Кристин Ханна

Дом у озера Мистик

Посвящение

Барбаре Кьюрек. Моя мама не могла бы выбрать лучшую крестную для меня.

Мужчинам моей жизни — Бенджамену и Такеру.

Памяти моей матери Шэрон Гудноу Джон. Мамочка, надеюсь, на небесах есть книжные магазины.

Часть первая

Смысл путешествия не в том, что видишь новые места, а в том, что обретаешь новое видение мира.

Марсель Пруст

1

Капли дождя падали с выцветшего неба, словно серебристые слезинки. Где-то высоко, за грядой облаков зависло солнце, но оно было такое тусклое, что даже тени не отбрасывались на землю. Стоял март, застывший, безмолвный серый месяц, время депрессии природы, но ветер становился все теплее и приносил с собой обещание весны. Деревья, которые еще неделю назад стояли голые и хрупкие, всего за одну безлунную ночь, казалось, выросли на шесть дюймов, а когда редкий солнечный луч попадал на ветку, можно было увидеть, как из-под потрескавшейся коричневой коры пробивается красный бутон новой жизни. Со дня на день холмы за Малибу зацветут, и ненадолго — всего на несколько недель — это место станет самым красивым на свете.

Не только растения и животные, но и дети Южной Калифорнии ощущали приближение теплых солнечных дней. Они уже мечтали о мороженом и о том, как снова наденут короткие обрезанные джинсы. Даже горожане, живущие в высоченных домах из стекла и бетона в местах с претенциозными названиями вроде Сенчури-Сити — Город столетия, — и те, зайдя в местный супермаркет, вдруг обнаруживали, что ноги сами несут их в отдел садовых растений. И в их тележках между банками с сушеными помидорами и бутылками минеральной воды появлялись горшки с геранью.

Все девятнадцать лет своей взрослой, семейной жизни Энни Колуотер ждала весны с тем волнением, с каким юная девушка ждет свой первый бал. Она заказывала из-за границы луковицы цветов и покупала для своих любимых однолетников керамические горшки, расписанные вручную. Но сейчас все было иначе — она чувствовала только страх и смутную панику. После сегодняшнего дня в ее упорядоченной жизни все изменится, а она была не из тех женщин, которые любят перемены. Энни предпочитала, чтобы жизнь текла ровно и плавно, шла срединным путем. Только тогда она чувствовала себя в безопасности — в привычной обстановке, в кругу своей семьи.

Жена. Мать.

Это были роли, которые определяли ее жизнь, придавали ей смысл. Это то, чем она всегда была, и теперь, с волнением приближаясь к своему сороковому дню рождения, она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь хотела быть кем-то иным. Она вышла замуж сразу после окончания колледжа и в тот же год забеременела. Муж и дочь были ее жизненными якорями, она часто думала, что без Блейка и Натали ее могло бы унести в открытое море, и она бы дрейфовала там, как корабль без капитана и цели.

Но что делать матери, когда ее единственный ребенок покидает дом?

Энни заерзала на переднем сиденье «кадиллака». Утром она тщательно подбирала одежду на сегодняшний день и остановила свой выбор на темно-синих шерстяных брюках и бледно-розовой шелковой блузке, но сейчас и в этих вещах ей было неуютно. Обычно одежда была для нее своего рода камуфляжем, она пряталась за ней, притворяясь той женщиной, какой на самом деле не была. Дизайнерские модные наряды и тщательно наложенный макияж позволяли ей выглядеть типичной женой успешного корпоративного адвоката. Но только не сегодня. Ее длинные волосы были зачесаны назад и уложены в узел на затылке, так, как она всегда их укладывала и как нравилось ее мужу, но сегодня у нее от этой прически разболелась голова.

Энни забарабанила ухоженными пальцами по подлокотнику и покосилась на Блейка, сидевшего за рулем. Он выглядел спокойным, словно это был самый обычный день и их семнадцатилетняя дочь не улетала сегодня в Лондон.

Энни понимала, что ее страх — признак незрелости, но от этого ей не становилось легче. Когда Натали впервые сказала им, что хочет до срока завершить учебный год и провести последнюю четверть в Лондоне, Энни даже почувствовала гордость за свою такую независимую дочь. В дорогой частной школе, где училась Натали, старшеклассники нередко так поступали, и Энни ничего не имела против выбора своей дочери. Ей самой никогда бы не хватило смелости для столь дерзкого шага, ни в семнадцать лет, ни даже сейчас, в тридцать девять. Путешествия всегда ее пугали. Хотя ей и нравилось бывать в новых местах и встречать новых людей, она всегда чувствовала внутренний дискомфорт, когда уезжала из дома.

Энни знала, что это ее слабое место — напоминание из юности, следствие трагедии, омрачившей ее детство. Но оттого, что она понимала причины своего страха, он не становился меньше. Каждый раз, когда они собирались отправиться отдыхать, Энни мучили кошмарные сны — темные пугающие видения, в которых она оказывалась одна в чужой стране, не имея денег и не зная, куда идти. Потерянная, она бродила по незнакомым улицам в поисках мужа и дочери, которые были для нее чем-то вроде страховочной сети, плакала и в конце концов просыпалась в слезах. После этого она обычно прижималась к спящему мужу и наконец успокаивалась.

Энни гордилась самостоятельностью дочери и тем, что она решила отправиться в Англию, в такую даль, но до поры до времени она не сознавала, как тяжело ей будет провожать Натали. С тех пор как дочь вылупилась из скорлупы колючего замкнутого подростка, они стали лучшими подругами. Конечно, и у них бывали трудные периоды и ссоры, случалось, они ранили чувства друг друга или говорили вещи, которые не следовало бы говорить, но от этого связь между ними только крепла. Они были ячейкой, «девочками» в семействе, где единственный мужчина работал по восемьдесят часов в неделю и иногда по целым дням на его лице не появлялась улыбка.

Энни посмотрела в окно. За окном расплывчатыми очертаниями небоскребов, граффити и неоновых огней, отражающихся в пелене дождя цветными росчерками, проносились бетонные каньоны деловой части Лос-Анджелеса. До аэропорта оставалось ехать совсем недолго.

Энни протянула руку к мужу и дотронулась до рукава его пиджака:

— Давай полетим вместе с Наной в Лондон, поможем ей устроиться в принимающей семье. Я знаю…

— Мама! — подала голос Натали с заднего сиденья. — Спустись на землю! Если вы появитесь вместе со мной, это будет ужасно унизительно.

Энни убрала руку и сняла со своих брюк крошечный катышек.

— Я просто предложила, — тихо сказала она. — Твой папа давно уговаривал меня слетать в Лондон, вот я и подумала, может быть, мы могли бы поехать сейчас.

Блейк покосился на жену.

— Что-то я не помню, чтобы я тебя уговаривал, — холодно заметил он, буркнул что-то насчет движения и резко нажал на гудок.

— Наверное, в Лондоне ты будешь скучать по калифорнийским пробкам, — проговорила Энни.

Натали рассмеялась:

— Вот уж нет! Салли Причарт — ты ее помнишь? — она ездила в Лондон в прошлом году — в общем, Салли говорила, что там классно. Не так, как в Калифорнии, где, чтобы куда-то доехать, обязательно нужна машина. В Лондоне надо просто спуститься в подземку. — В просвете между передними сиденьями показалась светловолосая голова Натали. — Папа, когда ты в прошлом году был в Лондоне, ты ездил на метро?

Блейк снова ударил ладонью по гудку. Потом с раздраженным вздохом включил сигнал поворота и резко перестроился в левый ряд.

— Так что ты сказала?

Натали вздохнула:

— Ничего.

Энни сжала плечо Блейка, пытаясь напомнить ему, что это драгоценные моменты, последние минуты, перед тем как их дочь надолго улетит, а он их упускает. Чтобы как-то заполнить молчание и не думать о том, как одиноко будет в доме без Натали, она начала что-то говорить, но потом увидела надпись «Аэропорт Лос-Анджелеса» и умолкла, не в состоянии сказать хоть что-нибудь от волнения.

Блейк свернул на пандус и заехал на подземную парковку, здесь было темно и тихо. Он выключил двигатель, и несколько долгих мгновений они все молча сидели в машине. Энни хотелось, чтобы Блейк сказал что-то значительно-напутственное, ведь он такой мастер говорить. Но Блейк резко открыл дверцу машины и вышел.

Энни, как всегда, последовала его примеру, нервно теребя в холодных пальцах солнцезащитные очки. Она посмотрела на багаж Натали: большую серую спортивную сумку и зеленый холщовый рюкзак от Эдди Бауэра. Энни беспокоилась и о том, что дочь не взяла многие нужные вещи, и о том, что сумка слишком тяжелая и громоздкая, — словом, она беспокоилась обо всем. Натали стала казаться ей младше своих лет, ее тоненькая фигурка утонула в мешковатом джинсовом платье, доходившем до потертых высоких армейских ботинок. Ее белокурые волосы с серебряным отливом были зачесаны назад, их удерживали две металлические заколки. По левому уху лесенкой поднимались три серебряные сережки.

Энни хотелось начать какой-нибудь разговор, надавать советов про деньги и документы, про то, как важно правильно выбирать приятелей, но она не могла выговорить ни слова. Блейк пошел вперед, взяв вещи, и Натали с Энни молча последовали за ним. Энни хотелось, чтобы он сбавил шаг и пошел с ними рядом, но она ничего не сказала в надежде, что Натали еще не заметила, как ее папа, похоже, торопится. У билетной стойки он решил все вопросы, и они втроем направились к терминалу для международных рейсов.

Когда они подошли к выходу на посадку, Энни прижимала к себе свою синюю сумочку так, словно это был щит. На долю секунды она увидела в зеркале свое отражение — безупречно одетая худощавая женщина с печальным лицом.

— Мама, не молчи, пожалуйста, я не могу это вынести.

Только материнское ухо могло расслышать, что голос Натали чуть заметно дрогнул от волнения. Энни принужденно рассмеялась:

— Вы же обычно умоляете меня помолчать! Но я, конечно, могу сейчас найти тысячу разных тем. Например, только вчера я смотрела на твою детскую фотографию и думала…

— Мама, я тоже тебя люблю, — прошептала Натали.

Энни взяла дочь за руку и не отпускала. Повернуться к Натали лицом она не смела — боялась, что дочь увидит, как ей больно. Она не хотела, чтобы ее ребенок унес с собой на борт самолета, словно непосильный груз, образ страдальческого лица матери. К ним подошел Блейк.

— Напрасно ты не захотела лететь первым классом. Перелет долгий, а еда в экономклассе ужасная. Тебе, я думаю, придется самой соорудить себе мясной пирог.

Натали засмеялась:

— Папа, можно подумать, ты знаешь, какая еда в экономклассе.

Блейк усмехнулся:

— В любом случае лететь первым классом удобнее.

— Папа, удобства тут ни при чем, — ответила Натали. — Это же приключение.

— Конечно, приключение! — Энни наконец обрела голос.

Она пыталась представить себе, каково это иметь такие смелые мечты, и снова позавидовала дочери. Натали всегда точно знала, кто она и чего хочет.

Голос из громкоговорителя объявил: «Начинается посадка на рейс триста пятьдесят, вылетающий в Лондон».

— Родители, я буду скучать, — тихо сказала Натали.

Нервно кусая ноготь большого пальца, она через стеклянную стену посмотрела на самолет. Энни положила руку на мягкую щеку дочери, пытаясь запомнить все мельчайшие подробности — крошечную родинку на мочке левого уха Натали, оттенок ее белокурых волос и блеск голубых глаз, россыпь рыжих веснушек на носу. Энни хотела, чтобы все это прочно впечаталось в ее память, так, чтобы в следующие три месяца она могла доставать этот отпечаток словно драгоценную фотографию.

— Не забудь, Нана, мы будем звонить каждый понедельник в семь часов по лондонскому времени. Надеюсь, это будет отличная поездка.

Блейк раскинул руки:

— Обними своего старого папу.

Натали бросилась в объятия отца.

Голос из громкоговорителя — слишком скоро! — объявил посадку на рейс Натали. Энни в последний раз обняла дочь, в ее долгом объятии — и все-таки таком коротком! — было что-то сродни отчаянию. Наконец она медленно отпустила Натали. Смаргивая слезы, Энни смотрела, как Натали протягивает свой билет женщине за стойкой и, в последний раз помахав рукой, скрывается в рукаве, ведущем к самолету.

— Энни, у нее все будет хорошо.

Энни посмотрела в опустевший проем:

— Надеюсь.

Одна слезинка… вот сколько времени это заняло. Одна слезинка скатилась по лицу Энни, и за это время ее дочь ушла.

Еще долго, после того как самолет взлетел и в хмуром небе растаял белый след выхлопных газов, Энни не двигалась с места. Она чувствовала присутствие Блейка, ей хотелось, чтобы он взял ее за руку или сжал ее плечо, привлек к себе и обнял — сделал что-то из того, что сделал бы пять лет назад. Она повернулась к нему, и в его глазах увидела себя и туманное отражение их совместной жизни. Энни вспомнила, что впервые его поцеловала, когда ей было восемнадцать, почти столько же, сколько сейчас Натали. И с тех пор за все эти годы в ее жизни не было другого мужчины. Красивое лицо Блейка было сейчас серьезным, даже строгим.

— Э-э… Энни… — Его голос прозвучал неестественно глухо. — Что ты теперь будешь делать?

Силы словно вмиг покинули Энни, она была близка к тому, чтобы рухнуть прямо здесь, среди толпы.

— Блейк, отвези меня поскорее домой, — нетвердо прошептала она.

Ей нужно было немедленно вернуться в свой дом, в свой мир, чтобы снова почувствовать себя самой собой.

— Конечно.

Блейк взял ее за руку, провел через терминал на подземную стоянку. Не говоря ни слова друг другу, они сели в «кадиллак» и захлопнули дверцы. Сразу же заработал кондиционер.

Автомобиль несся по автостраде, а Энни сидела совершенно обессиленная. Она откинулась на спинку сиденья и стала смотреть в окно на город, который так никогда и не стал для нее родным, хотя они с Блейком переехали сюда сразу после свадьбы. Город напоминал разрастающийся лабиринт, в котором великолепные, продуманно построенные благородные особняки уничтожались направленными взрывами, где мужчины и женщины, не ценившие ни искусство, ни красоту, ни стабильность, поджигали фитили, чтобы превратить тонны рельефного мрамора и стекла в груды дымящихся обломков. В этом Городе ангелов немногие замечали потерю еще одной достопримечательности. Обломки взорванных зданий еще не успевали остыть, как в мэрию, расталкивая друг друга и перелезая один через другого, словно муравьи, устремлялись за разрешениями застройщики. И в считаные месяцы в коричневое от смога небо все выше и выше поднималось очередное новорожденное здание со стеклянным лицом-фасадом, и Энни не раз удивлялась, уж не думают ли эти строители, что на взятые в кредит миллионы они могут добраться до самого неба.

Ее вдруг охватило острое, неожиданно возникшее желание вернуться домой. Нет, не в пышную красоту многолюдного Малибу, а в зеленые пейзажи ее юности, в те дикие края на западе штата Вашингтон, где шляпки грибов вырастают до размеров обеденной тарелки, где вдоль обочин дорог бегут серебристые ручьи, где в полнолуние лоснящиеся жирные еноты выходят из леса и пьют из луж посреди дороги, — в Мистик. Туда, где единственными небоскребами были гигантские пихты, которые помнили еще времена Американской революции. Энни не была там почти десять лет. Может быть, теперь, когда они больше не привязаны к Южной Калифорнии школьным расписанием Натали, ей наконец удастся уговорить Блейка съездить туда. Она спросила мужа:

— Как насчет того, чтобы выбраться в Мистик?

Он не ответил на вопрос, даже не посмотрел в ее сторону, и от этого Энни почувствовала себя маленькой и глупой. Она отвернулась и стала смотреть в окно, теребя сережку.

— Я подумываю вступить в клуб, ведь теперь у меня будет больше свободного времени. Да и ты всегда говорил, что я редко выхожу из дома. Может, стóит заняться аэробикой, как ты думаешь?

— Я уже несколько лет этого не говорил.

— Ну… еще есть теннис. Когда-то мне нравилось играть в теннис. Помнишь, как мы играли в паре?

Блейк свернул со скоростной автомагистрали и выехал на извилистое, забитое машинами Тихоокеанское шоссе. У ворот при въезде на их подъездную дорогу он помахал охраннику и проехал в Колонию, жемчужину береговой линии Малибу. На долю секунды ветровое стекло покрылось каплями дождя, внешний мир предстал в размытом виде, но «дворники» тут же стерли капли. Приближаясь к их дому по мощенной кирпичом подъездной аллее, Блейк сбавил скорость. Перед гаражом он затормозил.

Энни покосилась на мужа. Было странно, что он не заехал в гараж. Странно, что он даже не нажал кнопку на пульте, чтобы открыть гаражную дверь. Еще более странно, что он не выключил двигатель. Блейк терпеть не мог оставлять «кадиллак» под дождем.

«Он сам не свой». Эта мысль немного уменьшила тревогу Энни и напомнила ей, что она не так одинока, как представляется ей самой. Ее уверенный в себе суперкомпетентный муж сейчас так же раним, как она. Они справятся с этим вместе, она и Блейк, они помогут друг другу пережить этот день и все дни, которые у них будут, они справятся с этим «синдромом пустого гнезда». Они были семьей до рождения Натали и будут ею снова, он и она, вдвоем. Может быть, это будет снова так, как было прежде, когда они были и лучшими друзьями, и партнерами, и любовниками. Как в те дни, когда они могли пойти на танцы и вернуться домой, когда солнце уже поднималось над горизонтом.

Энни повернулась к мужу и убрала с его лба прядь волос:

— Я тебя люблю. Мы поможем друг другу пройти через это.

Блейк не ответил.

Не то чтобы Энни ожидала ответа, но все равно молчание мужа ее ранило. Она спрятала свое разочарование подальше и открыла дверцу машины. В щель влетели капли дождя и упали на ее рукав.

— Это будет одинокая весна. Возможно, нам стоит поговорить с Лупитой и организовать барбекю. Мы давно не устраивали старомодные вечеринки на пляже. Это было бы хорошо для нас обоих. Видит бог, мы будем чувствовать себя странно в доме без…

— Энни!

Блейк произнес ее имя так резко, что она смолкла на полуслове. Он повернулся к ней, и она увидела, что в его глазах стоят слезы. Она наклонилась к нему и нежно коснулась его щеки в мимолетной ласке:

— Мне тоже будет ее не хватать.

Блейк отвел взгляд и тяжело выдохнул:

— Ты не понимаешь. Мне нужен развод.

2

— Я собирался сказать тебе позже, во всяком случае, не на этой неделе… Но при мысли о возвращении домой сегодня вечером…

Блейк не договорил и покачал головой.

Энни медленно закрыла дверцу машины. Дождь бил в ветровое стекло и стекал потоками по окнам, размывая мир за пределами машины. Наверное, она ослышалась. Энни, нахмурившись, протянула руку к Блейку:

— О чем ты говоришь?

Он отодвинулся к окну, как будто ее прикосновение вдруг стало ему неприятно. И в эту секунду, когда Блейк не позволил ей дотронуться до него, все внезапно стало реальностью. Ее муж хочет с ней развестись. Энни отдернула руку и увидела, что она дрожит.

— Энни, мне давно следовало это сделать. Я несчастлив. Я уже годы несчастлив с тобой.

Энни была потрясена. Никогда в жизни она не испытывала подобного. Шок волнами онемения распространялся по всему ее телу. Ее голос, казалось, застрял где-то глубоко внутри нее. Она не могла вытянуть его наружу, как бывает невозможно найти свободный конец от спутанного клубка ниток.

— Мне не верится, что я это говорю, — мягко сказал Блейк. Энни видела, что слова даются ему нелегко. — Я встречаюсь… с другой женщиной.

Энни воззрилась на него, невольно открыв рот. Так у него роман! Боль этого открытия пронзила ее до глубины души. Тысячи маленьких фрагментов сложились в единую картину: обеды, которые он пропустил, поездки в экзотические края, новые шелковые трусы-боксеры, которые он стал носить, смена одеколона с «Поло», которым он пользовался все эти годы, на «Кельвин Кляйн», и то, что они стали редко заниматься любовью… Как она могла быть настолько слепа? Наверное, она знала. Должно быть, она каким-то первобытным женским инстинктом понимала, что происходит, но предпочла делать вид, что ничего не замечает.

Энни повернулась к Блейку, ей очень хотелось к нему прикоснуться, хотелось до боли. На протяжении половины своей жизни она дотрагивалась до него, когда хотела, а теперь он лишил ее этого права.

— Мы можем пережить твой роман… — Ее голос звучал слабо и невнятно, словно и не принадлежал ей. — В семейной жизни такое случается. Я хочу сказать, мне, конечно, потребуется какое-то время, чтобы тебя простить, чтобы научиться снова тебе доверять, но…

— Мне не нужно твое прощение.

Не может быть, чтобы это происходило на самом деле! Только не с ней, не с ними! Энни слышала слова, чувствовала боль, но все это было окутано каким-то смутным ощущением нереальности происходящего.

— Но у нас так много общего, у нас есть наша история, у нас есть Натали. Мы можем с этим разобраться, может быть, стоит обратиться к семейному психологу. Я знаю, у нас были проблемы, но мы можем их преодолеть.

— Энни, я не хочу ничего преодолевать. Мне нужен развод.

— Но мне не нужен! — Ее голос сорвался на жалобное хныканье. — Мы же семья! Ты не можешь выбросить двадцать лет…

Она не могла найти нужные слова. Внезапное онемение, которое она обнаружила в себе, привело ее в ужас. Она думала, что существуют правильные слова, которые могут ее спасти, спасти их, и боялась, что не сможет их найти.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, не делай этого…

Блейк долго молчал, так долго, что за это время Энни успела найти ниточку надежды и свить из нее плотную ткань. «Он передумает. Он осознает, что мы — семья, и скажет, что это был кризис среднего возраста. Он…»

— Я в нее влюблен.

Сердце Энни ухнуло вниз. Он говорит о любви? Как он может быть влюблен в кого-то другого? Любовь требует времени и усилий. Для того чтобы создать нечто ощутимое, нужно собрать один за другим миллион крошечных мгновений. Это заявление о любви, и все, что оно означало, словно сделало Энни меньше. Она почувствовала себя крошечным исчезающим человечком, находящимся за миллион миль от мужчины, которого она всегда любила.

— И как давно?

— Почти год.

У нее защипало глаза — первое предвестие слез. Год, на протяжении которого все между ними было ложью. Все!

— Кто она?

— Сюзанна Джеймс. Новый младший партнер фирмы.

Сюзанна Джеймс была в числе двух десятков гостей на дне рождения Блейка в прошлые выходные. Худощавая молодая женщина в бирюзовом платье, которая ловила каждое слово Блейка. Та, с которой он танцевал под песню «Поцелуй, на котором можно построить мечту».

От слез перед глазами Энни все расплылось.

— Но после той вечеринки мы занимались любовью…

Представлял ли он в темноте лицо Сюзанны? Не потому ли он, прежде чем прикоснуться к ней, выключил в спальне свет? У нее вырвался тихий жалобный стон. Она не могла держать это в себе.

— Блейк, пожалуйста…

Он выглядел беспомощным, даже растерянным, и в этот миг уязвимости он снова был Блейком, ее мужем. Не ледяным мужчиной, который не желает встречаться с ней взглядом.

— Энни, я люблю ее. Пожалуйста, не заставляй меня повторять это снова.

Едкие отголоски его признания растворились в воздухе, и он стал непригодным для дыхания Энни.

«Энни, я люблю ее».

Она рывком открыла дверцу машины, вышла и, ничего не видя перед собой, побрела по кирпичной дорожке к дому. Дождь стекал по ее лицу, смешиваясь со слезами. У двери она достала из сумочки ключ, но у нее дрожали руки, и она не сразу смогла вставить его в скважину. Наконец он попал в отверстие, и замок громко щелкнул. Она вошла в дом и захлопнула за собой дверь.

Энни допила второй бокал вина и налила третий. Обычно после двух бокалов шардоне у нее начинала кружиться голова, она становилась легкомысленной и пыталась вспомнить слова песни из ее юности, но сегодня вино не помогало. Она вяло ходила по дому и пыталась понять, что же она сделала неправильно, почему все пошло не так, как она хотела. Если бы только она это поняла, может быть, тогда она смогла бы все исправить. Последние двадцать лет она всегда ставила на первое место интересы семьи, и все-таки почему-то потерпела неудачу. И в результате осталась одна и теперь бродит по этому слишком большому дому и тоскует по уехавшей дочери и по мужу, который полюбил другую.

Где-то в процессе жизни она забыла истину, которую следовало бы помнить. Это был урок, который она усвоила довольно рано и считала, что запомнила его хорошо. Люди уходят, и если любишь слишком сильно, слишком горячо, их стремительное неожиданное исчезновение может заморозить твою душу.

Энни легла в постель и накрылась одеялом, но, когда поняла, что лежит на «своей» половине кровати, у нее возникло такое чувство, будто ей дали пощечину. Вино подступило к горлу, во рту появился кислый вкус, и она почувствовала, что ее сейчас вырвет. Энни медленно легла на спину и уставилась в потолок, смаргивая слезы. Она дышала прерывисто, и ей казалось, что с каждым вздохом она становится все меньше и меньше.

И что ей теперь делать? Она привыкла думать о себе «мы», и сейчас даже не знала, есть ли внутри нее по-прежнему некое «я». Рядом с кроватью на тумбочке монотонно тикали часы. А она рыдала.

Зазвонил телефон.

Энни с бешено бьющимся сердцем сняла трубку после первого гудка. Это он. Он звонит сказать, что все это было ошибкой, что он просит прощения, что он всегда ее любил. Но, сняв трубку, она услышала веселый голос Натали:

— Мама, привет, я долетела.

Стоило Энни услышать голос дочери, как ее сердечная боль тут же вернулась. Она села в кровати и провела рукой по спутанным волосам.

— Привет, дорогая. Не могу поверить, что ты уже там. — Голос Энни звучал неестественно. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки: — Как прошел полет?

Натали разразилась монологом на добрых пятнадцать минут. Энни слушала про полет, про аэропорт, про странности лондонской подземки, про то, как все дома в Лондоне соединены один с другим, «знаешь, как в Сан-Франциско, мам…»

— Мама?

Энни вдруг поняла, что все время молчала. Она слушала Натали, правда слушала, но какой-то мелкий, незначительный поворот в разговоре навел ее на мысли о Блейке, о машине, которой нет в гараже, и о его теле, которого нет рядом с ней в кровати.

«Боже, неужели так теперь и будет?»

— Мама?

Энни крепко зажмурилась в слабой попытке уйти от реальности. В голове у нее стоял шум, похожий на радиопомехи.

— Натали, я здесь. Извини. Ты рассказывала про семью, в которой живешь.

— Мама, с тобой все в порядке?

По щекам Энни текли слезы, она их не вытирала.

— Я в порядке, а ты как?

Возникла пауза, и в трубке стало слышно слабое потрескивание.

— Я по вас скучаю.

Энни уловила в голосе дочери грусть, и ей потребовалась вся ее выдержка, чтобы не прошептать в трубку: «Нана, возвращайся домой, мы будем грустить вместе».

— Нана, поверь мне, скоро ты заведешь друзей. Оглянуться не успеешь, как у тебя начнется такая интересная жизнь, что ты не будешь сидеть у телефона и ждать звонка своей мамы. Пятнадцатое июня наступит слишком быстро.

— Эй, мам, что-то у тебя какой-то дрожащий голос. С тобой без меня точно все будет в порядке?

Энни рассмеялась, смех получился вымученным.

— Конечно, даже не думай обо мне беспокоиться.

— Ладно. — Слово прозвучало так тихо, что Энни с трудом его расслышала. — Пока я не расплакалась, лучше мне поговорить с папой.

Энни вздрогнула:

— Папы сейчас нет дома.

— Жаль!

— Но он тебя любит, он велел тебе это передать.

— Да, конечно, любит. Так ты позвонишь в понедельник?

— Непременно.

— Я люблю тебя.

К горлу Энни слова подступили слезы, ей стало трудно говорить. Она чувствовала сильнейшее желание предостеречь Натали от жестокости этого мира, сказать ей, чтобы она была осторожна, потому что бывает так, что дождливым весенним днем жизнь рушится без предупреждения. Но она сказала только:

— Будь осторожна, Натали. Я тебя люблю.

— Люблю тебя.

Натали повесила трубку.

Энни поставила трубку на базу, встала с кровати и на ватных ногах поплелась в ванную. Свет включился, как в каком-то фильме Оливера Стоуна. Энни в ужасе посмотрела на свое отражение в зеркале. Она была все в той же одежде, в которой ездила в аэропорт, но брюки и блузка помялись. Волосы спутались. Она в сердцах стукнула кулаком по выключателю, в благословенной темноте разделась до трусов и бюстгальтера и оставила смятую одежду лежать горкой на полу. Потом, чувствуя себя старой и разбитой, вернулась в спальню и забралась в постель.

Простыни пахли Блейком. Только это был не его запах. Блейк — ее Блейк — всегда пользовался одеколоном «Поло». Она дарила ему флакон на каждое Рождество, в «Нордстроме» он продавался уже завернутым в зеленую подарочную бумагу. Она дарила его каждый год, и он пользовался им каждый день… до того как Кельвин Кляйн и Сюзанна Джеймс все изменили.

На следующее утро ни свет ни заря в дверь забарабанила лучшая подруга Энни, вопя:

— Эй, ты там, открывай, черт побери, а то я вызову пожарных!

Энни набросила черный шелковый халат Блейка и побрела к двери. После выпитого вчера вина она чувствовала себя мерзко, и даже для того, чтобы просто открыть дверь, ей потребовалось большое усилие. Под ее босыми ступнями каменная плитка пола показалась ледяной.

В дверях стояла Терри Спенсер в линялом джинсовом комбинезоне. На густую шапку ее вьющихся черных волос был накинут ярко-красный шарф. В ушах дерзко покачивались большие золотые серьги-кольца. Выглядела она точь-в-точь как цыганка, которую она играла в дневном телевизионном сериале. Терри скрестила руки на груди, перенесла вес на одно бедро и окинула Энни внимательным взглядом:

— Хреново выглядишь.

Энни вздохнула. Конечно, ее подруга уже знает. Терри сколько угодно может считать себя вольной птицей, но ее нынешний муж — адвокат. А адвокаты сплетничают между собой.

— Ты уже слышала.

— Услышала от Фрэнка. Ты могла бы сама мне позвонить.

Энни провела дрожащей рукой по спутанным волосам. Они с Терри дружили целую вечность, были как сестры. Но, несмотря на все, через что они прошли вместе, несмотря на все взлеты и падения, которые они пережили, Энни не знала, что сказать.

Энни привыкла, что это она заботится о бесшабашной Терри с ее богемным образом жизни, где все через край, с нескончаемой чередой разводов и браков. Энни привыкла заботиться обо всех. Но не о себе.

— Я хотела тебе позвонить, но это было трудно, у меня не хватило духу…

Терри пухлой рукой взяла Энни под руку и повела к мягкому дивану в гостиной. Потом, переходя от одного окна к другому, стала отдергивать белые шелковые занавески. Окна шириной во всю стену и высотой в двадцать футов открыли вид на море и небо, такое голубое, что глазам было больно, и Энни некуда было скрыться. Закончив, Терри села на диван рядом с Энни.

— Ну, — мягко начала она, — рассказывай, что тут, мать твою, произошло.

Энни знала, что Терри пытается вызвать у нее улыбку, для того она и выразилась так грубо, но не могла улыбнуться. И не могла ответить. Если она скажет вслух о том, что случилось, от этого все станет реальным. Она наклонилась вперед и закрыла опухшее от слез лицо руками:

— О боже!

Терри крепко обняла подругу и стала ее укачивать, гладить по волосам, отводя их от мокрых щек. Энни было приятно чувствовать, что ее обнимают и утешают, сознавать, что она сейчас не одинока. Наконец Терри сказала:

— Ты с этим справишься. Конечно, тебе кажется, что нет, но ты справишься, я знаю. В любом случае Блейк — козел, тебе без него будет только лучше.

Энни отстранилась и сквозь пелену слез посмотрела на подругу:

— Я… я не хочу быть без него.

— Конечно, ты не хочешь. Я только имею в виду…

— Я знаю, что ты имела в виду. Что потом мне станет легче. Думаю, что мне стоит довериться твоему мнению на этот счет. Ты меняешь мужей чаще, чем я меняю нижнее белье.

Черные брови Терри поползли вверх.

— Одно очко в пользу домохозяйки. Послушай, Энни, я знаю, что я резкая и пессимистка и что именно поэтому мои браки не удаются, но ты помнишь, какой я была раньше? В колледже? Помнишь?

Энни помнила, хотя предпочла бы не помнить. Терри была этакой милой, доброй девчушкой, поэтому они и стали лучшими подругами. Она оставалась такой же наивной до того дня, когда ее первый муж, Ром, пришел домой и сообщил, что у него роман с дочерью их бухгалтера. Терри получила уведомление за двадцать четыре часа, а потом — бац! — чековый счет исчез, сбережения таинственным образом оказались «потраченными», а медицинская практика, которую они создали вместе, была продана какому-то его приятелю за один доллар.

В те дни Энни была с Терри почти все время. Они пили вино среди дня, иногда даже выкуривали косячок. Блейка это бесило. «С какой стати ты вообще до сих пор якшаешься с этой дешевой лицедейкой? — бывало, говорил он. — У тебя же есть вполне приличные подруги». Это был один из редких случаев, когда Энни проявила твердость и не уступила Блейку.

— Ты проводила со мной каждый день, — тихо сказала Терри. Она взяла руку Энни и мягко пожала ее: — Это ты помогла мне выстоять, и теперь я буду помогать тебе. В любое время, когда я только буду тебе нужна, я буду с тобой. Двадцать четыре часа в сутки.

— Я не знала, что это так больно. Такое чувство, как будто…

Энни не договорила и снова расплакалась. Она бы и хотела перестать, но не могла остановиться.

— Как будто ты внутри истекаешь кровью, как будто ничто никогда больше не сделает тебя счастливой? Я знаю.

Энни закрыла глаза. Терри понимала ее даже слишком хорошо, она бы не хотела, чтобы ее подруга знала так много. Терри, которая никогда не оставалась в браке с одним и тем же мужчиной дольше нескольких лет и которая даже не могла взять на себя ответственность и завести домашнее животное. Было ужасно думать, что то, что случилось с ней, было чем-то вполне обычным. Как если бы двадцать лет их жизни ничего не значили, просто еще один развод в стране, где распадается миллион браков в год.

— Послушай, детка, мне неприятно это говорить, но я должна. Блейк — опытный юрист, тебе нужно защитить себя.

Это был совет, который больно слышать, от такого совета женщине хочется свернуться в крошечный комок и закатиться в укромный угол. Энни через силу попыталась улыбнуться.

— Блейк не такой!

— О, я тебя умоляю! Это ты говоришь после того, как все узнала?! Спроси себя теперь, насколько хорошо ты его знаешь.

Энни была не в силах задуматься над словами подруги прямо сейчас. Хватит того, что она узнала, что весь последний год был ложью. Она была не в состоянии осознать еще и то, что ее муж оказался, как выяснилось, совершенно неизвестным ей человеком. Она посмотрела на Терри, надеясь, что подруга ее поймет.

— Терри, ты просишь меня о невозможном, я не могу измениться в один момент только потому, что Блейк хочет развестись со мной. Я не могу пойти в банк, снять все деньги со счета… наши деньги. Это значит подвести черту окончательно. И тогда получается, что все дело только в вещах… Я не могу так поступить с Блейком. Я не могу так поступить с собой. Я знаю, может, это наивно, даже глупо доверять ему теперь, но он был моим лучшим другом половину моей жизни, даже больше.

— Тот еще друг!

Энни дотронулась до руки подруги:

— Терри, я тебя люблю, я ценю, что ты за меня беспокоишься, правда ценю. Но воспользоваться твоим советом я не готова. Я надеюсь… — Ее голос стих до шепота. — Наверное, я все еще надеюсь, что это не понадобится.

Терри натянула на лицо ослепительную улыбку:

— Может быть, ты и права. Может быть, это просто кризис среднего возраста, и он им переболеет.

Они проговорили несколько часов. Время от времени Энни, как фокусник из черного цилиндра, вытягивала какое-нибудь воспоминание из своего брака или забавный случай, как будто эти воспоминания могли вернуть Блейка домой.

Терри слушала, улыбалась, обнимала ее, но больше не давала ей практических советов, и Энни была ей за это благодарна. Они заказали на дом большую пиццу с бараньими сосисками, потом сели на веранде и всю ее съели. Наконец, когда солнце опустилось за голубой океанский горизонт, Терри собралась уходить. Напоследок Энни задала лучшей подруге вопрос, который не давал ей покоя целый день:

— Терри, а что, если он не вернется?

Она спросила так тихо, что на какое-то мгновение ей показалось, что ее слова утонули в отдаленном шуме прибоя.

— Что, если не вернется?

Энни отвела взгляд:

— Я не представляю свою жизнь без него. Что я буду делать? Куда я пойду?

— Ты поедешь домой, — сказала Терри. — Если бы у меня был такой классный отец, как Хэнк, я бы сразу поехала домой.

«Дом». Энни впервые поразило, какое это слово хрупкое, как фарфор.

— Мой дом — там, где Блейк.

— Ах, Энни… — Терри вздохнула и сжала ее руку: — Уже нет.

Он позвонил через два дня. Его голос был для Энни самым сладким звуком на свете.

— Блейк…

— Мне нужно с тобой встретиться.

У Энни вдруг слезы подступили к горлу, она натужно глотнула. «Слава тебе господи, я знала, что он вернется».

— Сейчас?

— Нет, сегодня утром у меня довольно плотный график. Как только я освобожусь.

Энни впервые за эти дни смогла нормально дышать.

Глядя на белые стены своего дома, Блейк неожиданно для себя почувствовал боль потери. Он такой красивый, их дом, такой ошеломляюще современный. На улице, где даже дома, предназначенные на слом, стоили в районе пяти миллионов долларов, он был главной достопримечательностью. Его задумала, создала и спроектировала сама Энни. Она взяла пейзаж — море, песок и небо — и вписáла в него дом, который, казалось, вырос прямо из склона холма. Это она выбирала каждую плитку, каждое крепление, по всему дому тут и там попадались неожиданные оригинальные находки — тут ангелочек, там горгулья, плетеное кашпо в углу комнаты, обшитой деревянными панелями по тысяче долларов за квадратный фут, семейная фотография в самодельной рамке из ракушек. Не было в доме места, которое не отражало бы ее искрометную, немного эксцентричную личность.

Блейк попытался вспомнить, каково это было, ее любить, но уже не мог. Он спал с другими жещинами уже десять лет, он соблазнял их, укладывал в постель и забывал. Он путешествовал с ними, проводил с ними ночи, и все это время Энни была дома, готовила еду по рецептам из журнала «Гурман», выбирала образцы плитки и цветного камня, отвозила Натали в школу и привозила домой. Блейк думал, что рано или поздно она заметит, что он больше не любит ее, но она была так чертовски доверчива. Она всегда верила в лучшее в каждом человеке, а когда она любила, то всей душой и телом, навсегда.

Блейк вздохнул, вдруг почувствовав усталость. Ему исполнилось сорок, возраст изменил его, он вдруг осознал, что больше не хочет оставаться запертым в браке без любви.

До того как в его волосы запустила пальцы седина, а на лице появились морщины, он думал, что у него есть все: блестящая карьера, красивая жена, любящая дочь и вся свобода, какая только ему нужна. Он два раза в год путешествовал с друзьями-коллегами, летал на рыбалку на далекие острова с красивыми пляжами и красивыми женщинами, он играл в баскетбол два вечера в неделю и по пятницам сидел до закрытия в местном баре. В отличие от большинства его друзей у него была жена, которая все понимала, которая всегда ждала его дома. Идеальная жена и мать — так он думал, и это было все, чего он желал.

А потом он встретил Сюзанну. То, что началось как очередная интрижка, преобразилось самым неожиданным образом и переросло в любовь. Впервые за последние годы Блейк почувствовал себя молодым и по-настоящему живым. Они занимались любовью где угодно, в любое время дня и ночи. Сюзанну никогда не волновало, что подумают соседи, ей не надо было беспокоиться о ребенке, спящем в соседней комнате. Она была необузданной и непредсказуемой. И эрудированной, в отличие от Энни, которая полагала, что Ассоциация учителей и родителей так же важна для мира, как Европейский экономический союз.

Блейк медленно двинулся к дому. Дверь розового дерева, украшенная резьбой ручной работы, открылась еще до того, как он протянул руку к кнопке звонка. В дверном проеме стояла Энни, нервно обхватив себя руками за плечи. Шелк кремового платья льнул к ее телу, и Блейк не мог не заметить, что за последние несколько дней она похудела, хотя ей худеть и без того было некуда. Ее лицо было бледным, пугающе бледным, глаза, обычно яркие и зеленые, как трилистник, были тусклыми, белки покраснели. Она убрала волосы в тугой конский хвост, от этого ее высокие скулы обозначились резче, а губы казались припухшими. На ней были непарные сережки — в одном ухе с бриллиантом, в другом — с жемчугом, и почему-то именно это несоответствие особенно ясно дало Блейку почувствовать, какую боль причинило ей его предательство.

— Блейк…

Он услышал в ее голосе нотку надежды и вдруг понял, чтó она должна была подумать утром, когда он позвонил.

Черт! Как он мог быть таким дураком!

Она попятилась от двери, опустив руки и разглаживая несуществующую складку на платье.

— Входи, входи. Ты…

Она отвела взгляд, Блейк успел заметить, что она покусывает нижнюю губу, эта привычка, выдававшая ее волнение, у Энни осталась еще с юности. Блейк решил, что она собирается что-то сказать, но в последний момент она молча повернулась, пошла по коридору и вышла на просторную многоуровневую террасу, обращенную на тихий участок пляжа Малибу.

Как же Блейк жалел, что пришел! Видеть ее боль, ее тревогу, видеть, как она непрестанно поправляет платье и теребит волосы, — только этого ему не хватало. Энни подошла к столу, на котором на изящном серебряном подносе стоял кувшин с лимонадом — его любимым — и два хрустальных стакана.

— Натали устроилась на новом месте хорошо. Правда, я разговаривала с ней только один раз, я собиралась сама позвонить ей, но… это было трудно. Я боялась, что она что-нибудь поймет по моему голосу. И конечно, она спросит про тебя. Может быть, мы позвоним ей вместе… позже… пока ты здесь.

— Мне не следовало приходить. — Слова Блейка прозвучали резче, чем он хотел, но он больше не мог слышать ее жалобный, дрожащий голос.

Рука Энни дрогнула, лимонад пролился мимо стакана и растекся лужицей по мраморному столу. Она не повернулась к нему, и он был этому рад. Он не хотел видеть ее лицо.

— Почему же ты пришел?

Что-то в ее голосе застало Блейка врасплох. Что это было, смирение, боль? Его глаза защипало от слез, оказывается, это больно — ему не верилось. Он достал из кармана конверт с подготовленным им проектом временного соглашения о разделе имущества, молча наклонился и через ее плечо бросил его на стол. Край конверта попал в лимонадную лужицу, и по бумаге стало расплываться мокрое пятно. Блейк не мог отвести взгляд от этого пятна.

— Энни, это бумаги…

Она не двинулась с места, не ответила, просто осталась стоять к нему спиной. Ссутулившаяся, вцепившаяся в край стола, она выглядела жалко. Блейку не нужно было видеть ее лицо, чтобы понять, что она сейчас чувствует. Он видел, как на мраморную столешницу, словно капли дождя, падают ее слезы.

3

— Мне не верится, что ты это делаешь. — Энни не собиралась ничего говорить, но слова вырвались сами. Блейк не ответил, тогда она повернулась к нему. Невероятно, но после почти двадцати лет брака ей сейчас было невыносимо встретиться с ним взглядом. — Почему?

Именно это ей действительно хотелось понять. Она всегда ставила интересы семьи на первое место, всегда делала все, что в ее силах, чтобы те, кого она любила, были довольны и чувствовали себя защищенными. Это началось задолго до того, как она познакомилась с Блейком, еще в детстве. Ее мать умерла, когда Энни была еще ребенком, и она научилась прятать свою печаль под замок и хранить ее вдали от сердца. Не умея осмыслить свою потерю, она сосредоточилась на скорбящем отце. С годами она стала Энни, которая заботится, Энни, которая дарит любовь. Но теперь ее муж больше не хотел ее любви и не хотел быть членом семьи, которую она создала и о которой заботилась.

Блейк тяжело вздохнул и сказал:

— Давай не будем перебирать все снова.

Его слова подействовали на Энни как пощечина. Она подняла голову и посмотрела на Блейка:

— Перебирать? Ты шутишь?

— Ты когда-нибудь понимала, когда я шучу? — Блейк взъерошил волосы. — Я не подумал, какое заключение ты можешь сделать из моего утреннего звонка. Прости.

«Сделать заключение». Эти сухие официальные слова, казалось, еще больше отдалили их друг от друга.

Блейк приблизился к ней, но в последнюю секунду остановился в двух шагах.

— Я о тебе позабочусь. Вот что я пришел сказать. Тебе не нужно беспокоиться о деньгах или о чем-то еще. Я хорошо позабочусь о тебе и Натали. Обещаю.

Энни смотрела на него так, словно не понимала, о чем идет речь.

— Девятнадцатое февраля. Блейк, ты помнишь эту дату?

Его шикарный загар мгновенно уступил место сероватой бледности.

— Право, Энналайз…

— И не надо говорить мне «право, Энналайз». Девятнадцатое февраля. День нашей свадьбы. Помнишь этот день, Блейк? Ты сказал, ты поклялся любить меня, пока смерть не разлучит нас. Ты тогда пообещал и заботиться обо мне.

— Это было так давно…

— Ты думаешь, у таких обещаний есть срок годности, как у пакета молока? Господи…

— Энни, я изменился. Черт, мы были вместе больше двадцати лет, мы оба изменились. Я думаю, тебе без меня будет лучше. Ты сможешь сосредоточиться на всех своих хобби, на которые у тебя никогда не было времени. Ну, ты знаешь… — Блейк явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Например, заняться этой твоей каллиграфией. И писать рассказы. И рисовать.

Энни хотелось сказать ему, чтобы он убирался к черту, но слова в ее голове смешались с воспоминаниями, и она не могла произнести ни звука. Блейк встал рядом. Его шаги по каменным плиткам пола словно резали ее слух.

— Я набросал проект соглашения. Условия более чем щедрые.

— Ты от меня так легко не отделаешься.

— Что?

Энни поняла, что удивила его, и этого следовало ожидать. За годы, прожитые вместе, Блейк привык, что Энни никогда ему не возражала. Она всегда смотрела на него снизу вверх.

— Я сказала, Блейк, что ты от меня так легко не отделаешься. На этот раз я не собираюсь облегчать тебе жизнь.

— В Калифорнии ты не можешь отказать мне в разводе.

Блейк произнес эту фразу уверенным голосом профессионала.

— Я знаю законы. Но ты не забыл, что я годами работала бок о бок с тобой, создавая твою адвокатскую контору? Или ты помнишь только те часы, которые сам провел в офисе? — Она приблизилась к нему, сдерживая себя, чтобы ненароком его не коснуться. — Если бы ты был клиентом, что бы ты себе посоветовал?

Он потянул накрахмаленный воротничок рубашки.

— Это к делу не относится.

— Ты бы посоветовал подождать, дать время на то, чтобы остыть. Ты бы порекомендовал пробное раздельное проживание. Я сама не раз слышала, как ты это говорил. Боже, Блейк, неужели ты даже не дашь нам шанса?

— Энналайз…

Она прерывисто вздохнула, и ей удалось сдержать слезы. В эту секунду все висело на волоске.

— Пообещай, что мы подождем до июня, когда Натали вернется домой. Мы снова поговорим, посмотрим, где мы окажемся после нескольких месяцев, проведенных врозь. Блейк, я отдала тебе двадцать лет. Ты можешь дать мне три месяца?

Энни чувствовала, как проходят секунды, каждая оставляла на ее душе зазубрину. Она даже слышала размеренное дыхание Блейка — своего рода колыбельную, под которую она засыпала на протяжении половины ее жизни.

— Хорошо.

Она испытала огромное облегчение.

— Что мы скажем Натали?

— Господи, Энни, ты же не думаешь, что у нее от этой новости будет сердечный приступ. У большинства ее друзей родители развелись. Это половина нашей чертовой проблемы: ты всегда только о Натали и думаешь. Скажи ей правду.

Энни почувствовала первые искры настоящего гнева.

— Блейк, не смей выставлять меня сумасшедшей матерью. Ты не из-за этого от меня уходишь, ты уходишь потому, что ты эгоистичный козел.

— Эгоистичный козел, который полюбил другую женщину.

Слова Блейка ранили Энни так глубоко, как он и хотел. К глазам ее подступили слезы, затуманивая зрение, но она не дала им пролиться. Зря она стала с ним сражаться, надо было понимать, что ей не победить, у нее нет в этом опыта, а для него оскорбительные слова — его профессия.

— Это ты так сказал.

— Отлично. — По его подчеркнуто ровному тону Энни поняла, что разговор окончен. — Что ты хочешь сказать Натали и когда?

Единственный вопрос, на который у нее был ответ. Может быть, как жена и любовница она полная неудачница, но позаботиться о своей дочери она сумеет.

— Сейчас — ничего. Я не хочу портить ей эту поездку. Мы ей расскажем, что… то, что будет нужно, когда она вернется домой.

— Отлично.

— Отлично.

— Завтра я пришлю кого-нибудь за некоторыми моими вещами. Машину я верну в понедельник.

Вещи. Вот к чему все свелось после стольких лет. Какие-то мелочи, которые были частью их жизни — его зубная щетка, ее термобигуди, его коллекция альбомов, ее драгоценности, — стали просто вещами, которые нужно разделить и упаковать в отдельные чемоданы.

Блейк взял конверт со стола и протянул его Энни:

— Открой.

— Зачем? Чтобы я могла увидеть, как щедро ты поделился со мной нашими деньгами?

— Энни…

Она махнула рукой:

— Мне безразлично, кому что достанется.

Блейк нахмурился:

— Энни, будь благоразумной.

Она дерзко посмотрела на него:

— То же самое мне говорил отец, когда я ему сообщила, что хочу выйти замуж за тощего, бедного как церковная мышь двадцатилетнего парня. «Энни, будь благоразумной. Тебе некуда спешить. Ты молодая». Но ведь я больше не молодая, правда, Блейк?

— Энни, пожалуйста…

— Пожалуйста… что? Не осложнять тебе задачу?

— Энни, посмотри бумаги.

Она подошла ближе к Блейку и посмотрела на него сквозь слезы:

— Есть только одно имущество, которое я хочу получить. — Ее горло сжал спазм, говорить стало трудно. — Это мое сердце. Я хочу получить его обратно в целости и сохранности. Это в твоих драгоценных бумагах предусмотрено?

Он закатил глаза:

— Мне следовало этого ожидать. Отлично. Если что, я живу в доме Сюзанны. — Он вынул ручку, достал из бумажника клочок бумаги и что-то написал. — Вот ее телефон.

Она не собиралась брать у него этот листочек. Блейк разжал пальцы, и листок, кружась, упал на пол.

Энни лежала на широкой двуспальной кровати неподвижно, слушая собственное дыхание и ровное биение своего сердца. Ей хотелось снять трубку и позвонить Терри, но она и так уже взвалила на лучшую подругу слишком большой груз. Они подолгу разговаривали каждый день, как будто разговоры могли уменьшить душевные страдания Энни, а когда беседы заканчивались, Энни чувствовала себя еще более одинокой.

Неделя прошла как в тумане, семь бесконечных дней с тех пор, как ее муж сообщил, что любит другую. Каждый пустой день и каждая одинокая ночь, казалось, откалывали от нее по кусочку, скоро она, наверное, станет такой маленькой, что никто ее и не заметит. Иногда она просыпалась с криком, ночной кошмар был всегда один и тот же: она стоит в темной комнате и смотрится в зеркало в золоченой раме, но в нем нет никакого отражения.

Энни откинула одеяло, встала с кровати и пошла в гардеробную. Там она открыла ящик с бельем и достала большую серую коробку. Прижимая коробку к груди, она на негнущихся ногах вернулась к кровати. В коробке лежали фотографии — памятные сувениры, накопившиеся за жизнь, ее любимые фотографии, которые она сама делала и хранила все эти годы. Она стала медленно перебирать снимки, внимательно разглядывая каждый. На самом дне коробки она нашла маленький бронзовый компас, подаренный ей отцом давным-давно. На нем не было гравировки, но Энни до сих пор помнила день, когда отец подарил ей этот компас, и слова, которые он при этом сказал: «Я знаю, ты сейчас чувствуешь себя потерянной, но это пройдет, и компас — гарантия, что ты всегда сможешь найти дорогу домой. А я всегда буду тебя ждать».

Энни сжала в руке маленький компас, пытаясь вспомнить, когда и почему она его сняла. Потом очень медленно снова повесила его на шею и вернулась к фотографиям. Она начала с черно-белых, с ее детства, запечатленного на бумаге «Кодак». Маленькие потертые фотографии с датой, отпечатанной сверху. Здесь были десятки снимков ее самой, несколько — отца и один — ее вместе с матерью. Всего один. Энни помнила день, когда была сделана эта фотография. Они с мамой готовили рождественское печенье. Мука была повсюду: на столе, на полу, на лице Энни. Отец вернулся с работы и, посмотрев на них, рассмеялся: «Боже правый, Сара, ты наготовила печенья на целую армию! Нас же всего трое…»

Несколько месяцев спустя их осталось двое. Тихий скорбящий мужчина и тихая маленькая девочка.

Энни провела пальцем по гладкой поверхности фотографии. Все годы ей часто не хватало матери: на церемонии вручения школьных дипломов, в день свадьбы, в день, когда родилась Натали, но никогда она не тосковала по матери так сильно, как сейчас. «Мама, ты мне нужна, — думала она в который раз. — Ты мне нужна, я хочу услышать от тебя, что все будет хорошо».

Она положила драгоценную фотографию в коробку и взяла другую, цветную. На этом снимке Энни держала крошечную новорожденную дочь в розовом одеяльце. Здесь был и Блейк, он был молодым, красивым и гордым, его большая рука бережно обнимала маленькую дочку. Энни просмотрела десятки снимков дочери с младенчества до средней школы, от детского печенья до туши для ресниц. Вся жизнь Натали лежала в этой коробке. Бесчисленные фотографии улыбающейся голубоглазой светловолосой девочки рядом со сменяющими друг друга мягкими игрушками, велосипедами и домашними питомцами. В какое-то время на семейных фотографиях перестал появляться Блейк. Почему Энни не замечала этого раньше? Но она искала не Блейка. Она искала Энни. Ей уже открылась правда, и эта правда причиняла боль, но она не сдавалась. Где-то в этой коробке, хранящей осязаемые воспоминания о ее жизни, она должна найти себя. Энни просматривала снимок за снимком, отбрасывая один за другим. Ее фотографий здесь почти не было. Как большинство матерей, она всегда была той, кто фотографирует. К тому же, когда ей не нравилось то, что получилось, когда она считала, что выглядит усталой, или толстой, или худой, или некрасивой, она рвала снимок на кусочки и выбрасывала. И вот теперь все выглядело так, словно ее вообще не было, словно она никогда не существовала в действительности. Эта мысль ее так испугала, что она взмахом руки отмела фотографии в сторону и, пошатнувшись, вскочила с кровати. Проходя мимо стеклянной двери на террасу, она увидела свое отражение: женщина средних лет в мужнином халате, неряшливого вида и с потухшими глазами. Во что она превращается, жалкое, плачевное зрелище!

Как он посмел так поступить с ней? Заполучить в собственность двадцать лет ее жизни, а потом выбросить ее, как старый ненужный свитер.

Энни подошла к гардеробной и стала срывать вещи Блейка с вешалок и швырять их на пол. Потом прошла в его кабинет, в его драгоценный кабинет. Рывком выдвинула ящик письменного стола и вывалила все содержимое. В глубине одного из ящиков она нашла многочисленные чеки — оплата цветов, белья, номеров отелей.

Ее гнев перерос в настоящую ярость. Она пошвыряла все в огромную картонную коробку: счета, квитанции, напоминания о встречах, корешок чековой книжки. На коробке она написала имя Блейка и адрес его офиса. А ниже мелкими буквами приписала: «Я занималась этим двадцать лет, теперь твоя очередь».

Закончив разбор бумаг, Энни почувствовала облег чение. Она медленно обошла свой безупречный, стильный пустой дом.

«Что мне теперь делать? Куда мне идти?»

Энни дотронулась до компаса, висящего на шнурке у нее на шее и словно очнулась. Возможно, она знала это с самого начала. Она вернется к девушке, которую видела на тех немногих черно-белых фотографиях. Вернется туда, где она была не только женой Блейка и матерью Натали.

Часть вторая

Посреди зимы я наконец-то понял, что во мне живет непобедимое лето.

Альбер Камю

4

После нескольких часов, проведенных в полете и за рулем, Энни наконец свернула на арендованной машине на плавучий мост, соединяющий полуостров Олимпик с основной частью штата Вашингтон. По одну сторону моста бурлили волны в шапках белой пены, по другую — вода была спокойна и отливала серебром, как новенькая монета. Энни открыла окно и выключила кондиционер. В машину влетел чистый влажный воздух, и прядки волос надо лбом сразу стали завиваться крошечными колечками.

За окнами разворачивался пейзаж в сочных зеленых и голубых тонах ее детства. Энни свернула с современной автомагистрали на двухполосную дорогу. Под сиреневатым слоем тумана, скрытый от глаз, лежал полуостров, плоский кусок земли, окаймленный с одной стороны вздымающимися горами со снежными вершинами, а с другой — дикими, продуваемыми ветром пляжами. Это было место, не тронутое суетой и суматохой современной жизни. Старые деревья в лесах стояли, припорошенные серебристым мхом, высоко вздымающийся скалистый заслон защищал береговую линию от неистового прибоя. В самом сердце полуострова находился национальный парк Олимпик — почти миллион акров ничейной земли, управляемой матерью-природой и мифами коренного народа Америки, жившего здесь задолго до прихода белых пионеров.

По мере того как Энни приближалась к родному городу, леса становились гуще и темнее, ранней весной их все еще покрывал мерцающий, переливчатый туман, скрывавший зубчатые верхушки деревьев. В это время года леса еще спали, и тьма опускалась еще до того, как в школе прозвенит звонок с последнего урока. До самого лета ни один разумный человек не рискнет свернуть с главной дороги. В этих краях из поколения в поколение рассказывали и пересказывали истории о детях, которые свернули с дороги, и после этого их никогда больше не видели, о снежном человеке, который бродит по ночам в чащах этого леса, нападая на ни о чем не подозревающих туристов. Здесь, в зоне пропитанного влагой леса, погода менялась быстрее, чем настроение юной девицы. В одно мгновение ясная, солнечная погода может смениться снегопадом, оставив после себя только кроваво-красную радугу, по краям темную до черноты.

Это была древняя земля, место, где огромные красные кедры вздымались в небо на триста футов и стояли в молчании, чтобы умереть и дать семена среди себе подобных, где время определяли по приливам, кольцам на деревьях и приходам лосося на нерест.

Когда Энни наконец добралась до Мистика, она сбавила скорость, вглядываясь в знакомые виды. Здесь было маленькое сообщество лесорубов, созданное идеалистами, первыми пионерами из великого леса Квинолт. Мейн-стрит — главная улица Мистика — состояла всего из шести кварталов. Энни не нужно было проезжать всю улицу до конца, чтобы вспомнить, что на пересечении с Элм-стрит неровный асфальт уступал место гравийной дороге с непросыхающими лужами.

Центр города имел вид неухоженного, забытого всеми старика. Единственный светофор направлял несуществующий транспорт мимо сгрудившихся в ряд магазинов с кирпичными и деревянными фасадами. Пятнадцать лет назад Мистик переживал бум, привлекая людей рыбной ловлей и заготовкой леса, но в прошедшие годы бум пошел на спад, и торговцы устремились в более привлекательные места, оставив после себя несколько пустых зданий магазинов. Неподалеку были припаркованы к тротуару ржавые грузовики, на улицах кое-где мелькали редкие прохожие в линялых комбинезонах и теплых куртках.

Оставшиеся магазины имели непритязательные, а подчас и нелепые названия: магазин тканей «Игла», пончиковая «Дырявый Моисей», магазин детской одежды «Детский уголок», боулинг «Дрожки Дуэйна», «Империя Евы. Платья», итальянский ресторан «У Витторио». В каждом окне красовался плакат с текстом: «Это предприятие поддерживается лесозаготовками» — возмущенное напоминание политикам, живущим в домах с колоннами где-то в далеких городах, о том, что лесозаготовки — основа существования этого района.

Это был маленький истощенный городок лесорубов, но Энни, глаза которой привыкли к стеклу, стали и бетону, он казался чудесным. Небо сейчас было серым, но она помнила, каким оно может быть без одеяла облаков. Здесь, в Мистике, небо выплывало из рук Бога и разворачивалось насколько хватало взгляда. Это была величественная земля впечатляющих пейзажей и воздуха, пахнущего сосновой хвоей, туманом и дождем.

Совсем не похожая на Южную Калифорнию.

Эта неожиданная мысль болезненно напомнила Энни, что она — тридцатидевятилетняя женщина, стоящая на пороге нежеланного развода, — едет домой потому, что ей больше некуда направиться. Она старалась не думать ни о Блейке, ни о Натали, ни о большом пустом доме, нависающем над пляжем. Вместо этого она вспомнила то, от чего ей было не жаль уехать: жару, от которой у нее болела голова, страх заболеть раком, который, как ей казалось, коварно прятался в невидимых лучах солнца, смог, который раздражал глаза и обжигал горло. Она думала о днях «плохого воздуха», когда не следовало выходить на улицу, о грязевых оползнях и пожарах, способных всего за один день поглотить целый жилой район.

Здесь же были ее корни, они распространялись далеко вширь и уходили глубоко в землю. Почти семьдесят лет назад сюда приехал ее дед, немец с внушительной челюстью, со вкусом к свободе и готовностью поработать пилой. Он построил свою жизнь, работая на этой земле, и тому же обучил своего единственного сына, Хэнка. В двух поколениях Борнов Энни была первой, кто покинул эти места, и первой, получившей образование в колледже.

Энни выехала из города по Элм-стрит. По обе стороны дороги земля была поделена на крохотные участки, «на один укус». На пятачках травы теснились стандартные дома, дворы за ними были загромождены старыми автомобилями и стиральными машинами, знавшими лучшие времена. Куда бы Энни ни бросила взгляд, ей повсюду попадались напоминания о лесозаготовках: грузовики, цепные пилы, знаки, предупреждающие о пятнистой сове.

Дорога, извиваясь, начала медленно карабкаться вверх по склону холма, все дальше и дальше углубляясь в лес. Домов становилось все меньше, они уступали место растительности. Потянулись мили тоненьких деревьев, перед которыми стояли таблички: «Вырублено: 1992. Посажено: 1993». Примерно через каж дые четверть мили попадалась новая табличка, менялись только даты.

Наконец Энни добралась до поворота на посыпанную гравием дорогу, пролегающую через пятнадцать акров старого леса. В детстве она любила играть в этом лесу, он был ее детской площадкой. Она провела бесконечные часы, пробираясь сквозь влажные от росы кусты гаултерии и перелезая через стволы поваленных старых деревьев и выступающие из земли корни в поисках сокровищ: огромных белых грибов, которые растут только ночью, при свете луны, олененка, ожидающего возвращения матери, студенистых комочков лягушачьей икры, почти незаметных в трясине.

Наконец Энни увидела впереди двухэтажный фермерский дом, обшитый досками, — дом, в котором она выросла. Он выглядел точно так, как ей помнилось: пятидесятилетнее строение с остроконечной крышей, выкрашенное в жемчужно-серый цвет с белой отделкой. Беленая веранда опоясывала весь дом, на каждом столбике висели в оплетках горшки с геранью. Над кирпичной трубой клубился и расползался в низком тумане дым.

За домом батальон старых деревьев охранял тайный пруд, окаймленный папоротником. Мох покрывал стволы деревьев и свисал между ветками, словно кружевные шали. Лужайка плавно спускалась к серебристой ленте ручья, где водился лосось. Энни помнила, что, если пойти по траве босиком в это время года, между пальцами будет хлюпать вода, а ручей будет издавать звуки, похожие на храп старика.

Она въехала на место для парковки за дровяным сараем и выключила двигатель. Взяв сумку, вышла из машины и направилась к дому.

Как только она позвонила, дверь распахнулась и перед ней предстал Большой Хэнк Борн — высокий мужчина под сто килограммов весом — ее отец. С секунду отец смотрел на дочь, не веря своим глазам. Потом на его лице через серебристо-белые усы и бороду пробилась улыбка.

— Энни, — проговорил отец своим рокочущим, зычным голосом.

Он раскинул руки, Энни бросилась в его объятия и спрятала лицо на его груди. От Хэнка пахло древесным дымом, мылом «Айриш спринг» и ирисками, которые он всегда носил в нагрудном кармане рабочей рубашки. От него пахло ее детством. Несколько мгновений Энни просто черпала успокоение в объятиях отца. Наконец она отстранилась.

— Привет, папа.

Она избегала встречаться с ним взглядом, опасаясь, что он увидит слезы в ее глазах.

— Энни, — повторил отец, только теперь в его голосе слышался невысказанный вопрос.

Она заставила себя встретиться с его испытующим взглядом. Для своих шестидесяти семи лет отец выглядел хорошо. Его глаза сохранили яркость и смотрели с любопытством молодого мужчины, хотя и были окружены морщинами. Отражение пережитых им испытаний появлялось на его лице лишь иногда и быстро исчезало, как тень, набежавшая на его морщинистое лицо, когда в дождливый день на впереди идущей машине загорался стоп-сигнал или когда сквозь туман пробивался бездушный вой сирены «скорой помощи».

Хэнк спрятал руку в шрамах, оставленных давным-давно безжалостными ножами лесопилки, в нагрудный карман джинсового комбинезона.

— Энни, ты одна?

Она поморщилась. Вопрос был с подтекстом. И было так много вариантов ответа.

Отец посмотрел на нее так пристально, что она почувствовала себя неуютно, словно он мог заглянуть в ее душу, увидеть большой дом на берегу Тихого океана, где ее муж сказал: «Энни, я тебя не люблю». Она коротко ответила:

— Натали в Лондоне.

— Я знаю. Я ждал, что ты позвонишь и сообщишь мне ее адрес. Я собирался ей кое-что послать.

— Она живет в семье, их фамилия Роберсон. Как я поняла, там каждый день льет как из ведра и…

— Энни Вирджиния, что случилось?

Энни не договорила, деваться было некуда — только идти вперед.

— Он… он от меня ушел.

От растерянности отец сразу стал выглядеть беспомощным.

— Что?

Ей хотелось сделать вид, что нечего волноваться, что это пустяк, что она достаточно сильная, чтобы с этим справиться. Но она снова почувствовала себя ребенком, потерянным и косноязычным.

— Что случилось? — встревоженно повторил отец.

Энни пожала плечами:

— История стара как мир. Ему сорок. А ей двадцать девять.

Морщинистое лицо Хэнка словно постарело в одну минуту.

— Ох, дорогая…

Энни видела, что он пытается найти слова, и видела тревогу в его глазах, когда он этих слов не нашел. Он подошел к ней и прижал к ее щеке сухую ладонь. На секунду прошлое вышло вперед, проскользнуло в настоящее, и Энни поняла, что они оба вспоминают другой день, много лет назад, когда Хэнк сообщил своей семилетней дочери, что произошел несчастный случай, и мамочка отправилась на небо.

«Дорогая, она ушла, она не вернется».

В затянувшемся молчании Хэнк обнял дочь. Она прижалась щекой к мягкой фланели его клетчатой рубашки. Ей хотелось попросить у него совета, услышать какую-нибудь успокаивающую мудрость, которую она могла бы взять с собой в свою одинокую спальню и держаться за нее. Но у них были не такие отношения. Хэнк всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда от него требовался мудрый отцовский совет.

— Он вернется, — тихо сказал он. — Мужчины порой бывают чертовски глупыми. Но Блейк поймет, что он натворил, и вернется, будет умолять тебя дать ему второй шанс.

— Ох, папа, хочется в это верить.

Хэнк улыбнулся, явно ободренный тем, как подействовали на дочь его слова.

— Поверь мне, Энни, этот мужчина тебя любит. Я это понял, еще когда увидел его впервые. Я знал, что ты была слишком молода, чтобы выходить замуж, но ты была разумной девушкой, и я сказал себе: «Вот парень, который позаботится о моей дочери». Он вернется. А теперь, как насчет того, чтобы расположиться в твоей прежней спальне, а потом достать старую шахматную доску?

— Это было бы прекрасно.

Отец взял ее за руку. Они вместе прошли через гостиную и поднялись по шаткой лестнице на второй этаж. У комнаты Энни Хэнк остановился, повернул ручку и толкнул дверь. Золотисто-желтые обои на стенах были освещены последними лучами заходящего солнца. Цветочный рисунок на обоях, выбранный когда-то давным-давно любящей матерью, был явно детским, но ни Энни, ни Хэнк не стали ничего менять. Даже когда Энни уже вышла из детского возраста, им и в голову не приходило отодрать старые обои. В комнате господствовала белая железная двуспальная кровать, застеленная желтыми и белыми стегаными одеялами. Рядом с узким окном стояло плетеное кресло-качалка. Отец сделал его к тринадцатому дню рождения Энни. «Ты уже большая, — сказал он тогда, — тебе нужно взрослое кресло». В юности Энни провела в этом кресле много времени, глядя за окно, когда не спалось, вырезая из журнала для подростков фотографии знаменитостей, сочиняя восторженные письма киноактерам и мечтая о мужчине, за которого она когда-нибудь выйдет замуж.

«Он вернется». Она куталась в слова Хэнка, как в шаль, отгораживаясь ими от мрачных мыслей. Она отчаянно хотела, чтобы отец оказался прав. Потому что, если он ошибся, если Блейк не вернется, Энни не представляла, что ей делать и где ее место.

5

Ночь прошла беспокойно. Энни несколько раз резко, словно от толчка, просыпалась в отголосках собственного плача, простыни сбивались вокруг ее ног, влажные и пахнущие чем-то кислым. Последние четыре дня она бродила по дому, как привидение, не находя себе места. Она редко отваживалась отойти далеко от телефона.

«Энни, я совершил ошибку. Я прошу прощения. Я тебя люблю. Если ты вернешься домой, ко мне, я никогда больше не буду встречаться с Сюзанной».

Энни ждала этого звонка целыми днями, а когда наступала ночь, забывалась беспокойным сном, и этот звонок ей снился. Она знала, что должна что-то делать, но понятия не имела чтó. Всю жизнь она заботилась о других, старалась создавать идеальные условия для Блейка и Натали, и теперь, оставшись одна, она чувствовала себя потерянной.

«Ложись и спи». Вот оно. Энни снова забралась под пуховое одеяло и уснула.

В дверь постучали.

— Я скоро выйду, — пробормотала Энни и потянулась.

Дверь распахнулась, на пороге стоял Хэнк. Он был во фланелевой рубашке в красную и голубую клетку и в выгоревшем, покрытом пятнами комбинезоне, это была своего рода его униформа, в которой он почти сорок лет ходил на лесопилку. Хэнк держал поднос с едой, в его прищуренных глазах и чертах лица читалось неодобрение. Он осторожно поставил поднос и подошел к кровати.

— Паршиво выглядишь.

Энни вдруг расплакалась. Она знала, что это правда, что она тощая и некрасивая, и никто, включая Блейка, ее никогда больше не захочет. От этой мысли ее вдруг затошнило. Зажав рот рукой, она бросилась в ванную. Ей было стыдно, что отец слышит, как ее рвет, но она ничего не могла с этим поделать. Когда приступ рвоты прошел, она почистила зубы и на дрожащих ногах вернулась в комнату. Хэнк посмотрел на нее с тревогой.

— Вот что! — Он с хлопком сложил ладони вместе. — Ты идешь к врачу. Одевайся.

При мысли о том, чтобы выйти из дома и куда-то пойти, Энни охватил ужас.

— Я не могу. Люди…

Она сама не знала, чего боится, знала только, что в этой комнате, в постели, в которой она спала с детства, она чувствует себя в безопасности.

— Знаешь, детка, хоть ты и взрослая, я все еще могу перекинуть тебя через плечо. Так что выбирай: или ты одеваешься, или едешь в город в этой пижаме. Выбор за тобой, но в город ты поедешь в любом случае.

Энни хотела возразить, но она знала, что отец прав. Да и, если честно, было приятно почувствовать, что о ней заботятся.

— Ладно, ладно. — Она медленно прошла в ванную и переоделась в ту же помятую одежду, в которой приехала. Зачесать волосы наверх было уже выше ее сил, поэтому она просто провела по ним пальцами и спрятала красные опухшие глаза за темными очками. — Пошли.

* * *

Энни смотрела в приоткрытое окно отцовского пикапа «форд». За ее головой дребезжала о стекло пустая подставка для ружья. Хэнк вел машину, умело объезжая выбоины на дороге, и затормозил перед приземистым кирпичным зданием. Написанная от руки вывеска гласила: «МЕДИЦИНСКАЯ КЛИНИКА ГОРОДА МИСТИК. ДОКТОР ДЖЕРАЛЬД БАРТОН, СЕМЕЙНЫЙ ВРАЧ».

Энни улыбнулась. Она много лет не вспоминала старого дока Бартона. Когда-то именно он принимал роды у ее матери, и на протяжении почти двадцати лет он же лечил все ее простуды, ушные инфекции и травмы, которые нередко случаются в детстве. Он был такой же частью ее детства и отрочества, как скобки на зубах, школьные танцы и купания нагишом в озере Кресент.

Хэнк выключил двигатель. Старый «форд» зашипел, закашлял и замолчал.

— Так странно снова привозить тебя сюда. Я вдруг испугался, что забыл сделать тебе прививку, и тебя не возьмут в первый класс.

Энни улыбнулась:

— Может быть, если я буду хорошей девочкой, док Бартон даст мне леденец.

Хэнк повернулся к дочери:

— Энналайз, ты всегда была хорошей девочкой. Не смей об этом забывать.

Слова отца всколыхнули ее чувства, она вдруг снова вернулась в тот большой дом у моря, где ее муж сказал, что любит другую женщину. Не дожидаясь, когда грусть возьмет над ней власть, Энни расправила плечи и открыла дверь.

— Встретимся у…

Она замолчала и огляделась, думая, что же здесь осталось из того, что было раньше.

— В парке у реки, — подсказал отец. — Тебе там нравилось.

— В парке у реки.

Энни вспомнились вечера, проведенные на берегу, когда она ползала по грязи, выискивая стрекоз и рыбью икру. Она кивнула, вышла из машины, повесила на плечо сумку и стала подниматься по бетонным ступеням к главному входу клиники.

Внутри к ней подошла пожилая дама с голубыми волосами. На ее именном жетоне было написано: «Привет! Я Медж».

— Здравствуйте. Чем я могу вам помочь?

Энни вдруг почувствовала, что она очень бросается в глаза своей мятой одеждой и безжизненными волосами, свисающими на плечи. Хорошо, что ее глаза скрывали темные очки.

— Меня зовут Энни Колуотер. Я бы хотела видеть доктора Бартона. Думаю, мой отец записал меня на прием.

— Конечно, дорогая, записал. Садитесь, док вас сейчас примет.

После того как были заполнены бланки по страховке, Энни села в приемной и от нечего делать стала листать последний номер журнала «Пипл». Она прождала не больше пятнадцати минут, когда появился доктор Бартон. Он вошел в приемную. За десять лет, что Энни его не видела, у него поубавилось волос на голове, но это был все тот же старый док Бартон, единственный мужчина во всем Мистике, который неизменно приходил на работу в галстуке.

— Энни Борн, провалиться мне на этом месте!

Энни улыбнулась старику:

— Много лет прошло.

— Да, немало. Входи, входи.

Он взял ее за плечо и проводил в ближайший кабинет. Энни присела на стул, застеленный бумагой, и скрестила ноги в щиколотках.

Врач сел напротив на покрытый пятнами желтый пластиковый стул и внимательно посмотрел на нее. Стекла в его очках были толщиной с бутылочное стекло, и глаза за ними казались размером с обеденные тарелки. Энни подумала: «Давно ли у него стало портиться зрение?»

— Ты не блестяще выглядишь.

Энни сумела улыбнуться. По-видимому, со зрением у него не так уж плохо.

— Вот почему я здесь. Хэнк сказал, что я выгляжу паршиво, и подумал, что у меня какая-нибудь болезнь.

Док громко рассмеялся, потом открыл папку и занес ручку над чистой страницей.

— Похоже на Хэнка. Когда я его видел в прошлый раз, у него была мигрень, а он был уверен, что это опухоль мозга. Так что с тобой происходит?

Энни вдруг поняла, что ей трудно начать.

— Я плохо сплю, у меня часто болит голова, меня иногда тошнит… вот такие вещи.

— Есть ли хоть какая-то вероятность, что ты беременна?

Ей следовало быть готовой к такому вопросу. Будь она к нему готова, он бы не причинил такую боль. Но с тех пор, как врач задавал ей этот щекотливый вопрос, прошло много лет. Ее лечащие врачи слишком хорошо знали ответ:

— Это исключено.

— У тебя бывают приливы, нерегулярные месячные?

Она пожала плечами:

— Месячные у меня всегда были нерегулярными. В прошлом году пара месяцев вообще была пропущена. Если честно, пропущенные месячные — это не то, что меня особенно волнует. И мой гинеколог предупредила меня, что менопауза может быть уже близко.

— Ну, не знаю… для этого ты еще слишком молода.

Энни улыбнулась:

— Вашими бы устами…

Врач закрыл карточку, аккуратно положил ее себе на колени и снова посмотрел на Энни:

— Не происходит ли в твоей жизни что-нибудь, что могло бы вызвать депрессию?

Депрессия.

Одно слово, которое описывает горы боли. Депрессия — это когда из души человека украли солнечный свет и бросили в холодный, враждебный мир.

— Возможно.

— Не хочешь об этом поговорить?

Энни посмотрела на пожилого мужчину. Понимающий взгляд его слезящихся глаз унес ее назад по длинной извилистой дороге времени, туда, где ей было двенадцать лет, и она была первой девочкой в классе, у которой начались месячные. Хэнк не знал, что сказать, поэтому он схватил ее в охапку, отвез к доку Бартону и предоставил тому развеивать ее страхи.

Глаза Энни защипало от подступивших слез.

— Мой муж и я недавно разъехались. Я… я не очень хорошо это перенесла.

Врач медленно снял очки, положил их поверх бумаг и устало потер горбинку крючковатого носа.

— Мне очень жаль, Энни. Увы, я повидал немало таких историй. В нашем маленьком старом городишке это случается так же часто, как и в большом городе. Конечно, ты переживаешь, и депрессия вполне может вызывать бессонницу, плохой аппетит и тошноту. И еще много чего. Я мог бы выписать тебе валиум, может быть, посоветовал бы тебе принимать прозак — то, что притупит остроту переживаний до тех пор, пока ты не придешь в себя.

Энни хотелось спросить, знает ли он женщину, которая бы с этим справилась или у которой муж бы передумал, но это были слишком интимные и откровенные вопросы, и она промолчала.

Док Бартон снова надел очки и посмотрел на нее.

— В этот раз, Энни, тебе придется хорошенько о себе позаботиться. С депрессией не шутят. Если из-за всего этого у тебя будет продолжаться бессонница, приходи снова, я выпишу тебе рецепт.

— Таблетки, которые заменят любовника? — Энни невесело улыбнулась. — Хорошее, должно быть, средство. Может, мне стоит принять пригоршню прямо сейчас?

Старый доктор не улыбнулся.

— Я не хочу слышать про пригоршню. И сарказм совсем не к лицу леди. Так сколько ты у нас пробудешь?

Энни вдруг стало стыдно, как будто ей снова было десять лет.

— Извините. Мне нужно вернуться… вернуться домой в середине июня. — «Если Блейк не позвонит раньше». От этой мысли она внутренне поежилась. — До тех пор я, наверное, буду здесь.

— До середины июня, говоришь? Ладно, первого июня я хочу тебя видеть. Что бы ни случилось. Я тебя запишу на прием, идет?

Было приятно сознавать, что кому-то есть дело до того, как она себя будет чувствовать.

— Хорошо. Я уверена, что к тому времени мне станет лучше.

Доктор проводил Энни до выхода, похлопал ее по плечу и снова напомнил, чтобы она берегла себя. Потом вернулся в свой кабинет.

Из клиники Энни направилась через город к парку. Она уже чувствовала себя лучше. Бодрящий весенний воздух придавал ей сил, а небо было таким голубым, что ей пришлось снова надеть темные очки. Это был один из тех дней ранней весны, когда во всем чувствуется приближение тепла. Она миновала статую лося, вырезанную цепной пилой, и пошла через парк, поддевая ногами последние зимние листья, прилипшие к сырой траве. Хэнка она нашла на той же самой деревянной скамейке, которая всегда стояла здесь, недалеко от реки. Энни села рядом с отцом. Хэнк протянул ей пластмассовый стаканчик с горячим кофе.

— Готов поспорить, ты не пила приличного кофе с тех пор, как закончила школу.

Энни обхватила пальцами теплый стаканчик.

— Папа, у меня же дома есть кофе-машина для латте.

Они пили кофе молча. Энни прислушивалась к успокаивающему журчанию реки. Отец достал из бумажного пакета круассан и протянул ей. Но желудок Энни немедленно взбунтовался, и она замахала рукой, отказываясь.

— Что сказал док?

— Большой сюрприз — у меня депрессия.

— Ты злишься на Блейка?

— Прошлой ночью мне приснилось, что Блейка съедают пираньи. Похоже это на злость, как по-твоему? — Хэнк не ответил, лишь пристально посмотрел на нее. Тогда она добавила уже мягче: — Какое-то время я злилась, но теперь… я слишком… у меня слишком пусто внутри, чтобы я могла злиться. — Энни почувствовала, что у нее снова выступают на глазах слезы, но не могла этому помешать. Чувствуя себя несчастной, она отвела взгляд. — Папа, он думает, что я ничто, пустое место. Он полагает, что я буду жить на его алименты и буду… буду ничем.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что он прав. — Энни крепко зажмурилась. — Папа, посоветуй мне что-нибудь. Скажи что-нибудь мудрое.

— Жизнь — дерьмо.

Энни невольно рассмеялась. Это было именно то, что она ожидала от него услышать.

— Ну, папа, большое спасибо. Я просила поделиться мудростью, а ты дал мне наклейку на бампер.

— А как ты думаешь, откуда люди берут наклейки на бампер? — Он похлопал ее по руке. — Энни, все образуется. Блейк тебя любит, он вернется. Но ты не должна проводить все время в кровати, тебе нужно выходить из дома. Что-нибудь делать. Найти себе какое-то занятие до тех пор, пока Блейк не вытащит башку из своей задницы.

— Или из ее.

— Ничего себе комментарий от моей девочки. — Он улыбнулся. — А вот тебе мой. Когда жизнь предлагает тебе лимоны, возьми и сделай из них лимонад.

Энни вспомнила кувшин с лимонадом, который она приготовила для Блейка, и лужицу этого лимонада, растекшуюся по соглашению о разделе имущества.

— Я не люблю лимонад.

Хэнк посерьезнел.

— Энни Вирджиния, я думаю, ты сама не знаешь, что тебе нравится. И тебе давно пора это выяснить.

Она понимала, что отец прав. Продолжать так дальше невозможно: все время ждать звонка, который так и не последует, и постоянно плакать.

— Дорогая, тебе надо рискнуть и…

— Я и так рискую. Я не каждый день пользуюсь зубной нитью и иногда смешиваю в одежде цветочный рисунок с клеткой.

— Я имею в виду…

Энни вдруг рассмеялась. Это был ее первый настоящий, искренний смех после того, как разразилась катастрофа.

— Стрижка.

— Что? Блейку всегда нравилось, что у меня длинные волосы.

Хэнк усмехнулся:

— Ну-ну. Похоже, ты все-таки на него сердита. Это хороший знак.

Парикмахерская Лерлин «Начесы и косы» не относилась к разряду заведений, которые обычно посещала Энни. Это был маленький старомодный салон красоты, расположенный в доме Викторианской эпохи, который был выкрашен в карамельно-розовый цвет, а отделка деревянным кружевом, делающая его похожим на пряничный домик, сияла глянцевитой белой краской. Вдоль переднего фасада протянулась веранда, на которой стояли три плетеных кресла-качалки.

Энни поставила машину под ярко-розовой табличкой, гласившей: «ПАРКОВКА ТОЛЬКО ДЛЯ КЛИЕНТОВ ЛЕРЛИН. НАРУШИТЕЛИ БУДУТ ПОДВЕРГНУТЫ СТРИЖКЕ И ПЕРМАНЕНТУ».

Пока Энни шла к веранде по дорожке, выложенной из бетонных плит в форме сердца, из черного динамика возле двери неслась «металлическая» версия песни «Это маленький мир». Вдруг ей стало страшно, и она остановилась. У нее всегда были длинные волосы. Неужели она думала, что ножницы парикмахера способны вернуть ей молодость? Успокойся, Энни. Она глубоко вздохнула и с выдохом выпустила все мысли, кроме одной: она должна сделать всего один шаг вперед, подняться по этим ступенькам и подстричься.

Она была на последней ступеньке, когда входная дверь резко распахнулась и появилась женщина. Она была не меньше шести футов ростом, ее огненно-рыжие волосы, зачесанные наверх, почти касались дверного косяка. Нижняя часть ее впечатляющего тела была втиснута в сверкающие красные легинсы, если, конечно, это вообще были легинсы, а не краска с блестками. На ней был плотно облегающий джемпер из ангоры в черно-белую полоску, туго натянутый на груди размером с Альпы. В каждом ухе покачивалась огромная серьга в виде зебры. Женщина пошевелилась, и по всему ее телу прошла рябь, до самых ступней размером с каноэ, обутых в золотые босоножки на шпильках а-ля Барби.

— Должно быть, вы Энни Колуотер. — Она произнесла это на южный манер, «Колуота-а», растягивая слоги, как тягучий кукурузный сироп. — Что ж, дорогая, я вас ждала. Ваш папа сказал, что вы хотите сменить имидж. Ну, я просто ушам своим не поверила! Сменить имидж в Мистике! Милая, я — Лерлин. Вы небось думаете: ничего себе, здоровущая, как лось, — но зато у меня и чувства стиля хватит на двоих. Ну, сладкая, входите. Вы пришли в правильное место. Я буду обращаться с вами, как с королевой.

Она похлопала Энни по плечу, потом взяла ее за руку и провела в просторный зал, отделанный в белых и розовых тонах, где висело несколько зеркал в плетеных рамах. Окна занавешивали розовые шторы, а дощатый пол был покрыт розовым плетеным ковром.

— Розовый — это мой цвет, — с гордостью сказала Лерлин. — Оттенки «розовая карамель» и «летний жар» для того и задуманы, чтобы клиентка почувствовала себя важной особой и в безопасности. Я это прочитала в журнале, разве это не истинная правда?

Они прошли мимо двух других клиенток — дам в возрасте, их седые волосы были накручены на разноцветные бигуди.

Лерлин мыла голову Энни и продолжала непрестанно говорить:

— О боже, как много волос, я не видала такого с тех пор, как у меня была кукла Диско Барби!..

Она накрыла плечи Энни пластиковой накидкой цвета фуксии и усадила ее в удобное кресло перед зеркалом. Стоя за плечом Энни и глядя на нее в зеркало, Лерлин спросила:

— Вы уверены, что хотите подстричься? Большинство женщин отдали бы левое яйцо своего мужа за такие волосы.

Энни нервничала, но твердо решила не поддаваться панике. Все, хватит! Больше никаких полумер.

— Стригите покороче, — сказала она без колебаний.

— Ну, конечно, вы уверены! — Лерлин улыбнулась так, что стали видны все ее зубы. — Пожалуй, мы отрежем их примерно по плечи…

— Нет, короче!

Лерлин опешила:

— Что, совсем? То есть с-о-в-с-е-м?

Энни кивнула.

Лерлин быстро пришла в себя:

— Ну, дорогая, вы будете моим коронным номером.

Энни старалась не думать о том, что она сделала. Она только один раз взглянула на свое худое, осунувшееся, белое как мел лицо и волосы, гладко зачесанные назад, и при виде этого зрелища тут же закрыла глаза. И не открывала их.

Она чувствовала, как ее волосы тянут, слышала металлическое щелканье ножниц и шорох падающих на пол прядей.

Щелк-шрр-щелк-шрр.

— Когда ваш папа позвонил, я очень удивилась. Мне про вас много рассказывала Кэти Джонсон, вы ее помните? Ну, так вот, мы с Кэти вместе ходили в школу стилистов. Кэт, конечно, ее не закончила, у нее были какие-то проблемы с ножницами, кажется, она их боялась, но мы стали лучшими подругами. Она мне рассказывала о-очень много всяких историй про вас и про нее. Вы ведь дружили в детстве. Я так поняла, вы с ней были те еще оторвы.

Кэти Джонсон!

Энни уже давно не слышала это имя. «Кэти и Энни друзья навсегда. Слишком хорошо, чтобы быть правдой». Они написали это в дневниках друг у друга, и пообещали это друг другу перед окончанием школы.

Энни собиралась поддерживать эту дружбу, не терять связь с Кэти, но почему-то этого не сделала. Их дружба постепенно сошла на нет, как многие детские привязанности. Несколько лет они посылали друг другу открытки к Рождеству, но потом и это прекратилось. Энни ничего не знала о Кэти много лет. Они стали отдаляться еще до того, как окончили школу. Это началось, когда Ник сделал Кэти предложение.

Ник.

Энни до сих пор помнила день, когда увидела его впервые. Это было на уроке английского в предпоследнем классе. Он вошел с надменным видом, голубые глаза смотрели на всех с вызовом. На нем были потертые джинсы и белая футболка, из-под закатанного рукава которой выглядывала пачка сигарет. Его непослушные волосы были слишком длинными, а весь облик словно говорил: «Со мной шутки плохи» — и он не был похож на тех, кого ей доводилось видеть до сих пор. Энни тут же в него влюбилась, и то же самое произошло с другими девочками в классе, включая ее лучшую подругу Кэти.

Но Ник выбрал Кэти, и тогда Энни впервые испытала сердечную боль.

Это было так давно… Энни улыбнулась воспоминаниям. Может быть, она сходит к ним в гости, попытается возродить старую дружбу. Видит бог, сейчас ей бы очень пригодилось иметь друга. Как минимум они могут просто посмеяться вместе, вспоминая прежние дни.

— Как поживают Ник и Кэти?

Ножницы перестали щелкать.

— А вы не знаете?

— О чем?

Лерлин наклонилась к ней, окутав облаком пряных духов:

— Кэти умерла восемь месяцев назад.

Энни открыла глаза. Из овального зеркала на нее смотрела бледная женщина с обкромсанными волосами. Она зажмурилась. Когда к ней вернулся дар речи, голос ее дрожал:

— Что…

— Я ему помогала, как только могла, по сути, была как нянька, но этот его ребенок, Изабелла… я вам скажу, она просто умом повредилась. Доигралась до того, что вчера ее выгнали из школы. Можете представить? Шестилетнего ребенка выгнали из школы! Не знаю, о чем они только думали! Все знают про ее маму, можно было бы рассчитывать, что они ее пожалеют. Ник искал няню, но кого только я ему ни посылала, он у каждой находит какой-нибудь изъян.

— Как это случилось? — прошептала Энни.

— Ее просто вызвали в кабинет директора и сказали: «Девочка, ты исключена из школы». — Лерлин прищелкнула языком. — Нельзя было отталкивать этого ребенка. Что девочке нужно, так это отец. Потому что такой отец, какой он сейчас… Я вам так скажу: кролик и то лучший родитель, а ведь они своих крольчат едят. Хотела бы я делать для них больше, но Бадди — это мой муж — говорит, что он своих детей вырастил, всех пятерых, с Иртой — это его бывшая жена, — вы ее знаете? Она живет в Форксе. Короче говоря, Бадди не хочет проходить все это снова. Я имею в виду, не жениться на Ирте, а растить детей. А у меня детей нет, что я могу об этом знать? То есть я могу сделать ей классную стрижку и перманент и даже покрасить ее маленькие ноготки, но в остальном я мало что смыслю. Я не против приглядеть за ней после школы, вообще-то она мне тут неплохо помогает, но, правду сказать, она меня немножко пугает с этими своими проблемами и всем прочим.

Эта информация обрушивалась на Энни слишком быстро, она не успевала все осмыслить.

Кэти…

Как это может быть, что Кэти умерла? Совсем недавно они были лучшими подругами, вместе играли на переменах в школьном дворе в начальной школе, хихикали над мальчишками в средней школе, вместе ходили на свидания в старших классах. Они дружили так, как могут дружить только девочки, — менялись вещами, ночевали друг у друга дóма, делились всеми секретами. И пообещали оставаться подругами всю жизнь.

Но когда их жизни пошли разными путями, они не сделали ничего, чтобы удержать дружбу и поддерживать связь. И вот теперь Кэти нет. Энни не хотела забывать Кэти, но она забыла, и теперь только это имело значение. Она уехала учиться в Стэнфорд, встретила Блейка и обменяла прошлое на будущее.

— Ники совсем расклеился. — Лерлин надула большой пузырь из жвачки, и он с громким хлопком лопнул. — Они с Кэти купили старый дом Борегара на озере Мистик…

Дом Борегара… Перед мысленным взором Энни возник образ дома, завернутый в тонкую бумагу сладостно-горьких воспоминаний.

— Я знаю этот дом. Но вы мне все еще не сказали, как Кэти…

Незаконченный вопрос потонул в шуме фена. Энни все еще слышала голос Лерлин, но не могла разобрать слова. Через несколько минут фен замолчал. Лерлин со звонким стуком положила ножницы на стол, выложенный белой керамической плиткой.

— Вот это да, вы выглядите просто отлично! — Лерлин сжала ее плечо. — Дорогуша, откройте глаза и взгляните на себя.

Энни открыла глаза и увидела в зеркале незнакомку. Ее каштановые волосы были подстрижены так коротко, что им даже не хватало длины виться. Стрижка «пикси» подчеркивала бледность ее кожи, зеленые глаза Энни выглядели измученными и казались слишком большими для ее точеного лица, неулыбающиеся губы, не тронутые помадой, казались тонкой бесцветной полоской. Она выглядела, как Кейт Мосс в пятьдесят лет после нападения на нее газонокосильщика.

— О боже!

Лерлин кивнула ей в зеркале, улыбаясь, как собака, которая выглядывает в заднее окно автомобиля.

— Вы прямо как та девица, которая отхватила красавчика Уоррена Битти. Ну, вы знаете, о ком я говорю, эта, из фильма «Американский президент».

— Аннетт Бенинг, — подсказала одна из клиенток с другого конца зала.

Лерлин потянулась за фотоаппаратом.

— Надо сделать фотку. Я пошлю ее в журнал «Модерн ду» и точно выиграю поездку в Рино.

Она присела перед Энни:

— Улыбнитесь.

Прежде чем Энни успела отреагировать, Лерлин щелкнула фотоаппаратом и выпрямилась, покусывая алый кончик акрилового ногтя.

— Спорим, во всем мире не наберется и сотни женщин, которые могут отдать должное этой стрижке, но вы одна из них.

Энни хотела только одного: покинуть салон прежде, чем она разревется. Она говорила себе: «Все будет хорошо, они отрастут», но могла думать только о том, что скажет Блейк, когда — если — он к ней вернется. Она потянулась за сумочкой.

— Сколько я вам должна?

— Нисколько, дорогая. У нас у всех бывают плохие недели.

Энни повернулась к Лерлин. В глазах женщины под густо накрашенными ресницами читалось искреннее сочувствие. Если бы Энни не чувствовала себя так ужасно, она бы обязательно улыбнулась в ответ.

— Спасибо, Лерлин. Может быть, я когда-нибудь смогу вас чем-то отблагодарить.

Лицо Лерлин расплылось в широкой улыбке.

— Ну, дорогая, это же Мистик! Стоит побыть тут достаточно долго, и ответные услуги не заставят себя ждать.

Лерлин наклонилась и подняла с пола большую зеленую коробку от рыболовных снастей. Внутри коробки оказались баночки, тюбики, кисточки — все для макияжа, и столько, что хватило бы, чтобы превратить Робина Уильямса в Кортни Лав. Лерлин победно усмехнулась:

— Ну, готовы к преображению?

Энни ахнула. Она могла представить, что это будет — ее лицо, раскрашенное во все цвета радуги.

— Н-нет, спасибо. Я тороплюсь.

Она вскочила на ноги и попятилась от кресла.

— Но я хотела сделать вас похожей на…

Энни торопливо пробормотала «спасибо» и побежала к двери. Она юркнула в «мустанг», включила зажигание и помчалась прочь, выбрасывая из-под колес гравий и оставляя за собой облачко дыма. Она проехала почти милю, когда почувствовала, что ее глаза заволокло слезами. Только минут через пятнадцать, когда уже слезы вовсю струились по ее щекам, проезжая мимо поля для мини-гольфа «Мир чудес» и сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев, она вспомнила, что так и не получила ответа на свой вопрос: что же случилось с Кэти?

Энни кружила вокруг Мистика, колесила по изрытым колеями грунтовым дорогам, поднималась вверх по холмам, голым после уборки урожая, пока слезы не высохли, оставив дорожки на щеках. Она хотела предстать перед отцом спокойной. Наконец ей удалось овладеть собой, и она поехала домой.

Хэнк сидел у камина в старом кресле, на коленях у него был журнал с кроссвордами. Когда Энни вошла, он поднял голову, и улыбка исчезла с его лица быстрее, чем опадает бисквит, если резко закрыть духовку. Он медленно проговорил:

— Святые угодники…

Энни невольно рассмеялась.

— Я пробовалась на главную роль в ремейке фильма «Солдат Джейн».

Хэнк начал хохотать, и его смех становился все громче.

— Это выглядит… Милая, знаешь, а тебе идет.

— Правда? Я хотела казаться моложе, но не планировала выглядеть, как младенец.

Он встал и раскрыл объятия, журнал упал на пол.

— Ну, иди ко мне, родная!

Энни подошла к отцу, они обнялись. Когда Хэнк отстранился, он полез в нагрудный карман и достал маленькую конфету. Ириска. Он всегда считал, что ириски помогают Энни пережить трудные минуты. Так было, когда умерла мама. «Вот, милая, возьми конфетку», — сказал он ей тогда. И позже, спустя годы, всякий раз, когда Энни чувствовала вкус ириски или даже запах, она оглядывалась по сторонам, словно ожидала увидеть рядом отца.

Она с улыбкой взяла конфету, развернула и сунула в рот. Ириска перекатывалась на языке, оставляя вкус воспоминаний. Хэнк дотронулся до щеки Энни:

— Истинная красота — внутри.

— Папа, это женщины так говорят друг другу. Поверь мне, мужчины так не думают.

Хэнк усмехнулся:

— Я думаю, а я, насколько я помню, мужчина. И на мой взгляд, у тебя потрясающая стрижка. Тебе только нужно время, чтобы к ней привыкнуть.

— Ну, я правда чувствую себя другой женщиной, а мне именно этого и хотелось.

— Конечно. — Он потрепал дочь по плечу. — А теперь, может сыграем в «Скрэббл»?

Энни кивнула. Хэнк достал из-под шкафа в углу гостиной коробку с игрой. Похоже, она пролежала там с тех пор, как они играли в последний раз двадцать лет назад. Стряхнув пыль с коробки, он разложил доску на кофейном столике.

Энни смотрела на доставшиеся ей семь деревянных квадратиков, пытаясь придумать слово для начала игры.

— Пап, а почему ты не сказал мне про Кэти Джонсон?

— Разве? Мне казалось, я об этом тебе писал. Или, может быть, рассказал, когда приезжал к вам на Рождество?

— Нет.

Он пожал плечами и отвел глаза.

— Ну что же, полагаю, теперь ты знаешь от этой Лерлин, главной сплетницы в Мистике. Мне жаль, что тебе пришлось узнать об этом вот так.

Энни видела, что Хэнк чувствует себя неловко. Он то и дело теребил воротник рубашки, а на буквы смотрел так, словно это были десять заповедей в оригинале. Он был не из тех, кому легко говорить о смерти. Чьей бы то ни было. И уж тем более о смерти женщины, которая выросла у него на глазах.

Энни не стала настаивать. Вздохнув, она выбрала буквы и начала игру. Все, что она хотела узнать о смерти Кэти и о ее жизни, ей придется выяснить у кого-то другого.

6

Ник Делакруа стоял в своем дворе под проливным дождем и смотрел на вишневое дерево, которое посадил в прошлом году. Потом медленно опустился на колени на мокрую траву и склонил голову.

Он не плакал на похоронах жены. Не плакал он и вчера, когда его дочь исключили из школы. Но сейчас у него возникло непреодолимое желание заплакать, и из-за чего? Из-за того, что это маленькое деревце никак не желало расти. Он поднялся и устало пошел к дому.

Но даже когда он был в доме, за закрытой дверью, он все еще думал об этом проклятом дереве. А все из-за вчерашнего. Вчера был плохой день, а он за последние восемь месяцев пережил их достаточно.

Его Иззи вышвырнули из школы.

При мысли об этом его снова начинал обуревать гнев. А когда гнев проходил, то оставался только стыд. Вчера его Иззи стояла в кабинете директора, ее карие глаза были полны слез, пухлые детские губы дрожали. Ее розовое платьице было все в пятнах и порвано, и Ник со стыдом сознавал, что оно было таким и тогда, когда она его надела. Длинные темные волосы, когда-то ее краса и гордость, спутались и стали похожими на птичье гнездо, потому что их не расчесывала материнская рука.

У Ника мелькнула неуместная мысль: что же случилось со всеми красивыми лентами, которые у Иззи когда-то были?

«Мистер Делакруа, вы же понимаете, что мы больше не можем держать ее в школе?»

Иззи стояла там совершенно неподвижно и ничего не говорила. Но она не разговаривала уже месяцы. Это была одна из причин, по которой ее исключили. Другой причиной было исчезновение. Несколько месяцев назад Иззи стала думать, что она постепенно исчезает, начиная с пальцев на руках. Теперь она носила на левой руке — на руке, которой она больше не могла пользоваться и которую, как она говорила, больше не видела, — маленькую черную перчатку. Недавно она начала пользоваться и правой рукой как-то неловко — она считала, что и на этой руке несколько пальчиков теперь тоже «исчезли».

Она не поднимала головы, не встречалась взглядом с Ником, но по ее щеке медленно скатилась слезинка. Он видел, как она упала на ее платье и превратилась в крошечную серую кляксу. Ему хотелось что-нибудь сказать, но он не знал, как утешить ребенка, который лишился матери. Затем, как всегда, его разозлила собственная неспособность помочь дочери. Это навело его на мысль, что ему нужно выпить, чтобы успокоить нервы. И все это время Иззи стояла там, слишком тихая для шестилетнего ребенка, и смотрела на него с недетским разочарованием.

Он прошел через гостиную, переступая через коробки из-под вчерашнего ужина. Над объедками лениво кружилась муха. Ее жужжание показалось Нику ревом газонокосилки. Он посмотрел на наручные часы, моргая, пока зрение не прояснилось. Половина девятого. Черт! Он опоздал заехать за Иззи. Опять!

Он представил, как встречается с ней — он снова ее подвел — и видит эту маленькую черную перчатку. Пожалуй, ему нужно немного выпить. Совсем чуть-чуть.

Зазвонил телефон. Еще не сняв трубку, он знал, что это Лерлин — звонит поинтересоваться, куда он пропал.

— Привет, Лерл, — протянул он, устало привалившись к стене. — Знаю, знаю, я опоздал. Я как раз выходил.

— Не спеши, Ники. Бадди сегодня вечером с друзьями. И прежде чем ты вцепишься мне в горло, хочу сказать, что Иззи в порядке.

Он вздохнул, а до этой минуты он сам не сознавал, в каком был напряжении.

— Тебя не волнует, что я опоздаю: Иззи в порядке. Так в чем же дело?

Она понизила голос до театрального шепота:

— Вообще-то я позвонила сообщить тебе интересную новость.

— Черт, Лерл, мне нет дела…

— Я сегодня встретила твою старую подругу, до этого тебе, надеюсь, есть дело? Должна сказать, она совсем не такая, как я думала. Представь, услышала про тебя и Кэти и — упс! Вообще-то я не собиралась говорить о Кэти, это нечаянно вышло. Скажу тебе, она такая лапочка! Глядя на нее, я бы даже не подумала, что она богачка. Она совсем как мисс Сиси Спейсек. На днях я видела ее в ток-шоу Опры и, знаешь, она ничем не отличается от нас.

Ник пытался удержать нить разговора, но она так закручивалась, что он не мог за ней уследить.

— В твоем салоне сегодня была Сиси Спейсек? Ты это хочешь сказать?

Лерлин рассмеялась звонким, мелодичным смехом:

— Глупый, конечно нет! Это же Мистик, а не шикарный курорт Аспен. Я говорю про Энни Борн. Она приехала в город навестить своего отца.

Ник решил, что он ослышался.

— Энни Борн вернулась в город?

Лерлин тараторила что-то про стрижки, кашемировые свитера и бриллианты размером с виноградины, но он не мог сосредоточиться на разговоре. Энни Борн… Он что-то пробормотал — сам не знал что — и повесил трубку.

Господи Исусе, Энни Борн! Она не приезжала домой много лет. Ник точно это знал, потому что Кэти так долго и напрасно ждала телефонного звонка от своей некогда лучшей подруги.

Он прошел через гостиную, осторожно выбирая, куда поставить ногу среди разгрома, подошел к камину и взял с полки фотографию. Он видел ее каждый день, но по-настоящему не смотрел на нее уже годы. На цветном снимке, слегка поблекшем от времени и солнца, стояли они — все трое; фотография была сделана в последние веселые деньки лета перед началом учебного года в выпускном классе. Энни, Кэти и Ник. Несвятая троица. Он стоял в центре, обнимая одной рукой одну девушку, другой — другую. Он выглядел юным, беззаботным и счастливым, совсем другим человеком по сравнению с тем парнем, который до этого — всего несколько месяцев назад — жил в грязной тесной машине. В то сказочное лето, когда он впервые узнал вкус божественного эликсира под названием «нормальная жизнь» и наконец понял, что значит иметь друзей, что значит быть другом.

А еще он влюбился.

Фотография была сделана под вечер, когда небо глубокое и невероятно голубое. День они провели на озере, с визгом и смехом ныряя в воду с обрыва. Именно в тот день Ник впервые понял, что это должно закончиться, в тот день он понял, что рано или поздно ему придется делать выбор между двумя девушками, которых он любит. У него никогда и не было сомнений, кого он выберет. Энни уже послала заявку в Стэнфорд, и никто не сомневался, что с ее оценками и результатами тестов ее примут. Она уже встала на свой путь в мире. Но не Кэти. Кэти была тихой девушкой из маленького городка, подверженной приступам тоски, и она отчаянно нуждалась в том, чтобы ее любили и о ней заботились. Ник до сих пор помнил, что он сказал в тот день Энни. После той жизни, какой он жил с матерью, он знал, чего хотел: уважения и стабильности. Он хотел менять жизнь людей к лучшему, быть частью такой правовой системы, которой не безразлична смерть одинокой молодой женщины, жившей в своей машине. И он сказал Энни, что мечтает стать полицейским в Мистике.

«Ой, Ники, не надо! — прошептала она и повернулась на бок, чтобы посмотреть ему в лицо. Они лежали рядом на пледе, расстеленном на траве. — Ты можешь добиться большего. Если тебе нравится право, смотри выше, ты можешь стать судьей Верховного суда, может быть, даже сенатором».

Тогда эти слова его задели, он услышал в них осуждение его мечты, пусть даже непреднамеренное. «Я не хочу быть судьей Верховного суда».

Энни рассмеялась. Когда он слышал ее нежный, переливчатый смех, у него сердце заходилось от желания.

«Ники, ты должен метить выше. Ты еще сам не знаешь, чего хочешь. Как только начнешь учиться в колледже…»

«Колледж — это не для меня, умная девочка. В отличие от тебя мне стипендия не светит».

Тогда он прочел в ее глазах осознание того, что он не желает того же, что она, и не сможет дотянуться до нее. Ему не хватало храбрости ставить смелые цели. Все, чего он хотел, — это помогать людям и быть нужным. Только это он знал, в этом он был силен. Но Энни его не поняла. Да и как она могла понять? Ей не было знакомо дно, по которому он ползал в своей жизни. Тогда она только и сказала: «Ох!..», но в этом возгласе было многое: и понимание, и разочарование, которого Ник раньше не замечал. Потом они лежали бок о бок на колючем зеленом пледе и смотрели на облака, плывущие в небе.

Тогда для него все было просто. Он любил Энни, а его любила и в нем нуждалась Кэти, и ее любовь была мощным магнитом. За несколько месяцев до выпуска он сделал Кэти предложение, но к тому времени Энни уже знала, что он это сделает. После помолвки они пытались продолжать дружбу, но неизбежно начали отдаляться: вместо троицы получилась пара Ник-Кэти и отдельно — Энни. Когда Энни под град обещаний поддерживать связь уехала в колледж, Ник уже знал, что дружбы на всю жизнь не будет, неразлучная троица больше не существует.

От Лерлин Ник вернулся почти в половине десятого. Шестилетнему ребенку давно пора было спать, но Нику не хватило духу сразу отправить девочку в постель. Иззи села, скрестив ноги, перед холодным камином. Это было ее любимое место в доме, так было в прежние времена, когда в камине всегда потрескивал огонь, и волны тепла согревали ей спину. Она держала в одной руке тряпичную куклу мисс Джемми — самый большой предмет, который она могла удержать с тех пор, как начала «исчезать». Молчание в комнате подавляло и пропитывало все, как пыль, лежавшая на мебели. У Ника просто сердце рвалось на части, он чувствовал себя совершенно беспомощным. Он все пытался завести разговор с дочерью, но все его усилия падали в черный колодец молчания Иззи.

— Иззи, милая, мне жаль, что так получилось в школе, — неловко сказал он.

Она подняла голову, ее карие глаза были болезненно сухими и казались слишком большими для ее детского молочно-бледного личика.

Неправильные слова, он сразу это понял. Он не просто сожалел о том, что случилось в школе. Он сожалел обо всем: о смерти, о жизни, обо всех этих годах отдаления и разочарования, которые и привели их к нынешнему жалкому положению. А больше всего он сожалел о том, что он такой неудачник и не имеет ни малейшего понятия, куда двигаться дальше.

Ник подошел к окну. На черной поверхности озера Мистик мерцала лунная дорожка, в свете тусклой лампочки на веранде на пол падала тень от двух кресел-качалок, в которые никто не садился уже несколько месяцев. С крыши стекала серебристыми струями дождевая вода и с громким звуком падала на деревянные ступени.

Он знал, что Иззи настороженно наблюдает за ним, ждет и беспокоится о том, что он сделает дальше. К сожалению, Ник знал, каково это: ждать, затаив дыхание, и гадать, что будет делать родитель. Он знал, как от этого внутри все сворачивается в тугой узел и едва можно дышать — не хватает воздуха.

Ник закрыл глаза. Воспоминание пришло само по себе, вписавшись в симфонию дождя. Мелкая барабанная дробь дождевых капель и струнный перебор струек, стекающих с крыши, напомнили ему другой день, когда такой же дождь барабанил по ржавому капоту старой «импалы» его матери.

Ему тогда было пятнадцать, он был тихим мальчиком с избытком тайн, он стоял на углу улицы и ждал, когда мать придет за ним. Мимо него смеющейся и говорящей сороконожкой в джинсах и футболках с психоделическими рисунками проходили другие ребята со школьными рюкзаками. Ник с завистью смотрел, как они садятся в желтые школьные автобусы, выстроившиеся вдоль тротуара. Наконец все автобусы уехали, развозя школьников по районам, которых Ник никогда не видел, и в школьном дворе стало тихо. Серое небо плакало. По улицам в веерах брызг проносились автомобили, никто из водителей не обращал внимания на худого черноволосого парня в потертых, рваных джинсах и белой футболке. Ему было пронзительно зябко, это он запомнил лучше всего. У них не было денег на зимнюю одежду, и он покрылся гусиной кожей, а руки у него дрожали от холода.

«Мама, ну скорее!» Он снова и снова повторял эти слова, как молитву, но без особой надежды. Он терпеть не мог ждать мать. Когда он стоял вот так, один, низко опустив голову, чтобы было хоть немного теплее, его одолевали сомнения. Когда мать приедет, будет ли она пьяной? Будет ли это добрый день, когда она помнит, что любит его? Или ужасный темный день, когда выпивка превратит ее в визжащую, спотыкающуюся на каждом шагу сумасшедшую, которая вымещает злость на своем единственном ребенке? Темные дни стали в последнее время нормой. Его мать была способна думать только о том, как многого она лишилась. Она ныла, что социальных пособий не хватает на джин, и оплакивала тот факт, что им приходится жить в их машине — это почти то же самое, что быть бездомными.

Ник умел мгновенно распознавать ее настроение. Бледное, неулыбающееся лицо и водянистые глаза с несфокусированным взглядом говорили ему, что она сумела найти полную бутылку. Ник каждый день обшаривал машину в поисках припрятанной матерью выпивки так тщательно, как другие дети ищут пасхальные яйца, но он был не в силах помешать матери пить.

Он потопал ногами, пытаясь согреться, но ледяной дождь поливал его и стекал по его спине. «Мама, ну скорее!»

В тот день она так и не приехала. И на следующий. Ник всю ночь бродил по темным, опасным районам Сиэтла и в конце концов заснул в замусоренном дверном проеме неработающего китайского ресторана. Утром он прополоскал рот, схватил из мусорного контейнера выброшенный пакет печенья и пошел в школу.

В полдень в школу пришли полицейские, двое неулыбающихся мужчин в форме, вызвали его и сообщили, что его мать зарезали. Они не сказали, при каких обстоятельствах было совершено убийство, но Ник знал. Она пыталась продать свое жалкое тело по цене бутылки джина. Полицейские сказали, что подозреваемых нет, и Ника это не удивило. Когда она была жива, на нее всем было наплевать, кроме Ника, и теперь всем плевать, что еще одна тощая бездомная пьяница, от выпивки и предательства постаревшая раньше времени, была убита.

Ник похоронил это воспоминание в мокрой черной земле своих разочарований. Он хотел бы не вспоминать всего этого, но теперь прошлое приблизилось. С тех пор как Кэти умерла, оно дышало ему в затылок.

С усталым вздохом Ник повернулся к своему молчаливому ребенку и мягко сказал:

— Пора спать.

Он старался не думать о том, что в прежние времена, еще не так давно, она бы стала возражать, что не хочет идти в постель без «семейного времени». Но сейчас она просто встала, держа куклу в двух «видимых» пальцах правой руки, и пошла. Даже не оглянувшись на отца, она стала медленно подниматься на второй этаж. Ступеньки заскрипели у нее под ногами, для Ника этот скрип был подобен удару. Что он теперь будет делать, когда Иззи исключили из школы? Как с ней быть, ведь о ней некому заботиться, кроме него. А он не может бросить работу и остаться с ней дома. А у Лерлин своя жизнь. Что же ему, черт возьми, делать?

За эту ночь Энни два раза просыпалась, вставала с кровати и ходила по комнате. Смерть Кэти жестоко напомнила ей, как надо дорожить временем и как быстро оно летит. Как часто жизнь подрезает крылья добрым намерениям и не дает второго шанса сказать то, что действительно важно. Она не хотела думать о муже, вспоминать его слова: «Энни, я ее люблю». Но мысли о нем всегда были с ней, кружили вокруг нее, вспыхивали, как зарницы в темноте. Она взглянула в зеркало, всмотрелась в себя, пытаясь понять, стала ли она собой, изменив свой облик. Она смотрела на себя так долго, что образ менялся, искажался, становился расплывчатым, и она терялась, глядя на отражение женщины, которую не узнавала.

Без Блейка у нее не было ни одного свидетеля последних двадцати лет ее жизни. Кроме Хэнка, никого, кто мог помнить, какой она была в двадцать пять лет или в тридцать, никого, с кем можно было бы разделить утраченные иллюзии.

«Прекрати!»

Энни посмотрела на часы, стоявшие рядом с кроватью на тумбочке. Шесть утра. Она села в кровати, взяла телефон и набрала номер дочери. Но Натали уже ушла из дома. Тогда Энни решила позвонить Терри.

Терри ответила после пятого гудка.

— Надеюсь, это что-нибудь важное, — прорычала она в трубку.

Энни рассмеялась:

— Извини, это всего лишь я. Что, еще слишком рано?

— Нет, нет, я люблю вставать раньше Господа Бога. У тебя все в порядке?

Энни не знала, будет ли когда-нибудь снова все в порядке, но такой ответ уже становился банальным:

— Я постепенно успокаиваюсь.

— Судя по тому, во сколько ты звонишь, я бы сказала, что ты вряд ли спала хорошо.

— Скорее мало.

— Да, помню, в первые три месяца после того, как от меня ушел Ром, будь он неладен, я тоже по ночам ходила по комнате и плакала. Тебе надо найти себе занятие.

— Я в Мистике, здесь выбор невелик. Может быть, я попробую себя в искусстве скульптуры из пивных банок, это здесь ходовой товар. Или можно научиться охотиться с луком и стрелами и делать из дичи и зверей чучела.

— Рада слышать, что ты уже способна шутить.

— Это лучше, чем все время плакать.

— Энни, я серьезно, тебе нужно найти какое-то занятие. Что-то, что подтолкнет тебя встать с постели или лечь в чью-то постель. Походи по магазинам, купи себе что-нибудь новое из одежды. Что-то, что изменит твою внешность.

Энни погладила свои короткие волосы.

— О, внешность я уже изменила, по крайней мере прическу.

Они проговорили еще немного. Вешая трубку, Энни почувствовала себя лучше. Она выбралась из постели и приняла долгий горячий душ. Вниз она спустилась в белом кашемировом свитере и белоснежных шерстяных брюках свободного покроя и приготовила отцу основательный завтрак: яичницу, оладьи и бекон, апельсиновый сок. Аромат еды выманил Хэнка из его комнаты.

Хэнк вошел в кухню, на ходу затягивая пояс длинного серого халата. Он внимательно посмотрел на дочь и почесал бороду.

— Ты уже на ногах. Ты действительно уже встала с кровати или просто хочешь немного походить, пока снова не разболелась голова?

«Да, — сказала себе Энни, — отец все понимает, ведь и он сам пережил трагедию и не понаслышке знаком с депрессией». Она достала из дубового буфета тарелки и накрыла завтрак на двоих.

— Папа, я продолжаю жить. Начиная с этого момента. И с этого места. Садись.

Он отодвинул стул, раздался неприятный скрежет деревянных ножек по потертому линолеуму.

— Я не уверен, что кормить мужчину — такой уж серьезный шаг в будущее.

Энни улыбнулась и села напротив отца.

— Вообще-то я собиралась пройтись по магазинам.

Он положил на свою тарелку яичницу.

— В Мистике? Не знаю, много ли ты тут накупишь, если только не ищешь идеальную блесну.

Энни посмотрела на свою тарелку. Она хотела есть, действительно хотела, но при виде еды ее снова стало подташнивать. Она надеялась, что отец этого не заметит.

— Я собиралась для начала купить несколько книг. Кажется, сейчас самое время для меня наверстать упущенное в чтении. Да я теперь могла бы даже перечитать от начала и до конца «Моби Дика». А вещи, которые я привезла с собой, здесь, честно говоря, будут неуместны.

— Да, в наших краях белый цвет не очень практичный вариант. — Хэнк полил яичницу кетчупом, а сверху еще и поперчил. Он покосился на Энни, и она заметила, что он изо всех сил старается сдержать улыбку. — Молодчина, Энни Вирджиния. — Потом повторил еще раз: — Молодчина!

Озеро Мистик разморило под ярким весенним солнышком. А в городе сегодня кипела жизнь. Фермеры, хозяйки, рыбаки спешили сделать свои дела, пока облака еще не превратились в тучи. Эти самые облака могли внезапно угрожающе собраться вместе, как хулиганы на школьном дворе, и обрушить на город такой ливень, под которым даже орлам не хватит сил летать.

Энни шла по Мейн-стрит, заглядывая в магазины и магазинчики. В некоторых ей приходилось протискиваться в приоткрытую дверь. Всякий раз над головой звякал колокольчик и раздавалось приветствие: «Здравствуйте, мисс. Прекрасный денек, не правда ли?» В кофейне Энни купила себе навынос двойной латте в высоком пластиковом стакане и пила его, следуя по улице дальше.

Она миновала магазины, где продавали сувениры для туристов, скобяные товары, ткани, рыболовные принадлежности. Но ей не попалось ни одного книжного. В аптеке она купила последний бестселлер Пэт Конрой, но не нашла больше ничего интересного — выбор был невелик. А ей так было нужно руководство на дальнейшую жизнь.

Наконец она оказалась перед магазином «Империя Евы. Платья». С витрины ей улыбалась девушка-манекен в ярко-желтом дождевике, такой же желтой шляпе-панаме и в высоких сапогах. Согнутый под неестественным углом локоть манекена поддерживал табличку со словами: «В воздухе пахнет весной». Из леек, расставленных вокруг ног манекена, выглядывали пестрые искусственные цветы, а к стене были прислонены грабли. Энни толкнула входную дверь. Над ее головой звякнул маленький колокольчик. Где-то в глубине магазина женский голос пронзительно заверещал:

— Не может быть!

Энни огляделась, пытаясь понять, кому принадлежит этот голос. Через магазин к ней спешила, размахивая пухлыми руками, Молли Блок, ее учительница английского в старших классах.

— Энни? — Молли Блок широко улыбалась. — Энни Борн, неужели это ты?

— Да, миссис Блок, это я. Как поживаете?

Молли уперлась в бока руками.

— Миссис Блок?! Энни, не называй меня так, а то я чувствую себя ужасно старой. Я ведь была совсем девчонкой, когда вела ваш класс. — Она снова улыбнулась и поправила съехавшие на нос очки в тонкой металлической оправе. — Рада видеть тебя снова, столько ведь лет прошло!

— Я тоже рада вас видеть, Молли.

— Что привело тебя в наши леса? Слышала, ты замужем за каким-то крутым адвокатом и живешь припеваючи в дымной Калифорнии.

Энни вздохнула:

— Все меняется…

Молли склонила голову набок и окинула Энни изучающим взглядом.

— Хорошо выглядишь. Хотела бы я сделать такую же стрижку! Но я буду выглядеть как воздушный шар. Между прочим, твой белый кашемир в наших краях долго не проживет. Один хороший ливень, и ты подумаешь, что вышла из дома, натянув на себя шкурку кролика.

Энни засмеялась:

— Да, вы правы.

Молли похлопала ее по плечу:

— Следуй за мной!

Часом позже Энни стояла перед высоким зеркалом, отражающим ее в полный рост. На ней были джинсы за девятнадцать долларов (кто бы мог подумать, что джинсы за такую цену до сих пор выпускают), хлопковые носки, теннисные тапочки и свободная толстовка практичного серого цвета с эмблемой Вашингтонского университета. В этой одежде она почувствовала себя другой женщиной. Она не выглядела как тридцатидевятилетняя жена известного калифорнийского адвоката, которая скоро станет бывшей женой. Она выглядела как жительница заурядного маленького городка, которой предстоит покормить лошадей или покрасить веранду. Словом, она выглядела как женщина, у которой есть своя жизнь и свои дела. Энни теперь почти нравилась ее стрижка.

— Знаешь, а тебе идет! — Молли одобрительно кивнула, скрестив на груди руки. — Ты похожа на подростка. Совсем девчонка!

— В таком случае я беру все.

Пока Молли пробивала чеки, она охотно рассказывала о жизни в Мистике: кто как живет, кто с кем спит, кто обанкротился, кто баллотируется в городской совет.

Энни слушала местные сплетни вполуха, не вникая в суть. Слова Лерлин беспрестанно звучали в ее голове: «Кэти умерла восемь месяцев назад». Она повернулась к Молли:

— Я слышала про… Кэти Джонсон, то есть Делакруа.

— Да, так ее жалко! Помнится, вы были очень дружны в школе. — Молли печально улыбнулась. — Я помню, как вы втроем — ты, Ник и Кэти — показывали пародию на конкурсе талантов. Вы пели какую-то глупую песенку, Ник был в таком возмутительном бюстгальтере из половинок кокоса, и где-то в середине песни вы втроем так расхохотались, что не смогли закончить.

— Я помню, — тихо сказала Энни, спрашивая себя, как вышло, что она ни разу не вспомнила этот эпизод до сей минуты. — Как поживает Ник после… Ну вы понимаете…

Она не смогла продолжить — спазм перехватил горло.

Молли прищелкнула ножницами и срезала ценник с джинсов.

— Не знаю. Он выполняет свою работу, объезжает город, ты ведь знаешь, что он полицейский? Я редко его вижу, а их дочь, как я слышала, в очень плохом состоянии. Думаю, если бы ты навестила Ника, это было бы очень кстати.

Энни расплатилась за покупки, поблагодарила Молли за помощь и отнесла вещи в машину. Некоторое время она неподвижно сидела за рулем, вспоминая. Конечно же она не может отправиться к Нику прямо сейчас, под влиянием импульса. Нельзя просто взять и ворваться в жизнь постороннего мужчины, а Ник именно таким и был, посторонним. Они не виделись много лет. Кроме того, она сама сломана и разбита, какая от нее может быть польза мужчине, недавно потерявшему жену?

Но Энни твердо знала, что должна увидеться с Ником. Наверное, она поняла, что это неизбежно, еще в ту минуту, когда Лерлин упомянула его имя. И не имело значения, что он, возможно, и не обрадуется этой встрече. Важно было только то, что когда-то он был ее лучшим другом и что его жена когда-то была ее лучшей подругой. И что ей больше не к кому пойти.

К тому времени, когда Энни набралась храбрости поехать к Нику, уже начало темнеть. Коричневая лента грунтовой дороги, извиваясь, вела к дому Борегара.

Вдоль дороги высились старые деревья, внизу их стволы скрывали разросшиеся кусты гаултерии. В просветах между деревьями виднелась блестящая серебристая поверхность озера. Свет заходящего солнца, просачиваясь сквозь бахрому мха, свисающего с тяжелых ветвей деревьев, больше напоминал туман, чем солнечный свет.

Дождя не было, но на ветровом стекле начали появляться капельки росы. В этом краю тысячи водопадов воздух всегда был наполнен влагой, а ледниковые озера отливали аквамариновым цветом. Некоторые, как озеро Мистик, были такими глубокими, что в них не всегда удавалось найти дно, и такими уединенными, что, если повезет, можно было увидеть там пару лебедей-трубачей, сделавших остановку во время сезонного перелета. Здесь, в диком болотистом месте этой заповедной земли, они будут в безопасности.

Дорога виляла из стороны в сторону и наконец вывела к грунтовой подъездной аллее. Энни припарковалась рядом с полицейской машиной, выключила двигатель и направилась к красивому старому дому, построенному лет сто назад, когда древесина была крепкой, и умелые ремесленники, гордившиеся своей работой, вырезали детали вручную. В отдалении слышался рев могучей реки Квинолт. В это время года река грызет и подмывает берега, неся свои бурные, пенистые воды в Тихий океан.

Дом был окутан желтоватым туманом, плывущим с озера. Туман зловеще карабкался вверх по беленым ступеням веранды и обвивался вокруг резных столбиков. Энни помнила этот дом заброшенным, в его разбитых окнах отражался лунный свет. Они с Ником приехали сюда однажды ночью на велосипедах, оставили их возле озера, а сами пошли посмотреть на большой разоренный дом.

Ник тогда сказал: «Когда-нибудь этот дом будет моим». Он повернулся к Энни, лунный свет падал на его красивое лицо. У Энни и в мыслях не было, что он ее поцелует, она была к этому не готова, но, когда его губы легко, словно крылья бабочки, коснулись ее губ, она вдруг заплакала.

Ник отстранился и нахмурился:

— Энни, ты что?

Энни не могла объяснить ему, почему она плакала. Она и сама этого не знала и чувствовала себя глупой и наивной. Это был ее первый в жизни поцелуй, и она его испортила.

Она не ответила, и Ник отвернулся. Скрестив руки на груди, он смотрел на озеро с непроницаемым выражением лица. Энни подошла к нему, но он отстранился, пробормотав что-то насчет того, что пора домой. Это был единственный раз, когда он ее поцеловал.

Энни тряхнула головой, прогоняя воспоминания, и сосредоточилась на том, что увидела сейчас.

Ник и Кэти привели старый дом в порядок, вставили окна, покрасили стены солнечно-желтой краской, на окнах — темно-зеленые ставни, и все же дом почему-то казался неухоженным. Из цветочных ящиков торчали прошлогодние герани и лобелия, превратившиеся в засохшие коричневые стебли, трава вокруг дома была слишком высокой, выложенная кирпичом дорожка начала покрываться мхом. Под рододендронами валялась грязная поилка для птиц.

И все-таки это было одно из самых красивых мест, какие Энни доводилось видеть. Свежая весенняя трава была изумрудно-зеленой и густой, как мех шиншиллы, лужайка начиналась от дома и пологом спускалась к голубому озеру. Далеко за домом в небе собрались тяжелые, стальные тучи.

Энни взяла с сиденья сумку, медленно прошла через пропитанную водой лужайку и поднялась по ступеням на веранду. У двери она помедлила, потом глубоко вздохнула и постучалась.

Ответа не было.

Она уже собралась уйти, когда за дверью послышались шаги. Дверь распахнулась, перед ней стоял Ник.

Энни узнала бы его где угодно. Он был все таким же высоким, больше шести футов, но время взяло свое, и некогда натренированное тело футбольной звезды стало худым и жилистым. Ник был без рубашки, и Энни видела рельефные мышцы его живота, скрывавшиеся под ремнем выгоревших джинсов, которые были ему велики как минимум на два размера. Ник казался крепким и дубленым, как старая кожа, лицо со впалыми щеками было бледным. Его взъерошенные волосы потеряли свой прежний цвет, может быть, от возраста, может быть, от горя, и теперь отливали серебром, как пятицентовик, в котором отражается солнце.

Но его глаза оставались молодыми и такими же пронзительно голубыми, какими были в юности. Энни не могла отвести от них глаз. Ник окинул ее взглядом, это был взгляд полицейского, не упускающего ни одной детали — ни новую стрижку, ни новенькую одежду в стиле жительницы маленького городка. И уж конечно он заметил бриллиант размером с «бьюик» на пальце ее левой руки.

— Энни Борн, — тихо сказал он без улыбки. — Лерлин рассказала, что ты вернулась в город.

Повисло неловкое молчание. Энни пыталась най ти нужные слова. Она нервно переступила с ноги на ногу.

— Я сожалею… о Кэти.

При этих словах Ник, казалось, побледнел еще больше.

— Да, я тоже.

— Я знаю, как ты ее любил.

Ник не ответил. Энни подождала немного, но он ничего не сказал, только наклонил голову и открыл дверь шире. Энни вслед за ним вошла в дом. В холле было темно: свет был выключен, огонь в камине не горел, пахло сыростью.

Щелкнул выключатель, и зажглась лампа. Она светила так ярко, что несколько мгновений Энни ничего не видела, потом ее глаза привыкли к свету. Гостиная выглядела так, будто в ней взорвали бомбу. Около дивана на полу валялась пустая бутылка из-под виски, на спинки стульев была наброшена одежда. Экран телевизора закрывала мятая форменная рубашка полицейского.

Неловкое молчание нарушил Ник:

— Я теперь мало бываю дома.

Он поднял с пола линялую фланелевую рубашку и надел ее. Энни ждала, что он скажет еще что-нибудь, но он молчал. Она огляделась. Пол в гостиной был из прекрасных дубовых досок. Самым заметным предметом в комнате был большой кирпичный камин, почерневший от времени и копоти. Судя по его виду, огонь в нем не разводили очень давно. По всей комнате были в беспорядке расставлены диван, обитый выгоревшей коричневой кожей, журнальный столик, глубокое кресло, на всем лежал слой пыли. Арка соединяла гостиную с парадной столовой, в которой Энни был виден овальный стол из кленового дерева и четыре стула с красными и белыми стегаными подушками на сиденьях. Закрытая зеленая дверь, скорее всего, вела в кухню. Дубовая лестница по левой стене, оклеенной яркими обоями, вела на второй этаж.

Энни почувствовала на себе пристальный взгляд Ника. Она повернулась к нему:

— Я слышала, у тебя есть дочь.

Он медленно кивнул:

— Иззи. Изабелла. Ей шесть лет.

Взгляд Энни упал на фотографию на каминной полке. Она подошла к камину и дотронулась до фотографии.

— Неразлучная троица! — Энни улыбнулась. — Эту фотографию я не помню.

Она погрузилась в воспоминания, а тем временем Ник вышел из комнаты и вернулся через несколько минут. Он подошел к Энни так близко, что она почувствовала тепло его дыхания.

— Выпить хочешь?

Ник стоял перед ней с бутылкой вина и двумя бокалами. На какое-то мгновение она испугалась, но сразу же взяла себя в руки. В конце концов, они — взрослые люди, и предложить бокал вина — это общепринятая вежливость.

— Да, спасибо, я бы не отказалась. А где твоя дочь? Можно с ней познакомиться?

В его глазах мелькнуло беспокойство.

— Сегодня она ночует у Лерлин. Они пойдут вместе с внучками Бадди в кино на мультики. Давай-ка, Энни, посидим у озера.

Ник взял свободной рукой плед с дивана и вывел Энни из дома. Они сели на одеяло не слишком близко друг к другу. Энни потягивала вино, бокал с которым ей протянул Ник. Между деревьями в кроваво-красных мазках заката сгущались сумерки. Бледный месяц медленно полз вверх, накидывая на темно-синюю гладь озера серебристую вуаль. На галечный берег с тихим плеском набегали волны. Казалось, воспоминания были разлиты в воздухе и дождем падали на землю вокруг них. Энни помнила, как все было просто раньше, когда они сидели рядом во время игры, глядя, как Кэти с группой поддержки прыгает за боковой линией. Как после игры они все вместе втискивались в крошечную кабинку и ели жирные гамбургеры и картошку фри. В то время они любили разговаривать друг с другом. Энни не помнила, о чем они говорили, но когда-то она думала, что может рассказать Нику все, что угодно. А сейчас, спустя годы, в течение которых каждый жил своей жизнью, она не могла придумать, как верно построить разговор с Ником, не задевая болезненных тем.

Она вздохнула, потягивая вино. Она пила большими глотками — вино избавило ее от чувства неловкости. На потемневшем вечернем небе, все еще расчерченном кое-где красными и лиловыми полосами, выглянуло несколько звезд. Энни больше не могла выносить это молчание.

— Как здесь красиво…

— Красивые звезды…

Они заговорили одновременно. Энни засмеялась:

— Когда не знаешь, о чем говорить, говори о погоде или о пейзаже.

— Мы способны на большее, — тихо сказал Ник. — Жизнь, черт побери, слишком коротка, чтобы тратить ее на пустые разговоры. Я-то уж знаю!

Он повернулся к Энни, и она увидела сеть морщин вокруг его голубых глаз. Он выглядел усталым, печальным и бесконечно одиноким. И именно это — его одиночество — заставило ее почувствовать, что они теперь — друзья по несчастью, жертвы горестных обстоятельств. Она отбросила светские условности и не стала эксплуатировать воспоминания юности, а бросилась головой прямо в омут:

— Как умерла Кэти?

Ник залпом осушил бокал и налил себе еще вина. Золотистая жидкость доверху наполнила бокал и перелилась через край, забрызгав джинсы Ника.

— Она убила себя.

7

Энни была так ошеломлена, что некоторое время не могла произнести ни слова.

— Я…

Она не могла сказать принятое в таких случаях: «Я сожалею». Эти слова были сейчас бесстрастны и неуместны. Ник, казалось, не замечал ее молчания. Или, возможно, был ей за это даже благодарен.

— Помнишь, у нее всегда быстро менялось настроение? Уже тогда она не раз была на грани срыва — по сути, всю жизнь, и никто из нас об этом не знал. По крайней мере, я не знал до тех пор, пока положение не начало ухудшаться. Чем старше она становилась, тем делалось хуже. Маниакально-депрессивный синдром. Таков был ее диагноз. Первые проявления у нее начались, когда ей исполнилось двенадцать лет, — через полгода после того, как ее родители погибли в автокатастрофе. Она могла быть очень милой, а потом что-нибудь происходило, и она начинала плакать, запиралась в чулане. Принимать лекарство она отказывалась, говорила, что у нее от лекарства возникает ощущение, как будто она дышит через слой ваты.

Голос Ника дрогнул. Он отпил вино.

— Однажды я пришел с работы раньше и застал ее в ванной, она рыдала и билась головой об стену. Услышав, что я пришел, она повернулась ко мне — все лицо в слезах и в крови — и сказала: «Привет, дорогой. Хочешь, я приготовлю тебе ланч?»

Я купил этот дом, потому что хотел, чтобы она была счастлива, я надеялся, что это поможет ей вспомнить, какой наша жизнь была раньше. Я думал, что, если дам ей дом, безопасное место, где мы сможем растить наших детей, все будет в порядке. Господи, я только хотел ей помочь…

Его голос снова сорвался.

— На какое-то время это подействовало. Мы вложили в этот старый мавзолей не только наши средства, но и наши сердца и души. Потом Кэти забеременела. Некоторое время после рождения Иззи все шло хорошо. Кэти принимала свое лекарство и старалась, она очень старалась, но ребенок оказался ей не по силам. И она возненавидела это место — отопление, которое еле-еле работало, гудящие водопроводные трубы… Около года назад она снова перестала принимать лекарство. И тогда все полетело к чертям.

Ник допил второй бокал и налил еще один. Качая головой, он негромко сказал:

— А я не понимал, к чему дело идет.

Энни не желала слушать дальше.

— Ник, если тебе тяжело вспоминать, ты не должен…

— Однажды вечером я пришел с работы с квартой сливочного мороженого и взятым напрокат фильмом и нашел ее. Она выстрелила себе в голову. Из моего табельного оружия.

Энни судорожно сжала ножку бокала.

— Ник, тебе не обязательно это говорить.

— Мне нужно. Никто другой ведь меня не спрашивал. — Он закрыл глаза и откинулся назад, опираясь на локти. — Кэти была как волшебная сказка: когда она была хорошей, то была очень-очень-очень хорошей, а когда была плохой, то тебе хотелось оказаться в Небраске.

От вина у Энни кружилась голова, но она была этому даже рада: легкое опьянение притупляло болезненную остроту его слов.

Вдруг Ник улыбнулся своим воспоминаниям.

— Она могла в один день любить меня, а на другой — даже не разговаривать со мной. Хуже всего бывало по ночам. Иной раз она меня поцелует, а то отвернется к стене. В такие ночи, если я к ней хотя бы прикасался, она начинала кричать, чтобы я убирался. Она начала рассказывать дикие небылицы, что я ее бью, что Иззи на самом деле не ее ребенок, что я — самозванец, который хладнокровно убил ее настоящего мужа. От этого я сам с ума сходил. Чем больше она отдалялась, тем сильнее я к ней тянулся. Я знал, что тем самым я ей не помогаю, но ничего не мог с собой поделать. Я все думал, что если бы я любил ее по-настоящему, то она была бы здорова. А теперь, когда ее нет, я думаю только о том, каким я был эгоистом, глупым и нечутким. Мне нужно было послушаться того врача и положить ее в больницу. По крайней мере, она была бы жива…

Энни, не задумываясь, протянула руку и с нежностью дотронулась до его лица.

— Ник, это не твоя вина.

Он посмотрел на нее с тоской.

— Когда моя жена вышибает себе мозги в нашей постели при том, что чуть дальше по коридору в своей комнате находится наша дочь, поверь мне, она считает, что это моя вина. — Он издал стон, похожий на скулеж побитого щенка. — Господи, она, должно быть, меня ненавидела…

— Ты ведь в это не веришь.

— Нет. Да. Иногда. — Когда Ник заговорил снова, у него дрожали губы. — Самое ужасное, что иногда я тоже ее ненавидел. Я ненавидел то, что она делала со мной и Иззи. Она все больше и больше напоминала мне мою мать. И где-то в глубине души я знал, что не смогу ее спасти. Может быть, я перестал даже пытаться… не знаю.

Его боль взывала к Энни, и она не могла отвернуться. Она обняла его и стала гладить так, как если бы успокаивала ребенка.

— Все будет хорошо, Ник…

Позже, когда он отстранился и посмотрел на нее, его глаза были полны слез.

— А еще Иззи, моя девочка… Вот уже несколько месяцев, как она не говорит ни слова, а теперь думает, что она «исчезает». Сначала у нее «исчез» один пальчик на левой руке, потом большой палец, а когда «исчезла» вся рука, она стала носить на ней черную перчатку и перестала разговаривать. А в последнее время я заметил, что она чаще стала пользоваться двумя пальцами правой руки, так что, наверное, пальцы и на этой руке тоже исчезают. Одному Богу известно, что она будет делать, если…

Он попытался улыбнуться. Энни видела, что он делает над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы просто говорить, но у него не получилось. Она почувствовала, что самообладание покинуло его.

— Что я могу сделать? Однажды вечером моя шестилетняя дочь спряталась под кровать, потому что испугалась шума. Она хотела пойти к мамочке и обнять ее, но, слава богу, не пошла. Потому что ее мамочка приставила к своей голове револьвер и вышибла себе мозги. Если бы Иззи в тот вечер прошла по коридору, она бы увидела кусочки своей мамы на зеркале, на подголовнике кровати, на подушке…

По небритым щекам Ника текли слезы. Его горе засасывало Энни и где-то в глубине смешивалось с ее собственной болью. Ей хотелось сказать, что все будет хорошо, что он это переживет, но слова уже не шли с языка. Ник дотронулся до ее щеки, его рука скользнула ниже, на ее шею, и он притянул ее к себе. Энни знала, что этот миг останется с ней навсегда, даже когда она захочет его забыть, он еще долго будет с ней. Позже она, вероятно, будет спрашивать себя, что же ее так тронуло: дрожащие отражения звезд в озере или, может быть, лунный свет и слезы Ника, превратившие его глаза в серебристо-лунные озера. Или одиночество, которое лежит где-то глубоко, около ее разбитого сердца холодным кубиком льда.

Энни едва слышно прошептала его имя. В темноте оно прозвучало как мольба или молитва.

Она прильнула губами к его губам, ей хотелось утешить Ника, это было сострадание его боли, которую она разделяла. Но когда их губы соприкоснулись, мягкие, податливые и соленые от слез, то вдруг все изменилось. Поцелуй стал страстным, обжигающим и отчаянным. Энни думала о Блейке и знала, что Ник думает о Кэти, но это было не важно. Только одно имело значение: жар их близости.

Она стала торопливо расстегивать пуговицы на его рубашке и, как только смогла, просунула руки под фланель, прижала ладони к его груди и стала гладить жесткие волоски. Она несмело провела руками по его плечам, по спине. Прикасаться к Нику — в этом было нечто тайное, запретное, опасное, пробуждающее желание.

Ник со стоном сорвал с себя рубашку и отбросил ее в сторону. Следом полетела одежда Энни. Ее рубашка и бюстгальтер взлетели над сырой лужайкой, как флаги капитуляции. Ее обнаженную кожу обдало прохладным ночным воздухом. Смущенная остротой своего желания, она закрыла глаза. Руки Ника были повсюду, прикасались к ней, гладили, сжимали, скользили по ее спине.

В какой-то отдаленной части сознания у нее мелькнула слабая мысль, что она слишком увлеклась, что это плохая идея, но это было так хорошо! Уже очень, очень долго никто не хотел ее так сильно. Может быть, вообще никогда.

Страстное, неистовое переплетение рук и ног, жадные, ищущие рты — это были они сейчас. Энни полностью отдалась этому до боли острому удовольствию, она наслаждалась прикосновениями мозолистых, сильных пальцев Ника к ее лицу, груди, животу. Он прикасался к ней там и так, как она и представить себе не могла, он довел ее до пульсирующей грани между наслаждением и болью. Ее дыхание стало неровным, сбивчивым, она жадно ловила ртом воздух и жаждала разрядки.

— Ник, пожалуйста… — взмолилась она.

Энни льнула к нему, чувствуя на его щеках влагу от слез, и не знала, его ли это слезы или ее, или это смешались их слезы, и, когда он вошел в нее, она забыла обо всем на свете, она едва сдержала крик упоения и торжества. Ее разрядка, мощь ощущений потрясла ее саму. Ник приник к ней, он стонал, и, когда он содрогнулся в оргазме, Энни снова кончила вместе с ним, с всхлипом выдохнув его имя, и обмякла на его влажной волосатой груди. Он обнимал ее, гладил по голове, шептал на ухо что-то нежное и успокаивающее. Но ее сердце билось так сильно, что его стук отдавался в ушах, и она не слышала, что шептал ей Ник.

Энни опустилась с небес на землю, приземлилась среди звездопада. Она лежала рядом с Ником обнаженная, тяжело дыша. У нее над головой было черное небо в россыпи звезд, а ночь пахла пролитым вином и их утоленной страстью.

Ник очень медленно убрал руки. Без тепла его объятий ее кожа мгновенно стала холодной и липкой. Энни потянула на себя плед, закрывая обнаженную грудь, и отодвинулась от Ника.

— Боже, что мы наделали? — прошептала она.

Ник сидел неподвижно, закрыв лицо руками.

Энни пошарила по мокрой траве, отыскивая свою рубашку, и потянула ее к себе. Ей нужно было срочно уходить, пока она окончательно не расклеилась.

— Этого не было, — в смятении прошептала она. — Этого не было.

Ник подобрал свою одежду и быстро оделся, не глядя на Энни. Поднявшись на ноги, он повернулся к ней спиной.

Энни дрожала и еле сдерживалась, чтобы не расплакаться, пока она одевается. Она думала о том, что Ник, наверное, сравнивает ее с Кэти, вспоминает, какой красивой была его жена, и удивляется, какого черта он занялся сексом с тощей, немолодой женщиной с короткой стрижкой, которая только что повела себя как последняя дрянь. Она оделась и посмотрела под ноги, мечтая, чтобы земля разверзлась и поглотила ее.

— Я лучше поеду… — Она чуть было не сказала «домой», но потом спохватилась, что у нее больше нет дома, как нет и мужа, который бы ждал ее в этом доме. — В дом к отцу. Он будет волноваться…

Ник наконец повернулся к ней. Его лицо осунулось, а сожаление в его глазах подействовало на Энни как пощечина. Как же она хотела исчезнуть!

— Я никогда не был близок ни с одной женщиной, кроме Кэти, — сказал он, стараясь не встречаться взглядом с Энни.

— О! — Это все, что Энни смогла произнести, но от его тихого признания она почувствовала себя чуточку лучше. — Для меня это тоже впервые.

— Похоже, сексуальная революция обошла нас стороной.

В другой ситуации она бы оценила его шутку, но сейчас Энни только кивнула в сторону машины:

— Думаю, мне пора.

Они молча направились к ее машине. Энни следила за тем, чтобы не коснуться Ника, но все время думала о его прикосновениях, о том пламени, которое он разжег в ней. А она-то считала, что уже не способна загореться.

Ник нарушил неловкое молчание:

— Значит, Бобби Джонсон врал, когда говорил, что поимел тебя после той игры в Секуиме?

Энни замерла, а потом повернулась к Нику и переспросила:

— Он меня поимел?

Ник пожал плечами:

— Это он сказал, не я.

— Бобби Джонсон так сказал? — Энни замотала головой.

— He волнуйся, он сказал, что ты была хороша. И он даже не заикался про минет.

Энни вдруг расхохоталась, ее напряжение вдруг ушло. Они двинулись по мокрой траве дальше. Когда они подошли к ее машине, Ник распахнул перед Энни дверцу. Это проявление галантности ее удивило. Уже очень давно никто не распахивал перед ней дверцу автомобиля.

— Энни! — тихо окликнул Ник.

Она подняла на него взгляд.

— Да?

— Не жалей! Пожалуйста.

Она кивнула. На короткое время Ник заставил ее почувствовать себя красивой и желанной. Как она может об этом жалеть? Ей хотелось снова потянуться к нему, она готова была сделать все, чтобы только не чувствовать холодное одиночество, которое охватит ее, как только она сядет в машину и отъедет от его дома.

— Лерлин говорила, что ты ищешь няню для Изабеллы. Я бы могла посидеть с ней днем, если тебе это поможет.

Ник нахмурился:

— Зачем тебе делать это?

Его вопрос огорчил Энни — за ним были годы недоверия и разочарований.

— Ник, я делаю это не только для тебя, это нужно и мне самой. Правда!

Он смотрел на нее недоверчивым взглядом полицейского. Потом подчеркнуто медленно взял ее руку и поднял ее. В лунном свете вспыхнул холодным огнем бриллиант в три карата.

— Разве ты не должна быть в другом месте?

Теперь он узнает, какая она неудачница, почему она после стольких лет вернулась в Мистик.

— Мы с мужем недавно разъехались.

Она хотела сказать что-нибудь еще, прицепить к этому признанию какое-нибудь легкое, веселое оправдание, но ее горло перехватило, а глаза защипало от слез.

— Господи, Энни, почему только ты позволила мне разныться, как будто во всем мире только у меня одного есть проблемы. Тебе надо было…

— Ник, я не хочу об этом говорить. — Она увидела, как он поморщился, и тут же пожалела о своей резкости. — Извини! Но я думаю, для одного вечера мы достаточно поплакались друг другу в жилетку.

Ник кивнул и посмотрел на дом.

— Иззи сейчас очень пригодился бы друг. От меня сейчас нет никакого проку.

— Это и мне пошло бы на пользу. Я сейчас немного потерянная. Было бы здорово оказаться кому-то нужной.

— Хорошо, — наконец сказал Ник. — И Лерлин не помешает отдохнуть от работы няньки. Они с Бадди хотели поехать в Бренсон, а поскольку Иззи исключили из школы… — Он вздохнул. — Завтра мне нужно будет забрать Иззи от Лерлин. Мы можем встретиться с тобой у ее дома, она живет в Рейнтри, ты помнишь, где это? У нее розовый дом с гномиками в палисаднике. Его трудно не заметить.

— Договорились. В котором часу?

— Скажем, в час, годится? Я могу встретиться с тобой в мой обеденный перерыв.

— Отлично.

Энни кивнула, потом села в машину, завела мотор и медленно поехала. Когда она, отъезжая, в последний раз посмотрела в зеркало заднего вида, то увидела, что Ник стоит и смотрит ей вслед.

А Ник еще долго, после того как Энни уехала, стоял на краю лужайки и смотрел на дорогу. Потом медленно вошел в дом, дверь захлопнулась за его спиной. Он подошел к камину и взял в руки фотографию. Он долго смотрел на снимок, потом поднялся по скрипучей лестнице в их спальню. Собравшись с духом, открыл дверь и осторожно вошел внутрь. Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел большую незастеленную кровать и горки одежды, разбросанной повсюду, увидел лампу, которую Кэти когда-то заказала по каталогу, и кресло-качалку, которое он сделал сам, когда родилась Иззи.

Ник поднял с пола футболку и вышел. Спустившись к своему одинокому дивану, он налил себе выпить. Он хорошо знал, как опасно использовать алкоголь для облегчения боли, но за последние месяцы все чаще прибегал к этому обманчивому утешению. Он сел на диван, откинулся на спинку, одним глотком выпил виски и налил себе еще. То, что они с Энни сделали сегодня вечером, ничего не меняет, и ему надо это помнить. Жизнь, которую она в нем расшевелила, была призрачной и мимолетной. Она скоро уедет, и он снова останется один, вдовец с травмированным ребенком, и ему надо найти способ жить дальше.

Когда Энни подъехала к дому отца, в гостиной горел свет. При мысли о том, что она предстанет перед отцом в два часа ночи, во влажной, измятой одежде, она поморщилась. Да от нее небось еще и пахнет сексом!

Она вышла из машины и пошла к дому. Как она и думала, Хэнк сидел в гостиной и дожидался ее. В камине весело потрескивал огонь, распространяя по полутемной комнате красноватый свет. Энни тихо прикрыла за собой дверь.

Хэнк поднял голову от книги и снял очки.

— Ну и ну…

Энни смутилась, стала разглаживать помятую одежду, пробежала рукой по волосам, надеясь, что в них не застряли травинки.

— Тебе не нужно было меня дожидаться.

— Правда?

Хэнк закрыл книгу.

— Беспокоиться не о чем, мне уже давно не шестнадцать лет.

— Ну, я и не беспокоился. После того, как позвонил в полицию и в больницу.

Энни села в кожаное кресло перед камином.

— Извини, папа. Наверное, дело в том, что я отвыкла отчитываться и предупреждать, где я и когда вернусь. Блейка это никогда не интересовало… — Она не удержалась от малоприятного признания и принужденно улыбнулась: — Я ездила в гости к старому другу. Мне следовало позвонить тебе.

— Да, следовало. С кем же ты встречалась?

— С Ником Делакруа. Помнишь его?

Хэнк забарабанил пальцами по обложке книги.

— Мне следовало ожидать, что ты там окажешься. В школе вы трое были связаны крепко, как шнурки от ботинок. Судя по тому, что я слышал, у Ника дела идут не очень.

Энни поняла, что Ник был лакомым кусочком для городских сплетников.

— Я собираюсь ему помочь. Буду заботиться о его дочери, пока он на работе. Думаю, ему нужно прийти в себя.

— Кажется, у вас с ним был роман, когда вы учились в школе? — Хэнк прищурился, ожидая реакцию дочери. — Или ты собираешься отомстить Блейку?

— Конечно нет! — быстро ответила Энни. Слишком быстро. — Ты же сам говорил, что мне нужно какое-то дело. Нужно чем-то заняться до тех пор, пока Блейк не одумается.

— Энни Вирджиния, этот парень — ходячая неприятность. Он тонет и может утянуть за собой и тебя.

Энни улыбнулась отцу:

— Папа, спасибо, что беспокоишься обо мне. Я это ценю. Но я собираюсь всего лишь сидеть с его ребенком, и это все.

— Это все? — Вопрос Хэнка прозвучал как суровое предупреждение.

— Ты же сам говорил, что мне нужно какое-то дело. Как ты думаешь, чем я могу заниматься? Я жена и мать, это все, что я умею, все, что я есть. — Она наклонилась вперед, жалея, что не может рассказать отцу всю правду, а именно: что она не знает, как можно быть женой и матерью в одиночестве. Поэтому она сказала то, что было максимально близко к правде. — Папа, поздно мне себя обманывать и поздно меняться. И если я не начну хоть чем-то заниматься, я взорвусь. Это занятие ничем не хуже других. Нику и Иззи моя помощь нужна.

— Кому сейчас нужна твоя помощь, так это тебе самой.

В ответ Энни рассмеялась невеселым смехом:

— Это у меня всегда плохо получалось, правда?

8

Энни откинула одеяло и встала с постели, все еще опутанная обрывками кошмарного сна. Это был все тот же сон, который снился ей много лет назад, а в последнее время вернулся снова. Ей снилось, что она оказалась в огромном особняке с множеством пустых комнат и отчаянно ищет выход наружу.

Когда она проснулась, ее первая мысль была по привычке о Блейке. Но его не было рядом с ней в кровати. И это была одна из новых примет ее теперешней жизни, к которым ей придется привыкать. Нет никого рядом, кто бы мог обнять ее после кошмарного сна. Энни уже с трудом верилось, что Блейк к ней вернется, а теряя эту зыбкую надежду, она чувствовала себя пустой внутри, как тростник, высушенный летним зноем.

Слезы жгли глаза. Прошлой ночью она впервые в жизни нарушила брачные клятвы, нарушила верность единственному мужчине, которого когда-то любила. И ужас этой ситуации состоял в том, что ему до этого нет никакого дела.

* * *

Ник уже собирался отлучиться на обеденный перерыв, когда поступил вызов — домашнее насилие на Олд-Милл-роуд. Дом Уивера.

Ник с досадой выругался, связался по рации с диспетчером и попросил позвонить от его имени Лерлин и передать, что он не сможет встретиться с Энни и Иззи.

Включив сирену и мигалку, он помчался по изрытой колеями дороге из города. Он ехал по извилистой Олд-Милл-роуд, которая граничила с лесом, проехал по бетонному мосту над серебристыми стремнинами реки Хох и наконец добрался до подъездной дороги. С изъеденного ветрами плавника свисал под опасным углом перекошенный, покрытый вмятинами почтовый ящик, заржавевший до такой степени, что приобрел цвет рыжей земли Джорджии. Ник осторожно свернул на узкую дорогу, прорубленную в густом лесу. Здесь, в глубине реликтового леса, сквозь деревья почти не проникало солнце, и даже в середине дня листва была зловеще тем ной. Грунтовая дорога вывела Ника на опушку — пол-акра земли на склоне холма, покрытого густым лесом вечнозеленых деревьев. На краю опушки примостился фургон — шаткий дом на колесах. При появлении Ника залаяли собаки.

Ник снова связался по рации с диспетчером, подтвердил, что прибыл на место, вышел из патрульной машины и направился к фургону. Держа одну руку на рукоятке пистолета, он прошлепал прямо по лужам и взбежал по деревянным ящикам, заменявшим ступени. Он уже собирался постучать, когда в фургоне раздался визг.

— Полиция! — крикнул он, распахивая дверь. От удара дверь стукнула о стену, и по всему фургону прошла дрожь. — Салли? Чак?

Собаки снаружи неистовствовали. Ник легко представлял, как они натягивают цепи, огрызаясь друг на друга в своем отчаянном желании добраться до чужака. Ник всмотрелся в полумрак и прошел вперед. Свалявшийся грязно-зеленый ковролин, замусоренный банками из-под пива и пепельницами, скрадывал звук его шагов.

— Салли?

В ответ снова раздался визг.

Ник пересек грязную кухню и вломился в закрытую дверь спальни. Чак придавил жену к стене, обшитой панелями. Она визжала, пытаясь защитить лицо. Ник схватил Чака за шиворот и отшвырнул в сторону. Пьяный удивленно охнул, пошатнулся и налетел на угол стола из прессованного картона. Ник развернулся, снова схватил его и надел на него наручники.

Чак растерянно заморгал, пытаясь осмыслить происходящее.

— Проклятье, Ники… — заныл он, с трудом выговаривая слова заплетающимся языком. — Какого хрена ты тут делаешь? Мы просто малость поспорили…

Ник подавил в себе острое желание врезать кулаком по мясистой физиономии Чака. Вместо этого он сказал:

— Оставайся на месте!

И ткнул Чака в спину с такой силой, что тот рухнул на пол, прихватив с собой убогую настольную лампу. Лампочка разбилась, и в крошечной комнате стало темно.

Положив руку на дубинку, Ник осторожно подошел к Салли. Она стояла, прислонившись к стене, платье на ней было порвано и забрызгано кровью. Ее нижнюю губу изуродовал порез, а на челюсти уже начал проступать лиловый синяк.

Ник уже и не помнил, сколько раз он здесь бывал, сколько раз он останавливал Чака, не дав ему убить жену. Это был плохой брак и задолго до того, как Чака уволили с фабрики, а после он и вовсе превратился в кошмар. Чак проводил весь день в таверне Зоуи, поглощая пиво, которое было ему не по средствам, и зверея. К тому времени, когда парень вываливался на нетвердых ногах из бара и добирался до дома, он был зол, как собака со свалки, и, когда Чак въезжал на разбитом пикапе на свою подъездную дорогу, он уже был опасен. А под рукой была только его жена.

Ник тронул Салли за плечо.

Она ахнула и отшатнулась:

— Не смей…

— Салли, это я, Ник Делакруа.

Она медленно открыла глаза, и Ник увидел в них бездну отчаяния и стыда. Она поднесла к лицу дрожащую руку, тоже покрытую синяками, и попыталась заправить за ухо прядь волос, перепачканных кровью. Из ее опухших от побоев глаз капали слезы и стекали по щекам.

— Ох, Ник… Это Робертсы снова вызвали полицию?

Она отодвинулась от Ника и выпрямилась, не желая выглядеть жалкой.

— Честное слово, это ерунда, у Чаки просто был плохой день. Бумажная компания больше не набирает работников…

Ник вздохнул:

— Салли, так дальше не может продолжаться. Если ты будешь его покрывать, однажды он тебя убьет.

Салли попыталась улыбнуться. Ее слабая и явно неудавшаяся попытка тронула Ника. Как всегда, глядя на Салли, он вспоминал мать и ее попытки всячески оправдать свое пристрастие к спиртному.

— Ой, нет, только не мой Чаки. Он просто немного раздосадован, вот и все.

— Салли, на этот раз я заберу Чака. Я хочу, чтобы ты написала на него заявление.

Чак, пошатываясь, вышел из угла и, споткнувшись, свалился на кровать.

— Она ведь этого не сделает, правда, милая? Она знает, что я ничего такого не имел в виду. Просто иногда она меня ужасно бесит. Когда я вернулся домой, во всем доме не нашлось ничего поесть. А мужчине ведь надо что-то есть, разве не так, Ник?

Салли с тревогой покосилась на мужа:

— Извини, Чаки, я не думала, что ты вернешься домой так рано.

У Ника поникли плечи, его словно холодной волной окатило: он понял, что потерпел поражение. Он наклонился к женщине и тихо сказал:

— Салли, позволь мне тебе помочь.

Она похлопала его по руке:

— Ник, мне не нужна помощь. Но спасибо, что зашел.

Ник стоял и смотрел на нее. Казалось, она съеживалась прямо у него на глазах, теряя вес. Старое, бесформенное платье было ей велико и болталось на ней. Он знал, что однажды приедет сюда по такому же вызову, а Салли будет мертва; он знал это так же хорошо, как собственное имя.

— Салли…

— Ну, пожалуйста, Ник… — Ее голос дрожал, в глазах стояли слезы. — Пожалуйста, не надо.

Ник отвернулся. Он ничем не мог ей помочь. Ему было больно это сознавать, и он спрашивал себя, какого черта он вообще занимается этой работой? От него не было никакого толку. Он ничего не мог сделать с Чаком, пока тот не убьет свою жену.

Он перешагнул через опрокинутую корзину для грязного белья и взял Чака за воротник.

— Пошли, Чак. Переночуешь в городе, протрезвеешь.

Он не обращал внимания на нытье Чака и больше не смотрел на Салли. В этом не было нужды. Она будет идти за ними, шепотом извиняться перед мужем, который ломал ей кости, будет обещать, что станет лучше, клясться, что в следующий раз обед будет готов вовремя. Ее поведение не вызывало у Ника осуждения. Он понимал Салли. В юности он и сам был таким, ходил за матерью по пятам, как голодная собака, вымаливая крохи любви и ловя любые проявления нежности, которыми изредка награждала его мать. Он понимал, почему Салли оставалась с Чаком. Но знал он и то, что это плохо кончится для них обоих. Знал и ничего не мог сделать, чтобы им помочь. Вообще ни черта не мог, кроме как бросить Чака в камеру, чтобы он проспался, и ждать следующего вызова на Олд-Милл-роуд.

Иззи Делакруа лежала, свернувшись калачиком, на кровати в комнате для гостей у Лерлин. Подушка пахла неправильно, совсем неправильно. Именно из-за этого Иззи плакала почти каждую ночь. С тех пор как ее мамочка отправилась на небеса, все пахло неправильно: и простыни, и подушки, и даже одежда Иззи. Даже мисс Джемми пахла не так, как ей полагалось. Иззи прижала куклу к груди и погладила ее по желтым волосам двумя пальцами, оставшимися на ее правой руке, — большим и указательным.

Когда она обнаружила, что исчезает, сначала это ее испугало. Она потянулась за цветным карандашом и заметила, что ее розовый пальчик стал каким-то серым и размытым. На следующий день он стал невидимым. Она рассказала об этом папе и Лерлин, и по тому, как они на нее посмотрели, поняла, что их это тоже испугало. А тот противный доктор, он стал смотреть на нее как на червяка.

Иззи посмотрела на два пальчика, которые остались на ее правой руке. «Мамочка, они исчезают». Она ждала ответа. Но ответа не было. Иззи много раз представляла, что мамочка рядом с ней, и она может говорить с ней, просто думая словами. Ей бы хотелось, чтобы так случилось прямо сейчас, но, похоже, это происходило только в особое время, в фиолетовое время между днем и ночью.

Ей нужно было поговорить с мамой о том, что произошло на днях. Это было очень плохо. Только что она смотрела на картинки в своей книге, а в следующую минуту вдруг услышала внутри себя визг. Она знала, что нехорошо визжать в школе, другие ребята и так уже думали, что она глупая. Она попыталась не открывать рот. Она сжала руки в кулаки и зажмурилась так крепко, что увидела звезды. Ей было так страшно и так одиноко, что она не могла дышать. Визг начался как маленький вскрик, который случайно вырвался наружу. Она зажала рот рукой, но это не помогло. Все ребята стали смотреть на нее, показывать пальцами и смеяться.

И тогда визг вырвался наружу. Громко, еще громче, еще и еще громче. Она закрыла уши руками, чтобы его не слышать. Она знала, что плачет, но и с этим она тоже ничего не могла поделать.

Учительница взяла Иззи за ту руку, которая была в перчатке, и сжала это ничто. Иззи ничего не почувствовала и от этого завизжала еще громче.

— Ну, деточка, она же не невидимая, — мягко сказала миссис Браун. Потом она бережно взяла Иззи за другую руку и повела ее по коридору.

Визг все продолжался и продолжался. Иззи визжала все время, пока они шли по коридору и когда они вошли в кабинет директора. Она видела, как взрослые на нее смотрят, но ничего не могла с собой поделать. Она знала только то, что она исчезает, пальчик за пальчиком, а никому, кажется, до этого нет дела.

Визг прекратился так же внезапно, как и начался, оставив после себя внутри холод и дрожь. Иззи стояла посредине кабинета директора, и все на нее смотрели. Она подвинулась бочком и встала в угол, втиснувшись между окном и страшным зеленым диваном. Взрослые продолжали говорить, обсуждать ее, шептаться. Всех волновало, почему она больше не говорит, и это все. И доктора Швабе тоже удивляло, почему она не разговаривает, а еще Иззи слышала, как Лерлин и Бадди тоже говорили об этом. Они вели себя так, будто из-за того, что она не может говорить, она не может и слышать. Лерлин все время называла ее «бедная малышка», и каждый раз, когда она это произносила, Иззи вспоминала что-то плохое, и ей хотелось, чтобы Лерлин немедленно замолчала.

А потом в кабинет директора вошел ее папа, прямо как рыцарь из маминых сказок. Взрослые сразу замолчали и отодвинулись в сторону. Папа бы не пришел в школу, если бы она не начала визжать, и на секунду она была даже рада, что визжала. Даже если от этого она становится плохой девочкой, она все равно была рада, что ее папа здесь. Ей хотелось подбежать к нему, обнять его и сказать тем голосом, какой у нее когда-то был: «Привет, папа!» Но папа казался таким грустным, что она не могла двинуться с места.

Он был такой красивый. Хотя после того плохого, что случилось, его волосы и поменяли цвет, он все равно был самым красивым мужчиной на свете. Иззи помнила, как звучал его смех, как он смеялся, когда хотел, чтобы она тоже захихикала вместе с ним. Но он больше не был по-настоящему ее папой. Он больше не читал ей на ночь сказки, не подбрасывал ее со смехом вверх, пока она сама не рассмеется. А иногда по ночам его дыхание пахло лекарством, и он двигался, как поломанная кукла.

— Иззи?

Папа тихо позвал ее и шагнул к ней. На какое-то головокружительное мгновение она подумала, что он до нее дотронется. Она выбралась из угла и маленькими шажками двинулась в его сторону. Она прислонилась к нему совсем легонько, думая, что, может быть, он поймет, как сильно она в нем нуждается. Но он снова повернулся лицом к взрослым:

— Боб, что здесь происходит?

Иззи захотелось, чтобы вернулся визг, но она чувствовала внутри только мучительную пустоту.

А когда она взглянула на свою руку, то увидела, что пропал еще один палец. Теперь она видела на своей правой руке только большой палец и указательный.

Взрослые еще много и громко разговаривали, но она не слушала, что они говорили. Папа ушел, и Иззи пошла домой с Лерлин. Снова.

— Иззи, дорогуша, ты здесь?

Она услышала голос Лерлин через закрытую дверь комнаты.

— Иззи, выходи, я хочу тебя с кем-то познакомить.

Иззи хотела притвориться, что не слышала, но она знала, что в этом нет смысла. Она только надеялась, что Лерлин не собирается снова ее купать — она всегда наливала в ванну слишком холодную воду и попадала мылом ей в глаза.

Она вздохнула: «Мисс Джемми, нам надо идти».

Иззи взяла двумя пальцами куклу и скатилась с кровати. Проходя мимо туалетного столика, она посмотрела на себя в зеркало. Маленькая, худая девочка с лохматыми темными волосами и одной рукой. И глаза, все еще опухшие оттого, что она плакала. Дома, когда была мама, она никогда не была такой.

Дверь открылась, в проеме стояла Лерлин.

— Доброе утро, дорогая.

Она протянула руку и заправила спутанную прядь волос за ухо Иззи. Иззи посмотрела на нее снизу вверх.

— Пойдем, тыковка.

Иззи молча последовала за ней по коридору.

Энни стояла на розовом коврике при входе в дом Лерлин и Бадди — трейлер тройной ширины. Бадди, муж Лерлин, «радсвамипознакомицца», сидел, задрав ноги, в бордовом кресле с откидывающейся спинкой, на его груди лежал раскрытый номер «Спорт иллюстрейтед», а в правой руке была банка пива «Миллер». Он внимательно наблюдал за Энни.

Она переступила с ноги на ногу, стараясь не думать о том, что она не психиатр и что травма ребенка — это темный, бездонный колодец, и о том, что она сама как потерянная. Энни всегда знала, что любовь очень важна, возможно, это самая важная вещь на свете, но за последние несколько недель она поняла, что это не волшебный эликсир. Даже Энни была не настолько наивной, чтобы верить, что любую проблему можно решить, окутав ее любовью. Бывает боль, которую нельзя облегчить, бывают травмы, от которых невозможно оправиться. Она это знала с того дня, когда умерла ее мать.

— Ник не придет, Лерлин вам сказала?

Энни нахмурилась и посмотрела на Бадди:

— Нет. Я не знала.

— Он никогда не появляется, когда это действительно нужно. — Бадди надолго приложился к банке с пивом, одновременно разглядывая Энни. — Знаете, вы берете на себя ту еще работенку. Эта Иззи явно не в себе.

— Ник мне рассказал про то, что она уже некоторое время не разговаривает, и про… про исчезающие пальцы.

— Это еще не все, даже не половина. У нее несчастье такого типа, что засасывает ничего не подозревающих наблюдателей и топит их.

Иными словами: «Тебе эта задача не по зубам, городская дамочка». Энни догадывалась, чтó он думает о ней — женщине в дешевых джинсах, на которых еще видны магазинные складки, и теннисных тапочках, белых, как свежевыпавший снег. Она подняла руку, чтобы заправить за ухо прядь волос, но пряди не было. Смущенная, она вымученно улыбнулась:

— Вчерашний дождь ускорил приход весны. Знаете, перед домом моего отца уже вовсю лезут нарциссы. Я подумала, может быть…

— Энни?

Это был голос Лерлин. Энни медленно повернулась.

Лерлин показалась в конце коридора. Она была в неоново-зеленом свитере и обтягивающих фиолетовых легинсах с выделкой под змеиную кожу.

К ее ноге жалась маленькая девочка с большими карими глазами и волосами цвета ночи. На ней было розовое платье, знававшее лучшие времена, к тому же она из него уже выросла. Тоненькие ножки торчали из-под платья как два прутика, а из замызганных теннисных тапочек выглядывали разные носки — на одной ноге розовый, на другой желтый.

Маленькая девочка. Не букет психологических проблем, не жертва травмы, не дисциплинарная проблема, а обычная маленькая девочка, которая тоскует по матери.

Энни улыбнулась. Пусть она ничего не знает о травматической немоте и о том, как, по мнению врачей и знающих специалистов, ее следует лечить. Но она знает, что такое бояться, и знает о матерях, которые однажды исчезают и никогда не возвращаются. Она медленно двинулась к девочке, протянув руку, и тихо сказала:

— Привет, Иззи.

Иззи не ответила, но Энни и не ожидала ответа. Она рассудила, что Иззи сама заговорит в свое время. А до тех пор она просто будет вести себя так, будто все нормально. И возможно, после того, что Иззи пришлось пережить, молчание — самая нормальная вещь на свете.

— Меня зовут Энналайз, но это очень длинно, правда? Можешь звать меня Энни. — Она присела перед девочкой и посмотрела в самые большие и самые грустные карие глаза, какие ей только доводилось видеть. — Я была большой подругой твоей мамы.

В ответ в глазах Иззи что-то мимолетно вспыхнуло. Энни восприняла это как добрый знак.

— Я познакомилась с твоей мамой в мой первый день в детском саду. — Она улыбнулась Иззи, потом встала и повернулась к Лерлин: — Она готова ехать?

Лерлин пожала плечами и прошептала:

— Кто знает? Бедняжка! — Она наклонилась к Иззи: — Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили? Мисс Энни будет о тебе заботиться, когда твой папа на работе. И ты будешь с ней хорошей девочкой, слышишь?

— Она вовсе не должна быть хорошей девочкой. — Энни подмигнула Иззи. — Она может быть какой хочет.

У Иззи расширились глаза.

— О! — Лерлин выпрямилась и улыбнулась Эн ни: — Благослови вас Бог за это.

— Знаете, Лерлин, мне и самой это нужно. Увидимся позже.

Энни посмотрела на девочку:

— Ну что, Иззи, в путь. Мне просто не терпится увидеть твою комнату. Наверняка у тебя там полно всяких классных игрушек. Я, например, обожаю Барби.

Она первая направилась к машине. Усадив Иззи на переднее сиденье, она пристегнула ремень безопасности.

Иззи сидела, крепко пристегнутая, наклонив голову, словно птичка, и смотрела в окно. Энни завела машину и стала осторожно выезжать задним ходом, стараясь не задеть керамических гномов. По дороге они проезжали резервацию индейцев квинолт, ехали мимо придорожных прилавков, за которыми торговали копченым лососем и свежими крабами, мимо пустых стоек для фейерверков, и все это время Энни непрерывно говорила. Она говорила обо всем: о старых деревьях, о красках, о любимых фильмах, о том, как они с Кэти были в скаутском лагере и как жарили на костре хлеб; и все это время Иззи молча смотрела в окно.

Ведя машину по извилистой дороге среди огромных деревьев, Энни испытывала чувство, будто она совершает путешествие в прошлое. Гравийная дорога, в это время суток испещренная пятнами теней, казалась прямым маршрутом во вчерашний день. И когда они доехали до конца дороги, Энни поняла, что не может двинуться с места. Она сидела за рулем и смотрела на старый дом Борегара. Теперь — дом Ника.

«Когда-нибудь этот дом будет моим».

Тогда, много лет назад, это показалось Энни глупой мечтой. Ей казалось, что это просто слова, которые парень может сказать звездной ночью, перед тем как набраться храбрости поцеловать девушку. Теперь-то оказалось, что эти слова были пророческими. А у нее-то самой были вообще хоть какие-то мечты в том юном возрасте? Если и были, она их не помнила.

Она въехала на подъездную дорогу и поставила машину рядом с поленницей. Перед ней на опушке чинно стоял дом. Солнечный свет подкрашивал кончики сочной зеленой травы и освещал желтую дощатую обшивку дома. Этот дом времен королевы Виктории и сейчас казался заброшенным. Краска на нем местами облупилась, с остроконечной крыши кое-где обсыпалась кровельная дранка, а рододендроны буквально молили, чтобы их подстригли. Энни разглядела высоко между ветвями дремлющей ольхи сломанные доски домика, сооруженного на дереве.

— Готова поспорить, когда-то это был форт, — сказала она. — Мы с твоей мамой, бывало, устраивали девчоночьи…

Раздался резкий щелчок — это Иззи отстегнула ремень безопасности. Металлическая пряжка звякнула о стекло. Иззи открыла дверь и побежала в сторону озера. У огороженного участка под большим, покрытым мхом кленом она резко остановилась. Энни пошла за девочкой через лужайку и встала рядом с ней. За белой оградой был клочок земли, не такой заросший, как остальная часть территории вокруг дома.

— Это был сад твоей мамы, — тихо сказала Энни.

Иззи стояла опустив голову.

— Сады — это особые места, правда? Деревья не как люди, у них сильные корни, они уходят глубоко в землю, и, если набраться терпения и неустанно работать, они оживают.

Иззи медленно повернулась, склонила голову набок и посмотрела на Энни.

— Иззи, мы можем спасти этот сад. Ты бы этого хотела?

Иззи очень медленно потянулась вперед и взяла большим и указательным пальцами засохшую головку садовой ромашки. Она дернула его так сильно, что вырвала с корнем. А потом протянула цветок Энни.

Энни подумала, что никогда в жизни не видела ничего более прекрасного, чем это засохшее растение с хилым корнем.

9

Иззи зажала мисс Джемми под мышкой — это все, что она могла сделать без помощи пальцев. Она медленно плелась за красивой коротковолосой дамой. Иззи была рада оказаться дома, но знала, что это не продлится долго. Стоит этой красивой даме бросить один взгляд на папин кавардак в доме, как ее и след простынет. Взрослые женщины не любят грязные дома.

— Иззи, пойдем! — позвала с веранды дама.

Иззи посмотрела на входную дверь. Вот бы из этой двери неожиданно вышел папа, сбежал бы, как бывало, вниз по старым скрипучим ступеням веранды, подхватил бы Иззи своими большими, сильными руками и закружил бы, а она бы захихикала. Но этого не будет. Иззи это знала, потому что она месяц за месяцем видела один и тот же сон, и он никогда не сбывался.

Иззи помнила тот день, когда ее папа впервые привез их сюда. Это было, когда его волосы были черными как вороново крыло, и, когда он приходил домой, от него никогда не пахло плохо. Тот первый раз был просто волшебный. Он улыбался, смеялся, держал ее на руках.

«Кэт, ну ты видишь? Вон там мы посадим фруктовый сад, на ту веранду поставим кресла-качалки, чтобы сидеть летними вечерами, а еще можно будет устраивать пикники на лужайке… — Тут он поцеловал Иззи в щеку. — Как тебе такая идея, Солнышко? Пикник с жареным цыпленком, молочными коктейлями и салатом?» Она сказала: «Ой, папа, да!» Но они так никогда и не устроили пикник ни на лужайке, ни еще где-нибудь…

Скрипнула входная дверь, и Иззи вспомнила, что ее ждет эта дама. Она нехотя стала подниматься по ступеням на веранду. Дама — ее зовут Энни, надо запомнить, что ее зовут Энни, — включила лампу возле дивана. Лампа осветила беспорядок, который папа устроил: бутылки, коробки от пиццы, повсюду валяется одежда.

— Ну и свалка! Твой папа определенно не выиграет приз за образцовый дом.

Иззи поморщилась. Вот оно! Снова к Лерлин с ее жареным беконом на тосте.

Но Энни не повернулась и не ушла. Она прошла через комнату, осторожно выбирая, куда поставить ногу, и отдернула занавески. С занавесок поднялась туча пыли. В два больших окна хлынул солнечный свет.

— Ну вот, так-то лучше, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — Вряд ли ты знаешь, где в этом доме хранятся щетки и тряпки? А может, лучше бульдозер?

Сердце Иззи забилось быстро-быстро, в груди возникло какое-то странное ощущение. Энни ей подмигнула:

— Я сейчас вернусь.

Она вышла из гостиной и скрылась в кухне. Иззи стояла неподвижно, едва дыша, и прислушивалась к биению своего сердца. Энни вернулась в гостиную с большим черным мешком для мусора, щеткой и ведром мыльной воды.

Странное чувство в груди Иззи, казалось, росло все больше, и вот ей уже стало почти невозможно дышать. Она медленно повернулась к Энни, ожидая, что дама всплеснет руками и скажет: «Тут чертовски много работы, Ники», как когда-то говорила ее мама. Но Энни этого не сказала. Она наклонилась и стала собирать с пола мусор и бросать в черный мешок. Иззи настороженно подошла ближе. Энни не смотрела на нее.

— Иззи, это просто мусор, ничего особенного. Здесь нет ничего такого, что нельзя было бы вернуть в прежний вид. Когда-то комната моей дочери тоже так выглядела, а она была славной девочкой. — Энни все говорила и говорила, и с каждым новым словом Иззи постепенно расслаблялась. — Знаешь, я в первый раз увидела этот дом, когда была совсем маленькой. Бывало, мы с твоей мамой и твоим папой заглядывали по ночам в эти окна, придумывали всякие истории про людей, которые здесь когда-то жили. Я всегда думала, что это была красивая богатая пара с Востока, и они ходили по дому в вечерних платьях и красивых костюмах. А твой папа думал, что этот дом принадлежал игроку, который однажды все проиграл в карты. А твоя мама… Знаешь, я не могу вспомнить, что думала твоя мама. — Она улыбнулась Иззи. — Может быть, когда станет теплее, мы устроим пикник на лужайке. Ты бы хотела?

У Иззи возникло очень странное желание заплакать. Ей хотелось сказать: «Это мы хотели устроить пикник с молочным коктейлем и салатом, но не успели». А она одна не могла бы, даже если бы очень постаралась. Взрослые всегда обещают детям устроить пикник, даже если на самом деле не собираются этого делать.

— Вообще-то, — сказала Энни, — мы могли бы устроить мини-пикник уже сегодня. Когда я наведу чистоту в гостиной, мы будем есть печенье и пить сок на улице. Глазированное печенье с изюмом и фруктовый пунш. Звучит заманчиво, как ты думаешь? «Да, Энни, я думаю, это будет потррррясающе» — это выражение моего тигренка Тони. Натали — моя дочка, она уже почти взрослая — любила хлопья в глазури с тигром Тони на коробке, когда была маленькой. Наверняка ты тоже любишь.

Иззи чуть было не улыбнулась. Ей нравилось, как Энни разговаривает, не ожидая от нее ответов. От этого у Иззи возникало чувство, что она не так уж сильно отличается от других, словно не разговаривать — это так же нормально, как разговаривать. Она стала двигаться бочком, крошечный шажок за крошечным шажком. Добравшись таким манером до дивана, она села, не обращая внимания на поднявшуюся вокруг нее пыль. Мусор постепенно исчезал, и через некоторое время дом стал походить на дом.

Энни тихонько постучала в дверь Иззи. Ответа не последовало. Она подождала еще немного, потом толкнула дверь и вошла в комнату. В маленькой детской, примостившейся под самой крышей, было темновато. Мансардное окошко с выцветшей тюлевой занавеской ловило последние розовые лучи дня. Стены в комнате были оклеены красивыми обоями в лавандовую полоску, цветастое покрывало на кровати подходило по цвету к обоям. На белой тумбочке возле кровати стояла лампа с Винни-Пухом на абажуре.

Ник и Кэти, наверное, продумывали эту комнату заранее и копили на нее, желая создать для своего ребенка идеальное жилище. Энни помнила мечты и надежды, которые были у нее самой во время беременности, большинство из них имели отношение к детской.

Энни мало что знала о маниакально-депрессивном психозе и о том, как он изменил и исказил Кэти, но она видела, что Кэти любила свою дочь. Каждый предмет в этой комнате — от крошечного ночника с Русалочкой до полок для книг с Питером-кроликом — был выбран с любовью.

На дощатом полу валялась разбросанная одежда. Энни подошла к кровати. Профиль Иззи на фоне желтой наволочки выглядел, как точеная камея. Девочка накрылась пушистым одеялом до самого подбородка. Кукла — как сказала Лерлин, мисс Джемми — валялась на полу, ее черные глаза-пуговицы смотрели в потолок. На покрывале цвета лаванды темным пятном выделялась крошечная рука Иззи, затянутая в черную перчатку.

Энни жалко было будить спящую девочку, но она была убежденной сторонницей режима. Детям важно знать, где проходят границы и какие действуют правила. В половине третьего она уложила Иззи вздремнуть днем и была удивлена, когда девочка крепко уснула. И теперь, в четыре часа дня, ей пора было вставать.

Энни наклонилась и легонько тронула девочку за плечо:

— Соня, просыпайся!

Иззи захныкала и глубже зарылась под одеяло.

— Ну, нет, Иззи, подъем.

Один карий глаз приоткрылся. Иззи двумя пальцами правой руки откинула одеяло и села, зевая и моргая.

— Я подумала, что ты захочешь к приходу папы принять ванну. — Энни улыбнулась и подняла пакет с покупками, который привезла с собой. — Я принесла тебе новую одежду и несколько маленьких сюрпризов. Лерлин мне сказала, какой размер ты носишь. Вставай.

Она помогла Иззи встать с кровати, отвела ее в ванную и налила в ванну воды. Потом присела перед девочкой.

Иззи смотрела на нее настороженно.

Энни посмотрела на ту руку Иззи, которая была в перчатке.

— Наверное, это ужасно, когда частички тебя начинают исчезать? Ну, поднимай руки.

Иззи послушно подняла правую руку. Левая безвольно висела, пальцы были совершенно вялыми.

Энни села на пятки.

— А как же нам раздеть невидимые части? Наверное, если я просто потяну твою пижаму вниз… — Она медленно стянула рукав пижамы с «невидимой» части. Потом протянула руку к перчатке.

Иззи издала сдавленный звук и резко отпрянула от Энни.

— Ой, извини! Эта перчатка не снимается?

Иззи пристально смотрела куда-то поверх левого плеча Энни.

— Я поняла, Иззи, перчатки нет?

Иззи прикусила нижнюю губу, все еще не глядя на Энни.

Энни встала, осторожно взяла девочку за плечи, подвела к ванне и помогла ей залезть в теплую воду. Иззи жалась к краю ванны, ее левая рука бессильно свисала через бортик.

— Вода не слишком горячая? — спросила Энни. — Нет, Энни, в самый раз. Точно такая, какая мне нравится.

Иззи воззрилась на нее широко раскрытыми глазами. Энни усмехнулась:

— Я могу разговаривать сама с собой. В детстве — а я тоже была единственным ребенком, — я все время так делала.

Продолжая наливать в ванну воду, Энни добавила пену. Вокруг Иззи стала подниматься белая воздушная пена, девочка наблюдала за этим как завороженная. Потом Энни зажгла три ароматических свечи, которые нашла в кухне. Ванная наполнилась сладким ароматом ванили.

— Иногда девочке нужна романтическая ванна, только для нее. — Энни заглянула в свой пакет из коричневой бумаги. — Взгляни, какие у меня есть сокровища, — детский шампунь «Джонсонс бэби», мыло «Покахонтас», банный халатик с капюшоном «Горбун собора Нотр-Дам» и расческа «Красавица и Чудовище». И этот прелестный костюмчик. Он лавандового цвета с желтыми цветочками, прямо как сад твоей мамы, каким он будет. И к нему под цвет желтая шапочка.

Пока Энни мыла голову Иззи, намыливала и ополаскивала ее тело, она продолжала разговаривать без умолку, задавая вопросы и сама же отвечая на них. Наконец она помогла Иззи вылезти из ванны, завернула девочку в махровый халат и стала расчесывать ее длинные волосы.

— Помню, когда моей дочке Натали было столько же лет, сколько тебе сейчас, она была совсем крошечная. Бывало, только посмотрю на нее, и мое сердечко ноет.

Она заплела волосы Иззи в две ровные французские косички и завязала два желтых атласных бантика.

— Повернись кругом.

Иззи послушно повернулась.

Энни надела на нее белое белье и помогла ей надеть лавандовую кофточку и комбинезон. Потом она подвела Иззи к стоящему в углу зеркалу.

Девочка долго разглядывала себя. Потом очень медленно подняла правую руку и дотронулась указательным пальцем до атласных лент. Ее губы задрожали, она прикусила нижнюю губу, и Энни увидела, как по вспыхнувшей розовой щеке Иззи пробежала слезинка. Всего одна. Энни все поняла. Это было то, на что она надеялась, по крайней мере отчасти, — что Иззи увидит себя такой, какой она когда-то была.

— Думаю, ты раньше всегда так выглядела, правда, Иззи?

Она нежно поцеловала Иззи в лоб. Девочка пахла детским шампунем и новым мылом. Как и положено маленькой девочке.

Энни присела перед Иззи и посмотрела ей в глаза:

— Ты знаешь, что когда делишься игрушками с подругой, то играть гораздо интереснее, чем одной? Иногда это и к грусти относится. Иногда она уходит, если ее с кем-нибудь разделить.

Иззи не ответила.

Энни улыбнулась:

— Ну, а теперь мне нужна твоя помощь на кухне. Я начала готовить обед, но я нигде не могу найти тарелки. Ты не можешь мне помочь?

Иззи заморгала.

Энни приняла это за согласие. Они вместе спустились в кухню. Иззи сразу прошла к столу и села, ее ножки болтались, не доставая до пола.

Пока Энни готовила клецки, перемешивала тесто и бросала кусочки его в кипящий куриный бульон, она все время разговаривала. Наконец она накрыла кастрюлю крышкой и спросила:

— Ты умеешь накрывать на стол?

Иззи не ответила.

— Знаешь, мисс Иззи, так дело не пойдет. — Энни взяла ложку и протянула девочке: — Вот, возьми.

Иззи взяла ложку двумя пальцами, посмотрела на нее, потом, нахмурившись, посмотрела на Энни.

— Один взмах ложкой — это «да». Два взмаха — «нет». Так мы сможем разговаривать знаками, а для этого даже не надо говорить вслух. Ну, так ты можешь мне показать, где у вас хранятся тарелки?

Иззи долго смотрела на ложку немигающим взглядом. Потом очень медленно взмахнула ею один раз.

— Эй, Ники, я слыхала, дочка Хэнка Борна вернулась в город.

Ник оторвал взгляд от стакана, стоявшего перед ним. У него болела голова где-то за глазами, и ему было трудно сфокусировать взгляд. Это началось после фиаско в доме Уивера и продолжалось весь день. Он зарегистрировал Чака и посадил его в камеру, но Салли уже приходила в участок убедиться, что против ее мужа не выдвинуто никаких обвинений. Она уже сказала дежурному сержанту, что упала с лестницы.

Ник подумал, что если он заглянет после работы в таверну Зоуи пропустить всего один стаканчик, чтобы успокоить нервы, то он сможет нормально встретиться дома с Энни и Иззи. Но, как всегда, за одним стаканом последовал другой, потом еще один и так далее. То, что Ник увидел в глазах Салли, открыло в его душе старую рану, темное, уродливое место, переполненное болезненными воспоминаниями. Он взял стакан и сделал еще один большой глоток виски.

— Верно, Зоуи, но мне-то что за дело?!

К нему пододвинулся Джоэл Дермот.

— Я помню Энни Борн. Они с моей дочкой Сьюки были вместе в скаутском отряде.

Ник закрыл глаза. Он не хотел думать о тех далеких днях, когда они трое были лучшими друзьями. Когда он думал о тех днях, он вспоминал, как ему нравилась Энни, потом его мысли обращались ко вчерашней ночи, когда Энни была в его объятиях, обнаженная и неистовая, и воплотила в жизнь все фантазии, какие у него с тех пор были о ней. Это воспоминание неизменно толкало его на опасный путь, когда он начинал сомневаться в правильности сделанного им выбора. А потом в голову лезли безрассудные и неуместные мысли, например, какой была бы его жизнь, если бы он выбрал Энни, или какой она могла бы быть, останься Энни в Мистике.

Жена другого мужчины.

Ник вскочил, словно он мог убежать от этой мысли. Бросив на стойку двадцатидолларовую купюру, он двинулся к выходу из прокуренной таверны. Сел в патрульную машину и поехал домой. К тому времени, когда он въезжал на свою подъездную дорогу, у него было такое ощущение, словно он проехал тысячу миль по ухабистой дороге. У него болела голова, и ему было невтерпеж выпить еще порцию виски.

Что, черт побери, он скажет Энни после того, что между ними произошло?

Ник медленно вышел из машины, прошел по дорожке, поднялся по скрипучей лестнице на веранду и вошел в дом.

Энни лежала на диване. Когда за Ником захлопнулась дверь, она села, посмотрела на него сонными глазами и улыбнулась:

— Ой, кажется, я задремала.

От ее красоты Ник на несколько мгновений лишился дара речи. Он потоптался на месте, не решаясь приблизиться к ней, и отвел взгляд.

— Извини, я задержался. Я уже собирался ехать к Лерлин, но поступил срочный вызов, и… ну…

Энни откинула плед и встала. Одежда на ней помялась, а на правой щеке остался след от диванной подушки.

— Ничего страшного, мы с Иззи хорошо провели время. Я думаю, мы с ней отлично поладим.

Нику хотелось сказать что-то, что сняло бы с него вину и заставило Энни думать о нем лучше. У него возникла нелепая потребность поговорить с ней о том, что произошло сегодня, рассказать, как он был потрясен, что сегодня из него словно что-то выплеснулось, и он не знает, как восстановить прежнее состояние. Но такой уровень близости и доверительности был для него настолько непривычен, что он даже не представлял, с чего начать.

Энни взяла с кофейного столика свою сумку.

— Если хочешь, — заговорила она, не глядя на Ника, — я могу завтра приготовить для тебя и Иззи хороший ужин. Думаю, твоей дочери это бы понравилось.

— Это будет здорово. Я буду дома в шесть.

Энни собралась уходить, но у двери остановилась.

— На будущее… если ты задерживаешься, буду признательна, если ты заранее предупредишь. Всего один звонок по телефону.

— Да, извини.

Энни на прощание улыбнулась и вышла. Ник стоял у окна и смотрел, как она отъезжает. Когда красные огоньки ее фар скрылись за поворотом дороги, он поднялся по лестнице в гостевую спальню. Он перебрался в эту спальню восемь месяцев назад и до сих пор в ней спал, если только не засыпал на диване внизу. Ник снял форму, переоделся в поношенный спортивный костюм и побрел по коридору. Перед дверью в комнату Иззи он остановился, собираясь с силами.

На стене над детской кроватью горел маленький ночник. Ник взял любимую книжку дочери «Там, где живут чудовища» и опустился на край кровати. Матрас просел под его весом, Ник замер. Иззи заворочалась во сне, но не проснулась. Ник открыл книгу и посмотрел на первую страницу. В былые времена, когда он каждый вечер читал ей перед сном, она доверчиво прижималась к нему и поднимала улыбающееся личико: «Папа, что ты будешь мне сегодня читать, папа?»

Ник закрыл глаза. Давно он не вспоминал ее привычку говорить «папа» и в начале, и в конце каждого предложения. Он наклонился и осторожно поцеловал Иззи в лоб. Его окутал почти забытый запах чистого детского тельца. Ник вспомнил, как он купал маленькую дочь в ванне с пеной.

Ник вздохнул. Теперь он лишь читал дочери всего несколько страниц из ее любимой книги, когда она уже спала. Он надеялся, что слова проникнут в ее спящее сознание. Это был, может быть, наивный способ сказать малышке, что он ее любит, и Ник это понимал. Похоже, только это ему и осталось. Он прочитал несколько страниц тихим, напевным голосом, потом бесшумно положил книжку на тумбочку, наклонился к дочери и поцеловал ее в лоб.

— Спокойной ночи, Иззи, — прошептал он.

Спустившись вниз, Ник прошел в кухню и налил себе виски. Потом пинком открыл входную дверь, вышел на веранду и плюхнулся в кресло.

Тут на него и накатило. Он вдруг вспомнил, как в доме Уивера пахло беконом и лизолом, как линолеум на полу в кухне отклеился по краям и начал закручиваться, вспомнил синяки на лице Салли. Когда-то, давным-давно, он верил, что может спасти таких, как Салли. Он думал, что, когда он наденет полицейскую форму, он станет непобедимым. Господи, каким же он был дураком, верил в слова, которые сегодня очень мало значат: честь, уважение, правосудие. Он всерьез думал, что способен спасти людей, которые не желали быть спасенными.

Но жизнь многому его научила. Где-то между его работой и Кэти его идеализм дал трещину и стал отваливаться по кусочкам, пока от него не остались лишь жалкие осколки. А без него Ник совсем потерялся.

Он сделал большой глоток и откинулся на спинку кресла, глядя на ночное небо. На мгновение его поразило, что в природе все по-прежнему, так, как и должно быть. Озеро все так же блестит в лунном свете, ночь плавно спускается на вершины гор и просачивается через лес на землю. А потом придет рассвет и прогонит темноту в другие уголки земного шара. В юности Ник с удивлением наблюдал за ночным небом, вслушивался в шум леса. Тогда он думал, что у него самые простые потребности и их легко удовлетворить. Он хотел иметь семью, работу и свой дом. Он представлял, как будет стариться в этом самом доме, сидя в этом самом кресле на этой самой веранде, наблюдая, как его дети растут и разлетаются из родительского гнезда. Тогда он думал, что поседеет с возрастом — когда-нибудь, через многие годы. Он еще не знал, что скорбь и чувство вины могут до срока состарить мужчину и посеребрить его волосы.

Ник пил, пока у него не помутилось в глазах. Пустая бутылка выскользнула из его рук, покатилась, пересчитала ступеньки и бесшумно упала в траву.

Утром Иззи проснулась под звук маминого голоса. Она отбросила одеяло, села и заморгала.

Мама?

Поначалу она ничего не слышала, кроме шума дождя. Раньше, до того как случилось плохое, ей нравился этот звук, нравилось слушать, как дождь барабанит по крыше. Она выглянула в окно и была разочарована: ничего, кроме розового и желтого солнечного света. Дождя нет.

Мама?

Ответа не было. Иззи надела свои любимые пушистые шлепанцы и вышла из спальни. По лестнице она спускалась тихо, надеясь, что папа не проснется. Он заснул на диване, одна его рука лежала на кофейном столике, босые ноги выглядывали из-под голубого одеяла. Иззи на цыпочках прошла мимо него, с бьющимся сердцем открыла входную дверь, вышла и тихо закрыла дверь за собой. Она постояла на крыльце, всматриваясь. Над озером плыл розовый туман.

Мама?

Иззи прошла по траве и подошла к краю озера. Она зажмурилась и представила маму. Когда она открыла глаза, мама была здесь, стояла на воде посреди озера, слишком далеко, чтобы Иззи могла до нее добраться. Казалось, мама не двигалась, но вдруг она оказалась так близко, что Иззи почувствовала запах ее духов.

Теперь все в порядке, Иззи.

Мамин голос смешивался с ветерком. Где-то вскрикнула птица, выпорхнула из кустов и, хлопая крыльями, поднялась в небо.

Дождь начался на самом деле, зашелестел, окропил волосы и лицо Иззи. Она видела, что дождь цветной, на поверхность озера падают бесчисленные крошечные капли, окрашенные во все цвета радуги. Но на том берегу озера дождя не было.

Теперь все в порядке, — повторила мама. — Мне нужно идти.

Иззи запаниковала. Ей показалось, что она снова теряет свою маму.

Мама, подожди, не уходи, я исчезаю так быстро, как только могу!

Но мама уже ушла. Разноцветный дождь прекратился, и туман рассеялся.

Иззи все ждала и ждала, но ничего не произошло. В конце концов она вернулась в дом. Она прошла через гостиную, зашла в кухню и приготовила себе завтрак. Она насыпала в миску хлопья и залила их молоком.

Иззи услышала, как в другой комнате проснулся папа. Она не раз видела, как это бывает, и знала, что, если он заснул в гостиной, это всегда плохо. Сначала он сядет на диване, потом схватится за голову и тихо застонет. Когда он будет вставать, он обязательно ударится ногой об угол кофейного столика и выкрикнет плохое слово. Сегодня было как всегда.

— Черт!

Иззи поскорее постелила на стол розовую скатерть, ту самую, которую мама всегда стелила для завтрака. Она хотела, чтобы папа заметил, какая она стала большая и умная. Может быть, тогда он наконец на нее посмотрит, дотронется до нее, может быть, даже скажет: «Привет, Солнышко, как спалось?» Раньше он так говорил по утрам. А если бы он с ней заговорил, может быть, она смогла бы найти свой собственный голос и ответить ему: «Все хорошо, папа» — и его рассмешить.

Она скучала по его смеху.

На самом деле только этого она и хотела. Она отказалась от множества других вещей, которые когда-то были для нее важны. Ей уже не важно, скажет ли он, что он ее любит. Ей все равно, поцелует ли он ее в лоб перед сном, возьмет ли ее на пикник, будет ли кружить ее в своих больших, сильных руках, пока она не завизжит. Ей только хотелось, чтобы он смотрел на нее, как раньше, как если бы она была самым важным человеком на свете. А теперь он на нее почти никогда не смотрел. Теперь он так быстро отводил взгляд, что она пугалась и думала, что, может быть, она все-таки исчезла совсем. Но этого не случилось, она всегда здесь, во всяком случае, большая часть ее, кроме одной руки и нескольких пальцев на другой. Ему просто больше не нравится на нее смотреть.

Ник нетвердыми шагами вошел в кухню и остановился в дверном проеме.

— Иззи? Почему ты уже встала?

Иззи удивленно заморгала. «Ты можешь это сделать, — думала она. — Просто ответь ему: „Папа, я готовлю тебе завтрак“». Но слова спутались в ее горле и исчезли.

— Хлопья с молоком, — сказал он с вялой улыбкой. — Энни это понравится.

Он подошел к холодильнику и налил себе стакан апельсинового сока. Потом направился к Иззи. На какое-то мгновение она подумала, что он собирается похлопать ее по плечу и сказать, что она очень красиво накрыла на стол. Или что она красиво выглядит, прямо как выглядела когда-то, такая нарядная и с косичками. Она даже сделала шаг к нему.

Но он прошел мимо, а она постаралась не заплакать.

Он снова посмотрел на стол. Не на нее.

— Иззи, детка, у меня нет времени на завтрак.

Он дотронулся до своего лба и закрыл глаза. Иззи знала, что у него снова болит голова. Она всегда у него болит по утрам с тех пор, как мама отправилась на небеса. Иззи было страшно об этом думать. Ей было очень жалко папу — таким больным он был по утрам. Ей хотелось ему сказать, что она очень-очень постарается быть хорошей девочкой, что она перестанет исчезать и начнет разговаривать, будет есть овощи и все такое.

Папа улыбнулся, только это была не настоящая папина улыбка, а чужая — улыбка папы с серебряными волосами, который никогда на нее не смотрит.

— Как вы вчера с Энни, хорошо провели время?

Иззи старалась, очень старалась, но не могла ответить. Она видела, как папа на нее смотрит, — так, словно вот-вот заплачет, и ей стало стыдно за себя.

Наконец он вздохнул:

— Пойду приму душ. С минуты на минуту приедет Энни.

Он подождал с секунду, как если бы она собиралась ответить, но она не ответила. Не могла. Она просто стояла, держа две миски, и смотрела, как он уходит.

Позже, через много времени после того, как Ник ушел на работу, Иззи сидела на диване, сдвинув колени, у нее на руках спала мисс Джемми. Энни пришла ни свет ни заря и снова принялась убирать дом. Все время, пока она работала, она разговаривала с Иззи. Она говорила так много, что иногда Иззи не могла все это слушать. Иззи нравилось, как теперь выглядел ее дом после того, как Энни закончила в нем уборку. Теперь она чувствовала себя здесь в безопасности. Она закрыла глаза, слыша успокаивающее шуршание щетки. Этот звук напоминал ей о маме, когда Иззи сидела одна с книжкой, пока мама убиралась в доме. Иззи сама не поняла, как это произошло: из ее рта вдруг вырвался звук. Это было слабое «шшшрк-шшшрк», такой же звук, какой издавала щетка, когда Энни подметала пол. Иззи широко открыла глаза. После такого долгого безмолвия ей было странно услышать собственный голос. Она была потрясена. Пусть это даже не слова, но все равно это был голос Иззи. Она-то думала, что ее говорящая часть усохла и исчезла, как ее рука. Иззи не собиралась перестать разговаривать, но однажды, после того как она побывала у доктора, она открыла рот, чтобы заговорить, но ничего не вышло. Вообще ничего. Тогда она ужасно испугалась, особенно когда поняла, что ничего не может с этим поделать. После этого все стали обращаться с ней как с младенцем, — может, взрослые решили: раз она не говорит, то и не слышит. От этого и оттого, как они все на нее смотрели, Иззи часто хотелось плакать, но и плач ее был беззвучным.

Энни другая. Она не смотрит на Иззи, как будто она сломанная кукла, которой место в мусоре. Энни смотрит на нее так, как когда-то смотрели мама и папа.

Иззи улыбнулась. Звук продолжал выходить тихий, чуть громче дыхания: «Шшшрк, шшшрк».

10

Здание окружного суда было построено сто лет назад, когда Мистик был городом лесорубов и переживал бум, в те времена, когда целые мили срубленных деревьев ждали, когда их погрузят в поезда и увезут. У всех жителей города была работа. Окружной суд занимал внушительное здание из обтесанного вручную серого камня, со множеством двустворчатых окон по фасаду; оно было расположено в центре обширной зеленой лужайки. Мощенные кирпичом дорожки окаймляли аккуратно подстриженные рододендроны и азалии. На весеннем ветру развевался флаг штата Вашингтон.

Ник стоял на ступенях здания суда, прислонившись к каменной колонне, у высокой дубовой двери парадного входа. Он пролистал свой блокнот, освежая в памяти обстоятельства ареста, который произошел больше месяца назад.

Дача показаний в суде входила в его обязанности, но он не любил эту часть своей работы. Особенно когда приходилось выступать в суде по семейным делам, где все обычно сводилось к разрушенным семьям и разбитым сердцам.

Сегодня слушалось дело Джины Пикколо. Ник знал Джину, еще когда она была ребенком. Он помнил, какой она была всего несколько лет назад, когда у нее была главная роль в детском спектакле «Оклахома!». Это была яркая, жизнерадостная девочка с угольно-черными волосами и сияющими глазами. Но в четырнадцать лет она отбилась от рук — связалась с дурной компанией. И девочки с сияющими глазами больше не было, она стала мрачной, вульгарной девицей в мешковатой одежде, которая ругалась, как лесоруб, и постоянно нарывалась на неприятности. Ее родители с ума сходили от беспокойства. Недавно она стала встречаться с семнадцатилетним парнем. Что бы ее родители ни говорили, что бы ни делали, все было без толку.

И сегодня Ник должен был дать показания в суде по поводу Джины. Он посмотрел на часы. Суд должен возобновить работу через десять минут. Он снова пролистал свои заметки, но сосредоточиться никак не мог.

Дело было в проблеме, которая тревожила его последние четыре дня. Вернее, с того дня, когда в его жизни снова появилась Энни Борн и произошли перемены с Иззи. Она, правда, не заговорила и все еще верила, что исчезает, но Ник уже заметил изменения. Она начала слушать, улыбаться, и он точно знал, в чем причина этих перемен. Рядом с Энни так чертовски легко! В этом-то и была проблема. Для Ника во всяком случае. Он постоянно думал о ней, вспоминал, как они занимались любовью, как Энни его очаровывала, как она жмурилась, как улыбалась, как то и дело поднимала руку, чтобы заправить за ухо несуществующую прядь волос, как беспомощно пожимала плечами, когда у нее что-то не получалось. Теперь, общаясь с ней, он старался на нее не смотреть — боялся, что она увидит в его глазах желание.

Ник со вздохом закрыл блокнот и направился в здание суда, в зал номер шесть.

У дверей зала стояла Джина в черных джинсах и не по размеру большом черном свитере, доходящем ей почти до колен. В ее когда-то черных волосах пестрели розовые и лиловые пряди, в носу было серебряное колечко. Увидев Ника, она прищурилась:

— Мать твою, Делакруа! Ты явился сказать им, чтобы они меня посадили!

«Откуда в ней столько злости?» — вздохнул Ник.

— Я здесь для того, чтобы рассказать судье Маккинли, что произошло двадцать шестого февраля.

— Как будто ты об этом что-нибудь знаешь! Или обо мне. Меня подставили, это был не мой кокс.

— Кто-то положил его тебе в карман?

— Точно.

— Джина, если ты решила играть так — прекрасно. Но честность была бы умнее.

Она хлопнула себя по бедру.

— Ага, как будто ты знаешь что-нибудь про честность! Меня от вас, копов, тошнит.

— Джина, ты молода…

— Да пошел ты!

— И как все молодые люди, ты думаешь, что нашла великую неоткрытую страну. Но это не так. Я уже был там, куда ты направляешься, и поверь мне, там нет ничего хорошего.

— Да ты ни хрена не знаешь о большом реальном мире, о настоящей жизни! Ты коп. В Мистике!

Она достала сигарету и закурила. Потом ее взгляд метнулся к табличке «Не курить» на стене рядом с ней. Она усмехнулась, глядя на Ника, словно подзуживая его что-нибудь сделать. Она выдохнула струю дыма, и Ник увидел в ее глазах вызов. Он кивнул в сторону открытой двери:

— Пойдем выйдем.

Ник пошел не оглядываясь, пересек холл и вышел на улицу. Его удивило, что Джина последовала за ним. Он сел на верхнюю ступеньку. Она села, скрестив ноги, в нескольких футах от него.

— Ну? Что?

— Когда я был в твоем возрасте, я жил на улице.

Она фыркнула:

— Ага. А я — одна из «Спайс Герлз».

— Моя мать была алкоголичкой. Случалось, она продавала себя за выпивку. Хорошенькая была жизнь, нормальная для пьяницы без образования и специальности. Она вылетела из школы в шестнадцать лет, когда забеременела мной. Мой папаша довольно быстро ее бросил, и после этого ей некуда было деваться.

Джина замерла с открытым ртом. Сигарета повисла в ее губах, накрашенных черной помадой.

— Не может быть, — сказала она. Но на этот раз ее голос звучал не так уверенно.

— У нас не было денег, чтобы заплатить за жилье. Зависимость матери от алкоголя лишала нас всего. Она сначала забирает твои деньги, причем быстро, потом твою волю и гордость. Очень скоро тебе становится все равно, что ты живешь в старом «шевроле импала» и у твоего сына нет зимней одежды. Тебя волнует только одно: как заторчать или напиться. Ты будешь спать на скамейке в парке, накрывшись вместо одеяла газетой, и даже не почувствуешь, что замерзаешь или среди ночи облюешь всю себя.

— Ты пытаешься меня запугать.

— Еще как пытаюсь! Джина, дорога, на которую ты встала, ведет только в три места: скамейка в парке, тюремная камера или гроб. Подумай об этом.

Она медленно подняла взгляд и посмотрела ему в глаза. Ник видел, что она напугана. На долю секунды ему показалось, что она собирается обратиться к нему за помощью.

«Ну, давай же, Джина, ты можешь это сделать», — подумал он.

Ник достал из кармана свою визитную карточку и протянул девушке:

— Позвони мне. В любое время.

— Я…

— Эй, Джина, с какой стати ты болтаешь с этим придурком?

Джина отпрянула как ужаленная и, пошатываясь, встала на ноги. Белая визитная карточка спланировала на серые каменные ступени у ее ног. Джина повернулась и помахала рукой парню с зелеными волосами, который через две ступеньки поднимался вверх по лестнице здания суда. В его ушах и на карманах звенели цепочки, в брови блестел тонкий серебряный обруч. Он обнял Джину и привлек ее к себе. Потом взял у нее изо рта сигарету, глубоко затянулся и медленно выдохнул.

— Ты ведь пришел, чтобы упрятать ее в тюрягу?

Ник посмотрел на парня. Дрю Доро. Дурное семя.

Впервые он имел нелады с законом в десять лет, когда сжег гараж, принадлежащий его семье. В конце концов два года назад его родители отказались от него. Рано или поздно этот парень будет мотать срок в «Монро», это всего лишь вопрос времени. Он был первым парнем Джины.

— Дрю, я пришел для того, чтобы сообщить судье мое мнение, вот и все. Это не судебное разбирательство. — Ник посмотрел на Джину. — Во всяком случае, пока.

Джина сделала шаг к Нику. Неуверенность в ее взгляде напомнила Нику, что под всей этой раскраской и вызывающим поведением прячется подросток, испуганный и пытающийся найти свой путь в непонятном взрослом мире.

— Что ты скажешь судье?

Ник пожалел, что не может ей соврать и сказать то, что она хотела бы услышать.

— Я собираюсь сказать, что ты представляешь угрозу для самой себя и для остальных. Ты не оставляешь выбора.

Ее неуверенность сменилась вспышкой неприкрытой агрессии:

— Мать твою, Делакруа! Это был не мой кокс!

Ник медленно поднялся.

— Джина, если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти.

Дрю рассмеялся:

— За каким чертом ей понадобится твоя помощь? У нее полно друзей, которым на нее реально не наплевать. А ты всего лишь паршивый коп в этом занюханном городишке. Ты годишься только котов с улиц гонять. Пойдем, Джина.

Ник проводил взглядом их удаляющиеся фигуры. Он и не надеялся, что Джина его послушает. Хотя нет — он все-таки надеялся. Это был негаснущий огонек надежды, которая всегда жила в нем. Сколько таких разговоров было у него с подростками, но ни один не внял его советам, никто не изменился. Большинство из них ушли из жизни молодыми, погибли насильственной смертью или умерли от передозировки, многие вдали от родных, которым принесли и боль, и разочарования.

«Хоть бы один из них взялся за ум», — мрачно подумал Ник. Он искренне хотел вразумить, уберечь от глупостей, защитить этих юнцов. Он увидел, что Джина остановилась, докуривая сигарету.

— Помни про скамейку в парке! — крикнул он ей.

В ответ Джина вскинула руку с поднятым средним пальцем.

К тому времени, когда Ник вернулся домой, — как всегда, поздно, Энни уже уехала. Она легла спать и почти сразу же погрузилась в глубокий сон. Но где-то среди ночи она проснулась и машинально протянула руку, чтобы дотронуться до мужа. Рядом никого не было.

Если Энни просыпалась среди ночи, ей не удавалось заснуть снова. Это было следствие ее депрессии — она все время чувствовала себя усталой, но при этом редко спала хорошо. Как обычно, в часы, оставшиеся до рассвета, она старательно отгоняла от себя мысли о большом пустом доме на берегу Тихого океана и о мужчине, который так долго был частью ее жизни. О мужчине, который сказал ей: «Я люблю другую женщину».

Она пошла в кухню, съела тарелку хлопьев. Потом взяла телефон и позвонила Натали. Это был незапланированный звонок. Несколько минут она слушала рассказы о Лондоне, потом безо всякого перехода сказала дочери, что переехала в Мистик. «Повидаться с Хэнком и помочь одному старому другу».

Натали задала только один вопрос:

— Что сказал на это папа?

Энни принужденно рассмеялась, но тут же почувствовала, что ее смех прозвучал фальшиво.

— Знаешь, папа хочет только, чтобы я была счастлива.

— В самом деле?

Этот короткий вопрос, как показалось ей, содержал в себе явный подтекст. Энни вдруг почувствовала себя старухой, у которой все в прошлом. Они проговорили почти час, и к концу разговора Энни почувствовала, что общение с дочерью — это своего рода якорь и напоминание о том, что не во всем в жизни она потерпела неудачу. Энни не забыла проверить, есть ли у Натали номер телефона Хэнка, чтобы при необходимости дочь могла бы с ней связаться.

Потом Энни снова забралась в кровать и смотрела в окно, наблюдая, как тьма постепенно отступает и рассвет оттесняет ночь.

Только мысли об Иззи придали Энни силу встать, одеться и позавтракать. Эта девочка стала ее спасением. Иззи затронула нечто глубинное в душе Энни, а для того, чтобы понять причину, не требовался психоаналитик за двести долларов в час. Когда Энни смотрела в испуганные карие глаза Иззи, она видела в них отражение себя. Она хорошо понимала, с чем столкнулась Иззи. Нет ничего тяжелее, чем потерять мать в каком бы ты ни был возрасте, но для ребенка, особенно для девочки, эта потеря меняет в ее мире все. За годы, прошедшие после смерти матери, Энни научилась спокойно говорить о своей потере, почти так же, как люди говорят о погоде. «Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой… умерла… почила… скончалась… несчастный случай… я ее почти не помню…» Иногда ей было совсем не трудно это говорить, а иногда боль пронзала ее. Иногда, почувствовав знакомый запах духов или ванильный аромат печенья или услышав по радио какую-нибудь музыкальную фразу из песни «Битлз», она, взрослая женщина, могла остановиться посреди гостиной и заплакать как ребенок.

Матери нет.

Всего два коротких слова, но они вмещают бездонный колодец боли и потери, непроходящую тоску по прикосновениям, которые больше никогда не ощутишь, по ласковым словам, которые никогда уже не услышишь. Нет такого слова, которое могло бы в полной мере описать ужас этой потери. Ни в словаре Энни, ни тем более в словаре Иззи. Неудивительно, что девочка выбрала молчание.

Энни хотела сказать все это Нику, чтобы он понял, что чувствует Иззи, но каждый раз, когда она начинала говорить, ее останавливало ощущение собственной бестактности. Когда она смотрела в голубые глаза Ника или на его поседевшие волосы, она понимала, что, наверное, он и сам это знает.

Они все еще испытывали неловкость при общении друг с другом. По крайней мере, для Энни воспоминание об их внезапно обрушившейся страсти окрашивало каждый взгляд, каждое движение, и если она начинала говорить с ним на слишком личные темы, то у нее сразу же сбивалось дыхание. На Ника ее присутствие действовало так же. И они чаще всего отделывались фальшивыми улыбками и поверхностными разговорами.

Но такое положение постепенно начало меняться. Вчера они проговорили десять минут — стояли на кухне и пили кофе, пока Иззи завтракала. Их разговор крался по колее старой дружбы, временами проваливаясь в общие воспоминания. В какой-то момент разговора они одновременно улыбнулись друг другу. Этот знак их возрожденной дружбы придал Энни уверенность, и сегодня она подъехала к дому Ника на полчаса раньше. Взяв пакет с круассанами, купленными по дороге в пекарне, и другой пакет — с сюрпризами для Иззи, она вышла из машины, поднялась по ступенькам и постучала в дверь.

Ждать пришлось долго, наконец Ник открыл дверь. Слегка пошатываясь, он смотрел на Энни покрасневшими глазами. Она протянула пакет:

— Я подумала, может, ты захочешь съесть круассаны на завтрак.

Ник отступил, пропуская ее в дверь, и Энни заметила, что он нетвердо стоит на ногах.

— Я не завтракаю, но все равно спасибо.

Энни вошла за ним в дом. Ник скрылся в ванной и через несколько минут вернулся уже в полицейской форме. С зачесанными назад волосами он выглядел нездоровым. Четко обозначенные морщины были словно прорисованы на лице. Энни потянулась к Нику и дотронулась до его лба.

— Может быть, сегодня тебе стоит остаться дома…

Ник замер. Интимность ее жеста его испугала. Энни отдернула руку, чувствуя, что краснеет от смущения.

— Извини. Мне не следовало…

— Все в порядке, — мягко сказал Ник. — Я просто плохо сплю, вот и все.

— Ты будешь дома к ужину? — сменила она тему, стараясь говорить безучастно.

Ник молчал, и Энни поняла, что он подумал о двух последних вечерах. Оба раза он возвращался домой слишком поздно, чтобы ужинать.

— Мой график…

— Для Иззи это очень важно.

— Думаешь, я не знаю? — с горечью воскликнул он.

Его отчаяние тронуло Энни.

— Извини, я не хотела…

Ник резко поднял руку, словно хотел отбить удар.

— Я буду дома.

Он торопливо проследовал мимо Энни и вышел из дома.

Их дни шли по накатанной колее. Энни приезжала утром и проводила с Иззи весь день — играла с ней, читала, гуляла с девочкой по лесу. Потом Энни готовила еду, а Иззи сидела на кухне и молча наблюдала. Обедали они обычно вдвоем, а вечером смотрели телевизор или видео, пока не приходило время ложиться спать. Энни укладывала девочку, подтыкала одеяло и целовала в лоб.

Ник по-прежнему пропускал ужин, забывал позвонить и появлялся дома около девяти часов вечера, пропахший дымом и выпивкой. Даже когда он обещал быть дома, а обещал каждый вечер, он не появлялся. Энни устала придумывать для него оправдания.

И на этот раз его девочка ляжет спать, не услышав от отца «спокойной ночи». Иззи стояла у окна и смотрела на улицу. Она простояла так уже почти тридцать минут, наверняка надеясь услышать гул мотора папиной патрульной машины.

Энни подошла к Иззи и опустилась на колени на пол.

— Я тоже была маленькой, когда моя мама умерла. — Энни тщательно подбирала слова. — От этого мой папа и я надолго стали очень молчаливыми. Когда папа смотрел на меня, он сразу начинал думать о маме, это причиняло ему боль, и он перестал на меня смотреть.

Карие глаза Иззи наполнились слезами, она прикусила задрожавшую нижнюю губу. Энни кончиком пальца стерла слезинку со щеки девочки.

— Но мой папа ко мне вернулся. Это случилось не сразу, прошло время, но он вернулся, потому что он меня любил. Так же, как твой папа тебя любит.

Энни подождала ответа Иззи, но девочка молчала. Тогда Энни поднялась с колен, улыбнулась и обняла малышку.

— Пойдем, дорогая. Пора ложиться спать.

Она направилась к лестнице. Иззи пошла рядом, стараясь идти в ногу с Энни. Они стали подниматься по лестнице. Неожиданно Иззи придвинулась ближе и просунула свою ручку в руку Энни. Это было впервые, когда Иззи сама к ней прикоснулась. Энни осторожно сжала маленькие пальчики. «Вот так, Иззи, очень хорошо, дай мне свою руку, я не позволю тебе упасть».

Когда Иззи почистила зубы, они обе опустились на колени перед кроватью. Энни прочитала вечернюю молитву, потом уложила Иззи в постель и поцеловала ее. Немного постояв у ее кровати, она подошла к окну и опустилась в кресло-качалку. Кресло негромко поскрипывало: ширк-ширк. Энни слушала мерное дыхание девочки и смотрела в окно на озеро, мерцающее в лунном свете.

Этот вечерний ритуал навевал Энни воспоминания. Когда ее мать умерла, она была слишком мала, чтобы справиться с горем. Еще вчера ее мир был ярким и сияющим, полным любви, а уже на следующий день все изменилось — мир словно померк, стал серым, печальным, залитым слезами. Она до сих пор помнила, как страшно ей было видеть своего отца плачущим.

Именно тогда у нее возник план ее будущей жизни. Она будет хорошей девочкой, которая никогда не плачет, никогда не жалуется, никогда не задает неудобные вопросы.

Но ей потребовались годы, чтобы стать такой. В первый год жизни вдали от дома она чувствовала себя ужасно одинокой. Стэнфорд был неподходящим местом для дочери фабричного рабочего из маленького городка. Тогда она впервые поняла, что она бедная, а ее родители — люди простые и малообразованные.

Единственной причиной, удержавшей ее в этом большом негостеприимном колледже, была любовь к отцу. Она знала, как много для него значило то, что она была первой из Борнов, поступившей в колледж. И поэтому она, сжав зубы, шла дальше и делала все, что могла, чтобы вписаться в окружение. Но одиночество подчас становилось просто невыносимым.

Однажды она стала заводить машину, и звук двигателя вдруг вызвал воспоминание, неожиданное, как снег в июле. Энни вдруг почувствовала, что рядом с ней в машине сидит ее мать, ее «фольксваген-жук» превратился в старый «универсал», который когда-то был у них в семье. Энни не знала, куда они ехали, она и ее мама, о чем они тогда говорили, но она с болью вдруг поняла, что не может вспомнить звук маминого голоса. Чем больше она старалась вернуться в тот момент, погрузиться в воспоминание, тем более плоским и одномерным оно становилось.

До того момента она наивно верила, что сумела принять и пережить смерть матери. Но в тот день, спустя больше десяти лет после того, как они положили мать в холодную землю, у нее случился срыв. Она плакала по всем утраченным радостям — поцелуям перед сном, ласковым объятиям, по счастью, которое никогда больше не будет полным. Она скорбела о прерванном в одно мгновение детстве, которое ушло от нее дождливым днем, превратив ее из ребенка во взрослого человека, который знает, что жизнь несправедлива, а любовь может разбить сердце и что ничего не может быть горше, чем быть покинутым теми, кого ты любил.

Прошло несколько дней, прежде чем она снова обрела душевное равновесие, но и тогда ее самообладание было очень хрупким, как тонкий слой льда на глубокой темной воде. Неудивительно, что вскоре она влюбилась. Она была открытой раной одиночества, и забота о другом человеке была единственным известным ей способом заполнить брешь в душе. Когда она познакомилась с Блейком, она излила на него всю нерастраченную любовь и накопившуюся тоску.

Энни осторожно встала с кресла-качалки и тихонько подошла к кровати. Иззи мирно спала. Она спросила себя, снятся ли девочке счастливые сны, в которых появляется ее мать. Самой Энни редко так везло.

Она спускалась по лестнице, когда зазвонил телефон. Энни поспешила к телефону и сняла трубку на третьем гудке.

— Ник?

После паузы женский голос в трубке переспросил:

— Ник?

Энни недовольно поморщилась.

— Привет, Терри.

— Ну, нет, не смей делать вид, будто это обычный разговор. Кто вообще такой этот Ник и где ты? Я позвонила Хэнку, и он дал мне этот номер.

Энни села на диван и поджала под себя ноги.

— Ничего особенного, правда. Я всего лишь сижу с ребенком старого друга, а он допоздна задерживается на работе.

— А я-то надеялась, что ты изменилась. Ну, хотя бы чуть-чуть.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты прожила двадцать лет в ожидании, когда твой муж вернется домой, а теперь ждешь другого мужчину? Это безумие!

Это и правда было безумие. Почему же Энни сама этого не поняла? И ее вдруг разобрала злость и на то, что она потеряла способность по-настоящему сердиться, и на то, что она позволила себе терпеть от Ника то, что всю жизнь терпела от Блейка. Оправдания и ложь.

— Да, — сказала она не столько Терри, сколько самой себе, — такое безобразие я могу терпеть только от того мужчины, которого люблю.

— Это, пожалуй, ответ на мой следующий вопрос. Но что…

— Терри, мне нужно бежать. Я тебе позже перезвоню.

Еще слыша в телефоне голос Терри, она повесила трубку и стала быстро набирать другой номер. Лерлин ответила на втором гудке:

— Алло?

— Лерлин, это Энни…

— Что-нибудь случилось?

— Все в порядке, но Ник еще не вернулся домой.

— Он, наверное, сидит у Зоуи за стаканчиком виски… Возможно, десятым.

Именно это она и подозревала.

— Ты не могла бы прийти немного посидеть с Иззи? Мне надо с ним поговорить.

— Ему это не понравится.

— Ну и пусть! Я должна с ним поговорить!

— Через десять минут буду.

Лерлин, как и обещала, приехала через десять минут. Она, как всегда, была неподражаема в пушистом розовом халате из синельки и зеленых пластиковых сабо.

— Привет, дорогая, — сказала она с порога.

— Спасибо, что пришла! — ответила Энни и схватила со столика свою сумку. — Я ненадолго.

11

Энни стояла на тротуаре под неоновой вывеской: «Таверна Зоуи. Бойкое место». Вывеска издавала слабое жужжание. Сжимая в руке сумку, Энни вошла внутрь. Таверна оказалась больше, чем она ожидала, это был большой прямоугольный зал с деревянной стойкой бара вдоль правой стены. Из трубок, висящих вдоль стен под самым потолком, лился бледно-голубой свет. Десятки неоновых логотипов марок пива переливались разными оттенками голубого, красного и золотого. На барных табуретах сидели мужчины и женщины, они пили, курили и разговаривали. Время от времени слышался стук стаканов о стойку бара.

В глубине зала под пирамидами флуоресцентных ламп стояли два бильярдных стола. Над ними склонились несколько человек, другие стояли рядом и наблюдали. Кто-то разбил пирамиду, и в темноте раздалось громкое «крак!».

Стараясь держаться поближе к стене, Энни стала потихоньку продвигаться по залу, пока не увидела Ника. Он сидел за столиком в дальнем углу. Она протиснулась к нему сквозь толпу.

— Ник!

Увидев ее, он медленно поднялся со стула.

— Что-то с Иззи?

— С ней все в порядке.

— Слава богу!

Он попятился, но, нетвердо держась на ногах, споткнулся и плюхнулся на стул.

— Энни, уходи. Я не… — сквозь зубы проговорил он.

Она наклонилась к Нику.

— Ты не… что?

Он говорил так тихо, что ей пришлось напряженно вслушиваться, чтобы разобрать слова.

— Я не хочу, чтобы ты видела меня здесь… таким.

— Ник, ты знаешь, что Иззи каждый вечер ждет твоего возвращения? Сидит у входной двери, пока глаза не начнут слипаться, и ждет, когда услышит на веранде твои шаги.

— Не надо так со мной…

Сердцем она жалела его, но не собиралась бросать дело на полпути. Только не сейчас, когда она наконец набралась храбрости поговорить с ним всерьез.

— Ник, прошу тебя, иди домой. Подумай о своей дочери. Это время с ней… оно пролетит очень быстро, неужели ты этого не понимаешь? Ты не успеешь оглянуться, как будешь паковать ее вещи и провожать на самолет, который унесет ее далеко от тебя.

Ник смотрел на Энни и сокрушенно качал головой:

— Энни, я не способен о ней позаботиться, неужели ты этого еще не поняла? Господи, да я ни о ком не способен позаботиться!

Он резко встал, едва не опрокинув стул.

— Но я пойду домой и буду делать вид, что я заботливый отец. Чем я и занимался все последнее время.

Он бросил на стол двадцатидолларовую купюру и, не глядя на Энни, вышел из бара. Энни торопливо последовала за ним через многолюдный бар, пытаясь решить, что еще она должна ему сказать. На улице Ник остановился и повернулся к Энни:

— Можешь оказать мне еще одну услугу?

— Все, что угодно.

На его лице мелькнуло удивление. Он ожидал, что она откажется. Почему ему так трудно поверить, что она хочет ему помочь?

— Отвезешь меня домой?

Она улыбнулась:

— Конечно!

На следующее утро Энни приехала в дом Ника на час раньше обычного. Она бесшумно вошла в незапертую дверь и поднялась наверх. Заглянув к Иззи, убедилась, что девочка мирно спит, потом заглянула в спальню Ника. Его там не было. Энни спустилась, подошла к комнате для гостей и толкнула дверь.

Шторы с индейским орнаментом были задернуты так плотно, что сквозь ткань не проникал солнечный свет. У стены стояла старомодная кровать с пологом. Энни едва разглядела под горой одеял очертания тела Ника. Ей следовало догадаться, что он больше не спит в их с Кэти спальне.

Энни понимала, что не надо ей входить в его комнату, что ей там не место, но она не могла с собой справиться. Она подошла к кровати Ника и остановилась рядом. Во сне он казался моложе и безмятежнее и был больше похож на юношу, которого она знала много лет назад, чем на того мужчину, с которым она недавно встретилась.

Слушая его ровное, тихое дыхание, она вспомнила, как сильно она его когда-то любила до того вечера, когда увидела, как он целует Кэти. Позже он ей сказал: «Энни, она во мне нуждается, неужели ты этого не видишь? Мы друг другу подходим».

«Ники, я тоже тебе подхожу», — взмолилась она тогда. Он коснулся ее щеки, и от нежности его прикосновения она расплакалась. «Нет, Энни Борн, тебе не нужен парень вроде меня. Ты осенью уедешь в Стэнфорд. Ты собираешься встряхнуть мир».

— Что ты тут делаешь так рано?

Энни вздрогнула. Ник проснулся и смотрел на нее.

— Я… я подумала, вдруг тебе плохо и тебе нужна помощь.

Ник, нахмурившись, сел. Одеяла сползли вниз, открыв грудь, поросшую черными курчавыми волосками. Она ждала, что он ответит ей, но он молча сидел на кровати с закрытыми глазами. Его лицо побледнело, над верхней губой и на лбу блестел пот. Энни пододвинула стул и села рядом с кроватью.

— Ник, нам нужно поговорить.

— Не сейчас.

— Тебе необходимо наладить контакт с Иззи. Ты нужен ей!

Наконец он открыл глаза и посмотрел на Энни.

— Энни, я не знаю, как ей помочь. Она меня пугает. — Тихие слова были полны боли. — После работы я собираюсь пропустить один стаканчик с ребятами, но когда я начинаю думать о возвращении домой, в мою пустую спальню и к моей исчезающей дочери, то один стаканчик превращается в два…

— С тобой все было бы в порядке, если бы ты перестал пить.

— Нет! У меня всегда паршиво получалось заботиться о женщинах, которых я люблю. Спроси у Кэти.

Энни испытала неожиданное желание убрать волосы с его лица — все, что угодно, только бы он понял, что он не так одинок, как себя чувствует.

— Ник, ты не мог сделать ее здоровой.

У него из груди вырвался хриплый возглас, словно он сдулся.

— Я не хочу сейчас об этом говорить. Я хреново себя чувствую, мне нужно…

— Ник, Иззи тебя любит. Я понимаю твою боль, но жалость к себе — это непозволительная роскошь. Ты ее отец, ты просто не имеешь права рассыпаться на части. Иззи необходимо, чтобы ты был сильным. Но больше всего ей необходимо, чтобы ты был здесь, рядом.

— Я знаю, — обреченно сказал Ник. Он словно признавал свою неудачу. — В пятницу вечером я приду домой к обеду. Может, это будет началом? Ты этого от меня хочешь?

Энни понимала, что это, скорее всего, еще одна ложь, обещание, которое будет нарушено. Ник потерял веру в себя, он оказался в неспокойном море без компаса и ждет, когда его унесет подводное течение.

— Нет, Ник, — мягко сказала Энни. — Это не то, чего я от тебя хочу.

Если Иззи стояла очень, очень тихо, то она могла чувствовать в доме папу. В воздухе витал его запах, дымный запах, от которого Иззи всегда хотелось плакать. Она прижала к груди мисс Джемми и вышла из детской. Из новой папиной комнаты слышались голоса, и на долю секунды Иззи показалось, что все как раньше, до того, как случилось плохое. Но с ним разговаривала не мама. Мама была на небесах с ангелами и внизу в земле, а как только ты попадаешь в эти два места, обратно вернуться невозможно. Так ей сказал папа.

Она тихонько прошла по темному коридору и спустилась вниз. Все выглядело очень красиво: на столе в вазе свежие цветы, окна открыты. Маме бы понравилось, как все теперь выглядит.

Иззи открыла входную дверь и вышла на веранду. Розовое солнце висело прямо над макушками деревьев, и она знала, что скоро оно поднимется в голубое небо. Но было еще рано, и слой тумана еще держался по краям озера и выглядывал из-за деревьев. Сердце Иззи забилось быстрее, ей стало трудно дышать. Она оглянулась, проверяя, не видит ли ее кто-нибудь, потом выскользнула за сетчатую дверь. Когда она шла по мокрой траве, на верхних ветках большого старого дерева чирикали птицы. Иззи спряталась в свое укромное место в лесу и пристально всмотрелась в туман.

Мама?

Она прислушалась. И через несколько мгновений она услышала мягкий, тихий, как шепот, мамин голос.

Привет, Иззи-медвежонок, ты занята?

Глаза Иззи распахнулись. Она увидела в колеблющемся тумане очертания женщины и ее золотые волосы.

Мамочка, я исчезаю, прямо как ты.

Мамин вздох был похож на шорох ветерка. Иззи почувствовала, как ее волосы нежно взъерошили.

Ох, Иззи…

Мамин голос впервые звучал грустно, казалось, она совсем не рада видеть Иззи. Девочка всмотрелась в туман и увидела сквозь серую пелену голубые-преголубые мамины глаза. Из них вытекли красные, словно капли крови, слезы.

Иззи, мне становится все труднее к тебе приходить.

Иззи запаниковала.

Но я иду так быстро, как только могу!

Она снова это почувствовала — мягкое прикосновение маминой руки в прохладе бриза.

Иззи, дорогая, остановись. Ты не можешь пойти за мной.

Глаза Иззи защипало от слез, и вскоре из-за них она уже ничего не видела. Она заморгала, стряхивая слезы. Туман уплывал от нее. Она побежала за ним, вслед за бледным облаком к краю озера.

Мама, не уходи, в этот раз я буду хорошей, обещаю… я буду хорошей. Я приберусь в своей комнате, буду чистить зубы и ложиться в постель без звука… мама, ну, пожалуйста…

Но вот на поверхность воды упал солнечный свет, прорезал туман, и вот уже от него ничего не осталось. Иззи опустилась на колени на холодный галечный берег и заплакала.

Ник, тяжело ступая, вышел из спальни. На то, чтобы надеть форму, у него ушла целая вечность, а застегнуть воротник оказалось просто невозможно. Опираясь для надежности одной рукой о стену, он двинулся по коридору. Потом стал спускаться по лестнице, цепляясь за гладкие перила, каждый шаг давался ему с трудом. Казалось, его тело стало хрупким, как лист зимой. По его лбу и спине стекал холодный пот. То, что ему удалось спуститься до последней ступеньки и при этом он не упал, можно было считать чудом. Все еще держась мертвой хваткой за перила, он помедлил, втягивая воздух и пытаясь справиться с подступающей тошнотой. От усилия у него даже слезы на глазах выступили. Он заморгал, тошноту удалось побороть.

Когда Ник снова открыл глаза, он заметил, какие перемены произошли в его доме. В камине из серого речного камня плясал огонь, два кожаных кресла блестели, начищенные, теперь они стояли напротив дивана, между ними радовал глаз теплым красновато-коричневым цветом дерева кофейный столик. На столе в кувшине для воды стояли белые цветы в обрамлении листьев папоротника.

Ник часто мечтал о такой вот комнате, только еще наполненной смехом, а не мрачным молчанием и внезапными вспышками раздражения, как это было у Кэти. Тяжело вздохнув, он отошел от лестницы.

И тут он увидел Иззи. Она стояла у широкого окна, выходящего на озеро, солнечный свет создавал ореол вокруг ее головки. В одно мгновение время словно отмоталось обратно, Иззи предстала перед ним такой, какой она была когда-то, — фарфоровой куколкой в красивой одежде с атласными лентами в косичках. Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

— Привет, Иззи! — Ник попытался улыбнуться. — Классно выглядишь.

Она заморгала и не двинулась с места.

Ник облизнул сухие губы, по его виску скатилась капелька пота. В эту минуту из кухни деловито вышла Энни с дымящимся кофейником и блюдом, накрытым крышкой. Увидев Ника, она остановилась.

— Ник! Как чудесно, что ты можешь позавтракать вместе с нами!

При мысли о завтраке его желудок взбунтовался.

— Иззи, проводи своего папу в солнечную комнату, я накрыла стол там. Пойду поставлю еще один прибор.

По-видимому, Энни не догадывалась, как ему плохо. Она продолжала сновать между кухней и солнечной комнатой и все говорила и говорила, о чем — Ник понятия не имел. Ее щебет вился вокруг его головы, как мошкара.

— Энни, я не…

— Иззи, — Энни его не слушала, — пойди и помоги своему папе. Он не очень хорошо себя чувствует.

И она снова исчезла в комнате. Когда Ник и Иззи остались одни, Иззи неуверенно посмотрела на отца широко раскрытыми глазами.

— Иззи, мне не нужна помощь, — сказал он. — Со мной все хорошо, правда.

Она продолжала молча смотреть на Ника, потом медленно двинулась к нему. Ник думал, что она пройдет мимо него, но в последнюю секунду она остановилась и снова посмотрела на него снизу вверх. Ему было невыносимо видеть в ее глазах страх, а чертова черная перчатка на ее руке его просто убивала. Энни была права, он должен быть хорошим отцом. Хватит пить, чтобы притупить воспоминания и горечь собственных неудач, он должен заботиться о своей малышке. Чувствуя себя неловко и неуверенно, Ник улыбнулся дочери:

— Пошли, Иззи-медвежонок.

Он осторожно взял ее за руку, которая была без перчатки, своей большой рукой. Вместе они пошли в солнечную комнату, Ник постарался подстроиться под шаг ребенка. Между ними висело печальное молчание дочери, которая больше не говорит, и отца, который не знает, что сказать.

Когда они вошли, Энни удовлетворенно кивнула. Солнечная комната была похожа на картинку в женском журнале. Голубая скатерть на столе и в центре — зеленые ветки кизила в керамической вазе. На тарелках лежала яичница-болтунья и оладьи, рядом стояли стаканы с молоком и апельсиновым соком.

— Садитесь завтракать, — сказала Энни. Она помогла Иззи сесть и подвинула ее стул к столу.

Ник сел, стараясь не шевелить головой, в которой гремели барабаны, и проговорил:

— Мне только кофе. Я себя хре… — Он покосился на Иззи. — Я себя неважно чувствую, голова болит.

Взглянув на Иззи, Ник понял, что она все знает про папины «головные боли». На него накатило острое чувство вины перед дочерью. Он потянулся к стакану с апельсиновым соком, но задел рукой вазу и опрокинул ее. Вода брызнула во все стороны, зеленые ветки упали в яичницу, ваза с громким стуком рухнула на пол.

— Дерьмо! — простонал Ник, зажмурившись, и обхватил голову руками.

— Да ну, не стоит из-за этого переживать, неприятности случаются со всеми, правда, Иззи?

Энни взяла тряпку и стала вытирать лужи. Ник повернулся к Энни, уже собираясь сказать, что ему надо убираться отсюда к чертовой матери, но ее взгляд его остановил. Она смотрела на него с такой надеждой, что он просто не мог ее разочаровать. Энни ободряюще улыбнулась ему и положила на свою тарелку яичницу и такую гору оладий, что даже для лесоруба это было бы многовато. Ник, пытаясь скрыть неловкость и стараясь не думать о головной боли, спросил Энни:

— И ты собираешься все это съесть?

Энни засмеялась:

— Я же из Калифорнии, я пятнадцать лет не ела яиц, а в последнее время у меня волчий аппетит, я все время хочу есть.

Она полила гору оладий сиропом и начала есть, при этом она не переставала разговаривать.

Ник обхватил большую кружку с кофе трясущимися руками. Когда дрожь унялась, он поднес кружку ко рту и с удовольствием отпил. Горячий кофе немного взбодрил его и слегка притупил головную боль. Он откинулся на спинку стула и расслабился под успокаивающий звук голоса Энни. Через некоторое время он приступил к еде. А Энни продолжала что-то рассказывать, смеялась, будто они были семьей, которая привычно завтракает по утрам на кухне. Хотя за столом сидела молчаливая исчезающая девочка и ее страдающий от похмелья отец, Энни вела себя так, будто в этой семье никаких проблем не было.

Ник не мог отвести глаз от Энни. Каждый раз, когда она смеялась, его пронзало желание, а потом он вдруг попытался вспомнить, когда же он сам смеялся или когда смеялась Иззи и когда в последний раз у них была причина для смеха и для радости.

— Я подумала, хорошо бы нам сегодня всем вместе пойти в магазин и купить кое-что для сада, — бодро проговорила Энни. — Сегодня подходящий день для того, чтобы заняться садом и цветами. Если мы возьмемся за дело втроем, то успеем сделать многое.

Сад. Ник вспомнил, как раньше ему нравилось работать во дворе. Сажать луковицы, подрезать ветки, срезать отцветшие розы с колючих кустов. Он любил наблюдать, как растение, которое сам посадил, поливал, лелеял, растет. Его всегда радовали почки на деревьях и кустарниках, но в этом году он даже не заметил, когда они появились. Ник видел только голое тоненькое вишневое деревце, которое он посадил после похорон Кэти.

— Иззи, как ты думаешь, — нарушила молчание Энни, — стоит разрешить твоему папе нам помочь?

Иззи взяла ложку двумя пальчиками — двумя, которые у нее только и остались, как считала малышка, — и взмахнула ею так сильно, что стукнула по столу.

— Это означает, Ник Делакруа, что твоя дочь с удовольствием поработала бы с тобой в саду. Может она на тебя рассчитывать? — спросила Энни.

Ник и не надеялся на то, что достаточно будет нескольких слов, сказанных за завтраком, и все станет как прежде. Но он уже не был настолько наивным. Он знал, что его согласие может стать всего лишь еще одним обещанием человека, который не выполняет их.

12

Ник сидел в патрульной машине. За шестью кварталами на окраине города поднималась сказочным великаном гора Олимпус, ее заснеженная вершина касалась набухшего серого подбрюшья неба. По тротуару холодный ветер гнал листья. Город, как, впрочем, и всегда, казался заброшенным, неприютным и словно обтрепанным по окраинам. Вдалеке из фабричной трубы поднимался белый дым, распространяя вокруг характерный резкий запах.

Когда-то Ник любил ходить по этим улицам. О знал о людях, которых поклялся защищать, все: когда их девушки выходили замуж, а сыновья готовились к бар-мицве, когда старики переезжали в дома престарелых и когда дети шли в школу. Он всегда гордился тем, что делает свою работу хорошо, он твердо знал, что, патрулируя город, он выполняет свой долг и обеспечивает спокойную жизнь его жителей.

Ник отдавал себе отчет в том, что в последнее время выпустил из рук все, что было для него важно когда-то, но мысль о том, что он снова должен будет о ком-то заботиться, ввергла его в панику. Что, если он снова подведет Иззи? Ей нужно от него многое, его маленькой девочке с карими глазами, а у него со временем появилась отвратительная черта — подводить тех, кого он любил, хотя он и боролся с собой. Это он виноват, что Иззи исчезает, он виноват, что она не чувствует себя любимой, не чувствует себя в безопасности. Если бы он был сильнее, он мог бы помочь ей пережить потерю, но он ни черта не сделал. Да что там, он не мог помочь даже самому себе и, что и говорить, не помог и Кэти. Вернуться к себе прежнему будет нелегко, но Энни права: времени у него не осталось, он должен взять себя в руки ради дочери, ради себя самого. Впервые за несколько месяцев в душе Ника шевельнулась надежда.

Ник вышел из машины. Дав себе слово больше не искать себе оправданий, он слился с толпой горожан, отправившихся за покупками. Со всех сторон вокруг Ника люди двигались, заходили в магазины, выходили с пакетами и свертками. Улицы были наполнены звуками каждодневной жизни — гудками машин, хлопаньем автомобильных дверок, звоном монет, бросаемых в счетчики для парковки. Каждый, кого он встречал на своем пути, говорил: «Привет, Ник» — и следовал дальше своей дорогой, и с каждым приветствием у Ника крепло ощущение, что он возвращается к жизни. Это было почти как в прежние времена, до смерти Кэти. Тогда, когда его форма всегда была вычищенной, рубашки накрахмаленными, а руки никогда не дрожали. Он проходил мимо магазинов, скользя взглядом по витринам. В витрине магазина детской одежды он увидел красивое розовое платье. Именно то, что нужно его Иззи. Ник толкнул дверь магазина, над его головой звякнул колокольчик.

Сьюзен Фрейм, удивленно охнув, выскочила из-за кассы и, размахивая руками, устремилась к Нику, как атакующий бык.

— Боже правый, кого я вижу!

Ник усмехнулся:

— Привет, Сьюзен, давно не виделись.

Она хлопнула его по плечу и засмеялась, так что ее тройной подбородок затрясся.

— Ты здесь сто лет не был!

— Ну да…

— Как поживаешь?

— Лучше. Я видел в витрине платье для моей девочки…

Сьюзен сложила ладони:

— О-о, это прекрасная вещица, как раз для мисс Изабеллы. Сколько ей сейчас?

— Шесть.

— О-о, небось она вымахала. Я не видела ее с тех пор, как Кэти…

Сьюзен замолчала, взяла его за руку и повела через магазин. Нескончаемый поток ее слов действовал на Ника на удивление успокаивающе, и он расслабился. Он не вслушивался в ее слова, Сьюзен это понимала, но продолжала трескотню. Она почувствовала, что для него прийти сюда — большое событие. Она сняла платье с вешалки. Оно было из хлопковой ткани в розовую и белую клетку с белой кружевной нижней юбкой, с кокеткой, украшенной мелкими розовыми и белыми вышитыми цветами. Нику это платье почему-то напомнило сад Кэти.

Ники, иди сюда, посмотри, тюльпаны проклюнулись…

Воспоминание ошеломило его, как удар. Он поморщился и прикрыл глаза. «Не думай о тех цветах, вообще о ней не думай!»

— Ник? Тебе плохо?

Нетвердой рукой Ник достал из кармана брюк двадцатку и бросил ее на прилавок.

— Все в порядке, Сьюзен, платье отличное. Можешь его красиво упаковать?

Сьюзен что-то ответила, но он не слушал. Он мог думать только о том, как выпьет виски в таверне Зоуи. Совсем немного, только для того, чтобы унять дрожь в руках.

— Вот, Ник, держи.

Казалось, прошла всего секунда, а Сьюзен снова стояла рядом, протягивая ему сверток из фиолетовой бумаги. Ник облизнул сухие губы и попытался улыбнуться. Сьюзен тронула его за плечо:

— Ник, с тобой правда все в порядке?

Он кивнул, хотя даже это простое действие далось ему с трудом.

— Я в порядке. В порядке. Спасибо.

Он взял сверток, толкнул стеклянную дверь и вышел на улицу.

Начался дождь, на лицо Нику упали крупные капли. Он с тоской посмотрел в сторону таверны Зоуи.

Нет! Он не пойдет в ту сторону. Он закончит обход и поедет домой. Его ждут Иззи и Энни, он не должен их разочаровывать. Ник глубоко вздохнул, расправил плечи и пошел дальше по улице, положив руку на рукоятку дубинки. С каждым шагом походка его становилась более уверенной.

Ник сел в машину, прячась от сильного дождя. Он протянул руку за рацией, но, прежде чем он успел что-нибудь сказать, поступил вызов. Домашнее насилие на Олд-Милл-роуд.

— Черт!

Ник ответил на звонок, включил сирену и помчался из города.

Он понял, что дело плохо, как только подъехал к жилищу Уиверов. Сквозь деревья и пелену дождя были видны вспышки красных и желтых мигалок.

Домик Уиверов был окружен машинами, здесь были две полицейские машины и «скорая помощь». Ник резко затормозил и выскочил из автомобиля. Первым, кого он увидел, был капитан Джо Нейшен, человек, который много лет назад дал Нику кров. Джо выходил из фургона, сокрушенно качая головой, отчего его черные с проседью волосы, заплетенные в косички, нелепо подрагивали. Он заметил Ника на другой стороне опушки.

— Джо, что там? — запыхавшись, выдохнул Ник вместо приветствия.

Капитан положил на локоть Ника крупную руку с выступающими венами.

— Николас, не ходи туда.

— Но как же…

— Ты ничего не можешь сделать. Никто не может.

Ник не послушался Джо и побежал прямо по лужам. Под ударом его ноги дверь распахнулась и с грохотом ударилась о стену.

Внутри фургона было несколько человек, они осматривали ковровое покрытие в поисках улик. Ник протиснулся мимо них и вошел в спальню. Салли лежала на кровати, ее цветастое платье было высоко задрано, лицо в кровавых подтеках было так разбито, что Салли было трудно узнать. Кровь темнела на платье и на смятых серых простынях.

Ник застыл на месте. У него было такое ощущение, что это его тело разбито. Он раскачивался, как старая сосна на ветру, и не мог остановиться. Его вдруг отбросило в другое время, в другое место, где когда-то ему вот так же пришлось опознавать безжизненное тело.

— Проклятье, Салли… — прошептал он хриплым, прерывающимся голосом.

Ник подошел ближе, опустился у кровати на колени и отвел с лица Салли волосы с запекшейся на них кровью. Ее кожа была еще теплой, и казалось, что она вот-вот проснется, улыбнется и скажет, что ничего страшного не произошло.

— Сэр, не дотрагивайтесь до нее, — сказал кто-то. — Улики…

Ник отдернул дрожащую руку и неловко поднялся на ноги. Ему хотелось одернуть ее платье, оказать ей хотя бы эту последнюю услугу, но он не смог. Никто больше не мог сделать ничего, что имело бы значение для Салли. Теперь пришло время детективов, фотографов и патологоанатомов.

Ничего не видя перед собой, он повернулся спиной к кровати и, спотыкаясь о разбросанные вещи, вышел под дождь. Все выглядело точно так же, как десять минут назад, но ощущалось совершенно иначе.

К нему подошел Джо и потянул его в сторону. У Ника возникло странное ощущение, как будто он перенесся на много лет назад, когда Джо встретил его, замерзающего пятнадцатилетнего мальчишку, на автобусной остановке в Порт-Анджелес.

— Ник, ты ничего не мог сделать. Она не принимала нашу помощь.

Ник чувствовал, как силы уходят из него медленно и неумолимо. К нему вернулись, казалось бы, глубоко похороненные образы другой, не такой уж давней ночи, окрашенные кровью, смертью и трагедией. Он убегал прочь от этих образов восемь месяцев, спрятал их глубоко в подсознании, но теперь они вернулись и уничтожали его.

— Это слишком, — сказал он, качая головой. — Слишком для меня.

Джо похлопал его по спине.

— Иди домой, Николас. Иди домой к девочке, которая тебя любит, к своему прекрасному дому на озере и забудь об этом.

Не в состоянии двинуться с места, Ник стоял под дождем. Сейчас ему могло помочь только одно.

Ник не вернулся к ужину.

Энни пыталась отвлечь Иззи, старательно изображая оживление и веселье, но понимала, что ей не удалось обмануть малышку. Иззи ни на что не реагировала — ни на тесто для печенья, ни на шутки Энни. Девочка не отрывала глаз от окна.

Энни села на веранде в кресло-качалку, посадила Иззи к себе на колени и стала ее укачивать, гладя по шелковистым волосам и тихо напевая. Она чувствовала, как детское тельце вздрагивало, а вздохи Иззи рвали ее сердце.

— Иззи, папа скоро приедет, — мягко сказала она, моля Бога, чтобы это было так. — Он тебя очень любит.

Иззи не шелохнулась и не ответила.

— Иногда взрослые бывают растерянны, так же как дети. И твоему папе сейчас плохо. Он не может понять, где его место, но, если мы наберемся терпения и дадим ему время, думаю, он разберется. Трудно быть терпеливой, правда? Особенно когда ждать больно.

Энни смолкла, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла, слушая ритмичное поскрипывание качалки и перебор капель дождя по крыше веранды. Наконец она сказала, наверное, больше для себя, чем для молчаливого ребенка:

— Иззи, он тебя любит. Я точно знаю, как сильно он тебя любит.

Не сразу Энни поняла, что Иззи издает звуки, имитирующие стук дождевых капель по крыше веранды.

Энни улыбнулась — Иззи пыталась найти дорогу обратно.

Иззи почувствовала, что в ней снова зарождается визг. Он был где-то глубоко внутри ее, в том темном месте, где живут страшные сны. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела свою маму и вспоминала, что мама говорила ей: «Ты не можешь пойти за мной… не можешь пойти за мной… не можешь пойти за мной…»

А что, если это правда? И даже если она исчезнет в тумане, то все равно не сможет найти маму? С губ Иззи сорвался короткий тихий звук, похожий на всхлип.

Иззи испугалась. Это была одна из тех ночей, когда она просыпалась с мокрым от слез лицом. Ей все снился тот доктор, дяденька с острым носом и в толстых очках, который строго сказал, что она должна разговаривать, а иначе она не сможет оправиться от потери матери. Эти взрослые слова, которые она не поняла, ее очень испугали. И самые последние слова, которые она сказала тому доктору: «Я не хочу никуда отправиться от мамы. И я ее не потеряла».

Иззи дрожала как в лихорадке. Она не хотела визжать. Она откинула одеяло, выскользнула из кровати и босиком подошла к закрытой двери. Здесь она остановилась и посмотрела на свою руку, на всю эту пустоту вокруг большого пальца и указательного. Ей вдруг захотелось, чтобы она перестала исчезать, чтобы она могла просто протянуть руку, схватиться за круглую дверную ручку и повернуть ее. Иззи вздохнула и стала поворачивать ручку двумя пальцами. На это потребовалось время, но в конце концов она смогла открыть дверь. Она высунула голову в темный коридор.

Папина комната находилась слева, через три двери от детской, но Иззи знала, что папы там нет. Она слышала, как Энни разговаривала с Лерлин. Они думали, что она ушла, но она осталась, спряталась в углу и слушала. Ее папа был в плохом месте, в том месте, после которого от него пахнет сигаретами, хотя он не курит, из этого места он приходит домой с чужими глазами и громко захлопывает за собой дверь спальни, и еще у него становится странная походка.

Иззи прокралась по коридору к лестнице и посмотрела вниз. На диване спала Энни. Энни, которая держала Иззи за руку и расчесывала ее волосы и вела себя так, как будто совсем не важно, что она не разговаривает. Энни, которая хочет снова оживить мамин сад. Иззи медленно спустилась по лестнице. Она шла босиком, а ступеньки были холодные, но ей было все равно. Как только она стала двигаться, ей сразу стало лучше, визг уполз обратно в свое темное место. Иззи вдруг захотелось что-нибудь сказать, может быть, позвать Энни по имени, но у нее так давно не возникало желания заговорить, что ощущение было странным. Она даже не помнила, как звучит ее голос.

Иззи на цыпочках подошла к дивану. Энни спала, во сне ее рот приоткрылся, ее короткие волосы с одной стороны примялись, а с другой стояли торчком. Иззи не знала, что делать. Когда она была маленькая, всякий раз, когда ей бывало страшно, она забиралась в кровать к маме и папе, и там ей было хорошо и тепло. Бывало, мама прижимала ее к себе, подтыкала одеяло, и Иззи засыпала.

Энни во сне всхрапнула, потянулась и подвинулась, оставив на краю дивана свободное место. Как раз для Иззи.

Иззи осторожно откинула край колючего синего одеяла и тихонько легла на диван. Некоторое время она лежала на боку неподвижно, едва дыша. Она боялась, что Энни проснется и велит ей вернуться в детскую, но она не хотела оставаться одна в своей комнате. Там она боялась темноты.

Энни снова издала какой-то тихий звук и перевернулась на бок лицом к Иззи.

Иззи затаила дыхание.

Энни бережно обняла ее одной рукой и притянула ближе к себе.

Иззи почувствовала, что она будто оттаивает. Впервые за несколько месяцев ей, казалось, стало легко дышать. Она прильнула к Энни, пристроилась рядом с ней так, что они стали лежать, как две ложки, вложенные одна в другую. И с тихим счастливым вздохом закрыла глаза.

Рано утром Энни проснулась и почувствовала запах детского шампуня и маленькое теплое тело, прижавшееся к ней. Это напомнило ей давние времена и другого ребенка, девочку, которая выросла и уехала далеко. Энни нежно погладила Иззи по голове и поцеловала ее маленькое розовое ушко.

— Спи спокойно, принцесса.

Иззи придвинулась ближе и ответила Энни тихим звуком, таким тихим, что она могла бы его не услышать, если бы они были на улице, или если бы шел дождь, или она бы с кем-то говорила. Иззи засмеялась во сне.

Энни посмотрела на часы на каминной полке. Половина шестого утра. Очень осторожно, чтобы не разбудить Иззи, она откинула одеяло и встала с дивана. Утренний воздух был холодным, она обхватила себя руками, подошла к окну и посмотрела на озеро. Рассвет уже нарисовал розовые мазки на темных верхушках деревьев.

— Черт бы тебя побрал, Ник! — в сердцах проговорила Энни и снова прилегла с Иззи.

Этой ночью Ник не вернулся домой.

13

Без пятнадцати шесть утра зазвонил телефон. Энни торопливо взяла трубку и, опасаясь разбудить Иззи, тихо сказала:

— Алло.

— Здравствуйте, попросите, пожалуйста, Энни Борн.

Энни нахмурилась, пытаясь узнать мужской голос.

— Это я.

— Это капитан Джозеф Нейшен из полиции Мистика.

У Энни сжалось сердце. Она осторожно выбралась из-под одеяла и отошла в сторону.

— Что-то случилось с Ником?…

— Этой ночью он попал в аварию.

— О боже! Он…

— С ним все в порядке, не считая синяков и жестокого похмелья. Он в центральной больнице Мистика.

— Он был за рулем?

— Нет, ему хватило ума отправиться домой с приятелем. Но он оказался недостаточно умен, чтобы выбрать трезвого водителя.

— Кто-нибудь пострадал?

Капитан Нейшен вздохнул:

— Нет. Они врезались в дерево. У водителя ни царапины, а Ник хорошо приложился головой. У него, похоже, легкое сотрясение мозга. Ему повезло в этот раз. Я вам звоню, потому что его нужно будет забрать домой из больницы.

Энни покосилась на Иззи, мирно спящую на диване. Как же она ждала папу, который так и не пришел домой, потому что опять напился.

Это уже слишком!

Энни медленно проговорила:

— Хорошо, я за ним приеду.

Ник застонал и попытался перевернуться на бок, но простыня обмоталась вокруг его ног так, что он не мог пошевелиться. Очень медленно, чтобы не трясти головой, которая болела, он приподнялся на локтях и огляделся. Яркий свет бил прямо в глаза, где-то орало радио.

Он лежал на узкой металлической кровати. Перекрещивающиеся флуоресцентные лампы под потолком обрушивали на комнату с белыми стенами потоки слепящего света. Его кровать была отгорожена ярко-желтой занавеской, свисающей до самого пола. Ник закрыл глаза, упал на спину на узкую кровать и заслонил лицо рукой. Он чувствовал себя паршиво. Голова болела, глаза болели, во рту пересохло, а желудок, казалось, кто-то выскоблил ржавым скальпелем. Вдобавок он чувствовал слабость, и все его тело было словно чужим.

— Ну что, Николас, ты снова среди живых?

Вообще-то это нехороший знак — проснуться на больничной койке и увидеть, что рядом стоит твой шеф. И хуже того, этот шеф тебе практически как отец. Именно Джо предложил Нику первый в его жизни настоящий дом. Ник тогда был юн и напуган, он в любую минуту был готов сбежать, а мать ему внушила, что все полицейские — его враги. Но ему было больше некуда идти: смерть матери и социальная служба не оставили ему выбора.

«Должно быть, ты — Николас, — сказал тогда Джо. — У меня есть свободная комната, может, поживешь какое-то время у меня? Мои дочери вышли замуж и живут отдельно, моей жене Луизе вроде как одиноко». И этими несколькими словами Джо тогда обозначил новые горизонты жизни Ника.

Ник снова приподнялся на кровати. Двигаться было больно, да что там, больно было даже дышать.

— Привет, Джо!

Шеф пристально смотрел на Ника. Его лицо цвета темного шоколада избороздили глубокие морщины. В его взгляде отчетливо читалась укоризна.

— Ночью ты попал на машине в аварию. Ты хоть это помнишь? За рулем сидел Джоэл.

Ник похолодел:

— Черт! Кто-нибудь пострадал?

— Только ты… на этот раз.

Ник облегченно выдохнул и словно обмяк. Он провел по лицу дрожащей рукой и подумал, как сейчас хорошо было бы принять душ. От него пахло выпивкой, табачным дымом и блевотиной. Он помнил только, как сидел у Зоуи и пил, кажется, четвертую порцию виски. Он напрочь не помнил, как садился в машину Джоэла. С пронзительным скрипом, от которого Ник чуть не оглох, Джо подтянул металлический стул к кровати и сел.

— Помнишь тот день, когда мы познакомились?

— Джо, давай не сейчас…

— Сейчас! Я предложил тебе все, что мог дать: свой дом, семью, дружбу, и вот чем ты отплатил мне?! Я должен смотреть, как ты превращаешься в пьяницу? Если бы моя Луиза, упокой Господь ее душу, была жива, это бы ее убило. Похоже, ты пошел вразнос, не можешь вовремя остановиться. Ты в этот раз вообще отключился.

Ник скривился.

— Где? — спросил он глухо.

Это был глупый вопрос, но почему-то Нику он казался важным.

— Ясное дело, у Зоуи.

Ник сел на кровати. Он отключился в общественном месте, при людях. Хреново! А ведь это могло бы случиться и при Иззи.

— Господи Исусе, — простонал он.

Ему было тошно об этом думать. Он откинул одеяло. От этого движения его желудок чуть не вывернуло наизнанку, а голова, казалось, взорвалась. Ник обхватил голову руками, наклонился вперед и смотрел в пол до рези в глазах, пока не смог снова дышать ровно.

— Николас, ты в порядке?

Он медленно поднял взгляд. Память возвращалась к нему по кусочкам: Салли Уивер, кругом кровь, ноющий голос Чака: «Я не виноват…»

— Джо, помнишь, как ты уговаривал меня поступать в академию? Ты говорил, что я смогу помогать таким, как моя мать.

Джо вздохнул:

— Николас, ты не можешь спасти всех.

— Джо, я больше не могу этим заниматься. Мы не помогаем людям, мы занимаемся только тем, что подчищаем грязь и кровь. Я больше… я больше не могу.

— Ты чертовски хороший коп, но тебе надо усвоить, что ты не можешь спасти каждого…

— Джо, ты забыл, что я увидел в прошлом году, вернувшись к себе домой? Черт, Джо, да я вообще никого не могу спасти. И я до смерти устал пытаться. — Ник встал с кровати. Он стоял, слабый и беспомощный, пытаясь держаться ровно. Его желудок свернулся, ожидая любого предлога взбунтоваться. Он схватился за металлическую спинку кровати потными пальцами. — Завтра ты получишь мое заявление об уходе.

Джо встал и мягко положил руку на плечо Ника.

— Я его не приму.

— Джо, прошу тебя… — тихо сказал Ник.

— Я согласен дать тебе отпуск на столько, на сколько ты захочешь. Я знаю, что ты переживаешь, но, если ты уйдешь, тебе же будет хуже. Ты не должен быть один. Но тебе надо бросить пить.

Ник вздохнул. Все так говорят: «Я знаю, что ты переживаешь». Но как они могут знать? Никто из них, придя домой, не видел свою спальню, залитую кровью. Даже Джо, который еще до восемнадцатого дня рождения был настоящим алкоголиком и вырос в мрачной тени пьяного отца, даже Джо не мог до конца понять его.

— Ты ошибаешься, Джо. В конечном счете мы все одиноки.

— Вот такие рассуждения и довели тебя до этого состояния. Уж поверь, я знаю заповедь алкоголика: «Никому ничего не рассказывай, никому не доверяй». Николас, но ты должен доверять хоть кому-то. Тут целый город за тебя переживает, и у тебя есть маленькая дочка, которая считает, что это ты каждую ночь вешаешь луну на небо. Хватит думать только о том, что ты потерял, думай о том, что у тебя осталось. Или ты хочешь закончить, как твоя мать, на скамейке в парке, пока тебя не убьют? Или, может, хочешь стать таким, как я, у кого есть две прекрасные дочери, но они сбежали однажды отсюда — на Восточное побережье, чтобы быть подальше от пьющего отца? — Джо достал из кармана визитную карточку и протянул ее Нику. — Когда окончательно придешь в себя, позвони по этому номеру. Я тебе помогу, мы все тебе поможем, но первый шаг ты должен сделать сам.

— Ты выглядишь, как перегретый суп из дерьма.

Ник даже не взглянул на Энни.

— Ничего себе выражение, ты в Стэнфорде научилась так разговаривать?

— Нет, но меня, по крайней мере, учили не садиться за руль пьяной.

Ник огляделся и провел дрожащей рукой по волосам.

— Где Иззи?

— А, так ты ее все-таки помнишь!

— Черт возьми, Энни…

— Мы, то есть твоя дочь и я, очень беспокоились о тебе прошлой ночью. Но ведь тебе на нас наплевать, верно?!

Ник вдруг почувствовал себя ужасно усталым, таким усталым, что у него не было сил долго стоять на ногах. Он прошел мимо Энни и вышел из здания больницы. «Мустанг» Энни стоял перед автоматическими стеклянными дверями. Едва не падая, Ник схватился за холодную металлическую ручку двери и замер, закрыв глаза и сосредоточиваясь на каждом вздохе. Он слышал, как Энни прошла мимо него, ее теннисные тапочки ступали по асфальту с мягким шуршанием. Она открыла машину, села за руль и громко захлопнула за собой дверцу. Ник вяло подумал, представляет ли она, каким грохотом это кажется человеку, у которого голова как бомба с запущенным часовым механизмом. Энни посигналила Нику. Звук, казалось, резал его барабанные перепонки. Он забрался в автомобиль и с тяжелым вздохом рухнул на сиденье.

Машина понеслась по неровной дороге. Ник был уверен, что Энни нарочно прибавляет скорость на каждом ухабе и каждой рытвине. Он держался за ручку на дверце так, будто от этого зависела его жизнь, костяшки его пальцев побелели, ладонь стала влажной.

— Пока ты собирался, я поговорила с твоим капитаном, мистером Нейшеном. Он сказал, что ты берешь отпуск на какое-то время. Он сказал, что ты потерял сознание.

— Здорово.

Энни тихо присвистнула:

— А что это у тебя вся рубашка перепачкана? Да, представляю, как отлично ты провел время. Видно, это для тебя лучше, чем оставаться дома с дочерью.

Ник поморщился и закрыл глаза, он был готов провалиться сквозь землю, только бы не слышать этих слов. В его памяти всплыли слова Джо: «Ты хочешь закончить жизнь, как твоя мать? Или, может, хочешь стать таким, как был когда-то я?» Он подумал об Иззи, каким она его запомнит и куда уйдет, как только у нее появится такая возможность? И еще он подумал о том, что будет с ним, если Иззи его покинет.

Ник покосился на Энни. Она сидела прямо, ее руки располагались на руле точно в положении «без десяти два часа», взгляд был устремлен на дорогу.

— Энни, могу я тебя попросить кое о чем?

— Конечно.

— Отвези меня в мотель «Убежище» на седьмой автостраде. И побудь несколько дней с Иззи.

Энни нахмурилась:

— «Убежище»? Это же помойка, и почему…

Нику казалось, что он ступил в глубокую часть бассейна, полного грязной, мутной воды. Сейчас он был не в состоянии спорить.

— Пожалуйста, мне нужно некоторое время.

Энни бросила на него встревоженный взгляд и снова переключила внимание на дорогу.

— Но Иззи…

— Я тебя прошу! — Его голос прозвучал просительно, даже жалобно, но Ник ничего не мог с собой поделать. — Можешь побыть с ней некоторое время, пока я приведу себя в порядок? Я знаю, я прошу слишком много…

Энни ничего не ответила, и в машине повисло неуютное молчание. Проехав примерно милю, Энни включила поворотник и свернула с автострады. Через несколько минут она уже въезжала на парковку перед мотелем «Убежище». Над входом мигала неоновая вывеска. Она гласила: «Извините. Свободно» — и довольно точно отражала суть.

— Приехали, Ник. Не знаю…

— «Дом, милый дом», — усмехнулся Ник.

Энни повернулась к нему, и Ник удивился: он не ожидал, что она посмотрит на него с такой теплотой. Она наклонилась к нему и убрала волосы с его лба.

— Я тебе помогу. Но на этот раз, Ники, лучше бы тебе не осрамиться. Твоей замечательной девочке вовсе ни к чему терять еще и отца.

— Господи, Энни… — прошептал Ник.

— Ник, я знаю, что ты ее любишь. Просто давай пойдем друг другу навстречу. Доверься мне, а еще лучше — себе. Поверь в себя.

Хотя Ник и твердил себе, что ему плевать, если он снова потерпит неудачу, но ему был нужен этот второй шанс. Он устал, очень устал от своей глухой тоски и страха. Слова «я хочу попытаться» висели тяжестью на его языке, но у него не было сил произнести их вслух. Он мог припомнить немало случаев, когда хотел получить шанс, и много случаев, когда его мать говорила: «Ники, поверь мне, на этот раз это всерьез». Он отвык доверять людям.

Ник вышел из машины и стоял, глядя, как Энни уезжает. Когда ее автомобиль скрылся из виду, он сунул руки в карманы и направился к входу. Выудив из нагрудного кармана кредитную карточку, он зарегистрировался в мотеле и получил номер на ночь.

Комната была тесной, темной и пахла мочой. В центре — продавленная двуспальная кровать. Бугристый матрас был накрыт унылым тканым покрывалом. Окно без занавесок смотрело на кирпичную стену соседнего здания. На цементном полу — потертое покрытие ковролина, скрученное по краям. За дверью «под дерево», криво висевшей на поржавевших петлях, была ванная размером со шкаф. Ник, и не заглядывая внутрь, знал, что он там увидит: пластмассовый душ, унитаз в сетке трещин, ржавые круги вокруг металлического слива раковины.

Ник с усталым вздохом опустился на кровать. Его жизнь словно раскололась на две половины, и теперь даже та часть, за которую он цеплялся, ускользала сквозь его дрожащие пальцы, как песок. Он знал, что когда впервые потянулся за бутылкой, то сделал шаг по дороге, ведущей в никуда. Выпивка высасывала его до дна, и, когда она с ним покончит, останется только худой, никому не нужный старик, замерзающий на скамейке в парке.

По стене пробежал таракан и скрылся за картиной, изображающей гору Олимпус.

Плывя восемь месяцев по течению, Ник приблизился к последней черте. Может ли он что-то изменить? Ник сунул руку в карман и достал карточку, которую ему дал Джо.

Энни весь день придумывала для Иззи какие-то занятия, но, когда наступил вечер, она больше не могла притворяться. Перед сном она почитала Иззи сказку, потом обняла ее и мягко сказала, тщательно подбирая слова:

— Иззи, мне нужно тебе кое-что сказать. Твой папа ненадолго уедет. Он заболел. Он очень любит тебя, и, как только поправится, он вернется домой.

Иззи не ответила. Энни не знала, что еще следовало сказать, какие слова могли бы успокоить девочку. Она долго обнимала Иззи, мурлыкала ей песенки и гладила ее по голове, потом вздохнула и сказала:

— Пора спать.

Она отпустила Иззи, встала и пошла было к лестнице, но Иззи схватила ее за руку. Энни посмотрела в большие испуганные глаза, и у нее заныло сердце.

— Дорогая, я никуда не ухожу, я здесь.

Пока они по лестнице поднимались наверх, шли по коридору в ванную, Иззи все время держала Энни за руку. Она и в ванной не хотела ее отпускать. Энни снова посмотрела в большие карие глаза девочки:

— Хочешь, чтобы я легла спать вместе с тобой?

По лицу Иззи промелькнула быстрая улыбка, она крепче сжала руку Энни и кивнула. Энни прилегла на кровать Иззи, даже не почистив зубы и не переодевшись. На столике она оставила включенный ночник с Русалочкой. Иззи прижалась к ней, а Энни гладила девочку по голове и вдруг вспомнила, как ей самой в детстве не хватало разговоров о маме. После той аварии никто никогда о ней не говорил и не вспоминал, словно она вообще не существовала. И Энни начала постепенно, день за днем ее забывать. Она задумалась о том, что, возможно, бедная тихая Иззи столкнулась с теми же страхами.

Энни вызвала в памяти воспоминания о Кэти, сосредоточилась на них, пока не увидела Кэти сидящей в старой качалке на веранде.

— У твоей мамы были чудесые белокурые волосы. Они были цвета спелой пшеницы. И очень мягкие. Когда мы были маленькие, мы с ней часами заплетали друг другу косички. Глаза у нее были почти черные, такого глубокого цвета, как ночное небо, а когда она улыбалась, то щурила их, как кошка. Ты ведь помнишь?

Энни улыбнулась. Забавно, что через столько лет она смогла вспомнить эти подробности.

— Ее любимым цветом был желтый. На всех школьных фотографиях она в желтом. А на первые танцы, это было в восьмом классе, она надела желтое платье с темно-голубой атласной отделкой, которую она сама сделала. Она была самой красивой девочкой в нашей школе.

Иззи внимательно посмотрела на Энни, в ее глазах стояли слезы, но она улыбалась.

— Иззи, ты ее никогда не забудешь. Помнишь ее смех? Как она резко замолкала и фыркала? А какими духами она пахла? А помнишь, как она держала тебя за руку? Помнишь, как ты устраивалась у нее на коленях, чтобы послушать сказку на ночь? Все это — твоя мама… Моей мамы очень давно нет на свете, а я все еще каждый раз, когда почувствую запах ванили, вспоминаю ее. Я все еще разговариваю с ней по ночам и верю, что она меня слышит. — Энни отвела прядь волос от серьезного личика Иззи. — Детка, твоя мама тебя слышит, но она не может ответить тебе. Сейчас ты заберешься под одеяло, обнимешь Джемми, закроешь глазки и вспомнишь что-то про свою маму, только что-то одно, и оглянуться не успеешь, как она будет рядом с тобой в кровати. Ты почувствуешь, как тебе станет теплее и уютнее. Лунный свет станет чуточку ярче, ветер тихонько прошелестит, и ты поймешь, что это мама отвечает тебе на свой лад. — Энни обняла Иззи и улыбнулась. — Она всегда с тобой.

Она прижимала к себе Иззи и говорила, говорила… Иногда она смеялась, а иногда смахивала слезу. Она рассказывала о детских проделках, о потерянной и найденной любви, о свадьбах, о малышах, которые родились и росли, о своей дочери. Она говорила о Нике, каким он был сильным и красивым, и как сильно он любил Кэти, и как иногда горе бросает человека в холодную темноту, из которой, кажется, невозможно выбраться.

Она все еще говорила, когда опустилась ночь и комната погрузилась в темноту, когда дыхание Иззи перешло в ровное посапывание, какое бывает в глубоком спокойном сне.

Весна прогнала последние остатки зимы и разбросала по лесу яркие краски. На клумбах, вдоль тротуаров и на пятачках солнечного света в лесу на влажной, усыпанной хвоей подстилке зацвели крокусы, гиацинты и нарциссы. Вернулись птицы, они сидели на проводах и слетали на дорогу за всякой всячиной. По лужайкам разгуливали черные вороны, пронзительно каркая.

Не вняв уговорам отца, Энни собрала небольшой чемодан и переехала в дом Ника. И это оказалось настоящим подарком. Потому что, хотя ночи по-прежнему были долгими и тоскливыми, теперь рядом с ней была эта девочка. Энни больше не чувствовала себя одинокой. Если она просыпалась среди ночи от кошмарного сна с бешено бьющимся сердцем, она перебиралась в кровать к Иззи и крепко обнимала ее.

Они проводили все время вместе, ездили в город, пекли печенье, делали из картонок от яиц шкатулки и разрисовывали их. Они придумывали маленькие подарки для Натали и отправляли их ей по почте. Они вместе занимались по учебникам для детского сада и первого класса школы, чтобы Иззи, несмотря ни на что, освоила все, что нужно для школы. И каждый вечер им звонил Ник, чтобы пожелать спокойной ночи.

На сегодня у Энни были особые планы. Пришло время возродить к жизни сад Кэти.

Она стояла у шаткой изгороди из штакетника, окружающей сад, Иззи была рядом. Ночью прошел сильный дождь, и плодородная темно-коричневая земля была пропитана влагой. Тут и там серебрились лужицы. Энни поставила на землю большое ведерко и стала доставать из него инструменты: совки, лопатки, садовые ножницы.

— Жалко, что дома я этим мало занималась. — Энни заприметила несколько торчащих из земли крепких стеблей. — Может, это какое-нибудь полезное растение? Или все-таки сорняк? И смотри, как они растут группами. Думаю, их надо подрезать, во всяком случае, так говорил Гектор из садового магазина. Пойдем, Иззи.

Они двинулись по каменистой тропинке через сад. У каких-то засохших растений Энни остановилась. Она встала на колени, чувствуя, как влага от мокрой земли просачивается через ткань брюк и холодит кожу. Надев перчатки, она атаковала засохшее растение и выдернула несколько штук вместе с корнем.

— Луковицы! — Энни победно улыбнулась. — Я так и знала! — Она повернулась к Иззи и посмотрела на девочку с удовлетворенным видом. — Я с самого начала знала, что это цветы, просто даже ни минуточки не сомневалась.

Энни разделила луковицы и прикопала их снова, потом принялась за засохшие стебли многолетников. Она подрезала их садовыми ножницами почти до самой земли.

— Знаешь, что мне больше всего нравится в этой работе? Заплатить кому-нибудь, чтобы ее сделали за меня.

Энни засмеялась над собственной шуткой и продолжила работать. Она повыдергивала сорняки, заново посадила все луковицы. Под конец она занялась розами и аккуратно подрезала колючие стебли. Работая, Энни напевала. Она хотела выбрать песенку, которую бы знала Иззи, но ей ничего не приходило в голову, кроме песенки алфавита. И вот она начала напевать, растягивая букву за буквой и фальшивя.

Вдруг Энни нахмурилась, умолкла и посмотрела на Иззи, стараясь не глядеть на черную перчатку на ее руке.

— Боже мой, я забыла алфавит! Это, конечно, не страшно, ведь это всего лишь песенка, и наверняка я его быстро вспомню. — Она начала еще раз. — Ну вот, я опять застряла на том же месте!

Иззи медленно потянулась за совком. Ей не сразу удалось ухватить его двумя пальцами. После первой неудачной попытки Энни отвела взгляд, ей было невыносимо видеть тщетные попытки Иззи. Она неуверенно продолжила пение.

— Тьфу ты! Опять застряла! Ну, ладно, думаю, для одного раза мы достаточно поработали. Я умираю с голоду. Что ты скажешь насчет…

— О…

Лопатка выпала из рук Энни. Она посмотрела на Иззи. Девочка все так же стояла на коленях на земле, неумело выдергивая сорняки своими двумя «видимыми» пальчиками, словно ничего не произошло. Но это был великий и прекрасный миг, открывающий новые возможности.

Иззи заговорила!

Энни медленно выдохнула: «Спокойно, Энни, спокойно». Она решила вести себя так, как будто говорить — это так же нормально, как не говорить.

— А ты права. Дальше буква «О».

Следующие три звука произнесла Иззи, а Энни допела алфавит до конца.

Ее прямо распирало от гордости. Она заставила себя еще несколько минут повозиться с сорняками. Ей хотелось кричать от радости и прижать Иззи к себе, но она сдержалась. Она боялась, что может тем самым испугать Иззи, и девочка снова замолчит.

— Ну вот, — сказала она наконец, — у меня уже руки отваливаются. Жан-Клод — это мой фитнес-тренер в Калифорнии — сейчас бы мной гордился. Он вечно ругался, что я не потею. А я ему говорила, что если бы я потела, то не носила бы стильные вещи, которые стоят целое состояние. — Она вытерла вспотевший лоб. — В холодильнике есть лимонад и осталось еще немного курицы. Что скажешь, если мы устроим здесь пикник? Можно еще сделать молочный коктейль.

Иззи подняла на нее глаза, и Энни увидела в них слезы.

Она прижала к себе Иззи, и так они еще немного постояли, обнявшись.

14

Под потолком, покрытым пятнами и подтеками, клубился густой сигаретный дым. Ник стоял у открытой настежь двери в проеме длинной комнаты в подвале лютеранской церкви. К одной стене комнаты были придвинуты два стола с пластиковыми столешницами, на которых стояли кофеварки, пластиковые стаканчики и коробки с пакетиками сахара и сухих сливок. Перед автоматом для продажи колы стояли люди, еще больше народу толпилось около кофейника. Запах дешевого кофе смешивался с табачным дымом.

На складных металлических стульях сидели люди — кто-то расслабленно вытянувшись, кто-то примостившись на самом краешке сидений. Почти все курили.

Ник не был уверен, сможет ли он через это пройти, сможет ли войти в эту прокуренную комнату, выложить на один из этих дешевых столов свою беспомощность и позволить незнакомым людям ее анализировать.

— В первый раз это чертовски трудно. Напряжение — как перед первым сексом, только никакого удовольствия не предвкушаешь.

Ник оглянулся и увидел, что у него за спиной стоит Джо. На его лице, коричневом, как кожаный ботинок, появилась улыбка.

— Я надеялся, что ты придешь. Честно говоря, я-то все годы все-таки надеялся, что ты никогда здесь не окажешься.

— Жаль, что разочаровал тебя, Джо, — сказал Ник.

Джо сжал плечо Ника.

— Нет, Николас, я не разочарован, я тобой горжусь. Жизнь набросала на твоем пути немало камней, слабый человек давно бы сломался. Я не мог бы гордиться тобой больше, если бы ты был моим сыном. Если бы здесь была Луиза, она бы сказала: «Джозеф, обними этого мальчика», и я это сделаю.

Это был первый случай в жизни, когда Джо его обнял, а Ник и не знал даже, как на это отвечать. Сколько он себя помнил, он всегда думал, что с ним что-то не так, что ему не хватает чего-то очень важного в самой основе, и он всю жизнь боялся, что это заметят и другие. Он отгораживался от людей, которых любил, — от Кэти, Иззи, Луизы и Джо, боясь, что, если они увидят настоящего Ника, они от него отвернутся. Но Джо видел правду, он видел все слабости и недостатки Ника, и все равно он оставался рядом и говорил, что Ник ему как сын.

— Прежде чем тебе полегчает, сначала будет еще тяжелее. Ты только что прыгнул в глубину, и тебе покажется, что ты тонешь. Но я здесь, чтобы помочь тебе держать голову над водой, — сказал Джо, его темные глаза увлажнились.

— Спасибо, Джо.

Ник не добавил «за все», но Джо так его и понял.

— Ладно, пошли, — сказал Джо. — Давай сядем.

Они прошли в комнату. В следующие несколько минут входили еще люди, некоторые переговаривались между собой, другие — и это особенно бросалось в глаза — молчали.

Ник заерзал на стуле, от волнения он стал постукивать ногой по полу, и этот методичный звук еще больше усиливал его нервозность.

— Ник, все нормально, — тихо сказал ему Джо. — Почему бы тебе не пойти и не налить себе кофе.

— Точно.

Ник встал и направился к автомату. Найдя в кармане несколько монет, он купил кока-колу, открыл банку и стал пить. Утолив жажду, он вернулся на место.

Когда гул голосов стих и улеглась суета у автоматов, с места поднялся мужчина:

— Привет, меня зовут Джим. Я алкоголик.

Собравшиеся дружно отвечали, словно прихожане на воскресной мессе:

— Привет, Джим.

Джим вышел вперед и начал говорить. Сначала он прочел молитву «Господи, дай мне силы», потом сказал что-то про встречи, про двенадцать шагов и еще что-то про безмятежность.

Неожиданно со стула встала молодая женщина, высокая и худая как палка, с обесцвеченными белесыми волосами и восковой кожей. Заметно дрожа, она прошла вперед и остановилась, обведя взглядом собравшихся. Вид у нее был такой, будто она не ела целый год, и Ник достаточно долго проработал полицейским, чтобы увидеть в ней наркоманку со стажем. На внутренней стороне ее рук наверняка остались следы от уколов. Женщина затянулась сигаретой и тяжело выдохнула.

— Я Ронда, — сказала она нервно. — Я алкоголик и наркоманка.

— Привет, Ронда, — ответили голоса.

Она сделала еще одну длинную затяжку.

— Сегодня у меня седьмой день трезвости.

Послышались аплодисменты, несколько человек крикнули: «Молодец, Ронда!» Женщина вымученно улыбнулась и затушила сигарету.

— Я много раз пыталась это сделать. Но в этот раз все будет по-другому. Судья сказал, что, если я сумею оставаться чистой один год, я смогу увидеть сына. — Она помолчала и вытерла повлажневшие глаза, размазав по белой щеке тушь. — Когда-то со мной было все в порядке, я ходила в колледж, работала на полставки официанткой в шикарном ресторане. А потом я познакомилась с Четом и оглянуться не успела, как стала пить текилу и употреблять кокс.

Она вздохнула и уставилась невидящим взглядом перед собой.

— Я забеременела и продолжала пить. Мой Сэмми родился маленьким и с зависимостью, но он живой. Я должна была о нем заботиться, но я думала только о том, как напиться и заторчать. У меня был сын, но это не заставило меня бросить пить и нюхать. — У Ронды задрожали губы. — Не-ет, мне надо было еще сесть за руль пьяной. Добром это не кончилось. — Она шмыгнула носом и, справившись с собой, продолжала: — Так что я здесь, и на этот раз я настроена серьезно. Я сделаю все, чтобы снова увидеть моего сына. Так что я собираюсь завязать раз и навсегда.

Когда Ронда закончила, заговорил следующий, потом еще один мужчина, потом другой. Они говорили каждый про себя, но их истории были похожи — рассказы о потерях, обидах и боли, истории неудач и поражений, рассказанные людьми, которые прошли через ад на земле. Ник был одним из них, он осознал это в полной мере, и в этом открытии, в признании, что он не единственный, кто борется с пристрастием к выпивке, было что-то странно успокаивающее.

Иззи никак не могла заснуть. Она подошла к окну и выглянула наружу. За окном было темно, все казалось таким страшным. Только на черной поверхности озера светились белые пятнышки. Энни говорила, что это упавшие с неба звезды.

Иззи отвернулась от окна. С того дня, как Энни сказала ей, что папа не придет домой, Иззи жила в страхе. Вчера она стояла у окна и ждала папу так долго, что Энни подошла к ней.

«Иззи, я не знаю, когда он вернется домой, — сказала Энни. — Ты помнишь, я тебе говорила, что папа заболел? Врачи сказали, что ему нужно немного подлечиться и он поправится».

Но Иззи знала правду про врачей. Ее мама тоже побывала у многих врачей, и никто из них ей не помог. И ее папе они не помогут.

Иззи все никак не могла перестать плакать. Тогда она сказала Энни только, что скучает по нему. Но было много такого, о чем она не сказала. Она не сказала, что уже давно скучает по своему папе, не сказала, что мужчина с седыми волосами — это на самом деле не ее папа, потому что ее папа никогда не болел и часто смеялся. Она не сказала Энни, что думает, что и папа умер тогда, когда умерла ее мама, и что он никогда не вернется к Иззи.

Иззи крадучись спустилась по лестнице и тихонько вышла из дома. Накрапывал легкий дождик, и над травой стелился такой густой туман, что Иззи не видела собственных ног.

— Мама?! — позвала она шепотом.

Иззи крепко-крепко зажмурилась и вся напряглась. А когда открыла глаза, то увидела свою маму, она стояла около озера. Образ был нечеткий и словно светился. Мама стояла, ссутулив плечи и как-то странно склонив голову к плечу, как будто она прислушивалась к звуку шагов или к крику птицы в ночи. Дождь изменил все цвета, силуэт мамы словно расплывался и мерцал в темноте.

Деточка, ты в это время должна спать.

— Папа снова заболел.

Ее мама будто вздохнула. А может быть, это ветерок прошелестел над водой.

С ним все будет хорошо, тыковка, я знаю.

— Мама, я по тебе скучаю.

Иззи потянулась к матери, что-то почти неощутимое коснулось ее пальцев, как будто на нее дохнуло теплом. Она сжала руку, но ничего не ухватила.

Тыковка, я говорила тебе, теперь ты не можешь до меня дотронуться.

— Мамочка, я тебя люблю, мамочка.

Мне очень жаль, Иззи, детка. Господи, как же мне жаль…

Иззи протянула руку, но было поздно — ее мама исчезла.

В округе Джефферсон установилась необычно теплая погода. Цветы распускались и тянулись к небу за живительным солнечным светом. В птичьих гнездах на зеленеющих деревьях пищали птенцы. По-прежнему каждую ночь шел дождь, но с рассветом мир сиял, словно драгоценный камень в золотой оправе. Энни шла на разные ухищрения, чтобы занять Иззи и отвлечь ее от грустных мыслей. Они раскрашивали пасхальные яйца, пекли печенье, рисовали для Ника картинки, чтобы подарить ему, когда он вернется. Они ходили по магазинам на Мейн-стрит и покупали подарки для Натали — авторучки, блокноты, открытки с видами озера Мистик и окрестными пейзажами. Они стали больше заниматься чтением, пока Энни не удостоверилась, что Иззи готова вернуться в школу. Но когда она упомянула о школе, Иззи насторожилась. «Я не хочу туда возвращаться, они будут надо мной смеяться», — сказала она. Энни надеялась, что, когда Ник вернется домой, ему удастся уговорить девочку вернуться в школу. Пока же занятия шли успешно и вселяли оптимизм. Иззи разговаривала все более уверенно, без труда вспоминая слова. Обе они, Энни и Иззи, черпали силы друг в друге.

Энни наконец научилась спать одна. Это, конечно, не было большим достижением, но для нее это было важно. Бывали дни, когда она не вспоминала о Блейке. И ночами, лежа в кровати, она даже не думала о мужчине, который раньше засыпал с ней рядом. Горечь и обида по-прежнему жили в ней, но одиночество стало почти привычным, и постепенно, день за днем, она научилась жить без Блейка. Конечно, Энни предпочла бы, чтобы все оставалось по-прежнему, но теперь она хотя бы знала, что сможет выжить без него.

Каждый понедельник она звонила в Лондон, чтобы узнать, как прошла неделя у Натали. По разговорам с дочерью было заметно, что Натали повзрослела, и это радовало Энни. Натали больше не ребенок, и когда она узнает о разводе родителей, то сможет с этим справиться.

Прошлой ночью позвонила Терри. И на этот раз она минут десять допытывалась у Энни, что за тип этот Ник и почему она живет в его доме, но потом в конце концов успокоилась и выслушала подругу. И когда их разговор подходил к концу, Терри сказала: «Энни, я знала, что ты сильная и сможешь с этим справиться. А вот ты этого про себя не знала. Я рада, что оказалась права».

Пасхальное воскресенье пришло завернутое в облака и пропитанное дождем, но Энни не собиралась позволить непогоде нарушить ее планы. Она одела Иззи потеплее, и вместе они поехали к Хэнку. Там они втроем приготовили основательный второй завтрак и предприняли грандиозную охоту на пасхальные яйца. Потом отправились в церковь на праздничную службу. Вечером Энни отвезла Иззи домой и вручила девочке подарок:

— Иззи, поздравляю с Пасхой.

Иззи попыталась открыть сверток двумя пальцами, Энни смотрела на ее безуспешные попытки, и у нее сжималось сердце.

— Давай я помогу. Трудно это сделать, когда твои пальчики исчезли.

Энни развернула блестящую бумагу и положила на кофейный столик коробочку. Иззи, пряча улыбку, открыла коробочку. Внутри на подложке из белой тонкой бумаги лежал маленький компас, размером с монету в двадцать пять центов, и серебряная цепочка. Иззи недоуменно взглянула на Энни.

— Когда я была маленькой, я очень боялась потеряться. Тогда мой папа подарил мне этот компас. Он сказал, что если я буду его носить с собой, то я всегда буду знать, где я нахожусь.

Энни вздохнула. Нет, она не носила с собой этот компас. Она уехала далеко от дома, в Калифорнию и, похоже, потеряла свое направление. Вот если бы существовали такие внутренние механизмы, которые безошибочно показывали бы каждому его направление, — ведь в жизни так легко заблудиться.

— Ну, — сказала наконец Энни, — ты хочешь узнать, как он работает?

Иззи кивнула.

— Тогда надевай сапоги и дождевик, и пойдем — я тебе покажу.

Иззи улыбнулась, побежала в гардеробную и взяла все еще мокрый плащ и шляпу. Через несколько минут обе были одеты для прогулок под дождем — в резиновых сапогах и широкополых шляпах. Энни объяснила Иззи, как работает компас, и, когда уверилась, что девочка все поняла, повесила компас на шею Иззи.

— А теперь пойдем в экспедицию.

Погода испортилась окончательно. Над озером дул порывистый ветер, подгоняя на берег серебристые волны. Нарциссы и тюльпаны, посаженные вдоль дорожки и в ящиках под окнами, были усеяны дождевыми каплями. Энни и Иззи свернули в сторону от озера, наметили направление и двинулись по усыпанной хвоей тропинке, которая уходила в лес. По обе стороны от тропинки высились, как огромные стражи, деревья. Густые их кроны задерживали дождевые капли, и только резкие порывы ветра могли стряхнуть их на землю. Холодный густой туман стлался под ногами. На каждом повороте тропинки Иззи останавливалась и сверялась с компасом.

К середине дня Иззи научилась определять направление, и к ней пришла спокойная уверенность. Они шли по тропинке, свернули на другую, пошире. Деревья неожиданно расступились, и они оказались на заросшей опушке в дальней части леса. На краю опушки притулилась старая хижина лесника, явно давно заброшенная. Крыша, покрытая дранкой, заросла мхом, в трещинах на бревенчатых стенах виднелись шляпки грибов. На двери, еле державшейся на одной петле, были видны следы когтей черного медведя.

Иззи посмотрела на Энни и робко спросила:

— Можно мы войдем?

Энни с сомнением посмотрела на хижину. К сожалению, в ней сильнее была осторожность матери, чем решительность отца. Но когда она увидела горящие глаза Иззи, она не смогла ей отказать.

— Ладно, только осторожно. И не прикасайся ни к чему подозрительному.

Иззи, радостно взвизгнув, побежала к хижине. Энни поспешила за ней. Они вместе вошли внутрь.

В хижине под паутиной и толстым слоем пыли стояли две двухъярусные кровати, застеленные затхлыми одеялами, шаткий самодельный деревянный стол и черная, давно не действующая железная печь, которую топили дровами. Энни подошла к старой печи, взяла в руки пыльную банку из-под кофе и встряхнула ее. Иззи взвизгнула и подняла с пола монету.

— Смотри!

Она протянула руку, и Энни увидела в ней серебряную монету. На монете стояла дата — 1899.

— Вот это да! — Энни дотронулась до старинной монеты. — Это же настоящее сокровище! Тебе лучше положить ее в надежное место.

Иззи нахмурилась, потом очень серьезно посмотрела на Энни и молча протянула монету ей.

— Иззи, она твоя, не надо отдавать ее мне.

— Энни, ты ведь всегда будешь здесь, правда? Значит, ты — надежное место.

Конечно, Энни не должна была брать монету. Надо быть честной с ребенком!

Иззи, я не надежное место. Я не останусь здесь, это совсем не моя жизнь…

Она посмотрела в ясные карие глаза Иззи и поняла, что не может произнести эти слова.

— Иззи, «всегда» — это намного дольше, чем я буду тебе нужна, но я сохраню эту монетку до тех пор, пока ты не захочешь отдать ее своему папе, хорошо?

— Хорошо. Не потеряй ее.

Иззи повернулась и пошла к двери. Вдруг она резко остановилась и повернулась к Энни, не сводя взгляда со своей правой руки.

— Иззи, что случилось?

Иззи медленно подняла вверх правую руку:

— Я снова вижу на этой руке все пальцы.

— О, Иззи!

Энни подошла к девочке и крепко обняла ее. Но Иззи словно одеревенела и, казалось, не могла отвести взгляд от своей руки. А потом она вдруг расплакалась.

— Она сказала, что я не могу пойти за ней.

Энни погладила ее по нежной щеке и улыбнулась:

— Кто сказал?

— Мама.

Иззи прикусила дрожащую нижнюю губу и отвела взгляд.

— Расскажи мне, Иззи. Я умею хранить секреты.

— Обещаешь, что никому не расскажешь?

— Обещаю.

Иззи долго молча смотрела на Энни, потом тихо сказала:

— Я иногда вижу маму… в тумане. Я исчезала, чтобы быть вместе с ней, но в последний раз, когда я ее видела… — Глаза Иззи наполнились слезами, слезы потекли по щекам. — Когда я в последний раз ее видела, она сказала, что я не могу пойти за ней.

Сердце Энни болезненно сжалось. Она взяла Иззи за руку и вывела ее из хижины. Они сели рядом на поросшем мхом дощатом крыльце.

— Иззи, ты не можешь отправиться за своей мамой и знаешь почему?

Иззи повернулась к Энни:

— Почему?

— Потому что это разбило бы ее сердце. Твоя мама сейчас на небесах, и она хочет сверху видеть, как ты растешь. Она хочет, чтобы тебе было весело, чтобы ты завела друзей, ходила в школу — словом, делала все те вещи, которые делала твоя мама, когда была маленькой девочкой. Она хочет, чтобы на своей свадьбе ты была в красивом белом платье, чтобы ты держала на руках своего малыша. — Энни вздохнула. — Она хочет для тебя очень многого.

— Откуда ты знаешь, что она за мной наблюдает?

Энни улыбнулась:

— Это ты знаешь. Это в твоем сердце. Вот почему ты видишь ее в тумане. Ты знаешь, что она за тобой присматривает. И когда идет дождь, — это значит, что она по тебе скучает. Дождь — это ее слезы; а когда светит солнышко, — значит, она улыбается.

Иззи подняла глаза и посмотрела на деревья.

— Я тоже по ней скучаю, — тихо проговорила она.

Энни прижала девочку к себе:

— Я знаю, милая.

Они долго сидели так, обнявшись. Дождь словно смягчил все краски и звуки леса. Наконец Энни улыбнулась и похлопала Иззи по правой руке.

— А что, мисс Иззи, ты права. Я вижу эти пальчики ясно, как божий день. Я считаю, за это надо поднять тост.

— Мне нравится тост с джемом.

Энни рассмеялась:

— Тоста у меня с собой нет, но есть лимонад. А если мы срочно не поедим, я начну жевать твою монету. Думаю, нам пора двигаться домой.

Иззи засмеялась. Это был такой высокий, чистый, невыразимо прекрасный звук, что Энни забыла о своих тревогах. Во всяком случае, ей удалось вернуть Иззи ее голос и улыбку, а теперь еще ее рука снова стала видимой. Может быть, завтра не станет и перчатки на левой руке. Но пока достаточно и этого.

15

В тот день, когда Ник вернулся домой, шел дождь. Он расплатился с таксистом, вышел из машины и смотрел, как единственное в городе такси уезжает. Он поднял воротник джинсовой куртки и ссутулился под проливным дождем. Под мышкой Ник держал помятый пакет с одеждой и туалетными принадлежностями, которые ему пришлось купить на то время, которые он провел вне дома.

День пошел на убыль, начинался сиреневый вечер, в воздухе ощущался холод. Ник не стал подъезжать на такси прямо к дому, а вышел из машины заранее — ему нужно было время, чтобы собраться с духом.

Моргая под бьющим в лицо дождем, он начал долгий путь домой. Слева от дороги в озере отражалось сумеречное небо. Глянцевые листья растений, окаймлявших дорогу с обеих сторон, создавали тенистый тоннель, который вел к его дому. Ник миновал его и увидел за поворотом свой дом. Из окон дома падал мягкий золотистый свет, над трубой поднимался дымок. Именно таким Ник и представлял себе настоящий дом. Этот дом с самого начала завладел его воображением. Ник до сих пор помнил ту ночь, когда он привел сюда Энни. Кэти тогда простудилась, поэтому Ник и Энни пошли на карнавал вдвоем, а потом он привел ее сюда, в этот «дом с привидениями» на озере.

Ник впервые увидел этот дом ее восторженными глазами. В ту ночь она зажгла в его душе огонь, и этот старый дом стал воплощением его мечты. Для мальчишки, который два года жил в машине и завтракал тем, что удавалось найти в мусорном контейнере, этот дом представлялся сказочным дворцом.

Потребовались годы, чтобы Ник смог накопить достаточно денег и купить его. Когда он подписал документы и выписал чек на авансовый платеж за дом, было лето, август. И даже тогда, в самые жаркие дни в году, на этой дороге было тенисто и прохладно, а над озером дул бриз. Ник посмотрел на гору Олимпус. Гранитный треугольник поднимался высоко в небо, на его зубчатой вершине остался лишь слабый намек на снежную шапку.

Воспоминание было острым, как разбитое стекло. Тогда он помчался, чтобы привезти сюда Иззи и Кэти. К тому времени уже наступил вечер, на веранду легли густые темные тени. Он схватил Кэти за руку и потащил ее через темный, пахнущий сыростью дом. «Кэт, ты только посмотри! Здесь у нас будет солнечная комната, где мы будем завтракать. А это кухня, такие плиты больше не делают, а посмотри на этот камин, наверняка ему лет сто…»

Ник уже чувствовал, каким может стать этот дом, он видел его живым и обновленным.

Кэти же видела другое — грязь, сырость и кучу работы, которую предстоит сделать, прежде чем этот дом станет пригодным для жизни.

Как он тогда этого не понял? И почему он не выслушал ее мнение? Почему тогда он лишь сказал себе: «У нее сегодня один из тех плохих дней» — и на этом успокоился?

Ник со вздохом расправил плечи, пересек лужайку, поднялся на веранду и постучал в дверь. Промокший пакет с его теперь уже ненужными вещами упал на пол у его ног.

За дверью послышались быстрые шаги и приглушенное: «Минутку!» — потом дверь открылась, и перед Ником предстала Энни. Молчание между ними казалось оглушительным, каждый звук стал словно бы слышнее: ритмичный стук дождя по крыше, трепет листьев, тихий плеск волн в озере.

Нику хотелось улыбнуться, но он поспешил отвести взгляд, чтобы Энни не увидела в его глазах внезапное вспыхнувшее желание.

— Ник!

Ее голос был чуть громче шепота, Нику казалось, что он чувствует влажное тепло ее дыхания на своем лице. Он медленно перевел взгляд на Энни. Она стояла так близко, что он видел на ее лбу россыпь веснушек вдоль линии волос и крошечный белый шрам поперек брови.

— Я два раза в день ходил в Общество анонимных алкоголиков, — быстро проговорил он, даже не поздоровавшись. — С того дня, когда ты высадила меня возле мотеля, я не брал в рот спиртного.

— О, Ник, это же чудесно! Я…

Энни внезапно умолкла, оказавшись в опасной близости от него. На веранде горела лампа, и в ее бледном свете Ник увидел, что на щеках Энни выступил горячий румянец. Они отвела взгляд, смущенно кашлянула и отступила назад.

— Иззи в общей комнате. Мы с ней рисуем. Входи.

— Рисуете, это интересно. Я бы не хотел…

— Ник, ты должен это сделать.

Энни решительно взяла его за руку и потянула за собой в дом, она держала его руку крепко, и это подействовало на него успокаивающе. Дверь за ним захлопнулась.

В доме пахло чистотой, играло радио, но Ник не успел заметить все перемены, которые принесла с собой Энни. Она потянула Ника за руку по коридору.

То, что Энни назвала общей комнатой, Ник когда-то мысленно называл дерьмовой комнатой.

Много лет назад, наверное в пятидесятых годах, в ней сделали ремонт при скудных средствах. Бревенчатые стены закрыли панелями из ДСП, дощатый пол покрыли ковром горчичного цвета. Единственной приятной вещью в комнате был большой старый камин из кирпича, в котором Энни развела огонь.

Французские окна, выходящие на заднюю веранду, были приоткрыты. Прохладный вечерний ветерок шевелил белые тюлевые занавески, в воздухе висела серебристая вуаль дождя.

Складной столик был заставлен разноцветными баночками с краской и завален кисточками. Газета, которую постелили на ковер, пестрела упавшими каплями ярких красок. Иззи стояла спиной, ее левая рука в черной перчатке безжизненно висела. Перед ней стоял большой мольберт, к которому был приколот лист белой бумаги. Нику были видны только цветные пятна на бумаге, но весь рисунок загораживала Иззи.

Ник вдруг осознал, что Энни ушла, она больше не держала его за руку, и собственная рука показалась ему пустой и холодной. Он оглянулся и увидел Энни в коридоре. Она подняла вверх большой палец и удалилась.

Ник вздохнул и сделал осторожный шаг вперед. Он ожидал, что Иззи резко повернется и посмотрит на него, но ковер скрадывал звук шагов, и девочка продолжала рисовать.

— Иззи, — тихо позвал он, словно тихий голос мог как-то смягчить неожиданность его появления.

Иззи выронила баночку с голубой краской. Краска растеклась по газете. Иззи медленно повернулась с кисточкой в руке.

Она была похожа на ангелочка. Желтый комбинезон на ней был испачкан красками, но на лице и на волосах пятен краски не было. Ее темные волосы были заплетены в две аккуратные косички, в них были вплетены желтые ленты. Она была прежней Иззи. Именно эта мысль, больше, чем что-либо другое, полностью вернула Ника в настоящее. У него ослабели колени, страх залег внутри холодным камнем, но он двинулся к своей маленькой девочке, которая молча стояла рядом с мольбертом, глядя на него своими огромными глазами.

Ник опустился на колени рядом с Иззи. Хлюпнула лужица голубой краски. Иззи смотрела на отца не мигая, сжав губы. Будь это несколько лет назад, она бы бросилась к нему в объятия и осыпала его поцелуями. Иззи обожала отца, она была ласкова с ним, даже когда у него было похмелье, даже после его ссор с Кэти. Она никогда не смотрела на него с таким выражением, как сейчас, — как осторожный, встревоженный зверек, готовый при первом намеке на опасность броситься наутек.

Чувствуя внезапное стеснение в груди, Ник вдруг осознал, как сильно ему не хватало ее поцелуев, сладкого запаха ее волос, нежной мягкости ее руки, когда она вкладывает ее в его руку.

— Привет, Солнышко, — сказал он, стараясь не смотреть на черную перчатку, — свидетельство его неудач и ее страданий.

Это было ее детское ласковое прозвище, Ник назвал ее так в тот день, когда она впервые улыбнулась. Он тогда сказал, что ее улыбка — как солнышко после дождя. Он очень давно не называл ее Солнышком, ни разу после смерти Кэти, а может быть, и до этого.

Иззи вспомнила. Одна половина ее рта изогнулась в мимолетной улыбке. Ник мог бы сейчас сказать ей так много, мог дать обещания, но в конечном счете он знал, что это были бы просто слова.

«По одному дню за раз», — часто эту фразу повторяли там, откуда он вернулся.

Он терял свою дочь каждый день, понемногу за один раз, и теперь у него был единственный способ ее вернуть. Он не мог просить ее о доверии, хотя, скорее всего, она готова была ему поверить, он должен его заслужить.

И Ник не стал давать никаких обещаний. Он спросил:

— Что рисуешь?

Иззи кивнула в сторону рисунка и отступила в сторону.

Рисунок представлял собой красочную мазню из волнистых линий и пятен краски. Ник уже видел раньше ее рисунки, поэтому он смог распознать ее автопортрет: крошечная фигурка из палочек в углу листа с большой головой и черными волосами до пола. Рядом с Иззи на рисунке стояла другая фигура, судя по коротким торчащим волосам, это была Энни, на ее лице широким мазком была нарисована улыбка. Над двумя этими фигурами висело ярко-желтое солнце, от которого расходились волнистые красные лучи.

Ник взял со столика чистую кисточку и макнул ее в баночку с коричневой краской. Осторожно, стараясь не разбрызгать краску, он поднес кисть к бумаге.

— Можно мне кое-что добавить?

Иззи серьезно посмотрела на него. Потом медленно кивнула.

Ник нарисовал рядом с Энни кривоватый круг, еще несколько мазков кистью — получилась смешная фигура.

— Это папа, — сказал Ник, не глядя на Иззи. Потом он нарисовал глаза, нос и линию рта. — Волосы можно не рисовать, они у меня почти такого же цвета, как бумага, мы их просто представим.

Он опустил кисть и взглянул на Иззи. Она смотрела прямо перед собой. Передними зубами — это были ее первые постоянные зубы — она покусывала нижнюю губу.

— Иззи, видишь, я вернулся домой. Ты рада?

Ник целую вечность ждал ответа Иззи, чего угодно — кивка, улыбки, помаргивания, — но она просто стояла и смотрела на него грустными глазами, слишком взрослыми для детского лица.

Он дотронулся до ее щеки:

— Я понимаю, Солнышко.

И стал вставать с колен. Но Иззи схватила его за руку. Ник замер. В это мгновение он вспомнил все — как гулял с Иззи вдоль причалов, смотрел на лодки и мечтал, как в один прекрасный день они вместе отправятся в плаванье, вспомнил, что чувствовал, когда держал ее за руку, смеялся вместе с ней, как качал ее на руках, будто на качелях.

— Доченька, я так тебя люблю! — тихо произнес он.

Как же просто было говорить эти слова раньше!..

Ник стоял на веранде, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Напряжение не отпускало его и сейчас. За обедом они молчали, и только оживленное щебетание Энни изредка нарушало тяжелую тишину, повисшую над столом. Ник сразу заметил, что Иззи снова пользуется всеми пальчиками правой руки. Всякий раз, когда он смотрел на Иззи, его охватывало чувство вины, но он не отводил трусливо глаза, когда встречал настороженный взгляд дочери. И это была его маленькая победа над самим собой.

За спиной у Ника открылась и хлопнула, закрываясь, дверь.

Ник медленно обернулся, собравшись с духом, — на веранду вышла Энни. Она стояла рядом с качалкой, которую Ник подарил Кэти, когда родилась дочь. Энни провела пальцами по перекладине перил, и в оранжевом свете лампы сверкнул камень в ее обручальном кольце. Размер бриллианта навел Ника на мысль о том, насколько отличается ее мир от его. Впрочем, он никогда и не забывал об этом. В руках у Энни был небольшой чемоданчик.

— Иззи почистила зубы, она ждет, когда ты придешь поцеловать ее.

Ее голос был тихим и прохладным, как весенний дождь, и он приглушил его тревогу. Энни с опущенными руками стояла так близко к нему. Даже с этой стрижкой морского пехотинца она все равно была прекрасна. На ней был просторный серый свитер и джинсы, но даже они не могли скрыть ее точеную фигуру. Ник отчетливо увидел ее обнаженное тело, увидел, будто это происходило сейчас, как она подняла руки и сняла рубашку, и лунный свет ласкал ее груди…

— Ник? — Она шагнула ближе. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Он вымученно рассмеялся:

— Наверное, так хорошо, как только может чувствовать себя пьяница, который перестал пить.

— Ты справишься. — Энни потянулась к нему, и он подался к ней, чувствуя непреодолимое желание прикоснуться к ней, это было ему нужнее, чем воздух. Но в последнее мгновение Энни отпрянула.

— Я знаю, нелегко начинать сначала…

Ник поймал ее измученный взгляд и подумал: что же ей сделал тот мужчина, который надел на ее палец кольцо с бриллиантом размером с яйцо? Ему хотелось задать наконец ей этот вопрос, но он сдержался — не мог он бесцеремонно бередить ее раны. И он сказал:

— Энни, ты спасла мне жизнь. Я не знаю, как тебя благодарить.

Она улыбнулась:

— Знаешь, я всегда верила, что ты к ней вернешься. Это был не такой уж большой риск. Я же знаю, как сильно ты любишь Иззи.

— Сколько оптимизма! — Ник посмотрел на потемневшее озеро. — Кэти я тоже любил, и смотри, что случилось.

Он облокотился на перила и стал смотреть на лужайку.

— Знаешь, что меня мучает? Мысль, что я никогда по-настоящему не понимал свою жену. А вот теперь я ее понимаю, но, увы, слишком поздно.

Я знаю, каково чувствовать себя беспомощным. Я-то и раньше думал, что знаю, но, оказывается, тогда я лишь скользил по поверхности. Помню, она мне говорила, что больше не чувствует солнечный свет, даже когда стоит на солнце, даже когда оно припекает ее лицо. — Ника удивило, что он способен так легко говорить о своей жене. Он впервые вспоминал саму Кэти, а не ее болезнь, не постепенное разрушение их брака, а его Кэти, девушку с сияющими глазами и большим сердцем, в которую он влюбился.

— Она больше не могла жить в темноте…

Ник повернулся к Энни и увидел, что она плачет. Ему стало неловко, он почувствовал себя человеком, утонувшим в собственной скорби.

— Извини, я не хотел тебя расстраивать.

Энни подняла на него глаза:

— Что ж, тебе повезло…

— Мне?

— Ты любил Кэти… Что бы с ней ни происходило, как бы она себя ни чувствовала, она знала, что ты ее любишь. — Энни понизила голос до шепота. — Немногим довелось встретить такую любовь.

Ник решился на рискованный вопрос. Он шагнул к Энни:

— А ты, Энни? Ты знала такую любовь?

Энни молчала, задумавшись, а потом ответила:

— Нет. Я любила так, но чтобы меня любили… Нет, не думаю.

— Ты заслуживаешь лучшего.

Они кивнула и быстрым движением руки смахнула слезы.

— Все мы заслуживаем, Ник.

Повисло неловкое молчание.

— Энни…

Она повернулась к Нику:

— Да?

— Может быть, ты придешь завтра? Проведешь с нами день?

— С удовольствием, — быстро ответила она и отвела взгляд.

— Спасибо!

Он вложил в свой голос всю еще оставшуюся в нем нежность. Его голос прозвучал почти так же нежно, как поцелуй.

— Пожалуйста, Ники. — Снова возникла неловкая пауза, потом Энни сказала: — Чтобы ты знал: пока тебя не было, Иззи заговорила.

Ник удивленно поднял брови:

— Со мной она не говорила.

Энни дотронулась до его руки в мимолетной ласке.

— Заговорит, дай ей время.

Не в силах встретиться взглядом с Энни, Ник отвернулся. Энни нервно переступила с ноги на ногу.

— Ну, мне пора домой.

— До завтра.

Она кивнула, торопливо прошла мимо него, взмах нула рукой в прощальном жесте, села в «мустанг» и уехала.

Ник смотрел, как удаляются в темноте два красных огонька ее фар, на повороте огоньки скрылись из виду. Он нехотя вернулся в дом и поднялся на второй этаж, перед дверью в комнату Иззи он помедлил, потом постучал.

Детка, ответь, ты же можешь.

Но ответа не было. Он медленно повернул ручку и открыл дверь.

Иззи сидела на кровати, обнимая правой рукой мисс Джемми. На светлом пододеяльнике с белыми кружевами выделялась черная перчатка на ее левой руке. Ник подошел к кровати и сел рядом с дочерью.

Между ними висело молчание. Казалось, каждый удар сердца в тишине дергал за тонкие ниточки, на которых держалась уверенность Ника.

— Я хочу почитать тебе сказку.

Иззи положила куклу, вытащила из-под одеяла книгу и протянула Нику.

— «Там, где живут чудовища». Интересно, как поживает Макс? Он, наверное, превратился в бородавочника.

Иззи издала короткий звук, похожий на отрывистый смех. Ник обнял ее за плечи и притянул ближе. Потом положил на колени раскрытую книгу и начал читать. Он старался читать на разные голоса, как настоящий рассказчик, Иззи это всегда нравилось. И, погружаясь в знакомую сказку, Ник впервые почувствовал, что у него, возможно, есть шанс.

Ему было нелегко. Поначалу он чувствовал себя неуверенно, был раздражительным и боялся, что стоит ему сделать один неверный шаг, и он снова сдастся — окажется на барном табурете в таверне Зоуи. Каждый прожитый день был мучительным испытанием его воли. Он вставал рано, и ему отчаянно хотелось выпить, он выходил из дома колоть дрова, и за этим занятием ему по-прежнему хотелось выпить. Часами работая топором, он потел и спрашивал себя, не станет ли сегодняшний день днем его поражения.

Энни приезжала каждый день с улыбкой на лице и со списком разных дел на день. Силой своей воли она превращала их троих в этакую сшитую из лоскутков семью, и именно эта связь между ними давала и Нику силы каждый день ездить на собрание анонимных алкоголиков. Он бы проклял сам себя, если бы подвел Энни и Иззи.

И вот сейчас он ехал на встречу, назначенную на четыре часа дня. На Мейн-стрит он снизил скорость до черепашьей, крепко сжимая в руках руль. Несколько минут назад неожиданно начался дождь, и прохожие попрятались в дома, на улицах стало безлюдно, как всегда бывает в дождливые дни. Машин на улицах было мало. А вот у таверны Зоуи машины стояли, плотно прижавшись друг к другу. Ник знал по опыту, что в баре все табуреты будут заняты. Он посмотрел на мутные окна таверны и будто услышал звяканье стаканов, стук кубиков льда в стакане с виски… Он облизнул сухие губы и быстро сглотнул, стараясь не думать о том, как приятно было бы сейчас почувствовать во рту вкус виски. Он по-прежнему не представлял себе оставшуюся жизнь без спиртного, но хотя бы один день он продержится.

Ник нажал на педаль газа и прибавил скорость, теперь он чувствовал каждый дюйм дороги. К тому времени, как он подъехал к лютеранской церкви, дрожь в его теле немного унялась, а холодный пот испарился.

Ник заехал на мощеную автостоянку за церковью и поставил машину под большим щитом с рекламой пива «Райнер». Помедлив минуту и взяв себя в руки, он сунул ключи в карман и вышел из машины.

В помещении было полно знакомых лиц, и когда Ник вошел, то почувствовал себя до странности спокойным. Джо улыбнулся ему и помахал рукой, подзывая к себе. Ник кивнул, взял в автомате банку колы и сел на свободное место рядом с Джо.

— Николас, ты в порядке? Что-то ты бледный.

— Сам не пойму, — честно ответил Ник.

За это он мог благодарить «Анонимных алкоголиков» — они дали ему способность впервые в жизни быть честным. Только в этой комнате среди незнакомцев, которые могли стать друзьями, он мог вытащить из тайников своей души и свою уязвимость, и свои неудачи и бросить их на всеобщее рассмотрение под ярким светом. Теперь Ник знал, что в этом есть утешение. Честность помогала, но еще больше помогало признание того, что его пристрастие сильнее его. Дома Ник держался на волоске. Куда бы он ни пошел, что бы он ни сказал, он все время чувствовал на себе настороженный взгляд Иззи. Она словно ждала, что он непременно все испортит. Она пока не сказала ему ни слова, и на этот раз молчание было хуже, чем раньше, потому что Ник знал, что с Энни она разговаривает, хотя сам этого ни разу не слышал. Ни единого раза он не слышал милый голосок его маленькой девочки.

За едой тоже было тяжко. Иногда, когда Ник тянулся за вилкой, его рука так дрожала, что он вынужден был выйти из-за стола, сославшись на головную боль, и сбежать в свою спальню.

Он вяло улыбнулся Джо:

— Знаешь, стараться чертовски труднее, чем не стараться.

— Это всегда так, Николас. Но ты знаешь, что я всегда с тобой. Мы все с тобой.

Ник отнесся к этому заявлению всерьез и был благодарен Джо.

— Я знаю.

Собрание шло полным ходом. Вокруг Ника люди по одному вставали и говорили — те, кто хотел поделиться своим бременем. Они рассказывали о своих потерях и бедах, о неудачах, о надеждах и мечтах. Дошла очередь и до Ника. Он уже собрался сказать: «Привет, я Ник. Я алкоголик. Я не пил двадцать три дня». Но, как и в предыдущие дни, так и не смог произнести эти слова.

16

Дни шли по заведенному порядку. С понедельника по пятницу Энни рано утром приезжала в дом Ника. Он готовил на завтрак оладьи и яичницу, потом целый день они — все трое — были вместе. В любую погоду, и в дождь, и в солнце, они выходили из дома — рыбачили на каменистых берегах реки, катались на велосипедах по тропинкам вокруг озера или отправлялись на Мейн-стрит поглазеть на витрины. Сегодня они ходили пешком в Очарованную долину, и теперь, когда позади было несколько часов пути, все были без сил. Бедная Иззи заснула чуть ли не раньше, чем ее голова коснулась подушки. Энни наклонилась к девочке, поцеловала ее в лоб и шепотом пожелала спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Энни, — сонно пробормотала та в ответ, не открывая глаз.

Энни отошла от кровати. Это время она больше всего не любила: был вечер пятницы. Она не увидит Ника и Иззи до понедельника, и, хотя ей и дома с Хэнком было хорошо, она с нетерпением ждала утра понедельника, когда снова вернется сюда. Она нечасто позволяла себе задумываться о том, как относится к Нику и что для нее значит Иззи, и о том, правильно ли это — так сближаться и быть все время вместе. Эти мысли уводили ее по темной извилистой дороге, которая ее пугала, поэтому она гнала их прочь, прятала их в темном углу, где обитали ее колебания и сомнения. Она пришла к неутешительному выводу, что Блейк не передумает и не позвонит ей с извинениями, на что она все-таки продолжала надеяться в глубине души. Когда у нее не осталось ни капли надежды, за которую она цеплялась, она почувствовала, что плывет по течению без руля и ветрил. Иногда, в спокойный весенний день, она вдруг беспричинно натыкалась на свой страх, и ее пугала сама эта внезапность. В такие моменты она обращалась к Хэнку, но его утешения: «Дорогая, он вернется, не волнуйся, он вернется!» — больше ее не успокаивали. Она не могла в них поверить, и почему-то не верить оказалось гораздо больнее, чем верить. Только Терри ее понимала, и звонок лучшей подруги — иногда поздно ночью — был единственным, что ее сдерживало.

Уже выходя из комнаты, Энни заметила за окном какое-то движение. Она раздвинула занавески. У озера стоял Ник, его фигура отбрасывала длинную тень на серебристую воду. Вечером он, как обычно в последнее время, вымыл посуду после ужина, почитал Иззи и вышел из дома, чтобы побыть в одиночестве. Он был так же одинок, как она. Его одиночество было в его глазах, даже когда он улыбался. Но Ник упорно пытался с ним справляться. Вчера он два часа играл с Иззи в «Конфетную страну», хотя при его росте сидеть, согнувшись над разноцветным игровым полем, было явно неудобно. Каждый раз, когда Иззи улыбалась, у Ника был такой вид, словно он готов заплакать. Энни отдавала должное его усилиям, она гордилась им. Он старался держаться — не пил, не ругался, не нарушал обещания. Он был сама мягкость и терпеливо занимался маленькой дочкой, которая настороженно его изучала и все еще с ним не разговаривала.

В последнее время Энни часто думала о том, каким отцом был Блейк. Он практически не присутствовал в жизни дочери ни физически, ни эмоционально. Отчасти в этом была вина самой Энни, теперь она это понимала. Да, она была тоже повинна в том, что случилось с их браком. Она слепо делала все, о чем ее просил Блейк. Все! Она от столького отказалась, от всего, что касалось ее самой и ее желаний, она отказывалась без всяких возражений, а все потому, что очень его любила. Ее жизнь, ее душа растворились в нем, постепенно, день за днем, она теряла себя, сдавала свои позиции, уступала по мелочам, которые сами по себе, казалось, ничего не значили. Стрижка, которую она так и не решилась сделать, потому что Блейку нравилось, когда у нее длинные волосы, платье, которое она не купила, потому что Блейк считал, что красный — цвет проституток. Она поступала так, как они «договорились». Она занялась домом и стала идеальной женой и матерью из пригорода и в своем стремлении к тихому совершенству позволила Блейку стать плохим мужем и неважным отцом. И все это время она считала себя идеальной женой. Только теперь Энни видела, как она ошибалась; она пошла на все эти жертвы не из-за любви, а от слабости, потому что беспрекословно следовать за Блейком было легче и безопаснее. Она стала тем, кем и хотела стать, и теперь ей было стыдно за собственный выбор. Но она по-прежнему не знала, куда ей следовало двигаться дальше.

Одинокая. Это единственное, что она точно знала про себя. И чем бы она ни занималась в жизни дальше, она будет заниматься этим как одинокая женщина среднего возраста. Энни даже завидовала Нику, его готовности преодолеть свою слабость, отбросить страхи и все начать заново. Она прикоснулась к стеклу, ощущая под пальцами его холодную гладкую поверхность.

— Ник, ты справишься, — прошептала она.

Она в это верила.

Энни закрыла за собой дверь спальни, спустилась вниз, взяла с дивана сумку и направилась к двери. На улице ей в лицо дохнул прохладный ночной ветер. Энни остановилась и посмотрела издалека на темный силуэт Ника. И вспомнила, как в такой же тихий вечер они с Ником занимались любовью. Она прикрыла глаза, вспоминая, как его руки касались ее обнаженной кожи, как губы припадали к ее губам…

— Энни?

Она открыла глаза. Ник стоял прямо перед ней, и она была уверена, что сейчас, когда она смотрит на него, он по ее глазам прочитал ее мысли. Он знал, как она нуждается во внимании и в заботе. Энни боялась, что, если она заговорит с Ником, если скажет хоть что-нибудь и услышат в ответ его мягкий голос, она пропала. Она сейчас была уязвима и отчаянно нуждалась в том, чтобы к ней прикоснулся мужчина, чтобы он ее обнял, даже если это не тот мужчина, даже если она не та женщина, которую он хотел.

Энни принужденно улыбнулась быстрой нервной улыбкой:

— Привет, Ник, и пока. Мне нужно бежать.

Не дав ему времени ответить, она бросилась к машине. Проехав примерно милю и слушая хрипловатый голос Рода Стюарта, она по-прежнему вспоминала…

* * *

Субботним утром Иззи стояла на веранде в ярком новом комбинезоне и резиновых сапогах и наблюдала за папой. Он стоял на коленях перед деревом, которое посадил в день маминых похорон. Тощее вишневое деревце не зеленело, даже когда все вокруг цвело. Оно было мертвым, так же как ее мама.

Папа весь скрючился, как герой одной из ее книжек, в перепачканных землей перчатках его руки были похожи на медвежьи лапы. Он дергал сорняки и мурлыкал под нос песенку, Иззи очень давно ее не слышала. И вдруг ее папа поднял голову и увидел ее. Он широко улыбнулся и отвел со лба прядь серебряных волос. На его лбу осталась большая коричневая полоса от перчатки.

— Привет, Иззи-медвежонок! Не хочешь помочь мне дергать сорняки?

Иззи медленно двинулась к нему мимо примул, посаженных Энни на прошлой неделе. Когда она подошла к отцу, он все еще улыбался. Иззи думала только о том, что ее папа вернулся. Больше всего на свете ей хотелось его обнять, но она боялась. А вдруг он снова исчезнет и не останется с ней? Она открыла рот и попыталась что-то сказать.

— Что, Иззи?

Но слова никак не выходили, они застряли в горле за большим комом. «Ну, давай, Иззи, — убеждала себя девочка, — просто скажи: „папа, я по тебе скучала“». Но она не могла. Вместо этого она протянула руку и показала на лежащий на земле совок. Ник наклонился, поднял его и медленно протянул Иззи.

— Все нормально, Солнышко, я понимаю, — мягко сказал он.

Папа, я тебя люблю.

Глаза Иззи защипало от слез. Ей было стыдно, что она не может заставить себя произнести эти слова. Она крепко зажмурилась, чтобы папа не увидел, что она плачет, как глупая маленькая девочка. Потом она взяла совок и встала рядом с папой.

Ник заговорил о погоде, о цветах, о том, какой сегодня прекрасный день. Он говорил так долго, что она забыла о своем смущении и грусти и о том, что она — глупая маленькая девочка, которая больше не может разговаривать со своим папой.

Воскресенье было таким днем, который заманивает людей приехать в этот сырой, пропитанный влагой уголок мира. В такой день туристы, забредшие в лес, благоговейно вдыхают полной грудью чистый воздух. Потом они садятся в арендованные автомобили и едут в офисы по продаже недвижимости. Их руки автоматически тянутся к буклетам и проспектам, они изучают предложения о выставленных на продажу домиках, а потом звонят домой своим близким и рассказывают о самом чудесном месте, какое им только довелось повидать.

Когда Ник раздвинул шторы в гостиной и посмотрел в окно, его охватило благоговейное волнение. Яркое солнце коснулось верхушек деревьев, потоки света озарили деревья, и лес словно осветило какое-то неземное сияние. Озеро Мистик отразило этот сказочный пейзаж на своей зеркальной поверхности. На берегу стояла на одной ноге серая цапля, гордо обозревая свои владения.

Это был идеальный день для похода папы с дочкой на природу. Ник поднялся на второй этаж и разбудил Иззи. Девочка умылась, почистила зубы, Ник помог ей потеплее одеться. Пока сонная Иззи застилала кровать, Ник спустился вниз и стал собирать все для пикника. Он завернул в плотную бумагу копченый лосось, купленный у индейцев в придорожном лотке, положил в корзинку сливочный сыр, крекеры и сырные палочки для Иззи и приготовил бутерброды с арахисовым маслом. Энни оставила им домашний лимонад, Ник перелил его в термос и тоже поставил в корзину для пикника.

Не прошло и часа, как они уже ехали по прибрежной дороге. Эта дорога, казалось, разделяла мир пополам. По одну ее сторону высился лес, самый темный, самый густой из всех лесов Америки, а по другую простирался неукротимый Тихий океан. На прибрежной стороне штормовые ветра за века сформировали причудливый облик сосен, загнув их ветви под неестественным углом.

Ник припарковался на одной из площадок на обочине шоссе, устроенных специально для того, чтобы туристы могли остановиться и полюбоваться видами. Ник взял Иззи за руку и повел ее по тропе, спускаясь к пляжу. Внизу огромные волны с белыми шапками пены разбивались о камни. Ник и Иззи наконец ступили на плотно утрамбованный песок, и Иззи улыбнулась отцу. Перед ними лежал огромный серебристо-голубой океан. Нередко здесь бывали такие сильные ветры, что не вздохнуть, но сегодня на побережье было неестественно тихо.

Воздух, ласковый и свежий, казалось, имел вкус созревшего на солнце яблока. Над их головами с криками кружили бакланы, чайки и зимородки, время от времени садясь на вылепленные ветром деревья, которые росли в полосе прибоя у камней размером с дом. Ник поставил корзину на серый валун подальше от воды.

— Пойдем, Иззи, прогуляемся сначала.

Они шли то шагом, то бегали по песку, то останавливались в надежде найти скрытые сокровища: полупрозрачные камешки кварца или крошечных черных крабов. Вокруг на песке, сколько видел глаз, не было других следов, кроме их собственных. Иззи первая заметила скопление крошечных голубых медуз, выброшенных волнами на берег. Для старожилов это было верной приметой, что летом у берега появится тунец.

Когда солнце было в зените и стало ощутимо пригревать, Ник повел Иззи обратно — туда, откуда они начали прогулку. Он расстелил на плотном песке плед в красно-белую клетку и открыл корзину. Они сели на плед, скрестив ноги, и приступили к еде.

Ник все время что-нибудь рассказывал: про коренных жителей этих мест, которые ходили по этому пляжу за сотни лет до появления первых белых поселенцев, про веселые сборища, которые Ник и его друзья устраивали здесь, когда еще учились в школе, про то, как он привозил сюда Кэти, когда Иззи еще не было на свете.

Был один момент, когда Нику показалось, что Иззи собирается что-то сказать. Она подалась вперед, ее глаза сияли, губы шевелились. Он поставил стакан с лимонадом на плед, беззвучно приговаривая: «Ну, давай же, дорогая». Но Иззи не произнесла ни звука. Слова, которые были у нее на устах, так и остались невысказанными.

Ее молчание было для Ника как нож в сердце, но он постарался скрыть свое огорчение, улыбнулся и начал другой рассказ, на этот раз про то, как однажды давным-давно они с Энни забрались на городскую водонапорную башню и написали на металлической стенке: «Пантеры, вперед!»

Закончив свой ланч, они сложили остатки еды в корзину и вернулись в полном молчании к машине.

Обратно домой они ехали по дороге, освещенной лучами заходящего солнца. Ник думал о том, как непросто говорить и изливать душу в гнетущее молчание. Когда они проезжали мимо таверны Зоуи, он прибавил газу.

День угас, и наступил вечер, когда они въехали на подъездную дорогу. В дом они вошли рука об руку. Когда они разделись и разобрали корзину с оставшейся едой, Ник спросил у дочери:

— Если ты не проголодалась, может, поиграем в какую-нибудь игру?

Иззи ничего не ответила и выбежала из комнаты. Через минуту она вернулась, прижимая к груди большую красочную коробку игры «Конфетная страна». Ник театрально застонал:

— Только не это! Любая игра, только не эта. Как насчет «Разноцветных палочек»?

Иззи улыбнулась и замотала головой.

— Ты думаешь, я не хочу играть, потому что никогда не выигрываю? Это не так. Ну, прошу тебя, давай в «Разноцветные палочки», а?

Иззи лукаво улыбнулась, на ее щеках появились ямочки. Она поставила указательный палец на коробку с «Конфетной страной».

— Ну, ладно, давай один раз в «Конфетную страну», а потом в «Разноцветные палочки».

Иззи хихикнула. Для Ника этот короткий звук прозвучал как прекрасная мелодия. Он развел огонь в камине, и они разложили игру на полу гостиной.

Одна игра перешла в другую, потом в третью. Наконец Ник, устав, бросил голубые и желтые картонные фишки обратно в коробку.

— Сдаюсь! Ты — королева Конфетной страны, тебя никто не может обыграть. Ладно, медвежонок Иззи, пора ужинать. Лучше уж я приготовлю нам поесть…

Ник еле поднялся с пола — они играли так долго, что он отсидел ноги. Иззи вскочила первой и подала отцу руку, на ее личике был испуг.

— Все нормально, дорогая, — улыбнулся Ник. — Просто я уже старый, а у старых людей слабеют ноги. Помнишь бабушку? Она, бывало, тряслась при ходьбе, как сломанная кукла.

Иззи захихикала.

Они ужинали за большим столом на кухне. После ужина Иззи помогла Нику вымыть и убрать тарелки, и они поднялись наверх. Иззи надела ночную рубашку, умылась, почистила зубы и забралась в кровать. Ник взял с тумбочки возле кровати потрепанную книжку — это была «Алиса в Стране чудес». Обняв Иззи за узенькие плечи, он привлек ее к себе и начал читать.

К тому времени, когда Ник закрыл книжку, у Иззи уже слипались глаза.

— Спокойной ночи, Солнышко!

Ник поцеловал дочь в лоб и встал с кровати. Неожиданно Иззи крепко ухватила его за руку. Ник вопросительно посмотрел на дочь:

— Что, милая?

— Папа!

У Ника перехватило дыхание. Он впервые почти за год слышал родной голосок своей девочки. Он снова опустился на кровать, его глаза заволокли слезы, и любимая доченька виделась ему как в тумане. Не в силах найти нужные слова, он прошептал:

— Ох, Иззи…

— Я тебя люблю, папа, — тихо проговорила Иззи и заплакала.

Ник сгреб ее в свои объятия и спрятал лицо у нее на плече, чтобы Иззи не увидела, как он плачет.

— Девочка моя, я тоже тебя люблю.

Ник повторял это снова и снова, гладя ее по голове, чувствуя, как ее слезы смешиваются с его слезами на ее нежной щеке. Он крепко обнимал ее, спрашивая себя, хватит ли ему сил вообще когда-нибудь ее отпустить. Иззи так и заснула в его объятиях. Наконец он бережно опустил ее голову на подушку и подтянул одеяло до ее подбородка. Ник смотрел на свою спящую дочь, и его охватывало чувство такое чистое, светлое и всепоглощающее, что ни одно слово, даже слово «любовь» не было достаточно сильным, чтобы его описать. Его кровь торжествующе бурлила. И это ощущение триумфа принесло ему такое простое детское признание: «Я тебя люблю». Всего три слова, но в них был заключен смысл его жизни. Никогда больше он не позволит себе утратить ее доверие, ее любовь. Теперь он знает, что такое признание надо заслужить.

Чувства переполняли Ника, он не мог сдержать их в себе, они выплескивались из него волнами. Ему хотелось смеяться, ликовать, хотелось разделить радость с кем-то, кто ему дорог.

С Энни.

Ник понимал, что это внезапное желание поговорить с ней, быть с ней, рассказать ей, что он чувствует, — опасно. Он это понимал, но ничего не мог с собой поделать. Он направился в свою комнату и набрал ее номер.

Понедельник был волшебным днем, наполненным смехом. Солнце разогнало облака. Ник, Энни и Иззи катались на велосипедах, собирали цветы и плели венки, соревнуясь, чье творение окажется лучшим.

Энни не могла припомнить, когда ей было так весело. Блейк никогда не проводил целый день втроем со своими девочками. Даже в редкие дни, когда он оставался дома, то или говорил по телефону, или торчал у факса, или сидел за компьютером. Только сейчас Энни осознала, какой одинокой была ее жизнь.

Крутя педали велосипеда, она вспоминала телефонный разговор с Ником прошлой ночью. «Энни, она со мной разговаривала! Она сказала, что любит меня!» В голосе Ника слышалось столько благоговейного восторга, что Энни прослезилась. Ник стал рассказывать, как они провели день на берегу, ему хотелось, чтобы Энни была посвящена в детали, как если бы была рядом с ними. А она была вознаграждена за все свои усилия радостью Ника и гордилась Иззи.

Сегодня ни один из них не возвращался к ночному разговору, но он словно безмолвно продолжался между ними и витал в воздухе, как частички пыли, которые становятся заметными в лучах солнечного света. Во время этого разговора они соткали еще одну нить близости. Почему-то сделать это по телефону, когда они находились далеко друг от друга, оказалось легче. И эта нить привела Энни к воспоминаниям о прежнем Нике, юном Нике, которого она любила. Слушая его, она закрыла глаза и представила мальчика, который впервые поцеловал ее под звездным небом, мальчика, чьи нежные, несмелые поцелуи вызвали ее слезы. Она чувствовала, что вступает в опасные воды. В Нике ее многое трогало, но больше всего на нее подействовала глубина его любви к дочери, это и трогало ее, и вызывало боль. Как бы она ни пыталась забыть о своей жизни в Калифорнии и о выборе, который она сделала, Ник невольно заставил ее вспомнить все снова. У них с Блейком выросла дочь, которая так никогда по-настоящему и не узнала, что такое любовь отца, что чувствует ребенок, когда его обнимает любящий и обожающий отец. А сама она многие годы была женой, которая любила своего мужа неразделенной любовью.

Придя к такому горькому заключению, Энни почувствовала себя маленькой и жалкой. Годами она ошибочно принимала привычку и привязанность за истинную любовь. Она считала, что любовь, которую она давала мужу, была отражением его любви к ней, и вот теперь из-за своей слепоты она осталась одна — одинокая женщина тридцати девяти лет, которую ждут впереди «золотые годы» без ребенка в доме и без мужа в ее постели.

В эту минуту Энни была рада, что ее и Ника разделяет несколько миль. Будь он рядом, она бы потянулась к нему, стала бы просить его обнять ее, поцеловать и сказать, какая она красивая… даже если это неправда.

И вот теперь, когда они ехали домой с велосипедной прогулки, Энни молила Бога, чтобы Ник не увидел ее тоски и не вздумал ее жалеть. Сегодня каждый раз, когда она ловила на себе его взгляд, она отворачивалась. К тому времени, когда они вернулись домой, она совсем расклеилась. Ужин прошел без обычных разговоров, которые всегда начинала сама Энни. Как только они закончили ужинать, она поднялась из-за стола и поспешила увести Иззи в постель, оставив Ника мыть посуду.

— Спокойной ночи, Иззи. — Энни уложила девочку в постель и накрыла одеялом. — Папа скоро придет к тебе.

Иззи повернулась на бок и пробормотала:

— Спокойной ночи, Энни.

Энни закрыла дверь детской и спустилась вниз. Ник неподвижно стоял в гостиной, глядя в окно. У его ног валялось на полу влажное посудное полотенце. Под ногами Энни скрипнула ступенька, и она замерла.

Ник резко повернулся к ней. Он был бледен, на лбу у него выступил пот.

— Ты хочешь выпить? — спросила Энни.

— Хочу? — Он издал низкий резкий смешок. — Это слишком мягко сказано.

Энни не знала, что делать. Прикасаться к нему было опасно, но и уйти она не могла. Она сделала шаг ему навстречу. Ник взял ее за руку, его влажные от пота пальцы сомкнулись вокруг ее запястья в отчаянном, словно просящем, жесте. Молчание длилось с минуту, потом Энни сказала:

— Могу предложить взамен лишь мятное мороженое.

— Отлично. Я только схожу пожелаю Иззи спокойной ночи. Встретимся у камина.

Ник легко взбежал по лестнице и с улыбкой оглянулся на Энни. А она с облегченным вздохом направилась в кухню, достала мороженое и стала раскладывать его по двум фарфоровым чашкам. Она упорно твердила себе, что они просто посидят и поедят мороженое как старые друзья. Спустился Ник, и они сели рядом на диван.

Ели молча. Тишину нарушало лишь позвякивание ложек о фарфор. Энни видела, как Ник нервно постукивал ногой по полу, как то и дело раздраженно поправлял спадающую на лоб прядь волос. Вдруг он повернулся к ней:

— Сколько времени ты здесь пробудешь?

Вот оно! Энни вздохнула.

— В Мистике? Примерно месяца полтора. Натали возвращается домой пятнадцатого июня.

Ник поймал ее взгляд, и Энни показалось, что она утонула в его голубых глазах. У нее сбилось дыхание. Она поймала себя на мысли, что ждет, что он скажет дальше, но даже не представляет, какие это будут слова.

— Что ты думаешь о Мистике? — наконец произнес Ник, внимательно глядя на нее. — После школы тебе не терпелось отсюда уехать.

— Я убегала не от Мистика.

Прошла долгая минута, прежде чем Ник заговорил снова:

— Я не хотел причинить тебе боль.

— Я знаю.

— Ты меня пугала.

Энни почувствовала, что от его слов зародыш интимности, которая связала их во время разговора прошлой ночью, снова оживает. Это ее пугало, тем более сейчас, когда она была так близко от него. Она попыталась отделаться смехом.

— Ты ведь шутишь? — спросила она, отсмеявшись.

Ник наклонился вперед и поставил чашку на кофейный столик. Потом повернулся к Энни, рука Ника почти коснулась Энни и легла на спинку дивана. Энни с трудом поборола в себе желание положить на нее голову.

— Я думаю, наши жизни расписаны задолго до того, как мы научимся задавать вопросы. Моя была высечена в камне в тот день, когда мой отец бросил мою мать. А ей было трудно справляться с жизнью в одиночку. Еще до того как я понял, что происходит, я, по сути, стал ее опекуном. Я усвоил то, что узнает каждый ребенок родителя-пьяницы: не откровенничай, не доверяй, не привязывайся. Черт, да я стал взрослым, прежде чем мне исполнилось десять. Я ходил в магазин, готовил, убирал везде, где мы с матерью жили. Я ее любил, заботился о ней, а когда она становилась агрессивной и набрасывалась на меня, я верил тому, что она говорила: что я никчемный и глупый и что мне повезло, что она осталась со мной.

Ник откинулся на спинку дивана. Энни почувствовала, как его пальцы касаются ее плеча. Она посмотрела на Ника, вспоминая, каким он был красивым, когда она увидела его в первый раз.

— Жить здесь, у Джо, — для меня это было как в сказке. Чистые простыни, чистая одежда, вдоволь еды. Я каждый день ходил в школу, никто не поднимал на меня руку. — Он смотрел на Энни, и ее словно обдало горячей волной. — А потом я познакомился с тобой и с Кэт. Помнишь?

— Помню, в кафе после футбольного матча. Мы позвали тебя сесть с нами.

— Это ты меня пригласила. И когда ты это сделала, я не мог в это поверить. А потом, когда мы все стали друзьями, меня прямо распирало от гордости. В тот год все мне казалось невероятным. — Ник усмехнулся, вспоминая, но глаза его оставались печальными. — Ты была первой в моей жизни девчонкой, которую я поцеловал. Ты об этом знала?

Энни пожала плечами.

— Помнишь, я тогда заплакала.

Ник кивнул.

— Я подумал, это потому, что ты уже тогда все наперед знала. Ты вроде как почувствовала тогда, что я недостаточно хорош для тебя.

Энни так сильно хотелось прикоснуться к Нику, что у нее закололи кончики пальцев. Она сжала руку в кулак.

— Неправда! Я не знала, почему я плакала. Я и до сих пор этого не знаю.

Ник улыбнулся:

— Вот видишь! Наши пути определены еще до того, как мы сами их выберем. Кэти была намного проще. Ее я понимал. Она нуждалась во мне, даже тогда нуждалась, и для меня это было то же самое, что любовь. Я просто снова стал играть роль, которую хорошо знал. Сама посуди, что я мог тогда сделать? Попросить тебя отказаться от Стэнфорда? Или вечно ждать тебя, хотя ты меня об этом бы и не просила?

Энни никогда даже не думала, что ей хватит храбрости поговорить о своих чувствах с Ником. Как и он, она легко вошла в роль, которую знала. Она делала то, чего от нее ожидали, то есть была хорошей девочкой. Она уехала учиться в колледж, вышла замуж за хорошего парня с блестящим будущим, а где-то по дороге потеряла себя.

— Я всегда думал, что ты прославишься, — наконец сказал Ник. — Ты была чертовски умная. Ты была единственной девчонкой из Мистика, которая получила стипендию на обучение в Стэнфорде.

Энни фыркнула:

— Я прославлюсь? Чем же это?

— Энни, не надо так! — Голос Ника был нежным, как прикосновение, а в его глазах было столько грусти, что у нее сжалось сердце. — Поверь мне, я знаю. Ты могла достичь успеха во всем, в чем бы ни попыталась. А если кто-то тебе говорит, что это не так, пошли его к черту.

Для жаждущей души Энни слова Ника были как глоток свежей воды.

— Я и правда думала недавно кое о чем…

— О чем?

Она отстранилась.

— Ты будешь смеяться.

— Никогда.

Энни ему поверила, хотя и понимала, что это рискованно.

— Я бы хотела открыть небольшой книжный магазин. Знаешь, такой, где можно посидеть с книжкой, попить кофе и где работают люди, которые любят читать.

Ник дотронулся до ее щеки. От этой мимолетной ласки Энни встрепенулась. После той ночи на озере он впервые дотронулся до нее так.

— Энни, видела бы ты себя сейчас.

Краска залила ее лицо.

— Я, наверное, кажусь тебе смешной?

— Нет. Никогда. Просто я заметил, как загорелись твои глаза, когда ты заговорила про книжный магазин. По-моему, отличная мысль. Между прочим, на Мейн-стрит есть старый викторианский дом, когда-то там был магазин подарков, но несколько месяцев назад его хозяин умер, и магазин закрыли. С тех пор они пытаются найти арендатора на помещение. Подходящее место, надо только немного повозиться. — Ник бросил внимательный взгляд на Энни. — Если, конеч но, ты хочешь открыть этот книжный в Мистике.

Красивая фантазия рассыпалась. Они оба знали, что ее жизнь — не в Мистике. Ее место в другом, солнечном штате, в белом доме у моря. Энни покрутила кольцо на пальце, пытаясь придумать, что ответить Нику и перевести разговор о своей глупой мечте в шутку. Неожиданно Ник сказал:

— Ты смотрела фильм «В то же время, в следующем году»?

Энни недоуменно нахмурилась.

— Это фильм с Аланом Алдой про пару, у которой роман, и они встречаются раз в год на уик-энд?

Энни чуть помедлила с ответом. Ее смутило одно простое слово. «Роман».

— М-мне он нравился.

— Через десять минут его будут показывать по телевизору. Посмотрим?

Энни вздохнула с облегчением. Но в следующее мгновение она уже досадовала на себя: надо же быть такой дурочкой и усмотреть скрытый подтекст в обычном вопросе.

— С удовольствием!

Они устроились на диване и стали смотреть фильм. Энни незаметно поглядывала на Ника и замечала, что он подолгу смотрит на нее. Она не хотела думать о том, что в последнее время Ник все больше занимал ее мысли, но закрывать глаза на очевидное было невозможно. Она многое про него узнала, пусть это и были самые обычные мелочи: например, про то, что он любит мятное мороженое с кусочками шоколада и терпеть не может свеклу, что его любимый цвет — голубой, что спортивные передачи нагоняют на него скуку, что он любит печеную картошку с маслом и кусочками бекона, но без соли и перца, что, когда Иззи прижимается к нему и целует, Ник может расплакаться.

Энни узнала, что иногда его желание выпить внезапно становится таким непреодолимым, что он начинает задыхаться и у него стекленеют глаза. В такие моменты он уходит из дома и отправляется в одиночестве в лес. Возвращается он бледный, измученный, с волосами мокрыми от пота и дрожащими руками, улыбаясь грустной улыбкой, и она догадывается, что он снова победил. Иногда, если их взгляды пересекаются, она чувствует опасность, затаившуюся до времени.

Энни не хотела слишком привязываться к Нику Делакруа, но чувствовала, что каждый проведенный вместе день сближает их все больше.

Когда фильм закончился, Энни не могла посмотреть на Ника — она боялась того, что может увидеть в его глазах. Того, что и он может прочесть в ее взгляде. Поэтому она стремительно поднялась с дивана, взяла свою сумку и направилась к двери, на ходу пробормотав «до свидания».

17

Иззи проснулась в страхе. Ей снился сон про маму, это все, что она могла вспомнить. Ее мама стояла у озера, звала ее и плакала.

Иззи откинула одеяло и встала с кровати. Даже не надев халат и шлепанцы, она тихонько вышла из комнаты и поспешила по коридору. Возле двери в спальню отца она немного помедлила, потом пошла дальше. Она спустилась по лестнице, вышла через парадную дверь и шагнула в темноту.

Иззи смотрела на озеро. Сначала она ничего не видела, кроме темно-серого отражения гор, но через некоторое время она разглядела поблескивающую рябь воды и услышала, как шепчутся волны, лаская галечный берег. Дымка превратилась в серый туман, повисший на черных пиках деревьев.

Иззи-медвежонок, это ты?

Иззи вздрогнула. Сетчатая дверь выскользнула из ее руки и со стуком захлопнулась за ее спиной.

— Мама?

У берега она заметила какую-то тень.

Иззи оглянулась на дом. В папиной спальне было темно. Она знала, что надо было бы сказать ему, чтобы он не волновался, но потом она снова увидела белый силуэт впереди и услышала женский плач — и забыла про все на свете. Она подхватила подол ночной рубашки и побежала по мокрой траве, хлюпая по сырой земле голыми ногами.

Воздух был наполнен звуками: каркали вороны, где-то ухала сова, квакали лягушки. Звуки пугали Иззи, но она не остановилась, пока не добежала до озера.

— Мама? — прошептала она.

От воды поднималась розовая дымка. И в ней Иззи ясно увидела маму. Она стояла на воде, положив руки на талию, ее золотистые волосы образовывали вокруг головы сияющий нимб. Иззи разглядела белые крылья за ее спиной и услышала какой-то ритмичный звук, как будто где-то далеко стрекотала газонокосилка. Образ ее мамы был таким ярким, что на нее было больно смотреть, как смотреть прямо на солнце. Иззи заморгала, но перед ее глазами все равно стояла россыпь черных точек и звезд, а ее мама то виделась отчетливо, то словно размыто.

Иззи-медвежонок, почему ты меня позвала?

Иззи заморгала и попыталась увидеть прекрасные голубые глаза своей мамы.

— Я не звала тебя.

Ты звала меня во сне.

Иззи попыталась вспомнить свой сон, но вспоминалось только ощущение паники и отрывочные картинки, в которых не было никакого смысла.

— Я не знаю, чего я хотела.

Она почувствовала мамино прикосновение — легкий ветерок, который коснулся лба и пошевелил ее волосы, поцелуй, который пах туманом, дождем и мамиными любимыми духами.

— Мама, я по тебе скучаю.

Теперь вернулся твой папа.

— А что, если он снова уйдет?

Еще одно прикосновение, более мягкое.

Он больше не уйдет, Иззи-медвежонок.

Теперь мама приблизилась, и Иззи была уверена, что увидела белые, как у голубя, крылья.

— Я не могу пойти за тобой?

На долю секунды дымка рассеялась, и Иззи увидела свою маму. Не было ни крыльев, ни сияния, ни тумана. Была просто светловолосая женщина с грустными глазами в розовой фланелевой ночной рубашке в цветочек, и она смотрела на свою девочку.

Иззи, я всегда буду с тобой. Тебе не нужно ни исчезать, ни уходить за мной. Все, что тебе нужно сделать, — это лишь закрыть глаза и подумать обо мне, и я буду рядом. Вспомни о том, как мы все вместе ходили в цирк и я так смеялась, что упала со скамейки. И когда ты улыбнешься при этом воспоминании, ты меня увидишь.

По щекам Иззи потекли слезы и стали капать на ее руки. Она смотрела, моргая, в мамины глаза, голубые-голубые.

— Мамочка, я тебя люблю.

И вдруг ее мама исчезла.

— Иззи!

Иззи услышала испуганный голос отца. Она повернулась и увидела, что он бежит к ней.

— Папа?

Он привлек ее к себе и крепко прижал.

— Иззи! — Он так странно произнес ее имя, как будто пробежал несколько миль. — Ох, Иззи, ты меня напугала. Я не знал, где ты…

— Папа, я не ушла в плохое место.

Он улыбнулся дрожащей улыбкой.

— Знаю, милая.

Он на руках отнес ее обратно в дом и бережно положил в кровать. Иззи забралась под одеяло, но ей не хотелось оставаться одной. Она взяла с тумбочки книжку. Это была ее драгоценная «Золушка», которую когда-то бабушка подарила маме, а мама — Иззи.

— Папа, можешь почитать мне сказку?

Ник сел рядом с ней на кровать и очень бережно открыл книгу на первой странице. Он читал так, как всегда читал Иззи, — с энтузиазмом, с удовольствием, на разные забавные голоса. Иззи сидела, прислонившись спиной к подушке, и строго смотрела на яркие картинки в книжке. Когда Ник закончил читать, она некоторое время молчала, потом спросила:

— А что случилось с мамой Золушки?

Ник ответил:

— Я думаю, мама Золушки отправилась на небеса.

— Вот как!

— И знаешь, что я думаю?

Иззи помотала головой:

— Нет.

— Я думаю, что они с твоей мамой теперь подруги, они смотрят на нас сверху, проверяют, все ли у нас в порядке.

Иззи кивнула. Она и сама так думала.

— Энни сказала, что когда идет дождь, это мама и ангелы плачут.

Ник отвел с ее лица прядь волос.

— Энни много всего знает.

Иззи отвернулась от отца, чтобы он не увидел в ее глазах слезы.

— Папа, я начинаю ее забывать.

Ник обнял девочку, привлек ее к себе и нежно погладил влажную щеку.

— У мамы были самые красивые глаза на свете, и, когда она на тебя смотрела, возникало чувство, что дождь кончился и твоего лица коснулся солнечный свет. И у нее один передний зуб был неровный, а у левого уха была крошечная родинка. Она тебя любила, Иззи.

— Папа, она нас обоих любила — меня и тебя.

Ник ничего не сказал, а поцеловал Иззи в кончик носа, и это напомнило ей времена, когда она была совсем маленькой; тогда он часто так делал. Впервые с тех пор, как умерла ее мама, Иззи не было страшно. Визг, который прятался в ней несколько месяцев, съежился, как изюминка, и укатился. Теперь Иззи знала, что все будет хорошо и папа ее любит. Она крепко зажмурилась, очень крепко, чтобы не заплакать, как малявка, а когда открыла глаза, не могла поверить тому, что увидела.

— Папа! — позвала она.

— Что, Солнышко?

Иззи медленно подняла левую руку. Она совершенно ясно видела маленькую черную перчатку, торчавшую из рукава рубашки. Иззи прикусила нижнюю губу и замерла, боясь пошевельнуться. Потом медленно потянула перчатку, высвобождая на волю руку.

— Папа, ты видишь?

Ник посмотрел на ее руку. Иззи была уверена, что папа видит ее, но он удивленно посмотрел на Иззи и спросил:

— Что я должен видеть?

Она тряхнула рукой.

— Я вижу свою руку. А ты?

Ник охнул и сказал глухим голосом:

— Да, я вижу твою руку.

Потом он медленно, как будто боясь, что Иззи помешает ему это сделать, снял с ее руки перчатку.

Иззи захихикала, шевеля пальцами.

— Папа, значит, я останусь с тобой.

— Да, Иззи, похоже что так, — проговорил Ник и закрыл лицо руками.

Иззи оторвала взгляд от своей руки и увидела очень странную вещь: ее большой, сильный папа плакал.

Она нас обоих любила.

Ник лежал в кровати, заложив руки за голову, и думал над тем, что сказала Иззи.

Она нас обоих любила.

То, во что он очень долго не мог поверить, прозвучало из уст ребенка с такой уверенностью… По его лицу лились слезы, которые он прятал больше года. Он любил свою жену, любил ее с тех пор, как увидел впервые, но в последние несколько лет он об этом забыл, он видел только наступившую тьму и забыл про свет. А Кэти его любила, любила всем своим разбитым, измученным сердцем.

— Кэт, я тебя любил, — прошептал он в тишине своей одинокой спальни.

Городской ежегодный фестиваль начался, как всегда в последние сто лет, в первую субботу мая. Над Мистиком нависло низкое серое небо, дождь поливал навесы над фасадами магазинов, по мутным ручьям, устремившимся к стокам, вдоль тротуаров плыли, кружась, сорванные ветром первые зеленые листья.

На Энни был блестящий желтый дождевик и бейсбольная кепка с эмблемой «Сиэтл Маринерс», джинсы она заправила в черные резиновые сапоги. Рядом стоял Хэнк, жуя булочку домашней выпечки, купленную в киоске «Ротари клуба». По Мейн-стрит, поднимая брызги, медленно двигался парад. Здесь были пожарные и полицейские машины, отряды бойскаутов и шесть девочек в розовых пачках из «Школы танцев Эсмеральды». Это трогательное представление заворожило Энни. Она с детства помнила, что колонна пройдет шесть кварталов, потом повернет и двинется обратно. Она вдруг осознала, что, оказывается, скучала по этому зрелищу. Как она могла об этом забыть? Она стала жить в Калифорнии, в городе, где местные парады возглавляют знаменитости и финансируют корпоративные спонсоры, и растила дочь в доме за высокой оградой. Энни вдруг поняла, что не хочет туда возвращаться. И эта внезапная уверенность удивила ее. Сознавать, что впервые в жизни она отважилась принять решение самостоятельно, ни под кого не подстраиваясь, было приятно. Она больше не хочет жить в Калифорнии, не хочет и не будет. После развода, когда Натали уедет учиться в колледж, она сможет вернуться в Мистик, может быть, даже открыть здесь книжный магазин.

Мечты. Это такая роскошь, а она отказалась от многих даже без борьбы. Больше этого не будет.

Энни повернулась к отцу.

— Папа, хочу тебя кое о чем спросить. Как ты думаешь, этому городу нужен книжный магазин?

Хэнк улыбнулся:

— О да, он нам давно нужен. Помню, твоя мама мечтала открыть книжный магазин.

Энни поежилась. На секунду у нее возникло странное чувство, будто мама была где-то здесь, совсем рядом.

— Правда? Я подумываю о том же.

Отец посмотрел на нее долгим суровым взглядом:

— Энни, тебе сейчас больно и тебе хочется убежать, но не забывай, где твоя настоящая жизнь. Ты никогда не будешь жить в Мистике. Кроме того, ты не бизнесмен, а домохозяйка.

Он обнял ее за плечи и привлек к себе.

Энни больно задело, что отец в нее не верит. Она впервые в жизни задала себе вопрос, сколько же лет отец кормил ее с ложечки пищей, приготовленной из сомнений в собственных силах. Когда это началось? В детстве, когда он впервые посоветовал ей не забивать ее хорошенькую головку ненужными вопросами? Или позже, когда он твердил, что Блейк обо всем позаботится?

Будь Энни другим человеком, она бы могла рассердиться, обидеться, но она была такой, какой была, и на душе у нее остался лишь горький осадок грусти. Ее отец — человек другого поколения, и он делал для своего единственного ребенка все, что было в его силах. Будь его жена жива, все могло бы сложиться по-другому. Но ее не было, и с ее смертью Хэнку пришлось взяться за роль, с которой ему нелегко было справиться. Все, что он знал о женщинах, он узнал от собственной матери, усталой, измотанной жизнью женщины, которая умерла в сорок семь лет. Ее свел в могилу тяжелый труд. Хэнк, как и его отец, вырос в Мистике и мало что видел за пределами этого городка. Он сделал все, что мог, чтобы Энни получила образование, чтобы она могла найти мужа, который обеспечит ей лучшую жизнь, чем та, для которой ее растили.

Энни и пошла по жизни туда, куда ее направил Хэнк. Она прошла весь путь до Стэнфорда. Перед ней был открыт весь мир, если бы она только знала, куда ей двинуться дальше. А она трусливо смотрела только перед собой, словно на нее надели шоры. Она не требовала от себя многого и получила то, что хотела.

Нет, ее отец в этом не виноват, во всяком случае, виноват не больше, чем Блейк или она сама. Теперь остается лишь признать свое поражение. Хорошо еще, что она нашла в себе силы осознать правду. Если бы не развалился ее брак, она бы так и прожила свою жизнь без всплесков и потрясений — домохозяйка, женщина среднего возраста, стареющаяся в своем обжитом доме, в своем мирке.

Она взяла отца за руку и мягко пожала ее. Мимо на лошадях проследовали последние участники парада, члены клуба «Удила и шпоры-4». Их проводили одобрительными криками и аплодисментами. Наконец толпа стала расходиться.

Энни и Хэнк шли рядом мимо киосков с сувенирными товарами и лотков с хот-догами, мимо того самого викторианского дома, в окне которого стояла табличка: «Сдается».

Возле лютеранской церкви Хэнк остановился и купил два латте, один стакан он протянул Энни. В воздухе запахло кофе, горячий напиток согрел ее. Хэнк и Энни не сразу заметили, что начал накрапывать дождь. Странно, но в Калифорнии Энни хваталась за зонт при малейшем намеке на осадки. В Мистике зонты были только у туристов.

— Значит, Натали возвращается через шесть недель? — спросил Хэнк.

Энни отпила кофе из стаканчика и кивнула:

— Да. Пятнадцатого июня. Я жду не дождусь.

— Что ты скажешь Блейку, когда его увидишь?

Вопрос удивил Энни. Честно говоря, ей совсем не хотелось об этом думать. Странно было услышать этот вопрос от Хэнка, это было на него непохоже. Энни пожала плечами:

— Не знаю. Сначала я очень хотела увидеть его, хотела поговорить с ним, напомнить о том хорошем, что у нас было. Но теперь, кажется, я и сама не могу вспомнить, что же у нас было хорошего.

— Это из-за него?

Энни непонимающе посмотрела на отца, но, переведя взгляд, увидела Ника. Он стоял через дорогу от нее, у него на плечах сидела Иззи. Они оба ели мороженое в рожках. Ник повернулся, и на какое-то мгновение, на одно биение сердца, их взгляды встретились. Потом Ник улыбнулся, помахал рукой и двинулся дальше. Энни не могла сообразить, что ответить отцу, она и сама не знала, как в картину ее жизни вписывается Ник.

— Кто знает, из-за чего что происходит? Я точно знаю только одно: я не та женщина, какой была раньше.

— Энни, будь осторожна.

Она снова посмотрела через дорогу, туда, где только что стоял Ник. Но его там уже не было.

— Знаешь что, пап? Я устала быть осторожной.

— Когда играешь с огнем, можно обжечься.

Энни засмеялась:

— Какие еще наклейки на бампер ты помнишь?

Хэнк рассмеялся вместе с дочерью:

— А как ты думаешь, как люди придумывают все эти слова на наклейки? Это же просто истины.

18

В понедельник Энни, Ник и Иззи погрузились в машину и отправились в национальный парк Олимпик. Потом они все трое плавали в большом бассейне отеля, купались в горячих серных источниках. Когда стало смеркаться, они двинулись в обратный путь.

К тому времени, когда они разгрузили вещи из машины и разложили все по местам, было уже почти полночь. Ник предложил Энни остаться и переночевать в его комнате, и она не стала возражать. Она позвонила Хэнку и сказала, что вернется домой утром.

— Энни Вирджиния, ты думаешь, что поступаешь разумно? — строго спросил он.

Энни еще раз сказала, чтобы он не беспокоился, и повесила трубку. Она и сама не знала, правильно ли сделала, приняв предложение Ника. Но это было и не важно — Энни очень плохо себя чувствовала. Ей хотелось рухнуть в любую кровать, какая найдется поблизости, и проспать часов десять. У нее болела спина, болела голова, на обратном пути ее почти все время тошнило. Она определенно была не создана для долгих походов.

Стараясь не пересекаться с Ником, она торопливо поднялась на второй этаж, зашла в ванную, а потом легла и провалилась в глубокий сон.

Но и утром она чувствовала себя не лучше. В голове пульсировала боль. Она лежала в кровати, боясь пошевелиться, — Энни была уверена, что иначе ее бы вырвало. Она сосчитала в уме до десяти, потом осторожно приподнялась на локтях. В окно спальни заглядывало солнце, от яркого света было больно глазам, а голова просто раскалывалась. Было прекрасное майское утро, но Энни этого не видела.

Энни осторожно сглотнула, потом откинула одеяло и поплелась в маленькую ванную, примыкающую к спальне. Включать свет она не стала — меньше всего ей хотелось видеть себя в зеркале. Она двигалась как столетняя старуха, на то, чтобы почистить зубы и умыться, ей потребовалась целая вечность. А когда она закончила, то едва держалась на ногах. Энни вернулась в спальню и забралась под одеяло. Ее трясло, и она закрыла глаза.

Через какое-то время, может быть, через час, а может, через минуту, в дверь постучали. Энни приподнялась в кровати:

— Войдите.

В приоткрывшуюся дверь просунулась голова Иззи:

— Энни? Я есть хочу.

Энни попыталась улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

— Привет, милая. Входи, но не подходи ко мне близко, кажется, у меня грипп.

Иззи вошла в комнату и прикрыла за собой дверь.

— Я ждала, когда ты появишься. Я сначала подумала, может, ты от нас ушла, но папа сказал, что ты ночевала у нас. — Большие карие глаза Иззи смотрели с тревогой, у Энни защемило сердце.

— Иззи, я бы не уехала, не попрощавшись с тобой.

— Взрослые иногда так делают.

— Ох, Иззи… — Энни изменила положение, и у нее сразу закружилась голова. Выждав мгновение, она сказала: — Ты права, взрослые иногда так поступают.

Энни хотела сказать еще что-нибудь успокаивающее, но вдруг громко чихнула. Она едва успела прикрыть нос рукой, как чихнула снова. Она бессильно откинулась на подушку. Энни не могла припомнить случая, когда бы она чувствовала себя так паршиво.

Глаза Иззи расширились.

— Ты заболела?

Энни слабо улыбнулась:

— Не заболела всерьез, просто приболела. У меня, похоже, простуда, наверняка ты и сама не раз простужалась.

Иззи кивнула:

— Да, это когда из носа текут зеленые сопли.

— Да уж, хорошенькая картинка. Я, пожалуй, немного посплю, но позже мы с тобой еще поговорим, ладно?

— Хорошо. Пока.

— Пока, дорогая.

Когда Иззи ушла, Энни потянулась к тумбочке у кровати и сняла телефонную трубку. Узнав в справочной номер, она позвонила в приемную доктора Бартона. Трубку сняли на первом же гудке.

— Семейная клиника Мистика. Это Медж, чем я могу вам помочь?

— Привет, Медж. Это Энни Колуотер. Я бы хотела записаться на прием к доктору Бартону.

— Что-нибудь неотложное?

«Только если зеленые сопли можно считать экстренным случаем».

— Нет, пожалуй.

— Доктора сейчас нет в городе, он уехал отдыхать на остров Оркас. Он предупредил меня, что вы можете позвонить, и сказал, что в случае необходимости можно направить вас в Порт-Анджелес к доктору Хокинсу. — Медж понизила голос до театрального шепота: — Он психиатр.

Несмотря на слабость, Энни улыбнулась.

— Ну, в этом нет необходимости.

— Ладно. Вы, конечно, помните, что записаны на прием на первое июня, эта запись остается?

А вот про это Энни совсем забыла. Депрессия, которую она испытывала в марте, прошла, от нее осталось лишь бледное воспоминание. Наверное, теперь у нее нет необходимости в этом визите, но доку Бартону будет приятно узнать, что от ее депрессии не осталось и следа.

— Да, эта запись остается, спасибо, Медж.

— О’кей, не забудьте, в десять тридцать утра.

Энни прикрыла глаза, как только повесила трубку. Она задремала, и ей приснилось, что она находится в незнакомом прохладном лесу. Она слышала шум падающей воды и жужжание стрекозы. Она чувствовала, что в темной лесной чаще есть кто-то, но она не видела, кто это, только слышала чье-то ровное дыхание. Ей хотелось дотронуться до невидимого незнакомца, но она боялась. Там, где она стояла, было безопасно, а ее ждали в чужом мире, порядков которого она не знала. Энни боялась, что если пойдет туда, то заблудится и не найдет дороги обратно.

— Энни?

Она открыла глаза и увидела на краю своей кровати Ника. Она с трудом приподнялась, облокотившись на локти, и попыталась улыбнуться.

— Привет!

— Иззи сказала, что ты заболела. — Ник наклонился к ней и потрогал лоб.

— Правда?

— Надо померить температуру. — Он протянул градусник. — Открой рот.

Энни открыла рот, как послушный ребенок. Прохладный градусник скользнул под язык, и она сомкнула губы.

— Я принес тебе омлет и апельсиновый сок. И вот еще тайленол и вода.

Энни с удивлением смотрела, как Ник направляется в ванную и возвращается, на ходу сворачивая мокрое полотенце. Он положил влажное полотенце на ее лоб и протянул ей две таблетки тайленола.

— Вот, выпей.

Энни уставилась на две маленькие таблетки на его ладони и вдруг часто заморгала.

— Энни, ты плачешь?

— Черт! Это, наверное, аллергия или менопауза. Всю неделю я чувствовала, что со мной что-то не то. А может, это перед…

Энни чуть было не сказала «перед месячными», но в последний момент прикусила язык. Мужчина, с которым она разговаривает, не ее муж, и месячные — не подходящая тема для беседы. Всего лишь неуместное в этой ситуации слово — и Энни остро почувствовала свое одиночество. Возможность говорить что угодно в любое время, раскрыть любой секрет о себе — в браке это было естественно. Теперь у нее нет никого, с кем бы она могла быть настолько откровенной.

— Энни, в чем дело?

В голосе Ника было столько нежности, что она расплакалась. Горько плакать без видимой причины было унизительно, но Энни ничего не могла с собой поделать.

— Ты, наверное, думаешь, что я идиотка.

Ник усмехнулся:

— Тебя волнует, что подумает городской пьяница?

Энни шмыгнула носом.

— Не смей так о себе говорить!

— Так принято среди богачей Калифорнии? Может, мне полагается делать вид, что я не заметил твоих слез? Давай-ка рассказывай, в чем дело.

Энни закрыла глаза. Казалось, ей понадобилась целая вечность, чтобы обрести голос.

— Никто никогда не давал мне лекарство, если только я сама просила. — Ее слова прозвучали так жалобно, что Энни стало неловко. Она попыталась как-то исправить положение, чтобы не выглядеть такой слабой и незащищенной. — Я долго была женой и матерью, это я всегда заботилась о них, когда они болели.

— А о тебе никто не заботился, — сделал вывод Ник.

Это был не вопрос, а утверждение, и Энни хотела было возразить, но не смогла. Его слова определили то, что было неправильно в ее браке. Она делала все, чтобы жизнь Блейка была благополучной, она любила его, заботилась о нем и оберегала. Все эти годы она находила оправдания его эгоизму: он устал, он много работает, его мысли заняты делами. А все это было лишь красивой оберточной бумагой, в которую была упакована горькая правда.

О тебе никто не заботился.

И она поняла, что плачет о своем прошлом, об упущенных возможностях, о мечтах, какие у нее только были. Ее брак, как оказалось, был не так уж хорош. Ее никогда по-настоящему не любили, не любили так, как она того заслуживала.

Энни прерывисто вздохнула, вытерла слезы и улыбнулась Нику:

— Извини, что я веду себя как маленькая девочка.

Она посмотрела на прикроватную тумбочку: стакан апельсинового сока, таблетки, тарелка с омлетом, тост. И ей снова захотелось плакать. Она не знала, что сказать Нику, человеку, который невольно приоткрыл дверь в ее прежнюю жизнь и показал ей правду.

— Тебе нужно что-нибудь выпить.

Энни вытерла нос и усмехнулась:

— Тебе виднее.

В первое мгновение Ник опешил, а потом расхохотался.

Ее недомогание продолжалось два дня, но и потом Энни чувствовала слабость. Ее желудок все еще оставался чувствительным, но она старалась не обращать на это внимание.

В пятницу они втроем поехали в Калалоч и провели весь день, бродя по пляжу. Иззи взвизгивала от восторга всякий раз, когда ей удавалось найти краба или песчаный доллар[1].

Они бродили по берегу, переворачивали камни в поисках скрытых «сокровищ», а когда солнце поднялось высоко, устроили пикник в потайном гроте. Потом Ник и Иззи, подойдя к самой кромке воды, плескались до тех пор, пока их руки не покраснели от холода. А когда солнце стало клониться к закату, они вернулись к машине и поехали домой. Энни сидела на переднем сиденье «мустанга» и держала на коленях пластмассовое ведро с ракушками и камешками.

— Папа, можно мы остановимся и купим мороженое, папа?

Ник засмеялся и легко ответил:

— Конечно, Иззи-медвежонок.

Энни смотрела на Ника и не узнавала его. За последние несколько недель он стал другим человеком, он улыбался, часто разражался смехом, подолгу играл с дочерью. Когда солнечные лучи падали на его лицо и озаряли золотистым светом, Ник преображался. Энни глаз не могла отвести от его похорошевшего лица.

Но в Нике было нечто большее: его сила и одновременно ранимость трогали Энни, а его нежная забота ее просто обезоруживала. Удар, который нанесла ему жизнь, был неоправданно жесток — нет ничего легче, чем разбить хрупкий панцирь идеалиста.

Энни смогла понаблюдать за Ником и поздним вечером, убрав со стола посуду и карандаши Иззи. Он снова стоял у озера, его фигура темным контуром была обозначена среди теней, но Энни скорее чувствовала, чем видела этот переход, видела едва заметный ореол его волос, широкий разворот плеч, лунный свет, скользнувший по его куртке.

Она бросила влажное посудное полотенце на кухонный стол и вышла из дома. Ей хотелось быть рядом с Ником, и, хотя это желание ее пугало, ее сердце в предвкушении невинной близости начинало биться быстрее. Рядом с Ником она сама становилась другой женщиной — живой, молодой, желанной.

Небо было усыпано звездами. Нестройный хор лягушек и сверчков смолк при ее приближении. Трава холодила ее ноги.

Ник стоял неподвижно, ссутулив плечи и свесив голову.

— Привет, Ник, — тихо сказала Энни.

— Привет, Энни, — вздрогнул от неожиданности Ник.

Его глухой голос казался шершавым, как старые выщербленные кирпичи. Ночной ветерок холодил лицо Энни, заползал под фланелевую рубашку. Казалось, это прохладные пальцы мужчины нежно гладили ее кожу.

— Тебе хочется выпить?

Ник засмеялся, но это был горький, совсем не веселый смех. Он протянул руку, нашел руку Энни и крепко сжал ее. Энни уже знала, что ему будет легче, если она заговорит. Не важно, что она будет говорить, ему нужно слышать ее голос, нужен якорь, чтобы сохранить устойчивость.

— Помнишь вечеринку в выпускном классе, когда Кэт ненадолго куда-то исчезла? — спросила она Ника. — Мы были на озере Кресент. Мы с тобой сидели у озера, рядом с охотничьим домиком, и говорили, говорили… Ты тогда еще сказал, что хочешь стать полицейским.

— А ты сказала, что хочешь быть писательницей.

Энни удивилась, что он это помнит. Неожиданно для себя, сама того не желая, она вспомнила девушку, которая и вправду хотела стать писательницей. Эта старая мечта теперь казалась ей нелепой и наивной.

— Это было до того, как я узнала…

Энни замолчала не договорив.

Ник повернулся и пристально посмотрел на нее.

— Что узнала?

Она пожала плечами и отвела взгляд.

— Не знаю. Как жизнь ускользает от тебя, пока ты стоишь в очереди в магазине, ждешь, чтобы заплатить за кварту молока, как уходит время и уносит все, что казалось неизменным и вечным, — юность, дружбу, надежды, любовь, мечты. Мечты — их оно уносит быстрее всего.

Она снова почувствовала на себе взгляд Ника, но не взглянула на него, опасаясь того, что может прочесть в его глазах.

— Знаешь, мне иногда кажется, что я тебя совсем не знаю, — сказал Ник. Он бережно взял ее за подбородок и приподнял голову. — Я слушаю тебя, слышу, чтó ты говоришь, но я не знаю женщину, которая это говорит.

Энни рассмеялась, ее смех трепетал, как ночная бабочка в темноте.

— Не ты один.

— Энни, что же с тобой случилось?

Его вопрос ошеломил Энни своей прямотой. Стало тихо, так тихо, что она слышала собственное дыхание. Она выпалила слова, которые причиняли ей боль, скороговоркой, на одном дыхании:

— Мой муж полюбил другую женщину. Он хочет развода.

— Энни…

— Я в порядке, правда. — Она пыталась придумать, что бы такое сказать, чтобы они вместе посмеялись, но, посмотрев Нику в глаза, прочла в них такое искреннее сочувствие, что силы, которые она собирала и копила все последнее время, покинули ее.

— Как это случилось? Я любила Блейка, я делала все, чтобы он был счастлив, но этого оказалось мало…

Ник горестно вздохнул. Энни чувствовала, что он пытается найти слова, чтобы утешить ее, и видела его огорчение, когда найти такие слова ему не удалось.

— Самое ужасное то, что все случается неожиданно, — сказала она. — Ты не подозреваешь, что однажды, когда ты подойдешь к нему сзади и поцелуешь его в шею, это будет в последний раз. Ты думаешь, что будешь всегда помнить, когда вы в последний раз занимались любовью, но не сможешь вспомнить, все ушло.

Энни говорила и сама удивлялась, как легко ей дались эти слова. Все время, прошедшее после признания Блейка, она прятала боль в своем сердце и хранила ее там, раздувала тлеющие угли мечтами и воспоминаниями. Но теперь этот огонь вдруг разом погас, и на его месте осталась лишь кучка пепла и глухая боль. Рана еще не зажила, наверное, она никогда и не заживет окончательно. Как сломанная кость, которая срослась неправильно, эта рана будет ощущаться всю жизнь. Стоит ей вспомнить какой-то случай из прежней своей жизни, она вспомнит и любовь, которая у нее когда-то была к Блейку. Но неистовый огонь прогорел, остались лишь угли и пепел.

Ник не знал, когда это произошло и кто сделал первое движение, он только знал, что Энни ему нужна. Он протянул к ней руку. Его рука скользнула под воротник ее фланелевой рубашки и легла на ее шею. Не сводя глаз с Энни, он наклонился и поцеловал ее. Сначала это был нежный поцелуй, мягкое соприкосновение губ, смешение дыханий, но вот Энни прижалась к нему и пришла в его объятия. Он почувствовал, как ее руки движутся по его спине, поглаживая и лаская. Поцелуй стал глубже, язык Ника исследовал ее рот, лаская и пробуя на вкус. Он целовал ее, пока у него не закружилась голова от желания, и только тогда медленно отстранился.

Энни посмотрела на него, и он увидел в ее глазах такое же удивление, которое испытывал сам.

— Я сожалею, что сделал это, — сказал он, солгав. — Я не имел права…

— Не надо, — шепотом перебила его Энни. — Пожалуйста, не жалей. Я хотела, чтобы ты меня поцеловал. Я… я уже давно этого хотела.

Энни сама открыла эту потаенную дверь, и он не мог пройти мимо. Ему было все равно, поступает ли он глупо или безрассудно или нарывается на неприятности. Он знал только то, что хочет ее, желает ее сердцем, телом и душой. Он притянул ее еще ближе к себе, так близко, что почувствовал на своем лице ее возбужденное дыхание.

— Я тебя хочу, Энни Борн. Мне кажется, что я хотел тебя всю жизнь.

По ее щеке побежала слеза, оставляя тонкую влажную дорожку. И Нику показалось, что по одну ее сторону стояла шестнадцатилетняя девочка, в которую он впервые влюбился, а по другую — взрослая женщина, которая когда-то сделала свой выбор. Прожитые годы оставили на ее прекрасном лице свой след — тоненькую сеточку морщинок у глаз. Так же, как годы и испытания оставили след и на его лице.

— Я знаю, — ответила Энни и осторожно высвободилась из его объятий.

Это и был ее ответ. Ник услышал в нем правду — иногда одного желания бывает недостаточно. Он взял Энни за руку, в серебристом лунном свете казалось, что бриллиант в ее кольце превратился в лед. Ник долго смотрел на кольцо, не говоря ни слова, потом выпустил руку Энни и на ходу бросил:

— Спокойной ночи, Энни.

И быстро пошел прочь, пока не натворил глу постей.

В своей комнате Ник разделся и рухнул в незаправленную постель. Он дрожал, и на этот раз его колотила дрожь не из-за потребности в алкоголе. Причина была в женщине.

«Не думай о ней, думай про совет, данный на занятиях: никаких новых отношений в период, когда ты бросаешь пить». Он попытался думать про «Двенадцать шагов», но это не помогло. Закрывая глаза, он представлял Энни. Сейчас она, наверное, уже в городе. Он попытался представить, какую музыку она слушает по радио в машине, о чем она думает. Чтобы уйти от нее после того поцелуя, ему пришлось собрать всю силу воли, какая у него только была. Ему хотелось притянуть ее к себе и овладеть ею немедленно, забыть свое прошлое и забыться самому, слившись с ней воедино. Но это было невозможно по многим причинам, и он не посмел. И вот теперь он лежит здесь, и его колотит дрожь.

Энни понимала, что, будь она разумной женщиной, она бы сразу уехала. Но она могла думать только о Нике и о том, как он ее целовал. То, как он к ней прикасался, как он ее обнимал, лишило ее всякого здравомыслия. А когда он сказал: «Я хочу тебя, Энни Борн», она поняла, что пропала. Она посмотрела наверх, на окно его спальни. По стеклу скользнула тень и исчезла. Он думает, что она уехала домой, так ей и следовало поступить. Но она этого не сделала. Она посмотрела на обручальное кольцо на безымянном пальце. При свете лампы бриллиант сверкал разными цветами. Она носила это кольцо много лет. Блейк надел его ей на палец под водопад романтических слов в десятую годовщину их свадьбы. Она с трудом сняла кольцо с пальца.

— Прощай, Блейк.

Произносить эти слова было больно, больно было так думать, но, к удивлению Энни, она испытала и облегчение. Может быть, впервые в жизни она почувствовала себя ничем не связанной, самостоятельной. Не было никого, кто бы принимал за нее решения или определял ее путь. Никого, кроме нее самой.

Не медля, чтобы не передумать, она поспешила обратно в дом и поднялась по лестнице. Перед дверью в комнату Ника Энни остановилась. На несколько мгновений она утратила всю свою храбрость. Все причины, по которым она была здесь, внезапно испарились, исчезли, бросив ее одну. Энни больше не чувствовала себя сексуальной, она снова стала одинокой и уязвимой. Женщина средних лет, умоляющая старого друга о сексе, — унизительное зрелище…

Она уже была готова сбежать, как вдруг услышала музыку. За дверью работало радио, передавали песню «Незабываемое» в исполнении Нэта Кинга Коула. Запись была старая, но эта песня успокоила Энни. Даже не столько сама песня, сколько тот факт, что Ник ее слушал. Он не какой-то неопытный подросток, он мужчина ее возраста и так же опустошен жизнью и любовью, как она сама. Он поймет, почему она здесь, он не ставит ей никаких требований, ничего не просит, ему нужен только секс.

Она резко постучала в его дверь. Музыка смолкла, потом послышался голос Ника:

— Входи, Иззи.

Энни кашлянула.

— Это я, Энни.

Снова пауза. Энни едва расслышала его негромкое:

— Входи.

Энни толкнула дверь, та открылась со скрипом.

Ник лежал на кровати.

Энни напряженно глотнула и сделала шаг к нему. Она чувствовала себя нескладной, застенчивой девчонкой. За последние недели она прибавила в весе, и теперь сомневалась, покажется ли она Нику привлекательной. Блейк всегда отпускал язвительные замечания, когда она прибавляла хотя бы фунт. Ник смотрел на нее так, что под его обжигающим взглядом ей стало жарко.

— Ты уверена? — спросил он.

Только этот вопрос и имел значение.

Энни была уверена. Стопроцентно, решительно, абсолютно уверена. Она почувствовала, что движется к Нику, протягивает к нему руки. Позже ни один из них не мог вспомнить, кто к кому прикоснулся первым и как они оказались вместе, обнаженные, в той массивной кровати с пологом, но Энни никогда не забудет мягкую, певучую интонацию, с которой Ник прошептал ее имя, целуя ее, или как его руки обвили ее тело, сжимая так крепко, что она с трудом могла дышать, или с какой сокрушительной страстью они занимались любовью. Она только помнила, что, когда достигла пика наслаждения, она выкрикнула его имя, а не имя Блейка.

19

Лампа на тумбочке возле кровати освещала спальню мягким светом. Энни лежала, тесно прижавшись к Нику и положив голову ему на грудь. Они провели вместе несколько часов, переговаривались, смеялись, занимались любовью. Около полуночи Энни скрепя сердце позвонила отцу и сказала, что не придет ночевать — Иззи подхватила простуду, и ей нужна Энни. Но ей не удалось обмануть отца. Он выслушал ее сбивчивые объяснения, а потом задал все тот же вопрос:

— Энни Вирджиния, ты уверена, что поступаешь разумно?

Она покраснела, как школьница, и сказала отцу, чтобы он не беспокоился. О том, разумно ли она поступает, Энни не хотела задумываться. Впервые в жизни она чувствовала себя грешной, свободной и полной жизни. Она чертовски долго была примерной, послушной девочкой!

Этой ночью для нее очень многое изменилось. Она сняла обручальное кольцо, и это простое действие преобразило ее всю. Она стала моложе, храбрее, безрассуднее. Она никогда не знала, что секс может быть таким… волнующим. Этой ночью, за часы, проведенные в объятиях Ника, она стала совершенно новой женщиной.

Когда все кончилось — в первый раз, — она ожидала, что будет чувствовать себя виноватой и смущенной. Мысленно она стала придумывать какие-то правдоподобные объяснения своему раскованному поведению, но оказалось достаточно всего лишь одного слова Ника, его улыбки, поцелуя, и все ее объяснения стали ненужными.

«Не отстраняйся», — сказал Ник, и этого оказалось достаточно.

Сейчас они лежали, прижавшись друг к другу. Около часа назад они спустились в кухню и вернулись с тарелкой сыра, галет и фруктов, которую взяли с собой в кровать. Обоим не хотелось покидать постель и снова возвращаться в мир за пределами этой комнаты.

Ник обнял, поцеловал Энни и отстранился, заглядывая ей в глаза.

— Пятнадцатого июня, говоришь?

Энни затаила дыхание. Их взгляды встретились, и она почувствовала, что ее улыбка увядает. Меньше чем через месяц она поедет домой. Она оставит отца, Мистик, Ника и Иззи и вернется в мир ее реальной жизни. Или того, что от нее осталось.

Ник коснулся ее лица с такой нежностью, что у нее защемило сердце.

— Мне не следовало тебе напоминать.

— Ники, у нас есть то, что есть. Давай не будем портить это, заглядывая вперед. Будущее — это не то, о чем мне хочется думать.

Ладонь Ника скользнула по ее обнаженной руке, и он сжал ее пальцы. Он подумал о кольце, которое она больше не носит, и о крошечной полоске бледной кожи, оставшейся на пальце на месте кольца. Когда он наконец снова посмотрел на Энни, он опять улыбался.

— Я приму все, что ты захочешь мне дать, и…

— И что?

Ник ответил не сразу. Он молчал так долго, что Энни уже не надеялась услышать ответ.

— Мне достаточно надежды, — наконец проговорил он.

Каждый прожитый день все больше сближал их. В последнюю неделю мая лето набросило на лес многоцветное покрывало. Для этого времени года было необычно жарко и сухо, и в Мистике все радовались неожиданному теплу. Дети бегали в прошлогодних обрезанных джинсах и вовсю гоняли на велосипедах. Птицы оккупировали телефонные провода, щебеча и заливаясь звонкими трелями, и пикировали вниз за жирными червяками.

Энни проводила все меньше времени в доме отца и все больше в постели Ника. Она знала, что играет с огнем, но ничего не могла с собой поделать. Она снова чувствовала себя девочкой-подростком, всецело поглощенной своим первым возлюбленным. Всякий раз, когда она смотрела на Ника, а это случалось по нескольку раз за минуту, она думала о том, как они занимались любовью. Ей самой не верилось, что она стала настолько раскрепощенной и смелой в своих желаниях.

В течение дня они старались не прикасаться друг к другу, но вынужденное воздержание только подстегивало их. Весь день Энни ждала ночи, чтобы можно было снова забраться в его постель.

Сегодня они отлично провели время на озере Кресент. Они играли на пляже в волейбол, потом взяли напрокат водные велосипеды. На обратном пути домой они слушали радио и подпевали. На ужин Энни приготовила спагетти, а потом они расположились за столом и стали заниматься с Иззи чтением.

В комнате Иззи они — тоже все трое — сели на кровать, чтобы почитать сказки. Энни старалась не задерживаться на мысли о том, что все больше привязывается и к Нику, и к Иззи, и к дому. Да, собственно, здесь она и чувствовала себя дома. Она за спиной Иззи коснулась плеча Ника, и он взглянул на нее. Он ободряюще улыбнулся ей, но глаза его оставались грустными. Он понимал ее волнение и страхи и сам с трудом скрывал свою тревогу.

Ник успел прочитать только первую страницу, когда раздался телефонный звонок.

— Пожалуй, придется ответить, — вздохнул Ник.

— Папа, мы тебя подождем, — успокоила его Иззи.

Ник сунул книгу в руки Иззи и торопливо вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся, вид у него был серьезный.

Энни кольнул страх. Она подалась вперед.

— Ник, что-то случилось?

В ответ он покачал головой и опустился на кровать.

— Иззи, звонила твоя учительница. В пятницу они собираются всем классом, и все ребята хотят, чтобы ты тоже пришла.

Иззи казалась испуганной.

— Ой!

Ник улыбнулся дочери теплой улыбкой, которая растрогала Энни до глубины души.

— Она говорила что-то про кексы.

Иззи улыбнулась:

— Кексы я люблю.

— Я знаю, Солнышко. — Ник притянул девочку к себе. — Дорогая, все люди могут чего-то бояться, такое время от времени бывает с каждым. Плохо, когда мы не пытаемся что-то делать из-за того, что боимся. Мы не должны прятаться от вещей, которые нас пугают.

В его голосе Энни услышала отзвуки всех горьких уроков, которые он усвоил на собственном опыте. Она испытала гордость за Ника и снова задала себе вопрос: как она оставит этого мужчину, как вернется к своей стерильной жизни и будет снова ловить в зеркалах свое отражение для доказательства того, что она вообще существует.

Иззи вздохнула.

— Вообще-то хорошо было бы пойти. Вы с Энни меня отвезете?

— Конечно отвезем.

— Ладно. — Она посмотрела на Ника и неуверенно улыбнулась: — Папа, ты прочитаешь мне другую сказку, папа?

Ник усмехнулся и взял в руки книжку.

Он читал, как артист, за чудовищ говорил басовитым голосом, за маленького мальчика — тонким. Иззи слушала его, замерев и не сводя обожающего взгляда с лица отца. Когда он улыбался, она улыбалась, когда он хмурился, хмурилась и она.

Перевернув страницу, Ник покосился на Энни. Их взгляды встретились. Во взгляде Ника читалось горделивое удовлетворение отца, читающего благодарной слушательнице — своей дочери — сказку на ночь. И то, как он выглядел — как если бы это был момент осуществления всех надежд Ника, — тронуло Энни, и ей захотелось плакать от залившей сердце нежности.

После того как время сказок закончилось, Ник отправился к себе и стал ждать. В нетерпении он то и дело выглядывал в коридор. Ник нервно мерил шагами комнату и каждый раз, резко развернувшись, ударялся головой о скошенный потолок.

Наконец он услышал стук.

Он бросился к двери и распахнул ее. В дверях стояла Энни в не по размеру большой футболке и темно-синих гольфах.

Они едва успели добраться до кровати. Целуясь, лаская друг друга, смеясь, они со смехом упали на простыни. Видавший виды матрас скрипел и стонал под ними. Еще никогда в жизни Ник не хотел женщину так сильно, и Энни не сдерживала своей страсти, поощряя его и возбуждая все больше.

Он целовал ее, гладил, ласкал. Они перекатывались на кровати, не размыкая объятий, и она целовала его с такой жадностью, что у него захватывало дух. Они безудержно занимались любовью, и засыпали обессиленные, и снова занимались любовью. А потом Ник неподвижно лежал на кровати изможденный, отбросив одну руку к стене, другую покровительственно положив на обнаженное бедро Энни. Она лежала, прильнув к нему, закинув ногу на его бедро. Голова Энни лежала на его плече, ее дыхание ласкало его кожу. Их тела обволакивала пленка пота, она словно приклеивала их друг к другу, и запах совокуплений накрывал их.

Ника вдруг охватил страх. Он испугался, что Энни высвободится из его объятий и сбежит в дом своего отца, а он останется один.

— Энни, поговори со мной, — попросил он, лаская ее нежными прикосновениями.

— Рискованная просьба, — сказала Энни со смешком. — Те, кто меня знает, мечтают, чтобы я замолчала.

— Я не Блейк.

— Извини. — Она придвинулась к нему еще ближе, коснулась одним пальцем волосков на его груди. — Ты… ты со мной что-то такое сотворил… Ты словно меня разбудил… Я и не подозревала, что…

— Вот как? О чем же ты не подозревала?

Она легла на него сверху, ее прекрасные груди оказались прямо перед его лицом, дразня его, и ему стало невероятно трудно сосредоточиться на ее словах.

— Я была организованной, деловитой. Я всех кормила, одевала, ходила за покупками и составляла списки, следила за тем, чтобы все помнили о назначенных встречах. Сексом мы с Блейком занимались, если повезет, ночью по пятницам, ближе к двенадцати ночи, обычно между первыми и вторыми гостями ток-шоу Джея Лино. Это всегда было… приятно и удобно. Мне было хорошо, и я испытывала оргазмы. Но это было совсем не так, как с тобой. У меня никогда не было такого ощущения, как будто я вот-вот выпрыгну из собственной кожи.

Энни засмеялась заразительным смехом, исходившим, казалось, откуда-то из самых глубин ее естества. Ник слушал Энни и думал о том, что с Кэти он никогда не чувствовал, что перед ним открылся целый мир и все, что ему остается сделать, — это протянуть руку за собственными мечтами.

Мечты… Ник закрыл глаза. Теперь они часто к нему приходили, мечты, которые он давным-давно задвинул в дальний ящик и больше не вспоминал. Он вспомнил, как важна для него всегда была семья, как он представлял свою жизнь — ровной, надежной дорогой, по которой он идет, окруженный смеющимися детьми. Если бы тогда, много лет назад, он выбрал Энни, возможно, все сложилось бы иначе.

Неожиданно Энни спросила:

— А почему у вас с Кэти больше не было детей?

Ее вопрос на секунду привел Ника в замешательство, он невольно подумал, уж не читает ли она его мысли.

— Мне всегда хотелось иметь большую семью. Черт, я хотел, чтобы у нас было шестеро детей, но после Иззи стало ясно, что Кэти не справляется и с одним. Когда Иззи было года два, я сделал вазектомию. — Он посмотрел на Энни, прильнувшую к нему. — А у тебя? Ты такая замечательная мать.

Энни долго не отвечала ему. Наконец она сказала:

— Моему мальчику в этом году было бы четырнадцать лет. Его звали Эдриеном.

— Энни…

Она не смотрела на Ника.

— Он родился раньше срока и прожил всего четыре дня. После этого мы все перепробовали, но я не смогла снова забеременеть. Эту боль я держала все эти годы глубоко в себе, закрыв накрепко в памяти, но иногда… иногда бывает так трудно! Мне всегда хотелось иметь больше детей.

Ник не сказал, что он сожалеет. Он по собственному опыту знал, что в такие моменты слова могут звучать фальшиво и быть такими же бесполезными, как полоска пластыря при поврежденной артерии. Он ничего не сказал и привлек ее к себе, и услышал биение ее сердца.

Он понимал, что в это мгновение теряет себя в Энни, но сейчас ему было не до себя. Поздно было думать о своей безопасности, поздно было прятаться от своей любви.

Начальная школа Смитвуда стояла на невысоком холме, окруженном столетними елями. Длинная асфальтированная дорожка начиналась от черной двустворчатой двери здания и спускалась к автостоянке, где вдоль высокого забора из рабицы были припаркованы машины. Ник стоял на парковочной площадке, держа за руку Иззи. Рядом стояла Энни. Девочка была испугана, и сделать так, чтобы она справилась со страхом и чувствовала себя уверенно, было его задачей. Но он понятия не имел, что ему надо для этого сделать. Он бросил беспомощный взгляд на Энни. Она беззвучно произнесла одними губами: «Ты можешь это сделать».

Ник натужно крякнул, присел на корточки и посмотрел на Иззи. Она попыталась улыбнуться, но улыбка была больше похожа на судорогу, ее глаза не улыбались. Тогда Ник протянул руку и дернул атласную желтую ленту, которая была вплетена в косичку. У Иззи задрожали губы.

— Они будут надо мной смеяться.

— Тогда я их отколочу к чер…

Энни сжала плечо Ника, и он смолк на полуслове и сказал:

— Они не будут над тобой смеяться.

— Я… не такая, как они.

Он покачал головой:

— Неправда, это не так. У тебя было… было горе. А от этого люди иногда немного сходят с ума. Но в этот раз с тобой все будет в порядке. Я обещаю.

— Ты заберешь меня, когда все закончится?

— Обязательно!

— Прямо сразу?

— Прямо сразу.

— Ладно, — сказала наконец Иззи.

Ник улыбнулся:

— Вот это моя девочка!

Он медленно выпрямился — при этом его колени хрустнули — и посмотрел на Энни, она ему улыбалась, но ее глаза были подозрительно влажными. Они зашагали по асфальтированной дорожке к школе. Вдруг Энни пропела:

— Львы, и тигры, и медведи, вот это да!

Ник чуть было не расхохотался. Это было нелепо, но в этот момент казалось вполне уместным. И он присоединился к Энни и тоже запел песенку из «Волшебника страны Оз»:

— Львы, и тигры, и медведи, вот это да!

Иззи тоже подпевала, сначала неуверенно, но с каждым куплетом ее голосок набирал силу, и вот уже все трое пели во все горло, шагая по дорожке и потом поднимаясь по лестнице к входной двери. Ник толкнул дверь, и они втроем вошли в тихий вестибюль начальной школы. Слева от входа стоял длинный стол, на котором грудой были свалены куртки, коробки для завтраков и свитера, оставленные детьми. Иззи остановилась.

— Я хочу войти одна, — тихо сказала она. — Тогда они не подумают, что я маленькая и боюсь.

Она бросила на Ника и Энни еще один, последний, испуганный взгляд и пошла по коридору. Ник боролся с желанием побежать за ней. Энни взяла его за руку. Ник вздохнул, глядя, как его маленькая девочка уходит по коридору. Он чувствовал волнение в каждом ее шаге и знал, что она изо всех сил старается быть храброй. Он знал, каково это, идти вперед, когда на самом деле тебе хочется только одного: спрятаться. В конце концов он отвел взгляд. Он не представлял, что смотреть, как твой ребенок борется со страхом, будет так чертовски трудно.

— У нее все будет хорошо, — сказала Энни. — Поверь мне.

Он посмотрел на нее, и от ее уверенности волнение улеглось, его затопила нежность.

— Я верю, — тихо сказал он. — Верю.

В конце коридора открылась дверь. Женский голос произнес:

— Иззи! Мы по тебе скучали!

Из открытой двери донеслись звуки аплодисментов. Иззи оглянулась, широко улыбнулась Нику и Энни и вошла в класс.

20

— Ну, это отвлекло меня от мыслей об Иззи, — тяжело дыша, сказал Ник, когда он наконец смог говорить.

Он лег рядом с Энни, не выпуская ее из объятий. Прижимая Энни к себе, он смотрел на нее и не мог налюбоваться. Энни была прекрасна, ее лицо озарял солнечный свет, льющийся в приоткрытое окно, ее короткие волосы трогательно топорщились. Ее частое дыхание раздавалось у самого уха Ника, напоминая, что сейчас она безраздельно принадлежит ему. Под тонким одеялом его рука нашла ее грудь и сжала ее. Ник хотел бы вот так лежать рядом с ней, говорить обо всем и ни о чем, быть по-настоящему близким ей. Он знал, что это опасное желание — хотеть от Энни большего, чем тело, которое она так охотно отдала ему. Как бы Ник ни пытался об этом не думать, он каждую минуту помнил, что пятнадцатого июня она уезжает. До этого дня оставалось меньше трех недель. Она возвращается к своей жизни.

Ник крепко обнял Энни и решился на опасный вопрос:

— Каким был твой брак?

— Смотря с чьей точки зрения. Для меня это было девятнадцать прекрасных лет с единственным мужчиной, которого я когда-то любила. А потом в один прекрасный день он сказал: «Я люблю другую женщину, пожалуйста, не вынуждай меня говорить это снова». — Энни с горечью усмехнулась: — Можно подумать, я хотела услышать это дважды.

— Ты все еще в него влюблена?

— Влюблена? Как это может быть? — Энни вздохнула. — Но люблю ли я его… Вот на этот вопрос ответить труднее. Он мой… то есть был моим лучшим другом, моим любовником, моей семьей почти двадцать лет. Как можно перестать любить свою семью?

— А что, если он захочет, чтобы ты вернулась?

— Блейк не такой человек. Прежде всего, это означало бы признание, что он ошибался. За все годы, что мы вместе, я ни разу не слышала, чтобы он попросил прощения. Ни у кого, ни разу!

Ник слышал в ее тихих словах горечь. Энни беспомощно улыбнулась и отвела взгляд. Он сгреб ее в объятия и развернул к себе лицом.

— Я помню, в выпускном классе ты написала по литературе сочинение про собаку, которая помогла потерявшемуся мальчику найти дорогу домой. Я еще тогда думал, что ты станешь знаменитым писателем.

— А-а, оно называлось «Найти Джоя». Поверить не могу, что ты это помнишь.

— Хороший был рассказ.

Энни надолго задумалась, а потом продолжила:

— Мне нужно было верить в себя, но Блейк считал, что писательство — это просто никчемное хобби, и я его забросила. Но это не его вина, а моя, я слишком легко сдалась. После этого я перепробовала, кажется, все: каллиграфию, дзюдо, рисование, скульптуру, аранжировку цветов, дизайн интерьера. — Энни фыркнула. — Неудивительно, что Блейк надо мной иронизировал. Я была типичным примером заблудшей души.

— Не могу себе это представить.

— Это правда. Я сложила два моих неоконченных романа в красивые розовые коробки и убрала их в кладовку. Это я допустила, чтобы язвительные замечания Блейка вроде «мамино очередное хобби» сбивали меня с пути. Я стала миссис Блейк Колуотер, и без него я чувствовала себя никем до недавнего времени. А ты и Иззи вернули мне меня.

Ник погладил ее по волосам.

— Нет, Энни, это ты сама вернула себя себе. Черт, да ты за это боролась!

Она пристально посмотрела на него.

— Ник, один раз я уже теряла себя, я ужасно боюсь, что это повторится.

Спрашивать, что она имеет в виду, не пришлось — Ник знал. Каким-то образом она разгадала то, что он так старался от нее скрыть, — он влюбился в нее, он и раньше был влюблен в нее, просто тогда у них было так мало времени. Потому-то Ник и лег в постель с замужней женщиной, пусть даже она и была на пути к разводу. Ник и тогда и сейчас понимал, что у Энни своя — другая — жизнь, и теперь у нее есть Натали. Ее жизнь не включает его.

— Хорошо, Энни, — тихо сказал он. — Давай пока это оставим. Хорошо?

Но ничего хорошего не было. Ник это знал, а сейчас это начала понимать и Энни.

Энни стояла на веранде отцовского дома и смотрела на извилистую серебристую ленту Лососевого ручья. В высокой траве вдоль берега ручья покачивались яркие голубые колокольчики. Где-то стучал по стволу дятел, его стук отдавался в лесу эхом. Энни услышала, как у нее за спиной скрипнула дверь.

— Так, Энни Вирджиния, что происходит?

По тихому голосу отца Энни поняла, что он для того и вышел за ней на веранду, чтобы задать этот вопрос. Она сделала вид, что не понимает.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду. Всякий раз, когда ты произносишь имя Ника, ты краснеешь, как подросток, и последние две недели я тебя почти не вижу. Ты там делаешь намного больше, чем просто сидишь с ребенком. Вчера ночью я слышал, как ты говорила по телефону. Ты объясняла Терри, что Ник тебе просто друг. Так что, похоже, не я один это заметил.

— Это не любовь, — тихо сказала Энни.

Но, вопреки своему утверждению, сама Энни не была в этом уверена. Когда она была с Ником, она чувствовала себя юной, сильной и смелой, мечты больше не казались ей неосуществимыми. В браке она чувствовала себя совсем не так. Тогда она считала, что ее мечты — это забавы, которым место в детстве, а когда начинается взрослая жизнь, их нужно убирать подальше.

— Ты это делаешь, чтобы отомстить Блейку?

— Нет. В кои-то веки я не думаю ни о Блейке, ни о Натали. Я делаю это для себя.

— Это справедливо?

Энни повернулась к отцу:

— Интересно, почему это только женщины должны быть справедливыми?

— Я думаю о Нике. Я знаю этого парня очень давно. Даже когда он был мальчишкой, у него были глаза человека, который много чего плохого повидал. Когда он стал встречаться с Кэти, я благодарил Бога, что с ней, а не с тобой. Но потом он остепенился и стал лучшим копом, какого только видел этот город. Мы все видели, как он любил Кэти, а уж в дочке и вовсе души не чаял. А потом Кэти… С ней случилась эта история, и Ник расклеился. Волосы у него поседели как-то разом, и каждый раз, когда я его видел, я вспоминал о том, что случилось. Эта перемена была явным свидетельством его горя. Его, конечно, никто не винил, но он сам себя винил, это было ясно. Нельзя было без сочувствия и сожаления смотреть на это.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Энни, ты — боец, а он…

— Ха! Что ты говоришь, папа, я — самая настоящая тряпка.

— Нет, Энни. Ты никогда не оценивала себя объективно. Внутри тебя есть стальной стержень, и он был всегда. Ты видишь мир в светлых красках, твой стакан всегда наполовину полон.

— Когда Блейк от меня ушел, я стала разваливаться на части.

— И сколько времени это продолжалось, месяц? — Хэнк прищелкнул языком. — Это ерунда. Когда умерла твоя мама, я не прятался пару недель, чтобы потом выйти еще более сильным, чем я был раньше. — Хэнк помолчал, качая головой. — У меня не очень хорошо получается объяснять, что я имею в виду. Я пытаюсь сказать, дорогая, что ты до конца не понимаешь, что такое отчаяние или слабость. По-настоящему не понимаешь. Ты не можешь зацикливаться на своей беспомощности.

Энни посмотрела на реку.

— Да, наверное, это правда.

— Ты все еще замужняя женщина, и, если ты думаешь, что Блейк действительно бросит тебя ради какой-то куклы, ты сошла с ума. Он вернется. Когда Блейк образумится, он вернется домой, к тебе.

— Я больше не чувствую себя замужем.

— Чувствуешь.

На это Энни было нечего ответить, это было так и не так. Как бы сильно она ни изменилась за последние месяцы, Хэнк прав: она действительно до сих пор чувствует себя замужем за Блейком. Она была его женой почти двадцать лет, супружеские обязательства не могут в один момент исчезнуть от поспешно брошенных слов, даже таких: «Мне нужен развод».

Хэнк подошел к Энни и коснулся ее щеки.

— Ты уедешь и причинишь Нику боль, а он не тот человек, который легко переносит удары судьбы. Я не собираюсь говорить тебе, что делать. Никогда этого не делал и не собираюсь начинать сейчас. Но, Энни, эта история плохо кончится. Для всех вас.

Вечером следующего дня, когда посуда после ужина была вымыта и убрана, а Иззи уже была в кровати, Энни сидела на веранде в кресле-качалке. Она смотрела, как крошечный черный паучок плетет на кусте рододендрона серебристую паутину. В тишине компанию ей составляло мерное поскрипывание кресла-качалки. Она знала, что ей нужно вернуться в дом, Ник, наверное, уже ждал ее наверху, но на веранде было тихо и умиротворенно, и эхо слов отца казалось более далеким, когда она была в одиночестве. Энни знала, что, как только она войдет в спальню и посмотрит в голубые глаза Ника, у нее в голове снова зазвучит отцовское предостережение, зазвучит слишком громко и настойчиво, чтобы она могла его игнорировать. Нику и Иззи и так уже досталось, Энни не хотела сделать ничего, что причинило бы им новую боль, но именно это она и сделает, она знала так же точно, как то, что она сидит сейчас на веранде. У нее была другая жизнь в другом городе, другой ребенок, которому нужна мать точно так же, как и Иззи. Ее настоящая жизнь — там, она ждет Энни в горячем воздухе Южной Калифорнии и готовится к противостоянию, до которого осталось лишь несколько коротких недель. Ее возвращение в свою жизнь будет проверкой, испытанию подвергнется все, чем она была, и то, кем — как она решила — она хочет быть. У нее за спиной открылась дверь. Энни на секунду закрыла глаза, собираясь с силами, потом тихо сказала:

— Привет, Ник.

Она смотрела не на него, а на свои руки, сцепленные на коленях. Дверь хлопнула, Ник подошел к Энни и присел рядом с ней на корточки.

— Что ты тут делаешь одна?

Энни посмотрела на него, и на секунду ее охватила паника: мысль о том, чтобы отказаться от Ника, приводила ее в ужас. Но ей нужно было думать о нем, не о себе. Она пристально посмотрела ему в глаза:

— Ник, я не хочу причинять тебе боль.

Он взял ее левую руку и провел кончиком пальца по белой полоске на месте кольца.

— Энни, не считай меня дураком, я знаю, что снять кольцо не так-то просто.

Энни долго смотрела на него молча. У нее был по рыв надавать ему обещаний, сказать, что она его любит, но она не могла быть такой жестокой. Ей скоро уезжать, и будет великодушнее увезти эти слова с собой.

— Энни, я знаю, что «вместе навек» — это не про нас.

Ей показалось, что его голос дрогнул на слове «навек», но он улыбался Энни, а она в эту минуту не хотела задумываться о том, что он чувствует. Она прошептала:

— Да.

Ник подхватил ее на руки и понес наверх, в свою кровать. И как всегда, как только Энни очутилась в его объятиях, она перестала думать о будущем, ее полностью захватило настоящее.

Во вторник утром они планировали поездку на пляж. Энни посмотрела на корзинку для пикника и в десятый раз проверила, все ли она положила, потом посмотрела на часы. Было уже половина одиннадцатого. Она подошла к лестнице и крикнула наверх Нику и Энни, чтобы они поторапливались. Потом, мурлыча под нос песенку, направилась обратно в кухню. И в это время раздался звонок телефона. Энни сняла трубку.

— Алло?

— Минуточку, пожалуйста, я соединяю вас с Блейком Колуотером.

На какой-то момент Энни растерялась и не могла связать это имя со своей собственной жизнью. На лестнице показался Ник. Она бросила на него растерянный взгляд:

— Это Блейк.

Ник замер.

— Не буду тебе мешать, подожду наверху.

— Нет! Иди сюда. Пожалуйста!

Ник быстро спустился и подошел к Энни. Она взяла его за руку. Наконец в трубке послышался властный голос Блейка:

— Энни, это ты?

При звуке его голоса Энни вздрогнула, вспомнив все.

— Здравствуй, Блейк.

— Как поживаешь, Энналайз?

— Отлично. — Энни помолчала, выжидая, что он скажет дальше. — А ты?

— Я… в порядке. Мне дал этот номер Хэнк. Ты ведь помнишь, что скоро возвращается Натали.

— Пятнадцатого июня. Она хочет, чтобы мы, — Энни подчеркнула голосом последнее слово, — встретили ее в аэропорту.

— Конечно. Ее самолет прилетает в…

Энни огорчилась, что Блейк не знает времени прилета дочери.

— В пять десять вечера.

— Да знаю я!

За явной ложью последовало неловкое молчание. Потом Блейк как ни в чем не бывало рассмеялся, словно со времени их последнего разговора прошло три часа, а не почти три месяца.

— Очевидно, нам нужно поговорить до того, как мы встретим Натали. Я хочу, чтобы ты в этот уик-энд была в Лос-Анджелесе.

— Неужели?

В этом был весь Блейк. Он хочет поговорить, — значит, она должна садиться на самолет.

— Я вышлю тебе билет через «Федэкс».

Энни резко втянула воздух.

— Я пока не готова с тобой встретиться.

— Что-о? Я думал…

— Я в этом сомневаюсь. Сейчас нам не о чем говорить.

— Мне есть о чем.

— Забавно слышать эти слова от тебя.

— Энналайз! — Блейк вздохнул. — Я хочу, чтобы ты вернулась домой в этот уик-энд. Нам действительно нужно поговорить.

— Извини, Блейк, я не собиралась прилетать домой в этот уик-энд. Я знаю, что мы договорились обсудить детали нашего развода в июне, давай все так и оставим, ладно? Я вернусь домой тринадцатого.

— Черт побери, Энналайз, я хочу…

— До свидания, Блейк. Увидимся через две недели.

Энни повесила телефонную трубку и уставилась на нее.

— Энни, ты в порядке?

Голос Ника отвлек ее от темной тучи, собирающейся на горизонте. Она принужденно улыбнулась и бросилась в его объятия.

— Я в порядке.

Он смотрел на нее очень долго. На секунду Энни показалось, что он собирается ее поцеловать, и она привстала на цыпочки, чтобы встретиться с его губами, но он просто стоял и смотрел на ее лицо, словно старался запомнить этот момент во всех подробностях.

— Это ведь не будет слишком долго?

21

Проезжая по неровной мостовой главной улицы Мистика, Блейк думал о том, что он и раньше терпеть не мог этот маленький захудалый городишко лесорубов. Он напоминал ему место, в котором он сам вырос, — грязный, забытый богом городок в сельской глуши Айовы, место, которое он старался забыть.

Блейк въехал на арендованном «кадиллаке» на бензоколонку и остановился. Подняв воротник пальто — кому вообще понравится жить там, где в конце мая необходимо пальто? — он устремился под проливным дождем в телефонную будку. Дождь барабанил по крыше будки так громко, что он едва мог собраться с мыслями.

С минуту он вспоминал телефон Хэнка. Блейк уже многие годы не набирал этот номер. Бросив в прорезь автомата монету, он набрал номер и услышал в трубке голос Хэнка:

— Алло?

— Привет, Хэнк. Это я, Блейк… снова. Я хочу поговорить с моей же… с Энни.

— Правда? А у меня сложилось другое впечатление.

Блейк вздохнул.

— Хэнк, просто позовите ее к телефону.

— Ее здесь нет. Днем ее здесь никогда не бывает.

— Что вы имеете в виду?

— Я тебе в прошлый раз давал номер. По этому номеру ты и можешь с ней связаться.

— Хэнк, где она?

— Она гостит… у друзей в старом доме Борегара.

— Старый дом Борегара. Теперь понятно.

— Помнишь старый дом в конце дороги, которая идет вдоль озера? Теперь там живет ее старый друг.

У Блейка вдруг неприятно засосало под ложечкой.

— Хэнк, что происходит?

Возникла пауза, потом Хэнк сказал:

— Тебе придется разбираться во всем самому, Блейк. Удачи.

«Удачи? Что, черт возьми, он имел в виду?»

К тому времени, когда Блейк узнал, как проехать к дороге, идущей вдоль озера, и снова сел в машину, он был раздражен, как черт. Что-то тут было не так… впрочем, все было не так уже давно.

Впервые Блейк понял, что что-то неладно, примерно месяц назад, когда он зачастую никак не мог сосредоточиться. Это стало сказываться на его работе. И были всякие мелочи, сущие пустяки. Вроде галстука, который сегодня был на нем. Он совсем не подходил к его костюму. Это была ерунда, не имевшая никакого значения, никто бы и не заметил, но он-то знал. Когда Энни купила ему черный костюм от Армани за две тысячи долларов, она выбрала к нему белую рубашку с монограммой и шелковый галстук в тонкую серую, белую и красную полоску. Это был комплект, и Блейк всегда носил эти вещи вместе. Несколько недель назад он обнаружил, что не может найти этот галстук. В поисках его он перевернул всю спальню.

— Надеюсь, ты подберешь все это барахло? — Вот что сказала Сюзанна, когда увидела разгром.

— Я не могу найти галстук, который был куплен к этому костюму.

Сюзанна посмотрела на него с усмешкой:

— Я подниму по тревоге пресс-службу.

Ей показалось смешным, что этот галстук пропал и что именно он ему так необходим. Блейку приходило в голову, что он может валяться где-нибудь в химчистке. Его любимый галстук, необходимый галстук.

Энни бы, конечно, его нашла, она бы точно знала, где он, этот чертов галстук.

И это было начало.

Блейк включил в машине стерео и тут же поморщился — из динамиков загремела какая-то провинциальная песня в стиле кантри. Он стал переключать каналы, но не нашел ни одного, который было бы хорошо слышно. Он с раздражением выключил радио.

Перед ним была дорога, средь бела дня погруженная в полумрак, по дороге барабанил дождь. Проехав несколько миль, Блейк стал замечать в просветах между деревьями проблески озера. Асфальт уступил место гравию, дорога много раз заворачивала, петляла и наконец привела его на открытое пространство. Посреди двора, пестреющего цветами, стоял внушительного вида дом. Под старым кленом были припаркованы полицейская машина и красный «мустанг».

Блейк остановил машину и вышел. Большими шагами он пересек двор, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Дверь открылась почти сразу же. На пороге стояла маленькая девочка в непромокаемом комбинезоне и бейсбольной кепке, она держала в руках старую, потрепанную куклу.

Блейк улыбнулся девочке:

— Здравствуй. Я…

За спиной девочки возник мужчина.

Он положил руки на плечи девочки, словно защищая ее, и слегка потянул ее назад, в дом.

— Здравствуйте.

Блейк посмотрел на высокого седоволосого мужчину, потом чуть наклонил голову, чтобы заглянуть внутрь дома.

— Привет! Извините за беспокойство, но я ищу Энналайз Колуотер. Хэнк, ее отец, сказал, что она должна быть здесь.

Мужчина заметно напрягся. Его пронзительные голубые глаза прищурились и оглядели Блейка с головы до ног. Почему-то Блейк был уверен, что глаза мужчины ничего не упустили, заметили каждую мелочь: и то, что костюм на нем от Армани, и даже то, что галстук к нему не подходит.

— Вы Блейк.

Блейк нахмурился.

— Да. А вы…

Откуда-то изнутри дома послышался быстрый топот ног по ступенькам — кто-то сбежал по лестнице.

— Ребята, я готова.

Блейк узнал голос Энни. Он боком прошел мимо молчавшего мужчины и ребенка и вошел в дом. Увидев его, Энни резко остановилась. Блейк с трудом узнал ее. На ней был желтый дождевик и большая шляпа с мягкими полями, почти закрывавшая лицо. Резиновые сапоги были ей велики, наверное, размера на четыре. Блейк заставил себя широко улыбнуться и раскрыл объятия:

— Сюрприз!

Она быстро посмотрела с каким-то странным выражением на мужчину с серебристыми волосами, потом медленно перевела взгляд на Блейка:

— Блейк? Что ты здесь делаешь?

Блейк посмотрел на мужчину и девочку, оба наблюдали за ним. Он медленно опустил руки.

— Я бы предпочел поговорить об этом не сейчас.

Энни прикусила нижнюю губу, потом обреченно вздохнула:

— Ладно, Блейк. Мы, конечно, можем поговорить, но не здесь.

Девочка недовольно топнула ногой.

— Но, Энни, мы же собирались за мороженым.

Энни улыбнулась девочке:

— Прости, Иззи, мне нужно немного поговорить с этим человеком. Мы потом с тобой наверстаем, хорошо?

«С этим человеком… — У Блейка сжалось сердце. — Что здесь вообще происходит?»

— Солнышко, не сердись на Энни, ладно? Ей нужно ненадолго уйти. — Это произнес мужчина.

— Но она ведь вернется, правда, папа?

Вопрос повис в воздухе. Никто не ответил, и воцарилось неловкое молчание.

Энни прошла мимо девочки и подошла к Блейку.

— Встретимся через десять минут в кафе Теда около парикмахерской. Это в центре города, ты его легко найдешь.

У Блейка возникло такое чувство, будто его мир опрокинулся. Он смотрел на Энни и едва узнавал эту женщину.

— О’кей, встретимся через десять минут.

Несколько секунд, показавшихся бесконечными, Блейк просто стоял, чувствуя себя очень неловко. Потом принужденно улыбнулся. Все, что им нужно, — это побыть несколько минут наедине, и тогда все будет в порядке. Он говорил это себе, выходя из дома. Это же он говорил себе и спустя те самые десять минут, паркуясь перед самым дешевым, самым убогим кафе, какое ему только доводилось видеть. Он вошел внутрь, сел в кабинку, обитую желтым винилом, и заказал себе кофе. Когда заказ принесли, он посмотрел на свой «Ролекс»: было 11.15. Блейк по-настоящему нервничал, от волнения у него вспотели ладони, и он тайком вытер их о брюки под пластиковым столом. Через некоторое время он снова посмотрел на часы. 11.25. У него мелькнула мысль, а придет ли Энни вообще, но он почти сразу же отбросил ее как нелепую. Энни была самым надежным человеком из всех, кого он когда-либо знал. Если она говорила, что будет в таком-то месте, то она приходила туда обязательно. Она могла немного опоздать, могла прибежать в спешке, но она появлялась.

— Привет, Блейк.

Услышав голос Энни, Блейк резко повернулся. Она стояла у столика, скрестив руки на груди. На ней были линялые голубые джинсы и белая водолазка без рукавов, а волосы… Ее дивных длинных волос больше не было, вместо них на голове топорщился густой ежик коротких волос.

— Что ты сделала со своими волосами?

— По-моему, ответ очевиден.

— О! — Блейк нахмурился.

Он был в замешательстве не только от ее вида, но и от того, как она ответила — резко и совсем не в ее духе. Он представлял себе момент их встречи уже несколько недель, представлял одновременно и со страхом, и с волнующим нетерпением. Но он всегда представлял встречу с прежней Энни, безукоризненно одетой, с грустной улыбкой на губах, может быть, немного нервной. Женщина, которая стояла сейчас перед ним, была кем-то другим, он ее не узнавал.

— …Ладно, волосы отрастут. — Блейк запоздало встал. — Рад тебя видеть, Энни!

Она сдержанно улыбнулась, прошла боком в кабинку и села напротив Блейка. Он быстро махнул рукой, подзывая официантку, затянутую в полиэстер, потом вопросительно посмотрел на Энни:

— Кофе?

— Нет.

Она забарабанила пальцами по столу, и Блейк заметил, что ее ногти не покрыты лаком и обрезаны так коротко, будто обкусаны. А на безымянном пальце, там, где всегда было его кольцо, теперь только полоска светлой незагорелой кожи. Она улыбнулась официантке:

— Мне «Будвайзер».

Блейк посмотрел на нее, пораженный:

— Ты не пьешь пиво.

Глупо было это говорить, но он не смог придумать ничего другого. Все его мысли занимало кольцо, которое она больше не носила.

Еще одна фальшивая улыбка:

— Неужели?

Официантка кивнула и ушла. Энни снова переключила внимание на Блейка. Она быстро скользнула по нему пристальным взглядом, и он спросил себя, что видит эта новая женщина, когда смотрит на прежнего Блейка. Он ждал, что она что-нибудь скажет, но она просто сидела перед ним с этой своей новой мальчишеской стрижкой, без макияжа, с этой пугающей отметиной вместо кольца на пальце и смотрела на него.

— Я думал, нам нужно поговорить, — начал Блейк. Как он потом решил, начал довольно глупо.

— Угу.

Снова повисло молчание. В этой тишине к столику подошла официантка. Она поставила на маленькую квадратную салфетку запотевшую кружку пива. Энни одарила официантку улыбкой:

— Спасибо, Софи.

— Пожалуйста, мисс Борн.

«Мисс Борн»? Блейк задохнулся от возмущения.

Энни отпила пиво и наконец заговорила:

— Ну, как поживает Сюзанна?

Блейк поморщился от холода, прозвучавшего в ее голосе. Он знал, что заслужил это, но подобной язвительности не ожидал. Энни никогда ни на кого не злилась.

— Я с ней больше не живу.

— В самом деле?

— Да. Об этом я и хотел с тобой поговорить.

Она посмотрела на него и снова повторила:

— В самом деле?

Блейк жалел, что не подготовился подобающим образом к разговору, но он не ожидал, что Энни так осложнит ему его задачу. В уме он представлял сцену их встречи всегда одинаково: он влетает в комнату, она сначала колеблется, потом улыбается и плачет и говорит, как сильно она по нему скучала. Он раскрывает объятия, и она бросается к нему… Вот и все, они снова вместе.

Он пытался понять ее чувства, но ее глаза, которые он так хорошо знал, были непроницаемыми и смотрели настороженно. Он стал путаться в словах, что было совершенно для него не характерно.

— Я совершил ошибку.

Он положил руку на стол. Энни поспешно убрала свою.

— Ошибку?

Он услышал в ее голосе осуждение и понял, что она имеет в виду. Ошибка — это когда забываешь вовремя внести платеж, а то, что он сделал, — это нечто совершенно другое.

То, как она на него смотрела, ее негромкий, сдержанный голос — совсем не как у его Энни — все это пробило брешь в его уверенности, и он стал чувствовать, что через эту брешь из него вытекает нечто жизненно важное. Он мягко сказал:

— Энни, я хочу вернуться домой. — Он умолял ее так, как никогда в жизни не умолял. — Энналайз, я тебя люблю, теперь я это знаю. Я был дураком, глупым дураком. Ты можешь меня простить?

Она сидела напротив и смотрела на него, ее губы были плотно сжаты.

В душе Блейка вспыхнула искорка надежды. Он встал, подошел к Энни и пристально посмотрел на нее. Она все могла прочесть в его глазах, и он надеялся, что ей все еще небезразличны его слова. В нем всколыхнулись вспоминания об их жизни, заново подпитывая его уверенность. Он вспомнил десятки раз, когда он причинял ей боль: ее дни рождения, которые он пропустил, ночи, когда он не приходил домой, воскресные обеды, испорченные его отсутствием. Она всегда его прощала, потому что такой была его Энни. Она не могла так сильно измениться.

Энни смотрела прямо перед собой, ее настороженный взгляд был полон боли, и Блейк знал, что причина этой боли — он. Он видел ее профиль, желая, чтобы она посмотрела на него. Если бы она это сделала, посмотрела бы на него хотя бы секунду, он бы прочел в ее глазах ответ.

— Энни? — Он взял ее за руку, рука была холодной. — Энни, я люблю тебя, — сказал он сдавленным голосом. — Посмотри на меня.

Она очень медленно повернулась, и он увидел, что ее глаза полны слез.

— Блейк, думаешь, ты можешь сказать, что сожалеешь, и все будет в порядке? Как будто ничего и не случалось?

Он сжал ее руку, а он ведь и забыл, какие у нее тонкие пальцы и какая нежная кожа.

— Я готов заглаживать свою вину всю оставшуюся жизнь.

Энни высвободила руку, на секунду закрыла глаза, и по ее щеке покатилась слеза. Она поспешно смахнула ее.

— Блейк, знаешь, ты очень мне помог. Женщина, которой я была… Я позволила себе стать ничем, пустым местом. Но этой Энни больше нет.

— Ты по-прежнему моя Энни.

— Нет, Блейк, я теперь Энни, которая сама по себе.

— Энни, вернись ко мне! Пожалуйста! Дай нам второй шанс. Ты не можешь просто так все отбросить…

— Не смей даже заканчивать это предложение! Я ничего не отбрасывала. Это ты все отбросил своим эгоизмом, своей ложью и своим блудливым членом. А теперь ты разобрался, что эта Сюзанна хочет быть твоей любовницей, а не твоей женой, твоей матерью и половой тряпкой, и прибежал ко мне. К женщине, которая с улыбкой подберет твое дерьмо и предоставит тебе безопасное место, где от тебя ничего не ждут и где все происходит по-твоему.

Блейка ошеломили и ее слова, и ее злость.

— Энни…

— Я встретила другого человека.

Блейк застыл на мгновение, не в силах произнести ни слова. У него отвисла челюсть.

— Мужчину?

— Да, Блейк. Мужчину.

Он вернулся на свое место и сделал большой глоток остывшего кофе, пытаясь справиться с потрясением от ее заявления. Мужчину? Энни с другим мужчиной?

Седой мужчина с грустными голубыми глазами.

Почему это за месяцы, что они провели врозь, он ни разу не подумал о таком повороте событий? Он всегда рисовал ее себе тихой, надежной Энни, этакой бескорыстно любящей мамочкой, улыбающейся, смеющейся, пробующей себя то в одном дурацком хобби, то в другом. Он представлял ее за шитьем, украшающей дом, тоскующей. Будь оно все проклято, больше всего он представлял, как она по нему тоскует! Блейк посмотрел на нее.

— Ты с ним… ты с ним спала?

— Ох, Блейк, ради бога…

Спала. Энни, его Энни, его жена спала с другим мужчиной. Блейк испытал взрыв необузданного животного гнева, ярости, подобной которой он не знал никогда в жизни. Ему захотелось заорать, запрокинув голову, выпустить с криком свой гнев, но он сидел совершенно неподвижно, до боли сжав под столом кулаки. Теперь положение изменилось, очень сильно изменилось, и ему нужно было действовать с величайшей осторожностью.

— Ты завела роман, — тихо сказал он и поморщился от самого звука этого слова, от образов, которые оно порождало в воображении. Энни извивается от удовольствия. Энни целует чужие губы, прикасается к телу другого мужчины. Он поспешно прогнал эти ужасные мысли. — Думаю, ты сделала это в отместку мне.

Энни рассмеялась:

— Не все в мире вращается вокруг тебя.

— Итак… — Что вообще можно сказать в такой момент? Блейку хотелось пробить кулаком стекло в окне, но вместо этого он должен был сидеть как джентльмен, делая вид, что ему не больно, что это не его сердце было сейчас вырвано из груди. — Наверное… — Он пожал плечами. — Я думаю, мы можем друг друга простить.

— Мне не нужно твое прощение.

Блейк поморщился. Это были те самые слова, которые он бросил ей в лицо несколько месяцев назад. Наверное, тогда они больно ранили ее. Господи Исусе, как же больно теперь они ранили его.

— Мне очень жаль, Энни, — тихо сказал Блейк, не сводя с нее глаз.

Он впервые по-настоящему понял, что он наделал. В своем высокомерном эгоизме он не задумался, через что он заставил ее пройти. Он приукрашивал свое поведение, используя словарь девяностых: «Мне нужно пространство, нет смысла оставаться вместе, если ты не счастлив, тебе без меня будет лучше, мы отдалились друг от друга…» И он сам во все это верил! Теперь-то он видел свою ошибку. Эти слова были пустыми оправданиями мужчины, который считал, что общие правила к нему неприменимы. Он вел себя так, словно их брак был помехой, досадным ограничением на собственность, которую он хотел перестроить. А слова, которые действительно имели значение, — любить, беречь и заботиться, пока смерть не разлучит нас, — он небрежно отбросил в сторону, словно они ничего не значили.

Блейку впервые в жизни было за себя стыдно.

— Я не представлял, как это может быть больно. Но, Энни, я тебя люблю, в это ты можешь поверить. И я буду любить тебя до конца моих дней. Не важно, что ты делаешь, куда ты пойдешь или что ты скажешь, я всегда буду здесь, буду ждать твоего прощения. И любить тебя.

Блейк увидел, что она словно встрепенулась, и заметил, что ее губы расслабились. На какое-то мгновение, на одно биение сердца, она смягчилась, и он, как любой хороший адвокат, знал, как ухватиться за эту возможность. Он нежно дотронулся до ее подбородка, вынуждая посмотреть на него.

— Ты думаешь, я не люблю тебя по-настоящему, что я тот же самый эгоистичный мерзавец, каким я был всегда, и что ты мне нужна, потому что ты облегчала мне жизнь, но это не так, Энни. Ты делаешь мою жизнь полной.

— Блейк…

— Помнишь прежние дни? Когда мы жили в том пляжном домике в Лагуна-Нигель? Я не мог дождаться, когда уйду с работы, чтобы увидеть тебя. А ты всегда встречала меня у дверей, помнишь? Бывало, ты распахивала дверь и бросалась в мои объятия. А помнишь, когда родилась Натали, я забрался к тебе в узкую больничную койку и провел с тобой ночь, пока та старая худющая медсестра не пришла и не вышвырнула меня? А как насчет того раза, когда мы с тобой в полночь строили на пляже песочные замки, пили шампанское и мечтали о доме, который у нас когда-нибудь будет? Ты сказала, что хочешь спальню голубую с белым, а я сказал, что, если хочешь, можешь выкрасить ее хоть в лиловый, лишь бы ты обещала всегда быть в моей постели.

Теперь Энни плакала.

— Блейк, прошу тебя, не надо…

— Не надо что? Не напоминать тебе, кто мы и как долго мы были вместе? — Он достал из нагрудного кармана носовой платок и стер слезы с ее лица. — Энни, мы — семья. Мне надо было понять это раньше, но я был слепым и глухим эгоистом, я слишком многое принимал как само собой разумеющееся. — Его голос понизился до хриплого шепота, и он смотрел на Энни сквозь пелену собственных слез. — Энни, я тебя люблю. Ты должна мне верить.

Она вытерла глаза, по-детски шмыгнула носом и отвела взгляд.

— Блейк, я верила тебе двадцать лет. Теперь это уже не так легко сделать.

— Я и не думал, что это будет легко.

— Думал, думал.

Блейк печально улыбнулся:

— Ты права. Я думал, что, как только ты услышишь мои извинения, ты бросишься мне на шею, и мы вместе уедем в закат. — Он вздохнул. — Ну, и что же дальше?

— Я не знаю.

«Наконец-то, по крайней мере, хоть какая-то надежда».

— Ты должна дать мне — нам — еще один шанс. Когда ты об этом просила, я согласился, я поразмыслил о том, что пошло не так, и вот я здесь. Энни, ты должна ответить мне тем же — подумать. Ты должна это сделать ради нашей семьи.

— О, это здорово! Лекция о семейных ценностях из твоих уст! — Она достала из сумочки пудреницу, открыла и посмотрелась в зеркальце. — Отлично! Я выгляжу как человечек, слепленный из теста.

— Ты выглядишь прекрасно.

Она подняла взгляд на Блейка.

— Но мои волосы отрастут.

— Мне не следовало это говорить.

Энни со щелчком захлопнула пудреницу.

— Да, не следовало.

Под ее непривычно твердым взглядом Блейк чувствовал себя неуютно, и это напоминало ему, что после двадцати лет брака он совсем не знает женщину, которая сидит напротив него.

— Четырнадцатого июня я буду ждать тебя дома. Тогда и сможем обсудить… это.

Энни встала, и Блейк заметил, что ее походка была нетвердой. Очевидно, она держит себя в руках огромным усилием воли. Это дало ему надежду.

— Энни, я не сдамся. Я сделаю все, что потребуется, чтобы вернуть тебя обратно.

Она вздохнула.

— Блейк, для тебя всегда было очень важно победить.

С этой язвительной репликой она повернулась и вышла из кафе.

22

Ник ждал возвращения Энни. В первый час он говорил себе, что он идиот. Он же знал, что она не может вернуться очень быстро после такой встречи. Но прошло два часа, потом и три, и четыре, и пять. Заставляя себя улыбаться ради Иззи, он устроил из ужина настоящее пиршество. Он отыскал рецепт Энни и решил приготовить куриные грудки с кукурузными хлопьями и картофельными чипсами. Но забыл вовремя поставить варить рис, и поэтому подал жаренную в духовке курицу с нарезанными бананами и кусочками сыра. Он, как мог, старался поддерживать разговор, но и Иззи, и он сам остро чувствовали, что один стул за столом пустует. Все было хорошо до того момента, когда Иззи с молочными «усами» над верхней губой посмотрела на него и спросила:

— Папа, она ведь вернется, правда, папа?

Вилка Ника громко звякнула о край тарелки. Он понятия не имел, что ответить, и поэтому поступил, как большинство родителей: ушел от ответа.

— Не разговаривай с полным ртом, — сказал он, отводя взгляд.

После ужина они вымыли посуду, потом Ник искупал Иззи и уложил в постель; к этому времени его била нервная дрожь. Он даже не смог сосредоточиться и почитать Иззи на ночь. Он поцеловал ее в лоб и выбежал из комнаты.

Блейк оказался именно таким, каким Ник его представлял. Когда он увидел красивого, уверенного в себе, явно успешного мужчину в дорогом темном костюме, он почувствовал себя пустым местом. Он с беспощадной отчетливостью увидел, словно в зеркале, себя: дешевые, поношенные джинсы с обтрепанными штанинами, футболка, которая когда-то была голубой, но после бесчисленных стирок ее цвет превратился в унылый серый, порванная петля ремня, который он все никак не удосужится сменить… А о своей внешности он даже думать не хотел: глубокие морщины, рано поседевшие волосы…

Блейк был всем, чем Ник не был и никогда бы не мог быть. Ему хотелось, чтобы он мог отбросить свои тревоги и подумать о чем-нибудь еще — не важно о чем. Но чем больше он старался освободить свои мысли, тем больше Энни их занимала. Энни завладела его сердцем и душой и даже не знала об этом. Как ни странно, никогда прежде он не чувствовал себя семейным человеком в такой степени, как сейчас.

С женой другого мужчины.

Энни увидела Ника, стоящего у озера. Она вышла из «мустанга», тихо прикрыла за собой дверцу, через лужайку направилась к Нику и встала рядом. Она ждала, что он прикоснется, обнимет ее, чтобы она могла почувствовать успокаивающее тепло его близости, но он продолжал неподвижно стоять на месте.

— Поговорили?

Лгать Нику не имело смысла.

— Да, Блейк сказал, что совершил чудовищную ошибку и что он меня любит.

— Он действительно совершил чудовищную ошибку.

В хрипловатом голосе Ника Энни услышала боль. Ник тихо спросил:

— Что ты собираешься делать?

— Я не знаю. Я провела два с половиной месяца, пытаясь его разлюбить, и теперь, когда мне это почти удалось, он хочет вернуть все обратно. Я не могу так быстро приспосабливаться.

Ник молчал, и Энни вдруг осознала, чтó она сказала. «Мне это почти удалось». Она почти разлюбила своего мужа. Это «почти» отражало печальную правду ее отношения к Блейку. Энни понимала, что ее слова причиняют боль Нику, но лгать ему она не могла.

На берегу вода тихо плескалась о гальку. В ветвях старого клена шептал ветерок. Мысль о том, чтобы вернуться, уехать отсюда, приводила Энни в смятение. Она думала о своем большом пустом доме в Калифорнии и о том, что она будет делать там в одиночестве.

— Что, если…

Ник повернулся к ней:

— Что «что, если»?

Она вздохнула.

— Что, если я вернусь, вернусь сюда после того, как все будет улажено? Я вот все думаю о книжном магазине. Ты был прав, тот дом на Мейн-стрит идеально подошел бы для этой цели. Думаю, этому городу и вправду нужен книжный…

Ник застыл неподвижно.

— Что ты хочешь сказать?

— После развода и… и после того, как Натали уедет в колледж, зачем мне оставаться в Калифорнии?…

— Энни, прошу тебя, не бросай мне надежду, как кость, которую мне придется закопать на моем заднем дворе. Я не могу провести остаток жизни, дожидаясь тебя, глядя на подъездную дорогу и думая: «Сегодня, может быть, сегодня». Это вконец разобьет мое сердце, вернее, то, что от него осталось. Не давай мне никаких обещаний, если не сможешь их сдержать. Так мне будет легче.

Ник прав, она знала, что он прав. Ее будущее — тайна, оно неопределенно и непредсказуемо. Она не представляет, что будет, когда она вернется домой. Более того, она даже не уверена, какого поворота событий она хотела бы сама.

— Ты прав, — прошептала она.

Ей хотелось добавить что-то вроде оправдания, например, напомнить, что она прожила с Блейком целую вечность, что Натали — ее дочь, что она всегда была замужней женщиной, но слова уже не имели значения. Ник ничего не сказал, он просто стоял, чуть покачиваясь, и пристально смотрел на нее с таким выражением, как если бы он уже ее потерял.

На следующее утро Энни была в таком подавленном настроении, что даже не поехала в дом Ника. Она осталась в кровати, то плакала, то просто лежала, уставившись в пространство.

У нее в голове вертелось множество мыслей, а эти неразрешимые вопросы, которые стояли перед ней, сводили ее с ума. Ее муж, мужчина, которого она любила с девятнадцати лет, просит дать ему еще один шанс спасти их брак, он просит прощения, он совершил ошибку. Не она сама ли всего несколько месяцев назад буквально умоляла его дать их браку шанс?

Возле ее кровати зазвонил телефон. Энни наклонилась и сняла трубку.

— Алло?

— Энни Колуотер? Это Медж из кабинета доктора Бартона. Я звоню напомнить, что вы записаны к доктору Бартону на сегодня на десять тридцать.

Энни совсем об этом забыла.

— Ой, я не знаю…

— Доктор Бартон сказал, что не примет отказа.

Энни вздохнула. На прошлой неделе она думала, что победила депрессию, но теперь она снова в нее впала, барахталась в унылой растерянности, не в состоянии выплыть на поверхность. Возможно, будет полезно поговорить с врачом. Даже если от этой встречи не будет никакой пользы, у нее, по крайней мере, есть повод куда-то поехать и что-то сделать. Может быть, она взбодрится, хотя бы просто встав с постели.

— Спасибо, Медж, — ответила она. — Я приеду.

Энни со вздохом поднялась с кровати и пошла в душ. В десять пятнадцать она была уже одета. Не потрудившись причесаться — впрочем, теперь это не было необходимо, — она взяла сумку и ключи от машины и вышла из комнаты.

Хэнк сидел на веранде в кресле-качалке и читал. Видя, как она поспешно уходит, он поднял глаза:

— Ты сегодня что-то припозднилась.

— Я записана на прием к врачу.

Улыбка сошла с его лица.

— Ты заболела?

— Если не считать депрессии и того обстоятельства, что мой организм задерживает жидкость в объеме океанариума, со мной все в порядке. Доктор Бартон назначил мне прием в прошлый раз, когда я у него была. Он хочет до моего отъезда убедиться, что я избавилась от меланхолии.

«Меланхолия». Это слово слишком слабо, чтобы описать пустоту, которая заполняла ее. Энни вымученно улыбнулась, наклонилась к отцу и поцеловала его в лоб.

— Пока, папа.

— Пока.

Она сбежала по лестнице и села в машину.

В центре города она поставила «мустанг» в тени большого вяза и вышла, даже не заперев дверцу. Торопливо поднялась по ступенькам и вошла в кирпичное здание, в котором так часто бывала в детстве.

Медж встретила ее улыбкой:

— Здравствуйте, милочка. Доктор вас ждет. Проходите во второй кабинет.

Энни кивнула и пошла по белому коридору. Она остановилась у двери, на которой была огромная черная двойка, и вошла в кабинет. Доктор Бартон появился минут через пять.

— Привет, Энни, как дела? Все еще грустишь?

Как, скажите на милость, она могла ответить на этот вопрос? Она то пребывала в радужном настроении, а уже в следующую минуту, особенно после звонка Блейка, в таком мрачном, что его смело можно было назвать черным. Она отложила журнал, который просматривала, и сказала:

— По-разному бывает.

— Медж говорила, что ты хотела попасть на прием, когда я был в отъезде. Что приключилось?

— Приключилась простуда. Я с ней справилась, но в последние пару дней мне снова нездоровится — немного подташнивает.

— Я тебе говорил, что в такое время надо лучше о себе заботиться. Когда случается депрессия, защитные силы организма ослабевают. Пожалуй, мы сделаем анализ крови, а потом решим, что делать.

Три часа спустя Энни вернулась домой. Ее била дрожь, она шла вперед, но ноги, казалось, не хотели ее нести, у нее было такое чувство, будто она с трудом продирается сквозь густой серый туман. Она медленно поднялась по лестнице и вошла в дом.

Хэнк сидел у камина и отгадывал кроссворд. При ее появлении он поднял голову.

— Ну наконец-то! Что так долго?

Энни вдруг расплакалась. Отец тут же оказался рядом с ней, сгреб ее в объятия и стал гладить по голове. Обнимая ее, он подвел ее к дивану, усадил и сел рядом. Позади Энни захлопнулась дверь, оставляя внешний мир за стенами дома.

— Энни, милая, что случилось?

Она громко шмыгнула носом и повернулась к отцу, но слова не приходили.

— Энни?

— Я беременна, — прошептала она и снова заплакала.

Она хотела, чтобы эта новость наполнила ее радостью — она беременна, срок — три месяца. Сколько лет она старательно мерила температуру, фанатично записывала циклы овуляции, стояла на голове после секса — все было бесполезно. И вот теперь она безо всякого труда зачала ребенка.

Ребенка Блейка.

Еще никогда в жизни Энни не была так растеряна и потрясена, такого не было, даже когда Блейк попросил развод. Сначала, когда доктор Бартон сообщил ей результаты анализа крови, она подумала, что это ошибка. Когда она поняла, что ошибки нет, на мгновение ее охватил парализующий, рвущий душу ужас. «Чей это ребенок?» — только этот вопрос в первую минуту бился в ее сознании. Но потом она вспомнила, что рассказал Ник: когда Иззи было два года, он сделал вазектомию. А потом осмотр показал, что срок беременности — три месяца. Значит, ребенок точно от Блейка.

Хэнк коснулся ее щеки и бережно повернул ее голову лицом к себе.

— Это чудо, — сказал он, и Энни согласно кивнула.

Она это чувствовала — маленькое семя — малыш, растущий в ней. Она положила руку на живот. Ее охватили одновременно и трепет, и ужас.

— Это все меняет, — тихо сказала она.

Это ее больше всего и пугало. Она не хотела возвращаться обратно в ту холодную, стерильную жизнь, которую она вела в Калифорнии. Она хотела остаться здесь, в Мистике, чтобы этот прохладный зеленый уютный мир стал ее домом. Она хотела и дальше любить Ника. Ей хотелось увидеть, как Иззи ходит в школу, как она сделает короткую стрижку и как будет учиться танцевать… Она хотела открыть собственный книжный магазин и жить в своем собственном доме, ни перед кем не отчитываться, кроме самой себя.

Но больше всего она хотела быть влюбленной и любимой, хотела просыпаться каждое утро рядом с Ником и каждую ночь засыпать в его объятиях. Но она не могла это сделать. В радиусе ста миль от Мистика нет ни одного хорошего специалиста и ни одной больницы с отделением для новорожденных. Энни позвонила своему гинекологу в Беверли-Хиллз, и та посоветовала Энни немедленно возвращаться — ей нужен строгий постельный режим. Так было и с Эдриеном. Только теперь ей почти сорок, и она не станет рисковать. Доктор строго сказала, что ждет Энни через три дня, и ни днем позже.

— Блейк еще не знает? — спросил Хэнк, когда она переговорила с врачом.

Она молча смотрела на отца, и у нее возникло ощущение, будто все, чего она желала, уходит от нее, отдаляется на недосягаемое расстояние.

— Ох, папа, Блейк захочет…

— А чего хочешь ты?

— Ника, — прошептала она.

Хэнк с горечью улыбнулся:

— Значит, ты думаешь, что ты в него влюблена? Энни, ты провела с ним слишком мало времени. А Блейка ты любила еще с тех пор, когда была почти подростком. Всего лишь пару месяцев назад ты была так расстроенна крахом вашего брака, что не могла встать с постели. А теперь ты хочешь выбросить его, как вчерашний мусор?

Энни знала, что отец прав. То, что у нее было с Ником, было особым и волшебным, но не имело такого прочного фундамента, какой был у ее брака.

— Мы с Блейком очень долго пытались завести еще детей. После Эдриена я отчаянно пыталась забеременеть снова, но шли годы… и ничего. Когда Блейк узнает про ребенка…

— Ты вернешься к нему, — сказал Хэнк, и от тихой уверенности, прозвучавшей в его голосе, Энни просто на части разрывало.

Именно это ей следует делать, это единственно правильное решение, Энни это понимала. Она не могла лишить Блейка его ребенка и окончательно перебраться в Мистик. Ребенок заслуживает того, чтобы у него был родной отец. И эта истина оставляла ее ни с чем, всего лишь с горсткой разбитых надежд и обещаний, которые она нарушит.

Энни снова плакала и не могла ничего с этим поделать. Она снова и снова представляла себе, как это все будет, как она расскажет Нику про ребенка… И от этого ей было так больно, что она едва могла дышать. Она не хотела быть сильной, не хотела быть благородной, не хотела делать то, что «правильно». Она думала о времени, проведенном с Ником, обо всех моментах, когда он обнимал ее, прикасался к ней, целовал ее губы с такой нежностью, какую она даже не могла раньше себе представить. Она думала об Иззи и о том, как много она потеряет, а потом думала о возвращении в Калифорнию, в постель Блейка, в город, где воздух коричневый, а земля сухая. Но больше всего она думала о том, каким безнадежно пустым будет ее мир без Ника.

Энни колесила по дорогам, пока не поняла, что больше не может вести машину. В конце концов она направилась к дому Ника. Когда она подъехала, Ник был с Иззи в саду. Энни смотрела на них и думала о том, что в этом доме, в этой семье все теперь будет происходить без нее. Иззи вырастет, пойдет на первое свидание, но ее здесь не будет, и она этого не увидит. Она смотрела на Ника, ее глаза застилали слезы.

— Энни?

Сейчас больше всего на свете ей хотелось броситься к нему, зарыться в его объятия, произнести заветные слова: «Я тебя люблю», но она не посмела. Она знала, что, если бы Ник мог, он бы пообещал, что над ними всегда будет светить солнце. Но ни он, ни она уже не были такими наивными. Оба знали, что в любое мгновение все может измениться, что сердечные клятвы двух влюбленных — это всего лишь хрупкие слова, но, разбившись, они могут оставить такие глубокие раны, которые будут кровоточить всю жизнь.

Ник встал и подошел к Энни. Одним пальцем, испачканным в земле, он прикоснулся к ее подбородку так легко, словно это бабочка задела ее кожу своим крылом.

— Дорогая, что случилось?

Энни заставила себя улыбнуться. Улыбка получилась неестественно бодрой.

— Пустяки, мне что-то в глаз попало. Я сейчас только переоденусь и помогу вам.

Не дав Нику времени задать еще вопросы, она вбежала в дом.

* * *

Ник и Энни лежали в постели, едва касаясь друг друга. Простыни были откинуты в сторону. Под потолком, лениво шурша, крутился вентилятор.

Иззи уже спала в своей кровати. Энни и Ник отправильсь в спальню, ни слова не говоря о том, что, казалось, висело в воздухе между ними. Теперь Ник крепко обнимал ее, гладя ее нежную, влажную от пота грудь. Энни весь вечер была тихой, и Ник с тревогой поглядывал на нее. Ее необъяснимая молчаливость его пугала. Он несколько раз порывался спросить, что случилось, но каждый раз, когда слова уже готовы были вырваться, он сдерживался. Он боялся того, что скрывалось за этим пугающим молчанием.

Энни перевернулась на бок лицом к нему и тихо сказала:

— Нам надо поговорить.

— Господи, это же самые страшные три слова, какие только может сказать женщина!

Он ждал, что Энни рассмеется.

— Это серьезно.

Ник вздохнул:

— Я знаю.

Энни придвинулась к нему близко-близко. На бледном лице ее глаза казались огромными, огромными и печальными.

— Я сегодня была у врача.

Ник приподнялся на кровати.

— Что с тобой?

Энни поспешила успокоить его:

— Я здорова.

— Слава богу! — вздохнул Ник.

— Я беременна. Срок — три месяца.

— О боже! — глухо прошептал Ник.

— Я говорила тебе, что много лет пыталась забеременеть.

Ребенок Блейка. Ребенок ее мужа, мужчины, который сказал, что он совершил ужасную ошибку и хочет ее вернуть. У Ника возникло ощущение, будто он плавится в горячих смятых простынях, пахнущих ее духами и их страстью.

«Мне всегда хотелось иметь больше детей». Так она сказала, и в этих словах он тогда услышал горечь и боль, накопившиеся за всю жизнь. Тогда он знал, что дети — это то, чего он ей дать не может. Теперь это не имело значения. Ник знал Энни. Она преданный, справедливый человек и любящая мать. Ее благородство всегда восхищало Ника. Энни не станет лишать своего ребенка отца. Теперь у них с Энни нет будущего. Ник позволил себе мечтать о том, как они будут сидеть рядом на веранде в креслах-качалках, и время будет течь год за годом, но теперь ничего этого не будет. Ему хотелось сказать что-то, что чудесным образом изменило бы все в этот момент, и воспоминания не мучили бы его до конца жизни. Но он не мог. Песня их любви заканчивалась еще до того, как она по-настоящему зазвучала.

23

Ник знал, что Энни готовится к возвращению домой, но при нем она была очень осторожна. Если она разговаривала по телефону, то, когда он входил в комнату, она вешала телефонную трубку.

Он пытался поставить между ними барьер, нечто, что поможет ему смягчить падение, когда она уедет, но это было невозможно. Вчера они с Энни ездили в Сиэтл к специалисту по беременности высокого риска. Ник не мог оставаться в стороне. Когда он был ей нужен, он все время был рядом. Уговаривал ее пить воду, когда ей казалось, что она не может сделать больше ни глотка, держал ее за руку, пока ей делали ультразвук. Когда она увидела ребенка — всего лишь крошечную волнистую линию серого цвета на размытом темном фоне, Нику пришлось быстро отвернуться и что-то пробормотать насчет того, что ему надо в туалет.

Каждый день он пытался не думать о том, что будет с ними дальше, но он чувствовал беззвучный настойчивый шаг каждого часа, с каждым мгновением уносящего то, что ему было так нужно в жизни. Иногда среди дня, когда полоса солнечного света, льющегося в открытое окно, подсвечивала коротко стриженные волосы Энни, он вдруг в который раз бывал ошеломлен ее красотой, а потом она ему улыбалась своей мягкой, понимающей улыбкой, и предчувствие потери накатывало на него с новой силой, и в его голове настойчиво звучало это неумолимое тиканье.

Она так сильно его изменила, его Энни. Она дала ему семью и заставила его поверить, что любовь согревает и в самое холодное время. Она показала ему, что он способен выбраться из зыбкой трясины, в которую погрузилась его жизнь, что он может бросить пить и способен заботиться о дочери. Она дала ему все, о чем он мечтал.

Кроме будущего. Когда они были вместе, они не говорили о ребенке и о будущем.

Сейчас Энни стояла в гостиной и смотрела на фотографии, стоящие на каминной полке. Она рассеянно поглаживала свой все еще плоский живот. Спускаясь по лестнице, Ник спрашивал себя, о чем же она думает. Ступеньки заскрипели под ногами Ника. На эти звуки она подняла взгляд и улыбнулась ему:

— Привет, Ники.

Он подошел к ней сзади, обвил ее руками и привлек к себе. Она запрокинула голову ему на плечо. Он несмело протянул руку и положил ладонь на ее живот. На секунду он позволил себе помечтать, что этот ребенок — его, и что Энни — его, и что этот момент — начало, а не конец.

— О чем ты думаешь? — тихо спросил он.

С этим простым вопросом, которые любовники так часто задают друг другу, пришел какой-то животный страх.

— Я думаю о твоей работе. — Она повернулась в его объятиях и посмотрела на него. — Я хочу быть уверена, что ты вернешься на работу.

У Ника защемило сердце от такого проявления заботы. Он знал, что Энни нужно от него прямо сейчас, в эту секунду: улыбка, шутка, какой-то жест, который бы заверил ее, что без нее с ним все будет хорошо. Но он не обладал такой силой, хотел бы, но не обладал.

— Энни, я не знаю…

— Ник, я знаю, что ты был хорошим полицейским. Я еще не встречала такого неравнодушного человека, как ты.

— Эта неравнодушие меня чуть не уничтожило.

Слова Ника несли в себе скрытый смысл, и он знал, что Энни его поняла.

— Но неужели ты бы отказался ото всего — от заботы, от любви, и не стал бы даже пытаться… ты бы отказался от этого потому, что в конце все равно ждет боль?

Ник нежно коснулся ее лица.

— Сейчас ты говоришь не о моей работе.

— Ник, это одно и то же. Все, что у нас есть, — это время и усилия. А конец, боль… это не в нашей власти.

— Разве?

— А разве в нашей?

По лицу Энни скатилась слеза, но Ник не решился ее стереть, будто он боялся, что эта крошечная капелька влаги обожжет его руку. Он знал, что этот момент останется с ним навсегда, даже если он захочет его забыть.

— Энни, я никогда тебя не забуду!

На этот раз ему было все равно, насколько это больно. Он позволил себе помечтать, что ребенок, которого она носит, — его.

Энни приехала в дом отца с утра пораньше. Выйдя из машины, она несколько секунд просто стояла и так смотрела на дом, где прошло ее детство, как будто никогда не видела его раньше.

Окна светились золотистым светом, решетка веранды, опоясывающей весь дом, была увита цветами, радующими глаз буйством красок. В этом году ее не будет здесь, когда осенью зацветут хризантемы. И хотя Энни не видела их уже много лет, сейчас это ее огорчило. Она будет скучать по отцу. Странно, живя в Калифорнии, она подолгу не видела его, иногда они могли не видеться больше года, но там она не испытывала такой щемящей тоски, которая сейчас камнем лежала на ее сердце. Она почти почувствовала себя снова девочкой, которая боится впервые уехать из родительского дома.

Энни со вздохом захлопнула дверцу машины и пошла к дому. Она еще не дошла до веранды, как Хэнк распахнул дверь.

— Наконец-то! Я не видел тебя уже несколько дней. Я начал…

— Папа, мне пора.

— Уже?

Энни кивнула.

— Я уезжаю завтра утром.

Хэнк сел на плетеный диванчик. Потом жестом пригласил Энни сесть рядом с ним.

Она села в мамино кресло-качалку и откинулась на спинку. Здесь воспоминания о ее детстве были совсем близко, они приходили в поскрипывании кресла-качалки на веранде. Энни казалось, она слышит голос матери, зовущей ее в дом.

Хэнк смотрел на зеленую стену леса.

— Энни, я очень сожалею. Обо всем.

У Энни сжалось горло.

— Я знаю, папа.

Наконец он повернулся к ней:

— Я тут для тебя кое-что приготовил.

Хэнк пошел в дом и быстро вернулся с подарком в руках. Энни взяла коробку, завернутую в красивую голубую фольгу, и открыла ее. Внутри оказался толстый альбом для фотографий в кожаном переплете. Она стала листать альбом. Черно-белая фотография на первой странице явно знавала лучшие времена. Края ее были обтрепаны, весь снимок покрывала тонкая сеть мелких белых заломов, словно параллели и меридианы на географической карте. Это была редкая фотография Энни и ее матери, Энни никогда раньше не видела этот снимок. На матери были белые велосипедные брюки и рубашка без рукавов, волосы ее были собраны в конский хвост. Она улыбалась. Рядом с ней стояла худенькая Энни с новеньким велосипедом. Энни помнила этот велосипед. Его подарили ей на день рождения, на празднике было море воздушных шариков, торт и много смеха. Она помнила, как мама была горда, когда она впервые на нем поехала. «Вот так, Энни, дорогая, теперь ты поедешь по своему пути».

Энни медленно переворачивала страницы, всматриваясь в каждую фотографию. Это была она, Энни, ее жизнь, с первых детсадовских дней, через бунтарские подростковые годы. Перед ней лежала ее жизнь, застывшая в отдельных моментах, и каждый вызывал сладко-горькие воспоминания. Леди — щенок, которого они принесли домой из бакалейного магазина, украшение для новогодней елки, которое она сделала на уроке труда в столярной мастерской мистера Квисдорфа. Белое атласное платье без рукавов, которое она надевала на школьный бал в предпоследнем классе.

На нее нахлынули воспоминания, их нужно было хранить и смаковать. Энни удивилась, как вышло, что она так о многом позабыла. На каждой фотографии она видела себя, женщину, проглядывающую в веснушчатой девочке со щелями на месте выпавших зубов. Последняя страница альбома была отведена под семейную фотографию — Блейк, Натали и Энни позировали всего два года назад.

«Вот и я, — думала она, глядя на улыбающуюся женщину с большими глазами в черном дизайнерском свитере, — и не я».

— Мне удалось найти лишь немногие фотографии твоей мамы, — сказал Хэнк. — Я просмотрел на чердаке дюжину коробок, и в этом альбоме — почти все. Мне жаль.

Энни удивилась, услышав голос отца: она так погрузилась в свои собственные мысли, что забыла, что отец рядом. Она улыбнулась:

— Все матери такие. Мы фотографируем других, но не очень внимательны к летописи нашей собственной жизни. Это, конечно, неправильно, но мы понимаем это, только когда уже слишком поздно.

Она вернулась к первым страницам альбома, к черно-белой фотографии с маминого выпускного. Сара выглядела на ней такой юной, что при взгляде на нее щемило сердце. Энни прекрасно помнила карий цвет глаз матери. Она погладила фотографию. «Мама, ты когда-нибудь искала себя в зеркалах? Была ли ты такой же, как все они — другие? И почему ты мечтала открыть книжный магазин?»

Впервые за многие годы Энни задумалась о том, как бы ее мама выглядела сейчас. Красила бы она волосы или позволила бы прекрасному белокурому цвету превратиться в седину? Как бы она красилась, пользовалась бы она ярко-голубыми тенями для век, модными в семидесятых, и стягивала бы волосы в конский хвост пушистыми ярко-розовыми резинками или бы перешла на элегантную стрижку длиной до плеч?

— Она была очень красивой, — тихо сказал Хэнк. — И очень тебя любила. — Он коснулся щеки Энни своей стариковской рукой с тонкой, как пергамент, кожей. — Мне надо было давным-давно тебе это рассказать и отдать эти фотографии. Но я был молодым и глупым, я не знал…

От избытка чувств голос Хэнка прозвучал глухо, и Энни удивило, что отец неожиданно отважился на такую откровенность.

— Чего ты не знал?

Он пожал плечами.

— Я думал, ты погорюешь положенные несколько месяцев и будешь жить дальше. Я не знал, как глубоко лежит твоя любовь, что она и в сердце, и в твоей крови, и это на всю жизнь. Я думал, тебе будет легче, если ты забудешь маму. Мне надо бы знать, что это невозможно.

Сердце Энни болезненно сжалось. Ее отец никогда не показывал свою скорбь и свою любовь так открыто. Энни взяла отца за руку.

— Папа, ей посчастливилось быть любимой. Мы оба ее любили.

— Она и сейчас любима, и до сих пор мне ее не хватает. В моем сердце никто не мог занять ее место, никто, кроме тебя, Энни. Ты соединила в себе лучшее от Сары и от меня и иногда, когда ты улыбаешься, я вижу твою маму сидящей рядом со мной.

Энни знала, что запомнит этот день навсегда. Она купит себе на веранду двухместный плетеный диванчик, будет сидеть на нем со своим новорожденным и вспоминать то, что когда-то позволила себе забыть.

— Теперь я буду приезжать чаще, — сказала она. — Обещаю. И я хочу, чтобы ты в этом году приехал к нам на День благодарения или на Рождество. И никаких отговорок. Я пришлю тебе билет.

— Лучше на автобус.

Энни улыбнулась. Именно таких слов она и ожидала.

— Папа, я готова согласиться и на автобус, если ты обещаешь приехать к нам.

— Энни Вирджиния, у тебя все будет хорошо?

— Не беспокойся за меня, папа. Здесь, в Мистике, я кое-что про себя узнала: я сильнее, чем думала. У меня всегда все будет хорошо.

* * *

В день отъезда Энни шел дождь. Ночью они с Ником лежали в постели без сна, разговаривая, приникая друг к другу, стараясь навсегда запечатлеть эти мгновения. Они в молчании наблюдали, как заходящее солнце, уползая за вершину горы Олимпус, превращает ледники на гранитном пике в сколки розового стекла. Они наблюдали, как наплывают облака и стирают солнечный свет, и по поверхности озера осторожно крадется дождь, сначала чуть накрапывает, потом превращается в ревущий ливень, а потом снова стихает, шурша едва слышно. Они смотрели друг на друга глазами, полными сдерживаемого томления и страха, и по-прежнему молчали.

Наконец Энни поднялась с теплой, хранящей запах их страсти постели. Ник протянул руку и обхватил ее запястье. Она ждала, что он что-то скажет, но он молчал. Медленно, словно через силу, Энни сняла футболку и надела рубашку и легинсы. Наконец она сказала:

— Мои сумки в машине. Я… попрощаюсь с Иззи, а потом… поеду.

— Я думаю, мы уже попрощались, — мягко сказал Ник. Он улыбнулся нежной и одновременно горестной улыбкой, от уголков его глаз разбежались лучики морщинок. При виде этой его улыбки Энни захотелось плакать. — Черт, кажется, мы начали говорить друг другу «прощай» с того самого момента, как встретились.

— Я знаю…

Они молча стояли напротив друг друга. Энни казалось, что с каждым мгновением любовь заполняет ее все больше. Смотреть на него было так больно, что в конце концов это стало просто невыносимо. Энни высвободила свою руку и отошла к окну. Ник подошел и встал сзади. Ей хотелось, чтобы он ее обнял, но он стоял неподвижно, отстраненный и далекий.

— Я была замужем почти двадцать лет, — тихо сказала она, глядя на свое отражение в стекле. Она видела, как шевелятся ее губы, слышала, что изо рта вылетают слова, но у нее было ощущение, что это говорит какая-то другая женщина. Она и была другая — теперь это была Энни Колуотер.

— Энни, я тебя люблю. — Ник сказал это так, как говорил всегда, — с тихой серьезностью. — У меня такое чувство, что так всегда и было. — Его негромкий голос звучал рассудительно. — Я раньше не знал, что так может быть, что любовь может подхватить тебя, когда ты упал.

От его слов Энни почувствовала себя хрупкой, словно созданной из тонкого стекла, которое может рассыпаться даже от дуновения ветра.

— Ох, Ник…

Он придвинулся ближе, так близко, что мог бы ее поцеловать, но он к ней не прикасался. Он просто посмотрел на нее своими грустными голубыми глазами и улыбнулся, выразив в улыбке свою радость и печаль, надежду и страх. И понимание. Его понимание, что любовь — это не только то, за что обычно ее превозносят. Что она — такое случается — может разбить твое сердце.

— Энни, мне нужно знать, это только я влюблен?

Она закрыла глаза.

— Ник, прошу тебя… Я не хочу это говорить.

— Энни, я останусь один, мы оба это знаем. И по мере того как будут проходить месяцы, я начну постепенно тебя забывать — забывать твои морщинки, когда ты улыбаешься, забывать, как ты прикусываешь нижнюю губу, когда нервничаешь, как грызешь ноготь большого пальца, когда смотришь новости. — Он коснулся ее лица с такой нежностью, что это разбивало ее сердце. — Я не хочу доводить тебя до слез. Я просто хочу знать, что я не сумасшедший. Я тебя люблю. И если, для того чтобы ты была счастлива, я должен тебя отпустить, я это сделаю и больше никогда не напомню о себе. Но, господи, Энни, я должен знать, что ты чувствуешь!

— Ник, я тебя люблю. — Она печально улыбнулась. — Я безумно тебя люблю. Влюблена в тебя по уши. Но это не имеет значения, и мы оба это знаем.

— Ошибаешься, Энни. Любовь имеет значение. Может быть, это единственное, что имеет значение.

Не дожидаясь ее ответа, он наклонился к ней и поцеловал ее в последний раз, это был нежный поцелуй с привкусом слез и сожаления, последний поцелуй, поцелуй-прощание.

Пока Энни шла через дом, ей пришло в голову, что нужно было что-нибудь оставить — свитер, висящий в шкафу, или пару туфель под кроватью. А теперь от нее ничего здесь не останется, никакого видимого знака, который воскрешал бы в памяти дни, когда она смеялась в этой комнате, или ночи, когда она засыпала в объятиях Ника.

Покусывая нижнюю губу, она пошла в комнату Иззи. Девочка сидела на краю кровати, свесив ноги, ее ступни уже почти доставали до пола. На Иззи был белый свитер Энни, кашемировый кардиган с перламутровыми пуговицами. На коленях у нее лежала красивая лакированная шкатулка, открытая.

— Привет, Иззи-медвежонок, — сказала Энни. — Можно мне войти?

Иззи подняла взгляд. Она пыталась улыбаться, но ее карие глаза уже затуманились от слез.

— Хочешь еще посмотреть мою коллекцию?

Энни подошла к кровати и села рядом с Иззи. Она показала на фиолетовое кольцо:

— Вот это кольцо очень красивое.

— Это от моей бабушки Миртл. А эти пуговицы были мамины. — Иззи взяла одну крупную кремовую пуговицу с четырьмя дырочками в центре и протянула ее Энни: — Понюхай.

Энни взяла пуговицу и поднесла к носу.

— Она пахнет, как спальня моей мамочки, — сказала Иззи.

Энни медленно опустила пуговицу. Порывшись в карманах, она достала сложенный носовой платок красивого розового цвета с большой красной монограммой ЭВК внизу.

— Хочешь добавить это в свою коллекцию?

Энни прижала платок к носу.

— Он пахнет, как ты.

Энни боялась, что сейчас расплачется.

— Правда?

Иззи достала из шкатулки поблекшую розовую ленту для волос.

— Вот, можешь взять себе. Мне ее заплетали в косичку.

Энни взяла атласную ленту.

— Спасибо, дорогая.

Иззи закрыла шкатулку и забралась на колени к Энни. Энни обняла девочку, она смаковала эти ощущения, запах ее волос. Наконец Иззи отстранилась, ее большие карие глаза на бледном лице казались еще больше. Энни видела, что она изо всех сил старается не заплакать.

— Сегодня тот самый день, да? Ты от нас уезжаешь?

— Да, Иззи, сегодня тот самый день.

Девочка заморгала быстро-быстро, чтобы не дать слезам пролиться.

— Энни, но кто же будет заплетать мне косички? Кто будет красить мне ногти и делать меня красавицей?

Глаза Иззи смотрели очень серьезно, от подступивших слез они стали необыкновенно яркими, Энни не могла встретиться с девочкой взглядом. Она с трудом сумела улыбнуться и взяла Иззи за руку.

— Пойдем со мной.

Она вывела Иззи из дома. Они прошли по сырой лужайке, и Энни открыла калитку в сад. Ступая по каменистой тропинке, они прошли к скамейке.

Они в молчании смотрели на цветущие вокруг растения, и Энни знала, что Иззи, как и она, вспоминает день, когда они посадили здесь эти цветы. Потом, когда зацвели первые нарциссы, Иззи, Ник и она сидели в саду поздно вечером в сгущающейся темноте и вспоминали о Кэти. Они смеялись, и плакали, и просто разговаривали. С тех пор, по словам Иззи, каждый распустившийся цветок напоминал ей о маме.

Иззи придвинулась ближе. Энни пыталась набраться храбрости для того, что ей предстояло сделать. Она нащупала в кармане старинную монету и достала ее. Сжимая гладкий металлический кружочек влажными пальцами, она смотрела отсутствующим взглядом на пеструю палитру цветущих растений.

— Знаешь, Иззи, мне будет ужасно тебя не хватать.

— Я знаю, но ты ведь теперь будешь со своей дочкой.

Энни ответила не сразу, ей было трудно говорить.

— Да.

— Я бы хотела быть твоей дочкой.

— Ох, Иззи! Твоя мама тебя очень, очень любила. И твой папа любит тебя всей душой и всем сердцем.

Иззи повернулась к ней:

— А Натали могла бы сюда приехать? Я бы уступила ей свою комнату. А когда родится твой малыш, он мог бы спать вместе со мной. Я бы познакомила его с мисс Джемми, честное слово! Я буду хорошей девочкой, обещаю. Буду чистить зубы, и убирать постель, и есть овощи.

— Иззи, ты и так хорошая девочка. — Энни дотронулась до личика девочки, мокрого от слез. — У нас с Натали есть дом в Калифорнии. А у малыша есть папа, который по мне скучает.

Иззи вздохнула.

— Я знаю. Это около Диснейленда.

— Угу. — Она сжала маленькую ручку Иззи. — Но это не значит, что я не люблю тебя. Я буду думать о тебе и буду звонить много-много раз. — Ее голос сорвался, ей было так больно, что на мгновение она испугалась, что все испортит, разревевшись. — Иззи-медвежонок, я всегда буду тебя любить.

— Да, — еле слышно прошептала Иззи.

Энни приблизила лицо к девочке.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, пока меня не будет.

— Что?

— Тебе придется заботиться вместо меня о папе. Он большой и сильный, но иногда он будет в тебе нуждаться.

— Он будет грустить.

Эти слова больно жгли Энни.

— Да. — Энни протянула Иззи монету, которую они нашли в заброшенном домике лесника и которую Иззи просила Энни хранить. — Иззи, лучше отдай эту монету папе. Теперь у него — надежное место, ты можешь во всем ему доверять.

Иззи посмотрела на монету в руке Энни, потом медленно подняла взгляд. Казалось, от слез ее большие карие глаза становились еще больше.

— Оставь ее у себя.

— Я не могу.

Слезы переполнили глаза Иззи и пролились.

— Энни, оставь ее у себя. Тогда я буду знать, что ты вернешься.

Энни не успела понять, как это произошло, но в следующее мгновение она уже плакала. Она притянула Иззи к себе на колени и обняла ее. За окном начал накрапывать дождик, капли медленно стекали по стеклу. Они текли, как слезы, какими исходит раненая душа.

Энни погладила девочку по голове.

— Иззи, я люблю тебя. — Потом очень мягко добавила: — До свидания, дорогая моя девочка.

Ник оставил Иззи с Лерлин и проводил Энни до выезда из города. Он на безопасном расстоянии следовал в патрульной машине за красным «мустангом». Ник чувствовал себя одним из тех сумасшедших, которые преследуют знаменитостей, но ничего не мог с собой поделать. Он сопровождал ее машину до моста через канал Худ. Здесь он затормозил, вышел из машины и смотрел, как красный «мустанг» удаляется по мосту, становясь все меньше и меньше. И наконец она исчезла точно так же внезапно, как вошла в его жизнь.

Ник заметил краем глаза желтые цветы у обочины дороги.

«Энни, смотри, ледниковые лилии цветут».

Откуда ни возьмись, пришла эта мысль и ранила его. Он больше не может повернуться к Энни и сказать все, что захочет. Впрочем, она уезжает в края, где цветы цветут круглый год.

Ник испытал острейшее желание выпить. Он закрыл глаза. «Господи, помоги мне удержаться!» Но молитва не помогла. Он чувствовал, что падает, и рядом не было никого, кто бы его подхватил. Он бросился к машине, сел за руль, быстро развернулся в обратную сторону, выехал на шоссе и помчался обратно в Мистик.

В таверне Зоуи его любимый стул в дальнем углу был свободен, как будто только его и дожидался. В середине дня в таверне было немноголюдно, лишь иногда о стойку бара звякал тяжелый стакан да негромко урчал телевизор. Все здесь выглядело как всегда, и почему-то Ника это удивило. Та же дубовая стойка бара, вдоль которой выстроились пустые табуреты, те же дешевые вентиляторы лениво вертятся над головой, почти не разгоняя дымный воздух. В заведении были только завсегдатаи, они сидели на своих обычных местах, смотрели остекленевшими глазами и беспрерывно курили, сжимая в руках стаканы.

— Господи! Ник! Где ты пропадал?

Рядом с ним стояла Зоуи. Она поставила перед ним выпивку, кивнула и направилась к своему месту за стойкой бара.

Ник взял стакан в руку. Он был гладкий на ощупь, прохладный и, казалось, успокаивал. Ник повертел стакан, глядя, как жидкость мерцает в тусклом свете лампы, висящей над его головой. Он поднес стакан к губам, вдохнул знакомый запах скотча. «Пей, пей, — шептал тоненький голосок внутри его. — Это снимет боль, ты же знаешь». Он звучал очень соблазнительно, этот голос, манил его ароматом виски, обещал избавить от сердечной боли и усмирить болезненные воспоминания. Ему хотелось залпом осушить стакан, потом заказать еще один, и еще, и еще, пить, пока он не дойдет до такого состояния, когда уже не вспомнит, что любил Энни.

Но потом он подумал об Иззи.

«Иззи, можно мне вернуться домой?» Когда он говорил ей эти слова, он больше всего на свете хотел, чтобы она ему доверяла. И он хотел этого по-прежнему. Выпивка не поможет, в глубине души он это понимал. Он напьется, снова станет пьяницей, и что потом? Энни он не вернет, а свою девочку может потерять навсегда.

Ник со стуком поставил стакан, бросил на стол десятидолларовую купюру, встал на ноги, покачнувшись, и пошел к выходу. Проходя мимо бара, он помахал Зоуи:

— Я ухожу.

Зоуи протирала стойку полотенцем. Она подняла глаза и внимательно посмотрела на Ника:

— Ник, у тебя все нормально?

Он попытался улыбнуться, но не смог.

— Как всегда, отлично, Зоуи, — ответил Ник и поспешил уйти.

Руки его тряслись, в горле пересохло, но он был рад, что ушел. Ник не сразу сел в машину. Пока потребность в выпивке не взяла верх над ним, он быстрым шагом двинулся прочь от таверны. Он шел так быстро, что начал задыхаться и у него закололо в боку. Потом он часа два сидел на скамейке в парке, наблюдая, как на Мейн-стрит медленно заходит солнце. Паника и страх постепенно отступили от него. Боль никуда не делась, она пульсировала в его сердце, и Ник знал, что так будет еще долго. Но Энни его изменила, помогла ему увидеть себя в другом свете, взглянуть на самого себя без ожесточения. На этом ему сейчас и нужно сосредоточиться. У него есть жизнь, которая имеет смысл, и дочь, которая его любит и нуждается в нем. Разваливаться на части — это для него непозволительная роскошь.

К тому времени, когда началось собрание «Анонимных алкоголиков», Ник сумел задвинуть желание выпить в самый дальний угол сознания. Он зашел в прокуренное помещение за цепочкой друзей. Вслед за ним вошел Джо. Ник почувствовал его руку на плече и услышал грубоватый, надтреснутый голос:

— Как поживаешь, Николас?

Ник уже был в состоянии улыбнуться.

— Нормально, Джо, спасибо.

Он сел на складной стул, Джо сел рядом, потом внимательно посмотрел на него.

— Ты точно хорошо себя чувствуешь?

Ник прекрасно знал, что выглядит сейчас не лучшим образом.

— Джо, я в порядке.

Он устроился удобнее, насколько это возможно на жестком пластиковом сиденье. Джо усмехнулся и по-отечески похлопал его по плечу:

— Я тобой горжусь, Николас.

Ник закрыл глаза, откинулся на спинку и глубоко вздохнул. Он не сразу почувствовал, что кто-то несмело коснулся его плеча. А когда почувствовал, то резко выпрямился на стуле, его сердце учащенно забилось в предвкушении. Энни передумала, вернулась! Он резко развернулся на стуле… и увидел перед собой Джину Пикколо. На бледном как мел лице ее глаза, не тронутые макияжем, были печальными. Ник заметил, что она не накрасила губы черной помадой, и в ее ноздре нет кольца. Она казалась такой же юной и невинной, как когда он впервые увидел ее несколько лет назад. Она тогда ехала на велосипеде к полю для мини-гольфа «Мир чудес».

Он медленно поднялся.

— Джина, что ты здесь делаешь?

— Дрю умер. На этой неделе. Передозировка. — Она говорила тихо, ее голос дрожал, на ее глазах выступили слезы и потекли по впалым щекам. — Вы говорили, что если мне когда-нибудь понадобится помощь… я имею в виду… я не знаю, к кому еще обратиться… В участке сказали, что вы можете быть здесь.

— Все правильно, Джина.

— Мистер Делакруа, я не хочу умирать!

Раньше, до этой весны, Ник бы боялся подобного момента, он бы видел в этом зарождение еще одной трагедии, очередную собственную неудачу, которая следует за ним по пятам. Но сейчас он ощущал рядом с собой присутствие Энни, сильное и теплое, как солнечный свет. Он слышал в себе ее голос: «…неужели ты бы отказался от всего — от заботы, от любви потому лишь, что в конце концов тебя может настигнуть боль?» Возможно, он потерпит неудачу — может быть, он потерпит неудачу, — но сейчас это его не остановит. Его спасение в том, чтобы пытаться — и возможно, не только его, но и этой охваченной отчаянием девушки, что стоит перед ним. Он взял ее за руку.

— Джина, ты пришла туда, куда нужно. Отказываться от костылей страшно и трудно, но я буду с тобой, я буду тебя поддерживать, я от тебя не откажусь, если ты не сдашься.

Она улыбнулась и от этого стала выглядеть трогательно беззащитной и юной.

— Я только возьму колу и потом сяду с вами.

— О’кей.

Ник посмотрел, как она идет через заполненную людьми комнату, и сел на место.

— Итак, Николас, — сказал Джо, — что все это значит?

Ник повернулся к своему наставнику и широко улыбнулся:

— Похоже, перед тобой еще один коп, пытающийся спасти от гибели еще одного подростка.

Джо усмехнулся:

— С возвращением, Ник. Нам тебя не хватало.

Его слова вошли в сознание Ника, немного подвигались там и устроились удобно.

— Мне вас тоже не хватало, — тихо сказал он. — Пожалуй, ты можешь снова включить меня в команду. Скажем, я выйду на дежурство в понедельник утром?

— Николас, я тебя и не вычеркивал.

Ник с улыбкой кивнул. Джина опустилась на свободный соседний стул. Собрание началось. Ник слушал рассказы и с каждой историей, которая была похожа на его собственную, он чувствовал, что становится сильнее. Когда собрание уже приближалось к концу, он подал знак ведущему и тихо сказал:

— Я бы хотел выступить.

По залу прошел легкий ропот удивления, заскрипели стулья — это собравшиеся поворачивались посмотреть на Ника.

— Меня зовут Ник, — сказал он в тишине. Следующая часть фразы застряла у него в горле, и он попытался еще раз: — Меня зовут Ник, и я алкоголик.

— Привет, Ник, — хором ответили все.

Ник видел в глазах собравшихся понимание, и не только в глазах, но и в том, как они кивали, как смотрели на него, как подались вперед. Казалось, все без слов говорили ему: «Все в порядке, мы знаем».

— Думаю, я был алкоголиком еще задолго до того, как впервые попробовал спиртное. Но ситуация стала выходить из-под контроля около года назад, когда умерла моя жена…

Ник говорил о себе и будто переживал все заново, он разобрал свою жизнь по кирпичикам, выставил на всеобщее обозрение все свои слабые места и неудачи, победы и горести. В этой дешево обставленной прокуренной комнате он рассказал слушающим его людям все, что было у него в душе, зная, что они возьмут его боль в свои заботливые руки и преобразуют ее в нечто иное, в новое осознание, которое поможет ему пережить долгие длинные ночи без Энни. По мере того как он говорил, он чувствовал, что тяжесть последнего года становится легче. Только когда он заговорил об Иззи, о милой Иззи, и вспомнил день, когда она сказала: «Папа, я тебя люблю», он потерял самообладание.

Часть третья

Бог дал нам воспоминания, чтобы мы могли любоваться розами в декабре.

Джеймс М. Барри

24

От черной ленты асфальта дрожащими волнами поднимался жар и сплавлялся с коричневым от смога воздухом. Велюровая обивка сиденья такси неприятно пахла. Энни села поглубже, вздохнула и положила руку на живот. Ей уже сейчас остро не хватало Ника и Иззи, у нее было такое чувство, как будто из нее самой вырезали нечто жизненно необходимое и оставили засыхать где-то в другом месте.

Эта закованная в бетон земля больше не вмещала ее жизнь. Виды, проплывающие за окном, казались ей картинами из апокалипсического будущего, в котором зеленые деревья, голубое небо и белые облака были заменены миллионами оттенков искусственного серого.

Такси свернуло с Тихоокеанского шоссе и выехало на ее улицу. Странно, что она до сих пор думает об этой улице как о своей. Проехав в охраняемые ворота на въезде в Колонию, они миновали тщательно скрытые от глаза пляжные домики, отделанные будто по одному шаблону. Огромные многослойные дома были построены практически один над другим, под большинством из них было меньше восьми футов земли. Каждый был крошечным королевством, которое желало отгородиться от остального мира.

Наконец они свернули на подъездную дорогу к дому Энни, и она увидела белые очертания дома, устремленные к небу. Сад перед домом был в цвету, кусты гибискуса являли собой буйство розовых и красных цветов и глянцевитых зеленых листьев. Его красота была такой… фальшивой. Этот выдуманный сад зачахнет и умрет, если регулярно его не поливать.

Такси подъехало к гаражу и остановилось. Водитель вышел из машины, подошел к багажнику и открыл его. Энни медленно вышла из такси. Она посмотрела под ноги, на подъездную дорогу, вспоминая, как придирчиво наблюдала за выкладыванием кирпичей, всех до единого. «Этот лежит неровно, криво, переложите его, пожалуйста, снова, пока цемент не застыл».

— Мэм, это все?

Таксист стоял возле ее чемоданов от Луи Витона.

— Да, спасибо. — Она открыла сумочку, достала из бумажника деньги, прибавив щедрые чаевые. — Вот, пожалуйста.

Таксист взял деньги и сунул в карман.

— Если вам снова понадобится ехать в аэропорт, можете вызвать меня, — сказал он.

«В аэропорт».

— Спасибо, непременно.

Когда он уехал, Энни повернулась к дому. На секунду ей показалось, что она не сможет подойти к двери, украшенной резьбой ручной работы, толкнуть ее и войти внутрь. Но она все-таки двинулась вперед, прошла под аркой, пахнущей жасмином, и звякнула ключами, доставая их из сумочки.

Ключ легко вошел в замочную скважину. А она чего ожидала? Что он не подойдет, потому что она изменилась? Дверь легко открылась, и на Энни дохнуло застоялым воздухом.

Она прошла по всему дому, обходила все комнаты одну за другой, ожидая, что что-нибудь почувствует — печаль, радость, волнение, — хоть что-то. Окна во всю стену обрамляли, словно картину, ослепительную голубизну моря и неба. Энни казалось, что она идет по черному дому, что она здесь в гостях. Она подумала о Нике и Иззи, ей хотелось прокручивать воспоминания снова и снова, но она одернула себя и сосредоточилась на вещах. Вот рояль, который она купила на аукционе Сотбис, люстра, которую она спасла из закрывшегося отеля в Сан-Франциско, коллекция статуэток Льядро, которую она начала собирать, когда Натали перешла в старшие классы.

Вещи.

Она подошла к спальне. К их спальне. Уж здесь-то она должна почувствовать хоть что-нибудь. Но опять у нее было только это странное ощущение, что она осматривает останки давно погибшей цивилизации. Это была комната Энни Колуотер, и это было все, что от нее осталось.

Ее гардеробная была полна дорогих вещей — шелк, шерсть, кашемир, — здесь были юбки всевозможных цветов и фасонов, туфли в коробках, все еще с ярлыками с заоблачными ценами.

Энни подошла к тумбочке возле кровати, сняла трубку и долго слушала гудок. Ей хотелось позвонить Нику и Иззи, но она удержала себя. Вместо этого она набрала рабочий номер Блейка. Не дожидаясь, когда ее соединят с ним, она оставила сообщение, что она дома. Потом повесила трубку и тяжело опустилась на край кровати.

Скоро она снова увидит Блейка. В прежние времена она бы суетилась, мучительно решала, что надеть, но сейчас ей было все равно. Ни одна вещь из ее дорогого гардероба не имела для нее значения, там не было вещей, которые она воспринимала бы как свои. Там были лишь многочисленные вешалки с вещами какой-то другой женщины.

* * *

Кабинет Блейка в его офисе был под стать ему — дорогой и стильный, он олицетворял властную силу своего хозяина. Блейк мысленно представлял его еще за годы до того, как смог позволить себе этот угловой кабинет в Сенчури-Сити с панорамными видами на небоскребы из стекла и бетона. Блейк всегда знал, что это будет строгий и солидный кабинет, в нем не будет ничего, что бы говорило: «Входите, садитесь, расскажите мне, что вас беспокоит». Блейк не хотел быть адвокатом такого типа и не был им. Это был кабинет, который заставлял клиента съежиться, и тиканьем настольных часов напоминал ему, как дорого стоит время, проведенное клиентом в этом кабинете.

По правде говоря, этот кабинет сотворила Энни. Это она провела многие часы, выбирая портьеры и обивку, она придумала дизайн и заказала богато украшенный письменный стол красного дерева и кожаные аксессуары к нему. Куда бы Блейк теперь ни посмотрел, везде он видел ее. Он вздохнул и откинулся на спинку стула. Гора бумаг на его столе расплывалась у него перед глазами. Он резко отодвинул бумаги в сторону и проследил равнодушным взглядом, как листок с показаниями Бимана спланировал на пол. Блейк был не в духе и чувствовал себя как-то странно, причем это продолжалось с самой его незапланированной поездки в Мистик.

Он-то думал, что как только он извинится перед Энни, то сразу окажется в удобных туфлях своей прежней жизни. Но выяснилось, что Энни, которую он увидел, больше не его Энни, и он не знал, что сказать или сделать, чтобы вернуть ее обратно.

На столике зажужжал селектор. Блейк раздраженно нажал кнопку.

— Да, Милдред?

— Звонила ваша жена…

— Соедините.

— Сэр, она оставила сообщение. Она хотела, чтобы вы знали, что она дома.

Блейк не мог в это поверить.

— Милдред, отмените все встречи, я ухожу, и меня не будет до конца дня.

Он выбежал из здания, вскочил в «феррари», стремительно выехал со стоянки и помчался по шоссе. Доехав до дома, он взбежал по лестнице парадного входа, сунул ключ в замок и распахнул дверь. У основания лестницы лежала груда багажа.

— Энни?

Она стояла у арочного прохода, соединяющего гостиную с парадной столовой. Она вернулась домой. Теперь-то наконец все будет хорошо. Блейк осторожно направился к жене.

— Энни?

Она отвернулась от него, прошла в гостиную и остановилась у окна.

— Блейк, я должна тебе кое-что сказать.

То, что она не смотрела на него, не понравилось Блейку. Сам ее вид, такой жесткий и неуступчивый, напоминал ему, что она не та женщина, которую он оставил лишь несколько месяцев назад. У него сбилось дыхание.

— Что?

— Я беременна.

Первой мыслью Блейка было: «Нет!» Он не желал проходить через это снова. Потом он вспомнил про другого мужчину, того, с которым Энни спала. Блейк вдруг заледенел.

— Ребенок от меня? — Этот короткий вопрос дался ему нелегко.

Энни вздохнула. Этот негромкий печальный вздох не прибавил Блейку оптимизма.

— Да. У меня срок три месяца.

Блейк не мог думать связно. Он покачал головой, вздыхая.

— Ребенок… Господи, после стольких лет…

Она повернулась к нему и едва заметно улыбнулась. И наконец-то это была она. Его Энни. И Блейк понял: это ребенок привел ее обратно к нему.

— Ребенок… — Наконец он смог улыбнуться. — Наш ребенок.

— Все эти годы я думала, что Бог не слышит мои молитвы. Но я ошиблась: оказывается, он, наверное, хочет, чтобы я переживала менопаузу и приучала малыша к горшку одновременно.

— На этот раз мы сделаем так, чтобы все получилось, — мягко сказал Блейк.

Энни поморщилась, и Блейк понял, что ему следовало бы облечь свои слова в форму вопроса.

— Блейк…

Он не желал ничего слушать!

— Энни, что бы ни случилось в Мистике, это осталось в прошлом. Ты носишь нашего ребенка. Нашего. Мы должны снова стать семьей. Пожалуйста, дай мне этот шанс.

Энни не отвечала, она лишь молча смотрела на его руку, которую он положил на ее живот. Потом отвела взгляд.

«Пожалуйста, дай мне этот шанс».

Энни закрыла глаза. Боже, сколько ночей она лежала в своей одинокой постели, мечтая услышать от него эти слова! Но сейчас они падали на ее сердце, как камни в пустой колодец. Громыхали, отскакивали и ничего не значили.

И что она тогда ему сказала, несколько месяцев назад? «Мы же семья, Блейк, семья…»

— Энни…

— Блейк, не сейчас, — с усилием произнесла она. — Не сейчас.

Она слышала, как он вздохнул, этот звук, этот разочарованный вздох, был ей хорошо знаком. Блейк был растерян, даже сердит, он не умел проигрывать, не умел быть терпеливым и придерживать язык.

— Мне придется соблюдать определенный режим, так же, как было с Эдриеном. — Энни пристально посмотрела на Блейка. — Это потребует некоторых усилий с твоей стороны. Я не смогу быть прежней Энни, которая заботится о вас и о доме. В этот раз тебе придется поставить на первое место мои потребности.

— Я это сделаю.

Энни хотела бы ему поверить.

— Я понимаю, тебе будет нелегко снова мне доверять. Я оступился…

— Это еще мягко сказано.

Блейк понизил голос до горестного шепота:

— Не могу поверить, что ты меня больше не любишь…

— Я тоже не могу, — тихо сказала Энни, и это была правда. Где-то в глубине ее существа должна была остаться хотя бы тень их любви. Ведь она любила его двадцать лет. Не может быть, чтобы такое чувство просто исчезло без следа. — Я пытаюсь верить в то, что у нас было, и я молюсь, чтобы мы смогли найти путь обратно к любви, но я больше в тебя не влюблена. Да что там, ты мне даже не особенно нравишься.

— Я тебе понравлюсь, — с уверенностью заявил Блейк, и от этой его уверенности Энни едва не заскрежетала зубами. — Пойдем в постель.

— При-ивет, Блейк. Ты что, не слышал, что я говорила? Я еще не готова с тобой спать. Кроме того, доктор Норт сказала, что это опасно. Помнишь? Преждевременные схватки.

У Блейка был такой обескураженный вид, что Энни усмехнулась.

— Ах да! Я просто подумал, что если у нас примирение, то тебе следует…

— Блейк, никогда больше не говори мне, что мне следует и что не следует делать. Я не та женщина, какой была раньше. И меня даже пугает, что ты остался тем же самым человеком.

— Нет, я не тот же. Я тоже изменился. Я теперь знаю, какой драгоценностью была наша жизнь. Я не повторю снова те же самые ошибки.

— Надеюсь, что не повторишь.

Блейк шагнул к ней.

— Помню, ты не раз говорила, что самое длинное путешествие начинается с одного шага.

Он был прав, когда-то это была одна из ее любимых поговорок. Теперь подобный оптимизм казался ей чем-то очень далеким.

Блейк явно ждал ее ответа, но она не ответила. Он беспомощно огляделся по сторонам.

— Что ж, хочешь посмотреть телевизор? Я могу приготовить попкорн и горячий шоколад, как в былые времена.

«В былые времена». Эти простые слова воскресили в памяти Энни прошлое, в одно мгновение перед ее глазами пронеслась вся ее жизнь. Этой весной она трудилась над тем, чтобы раскопать и найти настоящую Энни, а теперь Блейк хочет снова завернуть ее в кокон их привычных, устоявшихся отношений. Энни знала, что завтра она снова попытается — честно попытается — найти путь обратно к Блейку, но сегодня вечером она была не в состоянии вступить на этот путь.

— Нет, спасибо. Пожалуй, я лучше лягу спать. У меня был длинный день. Ты можешь спать в гостевой комнате, я постелила там чистое белье.

— О, я думал…

— Я знаю, что ты думал. Этого не будет.

При виде выражения его лица, такого растерянного и удрученного, Энни могла бы рассмеяться, но ей было не смешно. Он был ее мужем, отцом ее детей, мужчиной, которого она поклялась любить и почитать, пока смерть не разлучит их. Но сейчас, стоя в гостиной их дома, в котором они жили вместе столько лет, она не могла произнести ни одного ласкового слова, утешившего бы его.

Блейк встретил Натали возле стойки таможенного контроля. Она обняла отца, потом отстранилась и посмотрела по сторонам.

— А где мама?

— Она не смогла приехать. Я тебе все расскажу в машине по дороге домой.

— Ты приехал на «феррари»?

— Да, а на чем же еще?

— Можно я поведу?

Блейк нахмурился:

— Тебе кто-нибудь сказал, что я повредился рассудком? Я никогда не позволю…

— Ой, папа, ну пожалуйста! Я сто лет не садилась за руль.

— Этот аргумент вряд ли работает на тебя.

— Да ладно тебе, папа, пожа-а-алуйста!

Блейк представил себе выражение лица Энни, если она услышит, что он позволил Натали вести машину. Он медленно достал из кармана ключи и подбросил в воздух. Натали поймала их одной рукой.

— Папа, пошли!

Она схватила его за руку и потащила через терминал. Через считаные минуты они уже сидели в спортивной машине, пристегнутые ремнями, и ехали по шоссе домой.

Блейк, впрочем, как и всегда, чувствовал себя в присутствии дочери неуютно. Он пытался придумать, что сказать, чтобы нарушить неловкое молчание, которое всегда стояло между ними. Натали переключила канал с его любимой радиостанции на другую, и из динамиков загремела мелодия рока.

— Сделай потише, — машинально сказал Блейк.

Натали убавила звук, включила поворотник и резко перестроилась в левый ряд за черным кабриолетом «мерседес». Еще до того как Блейк успел сказать ей, что делать, она сбавила скорость и увеличила дистанцию.

— Ну, папа, как поживает дедушка Хэнк?

— Откуда мне знать?

Натали посмотрела на отца.

— Но ты ведь ездил в Мистик?

Блейк заерзал на сиденье и был рад, когда дочь снова перевела взгляд на дорогу. В таких делах он был не силен. Представить их раздельное проживание в нужном свете было задачей Энни.

— Я… я был очень занят. Этот судебный процесс между рок-звездой и…

— Значит, ты был очень занят, — тихо сказала она, крепко держа руль и глядя прямо перед собой.

— По уши в делах.

— Наверное, поэтому ты мне ни разу не позвонил.

Блейк услышал обиду в голосе дочери и не знал, что сказать. Он никогда раньше не слышал, чтобы она разговаривала таким тоном, но вдруг спросил себя: не была ли она такой всегда?

— Я каждую пятницу посылал тебе цветы.

— Ну да. Ты так часто думал обо мне, что даже попросил свою секретаршу каждую неделю посылать мне цветы.

Блейк вздохнул. Он был растерян. Как он мог сказать дочери, почти взрослой девушке, что он предал их семью ради нескольких месяцев жаркого секса с женщиной, которой еще не было на свете, когда убили президента Кеннеди. Что он должен был сказать Натали? Правду? Ложь? Нечто неопределенное? Энни бы знала, что сказать и что сделать. Она всегда направляла его отношения с Натали в нужное русло. Она незаметно подсказывала ему взглядом, или прикосновением, или шепотом, когда погладить руку Натали, а когда отстраниться. Но сейчас он должен был сказать ей хоть что-то! Натали явно ждала его объяснения.

— Твоя мама… она на меня рассердилась. Я совершил несколько ошибок, и… э-э…

— Этой весной вы разъехались, — сказала Натали тусклым голосом, не глядя на Блейка.

Он поморщился:

— Это была лишь небольшая размолвка, вот и все. А теперь все будет хорошо.

— Правда? Тебе что, в мое отсутствие сделали операцию по пересадке личности? Или ты вышел на пенсию? Ладно тебе, папа, как все у вас может быть хорошо? Ты же так не любишь быть дома, с нами.

Блейк нахмурился, глядя на строгий профиль дочери, — как странно она с ним разговаривает…

— Это неправда.

— Правда, правда. Вот почему я совсем ничего о тебе не помню до того времени, когда я пошла в среднюю школу.

Блейк глубже вжался в сиденье. Может быть, поэтому он и проводил так много времени вне дома — Энни и Натали умели дать ему почувствовать себя виноватым.

— Натали, все будет отлично, вот увидишь. Твоя мама… у нее будет ребенок.

— Ребенок? — охнула Натали. — О боже, как она могла мне об этом не рассказать! — Натали рассмеялась. — Поверить не могу, ну и новость!

— Это правда. В этот раз она должна соблюдать постельный режим, как тогда, когда она ждала Эдриена. И ей понадобится наша помощь.

— Наша?

Это все, что Натали сказала. Блейк был рад, что она не затронула тему их развода, но через некоторое время ее молчание стало действовать ему на нервы. Он все думал об этой нелепой фразе: «Я совсем ничего о тебе не помню». Он гнал эту мысль, но она все время возвращалась. Он смотрел в окно и вспоминал всю свою жизнь. Много лет назад, когда Натали была круглолицей малышкой, которая непрестанно болтала, их отношения были другими. Она смотрела на него с обожанием. Но на каком-то этапе своей жизни она перестала думать, что он вешает луну на небо, и он это допустил, но теперь и сам не мог вспомнить, была ли у него на то причина. Он всегда был чертовски занят, у него никогда не было для нее времени, в этом она определенно права. Но это была работа Энни — материнство, и она выполняла ее так легко, без усилий, что Блейк решил для себя, что в нем нет необходимости. Его делом было приносить в дом деньги. А к тому времени, когда он понял, что его дочь перестала обращаться к нему со своими проблемами — например, когда у нее шатался зуб или потерялся плюшевый мишка, — было уже поздно. Тогда он уже почти не знал свою дочь. Казалось, только что она была беззубым карапузом, и вдруг она идет в торговый центр с компанией девочек, которых он не знает.

Думая об этом сейчас, Блейк с грустью осознал, что у него тоже чертовски мало воспоминаний о ней. Отдельные моменты — да, картины в его сознании — да, но четкие, ясные воспоминания о времени, проведенном вместе, почти начисто отсутствовали.

Сначала Энни услышала вопль:

— Мааааам!!!

Она села в кровати и взбила подушки, подложенные под спину.

— Нана, я здесь.

Натали влетела в спальню. Смеясь, она прыгнула на широкую кровать и обняла Энни. Блейк вошел чуть позже и остановился рядом с кроватью. Наконец Натали отстранилась, ее большие голубые глаза были полны слез, но она во весь рот широко улыбалась.

Энни смотрела на дочь и не могла насмотреться.

— Ах, Нана, как я по тебе скучала, — прошептала она.

Натали наклонила голову набок и критически оглядела мать.

— Что случилось с твоими волосами?

— Я подстриглась.

— Прическа просто потрясающая. Мы могли бы быть сестрами. — На лице Натали появилось выражение шутливого ужаса. — Надеюсь, это не означает, что ты собираешься вместе со мной отправиться в колледж?

Энни изобразила обиду.

— Я не знала, что ты будешь против. Я хотела быть твоей воспитательницей в общежитии.

Натали закатила глаза.

— В устах чьей-нибудь еще мамы это прозвучало бы как шутка. — Она посмотрела на Блейка. — Папа, ты ведь не разрешишь ей уехать?

Энни подняла взгляд на Блейка, он смотрел на нее. Он подошел ближе и жестом собственника положил руку на ее плечо.

— Я изо всех сил постараюсь удержать ее дома, — произнес он серьезно.

— Папа сказал, что ты беременна. — В голубых глазах Натали мелькнула тень обиды и тут же пропала. — Не могу понять, почему ты мне не сказала.

Энни дотронулась до щеки дочери:

— Дорогая, я сама совсем недавно об этом узнала.

Натали усмехнулась:

— Я шестнадцать лет просила подарить мне сестренку, и ты забеременела, когда мне нужно уезжать в колледж. Ну, спасибо!

— Этот случай из категории непредвиденных. Поверь, мне всегда хотелось наполнить этот дом детьми, но не прямо перед тем, как я обналичу мой первый чек на пенсию.

— Брось, мама, ты совсем еще молодая! Я читала про женщину, которая родила ребенка в шестьдесят лет.

— Это для меня большое утешение. Ты, конечно, понимаешь, что теперь вступают в силу некоторые ограничения, касающиеся твоей жизни. Тебе не разрешается заводить ребенка до того, как твой братик или сестренка закончит среднюю школу. И тебе придется представлять меня как твою мачеху.

Натали рассмеялась:

— Мама, я уже давно про тебя вру. С тех самых пор, как ты разрыдалась, когда я танцевала на школьном концерте, и тебя пришлось выводить из зала.

— Это был приступ аллергии.

— Ну да, конечно! — Натали снова засмеялась. — Ой, мама, угадай, что я делала? Папа разрешил мне вести «феррари» по дороге из аэропорта.

— Не может быть!

— Хорошо, что тебя там не было. А то ты бы заставила меня надеть шлем и ехать по обочине и желательно со включенными аварийными огнями.

Энни засмеялась. Она не могла не отметить, каким правильным ей все это казалось — шутки, поддразнивание, фамильярность, — каким естественным! Они семья. Семья.

Блейк наклонился к Энни и прошептал ей на ухо так тихо, что только она могла слышать:

— Энналайз, люди могут меняться.

И Энни это испугало. Обманчиво простое предложение, которое, казалось, обещало ей и солнце, и луну, и звезды. Именно в этот момент Энни поняла, что она рискует. Этот мужчи на, которого она любила, знает, что сказать и что сделать, всегда знает; он может уговорить ее стать прежней. И если она не поостережется, то может запросто снова поплыть по реке прежней жизни, влекомая потоком обыденности, и не пикнет в знак протеста, когда ее подхватит течение и понесет. И станет еще одной примерной домохозяйкой, исчезнувшей в потоке.

25

Рассыпавшиеся кусочки их разбитой семьи снова сложились вместе. Как в стеклянной вазе, которая разбилась и была тщательно склеена, крошечные трещинки можно было рассмотреть только при очень внимательном взгляде, когда Блейк и Энни оставались вдвоем. Они оба были бойцами. Они осторожно кружили один вокруг другого, пытаясь найти тропинку в новую жизнь, в новый мир, пусть хрупкий и иллюзорный. Энни было проще — она протаптывала колею в своей семейной жизни двадцать лет, и теперь она плавно вернулась обратно в нее. Она просыпалась рано, надевала дорогой шелковый халат с бантом, завязанным на ее увеличивающейся талии. Она тщательно делала макияж, накладывала под глазами слой тонального крема, чтобы замаскировать темные круги, появившиеся от беспокойного сна.

По понедельникам она составляла список покупок на неделю и посылала Натали в супермаркет на углу. По вторникам она оплачивала домашние счета. По средам она совещалась с садовником и экономкой, по четвергам посылала Натали, если была необходимость, с различными поручениями. Энни использовала дочь как средство для укрепления их семейной жизни. И постепенно дом снова превратился в хорошо управляемое хозяйство.

Энни, как и прежде, помогала Блейку выбирать костюмы и галстуки, напоминала ему, когда нужно забрать вещи из химчистки. Каждое утро она целовала его перед уходом на работу — это был поспешный поцелуй в щеку. Каждый вечер, когда он возвращался с работы, она встречала его улыбкой. Блейк садился на кровать и подробно рассказывал, как прошел день, не забывая выставлять себя в самом выгодном свете.

На самом деле Энни была даже рада проводить дни в постели, таким образом она пряталась от реальности ее брака. Чаще всего, когда Блейк бывал на работе, они с Натали проводили вместе долгие часы, разговаривая, смеясь, делясь воспоминаниями. Натали рассказала матери, что Блейк ни разу не звонил ей в Лондон. Когда дочь об этом говорила, Энни слышала в ее голосе обиду и разочарование, но уже невозможно было ничего исправить. Все, что она могла, — это сказать: «Мне очень жаль». И повторять это снова и снова.

Энни заметила перемены в Натали и с каждым днем видела их все отчетливее — Натали повзрослела, это была уже не та девочка, которая отправилась в Лондон. Временами она поражала Энни неожиданными наблюдениями. Как, например, вчера.

Мама, ты думаешь только о том, чтобы мы были счастливы. А что делает счастливой тебя?

Или:

Этой весной ты казалась совсем другой… очень счастливой.

Или самое удивительное:

Ты любишь папу?

Энни собиралась ответить дочери: «Да, конечно, я люблю папу», но посмотрела Натали в глаза и увидела в них взрослое понимание. Поэтому Энни обратилась не к девочке, а к взрослой девушке, которой стала ее дочь.

— Я любила твоего папу еще тогда, когда была совсем юной. Сейчас у нас трудный период, вот и все.

Натали тогда сказала:

— Он тебя любит. Я знаю, он любит и меня, но я это не чувствую, его любовь какая-то холодная. Я хочу сказать, она совсем не похожа на то, как любишь ты, мама.

Услышав это, Энни прослезилась. Ей было грустно сознавать, что Натали по-настоящему не знает, какой может быть отцовская любовь. Это потеря в ее жизни, которую невозможно восполнить никогда. В эту минуту она подумала об Иззи.

Энни закрыла глаза и откинулась на подушку, вспоминая Ника и Иззи. Ник согнулся над игровой доской, играя с дочерью в «Конфетную страну», а вот он играет с Иззи в Барби и пищит фальцетом: «Вы не видели мои голубые туфли для танцев?»

Вчера, когда они с Натали ездили к врачу, Энни не смогла избавиться от воспоминаний, и это было очень болезненно. Рядом с ней не было мужа, который бы держал ее за руку и подшучивал над тем, что ей все время хочется в туалет, мужа, который смотрел бы вместе с ней на экран монитора ультразвукового аппарата и восхищался бы маленьким чудом.

Не было Ника.

Энни спрашивала себя, долго ли так будет продолжаться, проведет ли она всю оставшуюся жизнь с ощущением, что и мысли ее, и душа пребывали совсем в другом месте и в другом времени?

Первое письмо было коротким и пришло в помятом конверте. Слова «Мистик, штат Вашингтон» на размытом голубом штемпеле едва можно было разобрать.

Энни очень осторожно открыла розовый конверт и достала листок бумаги. Это был рисунок тушью, вид горы Олимпус, в него было вложено письмо от Иззи.

«Дорогая Энни!

Как поживаешь? Я харашо.

Цвиты очень кросивыи. Сигодня я училась кататся на вилосипеде.

Было весело.

Я по тибе скучаю. Кагда ты приедешь домой?

С любовью, Иззи.

P. s. Это письмо мне памогал писать папа».

Энни сжала листок в руке. Все в этом письме, каждая ошибка трогали ее до глубины души. Она сидела в кровати, смотрела за окно на безоблачное голубое небо и мечтала, чтобы пошел дождь. Конечно, она должна ответить Иззи на письмо, но что она напишет? Несколько слов, не содержащих никаких обещаний? Или пустые уверения в том, что они конечно же останутся друзьями? Но ведь и друзья иногда расходятся в разные стороны…

Слов, которые действительно имели значение, было совсем немного. И они были самыми правдивыми из всех.

Я тоже по тебе скучаю, Иззи.

Энни открыла ящик тумбочки, достала ленту для волос, которую ей дала Иззи, и провела рукой по атласной ткани. Завтра она напишет Иззи ответ, но письмо не передаст того, что действительно важно, в нем не будет того, что Иззи хотела бы услышать.

Энни сняла трубку телефона, стоявшего рядом, на столике, долго слушала длинный гудок, потом медленно опустила трубку. Звонить Нику и Иззи было бы жестоко. Нечестно было бы потревожить их, чтобы притупить чувство собственного одиночества. «Энни, прошу тебя, — сказал тогда Ник, — не бросай мне надежду, как кость, которую я должен закопать на заднем дворе».

— Мама? — Натали заглянула в спальню. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Энни шмыгнула носом и отвернулась.

Натали подошла к кровати, села и придвинулась к Энни:

— Мама, ты в порядке?

«Нет, — хотелось сказать Энни. — Я не в порядке. Я скучаю по мужчине, которого люблю, и его дочери, я скучаю по месту, где количество осадков измеряется в футах, воздух никогда не бывает сухим и где взрослый мужчина играет с шестилетней девочкой в настольные игры». Но о таких вещах не говорят своим детям, какими бы взрослыми они ни выглядели.

— Я в порядке, дорогая, со мной все хорошо.

Как Энни ни старалась быть прежней, у нее это не очень-то получалось. Не важно, сколько прежних привычек она сумела воскресить, она все равно чувствовала, что все чаще спотыкается и выскальзывает из старой колеи. Она видела свое будущее, затянутое туманом потерянных шансов и упущенных возможностей.

Лето ворвалось в Южную Калифорнию на волне непривычной для этого времени жары. Холмы Малибу высохли и стали коричневыми. Листья скручивались и умирали, падая на искусственные зеленые лужайки, словно клочки опаленной бумаги.

Блейк стоял на балконе своей комнаты и потягивал виски с содовой. Теплое дерево пола под его босыми ступнями было напоминанием об удивительно жарком дне. Прошлой ночью он спал плохо, по сути, он не спал хорошо вот уже несколько недель — с тех пор как он извинился перед Энни и обнаружил, что ей это безразлично. Она пыталась сделать так, чтобы их брак работал, Блейк видел ее старания в том, как она каждое утро накладывает макияж и надевает вещи, которые ему нравились. Она даже иногда прикасалась к нему. Этими короткими, мимолетными прикосновениями она хотела успокоить его, но в действительности эффект был прямо противоположный. Всякий раз, когда она к нему прикасалась, он чувствовал навязчивую боль в груди и невольно вспоминал, как все было раньше, когда она постоянно прикасалась к нему, улыбалась его шуткам, убирала его волосы от лица, и эти воспоминания причиняли ему боль.

Было ясно, что она больше не та, какой была раньше. Она лежала в их большой кровати как безмолвное привидение, а когда улыбалась, то ее улыбка была слабой, мимолетной, совсем не похожей на улыбку его Энни.

Она… исчезала. Блейк не мог придумать более подходящего слова.

Раньше она с удовольствием разговаривала с ним, смеялась, умела находить радость в любых мелочах, но теперь ее больше ничто не увлекало. Ее настроение было ровным, таким ровным, что в тихой женщине, сидящей рядом с ним вечерами перед телевизором, Блейк не видел ни следа от Энни.

На прошлой неделе, когда пошел дождь, Энни села в кровати и стала смотреть в окно, исполосованное дождевыми струями. Блейк окликнул ее, она оглянулась, и он не мог не заметить, что в ее глазах стоят слезы. Она держала в руках кусочек ленты для волос так, словно это был Святой Грааль. Блейк больше не мог это выносить. Он был не из тех людей, которым нравится добиваться того, чего они хотят, с таким трудом. Он решил, что с него хватит.

Блейк поставил стакан на стол и вошел в дом. Подошел к двери в спальню Энни и быстро, пока не растерял храбрость, постучал.

— Входи, — откликнулась она.

Он открыл дверь и вошел. Комната со стенами цвета морской волны, ковром такого же оттенка и белым постельным бельем действовала, как всегда, успокаивающе. Энни сидела в кровати и читала книгу «Как управлять собственным предприятием малого бизнеса». Рядом с ней лежала целая стопка книг такого же плана.

Господи Исусе, неужели она собирается выйти на работу?

Если бы его жена стала работать по найму, это было бы для него унизительно, и она знает, как он относится к тому, чтобы его жена работала. Особенно при полном отсутствии опыта. Что она будет делать? Подавать в кафетерии кофе и круассаны из стеклянной витрины?

Блейк понятия не имел, кто эта женщина, которая сидит в кровати и читает книги по малому бизнесу. Он чувствовал, что потерял связь с Энни, и знал, что необходимо что-то предпринять, чтобы они снова стали семьей.

Энни подняла голову, и он увидел, что у нее под глазами лежат темные круги, а кожа приобрела сероватый оттенок. За прошедший месяц она заметно прибавила в весе, но лицо ее осунулось. Волосы немного отросли, и кончики стали беспорядочно завиваться. Она и выглядела теперь как женщина, которую Блейк не знал.

— Блейк, — мягко сказала Энни, закрывая книгу, — фильм уже начинается? Я думала…

Он подошел к кровати и сел рядом с Энни, пристально глядя в ее прекрасные зеленые глаза.

— Энни, я тебя люблю. Я знаю, у нас может все получиться, если мы… если мы будем вместе.

— Мы и так вместе.

— Где твое обручальное кольцо?

Она кивнула в сторону бюро из красного дерева.

— В моей шкатулке с украшениями.

Блейк встал и подошел к бюро. Он аккуратно открыл шкатулку с ручной росписью, где хранились все драгоценности, которые он подарил ей за эти годы. Там на черном бархате лежало и кольцо с бриллиантом в три карата, которое он подарил ей на десятую годовщину их свадьбы. Рядом с ним лежал простой золотой ободок, который они купили, когда только поженились. Он взял оба кольца, вернулся к кровати и сел рядом с женой.

Блейк посмотрел на сверкающий, как будто горящий, бриллиант.

— Помнишь, как мы ездили в отпуск в отель «Дель Коронадо»? Это было много лет назад, Натали тогда было не больше года…

— Ей было шесть месяцев, — подсказала Энни.

Блейк посмотрел на нее.

— Мы взяли большое старое одеяло, помнишь, голубое с красным, то самое, которое было у меня на кровати в колледже, и расстелили его на берегу. Кроме нас там никого не было, только мы втроем.

Энни улыбнулась:

— Мы купались, хотя вода была просто ледяная.

— Ты держала Натали, губы у тебя стали почти синего цвета, ты вся покрылась гусиной кожей, но ты смеялась, как же я сильно тебя любил! Всякий раз, когда я на тебя смотрел, у меня щемило сердце.

Энни опустила взгляд и стала смотреть на свои руки, лежащие на коленях.

— Это было очень давно.

— Я нашел красивую ракушку, помнишь? Я протянул ее тебе, а наш ребенок раскачивался на одеяле между нами, ее маленькая попка качалась туда-сюда. Наверное, она училась ползать.

Энни закрыла глаза, и Блейк попытался представить, о чем она думает. Может быть, вспоминает другое из того же дня? Как часто он к ней прикасался или как он наклонился к ней и коснулся губами ее шеи сзади. Он тогда прошептал: «Эй, Годива, там, на дороге можно взять напрокат лошадь». А она в ответ со смехом сказала: «Малыши не могут скакать верхом».

— Энни, когда мы перестали веселиться вместе? Когда?

Он соблазнял ее воспоминаниями и видел, что это действует. Он видел это по тому, как пристально она стала смотреть на свои руки, по влаге, наполнившей ее глаза. Он медленно протянул к ней руку и надел на ее палец оба кольца. Потом тихо сказал:

— Энни, прости меня.

Она подняла голову. По ее щеке скатилась слезинка и упала на ночную рубашку, оставив мокрое пятнышко.

— Я хочу простить.

— Позволь мне сегодня ночью спать с тобой.

Энни вздохнула. Она не отвечала так долго, что надежда Блейка стала таять. Наконец она сказала:

— Хорошо.

Блейк говорил себе, что важен только ответ, остальное не имеет значения. Он решил не обращать внимания на неуверенность, прозвучавшую в ее голосе, и слезы в ее глазах, не замечать, что она избегает смотреть на него. После того как они станут спать вместе, все снова будет в порядке. Кусочки их разбитых жизней наконец снова склеятся.

Блейку хотелось крепко прижать ее к себе, но он сдержался, нужно было действовать медленно. Он встал, прошел в гардеробную, переоделся в пижаму и вернулся. Откинув одеяло, он лег в кровать рядом с Энни.

Он обнял ее, это его успокаивало, как если бы после долгого дня в офисе он сунул ноги в любимые домашние тапочки. Он слегка коснулся губами ее губ и, как всегда, ее реакция была спокойной, не требовательной. Наконец он повернулся на бок, это было стандартное начало их еженощного ритуала. После долгой паузы Энни придвинулась к нему сзади.

Они лежали рядом, живот Энни был прижат к спине Блейка. Они всегда так спали, только в этот раз она не обвила его руками.

Так они лежали, соприкасаясь, но не прикасаясь друг к другу, в кровати, которая много лет была местом их страсти. Энни не разговаривала, только пожелала ему спокойной ночи, а он не мог придумать, что ей сказать. Прошло немало времени, прежде чем он уснул.

Натали поставила в ногах Энни большую миску с попкорном, потом забралась на кровать и устроилась рядом с матерью. Это был вечер пятницы: девчоночий день. С тех пор как Энни вернулась домой, она, Натали и Терри проводили каждую пятницу вместе. Они разговаривали, смеялись, играли в карты и смотрели фильмы.

— Я оставила дверь открытой для Терри, — сказала Натали, подтягивая к себе миску с попкорном и ставя ее на колени.

Энни усмехнулась:

— Ты знаешь, что сказал бы папа. Он думает, что преступники целый день прячутся в кустах роз и только и ждут, когда мы оставим дверь открытой.

Натали засмеялась. Они говорили обо всем, их разговор перетекал от одной темы к следующей. Они смеялись, вспоминая забавные эпизоды из детства Натали, говорили о недавних событиях. И все это время Энни не переставала удивляться взрослости Натали. В Лондон уехала угловатая девочка-подросток, а вернулась очаровательная девушка. Казалось, с тех пор, когда Натали взбунтовалась, обкорнала волосы и покрасила их в платиновый цвет, а потом проколола уши в трех местах, прошли века.

— А почему папа никогда не говорит о ребенке?

Неожиданный вопрос поразил Энни как гром среди ясного неба. Она пыталась не сравнивать Ника и Блейка, но в такие моменты, как сейчас, это было невозможно. Ник проходил бы с ней вместе каждый шаг ее пути, разделял с ней это чудо, наблюдал за тем, как растет ее живот. Он бы держал ее за руку во время посещения врачей, шутками отвлекал бы ее от иглы, а потом они бы смеялись вместе, когда узнали, что это девочка, листали бы книги с именами и предавались мечтам…

Она вздохнула:

— Твой отец не очень-то освоился с образом родителя. Раньше было то же самое. Впрочем, не он один чувствует себя не в своей тарелке в этот период. То же происходит со многими мужчинами. Когда ребенок родится, все изменится.

— Ой, мама, спустись на землю! Папа умеет сделать так, чтобы всегда было по его. Я хочу сказать, считается, что вы оба преодолеваете трудный период, но его же никогда не бывает дома, он по-прежнему работает семьдесят часов в неделю, играет в баскетбол вечером по вторникам и каждую пятницу ходит выпить «с мальчишками». Когда же вы работаете над своими проблемами? Во время шоу Леттермана?

Энни грустно улыбнулась:

— Когда станешь старше, поймешь. Есть определенное… удобство в знакомом.

Натали пристально посмотрела на мать.

— У меня почти нет детских воспоминаний о папе, ты об этом знала? Все, что я помню, — это несколько поспешных чмоков в щечку на прощание и звук захлопывающейся двери. Когда я слышу, как заводят машину или закрывается дверь гаража, я думаю об отце. — Она повернулась к Энни: — А как насчет этого лета, когда я уеду?

Энни поежилась, хотя в комнате было тепло. Видеть сочувствующую уверенность в глазах Натали было невыносимо, и она отвела взгляд.

— Когда ты уедешь, я буду занята приучением к горшку малыша и хрусталем баккара в гостиной. Я буду обдумывать вопрос, не сделать ли пластическую операцию, чтобы вернуть грудь на прежнее место. В общем, обычные дела.

— И ты будешь одинока.

Энни только собралась было это отрицать — она хотела быть взрослым человеком и хорошей матерью, хотела говорить правильные вещи, которые развеяли бы опасения Натали. Но почему-то на этот раз родительская ложь никак ей не давалась.

— Возможно. Нана, в жизни так бывает, мы не всегда получаем то, что хотим.

— А раньше ты мне говорила, что жизнь дает человеку то, что он захочет, если в это верит и за это борется. Ты говорила, что у каждой тучи есть серебряная подкладка.

— Это были слова, которые мамы говорят маленьким девочкам. Я и сейчас говорю тебе как мать, но я говорю это уже взрослой женщине.

Натали посмотрела на нее долгим взглядом и отвернулась. Энни вдруг почувствовала себя далекой от дочери. Она вспомнила, как четыре года назад Натали вдруг резко изменилась. Казалось, за одну ночь она стала другим человеком, и их вкусы разошлись — что нравилось Энни, Натали терпеть не могла. В тот год Рождество прошло ужасно, в напряжении. Натали со скучающим видом открывала каждый красиво упакованный подарок и язвительно бормотала: «Гы, спасибо».

— Нана, в чем дело?

Натали повернулась к Энни лицом:

— Знаешь, тебе не обязательно быть такой.

— Что ты имеешь в виду?

Натали покачала головой и отвела взгляд.

— Не важно.

И тут Энни осенило, осознание пришло медленно и было болезненным, но все сразу встало на свои места: желание Натали изучать в Стэнфорде биохимию, ее неожиданное решение поехать в Лондон, ее нежелание встречаться с одним и тем же парнем дольше, чем несколько месяцев, — за всем этим скрывалось обидное для Энни послание: «Мама, я не хочу быть похожей на тебя. Я не хочу во всем зависеть от мужчины».

— Я поняла.

Наконец Натали повернулась к ней, и теперь в ее глазах стояли слезы.

— Что ты поняла?

— Это не имеет значения.

— Нет, имеет! О чем ты думаешь?

— Я думаю, что ты не хочешь вырасти похожей на свою маму, и, как бы мне ни было это обидно, я тобой горжусь. Я тоже хочу, чтобы ты рассчитывала в жизни прежде всего на себя. Думаю, в конечном счете это очень важно.

Натали вздохнула:

— Ты ведь раньше так не думала, ты так теперь говоришь, потому что он разбил твое сердце.

— Наверное, я поздновато повзрослела. Жизнь — это не одни только солнечные дни и голубые небеса.

— Но ты всегда учила меня при любых обстоятельствах искать что-то хорошее. Ты сама-то это делаешь? Ты хочешь быть счастливой?

— Конечно, хочу, — не задумываясь, ответила Энни, но они обе знали, что это ложь. Энни не могла встретиться с проницательным взглядом дочери. — Нана, я рада, что ты не хочешь быть такой, как я.

Натали погрустнела.

— Я не хочу, чтобы у меня был такой брак, как у тебя. Я не понимаю, почему ты с ним остаешься, никогда не понимала. Это не значит, что я не хочу быть похожей на тебя. На свете есть только два человека, которые тебя не уважают. Во всяком случае, я знаю только двоих.

Энни смотрела на дочь, качая головой, как будто хотела заставить ее умолкнуть.

— Всего два. Папа и… и ты сама.

«Ты сама». Энни испытала внезапное желание куда-нибудь исчезнуть, просто растаять, испариться. Она понимала, что Натали ждет от нее каких-то слов, но не знала, что сказать дочери. У Энни возникло ощущение, что она ребенок, а Натали — ее мать, и она подвела своего родителя.

Пока она пыталась подобрать слова, в спальню влетела, как пестрый бык, Терри, ее большое тело было задрапировано в слои красной и золотой ткани.

Терри остановилась возле кровати, переводя дух. Потом, поставив руки на внушительные бедра, окинула взглядом миску с попкорном.

— Ну, и где мой попкорн? Для двух таких тощих цыпочек, как вы, этого достаточно, но мы, настоящие женщины, любим, чтобы попкорн подавали в мисках, которые можно использовать как спасательные шлюпки. И конечно, я хочу, чтобы он был с маслом.

Натали усмехнулась:

— Привет, Терри.

Терри улыбнулась в ответ, ее густо накрашенные ресницы почти закрывали глаза.

— Привет, принцесса.

— Пойду приготовлю еще одну порцию попкорна.

Терри начала разматывать золотой тюрбан, повязанный вокруг головы.

— Да уж, пожалуйста, дорогая, — сказала она.

Когда Натали вышла из комнаты, Терри села на кровать и со вздохом прислонилась к спинке.

— Господи, ну и денек! Извини, что опоздала.

Энни улыбнулась ее театральности.

— Что случилось?

— Моя героиня убегает от полиции. Снова. Только на этот раз они посадили ее на самолет. — Терри покачала головой. — Плохая новость.

— Что в этом плохого?

— В мыльных операх только одно может быть хуже, чем садиться в самолет, — это садиться в машину. Следующим, что ты услышишь, будет вой сирен и… похоронный марш. Если они завтра действительно назовут номер рейса, то мне конец.

— Ты не пропадешь!

— Ну да, прекрасно, буду выступать с тупыми шутками. — Терри подвинулась ближе к Энни. — Ну, детка, как поживает наш надутый дирижабль?

Энни посмотрела на свой живот.

— У нас все хорошо.

— Знаешь что, я прихожу сюда каждую пятницу, мы болтаем с тобой по телефону, думаю, мое терпение на исходе.

— Ты это о чем?

Терри бросила на подругу возмущенный взгляд:

— О чем? Ну, ты даешь!

Энни вздохнула:

— Ты про Ника?

— Конечно, про кого же еще! Я терпеливо ждала — а мы обе знаем, что терпение не относится к числу моих добродетелей, — когда же ты упомянешь его имя, но ты, похоже, и не собираешься. Меня уже тошнит от собственной тактичности. Так что давай выкладывай. Ты ему звонила?

— Нет, конечно!

— Но почему?

Энни повернулась к лучшей подруге:

— Полно, Терр.

— А-а, это всякая фигня насчет благородства. Я про это читала. У нас в Южной Калифорнии оно встречается редко. А в мыльных операх его и вовсе нет. Но ты же его любишь?

— Я не хочу об этом говорить.

— Старой потаскухе, вроде меня, врать бессмысленно. Черт возьми, Энни, да я влюблялась чаще, чем Лиз Тейлор, и переспала с таким количеством мужчин, что их хватило бы, чтобы защитить эту страну во время военный действий! Ну, так ты его любишь?

Энни скрестила руки на груди и прошептала:

— Да. — Ей было трудно произнести это вслух, сказав, она тут же пожалела об этом. — Но я с этим справлюсь. Блейк делает все, что может, чтобы восстановить нашу семью. Сейчас нам трудно, но потом, надеюсь, все наладится.

Терри грустно улыбнулась:

— Надеюсь, Энни, у тебя это получится, но для большинства из нас, когда любовь ушла, она ушла, и никакие старания и притворство не помогут ее вернуть.

— Не могут вернуть что? — В дверях стояла Натали со второй миской попкорна и бутылкой минеральной воды.

— Ничего, дорогая, — мягко сказала Энни.

Натали показала кассету, которую прятала за спиной.

— Я взяла напрокат фильм.

Она вставила кассету в видеомагнитофон и забралась на кровать рядом с Терри.

Терри взяла пригоршню попкорна.

— Что за фильм?

— «В то же время, в следующем году».

— Это тот фильм с Аланом Алдой? — Терри многозначительно посмотрела на Энни. — Мне всегда казалось, что это идиотская идея. Встреча раз в году, я имею в виду. Муж Эллен Берстин, наверное, полный придурок, трудоголик с моралью блудного кота. Он небось трахался направо и налево, а потом приползал к Эллен, как червяк. А из-за того что Эллен такая душка, она принимает его обратно и делает вид, что все в порядке. При этом она все равно один раз в году встречается со своим тайным любовником где-то в Орегоне. Да уж, райская жизнь, ничего не скажешь.

— Тсс-с, — сказала Натали. — Кино начинается.

Энни не смотрела на Терри. Она старалась ничего не чувствовать, но, когда началась музыка и по экрану поплыли титры, она все глубже и глубже вжималась в подушки, как будто могла спрятаться от воспоминаний.

26

Ник проживал это лето мучительно медленно — день за днем. Последнее, что он делал каждый вечер, — это стоял у озера, там, где воспоминания об Энни были сильнее всего. Иногда тоска по ней бывала такой острой, что он ощущал ее как физическую боль в груди. В такие ночи его особенно тянуло к спиртному. Но он держался. Впервые за годы он действительно проживал жизнь на своих собственных условиях. Энни была права в очень многих вещах, которые она ему говорила. Он вернулся к работе, и работа дала ему цель. Он стал таким хорошим полицейским, каким прежде не был. Он все отдавал людям, которых защищал, но, когда его смена оканчивалась, он оставлял тревоги позади. Он наконец научился принимать тот факт, что у него могут быть и неудачи и что это нормально. Все, что он мог делать, — это стараться.

Как с Джиной. Она все еще боролась, старые привычки были еще сильны, ее еще порой тянуло свернуть обратно на знакомую дорогу, ведущую к саморазрушению. А другие ребята зачастую вели себя с ней просто жестоко. Так называемые «хорошие» не хотели дружить с неудачницей, а «плохие» все время пытались заманить ее обратно в свой круг, соблазняя наркотиками и бездельем, но Джина, как и Ник, стояла на своем. Она вернулась в свой дом и восстанавливала связь с семьей, которую так бездумно порвала. В прошлом месяце она записалась в школу.

И была еще Иззи. Она всегда ждала Ника в конце рабочего дня и встречала его с улыбкой и новым рисунком или песенкой, которую выучила за день. Они стали неразлучны. Лучшие друзья! Ник теперь иначе относился и к себе, и к жизни, он больше не принимал ни единого мгновения, ни единого слова как само собой разумеющееся.

В течение недели он работал с девяти до пяти, когда его смена заканчивалась, он забирал Иззи из детского центра и вез домой. Они проводили вместе все свободное время. Сегодня он ушел с работы три часа назад, и начался их ритуал, который повторялся каждый вечер: сначала они ужинали на веранде (сегодня у них была на ужин лазанья и зеленые салаты из магазина Витторио), потом они вместе мыли посуду. И сейчас Ник сидел, скрестив ноги, на дощатом полу и смотрел на разноцветную игровую доску «Конфетной страны». На стартовой линии лежали три фишки: красная, зеленая и голубая. «Но нас же только двое», — сказал Ник, когда Иззи положила третьего «человечка». На что она ответила: «Папа, это Энни».

Ник смотрел, как Иззи раз за разом бросает за Энни кубик и передвигает ее голубую фишку из одного квадратика в другой, и все больше грустнел. В конце концов он отодвинул игровое поле в сторону и сказал:

— Иззи, иди сюда.

Она на четвереньках подползла к нему и забралась на колени, обхватив его своими тоненькими ручками. Он посмотрел ей в глаза. Слова застревали у него в горле. Ну как можно сказать маленькой девочке, чтобы она перестала ждать?

— Папа, она вернется, — уверенно сказала Иззи голоском невинного ребенка.

Ник погладил дочь по голове.

— Солнышко, это нормально, что ты по ней скучаешь, но нельзя все время думать, что она собирается вернуться. У нее есть другая жизнь, и всегда была. Нам повезло, что мы провели с ней вместе столько времени.

Иззи откинулась назад и посмотрела Нику в лицо.

— Папа, я точно знаю — она вернется. Так что не грусти.

Грусть. Это слово даже приблизительно не описывало то безмерное ощущение потери, которое он испытывал после отъезда Энни.

— Я люблю тебя, Иззи-медвежонок, — прошептал он.

Иззи поцеловала его в щеку.

— Я тоже тебя люблю, папа.

Ник посмотрел на дочь. Иззи была в розовой фланелевой пижаме и шлепанцах-кроликах, ее волосы, еще влажные после душа, вились надо лбом, большие карие глаза смотрели на него в ожидании. И тогда он в который раз подумал, что он всегда будет любить Энни за то, что она ему дала.

Наутро воздух был прохладным и свежим, в нем уже чувствовалось дыхание осени. В конце лета начали увядать цветы, яркие краски августа сменялись оранжевыми, зелеными и багряными тонами осени. По небу плыли облака, отбрасывая тени на кладбище, которое акрами зеленой лужайки плавно спускалось к куртине из вечнозеленых деревьев. Место, где обретали последнее упокоение большинство жителей Мистика, всегда было ухожено.

Ник медленно шел к восточному углу кладбища, Иззи шла рядом, держа его за руку. Он чувствовал, что с каждым шагом его внутреннее напряжение растет, и к тому времени, когда они дошли до места, у него пересохло в горле и ему отчаянно хотелось выпить.

Он посмотрел на надгробный камень.

Кэтлин Мария Делакруа. Любимая жена и мать.

Ник вздохнул. Всего несколько слов, которые подвели итог ее жизни. Теперь, возможно, он бы выбрал другие слова, но тогда он был так раздавлен скорбью, что предоставил все решать распорядителю похорон. И, по правде говоря, Ник даже сейчас не знал, какие другие слова он мог бы выбрать. Как можно выразить итог жизни человека в нескольких словах, вырезанных на гладком сером камне? Он посмотрел на Иззи.

— Мне нужно было привести тебя сюда намного раньше.

Иззи отпустила его руку, сунула руку в карман и достала смятый листок бумаги. Вчера вечером, когда Ник сказал ей, что они пойдут на кладбище, она взяла листок бумаги и фломастеры и ушла в свою комнату. Позже она вернулась с рисунком, на котором она изобразила любимый мамин цветок. «Папа, — сказала она тогда, — я подарю это маме. Тогда она будет знать, что я ее навещала».

Ник кивнул.

Она подошла к скамейке из кованого железа и села. Разгладила на коленях рисунок и посмотрела на надгробный камень.

— Мама, папа сказал, что я могу с тобой разговаривать. Ты меня слышишь? — Иззи прерывисто вздохнула. — Мама, я по тебе скучаю.

Ник склонил голову:

— Привет, Кэт.

Он подождал ответа, но, конечно, ничего не услышал, только ветер шевелил ветви деревьев да где-то выводила свои трели невидимая птица.

Это место имело очень слабое отношение к Кэти, вот почему он не приходил сюда раньше, ни разу с того дня, когда они опустили гроб из красного дерева в зияющую яму в земле. Нику было невыносимо смотреть на ровно подстриженную траву и сознавать, что под ней лежит Кэти, его жена, которая всегда боялась темноты и боялась оставаться одна. Он наклонился и дотронулся до надгробного камня, провел пальцем по вырезанным на камне буквам ее имени.

— Кэт, я пришел попрощаться, — тихо сказал он и закрыл глаза, почувствовав, что вот-вот прольются слезы. Его голос дрогнул, он больше не мог говорить вслух и продолжил мысленно: «Я любил тебя большую часть моей жизни и знаю, что ты меня тоже любила. То… то, что ты сделала, это было что-то необъяснимое, нечто, чего я никогда не мог понять. Я хочу, чтобы ты знала, что я простил нас обоих. Мы делали что могли».

Он снова дотронулся до камня, под его рукой камень казался теплым, и всего лишь на один удар сердца, на мгновение, улетевшее в вечность, он представил, что она рядом с ним, ее золотистые волосы струятся в солнечном свете, она улыбается, и от ее глаз расходятся лучики морщинок. Память воскресила день, когда родилась Иззи. Кэти сидела на больничной койке, ее волосы растрепались, лицо было бледным от усталости, розовая фланелевая ночная рубашка застегнута криво. Но она никогда не выглядела такой прекрасной, и, когда посмотрела на спящего младенца у нее на руках, она заплакала.

— Изабелла. — Она словно попробовала это имя на язык, прежде чем посмотреть на Ника. — Можно мы назовем ее Изабеллой?

Как будто Ник мог ей в чем-нибудь отказать!

— Идеальное имя.

Кэти продолжала смотреть на него, а по ее щекам струились слезы.

— Ники, ты ведь всегда будешь о ней заботиться, правда?

Она даже тогда знала о темноте, которая приближалась к ней. Но знала ли она, что он ее любил, что он всегда любил ее и всегда будет любить? Она была частью его самого, быть может большей частью, и порой даже сейчас он слышал в шепоте ветра ее смех.

На прошлой неделе, когда Ник увидел на озере прекрасных белых лебедей, он остановился, посмотрел на них и подумал: «Кэт, они здесь, они снова прилетели». Иззи просунула свою ручку в его руку.

— Все хорошо, папа, она знает.

Он притянул девочку к себе, обнял и посмотрел на небо сквозь горячие, жгучие слезы.

«Кэт, у меня есть наша дочь, это самое лучшее, что у нас было, и я всегда буду о ней заботиться».

Они поставили на траву плетеную корзинку с цветущими хризантемами и поехали домой. Когда они въехали на подъездную дорогу, Иззи сказала:

— Я хочу зайти в сад.

— Не задерживайся там надолго, похоже, скоро пойдет дождь.

Она кивнула, вышла из машины и побежала к белой изгороди из штакетника. Ник захлопнул дверцу машины и направился к дому. Дождь начался, прежде чем он дошел до веранды.

— Папа, папа, иди сюда, папа!

Ник оглянулся. Иззи стояла перед вишневым деревом, которое он посадил в прошлом году, и подпрыгивала, как встревоженная птица, хлопая руками, словно крыльями.

Ник побежал через двор. Когда он подбежал к Иззи, она подняла к нему мокрое от дождя лицо и широко улыбнулась:

— Папа, смотри!

Ник увидел, на что она показывает, и медленно опустился на колени на мокрую траву. На вишневом дереве он увидел прекрасный розовый бутон.

* * *

Осень вернула в Южную Калифорнию краски. Коричневая трава начала зеленеть, серый воздух, очищенный сентябрьскими ветрами, вернул себе весеннюю голубизну. Местные радиостанции начали нескончаемый поток болтовни о футболе. Это был сезон резких, внезапных изменений: за жаркими днями приходили холодные звездные ночи. Летние рубашки убирались в ящики, и на смену им доставались пуловеры. Птицы стали одна за другой исчезать, бросая свои гнезда. Калифорнийцы, которые уже привыкли к легкой одежде, начали мерзнуть. Они дрожали, когда налетал ветер и срывал с деревьев вдоль дороги последние красные листья. Машин, которые сворачивали в сторону пляжа, стало заметно меньше. Перекрестки освободились от толп туристов, и только самые стойкие из них отваживались войти в Тихий океан в это время года. Количество серферов на пляже сократилось до нескольких мужественных смельчаков в день.

Пришло время отпустить Натали. Но как это вообще можно сделать? Энни семнадцать лет пыталась защитить свою дочь от внешнего мира, а теперь вся эта защита заключалась только в любви, которую она дала Натали, в словах, которые были обращены к ней, и в примере, который она ей подавала.

Пример…

Энни вздохнула, вспоминая разговор с Натали. Узнав, что она не стала хорошим образцом для подражания, Энни была глубоко задета. Теперь уже поздно менять все, чем она была и что она делала как мать. Время Энни кончилось.

— Мама? — Натали заглянула в спальню.

— Привет, Нана, — ответила Энни. — Входи.

Натали прилегла на кровать рядом с Энни.

— Мне не верится, что я правда уезжаю.

Энни обняла дочь за плечи. Не может быть, чтобы это прекрасное создание было тем самым ребенком, который когда-то лизал металлическую стойку горнолыжного фуникулера на горе Маммот, или девочкой, почти подростком, которая, увидев страшный сон, прибегала к родителям и забиралась к ним в постель.

Семнадцать лет пролетели как короткий сон. Слишком быстро.

Энни рассеянно перебирала белокурые волосы дочери. Она готовилась к этому дню, кажется, целую вечность, чуть ли не с тех пор, как впервые отвезла Натали в детский сад, и все равно была не готова.

— Я тебе уже говорила, как я тобой горжусь?

— Всего лишь миллиард раз.

— Пусть это будет миллиард первый.

Натали придвинулась ближе и положила руку на живот Энни.

— Что показали последние анализы и ультразвук?

— Все хорошо и со мной, и с ребенком. Это здоровая девочка. Тебе не о чем беспокоиться.

— Ей повезло, что у нее будет такая мама, как ты.

Энни накрыла руку Натали своей. В этот день, когда ее дочь отправляется в самостоятельное плавание по жизни, ей хотелось сказать так много. Но все самое важное, что она могла сказать, было уже сказано. А повторять все снова Энни не хотелось. Правда, было бы здорово, если бы ей пришел в голову совет, который она могла бы передать своей дочери как фамильную ценность.

Натали обняла мать.

— Что ты будешь делать, когда я уеду?

«Уеду». Какое холодное, чужое слово, как «смерть» или «развод».

— Скучать по тебе.

Натали посмотрела в глаза Энни:

— Помнишь, когда я была маленькая, ты часто спрашивала меня, кем я хочу быть, когда вырасту?

— Помню.

— А ты, мама? Что ты говорила дедушке Хэнку, когда он задавал такой же вопрос тебе?

Энни вздохнула. Как объяснить Натали то, что она сама поняла совсем недавно, прожив на свете почти сорок лет? Хэнк никогда не задавал этот вопрос своей единственной дочери. Он был одиноким, потерянным отцом, отцом-одиночкой, застрявшим в другом, своем времени. Он учил свою дочь, что жизнь женщины определяет мужчина, который ее выберет. Ему самому всегда говорили так, и он считал, что девочкам ни к чему мечты о будущем, мечты — это для мальчиков, которые вырастут и станут управлять бизнесом и делать деньги.

Энни совершила много ошибок, и большую часть из них потому, что она прочно обосновалась на обочине дороги под названием «жизнь». Но теперь она знала, что жизнь невозможна без риска, и если окажется, что твое существование безмятежно и безоблачно, то это означает только одно: ты никогда ни к чему по-настоящему и не стремилась.

Наконец-то в жизни Энни было то, к чему она стремилась, и появился риск, на который она готова была пойти. Она повернулась к дочери.

— В Мистике вдруг поняла, что мне очень хочется открыть свой книжный магазин. В конце главной улицы города есть прекрасный викторианский дом, и его первый этаж свободен.

— Отличная идея! Так вот почему ты читала все эти книги по бизнесу?!

Энни спрятала улыбку и кивнула. Она вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которая только что показала подруге свое самое дорогое сокровище и увидела сама, что оно прекрасно.

— Да.

На лице Натали появилась улыбка.

— Здорово, мам, так и надо! У тебя бы все получилось! Ты была бы серьезным конкурентом книжному магазину в Малибу. Может, я бы даже могла работать у тебя во время летних каникул, когда буду приезжать домой.

Энни отвела взгляд. Открыть книжный магазин здесь, под пристальным, оценивающим взглядом Блейка, вовсе не входило в ее планы. Она хорошо представляла себе комментарии мужа, совсем не похожие на одобрение Ника.

В дверь постучали.

Энни напряженно посмотрела на дочь. Пора?

— Войдите! — крикнула она.

В комнату размашисто вошел Блейк, он был в черном легком костюме, на лице сияла улыбка.

— Привет, дамы. Натали готова? За ней приехали миссис Петерсон и Салли.

Энни невесело рассмеялась:

— Я всегда представляла, что сама потащу твой багаж по лестнице в общежитии и распакую твою одежду. Я хотела, чтобы хоть в самом начале твоей самостоятельной жизни твои вещи были в порядке.

— Мне бы пришлось вызвать охрану, чтобы от тебя избавиться.

Натали засмеялась, но потом ее смех перешел в слезы. Энни привлекла ее к себе:

— Я буду по тебе скучать, малышка.

Прильнув к матери, Натали прошептала:

— Пока меня не будет, не забудь про книжный магазин.

Энни отстранилась первой, она понимала, что именно она должна это сделать. Она дотронулась до нежной щеки Натали, всмотрелась в дорогие голубые глаза, впервые за много лет вспомнив, что когда-то они были синевато-серыми. Как давно это было…

— До свидания, Нана-банана, — прошептала она.

— Мама, я тебя люблю.

Эти слова произнес не дрожащий детский голос, это сказала взрослая девушка, покидающая родной дом. Шмыгая носом и улыбаясь сквозь слезы, Натали отстранилась. Потом улыбнулась отцу:

— Папа, проводи меня.

Они пошли к двери. Энни еще долго смотрела им вслед, даже когда за ними медленно закрылась дверь. Она сама удивлялась, что не плачет. Позже, в долгие темные ночи и во многие дни, которые грядут в ее жизни, к ней подкрадется одиночество, его беззвучный голос будет отдаваться эхом в пустом доме, но Энни знала: она выживет. Сейчас она стала сильнее, чем была совсем недавно. Она готова отпустить свою старшую дочь в мир.

— До свидания, Нана, — прошептала она.

Роды у Энни начались неожиданно в самом начале ноября. Она проснулась среди ночи с ощущением, что в ее животе полыхает огонь. Вторая схватка была такой сильной, что она не могла дышать. Энни согнулась и выдохнула:

— О господи!

Энни впилась ногтями в запястье, пока боль не отпустила ее, потом, держась за живот, откинула одеяло и осторожно выбралась из постели. Она закричала, но от очередной схватки ее голос превратился в глухой хрип:

— Блейк!

Он проснулся сразу и вскочил с кровати.

— Энни, — Блейк бросился к жене, — что случилось?

— Еще не время, — прохрипела она, хватаясь за рукав его пижамы. Она подумала о своем умершем сыне и запаниковала: — О боже, это слишком рано…

Через считаные минуты Блейк усадил Энни в машину, и они помчались в больницу.

— Энни, потерпи, мы скоро будем в больнице. — Он бросил на жену встревоженный взгляд. — Только потерпи.

Она крепко зажмурилась.

«Представь, что ты на пляже с белоснежным песком».

Еще одна схватка.

— О боже! — простонала Энни.

Это было невозможно вытерпеть — боль пронизывала ее живот и жизнь внутри нее. Ее ребенка. Она схватилась за живот.

— Держись, малышка, держись…

Но Энни видела только Эдриена, крошечного Эдриена, как он лежит, подключенный к аппаратам. И как его опускают в землю в гробике размером с хлебницу.

«Только не это!.. — мысленно взмолилась она. — Господи, прошу Тебя, только не это!»

Стерильные белые стены комнаты для посетителей, казалось, давили на Блейка. Он ходил взад-вперед, то смотрел на часы, то листал какой-то идиотский журнал про знаменитостей и про их «проблемы». В его мозгу крутились одни и те же кадры: Энни везут в родовую палату, ее глаза расширены в страхе, и она снова и снова повторяет каким-то чужим, незнакомым голосом: «Еще рано».

Когда ее положили на каталку и повезли прочь от него, в одно-единственное мгновение перед его глазами в единой вспышке пронеслось все — весь его брак с хорошими временами, плохими временами и теми, что были в промежутке. Он увидел путь Энни от юной второкурсницы колледжа до беременной тридцатидевятилетней женщины.

— Мистер Колуотер?

Он резко повернулся и увидел в дверях доктора Норт, гинеколога Энни. Она устало улыбалась.

— Ребенок…

— Как Энни?

Доктор Норт на секунду нахмурилась, потом сказала:

— Ваша жена спит. Вы можете ее повидать.

Блейк обмяк от облегчения:

— Слава богу! Пойдемте.

Он последовал за доктором Норт по пустынному белому коридору к отдельной палате, где была его жена.

Шторы в палате были задернуты, и в комнате царил голубоватый полумрак. За занавеской — металлическая кровать, на прикроватной тумбочке стоял телефон, рядом — голубой пластмассовый кувшин с водой, на котором от руки был написан краской номер палаты. Как будто кому-нибудь придет в голову его украсть. У кровати, как длинноногие тощие цапли, стояли металлические стойки для капельниц, тонкие прозрачные трубки тянулись от пластиковых пакетов к запястьям Энни.

В этой больничной кровати она казалась такой юной и хрупкой. Вид обессиленной жены пробудил в Блейке болезненные воспоминания об их потерянном сыне.

— Когда она проснется? — спросил Блейк врача.

— Скоро должна.

Блейк, казалось, был не в состоянии двинуться с места. Он стоял неподвижно и смотрел на жену. Он чуть было ее не потерял! Эта мысль непрестанно вертелась в его голове: он чуть было ее не потерял!

Блейк взял стул и подошел к кровати. Он сидел и смотрел на женщину, которая почти двадцать лет была его женой. Доктор Норт что-то сказала, он не слышал, что именно, и вышла из палаты.

Прошла, казалось, целая вечность, Блейк потерял счет времени, и наконец Энни открыла глаза:

— Блейк?

Он резко поднял голову и увидел, что она сидит, глядя на него. Она выглядела испуганной и беззащитной. Он коснулся ее руки и прошептал:

— Энни…

— Моя малышка! Как наша девочка?

«Проклятье!» Он даже не спросил доктора Норт о ребенке!

— Я пойду узнаю, как она сейчас.

Блейк выбежал из палаты и поспешил по коридору. Доктора Норт он нашел на сестринском посту. Схватив ее за руку, он потащил ее в палату.

При появлении врача Энни приподнялась. Она изо всех сил старалась не заплакать, Блейк видел, что она прилагает для этого огромные усилия.

— Здравствуйте, доктор, — наконец произнесла она.

Доктор Норт подошла к Энни и взяла ее за руку.

— Энни, ваша дочь жива. Она в реанимации для новорожденных. Есть осложнения, она весит всего пять фунтов, с точки зрения развития это представляет сложности. Мы беспокоились по поводу… Впрочем, мы об этом еще поговорим…

— Она жива?

Доктор Норт кивнула:

— Да, Энни. Хотите ее увидеть?

Энни зажала рот рукой и кивнула — говорить она не могла.

Пока врач помогала Энни сесть в кресло-каталку, стоявшее здесь же, в палате, Блейк отошел в сторону. Потом последовал за ними по коридору в отделение для новорожденных. Он чувствовал себя здесь посторонним, а свое пребывание неуместным.

Энни, согнувшись, сидела возле кувеза. Малышка за прозрачными пластиковыми стенками лежала неподвижно, как неживая, к ее крошечным красным ручкам было подсоединено множество игл и трубок. Блейк подошел к Энни и положил руку ей на плечо. Она подняла голову и посмотрела на мужа.

— Я хочу назвать ее Кэтлин Сара, ты не против?

— Конечно нет. — Он смотрел по сторонам — вверх, вниз, вбок, — куда угодно, только не на инкубатор. — Пойду принесу нам что-нибудь поесть.

— Ты не хочешь посидеть с нами?

Блейк не смотрел на младенца.

— Я… я не могу.

Энни не знала, почему это ее удивило и так больно ранило. В подобных ситуациях, трагических или тревожных, Блейк вел себя именно так — устранялся. Он был таким всегда. Если его эмоции не вмещались в маленькую аккуратную коробочку, то он предпочитал делать вид, что они не существуют. Ей придется справляться с этим испытанием так же, как она справлялась с любым испытанием в своей жизни, — в одиночку. Она кивнула:

— Ладно, Блейк, иди поешь сам. Я не хочу есть. Ах да, и позвони Натали, она должна знать, что происходит.

— Ладно.

Блейк ушел, а Энни просунула руку в отверстие в стенке инкубатора и через тонкий прозрачный рукав дотронулась до руки своей малышки. Хотя она не могла чувствовать ее кожу, она и сейчас помнила шелковистую мягкость кожи новорожденного ребенка. Энни старалась не думать об Эдриене и о четырех днях тщетной надежды, когда она сидела рядом с ним в точно такой же палате, повторяя те же самые, оказавшиеся бесполезными молитвы и проливая неостановимые слезы.

Маленькая ручка Кэйти казалась очень хрупкой. Энни обхватила пальцами крошечное запястье. На протяжении следующего часа она непрестанно говорила. Энни надеялась, что звук ее голоса будет успокаивать ее ребенка, и девочка почувствует, что в этом пугающем, ослепительно светлом мире, полном иголок, аппаратов и других непонятных предметов, она не одинока. Ее мать рядом, она любит свою девочку.

Позже она не смогла вспомнить, о чем она говорила все эти долгие минуты, какие слова исходили из ее страдающей души и изливались на этот устрашающего вида ящик. Но через какое-то время запас слов истощился, а с ним растаял и фальшивый оптимизм.

Наконец медсестра уговорила Энни вернуться в палату. Она напомнила Энни, что ей нужно набираться сил, нужно есть и спать. Энни пыталась спорить, говорила, что она все равно не может ни есть, ни спать, когда ее новорожденная дочь борется за каждый вдох. Но она вернулась в свою палату, легла на неудобную кровать и уставилась невидящим взглядом в стену. Позже она сама позвонила в Стэнфорд. Натали купила билет на вечер пятницы, утром ей предстоял зачет по океанографии. Потом Энни позвонила Хэнку и Терри.

Сделав все звонки, Энни поняла, что у нее не осталось сил. Все время думая о крошечных красных кулачках и тоненьких ножках, похожих на спагетти, она закрыла глаза. У нее так болело в груди, что она всерьез опасалась, что не выдержит, что ее сердце просто остановится.

Где-то зазвонил телефон. Этот резкий, пронзительный звук вывел Энни из оцепенения. Она открыла глаза, звонил телефон на тумбочке рядом с ее кроватью. Она сняла трубку и едва выговорила:

— Алло.

— Энни? Это Ник. Мне позвонила твоя подруга Терри.

— Ник? — Она произнесла его имя, только имя — и шлюзы открылись. Она больше не могла держать это в себе. — Терри тебе рассказала про ребенка? Моя маленькая девочка… ох, Ник… — Она зарыдала в трубку. — Она весит всего пять фунтов, ее легкие еще не до конца развиты. Ты бы видел все эти иголки и… — Она плакала до тех пор, пока у нее не иссякли слезы, и она не почувствовала себя опустошенной и такой обессиленной, что не передать словами.

— Ты где?

— В Мемориальной больнице Беверли-Хиллз, но…

— Я еду к тебе.

Энни закрыла глаза.

— Ник, тебе не нужно это делать. Со мной все будет в порядке, правда… Здесь Блейк…

В трубке повисло долгое напряженное молчание. Наконец Ник сказал:

— Ты сильнее, чем сама думаешь. Ты можешь с этим справиться. Что бы ни случилось, ты сможешь с этим справиться. Только не забывай.

Она вытерла глаза.

— Что не забывать?

— Дождь, — мягко проговорил Ник. — Не забывай, что дождь — это слезы ангела. А каждый стакан, который попадется тебе на глаза, наполовину полон. Не позволяй себе об этом забыть. Я знаю, что творится с человеком, когда он забывает, что всегда есть надежда.

Энни чуть было не сказала: «Ник, я тебя люблю», но вовремя сдержалась.

— Спасибо.

— Я тебя люблю, Энни Борн.

От этих его слов, от тихого, нежного напоминания о том, что, как ей казалось, постепенно исчезало, ей снова захотелось плакать. Она хотела сказать: «Колуотер. Я Энни Колуотер, а ты любишь женщину, которая с каждой секундой тает». Но она выдавила из себя слабую улыбку и, радуясь, что Ник не видит ее лица, прошептала:

— Спасибо, Ник, спасибо тебе. Скажи Иззи, что я ей позвоню через несколько дней, когда… когда я буду знать, что происходит.

— Мы будем за тебя молиться. За всех вас, — сказал Ник.

Энни вздохнула, чувствуя, что слезы снова подступают к глазам.

— До свидания, Ник!

27

Была глубокая ночь, но Энни не спала. Она уже не была пациенткой больницы, но ей предоставили комнату, чтобы она могла оставаться возле Кэйти. Энни пыталась чем-то занять себя — читала, писала, ела, — все, что угодно, чтобы отвлечься от гнетущих мыслей о Кэйти, но ничто не помогало.

Она часами сидела возле инкубатора, читала, напевала, молилась. Она сцеживала молоко из груди, но, глядя на кремовую жидкость, она не знала, будет ли у ее малышки когда-нибудь возможность пить это молоко. Будет ли шанс окрепнуть и выйти из этого стерильного мира, шанс вырасти, ходить в школу, обнимать свою маму…

«Мы через это пройдем, мы выдержим», — говорила себе Энни, но всякий раз, когда аппарат начинал жужжать, она думала: «Вот оно, она перестала дышать».

Блейк пытался помочь на свой лад, но из этого ничего не вышло. Он снова и снова повторял: «С ней все будет в порядке», но, когда он это говорил, его взгляд оставался испуганным. Энни даже почувствовала облегчение, когда Блейк уехал из больницы домой.

— Я не могу больше здесь оставаться, — сказал он ей.

На это Энни лишь бросила:

— Конечно, я понимаю.

И даже теперь, когда в тишине и полумраке эти произнесенные слова были полны грусти и сожаления, Блейк попытался отшутиться:

— Я ведь не должен спать на стуле, чтобы доказать тебе мою любовь?

— Нет, конечно, — с горечью усмехнулась Энни. — Ты должен встретить Натали, ее самолет прилетает в девять.

Блейк ухватился за эту возможность, этого Энни и ожидала. Он бы предпочел находиться где угодно, только не в этом холодном, неприютном пространстве, где его жена весь день проплакала.

Энни встала с кровати и медленно подошла к окну. У нее болели швы, но она была даже рада этой боли. Она прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Внизу находилась автостоянка, огромный серый квадрат, на котором в разных местах были припаркованы несколько автомобилей. Постояв так недолго, Энни отошла от окна. Едва она снова легла в кровать, как зазвонил телефон.

— Энни? Это снова я, Ник.

— Ник, — прошептала Энни с тоской.

— Я подумал, что, может быть, я тебе нужен.

Это прозвучало очень просто, его несколько слов, но они обвились вокруг ее сердца и сжали его. Всю жизнь Энни переживала кризисы в одиночку, она всегда была сильной, всегда контролировала ситуацию и до этой минуты сама не подозревала, как ей хотелось, чтобы ее пожалели и утешили.

— Как малышка? — озабоченно спросил Ник.

Энни провела дрожащей рукой по волосам.

— Она держится. Неонатолог говорит, что с ней будет все хорошо, если только она… если она продержится хотя бы несколько недель. — Энни тихо заплакала. — Извини, Ник. Я устала, и мне страшно. Кажется, я только и делаю, что плачу.

— Хочешь послушать историю?

Энни отчаянно хотела, чтобы его голос унес ее прочь от реальности.

— Да, пожалуйста, расскажи.

— Это сказка про мужчи ну, который начи нал жизнь как шваль, находил себе пропитание в мусорных контейнерах и жил на заднем сиденье старой «импалы». После того как его мать умерла, мир дал этому пареньку один-единственный шанс, и он переехал в маленький сырой городок, о котором никогда раньше не слышал и где никто не знал о его неприглядном прошлом. Там он пошел в среднюю школу и влюбился в двух девушек сразу. Одна была солнцем, другая — луной. Он был молод и потянулся за луной, рассудив, что это тихое, безопасное место, ведь он знал, что если потянуться за солнцем, то можно сгореть дотла. Когда его жена умерла, он потерял свою душу. Он повернулся спиной к своему ребенку и своим мечтам и стал топить свою жизнь в бутылке виски. Он хотел только одного: умереть, но на это ему не хватало духу.

— Ник, не надо…

— Поэтому этот пьяница ждал, когда кто-нибудь другой оборвет его жизнь. Он ждал, когда кто-нибудь заберет его ребенка. «И тогда, — думал он, — тогда я наберусь храбрости убить себя». Только ничего этого не произошло, потому что в его жизнь вошла прекрасная принцесса. Он до сих пор помнит, как это было, помнит тот день. Дождь только-только начинался, и озеро еще было неподвижным, как стекло. Он помнит каждую подробность того дня, когда она вошла в его жизнь.

— Ник, пожалуйста…

Энни хотела, чтобы он остановился прямо сейчас, до того, как его рассказ опутает ее сердце волшебными нитями и очарует ее так, что она уже не сможет вернуться в прежнее состояние.

— Она изменила его мир, эта женщина, которая вошла в его жизнь без приглашения и потребовала от него самого лучшего. Он и оглянуться не успел, как бросил пить и сделал первые шаги к тому, чтобы снова стать отцом своей дочери, и влюбился, влюбился во второй, и последний, раз в жизни.

— Ник, ты меня топишь, — прошептала она дрогнувшим голосом.

— Я и не думал, я только хотел сказать тебе, что ты не одна. Любовь может подняться над трагедией и показать нам путь домой. Это ты меня этому научила, и теперь тебе нужен я, чтобы об этом напомнить.

Дни Энни шли один за другим в монотонном течении часов, которые она проводила у инкубатора, беспомощная и растерянная. Больница предоставила ей новую палату, еще ближе к отделению, где находилась Кэйти, но когда ночью она лежала на неудобной кровати, у нее возникало ощущение, что она находится за много миль от людей, которых любила.

Энни теперь вела отсчет времени по незначительным событиям: Натали приезжала на выходные, а в будни была в колледже, Хэнк приехал без предупреждения и каждый день приходил в больницу. Терри и Блейк навещали ее каждый день после работы. Часы тикали. Каждый день на экране телевизора, что стоял в углу комнаты, в одно и то же время появлялась Рози О’Доннел, и Энни понимала, что прошел еще один день. Пришел и прошел День благодарения. Они поели из желтых пластиковых контейнеров в пугающе пустом кафетерии консервированную индейку с подливкой. Но Энни едва замечала все это. Иногда, когда она сидела возле инкубатора, Натали становилась для нее Эдриеном, а Эдриен становился Кэйти, и в такие моменты, если Энни закрывала глаза, она не видела ничего, кроме крошечного гробика, украшенного цветами. Но потом или срабатывал будильник, или входила медсестра, и Энни все вспоминала. С Кэйти у нее была надежда.

Она постоянно разговаривала со своей малышкой: «Я сейчас сижу рядом с тобой. Ты меня чувствуешь? Тебе слышно мое дыхание? Ты чувствуешь, когда я к тебе прикасаюсь?»

— Мы принесли тебе твою любимую игру!

Энни тряхнула головой и оглянулась на дверь. В дверном проеме стояли Натали и Хэнк. Отец выглядел постаревшим. Энни устало улыбнулась. Раз Натали снова дома, значит, прошла еще одна неделя.

— Привет, ребята! Нана, как твой тест по психологии?

Натали придвинула стул.

— Мама, это было две недели назад, и я тебе уже рассказывала, я сдала его с блеском, помнишь?

Энни вздохнула. Она совершенно не помнила тот разговор.

— Ой, извини!

Натали и Хэнк сели возле кровати и начали распаковывать игру. Они все время говорили между собой, но Энни никак не могла сосредоточиться на разговоре. Она могла только смотреть застывшим взглядом на боковину кровати. Именно там должна была стоять плетеная кроватка с крошечной розовой малышкой, если бы она родилась здоровой. Энни помнила, что когда-то там стояла такая кроватка с Натали, но никогда — с Эдриеном.

Хэнк наклонился к ней и дотронулся до ее щеки:

— Энни, с ней все будет хорошо, ты должна в это верить.

— Мама, она стабильно прибавляет в весе. Я разговаривала с Моной, ну, знаешь, старшей медсестрой из ночной смены, и она сказала, что Кэйти молодчина.

Энни не смотрела ни на отца, ни на Натали.

— Ее еще никто ни разу не обнимал, неужели только я одна это понимаю?

Эта мысль мучила ее, не давала спать по ночам. Ее малышка, маленький сверточек, утыканный иголками и трубками, еще не знала заботливого тепла маминых рук, никогда не засыпала под колыбельную песенку…

— Мама, все еще будет. — Натали сжала ее запястье. — С ней все будет хорошо. Может быть…

В дверь постучали, и на пороге возникла доктор Норт, рядом с ней стояла неонатолог, доктор Овертон в зеленом хирургическом костюме. Когда Энни их увидела, у нее замерло сердце. Она не глядя потянулась за рукой Натали и крепко сжала ее тонкие пальцы. Хэнк вскочил на ноги и ободряюще положил руку на плечо Энни.

— О боже… — прошептала Энни.

Дверь снова открылась, и в комнату в шуршании полиэстера вплыла статная медсестра в белом халате по имени Хелена. У нее на руках был маленький сверточек в розовом одеяльце.

Доктор Норт остановилась у изножья кровати.

— Вы хотите подержать свою дочь?

— Хочу ли я?!

Энни чуть не задохнулась от радости. Она уже не верила, что этот момент когда-нибудь наступит, то есть она все еще надеялась, но ее вера в то, что это случится, иссякала с каждым днем. Она боялась поверить, боялась, что если поверит, а потом это не произойдет, то она никогда не оправится от удара. Она молча протянула руки, не в силах сказать ни слова.

Медсестра подошла к Энни и положила ребенка ей на руки. Энни вдохнула этот удивительный младенческий запах, она еще помнила его. Она откинула край розового одеяльца и коснулась лобика дочери.

Кэйти приоткрыла ротик и зевнула, из-под одеяла вдруг показался крошечный розовый кулачок. Улыбаясь и бессвязно бормоча какие-то нежные слова, Энни развернула одеяльце и посмотрела на свою девочку в крошечной, словно кукольной, одежке. Сквозь бледную кожу на тоненьких ручках и ножках просвечивала сеточка голубых вен.

Кэйти открыла рот и издала недовольный писк. Энни почувствовала покалывание в груди, сквозь ткань ночной рубашки проступили влажные пятна. Она быстро развязала тесемки рубашки и поднесла Кэйти к груди. После недолгой возни и нескольких неудачных попыток Кэйти наконец припала к соску.

— Здравствуй, Кэйти, — прошептала Энни, гладя ее нежную головку и тихо смеясь от счастья. — Вот мы и познакомились.

Первые дни дома были поистине сумасшедшими. Хэнк и Терри крутились вокруг Энни, предлагая свою помощь и не принимая отказа. Они украшали дом к Рождеству, доставали с чердака коробку за коробкой и радостно приветствовали каждое очередное обнаруженное сокровище. В гостиной поставили елку высотой в десять футов и стали складывать под нее подарки. Натали каждый день по нескольку раз звонила домой и спрашивала, как Кэйти. Энни не могла со всем этим справиться, ей хотелось только одного: смотреть на чудо, на свое дитя. Наконец Хэнк отбыл домой, пообещав вернуться на Рождество.

Снова оставшись вдвоем, Блейк и Энни пытались вернуться к привычному распорядку жизни, но это было не так легко, как раньше. Энни проводила все время около Кэйти, а Блейк проводил все больше и больше времени в офисе.

В третью неделю декабря Хэнк встретил Натали в аэропорту Сан-Франциско и они вместе полетели в Лос-Анджелес. Праздничный семейный обед получился тихим и довольно напряженным, и это лишний раз напомнило Энни о том, какими зыбкими стали отношения с Блейком. Даже когда все они рождественским утром открывали подарки, напряжение их не оставляло.

Хэнк наблюдал за Блейком. Энни слышала, как он засыпал ее мужа вопросами: «Куда ты собираешься?», «Почему тебя сегодня вечером не будет дома?», «Ты поговорил об этом с Энни?».

Энни видела, что Блейк чувствует себя посторонним в собственном доме. Натали частенько наблюдала за отцом, пытаясь не пропустить момент, когда он возьмет Кэйти на руки, но Блейк никогда этого не делал. Энни же все было понятно, она уже проходила через это. Блейк был не из тех отцов, кто сразу принимает своего новорожденного ребенка. Младенцы его пугали и приводили в замешательство, а Блейку ни то ни другое состояние не нравилось. Но Натали этого не понимала, и Энни видела разочарование дочери, когда она передавала отцу младшую сестренку, а тот только качал головой и отворачивался.

Энни лежала у самого края кровати. Рядом вытянулся во весь рост, заняв все пространство, Блейк. Он откинул руку в ее сторону и уперся согнутым коленом в ее бедро. Энни слышала его ровное дыхание, этот ритмичный звук много лет сопровождал ее сон.

Она осторожно выбралась из-под одеяла, подошла к высокому французскому окну и распахнула створки. Ветер всколыхнул легкие, прозрачные шторы. Как часто просыпалась она одна в темноте, и как отчаянно ей хотелось, чтобы ее приласкали и успокоили, но в ее браке не было ни тепла, ни нежности, ни успокоения. Да, они оба старались, каждый на свой лад, восстановить прежние отношения. Блейк — подарками, обещаниями и тихими разговорами о вещах, которые были для нее важны, Энни — быстрыми улыбками, фильмами, взятыми напрокат, и изысканными обедами для двоих. Но это не действовало. Они были как две бабочки, оказавшиеся по разные стороны оконного стекла, которые трепещут крыльями, отчаянно пытаясь пробиться через стекло каждая со своей стороны.

Блейк с усталым вздохом отодвинул от себя диктофон и убрал материалы дела в папку. В последнее время ему было все труднее на чем-то сосредоточиться, и от этого уже начинала страдать его работа. Кэйти спала лишь по нескольку часов кряду, и всякий раз, когда она плакала или хныкала, Блейк просыпался, а потом не мог заснуть снова.

Он встал и налил себе виски. Вращая янтарную жидкость в уотерфордском стакане, он подошел к окну и посмотрел на улицу. Январский пейзаж за окном был похож на серую акварель. На фонарных столбах кое-где еще оствались забытые новогодние украшения.

Блейку не хотелось идти домой к его до странности равнодушной жене и вечно пищащей новорожденной дочери. Как он и ожидал, вся жизнь Энни теперь была сосредоточена на малышке. Для него у жены времени не оставалось, а когда наконец малышка на какое-то время засыпала, Энни падала в постель, слишком усталая для чего-то большего, нежели быстрый поцелуй в щеку и торопливое «спокойной ночи».

Да, надо признать — он слишком стар, чтобы снова становиться отцом. У него и в молодости не было этого желания — становиться отцом, а с возрастом тем более — никакие родительские способности в нем не раскрылись.

В дверь постучали. Блейк отставил стакан.

— Войдите.

Дверь распахнулась, и в кабинет вошли Том Абрамсон и Тед Свейн, партнеры Блейка.

— Эй, дружище, уже половина седьмого! — сказал Тед с кривой усмешкой. — Предлагаю двинуть в бар и отметить решение по делу Мартинсона, что скажешь?

Блейк знал, что он должен отказаться. У него вертелась мысль, что сегодня он зачем-то должен быть дома, но он, хоть убейте, не мог вспомнить зачем.

— Конечно. — Он потянулся за пальто. — Но только по одной, а потом мне надо домой.

— Нет проблем, — сказал Томми. — У нас у всех семьи.

Это, конечно, было верно. Всех троих ждали дома их жены и дети. Но почему-то в тот вечер в одиннадцать часов они все еще были в баре, смеялись, громко спорили и поднимали тосты. В половине двенадцатого Тед отправился домой, за ним последовал Том. Блейк, сидящий на табурете у стойки бара, остался один. Друзьям он сказал, что хочет допить свой напиток, но правда состояла в том, что он тянул один и тот же коктейль почти час. Он то и дело поглядывал на дверь, твердя себе: «Мне нужно идти», потом вспоминал о большой кровати в их спальне, о том, как его жена спала, сдвинувшись на самый краешек, подальше от него, и не вставал с места.

Энни накрыла стол очень красиво. Над скатертью из баттенбергского кружева мерцало пламя свечей, отбрасывая блики на серебряные подносы, на которых были любимые кушанья Натали: домашние макароны с сыром, горячие булочки с маслом и медом и вареная кукуруза в початках. На одном конце стола лежала небольшая горка подарков, завернутых в разноцветную фольгу, к каждому стулу был привязан яркий воздушный шарик, наполненный гелием. Сегодня Натали исполнилось восемнадцать лет, и они собрались все вместе, чтобы отпраздновать это событие. Энни была полна решимости вернуть эту семью в русло хотя бы на эти несколько часов.

Она снова окинула стол критическим взглядом, не упускающим ни единой мелочи. К ней подошел Хэнк, обнял дочь за плечи и привлек к себе. Из кухни доносился смех Натали и Терри. Энни прислонилась к отцу.

— Папа, я так рада, что ты смог приехать к нам на праздники. Для Натали и для меня это очень много значит.

— Я бы ни за что на свете это не пропустил. — Хэнк огляделся. — Ну, так где твой занятой муж? Мы готовы праздновать.

— Он опаздывает всего на пятнадцать минут, для Блейка это сущий пустяк. Чтобы он был здесь к семи, я попросила его быть дома к половине седьмого.

Хэнк убрал руки с ее плеч и подошел к окну, которое выходило на подъездную дорогу. Энни последовала за ним.

— Папа?

Он молчал целую минуту, а когда заговорил, Энни удивилась — она никогда еще не слышала, чтобы голос ее отца звучал так мягко:

— Когда ты впервые привела Блейка к нам домой, он произвел на меня впечатление. Он, конечно, был молодым, тощим и бедным, но я разглядел в нем будущего мужчину. Он был таким, каким каждый отец мечтает видеть мужа своей дочери: умным и честолюбивым. Совсем не похожим на мальчишек, которых я знал в Мистике. И я подумал про себя: «Вот парень, который позаботится о моей девочке».

— Папа, я знаю эту историю…

Хэнк повернулся к Энни:

— Но ведь я ошибся, не так ли?

Она нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты вышла замуж за человека, о котором тебе нужно было заботиться. Мне следовало беспокоиться о твоем сердце, о твоей душе, а не о твоем финансовом благополучии. Если бы твоя мама была жива, она бы знала, кого тебе надо было выбрать.

А я просто хотел для тебя лучшего, чем мог дать тебе сам.

— Я знаю, папа.

— Я… — Хэнк избегал встречаться с ней взглядом, его голос дрогнул. — Мне больно видеть тебя такой, как сейчас. Прошлой весной ты была очень счастливой, мне не хватает твоего смеха. Думаю, когда ты была в Мистике, я дал тебе плохой совет. Черт, да я давал тебе плохие советы всю жизнь! Мне надо было тебе сказать, что из тебя бы получился отличный торговец книгами. Мне следовало давно говорить тебе такие вещи. — Он наконец повернулся к Энни: — Мне следовало говорить, что ты самая умная, самая талантливая, самая одаренная из всех людей, кого мне довелось встретить в жизни. И что я тобой горжусь. Твоя мама так бы и говорила, будь она жива.

— Ах, пап…

Энни почувствовала, что, если она попытается сказать еще хоть одно слово, она расплачется.

— Отец… он учит своего ребенка быть ответственным и надежным, а мать… мать учит его мечтать и тянуться к звездам. По крайней мере, этому бы тебя учила Сара. А я? Что старый необразованный рабочий с лесопилки, вроде меня, может знать о мечтах и перспективах? — Хэнк вздохнул. Когда он посмотрел на Энни, в его глазах блестели слезы. — Ох, Энни Вирджиния, как бы я хотел, чтобы все можно было переиграть.

Энни шагнула к отцу и прильнула к нему, утонула в объятиях его больших, сильных рук и прошептала, уткнувшись носом в его теплую шею:

— Папа, я люблю тебя.

Когда она отстранилась, оказалось, что тушь с ее ресниц потекла по щекам. Энни усмехнулась:

— Я, наверное, сейчас выгляжу, как персонаж из «Шоу ужасов». Пойду-ка я в ванную, приведу себя в порядок.

И она поспешила через кухню в ванную. Когда она проходила мимо Терри и Натали, втыкавших свечки в торт, Натали посмотрела на нее:

— Мама, ты в порядке?

Энни кивнула:

— Да, просто что-то с тушью для ресниц.

— Папа еще не приехал?

— Нет. Я позвоню ему в машину, он, наверное, уже рядом.

Терри бросила на Энни вопрошающий взгляд поверх головы Натали. В ответ Энни лишь беспомощно пожала плечами. Потом подошла к телефону и набрала сотовый номер Блейка. Не было даже звонка, сразу произошло переключение на голосовую почту. Энни в недоумении повернулась к Натали и Терри:

— Его нет в машине.

Они подождали Блейка еще минут сорок, потом решили праздновать без него и сели за стол. Чтобы скрыть неловкость и огорчение, все разговаривали слишком оживленно, но не замечать пустой стул во главе стола было невозможно.

На протяжении всего ужина Энни сохраняла на лице радостную улыбку. Терри развлекала всех забавными историями о мыльных операх и актерах, снимающихся в них, пока все не начинали смеяться.

После ужина они сели перед камином и стали открывать и смотреть подарки.

В десять вечера Терри отправилась домой. Прощаясь, она крепко обняла Натали, потом взяла Энни за руку. Они вместе направились к входной двери, и Терри яростно прошептала:

— Он просто говнюк…

Отвечать не было необходимости. Энни обняла подругу, попрощалась и вернулась в гостиную. Хэнк сразу же встал.

— Я, пожалуй, пойду лягу. Старикам нужно ложиться пораньше. — Он обнял внучку и поцеловал ее в щеку: — С днем рождения, дорогая!

Выпрямившись, он бросил многозначительный взгляд на Энни и вышел из комнаты.

— Мне очень жаль, Нана, что все так вышло, — огорченно проговорила Энни. — Если б я только могла что-то изменить!

— Я не знаю, ну почему я все время жду, что он изменится?! Все жду и жду…

— Он тебя любит. Просто…

Энни не нашла слов, она повторяла эту фразу столько раз, что в этот вечер слова просто застревали у нее в горле, и она уже не могла даже притворяться, что сама верит в них.

Натали с жаром воскликнула:

— Да что хорошего от такой любви?

Этот крик души задел все еще не зажившую рану в сердце Энни.

— Натали, это его потеря, его беда.

Глаза Натали стали медленно наполняться слезами.

— Мама, знаешь, когда я была маленькой, я притворялась, что он не мой настоящий папа.

— Что ты говоришь, доченька?!

— Я не понимаю, почему ты с ним остаешься?

Энни вздохнула. Она была не готова к этому разговору, во всяком случае сегодня вечером.

— Дорогая, ты еще очень молода и нетерпелива, у тебя горячий характер. Когда-нибудь ты меня поймешь. Обязанности и обязательства накапливаются со временем и связывают людей. И делаешь то, что нужно для твоих близких, о которых надо заботиться.

Натали фыркнула:

— Мама, может, я молодая и горячая, но ты наивная. Ты всегда была такой. Иногда мне кажется, что из нас двоих взрослая — я. Ты всегда думаешь, что все устроится к лучшему.

— Это я раньше так думала, а сейчас уже не так в этом уверена.

Натали пристально посмотрела на мать.

— Мама, видела бы ты себя прошлой весной. Ты казалась тогда такой счастливой. Теперь я знаю почему. Потому что рядом с тобой не было отца, и он не заставлял тебя вскакивать и бросаться исполнять его прихоти всякий раз, когда он входит в комнату.

Энни так опешила, что не сразу смогла заговорить.

— Так вот какой ты меня видишь? — с обидой в голосе наконец произнесла Энни.

— Мама, я вижу тебя такой, какая ты есть. Я вижу человека, который любит всем сердцем и делает все, чтобы мы были счастливы. Но прошлой весной ты сама была счастливой, что-то сделало счастливой тебя.

Энни торопливо отвернулась, чтобы Натали не заметила в ее глазах слезы.

— Расскажи мне про Иззи. Я уверена, что это ты ее вылечила.

— Иззи… — Энни знала, что, позволяя себе вспоминать, открывает дверь для собственной боли, но это ее не остановило. Ее мысли унеслись в сад, к чахлым, еле живым ромашкам и маленькой руке в черной перчатке. — Ах, Натали, она особенная. Ты бы ее полюбила.

— А как насчет него?

Энни медленно повернулась к дочери:

— Кого?

— Отца Иззи.

— Он мой старый друг еще со школьных лет. — Энни сама слышала, как изменился ее голос. Но, даже отдавая себе отчет в том, как опасно устремляться в воспоминания, она ничего не могла с собой поделать. Она улыбнулась. — Он был первым мальчиком, с которым я поцеловалась.

— Мама, вот опять!

Энни нахмурилась:

— Что — опять?

— Твой голос. Он так звучал, когда я была в Лондоне. Так отец Иззи — часть того, что делало тебя счастливой?

Энни чувствовала себя уязвимой, открытой, идущей по тонкому, шаткому мостику. Она не могла рассказать дочери правду. Может быть, когда-нибудь, когда Натали станет совсем взрослой женщиной, когда она на собственном опыте узнает больше о жизни и о любви. Когда она сможет понять.

— В Мистике многое делало меня счастливой.

Натали молчала долгую минуту, потом сказала:

— Может быть, он и Иззи могли бы сюда когда-нибудь приехать или мы с тобой могли бы съездить к ним.

— Нет, — твердо сказала Энни.

Она хотела что-нибудь добавить, найти какое-то объяснение этому жесткому «нет». Но она ничего не сумела придумать. Она просто привлекла Натали к себе и крепко обняла:

— Мне очень жаль, что папа забыл про твой день рождения.

— Это мне тебя жаль.

— Почему? — отстранилась от дочери Энни.

— Через восемнадцать лет ты будешь говорить то же самое Кэйти.

28

Где-то около полуночи к стойке бара подошла женщина. На ней был черный комбинезон, обтягивающий тело, как вторая кожа, широкий серебряный пояс и черные лодочки на высоких шпильках. Непринужденно улыбаясь, она села рядом с Блейком и постучала длинным ногтем по стойке.

— Мартини с водкой и двумя оливками, — бросила она бармену.

Где-то фоном звучала музыка, низкий грудной голос запел что-то о клоуне. Женщина повернулась к Блейку. Покусывая оливку, она пригласила его на танец. Блейк отодвинул высокий табурет и попятился от женщины.

— Извините, я женат, — пробормотал он, не делая попытки отступить дальше.

Он просто не мог двинуться с места. Он стоял и пялился на женщину, не в силах отвести глаз. Он попытался представить, каково бы это было почувствовать в руках ее груди, молодые упругие груди женщины, у которой не было детей, маленькие розовые соски, не тронутые губами младенца.

И в этот момент Блейк почувствовал, как что-то в нем дрогнуло и сломалось. Он осознал истину, которую пытался отрицать уже несколько месяцев. Он, конечно, любит Энни, но ему этого недостаточно. Он будет ей изменять. Возможно, не сейчас, не сегодня, но рано или поздно он вернется на свой путь. Это всего лишь вопрос времени.

И когда это случится, он пропал. На свете нет более одинокого человека, чем мужчина, который постоянно изменяет жене. Блейк знал, как соблазнительно это искушение, подцепить незнакомку среди ночи и заниматься любовью с безымянной женщиной. Но после он всегда чувствовал себя опустошенным, стыдился самого себя и не мог посмотреть в глаза жене.

Потрясенный, он отвел взгляд от женщины в обтягивающем комбинезоне и вышел из бара. Он поехал домой и поставил машину в гараж. Нетвердой походкой вошел в темный прохладный дом. Не включив свет, он направился через гостиную в кухню. Там на диване, поджав под себя ноги, сидела Энни. Она ждала его.

— Привет, Блейк, — тихо сказала она.

Ее голос, казалось, пронзил его сердце. Блейк замер на месте. У него вдруг возникло ощущение, что Энни видела его сегодня вечером и знает, что он чуть было не совершил. Он натянуто улыбнулся:

— Привет, Энни!

— Ты опоздал.

— Мы с парнями пошли в спортивный бар на Четвертой улице. Мы выиграли важное де…

— Сегодня мы праздновали день рождения Натали.

Блейк поморщился:

— Черт! Я забыл отметить его в офисном календаре.

— Ей, конечно, такой ответ понравится.

— Тебе надо было позвонить мне и напомнить.

— Блейк, не переводи стрелки на меня. Это ты все испортил. Ты прекрасно помнишь, что твоему клиенту задержали выплату алиментов, но забыл день, когда твоей дочери исполняется восемнадцать лет. — Она вздохнула. — Ты бы зашел к ней сейчас, я уверена, что она еще не спит.

— Она, наверное, устала…

— Она заслуживает объяснения.

— Натали на меня конечно же сердита, — виновато сказал он. — Я ей не звонил, когда она была в Лондоне. Но я каждую неделю посылал ей цветы. Девушкам нравится получать цветы, так сказала Сю…

Запоздало осознав, что он чуть было не ляпнул, Блейк спохватился и закрыл рот.

Энни не стала облегчать ему жизнь.

— Сюзанна ошиблась, — спокойно сказала она. — Семнадцатилетней девушке нужно нечто большее, чем цветы от секретарши ее отца каждую пятницу.

Блейк взъерошил волосы пятерней.

— Без тебя я с Натали растерялся. Я все думал, что нужно позвонить, а потом что-нибудь возникало, какая-нибудь встреча в суде или дача показаний, и у меня все остальное вылетало из головы. Но я все наверстаю, прямо завтра вечером.

Энни поднялась с дивана. Она стояла напротив Блейка, скрестив на груди руки.

В спортивных штанах и видавшем виды свитере с эмблемой Университета штата Вашингтон она больше походила на взъерошенного подростка, чем на его жену.

— Я подарю ей ноутбук.

— В воскресенье она уезжает в колледж, и мы не увидим ее до весенних каникул. Мы вообще теперь будем нечасто ее видеть. Она найдет свое место в жизни и к нам приезжать будет лишь изредка, когда сможет выкроить свободное время.

«К нам». Блейк пытался черпать храбрость в этом слове, но ему это плохо удавалось.

— Ну, так что мне ей сказать?

— Я не знаю.

— Конечно, ты знаешь, ты же всегда…

— Больше — нет. Если ты хочешь наладить отношения с дочерью, это твое дело. Я больше не буду давать тебе готовых ответов.

— Полно, Энни…

— Блейк, кто ее бойфренд?

— У нее нет бойфренда.

— В самом деле? Для Брайана это будет сюрпризом. А какую специализацию она выбрала в колледже?

Блейк никак не мог собраться с мыслями, пока Энни смотрела на него таким взглядом.

— Я полагаю, юриспруденцию. Она же захочет когда-нибудь стать партнером в фирме.

— В самом деле? Когда ты последний раз с ней это обсуждал?

— В прошлом году? — Ответ Блейка прозвучал как вопрос, и по взгляду Энни он понял, что ошибся. — Два года назад?

— В самом деле?

Она продолжала бросать эту фразу так, словно дротик в него метала. Блейк чувствовал себя человеком, который пытается схватить спасательный круг, но все время чуть-чуть до него не дотягивается. В конце концов он перестал даже пытаться что-нибудь соврать и сказал правду:

— Я не знаю.

От его признания Энни немного смягчилась.

— Блейк, ты должен с ней поговорить. Но еще важнее другое — ты должен ее выслушать. — Она подарила ему улыбку столь же грустную, сколь и знакомую. — А мы оба знаем, что у тебя есть проблемы и со слухом, и с терпением.

— Хорошо, я пойду поговорю с ней.

Эти слова Блейк произнес мягко и доверительно — так, как и следует произносить такие слова в подобной ситуации. Но оба знали, что все останется по-прежнему. Точно такой же разговор происходил у них уже сотни раз, и Энни всегда умоляла Блейка уделить время Натали. Он соглашался с ней — и ничего не менялось.

В последний день января ни свет ни заря появилась Терри с бутылкой дорогого шампанского и пакетом круассанов.

— Когда женщине исполняется сорок, — жизнерадостно объявила она, — ей надо начать напиваться с самого утра. И пока ты не начала ныть по поводу алкоголя в грудном молоке, позволь тебе сообщить, что шампанское — для меня, а для тебя — круассаны.

Они сели вместе на широком дощатом настиле, рядом с ними булькали пузырьки в джакузи.

— Энни, — сказала подруга, потягивая шампанское, — знаешь, ты хреново выглядишь.

— Спасибо тебе большое. Надеюсь, ты зайдешь ко мне, когда я буду праздновать свое пятидесятилетие: тогда мне действительно потребуется, чтобы кто-то меня ободрил.

— Ты не спишь ночами.

Энни поморщилась. Это была правда, она не спала нормально уже несколько недель.

— У Кэйти была простуда.

— Вот как, — понимающе сказала Терри, — значит, проблема в Кэйти.

— Нет, не совсем так, доктор Фрейд.

Энни перевела взгляд на сверкающую поверхность моря, стала смотреть, как волны в шапках белой пены лижут песок. Ей не нужно было закрывать глаза, чтобы увидеть другое место, место, где бывает настоящая зима. Там природа забирает зимой лес в полное свое владение. Туристов в это время года уже не бывает, их прогнала темнота — зимой темнеет рано и быстро. На некоторых склонах гор толщина снега достигает пяти футов, а среди белизны, вопреки всем законам природы, по-прежнему цветут крошечные лиловые цветочки. В глубине леса, где земля никогда не была повреждена человеческими руками, деревья, кажется, сдвигаются вместе, создавая черный занавес, в котором можно лишь ненароком разглядеть слабый зеленоватый оттенок. Там бывает темно даже в середине дня, и даже самое яркое зимнее солнце не пробивается к холодной, промерзшей лесной подстилке. Любой, кому хватит смелости или безрассудства отправиться в это время года в эти глухие края, рискует не выбраться обратно.

Как же Энни хотелось увидеть все это сейчас, почувствовать, как ее щеки морозит зимний холодный воздух. Ей хотелось закутаться потеплее, лечь на снег и, раскинув руки и ноги, оставить «отпечаток ангела», глядя, как в воздух поднимается пар от ее дыхания.

Почему ты с ним остаешься?

Энни вздохнула. Она предчувствовала, что рано или поздно этот вопрос прозвучит, после дня рождения Натали она ждала его каждый день. И тот же вопрос она сама себе задавала по ночам, когда лежала рядом с мужем и не могла заснуть.

Она постоянно думала о Натали, которая повзрослела и стала самостоятельной, о Кэйти, о годах, которые ее ждут впереди. И в такие периоды, чувствуя себя бесконечно одинокой, она заглядывала в глубину собственной души и пыталась найти там какое-нибудь, хотя бы неясное отражение себя. Оглядываясь назад, она видела худенькую темноволосую девочку, которая всегда делала то, чего от нее ожидали.

Она думала о той женщине, которой стала на берегах озера Мистик. О той, которой хватало смелости мечтать о собственном книжном магазине, о той, которая не побоялась рискнуть своим сердцем в такой опасной игре, как любовь. Она скучала по Нику и Иззи, по семье, которую они, словно лоскутное одеяло, собрали вместе из разрозненных обрывков их жизней. Именно о такой семье Энни всегда мечтала… и в такой семье нуждается Кэйти…

Знаешь, я совсем не помню папу…

— Энни, ты плачешь? — Терри тронула ее за плечо.

Она слишком долго сдерживалась, делая вид, что все прекрасно, что важны интересы всех, кроме нее самой. Но она больше не могла держать это в себе.

— Я тоже есть, я — не пустое место, — тихо сказала она.

— Ну, слава богу! — прошептала Терри и притянула Энни к себе.

Энни дала лучшей подруге обнять ее и качать, как ребенка.

— Я больше не могу так жить.

— Конечно, не можешь.

Энни отстранилась и отвела со лба прядь отросших волос.

— Я не хочу, чтобы Кэйти когда-нибудь мне сказала, что она тоже не помнит своего папу.

— А как насчет тебя, Энни?

— Я заслуживаю большего. Нас с Блейком больше ничто не объединяет, даже это чудо, наши дети.

Это была истина, которую она старалась не признавать все эти месяцы. Их любовь прошла, просто прошла, погасла, как гаснет свеча, и лишь едва уловимый запах оплавившегося воска напоминает о том, что она вообще когда-то горела. Энни даже не могла вспомнить те давно прошедшие дни, когда они были влюблены друг в друга.

Она не могла не скорбеть о потере того огня, и в том, что он погас, она сама была виновата в той же степени, что и Блейк. Она целую жизнь провела в тени, так боясь перемен или неудачи, что даже не тянулась к свету единственной свечи. Их брак был тем, что они создали вместе, в этом и состояла самая печальная истина.

И Блейк не был счастлив, в этом она тоже не сомневалась. Он был еще не готов отпустить Энни, но ему была нужна Энналайз Борн Колуотер, женщина, которой она стала за годы жизни в привычной колее, которую они проложили вместе. Он хотел вернуть то, что вернуть было невозможно.

* * *

Из колонок, установленных в спальне, доносилась тихая музыка. Блейк стоял перед детской кроваткой и смотрел на крошечную девочку, завернутую в розовое одеяльце. Он достал из кармана маленькую черную коробочку, обтянутую бархатом. Поглаживая пальцем мягкую ткань, он вспоминал множество подарков, которые дарил Энни в прошлом — на годовщины, на дни рождения, на Рождество. Он всегда дарил то, что, по его мнению, ей следовало иметь. Как, например, обручальное кольцо. На десятую годовщину их свадьбы он купил ей кольцо с бриллиантом в три карата. Купил не потому, что Энни хотела его иметь, она была вполне довольна простым золотым колечком, купленным тогда, когда они не могли позволить себе большего, но потому что сам Блейк представал в выгодном свете. Все, кто видел новое кольцо его жены, сразу понимали, что он успешный, состоятельный человек. Он никогда не давал ей то, что ей было нужно, чего хотела она. Он никогда не давал ей себя.

— Блейк?

Он обернулся на звук ее голоса. Она стояла в открытом проеме в голубом атласном халате, который он подарил ей когда-то давно, и выглядела просто красавицей.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

Внутренне собравшись, Блейк шагнул к ней.

— Я знаю.

Она подняла на него взгляд, и на какую-то секунду Блейку хотелось только одного: обнять ее так крепко, чтобы она никогда больше не смогла его оставить.

— У меня для тебя кое-что есть. Подарок на день рождения.

Блейк протянул ей коробочку, на его ладони она казалась темной запекшейся раной.

Глядя на Блейка, Энни несмело взяла коробочку и открыла ее. На подложке из небесно-голубого шелка лежал сверкающий золотой браслет. На тонкой пластинке было выгравировано «Энни».

— Ах, Блейк, — прошептала она.

— Переверни.

Энни достала браслет из футляра. Блейк заметил, что у нее дрожат руки. Она перевернула браслет и прочла надпись на внутренней стороне: «Я всегда буду тебя любить».

Ее глаза повлажнели от слез, она подняла взгляд на мужа.

— Блейк, это не поможет, слишком поздно.

— Я знаю, — прошептал он.

Его голос предательски дрогнул, но ему было все равно. Возможно, если бы он меньше беспокоился о таких вещах в прошлом, он бы не стоял сейчас здесь, прощаясь с единственной женщиной, которая его по-настоящему любила.

— Я бы хотел…

Он даже не знал, чего бы он хотел. Чтобы она была другой? Чтобы он сам был другим? Чтобы они узнали эту правду гораздо раньше?

— Я тоже, — ответила Энни.

— Ты запомнишь слова, написанные на этом браслете?

— Ах, Блейк, мне не нужен браслет, чтобы помнить, как я тебя любила. Больше двадцати лет ты был моей жизнью. Всякий раз, оглядываясь назад, я буду думать о тебе. — По ее щекам потекли слезы. — А как насчет Кэйти?

— Конечно, я буду ее обеспечивать.

Блейк понял по глазам Энни, что его ответ ее задел.

— Я не имела в виду деньги.

Он пошел к ней ближе и коснулся ее щеки. Он знал, чего Энни хотела от него в эту минуту, но дать это было не в его власти. И никогда не было, отчасти в том и состояла их проблема. Он не будет рядом с Кэйти, так же, как он не был рядом с Натали. Ему самому вдруг стало ужасно горько. Он жалел и о хороших временах, и о плохих, о непроторенных дорогах в их жизнях и о том, что они постепенно и бесповоротно отдалились друг от друга, а он не предотвратил это вовремя. Он с грустью посмотрел на Энни:

— Ты хочешь, чтобы я тебе солгал?

Она замотала головой:

— Нет.

Блейк осторожно привлек ее к себе. Он обнимал Энни и знал, что будет носить ее образ в своем сердце столько, сколько ему суждено прожить на свете.

— Думаю, это действительно конец, — прошептал он, зарывшись в ее сладко пахнущие волосы, и едва расслышал ее ответ: тихое «да».

Комната Натали в общежитии была полна сувениров из Лондона. На письменном столе стояли фотографии друзей вперемешку с семейными фотографиями. На металлической кровати лежало дорогое постельное белье от Лоры Эшли, а в центре красовалась розовая подушка с надписью: «Здесь спит принцесса», вышитой Энни давным-давно.

Натали сидела на кровати, скрестив ноги, ее длинные распущенные волосы рассыпались по плечам. Она выглядела встревоженной и испуганной — естественная реакция первокурсницы, когда даже не один, а сразу оба родителя приезжают в колледж ее навестить.

Энни была бы рада, если бы существовал щадящий способ сообщить Натали новость об их разводе — без слов, без объяснений и утешений. Блейк стоял в углу комнаты, он выглядел спокойным и держался непринужденно — это был облик, который он напускал на себя в зале суда, но Энни понимала, что он волнуется, — Блейк то и дело нервно поглядывал на наручные часы.

Энни знала, что дело за ней, тянуть дальше не имело смысла. Она подошла к кровати и села рядом с Натали. Блейк сделал несколько неуверенных шагов к ним и остановился посреди комнаты. Натали посмотрела на мать:

— Мама, что случилось?

— Мы с папой должны тебе кое-что сказать. — Она взяла Натали за руку и посмотрела на ее тонкие пальцы, на кольцо с красным камнем по знаку зодиака, которое они подарили Натали на шестнадцатилетие. Она сделала над собой усилие и, глубоко вздохнув, решилась:

— Твой папа и я разводимся.

Натали замерла.

— Пожалуй, я не удивлена.

В ее нежном голосе Энни слышала и ребенка, которым она была еще недавно, и женщину, которой она становилась. Она погладила дочь по голове, одновременно расправляя пальцами спутанные пряди, как она делала когда-то, когда Натали была маленькой.

— Мне очень жаль, дорогая.

Натали посмотрела на мать, в ее глазах стояли слезы.

— Мама, ты в порядке?

Энни испытала прилив гордости за дочь.

— Да, со мной все хорошо, и я хочу, чтобы ты ни о чем не волновалась. Мы еще не проработали все детали, еще неизвестно, кто где будет жить. Такие вопросы, как адреса, каникулы и праздники, еще не решены. Но я хочу, чтобы ты знала одно: мы всегда будем семьей, только на другой лад. Думаю, теперь у тебя вместо одного будет два места в мире, которые ты можешь считать своими.

Натали медленно кивнула и повернулась к отцу. Блейк подошел ближе и опустился на колени возле кровати. Сейчас — редкий случай — он совсем не походил на адвоката, услуги которого стоят триста пятьдесят долларов в час. Он выглядел испуганным и уязвимым мужчиной.

— Я совершил некоторые ошибки… — Он посмотрел на Энни, неуверенно улыбнулся ей и снова обратился к Натали: — И по отношению к твоей маме, и по отношению к тебе. Мне жаль, Горошина.

Он дотронулся до ее щеки.

Из глаз Натали брызнули слезы.

— В последний раз ты назвал меня так в третьем классе, когда я упала с лестницы.

— Я много чего не говорил да и не делал много лет. Но я хочу наверстать упущенное время. Я хочу, чтобы что-то мы делали вместе, если ты не против.

— В мае в городе будут показывать «Призрак оперы», может быть, сходим?

Блейк улыбнулся:

— С удовольствием.

— Ты серьезно? Я могу купить два билета?

— Я серьезно, — сказал Блейк таким тоном, что Энни ему поверила. Конечно, она всегда ему верила.

Блейк поднялся на ноги и отступил назад. Энни заправила прядь волос за ухо Натали.

— И помни, мы все равно останемся семьей, — сказала она. — Мы всегда будем семьей.

Она посмотрела на Блейка и улыбнулась. Это была правда. Блейк всегда будет частью ее жизни, ее самой, он всегда будет ее юностью. Они вместе повзрослели, влюбились и создали семью, эту связь ничто не может стереть. Клочок бумаги и судебное решение не могут это отобрать, у них можно было взять только то, что они готовы были отдать, а Энни собиралась удержать все, что было в их жизни. Это была их жизнь, они сами были этой жизнью. Она сделала их такими, какими они стали.

Она протянула руку Блейку, он взял ее, они встали по обеим сторонам от Натали и обняли ее. Когда Натали была маленькой, это называлось у них «семейное объятие». Энни невольно спросила себя: когда и почему они перестали так делать?…

Натали заплакала. Слыша ее всхлипы, Энни думала о том, что огорчение и боль дочери — это то, о чем она будет сожалеть всегда.

* * *

Энни будто перенеслась в прошлое. Они с Блейком снова неторопливо шли по кампусу Стэнфордского университета. Только теперь ей было сорок, и у нее за плечами осталось столько же лет жизни, сколько лежало впереди. И она катила перед собой прогулочную коляску.

— Так странно снова оказаться здесь, — сказал Блейк.

— Да, — подтвердила Энни.

Они провели с Натали весь день и за один этот день были семьей больше, чем за многие предыдущие годы, но теперь пришло время идти разными путями. Энни приехала сюда на «кадиллаке», а Блейк прилетел на самолете и взял машину напрокат, чтобы добраться до кампуса. У машины Энни они остановились. Энни наклонилась и стала расстегивать ремень на коляске Кэйти.

— Что ты теперь будешь делать? — спросил Блейк.

Энни помедлила с ответом. Тот же самый вопрос Блейк задавал ей прошлой весной, когда Натали уехала из дома. Тогда этот вопрос привел ее в ужас. Сейчас, спустя много месяцев, те же самые слова, казалось, приоткрыли дверь, и в щелку Энни увидела мир, полный новых возможностей.

— Не знаю. У меня еще уйма дел в доме. Мне нужно рассортировать, систематизировать и упаковать двадцать лет жизни. Я бы хотела продать дом. Он больше… это больше не я. — Энни выпрямилась и посмотрела на Блейка. — Если только ты не хочешь оставить его себе.

— Без тебя? Нет!

Энни огляделась. Она не знала, что сказать. Они стояли на развилке, за которой — после стольких лет вместе — он пойдет одной дорогой, а она другой. Она не представляла, когда и где увидит Блейка снова. Вероятно, в конторе адвоката. Они будут являть собой типичный случай: двое, некогда составлявшие женатую пару, пришли по отдельности, чтобы подписать бумаги о разводе.

Блейк посмотрел на нее, и в его глазах сквозила печаль, которая сближала Энни с ним. Он вдруг спросил:

— Что ты скажешь обо мне Кэйти?

Голос Блейка дрогнул, и Энни с нежностью коснулась его щеки.

— Я не знаю. Прежняя Энни придумала бы какую-нибудь замысловатую историю, чтобы не ранить ее чувства. — Она рассмеялась. — Может быть, мне придется сказать, что ты — секретный агент и связываться с нами тебе запрещено. Но сейчас… сейчас я не знаю. Думаю, я буду решать проблемы по мере их возникновения. Но я не буду ее обманывать.

Блейк отвернулся. Энни спросила себя, о чем он думает, может быть, о лжи и о том, как дорого она с годами обошлась ему. Или о дочери, с которой он прожил восемнадцать лет и которую так и не узнал. Или о дочери, с которой он почти не жил и которую теперь уже не узнает. Или о будущем, о всех тех днях, которые ждут мужчину, живущего отдельно, и тишине жизни, в которой не звучит детский смех. Энни спрашивала себя, осознал ли он уже, что, когда он станет совсем старым, когда его волосы поседеют, а зрение исказит катаракта, у него не будет внуков, которых бы он подбрасывал на колене, или дочери, которая вставала бы на колени у его кресла и вспоминала бы вместе с ним какие-то памятные эпизоды далекого прошлого. Если он не установит эту связь сейчас, ему придется узнать, что некоторые дороги уже невозможно отыскать, что настоящая любовь требует времени и усилий, что жизнь, прожитая без дождя, в сиянии одного лишь летнего солнца, никогда не произведет на свет радугу.

Наконец Блейк снова посмотрел на Энни:

— Ты будешь по мне скучать?

Она печально улыбнулась:

— Я буду скучать по тем Блейку и Энни, какими мы когда-то были, я уже скучаю. И по тем Блейку и Энни, какими мы могли бы стать.

Его глаза наполнились слезами.

— Энни, я тебя люблю.

— Блейк, я всегда буду любить того юношу, в которого когда-то влюбилась. Всегда!

Энни подошла к нему, приподнялась на цыпочки и поцеловала в щеку. Это был нежный, сердечный поцелуй, так они не целовались много лет. В этом поцелуе не было сексуального подтекста. Он был тем, чем должен быть поцелуй, выражением чистой эмоции, а они так легко упустили это в своей совместной жизни. Энни даже не могла вспомнить, когда поцелуи стали для них чем-то формальным и несущественным. Может быть, если бы они целовались так каждый день, они бы не пришли к тому, к чему пришли, не стояли бы здесь, в Стэнфордском кампусе, прощаясь с отношениями, которые должны были длиться всю жизнь.

Наконец Блейк отстранился. Он выглядел потерянным.

— Кажется, я провалился с треском.

— Блейк, у тебя еще есть шанс. У таких мужчин, как ты, он всегда есть. Ты красивый и богатый, да женщины просто в очередь выстроятся, чтобы дать тебе второй шанс. А уж как ты этот шанс используешь, зависит от тебя.

Он провел рукой по волосам и отвел взгляд.

— Черт, Энни, мы оба знаем, что я и его испорчу.

Она рассмеялась:

— Возможно.

Долгую минуту они просто смотрели друг на друга, и в это время Энни видела взлет и падение их любви: яркое, сияющее начало много лет назад, и постепенное, по одной одинокой ночи раз за разом, ее разрушение с годами. Наконец Блейк посмотрел на часы:

— Мне пора, мой самолет улетает в шесть. — Он наклонился к коляске и последний раз быстро коснулся губами лба Кэйти. Потом выпрямился и улыбнулся Энни: — Черт, это трудно…

Она обняла его в последний раз и медленно отстранилась.

— Желаю благополучного полета.

Блейк кивнул, направился к машине и уехал. Энни стояла и смотрела ему вслед, пока автомобиль не скрылся из виду. Она ожидала, что момент расставания будет для нее мучительным, но вместо тяжести и разочарования она испытала воодушевление. На прошлой неделе она сделала то, что, как она думала раньше, не сможет сделать никогда в жизни — совершила путешествие в одиночку. Просто для развлечения. Она на один день поручила Кэйти Терри, вручив подруге два листа инструкций и запас сцеженного грудного молока, села за руль и поехала. Еще даже не поняв толком, что она делает, она оказалась на границе с Мексикой. Когда старенький красный автобус подъехал к остановке, ей на мгновение стало страшно, но она не поддалась страху. Вместе с другими туристами она села в автобус и поехала в Мексику. Одна!

Это был удивительный день, волшебный. Она бродила по шумным, переполненным людьми улицам, покупала в уличных киосках чуррос. Когда пришло время обедать, она нашла место в каком-то ресторане и ела какую-то неизвестную еду, наслаждаясь каждым кусочком. А когда стало темнеть, и на улицах вспыхнули неоновые огни, Энни поняла, почему она всегда боялась путешествовать в одиночку. Такое путешествие каким-то образом меняет человека, но ведь в этом и смысл, не так ли? Поехать в какое-то место, разительно отличающееся от того, где ты живешь, и узнать о себе, что ты способна поторговаться на чужом языке за какую-то нелепую безделушку, а потом прижимать ее к сердцу, потому что в ней содержится какая-то часть твоей собственной сущности. Каждое сэкономленное песо каким-то образом стало для нее подтверждением того, как далеко она продвинулась. И когда ночью она вернулась домой и устало поднималась вверх по лестнице, а потом устраивалась в своей большой кровати рядом с недовольной дочкой, она поняла, что наконец в возрасте сорока лет начала самостоятельную жизнь.

— Ну, Кэйти Сара, поехали.

Она взяла на руки задремавшую малышку и усадила ее в детское автомобильное кресло, установленное на заднем сиденье «кадиллака». Потом бросила на переднее сиденье объемистую раскладную сумку для пеленания, села за руль и завела машину. Даже не успев отъехать, она включила радио и нашла свою любимую радиостанцию. Подпевая Мику Джаггеру, она выехала на шоссе и разогнала машину до семидесяти миль в час.

А что ты теперь будешь делать?

У нее еще оставались дела в Южной Калифорнии на несколько месяцев. Нужно было закрывать и продавать дом, упаковывать вещи, решать, где она хочет жить и чем станет заниматься. Необходимости работать, конечно, не было, но Энни не хотела снова попадать в ловушку под названием «жизнь как досуг». Она нуждалась в работе.

Энни снова подумала о книжном магазине в Мистике. Начальный капитал для того, чтобы попытаться, у нее был. А на втором этаже того викторианского дома на Мейн-стрит достаточно места, чтобы там жить. Они с Кэйти могут там поселиться, только они вдвоем, и им будет очень удобно.

Мистик.

Ник. Иззи. Отец.

Любовь ее была острой, как осколок стекла. Иногда среди ночи она искала в постели Ника, но его не было, и она просыпалась. В такие минуты она тосковала по нему так сильно, что чувствовала боль в груди. Энни уже решила, что снова поедет к нему, когда приведет в порядок собственную жизнь. В последние недели она думала об этом непрестанно. Она купит кабриолет и помчится по Сто первому шоссе вдоль диких пляжей, и ветер будет трепать ее волосы. Она будет слушать музыку и петь во все горло — наконец она вольна делать то, что ей нравится. Она будет ехать, когда солнце стоит высоко в небе, и будет продолжать путь, когда на темнеющем небе начнут зажигаться звезды… Она объявится без предупреждения и будет надеяться, что еще не слишком поздно.

Когда она поедет к нему, будет весна. Это случится в ту волшебную неделю, когда в воздухе ощутимы перемены, когда все пахнет свежестью и новизной.

Однажды она появится на его веранде в ярко-желтой клеенчатой шляпе, почти закрывающей лицо. Она не сразу поднесет руку к звонку, воспоминания будут слишком сильны, и ей захочется хоть на короткое мгновение на них задержаться. У нее на руках будет Кэйти, к тому времени она, может быть, уже научится ходить. На ней будет пушистый голубой комбинезончик, купленный специально для Мистика. И когда Ник откроет дверь, она скажет ему, что все эти долгие месяцы, что они были не вместе, она падала и падала, и рядом не было никого, чтобы ее подхватить.

Впереди дорога выходила на широкую автостраду. На фоне серо-стального неба выделялись зеленые дорожные знаки. Вариантов было два: I-5 Юг и I-5 Север.

Нет!

То, о чем она подумала, — это просто безумие. Она еще не готова. У нее миллион обязательств в Калифорнии, а в сумке нет даже зубной щетки.

В Мистике сейчас зима, там холодно, сыро и серо, а она одета для теплой погоды.

Юг — это значит Лос-Анджелес и красивый белый дом у моря, хранящий застывшие остатки ее прежней жизни.

Север — это значит Мистик, а в Мистике — мужчина и ребенок, которые ее любят. Когда-то она принимала любовь как нечто само собой разумеющееся. Но больше этого не будет. Любовь — это солнце, и луна, и звезды в мире, который иначе был бы холодным и темным. Ник это знал. Это было едва ли не последнее, что он ей сказал: «Ошибаешься, Энни. Любовь имеет значение. Может быть, это единственное, что имеет значение».

Энни посмотрела в зеркало заднего вида на дочь. Кэйти почти уснула.

— Послушай меня, Кэтлин Сара. Я собираюсь преподать тебе урок номер один в учебнике жизни Энналайз Борн Колуотер. Может, я знаю не все, но мне сорок лет, и я все-таки знаю довольно много, так что слушай внимательно. Иногда приходится делать то, что правильно, и подчиняться правилам. Прежде чем совершать решительный шаг, нужно навести порядок в своих делах. — Энни усмехнулась. — А в других случаях, вот как сейчас, нужно просто сказать: «Какого черта!» — и взяться за дело.

Энни громко рассмеялась, включила поворотник, перестроилась в другой ряд и поехала на север.

Примечания

1

Sand dollar — плоский морской еж. (Прим. ред.)

Content

Кристин Ханна
Дом у озера Мистик

Часть первая

1

2

3

Часть вторая

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Часть третья

24

25

26

27

28

Примечания