Марта Кетро

Хоп-хоп, улитка

Часть первая

Детский альбом. Похороны куклы

Папе, Стасу, коту и мужу — с любовью

Кажется, я убила кыргыза. Позвонили на мобильник из какого-то криминального отдела и попросили прийти завтра. Я страшно возбудилась и потребовала встречи прямо сейчас. Ровно за час успела принять ванну, высохнуть, одеться, проехать на метро до «Октябрьского поля» и дойти до конторы минута в минуту. Задали потрясающий по красоте и актуальности (для начала марта) вопрос: «А что вы делали в ночь на двадцать шестое декабря?» Оказывается, в соседнем квартале нашли тело и проверили все звонки из этого района, произведенные в четыре часа утра. И кто же вытащил счастливый билет? Ну конечно, именно это время я выбрала для того, чтобы позвонить мужу в мастерскую. По версии следствия я выскочила из дому, сбегала на Водную, убила кыргыза и кинулась оголело хвастаться. Абсолютно нелогично, на мой взгляд. Если бы у меня возникла фантазия получить к завтраку свеженького кыргыза, не было бы нужды ходить так далеко — у нас ими вся улица кишит, подметают они ее постоянно. Да и около «Алых парусов» целый вагончик запасен. А шлепать за ними через реку… Хотя я, конечно, могла его туда отнести, чтобы замести следы. Но я, скорее, бросила бы его в воду по дороге.

Задали еще много толковых вопросов:

— А почему вы так быстро к нам пришли?

— Из любопытства.

— А вдруг это лохотрон какой-нибудь?

— Но вы же из милиции!

— А я вам по телефону удостоверения не показывал!

— А я домохозяйка. У меня опыта нет.

— Так вас что, никогда по такому вопросу не вызывали?! Никогда?!

— Не-а.

— А вы позвонили мужу сейчас, чтобы сказать, что идете к нам?

— Нет, а надо было?

— А кому-нибудь говорили, куда идете?

Тут я струсила.

— А почему в ту ночь не позвонили мужу с городского?

— Это для него дороже.

— А почему не спали так поздно?

— Стиль жизни такой.

— Давно ли вы замужем?

— Да.

— А муж автослесарь?

— Нет.

В общем, мы друг друга не убедили.

Теперь меня, наверное, посадят.

* * *

Позавчера ходила в театр поработать костюмером. Это было настоящее развлечение. Меня там называли девочкой… «И какую-то женщину, сорока с лишним лет, называли своею девочкой милою». А семнадцатилетняя костюмер (именно так, без «ша», для почтительности, и к «службам» принято обращаться на «вы») снисходительно объясняла мне тонкости профессии.

Во время спектакля актеры либо бьются в истерике, либо ходят с мрачными минами, все в творческом процессе. Причем, чем меньше роль, тем больше работы лицом.

Подруга зазвала только разложить реквизит, а потом коварно отправила за сцену заботиться о короле. Я-то думала, что это по традиции второстепенный персонаж, а оказалось — главный. Все время крутился на сцене и менял туалеты.

Когда первый раз к тебе, в темноту кулис, влетает мужик, ослепший от разницы освещения, как-то попадает в рукава и, в шапочке набекрень, убегает, это очень страшно — кажется, что сейчас опозоришься, подашь ему плащ наизнанку и сорвешь спектакль (нет! Сорвешь Спектакль!). А потом постепенно понимаешь: даже если вместо королевского плаща натянешь на него свой жилет с лисичкой, ничего ужасного не произойдет.

Во-первых, никто ничего не заметит, а во-вторых, если и заметит, на спектакле сидит человек двадцать, и «вся Москва» все равно об этом не узнает.

* * *

Недавно вернулась из магазина с очередной порцией одежды и обнаружила, что в шкафу сложилась совершенно невыносимая обстановка: старые вещи любовно развешаны на плечиках, а новые скомканы и валяются внизу. Пришлось исправлять ситуацию, скомкав старые тряпки и развесив новые. Моль была в недоумении. А я пришла к выводу, что вся моя одежда делится на довольно отчетливые группы, например:

1. Вещи, купленные, когда я замерзла.

2. Вещи, купленные, когда нет того, что хочется и/или нет денег.

3. Вещи, купленные, когда я счастлива, но когда я счастлива, я почти ничего не покупаю.

4. Вещи, купленные в отчаянии.

5. Подарки.

В первой группе нашлось семь или восемь свитеров. Все они пушистые, девственно синтетические и оттого недорогие. Когда однажды по телевизору мне сообщают, что на улице +2, я одеваюсь соответственно, а если потом оказывается –10, то крышу сносит совершенно. Тогда забегаю в какой-нибудь метрошный ларек, а то и в секонд-хенд и покупаю за десять баксов полиэстровое счастье под кодовым названием «тепленькое». Оно потом никогда больше не надевается и лежит в шкафу вечно, потому что моль его не ест.

Вторая группа тоже весьма многочисленная. Вот я иду в «Бенеттон» за длинной черной юбкой, а возвращаюсь из «Террановы» с оранжевым платьем, носить которое невозможно. Вещи, купленные «вместо», обычно очень дешевы и чертовски сексуальны. Именно поэтому их нельзя надевать никогда, да и сидят они плохо. Но в момент покупки вас охватывает какая-то нездоровая игривость, а кроме того, кажется, что если сейчас уйти с пустыми руками, то это будет знаком, что все радости мира не для тебя. А дома невозможно понять — как? Как это можно было принести в семью? До сих пор меня шокирует коричневая кримпленовая юбка из стока и атласный леопардовый лифчик на веревочках — вообще непонятно откуда, но твердо помню, что за шестьдесят рублей. И розовый сарафан-юбка-шорты (ах, не спрашивайте…)

Самая крошечная группа. Когда я счастлива, я вообще ничего не покупаю. Но есть у меня одна полосатая футболка… Мы гуляли по Кутузовскому, банально держась за руки, и вся моя жизнь была сосредоточена в общем пространстве между нашими ладонями — единственном общем пространстве, которое у нас когда-либо было. И он решил зайти к маме, а на мне в тот момент была маечка, которая сверху постоянно сползала с плеч, а снизу едва прикрывала подвздошную впадину. О бюстгальтере при обширном декольте речи быть не могло, поэтому, когда я поднимала руки… в общем, к маме в таком виде было нельзя. И вот мы заглянули в какой-то подземный ларек, где я прикрыла срам сине-желто-зеленой футболкой соответствующего качества. Позже я износила ее до дыр.

Подсчитывая количество одежды в этой группе, понимаешь, что последние полгода я была феерически несчастна, и это заставило меня прикупить несколько по-настоящему хороших вещей. Когда прошлого не вернуть, а будущего не существует, ты именно здесь и сейчас выбираешь единственно правильную одежду. Никаких грязных мыслей по поводу того, что «зимой я толстая, ага, а летом оно будет висеть, а это на мне лопается сейчас, и вдруг я вообще никогда не похудею…», нет, только я и спокойные добродетельные тряпки из «Бенеттона», «Сислея» и, может быть, нечто экзотически-лиловое из «Моргана». Потому что становится понятно: сейчас сердце мое разбито, но это дивное белое платье, эта кофточка с грамотно скроенной спиной — это навсегда. В один из самых страшных дней своей жизни я купила в Питере дивный бюстгальтер, сотканный из зеленого кружева и чьих-то неуемных фантазий. На тонких бретельках, слегка приоткрывающий соски, он делает грудь прекрасной до пресечения дыхания, смотришь на это все и думаешь: «Ну хоть это…» Рискованно, конечно, но если он будет слишком жестоко напоминать мне о том дне, я его ритуально сожгу, что тоже неплохо.

Ну да. Я всегда подозревала, что меня никто не любит. Подарки у меня только двух типов.

Во-первых, это старые вещи моей любимой подруги, потому что она так мне нравится, что хочется донашивать ее одежду и быть похожей на нее хоть в этом. Вот только рост, вес, масть и вообще пропорции у нас отличаются настолько, что все эти тряпочки я храню в шкафу в отдельной кучке и никогда не трогаю. Зато из них не уходит запах ее синего «Голуаза».

А во-вторых, один-единственный сарафан, любовно выбранный моим мужем в магазине, адрес которого он скрывает. Могу сказать, что эту вещь пришлось отдать той самой подруге, которая выступает в нем во время уличных шоу, где эксплуатирует имидж белого клоуна.

* * *

Было так: моя киска обожает забираться вверх по дверному косяку и медленно, с ужасным звуком, съезжать на когтях по обоям — ну развлекается так, животная бессмысленная, что с нее взять… И после трех лет этих ее игрищ обои в коридоре превратились понятно во что. Перед восьмыммарта я сказала мужу, что вполне конкретно и определенно хочу получить в подарок новые обои в коридор. И вот он измерил стены и в МЖД торжественно принес мне две палки обоев и орхидею. Ага. Я как приличная честно перетерпела праздник, но в воскресенье с утра перетаскала всю мебель в комнату и яростно принялась сдирать старые обои. Это муж мне сказал, что поверх клеить нельзя. Похоже, кроме него, так никто не считал, на стенах обнаружились, по крайней мере, три древних слоя и еще газета «Правда». Но я сделала это, содрала кожу на пальцах, и кошка решила, что я обезумела, но — сделала. В понедельник муж не смог заняться ремонтом, но клятвенно пообещал во вторник. И вот. Проснувшись в полдень, позавтракав, приняв ванну и проделав еще тысячу китайских церемоний, он приступил. Ну, то есть попытался. Во-первых, мы узнали, что рулон обоев шириной не метр, как предполагалось, а 53 см, поэтому двух палок нам в любом случае не хватит. Потом оказалось, стены комнаты так хитро скроены, что в некоторых местах нужен кусок в 2.50, а в некоторых — 2.60. А это значит, просто разрезать десятиметровый «обой» на четыре части не получится. Мы немного поспорили (если честно, поорали) и сделали, как он сказал. Потом состоялся намаз клея. Муж, как правильный стахановец, ввел научную организацию труда — решил намазать все сразу, а потом клеить. А намазанные куски временно складывал вчетверо, как написано на коробочке с клеем. Я сидела в кресле и громко-громко, изо всех сил молчала. Потом он начал лепить обои на стену, но тут нас ожидал сюрприз — (все догадались, какой) — сложенные куски намертво склеились между собой и отказались «легко разъединяться», как было обещано в инструкции. Пришлось их немного порвать, парочка ушла в утиль, но это было не важно, потому как все равно на все стены не хватало. И вот он быстренько присобачил, что смог, и сказал, что страшно и невыносимо торопится, и вообще. Как только за ним закрылась дверь, обои стали с тихим шорохом отставать от стены и сворачиваться в трубочки. Кстати, очень красиво драпируются. И вот я сижу в комнате и, честно говоря, боюсь выходить в коридор. Шестнадцатого придет квартирная хозяйка, а я совершенно не представляю, что ей сказать про весь этот ужас на стенах…

Исходя из нового опыта, прихожу к выводу, что ремонт — это грязно, дорого и ужасно нервно. Про то, что его нельзя закончить, а можно только прекратить, все знают. Но если вам надоел ваш брак, а принять решение о разводе как-то не хватает духа, начните ремонт, и, уверяю вас, всё произойдет легко, как открыть бутылку итальянским штопором — раз, и вы уже расстались.

* * *

— Приходи завтра в театр, — попросила подруга. — У нас будет «зложопая кошерная леди», поможешь. «Надо же, — подумала я, — как широко шагнул современный театр». Позже оказалось, что спектакль называется несколько иначе, но я уже была заинтригована. Чувствуя себя Настоящей Работающей Женщиной, завела будильник на одиннадцать утра. Поднявшись в неслыханную рань, в два уже смогла выйти из дома. В качестве еды взяла с собой «ужин затюканного костюмера» — кедровые орешки и кусочек плесневого сыра. По-моему, очень скромно.

Так вот, привнесенный в название эпитет полностью оправдался. Спектакль и правда оказался какой-то… недобрый… Актрисы страшно нервничали. Одна, например, главная героиня обогатила мой лексикон новой коммуникативной конструкцией «в п…ду бля» — это выражение она использовала то ли в качестве обращения, то ли формулы вежливости, то ли еще с какой сакральной целью, но все ее фразы непременно его содержали. Где-в-п…ду-бля-платок? Я задумалась над правильным ответом: если формировать его по законам английского языка, то нужно отвечать «не знаю-бля-в п…ду», наверное? Пока я думала, она с криками скидывала с ног туфли, и эти остроносые снаряды буквально свистели над головами. Потом она в судорогах натянула платье и следующие пять минут медленно расчесывала волосы. В партитуре спектакля сцена называлась «быстро переодеть актрису». Это был нормальный рабочий момент, как мне позже объяснили.

Собственно, спектакль поразил мое воображение чудовищной неполиткорректностью. За первоисточник бралась пьеса Шоу «Пигмалион», только здесь вместо превращения девушки «из низов» в аристократку русскую женщину перевоспитывали в еврейку. То есть она из неполноценной нации, а из нее человека сделают. Она торговка пивом, а ее в конце второго действия в ресторан пустят. И вроде даже в Израиль — в красном бархатном платье и павлово-посадском платке. Насчет Израиля не поручусь — под конец старалась не слушать. Они там все время шутили, причем в каком-то гнусном стиле: вроде бы никакого юмора «ниже пояса», но неизвестным способом им удавалась генерировать пошлость запредельного уровня, как именно — загадка, которую мне не разрешить, потому что мои эстетические предохранители перегорели еще на слове «коммуняка» в середине первого акта.

Персонал тоже отличается оригинальностью. С одной стороны, исполненный надменности старший костюмер, который протягивает истеричному актеру тысячную купюру со словами «пойдите и купите себе чистых носков». А с другой — директор театра, полчаса бегавший вокруг меня с криками «смотрите не сожгите!», пока я смиренно гладила хлопковый медицинский халат. Для справки — сжечь его можно, только если забыть на нем утюг на полчасика, но все равно никто не заметит, потому что халат уже весь покрыт пятнами и ожогами от сигарет.

Питаются они там совсем уж странно: мацой с плавленым сырком, только плесень на нем, в отличие от моего бри, выращена не унылыми французскими сыроварами, а образовалась натуральным, экологически чистым способом.

В общем, завораживающее место, но сомневаюсь, что оно мне подходит.

Во-первых, кроме праздничной стороны, вроде ведения спектакля и обслуживания главных героев, есть еще ежедневная рутина, например, стирка, глажение и массовка, которая теряет свои вещи, как осенний лес — листву: регулярно, обильно и неотвратимо. А виноват, естественно, костюмер.

Во-вторых, у меня все-таки недостаточно высокая самооценка, чтобы без ущерба для нее заниматься работой горничной и прачки.

В-третьих, всеобщая банальность персонажей меня огорчает. Там все «классическое» — классические «театральные старики», классическая «главная героиня», даже монтировщики и те кажутся принятыми на роль классических монтировщиков: один большой, громогласный, всеми уважаемый матерый театральный крыс, а второй — типичный «пьющий интеллигент», который матерится шестистопным ямбом («Какая б…дь кладет свой веер в люльку?!»), а после спектакля заунывно играет на флейте в опустевшем театре.

Мне почему-то не хочется наниматься на роль классической костюмерши, которой актрисы говорят «девочка» и посылают за сигаретами, а потом поверяют свои сердечные тайны.

* * *

Сегодня в пять утра я проснулась с отчетливым желанием — прижаться щекой к гудящей от напряжения опоре моста, пасущего на спине стада машин, и рассказать, что я счастлива. Возможно, тогда у меня было чувство, что сказать мосту — значит, сказать городу. Но отчего-то стало безумно важно, чтобы несущая конструкция из металла и бетона знала, что счастье — есть.

* * *

После двух пустых вечеров подряд я становлюсь похожа на грустную птицу. И думаю о старости. Это вопрос самооценки — как жить без ежедневной конфетки в виде смазливого отражения в зеркале? Хотелось бы прочитать какую-нибудь книгу об этом, и не из тех, в лиловых обложках, «Самооценка после климакса: как выжить и не впасть в депрессию», а мемуары какие, что ли. Ведь есть же, наверняка есть женщины, встретившие старость с достоинством, без карминных губ, розового боа и дюжины пластических операций. И способные об этом написать. Только я о них ничего не знаю.

* * *

В прошлый понедельник меня укусил грустный спаниель. Он сидел за решеткой детского сада и смотрел на пустую коробку, стоящую на улице. Я придвинула ее поближе, чтобы он смог дотянуться, но, понятное дело, моя тимуровская душа этим не удовлетворилась, а решила спасти его от какой-нибудь смерти, для чего и протянула ему руку, каковую он немедленно укусил. Потом негромко сказал «аф».

Я, гордая собой, отправилась домой, промыла рану мирамистином, а потом принялась с упоением хвастаться перед знакомыми. К сожалению, в припадке воображения употребила слово «бешеный». С моим мужем немедленно случился приступ аналогичного тимуровского альтруизма, и он принялся спасать от смерти уже меня, а я по врожденной мягкости характера не догадалась его вовремя укусить. Он повез меня в больницу! А там нас отправили в другую! А там… Огромная белая медсестра надела мне на руки и на ноги манжеты, а к груди пристегнула какие-то присоски, от которых до сих пор остались пять чрезвычайно неприличных синяков. Позже сказали, что они называют это «ЭКГ». Потом несколько часов делали четыре прививки со всякими проверками на аллергию и назначили еще несколько и анализы… Так что я теперь амбулаторно бешеная, завтра в семь утра пойду на второй укол. Колют безумно больно, да еще когда я услышала разговоры персонала… У них там айкью какой-то нечеловеческий, они двадцать минут вдвоем высчитывали, что из двух ампул по пять единиц нужно вкатить шесть, а четыре придется вылить. Когда услышала эти их дебаты, безумно, до ледяного пота, испугалась. Сейчас как вмажут, думаю, не сосчитавши, какой-нибудь тройной дозой, да еще ампулы перепутают. Но вроде бы спаслась. А кто виноват? Ну не спаниель — точно и не я. Это все муж мой, как узнал, что у бешенства инкубационный период до года, так и озверел. Спятим, говорит, от одного ожидания.

* * *

В сущности, мужчины несчастные существа. Длинные волосы, крошечное шерстяное платье, черные колготки и туфельки на шпильке. Собственно, все. Началось с того, что в метро за мной кинулся юноша, тащивший за руку дебелую блондинку: «Вот, Машуня, как люди одеваются!» Машуня: «Да она же худая!» Он: «Ты немного плотнее, но юбочка в складочку — и все!» В вагоне я забилась в самый угол. Без приключений удалось добраться только до перехода на Пушке, потом следом поплелся седой мужчина. Дошла до начала Тверской, встретила его взгляд и спросила: «Что, мини-юбка?» Он сказал, что исключительно сочетание цветов (всего лишь песочный с шоколадным). Дальше приключений не было, потому что он не отходил ни на шаг. Ну не считать же, в самом деле, приключением чашку кофе в компании юриста. Я ехала в его машинке домой и думала: неглупый, обеспеченный человек, вчера из Кельна, бросается за стандартным женским набором, как лемминг, очертя голову. Что взять с более простых душ, не евших слаще морковки, не видевших краше жены в халате? Да они же невменяемы! Как с этим можно строить семью, рожать детей и вступать в имущественные отношения, если всякая встречная юбка… Не-е-ет. Каждая из нас бесконечно одинока, потому что самый преданный, самый тонкий, интеллектуальный и влюбленный партнер — всего лишь мужчина.

* * *

С начала весны я чувствую себя удивительно счастливой. Поэтому была весьма удивлена, когда мой муж сказал, что в последнее время я превратилась в тупое агрессивное животное. Судя по всему, счастливый человек именно так и воспринимается ближними: молчит, улыбается, часто хочет есть, все время куда-то уходит, а при попытке выяснить куда, с небесной невинностью посылает всех к черту.

История о горячей воде

Это длилось почти два года и вот завершилось. Я должна рассказать об этом, иначе оно задушит меня, и я умру с красным лицом. А это некраси-и-и-иво.

Примерно полтора года назад у нас закончилась горячая вода. В одночасье перестала течь мощной струей, а стала тоненько капать. Чтобы набрать ванну, нужно было ждать полтора-два часа, и к моменту наполнения вода успевала остыть. Мыть посуду сделалось совершенно невозможным, не говоря уже об оргазме с помощью душа.

Естественно, я попросила мужа позвать слесаря (с целью добычи горячей воды, а не оргазма). А он сказал — ну нет, они нам тут все разворотят (с целью добычи оргазма? нет, воды), вскроют пол и выдолбят стены, потому что трубы надо менять. Будем жить так. И мы жили. А потом я собралась в Питер и попросила его «все-таки сделать что-нибудь с этим» в моё отсутствие. Вернувшись, застала все как было. И тут со мной что-то такое произошло… ужасное, а потом я обнаружила себя, выкрикивающую посреди кухни нечто, мне несвойственное. «Неудачник, тупица, ничтожество, — вопила я. — Импотент», — добавила, подумав. И как-то так эта мантра сработала, что сегодня, проснувшись в полдень, он вызвал слесаря. Через сорок минут все было кончено. Слесарь сказал, что у нас в квартире откололся кусочек входного вентиля.

— Надо трубы менять? — с надеждой спросил муж.

— Не-а, — ответил слесарь, вытащил обломок и закрутил все обратно.

Вода пошла. Я спросила мужа — не стыдно ли? Говорит, стыдно. Не хочешь ли принести какие-нибудь извинения? Ах, извините-извините, сказал он и сбежал работать.

А я сидела с удивительным лицом и думала: годы… это длилось годы. Множество напоминаний, мелких ссор, последняя сухая истерика… Сотни часов, потраченных на наполнение ежедневных ванн для меня и для него. Купание в полуостывшей воде. Мытье посуды собственными слезами. Не говоря уже об оргазмах. А теперь я чувствую только опустошение. Нет, мне еще есть чего хотеть в жизни: на кухне газ подтекает, в коридоре вздулся паркет. Но это все такие мелочи по сравнению с неявственным пока, но постоянно растущим чувством: кажется, он меня не любит…

* * *

Давным-давно я спросила любимое существо, как оно, собственно, предохраняется. «Головой», с достоинством ответило существо. «Бля, — подумала я ненормативно, — бля-бля-бля». И тут же перевела вслух: именно этого я и боялась. Когда была маленькой девочкой, предохранялась с помощью тонкого ломтика лимона, который товарищ по играм сворачивал зонтиком и засовывал мне во влагалище перед половым актом. Считалось, что это создает кислую среду, от которой сперматозоиды маст дай. О ЗППП я в то время не знала. Чуть позже моему милому кто-то рассказал о прерванном половом акте, и стало гораздо легче, потому что от него не так щиплет. А потом я узнала о ЗППП. На практике. Удивилась несказанно… Ну и позже было со мной всякое: ядреные, дурно пахнущие гели, таблетки с абразивным эффектом, как у пемолюкса, мирамистин, разъедающий нижнее белье, молитва и воздержание (я имею в виду — после, чтобы пронесло). Но чтобы вот так… Головой… Он, видите ли, думает, прежде чем кого-то трахнуть. Учитывая, что в его постели был трафик, как на Калининском проспекте в два часа дня, ясно, почему у него постоянно отсутствующее лицо — это он мыслил напряженно. Нет, я, конечно, понимаю, мужчины — они логики. Если хорошенько все обдумать, то почти наверняка с тобой не случится ничего плохого… Следовало тогда поговорить с его мамой, что ли. Мальчик совершенно не подготовлен к взрослой жизни. Почему-то считается, что, научив ребенка писать в горшок, надевать колготки и держать ложку в правой руке, можно выпускать его в большой мир: в детский сад, в школу и на секс. Это не так. Не обученный контрацепции ребенок опасен для окружающих!

* * *

Сегодня меня чуть не растерзали кабаны и медведи. И не где-нибудь, а на Лосином острове. А было так. Мы отошли от домика лесника буквально на полкилометра и обнаружили кучку интересного дерьма. Мой друг, почетный индеец и Малый Джедай Второго Круга, потянул своим изысканным носом и сказал: «Где-то поблизости ходит крупный зверь, тише». И мы осторожно пошли след в след. По дороге он тихонько рассказывал, как нужно спасаться от волка, — засунуть ему в пасть левую руку и, пока он ее ест, в состоянии болевого шока замочить его правой. Впрочем, дерьмо знатный следознатец определил кабаньим, а как воевать с кабанами, он еще не придумал, поэтому лучше их просто не пугать. Мы прошли вдоль весьма говорливого ручья (оказывается, это не метафора, когда вода бежит через камешки, звук завораживающий) и оказались среди трех сосенок. И тут я тихонько выдохнула: «Ведмедик!», потому что сосенки были украшены абсолютно недвусмысленными следами когтей. Над головой моего спутника, то есть примерно на двухметровой высоте, белели ровные глубокие полосы, на которых уже выступила, но еще не засохла смола. Нашлись два отпечатка лап под деревом глубиной сантиметров пять, а длины такой, что я сказала: «Какой-то он СЛИШКОМ крупный», а друг, мысленно померившись членом с обладателем когтей и ступней, ответил, что, наверное, надо бы как-нибудь даже и свалить… И мы грамотно отступили. Я предположила, что просто фотографический медведь сбежал с набережной, но друг сказал, что наверняка обезумевший от голода шатун. По дороге он подробно описал способ охоты на медведя с рогатиной и СВД. А я, в свою очередь, сообщила, что есть народный женский метод: раздеться догола и прикинуться мертвой. Так что, если я внезапно начну скидывать одежду, волноваться не нужно, это я медведя увидела. Выходя на цивилизованные тропки, мы услышали отчетливое хрюканье. «Лягушка», — сказала я. «Ага. Килограммов на пятьсот», — добавил он. По дороге нашли маленькое зеленое яйцо, предположительно дрозда.

* * *

В честь Пасхи мой муж выкрасил решетки на окнах. В черный цвет «…и отковал меня от батареи» просится продолжение. Но не отковал даже ради светлого праздника. Что взять с иудея? Хрустит мацой, оставшейся от Песаха, и напевает: «Гамлет, маленький поц, обоссал все вокруг». Это он про котика моего. А меня, видно, Бог не любит. Что может быть хуже месячных в такой день? Ни потрахаться, ни в церковь зайти. Господь, забыв о страданиях, ходит по земле, а я мою окна, стираю шторы, и яиц в доме только четыре штуки, и те некрашеные, потому что мужики у меня унылые и шуток не понимают — что муж, что кот. Кулича и подавно нет.

* * *

Первый мужчина, кого я любила больше себя, родился в Баку. В принципе в нем было всяких кровей намешано, к тому же художник, воспитание интеллигентское, от хайры до попы, но горяч был по-восточному. Я по малолетству потеряла голову на много лет вперед, весила тридцать восемь килограммов и писала горестные стихи, когда он уехал в свой дурацкий Израиль. Был ли он евреем, никто не знает, но вписался к ним, подделав фотографию еврейского надгробия на могиле своей бабушки. Впрочем, фамилия у него экзотическая, и был он обрезан, правда, не знаю, как еврей или как мусульманин. Он пытался торговать матрешками на Арбате, но весь бизнес сводился к систематическому пьянству, курению травы и съему разнообразных дам. Прошло неприличное количество лет, но у меня всякий раз пресекается дыхание, когда в четыре утра он звонит из своей дурацкой Канады (уже!), и я слышу: «Солнце, это я, дааа…»

Начиналось примерно так: я шла по Арбату в невозможной мини-юбке и мечтала о чем-нибудь холодненьком и посидеть. Стоял расплавленный полдень двадцать восьмого июня такого года, когда на Арбате еще не существовало всех этих кафешек, а был ресторан «Прага» в одном конце и булочная с аптекой в другом. И вот где-то в районе Вахтангова он меня и окликнул. «Какие глаза», — сказал он, глядя на мои ноги. И пошел следом. На голове у него был красный флаг в качестве банданы, а верхних зубов, напротив, не было, и мне, девушке в белых туфельках на каблуках, это казалось невероятно шокирующим. В «Бисквитах» мы познакомились, он спросил, чего бы мне хотелось, а я и сказала. И он сделал мне это, прямо там, за углом. Сейчас ничего странного, а в начале девяностых достать из-под земли тень, прохладное белое вино и столик под аркой — это было чудо.

Все остальное он сделал мне чуть позже, в ночь с четвертого на пятое июля, когда родители неосторожно оставили меня дома без присмотра. Он приехал в наш сонный подмосковный городок с полупустой бутылкой вина (но мне она конечно же казалась наполовину полной) и в очень приличной бандане, которая сейчас лежит в нижнем ящике шкафа под трусиками, вместе с его автопортретом и письмом на желтой бумаге, где «хочу» и «люблю» написаны вот такими буквами. Среди ночи он как-то нашел меня, избежав традиционного пролетарского мордобоя, перелез через множество заборов и даже, кажется, форсировал маленькую речку, за что и был вознагражден — сначала на диване, а потом на столе.

На следующий день в шесть утра я поняла, что люблю его, о чем тут же и сообщила по телефону. Надо отдать ему должное, он ни капельки не удивился, потому что в это время квасил с Вадимом Леонидовичем и Сергеем Владимировичем, и к моменту звонка удивить его чем-либо было невозможно.

Благопристойность является основополагающей частью моей натуры. Воспитание, ничего не поделаешь. И поэтому общение с этим человеком казалось непрерывным праздником и преступлением одновременно. Я шла по Арбату на неизменных своих каблучках, а он полз рядом, иногда падая на бок перед каким-нибудь местным художником и рассказывая ему, что картины его никуда не годятся. Периодически ввязывался в драки, которые прекращал следующим образом: садился на землю со словами «как я устал» — никакого понятия о настоящих мужских играх. Мог сожрать не доеденную кем-то котлету на задворках кафе, вступив за нее в неравный бой с бомжом или собакой. Пил шампанское с утра и водку на ночь. Курил траву. Он, говорят, мог ударить женщину. Но ему было тридцать лет, он знал все на свете и был так хорош в постели…

Все развивалось как положено. В одиннадцать утра я входила в съемную берлогу в Братееве и снимала туфельки, дальше ничего не помню, приходила в себя только под душем в семь вечера, и он отводил меня к метро. С лицами у нас обоих творилось невероятное: таксисты возили нас бесплатно, арбатские бабушки угощали черной смородиной, а какие-то чудовищные уголовники провожали меня по ночам до дома, «чтобы никто не обидел». Бог любил нас, причем до такой степени, что однажды повезло даже слишком, и ему выдали, наконец, визу в дурацкий Израиль (не богу, конечно, а милому моему). И жене его.

История уложилась в семь месяцев и пятьдесят две встречи. Тридцатого января он улетел из Москвы, а я приготовилась любить его всю жизнь.

За десять дней до отъезда я сбежала от родителей, чтобы провести в его объятиях все оставшееся время. Но особой пользы из совместного пребывания извлечь не удалось: я беспрерывно рыдала, а он от ужаса пил столько, что впервые в жизни у него начались трудности с эрекцией. Я всерьез думала, что умру — не оттого, что у него не стоит, а от горя. Впереди не было ничего, отчетливое светлое пространство до тридцатого января, а за ним только отчаяние. Я еще не умела радоваться тому, что имею, поэтому каждый из оставшихся десяти дней причинял мне невыразимую боль, от которой невозможно было отказаться, потому что боль — это все-таки жизнь, а дальше меня ожидала только смерть. Я плакала, засыпая и просыпаясь, плакала, заваривая чай, сидя на горшке, разговаривая, занимаясь любовью и запекая в духовке курицу. Как он это вынес — непонятно, все-таки он был сильный мужчина, что бы там ни говорила его жена. И вот наступил этот день, мы поехали на вокзал, откуда ходил автобус до аэропорта. Я отчего-то решила, что больше плакать не должна, и всю дорогу держалась — пока ехали в машине, пока шли к остановке, пока я потом возвращалась в метро, пока ехала в электричке домой. Ну то есть я была уверена, что держусь, потому что на самом деле слезы, оказывается, лились совершенно самостоятельно. Я просто перестала их замечать, как вечный дождь. Зато чуть позже разучилась плакать на много лет вперед. Собственно, в безуспешной борьбе со слезами я пропустила самый момент прощания. Он поцеловал меня, сказал что-то вроде «до свидания, малыш, я вернусь» и ушел. Почему-то показалось важным повернуться и тоже пойти, не оглядываясь, но через десять шагов я поняла, что больше никогда его не увижу, и метнулась назад («метнулась» — это очень громко сказано, на мне была огромная искусственная шуба, и снегу было по колено, но сердце мое — да, метнулось). Но он уже исчез в толпе, и я не видела, куда он ушел. Позже готова была отдать (только кто бы взял?) несколько лет жизни за последний взгляд в его спину, пропущенный — из гордости? для красоты прощания? чтобы сохранить спокойствие? В любом случае ничего этого соблюсти не удалось, я, как клушка, бегала по площади, и лицо женщины, продававшей шерстяные носки у входа в метро, забыть невозможно — столько на нем было понимания-насмешки-сочувствия и «где мои семнадцать лет».

Через два месяца слезы закончились, еще через четыре месяца я вспомнила, что есть нужно каждый день, еще через полгода перестала болеть, лет через пять влюбилась снова. И только тогда опять научилась плакать.

И до сей поры сожалею, что не отпустила его ровно в тот момент, когда отвернулась, уходя. Искусство любить, которому я продолжаю учиться, пока свелось для меня к следующему простенькому закону: нужно принадлежать любимому существу всецело, пока оно рядом, но прощаясь — проститься навсегда. «Во-первых, это красиво…»

* * *

Душа моя, ты мне приснился. Мы оказались в какой-то жаркой стране, был у нас всего один день, и я уже знала, что разлюбила тебя. Но я ждала столько лет, что глупо было не повидаться. У тебя есть работа, связанная с водой и степью, и я пришла в твой дом, где деревянные стены и сизая полынь у порога. Ты оказался молодым, как в тот год, когда я тебя любила. Мы обнялись и поняли оба, что никого ближе у нас нет. Тебя ждала девушка, моложе и любимей, чем я, а меня — мужчина, старше и интереснее, чем ты (а звали его так же, Тим, но у нас с ним все было впереди). Они ждали нас, они — наше настоящее, а мы все не могли оторваться друг от друга, потому что только вместе не были одиноки. Ты обещал… обещал — что? ведь незачем возвращаться ко мне, но ты все говорил: «Я сейчас уеду, но потом позвоню, через год, через полгода я…» И все это не имело никакого смысла. Счастье для нас — «в будущем году в Иерусалиме».

Мы были обречены, и выбор только за тем, носить ли тоску внутри или снаружи: по отдельности у каждого из нас интересная и насыщенная жизнь, но души наши, моя и твоя, оставались одинокими. Вместе же нас не ожидало ничего, кроме неодиночества. (Во снах ведь возможно только «всегда» и «никогда».)

Поэтому я вышла из дома и опустилась без сил на бетонные ступени. Солнце садилось, передо мной текла река, и твоя работа была в том, чтобы лить в нее мутную воду из трубы. А я тебя не любила.

Ты вышел на крыльцо (хотя не должен был), взял меня за руку, и мы вместе прыгнули с берега. Я успела крикнуть: «Я плавать не умею», и сердце перевернулось от прохладной сине-зеленой воды.

Я проснулась, в груди пересыпались камни. Кот в ногах вздрогнул, поймал волну боли, исходящую от меня, и зашелся свистящим сердечным кашлем.

Ты был прав, приезжать не нужно.

* * *

В связи с приступом воспоминаний сочинила несколько рекомендаций на тему: «Как смириться с потерей любимого существа и не прибавить в весе?» Курс рассчитан на неделю.

План А — спрятать тело. Я имею в виду сразу, как только это произошло, убрать с видных мест его фотографии, сложить в отдельную папку и засунуть подальше. Нужно тщательно проверить все углы жесткого диска, чтобы потом внезапно не получить удар в живот, если вдруг наткнешься. И все его вещи отослать с нарочным, а то, что он подарил, припрятать. Ничего не нужно выбрасывать — через пару лет это будет иметь огромную сентиментальную ценность, а через двадцать — культурно-историческую.

• Не говорить об этом. Печаль выходит молчанием и слезами. Не нужно ничего обсуждать с друзьями, потому что от этого одна истерика и никакой медитации.

• Рыдать в ванной перед зеркалом. Жуткое зрелище, отвлекает от сути проблемы, и через пять минут переключаешься на «что это у меня за прыщик?!».

• Писать об этом в ЖЖ. Френды давно уже считают вас воинствующим графоманом, поэтому хуже все равно не будет, а какое-никакое облегчение наступает. Только не нужно плакать на клавиатуру, ей это может повредить.

• Не есть. По возможности пить только воду, можно сожрать кусок адыгейского сыра на завтрак, и все. Лишняя энергия сейчас ни к чему.

• Никакого алкоголя, наркотиков и конфет. Никто не знает, в какие джунгли сознания вас заведет допинг. Вдруг вы еще не готовы встретиться лицом к лицу со своей потерей, а приход как самолет, где попало не слезешь.

• Трахаться с запасными. Надо как-то стравливать напряжение и укрепляться в мысли, что он не забрал с собой все ваши оргазмы. Только не вздумайте представлять его на месте актуального партнера и/или тихо плакать во время секса. Понимаю, что хочется, но запасной может испугаться, и кто же тогда будет с вами спать?

• Быстро ходить каждый день не менее трех часов. Не нужно гулять по лесу. Там можно заблудиться, и есть слишком большой соблазн залиться слезами под березкой. В городе приходится контролировать лицо. Здесь есть подпункты: а) одеваться нужно удобно и достаточно мило. Обычно это вещи взаимоисключающие, но надо постараться. Обувь должна быть максимально ходибельной; б) не разговаривать с кришнаитами и прочими цыганами, бродячими медиумами и случайными прохожими. Поимеют ментально, физически и на деньги.

• Читать любимую книгу. Я обычно перечитываю «Театр» Сомерсета Моэма. Утешительно и ничего такого шокирующе нового, что могло бы меня дополнительно расстроить. Когда книга закончится, переверните и начните читать снова — столько раз, сколько потребуется, чтобы скоротать эти семь дней.

После недели упражнений вы проголодаетесь, слегка отупеете и очень сильно устанете. Вот тогда можно перейти к плану Б — поехать к любимому существу и спокойно разбить себе голову о бетонную стену его дома. Конечно, можно было бы осуществить план Б сразу, но ведь мы не ищем легких путей, правда?

* * *

Еще прием: вспомнить все — от первого взгляда, улыбки, слова, которыми вы обменялись, до последнего. Будьте последовательны. От внимательного изучения воспоминания умирают. Сначала перед вами ваша жизнь, потом видеозапись, потом фотография, потом картинка, потом чертеж, а в самом конце — пустая бумага. Можете даже записать: сейчас, вспоминая, вы задыхаетесь в паутине нежности, прикосновений, теплого дыхания на шее, любовного шепота, а если записать все это словами, то получится что-то вроде: «Он положил мне руку на живот и спросил, почему у тебя такая нежная кожа, а я сказала, что не знаю». Ничего, кроме недоумения, этот диалог у вас не вызовет.

Only you…

1. Маленькая белая собачка с розовыми глазами. Он подобрал ее у метро, в один особенно дождливый день, когда возвращался домой. Она была так же мокра и грязна, как и он, но трезва, и ей, в отличие от него, было некуда идти. Кроме того, она была совсем безмозглой. Он ощутил свое превосходство и, как следствие, острую жалость к ней. До Рождества еще далеко, поэтому его поступок не выглядел банальным актом предпраздничного милосердия, а ему очень важно было не выглядеть банальным. Он привел ее домой, купив по дороге пакет собачьей еды, — он, вспоминающий о пище, только когда открывал перед сном гулкий холодильник, полный льда и остатков позапрошлогоднего маминого варенья. Ночью сидел в кухне и курил, а она клала ему голову на колени. Он брал ее под передние лапы, целовал в нос, морщась от запаха сухого корма, таскал за щеки и приговаривал: «Одна ты меня любишь, сученька моя». Так началась их странная совместная жизнь. Сначала, радуясь новообретенному статусу благодетеля, он потратил на нее некоторое количество времени, сил и денег: сшил из старой байковой рубашки подстилку, купил таблетки от глистов и капли от блох (и то и другое совершенно не помогло, как позднее ощутил на себе), «специальный корм для маленькой, беленькой и ослабленной собачки» (как выразился в магазине, после чего получил небольшой пакет баснословно дорогих сухарей), желтый ошейник, поводок и множество симпатичных игрушек, чтобы она не скучала и не портила мебель в его отсутствие. Временами задумывался над тем, как она бедовала до него, какие страдания испытала за короткую бездомную жизнь, и ему хотелось заплакать. Впрочем, скоро стал уставать от хлопотной и дорогостоящей роли волшебника, тем более что собака почти ничего не могла оценить, кроме вовремя данной еды и теплого места у батареи. Оказывается, трудно порадовать и удивить животное чем-нибудь особенным. Иногда, в периоды редкостной тяги к физическому и душевному здоровью, бегал с ней по парку, спотыкаясь о рытвины и корни, а дома отмывал ее грязные лапы в ванной. Пытался научить ее танцевать на задних лапах и подпевать себе, но после пяти минут дрессировки она отказывалась делать что-либо даже за сахарок. Захотел постричь ее и без того короткую шерсть, но ограничился тем, что выкрасил ей бок зеленкой. Однажды даже решил заняться с ней сексом, но это оказалось настолько шумно, неудобно и бессмысленно, что отступился. Старался не оставлять ее одну, но в места человеческих развлечений ее не пускали, да и на улице стало слишком холодно для ее розоватого, почти бесшерстного тельца (купил ей смешное собачье пальто и носочки, но она отказывалась их надевать), и он перестал без особой нужды выходить из дома. Друзья не могли привыкнуть к переменам в его жизни, и в какой-то момент он почувствовал, что устал объяснять и оправдываться, поэтому все реже подходил к телефону, слушал автоответчик и проверял электронную почту. Невозможно рассказать о странной нежности, которая затопляла, когда она лизала его лицо, упираясь беспомощными лапами в грудь, или засыпала, доверчиво положив голову ему на ступни, так, что он не мог пошевелиться, не потревожив ее. Когда все-таки уходил, она ложилась у двери и выла, всем своим видом выражая намерение не сдвигаться с места до его возвращения и даже умереть, если его не будет слишком долго. Он верил ей, хотя порванные шторы, лужи мочи в комнате, изгрызенные ботинки и глубокие царапины на шкафу вызывали некоторые сомнения в ее скорбной неподвижности. Но она так радовалась, когда он возвращался… Иногда наказывал ее, но с побоями получалось так же, как с сексом, поэтому только строго выговаривал ей, чувствуя в такие минуты, как глубоки и сложны отношения сурового Мужчины и его Собаки.

2. Это случилось девятого августа. Дело не в том, что он был маленьким, пушистым и полосатым, все-таки для котенка это естественно. И не во множестве оттенков серого, которыми гордилась его двадцатидолларовая шкурка. Дело было в любви. Он увидел ее и сменил тихий писк на страстный, сотрясающий все его тело рокот. Женщина, заслышав такую песню, могла не сомневаться, что это не бесхитростный призыв младенца, мечтающего поесть и уснуть. Это голос нежности, говорящий, как она желанна и неотразима. Услышав зов, она ни на мгновение не подумала, зачем ей вторая кошка, но опрометчиво сказала: «Будь он котом, цены бы ему не было! Но морда слишком умная, только у девочек такая». Сразу же оказалось, что она ошиблась по обоим пунктам — он самец и у него есть цена, вполне приемлемая для «почти британца». И эту цену она немедленно заплатила, взяв деньги у спутника, беспамятно исчезнувшего в тени ее новых отношений. Они ехали домой, и отступивший было рассудок медленно возвращался на свои позиции. Она сочла, что остроумно купила подарок своей сестре на новоселье. Правда, на новой квартире шел ремонт и кота придется подержать у себя. Высокомерно решила как можно реже брать его на руки, чтобы не привязался (он!), и даже не стала давать ему имя. Подруга (ах, вот кто был её спутником) предложила пока называть его Гамлетом, потому что «он настоящий принц». Припомнив ехидную интонацию Сэлинджера, согласилась. Следующие две недели спала очень мало. Кошка все время пыталась задушить его, и приходилось сопровождать кота в ночных походах в туалет и к миске. Он ел, встав двумя лапами в чайное блюдечко, которое было для него слишком большим. Засыпал только на ее руках и горько плакал, если оставляла его на старом свитере в углу дивана. В конце концов, ему было только полтора месяца. Пользовался лотком старшей кошки, игнорируя свой, и пытался забраться в пластмассовый домик, безраздельно принадлежащий ей. Однажды кошка не выдержала и с отвращением вылизала его не слишком чистую шкурку. С тех пор над ним перестала висеть угроза внезапного удушения. На новую квартиру они переезжали, сидя в одной клетке: кроме кота, в жизни женщины были и другие самцы, к одному из них и перебрались. Новый мужчина отчаянно ревновал и пытался занять место кота в ее жизни. Однажды, когда она на минутку ушла в ванную, они подрались. Кот жестоко исцарапал руки мужчины, который зачем-то захотел отнять у него полиэтиленовый пакет, испачканный кровью (в это время в стране что-то такое случилось с деньгами, и вместо подорожавших консервов кота пришлось кормить овсянкой с телячьим сердцем). Кот часто засыпал, высунув язычок, и выглядел таким трогательным, что у нее сжималось сердце. Она уже давно перестала лгать себе и полностью отдала себе отчет в том, что никогда не расстанется с ним по своей воле. Поэтому, когда ее сестра окончательно решила не брать кота, сказавшись беременной, в их отношениях ничего не изменилось. Разумеется, и не отпустила бы его — существо, которое несколько раз на дню давало понять, что счастливо оттого, что она рядом. Например, когда обнимал ее за шею обеими лапами и прятал нос у нее за ушком, шумно мурлыча. Он рос. Стоило бы кастрировать его, но даже самая мысль об этом казалась чудовищной. Придумала найти ему кошку и дала объявление в интернете. После ночи секса кот почти две недели не обращал на женщину внимания, как будто понял, чего недоставало в жизни, — оказалось, совсем не ее любви. Решила больше не вязать его, потому что даже временная утрата интереса оказалась почти невыносимой. Раз в год они расставались, когда она на две недели уезжала к морю. Она не особенно скучала, но ближе к возвращению начинали сниться кошмары, как будто дом полон чужих кошек и она не может узнать своего кота. По возвращении кот нервничал несколько недель, а потом все становилось по-прежнему. В жизни происходило множество событий, но ни одно из них не казалось слишком важным. Когда у сестры родился ребенок, она осмотрела его и пришла к выводу, что поведением он слегка похож на кота. Появился еще один мужчина, который умел причинять ей довольно сильную боль. Однажды, чтобы заглушить эту боль, даже опустила руку в кастрюлю с кипящей водой, в которой варилась рыба для кота. У них было трудное время, и кот плохо спал ночью. Однажды пригласила гостей и долго готовила праздничный обед, подкармливая кота маслинами. Ее мужчина пришел с девушкой, которая вела себя как Вуди Вудпекер.[1] Было видно, что им хорошо вместе. Когда гости разошлись, она убрала остатки еды. Держала кота на усталых руках и слушала песню, звучащую по радио. Поняла только первые два слова, но их было достаточно. Наверное, нужно было назвать тебя Элвисом, сказала она.

* * *

Тех, кто тебя любит, нужно убивать.[2] Лучше прямо сразу, как только заметишь этот собачий взгляд, неотрывно следящий за твоим лицом, эти брови домиком и рот арочкой, эту манеру бродить за тобой из комнаты в комнату и все время держать тебя в поле зрения. Разумеется, жалко, и кажется, что пока не за что. Но сделай это сейчас, иначе будет поздно. Потому что он, любящий, выроет неподалеку теплую затхлую норку, из которой будет сначала наблюдать за тобой, а потом начнет наступать, слегка подталкивая и даже подтаскивая, чтобы ты сначала заглянул, только одним глазком посмотрел, как у него все замечательно. Ну да, уютненько… Всегда тепло, еда, чистая постель, множество занятных безделушек, каждую из которых он готов подарить тебе, — мило, хотя и душновато. Ближе к зиме начинает казаться, что это даже хорошо, когда ниоткуда не дует. Возможно, в этом году ты устоишь и, кое-как перезимовав в сугробе, встретишь весну свободным, почти свободным, потому что между лопатками поселится ощущение красной точки, оптического прицела его любящего взгляда. И ты привыкнешь, что иногда все-таки нужно звонить. Хотя бы отвечать на эсэмэски. Хотя бы есть его стряпню раз в неделю. Хотя бы спать с ним раз в десять дней. Потому что любит.

Потом приходит неизбежное чувство вины — кажется, что ты губишь его жизнь, бездумно пользуясь теплом его сердца и ничего не давая взамен. И однажды, когда вечер будет особенно одиноким, придешь к нему без звонка и останешься. Потому что приятно увидеть, как его лицо озаряется счастьем только оттого, что ты рядом. Чувствуешь себя волшебником. Нужно ли говорить, как это закончится? Как его объятия станут все теснее, твое личное пространство все меньше, просьбы превратятся в требования, и счастье на его лице сменится капризно-раздражительной маской. Поэтому убей его сейчас.

А потом, когда останешься один, загляни в шкаф и достань из-под вороха белья фотографию того единственного, кому хотелось отдать свою жизнь, кто умел делать тебя счастливым, от кого невозможно было отвести глаз. Того, кто убил тебя однажды.

* * *

Подруга:

— Я потратила на своего мужа десять лет, у меня нет сил искать нового и тратить на него столько же.

Я:

— Ты понимаешь, что у тебя нет этих десяти лет, нет даже завтрашнего дня, потому что кирпич может упасть уже сегодня? Поэтому у тебя только сиюминутная вечность, которую недопустимо «коротать», и нужно каждый день, каждое мгновение жить, как в последний раз, с тем, кого любишь, а не с кем можешь. Или хотя бы выйти ему навстречу.

После паузы я же:

— Какие глупости я несу… господи-господи.

А весны еще двадцать нетронутых дней.

* * *

Люблю пармезан за то, что он пахнет, как носки моего Любимого.

* * *

Случайно, совершенно случайно услышала, что они начали, снова начали, да, с первого сезона, по две серии в день… И все! До свидания ночные прогулки, эти романтические вечера, когда главное — успеть в метро, африканский кофе в «Шоколаднице» перед сном и прочие радости летней полночи… потому что теперь в 22.40 я буду смотреть их — «пошлый-бабский-глупый» секс в большом городе…

* * *

Раз уж пошла такая постыдная фигня — сериалы, белая льняная юбка, распахивающаяся при каждом шаге (честное слово, надела ее в первый раз и не знала, что так будет), конфетки «альпенлибе» и чтение «Ярости звездного волка» в метро, напишу-ка о диете. Мясо, сыр, сыр и снова мясо. Когда ем сорокадвухпроцентную сметану, чувствую себя преступницей. Самоубийцей. Наркоманкой. Конченым существом. Кортни Лав, в конце концов. Оказывается, это невероятный афродизьяк, особенно если заедать кешью. Эффект от такой диеты потрясающий: мой муж выучил сентенцию — «нарушилась биохимия организма». «Ты стала тупой, прожорливой, агрессивной и рассеянной, — говорит он, — потому что нарушилась биохимия организма. На тебе появляются посторонние синяки, и кожа стала слишком чувствительной, потому что нарушилась биохимия организма. Тебе нет дела до меня, ты гуляешь непонятно с кем, непонятно где, потому что нарушилась биохимия организма. И у тебя неприлично довольный вид, когда ты возвращаешься. Потому что нарушилась биохимия организма». (Нет, душа моя, не оттого.)

Посоветовала ему выучить еще какую-нибудь фразу, тогда общаться станет гораздо интересней. Я знаю много прекрасных слов, готова поделиться: «Тебе пора съездить к морю», «Купи себе новый телефон», «Можешь переночевать у подруги», «Хочешь еще мяса?».

А диета — да, работает, я стремительно похудела. Жалко только фруктов, конфет и тортиков. Как-то они без меня? Теперь конечно же все время думаю о любви. Но иногда, если отвлекусь, то видится огромный торт в разрезе — из тонких слоев темного бисквита, пропитанных «Бейлисом», с прослойками из жареных грецких орехов, с карамелью, да, золотистой такой карамелью сверху и тончайшими ломтиками черного шоколада. Ну хорошо, пусть без шоколада. Я же, в конце концов, на диете.

* * *

В себя не могу прийти от изумления: оказывается, все эти пошлости про духовную близость имеют под собой некоторое основание. Потому что вот оно — сейчас — страсть ушла, а больше ничего не осталось. Не о чем разговаривать, «не о чем» трахаться, не о чем жить. Очень легко спать с тем, кого не любишь, и практически невозможно с тем, кого разлюбила. Больше не нравится его запах, я вообще не могу сосредоточиться на процессе, больно здесь и здесь. И никакой «сука-любовник» здесь ни при чем. Нет никакого юноши в красном плаще. Это между нами — все.

Закончилось. Очень смешно — раз в полгода я впадала в печаль и совершенно искренне кричала «волк, волк» при очередной размолвке. А потом все проходило и лучше него не было. А теперь вот он, волк, ошибиться невозможно. И очень понятно, чем та серая собака отличалась от него. Почти все так же, и уши, и стать, но слишком отчетливы ужас и отвращение, которых прежде не возникало. Может быть, глаза?

У меня больше нет претензий — что не чинит краны, что деньги кончились, что мало любит, нет, всего достаточно. Это меня не стало. Не стало «мы», меня не стало здесь, а я теперь в холодных зеленых зарослях подводной рощи, ботанического сада для рыб и крабов, без воздуха, среди стеблей лилейных, спускающихся сверху, преодолевая сопротивление воды, иду.

* * *

Ночью в тот момент, когда думать не надо, — все знают, что не надо, — все-таки думаю: нужно попытаться разглядеть корни своих волос, тогда получится не думать — если закрытыми глазами разглядишь корни своих волос на внутренней стороне черепа. Это все потому, что перед сном Павич поцеловал меня в лоб.

Я же библиотекарь и точно знаю, откуда все беды.

И утром пошла в книжный на Тверской, чтобы купить новое почитать.

Сначала хотела кого-то из «наших», кто одной ногой в литературе, а другой еще в сети, но в итоге купила Апдайка. Это как с поэтами водку пить — они отлично разбираются в литпроцессе, а спросишь их: ну а хороший-то — какой? — обязательно назовут либо Заболоцкого Николая, либо Гумилева, Николая же. Потому что эти не считовые, с этими — «не война».

Но я-то не такая, я взяла Апдайка, потому что его можно не бояться, что скребанет вилкой по сковородке, scribbaнет уродливой фразой меня, расслабившуюся. А меня сейчас совсем нельзя тревожить, нервная стала, потому что весна, весна, которую ждали, заклинали, тянули к себе, захлестнув невесомыми тонкими чулками, вымаливали, — пришла. И ничего из ожидаемого, намечтанного и намоленного не дала. И сил не осталось взять ее за шкирку, обшарить карманы, вытряхнуть хоть двадцать копеек на мороженое. Чуть только выйдешь из дома, уже спина болит, а черные вещи, которые всю зиму провисели в шкафу элегантными, выглядят посеревшими и обносившимися на этом наивном солнце.

И вот осторожненько, по-стариковски, беру под руку надежного доброго Апдайка, и уже в метро, прислонившись, куда нельзя, читаю.

Один раз десять лет назад видела по «Культуре» кино (или по «2 × 2»?). Как-то днем, около часа, показывали неизвестно кем сделанный фильм, по интонации судя — европейский, Италия или Франция, семидесятые, назывался «Ребенок в листве».

Там женщина тридцати лет, с длинными вьющимися волосами, вся в веснушках, с живым, немного обезьяньим личиком (таких в Европе зовут красавицами) — любила. Она, конечно, замужем, он, конечно, женат (и десять лет назад, и теперь, всегда на этом месте вздрагиваю и начинаю смотреть внимательно). И было с ними все то мучительное, лживое, страстное, под горячим полуденным солнцем — то, что разрывает сердце и теперь, и десять лет назад. И в конце концов, когда она устает, — сильно, как я сейчас, — она его бросает. И вдруг оказывается беременна от него (хотя, прости господи, какое уж тут «вдруг»).

Муж ведет себя как герой, она рожает, а потом, конечно, все снова начинается. Бегает к нему в гостиницу, уже даже не врет, а что-то без слов сквозь зубы подвывает дома, извиняется с закрытыми глазами, одним лицом, и убегает. У них есть особое место за городом, в лесу, где ихняя любовь зачиналась, как у Аксиньи с Гришкой — на мостках, так у них самое лучшее было там, в листьях. И когда ребенок умирает — да, потому что она плохая мать и лгала, а как же иначе, — она зарывает его на их месте, в листве.

То есть за давностью не помню, точно ли так, может быть, я в ответственный момент бегала налить чаю или плакать, но отложилось именно это.

А он, мужчина, не железный, все она да она, а ему, что ли, легко, — едет туда и стреляется. Точный выстрел, да.

(Правильный мужчина: два ключевых дела сделал, ребенка и застрелился, а дальше опять — она.)

Женщина еще не знает и тоже едет в лес, вцепившись в руль, вся в слезах, подъезжает и видит его машину. Смотрит на нее, откидывается назад и медленно, сквозь слезы, улыбается. Потому что он приехал на их место, и, может быть, опять начнется жизнь, потому что мертвый ребенок списал с них грех (или, наоборот, столько прибавил, что стало можно уйти, — все меры вины давно переполнены) и все равно уже. И она медленно, нежно, всем своим обезьяньим личиком улыбается.

Конец фильмы.

А мы-то, мы-то знаиииим, что это ее последняя улыбка на годы вперед, потому что он-там-мертвый, и даже если кто до сих пор не плакал, теперь обязательно в соплях.

И следующие десять лет я этого фильма не видела и ничего о нем не слышала. А он был нужен настолько, что мой первый в жизни запрос в сети — «Ребенок в листве».

А когда я, прислонившись, открыла Апдайка, с первых же строк возник полуденный жар, вьющиеся волосы, веснушки, широкоскулое лицо с заостренным подбородком, Салли, и даже их идеальное место, где было так хорошо в первый раз и которое они потом никогда точно не могли найти. И в сто раз больше всего, чем в кино.

Ну, я вам скажу, это был катарсис, прям в метро.

И длился он ровно столько, сколько я позволила. Потому что я, точно зная, что чудеса на сегодня не планировались, что весна не оправдала и никогда не оправдывает, понаслаждалась минут десять и открыла последнюю страницу. Финальная строчка:

«— жет своей Салли: „Давай поженимся“».

Не то.

В последние дни меня преследует одно и то же видение. Как будто острым тонким ножом снимаю со своего левого бедра большой кусок кожи. Сначала вырезаю квадрат, а потом поддеваю за край и снимаю тонкую просвечивающую кожу. И кровь выступает прозрачными гранатовыми зернышками на темно-красном, неярком, почти сизом мясе. Не знаю анатомии, что там на самом деле под кожей, но вижу — так. Зато знаю, что означает такого рода видение. И я из последних сил не называю словами будущее, не думаю, не думаю, пытаясь закрытыми глазами разглядеть корни своих волос на внутренней стороне черепа.

* * *

Рассказали о прежней знакомой, что она переехала в деревню и «совсем опустилась». Не понимаю, как это — опустилась? что, косметику на ночь не смывает?! Говорят, ее муж выращивает мак в огороде. Ну так цветы — это прекрасно. Так и вижу белый домик, утопающий в красных маках… Только не надо мне о вреде наркотиков. Сейчас, например, пять утра. Я заснула в три, проснулась через два часа в состоянии «ни туда ни сюда». То есть ни снова заснуть, ни из постели вылезти. Ни поблевать, ни забыть. Даже голова не болит настолько, чтобы съесть пилюлю и провалиться в мягкое, а просто «ощущается». Печень деликатно стучит в живот, пытаясь рассказать, что ТАК с ней обращаться не нужно. Перепуганные кишочки докладывают, что где-то в моем теле бродит взбесившаяся селедка под шубой. Сердце не находит себе места и фланирует по грудной клетке. Желудок… нет, не будем про желудок. И что, это я выкурила слишком большой кропаль благородного индусика? Или проглотила неправильную розовую таблеточку? Или марочку запила недостаточно чистой водой? Не-а. Это все она — прохладная водка. Со льдом, через соломинку, не смешивая, под мясо… То есть я все делала правильно. Но отчего же плохо так?! А потому что яд. Наркотики — дети по сравнению с алкоголем.

Пытаясь достичь определенности, решила намазать виски маслом шалфея, но перепутала пузырьки и стала втирать в кожу жидкость для снятия лака. Ну, знаете ли, я прозрела… Больше — никогда. Никогда, блин, больше.

А собственно, как дело было.

Подруга сказала, что нам нужно расслабиться, поэтому поедем к байкерам. И мы поехали. Но я, конечно, так просто не могла, поэтому надела дивное белое платье в стиле ампир, носочки в сеточку и вышитые туфельки. Розу в лапки и вперед. И вот стою я в этаком райском виде посреди огромного двора, заваленного железом, под взглядами Ночных Волков и понимаю, что более нелепого зрелища придумать нельзя. Осталось опустить глаза, задрать подбородок и, подобрав юбку, подняться по крутой лестнице в кабак. Мероприятие называлось «день рождения бывшего любовника», поэтому в его аромате присутствовал оттенок пепла, нота горечи и легкий шлейф дерьма: милый отяжелел, опьянел до неприличия быстро и в середине вечеринки что-то шумно поимел в кустах.

А прежде был он тонким и длинноволосым. Впрочем, все «они были смуглыми и золотоглазыми» тогда, на Арбате девяностых годов, те юные марсиане, с которыми мне нравилось спать. Этот напоминал Джона Грея из книжки Аксенова «Мой дедушка — памятник», любимую сексуальную фантазию моего детства (а до него я хотела Верлиоку). Басист, и этим все сказано. Я тогда пришла к «Бисквитам» двадцать восьмого июня отметить год после того, как Тот, Другой милый, забрал мое сердце прямо на этом месте. «Лисичка всю жизнь лижет камни, на которые однажды пролилась ее кровь», горестно думала я, решив ради праздника трахнуть завсегдатая тех мест Собаку. Собаке стукнуло тридцать, был он хайрат, попилен и богато оснащен феньками. Ну и высокий, как я люблю. И вот я совсем уж было собралась позавтракать, как появился ОН: русые волосы, красная бандана, рост 2.11, тощий, и походка как у негра. Осмотрелся и, картинно опустив темные очки, послал мне невозможный синий взгляд, после чего надел очки на место. На нос то есть. Потом мы взялись за руки и пошли покупать «беломор». Эту ночь провели вместе у Собаки, а утром он сказал, что завтра едет в Крым и хотел бы увидеть меня там. Найти его просто: приезжаешь в Морское, ищешь персиковый сад, а там спрашиваешь, где тут хиппи. По-моему, ошибиться невозможно. И дня через три я поехала. До Алушты, потом по осыпающемуся серпантину на такси до Морского, сад, оказывается, за зиму спилили, но хиппи были на месте, и мы встретились. Дальше с нами случалось всякое, любви не получилось, потому что свежи были раны, оставленные предыдущим товарищем, но какая-то близость все-таки произошла, и вот теперь я пришла поздравить его с днем рождения.

Да, в неуместно белом платье. От смущения нажралась водки, как гренадер, и полезла с каким-то байкером на вышку, чтобы «осмотреть окрестности». Так у них это называется. Мою честь спасло только то, что на самой верхней площадке какая-то парочка уже вовсю осматривалась, причем, судя по звукам, они как раз изучали самое топкое место. Я же спустилась оттуда практически без ущерба, и через какое-то время меня унесли домой.

Пытаясь открыть дверь подъезда, промахнулась мимо ручки и чуть не завалилась на спину. «Как в Маппет-шоу, — подумала я, — где все зелененькие». И долго смеялась.

Утром пришла к выводу, что бывший любовник отличается от мертвого любовника только количеством роз, которые приносишь ему в день рождения, — бывшему одну, мертвому две. А в остальном все так же: прийти, посмотреть, вздохнуть грустно и уйти.

Да, увидела живого Хирурга — милый такой, с прелестной косичкой, курточка раздута как голубиная грудь. И важный до ужаса.

* * *

За мной никогда никто не ухаживал, кроме одного, который исправно делал это три с половиной месяца, а потом, как положено, овладел и женился. А остальные — ни одного дня буквально. По единственной причине — не успевали. Потому как если мужчина не нравится (а таких девяносто девять процентов), то я к нему и близко не подойду, отошлю мгновенно, а если подойду по нужде, то у него все равно никаких шансов, пусть даже осада произойдет по всем правилам. А вот если понравился, то времени на размышление и ухаживание не оставляю, а сразу начинаю озираться в поисках любовного ложа. Как котенок, учуявший миску с молоком, «вижу цель — не вижу препятствий», иду к нему напролом. И потом ужасно жалею, что не было сначала длительных переглядываний, осторожных переплетений кончиками пальцев, томительных телефонных разговоров, первого поцелуя, за которым следует двухдневная пауза, а не сразу минет. Аккуратное объятие, дерзкое прикосновение к колену, совсем уж недопустимые пальцы на границе чулка и кожи. Сними только кофточку, я просто посмотрю, ничего не будет, это массаж, только рукой, пожалуйста, пожалуйста… Нет, блин, хищная птичка еле успевает дотащить объект до укрытия и даже без долгого предварительного взгляда в глаза скидывает с себя одежду и крепко обнимает жертву ногами. Вот это задыхающееся «после переговорим» из «Дона Гуана», просмотренного во младенчестве, испортило неокрепшую детскую психику. Все — потом. Потом будем думать о последствиях, потом ты расскажешь, чем занимаешься, потом выясним, что у нас много общего. И только совсем-совсем потом начнутся романтические прогулки: взгляды, пальцы, разговоры, поцелуи, см. выше. Но уже не так трепетно, как хотелось бы. И каждый раз, буквально каждый раз я обещала себе, что уж следующий-то у меня попляшет, вот уж он-то с цветами под фонарем настоится, вот уж намастурбируется, мечтая, и прочая романтика полной ложкой. А потом появлялся этот следующий и — скорей, я сейчас умру, ничего не бойся, не уходи, не уходи… Ну что за проклятая жизнь.

* * *

Сегодня водили меня смотреть «Звездные войны-3», теперь хочу быть мастером Йоду, когда вырасту. У него такой большой прекрасный зеленый меч.

А пока что было мне выдано ведро попкорна, стакан пепси и чуть позже всякая взбитая шняга в «Шоколаднице». Хорошо быть девушкой, только живот от сладкого болит.

А Интернет у меня «призовой», из-под крышечки кока-колы. Вот это я и называю «нищета».

* * *

Этого человека я ненавидела два года. Иначе нельзя: если ангелу поставить спаренный телефон, даже ангел научится ненавидеть. Мне хотелось забить ее телефонной трубкой, сварливую старуху, которая часами… из-за которой не больше десяти минут… которая забывает вешать трубку, и я на полдня остаюсь без Сети. Вчера вечером она опять сделала это, и я ненавидела ее всю ночь. Утром телефон заработал, а через час раздался жесткий ментовской звонок в дверь (кто-нибудь не знает, как звонят менты?). Муж заглянул в глазок и шарахнулся в сторону — открой-ка сама. И я открыла. Передо мной стояла… стояло… она такая маленькая, мне по плечо (а это надо суметь)… наверное, восемьдесят, почти без лица, почти глухая. Белая, в халатике цвета переваренного яичного желтка — как одуванчик в обе поры цветения. Не пахнущая даже старостью. Она пришла спросить, что с ее телефоном, свято не понимая, что его отключили за «непоклад трубки и занячу линии». Мы позвонили на узел, проделали все положенные добрососедские глупости, и она ушла.

После чего стало стыдно всем, даже моему мужу.

Я представила, как она долго-долго идет к телефону, как вглядывается в цифры и медленно набирает номер, напряженно целясь в окошечки диска, как вслушивается в гудки, а потом в голоса, помногу раз переспрашивает, а потом тяжело пристраивает трубку на рычаги и долго-долго идет в кухню. Да, долго, медленно, напряженно, тяжело. Мучительно. Терпеливо.

Как солдатик стоит на границе вменяемости, с трудом удерживая расползающийся рассудок — каждую минуту. Это страшнее, чем удерживать жизнь. А я ее… трубкой забить… ужас.

Но вот уже двадцать минут не могу позвонить, потому что телефон занят. И знаете, трубкой — не такая уж плохая идея…

* * *

Пообщалась на Арбате с кришнаитами. Подошла милая девушка — толстенькая, с прыщиками на лбу, деревянные бусики на шейке, а лицо ясное-ясное. Продала книгу за тридцать рублей, где «все объясняется», и захотела отвалить. Но не тут-то было. Я вцепилась в нее с энтузиазмом уличного попрошайки и давай вопросы задавать: «А есть ли в Москве театр Кришны? Вам не скучно с ними? Чувствуете ли себя достаточно свободно в этой церкви? А вы замужем? Будете ли искать себе партнера среди них или со стороны? Допускаются ли у вас разводы? Где-нибудь работаете? Женщины и мужчины имеют одинаковый статус/права?»

Под конец она чуточку утомилась щебетать и сиять глазами и с явным облегчением удалилась вместе с процессией. Сказала, что в конце мая к ним приезжает проповедник неземной мудрости. Подумываю — не поехать ли в центр и не затрахать ли их до смерти? Вопросами. Хотя эту милую светлую девушку можно и чем-нибудь посущественней. А потом подробнейшим образом расспросить о впечатлениях: каковы ваши ощущения? испытываете ли чувство вины? страх? надежду? разочарование? хотели бы повторить этот опыт еще раз? а с другим партнером? с ручкой от метлы? с бейсбольной битой? как вас зовут?..

Зануда я, зануда.

* * *

Впервые за семь лет совместной жизни любимое существо совершило непоправимое: напи́сало мне в туфельку. Теперь наши отношения никогда не станут прежними.

* * *

Золушка убежала в полночь, чтобы принц не увидел, как она перестанет быть принцессой. Но он все равно нашел ее. И тогда она превратилась в тыкву.

* * *

Сегодня сидела на Никитском бульваре и мирно читала Моэма. Подошел молодой красивый юноша и после недолгого, но откровенного разговора предложил трахнуть его в задницу искусственным членом. Молодой человек рассказал о себе много интересного. Сначала он учился в строительном техникуме, потом работал милиционером, служил во внутренних войсках, а теперь занимается предпринимательством — судя по всему, торгует крадеными мобильниками. Удивительно красивое лицо — серые глаза, губы, которые принято называть чувственными, череп хорошей формы. Двадцать три года, руки трясутся и очень странные манеры. Я доброжелательно просветила его по поводу разнообразных видов анальной смазки и попросила телефончик. Не дал, но обещал прийти на свидание, договорились через неделю. Но я теперь вся в сомнениях. А нужно ли мне это? Этично ли? И может быть, это была галлюцинация? На всякий случай зашла в книжный на Тверской и купила Буковски, потому что нашла у него рассказ «Политика — это как вы…ать кота в сраку». Судя по названию, почти по теме. Уходила веселясь, но потом вдруг стало поразительно тяжело на сердце. Похоже иногда бывает, когда видишь на улице избиение бомжей и сначала ловишь драйв резких и жестких движений, а потом накатывает такая смесь гадливости с жалостью, что хоть кричи. Думаю, «унижение падших» должно быть добавлено в список смертных грехов.

* * *

Наверное, волевые решения в вопросах чувств тоже грех, сладостный грех, после которого некоторое время чувствуешь себя значительно, хозяйкой своей судьбы, а потом расплачиваешься, как и за все прочее, печалью.

Недавно была в гостях у своего прежнего мужа, еще детского. Мой первый бывший, как я оптимистически его называю. Он завел себе здоровенные колонки, и еще усилители, и наушники, и всякое такое, отчего теперь «слышно, как флейтист губы облизывает». Не знаю, зачем ему это слышать, да еще за такие деньги. Но здорово, конечно. А еще по дому у него ходит девочка двух с половиной лет. У нее серые глаза, льняные волосы и немного длинноватая верхняя губа — ровно настолько, чтобы делать ее похожей на птенца. Бледное дитя, немного затравленный вид, голубые колготки. Показывает мне кота Паштета, собаку Ириску и целую стаю безымянных рыбок. Я пытаюсь расслышать ее голос сквозь рафинированные звуки «лакримозы», отчего-то для меня это важно. А мой первый бывший бегает за ней по комнате и обезьяньими жестами, прямо с руки, запихивает ей в рот куски адыгейского сыра. Говорит, что у нее плохой аппетит, но я ее вполне понимаю. Иногда она подходит к нему сама, хлопает по коленям и, с максимальной убедительностью заглядывая в лицо, говорит: «Не надо!» Но он продолжает кормить ее и, кажется, счастлив. В конце концов, она оказалась единственным, чему я позавидовала, уходя. Я рассталась с этим мужем совершенно без повода — просто показалось кармически вредным жить с человеком, которого не любишь. И что же — ничего не изменилось, я и теперь живу с человеком, которого разлюбила, только у меня нет сероглазой девочки с льняными волосами и длинноватой верхней губой — вот и вся разница. Жизнь, построенная на волевых решениях, оказалась… бессмысленной? одинокой? несчастной? бесплодной? Нет, всего лишь печальной.

* * *

Позавчера познакомилась с очаровательной девушкой. То есть когда она подходила, показалась мне толстенькой и старенькой. Но после двух коктейлей, выпитых мною, морщинки на ее лице чудесным образом разгладились, попка похудела, и вся она сделалась похожа на Барбару Брыльску, а лучшего блондинке и пожелать нельзя. Всякие мужские глупости про мало водки стали мне понятны. Например, по дороге до Нью-Васюков она несла какую-то фигню, а на обратном пути мило щебетала и смеялась моим шуткам. Поскольку в промежутке ничего концептуального, кроме выпивки, не произошло, я склонна думать, что дело в этом. Да, еще в этих Васюках оказался потрясающий туалет: прозрачный, подсвеченный снизу пол, который я некоторое время пробовала мыском, опасаясь, что это биде или еще какое джакузи. Огромные окна. В серых стальных стенах прорезаны буквы, пылающие красным: «Мы не писаем в ваш пепси, не бросайте окурки в наш унитаз», и всякое такое. Долго вчитывалась в надписи, долго примеривалась и тщательно проверяла каждый используемый девайс — а по назначению ли? не оскорбится ли персонал? В результате не посмела опустить сиденье унитаза (коктейли делают меня смелой только с телками, а в социуме теряюсь). А кухня там попортилась, мясо жирновато. Наверное, слишком вложились в дизайн сортира.

Да, о чем это я вообще: девушка, о которой речь, работает в кино, скоро уезжает на съемки. И вот я стала к ней приставать: как это, магия кино? Это волшебно? Правда, чудесный мир и все, как обещали? Актрисы там, колдовство съемочной площадки, таинство искусства… А она говорит — ЧИВО?! Какое на хрен… и так далее. Сплошная нервотрепка, бардак и материальная ответственность. То есть еще одну мечту детства развенчали: театр оказался помойкой, кино — психушкой, осталось только про космонавтов выяснить, но и там наверняка какая-нибудь гадость. И только туалет в ресторане Нью-Васюки оказался неожиданно прекрасным.

* * *

Кстати, о коктейлях. Недавно на Покровке увидела вывеску «Каждой девушке мохитос — бесплатно», и рядом с ней стоял средних лет дяденька с волосатой грудью, в кожаных штанах и даже, кажется, в шляпе. И с тех пор думаю, что он и есть мохитос, попиленный, но еще крепкий мохитос, которому будет рада девушка, покупающая буррито на обед.

* * *

Сегодня проснулась с отчетливым ощущением конца света. Казалось, наш дом пуст и на улице все умерли, кроме птиц. Ничего особенно тягостного по этому случаю не испытала. Стала прикидывать, как добраться до «Бабушкинской», чтобы посмотреть на друзей — вдруг им повезло. Тем более там знакомая черная кошка взаперти сидит. Подумала, что надо бы ограбить супермаркет на предмет переноски для нее. И жратвы всякой. Я не умею водить машину. А муж? Еще неизвестно, пережил ли он конец света. По крайней мере, лежит очень тихо.

Позже поняла, что вся эта тишина и безвременье происходят от резкого понижения атмосферного давления, как это было принято говорить в новостях, когда новости еще существовали. И от коктейля но-шпа-седальгин-кетанов, принятого накануне. И от вчерашней горячей ванны, которая после трехнедельного перерыва прямиком отправляет сознание в пограничное состояние.

Вдруг вспомнила главную ночную мечту своего детства, которую всегда повторяла перед сном: «Чтобы все умерли». Младшей девочке в семье, у которой детская на двоих с сестрой и мама не работает, безумно хотелось побыть одной. Меня никогда, ни разу, не оставляли в пустой квартире без присмотра, и на улице за мной «приглядывали». А я все тосковала по хрустальному одиночеству, когда просыпаешься прохладным утром, и воздух звенит только птицами или каплями ночного дождя. Когда не чувствуешь ни одного взгляда между лопатками — на спине есть слепое место, которое сама плохо ощущаю, оно какое-то онемевшее, но если кто-нибудь смотрит туда, точнее, «устремляет свой взгляд», тогда там начинает полыхать. И я свожу лопатки и откидываю волосы назад, чтобы прикрыть хоть как-то. Когда не чувствуешь над собой постоянной маминой тревоги, душной бабушкиной любви, металлической сестринской опеки. Не говорите со мной, не смотрите на меня, не думайте обо мне. И долго так мечтала, засыпая, а потом, просыпаясь, не спешила открывать глаза, вслушиваясь: а вдруг не услышу ни машин за окном, ни теплого дыхания рядом, на соседней кушетке (мы спали на узких твердых кроватях с красными поролоновыми валиками). Но нет, все было и все были. А я, между прочим, добрая девочка, и не смерти им желала, а только одиночества себе, просто не знала тогда, как это сказать. А потом однажды… Да нет, такое должно произойти не один, а много раз, прежде чем поймешь — вот лепесток улетел, вот другой, вот и пятого не стало — белого лепестка, который прикрывал тебя, прятал, о котором думала, что это твоя любовь и любящее тебя сердце. Намечтанное одиночество было всегда, только время понадобилось, чтобы опознать его — не в тишине и безлюдье, а в тех же лицах, повернутых к себе, в глазах, глядящих внутрь себя, в голосах, говорящих о себе. Это было всегда — никто не говорил со мной, никто на меня не смотрел, никто обо мне не думал. По законам человеческого сердца следовало спохватиться и всплеснуть руками — любите меня, любите! Но нет. Я всего лишь мечтаю теперь, чтобы никто не умирал (по возможности). А в остальном, пожалуйста, если вы ТАК привыкли — не говорите со мной, не смотрите на меня, не думайте обо мне.

* * *

Междуречье — не то, что между рек, а то, что между речей. Время молчать, время собирать камни, отскакивающие от меня. Вот прилетел камень из прошлого — жизнь мной недовольна, говорит, что я поступила неправильно в том и в том году, а теперь должна получить свое.

Камень от тебя, милый, брошенный молча, упавший беззвучно.

Камень от тебя, дорогая, сопровождаемый градом слов, способным засыпать с головой.

Камень от того, кто обещал закрыть собой от всех других ударов, но на всякий случай приберег несколько булыжников — говорит, что для защиты, потому что не чувствует себя в безопасности со мной.

Камень от мамы — раскаленный, она одна знает, как обжечь меня и куда надо метить.

Я собираю ваши дары, присланные с любовью, молча рассматриваю каждый из них, не выясняя — за что, а — зачем. Никто из вас не желает зла, так что же ты хотел дать, друг, разбивая мое сердце вот этим?

И, поняв, не отвечать. Утерев кровь с губ, заниматься своей нелепой реальностью, убеждая себя, что остальное — мелочи, погода, которая меняется почти незаметно. Не надеясь на месть, изменить сознание так, чтобы камни эти действительно стали несвоевременным снегом, тающим от дыхания на теплых щеках.

«Не бойтесь, королева, кровь давно ушла в землю. И там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья».

* * *

Ты смущаешься:

• когда его подбородок выбрит чище, чем твои гениталии (и ты… трехдневной щетиной… ужас);

• когда твои носки пахнут сильнее, чем его, а обоняние у него, наоборот, лучше. И не только носки, кстати;

• когда он сообщает точные размеры своего члена, ты рассказываешь подруге, а она — снова ему. Особенно если хвастаться нечем;

• когда ешь гораздо больше, чем он;

• когда он выглядит молодым и беспечным, а ты усталой и злобной;

• когда идешь в туалет, а он встает под дверью и продолжает с тобой разговаривать;

• когда вслух строишь совместные планы на будущее, а потом замечаешь, что он довольно давно молчит.

* * *

Обнаружила у себя некую примету взрослости — не на голове, слава богу, и не на лобке (то есть не седые волосы, вши и морщины). С некоторых пор, если мне кто-нибудь понравится, я не считаю необходимым предпринимать что-либо по этому поводу. Поясняю. В прежние времена утро начиналось с того, что, проснувшись и еще не встав с постели, первым делом ощупывала свое сердце на предмет новой симпатии: не прельстилась ли кем вчера? не завелось ли привязанности? не влюбилась ли?! И если, не дай бог, какая потрава на заливных лугах сердца обнаруживалась (господи-господи, что за плебейский стиль прорезался сегодня?! или все время такой?! вот ужас-то)… о чем это я… а, да, в этом случае начинались острые позывы к активной деятельности — срочно совокупляться, знакомиться, разговаривать, дружить (именно в таком порядке). Пострадать слегка, в конце концов, если милый человек попался в метро на кольцевой, и вряд ли его еще разок увижу. В общем, делать хоть что-нибудь. Не могу сказать, чтобы в результате этой активности в жизни образовалось много друзей, любовников и любимых, напротив.

И со временем я оставила эту порочную практику. То есть привычка просыпаться по утрам сохранилась. И даже ритуальные ощупывания иногда происходят: вспоминаешь, что было вчера приятное, какая-то внутренняя улыбка. Ах да, видела умного, разговаривала с красивой, милому гадостей насказала… но суетиться не нужно, все уже произошло. И любовь уже состоялась — в той внутренней улыбке, согревающей сейчас сердце. Ангел пусть летит дальше, утешать других, нет необходимости гнаться за ним с клеткой и сачком. Он бы все равно улетел, они всегда улетают, пусть лучше это произойдет без боли.

И знаете, иногда они возвращаются.

* * *

Никакой русский, да, я никакой русский: страшно, когда возят быстро, люблю, чтобы меня возили мед-лен-но. И на случай, если это была описка у классика, я и еды быстрой не люблю. Нравится есть не торопясь, в постели, из огромной тарелки, где лежит много всего, и на столе еще горка, если не хватит. И русское гостеприимство не свойственно. Одна девушка три года приходила ко мне дважды в неделю, а я все пыталась понять — зачем? Повод нужен для прихода, я так считаю, не бывает прихода на пустом месте. «Пообщаться» — на повод не тянет. И обедом за это время ее тоже ни разу не покормила, и слава богу. Во-первых, люблю есть в постели и одна (ну да, говорила уже), а во-вторых, если что-нибудь приготовлю, беда будет. То есть рассказы о русской кухне тоже не про меня. Не держу в доме еды, потому что от нее толстеют. Вечером мохитос ее откуда-то приносит, а утром режет и мне дает в тарелке. Где берет, знать не хочу. И ее национальные корни неизвестны. Но кофе и чай в Рязани не растут, это точно. Что там еще — поле? Я горы люблю. Характер? Да хреновый характер, интернациональный. Загадочная русская душа? Простая она, без затей. Нет, вспомнила! Язык. Только он и остался — великий, могучий, розовый. Поэтому отвали-ка ты со своей бумажкой про английские курсы, я родиной не торгую.

* * *

Бежевенькое — решила, собираясь на ежедневную шестичасовую прогулку, бежевенькое спасет мир. Мятые льняные штаны с карманами, свободные и покойные (в чеховском смысле этого слова). А к ним кофточку в крупную сетку из гламурного магазина. Рукав у нее настолько сложно скроен, что многие плачут, — кто понимает, конечно. А под нее крошечную синюю маечку, чтобы люди не смущались. Стоп. Штаны придется поменять на темно-зеленые, для контраста, и ремень на них повесим винтажный, у которого на пряжке волк из «Ну, погоди». Сумочку берем соответствующую, настоящий охотничий ягдташ из светло-коричневой кожи, купленный в секонд-хенде крымского села Орлиное. На ноги оранжевые полосатые носки, единственный (за пять лет!) подарок N, сделанный не по случаю др/нг (день рождения/Новый год), а просто так. И оранжевые шлепки… Боже, бред какой… кедики, конечно, светло-коричневые же. Ой, нет, какие кедики с такими рукавами. Штаны убрать, а вот яблочно-зеленая бенеттоновская юбка в самый раз будет. Так, оказывается, я слишком похудела за последний месяц, она недопустимо болтается. А вот если рубашечку посвободнее надеть, а туфельки… Но тут случайно взглянула в зеркало, увидела над рубашечкой яростный оскал затравленного хорька и мгновенно опомнилась. И очень быстро надела черную майку, старую кожаную куртку с выдранной подкладкой, джинсы и тяжелые ботинки на такой толстой подошве, что если хоть одна сука посмеет, то сначала под колено, потом по яйцам, а потом…

«Любимый, — думала, выходя из дома в восемь, — я теперь такая нервная стала».

* * *

У меня есть три подруги, блондинка, брюнетка и рыжая, как положено, которые очень близко между собой знакомы, но по ряду причин почти не общаются. А я среди них как цветок, болтаюсь и каждой рассказываю свежие истории из жизни остальных. И вот заметила, что новости, конечно, раскрашиваю, как могу, но суть всегда одна: X разговаривает, Y страдает, а Z работает. Делюсь с Z наблюдением, а она говорит — да, как печально, кажется, что в твоей жизни происходит то и это, а, по сути, ничего не меняется и все сводится к одному слову. И через пару дней (очень медленно думаю) наконец-то образовался вопрос, который должен бы возникнуть сразу же. Опять спрашиваю Z, а она отвечает — «отношения». То есть мое слово. Занимаюсь я этим, сколько она меня помнит.

Такой обмен дружеской услугой у нас состоялся. Потому что сама о себе конечно же не знаешь. И даже если согласишься определить личную константу, наверняка выйдет неправда.

X скажет, что работает, Y — что любит, Z — страдает, а я записываю, наверное.

Дело в том, что в системе моих примитивных верований фиксирование переживаний занимает особое место. Всерьез надеюсь, что если найти правильные слова для описания человека/события/состояния/новой красной юбки, то объект никогда не умрет, а, напротив, обретет жизнь вечную. Причем не в бытовом смысле, «на страницах», а в каких-то неназываемых горних мирах. Только слова должен подбирать мастер уровня Набокова, БГ и Бродского. Поскольку на каждый случай их не назовешься, приходится искать самой. И, говоря языком возвышенным, стоит тратить жизнь на то, чтобы сберечь свое любимое.

Эх, спасаешь-спасаешь мир, а она говорит — отношения…

* * *

А сейчас хочу написать плохое про своих хороших знакомых и ужасно рискую — вдруг залезут случайно в мою книгу и все о себе узнают. Собственно, сами напросились — позвали меня подключать «Стрим». Я «Стрима» ни разу в глаза не видела, но с тех пор, как починила им память в ноутбуке (засунула ее в соответствующее гнездо ДО УПОРА, а не так), тратить тридцать баксов на вызов мастера кажется им безумием.

— Ну шо, хозяйка, модем подключили?

— А как же! Сырничка хочешь?

Сырничка я хотела, поэтому их сенсорная панель теперь вся в жирных пятнах. А модем все-таки стоило не только к сети подключать, но и к ноутбуку для порядка. Но это так, придирки.

— Установочный диск?

— Нету, касатик… (то есть красавица).

— Ладно, так научим.

Дело нехитрое, и гостевой вход у них уже имелся, поэтому полезла я на родной сайт подробностей искать. Там намекают на пароли. Спрашиваю у хозяйки — где, а мне говорят, нету, каса… красавица, ничего, кроме рекламного проспекта, абонентского договора и гарантии на модем. Лезу опять и многие часы ищу, как вписаться в систему без логина и пароля. Приходит хозяйский муж (в дальнейшем М) и долго ищет способы вместе со мной. Потом сдаюсь, и мы начинаем медленно и сладострастно трахать группу поддержки. Я имею в виду не девочек с метелками, а техническую. М как самцу право первой ночи — сам разговаривал. Описал наши действия с момента моего входа в квартиру, включая и сырнички, а потом на вопрос о пароле вдруг раскололся. Есть, говорит М, пароль. Но там же написано — третьим лицам не сообщать… Поэтому он даже сам смотреть не стал. Что знают двое, знает и свинья. И так далее…

Ну да, я кричала. Потому что, если бы это был мой муж, я бы сразу овдовела, а так только голосом.

Ладно, ввожу под диктовку логин и пароль, а он чего-то не встает. Опять спрашиваю установочный диск, и М как ученая свинья Машка, уже зная, что буду орать, раскапывает трюфельную нычку и находит-таки.

Там написано, что я все делаю правильно, поэтому умница и красавица (ну этого не писали, но подразумевалось). Но не встает! И мы опять начинаем делать это с техподдержкой. Они говорят, неправильно вводим логин. А я, между прочим, не слепая, а всего лишь слабовидящая. Они тридцать минут висят на линии, проверяя подключение, но все чисто, и я все-таки уговариваю М зачитать им логин. Да. Одна цифра неправильная. Потому что, кричал он, тут залом был на самом интересном месте, поэтому отпечатался ноль вместо девятки. Ввели, как надо, и все заработало. Боже, как было стыдно перед техподдержкой — не пересказать. Плевая процедура заняла около двух часов. Теперь понимаю, почему за нее тридцать баксов берут — диск отними, пароль выведай, по рукам надавай, это сколько же нервов надо.

В результате никто, кроме сырника, не пострадал, а я даже успела на «Секс в большом городе».

Да, понимаю, что в сети таких историй полно, но в моей все — чистая правда. В этом и ужас. А этот М, между прочим, мастер по ремонту какого-то хитрого оборудования. И если быть абсолютно честной, то мы с ним теперь квиты, потому что он однажды тоже починил мою микроволновку, воткнув ее в розетку ДО УПОРА. А не так.

* * *

В этом году возьму с собой в Крым серо-голубую шляпу. Свободную, из легчайшей натуральной ткани в мелкую сеточку. С мягкими огромными полями, удерживающими форму даже после погружения в воду — когда внезапный ветер, например, и вся набережная ее ловит и спасает. Тень от шляпы падает на лицо и плечи, делая меня невозможно загадочной… То есть должна делать по идее. Потому что у меня пока нет такой шляпы. Но я уже все так хорошо себе представила, что ее не может не существовать. А значит, мы обязательно будем вместе.

Внимание: если кто-нибудь из вас встретит в Крыму виртуальную женщину в виртуальной серо-голубой шляпе, напомните ей, что ее зовут Марта, она вышла из дому, чтобы купить себе столярного клея, чтобы приклеить пяточки к полу и не уноситься мечтами каждый раз неизвестно куда. В компании шляпы.

* * *

Вчера в метро пристал пьяный дяденька. Чем это от вас пахнет, спрашиваю. Пивом, говорит. Ой, как приятно, даже не подумаешь, что пивом, может, потому, что еще и сигареты сверху?

А он: вы замужем? какая жалость… То есть приставал, выходит, с серьезными намерениями, жениться хотел, а я-то, дурочка, думала — так, и упустила свое счастье.

Забавно, что он мне понравился, видимо, самооценка с некоторых пор упала и болтается где-то в районе колен, как груди матери-героини, кормящей седьмого. Как спущенные колготки трехлетки, вставшего с горшка. Как член дорогого моему сердцу П. Как сумочка на слишком длинном для моего роста ремешке. Скоро стану заглядываться на хорошеньких, почти новеньких бомжиков.

* * *

Сегодня встретила вышеописанную шляпу за пятьдесят недорогих баксов. Тут же выяснилось, что покупать ее без длинного голубого платья из линялого хлопка (за стольник) — деньги на ветер. Она чудесная: тулья правильной высоты и поля достаточно большие. Цвет, правда, слишком яркий, но все остальное как заказывала. Почему, почему я не попросила нового мужчину?!

* * *

Кстати, вспомнила: однажды был длинный-предлинный день покупок, и где-то в конце я зашла в «Бенеттон» посмотреть, что новенького. Там была куча шапочек, и в конце висела одна вязаная, зеленая с помпонами, прямоугольной формы и с ушами, подшитыми полукругом. Очень доверяю тамошним дизайнерам, у них всегда неплохой крой, поэтому нашла зеркало и стала пристраивать эту конструкцию на голову. В принципе идет, но как-то неудобно… Я ее и задом наперед надевала, и как шлем (уши под подбородок) — не держится! Фигню какую сшили, думаю, подхожу к продавцу и спрашиваю строго: что это такое и как его носить? А она отвечает: это сумка. И самое забавное, что перед зеркалом со мной вертелось еще штук пять теток, и хоть бы одна сука косо посмотрела. Вот что значит — скидки тридцать процентов.

* * *

Перебирала ящик с трусами, нашла десятка два и ударилась в воспоминания.

1. Черные атласные из «Бритиш хаус» (был на Калининском раньше — ну, когда еще был Калининский…). Это мои первые эротические трусы. До этого покупала в «Детском мире» беленькие сорокового размера, и ничего. А потом решила, что пора уже, пошла в «Бритиш» и выбрала страшно дорогие трусики в попу. Правда, оказались немного велики, но зато я чувствовала себя Настоящей Распутницей. Тогда же приобрела еще чулки и пояс, но чулки те давно порвались, а трусам ничего не делается, потому что качество. 8 (восемь!) лет уже.

2. Красные с высокой талией, синтетические с вьетнамского рынка. Им тоже ничего не делается уже семь лет, но по другой причине — я их не надеваю. Поменяла в те годы мужа и социальную прослойку и решила «жить по средствам». Тогда это означало одеваться на Коптевском рынке, более известном как вьетнамский. Сразу скажу, что из этой затеи ничего не получилось — там продавали невозможную одежду невозможного кроя из невозможной ткани. В ней даже манекены плохо выглядели и потели. Пришлось донашивать «приличное» из прошлой жизни, пока новый муж тоже не научился зарабатывать на нормальные трусы.

3. Кружева и веревочки. При ношении этих трусиков очень важно иметь небольшой живот — из-под хитрых веревочек он проступает так эротично, что ни один мужчина не способен, увидев это, не поцеловать здесь и здесь. Ну а потом уже и здесь, потому что веревочек и кружев там всего ничего.

4, 5. Она меня никогда не любила.

Номера 4 и 5 мне подарили. Особые вещи, которые дарит Любящая Сестра или Подруга. Носить их нельзя, потому что из чудовищной ткани и всегда неправильного размера, либо очень маленькие («ой, а я и не знала, что ты ТАК поправилась»), либо огромные («надо же, а выглядишь на сорок шестой»). И неизменно гиперсексуальные («может быть, хоть ЭТО тебе поможет»).

6. Треугольничек на ниточках.

Они такие маленькие, такие прекрасные, ношу их в Крыму на диком пляже. Особо памятные, потому что, загорая именно в них, открыла для себя знаковую вещь: как привлечь внимание мужчины. Всякие глупости про красоту, интеллект, юность и эротическое белье вторичны, главное — снять трусы, будучи для него посторонней. На пляже голая девушка лежала, широко раздвинув ноги, и муж мой минут сорок не мог оторваться от этого зрелища. В коммерческом смысле очень хороший результат: полчаса пристального внимания гарантированы, за это время вполне можно что-нибудь продать. Например, мобильный телефон или лобзик. Или звуковую карту. Главное, поместить вещь в непосредственной близости от, а лучше — в. Интересно, что, насмотревшись на девушку, он долго пилил меня за то, что из-под моих бедных трусиков выглядывают всякие невинные части тела. Просто в голове не укладывается: без трусов, значит, можно, а в треугольничке на ниточках уже все, разврат.

7. С облаками и улыбками.

Считаю, что, когда один человек лезет под юбку к другому человеку (с обоюдного согласия), он только дополнительно обрадуется, увидев там улыбающееся лицо. Приятный сюрприз, а не вагина дентата, как обычно.

8. Розовые в земляничку.

Их нет — «на этом месте могла быть ваша реклама», но на самом деле оно предназначено для трусиков из позапрошлогодней «дикоорхидейской» коллекции, которые мне так и не подарили. Дело в том, что я считаю расточительством покупку трусов дороже десяти баксов. В конце концов, достойное содержимое ни испортить, ни особо украсить невозможно, это не бюстгальтер, который при правильном подборе из любого человека сделает женщину и, наоборот, из женщины — лучшего друга, если промахнуться с размером. Те трусики стоили двадцать, и я могла их только принять в подарок от супруга. Как раз подоспел день рождения, и я изящно намекнула, что, кроме телефона и всего прочего, хочу такие прозрачные, с вышитыми земляничками, на втором этаже, как войдешь — сразу направо, эксэс, там поймут. Ну и не нашел он их. Тянул до последнего, их все и раскупи-и-и-илиии. До сих пор забыть не могу.

9. Вместо тех.

И чтобы как-то себя утешить, купила себе белое чудовище в рюшечках и клубничках. Если честно, не помогает. Утрату истинной любви невозможно заменить десятком случайных связей. Но попробовать стоит.

10, 11, 12. Красная армия.

Что тут скажешь… Я ношу их во время месячных, чтобы заинтересованным лицам сразу было понятно: «красный свет — дороги нет!», только в обход. Чай, все в школе ОБЖ проходили. Одни на бедрах, одни кружевные, одни в полосочку. Ничего особенного, в общем.

13. Синие, хлопчатобумажные.

Приятное длинное слово, приятные благопристойные трусы, вызывающие воспоминания о синих трениках и уроках физкультуры. Куплены в Питере в захолустном магазинчике, где меня заподозрили в краже нижнего белья. Я тогда обошла уже пяток других лавочек и имела при себе гору барахла, которое не прозвенело ни на входе, ни на выходе, но в качестве охраны стоял такой маленький и лысый человечек, что пройти мимо было невозможно. Что должно твориться с психикой невзрачного мужчины, работающего в магазине женского белья, все понимают. Поэтому я даже не возмутилась, когда он попросился в мой пакетик.

Нашлось еще много черных, белых, персиковых, с динозавриками, цветочками и вишенками. Но про них как-нибудь в другой раз…

* * *

Мохитос требует унизительных вещей — под угрозой физической расправы над котом заставляет мыть ноги своему штативу.

Видите ли, сначала ставит штатив в «обидный» угол, куда кот писает, когда чувствует себя несчастным, а потом заставляет меня ликвидировать последствия. Тиран. Сатрап. Изверг. Сумасброд. Кат. Душитель. Палач. Самодур. Домостроевец. Угнетатель. Плантатор. Рабовладелец. Деспот. Инквизитор. Изувер, живодер, кровопийца, истязатель и мучитель (но это уже ворд подсказывает, а у меня почему-то всплыли слова из политизированного детства, как у полуповешенного декабриста в «Звезде пленительного счастья»).

* * *

Надо же было настолько отвыкнуть писать руками… Сочиняя бумажную записку, задумчиво засунула в рот кончик ручки и втянула. Оказывается, синий гель с блестками на вкус не так уж и мерзок, только сильно окрашивает язык. Зато впечатление первобытное — надо же, писать от руки…

Мгновенно возникло ощущение школьного сочинения, захотелось разбивать текст на абзацы и по-особому строить фразы.

Все буквы получаются разные, с «лицами», со вкусом (как оказалось). Можно случайно поставить кляксу, смазать букву, написать ее пятью разными способами, украсить завитушкой и зачеркнуть, не вставляя <strike>. И ручка как продолжение тела, каждое слово нужно делать руками, совершая тонкие движения, а не один и тот же удар по кнопкам, — разница, как между лепкой и рисованием. Восстановилась связь «писать-ручка-руки»: «наши пальчики устали», и слова наполняются теплом тела и этой усталостью. Примятая кожа на среднем пальце, чернильные пятна на щеке — все гораздо физиологичнее, чем судороги в кистях от вечно холодной клавиатуры.

Писать, слава богу, не разучилась, но почти разучилась читать то, что написала. А разбирать чужие каракули и вовсе тоскливо. Раньше почерк был характеристикой, одной из первых. Рассматривала, какие-то выводы пыталась сделать, отыскать информацию не в том — что, а в том — как. «Почерк у него мелковат, да и голос какой-то высокий… Точно, и с этой стороны тоже небольшой». Теперь ушло. Я знаю, как человек трахается, но не знаю, как пишет. Однажды был шок: после долгого знакомства увидела записи — это твой почерк?! ты, оказывается, такой… такой… Словами не объяснишь, но это был почерк не совсем того человека, которого я знала.

В последние годы все любовные письма я писала и получала в электронном виде, в результате нечего прятать под подушку, кроме мобильного телефона (нашла только СД-диск, где название написано любимой рукой, но его как-то неловко прижимать к сердцу и орошать слезами). Исчезло понятие «улики» — электронный текст в его компьютере мог быть написан кем угодно, а вот «люблю» моей рукой — совсем другое. В отсутствие функции «проверка орфографии» безумно трогает сочетание изысканного стиля и многозначительного содержания с ошибками в глагольных окончаниях. Ушли впечатления от способа доставки, качества бумаги, ее запаха. Скомканная бумажка в клеточку, прилетевшая с соседней парты, тонкий голубоватый лист, брошенный в почтовый ящик, акварельная бумага, сложенная вчетверо и просунутая под дверь. Прежде записки могли пахнуть духами, табаком, школьными булочками по двадцать копеек. А уж если вам присылали письмо на пипифаксе… Теперь моя почта пахнет только теплой пластмассой.

* * *

Кошки утратили остатки совести. Боюсь, с ними происходит что-то серьезное. Началось месяц назад, когда кот написал мне в туфельку, впервые в жизни. Потом он методично уделал всю квартиру, и сегодня явил апофеоз на кухонном столе. Видимо, придется искать зоопсихолога, потому что никаких объективных поводов для изменения поведения не было. Правда, лично у меня явно стрессовая ситуация, но ему-то что?!

Они с кошкой сегодня ночью разнообразили мою сексуальную жизнь: во время процесса кошка по непонятной причине развеселилась и прыгнула через меня туда-сюда целых четыре раза подряд, а кот сидел рядом, таращился в упор и орал что-то вроде: «Люди добрые, да что ж это такое делается?!». При этом и мой партнер так выглядел, что я почувствовала себя в джунглях — кругом желтые глаза, вопли, тигры и павианы.

* * *

Обнаружила для себя серьезную разницу между «ласковый» и «нежный». Ласковость — свойство, направленное на других, а нежность — личная характеристика человека. Их зачастую соединяют в пару, а ведь совсем не обязательно: ласковый мужчина может быть довольно суров к самому себе, а нежное существо совершенно не обязано распространять свою мягкость на кого-то, кроме себя. Прежде мне нравилось быть объектом, и я любила ласковых. А недавно заметила, что попадаюсь на нежность. Хочется воздействовать самой, поэтому ищешь восприимчивости и податливости, а нежность кажется верным признаком того и другого. На самом деле — не обязательно. Если человек с интересом рассматривает щенят и уточек, если способен в разговоре совершенно серьезно сказать: «Душа — она ведь страдает», если его яйца на ощупь, как щечки ангела, — даже это не гарантирует, что будет легко на него повлиять. Шкурка нежна, но под ней, вероятнее всего, нормальный крепкий орех.

* * *

«Я счастья искала и не нашла». А хорошо ли искала, душенька? Везде смотрела? И под кроватью, и в кухне, и в детской, и в кисете с травой, и среди старых игрушек, и между любимых книг и дисков? Может быть, оно спрятано в шкатулке с вышиванием, на антресолях, где женские журналы, в аптечке или в шкафу под одеждой. В обувной или шляпной коробке, на компьютерном столе, в конверте вместе со старым любовным письмом, в зеркале. Может, оно вообще не дома. В магазине, где платья так хороши, что нетрудно отыскать какое-нибудь счастье. На работе его некоторые находили. На кладбище, говорят, встречается. На Арбате ты с ним однажды познакомилась. В кино точно есть. Загляни в кафе, бывают пирожные, способные осчастливить ненадолго, но наверняка. Посмотри в Ботаническом саду, ведь последний раз его видели там. Невероятно, чтобы его нигде не было. Ты хитришь, кажется, обманываешь и себя, и меня, потому что точно знаешь, где его оставила, но отчего-то не хочешь признаваться. Определись, милая, вдруг ты не счастье ищешь, а чего другое? Ах, любви? И что, нет нигде? Хорошо, а под кроватью смотрела?..

* * *

По всему выходит, что если хочешь любви и преданности — купи себе собаку, если нежности — кошку, секса — проститутку, поговорить об этом — психолога. И только если охота творческого самовыражения, подменить его ничем невозможно, придется все делать самому. Получается — это единственное подлинное наслаждение. И если выход только в нём, я пропала.

* * *

Всего один раз видела свое имя, напечатанное типографским способом, и это зрелище завораживает настолько, что даже не сразу замечаешь, что рядом написано: «Вы выиграли десять тысяч миллиардов миллионов до неба баксов и можете получить их хоть завтра, если закажете у нас книжку про разведение устриц в ванной и вешенок в ботинках. А в качестве бонуса…». И тут я поняла, что хочу писать в журналы, причем в глянцевые. Это куртуазно, я так считаю, и легко прославиться. Для начала взяла у подруги стопочку: «Офисель», «Вог» и «Космополитен». Щас, думаю, проникнусь духом глянца.

С «Офиселем» не получилось: там одни картинки. Красивые, правда, но почти без слов. «Вог» тоже прекрасен, текстов чуть больше, но они не моего уровня явно. Ничего не понимаю в высокой моде, и какие-нибудь Марсель Бижу и Мари Бланшар мне интервью в жизни не дадут хотя бы потому, что их не существует, а нагло врать я еще не совсем научилась. Вся надежда на «Космо». Там текста много.

Например, немного разбираюсь в компьютерном железе, а «Космо» этой темы не боится: нашлась отличная статья про юэсби. Это маленькая квадратная дырочка на задней стороне компьютера, написано там. Вы можете подключить туда подогреватель для кофе, маленький сувенирный аквариум с подсветкой и счетчик циклов — и все эти чудесные устройства перестанут жрать батарейки! «Нет, — подумала я, — не все так хорошо у меня с железом. Я-то вешаю на юэсби картридер, сканер, фотоаппарат и мобильный телефон. Но чтобы так… Нет, не возьмусь».

Может, смогу составлять тесты? Нашла один, призванный выявить серьезность намерений моего партнера — женится или нет. Выяснилось страшное: мой муж никогда на мне не женится, потому что хочет только одного. Какой мерзавец, я всегда знала. А вот бывший милый все пять лет был на грани «предложения», видимо, совсем чуть-чуть не хватило. Приметы такого рода: если у вас неприятности, он: а) готовит вам ароматную ванну; б) сразу тащит в постель, чтобы там «утешить». Мой-то идол всегда б), а бывший — обычно а), но я думала, потому что у него вечно восемь баб в обойме и на всех не хватает.

Он охотно познакомил вас с мамой? Мягко говоря, я заявила мохитосу, что если увижу еще одного его родственника, то закричу: в их семье семь детей, и все похожи. А бывший сразу сказал — пошли к маме, поедим на халяву, чего это я тебя в кафе должен водить.

И так далее. На сочинение таких тестов моего жизненного опыта явно не хватает.

Еще был рассказ… Нет, не хочу об этом. Я полностью непригодна. Не видать мне славы. Пойду в туалет царапать на стенах плохие слова — анонимно. Сик транзит, короче говоря.

* * *

В конце долгого дня, наполненного прогулками и общением, заглянув в зеркальце пудреницы, обнаруживаешь, что на носу образовался безобразный красный прыщик. И сразу становится неловко: за победоносное кокетство, за открытую спину, за томные взгляды над бокалом — как тебе казалось, а на самом деле — над прыщиком, за ядовитые шутки о внешности девочки с идеальной кожей. И, буквально прижимаясь к стенам, пряча кончик носа за волосами (что довольно сложно), через сорок минут позора огородами возвращаешься домой, вместо того чтобы провести остаток вечера в компании. И там, взглянув в большое зеркало, понимаешь, что все не так уж страшно — маленькое красное пятнышко совсем не портит. Если бы не паника в глазах.

* * *

Говорят, шестнадцатого июля все кончится. Сатурн выйдет из Рака, в котором пребывал последние два года, и у Раков закончится трудный период. Либо сразу начнется творческий подъем, либо сначала краткая депрессия от облегчения, но потом, потом обязательно. Творческий подъем, удача, карьера, насмерть влюбленный блондин — высокий и, может быть, со шрамом, невесомое платье из «Кастро» и шляпа с большими полями (сегодня я видела оранжевую, она подходит ко всем моим вещам, но если блондин, то конечно же голубую, а гардероб поменять недолго). О том, что в моей жизни начнется потрясающее время, я прочитала в каком-то из разноцветных журналов и до сих пор жалею, что не вырезала эту статью. Хотелось обойти всех знакомых и, заглядывая в глаза, разглаживая на коленке помятую вырезку, рассказать им, что вот, вот здесь написано, что все у меня непременно наладится, нужно только дотерпеть до 16 июля.

Да, Львам конец. Сатурн к ним пошел.

* * *

Теперь у меня живет чужая черепаха. Мохитос вечером идет знакомиться:

— Хорошая девочка, ты ее кормила?

— Это не девочка, это Самсон, он голодный.

— А-а-а-а, самец… — окидывает черепаху тяжелым взглядом, — прожорливая тварь.

Тварь, если не ошибаюсь, греческая, с сигаретную пачку.

* * *

Скоро день рождения, и я, как обычно, в ужасе. Нет, есть люди, которые совершенно спокойно говорят о своем возрасте, а у меня с тринадцати лет вечные придыхания и тайны. В семнадцать изо всех сил стараешься быть взрослой женщиной, а, став взрослой женщиной, остатки сил кладешь на то, чтобы выглядеть на семнадцать. Что делала в промежутке, вспомнить невозможно. Отчего нельзя было бездумно наслаждаться юностью?! Все равно семнадцатилетняя голова и сердце не приспособлены для взрослых переживаний. Отчего потом забываешь использовать мозг, принимая за идеал отношений клип группы «Звери»?! Все, что тебя касается, все, что меня касается, два часа выбирать одежду, чтобы потом скинуть ее на пороге, не отрывая взгляда от глаз партнера, давай сейчас, а потом еще ночью, давай убежим, потому что никто и никогда не любил тебя так сильно… Об этом можно долго мечтать, но когда, наконец, получаешь такую любовь, выясняется, что и срок жизни у нее, как у настоящей любви семнадцатилетних, — три месяца, а ты уже давно стайер, который способен насладиться только длительными многолетними связями, сладостными, мучительными и все более трагическими, потому что партнер зачастую такого возраста, что вполне может умереть в процессе вашего романа. В результате, когда тебе двадцать, они уходят к тридцатилетним, потому что «она все понимает», но тебе тридцать — а их влечет к двадцатилетним, потому что «ты же сама все понимаешь, правда?». Взрослая женщина — это не только шляпа с большими полями, длинная сигарета, мальчик-паж и обращение «милочка моя», это — спина болит, пять килограммов лишнего веса, ребенок-оболтус, муж в тапках, утром на работу, а вечером в магазин. Семнадцать лет — не только острые колени, юная любовь и возможность есть все, что захочется, это прыщи, разговоры поверх твоей головы и удушающая невозможность сказать прямо что бы то ни было.

Нет, я отказываюсь в этом участвовать. Максимум — двадцать семь, и убейте меня, если стану старше или впаду в маразм и начну прикидываться подростком.

* * *

Когда состарюсь, буду очень-очень дряхлой. Поселюсь в деревне под Рязанью, у меня там дом и земля (если до тех пор не сожгут и не отнимут). Стану копаться в огороде, собирать травки и воспитывать кота. Пару котов и козу конечно же. С людьми ни за что не соглашусь жить. Это же кошмар — неодинокая старость с каким-нибудь мужем. Даже сейчас молодые, с крепкими нервами, с примиряющими сеансами секса, с побегами из дома — и то друг друга переносим с трудом, а если все болит, старческое занудство, подступающий маразм, невозможность уйти, хлопнув дверью, и прочие прелести, умноженные на два, — нет. Большая удача, что мужчины рано умирают.

Смирение — вот чего жду от старости.

Собственно, это старость моей бабушки. Она умерла одна, зимой, в заснеженном доме, затерянном среди оврагов и лесов. Ей было семьдесят восемь, и предыдущие лет сорок пять она жила без мужа, последние двадцать пять — в одиночестве. Муж погиб там, где все они тогда погибали, а она не захотела никого больше, кроме своего Васенки. И кого было хотеть, если на две деревни остался всего один мужик, Петька Калач, а калачом, кто не знает, у них называют вовсе не булочку, а лепешку коровьего дерьма. В юности у нее была фигура рязанской мадонны, маленькое совершенство, а к старости превратилась в черную горбатую птицу с огромными руками, сохранившими болезненно красивую форму. Была удивительно независима для своего положения — дочь лесника, жена председателя, а потом вдова-крестьянка. Верила в своего личного Бога, никогда не ходила в церковь, терпеть не могла коммунистов и отказывалась переносить лицемерие. Была плохой свекровью. Своих детей называла «дураки» и любила только коз, кошек и Васенку. И меня. Не так мало, если подумать.

Ее звали Анастасия, и я не особенно любила ее за излишнюю опеку, но у меня такое же тело, руки, маленькая нога, острый подбородок, цвет волос (она не поседела до самой смерти), мне нравятся мужчины с такими же нахальными глазами и ярко выраженным мышечным «треугольником», как у ее Васенки, я обожаю котов и надеюсь состариться примерно так же.

Только у меня будет еще интернет.

* * *

Мало мне переживаний из-за возраста, так еще и мысли о подарках преследуют. Да, я люблю подарки, и почти каждый праздник приносит горькое разочарование в этом смысле.

День свадьбы — такая штука, о которой всегда забывают. Самый простой способ заработать несколько баллов: за пару дней до роковой даты затаиться и начать копить слюну для гневного плевка. Он же забудет, гад, обязательно забудет… Утром рокового дня проснешься в самом тягостном настроении и устроишь мужу «беспричинный» скандал. Понятное дело, он постарается вечером вернуться домой попозже, и тут-то можно, заливаясь слезами, сказать ему все. Симулировать истерику не придется, ведь весь день была искренне несчастна. Если же напомнить ему заранее, то максимум, что грозит в плане удовольствий, это обед твоего приготовления и обмен декоративными свечками, купленными в супермаркете при заготовке продуктов.

На Новый год все совсем просто: сначала двое суток подыхаешь у плиты, потом пьешь полчаса и засыпаешь под елкой. С пятью декоративными свечками в руках, которые приносит каждый гость, гордый недорогим, но оригинальным решением.

На День святого Валентина все приличные парочки ссорятся: у влюбленных всего мира праздник, вон и по телевизору показывают, а твой идет на работу, возвращается поздно и в подарок приносит чахлый кустик, второпях купленный у метро, и декоративную свечку в форме сердца.

Восьмое марта он за праздник не считает, поэтому ты сидишь, как наказанная, а все вокруг, судя по всему, страшно веселятся. По телефону звонят малознакомые мужчины и поздравляют, не скрывая усталую ненависть в голосе. Работающим женщинам коллеги обычно дарят декоративную свечку.

За неделю до дня рождения половина знакомых начинает задавать склеротические вопросы: «А, кстати, не у тебя ли скоро…», а вторая половина, ни в чем не сомневаясь, поглядывает с отвращением, прикидывая — во сколько им обойдутся ваши хорошие отношения. Если кто-то спокоен и расслаблен, значит, он уже заглянул в киоск и купил декоративную свечку. Некоторые самоуверенные садисты спрашивают, что бы ты хотела получить в подарок, а потом с интересом наблюдают борьбу между твоей скромностью и яростной фантазией. Причем, что ни назови, будешь огорчена. Даже если пожелать заколку для волос за десять пятьдесят, синюю, из соседнего магазина, вторая витрина от входа, можешь быть уверена — даритель ее все равно не купит. Не найдет. И принесет декоративную свечку. А если случится чудо и он добудет заколку, будешь страшно разочарована — никаких сюрпризов в этой проклятой жизни. Поэтому в прошлом году, когда милый позвонил за полчаса до полуночи и спросил: «Пока еще не девятнадцатое, скажи, чего бы ты хотела?», я ответила бесстрашно и смиренно: «Декоративную свечку, любовь моя!»

* * *

По безумному взгляду кошки, устремленному на аквариум, я поняла, что там происходит нечто скандальное. Так и есть: череп, четыре дня почти безвылазно пролежавший в уголке, вскочил и принялся с приличной скоростью, на высоких ногах, нарезать круги по периметру. Изредка он беззвучно разевал рот, производя впечатление умирающего от апоплексии, и вставал на задние лапы (клянусь, я отследила — передние отрывались от земли). Разнузданное поведение продолжалось несколько минут, а потом он обильно (как говорится, «по-весеннему») обмочился. После чего опять ушел в свой угол. Мы с кошкой шокированы, честно говоря. Это дефиле перед мочеиспусканием нормально? Неужели столь естественный физиологический акт у них всегда обставляется такой помпой? А вдруг он заболел?

* * *

Дождавшись заката, опасливо, по стеночке, вышла из дома. Тепло и свежо — идеальная погода, чтобы заниматься любовью или сексом, — и не липко, и не холодно. А я крадусь в супермаркет, чтобы купить немножечко уверенности. Газон перед домом пересекают три дорожки, вдоль двух постоянно кто-нибудь сидит на скамейках, а на третьей всегда пусто, и я хожу только по ней, потому что не люблю, когда на меня глазеют. Много дней ходила по этой дорожке и все думала — почему так? Вдруг это обусловлено мистически или там эзотерически? Но если ее энергетика недостаточно хороша для старушек, не повредит ли она мне? А что опасней — дурная аура дороги или этих старых ведьм? И так далее. Пока однажды не поделилась своими переживаниями с мужем, а он ответил, что для этого феномена есть тысяча причин: во-первых, именно на этой дорожке нет ни одной скамейки в отличие от тех двух. И вот бреду я по своей тайной тропе и подхожу к железнодорожным путям. Раньше всегда переходила их в положенном месте, где настил со светофором, но там время от времени (редко, но регулярно, раз в полгода) попадались куски собачьих тел, и я стала переходить дорогу где попало. И ни одного трупа за год! Вот и говорите после этого о правилах. Да, вдоль дороги горели двенадцать костров, но я решила, что это не знак, а если знак, то не мне, и пошла дальше. Голубые башни «Алых парусов» розовели в лучах заходящего солнца. Извините. Я же сказала — ИЗВИНИТЕ! Что можно сделать в этой ситуации, если правда жизни такова — голубые, алые розовели. И я пришла в магазин за тем необходимым, для чего стоит выходить из дома в десять вечера: немного заботы, любви, самоуважения и уверенности в себе, как уже говорила. В товарном эквиваленте это (соответственно): натуральная мочалка и шампунь два в одном, сметана сорокадвухпроцентной жирности и копченый сыр «Чечил», средство для мытья посуды, матовая лампа в прикроватный ночник и неприлично дорогой горький шоколад — девяносто процентов какао. Вот так, баксов за тридцать, можно вернуть в свою жизнь истинные ценности и почувствовать себя лучше настолько, что перестаешь вздрагивать при каждом громком звуке и почти контролируешь ситуацию… Я же сказала — почти.

* * *

Волнуюсь — не передать. Раньше, когда мохитос спрашивал, «что тебе подарить», я нудно отвечала, что понятие «подарок» подразумевает элемент сюрприза, СЮРПРИЗА, блин. Но когда окончательно надоело получать в качестве сюрприза декоративную свечку, я отбросила гордость и сказала прямо, чего хочу. При первой попытке (на день свадьбы) он получил шок и впал в ретроградную амнезию, т. е. забыл не только про подарок, но и про сам факт свадьбы, даже не поздравил. Второй раз я сделала это медленно. Сказала: «Ну, телефон… да, еще один, ты же знаешь, я люблю телефоны» и украдкой сломала микрофон у своего нынешнего, чтобы наверняка. Когда он привык к этой мысли, осторожно сообщила названия моделей. Причем предложила выбор из трех категорий: «до двухсот долларов», «больше двухсот долларов» и «если ты меня действительно любишь». Потом принесла стопку каталогов, прайс-листов и адресов ближайших салонов, повернула его лицом к востоку и выпустила из дома. Сижу теперь, беспокоюсь. А если он опять вернется со свечкой?!

* * *

Почему мобильный телефон лучше, чем мужчина?

Он умеет вибрировать.

Он умеет вибрировать!!!

Его можно везде брать с собой, и он не помешает вам разговаривать с другими мобильными телефонами, напротив — поможет.

Исполняет только ту музыку, которую вы выбираете сами.

Его можно перевести в беззвучный режим легким нажатием кнопки, не используя кляп.

По утрам будит вас нежной мелодией, а не воплями о том, что ему срочно нужен массаж, минет и кофе.

Можно менять его раз в полгода без всякого скандала.

Можно в любой момент воспользоваться своим старым мобильником, ничего не объясняя новому.

Даже если он выдохся, через пару часов зарядки опять сможет работать несколько дней.

Мобильники не потеют.

Он будет носить тот чехол, который вы ему купите.

Каждый следующий мобильник красивее, новее и умеет больше предыдущего.

Если его украдут, это почти наверняка сделает не ваша лучшая подруга.

Когда звонит любовник, он показывает сердечки, а не кулак.

Его всегда можно отключить, не прибегая к бейсбольной бите.

* * *

День рождения прошел как-то странно. Пока мохитос суетился дома по хозяйству, я отправилась выпить морковного сока в «Джиганат», потом перекусить в кафе, где менеджеры среднего звена обедают по будням, — в праздники туда ходить неприлично, но рыбку в кунжуте и малосольные огурчики почему-то так не готовят в хороших местах, — а потом к итальянцам на кофе с пирожными. На этот раз «менеджеры» немного облажались, потому что в белых грибах оказалось многовато лука, но итальянцы были на высоте: черника во фруктовой корзинке лежала здоровенная, размером с овечью какашку; к творожнику подавалась паутина, нарисованная шоколадом и залитая сгущенкой; рестретто горек, как вся моя жизнь. Для разминки я зашла в «Охотный ряд», примерила желтое платьице и слегка удивилась, что в талии оно сидит как-то странно. А потом поехала ужинать домой. А дома один мужик пожарил угря, другой — мясо, и фрукты всякие, ягодки, тортик, само собой…

Обычно не имею привычки жрать в таких количествах, мне от этого плохо, а тут почувствовала себя маленькой птичкой колибри, которая в день съедает в два раза больше свого веса, но она, мерзавка, от этого не толстеет, а мне что-то тяжело… Почему пришла фантазия так бездарно угобздиться в свой день рождения — загадка.

Были гости, подарки, но от сытости я впала в совершенно свинское состояние, так что из подарков запомнилась только рогатка и брикет глицеринового мыла ручной работы, которое выглядело и пахло невероятно аппетитно, как экзотическая восточная сладость, поэтому в конце концов не удержалась и слегка его погрызла. Оказалось, мыло как мыло.

Самый оригинальный подарок года преподнесли мохитос и Кс. Эти прекрасные люди, не сговариваясь, подарили два одинаковых комплекта «Секса в большом городе». Теперь я счастливый обладатель двенадцати сезонов на тридцати четырех дивидишках.

Приятно всешки доподлинно узнать, что муж не спит с твоей подругой.

А самый полезный подарок — деревянная блок-флейта приятной толщины. Главное, точно знаю, что с ней делать.

И телефон, телефон…

* * *

Лежа в солярии, я боюсь, что:

• сломается таймер, и меня найдут только к вечеру, потому что сама я утрачиваю чувство времени уже в первые минуты и гигантским усилием воли запрещаю себе выглядывать из гроба и проверять часы. (Видимо, это ждет меня после смерти, в ожидании СС.[3]);

• лампы надо мной пыхнут и выжгут мои глаза смертельной дозой ультрафиолета;

• лампы подо мной взорвутся и нанесут травмы, несовместимые с жизнью;

• вылезая, поскользнусь на потной поверхности и сломаю спину.

Но я совершенно не боюсь, что кто-нибудь зайдет и увидит меня голой.

В примерочной, напротив, страшно боюсь, что:

• кто-нибудь заглянет в щелочку и увидит, какая я толстая;

• как пытаюсь натянуть штаны на два размера меньше;

• какая у меня ужасная кожа при таком освещении;

• не подойдет ни одна из дюжины вещей и придется объяснить себе — почему;

• на выходе придется как-то объяснить девушке, почему ни одна из дюжины вещей не подошла;

• идеально сядет, например, зимнее пальто, и я не смогу от него отказаться, и как тогда быть, потому что сейчас нужны темные очки и зеленое платье; В супермаркете боюсь, что:

• не хватит денег;

• случайно что-нибудь украду;

• приду домой, и опять окажется, что не из чего готовить ужин, потому что куплен очередной несовместимый набор продуктов;

• приду домой, съем все, что купила, и растолстею/умру от заворота кишок;

• пропищу на турникете.

Слава богу, что не хожу куда-нибудь еще.

* * *

Сегодня пропали полчаса в самое пиковое время, когда надо успевать и туда и сюда. Высчитала, что исчезли они между семью и восьмью вечера, когда ехала от «Октябрьского поля» до «Новослободской». По всему выходило, что путь занял около часа. Что в такой ситуации может подумать взрослая разумная женщина? Конечно же, что тридцать минут моей молодой жизни похитили вампиры. Они ходят в час пик и крадут у самой рассеянной части населения по чуть-чуть, и никто ничего не замечает, а валят все на бешеный московский ритм. Только случайно заметила, потому что в результате не успела в магазин и стала подсчитывать поминутно.

В общем, уже была в двух шагах от раскрытия их масонского заговора, когда вспомнила, что в вагоне было особенно жарко, потому что поезд некоторое время стоял. Просто была с собой книжица, и я совершенно спокойно читала лишние полчаса, ничего не заметив. Еще удивилась, чего это машинист народ успокаивает, когда только-только притормозили.

Сразу вспомнила одну девушку, которую встретила в сетевой конференции магов и волшебников. Она пространно рассуждала о способах самопроизвольного растягивания и сжатия времени, основываясь на том, что однажды потеряла где-то час. Пришлось намекнуть на переход к зимнему времени. Обиделась страшно.

Еще была одна волшебница, которая располагала слова справа налево и в начале предложения всегда ставила точку.

Честно говоря, такая изощренная подача тогда восхитила. Но сейчас поймала себя на «вампирах» и поняла, что недалеко ушла, однако.

* * *

Звоню на ходу: «Извини, не зайду. Те полчаса, что собиралась провести с тобой, съел простой в метро, а сейчас у меня встреча с подругой». В ответ истерика: бессмысленная, со срывающимся голосом, слава богу, сухая. «Но мы расстались четыре часа назад, а вечером все равно встретимся». — «Я эти четыре часа только и ждал, когда ты придешь. Почему ты меня избегаешь? Придумываешь любой повод, чтобы не общаться?» И так далее.

Как вы думаете, кто это — юный любовник-психопат? Мой муж.

Мы женаты шесть лет. Все, кто его знает, называют это «любовь». Я называю это «нервы».

Подумала, что он не хочет ночевать дома и устраивает скандал на пустом месте, чтобы иметь оправдание. Не-а, пришел.

Идеальная этическая формула есть у Цветаевой: «с требованьем веры и просьбой о любви».

О любви можно только просить, ее нельзя вымогать, в ее отсутствии нельзя упрекать.

Но человек обязан верить, что партнер на его стороне, и в рамках этой стороны предоставлять ему свободу маневра. Иначе вместе делать нечего.

Слезь с меня, пожалуйста. Не нужно сдавливать любимой горло в попытке поцеловать. Не нужно разжимать ей челюсти, чтобы угостить конфеткой.

Будит меня в полдень, наполняет ванну, приносит кофе и уходит, обронив фразу: «Не забудь купить себе платье».

«Не пойму, рыбка, где ты меня кидаешь». А вот где: эту рыбку невозможно выпустить обратно в море. Ладони теперь навсегда заняты бьющимся скользким телом, которое исполнит все желания, только держи его двумя руками и уворачивайся от ударов хвоста. Все желания, кроме одного — освободить руки.

* * *

Смена ценностей у человека происходит постепенно, но только для него самого, а для окружающих зачастую все случается внезапно. Кажется, еще вчера ты шел с ними одной дорогой, а сегодня внезапно обезумел и предал общие идеалы. Особенно заметно с любящими людьми. Сначала они сходятся на одной почве и играют по одним правилам. Правила могут быть любые: «Ты догоняешь, а я убегаю», «Мы копим на квартиру» или «Верность — самое главное». Постепенно один из них начинает меняться иногда под влиянием каких-то событий или переживаний, иногда просто с возрастом. Второй ничего не замечает, с упоением выполняет прежние условия, но что-то становится не так. Тот, кто догонял, останавливается, и убегать уже нет смысла. Изменившемуся человеку кажется, что он долгое время обманом был вовлечен в некое условное действо, что ему подсовывали фантики вместо денег, а за них хотели настоящих ценностей. Какое-то время он из чувства долга продолжает игру, но требования партнера становятся все утомительнее. И он встает, стряхивает со стола фантики и уходит заниматься чем-нибудь настоящим. А второй остается не среди фантиков, среди развалин своей жизни, любви, доверия. Чувствует себя преданным и не способен понять — за что… Один думает, что его обкрадывали, другой — что его предали. Возможно, на самом деле не было ни того ни другого, оба оказались лишь пленниками собственных иллюзий. Не знаю, как было правильно, не знаю, как оправдаться. Обычно говорю: «Я не изменяю, я изменяюсь», но еще ни разу не помогло.

* * *

Он называет это «сталкинг», но кажется, не в кастанедовском смысле, а как у Стругацких.

За годы нашего знакомства он принес в дом:

• множество книг (последние — штук десять Донцовых, которые я теперь стыдливо читаю в метро, а до этого были узкоспециализированные словари, справочники, кулинарные книги пятидесятых, раритеты позапрошлого века, коммунистический манифест и «весь Пушкин» в одном томе с чудесными картинками); # чужие письма, старые семейные фотографии, документы;

• свадебное платье, долго висевшее потом в комнате на портновском манекене, выдаваемое за «то самое платье, в котором моя мамочка выходила за моего папочку» (не удивлюсь, если однажды он притащит саван);

• пять непочатых коробок с тампонами;

• доску на колесиках и два маленьких чугунных утюга («А где инвалид?» — спросила я, увидев набор. «Там не было», — ответил он);

• несколько швейных машин «Зингер»;

• коробку с «фамильным» советским золотом, спрятанную в валенок сорок седьмого размера (валенки он прибрал для знакомого дворника, и в одном обнаружились два колечка, кулон и цепочка);

• чемоданы, чемоданы, чемоданы (из натуральной кожи, фанерные, оклеенные изнутри красотками, с инструментами, со списками «трусов трое, майки две, носки три пары»);

• набор настоящих аптечных пузырьков с надписями «морфини-стрихнини-фенобарбиталум», в которых теперь храню пряности (чертовски приятно сыпать в суп нечто из такой емкости);

• мебеля (он предпочитает модерн, бамбуковые этажерки, поставцы для рукоделия и стулья);

• всякие железки.

Говорит: «Я считаю, что жизнь удалась, если найдется кто-нибудь, кто заберет с помойки твои книги и инструменты, когда умрешь».

* * *

В принципе о таком писать неприлично, порядочные женщины и пальчики бы марать не стали, печатая. Но я была потрясена однажды, и хочется поговорить об этом.

Всегда считала, что женская моя судьба сложилась весьма удачно на том основании, что ни разу не встречались маленькие члены, а только Большие и Очень Большие. Это давало ровно два повода для гордости: во-первых, я обладала умением вычислять хорошо оснащенных мужчин буквально по глазам, а во-вторых, безудержно хвасталась, что «ни один не может быть слишком большим». Подруга жаловалась на своего двадцатисантиметрового любителя анального секса, а я скромно опускала глаза и загадочно улыбалась — ужас, конечно, но не ужас-ужас. И так далее.

И бродила бы, счастливая, в весеннем саду своих иллюзий, среди каменных статуй богов и героев, если бы не появился Он. Был он, как всегда, прекрасен и богато одарен. Я вдохновенно рассказывала подруге про Очень Большую Рыбу, отмеряя ладонями половину стола в «Япоше» (видит бог, они там невелики). Глазомер у меня всегда был никудышный, но интимная линейка… моего сердца… помнила не меньше двадцати сантиметров.

Все рухнуло в одночасье на набережной Москвы-реки, где мы гуляли с ним, обмениваясь страшными тайнами. Я рассказала ему о том, как наврала в шесть лет про кукольный сарафанчик из ниток, который будто бы связала собственноручно, а он признался, что перестал переживать из-за своей мужественности в семнадцать лет, когда понял, что у него маленький член. Сказать, что я удивилась, это не сказать ничего. У тебя — маленький?! Да он же гигантский! Огромный! Почти невозможный! Какие такие тринадцать с половиной сантиметров в эрегированном состоянии?! Да у моего последнего был меньше, а у нынешнего — всего на чуть-чуть… И тут я замолчала. И молчала до самого дома, пока не встретилась со своим тогдашним сожителем и не пристала к нему с линейкой. Самые худшие подозрения оправдались: он не дотягивал до четырнадцати.

Я прозрела. Все эти годы совершенно нечем было гордиться, следовало тренировать глазомер или носить с собой спичечный коробок. Напрасно хвастала техничным шпагоглотанием, напрасно дразнила подруг, которым вечно не везло с партнерами. И уж совсем напрасно шутила про большой шкаф с маленьким ключиком в присутствии того тринадцатисантиметрового красавца — он-то все принимал на свой счет. Конечно же мы расстались.

Теперь вообще не говорю об этом. И даже не знаю, сколько сантиметров ныне ходит у меня в доме. Я ВЕРЮ, ЧТО ОН БОЛЬШОЙ, а к вопросам веры с линейкой не приближаются.

* * *

Поскольку разрываюсь между желанием сказать этой парочке несколько слов и опасением получить в глаз, просто напишу об этом. Такая разновидность нашептывания в ямку.

Дорогой N!

Недавно мы обсуждали твою страсть к игуанам, которые нравятся тебе, несмотря на их манеру гадить, сидя на хозяйском плече, и сомнительные пищевые привычки. Зная, как выглядит твоя жена NN, я ничему не удивлялась. Ты сказал, что особенно прельщает возможность сажать их в холодильник перед отъездом и доставать оттуда через месяц невредимыми. Теперь, познакомившись с характером NN, не удивляюсь и этому.

Друг мой, жена — зеркало для героя. Она должна украшать или хотя бы не портить.

С мужьями ситуация прямо противоположная. У Шамфора есть восхитительная история о женщине, которая искала должность при дворе для своего любовника, но тот был так бездарен, что никуда не годился. Поэтому ей пришлось выйти за него замуж. Потому что любовник должен быть блестящим, а муж имеет право быть каким угодно.

Так вот, с женщинами все иначе. Можешь выглядеть клошаром, но если она хороша собой, мило одета и умеет себя вести, то всем понятно — имеющий такую женщину стоит дорого. Даже качество ее любовников должно делать тебе честь: если она таскает за собой неприглядного засранца, то невольно возникает предположение, что ты еще хуже. Когда же для прогулок она имеет прекрасного породистого жеребца, но каждую ночь возвращается к тебе, это впечатляет окружающих.

И наоборот: ты и без того своеобразный человек, а увидев тебя с игуаной, люди быстро переходят от естественного недоумения к острому отвращению. Многие друзья уже отказали ей от дома, и кто их осудит? Ты слишком беден, чтобы позволять себе непривлекательную причуду. Конечно, хорошенькие любовницы немного спасают репутацию, но ведь нельзя официально появляться с ними, учитывая характер NN. Мы все опрометчивы и неосторожны, поэтому очень скоро девушки начнут обходить тебя стороной, ибо риск быть внезапно обгаженной с головы до ног (если на секунду ослабишь внимание) сводит к нулю удовольствие от общения с тобой.

Не призываю к немедленному разводу, но подумай о моих словах, прежде чем захлопнутся очередные двери.

Фу, полегчало. А теперь мы созвонимся и сделаем вид, что ничего не было, не было ничего.

* * *

Все считают ее блондинкой, но по ночам она думает — тайком.

Подумала, что если опубликовать в живом журнале одну и ту же картинку/текст под заголовком «возмутительно!» и «как прекрасно!», соберешь примерно одинаковое количество единомышленников. Общественное мнение формируется в зависимости от подачи, а не от сути вопроса. Впрочем, это давно известно благодаря разнообразным опросам. Вы согласны, что мэр Москвы уделяет большое внимание развитию и процветанию хомячков? Вы согласны, что мэр Москвы недостаточно внимательно относится к хомячкам? Пожалуй, «да» на оба вопроса…

Сбить с толку непредвзятого собеседника — дело нехитрое. Например, убеждаем ЕГО, что песок синий.

Для начала лучше всего сослаться на мнение самого объекта. «Помнишь, ты как-то говорил, что небо синее? Я с тобой полностью согласна! Раньше не верила, а недавно поняла — синее. И ПОЭТОМУ песок тоже синий. Ты был прав!» О причинно-следственных связях можно особо не беспокоиться, человек расслабляется, когда слышит, что прав.

С помощью теоретизирования: начинаешь с каких-то абстрактных философских (политических, научных и др.) теорий, которыми он с тобой делился. И на их основании делаешь вывод, что песок не может быть никаким иным, как только синим. Как он и говорил.

Можно попроще и в лоб.

Мы с тобой умные: «Мой бывший муж вообще ничего не соображал, не видел, что он синий. Ты-то сразу все понял!»

Запутанная нюансировка: «Ты как считаешь, он бирюзовый или более в индиго отдает? Может быть, кобальтовый?»

Я такая глупая + заведомо ложный постулат: «Мне все говорят, что он зеленый. А я, тупая кретинка, думаю, что синий» (Из вежливости начнет убеждать, что ты умница. Если это не бывший муж, конечно.)

В общем, начинаешь с формального согласия и дальше путаешь следы. Главное, никогда не врать, но искажать факты можно сколько угодно. Поэтому второе правило — убеди сначала себя, что всё это правда.

Третье — лучше проводить артподготовку загодя, сначала подбрасывая безопасные тезисы, а через некоторое время возвращаться к теме. Пусть сначала привыкнет к мысли, что в песке есть медный купорос, потом легче будет понять, откуда этот синий оттенок.

И по мелочи: легко отступай, не обижайся и не обижай, добивайся хотя бы минимальной общности взглядов («Ну, голубоватый…»), меньше спорь, больше соглашайся. Даже если не получилось однажды, последнее, что он должен запомнить, — ты с ним под конец согласилась, тогда во второй раз будет легче. И т. д.

Я к тому, что если долго замужем, то изворотливость приобретаешь несказанную. Все время нужно как-то объяснять, почему совершенно необходимо и никак иначе нельзя: не ночевать сегодня дома, купить восьмое платье, дружить с этим высоким красивым мальчиком, не готовить завтраки, поехать в Питер одной, поменять мобильник, избежать секса, не встретиться со свекровью, не сделать того, о чем он просил раз пять (чисто из вредности).

Или когда долго нянчишь ребенка двух — пяти лет с плохим аппетитом, потом можно кого угодно убедить в чем угодно, хоть гербалайф купить, хоть Мисюкова в президенты, потому что как надо извратиться, чтобы в него котлету засунуть, так никакой коммивояжер не извращается. Просто сама себя вокруг столба трахнешь, пока съест.

А всё говорят бабы — дуры.

* * *

Она говорила: «Возвращаюсь из магазина с двумя сосисками и понимаю, что он держит меня за шлюху».

Я. При чем здесь сосиски?

Она. К завтраку.

К шлюхам приходят раз в месяц потрахаться и душевно поговорить, а потом, спокойно, к жене.

И вот стою я с этими двумя сосисками.

Я. Почему двумя?

Она. Денег больше не было. И думаю: а я-то, дура, со своей любовью лезу. Ему же НЕ НАДО. Понимаю, что попалась как дурочка, понимаю, глядя на сосиски.

Я. На две?

Она. Не зацикливайся на этом! их могло быть три! четыре! их вообще могло не быть!

Давно пора его бросить!

Такой был разговор, состоялся в марте. Они и теперь вместе, а я до сих пор не понимаю, при чем тут были две сосиски.

* * *

В три часа ночи сидела она у компьютера и горько плакала, а потом вдруг взяла два оранжевых платья и разрезала. Вышло два очаровательных топика и много лишней ткани.

Утром удивлялась весьма и радовалась обновам.

Крымские письма

В моем детстве это называлось «наюк». На юге была Евпатория, желтые песочные пляжи, пропахшие мочой и усыпанные плохо объеденными персиковыми косточками, невыносимое солнце, чахлая растительность, переполненные теплоходы, огромные арбузы и шикарная жизнь на двадцать пять рублей в день (когда мне было пять лет, это были деньги, кажется, фиолетовые).

Позже был Форос, море, монашеское одиночество в скалах и прекрасный портвейн по ночам.

Теперь это Балаклава, горы, непрерывный муж, от общества которого одиночество только усиливается и заключает меня в огромный стеклянный шар, бликующий на солнце, покрытый капельками воды от шальных волн. Я давно уже не птичка, разбивающая грудь о стекло в попытке вылететь мимо открытой форточки, и давно уже не кошка, бросающая косой взгляд, уходя. Всего лишь женщина, которую никто не держит.

И степень моей свободы исчерпывается этим — да, никто не удержит, когда захочу уйти, и никто не поддержит, когда падаю. Но снится мне, что взлетаю высоко над лиловым лесом, вижу пыльную дорогу и четверых мужчин на ней и падаю вниз, а когда стремительная земля приближается настолько, что можно различить посеребренный луной трехлепестковый клевер, я выгибаюсь всем телом (вот так, знаете? как дети рукой показывают самолет) и усилием воли снова взлетаю.

Может быть, когда я отдохну…

Перед сном в поезде думаю об одиночестве и старости, и приступ удушливого страха выбрасывает меня из купе. В коридоре попадаю в объятия своего мужа. Именно так, книжно — попадаю в объятия и прячу лицо на его плече. Мы спокойно стоим, обнявшись, сердце, как кошка, еще некоторое время топчется, прежде чем улечься на место, и я чувствую составляющие жизни: горький железнодорожный ветер из окна, тяжелые руки на моей спине, теплую шею под моими губами, запах высыхающего пота. Мы не двигаемся очень долго, и он думает о том, что у нас все наверняка наладится, что эти месяцы были кошмаром, но пришла же сама и обнимает, прижимается, как раньше. А я радуюсь живому телу рядом с собой. Любому живому, который согласен быть рядом.

Кошки заводятся быстрее, чем тараканы. В первый день она пришла и получила кусок колбасы. На второй день привела ежа и съела мою рыбу. На третий явилась с котенком и выпросила сыр. С некоторой тревогой ожидаю четвертого дня.

Муж запретил кормить ежа, потому что, по его словам, это тупая реликтовая тварь вроде саблезубого тигра или крокодила, которая не способна испытывать привязанность, а только одни инстинкты. Интересно, почему тогда он кормит меня?

В полдень, когда спускалась с горы к морю, меня посетила мысль, посещавшая до этого миллионы, и поразила в самое сердце. Подумала про секс: все мы или почти все пару раз в неделю, например, приходим в чью-то квартиру и там час или два на незастеленной кровати соединяем свое тело с другим телом в различных позах, смешиваем наши запахи, дыхание, пот, слюну и прочие секреты, а потом целуем чужое обнаженное плечо и уходим. И все, чем вы занимаетесь до и после, так или иначе связано с этими двумя часами, — работа, амбиции, настроение, отношения с другими людьми, с этим человеком, аппетит, — все вообще обусловлено тем, что вы сделали это вместе или что вы сделали это с кем-то другим, или он — с другой. И так далее. Да стоит ли оно того?! И так поразила эта нехитрая мысль, что я остановилась посреди тропинки, подняла голову, посмотрела на раскаленную золотую крышечку в небесах и сказала: «Ващеее, бляяяя…»

Выбралась в сеть, прочитала почту и узнала, что один из моих прекрасных друзей оказался мудаком.

Просто и недвусмысленно. Черт, захотелось прокричать это звездам… здесь восхитительный жирный Млечный путь, падающие звезды шныряют туда и сюда, поэтому особенно убедительно было бы запрокинуть голову и крикнуть так, чтобы эхо раскатилось по уснувшим горам и виноградникам, так, чтобы рыжий жеребенок объездчика испуганно дернул во сне ухом: «Мудаааак». Сделаю это нынче же, обещаю.

Но нет, тем вечером я кричала совсем о другом. Мы вернулись из Севастополя и стали хвастаться друг перед другом своими приобретениями. Мохитос показал баснословно дешевые тряпочки из секонд-хенда и железочки с барахолки, я похвалилась большим мешком спаржи, отчасти проданным, а отчасти подаренным приветливой кореянкой. Кошка некоторое время наблюдала за нами, потом сбегала на крыльцо и предъявила небольшую мертвую крысу. Вот, дескать, какую модненькую молдежненькую крыску добыла сегодня! А как хороша она вот здесь, на полу, или тут, на подушке! А как громко можно стучать окоченевшим трупиком и как весело крутить его за хвост!.. Немедленно оказалось, что в тот день я была в голосе. И уж не только жеребенок, но и пепельная кобыла объездчика вздрогнула и понесла.

На следующий день кошка спроворила мышь, но не дотерпела до нашего возвращения с пляжа и как раз доедала ее, когда мы пришли. Но как настоящий индеец все нам рассказала, исполнив танец. Скакала по полянке перед домом и показывала: «Я, такая, сижу здесь, а она, такая, бежит, и я спряталась, а потом как прыгну, как дам, а потом отпустила, она дернулась, и тут заскакиваю на миндаль, а потом как бэтмен сверху виииу на нее и в клочья». Вообще все было понятно, каждое слово.

Когда я была маленькой и ездила в деревню к бабушке, мы с мамой ходили в лес за шишками для самовара. По детско-животному инстинкту всегда разбирало сходить в кустики, и мама учила меня вытирать попу лопушком и прикрывать кучку для приличия лопушком же. Потому что я хорошая девочка.

А хулиганы делают это открыто, желательно в помещении. В Крыму наблюдала заброшенные дома, пещеры и катакомбы, аффектированно украшенные кучами дерьма, хотя кругом множество уютных гигиеничных кустиков. Причем геометрический центр любого помещения вычислен идеально.

Настоящие правильные хиппи делают это по собственному методу. На всю компанию отводится полянка, которая методично загаживается с дальнего угла. Но никаких маминых лопушков не допускается. Гораздо вероятнее вляпаться в дерьмо, стыдливо прикрытое листиками, чем наступить на открыто лежащую кучу. К концу пребывания так привыкаешь к виду чужих фекалий, что начинаешь их узнавать и даже испытываешь некоторую гордость, когда видишь, какую большую какашку сделал твой доминирующий самец.

На серпантинной тропе, приблизительно в четырехстах метрах над уровнем моря, видела свидетелей Иеговы. Они мило беседовали, спускаясь на берег, но не забыли выдать «Сторожевую башню» и двухминутную лекцию встречной женщине. Палящее солнце, узкая дорожка над пропастью, а они все несут и несут свет истины — какая сила духа. И ведь не узнать подвижников с первого взгляда, неотличимы от обычных людей. Разве что рубашка застегнута до горла, а так ничего подозрительного.

Однажды на улице они, свидетели, дали мне свой журнал «Пробудись!». Развлечение оказалось на целый вечер.

«Нужно ли следовать за модой?!» — «Ни в коем случае, главное, что у человека внутри». Впрочем, зубы чистить необходимо. Одна девушка раньше покупала одежду в дорогих магазинах, а потом стала много времени уделять христианскому движению, поэтому теперь одевается на распродажах и в секонд-хендах. Она стала тратить на одежду в четыре раза меньше!

Фотографии — отдельная песня: все в пастельных тонах, постановочные, парадные. Люди всегда разных национальностей улыбаются широко, до последней возможности мимических мышц.

В качестве пикантных картинок помещены фотографии орхидей (у них действительно непристойный вид). Правда, предупреждают, что увлечение орхидеями может перерасти в пристрастие.

Фактографический материал убойный: «один писатель сказал», «по нашим сведениям», «ученые выяснили»…

В самом конце письма читателей: «Давление сверстников. Я 15-летняя девушка, которой очень трудно справляться с давлением сверстников. Мне было очень приятно увидеть статью „Как справляться с давлением сверстников?..“»

Мой милый вернулся в два часа ночи, поэтому в качестве казни подробно пересказала ему каждую статью и показала картинки. Страшная, страшная месть.

Не представляю лучшего способа дискредитировать вероучение, чем халтурные журналы, гербалайф какой-то. Журнал «Крестьянка» пятидесятых годов, причем для умственно отсталых. До сих пор думаю, зачем они сделали это?

Украинские купюры удивительно разнообразны, каждая существует, как минимум, в трех видах, поэтому остается отчетливое ощущение, что свои деньги они где-то накрали.

Довольно давно, когда моя сексуальная жизнь только начиналась, я вдохновенно хвасталась запутанностью переживаний одному молодому человеку: люблю, но не хочу, хочу, но не люблю, люблю, но не могу, и т. д., число вариантов стремится к бесконечности. А он послушал и сказал, что все гораздо проще — не хочешь срать, не мучай жопу. Это прозвучало небесной мудростью, и сколько лет прошло, а она все не тускнеет.

В остальном отношение к процессу менялось: года через три после начала сексуальной карьеры кажется, что ты уже все перепробовала и тайн не осталось, пресыщенная такая, ужас. Удиви меня, мальчик.

Лет через пять понимаешь, что настоящих извращений можно достичь только при регулярном сексе с постоянным партнером, и все эти случайные связи курят на балконе по сравнению с тем, что происходит в супружеской спальне между двумя взрослыми людьми. Находишь некоторое удовольствие в том, чтобы насмерть пугать самоуверенных молодых людей.

Еще через несколько лет кто-нибудь рассказывает о тантрических практиках, дает попробовать вещества, и ты какое-то время носишься с мыслью, что секс не то, чем кажется, что он вообще не о том, а на самом деле надо так и так, и правильно дышать при этом.

А потом однажды опять влюбляешься и внезапно оказываешься беззащитной — обнаженной, семнадцатилетней, изумленной тем, что происходит с телом и сердцем. И любовь снова оказывается единственным афродизьяком и единственной практикой, которую стоило исполнять.

Чуть позже будут новые витки заблуждений и прозрений, но Истина Про Жопу сияет неугасимой звездой — делай это, только если действительно хочешь.

День, когда встречаешь жеребенка, прожит не зря.

А кошек наших зовут Зося и Ксюха. До весны они жили у военных, а потом часть разогнали, и кошки остались на вольном выпасе. В августе приехали мы, и выпало им две недели непрерывной масленицы. Зося — обычная матросская подстилка, за людей считала только мужчин, но быстро поняла, у кого здесь сметана. У Ксюхи странные глаза: зрачки находятся под углом, как непараллельные стороны трапеции, и взгляд ее от этого невыносим.

Я была страшно довольна собой все это время: не обгорела, похудела слегка, вид свежий. Но, на свою беду, попросила мужа щелкнуть «как у меня сзади» и посмотрела картинку. Лучше бы этого не делала. На задних ножках, оказывается, осталось такое количество целлюлита, что хватило бы на весь батальон «Белые колготки». Тем пляжным подросткам, которых ловила на сиськи и выпускала обратно в море, потому что солдат ребенка не обидит, надо было ноги целовать за то, что они видели весь этот ужас и не бежали спасаться, а, напротив, мужественно шли знакомиться. Несчастные голодные дети Украины.

Есть какая-то особая солдатская романтика в том, что вот он муж, близкий человек. Всегда знаешь, что кто-то тебя ждет. Возвращаешься за полночь, а он стоит у порога с кошкой на руках, смотрит в темноту, переживает. Сольет из бутылки нагретой солнцем и не остывшей к вечеру воды — помыться, ужином покормит, уложит в постель и сделает то, что должен, а не то, что хочет. Утром увидит неприбранную и скажет: «Обалдеть, как ты пахнешь». И так, по мелочи, воды подать, сумку донести, денег отсыпать. Неделю-другую спокойно-спокойно, а потом задумываться начинаешь, в окно смотреть, тосковать. Он все поймет, вздохнет тяжело и скажет: «Ладно, чего уж там. Иди. Только поздно не возвращайся», отвернется и отойдет к печи.[4] И ты, счастливая, схватишь мобильник, ткнешься на бегу губами в шею и за порог, к девкам…

Порой хочется, чтобы кто-то сверху тронул меня и сказал: «Хоп-хоп, улитка». Причем не та, которая по склону Фудзи, а вот какая, крымская.

Иногда мы не ходили на пляж, а спускались с горы в Балаклаву и проводили в ней целый день. Покупали всякий мусор в промтоварных магазинах, убеждая друг друга, что нам совершенно необходима наволочка 30 на 30 см, красная пластиковая лейка и блокнот с дельфином — во-первых, в Москве такого не найдешь, а во-вторых, дешево. Обедали в столовой для докеров, сохранившей, как нам казалось, советские цены и советское качество пищи — на самом деле цены год от года росли, а качество ухудшалось, но на стенах оставалась жизнеутверждающая мозаика тех времен, о которых мы немного скучали. Ужинали рыбой на набережной и запивали белым вином с водой. А потом лезли в гору, и легкое облачное опьянение помогало подниматься и защищало от жары. Примерно к семи вечера проходили половину пути и останавливались отдохнуть у небольшого мемориала. Довольно странное место, уже за городом — памятник погибшим, окруженный деревьями, железной оградой и невысоким каменным парапетом. Я садилась на теплые белые плиты, а муж мой снимал рюкзак, потную майку и отходил в дальние кусты понятно зачем.

Жара уже спадает, и мое платье высыхает на вечернем ветру. Я думаю о том, как сейчас пойдем дальше, минуем виноградник, залает сторожевая кавказская овчарка, и муж отодвинет меня за спину, и объездчики вылезут из своего шалаша, станут молча рассматривать нас, пока не скажем им «добрый вечер». Поднимемся в дом, расстелем постель, зажжем свечу, потому что солнце в горах в конце августа садится около восьми вечера. Муж сделает чай, я выпью немного теплого красного портвейна, и мы поговорим о планах на завтра. Позже будет секс, и я не знаю, как об этом сказать — «супружеский, но хороший» или «хороший, но супружеский», а потом я немного подумаю о крысе, которая живет под полом, и засну. Примерно это я представляю, сидя на остывающем известняке, и почему-то легко заплакать, даже не знаю, от нежности или от отчаяния, и тогда я вижу маленькую черную улитку, ползущую по белому камню, трогаю ее соломинкой и говорю: «Хоп-хоп, улитка».

* * *

Это осень, это только осень. Пепел в воздухе, пепел на устах, пепел в сердце. Те, кто слабее, прячутся в темных комнатах, забираясь под одеяло с печеньем, краденным из буфета. Отношения становятся пугающе безысходными, так, что проще прервать их под выдуманными предлогами, чем длить, изматываясь и не понимая — а что случилось-то? Да ничего, просто осень. Лето ушло, не дав отдыха, оставив по себе лишь горький пепел. Те, кто сильнее, пытаются искать nuova vita, пусть даже в старом формате. Убирают в своих домах, выбрасывают старые вещи, сжигают палые листья, но лишь умножают тем самым количество пепла. Однажды ты выпиваешь чашку ядовитого настоя и остаешься совсем один. Или одна. И понимаешь, что все вещи равноценны, а потому не важны. Выбора не существует. Слова на краткое мгновение обретают глубочайший смысл и наполнение, а потом теряют его. Кажется, навсегда. Позднее вернешься, расширенными зрачками посмотришь в зеркало и выйдешь из дому — к остальным. И они, конечно, попытаются. Сначала попытаются навязать тебе множество вещей, которые совершенно не нужны, и будут страшно возмущены, если откажешься. Потом попробуют отнять у тебя другие вещи, не ими данные, а если не отдашь, назовут неблагодарной. И вообще уродом. А для тебя это не будет иметь ни малейшего значения, потому что ты вольна выбирать, лепить куличики в их песочнице или нет. Можно называть это контролируемой глупостью, как Дон Хуан, можно зрелостью или свободой. Но скорее всего, это только осень.

* * *

Когда-то давно я жила в подмосковном городке, и у нас в первом подъезде случилось вот что: женщина сбежала к мужу подруги, оставив двоих детей. Забеременела от него, и он ее тут же бросил (он и от первой ушел, когда та понесла, — не нравились ему брюхатые). Тетька эта беременная вернулась обратно к мужу, он принял и ребенка позволил оставить, но она заболела и умерла на седьмом месяце, что называется, от горя. Муж убивался, а «тот», как водится, — нет, он к своей прежней, сделавшей аборт, возвратился. Я бы даже сказала, возвернулся.

Для меня, дурочки, их шекспировские страсти были потрясением — они же СТАРЫЕ, под сорок, и ПРОСТЫЕ, с машзавода.

Но если посчитать количество предательств и трупов в этой истории, сразу перестаешь задаваться вопросами «что заставило» или «что побудило». Нет называемой причины, которая могла бы «заставить» людей совершить все это. А значит, нечего прощать или не прощать. Как землетрясение — кого винить? Не хочу сказать, что со всеми выходками ближних надо мириться, но когда человек совершает нечто совсем уж вопреки здравому смыслу, природе, своей же бытовой пользе, в этом есть какое-то дурацкое величие… Только и остается всплескивать руками и озадаченно повторять: «Поди ж ты, так твою мать… ну надо же! ты глянь, чё бывает, мне и невдомек, а оно вона как все обернулось, думал — так, а они — эдак, вот ведь как люди-то живут».

* * *

Мне не нравится город, в котором я родилась: пятьдесят километров от Москвы, разбитые дороги, газонов и в заводе нет, окраины заболочены, люди дурно одеты и мрачны. Так думала я, глядя из окна машины, едущей на вокзал. Но, покидая город, я увидела женщину, которая кружилась на мокрой автобусной остановке, держа на руках младенца. Тогда подумала, что танцевать с ребенком на руках можно где угодно.

* * *

Вспоминала свои кошмары и пришла к выводу, что самые ужасные сводятся к тому, что моему любимому существу мужского пола (коту или ребенку) наносится невосполнимый моральный и физический ущерб, совместимый с жизнью. Выкалывают глаза, кастрируют, насилуют, отрезают хвост. Не убивают, но уродуют безвозвратно. Причем если это ребенок, то непременно лет шести, в детских колготках, когда они еще унисекс. И я задумалась: откуда колготки-то? Вспомнила, что однажды краем глаза видела в телевизоре фрагмент фильма «Зимняя вишня». И была душераздирающая сцена: маленький полуспящий мальчик одевается в детский сад. Сумерки, часов семь зимнего утра, глаза его закрыты, и он сомнамбулически неумелыми пальцами натягивает серые или коричневые колготки. Мама где-то вокруг бегает и вопит, опаздывая на работу. Ничего особенного. Одна моя подруга вынуждена была отдать двух— или трехлетнего сына в детский сад, а условие приема — «одеваться должен сам». Рассказывала, как запиралась в комнате и в ускоренном порядке учила его надевать рубашку, колготки эти, кричала, оба плакали. В сущности, обычные будни матери-одиночки, но почему-то они стали частью моих кошмаров. Символом беспомощности ребенка и чувства, что его предают.

Пус-тя-ки

— Птичка, ты не заболела?

Я (быстро принимая томную позу):

— Ах, что-то несколько… А что, плохо выгляжу?!

— Нет, но ты не выковыряла изюм из моей творожной массы и не распотрошила пачку чая.

Да. Я всегда это делаю. Изюм — потому что я на диете и ВСЮ творожную массу мне нельзя, а изюм не считается.

А чай потому, что фирма «Ахмад» иногда прячет в коробки брелочки, календарики и прочее счастье, и я никогда не жду окончания старой пачки, если появляется новая. Но, видимо, отдых подточил силы, волю и здоровое любопытство. Это и называется — утрата интереса к жизни.

Прогуливаясь по бельевому магазину на Тверской, увидела, как мужчина лезет в трусики к женскому манекену. Вполне вероятно, хотел пощупать, из какой тряпочки они сшиты, но рука задержалась несколько дольше и спустилась чуть ниже необходимого.

Продавщица из «Гленфильда» негромко и тоскливо приговаривает, расправляя шарфы: «Только сложила, и опять все разворошили, бл…и».

На эскалаторе, идущем сверху, стоит мужчина. Высокий, майка без рукавов, накачанный, с твердым усталым лицом голливудского героя. Вне всякого сомнения, едет спасать мир. Вокруг образовалось пустое пространство — люди почувствовали и уважают.

Прекрасный блондин в «Зара» придирчиво осматривает дамский плащ. Блондин — такой, как я всегда хотела, — ухоженный и взрослый. Плащ, впрочем, тоже — простой и дорогой, — как я хотела бы. Наконец он подзывает противную вертлявую блондинку и бархатно говорит: «Тебе это подойдет». Что может быть печальнее?! Для утешения иду мерить зеленую фетровую шляпу: да, она бы в ней была как жаба, а я-то — красавица.

Спросите хрупкую молодую женщину, куда подевался восьмикилограммовый арбуз, она улыбнется и опустит глаза. И по спокойному лицу невозможно угадать, что еще пару часов назад она, как печальный дух, сидела на корточках на стуле и склонялась над тарелкой — дрожа от холода, заливаясь соком. Экзотический ее наряд — шерстяная кофта на голое тело — тем и обусловлен, что арбуз из холодильника, а сок вездесущ. А более ничего не выдает недавнего приступа безумия — кроме вздувшегося живота.

Сложилось странное ощущение, что умных людей в сети много, а дурак всего один, только пишет под разными именами — настолько приходят похожие тексты. И самый устойчивый признак этого таинственного типа — у него всегда есть четкие принципы, причем по любому вопросу, оформленные чаще всего в лозунги…

Правда, ведь здесь никому не нужно объяснять, что наоборот не работает (если у человека есть принципы, это не значит, что он обязательно глуп)?

«Размер, размер»… идеальный член должен помещаться в ящичке прикроватного столика.

Кошка моя, сука стерилизованная, напала на кота, доверчиво развалившегося на спине, и стала выгрызать ему горло, а он, вместо того чтобы отбиваться, попытался вылизать ее злобно прижатые уши.

Нам пообещали «последний теплый день в году», поэтому на глазах у изумленной подруги я стремительно нажралась с горя белым крепленым мускатом. Только вылезла из ванной к ее приходу и не успела даже высохнуть, как уже окосела. Мельком увидела себя в зеркале — пьяный загорелый ангел в полотенце заплетающимся языком вопрошает: «Ты что, и в эволюцию не веришь, и что, и Дарвин тебе не авторитет??!» (Вечно у нас философские диалоги по утрам.) Потом попыталась надеть тельняшку и выйти в город, но она меня отговорила. А я чувствовала себя пьяным матросом. Таким же «матросиком», каким Киса Воробьянинов был «солдатиком» в последней серии «12 стульев», когда пришел в ДК железнодорожников и сел на свой стул, а рядом сторож рассказывал историю сокровищ и мельком заметил: «Встань-ка, солдатик». Похмельный, с дикими глазами, в пальто на голое тело и только что перерезавший горло Остапу. Такой же и я матросик. Сказала об этом подруге, а она ответила, что это и есть — свобода.

Долго возмущалась лицемерием ворда, который якобы не знает слова «гашиш», пока не сообразила, что у меня оно с мягким знаком: «что делаешь?» — «гашишь».

Мои каноны красоты заметно мягче, чем в «Легком дыхании»: у прекрасной женщины лицо должно быть как луна, а задница — как солнце.

Как раз вчера думала, что каждому человеку необходимы уроки боли. Причем учителя он выбирает себе сам. Трудно просто так вторгнуться в чужую жизнь и причинить кому-то боль. Гораздо чаще получается, что человек сам начинает бродить за тобой, подсовывая плеть или банку с вазелином, и, пока его хорошенько не «накажешь», с тебя не слезет.

Самое печальное, что я знаю о жизни, заключается в том, что любимое существо нельзя заставить поступать по-твоему. Я же точно знаю, как нужно делать, чтобы все было хорошо. И говорю ему: «Давай! Делай так, и все будет классно, обещаю». А он берет и делает по-своему. А если удается заставить, то это уже не любовь.

Все, что возможно, это временное совпадение целей и, как результат, недолгое совместное движение в одну сторону.

Смысл общения уходит очень быстро, потому что вдруг становится неинтересно: когда, углубляясь друг в друга, вы добираетесь до каких-то взаимных противоречий, которые ни обойти, ни преодолеть; когда твоя шкала предпочтений изменяется и человек по ней сдвигается вниз — ниже случайных знакомых, ниже мелких развлечений и сиюминутных прихотей; и когда ты опускаешься по его шкале, это тоже диалогу не способствует. На мой взгляд, поводов НЕ общаться гораздо больше, чем общаться.

Когда смотришь на зеленый газон сквозь подсвеченные солнцем рыжие волосы, падающие на лицо, то всю дорогу до метро можно думать о лисятах, играющих на майском лугу. Тем более соседские кошки любят валяться там большими компаниями и котята перепрыгивают через подросшие стебли травы.

Ангел: босые пятки, крылья посеребрены. Стоит у меня на столе, подарок от подмосковного монастыря, предмет, вызывающий оторопь. Ростом приблизительно с «Кэмэл» без фильтра, если, конечно, ангелов допустимо измерять такими вещами. Маленькая попка, подробные пяточки, носик сплетницы и абсолютно лицемерное выражение глаз и губ. Но при этом ангел, это очевидно, неприлично трогательный именно вопреки, а не потому что. Он лежал в пакетике из такой штуки, в которую обычно заворачивают всякую хрупкую электронику — с круглыми воздушными пупырышками, ими можно щелкать. То есть не то чтобы можно, а иначе нельзя — все делают это. И этот пакетик был неисщелкан! Вот что значит — вещь из монастыря! Нужна определенная степень аскетизма, чтобы осознать это маленькое, но до сладострастия острое удовольствие и не позволить его себе.

Часть вторая

Белый альбом. Марта моя дорогая

Ночная песня

В половине второго ночи посреди дороги он ударил пакет оземь и пошел, и мои сливки растеклись по асфальту, а бутылка с пепси-лайт укатилась. И я сказала: «Если ты не вернешься, я уйду», а он сказал «уходи» (если честно, он сказал «иди в задницу», но это звучит так ужасно, что лучше бы он просто сказал «уходи»).

А меня, меня-то выгнали из дома.

Я рассказывала таксисту о том, что раньше мы часто уезжали кататься по вечерам — родители, сестра и я, — километров за сто, например, на Киржач, покупали там большие пряники, пили чай в кафе «Теремок» и возвращались. И всю дорогу у нас играла вот эта музыка, та же, что и сейчас у него, — Африк Симон, и мы все ждали, когда будет то место, где слышно, как он улыбается, — дожидались и говорили друг другу: «Вот, вот здесь он улыбнулся». И таксист тоже дождался и сказал — вот, вот здесь.

А меня, меня-то выгнали из дома.

Он спросил — из-за чего поругались-то, а я сказала: потому что утром я слишком много отрезала от молочного пакета, он любит, чтобы дырочка была маленькая, от этого тонкая струйка и пена взбивается, когда льешь в кофе, а я отрезала много, и молоко расплескалось, когда он открыл холодильник. И таксист сказал «ну и ну», но все равно взял триста рублей.

А меня, меня-то выгнали из дома.

И я говорила подруге: хочу пожаловаться мужчине, какому-нибудь мужчине, на самом деле ему же и хочу пожаловаться, потому что давно привыкла со всеми горестями приходить к нему, и стокгольмский синдром налицо, и как Лолита — помнишь, «но посреди ночи она, рыдая, перешла ко мне и мы тихонько с ней помирились. Ей, понимаете ли, совершенно было не к кому больше пойти». А она сказала — напиши об этом.

А меня, меня-то выгнали из дома.

А теперь он шлет смс с извинениями, жаль, я точно знаю, что у него плохо с ч/ю, как, впрочем, и с в/о, а то бы решила, что он вспомнил летчика из «Ассы»: «простите, был нетрезв», прости, был не прав, прости, был груб — тот же уровень раскаяния. Был усталый и голодный, не сдержался, и поэтому надо было мой ужин по асфальту размазать, а если бы у него голова заболела, то он бы меня по голове стукнул?

А меня, меня-то выгнали из дома.

И подруга сказала: «Приходи, если что», и другая сказала «приходи», и третья сказала: «Если я что-нибудь могу для тебя сделать…».

А меня, меня-то выгнали из дома.

Про кино

Даже не знаю, с чего начать.

Например: вообще-то я «числюсь». В родном городке есть на улице Лесной прачечная, где я числюсь, — прачкой, разумеется. Папе так спокойнее, чтобы трудовая книжка и стаж. Но никогда и никому не могло привидеться в самом страшном сне, что я таки буду работать прачкой на Лесной.

Или так: мы, люди кино…

Нет, издалека: вчера услышала анекдот.

Режиссер возвращается домой пьяный и орет:

— Так, быстро таз, я буду блевать!

Жена приносит таз. Режиссер:

— Все, унесите, концепция поменялась: я обосрался.

И вот.

Вчера вечером позвонили и предложили работу помощника костюмера в сериале. Девушка важно сказала — будете делать то, что я скажу, и стирать носки актерам, рабочий день двенадцать часов, з/п — четыреста баксов.

И знаете, что я ответила?

А вот и нет. Я согласилась.

Сегодня, когда собиралась на встречу, подруга позвонила и попросила принести ей таз, поскольку переехала в совершенно пустую квартиру, полы помыть не из чего. Живо представила, как заявляюсь на собеседование с тазом и ради знакомства рассказываю с порога анекдот. Решила не перегибать.

Нанимательница моя раз пять повторила — вы понимаете, что двенадцать часов, понимаете, что четыреста баксов? В конце концов я ответила — ну а вы-то понимаете, что предлагаете — тяжелый физический труд за низкую зарплату! От этого же невозможно отказаться! Всю жизнь мечтала побыть Золушкой, много работать, перебирать чечевицу…

Она озадаченно сказала что-то про интересную профессию. Ага, особенно носки.

Да, я могу себе позволить говорить потенциальному работодателю всякое, за эти-то деньги.

Разумеется, меня взяли.

И костюмерный цех находится — правильно — на улице Лесной.

И посреди костюмерной стоял — конечно же — новехонький голубой таз.

С завтрашнего дня с божьей помощью сделаюсь честной женщиной. Стану много работать, вставать чуть свет и рано ложиться спать, в сети буду редко.

Но лучше носки актерам, чем в два часа ночи сливки на асфальте.

Профессий много, но

Прекрасней всех — кино.

Кто в этот мир попал —

Навеки счастлив стал…

И нам, конечно, лгут,

Что там тяжелый труд.[5]

Сегодня пришла благая весть, что режиссер попал в больницу и съемки переносятся на полмесяца. Правда, я приношу удачу? Зато будет время разобрать костюмы, раскопать содержимое огромных сумок с тряпками и прикупить резиновые перчатки для черной работы. Сегодня мы двигали шкаф.

Вообще, если уж «пахать», то я бы предпочла убирать виноград на юге Франции, но у меня не готов загранпаспорт, поэтому пришлось найти каторгу прямо здесь.

Еще около метро вычислила людей, идущих на кастинг. Очень красивые высокие парни, девочки, но капельку портит сосредоточенность на собственной внешности. Все-таки не стоит нести впереди себя плакат «Я — продукт» и «Морда — наше все». То ли дело мы, по-настоящему творческие люди, у которых, кроме красоты, есть за душой и другие достоинства, вроде умения стирать рубашки и пришивать пуговицы.

По-прежнему приношу удачу: сегодня отменили примерку, потому что актер отравился. Тяжело работала два с половиной часа — ждала художника по костюмам. В процессе трудовой вахты позвонили почти все родственники и знакомые кролика и участливо спросили — как ты? Ужасно, да? Тебе помочь? Я-то чувствовала себя прекрасно: купила пятилитровое ведро, желтенькое, под цвет новой вязаной жилетки, какие-то маньяческие хлопковолатексные перчатки по баснословной цене и, нарядившись, гуляла по коридору, пугая пустым ведром актеров, пришедших на пробы. Надеюсь, никого из них не взяли. Но по телефону автоматически отвечала слабым голосом.

Из рассказов опытных коллег вырисовывается следующее: главная проблема костюмера состоит в том, что на съемках у него «постоянно п…дят стул». Я хочу сказать, кто-то садится на его место. Планирую завести себе складной стульчик и написать на нем «сипа».

Мохитос в ужасе от перспективы иметь работающую жену, но обещал купить стиральную машину.

Прислали сценарий. Интересно, бывает ли такое, чтобы костюмер прочитал сценарий и уволился? Примерно как если младший дворник бросит работу, потому что его не устраивают модные тенденции сезона. Ну не смог человек вынести засилье цвета лососины и юбок итальянской длины, к примеру, которых навидался, пока подметал улицу. Не уверена, что моя эстетическая концепция мировосприятия способна бесконфликтно просуществовать рядом с эстетической концепцией человека, оперирующего понятиями «бац», «бумц» и «бабах».

Люди, родственные по духу, непременно написали бы «пи…ык» и «х…к». Одно утешает, что стирка носков не требует плотного контакта с режиссером.

Сегодняшний полдень прямо-таки создан для любви или чтобы пойти поработать — солнце и горький запах дыма. Шла и загадывала: только бы мне не встретилась дохлая кошка, только бы не дохлая кошка. И повезло, ни одна не попалась, так я и знала, что это счастливый день. Правда, вечером на обратном пути — мертвый голубь, но вид мертвого голубя не способен испортить мне настроение. А утром встретила живую кошку, причем в совершенно триумфальном настроении: прямо на моих глазах она поймала маленькую мышь. У нас около железной дороги полевки так и рыщут. И несет она мышь в зубах, и походка ее, и выражение лица странным образом напоминают моего мужа — он точно с таким видом приносит только что заработанную кучку денег: тайное торжество, скромная гордость, нарочитое безразличие и хищные движения. Или N после секса: казалось бы — делов-то там, со спичечный коробок той мыши, а самодовольства на целую крысу. Другой постыдился бы такую малость людям показывать. Я про мышь, конечно.

Называюсь «костюмер», моя непосредственная начальница, кроткая Марина — «помощник художника по костюмам», а собственно ХПК — это быстрая маленькая блондинка по имени Анна.

Костюмерный цех — это поначалу сообщество счастливых женщин. Им выдается стопка денег и весьма приблизительный наказ приобрести «что-нибудь из одежды». Можете представить радость женщины, которая получила шанс развернуться за чужой счет, в частности, покупая вещи, которые она сама на себя никогда бы не надела. Например, наша скромная Марина обожает выбирать одежду для персонажа, проходящего в сценарии как «б…дь Светочка». Я, слава богу, к творческой части процесса не допущена, поэтому мой кайф в другом. Покупаю всякие хозяйственные штучки, необходимые для обустройства костюмерной и собственно ухода за костюмами. Заходишь в хозяйственный «маркет» с пачкой денег, а выходишь из него через два часа, пошатываясь, с кучей губочек, щеточек, гельчиков и порошочков. В последний раз от полной растраты казенных средств удержал только случай: рассудок внезапно включился при взгляде на ценник «салфетки влажные леди». «Ого, — подумала я, — порнуха началась, пора домой».

Возвращаясь к реальности: счастье в нашем случае стало иссякать за неделю до съемок.

Оказалось, что деньги благополучно потрачены, а половина персонажей так и не одета. Несмотря на предварительную смету, некоторые особо симпатичные актеры имеют по пять перемен костюма вместо положенных трех, а те, кто почему-либо не приглянулся персоналу, довольствуются парой, причем художник норовит подменить стильный галстук каким-нибудь дерьмом, «а потому что не нравится мне его рожа».

Я же как-то в одночасье поняла, что десяток брюк и две дюжины мужских рубашек предстоит перегладить не той гипотетической прачке с красными руками, которую я себе представляла, а лично мне — «маленькой хрупкой птичке» ТМ. Причем срочно.

К тому же, наконец, сподобилась прочитать сценарий до конца. У нас, оказывается, три убийства, два групповых изнасилования и один «посад на иглу». Побоев не счесть. Мое чувство прекрасного… вовсе не протестует, оно молчит, а вот здравый смысл подсказывает, что стирки будет много. Гримерная кровь, говорят, пачкучая.

Сегодня художник-постановщик поил коньяком. Собственно, я планировала достичь просветления, выгладив 10 мужских рубашек подряд, но на седьмой так замерзла, что поддалась приглашению выпить чайку. Видимо, эвфемизм такой.

Пока на удивление везет с людьми. До этого единственный опыт работы в коллективе сводился к тому, что из каждых четырех коллег один обязательно оказывался непроходимым дураком. Но здесь я осмотрела пятерых, и все чрезвычайно приятны. Либо планка снизилась, либо мир стал лучше.

Познакомилась с режиссером. В руках у него пятилитровая канистра, на дне которой лежали денежные купюры по десять и пятьдесят рублей. До сих пор раздумываю, для чего.

Вернулась с работы со смутной улыбкой. Мохитос спросил подозрительно: — Чем занималась сегодня?

— Гладила штаны хакама.

Мохитос еще более подозрительно:

— И кто такой Хакам?!

Как, как объяснить человеку, что это не волосатый спонсор, а штаны для айкидо, скроенные так удивительно, что способны вызвать на моем лице сагановскую улыбку. Собственно, только они и способны: что есть мужчина по сравнению с этой жесткой спинкой, со сложной штаниной, с длинными, как само «нн» в этом слове, завязками, наконец…

Весь вечер, как кошка, смотрела в окно новой стиральной машины. Боже, как она это делает: медленно, разнообразно, то влево, то вправо, то немного водички добавит, то сольет, то скорость увеличит, то почти остановится. Черт, надо водить к ней мужчин на экскурсию. И постель от нее только чище становится. Чудо. Чудо.

Первый съемочный день начался в семь часов утра. Я одевалась, а мой муж сидел на кровати и смотрел, как женщина, чей кормилец идет на бессмысленную войну — не за скот и землю, а за идею, и там его точно убьют. Представьте это выражение на лице бородатой женщины из Измайловского цирка и поймете, как быстро я собралась. Тем более что на кухне с тем же лицом сидел кот. И у них обоих на лбу бегущей строкой дополнительно отражалась фраза: «Куда без завтрака??», причем муж имел в виду мой завтрак, а кот — свой.

На улице видела дворника. То есть это не миф, они существуют, только обычно я сплю в те часы, когда их можно наблюдать в естественной среде.

Выходила из дома в полной уверенности, что буду красться по темным безлюдным улицам, но на самом деле народ кругом так и сновал. Степень изумления, которую я почувствовала, сравнима лишь с той, что испытала, открыв для себя секс. Неужели все — все люди, и соседи, и родители, и дворники — занимаются этим безумным, непристойным и увлекательным делом почти ежедневно? И как они после этого могут жить дальше с теми же лицами, смотреть друг другу в глаза, не смущаясь, не розовея и не покрываясь испариной. Теперь, утратив невинность повторно, выяснила, что и работать в 7.42 ходят тоже все подряд, а не избранные подвижники и титаны духа. Хотя по поводу завтрашнего дня теплится смутная надежда — в конце концов, в три часа ночи «к станку» наверняка выходят единицы. Впрочем, примерно такие же иллюзии я питала по поводу анального секса.

Но первый день был самый обыкновенный: три речи режиссера, первая — «потому что мы команда!», вторая — «вокруг меня одни пидоры», третья — «всем спасибо, все свободны» (он ДЕЙСТВИТЕЛЬНО произносит эту фразу). В промежутках немного работы и очень много ожидания. После съемки первого эпизода традиционно разбили тарелку, чтобы каждому досталось по кусочку.

Да, эти засранцы сломали мой зонт. Водили куда-то актера, потом вернули с погнутой спицей (зонт, а не актера). Тоже мне «Последний бойскаут»: засунуть — ладно, но зачем же открывать?

Кстати, на собрании съемочной группы наконец-то выяснилось, почему режиссер бегал с канистрой. Он собирает в нее штрафы, по десять рублей с носа, с тех, кто разговаривает одновременно с режиссером. В том смысле, когда ему приходит фантазия сказать речь. Они с продюсером играли в доброго и злого следователя, грозили мгновенным увольнением тем, кто будет пить на площадке алкоголь или опоздает на пять минут. Впрочем, кое-что из сказанного имело смысл, как оказалось: режиссер посоветовал одеваться потеплее. Да. Стоило бы.

Следующий день был печальным: у меня начались месячные, сломался модем и мохитос раз шесть повторил: «Птичка, а может, ну его?». Болела спина, кошмары не давали покоя, и страшно хотелось в сеть.

Но в 3.20 за мной приехал зеленый «крайслер» и повез на работу, в салоне Бритни Спирс пела I Did It Again, и, в общем, все было хорошо.

Что сказать о работе? Сплю не больше шести часов в сутки, часа полтора провожу в метро, часа два нас возят в автобусе, два часа на остальную жизнь, и двенадцать работаю, практически не присаживаясь, это если нет переработки, когда и по четырнадцать. Иногда рабочий день начинается в четыре утра, иногда в восемь вечера. Без выходных. Ем один раз в день. Рада, что оказалась способна на такое. Но я пережила только одну неделю из шести. Еще будет много возможностей сдохнуть от усталости и голода. Опять же нервный срыв не за горами. Вчера смотрела в свою записную книжку и долго смеялась. Там записан мой телефон, адрес и как меня зовут: дело в том, что когда после трудового дня вызываю машину на завтра, то не в состоянии продиктовать свои координаты по памяти. Но чтобы имя…

Прежде в ноябре, когда листья уже облетели, а снег еще не выпал и до Нового года еще вон сколько, меня посещали депрессии. Я беспокоилась, как Иван Бездомный, плакала во сне и в конце концов уезжала в Питер — смотреть на тяжелую холодную воду, чувствовать, как ветер поигрывает моими костями сквозь швейцарскую армейскую куртку и синий натовский свитер, и постепенно осознавать, что простая человеческая печаль ничего не значит по сравнению с всепоглощающей тоской северного моря.

Нынче же депрессия не предвидится: я либо хочу спать, либо бегаю сломя голову, либо по дороге домой весела, как птичка, — никогда не испытывала такой радости, возвращаясь, только уезжая. И в последнее время — поверите ли? — стала смеяться во сне. Наверное, от счастья, что удается поспать.

Необычно отсутствие сексуального аспекта в деловом общении. Тот факт, что я женщина и хорошенькая, ничего не меняет в моем положении на съемочной площадке. Пол и внешность костюмера не имеют ни малейшего значения. Я-то привыкла, что достаточно улыбнуться, поправить волосы и сделать невинные глаза, чтобы большая часть проблем разрешилась сама собой (точнее, с помощью окрестных мужчин). Здесь же можно делать лица сколько угодно, выполнять свои обязанности все равно придется самой.

Вероятно, что многие женщины всегда так живут, но со мной это впервые. Полжизни проходила с таинственным видом из-за того, что у меня есть такое удивительное место, куда многие безуспешно желают попасть. И наконец оказаться в обществе людей, которые хотят от тебя совершенно другого, — это откровение, ребята.

Совсем перестала «думать прозой», прямо-таки двух слов не могу написать, даже если есть время. Надеюсь, это пройдет. Но если работа, которая, как известно, та же молитва, излечит меня от графомании, тоже выйдет неплохо. Правда, пытаюсь что-то записывать в редкие минуты, когда дома и не сплю, чтобы зафиксировать историю своего похода в кино, но получается вымученно. Одним словом — посмотрим.

Теперь понимаю, что испытывают мужья, пришедшие с работы после длинного дня, — приползшие, точнее говоря, — когда их встречает разъяренная одиночеством жена-домохозяйка и с нехорошим блеском в глазах требует немедленно «поговорить о наших отношениях». Это невозможно вынести. Поскольку мне, женщине, позволительно, я на их месте начинаю тихонько плакать — от усталости, от жалости к себе, от непонимания, оттого, что на работе трахают, дома трахают, и везде не так, как хотелось бы, а исключительно в мозг, что никто и нигде не дает поесть и поспать или просто — просто! — не оставит одну, чтобы я могла найти самый темный угол и умереть в нем спокойно. Но они, мужчины, вынуждены только скрипеть зубами и обещать про себя в следующий раз пойти ночевать куда-нибудь в другое место. Но и «другое место» раньше или позже комплектуется другой женщиной с нехорошим блеском в глазах, и только квасить, наверное, остается, если, конечно, и в пьяном бреду их не посещают видения женщин, которые с нехорошим блеском…

Заблудилась в Болшеве, в Болшеве заблудилась я нынче утром, а точнее — в поселке Первомайский. Отпустили с работы, сказав: «Все прямо и прямо, потом налево, потом на автобусе и на маршрутке до ВДНХ». И я шла по абсолютно пустому поселку со старыми дачами, остатками советского благородства среди соснового леса, по узкой улице я шла, и не было ни одного человека, и лая собак, и дороги не слышно. Дошла до кромки леса, где молчаливый серый зверь спокойно стоял в недалеких кустах, развернулась и почти побежала обратно, но съемочная группа исчезла, и показалось, что американский школьный автобус, в котором нас привозили каждое утро, а вечером увозили, был единственным средством выбраться отсюда, единственным пропуском из мира молчаливых сосен и пустых домов в мир маленьких людей. И наша бедная группа не знала, что стоит кому-нибудь отойти от желтого автобуса, как сосны сдвинутся и распылят неосторожную душу, разнесут на кусочки в тщетной попытке населить каждый опустевший дом, потеснив почти выветрившиеся призраки советской элиты, положившей свои жизни в попытке воссоздать дачный дворянский быт в краденых усадьбах. И когда бес ледяного утра почти раздавил мое сердце, я увидела сторожа с винтовкой.

Коротко говоря, долго шла пешком вдоль дороги, ловила машину, удивляясь, почему, собственно, они не тормозят, как обычно, и почти заподозрила очередной мистический заговор неприветливых селян, когда все-таки остановившийся водитель мягко сказал, что я «одета как художник», и на тот момент это означало пуховик, вязаный жилет, толстые подростковые штаны, перчатки без пальцев и домотканый шарф вокруг попы — неудивительно.

Чуть позже автобус привез меня на ВДНХ, где маленькие люди продавали баснословно дешевые вещи и что-то было такое в том, как одна женщина кричала «теплые колготки за сто рублей», а другая — «свитера за двести», а третья — «перчатки за триста», и еще одна предлагала «меховые тапки за сто пятьдесят», и было так соблазнительно разменять свой недавний холодный ужас на пушистые вещи из фальшивой шерсти и некоторое время чувствовать себя в безопасности, пока снова не заблудишься в Болшеве среди сосен — уже окончательно.

Стиральная машина похищает носки. По крайней мере, сегодня один не вернула. Я тут же решила, что в нее вселился молох, требующий жертвоприношений. Например, сначала она была нормальной машинкой, но однажды на нее попала кровь — мало ли, трусики или кухонное полотенце в кошачьей миске искупалось, — она обезумела и, начав с носков, станет красть мелкие вещи и котят. Перед внутренним взором замелькали ужасные видения (это ведь так называется? в свободное время читаю куртуазные французские повести семнадцатого века, извините), даже решила переименовать ее из Машки в Кристину, но второй носок нашелся на полу. Я обрадовалась, что опасность миновала, и загрузила новую порцию белья. Но в тот момент, когда тепленькая пошла, раздался такой неистовый детский вопль, что теперь боюсь идти в ванную, хотя и уговариваю себя: «Это на лестнице, это на лестнице…».

Вчера снимали в чудовищном доме. Нет, правда, если бы слабое перо мое… или нет, если бы западающие клавиши могли передать весь ужас увиденного, вы бы дрогнули и обмочились, ручаюсь. Тверская, 4 на минуточку. Не очень большая (по меркам квадрата Т4, конечно, а не моей хрущевки) трешка, уставленная тяжеленной «мебелью из дворца», пастельных тонов и в завитушках (новодел, естественно). Группа единогласно решила, что это барокко, хотя у меня есть подозрение, что другие стили народу просто неизвестны. Всюду стояли эти китайские «как бы фарфоровые» штучки из ларьков — знаете, розочки, котятки, подставочки для фотографий, — надо отдать должное, по тону и стилю они подходили идеально. Собственно, пойдите к метро, загляните в сувенирный киоск и увеличьте картинку до размеров квартиры, и будет вам оно. Весь псевдогламур из перехода под Пушкинской площадью, включая и синюю стеклянную руку для колец. Радиотелефон девяностых годов. Вдоль стен множество фикусов и бог весть чего в больших горшках, в настоящую зелень аккуратно вплетены искусственные цветы. Два больших плоских телевизора, на одном семь раскрашенных ангелов в рядок. Ни намека на компьютер. Пятидесятилетняя хозяйка в розовых сапогах (что-то вроде чуть похудевшей Властелины, незапоминающееся жесткое лицо — трудно описать), которая среди всего этого, нет, ЭТОГО, ела наш кинокорм. А чё, за однодневную аренду платят баксов семьсот, а тут еще и котлетка с картошкой — халява, блин! Даже не знаю, что больше всего угнетало — невыносимая картинка или жгучая зависть, для благопристойности припорошенная эстетическими претензиями. «Мне бы такую квартиру, я бы…» В сущности, есть в этом особое изящество: тетка заработала как-то по-своему денег и, черт возьми, имеет право воплотить собственное представление о прекрасном, как заблагорассудится. А ты, утонченная детка, купи себе кошачий домик и укрась его на свой вкус — по средствам.

Вчера был день блондинок в розовом: в этой категории выступили хозяйка, две актрисы, гример и ассистент по актерам. Блаженны блондинки в розовом, ибо их есть царствие небесное. Я по мере сил отрешалась от всего сущего и, сидя на полу, уговаривала себя, что банальность физиономий, фигур и манер даже успокаивает, успокаивает, б…дь, успокаивает. В конце концов, ты всегда знаешь, чего от них ждать, потому что невозможно ТАК замаскироваться, чтобы и лексикон, и выражение лица, и даже самая форма задницы (о, эти молодые тела кабачком), — все отдавало затхлой сиропной пошлостью. И опять-таки средний возраст представленных дам составлял года двадцать три (без хозяйки, естественно), поэтому давай-ка не будем путать свои морщины с индивидуальностью, не нужно завидовать: юность прекрасна, молодость согревает сердце, непосредственность… нет, простите, театр закрывается, потому что нас всех тошнит… Пусть наши бывшие любовники трахают их, уткнув мордой в подушку, — такое у меня теперь будет проклятие.

После ужасной квартиры снимали в западном порту. Так называется пространство за зелеными воротами: московский западный порт. Я приехала позже остальной группы и долго шла по огромным асфальтовым площадкам, смотрела на горы песка (может, с пятиэтажный дом, может, с девяти), которые все увеличивали синие краны с экскаваторными ковшами, гордилась тем, что я, маленькая такая, иду посреди бесконечных индустриальных полей и нисколько не боюсь, и вообще, царь зверей. Шла и понимала художника-постановщика, который выбрал для съемок безумное место, в котором и пирамиды-пески-пустыни, и северное море с ледяным ветром, и синие жирафы. А когда добралась до нашего желтого автобуса, оказалось, что снимаем в темном углу заброшенной котельной и, кроме новехонького красного вентиля, одиноко лежащего на чистой золотистой фанерке, там нет ничего особенного. Хотя переплетения труб, конечно, заслуживали некоторого внимания: как в старой спектрумовской ходилке. Но на улице в осыпающейся куче щебня три щенка, два черных и рыжий, поев киношного супчика, играли в царь горы, и это как-то примиряло.

А вчера ездили в Серебряный бор, тот, что в Химках, и у воды снимали двух замерзших актеров. За их спинами то и дело проплывали пароходы, по кружевному мосту проезжали поезда, и, если бы над ними пролетел самолет, я бы не удивилась, хотя это была бы калька с картины Анри Руссо («что-то там в Руасси»[6]), а не только с Мальчиша-Кибальчиша. Позже сидела на парапете над мутной водой, и, завернувшись в красное одеяло, ела кинокорм, и чувствовала себя в зеркале, потому что узнала пейзаж, виденный сколько-то лет назад, но с другой стороны, когда училась в кульке на том берегу реки. Мы гуляли тогда с безвозвратно ушедшим в прошлое детским врачом-эсперантистом, навестившим меня в общаге, и я свято не понимала, чего он хочет. А еще через год я, разом перестав замечать и реку, и мост, и небо, сбегала с занятий и ехала в Солнцево, чтобы увидеть бородатого похмельного мужчину, который на тот момент воплощал весь свет моей жизни. Ныне же, в красном одеяле, снова вижу и реку, и небо, и мост, а в придачу еще и песчаный пляж, и лес, не утративший пока всех листьев, но накопивший в ногах уже солидное количество золотого, коричневого, шуршащего — столько, что не холодно валяться на спине и чувствовать себя восхитительно свободной, до того момента, пока режиссер не завопит истошно, призывая всех грузиться в автобус и ехать в Одинцово, конфетное, переливающееся фонариками, леденцовое, где еще будем снимать и снимать, катаясь в темной машине, полной синих густых волн негритянской музыки, и я несколько запоздало додумаю, что из всех возможных свобод для меня драгоценна только одна — длить и длить это бесконечное предложение…

В кино столкнулась с необыкновенным структурированием времени. Если я делю сутки на день, вечер и ночь (утро обычно просыпаю), то здесь время разбито на секунды и плотность жизни возрастает соответственно. От этого сознание сдвигается ничуть не хуже, чем от наркотиков.

Весьма поучительно наблюдать за нашим режиссером. Это один из самых совершенных манипуляторов, которых я встречала. Причем методы у него нехитрые — отец народов и кровожадный тиран в одном лице, все предсказуемо, но действует идеально. У половины съемочной группы уже стокгольмский синдром (когда заложники влюбляются в террориста) — режиссер заканчивает в три часа ночи смену, которая началась в шесть утра, и говорит людям: «Спасибо, ребята, мы сделали это», и они чуть ли не слезами радости заливаются, хотя, по сути, их бесплатно трахали черт-те сколько времени, и, кроме оговоренной в контракте суммы, они не получат ни премии, ни славы. Лично я плачу своими переработками за науку, хотя сама бы не хотела использовать подобные методы: кажется, это кармически вредно так беззастенчиво манипулировать людьми ради своих целей. В конце концов, не за родину работаем и даже не за искусство, а ради личного успеха одного человека.

Приятно было познакомиться с главной актрисой. Похоже, удивительно хороший человек, несмотря на устойчивую репутацию стервы. Из породы воинов-монахов, которые достаточно часто встречаются среди балетных и цирковых, но среди актеров редки. С этим человеком приятно делать одно дело, и она, правда, хорошая актриса.

Далеко не все они таковы. Блондинка, у которой одна извилина, и та от парика, играет в фильме звезду, но на съемочной площадке все до последнего рабочего знают, кто здесь настоящая звезда — та бледная брюнетка в черном пальто. И это, похоже, невыносимо для самолюбия блондинки. Поэтому она пытается обращаться с костюмерами и гримерами как с горничной Наташкой. Я не отвечаю — ровно до того дня, когда закончится ее последний съемочный день. Не стоит портить актеру настроение в процессе, но после-то, после…

Группе дружно не нравится главный положительный герой. Завтра у нас эротическая сцена, и народ дуется оттого, что какой-то боров будет трахать нашу девочку. Не могла, не могла наша умница полюбить этакую дубину, разве что было совсем уж одиноко. Хотя парень очень хороший и добрый, только великоват малость. Представитель заказчика — женщина, проводившая кастинг, — выбирала его, исходя из каких-то своих соображений и потребностей.

Кроме прочего, на съемках происходит много такого, что журналисты любят называть смешными моментами. Когда человека успевают перехватить за секунду до того, как он плеснёт в огонь бензин прямо из двадцатипятилитровой канистры. Когда после дикого скандала напуганные рабочие носятся от костра к костру со стаканчиками, каждый раз пробегая метров десять к канистре, вместо того чтобы взять ее с собой (проще говоря, с ложкой в погреб). Когда в ответ на яростный вопль режиссера «на х… все из кадра!!!» трое здоровых мужиков в черно-красных куртках падают на землю и метров пять ползут среди редкого золотого кустарника, не смея встать и отбежать. Очень, очень смешно. Но кто в армии служил, тот в цирке не смеется — я теперь тоже не буду.

Сегодня в костюмерной обнаружила, что для главной героини купили бежевенькую домашнюю маечку, на которой скромным готическим шрифтом написано КГ/АМ.

Вообще, у нас работают милые и талантливые актеры: Второй Положительный Герой, тонкий, умный и печальный, умеет шевелить ушами по кругу, не меняя выражения лица. Главный Насильник время от времени поворачивает язык поперек. Герой-Любовник страшно красивый: имеет бицепсы толщиной с мою ляжку и подбородок с ямочкой. Похоже, нас ждет успех.

Железнодорожные рельсы сегодня тут и там были усыпаны оранжевыми рабочими — так по-осеннему…

Высоко в небе парил, поймав ветер, черный пакет, ручки его были воздеты, и казалось, он не упадет никогда.

Снимали флэшбэк изнасилования «глазами обдолбанной героини». Тр и актера остервенело трахали подушку. Нужно произносить какие-то реплики, но текста на этот случай не существовало, потому насильники обращались к подушке с произвольными речами «да, моя сладкая, есчо, есчо…», называли ее уменьшительными именами режиссера и продюсера, и вообще, многое себе позволяли. Главный Положительный Герой, который не трахал, а только смотрел, говорил: «Не надо, ребзя, да вы чё» и кидался в камеру предметами одежды. Это и называется «настоящее веселье».

Впала в панику из-за того, что завтра у нас сцена 4.20, а я не могу точно вспомнить, как был завязан шарф у героини в уже снятой 4.21. Подумать только, еще месяц назад считала, что некоторой тревоги заслуживают лишь ситуации, связанные с жизнью и здоровьем любимых существ.

Режиссер наш, кажется, думает, что он Суворов. По крайней мере, замашки у него те же и та же готовность положить половину солдат, переходя через Альпы. Но мы все-таки не за матушку-императрицу бьемся, а ради его славы и гонораров, поэтому иногда чувствуешь себя довольно глупо — например, когда проводишь 12 ночных часов на ледяном ветру у Новодевичьего монастыря и к утру получаешь драгоценный отеческий поцелуй вождя, традиционную благодарность и внеплановое пирожное, на которое некоторое время недоуменно смотришь, а потом осторожно кладешь на стол и бежишь в открывшееся метро — домой, спать.

Некоторое время думала, что только я слаба плотью и духом, а остальные переносят эти физические и моральные нагрузки с легкостью, но узнала, что вечно улыбающаяся и бодрая ассистент режиссера увезена с площадки с приступом гипертонии. Что администратор, старый беззубый волк, увольняется посреди проекта и уходит на телевидение. Что половина группы загибается от болей в желудке, потому что раз в сутки заглатывает еду за десять минут, а вторая половина — от болей в спине, поскольку проводит рабочее время, стоя на полусогнутых, в ожидании команд, либо бегом их выполняя. Слезы и вопли учету не поддаются. Несчастные случаи, произошедшие после съемочного дня, вроде бы отношения к делу не имеют, но количество их явно выше среднестатистического. Часть людей уволили по разным причинам. К концу месяца начинаю день с вопроса: «Ну и кого мы сегодня потеряли?»

Но киношный подход к делу мне нравится. На площадке работают, точнее, «пашут» все вне зависимости от занимаемой должности. Различие лишь в сумме денег, которую за эту работу платят, и уровне ответственности, а количество мыла на холке примерно одинаковое. И орут на всех без учета чинов и званий.

У нас образовался целый цветник или, если честно, грядка девушек двадцати трех лет. В том волшебном возрасте я думала только о любви (впрочем, и сейчас в основном о ней и думаю, но иногда стала отвлекаться на словесные игры), а нынешние амазонки озабочены работой, карьерой и деньгами. Каждая не меньше трех лет в кино, зарабатывает какие-то тысячи баксов. Иногда они плачут от усталости, иногда закатывают маленькие истерики, иногда флиртуют с операторами и светиками, но в конечном счете работают без скидок на пол и возраст. Особенно поразила наша хлопушка — дочь политика, служащая в крупной медийной компании, — ей на роду написано быть золотой молодежью. А она ввязалась в этот проект, спала по два часа в сутки и в конце концов свалилась от переутомления, буквально упала в обморок, и ее увезли с площадки. Через два дня отоспалась и вернулась. Ей-богу, инопланетяне какие-то.

Второй режиссер тоже поражает воображение. Хороший такой мальчик — и на этой работе! В первую съемочную неделю думала, что он сидит на каких-то стимуляторах — ну не может человек так мало спать и так быстро бегать, а в последнюю — что на успокоительных, потому что нервные срывы случались у каждого второго, а он только улыбался и продолжал выполнять свои обязанности, которые умещаются в одно слово «ВСЕ». В ответ на мое изумление загадочный юноша объяснил, что у него просто удачно совпали маниакальный и депрессивный периоды с соответствующими этапами съемок. Прелесть какая.

Оценила связку начальник — подчиненный. Ровно половина успеха заложена в четком планировании процесса, а вторая — в качестве исполнения. Безумно повезло с художником по костюмам. Если бы не ее идеальная подготовка и распечатки планов на каждый день, мой могучий интеллект и гигантская работоспособность (что греха таить) ничего бы не стоили.

Раньше всерьез полагала, что умному человеку руководители без надобности. Ничего подобного — кому-то нужно нести ответственность за то, что я делаю?! Не мне же, в самом деле.

И еще на одной штуке себя поймала.

Иду в переходе метро, вижу — тряпочка валяется, и прямо паника внутри поднимается «костюм!», подхожу ближе, оказывается, носовой платок. Тут же успокаиваюсь — а, реквизит…

Надо пояснить: есть такое тонкое различие — все, что актер надевает на себя, является костюмом, а то, что просто лежит в кадре или берется в руки, — реквизитом. И чулок, например, на актрисе — костюм, а если на стуле висит, то уже реквизит. И смотрят за ним уже совсем другие люди, а я могу расслабиться.

Презерватив, если в кармане, — одно, а если надет — другое.

Объясняю эти нюансы Кс, а она тут же говорит: «Если меня трахают, я вроде как костюм, а если просто так лежу, то реквизит, да?» Удивительно быстро соображает и образно так!

Не пользуюсь ненормативной лексикой в устной речи. То есть по-честному не пользуюсь — никогда моих уст не оскверняло «плохое слово». Даже когда стукнула себя по пальцу гантелей, делая перекрестные махи, сказала «ах», тому есть свидетели. И сейчас, пойдя работать в кино, я буквально на грани падения. Оказывается, инвективные слова близко-близко, и, чтобы их произнести, никаких зажимов преодолевать не нужно, напротив, приходится прилагать некоторые усилия, чтобы не озвучить давно и любовно заготовленные определения для этих условий работы, графика и самой жизни.

Хитом среди удушенных речей являются е…ый карась, е…ый крот (от одного мальчика услышала, долго восхищалась изысканностью выражения, пока не поняла, что в рот), е…ать-копать, п…дец и б…ская, б…ская жизнь. Х… почему-то в голову не приходит (он в последнее время вообще редкий гость, не только в голове), разве что «на х… мне такие ландыши», которые на выходе обычно успеваю заменить мольеровским «кой черт понес меня на эти галеры?!» В сущности, я очень невинна.

Осталось три рабочие смены, интересно, продержусь ли? Если да, то, наверное, вообще уже никогда не начну, хотя раньше мечтала, что после пятидесяти лет (или ладно — шестидесяти) стану разговаривать только матом, курить папиросы и есть банками вареную сгущенку и карамельный соус, с божьей помощью.

Выйдя из цепочки размножения, можно прекратить изображать из себя ангела.

Никогда не жила в таком постоянном напряжении, как теперь.

Раньше ненормативная лексика казалась бессмысленной — я знаю так много слов, что не успею сказать их все, зачем еще упрощать?

Потом наступило прозрение: смысл месседжа не только в том, чтобы высказаться, но и в том, чтобы тебя поняли, а есть огромное количество людей, которым иначе не объяснить. Просто до определенного момента я с ними не общалась.

А теперь очередное просветление другого рода: мат — это что-то вроде энергетического выброса. Изысканная речь и отточенные фразы могут облегчить душу, но какие-то самые глубокие пласты, на уровне сватхистаны, извините за выражение, иначе разгрузить сложно, особенно если с регулярным сексом проблемы. Это порочный путь в энергетическом смысле, затратный, но быстрый.

И не одна я такая. У нас девочка есть, снегурочка с прозрачной кожей. Недавно наблюдала, как она «ругалась» — слезы горькие: «Петя, БЛИН!!! Я тебе сто раз…», и видно, что для нее это целая акция, так повысить голос на кого-то.

Киношники щебечут на особом языке, составленном из смеси английского, мата, технических терминов и жаргона.

В первый день меня послали на «плэйбэк», где «все происходит». Оказалось, так называется видеозапись отснятых сцен, а также место перед мониторами, где сидит режиссер, самый главный оператор и «гримкостюм».

Узнала, что крупные планы, кроме очевидных, вроде поясного и «по воротник», бывают молочные (по грудь) и пасхальные (по яички). Обогатилась волшебными словами: «камерваген», «светобаза», «бетакам» и «бздянки».

А что такое «дроческоп», не выяснила до сих пор.

Другие термины

БЕГОМ!!! — команда подается в любой момент времени любому человеку, когда режиссеру приходит такая фантазия.

Чирик положи! — реакция режиссера на раздражающие факторы: звук, свет, движение, присутствие и отсутствие кого бы то ни было и чего бы то ни было.

На х… все из кадра! — естественная рабочая команда перед съемкой. (Вышли все отсюда быстро — пока режиссер хочет побыть в одиночестве в отапливаемом помещении, и вне зависимости от того, сколько градусов за бортом, группа должна ждать на улице.)

На х… б…ядь п…дец — естественный звук работающего режиссера. Если он почему-либо затих — жди беды.

Гримкостюм (в одно слово) — четыре молодые женщины.

Бздянки — любовное название ненормативной лексики, в которую режиссер облекает свои замечания по ходу работы.

Вчера была Плохим Костюмером. Не просто — живым, а образцово плохо работающим. Около пяти часов проспала на рабочем месте, завернувшись в пуховик Главного Положительного. Рабочее место на тот момент располагалось в вип-кабинете для приват-танцев стриптиз-клуба «Долз» (все эти нерусские слова меня пугают). Феерическое место — отлично спится, хотя и холодно, потому что не получилось настроить кондиционер на теплый воздух. Во сне видела массовку, танцующую вокруг столиков с песней «Пусть живет светобаза». Проснулась к обеду, поела тортика с конфетами и захотела домой. Отпустили условно — под обещание заехать в костюмерную и разобраться там. Заехала, конечно, за пару часов разрулила горы одежды, как маленький трактор, аж взопрела. Пришел бутафор и позвал смотреть кабинет следователя, который он (бутафор, а не следователь) выкрасил отвратительной зеленой краской к завтрашней съемке. Побежала за ним, не одевшись, в чем была. Гордо продемонстрировав гнусные стены, бутафор предложил выпить пепси или водки. Ладно, говорю, плесните колдовства. И сижу тепленькая, в маечке, со стаканом водки в руке, и тут заходят директор и реквизитор и строго спрашивают: «А чёй-то вы тут делаете вместо работы». Я говорю: «Чай пьем, а что?» А директор смотрит на бутафора и неприятным голосом говорит: «Костя, ты хоть ширинку-то застегни». Потом оба извиняются перед нами и выходят. Так погибла моя репутация.

Сегодня написала танку (надпись на рукаве костюмера):

Предчувствуя зиму,

Плотно сомкнет лепестки

Хризантема.

Так и я прикрываю глаза

В ожидании бздянок.

Завтра последний съемочный день.

За десять часов до окончания съемок уволен художник-постановщик. Неплохо, правда?

На съемку последней сцены я не осталась, слишком много дел в костюмерной. Уходила с площадки, когда процесс был в самом разгаре, и поймала себя на чудовищной мысли: «Как же я теперь проживу без этого дерьма?!»

Помнится, когда Том Сойер посоветовал Геку Финну чуточку потерпеть цивилизованную жизнь, «а вдруг понравится», тот риторически вопросил: «Понравится ли мне сидеть на горячей плите, если посижу на ней чуть дольше?!» ДА, Гекки. Может.

Кажется, сходила в кино со своей обычной целью — узнать о себе что-нибудь новое. Результаты таковы: стала откликаться на вопль «Костюм!!» быстрее, чем на свое имя.

Привыкла переходить на бег автоматически, всякий раз, когда нужно добраться из точки а в точку б, даже если начальство не смотрит. Заметила, только когда актеру понадобился зонт, и я услышала свой четкий спортивный топот раньше, чем успела сообразить.

Заработала синдром влюбленной женщины — когда ходишь по пятам за объектом своей страсти. Только я поймала себя на том, что сомнамбулически брожу за режиссером. Знаете ли, спокойней, когда он на глазах, потому что вдруг замыслит что-нибудь, связанное с костюмом, а меня под рукой не будет — ужас.

Узнала таинственное ощущение: «Я не женщина, я костюмер».

Испытала невероятную радость оттого, что возвращаюсь домой.

Смеялась во сне, кажется, от счастья, что сплю.

Научилась стоя есть и спать. Вообще, спать в любых условиях, прилюдно, в шуме и т. д.

Начала оповещать окружающих о том, что иду в туалет, чтобы знали, где искать. Иногда спрашивают — пи́сать или какать, потому что важно, через сколько человек вернется — минут через пять или пятнадцать.

Осознала, что если работаю одна, то съемку не начнут, пока Я не приеду. Ответственность, знаете ли, впечатляет.

Насладилась противоречивым чувством, когда покупала себе одежду на честно заработанные деньги. С одной стороны, горжусь, а с другой — не радует.

Выяснила, что при случае могу себя прокормить. Что могу работать лучше многих. Что достаточно вынослива. Что…

Что работа она, конечно, та же молитва, но от себя не спрятаться (простите за пошлость) даже за самой сильной усталостью.

В процессе съемок мною были утрачены:

Зонт.

Ножницы.

Колечко с бриллиантом.

Бесчисленное количество булавок.

Красное одеяло. У этого одеяла особая киносудьба. С начала съемок его подстилали на землю под всех застреленных, зарезанных, задавленных и посаженных на иглу. В него заворачивали задницы актрис, вынужденных играть в коротеньких курточках на морозе. Клали под ноги жертве насилия, трахаемой стоя в холодном подвале (что-то не так в этой фразе, согласна). На нем, наконец, просто сидели — изображали теплую раннюю осень в конце ноября, и актеры примерзали в непринужденных позах к скамеечкам. А в последний день его потеряли.

Пожалуй, в список утрат стоило бы добавить кой-какие комплексы. Прежде думала, что прекрасной принцессе категорически запрещено чистить чужие ботинки, гладить рубашки и подавать пальто стареющим блондинкам (простите, это к актрисе личное). Оказывается, настоящую принцессу отличает от китайских подделок именно способность пойти в свинарки и выполнить эту работу наилучшим образом, не комплексуя по поводу своего положения, потому что она-то точно знает, что настоящая. А перекошенное личико и непрерывное нытье вовсе не означают, что ты выше данной ситуации, а говорят лишь о том, что попросту не справляешься. Поплачешь дома, детка.

Так что я вышла как есть прынцесса. И свинки меня полюбили.

«Мне дали денег, мне дали денег», — пело сердце и пританцовывало. Денег тех вышла тысяча долларов за два месяца — вообще слезы горькие, но для дебютанта допустимо. Можно вылечить зубы, можно купить ноутбук, а можно нарядиться. Было сорок минут до встречи, и я решила быстренько заехать на Автозаводскую за сапогами тридцать четвертого размера. А заодно и насчет шубки поглядеть. Реакция торговок потрясла: они все время пытались продать мне пуховик или, на худой конец, кролика. Я-то просила лисичку или песца, но они говорили — дорого. В результате таки удалось купить шубейку, но за половину тех денег, которые предназначались на это дело. Я уже уходила, а торговка все причитала: «Были ж перед вами люди приличные, а еле на кролика последние копейки наскребли, торговались! А вы вон какую дорогую купили! А перчатки-то у вас такие страшные, хотя и лицо интеллигентное, давайте я вам триста рублей скину, на шампанское. Может, прямо сейчас наденете?» С работы я, конечно, но не настолько же! Из «приличного» была предложена комбинация из зебры с лисицей (но показалось немного слишком) и это потешное чудовище, что висит теперь передо мной на гвозде, причудливо скроенное из бобра с песцом. Очевидно, что модельер замыслил его после вопля «выдыхай, бобер, выдыхай», а завершив работу, сказал «вот это писец». Мохитос долго смеялся и требовал носить «это» с кожаными шортами, потому что «вид придурковатый, и хорошо хоть, что не розового цвета, а то бы я тебя придушил». «Да, переломало тебя», — констатировал он. Наверное, я и правда слишком много работала.

Шапка — это попойка, которая венчает съемки. Ничего особенного: говорили речи, пили водку, курили гашиш. Чувство «единения с этими людьми, с которыми делали одно общее дело» так и не наступило. Напротив, отчетливо поняла, что я совсем-совсем не отсюда, мой мир не хуже и не лучше, но это не моя война. Мне — вступать в сложные отношения со словами, обольщаться и обольщать длинными фразами, раскрашивать запотевшие стекла гуашью перед Новым годом — я действительно иногда это делаю, рисую какую-нибудь киску или собачку на стекле и пишу «С Новым годом!», чего уж там. Я могу заниматься любым бессмысленным делом, и кино «не моё» вовсе не из-за особой утонченности, а просто… Просто.

Но сегодня пришлось поехать на досъемку, так что я все-таки поприсутствовала на самом последнем-распоследнем дне и дождалась фразы «всем спасибо, съемки окончены».

А потом предложили новую работу: чуть больше денег, в два раза больше серий, приступать нужно после Нового года.

* * *

Котик напи́сал (а если быть абсолютно честной, то попросту нассал) на заветную деревянную шкатулку, где каждая девушка хранит то, что особенно дорого ее сердцу. У кого там фотографии припрятаны, у кого вибратор, у кого золоты-серебряны колечки, а у меня — щипчики, отвертка, плоско-и круглогубцы и пинцет с лупой, то есть всякое полезное для души. На случай, если захочется в минуту печали комп разобрать, проволоку согнуть или зуб выдрать. И вот котик мало того что осквернил, так еще и с вывертом: залез на шкаф и пустил мощную струю прямо на спальник, который с самого Крыма лежит неубранный, а она, струя, уже рикошетом (или еще как) стекла вниз на шкатулочку. И после этого он прибежал в кухню, сел на стол и стал просить завтрака. А я, вместо того чтобы по морде, взяла его, полосатого, за щечки и поцеловала в носик. И он тогда знаете что сделал? Содрогнулся весь от отвращения, спрыгнул со стола и тут же наблевал на паркет.

Я даже не знаю… Может, прическу поменять?

* * *

Приснилось, что на выезде из города, в котором проходил мой длинный и сложный сон, человек предложил подарить мне одну из артемид. Они белые, с пушистым хвостом, вроде кудрявого песца. Свойство — дохнут от недостатка внимания. Я отказалась и увидела, что навстречу идет на задних лапках десяток молодых артемид. У этих шерсть прямая и серая и очень разные морды. Понравился один смешной мальчик (по лицу было видно, что мальчик), но я подошла к чуть истеричной девочке и вложила палец в ее четырехпалую ладонь: «Давай я тебя провожу». Мы прошли несколько шагов, я высвободила палец, попрощалась со всеми и пошла. Оглянувшись, увидела, что та артемида легла на землю и собралась умирать. Пришлось вернуться.

Проснулась с тоскливым чувством — опять взяла на себя какие-то обязательства по отношению непонятно к кому.

* * *

Без четверти шесть проснулась от ужасного звука — так обычно вампиры скребут когтями по стеклу, пытаясь вскрыть заговоренное окно, чтобы испить христианской кровушки. Поскольку живу на первом этаже и, к несчастью, именно этой ночью спала одна, в вампира поверила мгновенно. И пошла проверять. В «леднике» под окном как раз на такой случай стоит мамина бутылочка с крещенской святой водой. Отодвинула тюль и увидела: за стеклом сидел мой сплющенный котик, и в каждом глазу у него Фобос и Деймос. Мальчик запрыгнул на открытую форточку и провалился между оконными рамами. Для усиления момента я обратилась к нему в звательном падеже: «Котик! А не охренел ли ты?!» А сама тем временем освободила подоконник, открыла раму и выпустила криш… кота. У него было интересное лицо.

* * *

Вспоминаю Принцесс с пепельными волосами, тех, что до сих пор рисует мама, прикусив язык от усердия: с пышной прической, огромными глазами, маленьким ртом. На голых плечах взбито облако газа, дальше идет осиная (или осиновая) талия и широкая юбка, ножки теряются за пределами листа, потому что ступни рисовать мама не умеет. В руках — сумочка. Иногда добавляется мушка на щеку и бархотка на шею — это если она опять ревнует папу.

* * *

Мешает собственное «я», закрывает от меня остальной мир, и, как огромный кусок шелка, я комкаю и сминаю его в ладонях, чтобы увидеть хоть что-нибудь вокруг. Но нельзя вечно держать себя в руках, и стоит только отпустить, как переливающаяся ткань начинает разворачиваться, заполнять пространство, заслоняя все вокруг, и вот я уже не вижу ничего, кроме этих чудесных складок, между которыми можно счастливо бродить годами, если не думать о том, что за ними есть другая жизнь.

А если исследовать мою нехитрую ассоциацию, то вдруг выяснится, что это парашют. И он перестанет мешать, если использовать его по назначению — забраться повыше и прыгнуть, доверившись.

А можно научиться правильно его складывать и всю жизнь держать в специальной сумке. Можно разрезать и сшить из него шторы или палатку. Но сделай с ним что-нибудь, наконец.

* * *

Судьба поэта по большому счету грустна. Мы готовы взять от них пару книг, но не более, остальное — не нужно, унесите. Восемь томов избыточны, оставьте только две белые толстые книжечки в твердом переплете, чтобы одна называлась «никогда», а другая — «всегда», если уж «любовь» и «смерть» вам кажутся неприличными. Над ними будем трепетать и заливаться слезами, а остальные шесть, и вступительная статья с биографией, и примечания, и сам поэт — это лишнее.

* * *

Сегодня я была подвергнута чайной церемонии в клубе без вывески. По залу бродил художник Тюбик с кисточкой и баночкой, время от времени отрешенно нанося краску на разные предметы интерьера. Потом уходил за новой баночкой. Так и сновал все полтора часа, что мы церемонились. На стенах картины с неочевидными фиолетовыми кошками, на фоне которых в клетке щебетал вполне живой попугай. Чай сначала отдавал прелой тыквой, но потом образумился и запах как положено — сиренью. Девушка, проводившая процесс, настаивала на неадекватных действиях, вроде того, что я должна дышать на сухую заварку, чтобы чай познакомился со мной. Непрерывно рассказывала какие-то тосты, выдавая их за древние китайские легенды, а я с беспокойством ожидала, что она забудется и закончит «так выпьем же за…». В редкостных паузах с мнимой кротостью обмахивала чайник кисточкой, изображая почтительный уход за предметом. Я немного устала от щебета и слабо заваренного чая, поэтому некоторое время развлекалась, мечтая заклеить ей рот пластырем и влить в попу чифир. Думаю, для нее это было бы полезным и свежим опытом. Зато в этом клубе прекрасная просторная туалетная комната, так что я, смирившаяся с ритуальным общением, пожалела, что они не поставили рядом второй унитаз.

Чуть позже зашла в супермаркет, где сбылись два моих давних страха: «мне не хватит денег» и «я случайно что-нибудь украду». Оказалось, ничего страшного. Интересно, я попаду в ад из-за нечаянного пакетика корицы?

* * *

Подруга родила. Сегодня ходила смотреть: неюзанный пятидневный первонах (то есть я хочу сказать, отличный новенький младенец, только что из роддома), ручками машет интенсивно, какает желтеньким, члена нет, я специально в памперс посмотрела, значит — девочка. Пыталась купить ей погремушку в «Детском мире». На мой взгляд, она должна быть в виде ромашки с розовым шариком посередине, только таким устройством образцовая мать может развлечь свое дитя в четыре утра, напевая «плюти-плюти-плют-сука-когда-же-ты-заснешь». Но ничего подобного там не увидела, девайсы предлагались как на подбор нелепые и безобразные, и последнее, на чем и настиг меня культурный шок, был кислотных цветов бегемотик со стеклянным чревом, в котором перекатывались разноцветные внутренности. По-моему, это слишком для грудничка. Пришлось ограничиться силиконовыми насосочниками для его матери. Завораживающая вещь, особенно под тонкой маечкой. Сейчас, правда, зима, но до лета подруга должна дотянуть, потому что ребенок вышел мелкий, нешумный и, по всему видать, незлой.

* * *

Он, младенец, всего два девятьсот и пятьдесят сантиметров, а в подруге метр семьдесят пять, и она к нему склоняется так же, как — я только однажды видела, три года назад, — к телефонной трубке в автомате, когда звонила единственному мужчине, которого любила. Она наклонялась над черной трубкой, роняла на нее темные волосы и улыбалась. И вот я снова вижу это выражение лица и позу, хотя ребенок не от него.

* * *

Сегодня раскапывала гору перчаток в «Бенеттоне», постоянно держа в голове: «Надо найти такие, в которых мне будет ХОРОШО». Но «такие» все не попадались, и я, наконец, поняла, что перчатки здесь ни при чем.

* * *

Господи, у меня претензии: ты же видел, как я покупала салат в «Квартале», и прекрасно знал, чем это закончится. Мог бы предупредить, явить какой-нибудь знак, чтобы я этого не делала. Другим-то вон в таких случаях огненные буквы и синие молнии присылаешь, а мне даже не обмолвился — не могу же я считать знаком то, что две продавщицы отказались меня обслуживать, а третья, которая с бородавкой, переспросив: «Вы уверены?!», долго рассматривала мисочку с салатом, покачивала головой, выбирала какие-то невидимые волоски, а потом сказала «прости-прощай» и ушла, всхлипывая. Я думала, может, у нее что в личной жизни — с такой-то внешностью в личной жизни может быть вообще всякое.

И теперь этот салат зажил в моем организме своей жизнью. Он перемещается внутри по траектории разрывной пули, прорываясь чесночными выхлопами из самых неожиданных отверстий, ударяя то в печень, то в поджелудочную, а теперь с боями дошел до мозга. Он, видите ли, имеет что сказать этому миру, и проще дать ему такой шанс, чем Спорить С Салатом У Меня В Голове (люди подумают, что я не в себе или еще что). Итак:

Обращение Сырного Салата С Чесноком

Радостно отметив первый день зимы, россияне начали встречать Новый год. Они принялись подводить итоги — повествуют о том, что принес и унес уходящий год, и формируют виш-лист на наступающий. Они уже все там: оптимисты пляшут вокруг дерева в костюмах снежинок и мушкетеров, а пессимисты мучаются первым январским похмельем. И я, Сырный Салат С Чесноком, пользуясь любезно предоставленным средним пальцем (вы знали, что она печатает одним только средним пальцем правой руки?!) и техническими возможностями Сети Интернет (она-то пишет это слово с маленькой буквы, дурочка), хочу сказать следующее.

Не торопитесь, господа. Не стоит жить отсроченными радостями. Буквально сейчас от старого года осталось девятнадцать прекрасных нетронутых дней, каждый из которых принесет что-нибудь новенькое. Еще не отмечены все дни рождения в этом году, не выплачены все зарплаты, не потеряны все перчатки, не вырезаны все аппендиксы, не трахнуты все мальчики и девочки, не куплены все сумочки (это она подсказывает), не украдены все мобильники, не сыграны все свадьбы, не выкаканы все какашки, не написаны все тексты — короче говоря, не все события, которые были запланированы в амбарной книге жизни на этот год, произошли.

В конце концов, за эти девятнадцать дней обязательно кто-нибудь родится, а кто-нибудь, к сожалению, умрет. Новенький юзер еще напишет «вот и я решил завести себе журнал» и будет с трепетом ждать комментариев, а старенький — «всем спасибо, все свободны». И будет с трепетом ждать комментариев.

Поэтому рано, рано устремлять свой сияющий взор на пограничную дату 31–1 — смотрите под ноги, может быть, найдете кошелек или хотя бы не поскользнетесь. Глядите по сторонам — вдруг вам уже полчаса строит глазки блондинка вашей мечты или пробирается мент, чтобы проверить регистрацию. Посмотрите в небо — может быть, на вас летит кирпич или Господь улыбается вам прямо сейчас (Сырный Салат плачет от умиления).

И вообще, отвыкайте откладывать жизнь до определенной даты, до зарплаты, до отпуска, до конца недели, до весны, до первой звезды. Потом будет безумно жалко этих пропущенных, заранее зачеркнутых дней в календаре. Не хотелось бы портить вам настроение, но эти просранные дни и недели могут оказаться последними, когда у вас еще есть возможность что-то исправить, сказать последнее прости, последнее «люблю», увидеть того, которого никогда больше…

Потому что никто из нас не знает, когда лично к нему придет счастье, а когда — Сырный Салат С Чесноком.

Спасибо за внимание.

Эй, убери пальцы изо рта, меня же сейчас вы-ыыыы…

* * *

Моя сумочка выглядит так, что Фрейд бы понимающе кивнул.

Собственно, началось с того, что я решила сэкономить и отправилась в караван-сарай за сумочкой и перчатками. Там можно за четыреста пятьдесят рублей купить сумку из натуральной кожи с надписью «Гуччи» или с какой пожелаете, только она будет немного странная, эта сумка. Я и пошла. Что сказать? На одиннадцати этажах гостиницы «Севастопольской» нашлись только две приемлемые вещи, но неподходящего цвета, а потом я просто закрыла глаза и открыла их только у кассы в «Иль кватро», чтобы расплатиться за нечто черное, что пищало и вырывалось из моих цепких рук. То есть она так выглядела, эта сумка, как будто вполне способна запищать и вырваться. При этом скроена толково. Почему-то дешевые вещи изо всех сил прикидываются приличными, а приличные, наоборот, напускают на себя максимальную придурковатость. Но, люди добрые, в нее, крошечную, влезает покетбук, а спереть из нее что-нибудь, кажется, нелегко. А выглядит — да, по Фрейду, и с кисточкой, и раскладывается как-то совсем уж неожиданно широко.

А еще я заходила в «Зара», и там была правильная музыка, правильное освещение в примерочной и два зеркала, в которых я была так прекрасна, что сплясала от радости и купила юбку, хотя она явно на размер больше меня.

Возвращаясь домой с юбкой, которая велика, и сумочкой, которая мала, думала, что вот вещи — шубка, шапочка, сапоги, сумка, юбка, перчатки, белые кофточки, которыми я еще не хвасталась (я ношу их сразу обе, и еще красный лифчик, так, что его ВИДНО), трусы с кошкой, в конце концов, — они, вещи, есть, а меня почему-то нет. Не вижу себя среди этих предметов. Как будто покупаю их, чтобы как-то себя обозначить, четко определить свои физические границы и статус, но всегда остается только груда одежды, а меня, меня-то опять нет. Не нравится идея обматываться бинтами, как человек-невидимка, поэтому раскрашиваю лицо, рисую на нем большие глаза и чувственные, прости господи, губы. Но все равно тревожно, потому что я неостановимо рассеиваюсь в сыром декабрьском воздухе, не способная даже произнести свое имя вслух, отчаянно не верящая в это осязаемое теплое тело, которое, как все говорят, мое.

* * *

Шок. Вошла в ванную и увидела на полу куски окровавленной плоти. О господи! А нет, ничего, просто котик наблевал завтраком. То еще был не шок.

Шок, это:

• внезапно узнать, что твоя ванная облицована не бежевой, а белой плиткой (через тридцать минут)

• что эти разводы на кухонных стенах — вовсе не игра света (через час)

• что, и унитаз не оранжевый?!

Временно прекращаю творческую жизнь в пользу уборки дома.

Вернусь, когда точно установлю цвет межкомнатных дверей.

Самые худшие подозрения подтвердились — двери оказались белыми, как и тюль, а окно между кухней и ванной — прозрачным. Похоже, незаметно для себя я вступила в сообщество благородных дам-с-грязной-задницей. Это такой тип женщин, знаете ли, имидж у них может быть любой — Богиня, Творческая Личность, Дикая Тварь, но непременно добавляется — С-Грязной-Задницей. Я всегда отчетливо понимала, что, примеряя образ принцессы-розовые-пальчики, деловитого костюмера, пишущей дамы и просто любительницы легких наркотиков, нужно в промежутках контролировать эту самую задницу, чтобы к аромату роз, гашиша и поэзии не примешивался вполне определенный запах. Не уследила. И «зато душа чистая» за отмазку не канает.

Ясные глазки способны компенсировать грязные волосы только в подростковом возрасте, но когда число твоих лет начинается на двойку или, не приведи господь, на тройку, небрежность в вопросах гигиены недопустима.

Между прочим, в глубине души женщины об этом прекрасно знают, даже если и заявляют публично: «Ах, у меня в доме такой бардак, такой бардак». Кто-то из авторитетов заметил, что самый простой способ смутить женщину — это пристально смотреть на ее руки. Я знаю более простой — сказать, что от нее как-то странно пахнет. Или от ее дома.

А еще узнала от своей старшей свекрови совершенно сучий прием унижения «молодой хозяйки». Помнится, однажды мой друг завел в доме девушку. Когда я пришла к ним в гости, она как раз находилась в этом статусе МХ, когда готовят обеды из пяти блюд, красят холодильник в фиолетовый цвет, унитаз в черный, а обувные коробки оклеивают цветной бумагой и моют, скребут, чистят или, если угодно, пидорасят все подряд. И он говорит — смотри, как Леночка здесь убрала! А я совершенно автоматическим жестом поднимаю руку, провожу по верху кухонной двери (торец это называется, если я не ошибаюсь), как-то неузнавающе смотрю на свои пальцы, отряхиваю их от пыли и говорю — да, чудесно. Это, видите ли, такой фокус: только настоящие извращенцы помнят, что дверь нужно мыть и сверху тоже, а девочкам в полтора метра ростом такое даже в голову не приходит. Так что, если кто готовится в свекрови — рекомендую.

* * *

Невнятное сосущее чувство не давало заснуть. Вроде бы сделала все, что нужно для хорошего сна, но беспокойство не проходило.

Может быть, творческий зуд или еще что. Я решила довериться инстинктам и расслабилась. Инстинкт привел к холодильнику. Пармезан, оказывается, закончился, но еще остался кусочек простецкого сыра, и я забрала его с собой в постель. Кто-то на мягких лапах запрыгнул на кровать и шумно задышал. Я отломила кусочек сыра и протянула в темноту. Темнота тронула мою руку пушистым и влажным и зачавкала. Я доела свое, темнота вздохнула и ушла спать в ноги.

* * *

Приснилось, что на меня напала мертвая блондинка, и пришлось свернуть ей шею, дабы лишить неподобающей в ее положении подвижности. В качестве компенсации за моральный ущерб вытащила материнскую плату из ее компьютера — покойникам ни к чему, а мне пригодится. Проснулась, впрочем, раздраженной.

Все потому, что мои возлюбленные имели скверную привычку увлекаться маленькими субтильными блондинками двадцати лет. Не понимаю, что с ними такое, чем привлекательны бесцветные существа, которым не хватает энергии и ума даже на стервозность, и поэтому они становятся истеричными, чтобы обрести хоть какую-то индивидуальность. И что не так со мной — почему оставляла странное послевкусие, которое приходилось заедать пресным и мягким.

Просто поразительно, до чего похожи эти девушки, приходившие, чтобы все испортить. Начинаю думать, что их клонировали по спецзаказу мои личные враги, открывшие в восьмидесятых годах ферму для выращивания недоношенных блондинок со специфическими чертами лица, выражением глаз, набором физических и психических характеристик (беспомощный чистый взгляд исподлобья, какой-нибудь дефект речи, эмоциональная нестабильность, неопределенный род занятий, слабовыраженная талия и крайняя худоба).

Обычно эти существа появлялись на горизонте в холодное время года, и, когда очередной прекрасный милый рассказывал, что страшно замерз, зашел к знакомым выпить и встретил удивительно добрую девушку, я даже не переставала улыбаться. Может, это поиски архетипической снегурочки или еще что.

Иногда, если осень только началась, я боролась за свою любовь — всячески компрометировала тупую блондинку, дружила с нею, учила плохому, не забывая вливать яд в уши неверного друга, и к весне они обычно расставались. Если же дело происходило в конце зимы и сил на масштабные интриги не хватало, я предоставляла бедняжке шанс самой выставить себя идиоткой, и расставались они только к лету. В любом случае бывший возлюбленный оказывался оскверненным и для меня уже не годился.

Вполне вероятно, что дело было исключительно во мне, и человеку просто необходимо подобным образом восстановиться после нашего общения — как рассол после водки или, для контрасту, как в сугроб после бани. В любом случае я уже почти смирилась с этими маленькими паразитками, сопровождающими мою жизнь, и только во сне иной раз душу их, душу…

* * *

Рок, фатум, судьба, провидение, ананке (прости господи) — как распознать печать неотвратимости на челе случайно встреченной особы? Думаю, роковой делает женщину не какой-либо специфический набор достоинств и недостатков, а всего лишь случай: любая, оказавшись в нужное время в нужном (или ненужном — как посмотреть) месте, может двумя-тремя словами и поступками сразить некрепкого на голову мужчину, уже и без того нетвердо стоящего на ногах. Быть орудием рока — это миссия, которая без разбору возлагается на самых разных людей. Именно поэтому рассказы о роковых женщинах изобилуют фразами: «Она совершенно обыкновенная, да что он в ней нашел, ничего особенного» и т. д. Именно поэтому статус РЖ несет в себе привкус печали — она, в общем, не виновата и совершенно не контролирует ситуацию, хотя на поверхности очевидное: пришла и все испортила. И как правило, она не хотела ничего дурного.

Напротив, если женщина переполнена достоинствами, активна и/или злонамеренна, то нет особого Божьего Промысла в том, что она разбивает чье-то сердце — это как раз либо естественный ход событий, либо срежиссированный ею, но никак не рок. Но когда женщина, которая красотой, умом и талантами не ошеломляет, а просто живет, никого не трогает, планов мирового господства не строит, когда такая «обыкновенная» вдруг взрывает чью-то жизнь, тогда это рок. Никто красоты и ума роковым женщинам не запрещал, но их присутствие не является критичным.

Стерва, на мой взгляд, это та, которая пакостит нарочно. Про такую я даже писать не стану. А есть еще кармическая женщина. О, это что-то… Кармическая женщина неумна и некрасива — это необходимые условия, но она необыкновенно энергична и эзотерически грамотна. Она врывается в жизнь мужчины, чтобы направить его на путь истинный и вместе с ним рука об руку пойти по пути духовного совершенствования. Для начала бывает довольно полезна, потому что знакома с кучей людей, несокрушимо темпераментна и вполне способна пропихнуть какой-нибудь застенчивый, немножко пьющий талант в соответствующую тусовку. Но все подарки, которые КЖ приносит в подоле своей этнической (как правило) юбки, оказываются безнадежно испорчены тем обстоятельством, что она — непроходимая дура.

И мужчина скоро узнает, что для исправления кармы он должен питаться пророщенным овсом, ходить на лекции высокооплачиваемых духовных учителей (с простоватыми лицами и необъяснимой харизмой), во всем слушаться свою кармическую возлюбленную и трахать только ее одну, а иначе он есть энергетический вампир, темная сущность и вообще сволочь.

И как же отличить настоящую роковую женщину от множества разновидностей, норовящих испоганить чужую жизнь?

Прежде всего, по отсутствию такого намерения.

По безосновательному, но неотвратимому влечению, возникающему в сердце мужчины.

По отчетливому знаку случайности на всем происходящем для нее и предопределенности — для него.

По последствиям — не обязательно трагическим, но всегда значительным.

* * *

Знаете амулеты, которые продают в эзотерических магазинах, медные кулоны с каким-нибудь символом? Цветок Аравии помогает найти свою половину. Найдешь, допустим, но никто не обещал, что ты этой своей половине подойдешь. Он — твоя половина, но ты-то не его.

Магическая печать с надписью «минувшее безвозвратно», чтобы забывать прошлые утраты. А я готова забыть? Так, чтобы на месте боли образовалась пустота, немое, слепое, бесчувственное место, где раньше была жизнь, потом смерть, а потом — ничего, гнетущее невспоминающееся, неузнаваемое нечто — как запах, который невозможно опознать, но он есть, преследует и тревожит.

Орел ацтеков, который дает мужество сделать правильный выбор. Мне однажды такой подарили. Признаюсь, носила, и в нужный момент приняла решение мгновенно. Сколько боли оно принесло — не пересказать. Это уж точно не то, что я для себя хотела.

Я к тому, что даже эти чистой воды «сувениры» — даже они предупреждают, что каждое «заказанное» событие неизбежно влечет за собой последствия, на которые вы не рассчитывали.

Нет, не рискну заказывать и ворожить, максимум, забыть руку, как перчатку, пока мы разговариваем, она лежит на столе, сама-по-себе-рука, и это будет только его выбор — накрыть ее своей ладонью или нет. Так думаю я, а потом опускаю взгляд вместе с чашкой кофе и вижу, что его рука тоже лежит на столе прямо передо мной — совершенно случайно, конечно, и на крошечном столике уже не осталось места из-за наших маневров.

И меня обжигают изнутри насмешка и нежность. И я кладу свою руку поверх его.

* * *

И я подумала: можно раз в жизни позволить себе спокойно?! Взяла заброшенное рукоделие, включила «Криденс» и немедленно почувствовала себя пятидесятилетним красномордым ковбоем, который почему-то вышивает крестом. От возбуждения даже зашила ежу глаз желтеньким, пришлось распустить. При этом вокруг меня сидели кошки и по очереди ложились на пяльцы. Дело в том, что, обожравшись луковым супчиком, ковбоец еще и дурно пах, поэтому пришлось открыть окно, дом выстудился, и зверьки замерзли! И пока один грелся у меня на коленях, второй сидел рядом и смотрел злобно. Киса, правда, попыталась намотать на голову вышивальную схему, но хрена ей это помогло. Потом я окончательно воодушевилась и решила подыграть «Криденсам» на губной гармошке. Тут все и закончилось. Кошки улезли под мебель, и кто их осудит? Явно это была ошибка, и я смутилась. Но все равно — сидеть дома среди кошек, портить воздух, слушать стыдную музыку и фальшиво играть на губной гармошке…

Заметки больного ума

Если бы я могла бросить пить, жизнь определенно исправилась бы.

А что, сразу начну выглядеть нормально: кожа улучшится, да и похудею, потому что если не пить, то и не закусывать. Денег будет больше, точно. По ночам стану спать, а не так, как сейчас — заснуть в одиннадцать, проснуться в три, маяться до семи утра, а потом очнуться к часу дня. С людьми будет легче общаться, перестану говорить и делать столько глупостей. Вообще ошибаться буду меньше. Про секс и говорить нечего. Отличный рецепт! Но вся беда в том, что это невозможно. Я, видите ли, не пью. Начать, что ли?

Наверное, не нужно было после красного вина нарезываться виски, но всегда сначала думаю, что легко провести прекрасный вечер, обойдясь без крепких напитков, и начинаю тихонько пить вино, а под нос почему-то все время подставляют бутылку с виски, думали, сохраннее будет, раз я маленькая, наивные люди, и я не устояла и попробовала — немного, а потом еще немного, и потом, говорю: налейте на два пальца, он и налил, но надо же понимать, его два пальца и мои… И сегодня я весь день печальна, как животное после совокупления, и все путаю.

Недавно знакомый поделился информацией, выловленной в сети, что есть такая профессия «переворачиватель пингвинов». Пингвин будто бы, упав на спину, самостоятельно встать не может и потому обычно не падает, но вокруг аэродромов в Антарктиде всё же случается, потому что пингвины задирают голову, чтобы посмотреть на взлетающие самолеты, и теряют равновесие. И есть специальный человек, который после каждого взлета ходит и ставит пингвинов на ноги. Я говорю — дурачок, это обычная телега, пингвины сколько угодно могут на спину падать и вставать. Например, когда с горки катаются. А он говорит: «Ну и где ты взяла, что они с горки катаются? „Пингвиненка Лоло“ посмотрела?» И тут я поняла, что да, пожалуй.

В радиоактивной пустыне посткатастрофической реальности я бы стала президентом своего бархана. В доспехах из крышек консервных банок, с облезлой от радиации белочкой на плече буду агитировать сурков-мутантов. «Сурки! — скажу. — Я за мир во всем мире, равные возможности для всех и счастье каждому, кто сколько унесет!» Сурки поверят и сложат свои свинцовые жетоны в ближайшую избирательную урну с прахом предыдущего президента. Соберу жетоны и куплю себе антирадиационный лифчик.

Существует древняя традиция замбийских лунда: женихи сражаются, метая друг в друга засохший кал невесты. Когда девушка достигает брачного возраста, она перестает зарывать свои экскременты, оставляя их сушиться на солнце. Количество и качество кала являются предметом особой девичьей гордости. В день ритуального боя женихи выбирают себе «снаряды» и мечут друг в друга, стараясь поразить противника в голову. Девушка не имеет право вмешиваться, но обычно, перед началом поединка, она находит самую лучшую какашку, украшает росписью и отдает ее своему избраннику с пожеланием победы. Некоторые девушки начиняют любимую какашку свинцом, поэтому менее удачливые соперники часто отказываются от соревнований, если видят, что кому-то оказано явное предпочтение.

От виски похмелье легкое, но затейливое.

Я сейчас болею, весь день валяюсь, как алюминиевая ложка, только три дорожки в пыли протоптаны — к холодильнику, в туалет и к компьютеру. Естественно, еда только из пакетиков и коробочек, поэтому целый день мечтаю о разных вкусностях. И заметила, что все чаще всплывает перед моими глазами витрина на Тверской, где спортивные красно-белые костюмы Боско перемежаются хорошенькими блондинистыми чебурашками. Аппетитными. Традиционный коричневый чебурашка, сшитый из искусственной детской шубки, почему-то не вызывает у меня мыслей о еде. А эти, беленькие, вызывают. Причем я точно знаю, как их готовить. Рецепт очень сложный, но результат того стоит.

1. Для начала нужно произвести процесс обезволашивания (или «воло́» — затрудняюсь, а ворд не знает). Как это сделать, зависит от меры вашего терпения. Обрить, безусловно, быстрей, но ощипать как-то органичнее.

Важно: перед приготовлением тушку чебурашки не мыть!

Кончиком ножа отковырнуть пластмассовое лицо, положить его в кастрюльку, залить подсоленной водой с уксусом (как на пельмени) и поставить в холодильник.

Отделить голову, отложить. Лапки также отделить и выбросить, не вскрывая.

Важно: не вскрывайте лапки, это опасно! Если вы случайно нарушили их целостность, ни в коем случае НЕ СМОТРИТЕ ВНИЗ, #стряхните содержимое разделочной доски в непрозрачный пакет, плотно завяжите, кремируйте[7] и забудьте обо всем.

Сделайте надрез вдоль туловища, аккуратно выньте внутренности и понюхайте. У здорового чебурашки должен быть характерный запах здорового чебурашки, в противном случае немедленно #стряхните содержимое разделочной доски в непрозрачный пакет, плотно завяжите, кремируйте. Вымойте руки и кухонные принадлежности десятипроцентным раствором хлора и обратитесь к врачу.

Займитесь головой. Осмотрите содержимое головы и убедитесь, что чебурашка действительно был(а) блондинкой, а не осветленным коричневым. В противном случае #…#

Отделите уши, вскройте их: сделайте круговой надрез по периметру и удалите шкурку. Оставшуюся тонкую прослойку обжарьте на сковороде в кипящем масле в течение трех — пяти секунд.

Важно: если вы не нашли в ушах полезной прослойки, значит, вам досталась неполовозрелая особь. Добыча молодых чебурашек запрещена законом, поэтому #…#

Для приготовления одной порции вам потребуется десять — пятнадцать пар ушей в зависимости от размера и упитанности чебурашки. Приятного аппетита!

Важно: после трапезы #…# и ЗАБУДЬТЕ ОБО ВСЕМ.

Утром следующего дня откройте холодильник и найдите в нем десять — пятнадцать кастрюлек с добрыми пластмассовыми лицами. Офигейте.

Теперь — все.

(Говорю же — я очень, очень больна.)

* * *

Принимая ванну, думаю о всяких насущных вещах, вроде того, что, когда я толстею, вид красивых женщин повергает меня в печаль. Кот сидит на полу и тихонько ноет — ты утонешь, ты обязательно утонешь или простудишься и станешь противная, я хочу на ручки, пошли опять разряжать елку, я так и не поел мишуры в этом году, я сиротааааа… Кошка запрыгнула на окно между ванной и кухней и прикидывает, сможет ли она остаться сухой, если упадет мне на голову. Я подсчитываю, что на свидания с красивыми девушками нельзя ходить, как минимум, месяц. Дело в том, что мы купили весы. Собственно, пошли за новой печкой и заодно прихватили пару мисок для нее и эти копеечные весы. Около кассы видела женщину ровно с тем же набором вещей, вплоть до марок и моделей. Ход мыслей, в общем, понятен, уж если покупаешь приспособления для жратвы, то хотя бы сделай вид, что контролируешь ситуацию. Только интересно, она по дороге домой так же зашла в супермаркет за французской курицей, чтобы сразу «проверить гриль»?

Теперь есть еще белая швейная машинка с черной педалью. Я ее боюсь, но муж твердо решил сделать меня приличной женщиной, требовал купить еще один пылесос, а флэшку, наоборот, покупать не хотел. Но меня несколько лишних гигов в кармане страшно радуют, а все эти жужжащие пластиковые гробики — нет.

Стиральная машина пережевывает белье с хрустом и скрежетом, таким же мучительным, как звук разматываемого упаковочного скотча.

Микроволновая печь показывает время с упреком. «4.09, девочка, а ты все не спишь, куда это годится? И перестань запихивать в меня кур». В принципе она права, но сколько можно пилить человека, и не этой дуре железной учить меня жизни.

Больше не могу среди них находиться, извините.

* * *

Сегодня жаловалась мужу, что Кс слишком тревожная в последнее время — ей все время чудится дурное со всех сторон. Другое дело, я, я — позитивна (рассказываю ему), с моей точки зрения, ко мне все хорошо относятся, ну, кроме микроволновки, которая пытается воспитывать, представляешь, дрянь какая? И еще «Билайн» травит, это да. Они самопроизвольно присылают эсэмэски депрессивного содержания: на вашем счете осталось менее трех долларов. На вашем счете осталось меньше доллара.

«Атас! телефон скоро умрет! я умру, ты умрешь, кошки умрут!» Неужели трудно изменить форму и писать что-то вроде: «Поздравляем, на вашем счете целых девяносто восемь центов!!!», я бы поняла.

* * *

Кошка упала-таки с этого окошка (между кухней и ванной). Естественно, когда я принимала ванну. Видите ли, расслабиться решила. И тут сверху… летит… Хорошо, что в водичку не попала, оттолкнулась от раковины и приземлилась рядом с унитазом (опять-таки хорошо, что не в). Теперь тихая сидит, думает: «Что это было?!» А я сначала испугалась, а потом вдруг поняла, какую картину увидела кошка, запрыгнув на окно: хозяйка в мутной водичке (с маслом шалфея и молоком), на голове чепец, под которым хна (это я решила приободрить свою темно-русую-светло-каштановую серость), а на лице подсохшая маска из голубой глины (морду подтянуть) — тут кто хочешь сорвется. И я начала дико хохотать, из-за чего маска стала отпадать пластами. Терапевтический эффект кошке под хвост, зато глаза блестят.

* * *

Что такое «самое страшное, что может случиться» с мужчиной, все уже знают благодаря ВИА «Ленинград», а про самое страшное, что может случиться с женщиной, я вам сейчас скажу (ладно, не самое, но одно из). С женщиной может случиться лиловая французская шляпка, знаете, из тех, что не нужно снимать в помещении…

(Впрочем, если у меня будет немного свободных денег, закажу биологам маленького самоходного болвана с яйцевидной головой и по локоть ростом, который будет семенить рядом по магазинам, и я смогу надевать на него свою шляпку, когда станет жарко. Для этой цели подойдет также инопланетянин, такой, как их обычно изображают, но не слишком слизистый. Или попросту робот, даже практичней.)

Извините, отвлеклась. Итак, лиловая французская шляпка случилась со мной в ЦУМе. На специальных курсах «Как выбрать себе хозяйку и не пожалеть об этом» маленьких шляпок учат подстерегать жертву в дорогих магазинах, потому что туда заходят приличные дамы с деньгами. Моей шляпке не повезло, в магазин зашла я. Неопытная крошка была введена в заблуждение сумочкой и шубкой и применила весь арсенал хитростей молодой шляпки (красивый посад на череп, двойной загиб полей, таинственную тень на щеки и скидку тридцать процентов), в результате чего я ее купила. Она действительно прекрасна — так, как может быть прекрасна юная французская шляпка, нежная и «простенькая», как сказала бы моя тетушка Вера.

(Тетя Вера, кроме того что была бухгалтером и, кажется, стервой, хотя я по малолетству этого понять не могла, еще немножечко шила. Именно она изготавливала моей маме ужасные платьица с пуговичками, отрезной талией и рукавчиками «фонарик». И если на платье было меньше двух воланов, тетя Вера неподражаемо кривила толстые фиолетовые губы и говорила «простенько…».)

Истинно парижский шик шляпки отягощал (или подчеркивал) ее сложносочиненный цвет — тот неповторимый оттенок, который случается, если размять небольшое количество черники и земляники в молоке. Или, может, у них во Франции весенними вечерами иногда бывает такое небо, не знаю, но на этикетке для краткости написали «лиловый».

Как только мы отошли от кассы, из пакетика с постыдной надписью «Sale» выглянул лиловый бантик, оценил обстановку и спросил:

— И с чем ты меня будешь носить?! Ой, а смотри, какая сумочка, я бы с ней, пожалуй, подружилась!

— Молчи, дура, это «Гуччи». Сейчас куплю тебе перчатки в Манеже. И сиди тихо, а то сдам обратно в магазин.

Бантик засопел и спрятался в пакет.

В «Охотном ряду» шляпка потеряла голову. В каждом магазинчике высовывалась из пакета и, приметив более или менее подходящую по цвету вещь, страстно прижималась к ней мягким фетровым краешком и сравнивала оттенки. Почему-то выходило так, что ни один предмет дешевле двухсот баксов ее не устраивал:

— Этот слишком розовый, этот какой-то малиновый, а это вообще сиреневый, ты что, ослепла? Ведь я, я-то ли-ло-ва-я. Нет, ты точно дальтоник.

В «Терранове» она симулировала рвотные спазмы, в «Топ Шопе» устроила истерику:

— Ты издеваешься надо мной? Специально купила, чтобы мучить? Это — одежда? Унесите меня, я задыхаюсь…

Впрочем, быстро пришла в себя, протащив меня по «Лорену Видалю», «Лакосте» и еще десятку-другому лавочек.

— Ой, какой пушок, — пищала она, — какой миленький, давай купим пушок! И шарф. А вот сапоги тоже было бы неплохо, ничего, что они на три размера больше, ваты подложишь. Хорошо, раз ты хочешь быть практичной, давай купим добротный твидовый пиджачок. И куртку. И, и, и… вот эти трусы, совершенно идеально мне подходят. Ну и что, что не видно под штанами, в женщине все должно быть прекрасно… И вот что, смени-ка помаду, я тебе не клоунский колпак, чтобы сочетаться с коричневым ртом…

Я купила ей крошечную кофточку приблизительно ее цвета за неприличные деньги, перчатки на тон светлее и два оттенка губной помады, потому что она почти впала в депрессию от невозможности выбрать один.

Дома она вела себя тихо, даже понравилась мужу и спокойно переночевала на цветочной вазе, пошипев, правда, на кошек — у нее, видите ли, аллергия на шерсть.

Но днем, когда я собралась на прогулку, шляпка осторожно подала голос:

— Пожалуйста, не думай, что я на тебя давлю, но тебе не кажется, что для всех было бы лучше, если бы ты стала блондинкой? Стоит ли держаться за натуральность? Мне, право, рыженький не идет…

Тут она поймала мой красноречивый взгляд, и голос у нее сорвался.

— Что ты так смотришь, ненавидишь меня, да? Господи, лучше бы я потерялась вчера в метро и досталась бомжам, да, бомжам! Они были бы рады, они бы меня любили, а ты даже не хочешь доставить бедной девочке капельку удовольствия! Хоть в баклажановый волосы перекрась, а? Это же невыносииииимо…

И она заплакала так горько и безутешно, как могут плакать только маленькие французские шляпки. Лиловые, да.

Я осторожно сняла ее с головы, повесила обратно на вазу и на цыпочках выбралась из дома, прихватив с вешалки жизнерадостный растаманский берет. Как только мы вышли из подъезда, он кашлянул и прошептал мне на ухо: «Что, птичка, тяжела жизнь? Как насчет косячка?»…

Так что я ни в чём не виновата.

* * *

«В конце концов, написание текста не есть средство самоисцеления — это всего лишь слабая попытка на пути к самоисцелению.

Однако честно все рассказать — чертовски трудно.

Чем больше я стараюсь быть честным, тем глубже тонут во мраке правильные слова.

Я не собираюсь оправдываться».

«Чем больше я стараюсь быть честным» — это Мураками сказал, и он, безусловно, мастер, потому что мне пока достаточно первых четырех слов, чтобы почувствовать абсолютную беспомощность. Чем больше я стараюсь быть, тем глубже тону во мраке. И если вдруг «быть» случайно удается, то вопроса о честности не возникает — успеваешь схватить немного настоящего воздуха, прежде чем погружаешься обратно, и все.

Я живу под одеялом. Просыпаюсь утром, высовываю нос, ловлю волну сквозняка и думаю «ну не-е-е-ет» — и снова прячусь. Впрочем, физиологические потребности, конечно, выгоняют. И голодные кошки. Только нужно быть очень осторожной — достаешь из-под подушки нагретое за ночь платье и носочки, затаскиваешь в пододеяльный домик и там одеваешься, стараясь не напустить холодного воздуха. Потом очень быстро в ванную, где теплый пол и можно немного расслабиться. Мыться противно.

Зато теперь можно дойти до кухни почти без содроганий. Собственно, я уже могу написать в Книгу Жизни главу «Как добраться до кухни и не впасть в депрессию», но это пока все, чего удалось добиться на сегодняшний день. Не так уж плохо, звезда моя.

В интернет не хожу, кажется, из него дует.

Коту холодно, и он требует, чтобы я как-то исправила ситуацию — ходит хвостиком, забегает вперед, заглядывает в глаза и орет, потому что привык ждать от меня решения своих проблем. Точно так же он жалуется, когда ему не дает кошка. Убедившись, что я отказываюсь помочь, демонстративно какает у порога.

(А когда у него однажды завелись блохи, он ужасно удивился, дурачок, и бегал от них по всему дому — куснет его невидимый враг за попку, и он летит на шкаф прятаться, оттуда под кровать, потом на холодильник — так и скакал целыми днями, как шарик в арканоиде.)

К сожалению, я не запаслась рукоделием, хотя собиралась заранее накупить легких разноцветных тканей и всю неделю шить широкие юбки на лето. Впрочем, при существующем состоянии души я все равно нашила бы из них тепленьких стеганых тулупчиков, салопчиков и армячишек.

Подло быть благополучной, когда котята замерзают в подвале. Когда птицы умирают на лету, собаки голодают, а у снеговиков отваливаются носы. Подло, но вполне возможно, если не вылезать из-под одеяла.

Да, собственно, о том, чтобы быть: нам всем они необходимы, эти морозы. После трех недель праздничного радужного пьянства, переливающегося семью цветами чувств (предвкушения, радости, веселья, умиления, печали, похмелья и фиолетовой депрессии, восточный край которой, впрочем, уже снова алеет предвкушением), после избыточного дружелюбия, банального обжорства, непрерывного единения со всем советским народом и распродажного разгула, который есть не что иное, как попытка снова и снова обозначить себя в социуме (а заодно и вообще в жизни), некоторая аскеза просто необходима, чтобы снова начать быть.

* * *

Классическое «нассал под кресло» выглядит ангельской шалостью по сравнению с поведением моего кота.

Он, видите ли, нассал на шкаф. После того как я отказалась исправить погоду, он дождался, пока все домашние «сделают ночь», залез на шкаф и разразился мощной и длительной струей, как маленький конь. Очевидно, что никто не стал выскакивать из-под одеяла и ликвидировать последствия, ограничившись устным порицанием. Утром оказалось, что кот использовал особую фигурную технику орошения, в результате чего шкаф пострадал не только снаружи, но и изнутри: волшебные духи попали и на зеркало, и на ботиночки, и на новую чудесную юбку с вышивкой, кружевами и оборками.

* * *

На самом деле пора выйти на улицу, иначе за последствия я не ручаюсь. Существует несколько верных примет того, что утрата здравого смысла не за горами. Еще по маме было замечено, что, когда жизнь домохозяйки становится ей поперек горла, она подает несколько предупреждающих сигналов, а уж потом взрывается. При некоторой наблюдательности наступление дня Х можно предсказать, как предсказывают грозу, приметив низко летящих стрижей (при условии, что вы знаете, как выглядят стрижи).

Сначала мама ехала по магазинам. Возвращалась румяная и немного растерянная, в леопардовой искусственной шубке и ярко-красной или ярко-зеленой шапке из искрящейся синтетики (их было две, и они менялись в зависимости от настроения — красная считалась кокетливой, а зеленая — респектабельной. Как я теперь понимаю, они более всего напоминали те разноцветные парики, которые сейчас продают в метро перед Новым годом). Итак, она возвращалась, потратив половину папиной зарплаты на разные удивительные вещи: позолоченную чеканку, на которой непропорциональная грузинская девушка била в бубен, заломив руки под анатомически невозможным углом; подсвечник, выточенный из древесного корня и залакированный до карамельного состояния; дверные ручки в виде львов и хрустальную менажницу. Папа вздыхал, сверлил стену и вешал чеканку. Если он недостаточно хвалил покупки, то мама устраивала небольшую сцену, но так, чисто для порядка. Она говорила, что не тратит на себя ни копейки, но у дедушки в кабинете всегда висели картины, и он пользовался серебряной посудой, поэтому не иметь в доме менажницы — значит не жить вовсе. (Видела я эти картины — полотно метр на полтора «Сталин совещается с наркомами», и это фамильное серебро — подстаканник и мельхиоровый чайник, да уж ладно.)

Жизнь в съемных квартирах отучает собирать безделушки, поэтому я на той же стадии покупаю бессмысленную одежду. На этот раз — крошечную курточку до талии с огромным капюшоном. Он, видите ли, напомнил мне о Констанции.

Второй этап душевного разлада характеризуется лихорадочной тягой к чистоте. Папа всегда пылесосил и мыл полы по воскресеньям, а в остальное время мама хозяйничала сама. Просто отмыть кафель и отскрести плиту было бы слишком банально и не могло отразить всю сложность ее переживаний. Поэтому мама ритуально чистила крышку от сковородки. Была у нас такая тяжеленная металлическая крышка, обычно грязно-желтая от жира, но если потратить часа два, она вполне могла засиять. Целый день мама чистила крышку, а вечером, когда папа приходил со своей второй работы, кормила его тушеными сосисками и загадочно молчала. Папа, бедняга, доверчиво ел и смотрел программу «Время», но к началу фильма в 21.35 неожиданно обнаруживал перед экраном разгневанную жену, которая срывающимся голосом говорит, что весь день пашет на кухне как проклятая, а он даже не замечает, сколько всего она переделала за день. И в качестве аргумента предъявлялась блистающая крышка.

В данном случае маму переплюнуть невозможно, поэтому я озадачила мохитоса, и он нашел где-то такую же крышку, и мы используем ее для индикации моего состояния. И несколько дней назад я опять ее начистила.

На третьем этапе мама облагораживала дом. Подсвечники уже не приносили удовлетворения, и она принималась за мебель. Обычно мама отпиливала ножки. Если речь шла о столах, то она мотивировала абшнайден[8] тем, что ребенку (мне то есть) неудобно за ними сидеть. Естественно, мама пилила на глазок, долго подравнивала и, в конце концов, доводила мебель до высоты кукольного гарнитура. И тогда уже необходимо было укоротить стулья.

(Подозреваю, что среди идеалов ее юности низкие «модерновые» столики начала семидесятых занимали почетное место, где-то между поэтическими вечерами в Политехническом и высокими лисьими шапками, как у Барбары Брыльской.)

Ножки у шкафов мама отпиливала только вынужденно, потому что в процессе обновления интерьеров двигала мебель сама, не дожидаясь папиного прихода, и, конечно, часто эти ножки ломала. Попутно надрывала спину и встречала папу, скорчившись на голом полу, слабым голосом объясняя, что ей плохо и хочется полежать на досках, вот и дядя Ника, дедушкин брат, который был летчик, все ложился на пол, прежде чем умереть.

В моем доме ничего уже нельзя отпилить или передвинуть, но позавчера, содрогаясь от холода, я декорировала кухонный шкафчик оракалом зеленого цвета, того благородного оттенка, которым обладала изолента моего детства (одна была синяя, а вторая такая). Почему-то у ближних моя дизайнерская идея вызвала острую негативную реакцию, и, чтобы освежить картину, пришлось наклеить на дверцу небольшого серебристого котика.

А потом наступала развязка. Мама надевала длинное платье, сшитое тетей Верой (красные розы на черном штапеле, воланы на подоле, оборки на рукавах), вставала у окна и, прижавшись лбом к стеклу, оплакивала свою жестокую участь домохозяйки, вольной цыганской птицы, запертой в четырех стенах, прикованной к плите, неблагодарным детям и жестокому мужу, который ее ни капельки не любит.

Потом приходил папа и получал… за все, в общем, получал. И за две работы, из-за которых не появлялся дома раньше девяти вечера; и за шлюх из бухгалтерии — «Мне все сказали!»; и за то, что ей нечего надеть; и за то, что она обязательно умрет от туберкулеза, и «ты тогда освободишься, потерпи уж немного»… и, боже мой, я ведь танцевала в драмкружке и писала стихи…

Смею надеяться, что в моем случае до цыганочки с выходом дело не дойдет, хотя бы потому, что нет под рукой соответствующего платья. Да и от окна дует. Но некую тревогу, некий особенный сердечный зуд я уже ощущаю. Так хочется иной раз взмахнуть подолом, сцепить пальцы у горла, откинуть голову и гортанно воскликнуть: «Погубил ты мою красоту, ирод окаянный, погуби-и-и-и-ил…»

Поэтому пойду, пожалуй, завтра на мороз, прогуляюсь, заодно и менажницу какую прикуплю, а то радости что-то не стало.

* * *

Есть вещи, о которых бессмысленно писать.

Во-первых, слишком очевидные и бесспорные, вроде того, что «детей нужно любить», «наступило время года зима» и «обуви дешевле ста баксов не существует». Это все однозначно и не порождает дискуссии.

И напротив, повествуя о вещах совсем уж диких, легко столкнуться с элементарным недоверием. «И что, — скажет читающий, — я могу и не такой фигни напридумывать, а смысл?»

Поэтому, когда происходит нечто из ряда вон, я отношусь к этому как к факту своей биографии, который просто принимаешь, не пытаясь художественно прокомментировать и переосмыслить.

К неописуемым фактам биографии я отнесла следующее.

Сегодня на улице Народного ополчения видела женщину-дворника в пуховом платке, оранжевом жилете, фиолетовой куртке и лиловой понёве. Она сидела на низенькой оградке рядом с мусорными баками и разговаривала по мобильному телефону и на правом плече привычно, как берданку, держала древко, на котором развевался и трепетал новенький красный флаг.

Впрочем, случайные прохожие вполне могут посчитать неописуемым фактом своей биографии следующее наблюдение: в десяти шагах от дворничихи девушка в пушистой шубке и растаманском берете, сложив указательный и большой пальцы обеих рук так, что они сделались похожи на пару болтливых гусей,[9] живо обсуждала этими гусями на два голоса: «Ты это видишь?» — «Нет, ТЫ видишь то же, что и я?»

Да, это бессмысленно.

* * *

Так одиноко, будто скоро умрешь: именно сейчас, когда вокруг столько людей, способных понять вообще все, когда есть подруги и можно даже завести новых, когда муж терпелив, а кошки особенно ласковы, именно сейчас я чувствую, что меня вырезали из моей жизни, как для капризного ребенка вырезают из середины торта кусочек с розочкой, осторожно вынимают его с помощью лопатки и ножа и торжественно перекладывают на тарелку, чтобы ребенок, зачерпнув розочку ложкой и запихнув в рот, понял, что это всего лишь кусок жирного крема, и украдкой выплюнул его под стол. Вот так я себя чувствую.

* * *

Люди часто выписывают друг другу рецепты. Даже если человек чувствует себя хорошо, всегда находится кто-нибудь, предлагающий почувствовать себя еще лучше. И столь же часто люди жалуются на естественные и неизбежные вещи, которые проходят только вместе с самой жизнью. На окончание любви, печаль, одиночество, старение, смерть. То есть одни жалуются, а другие лечат, время от времени меняясь местами. Вы, допустим, констатировали собственное одиночество. Для начала вам посоветуют изменить режим дня. И заняться чем-нибудь полезным.

То есть от экзистенциального[10] одиночества, которое каждый получает при выходе из материнской утробы вместе с биркой на ногу и которое покинет вас вместе со смертным потом, от него вам непременно посоветуют интересную работу, теплые ванны и легкую музыку.

Когда попытаетесь объяснить, что такого рода переживания нельзя изгнать контрастным душем, их можно только переосмыслить, вам обязательно порекомендуют родить ребеночка-другого. Особенно если вы женщина.

А вы тогда скажете, что это лишь умножение одиноких сердец. И потом, уворачиваясь от града камней, попытаетесь докричать, что ни материнская, ни межполовая любовь одиночества не отменяют, а о Боге вы говорить не готовы, но тут особенно меткий бросок прервет вашу речь. И вам уже без помех доскажут, что про лень и недотрах[11] еще Пушкин предупреждал, поэтому прекратите валять дурака и сделайте что-нибудь со своей жизнью.

И правильно, нечего было глупости болтать.

* * *

В метро меня всю дорогу рассматривала женщина с глубоким высасывающим интересом. Я постоянно ловила на себе ее взгляд — то на шубке, то на перчатках, иногда приходилось отцеплять его от лица. С ней ехал высокий худой мужчина, на нем висела переноска с младенцем или это для кошек переноска, а для детей рюкзачок? Висела какая-то сбруйка. И я подумала, что, если бы у меня были такие спутники, я бы ничем другим не интересовалась, а поправляла бы ребенку шапочку, закатывала слишком длинные рукава комбинезона, чтобы выпростать горячую маленькую ручку, приложить ее к щеке и сказать: «Жарко ему, давай капюшон снимем», и мимолетно гладила бы мужчину по руке.

* * *

Недавно думала о том, как женщина постепенно дозревает до деторождения. Первый этап называется «я хочу родить тебе ребенка» и означает чаще всего желание получить кусочек конкретного мужчины в вечное пользование.

Второй этап — «я хочу родить себе ребенка», когда младенец рассматривается как способ самореализации, чтобы почувствовать себя женщиной, личностью и еще бог знает чем.

И наконец, «я хочу родить ребенка» или даже просто «я хочу ребенка», с ударением на слово «ребенок». Только на этом этапе женщина перестает думать о себе и начинает думать о младенце. Тогда из нее и получается особенно хорошая мать. Наверное.

* * *

Первый раз я влюбилась в восьмом классе во сне. Поднималась по лестнице хрущевской пятиэтажки, бывшей во сне моим домом, и какой-то человек провожал меня. Не знаю почему, но ему нельзя было зайти в квартиру, прощались на лестнице, и меня переполняла печаль особого рода. Она была на вкус такая, какой бывает простая вода после того, как выпьешь полезный, но противный травяной настой, потом вода кажется сладкой, и прошлая горечь еще остается на языке, и отчетливое присутствие небольшого чуда в собственном стакане. Лица его не видела, но был он невысоким, крепким и коротко стриженным. И вот он спускается по лестнице, а я подхожу к уже открытой двери в квартиру и просыпаюсь, вся в слезах и непонятных чувствах. И только лет через пять, когда впервые влюбилась, я вспомнила и опознала, что это была обыкновенная любовь.

Более того, после этого всякая порядочная любовь в моей жизни неизменно носила привкус горечи и бездомности.

И освященная брачными узами, и стандартная порнографическая связь, и самая юная и беспечальная страсть — только тогда казалась настоящей, когда мужчина подводил меня к двери, поворачивался и спускался по лестнице, сопровождаемый одной и той же знакомой невысокой тенью.

* * *

Все-таки поехала на вечер выпускников. Не стану говорить, сколько лет прошло, но много, поверьте на слово.

Честно говоря, не ожидала увидеть в своей аскетической школе мягкие диваны, серую кошку и шоу трансвеститов. Тем не менее выпускников развлекали мальчики в платьях, поющие под фонограмму, девочки задирали хорошенькие ножки, и вообще, детишки танцевали и веселились от души. Им, правда, нравилось! С отвращением вспомнила наши угрюмые утренники, речевки и смотры строя и песни.

По традиции опоздала и, стоя в дверях актового зала, высматривала среди публики одноклассников. Более всего хотела увидеть Виталика. В старших классах он выглядел как смесь Элвиса Пресли с Владимиром Маяковским — юная голубоглазая гремучая смесь, которая разнесла на кусочки мое девичье сердце. Прекрасно помню, как явилась на собрание перед началом учебного года, опоздав (конечно же), и, стоя в дверях, услышала, как разноглазый (правый зеленый, левый карий) Климов ехидно говорит: «А вот и наша…» Наша — кто, я так и не узнала, потому что, резко повернувшись на голос, была перерезана пополам синим лучом, как жертва марсиан. После школы он женился на моей подруге, с которой мы жили в одном подъезде, сидели за одной партой и даже фамилии имели однокоренные — женился, видимо, по ошибке, а потом развелся.

И я жду у дверей мальчика в голубой рубашке (он, подлец, всегда подчеркивал цвет глаз) и не то чтобы надеюсь встретить мужчину своей мечты, но чем черт не шутит.

Голубую рубашку я увидела. Под нею угадывалось жирное тело, и не пингвина, к сожалению. Лицом он («не Виталик! Господи, ну пусть не Виталик, а?») напоминал теперь Вячеслава Невинного.

— Витаааалик, — кладу руку на его брюхо, — я была в тебя влюблена.

— Прости, не догадывался. Будем наверстывать?

— Нет!!!

— Вот и я так думаю.

Теперь, когда пишу, пришло в голову, что и я не слишком похорошела за эти годы, но не настолько же. Надеюсь.

К сожалению, то, что произошло с ним, не было несчастным случаем — ВСЕ мальчики отвратительно растолстели.

При этом ни одна девочка не позволила себе прибавить больше пяти килограммов и вообще постареть. Разве что мимические морщины чуть углубились.

И почему-то я почувствовала легкую боль. Когда поняла, что ни одна из нас с тех пор не сменила прическу.

Шла по школьному коридору и чувствовала, как пошлая и подлая машина времени самовольно переносит меня — не в золотое и невозвратное — в одинокое и несчастливое детство. Уверенная и красивая женщина отшелушивалась и осыпалась, и к семнадцатому кабинету подошла, ссутулившись и держась поближе к стене, нервная девочка с неопределенным лицом.

Потом мы поехали в кафе. Подросшие одноклассники обменивались апдейтными анкетными данными, моя краснорожая голубая мечта нежно склонялась над сельдью с черносливом и грецким орехом, и попса времен школьных дискотек вместо запланированного умиления вызывала глухое раздражение.

Все повторилось: по отдельности мы прекрасно прикидывались успешными людьми, но стоило снова собрать нашу детскую стаю, как аутсайдеры покорно вернулись на свои места. Какая разница, что у Бублика теперь фирма, если его макали головой в унитаз, и все это помнят — и он, и мы. Это было почти невыносимо.

Я, видите ли, успела привыкнуть, что, когда говорю, меня слушают — внимательно, иногда даже с удовольствием или с опаской и всегда — с интересом. А тут вдруг утратила голос — и звук его, и самое право. Тихонько мямлила, это я-то — мямлила («Я! ВЕЛЮРОВ!»). Теряла слова. И, совершенно объективно, была неинтересна. Мое присутствие опять почти ничего не значило, кроме галочки в списке класса. Меха превратились в облезлую искусственную шубку, чудесная сумочка сброшена на пол, и я на мгновение испугалась, что они начнут пинать ее, как когда-то портфель, или перекидывать над моей головой (это называлось «играть в собачку»), и мелочь посыплется из карманов, и зеркальце разобьется.

— Эй, ты чего грустишь? И допей, наконец, меня уже бесит твоя полная рюмка.

(— Да ты обалдела, подруга?? — молчу я в ответ.)

Но оказалось, кое-чему я все-таки научилась. По крайней мере, уходить. Не терять время, пытаясь стать своей в компании чужаков. Не боясь упустить гипотетический шанс, что вдруг сейчас произойдет чудо и на меня прольются лучи его внимания, тем более что никакого «его» на обозримом расстоянии не существует. Не объяснять. Не оправдываться. Не прощаться.

Бежала по темной ледяной улице, с каждым шагом возвращая себе себя — красоту, уверенность, платье, золотую карету. Потому что волшебные туфельки все-таки остались на моих ногах.

Но утром напористый голос в телефоне поинтересовался, куда это я сбежала, и, не слушая объяснений, назначил время совместного отъезда в Москву. Все, что я смогла, это сесть в автобус на час раньше и потом беспомощно солгать о каких-то обстоятельствах.

* * *

Мама сказала, что, когда монах умирает, его келью разряжают. Я мгновенно представила, как тело остывает в углу, а трое монахов деловито ставят лестницу и снимают с потолка и со стен звездочку, фонарики, дождь. А то, что они вынимают патроны и обезвреживают мины, — нет, в голову не пришло, я очень мирный человек. Тем более у мамы на столе лежит Псалтирь, где в качестве закладки обертка от шоколадки «Аленка».

На окошке у нее стоит небольшой вертепчик. Кто это сделал, спрашиваю. «Дети», — отвечает она с какой-то ленинской интонацией. Стриженные под горшок дети в косоворотках подарили маме инсталляцию: в коробке овечка из пакли, на стенки наклеен бородатый старик, фея с крылышками, принц в берете и фрагмент фантика от конфетки «Красная шапочка», крестик нарисован. Мама приколола туда же брошку из «янтаря», которая восхищала меня в детстве: внутри прозрачного цветка застыли кусочки бабушкиного яблочного варенья (не из райских яблочек, которые целиком, а из порезанных). Рядом поставила оленя с кожаными рогами, которого прозорливый муж однажды привез мне из командировки.

Я называю это «наивным искусством».

В детстве я не владела маминым умением играть. У меня были скучные, угрюмые куклы. Вот у сестры — другое дело, она могла их мыть, переодевать, причесывать, красить им крошечные ногти и укладывать спать в небольшой чемоданчик, обитый изнутри красным плюшем. Но со мной они общаться отказывались, и поэтому когда я до них добиралась, то не знала, что делать, разве только отрывала им руки, ноги и головы, складывая отдельными кучками. Иногда меняла конечности местами — и то, подглядев идею в образцовской «Божественной комедии». Поэтому сестра говорила, что у меня борьба с вещами. Я разбирала часы, утюги, пылесос и телевизор. В четырнадцать лет решила посмотреть, как устроен радиоприемник. Я его вскрыла, потом не помню, а потом оказалось, что все шурупчики раскручены, а разноцветные проводки любовно сплетены в тугие косички.

Это даже наивным искусством не назовешь. Но это мой способ играть.

Не могу спокойно пользоваться вещью, пока не пойму, что у нее внутри.

* * *

Она прошептала «я скоро умру» и отвернулась к окну. Собственно, моя материнская плата уже пару недель намекала, что плохо себя чувствует, а я говорила — не обращай внимания, это все новая видюха, если совсем прижмет, переставлю. И вот сегодня она не смогла открыть глаза. Я поставила старую видеокарту, но ничего не произошло. В лучшем случае накрылся АГП, в самом вероятном — вся плата. Точнее, накрывается, потому что через полчаса я все-таки подняла ей веки. Но осталось не больше недели, мы обе это чувствуем. Комп придется менять.

Предпочитаю покупать слегка подержанные компьютеры, чтобы кто-нибудь другой погонял машину годик, пока все притрется и уколбасится. Обычно практика себя оправдывала, но в этот раз я немного промахнулась.

— Он совсем новый, — говорил хозяин, — я его зимой собрал и почти не использовал. Сейчас развожусь с женой, нужны деньги, продаю за полцены.

Тут надо было уходить. Во-первых, почти неюзаный, со всеми недостатками необъезженного, а во-вторых, взрослая девочка могла бы построить логическую цепочку — разводится, значит, не стоит, а когда не стоит у хозяина, то и комп наверняка виснет. Но на диване валялся здоровенный белый кошак, и мужчина, жестко двигая нижней челюстью, сказал: «Кота жене не отдам!» — и я прониклась.

Первый мой комп был довольно спокойной девочкой, которая звалась Антигоной (она прослужила мне три года, и я еще потом умудрилась продать её в хорошие руки). Этот оказался самцом по имени Чарли, причем страдающим вирусным размножением личности, и каждое «я» конфликтовало с остальными не на жизнь, а на смерть.

Прелесть ситуации в том, что я, не зная машины, не могла сразу понять, в чем дело, кого опять глючит — софт или железо, а если железо, то какое именно?

Начать с того, что этот хор мальчиков выступал под управлением Виндовс Миллениум. Надо объяснять, что это такое? Однажды утром он отказался видеть мышь. Я думала, это шутка такая про драйвер для коврика, не-а, миллениум проснулся с воплем «я не вижу ваших рук», и пришлось его усыпить.

ХР встал почти без приключений, но диск с дистрибутивом прочитался не до конца, поэтому системе вечно не хватало какого-то мелкого файла. Как оказалось, вовсе не «сиди еггог», а дисковод у меня с треснувшей линзой. Поменяла.

Потом умер хард (почти так же красиво звучит, как овердрайв, правда?). Умер он, как водится, не сразу. Машинка включалась, работала чуток и отключалась. С каждым разом комп уставал все быстрее. Естественно, я не думала, что это рак, — списывала на вирусы и перегрев процессора. Как выяснилось, мне достался экземпляр из серии, которую производители отозвали из магазинов и отправили в топку, но мне повезло! Я стала счастливой обладательницей раритетного «фуджицу», к моменту наступления страхового случая его гарантийный срок уже истек, и обмену он не подлежал.

Ладно, я купила барракуду.

А потом у меня отвалился кулер.

Чисто на ровном месте сломалась лапка, и я просто купила термопасту и прилепила кулер прямо к крышке процессора. Люди говорили, что он отвалится вместе с камнем, но вы знаете… после мышки, линзы и харда эти мелочи я могла разрулить одним усилием воли.

После этого я расслабилась. Настолько, что подцепила вирус.

А вот уже совсем после этого Чарли два года работал как часы. Я его баловала, покупала все, что попросит, — еще память, еще хард, дивидюк, видеокарту и семь новых юэсби-портов…

Но, как говорится, родителей не купишь, мамка приказала долго жить. Апгрейд утратил смысл, нужно пересаживаться на новую машину.

Прости, Чарли. Scor’blu.

* * *

Давным-давно я любила коротать время в сетевых эхо-конференциях, они и сейчас существуют на эхе и сабскрайбе. Небольшие дружные компании по тридцать — сорок человек беседовали на разные животрепещущие темы — в основном врали и хвастались.

И время от времени какой-нибудь участник эхи сообщал миру примерно то, что я теперь иногда читаю в чужих журналах, а именно: «Вы вот думаете, что я такой веселый пацан и рубаха-парень? Это все маска. А в реале я мрачный и суровый, во дворе меня многие боятся и уважают, хотя считают странным» и «Нарочно тут ничего умного не пишу, специально выгляжу такой глупенькой пустышкой. Надоело быть самой умной в школе, все лезут советоваться и спрашивают, как жить, потому что я людей насквозь вижу. Раз посмотрю, и хана, все вижу».

По первому пункту все понятно — «да я шут я цыркачь так штожа», коротко говоря.

Только почему-то эти весельчаки и душки даже при сетевом общении производят впечатление гораздо более тягостное, чем те угрюмые ребята, что возят гробы на колесиках по ваганьковским дорожкам — всегда в одну сторону, от ворот до места вечного упокоения. Тем за выражение лица хотя бы платят. А депрессивные подростки, мечущиеся между лихорадочным возбуждением и безднами отчаяния, делают это совершенно бесплатно. Но с возрастом почти всегда проходит.

А вторая беда не проходит, видимо, никогда.

Умище, к сожалению, можно скрыть только при помощи лоботомии. Иначе — никак, проверено. Вылезет, падла, и все испортит, как ни старайся. Поэтому если какая-нибудь девочка в процессе длительного общения выглядит дурочкой, то так оно, скорее всего, и есть. I am sorry (не в значении «извините», я имею в виду — «сожалею»).

Данная речь была произнесена вовсе не на открытии нового торгового центра на станции метро «Щукинская» (его еще не достроили) и не потому, что кто-то случайно потревожил нервную лошадь моего воображения.

Нет. Я просто собиралась сказать, что особая примета недалеких людей — привычка перемежать незатейливый юмор серьезными разговорами. Всякий раз, когда видела в теме письма «В чем смысл жизни?» или «Есть ли Бог?», точно знала, что автор его либо очень молод, либо непроходимо глуп, а чаще всего — и то и другое.

Предпочитаю не высказываться по вопросам политики, религии и философии, и это здорово уменьшает выбор тем для беседы. Но дело в том, что если кому-нибудь нужен самый простой способ двумя-тремя словами оскорбить большое количество народу, то лучше всего осветить первые два вопроса. А если теми же малыми средствами охота выставить себя полной идиоткой, то выступите по третьему, и долго еще милые добрые люди будут досадливо поводить шеей и криво улыбаться при упоминании вашего имени. Потому что, как бы вы ни были умны и воспитанны,

• найдется кто-то более умный, кто аргументированно разобьет вашу свежую идею с применением первоисточников;

• поддержать/опровергнуть вас придет кто-то менее воспитанный, который нахамит всем несогласным так, что останется только пойти домой и лечь под плед, по возможности ровненько, чтобы не слишком выступать над поверхностью дивана;

• если вы все-таки уникально подберете слова, умудритесь никого не обидеть и не шокировать, то спич ваш, скорее всего, сведется к такой вопиющей банальности, что долго потом милые добрые люди… (см. выше, насчет шеи).

* * *

Когда мне было лет пять, в песочнице я познакомилась с Аней. Она выглядела очень взрослой, самостоятельной, и я благоговейно поинтересовалась — ты уже ходишь в школу? И она сказала — да, а когда мы через два года пошли вместе в первый класс, я мучительно стеснялась спросить, что с ней такое случилось, неужели она второгодница (пропащий человек). И в голову не приходило, что она наврала тогда.

Когда я познакомилась с Гаем, лет мне было несколько больше, и произошло это у булочной на Арбате, а не в песочнице, но жизненного опыта к тому времени у меня накопилось не намного больше, а доверчивость все так же зашкаливала.

Он говорил, что это его настоящее имя, и я хихикала — Гай и Керда.

Он был из компании настоящих арбатских мачо, которую я тогда методично исследовала сверху вниз — и по росту, и по статусу (сначала выбираешь доминирующего самца, потом самого умного, потом самого сексуального, потом самого богатого). По обоим показателям он находился на третьей ступени, а я пока занималась мальчиком с первой. Но мы сразу, с холодным московским вожделением, отметили друг друга: как будто каждый из нас был владельцем породистого тренированного животного, холеного и дорогого, и мы договорились, что, когда наступит время, мы спустим наших зверей — наши тела с коротких поводков и покажем класс.

Иногда мы пересекались за чашечкой кофе в «Печоре» на Калининском, и он вяло спрашивал, не пора ли пое…ся, но я была девочкой пунктуальной, как и положено библиотекарю, и только-только переходила к самому умному, поэтому скромно отказывалась, а он не настаивал, и мы ограничивались медленным взаимным рассматриванием и предвкушением.

Гай смахивал на крысу, но на хищную, сильную и очень опасную крысу. В нем были резкость и злость, которые обычно не встречались у мажорных мальчиков. «Я боюсь тебя». — «Не бойся, я очень нежный».

Говорил, что ему двадцать пять, он родился здесь же, на Арбате, учился в той же школе, что и все они, а теперь снимал на Калининском огромную пустую квартиру.

«Представляешь, живу сейчас с двумя проститутками, двести долларов за час, а со мной они просто так, по кайфу. Е…у и экономлю. Так сэкономлю баксов шестьсот за ночь, потом утром встать не могу». «Вчера мандавошек морил — вышел голый на балкон и обрызгался дихлофосом. Сам чуть не сдох». «Мы с Владом всю ночь трахали жену немецкого посла. Она с мужем поссорилась, сидела на лавочке и плакала, мы подошли, то-се, поехали, говорю. Она так вздохнула — изменять так изменять! И понеслось. А утром, знаешь, я смотрю, как она одевается, и у нее колготки такие прозрачные, и бабочки на них, и ноги… а у меня сил уже нет».

«Я только что с юга, представь, выхожу из моря, как юный бог, и все девки на пляже меня хотят…»

Мы посматривали друг на друга с удовольствием, как на отсроченное пирожное в холодильнике, и немного по-хозяйски: «Что-то попа у тебя подросла, не вздумай растолстеть». — «А ты высох весь, бедолага, пора бы подкачаться».

Осенью встретились на Арбате. У меня были коричневые высокие ботинки с толстыми, постоянно развязывающимися шнурками, и мне самой лень было наклоняться каждые пять минут, поэтому я просила всех знакомых, которые попадались по дороге, и они присаживались на мокрый асфальт и завязывали эти шнурки. И Гай тоже присел, подобрав полы длинного плаща, а потом повел меня в кафе. Мы двинулись к «Аквариуму», он оглянулся по сторонам и сказал — о, вот он кофе. Эти ребята купят нам кофе. И точно, два каких-то бритых парня безропотно расплатились за нас. Он действительно похудел, под плащом оказался мягкий итальянский пиджак (подложенные плечи, закатанные рукава, комиссар Катанья), и, судя по всему, Гай занимал под ним совсем мало места.

«Я сейчас на черном. О, черное, это кайф для настоящих мудаков. Сейчас еду из клуба, мы вмазались и…»

И что-то он еще такое говорил, а я смотрела на темные круги под глазами, запавшие щеки, похудевшие запястья и неожиданно поняла, что время пришло. Мокрый сентябрь, дымная горечь в воздухе — именно сейчас между нами должно произойти нечто особенное, не плановый акробатический этюд, а настоящая встреча после череды невстреч, а потом конечно же любовь. «Поехали к тебе?» — «Прости, малыш, но я сейчас никакой, нужно три дня в ванной отмачивать, прежде чем употреблять». — «Да, столько времени у меня нет, только пара часов. В другой раз».

Оказалось, что времени не было у него. Той же осенью его избили все на том же Арбате, а через три дня он умер во сне.

Я узнала, что он приехал из каких-то Набережных Челнов, в последнее время жил у взрослой некрасивой женщины, и было ему 20 лет. Она сказала о нем — врал, как птица поет. Не врал только про черное и про девушек — их было много на похоронах, красивых и нарядных девушек. А звали его на самом деле очень просто — Роман.

Не испытываю ни малейшего желания заливаться слезами при мысли о нем, потому что более всего в этой истории мне дорог момент, когда удалось почувствовать — «сейчас!..», и это впечатление никуда не делось, я и теперь легко могу вспомнить падение сердца, холод по позвоночнику и знание: «…или никогда».

* * *

Обычно организм мой, как ивовая ветка, бурлящая весенними соками, отличается гибкостью и упругостью — я толерантна и приемиста в вопросах духа и плоти. В том смысле, что легко могу общаться с новыми людьми и ем почти все, что угодно (либо с сыром, либо с вареной сгущенкой), без особого вреда. Иное дело, с похмелья. Тогда дух становится тонким и хрупким, подобно корочке льда, покрывающей лужи после первых заморозков. И стоит наступить на нее, как нога проваливается в жидкое, холодное и грязное. Пример: могу запивать сливками селедку «матиас», и ничего, а с похмелья лишняя чашечка зеленого чая с жасмином вызывает спазмы и необратимое движение продукта вверх по пищеводу.

Вчера меня угораздило. И сегодня утром я проснулась в состоянии тонкости и хрупкости из первого абзаца. Именно после виски бывает такое — нигде не болит, здесь и сейчас все, в общем, неплохо, но внутри себя ты несешь темный сгусток неизвестности, который при неосторожном движении легко расплескать, и тогда тебя поглотит нечто, опасное своей непредсказуемостью. И ты плавно движешься, вся в настоящем моменте, ни в коем случае не оборачиваясь назад и не заглядывая вперед, оберегая содержимое своей головы, сердца и желудка… и вдруг… И вдруг, блин, и вдруг…

Итак, я просыпаюсь в этом хрустальном состоянии, а муж мой уезжает, уезжает. Уехал. А я снова ложусь спать, потому что с темным сгустком внутри очень сложно бодрствовать (от одного этого скрежещущего слова во рту кисло).

И вдруг. Он звонит мне из поезда и говорит, что забыл один из своих паспортов дома, поэтому через границу туда перебраться сможет, а вот обратно — вряд ли. Клянусь, некоторое время я боролась с искушением оставить все как есть. Но потом вспомнила, что денег мне дано на три дня (а если как я люблю, так и вовсе на один), поэтому придется совершить невиданное — встать прямо сейчас, одеться, поехать на вокзал и передать паспорт со следующим поездом через проводника.

Губы мои как засахаренные фиалки — синие и сухие, их не осквернило матерное слово, но в груди билась серебряная змейка и шипела «б…ский извращенец, б…ский извращенец» (ничего обиднее не придумалось). С тем и доехала.

А на вокзале страшно, по-настоящему страшно. Тут и там уроды — увечные, урожденные, моральные. Трясутся, кажут язвы, просят денег. Поезда проносятся со свистом, неизвестно, который мой. Справочный терминал бормочет невнятное, и я ничего не понимаю, вообще ничего. Как во сне — оказываешься в чужом мире, где правят небольшие грязные хищники, а крупный и сытый персонал только делает вид, что поставлен помогать и охранять, а на самом деле норовит в нужный момент отвернуться и попустить, чтобы эти маленькие разнесли на клочки случайного человека. И я, зверек пушистый и беззащитный, добыча в лиловой шляпке, в лапках — сумочка, задираю голову, вглядываясь в электронное табло, и замираю, как суслик, от ужаса. У меня в голове никак не складывается, что такое Бердянск — Кривой Рог — тот ли это поезд, который мне нужен, проходящий ли, едет ли он через нужную станцию и где вообще тот Бердянск и тот Кривой Рог. Наконец решаю, что тот ли, не тот, а название для всякого мужа символичное, поэтому отправлю с ним, с белым единорогом, наколю ему паспорт на заглавное место, и пусть летит, рассыпая искры.

Но до поезда почти час, и нужно как-то пережить в этом ужасе (повторяюсь — мне действительно, до видений, страшно). И я выбираюсь на нужную платформу, сквозь прямую кишку тоннеля, выхожу на воздух — уж лучше замерзнуть, чем дышать теплым ядом вокзала. Наверху лица свежие, провинциальные, и я пристаю к ним как маленькая лодка, — а точно идет, а точно останавливается? Точно! — и я успокаиваюсь. Но тут из тоннеля выныривает — это за мной, наверняка за мной — грязная черная женщина, трогает меня и злобно что-то говорит. Я убегаю, прижимая к груди сумочку и подобрав подол широкой юбки, но она вырастает передо мной из-под земли — может, другая, но с тем же лицом и с теми же словами. Самое странное, что ожидающие люди ничего не замечают, для них как будто не существует этих мутных мерцающих женщин: стоят, разговаривают о чем-то живом, круглом и насущном — о яблоках, что ли.

И только синий поезд спас меня, выдул ветром и гудком страшных женщин, остановился, открыл двери. Добрый проводник сказал «конечно», и заговор вокруг меня рассыпался. Недотыкомки утратили силу, попрятались, и я медленно и победоносно прошла через вокзал в метро, домой.

* * *

Кажется, физика различает четыре агрегатных состояния вещества: жидкое, газообразное, твердое и плазма (если только последнее я не придумала). По аналогии у человеческой личности тоже существуют определенные состояния. Например, «говнюк» — вполне отчетливая характеристика консистенции и химического состава души.

Или «истерик». Примерно представляю состояние души истерички. Вообразите, что вам пришло в голову разжечь костер на окраине городской свалки. В конце сентября, естественно. Сложены в кучку сыроватые газеты, куски шифера, ящик, пластиковые пакеты, баллончик из-под лака для волос, остатки бутерброда и подожжены. Кастрик кое-как занялся, испустил вонючий дымок, а потом разгорелся и стал, как принято говорить, весело потрескивать. Но тут вы почему-либо решаете его потушить — например, он слишком разошелся и испустил серию микровзрывов. И вы тогда бежите к ближайшей луже, набираете водички в резиновый сапог, который валяется тут же, и заливаете ваш костер, а остатки пламени этим же сапогом прибиваете. И, не успев увернуться от мощного дымного выхлопа, вы вдыхаете запах гари, пара и паленой химии. Вообразили? Так вот, с учетом все еще тлеющего баллончика это и будет воплощением искомого состояния.

К чему это я? Недавно раздумывала о подвиде «сумасшедшая мать» (если добавить в костер использованный памперс). Обычно они говорят о себе с гордостью: «Я — сумасшедшая/безумная мать!», потому что это чуть ли не единственный вид узаконенных истеричек, «в своем праве», что называется. Мать имеет право любить свое дитя и беспокоиться о нем?! Ага, наконец-то. И она направляет весь тщательно скрываемый запас тревоги и послеродовой депрессии на бедного, ни в чем не повинного розового младенца. Что может быть слаще, чем вольно забиться в истерике над детской кроваткой с привлечением в зрители мужа, родственников, врачей, — «он высовывает язык и кряхтит, он умрет, умрет! вызовите „скорую“!». И все вокруг, вместо того чтобы привести ее в чувство народным средством типа «пощечина», радостно впадают в панику, созывают консилиум, а потом говорят с умилением: «О, безумная мать…» Более всего в данной ситуации жалко младенца, потому что врачи, прекрасно освоившие прием выкачивания денег под названием «гипердиагностика», прогонят его по всем кругам специального детского ада — анализы, обследования, невредные, но утомительные процедуры, пока у родителей не закончатся деньги, и можно будет честно сказать им: «Ничего страшного, израстется…». Это же больного ребенка нужно лечить от конкретных вещей, а здоровенького можно спасать бесконечно — от газов, запора, поноса, плохого аппетита, обжорства, вялости, гиперактивности и несимметричных складочек на ножках.

Впрочем, взросление ребенка не лишает женщину удовольствия, играть в безумную мать можно всю жизнь, эволюционируя в «несчастную мать», «солдатскую мать» или «любящую бабушку». Дополнительные ингредиенты для костра — школьные дневники, шприцы, портянки, засахарившееся варенье — можно добавлять по вкусу.

* * *

Сегодня моя беленькая шубка чуть было не изменила окраску на цвет печального недоразумения.

Ехала в метро, и рядом со мной стоял очень приличный менеджер, сильно утомленный корпоративной вечеринкой. Он сказал, что, хотя и пьян, все равно видит, как я прекрасна, и если бы не его состояние, то непременно попытался бы со мной познакомиться. И тут поезд резко дернулся, останавливаясь, менеджер стал валиться на меня, но я оказалась быстрее и отпрыгнула в сторону. А на то место, где могла быть моя шубка, выплеснулось содержимое его желудка. И в наступившей тишине полупустого вагона отчетливо прозвучал внезапно протрезвевший голос менеджера: «Простите. Это было печальное недоразумение».

Он стоял и смотрел вниз, и я тоже посмотрела. Теперь я знаю, из чего состоит печальное недоразумение: винегрет, помидоры и колбаска. И цвет у него свекольный.

Простая жизнь

В марте все заболеют. Ну да, ветер вдруг покажется теплым, снег превратится в дождь, и мы снимем шубки, чтобы не намокли, и в самом конце марта простудимся и проваляемся в жару весь апрель, и только к маю те, что выживут, смогут на слабых ногах подойти к окну, чтобы увидеть новые листья.

И мне это нравится.

«Ты должна завести двоих детей», — говорит мама, и я сразу же, минуя рассудок, вижу двух мальчиков лет пяти, со стеклянными глазами, которые бегают по кругу, механически повторяя «гиго, гиго», и у каждого из впадинки под затылком торчит небольшой железный ключик. Ты с ума сошла, мама, отвечаю.

Ничего не имею против обращения на «вы». Не того, старосветского, между мужем и женой нарядного «Вы», под которым спрятан несвежий домашний халат — невидимый, но ощутимый. Не бледного от гнева дуэльного «Вы»; не торжественного самоуничижительного «Вы», подразумевающего вокруг серый песок каких-то бесчисленных «мы».

Не задыхающегося от почтения «Вы», которым поклонницы величают Его в записочках; и не пренебрежительного «вы» к толпе.

Нет, мне нравится то долгое бархатное «вы», обозначающее определенное расстояние между нами, каждый сантиметр которого ощутим, каждый обласкан нашим вниманием и драгоценен, потому что мы оба знаем, как легко смять, скомкать и утратить дистанцию навсегда (утратить, соединившись или разойдясь слишком далеко, — не важно).

А «ты» — это как взять кого-то за длинный шарф, завязанный на груди, и слегка притянуть к себе жестом фантастической фамильярности — слегка неприлично, слишком интимно и абсолютно ни о чем не говорит.

В метро меня обогнал маленький мужчина с ушами удивительной формы. Как будто во младенчестве в его детские раковины положили по грецкому ореху и сформировали мягкие хрящики в округлые глубокие чашечки. И он теперь вырос, и чашечки выросли и со спины хорошо видны, потому что голову между ними он стрижет коротко.

Не спала всю ночь.

Любимая подруга дала почитать потрепанную книгу, в тексте некоторые фразы подчеркнуты карандашом. В процессе чтения по расстановке акцентов понимаю, что автор пометок — человек романтический, слега наивный, кажется, женщина и, кажется, не очень умная. Постепенно неизвестный читатель раззадоривается, начинает приписывать комментарии, и становится понятно, что да — женщина, и не просто «не очень», а дура дурой, с претензиями. И сижу сейчас в страшной тревоге и жду приемлемого времени, часов двух дня, когда подруга проснется, и я смогу позвонить ей и узнать точно, не ее ли это пометки. Потому что очень серьезно к ней отношусь, очень, люблю и уважаю. И это, в общем, будет крах, если ее.

Муж мой уезжал на две ночи, и я предвкушала, где, с кем и как их проведу. Не то чтобы собиралась предаться разврату, но определенные планы были. В итоге единственное запретное развлечение, которое себе позволила, — наесться на ночь лука-порея, все равно дышать не на кого. Сижу теперь, как дурочка без подарка, во рту гадко, муж возвращается вечером.

И вчера еще, в театре, сделала стойку на какого-то закулисного человека, явно работающего руками, — бутафора, скорее всего. Крепкий такой, в бандане, глаза нахальные. И тут же одернула себя — не стыдно? это же типаж твоего мужа. Глупо делать вид, что затеяла супружескую измену, меняя шило на шило. Скажи уж — соскучилась.

Подстригая свой розовый куст, я нашла светлый волос.

Первая мысль: «А это точно мой? Он на мне растет или просто затесался?»

Вторая: «Ура, я превращаюсь в блондинку!»

И только третья: «О господи, неужели я седею?! ЗДЕСЬ!»

На вопли собрались люди, осмотрели волос и успокоили, сказав, что он обычный темно-русый, просто свет так упал.

Но ход мыслей мне понравился.

Выковыряла мякиш из его булочки.

— Ты испортила мой хлеб! Как я теперь сделаю из него бутерброд?

— Балда, я не испортила, а благословила.

— Оплодотворила, что ли?

— Нет, оплодотворила — это если бы я в него что-нибудь засунула, например, сыр. А так просто освятила.

Придумала очень жестокую вещь — весы с кукушкой.

И чтобы на каждые десять килограммов еще и били.

* * *

Проглатывать или выплевывать — вопрос глубоко интимный, и ответ на него обусловлен для каждого человека его воспитанием, жизненным опытом, понятиями о благопристойности, степенью брезгливости и личным отношением к автору. Более того, если вы все-таки проглотили, дальнейшая судьба книги далеко не очевидна.

Книга может легко проскочить извилистые недра вашей души и выйти нетронутой. Может перевариться, усвоиться и сделаться неотъемлемой частью организма; и, когда придет ваша очередь стать пищей, тренированный потребитель почувствует среди прочих оттенков тонкое послевкусие той книги. Иногда она застревает, и вы, натянувшись на нее, как удав на слона, длительное время являете собою шляпу.

Можно также проглотить книгу не до конца. Например, хвост и задние ноги Пруста до сих пор торчат у меня из головы, если присмотреться. Из-за постоянных переездов библиотека моя разбилась на тысячу кусков, и я даже не уверена, что прочитала все семь (или восемь?) томов «Утраченного времени».

Шляпой я выглядела после Джойса. Прочитать, отрыгнуть и снова прочитать, а потом долго мучиться выхлопами потоков сознаний — Блума, блумовской жены и этого кудрявого поэта, чье имя[12] я так и не выучила.

Переварились, изменив мою биохимию, «Театр» Моэма, повести о Глассах Сэлинджера и все эти смешные длиннофразные англичане. Очень странное чувство, когда причесываешься перед зеркалом и видишь среди собственных волос тонкую, чуть вьющуюся прядь Симора.

Тех, что проскочили, я забыла.

Вот чего со мной почти не случалось, так это выплевывания, того, что называется, «ниасилил, прочитал три страницы и не смог». Даже знаменитый финал «Тридцатой любви Марины» — бросила его, только убедившись, что это «CTRL+A — CTRL+C–CTRL+V» из материалов NN-го съезда КПСС, а их я уже читала.

На всякий случай добавлю, что «Лед» кажется мне книгой нежной и добродетельной.

Хотя иногда приходится выплевывать, да, я не святая, — но только стихи. Не то что выплюнуть, а и сблевать следом. Это, видимо, связано с личной непереносимостью некоторых студенистых продуктов — желе, холодца и слизистых отваров овсянки.

* * *

Мы познакомились с тобой на этнической вечеринке, но ты вполне могла войти в мою жизнь через другую дверь. Тебя мог привести N, подцепив на какой-нибудь лекции. Судя по тому, что ты болтала о чакрах, наверняка занималась всякого рода практиками. «Занималась» — очень хорошее слово. Оно включает в себя посещение одной лекции «духовного учителя», магазинов «Белые облака» и «Путь к себе», чтение рекламных буклетов по теме (и даже одной тоненькой брошюры) и, главное, многочисленные совокупления с неофитами — все это ты потом гордо назовешь «я занимаюсь йогой и тантрическим сексом».

Она (трудно говорить тебе «ты», вообще трудно с тобой разговаривать, поэтому лучше «она») выглядела лет на двенадцать — четырнадцать, и N, конечно, не смог бы ее пропустить. Бледный ребенок с фиолетовыми кругами под глазами, росту — мне по плечо (мне!). Одета миленько, то, что принято называть «со вкусом», если бы вещи не были куплены в «Терранове». Впрочем, в ее-то возрасте только там и одеваться. Вишневое и оранжевое, пара легких шарфов — в косе и на талии, смешная сумочка. Видимо, родилась в какой-нибудь цыганско-молдавской семье, но любит называть себя индианкой. Темные длинные волосы, сладкие карие глаза с густыми ресницами, подвижные губы, всегда чуть вытянутые трубочкой для поцелуя или жалобной просьбы, и прекрасный горбатый нос «на семерых».

У нее никогда нет денег, поэтому минут через двадцать после знакомства с мужчиной обязательно подойдет к нему и скажет: «Я хочу купить фенечку и котика — смотри, какая пуся, — не хватает восемьдесят пять рублей, у тебя нету?» — и так деловито, трогательно и жалобно это спросит, что всякий умилится и даст ей целых сто. И, втягиваясь в игру «дочка и папа», купит для нее сладостей, сок, новый шарфик и книжку, поедет с ней «к одним хорошим людям», накормит и накурит травой всю подозрительную тусовку и под утро обнаружит себя в постели с голым ребенком. Смею предположить, ни один порядочный мужчина в такой ситуации не станет впадать в панику, а с восторгом совершит акт растления малолетней, предварительно убедившись, что задолго до него между этими узкими детскими бедрами была проторена неожиданно широкая тропа. Второй раз он очнется часа в четыре дня уже в метро, с гадким привкусом во рту, ощущая себя преступником, и совсем без денег. Еще с месяц будет смертельно бояться звонка в дверь, милиции и позора, а потом успокоится и даже немного возгордится.

Она между тем и в мыслях не держала никакого шантажа, это всего лишь образ ее жизни, но не способ заработка.

Она на самом деле настоящий художник, занимается творчеством — делает кукол, пишет рассказы, фотографирует и шьет костюмы. Да, все сразу, потому что очень одарена. В курсе эзотерических учений и (см. выше) «занимается йогой и тантрическим сексом». Участвовала во многих проектах. Только, ради бога, не нужно спрашивать, в каких. «Собрались несколько талантливых людей», «все находится в стадии разработки», «мы пока не говорим об этом, иначе идею тут же украдут». И вообще, и вообще:

— Вы знаете, сколько мне лет? Давно уже не четырнадцать.

А ты сидишь напротив, рассматриваешь бледное личико, мешки под глазами, мелкие гнилые зубки, узкую неразвитую грудь и вдруг с некоторым ужасом понимаешь, что — да, не ребенок, а жутковатый лилипут капризным голосом рассказывает о своих творческих планах, временных трудностях и постоянных победах, излагает взгляды на жизнь, облепляя тебя то ли розовой жвачкой, то ли грязью.

— А мужчин я использую, — говорит, раскрутив очередного юношу на триста рублей и пачку сигарет.

Она совсем не страшная, только приставучая и немного противная. И очень сексуальная, между прочим, если вы любите маленьких девочек (а кто их не любит).

Беда только в том, что Рите почти тридцать.

«Если бы ее привел N, мне пришлось бы с ней общаться», — думаю я, возвращаясь домой, и содрогаюсь. Он приходил бы с нею ко мне, в мастерскую к моему мужу (а я, между прочем, ревную, мохитос мой — известный был коллекционер), отменял наши свидания из-за того, что Рите вздумалось пойти с ним на выставку макраме, курил травы больше обычного, а когда закончились деньги, перешел на сироп от кашля (недорого, и вставляет, только смотри, чтобы без парацетамола). Бы — это все «бы», потому что они даже не знакомы.

Поэтому злиться на нее глупо, а я иду и злюсь. И только дня через два понимаю, в чем дело. Не злость, а очередной приступ горестного недоумения: зачем эта жалкая жизнь? Мелкие амбиции, ревность, вечное безденежье, имитация творческой деятельности, глупые связи, постоянная ложь окружающим и, что гораздо хуже, себе.

Зачем эта жалкая жизнь? — Ее. Его. Моя.

* * *

Думаю, ангелы должны выглядеть как белые кошки. По крайней мере, их объединяет привычка сидеть на плече и бормотать в ухо что-то доброжелательное.

Естественно, следующая мысль была о том, что Господь создал по своему образу и подобию отнюдь не людей.

У Бога действительно манеры обыкновенной серой кошки. Кошка есть везде и нигде. Ее легко увидеть где угодно, но стоит отвернуться, как уже нельзя поручиться, что у вас за спиной есть кошка. Была секунду назад — да. В принципе — существует, но не каждую минуту.

У нее отличный слух. Кошка всегда занимает в помещении ключевую позицию, «красный угол», из которого видно большинство стратегических точек (входную дверь, холодильник, кровать и туалет). Бог — тоже.

«Шел Господь пытать людей в любви», это тоже про кошек, потому что они — идеальный объект для безнаказанной жестокости. В их присутствии характер человека проявляется довольно отчетливо. Скорее всего, акт грехопадения состоял в том, что Адам обидел кошку.

* * *

Около трех лет прошло, а я все еще помню мальчика, увиденного у метро «Полянка».

Ему было лет пять-шесть, не больше. Стрижка «молодежная», клетчатая рубашка, джинсы, ботиночки, небольшой рюкзачок на спине. Через плечо перекинуто игрушечное ружье очень натурального вида, а в руке трехлитровая банка с водой, в которой плещется живая золотистая рыбка. И он, такой, шел куда-то один.

Понимаете, это был в чистом виде «побег из дома» — взял самое дорогое и ушел, и нужно бы сдать его в милицию, конечно, потому что я представляю ужас его родителей и все остальное.

А я стояла как дура, потому что он был… совершенен… не знаю, как назвать. Образ — если бы я его придумывала, он получился бы именно таким. Человек уходящий.

Сразу все понятно — обиделся на маму и поехал к бабушке, куда-нибудь за город, раз с ружьем. Рыбу забрал, потому что, когда покупали, ему сказали: «Смотри, сам будешь ее кормить».

Это одно из тех «недеяний», в которых я раскаиваюсь: не глазеть надо, а домой его отвести.

А я чувствовала себя так, как будто встретила на улице свою душу. Мое ружье, «у меня есть четыре шипа — и пусть приходят тигры, я не боюсь». Моя рыбка, мои обязательства. Мой вечный невозможно глупый escape.

* * *

Пожалуй, я пишу об аморальных вещах.

Расшифровываю «а-моральный» по-американски политкорректно (по аналогии с принятым у них названием дебилов — альтернативно одаренные) — ну так я пишу о людях с альтернативной моралью.

Они не лишены напрочь представлений о том, что такое хип. Но представления эти адаптированы к их образу жизни, потому что совсем без морали нельзя, а жить все-таки как-то нужно.

Поэтому проститутка считает себя честной, если не целует клиента в губы.

Поэтому замужняя женщина уверена, мужу изменять нельзя, а представлять во время секса на его месте почтальона — можно; или что один любовник — еще нормально, а два — уже грязно.

Поэтому еще в «Анне Карениной» было, что другу врать нельзя, а женщине можно; что карточный долг — святое, а долг портному платить не обязательно.

Красть из карманов — воровство, а у государства — бизнес; жвачку с лотка стянуть глупо, а зайцем на трамвае проехать — нет.

Пить можно, а курить траву нельзя; или курить можно, а колоться нельзя; или кетамин можно, а героин нет.

И так далее.

Десятью заповедями жить не получается, но и совсем без принципов редко кто обходится, и с такими нам не по пути. А с адаптированной, наспех сплетенной из комплексов и примитивных верований «альтернативной» моралью — удобно и спокойно.

Тем более зла ближним по большому счету никто творить не хочет — хлопотно и накладно.

Чисто по мелочи бл…уем, себе во вред, честным людям на забаву. Я бы не стала употреблять громкое слово «порок».

Я называю это — «слабость».

Правило табурчика

[13]

Приснился Пашка Табуров. Как будто я сплю, а он подходит, гладит по руке и говорит:

— Моя бедная несбывшаяся любовь, растерял я тебя по многим маленьким сердцам, а ты спишь, как ангел, и не знаешь, что ты моя судьба.

(Извините, в жизни Табуров был двоечник, поэтому выразился, как персонаж старых советских фильмов.)

А я не сплю на самом деле, а шпионю. Надо кой-какие документы забрать и сваливать. И я думаю, что Пашку с собой заберу.

Он в меня был влюблен в шестом классе, такие вещи всегда чувствуешь, тем более что любовь тогда выражалась очень просто: мальчик на тебя таращился. В пятом на меня таращился Сережа Попов, а в шестом — Табуров (они там как-то между собой договаривались, чтобы по очереди). Я же испытывала двойственные чувства: с одной стороны, он ужасно красивый, синеглазый, высокий, с тонким лицом, а с другой — несколько… медленный, что ли, а я уже была достаточно опытной девочкой, чтобы отличить заторможенность от романтической задумчивости. А кроме этого, я помню о нем только то, что правило буравчика у нас в классе называли правилом табурчика.

Лет через пять после окончания школы он пришел на встречу выпускников, такой же высокий, тонкий, красивый — и абсолютно пьяный. Тут уж я точно убедилась, что не прогадала.

Но легкое чувство сожаления от потерянной «непристроенной» красоты осталось.

И я делаю вид, что просыпаюсь (а тут еще шифровка из-под подушки пришла, что меня разоблачили), и говорю ему: так, сейчас добегу до своей комнаты, возьму документы, а ты спускайся вниз и жди меня.

И поднимаюсь по лестнице, у почтового ящика сидят ребята, которые вполне могут меня арестовать, а могут и не — в зависимости от приказа. Достаю свою почту, а там всякое секретное, и спам пришел бумажный — анимешная девочка с большим клитором, нарисованная от руки и отксеренная, и подпись: «Голая Натали Портмен».

И я стою с голой Натали в руках, кругом враги, наверху документы важные лежат, а внизу ждет Пашка со своей школьной любовью, и если быстренько все разрулить, то я спущусь и осчастливлю его.

И тут звонит телефон, и будит меня, будит…

* * *

Когда снится, что у моего мужа любовница, я просыпаюсь злобной и устраиваю сцену ревности.

Во-первых, обидно: я только что видела его с другой и не могу прямо с места в карьер сменить настроение только потому, что он называет это «всего лишь сон». Должно пройти время, хотя бы до вечера (я не злопамятна).

Во-вторых, не бывает «просто снов». Не хочу сказать, что он обязательно вещий, но если снится такое безобразие, значит, меня это беспокоит, и я не чувствую себя достаточно уверенной и защищенной. А кто в этом виноват?! Уж точно не «тампакс».

Однажды он поступил совсем уж отвратительно. Снится, что приходит сестра и говорит, будто заглянула в мастерскую к моему мужу, а он там обнимается с какой-то теткой. Больше она (сестра) ничего такого не заметила, но когда пришел муж, я устроила ему скандал. Говорю: «Ага, она видела ВСЕ!» (а сама жду, что он начнет оправдываться: «Да не было ничего, ей показалось, девушке просто дурно стало» и т. п., — а я ему тогда скажу «не ври, не ври» и т. д.). А он, паразит, отвечает: «Ну, видела — так видела…» И молчит.

Выходит, все мои домыслы оказались правдой и подготовленная речь про «не ври, не ври» и т. д. не была произнесена и застряла у меня в горле. Проснулась с головной болью и заложенными ушами. И в ярости.

Естественно, что я отказалась с ним разговаривать, а как иначе после всего.

И этот человек смеет называть меня взбалмошной (он произносит это «взбаломошенной»)?!

Я-то как раз последовательна и логична.

* * *

Так уж случилось, что мою постель всегда стелют мужчины. В детстве — папа, потом мужья. Это ритуал. Он поразил меня тем, что умел быстро соорудить любовное ложе из чего угодно. Мы на Форосе, только познакомившись, идем за водой. Когда возвращаемся, его рюкзак весит столько же, сколько и я, — сорок литров воды, чтобы помыть четырех женщин, которых он привез с собой, и меня. И мы останавливаемся посреди тропы, долго обнимаемся, и только потом он сбрасывает рюкзак и в десяти шагах находит место (это второй его талант — находить безопасное место для любви), и мгновенно устраивает постель из пары маек, куртки, еще чего-то — кажется, не прерывая объятий. Я потеряла там свой желтый носочек, а он — остатки рассудка.

В октябре я поехала в гости к подруге. Написала ему — на адрес театра, где он работал, то есть «на деревню дедушке», — что буду в соседнем с ним городе, взяла своего самого крупного любовника, чтоб не скучать, и поехала. Все помнят, как развлекается хиппующая богема? Портвейн и мясо на последние деньги, танцы втроем в большой пустой комнате, художник-график Саня, похожий на огромную, хорошо обученную обезьяну. И вот, когда я говорю, что сегодня Саня будет стелить мне постель, входит он, видит меня в дальнем углу и щучкой пролетает по паркету через всю комнату на коленях (или на пузе), чтобы упасть у моих ног, больно стукнув меня по щиколотке головой. Конечно, в ту ночь Саня спал в кухне.

В декабре он приехал в Москву. Нет ничего печальнее, чем летний любовник зимой — дурно одетый, провинциальный, безденежный и безнадежный, пахнущий не морем и солнцем, а лежалой одеждой и последней впиской. Все весьма и весьма некстати: нестерпимо холодно, у меня муж, хиппи я только летом, а во все остальное время — добродетельная менеджерская жена. Но мы приходим в чью-то пустую квартиру, и без одежды нам снова легко понимать друг друга.

И он, конечно, зависает в Москве, и оказывается, что ему нужно очень быстро бежать, чтобы оставаться на одном месте, чтобы просто видеться дважды в неделю, где-то под крышей, в безопасности, где можно снять с меня все эти теплые пушистые вещи, добраться до кожи и доказать, что он в моей жизни вне времен года и социального статуса.

За два года я избавилась от его женщин (он все это время думал, что избавляется от моих мужчин) и вышла за него замуж. Собственно, я сделала это только потому, что была долго и несчастливо влюблена в кого-то другого и страшно хотелось узнать — как это, получить то, что хочешь? Он — хочет, ну и дам я ему, пожалуй, и посмотрю, чем кончается счастливая любовь. Взяла кошек и переехала от старого мужа к новому. К тому же надоело бегать за сексом по всей Москве и Московской области. Оказалось, что иметь его дома гораздо удобнее.

И теперь он по ночам стелет мою постель, и я жду, обнаженная, когда он расправит простыню, чтобы никаких складок, разложит подушки и откинет уголок одеяла. Потом укладываюсь и капризно требую подставить спину, чтобы можно было прижаться животом к его пояснице, грудью — к лопаткам, под губами — плечо. И конечно, не позже чем через пять минут он поворачивается ко мне лицом.

Когда его нет, я ложусь в пять утра, застилаю только половину кровати, прямо в одежде забираюсь в спальник и укрываюсь сверху одеялом. Он придет, и я снова стану принцессой, но пока, пока я всего лишь ничейная бродячая женщина без мужчины.

Но в остальное время я, конечно, ни в ком не нуждаюсь. Сейчас вот допишу и побегу готовить ему ужин, а потом опять — свободная, гордая, одинокая — до самой ночи.

* * *

Сегодня по телевизору Миледи страстно говорила: «Скажите мне, умоляю вас, скажите — ВАМ я ничего не сделала? У ВАС нет причин ненавидеть меня?» В детстве эта фраза казалось шикарной, потому что творить столько зла, чтобы даже не знать в лицо всех своих врагов, — очень, очень значительно. А я тогда более всего хотела быть опасной и роковой и, когда меня фотографировали на школьных праздниках в белом фартучке и с бантами, старательно втягивала щеки, прищуривала глаза и никогда не улыбалась. Да, этот мягкий носик, пухлые щечки и ясный взгляд страшно меня огорчали. Хотелось иметь тонкий прямой нос, как у мамы, или какую-нибудь экзотическую горбинку, которой не было ни у кого в нашей семье, и нервные ноздри, и запавшие глаза, изможденное лицо, и чтобы руки дрожали по утрам. В идеале лучше всего стать наркоманкой, но стаканами пить виски и курить «Беломор» тоже было бы неплохо. Желательно приобрести какую-нибудь душевную болезнь. И уж совсем роскошно, если бы открылись мистические способности и удалось вступить в запутанные отношения с Дьяволом.

Когда собака подруги поцарапала мне руку, я целый месяц закатывала рукава до ушей, чтобы был виден шрам поперек вен, делала таинственное лицо и говорила, что это была ошибка.

Чистейшее среднерусское происхождение казалось банальным, хотелось иметь пикантную национальность, вроде француженки или гречанки. Поэтому наличие прадедушки-цыгана было единственным утешением безрадостного детства.

В остальном же я оказалась невыносимо обыкновенной.

Хотела бы носить длинные платья, чередуя их с ковбойским костюмом, и вести себя соответственно — бросать горячие взгляды поверх страусового веера или драться ногами. В принципе собиралась стать куртизанкой и вести жизнь, полную греха. У Франсуазы Саган потом вычитала: «В семнадцать лет идеальная жизнь мне казалась непрерывной цепочкой подлостей и преступлений» — так было и на мой взгляд. Порок, вероломство, лицемерие, коварство, беспринципность, интриги — да, да, да!!!

В двенадцать лет стояла на балконе и печально говорила своему двоюродному брату (ах, кузену конечно же): «Я уже все попробовала, в жизни не осталось ничего интересного». Странное выражение его лица списала на игру подступающих сумерек.

Когда в четырнадцать лет мама прочитала мой дневник, то на два года заперла меня дома, потому что там были изложены эти творческие планы, а она сочла их осуществившимися и пыталась накормить таблетками от секса и сдать в церковь для опытов.

Даже не знаю, когда впервые усомнилась в своих идеалах. Может быть, когда лишилась невинности и поняла, что никогда не смогу использовать секс с какими-либо целями, кроме любви. Действовать иначе означало испортить себе все удовольствие, потому что пришлось бы отгородиться от партнера, наблюдать его со стороны, контролировать ситуацию, нажимать на кнопки, словом, делать множество сложных утомительных вещей, вместо того чтобы закрывать глаза, дышать, плакать, умирать, таять, вспыхивать и совершать все прочие глупости, которые я понимаю под словом «секс».

Или чуть позже, когда начала делать какие-то вещи, за которые потом было стыдно. Вдруг оказалось, что совесть — совершенно конкретная сила, которая может завязать тебе кишки узлом и наполнить отвращением к самой себе, — а это невыносимо. Выяснилось, что я не способна взять чужую вещь, украсть, проще говоря — противно. Что вид человека, вкалывающего себе в вену героин, отвратителен. Что, подавляя чужую волю, утрачиваешь часть своей души. Что при всей толерантности к чужому поведению передо мной всегда существует барьер, переступить который — себе дороже. Приходишь в гости к мальчику, а у него в постели четыре шлюхи, и он говорит — присоединяйся. Понимаете? Ничего особенного, но вдруг осознаешь, что у него в постели тогда будет не «Я и ОНИ», а просто пять шлюх. Наркотики — не смешно, сигареты воняют, лживость жалка, душевные болезни — некрасивы, смерть неизбежна. А Россия — наша родина, да.

Что могу сказать — со временем кое-что из того, о чем мечталось, все-таки произошло: на носу у меня неведомо откуда выросла горбинка, щеки запали, круги под глазами я замазываю специальными кремами, и руки по утрам невыносимо дрожат.

Но вектор устремлений поменялся.

У кого-то, вполне вероятно, что у Томаса Вулфа, читала: постарайтесь быть добрыми, я не говорю — будьте добрыми, это невозможно всегда быть добрым, но нужно все время пытаться.

Что-то такое.

Примечания

1

Вуди Вудпекер — персонаж одноименного мультфильма — постоянно хихикающий и всех донимающий дятел. (Примеч. ред.)

2

Кроме детей и кошек.

3

Страшного суда.

4

Какая, на хрен, печь?!

5

Песенка из мультфильма «Фильм, фильм, фильм». Слова А. Хитрука.

6

Дотошно решила уточнить, что же там в Руасси, и оказалось, что подразумеваемое полотно называется «Вид моста Севр и холмов Кламара, Сен-Клу и Бельвю», и нет на нем никакого поезда, а только пароход, маленькая лодочка, аэроплан, воздушный шар и дирижабль — все равно неплохо, правда?

7

Между ## описаны повторяющиеся действия.

8

Здесь — обрезание (нем.).

9

Мне сказали, что этот жест называется бла-бла-бла.

10

Простите, это очень красивое слово.

11

Ладно, он сказал «нелюбопытны», но какая разница.

12

Стивен, конечно.

13

Если буравчик (правый винт) ввинчивать по направлению тока, то направление движения рукоятки буравчика показывает направление вектора магнитной индукции.

Content

Марта Кетро
Хоп-хоп, улитка

Часть первая Детский альбом. Похороны куклы

История о горячей воде

Only you…

Крымские письма

Пус-тя-ки

Часть вторая Белый альбом. Марта моя дорогая

Ночная песня

Про кино

Другие термины

Обращение Сырного Салата С Чесноком

Заметки больного ума

Простая жизнь

Правило табурчика

Примечания