из несуществующих слов.

Но раз человек уважает корни, так и нечего к нему придираться. Хоть что-нибудь на белом свете уважает этот человек! Это с его стороны очень почтенно.

У Сологуба эта компания – Бурлюки, Маяковский, Хлебников – не бывали. В «Бродячей собаке» я их тоже не видала. Они не подходили к стилю. Там танцевала Карсавина, танцевала свою знаменитую полечку Олечка Судейкина, там чаровал Кузмин.

Кузмин пел без голоса, заикался в словах и заикался пальцами на клавишах.

Дитя, не тянися весною за розой,

Розу и летом сорвешь.

Ранней весною срывают фиалки.

Летом фиалок уж ты не найдешь.

Теперь твои губы – что сок земляники,

Щеки – что розы Глуар де Дижон.

Теперь твои кудри – что шелк золотистый,

Твои поцелуи – что липовый мед.

Дитя, торопись, торопись,

Помни, что летом фиалок уж нет.

Я знала, кто вдохновил его на эти стихи. Я видела его в «Бродячей собаке». Дитя было розовое, белокурое, золотистое, в гусарском мундире. Фамилия его была Князев. Он тоже был поэтом и даже выпустил книжку стихов. Но он не послушался предостережений Кузмина, он потянулся за розой – влюбился в Олечку Судейкину. Олечка отнеслась к его чувству легкомысленно, и молодой поэт застрелился.

«Помни, что летом фиалок уж нет».

Он был очень красив. Судейкин (тоже Юрочка) рисовал его в виде ангела.

Юрочки читали в «Бродячей собаке» свои стихи. Из них впоследствии выдвинулись прославленные поэты – Георгий Адамович, Георгий Иванов.

Самый близкий Кузмину Юрочка был Юрочкой в квадрате – Юрий Юркун. Не знаю, писал ли он что-нибудь, но поэтом считался.

Георгий Иванов приходил в «Бродячую собаку» еще в кадетском мундирчике и казался совсем маленьким мальчиком.

В окружении Кузмина вращался его родственник Ауслендер, худенький малокровный мальчик с огромным лбом, писал много рассказов, не особенно хороших. Носил гимназическую блузу, но без кушака. Увидя этот странный туалет, один из не посвященных в литературную жизнь спросил у меня:

– А этот что? Должно быть, тоже гениальный?

– Нет, он полугений.

– Это что же значит?

– Один умный человек сказал, что гений – это талант плюс напряженная работа. Так вот, половина гения в нем есть. Есть напряженная работа.

Кузмин был признан, и не только признан – он был любим. У него не было литературных врагов.

– Теперь в моде слово «очаровательный», – говорил Федор Сологуб. – Вот про Кузмина все говорят «очаровательный».

Федор Сологуб, как ни странно, подпал под некоторое влияние Кузмина. Он неожиданно стал тоже сочинять бержеретки. Помню его песенку о пастушке, которая купалась, стала тонуть, звать на помощь. Спасать прибежал пастушок.

Младой младу влечет на мель.

Бержеретке придан русский стиль, которого у Кузмина не было.

Страх гонит стыд, стыд гонит страх,

Пастушка вопиет в слезах:

«Забудь, что видел ты».

Такова была бержеретка Сологуба, навеянная песенками Кузмина. До этого Сологуб бержереток не писал.

Начал сочинять бержеретки и молодой поэт П. Потемкин.

У ручейка, где незабудочки,

Амур, шалун, пять летних дней

Учил меня играть на дудочке,

И я нашла отраду в ней,

В его прелестной будочке,

В его чудесной дудочке,

У ручейка, где незабудочки.

Настроение царило грациозное и шаловливое. Версаль.

Кузмин бывал у меня редко. Приходил не в приемный день, один или с нашим общим другом Д. Щ-вым. Подарил мне альбом «Версаль». Подарок этот очень меня удивил. Я тогда увлекалась черным Востоком – Ассирией, Халдеей, писала пьесу о царице Шаммурамат, так небесно-чисто полюбившей труп царевича Арея из вражеского племени Урарту, что боги обратили ее в голубя, и, умирая, она улетела со стаей серебряных птиц. Ну при чем тут жеманный Версаль? Моих друзей тоже очень удивил такой подарок.

В дни революции я его не видала.

О его настроениях узнала уже в эмиграции, куда дошло его предсмертное стихотворение. Оно как-то попало к Зинаиде Гиппиус, она мне его и передала.

Преддверие смерти не было у Кузмина похожим на его версальские напевы.

Декабрь морозит в небе розовом,

Нетопленый темнеет дом,

И мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

И ждем чего? Самим известно ли:

Какой спасительной руки?

Уж вспухнувшие пальцы треснули

И развалились башмаки.

Пошли нам крепкое терпение,

И твердый дух, и легкий сон,

И милых книг святое чтение,

И неизменный небосклон.

Но если в небе ангел склонится

И скажет – это навсегда,

Пускай померкнет беззаконница —

Меня водившая звезда.

Но только в ссылке, только в ссылке мы,

О, бедная моя любовь.

Струями нежными и пылкими

Родная согревает кровь.

Окрашивает щеки розово —

Но холоден минутный дом.

И мы, как Меншиков в Березове,

Читаем Библию и ждем.

Федор Сологуб

Знакомство мое с Сологубом началось довольно занятно и дружбы не предвещало. Но впоследствии мы подружились.

Как-то давно, еще в самом начале моей литературной жизни, сочинила я, покорная духу времени, революционное стихотворение «Пчелки». Там было все, что полагалось для свержения царизма: и «красное знамя свободы», и «Мы ждем, не пробьет ли тревога, не стукнет ли жданный сигнал у порога…», и прочие молнии революционной грозы.

Кто-то послал это стихотворение в Женеву, и оно было напечатано в большевистском журнале.

Впоследствии, в дни «полусвобод», я читала его с эстрады, причем распорядители-студенты уводили присутствовавшего для порядка полицейского в буфет и поили его водкой, пока я колебала устои. Тогда еще действовала цензура, и вне разрешенной программы ничего нельзя было читать.

Вернувшийся в залу пристав, удивляясь чрезмерной возбужденности аудитории, спрашивал:

– Что она там такое читала?

– А вот только то, что в программе. «Моя любовь, как странный сон».

– Чего же они, чудаки, так волнуются? Ведь это же ейная любовь, а не ихняя.

Но в то время, с которого я начинаю свой рассказ, стихи эти я читала только в тесном писательском кружке.

И вот мне говорят странную вещь:

– Вы знаете, что Сологуб написал ваших «Пчелок»?

– Как так?

– Да так. Переделал по-своему и будет печатать.

Я Сологуба еще не знала, но раз где-то мне его показывали.

Это был человек, как я теперь понимаю, лет сорока, но тогда, вероятно, потому что я сама была очень молода, он мне показался старым. Даже не старым, а каким-то древним. Лицо у него было бледное, длинное, безбровое, около носа большая бородавка, жиденькая рыжеватая бородка словно оттягивала вниз худые щеки, тусклые, полузакрытые глаза. Всегда усталое, всегда скучающее лицо. Помню, в одном своем стихотворении он говорит:

Сам я и беден и мал,

Сам я смертельно устал…

Вот эту смертельную усталость и выражало всегда его лицо. Иногда где-нибудь в гостях за столом он закрывал глаза и так, словно забыв их открыть, оставался несколько минут. Он никогда не смеялся.

Такова была внешность Сологуба.

Я попросила, чтобы нас познакомили.

– Федор Кузьмич, вы, говорят, переделали на свой лад мои стихи.

– Какие стихи?

– «Пчелки».

– Это ваши стихи?

– Мои. Почему вы их забрали себе?

– Да, я помню, какая-то дама читала эти стихи, мне понравилось, я и переделал их по-своему.

– Эта дама – я. Слушайте, ведь это же нехорошо так – забрать себе чужую вещь.

– Нехорошо тому, у кого берут, и недурно тому, кто берет.

Я засмеялась.

– Во всяком случае, мне очень лестно, что мои стихи вам понравились.

– Ну вот видите. Значит, мы оба довольны.

На этом дело и кончилось.

Через несколько дней получила я от Сологуба приглашение непременно прийти к нему в субботу. Будут братья-писатели.

Жил Сологуб на Васильевском острове в казенной квартирке городского училища, где был преподавателем и инспектором. Жил он с сестрой, плоскогрудой, чахоточной старой девой. Тихая она была и робкая, брата обожала и побаивалась, говорила о нем шепотом.

Он рассказывал в своих стихах:

Мы были праздничные дети,

Сестра и я…

Они были очень бедные, эти праздничные дети, мечтавшие, чтоб дали им «хоть пестрых раковинок из ручья». Печально и тускло протянули они трудные дни своей молодости. Чахоточная сестра, не получившая своей доли пестрых раковинок, уже догорала. Он сам изнывал от скучной учительской работы, писал урывками по ночам, всегда усталый от мальчишьего шума своих учеников.

Печатался он у Нотовича в «Новостях», причем Нотович сурово правил его волшебные и мудрые сказочки.

– Опять принес декадентскую ерунду.

Платил гроши. Считал себя благодетелем.

– Ну кто его вообще будет печатать? И кто будет читать!

В сказочках говорилось о красоте и смерти.

Очаровательна была сказочка о полевой лилии, которую потом без конца читали с эстрады. Сам Соломон во всей славе своей не превосходил ее пышностью. (Пересказываю, как помню.) Но капуста ее осуждала. Что это? Стоит голая! Вот я так оделась: сначала рубашку, на рубашку пряжку, на пряжку одежку, на одежку застежку, потом рубашку, на рубашку пряжку, на пряжку покрышку, не видать кочерыжку, тепло и прилично.

О смерти рассказывается, как послал Бог ангела своего Степаниду Курносую отнять у матери ребенка. Мать плакала и не могла утешиться. Тогда ангел Божий Степанида Курносая стала ее утешать:

– Ты не плачь.

А мать ответила:

– Ты свое дело сделала, отняла у меня ребенка. Теперь не мешай мне мое дело делать – плакать о нем.

О смерти говорит и маленькая сказочка о волшебной палочке. Кому очень тяжело на свете, тот должен только прижать ее к виску, и все горе сразу уйдет.

Так жил Сологуб в маленькой казенной квартирке с лампадками, угощал мятными пряниками, румяными булочками, пастилой и медовыми лепешками, за которыми сестра его ездила куда-то через реку на конке. Рассказывала нам по секрету:

– Хотелось мне как-нибудь проехаться на конке на империяле, да «мой» не позволяет. Это, говорит, для дамы неприлично.

Хозяином Сологуб был приветливым, ходил вокруг стола и потчевал гостей.

– Вот это яблочко коробовка, а вот там анисовка, а вот то антоновка. А это пастила рябиновая.

В маленьком темном его кабинете на простом столе лежали грудой рукописи и смотрело из темной рамки женское лицо, красивое и умное, – портрет Зинаиды Гиппиус.

Вечера в казенной квартирке, когда собирались близкие литературные друзья, бывали очень интересны. Там слышали мы «Мелкого беса» и начало «Навьих чар». Последняя вещь совсем сумбурная, и в ней он как-то запутался. Там как раз появились «тихие мальчики», над которыми многие посмеивались, подозревая в них что-то сексуально неблагочестивое, хотя сам автор определенно говорил, что мальчики эти были тихие, потому что были полуживые-полумертвые. Ему вообще приятен был образ ребенка, полуотошедшего от жизни. В одном из первых рассказов был у него такой мальчик, ненавидящий жизнь и смех и мечтавший о звездах, где живут мудрые звери и никто никогда не смеется.

В «Навьих чарах» он предполагал вывести Христа, который должен был явиться как светский господин, даже с визитной карточкой «Осип Осипович Давидов». Но до этого в романе дело не дошло. Должно быть, одумался или не справился.

* * *

Когда мы познакомились ближе и как бы подружились (насколько возможна была дружба с этим странным человеком), я все искала к нему ключа, хотела до конца понять его и не могла. Чувствовалась в нем затаенная нежность, которой он стыдился и которую не хотел показывать. Вот, например, прорвалось у него как-то о школьниках, его учениках: «Поднимают лапки, замазанные чернилами». Значит, любил он этих детей, если так ласково сказал. Но это проскользнуло случайно.

Вспоминала его стихи, где даже смех благословляется, потому что он детский.

Я верю в творящего Бога,

В святые заветы небес,

Я верю, что явлено много

Бездумному миру чудес.

Но высшее чудо на свете,

Великий источник утех —

Блаженно-невинные дети,

Их тихий и радостный смех.

Да, нежность души своей он прятал. Он хотел быть демоничным.

* * *

И вот начались вечера с уклоном эстето-эротическим. Писались, читались и обсуждались вещи изощренно эротические. Помню один рассказ Сологуба – не знаю, был ли он напечатан, – где старый король приводит к своей молодой жене юного пажа и смотрит на их ласки. Когда у королевы родился сын, и король, и народ ликовали.

– Это мой сын, – заявлял король. – Я принимал участие в его зарождении.

Ребенка объявили наследником, а пажа повесили на воротах города, как собаку.

Все слушатели, конечно, согласились, что этот ребенок сын короля, а паж тут абсолютно ни при чем. Паж – собака, и кончено. Кто-то, однако, робко заметил: а вдруг ребенок вышел как две капли воды похожим на пажа?

Все замахали руками:

– Не все ли равно. Мало ли какое бывает случайное сходство.

И участники вечеров старались превзойти друг друга эстето-эротизмом. Часто выходило совсем неладно, хотя и подано было искусными стихами.

* * *

Но вот умерла тихая сестра Сологуба. Он сообщил мне об этом очень милым и нежным письмом.

«…Пишу вам об этом, потому что она очень Вас любила и велела Вам жить подольше. А мое начальство заботится, чтобы я не слишком горевал: гонит меня с квартиры…» И тут начался перелом.

Он бросил службу, женился на переводчице Анастасии Чеботаревской, которая перекроила его быт по-новому, по-ненужному. Была взята большая квартира, куплены золоченые стулики. На стенах большого холодного кабинета красовались почему-то Леды разных художников.

– Не кабинет, а ледник, – сострил кто-то.

Тихие беседы сменились шумными сборищами с танцами, с масками.

Сологуб сбрил усы и бороду, и все стали говорить, что он похож на римлянина времен упадка. Он ходил, как гость, по новым комнатам, надменно сжимал бритые губы, щурил глаза, искал гаснущие сны.

Жена его, Анастасия Чеботаревская, создала вокруг него атмосферу беспокойную и напряженную. Ей все казалось, что к Сологубу относятся недостаточно почтительно, всюду чудились ей обиды, намеки, невнимание. Она пачками писала письма в редакцию, совершенно для Сологуба ненужные и даже вредные, защищая его от воображаемых нападок, ссорилась и ссорила. Сологуб поддавался ее влиянию, так как по природе был очень мнителен и обидчив. Обиду чувствовал и за других. Поэтому очень бережно обходился с молодыми начинающими поэтами, слушал их порою прескверные стихи внимательно и серьезно и строгими глазами обводил присутствовавших, чтобы никто не смел улыбаться. Но авторов слишком самонадеянных любил ставить на место.

Приехал как-то из Москвы плотный выхоленный господин, печатавшийся там в каких-то сборниках, на которые давал деньги. Был он, между прочим, присяжным поверенным. И весь вечер Сологуб называл его именно присяжным поверенным.

– Ну, а теперь московский присяжный поверенный прочтет нам свои стихи.

Или:

– Вот какие стихи пишут московские присяжные поверенные.

Выходило как-то очень обидно, и всем было неловко, что хозяин дома так измывается над гостем.

Зато когда привел к нему кто-то испуганного, от подобострастия заикающегося юношу, Сологуб весь вечер называл его без всякой усмешки «молодой поэт» и очень внимательно слушал его стихи, которые тот бормотал, сбиваясь и шепелявя.

* * *

Маленькие литературные сборища у Сологуба обыкновенно протекали так: все садились в кружок. Сологуб обращался к кому-нибудь и говорил:

– Ну, вот начнете вы.

Ответ всегда был смущенный:

– Почему же именно я? У меня нет ничего нового.

– Поищите в кармане. Найдется.

Испытуемый вынимает записную книжку, долго перелистывает.

– Да у меня, правда, ничего нового нет.

– Читайте старые.

– Старые неинтересно.

– Все равно.

Испытуемый снова перелистывает книжку.

– Ну вот одно новое. Только оно, пожалуй, слишком длинно.

– Все равно.

Начинается чтение. Кончается при гробовом молчании, потому что выражать какое-нибудь мнение или одобрение было не принято.

– Следующее, – говорит Сологуб и закрывает глаза.

– Да, собственно говоря… – мечется испытуемый. – Впрочем, вот еще одно. Только оно, пожалуй, слишком коротенькое.

– Все равно.

Читает. Молчание.

– Третье стихотворение.

Испытуемый уже не защищается. Видно, как спешит скорее покончить. Читает. Молчание.

Вот так, наверно, Федор Кузьмич, учитель городского училища, в холодном жестоком спокойствии терзал своих мальчишек.

– Теперь ваша очередь, – обращается мертвым голосом Сологуб к соседу выпотрошенного поэта. И тот тоже отнекивается, и мечется, и шарит по карманам под змеиным взглядом хозяина, и тоже читает три стихотворения. И так в тоскливой муке смыкался круг стихов.

Раз как-то я долго уверяла, что у меня нет третьего стихотворения, и когда Сологуб все-таки его требовал, сказала:

– Ну если так, так хорошо же.

И прочла Пушкина «Заклинание».

По лицам присутствующих поняла, что никто из них не слушает. Только Бальмонт при словах «Я жду Лейлы» чуть-чуть шевельнул бровями. Но уже после ужина, когда я уходила домой, Сологуб, прощаясь со мной, промямлил:

– Да, да, Пушкин писал хорошие стихи.

На этих вечерах Сологуб и сам читал какой-нибудь отрывок, из своего нового романа. Чаще переводы Верлена, Рембо. Переводил он неудачно, тяжело, неуклюже. Читал вяло, сонно, и всем хотелось спать. Профессор Аничков, очень быстро засыпавший и знавший за собой эту слабость, обыкновенно слушал стоя, прислонясь к стене или к печке, но и это не помогало. Он засыпал стоя, как лошадь. Изредка, очнувшись, чтобы показать, что он слушает, начинал совершенно некстати громко хохотать. Тогда Сологуб на минуту прерывал чтение и медленно поворачивал к виновному свои мертвые глаза. И тот стихал и сжимался, как кролик под взглядом удава. Писал Сологуб всегда очень много.

– Я всех писателей разделяю на графоманов и дилетантов. Я графоман, а вы дилетантка.

Издатели набросились на него. Перепечатали его старые произведения, прошедшие когда-то незаметно. Он закончил свой роман «Навьи чары». Конец, написанный после перелома, то есть когда судьба вознесла его, не оправдал обещанного. И то, что намечал он в тихой комнате с лампадкой, осталось невыполненным. Я помнила, как он рассказывал о дальнейшем ходе романа, и этого в напечатанной книге не нашла. Дух отлетел от него. И только в стихах своих был он прежним, одиноким, усталым, боялся жизни, «бабищи румяной и дебелой», и любил ту, чье имя писал с большой буквы – Смерть.

– Смертерадостный, – называли его.

– Рыцарь Смерти, – называла я.

Но и в стихах своих принялся он фокусничать, играть пустяками.

Белей лилей, алее лала

Была бела ты и ала.

Я ему говорила, что это похоже на скороговорку: «Сшит колпак, да не по-колпаковски», и заставляла одного косноязычного поэта, не выговаривавшего букву «л», декламировать эти стихи. У него выходило:

Бевей вивей, авее вава

Быва бева ты и ава.

А о Смерти еще находил прежние слова и говорил о ней нежно. Она приходила и просила под окном, чтобы брат ее Сон открыл ей двери. Она устала. «Я косила целый день…»

Она хотела накормить голодных своих смертенышей…

* * *

Настоящая фамилия Сологуба была Тетерников, но, как мне рассказывали, в редакции, куда он отнес первые свои произведения, посоветовали ему придумать псевдоним.

– Неудобно музе увенчать лаврами голову Тетерникова.

Кто-то вступился, сказал, что знал почтенного полковника с такой фамилией, и тот ничуть не огорчался.

– А почем вы знаете? Может быть, и полковнику приятнее было бы более поэтическое имя, только вот в армии нельзя служить под псевдонимом.

И тут же придумали Тетерникову псевдоним – Федор Сологуб. С одним «л», чтобы не путали с автором «Тарантаса». И мы знаем, что муза этот псевдоним почтила своим вниманием.

Венец славы своей нес Сологуб спокойно и как бы презрительно. С журналистами и интервьюерами обращался надменно.

Помню, как шли мы вместе по фойе театра и к нему подбежал какой-то газетный сотрудник и почтительно спрашивал его мнение о новой пьесе. Сологуб шел, не замедляя шага, не поворачивая головы, лениво цедя слова сквозь зубы, а журналист забегал, как собачонка, то справа, то слева, переспрашивал и не всегда получал ответ. Так мстил (вероятно, бессознательно) Сологуб за измывательства над его первыми, лучшими и самыми вдохновенными вещами.

Сологуба считали колдуном и садистом. В своих стихах он и бичевал, и казнил, и колдовал. Черная сила играла в них.

Когда я в бурном море плавал

И мой корабль пошел ко дну,

Я возопил: «Отец мой, Дьявол,

Спаси меня, ведь я тону!»

Признав отцом своим дьявола, он принял от него и все черное его наследство: злобную тоску, душевное одиночество, холод сердца, отвращение от земной радости и презрение к человеку. Как сон, вспоминались его грустные, нежные стихи:

В поле не видно ни зги…

Кто-то зовет: «Помоги!»

Как помогу?

Сам я и беден и мал,

Сам я смертельно устал —

Что я могу?

Голос зовет в тишине:

«Брат мой, приблизься ко мне,

Если не сможем идти,

Вместе умрем на пути,

Вместе умрем».

Теперь пошла эротика, нагие флагелянты, мертвые люди, живые мертвецы, колдовство, комплекс Эдипа, воющие собаки, оборотни. Было:

Я верю в творящего Бога,

В святые заветы небес…

Стало:

Собираю ночью травы

И варю из них отравы…

Что за человек Сологуб, понять было трудно. Его отношения ко мне я тоже не понимала. Казалось бы, совершенно безразличное. Но вот неожиданно узнаю, что мою пьесу «Царица Шаммурамат» (я тогда увлекалась Древним Востоком) он старался устроить в театр Комиссаржевской.

Раз как-то пришел он ко мне с Георгием Чулковым. Я была в самой лютой неврастении. Чулков ничего не заметил, а Сологуб странно пристально присматривался ко мне и все приговаривал:

– Так-так. Так-так.

Вечером пришел снова и настаивал, чтобы я пошла с ним в ресторан обедать, и оттуда повел по набережной.

– Не надо вам домой торопиться. Дома будет хуже.

Была белая ночь, нервная и тоскливая, как раз бы Рыцарю Смерти поговорить о своей Даме. Но он был неестественно весел, болтал и шутил, и я поняла, что он жалеет меня и хочет развлечь. Потом выяснилось, что так это и было. Его мертвые глаза видели многое, живым глазам недоступное и ненужное.

Он ненавидел шаржи, карикатуры и пародии.

В каком-то журнале появилась пародия на него Сергея Городецкого под случайным псевдонимом. Сологуб почему-то решил, что сочинила ее я, и остро обиделся. Вечером у себя за ужином он подошел ко мне и сказал:

– Вы, кажется, огорчены, что я узнал про вашу проделку?

– Какую проделку?

– Да ваш пасквиль на меня.

– Я знаю, о чем вы говорите. Это не я сочинила. Все свои произведения, как бы плохи они ни были, я всегда подписываю своим именем.

Он отошел, но в конце ужина подошел снова.

– Вы не расстраивайтесь, – сказал он. – Мне все это совершенно безразлично.

– Вот это меня и расстраивает, – отвечала я. – Вы думаете, что я вас высмеяла, и говорите, что вам это безразлично. Вот именно это меня и расстраивает.

Он задумался и потом весь вечер был со мной необычайно ласков.

Несмотря на свою надменную мрачность, он иногда охотно втягивался в какую-нибудь забавную чепуху. Как-то вспомнили школьную забаву:

– Почему говорят гимн-Азия, а не гимн-Африка? Почему чер-Нила, а не чер-Волги?

С этого и пошло. Решили писать роман по новому ладу. Начало было такое:

«На улицу вышел человек в синих панталонах».

По-новому писали так:

«На у-роже ты-шел лоб-столетие в ре-них хам-купонах».

Игра была из рук вон глупая, но страшно завлекательная, и многие из нашего писательского кружка охотно разделывали эту чепуху. И многие серьезные и даже мрачные, как и сам Сологуб, сначала недоуменно пожимали плечами, потом, словно нехотя, придумывали слова два-три, а там и пошло. Втягивались.

* * *

Как-то занялись мы с ним определением метафизического возраста общих знакомых. Установили, что у каждого человека, кроме его реального возраста, есть еще другой, вечный, метафизический. Например, старику шлиссельбуржцу Морозову мы сразу согласно определили 18 лет.

– А мой метафизический возраст? – спросила я.

– Вы же сами знаете – тринадцать лет.

Я подумала. Вспомнила, как жила прошлым летом у друзей в имении. Вспомнила, как кучер принес с болота какой-то страшно длинный рогатый тростник и велел непременно показать его мне. Вспомнила, как двенадцатилетний мальчишка требовал, чтобы я пошла с ним за три версты смотреть на какой-то древесный нарост, под которым, видно, живет какой-то зверь, потому что даже шевелится. И я, конечно, пошла, и, конечно, ни нароста, ни зверя мы не нашли. Потом пастух принес с поля осиный мед и опять решил, что именно мне это будет интересно. Показывал на грязной ладони какую-то бурую слякоть. И каждый раз в таких случаях вся прислуга выбегала посмотреть, как я буду ахать и удивляться. И мне действительно все это было интересно.

Да, мой метафизический возраст был тринадцать лет.

– А мой? – спросил Сологуб.

– Конечно, шестьсот, и задумываться не о чем.

Он вздохнул и промолчал. Очевидно, согласился.

* * *

Колдун и ведун однажды позорно провалился.

Был доклад Мережковского «О России».

Большевики в ту пору еще не утвердились, и Мережковский с присущим ему пафосом говорил о том, что из могилы царизма поднялся упырь.

Упырь этот Ленин.

Вот тут Сологуб и изрек свое «вещее слово».

– Никогда Ленину не быть диктатором. Пузатый и плешивый. Уж скорее мог бы Савинков.

Мы слушали с благоговением и не отрицали, что роскошная шевелюра и стройный стан суть необходимые атрибуты народного вождя. Мы тогда еще не видали ни Муссолини, ни Гитлера, этих грядущих Аполлонов. Нас можно простить.

В начале революции по инициативе Сологуба создалось общество охранения художественных зданий и предметов искусства. Заседали мы в Академии художеств. Требовали охраны Эрмитажа и картинных галерей, чтобы там не устраивали ни засады, ни побоищ. Хлопотали, ходили к Луначарскому. Кто лучше его мог бы понять нашу святую тревогу? Ведь этот эстет, когда умер его ребенок, читал над гробиком «Литургию Красоты» Бальмонта. Но из хлопот наших ничего не вышло.

* * *

Одно время Сологуб дружил с Блоком. Они часто выходили вместе и часто снимались. Он всегда приносил мне эти снимки. Чулков тоже бывал с ними. Потом, в период «Двенадцати», он уже к Блоку охладел.

Имя Сологуба гремело. Все так называемые «друзья искусства», носившие в нашем тесном кругу скромное имя «фармацевтов» (хотя среди них были люди, достойные именно первого названия), говорили словами Сологуба об Альдонсе, Дульцинее и творимой легенде.

Актеры наперерыв выли с эстрады:

Качает черт качели

Вперед – назад, вперед – назад…

Фотографы снимали его у письменного стола и на копне сена с подписью: «Как проводит лето Федор Сологуб».

Сомов написал его портрет, затушевав бородавку. Сенилов переложил его стихи на музыку.

Сологуба пели, читали, играли, декламировали и танцевали.

Явились переводчики и карикатуристы. Журналисты печатали беседы.

Приезжали на поклон московские люди – писатели, артисты, музыканты, меценаты.

И черт качал качели

Вперед – назад, вперед – назад…

Качал вперед.

* * *

Работал Сологуб по-прежнему много, но больше все переводил. Новые повести писал в сотрудничестве с Чеботаревской. Они были не совсем удачны, а иногда настолько неудачны и так не чувствовалось в них даже дыхания Сологуба, что многие, в том числе и я, решили, что пишет их одна Чеботаревская, даже без присмотра Сологуба. Впоследствии эта догадка оказалась верной.

Чем это объяснить? Творчество иссякло? Равнодушие к общественному мнению дошло до предела? «Прежде нотовичи воротили нос от прекрасных моих творений, теперь что ни дай – все слопают». Чеботаревская хочет писать – пусть пишет. Ее печатать не станут – пусть подписывается Сологубом. Как-то в рижской газете «Сегодня» я прочла строки: «Немногие, вероятно, знают, как была талантлива Чеботаревская и что последние повести Сологуба принадлежат всецело ее перу».

Увы! Эти немногие отлично догадывались. Только не могли себе этого объяснить так отчетливо, как мы видим теперь. Теперь мы знаем его безграничное презрение к критикам, не ценившим его прежних вещей и поднимавшим шум и бум над новыми, небрежно набросанными пустяками. Вот тогда он и решил, что довольно с них и Чеботаревской.

Всем известная фраза его «Что мне еще придумать? Лысину позолотить, что ли?» вполне определяет наступившую для него душевную пустоту.

* * *

Во время революции Сологубу жилось трудно. Он приглядывался, хотел понять и не понимал.

– Кажется, в их идеях есть что-то гуманное, – говорил он, вспоминая свою униженную юность и сознавая себя «сыном трудящегося народа». – Но нельзя жить с ними, все-таки нельзя!

Еще старался творить из «бабищи грубой», из нелепой жизни своей легенду. Но бабища ухватила цепко.

В одну из последних петербургских зим встречали мы вместе Новый год.

– Что вам пожелать? – спросила я.

– Чтобы все осталось, как сейчас. Чтобы ничто не изменилось. Оказывается, что этот странный человек был счастлив! Но тут же подумалось – боится и предчувствует злое.

Как хорошо, что реют пчелы,

Что золот лук в руках у Феба…

Да, лук у Феба вечно золот, но…

Быстро мчатся кони Феба под уклон.

Загремели страшные годы. «Бабища румяная и дебелая» измывалась над бледным Рыцарем Смерти. Судорожно цеплялась за жизнь Чеботаревская. Кричала всем, всем, всем: «SOS! Спасите!»

Она уже в самом начале революционных годов была совершенно нервнобольная. Помню, как на одном из заседаний в Академии художеств она вдруг без всякой видимой причины вскрикнула и затопала ногами.

* * *

В 1920 году, когда я в Париже лежала больная, в тифу, передали мне записку. На обрывке бумаги, сложенном как гимназическая шпаргалка, спешными сокращенными словами было набросано:

«Умол. помочь похлопоч. визу погибаем. Будьте другом добр, как были всегда. Сол. Чебот.».

Записка, очевидно, привезенная кем-то в перчатке или зашитая в платье, была от Сологуба и Чеботаревской. Кто ее принес, не выяснилось.

Когда я поправилась, мне сказали, что виза Сологубу и его жене уже давно устроена. Но, как потом оказалось, большевики еще долго не выпускали их. То давали разрешение на выезд, то снова задерживали. Чеботаревская, не выдержав этой пытки, покончила с собой. Она утопилась. Рассказывают легенду, будто труп ее летом прибило к берегу, где на даче жил Сологуб.

После ее смерти началось умирание Сологуба. Он долго умирал, несколько лет. Судьба, дописав повесть его жизни, словно призадумалась перед тем, как поставить последнюю точку.

«День только к вечеру хорош…» – писал он когда-то.

Нет, вечер его жизни не был хорош.

О его душевном состоянии говорят кое-какие дошедшие до нас стихи.

Человек иль злобный бес

В душу, как в карман, залез,

Наплевал там и нагадил,

Все испортил, все разладил

И, хихикая, исчез.

Дурачок, ты всем не верь, —

Шепчет самый гнусный зверь, —

Хоть блевотину на блюде

Поднесут с поклоном люди,

Ешь и зубы им не щерь.

Тяжело и озлобленно уходил он.

В мире ты живешь с людьми, —

Словно в лесе, в темном лесе,

Где написан бес на бесе, —

Зверь с такими же зверьми.

Это, как он его воспринимал, Звериное Царство, он, Дон Кихот, не смог уже претворить в мечту, в прекрасную Дульцинею, как делал из жизни, «бабищи румяной и дебелой».

Тяжело и озлобленно уходил он. И умер он, в сущности, уже давно и только пребывал в полужизни, ни живой, ни мертвый, как его тихие мальчики в «Навьих чарах»… «Ты носишь имя, будто жив, но ты мертв» (Апокалипсис. Гл. 3. 1). И та его смерть, о которой дошла до нас весть в эмиграцию, является только как бы простой формальностью.

И может быть, смерть эта, для которой его муза находила такие странные, необычно нежные слова, может быть, она, жданная и призываемая, пришла к своему Рыцарю тихая и увела его ласково.

Примечания

1

Ясинский И. Роман моей жизни. М.-Л., 1926.

2

Щепкина-Куперник Т. Из воспоминаний. М., 1959. С. 280.

3

Васютинская В. Н. А. Тэффи: из личных воспоминаний //Возрождение. 1962. № 131.

4

Тэффи. 45 лет //Возрождение, 1956, янв., тетрадь 49.

5

Тэффи. А. И. Куприн // Новое русское слово. 1949, 27 февр.

6

Право на существование (фр.).

7

Прекратите при мальчиках (фр.).

8

Мари, дети!.. (от фр. les enfants).

9

Не церемониться (от фр. sans façon).

10

Звезды (от фр. etoile).

11

Ужасный ребенок (от фр. enfant terrible).

12

Дорогая (от фр. cheri).

13

Прекратите (от фр. finissez).

14

Что вы говорите (искаж. фр.).

15

Прощайте (искаж. фр.).

16

Я могу остаться (искаж. фр.).

17

Златокудрая (греч.).

18

Что делать? (фр.)

19

И мое положение критическое (фр.).

20

Открытка (от фр. carte postale).

21

Светская беседа (от фр. causerie).

22

Моя дорогая (ит.).

23

В свою очередь (фр.).

Content

Надежда Тэффи
Алмазная пыль (сборник)

«Я люблю купаться в жемчугах…»

«Мне снился сон…»

Как я стала писательницей

Псевдоним

Женский вопрос Фантастическая шутка в 1-м действии

Ответы Н. А. Тэффи на опросный лист (1911)

«Мне снился сон безумный и прекрасный…»

День прошел

Алмазная пыль Пьеса в 1 действии

Шарманка Сатаны Пьеса в 4-х действиях

Примечание

Действие первое

Действие второе

Действие третье

Действие четвертое

Семь огней

Семь огней

Сафир

Сафир

Марьонетки

Аметист

Аметист

Предчувствие

Заря рассветная

Александрит

Александрит

Я – белая сирень

Песня о белой сирени

Рубин

Монахиня

Луне проклятье

Полночь

Снег

Лунное

Изумруд

Реквием любви

Песня о трех пажах (с французского)

Алмаз

Пчелки

Гульда

Топаз

Видения о стране Сеннаарской

Зверь

Эль-Саир

Праздник дев

Венчание пальмы

Песнь рабыни

Χρυσοκόμοσ

Жертва

Полдень дзохары Легенда Вавилона

Пролог

Действующие лица

…Где бы мы не причалили

На скале Гергесинской

О всех усталых

Из книги Дон-Аминадо «Поезд на третьем пути» (Нью-Йорк, 1954)

Перед картой России

Тоска

Lolo В гостях у Тэффи Из летних «переживаний»

Passiflora

Страстоцвет

Край мой

Проклятие

Весеннее

Ля-Э-Ли!

Георгина

Северное

Эруанд

Ангелика

Ангел

Гиена

Подсолнечник

Польше

Белая одежда

Русь

Шамрам: письма Востока

Песни

Фирюзэ-бирюза

Джанум

Джелиль

Полдень

Крым (татарская)

Персия

Шамрам

Милый

Телеграфный столб

Одна навсегда

Зеленый платок

Шелк любви

Стихотворения, не входившие в сборники

Четыре инженера

Признание

Шансонетка

Маленький диалог

Патроны и патрон

Из Мицкевича

Из Гейне На острове диком…

Гаданье

Черный карлик

бедный азра

Два стихотворения

Письмо в Америку

Воспоминания

Бальмонт

Как встретилась я с Бальмонтом

Синие вторники

Кузмин

Федор Сологуб

Примечания