День Литературы Газета

Газета День Литературы # 79 (2003 3)

Леонид Леонов, (Из “Журнала бронетанковых войск”, №8, 1946 г.) ЗДРАВСТВУЙ, СТАЛИНСКОЕ ПЛЕМЯ!

Нельзя перечислить в одно дыханье все смыслы, какие заключаются для нас в самом звучании этих двух грозных и полновесных слов: Красная Армия. Ленин стоял у колыбели этого сказочного богатыря, Сталин воспитал его с малых лет и наделил непобедимыми мечом и волей.

Красная Армия есть не только зоркий и бессонный страж народного труда и беспредельных расстояний наших. Она есть на вечные сроки хранитель ленинско-сталинских заветов и верный залог того, что никогда не перестанет звенеть на земле детский смех, произрастать благословенные урожаи человеческих садов и нив, цвести наука и искусство. Кроме того, и это есть проверка всего сказанного выше, Красная Армия — могучий коллективный творец, которому Родина отдала всё лучшее из своих сокровищ и качеств и который из этого создал дивное творение Победы. Особое место в этой великой армии занимают бронетанковые войска.

Наши танки — как бы стальные шипы на мирной розе социалистической индустрии, которые в клочья и до кости рвут неосторожную руку лиходея и вора. Тогда уже поздно уходить от них восвояси: они догоняют, жгут и давят, крошат и бьют, пока, пронзив, не выйдут с другой стороны вражьего тела...

Ныне об этих свойствах броневого кулака Советской державы хорошо осведомлены наши явные и тайные недруги. Не зря при взгляде на этот добротный советский инструмент некоторая зыбкость в коленях рождается у нынешних заграничных гудерианов и беспокойно-блудливая ласковость в их змеиных очах. Нам приятно знать это, и еще приятнее знать, что происходит это не от самовлюбленного бахвальства, которым от стародедовских времен никогда не страдал русский воин, а от подлинной и необъятной силы народной!

В самом деле, из основных видов оружия танки — едва ли не самое молодое детище войны. Пушки гремели и триста лет назад, воздушные разведчики летали и в прошлую мировую войну, и даже дореволюционная российская авиация имела своих прославленных отечественных асов, а танки еще не выползали на страницы военной истории. У нас они родились гораздо позже, чем на Западе, но за эти три десятилетия, из которых не один год ушел на мирную перестройку и созидание нового государства, у нас выросли неслыханные, первые в мире по качеству боевые машины и народилось мужественное племя искусных танкистов...

Оглянись, товарищ, на этот громадный, также вполне символический путь, какой прошла Советская держава! Сравни прежние смешные бронированные тихоходы, которые впервые вылупились на белый свет у Камбре и Суассона и которые можно было застрелить чуть ли не из пистолета, с недавними нашими тридцатьчетверками, чьи безукоризненные красота и резвость неразделимы с непобедимостью в бою!..

Есть, о чем подумать при созерцании советских танков, движущихся перед глазами нашими! Да, у нашей мирной советской алой розы, которую надежно оберегают стальные шипы, имеются длинные корни, уходящие в самые сокровенные глубины народного бытия. Много исполинских усилий и трудового героизма предшествуют появлению брони и мотора. По боевым качествам их и по пропорциональности их соотношений политики оценивают жизнеспособность и будущее страны. И если имена советских танкистов и молодых полководцев-танкистов прогремели во всем мире, если громовое эхо наших танковых залпов не замолкло и до сих пор — это значит, что ты победил, советский народ, и правилен был твой путь доныне. Это значит, что металл твоих гор прочнее прочных, твои конструкторы умнее, искуснее иноземных, и жарче пламя твоих домен и мартенов, твоя индустрия честнее в своих целях, твои рабочие и крестьяне отважнее в бою и труде, твои вожди стократ мудрее и, наконец, воля твоя к победе неизмеримо сильнее, чем у твоего врага...

В этот день мы любовно обойдем вокруг наших танков, смахнем каждую пылинку с их боевых, покрытых шрамами битвы, тел и еще раз подумаем, как и чем умножить их резвость, мощь и неуязвимость в бою. В этот день всенародно поклонимся павшим в боях танкистам-героям и, не хмурясь, взглянем в упор в будущее наше, где в дымах минувшей войны восходит наше солнце. Гляди на этот, идущий впереди танк, который есть твоя мощь, твой гнев, твой труд, твоя овеществленная воля, и радуйся, советский народ! В этом танке сидит твой сын, одних кровей с тобой и с этим броневым металлом...

Здравствуй, стальное сталинское племя танкистов!

Савва Ямщиков АЙ, МОСЬКИ...

Ругать классическую русскую литературу стало у современных культурных деятелей, а особливо у "прогрессивных" писателей, признаком хорошего тона. Чем шкодливее и изворотливее нынешний слагатель слов, тем больше это охаивание напоминает лай беспородной собачонки, сорвавшейся с поводка. Верховодят шабашем "на лысой горе" сочинители образца Витечки Ерофеева. Странички "свободолюбивых" опусов сего графомана еще со времен доморощенного бестселлера под названием "Метрополь" пронизанные всеотдайной любовью к нужникам и воспеванию гениталий, нынче превратились в несусветную похабень, которая вполне тянет на пятнадцать суток милицейского режима. Но вместо общей камеры и метлы для уборки мостовых щедрое наше телевидение, особливо образованнический канал "Культура", предоставляет своему анфантерриблю эфирного времени, как говорится, "от пуза", и тот, стараясь не отстать от подельника по глумлению над "разумным, добрым и вечным" гламурного шоумена Швыдкого-министра, растлевает оттопыренных налогоплательщиков на полную катушку, купаясь в дешевой софитной популярности на виду у истеричных поклонников и поклонниц.

Более солидные и маститые друзья Ерофеева по литературному цеху, несостоявшиеся классики образца Аксенова, Попова, Толстой и иже с ними изгаляются над классиками состоявшимися чуть сдержаннее, хитрее, хотя и не скажу, что умнее. Читать творения российских псевдопоследователей Джойса, Кафки, Камю или самого Пруста может только человек отменного здоровья, имеющий уйму свободного времени и сильно обделенный здравым умом.

У притомившихся от бумагомарания насмешников этих и своя крыша имеется, "Пен-клубом" именуемая. Принимают в элитарную лавочку, строго следуя демократическим канонам, лишь на деле проверенных братков, а презираемым ими авторам с фамилиями Распутин, Белов, Бородин, Балашов, Личутин и тому подобным, дорога в ту малину заказана. Паханом в клубе поставлен несложившийся футболист, ярый поклонник постмодернизма, пролетевший над его верхушками и готовый за интересы модных своих подельников "моргалы выколоть". Подобно играющему в правозащитника многоликому Ковалеву, заступающемуся лишь за чеченских бандитов, российских журналистов с корочками "Свободы" и торговцев закрытыми сведениями российских ученых, наши пенклубовцы и глазом не моргнули, когда на книжных прилавках появилась провокационная брошюрка некоего Войновича, оплевывающая А.И.Солженицына. Не прислушались глухари сии к блистательной и тревожной рецензии И.П.Золотусского, в пух и прах разбившей демократический донос, порочащий человека и писателя, ценой собственной жизни отвоевавшего право "войновичам" существовать вольготно и писать бесцензурно. Молчат воды в рот набравшие литературные витии, когда обильно подпитанные заграничными денежными пособиями шустрые наши культуртрегеры впопыхах лепят в Петербурге мемориал поэту Бродскому. Забыли равноудаленные правдолюбцы, что нет еще в России памятников Пастернаку, Гумилеву, Цветаевой, Ахматовой, да, наконец, великий Тютчев даже бюстика не удостоен. Закрыли глаза юрисконсульты "Пенклуба" на принятое в цивилизованном мире разумное правило фиксировать заслуги деятелей культуры в камне и металле лишь по прошествии полувека со дня кончины. Так пусть не возмущаются литературные горе-демократы, что, руководствуясь теми же принципами вседозволенности, оппоненты их городят рядом с Кремлем музеи Шилова и Глазунова, впервые в истории человечества увековечивая живых "гениев", не успевших занять свои ниши в богатейшем художественном наследии Отечества.

Если литераторы "в законе" позволяют себе глумление над титанами, давшими миру нетленные образцы божественной поэзии и прозы, то почему бы и окололитературным образованцам не поглумиться над трудами тех, кто научил их читать и писать. Изгаляются и гогочут беспардонно, цинично, безнаказанно, ведь мертвые сраму не имут. Уставший от музыкальных свершений и буддистских камланий, некогда выглядевший думающим и стремящимся к познанию прекрасного, Борис Гребенщиков, предваряя каждое свое интервью (а их не счесть) ремаркой о том, что он этот жанр ненавидит, как не терпел его Андрей Рублев (откуда он это знает, а может, прославленный иконописец был человеком разговорчивым), договорился до полного неприятия "Войны и мира". Ни один толстовский образ не мил и даже неприятен утомленному барду, и ничего почерпнуть из сей опостылевшей книжонки он не может. Вспоминаю, как однокурсники Андрея Тарковского рассказывали о миниатюрном своем товарище, вечно носящем под мышкой толстый том любимого романа и старавшемся подражать своему тезке — князю Болконскому. Это и стало одной из причин, что по прошествии длительного для жизни кинопродукции времени на одном дыхании смотрятся "Андрей Рублев", "Иваново детство", "Зеркало"… А вот не прошло и года, и кто теперь вспомнит пошловато глумливый фильм некоего режиссера Учителя, покопавшегося вместе с единомышленниками в исподнем русского классика Бунина.

Как всех этих "учителей" тянет изнанка творческого процесса бессмертных, какими патологоанатомами становятся создатели дешевой клубники. Потрясает то, что сценарий антибунинской картины написала молоденькая девочка Дуня Смирнова. Неужели озлобленный ее папа, несостоявшийся режиссер, исступленно сводящий счеты с советским прошлым, когда избалованный сын номенклатурного родителя купался как сыр в масле, сумел заразить ребенка патологической ненавистью ко всему русскому, к прелестям деревенской жизни, к светлому простору нашей прекрасной земли, к добрым и отзывчивым людям. И вот уже повзрослевшая "лолита" села на кухне с мегерообразной писательницей, как бы породнившейся со славным родом Толстых, и несет на канале "Культура" такие сентенции, что хоть святых выноси. А ведь сколько ее совестливый дед, писатель Сергей Смирнов, принес добра людям, скольким забытым воинам — защитникам нашим — вернул он славные имена и вечную память, так же, как и замечательные актеры Леонов, Папанов, Сафонов и Глазырин позволили заявить капризному ее папе о себе как о подающем надежды режиссере. Но правильно говорится, оставь надежды всяк сюда входящий! Променял отпущенный Богом дар Андрей Смирнов на псевдодемократические ценности, позволяющие плевать в колодец с чистой водой.

"Им можно, а почему же нам нельзя?"— задаются вопросом представители масскультуры и стараются не отстать от передового отряда так называемой интеллигенции. В недавнем телевизионном шоу, где думские депутаты во главе с Жириновским и Федуловым с пеной у рта отстаивали право русского человека материться устно и на бумаге, на трибуну выскочил, словно чертик из табакерки, раскрашенный наподобие туземца с полинезийских островов, Бари Алибасов и подленько, сальненько просмаковал отрывок из записок Пушкина про пресловутый сундук, связанный с Анной Керн. Откуда знать "нанайцу", что есть вещи, о которых нельзя болтать публично, а уж если ты знаешь, кто такой Пушкин, то и вообще держи дистанцию. Нет, несет безграмотного балабошку: "Сам Пушкин позволял себе цинизм, а почему нам нельзя?".

Во-первых, циничным Пушкин не был по Божественному предназначению. Написав молодым "Гавриилиаду", он всей своей последующей жизнью искупал сей грех богохульный и кровью своей смыл прегрешения и человеческие слабости. А самое-то главное, загляни Алибасов в последние исследования пушкинистов — и не стал бы он вспоминать про пресловутый сундук. Не Анне Керн посвятил он строки о чудном мгновении и гении чистой красоты! "Сикстинская мадонна", так потрясшая В.А.Жуковского и восторженно описанная им, а может, и сама императрица Александра Фёдоровна, перед красотой которой тайно преклонялся великий поэт, вдохновили михайловского изгнанника на божественное творение. Поездили бы почаще к берегам Сороти "нанайцы" и большие литературные дяди, впавшие в детство и ставящие мини-памятники зайцам и чижикам-пыжикам — глядишь, что-нибудь поумнее и придумали бы, чем интерпретации непроверенных рассказов и баек, связанных с именем Пушкина.

Покопавшийся в исподнем великого поэта эстрадник Алибасов достоин сожаления, и есть надежда, что, пообщавшись со вдовами великих наших писателей, он еще чему-нибудь научится, ибо наивность и горячность сего эстрадного мустанга, вероятно, поддаются дрессировке. Куда безнадежнее, безысходнее и страшнее будущее писателя В.Пьецуха, посягнувшего в одном из номеров "Литературной газеты" на эксгумацию и препарирование творческого наследия, да и не только его, но и на физиологическое копание в человеческой судьбе Лермонтова. В своем опусе "Тяжелые люди, или Провидение и поэт" сей замысловатый автор берет быка за рога "во первых строках письма своего".

"Нет в нашей литературе явления более загадочного, чем Михаил Юрьевич Лермонтов, во всяком случае, ни один русский писатель не возбуждает столько недоумений, вопросов, предположений под общей рубрикой "если бы да кабы" (а Достоевский, Гоголь, Толстой?— С.Я.). Например, затмил бы Лермонтов Пушкина, если бы он не погиб, как говорится, во цвете лет? (постановка вопроса даже не на уровне детского сада, а, скорее, яслей.— С.Я.) Кабы он не заболел в детстве редкой формой рахита, вышел бы из него гениальный художник в области изящной словесности или нет? Коли Бог время от времени засылает к нам гениальных художников, то почему они так дурно себя ведут (sic!), а есть ли, в самом деле, Бог, если великие поэты погибают нелепо, едва околдовав своих современников, и, как говорится, во цвете лет?".

Первый абзац пространного рассуждения о рахитах и других физических и психических отклонениях Лермонтова мог бы стать для автора и читателя и последним. Все дальнейшие многословные рассуждения — лишь вода в ступе, которую толчет горе-критик, добавляя то соли, то перца, но варево остается невкусной размазней. История болезни Лермонтова, сфабрикованная "румяным" его критиком, состоит из непроверенных обрывков чьих-то мыслей и рассуждений и диагнозом быть не может ни в коем случае. Покопавшись поверхностно еще и в истории отношений поэта с Екатериной Сушковой, оставив бедную девушку "на бобах", писатель-супермен заключает: "Занятно предположить: если бы Михаил Юрьевич был статен и красив лицом или вовсе не придавал значения своей внешности, он вряд ли опустился бы до такой низкой выходки (сознался в том, что не любит и не любил никогда девушку.— С.Я.), хотя, вероятно, поэзия его была бы не столь пронзительна. Впрочем, он был гением, а у них не всё так причинно-следственно, как у нас".

Да, Лермонтов был гением, и, в отличие от Пьецуха, у него всё причинно-следственно, и нет в его жизни и поэзии в "огороде бузины, а в Киеве — дядьки". И не надо "пьецухам" копаться в истории болезни гения, особенно, когда позволяют "пьецухи" задавать вопросы: "Есть ли, в самом деле, Бог?"

Есть Бог, господин Пьецух, и именно от Бога получил свой талант Лермонтов, а не по причине рахита стал великим творцом. Бог сделал тонким художником Тургенева, а не "странная четырехмесячная болезнь", о которой читаем в опусе Вашем. И если Бог отпустил Вам, в отличие от больных Лермонтова, Гоголя, Тургенева, "злюк, интриганов и драчунов" Хераскова, Сумарокова и Ломоносова, Пушкина, с отвращением читающего свою жизнь, невыносимого Льва Толстого, хандрящего Чехова, пьяницы Куприна (список составлен по материалам статьи Пьецуха.— С.Я.), здоровье, так попробуйте написать что-либо приближающееся к творениям пациентов, которых помещаете Вы в больницу для прокаженных. Не стану спорить — в здоровом теле здоровый дух, но судить об этом здоровье можно лишь по результатам духовного горения здоровых его обладателей.

Лет пятнадцать назад на волне пресловутой перестройки отвязанные с поводка демократии некоторые хваткие наши кинематографисты, под шумок свергавшие и оплевывавшие своих учителей, потоптались, подобно носорогам, по фильму "Лермонтов", снятому молодым режиссером Н.Бурляевым. Сколько грязи и оскорблений вылили выдающие себя за прогрессистов громилы на обычную ученическую картину, снятую, может, и робко, но с большим тщанием и пиететом перед ее героем?! В бурляевском фильме были и немалые удачи, и любовное отношение к порученному делу, и даже творческие находки. Но оппонентам во главе с распоясавшимся тогда С.Соловьевым хотелось протолкнуть свое кинопроизведение о Лермонтове, чей сценарий очень созвучен с пьецуховской патологоанатомией и копанием в чернухе окололермонтовских исследователей. Соловьев оторвался тогда на пошлейшей "Ассе" и разноцветных "Розах". Результат тлетворных этих однодневок не замедлил сказаться. Сколько оболваненных юнцов испытали на себе гниль и пустопорожность болтливых тех кинолент. И когда сейчас Соловьев в средненькой картине "Нежный возраст" ставит вопрос, кто довел детишек наших до уровня мышления "милых жоп" и наркоиглы, то пусть ищет ответ на него в предыдущем своем творчестве. Нечего было копаться ему и ближнему кругу в проблемах, был ли Ленин грибом и юродствовать на горе русского народа. Ленин был врагом всего Божественного и разумного и сумел отравить своей идеологией не одного Соловьева, но и людей более стойких духом, да поддавшихся на приманку разрушительных идей, привнесенных в Россию иноверцами.

Патологоанатомический опус Пьецуха, к удивлению моему, появился на страницах "Литературной газеты". Каждой своей мыслью и способом изложения просится сиё сочинение в анналы "Московского комсомольца", любящего попотчевать своих читателей тлетворной пищей. "Литературная газета", радующая последнее время замечательными выступлениями Скатова, Пороховщикова, Ципко, Кивы, Бархатова, Басинского и других думающих авторов, напрасно проявляет плюрализм, печатая Жуховицких, Пьецухов и других модных говорильщиков. Про них хочется сказать: "А вы, друзья, как ни садитесь, всё в музыканты не годитесь".

Владимир Бондаренко РАЗБЕГ В ГРЯДУЩЕЕ

Павел Филонов — художник революции. Но, как всякий настоящий художник,— он еще и творец революции. У меня есть его удивительные фотографии. Где он, комиссар Румынского фронта, ведет заседание ревсовета. Какие они принимали решения, какие выносили приговоры — мы уже не узнаем. Но их лица пропитаны революцией. Я хорошо знал сестру Филонова, Евдокию Николаевну, часто ночевал у нее на Невском в маленькой комнатке. Разбирал архив, наслаждался картинами. С тех юношеских лет запомнил завещание Павла Филонова: "Всё свое творчество завещаю своему государству, своей родине. Запрещаю что-либо продавать за границу… Мое искусство принадлежит народу". Сегодня именно Павла Филонова разворовали всего. Зритель, в каком бы Лувре или Метрополитене, в какой бы частной коллекции самого уважаемого лица ты ни увидел работу Павла Николаевича Филонова,— знай, это своровано у тебя лично или это грубая подделка. О завещании Филонова знали все искусствоведы и в России, и на Западе, и тем не менее продолжали и продолжают воровать. Сегодня он вновь со своим максимализмом восседал бы в ревтрибунале и расстреливал всех заворовавшихся художников. "Дай мне высшую меру, комиссар Филонов!"— когда-то призывал Андрей Вознесенский. Думаю, сегодня он бы точно дал разжиревшему поэту-буржуа высшую меру за то, что он отказался от своих же стихов:

Был ветр над Россией бешеный.

Над взгорьями городов

Крутило тела повешенных,

Как стрелки гигантских часов!

А ты по-матросски свойски,

Как шубу с плеча лесов,

Небрежно швырял Подвойскому

Знамена царевых полков!

Он никогда никому не прислуживал. Он был максималист. Никогда в жизни не продавался, и если он писал портрет Иосифа Сталина, значит, Филонов чувствовал тот мистический Разбег в Будущее, который предопределял вождь государства.

Владимир Бондаренко

Владимир Высоцкий МОЯ КЛЯТВА

Опоясана трауром лент,

Погрузилась в молчанье Москва,

Глубока её скорбь о вожде,

Сердце болью сжимает тоска.

Я иду средь потока людей,

Горе сердце сковало моё,

Я иду, чтоб взглянуть поскорей

На вождя дорогого чело...

В эти скорбно-тяжёлые дни

Поклянусь у могилы твоей

Не щадить молодых своих сил

Для великой Отчизны моей.

8 марта 1953 года

Владимир Винников ВЫМИРАНИЕ

Россия вымирает... Это утверждение давно уже стало общим местом в оппозиционной публицистике, да и в сознании каждого жителя нашего Отечества. Но вымирание означает не только количественное сокращение населения. Оно — и это самое страшное — неминуемо означает и качественную деградацию общества, резкое сужение и обмеление нашего культурного пространства. Похоже, сама, если можно так сказать, экология отечественной культуры меняется необратимо. Нужны доказательства тому?

ОПОЗДАВШАЯ ПРАВДА

КРЕСТ БЕСКОНЕЧНЫЙ. В.Астафьев —В.Курбатов. Письма из глубины России / Сост., автор предисловия Г.Сапронова. Послесловие Л.Аннинского — Иркутск: Издатель Сапронов, 2002, 512 с., 5000 экз.

"Лукавец Розанов в свое время заметил, что дороже всех литературных достижений, с его точки зрения,— чемодан старых писем. В его время это казалось вызывающим парадоксом. В наше время это почти неопровержимый факт словесности",— пишет в своем послесловии к этой книге Лев Аннинский. А в копирайтах ее существует запись: "В.П.Астафьев, наследники". Что бы любой из нас ни думал про ставшего классиком при жизни и переставшего быть классиком при жизни Виктора Петровича Астафьева, его творчество и его биография представляют собой не только значимый элемент отечественной культуры. Нет, Астафьев объясняет собой очень многое: и горбачевскую "перестройку" с ельцинской "демократией" в том числе. Он не просто значим, он — знаков. И если, например, я с горечью (а кто-то, наверное, и с радостью) читал его поздние "откровения" о войне, то ведь тогда не один же Астафьев "дал себе волю".

"Литература про "голубых лейтенантов" и не менее голубеньких солдат, романтизировавшая войну, была безнравственна, если не сказать круче. Надо и от ее пагубных последствий отучивать русских людей, прежде всего этих восторженных учителок наших, плебейскую полуинтеллигенцию, размазывающую розовые слезы и сладкие сопли по щекам от умиления, так бы вот и ринулись она или он в тот блиндажик, где такая преданность, такая самоотверженная любовь и дружба царят... Носом, как котят слепых, надо тыкать в нагаженное место, в кровь, в гной, в слезы — иначе ничего от нашего брата не добьешься. Память у россиян так коротка, сознанье так куце, что они снова готовы бороться с врагами, прежде всего унутренними. Не успев возродиться при попустительстве вчерашних партократов, современные перерожденцы уже вякают: "Мы скоро вас перевешаем!" Нас?! А потом друг дружку. Если они, как Наполеон, пусть и ненадолго придут к власти — России конец, всему тогда конец, и им — этой заразе, навязавшейся на российское тело, тоже конец, но уж с такими последствиями, от которых и мир может содрогнуться и рассыпаться в прах" (В.Астафьев, письмо от 11 февраля 1993 г.).

Разве не видна здесь полная перекличка с его осенним, того же года заявлением: "Безответственность, ослепление властью, желание захватить власть, вернуть тоталитарный, "свой" режим — вот как я охарактеризовал бы то, что происходит на вершине, где шумит, машет руками и нервно дергается наша верховная власть.

Народ за Президента. Страна за Президента. Все мы нуждаемся прежде всего в стабилизации обстановки. Надо сев начинать, а наш Верховный Совет, подогреваемый интриганами, рвущимися к власти, сеет смуту вместо хлеба и не может ее не сеять, потому что среди депутатов больше половины — затаившиеся и явные коммунисты, всегда бывшие главными смутьянами в стране и в мире. Вот навязалась на нас нечистая сила! Ее в дверь выгонят, она в окно лезет..." (цит. по: "Москва. Осень-93. Хроника противостояния".— М.: Республика, 1995, с.3).

Тогда ведь многим, очень многим казалось, что всё зло — в коммунизме, что мы семьдесят лет жили неправильно и оттого — все наши беды, а стоит только развернуться в обратную сторону — тут-то и начнется прекрасная, правильная жизнь.

Кнут Гамсун, великий норвежский писатель, поддержавший нацистов, тоже думал о новых путях для своего народа и для всего мира...

"Завтра рано утром улетаю в Москву и оттудова 6-го утром — в Брюссель, на конгресс творческой интеллигенции Европы (кто-то вспомнил обо мне и замолвил слово). Поеду, встряхнусь, побеседую с умными людьми..." (В.Астафьев, письмо от 3 октября 1997 г.). А ведь ровно, ровно четыре года прошло... Не помнит, не хочет и не может помнить.

И последние, предсмертные строки:

"От Виктора Петровича Астафьева.

Жене. Детям. Внукам.

Прочесть после моей смерти.

Эпитафия.

Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно.

Ухожу из мира чужого, злобного, порочного.

Мне нечего сказать Вам на прощанье.

Виктор Астафьев".

"Мы уже не узнаем тайны этого текста, не найдем объяснения боли, продиктовавшей его. Но если слышим полноту этой горячей, страшной, высокой, по-русски невыносимой и по-русски же прекрасной жизни, то не смеем делать эту мимолетную, порывистую и не зря сокрытую им запись итогом жизни",— пишет Валентин Курбатов. Мы-то — не смеем, Валентин Яковлевич. Бог правду видит, да не скоро скажет, гласит русская пословица. Страшна она, эта опоздавшая правда, о которой сказано такое: "Иногда я думаю, как было бы замечательно во время какого-нибудь собрания "единомышленников" в писательстве вдруг разом явить на небесном экране рентген их действительных отношений в переписке с друзьями. Открылась бы совершенно новая история литературы — сложная, драматическая, необыкновенно интересная и в определенном смысле более точная и справедливая, чем ее публичный вариант. И, может быть, она однажды научила бы нас, что было бы выше и благороднее говорить вслух то, что скрыто по конвертам, не страшась обидеть близкого человека и не смущаясь тем, как это перетолкуют другие, потому что эти другие были бы так же открыты миру.

Да только всё это утопия. И современная история всегда будет делиться на дневную и вечернюю, кабинетную и кухонную, и всегда мы будем говорить одну половину фразы в одном обществе, а другую — в другом. Если только не решимся пойти в святые и юродивые. Конечно, время потом всё расставляет на свои места. Писатели уходят, переписка и дневники публикуются, и новый историк не без иронии переписывает сложившуюся историю. Да ведь это потом, когда уже участников нет. И что тогда в ней, в этой опоздавшей правде, когда на дворе уже происходит своя, точно такая же двойственная жизнь?" (В.Курбатов, из предисловия к книге).

"Меня же не переделаешь. Я всё время говорю то немногое, что чувствую, и не оглядываюсь на профиль издания, потому что знаю — единственный способ образумить тех и других одинаково нечистых, положим, "Литературную газету" и "День" (а я печатаюсь у тех и у других с одними взглядами) — это говорить третью правду, которую некогда проповедовал Волошин: "молиться за тех и за других", потому что среди читателей того и другого направления есть просто люди, котоые хотят слышать обычный голос "из хора", и с ними надо говорить на человеческом языке. Вы думаете, меня одни "фашисты" используют, нет, вот и Егор Яковлев в "Общей газете" премию дал за церковные статьи. Впрочем, это я как будто оправдываться начал..." (В.Курбатов, письмо от 23 февраля 1994 г.). Правда: первая, вторая, третья, — у каждого своя. А истина?

НЕДОВОЛЬСТВО

Сергей ЕСИН. На рубеже веков. Дневник ректора.— М.: ОЛМА-ПРЕСС (серия "Эпохи и судьбы"), 2002, 638 с., 3000 экз.

Что бы сами писатели ни говорили о побудительных причинах писания и — особенно — публикации своих дневников, не могу отделаться от впечатления, что за всем этим многоцветным фейерверком скрывается такая простая и немного печальная вещь, как примысливание собственного читателя. "И с отвращением читаю жизнь свою", или с каким-то другим чувством (гордостью, например) — уже не столь важно. Важен сам факт отстранения автора от собственной жизни и собственного художественного творчества. Поэтому дневник — жанр настолько же страстный, насколько и рассудочный. Движения души в нем не то чтобы полностью открыты, но идеальны для автора. Ну, скажем, как макияж у женщины: вот такой я хочу и умею быть. Дневники — письма самому себе в пространстве и во времени.

Понятно, что в нынешней ситуации, когда отечественная литература по целому ряду причин потеряла своего массового читателя, жанр дневника оказался весьма и весьма кстати. Очевидный недостаток читательского количества приходится компенсировать столь же очевидным повышением читательского качества. А уж кто лучше прочтет и поймет Гусева, чем сам Гусев? Или Есина — чем сам Есин?

Повторюсь, проблема здесь — не в недостатке востребованности того или иного автора, а в их явном или скрытом недовольстве самим качеством своей востребованности. "Зачем я всем этим занимаюсь, ради чего?.. Толкаю этот институт, как старую со скрипом телегу. Я ведь точно знаю, что ни слова благодарности не получу, большинство народа даже не понимает, чем я занимаюсь". И рядом: "Умерла Уланова... Как мельчает наш мир искусства!" Кто бы с вами спорил, Сергей Николаевич?.. И мельчает, и вырождается. Министр культуры, нашей с вами культуры — Михаил Ефимович Швыдкой. Ну, представьте себе встречу Швыдкого с Пушкиным, скажем, или с Блоком, или с Шолоховым. Подал бы хоть кто-то из них руку нашему нынешнему министру, или поговорили бы так, без лишних церемоний?

Вот, наверное, зачем нужен ваш воз, который, слава Богу, и ныне там: на Тверском бульваре, 25.

ЩУКА В РЕЧКЕ

Владимир БУШИН. Гении и прохиндеи.— М.: Алгоритм, 2003, 464 с., 3000 экз.

Признаюсь: иногда я, которому Владимир Сергеевич в деды годится, воспринимаю его как своего ровесника. Вот уж кто — вечный "энфан террибль", ужасный, чудовищный ребенок, устами которого обычно говорит истина. Это — своего рода дар, не менее редкий, чем, например, дар пророчества. И не менее опасный для его обладателя, не говоря уже про окружающих. В нашем культурном пространстве Бушин давно исполняет функции той самой зубастой щуки, которая не дает дремать карасям и прочим премудрым пескарям любой партийно-политической расцветки. Бушин невыносим и необходим, порой бывает чрезмерен, но никогда не бывает скучен.

В этот сборник, составленный, видимо, самим автором, вошли и его всем памятные статьи ("Он всё увидит, этот мальчик", "Кушайте, друзья мои! Всё ваше..."), и работы последних лет. Владимир Сергеевич Бушин особенно хорош, когда дело касается нашей так называемой творческой интеллигенции с ее непреходящим лакейством: "Чего изволите?"— и сопутствующей этому ценному качеству смердяковщиной. Конечно, многим из них весьма к лицу галуны "властителей дум" и "совести нации", да и подлинным "хозяевам жизни" невыразимо приятно иметь в услужении за своим сырьевым столом подобные псевдо-значимые фигуры. По этому поводу вспоминается известный эпизод, когда Гусинский "угощал" своих гостей прямым телеэфиром Евгения Киселева, "предсказывая" собравшимся, что именно тот произнесет в каждое последующее мгновение. И, надо заметить, просто упивался этим всероссийским представлением, словно заправский театральный режиссер. Каковым, собственно, и являлся до своего назначения в олигархи.

К подобной звездной братии (звездобратии) с ее, как правило, специфическими свободами Бушин просто беспощаден. Его едкий сарказм, словно "царская водка", испытывает пробу материала, из которого изготовлены все кумиры нашей "демократической общественности": Солженицын и Растропович, Лихачев и Окуджава, а также многие другие,— имя им легион. И зачастую оказывается, что золотце там еще то... И не только там, впрочем.

"Ни в одной демократской газете я не читал, ни от одного либерального подонка не слышал такого поношения русской литературы, такой злобной клеветы на советское время, такого захлеба о фашистских нибелунгах, что встречаю то и дело либо в "Нашем современнике", либо в "Завтра", либо в "Дне"..." Одним словом, "Платон мне друг, но истина дороже".

Понятно, что в адрес Бушина летели, летят и будут лететь не одни только цветы. "Какою мерою мерите, такой и воздастся вам". Нередко взятую автором функцию потрепанные им караси объясняют его собственным творческим бессилием и завистью: мол, сам ничего путного создать не может, вот и критикует других, не переставая. Плохой, получается, гений Владимир Сергеевич? Неполноценный, прохиндеистый какой-то, да? Вот если бы к его критическому дару да шолоховскую художественную мощь...

Золотые-позолоченные мои, да где вы были бы тогда со всем вашим нынешним творческим авторитетом? Тогда Бушин, как Пушкин, вообще был бы "наше всё". А если наши недостатки действительно суть продолжение наших достоинств, то с абсолютно гениальным В.С.Бушиным находиться рядом было бы еще невозможнее, чем с нынешним. Так что не гневите Господа и принимайте дары Его кротко.

А если серьезно, то без таких матерых щук — и речка не речка. Уж на что сложным человеком была та же Татьяна Михайловна Глушкова, а действительно — с ее уходом что-то закрылось в нашем культурном пространстве, какая-то неповторимая краска мира исчезла. Даже самым ярым бушинским недоброжелателям, если Владимира Сергеевича вдруг не станет (все под Богом ходим), будет его не хватать. А потому — долгих лет жизни и новых творческих свершений!

ОДЕЙЧАВШИЙ “ИНТЕЛЛИГЕНТ”

Марк ДЕЙЧ. Коричневые.— М.: ТЕРРА —Книжный клуб, 2003, 432 с., тираж не указан.

Предисловие под заголовком "Смертельная опухоль" к этой книге бывшего сотрудника радиостанции "Свобода" написал не кто-нибудь, а сам Александр Николаевич Яковлев, академик, буддист и прораб перестройки, по совместительству заведовавший вопросами идеологии в ЦК КПСС. Трогательное единство. "Носители власти, то есть чиновники, а вовсе не народ, как это гласит Конституция,— это в большинстве своем бывшая партийная и государственная номенклатура, которой гораздо ближе авторитаризм, чем демократия",— пишет автор, ни сном ни духом не относившийся к "номенклатуре" даже в бытность свою членом Политбюро. И продолжает: "лет семь назад группа энтузиастов, еще не потерявших романтические чувства надежды, создали оргкомитет по созыву Всероссийского антифашистского конгресса, на котором имелось в виду ясно сказать (да, человек — это стиль!— В.В. ) об опасности, нависшей над страной. Поскольку я был избран представителем (так в тексте.— В.В. ) этого комитета, я обратился с письмами к тем людям, теперь их зовут олигархами, которые могли бы взять на себя финансовые расходы по проведению Конгресса. Мы, в Комитете (здесь уже с большой буквы.— В.В. ), исходили из того, что эта категория людей (олигархи?!— В.В. ) станет первой жертвой фашизма. Увы, политическая и нравственная слепота нарождающейся буржуазии победила, ответов мы не получили".

На мой взгляд, речь идет вовсе не о какой-то "политической слепоте" указанной академиком категории граждан РФ, а совсем напротив — о том, что они ситуацию видят насквозь и прекрасно понимают, что никакого фашизма в российском обществе нет и не будет. Они прекрасно понимают, откуда "растут ноги" у подавляющего большинства праворадикальных организаций, борьба с которыми просто необходима для всякого уважающего себя "демократического государства". И именно это "демократическое государство", а вовсе не пресловутые фашисты, когда понадобилось, отобрало у олигархов их любимых "телепузиков" — без всякого антисемитизма и ксенофобии.

"Вот уж поистине — история бьет своим безжалостным копытом по головам дураков и равнодушных",— сокрушается А.Н.Яковлев. Уж не самокритикой ли занялся? Нет, не похоже. Но пассаж насчет "безжалостного копыта истории" — просто шедевр агитпропа. Интересно, в облике какого конкретно животного представляется/является нашему буддисту история: парно- или непарнокопытного? Или — того самого существа, что не к ночи будь помянуто? До чего увлечение общечеловеческими ценностями доводит...

Теперь совсем чуть-чуть о самой книге. Это избранное Марка Дейча на тему "русского фашизма" (плюс "фашизма" президента Беларуси Александра Лукашенко). Автор ссылается по этому поводу на авторитеты Виктора Петровича Астафьева, Уинстона Черчилля и Адольфа Гитлера. Никаких сомнений по поводу собственных взглядов не испытывает. Переход с радиостанции "Свобода", которую финансировало ЦРУ, в "Московский комсомолец", который, будем считать, финансируют исключительно близкие души — одейчавшие читатели (и рекламодатели) из числа бывших советских интеллигентов, дался совершенно безболезненно. "Тутошний я. Коренной москвич. Родился на Арбате, у Грауэрмана. Гражданство никогда не менял. И не надейтесь". Это, наверное, надо понимать так, что в год своего совершеннолетия, лет тридцать-сорок назад, сразу получил на руки паспорт не СССР, а Российской Федерации. Для борца с русским фашизмом нет ничего невозможного.

Игорь Тюленев ВЕТКА ОМЕЛЫ (О поэме Юрия КУЗНЕЦОВА “Сошествие в ад”)

Мне повезло, может быть больше чем иным читателям этой поэмы. Ее мне читал сам автор за месяц до публикации в "Нашем современнике". Не потому что я такой особенный или знаю Юрия Поликарповича лучше других... правда я у него учился в Литинституте, но как говорится, мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь. Совсем нет, просто я оказался в нужное время в нужном месте. Так что, господа поэты, прошу не завидовать поэту, живущему в провинции, но узнавшему об этом явлении Литературы раньше москвичей. Ну, что было, то было...

А сейчас серьезно. Поэма действительно великая — наверняка лучшее из того, что поэт написал за все годы своего творчества. Кто внимательно прочитает поэму, тот, конечно же, поймет, что вся жизнь поэта была посвящена лишь титанической подготовке к написанию этого шедевра!

Журнал с поэмой уже несколько месяцев лежит на моем письменном столе. Журнал давно растрепался от постоянного перелистывания страниц, как волосы женщины от мужских ладоней, но глаголы не затерлись, а, наоборот, приобрели четкую форму, как стальная отливка после того, как металл уже перестал плескаться, остыл и успокоился, сконцентрировав всю энергию плавки внутри слитка.

Русская поэзия должна оторвать свою толстую ленивую задницу от многочисленных колен набежавших на Москву за последние десятилетия князьков и царьков. Выдернуть из ушей, как серные пробки, "трели соловья" и упасть перед Ю.Кузнецовым на колени! Потом уж по-бабьи можно сморкаться в платок или реветь белугой, но сначала — упасть на колени!

А как откликнулась (мать ее так) наша патриотическая интеллигенция? А никак. Она занята новыми распрями... между собой. Бей своих, чтоб чужие боялись. Как написали мне в недавнем послании из Москвы: "Дело в том, что эта распря у патриотов вступила в новый виток: "вдруг" оказалось, что Вадима Кожинова любили и уважали отнюдь не все! Теперь патриоты, ясное дело, осаждают все редакции, кроме "НГ-экслибрис" и "Литературных вестей", всем надо высказаться по этому поводу".

А мне глубоко плевать на эти мелкие распри! Не это главное сейчас. А главное сейчас — понять это планетарное явление, невольными свидетелями которого мы оказались. Я говорю о поэме Юрия Кузнецова:

Свет перед нами летел над волнами эфира

Мне открывалось иное сияние мира

Полный восторга и трепета я произнес:

— Мы над Землей?

— Над Вселенной! — ответил Христос...

А круче уже никто не скажет. Кузнецов — Первый!

И как бы не ерничал Ю.Лопусов в своей (надеюсь, дружеской) эпиграмме на Ю.Кузнецова:

Язычник по натуре и манере,

Он обратил свой взор к Христу и вере.

Теперь в поэзии всемирной два гиганта:

Ю.Кузнецов и чуть поменьше — Данте.

В одном нрав Лопусов, что теперь Юрий Кузнецов, по написанию этой поэмы, стал столпом мировой поэзии! А в нашем дорогом Отечестве своим трудом поэт всколыхнул почти забытый жанр — поэмы. Ведь кроме "Василия Теркина" А.Твардовского никаких других поэм наш народ читать не заставишь...

Поэт мощен и грозен, как олимпиец. Что ему досужие слухи и мнения современников:

Ночью вытащил я изо лба

Золотую стрелу Аполлона

Одним из первых олимпийский глагол в Кузнецове заметил один из лучших русских критиков Владимир Бондаренко: "Для меня Юрий Кузнецов один, быть может, последний олимпийский поэт. Он идет не то чтобы от русской национальной традиции, а скорей от Древнего Рима и Древней Греции..."

Очень точно сказал далее Бондаренко и о предыдущей поэме Юрия Кузнецова "Путь Христа". Путь Кузнецова ко Христу во многом идет через восприятие олимпийских богов, через восприятие Зевса. Для традиционного христианского ортодоксального взгляда это непривычно. Вроде бы Владимир Бондаренко предупредил народ, подсказал, чтоб поменяли одни мерки на другие... ан нет! Читаю статью Н.Переяслова о поэме Кузнецова "Сошествие в ад", которая вызвала у автора статьи наибольшее количество размышлений, и во что же вылились эти размышления?.. В обвинение в "откровенной" ереси и "закоренелом" материализме. С высоты Православного негодования (а кто поднял на эту высоту критика, я не знаю) Переяслов раскладывает поэму на голливудские эпизоды, а некоторые герои поэмы напоминают ему кадры из американских же фильмов про Робокопа и Терминатора. В этом тяжелом случае я бы посоветовал критику поменьше смотреть американские боевики и побольше читать русские былины и мифы Древней Греции. Нельзя быть православней православного! Я ведь тоже по менталитету православный человек. И меня раздражает, когда юноши начинают вещать, как "оракулы". Конечно миром правят молодые, но, когда состарятся,— заметил Б.Шоу. Мы более семидесяти лет не говорили о Боге, нам-то как должно быть интересно... ан нет!

Глупо поучать Кузнецова, он ведь не советский октябренок, готовый слушать всех и вся. А Николаю Переяслову я бы по-товарищески посоветовал еще не один раз прочитать поэму, постараться вникнуть в ее спрессованный, высококультурный пласт и понять то, что услышал.

Но, к сожалению, русские люди пока не услышали своего поэта, который только одними глаголами расправился с ее врагами.

А представим на миг, что поэт ТАКОГО уровня родился в другом государстве, у другой нации, с ТАКОЙ поэмой? Все бы крупнейшие библиотеки страны стояли на ушах, в школах и вузах проходили бы многолюдные конференции, люди бы спрашивали друг у друга, где можно купить поэму, а на всех экранах TV — мэтр, сняв пиджак, читал бы свои стихи народу...

А ведь у Пушкина и Лермонтова нет ничего подобного. Данте? Но у него местечковые замашки — в ад он загнал в основном своих личных врагов, а Вергилий у него за экскурсовода...

У Кузнецова же грешники, брошенные в бездну — представители всех эпох и народов. Правда, наши критики вменяют автору в вину, что своей собственной волей он загнал в ад на вечные муки и Ивана Грозного, и Иосифа Сталина, и Павлика Морозова, и Эйнштейна... Возьмем хотя бы последнего — не напор поэмы определил ученого в когорту грешников, но собственный жизненный путь и поступки Альберта.

Если не врет "всемирная паутина" и размещенная там "Книга судеб", то Эйнштейн не только "попался на атомной бомбе", но и на письме, адресованном Адольфу Гитлеру в 1934 году совместно с другим грешником Томасом Манном — в защиту немецких педерастов. А человечество помнит, что сделал Господь с Содомом и Гоморрой! До сих пор где-то хранится высушенный мозг Эйнштейна— кто-то, видимо, надеется увидеть гениальных клонов, забывая, что у Альберта от двух женщин уже были дети-дебилы, которых он забыл. Ну, так где ему быть, в раю или в аду? Жалко, конечно, Павлика Морозова, дитя ведь еще, но предал отца. Сказано — возлюби отца, как Меня Самого... А значит, пример моей пионерской эпохи — предал и Господа Бога! Где ему быть? А его горячие головы готовы причислить к лику святых. Нельзя, братцы, быть такими добрыми за счет уже наших детей и внуков, которые робко начинают заглядывать в церковь. Лучшее, что они могут сделать,— это отшатнуться от таких "героев", худшее — повторить их "подвиги".

В аду нет надежды! А в поэме Кузнецова есть. И поэт прав. Ибо вечные муки все-таки искупают хоть маленькую частичку огромного греха. О Сталине написано так:

Все-таки Бог его огненным оком призрел:

Раньше но плечи, теперь он по пояс горел.

Об Иоанне Грозном:

Очи смежив, он сидел на обугленном пне,

Крепко стонал и дремал временами во сне.

Прежде по плечи горел, а теперь по колени...

Надежда остается! Но только не у предателей Отечества. Шведский прихвостень Мазепа, немецкая сука — Власов, рязанский князь Олег, князь Курбский "аки пес смердящий",— измена не прощается и адом, не зря и муки у них всех одинаковы, в назидание грядущим изменника хочу привести эти муки полностью:

... и вечные муки,

К черному солнцу вздымал он дрожащие руки,

Мрачно молился, не видя уже ничего.

Падали руки, за горло хватая его.

Так на огне и держали обвисшее тело

На посрамленье души, и оно закоптело.

Дым через уши валил из спинного хребта

Черный язык вылезал, как змея, изо рта

Что происходит?— мой спутник поверил едва ли.

Это предатель, — сказал я в глубокой печали.

— Русский предатель. Он душит себя самого.

Так принимает он казнь не от мира сего.

Пускай задумаются нынешние изменники — калугины и резуны, что их ждет ТАМ... Не зря в аду оказались и авторы "расстрельного письма", забывшие заповедь: "НЕ УБИЙ!" Они — не личные враги Юрия Кузнецова, как в случае с Данте, а враги моего Отечества и Небесной России. Скольких Господь уже зачеркнул своим пером, а? Грех предательства наказуем.

Много в поэме прекрасных женских образов. Начну с праматери, с Евы:

Тут я услышал, как Ева Адаму сказала —

Этот живой! — и, стыдясь, на меня указала.

Тут я заметил, как сильно смутилась она

Так и осталась в ней дева на все времена

Так и стоит, прикрывая одною рукою

Белые горы, а темный пригорок — другою.

Как целомудренно поэт коснулся образа Евы, одним лишь намеком показав ее прекрасную наготу. У иного это бы получилось и грязно, и пошло... А как написана сцена страстных любовников, сгоравших от страсти когда-то на земле, а теперь горящих в двух кострах: Жанны д'Арк на одном и барона Жиль де Рэ на другом,— того самого барона, известного еще и под именем Синяя Борода:

О, как близки! Дай же руку во имя любви!

— Руку и сердце!— рыдала она в забытьи.

Тщетно друг к другу тянули они свои руки:

Не сокращался никак промежуток разлуки.

Ногти на пальцах горели — и змеи огня

Их удлиняли, горячую память храня.

Только их блики встречались во тьме промежутка

И целовались, как голуби, кротко и жутко.

Не менее сильные сцены у Грозного и Анастасии, Тютчева и Денисьевой, чтоб полностью получить, как пишут московские критики, "настоящее эстетическое наслаждение" — нужно всё прочитать самому, своими глазами.

Пронзительные строки о любви. А что может быть божественнее ее? Человек-Христос одарил их такими дарами? Нет, но Бог Христос!

И Он же автору:

И начертал карту ада горящим перстом

Прямо на воздухе. Вот она Божия милость!

Звездная карта мерцала, горела, дымилась...

И автор поймал левой рукой часть карты, которая уместилась в ладони и... этого хватило, чтоб пройти всего лишь через маленькую часть Бездны и написать Великую поэму о ней! Хочу еще сказать и о мистическом образе, скрывающемся в зеленой ветке омелы:

Молнии злобы Христа оперили, как стрелы,

Он их стряхнул — и зеленую ветку омелы

Бросил в противника острым обратным концом.

Пал Сатана на колени и рухнул лицом...

Ветка омелы встречалась уже нам однажды в предыдущей поэме Ю.Кузнецова "Путь Христа". Но мало кто знает, что это растение, растущее между небом и землей и не имеющее своих корней, являлось самым разрушительным оружием еще в скандинавских сагах. Вот из какого культурного пласта вырвал ее автор, разрывая другие.

Мне показалась, что поэма Ю.Кузнецова "Сошествие в ад" — как та зеленая ветка омелы, брошенная поэтом на главном ристалище в наших врагов. И которая их поразила, как нечистую силу в поэме, сбила с ног и ткнула мордой в грязь действительности. Жрите ребята-демократы, давитесь, глотая свои плоды разложения. И уже во веки веков — вы и ваши дети будут гнить вместе в этой яме под названием ад. В которую смел вас — русский поэт Юрий Кузнецов.

Когда пишут ныне необоснованно растиражированные Мандельштам, Пастернак или Бродский — виден глазомер, ум и стопка русских литературных словарей. Но нет глубинного живаго русского языка. Который им, к сожалению, по какой-то причине недоступен. Если почитаешь их стихи спокойно, без газетно-журнальной мишуры — скажешь, что эти стихи писали люди, но не гении... Когда же пишет Юрий Кузнецов, то стихи его вздымаются, как планетарные валы мировой истории. Кипит на гребнях волн суть и бытие поэта, всё: знание, язык, душа и сердце — сконцентрированы для точного удара способного пробить Вечность!

Так бьют чемпионы мира по боксу. Сперва, опираясь на всю правую стопу, резко пошло бедро, закручивая корпус, затем, набирая скорость, плечо выбрасывает пока еще расслабленную руку и только в последний момент завершения удара вся сила телесная сходится в стальном кулаке, который сметает всё на своем пути. То же самое происходит и с духовной силой поэта.

Поэма неисчерпаема. В ней заложено развитие грядущих поэтов. Которые, вспорхнув с ветвей этого могучего Древа, разнесут по миру семена-образы. А наиболее талантливые и могучие станут прорастать сразу от корней, разламывая спрессованную каблуками поклонников и почитателей поэта Русскую землю.

Хотя мэтр говорил мне, что эта поэма москвичам не по зубам, думаю, что он ошибался. Найдутся в белокаменной умы, которые напишут и лучше меня, и глубже, и может быть даже — борозду испортят.

Татьяна ГЛУШКОВА. ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

Издательство "Ладога-100" представляет

Татьяна ГЛУШКОВА.

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

(Летопись дальнего детства)

М.: Ладога-100, 2002, 464с., с ил.

(серия "Русская Традиция").

Предисловие Николая Лисового.

Новая книга знаменитого российского поэта и литературоведа Татьяны Глушковой (1939-2001) автобиографична. Она охватывает период с 1943-го (освобождение Киева от немцев) по 1953-й год (смерть Сталина).

Вместе с тем, это художественное произведение, воссоздающее живой портрет Эпохи. Задуманная как "летопись дальнего детства", книга вобрала в себя рассказы, каждый из которых является завершенным произведением и одновременно главой большого повествования.

Можно сказать, что главный герой этой книги — Родина, Россия — вместе с родным, бесконечно дорогим для Т.Глушковой и нежно любимым ею Киевом, который она никогда не звала своей "малой родиной". Родина для нее всегда была большой "в каждой своей точке, крепко вписанной в космос СССР".

Полностью цикл "После Победы" публикуется впервые.

Адрес издательства "Ладога-100":

127030, Москва, пер. Чернышевского, д. 5, корп, 1. оф. 01.

(095) 284-3591, 971-4733, e-maiI: Iadoga-100@nm.ru.

Станислав Куняев НО ИСТИНА ДОРОЖЕ...

Щедрое наследство оставил после себя Вадим Кожинов. Кроме книг о поэтах пушкинской и тютчевской плеяды, о поэзии Николая Рубцова, о великом Федоре Тютчеве, он в последнее десятилетие своей жизни переосмыслил и древнюю, и новейшую эпоху Отечества в трудах "История Руси и русского слова", "Черносотенцы и революция", "Победы и беды России", "Сталин, Хрущев и госбезопасность"... Эти книги он, как оружие, вложил перед своей смертью в руки русских патриотов. Вроде бы по большому счету жизнь удалась. И все-таки, раздумывая о его судьбе, нет-нет да и вспомнишь горькую евангельскую истину о том, что "нет пророка в своем отечестве".

Нет, я не об антикожиновских статьях покойной Татьяны Глушковой вспоминаю. Защищая своего друга, я успел сказать ей всё еще при жизни обоих. Кроме нее, приходилось оберегать его имя от облыжных и несправедливых выпадов В.Бушина, Л.Котюкова, В.Сахарова, И.Глазунова. Вроде бы патриоты, а вот поди-ка... А совсем недавно и Валентин Сорокин наконец-то решился окончательно перечеркнуть литературную судьбу Вадима и опубликовал с благословения Владимира Гусева в "Московском литераторе" статью под названием "Путь в одиночество".

Тяжело мне было ее читать не только потому, что она пытается утвердить неправду, но и потому, что Валентин мой давний товарищ. Нас с ним породнила и общая боль о России, и общая борьба, и общая любовь к Сергею Есенину и Павлу Васильеву. Но, как говорится, Платон мне друг, но истина дороже. С твоей неправдой, Валентин, я примириться не могу и сделать вид при встрече, что как бы ничего не произошло — тоже не сумею.

Перечитай внимательно сам, что ты пишешь:

"Не знает Кожинов нас, поэтов русских, кто живет далеко от Москвы. Не знает ни сибиряков, ни уральцев".

"Не вина, а беда Кожинова, что он не задержался в саду поэтов: Владимира Луговского, Александра Прокофьева, Бориса Корнилова, Дмитрия Кедрина, Павла Васильева, Бориса Ручьева, Василия Федорова, Николая Благова, Бориса Примерова и многих отважных русичей слова и дела, просверкавших перед ним...

Кожинов не осилил, не опроверг поэта Льва Котюкова, а Лев Котюков своим творчеством опроверг неопровержимого Кожинова".

Вот так высокопарно хлещет наотмашь уральский казак московского Любомудра. И отчасти, ты, Валентин, прав. Знать-то Вадим знал и читал всех, кого ты вспоминаешь, но любил и ценил по-своему выбору только тех, кто западал ему в душу. Да, к именам поэтов тобой перечисленных он относился равнодушно. У него были свои пристрастия, он не считал значительным явлением поэзию Татьяны Глушковой, не включил в свою антологию современной лирической поэзии ее и твои стихи, хоть я за них настойчиво ратовал. Ну что из того? Всех любить невозможно и смешно. Любовь избирательна. Вот он и выбирал Николая Рубцова, Анатолия Передреева, Глеба Горбовского, Анатолия Жигулина, Алексея Прасолова, Василия Казанцева, Юрия Кузнецова, Виктора Кочеткова, Николая Тряпкина... Что — мало? Или они, на твой взгляд,— не русские поэты? Осмыслить их значение — задача непростая, и низкий поклон Вадиму за это. Неправ ты и в том, что он якобы не знал и не любил "русских поэтов, живущих далеко от Москвы" . Неужели ты забыл, что он всегда помогал словом и делом нижегородцу Федору Сухову, Виктору Лапшину из Галича, Борису Сиротину из Самары. Много раз в последнее десятилетие Вадим с завидным упорством разыскивал и публиковал в "Нашем современнике" со своим вступительным словом стихи вологжанина Михаила Сопина, омича Аркадия Кутилова, а то вдруг обнаружил в Казахстане замечательного русского поэта Евгения Курдакова.

Зачем же обвинять его в каком-то столичном снобизме?

А сколько страниц его книг посвящено творчеству Александра Твардовского, Михаила Пришвина, Николая Заболоцкого, Михаила Шолохова, Василия Белова?! И все они — наши коренные русские таланты.

Очень тебе хочется убедить и себя, и читателя в том, что Кожинов был всего лишь скучным теоретиком и бесталанным литератором:

"Книгу Вадима Кожинова "Как пишут стихи", изданную недавно, читать невозможно... такая в ней лишаистая архивная скука".

"Но чего он-то лез в русскую поэзию? Ведь исторические и философские его работы не менее скучны, чем работы его о поэзии".

"Туго слыша громы и разливы песенного русского моря, категорически отвергая разинские буйства русского стиха, он постепенно внедрял во вкус учеников и соратников равнодушие"...

Ты до того уже договорился, Валентин, что якобы кожиновская практичность "сковала и вроде приостановила крылатость и высоту поэта" (это про Юрия Кузнецова), а "дарование Анатолия Передреева пострадало от одесских мироощущений и словопонимания Вадима Валериановича".

Мне, Валентин, непросто писать этот ответ тебе еще и потому, что ты выводишь меня из числа поэтов, якобы покалеченных тяжелой дланью Кожинова. Я, по твоим словам, твой "любимый поэт", "большой русский поэт" , не поддавшийся "кожиновской порче" и т.д. Но я смущен такими похвалами, поскольку никогда не ощущал, что Кожинов вольно или невольно портил вкус, мировоззрение и поэтический голос таких самобытных и самодостаточных поэтов, как Николай Рубцов, Юрий Кузнецов, Анатолий Передреев. Ты путаешь дружеские отношения с комиссарскими. Никогда я не слышал, чтобы он их чему-то учил, наставлял, что-либо диктовал им. Да и невозможно было себе такое представить! Слишком уж каждый из них был уверен в правоте своего пути, чтобы кого-то слушаться. А Вадим просто был лишь одним из нас, рядом с ним были друзья, а не "салонная орава" , как пишешь ты. Он просто любил наши стихи, бескорыстно и с радостью, которую многие из нас сегодня утратили, восхищался прозрениями и удачами своих друзей-поэтов, восхищался непосредственно, восторженно, почти по-детски, а не с "философской нахохленностью" и "противно-надоедливой очкастой широтою" , как это кажется тебе.

Его "скучные" книги, отмеченные, по твоим словам, "архивной скукой" , в наше рыночное время выходили и при жизни Кожинова, и после его смерти одна за другой. Ты думаешь, сегодняшние издательства издают их себе в убыток и не ведают, что они жадно раскупаются, что их пристрастно читают — с не меньшим интересом, нежели наши с тобой сочинения? Спроси у Анатолия Яковенко, твоего поклонника, ведущего книжную торговлю в Союзе писателей России, и он тебе подтвердит, что книги Вадима — нарасхват, поскольку нужны сегодня русскому человеку, как живая вода.

Ты размашисто иронизируешь над несколькими наукообразными фразами Кожинова, но каким литературным языком ты выносишь ему приговор? — вчитайся сам еще раз в свои собственные слова:

"Хотя суждения его весьма ограниченны и совершенно не снабжены порывами ощущений русского характера..." , или "Я начал возражать его симпатиям..." . Прости меня, но если бы я не знал, что ты от макушки до пят русский человек, то, прочитав такое, имел бы полное право заподозрить, что эти пассажи вышли из-под пера "пахнущего чесноком" одессита.

Ты пишешь о том, что Ю.Кузнецов, ушибленный Кожиновым, настолько утратил поэтический слух, что написал: "Как Иванушка во поле вышел":

"Русский же, русский поэт, — негодуешь ты,— русскую сказку в ладони взял и "каки",— где же слух русский?!"

А где же слух русский, когда ты в той же статье, цитируя свое стихотворение: "Зверя не буди, не гневай бога" , не боишься, что к тебе придерется какой-нибудь словесный законник и скажет: "По-русски, Валентин Васильевич, надо писать "не гневи", да и Бога — с большой буквы, как раньше все большие русские поэты писали".

Русский язык — такой бесконечный то темный, то светлый лес, что даже мы, его родные дети, порой в нем плутаем... Если уж великий Лермонтов позволил себе: "с свинцом в груди",— то будем хотя бы в мелочах снисходительнее друг к другу Впрочем, я и сам сейчас к тебе по пустякам придираюсь, в то время, когда в твоей статье есть просчеты посерьезнее.

Очень уж неприятно поразила меня твоя уверенность в неполной русскости или вообще в нерусскости или шабесгойстве Кожинова. "Кожинов пишет, как ест в благородной еврейской кухне", "кожиновская еврейская проницательная практичность", "конечно, Френкеля и Глезера, Рейна и Левинзона, Кушнера и Пресмана, коими он зело озолотил, но раньше том "Евреи и Россия в современной поэзии" за 1996 год, выпущенную (так у автора — Ст.К.) в Москве. Значит, с юности мутили его гениальный ум историка и философа, поэта и критика..." Трудно понять смысл этой темной фразы, но я догадался, что речь идет об участии Кожинова в сборнике "Свет двуединый", составленном не Кожиновым, а М.Грозовским и Е.Витковским из стихотворений в основном поэтов-евреев (впрочем, и неевреи в сборнике тоже есть — А.Жигулин и Б.Чичибабин), живущих и в России, и в Америке, и в Израиле.

Кожинов всего лишь навсего написал послесловие, озаглавленное "Короткая реплика в русско-еврейском диалоге". Ты, Валентин, возмущен участием В.Кожинова в сборнике "Свет двуединый". Но я позволю тебе процитировать одно место из послесловия Кожинова, ради которого, на мой взгляд, оно и написано.

"Дезик в свое время преподнес мне свою лучшую, на мой взгляд, книгу "Дни" с порадовавшей меня надписью: "Вадиму — человеку страстей, что для меня важней, чем человек идей, — с пониманием (взаимным). Где бы мы ни оказались — друг друга не предадим. 1.03.71. Д. Самойлов". Но прошли годы, и мне показали публикацию "поденных записей" Дезика, где именно 1.03.71 начертано: "Странный, темный человек Кожинов"... И еще одна — не датированная — запись: "фашист — это националист, презирающий культуру... Кожинов, написавший подлую статью об ОПОЯЗе — фашист" (Д. Самойлов. Памятные записи. — М., 1995 г., ст. 431).

Так что, вопреки твоему утверждению, Валентин Васильевич, будто Кожинов своим послесловием "зело озолотил" имена еврейские, я считаю, что он "не озолотил" участников сборника "Свет двуединый", а наоборот — обнародовал (в примере с Самойловым) такое свойство еврейского менталитета, что этот сборник уместнее было бы назвать "свет двоедушный".

Кожинов часто повторял, что евреи спокойно и равнодушно относятся к нашим кухонным ругательствам по их адресу, даже провоцируют их, но по-настоящему опасаются лишь глубокого нашего понимания их разрушительной воли, их умелой фальсификации истории, их способности, когда надо перевоплощаться и якобы ассимилироваться.

Он блестяще владел искусством полемики с ними, поскольку учился этому искусству у Достоевского и Розанова, у Карсавина и Шульгина, у Блока и Михаила Меньшикова.

Вот почему еврейские интеллектуалы одновременно и опасались и по-своему уважали его как достойного соперника. Но, когда надо было, Вадим в открытом споре мог стереть в порошок Бенедикта Сарнова (что и сделал в 80-е годы на страницах "Литгазеты"), мог не пожать протянутую ему Нуйкиным руку во время открытого телеэфира, добавив, что рука его оппонента, подписавшего позорное письмо о необходимости репрессий в октябре 1993 года, запятнана кровью... Словом, он умел выступать и с открытым забралом, по-русски, "по-разински", говоря твоими же словами, Валентин Васильевич. Вспомни, что именно он организовал и осуществил наш первый бунт против еврейского засилья в культуре в 1978 году — дискуссию "Классика и мы", которая сорвала табу с русско-еврейского вопроса. Он умел укрощать агрессивные еврейские импульсы, объясняя их носителям, что, не считаясь с русской историей и развязно русофобствуя, они играют с огнем. Он всегда предостерегал их от попыток властвовать в России и старался поставить еврейскую элиту на свое место в нашей истории. Потому и написал исследование о расцвете и гибели Хазарского каганата, потому и не оставил камня на камне на еврейском лживом мифе о русском черносотенстве. В конечном счете, всё его творчество есть доказательство того, что русский ум хоть и медлительнее, но глубже и свободней ума еврейского, что наши таланты органичнее и ярче, что наши убеждения замешаны на совести и справедливости, а не на расизме и корысти. Он имел мужество не зависеть ни от кого кроме истины, он не дорожил своим положением в ИМЛИ, своей научной карьерой ради того, чтобы идти туда, "куда влечет тебя свободный ум". Тебе, Валентин, всю жизнь занимавшему всяческие должности, трудно понять человека такого типа. Ты всю жизнь не мог себе позволить быть совершенно свободным. Я тебя понимаю: ради общих интересов надо оставаться в номенклатурном кресле, надо думать об очередном однотомнике, о литературной премии, о новой квартире. А должность всегда помогает (даже сейчас у тебя их две). А отношение к еврейскому вопросу при советской власти, ох как влияло на обретение должности или на потерю ее. Ты всегда умел быть осторожным и расчетливым. Помнишь, как после дискуссии "Классика и мы" я принес тебе, главному редактору издательства "Современник", статью (о Есенине и Багрицком), написанную на основе дискуссионного выступления? Мне позарез надо было опубликовать ее в книге "Огонь, мерцающий в сосуде" ради доказательства своей правоты. Редактор Женя Лебедев подписал книгу в печать, но ты своей волей снял из нее статью о Багрицком. Я тебя тогда не осуждал. Какое право я имел настаивать на своем, если эта публикация грозила и твоему положению, и твоей должности? Напечатать эту главу было крайне трудно, цензура наверное бы ее сняла, но мне было досадно, что снял ты, о чем я и написал тебе печальное письмо, если ты помнишь. Написал, но не обиделся.

Обидно другое: что ты сейчас хочешь, говоря о Кожинове, показать себя более смелым человеком, нежели он. А это не так. Он был свободным человеком и много раз рисковал, распутывая опасный "еврейский узел", не считаясь с указаниями партийных чиновников, с мнением официальных и неофициальных русских и еврейских функционеров. Его надолго переставали печатать, но он всё равно объяснял общественному мнению разницу между еврейским националистом Агурским, уехавшим в Израиль, и еврейским ассимилированным совком Сарновым, оставшимся в России, и доказывал, что последний гораздо опаснее для нас, нежели сионист Агурский.

А ты, Валя, в отличие от Кожинова, зависел от цензора Солодина, от председателя Госкомитета по печати Свиридова, от Сергея Михалкова и т.д.

Постоянно ощущая эту зависимость, ты просто не мог быть всегда смелым человеком, каким ты от природы являешься.

Потому-то ты в 1983 году снял из моей книги стихотворений одно из самых важных для меня в ту пору. Вот оно:

РоднаЯ землЯ

Народ, когда-то бросивший отчизну

ее пустыни, реки и холмы,

о ней, обетованной, правит тризны,

о ней глядит несбыточные сны.

Но что же делать, если не хватило

у предков силы родину спасти

иль мужества со славой лечь в могилы,

иную жизнь в легендах обрести?

Кто виноват, что не ушли в подполье

в печальном приснопамятном году,

что зубы стиснув не перемололи,

как наша Русь монгольскую орду?

Кто виноват, что в мелких униженьях

как тяжкий сон тянулись времена,

что на изобретеньях и прозреньях

тень первородной слабости видна?

И нас без вас, и вас без нас убудет,

но, отвергая всех сомнений рать,

я так скажу: что быть должно — да будет,

вам есть где жить, а нам где умирать!

Помнишь, что было дальше? Стихотворение могло пройти цензуру и вскоре было опубликовано в моём гослитовском "Избранном", но тогда ты взял в руку беспощадное редакторское стило и на полях стихотворения начертал суровую резолюцию: "Снять! В.Сорокин" . Я сохранил этот листок в своем архиве. Не хотел я вспоминать эту историю в двухтомнике своих воспоминаний, но сейчас ты вынудил меня рассказать всё до конца. Что было — то было. И в заключение — еще об одном событии.

Весной 2002 года в Армавирском государственном педагогическом институте в течение нескольких дней проходила научная конференция под длинным названием: "Наследие В.В.Кожинова и актуальные проблемы критики, литературоведения, истории, философии". На конференцию съехались около ста сотрудников, аспирантов и студентов из Краснодара, Ставрополя, Калуги, Твери, Волгограда, Тюмени, Кузнецка, Тольятти, Славянска-на-Кубани, города Горячий Ключ, а также из Украины, Узбекистана, Кореи и Китая. Темы докладов, отражающих различные стороны творчества Кожинова, были разнообразны: "Срединный русский литературовед и мыслитель — опыт прочтения книги В.Кожинова о Тютчеве", "Семейная хроника С.Т.Аксакова в осмыслении Кожинова", "Осмысление В.Кожиновым голосов автора и персонажей в творчестве В.И.Белова", "В.Кожинов о беллетристике и моде в литературе"... И подобного рода исследований были десятки, из них участники конференции даже сумели составить и издать, хотя и небольшим тиражом (100 экз.), настоящий двухтомник, ставший как бы скромным памятником Кожинову-педагогу.

Завидная судьба — остаться жить после смерти в исследованиях, спорах, поисках истины своих учеников, которых он так естественно и незаметно воспитывал и образовывал на протяжении нескольких десятилетий чуть ли не на всем гуманитарном пространстве страны в ее советском масштабе, если вспомнить его связи с Грузией, Арменией, Абхазией.

Вот так-то, Валентин Васильевич, а ты придумал для Вадима какой-то "путь одиночества"...

Если помнишь, когда мы прощались с Вадимом, то обширный зал в ИМЛИ был переполнен. Слова благодарности Вадиму за яркую подвижническую жизнь произнесли Петр Палиевский, Владимир Крупин, Феликс Кузнецов, Игорь Шафаревич, Леонид Бородин, Валерий Ганичев и я. Дай Бог, чтобы над нами подобные слова были сказаны. До сих пор в "Наш современник", членом редколлегии которого много лет был Вадим вместе с тобой, идут письма читателей, почитателей, учеников Кожинова, раскрывающие всё новые стороны его разнообразной деятельности во славу русской культуры и русской истории. Путь его жизни — это путь к Родине, к ее сыновьям и дочерям, а не в одиночество, как в наивной полемической запальчивости показалось тебе. На вечере, посвященном его памяти (2002 г.), Большой Зал ЦДЛ был переполнен, люди стояли вдоль стен целых три часа. Воспоминания об "архивном", "скучном" да еще и "русскоязычном" — с такими чувствами и терпеньем слушать не будут...

...Пишу я тебе сейчас ответ, сидя в родной Калуге, и время от времени включаю российское ("настоящее!") радио и слышу по нему "настоящую поэзию". Позавчера слушал стихи Сапгира, вчера — Гандлевского, сегодня какого-то Пригова вперемешку с выступлениями Андрея Дементьева и Бенедикта Сарнова. Ни Передреева, ни Тряпкина, ни Рубцова, ни Юрия Кузнецова, ни тебя, ни себя не услышал. Не "настоящие", значит, мы поэты. Сижу и думаю: как нам Вадима не хватает, чтобы он шуганул всю эту шушеру. Нам с тобой заниматься этой борьбой — нет времени: оба мы на важных должностях, ты тратишь силы на развенчание Кожинова, а я на его защиту. Так и живем.

А автограф моего стихотворения с твоей резолюцией "Снять! В. Сорокин", теперь могу подарить тебе на память, он мне уже не нужен.

Александр Малиновский ДВА РАССКАЗА

ИСТОКИ

Устав от назойливых поклевок мелочи, я собрал свои нехитрые рыбацкие снасти и направил лодку к берегу. Стоял конец августа.

На пологом речном берегу доцветали голубые васильки. Не слышно было привычной щебетни в поникших над водой ивовых кустах.

В задумчивости смотрел я на непривычно пустынную и тихую речную даль, когда вдруг внимание мое привлекло странное светлое пятно вдали. Словно большая бабочка, оно трепетало то у воды, то высоко на круче. Пятно приближалось. В этом месте речка, будто отдыхая от бесчисленных поворотов, выпрямляется и течет почти по прямой метров двести, поэтому-то я и смог видеть все происходящее на берегу.

До рези в глазах всматривался я в трепещущий светлый клинышек, когда вдруг понял: это же мальчишка, совсем маленький мальчишка в белой рубашонке.

Но почему один в такой дали? До нашей Августовки километров пять, но ведь он идет совсем в противоположную сторону, по направлению к Вязовке, а до нее раза в полтора больше.

Я стал с нетерпением ждать приближения мальчишки, гадая, пройдет он стороной по круче или мы встретимся. В полсотне метров от меня он неожиданно вынырнул из кустов, шумно плюхнулся в речку, набрал полную фуражку воды и, хватаясь за оголенные корни, влез на кручу. Почему-то встревоженный его долгим отсутствием, я стал внимательно всматриваться в кустарник. И, когда заметил синюю струйку дыма, не раздумывая, бросился наверх.

В глубине леса, чумазый, сорвав с себя мокрую рубашку, он бил ею, не останавливаясь, со всего плеча, по шипящим змейкам огня, обжигая пятки, перепрыгивал с места на место. Высушенная за лето трава пожиралась огнем со страшной быстротой, огонь десятками юрких ящериц ускользал из леса на опушку, на простор.

...Когда с огнем было покончено, и мы устало опустились на черную землю, он сказал:

— Деда Матвея работа, точно.

— Это которого же Матвея?

— Да нашего Самосада, сторожа клубного, он меня обогнал с удочками совсем недавно. От его самосада пожар...

Кого-кого, а Матвея Чугунова по прозвищу Самосад я отлично помнил. Как большинство жителей Августовки, он имел свою особинку: многие из мужиков здешних курили самосад, но такого крепкого и ароматного, какой готовил он, ни у кого не было. Секретом владел старик, за что и был отмечен прозвищем.

Спускаясь к воде, украдкой я присматривался к мальчишке. Я уже узнал его: Ленька — сынишка Трохина, бригадира тракторной бригады. Ему лет десять. Ладненькая фигурка, у пояса на ремне самодельный нож и старенькая сумка, в руках стеклянная банка. На загорелом подвижном лице сама озабоченность.

— Ну и куда путь держишь, путешественник?

Он тут же отозвался на вопрос вопросом:

— А откуда вы знаете, что я путешественник?

— Да уж видно по снаряжению.

— Бабка у меня в Вязовке, мамка отпустила меня к ней в гости.

Он присел около потухшего костра и поставил банку на песок. Взглянув на нее, мне стало понятно, почему он так странно шел по берегу — в банке были стрекозы, десятка два.

— А что, не побоялась мамка тебя одного отпустить?

— Не-е, я же не в первый раз,— он встал, собираясь уходить.

— Ну раз так, пойдем к лодке чай пить.

Он было уже сделал один шаг назад, но пересилил себя:

— Спасибо, дяденька, мне некогда, а еда у меня в сумке есть.

Так я и не смог с ним разговориться. Надев мокрую (в дороге высохнет) рубашку, он ушел.

"А ведь нет никакой бабки у него в Вязовке",— скорее догадался, чем припомнил я.

...Вечером, возвращаясь в село, я все же решил проверить свою догадку и свернул к дому Трохиных, того самого Трохина, который в нашем детстве был едва ли не героической фигурой. Ему, сыну конюха, колхозное начальство доверяло объезжать молодых лошадей, что он и проделывал самоотверженно, поражая нас какой-то нездешней ловкостью и лихостью. У новых тесовых ворот, чертыхаясь, отрывисто что-то говоря жене, располневший Трохин садился на дрожавший мотоцикл. Когда я подошел, Ленькина мать пояснила:

— Опять поехал искать нашего путешественника. Вот наказание-то. Хоть не выпускай из дому. Вбил себе в голову составить карту всей нашей местности — и всё тут. Вот теперь, говорят, вверх по речке ударился... Колумб доморощенный. Вы бы хоть забежали как-нибудь к нам, поговорили с ним, может, вас послушает, у моего-то терпенья уже не хватает.

Что я мог ответить ей, если у меня у самого хранится собственноручно составленная в детстве карта речки, начиная от нашего села и до ближайшей деревеньки. Если нас самих с Трохиным, когда-то задумавших добраться до верховья к истокам речки и оттуда спуститься на плотах, вернули с полпути, не дав осуществить одно из самых сильных желаний детства — отыскать начало родной речушки, увидеть тот родничок где-нибудь в осоке или под валуном, который дает жизнь целой многошумной речке.

Истоки... Они и сейчас манят неодолимо, неся в себе намного больше смысла, чем в детстве. Это и ветла у дороги, разбуженная серебряным звоном отбиваемой в утренней рани косы, и наша саманная беленая изба, в которой, взрослея, я впервые не смог заснуть майской короткой ночью от щемящего и неожиданно осознанного чувства жгучей связи и с раскатами весеннего грома, и с первыми крупными каплями дождя, упавшими в распахнутое окно, и с пьянящим настоем сирени в посвежевшем и мокром саду. И — многое-многое другое...

КОРЗИНА, ПОЛНАЯ ЯБЛОК

Вспомнилась картинка из далекого детства. Я сильно болел, простудился. Который уж день лежу в постели, на день перебираясь в прохладную, выложенную из самана погребицу. Она на меня производит чарующее впечатление. За ларём я нашёл вчера почти новенькyю книжку "Казаки" Льва Толстого и, потрясённый красотой и яркостью открывшейся мне жизни, забываю и про болезнь, и про то, что с ней связано. Вообще эта мазанка колдовская. Осенью, забравшись на верх её, под крышу за сушёной густерой, я обнаружил неопределенной формы предмет, завернутый в изъеденный мышами мешок, потянул на себя из-под разного деревянного хлама и обнаружил: боевая винтовка. Потом с дедом я имел разговор и пообещал, что трогать винтовку не буду. Но я уверен: её там уже нет. Мой дед — человек мудрый, он обязательно всё сделает правильно. В этом я убеждался не раз. ...Послышались шаги во дворе, это идет моя бабушка, я это чувствую всегда, не понимая, как объяснить это. Она входит с небольшой кошёлкой, накрытой белой в горошек косынкой.

— Саша, на вот, только вызд

оравливай быстрее, гостинец тебе.

Я открываю корзинку, она полна яблок.

— Откуда они, бабушка?

— Ешь, тебе разве не всё равно?

Она с напускным равнодушием глядит мимо меня. Но мне не всё равно. Я потрясён. Я сразу догадываюсь, откуда яблоки. Яблоки краденые. Это точно, если бы они были куплены, то их было бы два, ну три, не больше. Яблок из Самары никогда не привозили, не на что было покупать, А здесь — целая корзина! Яблоки в нашем селе растут только у одного Светика — сына давно умершего бывшего земского врача. Но он скряга, никого никогда сам не угостит. Мы давно с другом Мишкой сговорились тайком от родителей своих забраться к нему в сад. И не столько от желания поесть яблок, сколько от нелюбви к их хозяину.

— Бабушка, они же ...

У меня не поворачивается язык сказать главное слово.

— Сейчас не в этом дело. Ешь и поправляйся. Бог простит.

Она тоже не говорит главное

слово. Я, боясь обидеть бабушку, беру антоновку и крепко впиваюсь в неё зубами.

— Вот так-то,— тихо заключает бабушка.

Я хрумкаю яблоко и чувствую, что нас с бабушкой теперь связывает что-то тайное, о котором я никогда не скажу никому и за которое никогда не смогу плохо подумать о бабушке.

— Когда мой первый сыночек Петенька заболел сахарным диабетом от испуга, я его чем только ни лечила, но не получилось тогда. Не стало Петеньки.

Помолчала. Потом сама себе сказала:

— Бог простит.

Она придвинулась ко мне и погладила мою голову своей большой шершавой ладонью. Это для меня было неожиданностью. Я не помню, чтобы кто-то нас в детстве гладил по голове или целовал. Такого не было. Таков был уклад жизни. Нас никто никогда и не бил.

...Я лежал на старом, самодельном диване в окружении ларей с мукой, пшеницей, дроблёнкой, в домовитом запахе луковых плетениц и овчин.

Свет пробивался в мою мазанку через крохотное оконце, которое я свободно мог закрыть своей фуражкой, что я иногда и делал, погружаясь в блаженный, волнующе прохладный мрак и тишину. Правда, тишину иногда нарушали осмелевшие мыши, но трогать мне их не хотелось. Залетевшая большая и противная зелёная муха сходу запуталась у меня в изголовье в паучьих сетях, и я с нетерпением ждал развязки события. Я мог бы предотвратить кровавый исход, тем более, мне не очень приглянулся шустрый изобретательный умелец-паук. Но мне нравилась роль стороннего созерцателя — в этом была какая-то своя прелесть. Не хотелось нарушать спокойствия царства, паучье-мышиного благополучия. А может быть, я так сильно ослаб от болезни...

Через неделю я выздоровел. Всю эту неделю дух антоновских яблок витал в моей мазанке вперемешку с бабушкиными рассказами из её жизни, дедом Ерошкой, моим дедом, пахнувшим всегда сеном, сетями, передающим приветы от Карего — старого мерина, моего друга, оставшегося на далёком лесном кордоне в Моховом.

...В первое же воскресенье я упросил взять меня на Утевский базар. Я любил этот многошумный, разноцветный праздник. Там всегда происходили всякие неожиданные события. Случилось событие и в этот раз. На обратном пути уже, когда мы втроем: дедушка, бабушка и я, отъехали в своём гремящем фургоне от базара метров сто, дедушка, что-то приметив на обочине в пыли, остановил лошадь, слез с фургона. Через минуту дед вернулся к нам, держа в руках огромную пачку денег, кое-как завязанную в пропылившийся серый платок.

— Ванечка, это ж беда какая, потеряли...

— То, что потеряли — это точно, только вот кто?

— Много?— бабушка протянула руку к свертку.— Батюшки, да тут их ужас сколько! Убьются теперь до смерти от горя. Надо что-то делать.

— Кто сегодня коров и быков продавал, а?— дед начал вспоминать.— Горюшины корову яловую продали, они ещё на базаре, Захар Гурьянов — быка полуторника приводил, но он сидит у сапожника Митяя разговоры разговаривает, было несколько зуевских, но они по другой дороге должны ехать.

— Лукьян Янин, а?— бабка, удивившись своей догадливости, обрадованно смотрит на нас.— Нy, точно же, Лукьян с Андреем быка продали. Вот неумехи. Поехали к ним.

Когда мы подъехали к Яниным, они оба, отец и сын, выезжали из ворот.

— Здорово, Лукьян,— мой дед приподнял над головой картуз.— Далеко собрался?

— Сам не знаю куда, деньги Андрей обронил, а где, и сам не ведает.

— На, возьми, твои деньги,— дед протянул серый сверток.

Лукьян как-то даже внешне и не удивился. Взял сверток, задумался, внимательно посмотрел на нас на всех поочередно, хмыкнул и молча пошёл вглубь двора. Вскоре появился с чёрным крупным ягнёнком.

— На, Иван, от души, у меня есть ещё. Но бабка моя опередила:

— Ваня, не бери , не надо. Лукьян, спасибо тебе — хороший ты мужик, но нам чужого не надо.

— Ну раз так, то хоть с поллитровкой-то приду вечером. Не прогонишь?

— Не прогонит, не бойся, я вступлюсь так и быть.

И наш фургон загромыхал от ворот Яниных под заливистый лай соседской собачонки. Дорогой мне вспомнились яблоки из чужого сада и худенький писклявый ягнёнок Яниных. А ночью, когда я спал уже не в мазанке, а в избе, мне приснилось, будто этот ягнёнок ест антоновские яблоки и озорно мне подмигивает. А потом мы будто бы поехали на Самарку. На любимой мной больше всего в лесу песчаной отмели, знойно пахнущей смесью запахов краснотала, речных лопухов и янтарного цвета песка, на отмели с загадочным названием "Платово" дед Ерошка, давший мне пострелять из найденной мной винтовки, смеялся, шумно, добродушно и заразительно... Я проснулся и мне стало весело и легко. Мне показалось, что весь мир наполнен моей выздоровевшей жизнью.

Владимир Бондаренко РАЗГОВОР с Еленой Сойни о поэзии

Владимир БОНДАРЕНКО. Сегодня поэзию перестали читать и покупать. Еще недавно на наших глазах поэзию читали миллионы. Поэты выступали на стадионах. Вечера поэзии по телевидению были не менее популярны, чем сегодня "Свобода слова" на НТВ. У молодых начинающих поэтов выходили первые сборники стихов тиражом под триста тысяч экземпляров, а меньше ста тысяч вообще не печатали — невыгодно типографиям. Сборники стихов известных поэтов издавались миллионными тиражами, да еще люди в очереди за ними стояли. Сегодня тираж сборника — максимум две-три тысячи экземпляров. И это я говорю о ведущих поэтах России. Почему такое произошло? И кто виноват? Общество в целом? Читатель? Или поэт?

Елена СОЙНИ. Во-первых, я абсолютно не согласна с тем, что поэзию перестали читать. Я часто провожу в Карелии свои вечера поэзии, всегда полные залы, и все просят книг с автографами. Так было и раньше. Так, уверена, будет и впредь.

В.Б. Ты говоришь о так называемых ценителях поэзии. Сколько приходит в твой зал: двести-триста человек. Таких ценителей поэзии всегда в любые времена наберется и в Петрозаводске, и в Москве, и даже в древнем Олонце. Но само общество стало равнодушно к поэзии. Это опаснейший политический синдром. Атрофия духа и воли, нежелание мечтать и надеяться. Равнодушие к красоте ведет всегда к распаду государства. Только эстеты в состоянии созидать государство. Настоящий эстет не может быть либералом. Он — государственник, ибо во всем ценит совершенство, гармонию. Недаром мне гениальный математик Игорь Шафаревич говорил, что поэзия сродни математике. Люди отвернулись от гармонии и общество распадается. А может быть, первыми сами поэты отвернулись от гармонии, отвернулись от читателя, стали служить лишь самим себе?

Е.С. Я все-таки, Володя, состоялась тогда, когда тиражи книг уже стали падать. Думаю, отход от поэзии связан с гражданским состоянием общества. Люди устали от ХХ века. Устали от всего, даже от надежды на гармонию и красоту. Они зарылись в свои раковины и стали большими индивидуалистами, чем самые прожженные западники. Они так выживают. Но я вижу, что молодое поколение тянется к стихам, — таких, как погибший на Урале молодой поэт Борис Рыжий, сегодня сотни по России. Уверена, грядет новый бум стихов. Только каких — не знаю. Может бунтарских, как пишут лимоновцы, Алина Витухновская, может романтических, может православных, как пишет Шорохов?.. Скоро увидим. Это факт — сегодня пробуют писать стихи почти все молодые. Думаю, что и государство должно больше уделять внимание поэзии. Даже не ради нас, поэтов, и не ради читателей, а ради хоть какого-то развития государства. Все-таки, не хлебом единым жив человек…

В.Б. Дай-то Бог. У меня такое ощущение, что напиши сегодня Пушкин "Евгения Онегина", или Блок "Двенадцать", их могут и не услышать. Может быть, нечто подобное уже и написано, но в массовое сознание всплывет через полсотни лет. Меня, Елена, эти оазисы поэзии вокруг поэтических клубов, редакций журналов и газет не так уж и радуют. Этакое камерное состояние общества. Во всех смысла этого слова. Каждый в своей камере. Музыканты в своей, поэты и их ценители в своей, политики в своей. И никакой связи между камерами. В каждой камере порядок, а в целом в обществе и государстве хаос. Вот в этой обстановке всеобщего кризиса духовности существует ли кризис в поэзии, или же сама поэзия живет по внутренним законам и даже радуется возникшему хаосу?

Е.С. Думаю, все зависит и от нас самих. Хотим мы сказать, что есть кризис в поэзии, — скажем. И докажем. Скажем, само существование никому не нужной и столь модной в либеральных кругах "филологической поэзии" является признаком кризиса. Ведь такая поэзия не нужна никакому читателю, ни молодому, ни старому. А хотим опровергнуть это утверждение, тоже найдем доказательства. Возьмите с полки хотя бы недавно изданную "Антологию русской поэзии", толково составленную двумя прекрасными поэтами Владимиром Костровым и Геннадием Красниковым, и вы прочтете там десятки великолепных стихов самого последнего времени. Конец ХХ века стал одним из высочайших пиков русской поэзии, сравнимый вполне с его началом. Тут и Татьяна Глушкова, и Юнна Мориц, и Юрий Кузнецов, и Тимур Зульфикаров, и Геннадий Русаков, и Олеся Николаева. Какой же это кризис? Обидно, что эти стихи сегодня не находят широкого читателя. Их надо навязывать читателю по радио, по телевидению, вместо всей этой дурной и пошлой попсы. Я уверена, слушать попсу по радио надоело абсолютно всем, даже самым молодым. Возродите на всех радиоканалах час хорошей поэзии, и эти стихи будут слушать миллионы.

В.Б. А кто из современников ближе тебе самой, как поэту?

Е.С. Я искренне люблю очень многих и разных поэтов. Ушли недавно от нас Николай Тряпкин и Татьяна Глушкова, столь мною любимые. Они достигали таких высот в своих поздних стихах, что и в поэзии Серебряного века немного равных им. Из своих сверстниц очень ценю Татьяну Реброву, Ольгу Журавлеву, Светлану Сырневу, всегда поражает недооцененный Михаил Шелехов, слежу за творчеством Николая Шипилова, Ивана Жданова, Игоря Тюленева. Вот даже из самых недавних открытий — прочитала и трагически погибшего Бориса Рыжего из Екатеринбурга, и Всеволода Емелина из Москвы.

В.Б. Для многих ценителей поэзии эталонной стала поэзия Серебряного века — Николай Гумилев, Максимилиан Волошин, Михаил Кузмин, Марина Цветаева и другие. Ты согласна с этим эталоном, или у тебя есть иные поэтические ориентиры в ХХ веке?

Е.С. Конечно же, Серебряный век — это прекрасная эпоха в русской поэзии, я сама как филолог много писала о поэтах Серебряного века, о Блоке, Белом, Рерихе, Елене Гуро. Это тема моих исследований. Но сердце мое принадлежит поэтам Великой Отечественной войны. Это по-настоящему были строки с кровью пополам. Тогда наверное достигалось полное слияние читателя с поэтом. Подобной поэзии больше у нас в России не было. И у других тоже. Может быть, её можно сравнить с поэзией скальдов. Певцов, которые пели на кораблях воинов, призывая их к подвигам, но гибнущих вместе с ними. Мы не только победили в борьбе с фашизмом, но и создали великую военную поэзию. Которой нет равной в мировой цивилизации... Это просто другой порядок, чем Серебряный век, другое измерение времени. Вслушайтесь в строки Семена Гудзенко:

Когда на смерть идут — поют,

А перед этим можно плакать.

Ведь самый страшный час в бою —

Час ожидания атаки…

Это и великая поэма Александра Твардовского, и "Его зарыли в шар земной" Сергея Орлова, и песни Алексея Фатьянова, Николая Букина, и лучшие стихи Константина Симонова, Бориса Слуцкого, Сергея Наровчатова, Михаила Луконина, Юлии Друниной, Давида Самойлова, Михаила Дудина — тоже одного из моих учителей, Федора Сухова, Николая Старшинова, Александра Межирова… У иных лишь строчку и выделю, но зато такую, равной которой нет в мировой поэзии. Она вся хороша — целиком. Её и воспринимать надо так — целиком.

В.Б. Должен согласиться с тобой, хотя пока еще нигде не встречал таких высоких отзывов о военной поэзии целиком как о явлении мировой культуры. Но вернемся в наши дни. Сегодня вы — поэты, читаете ли друг друга, встречаетесь на общих поэтических вечерах? Читаете ли восторженно стихи друг другу, хвастаясь, как рождением ребенка? Это же была хорошая давняя литературная традиция: собираться вместе и читать друг другу новые стихи.

Е.С. Не могу сказать о всех. Лично я с большим интересом всегда отношусь к творчеству своих собратьев по перу. У нас в Карелии нет своего ЦДЛ, нет былых литературных объединений, где мы раньше читали свои стихи. Но выходят книги, пусть и маленькими тиражами, устраиваются презентации. И мы приходим поддержать коллегу, послушать его новые стихи. Всем хочется подышать воздухом поэзии. В Петрозаводске, где я живу, такие вечера проходят не реже чем, раз в месяц. Так что представление друг о друге у нас есть. Прекрасно сейчас работает Александр Васильев, всегда жду интересных стихов от Владимира Судакова, любопытен Александр Веденеев. Это всё мои сверстники, выходцы из знаменитой когда-то студии Валентина Устинова, но есть и молодые ребята — Олег Мошников, Елена Пиетиляйнен…

В.Б. У вас нет в Карелии ожесточенных групповых баталий, которые так часты в Москве? Дружно живете?

Е.С. Все-таки на Севере легче сосуществовать. И даже необходимо сосуществовать. Здесь и так холодно, надо согревать друг друга, чтобы не вымерзнуть. Конечно, есть личные взаимоотношения, но таких баррикадных боев, как в Москве, не наблюдается. Надо греть душу друг друга, иначе просто не выжить. И духовно, и физически. Мы на свои вечера приглашаем друг друга, независимо от того, в каком творческом союзе состоит тот или иной поэт.

В.Б. Как у вас решается проблема: художник и власть? Замечает ли вас вообще власть? Участвуете ли вы в культурной политике республики? В свое время влияние таких мастеров слова, как Дмитрий Гусаров или Дмитрий Балашов, распространялось на все общество. Помню, даже стихи Юрия Линника становились фактом общественной жизни. Виктор Пулькин, Иван Костин выступали по важнейшим вопросам в прессе, и к ним прислушивались… Власти хоть и требовали подчинения общим установкам режима, но в то же время побаивались независимого мнения того же Якко Ругоева. Или партизанствующего на всю Россию в своем журнале "Север" Дмитрия Гусарова. Сейчас похоже в Карелии писателей и поэтов просто не замечают? Очевидно, слабовата культура политической элиты республики.

Е.С. Я должна согласиться, писателей в Карелии не замечают. Яркое тому подтверждение: на юбилее Пушкина выступали все (и чиновники в том числе)... кроме поэтов. Поэты со своими стихами оказались не нужны. Может быть, чувствуя невнимание, поэты и сами отстраняются от политики, от всяческих выборов. Их нет в общественной жизни республики. Следовательно, нет и влияния поэтов на общество. Царят лишь бизнес и политика.

В.Б. Должен ли поэт быть бунтарем? Как Гарсиа Лорка? Как Рембо? Как молодой Маяковский? Или же как сегодняшний Эдуард Лимонов, томящийся более двух лет в тюрьме? Ведь он стал опасен именно своим поэтическим поведением. Любого политика давно бы приручили и усмирили. А что делать с поэтом? В тюрьму его?

Е.С. Я приглашаю Эдуарда Лимонова после освобождения, которое надеюсь, произойдет в апреле, приехать к нам в Карелию. И рыбу половит, и наше болотце чуть освежит своим приездом. Я согласна с тобой, что поэт всегда бунтарь. Но бунты бывают разные. Бунты в области слова, рифмы, ритма. Бунты в преломлении значимых характеров эпохи. Бунты в осмыслении литературы. И, конечно же, бунты общественные, политические. Велемир Хлебников устраивал свой словотворческий бунт. Николай Клюев — свой мистический. Но когда есть баррикады, как в 1993 году, поэту никуда от них не уйти. Тогда и мы, карельские поэты, оказались на баррикадах, но по разную сторону. Но я не люблю бунт рациональный, фальшивый. Увы, поэт — всегда одиночка, и своё право на бунт он должен определять только сам, наедине с совестью. Можно ведь делать и рекламу на бунте. Свой поэтический пиар, как нынче говорят.

В.Б. Давай поговорим о женской поэзии. Раньше считалось, что её как бы и нет. Все вместе, как в общей бане. Сейчас все-таки пришли к мнению, что при всех равных правах женская литература, женская поэзия обладает иными свойствами. Никогда не будет полного слияния женской и мужской поэзии, разный подход к слову, к мысли, к мистике.

Кстати, говоря о тебе и твоих стихах, должен согласиться с Львом Аннинским, у тебя очень женская поэзия, иногда твои стихи похожи на средневековый бабий плач. Страдания женщины любящей, страдания женщины брошенной, одинокой, страдания матери у постели больного ребенка, страдания по убитому или сидящему в лагере мужу — сколько великих женских тем… Но ведь и плакальщицы на Руси — тоже явление высокого искусства. Надо ли поэтессе стремится быть поэтом, истреблять в своей поэзии женское чувственное начало?

Е.С. Я бы только отделила взгляд в поэзии женщины-автора и её лирической героини. Я иногда хочу ощущать себя в такой экстремальной женской ситуации, которую в самой жизни не испытывала. Как Владимир Высоцкий писал от имени зэков, никогда в тюрьме не побывав. И не ради выигрышной темы. Просто хочется творчески влезть в эту шкуру самого забитого униженного женского существа. Я часто пишу, ставя себя на место других: "Над вымыслом слезами обольюсь". Очень правильно это. Обольюсь слезами. Сама поверю в написанное. Я же поэтесса, в конце концов. Очень многое горькое, описанное в моих стихах, со мною не происходило. Но могло произойти. Я бы чувствовала именно так, как описала. Я поставила себя на место другой и поверила в это, и страдания мои искренние. Мне много писали из тюрем после опубликованных подборок. Сочувствовали. Сопереживали. Значит, я и им, обездоленным, чем-то помогла. Если есть женщины, то есть и женская поэзия. Иного не может быть. Другое дело, что нельзя замыкаться только в лиризме, в чувственности. Когда пошли трагические годы перестройки 1991, 1993, я бунтовала вместе с "Завтра". Ходила на митинги. Подписывала воззвания. Осторожные коллеги меня ругали, называли Маяковским в юбке. Поразительно, когда еще в советское время у меня выходила первая книга стихов, упрекали, что мало стихов о родине, всё о любви да о любви, видели излишнюю чувственность, а после октября 1993 года издатели возмущались: зачем тебе, красивой женщине, эти политические темы, эти расстрелы и танковые залпы, лучше пиши о таинствах любви… А разве не было любви в оплакивании жертв октября 1993 года? Это же шекспировские страсти, наяву перед нами проходили судьбы Макбета и Лира, Гамлета и Яго. В разное время я писала разные стихи. Все зависело от того, что тебя вдохновило. Я рада, что я женщина и что я могу писать о своих чувствах… О чувствах к своим любимым, которые рядом и которые ушли навсегда. Думаю, такие стихи очень нужны таким же как я миллионам женщин, потерявшим своих любимых. Нельзя ожесточаться, надо жить дальше. Любить своих детей, любить мир, тонко чувствовать его. Может, я своими женскими стихами помогаю выжить слабым? Так что я не боюсь упреков в выделении женской поэзии. Пусть мужчины решают свои проблемы. За нас они всё равно ни думать, ни чувствовать не будут. Но кстати, сама я люблю ярко выраженную мужскую поэзию. Вольность, резкий жест, категоричность — я восхищаюсь ими, но понимаю, что сама так написать не смогу и не хочу. Не смогу писать так как Михаил Шелехов или ранний Валентин Устинов, или тот же блестящий поэт, безупречный автор сборника "Русское" Эдуард Лимонов. Впрочем, жили же вместе Николай Гумилев и Анна Ахматова. Один — рыцарь и герой, вторая — бесконечно женственная и чувственная. И Анна Андреевна обожала его рыцарские стихи. Так и я обожаю своих мужественных собратьев по перу.

В.Б. Есть у тебя конкретные учителя в поэзии? Кто помог сделать первый шаг? У кого ты училась?

Е.С. Я с детства была просто влюблена в Александра Сергеевича Пушкина. И, может быть, с излишней гордостью я в те годы и объявляла себя лишь ученицей Пушкина. Мне говорили: ты подрастешь, узнаешь других поэтов, обретешь других реальных учителей. Вот и выросла, и по-прежнему славлю Пушкина. Я даже ревную его к тем, кто его тоже любит. Особенно к тем, кто выставляет эти чувства напоказ, смакует их. Из реальных жизненных наставников, тех, кто поддержал в самом начале, протянул руку, дал мне поверить в собственные силы, помог с первыми публикациями,— назову немногих. Мне повезло. Когда была еще совсем юной, первым, кто серьезно отнесся к моему творчеству, был ленинградский замечательный поэт Вадим Шефнер. Он руководил семинаром молодых поэтов и тогда же сказал при всех: "Эта девочка будет писать". С этой фразы и началась моя поэтическая биография. Потом пошли подборки в газетах. Выступления по радио, и вдруг Валентин Устинов сам просит подборку стихов в журнал "Север". А "Север" в те времена для нас был никак не ниже "Нового мира". Это уже был знак качества, я выросла в своих собственных глазах. Мне стали завидовать иные сверстники. И к этому тоже надо было привыкнуть. А потом были всесоюзные совещания молодых писателей, совещания Северо-Запада. Где я прошла хорошую и суровую школу на семинарах. Очень жестокие разборки, действительно не прощались никакие погрешности. Топили нас, как котят. Но позже мы оценили тот семинарский опыт. Я благодарна и школе Николая Старшинова и Ларисе Васильевой, Татьяне Глушковой, которая поддержала меня в самую нелегкую пору. Человек южный по происхождению, она пыталась внушить мне, чтобы я была более безоглядной, предельно откровенной, не скрывала своих чувств..

В.Б. Значит, твоя чувственность в поздних стихах, твоя женская трагичность в каком-то смысле идут и от твоей судьбы, но и от мудрых советов Татьяны Глушковой?

Е.С. Возможно и так. Теперь я стараюсь не скрывать своих эмоций в поэзии. Может быть, я переступила порог северной сдержанности. Я приношу сейчас что-то из стихов в тот же "Север", они пугливо отворачиваются: ну нет, Леночка, этого мы печатать не будем…

В.Б. Но зато тебя заметили и Лев Аннинский, и Геннадий Красников, и другие столичные критики разных направлений. Перестали видеть в тебе некую северную напуганную провинциалочку, ориентально окрашенную поэзию. Ты откровенно обнажаешь женские раны. Ты пишешь о трагичной неустроенности женщины. Ты становишься плакальщицей одиноких замызганных, затертых жизнью и бытом, брошенных и проклятых сытыми самцами. Ты не озлобляешься на мужчин? Ты не становишься феминисткой?

Е.С. Да, я из поколения одиноких женщин, и увы, нас очень много и в мире, и в сегодняшней России. Я пою о них, я оплакиваю их, я нахожу для них надежду. Я хочу, чтобы они чувствовали меня своей, своим голосом в русской горькой поэзии. Я проклинаю нынешнее пьянство, я обвожу взглядом кладбища сорокалетних-пятидесятилетних мужчин, ушедших до срока на тот свет без всяких войн и эпидемий. Впрочем, их лишенная смысла и работы почти растительная жизнь и есть сама по себе эпидемия. Страшная эпидемия. Но я не феминистка, я не озлобляюсь на них, я по-прежнему их жалею — всех этих бомжей, пьяниц, через которых приходится перешагивать в подъездах. Я их тоже оплакиваю. Я готова признать себя слабой, забыть даже о равенстве прав, но где же тот сильный мужчина, который не только возьмет мои права, но и будет защищать и оберегать меня? Я готова признать и лидерство мужской литературы, но почему все больше сильных женщин и в прозе и в поэзии, куда деваются сильные мужчины? В Европе, а особенно в Скандинавии женщины давно уже возглавляют все литературные рейтинги популярности. Но и мы к этому идем.

В.Б. Как ты думаешь, женщина сегодня в России сильнее, чем мужчина? И почему женщина перестала рожать? Что происходит с женщиной на Руси?

Е.С. Если мужчина бежит от армии как от чего-то страшного, девять из десяти юношей рвут свои повестки. Если они не хотят нести за нас ответственность, не хотят защищать нас, то и девушки также бегут от исполнения своего долга. Если в обществе нет настоящих мужчин, то от кого нам рожать? От козлов? Не хотим… Мужчины перестали быть мужчинами, наверное, и женщины также не желают выполнять свою женскую обязанность. Для кого? Мы — женщины все-таки слабые существа, сначала дайте нам почувствовать вашу силу, вашу уверенность в жизни. Потом и мы вам нарожаем столько, сколько сможем. Мужчина бежит от армии, мужчина бросает женщину, мужчина не желает ни жить, ни работать, в этих условиях женщина ни в чем не уверена, и она отказывается рожать. Дело не нищете, не в благоустроенности, дело в длительном отсутствии мужественности в самом мужчине. Я пишу о закрытых детских садах. Женщина не видит, кто бы мог её поддержать, и она не хочет в этот разоренный хаотичный криминальный мир пускать своих будущих детей. Она не рожает, потому что бережет их, боится за их будущую жестокую судьбу. Абортарии — это тоже памятники нашей перестройке. Такой вопрос сегодня возникает перед каждой женщиной. Рожающие женщины — это герои наших дней. Вот кого надо воспевать, а не банкиров и чиновников. К тому же и пресса наша тоже делает все, чтобы женщины не рожали. Пресса, особенно столичная — это нечто давно уже сатанинское. Взорвите все телестанции, и Россия быстрее успокоится. Наведет у себя порядок. Начнет рожать детей. А мужчины опомнятся и будут работать.

Женщина в России давно уже живет своей отдельной особой жизнью, и она сама решает все жизненно важные вопросы. Посмотрите, кто налаживает малый бизнес, кто ездит челноками, кто до сих пор работает на производстве? Вот о них я пишу и буду писать. От их имени. Ибо и я такая же. Наша задача — вернуть гармонию в общество. А значит — вернуть и силу слова. Без слова человек ничего о себе сказать не сможет.

Елена Сойни “НЕ БОЙСЯ МОЕГО ТЕПЛА...”

Елена Сойни — поэтесса, драматург, литературовед, кандидат филологических наук, сотрудник Карельского филиала Академии наук. Родилась 13 апреля 1953 года в Петрозаводске. Окончила с отличием Петрозаводский Университет, затем аспирантуру в Институте языка и литературы АнСССР. Признана "человеком года" в Карелии в 2002 году.

Стихи стала писать и печатать ещё в школьном возрасте. Училась в поэтической студии Валентина Устинова. Участвовала в 8 совещаниях молодых писателей СССР. Печаталась в журналах "Юность", "Москва", "Наш современник", "Север", в "Литературной газете" и в "Дне литературы", в "Правде" и в "Завтра". Член Союза писателей России.

Автор сборников стихов "Белые птицы" (Петрозаводск,1986), "Не забудь меня, солнце" (Москва,1993), "И найдётся ветвь" ( Петрозаводск,1997) и книги документальной прозы "Северный лик Николая Рериха" (Самара,2001). Её пьесы шли в театрах Читы, Мурманска и Петрозаводска. Специалист по русско-финским связям ХХ века.

Живёт в Петрозаводске. Есть дочь Елизавета, школьница. О поэзии Елены Сойни писали Лев Аннинский и Татьяна Глушкова, Вадим Шефнер и Валентин Устинов.

***

Восьмое марта — праздник... рыбаков —

и выходной, и лед еще не тонок.

Едва собравшись, засветло, спросонок,

спешат мужи из теплых уголков,

туда, где снег блестит, как чешуя

зеркального с отливами леща, и

туда, где лунки маленькой края

огромную Вселенную вмещают,

где прикипает к удочке душа

и замирает в ожиданье зова,

где жизнь в любую морось хороша

с уловом и без всякого улова.

***

Сушина, словно дирижер

над низкорослыми кустами,

над морем, ветхими домами

стоит, приковывая взор,

кружа нам головы, круша

ночные склоны в миг отлива,

и по-девичьи горделива,

и так стройна, так хороша.

В изломах розовый гранит

напуган странною соседкой,

а время с завистью столь редкой

на это таинство глядит,

перед мистерией корней

лишь отступая бесконечно,

и перед жизнью, что не вечна,

и перед памятью о ней.

***

А жаль, что все не вечное —

слиянье рас и вер,

и молодость беспечная,

и наш СССР,

моя свобода шалая

от денег и от бирж —

туда, куда летала я,

уже не полетишь —

из Таллина в Сванетию,

а дальше над Курой,

в Чечено-Ингушетию,

в медовый месяц мой...

Сейчас сижу недвижимо

уже десяток лет,

мне до вокзала ближнего

доехать денег нет.

И всё не перебесится

бог грома над Чечней —

в бою пропал там без вести

медовый месяц мой.

ПЕСЕНКА

Каблучки мои, как нотки, звучат

в предрассветной тишине.

Я красивей всех московских девчат —

ты сказал сегодня мне.

Я и верю-не верю словам,

но глаза твои полны

тайным светом, что является нам

из рассветной тишины.

Во дворе у нас качели скрипят,

вторя птицам и ручьям,

мы живем среди хороших ребят,

нам не спится по ночам.

Каблучки мои, как нотки, звучат

в предрассветной тишине.

Я красивей всех на свете девчат —

ты сказал сегодня мне.

***

Ю.Т.

Сбереги мне озеро до тепла,

с берегом березовым у косогора...

С первыми морозами я ушла,

но вернусь с последними — это скоро.

От зверей смородину приукрой,

помнишь, как нам сладостно было с нею.

А с черникой, собранной тобой,

пироги намного вкуснее.

Все пути заснежены — вьюга — Русь,

не на лыжах мне, не на конях,

но однажды с радостью я прорвусь

в твой пейзаж морозной строкою.

Сбереги мне озеро до тепла,

без пригляда озеру жить опасно.

Ну а печка русская все цела?

Раз цела, то жди меня ближе к Пасхе.

***

Эти зимние сказки —

в зале — плюс ничего,

мерзнут руки и краски —

Новый год, Рождество.

Появившись под аркой,

утешая народ,

Дед Мороз без подарков

возле елки встает.

Поздравленья — короче,

развлеченья — длинней,

новогодние ночи

без тепла, без огней.

Снег предательской горсткой

через стены пророс,

обрасти бы мне шерсткой

в этот жуткий мороз,

стать пушистой лисицей

или белым песцом

и под снегом укрыться

за высоким кустом.

***

Написать бы письмо с тоски

смуглому мальчику из Шри-Ланки,

туда, в Коломбо,

где рай земной:

— Мне холодно,

приезжай за мной.

Но потерян давно твой след,

с песнями непонятыми, поэт,

звавший меня

к цветущей земле,

мной брошенный

в мороз в феврале.

Зимой в России

снегов среди

меня просивший:

— Не уходи.

***

Где ты бродишь, маленькая крошка?

Отчего тебе не дорог дом?

И твоя весенняя дорожка

за каким теряется углом?

С ужасом смотрю на перекресток,

словно пес, вдруг потерявший след.

Где ты, моя девочка-подросток?

Возвращайся, твой остыл обед.

Может, мой гуляш тому виною,

борщ не густ и жестковат пирог...

Твое детство песней озорною

от меня несется со всех ног.

***

Я буду Вам верна,

как старая собака,

послушна и нежна,

как длинношерстный кот.

Я буду как звезда,

возникшая из мрака

под самый Новый год,

под самый Новый год.

Найти меня легко —

свернуть с прямой тропинки,

куда не пролегла знакомая лыжня.

Когда Вам на ладонь опустятся снежинки,

Вы в свете их лучей увидите меня.

***

Не бойся моего тепла,

я не обожгу,

только согрею твою озябшую душу.

Если тебе станет жарко,

я незаметно превращусь в лед

и остужу тебя

волосами из первого снега.

Такого еще не видел мир —

Мисс Ледовая скульптура

в образе живой женщины.

Выбирай же —

тепло или холод в зимнюю северную ночь?

***

В темно-синем окне

отражается белое облако,

блеск последнего льда

и движение первой волны.

В темно-синем окне

я не вижу любимого облика,

но открылся мне мир

с самой светлой своей стороны.

Как отрадно шагать

переулками к вещему дереву,

как легко мне дышать

у прохладной онежской воды.

Твой вернется корабль,

потому что так хочется берегу,

потому что вдвоем

мы спасаем весь мир от беды.

КИЛЬДИН

За все просчеты и труды

мне снятся северные льды,

полуночные берега,

где зреют камни да снега,

и беглый среди беглых льдин,

возникший из легенд, — Кильдин.

Мой остров, одинокий скит,

и за меня он постоит?

Направит северные льды

добыть спасенье от беды?

Иль, наконец, в весеннем сне

хотя бы вспомнит обо мне?

Андрей Воронцов ВЕДЬМА (Отрывок из романа)

Приехав в Москву, 18-летний Михаил Шолохов вступает

в литературную группу "Молодая гвардия",

возглавляемую Осипом Бриком и Виктором Шкловским

Секретарь сказал, что Брик болен и ждет студийцев у себя дома, в Гендриковом переулке. "Маяковского увидим!" — оживились "молодогвардейцы". Всей компанией повалили в Гендриков. Брик жил на четвертом этаже старого особняка. На дверях одна над другой висели две одинаковые медные таблички: на верхней было написано — "Брик", а на нижней — "Маяковский". "Жизнь втроем!" — вспомнил Михаил. Кого именно подразумевала табличка "Брик" — Осипа Максимовича или загадочную Лилю Юрьевну, либо их обоих, оставалось неясным.

Ни Маяковского, ни Лили Брик дома не было. Студийцев встретил Осип Максимович, одетый по-домашнему, в халат и тапочки. Он предложил своим питомцам снять верхнюю одежду и калоши (у кого они были) в маленькой передней, потом провел в гостиную, где усадил на венские стулья. В гостиной, тесно заставленной новой, но кустарно сработанной мебелью того времени, не было ничего, что хоть отдаленно напоминало бы о футуризме. На круглом столе, покрытом свисающей до пола скатертью с бахромой, стоял обыкновенный мещанский самовар, а в углу произрастал в кадке пыльный фикус. Под потолком висела клетка с заклейменной Маяковским в стихотворении "О дряни" канарейкой.

Брик, развалясь на диване, неторопливо начал:

— Сегодня мы собирались поговорить о связи станковой, э-э-э, живописи с искусством прозы. Впрочем... — он задумался, поблескивая лысиной. — Моя жена ("Ага! — отметил Михаил. — Все-таки — его жена!") привезла из Парижа замечательную пластинку. Послушайте-ка...

Он направился своей расслабленной походкой к патефону на столике в углу, завел его, поставил пластинку. Привычное шипенье иглы сменилось каким-то нарастающим то ли гулом, то ли ревом, то ли галдежом ипподрома. Все ждали, что за этим последует, но ничего нового, кроме тех же странных звуков, не последовало, покуда игла не заскрежетала по пустой дорожке. Осип Максимович, слушавший, блаженно улыбаясь, откинув голову на спинку дивана и прикрыв глаза, вынул пластинку из патефона, аккуратно спрятал в конверт и спросил:

— Каково?

Заметив на лицах студийцев некоторое смятение, мэтр пояснил:

— Это запись встречи знаменитого авиатора Линдберга на аэродроме Бурже. Великолепно, не правда ли? Шум толпы... Как море! Рокот мотора... Голос Линдберга. Перед вами непревзойденный образец искусства, э-э-э, факта.

Тут Брик сел на своего конька и битых полчаса вальяжно разглагольствовал про поднадоевшее уже "молодогвардейцам" искусство факта.

Дверь в передней хлопнула, послышались голоса, возня снимающих пальто людей, и в гостиную по-хозяйски, бесшумным кошачьим шагом вошла худенькая женщина, немного похожая на обезьянку. Одета она была в синее платье с белыми кружевами, без рукавов и без талии, по тогдашней заграничной моде. За ней, подпирая притолоку, вырос в проеме двери известный по сотням портретов Маяковский, стриженый ежиком, с каким-то распухшим гриппозным носом. Он был в хорошем, как и у Брика, костюме, сидящем, правда, мешковато. Маяковский мрачно уставился на студийцев слезящимися глазами. Женщина же, напротив, окинула их быстрым любопытным, оценивающим взглядом и приветливо сказала:

— А, это твои питомцы, Осик?

Осик что-то промычал. Михаил вспомнил каламбур из "Попрыгуньи" Чехова: "Осип охрип, Архип осип".

— Что ж, давайте знакомиться, товарищи, — сказала женщина. — Лиля Юрьевна.

Она подходила к каждому, благоухая тончайшими духами, и протягивала свою худую узкую руку в колючих перстнях, не без удовольствия задерживая ее в ладонях молодых парней. За ней нехотя, угловато двинулся Маяковский, но протягивал он, как заметил Михаил, не всю руку, а два пальца, будто он начальник департамента, а они — младшие чины. "Нет, брат! — решил он. — Хоть ты и гений, а два пальца я тебе пожимать не буду". Когда поэт подошел к Михаилу со своими позорными пальцами, он сунул ему в ответ один.

Маяковский в удивлении открыл свой квадратный рот, блеснувший нержавеющей сталью вставных зубов, в слезящихся очах его сверкнуло какое-то живое выражение. "Сейчас выпрут!" — пронеслось в голове у Михаила. Но Маяковский вдруг улыбнулся одной стороной лица, как это делают урки и паралитики, и крепко схватил всей лапой руку Михаила.

— Как вы говорите — Михаил Шолохов? — пробасил он. — Не обижайтесь: я принципиальный противник рукопожатий за их негигиеничность.

Михаил тотчас его понял, но со своей стороны — ладонь у гения была такая влажная, что сразу же хотелось вытереть свою, чего он, естественно, из вежливости не сделал.

— Понятно, — широко улыбнулся он. — И вы не обижайтесь — у нас на Дону пальцы не принято жать. Либо всю руку, либо ничего.

"Молодогвардейцы" круглыми глазами смотрели на Михаила, Осик неопределенно поблескивал стеклышками очков, а Лиля Юрьевна, не скрываясь, смеялась. Было в ней что-то (не во внешности, а в насмешливо-заигрывающей манере) от Марьи Дроздовой, но что-то более неприятное, а что — Михаил сразу и не мог себе сказать.

— Так вы с Дона? — переспросил Маяковский. — Казак? "Казак, ты с кем? С нами или с ними?" — процитировал он надпись с известного плаката Моора.

— Я — красный казак.

— А что — есть такие? — с неожиданным ехидством осведомился поэт.

— Ну, конечно же, нет! — в тон ему, осклабясь, ответил Михаил. — Как нас покрасят, так и ходим. Скажет власть резать белых — будем резать белых, а скажет красных — будем красных!

Лиля Юрьевна прыснула.

— А если серьезно, — продолжал Михаил, — то кто же, по-вашему, воевал у Буденного, как не красные казаки? Пролетариат, знаете ли, на лошади ездить не умеет, а мужики на лошадках больше пашут.

— Вы что же, были у Буденного? — поднял брови Маяковский.

— Я-то не был, годами не вышел, а вот двоюродные братья были.

— Товарищ Шолохов — бывший продкомиссар, — вставил Брик. — Лучше всех справился с моим заданием написать короткий рассказ на "обратный эффект". Манера его близка лефовской, идет от жизни, от факта.

— Поздравляю, — буркнул Маяковский. Общество "молодогвардейцев" его, видимо, утомило. — Желаю успехов. С коммунистическим приветом, товарищи, — он повернулся и вышел в смежную комнату.

— Это кабинет Владимира Владимировича, — тоном гида пояснила Лиля Юрьевна. — Но чаще он работает в другом, на Лубянке. — При этих словах она почему-то стрельнула взглядом в сторону Михаила. — Будете пить чай, товарищи?

Студийцы нерешительно переглянулись.

— Да куда мы такой оравой? — за всех ответил Вася Кудашов. — И так уже засиделись, пора и честь знать. Спасибо!

— Ну, как знаете.

Когда вся компания гуськом потянулась к выходу (Михаил шел последним), Лиля Юрьевна, будто провожая гостей, подошла к нему и коснулась грудью плеча. Он сначала не понял, неловко, как испуганная лошадь, шагнул в сторону, но женщина шепнула ему в ухо: "Заходите на следующей неделе, казачок, не стесняйтесь. Владимир Владимирович будет в отлучке". Михаил покосился на Брика — тот по-прежнему, блестя очками, за которыми не видно было глаз, полулежал на диване, раскинув руки по спинке. "Владимир Владимирович будет в отлучке! А этот? Этот, видимо, не в счет", — ответил сам себе Михаил. Он с легкой улыбкой кивнул, прямо глянув кокетке в глаза.

— Чего вы там шушукались? — тихо спросил Вася Кудашов (подслеповат, а все видит, шельмец!), когда они оказались на улице.

— Не знаешь, чего они шепчут? Наказывала почаще заходить, — самодовольно сказал Михаил — как будто ему каждый день назначали свидания дамы вроде Лили Юрьевны.

— Дура! Она же, говорят, гэпэушница! И Максимыч ее тоже. Про него Есенин эпиграмму написал:

Вы думаете, кто такой Ося Брик?

Исследователь русского языка?

А он на самом-то деле шпик

И следователь ВЧК.

Ей не ты нужен, а прощупать тебя нужно. Не связывайся!

" Вот оно что! Нет, ГПУ с меня хватит", — решил Михаил.

Брик вел занятия по очереди со Шкловским, евреем помоложе. Покрытая редким пухом конусовидная макушка его напоминала крупнокалиберный снаряд, губы змеились в мефистофельской улыбке, открывая черные корешки зубов. Пухлые щеки украшали бархатные бакенбарды. В отличие от Брика, Шкловский не давал никаких заданий "молодогвардейцам", только разглагольствовал — и довольно интересно. Он, бывший эсер, как шепнул Михаилу всезнающий Кудашов, еще недавно жил в Берлине, куда бежал, как только узнал о намечавшемся процессе эсеров, а теперь, написав покаянное письмо во ВЦИК, вернулся — так что ему было о чем рассказать. Щуря барсучьи глаза, Шкловский поведал, к примеру, как в Берлине он и еще несколько интеллигентов, уехавших из России после гражданской войны, решили, как в былые годы, пообедать "по-советски", то есть воблой и пшенной кашей, чтобы освежить непередаваемые воспоминания о "военном коммунизме". Воблы у немчуры не нашлось, пришлось ограничиться засохшей селедкой. В сухую кашу влили немного постного масла ("Маленький компромисс", — пояснил Шкловский). Эксперимент не удался. Пожевав предварительно отбитую твердую селедку, сотрапезники не смогли уже есть кашу, пошли в пивную на углу, где заказали лопающихся от жира сосисок, квашеной капусты и пива. "Не вышло, — завершил свой рассказ Виктор Борисович, — отвыкли. Подлец человек!". Фразу "Подлец человек!" он повторил раза три.

Михаилу, видевшему умирающих от голода людей, которые сочли бы за великое чудо, если бы кто-то предложил им засохшей селедки и пшенной каши, рассказ Шкловского не очень понравился.

— Вы спросите — зачем мы делали это? Чтобы понять действительность, надо ее остранить.

Заметив на лице слушателей некоторое недоумение, Виктор Борисович снисходительно пояснил:

— "Остранить" — от слова "странный". Проза, поэзия есть искусство остранения. Целью искусства является не приближение значения образа к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание "виденья" его, а не "узнавания". Мало сказать: "Подлец человек!", надобно это почувствовать — желательно на личном опыте. Мы сталкиваемся с остранением еще в сказках, былинах и народных песнях, особенно при изображении эротических объектов. Сюда относится изображение половых частей в виде замка и ключа, в виде приборов для тканья, лука и стрелы, кольца и свайки, как в былине о Ставре.

Публика оживилась. Пахнуло новизной. О половом вопросе любил поговорить и Осип Максимович — но без упоминания каких-либо былин, да и вообще русской литературы для Брика как бы не существовало: у его героев и фамилии-то были подчеркнуто нерусские — товарищ Сандраров, товарищ Бауэр, товарищ Тарк, Велярский. А Шкловский достал из видавшего виды портфеля и положил перед собой на стол книги с непривычно звучащими в последние годы названиями: "Великорусские сказки Пермской губернии", "Русские заветные сказки" Афанасьева...

— Как вы помните, в этой былине...

По выражению лиц "молодогвардейцев" Михаил понял, что никто из них не помнит былины о Ставре Годиновиче, а сам он ее даже и не знал, так как на Дону в ходу были не былины, а песни и сказки. "Вот тебе и еврей: он наше знает, а мы свое — нет!"

— ... муж не узнает жены, переодетой богатырем. — Шкловский открыл книгу на закладке. — Она загадывает:

"Помнишь, Ставер, памятуешь ли,

Как мы маленьки на улицу похаживали?"

"Мы с тобой сваечкой поигрывали".

"Твоя-то была сваечка серебряная,

А мое колечко позолоченное".

"Я-то попадывал тогды-сегды".

"А ты-то попадывал всегды-всегды".

В другом варианте былины дана разгадка:

Тут грозен посол Васильюшко

Вздымал свои платья по самый пуп.

И вот молодой Ставер, сын Годинович,

Признавал кольцо позолоченное...

Михаил разинул рот. Ничего подобного он в былинах и сказках до сего дня не читал. Конечно, в похабных байках, которые любили травить казаки на привале, было еще больше непристойного, но байки — они и есть байки, в книгах их не печатают. Шкловский, вдохновленный произведенным эффектом, продолжал, смакуя:

— Совершенно ясен прием остранения в широко распространенном образе — мотиве эротической прозы, в которой медведь и другие животные, или черт...— тут Шкловский чему-то улыбнулся и непонятно пояснил,— это другая мотивировка неузнавания... не узнают человека. Вот сказка про мужика, который опалил бок медведю, сломал сороке ногу, а пауку — большой мухе — воткнул в задницу палку. "Паук полетел и сел на то же дерево, где сорока и медведь. Сидят все трое. Приходит к мужу жена, приносит в поле обед. Пообедал муж с женой на чистом воздухе, стал валить ее на пол. Увидал это медведь и говорит сороке с пауком: "Батюшки! мужик опять ково-то хочет нежить". Сорока говорит: "Нет, кому-то ноги хотит ломать". Паук: "Нет, палку в задницу кому-то хотит воткнуть".

Все уже хохотали не скрываясь, как смеются от скабрезных анекдотов. Шкловский лишь иезуитски улыбался сморщенным беззубым ртом.

— На "неузнавании" основаны многие "заветные сказки" Афанасьева. Они, кстати, так и не изданы в России, даже после революции. Это издание, — Шкловский показал книжку, — женевское, на русском языке. Возьмем сказку "Стыдливая барыня". Она основана на неназывании предмета своим именем, на игре в неузнавание. Молодая барыня взяла к себе лакея с условием, чтобы он не говорил ничего похабного. Вот едут они с ним в деревню и видят, как вдоль дороги спаривается разная живность — свиньи, лошади, куры и так далее. Барыня каждый раз спрашивает, что это такое. Молодец отвечает: жеребец свой табун оглядывает, бык попихивает корову на свежую травку, петух курицу от дождя закрывает... Приехали к реке, барыня задумала купаться, позвала с собой лакея. Молодец разделся, а барыня спрашивает: "А у тебя это что такое висит?" "Это конь называется". "А что, он у тебя пьет?" "Пьет, сударыня; нельзя ли попоить в вашем колодце?" "Ну, пусти его..." Вот тут-то он натешился; насилу оба из воды вылезли".

Никто уже не смеялся, каждый думал: "Он что — изде

От всего занятия в голове у Михаила осталась одна мысль, с которой Виктор Борисович и начал свою поразительную лекцию: "Подлец человек!"

В следующую среду на Воздвиженку пришел Брик, а с ним — Лиля Юрьевна. Она молча, положив ногу на ногу, сидела рядом с Осиком, курила и поглядывала на студийцев, на Михаила своими черными, горящими, глубоко запавшими глазами. Когда она прощалась за руку с Михаилом, то вложила в его ладонь записочку, написанную ясным гимназическим почерком: "Станичник! Почему Вы к нам не заходите? Приходите завтра вечером, у меня будет что-то вроде приема. Познакомитесь с интересными, нужными для литератора людьми. Л.Ю.".

Женского общества Михаил не знал давно, с того самого времени, как уехал с Дона, а тут еще Шкловский со своими срамными, вызывающими прилив дурной крови лекциями... Когда сегодня она сунула ему записочку, он почувствовал себя жеребцом-лакеем из гадкой сказочки, которую смаковал Шкловский. "Это конь называется". А Лиля Юрьевна — стало быть, "стыдливая барыня". "Ну, пусти его..." А в самом деле — почему бы не пустить? Сама ведь набивается...

Гэпэушница? Ну и хрен с ней, что гэпэушница. Вася предупредил — и шабаш, спасибо. Что он с ней, откровенничать собирается? "Красный казак" — и вся история. "Прием" его немного смущает. О чем ему там говорить, что толку в этих "нужных людях", если написал он всего один маленький рассказец? Разве что себя показать да на людей посмотреть? И то...

На следующий день Михаил почистился, залатал все прорехи на штанах и гимнастерке, отгладил их утюгом, одолженным у супруги Александра Петровича, и, как стемнело, отправился в Гендриков. Парадная дверь особняка по обычаю того времени была заколочена, и поднимался он по неосвященной черной лестнице. Добравшись до площадки между третьим и четвертым этажами, Михаил услышал сверху музыку, громкие голоса, звон бокалов. Он решил перед тем, как позвонить Брикам, покурить для храбрости. К тому времени Михаил уже завел себе трубку, купленную на первую зарплату в артели каменщиков. Он наощупь набил ее махоркой, зажег спичку и поднес ее было к трубке, как вдруг боковым зрением, цепенея, увидел, что совсем рядом с ним на узкой площадке стоит какой-то здоровенный человек. Михаила враз прошибла холодная испарина. На него страшными глазами глядел... Маяковский, якобы уехавший куда-то. Лицо его показалось Михаилу мокрым. Слезы?! Пламя лизнуло пальцы, он, зашипев, бросил спичку и немного пришел в себя.

— 3-здравствуйте... — сказал он.

Маяковский издал горлом какой-то звук.

— Я вот... за книжкой пришел... Осип Максимович... Лиля Юрьевна... обещали ("Ну же — чья книжка, вспоминай!")... книжка Якобсона...

Михаил замолчал. Маяковский тоже молчал. Они стояли в темноте друг против друга. Михаил сделал над собой героическое усилие и продолжил:

— Но у них... у вас, — с испугом поправился он, — теперь гости, не до меня, наверное. Я лучше пойду.

Маяковский по-прежнему молчал, дышал через рот. Михаил нащупал ногой ступеньку, ведущую вниз, и стал, держась за перила, спускаться.

"Что это все значило?" — думал он, вылетев на улицу. А может быть, этот Маяковский сумасшедший? Едва ли... Михаил видел его лицо секунду-другую, пока горела спичка, но в нем было не безумие, а что-то другое. Вот только что? Страдание... боль... Тут простая мысль пришла ему в голову, что Маяковский ревновал Лилю Юрьевну к ее гостям, в том числе и к нему. И никуда он не уезжал — у них с Лилей Юрьевной, видимо, размолвка, которой она, судя по всему, мало огорчена, а вот Маяковский — наоборот... Скорее всего, он стоит там в темноте, чтобы узнать, кто же из мужчин у нее останется после "приема". И тогда-то он, наверное, явится, как пушкинский Командор. А может быть, и не явится, а наоборот, будет стоять до утра, страшно глядя в темноту... Скажите, пожалуйста, — такая пигалица эта Лиля, а мужики вокруг нее водят хоровод, как кобели вокруг суки! И что в ней такого? Ну, смотрит эдак по-блядски... В постели, наверное, — огонь: худущие, они такие... Но совершенно очевидно, что не это в ней главное, а нечто жутковатое и одновременно влекущее, как в панночке из гоголевского "Вия"...

И тогда, вспомнив Гоголя, он вдруг понял, что: Лиля Юрьевна была похожа на смерть, особенно, когда боковой свет падал на ее лицо, и резче обозначались высоко поднятые скулы, глубже западали темные глазницы. "Ведьма!" Маяковский любит ведьму, а она катается на нем, как панночка на Хоме Бруте. Смутно Михаил помнил, что о чем-то подобном писал и сам Маяковский в ранних поэмах, которые он в свое время читал вполглаза, не особенно сопереживая написанному, ибо кровь и смерть, которые поэт громоздил в этих стихах, не шли ни в какое сравнение с настоящей кровью, от которой в гражданскую порой становились багряными воды Тихого Дона.

Придя домой, Михаил спросил Александра Петровича, нет ли у него Маяковского. Тот, заслышав это имя, поморщился, но, будучи книгочеем, книжку Маяковского, под названием "Все сочиненное", в своей библиотеке имел. Первое, что Михаил прочитал, наугад раскрыв ее, были слова:

Ямами двух могил

вырылись в лице твоем глаза.

Он сидел, потрясенный. Значит, это жуткое сходство своей возлюбленной со смертью не было тайной для поэта? Но, может быть, речь в стихах идет не о Лиле Юрьевне? Он перелистнул страницу, и сомнения исчезли.

А там, где тундрой мир вылинял,

где с северным ветром ведет река торги, —

на цепь нацарапаю имя Лилино

и цепь исцелую во мраке каторги.

Другая поэма, "Облако в штанах", имела прямое посвящение: "Тебе, Лиля". Свою любимую поэт называл Марией, но ясно было, что это Лиля или абсолютно похожая на нее повадками юная стерва, место которой было в лучшем случае в борделе, а она поселилась в сердце поэта. Любовь зла... С первых же строк Михаил понял, что в поэме, в сущности, описано то, что час назад он сам видел в Гендриковом:

Меня сейчас узнать не могли бы:

жилистая громадина

стонет,

корчится.

Что может хотеться этакой глыбе?

А глыбе многое хочется!

Ведь для себя неважно

и то, что бронзовый,

и то, что сердце — холодной железкою.

Ночью хочется звон свой

спрятать в мягкое,

женское.

И вот,

громадный,

горблюсь в окне,

плавлю лбом стекло окошечное.

Будет любовь или нет?

По-прежнему, как и в 1915 году, когда была написана поэма, спрашивал себя этот мрачный человек: "Будет любовь или нет?" Все видел, все знал об этой женщине: "Помните? Вы говорили: "Джек Лондон, деньги, любовь, страсть", — а я одно видел: вы — Джиоконда, которую надо украсть! И украли", — но все равно кричал:

Мария! Мария! Мария!

Пусти Мария!

Я не могу на улицах!

А она в это время где-то смеялась, пила шампанское, горящими глазами смотрела на изголодавшихся по бабам парней вроде Михаила... "Открой! Больно!" Или уж совсем откровенное: "Мария — дай!"

Этому человеку нужна была только любовь, больше ничего, даже революция, которую он предсказал в этих стихах, ошибшись всего на год, которую теперь воспевал без устали, казалась лишней, напророченной им из чувства личной мести к тем, кто щедро платил Марии или Лиле деньги, а потом "вылюбил" их, как Ротшильд...

Когда же Михаил, сжимая голову руками, не вынимая изо рта потухшей трубки, принялся читать следующую поэму "Флейта-позвоночник", раскрытую им сначала наугад, стало ему жутковато:

Думает бог:

погоди, Владимир!

Это ему, ему же,

чтоб не догадался, кто ты,

выдумалось дать тебе настоящего мужа

и на рояль положить человечьи ноты.

Если вдруг подкрасться к двери спаленной,

перекрестить над вами стеганье одеялово,

знаю —

запахнет шерстью паленой,

и серой издымится мясо дьявола.

На этих словах тусклая электрическая лампочка мигнула, и Михаил сам невольно перекрестился, оглянулся почему-то на дверь своей каморки. Очертить бы сейчас мелом, как Хома Брут, круг на полу... Эти Осик и Лиля — люди-оборотни... Попал Маяковский, как кур в ощип. "От плача моего и хохота морда комнаты выкосилась ужасом"... Просит он Бога: "Слышишь! — убери проклятую ту, которую сделал моей любимою!", а сам не бежит, куда глаза глядят от этих упырей, все равно мечтает занять место козлоногого под стеганным одеялом:

Знаю,

любовь его износила уже.

Скуку угадываю по стольким признакам.

Вымолоди себя в его душе.

Празднику тела сердце вызнакомь.

Долго еще сидел он, глядя невидящими глазами поверх книги. Мир, в котором кривлялись с помоста "Молодой гвардии" Брик и Шкловский, был ненастоящим, потешным, гаерским, как любовь товарища Сандрарова к буржуйке Велярской или мнимая стыдливость похотливой барыни, "пустившей коня в колодец"; слова же, которыми описывалось все это, призваны были лишь скрыть подлинную сущность происходящего скотства — как слова находчивого лакея-жеребца. Шкловский и Брик были лакеями дьявола. Искусство не являлось никаким приемом, как они утверждали, все эти "обратные эффекты" и "остранения" сами по себе гроша ломаного не стоили, в чем он отлично убедился, прочитав только что эти до предела откровенные, жуткие, потрясающие силой темной страсти поэмы. Правда была там, в Гендриковом, где стоял на площадке между третьим и четвертым этажами могучий с виду человек, навеки сломанный срамной своей любовью, а не в лукавых, скользких, как маслята, словечках, которые безостановочно извергали из себя плешивые гримасничающие люди-паяцы, пышно именующие себя "теоретиками современного революционного искусства".

Их "приемы" могли помочь написать Михаилу безделицы типа "Испытания", но настоящее искусство было как вспышка спички, осветившей в Гендриковом искривленное страданием лицо Маяковского. Брик и Шкловский все врали про его многочисленные новаторские приемы: он, когда писал, не пользовался никакими приемами, а просто "до утра раннего, в ужасе, что тебя любить увели, метался и крики в строчки выгранивал, уже наполовину сумасшедший ювелир".

Каковы были крики, таковы были и строчки — короткие, длинные, в рифму и не в рифму... Строки тогда что-либо значат, когда в них "выграниваются" невыдуманные, нестерпимо жгущие тебя изнутри страдания, боль, мука, — или, напротив, бьющие через край любовь и радость, но не так, как у сумрачного Маяковского, а так, когда ранним утром, пригретый солнышком, сидишь на базу и слышишь доносящийся из куреня милый голос маменьки, растапливающей печь кизяками, видишь ястреба, зависшего на распластанных крыльях высоко над тобой, в наливающемся голубизной небе, и чувствуешь, что никакого другого счастья, кроме этого, тебе не надо.

Полностью роман выйдет в нынешнем году

в московском издательстве “ИТРК”

и журнале “Наш Современник”.

Глеб Горбовский “НЕ “РАШЕН” Я, А – РУССКИЙ!”

НОСТАЛЬГИЯ

Юре Паркаеву

"...В Москву — разгонять тоску."

Постарел, измаялся — увы:

не могу добраться до Москвы.

Сколотить способен на билет,

а, поди ж ты, не был много лет.

Знаю, там, как в сне берестяном,

дышит друг мой в переулочке одном.

Там почиет меж кладбищенских берёз

Свет-Есенин — властелин страстей и грёз.

Там земля как хлеб густая — не пустырь,

православной веры символ —монастырь.

Там клочки разогнанной тоски

и друзей усопших огоньки...

Постарел, извёлся, жив едва.

Но в груди, как колокол — Москва!

ПОДПИСЬ

Меня призвали не благие,

а так — сопение и потность,

и кошельки у них тугие...

И говорят: "Поставьте подпись."

Суют какую-то анкету

под нос, а в пальцы — авторучку.

Но у меня желанья нету

свою поставить закорючку.

Тогда они достали флягу,

распространился дух коньячный...

И тут я плюнул на бумагу

и получил поджопник смачный!

Они ворчат: "Старик проклятый...

Жмот... Жаба в натуральном виде!"

А вы подделайте, ребята, —

я разрешаю... И — валите.

ЗА СТОЛИКОМ

Заглянул, по малому, в пивнушку:

выпить кружку жидкого пивка.

И узрел за столиком... старушку,

что "сушила" кружку в три глотка.

Испросил соседства — разрешила.

После третьей — вспыхнул разговор.

Оказалось, бабушка грешила

по отсидке срока за... топор.

Зарубила мужа-мудозвона:

он ее на стерву променял.

Десять лет ее губила зона,

а теперь за столиком — финал.

...Догадалась, что я ей — не ворог,

не ханыга и не мент в пальто.

Да и лет ей оказалось... сорок,

а не девяносто и не сто.

ОККУПАНТЫ

На что это похоже:

как тучи, как бурьян, —

одни и те же рожи

заволокли экран!

Кто вздыбил муть такую?

Владельцы вилл, "тойот"?

Кто платит, тот банкует,

танцует и поёт.

Народ нахмурил брови:

на кой ему шуты?

Неровен час, неровен —

допляшут до беды.

Народ опять обужен,

обижен, обнесён...

Ему Есенин нужен,

а не старик Кобзон.

СВЯЗКА

На теплоходе в Тихом океане

в подпалубной каюте на двоих...

Он возлежал на замшевом диване,

а я — на койке, утомлён и тих.

Он так храпел нещадно, с завываньем,

стонал во сне, как будто — на костре!

А за бортом — солёных брызг сдуванье

и редкий снег — курильский — в декабре.

Но вот сосед затих, как отключился,

с груди отпала в сторону рука...

А свет в иллюминаторе сочился

скупой зарёй, прошившей облака.

Я сам затих и тяжко в койку вжался.

И так мы плыли — связка двух сердец...

И я шептал: "Очнись... опомнись... сжалься."

Но был, как Бог, — неумолим мертвец.

НОЧНАЯ СОБАКА

Лай ночной бездомной собаки

в снежном парке... И ветра вой,

Кто ее сочинил во мраке?

И зачем оставил живой?

Мне бессонница грызла душу,

мне бессмыслица жгла мозги...

Я не Бога — собаку слушая

и сплетал узор из тоски.

Нужно было выйти из дома,

углубиться в парк... Но мерзка —

пеленала волю истома,

то есть — просто кишка тонка!

А потом моя плоть уснула.

И во сне — больным языком —

мне собака руку лизнула, —

как... ошпарила кипятком!

РАССВЕТ

Рассвет в бесснежном декабре

над грязной шкурой Петербурга...

Тысячелетье — третье на дворе,

и там же чья-то съёжилась фигурка.

Там, над помойкой черного двора,

И копошится с мыселькой — разжиться

пустой бутылкой, опорожненной вчера,

и всем иным, что может нищему сгодиться.

...Рассвет над бездной. Робкая заря.

Россия, погребённая под стужей.

Неужто всё напрасно, тщетно, зря?

И столь — аляповато, неуклюже...

Но я смотрю неистово в окно:

там просочилось в хламе туч — светило!

Смотреть в рассвет всяк сущему дано, —

кто б ни был ты — душа или могила.

ЩЕЛЬ

Под окном свою законную

мужичок мордует впрок!

Просочился в щель оконную

трёхэтажный матерок.

...А чего из яви нынешней

не надует в щель окна?

Русской пески, ласки вымершей,

откровений без вина.

И сидишь, и чешешь темечко.

В щель сочится снеговей...

Да посвистывает времечко,

как разбойник-соловей!

***

"То вознесёт его высоко,

то бросит в бездну — без стыда."

Он когда-то бывал президентом страны,

что-то там изрекал и кумекал...

Навевал "россиянам" кромешные сны,

а, поддав — петушком кукарекал!

Обломал по краям, как кусок пирога,

сокровенную нашу землицу...

А потом, не дождавшись под гузно пинка,

на Канары скользнул — веселиться!

Он долгонько еще мельтешил на "Ти-ви",

хохотал и дымил перегаром...

Он воистину жаждал народной любви,

но любовь обернулась кошмаром.

А потом он ушёл... И однажды в толпе,

где молчат беспредельные дали,

он зачем-то напомнить решил о себе:

возопил!.. Но его — не узнали.

РОЖДЕСТВО

Лампады зажжённые, свечи,

молитвы, молчанье икон...

В жилище натоплены печи,

застолье, как Божий закон!

Соленья, графин, кулебяка,

кишение всяческих "мяс".

Накормлены скот и собака.

Есть ящик вина про запас.

Светлы православные лики,

идёт целовальный процесс...

Свершается праздник великий,

дарованный Силой Небес.

...Так было. Во времени неком.

А нынче — поди, опиши:

изба, занесённая снегом,

а в ней — ни единой души.

В ДУРАКАХ

По канату жизни продвигаясь,

в декабре, в трофейных сапогах,

не горюя слишком и не каясь,

я хочу остаться в дураках.

Пусть я не Иванушка из сказки,

а всего лишь Глебушка-жилец, —

жизни колотушки, а не ласки,

возлюбил, как золото, купец.

Не хожу на митинги и сходки,

даже — в храм...

Но веру в Бога — чту,

По канату, потеплев от водки,

с берега на берег перейду.

У меня свои — резон и статус —

я травинка божия в снегах...

Не исчезну, выдюжу, останусь

не в анналах — в русских дураках!

"РАШЕН"

"Умом Россию не понять..."

Ф.И. Тютчев

Пусть в пониманье узком,

не нашем: я — урод.

Не"рашен" я, а — русский,

хотя и обормот.

На Западе цветистом

вам — в мешанине вер —

Россия ненавистна

за дух и за размер.

"Быть русским некрасиво,

а патриотом — грех."

Но знайте: вам, спесивым, —

не по зубам орех!

Вам страшен жупел "рашен"?

Стремитесь взять контроль?

...А мы поём и пляшем

под чёрный хлеб и соль!

"АФГАНЦЫ"

Хлебнувшие крови, нюхнувшие трупов,

они в городок возвращаются — Глупов.

Там ждёт их заштатная нищая скука,

с безумной и смертной отвагой — разлука.

Куда им податься? Озвучим их тайну:

в охранники или... в убийцы по найму.

А то и — в психушку. А то и — в могилу

студить — добровольно! — убойную силу.

А тот, кто остался без рук или ног, —

тот будет изгоем... В толпе — одинок.

А кто приторговывал кровью страны, —

лежит под защитой Кремлёвской стены.

ЧАСЫ

С котомкой песен по миру блуждая,

уже лет двадцать не ношу часов...

"Счастливые часов не наблюдают",

но времени улавливают зов!

Я не был в жизни разве что в Трансваале

и в Антарктиде — на высоком льду.

Последние часы с меня сорвали

в Новороссийске, за полночь, в порту.

Я прочитал "Заветы" и скрижали,

но дольше суток не носил часы:

не пропивая — они мне руку жали,

а вместо них — колечко для красы.

Краса жила в заштатном городишке

и усмиряла мой мятежный нрав...

А что — часы? Издержки и излишки,

особенно в полях, среди цветущих трав.

ПЕРЕД ТЕМ...

Грязный, выцветший питерский снег,

голый парк, а точнее — нагой...

Перед тем, как расстаться навек,

я махну ему вялой рукой.

Стынет здание в стиле "содом",

где провел я поскрёбки лет.

Перед тем, как покинуть свой дом, —

электрический выключу свет.

Испаряются воля и страх,

но упрёк не спешит с языка...

Перед тем, как рассыпаться в прах,

я себя донесу... до ларька.

ПАРФЮМ

Я не против пудры и помады,

ядовитых, тягостных духов, —

вы употребляйте, если надо,

я же — отойду на пять шагов.

Красота — обманчивое дело,

юность — горяча и без огня...

Запах ненадушенного тела

во сто крат вкуснее для меня!

Нет, парфюм — не фетиш, не икона,

но и — не бессмысленное зло:

как-то раз стакан одеколона

стебанул — от сердца отлегло.

ПОВОРОТЫ

Вначале — пешкодралом — по прямой

с портфелем в школу и назад — домой.

Как вдруг — необычайный поворот:

Война Великая! И всё — наоборот.

Ты рос в семье, златоволосый сын,

но — поворот! И вот уж ты один.

Ты в рот не брал спиртного, пьянство — вздор,

но — поворот, и... пьяный до сих пор.

Свободен был, хотя блуждал во тьме...

Но — поворот, и ты уже в тюрьме.

Пришла любовь, и прошлое — на слом:

вновь поворот, а там блондинка за углом!

Была страна богата и сильна,

но — поворот, и нету ни хрена.

А там, глядишь, последний поворот:

монетки на глаза, и муха лезет в рот.

***

Сколько в мыслях шума,

суеты, проклятий...

Посиди, подумай,

не бухти, приятель.

Чем ты там сегодня

ни гордись, ни славься,

ты — из пьяной сотни...

Не ворчи, расслабься.

Доля просвистела,

как стрела из лука...

Вот какое дело,

вот какая штука.

НЕ ПО ПЛЕЧУ

Как тут не вспомнить всуе Бога,

религиозный ощутив бардак:

Господь — один, а вер — премного!

Да разве ж, братцы, можно так?

Отсюда все наши пороки...

Един Аллах, то бишь — един Творец,

все остальные — лишь пророки.

Создатель — сущему венец!

...Вот написал и стало жутко:

в какие, дядя, лезешь ворота?

Забейся в норку, мышь-малютка,

нишкни! И не гневи Христа.

***

Не по прямой — кругами

вокруг столба судьбы...

Перебирай ногами,

не соскользни с тропы.

Следи росы сиянье

и звёздный хоровод.

А слово "россияне" —

забудь! Спроси народ:

Ты кто? Ответ стоустый

из окон и дверей:

татарин, чукча, русский,

а Лёвушка — еврей.

СТЕКЛОТАРА

Деревья в парке — под наркозом,

в щетине инея — мороз!

Неповторимы лики, позы

раздетых клёнов и берёз.

И липа... Нет, не вековая —

девица в кружевном платке,

не существует — созревает

на новогоднем пикнике.

А вот и ёлочка!

Ухмылка

вдруг моего коснулась рта:

стоит под ёлочкой бутылка,

невзрачная, как сирота.

Прозрачная — раздумьям пища,

снегурочка из-под пивка...

Никто ее — ни принц, ни нищий —

не оприходовал пока...

ДОТЯНУТЬ ДО УТРА

Это было вчера:

в голове — заварушка...

Дотянуть до утра —

до свиданья, подушка!

Дотянуть до зари,

до проталинки в небе...

Ну, а с солнцем внутри —

хоть в голодные степи!

Дотянуть до звонка

желтогрудой синички,

до куста, где река

холодна по привычке.

Дотянуть до огня

в том крестьянском окошке.

Снова сесть на коня

и — по старой дорожке!

ТОРЖИЩЕ

По набережной в шляпе

и в пламенном плаще

солидный, как Шаляпин,

идет — на торжи-ще!

Там хищные поэты

в бородках и без них

бубнят свои сонеты

и прочий псевдостих.

Они отнюдь не братцы,

а так... полушпана.

Им надобно продаться,

хоть виршам — грош цена.

Готовые друг друга

обкушать до костей...

У них с мозгами туго,

а дух-душа — злодей!

...А добрый сочинитель

сидит в своём углу.

Он сам с собой воитель,

не приглашён к столу.

ОДУВАНЧИК

Внешность всякая обманчива, —

взять хотя бы облик мой:

стал я "божьим одуванчиком",

но в душе, как штык, — прямой!

— "Штык? В душе? Дедуля — шутите:

одуванчик вы, увы.

И стихи, как парашютики,

облетают с головы..."

Ну и ладно, себе думаю:

отслужил, но — не залёг.

И торчит мой — "божьей дудкою" —

из-под снега — стебелёк!

АУТОДАФЕ

Истлевает костёр на снегу,

провалился до самой землицы.

Я на нём свои вымыслы жгу:

брать в дорогу сей хлам — не годится.

Я сижу — подо мной чемодан.

Вьюга пепел бумажный уносит...

Мне на сборы Спасителем дан

срок — с весны по уютную осень.

Прогорело... Остался дымок.

Он витает над спёкшейся лункой.

...Не шутейную жизнь превозмог

в этом мире холодном, подлунном.

АНТИУТОПИЯ

Нет, в Гефсиманском не был я саду.

Ни в ад, ни в рай — наверняка не попаду,

В Создателя сей жизни на земле

я — верю... Но барахтаюсь во зле.

И хоть прослушал проповедь Добра, —

опять рычал в троллейбусе вчера.

Проснулся на земле...

Спросил её: "Ты — кто?"

— "Я — ваше кладбище по имени Ничто.

Я ваших вер и чаяний приют.

Здесь на деревьях птички Божии поют.

Здесь! Только здесь —

и смрад, и благодать.

А за чертой Земли

вам Бога — не видать."

ВАЛУН

На дне распадка, где ручей,

лежал валун. Он был ничей.

На нем порой сидела птица,

что из ручья могла напиться.

По вечерам туман ему —

как бы набрасывал чалму.

И что-то было в его лике

от слов: задумчивый, великий...

Вне времени, как Божий дар,

он был не молод и не стар.

Он спал. Что делать валуну? —

Возник и отошёл ко сну.

И не его, пардон, вина,

что — не любил, не пил вина,

не щебетал, как Божья пташка,

И лишь — вздыхал порою тяжко,

когда сходились две эпохи.

...На днях я слышал эти вздохи.

"ДЕЖУРНЫЙ ПО СТРАНЕ"

Единокровен сатане, —

такой же древний,

теперь дежурит по стране,

не спит, не дремлет.

Не заскорузлый бутерброд,

жабоподобен,

тот юморист куснёт народ, —

и кайф — в утробе!

На Красной площади, как прыщ,

налитый гноем,

вещает, что теперь он — нищ,

помят разбоем;

но Запад Мойше — до звезды:

он занят делом.

Он из России борозды

ещё не сделал.

А мог бы запросто слинять,

пока — не жмурик...

Но хочет он пообвинять

и — подежурить!

Душевный теребит покой...

Друг? Враг народа?

Простить? Или — под зад ногой

урода?

Валентина Ерофеева “НЕСТЕРПИМО ОЖИДАНЬЕ ВСТРЕЧИ...”

***

Откуда это? Из каких

Запасов тайн, полупризнаний

Ты проявился и затих,

Страшась очерченности знаний

В границах, заданных судьбой?

И полуветер, полувсплеск,

Тончайший штрих, нежнейший блеск

Соединяют нас с тобой,

Мой милый демон, ангел мой…

***

Придумай что-нибудь, иначе я умру

И растворюсь в другом, бесстыдно сладострастна.

И будешь ты искать, но на чужом пиру

Я буду танцевать, тебе уж не подвластна.

И потеряю вздох, и потеряю взгляд,

И потеряю всплеск, и шёпот потеряю.

Но нет пути назад в осенний листопад,

Да и пути вперёд я без тебя не знаю.

***

Доступ к телу закрыт...

А моё — соловьём разливается майским

И тихонечко мстит

За грядущие — пост и надзор.

И крадущимся ветром

Настигает желание власти

Над другим, запасным, —

Неповинным ни в чём перед ним.

И позор

Оплетающей веткой

Уже вьётся и сладостно манит к себе.

Доступ к телу закрыт...

Остаётся доверчиво дерзка

Лишь дорога — к летящей навстречу судьбе.

***

Нестерпимо тёплая погода,

Нестерпимо нежный ветерок.

Нестерпимо ожиданье входа

В лоно рук твоих и в междометья ног.

Возлюбляю целовать ладони,

Коль нельзя уста поцеловать.

Возлюбляю до височной звони

Виденьем тебя — себя терзать.

До тоски полуночной небесной

Двигаться навстречу на восток,

Рот переливающейся песней

Опрокинув в стынущий поток

Октября, осиянного верой

В пурпур и малиновый стозвон.

Нестерпимо ожиданье Первой

Встречи — сквозь полёт времён.

А х !..

Уплываю…

Таю…

Млею…

И — опять тебя хотею.

Улетаю прямо к раю,

Но и там тебя желаю.

Таю…

Таю…

Таю…

Таю…

Всё равно тебя искаю.

***

Я впадаю в тебя звездопадом,

Я впадаю в тебя камнепадом.

Что ещё тебе, милый, надо?

Я единственная твоя отрада,

Я заслуженная твоя награда.

Ну, а мне от тебя что надо?

Лишь улыбку твою да радость —

Вот и всё, что мне, милый, надо.

***

Тобой заласканная,

Тобой залюбленная,

Тобой разбуженная,

Тобой пригубленная.

Напитком солнечным

Впитаюсь в душу я —

Твоя строптивая,

Твоя послушная.

Травой душистою

До каждой клеточки

Я дотянусь в тебе,

Как птица с веточки

С зарёй спевается,

С лучом сливается.

***

Мы с тобою родим

Золотого, как солнце, ребёнка.

И ему отдадим

Свет и правду, и веру свою.

И дорога его беспощадно и тонко, и звонко

Оборвётся струною у бездны на самом краю.

Но крылами взмахнув

Он прорвётся в небесные дали

И оттуда развеет

Земной нескончаемый мрак.

На иглу, мой Адам,

Шей скорей его ножкам сандальи.

Ну а я поищу в поле чистом

Волшебный тот злак.

ЕВРАЗИЙСКИЙ РОМАН

Ты — татарских кровей, милый хан.

Я — чеченка по дальней прабабке.

Твоя родина — степь да курган,

Что хранит тайны рода, отгадки

И твоей, и потомков судьбы.

Только некому считывать знаки:

Мир тускнеет, безлик, одинаков,

Как вон те вдоль дороги столбы.

Моя родина — там, вдалеке,

И почти уж совсем в поднебесье,

То ль гордыней больна, то ли местью

Переполнена к "сильной руке" —

Так российскую длань называли

( Что теперь уж насмешкой звучит) —

Я не знаю, мне трудно судить,

Но полна я любви и печали

К этой маленькой горной стране,

Зовом крови навязанной мне

И блеснувшей сквозь русские дали,

Как в забытом, но благостном сне.

Что нам делать, мой хан?

Да и сколько нас в России подобных славян

С круто мешанной буйною кровью?

Не решить ли нам это любовью,

Не впустить ли других басурман,

А, мой хан?

Хватит силы и их переплавить,

Нет, не сразу — века и века,

В белобрысого русского Ваню,

Чудака, простака, дурака

И — царевича с гордою кровью.

Не решить ли нам это любовью,

А, мой хан?

И от нас ли зависит судьба

Оскорблённой, избитой России?

Неужели в смертельном бессилье

Примем роль трусовато — раба,

А, мой хан?

Ну, решай!

Или

Всё давно и без нас уж решили?..

Юрий Рябинин ПОЛЕТ И БЕЗДНА ГОСПОДИНА ТИПИЧНЕВА

В свое время Леонид Леонов, характеризуя наступивший в русском искусстве период декаданса, написал: "И когда живое покинуло поле великой битвы, над ним закружились призраки. То была пестрая круговерть тления, предательства, противоестественных пороков, которыми слабые восполняют природные немощи мысли и тела".

В тот период, о котором писал Леонов, искусство стало отображать жизнь иносказательно, аллегория сделалась художественным средством и методом. В наше же время всё ровно наоборот: теперь искусство как никогда реалистично, и если какое-то произведение кажется аллегоричным и даже абсурдным, то это означает чаще всего, что оно реально отображает аллегорию и абсурд нынешней жизни, нынешнюю уму непостижимую круговерть тления, сделавшуюся нормой нашего существования.

Новый роман Сергея Сибирцева "Привратник "Бездны" — произведение вполне реалистичное. И даже оригинальный жанр, который автор заявляет в подзаголовке — "Роман-dream", не может смутить читателя: лишь на последних страницах он догадывается, что все нелепости, происходящие с героем, это его сон. Потому что эти нелепости слишком жизненны, слишком в духе времени.

Привратник — это малозначительный сотрудник банка "Бездна" господин Типичнев, современный "маленький человек", тихий, безответный интеллигент, влачащий скудное одинокое существование, разве что в обществе кота, и в общем-то смирившийся с таким безотрадным своим положением. Но неожиданно жизнь выносит его, подобно Невзорову из "Ибикуса" Алексея Толстого, на самый пик событий. Типичнев, помимо своей воли, становится участником, а вернее жертвой разборок мафиозных группировок, его втягивают в какие-то свои интриги правоохранительные органы, его домогается некая блудница, являющаяся на самом деле сотрудником ФСБ и имеющая цель охранять Типичнева как фигуру, представляющую государственную ценность, и так далее. Какой уж это сон?! Всё это стало повседневностью, обыденной картиной современной жизни, и никем не может восприниматься ни абсурдом, ни сном, ни иносказанием, ни декадансом. Неслучайно С. Сибирцев предваряет свой роман эпиграфом из Федора Степуна: "Всюду царствовало одно и то же: беспочвенность, беспредметность, полет и бездна".

С. Сибирцев называет всё происходящее нынче бездной, где явь и сон практически неразличимы, потому что уже нет никаких границ между реальным и фантастическим. Особенное внимание автор уделяет внутреннему миру, чувствам своего героя, он тщательно исследует психику человека, подвергнувшегося всяким мыслимым и немыслимым испытаниям — от пыток и соблазна до катастрофы и больничной койки. Причем Типичнев, пройдя все эти круги ада, не ломается, не опускается до уровня своих мучителей-искусителей. Его интеллигентская сущность все-таки берет верх в противостоянии с темными силами. Больше того, в нем пробуждается энергия противостоять злу самым решительным образом, вплоть до вооруженного сопротивления. И, во всяком случае, он не проигрывает эту схватку.

"Dream" господина Типичнева начинается с тревожного ночного звонка в дверь. Заканчивается же роман-сновидение тем же самым: пробудившись, наконец, от дурного сна, Типичнев слышит... звонок в дверь. Все начинается сызнова...

Юрий РЯБИНИН

Сергей Сибирцев ЗАЛОЖНИК ИГИГОВ…

… А вот с глазами моими дело обстояло посложнее. Я почти не смаргивал, и в них наверняка проскакивали от проезжающих авто холодные зеленые искры.

Мои глаза тянулись к незнакомке и

совсем по-юношески потрухивали. Через них просачивалась неуместная сейчас усмешливость, делавшая умудренные мои очи, несмотря на их положительную статичность (припрятываемую пришибленность, растерянность), вальяжно покачивающимися, зыбковатыми…

Я видел эти мужские, с тяжеловатой поволокой, глаза как бы со стороны, — весьма немужественное, глуповатое зрелище представляли они. Уж очень они были себе на уме… И, разумеется, отыскать в этих уверенно колыхающихся бутылочных глазах какую-либо моральную поддержку моя незнакомка не захотела, не сочла нужным. Она просто отвернула взгляд на проезжую, равнодушно спешащую часть улицы и, пристукивая цельнолитым каблучком, сотворила отменно вежливый монолог-отлуп:

— Вы там звоните, предупреждайте, пожалуйста. У вас впереди целый вечер. А мне, знаете, пора. Вот. И спасибо за ваше шефство…

И вернувшись взглядом ко мне, амбивалентному остолопу, не преминула совершенно по-девчоночьи заметить:

— Что вы смотрите, как на маленькую? — и снова безуспешно попыталась выдернуть плененную ладошку.

— Слушайте, отпустите, мне больно! И вообще, я не привыкла так. Вот, наконец-то… И таких разглядываний не люблю.

И, скользнувши отвердевшими чужеватыми зрачками по нижней части моего портрета, почти благожелательно проронила:

— Ну, до свиданья, — и, не дожидаясь благовоспитанной ответной реплики, легко зашагала прочь.

… И вновь безумный безуведомительный провал в бездонный временной разъем. Вновь утянула меня неисповедимая будущая новейшая реальность в некую магическую мертвящую щель, в которой живут-жируют живые Ба… Вновь я в нынешней чудодейственно чахлой либеральной действительности, кем-то бережливым схороненный в бетонном удушливо затхлом закуте, — вероятно, в качестве ценного заложника…

А в голове, в каких-то полутемных предполуночных закоулках все еще бродили (доисторические!) странноватые нетипичные персонажи-эпизоды уличного приключения с особой, очаровательного неиспорченного свежего абитуриентского возраста, со всеми присущими этим чудесным привередливым глупым годам причудами и вредностями… Причуды и вредности, присущие именно только ей, моей будущей, горячо возлюбленной супруге…

… А в этом несвежем подвальном мешке я вроде освоился. Освоил оставленное (положенное по рангу пленника) мне — пространство. Освоил, настолько, насколько позволяли изящные малокалиберные звенья никелированных спецбраслетов, прихваченные одним захватом к перхотисто-ржавой трубе, облепленной слезливыми градинами конденсата…

Неделю или месяц меня здесь мурыжат — эта слипшаяся страница теперешней моей биографии моим полубдящим внутричерепным извилинам пока неведома — не вывешена, она, милая, на личный, так сказать, сайт нынешнего моего прозябания-бытия.

Раз в день, скорее всего рано утром (а вполне возможно, и посреди ночи) мне приносят казематные лакомства. Из емкого цветисто раскрашенного китайского термоса мне наливают одновременно первое, второе и третье.

На первое — теплая, реже спрогоряча, супная жидкость.

На второе — все, что завалялось на дне термоса.

И на третье — все, что осталось от первого и второго раскисшего, картофельно-перлового пойла-яства…

Самое скверное в моем санаторном положении — утерял счет суткам. Первые дни-отсидки, отмечая легкими царапинами на стене ланчи-баланды, я как бы попытался вести некий самодеятельный тюремный календарь и был пойман за этим невинным хроноупражнением охранником, молчаливым, плоскомордным детиной, который в качестве превентивного проучения, профессионально приложился к моему мозжечку сыроватым обрезком досочного бруса, который оказался обыкновенной отморозной культуристской ладошкою. А затем предупредительный сторож потыкал, поокунал мою вольно свесившуюся ученую любознательную головушку прямо в (благо на то время) пустую "утку"-ведро, одарив напоследок, блюдя санаторный параграф, наставительно профилактической речью:

— А-а будешь злостно а-а нарушать режим, а-а будешь кемарить а-а с парашей на бубене.

А дремлю-кемарю, мне кажется, я все время. Собственно этим и спасаюсь, чтоб окончательно не свихнуться, не запутаться в собственных мозговых лабиринтах, которые вместо ожидаемого выхода вечно предлагают смрадные гнетущие тупики, изящно убранные прилипчивой паутиной, в силках которой непременно застревает и бьется вот уже которые сутки беспомощной глупой птахой мое идиотское детское недоумение: почему я здесь, как я сюда попал, за какие такие реальные негоции?..

А дяде-пленнику уже хорошо за тридцать. А подлинные человеческие поступки, которые бы украшали биографию настоящего мужчины, все еще не сотворены, все еще как бы в перспективе… За каким же, спрашивается, хреном я здесь околачиваюсь, порчу желудок какой-то дрянью, а в качестве собеседника тупо перемалывающее жвачку, немногословное животное под видом молодца аспирантского цветущего возраста…

Нет, разумеется, кое-что в активе у меня присутствует. То есть, когда-то присутствовало, наличествовало…

А была ли вообще у меня прошлая жизнь? С чего я взял, что в недавнем прошлом я занимался разработкой одной перспективной научной проблемы, связанной с получением альтернативной (сказочно дешевой!) энергии…

Боже мой! Да кто позволит же сейчас заниматься подобными глобальными изысканиями?.. Кто позволит поставить заглушки на приватизированные газовые и нефтяные скважины?!

И есть ли вообще — Я? Или я всего лишь одушевленная органическая оболочка-функция… Ребенок, школьник, студент, муж, отец, а затем ученый, а потом служащий СБ Банка "Русская бездна", а еще погорелец-бомж и вдруг чаянный гость какого-то дальнего мифического родственника — сумасшедшего доморощенного мультимиллионера… И даже в палачи-давильщики однажды был зачислен — да вовремя пробудился! Если только в точности пробудился…

Но, прежде всего я — первосвидетель, член новоявленного не зарегистрированного изотерического Ордена каких-то посточевидцев…

Одним словом, меня давно пора списать на иголки, как говорят бывалые мореманы про любимый пожилой пароход, который …

Или все-таки стоит еще пожить, посозерцать сей подлунный мир в его минуты роковые… А ради чего? Ради какой такой заоблачной цели? Ради сохранения (на какой-то, в сущности, ничтожный прожиточный срок) собственной тленной оболочки, сохранность которой мне более-менее гарантируют какие-то человекообразные существа, запершие меня в этом глухом каменном чулане и потчующие в определенное время суток вегетарианской баландой…

Или я все-таки невольный носитель некой сверхважной информации — то есть я, всего лишь, удобный сосуд, в котором до времени хранят некий скоропортящийся, но весьма прибыльный (для кого-то!) полуфабрикат, потребность в котором может возникнуть в любое время… А чтоб "сосуд" не чувствовал (не прочувствовал, не догадался) своей изначально ничтожной утилитарной роли, — зарящиеся на "полуфабрикат" премудрые деятели затеяли игру в некую тайную пресекретную сектантскую организацию с вполне модным продвинутым лейблом — Орден посточевидцев, в котором заседают жрецы, прошедшие сугубо оккультную инициацию-посвящение…

И я — один из них, сверпосвященных…

И, однако же, я все равно всегда worn-out worm (изношенный червяк), бренную нежную плоть которого позволено раздавить (в любое время дня и ночи) ординарному рылообразному существу, наделенному незрячей равнодушной силой и всегда же безбожной властью, — вроде этого двухметрового упыря, бдительно прикорнувшего в притемненном углу, в безобразно залоснившемся, кожисто истрескавшемся (некогда чиновно приватном) кресле…

На мне чьи-то обноски: видимо еще в советскую пору пришедшие в негодность (признанное негодным к строевой) солдатское галифе, обветшалые китайские кеды на красной стоптанной резине, тельняшка, которая до меня, скорее всего, использовалась в качестве половой тряпки… Причем под нестроевыми штанами я ничего не обнаружил — даже архаичных армейских кальсон. В общем, нормальная полевая обмундировка заложника. Заложника чьих-то идиотских интересов…

А может, я все-таки льщу себе? Может, я уже давно кому-то продан в рабство, куда-нибудь в благословенную кавказскую Иркирийскую республику, от которой прозападные российские парламентарии все еще жаждут каких-то цивилизованных деяний…

Но людей или организацию, которые бы захотели передать за меня приличный выкуп, — нет таких в природе, это я точно знаю. И жена бывшая — это уж точно, и бровью не шевельнула, если бы к ней пристали с подобным меркантильным предложением…

Так, а если не пороть горячку, если нормально успокоиться и попытаться окончательно выйти из этого нелепого сновидения… Володя, ну посуди сам, ну взвесь все! Все, что на протяжении этих чудовищно растянутых месяцев творится с тобою, — это нормальный человеческий сон… Перепил, пережрал чего-нибудь на ночь, вот и чудят — мучают, влачатся порядочные сновидческие причитания, которые всевидящий слепец Гомер характеризовал весьма метафорически насмешливо: сердечных тревог укротители…

Неужели в настоящей своей жизни ты можешь представить себя прикованным к полугнилой трубе, в какой-то бетонной занюханной щели, а в трех шагах сытно посапывает в дряхлом кресле дегенеративная горилла в образе псевдорусского богатыря-амбала, умеющего так славно зловеще тянуть свое незатейливое воспитательное простосердечное "а-а будешь…"

А для того, чтобы по взаправдашнему пробудиться и выбраться, наконец, из этого престранного пуруша-иллюзиона, нужно некоторое уважение к заявленной ситуации, — то есть к своему подавленному дневному Я, которое на психоаналитическом сленге зовется — подсознанием, а еще — пейсмекерским куражом серого мозгового вещества…

Мысли, или их подобие, клубились, завихряясь, стелясь по дну памяти точно апрельская запоздало прощальная поземка, — чего мне сейчас не достает, так именно обыкновенного куражливого проступка… Володька, дорогуша, ведь тебе же не впервой выпутываться из подобных громоздящихся нелепостей! Призови эту сопящую ископаемую тварь из его мерзкого гнезда и надень на его инфантильный пустотелый стриженый "бубен" личную свою парашу, чтоб знал, что никто его здесь не трусит, чтоб… Чтоб этот чудовищный человекообразный выползень — обмундированное в камуфляж воплощение двух основных животных инстинктов — полового и питательного — во всей их безмерной ненасытности, — осознал своим квазимозговым эндосмосом, что не прикованный приморенный пленник есть ничтожный червь… Потому что лишь человек способен чувствовать жизнь во всех ее ниспосланных провидением проявления — лучезарных и бодрящих, как утренняя хладная бриллиантовая россыпь росы на соцветиях его цветника сельского, дачного, запущенного, проросшего диким чертополохом…

… Мне буквально слизнуть хочется эти врачующие, смачно алеющие текучие зерна, прикопленные за ночь в лепестках, — прихватить жадным языком вместе с пыльцой нектара и сделаться пчелой, свободной рыжей жужелицей-труженицей, той, что уже жужжит деловито и серьезно за моим дачным окошком… А моя еще не умытая физиономия дачного лодыря и лежебоки уже в предвкушении утренней колхозной летней зари расплылась себе в этакой самодовольной неге, сознавая себя, свою впечатлительную душу за нечто несиюминутное, но сиюминутно ждущее такой прозаической для тутошних жителей сельской зари… Чудесное июньское утро деревни Гореловка колхоза имени 60-летия СССР… Натуральные, не из газет, советские селяне просыпаются по своим устоявшимся искони деревенским законам, малопонятным моему слуху и взору еще мутноватому из непромытого еще с прошлого года дачного окошка… Утренних, самых хрипло горластых петухов, разумеется, я не удосужился прослушать… Нет! Ага, вот и задорное возвещение нового светлоокого дня… Один, второй… Ей богу, не меньше пяти разгорланились на всю пробуждающуюся округу.

Му-у! Умм-у!.. Это мое горожанское настороженное ухо принимает сигналы местных буренок, наверняка выгоняемых на утрешний пастуший моцион… Да-а, милые деревенские пеструшки… Я хоть и наездник дачный, но осведомленность имею о вашем утреннем парном продукте. Хотя, к сожалению, от сего неразбавленного презента меня несколько, так сказать… В общем, не держится ваш диетический продукт в желудке молодца-горожанина. По надобности тотчас же спешу. Да и вкус у вашего пользительного продукта весьма специфический. И поэтому нормальное неконцентрированное молоко для кофе закупаю в тутошнем сельпо. Я взглянул на отрывной листок наполовину похудевшего календаря — 22 июня 1981 год. Достопамятная советская дата…

Буколическое дачное видение вдруг так же растаяло, как и выткалось из жидко-желтоватой подвальной видимости, видимо, вновь возвратившись в одну из бессмысленных бесконечных кладовок памяти…

… В момент истаивания дачно-лубочной эфирной акварели одновременно же забрезжила изрядно потешная, прежде никогда мною лично не испробованная физиологическая мизансцена-мысль, преобразовать которую в натуралистическую действительность я вознамерился почти тотчас же, в момент истаивания дачно-лубочной эфирной акварели…

… Никогда не предполагал, что летальное удушение малообразованного оппонента, который, естественно, воспротивлялся моему законному желанию всеми возможными и доступными средствами своего нехилого организма, будет настолько мерзки нудно, что после претворения в жизнь вожделенной мечты мою душу облапит такая промозглая липкая апатия, высвободиться из которой у меня уже более не достанет никаких физических и моральных сил…

Оказывается, убивать немифических и несновидческих сожителей — это такая тяжкая, неэстетическая и неблагодарная для души работа, после которой открывается дверь в совершенно иную действительность, в которую нужно снова вживаться, осваиваться в ней, осознавая себя убийцей, грешником…

Лично для меня вхождение в следующую жизнь началось весьма буднично — мне предстояло каким-то образом освободиться от наручных украшений, один зацеп которых держал меня на постоянной рабской привязи… Я все еще хватал ртом пропитанный духовитыми испражнениями воздух подземельного затвора, ворочал еще теплую влажно тяжеленную тушу стражника-жлоба, пытаясь одной, онемевшей от переусердственных усилий, рукой отыскать ключи-отмычки… И, ворочая эту груду отменных мышц, костей и прочей остывающей, булькающей полостной требухи, я, кажется, впервые принял к сведению, что жизнь человеческая крепится, в сущности, на таких хрупких подставах-козлах, порушить которые, оказывается при надлежащем (сверхотчаянном) желании способна любая человеческая же воля…

Самое главное, что требуется в подобных нечеловеческих экспериментах, — это ни в коем случае не анализировать исход опыта, не заглядывать в гипотетическое будущее. Потому что все, что прочила перспектива едва задуманного поединка, абсолютно все было не в пользу сумасшедшего измордованного и физически и морально индивидуалиста, некогда возмечтавшего о холостяцкой элементарной передышке… Если бы полчаса назад я хотя бы на гран усомнился в успехе нафантазированного боевого мероприятия, я бы уже ни одну минуту вдыхал миазмы параши, благополучно надрюченной на мой отчаянный "бубен"…

Безусловно, все, что я сумел сотворить со своим супротивником, я сотни раз прокручивал в воспаленных мозгах и наяву на корточках, привалившись спиною к осыпающейся дряхлой каменной кладке, и в сновидческом бреду, из которого мечтал однажды вообще не выбраться… Но, выбравшись из сновидческого кошмара, — в котором я невообразимым образом одолевал, побеждал неких тварей в человеческом очаровательном образе, — я попадал уже в совершенно иную человеческую действительность, которая есть все тот же умышленно длящийся болезненный сон… А в предыдущих сновидениях я учился подавлять самый древний, самый ежедневный и самый же подлый инстинкт — инстинкт жизни.

Оказалось, что этот атавистический инстинкт во многих случаях мешает именно выживать — выживать достойно и не в качестве раба…

Инстинкт жизни — это, в сущности, одна из немногих обременительных пошлых человеческих привычек. А быть в подчинении у некой порядочной привычки — тяга к женщинам, наркотикам, автомобилям, к обильно перченой жратве и прочим земным доступным или малодоступным утехам — это так недостойно божественной человеческой души, что… А рудиментарная привычка спасать свою шкуру во что бы то ни стало, при любых обстоятельствах и на любых условиях — это так не украшает современного цивилизованного обывателя, что просто неудобно за него, который числит себя из рода людского.

А ежели жизнь превратилась в квазижизнь, то не следует мучить ни себя, ни окружающих своим немощным неумелым и занудным присутствием. Не стоит и вымаливать жалкую пощаду у более удачливого и сильного, который якобы с легкостью поверг тебя… А это ведь не он, не удачливый и суетный супротивник взял над тобою верхи — это Создатель таким образом распоряжается со своими стадами, животными ли, человеческими ли, не суть важно…

А человеческий род, к вящему сожалению, я полагаю, и самого Создателя, мельчает, деградирует от века к веку все более и более успешно и оттого со все более изощренной трепетностью холит и лелеет сей недостойный одушевленной сущности инстинкт — убогий безмерный страх за свою бренную и тлетворную оболочку…

Впрочем, и весьма давнишние, дохристианские вавилонские люди-полубоги, столкнувшись с неизбежной конечностью земного бытия, впадали в ужасную подозрительность и совершали массу мифологических подвигов и благоглупостей, дабы добыть некий чудодейственный со дна морского цветок, владельцу которого всенепременно даруется бессмертие… Но добытый с неимоверными трудностями волшебный глубинно-водный бутон все равно потом утащит подлая ловкая рептилия…

Это вольный пересказ сакрального сюжета моего бредового сегодняшнего забытья, в котором я обитал в древней, вернее, протоантичной мифологической личине одного славного малого, премудрого аккадского рода-племени…

Этого молодца, то есть меня, звали Гильгамеш. И в той сновидческой, присыпанной пятитысячелетним прахом обыденной жизни я был подобен дикому быку, обожал дерзкие приключения, порою забывая о своей скучной пожизненной обязанности-должности: правитель города Урук. После нелепой гибели своего закадычного друга Энкиду, я, молодой царь, впервые в жизни осознал и свою бренность и ничтожество…

Обнаружив в своей бесстрашной сущности неведомый ранее позорный человеческий инстинкт жизни, я, молодой прославленный герой, решил оставить свою родину город-Урук, которым, вопреки наветам чванливой и наушничающей (богам) знати, вполне прилично правил, несмотря на свою неугомонность и вполне понятное юношеское высокомерие, — все-таки моя мать была из рода богов, и звали ее Ауруру. Я, бедный Гильгамеш, терзаемый подлым инстинктом, бросил горожан, в сущности, на произвол судьбы и отправился на поиски некоего загадочного человека — Утнапишти, который по преданию являлся единственным земным существом, заполучившим от бессмертных богов вечную земную юдоль…

И пройдя множество испытаний, одолев множество не мифологических преград, я предстал пред очами вожделенного дальнего Утнапишти:

… — Я скитался долго, обошел все страны, я взбирался на трудные горы, через все моря я переправлялся, сладким сном не утолял свои очи, мучил себя непрерывным бденьем, плоть свою я наполнял тоскою, не дойдя до хозяйки богов, сносил я одежду, убивал я медведей, гиен, львов, барсов и тигров, оленей и серн и тварь степную, ел их мясо, их шкурой ублажал свое тело…

В общем, сто раз подтвердив на деле свою славную героическую полубожественную сущность, пройдя все мыслимые и немыслимые тесты на выживаемость, — и в итоге, что же я имею честь лицезреть перед собою?!

— … Гляжу на тебя, Утнапишти, не чуден ты ростом — таков, как и я ты. Не страшно мне с тобою сразиться. Отдыхая, и ты на спину ложишься — скажи, как ты, выжив, в собранье богов был принят и жизнь обрел в нем?

И прекраснодушный, вечный житель Земли и созерцатель ночной желтолицей владычицы Сину — Утнапишти-Зиусудра — открывает потерянному, недоумевающему героическому идиоту-страннику свою сокровенную тайну…

Этот бессмертный приятель поведает мне о некогда затеянной скучающими богами потехе на брегах Евфрата, после которой приключился на Земле потоп, но Утнапишти, поверив советам-предостережениям светлоокого бога Эа ("…Шуриппакиец, сын Убар-Туту, снеси жилище, построй корабль, покинь изобилье, заботься о жизни, богатство презри, спасай свою душу! На свой корабль погрузи все живое"), сумел прежде построить громадный ковчег, нагрузив его (прежде всего?!) серебром-златом, скотом степным и зверьем, не забыл и всяческих ремесленников-мастеров людского племени, и, разумеется, переселил на борт и семью всю, и род свой многочисленный, и вовремя засмолив все двери, успокоился, и — переждал предсказанный добрым богом всепланетный ураган-ливень…

И великие вавилонские боги-баловники вначале весьма прогневались, узрев его, чудесно выжившего, сплошь окруженного природным и домашним скарбом, — но, будучи от природы великодушными сущностями-существами, смилостивились и причислили сумасшедшего спасшегося к посвященным, — а именно к своему клану навечно бессмертных Игигов…

Культурологические, просвещеннические — сновидческие странствия — эта одна из немудреных утех-упражнений моего бездельничающего мозга.

И восстанавливая какие-то детали очередного постсновидческого вояжа, я нередко упирался в некий невидимый, но такой очевидный тупик — тупик кем-то выстроенного лабиринта, из которого выбраться на правильное ответвление-проход мне не позволяла моя упрямая природная натура русского интеллигента-недотепы, так и не освоившего азы кодекса по выживаемости на местности, прозываемой Землею, а в моем случае…

А в моем конкретном случае сновидения и явь не просто переплелись — они, милые, завязались в некий монструозный узел, распутать который обычными способами не доставало никакой человеческой хитрости и терпеливости... И поэтому оставался единственно приемлемый (и отнюдь не тупо-кардинальный!) путь — смириться с положением вещей, не вникать в их подпольную мистическую (и где-то, безусловно, и мистификаторскую) суть и как бы отдаться алогическому провидческому истечению реки-жизни…

В данную минуту моего квазисуществования меня мучила чрезвычайно болезненная — схожая с постпохмельем — жажда, утолить которую я вознамерился, приложившись к армейской помятой фляжке, притороченной в брезентовом подсумке к поясу моего сумрачного (помраченного умом от вседозволенной власти) недавнего охранника, ныне обретшего вечное морочное увековечение-упокоение — обретшего не без моей помощи дилетанта-беспредельщика…

Жидкость, прорвавшаяся в мое пересохшее горло, ожгла его со всей приятностью, свойственной истинно горюче-прохладительным амброзиям, — то есть вместо облегчения пересохшей гортани, я, напротив, укрепил ее невротическое скоржившееся состояние…

Не пряча гримасы откровенного отвращения, я успел лишь пару раз нечленораздельно чертыхнуться, как вдруг почувствовал, что связочный и прочий дыхательно-глотательный аппарат нежданно обрел как бы второе дыхание, зев облился приливом крови, которая со всей нежданной приязнью охолонила все прилегающие нежные слизистые области, — и в следующую секунду я сумел даже откашляться, особо не перенапрягая голосовые мембраны…

Однако продолжить опыт прополоскивания гортани я уже не решился. Тем более, что в данную минуту мне необходимы были мозги, не плавающие в алкогольной эйфории, — возможно не очень просветленные и свежие, но тем не менее соображающие вполне… И только после этой недосказанной про себя мысли я машинально позволил себе сделать еще пару поверхностных глотков этого заморского многоградусного пойла, отдающего странным, совершенно незнакомым мне послевкусьем…

Я бы не состоял в вольных рядах русских интеллигентов, если бы весь без остатка отдался здравомыслящим упреждающим соображениям, — но меня пока, слава Богу, еще не отчислили по состоянию здоровья из сего бесшабашного мужского Союза… И поэтому после четвертого аккуратного приема внутрь себя специфически горько-пряного продукта в оживших извилинах объявилась старая подруга — энергетическая молния, которая весьма основательно и энергично встряхнула не только мозговое серо-клеточное хозяйство, но и сердечное, все еще бестолково галопирующее, запыхавшееся существо, которое, заполучив подзабытый приятельский сигнал, догадалось гонять кровь более экономично, менее суетливо, приоткрыв, приотворив все свои клапанные створы до приемлемого размера…

А потом в моем на миг возбудившемся организме что-то произошло. Какая-то несогласованность, какой-то диссонанс обнаружился как бы… Причем, я совершенно не успел подготовиться к тому, что бедный организм вдруг некстати закапризничает… В моем желудке нельзя было отыскать ничего, кроме заморской мерзкой жидкости, — но эта самая мерзкая жижа, помимо моей воли, помимо моего воспрянувшего настроения запросилась наружу, — и с таким несусветным напором, что я откровенно опешил и едва не задохнулся от бесконечно продолжительного рвотного спазма...

…На вздувшуюся шею словно набили пару литых ласкательно льнущих стальных ободов — и содрать эти не нащупываемые самообжимающиеся ошейники мои скрюченные от натуги пальцы были не в состоянии… Но порция вязкого воздуха сумела-таки прорваться — и я остался более-менее в живом образе, словно только что окунутый в ванную, заполненную собственным прогорклым потом (впрочем, надо отдать должное обонятельным рецепторам — они напрочь не замечали никакой такой казематной вони, — она стала привычной).

Общее ощущение из канувшего студенческого прошлого, малоопытного, отчаянного, когда однажды поутру обнаружил, что собственный легкомысленно забытый желудок находится не там, где ему полагалось по природе, а весь пережатый, пульсирующий, исходящий какой-то зловонной кислятиной, — и припечатан он сердешный скомканной склизкой котомкой к моей груди…

Но самое примечательное, что в момент нынешнего переживания нескончаемого рефлекторно аэроморского удовольствия, я чудесным образом повредил-перепилил слезливо застарелый бок водонапорной трубы, к коей был приторочен наручником, и обнажившаяся холодная вяловатая змейка-струйка запросилась, запросачивалась из нечаянного хлипкого надреза…

И я был спасен! Вот чего не хватало моему обезвоженному обессиленному организму — обыкновенной некипяченой of water, отдающей родным хлорированным ароматом городского водопровода... Сказочный вкус полумертвой ржаво-жестяной воды, равный по силе воздействия — божественной смеси, тантрической натуральной — амрите!

Частные особенности дальнейшего освобождения из подвального злонаянливого полона почему-то не запечатлелись в памяти. Но окончательно пришел в себя, только отмахав пару кварталов вдоль приземистых ужатоокошечных хрущевских малоэтажек. Улица, по которой совершал свой вольно-моционный марш-бросок, была мне незнакома. По другую сторону уныло тянулся прикопченый, сдобренный жухлым пепельно-зеленоватым мхом красновато-кирпичный двухаршинный забор какой-то в недавнем прошлом советской мануфактуры…

На моих подобранных обхудавших костях чрезвычайно вызывающе болталась личная униформа моего почившего в бозе стражника, которого наверняка уже обнаружили его приятели-друганы, доставлявшие и ему и мне острокалорийную снедь... Не оглядываясь, слыша стук сердца обеими взопревшими височными впадинами, я спешил, в сущности, в неизвестное, а точнее — черт знает куда… Я со всей возможной основательностью (но отнюдь не панически) удалялся от места преступления, от моего недавнего места заточения.

Причем, спроси меня сейчас, где же обретается сия злокозненная самодеятельная темница, я бы не сумел ничего вразумительного ответить. Она, граждане дорогие, вероятно, где-то там, за спиною. Вероятно, в одном из уютных теплых подвальных мешков… Наконец обратил внимание, что чужое платье (причем, одетое прямо поверх моего собственного, казематного) абсолютно не держит остатки подвального каменного нездорового влажного тепла. Откуда-то изнутри моего слепо несущегося организма выползали на поверхность исхудалого тактильного покрова судорожно мятущиеся змееподобные присосочные монстры, которые в местах своего касания замораживали кожу до пучащихся знобящих шершаво лишайных волдырей…

Руки удерживал в емких разношенно оттопыренных косых карманах демисезонно-полигонной ветровки. Левое запястье утяжеляло все то же тюремное украшение — браслетка наручников… Ага, видимо, сумел каким-то немыслимым образом порвать трубу… Но тогда отчего же весь сухой? "Присосочные монстры" — оказывается, как красиво можно представлять обыкновенный мерзкий озноб…

С момента обнаружения себя на вольном безлюдном уличном просторе так и не посмел оглянуться, убедиться, что никто, никакая дрянь не преследует… Но откуда все-таки берется эта ледяная дрожь, в какой такой глубине организма она зарождается?

И солнце какое-то странное, никакими облаками не зашифрованное, свободное, но будто припорошенное шальною желтоватой притенью…

И тени голых предзимних деревьев — не четкие, притушенные и точно пригашенные, и совершенно недвижимые, словно они дремлют не на уличном просторе, а в неком закрытом кинопавильоне…

о.Дмитрий Дудко КАНОНИЗАЦИЯ КЛАССИКИ

Видимо, неслучайно в моё сердце запала мысль канонизировать Достоевского. Она появилась от вопроса, заданного журналу "Русский дом": не пора ли канонизировать Достоевского? Тогда его слова, обосновывает читатель, будут иметь большее значение...

Скольких людей Достоевский своими произведениями привлек к Богу, сколько он пробуждает самых насущных, самых заветных, я не постесняюсь сказать и так: самых спасительных мыслей.

Читатель, ставя такой вопрос, понимает, какое значение имеет литература.

Всякий дар исходит от Бога, а дар писателя — особый дар. Это апостольский дар.

Посмотрите, как начинают уродовать преподавание в школе классической литературы. Значит, понимают наши развратители-реформаторы, какое значение она имеет. Конечно, их уродование еще на большую высоту ставит классиков. Русская литература — апостольская литература, так на это и надо смотреть. И она в наше время будет иметь первостепенное значение. Обыкновенная проповедь в церквах засушена, может быть, формальным подходом священнослужителей к проповедыванию. Не вкладывают своего сердца в слово, чтоб оно зажигало слушателей. Может быть, даже это от образа их жизни происходит. Не надо закрывать глаза, что были и такие служители, которые своим поведением отталкивали от Церкви, а может быть, и безбожная пропаганда сделала свое дело, опорочив наше духовенство.

Церковь, начав канонизировать писателей, подымет и литературу на надлежащую ей высоту. Она должна пробуждать добро в сердцах, и современные писатели обратят внимание на свой дар, он не случайно им вручен, за это они несут ответственность перед Богом.

Канонизировав писателей-классиков, Церковь найдет и новый метод воздействия на души человеческие.

Каких я наметил писателей к канонизации (простите, может быть, мое дерзкое выражение)?

1. Достоевский, Федор Михайлович. Это, я бы сказал, величайший святой.

Не смотрите с особым пристрастием на его страстный характер, не думайте, что он оттого и грешник, разглядите в нем праведника. Какая любовь к человеку, какое понимание и как он боялся кого-либо осудить.

В его произведениях самые отрицательные типы имеют что-то и хорошее.

А как он жил, никогда не проходил мимо, чтобы не оказать милосердия.

А как страдал, с каким христианским терпением, с какой благодарностью к Богу он принимал всё, что выпадало на его долю. Быть приговоренным к смерти, стоять на эшафоте и не ожесточиться — это много значит.

Посмотрите на себя, как мы ропщем на Бога за малые даже страдания, а он за такие страдания — ни одного ропота. А потом — каторга. Сидел с самыми преступными людьми и сумел в лице их разглядеть погребенных лучших людей. А как умирал?.. Так может умереть только праведник.

2. Пушкин, Александр Сергеевич.

Сразу слышу, как на меня завопят: "Разгульный человек, можно сказать развратник, написавший "Гаврилиаду",— святой?!"

А я скажу: да, святой. И потому что он не мстителен, потому что он любит своих врагов, а это главная христианская добродетель.

Любить врагов — значит, по-настоящему любить человека. Друзья умирающему говорят: отмстим. Он говорит: нет, мир, мир. Сказал так он не случайно, он жил христианскими истинами. Вникните внимательно в его стихотворение: "На свете счастья нет, / Но есть покой и воля. / Давно завидная мечтается мне доля. / Давно, усталый раб, замыслил я побег / В обитель дальнюю трудов и чистых нег".

"Усталый раб" чуть больше тридцати лет — это значит, он нес на себе иго христианских истин.

К сожалению, мы разучились Пушкина читать по-серьезному.

3. Лермонтов, Михаил Юрьевич — горячий добрый юноша, еще по-детски реагирующий на факты жизни, а его не понимают. Приписывают ему демонизм, дуэль его рассматривают, как преступный акт. Даже одно время отказывались отпевать. А он стрелял вверх — не в человека. Значит, дуэль его была просто детской шалостью. А его убили наповал.

Вспомните: "В минуту жизни трудную, / Теснится ль в сердце грусть, / Одну молитву чудную / Твержу я наизусть". Или: "Есть Грозный Судия, Он ждет... Тогда напрасно вы прибегните к злословью, / Оно вам не поможет вновь, / И вы не смоете своею черной кровью / Поэта праведную кровь".

Это ведь совсем неоперенный человек, 26-ти лет его убили, а какие слова высказал. Из пустого сердца они не исходят.

4. Розанов, Василий Васильевич.

Более непосредственного человека, искренности такой, как у него, не найдете.

А как умирает? Несколько раз соборуется, причащается, говорит: "Христос воскрес, обнимемся".

Конец венчает дело, как говорят. И Апостол говорит: взирая на кончину, подражайте им.

И наконец, пятый. Тут на меня, наверно, все завопят: Толстой, Лев Николаевич.

Еретик, как говорят. А попробуйте найти ересь в его художественных произведениях. Даже будет трудно отыскать в романе "Воскресение", хотя есть кощунственные места. Но ведь надо было стукнуться лбом о стенку, чтоб победить гордость.

А такой факт, чтоб во имя Христа отказаться от всего земного, оставить добрую жену, все богатство и уйти умереть на станцию — кто это может?

Еще надо добавить: отказавшись от своих произведений, не убил ли он этим окончательно свою гордость...

Этим отказом он подвел черту под своей ересью. А я скажу, что русская классическая литература особая — она глубоко христианская, ее в наше время нужно выдвинуть на первый план. Чтоб защитить Богоносную Россию, чтоб повернуть заблудшие сердца на верный путь, предостеречь и литературную молодежь от поспешных увлечений тем, что нас губит, и чтоб понимали, какой дар дал им Бог. И, может быть, перед концом мира совершить апостольский подвиг, понести Слово Божие в мир через человеческое слово.

Геннадий Красников

ПАРАДОКСЫ НИКОЛАЯ ГЛАЗКОВА

Всё, что случалось в жизни с Николаем Ивановичем Глазковым (1919-1979), не могло случиться ни с кем, кроме него. В нем как будто была роковая обреченность на недоразумения — печальные и веселые. Одни недоразумения он, словно фольклорный герой русских сказок, не без удовольствия порождал и нагромождал у себя на пути сам, другие помимо его воли легко прилеплялись к нему с чьей-то (не всегда легкой!) руки.

Поскольку всё равно не обойтись без упоминания образа "Летающего мужика", сыгранного поэтом в фильме А.Тарковского "Андрей Рублев", сразу укажем на это ставшее расхожим сравнение Глазкова с его кинодвойником. Действительно, невозможно не увидеть сходства судьбы поэта с судьбой воплощенного им на экране средневекового мечтателя, дерзновенного русского мужика, решившегося на безумный по тогдашним временам полет с колокольни на воздушном шаре. Но дорогого стоят и пережитые дивные минуты счастья перед гибелью, когда прозвучало с экрана на весь мир теперь уже всем знакомое непередаваемое глазковское выражение восторга: "Летю-ю-ю!.." От Глазкова в этом эпизоде остались не только уникальный зримый образ и голос. Осталась и точно угаданная Тарковским, ставшая ключом к фильму притчевость, фольклорность, мифологичность судьбы и личности поэта.

Н.Глазков, расхватанный и растащенный на цитаты, на анекдоты и легенды, прижизненно мифологизированный как чудаковатый гений "не для широкого потребления", нес в себе до самой смерти печальную непoнятость, необъяснимость, так до конца и оставшись по-настоящему неразгаданным. Искали истоки его странной иронической (чаще всего — горько-иронической) поэзии в смеховой культуре древней Руси, в скоморошестве, в раёшнике, в творчестве обериутов и даже в мрачно-натуралистическом юморе Саши Черного. Можно было бы кстати припомнить и незабвенного Козьму Пруткова с его упорным самовозвеличением и так дойти вплоть до комедиографа Аристофана и старика Эзопа. Универсальная образованность, начитанность Глазкова могли дать повод для самых неожиданных параллелей. Но это не приближало к сути дела. Глазкова оглядывали как москвича (в Москву он переехал в раннем возрасте с родителями), как горожанина, как задержавшегося в состоянии детства арбатского вундеркинда, которого до самой старости так и продолжали называть "Коля Глазков". Он был выставлен для показа на столичный асфальт. Ему отвели постаментик в дальнем уголке литературного интерьера, дабы не заслонял чужие амбиции и не бросал тень на светлые лики официальных гениев. Недаром И.Сельвинский с нескрываемым раздражением называл Глазкова "неисправимым самозванцем". Всё это вместе взятое закрывало (сознательно или невольно) от любопытствующих глаз — глубинную основу его сути.

Исключительная неповторимость поэзии и личности Николая Глазкова — в национальной самобытности его характера. Невозможно понять природу его юмора, игровой стихии его стихов, "странностей" поведения и даже его раздражающе нетипичной внешности — без укорененного в срединную нижегородскую русскую землю многовекового родового древа. Глазков — потомственный волжанин, родившийся в крупном селе Лыскове Макарьевского уезда, некогда известного на всю Россию своими ярмарками и Макарьевским Желтоводским монастырем, сочетанием строгой святости и разудалой вольницы. Нижегородская земля, как никакая другая, в глуши непроходимых лесов и в просторной чистоте рек, в нетронутой и нерастраченной первозданности родного языка, в духовном огне святой православной веры и любви к Отечеству, словно бы веками настаивала и выдерживала опаляющий и пьянящий настой непокорности и, как теперь сказали бы, пассионарности, необузданной готовности к подвигу, к самопожертвованию. Лицо отечественной истории было бы не столь поэтичным без напоенных этим густым настоем могучих волжских характеров. Среди них — протопоп Аввакум, патриарх Никон, Иван Кулибин, Козьма Минин, Николай Лобачевский, Мельников-Печерский, Горький, Шаляпин, Чкалов, Борис Корнилов… Еще Петру Первому жаловались на "озорство" глазковских земляков лысковцев, создававших "конкуренцию" близлежащей уездной ярмарке, "они де вашему… указу учинились непослушны: с продажным питьем и с таможнею и с торгом не сошли и шалашей и харчевень не сломали, и всякими промыслы торгуют, и в то ж де время учали бить в барабан и послали на лошади в село Лысково, и из села ж Лыскова, собрався многолюдством с бердыши, и с топорками, и с ослопьем, прибежали на берег и конные и пешие со всяким боевым ружьем — и с саблями и с пищальми и с луками и с копьи неведомо для какого вымыслу, и бранили всякою бранью…" (П.И.Мельников /А. Печерский/). Насколько исторически узнаваем характерный, "неведомо для какого вымыслу", кураж в этом динамичном летописном эпизоде, в котором явно не на последнем плане где-то действуют и предки Глазкова! Неслучайно, вспоминая в стихах, как еще до войны он снимался в массовке картины Эйзенштейна "Александр Невский" в сцене Ледового побоища на Чудском озере, поэт писал о своем сражении с "псами-рыцарями":

Простой и высокий —

Не нужен мне грим —

Я в русской массовке

Служил рядовым…

Помню, однажды при встрече Ни

колай Иванович, сам обладавший недюжинной силой, рассказывал о деде, который был настолько могуч, что мог в узел завязать железную кочергу. В семье Глазковых хранили память также об одном из предков, священнослужителе с мятежным нравом.

Еще одна черта характера, унаследованная от благодатной нижегородской земли, от традиции народной культуры — художественная изобретательность (вот уж где истинный, не умозрительно-рациональный модерн!), абсолютная, совершеннейшая свобода фантазии, ненасытимая воля к творчеству как к сотворению чуда. К такому пониманию своего дела отнюдь нешуточно относился Глазков:

…И тебя зачислят в книгу

Небывалых стихотворцев,

И меня причислят к лику

Николаев Чудотворцев.

Разве не таким же "чудотворцем" был другой "волжанин", Иван Петрович Кулибин, великий русский механик-изобретатель, который еще в XVIII веке, словно филигранно отточенные стихи, измысливал и воплощал в чудесные творения собственные идеи? Стоит к месту привести хотя бы одно небольшое описание, чтобы понять, каким художественным блеском и какой высотой этического уровня сияет изобретательская мысль простого самоучки-механика. Кулибин уверял своего мецената, нижегородского купца Михайло Андреевича Костромина, что сделает (и слово свое сдержал!) — "часы видом и величиною между гусиным и утиным яйцом… В доходе каждого часа отворяются створные двери внутри онаго яйца и представляется чертог наподобие зала, в котором противу дверей поставлен по примеру палатки наподобие гроба Господня гроб, а в него затворенная малая дверь, а к дверям привален камень; по сторонам гроба стоят с копьями два воина. По отворении реченных дверей через полминуты является ангел, и вдруг камень отваливается и дверь во гроб разрушается, а стоящие войны ниц падают: через пол же минуты приходят две жены мироносицы и бывает слышен подпеваемый звоном голос стиха: Христос воскресе из мертвых..."

В этом замысле, в реальности еще более изощренном и многосложном с технической точки зрения, есть что-то от захватывающего полета "Летающего мужика". А в самой кулибинской малой форме сказочно фантастического произведения "величиною между гусиным и утиным яйцом" — словно бы незримое, из разных сфер, но парадоксально близкое родство с лаконичной, почти лубочной формой многих знаменитых стихов Глазкова, "краткостиший", как сам он их называл. Таков природный национальный ум: глубокую мудрость сказки, песни, присловья, загадки — уложить в ёмкую совершенную форму. Потому-то Глазков справедливо считал, что русские пословицы и поговорки "кратко излагают все философские системы". И если уж искать аналогии своеобычию поэта, то необходимо перебрасывать мостик именно к народному складу самовыражения. В Глазкове несомненно жил подлинный философ. Не скоморох, не шут гороховый, не фигляр и хохмач жванецко-хазановского пошиба, но своего рода арбатско-лысковский народный Сократ, Экклезиаст. О чем не раз свидетельствовал и сам поэт. Горек корень его русского смеха. В прекрасном стихотворении "Все происходит по ступеням" он недвусмысленно приоткрывает свои "истоки":

Всё происходит по ступеням,

Как жизнь сама.

Я чувствую, что постепенно

Схожу с ума.

И не включаясь в эпопеи,

Как лампа в ток,

Я всех умнее — и глупее

Среди дорог.

Все мысли тайные на крики

Я променял.

И все написанные книги, —

Все про меня.

Должно быть, тишина немая

Слышней в сто крат.

Я ничего не понимаю,

Как и Сократ.

Пишу стихи про мир подлунный

Который раз?

Но всё равно мужик был умный

Экклезиаст…

Таким же вот "умным мужиком" в литературе был и Николай Иванович Глазков. Он вообще знал цену и в жизни, и в истории, и в интеллекте, и в любом деле — настоящему мужику, будь то Сократ или маршал Жуков. В стихотворении "Примитив" поэт, при всей иронической мягкости, весьма жестко ставит на место надувающую щеки спесь, предъявляя в качестве аргумента личную историческую родословную:

…Я к сложным отношеньям не привык,

Одна особа, кончившая вуз,

Сказала мне, что я простой мужик.

Да, это так, и этим я горжусь.

Мужик велик. Как богатырь былин,

Он идолищ поганых погромил,

И покорил Сибирь, и взял Берлин,

И написал роман "Война и мир"!…

Будущим историкам литературы — тем, кому предстоит заниматься ХХ веком — придется немало поломать голову над поэтической судьбой Глазкова. Как могло случиться, например, что такой большой поэт (даже в соизмерении с золотым ХIХ веком русской поэзии), оказался грубо отодвинутым от участия в литературном процессе своего времени и буквально до последнего часа, словно вериги, нес на себе какую-то злую печать незримой опалы, изломавшей ему не только жизнь, но и во многом исковеркавшей предначертанный свыше поэтический путь? Поэт, который еще до Великой Отечественной войны создал десятки блестящих стихотворений и поэм, ставших классикой, был лишен возможности не только издать их отдельной книгой, но и просто донести до читателя хотя бы со страниц газет и журналов. (Сколько творческих нервных клеток сгорело, сколько часов и дней вдохновения отравлено из-за этой оскорбительно несправедливой обреченности на немоту, сколько не написанных стихотворений придавлено под этим гнетом в душе!..) Ни сном, ни духом не собиравшийся ни в смутьяны, ни в крамольники, ни в диссиденты, ни даже в злоязыкие шуты при царском дворе, Глазков почему-то с самого начала своим необычным видом, оригинальностью мышления, своею резко выделяющейся инакостью ("Я в мире — как никто иной, И потому оригинален…") показался опасным мелочно подозрительной власти. Об этом он еще в 20 лет написал пророческие строки:

…И художник сам тому не верил,

Расточая бисер дуракам,

Но в такие дни обычный веер

Поднимает ураган…

Выскажу действительно крамольное предположение о том, что в значительной мере в глазах непросвещенной власти, которую Блок не без основания называл "чернью", созданию этого якобы опасного образа непредсказуемого и неуправляемого поэта и человека немало поспособствовали собратья-писатели. Слизывая сливки с блестящих глазковских стихотворений, они разносили их по своим междусобойным кухням. С многозначительной таинственностью и оглядкой, словно заговорщики, цитировали их на небольших литературных вечерах, читали каким-то чиновникам из своих высоко и мелко поставленных знакомых, придавая этим стихам совершенно несвойственную им двусмысленность. Но поэзия Глазкова никогда не была "восстанием под знаменем насмешки" (Евг.Евтушенко), что ей так упорно приписывали. Как человек научного склада мышления (знал наизусть таблицу Менделеева, курс истории Ключевского, являлся действительным членом Географического общества СССР, увлекался минералами…) он был просто объективен и точен в оценках ("Мир сиял, огромен и естествен, / В жалкой исторической возне…", "Плохо быть рабами / Всяких там хазар"). В школе получил двойку за сочинение по роману "Разгром" Фадеева. Как говорил сам Глазков, "я доказал, что Левинсон был профан в военном деле, потому его и разгромили"…

Добродушно-наивный Глазков, тоскуя по признанию в отсутствие читателей, невольно сам становится игроком в игре против себя самого. Только от безысходного отчаяния он, словно новый Гутенберг, приходит к изобретению, которому дал якобы веселое название "самсебяиздат", "самиздат". Это словцо в русской транскрипции без перевода — так же, как "луноход", "спутник" — знают по всему свету. Вручную перепечатанные и переплетенные в тоненькие книжечки стихи Глазков в течение многих лет дарил десяткам, сотням своих поклонников, в основном все тем же собратьям-писателям. Пожалуй, Глазков не знал только одного, что приоритет его изобретения, хоть и остается в России, но все же должен быть поделен на двоих с другим русским поэтом. В XIX веке Василий Андреевич Жуковский в подарок для друзей создавал аналог "самиздата" — небольшие книжечки стихотворений, которые назывались "Для немногих" (см. А.С.Пушкин, т.1, с.457). Правда, чтение "немногими" стихов Жуковского не помешало ему быть влиятельным лицом не только в литературе, но и при царском дворе. Книжечки же Глазкова, достойно усиливая его литературную славу в узком кругу профессионалов, всё дальше отодвигали от него возможность выхода к широкой читательской аудитории. Его добровольные устные "интерпретаторы", которым, со временем, отчасти и подыгрывал поэт, почему-то предпочитали развлекать своих слушателей Глазковым. Получался какой-то потешный поэт, умеющий так закрутить инверсию, так вывернуть синтаксис, так вытянуть небывалый смысл из привычной ситуации, из самого обычного слова, что смех да и только!

Один мудрец, прожив сто лет,

Решил, что жизнь — нелепый икс,

Ко лбу приставил пистолет

И переехал Стикс.

Или:

И неприятности любви

В лесу забавны и милы:

Ее кусали муравьи,

Меня кусали комары.

И еще:

Я это мог бы доказать,

Но мне не дали досказать.

Последнее по скрытой горечи так похоже на настроение "умного мужика" Сократа, которого "демократическим" голосованием с перевесом в несколько голосов приговорили к смерти. Ведь рядом с этими игривыми "картинками" воем выли иные, исповедально надрывные строки:

…А в ночь угрюмую,

Когда темно,

Иду и думаю,

Что мне дано?

Что дано? Причитанье причуд,

Неоткрытых открытий высоты,

Мысли, что мудрецы перечтут,

А глупцы превратят в анекдоты…

Какая великолепная глазковская словесная причуда "Иду и думаю", и какое гениальное тут же, следом, соединение несоединимого, как "Апология сумасшедшего" у Чаадаева, как плач гоголевского Поприщина — "причитанье причуд"… Действительно можно сойти с ума от сознания, что твои "причитанья" и мысли — превращаются "в анекдоты". И не только глупцами… Известен его ответ Осипу Брику, когда Глазков, сорвавшись, показал всю мощь своих "потешных" стихов, которые как "потешные" войска Петра в нужный час преобразились в гвардейские Преображенский и Семеновский полки:

Мне говорят, что "ОКНА ТАСС"

Моих стихов полезнее.

Полезен также унитаз,

Но это не поэзия.

Но и в том безнадежном положении Глазков оставался неколебим в стоянии за свою неисправимость. Когда однажды ему пришлось услышать о себе: "Ох, уж эти юродивые без креста", он, не задумываясь, спокойно и твердо ответил: "Нет. Я с крестом…" В стихах этот свой горький крестный путь Глазков определит беспощадно и глубоко выстрадано: "Пусть многогрешен русский человек, / Но русский человек могуч и свят…"

Самой большой нелепостью является выдумка о том, что он якобы, "подобно Велимиру Хлебникову", был "поэтом для поэтов". И эту легенду также сложили "собратья-писатели". Хотя определенное творческое единство с Хлебниковым Глазков не отрицал. Но, как всегда, в парадоксальной форме, заставляя слова, словно драгоценные камни, сверкать всеми мыслимыми и немыслимыми гранями:

Был не от мира Велимир,

Но он открыл мне двери в мир.

В 18 лет (заметьте!) Николай Глазков пишет своего знаменитого "Ворона". И сразу раскрывается как абсолютно зрелый поэт. Здесь всё лучшее глазковское, что потом до конца будет фонтанировать в его творчестве: ирония мудреца, для которого "во многом знании большая печаль"; классическая прозрачность смысла при парадоксальной игре интеллекта; по-детски безбоязненное, в каком-то почти грубом наиве первооткрывательское отношение к слову и работа со словом; и целеустремленное искание истины. Поэтом блестяще обыгран "Ворон" Эдгара По с его грозным отрицанием "Невермор" — "Никогда". Замечателен эпический замах начала стихотворения:

Черный ворон, черный дьявол,

Мистицизму научась,

Прилетел на белый мрамор

В час полночный, черный час.

И — потрясающая концовка, в неожиданном глазковском ключе: "Я спросил: — Какие в Чили / Существуют города? / Он ответил: — Никогда! / И его разоблачили". Чем, кстати, с русской прямотой разоблачен и утонченный мистический пафос американского "Ворона". Какая вообще разительная инакость двух миров, двух космосов — русского и западного. Там, где Э.По оценивает себя отвлеченно-художественно: "Моя жизнь — каприз — импульс — страсть — жажда одиночества — презрение к настоящему, разжигаемое страстностью ожидания будущего", там Николай Глазков, как раскаявшийся грешник, истово утверждает: "Я сам себе корежил жизнь, / Валяя дурака. / От моря лжи до поля ржи / Дорога далека…"

Большинство лучших стихотворений поэта написаны в молодом возрасте. Читая их сегодня, надо помнить, что все они, прежде чем оказаться в книге, были фактически устным народным творчеством, прошли путь легенд, сказаний. Да, это сказанья, былины ХХ века, которые, лишь спустя целые эпохи, попали на печатный станок… Только по дикому недоразумению могло случиться, что такие прекрасные стихи как "Ворон", "Бюрократы", "Баллада", "Надо плакать иль смеяться", "Все очень просто, хоть и сложно…", "Движутся телеги и калеки…", "Примитив", "Ты, как в окно, в грядущее глядишь…", "Гимн клоуну", "Боярыня Морозова" — не появились в свое время в опубликованном виде. Это отчасти поменяло бы поэтический ландшафт тех лет, а иным литературным авторитетам пришлось бы померкнуть на ярком фоне поэзии Глазкова. Но существеннее то, что читатель был лишен возможности знакомства с богатейшим поэтическим миром одного из самых умных своих современников. Жаль, что неизвестны были замечательные патриотические военные стихи поэта, его пророческие предсказания ("Но мне кажется, что обязательно кончит / Самоубийством Гитлер Адольф", октябрь 1941), его потрясающее стихотворение об открытии американцами "второго фронта" "Вечная слава героям", написанное в 1944 году и, кажется, не потерявшее своей провидческой актуальности до сегодняшних дней:

…Лучше в Америке климат

И дешивизнее быт;

Но мертвые сраму не имут,

А вы отказались от битв.

Вы поступаете здраво,

Пряча фронты по тылам;

Но в мире есть вечная слава,

Она достается не вам.

Да он называл себя гением! Писал: "Но не выпить нельзя / За мою гениальность!..". Что тут такого? Все вокруг втайне считали себя гениями, а он открыто, без фарисейства ("Лучше всех пишу свои стихи"). Он был благородно щедр к другим: "Даже знак нуля занимает какое-то место". Он, по замечанию Н.Старшинова, "блестяще доказал, не занимаясь никакими формальными ухищрениями, что можно быть оригинальным и без них". Его афоризмами можно украсить любую антологию мировой мысли ("Азбучные истины не должны начинаться с "Я", "Надо быть очень умным, чтоб сыграть дурака", "Скажи мне, кто твоя любовница, И я скажу тебе, кто ты", "Пошлo то, что пoшло", "Правдою неправды умудренный…", "Благородству сопутствует тактический проигрыш и стратегический выигрыш", "Поэты это не профессия, А нация грядущих лет"). В 19 лет он напророчил свою судьбу "Летающего мужика", написав про то, как злобно смотрели бюрократы "…на Первого русского летуна, Когда тот прыгал с колокольни Ивана Великого…", и про то, как они "всю жизнь готовили мне смерть / И не печатали мои стихи...". Он любил сниматься в кино, в массовках. Его можно найти "в русской массовке" в фильмах "Ленин в 1918 году", "Александр Невский", "Суворов", "В. Чкалов". В "Романсе о влюбленных" А.Кончаловского у него маленькая роль, тоже "из народа". Он мог бы без грима играть Сократа. К концу жизни у него было лицо каторжника. Его утвердили на роль Ф.Достоевского. Те, кто видел отснятый материал, плакали от потрясающей достоверности исполнения трагедийного образа. Пленку с Глазковым потом спешно смыли, чтобы и следов не осталось от страшного совпадения образов двух мучеников русской литературы. Он говорил: "Я самый сильный среди интеллигентов и самый интеллигентный среди силачей". Но измученный жизнью, умер очень рано, шестидесяти лет. Основным критерием в оценке поэта для него было — останется в истории или нет. О себе он имел право сказать:

…Но человек, как я, останется:

он молодец и не боится!

Евгений Нефёдов ВАШИМИ УСТАМИ

С ЧЕГО БЫ ВДРУГ? "Иной Распутин бы Григорий…"

Елена СОЙНИ Мою строку себе на горе

Однажды в книжке повстречав,

Иной Распутин бы Григорий,

Вполне возможно бы, вскричал:

— Поэты истинно блаженны,

Но не настолько же, мадам!

Иная Сойни бы Елена

Внесла частицу бы не там.

Не за своё обижен имя —

Аз грешный всякое творил…

Но Бондаренко бы Владимир

Как критик вас бы пожурил!

Да и наставника, вестимо,

Сей оборот бы поразил —

И Валентин бы вам Устинов,

Ей-Богу, пальцем погрозил.

А уж Евгений бы Нефёдов —

Не отвертеться от судьбы —

Черкнуть пародию бы сходу

На вас бы мог бы точно бы!..

Content

День Литературы Газета Газета День Литературы # 79 (2003 3)

Леонид Леонов, (Из “Журнала бронетанковых войск”, №8, 1946 г.) ЗДРАВСТВУЙ, СТАЛИНСКОЕ ПЛЕМЯ!

Савва Ямщиков АЙ, МОСЬКИ...

Владимир Бондаренко РАЗБЕГ В ГРЯДУЩЕЕ

Владимир Высоцкий МОЯ КЛЯТВА

Владимир Винников ВЫМИРАНИЕ

Игорь Тюленев ВЕТКА ОМЕЛЫ (О поэме Юрия КУЗНЕЦОВА “Сошествие в ад”)

Татьяна ГЛУШКОВА. ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

Станислав Куняев НО ИСТИНА ДОРОЖЕ...

Александр Малиновский ДВА РАССКАЗА

Владимир Бондаренко РАЗГОВОР с Еленой Сойни о поэзии

Елена Сойни “НЕ БОЙСЯ МОЕГО ТЕПЛА...”

Андрей Воронцов ВЕДЬМА (Отрывок из романа)

Глеб Горбовский “НЕ “РАШЕН” Я, А – РУССКИЙ!”

Валентина Ерофеева “НЕСТЕРПИМО ОЖИДАНЬЕ ВСТРЕЧИ...”

Юрий Рябинин ПОЛЕТ И БЕЗДНА ГОСПОДИНА ТИПИЧНЕВА

Сергей Сибирцев ЗАЛОЖНИК ИГИГОВ…

о.Дмитрий Дудко КАНОНИЗАЦИЯ КЛАССИКИ

Геннадий Красников

Евгений Нефёдов ВАШИМИ УСТАМИ