Ремарк Эрих Мария

Обетованная земля

Erich Maria

REMARQUE

DAS GELOBTE LAND

Эрих Мария

РЕМАРК

ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ

МОСКВА

УДК 830–312.6 ББК 84(4Г)

Р 37

Перевод с немецкого Дмитрия Трубчанинова (главы I–XI) и Валерии Позняк (главы XII–XXI)

Дизайн Т. Костерина Ремарк Э.М.

Р 37 Обетованная земля / Эрих Мария Ремарк. — М.: Вагриус, 2007. — 464 с.

ISBN 978-5-9697-0386-5

УДК 830–312.6 ББК 84(4Г)

Подписано в печать 14.09.2007.

Формат 84х108^1/з2- Печать офсетная. Бумага газетная. Объем 14,5 печ. л.

Тираж 5000 экз. Заказ № 864.

Охраняется Законом РФ об авторском праве

ISBN 978-5-9697-0386-5

© 1998 by the Estate of Erich Maria Remarque © 1998 by Verlag Kiepenheuer & Witsch, Köln © Erich-Maria-Remarque-Archiv, Osnabrück © Издание на русском языке, оформление. ЗАО «Вагриус», 2007 © Позняк В.П., Трубчанинов Д.К., перевод с немецкого, 2007

I

Я смотрел на этот город три недели подряд. Он раскинулся прямо передо мной — и все же словно на другой планете. До него оставалось всего несколько километров — нас разделял лишь узкий рукав морского залива, который я, наверное, смог бы даже переплыть, — и все-таки для меня этот город был совершенно недосягаем, как будто его окружила целая армия танков. Его защищали самые могучие бастионы двадцатого столетия: крепостные стены из бумаги, иммиграционные предписания и бесчеловечные законы, изобретенные бездушной бюрократией. Я находился на Эллис-Айленде [1], стояло лето 1944 года, и передо мной лежал город Нью-Йорк.

Среди известных мне лагерей для интернированных Эллис-Айленд был самым гуманным. Тут никого не били, не пытали, не морили в газовых камерах, не загоняли до смерти на непосильных работах. Нам даже давали хорошую еду, и притом совершенно бесплатно, здесь имелись постели, на которых нам разрешали спать. Конечно, часовые тут тоже были на каждом шагу, но они относились к нам почти дружелюбно. На Эллис-Айленде держали иностранцев, пытавшихся въехать в Америку по подозрительным или недействительным документам. Оказалось, что американским властям было мало въездной визы, выданной их же американским консульством в какой-нибудь европейской стране, — перед въездом эту визу должны были проверить и подтвердить в нью-йоркском ведомстве по делам иммигрантов. Только тогда тебя пускали в страну или объявляли нежелательным иммигрантом и отправляли назад с ближайшим пароходом. Однако с отправкой дело давно уже обстояло совсем не так просто, как прежде. В Европе шла война, в этой войне участвовала и Америка, по всей Атлантике рыскали немецкие подлодки, а пассажирские корабли ходили в Европу крайне редко.

Выдворяемым эмигрантам это казалось пусть и маленьким, но счастьем: они, давно уже измерявшие свою жизнь днями и неделями, обретали надежду хотя бы ненадолго задержаться на Эллис-Айленде. Однако по острову ходили страшные слухи, от которых все надежды снова рассыпались в прах: это были слухи о кораблях-призраках, набитых отчаявшимися евреями, месяцами круживших по океану, которым запрещали въезд везде, куда бы они ни собирались причалить. Некоторые из эмигрантов своими глазами видели у берегов Кубы и в южноамериканских портах целые толпы плачущих, вконец отчаявшихся людей, которые молили о пощаде, напирали на поручни запущенных кораблей, стоявших перед закрытыми для них гаванями — несчастных «летучих голландцев» новейшей эпохи, бежавших от подводных лодок и человеческого жестокосердия, перевозчиков живых мертвецов и проклятых душ, единственное преступление которых заключалось в том, что они были людьми и хотели жить.

Как это водится, здесь бывали и нервные срывы. Как ни странно, на Эллис-Айленде они случались даже чаще, чем во французских лагерях для интернированных в те дни, когда немецкие войска и гестапо были всего лишь в нескольких километрах. Причина была, вероятно, в том, что во Франции беженцы привыкли жить в двух шагах от смерти. Там опасность была так велика, что удерживала от срывов, а на острове спасение казалось совсем близким, но потом вдруг вновь ускользало из рук. Поэтому нервы у всех были истощены до предела. Правда, в отличие от Франции, здесь совершенно не было самоубийств: несмотря на приступы отчаяния, надежда на лучшее все еще была велика. Зато к нервному срыву мог привести даже самый безобидный допрос у инспектора: бывало, что беженцы, привыкшие за годы скитаний к осторожности и недоверчивости, на мгновение расслаблялись, а потом, в ужасе перед собственной откровенностью, тут же впадали в панику. Как водится, такие срывы чаще случались у мужчин, чем у женщин.

Вид этого города, такого близкого и такого недоступного, превращался в пытку: он мучил, манил, насмехался, раздавал обещания — и не сдерживал ни одного. Временами он казался туманным чудовищем, вокруг которого носились клочья облаков и разносились корабельные гудки, — казалось, будто ревели орды стальных ихтиозавров. Потом, глубокой ночью, он превращался в нереальный, белый лунный ландшафт: беззвучный, призрачный Вавилон вдруг ощеривался сотнями башен, а вечерами, охваченный ураганом электрических огней, он становился сверкающим ковром, протянутым от края до края горизонта, — после темных военных ночей в Европе это было необычное, ошеломляющее зрелище. В такие часы беженцы часто поднимались с постели, разбуженные всхлипываниями, хрипом и криками соседей, которых во сне продолжали преследовать гестаповцы, жандармы и эсэсовские убийцы; встав, они сбивались в мелкие группки и, стоя у окон барака, то молчали, то бормотали что-то непонятное, вперившись горящими глазами туда, в трепещущую огненную панораму земли обетованной — Америки, — сроднившиеся в единое братство, в единую общность чувств, которую дарит людям лишь горе — счастье же никогда.

У меня был немецкий паспорт, срок действия которого истекал через четыре месяца. Его владельцем значился некий Людвиг Зоммер. Паспорт был почти настоящим. Я получил его в наследство от друга, который скончался два года тому назад в Бордо, и поскольку рост, цвет глаз и волос у нас совпадали, то бывший профессор математики, а ныне изготовитель поддельных паспортов из Марселя по фамилии Бауэр посоветовал мне не переправлять имя на мое собственное. И хотя среди эмигрантов попадались превосходные литографы, уже снабдившие не одного беспаспортного беженца вполне пригодными удостоверениями, я все же решил последовать совету Бауэра и отказался от своего настоящего имени, тем более что проку от него все равно было немного. Хуже того, оно уже числилось в списках гестапо, и от него стало просто необходимо поскорее избавиться. Таким образом, мой паспорт был почти настоящим — поддельные только я сам и моя фотография.

Весельчак Бауэр объяснил мне все выгоды такого решения: значительно переправленный паспорт, как искусно его ни подделывай, мог сойти только при самой беглой проверке. В любой мало-мальски приличной криминальной лаборатории обман сразу всплывет на поверхность, и тогда мне обеспечены тюрьма, высылка, а может быть, и что-нибудь похуже. Напротив, проверка настоящего паспорта у неправильного владельца займет гораздо больше времени: придется направлять запрос в учреждение, которым паспорт был выдан. А это у них не получится, покуда идет война и все связи с Германией прерваны. Поэтому в таких случаях знатоки советуют изменить личность: подделать штемпель на фотографии гораздо проще, чем переправлять фамилию. В паспорте оставалась только одна неувязка — вероисповедание. Зоммер был иудеем, а я нет. Но Бауэру это показалось несущественным.

— Если немцы вас схватят, постарайтесь выбросить паспорт, — объяснил он. — Придумайте какую-нибудь отговорку. Поскольку вы необрезаны, у вас есть шанс спастись от газовой камеры. С другой стороны, беженцу гораздо лучше выдавать себя за еврея. А при расспросах насчет еврейских обычаев говорите, что отец ваш был атеистом и вас воспитал в том же духе.

Три месяца спустя Бауэра арестовали. Роберт Хирш, действовавший под видом испанского консула, попытался вызволить его из тюрьмы. Но было уже поздно. За день до появления Хирша Бауэра отправили в Германию.

На Эллис-Айленде я повстречал двоих эмигрантов, которых немного знал прежде. Время от времени мы с ними пересекались на разных этапах нашей via dolorosa [2]. Так назывался маршрут, по которому следовали беженцы, спасаясь от гитлеровского режима. Из Голландии, Бельгии и с севера Франции он вел в Париж, а затем разделялся. Один из путей шел далее через Лион к побережью Средиземного моря; другие пролегали через Бордо, Марсель, Пиренеи, Испанию и Португалию и завершались в Лиссабонском порту. Такое название придумали сами эмигранты, бежавшие этим путем из Германии. Они спасались не только от гитлеровского гестапо — им повсюду приходилось скрываться и от местных жандармов. Почти ни у кого из беженцев не было ни виз, ни паспортов. Стоило им попасться жандармам, их тут же арестовывали, приговаривали к тюремному заключению и высылке. Впрочем, в большинстве стран еще хватало человечности, чтобы по крайней мере не депортировать их в Германию, на верную гибель в концентрационном лагере. Обзавестись паспортами удавалось лишь очень немногим, остальные были вынуждены почти беспрерывно скрываться. К тому же без документов им нигде не разрешалось легально работать. Большинство беженцев жили впроголодь, в нищете и одиночестве; оттого-то и путь их скитаний был прозван via dolorosa. На этом пути имелись и станции: почтовые отделения в городах и белые стены вдоль дорог. На почте беженцы пытались найти весточки, оставленные до востребования родными и близкими; заборы и стены домов вдоль шоссе были у них вместо газет. Мелом и углем здесь были выведены имена потерявшихся и разыскивавших друг друга, предостережения, указания, крики отчаяния. Вокруг царило всеобщее равнодушие, на смену которому шла эпоха бесчеловечности: война, в которой и гестаповцы, и местные жандармы зачастую вершили одно и то же общее дело.

Именно в те времена я и повстречался с одним из двоих эмигрантов с острова Эллис-Айленд. Дело было на швейцарской границе, с которой таможенники уже в четвертый раз за одну ночь выдворяли нас во Францию. С той стороны нас снова гнали назад французские пограничники. Был страшный холод, и вот наконец мы с Рабиновичем кое-как уговорили швейцарцев посадить нас в тюрьму. В швейцарских тюрьмах работало отопление; беженцы считали их просто раем, и мы бы с радостью остались там до конца зимы, но швейцарцы оказались слишком практичными. Вскоре нас депортировали через Тессин [3] в Италию, где наши пути разошлись. Теперь у моих старых знакомых обнаружились родственники в Америке, которые были готовы за них поручиться. Поэтому обоих эмигрантов выпустили с Эллис-Айленда уже через несколько дней. Прощаясь со мной, Рабинович обещал разыскать в Нью-Йорке наших общих знакомых по via dolorosa. Разумеется, я ему не поверил. Подобные обещания давали почти все, но, выйдя на свободу, о них тут же забывали.

Я не чувствовал себя несчастным: за несколько лет до того в одном брюссельском музее я приучил себя часами неподвижно сидеть, сохраняя спокойствие. В те дни я научился вызывать у себя состояние полного внутреннего безмолвия, похожее на самогипноз. Так я оказывался в каком-то тусклом трансе, облегчавшем долгое, напряженное ожидание: под конец у меня возникала странная шизофреническая иллюзия, будто на самом деле жду вовсе не я, а кто-то другой. Одиночество совершенно не угнетало меня в этой темной клетушке, где я провел несколько месяцев. Меня укрыл в ней директор музея, когда гестаповцы принялись прочесывать Брюссель в поисках эмигрантов. Мы виделись с ним совсем коротко утром и вечером: он приносил мне поесть, а вечером, когда музей закрывался, он выпускал меня из укрытия. В дневное время моя комната была заперта, а единственный ключ директор оставлял у себя. Когда снаружи по коридору кто-то шел, я должен был сидеть не шелохнувшись, стараясь не кашлять и не чихать. Это было совсем нетрудно, но я опасался, что в минуту настоящей опасности мое легкое возбуждение моментально перерастет в неконтролируемую панику. Поэтому я решил перестраховаться и заняться развитием своей духовной сопротивляемости. Я взял себе за правило подолгу не следить за часами, так что порою уже не мог отличить день от ночи, особенно по воскресеньям, когда директор оставался дома, — однако вскоре мне пришлось прервать свои упражнения. Я почувствовал, что теряю последние остатки психического равновесия и уже одной ногой сорвался в ту трясину, где окончательно утрачу свою личность. Я ведь и так всю жизнь ходил по краю этой трясины. Спасло меня только одно: долг мести, а вовсе не вера в жизнь.

Через неделю ко мне обратился какой-то человек — тощий и ссохшийся, словно покойник. В руках он держал зеленый портфель из крокодиловой кожи и напоминал одного из адвокатов, которые как воронье кружили по нашему просторному дневному залу.

— Это вы Людвиг Зоммер?

Я смерил незнакомца недоверчивым взглядом. Он говорил по-немецки.

— А вам какое дело?

— Вы что, не знаете, как вас зовут: Людвиг Зоммер или нет? — Он выдавил из себя какой-то каркающий смешок. На его помятом, сером лице обнажились неожиданно крупные белые зубы.

Тем временем я сообразил, что особых причин скрывать свое имя у меня нет.

— Я-то знаю, — возразил я, — а вам какое дело?

Незнакомец посмотрел на меня, хлопая глазами, как сыч.

— Я к вам пришел по поручению Роберта Хирша, — сообщил он наконец.

Я изумленно уставился на него:

— От Хирша? От Роберта Хирша?

Незнакомец кивнул:

— От кого же еще?

— Роберт Хирш умер, — сказал я.

Незнакомец посмотрел на меня. Он явно был озадачен.

— Роберт Хирш живет в Нью-Йорке, — заявил он. — Я говорил с ним не далее как два часа тому назад.

Я покачал головой:

— Не может быть. Вы его с кем-то путаете. Роберта Хирша расстреляли в Марселе.

— Полный бред! Хирш прислал меня, чтобы помочь вам отсюда выбраться.

Я не верил ему. Вдруг это ловушка, которую подстроили американские инспекторы?

— А откуда он знает, что я здесь? — спросил я.

— Ему позвонил какой-то Рабинович и все о вас рассказал. — Незнакомец достал из портфеля визитную карточку: — Моя фамилия Левин. Из адвокатской конторы «Левин и Уотсон». Может, хоть это вас убедит. Вы страшно недоверчивы. Почему? Что за тайны вы скрываете?

Я сделал глубокий вдох. Кажется, ему можно было верить.

— Весь Марсель знает, что Роберта Хирша расстреляли гестаповцы.

— Марсель! — презрительно ухмыльнулся Левин. — Мы-то с вами в Америке!

— В самом деле? — Я оглядел наш зал с зарешеченными окнами, по которому бродили другие эмигранты. Левин снова издал свой каркающий смешок.

— Ну пока что не совсем. А вы, я вижу, еще не потеряли чувство юмора. Господин Хирш мне о вас кое-что рассказал. Вы с ним вместе сидели во французском лагере для интернированных, верно?

В ответ я молча кивнул. Я все еще не мог прийти в себя. Роберт Хирш жив! И он здесь, в Нью-Йорке!

— Верно я говорю? — нетерпеливо переспросил Левин.

Я снова кивнул. То, что сказал Левин, было правдой только наполовину: Хирш провел в лагере всего один час. Он явился туда переодетым в форму офицера СС и потребовал у французского коменданта выдать ему двоих политических беженцев из Германии, которых разыскивало гестапо. Случайно он заметил меня — он ведь не знал, что я сидел в том же самом лагере. И глазом не моргнув, Хирш тотчас потребовал и моей выдачи. Комендант, запуганный майор-резервист, которому все это давно надоело, попросил только оставить ему официальную расписку. Роберт не заставил себя упрашивать — у него всегда был с собой запас поддельных и настоящих бланков с печатями. Он распрощался нацистским приветствием, запихнул нас в свою машину и был таков. Обоих политических через год снова схватили в Бордо: они угодили в гестаповскую ловушку.

— Да, верно, — сказал я. — Можно мне посмотреть те бумаги, которые дал вам Хирш?

Левин немного поколебался.

— Да, конечно. А что такое?

Я ничего не ответил. Я хотел убедиться, что в заявлении Роберта не было противоречий с той историей, которую рассказывал инспекторам я сам. Я внимательно прочитал весь текст и только тогда вернул его.

— Все верно? — спросил Левин в третий раз.

— Да, — сказал я и снова осмотрелся. Казалось, весь мир мгновенно переменился. Я был не один. Роберт Хирш был жив. До меня донесся звук голоса, который я считал навеки умолкшим. Теперь все стало другим. Ничто еще не потеряно.

— Сколько у вас денег? — спросил адвокат.

— Сто пятьдесят долларов, — осторожно ответил я.

Левин покачал лысой головой:

— Маловато. Даже для краткосрочной гостевой визы на транзит в Мексику или Канаду. Но это мы уладим. Вам что-то неясно?

— Да. При чем здесь Мексика и Канада?

Левин снова оскалил лошадиные зубы.

— Они здесь ни при чем, господин Зоммер. Самое главное сейчас — переправить вас в Нью-Йорк. Проще всего запросить краткосрочную транзитную визу. А въехав в страну, вы можете всерьез расхвораться. Ехать дальше будете не в состоянии. Тогда можно будет подавать новые заявления. Да и мало ли как жизнь изменится? Сейчас самое главное — просунуть ногу в дверь. Теперь вы меня понимаете?

— Да.

Мимо нас с громким плачем прошла женщина. Левин вытащил из кармана очки в черной роговой оправе и посмотрел ей вслед.

— Видно, торчать здесь — небольшое удовольствие, — произнес он.

Я пожал плечами:

— Могло быть и хуже.

— Хуже? Это как?

— Гораздо хуже, — сказал я. — Например, можно было торчать здесь с раком желудка. Или Эллис-Айленд мог находиться в Германии. Там вашего отца могли бы приколотить гвоздями к полу, чтобы заставить вас дать показания.

Левин молча уставился на меня.

— У вас чертовски мрачная фантазия, — сказал он наконец.

Я покачал головой:

— Нет. Всего лишь чертовски мрачные воспоминания.

Адвокат вытащил из портфеля громадный пестрый носовой платок и оглушительно высморкался. Затем он аккуратно сложил его и снова засунул в портфель.

— Сколько вам лет?

— Тридцать два.

— И давно вы уже в бегах?

— Уже почти пять лет.

На самом деле я скрывался еще дольше; но Людвиг Зоммер, настоящий владелец моего паспорта, эмигрировал только в 1939 году.

— Еврей?

Я кивнул.

— С виду вы как-то не очень похожи на еврея, — заявил Левин.

— Возможно. А что, вам кажется, что Гитлер, Геббельс, Гиммлер и Гесс с виду очень похожи на арийцев?

Левин снова издал каркающий смешок.

— О нет! Никоим образом! Да и какая разница? К чему вам выдавать себя за еврея, раз вы не еврей? Особенно в наше время! Правда ведь?

— Вполне возможно.

— Вы сидели в немецком концлагере?

— Да, — вырвалось у меня. — Четыре месяца.

— Вы сможете подтвердить это бумагами? — с какой-то жадностью набросился на меня Левин.

— Не было там никаких бумаг. Меня просто выпустили, а потом я ударился в бега.

— Жалко! Сейчас бы они нам очень пригодились.

Я внимательно посмотрел на Левина. Я понимал, чего он хочет, но мне претила такая бойкая торговля своим прошлым. Для этого оно было слишком отвратительным. Таким отвратительным, что мне стоило больших усилий затопить его где-то на самом дне моей памяти. Не забыть, нет — только пригасить на время, пока мое прошлое не потребуется мне вновь. Не здесь, на Эллис-Айленде, — в Германии.

Левин открыл свой портфель и достал несколько листов бумаги.

— Да, вот еще господин Хирш снабдил меня заявлениями и свидетельскими показаниями людей, лично вас знавших. Все уже заверено у нотариуса. У моего партнера Уотсона — так было проще. Хотите и их посмотреть?

Я отрицательно покачал головой. Все эти свидетельства я видел еще в Париже. Роберт Хирш был мастер по этой части. Читать их снова мне совершенно не хотелось. Несмотря на неслыханное везение, как ни странно, мне казалось, что надо хоть в чем-то положиться на волю случая. Эмигранты поймут меня без лишних слов. Кто боролся за жизнь, имея шансы один из ста, тот всегда готов ставить на удачу. Но объяснять это Левину было бессмысленно.

Довольный адвокат засунул бумаги обратно.

— Теперь нам надо найти кого-нибудь, кто поручится, что, находясь в Америке, вы не сядете на шею государству. У вас здесь есть знакомые?

— Нет.

— Тогда, может, они есть у Роберта Хирша?

— Этого я не знаю.

— Ну уж он-то точно найдет кого-нибудь, — уверенно заявил Левин. — С такими делами он здорово справляется. Где вы собираетесь поселиться в Нью-Йорке? Хирш предлагает гостиницу «Рауш». Он раньше и сам там жил.

Некоторое время я молчал.

— Господин Левин, — решился я, — вы хотите сказать, что я действительно выберусь с этого острова?

— Почему же нет? Я ведь затем сюда и приехал.

— Вы действительно в это верите?

— Ну конечно! А вы нет?

Я ненадолго зажмурился.

— Да, — сказал я наконец. — Я тоже.

— Вот и хорошо. Никогда не надо отчаиваться. Или эмигранты считают иначе?

Я покачал головой в знак отрицания.

— Вот видите! Никогда не терять надежды — старый добрый американский принцип. Понимаете?

Я кивнул. Мне не хотелось объяснять этому наивному служителю писаного права, сколь губительны бывают порою надежды. Из истощенного сердца они могут высосать последнюю волю к сопротивлению, подобно тому как последние силы проигрывающего боксера иссякают с каждым неверным ударом. Мне чаще случалось видеть, как люди погибали от несбывшихся надежд, нежели от безропотной покорности, которая, подобно колючему ежу, свернувшемуся в клубок, была сосредоточена на примитивном выживании, не оставлявшем места для других забот.

Левин застегнул портфель.

— Я оставлю документы инспекторам и вернусь через несколько дней. Держите голову выше! Все будет в порядке.

Он принюхался.

— Ну и вонь у вас тут. Как в больнице, где нет дезинфекции.

— Пахнет нищетой, казенным домом и отчаянием, — сказал я.

Левин снял очки и потер глаза.

— Отчаянием? — иронически усмехнулся он. — У него тоже есть запах?

— Счастливый вы человек, если этого не знаете, — ответил я.

— Ну-ну! Ваши понятия о счастье довольно примитивны.

Я не стал ему возражать; бессмысленно было объяснять ему, что понятия о счастье не бывают слишком примитивными и что как раз в этой примитивности и состоит все искусство выживания. Левин протянул мне свою большую костистую руку. Я хотел было спросить, во что обойдутся его услуги, но промолчал. Было так легко сразу разрушить все одним неделикатным вопросом. Левина прислал Хирш — и этого было уже достаточно.

Я стоял и смотрел вслед удалявшемуся адвокату. Я все еще не мог поверить его заверениям: все, мол, будет в порядке. Сколько раз я уже позволял вот так себя убедить, а в итоге оставался у разбитого корыта. И все же я почувствовал в себе возбуждение, с каждой минутой оно становилось все сильнее, и я уже был не в состоянии справиться с ним. Дело было не только в том, что Хирш оказался жив и находился в Нью-Йорке, — тут было еще что-то такое, чему я сопротивлялся еще несколько минут тому назад и что я отверг со всей заносчивостью, на какую способен находящийся в беде человек: отчаянная надежда. Она возникла внезапно, откуда ни возьмись: сумасбродная, беспочвенная, безрассудная надежда — безымянная надежда, почти лишенная цели, лишь с туманным видом на свободу. Но свободу для чего? Куда? Зачем? Ничего этого я не знал. Это была надежда без имени, из-за которой то, что называло себя моим «я», начинало разрываться на части от такой элементарной жажды жизни, так что казалось, будто я сам был тут почти уже ни при чем. Где было теперь мое безропотное смирение? Где было мое недоверие? Мое жалкое, натужное, наигранное превосходство? Я и понятия не имел, куда они подевались.

Я повернулся и увидел перед собой ту самую женщину, что недавно плакала. Теперь за ее руку держался рыжеволосый мальчик. Он ел банан.

— Что с вами? — спросил я у женщины.

— Они не хотят впускать моего ребенка, — прошептала она.

— Почему?

— Они говорят, будто… — Она замялась. — У него задержка в развитии, — скороговоркой пробормотала она. — Но он обязательно поправится. После всего, что нам пришлось перенести! Он же не идиот! Это просто задержка в развитии. Он поправится! Они должны дать ему время! Он не душевнобольной! Но они мне не верят!

— Среди них был врач?

— Я не знаю.

— Вы должны потребовать врача. Специалиста. Он вам поможет.

— Как я могу требовать врача, — пробормотала женщина. — У меня совсем нет денег.

— Подайте заявление. Здесь это можно.

Мальчик аккуратно сложил кожуру съеденного банана и засунул ее в карман штанов.

— Он такой аккуратный, — прошептала мать. — Вы только посмотрите, какой он аккуратный! Разве он похож на сумасшедшего?

Я посмотрел на мальчика. Казалось, он не слышал, что говорила мать. Его нижняя губа отвисла, он чесал свою огненно-золотую макушку. Солнце сверкало в его глазах, словно они были стеклянными.

— Ну почему они не хотят его впускать? — бормотала мать. — Он же и так несчастнее всех остальных.

Я не знал, что ответить.

— Они многих впускают, — сказал я наконец. — Почти всех. Каждое утро кого-то отвозят в город. Потерпите еще немного.

Я презирал себя за эти слова. Мне хотелось провалиться на месте под взглядом глаз, обращенных ко мне в час беды, как будто я и в самом деле мог помочь. Но помочь я не мог. Окончательно смутившись, я засунул руку в карман, вытащил немного мелочи и всучил ее безучастному мальчику.

— На, купи себе что-нибудь!

Во мне говорило старое эмигрантское суеверие. Своим нелепым поступком я пытался подкупить судьбу. Мне сразу же стало стыдно. «Дешевая человечность в обмен на свободу, — думал я. — Что же дальше? Значит, вместе с надеждой заявился ее продажный братец-близнец — страх? И его еще более гнусная дочка — трусость?»

Этой ночью я спал плохо. Я стоял перед окнами, за которыми, как северное сияние, мерцали и переливались огни Нью-Йорка, и думал о своей разрушенной жизни. Под утро с каким-то стариком случился припадок. Вокруг его постели тревожно метались тени. Кто-то искал нитроглицерин. Старик куда-то подевал свои таблетки. «Ему нельзя болеть, — шушукались родственники. — Иначе все пропало! Завтра он должен снова подняться на ноги!» Таблеток они так и не нашли, но меланхоличный турок с длинными усами одолжил им свои. Поутру старик кое-как доплелся до дневного зала.

II

Адвокат вернулся через три дня.

— Ну и жалкий же у вас вид, — прокаркал он. — Что с вами стряслось?

— Надежда, — сыронизировал я. — Она сводит в гроб быстрее любого несчастья. Уж вы-то должны об этом знать, господин Левин.

— Оставьте ваши эмигрантские шуточки! Серьезных поводов для нытья у вас нет. Я принес вам новости.

— Что за новости? — спросил я, все еще опасаясь, что всплывет история с моим фальшивым паспортом.

Левин оскалил все свои гигантские зубы. «Он очень часто смеется, — подумал я. — Слишком часто для адвоката».

— Мы нашли вам поручителя, — объявил он. — Человека, который готов гарантировать, что вы не сядете на шею государству. Спонсора! Что вы на это скажете?

— Это Хирш? — спросил я с недоверием.

Левин отрицательно покачал лысой головой.

— У Хирша и в помине не было таких денег. Вы знаете банкира Танненбаума?

Я молчал, не зная, признаваться мне или нет.

— Возможно, — сказал я.

— Возможно? Что значит «возможно»? Опять эти ваши увертки! Вы не можете его не знать! Он же за вас поручился!

Прямо перед нашими окнами стая чаек с криками пронеслась над беспокойно мерцающей зыбью моря. Я не знал никакого банкира Танненбаума. Я вообще никого в Нью-Йорке не знал, кроме Роберта Хирша. Вероятно, это он все устроил. Как он устраивал свои дела во Франции под видом испанского консула.

— Наверное, я действительно его знаю, — сказал я. — В бегах встречаешь столько разных людей. Всех фамилий не упомнишь.

Левин окинул меня скептическим взглядом:

— Даже таких необычных, как Танненбаум [4]?

Я засмеялся.

— Даже таких, как Танненбаум. Почему нет? Именно про Танненбаума и забываешь. Кому в наши дни хочется вспоминать о немецком Рождестве?

Левин фыркнул бугристым носом.

— Мне все равно, знаете вы его или нет. Главное, чтобы он согласился за вас поручиться. А он согласился!

Левин раскрыл портфель. Оттуда выпало несколько газет. Он протянул их мне:

— Утренние! Уже читали?

— Нет.

— Как, еще нет? Здесь что, вообще нет газет?

— Почему же, есть. Просто сегодня я их еще не читал.

— Удивительно! Я-то думал, что уж как раз вы каждое утро первым делом на них набрасываетесь. Разве остальные у вас так не делают?

— Да, наверное.

— А вы нет?

— А я нет. Да и не настолько я знаю английский.

Левин укоризненно покачал головой:

— Странный вы тип!

— Вполне возможно, — ответил я. Я не стал объяснять этому любителю прямых ответов, почему я не рвусь читать сводки с фронтов, покуда меня держат на острове: мне было куда важнее поберечь свои внутренние резервы, не тратя их на бесполезные волнения. Если бы я только сказал ему, что вместо газет читаю по ночам антологию немецкой поэзии, вместе с которой я прошел всю свою via dolorosa, он, наверное, отказался бы представлять мои интересы, приняв меня за душевнобольного.

— Большое спасибо! — сказал я ему и взял предложенные газеты.

Левин продолжал рыться в портфеле.

— Вот двести долларов, которые поручил передать вам господин Хирш, — объявил он. — Первая выплата в счет моего гонорара.

Он вытащил четыре банкноты, развернул их веером, словно игральные карты, и тут же снова куда-то засунул.

Я проводил деньги взглядом:

— Хирш выплатил вам эти деньги в счет гонорара?

— Не вполне. Но вы все равно собирались отдать их мне, не так ли? — Он снова засмеялся. На этот раз он смеялся не только всеми зубами и складками на лице, но и ушами. Они у него двигались в разные стороны, как у слона. — Вы же не хотите, чтобы я работал на вас бесплатно? — кротко спросил он.

— Никоим образом. Но разве вы не сказали, что моих ста пятидесяти долларов не хватит, чтобы меня пустили в Америку?

— Со спонсором хватит! Танненбаум меняет все дело!

Левин просто сиял. Он сиял так, словно приготовился к атаке на мои собственные сто пятьдесят долларов. За них я решил стоять до последнего — пока не заполучу своего паспорта с въездной визой.

Судя по всему, от Левина это тоже не укрылось.

— Сейчас я отнесу все бумаги инспекторам, — деловито объяснил он. — Если все пойдет как надо, к вам через несколько дней приедет мой партнер Уотсон. Он уладит все остальное.

— Уотсон? — изумился я.

— Уотсон, — ответил он.

— Почему Уотсон? — насторожился я.

К моему удивлению, Левин замялся.

— Уотсон происходит из семьи коренных американцев, самых исконных, — принялся объяснять он. — Его предки прибыли в Америку на «Мэйфлауэре». Здесь это все равно что аристократия. Вполне безобидный предрассудок, которым грех не воспользоваться. Особенно в вашем случае. Понимаете?

— Понимаю, — ошеломленно ответил я. Видимо, Уотсон не был евреем. Стало быть, здесь это тоже имеет значение.

— Его участие придаст нашему делу необходимую солидность, — с достоинством заявил Левин. — А также всем нашим дальнейшим заявлениям. — Он встал и протянул мне костистую руку: — Всего наилучшего! Скоро вы будете в Нью-Йорке!

Я не ответил. Все мне не нравилось в этом человеке. Как всякий, чья жизнь зависит от случая, я был суеверен, и поэтому мне казалась дурным предзнаменованием та уверенность, с которой он рассуждал о будущем. Он проявил ее уже в первый день, спросив меня, где я собираюсь поселиться в Нью-Йорке. Среди эмигрантов было не принято об этом спрашивать: это приносило несчастье. Сколько раз случалось, что после подобных расспросов все вдруг начинало идти вкривь и вкось. А Танненбаум — что это за странная и волнующая история? Я все еще не мог в нее до конца поверить. К тому же деньги от Роберта Хирша этот адвокатишка сразу же конфисковал в свою пользу! В планы Хирша это наверняка не входило. Двести долларов! Целое состояние! Свои сто пятьдесят я по копейке собирал целых два года. Не исключено, что в следующий раз Левин потребует отдать и эти деньги! Не сомневался я только в одном: эту неимоверно зубастую гиену действительно прислал ко мне Роберт Хирш.

Из всех, кого я знал, Хирш был единственным подлинным маккавеем [5]. В один прекрасный день, вскоре после подписания перемирия во Франции, он вдруг объявился в Провансе в роли испанского вице-консула. Раздобыв себе дипломатический паспорт на имя Рауля Тенье, он действовал под его видом с поразительной наглостью. Был паспорт настоящим или поддельным — об этом не знал никто. Предполагали, что Хирш получил его через французское Сопротивление. Сам владелец паспорта держал язык за зубами, однако, как было известно каждому, на своем ярком, головокружительном пути он некоторое время работал вместе с французскими подпольщиками. Как бы то ни было, Хирш разъезжал на автомобиле с испанским номером и опознавательным знаком дипломатического корпуса, носил элегантный костюм и в те годы, когда бензин был на вес золота, был постоянно обеспечен горючим. Раздобыть все это он мог только у подпольщиков. В свою очередь он развозил для них оружие, листовки и двухстраничные памфлеты. В то время немцы нередко нарушали границы оккупационной зоны, вторгаясь в свободную часть Франции, чтобы арестовать эмигрантов. Хирш пытался спасти кого мог. Для этого ему пришлись весьма кстати и автомобиль, и паспорт, и собственная отвага. При каждой проверке документов он безжалостно использовал свое положение мнимого дипломатического представителя дружественного Германии диктатора. Он отчитывал патрулирующих солдат, запугивал их своим дипломатическим иммунитетом и тут же грозил генералом Франко и его связями с Гитлером. Не желая нарываться на неприятности, немецкие патрули обычно предпочитали отпустить его подобру-поздорову. Врожденное раболепие заставляло их пресмыкаться перед его титулом и паспортом, а военная дисциплина сочеталась у них со страхом перед ответственностью, особенно у нижних чинов. Впрочем, даже эсэсовцы теряли уверенность, когда на них набрасывался Хирш. Он делал ставку на страх, порождаемый любой диктатурой — везде, даже в собственных рядах; делая субъективным само понятие права, диктатура становится опасной и для своих собственных приверженцев, неспособных уследить за постоянно изменяющимися предписаниями начальства. Хирш пользовался бессилием трусости, которая, наряду с жестокостью, является логическим следствием деспотизма.

На несколько месяцев он стал ходячей легендой среди эмигрантов. Некоторым из них он спасал жизнь, снабжая их удостоверениями личности: у него откуда-то был запас пустых формуляров, которые он заполнял по мере необходимости. С этими паспортами эмигрантам удавалось бежать через Пиренеи, в то время как их уже разыскивало гестапо. Других прятали по окрестным монастырям, до тех пор пока не появлялась возможность переправить их в более надежное место. Двоих эмигрантов Хирш вытащил прямо из-под стражи и помог им скрыться. В своем автомобиле он почти в открытую пачками перевозил подпольную литературу. Тогда же он освободил и меня, а также двоих политических беженцев из лагеря для интернированных, заявившись туда в форме эсэсовского офицера. Все предчувствовали, что этот крестовый поход одиночки против целой машины насилия неизбежно должен завершиться насильственной смертью. Внезапно Хирш куда-то исчез. По слухам, его расстреляли гестаповцы. Как водится, нашлись даже люди, уверявшие всех, что были свидетелями его ареста. После моего освобождения из лагеря для интернированных мы с ним часто встречались и, бывало, просиживали целые ночи напролет за разговорами. Хирш был вне себя от того, что немцы охотятся на евреев как на кроликов, а те безо всякого сопротивления позволяют тысячами запихивать себя в вагоны для скота и отправлять в лагеря смерти. Он был не в силах понять, почему они ни разу не попытались восстать и оказать сопротивление, а покорно отправлялись на смерть, несмотря на то что некоторые, по крайней мере, знали о неминуемой гибели и могли поднять восстание хотя бы для того, чтобы заодно утащить в могилу и кого-нибудь из своих убийц. Мы оба знали, что эту загадку невозможно было объяснить такими очевидными мотивами, как страх, последняя, отчаянная надежда на спасение или, хуже того, трусость, — скорее уж наоборот: гораздо большее мужество требовалось для того, чтобы молча принять смерть, а не устроить напоследок кровавую бойню в подражание классическим образцам тевтонской ярости. И все же Хирш был вне себя от этой двухтысячелетней еврейской покорности, тянущейся со времен Маккавеев. Он ненавидел свой собственный народ и осознавал эту ненависть с болью и любовью. Подняться на войну с насилием его побудила не только человечность — помимо прочего, это было еще и восстание против самого себя.

Я взял газеты, предложенные Левиным. По-английски я понимал неважно, и мне стоило большого труда их читать. На нашем корабле был один сириец, который одолжил мне английскую грамматику на французском языке и сам дал несколько уроков; когда его выпустили с острова, он подарил свою книгу мне, и я продолжал по ней заниматься. Произношение я по мере сил осваивал с помощью портативного граммофона, который привезла с собой на Эллис-Айленд семья эмигрантов из Польши. К нему прилагалась дюжина пластинок, составлявших целый курс английского языка. По утрам граммофон выносили из спального зала в дневной зал, и вся семья, устроившись перед ним в углу, принималась упражняться в английском. Они благоговейно внимали медленному, густому голосу диктора, неспешно повествовавшему о жизни воображаемого английского семейства Браунов — владельцев собственного дома с садом, у которых были сын и дочь, ходившие в школу и выполнявшие домашние задания, также у мистера Брауна имелся велосипед, на котором он ездил на работу, а миссис Браун поливала цветы и готовила, она носила кухонный передник, а волосы у нее были черные. День за днем отчаявшиеся эмигранты с головой ныряли в эту размеренную жизнь; сидя перед граммофоном, они, как в замедленной съемке, открывали и закрывали рот в такт голосу диктора, а вокруг рассаживались другие беженцы и тоже пытались заниматься, пользуясь представившимся случаем. Порою в сумерках можно было подумать, что сидишь возле пруда со старыми карпами, которые, медленно всплыв на поверхность, открывают и закрывают рты в ожидании кормежки.

Конечно, в лагере имелись люди, бегло говорившие по-английски — те, чьим родителям хватило дальновидности отправить детей в реальную школу, чтобы учить английский вместо латыни и греческого, как в гимназиях. Теперь они превратились в самых востребованных учителей и время от времени давали уроки своим товарищам по несчастью, корпевшим над газетами, выводившим буквы и учившимся счету по сводкам о погибших и раненых: десять тысяч убитых, двадцать тысяч раненых, пятьдесят тысяч пропавших без вести, сто тысяч пленных, — в эти минуты все страдания мира сжимались до размеров школьного урока, на котором ученикам предстояло усвоить правильное произношение звука th в слове thousand. Наши отличники не переставая повторяли его, этот нелегкий звук th, которого нет в немецком языке и по неправильному произношению которого можно моментально узнать иностранца: th как в слове thousand, fifty thousand мертвых в Берлине и в Гамбурге. Они все время твердили эти примеры, пока кто-нибудь, запнувшись и побледнев, вдруг не выпадал из роли прилежного ученика и не принимался испуганно бормотать: «Гамбург? Там же осталась моя мама!»

Не знаю, что за произношение усвоил я во время этих уроков на Эллис-Айленде, только очень скоро почувствовал, что не в силах слушать, как военные сводки превращаются в азбуку для первоклассников. Лучше уж было сражаться с моей идиотской грамматикой, зазубривая тексты про Карла, который носит зеленую шляпу, и про его сестру двенадцати лет, которая очень любит пирожные, а также про его бабушку, которая по-прежнему катается на коньках. Из этих премудростей, родившихся в головах почтенных педагогов прошлого, можно было построить себе маленький идиллический мирок, отгородившись от всех кровавых ужасов, про которые писали в газетах. Да и без того мне тошно было смотреть на этих эмигрантов: поневоле стыдясь своего родного языка, они даже в разговорах между собой спешили как можно скорее перейти на английский, беспомощно ломая и коверкая язык, — не столько ради учения, сколько затем, чтобы разорвать последнюю связь с прошлым, отказавшись от языка палачей и убийц. За два дня до освобождения у меня пропал мой любимый сборник немецкой поэзии. Я оставил его на столе в дневном зале, а обнаружил уже в клозете — изорванным в клочья и измазанным в нечистотах. Что ж, пожалуй, виноват был я сам: здесь волшебные строки немецкой лирики могли показаться только жестокой издевкой над всеми страданиями, причиненными этим людям все той же Германией.

Уотсон, компаньон Левина, действительно появился несколько дней спустя. Он оказался дородным господином с широким, мясистым лицом и коротко подстриженными белыми усами. Как я и думал, он не был евреем и ни в чем не проявлял свойственного Левину любопытства, как, впрочем, и присущей ему сообразительности. Он не говорил ни по-немецки, ни по-французски; вместо этого он постоянно размахивал руками и светился глуповатой, успокаивающей улыбкой. С грехом пополам нам с ним удалось объясниться. Уотсон не стал задавать вопросов, а только императорским мановением руки подал мне знак ждать, а сам отправился в управление к инспекторам.

Между тем из женского отделения внезапно донесся сдавленный ропот. Тотчас в ту сторону устремились надзиратели. Там уже собралась толпа, обступившая одну из женщин. Та лежала на полу и стонала.

— Что случилось? — спросил я какого-то старика, который тоже было поспешил к месту происшествия, но вскоре вернулся назад. — Снова нервный припадок?

Старик покачал головой:

— По-моему, одна из женщин собралась рожать.

— Что? Рожать? Здесь?

— Похоже на то. Хотел бы я знать, что скажут на это инспектора. — Старик безрадостно усмехнулся.

— Преждевременные роды! — объявила одна из женщин, одетая в кофту из красного бархата. — За месяц до срока. Ничего удивительного при такой нервотрепке.

— Ребенок уже родился? — спросил я.

Женщина смерила меня ироническим взглядом:

— Нет, конечно! У нее только первые схватки. Это может длиться несколько часов.

— Ребенок будет американцем, если она родит его здесь? — спросил старик.

— А кем же? — удивилась женщина в красной кофте.

— Я имею в виду здесь, на Эллис-Айленде. Это ведь еще не настоящая Америка, а только карантин. Америка там, на берегу!

— Здесь тоже настоящая Америка, — не унималась женщина. — Охранники ведь американцы! И инспектора тоже!

— Для матери это было бы счастьем, — сказал старик. — Так у нее сразу появится американский родственник — собственный ребенок. Тогда ее скорее пропустят. Эмигрантов, у кого есть американские родственники, всегда пускают.

Старик осторожно огляделся и смущенно улыбнулся.

— Если этого ребенка не признают американцем, он станет первым настоящим гражданином мира, — сказал я.

— Вторым, — возразил мне старик. — Первого я видел в тридцать седьмом году на мосту между Австрией и Чехословакией. На этот мост полиция обеих стран согнала немецких эмигрантов. Деваться им было некуда: с двух концов моста полиция выставила оцепление. Так они и проторчали три дня на самой границе. За это время одна женщина успела родить.

— Что же стало с ребенком? — поинтересовалась женщина в красной кофте.

— Он умер, прежде чем обе страны успели объявить из-за него войну, — ответил старик. — Все это было еще в гуманные времена, до присоединения к Германии, — добавил он, как бы извиняясь. — Потом уже и мать и ребенка просто прибили бы, как котят.

В дверях управления появился Уотсон. В своем светлом клетчатом костюме он, словно великан, возвышался над сгорбленными фигурами беженцев, сгрудившихся у входа. Я быстро двинулся навстречу ему. Мое сердце внезапно бешено заколотилось. Уотсон размахивал моим паспортом.

— Вам повезло, — объявил он. — Здесь какая-то женщина рожает; инспектора от этого совершенно одурели. Вот ваша виза.

Я взял паспорт. Руки у меня дрожали.

— На какой срок? — спросил я.

Уотсон рассмеялся:

— Они собирались дать вам транзитную всего на четыре недели, а дали туристическую на два месяца. Скажите спасибо этой роженице. Думаю, им хотелось поскорее отделаться и от нее, и от меня. Для женщины уже вызвали моторную лодку. Ее повезут в больницу. Мы можем ехать вместе с ней. Ну, как вам это нравится? — Уотсон крепко хлопнул меня по спине.

— Значит, теперь я свободен?

— Конечно! Ближайшие два месяца. А там мы что-нибудь придумаем.

— Два месяца! — сказал я. — Целая вечность!

Уотсон потряс своей львиной гривой:

— Никакая не вечность! Только два месяца! Хорошо бы нам поскорее обсудить наши следующие шаги.

— Только на том берегу, — сказал я. — Не сейчас!

— Ладно! Но постарайтесь не слишком затягивать. Да, вот еще: нам нужно разобраться кое с какими расходами. Проезд, сбор за визу и еще пара мелочей. Все вместе обошлось в пятьдесят долларов. Лучше всего рассчитаться прямо сразу. Остаток гонорара вы внесете, когда немного обживетесь.

— А сколько еще остается?

— Сто долларов. Совсем недорого. Мы же не изверги какие-нибудь.

На это я ничего не ответил. Мне вдруг захотелось поскорее выбраться из этого зала. Прочь с острова Эллис-Айленд! Я боялся, что в последний момент дверь управления откроется и инспектора потребуют оставить меня здесь. Поспешно вытащив свой тощий бумажник, я отсчитал пятьдесят долларов. У меня оставалось еще девяносто девять и вдобавок сто долларов долгу. «Похоже на вечную кабалу у этих адвокатов», — промелькнуло у меня в голове. Но в эту минуту мне было все равно; меня захлестнула волна трепещущего, неудержимого нетерпения.

— Так мы можем идти? — спросил я.

Женщина в красной бархатной кофте рассмеялась:

— Схватки могут продолжаться несколько часов, прежде чем она начнет рожать. Несколько часов! Но они там, за дверью, об этом понятия не имеют. Ох уж эти инспектора! Всё они знают, только не это. Ну да я не собираюсь их просвещать, боже упаси! Каждая живая душа, что отсюда выбирается, вселяет в других надежду. Правда ведь?

— Правда, — сказал я. На пороге появилась роженица, которую поддерживали два человека.

— Мы идем с ней вместе? — спросил я Уотсона.

Тот кивнул. Женщина в бархатной кофте пожала мне руку. Старик тоже подошел и поздравил меня. Мы направились к выходу. Там у меня потребовали паспорт. Полицейский сразу же вернул его мне.

— Успеха! — сказал он и тоже протянул руку. Впервые в жизни полицейский пожимал мою руку и желал мне успеха. Это обстоятельство подействовало на меня как-то странно: вдруг поверилось, что я действительно был на свободе.

Нас погрузили в моторную лодку, больше похожую на небольшой катер. Беременную, в сопровождении двоих охранников, уложили на корме; Уотсон, я и еще несколько освобожденных стояли на носу. Шум моторов и гудки окружавших нас кораблей заглушали слабые стоны женщины. Солнце и ветер играли бликами, со всех сторон освещавшими нашу лодку, так что казалось, будто она парит между небом и водой. Я не смотрел по сторонам, а только крепко прижимал к телу свой паспорт, спрятанный во внутреннем кармане. Небоскребы Манхэттена стремительно вырастали на фоне ослепительно-яркого неба. Вся переправа заняла лишь несколько минут.

Когда мы причалили к берегу, один из эмигрантов вдруг зарыдал. Это был старичок на тоненьких ножках в старомодной зеленой велюровой шляпе. Его усы подрагивали, он бросился на колени и в бессмысленном жесте воздел руки к небу. Он выглядел трогательным и жалким в ярком свете утреннего солнца. Его жена, морщинистая, смуглая, как орех, старушка, стала его поднимать. Она была раздосадована:

— Костюм испачкаешь! А другого у тебя нет!

— Мы в Америке! — пробормотал он.

— Да, мы в Америке, — прокричала она в ответ. — А где Иосиф? А Самуил? Где они? А где Мирьям, где они все? Мы в Америке, — повторила она. — А где все остальные? Вставай и больше не пачкай костюма.

Она обвела нас взглядом своих мертвых, неподвижных, как у насекомого, глаз.

— Мы в Америке! А где все остальные? Где наши дети?

— Что она говорит? — спросил Уотсон.

— Радуется, что наконец в Америке.

— Охотно ей верю. Здесь у нас земля обетованная. Вы и сами, наверное, тоже рады?

— Еще бы! Большое вам спасибо за помощь!

Я осмотрелся. Казалось, на улицах кипело автомобильное сражение. Я никогда не видел сразу так много машин. В Европе с начала войны они почти перестали ездить: бензина там постоянно не хватало.

— А где же солдаты? — удивился я.

— Какие солдаты?

— Но ведь Америка ведет войну!

Уотсон расплылся в широкой улыбке.

— Война идет в Европе и в Тихом океане, — благодушно объяснил он. — Не здесь. В Америке войны нет. Здесь мир.

Я и забыл об этом. Действительно, враг находился на другом конце света. Здесь не было нужды защищать границы. Здесь не стреляли. Здесь не было и руин. Не было бомбардировок. Не было разрушений.

— Мир, — промолвил я.

— Не то что в Европе, правда? — с гордостью спросил Уотсон.

Я кивнул:

— Да, совсем иначе.

Уотсон указал на одну из поперечных улиц.

— Вон там стоянка такси. А напротив останавливается автобус. Вы ведь не собираетесь идти пешком?

— Почему же? Мне как раз хотелось прогуляться. Я слишком долго просидел взаперти.

— Ах вот оно что! Ну как хотите. Кстати, заблудиться в Нью-Йорке невозможно. Почти все улицы здесь вместо названий имеют номера. Очень удобно.

Я шел по городу словно пятилетний ребенок — примерно настолько я понимал тогда по-английски.

Я брел под тропическим дождем разных звуков: шум, голоса, автомобильные гудки, смех, крики — взволнованный гул жизни; мне пока еще не было до него никакого дела, но он уже нахлынул на меня подобно урагану, врываясь во все мои чувства. Я слышал только шум, но не понимал его смысла, и точно так же я видел свет, но не понимал, откуда он взялся и зачем он был нужен. Я шел по городу, и каждый встречный казался мне новым Прометеем: он делал знакомые мне жесты, смысла которых я не понимал; он произносил какие-то слова, но их значение оставалось загадкой. Все вокруг меня таило бездну различных смыслов, скрытых от меня, не владевшего этим языком. Совсем не так было в европейских странах, где все было понятным и однозначным. Здесь же казалось, что я ступаю по громадной арене, где все: прохожие, официанты, шоферы и продавцы — разыгрывают непонятный спектакль, в центре которого находился я сам, но в то же время был из него исключен, потому что не мог понять его смысла. И тут меня осенило, что это мгновение неповторимо, что оно никогда не вернется. Уже завтра я включусь в общую игру, да что там — уже сегодня вечером, когда доберусь до гостиницы, я снова начну борьбу за жизнь: буду ползать на брюхе, фальшивить, торговаться, нести ту полуложь-полуправду, из которой и состоят мои будни. Но сейчас, в это мгновение, город являл мне свое истинное лицо: дикое, кричащее, чужое и безучастное; он еще не принял меня и поэтому оставался холодным, беспристрастным, подавляющим и одновременно прозрачным, как филигрань, как громадная, сверкающая дароносица в католическом храме. Мне казалось, будто само время на минуту затаило дыхание, как бы умолкнув в таинственной цезуре: все вдруг сделалось возможным, любое решение — осуществимым, неподвластным силе тяжести и законам движения, и только ты один был волен решать, рухнешь ты или устоишь.

Я медленно брел по бурлящему городу; я и видел его, и не видел. Все эти годы я был занят только одной примитивной задачей: выживанием — и был настолько поглощен ею, что, влекомый инстинктом самосохранения, привык не замечать жизнь других людей. Мною владело непреодолимое стремление выжить, как на тонущем корабле за секунду до начала общей паники, когда перед тобой остается одна цель — не умереть. Теперь же, в эти непередаваемые минуты, я вдруг почувствовал, что, может быть, моя жизнь начинается сначала, веером разворачиваясь передо мною, что у меня пусть ненадолго, но снова появляется будущее, а вместе с ним за моими плечами грозит вновь подняться и прошлое с его запахом крови и могильного тлена. Я смутно чувствовал: прошлое было такое, что могло легко убить меня, но сейчас я не хотел об этом задумываться. Нет, только не в этот час сверкающих витрин, пьянящего запаха свободы, полуденной суеты с ее тысячами незнакомых лиц, разноголосым гулом, жаждой жизни и ослепительным светом, только не в этот час, когда я, как нелегальный перебежчик, пробирался через границу двух миров, не принадлежа в этот миг ни к одному из них, — словно я смотрел фильм, который запустили не с той звуковой дорожкой и в котором внезапно обнаружилось что-то завораживающее, нечто большее, чем игра света и красок, очарование таинственности или детская уверенность в том, что тайна обернется обманом. Сейчас мне казалось, что сама жизнь спешила вновь открыться мне после многолетней самоизоляции, вызванной жесточайшей необходимостью, она просила и вопрошала, призывала увидеть и постичь, стремилась вырвать меня из топкой трясины воспоминаний и обратить к робкой, еще неясной надежде. «Так, значит, я и в самом деле еще жив? — думал я, вглядываясь в глубь громадного открытого зала, полного сверкающих хромированными деталями игровых автоматов, трещавших звонками и перемигивавшихся разноцветными лампочками, — неужели это правда? Выходит, еще не все в моей душе высохло и отмерло, выходит, можно перестать думать о выживании и попытаться жить? Просто начать новую жизнь — с чистого листа, жизнь неизвестную, полную неведомых возможностей и смыслов? Значит, теперь все возможно, и это не будет предательством всех погибших — тех, для кого забвение станет подобно второму убийству?»

Я шагал по улицам с номерами вместо названий, и чем дальше я шел, тем уже и грязнее становились улицы; наконец я очутился перед зданием с вывеской «Гостиница «Рауш», стоявшим чуть поодаль от мостовой. Вход в гостиницу был украшен плитками под мрамор, одна из которых была расколота. Я вошел внутрь и сразу же замер. После яркого солнечного света я оказался в полумраке, где едва мог различить стойку, несколько диванов с красной обивкой и кресло-качалку, с которой поднялась какая-то фигура, напоминавшая медведя.

— Вы, наверное, Людвиг Зоммер? — спросил медведь по-французски.

— Да, — ошеломленно ответил я. — Откуда вы знаете?

— Роберт Хирш известил нас, что вы должны со дня на день приехать. Меня зовут Владимир Мойков. Я здесь за управляющего, официанта и мальчика на побегушках.

— Хорошо, что вы говорите по-французски. Иначе я был бы нем как рыба.

Мойков пожал мне руку.

— Говорят, будто рыбы самые разговорчивые твари там, под водой, — заявил он. — Все, что угодно, только не немые. Результат последних исследований. Если хотите, можете говорить со мной и по-немецки.

— Вы немец?

Широкое лицо Мойкова покрылось множеством складок.

— Нет. Я остаточный продукт нескольких революций. Сейчас я американец. А до этого был чехом, русским, поляком, австрийцем — смотря в чьи руки переходило местечко, из которого родом моя мать. Даже немцем — во время оккупации. Я вижу, вам хочется пить. Хотите водки?

Немного замявшись, я вспомнил, как быстро тают мои деньги.

— Сколько стоят ваши номера?

— Самый дешевый — два доллара в сутки. Но это совсем крошечная каморка. — Мойков потянулся к ящику с ключами. — Без удобств. Но душ в том же коридоре.

— Я его беру. А сразу за месяц дешевле?

— Пятьдесят долларов. Если заплатите вперед — сорок пять.

— Хорошо.

Мойков расплылся в улыбке, словно престарелый павиан.

— Водка входит в процедуру заключения договора. За счет гостиницы. Кстати, я сам ее делаю. Она у меня неплохая.

— Помнится, в Швейцарии мы ее делали на смородиновых почках с кусочком сахара, разводили пятьдесят на пятьдесят, — сообщил я. — Спирт нам поставлял один аптекарь. Водка выходила гораздо дешевле самого дрянного самогона. Счастливое было времечко — зима сорок второго года.

— Сидели в тюрьме?

— В Беллинцоне. К сожалению, всего лишь одну неделю. За нелегальное пересечение границы.

— Смородинные почки, — задумался Мойков. — Неплохая идея! Только где их найти в Нью-Йорке?

— Не важно, все равно они там почти не чувствовались, — утешил его я. — Эту идею подал нам один белорус. А водка у вас действительно хороша.

— Вот и прекрасно. В шахматы играете?

— В тюремные. Не в гроссмейстерские. В беженские шахматы — чтобы отвлечься от ненужных мыслей.

Мойков кивнул.

— Бывают еще языковые шахматы, — объяснил он. — Здесь в них помногу играют. Шахматы активизируют абстрактное мышление, за ними хорошо повторять английскую грамматику. Давайте я покажу вам вашу комнату.

Моя каморка действительно оказалась совсем крохотной и довольно темной: ее окна выходили во внутренний двор. Я заплатил сорок пять долларов и засунул чемодан в шкаф. Сверху комната освещалась светильником из литого металла, а на столе стояла маленькая лампочка с зеленым абажуром. Я проверил лампу: оказалось, что ее вполне можно было оставлять на ночь. Это меня обрадовало. После жизни в подвале брюссельского музея я ненавидел спать в полной темноте. Затем пересчитал свои деньги. Я не знал, сколько можно прожить на сорок девять долларов в Нью-Йорке, но это меня не особо заботило. Мне не раз случалось обходиться и куда меньшими суммами. «Покуда ты жив, ничто не потеряно окончательно» — так сказал мне незадолго до смерти покойный Зоммер, настоящий владелец моего паспорта. Странно даже, насколько он был прав — и ошибался одновременно.

— Вот вам письмо от Роберта Хирша, — сказал Мойков, когда я вновь спустился в холл. — Он не знал, когда именно вы появитесь. Лучше всего сходите к нему ближе к вечеру. Днем он работает, как почти все из ваших.

«Работа! — подумал я. — Легальная работа! Какое счастье! Вот бы и мне такую!» До сих пор мне случалось работать только незаконно, без разрешения, в вечном страхе перед полицией.

III

К Хиршу я отправился уже в обед. Ждать до вечера не было сил. По указанному адресу я обнаружил небольшой магазинчик с двумя окнами, в которых были расставлены радиоприемники, электрические утюги, фены, миксеры и электроплитки; сталь и хром ярко сверкали, однако дверь была заперта. Я подождал немного, а затем мне пришло в голову, что Хирш, должно быть, ушел обедать. Несколько разочарованный, я поплелся назад. Внезапно у меня подвело желудок. Я беспомощно осмотрелся вокруг. Надо было что-нибудь съесть, не тратя лишних денег. На ближайшем углу я заметил магазинчик, который отдаленно напоминал аптеку. В витрине были выставлены клизмы, флаконы с туалетной водой и реклама аспирина, однако через открытую дверь я разглядел некое подобие бара, за которым сидели посетители; они ели. Я вошел внутрь.

— Что вам угодно? — нетерпеливо спросил меня из-за стойки молодой человек, одетый в белое.

Я застыл в недоумении. Я впервые пытался заказать себе что-то в Америке. Наконец я показал на тарелку сидевшего рядом посетителя.

— Гамбургер? — проревел молодой человек.

— Гамбургер, — промямлил я изумленно. Я никак не ожидал, что мое первое английское слово окажется немецким.

Гамбургер был сочным и вкусным. К нему мне выдали две булочки. Молодой человек снова что-то рявкнул. Я ничего не понял в его громком стаккато, однако заметил, что мой сосед перешел к мороженому. Я снова показал на его тарелку. Мороженого я не ел уже несколько лет. Но молодой человек этим не удовольствовался. Он показал мне на большое табло, висевшее у него за спиной, и рявкнул еще громче.

Мой сосед взглянул на меня. У него была лысина и усы как у кита.

— Какое мороженое? — медленно произнес он, обращаясь ко мне словно к ребенку.

— Обычное, — сказал ему я, чтобы хоть как-нибудь ответить.

Кит засмеялся.

— Здесь есть сорок два сорта мороженого, — объяснил он.

— Что?

Мой собеседник указал на табло:

— Выбирайте.

Мне удалось разобрать слово «фисташки». В Париже разносчики продавали фисташковые орехи посетителям уличных кафе. Но фисташкового мороженого я еще никогда не видел.

— Фисташки, — заказал я. — И кокосовый орех.

Я расплатился и медленно направился к выходу. До сих пор мне не доводилось обедать в аптеках. Я прошел мимо рецептурного отдела и отдела готовых лекарств. Кроме медикаментов здесь продавали резиновые перчатки, книги и золотых рыбок. «Что за страна! — подумал я, выйдя на улицу. — Сорок два сорта мороженого, война и ни одного солдата на улицах».

Я отправился обратно в гостиницу. Издалека увидел ее потертый мраморный фасад, и он вдруг показался мне маленьким кусочком родины в этом чужом мире. Мойкова нигде не было видно. Вокруг не было ни души. Казалось, вся гостиница вымерла. Я прошел через холл с плюшевой мебелью и двумя-тремя жалкими пальмами в кадках. Здесь тоже было пусто. Я забрал ключ, поднялся к себе в комнату и, не раздеваясь, завалился на кровать, чтобы немножко вздремнуть. Проснувшись, я не сразу понял, где нахожусь. Оказалось, я и в самом деле заснул и видел во сне что-то тягостное, даже просто мерзкое. Сейчас комната была наполнена розовым колыханием сумерек. Я встал и посмотрел в окно. Внизу два негра тащили бачки с мусором. С одного из бачков свалилась крышка и с дребезгом ударилась о бетонный пол. Тут я наконец вспомнил только что увиденный сон. А ведь когда-то я надеялся, что эти кошмары оставят меня по ту сторону океана!

Я спустился в холл. Теперь Мойков был на месте; он сидел за столом в обществе чрезвычайно изысканной пожилой дамы. Он помахал мне рукой. Я взглянул на часы. Пора было отправляться к Хиршу. Я проспал дольше, чем думал.

Перед входом в магазин, где работал Роберт Хирш, сгрудилась небольшая толпа. «Несчастный случай или полиция», — подумал я; это было первое, что пришло мне на ум. Я спешно протиснулся сквозь толпу и только тут услышал оглушительный голос диктора. В окнах магазина теперь воцарились три репродуктора, а дверь была раскрыта нараспашку. Голос шел из репродукторов. Внутри помещения было пусто и темно.

Внезапно я заметил Хирша. Он стоял на улице под репродукторами. Я сразу узнал его узкое лицо и рыжеватые волосы. Он совсем не изменился.

— Роберт, — тихо позвал я. Я стоял прямо за его спиной, но меня заглушал троекратно усиленный голос диктора.

Хирш не слышал меня.

— Роберт! — закричал я. — Роберт!

Он обернулся. Его лицо изменилось.

— Людвиг! Ты? Когда ты приехал?

— Сегодня утром. Я уже приходил в обед, но тут никого не было.

Мы пожали друг другу руки.

— Здорово, что ты приехал, — сказал он. — Чертовски здорово, Людвиг! Я думал, что тебя уже нет в живых.

— Я тоже думал, что тебя нет в живых, Роберт. В Марселе об этом только и говорили. Кое-кто рассказывал даже, будто видел, как тебя расстреляли.

Хирш расхохотался.

— Эмигрантские бредни! Кстати, раньше времени похоронят — долго жить будешь. Здорово, что ты приехал, Людвиг.

Он показал на тройную батарею громкоговорителей в окне.

— Рузвельт говорит, — сказал он. — Твой спаситель. Давай послушаем.

Я кивнул. Могучий, усиленный репродуктором голос и без того подавлял всякие эмоции. Да мы и не привыкли к многословным излияниям; на своем крестном пути мы настолько часто теряли друг друга из виду, а потом снова находили или не находили, что привыкли об этом молчать или говорить совсем скупо, как о чем-то повседневном. Некоторые из наших погибли, некоторых арестовали, а с кем-то нам довелось встретиться вновь. Однако мы сами были живы, и этого было достаточно. «Точнее говоря, в Европе этого было достаточно, — подумал я. — Здесь все иначе». Я был взволнован. Кроме того, я почти совсем не понимал, о чем говорит президент.

Я заметил, что и Хирш, по-видимому, тоже слушал не очень внимательно. Он рассматривал людей, столпившихся перед витриной. Большинство из них безучастно стояли перед репродукторами, слушая речь; некоторые вставляли замечания. Толстая блондинка с высокой прической презрительно рассмеялась, сделала гримасу, покрутила пальцем у виска и удалилась нетвердой походкой, оставив после себя запах тяжелого перегара.

— They should kill that bastard! [6] — пробурчал стоявший рядом со мной мужчина в спортивной куртке в клеточку.

— Что значит kill? — спросил я у Хирша.

— Убивать, — объяснил он со смехом. — Уж это слово тебе надо бы знать.

В этот миг репродукторы замолчали.

— Так ты специально для этого включил всю свою технику? — спросил я. — Принудительное воспитание человечности?

Он кивнул.

— Моя давняя слабость, Людвиг. Я все еще пытаюсь что-то исправить. Но это безнадежно. Куда ни кинь — все одно и то же!

Толпа быстро рассосалась. Только господин в спортивной куртке был еще здесь.

— На каком это языке вы говорите? — пробурчал он. — На немецком?

— На французском, — спокойно возразил Хирш. На самом деле мы говорили по-немецки. — На языке ваших союзников!

— Хороши союзнички! Из-за них мы и ввязались в войну. Это все Рузвельт!

Он заковылял прочь.

— Все время одно и то же, — заметил Хирш. — Ненависть к иностранцам — вернейший признак примитивности.

Он взглянул на меня:

— Ты отощал, Людвиг! И постарел. Я думал, тебя нет в живых. Странно, что такое всегда приходит на ум, когда кого-нибудь долго не видишь. Не такие уж мы старики!

Я рассмеялся:

— Такова уж наша проклятая жизнь, Роберт.

Хирш был примерно моим ровесником — тридцати с небольшим лет, — но выглядел куда моложе, чем я. Он также был стройнее и ниже ростом.

— Я тоже был уверен, что ты погиб, — сказал я.

— Этот слух пустил я сам, чтобы проще было скрыться, — объяснил Хирш. — Самое время было рвать когти!

Мы вошли в магазин; теперь радиоприемник надрывался от восторга: слащавый голос рекламировал кладбище. «Сухой, песчаный грунт, — разобрал я. — Живописная местность!»

Хирш убавил громкость и достал из холодильника стаканы, лед и бутылку.

— Последние запасы абсента, — объяснил он. — Сегодня у нас есть повод откупорить бутылку.

— Абсент? — удивился я. — Настоящий?

— Нет, ненастоящий. Эрзац, как обычно. «Перно». Но все-таки он из Парижа. Салют, Людвиг! Мы все еще живы!

— Салют, Роберт!

Я терпеть не мог «Перно»: он отдавал лакрицей и анисом.

— Так где же ты скрывался во Франции?

— Меня три месяца прятали в одном монастыре в Провансе. Святые отцы были просто восхитительны. Они бы с радостью сделали из меня католика, но настаивать не стали. Кроме меня в монастыре прятались двое сбитых английских летчиков. На всякий случай мы тоже ходили в рясах. Я за это время успел освежить свой английский. Теперь у меня легкий оксфордский акцент — мои летчики там учились. Да, а Левин у тебя все деньги забрал?

— Нет. Только те, которые ты с ним передал.

— Хорошо! Потому-то я и не все отправил вместе с ним, — рассмеялся Хирш. — Вот часть недостающая. Иначе он бы и ее у тебя забрал.

Две банкноты по пятьдесят долларов он засунул мне в карман.

— Мне пока что ничего не нужно, — заупирался я. — У меня и своих пока довольно. В Европе у меня никогда столько не было. Давай я пока попробую сам справиться.

— Ерунда, Людвиг! Я же прекрасно знаю, что у тебя за капиталы. И потом, доллар в Америке в два раза дешевле, чем в Европе, зато и бедным здесь быть в два раза тяжелее, чем где-нибудь. Кстати, ты слышал что-нибудь о Йозефе Рихтере? Когда я уехал в Испанию, он оставался в Марселе.

Я кивнул.

— Там его и схватили. Прямо перед американским консульством. Он не успел проскочить в здание. Ты знаешь, как это бывало.

— Да, — сказал он, — знаю.

Окрестности иностранных консульств во Франции были излюбленным местом охоты гестаповцев и жандармов. Большинство эмигрантов пыталось получить там выездные визы. Пока они оставались на дипломатической территории, их не трогали, но как только они выходили на улицу, их тут же арестовывали.

— А Вернер? — спросил Хирш. — С ним что случилось?

— Его поймали гестаповцы. Избили до полусмерти и отправили в концлагерь.

Я не спрашивал Роберта, как ему удалось сбежать из Франции. Он меня тоже. Это была старая привычка: о чем сам не знаешь — о том не проболтаешься, а кто из нас мог поручиться, что выдержит нынешние изощренные пытки?

— Что за народ! — внезапно воскликнул Хирш. — Что за проклятый народ, который так преследует своих беженцев. И к такому народу мы принадлежим!

Он уставился прямо перед собой. Мы помолчали немного.

— Роберт, — сказал я наконец, — а кто такой Танненбаум?

Он вышел из задумчивости:

— Танненбаум — еврейский банкир. Живет здесь уже много лет. Богат. Бывает очень великодушен, если его немножко подтолкнуть.

— Хорошо. Кто же его подтолкнул, что он решил мне помочь? Ты, Роберт? Снова принудительное воспитание гуманизма?

— Нет, Людвиг. Не я. Это была Джесси Штайн — самое кроткое создание среди здешних эмигрантов.

— Джесси? Она тоже здесь? Кто же ее сюда переправил?

Хирш рассмеялся:

— Она сама себя переправила, Людвиг. Без посторонней помощи. Со всеми удобствами. Да что там — с шиком! Она перебралась в Америку так же, как когда-то Фольберг в Испанию. Ты обнаружишь здесь немало знакомых. Даже в гостинице «Рауш». Не всех нас удалось уничтожить или посадить в концлагерь.

Два года тому назад Фольберг промучился несколько недель, осаждая франко-испанскую границу. Он не смог получить ни выездной французской, ни въездной испанской визы. В то время как прочие эмигранты карабкались тайными тропами через Пиренеи, Фольберг, неспособный к горным переходам, в отчаянии взял напрокат допотопный «роллс-ройс» с запасом бензина километров на тридцать и покатил в Испанию прямо по главной дороге. Владелец автомобиля взял на себя роль шофера. Он одолжил Фольбергу свой лучший костюм со всеми боевыми орденами, которые тот гордо выставил напоказ, вальяжно развалившись на заднем сиденье. Блеф удался. Никто из пограничников не решился потребовать визу у мнимого владельца «роллс-ройса». Вместо этого все они столпились у капота, а Фольберг снисходительно объяснял, что там к чему.

— Что, Джесси Штайн приехала в Нью-Йорк на «роллс-ройсе»? — съехидничал я.

— Нет, Людвиг. Она прибыла последним рейсом «Королевы Мэри» перед началом войны. Когда она сошла с корабля, ее виза была действительна только два дня. Но ее сразу же продлили еще на шесть месяцев. И с тех пор регулярно продлевают каждые полгода.

Внезапно у меня перехватило дыхание. Я уставился на Хирша.

— Роберт, такое и в самом деле бывает? — спросил я. — Значит, визу здесь могут продлить? Даже туристическую?

— Именно туристическую. Другие не нужно продлевать. Это уже настоящие въездные визы по так называемым номерам квот — первый шаг к натурализации через пять лет. Все квоты уже расписаны на десять или двадцать лет вперед! С такой визой разрешается даже работать, а с туристической нет. Твоя виза на сколько?

— На восемь недель. Ты действительно думаешь, что ее могут продлить?

— А почему нет? Левин и Уотсон — довольно бойкие ребята.

Я откинулся на спинку стула. Внезапно почувствовал глубокое облегчение — впервые за много лет. Хирш посмотрел на меня. Он рассмеялся.

— Что же, сегодня вечером мы отпразднуем начало добропорядочной буржуазной стадии твоей эмиграции, — заявил он. — Пойдем где-нибудь отужинаем. Время via dolorosa ушло навсегда, Людвиг.

— Только до завтра, — возразил я. — С утра я отправлюсь на поиски работы и сразу же снова нарушу закон. Как тебе нью-йоркские тюрьмы?

— Вполне демократичные. Кое-где даже радио есть. Если у вас не будет, я тебе дам.

— А лагеря для интернированных в Америке тоже есть?

— Да. С той разницей, что в них сажают по подозрению в нацизме.

— Вот так поворот! — Я поднялся со стула. — Куда пойдем есть? В американскую аптеку? Я там сегодня пообедал. Мне очень понравилось. Там были презервативы и сорок два сорта мороженого.

Хирш расхохотался.

— Это был драгстор, магазин-закусочная. Нет, сегодня мы пойдем еще куда-нибудь.

Он запер двери своей лавочки.

— Это твой собственный магазин? — спросил я.

Он покачал головой.

— Я здесь всего лишь маленький, бесправный продавец. — В его голосе вдруг послышалась горечь. — Самый заурядный продавец, работаю с утра до вечера. Кто бы мог подумать!

Я ничего не ответил. Я был бы счастлив, если бы мне разрешили поработать продавцом. Мы вышли на улицу. Между домами повисло бледно-красное, блеклое полотно заката — какое-то промерзшее, нездешнее. С ясного неба доносилось гудение двух самолетов. Никто не беспокоился об этом, не кидался спасаться в подъезды домов, не падал ничком на землю. По обеим сторонам улицы вспыхнули ряды фонарей. Неоновые огни реклам бегали вверх-вниз по фасадам домов, словно разноцветные обезьяны. В Европе в этот час было бы темно, как в угольной шахте.

— Здесь и вправду нет войны, — сказал я.

— Нет, — откликнулся Хирш. — Здесь нет войны. Ни руин, ни опасностей, ни бомбежек — ты ведь это имеешь в виду?

Он рассмеялся.

— Жизнь, лишенная опасностей, зато полная отчаяния из-за этого беспомощного ожидания.

Я внимательно посмотрел на него. Его лицо снова было замкнутым, непроницаемым.

— Думаю, такую жизнь я мог бы терпеть довольно долго, — сказал я.

Мы повернули на новую улицу, пронизанную красными, желтыми и зелеными огоньками перемигивающихся светофоров.

— Мы идем в рыбный ресторан, — сказал Хирш. — Ты помнишь, когда мы с тобой в последний раз вместе ели рыбу во Франции?

Я рассмеялся:

— Очень хорошо помню. Это было в Марселе в ресторанчике Бассо в старом порту. Я еще ел рыбную похлебку с шафраном, а ты — крабовый салат. Ты тогда угощал. Это была наша последняя совместная трапеза. Правда, спокойно закончить ее нам не удалось: в ресторане заметили полицейских — и пришлось срочно сматываться.

Хирш кивнул:

— Сегодня ты ее закончишь, Людвиг. Теперь это не вопрос жизни и смерти.

— Слава богу!

Мы остановились перед окнами ярко освещенного ресторана. Две громадные витрины были заполнены рыбой и прочей морской живностью, покоившейся на ложе из мелко порубленного льда. Ряды рыбы казались длинными серебряными полосами; крабы отливали розовым — они были уже сваренные; зато омары, похожие на закованных в металл средневековых рыцарей, были еще живы. Поначалу этого не было видно, но затем ты замечал, как двигаются их усы и выпуклые, словно пуговки, глаза. Они смотрели на тебя, они двигались и смотрели на тебя. Их большие клешни едва шевелились. Внутрь клешней были вставлены деревянные колышки, чтобы омары не покалечили друг друга.

— Что за жизнь! — воскликнул я. — Лежат себе брюхом на льду, в наручниках, постоять за себя не могут. Прямо как эмигранты без паспорта!

— Я тебе закажу одного. Самого крупного.

Я запротестовал:

— Только не сегодня, Роберт! Не хочу первый же день начинать с убийства. Пусть они живут себе, эти несчастные омары. Даже такое жалкое существование им, наверное, кажется жизнью, за которую стоит сражаться. Я лучше закажу крабов. Они уже вареные. А ты что возьмешь?

— Омара! Хочу избавить его от страданий!

— Два мировоззрения, — заметил я. — Твое практичнее. Мое более лицемерное.

— Это скоро изменится.

Мы вошли в ресторан. Нас окатило волной теплого воздуха. В зале одуряюще пахло рыбой. Почти все столики были заняты. Вокруг нас сновали официанты с громадными блюдами, из которых торчали клешни гигантских крабов, точно кости после пиршества каннибалов. За одним из столиков сидели двое полицейских; облокотившись на стол, они впивались в клешни крабов, как в губные гармошки.

Я непроизвольно замер и принялся озираться в поисках выхода. Роберт Хирш подтолкнул меня вперед.

— Удирать тебе незачем, Людвиг! — засмеялся он. — Правда, легальная жизнь тоже требует мужества. Порою большего, чем бегство.

Сидя в красном плюшевом уголке, который в гостинице «Рауш» назывался салоном, я штудировал свою английскую грамматику. Было уже поздно, но идти спать мне все еще не хотелось. Мойков шумел по соседству в приемной. Спустя некоторое время я услышал, как к дверям кто-то подходит, кажется немного прихрамывая. Это была странная хромота: звук шагов словно спотыкался в синкопе и напоминал мне о ком-то, кого я знал еще в Европе. В полумраке фигура незнакомца была едва различима.

— Лахман! — окликнул я наугад.

Незнакомец остановился.

— Лахман! — повторил я, включая верхний свет.

Из трехрожковой люстры в стиле модерн уныло заструился тусклый желтый свет.

Прищурив глаза, незнакомец уставился на меня.

— Господи! Людвиг! — воскликнул он. — Ты здесь давно?

— Три дня. Я сразу узнал тебя по походке.

— По моему проклятому шагу в ритме амфибрахия?

— По твоей вальсирующей походке, Курт.

— Как же ты сюда попал? По визе от Рузвельта? Ты значишься в списках великих умов Европы, которых необходимо спасти?

Я покачал головой:

— Никто из нас там не значится. Не настолько мы, бедолаги, знамениты.

— Уж я-то точно нет, — вздохнул Лахман.

В комнату вошел Мойков.

— Так вы знакомы?

— Да, — подтвердил я. — Мы знакомы. Уже давно. По многим тюрьмам.

Мойков снова выключил люстру и потянулся за бутылкой.

— Это надо отметить, — сказал он. — Праздник есть праздник. Водка за счет заведения. Мы здесь люди очень гостеприимные.

— Я не пью, — возразил Лахман.

— Ну и правильно! — Мойков наполнил стакан только мне.

— Одно из преимуществ эмигрантской жизни: прощаться приходится часто, зато потом каждый раз можно праздновать встречу, — объяснил он. — Это создает иллюзию долгой жизни.

Ни Лахман, ни я не отвечали. Мойков был из другого поколения — из тех, кто в 1917 году бежал из России. То, что нас еще обжигало, для него давно превратилось в полузабытую легенду.

— За ваше здоровье, Мойков! — сказал я наконец. — Почему только мы не родились йогами? Или в Швейцарии?

Лахман сухо засмеялся:

— Да если бы хоть не евреями в Германии, я бы и то был доволен!

— Вы авангард эры всемирного гражданства, — невозмутимо парировал Мойков. — По крайней мере, ведите себя, как подобает первопроходцам. Придет время, и вам будут ставить памятники.

Он направился к стойке, чтобы выдать ключ постояльцу.

— Вот остряк, — сказал вслед ему Лахман. — Ты что-нибудь для него делаешь?

— Это как?

— Водка, героин, тотализатор. Что-нибудь в этом роде.

— Он этим занимается?

— Говорят, что да.

— Ты сюда за этим пришел? — спросил я.

— Нет. Просто я здесь тоже раньше жил. Как почти каждый, кто сюда приезжает.

Лахман посмотрел на меня с заговорщическим видом и уселся рядом со мной.

— Я по уши втрескался в одну женщину, которая здесь поселилась, — зашептал он. — Представь себе, пуэрториканка сорока пяти лет, одна нога не ходит — под машину попала. Сожительствует с сутенером из Мексики. За пять долларов этот сутенер сам готов постелить нам постель. У меня и побольше найдется! Но она не хочет. Набожная очень. Просто беда! Она верна ему. Он ее силой заставляет, а она все равно не хочет. Она думает, Господь Бог смотрит на нее из облака. И по ночам тоже. Я ей говорю: у Господа близорукость, причем давно уже. Ничто не помогает. Но деньги она берет. И обещает! И все отдает своему сутенеру. Обещанного не выполняет, только смеется. И снова обещает. Я уже с ума сошел. Беда с ней просто!

Из-за хромоты у Лахмана развился комплекс неполноценности. Рассказывали, будто в прежние времена в Берлине он был большим ловеласом. Какие-то штурмовики из СС, прослышав об этом, затащили его в свою эсэсовскую пивную, чтобы кастрировать, но им помешала полиция — дело было еще в 1933 году. Лахман отделался выбитыми зубами, шрамами на мошонке и четырьмя переломами на ноге, которые так и не срослись как следует, поскольку в больницах уже тогда отказывались принимать евреев. С тех пор он хромал и испытывал слабость к женщинам с легкими физическими изъянами. Его устраивала любая, лишь бы она обладала толстым и крепким задом. Он уверял, что в Руане знавал даму с тремя грудями. Это была любовь его жизни. Полиция дважды ловила его и выдворяла в Швейцарию. А он как ни в чем не бывало вернулся и в третий раз, как самец павлиньего глаза за много километров возвращается к своей самочке, посаженной в решетчатую клетку. Тогда его на четыре месяца посадили в тюрьму прямо в Руане, а потом опять выслали из страны. Вновь вернуться ему помешало только вторжение немцев во Францию. Так Гитлер, сам того не зная, спас жизнь еврею Лахману.

— Ты ничуть не изменился, Курт, — сказал я.

— Человек вообще никогда не меняется, — хмуро возразил Лахман. — Бывает, когда тебя совсем припрет, всем святым клянешься начать новую жизнь, а чуть снова запыхтишь — тут же все клятвы забыты. — Лахман уже и сам пыхтел. — Что — геройство или идиотизм?

— Геройство, — сказал я. — В нашем положении надо украшать себя только самыми гордыми эпитетами.

Лахман вытер пот со лба. У него была голова как у тюленя.

— Да ты и сам не изменился. — Вздохнув, он достал из кармана маленький сверток в папиросной бумаге. — Это четки, — объяснил он. — Я ими торгую. Реликвиями, амулетами, а также иконками, фигурками святых и освященными свечами. Пользуюсь уважением в церковных кругах. — Он высоко поднял четки. — Настоящее серебро и слоновая кость. Освящены самим папой. Как ты думаешь, это на нее подействует?

— Каким папой?

Он растерянно взглянул на меня.

— Пием! Пием Двенадцатым, каким же еще?

— Бенедикт Пятнадцатый был бы лучше. Во-первых, он уже умер, а это повышает ценность реликвий. Это как с почтовыми марками. А во-вторых, он не был фашистом.

— Опять эти твои дурацкие шутки! Я и забыл про них. Последний раз в Париже…

— Стоп! — сказал я. — Не надо воспоминаний.

— Как хочешь.

Лахман поколебался немного, но желание выговориться одержало верх. Он развернул еще одну папиросную бумажку.

— Кусочек оливкового дерева из Гефсиманского сада в Иерусалиме! Настоящий, с печатью и письменным свидетельством. Уж от него она точно размякнет, как ты считаешь?

Он умоляюще смотрел на меня. Я с любопытством рассматривал его вещицы.

— Доходное это дело? — спросил я. — Ну торговля этими штуками?

Лахман внезапно насторожился:

— Как раз хватает, чтобы не умереть с голоду. А почему ты спрашиваешь? Решил составить мне конкуренцию?

— Просто из любопытства, Курт. Ничего больше.

Он взглянул на часы:

— Я должен зайти за ней в одиннадцать. Пожелай мне ни пуха!

Он встал, поправил галстук и захромал вверх по лестнице. На полпути он еще раз оглянулся.

— Что я могу поделать! — пожаловался он. — Вот такой я страстный человек! Просто несчастье какое-то! Меня это в гроб сведет! Ну да ничего не поделаешь.

Я захлопнул свою грамматику и откинулся на спинку стула. С моего места был виден кусок улицы. Из-за жары входная дверь была широко распахнута, и свет уличного фонаря падал через открытый проем на стойку при входе, а затем терялся во тьме где-то над лестницей. В зеркале напротив мутнело серое пятно, тщетно пытавшееся отливать серебром. Я вперил в него бессмысленный взгляд. В контровом свете красный плюш кресел приобрел почти фиолетовый цвет, а пятна на нем на какой-то миг показались мне запекшейся кровью. Где же я видел все это? Пятна спекшейся крови на полу, в маленькой комнатке, за окнами которой полыхал ослепительный закат, отчего все предметы потеряли цвет, растворившись в бесплотном черно-сером отблеске такими же мутными красными и фиолетовыми пятнами. Скрюченные, окровавленные тела на полу и человеческое лицо за окном, которое вдруг резко отшатывается, попадая одной стороной под косые лучи заходящего солнца, в то время как другая сторона остается в тени. Раздается пронзительный, гнусавый голос. В нем слышится скука: «Продолжаем! Введите следующего!»

Резко вскочив, я снова включил верхний свет. Огляделся вокруг. Унылый свет люстры струился тускложелтым дождем на стулья и диван с обивкой из плюша, такие же бордовые и безобразные, как и прежде. Никакой крови на них не было. Я посмотрел в зеркало: в нем виднелось тусклое, размытое отражение гостиничной стойки — и ничего более.

— Нет, — громко сказал я. — Нет! Только не здесь!

Я пошел к выходу. Стоявший за стойкой Мойков поднял на меня глаза.

— Сыграем в шахматы?

Я покачал головой:

— Попозже. Хочу пока немного прогуляться. Посмотреть на витрины, на огни Нью-Йорка. В Европе в это время темно, как в угольной шахте.

Мойков посмотрел на меня с недоверием. Теперь уже он покачал своей большой лысой головой.

— Смотрите не пытайтесь приставать к женщинам, — сказал он. — Они могут закричать, позвать полицию. Здесь вам Нью-Йорк, а не Париж. Мало кто из европейцев об этом знает.

Я остановился:

— Разве в Нью-Йорке нет проституток?

Складки на лице Мойкова углубились.

— На улицах — нет. Там их гоняет полиция.

— А в борделях?

— Там полиция их тоже гоняет.

— Как же тогда американцы размножаются?

— В законном браке под защитой всесильных женских организаций.

Я был озадачен. Видимо, здесь в Нью-Йорке проституток преследовали так же, как в Европе эмигрантов.

— Я буду осторожен, — сказал я. — К тому же я слишком плохо знаю английский, чтобы приставать к женщинам.

Я вышел из гостиницы. Передо мной лежала ярко освещенная, девственно-чистая улица. Во Франции в этот час проститутки сновали по улицам, стуча своими высокими каблуками. Другие стояли возле фонарей, тускло мерцавших голубым маскировочным светом. Они проявляли невиданную живучесть и не боялись никого, даже гестапо. Временами они становились мимолетными спутницами одиноких беженцев, когда те, не в силах оставаться наедине с самими собой, согласны были заплатить за скоротечные часы простой покупной ласки. Я смотрел на прилавки торговцев деликатесами, ломившиеся от ветчины, колбас, ананасов и сыров. «Прощайте, подруги парижских ночей! — думал я. — Видно, теперь мой удел — онанизм или монашеская аскеза».

Я остановился перед магазином с картонной вывеской: «Пастрома». Это была деликатесная лавочка. Несмотря на поздний час, дверь была открыта. Должно быть, в Нью-Йорке действительно не было комендантского часа.

— Порцию горячей пастромы, — потребовал я.

— On rye? [7] — Продавец показал на буханку ржаного хлеба.

Я кивнул.

— И с огурцом — глазами я указал на соленый огурец. Продавец подвинул тарелку в мою сторону. Я уселся за стойкой и приступил к еде. Раньше я не знал, что такое пастрома. Оказалось, что это было консервированное мясо, очень вкусное. Все, что я ел в эти дни, казалось мне очень вкусным. Я был постоянно голоден и в любую минуту готов был наброситься на еду. На Эллис-Айленде пища имела странноватый привкус; поговаривали, будто туда добавляют соду, чтобы подавить половой инстинкт.

Кроме меня за стойкой сидела очень красивая девушка. Она сидела так неподвижно, как будто лицо ее было из мрамора. От лака ее волосы блестели, точно у египетского сфинкса; она была сильно накрашена. В Париже ее приняли бы за проститутку — другие женщины там так не красятся.

Я снова вспомнил о Хирше. Я был у него сегодня после обеда.

— Тебе нужна женщина, — говорил он. — И поскорее! Ты слишком долго жил один. Лучше всего найди себе эмигрантку. Она будет понимать тебя. Ты сможешь говорить с ней. По-немецки и по-французски.

И даже по-английски. Одиночество с его непомерной гордыней — страшная болезнь. Мы с тобой от нее достаточно настрадались.

— А американку?

— Пока не надо. Через несколько лет — может быть. А то наберешься новых комплексов — в придачу к своим собственным.

После пастромы я заказал шоколадное мороженое. В магазин заглянула однополая парочка с пуделем абрикосового цвета. Они купили пачку сигарет и упаковку с замороженным тортом. «Странно, — подумал я. — Все думают, будто я тут же наброшусь на женщин, а они меня вовсе не привлекают. Непривычно яркий свет улиц возбуждает меня гораздо больше.

Я медленно побрел назад в гостиницу.

— Никого не нашел? — спросил Мойков.

— А я и не искал.

— Тем лучше. Можно сыграть партию-другую в шахматы. Или вы устали?

Я покачал головой:

— На свободе так быстро не устанешь.

— Скорее наоборот, — возразил Мойков. — Большинство эмигрантов, приехав сюда, просто падают от усталости. Спят целыми сутками. Я думаю, долгожданная безопасность окончательно лишает их сил. У вас не так?

— Нет. Во всяком случае, я ничего такого не чувствую.

— Значит, еще почувствуете. Это со всеми бывает.

— Ладно.

Мойков достал свои шахматы.

— Лахман уже ушел? — спросил я.

— Пока нет. Он еще наверху, у своей возлюбленной.

— Думаете, сегодня ему повезет?

— С какой стати? Они отправятся ужинать вместе с ее мексиканцем, а Лахман за все заплатит. Он что, всегда таким был?

— Он уверяет, что нет. У него, мол, комплекс развился, с тех пор как он начал хромать.

Мойков кивнул.

— Может быть, — сказал он. — Да мне и безразлично. Вы просто не поверите, сколько всего тебе становится безразлично, когда состаришься.

— Вы здесь давно живете?

— Двадцать лет.

Через дверь промелькнула какая-то тень. Это была немного сутулящаяся молодая женщина с узким бледным лицом. У нее были серые глаза и темно-рыжие волосы, которые казались крашеными.

— Мария! — удивленно воскликнул Мойков и вскочил со стула. — Давно вы вернулись?

— Только вчера.

Я тоже встал. Мойков расцеловал девушку в щеки. Она была чуть ниже меня ростом. На ней был узкий, облегающий костюм. Говорила она торопливо, низким и довольно громким, слегка дребезжащим голосом. Меня она не замечала.

— Выпьете водки? — спросил Мойков. — Или виски?

— Водки. Но только налейте на один палец. Мне нужно идти. Я сегодня снимаюсь.

— Так поздно?

— У фотографа было время только поздно вечером. Платья и шляпы. Маленькие шляпки. Просто крошечные.

Только тут я заметил, что на ней тоже была шляпка, скорее, крохотная шапочка — маленькое черное пятнышко, косо сидевшее в волосах.

Мойков пошел за бутылкой.

— Вы не американец? — спросила девушка. С Мойковым она говорила по-французски.

— Нет, я немец.

— Ненавижу немцев.

— Я тоже, — отозвался я.

Она изумленно взглянула на меня.

— Я не то имела в виду, — скороговоркой выложила она. — Не вас лично.

— И я тоже.

— Поймите меня правильно: идет война.

— Да, — равнодушно ответил я. — Идет война. Мне это тоже известно.

Меня не впервые задирали из-за моей национальности. Я часто сталкивался с этим во Франции. Война — прекрасное время для простых обобщений.

Мойков вернулся с бутылкой и тремя маленькими рюмочками.

— Мне не надо, — сказал я.

— Вы обиделись? — спросила девушка.

— Нет. Просто не хочу водки. Надеюсь, вам это не помешает.

Мойков усмехнулся.

— Салют, Мария, — сказал он, поднимая рюмку.

— Напиток богов, — объявила девушка и одним махом осушила свою рюмку, резко откинув голову, как пони.

Мойков приподнял бутылку:

— Еще по одной? Рюмочки совсем маленькие.

— Grazie [8], Владимир. Достаточно. Мне пора. Au revoir! [9] — Она протянула руку и мне. — Au revoir, Monsieur [10]. — Ее рукопожатие оказалось неожиданно крепким.

— Au revoir, Madame [11].

Мойков, вышедший ее проводить, вернулся:

— Она тебя разозлила.

— Нет. Я сам дал ей повод. Мог бы сказать, что у меня австрийский паспорт.

— Не обращай внимания. Она не хотела. Она говорит быстрее, чем думает. Поначалу она злит почти всех.

— В самом деле? — почему-то рассердился я. Не настолько уж она красива, чтобы так себя вести.

Мойков прищурился:

— Сегодня у нее плохой день, но чем лучше ее узнаёшь, тем больше начинаешь ценить.

— Она итальянка?

— Думаю, да. Ее зовут Мария Фиола. Смешанной крови, как здесь часто бывает; кажется, ее мать была еврейкой — то ли из России, то ли из Испании. Работает фотомоделью. Когда-то жила здесь.

— Как Лахман, — добавил я.

— Как Лахман, как Хирш, как Левенштайн и многие другие, — отозвался Мойков. — Это ведь дешевый международный караван-сарай. Одним классом повыше, чем национальные гетто, где эмигранты поселяются сразу после прибытия.

— Гетто? Здесь они тоже есть?

— Их так называют. Многие эмигранты предпочитают жить в обществе соотечественников. И только их дети когда-нибудь вылетают на свободу.

— А немецкое гетто тоже есть?

— Естественно. Форктаун. Квартал вдоль Восемьдесят шестой улицы, где кафе «Гинденбург».

— Что? «Гинденбург»? Во время войны?

Мойков кивнул:

— Заграничные немцы нередко хуже настоящих нацистов.

— А эмигранты?

— Некоторые тоже там живут.

Вниз по лестнице застучали шаги. Я узнал хромающую походку Лахмана. Тут же послышался красивый, низкий женский голос. Должно быть, это была та самая пуэрториканка. Она спускалась первой, совсем не заботясь о том, поспевает ли за ней Лахман. Я бы и не подумал, что у нее парализована нога. Говорила она только с мексиканцем, шедшим рядом с ней.

— Бедный Лахман, — сказал я, когда процессия удалилась.

— Бедный? — удивился Мойков. — Ну почему же? У него есть что-то, чего у него нет и что он хотел бы заполучить.

— А это всегда остается с тобой, так, что ли? — спросил я.

— Беден только тот, кто уже ничего не хочет. Кстати, не желаете ли теперь выпить той самой водки, от которой вы только что отказались?

Я кивнул. Мойков наполнил рюмки. На водку он явно не скупился. У него была своеобразная манера пить. Маленькая рюмочка совершенно исчезала в его громадной руке. Он ее не опрокидывал — он очень медленно проводил ею вдоль рта, так что видна была только рука, а затем бережно ставил на стол пустую рюмку. Заметить, что он пьет, было невозможно. Потом он снова открывал глаза, которые на мгновение казались лишенными век, словно у старого попугая.

— Ну как, теперь сыграете в шахматы? — спросил он.

— Ладно, — согласился я.

Мойков расставил фигуры.

— Что мне нравится в шахматах, так это их абсолютная нейтральность, — заявил я. — В них не прячется проклятая мораль.

IV

За следующую неделю мой второй, нью-йоркский возраст стремительно увеличился. Если во время первой прогулки по городу мои познания в английском были не лучше, чем у пяти-шестилетнего мальчугана, то к концу недели я уже дорос до уровня восьмилетнего. Каждое утро я брал свою грамматику и на несколько часов усаживался с ней в красных плюшевых креслах, а после обеда искал случая завязать хотя бы самую нескладную беседу. Я знал, что должен научиться хоть как-то объясняться, прежде чем у меня кончатся деньги, чтобы начать зарабатывать. Это было не учение, а настоящая гонка с сильно ограниченным временем.

Так я поочередно набрался самых разных акцентов: французского, немецкого, польского, еврейского, а под конец, окончательно убедившись, что наши уборщицы и горничные были стопроцентными американками, я перенял их бруклинский акцент.

— Тебе бы надо завести роман с какой-нибудь учительницей, — сказал мне однажды Мойков, с которым мы за это время перешли на «ты».

— Из Бруклина?

— Из Бостона. Тамошний выговор чище любого другого в Америке. Здесь, в гостинице, разные акценты носятся в воздухе, словно тифозные бациллы. А ты, как видно, воспринимаешь только всякие крайности, но вот к нормальной речи, к сожалению, глух. Немного ярких эмоций — и дело пойдет на лад.

— Владимир, — сказал я ему, — я и без того расту на глазах. Каждый день мое английское «я» становится на год старше. К моему глубокому сожалению, мир этого «я» теряет свое очарование. Чем больше я понимаю, тем меньше остается в нем тайн. Загадочные чужеземцы в драгсторах постепенно превращаются в заурядных торговцев колбасой. Еще пара недель — и оба мои «я» уравновесятся. Тогда, наверное, придет и окончательно отрезвление. Нью-Йорк перестанет быть Пекином, Багдадом, Афинами и Атлантидой и превратится в Нью-Йорк, а за экзотикой мне придется ходить в Гарлем или в китайский квартал. Так что дай только срок! И на произношение тоже. Не хочу, чтобы мое второе детство промелькнуло слишком уж быстро!

Я скоро познакомился с антикварными лавками на Второй и Третьей авеню. Людвиг Зоммер, чей паспорт я унаследовал, был антикваром. Я у него обучался, а уж он в своем деле разбирался неплохо.

В этой части Нью-Йорка были сотни мелких лавочек. Я особенно любил рассматривать их ближе к вечеру. В эти часы солнце стояло совсем низко над противоположной стороной улицы и, казалось, через стекла витрин украдкой засыпало магазины мириадами сверкающих пылинок, подобно факиру, проходящему сквозь стеклянные стены как через застывшую воду. Старые зеркала на стенах вдруг как по команде оживали, с каждой секундой все больше наливаясь серебром и наполняясь пространством. Где только что виднелись лишь мутные пятна, там вдруг распахивались окна в бесконечность, через которые врывались разноцветные тени картин, висевших на противоположной стене. Словно по волшебству запылившиеся кучи рухляди и старого хлама в этот миг обретали жизнь.

Лавки были особым миром, где время остановилось, замерев в щемящей тоске; оторванные от жизни, неподвижные, стояли они на шумящей авеню, вдоль которой несся бурлящий поток. Они угасли, как старая печурка, которая больше не греет, а лишь создает иллюзию былого тепла. Они были мертвы, но скончались без боли и горечи — так уходит от нас прошлое, лишенное былого трагизма, ставшее воспоминанием, которое уже не причиняет нам боль, а может быть, и никогда не причиняло. За стеклами витрин вяло двигались их владельцы, напоминавшие диковинных рыб; подобно карпам, они таращились на вас через толстые очки откуда-то из-за своих гобеленов или из-за одеяний китайских мандаринов, другие же, усевшись в компании лакированных тибетских демонов, почитывали детективы или газеты.

Но все это преображалось, когда ранними вечерами косые лучи солнца заливали правую сторону авеню золотисто-медовым волшебством, в то время как на другой, темной стороне улицы окна домов уже затягивала паутина сумерек. Наступал тот миг, когда мягкий вечерний свет сообщал лавочкам призрачную видимость жизни, отраженное бытие, наполненное заемным светом, от которого они просыпались. Так, часы, изображенные на вывеске часовщика, каждый день на секунду оживают, когда нарисованное на циферблате время совпадает с настоящим.

Внезапно дверь антикварной лавки, перед которой я как раз стоял, распахнулась. Оттуда бесшумно выскользнул маленький, тощий человечек с орлиным носом и в брюках в мелкую клеточку. Видимо, он уже давно наблюдал за мною.

— Славный вечерок, не правда ли? — заговорил он.

Я кивнул. Он оценивающе разглядывал меня, в то время как я по-прежнему стоял к нему боком.

— Понравилось что-нибудь в витрине?

Я показал на китайскую бронзовую вазу, стоявшую на резном постаменте в венецианском стиле.

— Это что?

— Бронзовая ваза из Китая. Недорогая. Заходите, посмотрите сами.

Я последовал за ним. Продавец достал вазу с витрины.

— Она старинная?

— Не очень. — Он внимательно посмотрел на меня. — Это поздняя копия древнего образца. Эпоха Мин, полагаю я.

— Сколько она может стоить? — Я рассеянно посмотрел на улицу сквозь окно витрины. — «Александр Сильвер и компания». — расшифровал я, читая справа налево надпись на оконном стекле.

— Я отдам ее вам за пятьдесят долларов, — сказал Александр Сильвер. — Вместе с подставкой из тикового дерева. Ручная резьба.

Я взял вазу в руки. На ощупь она была очень приятной. Контуры немного резковаты, но не производили впечатления поздней подделки. Патина не была отполирована и потому не отливала нефритовым блеском, свойственным музейным шедеврам. Не было в ней и малахитовых инкрустаций. Закрыв глаза, я долго и медленно ощупывал вазу. В брюссельском музее я по ночам нередко предавался подобному занятию: там имелась богатая коллекция бронзы эпохи Чжоу [12]. В ее составе было немало похожих образцов, которые поначалу принимали за копии эпохи Тан или Мин [13]. Что и неудивительно. Уже в эпоху Хань [14], на рубеже нашей эры, китайцы начали подделывать чжоускую и шанскую бронзу; они закапывали ее в землю, чтобы на ней скорее нарастала настоящая, древняя патина. Всему этому меня научил Зоммер, а доучивался я в Брюсселе.

Сильвер по-прежнему наблюдал за мной.

— А вы уверены, что это копия эпохи Мин? — спросил его я.

— Я мог бы сказать нет, — отозвался он. — Но мы здесь торгуем честно. Я вижу, вы кое в чем разбираетесь.

Он поставил ногу на невысокий голландский стул. В дополнение к клетчатым штанам на нем были лиловые носки и маленькие лакированные туфли.

— Я приобрел эту вещь в качестве копии восемнадцатого века, — сообщил он. — Конечно, это не так, но древнее шестнадцатого века она быть не может. Нашей эры, разумеется.

Я поставил бронзу назад на псевдовенецианскую подставку. Ваза стоила совсем недорого, и я охотно купил бы ее, но не знал, как ее перепродать, а при моих скудных средствах я не мог затевать долгосрочных проектов. Кроме того, я хотел быть твердо уверенным в том, что я делаю.

— А нельзя ли мне забрать эту вещь на один день? — спросил я.

— Да хоть на всю жизнь — за пятьдесят долларов.

— А на пробу? На один день?

— Дорогой мой, — сказал Александр Сильвер, — я ведь вас совсем не знаю. Последний раз я дал одной даме, внушавшей полное доверие, две замечательные статуэтки мейсенского фарфора. Восемнадцатый век. Тоже на пробу.

— И что же? Дама исчезла навсегда?

— Она вернулась. С разбитыми статуэтками. В переполненном автобусе какой-то рабочий выбил их у нее из рук своим ящиком с инструментами. Она так рыдала, словно потеряла ребенка. Что мы могли поделать? Денег у нее не было. Статуэтки ей были нужны, чтобы позлить подружек по бриджу. Плакали наши денежки.

— Бронзу не так легко разбить. Особенно если это копия.

Сильвер пристально посмотрел на меня:

— Я даже скажу вам, где я ее купил. Ее забраковал один провинциальный музей. Продал в качестве копии. По-моему, я с вами предельно честен!

Я не отвечал. Сильвер покачал головой.

— Ладно, — сказал он. — Вы упрямый, а это мне нравится. Я сделаю вам другое предложение. Заплатите пятьдесят долларов и забирайте вазу, а через неделю можете принести ее назад. Я верну вам деньги, или вы оставите вазу себе. Идет?

Я на секунду задумался. Я не был вполне уверен в своей оценке: с китайской бронзой все было не так просто. Я также не знал, сдержит ли Сильвер свое обещание. Но мне надо было на что-то решаться, а случай был как раз подходящий. В Америке я не смог бы устроиться даже посудомойщиком — для этого требовалось разрешение на работу, а у меня его не было. И если бы я даже не попался полиции, меня бы сдали ей профсоюзы.

— Согласен, — сказал я и вытащил свой тощий кошелек.

Брюссельский музей, где я некогда скрывался, владел богатой коллекцией китайской бронзы. По вечерам, когда музей закрывался, директор выпускал меня из каморки. Я должен был не включать свет и держаться подальше от окон, но мне разрешалось ходить в туалет и бродить в темноте по залам. Утром, еще до прихода уборщиц, я снова запирался в своей комнатушке. Это было очень своеобразное художественное воспитание: одинокое, пугающее, призрачное. Поначалу я все время прятался за оконными шторами, часами разглядывая улицу, подобно тому как на Эллис-Айленде я подолгу разглядывал панораму Нью-Йорка. Однако вскоре я бросил это занятие, заметив молодчиков в эсэсовской форме в толпе обычных прохожих и солдат. Чтобы поменьше думать о своем положении, я по ночам занимался окружавшими меня картинами и художественными коллекциями. Моя довоенная практика, которую я проходил, работая носильщиком у Людвига Зоммера, пошла мне на пользу. Да и сам я два семестра изучал в Германии историю искусств, рассчитывая стать художественным критиком. Когда я пустился в бега, с этими планами пришлось расстаться. Я не настолько знал иностранные языки, чтобы писать на них статьи.

И вот, блуждая глухими, призрачными ночами в гулких, пустых коридорах музея, я насильственно возбуждал в себе интерес к искусству, чтобы, насколько возможно, не думать о своем положении. Я знал, что если и дальше буду таращиться на улицу, то мое дело пропало. Надо было двигаться дальше. Китайская бронза привлекла меня в первую очередь. Ясными лунными ночами я пытался ее обстоятельно изучать. Она слегка поблескивала, как нефрит или как бледный сине-зеленый шелк. Оттенки патины постоянно менялись, по мере того как менялся тусклый лунный свет за окном. За эти месяцы я узнал, что вещи начинают говорить только тогда, когда на них долго смотришь. Я научился этому от отчаяния, пытаясь хоть как-то превозмочь свой страх, но долгое время мне удавалось разве что убежать от самого себя, пока однажды ночью, при свете молодого месяца, под рев порывистого весеннего ветра, я вдруг не понял, что в первый раз забыл о своем страхе и на считанные мгновения почувствовал таинственное прикосновение бронзовой вазы, стоявшей передо мной. Ничто не разделяло нас более, в тот краткий миг весь мир куда-то исчез, осталась только беспокойная ночь, безмолвная бронза и лунный свет, ожививший ее, да еще что-то внутри бронзы — одушевленное существо, которое, затаив дыхание, вместе со мной безмолвствовало и внимало, забыв о своем «я». С той поры мне все чаще удавалось забыться, отключить свое самосознание.

Через несколько недель директор принес мне карманный фонарик, чтобы я пользовался им у себя в каморке. Видимо, он понял, что мне можно доверять и что я не буду включать фонарик в музейных залах. Я был счастлив, словно мне вернули дар зрения. И чтения. Он разрешил мне брать к себе в каморку книги из библиотеки и читать по ночам. По утрам он сам забирал их у меня. А заметив мой интерес к китайской бронзе, время от времени позволял мне забирать к себе какую-нибудь вазу или фигурку, которую я также возвращал ему утром, когда он приносил мне очередную порцию бутербродов. О том, что я скрываюсь в музее, кроме директора знала только его дочь Сибилла. Однажды, когда он разболелся и не мог ходить на работу, ему пришлось ей обо всем рассказать. Она приходила в музей за его почтой и приносила мне бутерброды в пергаментной бумаге, которые она прятала между своих грудей. Иногда они сохраняли тепло ее тела, а бумага благоухала легким ароматом гвоздики. Я очень любил Сибиллу, но это была почти безличная любовь, о которой она едва ли догадывалась. Я любил в ней все то, что сам давно утратил: свободу, беспечность, надежду и сладостное томление юности, ушедшей от меня навсегда. Я едва ли смог бы представить себе совместную жизнь с ней — она была для меня скорее символом: теплым, близким, но недосягаемым символом всего, что давно было мною утеряно. Моя юность оборвалась внезапно — под предсмертные крики моего отца. Он кричал целый день, и я знал, кто прислал к нему убийц.

— Ты хоть немного разбираешься в этих вещах? — спросил меня Мойков. — Пятьдесят долларов — это же немалые деньги!

— Так, немного разбираюсь. Да и что мне остается делать? Надо же где-то работать.

— А где ты этому учился?

— В Париже, а потом в одном брюссельском музее.

— Ты там работал? — удивился Мойков.

— Скрывался.

— От немцев?

— От немцев, которые заняли Брюссель.

— А что ты еще там делал?

— Учил французский, — ответил я. — У меня была с собой грамматика. Как и сейчас. Летом, когда музей закрывался, было еще не совсем темно. А потом у меня появился карманный фонарик.

Мойков понимающе кивнул.

— Что же, музей не охраняли?

— От кого? От немцев? Они и так брали все что хотели.

Мойков рассмеялся:

— Где только мы ни учились! Когда я бежал в Финляндию, у меня были с собой карманные шахматы. Пока прятался, я беспрерывно играл сам с собой, чтобы отвлечься. В результате стал неплохим шахматистом. Позже, в Германии я этим даже зарабатывал на жизнь. Давал уроки шахмат. Вот уж чего сам не ожидал! Ты всегда был антикваром?

— Примерно как ты шахматистом.

— Я так и думал.

Я предпочел не рассказывать ему о Зоммере и моем поддельном паспорте. А в паспорте была указана профессия Зоммера: антиквар. На Эллис-Айленде мои знания даже подвергли проверке. Я с честью выдержал экзамен, — должно быть, у Зоммера я выучил не так уж и мало. Но лучше всего я ориентировался в китайской бронзе. Как ни странно, мой экзаменатор и сам в ней кое-что понимал. Верующие христиане, наверное, объяснили бы это особой милостью провидения.

С улицы донесся характерный звук шагов Лахмана. Мойкова позвали к телефону. Лахман, хромая, ввалился в плюшевый будуар. Он сразу заметил мою бронзу.

— Купил? — заволновался он.

— И да и нет.

— Ну ты дал маху, — заявил он. — Ты же в торговле новичок. Тебе бы надо начинать со всякой мелочи. С дешевки, которую все покупают. Носки, мыло, галстуки…

— Четки, иконки, — подхватил я. — Самое милое дело для еврея.

Он отмахнулся:

— Это совсем другое. Тут нужен талант. А у тебя его нет — тебе просто деньги нужны. Да что я, в самом деле! — Он уставился на меня влажными глазами. — Все было без толку, Людвиг! Она приняла мой подарок и сказала, что будет по вечерам молиться за меня перед этими реликвиями. Мне-то какой прок? А ведь задница у нее как у королевы! И все впустую! Теперь она еще захотела иорданскую воду. Воду из Иордана! Где я ей ее возьму? Нет, она сумасшедшая! Ты не знаешь, где можно достать иорданскую воду?

— Из водопровода.

— Что?

— Налей в старую бутылку, подмешай немного пыли, а пробку запечатай. Помнится, в Бордо пара мелких мошенников держала фирму, так они торговали святой водой из Лурда. По пять франков бутылка. Таким же точно способом. Из водопровода. Я читал об этом в газетах. Этих жуликов даже не наказали. Только посмеялись.

Лахман погрузился в размышления:

— Разве это не кощунство?

— Не думаю. Просто мелкое мошенничество.

Лахман почесал свой бугристый череп:

— Знаешь, странно, но, с тех пор как я продаю четки и медальоны, у меня появилось совсем другое чувство к Богу. Теперь я почти что шизофренический иудеокатолик. Так, значит, ты думаешь, это не кощунство? Не святотатство? Как ты считаешь?

Я покачал головой:

— Мне кажется, у Бога гораздо больше юмора, чем мы думаем. И гораздо меньше сострадания.

Лахман встал со стула. Было видно, что он уже решился.

— Я ведь не продаю эту воду. Значит, это не будет нечестной сделкой. Я же просто дарю ее. Конечно, это можно.

Он вдруг вымученно ухмыльнулся, оскалив свои неровные, пожелтевшие зубы.

— Это же ради любви. А Бог есть любовь! Ладно! Последняя попытка! Какую бутылку мне взять, как ты думаешь?

— Только не от мойковской водки. Их она точно знает.

— Разумеется, нет! Простую, обыкновенную бутылку. Вроде тех, что матросы кидают в море. Бутылочная почта. С сургучной печатью! Именно! Я попрошу у Мойкова сургуч. Он ведь запечатывает свою водку. Может, у него и старая русская монета найдется, чтобы печать приложить. Тогда она точно решит, что бутылка из какого-нибудь монастыря на Иордане. Думаешь, это ее размягчит?

— Нет. Я думаю, тебе лучше забыть о ней недельки на две — это скорее поможет.

Лахман обернулся. Его лицо было искажено от отчаяния. Бледно-голубые глаза выпирали из орбит, как у дохлой трески.

— Ждать! Как я могу ждать! — заголосил он. — Я и так бегу за уходящим поездом! Мне ведь уже за пятьдесят! Еще пара лет — и я полный импотент. Что тогда? Безумство желаний, отчаяние и бессилие! Адские муки! Ты что, этого не понимаешь? Что я смог взять от жизни? Страх, изгнание, нищету! А жизнь у меня одна! — Он вытащил носовой платок. — И та на три четверти прожита, — прошептал он.

— Кончай реветь! — оборвал его я. — Слезами горю не поможешь. Уж это бы тебе давно пора усвоить.

— А я и не плачу, — раздраженно возразил он. — Я хотел высморкаться. У меня эмоции действуют на нос. Не на глаза. Если бы я умел плакать, я бы совсем другой успех имел. А то кому нужен такой Ромео, который от волнения начинает сопеть, как тромбон? Я чуть что, так просто задыхаюсь.

Он несколько раз оглушительно высморкался, после чего заковылял к стойке Мойкова.

Я взял вазу и отнес к себе в комнату. Поставил на подоконник и принялся рассматривать в меркнущем свете сумерек. Был примерно тот же час вечера, что и летом в Брюсселе, когда музей закрывался и я мог выйти из своего убежища. Я медленно поворачивал вазу в разные стороны. Я прочел почти всю — не очень обширную — литературу по этим вазам и видел множество рисунков и фотографий. Я знал, что поддельный экземпляр можно распознать по мелким погрешностям в орнаменте: если на бронзе в стиле Чжоу имеются мельчайшие декоративные элементы, возникшие только в эпоху Хань, или даже Мин, или Тан, — это значит, что перед нами поздняя копия. На своей вазе я таких погрешностей не обнаружил. Видимо, мой экземпляр был создан в середине эпохи Чжоу, примерно за пятьсот — шестьсот лет до нашей эры.

Я лег на кровать, а вазу поставил рядом на тумбочку. Со двора доносилось лязгание мусорного бачка, металлические голоса судомоек и мягкий гортанный бас негра, выносившего отбросы.

Я и сам не заметил, как заснул. Когда проснулся, была уже ночь. Сперва я не понял, где нахожусь. Потом заметил бронзу, и на мгновение мне показалось, что я снова в музее, в своей каморке. Я сел на кровати и мелко, часто задышал. Я понял, что спал, и даже смутно припоминал, что именно снилось; однако вспоминать сон мне не хотелось. Я встал и подошел к широко распахнутому окну. За окном был двор; там, в темноте, маячили мусорные бачки. «Я свободен», — сказал я темноте и еще несколько раз повторил те же слова самому себе, тихо и настойчиво, как часто делал в годы скитаний. Почувствовав, что успокаиваюсь, я снова посмотрел на бронзу, последний отсвет которой вобрал в себя красноватый свет ночных огней города. Внезапно я ощутил, что бронза дышит. Патина на ней не была мертвой, непохоже было, чтобы ее наклеили или вытравили на зашершавленной поверхности — она росла сама по себе, медленно, веками: из омывавшей ее воды, из земных минералов, с которыми она сплавлялась, и, судя по отчетливой голубой полоске у основания вазы, из фосфорных соединений, скопившихся за многие сотни лет из-за соседства с мертвым телом. Патина отливала тем самым тусклым блеском, что и неполированная бронза эпохи Чжоу в брюссельском музее; ее пористая поверхность не поглощала свет, как это бывает с искусственной патиной, а лишь придавала ему легкую шелковистость — матовую, как у грубого шелка-сырца. На ощупь бронза не казалась холодной.

Поставив вазу на место, я снова уселся на кровать, уставившись прямо перед собой. Я сознавал, что все мои рассуждения — всего лишь попытка заглушить голос памяти. Я не хотел вспоминать о последнем утре в Брюсселе, когда Сибилла, распахнув дверь, ворвалась в мою каморку и лихорадочно зашептала, что ее отца увели на допрос и мне надо бежать — срочно, никто ведь не знает: вдруг его будут пытать, а он не выдержит и обо всем расскажет. Она подтолкнула меня к двери, но потом, снова окликнув, быстро сунула мне в карман горсть мелочи.

— Ступай. Прикинься посетителем, иди медленно, не беги! — шептала она. — Храни тебя Бог! — добавила она, вместо того чтобы проклясть меня, принесшего столько горя и ее отцу, и, видимо, ей самой. — Уходи! Храни тебя Бог!

На мой растерянный вопрос, кто нас предал, она прошептала только:

— Не все ли равно! Иди скорее, пока в музее не начался обыск.

Она торопливо поцеловала меня и, вытолкнув из дверей, зашептала мне вслед:

— Комнату я уберу. Беги! Не пиши нам! Ни в коем случае! Они будут все проверять! Храни тебя Бог!

Я медленно спустился по лестнице, никто не обращал на меня внимания. Народу в музее было мало, и мной никто не заинтересовался. Я перешел через улицу и оглянулся. Мне показалось, что за одним из окон белым пятном мелькнуло чье-то лицо…

Я встал и снова подошел к окну. Теперь противоположная сторона гостиницы была темной. Свет все еще горел только в одном окне. Шторы не были опущены. За окном человек в коротких трусах стоял перед позолоченным зеркалом и пудрил лицо. Потом он снял трусы и некоторое время стоял голым. Его грудь была покрыта татуировками, однако волос на ней не было. Затем он надел черные шелковые трусики и такой же черный бюстгальтер и принялся любовно набивать бюстгальтер туалетной бумагой. Я бездумно пялился на него, в сущности не осознавая, что происходит. Затем я отошел от окна и зажег верхний свет. Задергивая занавеску, я заметил, что окно напротив тоже задернули. Шторы в той комнате были из красного шелка. Все прочие шторы в гостинице были хлопчатобумажные, кофейного цвета.

Я спустился в холл, чтобы найти Мойкова. Его нигде не было. Наверное, он куда-то отошел. В его ожидании я уселся в плюшевом будуаре. Вскоре мне послышалось, будто кто-то плачет. Плач был негромким, и поначалу я даже не обратил на него внимания, но теперь он действовал мне на нервы. Наконец я прошел в глубь будуара и обнаружил, что там, возле тумбы с комнатными цветами, свернувшись клубком на диване, прячется Мария Фиола.

Я хотел повернуться и уйти: мне не хватало еще только этой вызывающей особы. Но она успела меня заметить. Она плакала с широко открытыми глазами, от которых, несмотря на слезы, похоже, не ускользало ничто.

— Я могу вам как-то помочь? — спросил я.

Она отрицательно покачала головой и посмотрела на меня как кошка, готовая вот-вот зашипеть.

— Хандра? — спросил я.

— Да, — сказала она. — Хандра.

«Ну да, мировая скорбь, — подумал я. — Как в былые, романтические времена. В наш век кровавых зверств, пыток и тотальных войн от нее не плачут. Видать, у барышни несчастная любовь».

— Должно быть, вы к Мойкову, — сказал я.

Она кивнула.

— Где он?

— Понятия не имею. Я сам его ищу. Наверно, разносит свою водку.

— Ну конечно. Всякий раз, как он нужен, его нет.

— Серьезный проступок, — согласился я. — Увы, такое случается часто. Вы хотели выпить с ним водки?

— Я хотела поговорить с ним. Он все понимает! И при чем тут водка? Кстати, где здесь водка?

— Может, где-нибудь за стойкой?

Мария Фиола покачала головой:

— Я там уже смотрела. Шкаф заперт.

— Надо было оставить его открытым. Как русский, он должен знать, что чувствуешь в минуту отчаяния. Но только тогда его напарник, ирландец Феликс О’Брайен, был бы давно уже пьян и перепутал бы все ключи.

Девушка встала. Я изумленно уставился на нее. Ее голова была обмотана бесформенным шелковым тюрбаном, из которого, как дула револьверов, торчали металлические гильзы.

— В чем дело? — растерянно спросила она. — Я выгляжу как чудовище?

— Да нет, но… как-то пугающе воинственно.

Она потянулась к тюрбану и одним движением распустила его. Ее волосы были усеяны металлическими бигуди с проволокой, похожими на миниатюрные немецкие гранаты.

— Вы это имели в виду? — спросила она. — Мою прическу? Мне скоро к фотографу, потому я и завилась.

— У вас такой вид, словно вы собрались палить из всех орудий, — сказал я.

Она неожиданно рассмеялась:

— Если б я только могла!

— У меня в номере осталась бутылка водки, — вспомнил я. — Давайте я схожу за ней. А стаканов здесь и так хватит.

— Какая разумная мысль! Что же она вам сразу в голову не пришла?

Бутылка была еще наполовину полной. Мойков продал ее мне по себестоимости. В одиночку я никогда не пил: я понимал, что жизнь от этого станет только безотраднее. Ничего хорошего от этой барышни с пистолетами в волосах я не ожидал, но и торчать одному в своей комнате мне не хотелось. Выходя, я снял бронзу со стола и поставил ее в шкаф.

Когда я вернулся, Марию Фиолу было уже не узнать. От слез и следа не осталось, лицо было напудрено, металлические трубки исчезли из волос. Вопреки ожиданиям волосы не рассыпались множеством мелких кудряшек, а оставались гладкими и только на затылке немного кудрявились. К тому же они не были крашеными, как мне показалось вначале, и больше не лохматились, как солома. Они были каштановые, с мелкими прожилками цвета красного дерева.

— Что это вы пьете водку? — спросила она. — У вас на родине ее обычно не пьют.

— Знаю. В Германии пьют пиво и шнапс. Но я забыл свою родину и не пью ни пива, ни шнапса. Да и на водку особо не налегаю. А вы почему ее пьете? В Италии ее вроде бы тоже не пьют.

— У меня мать русская. А потом, водка — единственный напиток, от которого не пахнет алкоголем.

— Тоже важная причина, — согласился я.

— Для женщины важная. Что же вы тогда пьете?

«Что за бредовый разговор», — подумалось мне.

— Что придется, — сказал я. — Во Франции я пил вино, когда оно у меня было.

— Франция, — вздохнула девушка. — Что немцы с ней сделали!

— Я в этом не участвовал. Я в это время сидел во французском лагере для интернированных.

— Ну конечно. Как представитель враждебной страны!

— Как беженец от немцев. — Я засмеялся. — Кажется, вы запамятовали, что Италия и Германия — союзники. Они совместно напали на Францию.

— Это все Муссолини! Я его ненавижу!

— Я тоже, — сказал я.

— И Гитлера ненавижу!

— Я тоже, — заверил ее я. — Значит, мы с вами тоже в своем роде союзники. На почве общей ненависти.

Девушка поглядела на меня с сомнением.

— Что ж, можно и так посмотреть, — сказала она, подумав.

— Бывает, что другой возможности нет. Взять хотя бы Мойкова. Когда немцы заняли его деревню, они отевтонили всех тамошних жителей. Потом все изменилось. Деревню отбили русские, и Мойков теперь снова русский. Для нас — представитель враждебной страны, выражаясь по-вашему.

Мария Фиола рассмеялась:

— Странный у вас взгляд на вещи! Кто же мы на самом деле?

— Люди, — ответил я. — Только большинство из нас давно об этом забыли. Люди, которым предстоит умереть, но и об этом большинство из нас давно забыли. Люди вообще меньше всего верят в собственную смерть. Налить вам еще водки?

— Нет, спасибо.

Мария встала и протянула мне руку.

— Мне пора. Работа, — сказала она.

Я посмотрел ей вслед. Она уходила бесшумно, не семеня, а словно скользя между уродливых кресел, почти не касаясь их. «Должно быть, это у нее профессиональное. Она же манекенщица», — подумал я. Теперь платок туго обтягивал ее голову, и оттого вся ее фигура вдруг стала казаться узкой и гибкой, но только никак не хрупкой, — скорее, в ней появилась жесткая, почти пугающая элегантность.

Я отнес бутылку обратно в номер и вышел на улицу. Перед дверью стоял наш второй портье, Феликс О’Брайен. От него разило пивом, как из дверей кабака.

— Как жизнь, Феликс? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Встал, пожрал, пошел вкалывать, вернулся, лег спать. А как еще? Все одно и то же. Иногда и сам не поймешь, к чему эта жизнь.

— Да, — сказал я. — А все-таки живем себе дальше.

V

— Джесси! — воскликнул я. — Возлюбленная! Благодетельница! Какая радость!

Все то же круглое краснощекое личико, громадные черные глаза и всклоченные седые волосы — ничто не изменилось. Джесси Штайн стояла в дверях своей маленькой нью-йоркской квартирки; когда-то, бывало, она точно так же встречала меня в дверях своих берлинских апартаментов, а потом, в годы скитаний, в дверях самых разных комнат во Франции, в Бельгии, в Испании — такая же веселая, готовая по первому зову прийти на помощь, словно у нее нет своих забот. У нее и в самом деле не было собственных забот. Вся ее жизнь состояла в том, чтобы помогать другим.

— Боже мой, Людвиг! — Она всплеснула руками. — Когда же мы в последний раз виделись?

Это был типичный эмигрантский вопрос. Впрочем, на этот раз я не знал, что ответить.

— Еще до войны, разумеется, — сказал я. — В те счастливые времена, когда за нами гонялась французская полиция. Вот только где? Где-то на нашей via dolorosa. Может быть, в Лилле?

Джесси покачала головой:

— А разве не в Париже? В тридцать девятом году, как раз перед началом войны?

— Ну конечно, Джесси! Теперь я вспомнил: дело было в отеле «Интернациональ». Ты еще напекла нам с Равичем картофельных оладий. Ты делала их прямо у него в номере и даже принесла к ним брусничное варенье. Это было последнее брусничное варенье в моей жизни. С тех пор я его ни разу не ел.

— Это настоящая трагедия, — встрял Роберт Хирш. — В Америке брусники вообще нет. Вместо нее здесь другие ягоды: loganberries [15]. Но это совсем не то. Надеюсь, ради брусники ты не надумаешь возвращаться в Европу, как актер Эгон Фюрст.

— А что с ним случилось?

— Он не нашел в Нью-Йорке своего любимого маш-салата. Фюрст тоже был эмигрантом, но из-за салата совсем впал в отчаяние и вернулся в Германию. Точнее, в Вену.

— Неправда, Роберт, — запротестовала Джесси. — Он просто затосковал по родине. Работать здесь он не мог. Языка не знал. И никому не был известен. А ведь в Германии его знал всякий.

— Он же не еврей, — парировал Хирш. — Здесь только евреи тоскуют по Германии. Странно, но факт, причем весьма прискорбный.

— Это он меня имеет в виду, — со смехом объяснила Джесси. — По-прежнему злобствует! Но сегодня мой день рождения, так что меня это не волнует. Заходи! У нас есть яблочный штрудель и свежий кофе! Настоящий, домашний. Не та подогретая бурда, которую американцы называют кофе.

Джесси — покровительница всех эмигрантов. Уже в Берлине, до 1933 года, она была приемной матерью всех нуждающихся артистов, художников, писателей и просто интеллигентов. Благодаря своему наивному энтузиазму, не поддававшемуся никакой критике, она постоянно пребывала в восторженном состоянии. Эту восторженность она проявляла не только в светских салонах, где непрестанно осаждала режиссеров и продюсеров, — помимо этого, она воссоединяла распадавшиеся браки, утешала отчаявшихся, помогала влюбленным, понемногу давала в долг, находила издателей и многого добивалась своим упорством: хотя все издатели, продюсеры и директора театров считали ее довольно назойливой особой, мало кому из них удавалось устоять перед ее добротой и бескорыстием.

Вот так она и жила, эта мать всех бездомных художников, сопричастная сотням чужих жизней и лишенная своей собственной. Иногда в ее обществе появлялся некий Тобиас Штайн — тихий, незаметный человек; в Берлине он неизменно заботился, чтобы все гости были сыты и довольны, а сам скромно держался в тени. Умер он так же неприметно, как жил, от воспаления легких, в каком-то городке на нашей via dolorosa.

В изгнании Джесси вела себя так, будто все беды касались не ее, а кого-то другого. Она с безразличием отнеслась к потере дома и состояния. В своих скитаниях она продолжала опекать встречавшихся ей художников — изгнанников и беглецов. Ее способность окружать всех теплом и домашним уютом была поистине непостижимой, равно как и ее непоколебимое благодушие. Чем больше в ней нуждались, тем ярче она сияла. Ей хватало пары подушек и спиртовки, чтобы превратить грязный гостиничный номер в подобие маленькой родины, она варила, жарила и стирала белье своим почти беспомощным, не приспособленным к жизни, неведомо где скитавшимся художникам, а когда обнаружилось, что покойный господин Тобиас Штайн предусмотрительно оставил немалую сумму в долларах в парижском отделении нью-йоркской компании «Таранти траст», то и ее Джесси растратила на своих подопечных, оставив себе совсем немного на жизнь да на билет до Нью-Йорка первым классом «Королевы Мэри» [16].

Она не особенно интересовалась политикой и даже не подозревала, что все билеты были раскуплены уже за несколько месяцев, а потому нисколько не удивилась, что билет ей все-таки достался. Когда она стояла перед кассой, случилось неслыханное: один билет сдали обратно, поскольку с его владельцем случился инфаркт. Джесси как раз стояла в очереди первой, и ей достался этот самый билет, за который другие были готовы выложить целое состояние. А Джесси даже и не собиралась оставаться в Америке — она всего лишь хотела снять со счета еще один депозит, внесенный в нью-йоркский «Гаранти траст» ее предусмотрительным мужем, и сразу вернуться в Европу. Через два дня после отплытия разразилась война, и Джесси осталась в Нью-Йорке. Все это поведал мне Хирш.

Гостиная у Джесси была небольшая, но хозяйка обставила ее в своем привычном стиле. Всюду были разложены подушки, расставлены многочисленные стулья и даже один шезлонг, стены были увешаны фотографиями — почти все с дарственными надписями, полными непомерных восторгов. Некоторые фотографии были окантованы черными рамками.

— Траурный список Джесси, — объяснила изящная дама, сидевшая под фотографиями. — Вот Газенклевер! — Она указала на один из портретов в черной рамке.

Я сразу узнал Газенклевера. Как и всех эмигрантов, пойманных в 1939 году, французы посадили его в лагерь для интернированных. Когда немецкие войска были всего в нескольких километрах от лагеря, Газенклевер ночью покончил с собой. Он не хотел попасть в руки к немцам и погибнуть мучительной смертью в концлагере. Однако вопреки всем ожиданиям немцы до лагеря так и не дошли. В последний момент они получили приказ начать обходной маневр, и тут уж гестаповцам стало не до заключенных. Но Газенклевер был уже мертв.

Я заметил, что Хирш тоже стоит рядом со мной и смотрит на фотографию Газенклевера.

— Я не знал, где он, — сказал Хирш. — Я хотел его спасти. Но тогда везде был такой бардак, что найти кого-нибудь было ужасно сложно — гораздо сложнее, чем вытащить из лагеря. Эти французы с их чертовой бюрократией и разгильдяйством! Они никому не хотели плохого, но из тех, кто попался им под руку, никто не выжил.

В стороне от «траурного списка» я заприметил фотографию Эгона Фюрста с черной ленточкой, но без рамки.

— А это что еще такое? — спросил я свою изящную собеседницу. — Траурная лента значит, что его убили в Германии?

Она покачала головой:

— Тогда бы он был в черной рамке. Джесси просто скорбит о нем, потому и прикрепила эту ленточку. Да и фотографию отдельно повесила. Настоящие покойники висят вон там, вместе с Газенклевером. Как их много!

Было ясно, что Джесси держит свои воспоминания в строгом порядке. «У нее даже смерть окружена уютом», — подумал я, бросив взгляд на пестрые подушки, разложенные на шезлонге под фотографиями. Многие актеры были сняты в театральных костюмах, — видимо, в этих ролях они когда-то с успехом выступали на сценах Германии или той же Вены. Должно быть, Джесси привезла их с собой. Теперь, в выцветшем бархате, в бутафорских латах, с мечами и коронами, они счастливо улыбались и геройски взирали на нас из своих черных рамок.

На противоположной стене комнаты висели фотографии тех друзей Джесси, которые пока еще были живы. Здесь тоже преобладали певцы и актеры. Джесси была неравнодушна к знаменитостям. Среди них я обнаружил и пару-тройку врачей и писателей. Не знаю, кто имел более потусторонний вид: то ли сонм умерших, то ли собрание живых людей, еще не вкусивших смерти, но уже отчасти приобщившихся ей в костюмах вагнеровских героев с бычьими рогами на шлемах, в образах Дон Жуана или Вильгельма Телля, еще овеянных отзвуками былых триумфов, но сильно поскромневших и безнадежно состарившихся для тех ролей, в которых были запечатлены на снимках.

— Принц Гомбургский! — сказал маленький, сгорбившийся человечек у меня за спиной. — Это когда-то был я! А теперь?

Я оглянулся. Потом снова посмотрел на фотографию:

— Это вы?

— Это был я, — с горечью отозвался человечек, похожий на старичка. — Пятнадцать лет тому назад! В Мюнхене! В театре «Каммершпиле»! В газетах меня называли лучшим принцем Гомбургским за последние десять лет. Мне пророчили блестящее будущее. Будущее! Да только не тут-то было! Будущее! — Немного дернувшись, он поклонился. — Позвольте представиться: Грегор Хаас, актер «Каммершпиле» в отставке.

Я пробормотал свое имя. Хаас не отрывал глаз от своей фотографии, утратившей сходство с оригиналом.

— Принц Гомбургский! Разве можно меня узнать? Конечно нет! Тогда у меня еще не было морщин, зато все волосы были на месте! Я только был должен следить за весом. Я питал слабость к мучному! Яблочный штрудель со взбитыми сливками! А сегодня… — Человечек распахнул свой мешковатый пиджак. Под ним обнаружился впалый живот. — Что она все никак не сожжет эти старые фотографии! Нет, они ей почему-то дороги. Мы, мол, для нее как родные дети. «Клуб Джесси» — так нас здесь называют. Знаете об этом?

Я кивнул. Так называли подопечных Джесси уже во Франции.

— Вы тоже в нем состоите?

— Время от времени. Кто же в нем не состоит?

— Она устроила меня на работу. Переводчиком на фирме, которая ведет большую переписку со Швейцарией. — Хаас обеспокоенно оглянулся. — Не знаю, сколько я там еще продержусь. Эти швейцарские фирмы сами теперь нанимают переводчиков на английский — чем дальше, тем больше; а я, как видно, скоро окажусь не у дел. — Он посмотрел на меня снизу вверх. — Только об одном страхе забудешь, а тут уж и новый подоспел. У вас тоже так?

— Примерно так же. Но к этому привыкаешь.

— Кто-то привыкает, а кто-то нет, — оборвал меня Хаас. — И однажды ночью этот кто-то залезет в петлю.

Он как-то странно взмахнул руками и снова поклонился.

— До свидания! — сказал он.

Только сейчас я осознал, что мы говорили по-немецки. Вокруг меня по-немецки говорили почти все. Я вспомнил, что уже во Франкфурте Джесси придавала этому большое значение. Когда эмигранты говорили между собой не на родном языке, ей это казалось не просто смешным, а чуть ли не предательством. Она была откровенным приверженцем той школы эмигрантов, которая считала нацистов кем-то вроде марсиан, безжалостно захвативших наше беззащитное отечество, — в противоположность другой школе, утверждавшей, что в каждом немце скрывается нацист. Существовала и третья школа, которая шла еще дальше и заявляла, что нацист прячется в каждом человеке, даже если это состояние нередко называют другим именем. У данной школы было два направления: философствующее и воинствующее. К воинствующему принадлежал Роберт Хирш.

— Что, Грегор Хаас рассказал тебе свою историю? — спросил он.

— Да. Переживает, что Джесси вывесила его фотографию. Хочет скорее забыть о былом.

Хирш рассмеялся.

— Грегор всю свою комнатенку оклеил фотографиями времен своей мимолетной славы. Он лучше умрет, чем забудет о своих несчастьях. Он ведь и вправду настоящий актер, только теперь он играет не Фридриха, принца Гомбургского, а нищего Иова, и не на сцене, а в жизни.

— А что же все-таки случилось с Эгоном Фюрстом? — спросил я. — Почему он на самом деле вернулся?

— Он не смог выучить английский. И потом, у него просто в голове не укладывалось, что здесь его никто не знает. С актерами это часто бывает. В Германии Фюрст был знаменитостью. А тут он понять не мог, как это ему все время приходится диктовать свою фамилию по буквам — везде, начиная с иммиграционного ведомства, — и совсем никто его не знает. Одно это его почти доконало. Другой бы посмеялся, а для него это была целая трагедия. А уж когда одна киностудия погнала его на пробную съемку, как желторотого новичка, он окончательно сломался. Решил вернуться, и все тут. Наверное, он и сейчас еще жив. Иначе бы Джесси сообщили. Играет ли он снова в Германии, я не знаю.

К нам подпорхнула Джесси.

— Кофе готов! — объявила она. — Яблочный штрудель тоже. Дети, к столу!

Я обнял ее за плечи и расцеловал:

— Ты снова спасла меня от верной смерти, Джесси. Это ты призвала мне на помощь Танненбаума.

— Тра-та-та! Вздор! — защебетала она, вырываясь из моих объятий. — Так быстро не умирают. Ты бы, по крайней мере, уж точно не умер!

— Если бы не ты, был бы я теперь матросом на этаком современном «летучем голландце». Мы бы скитались от порта к порту, и нам бы нигде не давали причалить.

— Такое действительно бывает? — удивилась она.

— Да, — подтвердил я. — Корабли, до отказа забитые эмигрантами. В основном евреями. Детьми в том числе.

Круглое личико Джесси покрылось тенью.

— Почему они не дают нам покоя? — пробормотала она. — Нас же так мало.

— Именно поэтому, — отозвался Хирш. — Они могут вырезать нас всех, и им ничего не будет. Они могут бросить нас на произвол судьбы, и им тоже ничего не будет. Из всех жертв мы самые беззащитные.

Джесси повернулась к нему.

— Роберт, — сказала она, — сегодня у меня день рождения. И я уже старая женщина. Давайте праздновать и наслаждаться самообманом. Этот яблочный штрудель я приготовила сама. Кофе — тоже. А вон там суетятся сестрички Даль: Эрика и Беатрис! Они помогали мне на кухне, а сейчас накрывают на стол. Так сделай милость, набей себе полное брюхо и не каркай. Влюбился бы лучше, что ли, старый политикан!

Я снова увидел изящную даму, которая сидела под траурным списком; теперь она направлялась к нам с кофейником. Следом за ней шла другая, удивительно похожая на первую.

— Близнецы! — с гордостью объявила Джесси, словно в этом была ее заслуга. — Настоящие! Очаровашки! Когда-нибудь они станут великими актрисами!

Двойняшки пританцовывали вокруг нас. У них были длинные ноги, темные глаза и высветленные волосы.

— Их невозможно отличить, — сказал кто-то рядом со мной. — Говорят, что одна из них порядочная шлюха, а другая помешана на морали.

— Но имена-то у них разные, — удивился я.

— В этом-то все и дело, — объяснил незнакомец. — Эти стервы нас постоянно разыгрывают. Меняются именами. Они, видите ли, забавляются, да только если кто в них влюбился, на него это мука адская.

Я с интересом посмотрел для незнакомца. Случай был на редкость пикантный: роман с двойняшками.

— Вы влюблены в одну или сразу в обеих? — спросил я.

— Меня зовут Лео Бах, — представился мой собеседник. — Сказать по правде, в ту, которая шлюха. Только не знаю, в какую из двух.

— Так это нетрудно выяснить.

— Я тоже так думал. Как раз сегодня, пока у них руки были заняты пирожными и кофе, я одну потихоньку ущипнул за задницу, а она мне за это возьми да пролей кофе прямо на синий костюм. Я попытал счастья с другой — так и она пролила мне кофе на костюм. Теперь не знаю: то ли я одну и ту же по ошибке два раза ущипнул, то ли нет. Они такие шустрые, эти близняшки. Мелькают туда-сюда как молнии. Как вы думаете? Меня ведь что озадачило — две попытки, а результат один и тот же: кофе на костюм. Значит, это, скорее всего, говорит о том, что я щипал одну и ту же. Вам не кажется?

— А не хотите попробовать еще раз? Не теряя обеих близняшек из виду?

Лео Бах покачал головой:

— Мой костюм и так уже мокрый. А другого у меня нет.

— По-моему, кофе не оставляет пятен на синем.

— Дело не в пятнах. У меня во внутреннем кармане пиджака лежат все мои деньги. После третьего кофе они наверняка промокнут и станут негодными. Этого я себе не могу позволить.

Одна из близняшек поднесла нам кофе и пирожные. Лео Бах непроизвольно отдернулся; но потом с жадностью потянулся за пирожным. Вторая сестричка принесла мне чашку кофе. В другой руке у нее был кофейник. Бах перестал жевать и следил за ней пристальным взглядом, пока она не отошла.

— Комедиантки! — проскрипел он. — Тоже мне невинные овечки! Их даже по голосу не различишь!

— Тяжелый случай, — согласился я. — А может быть, им обеим не нравится, когда их щиплют за задницу? В определенных кругах такие заигрывания считаются несколько примитивными.

Лео Бах тут же отмел эту идею:

— Помилуйте! Мы же не «определенные круги»! Мы эмигранты! Несчастные люди!

Вместе с Хиршем мы вернулись в его магазин. Улицы уже наполнялись шумом, огнями, людьми — в большом городе просыпалась ночная жизнь. Зажигать свет мы не стали — нам вполне хватало и уличного освещения. Здесь, за незримым оконным стеклом было совсем тихо. Мы сидели как в пещере, и отблески городских огней отражались двойными бликами в больших, выпуклых, неподвижных глазах телевизоров. Хотя ни один аппарат не был включен, они настолько тесно обступали нас со всех сторон, что казалось, будто мы уже в будущем, в мире безмолвных роботов, а та суета за окном, пропитанная запахом пота, агрессии, страданием и страхом, неумолимо двигалась к какому-то бесстрастному и совершенному решению.

— Удивительно, как изменилась жизнь в Америке, — сказал Хирш. — Тебе не кажется?

Я покачал головой. Он встал и принес бутылку «Перно» и два стакана. Потом он открыл холодильник и вытащил поднос с ледяными кубиками. На несколько секунд внутреннее освещение холодильника резко выхватило его узкое лицо и рыжеватую шевелюру над ним. Он, как и прежде, был похож на немного потрепанного поэта и ни капли не походил на мстящего врагам маккавея.

— Когда мы скитались, все было иначе, — сказал он. — Во Франции, в Голландии, Бельгии, Испании, Португалии. Мы были рады даже малой толике мещанского уюта — он казался нам великой, почти недостижимой мечтой. Комната с нормальной кроватью, теплая печка, вечер в кругу друзей или вот Джесси — словно ангел Благовещения с пакетом картофельных оладий и чашкой настоящего кофе. Это было как откровение, как маяк надежды над разверзшейся пучиной опасностей. А теперь? Во что это превратилось? В жалкие мещанские посиделки. В тошнотворный обывательский уют. Тебе так не кажется?

— Нет, — возразил я. — Просто опасностей у нас в жизни поубавилось, только и всего. Мы больше заняты обыденной жизнью. Но лично я за такую мещанскую безопасность. Теперь мы хотя бы знаем, что завтра снова можем увидеться. А в Европе в это не был уверен никто, — я усмехнулся. — Или ты снова жаждешь опасностей, чтобы вернуть романтику в мещанский быт? Вроде как геройствующий врач: простого гриппа мне мало — подавай холеру?

— Конечно нет! Меня от эмигрантских настроений просто злость берет. Чего тут только нет: покорность судьбе, бессильная ненависть, бессильный протест, пессимизм и черный юмор. Вместо того чтобы возмущаться и негодовать, одни беззубые насмешки и унылые анекдоты.

Я смерил Хирша пристальным взглядом.

— А что им еще делать? — спросил я его наконец. — Может, ты ждешь от них слишком многого? Они же не по своей воле ввязались в эти авантюру. Да, жизнь у них здесь поспокойнее. Но и тут их держат за людей второго сорта, терпят с грехом пополам. Enemy aliens — так это здесь называется. Враждебные иностранцы. Ими они и останутся на всю жизнь, даже если вернутся в Германию. Даже в Германии.

— Думаешь, они вернутся?

— Не все, но некоторые. Если раньше не помрут. Чтобы жить совсем без корней, нужно иметь крепкое сердце. Конечно, героизма в таком несчастье немного. Живут эти люди совсем незаметно, родину они потеряли, а вместо надежд на будущее утешаются иллюзиями. Но чтобы жить так день за днем, тоже нужно мещанское мужество, Роберт. — Я отодвинул стакан. — Черт побери, я начинаю проповедовать. Это все абсент. Или темнота. У тебя больше нечего выпить?

— Коньяк, — ответил он. — «Курвуазье».

— Божественный напиток!

Он поднялся и пошел за бутылкой. Перед ярким окном его фигура отбрасывала глубокую тень. «Боже мой, — думал я, — неужели он теперь и впрямь втайне тоскует по тем беспросветным, полным опасностей временам? Мы очень долго не виделись, а ведь бывает, что такие перемены происходят в мгновение ока. Память — великая обманщица; стоит только вспомнить о былом — и все пережитые беды тут же превращаются в приключения. Иначе люди давно бы бросили воевать. А Хирш жил совсем не той жизнью, что прочие эмигранты, — это была жизнь маккавея, жизнь мстителя и спасителя, а не безропотной жертвы. «Может быть, для него смерть исчезла где-то за горизонтом, подернутым дымкой беспечной, будничной жизни?» — подумалось мне. Подумалось не без зависти, ибо на моем проклятом небосклоне смерть почти каждую ночь поднималась грозной звездой, и я нередко боялся выключить свет, зная, что в ужасе проснусь от кошмара.

Хирш откупорил бутылку, и комнату сразу наполнил тонкий аромат. Это был старый добрый коньяк, сохранившийся с довоенных времен.

— Ты помнишь, где мы его пили в первый раз? — спросил Хирш.

Я кивнул:

— В Лане. Мы еще прятались в каком-то курятнике. Тогда мы как раз и решили составить «Ланский кодекс». Ночь была призрачная, полная страха, кудахтанья кур и запаха коньяка. Бутылку ты конфисковал у одного винодела-коллаборациониста.

— Я ее украл, — поправил меня Хирш. — Это тогда мы для всего придумывали красивые выражения. Прямо как нацисты.

«Ланским кодексом» мы назвали свой сборник практических указаний для беженцев, кладезь житейского опыта эмигрантов, которым они неизменно делились на своем скорбном пути. При каждой встрече всплывали все новые хитрости и уловки. Наконец мы с Хиршем решили составить что-то вроде пособия для начинающих беглецов от полиции. В нем были указаны адреса, по которым можно было обращаться за помощью, и места, которые следовало обходить стороной; мы перечисляли спокойные и опасные приграничные городки, простые и сложные переходы через границу, надежные места для передачи писем; музеи и церкви, куда не совалась полиция, а также различные способы надуть жандармов. Впоследствии мы включили туда имена надежных связных, помогавших уйти от гестапо, а кроме того, простую житейскую мудрость изгнанников и горький юмор выживания.

Кто-то постучал в окно. Из-за стекла на нас подозрительно уставился какой-то лысый господин. Он застучал еще громче. Наконец Хирш пошел открывать дверь.

— Мы не грабители, — объяснил он. — Мы здесь живем.

— Да? А чем это вы здесь заняты в темноте, когда магазин давно закрыт?

— Мы и не гомосексуалисты. Мы строим планы на будущее. А оно скрыто во мраке, вот мы и сидим в темноте.

— Что?! — опешил незнакомец.

— Если вы мне не верите, можете вызвать полицию, — заявил Роберт и захлопнул дверь прямо перед носом лысого господина.

Он вернулся за стол.

— Америка — страна конформистов, — объяснил он. — Здесь каждый смотрит на соседа и повторяет все вслед за ним. А кто ведет себя не так, того считают подозрительным типом.

Он отодвинул стакан с абсентом и тоже достал себе коньячную рюмку.

— Забудь, что я тебе тут наговорил, Людвиг. Знаешь, случаются такие минуты. — Он засмеялся. — Статья двенадцать «Ланского кодекса»: эмоции туманят разум, заботы тоже. Не волнуйся: все выйдет не так, как ты думаешь.

Я кивнул.

— А ты не подумывал пойти в американскую армию? — спросил я.

Хирш отхлебнул коньяку.

— А как же, — ответил он. — Но меня не взяли. «Немцем ты родился, немцем и помрешь» — так они мне объяснили. Может, оно и верно. Им виднее. Они предложили отправить меня на Тихий океан — воевать с японцами. Но я не захотел. Я же не наемник, чтобы стрелять в людей просто так, по обязанности. Так что, наверное, они были правы. А ты бы стал стрелять в немцев, если бы тебя взяли в армию?

— В некоторых стал бы.

— В некоторых сволочей, которых ты знаешь, — возразил он. — А в остальных тоже? Во всех?

Я задумался.

— Чертовски сложный вопрос, — сказал я наконец.

Хирш с горечью усмехнулся:

— На который нет ответа, так, что ли? Как и на многие другие. Мы же граждане мира! Мы чужие и тут и там. И на родине, и здесь, на чужбине. Что ж, не доверяют нам генералы и правильно делают!

Я не отвечал. Да мне и нечего было ответить. Мы оказались здесь не по своей воле — нашу судьбу решили другие. Большинство из нас смирилось с этой судьбой. Но мятежное сердце Роберта Хирша все еще не могло смириться.

— Немцев брали в Иностранный легион, — снова заговорил я. — Им даже обещали дать гражданство. После войны.

— «Иностранный легион», — презрительно хмыкнул Роберт. — Их отправили в Африку строить дороги.

Некоторое время мы сидели в молчании. Потом Хирш закурил сигарету.

— Странно, — сказал он. — В темноте у сигарет нет вкуса. Ты его просто не чувствуешь. Вот бы здорово было, если бы и боль в темноте исчезала.

— В темноте она только сильнее становится. Интересно почему. Потому, что становится страшно?

— В темноте чувствуешь себя более одиноким. Наедине со всеми призраками, порожденными собственной фантазией.

Но я его уже не слышал. Внезапно за окном показалось лицо, при виде которого у меня застыло сердце. Оно возникло так неожиданно, что застало меня врасплох, неподготовленным и беззащитным. Я чуть было не вскочил, чуть не бросился вдогонку, однако тут же сообразил, что мне почудилось. Не могло не почудиться. Это лицо, выхваченное светом ночных фонарей, эта улыбка, этот прощальный взгляд через плечо — все принадлежало мертвецу. Это лицо не могло улыбаться. Когда я видел его в последний раз, оно было холодным, окоченевшим, а по глазам ползали мухи.

— Что ты сказал? — еле-еле выдавил я.

«Не может быть, — думал я. — Это обман чувств, мне надо сейчас же проснуться». На какой-то миг темное помещение, моргавшее десятком стеклянных глаз, торчавших на одноногих штативах, показалось мне таким странным и призрачным, что нереальным становился и мир за окном, и я сам.

— Можно я зажгу свет? — спросил я.

— Разумеется.

Когда неоновый свет обдал нас холодным душем, мы оба испуганно заморгали, словно кто-то застал нас за обсуждением наших постыдных тайн.

— Что ты сказал? — повторил я.

Хирш недоуменно посмотрел на меня:

— Я сказал, чтобы ты не беспокоился из-за Танненбаума. Он разумный человек и знает, что тебе нужно время, чтобы обжиться. Ты не обязан специально являться к нему с выражениями благодарности. Его супруга время от времени устраивает вечера для голодающих эмигрантов. Как раз скоро будет очередная кормежка. Тебя она непременно пригласит. Давай пойдем вместе. Тебе ведь тоже так больше нравится?

— Гораздо больше.

Я встал из-за стола.

— Как у тебя с работой? — спросил Хирш. — Нашел себе что-нибудь?

— Нет пока что. Но кое-какие планы имеются. Садиться на шею Танненбауму я не собираюсь.

— Об этом не беспокойся. Если надо, поселишься здесь, есть тоже можешь у меня.

Я покачал головой:

— Я хочу сам со всем справиться, Роберт. Сам! Понимаешь, сам! — повторил я. — Статья седьмая «Ланского кодекса»: помощь приходит только тогда, когда она не нужна.

Я не пошел в гостиницу. Бесцельно бродил по улицам, как делал почти каждый вечер. Вглядываясь в каскады света, я вспоминал о Рут — женщине, которой больше нет в живых. Мы познакомились случайно и сразу сошлись. Было тяжелое время для нас обоих. Кроме друг друга, у нас никого не было. Однажды меня арестовали и на две недели посадили в тюрьму, а потом выслали за швейцарскую границу. С великим трудом мне удалось вернуться. Когда я добрался до Парижа, Рут была уже мертва. Я обнаружил тело в ее комнате. Вокруг него роились жирные мухи, их брюхо отливало стальным блеском. Должно быть, она пролежала так несколько дней. Я не мог отделаться от чувства, что я погубил ее, бросив на произвол судьбы. У нее ведь никого не было, кроме меня, а я дал засадить себя в тюрьму, — в сущности, по собственному легкомыслию.

И вот Рут покончила с собой. Как и у многих других эмигрантов, у нее был при себе яд, на случай если ее схватит гестапо. Но яд ей не потребовался — ее изнуренному отчаянием сердцу хватило и двух упаковок снотворного…

Внезапно я остановился. Мой взгляд был прикован к газетному киоску. Громадные рубленые заголовки вечерних газет кричали во все стороны: «Покушение на Гитлера!», «Гитлер убит взрывом бомбы!».

Вокруг киоска толпились люди. Я протиснулся сквозь толпу и купил газету. Она была еще влажной от типографской краски. Пристроившись у какого-то подъезда, начал читать. Я чувствовал дрожь в руках, просто сгорая от нетерпения, а дело продвигалось довольно медленно. Да и не все мне было понятно. Я раздраженно скомкал газету, но тут же вновь разгладил бумагу и бросился ловить такси. Решил снова поехать к Роберту Хиршу.

Его не было дома. Я долго стучал в дверь его комнаты, но мне никто не открыл. В магазине его тоже не было. Видимо, он ушел до моего прихода. Я пошел в ресторан «Морской король». Там все так же сверкали чешуей мертвые рыбы, пленные омары вяло шевелили замерзшими клешнями на своих ледяных ложах, официанты разносили блюда с рыбной похлебкой, балансируя ими над головой; зал был полон, но Хирша нигде не было. Я уныло побрел дальше. Идти в гостиницу мне не хотелось: я боялся натолкнуться на Лахмана, а плюшевый будуар наверняка захватила Мария Фиола. Мойкова на месте не было — это я знал.

Я пошел по Пятой авеню. Ее простор и яркое освещение немного меня успокоили. Мне казалось, будто сияющие дома искрятся от электричества, заставляя воздух вибрировать. Я чувствовал, что вместе с ним вибрируют мои руки и лицо. Перед отелем «Савой Плаза» я купил экстренный выпуск еще одной газеты. Разносчик, карлик с тонкими, как нитка, усиками, громко выкрикивал заголовки. Сообщалось в одном из них примерно то же, что и в первой газете. В штаб-квартире Гитлера совершено покушение. Бомбу взорвал немецкий офицер. Убит ли Гитлер, точно неизвестно; но уж во всяком случае он тяжело ранен. Заговор составили офицеры. В Берлине часть армии подняла восстание, к мятежу присоединилось несколько генералов. Видимо, это конец.

Я прижался к ярко освещенной витрине, чтобы разобрать остаток текста, набранный мелкими буквами. Казалось, вокруг меня бушует магнитная буря. Из зоопарка доносился львиный рев. Я тупо пялился на витрину, возле которой стоял, но решительно ничего не видел. Только спустя какое-то время я понял, что передо мной ювелирный магазин «Ван Клиф и Арпелз». За стеклом красовались две диадемы — наследие давно умерших королев. Рядом с диадемами в нише из черного бархата покоились изумруды, бриллианты, рубины — холодные и надменные гости из царства кристаллов в нашем мире насилия и убийств, рожденные в ту далекую эпоху, что не ведала трепетного дыхания жизни, возросшие в полном безмолвии, повинуясь лишь собственным, непостижимым для нас законам. Теперь я снова чувствовал шуршание газеты в своих руках, снова видел жирные буквы заголовков; я поднял глаза — передо мной убегала вдаль Пятая авеню, сверкающая улица изобилия, мерцающая золотом витрин, тянущаяся к небу десятками своих этажей, кичащаяся своим безудержным легкомыслием, смешанным с вавилонской самоуверенностью. Вокруг меня ничто не изменилось, над городом не было никакой бури — она мне только померещилась. Шуршание газеты в моих руках — вот и все, что напоминало мне о войне, странной войне без жертв и разрушений, об этом призрачном эхе битвы при Каталаунских полях [17], громыхавшей где-то за тысячи миль от этого неуязвимого континента, этой незримой войны, откликавшейся только шуршанием газет в киосках ночного города.

— Когда выйдут утренние газеты? — спросил я у киоскера.

— Часа через два. «Таймс» и «Трибюн».

Я снова продолжил свою беспокойную прогулку вдоль по Пятой авеню, мимо Центрального парка к гостинице «Шерри Низерландс», а оттуда к Метрополитен музею и дальше к гостинице «Пьер». Стояла неописуемая ночь, торжественная, тихая и теплая, напоенная ароматами позднего июля: розами, гвоздиками, орхидеями, от которых ломились прилавки цветочных магазинов, на тротуарах за перекрестками были выставлены лотки со свежей сиренью; небо, полное ярких звезд, раскинулось над вершинами лип и магнолий в Центральном парке. Тишину нарушало лишь мирное цоканье копыт — это пролетки развозили запоздавших влюбленных, — меланхоличное рыканье львов в зоопарке да негромкий шелест автомобилей, чьи фары чертили причудливые иероглифы на ограждении парка.

Я двинулся в глубь парка к небольшому озеру. Оно тихо мерцало в свете незримой луны. Я сел на скамью. Мне никак не удавалось собраться с мыслями. Я пытался сосредоточиться, но не мог удержать внезапно нахлынувшие образы прошлого: они неслись вихрем, дрожали, кружили передо мной, пялились на меня своими пустыми глазницами, снова пропадали в тени деревьев, шелестели листвой, неслышными шагами вновь подкрадывались ко мне, их глухие голоса взывали ко мне из пепла и скорби, они умоляюще шептали, воскрешая образы прошлого из бездорожья ушедших лет, так что под конец я почти уже верил в реальность этих галлюцинаций, думал, что и вправду вижу их перед собой, в призрачном сплетении вины, ответственности, раскаяния, бессилия, горечи и неугасимого зова мести. Теплая июльская ночь, полная ароматов цветения и произрастания, смешанных с запахом влажной гнили, поднимавшимся с неподвижной, черной глади озера, где время от времени сонно покрякивали утки, — эта ночь разбередила всю мою душу; скорбным маршем прошли предо мной призраки былой боли, вины, неисполненных обещаний. Я поднялся; у меня больше не было сил неподвижно сидеть на скамье, чувствуя, как прямо перед моим лицом проносятся летучие мыши, обдавая меня холодным могильным духом, от которого у меня то и дело перехватывало дыхание. Я пошел по дороге, ведущей в глубь парка, обвитый обрывками воспоминаний, словно рваным плащом, даже не зная толком, куда бреду. Наконец я остановился на какой-то песчаной площадке. Здесь, посреди поляны, в ярком лунном свете поблескивала небольшая карусель. Она была как-то небрежно, наспех завешена парусиной, из-под которой то тут, то там торчали лошадки в позолоченной упряжи с развевающимися гривами, кораблики, медведи и слоны. Все они словно застыли на полном ходу, окаменели в галопе. Фигуры беззвучно замерли как заколдованные, точно в сказке. Я долго стоял, глядя на эту застывшую жизнь: задуманная как воплощение беззаботной радости, она казалась мне тем более особенно безотрадной и заставляла задуматься о многом.

Вдруг послышались шаги. Из темноты за моей спиной выросли два полицейских. Прежде чем я успел задаться вопросом, бежать мне или нет, они уже были рядом со мной. Я застыл как вкопанный.

— Что вы здесь делаете? — спокойно спросил меня один из полицейских, тот, что был ростом повыше.

— Гуляю, — ответил я.

— Здесь, в парке, ночью? Зачем?

Я не знал, что сказать.

— Документы? — потребовал второй полицейский.

Паспорт Зоммера у меня был с собой. Они изучали его при свете карманного фонарики.

— Значит, вы не американец? — снова заговорил второй полицейский.

— Нет.

— Где вы живете?

— В гостинице «Рауш».

— Вы недавно в Нью-Йорке? — спросил долговязый.

— Да, недавно.

Коротышка по-прежнему вертел в руках мой паспорт. Я чувствовал противное посасывание под ложечкой, хорошо известное мне за последние десять лет по встречам с полицией. Я отвел взгляд в сторону и стал рассматривать карусель и лакированного скакуна в вечном протесте, взвившегося на дыбы перед носом позолоченной гондолы, а потом поднял глаза к звездному небу над головой. Вот будет странно, думал я, если меня посадят в тюрьму как немецкого шпиона. Между тем коротышка все еще листал мой паспорт.

— Ну что, разобрался? — спросил долговязый.

— Кажется, он не грабитель, Джим.

Джим молчал. Его напарник начал терять терпение:

— Пойдем дальше, Джим.

Он обратился ко мне:

— Вы разве не знаете, что бродить здесь одному по ночам опасно?

Я покачал головой. У меня были совсем другие понятия об опасности. Я снова взглянул на карусель.

— По ночам здесь шляется совсем особый народ, — объяснил долговязый. — Воры, карманники и прочая шваль. Каждую минуту тут что-нибудь случается. Или вы хотите, чтобы вас искалечили?

Он засмеялся. Я молча стоял, не отрывая взгляда от паспорта, который оставался в руках у коротышки. Я понимал, что без этого паспорта никогда не смогу вернуться в Европу.

— Пойдемте с нами, — наконец сказал Джим. Паспорт он мне так и не отдал.

Я последовал за ними. Мы подошли к полицейскому автомобилю, стоявшему у края аллеи.

— Садитесь, — велел Джим.

Я сел на заднее сиденье. В голове у меня было пусто.

Вскоре мы выехали из парка на Пятьдесят девятую улицу. Машина остановилась. Джим обернулся назад и вручил мне паспорт.

— Значит, так, приятель, — сказал он. — Можете здесь выходить. А то мало ли кто вам в парке встретится.

Оба полицейских рассмеялись.

— Мы, понимаешь, гуманисты, — заявил Джим. — Большие гуманисты, приятель. В рамках разумного.

Я вдруг почувствовал, что мой затылок стал мокрым от пота, и механически кивнул.

— Скажите, утренние газеты уже вышли? — спросил я.

— Да. Этот ублюдок выжил. Ублюдкам всегда везет.

Я пошел вдоль по улице, мимо отеля «Сент-Мориц» с его небольшим палисадником, где были расставлены несколько столов и стульев. Нигде больше я такого в Нью-Йорке не видел. Таких уличных кафе с газетами, как в Париже, Вене или даже любом захолустном европейском городке, в Нью-Йорке не было. Должно быть, у здешних жителей не хватало времени на такие пустяки.

Я подошел к газетному киоску. Внезапно на меня навалилась усталость. Я пробежал глазами первые страницы. Гитлер не погиб. Все прочие новости были противоречивы. Военный мятеж в Германии то ли был, то ли нет. Кажется, Берлин все еще оставался в руках повстанцев. Но предводители восстания уже были арестованы верными гитлеровскими генералами. А Гитлер был жив. Он у власти и уже отдал приказ повесить всех бунтарей.

— Когда выйдут следующие газеты? — спросил я.

— Завтра в полдень. Дневные газеты. А это уже утренние.

Я растерянно глядел на продавца.

— Радио, — сказал он. — Включите свой приемник. По радио всю ночь передают последние новости.

— Ну конечно!

Радио у меня не было. Но у Мойкова оно имелось. Может быть, Мойков уже вернулся. Я поймал такси и поехал к себе в гостиницу — я был слишком обессилен, чтобы идти пешком. К тому же я хотел поскорее добраться до места. Я весь дрожал от нетерпения, и в то же время я чувствовал странную безучастность ко всему, как если бы все звуки и прочие чувства доходили до меня через толстый слой ваты.

Мойков был в гостинице. Выяснилось, что он никуда не уходил.

— Здесь был Хирш, — сообщил он.

— Когда?

— Два часа назад.

Как раз в это время я стучал в дверь его квартиры.

— Он передал что-нибудь?

В ответ Мойков указал на радиоприемник, сиявший хромированными кнопками.

— Он принес тебе вот этот приемник. «Зенит» — очень хороший аппарат. Сказал, что сегодня он тебе пригодится.

Я кивнул:

— А больше он ничего не сказал?

— Он ушел полчаса назад. Был очень взволнован, но полон пессимизма. Заявил, что у немцев не получилось еще ни одной революции. Даже порядочного восстания. Их бог — это порядок и дисциплина, а не совесть. О покушении он сказал, что это военный мятеж и что подняли его не потому, что нацисты уничтожили миллионы людей и превратили права и законы в кровавый фарс, а потому, что они проиграли войну. Мы вместе с ним слушали новости, а полчаса назад, когда сообщили, что Гитлер жив и взывает о мести, Хирш не выдержал и ушел. Приемник он оставил тебе.

— С тех пор были какие-нибудь новости?

— Гитлер собирается выступить с речью. Хочет убедить народ, будто его спасло само Провидение.

— Естественно. А про войска на фронте что слышно?

Мойков покачал головой:

— Ничего, Людвиг. Война продолжается.

Я кивнул. Мойков пристально посмотрел на меня:

— На тебе лица нет. Мы с Хиршем распили бутылку водки. Но с тобой я готов выпить еще одну. Эта ночь — самое подходящее время для нервных срывов. Или для выпивки.

Но я решил отказаться:

— Нет, Владимир. Я устал до смерти. Но радио я заберу с собой. У меня в номере есть розетка?

— Она тебе не потребуется. Это переносной приемник. — Мойков все еще не отрывал от меня взгляда. — Не дури, выпей хоть немного. И еще вот это…

Он разжал свою громадную руку. На ладони лежали две таблетки.

— Снотворное. Завтра с утра будет время разобраться, где правда, а где ложь. Послушайся старого эмигранта, который десять раз тешил себя теми же надеждами, что и ты, и одиннадцать раз их хоронил.

— Думаешь, и на этот раз ничем хорошим не кончится?

— Завтра видно будет. По ночам надежда навевает странные фантазии. По себе знаю: порою даже убийца может превратиться в героя, если он выступит за, а не против тебя. Эти игры я давно бросил — лучше уж снова верить в десять заповедей. Они и так достаточно несовершенны.

В холле показалась тень женщины. Это была дама преклонных лет с кожей, похожей на серую, мятую папиросную бумагу. Мойков встал:

— Вам что-нибудь нужно, графиня?

Тень торопливо закивала:

— Сердечную настоечку, Владимир Иванович. Моя вся вышла. Эти июльские ночи! Никак не спится. Все вспоминаешь петербургские ночи в пятнадцатом году. Бедный государь!

Мойков вручил ей маленькую бутылочку водки.

— Вот ваша настойка, графиня. Доброй ночи, спите спокойно!

— Я постараюсь.

Тень выскользнула из холла. На ней было старомодное серое кружевное платье с рюшами.

— Она живет только прошлым, — заметил Мойков. — Время остановилось для нее после революции семнадцатого года. В тот год она и умерла, только до сих пор не знает об этом. — Он пристально посмотрел на меня. — А за эти тридцать лет случилось слишком много всего, Людвиг. И никакой справедливости в этом кровавом прошлом не было и нет. Иначе пришлось бы истребить полмира. Поверь мне, старику, который когда-то думал так же, как ты.

Я взял радиоприемник и поднялся к себе в номер. Окна комнаты были открыты. На тумбочке стояла китайская бронза. Как бесконечно давно это все было, подумал я. Я поставил радио рядом с вазой и уселся слушать новости, которые передавали нерегулярно и зачитывали неразборчивой скороговоркой в перерывах между джазом и рекламой виски, туалетной бумаги, кольдкрема, летних распродаж, бензина и фешенебельных кладбищ с песчаным грунтом и красивыми видами. Я попытался поймать какую-нибудь заморскую радиостанцию, Англию или Африку; время от времени мне это даже почти удавалось: я разбирал несколько слов, но потом все снова тонуло в неясном треске — то ли шторм бушевал над океаном, то ли гроза разразилась за горизонтом, а может, то были отголоски далеких сражений.

Я встал с кровати и долго смотрел из окна, за которым развесила свои яркие звезды безмолвная июльская ночь. Наконец я снова включил приемник, из которого хлынула бестолковая смесь рекламы с трагедией, причем единственная разница меж ними состояла в том, что реклама становилась все громче и навязчивее, а новости — все хуже и хуже.

Покушение не удалось, в армии начались аресты мятежников — генералы против генералов, а партия убийц тем временем выдумывала для них новые методы пыток: заговорщиков полагалось не просто повесить или обезглавить, а вдоволь помучить перед смертью. Тысячи голосов взывали в эту ночь к Богу, но он, как видно, был на стороне Гитлера. Заснул я только под самое утро, совершенно обессиленный.

В полдень я узнал от Мойкова, что ночью умер один из постояльцев — какой-то робкий эмигрант, целыми днями не выходивший из комнаты. Я его ни разу не видел. Его звали Зигфрид Зааль, а умер он от инфаркта. Тело уже увезли.

— Можешь переехать в его комнату, — сказал Мойков, — она просторнее твоей. И лучше. Ближе к душу. За ту же цену.

Я отказался. Этого Мойков понять никак не мог. Да и я сам, в сущности, тоже.

— Выглядишь ты ужасно, — заметил он. — Видно, снотворное тебя не берет.

— Почему же, обычно берет.

Он окинул меня критическим взглядом.

— В твоем возрасте я тоже только и думал, что о своей личной мести и своей личной справедливости, — сказал он. — А теперь как вспомню, так сам себе кажусь ребенком, который после ужасного землетрясения спрашивает, куда девался его мячик. Понимаешь, о чем я, Людвиг?

— Нет, — ответил я. — Но чтобы ты не подумал, будто я свихнулся, я, так и быть, переселюсь в комнату Зигфрида Зааля.

Я подумал, не позвонить ли Хиршу. Однако внезапно понял, что устал от разговоров о покушении. Оно не удалось, и все осталось по-прежнему. А значит, и говорить было не о чем.

VI

Я принес бронзу назад к Сильверу.

— Она настоящая, — объявил я.

— Прекрасно. Но доплачивать вы все равно не обязаны. Продано, — значит, продано. Мы здесь люди честные.

— И тем не менее я ее возвращаю.

— Почему?

— Потому что я хочу предложить вам сделку.

Сильвер сунул руку в карман пиджака, вытащил десятидолларовую бумажку, поцеловал ее и переложил в другой карман.

— Позвольте мне пригласить вас. Куда бы вы хотели?

— Но почему?

— Мы с братом заключили пари, вернете вы бронзу или нет. Я выиграл. Пойдемте выпьем кофе? Не этого американского, а чешского? Американцы кипятят его до одурения. В чешской кондитерской, напротив, так не делают. Они заваривают свежий кофе, доводят его до кипения и снимают с огня.

Мы перебрались через бурлящую улицу. Поливальная машина едва не окатила нас мощной струей воды. Потом нас чуть было не задавил фиолетовый фургон, развозивший детские пеленки. Сильвер еле успел выскочить у него из-под колес, совершив необычайно грациозный прыжок. Тут я заметил, что сегодня к своим лакированным туфлям он надел желтые носки.

— Какую же сделку вы хотите мне предложить? — спросил он, когда мы сидели в кондитерской, наслаждаясь ароматами выпечки, какао и кофе.

— Я хочу вернуть вам бронзу. А когда вы ее продадите, выручку мы с вами поделим. Сорок процентов вам, шестьдесят мне.

— Это у вас называется «поделить»?

— Я бы даже сказал — щедро поделить.

— Зачем же вы вообще берете меня в долю, если уверены, что бронза настоящая?

— У меня есть две причины. Во-первых, я не смогу ее продать. Я здесь никого не знаю. Во-вторых, я ищу работу. Работу особого рода: временную, без официального разрешения. Короче говоря, работу для эмигранта.

Сильвер пристально посмотрел на меня:

— Вы еврей?

Я кивнул.

— Беженец?

— Да. Но виза у меня есть.

Сильвер задумался:

— А что бы вы хотели делать?

— Да что угодно. Составлять каталоги, наводить порядок — какую-нибудь нелегальную работу. На пару недель, не больше, пока я не подыщу себе еще что-нибудь.

— Понятно. Необычное у вас предложение. У нас в магазине есть громадный подвал. Там полно всякого хлама — мы даже сами не знаем как следует, что там лежит. Вы в этом деле разбираетесь?

— Более-менее. С разборкой и каталогизацией справлюсь, я думаю.

— Где вы учились?

Я вытащил свой паспорт. Сильвер взглянул на графу «Профессия».

— Антиквар, — сказал он. — Так я сразу и подумал! Коллега!

Он допил свой кофе:

— Тогда вернемся в магазин.

Мы снова перешли через улицу. Асфальт почти уже просох после поливальной машины. Солнце жарко пекло, в воздухе пахло влагой и выхлопными газами.

— Старая бронза — это ваш конек? — спросил Сильвер.

Я кивнул:

— Бронза, ковры, еще кое-что.

— Где вы учились?

— В Брюсселе и Париже.

Сильвер протянул мне черную тонкую бразильскую сигару. Я терпеть не мог сигар, но эту все-таки взял.

Я освободил бронзовую вазу от бумажной обертки и внимательно рассмотрел на солнце. На какой-то миг во мне снова проснулся ужас ночей, проведенных в гулких залах брюссельского музея, и я поспешно поставил бронзу на столик у окна.

Сильвер наблюдал за мной.

— Я скажу вам, что мы сделаем, — объявил он. — Я покажу эту бронзу владельцу фирмы «Лу энд компани». Я слышал, он вот-вот должен вернуться из Сан-Франциско. Я сам в этих вещах не очень разбираюсь. Согласны?

— Согласен. А что насчет работы? Разборки и классификации?

— Что вы скажете вот об этом экземпляре?

— Посредственный образец времен Людовика Пятнадцатого работы провинциального мастера. Оригинал, но с позднейшими слоями краски, — без запинки ответил я, про себя помянув добрым словом покойного Зоммера, истинного художника, горячо любившего всякую древность.

— Недурно, — присвистнул Сильвер, протягивая мне зажигалку. — Вы знаете больше меня. Честно говоря, этот магазин просто достался нам по наследству, — продолжил он, когда я раскурил сигару. — Мне и моему брату. Раньше мы были адвокатами. Но это занятие не для нас. Мы честные люди, а не какие-нибудь крючкотворы. А магазин получили всего несколько лет назад и многого еще не понимаем. Но нам очень нравится. Живешь здесь, как в цыганской кибитке, только она стоит на одном месте. А напротив кондитерская, из которой можно следить, не появился ли покупатель. Вы понимаете?

— Вполне.

— Магазин стоит неподвижно, зато улица постоянно движется, — пояснил Сильвер. — Как в кино. Постоянно случается что-то новое. Нам с братом это занятие нравится куда больше, чем защищать всяких жуликов и оформлять разводы. К тому же это порядочнее. Вам так не кажется?

— Совершенно верно, — ответил я, дивясь адвокату, считавшему торговлю антиквариатом более честным ремеслом, нежели юриспруденция.

Сильвер удовлетворенно кивнул:

— У нас в семье я оптимист. Близнец по гороскопу. А мой брат — пессимист. Родился под знаком Рака. Все дела мы ведем вместе. Так что его я тоже должен спросить. Согласны?

— Ничего другого мне не остается, господин Сильвер.

— Хорошо. Загляните ко мне дня через два-три. К этому времени мы и о бронзе разузнаем поподробнее. Сколько вы хотите за свою работу?

— Столько, чтобы хватало на жизнь.

— В отеле «Риц»?

— В гостинице «Рауш». Это подешевле.

— Десять долларов в день вас устроят?

— Двенадцать, — возразил я. — Я заядлый курильщик.

— Но это только на пару недель, — сказал Сильвер. — Не дольше. За прилавком нам помощь не требуется. Тут и нам-то с братом делать нечего. Так что в магазине обычно сидит кто-то один. Вот, кстати, еще одна причина, по которой мы его держим: нам хочется зарабатывать, а не мучить себя работой. Я прав?

— Конечно!

— Просто удивительно, как мы понимаем друг друга. А ведь мы почти незнакомы.

Я объяснил Сильверу, что понимание дается легко, когда ты признаешь правоту другого.

В магазин вошла дама в шляпе с перьями. Каждое ее движение сопровождалось громким шелестом. Должно быть, на ней было надето несколько слоев шелковых юбок. Как бы то ни было, она вся шелестела с низу до верху. Дама была сильно накрашена и отличалась необыкновенной пышностью форм — такая престарелая постельная куколка с дряблым, словно пудинг, лицом.

— У вас есть венецианская мебель?

— Самая лучшая, — заверил ее Сильвер, украдкой сделав мне знак уходить. — Прощайте, граф Орсини! — воскликнул он, обращаясь ко мне. — Ваша мебель будет у вас завтра утром.

— Только не раньше одиннадцати, — возразил я. — Между одиннадцатью и двенадцатью, отель «Риц». Au revoir, mon cher [18].

— Au revoir [19],— ответил Сильвер со страшным акцентом. — Ровно в одиннадцать тридцать.

— Хватит! — воскликнул Роберт Хирш. — Хватит! Тебе не кажется?

Он выключил телевизор. Диктор с ослепительной улыбкой на заплывшем от жира лице самоуверенно вещал о последних событиях в Германии. Самодовольный, сытый голос затих, а удивленное лицо растворилось в тенях, набежавших с краев экрана.

— Слава богу! — сказал Хирш. — Самое лучшее в этих машинах то, что их всегда можно выключить.

— Радио лучше, — возразил я. — По крайней мере, не видишь диктора.

— Хочешь послушать радио?

Я покачал головой:

— Все кончено, Роберт! Ничего не вышло. Искра не разгорелась. Это не революция.

— Это был путч. Поднятый военными, военными и подавленный. — Хирш смотрел на меня ясными, отчаянными глазами. — Бунт профессионалов, Людвиг. Они знали, что война проиграна, и хотели спасти Германию от поражения. Это было восстание патриотов, а не гуманистов.

— Эти понятия нельзя разделять. И потом, мятеж был не только военным — штатские в нем тоже участвовали.

Хирш покачал головой:

— Нет, можно. Если бы Гитлер и дальше шагал от победы к победе, ничего бы не случилось. Так что это не восстание против режима убийц, а мятеж против режима неудачников. Пока людей сажали в концлагеря и сжигали в крематориях, никто не протестовал. Зато когда Германия стала терпеть поражение, они тут же подняли путч.

Мне было жаль Хирша. Он страдал совсем иначе, чем я. Вся его жизнь во Франции была проникнута гневом, состраданием и страстным авантюризмом — моральная сторона вопроса волновала его куда меньше. Окажись на его месте какой-нибудь поборник морали, он быстро угодил бы в ловушку к немцам. А Хирш, как ни странно, был в чем-то сродни своему противнику, хотя и превосходил его во всех отношениях. Нацисты же, несмотря на полное отсутствие совести, были ужасными моралистами, навьюченными тяжелым, неповоротливым мировоззрением — черной моралью и грязным, кровавым мировоззрением, сводившимся к двум принципам: абсолютной власти приказа и рабскому послушанию.

По сравнению с ними Хирш находился в более выгодном положении: он не тащил обозов с амуницией, а отправлялся в бой налегке и во всем следовал голосу разума, не поддаваясь эмоциям. Недаром он был сыном народа, почитавшего ученых и философов уже тогда, когда его преследователи еще прыгали по деревьям, как обезьяны. На стороне Хирша была интуиция и спонтанность рефлексов; он словно и знать не хотел о традициях своего народа, который две с половиной тысячи лет терпел преследования, безропотно страдал и предавался отчаянию. Задумайся он над этим, он бы тут же потерял уверенность в себе и мигом пропал бы.

Я внимательно разглядывал Роберта. Сейчас его лицо казалось спокойным и сосредоточенным. Однако таким же спокойным выглядел некогда и Йозеф Бэр; это было еще в Париже — тогда, сославшись на смертельную усталость, я отказался пить и дискутировать с ним целую ночь напролет. На следующее утро обнаружилось, что он повесился прямо перед окном своей каморки. Его тело раскачивалось на ветру, который хлопал распахнутой створкой окна, словно маятник часов, медленно отмерявший минуты где-то в загробном мире. Люди, лишенные корней, особенно уязвимы и беззащитны перед лицом опасных случайностей, которым в обычной жизни не придаешь большого значения. Смертельно опасным мог стать и собственный рассудок, пустившийся в дебри самоанализа; так смалываются в песок мельничные жернова, если в них не засыпать зерна. Все это мне было известно, и потому после волнений минувшей ночи я не жалел сил, понуждая себя к покорности и забвению. Кто научился терпению, тот был надежнее защищен от разрушений, производимых разочарованием. А Хирш никогда не умел ждать.

Вдобавок ко всему в нем скрывался заядлый вояка. Роберт был не просто раздосадован провалом — он не мог примириться с тем, как по-дилетантски был подготовлен мятеж и само покушение. В нем негодовал профессионал, обнаруживший грубую ошибку коллег.

В магазин зашла краснощекая женщина, по виду домохозяйка. Она потребовала тостер с автоматическим отключением. Я с интересом наблюдал, как Хирш демонстрирует ей сверкающий хромированным корпусом аппарат. Он терпеливо выслушивал покупательницу, давал объяснения и даже ухитрился всучить ей еще и электроутюг; и все же я с трудом мог представить его себе в роли преуспевающего торговца.

Я посмотрел на улицу. Наступил час конторских служащих. В это время все они шли обедать в драгсторы. Выпорхнув, как из клеток, из своих бюро с кондиционированным воздухом, они наслаждались кратким мигом свободы, сразу возомнив себя на две ступени тарифной сетки выше, чем на самом деле. Они самоуверенно шагали целыми группами, громко болтали, теплый ветер играл полами их пиджаков, а они кипели полуденной жизнью и были полны иллюзий, что давно бы уже превратились в начальников, если бы на земле была справедливость.

Хирш тоже разглядывал их, стоя у меня за спиной.

— Это парад бухгалтеров. Часа через два начнется парад жен. Они будут перепархивать от витрины к витрине, от одной лавки к другой, будут приставать с расспросами к продавцам, но, конечно, ничего не купят. Будут болтать о всякой ерунде — у них это называется gossip [20], — в общем, обо всем, что для них сочиняют в газетах. А на прогулках они всегда выстраиваются по ранжиру: посередке вышагивает самая богатая, а две другие, чуть попроще, эскортируют ее с флангов. Зимой их сразу распознаешь по шубам: в середине норка, а по бокам два черных каракуля. Так и шагают — тупо и целеустремленно. А в это время их еще более целеустремленные мужья досрочно зарабатывают себе инфаркт в погоне за долларом. Америка — страна богатых вдов; впрочем, они тут же снова выходят замуж за молодых, небогатых, но жадных до денег мужчин. Так вот и вертится колесо смертей и рождений. — Хирш засмеялся. — Ну разве можно сравнить это прозябание хотя бы с жизнью блох — полной опасностей и приключений, с их семимильными прыжками от планеты к планете, от человека к человеку, от собаки к собаке, или с жизнью саранчи, пересекающей целые континенты, не говоря уже о жюль-верновских впечатлениях комаров, когда ветер заносит их из Центрального парка на Пятую авеню.

Кто-то застучал в окно.

— Воскресение мертвых! — воскликнул я. — Это же Равич. Или его брат.

— Нет, он сам собственной персоной, — заверил меня Хирш. — Он здесь уже давно. Ты об этом не знал?

Я покачал головой. В Германии Равич был известным врачом. Затем он бежал во Францию, где ему пришлось нелегально работать на одного куда менее толкового французского врача. Во времена нашего знакомства Равич подрабатывал медосмотрами в парижских борделях. Он был очень хорошим хирургом. Обыкновенно французский врач оставался в операционной лишь до тех пор, пока пациент не засыпал под наркозом, а потом приходил Равич и делал операцию. Равича это не смущало: он был счастлив, что у него была работа и он мог оперировать. Это был хирург по призванию.

— Где же ты теперь работаешь, Равич? — спросил я. — И как? Ведь официально в Нью-Йорке нет борделей?

— Так в одной клинике.

— Нелегально?

— Полулегально. Я у них там вроде старшей сиделки. Экзамены на врача опять придется пересдавать. На английском языке.

— Как во Франции?

— Лучше. Во Франции все было гораздо сложнее. Здесь хотя бы признали мой гимназический аттестат.

— Почему бы им не признать и остальные документы?

Равич засмеялся.

— Мой дорогой Людвиг, — сказал он, — разве ты еще не заметил, что представители самых человеколюбивых профессий — самые ревнивые люди в мире? Священники и врачи. Их организации защищают посредственность огнем и мечом. Я не удивлюсь, если меня и в Германии заставят пересдавать все экзамены, когда я вернусь после войны.

— А ты хочешь вернуться? — спросил Хирш.

Равич пожал плечами:

— Поживем — увидим. «Ланский кодекс», статья шестая: «Первый год проходит в отчаянии. Для начала попробуй пережить его».

— А при чем здесь «год отчаяния»? — спросил я. — Или ты не веришь, что война проиграна?

Равич кивнул:

— Верю. Именно поэтому я и готовлюсь к худшему. Покушение на Гитлера не удалось, война проиграна, но немцы продолжают воевать. Их теснят со всех сторон, но они сражаются за каждую пядь земли, как за Святой Грааль [21]. Этот год будет годом разбитых иллюзий. Никто уже не поверит, будто нацисты прилетели с Марса и изнасиловали бедных немцев. Бедные немцы и есть те самые нацисты, и за нацизм они готовы жизнь положить. Так что все эмигрантские иллюзии рассыпаются в крошки, как битый фарфор. Тот, кто так беззаветно сражается за своих так называемых угнетателей, тот уж конечно любит этих угнетателей.

— А покушение? — спросил я.

— Оно не удалось, — ответил Равич. — Осталось безо всякого отклика. Последний шанс бесповоротно упущен. Да и шанса-то никакого не было. Гитлеровские генералы задушили его на корню. Немецкие офицеры обанкротились вслед за немецкой юстицией. И знаете, что будет ужаснее всего? Что все будет предано забвению сразу же после войны.

Воцарилось молчание.

— Равич, — сказал наконец Хирш, — ты нарочно пришел, чтобы терзать мне душу? Она и так уже кровоточит.

Равич изменился в лице:

— Я пришел, чтобы выпить водки, Роберт. В прошлый раз у тебя еще оставался кальвадос.

— Его я сам допил. Но есть немного коньяка и абсента. И бутылка американской зубровки от Мойкова.

— Давай водку. Я предпочел бы коньяк, но водка не оставляет запаха. Сегодня вечером я впервые буду оперировать.

— Снова вместо другого врача?

— Нет. Но рядом будет главврач. Будет следить, все ли я правильно делаю. А ведь эту операцию назвали моим именем. Двенадцать лет тому назад, когда этот безумный мир был еще в порядке.

Равич засмеялся:

— «Живя в опасности, будь осторожен даже с иронией». Разве не так было сказано в вашем «Ланском кодексе»? Вы как, совсем о нем забыли или все еще им руководствуетесь?

— Мы сегодня как раз к нему вернулись, — ответил я. — А то решили было, что живем в безопасности и «катехизис» нам больше не потребуется.

— Не бывает никакой безопасности, — заявил Равич. — Особенно когда в нее свято веришь. «Хорошая водка!», «Налей мне еще!», «Вы живы!». Вот в эти догматы верить пока что можно. Да что вы нахохлились, как мокрые курицы! Вы ведь действительно живы! Столько народу погибло, кому еще пожить хотелось. Не забывайте об этом, а об остальном постарайтесь забыть до тех пор, пока не кончится год отчаяния.

Он посмотрел на часы.

— Мне пора. А если вас и в самом деле задавит депрессия, приходите ко мне в больницу. Я вас свожу в онкологию. Мигом поправитесь!

— Хорошо! — отозвался Хирш. — А зубровку забери себе.

— С какой это стати?

— В качестве гонорара, — ответил Хирш. — Твоя диагностика, может, и не очень точна, но нам она нравится. А лечить депрессию еще более тяжелой депрессией — вообще оригинальная идея.

Равич рассмеялся:

— Невротикам и романтикам это не помогает.

Он уложил бутылку в свой почти пустой саквояж.

— Напоследок еще один совет, совершенно бесплатно. Не забивайте голову своими несчастными судьбами. Все что вам сейчас нужно — это женщина, только по возможности не эмигрантка. Разделяя горе с кем-то, страдаешь вдвойне, а уж это вам совершенно ни к чему.

Приближался вечер. В драгсторе на углу я взял самое дешевое блюдо: две сосиски и по булочке к каждой. Потом я долго рассматривал рекламу мороженого, мучаясь с выбором из сорока двух сортов. Америка — страна мороженого; даже солдаты на улицах непринужденно лизали шоколадные шарики в вафлях. В Германии все было не так; немецкие солдаты даже спали, вытянувшись по стойке «смирно», а пуская газы, изображали автоматную очередь.

Я возвращался в гостиницу по Пятьдесят второй улице. Это была улица стрип-клубов. Все стены были оклеены плакатами с голыми и полуголыми танцовщицами, которые каждый вечер медленно раздевались на сцене перед тяжело дышащей публикой. Поздно вечером перед дверьми выстраивались разодетые, как турецкие генералы, толстяки-портье, а зазывалы рвали глотку, расхваливая свое зрелище. Вся улица кишела пестрыми униформами, но нигде не было заметно предательских зонтиков и громадных сумок, с которыми ходят европейские проститутки. Их на улице не было, а публика в стрип-клубах состояла, должно быть, сплошь из угрюмых онанистов. Проституток называли здесь call girls, и вызвать их можно было только по телефону, набрав какой-нибудь заветный номер. Но даже и это было запрещено, и полиция охотилась за проститутками, словно за заговорщиками-анархистами. Вопросами морали в Америке ведали женские организации.

Я покинул аллею онанистов и свернул в квартал победнее. Здесь теснились узкие, дешевые здания из бурого песчаника с длинными лестницами при входе. На высоких ступеньках, прислонившись к железным ограждениям, молча сидели люди. Напротив подъездов на тротуарах стояли переполненные мусорные бачки из алюминия. На мостовой сновали подростки; они пытались играть в бейсбол. Их матери торчали у окон и на лестницах, точно куры на насестах. Возле родителей копошились дети помладше, они словно грязные белые бабочки мелькали перед узкими фасадами, усталые и полные непринужденного доверия к сумеркам.

Перед дверью гостиницы «Рауш» стоял наш второй портье Феликс О’Брайен.

— А что, Мойкова нет? — спросил я.

— Сегодня суббота, — напомнил он. — Мой день. Мой ков уехал.

— Правильно! — А я и забыл. Стало быть, впереди длинное, скучное воскресенье.

— Мисс Фиола тоже спрашивала господина Мойкова, — небрежно проронил Феликс.

— Она еще здесь? Или уже ушла?

— По-моему, нет. Во всяком случае, я не видел, чтобы она выходила.

Мария Фиола вышла мне навстречу из тусклого света плюшевого будуара. На ней снова был широкий тюрбан, но на этот раз черный.

— Снова идете фотографироваться? — спросил я ее.

Она кивнула.

— Я и забыла, что сегодня суббота. Владимир развозит нектар богов. Но на этот раз я обо всем позаботилась. Теперь у меня есть собственная бутылка. Я прячу ее у Мойкова в холодильнике. Даже Феликс О’Брайен ее пока что не обнаружил. Впрочем, это ненадолго.

Она прошла за стойку и вытащила бутылку из углового холодильника. Последовав за ней, я достал два стакана и отнес их к столику рядом с зеркалом.

— Вам попалась не та бутылка, — предупредил я. — Это перекись водорода. Она ядовита. — Я указал на этикетку.

Мария Фиола рассмеялась:

— Нет, это та самая бутылка. Этикетку я сама наклеила, чтобы отпугнуть Феликса О’Брайена. Перекись водорода не пахнет, так же как и водка. Нюх у Феликса первоклассный, только он ничего не поймет, пока не попробует. А на этот случай я прилепила этикетку: «Яд». Все просто, правда?

— Просто, как все гениальное! — восхитился я. — И чем проще идея, тем сложнее додуматься!

— Одну бутылку я уже завела себе пару дней назад. Чтобы Феликс не догадался, Владимир Иванович перелил ее в старую, пыльную склянку из-под уксуса, а сверху наклеил этикетку с русскими буквами. И что же, на следующее утро бутылки уже не было.

— Лахман? — осенило меня.

Она изумленно кивнула:

— Откуда вы знаете?

— Врожденный дар аналитика, — ответил я. — Он сознался?

— Да. Мучимый раскаянием, он принес мне взамен эту бутылку. Она даже больше первой. В той было пол-литра, а в этой три четверти с лишним. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье!

«Так вот она, святая вода из Лурда!» — подумал я. А Лахман ничего не унюхал, великий трезвенник! Интересно, что сказала его пуэрториканка. Хотя, может быть, он догадался сказать, что это сливовица из Гефсиманского сада?

— Я люблю здесь сидеть, — сказала Мария Фиола. — Привычка с прежних времен. Я долго тут прожила. Мне нравится вот так сидеть в гостиницах. Всегда что-нибудь происходит. Люди приходят и уходят. Встречи и расставания — самые волнующие события в жизни.

— Вам так кажется?

— А вам нет?

Я задумался. В моей жизни было много встреч и расставаний. Слишком много. Больше всего расставаний. Спокойная жизнь казалась мне куда привлекательнее.

— Может быть, вы и правы, — ответил я. — Но тогда вам должны нравиться большие отели?

Она тряхнула тюрбаном так, что металлические бигуди зазвенели.

— Большие отели совсем бесцветные. Здесь все по-другому. Здесь никто не скрывает эмоций. Вы по мне это видели. Вы уже знакомы с Раулем?

— Нет.

— А с графиней?

— Очень бегло.

— У вас еще все впереди. Еще водки? Рюмочки совсем маленькие.

— Это всегда так кажется.

Я ничего не мог с собой поделать: от воспоминаний о Лахмане мне начинало казаться, что водка слегка попахивает ладаном. На ум невольно пришли слова «Ланского кодекса»: «Берегись фантазии: она преувеличивает, преуменьшает и искажает».

Мария Фиола потянулась за пакетом, лежавшим на соседнем стуле:

— Мои парики! Рыжий, светлый, черный, седой и даже белый. Жизнь манекенщицы — сплошная суматоха, а я этого не люблю. Вот и захожу сюда посидеть всякий раз перед своим маскарадом. Владимир — просто само спокойствие. Кстати, сегодня мы делаем цветные фотографии. Почему бы вам не сходить со мной? Или у вас другие планы?

— Нет. Но ваш фотограф меня вышвырнет.

— Никки? Что за странная идея? Там и без вас будет куча народу. А если вам станет скучно, можете уйти в любой момент. Это не званый вечер.

— Ладно.

Я рад был любому предлогу, лишь бы не мучиться одиночеством в своей комнате — в той самой, где умер эмигрант по фамилии Зааль. В шкафу я обнаружил несколько забытых писем. Зааль не успел их отправить. Одно из них было адресовано некой Рут Зааль в исправительно-трудовой лагерь Терезиенштадт неподалеку от Вены. «Дорогая Рут, от тебя так давно ничего не слышно. Надеюсь, что ты здорова и у тебя все в порядке». Я знал, что концлагерь Терезиенштадт был сборным пунктом, для евреев перед отправкой в крематории Освенцима! Должно быть, Рут Зааль давно уже превратилась в пепел. Но письмо я все-таки отправил. Оно было полно отчаяния, раскаяния, вопросов и бессильной любви.

— Поедем на такси? — спросил я, когда мы вышли из гостиницы. К тому времени мой кошелек уже успел изрядно похудеть.

Мария Фиола покачала головой:

— Из всех постояльцев гостиницы «Рауш» на такси ездит только Рауль. Так повелось, еще когда я здесь жила. Все остальные ходят пешком. Я тоже. Мне даже нравится. А вам нет?

— Я марафонец. Два-три часа пешком для меня сущие пустяки. Особенно здесь, в Нью-Йорке.

Я умолчал о том, что в марафонца я превратился как раз в Нью-Йорке — с тех самых пор, как перестал бояться полиции. Пешие прогулки давали мне чувство свободы, до сих пор не терявшее своей остроты.

— Нам недалеко, — сказала мне девушка.

Я хотел было забрать у нее пакет с париками, но она не позволила.

— Я сама понесу. Это очень деликатные вещи. Их надо держать крепко, но очень нежно. Иначе они выскользнут из рук и попадают на асфальт. Как женщины. — Она рассмеялась. — Что за чушь я несу! Что поделать, у меня извращенная склонность к банальностям. Очень освежает, когда весь день крутишься среди изощренных острословов.

— Вам приходится?

Она кивнула:

— Такая уж у меня профессия. Парадоксы, острословие, ирония, не говоря уж о легком налете гомосексуальности, от которого не скроешься в мире моды.

Мы шли против встречного потока прохожих. Мария Фиола двигалась быстро, меряя улицу большими шагами. Она не семенила и держала голову высоко, словно фигура на носу старинного галеона. Поэтому она казалась еще выше ростом, чем была на самом деле.

— Сегодня у нас важный день, — сообщила она. — Цветная фотография. Вечерние платья и меха.

— Меха? В такую жару?

— Это не имеет значения. Мы всегда опережаем время на один-два сезона. Летом мы готовим осеннюю и зимнюю моду. Сперва мы фотографируем модели. Потом надо еще пошить платья и развезти по магазинам. На это уходят месяцы. Так что со временем у нас сплошная путаница. У нас два времени года сразу: настоящее и то, которое мы снимаем. Иногда мы и сами их путаем. Есть в этом какая-то цыганщина, что-то ненастоящее.

Мы свернули в темный переулок, освещенный только на углах неоновыми вывесками драгсторов и киосков с гамбургерами. Внезапно я понял, что впервые за все пребывание в Америке иду по улице с женщиной.

В огромном, почти голом помещении с подиумом и светлыми раздвижными стенами, уставленном стульями и ярко освещенном софитами, собралось около десяти человек. Марию Фиолу сразу же сжал в объятиях фотограф Никки, тут же завязалась веселая болтовня. Между делом меня наспех представили окружающим, потом по кругу пустили бутылку виски. Наконец я устроился в кресле на некотором расстоянии от общей суматохи, и про меня благополучно забыли.

Вместо этого передо мной развернулась совершенно новая картина. Большие картонные коробки распаковывали, уносили за занавеску, а затем поочередно выносили на всеобщее обозрение; за ними последовали меха и шубы. Тут же развернулась жаркая дискуссия — что фотографировать в первую очередь. Кроме Марии Фиолы в комнате было еще две манекенщицы: одна блондинка, на которой почти не было никакой одежды, кроме серебряных туфелек, и другая — жгучая брюнетка со смуглой кожей.

— Сперва пальто, — заявила какая-то энергичная пожилая дама.

Никки запротестовал. Это был худощавый светловолосый человек с тяжелой золотой цепью вместо браслета.

— Сперва вечерние платья! Иначе они помнутся под шубами!

— А зачем надевать их под шубы? Пусть девочки наденут еще что-нибудь. Или вообще ничего. Меха нужно вернуть в первую очередь. Сегодня же вечером!

— Ладно, — согласился Никки. — Выходит, меховщики нам не доверяют. Значит, начинаем с мехов. Вон с той норковой накидки. С турмалином.

Сразу же разгорелась новая дискуссия: как надо фотографировать накидку. Говорили то по-английски, то по-французски. Я невольно прислушивался к репликам, стараясь не вникать в их смысл. Спорщики были неестественно оживлены. Вокруг царило какое-то искусственное возбуждение, которое чем-то напоминало мне театр, репетицию какой-нибудь сцены из «Сна в летнюю ночь» или из «Кавалера роз». Казалось, вот-вот затрубят рога и на сцене появится Оберон [22].

Внезапно лучи прожекторов сошлись на одной из передвижных стен, к которой придвинули гигантскую вазу с искусственными цветами дельфиниума. К вазе вышла белокурая манекенщица в серебряных туфельках и бежевой накидке. Директриса пригладила мех, и тут же вспыхнули еще два прожектора, находившиеся немного ниже, чем остальные. Манекенщица неподвижно застыла, словно под дулом у полицейских.

— Снимаю! — крикнул Никки.

Манекенщица приняла новую позу. Директриса тоже.

— Еще раз! — потребовал Никки. — Немного правее. Смотри мимо камеры. Отлично!

Я откинулся на спинку кресла. Контраст между моим положением и этой картиной вызвал у меня странное ощущение нереальности происходящего. Это чувство не напоминало ни смятения, ни возбуждения, ни мечтательной задумчивости. Скорее, было глубокое спокойствие, тихий восторг, прежде почти неведомый мне. Мне пришло в голову, что с начала моих скитаний я почти ни разу не был в театре, не говоря уже об опере. Разве что пару раз я сходил в кино, да и то чтобы пересидеть час-другой, укрывшись в темном зале.

Я следил за съемками бежевой накидки и белокурой манекенщицы, которая с каждой минутой становилась все легче и прозрачнее. Теперь мне было трудно представить, что это неземное существо способно испытывать обычные человеческие потребности. Должно быть, виной тому был яркий белый свет, делавший все вокруг бестелесным. Кто-то принес мне новый стакан виски. «Хорошо, что я пришел сюда», — подумал я. Я впервые чувствовал себя легко, с моих плеч будто свалилась тяжесть, которую я все время более или менее отчетливо чувствовал.

— А теперь Мария, — закричал Никки, — в каракульче!

На подиуме тут же возникла Мария Фиола — стройная, плотно закутанная в черную шубку, отливавшую матовым блеском; на голове у нее было нечто вроде берета из того же нежного, блестящего меха.

— Отлично! — крикнул Никки. — Стой как стоишь! Не двигайся!

Он отогнал директрису, которая пыталась что-то поправить.

— Нет! Не надо, Хетти! Потом. После мы сделаем еще несколько снимков. А эти давай оставим так, без придуманных поз!

— Но так же не видно…

— Потом, Хетти! Снимаю!

Мария не застывала перед камерой, как белокурая манекенщица. Она просто непринужденно остановилась, как будто так и стояла уже целую вечность. Лучи боковых софитов забегали в поисках ее лица и наконец остановились на ее глазах, внезапно наполнив их глубоким синим светом.

— Отлично! — объявил Никки. — А теперь распахни пальто!

Вспорхнув с места, Хетти снова устремилась к подиуму. Мария расправила полы пальто, словно крылья ночной бабочки. Прежде оно казалось мне очень узким, а теперь я увидел, что на самом деле оно было очень широким, с подкладкой из белого шелка в крупную черную клетку.

— Держи его так! — потребовал Никки. — Широко распахнутым. Представь себе, что ты бабочка «павлиний глаз»!

— У «павлиньего глаза» крылья не черные. Они фиолетовые! — возразила Хетти.

— У нас они будут черными, — невозмутимо возразил Никки.

Видимо, Хетти кое-что понимала в энтомологии. Она заявила, что Никки имеет в виду совсем другую бабочку — «траурницу». Однако победа осталась за Никки. «В мире моды не может быть «траурниц», — объяснил он.

— Ну как вам это нравится? — раздался чей-то голос рядом со мной.

Упитанный господин с бледным лицом и странными, блестящими и темными, как спелая вишня, глазами плюхнулся рядом со мной на раскладное кресло. Кресло издало вздох и нервно завибрировало.

— Великолепно! — ответил я, нимало не покривив душой.

— Конечно, нам больше ничего не привозят от Баленсиаги [23] и великих французских модельеров, — пожаловался толстяк. — Последствия войны. Но Баленсиага с Мэнбоше [24] тоже недурно смотрится, вы не находите?

— Очень даже. — Я понятия не имел, что он имеет в виду.

— Ну, и я надеюсь, что эта проклятая война скоро кончится, тогда к нам снова пойдет первоклассный материал. Эти лионские шелка…

Толстяка позвали, и он поднялся с кресла. Причина, по которой он проклинал войну, вовсе не показалась мне смешной. Напротив, здесь, в этом зале, она выглядела одной из самых разумных.

Между тем начались съемки вечерних платьев. Внезапно рядом со мной появилась Мария Фиола. На ней было белое, тесно облегающее платье с открытыми плечами.

— Вам не очень скучно? — спросила она.

— Ничуть. — Я окинул ее взглядом. — По-моему, у меня начинаются галлюцинации. Впрочем, довольно приятные, — сообщил я. — Иначе как объяснить, что на вас та самая диадема, которую я еще сегодня в полдень созерцал на витрине «Ван Клифа и Арпелза»? Она была там выставлена в качестве диадемы императрицы Евгении. Или это была Мария-Антуанетта?

— А у вас глаз наметан. Ее действительно привезли от «Ван Клифа и Арпелза».

Мария засмеялась.

— Вы купили ее?

В эту минуту я был готов поверить во все что угодно. Кто знает, может быть, эта девушка — беглая дочь какого-нибудь мясоконсервного магната из Чикаго? Подобные истории я часто читал в газетах в разделе светской хроники.

— Нет, не купила. И не украла. Журнал, для которого мы снимаемся, взял ее напрокат. Вон тот господин напротив нас заберет ее вечером. Он работает у «Ван Клифа», и ему поручили ее охранять. А что вам больше всего понравилось?

— Черная бархатная накидка, что была на вас. Та, что от Баленсиаги.

Она развернулась и изумленно уставилась на меня.

— Она действительно от Баленсиаги, — медленно проговорила она. — А вы откуда знаете. Вы тоже этим занимаетесь? Иначе откуда вам знать, что эта накидка от Баленсиаги?

— Еще пять минут назад я ничего об этом не знал. Я думал, Баленсиага — это марка автомобиля.

— Откуда же вы узнали?

— Вон тот бледный господин назвал мне это имя. Все остальное я вычислил сам.

— Это действительно Баленсиага, — подтвердила она. — Его доставили в Америку на бомбардировщике. На «летающей крепости». Контрабандой.

— Хорошее применение для бомбардировщика. Когда оно станет основным, наступит золотой век.

Она рассмеялась:

— Значит, у вас нет в кармане такой крошечной фотокамеры и вы не шпион и не пытаетесь выведать секреты зимней моды для наших конкурентов? А жаль! Но все равно с вами надо держать ухо востро. Выпивки вам хватает?

— Да, спасибо.

— Мария! — закричал фотограф. — Мария! Снимаем!

— После съемок мы заедем на часок в «Эль Марокко», — сообщила девушка. — Вы ведь поедете с нами? Вы же должны проводить меня до дома.

Не успел я и рта раскрыть, как она уже стояла на подиуме. Разумеется, я не мог с ней поехать. На это у меня не было денег. Зато времени у меня было предостаточно. И я решил пока что раствориться в атмосфере, где за шпиона считают того, кто собирается выкрасть фасон новой бархатной накидки, а не того, кого всю ночь полагается пытать, а рано утром вывести на расстрел. Тут даже время шло по-иному. На улице палило июльское солнце, а у нас зима была в самом разгаре: норковые шубы и лыжные куртки мелькали в свете прожекторов. Никки переснял несколько сюжетов. На этот раз смуглая манекенщица появилась в рыжем парике, а Мария Фиола — сперва в белокуром, а потом в седом; за несколько минут она словно постарела на добрый десяток лет. От этого у меня появилось странное чувство, будто мы знаем друг друга уже долгие годы. Манекенщицы больше не утруждали себя походами за занавеску, а переодевались у всех на виду. Они уже устали и были возбуждены от ослепительно-яркого света прожекторов. Никого из мужчин это, кажется, не волновало: некоторые явно были гомосексуалистами, а другие, должно быть, давно привыкли к виду полуодетых женщин.

Когда все коробки были вновь упакованы, я объявил Марии Фиоле, что в «Эль Марокко» я с ней не пойду. Я уже слышал, что это самый роскошный ночной клуб в Нью-Йорке.

— Но почему? — спросила она.

— У меня нет при себе таких денег.

— Вот дурачок! Нас же всех пригласили. За все платит журнал. А вы меня сопровождаете. Неужели вы решили, что я заставлю вас платить?

Я не знал, считать ли ее слова комплиментом в свой адрес. Я не мог оторвать взгляда от этой чужой, яркой накрашенной женщины в белокуром парике и диадеме из изумрудов и бриллиантов, словно видел ее первый раз в жизни, и внезапно я почувствовал к ней странную симпатию, точно мы с нею были сообщниками.

— А разве не надо сперва отдать драгоценности? — Все еще недоумевал я.

— Сотрудник «Ван Клифа» тоже поедет в клуб. Если мы появимся там в украшениях, это будет рекламой для его фирмы.

Я больше не протестовал и даже совсем не удивился, когда мы оказались в клубе «Эль Марокко», наполненном разноцветными огнями, музыкой и танцами; мы сидели на полосатых скамейках, а над нами раскинулось искусственное небо, на котором всходили и заходили звезды, освещавшие этот маленький нереальный мирок. В соседнем зале какой-то венец исполнял немецкие и венские песни; он пел по-немецки, хотя Америка вела войну и с Австрией, и с Германией. В Европе такое было просто немыслимо. Певца сразу бы засадили в тюрьму или отправили в концлагерь, а то бы и просто линчевали на месте. А здесь ему с восторгом подпевали даже солдаты и офицеры — конечно, кто как мог. Для того, кому довелось пережить, как слово «терпимость» из гордого знамени девятнадцатого столетия в двадцатом веке превратилось в грубое ругательство, все это было удивительным оазисом, найденным в самой безнадежной пустыне. Не знаю, что за этим скрывалось: то ли беззаботность мирной жизни, то ли чувство великодушного превосходства нового континента над старым, — да я и не хотел этого знать. Я просто сидел здесь среди певцов и танцоров, в новой и почти незнакомой мне компании, при свете свечей, рядом с незнакомой женщиной в белокуром парике, в ее взятой взаймы диадеме горели драгоценные камни; а я, мелкий нахлебник, сидел рядом с ней, пил дармовое шампанское, незаслуженно наслаждаясь всеобщим расположением, как будто тоже взял этот вечер взаймы и завтра должен вернуть его «Ван Клифу и Арпелзу». В моем кармане шуршало одно из писем эмигранта Зааля, которое я до сих пор не отправил: «Рут, любимая, меня гложет раскаяние, оттого что я не успел спасти вас; но кто же мог подумать, что они возьмутся за женщин и детей? К тому же я остался совсем без денег и ничего не мог поделать. Я так надеюсь, что вы еще живы, даже если не можете мне написать. Я молюсь…» Дальше разобрать было нельзя: чернила расплылись от слез. Я долго сомневался, надо ли отправлять это письмо: вдруг оно повредит той женщине, если она все-таки жива? Теперь я знал: я его не отправлю.

VII

Александр Сильвер замахал мне рукой еще издали, когда я только приближался к его лавочке. Его голова появилась в витрине между облачением китайского мандарина и турецким молитвенным ковриком. Раздвинув свои тряпки в разные стороны, Сильвер замахал еще сильнее. Из-под его ног на прохожих невозмутимо взирало каменное лицо кхмерского Будды. Я вошел в магазин.

— Ну что, есть новости? — спросил я, ища глазами свою бронзу.

Он кивнул:

— Я показал эту вещь Франку Каро из фирмы «Лу». Она поддельная.

— Неужели? — опешил я. Что же он тогда так размахался руками, стоило мне появиться на горизонте?

— Однако я конечно же приму ее обратно. Вы не должны терпеть из-за нас убытков.

Сильвер потянулся за бумажником. Слишком торопливо потянулся, на мой взгляд. Да и в лице его что-то никак не вязалось с последними новостями.

— Нет, — отважно заявил я, поставив на кон сразу половину своего состояния. — Я оставлю ее себе.

— Ладно, — согласился Сильвер и вдруг расхохотался: — Стало быть, первое правило антиквара вы уже знаете: не позволяй себя надуть.

— Это правило я усвоил уже давно. Тогда я был еще не антикваром, а просто беспомощной тварью. Выходит, бронза все-таки настоящая?

— Почему это вы так решили?

— По трем незначительным признакам. Только давайте оставим эту пикировку. Значит, бронза подлинная?

— Каро считает ее подлинной. Он так и не понял, почему ее приняли за подделку. Говорит, что в музеях такое иногда бывает, когда молодые сотрудники от чрезмерного рвения проявляют ненужный скептицизм. Особенно когда их только приняли на работу. Тут уж они так и рвутся доказать, что понимают больше своих предшественников.

— Сколько же она стоит?

— Это не самый выдающийся экземпляр. Добротное Чжоу среднего периода. На аукционе в «Парк Вернет» за него дадут долларов четыреста — пятьсот. Не больше. Китайская бронза сильно упала в цене.

— Почему?

— Потому, что все дешевеет. Война. А коллекционеров китайской бронзы не так-то и много.

— Тоже из-за войны?

Сильвер засмеялся. Рот у него был полон золотых зубов.

— Сколько вы хотели потребовать в счет своей доли?

— То, что я за нее заплатил. И сверх того половину дохода. Не сорок на шестьдесят, а пополам.

— Сперва нам надо ее продать. Может статься, на аукционе за нашу бронзу дадут половину того, что сказал Каро. Или еще меньше.

Сильвер был прав. Разница между реальной стоимостью бронзы и ценой на аукционе могла оказаться немалой. Может, мне стоило предложить бронзу самому Каро?

— А не пойти ли нам выпить кофе? — предложил Сильвер. — Как раз самое время для кофе.

— Как это? — удивился я. Было десять часов утра.

— Для кофе любое время самое подходящее.

Мы перешли через улицу. Сегодня к своим лаковым туфлям Сильвер снова надел лиловые носки. Ни дать ни взять еврейский епископ в клетчатых штанах!

— Я вам скажу, что собираюсь сделать, — заявил он. — Я позвоню в музей, где мы ее купили, и скажу им, что перепродал эту бронзу. А покупатель, мол, отнес ее в «Лу и Каро», и там бронзу признали настоящей. Потом я скажу, что могу попробовать снова ее выкупить.

— По старой цене?

— По цене, которую мы с вами обсудим за второй чашкой. Как вам сегодняшний кофе?

— Пока что нравится. А почему вы хотите предложить бронзу именно музею? Ведь тот сотрудник, который ее забраковал, окажется в неловком положении, а то и всерьез разозлится.

— Правильно. Он может снова от нее отказаться. Но тогда можно считать, что свой долг я исполнил. Мировой рынок антиквариата — одна большая деревня, а все торговцы — ужасные болтуны. Этот музейщик узнает обо всем от следующего покупателя, а в результате музей больше не захочет иметь со мной дела. Понимаете?

Я осторожно кивнул.

— А вот если я сперва предложу ее музею, они будут мне только благодарны. Как же иначе? И уж если они и тогда откажутся, то я могу умывать руки. Тут ведь тоже есть свои неписаные законы, и это как раз один из них.

— Сколько вы хотите у него запросить? — спросил я.

— Ту цену, которую якобы заплатили вы. Не пятьдесят долларов, а двести пятьдесят.

— И сколько из них вы заберете себе?

— Семьдесят пять, — сказал Сильвер, вальяжно взмахнув рукой. — Не сто, а всего лишь семьдесят пять. Мы ведь тоже люди. Как вам это нравится?

— Решение очень элегантное, но мне-то оно выходит боком. Если Лу говорит, что на аукционе «Парк Вернет» за нее дадут…

Но Сильвер меня перебил:

— Мой дорогой господин Зоммер, никогда не взвинчивайте цен до предела: ни на бирже, ни в торговле антиквариатом — вы же вмиг прогорите. Не поддавайтесь азарту! Если вам подвернулась хорошая прибыль, хватайтесь за нее сразу. Это был девиз Ротшильдов. Запомните его на всю жизнь!

— Ладно, — согласился я. — Но за первую сделку надо меня поощрить. Я рисковал половиной своего состояния.

— Пока что мы с вами делим шкуру неубитого медведя. Музей ведь может и отказаться. Тогда нам придется помучиться в поисках покупателя. Это в наши-то времена!

— А сколько бы заплатили вы сами, если бы знали, что бронза настоящая?

— Сто долларов, — выпалил Сильвер. — Ни цента больше.

— Господин Сильвер! Это грабеж средь бела дня!

Сильвер сделал знак чешской официантке.

— Попробуйте-ка вот этот чешский медовый торт, — сказал он. — Вместе с кофе он бесподобен!

— Утром в десять тридцать?

— А почему нет? Надо жить независимо. Чтобы не превратиться в автомат.

— Хорошо. А на работу вы меня принимаете?

Сильвер положил кусок торта мне на тарелку. Торт был плоским, с толстым слоем миндаля и сахара.

— Я поговорил с братом. Завтра можете приступать. Независимо от того, как мы договоримся насчет вазы.

У меня перехватило дух.

— За пятнадцать долларов в день?

Сильвер смерил меня укоризненным взглядом.

— За двенадцать пятьдесят, как мы и договаривались. Знаете, я начинаю думать, что вы гой. Настоящий еврей не будет пускаться на такие дурацкие уловки.

— Может, правоверный иудей и не стал бы. Но я всего лишь несчастный вольнодумец и должен бороться за выживание, господин Сильвер.

— Тем хуже. У вас действительно так мало денег?

— Даже еще меньше. У меня одни долги. Я задолжал адвокату, который меня сюда переправил.

— Адвокаты могут и подождать. Для них это дело привычное. По себе знаю.

— Но он мне еще понадобится. Даже очень скоро, чтобы продлить вид на жительство. Он наверняка ожидает, что сперва я с ним расплачусь.

— Пойдем-ка назад в магазин, — сказал Сильвер. — Ваши истории разрывают мне сердце.

Мы снова ринулись в поток автомобилей, как иудеи в море Чермное [25], и благополучно перебрались на другую сторону. Как видно, в груди у Сильвера тоже билось мятежное сердце. Он гордо игнорировал сигналы светофоров и мчался через улицу со скоростью конькобежца, рискуя попасть на больничную койку.

— Если любишь вот так посидеть в кафе и оттуда следить за магазином, поневоле приходится поторапливаться, когда приходит покупатель, — объяснил он. — Мчишься через улицу, презрев страх смерти.

Он вытащил свой потертый бумажник.

— Значит, вам нужен аванс, — сказал он. — Ста долларов вам хватит?

— За работу или за бронзу?

— За все сразу.

— Ладно, — сказал я. — Но это только за бронзу. А за работу мы будем рассчитываться отдельно. Лучше всего в конце каждой недели.

Сильвер недовольно покачал головой:

— Какие еще будут пожелания? Получать желаете серебром или золотыми слитками?

— Не в том дело. Я ведь не кровожадная акула. Просто это мой первый американский заработок! Теперь у меня есть надежда, что я не умру с голоду и не пойду побираться. Понимаете? Вот я и ребячусь немного.

— Что ж, не самый худший способ впасть в детство. — Сильвер вынул из кошелька десять десятидолларовых банкнот.

— Это в счет нашей совместной сделки. — Он добавил еще пять бумажек. — А это те деньги, которые вы заплатили за бронзу. Все правильно?

— Даже благородно. Во сколько мне завтра выходить на работу?

— Только не в восемь. В девять. Это еще одно преимущество нашего дела. Никто не приходит за антиквариатом в восемь утра.

Я запихнул деньги в карман, попрощался и вышел. Улица была залита ослепительно-ярким светом. Я еще не так долго прожил на воле, чтобы не чувствовать связь между деньгами и выживанием. Для меня это по-прежнему было одно и то же. Банкноты в моем кармане — это и была сама жизнь. Три недели жизни.

Был полдень. Мы сидели в лавочке Хирша: Равич, Роберт Хирш и я. За окном как раз начинался парад бухгалтеров.

— Ценность человека можно определить по-разному, — вещал Равич. — Об эмоциональной ценности мы говорить не будем — она трудноизмерима и подвержена индивидуальным колебаниям: один и тот же человек кому-то дороже всех на свете, а другой за него и гроша ломаного не даст. С точки зрения химии в человеке тоже мало проку: на семь долларов извести, белка, целлюлозы, жира, масса воды, ну и еще всякой мелочи понемножку. Дело становится гораздо интереснее, когда речь заходит об уничтожении человека. Во времена Цезаря с его галльской войной убийство одного солдата стоило в среднем около семидесяти центов. Во времена Наполеона, когда уже было огнестрельное оружие, артиллерия и все такое прочее, цена убийства подскочила в общей сложности до двух тысяч долларов, хотя расходы на обучение убийству все еще оставались довольно низкими. В Первую мировую войну с учетом громадной стоимости пушек, укреплений, боевых кораблей и всего снаряжения расходы должны были возрасти, по самым грубым оценкам, примерно до десяти тысяч долларов на одного солдата. А на этой войне, как прикидывают специалисты, убийство какого-нибудь бухгалтера, обряженного в солдатский мундир, могло обойтись тысяч в пятьдесят.

— Выходит, со временем войны окончательно исчезнут, поскольку станут чересчур разорительными, — сказал Хирш. — То есть по самым нравственным основаниям.

Равич покачал головой:

— К сожалению, все не так просто. Военные возлагают большие надежды на атомное оружие, которое сейчас разрабатывают. Оно должно обуздать инфляцию на рынке массового уничтожения. Есть даже надежда снова выйти на уровень Наполеона.

— Две тысячи долларов за труп?

— Да, может быть, даже еще меньше.

На телеэкранах мелькали полуденные новости. Дикторы удовлетворенно сообщали о числе погибших. Они делали это каждый полдень, а потом еще раз по вечерам. Как на закуску к обеду и ужину.

— Генералы даже надеются на обвал цен, — продолжал Равич. — Они изобрели тотальную войну. Можно уже не ограничиваться истреблением дорогостоящих солдат на фронте. Теперь можно и в тылу разыграться. Бомбардировщики уже немало потрудились. Теперь они за компанию уничтожают женщин, детей, стариков и раненых. И к этому все привыкли. — Он ткнул пальцем в сторону диктора на экране. — Посмотрите хотя бы на этого типа. Рожа елейная, как у проповедника.

— Это высшая справедливость, — заявил Хирш. — Военные к ней особенно восприимчивы. Почему опасностям войны подвергают одних солдат? Почему бы не разложить риск на всех поровну? В конце концов, это ведь и логичнее, и надежнее. Дети ведь тоже когда-нибудь вырастут, а женщины нарожают новых солдат — так почему же не уничтожить их сразу, прежде чем они станут опасными? Гуманизм военных и политиков неизмерим! Ведь и разумный врач тоже не будет ждать, пока эпидемия выйдет из-под контроля. Разве не так, Равич?

— Так, так, — отозвался Равич неожиданно усталым голосом.

Роберт Хирш окинул его взглядом:

— Выключить этого болтуна?

— Выключи, Роберт. Когда он так бодро строчит, словно из пулемета, долго не выдержишь. Знаете, почему войны будут всегда?

— Потому что наша память — романтический обманщик, — сказал я. — Она как сито: все ужасы проваливаются вниз, а на виду остаются одни приключения. Память всех превращает в героев. Всю правду о войне знают одни погибшие, ведь только они прошли ее до конца. Но они навсегда умолкли.

Равич покачал головой.

— Чужой боли не чувствуешь, — сказал он. — Вот в чем дело. И своей смерти тоже. А кто остался в живых, тот моментально забывает обо всем остальном. Мы все законченные эгоисты и дальше своей собственной шкуры ничего не чуем. Вы же знаете, как было в лагере: скорбь об умерших не мешала нам проглотить свой кусок, раз уж его удавалось урвать. — Он поднял стакан. — А то как бы мы пили коньяк, пока этот боров в телевизоре разглагольствовал о погибших, как о свином карбонаде?

— Нет, — сказал Хирш, — не смогли бы. А смогли бы мы вообще жить?

За окном женщина в темно-синей блузке отвесила оплеуху мальчику лет четырех. Мальчик вырвался и что есть силы пнул мать по голени. Потом отбежал немного, чтобы мать не смогла его поймать, и начал корчить рожи. Наконец они затерялись в толпе горделиво шествующих бухгалтеров.

— По своей гуманности военные придумали новое понятие, — сообщил Хирш. — Они не любят говорить о миллионах убитых, вместо этого они скоро начнут украшать свои сводки сведениями о мегатрупах. «Десять мегатрупов» звучит куда лучше, чем «десять миллионов убитых». Как далеки от нас те времена, когда военных в Китае считали самой низшей кастой — хуже палачей, потому что палачи убивают только преступников, а генералы — невинных людей. А у нас они — самая высшая каста, и чем больше людей они убивают, тем громче их слава.

Я оглянулся. Равич лежал, откинувшись в своем кресле; его глаза были закрыты. Я знал эту его особенность, столь характерную для врачей. Он умел моментально засыпать и так же быстро просыпаться.

— Он спит, — сказал Хирш. — Все эти гекатомбы, мегатрупы и гримасы случайности, которые мы называем историей, в его дремоте шумят себе тихим дождичком. В этом великое благо нашей шкуры, которая отделяет нас от других и которую он так проклинал. О блаженство безучастности!

Равич открыл глаза.

— Я не сплю. Я повторяю билеты по гистэректомии на английском языке, неисправимые романтики голой теории! Забыли свой «Ланский кодекс»? Скорбь о неизбежной утрате ослабляет в минуту опасности!

Он встал и выглянул на улицу. Бухгалтеров уже не было, вместо них начинался попугайский парад жен. Разодетые в цветастые платья, они порхали туда-сюда в поисках новых покупок.

— Что, уже так поздно? Мне надо бежать в больницу!

— Хорошо тебе нас распекать! — сказал Хирш. — У тебя хоть порядочная профессия есть.

Равич рассмеялся:

— Безнадежная профессия, Роберт.

— Ты сегодня почти все время молчал, — Хирш обратился ко мне. — Тебе уже надоел этот бестолковый обеденный симпозиум?

Я покачал головой:

— Сегодня я стал капиталистом и наемным служащим. Моя бронза продана, а с завтрашнего утра я навожу порядок у Сильвера в подвале. Я все еще потрясен.

Хирш расхохотался:

— Ну и работенка у нас с тобой!

— Против своей я ничего не имею, — возразил я. — В ней масса символических смыслов. Наводить порядок и торговать древностями!

Я вынул из кармана деньги, полученные у Сильвера.

— Возьми хотя бы половину, Роберт. Я и так тебе слишком много должен.

Он отмахнулся:

— Лучше заплати из них Левину и Уотсону. Они тебе скоро потребуются. Не затягивай с этим. Бюрократы они и есть бюрократы, хоть на войне, хоть в мирное время. Что твой английский?

Я засмеялся:

— С сегодняшнего утра я почему-то все понимаю гораздо лучше. Первый шаг к нормальной обывательской жизни все изменил. Волшебство превратилось в источник дохода, буйство красок — в серые будни. Начинается будущее. Работа, заработок, уверенность.

Роберт Хирш смерил меня критическим взглядом:

— Думаешь, мы на это годимся?

— А почему нет?

— Тебе не кажется, что годы скитаний нас испортили, Людвиг?

— Не знаю. Это ведь первый день моей обывательской жизни, да и то на нелегальной работе. У полиции, стало быть, все еще есть повод мною заняться.

— Вернувшись с войны, не так-то легко найти себе мирное дело и место в жизни, — заметил Хирш.

— Поживем — увидим, — возразил я. — Статья девятнадцатая «Ланского кодекса»: «Заботы о завтрашнем дне ослабляют рассудок сегодня».

— Что тут творится? — спросил я Мойкова, придя вечером в плюшевый будуар.

— Катастрофа! Рауль! Наш самый доходный постоялец! Апартаменты люкс с салоном, столовой, мраморной ванной и телевизором напротив кровати. Он хочет покончить с собой!

— С каких это пор?

— С этого вечера. Он потерял Кики. Друга, с которым прожил четыре года.

За цветочными горшками и пальмой в кадке кто-то громко, душераздирающе всхлипнул.

— В этой гостинице много плачут, — заметил я. — Причем обязательно под пальмами.

— В любой гостинице много плачут, — отозвался Мойков.

— Даже в отеле «Ритц»?

— В отеле «Ритц» плачут, когда случается обвал на бирже. У нас плачут, когда кто-нибудь внезапно поймет, что безнадежно одинок, хотя до сих пор не желал в это верить.

— С таким же успехом это может быть повод для радости. Повод отпраздновать свою свободу.

— Или свое бессердечие.

— Кики умер? — спросил я.

— Хуже! Он обручился. С какой-то женщиной! Для Рауля в этом вся трагедия. Сбежал бы он с другим голубым — все бы осталось среди своих. А тут женщина! Исконный враг человека! Предательство! Грех против Духа Святаго!

— Вот бедолаги! Вечно сражаются на два фронта. С мужской и женской конкуренцией.

Мойков ухмыльнулся:

— Пока тебя не было, Рауль произнес немало интересных изречений насчет женщин. Вот самое простое: тюлени без шкуры. О самом боготворимом в Америке украшении женщин — полной груди — он тоже отозвался грубо. Обвисшее коровье вымя млекопитающих дегенераток — самое мягкое из его выражений. Только он себе представит, что Кики присосался к такому вымени, так тут же начинает реветь. Хорошо, что ты пришел. Тебе катастрофы не в новинку. Надо бы нам оттащить его в номер. Внизу ему больше нельзя оставаться. Поможешь мне? А то в этом парне больше ста килограммов.

Мы пошли в угол за пальмами.

— Он вернется, Рауль! — принялся внушать Мойков. — Возьмите себя в руки! Завтра все уладится. Кики вернется.

— Оскверненным! — проскрежетал Рауль, возлежавший на подушках, как подстреленный бегемот.

Мы попытались приподнять его. Он уцепился за мраморный стол и захныкал. Мойков снова пустился на уговоры.

— Он просто сбился с пути. Его можно простить, Рауль! Он обязательно вернется. Я много видел таких случаев. Кики вернется. Полный раскаяния!

— Мерзкий, как свинья! А письмо, что он мне написал? Эта сволочь никогда не вернется! И мои часы он с собой прихватил!

Рауль снова зарыдал. Мы опять его приподняли, и тут он наступил мне на ногу. Всей стокилограммовой тушей.

— Эй вы, осторожнее, старая баба! — выругался я, не особо задумываясь.

— Что?

— Да, — сказал я немного сдержаннее. — Ведете себя, как престарелая жеманница!

— Это я старая баба? — спросил Рауль, как ни странно, довольно спокойным голосом.

— Господин Зоммер не то имел в виду, — успокоил его Мойков. — Он плохо говорит по-английски. По-французски это звучит совсем иначе! Это большой комплимент.

Рауль протер глаза. Мы ожидали нового взрыва истерики.

— Старая баба?! — проговорил Рауль неожиданно тихо. В его голосе слышалось смертельное оскорбление. — Вы это мне сказали?!

— Он сказал это во французском смысле, — соврал Мойков. — Для француза это большая честь! Такое выражение: une femme fatale — дама пик.

— Вот я и остался один, — провозгласил Рауль и поднялся без посторонней помощи. — Совсем один!

Мы без труда довели его до лестницы.

— Поспите пару часиков, — внушал ему Мойков. — Две таблетки секонала. Или три. А как проснетесь, выпейте чашечку кофейку. И все переменится!

Рауль не отвечал: теперь и мы его предали. Все как один!

Мойков повел его вверх по лестнице.

— Завтра все будет проще! Ведь Кики не умер. Просто ошибка молодости!

— Для меня он умер. И мои запонки он тоже прихватил!

— Но вы же сами их ему подарили. На день рождения. Да он и их вернет.

— Что ты носишься с этим жирным придурком? — спросил я Мойкова, когда тот вернулся.

— Он наш лучший постоялец. Ты видел его апартаменты? Без него нам пришлось бы поднять плату за проживание. Тебе тоже.

— Боже праведный!

— Придурок он или нет, — заметил Мойков, — а только каждый человек страдает по-своему. В горе нет различий по рангу. И смешного в нем тоже ничего нет. Уж ты-то должен об этом знать.

— Знаю, — пристыженно отозвался я. — Только различия все-таки есть.

— Они относительны. У нас тут была горничная, так она утопилась в Гудзоне только из-за того, что ее сын стащил несколько долларов. Не могла пережить позора. Это смешно?

— И да, и нет. Давай не будем ссориться.

Мойков прислушался к звукам, доносившимся со второго этажа.

— Надеюсь, он ничего над собой не сделает, — пробормотал он. — У этих экзистенциальных экстремистов короткие замыкания случаются чаще, чем у нормальных людей.

— А эта горничная, которая утопилась в Гудзоне, она тоже была экстремистка?

— Она была простая бедная женщина. Она не смогла найти выхода, а ведь ломилась в открытую дверь. Сыграем партию в шахматы?

— Да. И давай выпьем по рюмке. Или по две. Или сколько захотим. Продай мне бутылку. Сегодня я хочу заплатить сам.

— Почему?

— Я нашел работу. Примерно на месяц или на два.

— Хорошо! — Мойков прислушался к шагам за дверью.

— Лахман! — догадался я. — Эту походку ни с чем не спутаешь.

Мойков вздохнул:

— Не знаю, может, все дело в полнолунии, но экстремисты потянулись один за другим.

По сравнению с Раулем Лахман был довольно спокоен.

— Садись, — предложил я. — Помолчи, выпей водки и поразмысли над такой поговоркой: Бог скрывается в деталях.

— Что?

Я повторил последнюю фразу.

— Что за ерунда! — вспыхнул Лахман.

— Ладно. Вот тебе другое изречение: не помирать, так с музыкой. Имей в виду: все свое терпение мы сегодня уже потратили на Рауля.

— Водку я не пью. Я вообще ничего не пью, как ты прекрасно знаешь. Однажды в Пуатье ты пытался меня напоить украденной бутылкой шерри-бренди. По счастью, мой желудок тут же возмутился, а не то меня бы наверняка сцапали жандармы.

Лахман обернулся к Мойкову:

— Она уже вернулась?

— Нет. Еще нет. Только Зоммер и Рауль. И у обоих нервы взвинчены. По-моему, сегодня как раз полнолуние.

— Что?

— Полнолуние. Повышает давление. Окрыляет иллюзии. Возбуждает убийц.

— Владимир! — мученическим голосом простонал Лахман. — С наступлением темноты придерживай свои издевательские шуточки. Ночью у всех и так полно своих проблем. А больше здесь никого не было?

— Только Мария Фиола. Провела один час двенадцать минут. Вначале выпила рюмку водки, затем еще полрюмки. Попрощалась и отправилась в аэропорт. Вернется через несколько дней. В поездке намерена проводить показы новых мод и фотографироваться. Отчет достаточно подробный для шпиона на службе у высоких чувств, господин Лахман?

Лахман сокрушенно кивнул.

— Для вас я как чума, — пробормотал он. — Я это знаю. Но для себя самого я хуже чумы!

Мойков прислушался к звукам на лестнице.

— Схожу-ка я проверю на всякий случай, что там Рауль делает.

Он встал и зашагал вверх по лестнице. Невзирая на возраст и комплекцию, он двигался на удивление легко.

— Что мне делать? — беспокойно зашептал Лахман. — Сегодня мне снова приснился кошмар. Все тот же! Будто меня кастрируют. Эсэсовцы в своем кабаке. Только не ножом, а ножницами. Я проснулся в холодном поту. Это тоже из-за полнолуния? Я про ножницы спрашиваю.

— Забудь об этом, — сказал я. — У эсэсовцев ничего не вышло, это же любому заметно.

— Заметно? Конечно, заметно! Я заработал себе шок на всю жизнь. И потом, кое-чего они все-таки добились! У меня остались травмы. Отвратительный перелом. Все женщины надо мной смеются. Нет в жизни ничего ужаснее, чем когда женщина смеется над твоей наготой. Этого никогда не забудешь! Поэтому я перешел на женщин с изъянами. Или тебе непонятно?

Я кивнул. Его история была мне известна, я слышал ее уже раз десять. Я не стал спрашивать его, чем закончилась история со святым алкоголем из Лурда — он и так нервничал.

— Что тебе здесь нужно? — спросил я его вместо этого.

— Эти двое должны сюда заглянуть. Выпить чего-нибудь. Должно быть, они пошли в кино, чтобы от меня отвязаться. За обед я за них заплатил.

— Я бы не стал их дожидаться. Пусть лучше они тебя ждут.

— Ты думаешь? Да, наверно, ты прав. Но это так трудно! Если бы я не был так чертовски одинок!

— А работа тебе совсем не помогает? Ты ведь торгуешь четками, иконами, крутишься среди духовных лиц? Разве нельзя как-нибудь подключить к этому делу Бога?

— Ты с ума сошел. При чем здесь это?

— Тебе бы проще было бороться с отчаянием. Бога ведь придумали, чтобы люди терпели несправедливость и не устраивали революций.

— Ты вправду так думаешь?

— Нет. Но в нашем шатком положении можно позволить себе не так уж много твердых принципов. Приходится хвататься за любую возможность.

— Какие вы все чертовски умные, — сказал Лахман. — Просто диву даешься. А что твоя работа?

— С завтрашнего дня начинаю заниматься разборкой и каталогизацией у одного антиквара.

— На твердом окладе?

Я кивнул.

— Это ошибка! — сразу повеселел Лахман, учуяв повод дать ценный совет. — Тебе надо заняться торговлей. Лучше сантиметр торговли, чем метр работы.

— Я над этим подумаю.

— Твердый оклад — это только для тех, кто боится жизни, — язвительно заметил Лахман. Я поразился, видя, как быстро он переключается от нытья к агрессии. «Тоже экстремист», — подумал я.

— Ты прав. Меня постоянно грызет страх перед жизнью. Просто как блохи собаку, — миролюбиво согласился я. — И, несмотря на это, я еще жив. Что там твои невинные сексуальные фобии! Будь рад, что легко отделался!

Мойков спустился по лестнице.

— Заснул, — сообщил он. — Три таблетки секонала подействовали.

— Секонал? — заинтересовался Лахман. — У вас еще осталось?

Кивнув, Мойков вынул пачку таблеток.

— Двух вам хватит, я полагаю?

— Как это? Раулю вы дали три, а почему мне нет?

— Рауль потерял Кики, даже вдвойне. В двух отношениях. А у вас еще есть надежда.

Лахман начал было протестовать: не умаляйте, мол, его страданий.

— Исчезни, — оборвал его я. — В полнолуние таблетки действуют с удвоенной силой.

Лахман захромал к выходу.

— Надо мне было стать аптекарем, — заметил Мойков.

Мы вернулись к своей шахматной партии.

— Мария Фиола действительно была здесь сегодня вечером? — спросил я.

Мойков кивнул:

— Приходила праздновать освобождение от немцев. Американцы заняли ее родной городок в Италии. До сих пор там стояли немцы. Так что никакая она тебе теперь не союзница, даже не подневольная, а новоиспеченный враг. В качестве такового она шлет тебе привет.

— Боже благослови ее! — воскликнул я. — Я приму от нее объявление войны, только если она предстанет в диадеме Марии-Антуанетты.

Мойков расхохотался:

— Тебя ждет еще один удар, Людвиг. Мою родную деревню тоже только что освободили от немцев, на этот раз русские. Так что и я превратился из твоего вынужденного союзника в твоего вынужденного противника. Ты готов с этим смириться?

— С трудом. Сколько раз ты уже сменил национальность?

— Раз десять, наверное. Не по своей воле. Был чехом, поляком, австрийцем, русским — несколько раз переходил из рук в руки. Конечно, здесь этих перемен даже не замечаешь. А эта наверняка не последняя. Кстати, тебе мат. Неважно ты сегодня играешь.

— Я всегда играл плохо, Владимир. У тебя фора в пятнадцать лет эмиграции и одиннадцать разных родин. Включая Америку.

— А вот и графиня. — Мойков встал. — Полнолуние никому не дает покоя.

Сегодня к своему старомодному кружевному платью с высоким воротом графиня присовокупила еще и боа из перьев. Теперь она напоминала престарелую, выцветшую райскую птицу, выкроенную из мятой оберточной бумаги. Личико у нее было крохотное, покрытое сеточкой тонких морщин.

— Сердечной настойки, графиня? — спросил Мойков с тоном величавой учтивости.

— Спасибо, Владимир Иванович. Она сочетается с секоналом?

— Вам угодно секоналу?

— Мне все не спится. Вы же знаете! — пожаловалась старушка. — Мигрень и печаль. И еще эта луна! Как над Царским Селом. Бедный государь!

— А это господин Зоммер, — представил меня Мойков.

Графиня скользнула по мне быстрым птичьим взглядом. Она меня не узнавала.

— Тоже беженец? — равнодушно спросила она.

— Да, тоже, — подтвердил Мойков.

Она вздохнула:

— Все мы беженцы: сперва от жизни, а потом от смерти. — В ее глазах неожиданно проступили слезы.

— Дайте мне бутылочку сердечной, Владимир Иванович. Самую маленькую. И две таблетки секонала.

Она покачала своей птичьей головкой:

— Это просто непостижимо. Когда я была еще девочкой и жила в Петербурге, во мне отчаялись все врачи. Чахотка. Безнадежный случай. Мне давали несколько дней. И что же? Все они умерли: и врачи, и царь, и молодцы-офицеры. А я все живу и живу!

Она встала. Мойков проводил ее до комнаты и вернулся назад.

— Выдал ей секонал?

— Да. И бутылку водки. Она уже пьяна. Ты и не заметил, правда? Старая школа, — сказал он с уважением. — Бабуля выпивает в день по бутылке. Ей уже за девяносто. У нее ничего не осталось, кроме призрачных воспоминаний о призрачной жизни, которую она оплакивает. Только в ее старой голове эти тени и бродят. Сначала она жила в «Ритце». Потом в «Амбассадоре». Потом в каком-то русском пансионе. Теперь она поселилась у нас. Каждый год она продает по драгоценному камню. Сперва это были бриллианты. Потом рубины. Потом сапфиры. Сперва крупные, а потом с каждым годом все меньше. Сейчас их у нее почти совсем не осталось.

— У тебя еще есть секонал? — спросил я.

Мойков оглядел меня с головы до ног:

— Как, и ты туда же?

— На всякий случай, — заверил его я. — Сегодня ведь полнолуние. Пусть будут — так, про запас. Мало ли что случится. Снам ведь не прикажешь. А мне завтра рано вставать. На работу.

Мойков покачал головой:

— Даже удивительно, до чего довело людей их проклятое превосходство, ты не находишь? Ты хоть раз видел, чтобы звери плакали?

VIII

Вот уже вторую неделю я работал у Сильвера. Его подвал оказался громадным, он уходил далеко под улицу. В нем было множество закоулков, до отказа забитых всевозможным хламом. Я обнаружил там даже несколько детских колясок, подвешенных к потолку. Получив свое наследство, братья Сильверы несколько раз порывались приняться за разборку и каталогизацию, но быстро отказались от этого предприятия. Не для того они забросили свое адвокатское ремесло, чтобы сделаться бухгалтерами в захламленных катакомбах. «Если в подвале и есть что-то ценное, то со временем оно только вырастет в цене» — так решили они и спокойно отправились пить кофе. В роль представителей богемы они вживались со всей серьезностью.

По утрам я исчезал в своих катакомбах и выбирался на поверхность только к полудню, ослепшим как крот: подвал был еле-еле освещен тусклыми лампочками без абажура. Он невольно напомнил мне о моих брюссельских временах, так что я не на шутку обеспокоился: поток воспоминаний грозил снова выйти из-под контроля; я тут же решил, что привыкать к новой обстановке буду постепенно и осознанно, не давая поднять голову своим внутренним комплексам. В жизни мне нередко случалось прибегать к подобным психологическим экспериментам: вытеснять невыносимые воспоминания, постепенно приучая себя к похожим, но менее невыносимым обстоятельствам.

Ко мне часто заглядывали братья Сильверы. Они спускались по крутой хлипкой лестнице. Сначала в тусклом электрическом свете появлялись лаковые башмаки, лиловые поповские носки и клетчатые брюки Александра Сильвера; за ними следовали лакированные туфли, шелковые носки и черные брюки его брата Арнольда. Братья оказались любознательными и общительными людьми. Они не собирались надзирать за мной, а просто приходили поболтать.

Я постепенно привык к своим катакомбам и постоянному шуму легковых автомобилей и грузовиков у себя над головой. Мало-помалу мне удалось расчистить от хлама небольшой пятачок. Часть вещей не представляла никакой ценности, и хранить ее не было смысла. Тут были и ломаные кухонные стулья, и несколько рваных диванов фабричного изготовления. Ночью Сильверы просто выставили эту мебель на улицу, а рано утром ее уже забрали городские мусорщики.

Через несколько дней я обнаружил в подвале под кипой дешевых фабричных ковров два турецких молитвенных коврика: один с синей, а другой с зеленой молитвенной нишей. Это были не современные копии, а оригиналы; им было, наверное, лет по двести пятьдесят, но они хорошо сохранились. Гордый, как терьер на охоте, я потащил свою добычу вверх по лестнице. В лавке восседала весьма дородная дама, увешанная золотыми цепями.

— А вот и наш эксперт, сударыня, — не моргнув глазом проговорил Александр Сильвер, стоило мне только показаться за прилавком. — Мсье Зоммер из Парижа, прямо из Лувра. Предпочитает говорить по-французски. Какого вы мнения об этом столике, господин Зоммер?

— Превосходный Людовик XV. Чистота линий. Великолепно сохранился. Редчайший экземпляр, — ответил я с сильным французским акцентом. Для пущей убедительности я повторил то же самое по-французски.

— Слишком дорого, — заявила дама с золотыми цепями.

На секунду Сильвер оторопел.

— Я же еще не сказал, сколько он стоит?

— Не имеет значения. Слишком дорого!

— Хорошо, — согласился Сильвер, быстро придя в себя. — Тогда предложите свою цену, сударыня.

Теперь оторопела уже посетительница. На минуту она замялась.

— А ковер сколько стоит? — спросила она наконец, ткнув пальцем в зеленый коврик.

— Он бесценен, — отрезал Сильвер. — Я получил его в наследство от матери. Он не продается.

Посетительница рассмеялась.

— Он только зеленый ковер получил по наследству, — объяснил я. — А синий принадлежит мне. Я принес показать его господину Сильверу. Если он его купит, получится целый комплект. Это поднимет общую цену на двадцать процентов.

— У вас что, вообще ничего купить нельзя? — спросила дама с издевкой.

— Почему же: и столик, и вообще все, что вы видите, — сказал Сильвер.

— И зеленый коврик тоже?

Положение было непростое: Сильвер не знал, что это за коврики, а я не знал цену в долларах. Обменяться какими-нибудь знаками не было никакой возможности: дама сидела между нами и внимательно наблюдала.

— Ну ладно, — решился Сильвер. — Вам я продам и коврик.

Посетительница засмеялась:

— Так я и думала. За сколько?

— Восемьсот долларов.

— Слишком дорого, — возразила дама.

— Кажется, это ваше любимое слово. Сколько же вы за него дадите?

— Нисколько, — заявила посетительница, вставая со стула. — Я просто хотела посмотреть, чем вы тут занимаетесь. Сплошное надувательство!

Зазвенев золотыми цепями, она направилась к выходу. По дороге она опрокинула голландский светильник, но даже не попыталась его поднять. Его подхватил Сильвер.

— Позвольте поинтересоваться, сударыня, вы случайно не замужем? — спросил он елейным голоском.

— А вам какое дело?

— Да никакое. Мы с коллегой просто хотели помянуть вашего несчастного супруга в наших вечерних молитвах. По-английски и по-немецки.

— Больше она сюда не вернется, — посетовал я. — Или, того хуже, заявится с полицией.

Сильвер отмахнулся:

— Ну так и я не зря был адвокатом. А покупать эта кобыла у нас и так ничего не стала бы. Таких, как она, здесь десятки тысяч, и это просто чума. Делать им нечего, вот они и отравляют жизнь продавцам. По большей части они торчат в магазинах с одеждой и обувью, часами примеряют то одно, то другое, но никогда ничего не покупают.

Он посмотрел на ковры:

— Так что же я получил в наследство от мамочки?

— Молитвенные коврики. Начало девятнадцатого века, а может быть, даже конец восемнадцатого. Из Малой Азии. Симпатичные экземпляры. Такие считаются почти древними. Настоящая древность — это семнадцатый и шестнадцатый века. Но от тех времен молитвенных ковриков осталось совсем мало. Да и те в основном персидские.

— А эти вы во сколько оцените?

— Перед войной в Париже знатоки дали бы за них долларов пятьсот.

— За оба?

— За штуку.

— Черт побери! Вам не кажется, что надо отметить это дело чашечкой кофе?

Мы переправились через улицу; Сильвер с манерами истинного самоубийцы выскочил прямо под колеса какого-то «форда». Завизжали тормоза, машина остановилась, а водитель разразился потоком возмущенной ругани. «Тупой баран» было самым деликатным из его выражений. В ответ Сильвер, так и светившийся от счастья, приветственно помахал водителю рукой.

— Ну вот, — объяснил он. — Теперь мое самолюбие снова в порядке. А то эта кобыла его совсем расшатала.

Я уставился на него недоуменным взглядом.

— Я просто беда как вспыльчив, — пояснил Сильвер. — Холерик хуже некуда. У водителя было полное право меня обругать, а у этой дуры — нет. А так они уравновесили друг друга. Душевный мир восстановлен. Хотите круассан к своему кофе?

— С удовольствием.

Я не совсем понял логику Сильвера, но охотно согласился на предложенный круассан. Казалось, после военных лет во Франции и эмигрантской голодухи в моем желудке появилась сквозная дыра: есть я был готов в любой час дня и ночи, причем не важно что. Гуляя по городу, я то и дело останавливался перед витринами, самозабвенно разглядывая выставленные там вкусности: громадные куски ветчины, торты и всякие деликатесы.

Сильвер вытащил кошелек.

— Бронзу мы сбыли, — торжественно заявил он. — Музей прислал телеграмму. Они ее выкупают. Даже за большую цену, чем мы рассчитывали. А того куратора они заменили. Не только из-за нас. Он допустил еще несколько ошибок. Вот ваша доля.

Он положил две стодолларовые бумажки возле моей тарелки с круассаном.

— Довольны?

Я кивнул.

— А как быть с авансом? — поинтересовался я. — Я должен вернуть его из этих денег, или вы вычтете его у меня из жалованья?

Сильвер рассмеялся.

— Мы уже в расчете. Вы заработали триста долларов.

— Двести пятьдесят, — возразил я. — Пятьдесят долларов я заплатил из своих.

— Правильно. А когда мы продадим ковры, вы снова получите премиальные. Мы же люди, а не машины для заколачивания денег. Это раньше мы были машинами. Согласны?

— Согласен. Даже очень. А вы вдвойне человек, господин Сильвер!

— Еще круассан?

— С удовольствием. Они восхитительны, только очень уж маленькие.

— Здорово здесь, правда? — сказал Сильвер. — Всю жизнь мечтал о таком: хорошее кафе рядом с работой.

Он то и дело косил глазами через поток автомобилей в сторону нашей лавки, высматривая, не появился ли покупатель. Он был похож на отважного воробья, усердно выискивающего съедобные крошки среди тяжелых конских копыт. И тут он вдруг глубоко вздохнул.

— Все бы было хорошо, если бы не мой брат с его безумной идеей.

— Что за идея?

— У него есть подружка. Шикса. Так представьте себе, теперь он хочет на ней жениться! Это же трагедия! Мой братец всех нас в гроб сведет?

— Шикса? Это что такое?

Сильвер удивленно уставился на меня:

— Как, вы не знаете? Вы же еврей! Ах да, вы ведь агностик. Ну так вот, шикса — это христианка. Христианка с выбеленными перекисью висками, глазами как у селедки, а в пасти у нее сорок восемь зубов, готовых вцепиться в наши потом и кровью сбереженные доллары. Выкрашенная гиена с кривыми ногами, причем обе ноги правые!

Представить себе такую картину было нелегко — у меня это вышло не сразу.

— Моя бедная мамочка, — причитал между тем Сильвер. — Она бы перевернулась в могиле, если бы ее не сожгли восемь лет назад. В крематории.

Я так и не вник в смысл всей этой путаницы — его последнее слово оглушило меня, как удар набата. Я невольно отодвинул тарелку. В воздухе стоял хорошо знакомый сладковатый приторный запах, от которого меня чуть не стошнило.

— В крематории? — переспросил я.

— Да, здесь это самый простой способ. И самый чистый. Она была верующей иудейкой, родилась еще в Польше. Знаете…

— Знаю, знаю, — поспешно перебил его я. — Так что же ваш брат? Почему бы ему не жениться?

— Только не на шиксе! — возмутился Сильвер. — В Нью-Йорке найдется больше порядочных еврейских девушек, чем во всей Палестине. Здесь каждый третий еврей! Он что, не может найти себе нормальную еврейку? Нет, он просто уперся, и все тут. Он даже из Иерусалима привез бы себе какую-нибудь Брунгильду.

Я молча слушал излияния Сильвера, остерегаясь указывать ему на парадоксальность такого перевернутого антисемитизма. В таких вопросах нет места ни шуткам, ни даже ироническим сравнениям.

Наконец Сильвер взял себя в руки.

— Я и не собирался вам этого рассказывать, — заявил он. — Вам не дано понять всю глубину этой трагедии.

— Да, не вполне. Для меня трагедии почти всегда как-то связаны со смертью. А вовсе не со свадьбами. Должно быть, я человек примитивный.

Сильвер кивнул. Он даже не усмехнулся.

— Мы верующие евреи, — повторил он. — Мы женимся только на своих. Этого требует наша религия. — Он взглянул на меня. — Так вы говорите, в религии вас совсем никак не воспитывали?

В ответ я только отрицательно покачал головой. Я снова забыл, что он считает меня евреем.

— Стало быть, вы атеист, — сказал Сильвер. — Вольнодумец. Что, это правда?

Я на минуту задумался.

— Я атеист, который верит в Бога, — сказал я наконец. — По ночам.

Людвиг Зоммер, чье имя я носил, нелегально работал в Париже реставратором картин у одного антиквара. Некоторое время я был его носильщиком: у Зоммера было больное сердце, и он с трудом мог передвигаться. Его главным коньком были древние ковры. В них он разбирался лучше, чем большинство музейщиков. Он водил меня к подозрительным армянам и туркам, торговавшим коврами, объяснял мне различные трюки фальсификаторов и учил их распознавать. У них все было так же, как с китайской бронзой: требовалось в точности знать и уметь сопоставлять ткацкие техники, краски и узоры орнамента; именно здесь они чаще всего ошибались — по большей части это были необразованные ремесленники, которые слепо копировали древние ковры, исправляя, однако, все неправильности оригиналов. А как раз неправильности и были вернейшим признаком подлинности; так, ни один подлинный ковер не был одинаковым с лица и с изнанки. Древние мастера верили, что таким образом можно избежать несчастья, к тому же от этих неправильностей ковры становились живее. Напротив, во всех подделках чувствовалась какая-то тяжесть и несвобода. У Зоммера была целая коллекция маленьких фрагментов, по которым он объяснял мне различия. По воскресеньям мы ходили в музеи, чтобы изучать выставленные там шедевры. Золотое было время, лучшее за все годы моих странствий. Жаль только, что оно оказалось слишком коротким — всего одно лето. Тогда я и выучил все то, что мог рассказать о турецких ковриках Сильвера.

То было последнее лето Зоммера. Он знал об этом и не строил никаких иллюзий. Он знал и о том, что реставрирует картины для жулика, который выставит их под именами других мастеров, но не пытался даже иронизировать по этому поводу. На это у него уже не было времени. Он многое пережил и многое потерял, но при этом он настолько оставался человеком разума, что смог изгнать из последних месяцев жизни всякое чувство горечи. Он был первым, кто пытался прививать мне чувство меры в раздорах с судьбой, чтобы до времени не пасть ее жертвой. Я так и не научился этому, как не научился и другому искусству: откладывать месть на потом в ожидании лучших времен.

Это было странное, какое-то невесомое лето. Чаще всего мы сидели на острове Сен-Луи, где находилась мастерская Зоммера. Он любил молча посидеть на берегу Сены, а вокруг него было только бездонное небо, высокие облака, солнечная рябь на воде, мосты над рекой и маленькие буксирные пароходики. Свои последние недели он провел где-то по ту сторону слов. Слова были уже неважны по сравнению с тем, что он покидал, да ему и без того не хотелось ни пускаться в объяснения, ни жаловаться, ни сентиментальничать. Вот оно небо, вот твое дыхание, вот твои глаза, а вот и жизнь, которая ускользает от тебя, и противопоставить этому можно только одно: легкую, почти безрассудную радость, тихую благодарность и собранность человека, смело смотрящего в лицо близкой смерти, без страха и содрогания стоящего на пороге небытия, чьи когти готовы впиться тебе в горло.

Зоммер был мастером оптимистических сравнений, полных меланхоличного эмигрантского юмора: все плохое могло быть еще хуже. Ты лишился всего имущества, а мог бы и сам оказаться в немецкой тюрьме; тебя всего лишь пытали, а могли бы и замучить на работах в концлагере; тебя замучили на работах в концлагере, а могли бы отдать эсэсовским врачам для экспериментов и медленной вивисекции — и так далее до самой смерти, но и тут было две неравноценные возможности: можно было сгореть в печи, а можно и сгнить в общей могиле.

— Я мог бы заработать и рак кишечника, — говаривал Зоммер, — или даже рак горла в придачу. Или мог бы ослепнуть. — Он улыбался. — Столько разных возможностей! А тут сердце — такая чистая болезнь. Какая синева над нами! Ты только посмотри на эту синеву! Что за небо! Синее, как древний-древний ковер!

Тогда я не понимал его. Я был слишком занят своими мыслями о несправедливости и отмщении. Но его слова меня трогали. Пока у него оставались силы, мы заходили посидеть в церквях и музеях. С древних времен они были приютом беженцев, и полиция не решалась там появляться. Лувр, Музей декоративных искусств, музей Жё-де-Пом[26] и Нотр-Дам стали новой родиной для эмигрантов из разных стран, которые обретали здесь безопасность, утешение, а заодно и узнавали что-то новое. В церквях беженцев ожидали те же духовные блага, но, увы, не божественная справедливость. В ней все мы порядком разуверились, в отличие от искусства.

О эти летние дни в светлых музейных залах с полотнами импрессионистов! Оазисы мира среди бесчеловечных бурь. Мы тихо сидели перед картинами — я и рядом со мной умирающий Зоммер; мы молча смотрели на картины — словно в окна, распахнутые в бесконечность. Они были лучшим из созданного людьми среди всего худшего, на что люди оказались способны.

— А еще меня могли заживо сжечь в концлагере в стране Гете и Гельдерлина, — медленно промолвил Зоммер спустя пару минут совершенно счастливым голосом.

— Возьми себе мой паспорт, — добавил он. — Живи с ним.

— Ты мог бы его продать, — возразил я. Я слышал, что кто-то из эмигрантов, у кого не было вообще никаких документов, предлагал за него тысячу двести швейцарских франков — баснословную сумму, за которую Зоммера вполне можно было пристроить в больницу. Но этого Зоммер не хотел. Он хотел умереть в своей мастерской на острове Сен-Луи, увешанной фрагментами ковров и пропахшей скипидаром. Лечил его бывший профессор Гуггенхайм, превратившийся в торговца чулками; пожалуй, во всем Париже едва ли можно было отыскать лучшего врача.

— Возьми мой паспорт, — повторил Зоммер. — Считай, что это твой жизненный резерв. А в придачу забери и вот эту штуку: это кусочек смерти. — Он сунул мне в руку маленький медальончик на тонкой цепи. В нем, замотанная в ватку, хранилась капсула с цианистым калием. Подобно многим эмигрантам, Зоммер всегда носил ее при себе на случай неожиданной встречи с гестапо: он боялся не выдержать пыток и желал себе быстрой смерти.

Он умер во сне. Мне достались в наследство его одежда, несколько литографий и собрание фрагментов ковров. И одежду, и литографии, и коллекцию я продал, чтобы добыть денег на похороны. Себе я оставил капсулу с цианистым калием и паспорт, а Зоммера похоронили под моим именем. Еще я оставил себе маленький кусочек турецкого молитвенного коврика с фрагментом бордюра и фрагментом ярко-голубого михраба — такого же голубого, как августовское небо над Парижем и как тот ковер, который я обнаружил у Сильвера. Капсулу с ядом я долго носил на себе и выбросил ее в море только тогда, когда мы высаживались на Эллис-Айленде, желая избежать ненужных расспросов. Первые две-три недели паспорт Зоммера вызывал у меня несколько странные чувства: я сам себе казался покойником, отпущенным на побывку. Но потом я к нему привык.

Когда я снова попытался вернуть долг Роберту Хиршу, тот опять отказался.

— Да я же просто купаюсь в деньгах, — запротестовал я. — А кроме того, я надежно окопался на новой работе — как минимум недель на шесть.

— Сперва заплати своим адвокатам, — возразил он. — Господам Левину и Уотсону. Это важнее. Они тебе еще пригодятся. И только в последнюю очередь можешь рассчитаться с друзьями. Они потерпят. Статья четвертая пункт «б» «Ланского кодекса»!

Я рассмеялся:

— Ты ошибаешься! В «Ланском кодексе» все как раз наоборот. Первым делом друзья, а потом уж все остальные.

— А это нью-йоркская редакция «Ланского кодекса», измененная и дополненная. Самое главное — вид на жительство. Или ты хочешь загреметь в американский лагерь для интернированных? Их здесь предостаточно в Калифорнии и во Флориде. В Калифорнии — для японцев, а во Флориде — для немцев. Тебе охота сидеть вместе с немецкими нацистами?

Я покачал головой:

— А что, придется?

— Да, если тебя в чем-нибудь заподозрят. А для этого много не нужно. Сомнительного паспорта вполне достаточно, Людвиг. Забыл древнюю мудрость: немудрено попасться в лапы к закону — выбраться оттуда почти невозможно.

— Нет, — ответил я, поежившись.

— Или ты хочешь, чтобы в лагере над тобой издевались те же нацисты? Они ведь там в большинстве?

— Разве в лагерях нет охраны?

На лице у Хирша появилась сочувственная улыбка.

— Ну Людвиг! Ты же сам знаешь, что в лагере, где сидит сотня человек, ночью тебя никто не защитит. Вот просто так, снизойдет «дух святой», исколотит тебя до полусмерти и не оставит никаких следов. А может случиться и что похуже. Подумаешь, какой-то заключенный якобы покончил с собой — кого это интересует, когда каждый день тысячи американцев гибнут в Европе.

— А комендант?

Хирш отмахнулся:

— Комендантами в эти лагеря чаще всего посылают старых окопных крыс, которым нужно одно: чтобы их оставили в покое. А нацисты, которые умеют козырять, вытягиваться по стойке «смирно» и щеголяют военной выправкой, куда ближе их сердцу, чем какие-то сомнительные типы, над которыми, видите ли, издеваются. Да ты и сам знаешь.

— Конечно, — вздохнул я.

— Власти они и есть власти, — продолжал Хирш. — По крайней мере, нас здесь не преследуют. Нас терпят. Уже прогресс! Но это не повод для легкомыслия. И не забывай: мы здесь люди второго сорта. — Он вытащил свое розовое удостоверение. — Представители враждебного государства. Люди второго сорта.

— А когда война закончится?

Хирш засмеялся:

— Даже если ты когда-нибудь получишь американское гражданство, ты все равно останешься человеком второго сорта. Ты никогда не сможешь стать президентом. А чтобы продлить паспорт, тебе каждый раз придется возвращаться в Америку. Урожденным американцам его продлевают и за границей. Думаешь, у нас будут деньги на такие разъезды?

Он повернулся и вытащил из темного угла бутылку коньяка.

— Все, лавочка закрывается! — заявил он. — Довольно гнуть спину. Сегодня я продал четыре приемника, два пылесоса и один тостер. Неважный результат. Не для этой работы я создан.

— А для какой же?

— Хочешь верь, хочешь нет, но я хотел стать юристом. И это в Германии! В стране, где высший принцип гласит: правильно то, что на пользу государству. В стране законопослушных убийц! Нет, с этим покончено. А что остается? Во что еще можно верить, Людвиг?

Я пожал плечами:

— Так далеко загадывать я не умею, Роберт.

Он взглянул мне в лицо:

— Счастливый ты человек.

— Что это значит?

Он иронически усмехнулся:

— Хотя бы то, что ты сам не знаешь своего счастья.

— Ну хорошо, Роберт, — нетерпеливо возразил я. — Вот человек — единственное существо, которое знает о своей смерти. И какой вывод он из этого сделал?

— Придумал религию.

— Правильно. И тут же на свет появилась нетерпимость. Ведь каждая религия — единственно правильная.

— А вместе с нетерпимостью — войны. И самые кровавые войны велись именно во имя Божие. Даже Гитлер не смог без него обойтись.

Мы попеременно обменивались репликами, как во время литании. Внезапно Хирш рассмеялся:

— Помнишь, как мы с тобой в ланском курятнике упражнялись в такой же литании, чтобы вконец не отчаяться? И запивали ее сырыми яйцами и коньяком? Думаю, ни на что дельное мы с тобой больше не годимся. Останемся навсегда такими же цыганами. Немного грустными, немного циничными и порядком отчаявшимися цыганами.

За окном начиналась душная, жаркая ночь, но в магазине работал кондиционер. Он издавал легкий гул, отчего мне казалось, будто мы с Хиршем плывем куда-то на пароходе. Некоторое время мы сидели молча. В холодном, неестественном воздухе коньяк потерял половину своего вкуса. Да и аромата в нем почти не чувствовалось.

— Тебе иногда снятся сны? — прервал молчание Хирш. — Сны о прошлом?

Я молча кивнул.

— Чаще, чем в Европе? — спросил он.

Я снова кивнул.

— Берегись воспоминаний, — предупредил меня он. — Здесь они становятся опасными. Куда опаснее, чем в Европе.

— Знаю, — ответил я. — Но снам ведь не прикажешь?

Хирш поднялся со стула.

— Они так опасны, потому что жизнь у нас здесь поспокойнее. Там мы все время были настороже, и большого вреда от них не было. А здесь становишься беспечнее.

— А как же Бэр в Париже? Или Рут? Или Гутман в Ницце? Никаких законов здесь нет, — заявил я. — Надо просто не терять бдительности.

— Вот и я о том же.

Хирш зажег свет:

— В субботу у твоего покровителя Танненбаума будет небольшая вечеринка. Он попросил меня взять тебя с собой. В восемь часов.

— Ладно, — согласился я. — У него в квартире тоже есть кондиционер, как у тебя в магазине.

Хирш засмеялся:

— У него все есть. Что, летом в Нью-Йорке жарче, чем в Париже, правда ведь?

— Просто тропики! И духота, как в перегруженной прачечной!

— Зато зимой морозы как на Аляске. Тем мы и живы, бедные торговцы электроприборами.

— Я думал, что тропики выглядят совсем иначе.

Хирш посмотрел на меня.

— А разве не может случиться, — спросил меня он, — что когда-нибудь именно эти дни покажутся нам самыми счастливыми за всю нашу разнесчастную жизнь?

Когда я вернулся в гостиницу, передо мной предстало неожиданное зрелище. Плюшевый будуар был залит ярким, праздничным светом. Среди пальм и прочих растений красовался большой стол, за которым собралась весьма причудливая, пестрая компания. Во главе ее возвышался Рауль. Облаченный в бежевый костюм, весь мокрый от пота, он, как гигантская жаба, восседал на самом почетном месте. К моему изумлению, стол был накрыт белой скатертью, а гостей обслуживал официант, которого я прежде ни разу не видел. Рядом с Раулем сидел Мойков, по другую руку — Лахман, а сразу за ним — его пуэрториканка. Мексиканец тоже был здесь, с розовым галстуком, окаменевшим лицом и беспокойно бегавшими глазками. Дальше сидели две девицы неопределенного возраста — что-то между тридцатью и сорока годами, но еще привлекательные, жгучие брюнетки испанской наружности. За ними сидел молодой человек с белокурыми локонами, говоривший густым басом, хотя я бы скорее ожидал от него высокого сопрано. Тут же была и графиня в своих серых кружевах, а по другую руку от Мойкова сидела Мария Фиола.

— Господин Зоммер! — воскликнул Рауль. — Окажите нам честь!

— Что случилось? — удивился я. — День рождения? Или кому-то дали гражданство? А может быть, крупный выигрыш в лотерею?

— Ничего подобного! Просто праздник человечности. Подсаживайтесь к нам, господин Зоммер! — возгласил Рауль, едва ворочая языком. — Один из моих спасителей, — объяснил он белокурому молодому человеку с низким голосом. — Пожмите друг другу руки! Позвольте представить: Джон Болтон.

После низкого баса я ожидал крепкого рукопожатия; вместо этого я почувствовал, будто мне в руку сунули дохлую рыбу.

— Что будете пить? — спросил Рауль. — У нас здесь все что душе угодно! Виски, бурбон, хлебная водка, кока-кола, даже шампанское. Как вы тут недавно выразились, когда мое сердце исходило от тоски? Все течет! Как жид судьбою ни обласкан, красавец был, а глядь — потаскан. Даже любовь проходит. Как это верно! Так чего вам налить? — Императорским жестом Рауль подозвал официанта: — Альфонс!

Я подсел к Марии Фиоле:

— Что вы пьете?

— Водку, — бодро сообщила она.

— Хорошо, тогда и мне тоже водки, — сказал я Альфонсу, уставившему на меня свою крысиную морду с бледными, усталыми глазами.

— Двойную порцию! — потребовал Рауль, глядя на меня помутневшим взором. — Сегодня все вдвойне!

Я повернулся к Мойкову.

— Светлое таинство вновь коснулось его нежного сердца? — спросил я. — Божественная сила любви?

Мойков с ухмылкой кивнул:

— О да! Можешь еще назвать ее иллюзией, при которой каждый верит, что другой — его пленник.

— Чертовски быстро у него это вышло!

— Le coup de foudre [27], — сказала Мария Фиола. — Любовь с первого взгляда как удар молнии. И как всегда, ударило только одного. А второй ни о чем не подозревает.

— А вы когда вернулись? — спросил я, приглядываясь к ней. Среди испанок она и сама вдруг приобрела испанский облик.

— Позавчера.

— Снова идете к фотографу?

— Сегодня — нет. А почему вы спрашиваете? Хотите вместе со мной?

— Да.

— Наконец-то хоть одно внятное слово среди всех этих символических сантиментов. Ваше здоровье!

— Ваше здоровье! Salute!

— Salut, salute, salve! — заорал Рауль и начал со всеми чокаться. — Салют, Джон!

Он попытался встать, но тут же снова рухнул в свое кривое тронное кресло, жалобно застонавшее под ним. К числу прочих ужасов плюшевого будуара относился комплект мебели в неоготическом стиле.

— Сегодня вечером! — прошептал мне на ухо Лaxман. — Я напою мексиканца. Он будет думать, что пьет со мной текилу, но я подкупил Альфонса. Он будет наливать мне чистую воду.

— А твоя возлюбленная?

— Она ни о чем не подозревает. Все получится как бы само собой.

— На твоем месте я бы лучше подпоил ее, — посоветовал я. — Ведь это она не хочет. Ты же сам говорил, что мексиканец не возражает.

На мгновение он заколебался.

— Не имеет значения! — заявил он, снова овладев собой. — Как-нибудь получится! Не нужно просчитывать наперед каждую мелочь, иначе все сорвется. Надо же хоть что-нибудь отдать на волю случая.

Он придвинулся еще ближе к моему уху. Я почувствовал его влажное, жаркое дыхание.

— Главное — захотеть по-настоящему, и тогда перед тобой никто не устоит, — зашептал он. — Это как в сообщающихся сосудах. Чувство переливается в другого как медленный удар молнии. По закону космического равновесия. Конечно, тут нужно и самому немного помочь. Природа ведь штука безличная и капризная.

На минуту я потерял дар речи, пораженный этой вспышкой безумия. Затем я отвесил Лахману низкий поклон. Этой надежде, почерпнутой из глубин отчаяния, этой наивной вере в чудеса черной и белой магии подобало отдать должную честь.

— В твоем лице я приветствую звездный сон любви, — объявил я. — Прямой удар молнии! Направленный, а не слепой!

— Оставь свои шутки! — простонал Лахман. — Мне сейчас не до них. Речь идет о жизни и смерти. По крайней мере, на данном этапе.

— Браво, — сказал я. — Сильно сказано. Особенно последняя оговорка.

Лахман потребовал у Альфонса новый стакан воды.

— Очередной удар молнии, — сказала мне Мария Фиола. — Похоже, за нашим столом они летят со всех сторон. Прямо как в летнюю грозу. Вас не задело?

— Нет. К сожалению, нет! А вас?

— Меня немного раньше. — Она засмеялась и потянулась за водкой. — Жаль только, что эти удары быстро проходят, — добавила она.

— Это как посмотреть. Все-таки с ними жить веселее.

— А еще печальнее то, что они повторяются, — загрустила Мария. — В них нет ничего уникального. Только с каждым разом они становятся немножко глупее и немножко больнее. Что ж, и тут ничего странного. Чудеса ведь не должны повторяться.

— Ну почему же?

— Они от этого слабеют.

— Но все-таки слабое чудо лучше, чем совсем никакого. Почему мы должны считать слабость чем-то недостойным?

Мария Фиола посмотрела на меня искоса.

— Учитель жизни, как я посмотрю? — иронично спросила она.

Я укоризненно покачал головой:

— Какое противное слово. Нет бы просто сказать спасибо.

Внезапно она перевела взгляд на свою рюмку:

— Кто-то налил мне воды вместо водки.

— Это мог быть только Альфонс, здешний официант.

Я обернулся к Лахману:

— Ты не заметил ничего странного в своем напитке?

— А как же! На воду непохоже. Не знаю, что за вкус, но только не как у воды. Спиртного я не пью. А вкус какой-то резкий. Что это такое?

— Вот ты и пропал, искусный обманщик, — объяснил я. — Это водка. Альфонс по ошибке перепутал рюмки. Сейчас ты и сам все почувствуешь.

— А как она действует? — Лахман побледнел от испуга. — А я как ни в чем не бывало опрокинул целую рюмку. На пару с мексиканцем. Боже мой! Я-то хотел, чтобы он выпил до дна свою текилу.

— Значит, ты сам себя надул. Но, может, это и есть твой счастливый случай.

— Чуть что, так всегда страдают самые безвинные, — горестно прошептал Лахман. — А что за счастливый случай ты имеешь в виду?

— Может быть, подшофе ты своей пуэрториканке только больше понравишься. Не такой деловой, зато немного сконфуженный и обаятельный.

Между тем Рауль кое-как поднялся на ноги.

— Господа, — возгласил он, — как только подумаю, что на днях едва не покончил с жизнью из-за этой жабы по имени Кики, сразу же хочется самому себе дать затрещину. Какие же мы все бываем идиоты, когда воображаем себя особенно благородными!

Расчувствовавшись, он широко взмахнул рукой и опрокинул большой стакан мятного ликера, стоявший перед одной из испанок. Клейкая зеленая жидкость потекла со стола прямо на платье. В ту же секунду я словно перенесся в самое сердце джунглей, где кто-то вспугнул стаю гнездящихся попугаев. Обе испанки заверещали пронзительными металлическими голосами. Их руки, увешанные дешевыми побрякушками, беспорядочно мелькали в воздухе.

— Я куплю вам новое платье! — отчаянно завопил Рауль. — Еще лучше этого! Завтра же! Помогите! Графиня!

Новая волна возмущения. Громы и молнии вплотную приблизились к потной лысине Рауля.

— Я никогда ни во что не вмешиваюсь, — спокойно прошелестела графиня. — Научилась на собственном опыте. Еще в семнадцатом году в Петербурге…

Вдруг стало тихо: Рауль потянулся за бумажником. Он извлек его медленно и с достоинством.

— Мисс Фиола, — промолвил он, — я обращаюсь к вам как к эксперту. Я человек щедрый, но и ограбить себя не позволю. Сколько, по-вашему, стоит это платье?

— Его можно отдать в чистку, — заявила Мария Фиола.

В гостиной снова поднялась буря.

— Берегитесь! — крикнул я, перехватив тарелку со взбитыми сливками, запущенную прямо в Марию. Испанки, оставив Рауля, готовы были разорвать ее зубами и когтями. Недолго думая, я затолкал Марию под стол.

— В ход пошли бокалы с красным вином, — сказал я, показывая на багровое пятно, сползавшее вниз по свисающей скатерти. — Насколько я знаю, такие пятна в чистке уже не выводятся. Или я ошибаюсь?

Мария попыталась вырваться.

— Вы что, хотите сцепиться с этими гиенами? — удивился я. — Сидите здесь, не высовывайтесь!

— Я удушу их на месте. Отпустите меня!

Но я вцепился в нее еще крепче.

— А вы не больно-то любите своих собратьев, вернее, сестер? — спросил я.

Мария рванулась еще раз. Она была куда сильнее, чем я думал. И не такой тонкой, как казалась на первый взгляд.

— Я не люблю вообще никого и ничего, — процедила она сквозь зубы. — В этом вся моя беда. Пустите же!

Рядом с нами на пол шлепнулась тарелка с сервелатом. Потом все вдруг затихло. Но Марию я не отпускал.

— Подождем еще минуту, — пояснил я. — Вдруг опять начнется. Держите себя как императрица Евгения, бриллианты которой вы так гордо носите.

Мария Фиола захохотала.

— Императрица Евгения расстреляла бы их обеих! — сказала она.

Между тем я вытолкал ее из-под свисавшего края скатерти с громадным красным пятном.

— Осторожно! — предупредил я. — Калифорнийское бургундское.

Рауль с видом победителя красовался на поле брани. Он бросил несколько банкнот в дальний угол будуара, и обе испанки с видом гневных индюшек бросились их подбирать.

— А теперь, милые дамы, пришла пора прощанья, — объявил он. — Приношу вам искренние соболезнования за свою неловкость, но нам придется расстаться.

Он сделал знак Альфонсу. Мойков тоже поднялся. Впрочем, если кто-нибудь ожидал продолжения скандала, он явно ошибся. Выпустив на прощание короткую очередь звучных проклятий, испанки ретировались из будуара, разворачивая на ходу широкие подолы платьев.

— Откуда они вообще взялись? — недоумевал Рауль. Оказалось, что никто их не знает. Каждый принял их за знакомых кого-то из присутствующих.

— Впрочем, это и не важно, — великодушно заявил Рауль. — Откуда вообще что берется в жизни? Но теперь-то вы понимаете, почему мне так чужды женщины? С ними всегда почему-то попадаешь в смешное положение.

Он повернулся к Марии:

— Вы не пострадали, мисс Фиола?

— Только морально. Тарелку с салями перехватил господин Зоммер.

— А вы, графиня?

Старушка отмахнулась:

— Что там! Даже стрельбы и то не было.

— Хорошо. В таком случае, Альфонс, налей всем еще на прощанье.

И тут пуэрториканка внезапно запела. У нее был глубокий, сильный голос. Она пела, не отрывая глаз от мексиканца. Ее песня была полна могучего, неутолимого сладострастия и тоски; она была настолько далека от всяких раздумий, всякой цивилизации, что в ней явственно слышалась отрешенность смерти. Эта песня родилась задолго до того, как человечество научилось самому человечному в себе: умению смеяться и шутить, — оттого в ней была такая прямота, бесстыдство и невинность. На лице мексиканца не дрогнул ни один мускул. Неподвижной оставалась и сама женщина — шевелились только ее глаза и губы. Они смотрели друг на друга неморгающими глазами, а мелодия становилась все сильнее и сильнее и лилась как река. Это было соитие без единого прикосновения, и каждый из нас чувствовал, что это так. Все молчали, в глазах Марии Фиолы я увидел слезы, а песня лилась и лилась; я видел, как Рауль, Джон, Мойков и даже Лахман и старая графиня молча смотрели прямо перед собой, захваченные пением женщины, не желавшей знать никого, кроме своего мексиканца; на потертом лице старого жиголо она читала всю свою жизнь, и это не было ни странно, ни смешно.

IX

Перед званым ужином у моего покровителя Танненбаума я заблаговременно зашел за Робертом Хиршем.

— Сегодня нас ждет не заурядная кормежка для бедных эмигрантов, — объяснил мне Хирш. — Нам предстоит нечто большее. Настоящий праздник! Прощальный вечер, поминки, рождение, начало новой жизни.

Завтра семейству Танненбаумов дают американское гражданство. Сегодня мы это отметим!

— Они так долго здесь прожили?

— Пять лет. Без обмана. Причем приехали они по настоящей квоте.

— Как же им это удалось? Ведь все квоты расписаны на много лет вперед!

— Не знаю. Может, они и раньше здесь бывали, а может, у них в Америке есть влиятельные родственники. А может быть, ему просто повезло.

— Повезло? — удивленно переспросил я.

— Везение или случай — чему тут удивляться? Мы же и сами все эти годы прожили на одном везении.

Я кивнул:

— Если бы только мы постоянно об этом помнили! Жить было бы гораздо проще.

Хирш рассмеялся:

— Как раз тебе не на что жаловаться. Благодаря твоим слабым познаниям в английском на тебя свалилась вторая молодость. Радуйся и не ной.

— Ладно.

— Сегодня вечером мы хороним еще и фамилию Танненбаум, — сообщил Роберт. — Завтра она канет в прошлое. В Америке при натурализации можно выбрать себе новое имя. Танненбаум конечно же этим воспользуется.

— Что ж, я его не осуждаю. Какое же имя он себе выбрал?

Хирш засмеялся:

— Он долго над этим раздумывал. Он столько натерпелся из-за своей старой фамилии, что был согласен разве что на самую красивую — в качестве компенсации. Что-нибудь схожее с величайшими именами в истории человечества. Вообще-то он сдержанный человек, но тут, как видно, прорвался его застарелый комплекс. Родственники предлагали ему Баум, Танн или Небау. Старую фамилию в сокращенном виде. Но Танненбаум встал на дыбы. Он был так возмущен, будто его склоняют к содомскому греху. Тебе этого наверняка не понять.

— Почему же? Только оставь при себе свои антисемитские шуточки! Я знаю, они у тебя как раз вертятся на языке.

— Конечно, с фамилией Зоммер жить куда как проще, — не унимался Хирш. — Тебе повезло с твоим еврейским двойником. Христиан по фамилии Зоммер на свете полным-полно. Быть Хиршем уже посложнее. А с фамилией Танненбаум само существование превращается в настоящий подвиг. И так до самой смерти.

— Так что же за фамилию он себе выбрал?

— Сначала он собирался сменить только имя. Его ведь, вдобавок ко всему, зовут Адольфом. Как Гитлера. Адольф Танненбаум. Но потом он припомнил все хамские выходки, которые ему приходилось терпеть в Германии, и решил взять себе какую-нибудь типично английскую фамилию. Но и эта фаза продолжалась недолго. Танненбаума потянуло к полной анонимности. Он выяснил по адресной книге, какая фамилия самая распространенная в Америке. И в итоге выбрал фамилию Смит. Смитов здесь десятки тысяч. Какой-нибудь там Фред Смит. Для него такая фамилия почти все равно что Никто. Он будет счастлив раствориться в безграничном море Смитов. Завтра его мечта исполнится.

Танненбаум родился и много лет прожил в Германии, но никогда вполне не доверял ни немцам, ни остальным европейцам. Он пережил немецкую инфляцию с 1918 по 1923 год и вышел из нее полным банкротом.

Как и многие другие евреи в империи Вильгельма II, Танненбаум был пламенным патриотом — в те годы антисемитизм считался вульгарным, а евреи могли пробиться в высшие слои общества. Все свое достояние он вложил в военный заем 1914 года. В 1923 году, когда инфляция наконец закончилась и курс новой марки к старой бумажной замер на уровне четыре за миллиард, ему пришлось объявить о банкротстве. Этой катастрофы он не забывал никогда и впредь вкладывал все свои сбережения только в американские банки. За инфляцией в Австрии и во Франции он осторожно наблюдал со стороны и не понес особых потерь. К 1931 году, когда за два года до прихода нацистов к власти была неожиданно введена блокада немецкой марки, Танненбаум уже благополучно переправил за границу большую часть своих капиталов. Свое немецкое дело он тем не менее не бросил. Блокаду немецкой марки так никогда и не сняли. Это обернулось гибелью для многих тысяч евреев, которые не могли перевести деньги за границу и вынуждены были оставаться в Германии. По злой иронии тот самый банк, крах которого и привел к блокаде, оказался еврейским, а ввело ее демократически избранное правительство. В результате путь к бегству немецким евреям был отрезан, а затем они были обречены на смерть в концлагерях. В высших кругах национал-социалистов этот парадокс считали одной из лучших шуток всемирной истории.

В 1933 году Танненбауму быстро дали понять, кто в стране хозяин. Все началось с обвинений во всевозможном мошенничестве. Потом какая-то женщина заявила, будто он изнасиловал ее несовершеннолетнюю дочь — практикантку в одном из его магазинов — и потребовала пятьдесят тысяч марок отступного. Танненбаум, даже в глаза не видевший эту девушку, понадеялся на остатки немецкой юстиции. Он предложил передать дело в суд. Однако ему быстро растолковали, что к чему. При второй попытке вымогательства он был вынужден уступить. Однажды вечером к нему заглянул секретарь уголовной полиции, присланный каким-то партийным бонзой, и в двух словах объяснил, какая судьба ждет Танненбаума, если тот вовремя не возьмется за ум. На этот раз у него потребовали гораздо большую сумму. За это Танненбауму и его семье предложили возможность бежать через голландскую границу. Этим обещаниям Танненбаум не поверил, однако другого выбора у него не оставалось. В конце концов он подписал все, что от него требовали. А потом случилось то, на что он никак не рассчитывал. Его семейство — жену и дочь — и в самом деле переправили через границу. Через два дня, получив от них открытку из Амстердама, Танненбаум передал вымогателям остатки своих немецких акций. Еще через три дня он и сам оказался в Голландии. Ему попались честные обманщики. В Голландии разыгрался второй акт этой трагикомедии. Прежде чем Танненбауму удалось получить американскую визу, срок его паспорта истек. Он попытался продлить его в немецком посольстве. Однако в Голландии у него почти совсем не было денег. Все свои средства он разместил в Америке таким образом, что выдать их могли только ему в собственные руки. Так и получилось, что в Амстердаме Танненбаум превратился в нищего миллионера. Деньги пришлось брать взаймы. Он получил их без особого труда. Ему удалось даже продлить свой паспорт и наконец получить американскую визу. Прибыв в Нью-Йорк, вынув из сейфа пачку своих акций и облобызав ее, он тут же решил стать американцем, сменить имя и навсегда забыть о Германии. Забвение было неполным — Танненбаум стал помогать эмигрантам, высадившимся на американский берег.

Он оказался человеком с изящной внешностью, тихим и скромным, — короче, совсем не таким, как я его себе представлял. Мою благодарность за поручительство он незамедлительно отверг.

— Мне это не стоило ни гроша, — улыбаясь, объяснил он. Он провел нас в салон, переходивший в громадную столовую. Я застыл в дверях.

— Боже мой! — вырвалось у меня.

Три больших стола были составлены в форме подковы. Они ломились от блюд, подносов и тарелок, так что под ними не было видно скатерти. На левом столе красовались всевозможные пирожные и в том числе два гигантских торта: один темный, залитый шоколадом, с надписью «Танненбаум», а другой розовый, увенчанный марципановыми розочками и надписью «Смит».

— Изобретение моей кухарки Розы, — объяснил Танненбаум. — Мы не смогли ее отговорить. Торт «Танненбаум» разрежут и съедят сегодня. А торт «Смит» — завтра, когда мы вернемся с церемонии получения гражданства. Вот такой символический акт замыслила наша кухарка.

— А почему вам пришло в голову назваться именно Смитом? — поинтересовался Хирш. — Фамилия Майер такая же распространенная. И как-то больше похожа на еврейскую.

Танненбаум смутился.

— Это никак не связано с нашей национальностью, — начал оправдываться он. — Мы и не думаем от нее отказываться. Но и носиться со своей нелепой фамилией, как с рождественской елкой, тоже не собираемся.

— На острове Ява люди меняют свои имена по нескольку раз в жизни, — подтвердил я. — Смотря по тому, кем они себя ощущают. По-моему, очень разумный обычай. — Свою речь я закончил, завороженно уставившись на курицу под соусом из портвейна, лежавшую прямо перед моим носом.

Танненбаум все еще был несколько обеспокоен, что задел религиозные чувства Роберта. Он кое-что знал о его французских подвигах в роли Иуды Маккавея и очень его уважал.

— Не желаете ли чего-нибудь выпить? — спросил он.

Хирш рассмеялся:

— Ну по такому случаю только шампанского. Самого лучшего. «Дом Периньон».

Танненбаум покачал головой:

— Такого у нас нет. Сегодня, во всяком случае. Сегодня у нас вообще не будет французских вин. Не будем вспоминать о прошлом. Нам предлагали раздобыть и голландского джина, и мозельских вин. Но мы отказались — слишком уж мы настрадались в тех краях. Америка нас приняла, так будем сегодня пить только американские вина и американскую водку. Вы же понимаете нас, не так ли?

Судя по всему, Хирш его не понимал.

— А что с вами стряслось во Франции? — недоумевал он.

— Меня не пропустили через границу.

— И теперь вы в отместку единолично объявили Франции блокаду? Винную войну? Оригинальная идея!

— Вовсе не в отместку, — заверил его Танненбаум. — Просто в знак благодарности стране, которая нас приютила. Вот вам калифорнийское шампанское, вот белое вино из Нью-Йорка и Чили, а вот и местный бурбон. Мы просто хотим забыть, господин Хирш! Хотя бы сегодня! Иначе как вообще дальше жить? Все забыть. И эту проклятую фамилию тоже. Мы хотим начать все сначала!

Я смотрел на этого маленького, немного трогательного человечка с всклокоченными седыми волосами. «Забвение, — думал я, — какое великое слово! И какое наивное. Вот только каждый понимает его на свой лад».

— Что за восхитительная выставка разных кушаний, господин Танненбаум, — вставил я. — Здесь хватит на целую роту едоков. Неужели все сметут за сегодняшний вечер?

Танненбаум облегченно улыбнулся:

— Наши гости всегда отличались здоровым аппетитом. Пожалуйста, не стесняйтесь. У нас здесь фуршет. Каждый сам берет то, что ему приглянулось.

Я тут же ухватил куриную ножку с желе и соусом из портвейна.

— Чем тебе Танненбаум не угодил? — спросил я у Хирша, пока мы с ним обходили обильно уставленные столы.

— Всем угодил, — ответил он. — Я сам собой недоволен.

— Да кто же собой доволен?

Роберт пристально посмотрел на меня.

— Все забыть! — сказал он с надрывом. — Если бы это было так просто! Просто забыть обо всем и радоваться мещанскому уюту! Нет, все забыть может только тот, кому нечего забывать.

— Может быть, с Танненбаумом все так и есть, — миролюбиво возразил я, прихватив еще и куриную грудку. — Может быть, кроме потерянных денег ему не о чем забывать. Деньги — не мертвые.

Хирш снова уставился на меня.

— У каждого еврея есть мертвые, забыл он о них или нет. У каждого!

Я огляделся.

— Роберт, — сказал я, — разве все это можно съесть? Что за расточительство?

— Не волнуйся, съедят, — ответил Хирш уже поспокойнее. — В две смены. Сегодня вечером угощают первую смену. Эмигрантов, которые здесь уже чего-то добились. А также профессоров, врачей и адвокатов, которые пока что ничего не добились. Актеров, писателей и ученых, которые все еще не освоили английский язык, а может быть, и никогда не освоят. Короче, бродячие пролетарии в белых воротничках, которые здесь по большей части голодают.

— А завтра? — спросил я.

— А завтра остатки передадут организации, которая помогает самым бедным беженцам. Такая вот примитивная, но действенная помощь.

— Что же тут плохого, Роберт?

— Ничего, — ответил он.

— Вот и я о том же! И что, все это приготовлено прямо здесь, в доме?

— Все, — подтвердил Хирш. — И как приготовлено! У Танненбаума еще в Германии была кухарка. Венгерка по национальности, и поэтому ей не запретили служить в еврейской семье. Когда он бежал из Германии, она его не покинула. Через два месяца она потихоньку перебралась вслед за ним в Голландию, с драгоценностями госпожи Танненбаум в желудке — превосходные камни без оправ, которые хозяйка заблаговременно отдала ей на хранение. Прежде чем перейти границу, Роза проглотила их, запив двумя чашками кофе со сливками и заев парой легких пирожных. В итоге оказалось, что особой нужды в этом не было. Пухленькая, голубоглазая блондинка с венгерским паспортом, все документы в порядке — никому и в голову не пришло ее досматривать. Теперь она готовит ему здесь. Без посторонней помощи. И как она только справляется? Золото, а не кухарка. Последняя представительница славных традиций Вены и Будапешта.

Я взял себе полную ложку румяного паштета из куриной печени. Она была поджарена с луком. Хирш принюхался.

— Перед этим запахом невозможно устоять, — признался он, навалив себе на тарелку большую порцию. — Однажды порция куриного паштета спасла меня от самоубийства.

— Паштет был с грибами или без? — поинтересовался я.

— Без. Зато лука было очень много. Ты ведь знаешь из «Ланского кодекса», что наша жизнь состоит из множества пластов, внутри которых обязательно есть разрывы. Обычно разрывы не совпадают друг с другом, и нижний пласт поддерживает слабое место. И только если все разрывы совпали, дело становится не на шутку опасным. Ни с того ни с сего люди вдруг начинают накладывать на себя руки. У меня однажды такое было. И спас меня запах жареной печенки с луком. Я решил перед смертью немного попробовать. Пока печенку жарили, пришлось немного подождать. Я выпил кружечку пива. Печенка оказалось слишком горячей — я подождал, пока она остынет. Ввязался в чужой разговор. Почувствовал сильный голод — заказал еще порцию. Сперва одно, потом другое, глядь — а я опять заработал как надо. Это не анекдот.

— Охотно верю! — Я потянулся за ложкой, чтобы положить себе еще паштета. — Мера предосторожности, — пояснил я, — для профилактики самоубийства.

— Я расскажу тебе еще одну историю, которая приходит мне на ум каждый раз, когда я слышу ломаный английский, на котором говорят многие эмигранты. Я вспоминаю одну старую эмигрантку, нищую, больную и беспомощную. Она собиралась покончить с собой и, конечно, привела бы свой замысел в исполнение, но, открывая газ, вспомнила, с каким неимоверным трудом ей давался английский язык и что только пару дней назад она впервые почувствовала, что понемногу начинает его понимать. Ей вдруг стало жалко бросить дело на полпути. Зачатки познаний в английском — вот и все, что у нее теперь было, и за них она уцепилась: мол, не пропадать же им! Так потихоньку и выкарабкалась. С тех пор я всегда вспоминаю о ней, когда заслышу этот невыносимый немецкий акцент: наши эмигранты, как ни старайся, не могут от него избавиться. От него меня тошнит, но он и трогает меня до слез. Смешное спасает от трагического, а трагическое от смешного не спасает. Ты только взгляни на этих несчастных! Вот они выстроились перед тарелками с селедкой, итальянским салатом и ростбифом — такие трогательные, с благодарными лицами, изрядно потрепанные, но все еще полные какого-то жалкого мужества! Они думают, что самое худшее уже миновало! Надо, мол, только как-нибудь перебиться, переголодать. А ведь худшее-то еще впереди!

— Это почему же? — удивился я.

— Сейчас у них еще есть надежда. На возвращение. Они мечтают о нем! Вот вернутся они — и справедливость тут же восторжествует. Они все так считают, даже если сами в этом не сознаются. На надежде все и держится. Но ведь это же иллюзия! На самом-то деле они даже не верят — только надеются. А когда они вернутся в Германию, о них никто и знать не захочет. Даже так называемые «хорошие немцы». Одни будут их ненавидеть открыто, другие — подспудно, чувствуя угрызения совести. Прежняя родина окажется гораздо хуже чужбины, где многое можно было стерпеть в надежде на возвращение и почетный прием, подобающий жертвам режима.

Хирш посмотрел на гостей, выстроившихся вдоль столов.

— Мне их так жалко! — тихо сказал он мне. — Они такие тихие, беспомощные! До того беспомощные, что хочется то плакать от жалости, то кричать от возмущения. Давай-ка уйдем отсюда. Нет сил смотреть — и так каждый раз!

Но уйти нам не удалось. Сперва я приметил венские шницели, которых не видел уже много лет.

— Роберт, — не выдержал я, — ты ведь помнишь первую заповедь «Ланского кодекса»: «Не дай эмоциям испортить твой аппетит. При должном навыке одно не мешает другому». На первый взгляд она цинична, но в ней скрыта глубокая мудрость. Позволь, я попробую шницель.

— Пробуй! Только быстро! — рассмеялся Хирш. — Сюда направляется госпожа Танненбаум.

Послышался шорох юбок — на всех парусах к нам неслась не женщина, а целая каравелла в красном наряде. Госпожа Танненбаум — высокая, полная дама — просто светилась от радушия.

— Господин Хирш! — начала она запыхавшимся голосом. — Господин Зоммер! Пойдемте со мной! Мы разрезаем торт. Тот, что из шоколада. Помогите нам его уничтожить!

Я беспомощно посмотрел на роскошный венский шницель у себя на тарелке. Хирш перехватил мой взгляд.

— Статья десятая «Ланского кодекса», — напомнил он. — «Все блюда сочетаются друг с другом». Стало быть, и венский шницель с шоколадным тортом!

Шоколадный торт был съеден почти моментально. Мне показалось, что после этого Танненбаум заметно повеселел.

— Чем вы сейчас живете, господин Зоммер? — робко поинтересовался он.

Я в двух словах рассказал ему о своей работе у Сильвера.

— Надолго устроились? — спросил Танненбаум.

— Нет. Наверно, еще недели две и закончу.

— В картинах разбираетесь?

— Не настолько, чтобы ими торговать. Так, немножко. А почему вы спрашиваете?

— Я знаю одного человека. Он ищет себе помощника. Что-то вроде того, чем вы сейчас заняты. Без официального разрешения. Как вам и нужно. Дело не срочное. Позвоните мне, когда будет известно, с какого дня вы освободитесь.

Я изумленно уставился на Танненбаума. Вот уже несколько дней я ломал себе голову над тем, что буду делать, когда работа у Сильвера закончится. Работать я мог только нелегально, а найти нелегальную работу было непросто, да и платили за нее гроши.

— Я уже свободен, — заволновался я. — У Сильвера я могу уволиться хоть завтра.

Танненбаум замахал руками:

— Что вы, это не к спеху! Позвоните через неделю — не опоздаете. Мне все равно еще надо поговорить с этим знакомым.

— Я бы очень не хотел упустить этот случай, господин Танненбаум.

— Я тоже, — с улыбкой подхватил он. — Я ведь за вас поручился.

Он поднялся со стула:

— Вы танцуете, господин Зоммер?

— Разве что от печки. А так нет. Я даже и не думал, что такой случай может представиться.

— Мы пригласили пару молодых людей. Знаете, в наше время как-то неловко устраивать веселые вечеринки. Сразу чувствуешь себя виноватым. Но мне все-таки хочется хоть раз устроить настоящий праздник для всей семьи. Особенно для моей дочери Рут. Не ждать же, пока найдется повод, который устроит всех?

— Безусловно. К тому же это ведь у вас своего рода благотворительный вечер. А их во время войны всегда устраивают. В одном Нью-Йорке они бывают пару раз в месяц.

С лица Танненбаума исчезло озабоченное выражение.

— Вы так думаете? Да, может быть. Конечно. Пожалуйста, угощайтесь. Моя жена будет очень рада. И Роза тоже, наша кухарка. В одиннадцать у нас будет ужин. К тому времени как раз поспеет гуляш. Он уже полдня как варится. Два сорта. Рекомендую сегедский!..

— Он пригласил тебя на гуляш? — спросил Хирш.

Я кивнул.

— Его готовят в больших котлах, — объяснил он. — А подают только в узком кругу. Друзьям семейства, кроме того, его выдают с собой в закрытых кастрюльках. Лучший гуляш в Америке, между прочим.

Вдруг он умолк.

— Видишь ту особу, которая набросилась на яблочный штрудель со сливками, словно не ела полгода?

Я посмотрел в указанном направлении.

— Это не какая-нибудь там особа, а необыкновенно красивая девушка, — возмутился я. — Какое удивительное лицо! — Я бросил еще один взгляд в ее сторону. — Что она здесь потеряла на этих поминках? Или у нее есть скрытые изъяны? Лодыжки как у слонихи? Таз обтянут кожей, как барабан?

— Ничего подобного. Подожди, пока она встанет. Она само совершенство. Лодыжки газели. Колени Дианы. Груди словно из мрамора. Любое избитое клише к ней подходит. На ногах ни намека на мозоли!

Я удивленно взглянул на Роберта. К таким дифирамбам из его уст я не привык.

— Что ты так уставился? Да, я точно знаю. Ну и в довершение всех клише: ее зовут Кармен.

— Ну и? — нетерпеливо спросил я. — Что с ней не так?

— Она глупа! Это прелестное создание полная дура! Не просто глупа, а феноменально глупа! Поглощение яблочного штруделя для нее уже выдающееся достижение разума — после такого умственного напряжения ей надо бы прилечь отдохнуть.

— Жалко, — огорчился я.

— Напротив! — возразил Хирш. — Это удивительно.

— Почему?

— Потому, что это так необычно.

— Статуя еще глупее.

— Статуя молчит. А эта разговаривает.

— О чем, Роберт? И откуда ты ее знаешь?

— Еще по Франции. Однажды я вытащил ее из западни. Ей нужно было срочно исчезнуть. Я решил увезти ее с собой. Приехал на автомобиле с дипломатическим номером. И тут ей втемяшилось, что сперва обязательно надо принять ванну и переодеться. Потом она битый час упаковывала свои платья. А в это время с минуты на минуту могли появиться гестаповцы. Я бы не удивился, если бы она собралась еще и к парикмахеру. По счастью, парикмахерских поблизости не было. Зато ей непременно надо было позавтракать. Она считала, что уходить из дома без завтрака — плохая примета. Я был готов запустить круассанами прямо в ее нежные щечки. Она все-таки позавтракала. Остатки круассанов и мармелада она тоже решила упаковать в дорогу. Меня уже била нервная дрожь. После этого она наконец неспешно погрузилась в машину и мы уехали. За четверть часа до появления гестаповского патруля.

— Это уже не просто глупость, — уважительно отметил я. — Это божий дар! Волшебный покров блаженного неведения!

Хирш кивнул.

— Позднее мне не раз доводилось о ней слышать. Она, как прекрасный парусник, лениво проходила через все опасности, словно между Сциллой и Харибдой. С ней случались самые невероятные вещи. Но каждый раз она выходила сухой из воды. Ее неописуемая непосредственность обезоруживала даже убийц. Ее даже ни разу не изнасиловали. Она, естественно, прибыла сюда самым последним самолетом из Лиссабона.

— Чем она сейчас занимается?

— С везучестью священной коровы она сразу получила место. В качестве манекенщицы. Она его не искала — это было бы ей чересчур утомительно. Ей его предложили!

— Почему бы ей в кино не сниматься?

Хирш пожал плечами:

— Ей неинтересно. Слишком сложно. Таких амбиций у нее нет. Равно как и комплексов. Прекрасная женщина!

Я потянулся за куском творожного штруделя. Я мог понять, почему Кармен так восхищала Хирша. То, чего он с трудом добивался своей отвагой и отчаянным презрением к смерти, было дано ей от природы. Этот дар влек его с неодолимой силой. Минуту-другую я внимательно разглядывал Хирша.

— Что ж, понимаю, — сказал я наконец. — Но как долго можно вытерпеть такую глупость?

— Долго, Людвиг! Глупость — самая увлекательная штука на свете. Интеллект слишком скучен. Все его пути известны наперед и все реакции предсказуемы. А вот выдающуюся глупость понять невозможно. В ней всегда есть новизна, непредсказуемость, тайна. Разве можно мечтать о чем-то лучшем?

Я не отвечал. Я не понимал, говорит ли он всерьез или пытается меня разыграть. Внезапно нас окружили близняшки, за которыми тянулись и прочие знакомцы Джесси Штайн. Все они так и сияли от какой-то натужной радости, которая буквально разрывала мне сердце. Здесь были и безработные актеры, которые дни напролет торговали чулками, а по утрам подолгу смотрелись в зеркало: не слишком ли углубились морщины для молодого любовника, в амплуа которого они покинули Германию десять лет назад? Они с таким видом беседовали о сыгранных ролях и о своей восхищенной публике, словно еще вчера выходили на сцену. Яркий свет танненбаумовских люстр пробуждал в них мимолетные иллюзии: они готовы были поверить, будто это и есть тот самый триумфальный прием, которым когда-нибудь встретит их родина. Здесь был и составитель пресловутого расстрельного списка — пылающий жаждой мести безработный бонвиван по фамилии Коллер. Он угрюмо стоял возле Равича, созерцая остатки угощения на обеденном столе.

— Вы, конечно, уже дополнили свой кровавый список? — иронически вопросил его Хирш. Коллер ответил энергичным кивком:

— Нужно расстрелять еще шестерых. Сразу по возвращении на родину!

— Кто же их будет расстреливать? — спросил Хирш. — Вы сами?

— Да уж найдется кто-нибудь. Суды об этом позаботятся.

— «Суды»! — презрительно фыркнул Хирш. — Вы говорите о немецких судах, которые вот уже десять лет творят одно беззаконие? Вы бы лучше отдали свой список в театр, господин Коллер. Выйдет отличная комедия!

Коллер побелел от ярости.

— Пусть лучше убийцы разгуливают на свободе, так по-вашему?

— Нет, да только вам их не поймать. Когда война закончится, нацистов вообще не останется. Останутся одни добрые немцы, которые всегда помогали евреям. А если кого-нибудь и разыщете, то и тогда его не повесят, господин Коллер! Во всяком случае, не вы с своим дурацким списком! Вместо того вы вдруг обнаружите, что можете всех понять. И даже простить.

— Как вы, что ли?

— Нет, не как я. Но как многие из нас. В этом вся наша еврейская беда, черт бы ее побрал! Все, на что мы способны, это понимать и прощать. Но не мстить. Вот потому-то мы так и будем вечными жертвами!

Хирш огляделся, словно пробуждаясь от сна.

— К чему это я? — смутился он вдруг. — Что за бред я тут несу? Простите, пожалуйста, — обратился он к Коллеру. — Я не имел в виду вас лично. Просто вспышка эмигрантского бешенства. Такое с каждым из нас иногда случается.

Коллер только смерил его презрительным взглядом. Я оттащил Хирша в сторону.

— Пойдем, — сказал я. — Танненбаум уже ждет нас на кухне. Там дают сегедский гуляш.

Он кивнул.

— Я просто не в силах вынести, как эта скотина с рожей комедианта будет еще разыгрывать сцену прощения.

— Я сам не знаю, что со мной, — пробормотал Хирш. — Наверное, меня просто сводит с ума весь этот треп: мол, все надо забыть, все начать сначала, а вот того-то и того-то забывать нельзя. Людвиг, они все размелют в щепки своими языками!

Снова появились близняшки Даль. У одной в руках был миндальный пирог, а у другой — поднос с чашками и кофейником. Я непроизвольно поискал глазами Лео Баха. Он и в самом деле сидел неподалеку, с жадностью пожирая глазами пританцовывающих двойняшек.

— Ну как, разобрались, какая из них праведница, а какая Мессалина? — спросил я у него.

Он покачал головой:

— Пока что нет. Зато я выяснил еще кое-что. После приезда в Америку они обе прямо с парохода отправились в клинику пластической хирургии и на последние деньги велели переделать себе нос, чтобы начать новую жизнь. Что вы на это скажете?

— Браво! — воскликнул я. — Похоже, воздух здесь просто пропитан новой жизнью, как весенней грозой. То Танненбаум-Смит, то близняшки Даль! Впрочем, я только «за». Да здравствует авантюризм, да здравствует новая жизнь!

Лео Бах непонимающе уставился на меня.

— От операции даже следов не осталось, — пожаловался он.

— Попробуйте выяснить адрес клиники, — посоветовал я.

— Кто, я? — удивился Бах. — Зачем? Со мной и так все в порядке.

— Замечательные слова, господин Бах. Хотел бы и я сказать о себе то же самое.

Между тем близняшки стояли уже прямо перед нами и, мило улыбаясь, предлагали нашему взору торты, кофейники и свои аппетитные задницы.

— Смелее! — шепнул я Баху.

Он стрельнул в меня гневным взглядом и взял кусок торта, так и не ущипнув ни одну из девушек.

— Ничего, подождите, вот когда-нибудь и вас прихватит, фригидный индюк! — пробурчал он.

Я оглянулся в поисках Хирша. Его уже осаждала госпожа Танненбаум. К ней подошел и сам Танненбаум.

— Эти господа не танцуют, Ютта, — обратился он к своей импозантной каравелле. — Танцам они не учились. На это у них не было времени. Как у детей военного времени, которые в глаза не видели шоколада. — Он робко улыбнулся. — А на танцы мы пригласили американских солдат. Они все танцуют.

Госпожа Танненбаум удалилась, шелестя юбками.

— Я это придумал для дочери, — пояснил Танненбаум. — Ей так редко удается потанцевать.

Я проследил за его взглядом. Дочь Танненбаума танцевала с Коллером, автором кровавого списка. В танцах Коллер был столь же неумолим. Он не провел, а силой проволок тщедушную девушку через весь зал. Мне показалось, что одна нога у нее была короче другой. Танненбаум вздохнул.

— Слава богу, завтра в это время мы будем уже американцами, — сказал он Хиршу. — Наконец-то я сброшу бремя трех своих имен.

— Трех? — с недоумением переспросил Хирш.

Танненбаум кивнул:

— У меня двойное имя. Адольф Вильгельм. Положим, Вильгельма я еще могу понять: дело было при кайзере, а дедушка у меня был большой патриот. Но Адольф! Да как ему только в голову могло такое прийти!

— У меня в Германии был один знакомый врач, — сказал я. — Его звали Адольф Дойчланд. Но он был евреем.

— О боже! — восхищенно воскликнул Танненбаум. — Да это еще похуже, чем у меня. Что же с ним стало?

— Его заставили сменить имя. И фамилию тоже.

— И все?

— И все. У него, конечно, отняли частную практику, но сам он благополучно сбежал в Швейцарию. Правда, было это еще в тридцать третьем году.

— Как же его теперь зовут?

— Никто, — сказал я. — Доктор Никто.

Танненбаум выглядел озадаченным. Я догадался, что он размышляет, не поторопился ли с выбором имени: должно быть, фамилия Никто показалась ему соблазнительной. Еще более анонимной, чем Смит. Однако тут он заметил сигналы, подаваемые с кухни: кухарка Роза размахивала громадной деревянной ложкой. Он сразу как-то собрался.

— Гуляш готов, господа, — объявил бывший Адольф Вильгельм. — Предлагаю отведать его прямо на кухне. Там он вкуснее.

Он двинулся вперед. Я собирался последовать за ним, но Хирш схватил меня за руку.

— Смотри, вот Кармен танцует, — сказал он.

— А вот уходит человек, от которого зависит мое будущее, — возразил я.

— Будущее может подождать, — заявил Хирш, не отпуская мою руку. — А красота не ждет. Статья восемьдесят седьмая дополненной нью-йоркской редакции «Ланского кодекса».

Я посмотрел на Кармен. Невозмутимая, как живое воплощение давно позабытых мечтаний, она с выражением всемирной скорби скользила по залу в обезьяньих объятиях рыжеволосого американского сержанта — дылды с двойным подбородком.

— Должно быть, задумалась над рецептом картофельных оладий, — проронил Хирш. — Впрочем, ее мозгов и на это не хватит. А я боготворю эту бессловесную корову.

— Не ной! — возразил я ему. — Действуй! Чего ты ждал до сих пор?

— Я не знал, где она. Вдобавок ко всему это волшебное существо обладает способностью бесследно исчезать на целые годы.

Я рассмеялся:

— Таких способностей нет даже у королей. Не говоря уже о простых женщинах. Забудь о своем несчастном прошлом и действуй незамедлительно.

Хирш нерешительно посмотрел на меня.

— А я пошел есть гуляш, — сообщил я. — Сегедский! А заодно закладывать фундамент своего будущего. Совместно с Адольфом Вильгельмом Смитом.

В гостиницу я вернулся за полночь. К своему немалому удивлению, я обнаружил там Марию Фиолу, они с Мойковым сидели в плюшевом салоне и играли в шахматы.

— У вас что, была ночная фотосессия? — удивился я.

Она молча покачала головой.

— Тоже мне вопрошатель! — отозвался вместо нее Мойков. — Невротик несчастный! Не успел появиться — и давай задавать вопросы. Все счастье испортил. Счастье — это когда тихо и никто не задает вопросов.

— Счастье для полных идиотов! — возразил я. — Сегодня я лицезрел его во всем совершенстве. Роскошнейшая красотка в состоянии блаженной расслабленности — и никаких вопросов.

Мария Фиола подняла глаза:

— Неужели?

Я кивнул:

— Принцесса с единорогом.

— Тогда нальем ему водки, — предложил Мойков. — Мы люди простые, сидим себе тут наслаждаемся своей меланхолией. Почитатели единорогов ее обычно страшатся. Для них это темная сторона Луны.

Он поставил на стол еще одну рюмку и наполнил водкой.

— Мировая скорбь, — пояснила Мария Фиола. — Настоящая русская, безграничная. Не то что немецкая.

— Вся немецкая скорбь вымерла с приходом Гитлера, — возразил я.

За стойкой пронзительно затрещал звонок. Мойков, кряхтя, поднялся из-за стола.

— Это графиня, — сообщил он, взглянув на табло с номерами комнат. — Должно быть, опять кошмары о Царском Селе. Захвачу-ка я сразу бутылочку.

— Отчего же у вас мировая скорбь? — спросил я Марию.

— У меня ее нет. Она у Владимира, поскольку он снова стал русским. Его родителей убили коммунисты. А пару дней назад они снова отбили у немцев его родные места.

— Я знаю. Но он же давным-давно стал американцем?

— Разве им можно стать?

— А почему нет? Как раз американцем проще стать, чем еще кем-то.

— Возможно. О чем еще вы хотели узнать, господин вопрошатель? Что я здесь делаю в такое время? В этой унылой лачуге? Вы это хотели спросить?

Я покачал головой:

— А почему бы вам здесь не быть? Вы ведь мне это уже объяснили. Гостиница «Рауш» находится как раз на пол пути от дома до работы, то есть до ателье вашего Никки. Последняя точка, где можно пропустить по маленькой до и после битвы. А водка у Мойкова превосходная. Кроме того, время от времени вы здесь жили. Так почему бы вам здесь и не быть?

Кивнув, она пристально посмотрела мне в лицо.

— Кое-что вы забыли, — сказала она. — Когда тебе все более-менее безразлично, тебе все равно и где быть. Разве не так?

— Ни в коей мере. Разница есть, и немалая. Я вот считаю, что лучше быть богатым, здоровым и молодым, чем старым, больным и лишенным всякой надежды.

Мария Фиола внезапно расхохоталась. Я уже часто замечал у нее такие резкие переходы от грусти к веселью. И каждый раз они восхищали меня — сам я не был на такое способен. В мгновение ока она превратилась в беззаботную, очаровательную девушку.

— Так и быть, я вам признаюсь, — сказала она. — Когда мне плохо, я всегда прихожу сюда, потому что здесь мне когда-то бывало гораздо хуже. Это немного утешает. А потом, для меня это место — как бы крошечный кусочек родины. Псевдородины, если хотите. Но другой у меня нет.

Уходя, Мойков оставил бутылку. Я налил нам с Марией по рюмке. Даже после сегедского гуляша, приготовленного кухаркой Розой, вкус водки показался мне настоящим откровением. Девушка опрокинула рюмку, откинув голову как пони — это движение я запомнил еще с нашей первой встречи.

— Счастье, несчастье, — сказала она. — Такие важные, громкие понятия прошлого века. Я даже не знаю, чем их теперь заменить! Может быть, одиночество и иллюзия неодиночества? Не знаю. Что еще?

Я не отвечал. О счастье и несчастье у нас с ней были разные представления: у нее, видимо, эстетическое, а у меня практическое. К тому же это был скорее вопрос личного опыта, а не способностей воображения. Воображение обманывает, меняет вещи местами, создает иллюзии. Кроме того, я не очень-то верил Марии — слишком она была переменчива.

Мойков вернулся.

— Графиня вновь переживает штурм Зимнего, — поведал он. — Я оставил ей бутылку водки.

— Мне пора, — сказала Мария Фиола. Она взглянула на шахматную доску. — Тем более положение у меня все равно безнадежное.

— Как и у всех нас, — возразил Мойков. — Но это еще не повод сдаваться. Напротив, это дает нам невиданную свободу.

Мария Фиола тихо засмеялась. К Мойкову она всегда относилась так, словно он был ее дальним родственником.

— Свободу? Не в моем возрасте, Владимир Иванович, — сказала она. — Я, может быть, женщина и отчаянная, но все еще верю и в Бога, и в черта. Проводите меня до дома? Не на такси. Пешком. Вы ведь тоже любите гулять по ночам?

— С удовольствием.

— Прощайте, Владимир Иванович! — Она осторожно поцеловала Мойкова в щетинистую щеку. Прощай, «Рауш»!

— Сейчас я живу на Пятьдесят седьмой улице, — сообщила она, когда мы вышли. — Между Первой и Второй авеню. Квартира временная, как и все у меня. Друзья уехали и пустили пожить. Вам это не слишком далеко?

— Нет. Ночью я часто брожу по улицам.

Она замерла перед обувным магазином. Он был ярко освещен. Внутри никого не было. Магазин был закрыт, но яркий свет все равно заливал неподвижные «натюрморты»: выложенные пирамидами туфли из кожи и шелка. Мария изучала их одну задругой, ее взгляд был напряжен, как у охотника, выслеживающего добычу, шея немного вытянута, губы слегка приоткрыты — казалось, она вот-вот что-то скажет. Но она ничего не сказала. Она лишь задышала чуть глубже, словно собираясь вздохнуть, подалась назад и с отрешенной улыбкой отправились дальше. Я молча шел за ней следом.

Мы прошли мимо целого ряда так же бесцельно освещенных витрин. Мария останавливалась только перед обувными магазинами, но уж зато перед каждым. Их она разглядывала внимательно и подолгу. Это было какое-то странное блуждание с одной стороны улицы на другую между сверкающими кавернами витрин бок о бок с молодой женщиной, которая, казалось, совершенно забыла обо мне и была целиком во власти своих таинственных законов, о которых я не имел никакого понятия.

Наконец она остановилась.

— Один обувной магазин вы пропустили, — сказал я. — Вон там, слева, на другой стороне. Он освещен не так ярко, как остальные!

Мария Фиола рассмеялась:

— Моя навязчивая идея! Вы очень скучали?

Я покачал головой:

— Великолепная прогулка. И очень романтичная.

— Неужели? Что же романтичного в обувных магазинах?

— Продуктовые лавки между ними. Не устаю ими восхищаться. На этой улице их очень много. А вы нашли то, что искали?

Она опять рассмеялась:

— Это нелегко. Мне кажется, я вообще ничего не хочу.

— Туфли нужны для того, чтобы в них убегать. Может, все дело в этом?

Она изумленно уставилась на меня:

— Да, может быть? А от чего убегать?

— Да от всего. Хоть от себя самого.

— Нет. И не так это просто. Попробуй сперва разберись, кто ты такой. Не разберешь, только всю жизнь проходишь вокруг да около.

Мы подходили к Пятьдесят седьмой улице. На Второй авеню гомосексуалисты выгуливали пуделей. Примерно полдюжины королевских пуделей рядком уселись над сточной канавой и справляли нужду. Они смотрелись словно аллея черных сфинксов. Их хозяева, гордые и взволнованные, стояли неподалеку.

— Вот здесь я пока и живу, — сказала Мария Фиола. Она в нерешительности остановилась в дверях. — Как хорошо, что вы не задаете всех тех вопросов, с которыми пристают остальные. Вы разве нелюбопытны?

— Нет, — ответил я, притягивая ее к себе. — Я принимаю все как оно есть.

Она не сопротивлялась.

— Значит, пусть все так и будет? — спросила она. — Будем принимать все как есть? Все, что приносит случай? И не больше?

— Не больше, — ответил я и поцеловал ее. — «Больше» значит боль и обман. Кому это нужно?

Ее глаза были широко распахнуты. В них отражался свет уличных фонарей.

— Хорошо, — согласилась она. — Если только это возможно! Хорошо, — повторила она. — D’accordo! [28]

X

Я сидел в приемной адвоката Левина. Было раннее утро, но приемная была уже почти до отказа заполнена посетителями. Между кактусами и прочими домашними растениями, напрочь лишенными цветов, — вроде той растительности, которой в мясных лавках частенько украшают поросячьи туши, — на неудобных стульях сидело, наверное, человек пятнадцать. Тут же был и небольшой диванчик, который целиком оккупировала жирная дама в шляпке с вуалью и с золотой цепью на шее; она гордо восседала на нем, словно громадная жаба, а возле нее пристроился мальтийский шпиц. Сесть рядом с ними больше никто не осмелился. Было сразу видно, что эта дама не эмигрантка — в отличие от большинства присутствующих. Их было нетрудно распознать по тому забитому виду, с которым они жались поближе к углам.

Я решил послушаться Хирша и выплатить Левину сто долларов в счет старого долга, чтобы сразу узнать, чем еще он мне сможет помочь.

Неожиданно я обнаружил в углу за дверью доктора Брандта. Он тоже кивнул мне, и я уселся рядом с ним.

С другой стороны от него стоял небольшой аквариум, в котором плавали маленькие яркие неоновые рыбки.

— А вы-то что здесь делаете? — удивился я. — Разве виза у вас не в порядке? Я думал, вы работаете в больнице.

— Только пока что не гинекологом, — уточнил он. — Сменным врачом-ассистентом. И то в порядке исключения. Экзамены, конечно, все равно придется сдавать.

— Значит, работа нелегальная, — сказал я. — Вроде как в Париже, да?

— Приблизительно так. Но не совсем. Скорее полулегальная. Как у Равича.

Я знал, что когда-то Брандт был одним из лучших гинекологов во всем Берлине. Но Франция не признавала немецких врачебных дипломов, к тому же Брандту не удалось получить разрешения на работу. В итоге он нелегально устроился у знакомого французского медика и делал вместо него операции. Так же как доктор Равич. И так же как Равичу, в Америке ему пришлось все начинать сначала.

Брандт выглядел уставшим. Должно быть, он работал без оклада и недоедал. Он перехватил мой взгляд.

— Я живу в больнице на полном содержании, — сказал он с улыбкой. — И на карманные расходы тоже дают. Так что не переживайте.

Внезапно в приемной раздалось пение канарейки. Я оглянулся: поначалу я ее здесь не заметил.

— Кажется, Левин любит животных, — сказал я. — Завести в приемной рыбок, наверное, тоже он догадался.

Золотистая птичка весело выводила трели в полутемной комнате, наполненной горем и страхом. Ее беззаботность казалась здесь чем-то почти непристойным. Мальтийский шпиц на диване забеспокоился и наконец залился возмущенным лаем. Из дверей, ведущих в кабинет Левина, появилась хорошенькая секретарша, похожая на фарфоровую статуэтку.

— Собакам здесь лаять нельзя, — объявила она. — Даже вашему псу, госпожа Лормер.

— А этой чертовой птице можно петь? — возмутилась дама на диване. — Мой шпиц вел себя тихо! Птица первая начала. Скажите ей, чтобы она заткнулась!

— Птица не понимает, — терпеливо объяснила секретарша. — Она поет, и все тут. А вашему псу можно внушить, чтобы он не лаял. Он должен вас слушаться. Или он к этому не приучен?

— Зачем здесь вообще нужна эта канарейка? Уберите ее отсюда, — потребовала госпожа Лормер.

— Может, лучше вашу собаку? — Фарфоровая куколка явно теряла терпение. — Вы здесь не у ветеринара!

Атмосфера в приемной внезапно изменилась. Теперь на стульях сидели уже не робкие тени, а настоящие люди, с живыми, блестящими глазами. Они не решались выступить открыто, но молчаливо поддерживали одну из сторон.

Теперь уже шпиц лаял и на секретаршу. В ответ она зашипела на него как гусыня. Тут в двери показалась голова Левина.

— Что за шум?

Его ослепительная улыбка озарила полумрак комнаты. Левин моментально оценил ситуацию и принял соломоново решение.

— Заходите, госпожа Лормер, — сказал он, распахивая следующую дверь.

Толстая дама в шляпе с нежно-голубой вуалью схватила шпица под мышку и, продефилировав перед глазами изумленных эмигрантов, скрылась в кабинете у Левина. Вслед за ней исчезла и секретарша. Внезапно по комнате разлился запах ландышей. Он исходил от пустого дивана, на котором только что сидела госпожа Лормер. Испуганная канарейка умолкла.

— В следующий раз я тоже приду с собакой, — заявил Брандт. — С ней долго ждать не придется. У нас в больнице живет овчарка.

Я рассмеялся:

— При овчарке канарейка не запоет. Она испугается.

Брандт кивнул:

— Или овчарка покусает секретаршу. Тогда Левин нас вышвырнет. Пожалуй, вы правы: эмигрантское счастье надо оставлять на волю случая. Если высчитывать наперед, оно уйдет сквозь пальцы.

Я положил сто долларов на стол. Большая, костлявая рука Левина мелькнула над ними, даже не сжимаясь в кулак, и стол снова стал пуст.

— Устроились на работу? — спросил он.

Я покачал головой.

— Мне это запрещено, — осторожно ответил я.

— Чем же вы тогда живете?

— Подбираю деньги на улице, играю в лотерею, состою на содержании у престарелых любовниц, — спокойно выложил я, удивленный глупостью заданного вопроса. Неужели он не понимает, что я не могу сказать ему правду?

Он засмеялся своим диковинным смехом, который оборвался без всякого предупреждения.

— Вы правы! Меня это не касается. По крайней мере официально. Разве что в частном порядке, просто по-человечески.

— За свои частные, человеческие разговоры я уже не раз оказывался в тюрьме, — возразил я. — На этот счет у меня немало душевных травм и серьезных комплексов. И я не скоро от них избавлюсь. Даже в Америке.

— Как вам угодно. К нашему делу это не имеет отношения. Перед вами здесь был доктор Брандт. Он за вас поручился.

Я был ошарашен:

— Бедняга Брандт! Да у него за душой ни гроша!

— Он поручился в моральном плане. Что он вас знает и что вас подвергали преследованиям.

— Мне это как-то поможет? — спросил я.

— Вода камень точит, — ответил Левин. — Понемногу и наберется что-нибудь. Ваша приятельница Джесси Штайн об этом как-нибудь позаботится. Брандта прислала тоже она.

— И ради этого он пришел к вам?

— Не только ради этого. Но, видимо, он не рискнул бы показаться на глаза Джесси Штайн, не дав вам рекомендации.

Я рассмеялся:

— На Брандта это непохоже.

Левин хихикнул блеющим тоном:

— Зато похоже на Джесси Штайн! Эта женщина просто ураган! Я вел для нее добрый десяток дел. У нее что, других забот нет? Собственной жизни?

— Ее жизнь состоит в том, чтобы заботиться о других. Она всегда была такой. Мягкой и неумолимой. Еще во Франции.

За моей спиной раздался звонкий и мелодичный голос кукушки. Я испуганно обернулся. Еще одна птица! Из деревянных ходиков на стене выпрыгнула пестрая деревянная фигурка, маленькая дверца открылась и снова захлопнулась.

— Уже одиннадцать, — вздохнул Левин, отсчитывая удары.

— У вас здесь настоящий зоопарк, — заметил я, когда кукушка умолкла. — Канарейки, шпицы, рыбки да вдобавок еще и этот немецкий символ домашнего уюта!

— Он вам не нравится?

— Пугает, — ответил я. — Однажды меня допрашивали под бой часов с кукушкой. При каждом ударе меня били по лицу. На беду, было как раз двенадцать часов.

— Где это было? — спросил Левин.

— Во Франции. У немцев на военном посту. Допрос вел школьный учитель в мундире фельдфебеля. Каждый раз, когда куковала кукушка, меня заставляли кричать с ней хором: «Ку-ку! Ку-ку!»

Левин изменился в лице.

— Этого я не знал, — пробормотал он. Он встал, явно намереваясь остановить часы, но я его удержал.

— Зачем? — сказал я. — Одно с другим никак не связано. До чего мы дойдем с такой чувствительностью? К тому же эта история скорее из числа приятных воспоминаний. Меня ведь почти сразу отпустили. Господин старший учитель даже подарил мне на прощание антологию немецкой лирики. С этой книжкой я добрался до Эллис-Айленда. Там она потерялась.

Я не стал рассказывать Левину, что меня тогда вызволил Хирш, заявившийся на следующий день в роли испанского консула. Он безжалостно наорал на фельдфебеля, посадившего за решетку подопечного самого Франко. Тот уверял, что случилась досадная ошибка. Господин старший учитель так и трясся от страха за свои фельдфебельские погоны и в знак раскаяния вручил мне тот самый томик стихов. А Хирш укатил со мной на машине.

Левин смотрел на меня не отрываясь.

— Это произошло, потому что вы еврей?

Я покачал головой:

— Это случилось, потому что я был слаб и беспомощен. Нет ничего ужаснее, чем когда беспомощный человек попадает в лапы образованным немецким варварам. Трусость, жестокость и безответственность — три порока, которые только усугубляют друг друга. А этот учитель был, в сущности, вполне безобидным типом. Не то что какой-нибудь эсэсовец.

Я умолчал о том, что первые сомнения зародились у фельдфебеля еще вечером после допроса с кукушкой. Он собрал всю свою развеселую команду и хотел показать им, что такое обрезанный еврей. Мне пришлось спустить штаны. К своему ужасу, он обнаружил, что фокус не удался и я необрезан. Когда наутро приехал Хирш, фельдфебель был только рад от меня отделаться.

Левин взглянул на часы. Они тикали довольно громко.

— Семейная реликвия, — пробормотал он.

— Теперь они пробьют только через три четверти часа, — успокоил его я.

Он поднялся из-за стола и подошел ко мне.

— Как вы себя чувствуете в Америке? — спросил он.

Я знал, что любой американец будет ждать одного и того же ответа: я чувствую себя великолепно. В этой уверенности была какая-то трогательная наивность.

— Великолепно! — ответил я.

Его лицо просветлело.

— Я очень рад! А насчет визы можете особо не беспокоиться. Тех, кто въехал в страну, у нас высылают редко. Должно быть, для вас это совершенно новое ощущение — жить, не подвергаясь преследованиям. Здесь ведь нет ни гестапо, ни жандармов!

«Их здесь нет, — подумал я. — Зато есть сны! Сны и тени прошлого, готовые пробудиться в любую минуту!»

К полудню я вернулся в гостиницу.

— Тебя искали, — сообщил Мойков. — Особа женского пола с румяными щечками и голубыми глазами.

— Женщина или дама?

— Женщина. Она еще здесь. Сидит в нашем пальмовом садике.

Я прошел в салон с цветами и рахитичной пальмой.

— Роза! — удивленно воскликнул я.

Кухарка Танненбаума поднялась мне навстречу из-за вечнозеленой листвы.

— Меня просили вам кое-что отнести, — объяснила она. — Ваш гуляш! Вчера вечером вы его забыли.

Она расстегнула большую клетчатую сумку, в которой что-то тихонько звякнуло.

— Это нестрашно, — добавила она. — Гуляш может и постоять. Через день-два он даже становится вкуснее.

Она достала из сумки большую фарфоровую миску, закрытую крышкой, и поставила на стол.

— Это сегедский? — спросил я.

— Нет, это другой. Он дольше не портится. Тут еще маринованные огурчики, столовый прибор и тарелки.

Она развернула салфетку с ложками и вилками.

— У вас есть спиртовка?

Я кивнул:

— Только она маленькая.

— Это ничего. Чем дольше варишь гуляш, тем он вкуснее. Миска огнеупорная, разогревать можете прямо в ней. Через неделю я приду забрать посуду.

— Да это просто рай какой-то! — воскликнул я. — Большое спасибо вам, Роза. Передайте мое спасибо и господину Танненбауму!

— Смиту, — поправила меня Роза. — С сегодняшнего дня это его официальная фамилия. Тут еще есть кусок праздничного торта.

— Какой громадный! Это марципан?

Роза кивнула.

— Вчерашний был шоколадный. Может, вам его больше хочется? У нас еще осталось. Я припрятала.

— Нет-нет! Я выбираю будущее. Марципановое.

— А вот вам еще письмо. От господина Смита. Всего хорошего, угощайтесь на здоровье!

Я порылся в кармане в поисках долларовой монеты. Но Роза замахала руками:

— Ни в коем случае! Мне нельзя брать деньги у эмигрантов. Иначе меня уволят. Господин Смит строго-настрого запретил.

— Только от эмигрантов?

Она кивнула:

— От банкиров можно, но они почти ничего не дают.

— А эмигранты?

— Эти готовы отдать последний грош. Бедность приучает к благодарности, господин Зоммер.

Я изумленно смотрел ей вслед. Потом я взял миску и направился к себе в комнату.

— Гуляш! — заявил я, проходя мимо Мойкова. — От венгерской поварихи. Ты уже пообедал?

— К сожалению. Съел гамбургер в аптеке на углу. С кетчупом. И кусок яблочного пирога. Типично американский обед.

— И я тоже, — пожаловался я. — Тарелку переваренных спагетти. Тоже с кетчупом. А на десерт тоже яблочный пирог.

Мойков снял с миски крышку и принюхался:

— Да тут на целую роту! А аромат какой! Что там твои розы! А лучок какой разваристый!

— Считай, что ты приглашен, Владимир!

— Не уноси миску в комнату. Поставь ее лучше ко мне в холодильник рядом с водкой. В твоей комнате слишком тепло.

— Ладно.

Я взял письмо и отправился к себе наверх. Окна в моей комнате были широко распахнуты. Со двора и из соседних окон раздавалось хныканье радиоприемников. В апартаментах Рауля шторы были задернуты. Из-за них доносились приглушенные звуки граммофона, игравшего вальс из «Кавалера роз». Я распечатал письмо Танненбаума-Смита. Оно оказалось коротким. Я должен был позвонить антиквару Реджинальду Блэку. Танненбаум с ним уже переговорил. Блэк ждет моего звонка послезавтра. Успеха!

Я медленно сложил письмо. Мне казалось, что замызганное боковое крыло гостиницы перед моим окном вдруг превратилось в аллею. Внезапно у меня обнаружилось что-то вроде будущего. Какой-то путь, а не закрытая дверь, как раньше. Новая жизнь, обыденная и потому непостижимая. Я сразу же спустился в холл и набрал номер. Ждать до послезавтра я был не в силах. К телефону подошел сам Реджинальд Блэк. У него был низкий, немного нерешительный голос. Пока мы говорили, в трубке слышались отдаленные звуки музыки. Сперва я подумал, что это галлюцинация, но потом понял, что у Блэка тоже играет граммофон. Он играл тот же вальс из «Кавалера роз», что доносился из апартаментов Рауля. Я принял это за добрый знак. Блэк назначил мне встречу через три дня. В пять часов вечера. Я положил трубку, но музыка почему-то не умолкла. Я обернулся и выглянул во двор. Окна Рауля были снова открыты. Теперь его граммофон заливался на весь двор, забивая слабые звуки джаза и проникая даже в темную телефонную будку, стоявшую возле регистрационной стойки. Ох уж этот вездесущий «Кавалер роз»!

— Что с тобой? — спросил Мойков. — У тебя такое лицо, будто ты только что столкнулся с призраком.

Я кивнул.

— С призраком величайшей авантюры на всем белом свете: мещанского уюта и обеспеченного будущего.

— Тебе не стыдно так говорить? Значит, у тебя есть работа?

— Может быть, — ответил я. — Подпольная, разумеется. Но давай пока не будем об этом говорить. А то вдруг синяя птица возьмет и улетит.

— Ладно. Как насчет молчаливой, обнадеживающей рюмочки?

— Как всегда, с удовольствием, Владимир!

Пока он доставал бутылку, я оглядел себя с головы до ног. Моему костюму было уже восемь лет, и он порядком износился. Он достался мне в наследство от Зоммера, а Зоммер и сам его долго носил. До сих пор я об этом не беспокоился, к тому же какое-то время у меня был еще один костюм, но потом его украли.

Мойков заметил мой критический взгляд. Он рассмеялся:

— Сейчас ты похож на озабоченную мамашу. Первый признак мещанского быта! Чем это вдруг тебе не понравился твой костюм?

— Он слишком заношенный!

Мойков пренебрежительно махнул рукой:

— Подожди, пока окончательно не устроишься на работу. А там видно будет.

— А новый сколько может стоить?

— В «Браунинг Кинге» долларов семьдесят. Может, чуть больше или чуть меньше. У тебя они есть?

— С мещанской точки зрения нет, а с точки зрения игрока — да. Все, что осталось от китайской бронзы.

— Ну так промотай их, — посоветовал Мойков. — Тогда переход к мещанской жизни покажется тебе менее постыдным.

Мы осушили свои рюмки. Водка оказалась очень холодной и по-особому пряной.

— Чувствуешь новый привкус? — спросил Мойков. — Конечно, не чувствуешь. Это зубровка. Водка на травах.

— Откуда у тебя эти травы? Из России?

— Это секрет! — Он снова наполнил рюмки и закупорил бутылку. — А теперь за твое блестящее будущее в качестве бухгалтера или продавца! Как у Хирша.

— Как у Хирша? Почему это?

— Он приехал сюда как этакий сэр Галахад Маккавейский, а теперь продает детишкам радиоприемники. Вот такие вы авантюристы!

Я позабыл о словах Мойкова, как только вышел на улицу. Дойдя до угла, я остановился перед небольшой цветочной лавочкой. Ее владельцем был один итальянец, торговавший также и фруктами. Цветы у него не всегда были самые свежие, зато и стоили недорого.

Хозяин лавки как раз стоял в дверях. В Америку он приехал лет тридцать тому назад из городишка под названием Каннобио; а меня туда однажды выслали из Швейцарии, что нас и связывало. На фрукты он давал мне пятнадцать процентов скидки.

— Как дела, Эмилио? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Должно быть, в Каннобио сейчас хорошо. Самое время купаться в Лаго-Маджоре [29]. Если бы там только не было этих чертовых немцев!

— Недолго им там еще оставаться.

Эмилио озабоченно нахмурился и потеребил усы.

— Когда им придется уходить, они все разрушат. И Рим, и Флоренцию, и прекрасный Каннобио!

Я не знал, чем его утешить. Я и сам боялся того же самого.

— Красивые цветы, — сказал я за неимением лучших идей.

— Орхидеи, — оживился Эмилио. — Совсем свежие. Или довольно свежие. Недорого! Только кто в этом районе будет покупать орхидеи?

— Я, — сказал я. — Если они очень дешевые.

Эмилио снова потеребил усики. Они были щеточкой, как у Гитлера, и он напоминал брачного афериста.

— По доллару за цветок. Здесь два цветка на стебле. Это цена со скидкой.

Я подозревал, что у Эмилио были связи в каком-нибудь похоронном агентстве, где он наверняка и закупал свои цветы. В крематориях скорбящие родственники оставляли их на гробах своих близких; перед кремацией служащие отбирали пригодные цветы и отправляли их на продажу. Венки конечно же сжигали вместе с гробом. Эмилио как раз частенько продавал белые розы и лилии. Слишком уж часто, как мне казалось. Впрочем, задумываться над этим мне не хотелось.

— Вы можете их послать?

— Куда?

— На Пятьдесят седьмую улицу.

— Почему нет, — сказал Эмилио. — Даже в подарочной упаковке.

Я написал адрес Марии Фиолы и заклеил конверт. Эмилио подмигнул мне.

— Ну наконец-то! — заявил он. — Давно пора!

— Что за ерунда! — возразил я. — Это цветы для моей больной тети.

Я пошел в магазин готовой одежды. Он был расположен на Пятой авеню, но Мойков объяснил мне, что цены там ниже, чем где-либо. Чудовищно резкий запах сытой мещанской жизни бил мне в ноздри, пока я бродил между рядами развешенных костюмов. Мойков мог ехидничать сколько влезет — поход в магазин был в новинку и поэтому казался захватывающим приключением. Здесь все разительно отличалось от привычной мне жизни беженца с ее походным багажом — здесь пахло покоем, расслабленной жизнью, жильем, пристанищем, учебой, книгами, активной, деятельной жизнью, культурой, будущим.

— Я предложил бы легкий костюм из тропикала, — посоветовал продавец. — Эти два месяца в Нью-Йорке будет страшная жара. И духота!

Он показал мне светло-серый костюм без жилета. Я ощупал его.

— Материал не мнется, — объяснил продавец. — Он хорошо складывается и в чемодане займет совсем мало места.

Я невольно заинтересовался материалом и пригляделся к нему повнимательнее. «На случай бегства очень неплохо», — подумал я. Тут же я отбросил эту мысль — я больше не желал рассуждать как бездомный скиталец.

— Не надо серого, — сказал я. — Мне нужен синий костюм. Темно-синий.

— На лето? — недоверчиво спросил продавец.

— На лето, — подтвердил я. — Из тропикала, но только из темно-синего.

На самом деле мне больше нравился серый, но тут во мне вдруг почему-то заговорили остатки допотопного воспитания. Синий цвет был серьезнее. К тому же он был практичнее — в нем можно было явиться и к Реджинальду Блэку, и к Марии Фиоле. Он мог сойти хоть за утренний, хоть за дневной, хоть за вечерний костюм.

Меня провели в примерочную кабинку с высоким зеркалом. Стянув с себя старый костюм, вместе с фамилией унаследованный от Зоммера, я пару минут внимательно изучал себя в зеркале. Последний раз синий костюм у меня был двенадцать лет тому назад, его мне купил еще отец. Три года спустя отца убили.

Я вышел из примерочной. Продавец расплылся в восхищенной улыбке и затанцевал вокруг меня. Я заметил, что на шее у него был почти заживший фурункул, заклеенный пластырем.

— Как раз! — воскликнул он. — Просто как влитой! Даже если заказывать у портного, лучше все равно не получится.

Я еще раз взглянул в зеркало. Оттуда на меня как-то неловко и смущенно взирал незнакомый строгий человек.

— Вам завернуть? — спросил продавец.

Я покачал головой.

— Я так останусь, — сказал я. — Упакуйте старый. Его я понесу в руках.

В моей голове роилось множество мыслей. В этом необычном ритуале примерки и смены платья заключалось что-то символическое. Можно было подумать, что вместе с одеждой покойного Зоммера я снял с плеч и часть собственного прошлого. Я не забыл его, но с этой минуты я перестал жить им одним. Теперь передо мной неясно мерцало что-то вроде будущего. Старый костюм был тяжелым, а новый оказался настолько легким, что я почти что чувствовал себя нагим.

Я медленно бродил по улицам, пока наконец не оказался напротив магазинчика братьев Сильверов. За стеклом стоял Александр с ярко раскрашенной барочной фигуркой ангела в руке; он как раз оформлял витрину. Увидев меня, он выронил фигурку из рук. Я непроизвольно съежился, однако хрупкий деревянный ангелочек без особого вреда приземлился на кусок красного генуэзского бархата. Подняв ангела, Сильвер чмокнул его и помахал мне рукой, приглашая войти.

— Так вот чем вы заняты в свободное время! — воскликнул он. — А я-то думал, вы были у адвоката.

— У адвоката я тоже был! — возразил я. — А потом у портного! Давно было пора!

— Теперь вы похожи на афериста. Или на карманного вора. Или даже на брачного афериста.

— Тонко подмечено! Сегодня я дебютировал во всех трех ролях. О чем весьма сожалею.

Сильвер расхохотался и выбрался из витрины.

— Вы ничего не замечаете?

Осмотревшись вокруг, я отрицательно покачал головой:

— Ничего нового, господин Сильвер.

— Правильно. Зато не хватает чего-то старого! Чего именно?

Он замер передо мной в театральной позе. Я еще раз осмотрелся. Лавочка была настолько забита всевозможным добром, что обнаружить пропажу было весьма непросто.

— Молитвенный коврик, — с гордостью объявил Сильвер. — Один из двух, обнаруженных вами. Теперь уловили?

Я кивнул:

— Какой именно? С голубым или с зеленым михрабом?

— Зеленый!

— Стало быть, более редкий! Ну да нестрашно. Зато голубой у нас в лучшем состоянии.

Сильвер смотрел на меня выжидающе.

— За сколько? — спросил я.

— Четыреста пятьдесят долларов! Наличными!

— Вот это да! Отличная цена!

Сильвер молча полез в карман за бумажником. Казалось, он стал выше ростом и надулся от важности. Теперь он смахивал на павлинье чучело. Он медленно выложил на молитвенный пульт с фальшивой позолотой пять десятидолларовых бумажек.

— Ваши комиссионные! — объяснил он. — Заработали, пока ходили к портному. Во сколько вам обошелся костюм?

— Шестьдесят долларов.

— С жилеткой?

— С жилеткой и двумя парами брюк.

— Вот видите! Выходит, он вам достался бесплатно. Поздравляю!

Я засунул деньги в карман.

— Как насчет двойной порции чешско-венского мокко и пирога с корицей в кафе напротив? — спросил я.

Сильвер кивнул и распахнул входную дверь. Внутрь сразу же хлынул шум вечерней улицы. Тотчас Сильвер отпрянул назад, словно узрев гадюку.

— Боже правый! Это Арнольд! В смокинге! Все потеряно!

Арнольд, брат Александра, шел в грязноватом, медово-золотистом свете раннего вечера, весь окутанный бензиновыми парами и голубоватой дымкой выхлопных газов. На нем был вовсе не смокинг, а просто выходной костюм: темный пиджак маренго, брюки в полосочку и допотопного вида бледно-серые гамаши.

— Арнольд! — крикнул Сильвер-старший. — Зайди на минутку! Не уходи! На два слова! Последних! Заходи же! Подумай о своей мамочке! О своей бедной еврейской мамочке!

Спокойным шагом Арнольд пересек улицу.

— О матери я уже подумал, — заявил он. — И не пытайся заморочить мне голову, ты, еврейский фашист!

— Арнольд! Не говори так! Разве я не хотел тебе только добра? Всегда присматривал за тобой как образцовый старший брат. Ухаживал за тобою, когда ты болел, а болел ты часто…

— Мы близнецы, — заметил Арнольд. — Мой брат старше меня на целых три часа.

— Иногда три часа стоят целой жизни! Из-за трех часов я вышел по гороскопу Близнецом, а ты — мягкотелым, мечтательным Раком, далеким от жизни, за тобой постоянно нужен присмотр. А ты обходишься со мной как с заклятым врагом!

— Чем? Тем, что хочу жениться?

— Тем, что хочешь жениться на шиксе! На христианке! Нет, вы только посмотрите на него, господин Зоммер, как он вырядился! Страшнее некуда, таки прямо как гой на ипподроме! Арнольд, Арнольд, одумайся! Не торопись! Ты хочешь так прямо сделать ей предложение, будто какой-нибудь коммерции советник? Она околдовала тебя, опоила любовным напитком — ты только вспомни Тристана с Изольдой и все их беды! Смотри, ты уже родного брата называешь фашистом за то, что он хочет тебя уберечь от несчастного брака. Найди себе порядочную еврейку, Арнольд!

— Я не хочу никакой порядочной еврейки! Я хочу жениться на женщине, которую люблю!

— Любовь-шморковь! Что за дурацкое слово! Ты только посмотри на себя, как ты выглядишь! Он собрался делать ей предложение! Полюбуйтесь на него, господин Зоммер! Брюки в полоску и новый смокинг! Вылитый аферист!

— Ничего не могу сказать, — возразил я. — На мне-то ведь тоже новый костюм. Я в нем тоже смахиваю на карманника и афериста. Ваши собственные слова!

— Я же просто пошутил!

— Похоже, сегодня у нас день костюмов, — сказал я. — Где вы достали такие восхитительные гамаши, Арнольд?

— Вам они нравятся? Привез из Вены. Еще перед войной. Вы не слушайте моего брата. Я американец. Мне дела нет до этих предрассудков.

— Предрассудков?! — От изумления Александр даже столкнул со стола фарфорового пастушка, но в последнюю секунду ухитрился его подхватить.

— Боже! — непроизвольно вскрикнул Арнольд. — Это ведь старый мейсенский фарфор?

— Нет, современный, розентальский. — Сильвер-старший показал нам фигурку. — Все цело.

После этого разговор стал спокойнее. Арнольд взял назад «еврейского фашиста». Он заменил его на «сиониста», а потом согласился даже на «семейного фанатика». Затем в пылу дискуссии Александр допустил тактическую ошибку. Он задал мне непродуманный вопрос: наверное, я тоже обязательно женюсь на настоящей еврейке?

— Возможно, — ответил я. — Мой отец мне так и посоветовал, еще когда мне было шестнадцать лет. Иначе, сказал он, из меня определенно не выйдет ничего путного.

— Бред! — заявил Арнольд.

— Голос крови! — воскликнул Александр.

Я расхохотался. Спор закипел с новой силой. Однако теперь Сильвер-старший, обладавший завидной настойчивостью, постепенно начал брать верх над Арнольдом — лириком и мечтателем. Ничего другого я не ожидал. Арнольд и сам не был как следует в себе уверен, иначе бы он не явился к нам в лавку в своем парадном костюме, а сразу бы устремился к своей богине с белокурыми локонами — высветленными и покрашенными, если верить старшему Сильверу. Он без особого сопротивления дал себя уговорить еще немного подождать со своим предложением.

— Ты ведь ничего не теряешь, — уверял его Александр. — Ты просто еще раз как следует подумаешь.

— А если ее перехватит другой?

— Кто?

— У нее много поклонников.

— Другого не будет, Арнольд! Ты что, зря тридцать лет проработал сперва адвокатом, а потом здесь, в магазине? Разве мы сами не тысячу раз уверяли клиентов, что, мол, за вещью гоняется другой и вот-вот ее купит, а на самом деле это был форменный обман? Ну Арнольд!

— Но мы же стареем, — возразил Арнольд. — А старость не красит! Потом начнутся болезни!

— Она тоже стареет! Куда быстрее тебя! Женщины стареют в два раза быстрее мужчин. А теперь давай снимай этот обезьяний пиджак.

— Не буду, — с неожиданным упорством заявил Арнольд. — Раз уж я его надел, то надо сходить куда-нибудь.

Сильвер-старший почуял новую опасность.

— Хорошо, пошли вместе, — поспешно согласился он. — Куда пойдем? В кино? Тут как раз новый фильм появился, с Полетт Годдар [30].

— В кино? — Арнольд с оскорбленным видом оглядел свой маренговый пиджак. В кино его явно не оценили бы: там было слишком темно.

— Ну хорошо, Арнольд. Пойдем поужинаем! Как следует поужинаем! По первому разряду! Сперва возьмем закуски! Потом рубленую куриную печенку, а на десерт персик мельба с мороженым. Куда ты хочешь?

— В «Вуазан», — твердо сказал Арнольд.

На минуту Александр потерял дар речи.

— Это же самый шикарный ресторан! И ты хотел пойти туда с этой… — Он поперхнулся.

— В «Вуазан»! — повторил Арнольд.

— Хорошо, — заявил Александр. С вальяжным видом он обернулся ко мне: — Господин Зоммер, пойдемте с нами! Вы ведь и так уже при параде. Что у вас в пакете?

— Мой старый костюм.

— Оставьте его здесь. Потом заберете.

Мое восхищение Сильвером-старшим не знало границ. Он блестяще парировал удар, который нанес ему Арнольд своим дорогим «Вуазаном», где этот лирик хотел заказать отнюдь не куриную печень, а дорогой паштет из гусиной, о чем, конечно, догадывался и Александр. Но он не спасовал, а, напротив, ответил на вызов широким жестом. И тем не менее я тоже решил заказать гусиную печень. В этом путаном расовом конфликте я почему-то больше симпатизировал Арнольду.

В гостиницу я вернулся к десяти часам вечера.

— Владимир, — заявил я, — гуляш сегодня отменяется. Сегодня я был арбитром в расовом споре. Все как у Гитлера, только с точностью до наоборот. Дело было за ужином в «Вуазане»!

— Браво! Самое место для схваток расистов! Что ты пил?

— «Ко д’Эстурнель» тридцать четвертого года. Бордо.

— Вот это да! Я о нем знаю только по слухам.

— А я так даже пробовал — еще в тридцать девятом году. Один французский таможенник подарил мне полбутылки, прежде чем выдворить меня обратно в Швейцарию. С горя расщедрился. Был как раз сентябрь, первый вечер drôle de guerre [31].

Мойков рассеянно кивнул:

— Похоже, сегодня какой-то праздник: все дарят подарки. С утра гуляш, а вечером, часов в семь, тебе опять пришел срочный пакет. Приехал на «роллс-ройсе» с шофером.

— Что?

— «Роллс-ройс» с шофером в ливрее. Немым как могила. Ты теперь что, оружием приторговываешь в своем синем костюме?

— Понятия не имею! А на пакете точно моя фамилия?

Мойков достал пакет из-под стойки. Он оказался длинной, узкой коробкой. Я открыл ее.

— Бутылка, — сказал я. Я обыскал упаковку в поисках записки, но ничего не нашел.

— Боже ты мой! — завороженно пробормотал Мойков у меня за плечами. — Ты знаешь, что это такое? Настоящая русская водка! Это тебе не наше местное пойло. Как же она попала в Америку?

— Разве Америка не в союзе с Россией?

— По оружию. Но по части водки… Ты, часом, не шпион?

— А бутылка-то початая, — отметил я. — Пробку уже открывали.

Я сразу вспомнил Марию Фиолу и орхидеи от Эмилио.

— Здесь недостает двух или трех рюмок.

— Стало быть, подарок сугубо личный. — Мойков прищурил попугайские глаза. — Пили прямо из горла, как я погляжу! С тем большим трепетом мы ее разопьем!

XI

У Реджинальда Блэка не было ни магазина, ни художественной галереи — он принимал посетителей в своем особняке. Я представлял его себе этакой двуногой акулой. Вместо этого меня встретил тщедушный, застенчивый человечек с большой лысиной и ухоженной окладистой бородой. Он сразу предложил мне виски с содовой, осторожно порасспрашивал о том о сем, а потом вынес из соседней комнаты две картины и поставил на мольберт. Это были рисунки Дега.

— Какой рисунок вам больше нравится? — спросил он.

Я показал на правый.

— Почему? — спросил Блэк.

Я замялся.

— Разве для этого нужна особая причина? — задал я встречный вопрос.

— Мне просто интересно. Вы знаете, чья это работа?

— Оба рисунка работы Дега. Это же любому понятно.

— Не любому, — возразил Блэк со странной застенчивой улыбкой, напомнившей мне Танненбаума-Смита. — Некоторым из моих клиентов непонятно, например.

— Странно. Зачем же тогда они покупают?

— Чтобы дома на стенке висел Дега, — меланхолично объяснил Блэк. — Картины — такие же эмигранты, как вы. Порою судьба забрасывает их в довольно странные места. Как они там себя чувствуют — это другой вопрос.

Он снял рисунки с мольберта и принес из соседней комнаты две акварели.

— Вы знаете, что это такое?

— Это акварели Сезанна.

Блэк кивнул.

— Вы не могли бы сказать, какая из них вам кажется лучше?

— У Сезанна любая картина хороша, — заметил я. — Но левая, пожалуй, будет подороже.

— Почему? Потому что крупнее?

— Нет, не поэтому. Это явно поздний Сезанн, уже почти что кубизм. Прекрасный прованский пейзаж с горой Сен-Виктуар на заднем плане. В брюссельском музее имеется похожая картина.

Блэк стрельнул в меня настороженным взглядом.

— Откуда такие подробности?

— Я там стажировался пару месяцев.

Сразу выкладывать всю правду мне было явно ни к чему.

— В каком качестве? Антикваром?

— Нет. Я тогда был студентом. Потом учебу пришлось забросить.

Мне показалось, что Блэк успокоился.

— Антиквара мне здесь не нужно, — пояснил он. — Зачем растить себе конкурентов?

— У меня к этому делу нет ни малейших способностей, — поспешно заверил его я.

Блэк предложил мне какую-то тонкую сигару. «Хороший знак», — подумал я; Сильвер тоже угощал меня сигарой, когда я к нему нанимался. Только у Сильвера сигара была бразильская, а тут — настоящая гаванская. Таких я еще никогда не курил, хотя и был о них наслышан.

— Картины — они как живые существа, — объяснил Блэк. — Как женщины. Не стоит показывать их кому ни попадя, если хочешь, чтобы они сохраняли свое очарование. И свою цену. Понимаете?

Я кивнул, хотя и ничего не понял. С его последним заявлением я вообще был не согласен.

— В торговле, по крайней мере, это так, — добавил Блэк. — Картины, которые слишком часто показывали, у нас называют «прожженными». Другая крайность — это «девственницы»: картины, которые почти никто не знает, которые всю жизнь провели в одних руках, в одной и той же частной коллекции. У знатоков они ценятся выше — не потому, что они лучше других, а потому, что любой знаток жаждет открыть что-то новое.

— И готов за это раскошелиться?

Блэк кивнул.

— Срабатывает снобистская жилка. Это нестрашно. Бывают мотивы поизвращеннее. Особенно в наше время. Война ведь многое изменила. Состояния переходят от владельца к владельцу. Кто-то разорился, кто-то внезапно разбогател. Старым собирателям приходится распродавать коллекции, а новые хоть и при деньгах, но в живописи смыслят мало. Чтобы стать настоящим знатоком, нужно время, терпение и любовь.

Я слушал его объяснения, но мысли мои заняты были другим вопросом: возьмет он меня или нет. Я начинал всерьез беспокоиться: что это он пустился в посторонние рассуждения, вместо того чтобы продолжить экзаменовку или перейти к вопросу о жалованье? Впрочем, Блэк тут же поставил на мольберт новую картину:

— А это вам о чем-нибудь говорит?

— Это Моне. Женщина в маковом поле.

— Вам нравится?

— Она великолепна! Какой покой! Какое солнце! Солнце Франции! — воскликнул я, а про себя подумал: «И лагерь для интернированных».

Блэк вздохнул:

— Ее я уже продал! Человеку, который делает бомбы. Он любит такие мирные пейзажи.

— Жалко. Лучше бы он любил батальные сцены, а делал косметику!

Блэк бросил на меня быстрый насмешливый взгляд. Затем он обвел рукой свою комнату. Она была обита серым бархатом и весьма скудно обставлена: кроме мольберта здесь стоял только диван, невысокий столик и пара стульев.

— Я часто сижу здесь один по утрам наедине с двумя-тремя картинами, — сказал он. — Иногда с одной картиной. В обществе картин не чувствуешь одиночества. С ними можно говорить. Или даже лучше: их можно слушать.

Я кивнул. Я все меньше верил, что получу у него место. Блэк разговаривал со мной словно с клиентом, которого утонченно склонял к покупке. Но чего ради? Он ведь знал, что я не клиент. Может быть, он решил, будто я консультант Танненбаума-Смита? Или он в самом деле говорил то, что думал, а значит, передо мной был хоть и богатый, но одинокий человек, который не слишком-то был в ладах со своим ремеслом. Да и зачем ему было морочить мне голову?

— Великолепный Моне! — сказал я. — Невероятно, как все эти вещи уживаются в одном мире: и картины, и война, и концлагеря! Даже представить себе невозможно!

— Это картина французского художника, — заметил Блэк. — Не немецкого. Может быть, это кое-что объясняет.

Я покачал головой:

— Подобных картин и у немцев достаточно. Вот это и есть самое невероятное.

Реджинальд Блэк вытащил из кармана янтарный мундштук и вставил в него сигару.

— Ну что ж, давайте попробуем поработать вместе, — мягко проговорил он. — Особо глубоких познаний вам не потребуется. Надежность и умение молчать гораздо важнее. Восемь долларов в день вас устроят?

Своей необычной сигарой, тихой комнатой, картинами и негромким голосом он совсем было загипнотизировал меня. Но тут я разом очнулся.

— В какие часы я буду работать? — спросил я. — С утра или после обеда?

— С девяти утра и до вечера, часов до пяти-шести. С часовым перерывом на обед. Точнее определить не получится — такая уж у нас работа.

— Господин Блэк, — заявил я, окончательно отрезвев, — примерно столько же платят хорошему мальчику на побегушках.

Я был готов услышать в ответ, что ничего другого мне и не предлагают. Но Блэк оказался деликатнее. Он с точностью до копейки высчитал, сколько на самом деле получают хорошие мальчики на побегушках. Получилось гораздо меньше.

— Меньше чем на двенадцать долларов я не могу согласиться, — сопротивлялся я. — У меня есть долги, их надо выплачивать.

— Что, уже?

— Да. Адвокату, который оформляет мне вид на жительство.

Блэк неодобрительно покачал лысой макушкой, одновременно поглаживая лоснящуюся черную бороду; это была непростая гимнастика — координировать два столь непохожих движения, но Блэк блестяще справлялся со своей задачей. Он словно хотел сказать, что долги — крупный недостаток и что ему придется снова подумать, брать ли меня вообще. Наконец-то хищник выпустил когти.

Но я недаром прошел школу у Людвига Зоммера. По части казуистики он был, пожалуй, поискуснее Блэка. Да и новый синий костюм я тоже купил не напрасно. Застенчиво улыбаясь, Блэк объяснил мне, что работаю я нелегально и не должен платить налогов. Кроме того, мой английский далек от совершенства. Но тут-то я и поймал его на слове, заявив, что прекрасно говорю по-французски, а это большой плюс, когда торгуешь французскими импрессионистами. Сначала Блэк пренебрежительно отмахнулся, однако в конце концов согласился на десять долларов, пообещав вернуться к этому разговору, если я буду хорошо справляться.

— К тому же у вас будет масса свободного времени, — добавил он. — Меня часто не бывает на месте. В такие дни работы не будет.

Мы сошлись на том, что я начинаю через пять дней.

— С девяти утра, — объяснил Блэк. — Торговля искусством — особое дело, ее не начинают с восьми часов. — Он вздохнул. — Искусство вообще не предмет для продажи. Разве что два знатока по-дружески согласятся на обмен ценностями. Вам так не кажется?

Нет, мне так не казалось. Единственное, на что согласятся два знатока, так это обобрать друг дружку до нитки. Но я удержался от возражений.

— Это был бы идеальный случай, — сказал я вместо этого.

Блэк кивнул и встал со стула.

— А кстати, почему у вашего друга Танненбаума совсем нет картин? — как бы невзначай спросил он у меня на прощанье.

Я пожал плечами. В гостях у Танненбаума-Смита я видел одни лишь роскошные натюрморты, только они были съедобными и стояли на столах.

— Теперь он стал американцем, так что пора бы и картинами обзавестись, — продолжал Блэк. — Для поднятия статуса. К тому же это прекрасное вложение средств. Куда лучше, чем акции. Ну да насильно счастливым не сделаешь. До свидания, господин Зоммер.

Александр Сильвер ждал меня с нетерпением. Он уже знал о моих планах насчет работы у Блэка.

— Ну что вам сказал этот пират? — набросился на меня он.

— Он не пират, — возразил я. — Скорее уж интеллигентный ассириец.

— Кто?

— Лысый, образованный, немного скрытный человек с лоснящейся бородой, как у ассирийца. Вежливый и даже по-своему симпатичный.

— Знаю я его, — хмыкнул Сильвер. — Ловкий охотник за простофилями с манерами аристократа. Похоже, он и вас поймал в свои сети. Берегитесь!

Я невольно рассмеялся:

— Почему? Он задолжает мне жалованье?

Сильвер на минуту смутился:

— Такого, конечно, не будет. Но вообще…

— Что значит «вообще»?

Я был вне себя от восторга. Похоже, Сильвер меня приревновал. Эта мысль грела мне сердце.

— Он просто паразит! — наконец заявил Сильвер. Он ухватился за флорентийский стул эпохи Ренессанса, у которого, впрочем, только спинка была настоящей.

— Торговля искусством — бессовестное занятие, — вещал он. — По сути дела, торговец присваивает себе деньги, заработанные художником. Художник живет впроголодь, а торговец покупает дворцы. По-вашему, я неправ?

Я не возражал. Я только вспомнил о Зоммере, который так и не построил себе дворца.

— С антиквариатом и всякими художественными поделками все еще не так страшно, — продолжал Сильвер. — На них, конечно, можно очень неплохо заработать, но всегда есть и риск остаться в дураках. Но торговля чистым искусством — дело дрянное. Вы только вспомните Ван Гога! Он ведь не продал ни единой картины! А торговцы заработали на нем миллионы! Сущие паразиты. Разве не так?

— Насчет Ван Гога соглашусь. Насчет других — нет.

Сильвер махнул на меня рукой:

— Да что я, не знаю, как это было? Торговец подписывал с художником контракт. Раз в месяц выплачивал ему содержание — лишь бы только с голоду не подох. А за это художник обязан был отдавать ему все картины. Шедевры ценой сто или двести франков! Ведь так? И это, по-вашему, не работорговля?

— Послушайте, господин Сильвер! Пока художник был жив и писал картины, у него же их никто не покупал. Кому он только ни пытался их сбыть — почти никто не соглашался. И только тот самый торговец их покупал. Да и тот не был уверен, что сможет их перепродать.

Конечно, я защищал не Блэка, а покойного Людвига Зоммера, умершего в нищете. Но Сильвер понял меня иначе.

— Все ясно! — тихо промолвил он. — И вы туда же, господин Зоммер! Уже переметнулись на сторону паразитов. Через пару дней будете шастать в шляпе и перчатках в поисках легковерных вдовиц, чтобы заграбастать у них честно нажитое наследство. Синий костюм у вас уже есть! А я вам так доверял! Обманут! Снова обманут!

Я с интересом уставился на него:

— Как это «снова»? А кто еще вас обманул?

— Арнольд, — простонал Александр неожиданно жалобным голосом. — Наш ужин в «Вуазане» с гусиной печенью и икрой пропал впустую. Сегодня в обед иду я себе по улице, гуляю как ни в чем не бывало. И что же вижу? Средь бела дня Арнольд со своей крашеной шиксой, рука об руку, с котелком на голове, словно хлыщ на скачках.

— Но ведь Арнольд и не обещал не видеться со своей христианкой. Помните, как раз за десертом — нам еще подали блинчики креп-сюзетт, и они, кстати, были восхитительны! — он заявил, что не будет торопиться с женитьбой и все еще раз хорошенько обдумает. Так что никакого обмана тут нет, господин Сильвер! Или он тем временем уже женился?

Сильвер побледнел:

— Женился? Когда? Кто вам сказал?

— Никто. Я просто спрашиваю. Стало быть, он вас не обманывал!

— Вот как? — Сильвер снова взял себя в руки. — А что я застукал его с этой шиксой при выходе из «Вуазана» — как вы назовете? Теперь этот фраер с ней там обедает! Я сам его туда впервые привел, а теперь он таскает туда свою шиксу! Разве это не обман? И это мой брат-близнец!

— Ужасно! — поддакнул я. — Но что поделать — любовь. Она не делает человека лучше. Она только будоражит чувства, а вот характер портит.

В этот миг раздался громкий треск, и флорентийский стул развалился на части. Должно быть, от волнения Сильвер оперся на него слишком сильно. Мы вместе собрали обломки.

— Все детали целы, — успокоил я его. — Их можно склеить.

Сильвер тяжело дышал.

— Подумайте о своем больном сердце, господин Сильвер, — увещевал его я. — Никто и не думал вас обманывать. Арнольд в том числе. Пока еще все неясно. Он может хоть завтра влюбиться в какую-нибудь банкирскую дочку.

— Эта шикса его ни за что не отпустит! — пробормотал Александр. — Особенно если он каждый день будет ходить с ней в «Вуазан»!

— Он образумится.

— Если он будет продолжать в том же духе, мы скоро докатимся до банкротства, — заявил Александр Сильвер.

Внезапно его лицо озарилось.

— Банкротство! А ведь это мысль! Если мы обанкротимся, эта белокурая тварь мигом спрыгнет с него, как блоха с покойника.

Было заметно, что в голове у него лихорадочно крутятся новые планы.

— По-моему, самое время выпить кофе с маковым рогаликом в кафе напротив, — осторожно предложил я. — Я даже не знаю, смею ли вас туда приглашать после того, что случилось с Арнольдом в «Вуазане». Вы ведь как-никак сами впервые привели меня в это кафе. Два обмана за один день больное сердце может и не выдержать. И все-таки мне очень хочется вас туда пригласить. Скажем, на торт с корицей и чашечку кофе по-венски? Густого черного кофе с маленькой капелькой сливок? Или вы любите, когда сливок побольше?

Казалось, Сильвер медленно пробуждался ото сна.

— Недурная мысль, — пробормотал он. — В крайнем случае — банкротство!

Затем он повернулся ко мне:

— Вас я не виню, господин Зоммер. Я же сам уговорил вас отправиться к Блэку. Что я считаю его паразитом, к делу не имеет отношения. Рогалик с маком, говорите? Почему бы и нет?

Мы направились на ту сторону улицы. Но Сильвер был все еще сам не свой. Хотя на нем были все те же брюки в клеточку и лакированные башмаки, мысли его витали где-то в облаках. Не рассчитав свой отчаянный прыжок перед молочной цистерной, он чуть не угодил прямо под колеса выскочившего из-за нее велосипедиста. В последний момент я успел схватить его в охапку и вытолкнуть с проезжей части на тротуар. Здесь он снова рухнул на асфальт — на этот раз прямо под ноги какой-то прачке, тащившей корзину с бельем. Женщина вскрикнула от страха.

— Ты, насекомое! — завизжала она.

Сильвер кое-как поднялся. Он еле держался на ногах. Я начал его отряхивать.

— Все еще хорошо обошлось, — сказал я. — Ваши рефлексы сегодня заторможены, господин Сильвер. Отсюда вся ваша нерасторопность. Нельзя думать обо всем сразу: месть, мораль, религия, ложное банкротство — тут же теряешь уверенность.

Из кафе выбежала официантка Миззи с платяной щеткой в руке.

— Боже, господин Сильвер! Еще немного, и вы бы отправились на тот свет!

Она тоже отряхнула Александра и принялась чистить щеткой его клетчатые брюки.

— На них хоть грязи не видно, — причитала она. — Пойдемте в кафе, господин Александр! Такой кавалер! А попал под какой-то дурацкий велосипед! Хотя бы уж под «кадиллак»!

— Если бы это оказался «кадиллак», Миззи, господина Сильвера уже бы не было в живых, — заметил я.

Сильвер между тем ощупывал свои ноги, все ли кости целы.

— Что за насекомое она имела в виду? — поинтересовался он.

— Кто, прачка? Она имела в виду высокоразвитое существо с идеальной социальной организацией, — объяснил я. — У насекомых она сложилась задолго до появления человека.

Миззи принесла кофе по-венски и целый поднос свежей выпечки. Мы оба взяли по медовому пирожному со взбитыми сливками.

— Если бы вы погибли, господин Александр, вам бы сейчас было не до пирожных, — заметила Миззи. — Так-то вот. Зато теперь пусть вам будет в два раза вкуснее!

— Браво! Тонко подмечено, Миззи! — заявил я, кладя себе второе пирожное. На этот раз кусок шоколадного торта. — К несчастью, такие премудрости доходят до нас слишком поздно. Вся жизнь проходит в тоске по прошлому и в страхе перед будущим. На настоящее времени не остается. Налейте мне еще кофе, пожалуйста!

Сильвер вытаращился на меня так, словно я вот-вот лопну от обжорства.

— Тоже мне афоризмы, — пробурчал он. — Треп и пустая болтовня! Вот только одного не пойму: почему в этих плоских шутках больше правды, чем в самых остроумных парадоксах?

— А это и есть вчерашние парадоксы. Надежные, испытанные временем.

Сильвер рассмеялся:

— Сегодня у нас афоризмы сыплются как из ведра! Так всегда бывает в минуту опасности? Вы в этом наверняка разбираетесь.

— Только когда опасность уже миновала. К тому же платить за них приходится слишком дорого.

— Пожалуй, насчет паразита я немного погорячился, — заявил Сильвер примирительным тоном. — Я ведь только отчасти его презираю, а отчасти сгораю от зависти. Конечно, он паразит, ну а мы со своей лавкой — цыгане. Что ж, именно этого мы с братом всегда и хотели. Если бы только Арнольд…

Тут я его перебил:

— Господин Сильвер, у жокеев на скачках есть старый обычай: если тебе случилось вылететь из седла, надо сразу, пока не задрожал от страха, снова проскакать ту же самую трассу. Для профилактики шока и психических травм. Вы готовы к старту? Или подождем еще немного?

Сильвер бросил взгляд на улицу. Он явно колебался. Затем взглянул еще раз на свой магазин напротив. Перед витриной кто-то стоял и уже собирался открыть дверь.

— Покупатель! — прошептал Александр. — Скорее, господин Зоммер!

Мы пересекли бушевавшую улицу. Рядом со мной снова был прежний Сильвер. Только домчавшись до противоположного тротуара, мы умерили шаг. При покупателях мы никогда не бежали прямо к витрине, а пересекали улицу шагах в двадцати от нее. Сильверу это давало возможность отдышаться и войти в магазин спокойным, размеренным шагом. Обычно он заходил первым, а уж позднее, при необходимости, появлялся и я под видом случайно забредшего музейного эксперта.

На этот раз события разворачивались быстро. Покупатель оказался мужчиной лет пятидесяти в очках с золотой оправой. Он спросил, сколько стоит молитвенный коврик с синим михрабом.

— Четыреста пятьдесят долларов, — объявил Сильвер, окрыленный только что преодоленной опасностью.

Покупатель улыбнулся:

— За посредственный полуантик из Турции? Сто долларов.

Сильвер покачал головой:

— Я его лучше даром отдам.

— Отлично, — заявил покупатель. — Значит, договорились.

— Только не вам, — огрызнулся Сильвер.

— Михраб здесь новый, — объяснил незнакомец. — Верхний бортик выткан позднее. Даже краску во многих местах подновляли анилином. Рухлядь! Немногим лучше половой тряпки!

Через витрину я видел, что Сильвер начинает злиться. Он дал мне знак прийти на помощь. Я вошел в лавку. Широкая спина покупателя показалась мне смутно знакомой.

— А вот, кстати, и мсье Зоммер из парижского Лувра. Он как раз случайно в Нью-Йорке, — представил меня Сильвер. — Проводит экспертизу наших ковров. Он даст вам профессиональную консультацию!

Покупатель повернулся ко мне лицом и снял свои очки.

— Зигфрид! — удивленно воскликнул я. — Как ты сюда попал?

— А ты, Людвиг?

— Господа знакомы? — озадаченно спросил Сильвер.

— Еще как! Ученики одного учителя.

Зигфрид Розенталь украдкой прижал палец к губам. Я понял знак и не стал называть никаких имен.

— Я работаю на салон ковров «Видаль» в Цинциннати, — сообщил он. — Мы скупаем ветхие ковры.

— Всякий там полуантик с вшитыми михрабами и освеженными красками. Короче говоря, рухлядь старую, так, что ли? — подхватил я.

Розенталь рассмеялся:

— Стараемся как можем. А сколько он стоит на самом деле?

— Для тебя — триста семьдесят пять, если господин Сильвер не возражает.

Розенталь передернулся, словно ему оса забралась за воротник.

— Четыреста, — отозвался Сильвер.

— Наличными, — добавил я.

Розенталь глядел на меня умирающим сенбернаром:

— Ничего себе друг!

— Борюсь за выживание, — возразил я. — Как это ни печально, но мы с тобой конкуренты.

— Так ты состоишь экспертом в Лувре?

— Я такой же коробейник, как и ты.

Розенталь получил ковер за триста семьдесят долларов.

— Пойдем выпьем чего-нибудь? — предложил Розенталь. — Надо же обмыть нежданную встречу!

Он подмигнул.

— Ступайте с богом! — провозгласил Сильвер. — Дружба — это святое. Даже между конкурентами.

Мы снова перебрались через ревущую авеню, Розенталь нес под мышкой свернутый коврик.

— Как же теперь тебя зовут? — спросил я.

— Как и раньше. Только от имени Зигфрид пришлось отказаться. С ним нынче ни одного ковра не продашь. А куда мы идем?

— В чешское кафе. У них есть сливовица. И кофе.

Миззи ничуть не удивилась нашему появлению.

Кроме нас, в кафе никого не было. Розенталь расстелил ковер на полу.

— Вот это синева! — воскликнул он. — На этот ковер я уже несколько дней засматривался перед вашей витриной. Он бы и Зоммеру по вкусу пришелся.

Миззи принесла сливовицу — югославскую, еще из довоенных запасов. Мы пили молча. Никто из нас не хотел ворошить чужого прошлого. Наконец Розенталь не вытерпел:

— Что же ты ничего не спросишь? Ты ведь тоже был знаком с Линой.

Я покачал головой:

— Я знал только, что она угодила в лагерь для интернированных.

— Так вы с ней не были знакомы? Значит, я все перепутал. Ну так вот, мне удалось ее оттуда вытащить. Она заболела, а врач оказался разумным человеком. Он направил ее в больницу. У нее нашли рак. Через шесть недель тамошний врач отпустил ее домой. Домой, а не в лагерь. До этого мы снимали маленькую комнатушку, где и оставили все вещи. Хозяйка была неприятно удивлена, когда мы потребовали их вернуть. Лина зашила кое-какие драгоценности в одну из нижних юбок. И та юбка, и платья — все исчезло. Хозяйка сказала, будто их украли. «Да все равно, — говорит, — вашей супруге они уже ни к чему». Это она меня так утешить хотела. Делать было нечего, мы и тому были рады, что вернулись к себе в мансарду. Да только Лине становилось все хуже и хуже. Как-то раз, недели через две, возвращаюсь я с работы — ну ты знаешь, я подрядился разнорабочим у одного торговца коврами — и вижу, как трое гестаповцев выталкивают Лину из дома. А она едва ноги переставляет. Кто-то, значит, ее выдал. И тут она меня заметила. Глаза у нее сразу стали такие большущие! Я таких глаз еще никогда не видел. И они кричали: беги! Она даже головой чуть-чуть пошевелила. Губ у нее считай что уже не было. А я ничего сделать не мог. Ничего. Я мог только дать себя убить или увезти вместе с ней. И вот я стою и не могу ни на что решиться. Все вокруг словно замерло. Вижу перед собой только Линины глаза. Голова у меня как свинцом налилась. А эти глаза все кричат: беги, беги! Гестаповцы торопились, нервничали. Затащили Лину в машину. Когда ее запихивали, она откинула голову назад. Она на меня смотрела. Вот такой я и видел ее в последний раз. Она еще улыбалась. Когда я снова смог пошевелиться, все было уже кончено. Не понимаю, как так случилось. До сих пор не понимаю.

Он говорил тихим, монотонным голосом. На лбу у него вдруг проступили две капли пота. Он вытер их. Капли сразу же проступили снова.

— А потом пришли наши бумаги, — продолжал он. — От наших родных из Цинциннати. Ровно через неделю. Но было уже слишком поздно. Проклятая бюрократия! Тянули-тянули, ну и опоздали. Бумаги пришли, но было уже слишком поздно. Их продержали где-то в консульстве. Ты можешь это понять? Я не могу. До сих пор не могу. Ну вот и получилось слишком поздно. А мы все время копили деньги. На переезд. Только и разговоров было: переезд, переезд… Надеялись на лучшее. На американских врачей. А что дальше было, я уже и не помню. Уезжать я не хотел. Думал искать Лину. Собирался пойти сдаться в гестапо. Обменять ее на себя. Совсем голову потерял. Хозяйка вышвырнула меня из дому. Как бы, мол, ей из-за меня чего не было. А дальше я и вообще не помню. Кто-то меня выручил. Я ничего не понимал. А ты понимаешь, Людвиг?

Я покачал головой.

— Твоя фамилия теперь Зоммер, — сказал Розенталь. — Значит, он умер?

Я кивнул.

— Хуже всего были первые недели, — сказал Розенталь. — Подумать только, эти изверги забрали ее такую больную. У меня это в голове не укладывалось. — Он принялся сворачивать коврик. — Это было как стена. Потом еще мысли пошли непонятные. Я думал, что, может быть, она у них там, в застенках, меньше будет страдать, поскольку и так уже сильно страдает. Вроде как одну рану не чувствуешь, если другая сильно болит. Говорят, у раненых такое бывает, если в них два раза попало. Безумие, правда? Ну и под конец я подумал, что, может быть, она не выдержала транспортировки и вообще не дожила до пыток. Страшно подумать, но пару дней меня это даже утешало. Ты понимаешь?

— Может быть, ее в больницу отправили, как только поняли, что с ней, — предположил я.

— Ты так думаешь?

— Не исключено. Иногда и такое случалось. Кстати, какое у тебя теперь имя? Мне ведь больше нельзя называть тебя Зигфридом.

Розенталь мрачно улыбнулся:

— Да, неплохое имечко мне родители подобрали. Те еще оптимисты! А теперь меня зовут Ирвин. — Он положил коврик рядом с собой на диван. — У Лины были родственники в Цинциннати. Я устроился к ним работать. Коммивояжером по закупке ковров.

Он пристально посмотрел на меня.

— Я не мог долго жить один, — сказал он. — Не мог, понимаешь? Я с ума сходил. Так что полгода назад я снова женился. На женщине, которая ни о чем не знает. Ты это можешь понять? Я нет. Иногда вернусь из поездки и сам теряюсь: откуда здесь чужая женщина? Буквально на секунду, когда только в дом войду. А вообще она милая, тихая. Один бы я жить не смог. Задохнулся бы в четырех стенах. Ты меня понимаешь?

Я кивнул:

— А твоя нынешняя жена этого не чувствует?

— Не знаю. У меня такое ощущение, что она ни о чем не догадывается. А мне часто снятся кошмары. Жуткие кошмары. Я вижу Линины глаза. Такие черные, кричащие дыры. О чем они теперь кричат? Что я ее бросил? Но ведь Лина давно умерла, я же знаю. Ужасные сны! Что они значат? Тебе такое не снится?

— Снится. Даже часто.

— О чем эти сны? Нас кто-то зовет?

— Нет. Это ты сам себя зовешь.

— Ты думаешь? А что это значит? Что мне не надо было больше жениться? В этом все дело?

— Нет. Тебе бы все равно снились кошмары. Может быть, даже еще хуже.

— Иногда мне казалось, что, женившись, я предал Лину. Но у меня уже никаких сил не было. А потом, это совсем иначе. Иначе, чем с Линой, понимаешь?

— Бедная женщина, — вздохнул я.

— Кто? Лина?

— Нет. Твоя нынешняя жена.

— Она ни разу не жаловалась. Она такая тихая. Ей сорок лет. Я думаю, она тоже рада, что больше не одна. Не знаю.

Розенталь снова взглянул мне в лицо:

— Как ты думаешь, это предательство? А то иной раз по ночам о чем только не передумаешь. Эти глаза!

И лицо! Такое бледное, только глаза черные и кричат. И спрашивают о чем-то. Или не спрашивают? Ты как думаешь? Мне ведь больше не с кем об этом поговорить. Вот тебя я встретил, потому только и спрашиваю. Скажи мне прямо, как на духу, что ты думаешь?

— Я не знаю, — смутился я. — Одно с другим никак не связано. В жизни по-разному бывает. Все так запутано.

Розенталь опрокинул свою рюмку. Он тут же снова поставил ее. Но по скатерти уже медленно растекалась маслянистая лужица. В моей голове роились тысячи разных воспоминаний.

— Что ты имеешь в виду? — напирал Розенталь.

— Сам не знаю. Одно другому не поможет. Лину у тебя забрали. Смотри не потеряй и ту женщину, с которой живешь сейчас.

— К чему это ты? Что ты имеешь в виду? Почему я должен ее потерять? Мы с ней еще ни разу не поссорились. Ни разу.

Под его пристальным взглядом я невольно отвел глаза. Я не знал, что ответить.

— Знаешь, человек — он ведь все равно человек, — смущенно пробормотал я. — Даже если ты его не любишь.

Я сам себя ненавидел за эти слова, но ничего лучшего мне не приходило в голову.

— А женщина, наверное, счастлива только тогда, когда чувствует, что и мужчина с ней счастлив, — добавил я, понимая, что за эту банальную фразу я ненавижу себя еще больше.

— Что значит «счастлива»? При чем здесь счастье? — недоумевал Розенталь.

Я сдался.

— Хорошо, что ты не один, — заявил я.

— Ты думаешь?

— Да.

— И это не предательство?

— Нет.

— Ладно.

Розенталь встал из-за стола. К нам подошла Миззи.

— Позволь, я заплачу, — сказал он. — Пожалуйста.

Он расплатился и засунул коврик под мышку.

— Где здесь можно взять такси?

— Рядом, за углом.

Мы вышли на улицу.

— Прощай, Людвиг, — сказал Розенталь, надевая золотые очки. — Не знаю, рад ли я, что тебя встретил. Может быть. Наверное, да. Но не знаю, хотел бы ли я вновь с тобой встретиться. Ты меня понимаешь?

Я кивнул:

— Не думаю, что когда-нибудь меня занесет в Цинциннати.

— Мойкова нет, — сообщила Мария Фиола.

— А холодильник не заперт? — спросил я.

Она покачала головой:

— Но водку из него я пока что не крала. Точнее, сегодня еще не крала.

— Мне необходимо выпить, — заявил я. — Причем настоящей русской водки. Той, что прислала неизвестная шпионка. У меня еще немного осталось. На нас двоих хватит.

Я открыл мойковский холодильник.

— Там нету, — предупредила Мария. — Я уже проверяла.

— Вот пожалуйста. — Я вытащил бутылку с громадной этикеткой «Осторожно: касторовое масло». — Это она и есть. А этикетка — это примитивное средство для борьбы с Феликсом О’Брайеном.

Я достал из холодильника две рюмки. В теплом воздухе они моментально запотели.

— Ледяные! — обрадовался я. — Как и положено!

— Ваше здоровье! — сказала Мария Фиола.

— Ваше здоровье! Великолепная водка, правда?

— Не знаю. А вы не чувствуете привкус? Привкус касторки?

Я с удивлением уставился на нее. «Ну и фантазия! — подумал я. — Господи, чем же это все кончится?»

— Нет у нее никакого привкуса, — сказал я.

— Хорошо, что хоть кто-то из нас в этом уверен, — отметила она. — Значит, дурных последствий можно не опасаться. А что это вон там, в той громадной кастрюле?

— Гуляш, — сообщил я. — Кастрюлю я заклеил скотчем. Тоже из-за обжоры Феликса. Я как-то не додумался, какую этикетку наклеить, чтобы его отпугнуть. Он жрет все что ни попадя, даже если написано, что это крысиный яд. Поэтому в дело пошел скотч.

Я сорвал ленту и поднял крышку.

— Готовила настоящая венгерская кухарка. Подарок одного догадливого мецената.

Мария Фиола рассмеялась:

— Вам дарят много подарков. А кухарка была хорошенькая?

— Грациозная как тяжеловоз и весит сто кило. Вы уже поели, Мария?

В ее глазах блеснула веселая искорка.

— Какого ответа вы ждете, Людвиг? Манекенщицы питаются грейпфрутовым соком и кофе. И еще сухарями.

— Хорошо, — отозвался я. — Стало быть, они всегда голодны.

— Они всегда голодны, но никогда не могут есть того, чего хочется. Но они могут делать исключения. Например, сегодня, Ради гуляша.

— Черт! — вдруг осенило меня. — У меня же нет электроплитки, чтобы его разогреть. И я не знаю, есть ли она у Мойкова.

— А холодным гуляш не едят?

— Боже сохрани! Так можно заработать туберкулез и размягчение мозга. Но у меня есть друг, он заправляет целым арсеналом электроприборов. Сейчас я ему позвоню. Он выдаст нам плитку напрокат. А пока что вот вам соленые огурчики. Как раз под вторую рюмку.

Я распаковал огурцы и пошел звонить Хиршу.

— Ты не можешь одолжить мне электроплитку, Роберт? Хочу разогреть себе гуляш.

— Разумеется. Какого цвета?

— При чем здесь цвет?

— Какого цвета волосы у той дамы, с которой ты собираешься есть гуляш? Хочу подобрать тебе подходящую плитку.

— Я ем его с Мойковым, — соврал я. — Так что плитка должна быть лысой.

— Мойков был у меня две минуты назад, приносил водку. Сказал, что дальше поедет в Бруклин. Да ладно, что уж там, заходи, врун несчастный.

Я положил трубку.

— Нам обещали дать плитку, — объявил я. — Я за ней быстренько сбегаю. Подождете меня здесь?

— С кем? С Феликсом О’Брайеном?

Я рассмеялся:

— Ладно! Пойдемте вместе. Или возьмем такси?

— Только не в такой вечер. Не настолько я голодна.

Стоял чудесный вечер, напоенный медом, негой и летним теплом. На ступеньках перед домами тихо сидели уставшие за день дети. Из мусорных баков слегка попахивало — как раз настолько, что их можно было спутать с бочками слегка подбродившего дешевого вина. Мой старый знакомый Эмилио сегодня, должно быть, нажился на массовой кремации. Высунувшись из-за горы бананов и лилий, он отчаянно замахал мне белым цветком орхидеи. Должно быть, он снова продавал их со скидкой.

— Как по-волшебному отражается солнце в тех окнах напротив, — сказал я Марии, указывая на другую сторону улицы. — Как старое золото.

Она кивнула. На Эмилио она даже не обратила внимания.

— Кажется, будто не идешь, а плывешь по воздуху, — подхватила она. — Словно не чувствуешь собственной тяжести.

Мы добрались до лавочки Роберта Хирша. Я зашел внутрь.

— Где плитка?

— Ты заставляешь даму ждать на улице? — удивился он. — Почему ты не пригласил ее войти? Она очень даже красивая. Ты что, боишься ее?

Я оглянулся. Мария стояла на улице среди мелькавших прохожих. Был тот самый час, когда домохозяйки, наигравшись в бридж и насплетничавшись с соседками, возвращались домой к детям. Мария стояла среди них словно амазонка, отчеканенная на металлической пластине. Нас разделяло стекло витрины, за которым девушка казалась мне на удивление чужой и далекой. Я едва ее узнал. Внезапно я понял, что Хирш имеет в виду.

— Я только хотел забрать эту самую плитку, Роберт.

— Я не могу отдать ее сразу. Я сам грел на ней свой гуляш, полученный от того же Танненбаума-Смита. Ждал к ужину Кармен. Эта бестия опаздывает уже на три четверти часа. Да и по телевизору сегодня бокс, последний отборочный бой перед чемпионатом. Почему бы тебе не остаться? Еды на всех хватит. И Кармен должна подойти. Я надеюсь.

Мои колебания продолжались недолго. Я вспомнил и наш плюшевый будуар, и комнату покойного эмигранта Зааля, и Феликса О’Брайена.

— Прекрасно! — сказал я.

Я отправился на улицу, где, все еще отделенная километрами, в отраженном свете витрины мерцала серебристыми и серыми тонами таинственная амазонка. Зато когда я подошел к ней, она вдруг показалась мне ближе и роднее, чем когда-либо. «Иллюзии теней и отражений!» — изумленно подумал я.

— Нас пригласили на ужин, — сообщил я. — И на боксерские бои.

— А мой гуляш?

— Готов. И уже стоит на столе.

Амазонка удивленно посмотрела на меня:

— Как, и здесь? Вы что, по всему городу расставили кастрюли с гуляшем?

— Только в стратегически важных пунктах.

И тут показалась Кармен. Она шла к нам, одетая в светлый плащ, но без шляпы; она так спокойно шествовала по тротуару, словно, кроме нее, на улице никого не было. Я понять не мог, зачем ей понадобился плащ. Стояла жара, а на вечернем небе не было видно ни облачка. Впрочем, должно быть, она и этого не замечала.

— Я немного задержалась, — объяснила она. — Но ведь гуляш от этого не испортится. Подогретый он только вкуснее. Роберт, ты принес вишневый штрудель?

— Есть и вишневый, и творожный, и яблочный. Прибыли нынче утром из неисчерпаемых смитовских запасов.

— Даже водка с солеными огурцами есть, — изумленно добавила Мария Фиола. — Водка из погребов Мойкова. Вот уж кто вездесущий волшебник.

Глаз телевизора заморгал, опустел, и началась реклама. Бокс только что кончился. Хирш выглядел несколько утомленным. Кармен мирно посапывала. Видно, схватки на ринге ей быстро наскучили.

— Что я тебе говорил! — сказал Хирш. В его голосе слышался и восторг, и растерянность.

— Дайте ей поспать! — прошептала Мария Фиола. — А мне пора. Большое спасибо за все. Впервые в жизни наелась досыта. Просто божественно! Всего вам доброго!

Мы вышли на улицу.

— Он ведь, конечно, хочет остаться наедине с подружкой, — сказала Мария.

— Вообще-то я в этом не так уверен. С этим у него не все так просто.

— А она очень красивая. Мне нравятся красивые люди. А порою, наоборот, грустно становится от такой красоты.

— Почему?

— Потому, что она слишком быстро проходит. Ничто в мире не вечно.

— Кроме человеческой злобы, — возразил я. — Только ведь жизнь была бы ужасна, если бы все оставалось как есть? Скука невыносимая! Не было бы никаких перемен. А значит, и надежды бы не было.

— И смерти тоже, — добавила Мария Фиола. — Самой страшной загадки на свете. Вы не боитесь смерти?

Я взглянул на свою спутницу. Какая трогательная наивность!

— Не знаю, — ответил я. — Самой смерти, пожалуй, нет. А умирать, наверное, да. Не знаю, правда, страх ли это или что-то другое. Но только за жизнь я буду бороться до последнего.

— Так я и думала, — отозвалась она. — А я ее ужасно боюсь. Смерти, старости и одиночества. А вы?

Я покачал головой. «Ну что это за разговор, — подумал я. — О смерти не говорят. О ней вели беседы в девятнадцатом веке, когда главной причиной смерти были болезни, а не бомбы, артобстрелы и политика тотального уничтожения».

— Какое красивое у вас платье! — заметил я.

— Летний костюм в английском стиле. От Манбоше. Одолжила на вечер попробовать. Завтра его придется вернуть. — Мария рассмеялась. — Все у меня взаймы, вся моя жизнь!

— Так это и есть самое интригующее. Кому же понравится все время оставаться самим собой. Тому, кто берет взаймы, открыт весь мир.

Она бросила на меня быстрый взгляд:

— Тому, кто крадет, тоже?

— Гораздо меньше. Вор хочет обладать. А это сужает свободу.

— Нам это не нужно, правда?

— Нет, — подтвердил я. — Это не нужно ни вам, ни мне.

Мы вышли на Вторую авеню. Парад гомосексуалистов был в полном разгаре. Пудели всех мастей расселись над водосточным желобом. Рядом, поблескивая золотыми браслетами, стояли их хозяева.

— Когда тебе все безразлично, боишься меньше? — спросила Мария, уворачиваясь от двух тявкавших такс.

— Больше, — возразил я. — Ведь, кроме страха, у тебя ничего не остается.

— Даже надежды?

— Нет, надежда тоже остается. Пока дышишь. Надежда умирает тяжелее, чем ты сам.

Мы подошли к дому, в котором она жила. Мария замерла перед дверью — такая тоненькая, хрупкая, но, как казалось мне, такая неуязвимая. Слабые отсветы автомобильных фар пробегали по ее лицу.

— Ты ничего не боишься, ведь правда?

— Сейчас нет, — ответил я, притягивая ее к себе.

Вернувшись в гостиницу, я застукал Феликса О’Брайена рядом с холодильником. Я вошел совершенно бесшумно, и он меня не заметил. Он сидел перед супницей с громадной поварешкой в руке и самозабвенно пожирал мой гуляш. Его рот был измазан соусом; рядом на столе красовалась бутылка пива «Будвайзер».

— Приятного аппетита, Феликс! — поздоровался я.

Он выронил поварешку из рук.

— Черт! — простонал он. — Ну я и влип!

Недолго думая, Феликс пустился в объяснения:

— Слаб человек, господин Зоммер. Особенно по ночам, когда один…

Было видно, что к русской водке он даже не прикоснулся. Этикетка подействовала.

— Ешьте спокойно, Феликс, — сказал я. — Там есть еще торт. Огурцы-то вы небось уже уговорили?

Он кивнул.

— Ну хорошо. Тогда доедайте и все остальное, — предложил я.

Водянистые глаза Феликса заскользили по полкам открытого холодильника.

— Один я не справлюсь, — вздохнул он. — Но если вы не против, я заберу остатки домой, поделюсь с родными. Тут еще много всего.

— Пожалуйста. Только супницу верните. Она не моя. И смотрите не разбейте.

— Конечно, не разобью! А вы настоящий христианин, господин Зоммер! Хотя и еврей.

Я поднялся к себе в комнату. «Страх, — думал я. — Есть много видов страха». Я вспомнил Розенталя с его извращенными понятиями о верности. Сейчас, ночью, они уже не казались мне такими извращенными. И даже не очень чуждыми. Ночью все было иначе, ночью царили другие законы, нежели днем.

Свой старый костюм — тот, что достался мне от Зоммера, — я повесил в шкаф, предварительно проверив карманы. В одном из них я обнаружил неотосланное письмо эмигранта Зааля: «…я и подумать не мог, что они будут отправлять в лагеря женщин и детей! Я должен был остаться с вами. Теперь я так раскаиваюсь! Рут, любимая, я очень часто вижу тебя во сне. Ты все время плачешь…»

Я бережно отложил письмо. Внизу затянул песню негр, выносивший мусор.

XII

Если у Сильвера я работал под землей, в катакомбах его подвала, то у Реджинальда Блэка меня перевели под крышу, в мансарду. Я должен был составить каталог на все купленное и проданное Блэком за всю его жизнь, снабдить фотографии картин данными об их происхождении и исследовать достоверность информации. Это была легкая работа. Я сидел в просторном, светлом чердачном помещении с выходом на террасу, откуда открывался вид на Нью-Йорк. Окруженный всеми этими фотографиями, я часто забывал, где я, и мне представлялось, будто я сижу в Париже, над Сеной, где-нибудь на набережной Больших Августинцев.

Реджинальд Блэк время от времени поднимался ко мне с визитом, благоухающий туалетной водой «Кнайзе» и гаванской сигарой.

— Разумеется, вы не сможете проделать работу в полном объеме, — рассуждал он, ласково поглаживая свою ассирийскую бородку. — Тут, естественно, недостает многих фотографий, которые сделали торговцы в Париже при покупке картин у художников. Но это уже ненадолго. Вы слыхали, что союзники высадились в Нормандии?

— Нет. Я сегодня еще не слушал радио.

Блэк кивнул:

— Франция открыта! Идем на Париж!

Я пришел в ужас, даже не сразу поняв, почему. И только потом до меня дошло: это же многовековой тевтонский боевой клич — от Блюхера и Бисмарка до Вильгельма II и Гитлера. Только теперь все наоборот: на сей раз на Париж, оккупированный гестаповцами и генералами, идем мы.

— Боже милосердный! — сказал я. — Вы представляете, что немцы сделают с этим городом, прежде чем сдадут его?

— То же самое, что и с Римом, — заявил Блэк. — Они сдадут его без боя.

Я покачал головой:

— Рим они сдали, не подвергнув предварительно опустошению только потому, что там резиденция папы, с которым они заключили достойный проклятия, позорный для папы конкордат. Папа для них почти союзник. Это он позволил ловить евреев под стенами Ватикана, лишь бы защитить католиков в Германии. И ни разу по-настоящему не протестовал, хотя более чем кто-либо другой был осведомлен о преступлениях нацистов; гораздо лучше, чем большинство немцев. Немцы сдали Рим без боя, потому что, если бы они его разрушили, на них ополчились бы немецкие католики. К Парижу все это не относится. Франция для немцев заклятый враг. Реджинальд Блэк озадаченно посмотрел на меня:

— Вы считаете, город будут бомбить?

— Не знаю. Может, у немцев не хватит на это самолетов. А может, американцы будут их сбивать на подлете к городу.

— Вы полагаете, они рискнут бомбить Лувр? — с ужасом спросил Блэк.

— Если они будут бомбить Париж, вряд ли они сумеют сделать исключение для Лувра.

— Бомбить Лувр?! Со всеми его невосполнимыми художественными сокровищами? Да все человечество возопит от возмущения!

— Человечество не возопило, когда бомбили Лондон, господин Блэк.

— Но чтобы Лувр?! И музей Жё-де-Пом со всеми шедеврами импрессионистов! Невозможно! — От волнения Блэк не сумел сразу подобрать слова. — Бог этого не допустит! — прошептал он наконец.

Я молчал. Бог допустил и другие вещи. Реджинальд Блэк, вероятно, знал об этом лишь то, что писали в газетах. Когда видишь своими глазами, все выглядит иначе. Например, перелистав газеты, можно без особых переживаний принять к сведению, что еще двадцать тысяч человек умерщвлены; как правило, читатель отделывался легким шоком — для него это лишь цифры на бумаге. Совсем другое дело, когда человека замучивают до смерти медленной пыткой у тебя на глазах, а ты бессилен помочь. Единственного человека, которого ты любил, а не абстрактные двадцать тысяч.

— Ради чего мы тогда живем, если возможно такое? — сказал Блэк.

— Чтобы в следующий раз по возможности предотвратить подобное. Хотя я лично в это не верю.

— Не верите? Во что вы тогда вообще верите?

— В невозможное, господин Блэк, — сказал я, чтобы хоть как-то успокоить его. Не хватало только, чтобы он посчитал меня анархистом.

Блэк внезапно улыбнулся:

— Тут вы правы. А теперь — бросайте работу! Я пришел сюда, потому что хочу вам кое-что показать. Пойдемте со мной!

Мы спустились в студию, где Блэк показывал клиентам свои картины. Мне было немного не по себе; весть о том, что Париж снова оказывается в полосе военных действий, сильно меня взволновала. Я любил Францию и, как ни странно, считал ее чем-то вроде второй родины, несмотря на все, что мне выпало испытать в этой стране. В сущности, мне пришлось там ненамного хуже, чем в Бельгии, Швейцарии, Италии или Испании. Но с Францией меня связывали иные, более живые воспоминания, которые теперь, отойдя в прошлое, быстро превратились в лучезарные. Там было пестрей, печальней и сердце разрывалось чаще, чем в тех краях, где царило только однообразие чужбины и постоянного бегства. Впрочем, с началом войны и во Франции все стало совсем по-другому. Однако даже чувство опасности не вытеснило моей привязанности к этой стране.

— Взгляните, — сказал Реджинальд Блэк, указывая на картину, стоявшую на мольберте.

Это был Моне. Поле с цветущими маками, а на заднем плане женщина в белом платье и с зонтиком от солнца, идущая по узенькой тропинке. Солнце, зелень, небо, белые облака, лето, сверкание цветущих маков и вдали нечеткая фигура женщины.

— Какая картина! — восхитился я. — Какой покой!

Некоторое время мы оба молча смотрели на картину. Блэк достал портсигар, раскрыл его, быстро заглянул внутрь и отложил в сторону. Потом подошел к лакированному, черного дерева, ящику для сигар, которые с помощью искусственного охлаждения и увлажняющей губки сохранялись в должном состоянии. Он достал оттуда две сигары.

— Такую картину — только с «Ромео и Джульеттой», — объявил он торжественно.

Мы зажгли наши гаванские сигары. Постепенно я начал уже к ним привыкать. Блэк плеснул в две рюмки коньяку.

— Покой! — сказал он. — И немного комфорта. Это ведь не святотатство. Одно другому нисколько не вредит.

Я кивнул. Коньяк был великолепен. Не обычный коньяк для клиентов, а личная бутылка Блэка. Судя по всему, он был не на шутку взволнован.

— И вот в нечто подобное скоро будут стрелять, — заметил я, кивнув на картину.

— Наш мир таков, каким его устроил Бог, — произнес Блэк не без пафоса. — Вы в Бога верите?

— Да как-то не успел поверить, — ответил я. — Я имею в виду в жизни. В искусстве — да. Вот сейчас, например, я молюсь на картину, плачу сухими слезами и наслаждаюсь солнцем Франции в этом коньяке. И все это одновременно. Кто живет, как я, должен уметь успевать много всего сразу, невзирая на то, что одно может противоречить другому.

Блэк слушал меня чуть наклонив голову.

— Я вас понимаю, — сказал он. — Когда торгуешь искусством, тоже надо уметь все сразу. Любить искусство и одновременно торговать им. Каждый торговец искусством — это Джекил и Хайд [32].

— Но эту картину вы ведь не станете продавать? — спросил я.

Блэк вздохнул:

— Она уже продана. Вчера вечером.

— Какая жалость! Неужели нельзя отменить сделку?! — пылко воскликнул я.

Блэк глянул на меня с иронической усмешкой:

— Как это?

— Да, вы правы. Разумеется, нельзя.

— Хуже того, — сказал Блэк. — Картина продана оружейному магнату. Человеку, который производит оружие для победы над нацистами. И поэтому считает себя благодетелем человечества. А то, что с помощью этого оружия сейчас опустошается Франция, он считает прискорбным, но неизбежным. Высокоморальная личность. Столп общества и опора церкви.

— Ужасно. Картина будет мерзнуть и звать на помощь.

Блэк налил нам по второй рюмке.

— В эти годы будет много криков о помощи. Ни один не будет услышан. Но если бы я знал, что Париж под угрозой, я бы не продал ее вчера.

Я посмотрел на Блэка, этого Джекила-Хайда, с большим сомнением.

— Я подержал бы ее у себя еще несколько недель, — добавил он, подтвердив мои сомнения. — По крайней мере, пока Париж не освободят.

— Будем здоровы! — сказал я. — В человечности тоже надо знать меру.

Блэк расхохотался.

— Для многих вещей можно подыскать замену, — произнес он затем задумчиво. — Даже в искусстве. Но знай я вчера то, что знаю сегодня, я бы взял с этого пушечного короля тысяч на пять больше. Это было бы только справедливо.

Я не сразу сообразил, при чем здесь справедливость. Вероятно, она крылась в каком-то запутанном космическом компромиссе между Блэком и остальным миром. Я ничего не имел против.

— Под заменой я имею в виду музеи, — продолжал Блэк. — В Метрополитен, к примеру, очень хорошая коллекция Моне, Мане, Сезанна, Дега и Лотрека. Вам это, конечно, известно?

— Я еще не был там, — признался я.

— Но почему? — изумился Блэк.

— Предрассудок. Не люблю музеи. У меня там начинается клаустрофобия.

— Как странно. В этих огромных, пустых залах? Единственное место в Нью-Йорке, где можно подышать нормальным воздухом, свежим, очищенным и даже охлажденным, — все это только ради картин, разумеется. — Блэк поднялся из кресла и принес из соседней комнаты два цветочных натюрморта. — Тогда в утешение надо показать вам кое-что еще.

Это были два маленьких Мане. Пионы в стакане воды и розы.

— Еще не проданы, — сообщил Блэк, отставив Мане и повернув его лицом к стенке. На мольберте остались только цветы. Внезапно они заполнили собой все серое пространство комнаты, будто увеличившись в десять раз. Казалось, ты чувствуешь их аромат и ощущаешь прохладу воды, в которой они стоят. От них исходило изысканное спокойствие и тихая внутренняя энергия истинного произведения искусства, как если бы художник впервые сотворил эти цветы и до него их не существовало на свете.

— Какой чистый мир, правда? — благоговейно произнес Блэк некоторое время спустя. — Пока можно в это спрятаться, кажется, еще ничто в твоей жизни не потеряно. Мир без кризисов, без разочарований. Пока ты в нем, можно поверить в бессмертие.

Я кивнул. Картины были чудесны. И даже все, что Блэк о них сказал, было правдой.

— И, несмотря на это, вы их продаете?

Он снова вздохнул:

— Ну а что мне остается делать? Жить-то нужно.

Он направил на обе картины конусообразную лампу, ярко осветившую их.

— Но не фабриканту оружия, — заявил он. — Такие, как он, маленькие картины не воспринимают. Если получится, продадим женщине. Одной из богатых американских вдов. Нью-Йорк ими кишмя кишит. Мужчины изнуряют себя работой, жены переживают их и получают наследство. — Он повернулся ко мне с заговорщицкой улыбкой. — Когда Париж освободят, снова станут доступны тамошние сокровища. Там такие частные коллекции, против которых все, что есть здесь, просто халтура. Людям понадобятся деньги. А значит, и торговцы. — Блэк мягко потер свои чересчур белые руки. — Я знаю, у кого в Париже есть еще два Мане. Похожие на эти. И они уже скоро упадут нам прямо в руки.

— Упадут? В каком смысле?

— Владельцу нужны деньги. Так что, как только Париж освободят… — Блэк погрузился в мечты.

Вот она разница, подумал я. В его понимании город освободят, в моем — снова оккупируют. Блэк погасил лампу.

— Это и есть самое прекрасное в искусстве, — сказал он. — Оно никогда не кончается. Им можно восторгаться снова и снова.

«И продавать», — мысленно добавил я почти равнодушно. Я хорошо понимал Блэка: он честно, без каких-либо задних мыслей высказывал свои соображения. Он преодолел в себе примитивную страсть к обладанию, свойственную ребенку и варвару. Он посвятил себя древнейшему в мире ремеслу — ремеслу торговца. Он покупал, продавал, а между делом позволял себе роскошь верить, что на сей-то раз он это ни за что не продаст. Да он счастливый человек, подумал я без всякой зависти.

— Вы приходите в музей, — продолжал рассуждать Блэк, — а там висит все, о чем только можно мечтать, и даже больше. И оно ваше — если только вы не хотите непременно утащить все к себе домой. Вот что такое подлинная демократия. Когда искусство общедоступно. Самое прекрасное в мире доступно каждому.

Я усмехнулся:

— Когда что-то любишь, хочешь обладать этим.

Блэк покачал головой:

— Только когда перестаешь стремиться к обладанию, начинаешь обладать по-настоящему. У Рильке есть строчка: «Я не коснулся тебя, но взял тебя в плен». Это девиз торговца искусством. — Он тоже усмехнулся. — Или, по крайней мере, оправдание его сущности двуликого Януса.

Джесси Штайн давала свой очередной прием. Двойняшки подавали гостям кофе и пирожные. Из граммофона доносились песни Таубера [33].

Джесси была в темно-сером. Она скорбела по разоренной Нормандии и сдержанно ликовала в связи с изгнанием оттуда нацистов.

— Раздвоение какое-то, — сказала она. — Прямо сердце разрывается. Я до сегодня и не знала, что можно плакать и ликовать одновременно.

Роберт Хирш обнял ее за плечи.

— Можно! — возразил он. — И ты всегда это знала, Джесси. Только твое несокрушимое сердце опять и опять забывало об этом.

Джесси прильнула к нему:

— И ты не считаешь подобное безнравственным?

— Нет, Джесси. Ни в малейшей степени. Это трагично. Поэтому давай лучше видеть во всем только светлые стороны, иначе наши измученные сердца просто не выдержат.

Коллер, составитель кровавого списка, забившись в угол под фотографиями с траурными рамками, яростно спорил о чем-то с писателем-комедиографом Шлётцем. Они только что внесли в список еще двоих генералов — этих предателей по окончании войны следовало немедленно расстрелять. Кроме того, они трудились сейчас над вторым списком — нового немецкого правительства в изгнании. Работы у них было по горло: каждую пару дней они назначали или снимали какого-нибудь министра. В данный момент Коллер и Шлётц ожесточенно спорили, ибо не могли прийти к согласию насчет Розенберга и Гесса: казнить их или приговорить к пожизненному заключению. Коллер выступал за казнь.

— И кто же будет приводить приговор в исполнение? — подойдя к ним, поинтересовался Хирш.

Коллер раздосадован но посмотрел на него:

— А вы, господин Хирш, оставьте нас в покое с вашими пораженческими замечаниями.

— Предлагаю свои услуги, — не унимался Хирш. — На все приговоры. При одном условии: первого расстреляете вы, собственноручно.

— О каком таком расстреле вы говорите? — взвился Коллер. — Доблестная солдатская смерть? Им бы очень понравилось! А они даже гильотины не заслужили! Фрик, нацистский министр внутренних дел, приказал так называемых изменников родины забивать ручным топором! И в стране поэтов и мыслителей это распоряжение действует уже десять лет! Вот точно так же надо будет обойтись со всеми этими нацистами. Или, может, вы хотите их помиловать?

Джесси встревоженной наседкой уже подлетела к гостям.

— Роберт, не ссорься! Доктор Боссе только что приехал. Он хочет тебя видеть.

Хирш со смехом дал себя увести.

— Жалко, — процедил Коллер. — Я бы ему сейчас…

Я остановился.

— И что бы вы сейчас? — поинтересовался я, делая шаг в его сторону. — Можете спокойно сказать мне все, что вы хотели сказать моему другу Хиршу. В моем случае это даже не так опасно.

— А вам-то что? Не лезьте в дела, которые вас не касаются.

Я сделал еще один шаг в его сторону и слегка толкнул в грудь. Он стоял возле кресла, в которое и упал. Это был очень легкий толчок, а Коллер свалился только потому, что стоял к креслу слишком близко. Но он и не подумал встать; он продолжал сидеть в кресле и шипеть на меня.

— Вы-то что лезете? Вы, гой несчастный, вы, ариец! — Он прошипел эти слова как смертельное оскорбление.

Я озадаченно смотрел на него и ждал.

— Еще что? — спросил я. Я ждал слова «нацист». Мне уже случалось слышать подобное. Но Коллер молчал. Я смотрел на него сверху вниз.

— Надеюсь, вы не собираетесь бить сидячего?

Только тут я осознал весь комизм положения.

— Да нет, — отозвался я. — Я вас сперва подниму.

Одна из близняшек предложила мне кусок песочного торта. Голодный после блэковского коньяка, я с удовольствием взял его. Вторая близняшка подала чашку кофе.

— Как видите, — сказал я Коллеру, который сценку с двойняшками рассматривал как явное оскорбление, — руки у меня заняты. К тому же я никогда не дерусь с актерами — это все равно что бить зеркало.

Я отвернулся и увидел перед собой Лео Баха.

— Я кое-что выяснил, — прошептал он. — Насчет двойняшек. Они обе пуританки. Ни одна не потаскушка. Это стоило мне костюма. Пришлось в чистку отдавать. Эти бестии просто чудовища с кофейниками. Даже чашками с молоком швыряются, стоит их ущипнуть. Садистки какие-то!

— Это костюм из чистки?

— Да нет. Это просто мой черный. А тот, другой, — серый. И очень маркий.

— Вы обязаны пожертвовать его музею научных исследований…

Доктор Боссе был худощавый человек со скромной темной бородкой. Он сидел между продавцом чулок Шиндлером, в прошлом ученым, и композитором Лотцем, который теперь подвизался в качестве агента по продаже стиральных машин. Джесси Штайн потчевала гостя пирожными и кофе так, будто он только что закончил курс лечебного голодания. Боссе покинул Германию незадолго до начала войны; много позже, чем подавляющее большинство эмигрантов.

— Надо было языки учить, — сетовал он. — Не латынь и греческий, а английский. Тогда дела мои были бы получше, чем сейчас.

— Ерунда! — решительно не соглашалась Джесси. — Английский ты еще выучишь. А плохо тебе сейчас только потому, что один подонок, тоже эмигрант, тебя подло обманул. Скажи наконец всю правду!

— Ну, Джесси, случаются ведь вещи и похуже.

— Обманул и обокрал! — Джесси пришла в такое возбуждение, что ее рюши затряслись. — У Боссе была ценнейшая коллекция почтовых марок. Лучшие экземпляры он еще в Берлине отдал другу, когда тому разрешили выезд. Он должен был хранить их для Боссе за границей, пока он не прибудет сюда. А теперь тот утверждает, что никаких марок в глаза не видел.

— У него, конечно, их конфисковали на границе? — спросил Хирш. — Обычно так все говорят.

— Этот подлец гораздо хитрей. Скажи он так, он бы признал, что брал эти марки, и тогда у Боссе было бы некоторое, хотя и слабенькое, право на возмещение ущерба.

— Нет, Джесси, не было бы у него такого права, — сказал Хирш. — Расписку вы, конечно, не брали? — обратился он к Боссе.

— Конечно нет! Это было исключено. У меня могли бы ее найти!

— А у того — найти марки, — добавил Хирш.

— Вот-вот. А у него найти марки.

— И вас обоих прикончили бы, верно? Или кого-то одного. Потому вы и не брали расписку.

Боссе смущенно кивнул:

— Потому я ничего и не предпринял.

— Вы и не могли ничего предпринять.

— Роберт! — воскликнула Джесси с досадой. — Уж не собираешься ли ты оправдывать этого подонка?

— Сколько стоили марки? Приблизительно, — допытывался Хирш.

— Это были мои лучшие экземпляры. Коллекционер, пожалуй, дал бы за них от четырех до пяти тысяч долларов.

— Целое состояние! — горячилась Джесси. — А теперь ему даже нечем заплатить за экзамены на врача!

— Вы правы, конечно, — сказал Боссе, как бы извиняясь перед Хиршем. — Все лучше, чем если бы они достались нацистам.

Джесси смотрела на него почти с негодованием.

— Вечно это «все лучше»! Почему ты не проклинаешь этого мерзавца на чем свет стоит?

— Потому, что это не имеет смысла, Джесси. К тому же он брал на себя большой риск, когда соглашался провезти марки.

— Нет, я с ними просто с ума сойду! Ну как же не войти в положение другого?. Как, вы думаете, поступил бы нацист на вашем месте? Да он избил бы этого мошенника до смерти!

— Мы не нацисты.

— Ну и кто же мы тогда? Вечные жертвы?

В своих серебристо-серых рюшах Джесси напоминала сейчас нахохлившегося, рассерженного попугая. Слегка забавляясь, Хирш похлопал ее по плечу:

— Ты, Джесси, последняя маккавейка в этом мире.

— Не смейся! Иногда я просто задыхаюсь!

Она снова доверху наполнила тарелку Боссе сладостями.

— Ешь хотя бы, раз уж отомстить за себя не можешь.

После этих слов Джесси встала, поправляя свои одежды.

— А ты сходи к Коллеру, — посоветовал ей Хирш. — Этот всех поубивает, как только вернется. Он же для тебя истинный неумолимый мститель, Джесси. У него все записано. Боюсь, несколько лет тюрьмы мне в его списке тоже обеспечены.

— Ах, этот идиот? Единственное, что он сделает, — помчится в ближайший театр за первой попавшейся ролью.

Боссе покачал головой:

— Не трогайте его, пусть спокойно играет в свои детские игры. Это последняя из иллюзий, которую нам предстоит утратить: что в награду за все испытания нас примут дома с радостью и извинениями. На самом деле мы им там нисколько не нужны.

— Это сейчас не нужны. Зато когда с нацистами будет покончено… — начал было продавец чулок профессор Шиндлер.

Боссе взглянул на него.

— Я же видел, как все это происходило, — возразил он. — Нацисты не марсиане, что свалились с неба и изнасиловали бедную Германию. В эти сказки верят только те, кто давно уехал. А я слушал восторженные вопли, видел в кино разинутые, воющие глотки десятков тысяч немцев на их партийных съездах. Слышал их кровожадный рык по десяткам радиостанций. Газеты читал. — Он повернулся к теперешнему продавцу чулок профессору Шиндлеру. — И я был свидетелем более чем восторженных заверений в лояльности к режиму со стороны немецкой интеллигенции — адвокатов, инженеров и даже людей науки, господин профессор. И так изо дня в день в течение шести лет.

— А как же те, кто поднял мятеж двадцатого июля? — не сдавался Шиндлер.

— Это меньшинство. Безнадежно малое меньшинство. Люди их собственной касты отдали их палачам на расправу. Разумеется, есть и порядочные немцы, но они всегда были в меньшинстве. Из почти трех тысяч немецких профессоров в четырнадцатом году две тысячи девятьсот выступили за войну и только шестьдесят против. С тех пор ровным счетом ничего не изменилось. Толерантность всегда была в меньшинстве.

Как и человечность. Так что оставьте этому стареющему актеришке его детские мечты. Пробуждение все равно будет ужасным. Никому он не будет нужен. — Боссе обвел присутствующих меланхолическим взглядом. — Никто не захочет, чтобы мы вернулись. Мы для всех будем только живым укором, от которого каждый захочет избавиться.

Все промолчали.

Я возвращался к себе в гостиницу. Прием у Джесси Штайн настроил меня на грустный лад. Я думал о Боссе, который пытался начать жизнь заново. В 1938 году он оставил в Германии свою жену. Она не была еврейкой. Пять лет она выдерживала давление гестапо и не соглашалась на развод. За пять лет из цветущей женщины она превратилась в нервную развалину. Не реже чем раз в две недели Боссе таскали на допрос. Поэтому каждый день с четырех до семи утра супруги тряслись от страха — в это время за ним обычно приезжали. Допросы начинались на следующий день или несколько дней спустя. Боссе помещали в камеру, уже битком набитую евреями. Они сидели там на корточках, прижавшись друг к другу, и обливались холодным потом от ужаса. В эти часы в камере возникало своеобразное братство. Люди шептались друг с другом, но друг друга не слышали. Их слух был обращен наружу — туда, откуда мог раздаться топот сапог. Да, они были братством, где каждый тщился помочь другому хотя бы маленьким советом, однако в этом братстве взаимная приязнь зловещим образом сочеталась почти что с ненавистью — словно на всю их камеру было отпущено определенное число шансов на спасение, и каждый новый человек уменьшал шансы остальных. Элита немецкой нации время от времени вытаскивала кого-нибудь на допрос, пиная ногами, подгоняя ударами и руганью, — двадцатилетние молодчики иначе не мыслили себе обращение с беззащитными людьми. Тогда в камере воцарялось молчание. Все ждали. Ждали, почти не дыша и не глядя друг на друга. Когда наконец, нередко много часов спустя, в камеру швыряли содрогающееся, кровавое месиво человеческой плоти, все молча принимались за работу. Боссе настолько к этому привык, что, когда его в очередной раз забирали, просил свою плачущую жену сунуть ему в карманы побольше носовых платков — он мог использовать их для перевязок. Брать с собой бинты он не решался. Его бы тут же обвинили в клеветнических измышлениях и уже не выпустили бы. Даже перевязка сокамерника была актом огромного мужества. Случалось, что людей, которые ее делали, забивали до смерти — «за обструкцию». Боссе вспоминал несчастных жертв, которых бросали в камеру после допроса. Они часто не могли шевельнуться, но некоторые из них шептали охрипшими от крика голосами, таращась на сокамерников безумными глазами, из которых улетучились последние проблески мысли, — горячечными, блестящими глазами на превращенных в отбивную лицах: «Мне повезло, меня не оставили». «Быть оставленным» означало оказаться в подвале, где задержанных медленно затаптывали насмерть, или в концлагере, где их сначала истязали, а потом гнали к колючей проволоке, через которую был пропущен электрический ток.

Боссе всякий раз возвращался. Свою врачебную практику он давно уже был вынужден уступить другому врачу. Его преемник предложил ему за нее тридцать тысяч марок, а выплатил тысячу — притом что стоила она все триста тысяч. Просто в один прекрасный день явился штурмфюрер, родственник того врача, и поставил Боссе перед выбором: либо его отправят в лагерь, поскольку он незаконно практикует, либо он берет тысячу марок и пишет расписку в том, что получил тридцать тысяч. Боссе знал, как ему следует поступить: он написал расписку. За эти годы его жена вполне созрела для сумасшедшего дома. Но по-прежнему не соглашалась подавать на развод. Ей казалось, что этим она спасает Боссе от лагеря — что ни говори, она не еврейка.

Жена соглашалась развестись, только если Боссе сможет уехать из страны. Ей нужно было знать, что он в безопасности. И тут Боссе неожиданно выпала удача. Тот самый штурмфюрер — он тем временем уже стал оберштурмфюрером — однажды вечером его навестил. Был он в штатском и после некоторых колебаний все-таки выложил свою просьбу: не может ли Боссе сделать аборт его подруге. Он был женат, и его жена не разделяла национал-социалистические идеи насчет необходимости иметь как можно больше детей, пусть даже по двум или трем доброкачественным наследственным линиям. Она считала свою собственную наследственную линию вполне достаточной. Боссе отказался. Он решил, что его заманивают в ловушку. Но на всякий случай осторожно напомнил, что его преемник тоже врач, — не лучше ли господину оберштурмфюреру обратиться к нему; они родственники, и к тому же — на это Боссе мягко намекнул — тот весьма многим ему обязан. Оберштурмфюрер досадливо отмахнулся от советов Боссе.

— Да не хочет эта падаль! — воскликнул он в сердцах. — Я тут попробовал однажды осторожно намекнуть ему. Так эта подлюга закатил целую речь в духе национал-социализма про наследственную массу, генетическое достояние нации и прочую чушь! Сами видите, вот она — благодарность! А я еще помог этому сопляку обзавестись врачебной практикой! — В глазках упитанного оберштурмфюрера не было заметно и тени иронии. — А с вами совсем другое дело, — продолжал он. — Тут уж точно останется между нами. Шурин мой, сволочь эта, в случае чего и проболтаться может. Или шантажировать меня всю оставшуюся жизнь.

— Но и вы могли бы шантажировать его, если он пойдет на запрещенное хирургическое вмешательство, — осмелился возразить Боссе.

— Я простой солдат, — прервал его оберштурмфюрер. — Я во всех этих штуках ни черта не смыслю. А с вами, дорогуша, все гораздо проще. Мы друг друга понимаем. Вам запрещено работать, мне запрещено даже заикаться про аборт. Итого, для нас обоих никакого риска. Девушка придет к ночи, а утром отправится домой. Порядок?

— Нет! — выкрикнула госпожа Боссе из-за двери. Мучимая страхом, она подслушала весь разговор. Теперь, как разрушенный призрак, она стояла перед ними, крепко ухватившись за дверной косяк.

Боссе вскочил.

— Оставь меня! — сказала его жена. — Я все слышала. Ты ничего этого не сделаешь. Ничего, пока не получишь разрешение на выезд. Такова цена. Устройте ему разрешение на выезд, — обернулась она к оберштурмфюреру.

Тот попытался было втолковать ей, что это совсем не по его части. Но жена была неумолима. И даже пустилась на шантаж: она, мол, все расскажет его начальству. Оберштурмфюрер ее высмеял: да кто ей поверит! Тут показание и там показание. Ее слово против его слова! Оберштурмфюрер и какая-то жена еврея!

— Такая же арийка, как и вы, — парировала госпожа Боссе, впервые в жизни произнеся смешное слово «арийка» при своем муже. — И это не одно показание против другого — женщина беременна, это и будет самое бесспорное показание.

Боссе смотрел на жену во все глаза: такой он ее ни разу в жизни не видел. Она была в полном изнеможении, но смогла выстоять до конца. Ей даже удалось убедить оберштурмфюрера. Тот сперва пытался отделаться обещаниями, но она на них не поддалась. Сперва разрешение на выезд — потом аборт. И свершилось почти невозможное! У оберштурмфюрера нашлись нужные связи; к тому же госпожа Боссе в случае выезда мужа гарантировала развод. Помогло и то и другое. В хаосе этой бюрократии ужаса иной раз возникали вот такие оазисы везения. Молодая женщина пришла примерно две недели спустя, ночью. Кстати, когда все было позади, оберштурмфюрер заявил Боссе, что была, оказывается, еще одна важная причина, по которой он выбрал именно его: еврейскому врачу он доверяет куда больше, чем своему кретину шурину. До последней минуты Боссе страшился западни. Оберштурмфюрер вручил ему двести марок гонорара. Боссе отказывался, но тот просто запихнул деньги ему в карман.

— Дорогуша доктор, они вам еще пригодятся! — Подружку свою он действительно любил.

Боссе за эти годы стал настолько подозрительным и суеверным, что даже не попрощался с женой. Ему казалось, что этим он как бы перехитрит судьбу. Если попрощаемся, думал он, его обязательно вернут обратно. Но его выпустили. Сначала он очутился во Франции. Потом в Лиссабоне. А теперь, сидя в госпитале в Филадельфии, он страшно раскаивался, что даже не поцеловал жену на прощание. Он был очень чувствительный человек и не мог себе этого простить. Жену он очень любил. Он никогда больше о ней не слышал. Да это было и невозможно — ведь вскоре грянула война.

У дверей гостиницы «Рауш» стоял «роллс-ройс» с шофером. Выглядел он здесь как золотой слиток в навозной куче.

— Вон наконец подходящий кавалер для вас, — услышал я обращенный к кому-то голос Мойкова из плюшевого холла. — У меня, к сожалению, нет времени.

Мария Фиола вышла мне навстречу из пальмового уголка. На ней был облегающий светлый костюм для верховой езды, в котором она выглядела совсем юной.

— «Роллс-ройс» на улице — это, конечно, ваш? — полюбопытствовал я.

Она засмеялась:

— Взят взаймы. У нас были съемки спортивной моды. Вот я и позаимствовала его, взаймы, как и все остальное, что у меня есть, — платья, в которых я фотографируюсь, украшения, которые я к этим платьям надеваю. И даже этот костюм! Верхом ездить я не умею. У меня все не свое, все неподлинное.

— Диадема Марии-Антуанетты была подлинная, — возразил я. — Да и «роллс-ройс», похоже, тоже настоящий.

— Согласна. Но мне все равно ничего не принадлежит. Получается, я обманщица, но вещи у меня подлинные. Вас это больше устраивает?

— Это гораздо опаснее, — сказал я и посмотрел на нее.

— Она ищет сопровождающего, — объяснил Мойков. — У нее «роллс-ройс» только на сегодняшний вечер. Завтра утром надо его вернуть. Не хочешь на один вечер стать авантюристом, разъезжающим по миру в шикарном авто?

— Я уже давно странствующий авантюрист. Правда, не столь элегантно. Это будет что-то новенькое.

— Вот и хорошо.

Мысленно я пересчитал свои деньги. Денег хватало — даже для пассажира «роллс-ройса». У меня еще оставались комиссионные Сильвера за голубой молитвенный коврик.

— Куда едем ужинать? — спросил я. — В «Вуазан»?

Это был единственный хороший ресторан, который я знал. Александр Сильвер потчевал там меня и своего брата Арнольда. Паштет из гусиной печенки я до сих пор не забыл.

— В «Вуазан» в таком мартышкином наряде меня вечером не пустят, — сказала Мария Фиола. — К тому же я уже поела. И шофер тоже. Спортивная фирма устроила небольшой фуршет. А вы? Наверное, где-нибудь в городе нашли очередную порцию неисчерпаемого гуляша?

— Только остатки шоколадного торта. Ну еще несколько маринованных огурчиков и кусочек черного хлеба. Весьма жалкое меню.

— Маринованные огурцы мы могли бы прихватить с собой. И хлеб тоже. У меня там в машине бутылка водки.

Мойков насторожился:

— Русской?

Мария Фиола улыбнулась:

— Кажется. Пойдемте лучше вместе с нами в машину, Владимир Иванович! Сами и проверите. Возьмите стакан побольше.

Мы последовали за ней. Водка оказалась русской. Мария Фиола налила Мойкову полный стакан. Водка была ледяная — в «роллс-ройсе», оказывается, имелся даже небольшой встроенный холодильник. Мойков отпил глоток и благоговейно, словно утоляющий жажду голубь, закатил глаза к небу.

— Вот когда сразу чувствуешь себя торговцем поддельным спиртным! — вздохнул он.

— Отчаяние подлинного художника перед оригиналом! — поддел я Мойкова. — Учись, Владимир! Главное — не падать духом! Твоя зубровка, кстати, не хуже.

— Даже лучше, — добавила Мария с нежностью. — В ней есть свой секрет: она утешает в минуты скорби. Ваше здоровье, Владимир Иванович!

Мы поехали по Пятой авеню к Центральному парку. Было еще очень жарко. Из зоопарка доносился вечерний рык львов. Озера застыли в полной неподвижности, словно отлитые из свинца.

— Этот костюм ужасно меня стесняет, — пожаловалась Мария Фиола. С этими словами она опустила шторку на окне, отделявшем нас от шофера. Тут я заметил и на остальных окнах такие же шторки. Они превращали машину в уютную комнату, куда нельзя заглянуть с улицы. Мария раскрыла свою сумку. — Сейчас надену что-нибудь полегче. По счастью, я захватила платье.

Она сняла жакет и короткие коричневые сапожки из мягкой кожи. Потом принялась стягивать бриджи. Ей не хватало места, хотя сиденья в машине были широкие и удобные. Я мало чем мог ей помочь. Мне оставалось только спокойно сидеть в полумраке салона, мимо которого медленно скользили зеленые тени парка, слушать мерный рокот мотора и вдыхать аромат духов, распространявшийся вокруг по мере того, как Мария раздевалась. Делала она это без малейшего смущения — наверно, рассудила, что на фотосессии в студии я все равно видел ее почти нагишом. Что же, это так, но тогда вокруг было много людей и света. А теперь мы были совсем рядом, в полумраке и тепле. И мы были одни.

— Какая вы загорелая, — заметил я.

Она кивнула:

— А я совсем бледная и не бываю никогда. Всегда лежу где-нибудь на солнышке. В Калифорнии, или в Мексике, или во Флориде. Всегда для этого находятся какие-нибудь теплые края. При нашей жизни нас частенько посылают туда на фотосъемки.

Голос ее звучал более низко, чем обычно. Я давно заметил, что в обнаженном виде женщины всегда говорят иначе, чем в одетом. Мария Фиола вытянула свои ослепительные ноги во всю длину и начала неспешно складывать бриджи. Потом положила их в сумку и извлекла белое платье. Она была невероятно красива — худощавая, но косточки нигде не выпирают. Французы называют такое сложение fausse maigre [34]. — Я сильно возбудился, но сидел не двигаясь. Уродливо комические сцены изнасилования в авто — это не для меня. К тому же шофер был рядом.

Мария открыла окно рядом со своим сиденьем, оставив шторку закрытой. Освежающий воздух моря ворвался в салон, смешиваясь с ароматом духов. Она вдохнула его полной грудью.

— Еще минутку, — сказала она. — Потом я надену платье. Водка в холодильничке. И рюмки там же.

— Слишком жарко для водки, — сказал я. — Даже для русской.

Она раскрыла глаза:

— По-моему, там есть и шампанское в маленьких бутылках. Эта машина шикарно оборудована. Владелец как-то связан с внешней политикой. Отсюда и водка. В Вашингтоне есть русское посольство — а русские наши союзники. Можно мне маринованный огурчик?

Я развернул пергаментную бумагу и протянул ей пакетик. Бюстгальтера на ней не было; я успел заметить, что он ей и не нужен. На ней были только шелковые трусики. Кстати, она не смущалась своего вида и была спокойна.

— Ах, как хорошо! — вздохнула она, беря огурец. — А теперь маленький глоточек водки. На мизинец, не больше.

Я нашел рюмки. Они были очень тонкого хрусталя. У владельца машины, судя по всему, был неплохой вкус.

— А вы разве не выпьете? — спросила Мария.

Я не мог представить, что для человека, которому принадлежал «роллс-ройс», имело хоть какое-нибудь значение, выпью я его водку или нет.

— Я превращаюсь в паразита, — заявил я. — Правда, поневоле.

Она засмеялась. У нее сейчас и смех был более таинственный, совсем не такой, как днем в одежде.

— В таком случае почему бы вам не стать паразитом-добровольцем? Это куда приятнее.

— Тоже верно. — Я налил рюмку и себе. — Ваше здоровье!

— Ваше здоровье, Людвиг!

Мария Фиола легким движением скользнула в платье и сунула ноги в белые сандалии. Потом подняла шторки на окнах. Поздний вечерний свет ворвался в машину. Солнце как раз заходило. Мы проезжали мимо музея Метрополитен. Красное зарево хлынуло в машину столь внезапно, что я вздрогнул. Музей, ослепительный закат — где я это уже видел? Я вспомнил тотчас же, не желая признаваться себе в этом. Темная фигура перед окном, яркий свет, лежащие без сознания на земле люди, равнодушный голос с саксонским акцентом: «Продолжайте! Следующий!»

Я слышал, как Мария что-то мне говорит, но ничего не понимал. Поток воспоминаний врезался в мозг как электрическая пила. Разом все снова воскресло во мне. Я машинально схватил рюмку и выпил. Мария Фиола опять что-то мне сказала. Я растерянно смотрел куда-то перед собой, по-прежнему не понимая ни слова. Мария была где-то далеко. Потом сделала какое-то движение рюмкой. Я поднял бутылку. Она покачала головой и засмеялась. И только тут ее слова обрели для меня смысл.

— Давайте выйдем из машины! — говорила она. — Тут ведь ваши места. Йорквилль.

— Хорошо, — ответил я.

Я был рад выйти из машины. Мария перекинулась несколькими словами с шофером. Я оглядывался по сторонам, глубоко вдыхая воздух. Широкая улица, дома, небо.

— Где мы? — спросил я.

— На Восемьдесят шестой улице. В Германии.

— В Германии?

— В Йорквилле. В немецком квартале. Вы что, никогда здесь не были?

— Нет.

— Хотите, поедем дальше?

Я покачал головой. Мария продолжала наблюдать за мной. Я не мог понять, зачем она притащила меня сюда, но и спросить остерегался. Благородство души здесь было явно ни при чем.

Улица, несмотря на ее ширину, тотчас же напомнила мне омерзительный немецкий городишко. По краям дороги стояли кондитерские, пивные и колбасные лавки.

— Вон кафе «Гайгер», — показала Мария. — Славится своими пирожными. Немцы ведь большие любители пирожных, верно?

— Да, — ответил я. — Пирожных и колбас. Так же как итальянцы любители макарон. Нет ничего удобнее таких вот примитивных обобщений, — любезно добавил я. Не хотелось мне втягиваться в очередной глупый спор с подобными дурацкими аргументами. Только не сейчас.

Мы молча шли по кварталу. Чувство было удручающее, мне казалось, будто я воспринимаю все каким-то странным образом, в раздвоенном виде. Я слышал вокруг себя немецкую речь и то и дело испуганно вздрагивал: я почти ожидал увидеть гестаповцев, подкарауливавших за дверями лавок, — столь сильным было это двойственное впечатление, бросавшее меня от спокойствия к ненависти и страху. Я казался себе неопытным канатоходцем, которого без страховой сетки вытолкнули на канат, протянутый посреди улицы между всеми этими домами и немецкими вывесками. Надписи по-немецки оглушали меня как удар. Вообще-то они были совершенно безобидные, но только не для меня. В них мне тоже виделся двойной, мрачный смысл, как и в людях, что шли нам навстречу и так по-будничному выглядели. Но я-то знавал их другими.

— Кафе «Гинденбург», — объявила Мария.

Она шла рядом со мной своей летящей походкой манекенщицы, желанная, но до ужаса чужая и недоступная. Казалось, она не чувствует этого спертого запаха захолустья, в котором я почти задыхался, — этой смеси простодушия, затхлого уюта и бездумного послушания, которые в любую минуту были готовы превратиться в свою противоположность.

— Как тут спокойно, — сказала Мария.

Знал я это спокойствие. В концлагерях возле бараков смерти цвели клумбы с геранями, а по воскресеньям играл лагерный оркестр; а в это же самое время заключенных били плетьми, а то и медленно затягивали петлю на их шее. Не зря ведь про Гиммлера рассказывали, как нежно он любил своих ангорских кроликов. Ни одного не дал убить. Зато еврейских детей — да. Тысячи.

Я чувствовал во всем теле легкую дрожь. Я внезапно понял, что не могу себе представить, как когда-нибудь снова вернусь в Германию. Я знал, ничего в жизни я не желаю столь же страстно, как этого возвращения, но не мог вырваться из замкнутого круга своих мыслей. Тут что-то совсем другое. Я мечтал вернуться на родину, чтобы отыскать убийц моего отца, а не для того, чтобы снова там жить. И сейчас, в это мгновение, я почувствовал, что никогда бы не смог там остаться. Меня бы всю жизнь преследовала эта двойная оптика: страна безобидных бюргеров и одновременно страна послушных убийц. Я чувствовал, что уже никогда не смогу их разделить. Слишком часто они были единым целым. Да и не хочу я ничего разделять. Передо мной была отвесная черная стена, которую я не мог преодолеть. Передо мной убийства, которые исковеркали всю мою жизнь. При малейшей мысли о них я прихожу в возбуждение и много дней не могу успокоиться. И не успокоюсь до тех пор, пока не расквитаюсь за эти убийства. Расквитаюсь сам, мне не нужно их искупление. Убийца должен поплатиться своей жизнью.

Я почти забыл о Марии. Внезапно я снова увидел ее. Она стояла перед обувным магазином в стойке охотника и придирчиво изучала витрину, вся чуть подавшись вперед и настолько углубившись в созерцание туфель, что, по-моему, она обо мне тоже забыла. Теплая волна нежности к ней вдруг поднялась в моей душе. Мы ничего друг о друге не знали именно потому, что мы такие разные. Это делало ее в моих глазах особенно дорогой и неприкосновенной и даровало ту особую интимную радость, которая никогда не выродится в пошлую фамильярность. Это придавало уверенности и ей и мне: мы понимали, что наши жизни могли идти рядом, не переплетаясь друг с другом. Возможно, где-то на этом пути найдется место и для кристаллика счастья — но без предательства и без прикосновения к прошлому.

— Подыскали что-нибудь? — спросил я.

Она подняла глаза:

— Слишком все тяжелое. Для меня чересчур солидно. А вы?

— Ничего, — ответил я. — Ровным счетом ничего.

Она внимательно посмотрела на меня:

— Не стоит возвращаться в прошлое, да?

— Туда вернуться невозможно, — ответил я.

Мария усмехнулась:

— Это дает человеку некоторую свободу, верно? Как тем птицам из легенды, у которых есть только крылья, а лапок нет.

Я кивнул:

— Зачем вы меня сюда привезли?

— Случайно вышло, — беспечно бросила она. — Вы же хотели прогуляться?

Может, и случайно, подумал я. Только я не верил в такие случайности. Само собой напрашивалось желание сравнить мирный уют этой цитадели нацизма с разрушениями Флоренции. В каждом из нас живут всякого рода враждебные настроения, которые могут внезапно вырваться наружу. Поэтому я ничего ей не ответил. Любой мой ответ был бы только ненужным вызовом и ударом в пустоту.

Мы подошли к кафе-кондитерской, которое в этот час было забито до отказа. Из зала доносилась музыка. Немецкие народные песни. Я уставился в открытую дверь. «Каждый из этих людей, с горящими глазами поглощающий сейчас взбитые сливки и франкфуртский пирог, может превратиться в оборотня и по приказу исполнить любую экзекуцию», — думал я. Тот факт, что эти люди живут в Америке, ничего не меняет в лучшую сторону. Скорее наоборот, они становились еще более яростными патриотами.

— Американцы очень великодушны, — сказал я. — Они никого не сажают.

— Сажают. Японцев в Калифорнии, — возразила Мария. — И немцам-эмигрантам там тоже после восьми вечера полагается сидеть дома и никогда не удаляться от поселений больше чем на восемь километров. Я была там. — Она рассмеялась. — Сажают, как всегда, не тех, кого надо.

— В большинстве случаев — да.

Из большой пивной по соседству послышалась духовая музыка. Немецкие марши. В окнах витрины висели кровяные колбасы. Каждое мгновение я ждал, что вот-вот услышу и «Хорст Вессель» [35].

— По-моему, с меня хватит, — сказал я.

— С меня тоже, — откликнулась Мария. — В этой обуви, похоже, только маршировать хорошо, для танцев она не годится.

— Тогда пойдем назад?

— Не пойдем, а поедем. Назад, в Америку, — сказала Мария.

Мы сидели в одном из ресторанов в Центральном парке. Перед глазами расстилались луга, от воды веял холодный ветер, откуда-то издалека доносились удары весел. Наступил вечер, и меж деревьев уже висели голубые тени ночи. Вокруг было тихо.

— Какая ты загорелая, — сказал я Марии.

— Ты это уже говорил в машине.

— Так то было сто лет назад. За это время я успел побывать в Германии и вернуться обратно. Какая ты загорелая! И как блестят твои волосы в этом освещении! Это же итальянский свет. Вечерний свет Фьезоле![36]

— Ты там бывал?

— Нет, только по соседству. Во Флоренции, в тюрьме. Но свет-то я все-таки видел.

— За что ты сидел в тюрьме?

— Документов не было. Но меня быстро выпустили и сразу же велели покинуть страну. А свет я знаю скорее по итальянским картинам. Он полон тайны, этот свет, возникающий из сияющих, пестрых теней. Вот как сейчас из твоих волос и твоего лица.

— Зато когда я несчастлива, волосы у меня не блестят и секутся, — сказала Мария. — И кожа становится плохой, когда я одна. Я не могу долго быть одна. Когда я одна — я ничто. Просто набор скверных качеств.

Официант подал нам бутылку чилийского белого вина. У меня было чувство человека, только что избежавшего большой опасности. Всколыхнувшийся страх, всколыхнувшаяся ненависть, всколыхнувшееся отчаяние снова остались где-то позади, там, куда я все время стремился их загнать, пока они были способны меня разрушить. В Йорквилле они прикоснулись ко мне кровавой лапой воспоминаний, но сейчас мне казалось, что в последний миг я все-таки успел сбежать. Теперь я чувствовал в себе глубокий покой, какого давно не испытывал, и не было ничего важнее для меня в этот час, чем птицы, прыгающие по нашему столу, склевывая крошки, чем желтое вино в бокалах и лицо, мерцающее передо мной в сумерках. Я глубоко вздохнул.

— Мне удалось сбежать, — сказал я.

— Будь здоров! — сказала Мария. — Мне тоже.

Я не стал спрашивать, от чего сбежала она. Наверняка не от того же, от чего я.

— В Париже, в «Гран Гиньоне», я однажды видел одноактную пьеску, — сказал я. — Двое сидят в гондоле воздушного аэростата. Он с подзорной трубой, все время смотрит вниз. Вдруг раздается страшный грохот. Тогда он опускает трубу и говорит своей спутнице: «Она только что взорвалась. Земля. Что будем делать?»

— Хорошенькое начало, — заметила Мария. — И чем же все кончилось?

— Как всегда в «Гран Гиньоне». Полной катастрофой. Но в нашем случае это необязательно.

Мария усмехнулась:

— Двое на воздушном шаре. И ни земли, ни родины. И что тут может случиться с теми, кто ненавидит одиночество, а счастье считает всего лишь зеркалом? Бесконечным зеркалом, которое снова и снова отражает только самое себя. Будем, Людвиг! Как хорошо быть свободным, когда ты не один. Или это противоречие?

— Нет. Осторожная разновидность счастья.

— Звучит не очень красиво, да?

— Не очень, — согласился я. — Но этого и не бывает никогда.

Она посмотрела на меня:

— Как бы ты хотел жить, когда все это кончится и все пути будут снова открыты?

Я надолго задумался.

— Не знаю, — вымолвил я наконец. — Я действительно не знаю.

XIII

— Где вы пропадаете? — набросился на меня Реджинальд Блэк.

Я показал ему на часы. Было десять минут десятого.

— Адвокаты открывают свои конторы только в девять, — сказал я. — Я должен был заплатить долг.

— Долги оплачиваются чеком. Это гораздо удобнее.

— Я пока что не обзавелся банковским счетом, — возразил я. — Только долгами.

Блэк меня поразил. Это был совсем не тот холеный светский господин с небрежными манерами, каким я его знал раньше. Сегодня это был очень беспокойный человек, хотя и старающийся не показывать свою нервозность. Даже лицо у него изменилось: вдруг куда-то исчезла припухлая мягкость, и бородка казалась более гладкой и прямой, уже не ассирийской, а скорее левантийской. Ну просто салонный тигр, выходящий на большую дорогу.

— У нас мало времени, — сказал он. — Надо перевесить картины. Пойдемте!

Мы прошли в помещение с двумя мольбертами. Из соседней комнаты со стальной дверью Блэк вынес две картины и поставил передо мной.

— Скажите быстро — только не раздумывая, — какую из них вы купили бы. Скорее!

Это были две картины Дега, обе с танцовщицами и обе без рам.

— Какую? — спрашивал Блэк. — Одну из двух. Какую? — допытывался Блэк.

Я кивнул на левую:

— Вот эта мне нравится больше.

— Меня не это интересует. Я спрашиваю, какую из них вы бы купили, будь вы миллионером?

— Все равно левую.

— А какую вы считаете более ценной?

— По всей видимости, другую. Она более выписана и не до такой степени эскизна. Да вы же сами все это лучше меня знаете, господин Блэк!

— В данном случае как раз нет. Меня интересует наивное, спонтанное суждение человека, который в этом почти не разбирается. Я имею в виду клиента, — добавил он, перехватив мой взгляд. — Да не обижайтесь вы чуть что! Сколько эти картины стоят, я и сам знаю. А вот клиент — всегда неизвестная величина. Теперь понимаете?

— Это тоже входит в мои обязанности? — поинтересовался я.

Блэк рассмеялся и в один миг превратился в прежнего, слегка опасного и не до конца внушающего доверие шармера.

— Почему вы не покажете клиенту обе картины сразу? — спросил я.

Блэк посмотрел на меня, от души забавляясь.

— Это была бы просто катастрофа, — объяснил он. — Он же никогда не решится выбрать и в итоге не купит ничего. Показывают самое большее три-четыре картины и не одного и того же мастера. Всегда разных. Если покупатель так ничего и не выбрал, вы его отпускаете с богом, а не кидаетесь, испугавшись, показывать все, что у вас есть. И ждете, когда он придет снова. В этом и проявляется настоящий торговец искусством: он умеет ждать. Когда клиент приходит снова, — ему сообщают, что две картины из тех, что ему показывали в прошлый раз, уже проданы, даже если они на самом деле все еще здесь. Или что они отосланы на выставку. Потом ему снова показывают две-три работы из первой партии, а к ним еще две-три, самое большее четыре новых. Можно еще сказать, что какая-то из картин сейчас как раз на просмотре у клиента. Это также оживляет интерес покупателя. Нет ничего заманчивее, как увести покупку из-под носа у конкурента. Все это называется «прикормить клиента». — Реджинальд Блэк выпустил облачко сигарного дыма. — Как видите, я вовсе не хотел вас оскорбить; напротив, хочу воспитать из вас хорошего торговца живописью. Теперь нам нужно вставить картины в рамы. Это закон номер два: никогда не показывать клиенту картины без рам!

Мы пошли в комнату, где висели рамы всех видов и размеров.

— Даже директору музея! — продолжал наставлять меня Реджинальд Блэк. — Разве что другому торговцу живописью. Рамы нужны картинам, как женщинам платья. Даже Ван Гог мечтал о роскошных рамах. Но не мог их купить. Он даже продать не смог ни одной своей картины. Какую раму вы взяли бы для Дега?

— Наверно, вот эту!

Блэк посмотрел на меня с одобрением:

— Неплохо. Но мы возьмем другую. — Он засунул танцовщицу в широкую, богато отделанную барочную раму. — Ну как? — спросил он.

— Несколько пышновато для картины, которая даже не закончена.

На обеих картинах был красный именной штемпель из мастерской Дега. Он даже не сам его проставил — это сделали наследники.

— Как раз поэтому! — воскликнул Блэк. — Не бывает слишком пышной рамы, особенно для картины, которая, скажем так, скорее эскиз.

— Понимаю. Рама все скрадывает.

— Она возвышает. Она сама по себе настолько закончена, что придает законченность и картине.

Блэк был прав. Дорогая рама преобразила картину. Она вдруг вся засветилась. Правда, теперь она выглядела несколько хвастливо, но это и было нашей целью. Картина сияла. Ее перспективы не убегали больше в бесконечность — схваченные прямоугольником рамы, они обрели смысл. Все, что прежде казалось растекавшимся в пространстве, разом оформилось в единое целое. Случайное стало непреложным, даже непрописанные места смотрелись как часть замысла.

— Некоторые торговцы произведениями искусства экономят на рамах. Жалкие лавочники. Они думают, клиент не замечает, когда ему подсовывают позолоченные уродливые гипсовые штамповки. Может, впрямую и не замечает, но картина смотрится бедней. Картины — это аристократки, — изрек Блэк.

Теперь он подыскивал раму для второго Дега.

— Вы все-таки вопреки вашим принципам намерены показать две работы одного мастера? — спросил я.

Блэк улыбнулся:

— Нет. Но вторую картину я хочу придержать в резерве. Никогда не знаешь, что может случиться. Принципы тоже должны быть гибкими. Что вы скажете об этой раме? По-моему, подходит. Людовик Пятнадцатый. Красота, правда? Эта рама сразу делает картину тысяч на пять дороже.

— А сколько стоит рама эпохи Людовика Пятнадцатого?

— Сейчас? От пятисот до семисот долларов. Все война проклятая виновата. Из Европы же ничего не доходит.

Я глянул на Блэка. «Тоже причина проклинать войну», — подумал я. И даже вполне разумная.

Картины были уже в рамах.

— Отнесите первую в соседний кабинет, — сказал Блэк, — а вторую в спальню моей жены.

Я посмотрел на него с удивлением.

— Вы поняли меня совершенно правильно, — сказал он. — В спальню моей жены. Идите, я пойду вместе с вами.

У госпожи Блэк была прелестная, очень женская спальня. Среди предметов обстановки висело несколько рисунков и пастелей. Блэк окинул их взглядом полководца.

— Снимите-ка вон оттуда рисунок Ренуара и повесьте на его место Дега. Ренуара перенесем к туалетному столику, а рисунок Берты Моризо уберем совсем. Портьеру справа слегка задернем. Еще чуть-чуть — вот так, теперь освещение в самый раз.

Он был прав. Тяжелое золото наполовину задернутой портьеры придало картине очарование и теплоту.

— Правильная стратегия в торговле — половина успеха. Клиент неспроста хочет застать нас врасплох, в трезвом свете утра, когда картины выглядят дешевле. Но мы встретим его во всеоружии.

И Блэк продолжил свой инструктаж по вопросам стратегии продажи произведений искусства. Картины, которые он хотел показывать, я должен был по очереди вносить в комнату, где стояли мольберты. На четвертой или пятой картине он попросит меня принести из кабинета второго Дега. На это я должен буду напомнить ему, что Дега висит в спальне госпожи Блэк.

— Говорите по-французски сколько хотите, — учил меня Блэк. — Но когда я спрошу вас про Дега, ответьте, конечно, по-английски, чтобы и клиент вас понял.

Я услышал звонок в дверь.

— А вот и он! — воскликнул Блэк, весь окрыленный. — Ждите здесь наверху, пока я вам не позвоню.

Я прошел в кабинет, где на деревянных подставках стояли картины, и уселся на стул. Блэк пружинистым шагом поспешил вниз поприветствовать своего гостя. В кабинете имелось только одно небольшое оконце с матовым стеклом, забранное частой решеткой. У меня сразу возникло чувство, будто я сижу в тюремной камере, куда для разнообразия вместо людей поместили картины общей стоимостью в несколько сот тысяч долларов. Молочный свет напомнил мне камеру в швейцарской тюрьме, где я однажды просидел две недели за нелегальное пребывание в стране без документов, — обычное эмигрантское преступление. Камера была точно такая же чистенькая и аккуратная, и я с удовольствием посидел бы в ней подольше: кормили прекрасно, и камера отапливалась. Но через две недели в одну бурную ночь я был доставлен в Аннмас на границе с Францией, получил на прощанье сигарету и дружелюбный тычок в спину: «Марш во Францию, приятель! И чтобы духу твоего больше у нас в Швейцарии не было!»

Должно быть, я задремал. Внезапно зазвенел звонок. Я спустился к Блэку. Там сидел грузный мужчина с большими красными ушами и маленькими глазками.

— Мсье Зоммер, — притворно сладким голосом проговорил Блэк, — пожалуйста, принесите нам светлый пейзаж Сислея.

Я принес пейзаж и поставил перед гостем. Блэк долгое время не произносил ни слова, разглядывая в окно облака.

— Ну как, вам нравится? — спросил он наконец скучающим голосом. — Сислей своей лучшей поры. «Наводнение». То, что все хотят заполучить.

— Барахло, — сказал клиент тоном еще более скучным, чем Блэк.

Блэк улыбнулся.

— Весьма своеобразная критика, — саркастически заметил он. — Мсье Зоммер, — обратился он затем ко мне по-французски, — пожалуйста, унесите этого великолепного Сислея.

Я подождал немного, полагая, что Блэк попросит меня принести что-нибудь еще. Поскольку задания не последовало, я пошел с Сислеем к двери, уже на пороге услышав, как Блэк сказал клиенту:

— Вы сегодня не в настроении, господин Купер. Лучше отложим до следующего раза.

«Хитро! — подумал я, сидя в своем матовом закутке. — Теперь ход за Купером». Когда некоторое время спустя меня вызвали снова и я одну за другой стал носить картины, они оба уже курили сигары «Партагас». Наконец прозвучал пароль и для меня.

— Но этого Дега здесь нет, господин Блэк, — напомнил я.

— Как — нет? Конечно, он здесь. Не украли же его, в самом деле.

Я подошел к нему, слегка склонился к его уху и прошептал так, чтобы услышал и клиент:

— Картина наверху, в комнате у госпожи Блэк…

— Где?

Я повторил по-английски, что картина висит у госпожи Блэк в спальне.

Блэк стукнул себя по лбу:

— Ах да, правильно! Я же совсем об этом забыл. Годовщина нашей свадьбы, — ну что ж, тогда ничего не выйдет…

Я восхищался им: он опять уступил инициативу Куперу. Блэк не приказал мне принести картину, не стал утверждать, что картина теперь принадлежит жене, — разговор просто повис в воздухе, а он спокойно выжидал.

Я отправился в свою комнатку и тоже стал ждать. Мне казалось, Блэк держал на крючке акулу, но я вовсе не был уверен, что эта акула не проглотит Блэка. Впрочем, положение Блэка все же было предпочтительней. Акула могла перекусить леску и уплыть. Но предположение, что Блэк продешевит, исключалось напрочь. Однако акула предприняла интереснейшие попытки. Поскольку моя дверь была не до конца прикрыта, я слышал, как разговор все больше склоняется к общим рассуждениям на тему экономического положения и войны. Акула пророчила всяческие бедствия: крах биржи, долги, банкротства, новые расходы, новые битвы, кризисы и даже угрозу коммунизма. Короче, падать будет все. Единственное, что сохранит свою ценность, — это наличные деньги. Акула настойчиво напомнила о тяжелом кризисе начала тридцатых. У кого тогда имелись наличные, тот был король и мог что хочешь купить за полцены, да что там говорить — за треть, за четверть, за десятую долю цены! В том числе и картины! Особенно картины! И акула задумчиво добавила:

— Предметы роскоши — мебель, ковры, картины всякие — тогда вообще подешевели раз в пятьдесят.

Блэк невозмутимо предложил гостю первоклассного коньяку.

— Зато потом все эти вещи снова поднялись в цене, — сказал он. — А деньги упали. Вы же сами прекрасно знаете: сейчас деньги стоят вдвое меньше, чем тогда. Они не достигли прежнего уровня, зато картины подскочили в цене во много раз. — Он засмеялся нежным притворным смехом. — Да-да, инфляция! Она началась два тысячелетия назад и все продолжается, продолжается. Ценности дорожают, а деньги дешевеют, тут уж ничего не поделаешь.

— Тогда вам вообще ничего нельзя продавать, — парировала акула.

— О, если бы это было возможно, — невозмутимо ответил Блэк. — Я и так стараюсь продавать как можно меньше. Но ведь существуют налоги. И оборотный капитал необходим. Как-нибудь порасспросите моих клиентов. Для них я просто настоящий благодетель! Вот совсем недавно я выкупил обратно за двойную цену танцовщицу Дега, которую продал лет пять назад.

— У кого же? — спросила акула.

— Этого я вам, разумеется, не скажу. Вам ведь не понравится, если я всем раструблю, по каким ценам вы у меня покупаете? А потом перепродаете?

— А почему бы и нет? — Акула не давала себя задурить.

— Зато другие этого очень не любят. И я вынужден с этим считаться. — Блэк сделал вид, что собирается встать. — Жаль, что вы сегодня у меня ничего не подобрали, господин Купер. Что ж, может быть, в другой раз. Правда, поддерживать цены на прежнем уровне, как вы, конечно, понимаете, я долго не могу.

Акула тоже встала.

— У вас вроде бы есть еще один Дега, которого вы хотели показать? — спросил он как бы небрежно.

— Ах, это того, что в спальне у моей жены? — Блэк колебался. Потом я услышал звонок. — Господин Зоммер, моя жена у себя?

— Она полчаса назад вышла.

— Тогда, пожалуйста, принесите нам того Дега, что висит у зеркала.

— Боюсь, придется немного подождать, господин Блэк, — сказал я. — Стена там не слишком надежная, и поэтому мне пришлось недавно вставить деревянный дюбель и картину к этому дюбелю шурупом прикрепить. Чтобы ее снять, понадобится пара минут, не больше.

— Оставьте, — сказал Блэк. — Лучше мы сами поднимемся наверх. Как вы считаете, господин Купер?

— Я не против.

Я снова притаился в своей комнатке, как Фафнир [37], охраняющий золото Рейна. Через некоторое время они вернулись, и мне было велено подняться наверх, отвинтить крепежи и принести картину вниз. Поскольку никаких крепежей не было, я просто выждал несколько минут. Из окна, выходившего во двор, в окне напротив, где кухня, я увидел госпожу Блэк. Она сделала вопросительный жест. Я энергично отрицательно покачал головой: опасность пока не миновала! Госпоже Блэк следовало оставаться на кухне.

Я принес картину в серый плюшевый салон и вышел. Продолжение разговора я уже слышать не мог: Блэк плотно притворил за мной дверь. А мне так хотелось подслушать, как осторожно он будет намекать, что картина — его подарок жене к десятилетию их свадьбы и что она очень бы хотела оставить ее у себя; впрочем, я был уверен, что Блэк проделает это столь мастерски, что у акулы не возникнет ни малейших сомнений.

Прошло еще примерно полчаса, после чего Блэк сам явился и вызволил меня из моей роскошной тюрьмы.

— Дега можете обратно не вешать, — сообщил он мне. — Завтра доставите его господину Куперу.

— Поздравляю!

Он скорчил гримасу:

— На какие уловки только не приходится пускаться! А ведь через два года он будет посмеиваться в кулак!

Я повторил вопрос Купера:

— Тогда зачем вы вообще продаете?

— Потому что не могу без этого! Торг, как таковой, возбуждает меня! Я по натуре игрок. Но в наши дни достойных противников уже не осталось. В сущности, я играю против самого себя. Кстати, придумка насчет привинченной картины была совсем недурна. Вы делаете успехи.

Вечером я пошел к Джесси Штайн. Я застал ее с заплаканными глазами, в состоянии крайней подавленности. У нее в гостиной сидели еще несколько знакомых, которые, судя по всему, ее утешали.

— Я могу и завтра прийти, если сегодня я некстати. Мне только хотелось поблагодарить вас.

— За что? — Джесси смотрела на меня с недоумением.

— За помощь с адвокатом, — объяснил я. — За то, что вы прислали Брандта. Мне продлили вид на жительство еще на два месяца.

Она вдруг залилась слезами.

— Да что случилось? — спросил я у актера Рабиновича, который обнял Джесси и начал ее успокаивать.

— Вы разве не знаете? — шепотом спросил меня Липшютц. — Теллер умер. Позавчера.

Рабинович подал мне знак больше вопросов не задавать. Он подвел Джесси к софе и вернулся к нам. В кино Рабинович играл роли жестоких нацистов, а в действительности же был очень мягкий человек.

— Теллер повесился, — сообщил он мне. — Его нашел Липшютц. Похоже, тот был уже мертв сутки или двое. Висел на люстре. У себя в комнате. Все лампы горели. В люстре тоже. Должно быть, не хотел умирать в темноте. Так что, наверное, он ночью повесился.

Я собрался уходить.

— Лучше останьтесь, — сказал Рабинович. — Чем больше у Джесси людей, тем для нее лучше. Она не выносит одиночества.

Воздух в комнате был прокисший и душный. Джесси не разрешала открывать окна: из-за какого-то загадочного первобытного суеверия она полагала, что если скорбь выпускать на свежий воздух, то покойному будет причинено зло. Много лет назад я слыхал, что если в доме покойник, то, наоборот, надо все окна открыть, чтобы выпустить на волю его блуждающую душу, но никогда не слышал, чтобы окна закрывали, дабы сберечь в доме скорбь, когда сам усопший уже лежит где-то в морге.

— Старая я дура, — сказала Джесси и решительно высморкалась. — Пора взять себя в руки. — Она встала. — Сейчас я сварю вам кофе. Или вы чего-нибудь другого хотите?

— Да ничего мы не хотим, Джесси, действительно ничего!

— Нет-нет, сейчас я сделаю кофе.

В своем измятом, шуршащем платье она проследовала на кухню.

— Известна хотя бы причина? — спросил я у Рабиновича.

— А разве нужна причина?

Я вспомнил теорию Хирша о переломных моментах, дважды или трижды случающихся в жизни каждого человека, и о том, что люди без корней особенно подвержены опасности, когда собираются вместе.

— Да нет, — согласился я.

— Он не был особенно беден, так что это не от бедности. И болен не был. Недели две тому назад Липшютц его видел.

— Но он хотя бы работал?

— Он все время писал. Но ничего не мог опубликовать. За последние десять лет не опубликовал ни строчки, — сказал Липшютц. — Но это со многими так. Чтобы только поэтому — вряд ли.

— Он что-нибудь оставил? Письмо, например?

— Ничего. Висел на люстре, лицо синее, язык вывалился, глаза раскрыты, и мухи по ним ползают. Он выглядел ужасающе. В такую жару все происходит быстро. Эти глаза… — Липшютца передернуло. — Самое скверное, Джесси обязательно хочет увидеть его.

— А где он сейчас?

— В похоронном бюро. Их тут называют Funeral Ноmе. Погребальный дом. Звучит-то как! Трупы там прихорашивают. Вы еще не бывали в подобных заведениях? Никогда туда не ходите. Американцы народ молодой, они не признают смерть. Своих мертвых они гримируют под спящих. А многих и бальзамируют.

— Если он будет накрашен, тогда Джесси может… — Я не договорил.

— И мы так думали. Но у Теллера это почти невозможно скрыть. Столько грима просто не бывает. Да и очень уж дорого. Смерть в Америке ужасно дорогая штука.

— Не только в Америке, — проронил Липшютц.

— Но только не в Германии, — сказал я.

— В Америке это очень дорого. Мы и так выбрали самое скромное похоронное бюро. И все равно даже по самому дешевому разряду это обойдется во много сотен долларов.

— Будь у Теллера такие деньги, он бы, глядишь, и не повесился, — заметил Липшютц.

— Может быть.

Я увидел, что среди фотографий, которые висели в комнате Джесси, уже произошли перемены. Теллера больше не было среди живых. Правда, на его фото, перевешенном на противоположную стену, еще не было траурной рамки, как у остальных умерших, но к его старой золоченой окантовке Джесси уже прикрепила вуаль из черного тюля. Теллер улыбался с фотографии пятнадцатилетней давности. Это был юношеский портрет, и к этому нечего было добавить, как и о траурной вуали. Но, несмотря ни на что, и фотография, и траурный бант, и истинная боль совпадали.

Вошла Джесси с подносом, чашками на нем и из кофейника с цветочками стала разливать всем кофе.

— Вот сахар и сливки, — объявила она.

Все принялись за кофе. Я тоже.

— Похороны завтра, — сказала она мне. — Вы придете?

— Если смогу.

— Все его знакомые должны прийти, — возбужденно и резко сказала Джесси. Завтра в половине первого. Мы специально выбрали время, чтобы мог прийти каждый.

— Я приду, Джесси. Само собой. Это где?

Липшютц назвал мне адрес.

— Похоронное бюро Эшеров. На Четырнадцатой улице.

— А хоронят где? — спросил Рабинович.

— Его не хоронят. Его кремируют. Крематорий дешевле.

— Как? — переспросил я.

— Его кремируют. Сожгут.

— Сожгут? — повторил я, думая о многих вещах сразу.

— Ну да. Все это улаживает похоронное бюро.

Джесси подошла поближе.

— Он там лежит, совсем один, среди чужих людей, — запричитала она. — Если бы было можно поставить его гроб здесь, среди друзей, до самых похорон. — Она снова обратилась ко мне: — Что вы еще хотите знать? Кто опять внес за вас деньги? Танненбаум.

— Танненбаум-Смит?

— Ну да, кто же еще? Он же у нас капиталист. И за похороны Теллера он заплатил. Так вы точно завтра придете?

— Точно, — сказал я. Да и что я мог еще сказать?

— Рабинович проводил меня до дверей.

— Нам придется как-то задержать Джесси, — прошептал он. — Она не должна увидеть Теллера. Вернее, то, что от него осталось. Там ведь еще и вскрытие делали — из-за самоубийства. Джесси об этом понятия не имеет. Вы же знаете, какая она — привыкла всегда добиваться своего. К счастью хоть, она сейчас кофе подала. Липшютц подбросил ей в чашку таблетку снотворного. Она ничего не заметила, поэтому все этот кофе пили и нахваливали. А когда ее хвалят, Джесси не может устоять, иначе бы пить не стала. Мы ведь уже предлагали ей успокоительные таблетки, но она не пожелала. Считает, что тем самым предала бы Теллера. Такая же чушь, как и с закрытыми окнами. Но, может быть, мы сегодня сумеем подсунуть ей еще одну таблетку в еду. А завтра утром будет очень тяжело удержать ее. Вы и вправду придете?

— Да. В похоронное бюро. А в крематорий его кто повезет? Или это там же?

— По-моему, нет. Но похоронное бюро позаботится обо всем. Почему вы спрашиваете?

— О чем это вы там так долго разговариваете? — крикнула Джесси из комнаты.

— Она еще и недоверчивая стала, — шепнул Рабинович. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Сквозь полумрак прихожей, на стенах которой красовались фото «Романского кафе» в Берлине, он двинулся обратно в душную комнату. Я вышел на улицу, чей безучастный шум утешающе подействовал на меня. «Крематории! — думал я. — В Америке тоже! Никуда от них не деться!»

Я испуганно подскочил на кровати. Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что видел сон. Включил свет, чтобы поскорее избавиться от наваждения. Это был не один из обычных эмигрантских снов, какие я видел часто, — когда эсэсовцы гонятся за тобой по пятам, потому что ты, легкомысленно переходишь границу, а за тобой убийцы… От таких снов просыпаешься иной раз и с криком, но это нормальные сны отчаяния, когда по глупости опять попадаешь в западню. Достаточно вытянуться на постели, поглядеть из окна в красноватую ночь города и понять, что ты спасен.

Этот сон был совсем другой — невнятный, склеившийся из нескольких кусков, неотвязный, тягучий, темный, без начала и конца. Мне снилась Сибилла, она беззвучно просила о помощи, я пытался подойти к ней, но мои ноги все время подкашивались, я по колено увязал в трясине из смолы, грязи и запекшейся крови, я видел ее глаза, в страхе устремленные на меня и кричавшие мне без слов: «Беги! Беги!» — а потом: «Помоги! Помоги!» — и я видел черную полость ее раскрытого в немом вопле рта, к которому подступала та же клейкая жижа, и вдруг оказалось, что это уже не Сибилла, а жена Зигфрида Розенталя, и резкий голос с невыносимым саксонским акцентом что-то приказывал, и черный силуэт на фоне мощного закатного зарева, еле уловимый запах крови, языки пламени из дымовой трубы, сладковатая вонь паленого мяса, слегка шевелящаяся рука на земле, и кто-то наступивший на нее, а потом крик со всех сторон, отдающийся эхом.

В Европе я не так уж часто видел сны. Слишком был озабочен тем, чтобы выжить: опасность преследовала меня по пятам. Когда ты в опасности, то тут не до размышлений, а сны расслабляют, вот примитивный инстинкт самосохранения и не дает им воли, вытесняя их из подсознания. Потом между мной и моими воспоминаниями пролег океан, и я поверил в то, что в его постоянном шуме я избавился от них навсегда, — так пригасивший все огни корабль призрачной тенью ускользает от вражеских подлодок. Были у меня, как и у всякого эмигранта, обычные сны преследования и бегства, но теперь я знал, что ни от чего я не ускользнул, как ни старался не сломаться раньше срока, прежде чем успею отомстить. Теперь я знал, что при всем желании не могу держать свои воспоминания под контролем, они просачиваются в мои сновидения, в тот призрачный мир, что каждую ночь заново воздвигается по своим неясным законам и основам и каждый день исчезает без следа. Только воспоминания не исчезают, они остаются.

Я уставился в окно. Над ребрами крыш взошла луна. Где-то орала кошка. В мусорных бачках во дворе что-то шуршало. В окне напротив зажегся свет и тут же погас. Я боялся, что снова засну. Роберту Хиршу решил не звонить — слишком поздно для звонка, и он все равно ничем не сможет мне помочь. С этим я должен справиться сам.

Я встал, оделся. Решил выйти и бродить по городу, до тех пор пока не устану до изнеможения. Хотя это была всего лишь уловка. Я уже много раз так делал и в неосознанном стремлении обрести в ночных прогулках какую-то опору, создать себе из них поддержку и забвение, переромантизировал их до крайности, будто не зная, что все эти светящиеся небоскребы воздвиглись на угрюмой почве жадности, преступлений, эксплуатации и эгоизма, и будто забывая, что тут же рядом ютятся убогие кварталы нищеты. Я выстроил в себе эту смутную городскую фантазию в противовес кровавым годам моего европейского прошлого, которые хотел из себя вытравить. Но я прекрасно знал, что все это только иллюзия: преступление так же неотъемлемо от замков Парсифаля [38], как и от любых других.

Я спустился вниз. Мойков должен быть на месте. Я хотел взять у него пару таблеток снотворного. Сколько бы я ни пытался справиться со своими трудностями самостоятельно, во время острых приступов глупо пренебрегать химическим подспорьем, когда у тебя такой острый приступ. В плюшевом холле еще слабо горел свет.

— Водки или секонала? — тотчас спросил Мойков, сидевший под пальмами в обществе графини. — Или приятную компанию? Чтобы расшатать основы бытия. Стряхнуть с себя животный страх.

Графиня сегодня спустилась вниз, закутанная во все свои шали.

— Если б знать, — протянула она. — По-моему, сперва хочешь общества, потом водки, потом секонала, потом всего прочего — а в итоге носишься, как курица с отрубленной головой, и ничего не понимаешь.

Мойков раскрыл свои глаза мудрого попугая.

— А потом все начинается сначала, — проронил он. — Все идет по кругу, графиня.

— Вы так полагаете? И деньги тоже?

На стойке портье раздался звонок.

— Наверное, Рауль, — вздохнул Мойков. — Что-то ночь сегодня беспокойная.

Он поднялся и пошел к двери. Графиня обратила ко мне свое птичье лицо, на котором, как сапфиры в мятом шелку, мерцали ее голубые глаза.

— Деньги не возвращаются, — прошептала она. — Они утекают и утекают. Надеюсь, я умру прежде, чем они кончатся совсем. Не хочется подыхать в богадельне. — Она жалко улыбнулась. — Я делаю все, что в моих силах, чтобы все кончилось поскорее.

Из-под одной из ее шалей без всякого видимого участия рук на секунду вынырнула бутылка водки и тут же исчезла.

— Вы плакать не пробовали? — спросила она затем. — Это успокаивает, если уметь выплакаться. Выматывает. Потом наступает безутешный покой. Только не всегда это получается. Время плача быстро проходит. Лишь потом понимаешь, какое это хорошее было время. Затем приходит страх, оцепенение и отчаяние. И тогда единственное, что удерживает человека в жизни, — это его воспоминания.

Я поднял глаза на бледно-восковое лицо, напоминающее ветхий шелк. О чем она? Все как раз наоборот, во всяком случае для меня.

— Что вы имеете в виду? — переспросил я. Лицо графини слегка оживилось.

— Воспоминания, — повторила она. — Они живые, в них тепло, в них блеск, в них юность и жизнь.

— Даже если вспоминаете о мертвых?

— Да, — ответила изысканная дама после паузы. — Какие же это воспоминания, если о живых?

Я больше не спрашивал.

— Воспоминания дают человеку возможность жить дальше, — повторила она тихо. — Они живут, пока живешь ты сам. Иначе что? Вечерами они встают как тени и умоляют: «Не уходи! Не убивай нас! У нас же никого нет, кроме тебя!» И хоть ты сам в отчаянии и устал до смерти и хочется бросить все, но они-то еще больше тебя устали и больше тебя отчаялись, а все молят и молят: «Не убивай нас! Вызови нас к себе заклинаниями, и мы придем под бой курантов!» — и зазвенит хрустальный смех, и будут поклоны, и будут танцы, и воскреснут фигуры, и любимые лица, только чуть более бледные, чем прежде, вот они перед тобой и все умоляют, умоляют: «Не убивай нас! Мы живы только благодаря тебе!» Как же им отказать? И как их выдержать? Ах… — вдруг пожаловалась графиня. — Я не хочу в богадельню, со всеми в одну кучу, в эти людские отбросы, которые едва копошатся…

Снова появился Мойков.

— Куда девались те герои? — пропел он. — Их могил и ветер не знает, и трава над ними растет. — Он поднял свою рюмку. — А ты? — спросил он меня.

— Я нет.

— Печаль засела в нем, как комок в горле, — пояснил Мойков, обращаясь к графине. — У нас она давно превратилась в землю у наших ног и теперь к сердцу поднимается, пока совсем его не погребет. Но и без сердца жить можно, верно, графиня?

— Это все слова, Владимир Иванович. Вы любите слова. Вы поэт. Может, и без сердца жить можно. Только чего ради? — Графиня встала. — Сегодня на ночь две, да, Владимир? Спокойной ночи, мсье Зоммер. Какая красивая фамилия. В детстве нас и немецкому тоже немного учили. Хороших вам снов.

Мойков повел очаровательную даму к лестнице. Я посмотрел на пузырек, из которого он выдал графине две таблетки. Это было снотворное.

— Дай и мне две, — попросил я, когда он вернулся. — Почему она всегда берет их у тебя по две штуки? — полюбопытствовал я. — Почему бы ей не держать весь пузырек у себя в ночном столике?

— Она себе не доверяет. Боится, что как-нибудь ночью выпьет все.

— Несмотря на все свои воспоминания?

— Тут не в воспоминаниях дело. Она страшится нищеты. Хочет жить, покуда живется. Но боится внезапных приступов отчаяния. Отсюда и меры предосторожности. Но она заставила меня пообещать, что как только попросит, я ей достану большой пузырек снотворного. Но пока что у нее есть время.

— И ты сдержишь слово?

Мойков посмотрел на меня своими выпуклыми, будто вовсе без век, глазами:

— А ты бы не сдержал?

Он медленно раскрыл свою большую, сильную ладонь. На ней лежало маленькое старинное кольцо с рубином.

— Просила продать. Камень небольшой, но ты только посмотри на него.

— Да я ничего в этом не смыслю.

— Это звездный рубин. Большая редкость.

Я посмотрел на рубин внимательней. Он был очень чистого, глубокого красного цвета, а если держать на просвет, в нем проступала звезда с шестью маленькими лучами.

— Я хотел бы, я мог бы купить его, — сказал я неожиданно для себя.

Мойков засмеялся:

— А тебе-то зачем?

— Да просто так, — ответил я. — Потому что это нечто, не сделанное людьми. Чистое и неподкупное. Это вовсе не для Марии Фиолы, как ты, наверное, подумал. Та и так носит изумруды с ноготь величиной в диадемах императриц. Императрицы, где они все? Куда девались? — процитировал я в свою очередь. — Это не ты сочинил? Графиня тебя поэтом назвала. Может, ты и вправду был поэтом?

Мойков покачал головой.

— Профессии мои, куда они девались? — напел он все тот же мотив. — В первые двадцать лет эмиграции все русские только о том и рассказывали, кем они были на родине. И врали страшно. С каждым годом все больше. А потом все меньше. Пока вовсе не забыли о своем прошлом. Ты еще очень молодой эмигрант со всеми слабостями твоей профессии. Ты все еще кричишь о мести и считаешь это справедливостью, а не эгоизмом и безмерным самомнением. Наши вопли об отмщении! Как хорошо я их помню. Куда они девались? Все развеяно ветром и быльем поросло.

— У вас просто случая не было, — сказал я.

— Были, были у нас случаи, ты, первоклашка дрожащий, на первой ступеньке к званию «гражданин мира». Чего ты от меня хотел? Ты же не просто так пришел?

— Того же, что и графиня. Две таблетки снотворного.

— А не весь пузырек?

— Нет, — ответил я. — Пока что нет. Не в Америке.

XIV

Реджинальд Блэк отправил меня к Куперу — тому самому господину, что купил Дега, — я должен был повесить у него картину.

— Вам будет интересно взглянуть на его жилище, — сказал Блэк. — Там вообще много интересного. Только обязательно возьмите такси: рама у танцовщицы хрупкая и к тому же подлинная.

Купер жил на девятом этаже дома на Парк-авеню. Это была так называемая квартира duplex [39], верхняя часть которой представляла собой крышу-террасу. Я ожидал увидеть у дверей слугу, но меня встретил сам Купер. Он был без пиджака.

— Входите, — приветливо сказал он. — Торопиться не будем и не спеша поищем для этой зелено-голубой дамы подходящее местечко. Хотите виски? Или лучше кофе?

— Спасибо. Кофе выпью с удовольствием.

— А я виски. В такую жару это единственное разумное решение.

Я не стал ему возражать. В квартире было довольно-таки прохладно. Искусственно охлаждаемый воздух таких помещений напоминал стылый, могильный воздух склепа. Окна были плотно закрыты.

Купер осторожно вынул Дега из бумаги. Я осмотрелся. Мебель в комнате была по преимуществу французская, Людовик XV, все вещи миниатюрные, изящные и добротные, много позолоты, все это дополнялось двумя креслами итальянской работы и небольшим, но великолепным желтого дерева венецианским комодом. На стенах полотна импрессионистов. Я был поражен. Никогда бы не подумал, что у Купера столь изысканный вкус.

Он поставил Дега на стул. Я приготовился к нападению; кофе был предложен неспроста, это мне было яснее ясного.

— Вы действительно были ассистентом в Лувре? — начал он.

Я кивнул — не мог же я подвести Блэка.

— А до этого? — допытывался он.

— До этого я работал в одном брюссельском музее. Почему вас интересует мое прошлое?

Купер хохотнул.

— Торгашам искусством ни в чем верить нельзя. Что этот Дега действительно принадлежал госпоже Блэк — это ведь явное вранье!

— Почему? К тому же картина от этого не стала ни лучше, ни хуже.

Купер бросил на меня быстрый взгляд:

— Разумеется, нет. Поэтому я ее и купил, несмотря ни на что. Вы, конечно, знаете, сколько Блэк за нее потребовал?

— Понятия не имею, — сказал я.

— А как вы думаете?

— Я правда не знаю.

— Тридцать тысяч долларов!

Купер внимательно посмотрел на меня. Я тотчас же понял, что он врет и хочет выведать у меня, что я об этом знаю.

— Большие деньги, верно? — настойчиво допрашивал он.

— Для кого как. Для меня, конечно, очень большие деньги.

— А сколько бы отдали вы? — быстро спросил он.

— У меня нет на это денег.

— А если бы они у вас были?

Я решил, что за одну чашку кофе с меня довольно расспросов.

— Отдал бы все, что у меня есть, — ответил я. — Увлечение искусством в наши дни — самое выгодное занятие. Цены растут каждую неделю.

Купер расхохотался каким-то индюшачьим смехом.

— Уж не собираетесь ли вы убедить меня в том, будто Блэк вчера рассказывал правду? Будто бы он выкупил обратно какую-то картину на пятьдесят процентов дороже цены, за которую ее продал.

— Нет, — сказал я.

— Ну вот видите. — Купер ухмыльнулся.

— Я не стану вас в этом убеждать, потому что это действительно правда, — спокойно заметил я.

— Что-о-о?

— Это правда. Я видел записи в книгах. Да это вообще легко проверить. Попробуйте через год или два предложить ему эту картину обратно.

— Ну это старый трюк, — пренебрежительно заявил Купер, но, похоже, он все-таки успокоился. Тут его позвали к телефону. — А вы пока что осмотритесь, — бросил он мне на ходу. — Может, успеете подыскать местечко для Дега.

Служанка, позвавшая хозяина к телефону, повела меня по комнатам. Судя по всему, у Купера были очень хорошие советчики. Квартира в целом не напоминала музей, однако каждая вещь по отдельности была достойна музея. Я ничего не понимал: Купер не производил впечатления столь тонкого знатока. Впрочем, и такое бывает, я знал это еще по Парижу.

— А вот спальня мистера Купера, — сказала служанка. — Может, здесь найдется место?

Я застыл на пороге. Над широкой, сквернейшего модерна кроватью тяжело нависал лесной пейзаж в массивной золотой раме — с трубящим оленем, несколькими оленихами и ручьем на переднем плане.

Я молча смотрел на картину.

— Что, господин Купер охотник? — вымолвил я наконец.

Служанка покачала головой.

— Может, он это сам нарисовал?

— Да что вы, как вы могли такое подумать! Да если бы он так мог! Это его любимая картина. Великолепно, не правда ли? Все как живое. Даже пар у морды оленя видно.

— Пар видно, — согласился я и продолжил осмотр спальни.

На противоположной стене я обнаружил венецианский пейзаж Феликса Цима [40]. Я чуть не прослезился от умиления, поняв, что проник в тайну Купера, особенно когда обнаружил на комоде еще и несколько кружек для питья. Только здесь, в своей спальне, Купер чувствовал себя человеком и мог быть самим собой. Вся остальная часть квартиры была для него всего лишь показухой, вложением денег, удовлетворением ненасытного тщеславия, самое большее — объектом вялого интереса. Но истинной его страстью был вот этот трубящий олень, истинной романтикой — вот этот сентиментальный венецианский этюд.

— Правда, чудесно? — сказала хорошенькая служанка.

— Великолепно! Но здесь нужно все оставить как есть. Сюда эта картина все равно не подходит.

Девушка повела меня по узенькой лестнице наверх. Из куперовского кабинета доносился резкий голос хозяина, лающего по телефону какие-то приказы. У двери на террасу я остановился. Внизу раскинулся Нью-Йорк, похожий на какой-то белый африканский город, с небоскребами, без деревьев, только сталь и бетон — не органически, столетиями выраставший город, а решительно, быстро и нетерпеливо воздвигнутый людьми, не отягощенными традициями, чьим высшим законом была не безопасность, а целесообразность. Однако именно благодаря этому город обрел новую, дерзкую, современную красоту, антиклассическую и антиромантическую. Я глядел вниз как завороженный. «Да, на Нью-Йорк следует смотреть не снизу, задрав голову, а вот так, — подумал я, — сверху». Отсюда и небоскребы смотрелись совсем иначе, они были частью единого целого и казались жирафами в каменном стаде зебр, газелей, носорогов и гигантских черепах.

Я услышал, как Купер, тяжело дыша, поднимается по лестнице. Его лицо сияло, если о нем вообще так можно было сказать. Должно быть, он успел продать по телефону несколько десятков тысяч бомб или гранат. Купер раскраснелся, как помидор. Смерть настраивала его на веселый лад, к тому же и мораль была на его стороне.

— Ну что, нашли место? — спросил он.

— Вот здесь, — сказал я. — На террасе. Танцовщица над Нью-Йорком! Но солнце вскоре разрушит пастель.

— Это было бы безумием! — вскрикнул Купер. — Тридцать тысяч долларов!

— И даже более того, — возразил я. — Это произведение искусства. Но можно повесить в салоне, который рядом, на той стороне, где не бывает солнца. Над двумя голубыми бронзовыми вазами эпохи Хань.

— Вы что, и в китайском старье разбираетесь? — оживился Купер. — Сколько, по-вашему, они стоят?

— Вы хотите их продать?

— Да нет, конечно. Я купил их только два года назад. Отдал пятьсот долларов за обе. Переплатил?

— Считайте, что задаром, — с горечью сказал я.

Купер расхохотался:

— А вон те терракотовые штучки? Сколько они стоят?

— Танцовщицы эпохи Тан? Наверное, долларов по триста за каждую, — нехотя объяснил я.

— Я отдал за них сотню!

Физиономия Купера сияла. Он был из тех типов, кому выгодные дельца доставляют чувственное наслаждение.

— Так куда мы повесим Дега? — спросил я. У меня пропала охота и дальше тешить этого оружейного спекулянта. Но Купер был ненасытен.

— А вот этот ковер сколько стоит? — жадно допытывался он.

Это был армянский ковер с драконами, семнадцатый век. Зоммер, мой крестный, был бы от него в восторге.

— Ковры очень упали в цене, — сказал я. — С тех пор как в квартирах появились напольные покрытия, никто больше их не хочет покупать.

— Как? Да я за него двенадцать тысяч долларов выложил. Он что же, больше не стоит этих денег?

— Боюсь, что нет, — мстительно подтвердил я.

— Тогда сколько? Ведь цены-то на все поднялись!

— На картины поднялись, а на ковры упали. Это все из-за войны. Появился другой покупатель. Многие старые коллекционеры вынуждены все распродавать, а новое поколение предпочитает совсем другую культуру. Для них лучше Ренуары на стенах, нежели потертые, старинные ковры на полу, которые к тому же будет топтать любой посетитель. Сейчас мало осталось по-настоящему тонких коллекционеров старой школы вроде вас, господин Купер, — я проникновенно посмотрел ему прямо в глаза, — которые еще ценят такие великолепные ковры.

— Сколько он все-таки стоит?

— Ну, может, половину. Сегодня, правда, покупают разве что небольшие молитвенные коврики, а такие крупные шедевры — нет.

— Проклятье! — Купер в раздражении встал. — Хорошо, повесьте Дега там, где вы сказали. Только стену не повредите!

— Дырочки не будет. У нас специальные крепежи.

Купер удалился, размышляя над понесенными убытками. Я быстро повесил Дега. Зелено-голубая танцовщица парила теперь над двумя почти голубыми вазами эпохи Хань, и все трое отбрасывали друг на друга отсвет бархатной патины. Я бережно погладил обе китайские вазы и тотчас почувствовал их нежное и сдержанное тепло.

— Приветствую вас, бедные, всем чужие эмигрантки, — сказал я, — заброшенные в это роскошное логово спекулянта оружием и культурного варвара! Вы дарите мне странное чувство родного дома вне родины, того дома, где совершенство заменяет человеку любую географию, искусство — патриотизм, а война забывается в то счастливое мгновение, когда узнаешь, что племени не знающих покоя, недолговечных, убивающих друг друга скитальцев по земному шару иногда удавалось нечто наполненное иллюзией вечности и кристаллизирующееся в чистую красоту, будь то бронза, мрамор, пастели или слова, даже если их самым поразительным образом встречаешь в доме торговца смертью. И тебе, хрупкая танцовщица, тоже не стоит роптать на свою эмигрантскую судьбу. Все могло быть гораздо хуже. Твой нынешний владелец вполне мог бы окружить тебя цепью из ручных гранат и поставить между пулеметами и огнеметами! Было бы, кстати, весьма стильно, если бы он это проделал. Но тебя спасла его алчность. Так что пребывай и дальше в мечтах, прекрасная незнакомка, в компании двух терракотовых танцовщиц эпохи Тан, лет сто назад украденных в Пекине из могилы мандарина какими-нибудь гробокопателями и теперь заброшенных сюда, как и все мы, в эту чуждую для нас жизнь.

— Что вы там все время бормочете?

За спиной у меня стояла служанка. Я совсем забыл о ней. Видно, Купер послал ее проследить, как бы я чего не украл или не разбил.

— Заклинания, — ответил я. — Магические заклинания.

— Вам что, плохо?

— Нет, — сказал я. — Напротив. Мне очень хорошо. А вы, между прочим, похожи на эту очаровательную танцовщицу. — Я кивнул на картину.

— На эту жирную корову? — возмутилась она. — Да я бы тут же на несколько месяцев на диету села! Ничего, кроме обезжиренного творога и салата!

Перед похоронным бюром Эшеров красовались два лавровых дерева, кроны которых были острижены в форме шаров. Я что-то напутал со временем и пришел на час раньше. Внутри звучала органная музыка, в искусственном воздухе стоял запах свечей и дезинфицирующих средств. В зале царил полумрак, свет едва проникал в помещение через два оконных витража, а поскольку я вошел с освещенной солнцем улицы, то поначалу вообще не мог ничего различить. Я только услышал незнакомый голос и удивился, что это был не Липшютц. Липшютц обычно произносил над всеми умершими эмигрантами надгробные речи. Он начал произносить их еще во Франции — там, правда, тайком и торопливо, чтобы не привлекать внимания полиции. Зато здесь, в Америке, он смог развернуться во всю свою мощь: никто не ждал его у ворот кладбища или на выходе из ритуального зала с предложением предъявить паспорт. Хирш объяснил мне, что, оказавшись здесь, в Америке, Липшютц стал считать эти напутствия умершим эмигрантам своим священным долгом. Раньше он был адвокатом и очень страдал от того, что не может больше выступать на процессах; потому и переключился на надгробные речи.

Постепенно я сообразил, что я попал на чужие похороны. Гроб был слишком дорогой, к тому же я стал понемногу различать присутствующих и заметил, что никого из них не знаю. Тогда я потихоньку выскользнул наружу. Там я тут же наткнулся на Танненбаума-Смита. Оказалось, Джесси от волнения и ему назвала неправильное время.

— У Теллера были родственники? — спросил он.

— Думаю, что нет. А вы разве его не знали?

Танненбаум покачал головой. Мы постояли немного под палящим солнцем. Тут из похоронного бюро стали выходить люди с тех похорон, на которые я угодил по ошибке. Они щурились на свету и торопливо расходились кто куда.

— А где фоб? — поинтересовался я.

— Его поставят в заднюю комнату. А потом вынесут оттуда. Там воздушное охлаждение.

Последней из зала вышла молодая женщина. При ней был пожилой господин. Он остановился, зажег сигарету. Женщина посмотрела вокруг. В дрожащем мареве летнего зноя она выглядела совсем потерянно. Мужчина бросил спичку и поспешил за ней.

Внезапно я увидел приближающегося Липшютца. Он был в светлом полотняном костюме, но при черном галстуке. Так сказать, спецодежде.

— Со временем вышло недоразумение, — сказал он. — Мы не успели всех оповестить. Это все из-за Джесси. Она во что бы то ни стало хотела увидеть Теллера. Вот мы ей и сказали неправильное время. Когда она придет, фоб уже закроют.

— Так когда же начнется панихида?

Липшютц взглянул на часы:

— Через полчаса.

Танненбаум-Смит посмотрел на меня:

— Может, выпьем чего-нибудь? На углу я видел драгстор.

— Я не могу, — отказался Липшютц. — Мне надо быть тут. Скоро начнут приходить другие.

Он уже чувствовал себя церемониймейстером.

— Надо еще договориться насчет музыки, чтобы не получилось путаницы, — продолжал он. — Теллер был крещеный еврей. Еврей-католик. Но с тех пор, как пришел Гитлер, он считал себя только евреем. В общем, я все уладил, католический священник его вчера освятил. Уговорить его оказалось совсем непросто. Ну из-за того что Теллер самоубийца. Он мог бы и не получить места на кладбище в освященной земле. Правда, это-то, к счастью, устроилось, ведь его сожгут. Но священник! Бог ты мой, сколько мне пришлось его уламывать, прежде чем он осенил себя крестом за упокой его души! Наконец он понял, что все это осложненный несчастный случай — только тогда он слегка смягчился. Хотя, казалось бы, чего тут не понять: в конце концов, папа заключил конкордат с нацистами, чтобы защитить католиков. Правда, католик-еврей, да еще и самоубийца, — это та еще проблема!

Липшютц даже вспотел.

— А музыка? — напомнил я. — Как вы с нею решили?

— Сначала католический гимн «Иисус — моя опора». Потом иудейский — «Все обеты» Бруха [41]. У похоронного бюро два граммофона, так что никакого перерыва из-за смены пластинок не будет. Одно плавно перейдет в другое. Раввину это безразлично, он терпимее, чем церковь.

— Ну что, пойдемте? — спросил меня Смит. — А то здесь очень душно.

— Хорошо.

Липшютц остался на своем посту, в полутраурном костюме и полный достоинства. Он достал из кармана листок со своей речью и стал ее заучивать, а мы со Смитом пошли в драгстор, из дверей которого на нас сразу же повеяло спасительной прохладой.

— Лимонад со льдом, — заказал Смит. — Двойной. А вам? Меня на подобных церемониях всегда донимает мерзкая жажда, ничего не могу с собой поделать.

Я тоже заказал себе двойной лимонад со льдом. Я еще не поблагодарил Смита за место у Блэка и хотел показать тем самым, что мы с ним единодушны во вкусах. Я не знал, подходящий ли сейчас момент заводить с ним разговор о моем будущем, но Смит спросил меня сам:

— Как ваши дела у Блэка?

— Хорошо. Большое спасибо. Все действительно очень хорошо.

Смит улыбнулся:

— Многоликий человек, верно?

Я кивнул:

— Торговец искусством. При таком ремесле без этого не обойтись. Он же продает самое любимое.

— Это еще не худший вариант. Другие самое любимое теряют. Он-то хоть деньги на этом зарабатывает.

Липшютц говорил. От сладкого, удушливого аромата цветов на крышке гроба у меня закружилась голова. Это были туберозы. Гроб был простой, не то что его предшественник, сверкавший хромом, как автомобиль. Этот же был сделан из еловых досок и предназначался для сожжения. Липшютц объяснил мне, что при похоронном бюро своих крематориев нет, в этом смысле они оказались куда менее фешенебельными заведениями, чем немецкие концлагеря. Гробы с покойниками переправлялись в общие крематории. Мне сразу стало легче: принимать участие в кремации тела я был бы не в состоянии. Слишком много всего я знал об этом и всеми силами пытался изжить в себе такое знание. И тем не менее оно навсегда засело в голове. Народу собралось человек двадцать-тридцать. Роберт Хирш привел Джесси. Она висела на его руке и прерывисто всхлипывала. Кармен сидела прямо за ней и, похоже, спала. Пришли и несколько литераторов. Сам Теллер в Германии до Гитлера пользовался довольно широкой известностью. Все было пронизано непоследовательностью всякой траурной церемонии: беззвучно происходит нечто непостижимое, а люди пытаются постичь это и при помощи молитв, органа и красивых слов, превратить в нечто понятное, а затем, из чувства самосохранения, низводят до обывательски приземленного уровня.

Неожиданно возле постамента с гробом возникли двое мужчин в черных костюмах и черных же перчатках, со сноровкой подмастерьев палача подхватили гроб за ручки, быстро и легко подняли его и так же быстро и бесшумно, ступая на резиновых подошвах, вынесли вон. Все произошло столь молниеносно, что окончилось прежде, чем мы успели что-либо осознать. Они прошли совсем близко от меня. Мне даже почудилось, что воздух наполнился трупным запахом, и тут же, к своему собственному изумлению, я обнаружил, что глаза мои увлажнились.

Мы вышли наружу. Это было удивительно — ведь в эмиграции люди обычно теряют друг друга из виду. И с Теллером получилось то же, иначе он не умер бы в таком одиночестве. Зато теперь, когда он умер, казалось, что Теллер умер не один, что вместе с ним умерли многие, и это не укладывалось в голове, и ты чувствовал себя виноватым и вдруг понимал, что ты здесь чужой и сколь мала и затеряна диаспора, к которой ты принадлежишь — в сущности случайно и помимо собственной воли.

Близнецы — двойняшки Даль вывели Джесси из траурного зала и бережно погрузили в «крайслер» Танненбаума-Смита. Она не противилась. На фоне голубого неба, в дрожащем полуденном воздухе ее красное, распухшее лицо выделялось чужеродным пятном; она с такой беспомощностью забиралась в машину, что роскошный, блистающий черным лаком «крайслер» на какое-то мгновение напомнил мне гроб с предыдущих похорон, в котором теперь почему-то увозят и Джесси.

— Она взяла себя в руки, — сказал Хирш. — Поехала придавать последний глянец поминальному столу. Джесси с двойняшками с утра над этим трудились. Так ей легче перенести горе. Теперь она сделает все, чтобы поминки прошли как следует. Считает, что это ее долг перед Теллером. Логика тут, конечно, странная, но все делается искренне, потому и понятно.

— Она хорошо знала Теллера? — поинтересовался Танненбаум-Смит.

— Да не больше, чем все остальные, скорее даже меньше. Но как раз поэтому считает себя обязанной сделать для него все, что в ее силах. Она чувствует себя в ответе за него, как и за всех нас. Вечная еврейская мать. Мы должны пойти к ней. Это поддержит ее. К тому же мы всегда можем на нее положиться. Когда нас некому будет оплакать — допустим, мы будем лежать вот так же, — на Джесси мы всегда можем рассчитывать. Если, конечно, она сама будет жива.

Последним из похоронного бюро вышел Липшютц.

— Вот квитанция, господин Смит, — обратился он к Танненбауму. — Эти мошенники содрали с нас на пятьдесят долларов больше. Я ничего не смог поделать. Гроб стоял во дворе на солнцепеке. Я оказался в затруднительном положении.

— Вы все правильно сделали, — сказал Смит, складывая квитанцию. — Пожалуйста, извинитесь за меня перед Джесси, — обратился он затем к Хиршу. — Я не поклонник обычая прощаться с умершим за рюмкой. К тому же я, к сожалению, совсем не знал Теллера.

— Но Джесси специально для вас приготовила селедочный салат! — возразил Хирш.

Смит вздернул плечи:

— Я полагаюсь на вас, господин Хирш. Уверен, вы найдете нужные слова.

В знак приветствия он приложил руку к своей панаме и медленно двинулся прочь по запыленной улице.

— Что бы мы без него делали, — вздохнул Липшютц. — Нас даже похоронить было бы не на что. Он все оплатил. Но почему все-таки Теллер это сделал? Как раз сейчас? Когда американцы и русские побеждают и побеждают…

— Да, — отозвался Хирш с горечью. — А немцы, несмотря на это, все сражаются и сражаются, как будто защищают святой Грааль. От этого ведь тоже можно прийти в отчаяние, вам не кажется?

— Вы уже были в музее Метрополитен? — спросил меня Реджинальд Блэк.

Я покачал головой. Он с удивлением уставился на меня:

— Еще не были? Вот уж не думал! Я-то считал, вы его уже наизусть знаете. Для будущего торговца искусством пробел непростительный. Сходите прямо сейчас. Там еще открыто. И можете не возвращаться. На сегодня вы свободны. Отведите на музей побольше времени.

В музей я не пошел. Не рискнул. У меня было такое чувство, будто я все еще живу на тонком льду, под который совсем недавно не провалился лишь чудом. Мой последний сон мучил меня гораздо дольше, чем я ожидал, и вновь поселил во мне то чувство неуверенности, с которым мне пришлось так долго бороться. Ничто не миновало, теперь я точно знал это, да и смерть Теллера подействовала на меня сильнее, чем я предполагал. Спастись-то мы спаслись, но только не от самих себя.

Я очнулся от размышлений лишь перед антикварным магазином Сильверов. Внутри, между двумя белыми с позолоченной окантовкой креслами, в позе роденовского мыслителя сидел Арнольд Сильвер, младший компаньон фамильного дела, паршивая овца сильверовской династии, и мечтательно глядел на улицу. Когда я постучал по стеклу, он вздрогнул от неожиданности, потом подошел к двери.

— Редкое удовольствие видеть вас здесь, господин Арнольд, — пошутил я.

Арнольд расплылся в мягкой улыбке:

— Александра нет. Он сегодня обедает в кошерном ресторане «Берг». Я не пошел. Я питаюсь по-американски!

— Надеюсь, в «Вуазане»? — предположил я. — Гусиная печенка там просто объедение.

Сильверы, хотя и однояйцовые близнецы, были полными противоположностями почти во всем, хотя родились с разницей лишь в три часа. Они напоминали мне еще более трагическую пару — сиамских близнецов, один из которых был беспробудный пьяница, а другой — трезвенник, вынужденный терпеть и все пьянки брата, и следующее за ними тяжелое похмелье, получая невольно тошноту и головные боли. Это был единственный трезвый пьяница, о каком мне доводилось слышать.

Примерно такими же противоположностями были Арнольд и Александр, с той лишь счастливой разницей, что они, слава богу, не имели общего организма.

— Я тут неплохую бронзу обнаружил, — сообщил я. — В аукционном доме Шпанирмана, на Пятьдесят девятой улице. Это на аукционе ковров, торги послезавтра.

Сильвер-младший только отмахнулся:

— Я теперь коммерцией не интересуюсь. Расскажите об этом моему брату-фашисту. У меня жизнь решается! Понимаете, о чем я?

— Еще бы! А кто вы по гороскопу? Когда родились?

— Я? Двадцать второго июня. Утром. А что?

— Значит, Рак, — констатировал я. — А Александр?

— Двадцать первого, поздно ночью. Зачем это вам?

— Значит, еще Близнец.

— Близнец? Конечно, близнец! Разумеется, близнец, кто же еще? Бред какой-то!

— Я имею в виду, по созвездию Близнец, он родился в последний день этого зодиакального знака. Это многое объясняет.

— Что именно?

— Ваши характеры. Они слишком разные.

Арнольд уставился на меня:

— И вы в это верите? Во всю эту чушь?

— Я верю и в куда большую чушь, господин Арнольд.

— А что за характер у Рака? Господи, слово-то какое мерзкое!

— Оно не имеет ничего общего с болезнью. Только с представителем фауны, который с древнейших времен считается деликатесом. Как омар, только гораздо нежнее.

— А по характеру? — не унимался жених Арнольд.

— Глубоко чувствующие. Добродушные. Тонко воспринимающие. Художественно одаренные. Привязанные к семье.

Арнольд заметно оживился.

— А в любви?

— Раки романтики. Даже идеалисты! Держатся за свою любовь так крепко, что лишить их ее можно только вместе с клешней.

— Что за мерзкий образ!

— Ну это символически. А в переводе на язык психоанализа это означает примерно вот что: отнять у вас вашу любовь можно, только лишив вас половых органов.

Арнольд побледнел:

— А мой брат? С ним как?

— Он Близнец, ему куда легче жить. Он двуликий Янус. Сегодня такой, завтра другой. Меняет личины шутя. Быстрый, бойкий, очень остроумный, в общем, великолепный.

Арнольд понуро кивнул.

В это мгновение в помещение вошел Александр, лоснясь от тяжелой кошерной еды и с некошерной сигарой во рту.

Арнольд бросил на меня красноречивый взгляд, умоляющий его не выдавать.

Александр благосклонно поздоровался со мной и вытащил бумажник.

— Мы вам еще должны комиссионные за последний молитвенный коврик, — заявил он. — Сто пятьдесят.

— Разве не сто? Если не восемьдесят? — перебил его Арнольд, этот мечтательный и легко ранимый Рак.

От возмущения я чуть не потерял дар речи. Ну и жмот! Не иначе задумал на разницу сводить свою тайную невесту в «Вуазан», если вообще не в «Павильон»!

— Сто пятьдесят! — твердо заявил Александр. — Заработаны в честной борьбе с вашим другом Розенталем! — Он выдал мне две банкноты. — На что вы их потратите? Купите себе второй костюм?

— Нет, — ответил я, злорадно покосившись на Арнольда, этого астрологического скрягу, — на эти деньги я приглашу одну очень элегантную даму в «Вуазан», а потом встречусь со своим адвокатом и отдам ему долг.

— Тоже в «Вуазан»? — поддел меня Александр.

— Нет, у него в конторе. А на остаток выкуплю на аукционе в «Плаза» маленькую бронзу, которой господин Арнольд решительно пренебрег, — добавил я, подкладывая свинью вероломному Раку.

— Арнольд сейчас не вполне вменяем, — сухо заметил Александр. — Дадите нам опцион, если купите?

— Разумеется! Вы же мне как родные!

— А как ваши дела у этого оптового паразита Блэка?

— Превосходно. Он изо всех сил пытается привить мне философию антиквара в буддистском смысле: любить искусство, но так, чтобы любить и торговлю искусством. Обладай, но не ради обладания.

— Чушь! — отмахнулся Александр.

— Чтобы спокойно наслаждаться искусством, считает Реджинальд Блэк, вполне достаточно музеев. В музеях есть все. Идешь, наслаждаешься и не боишься, что у тебя дома картины сгорят или их выкрадут. Кроме того, в музеях все равно самые лучшие вещи, в частной продаже таких уже не встретишь.

— Чушь вдвойне! Интересно, на что бы жил Блэк, если бы каждый так думал?

— Благодаря своей еще большей вере в человеческую жадность!

Сильвер с отвращением рассмеялся.

— Богу неведомо сострадание, господин Александр, — сказал я. — Пока об этом помнишь, в картине мира почти нет места хаосу. И справедливость вовсе не исконное человеческое свойство, а выдумка времен декаданса. Правда, самая прекрасная выдумка. Если об этом помнить, не будешь ждать от жизни слишком многого и не умрешь от горечи бытия. Бытия, но не жизни.

— Вы забываете любовь, — заявил предатель Арнольд.

— Я не забываю ее, господин Арнольд, — возразил я. — Но она должна быть украшением бытия, а не его сутью. Иначе и в жиголо превратиться недолго.

Я, конечно, с лихвой расквитался с ним за посягательство на мои полсотни комиссионных, но чувствовал себя при этом не слишком хорошо.

— За исключением романтиков типа Ромео, — вяло добавил я. — И естественно, художников.

На площади перед отелем «Плаза» я вдруг увидел Марию Фиолу. Она пересекала площадь наискосок, по направлению к Центральному парку. Я очень удивился и только тут сообразил, что еще ни разу не встречал ее днем, всегда только вечером или ночью. Я последовал за ней, решив удивить ее тоже. Деньги братьев Сильверов оттягивали мне карман. Я уже несколько дней не встречал Марию, и сейчас, в медовом свете вечернего солнца, она показалась мне воплощением самой жизни. На ней было белое льняное платье, и только в этот момент я понял, до чего же она красива. Прежде я, конечно, тоже замечал ее красоту, но как-то по частям — лицо, плечи, волосы в тусклом свете нашего плюшевого холла, движения, легкий проход в ярком искусственном свете фотоателье или ночного клуба, — но все это никогда не сливалось для меня воедино, потому что я, занятый, как обычно, только самим собой, никогда не воспринимал все это вместе. Сколько же я всего упустил, вернее, бездумно и полурассеянно принимал как нечто само собой разумеющееся! Я смотрел, как своим упругим, крупным шагом Мария переходит улицу напротив отеля «Шерри Незерланд», чуть подавшись вперед и на секунду замирая среди мчащихся стальных колоссов, чтобы потом быстро, почти танцующей пробежкой достичь другой стороны.

Я должен был выждать мгновение, прежде чем смог двинуться вслед за ней, но мне сразу же пришлось остановиться. В просвете между машинами я увидел, как из дверей отеля навстречу Марии вышел мужчина и поцеловал ее в щеку. Он был высок, строен и меньше всего походил на человека, у которого только два костюма; куда больше он походил на постояльца этого дорогого отеля.

По другой стороне улицы я проследовал за ними до ближайшего перекрестка. Там, в боковой улочке, я увидел поджидающий их «роллс-ройс». Мария подошла к лимузину. Незнакомец помог ей сесть. Она вдруг показалась мне совершенно чужой. Что мне, в сущности, о ней известно? Да ничего — кроме того, что способен развеять любой ветер. Что я знаю о ее жизни? А что она знает о моей? «Все кончено!» — пронеслось у меня в голове, и я тотчас же понял, до чего все это смехотворно. А что, собственно, кончено? Ничего! Я утратил нечто, чего не было, и именно поэтому страдал от утраты. Но ведь ничего не произошло! Просто я увидел кого-то, кого знал мимолетно, в ситуации, которая меня не касалась, вот и все. Ничто не порвано, потому что рвать было нечего.

Все в том же медовом свете угасающего летнего дня я пошел обратно к отелю «Плаза». Фонтан в центре площади пересох. Призрачное чувство утраты не проходило. Я миновал ювелирный салон «Ван Клиф и Арпелз». Обе диадемы покойной императрицы невозмутимо поблескивали на черном бархате витрины, безразличные к судьбе своей бывшей владелицы; отсекла гильотина ее глупую голову или нет, им было совершенно все равно. Камни выжили, потому что они не живут. Или все-таки живут? В безмолвном, застывшем экстазе?

Я смотрел на посверкивающие драгоценности и вдруг, сам не знаю почему, подумал о Теллере. Воспоминание нахлынуло черной волной. Липшютц рассказал мне, как тот висел на люстре душной летней ночью, в своем лучшем костюме, в чистой рубашке, только без галстука. Липшютц считал, что галстук он не стал повязывать, чтобы не помешать смерти или не сделать ее еще более мучительной. Вероятно, в последние мгновения он бил вокруг себя ногами, пытаясь дотянуться до ближайшего стола. Во всяком случае, гипсовый слепок головы Аменхотепа IV валялся на полу, разбитый вдребезги. Липшютц потом еще долго рассуждал о том, сожгут ли Теллера сегодня или позже. Он полагал, что это следует сделать как можно скорее, в такую жару трупы разлагаются очень быстро. Я непроизвольно взглянул на часы. Начало шестого. Я не знал, существует ли в американских крематориях такое понятие, как конец рабочего дня. В немецких его точно не было, тамошние печи пылали все ночи напролет, управляясь с евреями, отравленными в газовых камерах.

Я огляделся по сторонам. На мгновение все вокруг как будто покачнулось и стало совершенно непонятным. Я смотрел на людей, идущих по улице. Мне казалось, что меня вдруг отделили от них, от всего их существования, толстым листом стекла, словно они жили по каким-то совсем иным законам и принципам и были страшно далеки от меня со своими простыми чувствами, благоразумными бедами и своим невинным недоумением по поводу того, что счастье не застывшая статуя, а волна в текучей воде. Какие счастливцы они были, эти люди, как завидны были их успехи, их шуточки, их салонный цинизм, даже их невинные житейские невзгоды, среди которых потеря денег или любви или естественная смерть оказывается едва ли не самым страшным горем. Что знали они о тенях Орестова призыва к мести [42], о долге возмездия, о мрачной безвинности и принудительном вживании в вину убийцы, о кровавых законах первобытной справедливости и своре эриний, которые сторожат твои воспоминания и ждут, когда же ты наконец их отпустишь? Невидящими глазами смотрел я на людей вокруг, недосягаемых, как диковинные птицы иных столетий, и вдруг почувствовал острый укол зависти и отчаяния от того, что никогда не буду таким, как они, а вопреки всему до конца своих дней буду подчиняться законам страны варваров и убийц, страны, которая не отпускает меня и от которой мне никуда не деться — разве что покориться или покончить с собой.

XV

— Хочешь провернуть со мной одно дельце? — спросил меня Роберт Хирш.

— Когда?

Хирш рассмеялся.

— А ты пока что не изменился, — сказал он, — спрашиваешь когда, но не спрашиваешь зачем. Значит, законы Руана, Лана, Марселя и Парижа, слава богу, все еще действуют.

— Да я примерно догадываюсь, о чем речь, — заметил я. — Крестовый поход. За обманутого Боссе.

Хирш кивнул:

— Боссе проиграл. Он два раза был у этого мошенника. Во второй раз тот его, не мешкая, хотя и вежливо, выставил вон, пригрозив заявить в полицию о шантаже, если Боссе появится снова. Боссе охватил обычный панический страх эмигранта, что его тут же выдворят, и он от всего отказался. Мне Джесси рассказала. Я от нее и фамилию этого негодяя знаю, и его адрес. Сегодня около двух у тебя найдется время?

— Конечно, — ответил я. — Для такого дела всегда. К тому же Реджинальд Блэк на два дня уехал. Когда он в отъезде, контора закрыта. Мне он торговать не позволяет. Очень удобно. Жалованье-то идет, несмотря ни на что.

— Хорошо. Тогда давай сперва пообедаем. В «Морском короле».

— Нет, сегодня я тебя приглашаю. Мне вчера кое-что перепало, а потратил я куда меньше, чем собирался. Я знаю другой рыбный ресторан, давай все, что я сэкономил, там и прокутим.

Хирш бросил на меня быстрый взгляд:

— Ты поссорился с Марией Фиолой?

— Ничего подобного. У нас пока еще не те отношения, чтобы ссориться.

— Нет?

— Да нет же, Роберт.

Он покачал головой:

— Ты особенно не тяни. Женщина с таким лицом и такими ногами долго одна ходить не будет. Куда пойдем?

— В «Морской». Дешево и сердито. Крабы там дешевле, чем в других местах гамбургеры. Как, кстати, зовут того стервятника, к которому мы потом отправимся?

— Блюменталь. Адольф Блюменталь. Это ж надо, сколько евреев Адольфами назвали. Этому по крайней мере его имечко подходит.

— Он знает о твоем визите?

Хирш кивнул:

— Я вчера ему звонил.

— А Боссе знает, что ты к нему идешь?

Хирш рассмеялся:

— Нет, конечно. Он ведь со страху даст показания против нас!

— У тебя есть чем припугнуть этого Блюменталя?

— Ровным счетом ничего, Людвиг. Это очень хитрый тип.

— Тогда, значит, только «Ланский кодекс», параграф первый?

— Совершенно верно. Блеф чистой воды, Людвиг.

Мы шли вниз по Первой авеню. В магазине аквариумов сверкающие всеми цветами радуги две сиамские бойцовые рыбки, отделенные друг от друга стеклянной перегородкой, тщетно пытались атаковать друг друга. В окне кондитерской были выложены венские сладости: ромовые бабы, знаменитые торты «Линцер» и «Захер». Какая-то продавщица в очках махнула Хиршу рукой.

Всю дорогу я украдкой поглядывал на Хирша, шагавшего рядом со мной. Сейчас у него и походка была другая, и лицо напряглось. Внезапно он преобразился, от теперешнего продавца электроутюгов и радиоприемников не осталось и следа, это был прежний Хирш, тот, что во Франции был консулом Раулем Тенье.

— Все евреи были жертвами, — сказал он. — Но это отнюдь не означает, что все они были ангелами.

Блюменталь жил в доме на Пятьдесят четвертой улице. Красные ковровые дорожки, гравюры на стали по стенам, лифтер в фантастической униформе, зеркало в обшитом деревянными панелями лифте. В общем, умеренный достаток.

— На пятнадцатый, — распорядился Хирш. — К директору Блюменталю.

Лифт помчал нас наверх.

— Не думаю, чтобы он вызвал адвоката, — заметил Хирш. — Я пригрозил ему кое-каким материалом. Поскольку он отпетый мошенник, то наверняка сперва захочет на него взглянуть. А так как он еще не стал американцем, значит, добрый старый эмигрантский страх все еще сидит в нем — прежде чем втянуть в дело адвоката, он предпочтет сначала выяснить, что ему предъявляют.

Он позвонил. Нам открыла служанка, которая провела нас в гостиную, обставленную позолоченной мебелью в стиле Людовика XVI.

— Господин Блюменталь сейчас придет.

Блюменталь оказался толстячком среднего роста лет пятидесяти. Вместе с ним в золоченое великолепие гостиной вошла овчарка. Завидев зверя, Хирш улыбнулся.

— Последний раз я видел эту породу в гестапо, господин Блюменталь, — сказал он. — Там их держат для охоты на евреев.

— Спокойно, Харро! — Блюменталь ласково погладил собаку. — Вы о чем-то хотели со мной поговорить? Но вы не сказали, что придете вдвоем. У меня очень мало времени.

— Это господин Зоммер. Он много о вас слышал. Я вас надолго не задержу, господин Блюменталь. Мы пришли к вам из-за доктора Боссе. Он болен, у него нет денег, и он вынужден бросить учебу. Вы ведь его знаете, не так ли?

Блюменталь не ответил. Он снова погладил овчарку, та тихо заворчала.

— Значит, знаете, — продолжил Хирш. — И даже очень хорошо знаете. Но я не уверен, знаете ли вы меня. Ведь людей с фамилией Хирш много, примерно столько же, сколько Блюменталей. Я тот самый Хирш-Гестапо. Вполне возможно, что вы слышали обо мне. Во Франции я некоторое время занимался тем, что вел войну против гестапо. Причем война велась не всегда честным способом с обеих сторон, господин Блюменталь. И с моей стороны тоже. Это я к тому, что попытка защититься с помощью овчарки меня тогда сильно насмешила бы. Как, кстати, и сегодня. Прежде чем ваш зверь успел бы до меня дотронуться, господин Блюменталь, он был бы уже мертв. Не исключено, что и вы вместе с ним. Но я пришел совсем не за этим. Видите ли, мы собираем средства для доктора Боссе. Я предполагаю, что вы с удовольствием захотите ему помочь. Сколько долларов вы могли бы для него пожертвовать?

Блюменталь не отрываясь смотрел на Хирша:

— И почему же я должен это сделать?

— Причин много. Одна из них называется милосердием.

Казалось, Блюменталь что-то пережевывает. При этом он по-прежнему внимательно разглядывал Хирша. Потом достал из кармана пиджака коричневый бумажник крокодиловой кожи, раскрыл и извлек из бокового отделения две бумажки, предварительно послюнив палец, чтобы легче было их отсчитать.

— Здесь сорок долларов. Больше я дать не могу. Слишком многие в подобных ситуациях обращаются ко мне с просьбами. Если все эмигранты помогут вам такими же взносами, думаю, вы легко соберете для доктора Боссе нужную сумму для его учебы.

Я полагал, что Хирш пренебрежительно швырнет эти деньги обратно на стол, но нет, он их взял, аккуратно сложил и спрятал.

— Хорошо, господин Блюменталь, — сказал он очень спокойно. — Тогда за вами еще только тысяча сто сорок долларов. Ровно столько нужно доктору Боссе — он очень скромный человек, не курит и не пьет, — чтобы завершить образование и сдать экзамен.

— Шутить изволите. У меня больше нет на вас времени.

— Э, нет, время у вас найдется, господин Блюменталь. И не пытайтесь рассказать мне, что ваш адвокат сидит в соседней комнате. Его там нет. Зато я вам кое-что расскажу, что вас, безусловно, заинтересует. Вы пока что не американец, вы только надеетесь стать им в следующем году. Скверная репутация вам совершенно ни к чему, Соединенные Штаты по этой части большие педанты. Вот мы вместе с моим другом господином Зоммером — он, кстати, журналист — и решили вас предостеречь.

Похоже, Блюменталь принял решение.

— Это слишком любезно с вашей стороны! — заявил он язвительно. — Вы не возражаете, если я сейчас же извещу полицию?

— Ничуть. Мы прямо тут наш материал ей и передадим.

— Материал! — Блюменталь презрительно скривился. — Шантаж в Америке довольно-таки строго карается, надеюсь, вам это известно. Так что лучше убирайтесь, пока не поздно!

Хирш уселся на один из позолоченных стульев.

— Вы думаете, Блюменталь, — сказал он уже совсем другим тоном, — что вы большой хитрец. Но вы ошибаетесь. Вам следует отдать Боссе те деньги, которые вы ему должны. Вот тут, у меня в кармане, письмо, подписанное доброй сотней эмигрантов; это ходатайство в иммиграционную службу с просьбой отказать вам в американском гражданстве. Там же еще одно ходатайство, и тоже с просьбой отказать вам в праве на американское гражданство в связи с тем, что в Германии вы сотрудничали с гестапо, — за шестью подписями, с подробным изложением того, почему вы вывезли из Германии куда больше денег, чем остальные, — и с указанием фамилии того нациста, который для вас эти деньги переправил в Швейцарию. Кроме того, есть еще вырезка из лионской газеты, где говорится о неком еврее Блюментале, который на допросе в гестапо выдал местонахождение двоих беженцев из Германии, после чего тех расстреляли. Не пытайтесь протестовать, господин Блюменталь. Вполне возможно, это были и не вы, но я буду утверждать, что это были именно вы.

— Что?

— Я официально засвидетельствую, что это были вы. Здесь хорошо известно, чем я занимался во Франции. Мне поверят скорее, чем вам.

Блюменталь уставился на Хирша:

— Вы намерены дать ложные показания?

— Они будут ложными только в самом примитивном толковании права, Блюменталь, но не в ветхозаветном — око за око, зуб за зуб, понимаете, Блюменталь? Вы практически уничтожили Боссе. За это мы уничтожим вас. И нам безразлично, что правда, а что нет. Я же сказал вам: я кое-чему в свое время научился у нацистов.

— И вы еврей? — прошептал Блюменталь.

— Так же, как и вы, к сожалению.

— И преследуете еврея?

Хирш на секунду даже опешил.

— Да, — сказал он затем. — Я же сказал вам, что кое-чему научился у гестапо. И еще кое-чему из арсенала американских гангстеров. Ну и еще, если уж вам, Блюменталь, так хочется, кое-что добавила природная еврейская смекалка.

— Полиция в Америке…

— И от полиции в Америке я тоже кое-чему научился, — перебил его Хирш. — Даже очень многому! Но это мне не понадобится. Чтобы покончить с вами, достаточно тех бумаг, что у меня в кармане. Я даже не буду стараться упрятать вас в тюрьму. Достаточно спровадить вас в лагерь для интернированных лиц, подозреваемых в нацизме.

Блюменталь протестующе поднял руку:

— Для этого нужен кое-кто посильнее вас, господин Хирш! И действительно серьезные доказательства, а не ваши фальшивые обвинения.

— Вы так думаете? — Хирш рассмеялся. — В военное-то время? Ради какого-то сомнительного эмигранта, уроженца Германии? И что же страшного с вами случится в лагере для интернированных? Вас самым гуманным образом запрут в тюрьму. Чтобы попасть туда, вовсе не обязательно быть отпетым злодеем. Но даже если вам удастся отвертеться от лагеря, как насчет вашего гражданства? Тут достаточно малейшего сомнения и просто сплетен.

Рука Блюменталя судорожно впилась в собачий ошейник.

— А что будет с вами? — тихо проговорил он. — Что будет с вами, если все это выплывет? Об этом вы подумали? Шантаж, ложные показания…

— Я прекрасно знаю, сколько за это полагается, — ответил Хирш. — Только мне, Блюменталь, это совершенно безразлично. Мне на это плевать! Плевать я хотел на все это! На все, что вам, жалкому мошеннику-филателисту с мечтами об американском будущем, представляется таким важным. Мне это все безразлично, только вам, слизняк вы буржуазный, этого не понять! Мне это еще во Франции было безразлично! Неужели вы думаете, я бы иначе стал всем этим заниматься? Я не какой-нибудь там слюнявый гуманист! И мне безразлично, что со мной потом будет! Так что если вы, Блюменталь, вздумаете что-нибудь против меня предпринять, я в суд не побегу. Я сам вас прикончу! Мне не впервой. Или вы до сих пор не усвоили, что сейчас убивают и за меньшее? — Хирш сделал пренебрежительный жест. — К чему нам весь этот разговор? Для вас это даже не вопрос жизни. Вы вернете часть денег, которые должны Боссе, и больше ничего.

У Блюменталя опять сделалось такое лицо, будто он что-то жует.

— Я дома денег не держу, — выдавил он наконец.

— Можете дать мне чек.

Внезапно Блюменталь отпустил овчарку:

— Место, Харро!

Он открыл дверь. Собака исчезла. Блюменталь снова закрыл дверь.

— Наконец-то, — бросил Хирш.

— Чека я вам не дам, — заявил Блюменталь. Вид у него вдруг сделался страшно усталый. — Надеюсь, вы меня понимаете?

Я с изумлением смотрел на него. Вот уж не думал, что он так быстро сломается.

Видимо, Хирш был прав: вечный, даже без видимой причины, эмигрантский страх, перемешавшись с чувством реальной вины, лишил Блюменталя уверенности. А соображал он, похоже, быстро и так же быстро привык действовать, — но не задумал ли он сейчас какой-то финт?

— Тогда я приду завтра, — сказал Хирш.

— А бумаги?

— Я уничтожу их завтра у вас на глазах.

— Вы получите деньги только в обмен на бумаги.

Хирш покачал головой:

— Чтобы вы узнали, кто готов свидетельствовать против вас? Исключено.

— В таком случае кто мне докажет, что эти бумаги подлинные?

— Я, — невозмутимо ответил Хирш. — И этого вам будет достаточно. Мы не шантажисты. Просто немножко помогаем справедливости. Вы и сами это знаете.

Блюменталь опять что-то беззвучно пожевал.

— Хорошо, — очень тихо сказал он.

Хирш поднялся со своего золоченого стула:

— Завтра в это же время.

Блюменталь кивнул. Внезапно он покрылся потом.

— У меня болен сын, — прошептал он. — Мой единственный сын! А вы, вы приходите сюда — постыдились бы! — вдруг вскрикнул он. — Человек в отчаянии, а вы!..

— Боссе тоже в отчаянии, — спокойно возразил Хирш. — Кроме того, он наверняка сможет порекомендовать наилучшего врача для вашего сына. Спросите у него.

Блюменталь ничего не ответил. Он все жевал и жевал, и на лице его проступила странная смесь неподдельной ненависти и неподдельной боли. Я, впрочем, хорошо знал, что боль из-за утраты денег может быть не менее сильной, чем боль личной утраты. Однако в лице Блюменталя мне почудилось и кое-что еще. Казалось, он вдруг с суеверным ужасом почувствовал некую таинственную связь между страданиями своего сына и обманом врача, доктора медицины Боссе. Наверное, поэтому он и уступил так быстро, а теперь сознание собственной слабости только усиливало его ненависть.

— Думаешь, у него и вправду сын болен? — спросил я Хирша, когда мы уже ехали вниз в роскошном лифте.

— Почему бы и нет? Он же не прикрывался болезнью сына, чтобы меньше заплатить.

— Может, у него вообще нет сына?

— Ну это вряд ли. Еврей не станет так страшно шутить с собственной семьей.

Сопровождаемые сверканьем зеркал, мы вышли на улицу.

— Зачем ты меня вообще брал? — спросил я. — Я же ни слова не сказал.

Хирш улыбнулся:

— По старой дружбе. По законам «Ланского кодекса». Чтобы расширить твой кругозор.

— Над моим кругозором и так есть кому поработать, — буркнул я. — Начиная с Мойкова и кончая Сильвером и Реджинальдом Блэком. К тому же что не все евреи ангелы, я и так давно усвоил.

Хирш рассмеялся:

— А вот чего ты не усвоил, так это, что человек в действительности никогда не меняется. Ты все еще веришь, будто несчастье изменяет человека в лучшую или худшую сторону. Роковое заблуждение! А взял я тебя, потому что ты похож на нациста, — чтобы Блюменталя запугать.

Мы нырнули во влажную духоту раскаленной улицы будто в парилку.

— Да кого в Америке этим запугаешь? — бросил я.

Хирш остановился.

— Дорогой мой Людвиг, — начал он, — неужели ты все еще не понял, что мы живем в эпоху страха. Страха подлинного и мнимого? Страха перед жизнью, страха перед будущим, страха перед самим страхом. И что нам, эмигрантам, уже никогда от страха не избавиться, что бы там ни случилось? Или тебе не снятся сны?

— Почему же, бывает. А кому не снятся? Даже американцы видят сны!

— У них совсем другие сны. А у нас из-за этого проклятого страха жизни душа навсегда ушла в пятки. Днем с этим еще как-то можно совладать, но вот ночью. Какая там во сне сила воли? Какой самоконтроль? — Хирш засмеялся. — И Блюменталь тоже это знает. Поэтому и сломался так быстро. Поэтому, а еще потому, что он все-таки сделал хороший гешефт. Марки, которые он прикарманил, вдвое дороже стоят. Потребуй я с него полную сумму, он сражался бы до последнего, невзирая даже на больного сына. У всякого преступления свои законы.

Легким, пружинистым шагом Хирш рассекал остекленевшее варево послеполуденного зноя. Он снова напоминал себя прежнего, каким был во Франции. Лицо энергичное, даже как будто острее, чем обычно, и полное жизни; похоже, это было в первый раз, когда он в Америке почувствовал себя в своей стихии.

— Думаешь, Блюменталь завтра отдаст деньги?

Он кивнул:

— Отдаст обязательно. Не может он сейчас допустить, чтобы на него донесли.

— А у тебя разве есть что-нибудь, чтобы на него донести?

— Ровным счетом ничего. Кроме его страха. Но этого вполне достаточно. С какой стати ему из-за тысячи с чем-то там долларов рисковать американским гражданством? Все тот же старый ланский блеф, Людвиг, только в новом облачении. Наряд не слишком элегантный, к тому же порядком испачканный, но что делать, если без этой грязи справедливости никак не помочь?

Мы остановились возле радиомагазина, где хозяйничал Хирш.

— Как поживает прекрасная Мария Фиола? — поинтересовался он.

— Ты считаешь ее красавицей?

— Красавица — это Кармен. А ведь твоя подруга боится жизни.

— Что?

Хирш засмеялся:

— Я имею в виду не ту ее сторону, что на поверхности. Она боится соприкосновения с другой, глубокой и напряженной стороной жизни — жизни, полной чистого отчаяния. Неужели ты это еще не заметил?

— Нет, — сказал я. Острая боль внезапно пронзила меня. «Все кончено!» — подумал я.

— Чистейший бриллиант отчаяния, — сказал Роберт Хирш. — Без примеси горечи. — Я внимательно смотрел на него. — И без раскаяния, продолжал он. — Но там есть и оборотная сторона — у него нет будущего. Лишь настоящее. Не оскверненное даже надеждой. Веселое спокойствие чистого отчаяния. Радость освобожденного от желания. А иначе как можно было бы его вынести здесь? — Он постучал по стеклу витрины, за которым сверкали радиоприемники и электропылесосы. Потом горько усмехнулся. — Вперед, в заурядность торговли и гешефта! Но не забывай: земля все еще сотрясается у нас под ногами! И только если мы будем сотрясаться вместе с ней, мы сумеем спастись. Самая большая опасность подстерегает того, кто думает, будто он уже спасся. Смелее в бой!

Хирш распахнул дверь. Наружу вырвался холодный поток кондиционированного воздуха, будто мы вошли в могилу.

— Хандра? — спросил Мойков.

— Средней тяжести, — отозвался я. — Не для водки. Обычная хандра бытия.

— Но не жизни?

— И жизни тоже, Владимир. Правда, более оптимистичная. Нужно больше наслаждаться жизнью и жить осмысленней. Напряженнее. С дрожью. Наказ Роберта Хирша.

Мойков рассмеялся. Сегодня вместо униформы он надел очень просторный костюм, который болтался на нем, придавая ему сходство с огромной летучей мышью, и большая мягкая шляпа.

— О смысле жизни всегда интересно побеседовать, — сказал Мойков. — За этими разговорами и жить забываешь. Очень удобная замена. Но сегодня, к сожалению, я не могу. Должен спасать гостиницу. Рауль, столп всего нашего благосостояния, надумал съехать. Хочет снять квартиру. Для гостиницы это была бы катастрофа. Он ведь занимает у нас самые роскошные апартаменты. Молись своему богу, чтобы он остался, иначе нам придется поднимать цены на все номера.

На лестнице послышался чей-то голос.

— Это он! — сказал Мойков. — Оставляю тебе на всякий случай бутылку водки. Сумерки усугубляют меланхолию жизни.

— Куда вы собрались? — спросил я.

— В «Кутилу». Воздушное охлаждение и великолепные бифштексы. Подходящее место для уговоров.

Мойков исчез вместе с Раулем, который был сегодня в белом костюме и красных ботинках. Я уселся под жалкой пальмой и попытался заняться английским. «Эта дрожь, про которую говорил Хирш, — думал я, — подспудная дрожь земли, жизни, сердца. Тот, кто спасся, не смеет забывать о ней, не смеет хоронить ее в удобном болоте мещанства! Это дрожь спасенного бытия, танец спасенного существа, со слезами на глазах заново открывающего все вокруг, когда снова ложка в руке, дыхание, свет, шаг, который опять имеешь право сделать, и вновь и вновь ликующее сознание — ты не умер, ты ускользнул, ты спасся, не околел в концлагере и не погиб от свинцового отчаяния, как Теллер».

Вниз по лестнице плавно спускалась графиня, похожая на призрак в темных кружевах. Я решил, что она ищет Мойкова, и приподнял бутылку.

— Владимир Иванович вышел, — сказал я. — Но оставил утешение всем страждущим.

Тоненькая особа покачала головой:

— Не сегодня. Сегодня я ухожу. Ужин в память о великом князе Александре. Великолепный мужчина! Мы с ним однажды чуть не обручились. Его убили большевики. За что?!

Ответа у меня не было, поэтому я предпочел спросить:

— И где же торжество?

— В «Русской чайной». С друзьями. Все русские. Все бедные. И все транжиры. Устраивают праздник, а после неделями на одном хлебе сидят. Но зато у них был праздник!

У подъезда раздался автомобильный гудок.

— Князь Волковский, — пояснила графиня. — Он теперь таксист, вот и подвезет меня.

Она засеменила к двери, этакое трогательное пугало, в платье, переделанном из старых кружев. Даже ей сегодня вечером есть куда пойти, подумал я и снова попытался углубиться в учебник.

Внезапно я увидел стоявшую передо мной Марию Фиолу. Она подошла совершенно бесшумно и, вероятно, уже некоторое время рассматривала меня. На ней было желтое платье, которое выглядело так, будто под ним вообще ничего нет. Чулок на ней тоже не было, только желтые сандалии на босу ногу.

Это было столь неожиданно, что я так и остался сидеть, не спуская с нее глаз. Она кивнула на бутылку:

— Слишком жарко для водки.

Я тоже кивнул и встал.

— Это Мойков оставил, но сегодня даже графиня пренебрегла. Я тоже.

— А где Владимир?

— Ужинает с Раулем в «Кутиле». Бифштексы. А графиня в «Русской чайной». Пироги и бефстроганов. А мы?

Я затаил дыхание.

— Лимонад в драгсторе, — сказала Мария.

— А потом? — спросил я. — Вы сегодня свободны? «Роллс-ройс» за углом не поджидает?

Она засмеялась:

— Нет. Сегодня нет.

Ее слова слегка укололи меня.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда поужинаем вместе! Но только не в драгсторе. Меня сегодня слишком много учили, как следует жить. Мы пойдем в маленький французский ресторан с кондиционером и хорошими винами.

Мария посмотрела на меня с сомнением:

— А денег у нас хватит?

— Хватит и останется! Со времени нашей последней встречи я провернул несколько неслыханно удачных сделок.

Все вдруг стало необыкновенно легко. «Другая сторона жизни, — подумал я, — ничего не знающая о зловещих кругах мести и убийства. Вот она стоит передо мной, сияющая, таинственная, недоступная и вызывающая».

— Я тебя ждал, — сказал я.

Глаза Марии сверкнули.

— Почему же ты мне об этом не сказал?

— В самом деле, почему?

Когда мы выходили из холла, я слегка прикоснулся к ней. На Марии действительно почти ничего не было. Я вдруг осознал, что у меня очень давно не было женщины. Снаружи Феликс О’Брайен тоскливо подпирал стенку. Он имел вид человека, истомленного жаждой. Я вернулся в гостиничный холл и запер водку в холодильнике Мойкова. И оттуда увидел лицо Марии Фиолы, ждавшей меня на улице. Дверной проем обрамлял ее, как картину. В этот миг я вдруг понял, что почти счастлив.

— Быть грозе, — сказал Феликс О’Брайен.

— А почему бы и нет, Феликс? — ответил я.

Когда мы выходили из ресторана, уже вовсю сверкали молнии. Порывы ветра вздымали пыль вперемешку с клочками бумаги.

— Феликс О’Брайен был прав, — сказал я. — Посмотрим, удастся ли поймать такси.

— Давай лучше пойдем пешком, — предложила Мария. — В такси пахнет потом и старыми ботинками.

— Но ведь будет дождь. А у тебя ни плаща, ни зонтика! Сейчас начнется ливень!

— Тем лучше. Я так и так собиралась сегодня вечером мыть голову.

— Но ты же промокнешь до нитки, Мария!

Она рассмеялась:

— У меня платье нейлоновое. Его даже гладить не надо. Пойдем пешком! Если будет уж совсем плохо, укроемся в каком-нибудь подъезде. Тем более что такси сейчас все равно не поймать. Ну и ветер! Прямо с ног сбивает! Даже возбуждает!

Она, словно молодая кобылица, жадно втягивала ноздрями воздух, сопротивляясь напору ветра.

Мы продвигались вперед, держась поближе к стенам домов. Молнии заливали желтеющие окна антикварных магазинов своим резким, мертвенным светом, в котором предметы мебели и китайские стражники при храмах то и дело выныривали из тьмы, шатаясь, будто пьяные, как если бы они сначала были до смерти исхлестаны этими белыми бичами света, а теперь, оглушенные, возвращались к прежней жизни. Внезапно молнии засверкали со всех сторон и, как бешеные, засновали вверх и вниз по стенам небоскребов, словно вылетали из-под земли, из хаоса труб и кабельных сетей под толщей асфальта, а потом, преследуемые ударами грома, хлопая, как белые полотнища, взлетали над домами и улицами, парализуя движение. Вскоре после этого полил дождь, и можно было увидеть, как большие темные капли сначала посыпались на асфальт, и только потом мы почувствовали их на себе.

Мария Фиола подставила лицо дождю. Губы ее были полураскрыты, а глаза плотно зажмурены.

— Держи меня крепче, — попросила она.

Буря усиливалась. В один миг тротуары опустели. Люди жались по подъездам; то тут, то там можно было видеть, как сгорбленные, чертыхающиеся фигурки быстро пробегают вдоль домов, внезапно влажно заблестевших в серебристом свете шумно падающего дождя, превратившего улицы в пенящуюся, плоскую, темную реку, куда обрушивались прозрачные копья и стрелы.

— Боже мой! — воскликнула вдруг Мария. — На тебе же новый костюм!

— Поздно! — усмехнулся я. — Да ничего ему не сделается. Он же не бумажный и не сахарный.

— Я думала только о себе! На мне-то совсем ничего. — Она приподняла платье до бедер, под ним она была совершенно голой. Вокруг ее сандалий дождь метал брызги, похожие на очереди из пулеметов небес. — Но ты! Твой синий, еще даже не оплаченный костюм!

— Слишком поздно! — ответил я. — К тому же его можно высушить и выгладить. И кстати, он оплачен. Так что можем и дальше радостно приветствовать стихию. Черт с ним, с этим синим костюмом! Пойдем выкупаемся в фонтане перед отелем «Плаза»!

Она рассмеялась и потащила меня к подъезду:

— Спасем хотя бы подкладку и конский волос! Их потом как следует не прогладишь. Гроз в жизни много, а костюмов мало.

Я поцеловал ее мокрое лицо. Мы стояли между витринами двух магазинов. С одной стороны от нас были выставлены корсеты для пожилых, полных дам; над ними вспыхивали молнии. С другой находился магазин аквариумов, там торговали и животными. Его витрина представляла собой стену из стоявших на полках аквариумов с их зеленоватым, шелковистым светом и пестрыми рыбками. В детстве я сам увлекался рыбками и сейчас некоторых вспомнил — маленьких живородящих карпозубых, гуппи, посверкивающих, как драгоценные камни, и королев семейства цихлидов — имеющих форму полумесяца, серебристых с поперечными черными полосами скалярий, плавающих подобно высоким экзотическим парусникам в водорослевых лесах. Это было удивительно, столь неожиданным образом увидеть сияющий кусочек детства, беззвучно выплывший мне навстречу как бы из мира по ту сторону всех горизонтов, какие я еще знал, охваченный вспышками молний, совершенно не тронутый ими и посредством какой-то нежной магии оставшийся точно таким же, как тогда, — нисколько не постаревший, не перемазанный кровью, неразрушившийся. Я сжимал Марию в объятиях, ощущал тепло ее тела, и в то же время какая-то часть меня была где-то далеко, склонялась над забытым родником, переставшим журчать, и вслушивалась в собственное прошлое, давно ставшее мне чужим и поэтому особо восхитительное. Дни, проведенные у ручьев, в лесах, у небольшого пруда, над гладью которого в трепещущем полете замирали стрекозы, вечера в садах, над оградами которых свисала сирень, — все это беззвучно пронеслось в памяти, как быстро прокрученный немой фильм, пока я вглядывался в прозрачное золото и зелень многочисленных, маленьких, отделенных друг от друга водных вселенных, означавших для меня высшее воплощение мира и покоя, хотя в каждой из них царили те же законы убийства и пожирания друг друга, как и в другом мире — в том, который я теперь слишком хорошо знаю.

— Что бы ты сказал, если бы у меня был такой же зад? — спросила Мария Фиола.

Я обернулся. Она смотрела в другую сторону — на витрину корсетного магазина. На черный манекен, какими пользуются портнихи, был натянут розовый панцирь — в самый раз для какой-нибудь валькирии.

— Это было бы забавно, — заметил я. — Но тебе корсет никогда и не понадобится. Благослови тебя боже! Ты самая пленительная fausse maigre, каких мне доводилось встречать! Благословен будет каждый фунт твоего тела!

— Значит, ради тебя мне не нужно соблюдать диету?

— Никогда!

— Я всегда мечтала об этом! Долой салатную диету вечно голодных манекенщиц!

Дождь перестал. Упало еще лишь несколько капель. Я скользнул по аквариумам прощальным взглядом.

— Посмотри-ка, обезьяны! — воскликнула Мария, указывая в глубь магазина. Там, в большой клетке, куда поместился даже обрубок дерева, прыгали две возбужденные обезьяны с длинными хвостами.

— Вот они — настоящие эмигранты, — сказала Мария. — В клетке! До этого вас еще не довели.

— Ты так думаешь? — спросил я.

Она с изумлением посмотрела на меня.

— Я ведь почти ничего о тебе не знаю, — сказала она. — Но и не хочу ничего знать. И ты тоже ничего обо мне не знаешь. Пусть так и останется. Какое нам дело до нашего прошлого!

— Никакого! — ответил я. — Решительно никакого, Мария!

Она еще раз посмотрела на корсет Брунгильды.

— Как же быстро пролетает жизнь! Как ты считаешь, я тоже когда-нибудь буду втискиваться вот в такой панцирь или стану членом женского клуба?

— Нет.

— Значит, у нас нет никакого упорядоченного будущего?

— Ни малейшего.

— Может, у нас вообще нет никакого будущего?

— Этого я не знаю.

— Разве это не грустно?

— Нет. Кто думает о будущем, тот не умеет распорядиться настоящим.

— Тогда хорошо.

И она прижалась ко мне так, что я ощутил ее всю, с ног до плеч, словно держал в объятиях наяду. Ее мокрое платье выглядело теперь как купальный костюм, волосы свисали вниз, лицо стало бледным и бесцветным, но глаза сверкали. Она казалась утомленной, но одновременно сдержанной и дикой. От нее пахло дождем, вином и чесноком.

Мы шли вдоль Второй авеню. Похолодало, между тучами кое-где уже проглянули звезды. Асфальт поблескивал, отражая огни автомобилей, словно те мчались по гладкому льду, а силуэты небоскребов вырисовывались на фоне разорванного неба будто вырезанные из жести.

— Я сменила квартиру, — сказала Мария. — Я живу теперь на Пятьдесят седьмой улице. И не в комнате. У меня настоящая отдельная маленькая квартира.

— Ты переехала?

— Нет. Это квартира моих друзей, они на лето уезжают в Канаду. А я сторожу, чтобы никто не залез.

— Это квартира случайно не владельца «роллс-ройса»? — спросил я, полный самых дурных предчувствий.

— Нет. Он живет в Вашингтоне. — Она рассмеялась. — И в качестве жиголо я намерена использовать тебя не больше чем это будет необходимо для нашего совместного комфорта.

Я не ответил. Только почувствовал, что внезапно переступил некую таинственную грань. Многое из того, что я, как мне казалось, давно мог держать под контролем, вдруг пришло в движение, и я не знал, куда это меня заведет. Оно проступило из тьмы и затопило меня, возбуждающее и предательское, связанное с обманом, и тем не менее оно овладело мной, а я не сопротивлялся. Оно не погасило мое прошлое, а, напротив, бросило на него некий сверкающий свет, перехватило у меня дыхание и в то же время успокоило, оно влекло меня и обрушивалось на меня как пенистая волна, которую я не ощущал, которая исчезала где-то над моей головой и делала меня невесомым, как будто бы я плыл вместе с ней.

Мы стояли перед домом.

— Так ты одна в квартире? — поинтересовался я.

— Зачем так много вопросов? — спросила Мария в ответ.

XVI

Я покинул ее квартиру рано утром. Мария Фиола еще спала, завернувшись, как в кокон, в одеяло абрикосового цвета, из-под которого виднелась только ее голова. В спальне было довольно прохладно. Почти неслышно шумел аппарат воздушного охлаждения, занавески были задернуты. И повсюду разливался однообразный приглушенный золотистый свет.

Я вошел в гостиную, где лежали мои вещи. Они уже высохли и даже почти не измялись. Я оделся и посмотрел в окно. Передо мной лежал Нью-Йорк, город без прошлого, город, не выросший сам собою, а быстро построенный людьми, город из камня, цемента и бетона. Видно было далеко, до самой Уолл-стрит. Людей на улицах почти не было, только автоматические дорожные знаки и ряды автомобилей. Поистине футуристический город.

Я прикрыл за собой дверь и подождал лифт. Заспанный карлик лифтер доставил меня вниз. На улице было еще холодно. Гроза принесла с собой ветер с моря и разогнала духоту. В газетном киоске я купил «Нью-Йорк тайме» и с газетой в руках отправился в драгстор напротив. Заказал кофе, яичницу и начал медленно есть. Кроме меня и продавщицы в драгсторе никого не было. Мне казалось, что все еще спит, и я тоже сплю, настолько тягучим и почти беззвучным было все окружавшее меня, будто я находился внутри некоего фильма, снятого замедленной съемкой. Каждое движение было долгим и одновременно безмятежным, время текло и никуда не спешило, и я дышал медленнее, чем обычно, и все вещи вокруг меня дышали так же спокойно, они вдруг приобрели какую-то особую значительность, у меня появилась некая таинственная связь с ними, они проплывали мимо, подчиняясь ритму моего дыхания. Они были как старые, но давно позабытые друзья, мы были с ними частью одного целого, они мне больше не чужие, не враги, а, наоборот, они водили вокруг меня какой-то странный торжественный хоровод, и я сам кружился вместе с ними, хотя и не двигался с места.

Это было чувство того покоя, какого я давно не испытывал. Он растекся по всему телу, и даже в голове свинцовый комок страха, который я каждое утро должен был из себя исторгать, внезапно как-то сам собою рассосался и куда-то исчез, а вместо него внутри появилось что-то вроде поляны с отдаленными криками кукушки и лесом, озаренным лучами солнца. Я знал, что блаженное состояние продлится недолго, и боялся спугнуть его, поэтому сидел почти не шевелясь; осторожно и очень медленно ел, и даже сам процесс еды превратился для меня в ритуальное действо, вписанное в общий контекст и не мешавшее умиротворенному ритму. При этом все было так естественно, что я не понимал, что где-то может быть иначе — вот такой была жизнь до того, как она попала в беспокойные людские руки, думал я и воспринимал окружающее как бы впервые, будто все прочее я позабыл и все переживаю сызнова. Так человек, очнувшийся после долгой, тяжелой болезни, воспринимает мир заново, как ребенок, — напряженно, но без спешки, с несказанной радостью, пока еще ничего не называя по имени, не доверяя безликой затертости слов — мир, хотя и космический, но уже близкий, — каким-то неведомым, безмолвным и первобытным образом, словно бы луч пронзил его сердце, не причинив боли.

Несколько водителей грузовиков ввалились в драгстор, с порога громко потребовав кофе и пончиков. Я уплатил по счету и не торопясь пошел по городу в сторону Центрального парка. На мгновение мне пришла в голову мысль, не зайти ли в гостиницу переодеться, но я решил, что не стоит: не хотелось расставаться с удивительным чувством легкого парения, и продолжил свой путь по просыпающемуся городу, добрел до парка и выбрал себе скамейку.

На озере усердно сновали утки, ныряя за пропитанием. Случайно посмотрев на газету, я прочел заголовок и остолбенел: немцы оставили Париж! Теперь он свободен!

Некоторое время я сидел совершенно неподвижно. Я даже боялся дышать. У меня было такое чувство, будто горизонт тихо и беззвучно раздвинулся и сразу стало светлее. Я огляделся по сторонам. Мир и вправду стал светлее, подумал я. Париж больше не во власти варваров. И не разрушен. Наконец я осторожно еще раз взял в руки газету и прочитал статью, очень медленно, а потом еще раз. Приказ Гитлера уничтожить Париж не был исполнен. Генерал, которому это поручили, приказа не выполнил. Никто не знал почему: то ли было слишком поздно, то ли не захотел подвергать бессмысленному уничтожению город и несколько миллионов гражданских лиц. Как бы там ни было, это не случилось. На какое-то мгновение восторжествовал разум; сотни других генералов выполнили бы приказ безжалостно и беспощадно, ну а этот, единственный, не стал. Счастливое исключение, благодаря которому удалось избежать массовых смертей и разрушений. Возможно, только потому, что немецкие части были уже слишком слабы и должны были спешно отступать, но это уже неважно. Главное — Париж жив! Он освобожден! И это не просто очередной освобожденный город — это куда больше.

Я раздумывал, не позвонить ли Хиршу, но что-то странное во мне противилось этой мысли. Не сейчас, подумал я. И даже не Марии Фиоле, уж тем более не Реджинальду Блэку и не Джесси, не Равичу и не Боссе. Даже не Владимиру Мойкову. Еще успеется, подумал я. Пока что я хотел побыть один.

Медленно бродил я по парку вдоль озер и вокруг бассейна, где первые детишки уже пускали свои парусные кораблики. Я сел на скамью и стал наблюдать за ними. Я вспомнил пруд в Люксембургском саду, и вдруг Париж перестал, как прежде, быть для меня абстрактным понятием, он до боли осязаемо возник в памяти со своими стенами, улицами, домами, магазинами, парками, набережными, шуршащими листвой липами, цветущими каштанами, площадями, которые я знал, Лувром, Сеной, задними дворами, полицейскими участками, где не пытают, мастерской моего учителя Зоммера и кладбищем, на котором я его похоронил. Мое прошлое вставало над горизонтом, еще призрачное, но уже без боли, мое французское прошлое, полное щемящей грусти, но уже освобожденное, серебрящееся в утреннем свете, избавленное от сапог варваров и от их бесчеловечных законов, превращающих людей в рабов, батраков, существ низшего порядка, а тех, других, и вовсе обрекающих на гибель в крематориях или на голодную смерть в лагерях.

Я встал. Оказалось, я был неподалеку от музея Метрополитен. Он мерцал золотистым светом сквозь кроны деревьев. Теперь я знал, куда мне пойти. Прежде я этого боялся — не хотелось без нужды воскрешать в себе воспоминания о Брюсселе; хватало того, что они как призраки возникали в моих снах. Но теперь я больше не желал прятаться от них.

В ранний час посетителей в музее было совсем немного. Через огромный и холодный вестибюль я прошел, точно вор, осторожно и тихо, постоянно озираясь, будто меня кто-то преследовал. Я знал, что это просто абсурд, но ничего не мог с собой поделать; казалось, за мною по пятам следуют тени — они исчезали, как только я оглядывался. Сердце у меня колотилось, я с трудом заставил себя подниматься вверх по середине широкой лестницы, а не красться, прижимаясь к стене. Даже не думал, что давний ужас до сих пор так силен.

На втором этаже я остановился. Здесь в двух больших залах висели старинные ковры. Некоторые мне были знакомы по книгам, принадлежащим покойному Людвигу Зоммеру. Я медленно брел по залам, испытывая странное чувство раздвоения личности, словно я был одновременно и мертвый Людвиг Зоммер, каким-то образом воскресший на один час, и тот давно позабытый студент, что некогда отказался от имени, принадлежавшего мне. Глазами Зоммера я смотрел на то, чему меня обучал Зоммер, но за увиденным проступали загубленные страстные мечты моей юности, сгинувшей среди пожаров и смертей.

Я прислушивался к обоим, к Людвигу Зоммеру и к себе — студенту, как слушают ветер, доносивший из недосягаемой дали разрозненные звуки, залетевшие в этот пустой храм шедевров, смутные и полные волшебства минувшего, но выносимые теперь только частями, фрагментами и отрывками вне их непрерывной связи, вырванные без боли на короткое время из неумолимого потока реальности, словно сам воздух здесь был наполнен опиумом, анестезирующим воспоминания, так что даже на раны можно было смотреть, не испытывая физических мук.

Как же я боялся своего прошлого! И вот оно передо мной, как детская книжка с картинками, которая принадлежала мне, которую я столько раз рассматривал, но которая загадочным образом была у меня отнята, как отнимают часть тела при операции. Я посмотрел на пальцы руки — пальцы были мои, но и Людвига Зоммера, и еще того, третьего, казалось, навсегда исчезнувшего в результате некоей легкой манипуляции. Медленно, словно в подаренном сне, которого я на много лет лишился, шел я по залам — без страха, без отвращения и без давящего чувства ужаса упустить что-либо, что никогда уже не вернешь. Я ждал натиска прошлого, полного греха, раскаяния, немощи, тяжелой печали, но здесь, в этом светлом храме, посвященном тому, на что еще способны люди, кроме убийств, грабежей и кровавого эгоизма, ничего такого не было, вместо этого светились на стенах тихие факелы искусства, это были добровольные свидетели, одним своим присутствием доказывающие, что не все еще потеряно.

Я добрался до зала китайской бронзы. В музее имелся бронзовый алтарь, на котором были выставлены старинные сосуды. Они стояли там в просторе зала, зеленые, ребристые, извлеченные из земли тысячелетия назад, а теперь омытые светом, словно джонки в беловатом море или как зеленые и голубые скалы первичной породы. Ничто в них теперь не выдавало их исконной металлической природы. Они целиком обросли патиной и прошлым, обретя тем самым свою новую колдовскую сущность. Теперь в них любишь то, чем они исконно никогда не были, подумал я и поскорее пошел дальше, минуя их, как если бы в них была глубоко запрятанная сила, могущая высвободиться, духи, которых мне вовсе не хотелось будить.

У полотен импрессионистов я снова обрел Париж и пейзажи Франции. Было удивительно: во Франции мне ведь тоже приходилось скрываться, меня там тоже преследовала полиция и бюрократы; меня там засадили в лагерь для интернированных лиц, откуда я освободился благодаря налету Роберта Хирша. И тем не менее все это казалось мне теперь скорее расхлябанностью правительства, чем проявлением злой воли, сколь бы часто нас там ни хватали жандармы. Вот только когда они начали сотрудничать с головорезами из СС, они стали действительно опасны. Правда, не все, но все же достаточно для того, чтобы немецкий ужас угодливо распространился по французской земле. Тем не менее я сохранил к этой стране чувство почти нежной симпатии, пусть слегка запятнанное кровавыми, жестокими эпизодами, как и везде, где вступала в дело жандармерия, но с преобладанием чуть ли не идиллических промежутков, которые постепенно вытесняли из памяти все остальное.

А перед лицом этих картин всякие возражения исчезали. Главным в них были пейзажи, где люди появлялись лишь как оживляющие их фигуры. Картины светились и молчали, они не кричали, в них не было орущей во весь голос национальности. Ты видишь в них лето, и зиму, и осень, и вневременье, муки их создания улетучились из полотен как дым, одиночество изнурительного труда перевоплотилось в счастливое и серьезное «сегодня», настоящее преодолело в них прошлое точно так же, как и бронза Древнего Китая. Я слышал, как колотится мое сердце! Я чувствовал, как высоко вознеслось это не под дающееся описанию царство чистейших творений искусства, магической хрустальной сферой окружающих жизнь, над убивающим, копошащимся, лгущим и умирающим человечеством; творение переживает и своего создателя, и его убийцу, и единственное, что остается, — оно само. Мне вдруг вспомнился тот миг в брюссельском музее, когда я, рассматривая китайскую бронзу, впервые на короткое время позабыл свой страх, — тот миг чистого созерцания, который, несмотря ни на что, остался во мне навсегда как утешение и прибежище, впечатавшись в память почти с той же силой, что и ужасы всего предшествующего. Он был и останется неизменным в моей душе до конца. Сейчас я испытал то же самое, только сильнее, и понял вдруг, что время, прожитое мною здесь, в этой стране — непостижимый, неслыханно щедрый, но краткий подарок, интермеццо между двумя убийствами, затишье между двумя бурями, нечто, чего я прежде не смог правильно понять, и использовал совершенно неверно — убежище от всего, уголок тишины, той дарованной мне тишины, которую я заполнил нетерпением, вместо того чтобы принимать ее как есть, как интермеццо, которому уже недолго длиться, как кусок голубого неба между двумя грозами, как время, подаренное мне.

Я вышел из музея. На улице уже вовсю бурлила жизнь, солнце снова раскалилось, в дверях на меня обрушилась волна жары. Но все изменилось. Как будто открылся какой-то путь в будущее. Освобождение Парижа — вот был тот путь, он был открыт, воображаемое заключение заменили помилованием, и конец, грозный, чудовищный и неотвратимый, внезапно явил себя между облаками. Это был обоюдоострый меч, несущий гибель и варварам, и моей стране, слившимся в нерасторжимом единстве, и вместе с ними и моей собственной судьбе, нависшей надо мною черной стеной отмщения и моей собственной неминуемой смертью.

Я спускался по ступеням. Теплый ветер дул мне в лицо и трепал одежду. «Подаренное время, — думал я. — Короткое, драгоценное, подаренное время».

— Как будто ворота распахнули! — сказал Реджинальд Блэк и погладил бородку. — Ворота в свободный мир! И в такой день я должен продавать этому невежде Куперу картину. Да еще и Дега! Он через час явится.

— Так позвоните и откажите ему.

Блэк одарил меня своей обворожительной ассирийской улыбкой.

— Не могу, — ответил он. — Это против моей злосчастной природы Джекила и Хайда. Продам, скрежеща зубами. У меня сердце кровью обливается, когда вижу, в какие руки попадают шедевры, но я должен продавать. К тому же я благодетель человечества. Живопись надежнее любых акций. Картины только растут и растут в цене!

— Почему же тогда вы не оставляете их себе?

— Вы меня уже однажды спрашивали об этом. Характер такой. Должен все время подтверждать свою натуру.

Я посмотрел на него. Блэк поразил меня, но я ему верил.

— Я игрок, — продолжал он. — Игрок и богема. Против своей воли я стал благодетелем миллионеров. Продаю им картины, которые через год будут стоить вдвое дороже. А эти люди торгуются со мной за каждую сотню долларов! Ужасная участь! Они считают меня чуть ли не обманщиком, а я их обогащаю.

Я рассмеялся.

— Вам легко смеяться, — обиделся Блэк. — Но это так. За последний год цены на живопись поднялись от двадцати до тридцати процентов. Какие акции столь же доходны? И что меня особенно раздражает — выигрывают на этом только богачи. Простые смертные не в состоянии приобретать картины. А что меня раздражает еще больше — что сейчас почти нет коллекционеров, действительно знающих и любящих живопись. Сегодня покупают картины только ради выгодного вложения капитала или чтобы стать владельцем Ренуара либо Ван Гога, потому что это престижно. Бедные картины!

Я не знал, насколько всерьез мне воспринимать его речи. Но по крайней мере, факты соответствовали действительности.

— Как мы сегодня будем работать с Купером? — спросил я. — Нужно ли предварительно перевесить картины?

— Сегодня нет! Не в такой день! — Блэк отхлебнул коньяку. — Я так и так занимаюсь этим делом исключительно ради собственного удовольствия. Раньше все было иначе, раньше без этого было нельзя. Но сейчас? Для таких вот миллионеров, что покупают картину, как мешки картошки? Вы согласны?

— Ну, это смотря по обстоятельствам.

Блэк махнул рукой.

— Не сегодня. Купер, по всей вероятности, проделал блестящие операции. Но все равно будет недоволен, потому что Париж не бомбили, — этот торговец смертью заработал бы тогда гораздо больше. После каждой большой битвы он покупает маленькую картину. Приблизительно за двести с чем-то тысяч убитых — средненького Дега в качестве премии себе как защитнику демократии. Совесть человечества тоже на его стороне. Вы не находите?

Я кивнул.

— Вы сейчас, должно быть, очень странно себя ощущаете, — продолжал Блэк. — Счастливы и удручены одновременно, верно? Счастливы, потому что Париж снова свободен. Удручены, потому что его сдала ваша страна.

Я покачал головой.

— Ни то ни другое, — сказал я.

Блэк испытующе глянул на меня:

— Хорошо, оставим это. Выпьем-ка лучше коньяку.

Он достал из ящика комода бутылку. Я взглянул на этикетку:

— Разве этот коньяк не для особо важных клиентов вроде Купера?

— Теперь уже нет, — объяснил Блэк. — С тех пор как Париж освобожден, нет. Будем пить сами. Для Купера у нас есть «Реми Марте». А мы будем пить другой, лет на сорок постарше. Он налил. — Скоро опять будем получать из Франции настоящий хороший коньяк. Если, конечно, немцы не успели его предварительно конфисковать. Как вы думаете, французы кое-что сумели припрятать?

— Думаю, да, — сказал я. — Немцы не слишком разбираются в коньяке.

— А в чем тогда они вообще разбираются?

— В войне. В работе. И в послушании.

— И на этом основании трубят о себе как о высшей расе господ?

— Да, — ответил я. — Потому что таковыми не являются. Чтобы стать господствующей расой, одной только тяги к тирании мало. Тирания еще не означает авторитет.

Коньяк был мягок, как бархат. Его благоухание вскоре разлилось по всей комнате.

— По случаю такого торжественного дня я запрошу с Купера на пять тысяч больше, — заявил Блэк. — Кончилось время пресмыкательства! Париж снова свободен! Еще немного — и мы опять будем делать там закупки. А я там знаю парочку Моне, да и нескольких Сезаннов… — Глаза его заблестели. — Это будет очень недорого. Цены в Европе вообще гораздо ниже здешних. Надо только первым поспеть. И лучше всего просто прихватить с собой чемоданчик с долларами. Наличные куда более вожделенная вещь, чем какой-то там чек; да и расслабляют быстрее. Особенно французов. Как вы насчет второй рюмки?

— С удовольствием, — сказал я. — Думаю, придется еще некоторое время подождать, прежде чем можно будет отправиться во Францию.

— Этого никто не знает. Но крах может наступить в любую минуту.

Реджинальд Блэк продал второго Дега без всякого фейерверка, вроде того что мы устроили в прошлый раз. И без обещанной наценки пять тысяч долларов за освобождение Парижа. Купер с легкостью разбил его, заявив, что через приятелей уже завязал контакты с французскими антикварами. Вероятно, это был блеф, но Блэк не то чтобы на него купился — скорее продал просто потому, что надеялся вскоре получить из Парижа пополнение. К тому же он полагал, что на некоторое время цены, возможно, слегка упадут.

— Есть еще все-таки Бог на свете! — сказал Александр Сильвер, когда я под вечер проходил мимо его магазина. — И можно снова в него верить. Париж свободен! Похоже, варварам не удастся подмять под себя весь мир. По случаю такого торжественного дня мы закрываемся на два часа раньше и идем ужинать в «Вуазан». Пойдемте с нами, господин Зоммер! Как вы себя сейчас чувствуете? Как немец, наверное, плоховато, да? Зато как еврей — свободным человеком, верно?

— Как гражданин мира еще свободней. — Я чуть было не забыл, что я еврей по паспорту.

— Тогда пойдемте ужинать. Мой брат тоже будет. И даже шиксу свою приведет.

— Что?

— Он мне клятвенно пообещал, что на ней не женится! Слово чести! Разумеется, это в корне меняет дело. Не то чтобы в лучшую, но в более светскую сторону.

— И вы ему верите?

Александр Сильвер на секунду опешил:

— Вы хотите сказать, что, когда дело касается чувств, ничему верить нельзя? Наверное, вы правы. Однако опасность лучше не упускать из виду. Тогда легче держать ее под контролем. Верно?

— Верно, — подтвердил я.

— Так вы пойдете? На закуску возьмем паштет из гусиной печенки.

— Не искушайте меня понапрасну. Я сегодня не могу.

Сильвер посмотрел на меня с удивлением:

— Вы что, тоже влюбились, как Арнольд?

Я покачал головой:

— Просто у меня сегодня встреча.

— Уж не с господином Реджинальдом Блэком?

Я рассмеялся:

— Да нет же, господин Александр.

— Тогда хорошо. Между этими двумя полюсами — между бизнесом и любовью — вы в относительной безопасности.

Чем ближе к вечеру, тем сильнее я чувствовал в себе какую-то нежную преграду. Я старался как можно меньше думать о Марии Фиоле и заметил, что это мне удается легко, словно подсознательно хотел вытеснить ее из своей жизни. Около гостиницы меня подозвал к себе весьма возбужденный зеленщик из Каннобио.

— Господин Зоммер! Великолепная возможность! — Он держал в руках несколько лилий. — Белые лилии! Почти задаром! Вы только взгляните!

Я покачал головой:

— Это цветы для покойников, Эмилио.

— Только не летом! Только в ноябре! В День поминовения усопших! Весной это пасхальные цветы. А летом — знак чистоты и целомудрия. Они очень дешевые!

Должно быть, Эмилио получил очередную крупную партию из какого-нибудь похоронного бюро. У него имелись еще белые хризантемы и несколько белых орхидей. Он протянул мне одну из них, действительно очень красивую.

— С этим вы произведете неизгладимое впечатление как кавалер и донжуан. Кто еще в наши дни дарит орхидеи? Вы только взгляните! Они же как спящие белые бабочки!

Я ошарашенно глянул на него.

— Белизна, какая бывает только в сумерках у гардений, — продолжал Эмилио.

— Хватит, Эмилио, — сказал я. — Иначе я уступлю.

Эмилио был сегодня в ударе.

— Часто уступать не стоит! — воскликнул он, добавляя вторую орхидею к первой. — В этом наша сила! Смотрите, какая красота, особенно для прекрасной дамы, с которой вы иногда гуляете. Ей очень пойдут орхидеи!

— Ее сейчас нет в Нью-Йорке.

— Какая жалость! А кроме нее? Разве у вас нет замены? Вы должны праздновать, ведь Париж взят!

«Цветами для мертвых? — подумал я. — Какая оригинальная идея!»

— Возьмите одну просто для себя, — приставал Эмилио. — Орхидеи стоят от трех до четырех недель! За это время вся Франция будет наша!

— Вы считаете?

— Конечно! Рим уже свободен, теперь вот и Париж! Сейчас дело быстро пойдет. Очень быстро!

«Очень быстро», — подумал я и вдруг, к своему изумлению, ощутил внутри острый укол, от которого даже перехватило дыхание.

— Да, конечно, — пробормотал я. — Теперь, наверное, все пойдет очень быстро.

В каком-то странном замешательстве я пошел дальше. Казалось, у меня отняли что-то, что, в сущности, мне даже и не принадлежало, — то ли знамя, то ли солнечное, хотя и в облаках, небо, сверкнувшее над головой прежде, чем я успел протянуть к нему руку.

Феликс О’Брайен, сменный портье, стоял, небрежно прислонившись к двери.

— Вас там ждут, — доложил он мне.

Я почувствовал, как забилось мое сердце, и поспешил в холл. Я надеялся увидеть Марию Фиолу, но это был Лахман, который, сияя, кинулся ко мне.

— Я отделался от пуэрториканки! — объявил он, запыхавшись.

— Я нашел другую! Блондинка, с Миссисипи. Настоящая богиня Германия, крупная, пышнотелая, роскошна плоть!

— Германия? — переспросил я.

Он смущенно хихикнул:

— В любви национальность — дело второстепенное, Людвиг. Разумеется, она американка. Но, возможно, немецкого происхождения. Ну и что? На безрыбье и рак — рыба.

— В Германии тебя за это отправили бы в газовую камеру.

— Мы в Америке, в свободной стране! Ты пойми, для меня это спасение! Я же засохну без любви! Пуэрториканка только водила меня за нос. И обходилась мне, особенно вместе с ее сутенером, слишком дорого. Прокормить ее сожителя-мексиканца — да столько четок и иконок в Нью-Йорке просто не продашь! Я был на грани банкротства.

— Париж взят.

— Что? — переспросил он рассеянно. — Ах да, Париж, ну конечно! Правда, пройдет еще несколько лет, прежде чем немцы уберутся из Франции. А потом еще в Германии будут продолжать сражаться. Это единственное, что они умеют. Уж мне ли не знать. Нет, Людвиг, ждать бесполезно. Я старею с каждым днем. Такую светловолосую валькирию, конечно, завоевать непросто, но тут хоть есть надежда…

— Курт, очнись! — сказал я. — Если она и вправду так хороша, с какой стати она именно на тебя должна клюнуть?

— У нее одно плечо ниже другого, — объяснил Лахман. — Это из-за горба, но очень маленького. Его и не видно почти, но она-то о нем знает. И стесняется. При этом груди у нее будто мраморные, а зад — чистый сахар! Она работает кассиршей в кино на Сорок четвертой улице. Так что если захочешь в кино, тебе это будет даром.

— Спасибо, — сказал я. — Я в кино хожу редко. Так ты, значит, счастлив?

Физиономия Лахмана скривилась, глаза увлажнились.

— Счастлив? — переспросил он. — Что за словечко для эмигранта? Эмигрант счастлив не бывает. Мы прокляты на вечные скитания. Мы всем чужие. Обратно нам дороги нет, а здесь нас только терпят. Ужасно, особенно если тебя преследуют демоны твоих инстинктов!

— Это как посмотреть. У тебя хоть демон есть, Курт. У других вообще ничего не осталось.

— Не смейся надо мной, — вздохнул Лахман. — Успех в любви отбирает сил не меньше, чем неудача. Но что ты, дубина бессердечная, в этом смыслишь?

— Достаточно, чтобы заметить: успех делает бравого торговца религиозной галантереей куда более агрессивным, чем неудача… — Я вдруг осекся. Только сейчас я сообразил, что не запомнил номера новой квартиры Марии. Ее нового телефона я тоже не знал. — Черт бы подрал! — вырвалось у меня в сердцах.

— Гой он и есть гой, — заметил Лахман. — Когда вам нечего сказать, вы чертыхаетесь. А то и стреляете.

Вторая авеню по вечерам превращалась в корсо для гомосексуалистов. Здесь под ручку прогуливались пары, одинокие молодые особи фланировали в ожидании знаков внимания, а пожилые прощупывали их осторожными, похотливыми взглядами. Здесь царила атмосфера карнавала, медленно вращалась накаленная, приведенная в действие экзотическим мотором карусель потаенной страсти, запретной, но все же терпимой, а потому опасной и волнующей, так что, казалось, сам воздух дрожал от возбуждения.

— Вот свиньи! — буркнул продавец газетного киоска, когда я покупал у него вечернюю газету.

— Почему? — удивился я. — Ведь это же ваши клиенты.

— Да я не про гомиков, — поморщился он. — Я про их псов! На поводке их надо водить, но эти педики их все равно отпускают. Любят своих тварей до безумия! Раньше были таксы, потом пошла мода на терьеров, а теперь от пуделей спасу нет. Вы только взгляните! Прямо стадами ходят!

Я огляделся. Он был прав. Улица кишмя кишела мужчинами, выведшими на прогулку своих пуделей.

— Опять эта падаль! — завопил вдруг продавец, пытаясь выбраться из своего круглого киоска. Это удалось ему не сразу — под ноги свалилась толстая пачка журналов. — Дайте же этой твари пинка! — закричал он.

Маленький пудель палевой масти, выскочивший неведомо откуда, уже задрал лапу над газетами и журналами, вывешенными с наружной стороны прилавка. Я прогнал его, и он, тявкнув в ответ, мгновенно исчез в уличном параде.

— Это был Фифи, — сообщил мне продавец, выбравшись наконец наружу и в мрачной ярости глядя на экземпляр журнала «Конфиденшл», мокрой тряпкой свисавший с перекладинки. — Опять успел! Этот гаденыш выбрал именно мой киоск и метит его каждый день! А пузырь у него, скажу я вам, все равно что у слона! И самое мерзкое, я никогда не успеваю до него добраться.

— Зато у него, похоже, неплохой вкус, — заметил я. — Он мочится на то, что этого, безусловно, заслуживает.

Продавец снова забрался в свой киоск.

— Отсюда-то мне его не видно, — объяснял он. — Фифи — хитрая дрянь — прекрасно знает это! Он подкрадывается сзади — и готово дело! Я его вижу, только когда он уже убегает, а иногда и вовсе не вижу, если он смывается туда же, назад. Неужели нельзя, как нормальные псы, отлить на дерево? А мне его удовольствие каждый день стоит пары-тройки журналов.

— Тяжелый случай, — посочувствовал я. — Может, посыпать нижний ряд вашей прессы перцем?

Киоскер мрачно взглянул на меня.

— Станете вы читать эротический журнал, если вам придется непрерывно чихать? Да я бы этих проклятых пуделей отравил всех до единого! Притом что у меня у самого собаки. Но не такие же!

Я взял свою газету и осторожно заглянул в нее. «Почему я медлю? — подумал я. — Откуда эта беспричинная опаска, что, собственно, меня удерживает?» И не смог себе ответить. Это было все сразу, странная смесь из многих чувств — тут и легкость, и мимолетное, почти неощутимое возбуждение, и нетерпение, и тихое, робкое счастье, и смутное ощущение неясной вины. Я сложил газету и направился к дому, который теперь узнал.

В лифте я встретил Фифи, того самого палевого пуделька, и его хозяина, который не преминул тут же со мной заговорить.

— По-моему, нам с вами на один этаж, — сказал он. — Ведь это вы вчера приходили с госпожой Фиолой?

Я растерянно кивнул.

— Я видел, как вы заходили, — объяснил он. — Меня зовут Хосе Круз.

— А я уже познакомился с вашим песиком Фифи. Газетный киоскер от него без ума.

Круз расхохотался. У него был массивный золотой браслет на руке и явный избыток зубов во рту.

— Говорят, на нашем этаже раньше был первоклассный бордель, — сообщил он. — Смешно, но вполне подходит, как вы считаете?

Я совершенно не знал, на каком этаже квартира Марии. Круз остановил лифт и пропустил меня вперед, плотно прижавшись ко мне сзади.

— Вот мы и дома, — сказал он, глядя на меня. — Вам туда, а мне сюда. Может, зайдете как-нибудь на коктейль? Виды отсюда потрясающие.

— Может быть.

Я был рад, что таким нехитрым способом нашел квартиру Марии. Хосе Круз посмотрел мне вслед и помахал рукой.

Мария Фиола лишь приоткрыла дверь и выглянула в щелку. Я увидел только ее глаз и прядь волос.

— Привет, беглец, — сказала она со смехом. — Ты, видно, беженец по призванию. В первый же день бросил меня, даже не попрощавшись.

Я облегченно вздохнул.

— Привет тебе, о дивный фрагмент из одного глаза, одного плеча и пряди волос, — сказал я. — Можно мне войти? Я принес приветы от пуделя Фифи и твоего соседа Хосе Круза. Без этой парочки я вряд ли отыскал бы твою квартиру.

Мария открыла дверь шире. Кроме туфель, на ней ничего не было. На голове косо сидел тюрбан из полотенца. Она была очень красива. За ее спиной в медовом свете вечера поблескивали нью-йоркские небоскребы. Их окна гигантскими зеркалами отсвечивали в лучах вечернего солнца.

— Я как раз одевалась, — сказала она. — Сегодня у меня съемки. Почему ты не позвонил?

— У меня нет номера этого телефона.

— А почему утром так тихо смылся?

— Из чувства такта. Не хотел тебя будить, а компрометировать тебя позже, когда все тут выводят своих пуделей, тоже не хотелось. У вас тут не дом, а клуб любителей животных, к тому же весьма активный.

Она бросила на меня скептический взгляд.

— На твоем месте я бы так не переживала, — заметила она. — Говорят, в прежние времена тут был…

— Бордель. Но роскошный, по сто долларов, если не больше. Хосе мне все рассказал.

— Он уже успел пригласить тебя на коктейль?

— Да, — изумился я. — Откуда ты знаешь?

— А он всех приглашает. Не ходи. Он милый, но очень агрессивный. В верхней части нашего дома обитают гомики. Они тут в подавляющем большинстве. Так что нам надо остерегаться.

— И тебе тоже?

— И мне. Женщин такого рода тут тоже предостаточно.

Я подошел к окну. Подо мной лежал Нью-Йорк, белокаменный, словно алжирский город.

— Гомосексуалисты выбирают себе для проживания самые красивые районы города, — сказала Мария. — Умеют устраиваться.

— Эта квартира тоже гомику принадлежит? — спросил я.

Мария рассмеялась, потом кивнула.

— Тебя это успокаивает или оскорбляет?

— Ни то ни другое, — ответил я. — Просто подумал, что мы с тобой в первый раз одни в квартире, а не в кабаке, не в отеле, не в студии. — Я притянул ее к себе. — Какая ты загорелая!

— Это мне запросто. — Она выскользнула. — Я должна уйти. Только на часок. Примерка весенних шляпок. Это быстренько. Оставайся тут! Не уходи! Если проголодался, в холодильнике полно еды. Только не уходи, пожалуйста.

Она оделась. Я уже любил ту полнейшую непринужденность, с какой она расхаживала нагишом или одевалась в моем присутствии.

— А если придет кто-нибудь? — спросил я.

— Не открывай. Да и не придет никто.

— Точно нет?

Она засмеялась:

— Мои знакомые мужчины обычно предварительно звонят.

— Отрадно слышать. — Я поцеловал ее. — Хорошо, я останусь тут. Твоим пленником.

Она посмотрела на меня:

— Ты не пленник. Ты эмигрант. Вечный чужак. Скиталец. К тому же я не стану тебя запирать. Вот оставляю тебе ключ. Когда вернусь, ты меня впустишь.

Она махнула мне на прощанье. Я проводил ее на лестничную площадку и долго следил, как светящаяся желтым кабина лифта уносит ее вниз, в город. Потом услышал внизу собачий лай. Я осторожно прикрыл дверь и вошел в чужую комнату.

«Она мне помогла», — думал я. Все, что в течение дня сплеталось во мне в клубок самых противоречивых чувств, разрешилось непринужденно и весело. Я прошелся по квартире. В спальне увидел ее платья, разбросанные по кровати. Почему-то это растрогало меня больше, чем все остальное. Перед зеркалом стояла пара туфель на высоких каблуках. Одна из них упала. Картина милого беспорядка. В углу стояла фотография в зеленой кожаной рамке. Это был снимок пожилого мужчины, выглядевшего так, будто у него в жизни не было особых забот. По-моему, это был тот самый, с которым я видел Марию несколько дней назад. Я прошел на кухню и поставил в холодильник принесенную с собой бутылку мойковской водки. Мария не обманула: холодильник был полон. Я обнаружил там даже бутылку настоящей русской водки, той же самой, какую она присылала мне в гостиницу. И той же, что была в «роллс-ройсе». Я слегка помедлил, а потом сунул туда и свою, отгородив ее от русской зеленым шартрезом.

Потом сел к окну и стал смотреть на улицу. Начинался великий волшебный вечер. Сумерки окрасились сперва в розовые, затем синие тона, а небоскребы из символов целесообразности превращались в современные соборы. Их окна вспыхивали целыми рядами; я уже знал — это уборщицы принялись за работу в опустевших конторах. Спустя недолгое время все башни сияли светом, как гигантские пчелиные ульи. Я вспомнил о том времени на Эллис-Айленде, когда, разбуженный очередным кошмаром, вот так же из спального зала неотрывно смотрел на этот город, казавшийся недосягаемым.

Где-то близко заиграло пианино. Его приглушенные звуки доносились из-за стены. Может, это у Хосе Круза, подумал я; впрочем, то, что я слышал, не слишком подходило ни Фифи, ни самому Хосе. Это были самые легкие пьесы из «Хорошо темперированного клавира» [43], кто-то их разучивал. Мне вспомнилось время, когда я и сам вот так же упражнялся, пока варвары не захватили Германию. Это было столетия назад! Отец был еще жив и даже еще на свободе, а моя мать лежала в больнице с тифом и больше всего беспокоилась о том, как я сдам экзамен. Меня вдруг пронзила острая боль; казалось, кто-то с громадной скоростью прокручивает фильм всей моей жизни — слишком быстро, чтобы можно что-то разглядеть, но от этого не менее болезненно. Лица и картины прошлого возникали и исчезали, — кричащие люди, лицо Сибиллы, храброе, но искаженное ужасом; коридоры брюссельского музея; мертвая Рут в Париже, навозные мухи, сидящие на ее глазах; и снова мертвецы, мертвецы без конца, слишком много мертвецов для одной жизни; и черное беспомощное спасение, обретенное в жажде мести.

Я встал. Тихо жужжал кондиционер, в комнате было почти холодно, но мне казалось, что я весь взмок от пота. Я распахнул окно и глянул вниз. Потом схватил газету и стал читать военные сводки. Войска союзников уже продвинулись за Париж, они наступали по всем фронтам, и казалось, что немецкие армии спасаются бегством, почти не оказывая сопротивления.

Я жадно разглядывал карту военных действий. Эту часть Франции я знал очень хорошо, я знал ее деревушки, проселочные дороги, ведь это была via dolorosa , дорога, по которой бежали эмигранты. А теперь по ней бежали победители — солдаты, эсэсовцы, палачи, убийцы, охотники за людьми. Они бежали назад в свою Германию, эти победители, к которым я тоже формально принадлежал и которые охотились и за мной. Я опустил газету и молча уставился в одну точку.

Потом я услышал, как отворилась дверь и голос Марии спросил:

— Эй, есть тут кто-нибудь?

В комнате тем временем стало совсем темно.

— Конечно, — сказал я, вставая. — Просто я свет не зажигал.

Она вошла.

— Я уж подумала, что ты опять сбежал.

— Не сбегу, — улыбнулся я, притягивая ее к себе. Она вдруг стала мне дороже всего на свете.

— Не надо, — прошептала она. — Не делай этого. Я не могу быть одна. Когда я одна, я никто.

— Ты сама жизнь? — сказал я. — Все тепло жизни, Мария. Я боготворю тебя. Ты вернула мне свет и все краски мира.

— Почему ты сидишь впотьмах?

Я указал на освещенные окна небоскребов.

— Там снаружи весь мир сияет. Поэтому я забыл включить свет. А теперь ты пришла, и мне никакой свет не нужен.

— Зато мне нужен. — Она засмеялась. — В темной комнате мне всегда делается ужасно грустно. А потом, свет необходим, чтобы разобрать покупки. Я принесла нам ужин. Все банки и коробки полны еды. В Америке что угодно можно купить в готовом виде.

— Я тоже кое-что принес: бутылку водки.

— Тут есть еще одна бутылка!

— Я видел. Настоящая русская, прямо из России.

Она прильнула ко мне.

— Я знаю. Но твоя, от Мойкова, мне нравится больше.

— А мне нет. Я человек без предрассудков.

— Зато я с предрассудками! Эту русскую заберешь с собой! — распорядилась она. — Не хочу ее больше видеть! Отдай Мойкову, он очень обрадуется.

— Хорошо, — подчинился я.

Она поцеловала меня. Я ощутил аромат ее духов и прикосновение свежей, юной кожи.

— Со мной надо обращаться бережно, — промурлыкала она. — Не могу больше переносить боль. Я очень ранимая. Иначе даже не знаю, что со мной будет.

— Я не причиню тебе боли, Мария, — сказал я. — По крайней мере, намеренно. А остальное никто не знает.

— Держи меня крепче. Только не отпускай.

— Я тебя не отпущу, Мария.

Она умиротворенно вздохнула, как ребенок. Хрупкая и изящная, она стояла на фоне светящихся небоскребов, в которых тысячи уборщиц, прибирая грязь повседневных конторских буден, наполняли небо волшебством. Она произнесла что-то по-итальянски. Я не понял и ответил ей по-немецки.

— О ты, возлюбленная жизни моей, — сказал я. — Утраченная, и воскресшая вновь, и невредимая…

Она покачала головой:

— Я тебя не понимаю. А ты не поймешь меня, если мы захотим по-настоящему поговорить друг с другом. Странная любовь какая-то. Переводная.

Я поцеловал ее.

— По-моему, в любви, Мария, перевода не бывает. Но даже если и бывает, я этого не боюсь.

Мы лежали в постели.

— Тебе сегодня вечером опять уходить? — спросил я.

Мария покачала головой:

— До завтрашнего вечера — никуда.

— Вот и хорошо. Можем остаться тут. Можем даже второй раз поужинать: копченая говядина, сыр, черный хлеб. И пиво! А на потом остатки пирожных от Сары Ли и кофе. Великолепное приключение!

Она рассмеялась:

— Очень незатейливое приключение.

— Самое замечательное из всех, какие я знаю. Даже не помню, когда я в последний раз испытывал такое блаженство. Во время бегства я привык к убогим гостиничным номерам и был счастлив, когда находил хотя бы такую крышу над головой. По вечерам торопливо ел на грязных подоконниках, подстелив оберточную бумагу, и был до смерти рад, что есть хоть какая-то еда. А сегодня…

— Сегодня ты тоже ел на оберточной бумаге, — перебила меня Мария.

— Но я ел вместе с тобой. В твоей квартире…

— Квартира не моя, — пробормотала она сонным голосом. — Квартира чужая, временная, как и все в моей жизни: платья, украшения, диадемы, даже времена года. Сегодня, к примеру, у нас на съемках уже была весна будущего года.

Я смотрел на нее. Обнаженная, загорелая, она растянулась на кровати и была очень красива. «Весна будущего года! — подумал я. — Где-то я буду следующей весной? Все еще в Америке? Или к тому времени война уже кончится и я попытаюсь вернуться в Европу?» Ответа я не знал, но что-то внутри меня мучительно сжалось.

— И что же вы сегодня показывали? — спросил я.

— Украшения, — ответила она. — Яркую, крупную дешевую бижутерию. Подделки вроде меня.

— Зачем ты так говоришь?

— Я чувствую это. По-моему, у меня нет своего «я». Такого, которое не меняется и всегда с тобой, ясное, отчетливое. Я что-то вроде того, что танцует между двумя зеркалами: вроде бы и есть, а захочешь схватить — пустота. Довольно грустно, правда?

— Да нет, — ответил я. — Скорее опасно. И не для тебя. Для других.

Она рассмеялась и встала:

— Сейчас покажу тебе, в чем мы недавно снимались. Шляпки, но очень маленькие, шапочки из велюра и парчи и беретики. Две я взяла с собой. Поносить до завтра.

Она прошла через всю комнату в коридор. Мне нравилось, когда она так непринужденно расхаживала нагишом. Видно, при ее профессии это настолько привычно, что она просто об этом не думала. Кондиционер тихо жужжал возле окна. Маленькая квартирка находилась так высоко, что уличный шум был здесь почти не слышен. Внезапно все вокруг стало каким-то нереальным — эти глубокие, пестрые сумерки в комнате без искусственного освещения, озаренной только блеском стеклянных стен небоскребов. Казалось, мы летим на воздушном шаре, на короткий миг вырванные из времени, из войны, из тревоги и вечного страха, в какой-то приют мира и покоя, столь для меня неведомого, что царящая в нем тишина заставляла сильнее биться мое сердце.

Мария вернулась. На ней был маленький мягкий берет, на шее какое-то варварское золотое украшение, на ногах домашние туфли на шпильках и больше ничего.

— Весна тысяча девятьсот сорок пятого года! — торжественно объявила она. — Негритянское украшение из латуни, под золото. И драгоценные камни из подкрашенного стекла.

«Весна тысяча девятьсот сорок пятого!» Это было все равно что сказать: никогда и завтра. А прозвучало почти как «завтра», — подумал я. Обманчивая искусственная прохлада делала комнату как будто меньше в размерах. Я встал и обнял Марию.

— Ты уходишь? — встревожилась она.

Я покачал головой:

— Только спущусь в киоск купить вечернюю газету. И сразу вернусь.

— И принесешь в дом войну, — огорчилась она. — Неужели не можешь даже одну ночь без этого прожить?

Я с изумлением посмотрел на нее.

— Я не принесу войну в дом, — возразил я. — Я просто спущусь вниз, просмотрю последние новости и потом вернусь не спеша в эту вот комнату, про которую я знаю, что сейчас в ней ты и ты меня ждешь, и испытаю давно забытое счастье, когда знаешь, что тебя ждут, и впереди ночь, и эта комната с тобой. Это величайшее приключение из всех, какие я только могу вообразить: обывательский уют без всякого страха, — хотя для самих обывателей в этих словах, возможно, и есть пренебрежительный, мещанский привкус, но только для них, а не для нас, скитальцев, современных потомков Агасфера.

Она поцеловала меня.

— Кто так много говорит, пытается скрыть правду. Но что мне делать с мужчиной, способным бросить меня ради газеты?

— Ты ведь тоже цыганка, — сказал я. — Даже почище меня. Так и быть, я остаюсь. Пусть время остановится на один день.

Мария засмеялась. Я привлек ее к себе. Я не стал ей говорить, зачем мне вдруг так срочно понадобилась газета. Вовсе не из-за новостей. Я хотел проверить, как долго продлится для меня этот кусочек мира, внезапно ворвавшегося в мое существование. «Милая, чужая жизнь! — мысленно молил я. — Останься со мною! Не покидай меня, прежде чем мне придется покинуть тебя!» И в то же время я знал, как все было лживо, с привкусом предательства и обмана. Однако у меня недоставало сил об этом думать, Мария была слишком близко, а все другое пока что слишком далеко. Сколько еще всего за это время может случиться, и кто знает, кто что раньше оставит? Я чувствовал губы Марии, ее кожу, ее тело и больше не думал ни о чем. Глубокой ночью я ненадолго проснулся и снова услышал за стенкой звуки пианино. Кто-то робко, неумело играл сонату Клементи — когда-то, в другой жизни, и я вот так же ее разучивал. Рядом со мною лежала Мария, обессиленная, глубоко и ровно дышавшая во сне. Глядя через большое окно в освещенную ночь, я думал о своей забытой юности. Потом снова услышал дыхание Марии. И опять мне показалось, что мы с ней висим на воздушном шаре в мертвом штиле посреди торнадо. «Будь благословен, — думал я, — о ты, приют первобытного покоя в этой ночи!»

XVII

— Джесси Штайн на днях будут оперировать, — сказал мне Роберт Хирш.

— Что-нибудь опасное? Что с ней?

— Точно пока не известно. Опухоль. Боссе и Равич ее обследовали. Но ничего не говорят. Врачебная тайна. Вероятно, только операция покажет, какая у нее опухоль — доброкачественная или нет.

— Рак? — спросил я.

— Ненавижу это слово, — процедил Хирш. — После слова «гестапо» самое мерзкое слово на свете, какое я знаю.

Я кивнул:

— Джесси подозревает что-нибудь?

— Ей сказали, что это совершенно безобидная, пустяковая операция. Но она же недоверчива, как лисица.

— Кто будет оперировать?

— Боссе и Равич вместе с одним американским врачом.

Мы некоторое время помолчали.

— Совсем как в Париже, — проронил я. — Тогда Равич оперировал вместе с одним французским врачом. Тоже по-черному, нелегальным хирургом.

— Равич говорит, это уже не совсем так. Здесь он вроде как серый. За операцию его уже не посадят.

— Ты получил тогда деньги для Боссе? После нашей карательной экспедиции?

Хирш кивнул:

— Да, это было совсем просто. Но Боссе не захотел их брать! Я чуть не избил его, пока не заставил взять свои же деньги. Он считает, что мы добыли их шантажом! Его же собственные деньги! Понятия о чести у некоторых эмигрантов — с ума сойти! — Он усмехнулся. — Сходи к Джесси, Людвиг. Я уже был и еще раз пойти не могу — она сразу насторожится. Ей страшно. А утешитель из меня никудышный. Страх других меня раздражает, делает сентиментальным и нетерпеливым. Навести ее. У нее сегодня как раз немецкий день. Она считает, что, когда кто-то болен, не обязательно ломать язык и говорить на ломаном английском. Ей нужна помощь. Участие людей.

— Сегодня же вечером пойду, как только закончу у Реджинальда Блэка. Кстати, Роберт, как поживает Кармен?

— Обворожительна и непостижима, как всякое истинное простодушие.

— Разве бывают женщины, которых можно назвать истинно простодушными? Глупые — да, но чтобы простодушные…

— Простодушие всего лишь слово, как и любое другое. Как глупость или лень. Но для меня оно означает некое драгоценное царство не поддающейся пониманию антилогики, если угодно — полный кич, по ту сторону всяких ценностей и фактов, царство чистой фантазии, чистой случайности, царство чувств без капли честолюбия, безграничное безразличие ко всему, то есть нечто такое, что меня очаровывает, потому мне совершенно чуждо.

Я посмотрел на Хирша с сомнением:

— И ты всему этому веришь?

Он рассмеялся:

— Конечно нет, потому меня это и очаровывает.

— Ты и Кармен все это рассказывал?

— Разумеется, нет. Она бы и не поняла ничего.

— Ты вот сейчас наговорил кучу всяких слов, — сказал я. — Ты что, считаешь, что это все так просто?

Хирш поднял на меня глаза:

— Полагаешь, я ничего не смыслю в женщинах?

Я покачал головой:

— Нет, я так не считаю, хотя вообще-то для героев вполне естественно ничего в них не смыслить. Победители обычно не слишком в этом разбираются, зато побежденные…

— Почему в таком случае победители считаются победителями?

— По той причине, что понимать что-то еще не значит победить. Особенно когда дело касается женщин. Это одна из бессмыслиц жизни. Но и победители, Роберт, тоже не всегда остаются победителями. А простые вещи не стоит без нужды усложнять, жизнь и без того достаточно сложна.

Хирш махнул продавцу в белом халате за стойкой драгстора, где мы доедали свои гамбургеры.

— Ничего не могу с собой поделать, — пожаловался он. — Эти продавцы до сих пор напоминают мне врачей, а драгстор — аптеку. Даже гамбургеры, на мой вкус, отдают хлороформом. Тебе не кажется?

— Нет, — сказал я.

Он усмехнулся:

— Что-то мы сегодня наговорили много пустых слов. Ты тоже. — Он взглянул на меня: — Ты счастлив?

— Счастье? — проговорил я. — А что это такое? Я думаю, какое-то понятие из девятнадцатого столетия.

— Да, — подтвердил он, — что это такое? Я тоже не знаю и не особенно стремлюсь узнать. Думаю, я бы и представления не имел, что мне с ним делать.

Мы вышли на улицу. Мне вдруг почему-то стало страшно за Хирша. Как-то никуда он не вписывался. А меньше всего в свой магазин радиотоваров. Он был в своем роде конкистадор. Но что было делать в Нью-Йорке еврею-конкистадору, если военное министерство его уже отсеяло в связи с неблагонадежностью?

Джесси возлежала на тахте в халате цвета семги, воплотившем, вероятно, мечту бруклинского портняжки об одеянии китайского мандарина.

— Ты как раз вовремя, Людвиг, — сказала она. — Завтра меня отправляют на заклание.

Раскрасневшаяся, с лихорадочным блеском в глазах, Джесси источала фальшивую жизнерадостность. Но на ее круглом личике застыл страх, который она тщетно силилась в себе заглушить. Казалось, страхом были заражены даже ее волосы — они буквально стали дыбом вокруг ее головы и топорщились на затылке, словно у перепуганной негритянки.

— Перестань, Джесси, — сказал Равич. — Вечно ты все преувеличиваешь. Мы проведем завтра обычное обследование. На всякий случай.

— На какой случай? — быстро спросила Джесси.

— На случай заболевания. Мало ли у человека болячек.

— На случай какого заболевания?

— Да не знаю я, Джесси! Я же не ясновидящий. Для того мы тебя и оперируем. Но я скажу тебе всю правду.

— Точно скажешь?

— Точно скажу.

Джесси дышала мелко и часто. Чувствовалось, что Равичу она не вполне верит. И спрашивает его, наверное, уже в двадцатый раз.

— Хорошо, — сказала она наконец и обратилась ко мне: — Ну что ты скажешь про Париж?

— Он свободен, Джесси. — Я правда не знал, что еще сказать.

— Все-таки я дожила, — пробормотала она чуть слышно.

Я кивнул:

— И до освобождения Берлина доживешь, Джесси.

Она помолчала немного.

— Ты лучше съешь чего-нибудь, Людвиг. В Париже ты вечно ходил голодный. Там мои двойняшки кофе приготовили и пирог. Мы не собираемся грустить. Все происходит так быстро. Сперва Париж, потом это. И прошлое вдруг совсем рядом. Как будто все было вчера. Но ты не думай об этом! А знаешь, какое хорошее все же было время, несмотря ни на что, особенно по сравнению вот с этим. — Она кивнула на тахту и на себя, лежащую на ней. — Ладно, иди скорее, выпей кофе, Людвиг. Кофе свежий. Вон Равич уже побежал. — Она наклонилась ко мне с видом заговорщицы. — Я ему не верю! — прошептала она. — Ни единому слову!

— А мне?

— И тебе тоже, Людвиг! А теперь иди и поешь!

В комнате набралось уже человек десять. И Боссе был здесь — он сидел у окна, уставившись на улицу. Там было тепло и пасмурно, как если бы собирался дождь, а у неба был цвет белого пепла. Окна были закрыты, с орехового комода ровно, как большая усталая муха, жужжал вентилятор. Близняшки Даль вошли с кофе, штруделем и сливовым пирогом, пританцовывая, как пара пони. В первый миг я их даже не узнал. Они теперь снова стали блондинками — в узеньких коротких юбочках и хлопчатобумажных, в поперечную полоску, свитерках с коротким рукавом.

— Очень аппетитные, правда? — спросил кто-то у меня за спиной.

Я обернулся. Это конечно же был Бах, тот самый человек, который все никак не мог выяснить, какая из близняшек позволяет ему безнаказанно щипать себя за зад.

— Весьма, — согласился я, радуясь возможности подумать о чем-то другом. — Только при мысли о романе с одной из них как-то голова кругом идет, уж больно похожи.

— Двойная гарантия! — В подтверждение своих слов Бах энергично кивнул и разделил на части кусочек штруделя. — Одна умрет, можно сразу на второй жениться. Ни забот, ни хлопот! Где еще такое найдешь?

— Что за жуткая мысль! В последний раз вы помышляли только об одном — как бы так ловко добраться до симпатичных задиков этих двойняшек, чтобы вас при этом не облили кофе. А теперь уже и жениться надумали. Весьма предусмотрительный идеалист.

Бах покачал обрамленной черными волосиками лысиной, сильно смахивающей на задницу павиана. Он недоверчиво молчал.

— Мне вот даже в голову не пришло, что можно жениться на них по очереди, — пояснил я. — А уж о смерти я и подавно не подумал.

— Разумеется, нет, легкомысленный вы гой! О чем же еще думать, когда любишь? О том, что кто-то из двоих рано или поздно умрет и тогда второй останется один! Это древнейший страх, только слегка модифицированный. Из первобытного примитивного страха собственной смерти посредством любви возникает страх за другого. — Бах слизнул с кончиков пальцев сахарный песок. — Это пытка! Так что близнецы тут самый лучший выход. Особенно такие.

Близняшки Даль как раз протанцевали мимо нас — Джесси потребовала принести к своей постели берлинские гравюры.

— И вы можете жениться на любой не раздумывая? — поинтересовался я. — Их же все равно друг от дружки не отличить, даже, наверное, по характеру. Бывает ведь и такое сходство. Или будете сами с собой жребий бросать?

Бах печально посмотрел на меня сквозь стекла пенсне под кустистыми бровями.

— Смейтесь-смейтесь над старым, бедным, лысым евреем, к тому же еще и без родины, — сказал он наконец. — Эти красотки не для меня. Это девочки для Голливуда.

— А вы? Вы ведь тоже актер?

— Я играю крохотные роли. К несчастью, исключительно нацистов. С перекрашенными волосами, разумеется, и в парике. Даже чудно: у них в Голливуде нацистов одни евреи играют. Можете себе представить, как себя при этом чувствуешь? Полностью морально разбиты. По счастью, нацистов в кино тоже иногда убивают, а то даже не знаю, как бы я это выдерживал.

— По-моему, куда хуже, будучи евреем, играть еврея, которого убивают нацисты, разве нет?

Бах молча посмотрел на меня.

— Об этом я как-то не думал, — сказал он, помедлив. — Ну и фантазия у вас! Нет, евреев в основном звезды играют. Не евреи, разумеется. Безумный мир!

Я огляделся. К счастью, составителя кровавого списка здесь не было. Зато я увидел писателя Франке. Когда к власти пришли нацисты, он выехал из страны вместе с женой-еврейкой, но сам при этом евреем не был. Когда они добрались до Америки, жена его бросила. Полгода Франке прожил в Голливуде. На такой срок киностудии заключали в ту пору контракты с известными писателями-эмигрантами, чтобы тем легче было обжиться в чужой стране; подразумевалось, что взамен писатели что-нибудь напишут для киностудий. Почти все оказались неспособны на это. Слишком велика разница между книгами и киносценариями, да и писатели были слишком стары, чтобы переучиваться. Контрактов с ними не возобновляли, и они обременяли собой благотворительные организации, вынуждены были там попрошайничать или жить на средства частных спонсоров.

— Не могу я этот язык выучить! — жаловался Франке с отчаянием в голосе. — Просто не могу, и все! Да и какой от этого прок? Говорить и писать — совершенно разные вещи, как день и ночь.

— А по-немецки вы не пишете? — поинтересовался я. — На будущее.

— О чем? — переспросил он. — О моей здешней нищете? А зачем? Когда я уезжал из Германии, мне было шестьдесят. Сейчас мне за семьдесят. Старик. Книги мои там запрещены и сожжены. Думаете, кто-то еще помнит меня?

— Да, — сказал я.

Франке покачал головой:

— Десять лет немцам обрабатывали мозги, и так просто этот яд из голов не вытравишь. Вы видели кинохронику с их партийных съездов? Эти десятки тысяч ликующих лиц и орущих глоток? Их ведь никто не заставлял. Я устал, — добавил он вдруг. — Знаете, чем я зарабатываю на жизнь? Даю уроки немецкого двоим американским офицерам. Им это пригодится, когда они оккупируют Германию. Мне их прислала жена. Моя жена бегло говорит по-русски, по-французски и по-английски. А я ни на каком. Зато мой сын, который с ней остался, уже не говорит по-немецки. — Он вымученно улыбнулся: — Граждане мира, да?

Я пошел к Джесси попрощаться. Говорить с ней было трудно: она не верила ни врачам, ни мне, ни кому бы то ни было. Лежала, уйдя сама в себя, только глаза, лихорадочно поблескивая, беспокойно бегали туда-сюда.

— Ничего не говори, — прошептала она. — Хорошо, что ты пришел, Людвиг. А теперь иди. И запомни, ничего не страшно, пока ты здоров. Это главное, чему я научилась за эти дни.

Я прошел мимо Боссе. Он по-прежнему сидел у окна, глядя на улицу. Там тем временем все-таки начался дождь. Асфальт стал мокрым и заблестел. Бесполезно было расспрашивать Боссе о Джесси. Он рассказал бы мне не больше, чем Равич.

— Париж освободили, — сказал я вместо этого.

Боссе поднял на меня глаза.

— Да, — сказал он рассеянно. — А Берлин бомбили. У меня жена в Берлине.

Я поставил на стол перед Мойковым бутылку.

— Боже мой! — изумился он. — Напиток богов! Настоящая русская! Еще одна бутылка! Откуда она у тебя? Из русского посольства?

— От Марии. Это она тебе прислала — в подарок к твоему восьмидесятилетию.

— Разве у меня сегодня? — Мойков глянул на газету. — Может быть. После семидесяти я перестал об этом думать. Да и русский календарь отличается от западного.

— Мария знает и тот и другой, — сказал я. — Она знает кучу самых неожиданных вещей, зато порой не знает самых простых.

Мойков бросил на меня пытливый взгляд. Потом расплылся в своей доброй, широкой улыбке.

— Как каждая русская. Хотя сама она не русская. Благослови ее Бог.

— Она же утверждает, что у нее русская бабушка.

— Женщины не обязаны говорить правду, Людвиг. Это было бы слишком скучно. Но они и не лгут, просто они большие мастерицы приукрашивать. Сейчас вот у многих появились русские бабушки. После войны это быстро кончится. Тогда русские будут уже не союзниками, а просто коммунистами. — Мойков посмотрел на бутылку. — Вот и все, что осталось от тоски по родине, — вздохнул он. — Не сама страна, в которой ты родился, а только ее национальный напиток. Чего ради, кстати, ваши евреи поднимают такой шум из-за своей тоски по Германии? Им же не привыкать к жизни без родины. Они самые древние эмигранты на свете — с тех пор как римляне разрушили Иерусалим, а это было две тысячи лет назад.

— Они начали скитаться еще раньше, со времен Вавилона. Но как раз поэтому они и тоскуют по родине. Повсюду в мире евреи — самые неисправимые патриоты. Своей родины у них нет, вот они и ищут, не зная покоя, новую.

— Неужели так никогда и не поумнеют?

— Ну а как иначе? Жить-то им где-нибудь надо.

Мойков бережно откупорил бутылку. Пробка была маленькая и какая-то очень уж дешевая.

— Евреи всегда были самыми верными патриотами Германии, — продолжал я. — Даже бывший кайзер знал это.

Мойков понюхал пробку.

— И что же, снова патриотами станут? — спросил он.

— Их не так много осталось, — ответил я. — Особенно в Германии. Так что вопрос до поры до времени исчерпан.

— Их всех поубивали?

Я кивнул:

— Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом, Владимир. Как себя чувствует человек в восемьдесят лет?

— Тебя это правда интересует?

— Да нет. Просто так спросил, от смущения.

— Слава богу! А то я уж начал было в тебе разочаровываться. Не стоит бестактными вопросами принуждать людей к бестактным ответам. Отведаем лучше водки!

Но тут на входе послышались характерные припрыгивающие шаги Лахмана.

— А ему что здесь понадобилось? — удивился я. — Он же вроде нашел себе кассиршу из кинотеатра, на которую теперь молится.

Широкое лицо Мойкова снова расплылось в улыбке. Это была блуждающая улыбка: она зародилась в глазах и вернулась туда же, обойдя все лицо.

— Жизнь совсем не так проста, Людвиг. Бывает что-то вроде мстительности наоборот. Да и ревность — это не водопроводный кран, чтобы перекрыть его, когда захочешь.

Ковыляя, вошел Лахман. В его кильватере плыла блондинка, похожая на укротительницу — мощная, с выпяченным подбородком и широкими, черными бровями.

— Моя невеста! — представил он. — Мисс Мак-Крейг.

Укротительница кивнула. Лахман тем временем разворачивал маленький пакет из красной шелковистой бумаги.

— С восьмидесятилетием тебя, Владимир! — торжественно объявил он. — При твоей вере трудно подыскать подарок.

Это была русская икона — маленькая, на золотом фоне. Мойков обескураженно посмотрел на нее.

— Лахман, дорогой, — нерешительно сказал он, — я же атеист.

— Вздор! — возразил Лахман. — Каждый человек во что-нибудь да верит! Иначе на что бы я жил? К тому же это не Христос и не Богородица. Это святой Владимир. В себя-то ты, надеюсь, пока что веришь или тоже нет?

— В себя как раз меньше всего.

— Вздор! — повторил Лахман, бросив взгляд в мою сторону. — Это все философствования Людвига Зоммера. Забудь их!

Я с изумлением смотрел на Лахмана. Я еще не привык к столь бойкому тону вечного плаксы Курта; видно, любовь и правда творит чудеса — ему будто вкололи дозу уверенности в себе.

— Что вам обоим предложить? — вежливо спросил Мойков, озабоченно покосившись на бутылку.

— Кока-колы, — ответил Лахман, к немалому нашему облегчению.

— А для дамы?

— У вас есть шартрез? — к нашему изумлению, пискнул этот щелкунчик неожиданно высоким фальцетом.

— Желтый или зеленый? — невозмутимо уточнил Мойков.

— А что, разве бывает желтый?

— Здесь — да. Это был любимый напиток Рауля.

— Тогда желтого, я такой еще не пробовала. Можно сразу двойной? А то от этих курильщиков в кинозале у меня горло першит.

— Хоть всю бутылку, — великодушно ответил Мойков и наполнил ей рюмку, не забыв налить водки себе и мне.

Лахман и мисс Мак-Крейг сидели рука об руку, улыбаясь, смотрели на нас и выжидательно молчали. Все-таки ничего нет глупее полного счастья, подумал я. Особенно когда приходится озарять его в разговоре блестками остроумия. К счастью, в холл как раз спустились Рауль и Джон, и беседа разом оживилась. От неожиданности оба глянули на мисс Мак-Крейг с таким отвращением, будто увидели освежеванного тюленя, но, осознав свою промашку, тут же наперебой стали состязаться друг с другом в рыцарской галантности. Минутой позже на лестницу присеменила графиня. Соколиным взором мгновенно углядев бутылку, она тут же разразилась слезами.

— Россия! — шептала она. — Великая, изобильная держава! Родина всякой души! Матушка Русь!

— Плакала моя именинная водка, — пробормотал Мойков и налил ей рюмку.

— Подмени бутылку, — посоветовал я. — Твоя тоже хорошая. Она и не заметит.

Мойков ухмыльнулся:

— Это графиня-то не заметит? Она отлично помнит любой банкет сорокалетней давности. И особенно какую там подавали водку.

— Но ведь твою-то она тоже пьет.

— Она и одеколон выпьет, если ничего другого не будет. Но вкус не утратила. Так что сегодня нам уже не вырвать бутылку из ее ястребиных когтей. Разве что по-быстрому выпить все самим. Хотим мы этого?

— Нет, — твердо ответил я.

— Вот и я так думаю. Значит, оставим графине.

— Я и эту не особенно хотел. Дай лучше твоей. Она мне как-то больше нравится.

Мойков бросил на меня острый взгляд широко раскрытых, немигающих попугайских глаз. Я видел, он думает о многих вещах сразу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты у нас настоящий кавалер в самых разных смыслах и направлениях, Людвиг. Благослови тебя Бог. И храни, — добавил он неожиданно.

— От чего?

Прежде чем это заметила графиня, Мойков одним быстрым движением опрокинул в себя полную до краев стопку. Потом, отерев рот огромным кулаком, быстро поставил ее на стол.

— Только от самого себя, — ответил он. — От кого же еще?

— Останьтесь с нами, господин Зоммер, — упрашивал меня Рауль. — У нас импровизированное торжество в честь дня рождения Владимира. Может, это в последний раз, — добавил он шепотом. — Кто в наши дни живет больше восьмидесяти?

— Те, кому восемьдесят один и больше.

— Это уже библейский возраст. Вы бы хотели дожить до такой старости? Пережить свои желания, свой аппетит, свои вожделения? Что за серая жизнь. Хоть сразу кончай с собой.

У меня на этот счет были совсем другие взгляды, но я не стал разъяснять их Раулю. Я торопился уйти. Мария Фиола ждала меня в своей временной квартире.

— Оставайтесь! — настаивал Рауль. — Не портите веселья! Может, это последний день рожденья у Владимира. Вы ведь тоже его друг!

— Мне надо идти, — сказал я. — Но я еще вернусь.

— Точно?

— Точно, Рауль.

Внезапно я почувствовал, что втянулся во что-то, что смахивало на маленькое предательство. На какой-то момент я пришел в замешательство, но было глупо размышлять об этом. Мойкова я видел каждый день и прекрасно знал, что собственный день рождения для него ничего не значит. Тем не менее я сказал:

— Я ухожу, Владимир. Но, возможно, еще успею вернуться до того, как вы разойдетесь.

— Надеюсь, что не успеешь, Людвиг. Не будь дураком. — Мойков шутливо шлепнул меня по плечу своей огромной ручищей и подмигнул.

— Последние капли твоей настоящей водки утекают, — вздохнул я. — В нежное горлышко графини. Она только что разделила остатки с другом Рауля. Недоглядели мы.

— Не страшно. У меня еще две бутылки есть.

— Настоящей?

Мойков кивнул:

— Мария Фиола сегодня после обеда принесла. И я их припрятал. — Увидев мое огорошенное лицо, он спросил: — А ты разве не знал?

— Откуда же мне это знать, Владимир?

— Тоже правильно. Одному Богу известно, где она добывает этот напиток богов. В Америке его не купить, я точно знаю.

— Наверное, у какого-нибудь русского, это самое простое объяснение. Ты все забываешь, что Америка и Россия союзники.

— Или у американского дипломата, который получает его прямо из России, а может, и из русского посольства в Вашингтоне.

— Не исключено, — согласился я. — Главное — он у тебя есть. И в надежном укрытии. Какой смысл ломать голову над его происхождением?

Мойков рассмеялся:

— Мудрые слова. Слишком мудрые для твоего возраста.

— Такая уж у меня проклятая жизнь. Все слишком рано и всего слишком много.

Я завернул на Пятьдесят седьмую улицу. Променад гомосексуалистов на Второй авеню был в полном праздничном разгаре. Тут и там слышались радостные приветствия, повсюду грациозно и подчеркнуто значительно кивали друг другу, и все это было отмечено печатью какого-то ликующего эксгибиционизма: в отличие от нормального променада с нормальными влюбленными парочками, где царит скорее стремление укрыться и сохранить тайну, здесь, напротив, наблюдался парад раскрепощенности. Хосе Круз приветствовал меня как старого друга и взял под руку.

— Как насчет коктейля в дружеском кругу, mоn cher [44]?

Я осторожно высвободил руку. Со всех сторон меня уже рассматривали как новое завоевание Круза.

— В другой раз, — ответил я. — Спешу в церковь. Там у моей тети отпевание.

Хосе так и затрясся от хохота.

— Неплохо! Тетя! Ну вы и шутник! Или, может, вы не знаете, что такое тетя?

— Тетя есть тетя. Эта тетя была старая, вздорная и к тому же негритянка.

— Мой дорогой друг, тетя — это старый педераст! Счастливого отпевания! — И он хлопнул меня по плечу.

В тот же миг я увидел, как его палевый пудель Фифи невозмутимо поднимает лапу возле газетного киоска. Продавец газет Куновский со своего места внутри киоска не мог видеть Фифи, но у него, вероятно, уже выработалось шестое чувство. Внезапно вскочив, он пулей вылетел из двери, опрокинул по пути стопку журнала «Лайф» и с яростным воплем метнулся за угол в явном намерении дать Фифи пинка. Однако Куновский опоздал. Виляя хвостиком, Фифи с невиннейшим видом трусил прочь, удалившись от места преступления уже метров на десять.

— Опять этот ваш проклятый пес! — заорал Куновский Хосе Крузу. — Вон свежий номер «Эсквайра» весь испоганил! Платите!

Хосе Круз недоуменно поднял брови:

— Мой пес? Но у меня нет никакого пса. Где он?

— Да там где-то! Сбежал, хитрая дрянь! И есть у вас пес! Я вас сто раз видел с этим гадом.

— Сто раз? Вполне возможно, но не сегодня. Мой песик болен, он лежит дома, все из-за пинка, которым вы его наградили пару дней назад. По идее, надо бы заявить на вас в полицию. Мой пудель, между прочим, стоит несколько сотен долларов.

Между тем вокруг нас уже собралась кучка сочувствовавших Хосе единомышленников.

— Надо оповестить общество охраны животных, — заявил один из них. — И потом, с чего вы вообще взяли, что это собака данного господина? Где эта собака? Если бы собака была его, она бы тут, рядом с ним стояла.

Фифи нигде не было видно.

— Это был пудель бежевой масти, — доказывал Куновский, но уже без прежней уверенности. — И у этого господина пудель такой же масти. Остальные-то все серые, черные, белые или коричневые.

— Неужели? — Вступившийся за Хосе и его пуделя незнакомец повернулся, указывая на Пятьдесят седьмую улицу. — Да вы посмотрите как следует!

Это был час, когда собак выводили на улицу, чтобы они справили свою нужду. По краям тротуаров, уподобляя улицу аллее сфинксов, в характерных меланхолически-идиотских позах лунатиков-идолопоклонников скрючились испражняющиеся собаки.

— Вон! — указывал незнакомец. — Второй справа палевый, и напротив еще один, а потом еще сразу два, вон за тем белым, крупным. Ну что теперь скажете? И вон еще, из пятьсот восьмидесятого дома как раз двое из двери выскочили!

Куновский с проклятиями уже вернулся на рабочее место.

— Эта банда всегда заодно, они неразлучны, — пробормотал он, извлекая из ведра с водой мокрую тряпку, чтобы вытереть испорченный номер «Эсквайра» и поместить его среди удешевленных изданий как якобы подмоченный дождем.

Хосе Круз проводил меня до самого дома Марии Фиолы, где за дверью его уже как ни в чем не бывало поджидал Фифи.

— Это не пес, а гений, — объяснил мне хозяин. — Когда он что-нибудь натворит, точно знает: мы с ним больше не знакомы. И окольными путями пробирается домой сам. Так что Куновский может подкарауливать его хоть до скончания века. И даже если он в полицию заявит, Фифи уже давно будет наверху, в пентхаусе: дверь у меня всегда открыта. У нас секретов нет.

Он прямо-таки затрясся от хохота, колыхнув телесами, напоследок еще раз похлопал меня по плечу и наконец отстал.

Я поднимался в лифте на этаж Марии Фиолы. После встречи с Крузом остался какой-то неприятный осадок. В принципе я ничего не имел против гомосексуалистов, но сказать, чтобы я был «за», тоже нельзя. Я знал, конечно, многие титаны духа были гомосексуалистами, но сомневался, чтобы они столь отталкивающим образом демонстрировали это всем и каждому, как Хосе Круз. Он почти испортил мне предвкушение встречи с Марией, на миг мне показалось, что своими скользкими, дешевыми шуточками он испачкал даже ее.

Имя хозяина на двери квартиры, в которой сейчас обосновалась Мария, тоже не улучшило мне настроения, ведь с ее слов я знал, что он из той же гильдии. Знал я и то, что манекенщицы по-своему жалуют гомосексуалистов, поскольку в их обществе избавлены от общепринятых грубых мужских приставаний.

«Так ли уж избавлены?» — думал я, нажимая на кнопку звонка. Ведь мне случалось слышать и о людях, способных угождать и тем и другим. Дожидаясь у двери, я даже головой помотал, словно силясь стряхнуть прилипшую к моим волосам паутину. «Значит, это не только Круз мне не дает покоя, — подумал я. — Что-то есть еще. А может, я просто не привык звонить в двери, за которыми меня ждет нечто вроде тихого, обывательского счастья?»

Мария Фиола осторожно чуть-чуть приоткрыла дверь.

— Ты опять в ванной? — спросил я.

— Да. Профессия такая. Сегодня у нас были съемки в фабричном цехе. Эти злосчастные фотографы чего только не придумают! Сегодня им, видите ли, понадобилась настоящая пыль! Входи! Я сейчас. Водка в холодильнике.

Она отправилась обратно в ванную, оставив дверь открытой.

— День рождения Владимира отмечали?

— Только начали, — сказал я. — Графиня обнаружила твою водку, у нее тут же начался приступ ностальгии. Когда я уходил, она дребезжащим голоском пела русские песни.

Мария вынула в ванной пробку. Вода зажурчала, и Мария рассмеялась.

— Тебе хотелось остаться? — спросила она.

— Нет, Мария, — ответил я и сразу почувствовал, что это неправда. Но в тот же момент, поскольку как раз это и мешало мне всю дорогу, все мгновенно улетучилось из моей головы, так что мой ответ перестал быть неправдой.

Голая, еще мокрая, Мария вошла в гостиную.

— Мы еще вполне можем туда успеть, — сказала она и посмотрела на меня. — Не хочу, чтобы ради меня ты лишал себя чего-то, что тебе доставило бы удовольствие.

Я засмеялся:

— Какая жеманная фраза! И надеюсь, Мария, что вполне лживая.

— Не вполне, — возразила она. — И уж совсем не то, что ты думаешь.

— Мойков осчастливлен твоей водкой, — сообщил я. — Правда, одну бутылку уже выпила графиня. Но остальные он успел припрятать. У Лахмана новая любовь — кассирша из кинотеатра, она пьет шартрез.

Мария все еще смотрела на меня:

— По-моему, тебе все-таки хочется пойти.

— Чтобы лицезреть Лахмана на вершине любовного счастья? В еврейских причитаниях он хотя бы изобретателен, но в счастье скучен до безобразия.

— Наверное, как и все мы?

Я не сразу ответил.

— Впрочем, кому это мешает? — сказал я наконец. — Разве что другим. Или кому-то, для кого внимание окружающих важнее всего на свете.

Мария усмехнулась:

— Значит, манекену.

Я поднял на нее глаза.

— Ты не манекен, — сказал я.

— Нет? Тогда кто же я?

— Что за дурацкий вопрос! Если б я знал…

Я замолчал. Она снова усмехнулась:

— Если б ты знал, то и любви бы пришел конец, верно?

— Не знаю. Ты считаешь, когда что-то незнакомое, что есть в каждом человеке, становится близким и понятным, то интерес угасает?

— Не совсем, в медицинском смысле. Но приблизительно так.

— Не знаю. Может, наоборот, после этого как раз и начинается то, что называют счастьем.

Мария Фиола медленно прошлась по комнате:

— Думаешь, мы на это еще способны?

— А почему нет? Ты разве нет?

— Не знаю. По-моему, нет. Что-то есть такое, что мы утратили. У наших родителей оно еще, вероятно, было. Правда, у моих родителей нет. Что-то такое из прошлого столетия, когда еще верили в Бога.

Я встал и обнял ее. В первое мгновение мне почудилось, что она дрожит. Потом я ощутил тепло ее кожи.

— А по-моему, когда люди говорят вот такие глупости, они очень близки к счастью, — пробормотал я уткнувшись ей в волосы.

— Ты правда так думаешь?

— Да, Мария. Мы слишком рано изведали всякого рода одиночество, чтобы не знать, что человеку ничего не остается, кроме горя, и чтобы не каждый раз доверять счастью. Зато мы научились считать счастьем тысячу самых разных вещей, — например, счастье выжить или счастье избежать пыток, спастись от преследования, счастье просто быть. Как ты считаешь, разве из этого не проще возникнуть легкому, летучему счастью — по сравнению с прежними временами, когда в цене было только тяжеловесное, солидное, длительное счастье, которое так редко выпадает, потому что основано на буржуазных иллюзиях? Почему бы нам не оставить все как есть? И как вообще, черт возьми, мы втянулись в этот идиотский разговор?

Мария рассмеялась и оттолкнула меня:

— Понятия не имею. Водки хочешь?

— Там от мойковской бормотухи что-нибудь осталось?

Она посмотрела на меня:

— Только от нее и осталось. Водку я послала ему ко дню рожденья.

— И он, и графиня были очень счастливы.

— А ты?

— Я тоже, Мария. А в чем дело?

— Я не хотела отсылать эту водку обратно, — сказала она. — Как-то уж слишком все это было бы церемонно. Не исключаю, что он еще пришлет. Но он тебе не нравится, правда?

Я рассмеялся:

— Как ни странно, нет. Хотя несколько дней назад мне было все равно. А теперь что-то изменилось. Как ты думаешь, может, я ревную?

— Я бы не возражала.

Мария ворочалась во сне. За окном между небоскребами сверкали зарницы. Бесшумные молнии призраками летали по комнате.

— Бедный Владимир, — вдруг пробормотала она. — Он такой старый, смерть совсем близко. Неужели он все время об этом помнит? Какой ужас! Как можно смеяться и радоваться чему-то, когда знаешь, что очень скоро тебя не будет на свете?

— Это и знаешь, и не знаешь, — сказал я. — Я видел людей, приговоренных к смерти, так они и за три дня до казни были счастливы, что не попали в число тех, кого прикончат сегодня. У них еще оставалось два долгих дня жизни. По-моему, человеческую волю к жизни истребить тяжелее, чем самого человека. Я знал одного, который накануне казни впервые обыграл в шахматы своего постоянного партнера, которому прежде неизменно проигрывал. И очень этому радовался. Знал я и таких, кого уже увели, чтобы прикончить выстрелом в затылок, а потом приводили обратно, потому что у палача был насморк и он не мог как следует прицелиться. Так вот, одни из них плакали, потому что придется умирать еще раз, а другие радовались, что им дарован еще день жизни. Это странные вещи, Мария, о которых человек ничего не знает, пока сам их не испытает.

— А Мойкову случалось такое испытывать?

— Не знаю. По-моему, да. В наше время такое случалось со многими.

— И с тобой?

— Нет, — ответил я. — Не совсем. Но я был рядом. И долгое время это был совсем не худший вариант. Пожалуй, едва ли не самый изысканный.

Марию передернуло. Казалось, озноб пробежал по ее коже, как внезапная рябь по спокойной воде.

— Бедный Людвиг, — пробормотала она, все еще в полусне. — А это можно когда-нибудь забыть?

— Есть разные виды забвения, — ответил я, наблюдая, как бесшумные молнии проносятся над молодым телом Марии, словно взмахи призрачной косы, скользя по ней, но оставляя невредимой. — Как и разные виды счастья. Только не надо путать одно с другим.

Она потянулась и стала еще глубже погружаться в таинственные чертоги сна, где, вскоре позабыв и меня, она останется наедине с неведомыми картинами своих сновидений.

— Хорошо, что ты не пытаешься меня воспитывать, — прошептала она с закрытыми глазами. В белесых вспышках молний я разглядел, какие длинные и удивительно нежные у нее ресницы — они подрагивали над ее глазами, словно черные бабочки. — Все вечно пытались меня воспитывать, — пробормотала она уже совсем сквозь сон. — Только ты — нет.

— Я — нет, Мария, — сказал я. — Я не буду.

Она кивнула и плотнее вжалась в подушку. Дыхание ее изменилось. Оно стало ровнее и глубже. Она ускользает от меня, думал я. Теперь она уже и не помнит обо мне; я для нее только дуновение тепла и что-то близкое, к чему можно прильнуть, но еще несколько мгновений — и от меня не останется и этого. И тогда все, что в ней сознание и иллюзия, повлечется по потокам бессознательного, ужасаясь и очаровываясь странными зарницами снов, словно мертвенными молниями за окном, и вот она уже совсем не тот человек, чуждая всему, что было днем, отдающаяся власти северных сияний совсем иных полюсов и во власти тайных сил, открытая любым влияниям, свободная от оков морали и запретов собственного «я». Как далеко ее уже унесло от минувшего часа, когда мы верили бурям нашей крови и, казалось, сливались воедино в счастливом и горьком самообмане самой предельной близости под просторным небом детства, когда еще верилось, что счастье — это статуя, а не облачко, всегда переменчивое и готовое улетучиться в любой миг. Короткие, почти бездыханные вскрики, руки, будто навсегда сжавшие друг друга, вожделение, именующее себя любовью, и тлеющий где-то в потаенных глубинах бессознательный эгоизм и жажда убийства, оцепенение последнего мига, когда все мысли разлетаются в куски, и ты только воля, только близость, пока не знаешь друг друга, а потом, познав другого, впадаешь в заблуждение, что теперь вы единое целое, что теперь вы отдались друг другу, хотя на самом деле именно в этот миг вы чужды друг другу как никогда и самому себе чужды не меньше — а следом изнеможение, кроткое блаженство веры в обретение себя в другом, мимолетное волшебство иллюзии, небо, полное звезд, которые, впрочем, уже медленно меркнут, впуская в душу тусклый свет буден или темень мрачных дум.

«О ты, спящая душа, меня не помнящая, — думал я, — прекрасный фрагмент бытия, на котором при первом же миге дремоты мое имя блекнет и пропадает, как можешь ты бояться стать мне столь родной и столь близкой только потому, что за этим может последовать разлука? Разве не ускользаешь ты от меня каждую ночь, и я даже не знаю, где ты пребывала и что тебя тронуло, когда ты наутро снова открываешь глаза? Ты считаешь меня цыганом, не знающим покоя, тогда как я всего лишь ускользнувший от своей судьбы обыватель с тяжелым опытом прошлого, в тени орестовой ноши кровной мести, — а настоящая цыганка как раз ты, в вечных поисках собственной тени и в погоне за собственным «я». Милое, неприкаянное создание, способное устыдиться даже того, что не умеет готовить! И не учись никогда! Кухарок на свете достаточно. Их куда больше, чем убийц. Даже в Германии».

Я услышал приглушенный визгливый лай. Должно быть, это был Фифи. Вероятно, Хосе Круз привел кого-то для утехи на ночь. Я вытянулся рядом с Марией, стараясь не потревожить ее. Она тем не менее что-то почувствовала.

— Джон, — пробормотала она, не просыпаясь.

XVIII

— Мы, антиквары и торговцы искусством, живем благодаря одному простейшему, примитивному свойству человеческой натуры, — с удовольствием разглагольствовал Реджинальд Блэк. — Благодаря человеческой жажде собственности. Не существует ничего более удивительного, ибо ведь каждый знает, что рано или поздно умрет и ничего с собой туда забрать не сможет. И что вдвойне удивительно — ведь каждый знает также, что музеи сверху донизу завешаны замечательными картинами — картинами такого качества, какие появляются крайне редко. Кстати, вы бывали в музее Метрополитен?

Я кивнул:

— Даже два раза.

— Вам бы надо каждую неделю ходить туда, вместо того чтобы резаться в шахматы с этим русским сбытчиком разбавленной водки в вашем громовом отеле. Вы «Вавилонскую башню» видели? А толедский пейзаж Эль Греко? Все висит совершенно свободно, платить за осмотр не надо. — Реджинальд Блэк отхлебнул коньяку, предназначавшегося для клиентов, которые покупают больше чем на двадцать тысяч долларов, и погрузился в мечты. — Это же бесценные шедевры. Сколько на них можно было бы заработать…

— Это тоже человеческая жажда собственности? — ввернул я.

— Нет, — бросил он на меня уничтожающий взгляд и тут же отдернул руку с бутылкой, из которой совсем уже было собрался налить мне вторую порцию коньяка. — Это моя унаследованная от древних предков страсть торговца, та самая, которая вечно борется с моей любовью к искусству и, к сожалению, то и дело берет верх. Но почему же люди не идут в музеи, чтобы там беззаботно любоваться великолепными картинами, а предпочитают за огромные деньги приобретать несколько не вполне даже законченных Дега и развешивать их у себя в квартире, чтобы потом без конца трястись от страха перед ворами, перед горничными, с их швабрами, или гостями, способными загасить сигарету обо что попало? В любом музее картины гораздо лучше, чем у так называемых коллекционеров.

Я рассмеялся:

— Да вы просто враг всех антикваров. Если следовать вашим идеям, то все вскоре перестанут покупать картины. Вы Дон Кихот в своей корпорации.

Блэк, успокоившись, улыбнулся и снова протянул руку к бутылке.

— Сейчас столько разговоров о социализме, — продолжал он. — А между тем все самое прекрасное в мире и так открыто для каждого. Музеи, библиотеки, да и музыка… Вон какие замечательные передачи по радио — все концерты Тосканини и симфонии Бетховена каждую неделю в музыкальном часе. Не было в истории времени более благоприятного для комфортного отшельнического существования, чем нынешнее. Вы только взгляните на мою коллекцию альбомов по искусству! Когда есть такое, да еще музеи, зачем вообще держать картины дома? Нет, честное слово, иногда хочется просто забросить профессию и быть свободным как птица!

— Почему же вы этого не сделаете? — поинтересовался я, взяв рюмку, которую он успел мне налить.

Блэк вздохнул:

— Это все двойственность моей натуры.

Я поглядел на этого благодетеля человечества поневоле. Он обладал поистине драгоценным свойством свято верить во все, что произносит в данную минуту. При этом он, однако, на самом деле ни единому своему слову не верил, что не давало ему превратиться в хвастливого дурака и даже, напротив, окружало его ореолом переливающейся разными цветами славы. Сам того не зная или не желая признавать, он всю жизнь был артистом.

— Позавчера мне позвонили от старого Дюрана-второго, — продолжил Блэк. — У этого человека двадцать миллионов долларов, и он хочет купить у меня маленького Ренуара. При этом у него рак в последней стадии, о чем он прекрасно знает. Врачи дают ему всего лишь несколько дней жизни. Я взял с собой картину. Спальня старика пахла смертью, несмотря на все антисептики. Смерть, да будет вам известно, самый неистребимый запах, она просачивается повсюду. Сам старик уже просто скелет, с огромными глазами и коричневыми пятнами на пергаментной коже. Но в картинах разбирается, что большая редкость. А еще больше разбирается в деньгах, что совсем не редкость. Я запросил двадцать тысяч. Он предложил двенадцать. Потом, с невероятными хрипами в груди и приступами кашля, поднял до пятнадцати. Я видел, что он хочет купить, и не уступал. Он тоже. Можете себе представить: миллионер, которому осталось протянуть всего пару дней, как жалкий старьевщик торгуется за свою последнюю радость в жизни. При этом он ненавидит своих наследников лютой ненавистью.

— Бывает, что миллионеры внезапно выздоравливают, — заметил я. — С ними и не такие чудеса случаются. Ну и чем же дело кончилось?

— Я унес картину обратно. Вон она стоит. Взгляните.

Это был прелестный маленький поясной портрет мадам Анрио. Черная бархатная лента обвивала ее изящную шею. Портрет был написан в профиль и представлял собой воплощение юности и спокойного ожидания грядущей жизни. Неудивительно, что заживо разлагающийся престарелый Дюран-второй захотел обладать им, как когда-то царь Давид Вирсавией.

Реджинальд Блэк взглянул на часы:

— Так, самое время очнуться от грез. Через четверть часа к нам пожалует оружейный магнат Купер. Американские армии наступают по всем фронтам. Списки убитых растут. Для Купера это самая страда. Он поставляет товар безостановочно. Все его картины надо бы украсить траурными лентами в память о погибших, а между ними установить пулеметы или огнеметы.

— Это вы мне однажды уже рассказывали. Когда Купер купил у вас последнего Дега. Зачем тогда вы ему продаете?

— Я вам и это уже однажды объяснял, — сказал Блэк с досадой в голосе. — Все из-за моей проклятой демонической натуры Джекила и Хайда. Но Купер поплатится за все, что он творит! Я запрошу с него на десять тысяч больше, чем запросил бы с оптового торговца удобрениями или шелковыми нитками! — Блэк прислушался, глядя на входную дверь. Тут и я услышал звонок. — На десять минут раньше, — буркнул Реджинальд. — Один из его излюбленных трюков. Либо раньше, либо позже. Если раньше, начнет объяснять, что как раз проходил мимо, что в его распоряжении буквально несколько минут, ему срочно надо в Вашингтон или на Гавайи. Если позже, значит, решил растянуть пытку и ослабить мое сопротивление. Я запрошу с него на одиннадцать тысяч больше и даю вам руку на отсечение, если уступлю хоть цент! А теперь живее! Наш личный коньяк убрать, давайте бутылку для среднего клиента. Эта гиена мировых побоищ лучшего коньяка и не заслуживает. К сожалению, в коньяке он смыслит больше, чем в живописи. Так, а теперь марш на наблюдательный пункт! Когда понадобитесь, я вам позвоню.

Я устроился на своем наблюдательном посту и раскрыл газету. Блэк был прав: американские войска наступали повсюду. Заводы и фабрики Купера должны были работать на полную мощность, чтобы производить быструю смерть. Но разве неправ по-своему был этот стервятник, считая себя благодетелем человечества, как и Реджинальд Блэк, считающий себя благодетелем миллионеров? И разве не массовое убийство освобождает сейчас Европу и весь остальной мир от величайшего убийцы, задумавшего поработить весь континент и истребить целые нации? Вопросы, на которые, по сути, нет ответов, а если и есть, то лишь безысходно кровавые.

Я бросил газету и стал смотреть в окно. До чего же быстро убийство умеет менять имена! И быстро прикрываться великими понятиями чести, свободы, человечности. Каждая страна взяла их на вооружение, и чем свирепее диктатура, тем гуманнее лозунги, под которыми она убивала. А само убийство! Что такое убийство? Разве кровная месть не убийство? Где тут начинается путаница и где тут право? И разве само понятие права уже не прикончено его бдительными стражами? Преступниками из германских канцелярий и их продажными судьями, что послушно поддерживали преступный режим? Какое же тогда еще возможно право кроме права мести?

Внезапно резко затрезвонил звонок. Я спустился по лестнице. С порога меня окутало ароматным облаком гаванской сигары.

— Господин Зоммер, — спросил Реджинальд Блэк сквозь голубоватый дым, — вы действительно заявили господину Куперу, что эта картина хуже того Дега, которого он недавно у нас купил?

Я бросил на Купера изумленный взгляд. Эта гиена врала и знала это; она прекрасно понимала, что я в безвыходном положении, поскольку никогда не осмелюсь назвать его лжецом, не вызвав его гнев.

— Говоря о таком мастере, как Дега, я бы никогда не стал оперировать понятиями лучше или хуже, — сказал я. — Это первейшее правило, вынесенное мною из Лувра. Просто одна картина может быть более закончена, другая менее. Это и составляет разницу между эскизом, этюдом и картиной, на которой поставлена подпись мэтра. Ни один из тех двух Дега не подписан. Это сообщает им, по мнению профессора Майера-Грэфе, истинное величие той незавершенности, которая оставляет простор для любой фантазии.

Реджинальд Блэк глянул на меня ошарашенно, потрясенный моими познаниями. Цитату я вычитал пять минут назад на своем наблюдательном посту, где была маленькая библиотечка.

— Вот видите, — только и сказал Блэк, поворачиваясь к Куперу.

— А-а, ерунда! — пренебрежительно отмахнулся человек с лицом цвета сырого бифштекса. — Лувр-шмувр! Да кто этому поверит! Он сказал: эта картина хуже. У меня слух хороший.

Я понимал, что все это пустая болтовня, лишь бы сбить цену, но счел, что это еще не повод меня оскорблять.

— Господин Блэк, — сказал я, — по-моему, дальнейший разговор все равно не имеет смысла. Только что позвонили от господина Дюрана-второго, он покупает картину, просили ее привезти.

Купер хохотнул кудахтающим, индюшачьим смехом:

— Хватит блефовать! Я случайно знаю, что Дюран-второй отдает концы. Картины ему уже не нужны. Ему нужен гроб.

Он торжествующе посмотрел на Реджинальда Блэка. Тот ответил ему ледяным взглядом.

— Я сам знаю, что это так, — сказал Блэк сухо. — Я был у него вчера.

Купер снова отмахнулся.

— Он что, гроб будет оклеивать этими импрессионистами?! — с иронией спросил он.

— Такой страстный коллекционер и знаток, как господин Дюран-второй, никогда бы так не поступил. Но на то время, которое ему еще осталось прожить, он не хочет отказывать себе ни в какой радости. Деньги, как вы понимаете, в этом случае уже не играют роли, господин Купер. На пороге смерти нет смысла торговаться. Как вы только что слышали, Дюран-второй хочет получить этого Дега.

— Ну и отлично. Пусть получает.

Блэк и глазом не моргнул.

— Запакуйте, пожалуйста, картину, господин Зоммер, и доставьте ее господину Дюрану-второму. — Он снял Дега с мольберта и передал мне. — Я рад, что все так благополучно кончилось. Это очень благородно с вашей стороны, господин Купер, отказаться от картины, чтобы доставить умирающему последнюю радость. На рынке еще много других Дега. Может, лет через пять — через десять нам снова попадется работа столь же высокого качества, как эта. — Он встал. — Ничего другого я вам, к сожалению, предложить не могу. Это была моя лучшая картина.

Я направился к двери. Я нарочно шел не медленно, чтобы Купер не заподозрил блеф, а достаточно быстро, словно очень торопился доставить картину к ложу умирающего Дюрана-второго. Оказавшись у двери, я был уверен, что Купер остановит меня. Но оклика не последовало. Разочарованный, я поднялся на свой пост, переживая из-за того, что, очевидно, запорол шефу сделку.

Однако я недостаточно хорошо знал Блэка. Через пятнадцать минут раздался звонок.

— Картину уже увезли? — спросил Блэк бархатным голосом.

— Господин Зоммер как раз с ней уходит, — пропищал я дискантом.

— Догоните его! Пусть принесет картину обратно.

Второпях я кое-как завернул картину и опять спустился вниз, готовясь снова ее распаковать.

— Не надо разворачивать, — недовольно пробурчал Купер. — После обеда доставите ее мне домой. А после расскажете, что у вас есть третий Дега, еще лучше этого, вы, аферисты!

— Да, есть еще один Дега такого же класса, — холодно ответил я. — Вы совершенно правы, господин Купер.

Купер вскинул голову, как напуганный боевой конь, готовящийся заржать.

Даже Реджинальд Блэк глянул на меня с любопытством.

— Этот Дега вот уже двадцать лет висит в парижском Лувре, — закончил я. — И не продается.

Купер перевел дух.

— Избавьте меня от ваших шуток, — буркнул он и, тяжело ступая, зашагал к двери.

Реджинальд Блэк отодвинул коньяк для клиентов в сторонку и принес свою заветную бутылку для личного пользования.

— Я горжусь вами, — заявил он. — От Дюрана-второго и правда звонили?

Я кивнул.

— Он хочет еще раз взглянуть на маленького Ренуара. Портрет молодой мадам Анрио. Просто кстати пришлось.

Блэк извлек из своего красного сафьянового бумажника стодолларовую купюру:

— Премия за отвагу, проявленную перед лицом неприятеля.

Я сунул купюру в карман.

— Вам удалось получить с Купера все по полной программе? — спросил я.

— Все до последнего цента! — радостно доложил Блэк. — Нет ничего правдивее полуправды. Мне пришлось поклясться Куперу жизнью собственных детей, что я вчера действительно был у Дюрана-второго.

— Жуткая клятва.

— Но я же там был. С Ренуаром. А насчет Дега Купер с меня клятву не брал.

— И тем не менее, — сказал я. — Ну и бестия.

На лице Блэка появилась улыбка херувима.

— Так у меня же нет детей, — сказал он.

— Джесси! — пробормотал я испуганно. — Как ты замечательно выглядишь!

Она лежала на больничной койке какая-то неожиданно маленькая, серая, похудевшая, с восковым лицом. Только беспокойные ее глаза были больше обычного. Она попыталась улыбнуться.

— Все так говорят. Но у меня есть зеркало. Только оно мне и говорит правду.

Рядом уже суетились двойняшки. Они принесли яблочный пирог и термос кофе.

— Кофе здесь безобразно жидкий, — пожаловалась Джесси. — Такой кофе я вам предложить просто не могу. Вот мои близняшки и принесли для вас хороший. — Она повернулась к Роберту Хиршу. — Выпей чашечку, Роберт. За мое здоровье.

Мы с Хиршем обменялись быстрыми взглядами.

— Конечно, Джесси, — сказал он. — Кофе у тебя всегда был самый лучший, что в Париже, что в Марселе, а теперь вот и в Нью-Йорке. Этим кофе ты столько раз вытаскивала нас из депрессии. Вспоминаю Рождество сорок первого, в парижских катакомбах, в подвале гостиницы «Лютеция». Наверху грохочут сапоги марширующих немецких солдат, а внизу старый советник коммерции Буш надумал покончить жизнь самоубийством: будучи евреем, он вдруг не пожелал пережить еще одно христианское празднество всеобщей любви. Еды у всех почти никакой. И тут являешься ты как рождественский ангел с огромным кофейником и с двумя яблочными пирогами. Ты получила все это у хозяина гостиницы в обмен на рубиновую брошь и пообещала ему рубиновое кольцо, если он еще одну неделю нас не выдаст. Это было время паники и первого великого страха. Но ты смеялась и даже старого диабетика Буша в конце концов заставила улыбнуться. Ты нас всех тогда спасла, Джесси, своим замечательным кофе.

Она внимала Роберту с улыбкой, жадно, будто умирающая от жажды. А он сидел перед ней на стуле, словно сказочник из восточной страны.

— Но Буш через год все равно умер, — проронила она.

— Да, Джесси, однако его не убили в немецком концлагере, он умер во французском лагере для интернированных лиц. А до этого ты провезла его через всю оккупированную зону. В своем почти самом роскошном наряде, Джесси. На тебе был парик, шикарный костюм из шотландской шерсти и пальто цвета ржавчины. А на случай, если вас все-таки остановят и Бушу придется говорить, ты наложила ему какую-то невероятно сложную повязку, в которой он якобы мог только мычать. Ты была просто гений, Джесси!

Она слушала Хирша так, будто он рассказывал ей сказки, а ведь это была самая что ни на есть жестокая и горькая правда, которая только здесь, в обстановке больничной палаты с ее легким запахом спекшейся крови, дезинфекции, гноя и жасминных духов, повсюду разбрызганных двойняшками, казалась чем-то совершенно ненастоящим. Для Джесси слова Хирша звучали как колыбельная песня. Она прикрыла глаза, оставив только узенькие щелочки, и слушала.

— Зато потом, Роберт, ты переправил нас через границу на своей машине, — сказала она, помолчав. — Под видом испанского вице-консула в машине с такими внушающими ужас дипломатическими номерами. — Она вдруг рассмеялась. — А уж что ты вытворял потом! Но я тогда уже была в Америке.

— И слава богу, что ты была тут, — подхватил Хирш все тем же, что и прежде, почти монотонным распевом. — Что бы иначе было с нами со всеми? Ты сносила здесь не одну пару башмаков, обивая пороги, добывая гарантийные ручательства и деньги, спасая нас всех…

— Ну уж не тебя, Роберт, — перебила Джесси, улыбаясь уже почти лукаво и задорно. — Ты и сам не пропадешь.

Стало темно. Близняшки замерли на своих стульях, как две изящные совушки. Даже домовой сыч Липшютц вел себя тихо. Составитель кровавого списка зловеще что-то там молча подсчитывал.

Когда пришла медсестра проверить повязки и измерить температуру, Коллер откланялся первым. Нежная душа, он не был способен выносить вида крови — ну разве только в своих фантазиях. Поднялся и Хирш.

— По-моему, нас выставляют, Джесси. Но я скоро снова приду. Хотя, может, ты еще скорее окажешься дома.

— Ах, Роберт! Кто тебе это сказал?

— Как, кто? Равич и Боссе, твои врачи.

— А ты не врешь, Роберт?

— Нет, Джесси. А что, разве они тебе сами не говорили?

— Все врачи лгут, Роберт. Из милосердия.

Хирш рассмеялся:

— Тебе милосердие ни к чему, Джесси. Ты у нас отважная маркитантка.

— И ты веришь, что я отсюда выберусь? — В ее глазах внезапно появился страх.

— А ты сама разве не веришь?

— Днем я пытаюсь верить. А ночью все равно не получается.

Сестра сделала запись в температурном листе, что висел в ногах кровати.

— Сколько у меня там, Людвиг? — спросила Джесси. — Я в этих цифрах по Фаренгейту совершенно не разбираюсь.

— Что-то около тридцати восьми. По-моему, это нормально после такой операции, — твердо сказал я.

Я понятия не имел, как переводят с Фаренгейта на Реомюра, но одно знал точно: для больного самый лучший ответ — быстрый.

— Вы слыхали, что Берлин бомбили? — прошептала Джесси.

Хирш кивнул:

— Как в свое время и Лондон, Джесси.

— Но Париж не бомбили, — заметила она.

— Нет, американцы нет, — терпеливо согласился Роберт. — А немцам и не пришлось его бомбить, с лета сорокового Париж и так принадлежал им.

Джесси чуть виновато кивнула. В ответе Роберта она расслышала нотку легкой укоризны.

— Англичане и Баварскую площадь в Берлине разбомбили, — сказала она тихо. — Мы там жили.

— Твоей вины в этом нет, Джесси.

— Я не о том, Роберт.

— Я знаю, о чем ты, Джесси. Но вспомни «Ланский кодекс», параграф второй: «Делай сразу только одно дело, иначе запутаешься и гестапо сцапает тебя». Твое дело сейчас выздоравливать. И как можно скорее. Ты нам всем нужна, Джесси.

— Здесь-то для чего? Кофе вас угощать? Здесь я никому уже не нужна.

— Люди, полагающие, что они никому не нужны, на самом деле часто самые нужные. Мне, например, ты просто необходима.

— Ах, Роберт, — возразила Джесси с неожиданным кокетством в голосе, — тебе никто не нужен.

— Ты нужна мне больше всех, Джесси. Так что уж храни мне верность.

Странный это был диалог — почти как разговор гипнотизера со своим медиумом, но было в нем и что-то еще, нечто вроде нежного абстрактного объяснения в любви волшебника старой, послушно внимающей ему женщине, на которую, казалось, опускались утешение и умиротворение.

— Вам пора идти, — сказала медсестра.

Двойняшки, которые тоже еще оставались в палате, мгновенно вскочили. В холодном блеске верхнего света они казались похожими на бесцветных призраков. На обеих были тугие в обтяжку темно-синие джинсы. Они все еще терпеливо ждали, что их возьмут в кино. Мы двинулись по опустевшему в этот час больничному коридору. Двойняшки пританцовывали перед нами. «Ах, какое зрелище для обожателя задиков Баха!» — подумал я.

— Странно, — сказал я, — что они до сих пор никакого обожателя здесь не подцепили.

— Так они не хотят никого, — объяснил Хирш. — Живут у Джесси и ждут своего шанса выступить где-нибудь вдвоем, именно как сестры-близнецы. Потому так судорожно друг за дружку и держатся. Порознь их нигде не увидишь. Каждая думает, что без другой пропадет.

Мы вышли в теплую вечернюю суету жизни. Улица кишела спешащими людьми, ничего не знающими о смерти.

— Так что с Джесси, Роберт? — спросил я. — Ее правда так скоро выпишут?

Хирш кивнул:

— Они ее вскрыли, Людвиг, и тут же снова зашили. Джесси не спасти. Я спрашивал Равича. Метастазы повсюду. В Америке не мучат людей бессмысленными операциями, когда помочь уже нельзя. Им просто дают спокойно умереть, если, конечно, можно назвать спокойной смерть, когда человек кричит от боли весь день и никакие наркотические средства ему уже не помогают. Но Равич надеется, что ей осталось несколько месяцев более или менее сносной жизни. — Хирш остановился и посмотрел на меня с выражением бессильной ярости во взгляде. — Еще год назад ее можно было спасти. Но она ни на что не жаловалась, думала: так себе, это старческое недомогание, что-то другое всегда было для нее важнее. Вокруг же полно несчастных, о которых ей нужно было позаботиться. Вечно этот идиотский героизм самопожертвования! А теперь вот она лежит здесь, и ее никакими силами не спасти.

— Она догадывается?

— Конечно, догадывается. Как все эмигранты, она ни в какой хороший конец вообще не верит. Поэтому я и разыгрывал этот проклятый театр. Ах, Людвиг! Давай-ка зайдем ко мне, выпьем по рюмке. Не ожидал, что на меня это так подействует.

Мы молча шли по вечерним улицам, на которых сентябрьский свет смешивался с огнями тысяч витрин. Я наблюдал за Хиршем во время его разговора с Джесси. Не только ее, но и его лицо при этом изменилось, и мне почудилось, что не одни глаза Джесси подернулись утешающей дымкой воспоминаний, но и глаза Хирша-маккавея. Внезапно меня охватил страх. Я знал: воспоминания надо запереть крепко-накрепко, как яд, иначе они могут и убить. Украдкой я взглянул на Хирша. Лицо его приняло свое обычное выражение, слегка напряженное и замкнутое.

— А что будет, когда Джесси уже не сможет переносить мучения? — спросил я.

— По-моему, Равич не даст ей страдать и не станет держать ее в концлагере Господа Бога распятой на кресте, — мрачно ответил Хирш. — Он, конечно, подождет, пока Джесси сама этого захочет. Ей не придется просить об этом. Равич сам за нее все почувствует. Как почувствовал за Джоан Маду. Только не верю я, что Джесси этого захочет. Она будет бороться за каждый час жизни.

Роберт Хирш открыл дверь своего магазина. На нас повеяло холодным дыханием кондиционера.

— Как из могилы Лазаря, — буркнул Хирш и отключил охлаждение. — По-моему, он нам сейчас уже ни к чему, — добавил он. — Этот отвратительный, искусственный воздух! Лет через сто мы все будем жить под землей из страха перед ближними. Эта война, Людвиг, не последняя. — Он принес бутылку коньяка. — Ты, наверное, у своего господина Блэка теперь и не такой пьешь, — пробормотал он с кривой усмешкой. — У антикваров всегда отличный коньяк. По вполне понятным причинам.

— Мой покойный прародитель Зоммер коньяк вообще не держал, — возразил я. — И я предпочту выпить стакан воды с тобой, чем с Блэком его «Наполеон». Как поживает Кармен?

— По-моему, ей со мной скучно.

— Что за бред! Скорее я могу предположить, что тебе с ней скучно…

Он покачал головой:

— Это исключено. Я же тебе объяснял. Мне никогда не понять ее, поэтому и ей меня никогда не понять. Она для меня таинственное инородное существо поразительной наивности. В сочетании с захватывающей дух красотой это становится уже не элементарной глупостью, а великим событием в моей жизни. Я же для нее всего лишь продавец электротоваров, слегка тронутый, но в общем-то скорее скучный. Да и как продавец никуда не гожусь.

Я взглянул на него. Он печально улыбнулся:

— Все остальное в прошлом, быльем поросло и годится только на то, чтобы на краткий миг поддержать умирающую общими воспоминаниями. Да, Людвиг, мы спасены, но даже чувство радостной благодарности за это спасение уже померкло. Его недостаточно, чтобы заполнить мою жизнь. Ты только посмотри на них, на наших с тобой знакомых. С тонущего корабля их выбросило на берег, где они теперь задыхаются в изнеможении и пытаются примириться с судьбой: вроде уже и не выживание, но еще и не жизнь. Кто-то, возможно, навсегда убежит от прошлого, придет в себя, обживется. Но только не я, да, по-моему, и не ты. Великое, захватывающее дух счастье спасения уже позади. Давно наступили будни — будни без цели и смысла.

— Только не для меня, Роберт. Для меня пока что нет. Да и для тебя еще нет.

Он сокрушенно покачал головой:

— Для меня раньше, чем для кого бы то ни было.

Я знал, о чем он. Для него время во Франции было порой охоты. Он, почти единственный из нас, был не беззащитной жертвой, он сам стал охотником, рискнув противопоставить тупому варварству немецких каннибалов эсэсовцев свои хитрость и ум, — и победил. Для него, но почти только для него одного, оккупация Франции стала личной войной, а не жестоким отловом невинных жертв. Зато теперь, похоже, в его жизнь стал медленно проникать ужас, ибо всякая пережитая смертельная опасность постепенно приобретает в нашей памяти ореол кровавой романтики, при условии что человек вышел из этого испытания не изувеченным, а целым и невредимым. А Хирш, по крайней мере внешне, был цел и невредим.

Я попытался его отвлечь:

— Так Боссе получил свои деньги?

Он кивнул:

— Это было проще простого. И все равно мне это не по душе. Не хочу быть карающей Немезидой для жуликоватых евреев. Я не верю в великое душевное перерождение в связи с несчастьем, а уж со счастьем-то и подавно. Так что совсем не все евреи стали ангелами. — Он встал. — Что ты делаешь сегодня вечером? Может, сходим поужинать в «Морского короля»?

Я понимал, что я ему нужен. И почувствовал себя предателем, когда ответил:

— Я сегодня встречаюсь с Марией. Забираю ее после съемок у одного фотографа. Хочешь, пойдем вместе.

Он покачал головой:

— Иди уж. Держи, что имеешь. Я позвал тебя просто так, на всякий случай.

Я знал, что он откажется. Он хотел побыть со мной вдвоем, выпить, поговорить.

— Пойдем со мной! — предложил я еще раз.

— Нет, Людвиг. Как-нибудь в другой раз. Компаньон из меня сегодня никудышный. Черт его знает, почему, с тех пор как я здесь, смерть так действует мне на нервы. Особенно когда она вот так незаметно подкрадывается — я имею в виду Джесси. Надо было мне стать врачом, как Равич. Тогда я хоть мог бы попытаться с этим бороться. А может, просто мы все повидали слишком много смертей на своем веку?

Было уже довольно поздно, когда я подошел к дому фотографа. На улицу из окон верхнего этажа падал ровный яркий свет прожекторов. Белые портьеры ателье были задернуты, и на их фоне можно было разглядеть двигающиеся тени. На освещенном прямоугольнике улицы стоял желтый «роллс-ройс». Это был тот самый лимузин, на котором Мария однажды прокатила меня до кафе «Гинденбург» на Восемьдесят шестой улице.

Я остановился в нерешительности, раздумывая, не вернуться ли к Хиршу в его мертвый магазин. Но, вспомнив, сколько я совершил в жизни промахов из-за таких вот скоропалительных решений, направился вверх по лестнице.

Марию я увидел сразу же. В белом с золотыми цветами платье она стояла на подиуме перед кустом искусственной белой сирени. Я заметил, что и она меня тотчас же увидела, хотя и не шелохнулась, потому что ее как раз снимали. Она стояла вытянувшись во весь рост, как фигура на носу старинного корабля, и этой страстной, устремленной вперед позой напомнила мне Нику Самофракийскую из Лувра. Мария была очень красива, и на миг я даже усомнился, действительно ли эта женщина имеет ко мне какое-то отношение, столько первобытной страсти и одиночества было во всей ее осанке. И тут я почувствовал, как кто-то теребит меня за рукав.

Это оказался лионский шелковый фабрикант. Его лысина была покрыта крупными каплями пота. Я смотрел на него со смесью изумления и интереса: мне всегда казалось, что лысые почти не потеют.

— Великолепно, верно? — прошептал он. — Большинство фабрикатов из Лиона. Доставлены на бомбардировщиках. Теперь, когда Париж снова наш, мы будем получать еще больше шелка. Так что к весне все опять нормализуется. И слава богу, верно?

— Да, слава богу. Вы считаете, что к весне война кончится?

— Для Франции гораздо раньше. И вообще, теперь это уже дело месяцев, скоро все будет позади.

— Вы уверены?

— Совершенно. Я только что как раз о том же самом говорил с господином Мартином из Государственного департамента.

«Дело месяцев, — подумал я. — Несколько месяцев — вот и все, что осталось у меня для этого кусочка освещенной прожекторами юности, которая стоит сейчас там, на подиуме, бесконечно чужая, такая желанная и такая близкая». В следующее мгновение Мария освободилась и стремглав сбежала по ступенькам ко мне:

— Людвиг…

— Я знаю, — перебил я ее. — Желтый «роллс-ройс».

— Я не знала, — прошептала она. — Он приехал без предупреждения. Я тебе звонила. В гостинице тебя не было. Я не хотела…

— Я могу снова уйти, Мария. Я все равно собирался сегодня остаться с Робертом Хиршем.

Она посмотрела на меня в упор:

— Это совсем не то, что я хотела сказать…

Я слышал тонкий запах ее теплой кожи, ее пудры, ее косметики.

— Мария! Мария! — крикнул фотограф Никки. — Съемки! Съемки! Не заставляй нас ждать!

— Все совсем не так, Людвиг! — прошептала она. — Останься! Я хочу…

— Привет, Мария! — раздался чей-то голос у меня за спиной. — Это был потрясающий кадр. Не представишь меня?

Рослый мужчина лет пятидесяти протиснулся мимо меня, направляясь прямо к Марии.

— Мистер Людвиг Зоммер, мистер Рой Мартин, — сказала Мария неожиданно спокойным голосом. — Прошу меня извинить. Мне снова на эшафот. Но я скоро освобожусь.

Мартин остался возле меня.

— Вы, похоже, не американец? — спросил он.

— Это нетрудно расслышать, — неохотно ответил я.

— Тогда кто вы? Француз?

— Лишенный гражданства немец.

Мартин улыбнулся:

— Нежелательный иностранец, значит. Как интересно.

— Только не для меня, — как можно любезнее парировал я.

— Могу себе представить. Так вы эмигрант?

— Я человек, которого жизнь забросила в Америку, — сказал я.

Мартин рассмеялся:

— Беженец, значит. И какой же у вас сейчас паспорт?

Я увидел, как Мария выходит на подиум. На ней было летнее платье с большими яркими цветами.

— Это допрос? — спокойно поинтересовался я.

Мартин снова рассмеялся:

— Нет. Чистое любопытство. Почему вы так спросили? У вас есть основания опасаться допросов?

— Нет. Но я достаточно часто им подвергался. В качестве беженца, как вы изволили выразиться.

Мартин вздохнул:

— Это все следствие обстоятельств, возникших по вине Германии.

Я почувствовал, что он хочет запугать меня, лишить уверенности. И осторожную угрозу не путаться у него под ногами тоже прекрасно расслышал.

— Вы еврей? — вдруг спросил он.

— Вы действительно ждете ответа на этот вопрос?

— Почему нет? Я с большой симпатией отношусь к этому несчастному, угнетенному народу.

— В Америке вы первый, кто вот так прямо меня об этом спрашивает.

— Ну уж, ну уж, — не согласился Мартин. — Может быть, и в иммиграционной службе не спросили?

— Там — конечно. Но то чиновники, это их обязанность. А так никто.

— Странно, — улыбнулся Мартин, — до чего иной раз евреи чувствительны, когда их спрашиваешь о национальности.

— Это совсем не так странно, как вам кажется, — возразил я, чувствуя на себе неотрывный взгляд Марии. — За последнее десятилетие их слишком часто об этом спрашивали самые разные люди: чиновники в гестапо, убийцы, палачи, жандармы.

Глаза Мартина на миг сузились. Но он тут же снова улыбнулся:

— Ну вы-то вообще не очень похожи на еврея. Кстати, в Америке этого можно не опасаться.

— Знаю, — ответил я. — Антисемитизм ограничен здесь только рядом отелей и клубов, куда евреев не пускают.

— Вы неплохо осведомлены, — заметил Мартин. А потом, без всякого перехода, продолжил: — Я собираюсь сегодня поужинать с мисс Фиолой в «Эль Марокко». Присоединиться к нам не желаете?

В первый миг я даже слегка опешил от неприкрытого коварства, с каким он заманивал меня в ловушку, но у меня не было ни малейшего желания оказаться в роли подопытного кролика, над которым весь вечер на глазах у Марии будет потешаться крупный государственный чиновник, зная, что я не смогу ему ответить так, как мне бы хотелось в связи с моим не совсем безупречным положением.

— Очень жаль, — сказал я, — но у меня сегодня встреча. С господином Нусбаумом, главным раввином Бруклина. Я приглашен к нему на Шаббат. Может, как-нибудь в другой раз. Большое спасибо.

— Что ж, если вы так набожны… — С плохо скрываемым торжеством Мартин отвернулся. А я, увидев, что подиум опустел, направился к выходу. Манекенщицы как раз переодевались за большой ширмой. «Тем лучше, — подумал я. — Хватит с меня унижений». В кармане у меня была сотня долларов, полученная сегодня от Реджинальда Блэка. Я намеревался на эти деньги сводить Марию в «Вуазан». Твердой уверенности, что на сегодня она уже условилась с Мартином, у меня не было. Скорее всего, что и нет. Но с какой стати тогда она звонила мне от Никки? Я не знал. С меня было более чем достаточно.

Я шел очень быстро, надеясь еще застать Роберта дома. Всю дорогу я мысленно осыпал себя упреками, что бросил его одного в трудную минуту. Он бы так никогда со мной не поступил. Ничего, зато и я получил по заслугам. Я был вне себя от стыда, горечи и перенесенного унижения. Все-таки, значит, Роберт Хирш прав: даже здесь, в Америке, нас всегда будут только терпеть, мы так и останемся людьми второго сорта, «нежелательными иностранцами», явно чужими, только потому, что родились не там, где нам из милости позволено жить. И в Германии, если нам суждено туда вернуться, мы тоже будем нежелательными чужаками. Никто не встретит нас там с распростертыми дружескими объятиями, думал я. К нам будут относиться как к беженцам и дезертирам, поскольку нам удалось избежать концлагерей и крематориев.

В магазине Роберта Хирша было темно. И в его комнате тоже. Я вспомнил, что он собирался сходить поужинать в «Морского короля», и поспешил туда. Мне вдруг показалось, что вот-вот случится несчастье, и я почти всю дорогу бежал — слишком часто на моей памяти в таких случаях все решали минуты.

Огромные окна ресторана сияли ярким светом. Я на секунду остановился перевести дух, чтобы не вбегать в зал совсем уж бездыханным. Несчастные омары с проткнутыми колышками клешнями слабо шевелились на подносах со льдом, превративших последние часы их существования в нестерпимую пытку, — вот так же юмористы эсэсовцы из охраны концлагерей обливали заключенных водой и нагишом выставляли зимой на мороз, пока те не превращались заживо в ледяные колонны.

Роберта я увидел сразу же. Он одиноко сидел за столиком, глядя на омара у себя на тарелке.

— А вот и снова я, Роберт, — сказал я.

Его лицо на секунду осветилось радостью, но тут же застыло в тревожном вопросе.

— Что стряслось?

— Ничего, Роберт. Странно, люди просто меняют планы, а нам все мерещится, будто непременно случилось что-то страшное. Это все в прошлом, Роберт. В Америке ужасы не подстерегают человека на каждом шагу.

— Нет?

— По-моему, нет.

— Полиция может вломиться к тебе и в Америке. И служба иммиграции.

На секунду я испытал легкий шок; впрочем, эти мгновенные, бросающие в жар приступы страха знакомы мне уже много лет. Очевидно, я теперь до конца дней от них не избавлюсь, подумал я. Точно такой же испуг я испытал совсем недавно, когда этот Мартин спросил меня о моем паспорте.

— Садись, Людвиг, — сказал Хирш. — Ты по-прежнему возражаешь против омара?

— Да, — сказал я. — Я по-прежнему за жизнь, — безразлично в какой форме. В конце концов, у человека всегда есть преимущество покончить с жизнью добровольно, когда жить невтерпеж.

— Вообще-то есть. Но тоже не всегда. В немецких концлагерях нет.

— Есть и там, Роберт. Я знал там человека, которому каждый вечер бросали в карцер веревку, чтобы он повесился. И на третью ночь он все-таки сделал это. На коленях, правда, ему пришлось просить сокамерника о помощи. До этого его избили почти до смерти, и он уже не мог сам завязать петлю. Так и удавился полулежа.

— Что за дикий у нас застольный разговор, — буркнул Хирш. — И все только из-за того, что я решил избавить от страданий несчастного омара с витрины. Ты-то что будешь заказывать?

— Лапки крабов. Хоть они и смахивают на поджаренные косточки. Но этих крабов по крайней мере уже несколько дней нет в живых.

— Велика разница! — Хирш посмотрел на меня испытующе. — Что-то тебя сегодня потянуло на черный юмор. Обычно, Людвиг, это бывает, когда нелады на личном фронте.

— Да нет никаких неладов. Просто не всегда все идет как хочется. Но я рад, что вернулся сюда, Роберт. Как сказано в «Ланском кодексе»: «Вовремя смыться — тоже большое искусство». Во всяком случае, это куда лучше, чем позволить поджаривать себя на медленном огне.

Хирш рассмеялся:

— Будь по твоему, Людвиг. Хотя есть и другая мудрость: «Коли ты вернулся с того света, не читай проповедей». Что прошло, то забыто. Иначе зачем было возвращаться? Сколько сегодня времени в твоем распоряжении?

— Сколько угодно.

— Тогда давай сходим в кино, а потом посидим в моей конуре за коньячком. По-моему, сегодня подходящий вечер, чтобы напиться.

В гостиницу я вернулся поздно. Феликс О’Брайен поджидал меня с сообщением.

— Вам звонила дама, дважды. Причем одна и та же. Просила вас перезвонить.

Я взглянул на часы. Было два часа ночи, я не слишком твердо держался на ногах, да и в голове изрядно шумело.

— Хорошо, Феликс, — сказал я. — Если позвонят еще раз, скажите, что я лег спать. Я позвоню завтра утром.

— Вам-то хорошо, — вздохнул Феликс. — Дамы вокруг вас так и ползают, как навозные мухи по протухшему салу. А наш брат…

— Очень образное сравнение, Феликс, — прервал его я. — Ничего, будет праздник и на вашей улице. Вот тогда вы поймете, как было хорошо, когда вы были свободны.

— Свобода урода, — пробурчал Феликс. — от вас, однако, коньячком изрядно попахивает. Хороший хоть был коньяк?

— Уже не помню, Феликс.

Я проснулся среди ночи оттого, что кто-то стоял в дверях.

— Кто там? — спросил я, потянувшись к выключателю.

— Это я, — произнес голос Марии.

— Мария! Откуда ты?

Тонкий, неясный силуэт чернел на желтом фоне освещенного прямоугольника коридора. Я силился ее разглядеть, но даже в слабом свете ночника на подоконнике, который я всегда оставляю включенным, мне это не удавалось.

— Кто тебя впустил? — спросил я, все еще не веря себе, и щелкнул выключателем возле кровати.

— Феликс О’Брайен, единственная добрая душа, еще способная вникнуть в чрезвычайные обстоятельства. Мойков свою водку ушел разносить, а ты… — Тут Мария с вымученной улыбкой запнулась. — Вот захотелось взглянуть, с кем ты мне уже изменяешь.

Я уставился на нее. Голова все еще трещала от коньяка.

— Но ведь… — начал было я, но вовремя вспомнил «Ланский кодекс» и разглагольствования Роберта Хирша. — Стоп! — сказал я вместо этого. — А где же диадема Марии-Антуанетты?

— В сейфе у «Ван Клифа и Арпелза». Я должна тебе объяснить…

— Зачем, Мария? Это я должен тебе объяснить, но давай лучше мы оба оставим это. Так где ты ужинала?

— На кухне на Пятьдесят седьмой улице. Из холодильника. Бифштекс по-татарски с водкой и пивом. Уныло, как одинокий паломник.

— У меня в бумажнике стодолларовая премия от Реджинальда Блэка, которую я хотел на тебя потратить! И поделом нам! К чему я ребячился.

В дверь постучали.

— Вот черт! — выругался я. — Неужели полиция? Быстро, однако!

Мария отворила дверь. В коридоре стоял Феликс О’Брайен с кофейником в руках.

— Я подумал, может, вам понадобится, — сказал он.

— Да еще как, золотой вы мой! Каким чудом вы это раздобыли? Сами, без Мойкова?

Феликс О’Брайен застенчиво осклабился и с обожанием глянул на Марию:

— Мы каждый вечер держим наготове кофейник горячего кофе для господина Рауля, когда он куда-нибудь уходит. Но он до сих пор не вернулся. И аспирин. У него всегда припасена упаковка на сто таблеток. Господин Рауль и не заметит, если господин Зоммер немножко у него позаимствует. Я думаю, трех достаточно? — Феликс О’Брайен повернулся ко мне: — Или больше?

— Аспирина вообще не надо, Феликс. Достаточно одного кофе. Вы наш спаситель.

— Кофейник можете оставить у себя, — сказал Феликс. — Для господина Рауля у меня есть еще один, запасной.

— Это не гостиница, а настоящий отель люкс, — заявила Мария.

Феликс отдал ей честь.

— А теперь я должен удалиться. Пойду ставить новый кофе для господина Рауля. От него можно ждать всяких неожиданностей.

Он прикрыл за собой дверь. Я посмотрел на Марию. Мне показалось, что она собралась что-то сказать, но потом раздумала.

— Я остаюсь здесь, — сказала она наконец.

— Вот и хорошо, — ответил я. — Это куда лучше всех объяснений. Но у меня нет второй зубной щетки, и к тому же я изрядно пьян.

— Но я ведь тоже пила, — сказала она.

— По тебе незаметно.

— Иначе я бы сюда не пришла, — проронила она, все еще стоя у двери.

— И что же ты пила? — Я по-прежнему думал о Мартине и ресторане «Эль Марокко».

— Водку. Мойковскую.

— Я тебя обожаю, — сказал я.

Она бросилась ко мне.

— Осторожно! — вскрикнул я. — Кофе Феликса!

Поздно. Кофейник с грохотом покатился по полу.

Мария отскочила. Кофе растекался по ее туфлям. Она засмеялась:

— А нам очень нужен кофе?

Я покачал головой. Она уже стягивала платье через голову.

— Ты не можешь погасить верхний свет? — спросила она, все еще путаясь в складках.

— Я буду последний дурак, если это сделаю.

Обессиленная, она спала, прижавшись ко мне всем телом. Ночь была уже не такая душная, как августовские. В воздухе пахло морем и мирным занимающимся утром. Возле кровати тикали часы. Было четыре часа утра. Кофейное пятно на полу чернело как запекшаяся кровь. Я очень тихо встал и прикрыл пятно газетой. Потом вернулся в постель.

Мария зашевелилась.

— Где ты был? — пробормотала она.

— С тобой, — ответил я, не очень понимая, о чем она спрашивает.

— Чего от тебя хотел Мартин?

— Ничего особенного. Как, кстати, его имя?

— Рой. Зачем тебе?

— Я думал, его зовут Джон.

— Нет, Рой. Джона уже нет. Он погиб на войне. Год назад. Зачем тебе?

— Так просто, Мария. Спи.

— Ты останешься?

— Конечно, Мария.

Она потянулась и тут же снова заснула.

XIX

— Сегодня к нам придут супруги Ласки, — объявил мне Реджинальд Блэк. — Это мои старые клиенты, они покупают рисунки и акварели великих мастеров. Для них важно не столько качество работ, сколько громкое имя автора. Типичные коллекционеры ради престижа. Не знаю, действительно ли они хотят что-нибудь купить сегодня. Но мы это сразу же увидим. Если госпожа Ласки придет в своих изумрудах, значит, они пришли только посмотреть, чем мы располагаем, и ничего покупать не собираются. Зато если она явится без своих драгоценностей, тогда их намерения серьезные.

Госпожа Ласки считает такой подход признаком особой утонченности. Каждому антиквару в Нью-Йорке известна эта ее причуда, и все над ней смеются.

— А господин Ласки?

— Он боготворит свою супругу и позволяет ей себя тиранить. В отместку он тиранит весь штат своей фирмы по оптовой продаже брюк на Второй авеню.

— А кто такие коллекционеры ради престижа? — спросил я.

— Честолюбивые люди, рвущиеся к высокому общественному положению, но еще недостаточно уверенные в себе. Нувориши, в общем те, у кого новые деньги, а не старое унаследованное богатство. Мы тут выступаем в качестве посредников. Для начала объясняем новоявленному миллионеру, что он будет причислен к элите только в том случае, если начнет коллекционировать искусство. Тогда его картины попадут в каталоги, если он будет их выставлять, а вместе с ними и его имя. Примитивно, но действует безотказно. Получается, что он в одном ряду с Меллонами, Рокфеллерами и прочими великими коллекционерами. — Реджинальд Блэк ухмыльнулся. — Поразительно, но все эти крупные акулы попадаются на самую простую приманку. Вероятно, потому, что какая-то доля правды тут есть. А еще вернее — потому, что у них тщеславные жены.

— Какой коньяк вы намерены им предложить?

— Вообще никакого. Ласки не пьет. Во всяком случае, когда совершает сделки. Жена пьет только вечером, перед ужином. Мартини. Но коктейлей мы не подаем. Так низко мы еще не пали. Ликер — это да, другое дело. А вот коктейли — нет. В конце концов, у нас тут не бар, где по случаю можно и картину прикупить. Мне вообще все это давно опротивело. Куда подевались утонченные коллекционеры довоенных времен? — Реджинальд Блэк сделал пренебрежительное движение рукой, словно отбрасывая что-то. — Каждая война влечет за собой как следствие перетряску капиталов. Старые состояния распадаются, новые возникают. И новые богачи хотят как можно скорее стать старыми богачами. — Блэк внезапно замолчал. — Но, по-моему, я вам когда-то уже говорил подобное.

— Сегодня еще нет, — поддел я этого благодетеля человечества, а в особенности миллионеров.

— Склероз, — огорченно буркнул Блэк и потер ладонью лоб.

— Этого можете не бояться, — утешил я его. — Просто вы становитесь как наши великие политики. Эти твердят одно и то же до тех пор, пока сами не поверят в то, что говорят. О Черчилле рассказывают, что он свои речи начинает произносить с самого утра, еще в ванной. Потом повторяет за завтраком перед женой, и так далее день за днем, покуда не отработает все до последнего слова перед первой слушательницей. Слушатели, естественно, давным-давно знают его речь практически наизусть. Самая скучная на свете вещь — быть замужем за политиком.

— Самая скучная на свете вещь — это самому быть скучным, — поправил меня Реджинальд.

— Но вы-то не таков, господин Блэк. К тому же, по счастью, вы верите самому себе не всегда, а только в практически нужные моменты.

Блэк рассмеялся:

— Хочу показать вам кое-что из того, что никогда не будет скучным. Доставили вчера вечером. Из освобожденного Парижа. Самолетом. Первая голубка Ноя — после потопа и с оливковой веточкой в клюве.

Он принес из спальни небольшую картину. Это был Мане. Цветок пиона в стакане воды — и больше ничего.

Он поставил картину на мольберт.

— Ну как? — спросил Блэк.

— Чудо! — сказал я. — Это самый прекрасный голубь мира, какого я видел в жизни. Все-таки есть Бог на свете! Коллекционер живописи Геринг не успел добраться до этого сокровища во времена оккупации.

— Нет. Зато Реджинальд Блэк успел. Берите ее с собой на ваш наблюдательный пост и наслаждайтесь. Молитесь на нее. Пусть она изменит вашу жизнь. Начните снова верить в Бога.

— Вы не хотите показывать ее Ласки?

— Ни за что на свете! — воскликнул Реджинальд Блэк. — Это картина для моей частной коллекции. Она никогда не пойдет на продажу! Никогда!

Я посмотрел на него с некоторым сомнением. Знал я его частную коллекцию. Вовсе она не такая уж непродажная, как он утверждает. Чем дольше картины висят в его спальне, тем продажнее они становятся. У Реджинальда Блэка было сердце истинного художника. Прошлый успех никогда не радовал его долго, ему снова и снова нужно было доказывать самому себе свое мастерство. Очередными продажами. В доме были три частные коллекции: общая семейная, потом коллекция госпожи Блэк и, наконец, личное собрание самого Реджинальда. И все три отнюдь не были неприкосновенны, в особенности коллекция Реджинальда.

— Никогда! — повторил он снова. — Могу поклясться! Клянусь вам жизнью…

— Ваших нерожденных детей, — докончил я.

Реджинальд Блэк слегка опешил:

— И это я вам уже говорил?

Я кивнул:

— Да, господин Блэк. Но в самый подходящий момент. При покупателе. Это был замечательный экспромт.

— Старею, — сокрушенно вздохнул Блэк. Потом обернулся ко мне, усиленно жестикулируя. — А почему бы вам ее не купить? Вам я отдам по закупочной цене.

— Господин Блэк, вы не стареете, — заметил я. — Старые люди не позволяют себе таких жестоких шуток. У меня нет денег. Вы прекрасно знаете, сколько я зарабатываю.

— А если бы могли, купили бы?

На мгновение у меня даже дыхание перехватило.

— В ту же секунду, — ответил я.

— Чтобы сохранить у себя?

Я покачал головой:

— Чтобы перепродать.

Блэк смотрел на меня с нескрываемым разочарованием.

— Уж от вас-то я этого не ожидал, господин Зоммер.

— Я тоже, — ответил я. — К несчастью, мне в жизни надо уладить еще много более важных дел, прежде чем я смогу собирать картины.

Блэк кивнул.

— Я и сам не знаю, почему вас об этом спросил, — признался он немного погодя. — Не стоило этого делать. Такие вопросы только напрасно будоражат и ни к чему не ведут. Верно?

— Да, — согласился я. — Еще как верно.

— И все равно возьмите с собой этого Мане на ваш наблюдательный пост. В нем больше Парижа, чем в дюжине фотоальбомов.

«Да, ты будоражишь меня, — думал я, ставя маленькую картину на стул у себя в комнатке, возле окна, из которого открывался вид на мосты Нью-Йорка. — Ты будоражишь уже одной только мыслью о возможном возвращении, которую необдуманные слова Реджинальда Блэка пробудили во мне, как удар молотка по клавишам расстроенного пианино. Еще месяц назад все было ясно — моя цель, мои права, моя месть, мрак безвинности, орестовы хитросплетения вины и цепкая хватка эриний, охранявших мои воспоминания. Но как-то почти незаметно ко всему этому добавилось что-то еще, явно лишнее, ненужное, от чего, однако, уже невозможно было избавиться, что-то связанное с Парижем, надеждой и покоем, причем совсем с другим покоем, а не с тем кровавым, беспросветным покоем отмщения, который я только и мог вообразить себе прежде. Надо что-то любить, — сказал мне Блэк, — иначе мы пропадем. Но разве мы еще способны на это? Любить не от отчаяния, а обычно, со всею полнотой самоотдачи? Кто любит, тот не совсем пропащий человек, даже если он теряет то, что любит; что-то все равно останется — образ, отражение, пусть даже омраченное гневом, — останется негатив любви. Но разве мы еще способны на это?»

Я смотрел на узенький натюрморт с цветком и думал о совете Реджинальда Блэка. Обязательно нужно что-либо любить, поучал он меня, иначе ты не человек, а живой труп. А искусство — самый надежный объект любви. Оно не переменится, не разочарует, не сбежит. Разумеется, любить можно и самого себя, добавил он, покосившись в мою сторону, в конце концов, кому неведомо это чувство? Но тут ты одинок, а вот на пару с произведением искусства в качестве близнеца твоей души — совсем другое дело. Искусства в любой его форме — живописи, музыки, литературы.

Я встал и посмотрел в окно, на теплый желтый свет сентябрьского дня. Сколько мыслей — и все из-за одного необдуманного замечания! Я почувствовал на своем лице ласковое прикосновение солнца. Как там говорилось в восьмом параграфе «Ланского кодекса»: «Думай только о настоящем и его проблемах; будущее само обратит на себя внимание».

Я раскрыл каталог Сислея. Картина, которую Реджинальд Блэк собирался предложить Ласки, разумеется, находилась в основной части каталога, но, составляя экспликацию, я обнаружил эту работу и в каталоге парижского аукциона. Ее репродукция была там помещена даже на титульной странице.

Четверть часа спустя раздался звонок. Материалы я с собой, разумеется, брать не стал — это было бы преждевременно и дурным стилем. Я спустился вниз, выслушал указания Реджинальда Блэка, потом поднялся к себе, выждал минут пять и только после этого примаршировал уже с каталогами.

Госпожа Ласки была импозантной дамой. Сегодня на ней были изумруды. Значит, на продажу рассчитывать не стоило. Я разложил перед гостями каталоги один за другим. Глаза Блэка вспыхнули от удовольствия, когда он увидел титульную страницу. Он с гордостью показал его госпоже Ласки. Та слегка зевнула.

— Аукционный каталог, — пренебрежительно бросил ее супруг.

Я уже наперед знал, чего ждать дальше. Ласки были типичные клиенты-ворчуны, готовые опорочить что угодно, лишь бы сбить цену.

— Унесите каталоги, — распорядился Блэк. — И Сислея тоже. И позвоните господину Дюрану-второму.

Ласки ухмыльнулся:

— Чтобы показать Сислея ему? Старый трюк, господин Блэк!

— Вовсе не для этого, господин Ласки, — холодно возразил ему Блэк. — Мы тут не картофелем торгуем. Господин Дюран-второй хочет, чтобы ему привезли Ренуара.

Изумруды госпожи Ласки сверкнули. Это были замечательные камни глубокого темно-зеленого тона.

— А мы этого Ренуара уже видели? — равнодушно спросил Ласки.

— Нет, — отрезал Блэк. — Я его срочно отсылаю Дюрану-второму. Он его купил, так что принадлежит он ему. Мы принципиально не показываем картин, которые уже проданы другому клиенту или заказаны им к просмотру. С Сислеем, конечно, будет иначе. Теперь, когда вы от него отказались, он свободен.

Я восхищался хладнокровием Блэка. Он не предпринял ни малейшей попытки сбыть клиентам Сислея. И меня не стал представлять в качестве бывшего эксперта из Лувра, хорошо знавшего картину еще по Парижу. Он завел разговор о войне, о политике Франции, а меня отослал восвояси.

Десять минут спустя он снова вызвал меня звонком. Ласки уже ушли.

— Продали? — спросил я, спустившись вниз. Я считал его способным и не на такое.

Он покачал головой.

— Эти люди как кислая капуста, — сказал он. — Которую надо кипятить дважды. И это при том, что Сислей ведь действительно хорош. Приходится принуждать людей к их собственному счастью. Как все это скучно!

Я поставил маленького Мане на мольберт. Глаза Блэка снова загорелись.

— Ну что, молились на нее?

— Я размышлял над тем, что человек способен на все — и на добро и на зло.

— Что да, то да. Но зло явно перевешивает, особенно в наши дни. Зато добро долговечнее. Зло умирает вместе со злодеем, а добро продолжает светить в веках.

На короткое время я даже растерялся. «Не умирает зло вместе с тем, кто его совершил! — мысленно возразил я. — Зато злодей очень часто умирает безнаказанным. Почти всегда. Недаром простейшее чувство справедливости возвело в обычай долг кровной мести».

— Это правда насчет Дюрана-второго? — спросил я через силу.

— Правда. Старик только дурачит врачей. Вот увидите, он еще их переживет. Это такая каверзная личность…

— Вы не хотите сами туда сходить?

Блэк усмехнулся:

— Для меня вся борьба позади. Старик снова начнет торговаться. Так что уж идите вы. Цену я вам назвал, вот и стойте на ней насмерть. Не снижайте ни в коем случае. Скажите, что права не имеете. Оставьте ему картину, если захочет. Вот тогда уже я сам зайду через пару дней и потребую картину назад. Картины — на редкость дельные агенты. Они пробираются в сердца даже самых твердокаменных покупателей. Они красноречивее самого искусного продавца. Клиент незаметно привыкает к ним и уже ни за что не хочет отдавать. И выкладывает полную цену.

Я запаковал картину и на такси отправился к Дюрану-второму. Он занимал два верхних этажа дома на Парк-авеню. Внизу помещался антикварный магазин китайского искусства. Там в витрине были выставлены танцовщицы эпохи Тан — милые, грациозные глиняные фигурки, больше тысячи лет тому назад захороненные в могиле вместе с их умершим владельцем. Самым удивительным образом, подумал я, они оказались созвучны драме, что назревала в верхних этажах того же здания, словно уже ждали ее финала. Они и чарующий портрет мадам Анрио, который я нес под мышкой.

Квартира Дюрана-второго производила впечатление какой-то странной покинутости. И обставлена была без излишней помпезности, в отличие от жилища Купера; но жилище это заброшеннее мне показалось. Такое чувство почти всегда испытываешь в музеях, даже когда там полно посетителей. Здесь же возникало впечатление, что хозяин уже умер, хотя он продолжал жить в тех двух комнатах, до которых сузилась сфера его обитания, а для всего остального дома он был уже мертв.

Мне пришлось подождать. На стенах салона висело несколько Буденов [45] и один Сезанн. Мебель — Людовик XV, средней руки; ковры новые и довольно-таки отвратительные.

Ко мне вышла экономка и хотела было забрать картину.

— Я должен передать ее из рук в руки, — сказал я. — Так распорядился господин Блэк.

— Тогда вам придется еще немного подождать. У господина Дюрана-второго сейчас врач.

Я кивнул и потихоньку принялся распаковывать мадам Анрио. Ее улыбка тотчас же оживила собой безжизненное пространство комнаты. Снова появилась экономка.

— Девушка косоглазая, — заявила она, бросив быстрый взгляд на Ренуара.

Я с изумлением уставился на картину.

— У нее легкая косинка, — возразил я. — Во Франции это считается признаком особо изысканной красоты.

— Вот как? И ради этого господин Дюран выгнал врача! Чтобы глядеть на такое?! Чудно. И рот тоже с правой стороны перекошен. Да и дурацкая бархатка на шее набок сползла.

— На фотографии ничего такого, конечно, не бывает, — кротко согласился я. У меня не было ни малейшего желания проходить вместе с Ренуаром предварительную цензуру у кухарки.

— Так и я о том же! К чему весь этот хлам! Вот и племянники господина Дюрана тоже так думают.

«Ага, — подумал я. — Наследники!» Я вошел в очень просторную комнату с огромным окном и оцепенел. Приподнявшись на кровати, на меня взирал живой скелет. Все вокруг пропахло дезинфекцией. Но, сияя в теплом сентябрьском свете, на всех стенах висели картины — танцовщицы Дега и портреты Ренуара, полотна, полные жизни и жизнерадостности, их было много, слишком много даже для такого большого помещения, и развешаны они были так, чтобы любую из них можно было видеть с ложа умирающего. Казалось, будто этот призрак в кровати своими костлявыми ручищами был готов сгрести вокруг себя все, что есть красивого и легкого в жизни, и уже не отпускать до последнего вдоха.

Дребезжащий, хриплый, но неожиданно сильный старческий голос проскрипел:

— Поставьте картину на стул, вот здесь, возле кровати.

Я поставил картину на стул и остался ждать. Обтянутый кожей череп принялся оглядывать изящную мадам Анрио жадным, почти непристойным взглядом. Неестественно огромные, навыкате, глаза, казалось, впились в картину как пиявки, как будто хотели всосать ее в себя. Я тем временем изучал сонм картин, которые, словно диковинные бабочки бытия, впорхнули в комнату и уселись вокруг на стенах, и предположил, что Дюран-второй, очевидно, постепенно перетаскивал их сюда по мере того как вынужден был одно за другим оставлять все прочие помещения своей квартиры. Теперь вокруг него остались только самые радостные картины, вероятно его любимицы, и он цеплялся за них как за жизнь, ускользающую от него.

— Сколько? — спросил этот полумертвец некоторое время спустя.

— Двадцать тысяч, — ответил я.

— На самом деле — сколько? — прокаркал он.

— Двадцать тысяч, — повторил я.

Я смотрел на большие коричневые пятна на мертвой голове и на огромные зубы, неестественно белые, как мел, и на сто процентов искусственные. Они напомнили мне зубы моего адвоката на Эллис-Айленде.

— Вот мерзавец, — прокряхтел Дюран-второй. — Двенадцать.

— Я не имею права торговаться, господин Дюран, — вежливо сказал я. — У меня нет на это полномочий.

— Вдвойне мерзавец! — Дюран снова уставился на картину. — Я не очень хорошо ее вижу. Тут слишком темно.

В комнате было ослепительно светло. Солнце освещало ту часть стены, где висели три пастели Дега. Я переставил стул на эту солнечную сторону.

— А теперь слишком далеко! — прокряхтел Дюран-второй. — Наведите прожектор.

Возле окна я обнаружил невысокий софит с поворачивающейся лампой, которую и навел на картину. Его острый луч тотчас упал на очаровательное лицо молодой женщины. Дюран с жадностью уставился на него.

— Господин Дюран, — сказал я, — у вас пастели Дега висят на солнечной стороне. Прямой свет разрушает картины.

Дюран не позволил отвлекать себя по пустякам. Лишь некоторое время спустя он повернулся ко мне и стал разглядывать меня как какое-нибудь насекомое.

— Молодой человек, — сказал он довольно спокойно, — я это прекрасно знаю. И мне все равно. На мой век хватит. Мне глубоко плевать, в каком виде эти вещи достанутся моим проклятым наследникам, обесцененными или нет. Я слышу, как они там шныряют по нижнему этажу и все подсчитывают. Форменые бандиты! Умирать нелегко. Вам, молодой человек, это известно?

— Да, — ответил я. — Мне это известно.

— Вот как?

Он снова обратил взор к юной мадам Анрио.

— Почему вы ее не покупаете? — спросил я наконец.

— Только за двенадцать тысяч, — почти без промедления ответил Дюран. — И ни цента больше!

Он уставился на меня своими горящими совиными глазами. Я пожал плечами. Не поворачивался у меня язык сказать ему, что я по этому поводу думаю, как ни хотелось мне вернуться к Блэку с заключенной сделкой.

— Это было бы против моей чести, — добавил он внезапно.

Я не стал ему отвечать. Это завело бы нас слишком далеко.

— Оставьте картину у меня, — прохрипел Дюран-второй. — Я дам вам знать.

— Хорошо, господин Дюран.

На какой-то миг мне вдруг показалось странным называть господином человека, тело которого пахло тлением, невзирая на все туалетные воды и дезинфицирующие средства. Но клеточки разлагающегося тела и постепенно меркнущее сознание продолжали бороться за жизнь.

Я покинул комнату больного. На пороге меня задержала экономка:

— Господин Дюран велел угостить вас рюмочкой коньяку. Такое с ним редко бывает. Должно быть, вы ему понравились. Подождите минутку.

У меня не было никакого желания оставаться, но интересно было узнать, какой коньяк пил Дюран-второй. Экономка подошла ко мне с подносом.

— Ну что, купил господин Дюран? — спросила она.

Я удивленно глянул на нее. «Ей-то что за дело?» — подумал я.

— Нет, — ответил я наконец.

— Слава богу! Ну к чему ему сейчас все это старье? Вот и племянница его, барышня Дюран, то же самое говорит!

Почему-то я сразу хорошо представил себе эту племянницу: костлявая жадная особа, которая ждет не дождется наследства, как, вероятно, и экономка, которая в каждой новой покупке, должно быть, видит, как убывает выделенное ей наследство. Я пригубил коньяк и тотчас же его отставил. Это было самое жалкое, разбавленное пойло из всех, какие мне доводилось пробовать в жизни.

— Господин Дюран тоже пьет этот коньяк? — поинтересовался я.

— Господин Дюран вообще не пьет. Врачи запретили. А что?

«Бедняга Дюран, — подумал я. — Окружен фуриями, которые отравляют ему жизнь и даже напитки разбавляют».

— По правде говоря, мне тоже пить нельзя, — сказал я.

— Этот коньяк господин Дюран сам заказывал еще в прошлом году.

«Тем хуже для него», — подумал я.

— А почему господин Дюран не в больнице? — полюбопытствовал я.

Экономка вздохнула:

— Не хочет! Все никак не может расстаться со своим хламом. Врач живет у нас, в нижнем этаже. В больнице-то все куда проще.

Я поднялся.

— Врач тоже пьет этот бесподобный коньяк? — спросил я.

— Нет. Он виски пьет. Шотландское.

— Язык — вот главная преграда, — рассуждал Георг Камп. В белом рабочем халате, заляпанном краской, он сидел в магазинчике Роберта Хирша. Дело было после работы. Вид Камп имел вполне довольный. — Вот уже больше десяти лет прошло, как в Германии сожгли мои книги, — продолжал он. — По-английски я писать не могу. Кое-кому это удалось. Артуру Кёстлеру, Вики Баум [46]. Другие устроились в кино, там стиль не так важен. А я не смог.

Камп был в Германии известным писателем. Сейчас ему перевалило за пятьдесят пять.

— Поэтому я стал маляром, затем маляром-декоратором в квартирах, а сегодня отмечаю очередное повышение, я теперь старший рабочий-десятник, что-то вроде бригадира. Приглашаю вас на кофе с пирожными. По такому случаю Роберт Хирш любезно предоставил мне свой магазин. Через десять минут все доставят. Приглашены все.

Камп с гордостью и удовольствием оглядел присутствующих.

— Совсем больше не пишешь? — спросил я. — По вечерам, после работы?

— Пробовал. Но к вечеру я слишком устаю. В первые два года пытался писать. Чуть не умер с голоду и ничего, кроме комплекса неполноценности, не нажил. Маляром я в десять раз больше зарабатываю.

— У тебя богатые перспективы, — заметил Хирш. — Гитлер тоже маляром начинал.

Камп с пренебрежением отмахнулся:

— Этот был несостоявшимся живописцем. А я уже в профсоюзе. Действительный член.

— Так и останешься теперь маляром? — спросил я.

— Еще не решил. Когда время придет, тогда и буду думать. Пока что самое главное — не растратить остаток сил на бесплодные размышления. Может, когда-нибудь потом я опишу приключения декоратора в Нью-Йорке, если больше ничего не придет в голову.

Хирш рассмеялся.

— Храни тебя Бог, Камп, — сказал он. — Ты спасен.

— А почему бы и нет? — удивленно спросил Камп. — Вы полагаете, мне надо было прийти в моем коричневом костюме? — Он замер, уставившись на загроможденную витрину, перед которой внезапно появилась Кармен. — Я бы мог… — Он снова умолк и продолжал глазеть на Кармен.

— Слишком поздно, — сказал Роберт Хирш. — Кофе уже поставлен, Георг. Ради такого праздника я пожертвовал свою лучшую электрокофеварку.

В магазин вошла Кармен. Следом за ней с большой картонной коробкой впорхнула женщина-чижик. Это была Катарина Елинек, жена профессора, оставшегося в Австрии. Катарина была еврейкой, профессор Елинек — нет. Он развелся с ней и отправил ее за границу. В Вене за ней уже дважды приходили; он дал ей значительную сумму на переезд. Через Швейцарию и Францию она незадолго до войны добралась до Нью-Йорка, маленькая, измученная, почти без средств к существованию, но с несокрушимой волей. Сначала работала служанкой, потом кто-то обнаружил ее незаурядный талант к выпечке тортов и пирожных и оборудовал у себя на заднем дворе маленькую квартирку, где она смогла заниматься выпечкой. За это ей пришлось спать с хозяином квартирки, как потом и с другими мужчинами, которые ей помогали. Она никогда и никому не жаловалась. Катарина знала жизнь и понимала, что даром ничего не дается. Ей и в Вене пришлось переспать со штурмовиком, который устроил ей заграничный паспорт. Она решила, что будет при этом думать о муже и ничего страшного тогда не случится. На самом же деле она вообще ни о чем не смогла думать. Едва этот потный штурмовик прикоснулся к ней, она превратилась в автомат. Она перестала быть собой. Все в ней заледенело, и она больше не находилась в этом мире. Сознание холодно и ясно было направлено только на одну цель — паспорт. Сама она уже не была женой профессора Елинека, хорошенькой и чуть сентиментальной женщиной двадцати восьми лет, — она была просто кем-то, кому нужно было получить паспорт. Паспорт заслонил собой грех, отвращение, мораль — это все были вещи из иного, забытого мира. Ей нужен паспорт, иначе его добыть невозможно, все, баста. Сквозь грязь этого мира Катарина шла как сомнамбула, и грязь не приставала к ней. Позже, когда ее маленькая пекарня стала пользоваться успехом и кто-то захотел сделать ей предложение, Катарина вообще не поняла, о чем идет речь. Она жила как замурованная. Копила деньги, хотя, казалось, даже не знала ради чего — настолько она отгородилась от всего в жизни. При этом оставалась неизменно дружелюбной, нежной и, как птичка, бездомной. Она пекла лучшие штрудели во всем Нью-Йорке. Против ее маковых рогаликов и штруделей — с сыром, с вишнями, яблоками и творогом — даже пироги и торты Джесси казались жалким дилетантством.

— Это Катарина Елинек, — представил Георг Камп. — Прошу вас, входите и распакуйте свои драгоценности.

Хирш опустил жалюзи на окнах витрины.

— Мера предосторожности, — пояснил он. — Иначе уже через десять минут здесь будет полиция.

Госпожа Елинек вежливо и молча распаковывала свои изделия.

— Люблю сладости, — признался Камп, обращаясь к Кармен. — Особенно творожный штрудель!

Кармен очнулась от своей благостной летаргии.

— Я тоже, — заявила она. — И чтобы взбитых сливок побольше!

— Ну в точности как я! — просиял Камп, не в силах оторваться от ее обманчивой красоты. — И кофе со сливками!

Кармен была в восторге.

— Это писатель Георг Камп, Кармен, — объяснил я. — Единственный жизнерадостный эмигрант из всех, кого я знаю. Раньше он писал ужасно грустные, меланхолические романы. А теперь расписывает мир яркими красками.

Кармен потянулась за куском вишневого штруделя.

— Но это же великолепно! — проворковала она. — Веселый эмигрант! — И, окинув Кампа оценивающим взглядом, протянула божественную руку за маковым рогаликом.

Госпожа Елинек тем временем уже распаковала чашки, тарелочки и приборы.

— За посудой я зайду завтра, — сказала она.

— Да оставайтесь с нами! — воскликнул Камп. — Вместе отпразднуем освобождение от духовности.

— Я не могу. Мне надо идти.

— Но госпожа Елинек! Какие такие у вас неотложные дела? Рабочий день кончился. И у вас тоже!

Камп схватил ее за руку и попытался втянуть обратно в комнату. Внезапно она вся задрожала:

— Пожалуйста, оставьте меня! Мне надо идти. Сейчас же! Простите меня. Мне нужно…

Камп смотрел на нее, ничего не понимая.

— Но что же все-таки случилось? Мы ведь не прокаженные…

— Позвольте мне уйти! — Госпожа Елинек побледнела и дрожала все сильней.

— Позвольте ей уйти, господин Камп, — спокойно попросила Кармен своим глубоким, грудным голосом.

Он немедленно отпустил Катарину. Госпожа Елинек неловко изобразила прощальный жест и выскользнула за дверь. Камп смотрел ей вслед:

— Не иначе приступ эмигрантского бешенства. Все мы время от времени начинаем сходить с ума.

Кармен трагически покачала головой:

— Она сегодня получила телеграмму. Из Берна. Ее муж умер. В Вене.

— Старик Елинек? — спросил Камп. — Тот самый, который ее выставил?

Кармен кивнула:

— Все это время она ради него копила деньги. Хотела вернуться.

— Вернуться? После всего, что случилось — с ней здесь и с ним там?

— Да, хотела. Думала, тогда они зачеркнут все прошлое и начнут жизнь сначала.

— Что за бред!

Хирш посмотрел на маляра:

— Не говори так, Георг. Разве ты сам не хочешь начать сначала?

— Откуда мне знать? Живу как живется.

— Это обычная прекраснодушная иллюзия всех эмигрантов. Все позабыть и начать сначала.

— По-моему, ей радоваться надо, что этот Елинек концы отдал. Для нее же лучше. Не придется привозить в свою теплую пекарню этого типа, который выкинул ее на улицу, словно кошку, и опять служить ему вечной рабыней.

— Люди не всегда понимают, о чем печалятся — о плохом или о хорошем, — задумчиво сказал Хирш.

Камп беспомощно оглядел присутствующих.

— Черт возьми, — сказал он, — мы ведь так хотели повеселиться сегодня.

Вошел Равич.

— Как дела у Джесси? — спросил я.

— Сегодня утром ее отвезли домой. Она стала еще недоверчивей, чем прежде. Чем лучше идет заживление, тем недоверчивее она становится.

— Лучше? — спросил я. — Действительно лучше?

Вид у Равича был усталый.

— Что значит «лучше»? — бросил он. — Замедлить приближение смерти — это все, что в наших силах. Абсолютно бессмысленное занятие, как глянешь в газеты. Молодые, здоровые парни гибнут тысячами, а мы тут стараемся продлить жизнь нескольким больным старикам. Коньяка у вас не найдется?

— Ром, — ответил я. — Как в Париже.

— А это кто такой? — спросил Равич, указывая на Кампа.

— Последний жизнерадостный эмигрант. Но и ему оптимизм нелегко дается.

Равич выпил свой ром. Потом посмотрел в окно.

— Сумеречный час, — сказал он. — Crépuscule [47]. Час теней, когда человек остается один на один со своим жалким «я» или тем, что от него осталось. Час, когда умирают больные.

— Что-то ты уж больно печален, Равич. Случилось что-нибудь?

— Я не печален. Подавлен. Пациент умер прямо на столе. Казалось бы, это уже не должно меня расстраивать. Но тем не менее. Сходи к Джесси. Нужно ее поддержать. Постарайся ее рассмешить. На что тебе сдались эти сладкоежки?

— А тебе?

— Я зашел за Робертом Хиршем. Хотим пойти в бистро поужинать. Как в Париже. Это Георг Камп, который писатель?

Я кивнул:

— Последний оптимист. Отважный и наивный человек.

— Отвага! — хмыкнул Равич. — Я готов заснуть на много лет, лишь бы проснуться и никогда больше не слышать этого слова. Одно из самых испохабленных слов на свете. Прояви-ка вот отвагу и сходи к Джесси. Наври ей с три короба. Развесели ее. Это и будет отвага.

— А врать ей обязательно? — спросил я.

Равич кивнул.

— Давай куда-нибудь сходим, — сказал я Марии. — Куда-нибудь, где будет весело, беззаботно и непритязательно. А то я оброс печалью и смертями, как старое дерево мхом. Премия от Реджинальда Блэка все еще при мне. Давай сходим в «Вуазан» поужинать.

Мария посмотрела на меня.

— Я сегодня ночью уезжаю, — сказала она. — В Беверли-Хиллз. Съемки и показ одежды в Калифорнии.

— Когда?

— В полночь. На несколько дней. У тебя хандра?

Я покачал головой. Она втянула меня в квартиру.

— Зайди в комнату, — сказала она. — Ну что ты стал в дверях? Или ты сразу же хочешь уйти? Как же мало я тебя знаю!

Я прошел за ней в темную комнату, освещенную только окнами небоскребов, как на полотне кубистов. Бледный полумесяц висел в просвете между блеклыми облаками.

— А может быть, все-таки, несмотря ни на что, сходим в «Вуазан»? — спросил я. — Чтобы сменить обстановку?

Мария внимательно посмотрела на меня.

— Случилось что-нибудь? — спросила она.

— Да нет. Просто внезапно возникло чувство какой-то ужасной беспомощности. Со мной бывает иногда. Все этот бесцветный час теней. Пройдет, когда будет светло.

Мария щелкнула выключателем.

— Да будет свет! — сказала она, и в голосе ее прозвучали вызов и страх одновременно.

Она стояла меж двух чемоданов, на одном из которых лежало несколько шляпок. Второй чемодан был еще раскрыт. При этом сама Мария, если не считать туфель на шпильках, была совершенно голая.

— Я могу быстро собраться, — сказала она. — Но если мы хотим в «Вуазан», мне надо немножко поработать над собой.

— Зачем?

— Что за вопрос! Сразу видно, что ты нечасто имел дело с манекенщицами. — Она уже устраивалась перед зеркалом. — Водка в холодильнике, — деловито сообщила она. — Мойковская.

Я не ответил. Я увидел, что в ту же секунду она почти забыла обо мне. Едва только ее руки взялись за кисточки, словно пальцы хирурга за скальпель, это освещенное резким светом лицо в зеркале разом стало чужим и незнакомым, будто ожившая маска. С величайшим тщанием, будто и впрямь шла деликатнейшая операция, проводились линии, проверялась пудра, наводились тени, и все это сосредоточенно, молча, словно охотница подготавливалась к бою.

Мне часто случалось видеть женщин перед зеркалом, когда они подкрашивались, но все они не любили, когда я за ними наблюдал. Мария, напротив, чувствовала себя совершенно непринужденно — с такой же непринужденностью, не задумываясь об этом, она и расхаживала нагишом по квартире. Тут не только в профессии дело, подумал я, тут скорее еще уверенность в своей красоте, делавшей ее столь неосторожной. К тому же Мария настолько привыкла к частой смене платьев на людях, что нагота, вероятно, стала для нее чем-то вроде неотъемлемой части ее существования.

Я чувствовал, как вид этой молодой женщины перед зеркалом постепенно захватывает меня целиком. Она была полностью поглощена собой, этим тесным мирком в ореоле света, своим лицом, своим «я», которое вдруг перестало быть только ее индивидуальностью, а выказало в себе исконные черты рода, носительницы жизни, но не праматери, а скорее невольной хранительницы чего-то, что выглядывало сейчас из черных зеркал прошлого и властно требовало воплощения. В ее сосредоточенности было что-то отсутствующее и почти враждебное, на мгновение она вернулась к чему-то, что потом сразу же забудется, — к первоистокам, лежащим далеко по ту сторону сознания, в сумерки первоначал.

Мария медленно обернулась, отложив в сторону свои кисточки и помазки. Казалось, она возвращается с интимного свидания с самою собой; наконец она заметила меня и даже узнала.

— Я готова, — сказала она. — Ты тоже?

Я кивнул:

— Я тоже, Мария.

Она рассмеялась и подошла ко мне:

— Еще не раздумал прокутить свои деньги?

— Сейчас меньше, чем когда-либо. Но уже совсем по другой причине.

Я чувствовал ее тепло, нежность ее кожи. От нее веяло ароматом кедра, уютом и дальними странами.

— Сколько же на свете бесполезных вещей, — сказала она. — В тебе их полным-полно. Откуда?

— Сам не знаю.

— Почему бы тебе их не забыть? Как просто жилось бы людям: без этого проклятия памяти.

Я усмехнулся:

— Вообще-то люди забывают, только все время не то, что нужно.

— И сейчас тоже?

— Нет, сейчас нет, Мария.

— Тогда давай лучше останемся. У меня тоже хандра, но более понятная. Мне грустно уезжать. С какой стати нам идти в ресторан?

— Ты права, Мария. Извини.

— В холодильнике у нас татарские бифштексы, черепаховый суп, салат, фрукты. А также пиво и водка. Разве мало?

— Вполне достаточно, Мария.

— На аэродром можешь меня не провожать. Не люблю сцен прощания. Просто уйду, как будто я скоро вернусь. А ты можешь остаться здесь.

— Я тут не останусь. Отправлюсь к себе в гостиницу, как только ты уедешь.

Секунду она помолчала.

— Как знаешь, — сказала она затем. — Мне было бы приятней, если бы ты пожил тут. А то ты такой далекий, когда уходишь.

Я обнял ее. Все вдруг стало легко, просто и правильно.

— Выключи свет, — попросил я.

— А ты есть не хочешь?

Я выключил свет сам.

— Нет, — сказал я и понес ее к кровати.

Когда снова началось время, мы долго лежали друг подле друга и молчали. Мария слабо пошевельнулась в полусне.

— Ты никогда не говорил мне, что любишь меня, — пробормотала она безразличным тоном, словно имела в виду не меня, а кого-то другого.

— Я боготворю тебя, — ответил я не сразу, стараясь не прерывать блаженство волшебного глубокого дыхания. — Я боготворю тебя, Мария.

Она положила голову мне на плечо.

— Это не то, любимый, — прошептала она. — Это совсем другое, любимый.

Я не ответил. Мои глаза следили за стрелками светящегося циферблата круглых часов на ночном столике. Мне легко думалось о многих вещах сразу.

— Тебе надо отправляться, Мария, — сказал я. — Пора!

Вдруг я увидел, что она беззвучно плачет.

— Ненавижу прощания, — сказала она. — Нам всем уже столько раз приходилось прощаться. И всегда раньше срока. Тебе тоже?

— У меня в жизни, пожалуй, кроме прощаний, и не было почти ничего. Но сейчас это не прощание. Ты ведь скоро вернешься.

— Все на свете прощание, — сказала она.

Я проводил ее до угла Второй авеню. Вечерний променад гомосексуалистов был в полном разгаре. Хосе махнул нам, Фифи залаял.

— Вот и такси, — сказала Мария.

Я погрузил ее чемоданы в багажник. Она поцеловала меня и уселась в машину. В огромном автомобиле она выглядела совсем потерянной. Я провожал ее глазами, пока такси не скрылось из виду. «Странно, — подумал я. — Ведь это только на пару дней». Но страх — а вдруг это навсегда, а вдруг мы больше никогда не увидимся? — остался еще с Европы.

XX

Реджинальд Блэк потрясал газетой.

— Он умер! — воскликнул он. — Ускользнул! — Кто?

— Дюран-второй, кто же еще…

Я облегченно перевел дух. Ненавижу траурные известия. Слишком много их было в моей жизни.

— Ах этот, — сказал я. — Ну это можно было предвидеть. Старый человек, рак.

— Предвидеть? Что значит «предвидеть»? Старый человек, с раком и неоплаченным Ренуаром!

— А ведь верно! — ужаснулся я.

— Еще позавчера я звонил ему. Он мне заявил, что, вероятнее всего, картину купит. А теперь вот оно! Как же он нас провел!

— Провел?

— Конечно! Даже дважды. Во-первых, он не заплатил, а во-вторых, картина теперь числится в наследственном имуществе, и государство наложит на нее арест, пока не будут урегулированы все наследственные претензии. Это может тянуться годами. Пока не улажены все дела по наследству, портрет для нас, считайте, потерян.

— За это время он только поднимется в цене, — мрачно пошутил я. Это был аргумент, в котором Блэк, благодетель человечества, вероятно, сам нуждался при каждой сделке.

— Сейчас не время для шуток, господин Зоммер! Надо действовать. И притом быстро! Пойдете со мной. Вы даже представить не можете, на что иногда способны наследники. Стоит кому-то умереть — и перед вами стая пятнистых гиен. Вы мне понадобитесь как свидетель. Я совершенно не исключаю, что наследники заявят, будто картина уже оплачена.

— Скажите, а его уже похоронили?

— Понятия не имею. По-моему, нет. Сообщение было в сегодняшней утренней газете. Но, может, его уже отвезли в похоронное бюро. Здесь это мгновенно — как бандероль по курьерской почте отправить. А с какой стати вас это интересует?

— Если гроб с телом уже установлен дома для торжественного прощания, нам, возможно, стоит приличия ради надеть черные галстуки. У вас не найдется лишнего для меня?

— За неоплаченную картину? Дорогой…

— Всегда лучше соблюсти пиетет и изобразить фальшивое соболезнование, — перебил я его. — Галстук не стоит ничего, но настраивает на миролюбивый лад.

— Ладно, мне все равно, — буркнул Блэк и скрылся в спальне. Вернувшись, он протянул мне черный галстук из узорчатой парчи.

— Шикарная вещь! — похвалил я.

— Еще из Парижа. — Блэк окинул себя критическим взором. — С этой траурной тряпкой на шее я сам себе кажусь ряженой обезьяной. Не подходит она к костюму! — Он недовольно уставился в зеркало. — Ужас какой-то!

— Темный костюм подошел бы больше.

— Вы считаете? Вполне возможно. Чего только не приходится вытворять, чтобы заполучить свою же собственность из лап мертвеца и его наследников!

Реджинальд Блэк снова вышел и вскоре вернулся. На сей раз на нем был скромный костюм в тонкую белую полоску.

— На совершенно черный я все-таки не смог решиться, — загадочно заявил он. — У каждого свое представление о чести. В конце концов, я скорблю не о Дюране-втором, а хочу спасти свою картину.

Гроб с Дюраном-вторым был уже установлен для прощания. Правда, покойный лежал не в своей спальне, а в роскошном зале этажом ниже. Нам преградил дорогу слуга:

— У вас есть приглашения?

— Что? — переспросил Блэк растерянно, но надменно.

— Приглашения на гражданскую панихиду.

— А когда она начнется? — спросил я.

— Через два часа.

— Вот и хорошо. Экономка здесь?

— Она наверху.

В этот миг к нам приблизился мужчина, по виду смахивавший на быка, но в траурном костюме.

— Вы хотели видеть покойного? — спросил он.

Реджинальд Блэк уже открыл рот, чтобы отказаться. Но я вовремя подтолкнул его локтем и спросил:

— А мы еще успеем?

— Конечно. Времени вполне достаточно. — От мужчины попахивало хорошим виски. — Покажите господам дорогу, — приказал он слуге.

— Кто это был? — спросил Блэк слугу.

— Господин Расмуссен. Родственник господина Дюрана-второго.

— Так я и думал.

Слуга оставил нас перед большим, но почти безлюдным залом с двумя лавровыми деревцами у дверей. Внутри, у стен громоздились дюжины венков и стояли вазы с розами всевозможных цветов и оттенков, но с преобладанием белых. Мне вспомнился зеленщик-цветочник из магазинчика напротив гостиницы «Рауш». Если у него есть связи с похоронным бюро, которое переправит Дюрана-второго в крематорий, сегодня вечером у него будет много очень недорогих роз.

— С какой стати мне глазеть на труп, который хотел меня надуть? — шипел Реджинальд Блэк. — Я не молиться сюда пришел, а забрать своего Ренуара.

— Молиться необязательно. От вас требуется лишь дипломатично склонить голову и подумать о том, что портрета мадам Анрио нам больше не видать; тогда, быть может, вы даже сумеете заплакать.

В зале было человек двадцать. Почти сплошь старики и старухи, среди них несколько детей. На одной из женщин была черная тюлевая шляпа с черной вуалью. Она не спускала с нас недоверчивого взгляда и смахивала на билетершу при вратах смерти. Почему-то при виде ее я вспомнил новую любовь Лахмана — кассиршу из кинотеатра, любительницу шартреза.

Посреди этих явно скучающих людей Дюран-второй лежал с закрытыми глазами, точно восковая кукла, которой уже нет дела ни до чего. Он казался маленьким, куда меньше, чем запомнился мне при встрече, и был похож на старого, уставшего ребенка. В соответствии со странным ритуалом похорон в коротенькие пальцы почившей биржевой акулы всунули крест. Цветы благоухали одуряюще, словно их было вдвое больше, чем имелось на самом деле. Реджинальд Блэк внимательно смотрел на Дюрана-второго. Работал кондиционер, что придавало помещению еще большее сходство с моргом. Но ни одной из картин, собранных Дюраном-вторым, в зале не было — и я, и Блэк сразу же это заметили.

— А теперь в атаку, — пробормотал Блэк. — Вперед на Расмуссена.

— Сперва на экономку.

— Хорошо.

Никто больше не пытался нас останавливать. Откуда-то издали доносился звон бокалов. Где-то поблизости был бар. Мы направились вверх по лестнице.

— Лифт вон там, — показал уже знавший нас слуга.

На лифте мы поднялись на этаж, который был мне уже знаком. К моему изумлению, экономка встретила меня как старого друга.

— Он умер, — зарыдала она. — Опоздали вы! Не иначе вы хотели с ним насчет картины поговорить.

— Да, хотели. Картину я принес на просмотр. Она принадлежит господину Реджинальду Блэку. Мы хотели бы фазу же забрать ее. Где она?

— В спальне господина Дюрана. Там еще не прибрано.

Не говоря ни слова, я направился в спальню. Дорогу я помнил. Блэк решительно шагал рядом. Следом за нами, рыдая, следовала экономка.

— Вот и наша мадам Анрио, — сказал я в дверях. — Висит возле самой кровати.

Блэк сделал два больших шага вперед. Мадам Анрио встретила его своей нежной улыбкой. Я окинул взглядом опустевшую комнату, на стенах которой картины вели теперь свою странную, особую, полную радости и солнца жизнь, такую далекую от смерти.

Экономка следовала за Блэком. Внезапно она встала перед Ренуаром.

— Стоп! — сказала она. — Прежде чем мы ее снимем, надо спросить у господина Расмуссена.

— Но ведь это моя картина! Вы сами знаете.

— Все равно надо спросить у господина Расмуссена.

Реджинальд Блэк затрясся. У него был такой вид, что он вот-вот отшвырнет экономку в сторону. Но Блэк все же одумался.

— Хорошо, — кротко сказал он. — Зовите господина Расмуссена.

Словесная дуэль началась с притворных сантиментов. Расмуссен, благоухавший виски еще сильнее, чем прежде, пытался изобразить убитого горем близкого родственника покойного, который просто не в состоянии говорить о делах, пока незабвенный усопший еще дома. На подмогу ему кинулась мегера с горящими глазами и вставной челюстью, которая явно была ей велика, что напомнило мне адвоката Левина, и траурной вуалью, развевавшейся над ее головой как боевое знамя во время битвы. Но Блэк выдержал натиск противника. Он спокойно пропустил мимо ушей все упреки в душевной черствости и безбожных грязных делишках, продолжая твердо настаивать на своем праве. Он с первого взгляда заметил, что экономка была почему-то не на стороне якобы скорбящих. Вероятно, она была здесь единственная, кто воспринимал смерть биржевой акулы Дюрана как личную утрату, а кроме того, она, видимо, уже знала, что ее служба в этом доме кончилась. Поэтому, когда Расмуссен заявил, что картина принадлежит к наследственному имуществу, поскольку она, вероятней всего, куплена и уже давно оплачена, Блэк внезапно обрел в этой все еще рыдающей женщине верную союзницу. Расмуссен попытался отвести ее как свидетельницу под предлогом предвзятости. Экономку это страшно рассердило, а когда Расмуссен и вовсе приказал ей заткнуться, она заявила, что он ей тут не указ, ее не он, а господин Дюран-второй нанимал на службу.

Тут в спор резким пронзительным голосом вступила скорбящая наследница с вуалью, что повлекло за собой короткую и жаркую словесную перепалку между нею и экономкой. Блэк бросил в пекло сражения еще одного свидетеля, то бишь меня. Экономка поддержала меня без малейшего страха перед скорбящей наследницей. Она твердо заявила, что Ренуар провисел в доме никак не больше двух недель, а Дюран-второй сам ей сказал, что после его смерти картину надо отослать обратно. Тут Расмуссен на время лишился дара речи. Наконец, придя в себя, он заявил, что после вскрытия завещания все эти недоразумения, безусловно, выяснятся. Блэк настаивал на своем. Тогда Расмуссен извлек из кармана часы и дал понять, что после всей этой недостойной торгашеской сцены ему еще надо приготовиться к панихиде.

— Хорошо, — сказал Блэк. — Тогда ставлю вас в известность, что картина была предложена за пятьдесят тысяч долларов, и именно на эту сумму я и привлеку лично вас к судебной ответственности.

На мгновение воцарилась мертвая тишина. А затем грянула буря.

— Что? — завопила наследница. — Вы что, за дураков нас считаете? Да эта мазня и тысячи не стоит!

Реджинальд Блэк указал на меня:

— Господин Зоммер, эксперт из Лувра, предложил картину господину Дюрану-второму именно за эту цену.

Я кивнул.

— Надувательство! — визжала наследница. — Клочок холста в две ладони величиной! Даже углы не закрашены!

— Это картина для коллекционеров, — терпеливо пояснил я. — Это не товар повседневного спроса. Для коллекционеров она бесценна.

— Но если продавать, то цена-то будет, верно?

Реджинальд Блэк запустил руку в свою ассирийскую бородку.

— Цена — это совсем другое дело, — с достоинством заявил он. — Но вы продать ее никак не сможете. Картина принадлежит мне. Я потребую возмещения убытков через суд, если вы не вернете мне картину.

И тут Расмуссен вдруг пошел на попятную.

— Ерунда все это, — сказал он. — Пойдемте с нами в кабинет. Нам нужна по крайней мере расписка, что вы получили от нас картину.

Он провел Блэка в небольшой кабинет рядом, а я остался вместе с экономкой.

— Чем богаче люди, тем жаднее они становятся, — с горечью сказала экономка. — Они меня хотели выставить уже первого числа, а ведь господин Дюран распорядился оставить меня до конца года. Вот-то они удивятся, когда увидят, что он отказал мне по завещанию. Ведь я была единственная, кому он доверял, а их всех терпеть не мог. Они даже коньяк его и то норовили охаивать. Хотите рюмочку? Вы единственный, кто его оценил. Я этого не забыла.

— С удовольствием, — ответил я. — Коньяк был редкостный.

Экономка налила мне рюмку этого адского зелья. Я опрокинул ее залпом и по мере сил изобразил на лице восхищение.

— Превосходно! — сказал я.

— Вот видите! Потому-то я вам и помогла. Остальные здесь только ненавидят меня. Ну да мне все равно.

Блэк вернулся в спальню с какими-то бумагами в руках. Следом за ним молча шел Расмуссен. Он вручил Блэку прелестную мадам Анрио с таким видом, будто это была жаба, и запер двери спальни.

— Запакуйте! — буркнул он экономке и, не попрощавшись, вышел.

Экономка принесла оберточную бумагу.

— Может, и вы коньячку желаете? — спросила она Блэка. — Там в бутылке еще много осталось. А теперь все равно уже никто не придет…

Я подмигнул Блэку.

— С удовольствием, — обрадовался тот.

— Коньяк первоклассной марки, — в последний раз предостерег я.

Блэк сделал глоток, но выказал безупречное самообладание.

— Господин Зоммер рассказывал мне об этом напитке, — произнес он изменившимся голосом. — Я думаю, он с удовольствием выпьет еще, если у вас осталось. А мне, к сожалению, больше рюмочки в неделю нельзя. Врачи запретили. Зато уж господин Зоммер…

Со скрежетом зубовным я наблюдал, как экономка снова наливает мерзкое пойло в мою рюмку.

— Он и от двойной порции не откажется, — любезно добавил Блэк.

На горестном лице старой женщины пробилось робкое подобие улыбки.

— С удовольствием, — сказала она. — Я рада, коли вам нравится. Может, заберете бутылку с собой?

Я чуть не поперхнулся и замахал руками:

— Что вы, она вам еще пригодится. Жизнь научила меня: в самый неподходящий момент приходят самые неожиданные гости…

Мы покидали обитель скорби с мадам Анрио под мышкой с таким чувством, будто вырвали нежную, очаровательную рабыню из рук свирепых арабских работорговцев.

— Мне срочно нужно чего-нибудь выпить, — пропыхтел Блэк в свою бородку. — Это не коньяк, а разбавленная серная кислота. Что-то для чистки металлов, но уж никак не для питья. — Он озирался, высматривая бар. К счастью, показалось такси. — Ладно, берем такси! А дома забьем этот омерзительный вкус нашим лучшим коньяком. Но каковы разбойники! Смерть — и такая алчность, такая скаредность!

— Ваша идея насчет пятидесяти тысяч была просто гениальна, — сказал я.

— В нашей профессии надо уметь соображать быстро и идти на риск без страха. Отпразднуем сегодня вызволение мадам Анрио со свечами и нашим собственным «Наполеоном». — Реджинальд Блэк рассмеялся. — Вы понимаете людей?

— Вы имеете в виду Расмуссена и эту скорбящую гиену?

— Да нет. Эти ясны, как раскрытая книга. Но Дюран-второй каков! Вот скажите, почему он не купил этого Ренуара, раз уж знал, чего стоят его наследники? Мог бы подарить своей экономке. Я уверен, лет тридцать назад он с ней спал. И знаете почему? Ему так было дешевле.

В витрине магазина Сильверов появился плакат: «Распродажа! Магазин закрывается! Самые низкие цены!» Я вошел.

Александр Сильвер принял меня в клетчатых брюках и серых носках, но при черном галстуке.

— Что происходит? — спросил я.

— Все! — мрачно ответил он. — Самое страшное!

Я взглянул на его черный галстук и только тут вспомнил, что на мне такой же. Я забыл сменить его на обычный.

— Умер кто-нибудь? — осторожно поинтересовался я.

Александр покачал головой:

— Да нет, но все равно что умер, господин Зоммер. А с вами что? У вас кто-то умер? Вы ведь тоже при черном.

— И тоже нет, господин Александр. Это галстук вызван служебной необходимостью. А у вас? Сегодня, похоже, день черных галстуков.

— Мой братец! Этот вероломный нацист! Он-таки женился! Тайно! Неделю назад.

— На ком?

— На шиксе, конечно. На этой белобрысой, косматой гиене.

— Сегодня, похоже, еще и день гиен. С одной я сегодня после обеда имел удовольствие встретиться. Из-за этого и объявление в витрине? Продаете помещение?

Александр кивнул:

— Объявление висит, но никто не приходит. Все напрасно! Кому сегодня нужен антиквариат? Разве что только моему братцу, извергу. Вот он на ней и женится.

Я облокотился на голландский стул — подлинный, не считая, конечно, ножек.

— Хотите закрыть магазин? Жалко.

— Что значит «хотите»? Пытаюсь! Ведь никто у меня его не купит! Даже на распродажу покупатели не заходят!

— А сколько бы вы хотели за этот магазин? — спросил я.

Сильвер стрельнул в меня острым взглядом:

— Еще не знаю, — осторожно ответил он. — Вы хотели бы купить?

— Разумеется, нет. И даже не арендовать. У меня ведь нет денег.

— Тогда зачем же спрашиваете?

— Просто из сочувствия. Как насчет чашечки кофе в чешской кондитерской напротив? Могу ли я вас угостить!

Сильвер посмотрел на меня грустными глазами:

— Дорогой мой друг! Сегодня у меня не лежит к этому сердце! Это все прекрасные дни золотого прошлого. Теперь они позади! Знаете, чем мне братец пригрозил? Если я и дальше буду упрямиться как козел, он снова станет адвокатом. А я только защищаю память моей матери! Если бы она знала! Она бы перевернулась в гробу.

— Это еще как сказать. Может, она полюбила бы сноху.

— Что? Моя мать, правоверная иудейка, и полюбила бы шиксу?

Я направился к двери.

— Пойдемте, господин Александр! Чашечка кофе и разговор по душам вам сейчас не повредят. Доставьте мне удовольствие.

В эту минуту вид у Сильвера внезапно стал особенно беспомощным и несчастным. Борьба за веру не прошла для него бесследно — это был уже не представитель богемы былых времен. Даже походка Сильвера утратила прежнюю упругость: когда мы пересекали улицу, его чуть не сшиб велосипедист, что было немалым позором для человека, который прежде шутя лавировал между спортивными автомобилями и омнибусами.

— Ромовая баба совсем свежая, — встретила нас официантка. — Очень рекомендую, господин Сильвер.

Безрадостным взглядом Александр обвел витрину с выпечкой.

— Шоколадное пирожное с кремом, — выбрал он наконец. Очевидно, темный цвет шоколада больше всего подходил к его мрачному настроению.

Официантка принесла кофе. Александр немедленно обжег губы, настолько он оказался горячий.

— У меня сегодня одни несчастья, — пробормотал он. — Я от горя сам не свой.

Я завел разговор о бренности всего земного, надеясь тем самым настроить его на философски-меланхолический лад и слегка развлечь. В качестве примера я выбрал Дюрана-второго. Но Александр меня почти не слушал. Вдруг его шея вытянулась как змея. Он уставился на свой магазин.

— Вот они! — прошептал он. — Оба! Арнольд со своей шиксой! Стоят перед витриной! Наглость какая! Видите ее? Видите эту косматую, белобрысую стерву в парике и с полной пастью зубов?

Я увидел Арнольда в костюме для визитов — пиджаке цвета маренго и полосатых брюках, а рядом с ним тоненькую и на вид вполне безобидную девицу.

— Высматривает, как бы чего урвать, — прорычал Александр. — Видите этот алчный взгляд?

— Нет, — сказал я. — И вы его не видите, господин Александр. У вас просто не на шутку разыгралась фантазия. Что вы намерены предпринять? Съешьте еще одно шоколадное пирожное, это самое простое.

— Исключено! Я должен быть там. Иначе эта шикса вломится в магазин и его ограбит! Пойдемте со мной! Помогите мне!

Александр Сильвер ринулся через улицу почти с энергией былых времен. Очевидно, его окрыляла ненависть. Он проделал очень красивое полусальто, чтобы увернуться от автофургона, развозящего детское белье, и потом скрылся за омнибусом.

Я встал и пошел расплатиться.

— Он уже не тот, что прежде, — вздохнула официантка. — Никак не может пережить, что господин Арнольд женился. Как будто хуже беды не бывает! Когда вон война кругом! — Она укоризненно покачала головой.

Я нарочно приближался к магазину не спеша. Хотел дать Александру Сильверу возможность справиться со своим возбуждением в кругу семьи. В конце концов, Александр считал себя галантным кавалером, значит, он и в шиксе должен был увидеть женщину, а женщина заслуживает уважения.

Арнольд меня представил. Я поздравил молодых довольно сдержанно, опасаясь приступа ярости со стороны Александра. Потом стал слушать. Арнольд хотел убрать из витрины объявление о распродаже. Без его согласия такое объявление вешать не следовало, мягко объяснял он.

— Зачем тебе все продавать, Александр?

— Хочу снова открыть адвокатскую контору, — саркастически буркнул Александр. — По бракоразводным процессам! — добавил он.

Шикса, которую звали Каролиной, расхохоталась.

— Как мило! — сказала она. — И как грустно.

— К этому разговору мы еще вернемся, — сказал Арнольд, явно выросший за это время в собственных глазах. — А сегодня Каролина хотела бы взглянуть на наш магазин.

Александр бросил в мою сторону взгляд, который говорил о многом.

— Ты ведь не против, Александр? — защебетала Каролина.

Я видел, как от такого фамильярного обращения Сильвер-первый дернулся, будто ужаленный осой.

— Я так и думала, — с улыбкой продолжала Каролина. — Такой галантный кавалер, как ты!

Она открыла дверь и вошла в магазин. Арнольд, ухмыляясь, последовал за ней. Александр в эту секунду напоминал прусского генерала времен Вильгельма II, которому неожиданно прикоснулись к гениталиям.

— Пойдемте, — шепнул он мне сдавленным голосом. — Пойдемте вместе с ними!

Каролина как будто и вовсе не замечала его холодного взгляда. Она ворковала и щебетала вокруг него, находила все восхитительным, называла Александра «дорогим деверем», продолжала обращаться к нему только на «ты» и под конец пожелала увидеть «эти захватывающие дух катакомбы». Все с той же сытой улыбкой Арнольд повел ее по приставной лестнице в подвал.

— Ну что вы на это скажете? — простонал Александр, когда молодые скрылись под землей. — Ведет себя как ни в чем не бывало! Что мне прикажете делать? — Он жалобно смотрел на меня.

— Ничего, — сказал я. — Что случилось, то случилось, и на вашем месте я принял бы это со свойственным вам шармом. В противном случае вы рискуете заработать инфаркт.

Александр чуть не задохнулся от возмущения:

— И это мне советуете вы? А я еще считал вас другом!

— Я приехал из страны, господин Александр, где еврея убивают, если он вздумает не то что жениться на шиксе, а хотя бы прикоснуться к ней. Так что в данном случае моя позиция не будет объективной.

— Так и я о том же! — воодушевился он. — Как раз поэтому мы и должны все держаться вместе! Бедная моя мама! Сама была правоверной и набожной и нас так воспитала. Этот вероотступник Арнольд свел бы ее в могилу! Какое счастье, что она умерла раньше, не дожив до такого позора. Но где уж вам понять мои страдания. Вы ведь и сами атеист.

— Только днем.

— Ах, бросьте вы эти ваши шутки! Мне-то что делать? Эта скалящая зубы баба с ее мерзким дружелюбием совершенно неуязвима!

— Женитесь сами.

— Что? На ком?

— На девушке, которая порадовала бы сердце вашей матери.

— Потерять свободу? Только потому, что мой братец Арнольд…

— Тем самым вы сразу восстановили бы баланс в семье, — сказал я.

— Для вас нет ничего святого, — бросил Сильвер. — К сожалению.

— Есть, — возразил я. — К сожалению.

— Стойте! Эта охотница за наследством возвращается! — прошептал Александр. — Тише! У нее слух как у воровки.

Крышка подвального люка открылась. Первым вылез Арнольд, уже раздобревший от семейной жизни и от кулинарных искусств своей шиксы. Каролина выбралась следом, заливаясь счастливым смехом.

— Вы только взгляните, что я там нашла, Александр! — затараторила она. — Распятие из слоновой кости! Я ведь могу его взять, правда? Для вас ведь Иисус ничего не значит, верно? Вы его даже казнили! Смешно, что вы им еще и торгуете. Арнольд не против, что я его беру, ты ведь тоже, правда?

Александр снова чуть не задохнулся. Он выдавил из себя что-то невразумительное насчет искусства и свободы и вынужден был стерпеть от Каролины еще и поцелуй.

— Приходи сегодня ужинать! — пригласила она. — Сегодня у нас даже будет — как же это называется? — ах да, кошерное! На закуску рубленая куриная печенка с жареным луком.

Она просияла всеми своими зубами. Казалось, еще немного — и Александра хватит удар.

— У нас с господином Зоммером сегодня дело, — выдавил он наконец.

— А перенести никак нельзя? — кокетливо спросила она, стрельнув в меня глазками.

— Сложно, — ответил я, перехватив взгляд Александра, отчаянно моливший о помощи. — У нас в Гарлеме важная встреча. С выдающимся коллекционером.

— В Гарлеме? В этом негритянском квартале? Как интересно! Случайно не в танц-клубе «Савой»?

— Нет. Он миссионер с четырьмя детьми. Очень нудный, но очень богатый. Глава администрации района Гарлем-Юг.

— А что он собирает? — не унималась Каролина. — Негритянскую скульптуру?

— Совсем нет. Венецианские зеркала.

Каролина опять разразилась переливчатым смехом:

— Ну до чего странно! Чего только не бывает на свете! Пойдем, дорогой! — По-хозяйски уцепившись за Арнольда, она послала Александру воздушный поцелуй. — Вы оба такие странные! — щебетала она. — Такие серьезные! Но очень милые и странные!

Я смотрел ей вслед. Словечко «странные» в сочетании со смешком нечаянно разбудило мою память. Оно напомнило мне одного врача в концлагере, заключенные прозвали его Хохотунчиком. Этот всех больных тоже считал странными и, заливаясь хохотом, до тех пор стегал их кнутом, покуда те сами не заявляли, что совершенно здоровы. Такое вот медицинское обследование практиковал он.

— Что с вами? — теребил меня Александр Сильвер. — На вас лица нет. Значит, вас тоже тошнит от этой неистребимой бестии? Вот как, скажите, с ней бороться? Она кидается на тебя со смехом, поцелуями и объятиями, невзирая ни на что. Арнольд конченый человек, вы не находите?

— Он выглядит при этом вполне довольным.

— Со смехом можно и в ад въехать.

— Наберитесь терпения, господин Сильвер. Развод в Америке — штука очень простая и совсем не катастрофа. На худой конец, Арнольд всего лишь обогатится новым жизненным опытом.

Сильвер посмотрел на меня.

— Вы бессердечный, — заявил он.

Я не стал возражать. Смешно возражать на такое.

— Вы и правда надумали снова пойти в адвокаты? — спросил я.

Александр ответил каким-то нервным жестом.

— Снимите объявление о распродаже, — посоветовал я. — Все равно никто не придет. К тому же зачем продавать себе в убыток?

— Себе в убыток? И не подумаю! — встрепенулся Сильвер. — Распродажа вовсе не значит ниже себестоимости! Распродажа — это просто распродажа. Разумеется, мы не прочь кое-что на ней заработать.

— Тогда ладно. Это правильная мысль. Оставляйте объявление в витрине и спокойно ждите развода вашего Арнольда. В конце концов, вы оба адвокаты.

— Развод денег стоит. Выброшенных денег.

— Всякий опыт чего-то стоит. И пока это только деньги, ничего страшного.

— А душа!

Я глянул в озабоченное и добродушное лицо безутешного еврейского псевдонациста. Он напомнил мне старого еврея, которого Хохотунчик в концлагере регулярно избивал во время обследования. У старика было очень больное сердце, и Хохотунчик, стегая его кнутом, объяснял, что лагерный кошт для сердечников как раз то, что нужно: ничего жирного, ничего мясного и много работы на свежем воздухе. От одного из особенно сильных ударов старик молча рухнул и больше уже не встал.

— Вы мне, конечно, не поверите, господин Сильвер, — сказал я. — Но при всех ваших горестях вы чертовски счастливый человек.

Я зашел к Роберту Хиршу. Он как раз закрывал свой магазин.

— Пойдем поужинаем, — предложил он. — Под открытым небом в Нью-Йорке нигде не поешь, зато здесь первоклассные рыбные рестораны.

— Можно посидеть и на улице, — сказал я. — На узенькой терраске отеля «Сент-Мориц».

Хирш пренебрежительно отмахнулся:

— Разве там поужинаешь? Одни только пирожные и кофе для ностальгирующих эмигрантов. И крепкое спиртное, чтобы залить тоску по бесчисленным открытым ресторанчикам и кафе Парижа.

— А также по гестапо и французской полиции.

— Гестапо там больше нет. От этой чумы город избавили. А тоска по Парижу осталась. Даже странно, в Париже эмигранты тосковали по Германии, в Нью-Йорке тоскуют по Парижу, одна тоска наслаивается на другую. Интересно, каким будет следующий слой?

— Но есть эмигранты, которые вообще не знают ностальгии, — ни той, ни другой.

— Суперамериканцы и утомленные граждане мира. Да их тоже гложет ностальгия, просто она у них изжитая из сознания, невротическая и поэтому безымянная. — Хирш засмеялся. — Мир начал снова открываться. Париж свободен, да и Франция почти вся свободна, как и Бельгия, via Dolorosa снова открыта. Брюссель освободили. Голландия снова дышит. Уже можно опять тосковать по Европе.

— А Брюссель? — переспросил я.

— Неужели ты не знал? — не поверил Хирш. — Я еще вчера в газете прочитал подробный репортаж о том, как его освобождали. Я сохранил ее для тебя. Да вон она.

Он шагнул в темноту магазина и протянул мне газету.

— Потом прочтешь, — сказал он. — А сейчас мы с тобой отправимся ужинать. В «Морского короля».

— Это к омарам, распятым за клешни?

Роберт кивнул:

— К омарам, прикованным в витринах ко льду в ожидании смерти в кипятке. Помнишь, как мы в первый раз туда ходили?

— Еще бы не помнить! Улицы казались мне вымощенными золотом и надеждами.

— А теперь?

— И так же и иначе. Я ничего не забыл.

Хирш посмотрел на меня:

— Это большая редкость. Память — самый подлый предатель на свете. Ты счастливый человек, Людвиг.

— Сегодня я то же самое говорил кое-кому другому. Он меня за это чуть не прибил. Видно, человек и впрямь никогда не ведает своего счастья.

Мы шли к Третьей авеню. Газета с репортажем об освобождении Брюсселя жгла мне внутренний карман пиджака как пламя, прямо над моим сердцем.

— Как поживает Кармен? — спросил я.

Хирш не ответил. Теплый ветер рыскал вокруг домов как охотничий пес.

Прачечная духота нью-йоркского лета кончилась. Ветер принес в город запах соли и моря.

— Как поживает Кармен? — повторил я свой вопрос.

— Как всегда, — ответил Хирш. — Она загадка без таинства. Кто-то захотел увезти ее в Голливуд. Я всячески уговаривал ее согласиться.

— Что?

— Это единственный способ удержать женщину. Разве ты не знал? А Мария Фиола как поживает?

— Она-то как раз в Голливуде, — сказал я. — Манекенщицей. Но она вернется. Она там часто бывает.

Показались светящиеся витрины «Морского короля». Порабощенные омары молча страдали на льду, ожидая смерти в кипящей воде.

— Они тоже кричат, когда их в кипяток бросают? — спросил я. — Раки, я знаю, могут и кричать. Они умирают не сразу. Панцирь, который защищает их в жизни, в момент гибели становится для них сущей бедой. Он только продлевает их смертные муки.

— Лучшего собутыльника, чем ты, для ужина в этом ресторане не найти, — содрогнулся Хирш. — Пожалуй, закажу-ка я сегодня с тобой на пару крабовые лапки. Они, по крайней мере, уже мертвы. Твоя взяла.

Я уставился на черную массу заскорузлых омаров.

— Это самый безмолвный крик тоски по родине — открытому морю, какой мне когда-либо доводилось слышать, — сказал я.

— Прекрати, Людвиг, не то нам придется ужинать в вегетарианском ресторане. Тоска по родине? Это всего лишь сантименты, если ты уехал добровольно. Неопасные, бесполезные и, в сущности, излишние. Другое дело, если тебе пришлось бежать под угрозой смерти, пыток, концлагеря, вот тогда счастье спасения странным образом через какое-то время может обернуться чем-то вроде ползучего рака, который начинает пожирать твои внутренности, если ты не окажешься чрезвычайно осторожным, очень мужественным либо просто очень счастливым человеком.

— Кто же про самого себя такое знает, — вздохнул я. Газета со статьей об освобождении Брюсселя по-прежнему прожигала мне карман.

В гостиницу я возвратился довольно рано. Внезапно у меня оказалось полно свободного времени. Это было не то время, какое можно было бы чем-то заполнить, это была какая-то дыра, пустота, которая при попытке ее заполнить становилась только еще более пустой. Со дня отъезда Марии Фиолы я ничего о ней не слышал. Я и не ждал от Марии вестей. Значительная часть моей жизни прошла без писем и без телефона, ведь у меня почти никогда не было постоянного адреса. И я к этому привык — как привык не ждать от жизни ничего, кроме того, что уже есть. И все равно ощущал сейчас какую-то пустоту. Это не была паника, поскольку я не думал, что Мария никогда сюда не вернется — хотя знал, что с квартиры на Пятьдесят седьмой улице ей пришлось съехать, — а именно чувство пустоты, как если бы из меня что-то вынули. Несчастлив я не был; несчастлив бываешь только тогда, когда близкий человек умирает, но не когда он уходит от тебя — все равно, на короткое ли время или навсегда. Это я давно усвоил.

Тем временем наступила осень, а я ее не заметил. Как-то сразу улетучилась духота нью-йоркского лета, ночи стали ясными и высокими. Мое смутное существование продолжалось. На страницах газет гремело эхо войны, которая шла на другом краю света — в Европе, на Тихом океане, в Египте, — призрачная война, бушевавшая повсюду, только не на том континенте, который продолжал вести ее издали, не в стране, где я был всего лишь беспокойной тенью, человеком, которого терпели и даже одарили маленьким личным счастьем, незаслуженным, с привкусом вины и не всегда мне нужным, когда я думал о черной стене теней, которые медленно расступались передо мной, приближая меня к тому, что все эти годы скитаний помогало мне держаться за жизнь: к неотвратимости исполнения кровавого обета. Я остановился под фонарем и раскрыл газету с репортажем о Брюсселе. Вообще-то я собирался прочитать ее у себя в номере, но вдруг почти испугался при мысли, что останусь с этим наедине.

Прошло какое-то время, прежде чем я пришел в себя. В газете была помещена фотография и приводились многочисленные названия хорошо мне знакомых улиц и площадей. Они громко зазвучали в моих ушах сквозь уличный шум города, словно кто-то выкрикивал их в моем сердце, как объявление на некой станции из иного мира, серой, призрачной станции, где внезапно в сумеречном зале ожидания вспыхнула яркая электрическая лампа, — и эти улицы и площади осветились беловато-зеленым кладбищенским светом и заполнились голосами, беззвучными и полными почти непереносимой скорбью. Никогда бы не поверил, что вот так на улице, среди автомобильного шума, в свете сотен витрин можно застыть, ничего не замечая вокруг, ничего не чувствуя, и шептать имена пропавших без вести, а может, уже и мертвых, бесплотные имена, каждое из которых вонзалось в сердце шипами болью бесконечного отчаяния, а за ними всплывали лица, бледные, плачущие, но не обвиняющие, и глаза, которые все спрашивали и спрашивали, только вот о чем же, о чем? О своей жизни? О помощи? О какой помощи? О памяти? Памяти чьей, о ком? Или об отмщении? Я не знал.

Я стоял перед магазином кожаной галантереи. В витрине были выставлены дорожные чемоданы, уложенные в искусные пирамиды. Я смотрел на них, не понимая, откуда они появились, кто разложил их с таким искусством и старанием, словно только в этом и был единственный смысл человеческого существования. Кто эти люди, как они живут и где, в каких кельях уюта и мещанского покоя они пребывают, где такой прокаженный, как я, одержимый своей виной и своими воспоминаниями, мог бы встретить их и согреть свои руки над огоньком их блаженного неведения?

Я огляделся. Кто-то подтолкнул меня и сказал что-то. Я не понял слов. Я смотрел на чемоданы в витрине, эти символы беззаботных путешествий, оставшихся для меня далеко позади. Мои путешествия всегда были бегством, там кожаные чемоданы не нужны, да и здесь, сейчас, я тоже был беглецом, хотя бежать дальше не мог и не хотел. В этот осенний вечер я вдруг ясно осознал — я всегда буду бежать от самого себя, бежать от того запутавшегося и сломленного существа, что поселилось во мне, не знающего иной цели, иной задачи, кроме как разрушить то, что разрушило его жизнь. Я уклонялся от встречи с ним и буду и дальше избегать его, ибо знаю, что могу воспользоваться им лишь однажды, когда придет время, но никак не раньше, иначе он меня самого искромсает в куски. И чем шире вновь раскрывался передо мною окровавленный, раздавленный войною мир, тем неотвратимее приближался миг моей личной расплаты, погружая меня в темный мрак, где слились воедино бессилие и необходимость действия, о котором я знал только одно: оно неминуемо должно случиться, а погубит меня или нет — не имеет никакого значения.

— Тебя тут кто-то ждет, — сообщил Мойков. — Уже больше часа.

Я заглянул в плюшевый холл, но заходить туда не стал.

— Полиция? — спросил я.

— Да непохоже. Говорит, вы знакомы с незапамятных времен.

— Ты его знаешь?

Мойков покачал головой:

— В первый раз вижу.

Я помедлил еще какое-то время. Я был сам себе ненавистен из-за своего испуга, но знал: от этого проклятого эмигрантского комплекса мне уже не избавиться никогда. Слишком крепко он въелся во всех нас. Наконец я вошел в плюшевый холл.

Из-под пальм навстречу мне поднялась какая-то фигура:

— Людвиг!

— Бог мой! Зигфрид! Ты жив? Как теперь тебя зовут?

— Да все так же. А ты теперь Зоммер, да?

Обычные вопросы людей, встретившихся на кладбище и с изумлением обнаруживших, что обоим удалось уцелеть. С Зигфридом Ленцем мы повстречались еще в Германии, в концлагере. Он был художником и умел играть на пианино. Оба эти дара спасли его от выстрела в затылок. Он давал уроки музыки детям коменданта лагеря. Комендант экономил таким образом деньги на обучение своих деток, а Ленцу сохранял жизнь. Преподавал Ленц, естественно, в замедленном темпе, но так, чтобы не вывести коменданта из терпения, и ровно настолько медленно, чтобы продлить свою жизнь как можно дольше. Играл он и на товарищеских вечеринках эсэсовцев и штурмовиков. Разумеется, не партийные песни — это было бы оскорблением арийской расы, поскольку он был еврей, а марши, танцы, мелодии из оперетт, дабы лагерные охранники, получив свой даровой шнапс в награду за то, что они доблестно пытали и избивали евреев, могли напиться под музыку.

Коменданта перевели, на смену ему прибыл другой, уже без детей. Но Ленцу опять повезло. Новый комендант узнал, что он не только музыкант, но еще и живописец, и приказал заключенному написать свой портрет. Опять Ленц работал в замедленном темпе, стараясь продлить себе жизнь. Когда портрет был почти готов, коменданта повысили в звании. Он получил новый мундир, и Ленцу пришлось рисовать форму заново. Потом он писал всех охранников подряд, одного за другим, он запечатлел в красках жену коменданта и жен всей лагерной верхушки, он рисовал ради своей жизни, он рисовал врача, который должен был сделать ему смертельную инъекцию, рисовал еще кого-то, покуда его не перевели в другой лагерь, и уж с тех пор я ничего о нем не слышал. Я думал, что в этой — с кистью в руках — гонке со смертью он давно уже сожжен в крематории, и почти забыл о нем. И вот он стоял передо мной, изменившийся почти до неузнаваемости, толстый, с бородой.

— Зачем ты отрастил бороду? — спросил я, лишь бы спросить что-нибудь.

— Чтобы сбрить при надобности, — ответил он, удивляясь столь идиотскому вопросу. — Ты же сразу становишься почти неузнаваемым. Большое преимущество, если надо срочно бежать, скрываться. Разве плохо подготовиться заранее, как ты считаешь?

Я кивнул.

— А как ты выбрался? Из лагеря?

— Меня отпустили. Один комендант. Он хотел, чтобы я нарисовал всю его семью, включая деда с бабкой и близких друзей. Ну я и рисовал. А когда последний портрет был почти готов, удрал. Иначе они меня опять в лагерь упрятали бы. И бежал без оглядки до самой Франции.

— А во Франции?

— Рисовал, — невозмутимо ответил Ленц. — Я и в Германии людей, которые меня на ночь прятали, тоже рисунками благодарил. На настоящий портрет одной ночи мало, времени хватает разве что на акварель. А на границе увековечил французских таможенников. Удивительно, какие чудеса творит иногда плохое искусство. Художник из меня никакой, я просто мазила, способный рисовать с фотографическим сходством. Ван Гогу и Сезанну никогда не удалось бы перейти границу. А мне еще и бутылку божоле подарили и дорогу подробно объяснили. Я провел с этими таможенниками поистине трогательную рождественскую ночь. Они благодарили и радовались как дети, что принесут женам такие подарки.

Подошел Мойков и, ни слова не говоря, водрузил на стол бутылку водки и две рюмки.

— Если бы я мог купить божоле, я бы лучше его выпил — вздохнул Ленц. — Старые сантименты.

— Нет ли у нас божоле? — спросил я Владимира.

— У господина Рауля, кажется, есть. Могу позвонить и предложить ему обмен. Очень нужно?

— Да, — сказал я. — На сей раз очень. Думаю, даже шампанское нам не помешало бы. Это такая встреча, когда начинаешь верить в нормальные чудеса. Не только в средневековые. — Я снова обратился к Ленцу: — Ну а за время войны тебя во Франции, конечно, сцапали?

Ленц кивнул.

— Я как раз рисовал в Антибах, хотел заработать на испанскую и португальскую визу. Только я ее получил, тут-то меня и схватили. Но через пару месяцев выпустили. Я выполнил темперой портрет коменданта лагеря. Меня несложно было освободить, у меня ведь уже имелась виза.

Вернулся Мойков.

— С наилучшими пожеланиями от господина Рауля. Все мы только странники на этой кровавой планете, так он просил передать.

Владимир откупорил бутылку шампанского.

— Господин Рауль тоже эмигрант? — поинтересовался Ленц.

— Да, только весьма своеобразный. А как же ты сюда перебрался, Зигфрид?

— Из Португалии на грузовом корабле. Я…

Я махнул рукой:

— Нарисовал капитана, первого и второго помощника…

— И кока, — дополнил Ленц. — Кока даже дважды. Это был мулат, и он потрясающе готовил тушеную баранину с луком и картофелем.

— Американского консула, который выдал вам визу, вы тоже рисовали? — спросил Мойков.

— Его как раз нет, — с живостью возразил Ленц. — Он выдал мне визу, потому что я предъявил ему справку об освобождении из концлагеря. Я все равно хотел его нарисовать, просто из благодарности. Но он отказался. Он коллекционирует кубистов.

Мойков наполнил бокалы.

— Вы до сих пор пишете портреты? — полюбопытствовал он.

— Время от времени, когда нужда заставляет. Просто поразительно, сколь велика любовь к искусству в душах чиновников, таможенников, охранников, диктаторов и убийц. Демократы, кстати, тоже не исключение.

— А на пианино по-прежнему играешь? — спросил я.

Ленц посмотрел на меня грустным взглядом.

— Нечасто, Людвиг. По той же причине, по которой и рисую лишь изредка.

Было время, когда я всерьез надеялся кем-то стать. Был азарт, было честолюбие. В концлагере все кончилось. Не могу я теперь одно от другого отделить. Мое скромное честолюбие затоптано слишком многими жуткими воспоминаниями. Все больше смертями. У тебя этого нет?

Я кивнул:

— С этим у всех одно и то же, Зигфрид.

— Верно. А все-таки для эмигранта заниматься музыкой и живописью куда лучше, чем писать романы или стихи. С этим каши не сваришь. Даже если ты был хорошим журналистом, так ведь? Уже в Европе — в Голландии, Бельгии, Италии, Франции, — да повсюду, чужой язык становится непреодолимым барьером. И ты все равно что немой, верно? С тобой ведь тоже так?

— Со мной тоже, — согласился я. — Как ты меня разыскал?

Ленц улыбнулся:

— Старое правило via dolorosa все еще существует, даже здесь. Земля слухом полнится. Одна очень красивая женщина дала мне твой адрес. В русском ночном клубе. Хотя твоего теперешнего имени я не знал.

— Какая женщина, как ее зовут? На секунду у меня перехватило дыхание.

— Мария Фиола, — ответил Ленц. — Я рассказывал о тебе. С моих слов она догадалась, что это, наверное, ты и есть, и объяснила, где тебя найти.

А я как раз ехал в Нью-Йорк, такое вот удачное совпадение. Ну я тебя и нашел.

— Ты сюда надолго?

— Только на пару дней. Я живу в Вест-Вуде, в Калифорнии. Чем дальше от Европы, тем лучше. В абсолютно искусственном городишке, в искусственном обществе, среди людей, которые делают кино и свято верят, что это и есть жизнь. Одно правда: эта жизнь выносимей, чем настоящая. А настоящей жизнью я сыт по горло. А как ты?

— Не знаю. Как-то никогда об этом не думал. Но если та жизнь, которую мы изведали, и есть настоящая, то ты, наверное, прав.

— Ты даже и в этом не уверен?

— Сегодня нет, Зигфрид. День на день не приходится.

Снова появился Мойков.

— Полнолуние, — объявил он.

Ленц смотрел на него, ничего не понимая.

— Осеннее полнолуние, — пояснил Мойков. — Тревожная пора для эмигрантов. Они становятся беспокойнее, чем обычно.

— Почему?

— Сам не знаю. Вероятно, эмигранты как перелетные птицы, которых посадили в клетки. Осенью начинают рваться в полет.

Ленц огляделся и зевнул. Плюшевый холл и правда наводил изрядную тоску.

— Устал я что-то, — сказал он. — Разница во времени. Переночевать здесь можно?

Мойков кивнул:

— На третьем этаже, комната номер восемь свободна.

— Мне завтра нужно возвращаться, — сказал Ленц. — Хотел вот только на тебя взглянуть, Людвиг. — Он улыбнулся. — Как странно, встречаешься спустя долгое время, а сказать почти нечего. Вероятно, несчастье — жутко однообразная штука.

Я пошел с ним наверх.

— Ты считаешь, что это несчастье? Здесь, теперь?

— Нет. Но разве это счастье? Ждешь чего-то. Вот только чего?

— Вернуться хочется?

— Нет. Думаю, что нет. Не знаю. Помнишь, как мы в лагере говорили: пока ты жив, ничто еще не потеряно? Какие же мы были идиоты с этим нашим беспомощным, фальшивым героизмом. Правильней было бы сказать: пока ты жив, тебя еще могут подвергнуть пыткам. Пока ты жив, ты еще можешь страдать.

Спокойной ночи, Людвиг. Надеюсь, завтра утром мы увидимся?

— Само собой, Зигфрид.

Ленц снова улыбнулся. Улыбка была равнодушная, циничная и печальная одновременно.

— Вот и в лагере мы так же порой друг друга спрашивали. Только ответить с такой же уверенностью было нельзя. Ты знаешь, что мы с тобой, наверное, единственные из этого лагеря, кто до сих пор жив?

— Наверное.

— Тоже кое-что, правда?

— Не кое-что. Все, — сказал я.

Я снова спустился в плюшевый холл. Как раз в это время сюда уже залетела графиня. В дымчатом облачке кружев, белея лицом, она сидела перед большим стаканом водки.

— Я делаю все, что в моих силах, чтобы умереть пристойно и не попасть в богадельню, — прошептала она. — Сама себе положить конец я не могу, религия не позволяет. Но почему у меня такое железное сердце, Владимир Иванович? А может, оно у меня резиновое?

— Оно у вас из самого драгоценного материала на свете, — ответил Мойков почти с нежностью. — Из воспоминаний и слез.

Она кивнула, сделала большой глоток. Потом робко спросила:

— Но разве это не одно и то же?

Мойков кивнул:

— Пожалуй, что да, графиня. Даже если это счастливые воспоминания и счастливые слезы. Особенно если счастливые. — Он повернулся ко мне и раскрыл свою огромную ладонь. На ней лежала пригоршня снотворных таблеток.

— Сколько тебе? — спросил он.

— Две, — ответил я. — Или три. Ты ведь ясновидец.

— Полнолуние. Возьми три на всякий случай. А две я для графини оставлю.

Я заснул, но несколько часов спустя проснулся от собственного крика. Прошло какое-то время, пока мне удалось прийти в себя. Мне снилось бледное, безмолвное лицо Сибиллы и то, другое лицо, в Париже, застывшее, в рое жужжащих мух, а потом другие мертвецы, и среди них вдруг неожиданно Мария Фиола, и я сразу почувствовал себя обманщиком, обманщиком и живых, и мертвых. Уставившись перед собой, я механически судорожно одевался, намереваясь пойти блуждать по ночному городу, но потом снова разделся и стал смотреть вниз, во двор, мысленно оглядываясь на свою жизнь и свои дела, принял оставшиеся таблетки и подумал о Ленце, о графине, которая не может умереть, и о Джесси, которая умирать не хочет, а потом о многом другом, и принял еще несколько таблеток, теперь уже из своих запасов, и только после этого медленно, боязливо соскользнул в черное булькающее ничто, тени которого наводили на меня страх, потому что я был беззащитен перед ними и потому что мне нечего было противопоставить им, кроме моего собственного, истерзанного и презираемого мною, расколотого «я».

XXI

Я встретил Зигфрида Ленца, когда выходил из гостиницы.

— Я через час уезжаю, — сказал он. — Может, позавтракаем вместе?

Я кивнул:

— Тут за углом драгстор. Как ты спал?

— Хуже некуда, Людвиг, или как тебя сейчас величать?

— Людвиг Зоммер.

— Ну и отлично. Если бы еще воспоминания можно было менять с такой же легкостью, как имена, верно? Только подумаешь — все уже позади, но стоит встретить старого товарища по лагерному несчастью, как прошлое снова встает перед глазами. Вот войну люди с годами то ли забывают, то ли многое в ней постепенно покрывается патиной переносимости, — но лагеря! Это совсем-совсем другое. Война — это глупость, это убийство, но слепое — попасть можно в каждого. А лагеря — это в чистом виде жестокость, в чистом виде зло, массовое убийство из одной только радости убивать и мучить. Такое не забывается, живи ты хоть сотню лет. — Ленц слабо улыбнулся. — Зато, может, хотя бы после войны не будет объединений фронтовиков с регулярными встречами в пивных и приглаженными, фальшивыми воспоминаниями. Или тебе так не кажется?

— Нет, не кажется, — сказал я. — По крайней мере, в Германии без них не обойтись. И это будут не объединения жертв, а объединения убийц. Ты забываешь, что наша ненаглядная отчизна считает себя родиной чистой совести. Немецкие палачи и убийцы всегда делают свое дело только в силу идеалов и с первоклассно чистой совестью. Это-то в них и есть самое омерзительное. У них на все имеются причины. Или ты забыл пламенные речи, что произносились перед казнью прямо под виселицами?

Ленц отодвинул свой сэндвич.

— Неужели ты думаешь, что после войны они сумеют выкрутиться?

— Им даже выкручиваться не придется. Просто по всей стране вдруг разом не станет больше нацистов. А все те, кого все же схватят, начнут доказывать, что действовали исключительно по принуждению. И даже будут в это верить.

— Веселенькое будущее, — усмехнулся Ленц. — Надеюсь, ты ошибаешься.

— Я тоже на это надеюсь. Но ты посмотри, как они сражаются. Они же бьются за каждую навозную кучу, будто за святой грааль, и умирают за это.

Разве они похожи на людей, которые в ужасе от того, что творилось в их стране больше десяти лет? По сравнению с этими зверствами времена Чингисхана кажутся санаторием. Только немцы способны отдавать жизни за такое.

Ленц снова придвинул к себе тарелку.

— Давай не будем больше об этом, — сказал он. — Почему мы не можем без таких вещей? Ведь мы выжили только потому, что старались думать и говорить об этом как можно меньше, разве нет?

— Может быть.

— Не может быть, а точно! Но здесь, в Нью-Йорке, на проклятом Восточном побережье, ни о чем другом и поговорить нельзя! Может, потому, что здесь мы опять слишком близко ко всему этому? Почему бы тебе не поехать со мной на Запад? В Голливуде, на Тихоокеанском побережье, ближайшая земля — Япония.

— В Японии и на Тихом океане тоже война.

Ленц улыбнулся:

— Нас это меньше касается.

— Неужели? Разве так бывает? — спросил я. — Чтобы меньше касалось? И разве не по этой ужасной причине снова и снова возникают войны?

Ленц допил кофе.

— Людвиг, — сказал он. — Мне через пятнадцать минут ехать. Я не собираюсь затевать тут с тобой споры о мировоззрении. Равно как и споры об эгоизме, глупости, трусости или инстинкте убийства. Я хотел бы дать тебе один совет. Здесь ты можешь погибнуть. Приезжай в Голливуд. Это совсем другой мир, искусственный и всегда жизнерадостный. Там легче переждать. А у нас в запасе не так уж много сил. Их надо беречь. Ведь ты тоже ждешь, правда?

Я не ответил. Мне нечего было ответить. Потому что на свете слишком много видов ожидания. О моем мне говорить не хотелось.

— Я подумаю об этом, — сказал я.

— Подумай. — Ленц что-то написал на салфетке: — Вот. По этому номеру ты всегда найдешь меня. — Он подхватил свой чемодан. — Думаешь, мы когда-нибудь сможем забыть то, что с нами случилось?

— А ты этого хочешь?

— Иногда хочу, когда валяюсь на солнышке на берегу Тихого океана, хочу. Думаешь, сумеем?

— Мы — нет, — сказал я. — Палачи и убийцы — те да. Причем легко.

— Да, Людвиг, с тобой не очень-то весело.

— Я вовсе не хотел тебя расстраивать. Мы живы, Зигфрид. Возможно, это и есть мощнейшее утешение, а быть может, и нет. Как бы там ни было, мы тут, вот они мы, а могли сто раз истлеть в массовой могиле или вылететь в трубу крематория.

Ленц кивнул.

— Подумай насчет Голливуда. Здесь мы слишком чужие, чтобы позволить себе просто так загнивать в беспомощности. Нам больше подходит карнавал безумного мира фабрики грез, может, удастся там перезимовать.

ЗАМЕТКИ И НАБРОСКИ К РОМАНУ «ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ»

Вывешивает Моне («Поле с маками») у оружейного магната.

Боссе (Грэфенберг) с Хиршем.

Идет в музей (Метрополитен). (Преодоление примитивного инстинкта собственника) (уже описано).

Блэк едет зимой в Париж, хочет быть первым, кто привезет оттуда в Америку картины.

Это будет год отчаяния. И год смерти. Год крушений. Надежда на иную, новую Германию рухнет. Кто так обороняется, тот отстаивает режим убийц.

Графиня пьет, чтобы умереть прежде, чем у нее кончатся деньги. — «Сердце — оно умирает и все никак не умрет».

Прибывает последний эмигрант.

Зубной врач (цементные зубы, зубы на случай бегства) напротив похоронного бюро (мертвец на кушетке).

Зоммер убил гестаповца (или Хирш), его арестовывают, когда он подает в Германии заявление о восстановлении своего старого паспорта, семь лет тюрьмы (судья: «Мы должны снова навести дисциплину» — во времена денацификационного сертификата). З. вешается.

Рут Танненбаум. Одна нога чуть короче другой.

Танненбаум приобретает у Блэка картину. Настаивает на комиссионных для Зоммера.

Кто-то, эмигрант в гостинице, болен; борется за жизнь (близкие все погибли), чтобы дожить до краха Германии.

Рыночные площади перед консульствами.

Ювелир Эрик Ротшильд, который всюду выходит сухим из воды.

Кармен.

М. Фиола: «Я осколок, в котором иногда отражается солнце».

«Ланский кодекс»: «Не жди сострадания. Никогда».

Цветочник из Каннобио.

Равич в больнице. Он его там навещает. «Вы все баловни судьбы! Чудом унесли ноги! Вам вообще следует молчать. Все болтовня. Бессмыслица.

Говорить должны только мертвые, но они не могут. Поэтому ничто никогда не изменится! А вы дышите, благодарите судьбу и помалкивайте».

Не следует слишком долго быть одному. Иначе одолевают сны и привидения.

Мария, Мойков и Зоммер какое-то время союзники поневоле (уже использовал!).

Продолжить линию Лахмана.

Хирш приходит в гостиницу. И Равич. Перемена мест. Равич получил письмо из Германии через Францию.

* * *

Нельзя терять дрожь спасенного (танец спасенного существа), когда жизнь смотрит на тебя со слезами на глазах — спасен! Когда все внове, и с небывалой интенсивностью — снова впервые ложка в руке, все заново даровано, завоевано — дыхание, свет, первый шаг, и ты не мертв, не окоченел, не угодил в концлагерь — нет, ты жив, свободен! Ежесекундно!

Противовес: свинец воспоминаний и т. д.

Борьба одного с другим, месть, справедливость, немой, может быть, даже мертв, слова, слова моего эгоизма — ибо какая может быть справедливость для того, кто умер? Никакой — только утверждение своего эго для того, кто еще жив.

Но как же все это втиснуто в параграфы и эгоизм, против всего трепетного, тлеющего, против жизни, которая еще теплится, часто почти угасая, она все еще здесь — как свеча, которую держишь двумя пальцами!

Окончательный расчет — это месть, справедливость только форма эгоизма — против всего, что еще цветет.

Расчет с моралью! Но не отрицание ли это также и всего того, что создано как закон (человеческий), отрицание ради нового эгоизма жизни?

Да. Но кто много выстрадал, тот, возможно, имеет на это право.

Размышления о Марии Фиоле. Она есть (будет) для него всем — другой стороной, которая медленно освещает ту, первую, но, возможно, первая все же победит…

* * *

Тот факт, что я во Франции убил человека, который хотел меня арестовать, странным образом только в том случае представлялся мне убийством, если я не сумею убить того человека, который убил моего отца.

* * *

Конец.

Он встречает убийцу своего отца. Хочет выстрелить туда же, куда тот стрелял, убивая отца. Появляется жена. Кричит. Тот блюет? Он уходит, думает, потом стреляет ему в живот. Бежит: никто его не преследует. Через год узнает, что убийца жив и выздоровел, правда, хромает. (Пишет ему: «Я вернусь!») Или: слышит, что убийца стал калекой просто от страха.

Размышляет, не вернуться ли ему в Нью-Йорк. Возможно.

* * *

Конец: Он умирает. Кончает с собой из-за отвращения к жизни. (Или история, как он находит того человека, того рвет; жена просит пощадить ради детей, хотя он и знает, что потом они на него донесут.)

Он убивает и весьма сложным образом приходит к тому, что он теперь тоже…

Или: он хочет убить, но не делает этого.

Тот, другой: да это ведь уже и не мы вовсе, любой человек за семь лет полностью обновляется, так что это был я, но это я прежний, но не теперешний.

Постепенно он постигает, что растратил соль и смысл своей жизни, когда убил того солдата во Франции. Он еще может вернуться в Германию и уничтожить убийцу своего отца. Но он уже не в силах после этого жить дальше, заново строить свою жизнь. И мало-помалу, ближе к концу, он это понимает, когда приезжает в Германию и видит, что многое там совсем иначе, чем он предполагал.

Он убивает убийцу, после чего попадает в тюрьму. Судья пытается облегчить его участь. Но он отклоняет эту помощь, бежит, потом вешается…

* * *

Смерть начинает гнездиться повсюду. Она не в нас вырастает, она действует куда хитрей. Вырастай она внутри нас, все было бы много проще, потому что тогда это дуэль между ней и твоей волей к жизни. Но она приходит бесшумно, приходит извне. Все больше людей умирают вокруг тебя. Почта приносит все больше писем с траурной каемкой. И все чаще.

Литературно-художественное издание.

Ведущий редактор А. В. Коваленко Редактор И. Е. Посоха Художественный редактор Т. Н. Костерина Технолог С. С. Басипова Оператор компьютерной верстки Ю. С. Симонова Оператор компьютерной верстки переплета П. В. Мурзин Корректор О. В. Селиванова, Т. Н. Семочкина

ЗАО «Вагриус»

107150, Москва, ул. Ивантеевская, д. 4, корп. 1.

Отдел реализации издательства: (495)510-56-09,510-56-10 Электронная почта: vagrius@vagrius.com

Отпечатано в полном соответствии с качеством предоставленного оригинал-макета в ОАО «ИПП «Уральский рабочий»

620041, ГСП-148, Екатеринбург, ул. Тургенева, 13. http://www.uralprint.ru e-mail: book@uralprint.ru

Последний роман Эриха Марии Ремарка.

Возможно — самый крупный.

Возможно — самый сильный.

Возможно — самый трагический… «Возможно» — потому что роман не был закончен: смерть Ремарка в 1970 году оборвала работу над ним.

В архиве писателя остались три редакции произведения и наброски финала, на основании которых была подготовлена посмертная публикация.

В Германии «Обетованная земля» вышла в 1998 году.

ВАГРИУС

Примечания

1

Эллис-Айленд — остров в Нью-Йоркской гавани. С 1892 по 1943 год был сортировочным центром для иммигрантов. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Via dolorosa — путь страданий, крестный путь (лат.). По христианскому преданию, дорога, по которой вели Иисуса Христа на распятие.

3

Тессин — швейцарский кантон на границе с Италией.

4

Tannenbaum — елка (нем.).

5

Маккавеи (с арамейского — молот, молоток) — дети священника Маттафми восстали на защиту истинной веры и отечества от язычников, захвативших Иерусалим (167 год до н. э.). День Маккавеев о них празднуется Русской православной церковью 1(14) августа.

6

They should kill that bastard! — Убить бы этого выродка! (англ.).

7

On rye? — Со ржаным? (англ.).

8

Grazie — спасибо (итал.).

9

Au revoir! — До свидания! (франц.).

10

Au revoir, Monsieur — до свидания, мсье (франц.).

11

Au revoir, Madame— до свидания, мадам (франц.).

12

Эпоха Чжоу — в XI веке до н. э. государство Шань-Инь завоевало племя чжоу. Победители основали одноименную династию, правившую в 1027—256 годы до н. э.

13

Тан — Китайская императорская династия, правившая в 618–907 годы. Мин — династия, правившая в 1368–1644 годы.

14

Хань — одно из царств Древнего Китая. Существовало с 403 года до н. э. по 230 года до н. э.

15

Loganberry (Rubus Loganobaccus) — логанова ягода, гибрид малины с ежевикой.

16

«Королева Мэри» — название океанского лайнера.

17

Битва при Каталаунских полях — в июле 451 года на Каталаунских полях в Северо-Восточной Франции состоялась «битва народов», в которой войска Западной Римской империи разгромили гуннов их союзников во главе с Аттикой.

18

Au revoir, mon cher — до свидания, мой дорогой (франц.).

19

Au revoir — до свидания (франц.).

20

Gossip — сплетничать (англ.).

21

Святой Грааль — в западноевропейских средневековых легендах таинственный сосуд, ради приближения к которому рыцари совершают подвиги.

22

Оберон — герой романтической комедии У. Шекспира «Сон в летнюю ночь» — царь фей и эльфов.

23

Кристобаль Баленсиага (1895–1972) — испанский кутюрье, в начале 1930-х одевал королевскую семью Испании, во время, гражданской войны в 1936 году уехал в Лондон, в 1937 году перебрался в Париж, где открыл Дом высокой моды.

24

Манбоше (Ман Русо Боше, 1891–1976) — первый американский кутюрье, получивший признание во Франции. После оккупации гитлеровскими войсками Парижа, где у него был собственный дом моды, вернулся в Америку.

25

Чермное море — Красное море.

26

Жё-де-Пом — один из выставочных залов Лувра, где была экспозиция импрессионистов, которая впоследствии разместилась в Музее Орсе.

27

Le coup de foudre — как ударом молнии (франц.).

28

D’accordo! — Согласна! (итал.).

29

Лаго-Маджор — озеро на границе Италии и Швейцарии.

30

Полетт Годдар (Полин Марион Годдар Леви, 1911–1990) — популярная американская актриса. В 1958 году стала женой Эриха Марии Ремарка.

31

La drôle de guеrre — «Странная война» (1939–1940) (франц.).

32

Джекил и Хайд — герои романа Р.Л. Стивенсона (1850–1894) «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» (1886), которые олицетворяют две ипостаси одного и того же человека, добрую и злую.

33

Рихард Тауберг (1892–1948) — австрийский тенор.

34

Fausse maigre — обманчивая худоба (франц.).

35

«Хорст Вессель» — гимн нацистской партии в Германии с 1933 по 1945 год.

36

Фьезоле — городок близ Флоренции.

37

Фафнир — в скандинавской мифологии и эпосе дракон, стерегущий клад.

38

Парсифаль — герой стихотворного рыцарского романа Вольфрама фон Эшенбаха «Parsifal» (1198–1210). В основе этого образа идея искупления греха, характерная для средневекового мировоззрения.

39

Duplex — двухэтажные апартаменты.

40

Феликс Цим (1821–1921) — французский художник-пейзажист.

41

Макс Брух (1938–1920) — немецкий композитор и дирижер, профессор высшей музыкальной школы в Берлине.

42

Орест — герой нескольких трагедий древнегреческих авторов (Эсхила, Софокла, Еврипида), а также пьесы Ж.-П. Сартра «Мухи» (1942). Орест — непреклонный мститель, восстанавливающий права своего рода и наказывающий убийц своего отца.

43

«Хорошо темперированный клавир» — два тома прелюдий и фуг И.С. Баха.

44

Mon cher — мой дорогой (франц.).

45

Эжен Буден (1824–1898) — французский художник, предшественник импрессионистов.

46

Артур Кёстлер (1905–1983) — американский писатель и философ. Вики Баум (Хедвиг Баум, 1888–1960) — американская писательница австрийского происхождения. До 1930 года жила в Берлине.

47

Crépuscule — сумерки (франц.).

Content

Ремарк Эрих Мария Обетованная земля

Erich Maria REMARQUE DAS GELOBTE LAND

Эрих Мария РЕМАРК ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

ЗАМЕТКИ И НАБРОСКИ К РОМАНУ «ОБЕТОВАННАЯ ЗЕМЛЯ»

Примечания