Владимир Угрюмов

ДИКИЙ

литературная обработка Владимира Рекшана

Эту книгу я посвящаю своим друзьям Комарову Юрию, Равилову Роману, Рафизу, Калинину Борису.

А также всем парням в зоне и на воле, погибшим и живым из братвы.

Владимир Угрюмов

Эта книга от начала и до конца придумана. События, места действий и персонажи вымышлены. Совпадения имен и географических названий с именами и названиями реально существующих лиц и мест могут быть только случайными.

Не верь! Не бойся! Не проси!

Старая каторжная мудрость

ПТИЦЫ, класс позвоночных животных. Наземные, двуногие; передние конечности превращены в крылья, большинство приспособлено к полету. Сердце четырехкамерное, температура тела постоянная. Обмен веществ очень интенсивный.

Большая Советская Энциклопедия

Ты как должен говорить коммерсанту?! Да по херу — бандит он или коммерсант! Это однозначно, слова того и другого одинаково ничего не стоят. Ты из братвы, поэтому ты и можешь, и отвечаешь за свой базар! Ты знаешь, как за него спрашивают в зоне! А те ублюдки — только по беспределу. Поэтому трахать их слова. Твое слово — это закон! Закон для них и для тебя! Сказал — делай или умри!

Из наставлений лидера X своему «лейтенанту» У

Две прекрасные птицы, друзья и товарищи, сидят на одном дереве, и одна ест сладкий плод, а другая глядит на нее и не ест.

Риг Веда

Если приходят мысли или действия, то они проходят сквозь ум, как птицы, летящие по небу в безветренном воздухе.

Шри Ауробиндо

Часть первая

1

Кажется, весна началась по-настоящему. За окнами звенит капель, но я не могу подойти к окну. Нога моя, наверное, весит тонну. Хорошо, что она все-таки живая — из-под гипса торчат синюшного цвета пальцы. Иногда я шевелю ими и тем развлекаюсь. Скоро гипс снимут, и тогда я узнаю о своей новой походке. В комнате, где находится моя кровать, — большой книжный шкаф и еще несколько полок, тоже нагруженных книгами. Не такой уж я любитель чтения, но делать целыми днями мне нечего, и я попросил, чтобы мне сняли с полок несколько книг поинтереснее. Возле кровати теперь целая стопка.

В моей руке раскрытый том, и я читаю вслух:

— …Он прицелился и прострелил мне фуражку. Очередь была за мной. Жизнь его была в моих руках: я глядел на него жадно, стараясь уловить хоть одну тень беспокойства… Он стоял под пистолетом, выбирая из фуражки спелые черешни и выплевывая косточки, которые долетали до меня…

Закрываю глаза и начинаю смеяться. Стоять под пистолетом и выплевывать косточки! Я мало что помню про себя, но такого я точно не пробовал. А если б попробовал, то мне фантастику Пушкина не читать больше никогда. А парень из книжки еще и десять лет ждал, чтобы выстрелить в ответ… У меня нет оснований не верить Пушкину, хотя я всегда верю лишь в то, что видел и делал сам. Я и стараюсь вспомнить про себя побольше. Я знаю точно, что вырос в самой большой стране, а вот название страны забыл. Лучше всего я помню красный пионерский галстук и значок ДОСААФ. Значок мне вручили вместе с грамотой. На грамоте было напечатано красное знамя и профиль Ленина. Ленин — это я помню, а кто такой — забыл. Грамоту мне вручили за второе место в соревнованиях по пулевой стрельбе из пистолета… Я помню очень многое, но как-то разрозненно, воспоминания водят в моей башке хороводы. Я их стараюсь соединить в стройную картину своей жизни, но быстро устаю. Не получается. Помню четверку по математике и тройку по химии. Помню, как рос, стеснялся девушек, затем — смеялся им; танцевал. И еще в голове — Сибирь, много деревьев, широких рек. Что-то я пилю, гружу, забиваю гвозди. На мне зэковская роба, и в спину мне смотрит ствол автомата. Помню каких-то белобрысых турмалаев и грозное слово «валюта»… Далее опять провал в памяти.

Мне кажется, что я нормальный, положительный человек. Но когда я говорю слово «человек», что-то во мне сопротивляется, а что сопротивляется — я не знаю.

Помню слово «перестройка». Не могу сказать — связано оно с тем, как я заколачивал гвозди и пилил лес, или нет? Какие-то клетки в моем мозгу говорят:

— Я никогда не мочил обычных людей и никогда не стану!

Но обычный человек — это просто прохожий. Прошел мимо — и все. Мы просто не нужны друг другу. Девушек я люблю больше, чем прохожих. Я не сразу научился быть с ними раскованным. Только долго с ними нельзя. Дались мне эти девушки! Кто они вообще такие?

Так и лежу целыми днями и читаю фантастику Пушкина..

Даже самые большие деньги кончаются в самое неподходящее время. Большие или нет, но, начинались они легко. Двигались тяжеловато. Это я о перестройке, о кооперативах то есть. Народ стал осматриваться, приглядываться, надеяться, что-то делать. Кто-то поднялся, кого-то сожрали. И я попробовал. Посмотрел на себя как-то в зеркало — высокий, крепкий, светлая челка набок. «В чем проблема? — подумал. — Нет проблем!» Открыл, короче, кооператив, устроил комиссионный магазинчик на Моховой. В Питере таких открылось навалом, но, несмотря на конкуренцию, на хлеб с маслом хватало. Дела пошли потихоньку. Ходил, правда, пешком, на машину не вытягивалось. Надеялся на лучшее, старался. Только в этом все-таки ошибался. Оказывается, нельзя на хорошее надеяться. Появились на горизонте лица, как теперь говорят, кавказской национальности. Предложили хорошую цену за пиломатериалы. Дефицит, понятно, но у меня водились кое-какие связи. И полез я в долги. Закупил пиловочник, оформил, как полагалось, отправил. Тогда вера была в партнера — начитались газет про американских бизнесменов… Денег вперед не взял, меня и кинули. По моим меркам, я влетел серьезно. Через знакомых вышел на таких же «черных». Те ошивались в Питере, надеялись купить машину. Тогда это очень круто казалось — девяносто третья модель с длинным крылом в экспортном исполнении, лакера, тонированные стекла и тэ пэ, елки зеленые! Еще они «Волги» искали заказные. Знал я ребят, занимавшихся серьезно машинами… Показал я, короче, покупателям чужие тачки, кучу липовых документов на них. Потребовал деньги вперед и наличкой. Получил в три раза больше той суммы, на которую меня кинули с пиломатериалами… В общем, развел лохов на ровном месте. Но «черные» народ горячий. Долги-то я вернул, но что вот с горе-покупателями делать? Они устроили за мной форменную охоту. Пришлось и контору закрыть, и квартиру снять на Комендантском. Показалось, засекли меня. Тогда я сбежал в Купчино, сидел в хате, как в карцере. Деньги потихоньку кончались. Скучно жить, когда знаешь, что куча кавказцев в поисках тебя перерывает город район за районом. Защитников на таком уровне у меня пока не имелось, да и услуги подобного рода стоят других денег… Достал газовый пистолетик, в то время еще редкость. Но из него и муху помоечную не замочишь. Хорошо еще, была информация о том, где базируются мои автолюбители, сколько их, был у меня номер телефона их командира. Предстояло на что-то решаться. Предлагали, правда, обрез охотничьего ружья. Но ходить по городу с обрезом, как партизан… Теперь из автоматов и гранатометов поливают — только пыль стоит. А тогда мне хотелось заполучить что-нибудь компактное, лучше всего с глушителем. Как в кино! Но кино — это в Голливуде, а я просто заказал на заводе, смешно сказать, рогатку. Сделали мне ее сборную: пистолетная ручка, переходник, два верхних коротких рожка, а у рожков придумал я специальные винтовые зажимы для резины. В общем, вещь получилась классная, стоило ее запатентовать для программы конверсии… Набрал крупных подшипников и металлических шаров от детского бильярда. Потренировался пару недель в Ольгине возле залива. Нашел там укромную полянку. С двадцати пяти метров расшибал бутылки с первого выстрела. В юности я несколько лет занимался каратэ, но идти с «пустой рукой» на «черных» — это нереально! Сейчас тренировался для себя, дома. Пить не пил, курил скромно, чувствовал себя в форме…

Был уже теплый летний вечер, когда я вышел из электрички и, спустившись по бетонным ступенькам с платформы, по темной тропинке направился в сторону кемпинга. Прошел вдоль низкого сетчатого забора, высматривая номер дома. Мне сообщили, где живет их командир. Вот и он — одноэтажный коттедж из силикатного кирпича с верандой. Устроился за сосной и стал ждать. Позиция у меня правильная. До двери шагов пятнадцать, и она освещена. За мной же — лес, ночь. Не хотелось бы ждать до утра, хотя умение ждать — это великое искусство. Кто им владеет, тот выйдет живым из любой ситуации. Не курить и не топтаться, не оставлять следов.

Тщательно готовлю стальные шарики, протираю тряпочкой. Руки в перчатках потеют, но это скорее от волнения… Вспоминаю тайгу, матерых охотников, как учили они меня экономить патроны. Там охотник не станет тратить на рябчиков патроны. Возле поселков птицу сшибают из рогаток гайками. Помню, как и я попробовал, волновался, как и сейчас, натягивая резину. Снег тогда горел от солнца, а глупая птица смотрела на меня и только дергала клювом… Думаю, хоть они и «черные», но бошки у них не крепче птичьих.

Где-то часа через два на проселке закачались фары, и вот на парковку заходят черная «Волга» и «девятка». «Черные» любят черные «Волги»! А вот и командир их. Лицо его мне знакомо по авторынку. Я переминаюсь, ноги затекли, а ладони противно потеют. Я волнуюсь, и это понятно. Но не дрожат руки, нет. А первый раз, в тайге, когда я целился в тетерева… Тогда руки ходили ходуном. Я тогда первый раз сознательно убил живое. И теперь — сознательно. Тогда я чувствовал себя преступником, а теперь… Не знаю, теперь охотником. Охотником и дичью одновременно…

Вот он, командир «черных», который так ищет меня. Так вот ведь, рядом, возьми, если сможешь… Курит он еще, перед смертью не накуришься. Четверо «черных» окружают командира. Я мысленно прочерчиваю будущую траекторию подшипника — и с легким шелестом подшипник уходит в цель. Тупой чпокающий звук — и мне чудится, что я вижу черные брызги. Я поднимаю свое оружие со следующим зарядом.

Толстяк медленно заваливается на бок. Вот тебе и командир! Командуй теперь. Его бойцы замирают на целую секунду. Почти как у Гоголя. Тоже мне — к нам едет ревизор! Приехал уже… Второму я попадаю в горло, и тот, корчась, заваливается на командира. Все, я отваливаю, два километра рысью по ночному лесу. Туда, где в кустах спрятан мопед с иностранным названием «Рига». Главное, дышать ровнее и держать ритм. Ветка бьет по лицу, я спотыкаюсь. Но не падаю. Это «черные» хотели меня завалить, а теперь корчатся возле своих хреновых тачек…

На следующий день, отлеживаясь в Купчине, я уже не был так уверен, что мне удалось хлопнуть командира. Сотрясение мозга, пожалуй. Отваляется, отойдет. Несколько дней не выходил никуда и не звонил. На третий день не выдержал и сделал несколько контрольных звонков с улицы. Оказывается, командиру «черных» только лучше стало, как говорят медики, он перестал дышать. Скончался по дороге в больницу. Но если «черные» объяснят ментам, что они в Питере забыли, то меня сразу привяжут к эпизоду в кемпинге. Если менты найдут меня, то сразу не возьмут, поскольку улик нет, зато откроют для «черных». Оставалось только валить в какое-нибудь новое государство типа Украины. Денег на пару месяцев хватит. Сентябрь на носу — бархатный сезон. Бархатный не бархатный — главное свалить быстро. А там разберемся…

2

Я пробежал по перрону, расталкивая провожающих, и запрыгнул в вагон. Проводник проворчал в усы:

— Отправляемся уже, — и взял билет.

Поезд тронулся. Бумажник у меня сперли на вокзале, но я знаю, в какой стране живу, и никогда не ношу деньги или документы в бумажнике — распихиваю по карманам.

В моем купе уже жили все поколения постсоветского государства. Дед с бабкой смотрели в окошко на убегающее пространство Сортировочной, а на соседней полке молодая женщина пеленала грудного ребенка, который сперва мило гукал, а затем закричал на непереносимой частоте.

— Здравствуйте, господа, — сказал.

— Здравствуйте, — ответили мне, а ребенок прокричал: — А-а-а!!!

Почему в автобусах, трамваях и метро есть места для инвалидов и пассажиров с детьми, а в поездах нет? Да, посплю я сегодня. Еще и белье мокрое. Сгреб белье в охапку и отправился с ним к проводнику. В служебном купе задастая телка в железнодорожном берете.

— Поменяйте на сухое, — попросил ее, а она ответила:

— Иди ты…

Все понял. Ушел. Ругаться с ними мне сейчас резона нет. Забрался на верхнюю полку и заснул еще до того, как голова упала на подушку. Не слышал ни ребенка, ни боцманского храпа бабушки, ни как дедушка пукает в ночи. Утром пью чай, выхожу из купе курить, пока молодая мама кормит грудью. Стараюсь думать — как получается? А получается, что смысла в жизни нет. Говорили раньше — живи для детей своих, для потомков.

Это я, естественно, понимаю. А для себя как же? Эти проповедники, которые у власти или в церкви, говорят — так можно, а так нельзя. Если станешь делать как нельзя — все, кранты, тюрьма или грех-ад и все такое прочее. А сами живут в кайф, как хотят. Нет, я буду жить по своим прописям, сам себе правила напишу. А то одни с блядями на Канары, а другие с грудными детьми в душном вагоне на мокром белье… Нет уж! Свобода так свобода, демократия. Получай, одним словом, масленка в башню! И прихожу я вдруг к выводу, что нас обманули. Ад, которым нам грозят за грехи, уже наступил. Человеческая жизнь — это и есть ад. А дальше ада не пошлют. Дальше ада дороги нет. Только рай…

3

Вот и лето опять. Я выхожу на курортную платформу и затягиваюсь воздухом, в котором слышны запахи увядающей листвы, жареного мяса, каких-то ягод и фруктов. Народ струится вокруг — мирные граждане. А вот и менты животастые, вон карманник прошустрил, бичи бродят вместе с вокзальными собаками.

Нет, в гостинице я светиться не буду. Вон бабушки стоят рядком. Подхожу, спрашиваю:

— Кто возьмет молодого и красивого под крылышко за хорошую плату?

Меня выбирает сухонькая старушка. Другим нужны семейные. Мы добираемся до пыльной улицы, проходим несколько домов с палисадниками и сворачиваем к калитке. Мне предоставляют комнату во времянке. Там еще две пустых, и я плачу за них, чтобы никого не селили. Старушка счастлива и угощает пирожками с капустой. Я тоже счастлив, что жив еще.

Следующие две недели отдыхаю и приглядываюсь к местной жизни. Утром болтаюсь по рынку, маскируюсь в его толчее, покупаю дыни и виноград, а днем отсиживаюсь во времянке, нарезаю дыню тонкими ломтиками, откусываю сладкие тающие кусочки. Сок течет по подбородку, и я вытираю его полотенцем с вышитыми петухами. Вечером, когда жара спадает и становится не так душно, брожу возле моря, шурша галькой. Каждый вечер смотрю кино в местном кинотеатре с облезлыми колоннами возле входа. Где-то около двух тысяч баксов в кармане. Хорошие деньги только для курортника. На всю жизнь не хватит.

Воскресенье провожу на местной барахолке. Народ торгует ржавыми гайками и лампочками. У дядьки в военном кителе, сидящего на пожелтевшей газете и торгующего гнутыми гвоздями, я обнаруживаю в кошелке сигнальный револьвер и сторговываю его за смешные деньги. В понедельник брожу по окраине Евпатории и натыкаюсь на гаражи. Захожу, присматриваюсь — станки в углу за верстаками. Возле верстака — белобрысый парень с веснушчатым лицом.

— Привет, — говорю я и достаю сигареты.

— Привет, — соглашается парень и берет сигарету из моей пачки.

Я замечаю на фаланге указательного пальца след от выведенной татуировки.

— Жарко, — говорю. — Сейчас бы чешского пива.

— Хорошо бы, — кивает парень.

Я приношу пиво, и мы садимся на табуретки возле станков. Оказывается, пацан, Женькой его зовут, успел посидеть три года, и это мне нравится. Я предлагаю ему сто долларов авансом и еще сто пятьдесят по окончании работы.

— На мелкашку переделаю элементарно! — радуется Женька подвернувшейся халтуре.

Зарплата у него долларов пятнадцать в месяц.

— За такие деньги я тебя увешаю стволами с головы до ног. Будешь как Жан-Клод Ван Дамм, — улыбается Женька, а я его поправляю:

— Ван Дамм — каратист.

— Не важно!

— Важно, — говорю серьезно, отдаю аванс и ухожу.

— Я тебе мелкашных патронов достану даром, — кричит мне в спину Женька.

— Достань, — отвечаю я, не оборачиваясь.

4

Наконец я еду в Симферополь, чтобы приглядеться, одевшись, как рядовой отдыхающий. На мне потертые джинсы без наворотов и светлая рубаха с коротким рукавом. На плече сумка, а на переносице темные пластмассовые очки — мэйд ин юэса. Возле вокзала торможу частника — тридцатилетнего розовощекого хохла, — и он катает меня по городу. Я приглашаю хохла перекусить в кафешке, и водила соглашается. Парень языкастый, всех и все в городе знает — кто заправляет в Симферополе рэкетом, какие тачки у крутых и где их особняки. Я же ему рассказываю про себя всякий бред — из Московской, мол, я области, небольшой бизнес у меня, дела идут, но не очень… На прощание договариваемся, что если я опять приеду в Симферополь, то он меня покатает по городу. Нравлюсь я ему. Он мне тоже — интересную информацию выбалтывает и денег за это не берет.

Возвращаюсь в Евпаторию в хорошем расположении духа и на следующий день нахожу в гаражах Женьку, который с гордостью настоящего мастера показывает мне новый барабан и ствол.

— Круто! — говорю я.

— Может, запрессовать ствол? Или сделать его сменным? — Мастер по-настоящему завелся.

— Сделай несколько сменных стволов, — решаю я. — Вот тебе еще тридцать баксов за срочность.

Я достаю три десятидолларовые купюры. Женька забирает их и начинает нахваливать ствол — как отлично он нарезан, как пришлось повозиться с металлом; говорит, что это будет не какое-нибудь фуфло, а классная боевая машина.

Хорошо, что парень любит не только деньги. Так и охотник должен любить не только мясо… А Женька, вижу, просто балдеет от работы с оружием. Почти час он рассказывает мне о том, какое оружие изготовлял до «посадки». Мне оставалось только кивать и соглашаться — я ведь в этом деле полный профан. Я охотник, а не оружейный мастер. В конце монолога Женька вдруг заявляет:

— Слушай! Я тебе сделаю глушитель. Просто так. Бесплатно.

Мы договариваемся встретиться через три дня. Это время я провожу в Симферополе, катаюсь с хохлом по городу, болтаю с ним, подыгрываю, сговариваемся слетать в Ялту. Уже и две девчонки с нами, которых мне приходится снять, чтобы не выглядеть странным отдыхающим в глазах хохла. Я не должен выглядеть ни гангстером, ни педиком… Девочки такие длинноногие, блондинки — Оля да Марина. Я так сразу и забыл, кто из них кто. А водила заерзал, и в штанах у него, похоже, зашевелилось. Я тоже делаю вид и болтаю анекдотами, но мысли мои далеко… В Ялте жарко и солнечно, синее море чуть шевелится перед горизонтом, девчонки жуют шашлыки, хихикают и глотают противозачаточные таблетки… Водила показал между делом — и я запомнил — дом рыночного барыги в Симферополе: двухэтажный особняк с черным «мерседесом» во дворе. Мысленно я ходил возле дома и примерялся к забору…

— Девочки! — воскликнул с напором. — А не выпить ли нам еще по бокалу кахетинского?!

Девочки быстро нажрались ликера с водкой, и хохол уволок их в тачку трахать по очереди и вне очереди. Я сказал, что перегрелся, остался лежать под пыльным кустом, представляя, как повезу вечером эту колоду обратно. Из машины доносятся повизгивания и хриплый бабий стон:

— Милый, милый, милый…

Я встал из-под куста и пошел прогуляться, подумать. Вернувшись через час, обнаружил тачку оттраханную, а компанию заснувшую и без штанов. Мне тоже следовало поспать, и я как-то пристроился под кустами.

Утром хохол разбудил меня и спросил:

— Как головка-то?

— А у тебя?

— У меня две и обе болят.

— Одну можно вылечить. — Я достал из сумки пару бутылок пива, и хохол обрадовался.

Я отвез девочек и хохла в Симферополь, остановился возле гостиницы, и девочки, желая продолжения, стали зазывать нас к себе. Хохол очухался и готов был валять их снова, а я, сославшись на солнечный удар, отвалил.

Женька достает оружие и два сменных ствола к нему. Мы забрались в лесополосу, и нас здесь никто не потревожит. Пусть попробуют. Я прикрепляю тетрадный лист на дерево, и Женька делает семь пробных выстрелов с глушителем. Отлично! Разброс у пуль небольшой, а звук — так кошка, наверное, пукает. Женька объясняет конструкцию глушителя — в нем одна толстая мембрана, а остальное пространство занимает проволочная спираль, берущая на себя тепло и завихряющая пороховые газы. Теперь я знаю все об устройстве глушителя. Плевать мне на глушитель. Главное, чтобы глушил… Теперь я пробую револьвер сам — отстреливаю весь барабан. Глушитель глушит.

— Молодец, Женька, — говорю, а он:

— Старался, — отвечает довольно и протягивает запасные мембраны для глушителя.

Сразу же меняю мембрану, а Женька дает мне еще и две коробочки с патронами. Отдаю Женьке обещанные деньги. Теперь Женька будет сыт, а я вооружен, но насколько опасен, пока сам не знаю.

— Еще сможешь сделать? — бросаю я.

— Какие вопросы! — отвечает Женька. — Только засветиться боюсь на продаже.

— Продавать ты не будешь. Вот тебе половина за следующий. — Я протягиваю ему деньги, и мы, довольные, расходимся.

5

Теперь я все знаю, и хохол мне не нужен. Что такое я есть со стороны? Отдыхающий в рубахе навыпуск, болтающийся без дела. Может, с похмелья, может, ему через час на свиданку. Ходит глазеет на дома. И что же видит отдыхающий? Он видит дом местного барыги, у которого забор, конечно, солидный и калитка на замке, но для того, кто несколько лет пытался пробежать по стене, как герой из фильма «Гений дзюдо», да так и не пробежал, только копчик отбил, короче, перескочить через забор дело плевое. Овчарка, правда, немецкая на длинной цепи, но для того Женя ствол и точил, чтобы собак мочить направо и налево. А вот и толстая бабища на толстой цепи тоже. Только цепь золотая на ней. Жена? Интересно, есть ли в доме дети? С детьми сложнее…

Болтается отдыхающий по сентябрьским улочкам, а его тормозят менты, гады, и требуют документы. У меня под рубашкой на поясе газовый пистолет, и волокут отдыхающего, то есть меня, в пикет, падлы. В пикете шмонают в полный рост и находят еще мелкокалиберный патрон. Классный натюрморт на ментовском столе — пачка долларов, патрон и газовик. Менты-уроды аж вспотели при виде баксов.

— Пишем, значит, акт, — говорит один из уродов в погонах.

— Дайте закурить, — отвечаю я и беру сигарету из ментовской пачки без разрешения, прикуриваю, стряхиваю пепел на пол, беру пачку баксов и отсчитываю половину.

— Разделим вину на двоих, — проговариваю спокойно и кладу триста «зеленых» обратно.

Мент смеется, я шучу, не помню о чем.

— Если в Питере все такие жулики, то вам весело живется, — радуются уроды, а я делаю ручкой и сваливаю.

Денег убыло. Тем лучше. Тем тщательнее я наблюдаю за домом барыги. День, второй, третий. Чтобы глаза не мозолить, прохожу мимо особняка каждые три часа. То, что должно случиться, для меня уже случилось, и я прокручиваю мысленно случившееся, словно боевик из видика…

Вечером лежу на кровати и стараюсь заснуть. Не выходит. Нащупываю под матрацем книжку и достаю ее. Автора зовут Поль Валери. Что еще за француз? Стараюсь читать, но читать скучно. Почти засыпаю, однако не получается. Надеваю джинсы и отправляюсь на вокзал, где покупаю билет до Джанкоя на четыре утра. Так проходит ночь и почти так же — день. Электричка бежит в Симферополь, сухое золото осени за окнами…

Забираю из тайника оружие и спортивный костюм, который надеваю поверх джинсов и рубашки. Хотя улицы и пустынны, но фонари горят ярко, и я заметен издалека. Если менты… Нет, не стоит думать об этих уродах. Вот и нужный забор, скрываюсь в тени и крадусь неслышно. Натягиваю перчатки, маску и навинчиваю глушитель. Овчарка зашевелилась на цепи, унюхала. Оглядываюсь еще раз и выбираю точку на заборе. Короткий разбег, толчок — и я на заборе. Спрыгиваю с него, стараясь не подвернуть ногу, — овчарка с рыком летит на меня, но Женька знает свое дело, а я знаю свое… Пес валится на бок и больше не дышит. Вынимаю стреляные гильзы и заменяю их на целые патроны. Замираю и вслушиваюсь — тишина. Одно окно приоткрыто. Что же ты, барыга? Перепрыгиваю через подоконник и чуть не падаю на скользком паркете. Душно в доме и пахнет иностранным сортиром. Привыкают глаза к темноте, и теперь ясно, где я. Зал, уставленный тяжелой мебелью, с похожим на чемодан телевизором в углу. Смотрю на часы — начало третьего. Я не вор, а грабитель, и мне не шмотки нужны, а хозяева. Быстро скольжу по паркету — еще три комнаты, кухня в кафеле. Хорошо ты живешь, барыга. Я тоже хочу так. В носу зачесалось, но чихать нельзя — не чихаю… В спальню дверь приоткрыта, не иду туда. Обегаю другие комнаты. Детей нет и охраны тоже. Везет молодым и красивым! В спальне кровать, как однокомнатная квартира. Людовик Не Помню Какой называется. Кто из них баба на золотой цепи, а кто мужик! Вот арбуз сиськи вывалился — это баба и есть. Если проснется, то заорет и работу испортит. Взвожу курок и прицеливаюсь ей в лоб. Не могу нажать скобу спуска, не могу… Вспоминаю дикую птицу в тайге и себя с рогаткой в руке. Но она же не птица, а жирная гадина! Ненавижу!!! Нет, не могу… Женщина неожиданно открывает глаза и начинает поднимать свою монстроподобную башку. Нет, это не дикая птица. Спускаю курок — черная клякса расползается под глазом. Она валится в подушки, и я спускаю курок снова. Новая клякса на щеке. Почему, блядь, в лоб не попасть?! Перевожу ствол на мужика, он спит. Спит, сволочь, как убитый. Не убитый еще. Сдергиваю его с кровати, и он тыкается мордой в пол. Бью барыгу рукояткой по мозжечку и волоку его в другую комнату. Связываю руки и переворачиваю лицом вверх. Вижу вазу на столе, выбрасываю цветы на хер. Лью мужику воду на морду. Барыга приходит в себя, и я говорю ему, стараясь казаться спокойным:

— Слушай, мужик… Если закричишь или станешь молчать, то ты труп. И твоя жена тоже.

— Где она? — выдавливает барыга, и я вру:

— С ней все в порядке. Она у нас. И ты тоже. Всего несколько вопросов и столько же ответов. Ну же! — Я теряю терпение. — Где это?! Козел!

Вдавливаю ему глушитель в зубы, и он хрипит в ответ:

— Все отдам, оставьте только…

— Где?! — перебиваю я, поскольку у нас не торговля на базаре.

— В комнате. В кабинете за сервантом. Внизу… Дипломат.

Волоку барыгу за собой в кабинет. Не хочу, чтобы он гулял без меня. Открываю сервант и достаю дипломат с привязанными к ручке ключами. Руки дрожат, но с замком справляюсь. Что же это?! Кейс набит пакетами из целлофана.

— Чистый кокаин, — ноет барыга. — Здесь полтора миллиона долларов. Забирай и уходи. Ты, вообще, чей, парень?

— Я свой, мужик. — Спускаю курок и выбиваю ему мозги.

Кроме кейса мне отломилось еще шесть тысяч долларов наличкой. Вспоминаю про табак, заготовленный заранее, и сыплю туда, где ходил. А теперь бегу по пустым улицам. В районе вокзала скрываюсь в кустах и снимаю спортивный костюм. Кейс, деньги, барахло втискиваю в спортивную сумку, но револьвер оставляю с собой. На этот раз, ребята-менты, я вас валить стану без разбора. За большие деньги извольте платить кровью…

В Джанкое я оказываюсь в начале седьмого. Сонное утро еще еле дышит, но возле вокзала к рынку уже тянется население с овощами и фруктами. Никто на меня и не смотрит. Спокойно иду к камере хранения и набираю код — И124. Полтора миллиона моих долларов, копать-колотить! Иду на рынок — солнышко мирно так припекает. Машины едут к базару, да и я здесь — брожу по рядам, покупаю беляши и ем их с аппетитом, которого давно не испытывал. Хожу-брожу по городу и набредаю на уютный кабачок в полуподвале пятиэтажного дома. Голод так и клокочет в желудке. Открываю дверь и оказываюсь в уютном, отделанном деревом зале. Сажусь за стол, ко мне подходит официантка — симпатичная молодая женщина с восточными штрихами в лице. Под белой блузкой на загорелой шее тонюсенькая цепочка.

— Что бы вы хотели заказать? — спрашивает официантка и чуть заметно улыбается.

Я говорю, что бы я хотел, и через минуту она возвращается с дымящейся чашкой кофе и стаканом апельсинового сока.

— Бастурма будет готова чуть позже. Хорошо?

— Хорошо.

И мне действительно хорошо. События ночи как бы отдалились. Мандража нет. Отстреливать людей оказалось легче, чем птиц в Сибири. Но когда менты зашуруют, то может и вспомниться прохожий с мелкокалиберным патроном. Хотя они только взяли деньги и акта не составляли, да и объяснять, почему отпустили… Нет, с теми ментами порядок. Скорее всего, свалят все на местные разборки. Все равно следует менять базу. Переехать можно и в Джанкой. Спокойный вроде, сонный такой городок… До Азовского моря час на тачке. А с кокаином что делать? Ничего пока. Пусть Женька стволы мастерит, а я рынок найду подальше от Крыма…

— Еще что-нибудь? — спрашивает официантка, убирая со стола тарелки.

— Еще? Да, еще кофе, пожалуйста, — соглашаюсь я.

Мне приятно на эту девушку смотреть. На ее спокойное и приветливое лицо. Она приносит кофе, и я предлагаю ей присесть за столик, а когда она, посомневавшись, садится, задаю ей малозначащие вопросы про Джанкой, слушаю ее малозначащие ответы.

Посреди разговора в кафе входят крепко сбитые парни, загорелые и короткостриженые.

— Лика! — зовут парни, и она, извинившись, уходит принимать заказ.

Теперь я знаю, как эту девушку зовут, — Лика! Красивое имя. Парни что-то громко обсуждают. Слышу, как они спрашивают Лику обо мне. Лика уходит на кухню и возвращается за мой столик. Через несколько минут к нам сбоку подходит один из парней.

— Привет, мужик! Дай огня. — Не дожидаясь разрешения, парень берет со стола зажигалку, прикуривает и уходит с зажигалкой к своему столику. Парни начинают ржать, а я вижу, как лицо у девушки побледнело.

— Только не возражайте им, — испуганно говорит она, а я отвечаю, успокаиваю:

— Все будет нормально, Лика.

— Я сейчас достану зажигалку, — скороговоркой проговаривает Лика и уходит к бару.

Я оборачиваюсь к парням и прошу добродушно:

— Ребята, киньте зажигалку. Вам сейчас из бара принесут.

— А ты шо, зажался? — удивляется один из парней.

— Не шо, а что, — отвечаю я, и тут же двое парней пересаживаются ко мне.

— Вот шо, — говорит один из этих провинциальных второразрядников по боксу. — Ты у нас ее выкупишь. Десять баксов!

— Не шо, а что, — повторяю я. — Это очень хорошая зажигалка, «Ронсон», серебряная. Она больше стоит.

— Он шо, пацаны, издевается?! — прорычал севший от меня слева. Килограммов девяносто в этом придурке; нос сломан.

Тут и Лика появилась с зажигалкой.

— Ребята, что вы, в самом деле, с утра к человеку прицепились?

— А ты не вмешивайся, — ответил ей все тот же «полутяж».

— Если вы станете доставать посетителей, — в голосе девушки послышался металл, — то люди сюда ходить перестанут и мой брат потеряет часть денег. Он с вами разберется!

С удивлением смотрю на Лику и на присмиревших парней. Мне возвращают зажигалку, и через десяток секунд парни уже сидят за своим столиком, забыв обо мне напрочь.

— Чего это они так испугались? — спрашиваю Лику.

— Мой брат ими здесь командует. Такой же, как они, в общем-то…

— Зачем же ты здесь работаешь? — удивляюсь я.

— А мне нравится, — просто отвечает Лика. — Нравится следить за помещением, быть вежливой. Нравится самой зарабатывать деньги, а не просто брать у брата.

— А мне нравишься ты, — грустно улыбаюсь я и встаю.

— Зайдете к нам еще? Или вы проездом?

— Нет, не проездом. — Решение остаться приходит как-то само. — Конечно же еще зайду к вам.

На «к вам» делаю нажим и вижу, как на смуглом лице девушки появляется румянец.

6

Пусть сумка пока полежит в камере хранения, ведь я вернусь сюда через несколько дней… С такими мыслями я возвращаюсь в Симферополь. Вернее сказать, я выхожу из электрички за остановку и добираюсь на частнике до вокзала, где и нахожу водилу-хохла. Встречает он меня радостно, начинает вспоминать, как кувыркался с девчонками, чуть ли не орет на вокзальную площадь:

— Понимаешь, ставлю ее, а она… Скакали, как на батуте… Грызли, как зайцы морковку…

— Поздравляю, — перебиваю я хохла. — Пойдем-ка лучше пообедаем.

Я такой треп не уважаю. Не уважаю, и все.

Мы находим кафе неподалеку от вокзала, и водила рассказывает городские новости, в которых ни слова не слышу про барыгу и его жену. Значит, их тела еще не нашли. Что ж, отсутствие плохих новостей — это тоже новости.

Вернувшись в Евпаторию, нахожу Женьку, и тот показывает мне образец ствола на продажу. Еще один он сделал для себя. Молодец парень! Изредка езжу в Симферополь и встречаюсь с водилой, который меня чуть ли не другом называет и от которого я между делом получаю всю необходимую информацию, а она такова — ни одного слова про жмуриков в особняке я не услышал. О нападении на особняк было бы всем жителям известно, конечно. Так в чем же дело? Не ожили же они, в самом деле? Один раз мы проехали по той улице, и никаких ментовских пломб на воротах не оказалось, а вот окно в доме кто-то закрыл. Все это мне не нравилось. Хотя почему? Если никого не убили, значит, никто и не убивал.

В один из дней я отправился к Женьке в гаражи. Шел тихими улочками, смотрел на пыльные лопухи, замечая, как убыло отдыхающих. Тихое солнце висело над головой… Какое-то нехорошее, ноющее, как зубная боль, предчувствие… В последний момент я решил обойти автопарк и, спрятавшись за складами, понаблюдать за проходной. Сквозь ворота, сваренные из арматуры, виднелась Женькина мастерская, возле которой стояла белая тачка БМВ последней, кажется, модели. Раньше я здесь этой машины не видел. Через несколько минут из двери мастерской вышли двое крепких парней, сели в тачку и уехали. Ладони у меня взмокли, но я дождался Женьку, который скоро появился у проходной с каким-то мужиком-работягой. Незаметно я проследовал за ними. На одном из углов частного сектора они расстались, и я, стараясь остаться незамеченным, продолжил идти за Женькой. «Хвоста» за нами я не обнаружил. Догнав Женьку, я буркнул:

— Иди за мной. — И пошел вперед.

Впереди я увидел недостроенный дом и свернул к нему. Подходы к нему хорошо просматривались.

— Рассказывай, — попросил я оружейного мастера, когда тот оказался рядом. — Что за люди? Что им от тебя нужно? — Я старался говорить строго и сухо.

— Так ты все видел! — удивился Женька. Видно было, как он испуган.

— Без вопросов, пожалуйста. Теперь я тебя слушаю.

Женька помялся, почесал за ухом.

— Понимаешь, — начал он неуверенно, — я тут днями предложил одному… Револьвер ему предложил. Он обещал подумать, а сегодня приехали вот эти. Спрашивали, кому я еще предлагал, сколько сделал, кому продал. Лучше, говорят, вспомни…

Вот так вот! Мысли побежали одна за другой, и ничего хорошего они не предвещали. Мужика на рынке, у которого я брал сигналки, могут найти элементарно, а через него узнать о том, кто покупал.

— Ты уезжай лучше, — сказал вдруг мой оружейный мастер. — Наши мужики, кто тебя видел, дали твое описание. Эти все равно тебя найдут.

Женька был прав. Если местные бандиты даже в стороне от Симферополя отрабатывают все варианты с мелкокалиберным оружием, то дело мое плохо. Людей у бандитов достаточно, и работают они эффективней ментов-уродов. Может, выкинуть наркоту к черту? Но миллионы долларов на дороге не валяются. Нет, не валяются.

— Ладно, — сказал я Женьке, стараясь казаться спокойным. — Не знаю, отчего ваши всполошились, но оружие — это дело серьезное. Ты понимаешь. Под случайный «замес» я попасть не хочу, и поэтому следует базу поменять.

— Давай подождем пару месяцев, а когда все уляжется, продолжим.

На этом мы и расстались. Следующим утром, дождавшись, когда хозяева уйдут на рынок, я пробрался в их комнату и, найдя книгу, куда они записывали постояльцев, вырезал бритвой свои данные. Собрав нехитрые свои пожитки, свалил в Джанкой.

Револьвер на этот раз я взял с собой. Ствол на нем уже другой, да и в кармане бумажка о том, что оружие найдено и я собираюсь сдать его в милицию. Запасной ствол я оставил в камере хранения.

Джанкой как был сонным городишком, так и остался. В знакомом мне кафе я вижу все те же лица, но интересует меня лишь одно — Лика! И она здесь, машет мне рукой, словно старому знакомому. Я сажусь за столик и жду, когда она освободится.

— Привет, — говорит она.

— Здравствуй, — говорю я.

Она приносит мне кофе и апельсиновый сок.

— Надолго теперь?

— Не знаю. Еще не решил.

Ее зовут к соседнему столику, и я быстро спрашиваю:

— Когда ты освободишься?

— Я постараюсь в девять. Хорошо?

— Буду ждать тебя в девять у входа.

Целый день я болтаюсь по городу, потею в душных магазинчиках, брожу кругами по городку. Коротаю время. Сейчас бы в гостиницу, в душ. Но гостиница здесь одна, возле вокзала, и мне не хочется оставлять следов. От нечего делать стал читать частные объявления, приклеенные прямо на забор. Запомнил несколько адресов — там сдаются дома и квартиры. Может быть, пригодятся завтра, а сегодня мне, возможно, придется переночевать под открытым небом. После двух часов, когда закрывается местный рынок, городок пустеет. Машин на улицах больше, чем пешеходов. Иногда проезжают и иномарки, но старых моделей. К вечеру я превращаюсь в мятого, пыльного, пропотевшего гражданина, замученного красавца. Но Лика рада мне, и мы бредем по улицам, беседуя, будто старые приятели, встретившиеся после долгой разлуки. Я уже и не помню, что мне от нее надо.

А мне и не надо от нее ничего. Где-то около часа ночи она останавливается возле двухэтажного особняка и говорит:

— Здесь я живу.

Дом хороший, а на дороге напротив ворот стоит белая «девятка». Машина брата, наверное.

— Я зайду завтра в кафе.

— Конечно, заходи. А где ты остановился?

— В гостинице, — вру я, и мне отчего-то стыдно за эту безобидную ложь.

Замечаю поджарого смуглого мужчину лет тридцати в тонком летнем костюме. Лика настороженно смотрит на мужчину и предлагает нам познакомиться:

— Мой брат Анвер.

Мы пожимаем друг другу руки и перебрасываемся несколькими словами. Я понимаю, что без объяснений тут не обойдешься, и интересуюсь у Анвера, не собирается ли он в центр. Анвер, оказывается, собирается и готов меня подбросить. Лика машет на прощание рукой и убегает в дом. Мы подходим к «девятке». Анвер сперва чего-то ждет, а после говорит:

— Я понятия не имею, кто ты и откуда. Тебя в этом городе тоже никто не знает. Ты появляешься и цепляешь мою сестру. И мне это по-настоящему не нравится.

Я достаю сигарету, закуриваю и пожимаю плечами.

— Понимаешь, — пытаюсь найти слова, — в жизни часто живешь так, как складываются обстоятельства. Я действительно чисто случайно познакомился с твоей сестрой… Не хочу ей ничего плохого.

Анвер молчит, и мне хорошо видно, как желваки перекатываются у него на скулах. Чувствую, внутри начинает закипать злость, но злости в себе я сейчас не хочу.

— Знаешь что, — продолжаю я миролюбиво, — кажется, я не очень понят. Если ты посоветуешь держаться от Лики подальше или вообще уехать… Короче, я выслушаю тебя, но стану делать так, как посчитаю нужным. Я не хочу, чтобы мы стали врагами, Анвер.

После этих слов я ухожу и иду по ночной улице, коря себя за излишнюю болтливость. Анвер садится в «девятку» и уезжает в противоположную сторону. Неправильно, конечно, с первого дня вступать в конфликт с авторитетом этого города, но что сделано, то сделано.

Спешить мне было некуда, и я шел не спеша, направляясь к окраине Джанкоя, рассчитывая найти ночлег где-нибудь на природе. В каком-то пустынном переулке меня обгоняет машина и тормозит метрах в пятнадцати. Из машины пока никто не выходит. Далеко за моей спиной тускло светит одинокий фонарь. Локтем касаюсь ремня — револьвер на месте. Шаг за шагом. Иду вперед. Сразу четверо парней выползают из тачки. Двое подходят, и я говорю им:

— Умоляю вас, братки.

Они ждут продолжения, но слов больше не будет. Вместо слов бью ближнего ногой в промежность, а второму вонзаю ладонью в кадык. Какие еще речи, мать вашу! Прыгаю вперед, и третий пытается встретить меня ногой, но ты, парень, не гений дзюдо. И я не гений! Но у нас, парень, в Питере хорошая школа! Перевожу его удар в сторону, а правой бью между ног. Четвертый прыгает в машину и пытается воткнуть ключ в зажигание. Мне его становится жалко, и я просто выбрасываю его из машины на улицу. Пинком подкатываю к остальным, корчащимся на обочине. Плох тот, кто получил в кадык. Он хрипит, и глаза у него, кажется, вот-вот выкатятся на дорогу. Поднимаю его, обхватив сзади. Заставляю стоять, говорю, чтобы пытался вздохнуть глубже и сглотнуть слюну. У него получается, и теперь я знаю, что парень не умрет. Убивать или калечить — нет у меня таких планов в дружественном, надеюсь, теперь Джанкое. Нахожу у парней три газовых пистолета и один ТТ с тремя полными обоймами. На прощание поднимаю за шиворот водилу и объясняю ему:

— Не хочу ни с кем здесь ссориться. Понял?

— Понял. — Водиле по-настоящему страшно.

— Оставляете меня в покое. Понял?

— Понял. Понял я.

— Если натравите на меня своих дружков ментов, то тогда стану мочить всех подряд.

Забираю у них машину, пообещав утром вернуть. Подгоню, мол, ее к кафе часам к девяти. Выехав за город, съезжаю с дороги к какому-то каналу и торможу в кустах. Нахожу бутылку с питьевой водой и радуюсь — во рту после этих ночных развлечений пересохло. Веселая у меня пошла жизнь. Мушкетеры короля против гвардейцев кардинала. Если парни вломят меня ментам, то завтра в городе случится небольшое сражение. Двадцать четыре патрона в обоймах и семь в барабане. Это ТТ. И к моему штук тридцать. Рассматриваю ТТ. Из него я еще не стрелял. А из чего стрелял? В основном из старых охотничьих ружей. Школьный кружок — это не в счет. В училище раз из автомата дали пальнуть. Главное — это не из чего стрелял; главное — это то, что попадал. И еще попаду… У ТТ патрон мощный, а ствол длинный. А вот предохранителя у него нет, только предохранительный взвод курка. Постепенно возбуждение мое спадает, и я засыпаю, и снится мне мама — иду я с ней маленький на елку, в окнах домов горят разноцветные огни; я засунул ладошку в мамину варежку, и так тепло мне…

Я открыл глаза и не сразу вспомнил, где нахожусь. Но вспомнил и помрачнел, спустился к каналу и сполоснул лицо. Засунул стволы за пояс и подпрыгнул несколько раз, проверяя, как они держатся. Отлично. Под рубахой их вообще не видно.

Ровно в девять я уже подруливал к кафешке. Анверовской машины не было видно, но несколько других машин уже стояло. Закрыв тачку, спустился в кафе и сел за столик спиной к стене, чтобы сзади никто не смог подойти. Скоро в зале появилась Лика и сразу же подошла ко мне:

— Что-нибудь закажешь?

— Кофе и апельсиновый сок. Мой дежурный завтрак.

Она вернулась через минуту, и я с удовольствием сделал глоток из чашечки.

— Как вчера добрался до гостиницы? — спрашивает она. — Что тебе Анвер сказал?

— Все нормально, — успокаиваю я Лику. — Не уверен, правда, что мы с Анвером поняли друг друга, но это ничего не меняет. Ты мне нравишься, а не он.

Девушка заметно смущается и отходит к другому столику, куда подсели новые посетители. И тут — в зале даже света как-то меньше стало — я вижу, что на меня надвигается нечто огромное, настоящая гора в человеческом обличье. Вблизи таких здоровяков мне видеть не приходилось. «Гора», стараясь не раздавить стул, усаживается напротив. Молчит пока — только громко дышит. Если он в меня кулаком попадет, то я вывалюсь на улицу вместе со стеной. «Гора» начинает что-то бормотать в том смысле, что, мол, сейчас отправимся на прогулку и пусть я не рыпаюсь — просто так выйти уже не удастся. Откуда ни возьмись — еще трое местных мудозвонов оказываются рядом. Тут уж поздно думать. Без замаха бью «горе» пальцем в глаз, вскакиваю, резко рублю «гору» по шее ребром ладони. Шея у него, бля, железная! Ногой опрокидываю стол на сидящих напротив. Двое оказываются под столом. Успеваю выхватить ТТ и бью стволом в лицо третьему, опрокидываю мудозвона на пол. Но это, ребятишки, еще не все! Передергиваю затвор и вдавливаю ствол в голову «горы».

— Всем сидеть! — кричу как можно громче. — Никому не двигаться!

Краем глаза вижу, как Лика, стоя возле бара, закрывает в ужасе лицо руками, а бармен тянется к телефону. Вскидываю ТТ и стреляю по аппарату, который разлетается в пластмассовые дребезги. Хороший ствол, только громко бьет…

— Всем лечь на пол! — кричу, и все поспешно ложатся.

Неожиданно в зал входит Анвер, а с ним еще двое с пушками. Не даю им задуматься, стреляю поверх голов и приказываю бросить оружие, что те и делают без промедления.

— Вам тоже! Лечь, руки за голову.

Парни ложатся, и только Анвер стоит спокойно, глядя на меня с интересом и недоумением.

— Ну ладно, — говорит он. — Опусти пушку. На сегодня хватит.

— Пожалуй, хватит, — отвечаю ему. — Только я не уверен.

Он делает шаг ко мне, становится почти вплотную к стволу.

— Все. Перестань. Поедем лучше со мной, а то менты услышат, и придется с ними разбираться.

Вижу, как Лика плачет возле бара, и убираю пистолет. Подхожу к ней и чуть касаюсь плеча. Сказать мне нечего! Анвер уже в дверях, и я, переступая через лежащих, следую за ним. На своей «девятке» Анвер петляет по улочкам, и наконец мы останавливаемся возле одноэтажного дома с ухоженным садом. Анвер отпирает дверь, и мы входим внутрь. В комнатах приличная, хотя и не модная мебель, вазочки, телевизор, но порядок такой, что кажется — здесь никто не живет. Я провожу пальцем по серванту — пыли нет.

Анвер говорит, заметив мои действия:

— Это дом нашей мамы. Она умерла полтора года назад, но Лика все убирает здесь.

— Понимаю.

— Ты ведь в гостинице не остановился?

— Если проверял, то зачем спрашиваешь?

— Если хочешь, можешь жить здесь. — Анвер кладет ключи на стол. — Так как?

Киваю согласно, а затем интересуюсь:

— Почему такая перемена в отношениях?

Анвер подходит к окну и отвечает не сразу. На фоне окна хорошо видны его жилистая несколько сутулая фигура и выразительная форма головы.

— У тебя где-то возникли осложнения, — наконец проговаривает Анвер. — Если согласишься помогать мне, буду рад. Решишь уехать — оставишь ключ в почтовом ящике. С этой минуты у тебя в городе проблем нет. Отдыхай пока и… подумай до утра. Если нужны деньги…

От денег я отказываюсь.

— К утру я все обдумаю, — говорю Анверу. — Спасибо за гостеприимство. Вот ключи от «шестерки». — Достаю ключи из кармана и отдаю. — Ствол не отдам. Сопляку рано еще пользоваться этой игрушкой.

Первый раз вижу, как Анвер улыбнулся.

— Ладно, — соглашается он и уходит, оставив меня наедине со своими мыслями. Мыслей много, но одна из них очевидна: мои скромные возможности в этом городке оценили… Не успеваю и эту мысль додумать до конца — падаю, падаю, падаю прямо в одежде на кровать: спать.

Еще не знаю отчего, но вскакиваю с кровати, хватаю оружие и досылаю патрон в патронник. Встаю возле окна, прижавшись к стене, и только тогда начинаю понимать происходящее. Во дворе останавливается машина, из которой мирно вываливаются анверовские парни с пакетами и свертками. Вид у них миролюбивый. Да и Лика вместе с ними. Я толкаю раму и высовываюсь из окна. Лика и парни приветственно машут мне. Я им отвечаю, прячу оружие за ремень и иду навстречу…

Мы стоим друг против друга и молчим.

— Теперь все должно быть хорошо. Правда?

Лика поднимает голову, и в ее глазах я читаю искреннюю надежду. Мне становится действительно хорошо и просто, и я смеюсь в ответ:

— Конечно, Лика. Все уже хорошо!

— Сейчас ребята сделают шашлыки. У нас в саду мангал есть. Ты с ними подружишься.

— Шашлыки так шашлыки.

Иду знакомиться с парнями. Жмем друг другу руки, а один из них, Леха, у которого я пушку отобрал, хвастает, что у него еще одна есть, и обещает мне достать патроны к ТТ.

Уже мирный дымок струится между деревьями, среди которых я замечаю и груши. Я так их любил когда-то в детстве… К вечеру парни уезжают поддатые и довольные. Так можно и друзьями стать, хотя одна мирная встреча еще ничего не значит.

Сидим с Ликой в саду и молчим. Да и без слов покойно на душе. Южная ночь наступила быстро, и яркие звезды уже накалились в вышине. Лика кладет мне на плечо голову, но я побеждаю себя и отстраняюсь. Бормочу что-то про апельсиновый сок и холодильник. И вот мы пьем этот несчастный сок. Он очень холодный, он остужает, — теперь я уверен, что не должен переходить черты, за которой начинается несвобода, ведь именно несвободу приносят нам чувства, когда мы не сдерживаем их… Мы разговариваем. Лика шутливо жалуется на Анвера, который всегда разбирался с парнями, которые нравились ей и которым нравилась она. Я что-то шутливо отвечаю. У меня давно не было женщин, но с Ликой мне не хочется, как с обычной женщиной на ночь… Конечно, я не произношу этого вслух.

— Понимаешь, Лика. Еще не время…

Пытаюсь еще что-то сказать, но девушка закрывает мой рот ладонью. Ее длинные, до талии, черные волосы рассыпаны по плечам. Они пахнут чем-то легким и чистым, осенними садами, горным воздухом. Лика ниже меня даже на каблуках. Я боюсь касаться ее… Так мы стоим, кажется, вечность.

— Ты не думай, — нежно говорит она. — Я все понимаю. Я буду ждать…

7

Утром ни свет ни заря приехал Анвер. За чашкой кофе он рассказал, как на рынок Джанкоя неделю назад приехали «черные», торгуют мороженой рыбой.

— Наши пытались с ними поговорить, но те пригрозили ружьями, — поясняет Анвер.

— Где они остановились — знаешь? — спрашиваю я.

Анвер называет их номера в гостинице и объясняет, где остановился «пахан» торговцев. Оставляю ТТ дома — хватит с них и Женькиного револьвера.

— Поехали! — говорю я, и мы едем.

Когда Анвер останавливается возле гостиницы, я прошу его остаться в машине, и он сперва протестует, предлагая позвать ребят, но я отмахиваюсь и открываю дверцу «девятки».

Гостиница обычная. Сельская. В два этажа. И администратора не видно — это хорошо. По каменным ступеням, покрытым ковровой дорожкой, поднимаюсь на второй этаж и иду по коридору, ищу нужный мне номер. В конце коридора окно, сквозь которое пробивается солнце, высвечивая в гостиничном воздухе бесконечные пылинки, их медленное, словно сон, движение… Останавливаюсь возле двери, прислушиваюсь и негромко стучу костяшками пальцев. Раздается скрип пружин — это кто-то сползает с кровати. Через мгновение дверь открывается, и я вижу перед собой заспанную рожу кавказца. Впрочем, что мне его разглядывать? С ходу бью «черного» стволом револьвера в солнечное сплетение. Тот складывается, словно шезлонг на пляже, — добавляю ему в затылок. Еще один торговец делает попытку проснуться, но это у него не получается по двум причинам. Пить надо меньше. Или больше! На столе толпятся пустые бутылки и, будто Мамай прошел, валяются объедки, остатки неопрятной трапезы. Это причина первая. Причина вторая — рукояткой бью «черного» по башке. Первого волоку в кровать обратно и, связав за спиной руки подвернувшимся шнуром, добавляю для верности рукояткой в затылок. Спите дальше, дорогие нацмены! Иду в следующий номер. Потом — в третий и четвертый. С каждым разом техника движений все лучше и лучше. Стволом в живот, рукояткой в затылок. Всех-то дел пятнадцать минут! Чурки напились вчера и открывали не спрашивая.

Получается, как в игре на компьютере: пройдя первый уровень, перехожу на второй — сгоняю их пендалями в один номер. И вот сидят и лежат говнюки передо мной, каждый с вафельным полотенцем во рту. Слышу в коридоре звук шагов и вздрагиваю, готовый к бою, но это свои — узнаю голоса анверовских парней. Открываю дверь, в комнату входят человек семь во главе с Анвером, все с пушками, «великолепная семерка» почти. Сперва парни изумленно замирают, разглядывая торгашей с полотенцами, после начинают ржать, но Анвер цыкает на них.

— Где бабки? — спрашиваю у старшего «чурки», но тот мотает головой, намекая на то, что говорить не станет.

— Ладно, не надо пока, — соглашаюсь, а Анвер отправляет парней по номерам, пусть поищут.

— Что будешь с ними делать? — спрашиваю Анвера, а тот пожимает плечами:

— Пока не знаю.

— Забери их КамАЗы, два рефрижератора на стоянке.

— Можно. С документами проблем не будет.

Возвращаются из соседних номеров парни. Не нашли они ничего.

— Здесь пошмонайте, — приказывает Анвер.

Тут же под матрацем находятся пухлые пачки денег, завернутые в целлофан. Мы входим с Анвером в пустой солнечный коридор, и я говорю ему:

— Нельзя их здесь оставлять.

— А что делать с ними? Все равно придется отпустить.

— Можем мы их перевезти куда-нибудь в укромное место. Только незаметно.

Анвер согласно кивает.

— Тогда берем одного. Покажешь, где это. Потом всех остальных. Пускай парни их туда же привезут. А рефрижераторы надо где-нибудь спрятать, и легковушки тоже.

— Хорошо, — кивает Анвер и мрачнеет.

— Тебе войны с «черными» не выдержать, — говорю Анверу очень тихо.

— Да… Нет, не выдержать, — отвечает Анвер.

Мы грузим старшего торгаша в «девятку» и выезжаем из городка. Поплутав по пыльным проселкам, останавливаемся возле лимана. Зеленоватая вода мирно переливается под солнцем. Поднимаю камешек и бросаю в воду. Вода тихо булькает. Торгаш стоит и смотрит мне в глаза. Он уже обоссался от страха.

— Отвернись, — говорю, и торгаш покорно отворачивается.

Быстро, чтобы не думать, достаю револьвер и выстреливаю тому в затылок. Умершее тело падает в пыль, и видно, как сердце еще толкает кровь; смешиваясь с пылью, та становится черной, словно мазут. Я не смотрю на это.

— Неужели так надо. — Анвер не спрашивает, а просто проговаривает сквозь зубы. Струйка пота пробороздила его висок.

— Хочешь, чтобы такое же случилось с тобой и Ликой? «Черные» еще и поистязают…

— Нет, не хочу.

— Тогда давай остальных сюда.

Парни привезли торгашей. Еще одного, для примера, уложил я, одного — Анвер, на остальных парни попрактиковались. Теперь они повязаны навсегда. «Черные» не сопротивлялись, а только выли молитвы. Так и кончается жизнь. За мороженую рыбу. Парни привязали к телам камни и побросали в лиман. Рыба да раки съедят мясо… Из гостиницы «черных» выписали, и они как бы выехали в неизвестном направлении. Их сородичам, чтобы начать войну, нужны все-таки хоть какие-нибудь основания.

К обеду парней набивается полный двор. А машины все подъезжают и подъезжают. Наверное, вся бригада Анвера собралась, целая рота накачанных и короткостриженых крымчан. Никто не говорит о дневном происшествии, да и не все, думаю, знают детали, — атмосфера молчаливого возбуждения, одним словом. Костя, Иван, Саша и Петр — эти парни участвовали в акции возле лимана. Они бродят по двору серьезные, курят и смотрят в землю. Так и у меня недавно закончились игры и началась жестокая жизнь. Они переступили черту, и переступить ее оказалось просто — взять и пустить курок. Теперь они станут стрелять не раздумывая.

Вкусный шашлычный запах струится по саду. За столом Анвер обсуждает со «звеньевыми» задачи текущего дня. Пионерский лагерь какой-то или, не знаю, профсоюзная школа. Джанкойский район большой, и теперь Анверу за район отвечать. Слышу, как Анвер решает вопрос о том, что делать с машинами торгашей и как оформлять документы. Но это не мое дело… Я сижу чуть в стороне от стола, и в моих руках стакан сока и дымящаяся сигарета. Леха, крепкий, налитой парень, стоит рядом, словно адъютант. Он сегодня тоже был у лимана. Подходят рядовые из анверовской кодлы, протягивают ладони, представляются:

— Григорий…

— Будем знакомы…

— Василий…

— Привет, Василий…

Я приветствую всех, кто подходит. У меня же для них имени нет. Судя по всему, я становлюсь негласным лидером, но и этого мне не надо.

— Анвер, — я подхожу к столу, и Анвер поднимает голову, — надоел растворимый кофе. Хочу чашечку турецкого.

— Понятно, — кивает Анвер, и его губы складываются в чуть приметную улыбку.

— Леха! — кричит он, и Леха подбегает к столу.

— Теперь это твой личный телохранитель и водила. В любое время суток.

Судя по лицу, парень доволен. Анвер продолжает неприметно улыбаться.

— Тогда едем, водила, — ухмыляюсь я.

— Телохранитель, — серьезно уточняет Леха, и мы идем к его белой «семерке». Наворочал парень на тачку всякой мутоты, но водит хорошо. Скоро мы останавливаемся возле полуподвальчика кафешки, и я вхожу.

Здесь мне теперь рады — из-за столиков приветственные реплики. Вот и Лика в сиреневом платье, моя красивая девушка. Почти незнакомка. Мы садимся с Ликой за свободный столик.

— Леха, скажи бармену, чтобы нас обслужил. Пусть Лику заменит. Все равно возле стойки никого нет.

Парень побежал выполнять приказание, а мне становится неловко. Я еще не привык командовать людьми! Привыкну.

Лика что-то говорит мне, и я отвечаю. Какая милая капля родинки у нее на щеке. На стенах горят светильники. Здесь уютно и тепло. Совсем не так, как у лимана. Там дикие птицы, чайки, пикировали с криками к воде, когда парни топили трупы торгашей… Неужели я влюбился в эту фактически незнакомую мне девушку? Я читал раньше про древнего героя Ахиллеса. У того была пятка, в которую его убили. Так и любовь может стать пяткой… Какой бред в голове! Больше дикости, как можно больше. Пуля сперва, пуля, затем свобода. Но нет, я не могу без любви. Даже у диких чаек, наверное, есть любовь. Дикая, свободная любовь…

— О чем ты думаешь? — спрашивает Лика и наклоняется ко мне.

— Я думаю о тебе, — честно отвечаю я ей.

Ее глаза светятся радостью, она опускает веки. Снова смотрит мне в лицо. Ей хорошо от таких слов, а мне хорошо от того, что хорошо ей.

— Спасибо, — говорит Лика одними губами.

Вижу в дверях то, чего бы лучше не видеть. Человек-«гора» стоит и вертит головой. На нем кожаный пиджак сейчас лопнет. Левый глаз заткнут ватой. Кажется, это я ему воткнул пальцем в глаз. «Гора», переваливаясь всеми своими склонами и обрывами, движется в нашу сторону, и я уже готов второй глаз ему выковырять, но «гора» не доходит, останавливается, дышит громко, садится медленно за соседний столик. Леха прибегает из бара, садится рядом с «горой», поглядывает то на него, то на меня. Что ж, я готов. И если «гора» не придет к Магомету, то Магомет замочит эту «гору» до кучи.

У нас на столе кофе и фрукты. Лика ничего не замечает. Она смотрит на меня и ждет других слов. Она красивая. Она такая красивая. Просто не знаю какая…

«Гора» хмурится, жует губы, Леха ему что-то втолковывает. Затем они смеются и пожимают руки. Слава Богу. «Гора» пересаживается за наш столик, протягивает руку и бубнит дружелюбно:

— Николаем меня кличут.

— Привет, Коля, — пожимаю его огромную, словно лопата, ладонь. — Приятно познакомиться.

— И мне приятно, — бубнит Коля, поправляя вату в глазу, и неожиданно начинает смеяться. И я смеюсь вместе с ним.

Он извиняется за беспокойство и возвращается на свое место. На одного друга в Джанкое стало больше.

Я прощаюсь с Ликой, обещая подойти к закрытию. Машу рукой «горе» и двигаюсь к дверям. Леха обгоняет меня и открывает дверь. На улице душно. Чуть слышный запах моря витает в воздухе, хотя до воды далеко. Может быть, мне только так кажется.

— Послушай, Леша… — стараюсь подобрать слова.

— Я слушаю. — Леха преданно заглядывает мне в лицо.

— Тебя ко мне приставили в качестве швейцара?

— То есть? Не понял?

— Ты мне больше дверей не открывай. Я и сам себе открою. Ты лучше первым выходи и секи обстановку. А то пока ты возле дверей тусуешься, меня, да и тебя заодно, очередью из АКМа снимут не раз.

— Точно! — Леха даже бледнеет от моих слов. — Я понял. Все понял. Больше так не буду.

Какая очередь? Какие АКМы? Но дверей мне, правда, открывать не надо.

Народ уже разъехался, но Анвер по-прежнему сидит за столом и обсуждает с Сашей и, кажется, Петром текущие дела. Анверовские парни все на одно лицо. Кто-то выше, кто-то ниже, разные волосы, носы, плечи. Но все равно одинаковые.

— Не помешаю? — спрашиваю, а мне:

— Что ты! Садись, — отвечают, и я присаживаюсь к столу.

На скатерти крошки, недоеденные куски мяса в тарелках.

— Вот я и говорю, — продолжает Анвер. — Что нам с этим председателем делать? Мы с ним договаривались о мясе? Договаривались. Он его другим продал? Продал. И продал дороже. Мы денег до фига потеряли. Надо к нему ехать.

Парни кивают.

— Могу и я смотаться, — предлагаю Анверу. — Я ведь свободен. Что без дела сидеть.

— Тебе бы отдохнуть, — не соглашается Анвер, но я настаиваю.

— Ладно. — Анвер пожимает плечами.

— Леха знает, куда ехать?

— Знает. Он у нас все знает. — Анвер молчит, думает, а после предлагает: — Давай отойдем, поговорим.

Мы идем между фруктовых деревьев. Оса жужжит, словно дизельный двигатель.

— Только ты не мочи председателя. — Анвер смотрит исподлобья. — Нам еще этот совхоз пригодится.

— Не буду, — смеюсь в ответ. — Ты меня, похоже, за людоеда принял!

Анвер пожимает плечами неопределенно, и мы возвращаемся за стол.

Сперва гнали по шоссе, затем свернули на ухабистый проселок. Желтые деревья — кажется, вязы — росли на обочине. Одинокая женщина ковырялась в поле. Нравится мне здесь. Видел я уже много людей, а ментов — не видел. Только возле вокзала. Скоро сон сморил меня, и в нем я увидел хищно изогнутый клюв и вздыбленные перья, а услышав злобный клекот, проснулся… Наваждение какое-то. От духоты. Или от тех, от того мертвого мяса, валявшегося возле лимана…

Начинается поселок. По пыльной улице едет телега. Местный дурачок сидит возле забора на корточках. Среди садов белыми кубиками торчат дома.

В правлении совхоза тучная женщина говорит, что председатель поехал домой. Домой так домой. Едем по адресу. Председатель уже встречает нас возле крыльца. Видимо, ему уже из правления позвонили. Пытается улыбаться, но губы дрожат у гада. На нем светлая рубаха навыпуск и коротковатые спортивные штаны. Пузо смешным клином топорщит рубаху. Идем между яблонь к дому и проходим в комнаты. Пахнет свежевымытым полом. Женщина с тазиком. Жена. Платье на ней в цветочек. Улыбается нам и косится на мужа.

— Погуляй, Клавдия, — говорит хозяин, а та, пробежав взглядом по нашим фигурам, предлагает:

— Может, кваску холодненького?

— Иди, иди, — кривит губы председатель.

Мы остаемся одни. Я достаю из-за пояса револьвер и крошу стволом председателю зубы.

— Гнида, — говорю спокойно. — Ты слова не держишь.

Взвожу курок. Председатель мычит. Не понимаю слов. Кровавая струйка слюны повисает на губе. Убираю ствол и толкаю председателя. Тот падает в кресло и каменеет от страха.

— Плакайся, мужик. — Вытягиваю руку и целюсь ему в лоб. — Что сказать хочешь в оправдание?

— Подождите, подождите, — прорывает хозяина. — Я ждал вас. У меня готово все. Я приготовил разницу по деньгам. Не собирался никого обманывать…

— Если бы собирался, то был бы уже покойник, — перебиваю я, а Леха стоит у меня за спиной и молчит, учится. — Деньги давай. Быстро!

Убираю револьвер. Председатель вскакивает, открывает шкаф. Дверь скрипит противно. Рубаха у хозяина задирается. На розовой жирной спине волосы растут ежиком в районе позвоночника. Появляется целлофановый пакет внушительных размеров.

— Здесь… Тут… Все правильно… Я считал… — Бессвязное бормотание. — Два миллиона российских рублей. Можно не считать. Точно все. Как в банке…

— Считать не будем. — Я забираю пакет и бросаю Лехе. — Ладно, — говорю, — крыса, в другой раз думай. Думай! Понял? — Качаю стволом револьвера.

Председатель складывает руки на груди, словно молиться собрался. Но мы не в церкви.

В дверях появляется хозяйка с крынкой кваса.

— Холодненький, — говорит она.

— Спасибо, — отвечаю ей и делаю глоток. Леха тоже пьет.

Мы возвращаемся к машине, и я забираюсь на заднее сиденье. Ложусь и сразу засыпаю. Слишком много всего для одного дня. Во сне птицы бьют крыльями, и у меня нет сил отгонять их…

Анвер так и сидит за столом. Сколько можно есть! Хотя он не ест, обсуждает разное с друзьями. А что тут обсуждать? Деньги — вот они.

— Два миллиона, — говорю я.

— Они твои, — отвечает Анвер.

— Нет, — отказываюсь, но, чтобы не обидеть, соглашаюсь. — Ладно, возьму… Леха, отнеси в дом.

Леха относит. Мы уходим с Анвером в сад. Садимся там на низенькую скамейку, закуриваем. Молчим, молчим, молчим. У меня есть главный вопрос, и после молчания я задаю его:

— Какие у тебя отношения с Симферополем?

Анвер думает — и, кажется, он умеет это делать.

— Не волнуйся, — проговаривает он по слогам. — Если что-то будет, то ты сразу узнаешь.

— Спасибо… — И после паузы добавляю: — Пойду в дом. Умоюсь.

Во двор опять понаехало парней из анверовской дружины. Они обсуждают дневные новости, но мне до них дела нет. Вхожу в дом, в комнату и падаю на кровать. Насрать мне на птиц и их крылья. Пусть клюют во сне — это не страшно.

Просыпаюсь сразу и хватаюсь за револьвер. Но это только Анвер в комнате, сидит на стуле и курит, пуская табачные кольца в открытое окно.

— Что-нибудь случилось?

— Нет, все нормально. Зашел тебя проведать… Не выходят у меня из головы эти «черные».

— Не думай, — отвечаю, помедлив. — Те бы вернулись сюда. Всех бы перестреляли. Тебя первого. «Черные» делают это страшно. Я знаю. Не могу даже представить Лику в их руках… А ты еще и авторитет перед парнями поддержал. Если, конечно, для тебя авторитет что-нибудь значит.

Встаю и подхожу к окну. Парни садятся в машины, замечают меня, машут руками на прощание. Фонарь, висящий над воротами, высвечивает их загорелые простые лица. Такие профили и анфасы рисовали на плакатах в годы первых пятилеток. Но те времена кончились. Теперь это просто бандиты. Да и я теперь просто бандит. Одиночка. Дикий.

— Все будет нормально. — Я поворачиваюсь к Анверу.

— У нас нет семьи, — начинает Анвер после молчания. — Я и Лика. — Обычно он сдержан, но теперь в его голосе отчетливо слышна тоска. — Я и Лика — это вся семья. Мне не за себя страшно… То, что я делаю… Ты и сам понимаешь. Может, еще женюсь… — Анвер замолкает, затем хлопает ладонями по коленям, встает. — Хотел тебя спросить насчет сестры.

— Спрашивай.

Он мнется и не спрашивает.

— Анвер, — начинаю тогда я, — со мной не стоит общаться намеками. Мы теперь работаем вместе, и я считаю тебя своим товарищем. Твоя сестра мне очень нравится. Очень. Именно поэтому я не могу позволить себе с ней грубость. Ты мне можешь доверять. Между нами ничего не произойдет, пока я не буду уверен в завтрашнем дне. Хотя, не знаю, кто сейчас может что-нибудь сказать о завтрашнем дне.

Анвер улыбается уголками губ и не отвечает. Он меня понял, и ему стало легче. Всем нам стало легче после не договоренных до конца слов.

— Ты ей тоже небезразличен.

— Вот на этой мажорной ноте и поставим точку! — смеюсь я, и Анвер смеется вместе со мной.

Он выходит во двор. Слышу звук мотора и скрип тормозов. Беру в руки пакет с деньгами и разрываю полиэтилен. Выдергиваю несколько пачек и выхожу во двор. Леха ковыряется в машине, посвистывает. Бросаю деньги на капот.

— Это тебе, парень. Заработал.

Леха удивленно благодарит, но я не слушаю благодарностей и возвращаюсь домой. Проверяю «тэтэшку», засовываю за пояс джинсов. Смотрю в узкое зеркало, висящее на стене, и удивляюсь увиденному лицу. Я его забыл совсем. Нос заострился, стал похожим на птичий клюв, щеки впали, кожа потемнела, а волосы выгорели немного. Самодельный револьвер кладу под матрац и возвращаюсь во двор. Леха готов ехать, и мы едем.

На вокзале я забираю вещи из камеры хранения, и мы отвозим их домой. Да, теперь есть дом. Хоть на некоторое время. Я говорю Лехе, чтобы ехал к себе, но он протестует. Хочет быть настоящим телохранителем. Пусть будет. Но сегодня он не нужен больше. Когда Леха уезжает, я прячу кейс с кокаином на чердаке, зарываю в старые стружки. Револьвер, который мне изготовили в Евпатории, засовываю в сломанную ржавую плиту. Ее я нашел в сарае.

Ночь пахнет морем, хотя море далеко. Отчего так? Далось мне это море. Хватит мне и лиманов…

Встречаю Лику возле кафе и провожаю до дома. Она чего-то рассказывает про подругу. У той подруги скоро родится ребенок, а мужа скоро забреют в украинские солдаты. Пытаюсь отвечать, но получается плохо. Когда я заметил машину без огней, медленно ползущую за нами, то был готов убивать снова. Но это всего лишь Леха на своей тачке изображает телохранителя. Пусть изображает. Я прощаюсь с Ликой, целую ее в щеку. Иду домой по пустой улице. Уже с зажженными фарами вылетает Лехина тачка из-за угла и тормозит рядом. Радостная Лехина рожа высовывается в окошко.

— Садитесь, шеф, — смеется.

Я ворчу, но не отказываюсь, сажусь рядом с Лехой.

— Во-первых, не садитесь, а присаживайтесь. Сесть всегда успеем. Во-вторых, если хочешь меня называть по-иностранному, то зови боссом. — Шутка не удалась, но Леха слушает внимательно. Плевать мне. Я не артист эстрады.

— Хорошо, босс, — соглашается Леха. — Да, босс. Босс — это будет круче.

Мы останавливаемся возле дома. Судя по всему, Леха собирается охранять всю ночь.

— Девушка у тебя есть, Леха? Если есть, то забудет скоро.

— Босс, я вижу, как вы относитесь к женщинам, когда занимаетесь делом. Мне надо учиться.

— Ладно, езжай. Я устал. Теперь уже от тебя.

Леха уезжает, но недалеко. Слышу, как глохнет мотор на соседнем перекрестке. Может, его ко мне Анвер приставил шпионить? Все может быть. Я думаю. Странный, дикий мир. Семь трупов утопили в лимане. За это называют боссом, говорят «вы» и хотят брать пример. Но не я создал мир. Кто тогда? Кто-то…

…Море ползет сантиметр за сантиметром. И оно тоже хочет отобрать. Пусть попробует только. Чайки, буревестники, альбатросы — пожиратели падали и нечистот — кричат и каркают вокруг меня. И семеро простреленных торговцев, вся их замороженная-размороженная рыба тут. Все они хотят миллионов, но миллионов меньше, чем их… Я протянул руки — вместо ладоней увидел трехпалые лапы и когти. Тонкие птичьи костяшки, сильные и дикие. Море, чайки, трупы! Кокаина вам не будет никогда. Долларов вам не будет никогда. Ничего вам не будет никогда. Потому что дикая птица, ставшая человеком, — это еще страшнее, чем человек, и страшнее, чем птица…

8

Сон забывается сразу, но голова с утра раскалывается. В окне уже распустился теплый осенний день. Леха ковыряется в моторе. Похоже, он так никуда и не уехал.

— Эй, бодигард, иди кофе пить! — кричу.

— Как вы меня назвали, босс? Я не понял. — Парень стоит в дверях, большой и комфортный, словно пеликан.

— Бодигард, — повторяю я. — Телохранитель по-английски.

— Да, босс, — соглашается он.

Мы пьем кофе и съедаем по паре сладких рогаликов. Их испекла для меня вчера Лика. Оса, тяжелая и шумная, залетает в окно и, покружив, возвращается на свободу.

— Если ты меня пасешь, Леха, то это только потеря времени. — Смотрю ему в лицо цепко, но вижу только простую пеликанью обиду.

— Что вы, босс! Я буду последней сукой! Можете меня сразу пристрелить!

— Сразу, — ворчу я. — Насмотрелся американского кино… Впрочем, ловлю на слове… Тебе дома-то показаться не надо? Мать, отец… Я не знаю… Еще кто?

Леха мотает головой отрицательно.

Скоро приезжает Анвер и начинают подтягиваться его парни. Похоже, этот дом становится штабом местных «войсковых» соединений.

— Мне сегодня надо смотаться в Евпаторию, — говорю Анверу, когда мы остаемся одни.

Тот никак не реагирует, только спрашивает:

— Нужны парни для прикрытия?

— Возьму только Леху с машиной. И еще. Если на дороге шмонать станут, то лучше б заранее револьвер в машине спрятать. Посоветуй.

Анвер кивает понимающе и зовет Леху. Объясняет ему насчет тайника. Я отдаю револьвер бодигарду, а тот, дурак, счастлив. Хороший парень. Теперь я отвечаю за него.

— Сегодня у нас стрелка, — говорит Анвер, когда Леха уходит. — Заправилы из соседнего района. Хочешь поприсутствовать?

— Стрелка мирная? Как считаешь? — интересуюсь. — Я же ваших дел еще не знаю.

Анвер разводит руками неопределенно:

— Надеюсь, что мирная. Встречаемся мы с ними на канале. Я тебе план начерчу, хотя Леха знает место.

Мы молчим и пьем кофе.

— Ты отправь на место встречи группу ребят с оружием. Часа за полтора. Пусть они устроятся незаметно и возьмут под контроль все подходы и дорогу.

— Так и сделаем, — соглашается Анвер и идет во двор отдавать приказания.

Я нахожу Леху и спрашиваю — как далеко до канала ехать? Оказывается, близко. На тачке полчаса. У нас еще есть время для того, чтобы позавтракать у Лики в кафе.

— После канала поедем в Евпаторию, — говорю я.

— Есть, босс!

…Все-таки Леха — отличный водитель, думаю я, когда мы несемся по дороге на место встречи. Он мастерски вписывается в повороты. Ведет машину смело и одновременно осторожно… Все-таки Лика — отличная девушка, думаю я, когда Леха сворачивает с шоссейной дороги на грунтовку, — нежная, мягкая, нежная соловушка… В моей руке коробка из-под обуви. В коробке две обоймы к ТТ и куча патронов россыпью, засунутые в стоптанные мокасины. Это Анвер передал мне через Леху.

По грунтовке мы добираемся до лесополосы. Теперь и до канала рукой подать.

— Мы опаздываем, — начинаю я, но не успеваю договорить.

Знойный день рассекает звук, и я понимаю, что это выстрел. И еще. Стреляют за холмом. Теперь уже хватит думать. Рывком открываю дверь и вываливаюсь на дорогу. Достаю револьвер, передергиваю затвор, кричу Лехе:

— На тебе тачка! Ляг у обочины! Оставайся живым! — и бегу к холму, к деревьям, растущим перед ним.

Прыжок, еще один. Из-под подошв выкатываются камешки. Нога скользит, я падаю лицом в пыль. Успеваю уловить горьковатый запах полыни, поднимаюсь, бегу, перепрыгиваю через кочки и ямки. Долго, секунд десять, очень долго взбегаю на холм. А за ним — еще несколько пистолетных выстрелов. Вот и короткие автоматные очереди начинают долбить воздух. Сейчас танки, блядь, поедут.

— Конец Анверу! Конец мне! — кричу. — Нет еще, бляди, не конец!

На вершине холма я падаю в пыль и осматриваюсь. На берегу канала стоят знакомые джанкойские тачки — две «шестерки» и белая «девятка» Анвера. Правее сразу пять чужих машин. Джанкойские парни прячутся за колесами. Только Анвера отчего-то не видно. Неужели?!

И где прикрытие? Никто не стреляет со стороны лесополосы. Джанкойские зарылись в пыль и не отвечают на выстрелы. Чужаки от машин расползаются веером, скоро прижмут парней к каналу и перебьют на хер. Вот и автоматчик, встает, гад, не боится, двумя короткими очередями дырявит «шестерки». Да, я для них подарочек! Встаю на колено и не торопясь прицеливаюсь в автоматчика. Два раза спускаю курок и вижу — тот выгибается и падает в пыль. Вскакиваю и начинаю палить по всему, что шевелится. Меняю обойму, бегу к сдохшему автоматчику и палю без остановки. Хорошо засранцы шевелятся, бегут врассыпную. Троим только теперь не шевелиться никогда…

Фьють, фьють. Так свистит коростель. Это не птица. Это пули выбивают под моими ногами столбики пыли. Кто-то из засранцев очухался и старается завалить меня. Хер вам!

Падаю в прыжке к мертвому автоматчику, хватаю оружие, перекатываюсь по сухой земле, стреляю из ТТ туда, откуда стреляют в меня. Палят из лесополосы. Туда убежали, гады! Бегу и петляю на них. Никогда не стрелял из автомата, плевать, жму, тот встает на дыбы, прижимаю к плечу, жму, еще жму, пиздец им! Патроны кончаются, бросаю автомат в сторону. Бегу, петляю к деревьям. Там мужик, гад, мудак, сука, покойник почти, целится в меня, козел, из пистолета. Хер попадешь! Стреляю мимо, и затвор уходит. Надо менять обойму. Мужик стреляет. Хер попадешь!.. Потные руки скользят, пустую обойму никак не выдернуть. Катаюсь по земле, словно перекати-поле, этакий роллинг стоунз… Получается с обоймой. Вскакиваю и не думаю. А мужик, гад, мудак, уже чешет прочь. За деревьями тень его. Бью по тени, и тень падает.

Из-за джанкойских тачек выползают парни, поднимаются и бегут ко мне. Среди них и Анвер, живой. Слава Богу.

— Четверых парней убили, сволочи, — говорит он спокойно, лишь от нервного тика дергается веко.

Из-за деревьев выволакивают того, кто в меня не попал. Левая брючина у мужика набухла от крови.

— Я! — орет мужик бессвязно и пытается заткнуть дырку в бедре. — Нет, не я! Это Андрей Степанович и его сучка Инна! Мы хотели только пугать! Нет, не я!

— Суки! Подлые суки! — орет в ответ Леха. — Они Миху убили! — Леха плачет. — Моего друга Миху убили!

Мой бодигард выхватывает револьвер и всаживает всю обойму в раненого. Мужик все дергается и не умирает. Добиваю его в голову, чтоб не мучился.

А день такой же тихий и теплый. Солнечный день вокруг.

— Как такое могло получиться? — спрашиваю у Анвера.

Веко у него продолжает дергаться.

— Мы приехали на встречу и стали парковаться. А те открыли огонь прямо из машин. — Анвер говорит трудно, по слогам почти. — Моего водителя, Костю, сразу убило, но я успел выскочить и спрятаться за бетонной плитой. — Анвер показывает рукой в сторону канала. — Она осталась после облицовки канала. Спасла меня плита. Остальные — кто как мог. Мы специально оружие не брали, понадеялись на прикрытие. Пять человек…

— Так где они?! — перебиваю Анвера, но тот лишь непонимающе мотает головой. Похож он на белоклювого дятла.

Возле канала лежат восемь трупов. Еще и полдень не наступил. Боевая ничья. Четыре на четыре.

— Надо обшарить окрестности, — приказываю я. — Возможно, они подсуетились и парней из прикрытия встретили заранее и перебили. Заодно соберите стреляные гильзы и брошенное оружие… Машины придется сжечь. Все равно они как решето теперь…

В Евпаторию я сегодня не поеду. Большая работа впереди. Облить бензином все, что нужно сжечь. Пламя полыхнуло в небо. Постарались запалить так, чтобы не пострадали тела анверовских парней. Их надо хоронить по-людски. Еще предстоит разбираться с ментами. С ними Анвер договорится.

Обратно машину я веду. Анвер сидит рядом, а Леха и еще двое парней на заднем сиденье вытирают слезы, стараются сдержаться. Это вам не шутки — быть бандитами. Да, обратно едем, можно сказать, налегке.

9

Несколько дней уходит на подготовку похорон. В то же время Анвер улаживает дела с местными ментами и теми, кто приезжал из Симферополя. Я приставил к нему парней, велев не отходить ни на шаг, а сам остаюсь с Ликой. У нее в доме постоянно дежурят несколько человек с охотничьими ружьями. Почти у всех есть разрешения на охотничьи ружья. Охотники, мать их… Но это хорошо. Леха с дробовиком не отходит от меня сутками. Лицо у него мрачное, желваки ходят на скулах. Смотреть на Леху страшно. Представляю себя беспечной дичью, птицей, сидящей на ветке. Все-таки не дичь я…

Парней из прикрытия так и не нашли. Скорее всего, сбежали. Устанавливаю наблюдение за их родней. Те не кажутся особенно печальными, знают, выходит, что-то о пропавших. Выходит, что живы парни, продали, подставили Анвера возле канала. Ничего, когда-нибудь всплывут, проявятся. Вот тогда и пропадут по-настоящему.

На похороны съезжается весь район. Вереница машин растягивается километра на два. Небольшая у Анвера, а все-таки империя. Империя должна воевать. Воевать — значит хоронить. Мы и хороним. Только я кто в этой империи? Суворов? Чапаев? Еще тот полководец. Учусь в полевых условиях, осваивая разные виды оружия на ходу. Это легко. Если отпустил тормоза, стал диким, то нажимать курки и передергивать стволы — плевое это дело…

Я оружия пока не ношу. Ментов в городе много — вдруг решат потрясти. Хотя с ментами мы вроде сработались. Я отбираю парней для ночного дежурства, и те патрулируют город. Теперь менты по ночам могут смело жен крыть. В городе тихо. Город боится войны. Война фактически началась.

— Леха, — говорю я, — возле вокзала видели пикап. Желтый «фольксваген».

Парень теперь понимает меня с полуслова. Тут же находят машину, обыскивают. Испуганные водитель и еще двое мужчин показывают удостоверения российского телевидения. Их отпускают, и они счастливы.

Я часто теперь задерживаюсь в доме у Анвера. Сижу возле кровати и жду, пока Лика заснет. Она, словно больной ребенок, не отпускает мою руку. После уезжаю с Лехой. Тот, кажется, не спит вовсе — по ночам дежурит с дробовиком.

Как-то утром приезжает Анвер.

— Анвер, — говорю я, — это война. Если мы не уничтожим их верхушку, то они это сделают с нами.

— Согласен, — отвечает он. — Нужно убрать всего двоих человек.

— Ты знаешь, как до них добраться?

— Не то чтобы знаю… В районе мы имеем двух осведомителей. Среди ментов. Обещали дать точные адреса.

— Адреса за тобой. Я же отберу парней для акции.

Анвер выходит во двор к машине и возвращается со свертком.

— Возьми, брат. — Он достает из свертка новый ТТ и протягивает мне. — К нему и глушитель есть.

— Отличный подарок, брат, — благодарю я, принимая подарок.

Теперь мы братья. Всегда мечтал иметь брата. Сестра у меня есть, но она далеко.

— Ты мне жизнь спас, — добавляет Анвер, но я его останавливаю:

— Перестань, — говорю. — Просто теперь твоя очередь.

Лика, Анвер, Леха, братва — вот моя новая родня, семья. Мы не гангстеры, бандиты, головорезы, ушкуйники. Мы — семья.

Еще через день Анвер появляется с адресами. Менты запросто могут и подставить, но Анвер утверждает, что канал проверенный, дело теперь за нами. Анвер планирует акцию на послезавтра, и я соглашаюсь, киваю, слушаю, как он называет имена парней, которых возьмет с собой. Разговор происходит в кафе вечером. После кафе Леха отвозит меня домой, и я прошу его подождать в машине. Взяв револьвер, ТТ и глушители, набив карманы патронами, возвращаюсь. Хлопаю дверцей и называю Лехе адрес.

— Едем!

Леха соображает не сразу.

— Едем, — повторяю. — Если Анвер отправится с командой, а он так должен поступить, поскольку старший, то и его могут убить, и парней побьют. Тут работа для одного.

— Да, босс! — Леха матерится и врубает сцепление.

Мы пролетаем по темным улочкам. Какая-то вечная осень в Крыму. В Питере все с соплями давно и в шарфах. Нравится мне Крым и его пыльная красота.

Наша цель — Красноканальск, районный центр. Мы и подъезжаем к нему через пару часов. Бодигард мой делает несколько хитроумных маневров по дорогам, объезжая городок. Наконец мы останавливаемся на обочине, и Леха объясняет:

— Я этот Красноканальск знаю отлично. Нужные адреса ближе к северной части города. Нам лучше по городу не светиться.

— Отлично, Леха. Сейчас пройдемся, и ты мне покажешь дома, а после вернешься к машине.

— Это частный сектор, босс. Судя по номерам, дома находятся близко друг с другом. Метров сто.

— А менты тут бродят? Патрули?

— Ну, менты везде бродят.

— Понятно. Идем.

На улицах нет ни людей, ни фонарей. Только брешут собаки, твари, во дворах. Под ногами то пыльная земля, то гравий, то асфальт. Хочется идти на цыпочках, но это лишнее.

Сперва привинчиваю глушитель к ТТ, затем к револьверу из Евпатории. Делаю это на ходу, нечего терять время. Леха касается моего плеча и молча указывает на двухэтажный дом, который темной громадой вырастает за забором. Свет виден лишь на втором этаже. Проходим действительно метров сто, и Леха показывает второй дом.

— Отлично, Леха, — шепчу. — Вали теперь к машине.

— Может…

— Вали быстро, — кричу шепотом, и бодигард растворяется в ночи.

У забора кустарник, и, стараясь не касаться ветвей, я ныряю в него. Сижу на корточках и стараюсь думать — потом будет поздно. Сколько народа в доме и что за публика — неясно. Возможно, придется стрелять много, а в ТТ удобно менять обоймы. Им и поработаю. Все. Хватит шевелить мозгами. Запрыгиваю на забор и мягко, так птицы планируют, соскакиваю на землю. Оглядываюсь — собаки не видно. Кажется, я начинаю видеть в темноте. Везде тихо. Где-то далеко шуршит легковушка. Свет со второго этажа еле освещает двор, и я проскальзываю вдоль сараюги к крыльцу. А вот и собачья будка. Из нее торчит морда дворняжки, ей тоже жить хочется — она и молчит. Огибаю крыльцо и пробую заглянуть в окно. Тянусь на цыпочках, но ничего не могу разглядеть сквозь шторы. Так и продвигаюсь на цыпочках вокруг дома, держа палец на спусковом крючке. Сантиметр всего на себя — и кому-то могила. Натыкаюсь на веранду, шарю по двери, нахожу ручку — заперто. За верандой обнаруживаю окно с открытой форточкой. Ставлю ногу на жестяной подоконник, ухватываюсь за раму, подтягиваюсь. Подоконник только хрустнул негромко. Просовываю голову в форточку и разглядываю махонькую пустую комнату. Хорошо, когда видишь в темноте. Не бандиты в Крыму, а чайники. При элементарной постановке дела мне бы давно башку продырявили. Опускаю верхний шпингалет и с трудом, но достаю до нижнего. Почти падаю с подоконника, удерживаюсь, открываю раму и соскакиваю в комнату. Половица скрипнула и заткнулась. Шаг в коридор и рысцой по первому этажу — нет никого! По крутой лестнице очень медленно поднимаюсь на второй этаж. В щели под дверью свет. Плечом в дверь — сейчас всех без остановки мочить начну, палец сдвинулся на полсантиметра, но — нет и здесь никого.

«Что это! — опять начинаю думать. — Накололи? Подставили? Сейчас со всех сторон полетят свинцовые птенцы?»

Пробегаю по лестнице вниз — и в дверь. Прыгаю за собачью будку и падаю на землю. Псина в будке даже не дышит от страха. Жду. Целюсь. Жду. Хорошо, когда видишь во тьме. Тишина вокруг. Тишина может получиться и с людьми, но эта тишина пустая. Перебегаю вдоль сараюги к забору обратно и запрыгиваю на него. В кустах под забором шевелится что-то. Палец тут же сдвигается на полсантиметра.

— Босс, это я, — доносится шепот.

Спрыгиваю и кричу шепотом в ответ:

— Ты что здесь делаешь, идиот? Я б тебя сейчас завалил.

— Здесь никого нет, кажется?

— Никого. Смотрим следующий. Может, подстава?

— Все может случиться.

— И поэтому тоже держись подальше. Тебе все равно, даже если меня грохнут, надо выбраться и сказать Анверу, что нас подставили. Вали к машине и через час, даже если стрельбы не услышишь, уезжай. Обещаешь?

— Обещаю, босс.

— И еще…

— Слушаю, босс.

— Если что… Сам придумаешь, как Лике сказать. Понял?

Леха пытается протестовать, но я гоню его прочь. Не надо никаких нежных чувств. Это не Брестская крепость и Бородинская битва. Обычная бандитская быль. Смотрю, как Леха скрывается в проулке.

Может, теперь все видят в темноте? После Чернобыля? Все бывает. Скольжу вдоль заборов и перебегаю улицу. Вот и нужный мне дом со светом на втором этаже. Заглядываю во двор сквозь штакетник. Машин во дворе нет, только темный силуэт посередине. Это псина здоровая, готовая грызть чужих. Достаю револьвер и наворачиваю глушитель. Бью в животное три раза, и псина мягко, как-то игрушечно валится на землю. Свинчиваю глушитель и убираю револьвер. Снова беру в ладонь ТТ с глушаком — это для массового отстрела. Заборы мне не преграда — через секунду приземляюсь во дворе. Смотрю вокруг, словно прибор ночного видения, прислушиваюсь. Пусто и тихо. Левой рукой достаю запасную обойму и крадусь к дверям. Пробую толкнуть указательным пальцем — заперто. Мудаки, но не полные. На девяносто процентов только. Опять на цыпочках прокрадываюсь вокруг дома. Вот и открытая форточка. Заглядываю аккуратно — в комнате нет никого. Мудаки они все-таки на девяносто девять процентов… Все это мы уже проходили. Через минуту спрыгиваю с подоконника. Половица скрипит и затыкается. Второй дубль, как в кино, только собака другая… Выглядываю осторожно в коридор и делаю шаг. Второй делаю шаг и третий. В комнате напротив пусто и в следующей — никого. Заглядываю в следующую дверь — есть! На диванчике одетым спит мордатый мужчина. Рядом с ним также спит автомат Калашникова. Мудак, он и в Африке мудак… Подхожу на цыпочках и забираю автомат, перекидываю ремень через голову. Направляю ТТ мудаку в лоб и бужу пинком. Мудак пытается вскочить, но, ткнувшись башкой о ствол, ложится обратно.

— Тихо, — шепотом кричу охраннику. — Один звук — и ты покойник.

Тот только глазами моргает. Глаза у него круглые и как будто плоские, как у филина.

— Сколько еще людей в доме? — спрашиваю. — Кто такие?

Мудак сглатывает слюну и шепчет в ответ:

— Шефы. Двое наверху. И еще братва. Двое в охране. Тоже наверху.

— Молодец. — Простая мысль приходит ко мне, и я решаю попробовать. — Дом окружен. Если через двадцать минут я не вернусь или будут выстрелы, то все равно вам конец. Но мы вас убивать не хотим. Ваши шефы перешли у канала черту и будут наказаны. Жить хочешь?

— Да, да, — задергал головой мудило. — Жить хочу. Очень хочу.

— Тогда позовешь охрану вниз. Сам придумай. Хоть чай пить, хоть в карты играть. Когда спустишься, то скажешь, чтобы не дергались. Забери обратно. — Я протягиваю мужику «Калашникова», и тот удивленно берет оружие.

Уходит. Слышу, как скрипит дерево. За такой эксперимент могут сделать из меня решето. Прижимаюсь к стене за шкафом. Слышу, как тяжело спускаются охранники вниз. Появляются. Стволы автоматов смотрят в пол.

— Добрый вечер, — говорю и забираю оружие. — Присаживайтесь. То есть ложитесь.

Парни покорно ложатся на пол и складывают руки на спине. Выдергиваю у каждого брючный ремень и связываю кисти рук.

Теперь я поднимаюсь наверх, останавливаюсь в небольшом тамбуре возле двери. Палец уже соскучился по курку. «Подожди немного, подожди, — мысленно говорю ему. — Сейчас». Делаю вдох-выдох и врываюсь в комнату. Будущие покойники сидят и играют в карты. Край сознания ухватывает зеленое сукно старинного столика, стопку долларов и даму червей. А под ней «десятка» — десять красных, кровавых сердец. Палец уже давит и давит. В сердце, в лоб, еще в сердце и в лоб другому. Такая вот тихая война. Тэтэшка пукает, мозги разлетаются вдребезги — но тихо; оба гада дохнут, не успев и слова сказать. Тихая скучная мясорубка. Даже не соколиная охота. Просто ястреб птенцов поклевал.

Я обшариваю карманы брюк и пиджаки, стараясь не измазаться в крови. Забираю документы. Прислушиваюсь к улице, но там, кажется, ничего подозрительного. Меняю обойму и спускаюсь вниз. Охранники так и лежат на полу, а при моем появлении начинают крутить головами.

— Значит, так, — стараюсь говорить бодро и спокойно. — Конфликт урегулирован. Мы все-таки соседи, поэтому приезжайте в гости, станем дружить. А про этих… — Киваю на потолок. — Про этих забудьте. Найдете себе новых. Честных. Живите дальше.

Выхожу во двор, а там все та же ночь. Тело собаки поленом лежит посреди двора. Прости меня, пес! Стараясь не шуметь, перепрыгиваю забор и короткими перебежками вдоль разномастных заборов, ворот и изгородей покидаю славный город Красноканальск.

— Босс! — почти плачет Леха, а я обнимаю парня, и мне неожиданно тоже хочется заплакать.

— Все нормально, Леха, получилось. Можем отваливать.

— Я извелся просто! Такое ощущение, что месяц ждал!

— Забирай трофеи. На всякий случай спрячь в багажник под ветошь.

— Три АКМа, — почти поет парень. — Вот это улов!

Скоро мы уже едем по шоссейке прочь. Леха трендит всю дорогу, а мне становится безразлично и противно. Так реагирует организм на адреналин. Гадов или нет, но людей мочить — работа энергоемкая. Тупо смотрю на дорогу. В свете фар наивные мошки. Дорога пуста так же, как и душа после убийства.

В Джанкой прибываем часам к четырем утра. Леха тоже устал базарить, но в последний момент говорит:

— За наших, конечно, отомстили, босс. Но спасибо, что ихних парней не стали мочить. Войны не хочется.

По пути встречаем две наши патрульные машины, и те узнают нас, приветственно моргают фарами. Да, это вам не Красноканальск — в Джанкое все четко по безопасности. Возле анверовского дома дежурит несколько человек с охотничьими ружьями.

— Откуда, братва? — приветствуют нас.

— От верблюда! — смеется Леха в ответ.

Выходит заспанный Анвер, и мы отправляемся в сад поговорить. Я оборачиваюсь и кричу Лехе:

— Достань трофеи из багажника!

— Есть, босс!

Сперва Анвер не может понять, о чем речь, а после, понимая, говорит, что еще не проснулся, надо кофе хотя бы выпить. Мы возвращаемся в дом, и я еще раз рассказываю историю этой ночи с подробностями. Вспоминаю о документах и выкладываю их на кухонный стол. Все-таки один паспорт запачкался красным. Анвер выпил залпом несколько чашек кофе, а с меня достаточно и апельсинового сока, литровую пачку которого я достал из холодильника. Наконец Анвер в форме. Он встает. И я встаю. Мы обнимаемся. В его глазах слезы. Что это они сегодня все рассопливились?

— Не могу понять — кто ты такой? Да это и не важно. Ты мой друг, мой брат. Если тебе понадобится моя жизнь — можешь ее забрать.

— И ты мой брат. Можешь забрать и мою жизнь.

Получается в сцене много пафоса, но мы говорим ту правду, которую ощущаем.

— А теперь отдыхать, — говорит Анвер. — Ваш сон будут охранять.

— Ничего не имею против. Леху надо покормить. И спать. Долго спать.

Во дворе вокруг Лехи столпились парни. «Мудаки на девяносто процентов, — думаю я, но злиться нет сил. — Тут-то вас и мочить можно в свое удовольствие». Леха крутит в руках автоматы, что-то объясняет.

— Хорош, Леха, врать. Спать едем.

— Я не вру, босс. Все правда.

— Все равно едем.

И мы действительно уезжаем отдыхать, эскортируемые двумя машинами, полными членами местного охотничьего клуба. Будто на уток отправились поохотиться засветло.

…Помню, как наш класс принимали в пионеры. Вышли дети с барабанами и в красных галстуках поверх белых рубашек. Мы стояли гурьбой и волновались, боялись, что не всех примут за тройки. Мама сдала деньги на шелковый галстук, а некоторые родители купили своим детям галстуки подешевле. Пионервожатый держал руку поперек лба, а после мне повязывали галстук. Учительница пахла вкусными духами и подарила каждому новому пионеру по книжке. Коле, с которым я сидел за одной партой, досталась книжка про Сашу Чекалина, а мне — «Редкие птицы мира». Мы ее читали с мамой по вечерам. До сих пор я помню, как книга начиналась. А раньше помнил всю книгу наизусть.

«…Вымирание как одна из сторон естественного хода эволюции стало преобладать над возникновением нового, и причиной этого почти целиком является деятельность человека… Птицы как особый класс позвоночных животных возникли около 80–100 миллионов лет назад. Многие представители современных семейств и некоторых родов птиц известны с нижнего эоцена, то есть имеют возраст около 40 миллионов лет. В течение этого огромного промежутка времени бывали периоды, когда какая-либо таксономическая группа птиц процветала, затем угасала и исчезала полностью. Например, гасторнисы, диатримы, палелодусы, галлинулоиды. Это были в основном крупные бегающие или плавающие птицы, неспособные летать. В уничтожении дронтов и моа, несомненно, приняли участие и наши предки. И сейчас продолжается процесс уничтожения…»

10

Открываю глаза и смотрю на стену. На стене висят часы с кукушкой, но они давно не работают. Поднимаю руку и смотрю на свои. Шесть часов. Восемнадцать часов. Почти вечер. В голове еще шевелятся картинки сна и быль прошлой ночи. Надо вставать. Подхожу к окну — во дворе неутомимый Леха треплется с парнями из анверовской дружины.

— Как дела, ребята? — кричу в окно, а Леха кричит в ответ:

— Обед стынет, босс!

А есть-то хочется чертовски.

Парни накрывают стол под деревьями, на которых листва совсем пожелтела. Сад, дома и небо такие теплые на вид. Просто не верится, что скоро зарядят дожди и в непролазную грязь превратится земля… Все движется и все изменяется, но как-то не так. Если бы все становилось лучше и лучше… Умываюсь и чищу зубы пастой «Лесная». Откуда она только взялась? Приятный, дикий запах леса. А бриться лень, но все-таки бреюсь. Лицо у меня какое-то новое — кожа плотно обтягивает скулы, глаза запали и смотрят зорко. Лицо мне нравится.

За обедом узнаю новости. Из Красноканальска приехала целая делегация, и сейчас в центральном ресторане идут переговоры.

— Надеюсь, на этот раз без фокусов?

— Полная капитуляция, босс, — отвечает Леха, а кто-то из боевиков поясняет:

— Все машины мы проверили, самих обыскали. Но вежливо. Все под контролем.

— Как им наш визит — понравился?

— Так понравился, что решили нанести ответный. Чтобы мы их второй раз не навещали.

Съедаю тарелку борща и прошу добавки. В красном бульоне среди тонко нарезанных свекольных ломтиков лежит добрый оковалок говядины.

После курю, пускаю дым в набухающее вечером небо.

— Поедешь со мной в Евпаторию? — спрашиваю Леху, а тот только пожимает плечами: о чем речь, босс?

Мы едем в кафе, где я застаю Николая, человека-«гору», беседующим с Ликой.

— Привет, Коля!

— Здравствуйте.

«Гора» поднимается, жмет руку и уходит. Мне нравится видеть, что Лика рада мне.

— Я сегодня уеду… — Лика вздрагивает, и я поясняю: — Совсем ненадолго. Я зашел на минуту, только предупредить.

— Буду скучать.

— Не скучай, Лика.

После кафе Леха отвозит меня в центральный ресторан. Надо все-таки посмотреть, как идут мирные переговоры. Может быть, там уже гора трупов. Но трупов пока не видно. Рожи у народа красные от выпивки, есть и просто пьяные. Оркестр на низенькой сценке наяривает «конфетки-бараночки». На лицах музыкантов гримаса ужаса. Перед сценой пляшут в обнимку анверовские и красноканальские боевики. Несколько местных девок замерли, забытые, за столами. Да, здесь не блядки сегодня, мужские мирные базары.

Меня замечает Анвер и зовет к себе. Возле него сидит большой красноканальский парень, и еще двое подходят. Мы жмем друг другу руки. Парня зовут Сергей, и он благодарит и благодарит непонятно за что. Не сразу узнаю в нем того автоматчика, которого прошлой ночью пожалел. Выходит, правильно сделал.

— Теперь все контакты станем поддерживать с Сергеем, — объясняет Анвер. — Все деловые и, надеюсь, дружественные контакты.

— Да, — соглашаюсь и смотрю на нового красноканальского лидера. — Сергей — парень отличный. Все понимает. И главное — быстро.

Сергей чуть наклоняется ко мне и произносит, как мне кажется, искренне:

— Мы теперь твои должники. Спасибо.

Еще раз жмем друг другу руки. Находим с Анвером укромный уголок, и я сообщаю ему свое намерение съездить в Евпаторию.

— Езжай. Ты давно собирался. Давай я тебе трезвых парней для прикрытия соберу.

— Хватит и Лехи.

Прощаюсь и с Анвером. Леха тут как тут. Проходим через ресторанный зал к выходу, пожимая руки братве и отвечая на довольно бессвязные реплики приветствий.

История закончилась миром. Всего-то десять трупов на два крымских городка.

Опять стемнело. Жизнь пошла в темноте.

— Я стволы в тайнике спрятал, — говорит Леха, когда мы выезжаем из Джанкоя. — Стрелять-то придется много?

— Понравилось, что ли? — спрашивав хмуро, а Леха только мотает головой:

— Если надо. Лучше самому стрелять, чем в тебя попадут.

— Это верно, — соглашаюсь и замолкаю.

Быстрый вечер опустил занавес, и мы летим по шоссе. Хорошо думать в дороге, и я думаю. Мысли причудливо расползаются. Появляются сами по себе, сплетаются в причудливые кружева. Мысли. Все эти маленькие победы. Маленькие радости с пионерской стрельбой. Я закрепился на одном месте и веду активный, даже слишком активный образ жизни. О таком парне молва пойдет, пошла уже. И дойдет, дошла уже до Симферополя, а в этом Симферополе не мудаки типа красноканальских, они быстро сообразят и начнут проверять. Наркомафия может и ментов прислать. Тут уж Анвер не отбрешется. Могут и без ментов весь Джанкой завалить. Куда Анверу с охотничьими ружьями и парой ржавых автоматов против современной индустрии убийства. Если меня найдут, я сразу труп. Анвер труп, все его друзья трупы. И Лика… Этого невозможно даже представить и нельзя допустить. Если мне исчезнуть, то… Тогда все устаканится. Красноканальских Анвер уже под себя подмял. Это я стал фактором риска. Не стоило брать кокаин. Как с Ликой расстаться? Что подумает она? Нет, у этой истории нет будущего. Только будущие смерти… Помню, в школе учили: «Над седой равниной моря гордо реет Буревестник…» Нет, правильно будет: «Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный». Я во что-то превращаюсь последнее время. Во что-то новое для себя, чего не ожидал раньше. «То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая в тучи, он кричит — и тучи слышат радость в смелом крике птицы». Сперва меня прижали «черные» в Питере, и жажда жизни заставила стрелять. Теперь просто к этой жажде добавился странный интерес ходить по лезвию. «В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике!» Интерес к борьбе выше интереса к материальным ценностям. Смешно даже — тачки, деньги, шмотки, жратва дорогая. «Чайки стонут перед бурей — стонут, мечутся над морем. И на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей». Дух укрепляется от схватки к схватке, начинаешь по-умному презирать смерть, и люди, окружающие тебя, это чувствуют. «И гагары тоже стонут, им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает». И надо отвечать за тех, кого любишь и кто не может, как ты. «Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем». Даже нанося смертельные удары, следует сохранять хоть какие-то моральные ценности. Хищный зверь искренен в своих действиях и убивает, когда хочет есть. Но не уничтожает всех и вся без разбора. «Вот он носится как демон, — гордый черный демон бури… В гневе грома чуткий демон… Это смелый Буревестник гордо реет между молний…» Только не быть мудаком. Уровней мудачества много. Мудак — это уже не Буревестник, это труп. Как не быть им?! Все религии мира настаивают — не убий. Все равно убиваем. Дикая природа внутри нас сильней. Если не убиваем себе подобных, то убиваем мир, в котором живем. Например, калонектис диомедиа — средиземноморский буревестник — крупная птица, серовато-коричневая сверху и белая внизу, с желтым с темным кончиком клювом, красноватого цвета ногами и клиновидным хвостом. Большую часть года буревестники кочуют в поисках пищи. Грязь в море и охотники. Туристы траханые. Вот и осталось возле Корсики четыреста пар, двадцать пар на островах Тремити. Немного в Эгейском море, немного в Черном. То же самое и с орлом-могильником. Со всеми птицами. Но буревестники станут защищаться…

Я проснулся, когда машина подскочила.

— Черт! — ругается Леха. — Мало ям, так бугры пошли на асфальте!

— Где это мы едем? — спрашиваю я.

— Уже скоро Евпатория будет.

11

Когда днем спишь, то дней не чувствуешь. Зато ночи становятся бесконечными, как дни.

Мы останавливаемся на окраине города, прямо на обочине шоссе возле столба с обрывками проводов на макушке. Леха ждет указаний, а я курю, стараюсь собраться с мыслями. Табачный дымок поднимается от сигареты и уплывает в приоткрытую дверь тачки. Наконец я объясняю, куда ехать, и мы едем. Вот и Женькин дом — здесь живет оружейный мастер. Велю Лехе включить фары, и мы проезжаем мимо на габаритных огнях. Возле дома чисто. Объезжаем соседнюю улицу — и там нет ни людей, ни машин. Велю Лехе остановиться на ближайшем перекрестке и добираюсь до нужного дома пешком. Прохожу во двор и стучу в дверь.

— Кто это? — слышу испуганный голос и отвечаю так, чтобы можно было узнать мой голос:

— Свои. Это я, Женя.

Открывается дверь, и я вхожу на просторную кухню. Здесь густо пахнет яблоками, они и лежат спелыми кучками в мисках и тазике. Мне запомнился оружейный мастер своим простоватым, довольным жизнью видом, но теперь я вижу какое-то издерганное существо, небритого молодого мужчину, помятого и неухоженного.

Я сажусь на стул и достаю сигарету:

— Что-то случилось? Вид у тебя неважный.

Парень садится напротив меня на продавленный диван и вдруг начинает плакать, по-бабьи размазывая слезы по щекам.

Отбрасываю сигарету и присаживаюсь рядом.

— Э-э, парень! Почему плачешь? Слезами делу не поможешь. Рассказывай — что стряслось?

Наконец парень успокаивается.

— Все уничтожено, — говорит он. — Уничтожено все. Абсолютно.

— Жень, выражайся яснее. Что именно уничтожено? — Приходится с ним объясняться, как с ребенком.

Парень стягивает тельняшку, в которую был одет, и на его жилистом, крепком торсе я вижу множество желтых уже синяков и почти заживших ссадин.

— Да, — только и вырывается у меня. — Это аргумент. Кто поработал?

— Когда ты приходил последний раз. — Женька опять начинает всхлипывать. — Через несколько дней после тебя явилась ко мне домой целая команда. А у меня Таня… — Губы у Женьки кривятся, но он сдерживается и продолжает: — Таня была у меня. Моя невеста. Нас уволокли в тачки и отвезли, — не знаю, куда отвезли. Стали меня бить. Про тебя команда все знала — где жил знали, но данных у хозяев в книге не нашли. Говорят, ты все уничтожил. А если уничтожил — так между собой говорили, — то, значит, мог быть причастным к какому-то делу в Симферополе… И еще эти подонки знали, что я с тобой общался. И били снова меня. Потому что не верили, что я о тебе ничего не знаю… Твой новый адрес. И всякое такое. После их пахан явился и тоже спрашивал. И тоже не верил, но не бил, потому что били другие… После… Нет, не могу! Нет, знай… После их главный пидер мою Таню насиловал, а мне велел смотреть. Если не буду смотреть, он сказал, то ее убьют. Ты во всем виноват. — Женька замирает вдруг и поднимает глаза, а в глазах огонек сумасшедшинки. — Так это ты, сука, во всем виноват!

Еще минуту назад он казался совершенно сломленным. Женька молниеносным движением хватает со стола длинный кухонный нож и бросается с ним на меня. Успеваю перекатиться по дивану и встать на ноги. Уворачиваюсь от второго удара и не сильно, но точно укладываю парня ударом локтя в висок. Женька роняет нож и лежит без движения несколько минут. Живой. Мне тоже надо перевести дух. Такая вот жизнь. Кишки могут выпустить на ровном месте.

Сажусь на стул обратно и грызу яблоко. Мой оружейный мастер открывает глаза, и я вижу в них ненависть. Меньше ненависти, но ненависть есть.

— Очухался? Тогда меня послушай. Ты, когда делал ствол, знал, на что идешь. Это же не сувенир! Брал деньги за оружие, значит, брал и ответственность. А вот зарыл себя сам. Мы же договорились — рынок оружия я беру на себя. — Стараюсь говорить спокойно и так, чтобы до него доходил смысл произносимого. — Ты зачем полез к братве оружие предлагать?

— Ты же исчез, — отвечает Женька, а это значит — он готов к диалогу.

— Почему, я тебя спрашиваю, ты здесь сидишь после всего?!

— А что мне делать?

— Я тебе скажу почему. Ты трус по жизни! Сам провалил дело, подставил девушку и защитить не смог. А теперь все валишь на дядю и за ножи хватаешься! Я бы уже умер, если б такое с моей невестой произошло. Или перебил полгорода. Почему ты, гнида, сидишь тут?!

Парень закрывает лицо ладонями, а я встаю и начинаю ходить по кухне. Курю. Стараюсь остановить себя — нечего заводиться.

— Она в больнице, — хрипло проговаривает Женька сквозь ладони. — У Тани психический шок. Вдруг она не выживет… — Женька отнимает руки от лица и вдруг произносит быстро и возбужденно: — Они забрали мой пистолет. Если ты свои не продал еще… Отдай мне! Я верну деньги!

На кухонном столе банка с окурками. Тушу сигарету и сажусь напротив парня. Стараюсь говорить почти ласково:

— Какие деньги, Жень? Это и меня касается. Согласен — моей вины тут тоже хватает…

— Так ты мне отдашь пистолет?

— Подожди. Давай все по порядку. Рассказывай — кто такие? Кто где живет? Кого и где можно найти? Давай-ка все обсудим в другом месте.

Парень стягивает тельняшку и надевает джинсовую рубаху. Машинально проводит руками по светлым волосам и идет за мной. Мы выходим на темную улицу, находим Лехину машину на перекрестке. Леха говорит Женьке:

— Привет, — а тот лишь нервно кивает в ответ.

Выезжаем за город на пустырь. Когда-то здесь находилась свалка, но бульдозеры уже расчистили землю от хлама. В черном небе поперек звезд продвигаются проблесковые огоньки. Это самолет. Летит куда-то.

Женька снова молчит, только дергает головой, словно оранжеволобый попугайчик-какарики. Видел я однажды такого. Пересказываю Лехе вкратце то, что случилось с моим оружейным мастером.

— Ну, бляди! — рычит бодигард и бьет кулаком по рулю.

— Машину не ломай, — прошу я.

— Мы этих сук уделаем! Оттрахаем мразей, как захотим! — Леха рывком открывает дверь и выпрыгивает из машины.

Женька и я — мы выходим следом, смотрим, как бодигард роется в багажнике. В багажнике несколько тайников, и скоро оттуда появляется мой револьвер. Затем Леха достает ТТ и четыре обоймы к нему. Вот и «Макаров» с четырьмя обоймами. К ним добавляется АКМ с тремя рожками, а на десерт — три гранаты Ф-1. Я стараюсь не удивляться арсеналу. Чего уж тут удивляться. На войне как на войне. Война вокруг — эволюционный отбор.

— Соображаешь в правильном направлении, — только и говорю я одобрительно. — Жаль, что не присобачил к тачке вместо прицепа дивизионный миномет.

— В следующий раз можно и миномет. — В Лехином ответе нет и намека на шутку.

Начинаем делить оружие.

— Возьми автомат, Леша, а Евгений пусть попробует ТТ. Чтобы с «макаровым» работать, надо навык иметь. Я и сам из него не стрелял, но у меня есть еще один револьвер.

Одну гранату забирает Леха, а две другие я оставляю себе. Женька обойдется и без гранат. У парня психологическая травма. Он нас всех запросто подорвать может… Интересно, что бы подумали братва в Джанкое и сам Анвер, если б узнали — я всего два месяца практикуюсь в стрельбе. Юность и тайга не в счет. Но если есть извилины какие, то это просто. Думай и не бойся делать. И, как говорится, побольше практических знаний. Да уверенность в себе на двести процентов…

Садимся в машину. Леха включает зажигание и смотрит на меня — ждет указаний.

— Значит, так, — говорю, — если в городе менты останавливать станут — отрываемся. Ночью не возьмут. Но если что — бить на поражение!

— Хорошо. Тогда две минуты подождите. — Леха глушит двигатель и выпрыгивает из машины. — Номера поменяю, — объясняет он, наклонившись к окошку.

Мой бодигард возится с номерами, а на заднем сиденье дергается Женька.

— Я вот что думаю, — начинает он, но я обрываю:

— Следовало раньше думать, а теперь вредно. Теперь дело надо делать.

— Хорошо, — выдыхает он в спину мне.

— О’ кей, босс! — Леха опять за рулем, и машина через мгновение срывается с места.

Едем по ночному городу, не включив даже габаритных огней. Женька объясняет, как подъехать к дому местного «папы». Лехин автомат я пока держу у себя между коленей. Минут через пятнадцать останавливаемся на углу какой-то полутемной улочки. Частные дома один за другим. Леха остается в машине, а мы с Женькой идем в разведку. Вдоль заборов удобно протоптана дорожка, и скоро перед нами вырастает силуэт искомого дома. Куча всяких построек вокруг, а во дворе возле парадного входа две иномарки изволят почивать — «мерседес» и «вольво» из последних моделей. Мокрый, мать его, асфальт! Окна в доме освещены, и это значит — по двору незамеченным не пройдешь.

— «Паханский» вижу «мерседес», — шепчет Женька, заикаясь от волнения. — А «вольво» — это его первый человек. То есть не машина, а друг.

— Еще раз спрашиваю — это они нам нужны?

— Они. Да-да, они, они.

— И это хорошо. Правильно.

— Больно народу много. Может, стоит подождать, пока толпа разъедется?

— Я же тебе говорил! — кричу шепотом. — Думать следовало раньше! А теперь надо работать. Радуйся, что они в кучу собрались. Нам не надо будет за ними по городу гоняться.

— Хорошо, я готов. Честно.

Возвращаемся к машине. Леха ничего не спрашивает, только смотрит вопросительно. В двух словах рассказываю — он понятливый. Выкуриваем по сигарете и идем обратно к дому по дорожке. Слышу, как Леха за спиной передергивает затвор автомата. Я достаю из заднего кармана джинсов глушитель и не останавливаясь наворачиваю на ствол револьвера, затем досылаю патрон в патронник «Макарова», ставлю на предохранитель. Несколько не доходя до «паханского» дома, останавливаемся, и я показываю Женьке, как ставится ТТ на предохранитель курком. На Женьку я не рассчитываю особенно. Да мы и с Лехой справимся.

Подходим к воротам. Они хоть и стальные, но довольно низкие. Хотя бы колючей проволокой поверху обмотали!

— Делай как я, — шепчу и прыгаю на ворота.

Вот и собака слева на цепи. Успевает тявкнуть только раз, получает животное пулю в лоб и умирает. Прости, зверь, это лишь естественный отбор.

Быстро меняю стреляную гильзу на патрон и спрыгиваю с ворот во двор. Парни приземляются за мной. Хоть и светло во дворе, да пусто. Перебегаем освещенное пространство и прижимаемся к стене. Вдох-выдох, выдох-вдох. Всего две ступеньки перед дверями. Ручка в двери латунная, литая, приятная, теплая на ощупь, похожая на рукоять казацкой шашки. Но шашек не будет. Не будет стрел и копий… Дверь-то открыта! И здесь мудаки девяностодевятипроцентные!

За дверью что-то вроде большой прихожей. Пусто. Сверху доносится музыка. Лишь пара секунд у нас оказалась, чтобы осмотреться. Слева из коридорчика появляется какой-то громила — стреляю ему в лоб. Башка разваливается на две половины, и так, без башки, громила сползает по стене на пол.

— Хорошие глушители делаешь, — бормочу я, а Женька за спиной только нервно дышит, громче, чем выстрел с глушителем.

Сворачиваем по коридорчику влево и оказываемся в небольшой комнатке с диваном, телевизором и журналом «Плейбой» на журнальном столике. Тут, видно, охрана отдыхает. Мудаки девяностодевятипроцентные. На диванчике лежит рубаха из тонкой белой ткани, и я рву ее пополам.

— Повяжи на лицо, — приказываю Женьке.

Тот повязывает. Повязывает и Леха. Нахожу белую косынку и повязываю ее на лицо себе. Какое-то «белое братство». Какое еще «белое братство»? Чушь.

— Зачем это надо? — бубнит из-под повязки Леха. — Все равно всех валить.

— Затем! — бормочу. — Ты что — станешь убивать женщин? Или детей?

— Понял, босс.

Выходим из комнатки в коридор и осматриваем первый этаж. Пальцы наши лежат на курках. Нажимать легче, чем ждать. Внизу никого нет. От людей остались следы — окурки в хрустальных пепельницах, кожаная куртка, лежащая на столе, надкушенное яблоко, лежащее на куртке… Но людей нет.

Дом огромный. Главное — не заблудиться. Кажется, наверх ведет только одна лестница. Стараемся не скрипеть. Поднимаемся.

Снимаю пистолет с предохранителя. На втором этаже квадратная площадка перед открытыми стеклянными дверями. Останавливаюсь, поднимаю руку, и парни останавливаются за мной. На площадке темно, а в зале света до хрена. Там я вижу кучу людей, сидящих за роскошным столом с фужерами, шампанским, зарезанным и зажаренным поросенком поперек стола, много молодых еще мужчин, несколько девиц с ними, лет по двадцать девицам. Вот женщина средних лет с сединой в волосах, с седыми серебряными украшениями на шее и пальцах. Говорит она что-то, улыбаясь. Кому говорит? Пара мужиков в летних пиджаках. У одного шрам, кажется, над бровью. Атаманы местные, вот они… Все это я прочитываю взглядом за одну секунду.

— Гоу, — говорю сам себе и впрыгиваю в зал.

Двумя ладонями держу «Макарова» и направляю на стол. Кричу, чтобы никто не пытался рыпаться. Леха уже проскочил в дальний конец зала и поднял автомат. С автоматом и тряпкой на лице он похож сразу на Рембо I и на Рембо II. Голоса за столом стихают, они просто затыкаются. Привыкли, поди, в других стволами тыкать, а на себе этой науки еще не проходили… Я подхожу к музыкальному центру и поворачиваю ручку громкости до упора. «Явись ко мне смысл мате-ерии», — поет низкий мужской голос в блюзе. Будет сейчас блюз. Твист и шейк одновременно… Женьку вижу боковым зрением. Зря дал ему ТТ с патронами. Его просто колотит, пистолет в руке ходуном ходит. Один из атаманов начинает медленно подниматься из-за стола.

— Сидеть! — кричу я, но тот все равно поднимается. Бледная морда. Женька орет бессвязно и стреляет атаману в грудь. Тут же сквозь рубаху проступает красная размазня. Женька спускает курок еще три раза — все, от стола отваливается покойник.

Женщины начинают визжать громче музыки, но и я ору громче блюза:

— Молчать! На пол! Всем на пол ложиться!

Бабы падают покорно, у одной даже платье лопнуло сзади. Второго атамана Женька мочит уже спокойно: в грудь и в голову. Один из местных бойцов прыгает к окну, но я же говорил: «Не двигаться». А он двигается. Получай, парень, пулю из пистолета «Макарова». Та перебивает мудаку позвоночник, — нет, такие мудаки долго не живут. А Женька тем временем успевает перезарядить пистолет и — аппетит приходит во время стрельбы! — мочит всех, кого видит перед собой. Леха стоит у нас за спинами и сечет обстановку, а я добиваю тех, кого завалил Женька…

Убегаю из зала, чтобы осмотреть этаж, — за спиной слышны смягченные глушителем выстрелы. Черт, сколько у него патронов? Что он, гад, лупит, как матрос Железняк… Осмотрев все закоулки этажа, возвращаюсь в зал… Затвор ТТ ушел в заднее положение, и Женька рассматривает его с недоумением — это в пистолете кончились патроны… Поворачиваю голову — и даже мне становится жутко. Женька расстрелял всех, и женщин не пожалел. Те лежат окровавленным красивым мясом. Мужики, мудаки, даже не сопротивлялись. Если б сразу и все на нас бросились… Нет, такого не бывает никогда, всегда стоят, как бараны… Птицы, нет, птица станет сопротивляться. Даже курица бегает, убегает, даже без головы убегает на свободу…

— Быстро собрать гильзы и пустые обоймы! — приказываю.

Леха опускается на корточки и начинает собирать, а Женька, оружейный мастер, продолжает стоять с пистолетом в руке.

— Музыку сделай потише, — приказываю ему, чтобы как-то вывести его из шока. Он вздрагивает и тянется к музыкальному центру.

Становится тихо. Еще блюз не кончился, а мы всех порубили в капусту, в твист энд шейк, мать их!

— Леха, считай гильзы. Должно быть тридцать две, — говорю я, беру Женьку за руку и увожу вниз. Не надо ему смотреть на мертвых. Никому не надо. Бифштекс — это результат. Мертвая корова — только работа. Свой бифштекс мы сегодня получили…

Смотрю Женьке в лицо.

— Как ты? — спрашиваю.

— Некоторых здесь не было, — отвечает он.

— Ну-ну, — трогаю его за плечо. — Хватит для первого раза.

Спускается Леха.

— Сколько собрал?

— Как и говорили, босс, — тридцать две гильзы.

Мы выходим во двор, проскальзываем мимо тачек-сирот к воротам, перепрыгиваем, бежим к машине.

Уже в машине, чуть отдышавшись, Женька заявляет:

— Надо б еще кое с кем поквитаться.

Я задумываюсь на минуту и соглашаюсь:

— Хорошо. Знаешь адреса?

Он знает — это совсем рядом. Мы едем по адресу и буквально через пару минут находим нужный дом. Не успеваем и из машины выйти, как ворота распахиваются и на улицу выезжает темная машина. Я сразу и марку не разобрал.

— Его тачка! — кричит Женька.

Я поднимаю револьвер и стреляю по боковому стеклу, целясь в водителя. За кустами фонарь на столбе. В его свете осколки вспыхивают бенгальским огнем. Двигатель воет, словно раненый, тачка резко поворачивает и втыкается в ствол дерева, растущего на обочине. Делаю контрольный выстрел по салону машины. «Пук, пук» — вот и весь звук от выстрелов. Прыгаю к машине, чтобы добить гада в голову…

За спиной стучит калитка. Оборачиваюсь. Грузная фигура прихрамывая приближается. Нас не видит, мудак, беспокоится — что с машиной случилось?.. Вытягиваю руки и нажимаю на курок. Щелчок есть, а выстрела — нет. Еще и еще жму — только курок щелкает. У меня свой уровень мудачества. Без патронов пистолет щелкать может, а вот стрелять — нет, не стреляет. Наконец громила замечает меня и обращенный на него ствол. Он начинает пятиться, поворачивается и бежит к калитке уже без всякой хромоты.

Коротко ударяет Лехин автомат, и бегущего подбрасывает, роняет прямо на калитку.

Женька уже заглянул в машину и кричит:

— Тот самый!

Запрыгиваем в тачку, и Леха давит на газ.

Летим по трассе в Джанкой. Этой ночью здешняя популяция людей несколько сократилась. Хотя какие это люди — беспредельщики! Но и Женька мочил народ без тормозов. Женщин убил, а так делать нельзя. Наверное, я мог что-то сделать, но не хватило времени все продумать. А тот, кто выбежал к машине, — брат водилы. И сам первый бандит в Евпатории… Главное, чтобы Женька умом не повредился. Такое случается. Живешь себе живешь, а тут — сразу десяток, хоть и мразей, но все-таки людей — наповал. А женщины — это ошибка… Я развалился на заднем сиденье и смотрю парням в затылки. Женька сперва дергается, тараторит нервно, хватается за сигареты, Леха ему отвечает спокойным басом: «Нормально, все путем». Нормально или нет — время покажет… Летим по шоссе, словно ночные птицы.

Иногда Леха сворачивает на проселки, объезжает опасные места. Я не вмешиваюсь. Он знает лучше, как лететь. Неожиданно Женька всхлипывает. Я матерюсь ему в затылок и останавливаю сопли-вопли. Когда женщин мочил, не плакал. Пусть и сейчас молчит. Нервные припадки еще будут, но сейчас нельзя распускаться. Мы еще из зоны боевых действий не выехали… Машина летит по шоссе. Чернокрылая ночь вокруг нас. Никто так и не попадается на пути…

12

Приятно чувствовать в крыльях силу и знать — даже ветер уважает тебя и не тратится зря. Мир приветлив сильным. Сильный и смелый вписываются в его гармонию…

Сине-зеленый лес до горизонта, но и до горизонта мне долететь нипочем. Скоро появится изгиб реки и родная чаща перед болотцем. Почему же не видно реки? Серое облако над землей. Оно все гуще и черней, а под ним красное шевелится. Это пожар! Единственный враг, с которым не совладать. Уже и облака нет, лишь жаркое пекло там, где вчера находилась родная чаща. Складываю крылья за спину и падаю к земле, пролетаю сквозь пламя и взмываю вверх. Там моя женщина и дети! Падаю и падаю сквозь огонь, стараюсь увидеть хоть что-то. Только корчатся стволы и ветви от огня. Нет женщины и нет детей!.. Взмываю вверх — перья дымятся. Дымящимися крыльями бью по воздуху, отталкиваюсь от него, поднимаюсь все выше и выше. Крылья загораются. Горящим факелом улетаю прочь от земли…

Вскакиваю и хватаюсь за пистолет. Раннее утро светится в окне. Встаю с пистолетом возле косяка — во дворе пусто. Скольжу по стене к двери и распахиваю ее. В соседней комнате Леха лежит на диване с журналом в руке. Жаворонок он — встает на заре.

— Привет, босс. Как спалось?

Не слушаю его, поскольку внутреннее беспокойство не отпускает. Какой-то привкус в начавшемся дне, какой-то запах. Перебегаю коридор и распахиваю дверь в комнату, в которую ночью положили оружейного мастера. Он лежит на узком диванчике, сложив руки на груди, будто покойник, и дымится. Похоже, закурил, засыпая. Плед на Женькином теле тлеет, дымится. Так дымится над костром мокрая одежда.

Выбегаю на кухню, черпаю из ведра ковшом воду, возвращаюсь, выливаю на плед.

— A-а! Не надо! — взвивается Женька из кошмаров сновидений. — Это не я! Они виноваты!

— Спокойно, спокойно, — стараюсь успокоить. — Ты нас чуть не спалил.

Парень просыпается наконец, крутит башкой, бормочет:

— Заснуть не мог никак.

Так и начинается новый день. Скоро во двор въезжает машина, и в доме появляется Анвер.

— Привет, — говорит. — Как съездили вчера?

Зазываю его к себе в комнату и рассказываю вкратце историю Женьки и наши, так сказать, ответные действия.

Анвер мрачнеет.

— Я б за такие их дела полгорода покосил, — отвечает он.

Мы выходим в сад и бродим под деревьями. Пахнет свежестью, вкусный запах увядающей листвы ласкает ноздри. Анвер рассказывает, как закончилась вчера встреча с красноканальскими. Оказывается, они решили почти все вопросы, а то, о чем не успели договориться, решат по ходу дела.

— Там уже бесполезно было базарить, — комментирует Анвер. — Соседи так набрались! У них был серьезный праздник, и я их понимаю. Ты ведь им жизнь подарил.

— Ничего я им не дарил, — отмахиваюсь. — Мы же не в тире. Если можно не стрелять, лучше не стрелять. Так ведь лучше получилось.

— Да, веселые времена начались, — кивает Анвер и задумывается.

Я ему объясняю про Женьку. Тому нельзя домой возвращаться. Ночную бойню с ним не должны связать, до вчерашнего дня парень был просто размазня. А когда он уехал — вчера, позавчера… Могут и не узнать. Но лучше ему не возвращаться.

— Найдешь ему работу в своей фирме? На какое-то время.

— Работы навалом, — кивает Анвер.

Леха кричит из дома, приглашает завтракать. Но мне не хочется есть. Смотрю на часы — вот-вот кафе откроется.

— Правильно, — понимает меня Анвер. — Вижу, ты не голоден. Съезди попей кофейку. Сестра вчера волновалась, спрашивала — куда ты поехал? опасно или нет? Я и сам не знал. Сказал ей, что ты просто долг поехал получить. Должник, мол, за бугор собрался.

— Спасибо, — говорю и отправляюсь в кафе пешком.

Приятно пройтись по утренним улицам. Людей не видно почти. В садах собирают яблоки и груши. Жгут кое-где мусор. Сладкая осень. Я иду по сухим дорожкам, асфальту и стараюсь радоваться жизни, представляя, как с Финского залива сейчас пронизывающий ветер гонит на Питер рваные облака и свинцовые волны. Лишь в разрывах между туч трассирующие чайки напоминают о жизни…

Мы сидим с Ликой за столиком, она говорит мне что-то ласковое и касается пальцами моей ладони. В нервных окончаниях загораются искорки. Никак не отделаться от картинок вчерашней бойни. Мертвые окровавленные женщины лежат вповалку — мясо, а не люди. Сегодня я с Ликой говорить не могу, но мне становится легче от ее живого лица… Не знаю, сколько проходит времени. Утром в кафе пусто. На стенах горят желтые лампы. Всегда здесь ощущение теплого вечера.

Появляется Леха, и мы уходим. Едем по улице, и неожиданно из-за поворота нам навстречу выруливает черный БМВ с симферопольскими номерами.

— Стоп! — приказываю бодигарду. — Разворачивайся и езжай за ними. Только чуть подожди. Пусть отъедут.

Леха понимает с полуслова. Джанкой — это город с пятачок. Тут не потеряешь и не потеряешься. Едем за БМВ, но по параллельной улице. Когда становится ясно, что БМВ едет к дому Анвера, я велю Лехе остановиться и выхожу.

— Следи дальше, а я пойду домой с ребятами побазарю.

Леха уезжает. Я ухожу.

У меня во дворе парни без дела маются. Объясняю им про симферопольскую тачку.

— Крутая машина, — говорю. — Кажется к Анверу поехала. А он сам-то где?

Анвер, оказывается, еще к себе не уезжал. Нахожу его в доме и повторяю информацию. Анвер мнет пальцы, проводит ладонью по щеке, думает.

— Не волнуйся, — говорит и смотрит мне в лицо с новым интересом. — Ты мне ничего не рассказывал про Симферополь. Значит, так надо. Все, что я узнаю, — узнаешь ты. Если на симферопольских менты не работают, то они про тебя не узнают.

Подлетает к дому Леха и выскакивает из «Жигулей». БМВ, по его словам, стоит возле дома Анвера, ждет.

Анвер и несколько парней уезжают на встречу. Мне становится неуютно. Одно дело бежать с пистолетом в руке и мочить гадов, другое дело сидеть и ждать, когда тебя самого пристрелят. О чем они там добазарятся? Может, симферопольские меня уже вычислили, и Анверу теперь не отмазаться, придется сдать меня, чужака, чтобы спасти себя и Лику… Разговариваю с Женькой, чтобы отвлечься. Тот не в норме еще и, возможно, никогда в норму не вернется. Но человек, который может дюжину зараз завалить, представляет ценность. Приказываю Лехе, чтобы приставил Женьку к делу, познакомил с местными, подобрал для Женьки звено. Леха начинает Женьку знакомить. Я же нервно брожу по двору, саду. Прикидываю — чем стрелять? сколько обойм при мне? куда валить, если что? Но вывод один — отсюда не свалишь… Теплится надежда на то, что симферопольские появились в Джанкое просто по своим рэкетирским делам и наркомафия здесь не завязана…

Анвер появляется только часа через два. И вот каким образом: во двор въезжает та самая БМВ, из нее и вылезает Анвер. Я уже изготовился к стрельбе, спрятавшись за фруктовым деревом… С радостью убираю ствол, засовываю за брючный ремень. Выхожу из сада. Анвер видит меня и приветственно машет рукой.

— С обновкой тебя, — улыбаюсь навстречу.

— Ребята в центре узнали о наших неприятностях, о том, что мою тачку расстреляли и сожгли… Вот привезли подарок! — Анвер счастлив, будто ребенок, которому машинку подарили с дистанционным управлением. Да, дистанционное управление.

Я сажусь за руль и разглядываю то, как она изнутри наворочена. Анвер садится рядом.

— Классная игрушка, — говорю ему искренне. — Но меня больше интересует ваш разговор.

Улыбку с лица Анвера словно стерли. На его скуластом смуглом лице сразу же проявляется напряжение, и Анвер предлагает сухо:

— Пойдем, брат, я тебе кое-что расскажу.

Мы уходим в сад и садимся на скамейку. Чтобы как-то занять паузу, я закуриваю, зажмуриваюсь, пускаю дым.

— В Симферополе весь рэкет держат Каблуки — братья Каблуковы, — начинает Анвер.

Голос у него глухой, кажется, цедит он слова — слог за слогом.

— Парни приезжали от Каблуков и машину в подарок привезли, — продолжает брат Лики, мой брат теперь тоже. — Выразили соболезнования по поводу погибших ребят. В принципе это все… Но! Говорили о новостях в центре. Местных наркодельцов кто-то круто наказал. А им даже Каблуки не перечат. Сейчас идет выяснение, пытаются нащупать следы. У одного из «почтовых ящиков» взяли крупную партию наркоты. Разговор идет чуть ли не о полутора миллионах долларов! Представляешь? — Да, я представлял, но о моих представлениях еще рано говорить. Только киваю Анверу в ответ. — «Почтовика» кто-то грохнул, но нарковоротилы скрыли следы от ментов и сами ведут расследование. Говорят, будто нащупали что-то вроде следа в Евпатории. Только собирались туда приехать крутые и сами провести расследование, как кто-то устроил бойню. Но все равно, так сказали, в Евпатории остались люди и они выведут на след… Такая, брат, песня. — Анвер смотрит на меня задумчиво и по-новому. Каждый раз он смотрит на меня по-новому, да я и сам себя каждый день нахожу другим. Даже лицо становится другим день ото дня.

Мы курим и молчим некоторое время. Какой красивый день вокруг! От дома доносится запах дымка — это парни от безделья затеяли шашлыки.

— Дело действительно серьезное, — продолжает Анвер. — Надо парней готовить. Станем тебя отбивать.

За спиной раздается шорох, и мы с Анвером резко оборачиваемся. Это Леха стоит за нашими спинами, переминается с ноги на ногу.

— Ты почему подслушиваешь? — спрашивает Анвер зло.

— Так шашлыки готовы… Хотел позвать, — мямлит бодигард, продолжая вдруг с возмущением, даже с яростью: — Да мы их, блядей! Босс! Они кровью захлебнутся — хер у них что выйдет!

Я только криво усмехаюсь:

— Если б у меня имелось человек двадцать таких, как ты, то мы б половину охотников выбрали… — Леха улыбается, услышав комплимент. — А вторая половина нас убрала б, — заканчиваю фразу. — Ты иди пока. Мы договорим.

Бодигард возвращается и начинает накрывать на стол, а я тем временем рассказываю, как взял наркоту. Говорю все честно, без утайки. Анвер надолго задумывается и предлагает наконец:

— Давай сожжем эту дрянь? Свидетелей нет, не будет и доказательств. А так наркотики все равно засветятся рано или поздно.

— Этим людям не нужны доказательства. Они найдут способ меня отсюда выдернуть. Представим, что я даже не расколюсь после их допросов. Все равно они меня грохнут — тут даже и сомневаться не стоит… А тебе, брат, воевать со всей этой сворой бесполезно. Только людей погубишь. Себя и Лику… Речь идет об очень крупных деньгах. За них есть кому повоевать по-настоящему. Да и после вас останется свободная территория. Тоже дело… — Я стараюсь найти слова поубедительней. Анвер сидит ко мне вполоборота, с виду спокойный. Только нервно глотает слюну — видно, как на шее кадык ходит ходуном. — Вы же, насколько мне известно, наркотой не занимаетесь. Как бы негласный запрет у вас… Ты прекрасно знаешь, как это опасно… — Следующую фразу я готовлю долго. За это время мы вчера ползала замочили. — Я поэтому должен уехать. Ничего тут не поделаешь. Ты мне поможешь, если тебе удастся быть в курсе дела. И сообщать. А меня это спасет. — Я шлепаю по ремню, за которым находится ствол. — Меня спасет, если я выйду на верхушку, на дельцов, принимающих решения… Если смогу их убрать, тогда появится реальный шанс выпутаться. Я тебе точно говорю — иначе погибнете все вы, я, может и Лика пострадать. — Все, я замолкаю, более убедительных аргументов у меня нет.

— А как же Лика? — помолчав, спрашивает Анвер. — Я уже привык видеть вас вместе.

Я не знаю, как ответить. Так и отвечаю:

— Не знаю. Но что-нибудь придумаю. Ты ей пока ничего не говори.

Анвер наклоняется ко мне и обнимает за плечи.

— Ты настоящий брат. — Я чувствую в его голосе правду. — Но… Не знаю… Может, врежем им вместе, брат, а?

— Нет! К этому больше не возвращаемся, — стараюсь отвечать жестко. — У тебя есть Лика. Хоть кто-то должен быть счастлив в этой жизни!

Мы закуриваем и сидим молча. Доносится запах кофе — горьковато-сладкий, турецкий. Он смешивается с запахом чуть подгоревшего шашлыка.

— Пару дней мне собраться хватит. Надо подумать и подобрать город. Жечь наркоту пока не стану. Не знаю как, но она еще пригодится.

— Ладно, брат. Когда решишь, я помогу перевезти.

От шашлыка отказываюсь. Аппетит пропал.

— Прогуляюсь, — говорю. — Выпью апельсинового сока.

— Апельсиновый сок — дело очень важное, — улыбается Анвер в ответ, и это получается у него несколько вымученно.

На экране красивая женщина шуршит платьями и мучается в Крыму. Злой белогвардейский контрразведчик в портупее и с наганом достает всех, а красный чекист в пыльном белом костюме любит женщину тайной любовью интеллигента или великого князя. Под пронзительную музыку трамвай увозит женщину, а за ней несутся насильники. Осенний Крым на экране и такой же Крым наяву…

Мы сидим с Ликой в кинотеатре, и, кроме нас, в зале еще человек пять. Когда-то я видел это кино, как и миллионы советских граждан. Всей стране было дело до минувших времен и выродившейся красоты. Теперь красивая артистка толстая, живет, видел по телевизору, в Нью-Йорке, мается. Теперь стране нет дела до ее крымских дел. Страна делится, делит. В стране мочат направо и налево. Мокрая демократия от Тикси до Кушки. Беспредел. Эволюция, борьба видов. Схватка позвоночных. Нет Врангеля и генерала Фрунзе. Но остался полуостров Крым, и так же хочется любви, и так же пули не дают любить… «Море, море», — говорю я себе. В случайной книжке прочитал — если не хочешь ни о чем думать, то постарайся себе представить море. Я представляю море и все равно думаю…

Что я знаю об этой женщине? Мало. Почти ничего. Закончила школу, пыталась учиться в техникуме, бросила. Какая-то любовь, наверное, была. Что она знает обо мне? Ничего. Даже имени моего не знает. Я и сам постарался забыть и — забыл. Что мы делаем вместе, если не спим еще, — тоже не знаю…

После кинотеатра мы бродим бесцельно, Лика держит меня за локоть. Фонари горят кое-где, но идем мы в этой ночи, как ходили по ночам в Ленинграде, когда и пьяный-то хулиган был редкостью.

На чуть освещенном перекрестке натыкаемся на Лехину машину. Я прошу Лику посидеть на скамейке, подождать, а сам подхожу к машине. Леха открывает дверцу и поднимается мне навстречу.

— Что такой грустный, Леха?

Леха морщится.

— Босс, я знаю наверняка, что вы уедете! — прорывает вдруг его. — И с собой вы меня не возьмете. Это неправильно. Я тогда сам что-нибудь сделаю! Не знаю что. Что-нибудь! Грохну какого-нибудь гада, и меня застрелят… Это неправильно, это…

Я кладу ладонь на его плечо и сильно сжимаю пальцы. Леха замолкает.

— Что ты, Леха, как ребенок. Ты же бодигард! Кто тебе сказал, что ты со мной не поедешь?

Леха смотрит на меня, и глаза его вспыхивают:

— Правда, босс?

— Ты что думал, засранец, меня папа Карло возить будет?

Парень бросается мне на грудь, обнимает, кажется — задушит вот-вот.

— Ладно, ладно! Я сегодня отдыхаю. Ты давай дуй к своей девчонке. Я знаю — у тебя есть! Чтоб твоя кислая рожа к завтрашнему утру была измазана губной помадой!

— Есть, босс!

— Как там Женька? Чем занимается?

— Босс, я ребят попросил. Они на ночь на Азов едут с девицами. Женьку возьмут. Может, развеется.

— Ладно, езжай!

Леха запрыгивает в машину и трогается, растворяется в ночи.

Лика ждет меня терпеливо на скамейке. Вечер теплый, и на ней платье с коротким рукавом. Опять мы бродим по улицам и разговариваем ни о чем. Заходим ко мне. Лика готовит легкий ужин. Нарезает сыр и огурцы, хлеб, зелень, еще что-то. Я пытаюсь помочь, но она меня отгоняет шутливо. Садимся за стол, жуем и улыбаемся друг другу. После в саду сидим на скамейке. Груши над головой можно срывать не поднимаясь. Лика кладет голову мне на плечо, и мы молчим опять, но уже без улыбок…

Как бы мне хотелось сейчас найти этих крутых наркобоссов и распахать их автоматными очередями вдоль и поперек. Возможно, навсегда. Что-то об исчезновении у меня в голове вертится, какой-то смутный план уже есть, но он еще не сформировался на уровне точных слов. Нужен импульс, толчок, чтобы обозначиться ему конкретно и ясно…

Инстинктивно я кладу руку Лике на плечо и прижимаю к себе. Она поддается, отвечает на мои движения. Неожиданно для себя подхватываю девушку на руки и усаживаю к себе на колени, глажу ее мягкие волосы. Такие теплые, нежные и податливые. Она поднимает лицо. В темноте нахожу ее губы и целую осторожно. Она отвечает. Она обхватывает мою шею ласковыми руками, взъерошивает волосы. Нервный холодок пробегает по позвоночнику. Вспоминается юность, первый поцелуй, от него так же кружилась голова. От Лики просто лучится аромат жизни, о которой только мечтает нормальный мужчина… Но я — не нормальный… Наш затянувшийся поцелуй уничтожает время. Будто падаешь с последнего этажа неба, сложив крылья, зная — всегда внизу ждет тебя ласковая соловушка… Бывают моменты, когда лучше умереть. Этот момент и наступил для нас. Но некому оказалось организовать смерть… Я беру Ликину голову в ладони и чуть-чуть отстраняю. Смотрю в темноте на девушку — и вижу.

— Откуда, Лика, это ощущение смерти? Такое печальное. И такое сладкое.

— Если еще раз меня так поцелуешь, я точно задохнусь и умру, — с трудом проговаривает Лика.

— Так это просто поцелуй? Твои губы? Нехватка кислорода? — начинаю посмеиваться я. — Я думал, мы улетаем в вечность.

Она произносит еще что-то неясное, нежное. Поднимаю ее и иду по улицам. Так и иду до их с Анвером дома. С Ликой на руках. Она легкая. Мне легко нести ее. И мне очень тяжело. Потому что это в первый раз и, похоже, в последний… Две случайные частицы пересеклись во времени и пространстве, две птицы над бурлящим черным морем…

— Я всегда буду ждать тебя. Любимый, — вдруг доносится до моего сознания. — Что бы ни случилось. Хочешь, я буду ждать и любить тебя всю жизнь? Ты только скажи.

Да, я хочу ее любви на всю жизнь, но я молчу.

— Не надо обязательств, Лика, — говорю я.

Она еще стоит рядом. Сейчас, секунда-другая, она уйдет в дом. Еще можно что-то исправить, но нет, уже нельзя. Лика касается пальцами моей ладони. У нее на глазах слезы, и она улыбается. Слов не находится, и это правильно. Она еще ждет немного, затем резко поворачивается и убегает в дом.

Я стою не двигаясь очень долго. Охранник спускается с крыльца и участливо спрашивает:

— Что-нибудь случилось? Вам плохо?

Поднимаю голову и отвечаю честно:

— Да, мне плохо. Но теперь нормально. Я просто думаю так.

Поворачиваюсь и иду прочь.

— Спокойной ночи, — проговаривает охранник, и в его голосе слышится некоторая растерянность.

— Спокойной ночи, — бросаю через спину в ответ.

13

Утро приходит бодрое. Леха рассказывает, что ночью неизвестные подожгли ларьки возле рынка, но скорее всего, это просто пьяные выходки. Все под контролем, мол, даже погода. Смотрю в небо и соглашаюсь — в небе ни облачка.

Появляется Анвер, и мы уходим в сад, где, сидя на нашей любимой скамейке, обсуждаем план моего исчезновения. Для реализации плана потребуется совсем немного времени. Леха также исчезнет вместе со мной, но ему отводится особая роль.

— Брат, — говорит Анвер, — я предлагаю через родственников открыть филиал фирмы в Харькове. Леху сделаем представителем и директором филиала. Как считаешь — справится парень?

— Можно попробовать, — соглашаюсь. — Парень неглупый.

— Есть бизнес. Фрукты и спиртное. Я прямо сейчас отправлю человека в Харьков. Чтобы снял квартиру в частном секторе.

— Это правильно, — киваю я и начинаю излагать план моего исчезновения в подробностях. Ночью я говорил себе «море, море», но увидел не море, а картинку — медленно, постепенно, молекула за молекулой я исчезаю, все меньше меня и, наконец, нет совсем.

Анвер выслушивает, сумрачно кивает головой, а после говорит:

— Лика с ума сойдет. Как она это переживет? Зря она в тебя так влюбилась, брат, зря. Я ей вначале говорил.

— Зря, — соглашаюсь. — Но лучше так, чем на самом деле. Да еще полгорода с собой забрать… Лика может нормального человека встретить.

— Я его, нормального, грохну. Ведь ты брат мне!

— Не говори глупостей! Она ведь взрослая женщина. Ей детей пора завести.

— Вообще, ты прав, — быстро соглашается Анвер. — Только я себе этого представить не могу.

— Ничего, представишь, еще племянников качать станешь… Давай эту тему больше обсуждать не будем.

— Хорошо. Не будем… Не будем больше, хотя это и горько слышать. Ты у меня первый друг. Остальные боятся. Даже родственники.

— Ну-ну, Анвер, брат, эта лирика нам не к лицу!

— Хорошо, Аллах, Бог с ней!

Не птица же я в конце-то концов, человеческое опять шевелится во мне, и я предлагаю Анверу: может, ну ее, наркоту, не стоит и тебе туда лезть. Попробую исчезнуть в России, а там меня вряд ли быстро найдут, там ведь такой бардак, урановую руду теряют и не находят, целые республики теряют…

— А вот это — нет! — отказывается Анвер, поднимается со скамейки, срывает желтую грушу, вытирает о рукав куртки и откусывает сочную мякоть. — Мы попытаемся этих тварей зацепить. Честно говоря, мне этого уже просто хочется! Да и странно от тебя слышать, брат, такие слова. Ты! И чтобы отказался от хорошей драки!

— Нашел, змий, чем зацепить, — смеюсь в ответ.

Бьем по рукам и выходим из сада. Опять парни собираются. Леха с кухни кричит, что жратва готова. Такая вот размеренная жизнь. Почти как в пионерском лагере. Подъем, зарядка, жратва, мочилово, жратва, любовь по ночам или по ночам мочилово снова. Только без барабанной дроби, и флаг над домом по утрам не поднимаем. А какой бы флаг подошел? Серп и молот — это флаг Советского Союза; крестьяне, мол, и рабочие. Серпом колосья режут и молотом по наковальне молотят. Красный цвет бы нам подошел. А на красном… Скрещенные автомат и пистолет. Вместо звезды — граната Ф-1…

Веселый ланч на свежем воздухе. Парни у Анвера головастые и мышцастые, жуют крепкими челюстями, едят без остановки и много. Им нужно много белков и углеводов — такая работа.

— Как Женька вчера? — спрашиваю, а мне отвечают сразу несколько голосов: — Нормально! На девку так вроде и не залез. А под конец напился.

— То-то его и не видно.

— У себя в комнате отсыпается. Я проверил, чтобы не курил, — объясняет Леха.

— Ты его, Анвер, работой загрузи по уши. Лучше физической работой. Может, парень и отойдет, — прошу я.

— Я его приставлю к Коле на рынок. Пусть грузит. Станет уставать, некогда будет думать, — соглашается Анвер, а после просит минуту тишины.

Все затихают почтительно. Анвер встает, обращается ко мне и протягивает коробочку. Беру и открываю — там печатка с пятью бриллиантами. Улыбаюсь и показываю печатку присутствующим.

— Это тебе от Джанкоя за помощь, — говорит Анвер.

— Большое спасибо, — отвечаю.

Когда народ насыщается и челюсти у сидящих за столом начинают двигаться не так жадно, Анвер предлагает накрыть «караванщиков» с сигаретами. Транспорт пойдет из Феодосии. Перевозят сразу по нескольку КамАЗов с дешевыми сигаретами в крупные города Украины. Дешевый табак в дефиците, и на нем делают хорошие бабки.

Парни, конечно, согласны. Да и я считаю — Анвер прав. Если дружина его не будет постоянно работать, то она потеряет боеспособность и развалится. На войне как на войне.

Целый день парни проверяют машины и оружие, готовятся. Я лежу в своей комнате и смотрю в потолок. Потолок — это не небо, в нем ничего не увидишь, кроме пыльной плоскости. Одинокая мошка трепыхнулась. Был бы я стрижом — ей не летать…

Я выхожу на кухню и бреюсь над раковиной, чтобы занять время. Кисточки нет. Натираю мылом подбородок и щеки, брызгаю водой. «Жиллетт» — лучшего для мужчины нет. Скребу по щеке к подбородку, смываю с лезвия пену с волосиками. Вытираю лицо полотенцем и брызгаю на скулы одеколоном. Щиплет. Коже становится жарко. Зачесываю волосы назад. Раньше это у меня никогда не получалось. Они ложатся ровно, лишь топорщится на макушке непокорный хохолок. Из зеркала на меня остро смотрит почти незнакомое лицо — откуда этот хищный изгиб носа, похожий на клюв раротонгской мухоловки-помарея? Еще не орел, не сокол, далеко покуда до орлана или коршуна. Но ухватить оно, он, я живое — может, могу. Да еще как!

Хоть и свой городок Джанкой, но Анвер приказывает выбираться на трассу незаметно. К вечеру машины собираются в таком глухом районе, что вообще черт разберет — кто контролирует район? чья группировка? Анвер велит нескольким тачкам проехать в сторону Феодосии и встать с разрывом в полтора километра. В каждой машине есть рация, и по рациям станут передавать о приближении КамАЗов с товаром.

После разведчики уйдут объездной дорогой. Хоть и хреновая дорога, зато гарантируется конспирация. Конечно, говорит мне Анвер, лучше б прихватить курьеров, когда они деньги назад повезут, но этой информации просто нет.

— Придется товар забирать, — повторяет сам себе Анвер. — Ну и ничего. Заберем.

По краям трассы холмы, поросшие кустарником, много свободного пространства с редкими деревьями, за которыми можно укрыться людям и машинам.

Я проверяю револьвер. Леха набивает патроны в автоматный рожок, а анверовские боевики расставляют грузовики так, чтобы перекрыть в нужный момент дорогу в обоих направлениях. Холодный ветер дует между холмов. Подходит Анвер. В темноте я хорошо вижу его лицо — челюсти сжаты, на лбу две глубокие морщины, похожие на математический знак равенства.

— Успеете перегнать КамАЗы в безопасное место? — спрашиваю, а Анвер, брат:

— Это самое простое, — отвечает сухо, — главное товар взять. Охрана у «каравана» сильная.

Тем временем легковушки расставляют вдоль дороги между кустов так, чтобы в нужный момент фары осветили шоссе. В итоге: мы их видим, а они нас — нет. Анвер не расстается с рацией, а я все время возле Анвера. Разведка постоянно на связи. Наконец сообщение — «караван» проехал последний пост, скоро появится из-за поворота. Мы укрываемся возле машин в кустах. Фиг поймешь, есть тут кто или нет. Даже если из КамАЗа и очень всматриваться.

— Первой идет «девятка», за ней четыре КамАЗа, — уточняет рация, — сзади «восьмерка» и еще «девятка».

— Начали, — командует Анвер, и с обочин на шоссе выезжают две грузовые машины, останавливаются, имитируя аварию. Где-то через минуту появляется колонна с «девяткой» во главе. Возле грузовиков им приходится остановиться, прикидывая, как объехать.

— Пошли, — командует в рацию Анвер.

Из кустов, рыча дизелем, вываливает еще один грузовик и перегораживает шоссе за остановившейся колонной. Вместе с ним с зажженными фарами выкатываются к дороге легковушки. Хорошо видна охрана, выпрыгнувшая чуть раньше из КамАЗов, видны дробовики в их руках, видно, как растеряны они от неожиданного нападения.

Я бегу в конец колонны. Слышу, как за спиной Леха командует охране бросать оружие.

— Быстро, быстро! — кричит кто-то.

— Стреляй по фарам! — это уже со стороны конвоя.

Раздается первый выстрел из дробовика.

— Сука! — кто-то вскрикивает из наших.

Целая россыпь выстрелов. Охотники охотятся за фарами, а меня, дичь, пропускают в хвост колонны.

Несколько фар гаснет. В ответ анверовские начинают поливать из автоматов. Автомат дробовику не товарищ. Хотя и от него что-то юркнуло вдоль виска. Падаю на асфальт и перекатываюсь к камазовским колесам. Стекла кругом вдребезги. Несколько охранников падают, но не перекатываются. Теперь они мясо. Пальба в ушах, словно Седьмое ноября в столице. Вскакиваю и добегаю в хвост колонны к «девятке». Леха, как договорились, вырубает фары одной из машин засады, и «девятка» оказывается в темноте. Дверь у машины открыта, и водитель, мясо, наполовину вывалился на дорогу. Тело больше, а вот рост мой. Откидываю в сторону дробовик и осматриваю мертвые ладони. Колец на пальцах нет. Надеваю кольцо с печаткой, вкладываю в ладонь свой пистолет. Тут и Леха возникает за спиной.

— Как дела? — шепчет, хотя можно и кричать — стрельба на шоссе еще продолжается.

— Нас не зацепят? — отвечаю вопросом.

— Там все сейчас. Сейчас кончится.

Леха приволакивает канистру и поливает бензином убитого. Я отвинчиваю крышку бензобака и стараюсь определить уровень топлива в баке. Пальцы все-таки вздрагивают — нервы. Себя я еще на тот свет не отправлял…

Тем временем сопротивление прекращается, и выстрелы стихают. Из-за «девятки» видно, как на фары с поднятыми руками идут те, кто охранял транспорт с сигаретами. Тут и Леха бьет из автомата по бензобаку почти в упор. Хорошо, успеваю отбежать. Тачка вспыхивает весело, словно только этого и ждала. Горит и словно шевелится тело на шоссе. Жаль печатки и бриллиантов. Жаль, да не очень. Мы с Лехой скатываемся в придорожный овраг, я ударяюсь коленкой о булыжник, стараюсь сдержать стон, сдерживаюсь, терплю, спрашиваю после у Лехи:

— Хватит бензина для тела? Хорошо полил?

— Хватит, босс. Будет головешка. Я второму охраннику автомат подкинул. Он возле бампера лежит. Гильзы на дорогу подсыпал.

— Молодец.

Слышно, как Анвер на шоссе дает команды. Я хлопаю Леху по плечу и, сперва прихрамывая, после уже рысью бегу в заросли кустарника. Колено отпустило, не болит. Спасибо. Лечу кустарником в сторону лесополосы. Мне бежать и бежать, так никогда не бегал. Через пять километров начнется поле. Огромное поле, объяснял Анвер. Посреди поля фундамент разрушенного здания. Возле фундамента растет огромный вяз. В крапиве под вязом — мотоцикл, оружие и деньги. Бежать до этой крапивы — еще не добежать. Вдох-выдох… Лететь… Вдох-выдох… Лететь, лететь, лететь…

Часть вторая

14

«На первых ступенях своего развития человечество знало только один вид возмездия за нанесенные обиды — кровавую месть. Все средства были хороши, если они достигали цели; встреча лицом к лицу не имела никаких преимуществ перед ударом в спину.

С завоеванием цивилизации идея мести постепенно облагораживалась. Нападение врасплох, из-за угла, откинуто как признак варварства; Назревает стремление предупредить противника о готовящемся возмездии и уже потом напасть, чтобы в случае победы достигнутое торжество не омрачилось укорами в убийстве беззащитного.

Рыцарство пошло еще дальше, облагораживая идею возмездия… Мы пройдем мимо последующей эволюции поединка, чтобы мелькнувшая в нашем изложении эпоха рыцарства не замутилась бутафорией французских и отчасти испанских дуэлей…

Россия никогда не подменивала дело чести шумной буффонадой. Русская литература имеет все данные проклинать дуэль, потеряв двух своих гениев, но именно эта потеря бесспорнее всего доказывает, как далеки мы всегда были от бутафории.

В последние десятилетия дуэль, — судя по первому взгляду, — идет к вырождению…»

Почти все время я один в этой комнате с высокими потолками и книжными полками по всей стене. Иногда приходят какие-то мужчины — чаще всего мордатый парень со свежим шрамом возле виска. Что-то читаю я в его лице знакомое и стараюсь вспомнить. Стараюсь — и не получается. Появлялся старичок в пенсне. Водил перед моим носом серебряным молоточком и стучал им по коленкам. Затем дедушка щупал макушку и щелкал языком. После мордатый парень что-то спрашивал его в коридоре, а я слышал ответ:

— Послушайте, Леша, что я вам скажу. Это амнезия. Легкая форма, надеюсь. Надо надеяться и ждать. Я зайду дней через десять… Спасибо, молодой человек, это слишком большая сумма для меня, хотя… Внуки, понимаете ли, внуки трясут деда, простите за выражение, как грушу.

Опять остаюсь один. На окнах занавески с рисунком. Фантастические фиолетовые птицы. А за окнами — настоящие. Скребут по карнизу голуби, воробьи мелькают. Весеннее солнышко и чистый запах новой жизни. Скоро снимут гипс, и надо будет тренировать мышцы. Почему-то я не помню своего имени, а вот как звали Пушкина — помню отлично. Александр Сергеевич! Это он написал про дуэль; как стоял человек и ел черешню. А другой ждал десять лет, чтобы выстрелить в ответ. Александра Сергеевича и самого грохнули на Черной речке. Помню, в школе читали его стихи на уроке и учительница рассказывала про дуэль. Он-то, Александр Сергеевич, не ждал. У него времени не было ждать. Упал в снег и пальнул в иностранца. Забыл его имя…

На полках много книг про декабристов, Пушкина и войну с французами. Чья это квартира? Понятия не имею. Нахожу на полке тонюсенькую пожелтевшую от времени книжку, называется она «Правила поединка». Под заголовком — «С.-Петербург. 1912». Мне стало интересно про Пушкина, и я читаю «Правила». Одному скучно в квартире, и поэтому, развлекая себя, читаю вслух:

— «…Предположим, что вы сидели в обществе или в клубе и играли в карты; кто-нибудь, руководствуясь целью вас оскорбить хотя бы ценою заведомо ложного обвинения, говорит вам: „Милостивый государь, вы передернули“. Как доказать, что этого не было? Вернуть фактов нельзя, а потому немыслимо наглядно подтвердить, что ваша мётка была безупречной. Больше того, разве значительная часть ваших друзей и знакомых, подавая вам руку при встрече, не подумают: „Бог тебя знает, может быть, ты и впрямь передернул!“ Это так именно и будет, потому что могущество неопровергнутой клеветы безгранично. В таких случаях нет иного способа реабилитации, как заявить всенародно: „Меня обвиняют, что деньги я поставил выше чести; смотрите, честь для меня так высока, что я ставлю ее выше жизни“. Такова скрытая ценность дуэли…»

Закрываю книгу и стараюсь думать о дуэлях. Не получается. Да и ни к чему. Одно ясно — передергивали в карты графы и князья. Иначе о чем базар? Поэтому и старались жить по понятиям. Для этого правила и составлялись. По ним дуэль между дворянином и недворянином недопустима… Себя я не помню еще, но прадед был казаком. Выходит, его хлипкий дворянчик мог обмануть, оскорбить, увезти женщину, а на дуэль его — нет, не по правилам! За такие правила дворян и перегрохали всех после революции. Выбросили из Крыма в море… Помню я Крым, что-то такое помню я связанное с Крымом. Нет, не могу я вспомнить про Крым ни фига…

Выскочив из поезда под моросящий дождик, я как можно быстрее перешел вокзальную площадь и, найдя телефон-автомат, стал набирать номер, который мне дал Анвер. Сперва оказалось занято, и, подождав пару минут, я набрал номер снова.

— Можно Андрея? — спросил я, когда трубку наконец сняли.

Женский голос ответил, что его пока нет, и спросил — кто звонит? и что передать? Я ответил, что позвоню позже, и повесил трубку.

В Харькове уже чувствовалась настоящая осень. Если в Крыму полдня я ходил в рубахе, то тут требовалась для комфорта кожаная куртка. Такая у меня имеется — значит, дела не так уж плохи.

Сейчас только девять утра, а Андрей уже смылся. Надеюсь, никакие неожиданности меня не встретят. Пусть только попробуют. На мне кожанка, а под кожанкой ствол. Удобные джинсы и штатовские модельные туфли с наворотами. Спортивная сумка через плечо — вот и весь образ. В поезде перед прибытием я нацепил под куртку галстук. Все-таки Харьков — миллионный город.

В девять утра под дождем гулять тоскливо. Но гуляю, ищу какое-нибудь кафе, где можно перекусить и скоротать время. Смотрю на вывески. «Цырульни», «перукарни», много вывесок на украинском языке, но народ говорит по-русски, а сам центр города похож иногда на Петроградскую сторону.

Вот и кафе. Открываю стеклянную дверь. На стенах деревянные панели. Оформители выжгли на них сказочных жар-птиц. Беру вареники. Тарелка дымится.

— Такой молодой импозантный мужчина, — что-то говорит щекастая буфетчица с тугой косой не по возрасту.

— Не понял?

— Может быть, водочки?

— Да что вы! В такую рань, — смеюсь я и беру чай.

Сажусь за стол из струганых досок и стараюсь есть не спеша. Да, сейчас в Хохляндии черт ногу сломит от национальных заскоков. Всякие «рухи», «беркуты», к ним менты и омоновцы, своя армия в советских погонах… Но до народа на улицах они не докапываются. В основном патруль из себя изображают. Следят за дорогами и сшибают бабки, как гаишники в России… В Крыму было на этот счет классно — ментов вообще не видно. Они только вылезают на трассу на пару часов посшибать деньгу, и все. У них у всех дома и большие огороды. Им охраной порядка заниматься некогда…

Так в праздных размышлениях проходит время. День постепенно разгулялся, показалось солнце. Брожу по центру, похожему на Питер местами, скорее людьми похож, говорящими по-русски. Захожу в другое кафе, курю, сидя над чашкой кофе, думаю. Как там сейчас Лика? Если любит меня, то случившееся будет для нее тяжелым ударом. Лучше б не любила. Если, конечно, Анвер не проболтается. Но он не должен. Это не игрушки…

Направляюсь в толпе к универмагу, дальше иду по проспекту, поднимаюсь вверх. Нет, не Питер это, где улицы ровные, на одной плоскости… Вот и театр с белыми колоннами. Сто лет не был в театре. До колонии меня Нина часто таскала. Возле театра сквер — гуляю по нему. Тут и зоопарк. Захожу. Животные в клетках. Уныло смотреть на них и неинтересно. Грязные медведи сидят в собственном говнище. Остатки жратвы валяются. Так, наверно, с говнищем и едят. Звери похожи на зэков и бичей — подневольные и несчастные. Но только не птицы. В высоких клетках редкие птицы мира. Читаю таблички. «Балийский скворец. Встречается только на северо-западе острова Бали, расположенного у восточной оконечности острова Ява». Откуда только добыли парня и что он тут, в Харькове, делает?.. Покупаю мороженое, надкусываю. Ленинградское, конечно, лучше. Читаю таблички дальше. «Мадагаскарская сипуха. Места обитания этого вида сходны с таковыми мадагаскарской толстоклювой кукушки. Это первичные влажные тропические леса преимущественно на северо-востоке страны. Известны встречи мадагаскарской сипухи в лесу Сианака близ Таматаве и на полуострове Масуала…» Желтых листьев на дорожках зоопарка еще не много, но деревья желтые, и скоро повалит листва. А вот и нечто вроде скалы за высоченной решеткой. Не видно никого на поддельной скале. Читаю: «Андский кондор». Снова поднимаю голову и… вижу два немигающих зрачка, словно два лучика, пронзающих меня. Вдруг распахиваются черные с синим крылья на вершине скалы, и кажется — холодное осеннее небо начинает падать…

Кидаю засранным медведям недоеденное мороженое и выхожу из зоопарка в город.

Что продают в Харькове? Все! Так и в Питере. Так и в Москве теперь. Город хороший, русский. Хрен с ним. Что мне делать, если квартира не готова. Гостиницы отпадают. Есть у меня паспорт чужой, но в гостиницу не пойду. Тормознуться на ночь у Андрея? Это не вариант.

Хожу по городу и дергаюсь немного, стараюсь не попадаться на глаза ментам. У меня ТТ с глушителем, пять полных обойм и патроны россыпью. Дежурная ксива в кармане — нашел, мол, и несу сдавать. Но и десять тысяч баксов в сумке тоже есть. Псы в форме могут отобрать запросто. Нет декларации на валюту, скажут, или еще что-нибудь. Псы — они не беркуты, собаки!

Захожу в обменник и спрашиваю:

— Почем баксы берете?

Называют астрономическую цифру. Меняю тысячу долларов. Выхожу из обменника, как мешочник, — полсумки хохляцких фантиков. В Крыму все рассчитываются русскими деньгами или долларами. Умные люди… В Джанкое у меня много денег. Не в деньгах счастье. Двадцать тысяч баксов оставил Анверу. Для Лики. Он протестовал, но я настоял. Это мои деньги, сказал, могу ими распоряжаться как хочу. «Еще сделаю бабки там, куда попаду», — сказал, а Анвер попросил: «Не рискуй зря. Скоро Леха бизнес откроет. Тогда проблем с финансами вообще не будет». Чуть не поругались из-за дурацких денег. А наркоту я пока оставил в Джанкое. Вот это деньги! Показал на всякий случай Анверу, где спрятал. В доме пока Женька живет. Там никто и не посмеет шарить…

Смотрю на часы — три. Пора звонить Андрею. Нахожу автомат и набираю номер. Та же женщина отвечает, что нет Андрея.

— Позвоню еще раз, попозже.

— Звоните.

Кладут трубку. Гудки в ухе.

Куда деть себя? Надоело ходить и думать. Думать надоело больше. Можно вспоминать детство и маму Нинку, которая не стала ждать. Три года в зоне даже можно повспоминать и то, как ломал ключицы «бугру», а тот успел всадить шило в бок… Все это надоело. Все это горько.

Нахожу кинотеатр и покупаю билет. Какое-то американское кино с голыми сиськами. Сиськи успел посмотреть, а остальное проспал. Снился кондор на скале и его проникающий взгляд. Чувствовал, как от взгляда сам становился кондором, хотел взмахнуть крыльями и улететь… Уборщица толкает в плечо.

— Милый, фильм кончился. Где же это ты так наклюкался?

— Не наклюкался я, мать, — отвечаю и просыпаюсь.

— Так ить чего ж спишь?

— Устал, мать, после ночной смены. — Встаю и ухожу на улицу из пустого уже зала. Пахнет пылью и семечками.

Теперь вечер. Столько болтаться по городу со стволом — это уже подстава почти. Набираю номер и слышу мужской голос. Но нет, не Андрюха еще. Муж той женщины.

— Когда Андрей-то появится?

— Может, и завтра утром. Или послезавтра. Что стряслось-то?

— Ничего особенного. Старый друг приехал. Он, возможно, обещал звонить? Или уже звонил? Спрашивал, может, кто ему звонил? Нет?

— Нет, не звонил еще, — отвечает мужской голос, и на том конце кладут трубку.

— Что он тут делает тогда, придурок! — говорю я, забыв опустить трубку. — Мудак девяностопроцентный!

Выхожу из будки и думаю. Думать не хочется, но надо.

Восемь часов вечера. Идти в ночной ресторан? Можно. Можно в кабаке и влететь со стволом и деньгами. Становится холодно. Поднимаю ворот куртки и сажусь возле Университета на троллейбус. Еду до конечной остановки. Это уже не центр города, который в каждом Мухосранске даже имеет свое лицо; это стандартная новостройка — коробки многоэтажек, сто тридцать седьмая серия, «кораблики». На конечной выходит народу прилично. Сухопутного моряка держит под руку тонконогая девица. Бабулька с тележкой на колесиках… Иду по улице туда, где кончаются дома и начинается пустырь с парой заснувших бульдозеров посередине. После утреннего дождя земля не высохла, и мои модельные туфли сразу же проваливаются в грязь. Я хотел добраться до леска за пустырем и там прокантоваться. Но это не Крым. А я не Павка Корчагин…

Возвращаюсь обратно к домам. Останавливаюсь, не доходя освещенной части улицы, достаю из сумки маску, а саму сумку перекидываю через голову за спину, чтобы не мешала. Достаю ствол. Проверяю работу затвора, чуть вытягиваю обойму. Кажется, в пазы ничего не попало и ствол чист. Загоняю патрон в патронник. Маску покуда кладу в карман. Пистолет убираю и надеваю перчатки. В свете фонарей появляюсь, как мирный житель. Как студент-заочник. Подтянутый и спортивный. Возле ближайшего дома растут кусты. Словно для меня их посадили. Не разбираюсь в кустах. Акации? Становлюсь в тень и жду недолго. Подъезжает тачка. Выходит водитель килограммов на восемьдесят пять и шагает к парадной. Чуть скрипит дверь и закрывается за водилой. Еще раз обегаю взглядом окрестности и бросаюсь в парадную на цыпочках. Мужик стоит возле лифта и поворачивается лениво. И я лениво — бью ему в горло без зверств.

— Извини, мужик, у меня проблемы сегодня, — шепчу и, подхватив тело, волоку к подвальной двери.

Она не закрыта, а могла быть на замке. Сперва стоило проверить дверь, мелькает мысль, а после на людей бросаться. Не будь мудаком, ругает меня мой же мозг. Мудак — это не Буревестник, это труп.

Дверь не закрываю плотно, чтобы в подвал проникал свет. В подъезде слышны шаги, и я замираю над телом. Слышно, как ползет лифт. Мудак я везучий. Затыкаю водиле рот носовым платком и связываю руки ремнем, который выдергиваю перед тем из его же брюк. На ладонях у бедолаги знакомые наколки. Надеваю маску и хлопаю мужика по щекам. Мужик дышит, он не мясо еще, а человек. Открывает глаза и понять не может. Я бы тоже не понял.

— Понимаешь, что я говорю? — спрашиваю шепотом.

Мужик кивает.

На нем пиджак, и я нахожу в пиджаке ключи от тачки.

— Я у тебя машину на ночь позаимствую. О’кей?

Мужик кивает.

— Не будешь вопить, если кляп вытащу?

Мужик кивает.

— Я снимаю с себя ответственность за твою жизнь, мужик, — говорю, достаю ТТ и навинчиваю глушитель так, чтобы водила видел. — Не ори. Хорошо?

Мужик кивает. Выдергиваю из его рта носовой платок. Водитель кашляет и отплевывается.

— Тихо ты.

— Никогда не ел носовых платков. Сопли соленые.

С юмором, бедолага. Нравится мне.

— Что тебе все-таки надо, парень? — спрашивает.

— Машина мне твоя нужна до утра, — повторяю я дружелюбно, потому что палец на курке лежит уверенно. — И еще прошу… Заяви об угоне только завтра. Завтра днем ее тебе уже найдут. Полдня можно потерпеть. Обещаю, что будет стоять на самом видном месте.

Достаю из джинсов стодолларовую купюру, показываю водиле так, чтобы видел, засовываю в нагрудный карман пиджака.

— Не фальшивые?

— Самые настоящие.

— Прокат с принуждением, но за хорошую плату, — бормочет мужик и не боится. Мне он нравится. — Согласен.

Освобождаю руки водилы от ремня и разряжаю пистолет. Свинчиваю глушитель. Мужик поднимается, кряхтя, и отряхивает брюки. Я достаю пачку сигарет из куртки и предлагаю водиле. Он берет сигарету и прикуривает от зажигалки.

— Ничего не имею против. Приятно поболтать с хорошим человеком. За сто баксов можете, молодой человек, и покататься. За такие деньги у меня нет причин вам не верить.

— Как вы себя чувствуете? Прошу прощения за причиненные вам неудобства.

— Ну что вы, молодой человек… Бывает хуже. Можем подняться ко мне и чайку попить.

Это уж слишком. Я весь как пружина. Мужик, видать, тертый. Я готов его вырубить. Мог и в чувство не приводить. Но мочить людей за теплую ночевку — это беспредел.

— Ответ отрицательный, — говорю и боком выхожу из подвальной двери, стараясь держать дистанцию.

Мужик пожимает плечами и поднимается к лифту, а я выхожу во двор, быстро сажусь в машину и уезжаю.

Старенькая «копейка» летит хорошо. Цена ей — пятьсот долларов в базарный день. По-нормальному, такие машины вообще не должны ездить. Бензина полбака, но мне далеко не надо. Мне надо из города выбраться и на гаишников не напороться. Вот и трасса. Проезжаю по ней пару километров, замечаю съезд и поворачиваю на проселок. Лужи оказываются колдобинами, поэтому врубаю первую передачу, чтобы не застрять. Фары высвечивают сегмент ночи, хотя я и без фар вижу по бокам дороги стены строящихся дач, стропила, торчащие словно скелеты древних зверей. Дачный поселок скоро кончается, и дорога углубляется в лесок, петляет лениво. Березы и осины подошли вплотную. Я боюсь тупика, но тесное пространство неожиданно распахивается, и передо мной оказывается берег небольшого озера. Его черная поверхность темнее ночи и неба. На другом берегу желтеет пламя костра. Поворачиваю, врубаю фары дальнего света — ехать можно. Выключаю дальний свет и медленно прокатываюсь вдоль берега как можно дальше. Заезжаю в кусты и глушу двигатель… Да, становится доброй традицией приезжать в новый город и похищать машину. В Джанкое в итоге все получилось удачно. Посмеиваюсь и включаю приемник. Кручу ручку, стараясь поймать музыку. Ловлю Пугачеву и достаю пистолет. Навинчиваю глушитель. Береженого Бог бережет. И мне нравится знать, что оружие в руке и в порядке. Закуриваю, держу сигарету в левой руке, а ТТ в правой. Наполовину голые деревья вокруг. Листья валяются на земле, словно бумажки с агитацией после выборов. Народ теперь живет напуганный и не шастает ночами по лесам. Хотя, за озером костер запалил кто-то. Думаю, бомж. Или грибник. Есть тут грибы или нет? Я любил когда-то ходить за грибами. Мы с Ниной собирали по целой корзине… Если нет народа в лесах, значит, и ментам здесь ловить нечего.

Выхожу из машины, и нога сразу проваливается в шуршащую листву по щиколотку. Приятно идти и мягко. Бреду к озеру и, стараясь не намочить обувь, пробую воду. Холод щекочет пальцы. Лето кончилось, бабье лето тоже кончилось. Все проходит. Кончатся и эти заморочки с наркотой. Начинает накрапывать. Возвращаюсь в машину и устраиваюсь на ночлег. Под дождь и спится легче. Ствол кладу под себя и проверяю не вставая пипки на дверях. Музыка сквозь дождь в лесу… Сон уже захватил часть мозга. Свободной частью спрашиваю себя: «Сможет мне Анвер права сделать?» Сам себе отвечаю: «Это для него не проблема. Проблема совсем в другом. В том, что проблема неясна…» Сплю, как кукушонок в чужом гнезде. Сплю…

Солнца еще не видно за лесом, но это утро. На серой глади озера плавают утки друг за другом. Утки и селезни. Молодые и пожившие. Которых еще не съели охотники. Через несколько минут озеро загорается — это сквозь ветви пробиваются солнечные лучи. Пора и мне на волю. Выбираюсь из машины. Легкие радуются. Такой свежий после дождя воздух. Ни единой души не видно по берегам. Сажусь на корточки перед озером и черпаю воду. Поднимаюсь и сбрасываю куртку и рубаху. Бросаю в себя воду и вскрикиваю. Утки хлопают крыльями и стартуют, испугавшись, одна за другой. Это их дело. А мое — быть в форме и рулить в город. Минут через десять рулю.

На трассе тихо. Гаишники спят еще, да и частников почти нет. Въезжаю в город и нахожу новостройки. Вот пустырь с бульдозерами. Паркую машину возле подъезда. Смотрю по сторонам — пусто. Стягиваю перчатки, а ключ бросаю в бардачок.

— Прощай, старушка. — Хлопаю по рулю и выбираюсь из «копейки».

Делаю несколько шагов прочь и слышу в спину:

— Эй, парень!

Резко поворачиваюсь, готовый стрелять. Около машины стоит вчерашний мужик. Откуда он только взялся? Килограмм девяносто в нем точно есть. Вокруг никого. Делаю несколько осторожных шагов обратно.

— Не заявлял еще об угоне? — спрашиваю, чтобы что-то спросить.

— Да нет еще. Не успел. Поверил тебе. И вот — не обманул. Может, ты, того, половину денег назад заберешь?

— Спасибо, — усмехаюсь в ответ. — Мы ведь сперва не были знакомы.

— И то верно. Что-то вроде компенсации за моральный ущерб?

— Что-то вроде.

— Может, на тачке что-нибудь совершено? — спрашивает мужик внимательно. — Тогда лучше отгони ее. А я попозже заявлю.

— Нет, я в ней только переночевал возле озера. Тут неподалеку.

— Знаю. Хорошее озеро. Может, тебя подбросить? Куда-нибудь в центр?

Чем-то мне водила нравится. Знакомыми наколками на ладонях, что ли? Ствол под курткой. До центра на троллейбусе далеко.

— Спасибо за предложение, — соглашаюсь я, сажусь рядом с водителем и прошу подкинуть до Университета.

Где-то семь утра на часах. Народу на улицах по-прежнему немного. Экономический, мать его, кризис. Все торгуют, а производить по утрам не ходят. Вот отоспится держава… В центре мужик останавливается, достает бумажку и пишет на ней цифры.

— Звони, если понадоблюсь, — говорит и протягивает бумажку. — И не волнуйся. Я в свое время оттянул семеру по сто сорок шестой. «Гоп-стоп» тогда говорили. Не знаю, как сейчас.

— Сейчас — так же, — киваю и беру бумажку.

— Тем более! Можешь меня и по городу поймать. Ношусь тут за извозчика. — Он называет места, где обычно ждет пассажиров. — Ты не думай, что я из-за бабок, — добавляет водила на прощание. — Просто не каждый может остановиться, как ты вчера в подвале. Сейчас убить легче. Психов много, а в тебе сила, дух есть. Бывай!

Я выбираюсь на тротуар. Мужик уезжает. Смотрю на номер телефона, запоминаю. Под ним написано — Вовчик. Ладно, Вовчик, может, и пригодится.

Ищу глазами телефонную будку. Нахожу. Набираю цифры и слышу длинные гудки. Если Андрей снимет трубку, я его задушу. Но через провода не задушишь. Приходится слушать сбивчивые извинения. Мол, через пять минут после моего последнего звонка он вернулся, волновался весь вечер и ночь. Где, мол, и как я ночевал…

— Короче, — обрываю его. — Жилье снял?

Андрей кричит в трубку, что снял двухкомнатную квартиру в центре на год. И дом за городом тоже есть. Он называет адрес, я достаю карандаш и записываю на сигаретной пачке… Ладно, если через провода не задушить, то и материться бессмысленно.

Ловлю тачку и еду к Андрею завтракать. Живет он в кирпичном доме, от центра недалеко. Третий этаж без лифта. Зато вокруг дома сквер. Я парня раньше видел в Крыму мельком. А теперь мы знакомимся по-настоящему. На парне спортивные штаны, кроссовки и футболка, облегающая костистое с развитыми мышцами тело. Чуть курносый нос. Светлые волосы торчат в разные стороны. Обычный молодой человек двадцати с чем-то лет. Вроде меня. Нет, мне уже скоро тридцать.

Сажусь за стол на кухне. Парень суетится, чувствуя вину.

— С Анвером связывался? — интересуюсь.

— Жду звонка. — На плите начинает свистеть чайник. Андрей выключает газ и наливает чай в чашки. — Ты где ночевал? Мне так неудобно…

— Ты, когда уходишь, оставляй своим информацию — когда вернешься. Если не собираешься ночевать — оставляй телефон, по которому с тобой можно связаться. Пока ты связной, должна быть возможность найти тебя в любое время.

— Да, босс. Больше не повторится. — Я кошусь на Андрея с интересом. Он что, «босса» от Лехи перенял?

После завтрака едем смотреть квартиру в центре. Она находится на Сумской улице в старом доме, и это хорошо, поскольку имеется черный ход. По нему можно попасть в узенький переулочек. Далее гнилые заборы. За заборами сквер. Сама квартира на четвертом этаже без лифта. Большая и светлая. Книжные полки в комнатах до потолков, на окнах красивые занавески. Мебель видавшая виды, стильная, однако, — у стульев гнутые подлокотники и ножки, большой стол под абажуром с вышитыми финтифлюшками, диван, торшер. Посуды немного, много и не надо. Холодильник работает. Телевизор можно поменять.

— Я старался, босс, — опять начинает извиняться Андрей. — Вчера и позавчера десять квартир осмотрел.

— Хорошо, хорошо. Сходи пока за продуктами. Мне квартира нравится.

Парень убегает, а я нахожу место для тайника. Даже для нескольких. Рассовываю деньги в разные углы, а оружие кладу в тяжелую вазу, стоящую в углу комнаты. Она заполнена какими-то лоскутками, связками пуговиц. На тумбочке возле дивана телефонный аппарат. Поднимаю трубку — работает. Сажусь на диван и закуриваю. Стряхиваю пепел в чашечку с нарисованными драконами. Осматриваюсь. Нравится мне квартира. Мой новый дом.

В карманах горы денег-фантиков. Кто я такой в Харькове? Обычный заезжий коммерсант.

Возвращается Андрей с горой пакетов. Лопочет что-то с кухни. Я не слушаю.

Теперь едем смотреть дом за городом. Точнее, в пригороде. Едем долго, переезжаем несколько раз трамвайные пути. Андрей кивает направо, налево, рассказывает про Тракторный завод. Мне неинтересно. Я не тракторист. Обычный заезжий коммерсант. Андрей продолжает тараторить, называет номера автобусов, идущих к дому от метро. Это он меня зря на автобусы сажает. Нет, просто парень чувствует вину, вот и старается…

Подъезжаем к воротам. Останавливаемся и выходим смотреть дом. Сад запорошило листвой, и сперва одноэтажное строение кажется серым и невзрачным, но внутри все в порядке — три комнаты, гостиная, кухня, даже туалет и ванная. Даже телефон есть и работает.

— Теперь прощаю! — радуюсь я. — Хорошо поработал.

— Да, босс. — Андрей счастлив. — Это дом моего дядьки. Он здесь все равно не живет. Я и договорился.

— Ты ему обязательно заплати.

— Обязательно. Во дворе и гараж есть.

— Отлично. Леха, возможно, на своей тачке приедет. Можно здесь ставить.

— Совсем забыл! На Сумской во дворе тоже гараж есть. Вот и ключи от него. — Парень достает ключ на веревочке и протягивает мне. — Хозяин профессор какой-то, он сейчас в Польше преподает.

Беру ключ и кладу в карман.

— Это еще лучше… Есть ли у тебя свои люди в Харькове, которые могут газовый пистолет достать? Не таскаться же все время с боевым!

Андрей отвечает, что проблем с газовиком нет, достанет элементарно.

На этой мажорной ноте мы и покидаем дом. По дороге я спрашиваю про Анвера. Если не позвонит, то пусть Андрей сам с ним свяжется. Андрей обещает… Я знаю, что Анвер посвятил парня в план моего исчезновения, и то, что Андрей останется в Харькове помогать Лехе. Еще несколько человек из джанкойской бригады приедут. А вот для них мое воскрешение окажется, надеюсь, радостным сюрпризом…

Так за разговорами и в раздумьях приезжаем на Сумскую.

— Ты свободен пока, Андрей, — говорю, вылезая на тротуар. — Вечером созвонимся.

— Где искать вас?

— Или здесь, или там, — отвечаю с улыбкой. — Найдешь!

Андрей уезжает. Я не поднимаюсь наверх в квартиру, а тут же беру тачку и прошу прокатить по городу с комментариями. Водила, молодой парень в кепке, рад халтуре и катает старательно — возит вокруг Университета, состоящего из оригинальных зданий. Не знаю названий архитектурного стиля. Показывает центральный рынок, куда я захожу на минутку купить гранатов. Нет, не Ф-1, а обычных ташкентских, в красно-желтой кожуре. «Черных» на рынке навалом. У каждого еще, наверное, и по мешку «дури». Но «дурь» — это не та наркота… На улицах возле магазинов тоже стихийные рынки. Тут бабульки торгуют фруктами и квашеной капустой. Захожу в «комок» и натыкаюсь на костюм, о котором давно мечтал. Из тонкой материи, но не летний. Черный, но не такой черный, чтобы в гроб укладывать. Покупаю. Денег на приятную вещь не жалко. Возвращаюсь к водиле и прошу отвезти в обувной.

— К хорошему костюму кроссовки не наденешь. Правда?

— Правда! — соглашается таксист и спрашивает: — Жениться небось собрался?

— Собрался, — смеюсь в ответ, и мы едем за ботинками.

Находим магазин, покупаю туфли. Уже день к вечеру клонится. Прошу отвезти меня в ресторан без понтов. Таксист понимает и отвозит к гостинице возле площади. Широкая площадь, покрытая диабазом. Как только ездят по ней зимой?

— А мы и не ездим! — смеется парень, получает деньги, благодарит и уезжает.

Еще тот ресторан в «хотеле», но борщ есть. Ем украинский борщ и стараюсь не думать о жизни. Крым далеко. Лика далеко. Теперь все так далеко, будто и не было вовсе… Когда я на зону попал, то мой сосед, пахан, говорил — забудь теперь все, что оставил. А я не мог забыть Нину, мучился. Три года она не стала ждать, хотя говорила — любовь у нас до гроба. Вот тебе и гроб. Через полгода замуж вышла, и я извелся совсем, стал выступать. Меня менты за дерьмовое — это их мнение — поведение перевели на «дальняк». Хорошо — без добавления срока. Я еще совсем пацан был. За пять тысяч километров от дома попал, ё моё! Там и пришлось «бугру» ключицы крошить. Он меня случайно не убил. Только месяц в санчасти пролежал… Три года за валюту — обидно. Сейчас за валюту только по головке гладят. Всего-то несколько лет прошло…

После обеда клонит в сон. Торможу тачку и через пять минут уже поднимаюсь Домой. На гулкой лестнице коротким эхом отдается каждый шаг. И это правильно — неуслышанным ко мне не поднимешься. Дробь каблучков сверху. Спускается школьница, говорит:

— Добрый вечер.

— Добрый вечер, — отвечаю ей.

Открываю дверь и раздеваюсь. Зажигаю торшер и беру с полки пару книжек наугад. Включаю телевизор и ложусь на диван с книжками. Все не то. Я люблю хорошую гангстерскую драму. «Однажды в Америке» или «Крестный отец». «Унесенные ветром» — мне скучно. Однажды меня унесло ментовским ветром за пять тысяч километров — и с меня хватит. Когда-нибудь и у нас гангстерские драмы начнут снимать. Дожить бы.

Звонит телефон. Это Андрей.

— Я разговаривал с Анвером. Леха на своей тачке выезжает сегодня. Я дал Анверу твой адрес в городе. Леха к утру подъедет. Или даже ночью. И еще… То, что ты просил. Можно завтра. Могу и сейчас приехать.

— Давай сейчас. Завтра будет некогда.

— Еду. Мигом.

Он действительно мигом. Прямо в прихожей начинает показывать газовое оружие. Я велю ему идти на кухню. Он кладет на Кухонный стол небольшой газовик типа «вальтер» и мощную, мечта хулиганов, одиннадцатизарядную «беретту». Оружие ложится в ладонь, как родное.

— Мне оба ствола нужны, — говорю.

— Пожалуйста, — соглашается Андрей и называет цену.

Я отдаю деньги и поясняю:

— Один газовик для Лехи.

Пьем чай. Откуда-то появляется на столе банка с вареньем и сырники.

— Это дядька с теткой варят из крыжовника.

— Вкусно.

Андрей бойко рассказывает про злачные места в Харькове, где какие ночные клубы открылись, кабаки или игорные дома. Я слушаю, запоминаю что успеваю. Но это мне неинтересно.

Парень уходит, и я, выключив телевизор, падаю на диван. Хватает сил лишь на то, чтобы сбросить джинсы и рубаху. Стелить белье не могу, кутаюсь в плед. Сон приходит добрый, без птиц. Леха стоит перед моими глазами сна и рассказывает про Лику, про Колю-«гору» и Женьку, держит в руке яблоко и смеется. Настоящий мой бодигард…

15

Охрана — это хорошо, но лучше, когда ты сам себе бодигард. Сперва тело переходит в вертикальное положение и ноги касаются пола. После рука хватает «беретту», а ноги скользят в коридор. Затем пальцы передергивают ствол… После этого начинает просыпаться мозг.

Становлюсь боком к косяку, спрашиваю:

— Кто там?

— Босс! Это я — Леха!

Отворяю дверь. Мы обнимаемся в прихожей, словно однополчане. Да так оно и получается.

Я тащу бодигарда на кухню и завариваю ему кофе. Я действительно рад парню.

— Что-то ты не торопился, — шучу, а Леха почти обижается:

— Как не торопился? Гнал без остановки. Только раз остановился и подремал минут двадцать!

— Как Штирлиц, — смеюсь и смотрю в его загорелое лицо.

— Вообще-то, босс, дело не простое… Надо было вас проводить.

— То есть? Ах да — похороны, поминки.

— Сейчас расскажу…

— Сперва помойся. Горячая вода есть. От тебя уже собачиной несет… Ключи дай от машины. У нас тут гараж во дворе имеется.

Леха отдает связку ключей и отправляется в ванную комнату. Смотрю на часы — полшестого всего. Спускаюсь во двор и откатываю тачку в гараж. Возвращаюсь в квартиру и режу хлеб, яйца варю. Можно за парнем разок и поухаживать. Из ванной доносится шум душа и Лехино фальшивое пение. Жизнерадостный парень, еще не побитый. Такой мне и нужен.

Затем мы сидим за кухонным столом, и Леха рассказывает.

…Охрана с поднятыми руками собралась в кучу, подгоняемая анверовской бригадой. Зла на них особого не имели, понимали — они работали, охраняли эти сраные сигареты. Подшучивали над охранниками. Уже в машины, КамАЗы, стали забираться, приготавливаясь отогнать их подальше. Те не особенно пострадали. Кое-где стекла вылетели и несколько колес спустило. Уже поехали грузовики прятать, и тут кто-то спросил, не Леха даже, про меня. Анвер деланно удивился и велел найти. Леха подбежал к подожженной «девятке». Увидел горящее тело, заорал благим матом. Тело уже превратилось в головешку. Дружина набежала. Но револьвер мой все знали. Да и печатка на пальце. Ничего ей от огня не сделалось — огонь весело играл на гранях бриллиантов.

Анвер команды не давал. Верю. Просто братва не выдержала. Они всех охранников в несколько автоматов завалили. Били до тех пор, пока патроны не кончились. В это время я еще бежал по лесополосе и не слышал ничего, кроме сердца. Летел и задыхался. Хрипел громче автоматных очередей.

На следующий день бригада собралась в том доме, где я жил, в нашем «штабе». Кроме братвы, народа приехало! Больше, чем после боя у канала. И все бродили по двору и саду сумрачные, поскольку не привыкли еще хоронить, второй раз всего. К похоронам не привыкнешь…

Многие ребята напились к вечеру, особенно Женька, потерявший защитника. Еще Колька-«гора» напился, чем и удивил публику, хотя было не до удивлений. Коля плакал, вспоминал меня. Мы и знакомства не успели толком завести. Одна стычка в кафе всего. И примирение после…

Лика не билась в истерике, просто слезы текли целый день. Целый день молчала. Не узнавала людей. Не узнавала Анвера. Он привез врачей, и те сделали Лике укол успокаивающий. Анвер просил вколоть побольше, и врачи не пожалели. Лика стала засыпать. Анвер отвез сестру домой, та спала после сутки…

Красноканальские нанесли визит во главе с Сергеем — ему я тогда подарил жизнь. Скорбели соседи, произносили приличествующие случаю слова, тем более Анвер теперь их подмял под себя.

Даже менты огородные, джанкойские наведались. Хотели помочь тело мое достать из уголовки, то есть из больничного морга. Но Анвер отказался, сказал — это опасно, хватит, и так людей теряем. Конечно, если б тело было моим на самом деле, то Анвер бы постарался и купил всех, все ведь продаются, даже уголовка…

И Леха играл как в театре, весь на дерьмо изошел, изображая горе. Анвер на Леху накричал, заявив, что тот был бодигардом, значит, виноват, не прикрыл, должен был своим телом закрыть! Анвер при всех велел Лехе отваливать из Джанкоя, пообещав тому работу в другом месте…

Я слушаю Леху, и все это стоит перед моими глазами.

— Вот я и здесь, — заканчивает бодигард. — Так что… Нормально все. Только с Ликой плохо. Анвер ею занимается вплотную. Должен ее выходить. Босс, вы не волнуйтесь сильно.

— Хорошо сказать, — мрачнею я, представляя, как изводит себя девушка, а ее пичкают мудацкими лекарствами.

В который раз начинает точить червь сомнения: может, не стоило так бить по дорогому человеку? следовало предупредить? Но тогда у девушки осталась бы надежда, а я ведь не знаю — есть у меня будущее или нет? Вдруг именно сейчас в окно целится наркокиллер из фаустпатрона!

— Мне приказано заняться тут филиалом фирмы. Скоро еще семь наших прибудут. Парни надежные, про вас, босс, не проболтаются. Но представляю их рожи, вот они повыпадают тут! — Леха смеется, а я лишь криво усмехаюсь.

— Ладно, не прикалывайся. Иди лучше отдохни с дороги. Хоть ты и двужильный, а спать иногда надо.

Леха топает в комнату, а я остаюсь на кухне и задумчиво смотрю на улицу, которая постепенно оживает. Бабульки спешат по магазинам. Им живется сейчас нелегко. Ищут подешевле. Вот пионеры потянулись в школу. Нет, пионеров, кажется, уже отменили… А еще Леха сказал, что Анвер хотя и не мотался никуда из Джанкоя, но с кем-то созванивался несколько раз. И вроде к нему должны заехать на днях. Что это значит? На Анвера вышли в поисках меня и кокаина? Или Анвер сам на кого-то вышел, чтобы дать мне информацию для упреждающего удара? Остается только ждать…

«Море, море», — говорю я себе, но все равно думаю о Лике. Надо проще с этим — не получается. Какой-нибудь джанкойский боевик, да еще и не из лучших, трахнет девку и под зад коленкой. А я даже не спал… Всегда так со мной получалось. Начинаешь сходиться с человеком и относишься к нему как к человеку. А так относиться тяжело, не надо, неправильно, опасно… Любил Нину, боготворил, а она только отмахнулась, даже полугода не выдержала. После лагеря я с женщинами сходился случайно, и то за деньги. Проще их покупать. Да и недорого просят… А Лика, с ней получилось опять неправильно…

Но хватит лирики! Почти заставляю сопливые мысли заткнуться. С лирикой я разберусь, если разберусь с наркодельцами. Их мне очень хочется раздавить. И главное, я чувствую — могу! Хочу и могу сделать это как можно быстрее. Тогда и влюблюсь в кого захочу, не причиняя боли любимой… Мне остается ждать новостей от Анвера. Что ж, стану пока овладевать наукой выжидания…

Следующая неделя пролетела незаметно, в хлопотах. Леха и Андрей вплотную занялись филиалом фирмы, подыскали помещение для офиса в центре. Первый этаж двухэтажного здания в неприметном переулочке. Все подходы простреливаются, то есть просматриваются отлично. А через сортир можно соскочить во двор. В офисе уже покрасили стены и установили мебель. Андрей компьютер приволок, но им пока никто не умеет пользоваться. Я старался помогать, но от меня помощи не требовалось. Скоро и бригада приехала из Джанкоя. Парни два дня охали, глядя на меня живого и даже невредимого. Спросил их о Лике. Погрустнели, отвечали, что она работает по-прежнему в кафе, но замкнулась и почти ни с кем не разговаривает. Привезли пакет Лехе. В нем письмо для меня. Полное нарушение конспирации! Такие промахи могут дорого обойтись. Открываю и читаю письмо жадно.

«Брат!

У меня состоялись первые контакты. Встретиться оказалось непросто, но меня готовы взять в дело. Сперва, правда, предстоит доказать свою лояльность по отношению к их организации. Сейчас, я думаю, со мной общается одна из их „шестерок“. Если же я проведу несколько серьезных акций, то буду замечен и приближен к верхам. Я понял, что организация расширяет границы своей деятельности постоянно, и они, естественно, сталкиваются с разными командами на местах. Часто те не идут на сотрудничество, тем более на подчинение. Никто не хочет делиться рынком сбыта. Это понятно. Сперва строптивых пытаются привлечь солидными процентами за оказанную помощь. Если не договариваются, то убирают. Убирают и конкурентов. Стараются договориться с преемниками. Или весь рынок под себя подгребают. Кто претендует на солидный куш в деле, должен вкладывать деньги и помогать организации. В планировании акций я участвовать пока не могу. Могу исполнять принятые решения на месте. Я все-таки лидер — от меня они лично, ничего не требуют. Но мои люди должны работать на организацию.

Сможешь ли ты, брат, мне помочь? Лучшего варианта вписаться и выйти на их верхи я не вижу. Если не хочешь помогать этим тварям, то ничего страшного в твоем решении не будет. Просто тогда придется ждать. Встретимся, когда окажусь в Харькове. Леха будет знать.

С Ликой лучше, но все равно плохо. Расскажу при встрече.

Твой брат!»

16

Три дня лил дождь и октябрьский ветер срывал листья с деревьев. Теперь их носится по Харькову столько же, сколько денег-фантиков. Сегодня важное для меня событие — в городе должен появиться Анвер. Я приехал в офис пораньше и заперся в одном из кабинетов. Я поджидаю его. Посторонним же нечего меня лишний раз видеть. Передо мной компьютер, которому наконец-то найдено применение. Даже Леха и Андрей заразились компьютерным вирусом — каждую свободную минуту проводят возле него, играют. Леха режется в карты, у Андрея человечек куда-то запрыгивает, все выше и выше, падает затем в пропасть… Я же сижу все утро и играю в гангстеров. Мне неинтересно, да у меня и не получается.

Слышу наконец голоса в коридоре, открываю дверь. В кабинет вваливается сияющий Леха, с него тут же после улицы лужица дождя натекла. За Лехой входит Анвер. Сдержанная улыбка на скуластом лице, изучающий взгляд. Мы стоим друг против друга мгновение молча, не выдерживаем, начинаем обниматься. Леха деликатно выходит в коридор и закрывает дверь. Обменявшись ничего не значащими репликами, садимся в кресла и Анвер начинает рассказывать последние новости. Я перебиваю его и спрашиваю про Лику. Анвер опускает глаза и отвечает:

— С ней тяжело. Но она крепкая девочка. Как у тебя получилось ее в себя так влюбить? В меня вот так не влюбляются…

Это слушать невыносимо.

— Я согласен, Анвер. Уберу, если надо, всех конкурентов для этих тварей. Чтобы до них самих быстрее добраться. Даже быстрее до них доберусь через конкурентов, которых они закажут.

— Очень даже возможно, — соглашается Анвер. — Со своей стороны, могу обещать после одной-двух успешных акций требовать встреч с самими «папами». Или как они себя там называют? — Анвер закуривает, пускает дым кольцами в потолок и продолжает рассказывать: — Я в Харькове проездом. Мне надо до Киева добраться. Вызвали. Первая акция тоже планируется в Киеве.

Я сглатываю слюну, волнуюсь. «Море, море», — подсказывает внутренний голос.

— Ты, Анвер, уверен, что тебя не отслеживают?

— Меры в общем-то приняты. — Анвер ищет глазами, куда стряхнуть пепел, не находит, тушит сигарету в кофейной чашке. — Пока все в порядке.

— Кто в Киеве? Ты знаешь? Кто и где?

Анвер расстегивает «молнию» кожаной куртки и достает из внутреннего кармана несколько фотографий. Я беру фотки и разглядываю. На каждой одно и то же лицо, только в разных компаниях. Солидняк. Дядя лет пятидесяти. Рожа мясистая, кабанья, мелкие глазки смотрят исподлобья. На одной фотографии этот боров стоит под руку с ногастой молодой телкой возле белого «мерседеса» и лыбится в объектив, на другой — он уверенно вышагивает из подъезда дома. Возле парадной стоит новенький «вольво» с охранником на изготовку.

— В этом доме он и живет. Адрес на обороте, — поясняет Анвер.

— Так это уже задание? — поднимаю на Анвера глаза, и он кивает утвердительно:

— Да, брат, это первое задание. Но ты можешь отказаться. Я кого-нибудь другого найду.

— Перестань. Мы же договорились. — Я забираю фотки и кладу их в боковой карман пиджака. Изучу, запомню, после выкину. Сожгу.

Скоро Анвер начинает прощаться. Мы обнимаемся, и я говорю:

— Успешно прокатиться. Скоро жди от меня результата.

— Не прощаемся. Плохая примета, — бросает Анвер и уходит из офиса.

Когда Андрей и Леха не насилуют компьютер играми, на нем работает Вика, собирает не ведомую никому базу данных. Вика — родственница Андрея. Она высокая, светловолосая, губки бантиком. Мы с ней встречались всего несколько раз, но она всегда со мной приветлива, всегда предлагает чашку кофе, заговаривает… Это внутри я дикий, а внешность… На внешность не жалуюсь.

Сперва я поговорил с Андреем, и он мне за Вику поручился. Ближе к обеду я зашел в кабинет и подсел к компьютеру, за которым девушка работала.

— Как насчет того, чтобы со мной в Киев прокатиться? — спросил ее, а она даже не задумалась:

— Когда выезжаем, босс? — ответила и лишь чуть-чуть зарделась.

Разглядываю ее и прикидываю — опять, что ли, лирика начинается?

— Ты подожди, — продолжаю разговор. — Вещи, которые мне, возможно, придется совершить… Это довольно опасно…

— Я согласна, босс! — Она даже обрывает меня, словно непонятливого ребенка.

— Согласна так согласна.

Вечером мы садимся в поезд. Неприметная пара с парой сумок. Вика везет мое оружие. Я ей изготовил днем специальный пояс, который она и надела под платье. Женщин в Хохляндии на улицах еще не трясут, а вот меня могут запросто. Одним словом, мы играем влюбленных. Вика старается. Купе у нас на двоих, и она сразу спрашивает:

— Можно платье снять? С поясом неудобно.

— Подожди, — приказываю. — Ночью снимешь.

Поезд тронулся. Я принес простыни и чай. Сквозь неприкрытую дверь виден коридор. В нем появились скоро какие-то самостийно-военизированные. Заглянули к нам. Вика им улыбнулась «бантиком». Когда самостийщики удалились, я ей разрешил:

— Теперь снимай.

Она сняла. Легла. Глянула на меня осуждающе и отвернулась к стене.

В Киеве разгуляево. На домах висят желто-голубые флаги, портреты Кравчука в витринах магазинов и еще одного, незнакомого мне, усатого. На бульваре Шевченко ловим тачку. Я прошу отвезти нас на улицу Артема. Это близко. Прошу ехать помедленнее. Водила притормаживает. Стараясь не пялиться, ищу нужный дом. Нахожу. Когда проезжаем чуть дальше, извиняюсь, не туда, мол, приехали.

— А куда хотели-то? — интересуется парень, остановившись у тротуара.

— Всего один раз был здесь проездом. Где-то тут имелся интересный магазин… Да Бог с ним!

Вика сидит сзади, помалкивает. Правильно делает.

— Тогда покатай нас, шеф, по городу. Вспомню молодость! — Я пересаживаюсь на заднее сиденье к Вике, и машина трогается.

Парень везет нас по Крещатику, после разворачивается и летит к Софийскому собору, возвращается обратно. Деньги делает, одним словом.

— Где нам лучше остановиться? — спрашиваю Вику. Андрей мне сказал вчера, что она поможет.

— У меня тут родственники. — Губы у Вики влажные. Когда она говорит, то видны ровные зубки без изъянов. — Можно заехать. Они меня всегда примут.

— Даже с мужчиной?

— Даже с мужчиной, — кокетливо отвечает девушка.

Замолкаем. «Море, море», — повторяю. Какое, к черту, море! Нет тут никакого моря. Даже Днепра еще не видел… Откуда у людей столько родственников берется? У меня мама есть. Больше никого. Где-то есть все-таки. Не знаю. Не интересовался, потому что не рассказывали…

Круга три сделали по центру. После пешком уже бродили по Крещатику. Погода в Киеве сухая, и листва на деревьях висит покуда. Вика говорит, что голодна, и я тоже вспоминаю — не завтракали, а время обеденное. Разыскиваем ресторан. Вика держит меня под руку. Ее тонкие пальцы с коготочками чувствую сквозь куртку.

В ресторане пусто. Пара барыг в углу жует киевские котлеты. Опасности нет. Значит, и мы с Викой киевских котлет пожуем. Вика заказывает шампанское. Уходит в туалет. Возвращается к столику, подкрасив губы. Губы бантиком.

После обеда она звонит родственникам из фойе ресторана. Нас, оказывается, ждут с нетерпением. Снова ловим мотор и летим на улицу Щербакова. Обычная улица. Что Россия, что Хохляндия. Везде дома одинаково-панельные.

Дверь открывает мужчина лет сорока в трениках. Из-за спины выглядывает жена — смешливая шатенка. Бродит по прихожей сын — созревающий прыщеватый подросток.

— Жених мой, — неожиданно представляет меня Вика.

— О-о!.. А-а! — восклицает киевская родня.

Я вру про пригород Москвы, откуда я родом, про проблемы коммерции в современном мире, вру всякую чушь. Нам предоставляют комнату с окнами в сквер. Розовые занавески и кровать, одна всего лишь кровать. Ложусь на нее, скинув ботинки, а Вика убегает к родне говорить.

— Свадьба скоро, — слышу из-за двери.

— Поздравляем! Парень видный!

Надо б Вике сказать, чтобы она пояс сняла. Вывалится из-под юбки ствол на пол. Вот будет повод для вопросов — не отбазаришься. Вика и без моих советов соображает хорошо. Забегает в комнату, переодетая в халатик. Платье вешает на спинку стула, а пояс протягивает мне. Забираю ствол и прячу. Выхожу в гостиную, хотя и не хочется играть жениха. Киллер я, а не жених, — так хочется сказать. Молчу. Только улыбаюсь, поддерживаю беседу.

Вечером едем в центр. Отпускаю тачку и беру Вику под руку. Ей нравится так идти. Идти по улице Артема. Освещена она отлично. Асфальт лоснится в свете фонарей. Вот и дом искомый. Запомнить его проще пареной репы. «Вольво» возле парадной двери. Фотография повторяется наяву. Поглядываю на часы, засекая время. Распахивается парадная дверь, и фотография повторяется в движении — выходит сперва плечистый охранник-шофер, за ним мордатый кент с фотки. Захлопываются дверцы, и «вольво» отваливает. Вот и все. Не все еще, но остальное — элементарно, Ватсон! Номер квартиры я и сам узнаю. Главное, что охраняет его только водитель, а это не охрана.

Мы идем дальше по улице Артема, сворачиваем на перекрестке. Еще сворачиваем куда-то. Затем я ловлю тачку, и летим к родне на Щербакова. Вика, молодец, не болтала под руку. Хорошая девушка. Как мне с ней сегодня спать? Давно я женщин не имел. Даже не знаю — почему? Но сюда я не трахаться приехал. А трахать. Контрольный выстрел в голову! Дикая быль располагает лишь к платонической любви.

Я сижу перед телевизором и листаю журнал «За рулем». Вика болтает с родней в гостиной, а мне удалось свинтить из-за стола, сославшись на то, что не выспался в поезде. На обратном пути мы купили всякой продовольственной всячины и радиоуправляемую модель «джипа» для Василия. Так зовут сына-подростка. Игрушка оказалась не по возрасту, но парень только хмыкнул, занялся ею…

Входит Вика, «невеста», закрывает дверь.

— Надо бы спать ложиться, — бормочу. — Только чур ночью не приставать.

— Как скажете, сударь, — делает реверанс.

Дразняще оголяются загорелые коленки. Фигура у нее… Есть фигура. От такой и бетон растает. У любой женщины койка в башке. Под платьем пистолет провезла, должна понимать, а все одно.

Вика сбрасывает халат. Я отворачиваюсь. Слышу, как за спиной шуршит одеяло. Открываю окно и курю в ночь. «Море, море» — нет моря ни фига. Женщина есть рядом. В море я недавно купался, а вот в женщинах — нет. Давно — нет…

Тушу ночник и сбрасываю джинсы. Помявшись, лезу в койку. Это у меня проблемы, а не у нее. Вика уже спит, отвернувшись к стенке… Вспоминаю зону. Там тоже жил без женщин. Жить без женщин — это проблема. Проблема разрешимая, но невыносимая. Да, зона, большая клетка, в которой замыкают, чтобы сделать домашним, ручным, но откуда выходишь по-настоящему диким…

Во сне Вика поворачивается и забрасывает на меня ногу. Выбираюсь из-под ноги и курю в окно. Полночи маюсь, засыпая под утро.

Встаю разбитый в начале десятого, сразу после того, как хозяева ушли на работу, а сын Василий убежал в школу. С кухни доносится горьковатый запах кофе. Отправляюсь в ванную комнату, где стою под холодным душем до тех пор, пока тело не покрывается пупырышками.

Вика смотрит на меня испытующе. Она женщина — у нее койка в башке.

— Сегодня еще вечером прогуляемся. О’кей?

— О’кей! Все тот мужчина, которого мы видели вчера?

— Какой мужчина? — Я настораживаюсь.

— Возле машины. Возле «вольво».

Наконец она что-то соображает и начинает отнекиваться. Говорит, что не помнит точно марку машины, да и никого не помнит, поскольку на магазины смотрела. И магазина тоже не помнит.

— Правильно, — поддерживаю ее, — если я тебе о чем-то не говорил, значит, и спрашивать об этом не стоит.

Она кивает и переводит разговор на погоду, на цены в «комках», на киевскую родню, на независимость Украины, на фильм «Девять с половиной недель», который я не смотрел и в котором мужчина мажет женщину вареньем. Я отвечаю, что женщины в принципе и без варенья должны быть сладкими. Вика сомневается, говорит, что мне это, похоже, неизвестно. Я шучу в ответ, она смеется. Я смеюсь. Мы уезжаем в город и ходим по магазинам, в которых девушка тратит с килограмм моих денег-фантиков. Мне нравится смотреть, как она покупает вещи, задумывается, цокает языком. Едем домой. Василий гоняет по квартире «джип», говорит, что не маленький, просто интересно ему узнать, как работает модель. Вика прыгает полуголая по квартире в черном белье, о котором она в магазине заявила — такое и должно быть, так учат в книжках, его следует надевать, чтобы распалить холодных мужчин. Я курю на кухне, вспоминая море. Ближе к вечеру приходят хозяева, но мы сбегаем от них якобы в кино. Но кина не будет. Будет прогулка по улице Артема. Гуляем под ручку. Жених и невеста. Жених засекает время — сегодня «вольво» появился чуть позже, но привез-таки борова. Мы проходим по другой стороне, и я не смотрю, стараюсь, чтобы со стороны не было видно, что на самом деле все-таки слежу за домом и тачкой…

На следующее утро я приказываю Вике оставаться дома, а сам отправляюсь в центр. Покупаю газету в киоске, листаю ее на ходу, сворачиваю в нужную дверь на улице Артема.

Сухая прохлада лестницы. На третьем этаже квартира кабана. Огромная площадка, две входные двери всего, стальные, с глазками на уровне лба. Левая дверь — моя. Поднимаюсь выше, прислушиваясь, а чуть позже спускаюсь на улицу. По дороге домой покупаю себе серые брюки и новую куртку, на вокзале, сперва затерявшись в толпе, покупаю билеты в Харьков на вечерний поезд. Дома Вика снова наезжает с черным бельем — велю ей собираться. Она замолкает, собирается. Собираю «Макарова» в ванной и навинчиваю глушитель, засовываю за брючный ремень. Сумки отвозим на вокзал и сдаем в камеру хранения — «приданого» накуплена куча. Свою перекидываю через плечо и веду Вику гулять. Она молчит. Хоть и койка у нее в башке, но мозги тоже есть. Затем отправляю девушку побродить в одиночестве. Она знает, где меня ждать, — договаривались заранее.

Темнеет уже. Опять лоснится асфальт. Так лоснится рожа у кота, когда он сожрет голубя. Секунды, кажется, вообще не идут. Сто раз смотрю на часы — наконец-то пора. Сворачиваю к парадной и тяну на себя тяжелую дверь. Медленно, медленнее секунд поднимаюсь на четвертый этаж и останавливаюсь возле лестничного окна, облокачиваюсь на подоконник. На лестнице пусто всю эту тысячу лет, пока я жду возвращения мордатого. Тормозит «вольво» у тротуара. Смотрю на часы. Всего четыре минуты прошло. Водила доводит мордатого до дверей, открывает, но внутрь не идет. Возвращается и уезжает. Мордатый один в подъезде и топает наверх. Опускаю предохранитель пистолета. Спускаюсь навстречу. Мы встречаемся на лестничной площадке, и, мгновенно вытащив пистолет из-под куртки, втыкаю мордатому ствол в пузо.

— Только не орать, — проговариваю тихо, но внятно. — Убью.

— Да, — тут же соглашается мордатый и неожиданно пукает от страха.

— И не бздеть, — продолжаю я. — Кто дома?

Мордатый не бздит, но заметно зеленеет лицом. Сглатывает слюну, потеет, говорит тихо:

— Жена дома. Я вам все деньги отдам. Ее не трогайте.

— Мне от тебя информация нужна, а не жена.

Подталкиваю его к двери и внимательно смотрю, как он достает ключи. Пока возится с замком, вдавливаю мордатому ствол в позвоночник.

Мы оказываемся в большой квадратной прихожей. Продолжая держать ствол в позвоночнике, левой рукой шарю по стене, зажигаю свет.

— Милый, это ты?! — раздается из недр квартиры.

— Я, дорогая! — отвечает мужик слишком бодро.

Выхватываю из кармана маску и натягиваю. Перчатки неудобно надевать, но и они через мгновение на ладонях. Мордатый косится на меня, и я вижу на его лице неподдельный ужас. Поднимаю ладонь — все нормально, мол, не бзди, то есть не ссы…

Слева комната — веду его туда. Когда заходим, приказываю:

— Жену зови. Скажешь, чтобы она выполняла все, что я ей велю. И без фокусов…

Мужик кашляет, прочищает горло, зовет:

— Дорогая! Можно тебя на минутку?

Эта самая минута и проходит. Жена появляется на пороге, каменеет, но не бздит. Мордатый лопочет, успокаивает ее. Женщина молодая, чуть старше Вики. Слишком жирно будет для мордатого. Это она с мужиком на фотке возле белого «мерседеса».

— Спокойно садитесь на диван.

Женщина делает несколько медленных шагов и садится. Диван итальянский, она почти утопает в нем.

— Ложись лицом на пол, — приказываю мордатому, и тот ложится.

Достаю моточек веревки из кармана и связываю мужику руки, не спуская глаз с его молодой подруги.

— Теперь вы. Лицом в диван. — Она не хочет, приходится приложить некоторые усилия, чтобы связать.

У баб койка в башке, вот и пускай полежит. Чтоб не вопила, засовываю ей в рот полотенце. Маленькое такое, махровое, она с ним в комнату и вошла. Связываю и ноги ей. Когда койка в башке, все можно ожидать. Платье задралось, а под ним ягодица круглая, как земной шар…

Возвращаюсь к мужику.

— Колись теперь. Кого ты так рассердил?

Вдруг за спиной — ломаный звук, на который я оборачиваюсь в полсекунды. Палец уже сдвинул курок на полсантиметра.

Возле занавешенного окна стоит незамеченная мной клетка. В клетке попугай больше курицы топорщит разноцветные перья, дергает клювом.

— Султан, — хрипит мордатый, не поднимая головы. — Попугай.

— Скажи, чтоб заткнулся! — говорю я глупость. — Нет, не об этом базар… Что ты должен был сделать для наркомафии, но не сделал? Я пришел тебя мочить. Но ты симпатичен мне. Я, может, дам тебе перекупить контракт!

Мужик брызжет слюной, хрипит в ответ:

— Знаю, кто вас прислал.

— Ладно. — Развязываю ему руки и приказываю встать.

— Можно жену освободить?

— Еще не решено ничего! Пусть полежит! — Тычу мордатому в живот стволом.

Он вздрагивает и предлагает перейти для разговора в кабинет. Идем. Квартира, конечно… Плевать на квартиру!.. В кабинете ковер на полу с ворсом, наверное, по колено. Мордатый садится за стол, я становлюсь за спиной и приставляю «Макарова» к его затылку. Он открывает ящики и достает бумаги. Показывает адреса фирм в Узбекистане. Показывает несколько адресов в Москве и объясняет что-то скороговоркой. Листает записную книжку, выписывает фамилии и адреса. Всего пяток адресов в разных городах.

— А вот это, — руки у него перестают дрожать, и он пишет, красиво выводя буквы, — это, скорее всего, ваш заказчик. Не сомневаюсь. Когда-то работали по комсомольской, а после по партийной линии.

— Фотографии есть?

— Да, да! Сейчас найду.

Мордатый достает из нижнего ящика фотоальбом. Продолжаю держать ствол у его затылка и прислушиваюсь — что-то там делает его молодица? Тихо.

Мордатый откладывает в сторону с десяток фотографий.

— На групповых фотографиях отметь нужные рожи фломастером, а с обратной стороны подпиши, к каким адресам относятся.

Мордатый отмечает и подписывает. Забираю фотки и засовываю в карман.

— Теперь перейдем к деловой части. Контракт на тебя стоит двадцать тысяч, — говорю мужику и жду реакции на объявленную сумму.

Ноль реакции. Сумма его не пугает.

— Предлагаю двадцать пять! — следует предложение.

Я только усмехаюсь и не произношу ни слова. Кабан мордатый все-таки вспоминает, что разговор идет про его сучью, но все-таки жизнь.

— Удваиваю сумму контракта в свою пользу! — вскрикивает он.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Правильное решение.

Даю ему подойти к книжной полке, с которой мордатый снимает целую обойму книг. На переплетах написано «Лион Фейхтвангер». Ствол у мужика между лопаток, поэтому движения у него аккуратные и ласковые. За Лионом оказывается сейф, вмонтированный в стену. Из сейфа изымается несколько тугих пачек, но через плечо мордатого я вижу, что там еще таких же пачек хоть жопой ешь.

Можно сразу все забрать, но не забираю. Делаю два шага назад, чтобы мордатый смог поставить книги обратно.

— Сорок тысяч долларов. Прошу! — Мог бы и не просить. Забираю.

— Не боишься, что молодая жена обчистит? — задаю ненужный вопрос, но кабан отвечает охотно:

— Она про сейф ничего не знает.

Деньги в моем кармане. Мужик сидит в кресле. На его лице уже улыбка уверенности — только что он выкупил свою жизнь и продал чужие.

— Надеюсь, вы, молодой человек, сделаете все как надо.

— Не сомневайтесь. — Поднимаю пистолет и нажимаю на курок. Мордатый, теперь уже мясо, валится от стола на ковер. В который раз хвалю глушитель — гениальное изобретение человечества! На письменном столе лежит ключ от сейфа. Перекладываю его себе в карман.

Возвращаюсь к его жене, в первую комнату и присаживаюсь на диван с чувством выполненного долга.

— Ты что-нибудь слышала?

Она мычит сквозь полотенце. Приставляю ствол к ее подбородку и прошу не шуметь. Выдергиваю кляп и слышу вдруг ее спокойный голос:

— Что вы со мной сделаете?

— Ничего пока. Мужа у тебя уже нет. Можешь быть довольна.

— Вы убили? — Черт возьми, кажется, она действительно довольна.

— Нет, он споткнулся и неудачно упал. — Она полулежит на диване и смотрит на меня со спокойным интересом. — Если менты с твоей помощью выйдут на меня, то я скажу, что ты заказчица. Понятно?

— Понятно.

— И еще… Слушай внимательно. Ты останешься наследницей имущества. Думаю, знаешь, где спрятаны деньги. Теперь мы двое знаем. По-твоему, это большие деньги, но это крохи для наркомафии. Твой покойник из этих! Если свалишь с ними — тебе крышка! Сразу представляй себя на кладбище. Хоть на Луну лети! А кожу твою станут снимать и скатывать, как ты снимаешь и скатываешь колготки. — Что-то дикое во мне закипает, и я уже не контролирую поток, в котором несусь. — Поняла?

Блеф для того и блеф, чтобы ему верить. Она верит. Облизывает высохшие губы и произносит то, чего я никак не ожидал:

— Трахни меня, парень! Маску сними на хер и трахни — сейчас!

Я еще не успеваю понять смысл ее незатейливых слов. Развязываю веревки, которые на ногах. Платье снова закатывается. Оно закатывается, потому что женщина приподнимает ноги. Под платьем пусто. То есть там голо. Белая незагоревшая полоса, а посреди полосы рыжеватый кустик, в котором… Влажная воронка, осьминог, космическая впадина, озеро в чаще…

— В маске тоже сойдет! — говорю — и действую.

Это танковый ствол, дубинка ментов, жезл Сталина, остров Мадагаскар… Просто лютая случка на крови. Дико топчу ее всем своим восьмидесятипятикилограммовым телом.

— Хочу мужика! Любимый. Убил его, импотента! Любимый!

— Совсем охерела, блядь! — кричу и топчу, топчу ее. — Я же мужа твоего замочил!

— Любимый, спасибо-о-о! — Она завывает, попугай в клетке скрипит: «Доллар, доллар», целюсь в него не глядя. И в тот же миг изливаюсь белком и стоном: — Сука-а… Какая вкусная сука…

Она притягивает мою голову и прокусывает щеку прямо через маску.

Лежу на ней с пистолетом в руке. Хочу убить попугая, но не за что.

— Надо вымыться, — говорит вдова.

— Вымойся, — слезаю, не выпуская оружия.

Конвоирую в душ. Прошу одеться. Каждый сделал свое дело, и теперь говорить не о чем. Одно ясно — у каждой бабы в башке койка… Прикрываю дверь в кабинет. Пусть пока не дергается. Знать — одно, видеть — совсем другое.

Отдышавшись, смотрим друг на друга.

— Когда еще придешь? — раздается вопрос.

— Не скоро, — отвечаю и тут же бью рукояткой пистолета ей в темечко так, чтобы не убить.

Не убиваю, волоку обратно к дивану, отслюниваю пятьсот баксов вдове на жизнь и засовываю в карман платья, снимаю джинсы, надеваю новые брюки, а джинсы пихаю в сумку, снимаю маску и убираю пистолет, предварительно свинтив глушитель… Надо б всем скинуться и поставить памятник изобретателю глушителя!.. Чувствую, как налиты кровью глаза. Такая дикость излишня и опасна. Думал — трахну и успокоюсь, а лишь возбудился. Все новая и новая дикость стучит в висках.

Смотрю в глазок и выхожу на лестничную площадку. Пусто. Мудаки сплошные, а не мафия. А мудак — это не Буревестник, это труп.

«Макаров» сделал свое дело. Он должен уйти. Спускаюсь к Днепру, перед которым лоснится асфальтовое шоссе. Летят машины, а птиц не видно. Черное тело реки шевелится и движется еле заметно. Один писатель сочинил, что редкая птица долетит до середины Днепра. Это глупость. Что может человек сказать о птице?!

Снимаю куртку и засовываю в карман «Макарова». Надеваю новую, а старую вместе с джинсами топлю в Днепре. Догадываюсь все-таки достать из куртки «Макарова» и забросить в воду подальше.

У меня еще полчаса. Ухожу с шоссе и чуть позже торможу тачку, чтобы успеть к памятнику Пушкину вовремя. Ко мне подбегает Вика и смеется.

— Устала отбиваться от нахалов! — говорит, беря меня под руку. — Хожу тут, как уличная девка. — Разглядывает меня с интересом. — Ты какой-то… Нахохлившийся!

Памятник освещают прожекторы — черно-рыжие голова и бакенбарды. Пушкин похож на эфиопского белокрылого погоныша, измазанного мазутом. Саротрура аурези. Типичный мелкий погоныш с относительно коротким клювом, белыми пестринами на спине и светлыми продольными полосами на груди и животе. Голова и зашеек рыжеватые, щеки охристые, на темных крыльях четкая белая перевязь. Зоб у самцов рыжий…

— Бог с ними, с нахалами, — отвечаю я, стараясь быть безмятежным. — Я лично их понимаю. Вид у тебя… — Мне приятно ее рассматривать, ее рост и ноги, ровное лицо и чистые глаза, прямой короткий клюв… то есть нос. — Безобидный птенчик!

Мы бродим по вечернему Киеву и возвращаемся домой. Вика нахваливает мои обновки, говорит, что давно хотела предложить мне сменить куртку, но было неудобно предложить свои услуги. Я ей не верю, но не отвечаю. Ее родня тоже отмечает обновки. Дались им мои тряпки!

У нас поезд ночью. Есть время поужинать и отдохнуть. Только теперь почувствовал тяжелую усталость. Забираюсь в ванну и долго лежу в горячей воде. Протягиваю руку и достаю из куртки фотки, которые мне передал мордатый. Разглядываю, стараясь не намочить. Лиц на фотографиях много, но нужные отмечены, и я стараюсь запомнить их. С ялтинской фотки лыбится немолодой азиат. Судя по одежде и машинам, фотографии сделаны не так давно. Тем лучше.

Ужинаем. Улыбаюсь. Что-то говорю, даже шучу. После ужина Вика отправляется в душ, а я ухожу в комнату, сославшись на усталость. Хозяева кивают согласно, а их сын Василий гоняет по квартире игрушечный «джип».

Курю в окно, а за окном идет ленивый дождь, тянет в комнату холодный сквознячок. Входит Вика. Закрываю окно. Она подходит сзади и обнимает за плечи, уткнувшись носом между моих лопаток. Хорошо, что это женский нос, а не пистолет, думается мне. Поворачиваюсь к ней. Она замотана после душа в широкое полотенце. Ничего я про нее не знаю.

— У тебя парень-то есть? — спрашиваю первое, что приходит на ум.

Она кивает подтверждающе. Не знаю, что делать с руками, кладу ей на плечи.

— Тогда все это неправильно перед твоим парнем. — Мои слова звучат малоубедительно, и я это чувствую. — У нас, можно сказать, служебные отношения.

— Да, босс.

От слова «босс» я начинаю злиться, отстраняю девушку, делаю несколько шагов по комнате, а затем, чтобы не мельтешить, ложусь на кровать. Вика садится в кресло и молчит, уставившись в пол… Чертово полотенце! Насмотрелись фильмов и ходят теперь без штанов! Плечи у нее мягкие и красивые, а икры и лодыжки еще красивее. Нет, лицо и волосы…

Она встает, и полотенце падает на пол. Вика ложится рядом со мной. Мы лежим так бесконечность длиною в пять, наверное, минут.

— Вы все, наверное, такие. Никто не может понять девушку, — раздается шепот возле моего уха.

На кой черт мне всех понимать?! Я с трудом про мордатого понял. А еще азиат впереди и целая его кодла!

— Что с тобой происходит, Вика? — спрашиваю тоже шепотом.

— И парень есть, и нравится мне, — шепчет Вика в ответ сквозь слезы. — Но в нем нет того, что в тебе. И не будет.

У каждой бабы в башке койка!

— Что ты имеешь в виду? — Мне интересно, что она ответит. Но чуть-чуть.

Вика отвечает, что и сама не знает. Вот и побазарили. Она не знает про меня, я не знаю про азиата, про себя мы тоже мало что разумеем. Дурдом, любовь вперемежку с убийствами!

Я раздумываю над этим, недоумевая, и вдруг возвращаюсь в реальность киевской комнаты, в которой обнаруживаю себя в койке с девицей, а у девиц только койка в башке; и у девицы я обнаруживаю на груди свою руку, пальцы медленно движутся, кружат вокруг соска сперва, после скользят на северо-восток в сторону Харькова, там застревают в ложбине пупа, исследуют, поднимаются по холму животика, достигая дремучего плоскогорья… Возвращаюсь обратно. Просто получилось путешествие Колумба. Открыта лишь Куба, а до самой Америки еще плыть и плыть через Мексиканский залив…

17

Прямо с вокзала едем в офис. Там еще нет никого, но у меня есть ключ. В офисе сыро и холодно. Топить только собираются. Вика включает электропечь и варит кофе.

Делаю жадные глотки и смотрю на девушку. После вчерашнего вечера мы и словом не обмолвились. Допиваю кофе, отодвигаю чашку и достаю из сумки пачку «зеленых». Отсчитываю пять тысяч, говорю:

— Вика, это твой гонорар.

Девушка вскидывает удивленно брови, спрашивает:

— А сколько здесь?

— Пять тысяч. Ты их заработала.

— Пять тысяч! Пять тысяч долларов! — Она пододвигается к столу и начинает разглядывать стопку купюр, но пока не касается.

— Представляю, сколько бы ты мне заплатил, если б еще и переспал, — произносит она то, чего я уж никак не ожидал. Хотя что еще ждать от женщины?

— Этого добра и задаром навалом, — бурчу в ответ и предлагаю убрать деньги подальше.

Прошу не болтать о поездке, то есть приказываю. Разрешаю пару дней на работу в офис не ходить.

— А мне на работу ходить интересно, — отказывается Вика.

Постепенно контора оживает. Появляются разные малознакомые мне сотрудники. Приезжает сперва Леха, а затем Андрей. Никто из них не спрашивает про Киев. Хотя они и не знают, где я был, они просто не должны ничего знать для самосохранения.

Я поболтал с Андреем ни о чем, а после попросил его предоставить Вике свободный график. Пусть ей дома компьютер установят, если так необходимо.

— Да, босс! — принимает мое предложение Андрюха.

Леха в отъезде несколько дней. Система сообщения у нас теперь доисторическая. Мы решили не пользоваться телефонами, факсами, электронной почтой, почтой обычной. Просто Леха будет ездить в Джанкой и передавать информацию в устном виде. Для этого надо Лехе сильно доверять. Я — доверяю. Анвер — тоже.

Пока посыльный отсутствовал, я валялся дома под торшером, смотрел телевизор и листал книжки.

Бодигард появился, как всегда, на грани рассвета. Пока пили кофе на кухне, Леха рассказывал про крымские дела. Затем вспомнил Лику.

— Я ее видел, босс. Она разговаривала со мной нормально. А после заплакала.

И тут я вздрагиваю. Киев и Крым. Лика и вдова. Вика и Лика. Но главное — последнее время, особенно в Киеве, я совсем не вспоминал эту девушку. Далась мне эта койка в башке! Кто-то обо мне еще плачет! Становится стыдно.

У Лехи в руке маленькая фотка. Он протягивает ее и проговаривает:

— Босс, я для вас у Анвера выпросил. Не знаю — правильно сделал или нет?

Я беру фотографию. Маленькая фотка для паспорта. С нее смотрит Лика, и лицо у нее грустное, напряженное, будто бы она снималась не для паспорта, а на моих похоронах.

— Спасибо. — Убираю фотку подальше и обращаюсь к Лехе сухо: — Хватит лирики. Давай говорить о делах.

— Да, босс. — Леха достает из-за пазухи пакет и протягивает. — На словах опять не получилось. Анвер извиняется.

Леха уходит, я распечатываю пакет, в котором обнаруживаю опять же фотографии и листки бумаги с адресами и инструкциями. Ага! Одну рожу я уже видел раньше. Ее покойник из Киева, который перед тем был мордатым, обвел на фотографии. Значит, Ялта. Снова Крым. Из инструкции узнаю адрес, по которому я могу остановиться в Ялте, сославшись на Анвера. На фотографии со знакомой рожей написан адрес, и я сверяю его с адресом, полученным у мордатого покойника с улицы Артема. Адрес тот же.

Подготовка к поездке занимает несколько дней, и эти дня я трачу на отдых. На отдых и на мысли. Вспоминаю все детали, все ошибки, совершенные на улице Артема. Как говаривал Наполеон — армия может обучать новобранцев на марше. Но я им стану без ошибок, а с ошибками стану покойником. Таким же, как мордатый кабан.

Иногда я достаю маленькую фотку и смотрю на печальную Лику. У меня перед девушкой есть обязательства, пусть она считает меня мертвым. Иначе зачем весь этот сыр-бор! Если уцелею в этой бойне, то, может, окажусь живым и любимым для Лики.

Первым я отправляю в Крым Леху. Он меня будет ждать в Симферополе. Вика тоже согласилась ехать. Теперь она мой тайник для оружия.

Как написано в энциклопедии, Крым — это сухие субтропики. В Симферополе действительно сухо и светит солнце. Поездка на поезде прошла без эксцессов, и поэтому на платформу выходим с Викой бодро и в обнимку, словно новобрачные. Леха ждет нас на площади в условленном месте, и мы садимся к нему в машину без излишних приветствий, стараясь, чтобы со стороны это выглядело так, будто парочка частника наняла.

Леха выруливает в улицу поглуше и останавливается. В пути Вика повозилась с платьем и вытащила из-под него пояс с пистолетом. Бодигард мой открывает багажник и прячет оружие в один из тайников. Далее Леха рулит в сторону аэропорта, где мы сажаем Вику на самолет до Харькова, а сами уходим на Ялту. Леха насмотрелся гонок по «Формуле-1», так что не до разговоров.

Леха — крымчанин. Находит нужный нам в Ялте дом в два тычка. Прошу его покружить по микрорайону. После останавливаемся чуть в стороне. Леха достает бутерброды из пакета и пару бутылок пепси.

— Мы здесь останавливаться не будем, — говорю я и тянусь за бутербродами.

— Почему, босс? — удивляется бодигард.

— Предчувствие нехорошее. Как-то не так дом стоит. Похоже на мышеловку.

— Как скажете, босс.

— Поехали к морю. Найди место попустынней.

Сразу же за городом Леха находит дикий пляж, и мы подъезжаем к самой кромке.

Солнце уже опустилось в воду по грудь. По поверхности от него разлилась кровь. Редкие ленивые волны мягким шорохом ласкаются с прибрежной галькой. Все птицы улетели на хер. От людей Крым опустел уже, и никто не болтается возле моря, никто не трахается под магнолиями, нет никого на пляже.

Опять у меня «Макаров» и шесть полных обойм к нему. Длинный и тонкий глушитель, такие мне нравятся. С таким глушителем удобно прицеливаться. Оружия всякого теперь у нас в Харькове навалом. Можно использовать и выбрасывать. Использовать и выбрасывать. Но я привыкаю к оружию, как к хорошему человеку, и мне жалко с ним расставаться…

Леха развалился на гальке и глядит в море.

— Делать надо все быстро, — говорю ему. — Город теперь пустой, и нам тут торчать не надо.

— Да, босс! — Леха вскакивает и начинает возиться с машиной. Он навинчивает «левые» номера, проверяет двигатель.

Предлагаю взять и ему «макара». Выдаю Лехе гранату, а другую беру себе.

Солнце утонуло, и стало совсем темно. Леха зажигает фары, и мы сваливаем с пляжа. Заказанный адрес почти рядом. На полутемной улице бодигард останавливается, и я, натянув маску, выпрыгиваю в темноту, велев ему вернуться на это же место через десять минут.

Заборы я уже тысячу раз перепрыгивал. Перепрыгиваю. Собак я уже тысячу замочил. Мочу собаку с одного выстрела. Глушитель! Глушитель — друг человека! Перебегаю через узкий дворик к дому и дергаю дверь. Дверь заперта. Всего лишь спускаю курок — и можно входить. Звук, понятно, есть, но никогда не подумаешь, что стреляли. Хрустнуло что-то, то ли половица, то ли дерево… Меняю обойму на новую. Пусть только два патрона истратил, но именно их может не хватить!

На цыпочках, будто балерина, пробегаю по коридору. Темно здесь. С улицы видел свет на втором этаже. Но все равно осматриваю комнаты, — обнаруживая в одной из них девицу, спящую под пледом, а в другой ребенка в люльке.

Вот и лестница — делаю шаги наверх. Опять все наверху! Не романтика мести, а просто мочилово на конвейере! Делаю шаги на цыпочках. Доски подогнаны умело, и ничто не скрипит под подошвами… Останавливаюсь возле двери и слушаю, заглядываю в щель неплотно закрытой двери. Двое мужиков сидят за столом. Еще мерзавцы, а не мясо. Лицом ко мне сидит хрен с фотографии. Держит в руках рюмку с коньяком. Тот красно-желто переливается в свете настольной лампы. Дам ему выпить. Мужик выпивает и крякает. Я вваливаюсь в дверь и нажимаю на курок. Пистолет крякает тоже. Во лбу у мужика дыра теперь. С дырой падает назад, превращаясь в падении из мужика в мясо-кости. Это его лицо было помечено на фотографии. Второй же и подумать не успел. Я тоже не успел. Просто вмазал ему рукояткой пистолета, попав по глазной кости. Вас еще не заказывали, мистер! Мистер валится на пол, живой пока. Смотрю на заказанного — ему контрольный выстрел не требуется. Выгребаю из кармана пиджака документы и не измазываюсь. На полу перед креслом лежит дипломат. Забираю его. Достаю и у того, которого оглушил, документы и вкладываю ему в ладонь «Макарова» Не знаю зачем. Так захотелось…

Ступаю вниз без оружия и уже сожалею, что оставил. Есть, правда, граната, и ею можно подорвать себя с ротой фашистов, только где их взять… Но тихо внизу — спят девица и дитя. Спите. Вы не виноваты. И я не виноват. Кто виноват — до тех я еще доберусь. Теперь бы до Лехи добраться!

Спрыгиваю с забора и бегу к тому месту, где должен ждать Леха. Он ждет. Мы уезжаем к морю, которое все так же играет с камнями. Петтинг хренов!

Бросаю в море гранату.

— Свинти номера и выброси в воду! — приказываю бодигарду, и тот начинает свинчивать без вопросов. — Оружие тоже в воду, Леха!

— Да, босс.

Забираюсь обратно в машину и просматриваю паспорта. Запоминаю то, что запоминается. Достаю из дипломата бумаги и просматриваю их — ничего интересного нет. Отдаю Лехе и велю уничтожить. Парень топит номера, оружие и сжигает бумаги. В дипломат он напихивает камней и тоже топит. Вспоминаю про маску и топлю ее тоже, натянув на камень.

— Теперь мы чистые, Леха. Гони со страшной силой, только не убей. За пару часов надо уйти как можно дальше!

— Да, босс, — отвечает Леха и гонит два часа на грани гибели.

Трасса касается краем Джанкоя. Завернуть бы туда и обнять Лику, воскреснуть, покаяться. Проклятая жизнь. Леха даже слова не сказал. Да и о чем говорить. В Мелитополе мы прощаемся, поскольку он должен все-таки вернуться и побазарить с Анвером, а мне пора возвращаться в Харьков.

— Ты не зарывайся, Андрюха, покупай «девятку» для начала, — говорю я в трубку.

Парень неохотно, но соглашается на «девятку». Я вешаю трубку и возвращаюсь на диван. Целыми днями валяюсь на диване, потому что делать мне нечего. «Пиф-паф, оё-ёй» продолжится после того, когда прибудут инструкции от Анвера. Я даже на улицу не выхожу. Что мне делать на ней? Торговать хлебалом под дождем? Хотя сегодня дождя и нет — сухо. Ноябрь на носу. Птицы клиньями улетают в Африку, но над Харьковом их не видно. Все-таки большой и вонючий городище.

Ближе к вечеру звонит Вика и просит погулять с ней, но гулять мне не хочется.

— Пойдем в варьете? — предлагаю.

— Конечно, да, — соглашается девушка. — Вот чего не ожидала!

Встречаю ее возле офиса, и мы едем на тачке. В увеселительные заведения в Харькове я еще не ходил, но водила знает адрес.

Варьете какое-то поддельное оказывается. Дом культуры перекрасили под буржуйские забавы, хотя я и не разбираюсь в них. Но так и кажется, что на стене сейчас из-под золота выступит профиль Карла Маркса. Нельзя рассуждать так! Если не все мне нравится в жизни, так это мои проблемы. Сама жизнь тут ни при чем. Стараясь полюбить Дом-культуры-варьете, выбираю столик в углу, и мы с Викой садимся. «Тепло, уютно, культурно», — внушаю себе. Внушив, начинаю разглядывать Вику — какая красивая у нее блузка, кремовая. Какие формы тела под блузкой и плечи… Что там еще — локти, запястья, на запястьях браслеты и цепочки. Пальцы она сжимает… Я старый солдат и не знаю слов…

— Вика, — говорю я, — мы давно не виделись. Мне кажется, у тебя проблемы.

Она молчит пока. На низкую сценку выбегает женщина без штанов, но во фраке и с тросточкой. Начинает махать ногами и выкаблучиваться. «Тепло, уютно, красиво», — повторяю про себя.

Нам приносят шампанское и наливают в фужеры с поклоном. Вика делает глоток и говорит:

— Дурак он, идиот, садист.

— Подожди-ка! — останавливаю ее. — О ком речь?

— Да парень мой! Зашла к нему на днях, а он дома один оказался. Что-то там выпили для разговора. Вино сухое. По глотку всего!.. — Вика криво усмехается и договаривает, морщась от неприятных воспоминаний: — Он меня чуть не изнасиловал. Сперва по лицу ударил, затем в живот. Повалил на пол и платье порвал. Я ему лицо поцарапала и как-то убежала. Прямо в разорванном платье домой явилась. У него и плащ, и сумочка остались. В сумочке триста долларов… Я ему звонила, а он только усмехается, говорит — приезжай, забирай.

Кровь ударила мне в лицо.

— Хорошо, — бормочу Вике в ответ. — Сейчас поедем и заберем.

— Нет. — Девушка смотрит на меня испуганно. — Я не для этого говорила. Андрей заберет.

— Ты же мой напарник. Можно сказать, моя девушка.

— Я бы так сказала с удовольствием.

На сцене девица сняла и фрак, даже тросточку выбросила. Ничего на ней нет, только туфли — ими она продолжает выкаблучивать.

Я кидаю деньги на столик — всего-то полкило «фантиков», — и мы уходим.

Швейцар подгоняет такси, и скоро мы уже подъезжаем к дому молодого мудилы. По дороге Вика сказала, что парень живет с отцом, который часто отсутствует, поскольку дежурит по ночам на работе… Я прошу таксиста завернуть за угол и подождать, пока я заберу вещи; снимали, мол, здесь квартиру, теперь другую нашли, дешевле. Вике велю остаться в машине и ждать.

Вхожу во двор. Обычная всероссийская «хрущоба». Нахожу на парадной номер нужной квартиры и поднимаюсь на последний этаж. На лестничных площадках стоят баки с надписями: «Мусор». Звоню в дверь несколько раз. Плевать я хотел на поздний час.

— Кто? — спрашивают из-за двери угрюмо.

— Дед Пихто! — отвечаю резко и называю имя парня; его мне Вика сказала в тачке: — Позовите Анатолия!

— Пошел ты! — ругается голос.

— Гражданин Гулеватый, милиция! Открывайте! На вашего сына заведено уголовное дело! — проговариваю командным голосом так, чтобы достать.

Щелкают замки. Вижу, что цепочки нет. Бью ногой по двери так, что мужик отлетает в коридор. Папа хренов! Папа насильника моего напарника!.. Делаю шаг и захлопываю дверь. Папа хренов приподнимается и говорит:

— Блядь какая…

Слегка гашу его пяткой, чтобы поспал. Папа падает назад. Тут приоткрывается дверь комнаты и быстро захлопывается. Но я недаром на Моховую к Илларионову ходил. «Мая-гири» — и двери нет. Еще три шага всего. В комнате на диване сидит парень. В глазах и признаков огня нет. Готов, паршивец. Бью его ладонью по мордам. Кулака он покуда не заслужил, говнюк!

— Где вещи?! — спрашиваю, словно расстреливаю.

— На кресле. Плащ и сумочка, — скулит гондон драный.

Кошусь на кресло — одежда там. Снизу пыром вмазываю ногой по челюсти гондону драному. Откидывается назад и хрюкает, мерзавец. Волоку в комнату папу хренова. Тот очухивается, открывает глаза. Наклоняюсь к его волосатому уху и стараюсь объяснить:

— Это не ограбление, мужик. Просто твой выблядок пытался изнасиловать мою сестру. Я пришел вернуть долг и забрать вещи!

— Я понял, — наконец-то папа понимает.

— Если станешь опротестовывать мои действия в милиции, то ты труп. Оба вы трупы.

— Я понял, — еще раз понимает хренов папа.

— Вот и отлично. — Забираю вещи и возвращаюсь к машине.

Дикая птица еще вздрагивает во мне — дергает крыльями, скребет когтями, крутит клювастой костистой головой.

— Все нормально, малыш! — Сажусь в тачку и отдаю Вике вещи.

Отвожу Вику домой и возвращаюсь к себе. Завариваю чай, не думая ни о чем. Чайник свистит, звонит кто-то в дверь. Это является Леха, он только что прибыл из Крыма, и ему есть что сказать.

— Босс, Анвер от скорости ваших действий просто выпадает! Если так дела и дальше пойдут, то он сам скоро станет наркокоролем! Это Анвер так пошутил, босс.

— Что привез?

— Вот, босс, пакет.

Беру пакет и качаю головой:

— Слабо у нас, конечно, с конспирацией.

— Нормально, — не соглашается бодигард. — Моих тайников не найдешь без автогена.

— Ну, ну… Это тебе так кажется. — Я собираюсь открыть пакет, но не делаю этого. — Как там Лика поживает?

Леха мотает головой неопределенно:

— Видел ее мельком и не разговаривал. Внешне не изменилась. А так, босс, не знаю.

— Ладно, — ставлю пока на лирике точку и вскрываю анверовское послание.

Опять фотография и адреса офисов, квартир. На этот раз Россия, родина моя.

— Когда едем, босс? — спрашивает Леха, и я его успокаиваю:

— Скоро, парень, скоро.

Я сверяю новые адреса с теми, которые получил в Киеве. Ни один не дублируется. Да, развелось мафиози. Черт ногу сломит! Получается, я должен сперва убрать всех конкурентов тех, кто за мной охотится, усилить их таким образом, а уж после и их грохнуть. Постараться… Хитроумно несколько. Ну да ладно… Очередь за Краснодарским краем.

— Отправишься обратно в Джанкой, — приказываю Лехе и отдаю ему несколько своих фотографий. — Это для водительских прав. Скажешь Анверу, что через два дня у меня должны появиться права. И не левые, а настоящие.

— Есть, босс. — Леха забирает фотки.

— И еще… Сообщи Анверу следующее: если есть еще заказы на российской стороне, то пусть пришлет все сразу. Лучше все это делать сразу, без особых пауз. Чтобы акции не связывали с какой-то одной группой. Делать надо все быстро и почти одновременно в разных местах.

— Понял, босс!

Леха моется, ложится спать и утром уезжает обратно. Ему не позавидуешь.

Пока Леха отсутствует, у меня появляется время поразмышлять. Лежу на полюбившемся диване и думаю… Похоже, что разборка идет между бывшими друзьями. Все они в прошлом работали в партийном аппарате. Теперь не поделили что-то. В Киеве у меня постарались перекупить контракт, выдав адреса, среди которых находился и ялтинский адрес. Но киевский кабан уже стал мясом, когда пришел заказ на Ялту… Киевский думал на ялтинского, а получается кто-то третий… В краснодарском же заказе две цели. На одной из фотографий молодой парень и сочинский адрес на обороте. На другой — краснодарский адрес. Рожа на фотке сродни мордатому с улицы Артема. Соратники, наверное, по партии. С молодым из Сочи отдельный разговор. Мордатый-2 — судя по информации, президент правления одного из городских банков. «Золото партии», выходит, а Мордатый-2 на нем сидит. Слишком засиделся. У банкира охраны должно быть до фига. Но у любого человека есть слабые места. Не везде охрану поставишь. Сидит, например, человек на горшке… Или на телку залез… Много слабых мест. Дом — это семейный очаг, а не база спецназа. Мордатому-2 на вид лет шестьдесят, плюс-минус. Значит, дети выросли и живут отдельно… Надо брать краснодарского банкира и потрясти его сперва, всю информацию вытянуть, чтобы понять, на кого я пру. А может, и не стоит всего знать, а то узнаешь и ужаснешься… Мордатый-1 дал мне несколько адресов — есть там Москва и Узбекистан. Есть такое подозрение, что именно Москвы и Узбекистана в последующих заказах не окажется. А значит… значит, верхушку я нащупал уже. Могу и ошибаться. Но если я вижу теперь ночью, то днем увижу и подавно… После Киева и Ялты я как-то стал забывать мотивы моих действий, а следует помнить, поскольку они таковы: меня ищут, целые кодлы идут по следу в поисках кокаина и того, кто грохнул «барыгу» в Симферополе. Может быть, они подозревают Анвера? Вряд ли. Я инсценировал собственную смерть, но после акций в Киеве и Ялте могут искать просто киллера те, кто заказаны… Инстинкт самосохранения. И у меня тоже инстинкт есть… Гадать не надо… Надо быстро и в лоб. Но сперва — информация. Информация — это самое дорогое в конце двадцатого столетия. Информация — это жизнь. Или смерть… Быстро и в лоб.

Хочется в Питер. Как он там — мой северный и гнилой город? В питерской гнилости тоже есть свои плюсы. Больше ценишь теплые летние недели или ясные зимние полдни, хрустальные небеса. Но самое удивительное, когда весной из Ладоги идет лед. Бывает уже жарко, и народ толпится на мостах и набережных. Можно стоять в рубашках и смотреть на Неву, по которой тащатся ледяные горы. И птицы путешествуют на льдинах. Дикая природа устраивает свою первомайскую демонстрацию. Ей по фигу! Она дика и при красных, и при белых…

Два дня играю в компьютерные игры. Думать уже не о чем, а время осталось. Вика, вижу, хочет поговорить со мной, но как-то не получается. Много посторонних. Кто-то приходит и уходит. Дела у фирмы идут. Едут. Летят. Прибегал Леха. Вытащил на улицу смотреть тачку, новую «девятку».

— Босс, знаете, как называется цвет?

— Нет, Леха. Зеленый?

— Какой зеленый?! Цвет теперь называется «валюта»!

— Хорошо, что не «главленпромстройбуммашзаг».

Леха юмора не понимает и отваливает. Столько новых слов вокруг, даже цвета называются по-другому. Красный цвет тоже можно переименовать в «кровянку», а голубой цвет — в «гомик»…

Но «валюта» зарабатывается непросто. Парни мотаются с грузами, нащупали коньячную тропу и перепродают в Москву крымский коньяк какого-то особого, элитного сорта.

С местным рэкетом через Анвера все вопросы улажены, хотя всегда наехать могут. Пусть попробуют, замучаются пыль глотать. В свободное от основной, так сказать, работы время я на местных авторитетов все данные собрал. На авторитетов и их ближайших подручных. С их допотопной гангстерской системой всех можно перехлопать за день. Когда опережаешь противника хотя бы на полшага, то и остаешься жив. Нужно быстро и в лоб… Местные разъезжают по городу важные, шевелят животами, и иногда хочется сотворить с ними что-нибудь этакое для разминки. Но не стоит. Себе дороже. Новые начнут территории делить, начнется между ними грызня.

Где столько патронов взять, чтобы со всеми разобраться? Пусть живут и думают, будто крутые…

Купил себе новый телевизор и видик к нему с кучей кассет. Смотрю вечером боевики. Дерьмо ужасное, американское. Машины носятся, взрываются, все кувыркаются, стреляют люто. Иногда кто-нибудь кого-нибудь трахает. Если много стрельбы, то всего один трах посреди фильма. Если стрельбы поменьше, то два траха. Такого в жизни не бывает. Это я не про трахи, а про стрельбу. За океаном, видимо, другие критерии добра и зла. Другие понятия. Им бы наших мальчиков для разгона. Из бывшего Союза в Штаты народа уже поднавалило, — говорят, шорох начинают наводить…

Ван Дамм успел сломать пять челюстей, когда в дверь позвонили. Беру газовый «вальтер», прислоняюсь к дверному косяку и спрашиваю:

— Кто там?

Думаю — Андрей заехал, но оказывается — Вика. Она стоит в дверном проеме. Плащ промок от дождя и волосы — тоже.

— Заходи, — предлагаю. — Какие проблемы, малыш? — спрашиваю, когда она заходит и снимает плащ.

— Все нормально, босс.

Она входит в комнату и спотыкается на ровном месте. Бог мой, она же пьяна! Кокаин, наган и пьяная женщина — классический набор. Лучший способ стать мясом… Вика почти падает в кресло и сидит молча, старается улыбаться.

Сажусь напротив и спрашиваю с удивлением:

— Где ты, милая, так уработалась?

Она старается связно объяснить, но не очень-то получается. Одно ясно — она сама с собой напилась дома.

— Дай я за тобой поухаживаю. Пьянство — тяжелая работа. — Помогаю ей снять сапожки и отношу их в прихожую.

Вика продолжает объяснять причины. Что ее слушать! Причины у всех в таких случаях разные. Только одни и те же.

— Пойдем-ка в ванную. Лицо сполоснем.

— Я под дождем вымылась.

Веду ее в ванную и включаю воду. Пробую воду и мою девушке лицо. Хорошо, что она не красилась сегодня. Вика пытается сопротивляться и чуть не падает в ванну. Платье, и так короткое, задирается. Под колготками ажурные трусики. Географический атлас попки. Держу ее за плечи.

— Я сейчас тебя в холодильник запру и оставлю там на ночь!

— Куда?! — От моего заявления девушка приходит в себя, и даже взгляд становится осмысленным.

— В холодильник! — Хочется смеяться, но я делаю себя злым и собранным. Кокаин, наган и пьяная женщина… Рано мне еще превращаться в мясо.

Вика смотрит прямо, задумывается и соглашается:

— Я знаю. Ты можешь. Можешь и в холодильник. Дикий ты.

— Да, я дикий, — киваю. — Если не разденешься и не встанешь под душ, то путевка на льдину тебе обеспечена.

— Дикий. Беркут какой-то. Посмотри на свое лицо.

Я машинально кошусь в настенное зеркало, но никакого беркута не вижу.

— Тогда выйди. Я согласна.

Выхожу и останавливаюсь возле дверей ванной. Слушаю, как Вика бормочет бессвязно о жестокости мужчин, об идиотизме использования холодильника в воспитательных целях… Сперва шуршит снимаемая одежда, затем раздается звук падающей воды. Иду на кухню и завариваю чай покрепче. Минут через десять раздается из ванной более осмысленная реплика:

— А халат есть в доме?

— Женского нет. Мой возьми.

Шуршит полотенце, и наконец на кухне появляется мой напарник, похожий на гнома из мультфильма про Белоснежку. Халат ей велик, и его края метут пол.

— Выпей чаю. Я заварил крепкий.

Она садится за стол и делает несколько глотков, а я тем временем приготавливаю бутерброды. Она и бутерброды съедает молча. Вику начинает поколачивать, и это нормально — нормальное похмелье. Веду ее в комнату и без комментариев укладываю в постель. Она и не отказывается. Так после душа ничего и не сказала. Только сбрасывает халат и, сверкнув географическим атласом круглых ягодиц, ныряет под одеяло.

— Дома, наверное, будут волноваться? — спрашиваю.

— Не должны, — еле слышно отвечает Вика из-под одеяла. — Я записку оставила, что поехала к тебе.

— Ко мне — это к кому?

— Родители знают, что мы вместе в фирме работаем.

Фирма «Мочилово», мелькает мысль, хорошая работа.

— Может, ты сказала, что замуж вышла?

— Не сказала.

— Теперь я вижу, что и такое можешь заявить. — Все это мне не нравится совсем. — Ладно. Спи.

Ухожу в гостиную и продолжаю смотреть, как Ван Дамм ломает челюсти плохим мужчинам. Хорошо быть Ван Даммом. Чужая жизнь всегда краше. А Ван Дамм, возможно, свою жизнь проклинает… Каратэка продолжает махать ногами и руками без устали, а я вот устал. Глаза слипаются. Если умереть, то в бою. Но если спать, то в своей кровати. Бреду в спальню, надеясь притулиться с краю. Устраиваюсь. Стараюсь заснуть. Но не могу. Рядом девушка, а пахнет пивной какой-то. Встаю и возвращаюсь в гостиную. Валюсь на диван и укрываюсь пледом. Во сне оказываюсь в Питере. Мне восемнадцать лет, и Нина любит меня, так сильно любит меня, что говорит — любимый мой!

Открываю глаза и вдыхаю горький турецкий запах. Если пить кофе с утра до вечера, то станешь кофейным наркоманом. Но это пока не страшно. Страшнее иметь напарника, склонного к непредсказуемому поведению. Женщины и так непредсказуемы. Если Вика напивается, то ее брать с собой нельзя. Проболтается, и пойдут слухи. После слухов прилетят пули и сделают мясо. Могут и бомбы прилететь — будет не мясо даже, а фарш.

Завтракаем молча. Вика виновато смотрит исподлобья.

— Ладно, кайся, — не выдерживаю ее взглядов.

Вика облизывает губы и говорит:

— Первый раз в жизни напилась. Этого больше не повторится. Так противно. Могу встать в угол.

Шутки в сторону. Говорю девице жестко все, что думаю. А думаю я о том, что все мясо в перспективе. Следовательно, трезвость — жесткое требование. Необходимость. А не моя прихоть. Понимает или нет — Вика сидит, словно мышка, слушает.

— Все, босс, — проговаривает. — Проехали. Больше таких остановок не будет.

Хочется верить. Она мне нужна, и я верю ей.

Вика собирается на работу, и я предлагаю ей вечером куда-нибудь сходить.

— Московский балет приехал, — обрадованно соглашается она. — Хватит всяких варьете и алкогольных напитков. Начинаем развиваться, босс!

— Ладно. Я билеты достану, — обещаю и закрываю за ней дверь.

Достаю билеты и надеваю костюм. Для того и пауза в работе, чтобы подумать и в красивые места походить. Забираю Вику с работы и везу в театр. Это не варьете, но и здесь машут ногами. Без похабщины, правда, и под хорошую музыку — много скрипок, и кларнеты с литаврами дают прикурить. Публика чистая, бандитских рож почти не видно. Беспредельщики в балет не ходят. Интересно, а я-то сам беспредельщик или нет? Хочется верить, что нет. Хотя неизвестно, как дальше жизнь сложится… Мне нравится, что рядом со мной Вика, — на нее заглядываются.

После балета идем в ресторан «Интуриста» и заказываем ужин. Там тоже музыка приличная, но братвы побольше, чем в театре. Вика говорит, что любит песни Игоря Корнелюка. Я плачу оркестру «фантики», и они поют… Вспоминаю вдруг Лику. И вспомнить не могу, отдельные черты никак не складываются в картину лица. Так и надо, наверное. Жаль только, если Лика станет помнить меня…

Таксист получил двести грамм «фантиков» и ждет возле ресторана. Помогаю Вике надеть плащ и говорю, что довезу до дому, но она просит забрать к себе.

— Мы ведь напарники, босс. Между нами ведь ничего… Да и стыдно ехать домой после вчерашнего. Я еще не очухалась по-настоящему.

Слаб человек. Поэтому соглашаюсь. Едем ко мне и пьем чай. После Вика отправляется в постель, а я еще смотрю фильм про Ван Дамма. Другой фильм. Теперь он в другом костюме и девушка у него другая. Только челюсти врагам крошит по-прежнему. Дурдом, а не кино.

Выключаю видик и ложусь на диван. Но я же не в полевых условиях, чтобы спать вторую ночь в одежде. Снимаю костюм и иду в спальню. Вика спит будто, свернувшись калачиком. Стараясь не потревожить ее, забираюсь под одеяло. Все-таки я себя обманываю. Себя-то обманывать зачем? Нежный запах духов и юного тела. Но лежу и не шевелюсь. Так тоже хорошо, потому что хорошо все, что впереди… Такая жизнь. В ней все или впереди, или позади… Только настиг, а уже позади… Сон начинается. Сон…

Сперва во сне ничего не происходит, просто сухая пустыня до горизонта и лишь миражи над песками, в которых мерещатся оазисы, толпы людей в оазисах и тачки, верблюды и небоскребы, Игорь Корнелюк скачет, худой, словно Майкл Джексон. После пустыня отступает, и я становлюсь частью миража. Приятно. Приятно так, что просыпаюсь. Готов «вальтера» вытащить из-под подушки. Но ствол уже в другом месте и готов стрелять. Вспоминаю Вику в кровати, а вот и она — перебирает пальцами мой пистолет, заряжает… Ложись после этого с напарником в койку. У всех у нас только койка в башке… Язык у нее щекотный, а рот — влажный. Ведь это оазис, а не пустыня… Свет только слегка пробивается сквозь занавески. Я и во тьме вижу хорошо. Одеяло убежало, улетела простыня. Весь я ухожу туда, к ней в рот, взрываюсь во рту скользким пламенем. Весь я втекаю в нее и чуть-чуть умираю… А подушка, как лягушка, ускакала от меня… Чуть-чуть умираю, ненадолго. Давно не было женщин. Киев — не в счет. Это получилась не женщина, а пощада… Нахожу подушку в ногах. Девушку вверх — подушку вниз. Вяжем узлы, словно матросы… Потом она меня опять заглатывает, как удав кролика… Потом. Не знаю. Потом одна извилина в башке. Сон после коллективный — четыре ноги, руки, две головы. Потому что кровать одна… Во сне же жуть пустынная — Игорь Корнелюк и Майкл Джексон…

18

Лехе я дал вторые ключи от квартиры на Сумской — и зря.

Слышу сквозь сон, как щелкает входной замок, и бодрые Лехины шаги затопали в прихожей. Это понимает одна часть сознания, а вторая заставляет выкарабкаться из Вики, руки начинают шарить в поисках оружия.

— Босс, это я! Не пристрелите ненароком! — Леха открывает дверь и замирает. Бодигард ожидал увидеть собранного босса, а увидел женские сиськи сперва, полуразвинченного начальника без трусов.

— Стучаться надо. — Стараюсь казаться суровым, но мне стыдно.

Выковыриваю из-под жопы подушку и прикрываю ею Викины железы. Подбираю с пола трусы и начинаю скакать, надевая.

— Выйди ты, ё-моё, из комнаты!

— Да, босс. — Леха выходит.

Вика открывает глаза и протягивает ко мне руки.

— Подожди, — отмахиваюсь от девушки и, накинув халат, выхожу к бодигарду.

Тот хочет что-то спросить, но я поднимаю руку, словно древнеримский полководец, настаиваю:

— Это к нашей теме не относится. Говорить об увиденном не надо, — давай о деле.

Леха заметно обиделся. Черт с ним! У нас не общество скопцов все-таки. Сам небось топчет девок в Джанкое каждую поездку. Ставит их на берегу головой к закату… Леха от обиды даже забыл, с чего хотел начать.

— Права привез? — помогаю ему вопросом.

— Да-да, — оживает парень и начинает рыться по карманам, достает «корочки» и протягивает мне.

Беру и открываю. Фотка моя. Заголовок по-французски, как и положено. Могу ездить теперь хоть по Парижу, хоть по Копенгагену. Могу и по Мелитополю. Все могу.

Леха протягивает еще и конверт, после подливает в чашку вчерашнего чая и замолкает. Я тоже наливаю себе вчерашнего. Даже позавчерашнего, если точно вспомнить. Это позавчера Вика налопалась и я ее чаем отпаивал. Леха смотрит в сторону. Я выдерживаю паузу и спрашиваю:

— Ты что, парень, меня мужчиной не считаешь?

Леха вздрагивает от неожиданного вопроса и мотает головой:

— Как можно, босс!

— Может, я педик, по-твоему? Педиков теперь каждый день по телевизору показывают. Умнее они, говорят, и тоньше.

— Перестаньте, босс, гадости мне говорить!

— Тогда что ж ты, засранец, на меня волком смотришь?! — почти кричу ему в лицо, и бодигард быстро отвечает, словно отчитывается:

— Не ожидал увидеть Вику. Думал, вы с Ликой. Вы ведь никогда раньше…

— Лике лучше меня забыть. Мне — тоже. Раньше не делал, потому что занят был. Понял?

— Понял.

— Спать будешь?

Леха косится на стену и отказывается. Говорит, что спал перед дорогой, что ему в офис надо пораньше. Андрюха его, мол, дожидается… Отваливает, короче. Я его и не задерживаю.

Возвращаюсь в спальню — Вика заснула снова. Не стану будить ее. Нечего ей каждый день в контору бегать. Не снимая халата, ложусь рядом и распечатываю послание от Анвера. Опять в нем фотография. На фотке капитан милиции. Смотрит мент хмуро, а живет — живет он в городе Славянске, опять же Краснодарский край. Интересно, до генералов я доберусь или нет?.. Капитан — это хорошо. Помню, на зоне был капитан Горюхин, он меня на «дальняк» и укатал. Сперва несколько раз в шизо отправлял на десять суток; после, когда я мужика за хамство уделал, в Сибирь отправил. Поэтому мне эта анверовская фотография по душе… Да, география у меня нынче обширная. В правах написано, будто бы получил я их в Херсоне. Посмотреть бы — что за городок?..

Вика рядом зашевелилась. Обнимает меня, а я ее целую машинально в темечко. Но вот ее руки в моем халате, а мои — на ее спине. Сухая спина начинает увлажняться. Знаю, слава Богу, что это значит. Напарники мы, но теперь об этом поздно вспоминать. Кровь убегает в нужное место… Случка, скачка, судороги. Скорый поезд «Красная стрела» несется из Северной Пальмиры в Москву и обратно. Короткая остановка в Твери, только для того, чтобы воздуха набрать, далее — спешить некуда, поспешить — людей насмешить… Но долго не выдерживаем. Судороги, скачка, случка…

Падаем с кровати в самый интересный момент.

— Где ты, где ты, где ты! — умоляет Вика, но поздно.

Минуту лежим на полу, разглядывая друг друга, словно заново знакомимся. Смешно все это. Мы и начинаем смеяться.

— Давно бы так, — смеется Вика. — Столько дней потеряли.

— Потеряли. А теперь нашли! — смеюсь я в ответ.

— Теперь я тебя лучше понимаю, босс. В нашем деле это необходимо!

— В вашем деле это необходимо, согласен!

— Не будь пошляком, босс!

— Ни за что не буду!

Она замолкает, обнимает меня за шею и шепчет в ухо:

— Ты такой дикий. Я люблю тебя, босс.

Стрелка на спидометре не опускается ниже ста километров. Шоссе мокрое, но нам надо добраться до границы России к ночи. Я могу водить тачку и в Лондоне. Здесь же я за руль не сяду. Тут нужны Лехина практика и нервы, то есть их отсутствие.

Октябрьские предвечерние пейзажи поливает мелкий дождичек. Мне нечем занять себя… Сперва я хотел отправить Леху в Краснодарский край снять жилье, а после подъехать с Викой. Это отняло бы время, а мы его и так потеряли. «Ехать так ехать!» — только и ответил бодигард сегодня утром. Мы вызвали Андрея, и тот тут же приехал. Несколько приказаний на прощание — и вот мы летим в сторону России. Все-таки родина…

Достаю карту и начинаю разглядывать ее — какие где города и поселки, какие дороги, куда ведут. Краснодарский край — земля богатая. Сочи опять же — бандитско-комсомольская здравница. На этой бодрой мысли и заканчивается Украина.

Скопление машин мы замечаем издалека. Советский Союз развалился год назад, и еще не успели все перекопать и столбов понаставить. В принципе проехать в Россию можно любой проселочной дорогой, но дорогу надо искать, терять драгоценное время… Любой местный житель за пол-литра проведет! Все-таки деньги, доллары, — лучший проводник…

Велю бодигарду оставаться в машине, а сам выхожу. Стемнело. Моросит еле-еле из пограничного неба. Шлепаю по лужам мимо вереницы грузовиков, крытых брезентом. Несколько легковушек ждут очереди. Между машин бродят новоявленные таможенники, заглядывают в машины, лезут под брезент и ругаются с водилами. Застегиваю крутку до воротника и целеустремленно направляюсь к тому, кто мне кажется старшим здесь. Здоровенный детина в плаще с капюшоном смотрит на меня внимательно и недобро.

— Товарищ, — начинаю я, стараясь придать голосу оттенок деловитого напора, — нам бы надо побыстрее проехать, поскольку по делам фирмы нас уже ждут в России.

У Лехи целая папка документов, бланков и прочих причиндалов.

— Всем надо быстро, — хмуро проговаривает таможенник.

— Я понимаю, — отвечаю ему и чуть киваю головой.

Таможенник понимает мой кивок правильно и спрашивает:

— Где ваша машина?

Я показываю.

— Приготовьте документы! — приказывает должностное лицо и отворачивается.

Я возвращаюсь к нашей тачке и велю Лехе положить в права долларов тридцать. Минут через десять детина в плаще подходит и проверяет права. Права в порядке. Доллары не фальшивые. Таможня дает добро, и мимо мокнущей вереницы грузовиков мы следуем в Россию. Со стороны родины граница вообще никак не обозначена. Картофельное поле с обеих сторон дороги. А в поле уже и картошка собрана. Ввози, вывози урановую руду, золото партии, наркоту, наганы… Оружие, конечно, у Лехи в тайниках спрятано, но чем черт не шутит! А нас даже багажник открыть не попросили.

Предлагаю Лехе сменить его за рулем — он отказывается. Ладно, пусть рулит. У меня давно практики не было. Летим на Ростов. Леха просит посмотреть в карту, чтобы свернуть вовремя на скоростную трассу. Проезжаем сквозь ночной городишко. Фары высвечивают серые стены и мокрые заборы. На обочинах загораются указатели, и мы роем дальше. Шоссе пустынно. Несколько минут всего мы мчимся в одиночестве. Сзади появляются огни легковой машины. Приближаясь, они становятся все ярче. Смотрю на спидометр — сто километров в час! Кто это сзади так херачит?!

Через некоторое время тачка догоняет нас и садится на хвост. По нашу душу, оказывается. Я оборачиваюсь и вижу БМВ из старых моделей.

— Вот те на! — удивляюсь вслух. — Сейчас нас, Леха, будут грабить!

— Как это? — не понимает бодигард, занятый рулем.

— Очень просто. Здравствуй, родная сторонка!

БМВ делает маневр и летит по дороге, поравнявшись с нами. Сидящий рядом с водителем опускает стекло и машет рукой — останавливайтесь, мол.

— Американское кино, Леха, начинается! Жми на газ, отрывайся!

Леха жмет и матерится.

— Блядь! — кричит он. — Нам бы, блядь, на полминуты от них оторваться.

— Не получится если, так скидывай их с дороги!.

— Они нас, босс, сами скинут. Похоронят на хер! А за тридцать секунд я до тайника доберусь.

— Рви тогда, Леха, мать твою!

Леха рвет. Машина подлетает на колдобине, чуть в кювете не оказывается. БМВ несколько отстает.

— Увидишь проселок — сворачивай! — кричу. — Новую тачку купил.

— О’кей, босс!

По краям шоссе теперь не поля, а рощи. Летим поперек рощ, а БМВ опять догоняет. Леха успевает заметить съезд с дороги и резко сворачивает. Машину заносит, и мы почти переворачиваемся, почти переворачиваемся, почти переворачиваемся; нет, не переворачиваемся… Только не дорога это, а тупик. Леха врубает заднюю скорость и выезжает обратно. БМВ тоже остановился, но с дороги не съехал. Сейчас тронется и перегородит дорогу! Но Леха успевает врубить первую передачу и проскакивает. Вижу в окне руку со стволом.

— Суки! — кричу. — Мочить начинают! Ищи дорогу, блядь, быстро!

Леха летит. БМВ догоняет снова. Они готовы стрелять без разговоров.

— Проселок! — кричу.

Леха видит и сворачивает. Прыгаем по дороге, как я на Вике. Какая Вика! Сейчас убивать будут!.. БМВ чуть отстает на колдобинах. Леха жмет на газ. Не заносит. Крепко сидим в колее. Сейчас брюхо тачке проломим.

— Тридцать секунд много! — кричу. А Леха кричит в ответ:

— Десять, босс, десяти хватит. Только б багажник открыть!

— Тормози тогда!

Леха тормозит и выпрыгивает на дорогу.

— Ключи, блядь! — кричу.

Леха выдергивает ключи из зажигания и улетает к багажнику. Я выпрыгиваю за ним, бесконечные десять секунд жду. БМВ уже метрах в тридцати от нас, а Леха еще возится. Наконец он достает из тайника сверток и вопит мне:

— Валим в лес, босс! Там разберемся.

Перепрыгиваю канаву и падаю, поскользнувшись на мокрых листьях. Леха прыгает за мной и бежит вперед. Вскакиваю и догоняю. Бодигард херов — прикрывать должен…

Роща редкая, и листья опали. Ночь, однако, а я и в ночи вижу. Всю рощу фарами не осветишь… Падаем за бугорком. Леха старается разорвать узел на свертке. Мокрые пальцы соскальзывают.

— Дай сюда! — кричу шепотом.

От проселочной дороги доносятся голоса. Думают нас, как зайцев, погонять.

Развязываю наконец узел. Вижу в темноте. Два «макара» с глушителями и по четыре обоймы к каждому. Глушители навинчивать некогда. Будет вам сейчас, бляди, Великая Отечественная…

— Перепутал, черт, — бормочет Леха. — У меня в другом тайнике АКМ и гранаты.

— Ползи в сторону и прячься за дерево.

Леха забирает ствол и уползает. Передо мной дерево, и я подгребаю к нему. У бандюков только два фонарика. Фары до рощи не достают. Идут, гады, смело — думают, что мы с пустыми руками. Встали жидкой цепью, эсэсовцы сраные. Чуть мимо идут. У крайнего фонарика нет. Зато АКМ в руках. Ну держись, гестаповец херов!

Когда крайний оказывается рядом с деревом, я делаю короткий шаг из-за ствола и бью рукояткой ему в висок. Подхватываю падающее тело и рывком сворачиваю шею. Подбородок, затылок, рывок — элементарно. Элементарный труп… Выходит все тихо. Ветер громче дует.

Лехино тело маячит за соседним тополем. Тополя это, кажется. На тополях листья долго держатся…

Автомат не берем. Идем на цыпочках в сторону того, что с фонариком. Вот он останавливается, начинает поворачиваться в нашу сторону.

— Костя? — спрашивает.

Я делаю знак Лехе, и он садится на корточки. Я достаю глушитель и навинчиваю на ствол. Войны не будет, господа, просто мочилово.

— Костя? — переспрашивает тот, у кого фонарик.

В белом сегменте хорошо видно его крупное тело в длинной куртке защитного цвета. Цвет не спасет ни фига.

Прицеливаюсь и спускаю курок три раза. «Пук, пук, пук» — всех-то делов. Фонарик падает вместе с телом… Мудак — это не Буревестник, это труп.

Машу Лехе. Подходим к мудаку. Готов парень. Не мудак больше — мясо. Поднимаю фонарик и выключаю его.

— Возьми. — Протягиваю фонарик Лехе, и тот забирает.

Спешим на цыпочках обратно к дороге. Эти кастраты могут что-нибудь и с машиной сотворить! Возле БМВ маячит одна фигура. Всматриваюсь. Да, один кастрат всего.

— По команде осветишь его, — шепчу Лехе и, стараясь не шуршать листьями, отваливаю чуток в сторону.

Бодигард следит за моими движениями. Машу рукой, и Леха включает фонарик. Попадает точно в голову. Голова стриженая. «Пук» — попадаю и я в голову. Только из «макара». Нет головы больше. Леха фонарик выключает. Выбегаем на дорогу на цыпочках. Кастрат без головы еще дергается. Вместо башки у него теперь кости, мозги и кровь.

— Добей, — приказываю Лехе, — чтобы тело не страдало.

У парня тоже на стволе глушитель. «Пук» — вот и конец мучениям. В роще еще двое бродят, ищут, дурни. Ждем их возле БМВ на корточках. Вот и их тени появляются. Выкрикивают имена тех, кого потеряли. Кричите, кричите. Перед смертью не накричишься! Выходят на дорогу несколько в стороне. Кричат имена и идут к машине. Мудак повыше, а кастрат пошире. Мудак светит фонариком. Луч освещает дорогу и отражается в лужах. Мне спешить некуда, поскольку обойму я уже поменял. Когда полоска света касается моих кроссовок, я поднимаю ствол и расстреливаю мудака и кастрата в упор…

БМВ сидит в колдобине крепко, но мы ребята спортивные — сталкиваем ее все-таки на обочину. В багажнике БМВ Леха находит полную канистру. Хорошо мудаки подготовились. Сейчас от них и следа не останется. Тела подтаскиваем за ноги. Чтобы в кровище не измазаться. И тех, что в лесу сдохли, приходится выволакивать. Но мы ребята спортивные. В Индии, кажется, покойников сжигают. Мы-то в России, но как будто в Индии. Леха обливает тачку бензином, а я закидываю в салон оба наших ствола.

Костер вспыхивает до небес. В его свете удобно возвращаться на шоссе. Теперь я за рулем, а Леха спит.

Часть третья

19

Тяжело с гипсом на ноге, но хорошо, что нога есть. А вот отхватило б ногу — стал бы одноногим. Тогда что? Стараюсь представить себя калекой. Это сложно и пустая трата времени. Хотя время еще есть, недели две. После снимут оковы, и забот прибавится. Пальцами я, конечно, шевелю, но так мышцы не натренируешь.

Но больше всего мне не нравится моя голова. Словно была целая ваза, стояла себе, а ее взяли и разбили. Так и в голове у меня одни осколки. Доктор говорит всякий раз, чтобы я не беспокоился — до свадьбы заживет. Но мозги — это не нога, не член даже. Свадьба здесь ни при чем!..

Парень мордатый со шрамом приходит часто и говорит мне:

— Здравствуйте, босс.

А я отвечаю:

— Здравствуйте, — хотя имени его и не помню.

Что-то он мне все время говорит про Харьков. Надо понимать — это город на Украине. Украину я помню, а Харькова — нет. Откуда вообще Украина взялась, если я сам из Питера? Неву помню, лед на Неве и себя с красивой девушкой на мосту; Артиллерийский музей помню с пушками и танкетками во дворе, с мушкетами и дуэльными пистолетами в витринах…

Кстати, о дуэльных пистолетах. Не дает мне покоя книжка о «Правилах поединка». Я ее почти наизусть выучил. Ее я помню очень хорошо. Не все мне понятно, хотя все интересно.

«11. Всякое слово, письмо, движение, всякий жест, рисунок, которые задевают самолюбие, чувство собственного достоинства и честь другого — есть оскорбление.

12. Оскорбления могут быть умышленные и неумышленные.

13. Нанесения оскорбления по способам бывают трех родов: I — словесные; II — письменные и III — оскорбления действием.

14. По тяжести своей различаются: оскорбления I степени; оскорбления II степени и оскорбления III степени.

15. К оскорблениям первой степени причисляются: несоблюдение общепринятой вежливости и неумышленное оскорбление чести при смягчающих обстоятельствах.

16. Второй степени суть: умышленное оскорбление чести, клевета и оскорбительные жесты на расстоянии.

17. К оскорблениям третьей степени относятся оскорбления действием, слова и угрозы и намерения нанести оскорбление действием, бросанием предметов в лицо.

18. Ответ на оскорбление одинаковым оскорблением не может считаться за удовлетворение…

26. Дуэль из-за женщины допустима лишь при честном и нравственном поведении женщины.

27. Если женщина оскорблена заочно, то любой из присутствующих мужчин имеет право вступиться за оскорбленную.

28. Каждое лицо, узнавшее впоследствии, что никто не вступился за оскорбленную женщину, имеет право требовать от любого из присутствовавших удовлетворения, являясь в таком случае ее естественным защитником…

42. Законной дуэлью признаются только дуэли на пистолетах, на шпагах и на саблях…

58. Неумение пользоваться оружием не может служить основанием к отказу от дуэли…»

Да, все интересно и не все понятно. При мне разных девушек оскорбляли, рассказывая, как они трахаются и с кем, а я не заступался никогда. Слушать, правда, не любил. Но были ли они женщинами честного и нравственного поведения? Нет, однажды по пьянке дрался из-за малознакомой девки сразу с толпой и получил по тыкве. А она вроде блядь была… А если президент тебя оскорбил или член Верховного совета? А если менты на зоне только тем и занимались? Кто там тебе даст пистолет, шпагу или саблю?

Интересно читать, но теперь такого не бывает.

Листаю книжку, лежа на диване. Открываю на той странице, где речь идет о самой перестрелке.

«ЧАСТЬ III

1. Бой при дуэли должен быть поставлен в условия, обеспечивающие каждому противнику возможно полное приложение необходимой силы, энергии и ловкости…

3. Каждой стороне должно быть предоставлено абсолютное равенство средств нападения и защиты, то есть пистолеты должны быть одинакового калибра, заряженные одинаковым порохом и одинаковыми пулями.

4. Противники должны подвергаться одинаковому риску. Поэтому если, например, один из противников тайно наденет панцирь, то такая дуэль считается изменнической и влечет за собой ответственность, как за умышленное убийство…»

Что ж, наши российские парни сейчас вооружены приблизительно одинаковым оружием — АКМ, ТТ, «Макаровы», «стечкины», — да и бронежилеты, когда идут на дело, не надевают.

«ЧАСТЬ IV. Общие правила. Дуэль на пистолетах.

1. Прибыв на место поединка, противные стороны отдают друг другу поклон…

5. Расстояние между противниками в дуэли на пистолетах колеблется между сорока и пятнадцатью шагами. Дуэль на расстоянии менее пятнадцати шагов недопустима и считается незаконной.

6. Одежда дуэлянтов должна быть как можно проще. Все предметы, могущие служить хорошим местом прицеливания, как-то: воротнички, выпускная грудь рубашки, кончики платка из кармана, яркие галстуки и т. п. — должны быть скрыты или сняты.

7. Стоять при дуэли на пистолетах разрешается боком, чтобы представлять для своего противника возможно меньшую площадь прицеливания.

8. Дуэль на многозарядных пистолетах (автоматических револьверах) ни в коем случае не допустима…

9. Разрешается пистолетом прикрыть голову, подняв его вертикально, дулом вверх…»

Вот это «дулом вверх» меня изумляет больше всего! Бабахнул ты, допустим, и промазал, и тот, в кого стрелял, целится в ответ. Ты же стоишь, трясешься от страха и стараешься свой висок хотя бы прикрыть. «Дулом вверх»! Если прикроешь «дулом вниз», тебя из общества выгонят и в театр не пустят!

Мне лежать еще две недели в гипсе. Что бы такое повспоминать, что я не помню? Случилась бы дуэль в моей жизни — ее бы повспоминал.

И тут словно взорвалась в мозгу атомная бомба воспоминаний. Случилась тогда в тайге дуэль по правилам. Настоящая дуэль — с птицей!..

В девятом часу утра проезжаем Старонижестеблиевскую станицу. Тучи разнесло ветром, и сейчас загорится солнце. Грязная тачка летит по дороге весело. В станице несколько блочных домов и серебряный Ленин стоит в центре. Со словом «станица» связывается нечто казацкое, вольное. Я и сам казак по прадеду. У мамы сохранилась старинная картонная фотка. На ней несколько казаков с окаменевшими лицами сидят на стульях, выкатив грудь колесом. Шашки достали из ножен и держат острыми концами вверх. У каждого на груди Георгиевский крест. Один из казаков — мой прадед. Вот и все, что я знаю о нем… Станица же, которую мы проехали, скорее похожа на поселок городского типа. Ни один казацкий ген во мне не дрогнул.

Мы летим дальше. Солнце уже вовсю поливает нам с Лехой в лица, когда подъезжаем к станице Красноармейской. Что-то вроде районного центра. Бабулька в длинной юбке и ватнике бредет по тротуару. Велю Лехе остановиться.

— Бабушка, — спрашиваю, — не знаете, кто дома сдает в станице?

Бабулька останавливается, шамкает беззубым ртом и советует доехать до рынка и там спросить. Объясняет, как доехать. Мы пересекаем площадь, и возле местной почты нас тормозит мент в форме. Я велю Лехе выйти и поговорить вежливо. Леха двигатель не глушит, открывает дверцу и поднимается навстречу стражу порядка.

— Нарушаете, — доносится до меня.

— А что такое? — Леха под простака косит. — Мы шли аккуратно за автобусом.

— Перед площадью знак висит — проезд для легковых машин, мотоциклов и грузового транспорта запрещен.

— Не заметили. Извините, — корит себя Леха и шуршит в карманах, достает деньги.

Мент берет и шуршит уже в своих.

— Машину помойте, — говорит и отворачивается.

Леха садится обратно и отдувается. Отжимает педаль, и тачка трогается.

— Пять баксов, — говорит бодигард. — Казаки тоже на баксы перешли.

— Недорого, — отвечаю я.

Через пять минут подъезжаем к рынку. Все рынки одинаковы — яблоки, груши, арбузы, картошка, рыба. Новости и сплетни. Молодежи на рынке немного, народ в основном пожилой. Казачья молодежь вся в рэкет небось пошла. Нас, наверное, на границе ночью казачьи дети ловили. Тоже мне, погранцы херовы!.. Мы ходим с полчаса между прилавками и прицениваемся к товару. Спрашиваем наконец у мужичины, торгующего рыбой, про жилье.

— Так я вам и сдам, — радуется рыбак возможности покалякать. — Один дом все одно пустой стоит. Сын, когда вернется из армии и жениться соберется, тогда там станет жить. Сад там больно хорош…

Сад нас не интересует, но я улыбаюсь и киваю, поддерживаю разговор.

— А рыба откуда такая здоровенная? — спрашиваю.

— Ага! — счастливо восклицает рыбак. — Заметили! Это с прудов. «Белый амур» называется.

— Вы еще долго торговать будете? — интересуюсь я.

— Не знаю. Как дело пойдет! Вы по рынку пока походите, а я поторгую.

У него на лотке четыре рыбины всего.

— А сколько за месяц возьмете? — спрашивает Леха.

Рыбак пожимает плечами, усмехается по-доброму:

— Черт его знает? Посмотрим, что вы за люди такие.

По второму разу обходим рынок. Сколько еще так ходить после бессонной ночи и стрельбы!

— Купим у него рыбу, всех-то дел! — говорю я, а Леха соглашается:

— Да, босс! Проще купить. Для здоровья дешевле.

Возвращаемся к рыбаку и сообщаем о своем решении рыбки отведать. Мужик обрадованно начинает взвешивать, выходит всего шестнадцать килограммов; есть нам теперь эту рыбу не переесть. Леха перекидывает мешок через плечо, и мы идем в сторону машины. Я даю рыбаку двадцать долларов, и тот, быстро сосчитав про себя, соглашается. Мужик садится на мотоцикл и велит нам ехать следом. Мы просим рыбку подвезти.

— Почему нет? — Рыбак кладет ее в металлический короб, укрепленный в коляске. — И то верно. Багажник ваш пропахнет рыбой.

Проезжаем несколько улиц и останавливаемся возле одноэтажного низенького дома. Наш новый знакомый отворяет ворота и велит въезжать. Леха заруливает во двор, и мы бегло осматриваем хозяйство. Снаружи дом обшарпан, но внутри очень даже уютно. Старомодная мебель, вышитые коврики на стенах и фотографии в рамках. Только на кухне, как след молодежной жизни, висит плакат «АС/ДС» с чумазо-волосатыми рожами гитаристов. Туалет, конечно, во дворе. Гаража нет.

— Подходит, короче, — соглашаюсь я.

— Так меня Денисычем зовут. — Рыбак протягивает руку, я пожимаю ее, отвечаю:

— Вот и отлично. Знакомы будем.

Леха достает стодолларовую бумажку и отдает Денисычу.

— За месяц хватит? — интересуюсь у хозяина.

Он старательно считает в уме.

— Даже много, парни! — соображает все-таки. — Я меньше хотел.

— Нас такая цена устраивает.

— Что гаража нет, плохо. Но у нас, парни, никто не ворует. Не научились еще.

Мы прощаемся, и Денисыч уезжает. Еще долго слышен убывающий звук его мотоцикла.

— Я, босс, посплю часок. И обратно за парнями поеду. Тут все в порядке вроде.

— Нет, Леха, — не соглашаюсь я. — После такой ночи я тебя одного не отпущу. Граница больно крутая оказалась. Вдруг кто-нибудь остался, когда нашу машину засекали. Могли не все поехать. Мы просто позвоним Андрею и скажем адрес. Парни сами доберутся. Не маленькие.

Неожиданно возникает в пространстве звук знакомого мотоцикла, и скоро на пороге возникает Денисыч с мешком.

— Рыбу-то, а! Забыли!

— Точно! Совсем про рыбу забыли, — соглашаюсь я и велю Лехе забрать парочку рыбин.

— А остальные? — удивляется рыбак. — Вы ведь за все заплатили!

— Нам всего не съесть. Мы их вам дарим. Или кошкам вашим.

— «Белым амуром» кошек кормить? А вы, ребята, видать, настоящие бизнесмены! Интересно будет поговорить при случае.

Я ему вру в ответ о том, что приехали мы, мол, подписывать договора о покупке риса. Выйти, значит, хотим на местные элеваторы. Денисыч отвечает, что это дело хорошее. Обещает свозить поохотиться на рисовые чеки. Уток там навалом, и скоро охотничий сезон начнется… Леха спит стоя. Я сейчас тоже засну…

— К нам еще на помощь парни приедут. Если работу быстро закончим, то на охоту можем не успеть.

Наконец Денисыч уматывает, а мы падаем спать. Спим часа три, просыпаемся с трудом. Бросаем в лицо холодную воду из-под крана. Одеваемся и едем на почту звонить в Харьков. На почте пусто. Связь отвратительная. В разговор несколько раз влезает телефонистка, но Лехе все же удается объяснить Андрею, куда присылать бригаду. Те сами доберутся до Краснодара и остановятся в гостинице. После мы перезвоним в Харьков, и Андрей скажет, где их найти. Всего трое парней явятся. Выедут они сегодня вечером. Поездом. Леха разговаривает с Андреем, используя условные слова. Никто его не поймет. Сложно все это, зато надежно.

До Краснодара рукой подать. Решаем прокатиться, и скоро уже въезжаем в город — большой и обычный, южный, с Лениным посредине. По выходным в Краснодаре работает автомобильный рынок, и мы сговариваемся с Лехой посетить его, присмотреть мне тачку. Я помню, что в Киеве оттраханная вдова сейф с моими деньгами охраняет, поэтому деньги следует тратить… Мы паркуемся в центре и нанимаем таксиста показать город. За хорошие деньги таксист возит нас и показывает местные достопримечательности. Малоразговорчивый, но толковый дядька в кепке… Когда мы возвращаемся вечером домой, то нам уже ясно, как объехать посты ГАИ у Елизаветинской и Красноармейской станиц. Можно легко проехать через Ивановскую на Старонижестеблиевскую. Да и сами посты, не мудрствуя, объезжаются садами, если припрет. А если выйти на водосистему рисовых полей-чеков, то по ним проедешь пол Краснодарского края… Такую информацию мы получили от таксиста. С ними нужно просто умело поддерживать разговор. И платить деньги сверх счетчика, конечно.

Рано утром выхожу на крыльцо и смотрю в небо. Оно пустое. Только серый рассвет без облаков. Солнце спит еще. Слышно, как у соседей ворчат куры, но куры — почти не птицы… Делаю несколько приседаний, разминаю руки и спину, затекшую от спанья на жестком матраце. Бегу в сортир, бегу обратно. Леха чай кипятит и говорит, что надо бы не забыть заправиться на выезде из станицы. На столе у нас сухой батон, и мы шутим по поводу батона. Раздается тарахтение мотоцикла, и в доме появляется Денисыч с трехлитровой банкой парного молока и дюжиной яиц в кошелке.

— Решил побаловать вас, — улыбается рыбак и присаживается к столу. — Парни вы холостые.

— Спасибо, батя! — Мы благодарим и пьем молоко из больших глиняных кружек. Теплый забытый запах.

— Городские все едят всухомятку. Вот и худые. Вроде вас, — делает вывод Денисыч.

— Не такие уж мы и худые, — отвечаю я, посматривая на дюжего Леху.

— Тогда завтракайте и во двор выходите! — смеется рыбак и оставляет нас одних.

Расправляемся с молоком и яйцами. Выходим во двор посмотреть, что хозяин затеял. Тот уже приволок из сараюги двухпудовую ржавую гирю и предлагает помериться. Леха ухмыляется и начинает выжимать. Выжал пять раз и бросил на землю.

— Я теперь. — Рыбак ухватывает гирю поудобней, громко вдыхает воздух и начинает поднимать. Пять раз на одном дыхании. Опускает, переводит дух, отжимает еще три раза на одном мизинце. Мизинец у Денисыча, правда, как мое запястье.

— Сколько вам лет, батя? — удивляюсь я.

— Пятьдесят пять, — отвечает рыбак, а мы только руки разводим.

Денисыч отваливает. Заправляемся на выезде из станицы и гоним в Краснодар.

Осень дарит еще один сухой и солнечный день. Редко что приходится получать в жизни даром.

О том, что скоро авторынок, узнаем издалека по скоплению легковушек, припаркованных где попало. Толпы народа бродят, словно на салюте. Рыночная экономика не должна быть экономной. Поэтому прилавков, киосков и металлических контейнеров — до горизонта. Вот и ряды машин на продажу. Ходим и прицениваемся. Иномарок в Краснодаре не признают покуда. Ценятся «копейки», «четверки», «тройки» и «шестерки». Все остальное не для станичников, использующих машину вместо вьючных животных. Должны тачки таскать прицепы и лазать по проселочным дорогам. Трассы в области вылизанные для правительственных прогулок в Сочи и обратно, но чуть в сторону отъедешь — и настоящая Россия начинается. В итоге цены на «Жигули» в Краснодаре выше, чем в Питере.

…Я сперва на нее издали поглядел, походил кругами, подошел ближе и разглядел хозяина. Рослый, лет тридцати, с загорелым лицом и цепким взглядом. Похож на моряка. Продает «моряк» «БМВ-535». Черная машина сверкает на солнце, словно откормленная птица.

— Почем удовольствие? — спрашиваю небрежно и получаю такой же короткий ответ:

— Восемь тысяч «зеленых».

— Понятно. — Я уже влюбился в «птицу», но виду не показываю. — Мы сможем проверить ее на предмет угона?

— С угоном просто, — серьезно отвечает «моряк». — Надо в ГАИ заплатить, и они все сделают. Выпишут ксиву о том, что проверяли.

— Тогда давай торговаться, — предлагаю я.

— Попробуй, — проговаривает «моряк».

Пробую, и у меня получается. Сбиваю цену до семи тысяч, и мы бьем по рукам. Леха тем временем залезает под БМВ — только ноги торчат. Он и в двигатель забирается с головой. Исследует салон.

— Коробка-автомат, — докладывает после. — Два компьютера, ABC, кондишен. Кое-какие еще навороты.

Я сажусь за руль и говорю «моряку»:

— Поехали в ГАИ. В дороге тачку попробую.

«Моряк» молча садится рядом, и мы едем. В ГАИ сверяют номера движка и кузова с данными компьютера. Все чисто. Едем к нотариусу, и я получаю от того доверенность на три года. А «моряк» получает семь тысяч баксов.

— Машина такая большая, а деньги такие маленькие, — хмуро шутит бывший хозяин.

— Всегда так, — соглашаюсь с ним.

К авторынку возвращаемся в черном БМВ на зависть знатокам, хотя таковых здесь немного.

— Класс, босс! — восторгается бодигард по пути. — Такая машина! Два года можно в мотор не заглядывать! Зачем только наши тачки покупают? Только и ремонтируй их. Я тоже хочу фирменную.

— Тебе пока светиться не надо. — Торможу БМВ возле Лехиных «Жигулей». — Ты же бизнесмен. Возглавляешь филиал. Хочешь весь хохляцкий рэкет на себя вызвать?

— Не хочу, — отказывается бодигард.

На обратном пути пробую «рысака» на скорость. Шоссе сухое и ровное — жму на акселератор. Сто сорок километров набирает без напряга, может и за двести пойти. Леха безнадежно отстает сзади. Впереди же неожиданно выворачивает на шоссе с обочины какой-то козлище на «Беларуси» с прицепом. Козлище, похоже, везет говнище. Коровьи лепешки на асфальт так и вываливаются. Торможу аккуратно, стараясь, чтобы на говнище не занесло. Козлище едет посреди трассы, и, пока я соображаю, как объехать, Леха выскакивает из-за спины и, гуднув, обгоняет.

Так, в молодежных забавах, добираемся до станицы. Куры и гуси машут крыльями в ужасе, разбегаются.

Заодно мы накупили в Краснодаре всякой жрачки. Леха начинает стряпать, а я сажусь на крыльцо и курю. Пускаю дым в вечернее небо и решаю позвонить Андрею в Харьков утром, когда бригада уже прибудет на условленное место. И еще я решаю устроить серьезную выволочку Лехе. Оружие ему не велели с собой брать, ведь смысл поездки в этом и состоял — мы и оружие добираются раздельно. Но, похоже, плохо объяснил. Может, он подумал, что для акции будет другое оружие, а свое не в счет? Лишняя выволочка еще никому не повредила! Следует учесть, однако, наши спасенные оружием жизни…

Из сумерек возникает Денисыч. Хороший он мужик! Что он — так и станет у нас болтаться целыми днями?

— Привет, батя!

— Вот это, я понимаю, бизнесмены. — Денисыч аккуратно поглаживает черный капот БМВ. — Ваша или кто приехал из Краснодара? Номера-то областные.

— Товарищ по бизнесу подарил, — отвечаю я. — Только сегодня удалось оформить.

— Да, — удивленно качает головой наш хозяин и вдыхает воздух. — Откуда только так говном пахнет?

— Перед нами на обратном пути какой-то дурень прицеп навоза потерял! — смеюсь я на замечание Денисыча.

— Бывает и такое, босс. Босс? Так тебя вроде величают?

— Это неофициально.

Денисыч прощается и уходит. Он работает на прудах, где разводят рыбу, и иногда прихватывает рыбины на рынок. Смелый казак! Леха накрывает на стол, обещает сделать в багажнике БМВ тайники. После сидим за столом лениво.

За окнами темно, вечер. Решаем прогуляться по станице и скоро возвращаемся, не найдя особых достопримечательностей. Только черные улицы да желтые окна в домах. Ближе к ночи возникает неугомонный Денисыч, и я начинаю подозревать, что он следит за нами по приказу местных ментов или рэкетиров, если таковые здесь имеются. Но — отмахиваюсь мысленно; нельзя так думать о людях; мания преследования разовьется… Денисыч приносит банку парного молока и горячих пирожков, которые его жена испекла. Предлагает выпить, но мы, к его удивлению, отказываемся. Выходим на крыльцо поболтать. Холодно. Застегиваем куртки и поднимаем воротники. Денисыч начинает пространно рассказывать об истории здешних мест, о станице, о том, что стали возрождать казачество и его собирались атаманом выбрать. Отказался он. Смешно, мол, в шароварах с лампасами ходить и креститься на хоругви. А без царя, мол, какие казаки? Оказывается, до революции станица называлась Елизаветинской и скоро ей, как и соседним, двести лет исполнится. Мы соглашаемся: да, двести лет возраст серьезный. Я тоже пускаюсь в воспоминания. Правда, мало что могу сказать. Прадед тоже казак с Дона. Есть фотография. А деда расстреляли в тридцать восьмом. Но об этой истории я почти ничего не знаю, мать не распространялась особо. Про прадеда я еще помню, будто бы он являлся атаманом в Таганроге… Денисыч обрадовался, стал говорить — казака всегда видно по лицу, лицо ему мое нравится, острое, так он сказал, лицо. «Лицо казацкой национальности!» — пошутил рыбак. Он начинает спрашивать про отцовскую линию, и я чуть не проговариваюсь Лехе — морские офицеры, говорю, из Питера. Я же всем в Джанкое говорил о пригороде Москвы! С другой стороны, мало ли кто и где жил!.. Леха в итоге внимания не обращает, а Денисыч только хвалит: «Хорошая в тебе кровь. Острая!»

Посреди задушевной беседы возникает на улице тачка и тормозит возле наших ворот. Леха моментально достает ключи и бросается к своей машине, в багажнике которой еще есть АКМ с гранатами. И тут под фонарем возникает… Вика. Мать честная! Возникает посреди ночи с сумкой через плечо и машет радостно мне.

Обнимаемся. Влажный поцелуй на щеке. Бонни и Клайд в станице Красноармейской. Представляю девушку Денисычу как невесту. Денисыч сваливает. Вика вертится возле БМВ и счастливо хлопает в ладоши. Веду ее в дом и велю Лехе накормить.

— Ты откуда взялась, малышка? — спрашиваю ее, а она отвечает так, словно ничего не случилось:

— Если б ты знал, как мне пришлось с Андреем повоевать! Никак не хотел давать адрес. Я сперва телефонный разговор услышала. Название станицы. После ему пришлось рассказать подробно.

— Мы же здесь не детскими шалостями собираемся заниматься.

— Догадываюсь.

— Я с Андреем… Не знаю, что с ним сделаю!

— Перестань, босс. Это я виновата. Можешь со мной что-нибудь сделать!

— И с тобой тоже. Проще пулю в висок пустить, все равно от такой самопальщины станешь трупом. Только для трупа я еще не созрел…

Это я вру. Через час я труп. Лежу на полу и не дышу совсем. Обещал с Викой что-нибудь сделать, а сделал сам с собой. То есть Вика сделала со мной. Нет, мы друг с другом сделали… Мысли путаются, как девки, слабые на передок…

Я лежу на полу рядом с Викой. Мы сползли на пол, поскольку кровать начала люто скрипеть, а в соседней комнате Леха. Хоть и бодигард он, но от инстинкта тело не спасешь. А завтра парню в дело… Мысли — девки слабые… Сильный передок у Вики; она меня заломала, размазала, расплавила, укатала, раскромсала, ухайдакала, уделала, уебла всмятку, в дым, в блин коровий… Мысли — девки.

Ночь. Сон. Луна. БМВ. Лика в тумане с исчезнувшим лицом. Женская грудь в руке. Холодный сквознячок по голой жопе. Укрываюсь одеялом. Утро…

Тихо пьем молоко, и каждый думает о своем. На скатерти крошки хлеба. Очень похоже на фотографию Луны, которую видел когда-то в детстве. У Вики белая струйка пробежала по подбородку. Она весело вскрикивает и тянется за полотенцем.

Я отправляю Леху на почту. Велю ему позвонить в Краснодар и уточнить адреса парней, которые должны уже были приехать из Харькова и разместиться в гостинице. Леха скоро возвращается — он все узнал. Леха — молодец. Велю ему ехать, сказав, что догоню на трассе. Парень усмехается и тычет пальцем в говнище, которое налипло на колеса БМВ.

Леха уезжает. Скоро и мы с Викой трогаемся. Бонни и Клайд поехали на рынок за морковкой. Скорость на трассе держу под сто восемьдесят километров, а на поворотах сбрасываю до ста сорока. Машина держится на сухом и цепком асфальте идеально. На Вике короткое платье не по погоде, и ветер задувает подол. Я там был, под подолом, недавно и стал трупом. Ее подподол равен двум АКМ, гранате Ф-1 и «вальтеру». Она вооружена до зубов, тайников в ней навалом.

Останавливаемся на вокзальной площади, и я велю Лехе идти в гостиницу и привезти парней в сквер. Там, где памятник. Едем с Викой в сквер. Холодновато, но красиво от осенних ломких листьев. Скоро появляется Леха с анверовской бригадой. Здороваемся и располагаемся на скамейках. Леха ходит чуть в сторонке, сечет обстановку.

— Надо было, конечно, сразу, — говорю я. — Но ничего. Из гостиницы надо свалить и снять квартиру. Или дом в частном секторе.

— Мы тоже так подумали, — отвечает один из анверовских бугаев. — Я только один прописался.

— Отлично. Где оружие?

— На вокзале в камере хранения.

— Мы заберем несколько стволов. Пусть кто-нибудь из вас возьмет сумку и доедет с ней на автобусе до станицы Красноармейской.

Все тот же парень кивает понимающе, и один из его напарников отправляется на вокзал прямо из сквера. Двое других уходят искать жилье. Лехе я велю немедленно выезжать в Сочи и снять на «Полароид» дом моего сочинского клиента, все, что дом окружает, — подходы, подъезды. Все дистанции самому пройти и засечь время.

— Да, босс! — отвечает Леха. — Вопрос можно?

— Давай вопрос и вали.

— Где «Полароид» взять?

Я оборачиваюсь к Вике и спрашиваю ее:

— Где, Вика, «Полароид» взять?

— Купить, — подсказывает девушка.

Леха сваливает.

Мы возвращаемся к БМВ, я открываю багажник и достаю Викин плащ. Вика благодарит за то, что взял. Надевает. Другое дело. Теплее будет. Мужики не станут смотреть на коленки. Нечего нам к себе внимание привлекать. Садимся в тачку и едем по городу, сверкаем черным кузовом. Петляем по улицам, ошибаемся и находим все-таки скромный такой домишко в три этажа за высоким забором. Проезжаем по улице мимо. Вся улица состоит из подобных особняков, поэтому дорогая машина не привлечет внимания. Хотя из машины ничего не высмотришь, а походить-побродить здесь не получится. Сразу засекут. Прохожих нет совсем. Дорогой район…

Я нажимаю на газ, и скоро мы уже выезжаем на трассу. Вика щебечет справа, нахваливает обновку, но я ее не слышу. Слышу себя, свой голос внутри. А он говорит о том, что это только в книгах и фильмах все всё знают заранее — расписание жизни жертвы и прочее. А на самом деле никогда почти не выходит, чтобы все знать. Если самому отслеживать, то можно засветиться элементарно или даже нарваться на охрану. Поэтому, когда нет возможности получить максимум информации, следует действовать стремительно и нагло, не оставляя свидетелей. Если останутся свидетели, то провал обеспечен. Профессионализм, думаю, в том и заключается — быстрая атака, мощный удар на поражение и максимально быстрый уход. Обычная тактика партизанской войны. И цель всегда одна — нажива или личная месть. Исключение — спецслужбы, получающие заказы от государства, преследующие политические цели, оплачиваемые казной… Странный голос говорит во мне. Откуда знает все и так спокоен, будто учитель математики? Еще недавно я и думать об этом не думал, сидел у себя в магазине и плевал в потолок. Хотя на зоне приходилось и кровью плеваться. Не хотел я эту зону никогда больше в жизни вспоминать… Голос во мне все-таки мой. Он молчал до поры, но всегда был…

— Босс! В море еще можно купаться? — доносится до моего сознания голос девушки.

— В море?

— Да, босс, в Черном море? Ведь мы поедем в Сочи.

— У нас времени может не быть.

— Жаль. А то я в этом году почти не купалась.

Казацкие поля вокруг и лесополосы переливаются октябрьскими пожарами. Бонни энд Клайд на трассе.

Вика пихает кассету в магнитофон, и мы летим с музыкой. Вика откидывает спинку кресла, и мне хорошо видны ее шелковые колени. У бабы в башке даже в БМВ — койка.

Смотрю на дорогу, чтобы не напороться опять на сельскохозяйственное говнище и не улететь в кювет. Дорога пуста. До станицы доезжаем мгновенно. Заезжаем на рынок, где, как добропорядочные жених и невеста, покупаем продовольствие. Вика игриво торгуется с продавцами, и те, тая, сбрасывают цены. Тащу зелень и охапку фруктов в машину. Несколько виноградин лопается, и спелая мякоть размазывается на сиденье. Вика приносит арбуз и дыню.

Возле дома уже ждет анверовский парень с сумкой. Парень на вид тихий, а когда говорит — заикается чуть-чуть. Плечи, правда, покатые и тугие, как у штангиста. На голове бандитский ежик. Чего это они все так стригутся? За километр видно, что за фрукт! Велю Вике заняться обедом. С парнем, которого зовут Сережей, уходим в сараюгу и начинаем разбираться с оружием. С Украины в Россию прибыли два «Макарова» с глушителями, один короткоствольный АКМ. Сережа достает из сумки два махоньких «вальтера» и говорит:

— А-андрей сказал — вы-ы просили «ва-альтеры».

— Спасибо, — отвечаю я и разглядываю то, что я действительно очень просил достать.

Такое оружие можно носить в рукаве, и оно очень удобно для использования в неожиданных ситуациях и в людных местах. Еще я обнаруживаю в сумках кучу обойм и просто патронов без обойм.

— Еще така-ая же сумка осталась в го-ороде, — поясняет Сережа.

— Все отлично, — говорю я.

Велю парню садиться в БМВ и отвожу его в Славянск, где тот пересаживается в такси до Краснодара. Хорошо, что сухо сегодня. Сухо. Светло. Тепло…

Ночью возвращается из Сочи Леха. Я еще не труп, поскольку отправил Вику спать на панцирную койку, шутливо пожелав ей поскрипеть в одиночестве. Она поняла юмор правильно и теперь спит.

— Как там всесоюзная здравница? — интересуюсь, а парень отвечает невпопад:

— Здоровеньки булы!

Он достает из сумки новенький «Полароид» и фотографии, которые сделал в Сочи. Пока бодигард ест, рассматриваю их. Несколько видов дома с улицы, еще пара снимков сделаны из какого-то бокового проезда. Информация почти нулевая, но и это лучше, чем ничего.

Леха отваливается от стола, начинает рассказывать подробности, вынимает из карманов джинсов сложенный вчетверо листок с записями, читает их вслух. Это он выполнял инструкцию и добыл все параметры — в секундах, шагах, в сантиметрах. Ширина бокового прохода. Размеры голубятни в дальнем углу участка. Сколько секундо-шагов до перекрестка. Величина вырытой ямы в проулке за перекрестком…

— Тебя там не засекли хоть?

— Нет, босс, все делалось моментально под видом пьяного туриста. Я даже себе панаму купил.

— Панаму? Покажи.

— Я ее, босс, выкинул после.

— И это ты правильно сделал. Всякий, кто видел твою физиономию в панаме, запомнил ее навеки.

— Это вы шутите, босс?

— Это я шучу.

Так мы шутим. И еще курим. И еще выходим на крыльцо посидеть, как мирные селяне. Ночь пялится многоглазая. Тихо так. Только махонький ветерок переворачивает опавшие листья, шуршит ими почти неслышно.

— Я сперва сделаю краснодарского банкира, — говорю Лехе. — Самый сложный заказ.

Леха соглашается. Мы еще раз обговариваем детали и расходимся спать. Я в свою комнату вхожу на цыпочках. Так на цыпочках я людей мочу. Здесь, если Вика проснется, меня самого грохнут, грохнут-трахнут элементарно. Нахожу под кроватью второй матрац, раскатываю и засыпаю так стремительно, что даже не успеваю почувствовать, как во мне просыпается хищная птица…

Просыпаюсь я поздним утром и почему-то на кровати. Услышав мои шевеления, в комнату заглядывает Вика. Она наклоняется ко мне и смотрит с интересом.

— Почему ты раньше такого не делал? Это просто восхитительно! Я с раннего утра как на крыльях!

Отнекиваюсь, не понимая, о чем она толкует, встаю.

— Обещаешь еще раз так сделать? — настаивает Вика.

— Обещаю, малышка, — отмахиваюсь я, и Вика убегает на кухню.

Доносится шкворчание сковородок и уйма вкусных запахов. Леха пробегает в сортир. Вижу в окно, как он несется в трусах по двору. Я тоже встаю. Мы завтракаем и хвалим Вику. Она рада, а мы сыты. Скоро Леха собирается и уезжает в Краснодар первым. У него там своя кухня.

Вика садится мне на колени и начинает ласкаться, но ночная птица уже заснула.

— Утром у рынка прицепились местные, кажется, парни. Тащились до самого дома. Ехали за мной на машине. Ржали, как ненормальные, — шепчет девушка в ухо, и мне щекотно.

Я освобождаюсь от ее объятий и приношу из сараюги «вальтер». Показываю, как обращаться с этим удобным оружием, и советую:

— Еще раз пристанут, бей прямо в лоб.

А она шепчет-шутит в ответ:

— Нет, в лоб — это покойник. Стану стрелять в член.

Вижу — ей нравится оружие. Она ласкает ствол, будто пенис.

— Никогда не стреляла, — говорит Вика.

— Дело нехитрое, — отвечаю. — Я тоже когда-то не стрелял…

В Краснодаре я нахожу бригаду в полном сборе, и мы долго сидим в ресторане, где я угощаю парней обильным ужином и легкой выпивкой. Объясняю им, что план изменился и теперь они могут возвращаться на Украину. Действительно, если пойти на банкира всей толпой, то получится серьезное сражение, в котором уже станут действовать законы войны. А на войне нападающие теряют значительно больше, чем обороняющиеся. Если учесть, что обороняющихся, скорее всего, окажется больше, чем нападающих, то из этого следует — нас всех там замочат… Всех своих соображений не проговариваю вслух, просто благодарю анверовцев за привезенное оружие и желаю удачи.

Сидим в ресторане допоздна. Последним автобусом бригада уедет в Ростов. Уезжают. Мы остаемся с Лехой, но и его я отправляю на квартиру, снятую накануне. И Лехе я ничего не рассказываю. Рассказывать тут нечего. Просто одного человека замочить труднее, чем двух. А пользы от Лехи будет мало. Я только на него стану отвлекаться. Тут-то мы по пуле и схлопочем…

Разъезжаемся. Пустынная ночь. Делаю несколько кругов, чтобы убедиться — бодигард не рулит за мной. Нет, не рулит. Научился выполнять приказы.

Редкие фонари светят. Светят, но не греют. А в тачке тепло, можно нагреть и сделать сауну. Классная тачка БМВ. А вот и она — богатая улица. Проезжаю по ней медленно и выключив фары. Во многих домах горят огни, но больше всего огней в доме банкира, которого я планирую посетить. Весело, бля, живет русская буржуазия!

Делаю еще круг и останавливаюсь на соседней улице за грузовичком. Здесь, похоже, бедняки живут — темно, голодно и уныло. Сижу в машине и прислушиваюсь. Прислушиваюсь к пространству вокруг и к тому, что делается внутри. Что-то знакомое начинает шевелиться, чистить перышки. Ночная дикая птица расправляет наконец крылья с шумом, и я ступаю в ночь, как в родную избу. Вижу в ночи отлично, с каждым днем вижу все лучше и все четче. Иду туда, где веселится буржуазия. На мне черный спортивный костюм, в который я переоделся в машине, кроссовки и перчатки. Маску надену позже. В специальном поясе на животе два «Макаровых» с глушителями, двенадцать полных обойм и три гранаты.

Улица освещена прилично, но много деревьев. В тени их легко оставаться незамеченным. Бесшумно скольжу вдоль забора, убеждаясь с каким-то противоестественным удовлетворением, что на него фиг заберешься. Так и есть на самом деле — но только с фасада. А там, где сад, — можно. Не каменные вовсе преграды, а обычная деревянная гнилушка. Вставляю ногу в щель и прыгаю, подтягиваюсь на руках. Сижу скрючившись наверху, всматриваюсь и вслушиваюсь. Перелетаю на мягкую землю и крадусь садом. Рукастые деревья вокруг. Сдаются, будто плененные немцы. Перед самым домом освещенная лужайка, но на фасаде здания следящих камер не видно. От допотопных собак ушли, до электроники еще не дотопали. Молодец, русская буржуазия, долго жить будешь!

Итак, во дворе светло, но пусто. Только микроавтобус стоит боком к дверям. БМВ этот «форд» сделает на трассе элементарно! Значит, гости. Плохо гостям. Ничего гости не изменят. Буржуазия знает правила игра. Наркобуржуазия — и подавно. Не хера гостей созывать…

Мысли пролетают как пули. Несколько мягких прыжков — и я у дверей. Не двери даже, а целый подъезд. Хотя бы план дома знать! План дома не поможет, когда нет концепции. Она же простая, как металлолом, — свидетелей не оставлять. Мы же не в шпионов играем… Один ствол оставляю за поясом. Теперь в правой «Макаров», в левой — запасная обойма. Вдох-выдох, вдох-выдох. Побольше кислорода в кровь. Кислород нужен. Три ступеньки и дверь. Ну-ка, ну-ка, ну-ка! Открыта дверь. Мудаки за ней девяностодевятипроцентные! А мудак — это не Буревестник… Даже дверь не скрипит!

Большая прихожая похожа на зал. На стенах бра. Или как их там. На стенах гравюры в рамах. Или как их там. Столик и кресло. Телефонный аппарат под старину.

Делаю шаги. Прихожая — это не зал. Сам зал чуть дальше. Баскетбольная площадка с диванами и подушками для, бля, коктейлей! Квадратные окна и белые гардины с вензелями. Жалко пачкать ковры кроссовками. Спиной ко мне в кресле кто-то. Захожу боком и вижу спящего. Утонул в кресле и храпит бугай с ежиком на башке… В правой руке «Макаров», в левой — обойма. Бугай открывает глаза, и дотоле расслабленные мышцы его лица начинают что-то выражать — удивление, испуг и еще желание убить. У меня такого желания нет, но надо. Делаю то, что надо. «Пук» всего. Мозги вдребезги…

Каждый раз одно и то же. Дома, лестницы, верхние этажи. Даже рожи одинаковые. Только разные адреса… Перепрыгиваю ступеньки и на втором этаже натыкаюсь на двух парней, курящих в дверях комнаты слева. Они почти успевают достать оружие, но почти — не считается. «Пук» одному, «пук» другому. И еще «пук-пук» контрольные выстрелы. Меняю обойму. Оглядываюсь. Дом богатый, и света навалом. Людей до фига шебуршит по комнатам, хотя честные люди ночью должны спать. Я не сплю, и они не спят — так честно.

Пробегаю коридором второго этажа и толкаю дверь комнаты в — конце коридора. Женщина сидит в кресле, закинув ногу на ногу, и курит длинную тонкую сигарету. Возле нее сидит мужчина в твидовом пиджаке и галстуке-бабочке. Прямо так на ковре и сидит, гладит женщине коленку. Даю догладить. «Пук» ей, «пук» ему. «Пук-пук» — контрольные пули. Две следующие комнаты пусты. Оказывается, коридор не кончился, просто сделал странную загогулину. Отлично! Если что — убегу от автоматной очереди. Вот и последняя комната на этаже, из нее музыка доносится. Пусть доносится покуда. Я еще вернусь сюда…

Роскошная мансарда наверху и слева открытая дверь, за которой трое мужчин смотрят видик. На экране тоже трое мужчин сидят с фужерами в руках и смотрят в комнату. У смотрящих опять же фужеры в руках. Зеркало? Не зеркало. Надо было не с фужерами сидеть, а с гранатометами лежать в засаде. «Пук, пук, пук» в затылок им. Дергаются, словно в кукольном театре. «Звяк, звяк, звяк» — падают и ломаются фужеры один за одним. Здесь контрольных пуль не надо. Мозги и так вдребезги.

Меняю обойму. Бегу на цыпочках в смежные комнаты и не нахожу в них никого. За смежными комнатами в закутке девица скачет на парне с ежиком. В свете ночника лоснится девичья задница. Дал бы кончить, да ей еще далеко. Кончаю обоих. Девица еще дернулась несколько раз, но теперь это не секс, а просто агония. Ищу по углам и никого больше не нахожу. Бегу обратно на второй этаж и подкрадываюсь к комнате с музыкой. Вламываюсь в дверь и вижу девицу на кровати без всего. Рядом приемник на тумбочке. Мне же не баб заказали, а банкира, мать его!

— Ой! — вскрикивает.

— Лежать тихо! — приказываю и навожу на девицу «Макарова».

— Где хозяин? — спрашиваю.

— Папа еще не приехал. Что вам нужно от папы?

Дочь, значит. Папа, значит. Хреново получается.

— Какая у папы машина?

— У папы серая машина, — испуганно бормочет девица, не сводя глаз со ствола. — А это глушитель? — неожиданно спрашивает она.

— Это глушитель. Какая марка машины у папы? Цвет я уже знаю.

— У папы «мерседес». Вы денег хотите? Папа отдаст. Не стреляйте.

— Договоримся, — вру ей.

Достаю из пояса липкую ленту, намотанную заранее на карандаш. Несколько быстрых оборотов — и девица теперь фиг убежит. Заклеиваю и рот.

— Насморка нет? — спрашиваю.

Девица отрицательно мотает головой.

Отваливаю. Обрываю телефонные провода и выключаю везде свет. Заглядываю в комнату к заклеенной, но та лежит тихо. А музыка орет громко. Убавляю громкость, но свет не выключаю. Стаскиваю девицу с кровати и приковываю наручниками к батарее. Батарея теплая. Холодно по вечерам, и уже топят.

Сбегаю вниз и жду. Дом я захватил. Или дом захватил меня. Планировал быстро атаковать и быстро отвалить, но жизнь планирует по-своему. Сижу нахохлившись возле окна, словно пойманная птица в клетке. Если хочешь выбраться из клетки — умей ждать. Секунда, минута, двадцать одна минута и сорок секунд…

Ворота распахиваются, и во двор въезжает «мерседес». Черт его разберет — какого он цвета! Ночью все кошки серые, а птицы — черные… «Мерседес» подкатывает к ступенькам, и сперва из него выходит водитель-охранник, открывает правую переднюю дверцу. Все повторяется. Дома, машины, охранники. Хоть бы они на парашютах начали летать, а так становится неинтересно. Еще один охранник идет от ворот. Двое, значит… Банкир смотрит на окна. Да, это он, заказанный тип с фотографии! Банкиру не нравятся темные окна, тем более микроавтобус еще не уехал. Мудак заказанный что-то говорит мудаку-водиле и спешит к дверям. Открывает в темноту прихожей. Пропускаю его и водилу. Я-то вижу в темноте, а они не видят. «Пук» всего мудаку-водиле в лоб — мозги вдребезги. Банкиру рано еще — бью ему в тыкву рукояткой. Тыква крепкая и выдерживает, а банкир — нет. Падает на коврик. Смотрю в окно на второго охранника. Но тот не засек ничего. Ему же хуже. Поскольку я выскакиваю на крыльцо — и «пук, пук, пук, пук», бью в упор, чтобы замочить наверняка.

Бегу обратно в дом, полный мяса. Банкир лежит живой и ножками не дрыгает. Под него кровища ползет от водилы-мудилы. Волоку банкира в зал с белыми гардинами и впихиваю в кресло напротив первого покойника. Мужичина тяжелый и животастый — так можно и грыжу заработать… Чтобы не пугать еще человека раньше срока мертвецами, выкатываю кресло с покойником в прихожую. Возвращаюсь и зажигаю настольную лампу, направив ее свет прямо в лицо хозяину дома и «мерседеса». Меняю обойму на всякий случай. Начинаю хлопать мудилу-банкира по щекам, и делаю это довольно долго, пока тот не начинает соображать.

— Быстро, говнюк, всю информацию по наркодельцам!

— Что, что такое? — Мужичина пытается подняться, но я приставляю ему ко лбу «Макарова», и он больше не рыпается; только глаза в глазницах вращаются бешено.

— Гляди, говнюк! — Я достаю фотографию с его рожей и координатами на обратной стороне. — Узнаешь себя?

— Узнаю, — выдыхает банкир.

— Кто тебя заказал? Мне нужна вся информация!

— Сколько тебе заплатили, парень?

— Мне заплатили хорошо, — рычу на банкира. — Даешь информацию? Или ты покойник сразу! Из-за тебя и так полный дом трупов.

Держу его под дулом и пячусь. До кресла с покойником всего четыре шага. Вкатываю кресло и продолжаю давить на психику.

— Смотри, говнюк, что приходится из-за тебя делать!

— А-а… — начинает заикаться.

— Дочь твоя в порядке пока. — А у самого мысль в башке пищит: главное, чтобы тут его сыновей не оказалось! Но про сыновей нет вопросов — значит, нет сыновей у говнюка.

— Я хочу видеть дочь!

Я соглашаюсь, потому что его желание справедливо. Мы поднимаемся на второй этаж. Свет я включил заранее. Говнюк видит покойников в кровище и мозги вдребезги. Он только охает и стонет. Мы проходим в комнату дочери — та радостно мычит. Я говорю, что рано развязывать девицу, и велю говнюку вести в свой кабинет. Он сломался окончательно и бредет понуро по коридору, открывает дверь за углом, которую я ранее не заметил. Из этой двери меня могли замочить запросто. Просто мне повезло, что там никого из охраны не оказалось.

Комната не такая уж большая, но все в ней на месте и все вещи подобраны по цвету. Темно-малиновый ковер и стол красного дерева со старинной лампой под зеленым абажуром. Несколько книжных полок со старинными томами. Корешки у них из потертой кожи. В углу ломберный столик. На нем нарисована пастушка. Все это глаза читают автоматически, главное же — мужичина.

Палец готов спустить курок в любую минуту… Сейф в углу. Сейф серый. Не вписывается он в комнату. Только я не дизайнер, мне все равно.

Мудила-банкир поднимает книгу с полки и достает из-за книги ключи, а затем ковыряется ими в пупке сейфа. Дверца распахивается, и в руках у хозяина появляются папки с бумагами. Он оставляет в руках одну и садится за стол. «Макаров» смотрит мудиле в лоб. А я смотрю на то, что мудила вынимает из папки. Папка такая смехотворная, на тесемочках, за двадцать две копейки. А дел в ней, наверное, на десятки миллионов долларов! Мог бы, жмот, и на оргтехнику потратиться.

— Здесь все схемы и ключевые фигуры, — начинает банкир, но у меня нет времени слушать его. Я встаю за спиной. «Макаров» ласкает затылок мудилы. Пробегаю глазами бумаги, отмечая обширность географии. Весь Советский Союз! По наркомеркам Союз вовсе не развалился, а стал даже крепче. Забираю папку и сажусь в кресло напротив стола. Теперь только появляется возможность разглядеть заказного. Какие-то рожи у них одинаковые — розовые, бритые, с налитыми подбородками, широкие лбы и благородные морщины…

— Мой контракт, — говорю, — двадцать тысяч долларов.

— Перекупаю за тридцать пять, — проговаривает хозяин, и в его голосе я слышу отзвук надежды.

— Принято, — соглашаюсь без жмотства и опускаю пистолет.

Банкир начинает суетиться. Предлагает выпить, обмыть сделку. Я говорю — рано сделку обмывать, поскольку еще нет денег, а вот трупов — полный дом. Банкир затыкается, начинает ковыряться в открытом сейфе, в котором оказывается что-то вроде двойного дна. Я поднимаюсь и встаю за спиной. На всякий случай. Появляются пачки с деньгами. Банкир так и не успевает обернуться, «пук, пук» ему в тыкву — и тыква раскалывается. Деньги теперь у меня, а Страшный суд у покойника.

Тушу свет и сваливаю. Бегу по коридору. Подошвы я все же вымазал в крови, и теперь скользко. Забегаю к девице и оставляю ее живой. Делаю ошибку, но надоели трупы. Она чем-то на Вику похожа, и поэтому ей повезло. Отстегиваю наручники от батареи, а от ленты она сама освободится. К тому времени я уже буду далеко.

Выбегаю из дома с папкой под мышкой, как студент от профессора. Пролетаю темным садом к забору и перебираюсь через него, стараясь не издавать звуков, поскольку глухая ночь вокруг и каждый шорох слышен и может привлечь внимание. На богатой улице света много, а людей и машин нет, слава Богу. Срываю маску и лечу дальше по переулку искать БМВ. Лечу и разбрасываю по канавам и участкам оружие. Глушитель — влево, «Макаров» — вправо. Запал — влево, граната — вправо. Черная птица во мне складывает крылья, а я складываю черный костюм в сумку, превращаясь в обычного добропорядочного гражданина. Маску забыл выбросить! Оборачиваю ею камень, подобранный на обочине, и топлю в мокрой канаве.

Теперь БМВ моя черная птица. Летит по Ростовской трассе в сторону станицы.

Леха все понимает сразу и улыбается. Вика предлагает есть. Полночи прошло, но аппетит зверский. После Вика в кровати предлагает повторить прошлую ночь, но я не знаю, о чем речь. Тогда она делает сама.

20

Если правильно размышлять, то все мои действия последнего времени можно расценить как самоубийственную небрежность, конечной точкой которой станет моя гибель…

Такое длинное предложение прозвучало в мозгу, не лопнувшем еще, слава Богу, вдребезги, когда я проснулся. С кухни доносится стук сковородок. Леха что-то бубнит, а Вика ему отвечает. Вставать не хочется. Как встанешь, так и начнешь снова думать короткими автоматными фразами, поскольку некогда составлять большие, думает больше инстинкт. Утреннее же одинокое лежание в постели предоставляет редкую возможность предаваться праздным рассуждениям…

Итак, все началось с того печального дня, когда я попал на большие деньги с пиломатериалами и мне пришлось кидать «черных», чтобы вернуть долг. «Черных» я кинул, и кидалово обернулось для меня массой хлопот, связанных с необходимостью прятаться, готовить ответный удар из рогатки, будь она неладна! После убежал я в Крым и нарвался на кейс с кокаином, совершенно не желая того, не предполагая вовсе, что окажусь на пути у наркомафии. Затем Джанкой и Лика. К ней я проникся глубоким чувством, которое так и не обернулось физической близостью. Цель, то есть первоначальная цель моих акций, — убрать верхушку мафии, которая ищет меня и кокаин. Проще было свалить в Россию, где меня бы фиг кто нашел, но я не уехал, рассчитывая после окончания дел воссоединиться с Ликой. Правда, в результате хитрых комбинаций я как бы убит… Лика, вполне возможно, уже утешилась или скоро утешится другим. Сам я кувыркаюсь всеми невозможными способами с Викой — девушкой из Харькова. И мне это нравится. Получается, что первоначальной цели более не существует, а существует некая безжалостная машина для убийств, и, что интересно, пока что от этих убийств выигрывают именно те люди, которые меня ищут и сами хотят меня убить. А вот еще вопрос — так ли уж они меня ищут? Они ищут скорее кокаин, а кокаин сейчас в Джанкое. Самое интересное заключается в том, что я просто вошел в игру, просто испытываю дикий азарт. Деньги меня интересуют мало, Лику я начал забывать… Просто жжет в груди — и все. Жутко дикий азарт — вот повод, смысл и цель…

Мне нравится лежать и думать. Только разве подумаешь тут? В комнату вваливается Леха с приемником в руках.

— Послушайте, босс.

— «…в живых осталась только его дочь», — заканчивает диктор криминальные новости.

— Что еще говорили? — спрашиваю, а Леха пересказывает своими словами:

— В Краснодаре убили известного банкира и перестреляли всех гостей, включая женщин. Заведено уголовное дело и ведется следствие… А женщин зачем, босс?

Я стараюсь найти слова для ответа, только это сложно сделать. Проще навинчивать глушитель и бегать по этажам в маске. Хотя и это сложно.

— Тут такая, Леха, игра идет, — начинаю объяснять ему то, в чем и сам не разобрался. — Это же не разборки в поле с проезжими бандюками. Мы их тоже всех замочили.

— Но женщины…

— Подожди! Женщины, ты говоришь? Все, кто там находился, все кормятся от наркотиков. Наркотики уже угробили сотни людей. И еще угробят. Наркобизнес — этот как мировая война. Нет правил! Я дочь его просто пожалел… Зря.

— Иногда мне страшно становится. Как-то дико…

— Ты, когда первый раз стрелять начинал, думал — это в тире? Стрелять по живым людям?

— Я, босс, если честно, вообще не думал.

— Теперь думай. Если жить хочешь. Сам вписался. — И тут я решаю парня несколько успокоить. — Ты, главное, не дергайся. Рано или поздно все это кончится. Пройдемся по верхам — станем жить спокойно.

— Да, — кивает бодигард и начинает наконец улыбаться. — Жить-то хочется…

Вика уговорила, и Леха согласился прокатиться на рисовые чеки. Так здесь называются рисовые поля. Мы словно во Вьетнам попали. Долго колбасились по пыльным дорожкам, стараясь забраться в самую глушь.

— Обратно выберешься? — спрашиваю я бодигарда, когда мы заруливаем в тупик.

— Элементарно, босс! — бодро отвечает он.

Я прихватил из дома полный пакет баночек из-под майонеза, и теперь Вика расстреливает их из «вальтера». У нее получается — она крепкая девушка и, похоже, жестокая. Ее фигурка в узких джинсах и короткой кожаной куртке смотрится замечательно на фоне убранных полей. Вика бьет с десяти шагов — с одной руки, с двух, с поворота. Почти каждый раз «бац» — и баночка разлетается вдребезги, как мозги.

— Хватит, Вика, — наконец кричу ей. — У меня к «вальтеру» патронов мало.

Вика засовывает оружие за пояс джинсов и идет ко мне. Мы стоим друг против друга, и девушка кладет мне руки на плечи.

— Я люблю тебя, босс, — шепчет в самое ухо.

— Нет, правда, — повторяю я как могу нежно. — У меня патронов мало.

— Теперь ты возьмешь меня с собой в следующий раз?

— Куда? — не понимаю вопроса.

— С собой. — Вика смотрит в упор, и лицо ее… Так выглядит лицо женщины при желанном соитии. — Возьмешь, босс, с собой, когда опять пойдешь стрелять? — повторяет Вика вопрос.

У меня нет правильных слов для ответа.

— Я и Леху-то не беру, — отнекиваюсь. — Это тебе не баночки из-под майонеза…

Сегодня у нас банно-прачечный день. Приводим себя в порядок, а вечером отправляемся гулять по станице. Леха вдруг заявляет, что познакомился с местной девчонкой и обещал ей прийти на танцы. Есть, мол, в станице клуб.

— Ты что, колом в лоб давно не получал? — взвиваюсь я. — Мы сюда твисты и шейки давить приехали, да?!

Леха виновато хмурится, а Вика говорит, посмеиваясь:

— Ладно тебе, босс. У человека, может, любовь! Это ты никого не любишь.

— Любишь — не любишь… Надеюсь, оружие не взял? — спрашиваю бодигарда.

— Не взял, — виновато отвечает парень.

— И я не взял. Так и быть, вместе сходим. Пиздюлей на всех получим. Тебе меньше достанется.

Клуб оказался новым зданием, добродушным на вид. На фронтоне художник нарисовал каких-то старцев, евреев с книгами. То ли эта роспись должна намекать на библиотеку в клубе, то ли на евреев в станице. Оставляем Лехицу тачку чуть в стороне от клуба и отправляемся танцевать.

По стенам кубообразного зала бегают лучи прожекторов, а из колонок летят забойные ритмы. Пока мы с Викой разглядываем местную публику, Леха исчезает и скоро возвращается с девушкой. Знакомит нас. У девчушки круглое лицо и прямой взгляд. Вся она состоит из круглых частей. Симпатичная и какая-то домашняя. А длинные волосы лежат на плечах, словно у русалки.

— Ты, Леха, держись рядом, — ворчу. — Таких без махаловки не отдают.

Бодигард отваливает танцевать, а я оборачиваюсь и говорю Вике:

— Все равно ты лучше.

Музыка изменилась. Заиграли скрипочки, и началась лирика. Не успел я Вику пригласить, как из разноцветной танцевальной тьмы возник здоровяк и попытался ее увести. Он даже взял Вику за локоть, но я попросил оставить нас в покое, и здоровяк ретировался.

— Скоро начнутся заморочки. Давай хоть потанцуем чуть-чуть.

— Давай потанцуем. — Вика обняла меня, и мы стали шевелиться, стоя на месте. — Тупые деревенские быки! Только настроение испортят.

Но заморочки начались не сразу. Нам дали дотанцевать до конца. Леха предложил русалке проводить ее до дому, и та согласилась. На улице глухая ночь. Мы с Викой идем несколько сзади, и я стараюсь удержать неожиданное ощущение остановившегося времени, когда вчерашнее уже ушло — значит, его и не было, а то, что придет завтра… Может быть, и не придет оно никогда. Останется только эта пустая ночь и теплое Викино тело рядом…

Ночь кончается быстро. Сзади раздается сперва шелест шин и скрип тормозов. Потом вспыхивают фары. Я оборачиваюсь и вижу сразу четыре машины, остановившиеся за спиной, и ораву парней, выпрыгивающих из них на улицу.

— Забирай Лехину деву и валите в сторону! — приказываю я, и Вика подчиняется, исчезает, говоря укоризненно:

— Разрешил бы «вальтера» взять! Попробовала бы по ногам выстрелить!

Леха выныривает из темноты.

— Ну что, Отелло, дотанцевался? Прикрой спину. Газовый-то баллончик взял?

— Почему — Отелло? — спрашивает Леха, а я не знаю.

Мы достаем по баллончику, но против лома, как говорится, нет приема. Ломов покуда не видно. Толпа сгущается. Сперва раздаются связные вопли о том, что, мол, видели они таких залетных фраеров и с ними разобрались, теперь и с нами разберутся. Будем мы, мол, знать, как танцевать тут с их девицами, которых они трахать должны, а мы не должны. Далее следуют общеупотребительные матюги, а я велю Лехе от меня не отрываться и сечь ветер, чтобы себе в лицо не набрызгать газом. Мы сечем ветер и, когда толпа оказывается совсем рядом, разряжаем в станичников баллончики. Часть из них хватается за лица, орет благим матом. Те, кому не досталось, ошеломлены. Перед моими глазами возникает жесткое лицо учителя в клубе «Олимп». Владимир Илларионов объясняет, как бить врагу по яйцам и кадыкам… Я был хорошим учеником. Бью ошеломленным станичникам по яйцам, кадыкам, по вискам, ключицам и коленям. Бью кулаками, локтями, ногами. Леха тоже метелит направо и налево…

Откуда-то вываливает ментовский «уазик» и останавливается возле побоища. Я командую Лехе остановиться и зову из темноты девушек. Когда к нам подходит капитан в расстегнутом мундире, то мы уже возвращаемся в прежний облик — добропорядочные предприниматели, будущее возрождающейся России. С капитаном двое сержантов, но они остались разбираться с побитыми станичниками.

— Что здесь происходит? — спрашивает капитан грозно, но, увидев русалку, сбавляет тон. — А, Инна! Ты видела все?

Русалка объясняет капитану обстоятельства махача, и капитан понимающе поддакивает. Он даже приносит нам свои извинения за местных шалопаев, пеняя на то, что традиции казачества утеряны, а вот хулиганские — приобретены.

— А я вас видел, — добавляет мент, добрый, похоже, малый. — Ваши машины стоят во дворе у Денисыча.

— Да, — отвечаю я капитану озабоченно. — Мы представляем одну украинскую фирму. Хотим заключить договор на поставку риса. Приехали оглядеться, завести знакомства. А тут такое.

— Ну, ребята, бывает. Вы ж их отделали. Как это у вас получилось?

— Занимался спортом раньше, — отвечаю менту. — Теперь вот пригодилось.

Из короткой беседы выясняется, что русалка Инна — дочь председателя колхоза, уважаемого в районе человека. С ним нам и предстоят переговоры о рисе. Сам же мент тоже может посодействовать в плане защиты от местных хулиганов, которых, к сожалению, развелось в последнее время… Я поддакиваю капитану, а сам потираю бедро — кто-то из «бакланов» все-таки зацепил ногой. На этом и расходимся.

Утром с молоком заявляется Денисыч. Вся станица уже в курсе посттанцевального махача, каждый комментирует по-своему. Большинство радуется — наконец братьям Мелиховым и их гоп-компании дали по рогам.

— Как это вы их уделали! — хохочет рыбак. — Молодцы, ребята.

А меня хлопает по плечу и хвалит персонально:

— Сразу понял — казак приехал! Наша кровь!

Когда Денисыч отваливает, я говорю Лехе:

— Придется тебе, парень, заняться этими самыми договорами. Мне твоя помощь пока не нужна, а вот этот дом, станица как база пока необходимы. Если ты не займешься рисом после драки, то начнутся подозрения. А бизнес хороший!

Я отстегиваю бодигарду пару тысяч «зеленых» на представительские расходы, велю купить костюм и прочее барахло, чтобы выглядеть солидно.

— Будешь коммерсантом. Прическу другую заведи. Хватит этих бандитских ежиков.

Леха, вижу, доволен. После сотни покойников у него в башке какие-то мысли завелись. И это хорошо — хорошо для дела, для бизнеса; когда стреляешь, лучше не думать — дорогая игрушка выходит.

Я отдаю парню все газовые баллончики, купленные на всякий случай в Краснодаре, и прошу тут стрельбу не устраивать. Леха обещает обойтись без убийств. Я забираю Вику, и мы уезжаем в Сочи.

Надоело хвалить БМВ, но не могу удержаться. Тачка летит по трассе со страшной скоростью, а ощущение такое, будто едет не более сорока километров в час. Летит ровно — почти не надо рулем шевелить.

Понимаешь близость моря по тому, как быстро меняется природа вокруг: кончаются казацкие поля и лесополосы, новая растительность подступает к дороге. Когда мы остановились в Туапсе, чтобы купить на рынке какой-нибудь еды, то, выйдя из машины, сразу почувствовали, насколько здесь теплее. Черное море нагрелось за лето и теперь поддерживает тепло на побережье, словно батарея.

Хотя сезон и кончился, на рынке торговля идет бойко. Мы съели с Викой по паре шашлыков и прихватили с собой горячий лаваш, большую желто-восковую дыню и килограммовую гроздь винограда.

Равнина заканчивается, и постепенно дорога начинает петлять по горам. Опыта такой езды у меня нет, приходится придерживать БМВ и даже пропускать вперед местных водил, которые носятся по горной трассе, ничего не боясь. С правой стороны дороги горы не очень высокие, но крутые, поросшие густо деревьями, листья которых семафорят всеми цветами осени. Вика пытается завести беседу — мне не до разговоров. Добраться бы побыстрее и живыми до Сочи. Вот и сама всероссийская здравница. Шоссе постепенно обрастает домами. Слева хорошо видна сероватая гладь моря. Солнце висит в послеобеденной дымке.

Ориентируюсь по указателям, сворачиваю к гостинице «Ленинград» и паркуюсь возле нее. Чуть впереди пляж, и я велю Вике отправляться туда, посидеть на камушках или в шезлонге. Или, если станет холодно, зайти в гостиницу и погреться в баре. Обещаю скоро вернуться.

Называю таксисту, скучающему возле гостиницы, адрес, и тот лениво начинает заряжать. Не торгуюсь и еду. Я ему даже не адрес назвал, а только улицу. Выхожу загодя и быстро обегаю нужный дом. Сразу его узнаю по Лехиным фотографиям. Ничего нового, но все равно лучше самому посмотреть. Отмечаю про себя места на заборе, которыми можно воспользоваться, перебираюсь во двор. Глаза сами фотографируют детали, и через несколько минут я свободен. Дома, заборы, собаки, двери и форточки — все везде одно и то же!

Возвращаюсь к гостинице и иду на пляж. Вику видно издалека. Ее светло-коричневый плащ. Ее волосы — светлые, чуть вьющиеся на ветру. Она лежит, развалившись в шезлонге и закрыв глаза. Подхожу и сажусь на гальку рядом.

— Босс, это ты?

— Это я.

— Ты так быстро вернулся. Я тут почти заснула. Так приятно полежать возле моря.

— Я тоже полежу.

— Возьми шезлонг и устраивайся рядом.

— Нет, мне и так хорошо.

Ложусь на гальку спиной, подложив руки под затылок. Телу не очень-то удобно, но приятно. От моря тянет сырым, соленым запахом, и скоро действительно начинает подкатывать сон.

— Мы сегодня вернемся обратно? — раздается сквозь дрему вопрос девушки.

— Нужно будет вернуться к ночи, — отвечаю ей.

Улизнув от секса и дождавшись, когда Вика заснет, я достаю ту папку на тесемочках, добытую в Краснодаре, и начинаю ее изучать внимательно. Рисую свою схему, чтобы лучше связать концы с концами. Так выходит: из Афганистана и Пакистана наркота идет в Таджикистан; из Таджикистана — в Узбекистан, там основная перевалочная база; через Абакан же идет монгольское зелье, а в Красноярск ведет тропа с Дальнего Востока. Координируются все эти потоки, понятно, из Москвы. Осталось только к стрелкам приписать известные уже адреса и фамилии… По стрелкам получается все очень даже просто. Анверу лишь нужно узнать того или тех, кто ему непосредственно дает задания. Его или их и нужно будет ликвидировать, поскольку именно он или они непосредственно заинтересованы в возвращении того злосчастного чемоданчика с кокаином, на который я напоролся в Симферополе. Всю схему я завалить не смогу, да и ни к чему. Глушители, конечно, дело хорошее. Ф-1 — гранаты — тоже рвут на части. Но всю наркомафию мне не переколошматить. Нет у меня такой неуёмной гордыни! В народные мстители я не заделывался! То, что я сейчас вытворяю, — необходимость. Отрабатываю задания, получаемые Анвером, стараюсь выйти на своих гонителей. Своеобразный инстинкт самосохранения…

Я еще сижу с полчаса, запоминаю схему с адресами, а после в печурке сжигаю и саму схему, и краснодарскую папочку с тесемками.

Из оружия я взял только «вальтер» — хватит изображать Рембо с гранатами и устраивать мясорубку. Вика его спрятала, как всегда, под платье, и мы летим теперь в сторону Сочи. Вика сидит, откинувшись в кресле, закрыв глаза. Я тоже не рвусь в разговор — репетирую мысленно сегодняшнюю акцию. Проделываю все, отматываю сцену, словно пленку на видеокассете, повторяю.

— Знаю, кто банкира в Краснодаре убил, — доносится до меня неожиданно голос девушки.

Как-то я должен среагировать, но не знаю как.

— Кто? — спрашиваю.

В динамиках кончилась музыка — Вика меняет кассету в магнитофоне. Начинают скрипки, после присоединяются виолончели. Вика поставила кассету с музыкой Вивальди. Я совсем не разбираюсь в классике, но Вивальди знаю, у мамы была такая пластинка. Я ее тысячу раз слушал в детстве.

— Ты, — просто отвечает на мой вопрос девушка.

Передо мной дорога, и я должен следить за ней. Нужно ехать спокойно и быстро. Нужно ответить что-то…

— Какие будут возражения? — спрашиваю. — Даже если это и я.

— Никаких. — Вика поднимает кресло и поворачивается ко мне. — Почему так много?

— Меньше не получилось, — ухожу от ответа.

— А сегодня сколько планируешь?

Впереди ехал рейсовый автобус со скоростью черепахи. Ехал и ехал. БМВ не для того, чтобы сидеть у советских развалюх на хвосте. Я резко иду на обгон и чуть не врезаюсь в выкативший неизвестно откуда грузовик. Успев проскользнуть в щелку между автобусом и грузовиком, я отвечаю Вике:

— Я всегда планирую одного.

Вика замолкает, и теперь мы летим по шоссе молча. На двадцатой минуте молчания я не выдерживаю.

— Это же наркомафия! — завожусь и повышаю голос. — Вы меня с Лехой за людоеда держите! Ты знаешь, что такое наркомафия?!

— Знаю, — неожиданно спокойно отвечает девушка.

Я только кошусь на нее, затыкаюсь и качу в Сочи.

Остановившись, как и в прошлый раз, возле гостиницы «Ленинград», я велю Вике снять номер и вернуться к машине. Пока она отсутствует, курю и стараюсь не думать. «Море, море», — повторяю, и не думать легко, поскольку море совсем рядом. Появляется Вика, и мы не сговариваясь идем на пляж, где лежим в шезлонгах и не думаем каждый о своем.

Долго сидим в ресторане гостиницы. За окнами уже вечер. Вика пьет шампанское мелкими глоточками. Она смотрит на меня по-новому и наконец задает вопрос:

— А в Киеве?

Надоели мне ее вопросы.

— Что в Киеве? — отвечаю вопросом на вопрос.

— В Киеве то же самое было?

— Всегда происходит одно и то же, — отвечаю уклончиво.

Мы выходим из ресторана и какое-то время гуляем вокруг гостиницы. Вечер вовсе не холодный, но меня пробивает озноб. Я начинаю что-то бормотать по поводу всей этой истории. Чувствую в своем бормотании нотки оправдания, злюсь, заявляю зло:

— Если ты в чем-то прозрела… Короче, можешь лететь домой. Я делаю свое дело, и меня только пуля остановит. Возможно, ты винишь себя. Ты ведь провозила оружие. И теперь провезла. Можешь уехать. Только у меня мало времени на разговоры.

— А кто он? — раздается вопрос, и я сперва не понимаю.

— Ты о ком? — переспрашиваю удивленно.

— Тот, кто сегодня?

— Не знаю, — отвечаю. — Просто мужик.

— Почему его решили так…

— Он того заслужил! Был в доле, получал деньги, стал мешать. Это наркотики! Здесь других аргументов нет!

Вика неожиданно обнимает меня, и мы долго стоим так в темноте. Я слышу ее дыхание и тонкий запах духов.

— Они же могут потом и тебя убить.

Я соглашаюсь.

— Меня тоже могут убить, поскольку я много знаю.

Предположение Вики мне кажется чудовищным только первые секунды. Но она права. Я об этом просто не думал, подонок. Анвер знает о Вике, но он… нет, он не должен. С ним я разберусь.

— Ты не представляешь интереса, — стараюсь успокоить девушку, но она не успокаивается.

— А ты сам? Просто так меня отпустишь?

Становится смешно, и я смеюсь:

— Сегодня же отправлю тебя в Харьков!

— Я лучше с тобой пойду.

— Куда ты со мной пойдешь-то! — продолжаю смеяться и тут же замолкаю.

— Я пойду с тобой стрелять их.

— Дура! — выкрикиваю я.

В темноте я вижу прекрасно. Неожиданно милое девичье лицо начинает менять формы — щеки несколько западают, волосы становятся жесткими, а нос изгибается, и в нем угадывается что-то дикое, птичье. Я хватаю девушку за руку и тащу ее туда, где светят фонари. В желтоватых лучах я снова вижу знакомое лицо и несколько успокаиваюсь. Мы сидим полчаса в баре и пьем кофе. Кофе со сливками. В полупустом баре играет в динамиках Вивальди.

— Ты уезжаешь, малыш, или остаешься?

— Я с тобой, босс.

— Ты мои просьбы можешь не выполнять, но если я приказываю, то ты выполняешь.

— Есть, босс.

— Возьми ключи от машины, сядь в нее, достань «вальтер», обоймы, положи под сиденье, закрой машину и принеси ключи в бар.

— Да, босс.

Вика выходит и скоро возвращается. Я отправляю ее в номер, а сам еду на БМВ в сторону нужного дома. Улицы здесь темные, и машину под кустами практически не видно. Все уже делано-переделано много раз — черный костюм, маска, «вальтер», обоймы…

Перебегаю темным перекрестком и нахожу дом. Натягиваю перчатки и цепляюсь за забор. Собака в доме есть. Но не во дворе. Повезло псу. И мне повезло. На «вальтер» глушителя нет. Он тихо бьет, но все равно громко. Все время «Макаровых» использовать — вычислят, свяжут покойников в одно дело… Домик попроще, без наворотов и «мерседесов». Сад густой и подходит вплотную к окнам. Окна темные. Здесь темные, тут темные и там темные. Обхожу дом на цыпочках. В воздухе висит запах прелой листвы и чуть-чуть гарью несет. Вот еще два окна возникают на уровне моего горла. Синий свет освещает комнату. В кресле напротив телевизора сидит мужик, тот самый, и смотрит. Кажется, он смотрит прямо на меня. Я-то на него точно смотрю. Да, это та морда с фотографии… Навожу «вальтер» и любуюсь мгновение. Черный силуэт руки с пистолетом красиво возник в голубом свечении… Вот сейчас звону будет! Нажимаю — бац, бац! Мозги вдребезги. Сперва стекла вдребезги, а потом уже мозги. Стекла вывалились, и за ними все тот же голубой телевизионный свет, а в кресле возле телевизора теперь уже — мясо…

21

Если не трахаться по ночам, как злой беркут со злой беркутицей, то быстрее придет правильное, человеческое решение. Мы и не трахаемся уже двое суток.

Вика спит покуда, а я выхожу на крыльцо, сажусь на ступеньки и ежусь от холода. Время обеденное, а для меня утро. Солнце холодно висит за облаками. Висит, не падает. Подъезжает Лехина тачка, а вот и сам бодигард в бизнес-костюме и с кожаной папочкой в руке вбегает во двор.

— Как, босс?

— Что — как?

— Как вчера все прошло? Нормально?

Я что-то бурчу в ответ о том, что все и всегда проходит нормально, если не мудак. Леха выдыхает облегченно и начинает хвастать, достает из папки листок с печатями, объясняет, какой выгодный контракт заключил.

— Рис только убрали — море! Бери — не хочу!

Новый костюм на парне смотрится потешно. Леха такой отутюженный, бритый, каким я его никогда не видел раньше.

— Как там невеста-русалка поживает?

— Да хорошо… — Леха, бодигард, лихой наездник и стрелок по живым мишеням; он отводит глаза и даже начинает краснеть. — Хорошая девушка. Ее отец, он же председатель колхоза, и подписал контракт… Обедать будем, босс?

— Да, — соглашаюсь. — Голоден, как сто китайцев.

Следующий адрес на Кубани — на БМВ рукой подать. То есть колесом. Лечу по трассе и мысленно хвалю себя и Леху — отличное место выбрали для базы. Краснодар, Сочи, Кубань — всего день уходит на акцию с поездкой туда и обратно.

Моя цель — город Славянск. Будущий покойник, похоже, тоже славянин, как и я. Мочат славяне друг друга за кашгарскую наркоту. Нормальный капитализм, мать его!

На залепленном грязью указателе читаю название населенного пункта. Проезжаю насквозь. Поселок чистый, дома с белыми стенами. За поселком снова шоссе. Поглядываю на карту и на указатели, торчащие на обочине.

Все правильно — вот мост, за мостом рынок. Славянский базар. Бабки на тележках катят дары полей, из грузовика два худющих кавказца выгружают дыни. Обычная ленивая послеобеденная торговля. Я паркуюсь возле рынка между двумя «Нивами» и несколько минут сижу осматриваюсь. Все тихо. Нет, все вокруг громко — матерятся грузчики, торгуются тетки, несколько пьяных валяются возле кривого забора. На меня и мою машину никто вроде не обращает внимания.

Я покупаю стакан семечек у болтливой тетки и спрашиваю, как проехать к нужной мне улице. Тетка, грудастая, словно Мэрилин Монро, скручивает из газетного обрезка кулечек, пересыпает туда семечки из стакана, протягивает, забирает деньги и минут пять рассказывает мне о неизвестной мне Клавке, дала ей, мол, мешок семечек, поскольку сама картошку копала, а та, зараза, продала, а денег не вернула… Клавка живет, оказывается, на той улице, о которой я спросил. Пришлось выслушать историю до конца.

Забираюсь в машину и продолжаю лузгать семечки. Лузгаю и лузгаю, никак не остановиться. Вот она, моя казацкая кровь. Открываю дверь и выбрасываю кулечек. Врубаю двигатель и еду к менту.

Проезжаю улицу и паркуюсь. Для парковки приходится отъехать далеко, за несколько перекрестков. Это не Краснодар или Сочи, тут новые машины и новых людей запоминают. Полгорода, наверное, вроде той тетки с семечками. Наконец я решаюсь выйти из машины. На мне кожаная куртка — таких тысячи, джинсы — таких миллионы, кроссовки — таких хоть жопой ешь. Смотрюсь в зеркальце на прощание. Лицо загорелое — такие у всех, щеки впали, а скулы заострились, — тут все мордатые, но ничего. Волосы почти черные, топорщатся по-птичьи — обычные волосы. Непонятно то, о чем не хочется думать, — я же светлый шатен; чего это почернел? Но волосы — дело пятое. Если не нравятся, их можно и состричь. Главное — это мое лицо, похожее на любое другое мужское лицо славянской, южнославянской национальности.

Иду по улице, засунув руки в карманы куртки. Жаль, семечки выбросил. Кой-где в садах возятся люди, сгребают листья, жгут их. Дома низенькие за заборами, крепкие. Кое-где из труб поднимается дымок.

Иду вдоль заборов по глинистой дорожке. Скользкие лопухи растут у канав и вялая трава.

Прохожу мимо ментовского домика. Такой же, как и другие, но не совсем такой. Богатое крыльцо и новые кирпичные пристройки говорят о материальном благополучии. «Новый русский». Новый русский наркомент. Одна из пристроек во дворе — гараж. У мента машина есть. Но и жена, и двое шкетов дошкольного возраста. В доме я его делать не стану. У других славян тоже дети имеются, их наркотой начинают теперь травить со школьной скамьи с помощью таких наркоментов…

У меня на ментов аллергия. Кайфуют, гады, от власти над людьми. Есть, наверное, и среди них люди с понятиями, только я таких не встречал…

Фасад у мента классный, а задами прошел мимо дома — там гнилая калиточка. В самый раз. Улочки здесь тесные, все знают друг друга. Если засесть в тачке и начать отслеживать мента, то через полчаса полроты теток соберется. А это хуже спецназа…

Думать, короче, надо. Для того башня, то есть башка, и дана мне. Лечу по трассе домой — и думаю…

Вика встречает меня на крыльце с «вальтером» в руке.

— С ума сошла! — сержусь я. — Денисыч зайдет. Или местный мент!

— Ты мне его сам дал, — отвечает Вика. В лице ее снова загорелась знакомая по Сочи птица. — Тебя нет, Лехи нет. Вокруг дома «Жигули» ездят, высматривают.

Мозг работает не хуже движка БМВ. Мне двадцати секунд хватит, чтобы достать из тайника пистолеты и пару гранат.

— Какая модель «Жигулей» крутилась?

— Я в моделях плохо разбираюсь.

— Что делали? Останавливались? Выходили? Лица запомнила? Возраст, национальность, одежда?

Вика пожимает плечами, отвечает даже весело:

— Нет, не выходил никто. А то бы я им вмазала!

Точно — Бонни и Клайд. Вике, в общем-то, идет оружие. Я забираю у нее «вальтер» и говорю как можно вежливей:

— У тебя пистолет не заряжен. Обоймы нет.

Она обиженно выхватывает пистолет, а я и не сопротивляюсь.

— Почему нет? Ты меня безоружной оставил! — злится Вика и вытягивает руку, целясь в петуха, который важно, как наркомент, подходит к крыльцу. — Они могли меня убить! Или даже изнасиловать!

Она нажимает на курок, и неожиданно раздается негромкий, но хлесткий короткий выстрел, и петух валится на землю. Он судорожно скребет грязно-желтыми лапами и бьет крыльями.

— Блядь! — ору я. — Что ты делаешь, дура! В стволе же патрон был!

Я прыгаю на петуха и сворачиваю ему голову. Заметаю следы и ругаю Вику. Кажется, выстрела никто не слышал — «вальтер» бьет тихо. Но соседи петуха, конечно, хватятся. Вика нервно смеется, уткнувшись головой в подушку. Первое убийство она совершила. Я вхожу в спальню и ложусь рядом с ней. Она перестает плакать и начинает дышать. Дышим вместе и вяжем узлы из рук и ног. Теперь мы одно и то же.

— Ну что, бизнесмен хренов, — говорю я Лехе, когда тот появляется в доме, — фермером скоро станешь!

С ним и Инна-русалка. Стоит, стесняясь и опустив глаза.

— А что, — смеется бодигард, — может, и ты, босс? Поработаем на земле! Как там Абдулла говорил: «Хороший дом, хорошая жена. Что еще надо человеку, чтобы встретить старость?»

Инна-русалка краснеет и дергает парня за рукав пиджака.

— Леха, перестань насмехаться, — бормочет она бодигарду, а нам с Викой предлагает: — Мои родители приглашают вас в гости. Папа и мама будут рады познакомиться.

Мы соглашаемся и идем. Вечер холодный и сухой. В станице тихо, только кое-где брешут собаки. Говорливая женщина лет пятидесяти встречает нас и приглашает в дом.

— Надо будет тебя с моими родителями тоже познакомить, — шепчет мне Вика.

Старые песни, думаю я. Старые как мир. Посреди ядерной войны женщины будут ползать между развалин и знакомить уцелевших мужчин с уцелевшими родителями, будут пытаться вить гнезда и откладывать яйца, рыдать будут, но не перестанут высиживать яйца…

Скоро появляется и хозяин дома — степенный дядька с несколько оплывшей фигурой. Мы садимся за стол, и нас потчует хозяйка всякой домашней вкуснятиной, а хозяин заводит скучные разговоры о сельском хозяйстве и о политике. Но эта скучная беседа мне нравится, нет в ней мяса, никто в ней не разлетается вдребезги, все тихо и тепло.

— Вы не пьете, и мне это нравится! — доносится до меня реплика хозяина. — Сейчас молодежь хлещет и среди бела дня. Никаких принципов.

Я соглашаюсь покорно — нет принципов, нет Советского Союза, нет единого экономического пространства, нет уверенности в завтрашнем дне, нет честных людей в столице. Я соглашаюсь покорно — надо работать на земле честно и не обращать внимания, надо ухаживать за могилами отцов и быть человеком…

На следующее утро я забираю Леху с собой, и мы выезжаем в Славянск на «Жигулях». Не стоит пугать жителей городка чернокрылым БМВ. Я велю Лехе остановиться на минуту возле рынка и покупаю кулек семечек. Бодигард рулит дальше, и скоро мы останавливаемся, чуть не доезжая до нужной улицы.

— Семечки возьми, — приказываю, — иди и лузгай. Только иди по другой стороне улицы.

— Понято, босс.

Иду прогулочным шагом великовозрастного бездельника. Наискосок от ментовского дома заброшенный колодец со скамеечкой. Я сажусь на скамейку и начинаю возиться со шнурками. Шнурки на кроссовках, мол, порвались. Вот и присел парень. В поле зрения возникает Леха с семечками, проходит дальше по улице.

Из-за облаков показывается солнце, и становится веселее. А вот мент из дома не выходит. Может быть, прозевали?.. Поднимаюсь со скамейки и начинаю отряхивать джинсы от несуществующей грязи. Иду в сторону Лехи. Останавливаюсь на перекрестке и начинаю разглядывать дома, ища табличку с номером. Ищет, мол, человек нужный дом и сразу найти не может, поскольку строения частные и не все хозяева содержат эти самые таблички в должном порядке… Вижу боковым зрением, как распахивается калитка у мента и он сам, в форме с погонами, вываливает на улицу с мусорным ведром в руке. Сворачивает в проулок и скоро возвращается все с тем же ведром. Тут бы и замочить мента на мусорной куче — секундное дело! Но нет. Пусть поживет наркомент. Мне не жизнь его нужна, а информация. Жизнь мента — это так, приложение…

Медленно возвращаюсь обратно и вижу мента в открытом гараже. У него бежевая «шестерка». Номера мне плохо видны, но несколько цифр я все-таки запоминаю на всякий случай.

Леха знает, что делать. И я знаю. Через несколько минут ментовская тачка появляется на улице и начинает медленно разгоняться по ухабистой улице. Я накануне выяснил, где тут ментовка, и, кажется, не ошибся. «Шестерка» катит в мою сторону, и я делаю несколько шагов, перегораживаю дорогу, поднимаю руку; дурик, короче, я приезжий, запутался в улицах, дома не найти, вот и бумажка в руке с адресом — так хочется выглядеть со стороны.

Мент тормозит, и я, старательно растягивая губы в идиотской улыбке, открываю заднюю дверцу, наклоняюсь, чтобы задать вопрос… Я впрыгиваю на заднее сиденье, и в моей руке уже «вальтер». Я втыкаю его менту в печень и произношу тихо, следя за артикуляцией:

— Поехали, дядя. И без резких движений.

— Вы соображаете?! — начинает было мент, но я затыкаю его теми словами, которые он понимает:

— Заткнись, сучара! Делай, козел, что тебе говорят!

Жаргон он знает. Я велю ему выезжать из города. Он едет. «Вальтер» чувствует ментовскую печень. Вижу, как из ментовской фуражки на висок вытекает струйка пота и набухает большой каплей. Капля срывается и стекает по щеке.

Лехе велено поездить еще по улицам, чтобы те, кто нас видел в городке, не связывали б исчезновение мента с появлением новой тачки. Где после найти меня — бодигард знает.

По моему приказу мент рулит в сторону станицы Красноармейской. Там по дороге есть заброшенные сады, и я велю менту свернуть к ним.

— Зачем? — пугается и так испуганный мент.

— Надо! — Ствол «вальтера» у мента на печени, и он рулит в глубь садов.

Туча птиц на ветках. Что-то клюют, вспархивают, дерутся из-за еды. Вижу эту осеннюю картину, хотя и не хочу. Мент сидит передо мной потный и еще на что-то надеется. Надежду всегда можно использовать с выгодой.

Отнимаю «вальтер» от печени и приставляю менту к затылку.

— Сейчас станешь рассказывать — как, кто, где доставляет и распространяет наркоту в твоем районе. И как ты покрываешь. Сколько получаешь.

Мент дергается затылком, и я слышу его сразу охрипший голос:

— Но я не могу. За это меня… Мою семью…

— Ты и так можешь прямо сейчас масленка в башню схлопотать! — повышаю я голос. — Но так просто не отделаешься! Я тебе буду стрелять сначала по ногам, затем по рукам!

Мент понимает, что сразу не умрет, и еле шепчет в ответ:

— Хорошо.

У меня блокнот заготовлен. Достаю его левой рукой и протягиваю на переднее сиденье.

— Пиши, — приказываю. — Кто? Где? Рисуй схемы. Делай, как тебя учили в ментовской школе.

Мент начинает чиркать, и рука у него дрожит.

— Пиши аккуратней, — говорю я.

— Хорошо, — соглашается он и старается.

Я вижу его затылок, ухо и часть щеки. Не хочу видеть все лицо. Когда видишь лицо человека, то и начинаешь думать как о человеке. Всплывет в голове дом, мусорное ведро, жена в окошке… Можно рассопливиться, а надо думать о менте как о будущем мясе.

— Теперь поставь число и подпись.

Мент выводит число и криво подписывается. Он протягивает через плечо блокнот. Я забираю его и говорю:

— Теперь ты предал и своих, и чужих!

Прикрываю ствол ладонью и спускаю курок. Перчатки после вымою или выброшу. Лучше выбросить — противно отмывать чужие мозги. Которые вдребезги… Нет, в лицо не попало. Только стекла чуть-чуть измазаны… Достаю из кармана матерчатые чехлы для кроссовок. Надеваю прямо в машине и открываю дверцу. Ступаю на сухую землю — следов нет почти. Теперь открываю водительскую дверцу и усаживаю мента-водителя поровнее. Надоели мне покойники! Проку от них никакого! Под креслом приматываю гранату — проволоку от чеки присоединяю к дверце. Остальные дверцы будут закрыты на защелки. Разжимаю усики чеки и слегка подтягиваю кольцо. Все. Захлопываю дверь… Земля сухая, но в пыли моих следов никто не разберет. А может еще и дождь пойти. На всякий случай сыплю на следы табак и иду прочь.

Надоели покойники!

Смотрю по сторонам и стараюсь забыть. Сад вокруг, и птицы в саду. Пустые ветви похожи на карандашные рисунки. Иду садами до развилки, за которой должен меня ждать Леха. Он ждет. И мы едем.

Парень рулит молча, только копится на меня. Возле станицы не выдерживает и спрашивает:

— Теперь все? Скоро уедем?

Я его понимаю. Мне и самому покойники надоели. Тем более девушка-русалка и ее папа — председатель местного риса. Но мне пока нужен такой помощник — водила и сорвиголова. Я его подставлять не буду. Под пули сам хожу. Но он мне нужен… Главное — аккуратно свинтить из станицы, чтобы не выглядел отъезд как бегство… Ничего, посмотрим на реакцию в районе. Все-таки мент. Наркомент, но мент. Жаль, никто не узнает про наркоту. Хотя и это хорошо. Пусть для детей останется героем, погибшим на боевом посту…

Мента нашел тракторист, работавший в садах, и у него хватило ума не лезть в машину. А вот у опергруппы мозгов оказалось поменьше — они заподозрили неладное, но все-таки умудрились гранату подорвать вместе с покойником, чудом сами уцелели. Кое-кто все-таки угодил в больницу с рваными и нерваными ранами. Раны им, конечно, зашьют. Ходят слухи, будто менту отомстили братья Тимофеевы. Их старшего брата мент недавно посадил. Сами братья исчезли с неделю назад, и их теперь ловят по всему краю. В Славянск никто из милицейских чинов не наведывался. Можно расслабиться. Я расслабляюсь. Леха целыми днями где-то бродит с русалкой, а Вика лезет трахаться. Чем больше крови проливается, тем больше ей хочется. Такова природа инстинктов. Но я отбиваюсь, когда хватает сил. Отбившись, забираюсь в сараюгу и перечитываю то, что наркомент написал в блокноте. Стараюсь выучить наизусть.

Дела обстоят так. Часть наркоты отсюда уходит на Украину через Азов. Мент нарисовал схему, из которой ясно — наркоту катером доставляют на Арабатскую стрелку в Сиваш, принимают ее недалеко от Джанкоя. Оказывается, у Анвера и его бригады под носом крутятся такие деньги! Через несколько дней состоится одна из таких передач наркотиков.

Я сижу в сараюге на куче сырых опилок, и в моей голове зарождается новый план. Может быть, стоит попробовать и перехватить товар на российском берегу? Товар прибудет в район приморского селения Ачуево. Первый раз о таком слышу! Но место мент обозначил очень точно на самодельной карте, с ориентирами. Надеялся жизнь заработать… Если и наркодельцы посчитают, что их наркомента грохнули братаны Тимофеевы, и если тех не найдут в ближайшие три дня, то время и место передачи товара может не измениться… Остается только додумать — зачем мне это надо?

Я сижу на стружках, а Вика зовет меня. Не откликаюсь. Между досок, из которых сбита стенка, широкие щели. Смотрю в щель — вижу во дворе анверовского парня. Придется выходить.

Выхожу и здороваюсь. Его, кажется, Денисом зовут. У парня белые брови, волосы и красные глаза. Таких альбиносами зовут. Жуткое зрелище. Наверное, лучший рэкетир в Джанкое.

— Босс, это срочно! — говорит альбинос и протягивает пакет.

— Передай Анверу привет, — отвечаю я и возвращаюсь с пакетом в сараюгу.

Гонец отваливает. Я разрываю пакет — в нем фотографии и адреса тех рож, которые на фотографиях. Что они — с цепи сорвались?! Надо что-то с этим мочиловом делать. Надоели покойники. Нет от них никакого прока.

Гонцу я ничего про наркотропу, проходящую возле Джанкоя, не сказал. И правильно сделал. Еще полезет Анвер, а его вместе с Джанкоем атомной бомбой накроют. Нарко, бля, мафия! У них не заржавеет. Против них нужно бороться партизанскими методами. Индивидуальный террор. Террор, только террор.

Скоро в Харьков пойдет местный рис. Леха, похоже, его целый эшелон закупил, и Хохляндия теперь на рисовый понос изойдет. От любви он станет трусливым, тогда ему жить останется недолго. Инна-русалка — хорошая девушка. Но надо заниматься чем-то одним. Или мертвыми мужиками, или живыми девушками. Заберу мертвых мужиков себе… А Вика так и лезет ко мне, гладит по голове, говорит нежности. Мне становится страшно, и я спрашиваю:

— Ты что, малыш, беременная?

Вика хохочет и начинает с меня сдергивать джинсы. Иногда это ей удается, а когда не удается, то она, продолжая смеяться, заявляет:

— Ну ты и мудак, босс! За что только я тебя люблю?

Я не соглашаюсь и отвечаю:

— Мудак, малыш, — это не Буревестник, это труп. А я живой.

— Посмотрим, какой ты живой, — смеется Вика и сбрасывает платье.

Несколько раз брал Вику на прогулку. Летали на БМВ в сторону этого самого села Агуева и обратно. Гуляли вдоль берега. Море грязное и холодное. А может быть, это такое у меня настроение. Я изучил все возможные подходы, подобрал место, где можно спрятать машины… Вика так ничего и не поняла.

Опять мы идем в гости к Инниным родителям. Любопытно наблюдать за Лехой, который ведет себя как заправский и покладистый жених. Чинно рассуждает о рисовом будущем края, а Иннина матушка смотрит на парня влюбленными глазами и не нарадуется. За ужином сообщаю между делом, что завтра по делам отправляюсь в Ставропольский край.

— Да, — говорю я в конце сообщения серьезно, — надо возрождать Россию.

Ночью я прячу оружие в тайники Лехиной машины, и мы с Викой уезжаем. Дорога выучена по карте, и скоро мы добираемся до Тимашевска — невзрачного городишки. Я торможу тачку чуть не доезжая до города, и пару предутренних часов мы с Викой спим в машине. Возможно, наша машина и видна с дороги, возможно — нет. Кустарник, в который я свернул, густой, но листья почти опали.

Утром едем на местный рынок, и я с трудом нахожу и покупаю здоровенный кусок брезента. Черного, словно вороново крыло. День болтаемся по лавчонкам, едим в кафе возле рынка, а ближе к вечеру едем к Азову.

Серый песчаный пляж вечером выглядит в сумерках по-сиротски покинутым. Берега заросли камышом, кустарником. Много троп и дорожек ведут к воде. Укромное место я приглядел заранее. Загоняю машину в сторону от глухой дорожки и маскирую ее купленным брезентом. Достаю из багажника сумку с оружием и перекладываю в салон. Вика сидит там нахохлившись и курит «Пелл Мелл». Я достаю из сумки «Макарова», навинчиваю глушитель и протягиваю Вике.

— Побалуйся, — говорю. — Не заряжено.

Она выбрасывает сигарету и с любопытством начинает разглядывать пистолет.

Делаю дырки по углам брезента и, продев в дырки медную проволоку, привязываю к бамперам. Делаю надрез возле водительской двери, отрезаю узкую полосу на лобовом стекле и на фарах. Теперь, если что-нибудь случится, можно валить, не отвязывая брезента. Далеко не уедешь, но ужаса навести можно и на ментов, и на бандитов…

— Дай стрельнуть, — говорит Вика, выбираясь из тачки.

В ее глазах диковатые огоньки зажглись, а лицо заострилось. Я смотрю на часы — они у меня с фосфорными стрелками. Достаю обойму, и мы идем к камышам. Пара уток, матерясь, взвивается от воды, и Вика, вскинув руку, нажимает на курок несколько раз. «Пук, пук, пук» — мимо.

— Тебе надо держать двумя руками, — советую ей и показываю, как это делается.

— Я сама! — Вика целится в небо и расстреливает обойму до конца.

Мы возвращаемся в машину, и теперь мне никуда от нее не деться. Мне и не хочется. Кажется, что последний раз в жизни. Дикие и злые беркуты. Делаем друг с другом ужасные вещи прямо в тачке. После замираем на долгие несколько минут.

— Есть хочу, босс, — говорит Вика, и я достаю с заднего сиденья пакет с чебуреками. Чебуреки холодные, и вкуснее их ничего нет.

Смотрю на часы — осталось полтора часа. Начинаю готовиться. Натягиваю прорезиненный костюм и кроссовки. Одного «Макарова» засовываю за пояс костюма. Через плечи перебрасываю ремни специального пояса для обойм, двух гранат и нескольких рожков к АКМу. Ошибаться мне нельзя, а спешить пока некуда. Проверяю снаряжение несколько раз.

Тусклая лампочка горит в салоне. Вижу Викино лицо — заостренное, дикое.

— Давай еще раз, — говорит девушка. — Я хочу тебя таким. Смертельным.

— Уже поздно, — отвечаю ей, — но мне тоже хочется.

Она только вздыхает.

— Что бы ни случилось — сиди, малыш, тихо. Чужие полезут — стреляй. Если менты нагрянут, постарайся выбросить пистолет подальше… Все. Я ушел.

— Сделай их всех, босс…

Пробираюсь загодя к нужному месту и затаиваюсь. Берег зарос камышом, и я в камыше. Дико хочется курить, но я знаю, что это нервы просят успокаивающего наркотика. Надо просто не думать. «Море, море». Вот оно — мелкий Азов. В пустой темноте звук прилетает издалека. Издалека доносится шум мотора, катер приближается к берегу. Идут на малых оборотах, но идут. Плевать им на застреленного мента. Наркоконвейер не может останавливаться. И мой конвейер — тоже.

Камыши подходят почти вплотную к деревянным мосткам, протянувшимся в море метров на двадцать. От меня же до мостков шагов десять — пятнадцать. Не больше. Сперва из темноты выплывает мутный прожектор, затем становится виден силуэт небольшого суденышка. Рыбаки херовы! В катере я вижу троих. Один в дождевике с капюшоном, наброшенном на голову. Из-под капюшона торчит козырек. Но не ментовский. Под рыбнадзор косит, зараза.

Катерок причаливает к мосткам, и в темноте загораются три красных огонька. Курят и ждут. Я стою в камышах возле воды, и мне тоже хочется. «Море, море», — шепчу про себя и делаю несколько шагов по берегу, стараясь не шуршать камышом. Ноги затекли от долгого стояния, пальцам даже в перчатках холодно. Сжимаю и разжимаю пальцы, чтобы согреть.

Пролетает бесконечность нескольких секунд, и со стороны берега теперь доносится ворчание мотора. Это легковая машина проселком пробирается к мосткам. Я вижу свет фар. Фары освещают катер, и машина, одна из старых моделей «Жигулей», останавливается у самой воды.

Я снимаю АКМ с предохранителя и то же самое делаю с пистолетом. Гнилой прожектор с катера слегка освещает машину, и я вижу «шестерку». Также я вижу, как из этой «шестерки» выползают Четверо ментов с погонами. Понятно, с наркоментами тут у них полный порядок. Одним больше — одним меньше, какая им разница!.. У ментов автоматы в руках. У троих. У четвертого вместо АКМа тугой кейс в руке. С катера на мостки спускается один из «рыбаков» и делает несколько шагов навстречу. Слышно, как скрипят сырые доски. На плече у «рыбака» сумка. Кейс меняется на сумку. Теперь сумка у мента, а кейс у «рыбака». Прицеливаюсь из «Макарова» в район сумки, поближе к сердцу. Не так уж и темно ночью. По крайней мере, для меня. Нажимаю два раза на курок и отпрыгиваю в сторону. Некогда мне разглядывать, как служивый падает мордой в доски. Пробегаю по берегу и расстреливаю обойму до конца. Еще одному менту, вижу, конец пришел…

Начинается не мое время. По тому месту, где меня уже нет, поливают из АКМов безостановочными очередями… Это менты обосрались и расстреливают по целому рожку.

Я опять в камышах, почти рядом с мостками. «Макаров» улетает в воду. С катера никто не пуляет. «Рыбаки» мотор заводят. Тот начинает тарахтеть, но, как говорится, «еще польска не сгинела» — достаю гранаты, срываю чеку, бросаю, вижу: траектория красивая и точная. Граната залетает в катер и взрывается там так, как надо.

Срываю с плеча АКМ и прыгаю к мосткам. Менты лупят по берегу, а я от воды луплю по ментам. Нет ментов больше. Пардон, ошибка. Ядовитая очередь пропарывает доски, и я падаю грудью на берег. Камень врезается в ребро. Но сперва подумал — убили. Оказалось — живой. Слушаю, слышу. Один автомат лупит всего. Приподнимаю голову и вижу красно-желтые вспышки чуть в стороне от «шестерки». Мент, похоже, валить хочет, забыв про машину. Не выйдет, сучара!.. Срываю чеку со второй гранаты и бросаю ее в сторону огоньков. Так бросают штрафные в баскетболе. Сосредоточенно и несильно. Штрафной еще не долетел, а я уже упал, вжавшись в землю.

Нет, с глушаком работать лучше и легче, интеллигентней. А тут грохот сумасшедший, осколки летят, самого могут… Порция осколков угодила в бензобак легковухи, и та взорвалась с жутким грохотом. Светло теперь. Не нужно быть птицей, чтобы разглядеть сцену побоища. Я и не разглядываю. Лечу к Вике. Подлетаю к ней. Она дрожит. Думаю — от страха. Оказывается — трахаться хочет посреди покойников. Дикая девица. Ору и матерюсь. Хотя — хочу. Но — мозги. Но — не мудак еще. Потому и Буревестник почти.

— Валим, блядь! — ору, и мы валим по проселку на шоссе.

Надо быстро проскочить лиманы и долететь до станицы. Летим. Снимать брезент было некогда, летим в брезенте, как ночной кошмар.

Станицу Петровскую объезжаю стороной, окраинами Беликова ухожу по водосистеме к Староджерелиевской. Ближе к Стеблиевской съезжаю к каналу и топлю брезент в воде. Теперь можно ехать по трассе без экстаза. Едем, точнее, летим, как ночные влюбленные. Дорогу я обкатал загодя — и правильно сделал.

Не доезжая Тимашевска, сворачиваем в лесополосу, где и проводим остаток ночи в машине. Трахаемся, трахаемся, трахаемся. Как злые беркуты.

Утро ровное и пустое, как предстательная железа. Сумку ментовскую я все-таки прихватил и теперь сижу на земле и считаю деньги, поеживаясь от холода. Пятьдесят тысяч долларов — тоже деньги. Вика спит, укрывшись пледом, только милый носик, уже не птичий, дикий, а просто загорелый курносый носик торчит из-под пледа.

Последние листья летят по ветру. Со стороны шоссе доносятся редкие звуки машин. Солнце вот-вот появится над макушкой рощи, и станет тепло.

Вика просыпается и вылезает из машины с пледом на плечах.

— Привет, босс, — говорит, позевывая. — Где тут помыться?

— Привет, малыш, — отвечаю. — В багажнике термос с водой. Дома домоемся.

Она достает термос, и я поливаю ей на ладони. Вика бросает пригоршни в лицо, просыпается окончательно, достает пачку «Пелл Мелл» и пытается курить. Выбрасывает недокуренную сигарету и заглядывает в сумку. Достает пачку «зеленых» и спрашивает:

— Это все из-за денег?

— Это, малыш, наши трофеи. Стрельба была с перевозчиками наркоты.

— Я чуть не умерла со страха. А потом мне тоже захотелось стрелять.

— Выкинь глупости из головы. Если стрелять начнешь, то уже никогда не остановишься.

— А ты?

— Что — я? — не понимаю ее вопроса. — Убрав нескольких плохих людей, мы сохранили жизнь сотне хороших. Наркотики — это же смерть. За смерть платить смертью — это честно.

Вика садится на сумку с долларами и сидит так долго, пока я привожу машину в порядок. То есть зарываю одежду, в которой работал возле моря. Вытираю тряпкой полы в машине, выбрасываю подальше коврики, на которых может остаться почва, принесенная на обуви…

— Я знаю, — говорит Вика за спиной, — ты работаешь на спецслужбы.

Поворачиваюсь и смотрю удивленно:

— С чего ты взяла?

— Да так. Другого объяснения нет.

— Есть, — отвечаю, чуть помедлив. — У меня другая задача. Я на себя работаю. Но наркота мне не нравится. Не нравятся мне эти наркоменты и банкиры. Это я так. Между делом.

— Сколько их еще? Много?

— Выше крыши, — стараюсь улыбнуться я.

— Я тоже хочу кого-нибудь… У меня подруга школьная умерла от наркотиков. Я тоже хочу кого-нибудь застрелить.

— Выкинь из головы! — повторяю я. — Кстати, отдай-ка пистолет, у тебя «вальтер» уже есть. Твой надо в тайник спрятать, а то нас могут и замести по дороге.

Нехотя, но Вика отдает.

Солнце над головой, и пустые поля вокруг. Только птицы, словно жирные кавычки, возникают над полями. Летим на Ростов. «Наташа Ростова», — возникает в башне, но не помню, откуда она. За бензоколонкой что-то вроде авторынка на обочине. Покупаю на рынке сразу четыре новых колеса на радость свободному предпринимательству. Еду вперед и через пару километров съезжаю с дороги и меняю все четыре колеса. Старые выбрасываю. Вика спит. Перед Ростовом нахожу мойку и загоняю тачку, прошу мойщика и дно промыть. Лечу окраинами и вижу на стене доску с объявлением «Мойка машин». Сворачиваю за заборчик, сложенный из силикатного кирпича, и еще раз мою тачку. Ничего, чище будет. А Вика спит. Так и проспала всю обратную дорогу. Просыпается только ночью, когда я уже подкатываю к родной станице.

— Где это я? — спрашивает.

— Ты дома, — отвечаю.

Так оно и есть. Один, другой поворот — и мы дома.

Леха и Инна встречают нас. Сдаю чистую машину хозяину, и Леха отвозит русалку домой. Вика сонно возится на кухне и, сославшись на головную боль, скоро уходит спать. Возвращается Леха и заговорщицки начинает шептать о том, что по станице проползли слухи о бойне у моря. Но никто ничего толком не знает. Говорят про каких-то осетин.

— При чем здесь осетины? — удивляюсь я.

— Вот и я думаю — при чем тут осетины! Надо было меня взять, босс. Ведь я телохранитель. А она как? — Леха кивает головой в сторону спальни. — Вика тоже, того? — Парень сгибает несколько раз указательный палец, словно нажимает на курок.

— Не говори глупостей, — обрезаю я. — Вики близко не было. А ты теперь человек почти семейный.

Стараюсь улыбаться, и чуть-чуть получается. Достаю из сумки пачку «зеленых» и протягиваю парню.

— Здесь десять штук. Твоя доля. За аренду машины.

Леха деньги не берет, и я кладу пачку на стол.

— Чего смотришь так внимательно? Проблемы со зрением? Ешь тертую морковь, и все пройдет. Твои деньги, бери.

Леха берет наконец деньги и засовывает в нагрудный карман куртки. Пачка толстая и влезает с трудом. Мы выходим на холодное крыльцо и молча курим, пуская табачные облака в ночное небо.

— Не знаю, босс, что делать. Жениться?

— Женись, — разрешаю я. — Все равно когда-нибудь женишься. Почему не сейчас?

Ухожу к себе в комнату и достаю из-под матраца, стараясь не потревожить Вику, фотографии, привезенные анверовским заикой. На одной фотографии изображение размытое, но это лицо мне чем-то знакомо. Вспоминаю фотографии и адреса, которые сам добыл. Нет, не то лицо…

Просыпается Вика и тянется за своим вонючим «Пелл Меллом».

— Как дела, малыш? — спрашиваю. — Отошла?

— Да, — отвечает она. — Тяжелая у тебя работа.

Я достаю сумку, которую перед тем засунул под кровать, и вынимаю из нее толстую пачку. «зеленых». Еще десять штук. Протягиваю Вике, объясняя — это ее гонорар, она серьезно помогла и по-настоящему рисковала…

— Надоем тебе скоро, — пытаюсь шутить. — Сбежишь от босса с приданым и найдешь жениха без пулемета.

Вика что-то бормочет в том смысле, будто я ей дорог не за деньги и дорогие машины, а сам по себе. Будто такой я человек, с которым она готова и пешком ходить, и в шалаше…

Она так думает сейчас, и я ей верю, но я не верю ей в принципе. В скрытом или явном виде женщина всегда тянется к силе, даже к насилию, а сегодня сила и насилие выражаются в деньгах и оружии. Вчера выражалось в партийной должности или еще в чем-то подобном. Перед моими глазами возникает Викино лицо в тот момент, когда она стреляла из «Макарова». Как ей сладко было побывать на мужской территории… За женской же тягой к силе и насилию стоит опять же безбрежное желание вить гнезда и сидеть на яйцах, а после выхаживать птенцов…

— Был бы я потертый юноша в шляпе. Без миномета и мешка с деньгами. Тебя, Вика, рядом со мной и с фонарями б не нашли.

Девушка обижается, выпрыгивает из кровати и идет нагишом на кухню. На загорелой заднице белая полоска от бикини.

— Эй! — пытаюсь я ее остановить, но вспоминаю, что Леха уже отправился спать.

Догоняю ее, ласкаю. Она сидит голая за кухонным столом, а я сижу одетый. Глухая ночь на дворе. Вдруг ощущаю внутри слабую вибрацию. Она тут же становится сильней, становится сильной. Вырастают крылья и с шумом расправляются за спиной… Опять не человек, отгороженный мыслью, а сама часть пространства, ее дикая часть. Вика — такая же, взъерошенная, с высоким, но узким черным клювом, желтоватыми лапами, бурая сверху, кремового цвета живот и бедра, на охристой с темными пестринками голове хохолок из удлиненных перьев, настоящая филиппинская орлица. Питекофага Джеффера — орлица-обезьяноед!.. Мы летим в спальню, и я выхватываю из-под шкафа завернутый в тряпку пистолет «Макарова» и любимую гранату Ф-1. Бросаю пистолет Вике, и та жадно хватает его…

Еще нет ни одной мысли, ни одного звука. Наконец звук раздается — по улице медленно движется машина. В чернокрылой ночи возникает белая полоска света фар. Машина чуть притормаживает возле наших ворот, я хватаю Вику и валю ее на пол. Тут же начинается пальба. Отчего-то бьют только по двери, но и это получается выразительно. Щепки летят во все стороны, и отчетливо слышно, как пули вонзаются в побеленные стены. Все дело занимает секунд десять, и машина уезжает. В коридоре матерится Леха, он влетает в спальню с ножом в руке и орет, глядя на голую Вику и на меня одетого, лежащих на полу:

— Козлов порежу! Это козлы местные, которых мы после танцев пиздили!

— Не ори, Леха, — стараюсь я успокоить парня. — Здесь голая девушка.

— Да. Голая, — соглашается бодигард и выходит на кухню.

Вика одевается, а мы изучаем следы от выстрелов. Ничего особенного. Стреляли, видимо, жаканом и сразу из двух ружей. Если таким в лоб закатают, то лба больше не будет.

Опять доносится с улицы звук. Но это не атака, а Денисыч прилетел на мотоцикле. Он вбегает на крыльцо с карабином в руках и начинает ругаться:

— Гады. Вот гады! Не жизнь, а война. И на Азове семь человек поубивали. Тут теперь палят! Это я знаю кто! Завтра будет им!

Денисыч рассматривает расстрелянную дверь и продолжает грозить неизвестно кому.

— Леха, может, это как-то с рисом связано? — спрашиваю я. — Местный рэкет?

— Какой рэкет? — вмешивается хозяин. — Двери вон испортили!

— Нет, — отрицательно мотает Леха головой. — Они еще не созрели. Но быстро прогрессируют.

— Я услышал — стреляют! Сразу понял, что по вам палят. Сразу сюда. Вы не бойтесь — это они так пугают. На большее у них еще писька не выросла…

Так успокаивает нас Денисыч, и я соглашаюсь с ним, поскольку могли и машины расстрелять, но духу не хватило.

— И вообще, — подвожу я черту. — Мы будем сегодня спать или нет?

С утра пораньше в доме появляется местный мент. Мы с ним уже общались после танцев. Я в разговор не ввязываюсь, а Леха с ним что-то активно перетирает за чашкой чая.

— Все вопросы решим! — обещает капитан. — А то черт знает что творится. Слышали, что произошло в Славянске и возле моря тоже?

— Да как-то так, — неопределенно отвечаю ему. — Ходят по станице слухи.

— Слухи! Убивают милиционеров! В двери мирным людям палят. Я за Россию не отвечаю, но у себя в станице порядок наведу! — Капитан допивает чай, пожимает нам руки и уходит.

И я тоже собираюсь.

— Куда ты? — спрашивает Вика, а я отвечаю, что надо сигарет купить.

Завожу БМВ и еду на рынок. Рынок в станице — это и дом культуры, и политбюро одновременно. Ставлю тачку чуть в стороне, чтобы раньше времени в глаза не бросаться, и иду вдоль овощных рядов. Покупаю пачку «Космоса». Если их высушить, отличные сигареты получаются. Когда мы с Лехой махались с местными после танцев, то я их машины запомнил. Время было темное, но узнать можно. Перед рынком одна из тех машин стояла. Не знаю, чего Денисыч и капитан руками машут: приехали б на рынок и сразу разобрались… Дрались мы с парнями не в картофельном поле, а почти под музыку. Вижу — парень торгует кассетами с лотка. На нем потертый ватник и модная клетчатая кепка. Покупаю у него кассету и спрашиваю:

— Где хозяин? «Шестерка» его стоит у ворот. А сам-то где?

— Мишка, что ли? — переспрашивает продавец.

— Мишка, Мишка, — улыбаюсь я.

— Он в ларьке всегда.

Ларек новенький, чистый. Сбоку дверь. Открываю ее. Там трое умеренно молодых местных дебилов.

— Простите, — произношу вежливо. — Кто из вас будет Михаил?

Тот, что сидит на ящике спиной ко мне, начинает поворачиваться и произносит:

— Ну, я…

Больше я слушать не хочу и, вспоминая клуб «Олимп» на Моховой улице, вонзаю ребро ладони в его мясистую наетую шею. На пару минут он свободен. Двое других вскакивают, мешая друг другу в тесном ларьке. Ближнего достаю ногой в солнечное сплетение. Специально надел кожаные крепкие ботинки. Парень скрючивается, словно гусеница. Ему больно. Так бы и склевал его… Третий дебил забивается в угол. Зеленая сопля от страха вылезла из ноздри. Перешагиваю через первого и второго и говорю третьему:

— Сопли вытри, щенок.

Он вытирает рукавом и смотрит на меня, моргая от страха.

— Милый мой, — начинаю говорить очень спокойно и следя за дикцией. Спокойная и четкая речь до дебилов часто доходит лучше, чем матюги. — Милый мой, если ты, твои друзья или кто-нибудь еще из местных сделают что-либо подобное, то мне придется — я это говорю с сожалением и печалью, — мне придется вырезать всю вашу долбаную команду, как кур. Ты понял?

Парень кивает, он понял.

— С сегодняшнего дня, — продолжаю все так же вежливо и четко, — ты и твои приятели будут мне лично отчитываться об обстановке в станице.

Парень кивает, он понял. Его приятели начинают шевелиться, потому что они еще живые. А покойники мне надоели. Нет от них никакого прока.

— А Денисычу привезете новую дверь. Иначе он на вас всех ментов спустит. Менты нынче злые.

Парень кивает, он понял. Его приятели продолжают шевелиться. Легонечко провожу прямой удар парню в то место, которое называется пахом. Глаза у него выкатываются, сопли вываливаются, слюна изо рта вытекает. Он сползает на пол ларька и шевелится там вместе с приятелями.

Днем я отправляюсь в Славянск вместе с Викой. Больше я здесь никого мочить не собираюсь, просто надо как-то скоротать время. В Славянске имеется своеобразный центр с несколькими старинными домами купеческого вида. На реке есть набережная, гуляя по которой под руку с Викой, я вспоминаю Неву и Питер — далекие воспоминания, словно из чужой, прожитой кем-то другим жизни.

С утра накрапывал дождь, но теперь сухо. Медленное умирание природы вокруг. Времена года — это не Ф-1, когда все сразу и скучно разлетается в кровавые клочья. Осень — естественная и желанная смерть, к ней нет претензий. За жизнь человек переживает много таких справедливых кончин, за это осень и любят… Постепенно мои мысли переходят на более конкретную тему, точнее, на Анвера. Он, конечно, крайне занят, работа (если это можно назвать работой) рисковая, но хотелось бы знать, как мы продвигаемся к цели и сколько мне еще выполнять функции штатного киллера. Хотелось бы, как и другим людям, побольше осеней пережить. А так я могу и до ближайшей зимы не добраться. У меня к Анверу вопрос — подбираемся ли мы к верхушке, убрав которую я сам смогу спокойно убраться или, наоборот, остаться, но без этой регулярной стрельбы. Есть и второй вопрос к Анверу, брату, — выполняя моими руками заказы наркодельцов, он, видимо, получает за покойников приличные суммы; деньги меня мало волнуют, но я должен обновлять снаряжение и платить тем, кто мне помогает, рискуя жизнью… Грабить жертвы я не могу. Вопрос к Анверу звучит так — сколько он получает за мою работу? Мы, правда, далеко друг от друга. При встрече все разъяснится.

Вика рядом со мной — классная, дикая девушка. Я смотрю на ее мягкий профиль и вспоминаю, какая она бывает в постели и какое у нее лицо, когда она держит оружие. Такая же дикая, как и я. Только ей хочется крови, а я уже устал… Я смотрю на нее и вспоминаю Лику, которую забыл совсем за последние недели смертоубийства и злого секса. Она для меня — как Нева и Питер, часть другой, часть чужой жизни.

Ближе к ночи подъехал Денисыч на своем мотоцикле с коляской. Он долго возился возле ворот, и Леха уже собрался идти ему помогать, но тут хозяин все-таки появился во дворе с огромной дверью на спине. Он тащил ее, словно Иисус — крест. Только Денисыч здоровее и тащить поближе.

Дверь мне безразлична. Вика сидит рядом со мной на ступеньках, и я предлагаю ей:

— Давай завтра поедем в Краснодар? Может, в театр сходим?

Вика обрадованно соглашается. До меня доносится голос Лехи-бодигарда:

— …Вы себе можете представить — двадцать пять тонн настоящего краснодарского риса! В сто раз лучше вьетнамского!

— Я рис вообще не ем. Я картошку люблю с жареной рыбой, — говорит Денисыч.

Часть четвертая

22

…Огромные окаменевшие сосны стояли, изумленно подняв ветви. Я и сам, подойдя к лесу, проскользив к нему на коротких лыжинах, остановился. В голом поле лицо обжигал ветер, а здесь казалось почти тепло. Поднятые руки леса показывали вверх, и я поднял голову — синева дня была такой чистой, что казалась ядовитой. Прожив ползимы в продымленной избушке, я привык к незначительным блеклым предметам — щепкам и мусору возле печки, выцветшему лоскутному одеялу, окуркам в баночке, консервным банкам с китайской тушенкой, сломанному пластмассовому радио и старым газетам. Я привык к сумеречным дням с ветром и снегом, когда о существовании солнца можно было лишь догадываться по серому свечению, чудом пробивавшемуся сквозь летящие облака.

Стоя возле леса с запрокинутой головой, я восстанавливал в памяти цвета — чисто-белое поле и льдистый снег на ветках, абсолютная голубизна над головой и холодный жар желтой головы солнца.

Впрочем, отправился я в лес с совершенно другой целью. Одурев от безделья, я хотел поохотиться на дичь, коей в лесу, по словам местных охотников, хватало. Охотники уходили далеко за пушниной. Мне же они посоветовали экономить патроны и воспользоваться рогаткой. Мой сосед — кряжистый и кривоногий Петр — принес саму рогатку, изготовленную, как он сообщил, еще его отцом.

Толстая ручка, отполированная временем, удобно легла в ладонь. К бывшим сучкам была примотана толстая тугая резина со вшитым посредине кожаным квадратом.

В него следовало, так пояснил охотник, вложить гайку, натянуть резину, прицелиться и… забирай добычу.

— Только убитых птиц не разглядывай, — закончил объяснения Петр.

Я не стал переспрашивать его — почему. Сосед ушел к себе, а я стал собираться.

…И вот теперь я стою перед лесом, в котором я бывал прошлым летом бесчисленное количество раз, и мне как-то боязно заходить в его зимние, чужие для меня недра.

За ночь снег несколько запорошил лыжню, но лыжи скользили отлично, и я значительно углубился в чащу. Во всем виделась остановившаяся жизнь. Было довольно сумрачно. Солнце и небо оставались где-то за пределами леса, а внутри него всякая острая живая линия сглаживалась снегом. И мое движение казалось мне противоестественным здесь, хотелось также замереть и приостановить свою жизнь до весны. Но я двигался. Птиц не было видно. То есть они были здесь — просто я плохо смотрел. А когда всмотрелся, то…

На толстой ветке заледеневшей березы сидело — мозг мой не нашел слова! Белая грудка и серо-зеленоватые крылья, аккуратно сложенные по бокам. Блестящая, словно панцирь у жука, голова с грузинским профилем… Фалко перегринус!

Птица была живая, но неподвижная, как и лес. Неожиданно я увидел еще несколько птиц на соседних деревьях, и еще, еще… Я достал из кармана полушубка рогатку и мягким движением сбросил толстую варежку. Вложил гайку в кожаный квадрат и, ухватив его пальцами, стал натягивать резину и медленно приближаться к березе. Фалко перегринус смотрел на меня, подходившего, и только один раз чуть пошевелил головой.

Я встал напротив и прицелился. Птичьи глаза смотрели на меня не мигая, и, стараясь, чтобы гайка проследовала по траектории наших взглядов, я отпустил кожаный квадратик рогатки. Никакого звука не раздалось. Только «пук» — это гайка попала в птицу. Под березой намело, и я поспешил к сугробу. Фалко перегринус лежал, несколько погрузившись в снег, и смотрел на меня угасающими глазами. Я наклонился над птицей и долго следил за ее умиранием. Теплое мое зрение, казалось, погружается в птичьи зрачки, взамен него холодная мертвая дикость леса заструилась в меня… Это «долго» длилось несколько секунд. Почувствовав озноб, я быстро поднял добычу и запихнул в рюкзак. Вечером я поджарил птицу и съел. А после долго спал на горячей русской печи, чувствуя себя больным…

Какая, к черту, птица в Сибири! Нет, в Сибири я был и на птиц охотился. Бил их пулями и гайками иногда. Это уж как получалось. Просто я перечитал книжку о дуэлях, вот мне и привиделась человеко-птичья дуэль. Фалко перегринус! Я помню книгу моего детства. Сапсаны, конечно, везде живут, кроме Антарктиды. Есть даже подвид сапсана, гнездящийся в лесотундре и тундре восточнее полуострова Канин. Пацаном я искал долго этот несчастный полуостров и не мог найти. Потом мама принесла мне большую карту, и я был крайне счастлив, обнаружив его наконец. В книге я тогда прочитал — и помню до сего дня, — что численность сапсанов быстро сокращается. Хищная птица поедает птиц-жертв; в мясе тех накапливаются ядохимикаты, которыми человек обрабатывает поля. ДДТ в итоге убивает фалко перегринуса!

Да Бог с ним! Завтра мне снимут гипс, и скоро я смогу выйти на улицу. Буду тренировать ногу круглые сутки и хоть с палкой, хоть без палки, но выйду. Про город Харьков я немного расспросил Алексея — парня, ухаживающего за мной, — и он много что рассказал интересного. Но самое интересное — Россия и Украина теперь разные и почти враждующие между собой страны. Алексей говорит, будто я попал в автомобильную аварию и скоро все вспомню. Скорее б! А пока мне нечего делать, и я снова и снова листаю книженцию о поединках. Охота — не дуэль по правилам. Про дуэль прочитать все равно интересно.

«32. Стреляющий первым не имеет права произвести выстрела в воздух, а стреляющий вторым — имеет это право…»

Если перевести на современный язык, то становится сразу все понятно. Стрелять следует первым и точно, тогда твой противник хоть и успеет спустить курок, но промажет.

«42. Осечка всегда считается за выстрел».

И этот пункт правил понятен. Оружие обязано быть исправным. Случится осечка — сам получишь пулю в лоб.

«Раненому противнику предоставляется право с момента получения раны стрелять в течение одной минуты».

Только мудак позволит стрелять в ответ раненому. А мудак — это будущий труп!..

Большой город Краснодар, да Питер в сто раз больше. До Питера мне еще надо живым добраться, а по настоящему городу погулять хочется.

В театр мы не идем, поскольку Вика, поглядев на афиши, забраковала местный репертуар, зато целый день таскаемся по магазинам. Денег в карманах, как у дурака махорки. Но Вика бракует и местные магазины — ни тебе Версаче, ни тебе Кардена, ни тебе Годара, ни тебе Мориа; нет ни хрена, кроме дешевых товаров народного потребления из дружественного Китая да местных джинсов под названием «Леви Страусс».

Приходится вместо театра идти в ресторан «Интуриста» и сидеть там до вечера. Впрочем, театр получился. Не успел я оставить Вику одну, выйдя по нужде в туалет, как, вернувшись, застал на моем месте дородного господина с хорошим пробором и древнеримским профилем. Мой профиль, возможно, и похуже, но советские времена кончились, когда у нас нянчились со всяким заграничным дерьмом. Древнеримский профиль порядком нализался и хотел Викиного общества. Я, честно говоря, боялся за девушку. У нее ведь «вальтер» есть. Я его, похоже, забыл в тайник переложить. Сейчас достанет из трусов и пальнет по этому самому профилю.

Начинаю господина уговаривать, но тот в ответ лишь матерится почти без акцента. Приходится вырвать из-под него стул и сломать этот стул о его темечко. Тут набегают охранники с бицепсами, но я их корректно прошу позвать кого-нибудь из начальства. Появляется низенький тип с лысиной в полчерепа и сперва пытается наезжать. Но, с одной стороны, я трезвый; с другой стороны — достаю две стодолларовые купюры и прошу обеспечить неприкосновенность столика и моей девушки.

Деньги сделали свое дело, и в радиусе десяти метров всех пьяных удалили. Добавляю еще двести — и вокруг нас образовывается стена из железных тел и конечностей. Это забавляет. За деньги можно самим поставить какой хочешь спектакль. Глубоко внутри второй голос корит за броское поведение, намекая в том смысле, что не надо устраивать шоу и светиться, не надо, чтобы запоминали лицо и то, как много денег в карманах… Но первый, главный на данный момент, голос утверждает обратное — говнюков следует учить, несмотря на профили, а деньги для того и пришли, чтобы с пользой уйти… Бонни и Клайд, одним словом, Краснодарского краснознаменного края.

Делаю жест рукой, и возникает начальник охраны — низенький тип с лысиной. Но плечи у него, как у штангиста, покатые, а уши, как у борца, висячие. Знает, поди, свое дело.

— Мне приятны ваши молниеносные действия, — говорю я негромко и веско, как Сталин. — И я ценю ваш профессионализм, поскольку сам военный офицер морского спецназа в отставке. Вы достойны премии, и я ее выплачиваю незамедлительно.

Достаю бумажник, купленный Викой несколько часов назад, и выплачиваю каждому, кто охраняет наш столик, еще по двести долларов. Вика косится на меня без одобрения, но и без жадности.

На выходе нас провожал почетный караул. Я пожал на прощание лысому руку и обещал до отъезда из Краснодара еще раз проверить дисциплину на вверенном ему объекте. Начальник охраны готов был выскочить из формы от рвения.

Когда мы сели в машину, Вика спросила лениво:

— Что это на тебя нашло?

— Не знаю, — отвечаю я честно. — Надоело прятаться. А может, просто хочу эти деньги побыстрее истратить.

— Отдай в детский дом, если не знаешь, куда деть, — посоветовала Вика несколько язвительно, и я не нашелся, что ей ответить на это замечание.

— Парни, видимо, подумали — я свихнувшийся спецназовец, который теперь в мафии.

— Да, босс, ты меня приглашал в театр — и театр состоялся.

— Давно меня боссом не называла. Почему?

— Некогда было. — Вика склоняется ко мне и целует в губы. — Ведь стекла у тебя с улицы не прозрачные, да? — спрашивает она.

— Не прозрачные, — соглашаюсь я, сперва не понимая, куда она клонит.

Но клонит она в одну сторону. Обхватывает за плечи и опрокидывает на себя. Я больно ударяюсь о рычаг коробки передач.

— Что ты делаешь?! — отбиваюсь. — Дай хоть от «Интуриста» отъехать!

— Не дам, — заявляет Вика. И не дает…

Переговорный пункт еще открыт, и Вика звонит в Харьков родителям. Она звонит через день. Я спросил ее как-то — неужели, если не свяжешься с родней в течение недели, они так волноваться начнут? Вика ответила, что раньше никуда одна не уезжала и, вообще, привыкла приходить домой не позже десяти вечера. Насчет десяти вечера она, конечно, загнула…

Я жду ее, сидя на скамеечке.

— Дикие гуси, дикие гуси, — бормочу себе под нос.

Появляется Вика, и мы садимся в БМВ.

— Дикие гуси, дикие гуси, — продолжаю бормотать и стараюсь не думать.

— Что ты такое бормочешь? — улыбается девушка.

— Так, ничего, — вздрагиваю я. — «Дикие гуси», наемники. Их девиз: «Что угодно, где угодно, когда угодно».

— Ты такой же?

— Не знаю. Наверное.

— Я люблю тебя, дикий…

Ночью выезжаем из Краснодара в Ростов. Рано утром мы уже в Ростове. Вика спит на заднем сиденье. Я и сам бы сейчас поспал, но времени на сон нет. В городе я не ориентируюсь, но нужную улицу все-таки нахожу. Адреса на фотографиях я выучил наизусть. Вот и нужный мне дом — желтоватая «сталинская» махина. Лестницы выходят во двор, и я заезжаю туда, обнаруживаю скверик и с десяток припаркованных вокруг скверика машин. Вычисляю парадную и останавливаюсь так, чтобы не бросаться в глаза. На моих часах восемь тридцать. Один за другим из парадной выходят жители и спешат на работу. Моего клиента пока нет. А вот и он, голубчик, в рыжеватом дорогом пальто. Больно рожа помятая — сразу и не узнаешь. Но точно — он!

Бодрым шагом клиент выходит на улицу, и я выезжаю за ним. По тротуару он движется, как дредноут. Утренний люд, чувствуя силу, расступается. Чуть отпускаю его. Через два дома рыжее пальто сворачивает во двор, я подъезжаю и останавливаюсь так, чтобы были видны внутренности двора. А там и смотреть нечего. Все просто, как таблица умножения. В глубине двора стандартные гаражи без охраны. Клиент выезжает из одного на «ауди», вылезает, закрывает гараж на висячий замок. Даю ему уехать. Пусть покатается. С ним вообще никаких проблем не предвидится.

Кадр с другой фотографии, чья физиономия мне казалась смутно знакомой, живет в другом районе, и мне приходится поплутать, прежде чем я нахожу его дом — четырехэтажное кирпичное строение на перекрестке.

Жду, слушаю радио. Обещают сухие дни. Рубль опять пикирует относительно доллара. Дались правительству эти рубли! Лучший способ остановить инфляцию — это ввести доллар официально. И так даже бабульки баксы закупают на пенсию… Жду долго. За спиной Вика шевелится, просит не курить. Я и не курю. Второго я, похоже, упустил. Жду еще. Выбегаю из машины пописать. Писаю, скрывшись в кустах, поглядываю на парадную дверь. Жду еще немного. Все, надо отваливать. Надо ко второму клиенту в контору наведаться. А его офис — это не хухры-мухры, солидный ресторан в центре города. Без десяти двенадцать на часах — скоро откроется. Заодно и позавтракаем с Викой.

— Помыться бы, — проговаривает Вика за спиной.

— Сейчас, малыш, помоешься, — соглашаюсь с ней и врубаю передачу.

Еду по улицам, стараясь не думать о будущих покойниках. С ними и так ясно. Вика вон молодец, осваивается на любом месте. Хотя БМВ и не самое плохое место на свете. Лучше кладбища и лучше зоны, по крайней мере.

В центре Ростова, словно в столице, толчея и машин навалом. Так же крутые Тачки стараются ездить не по правилам. Я же правила дорожного движения не нарушаю, себе дороже. Нахожу ресторан и паркуюсь.

— Вика, — говорю, — ты на меня в кабаке не обращай внимания. Я стану капризничать и требовать директора. Так надо.

— Надо так надо, — соглашается девушка, и мы выходим из машины.

Вид у нас, конечно, не самый лучший после стольких часов в тачке. Ноги, тело, шея затекли. Сейчас бы зарядочку сделать, побегать по залу, вспомнить юность в клубе «Олимп»…

Ресторан уже открыт, и мы сперва расходимся с Викой по туалетам, приводим себя в порядок. Сам зал на втором этаже — поднимаемся туда, находим свободный столик. Народа для раннего часа в ресторане много, кажется, здесь организована кормежка комплексными обедами для работающих в центре города. Публика, судя по рожам и одежде, зажиточная. Простым трудящимся сейчас даже комплексных обедов в ресторане не потянуть. Гиперинфляция — есть такое новое русское слово!

Официант предлагает комплексный обед № 2, поскольку № 1 уже кончился. Я говорю, что не ем в ресторанах таких обедов, и прошу принести сперва два кофе и два апельсиновых сока. Заказываю себе и Вике по запеченному мясу, мясу по-ростовски — так оно называется в меню.

Через полчаса мясо по-ростовски приносят. Вика ест с удовольствием, и я съедаю кусочек. Вкуснятина! Слопал бы и еще попросил. Но мне нужен повод, а для обеда не обязательно было в Ростов тащиться.

Подзываю жестом официанта.

— Какие-нибудь проблемы? — спрашивает вежливо официант.

— Это у вас проблемы, — делаю недовольную физиономию. — Это не мясо.

— Не мясо? — Официант растерянно заглядывает в тарелку.

— Это не мясо по-ростовски, — говорю первое, что приходит в голову.

Вчера был офицером спецназа, сегодня — гурман. Такова жизнь.

— Но вашей спутнице…

— Я хочу видеть директора!

— Мы готовы заменить блюдо…

— Ничего не надо менять! Позовите директора!

Не люблю я таких базаров и тех, кто их заводит. Я сам себе противен, но директор ресторана — мой клиент. А я клиент его ресторана. Клиент же имеет право посмотреть директору в глаза, свериться с фотографией, чтобы убедиться…

Официант уходит и через несколько минут возвращается к столику с солидным мужчиной в хорошо подогнанном костюме. Бриллиантовая печатка. Начищенные туфли блестят.

— Чем могу вам помочь? — спрашивает директор, разглядывая меня с холодной учтивостью.

Мне его лицо показалось знакомым еще на фотографии, а теперь я разом узнаю его. И его лицо начинает меняться. Брови летят вверх, а на лбу появляется удивленная складка.

— Ты?! — спрашивает директор.

— Я, — отвечаю ему…

Нарядчик у Дэна приятель, и поэтому мы сегодня не поехали работать на «промку», сегодня мы больные. Не надо дергаться на разводы, съемы, проходить шмоны. Сегодня мы просто отдыхаем в бараке, пьем чифир и тащимся по лени. Шизо нам не светит — не отказники мы, а больные.

— Сегодня этап распределяют, — говорит Дэн.

Я киваю в ответ и пытаюсь читать замусоленную книгу без начала и конца. Мадам Бонасье уже подставила д’Артаньяна, а три мушкетера вовсю машутся с гвардейцами кардинала.

Полгода назад я также прибыл сюда. Дэн был в лагере за пахана. Он уже оттянул семеру на этой зоне, пропер через все шизо и «буры», наработал авторитет, и сидеть ему оставалось полгода. Если сегодня действительно подъедут с воли, то мы разживемся чайком, сигаретами и прочими балабасами. Чалиться мне на зоне еще «двушечку». Сперва ко мне здесь присматривались. Бугор Бурят и поднял меня, не желая того, на сегодняшнюю зоновскую высоту. Дэн и его блатные только поглядывали на новичка, а Бурят сразу достал с работой. Я же на него и его работу болт забил, пошел искать курево.

Вечером ко мне и подвалили. С Бурятом был его подручный Скелет — жилистый, сильный — гнусный тип. Он первым и рубанул меня по челюсти кулаком, затем и Бурят принялся. Отметелили они меня не хило. Только в общем режиме такой беспредел, сами же зэки напрягают на работу…

Весь отряд только приперся с ужина. Я оклемался чуток, сполоснул лицо в умывальнике, достал пожарный топорик и пошел на Бурята. Он схватился за шило, а Скелет куда-то сдернул. Для Бурята история кончилась больничкой, куда его отправили с переломленными ключицами. А от его шила в моем боку дырка образовалась…

Свидетели подтвердили версию произошедшего — Бурят упал с верхней шконки, а я споткнулся о него и напоролся на шило. Откуда на полу оказалось шило — этого никто не знает.

В тот же вечер Дэн пришел с Макаром ко мне в санчасть, выгрузили на тумбочку уйму всякого зоновского дефицита.

Так авторитеты решили, что я нормальный пацан, приняли в семью. Все это время я Скелета не трогал. Мог бы встрять по беспределу, но сдерживал себя, старался держаться старых зоновских понятий. Ждал, когда Скелет запорол серьезный косяк…

Последние страницы в книге вырваны. Хотел прочитать, как миледи башку отрубили, но не получилось.

В барак вваливается завхоз отряда, а за ним двое новичков плетутся. Мы с Дэном разглядываем их со шконок. Завхоз подходит к нам.

— Вот привел. Поговорите?

Дэн подзывает новичков, и те с опаской подходят к нашему углу.

— Ты что, цыган? — спрашивает пахан мелкого чернявого паренька.

— Ага, — кивает тот.

— Статья какая?

— Сто сорок шестая, часть вторая, — с некоторой даже гордостью отвечает цыган.

— Понятно. «Гоп-стоп». Сам откуда?

— С Хакасии. Черногорки под Абаканом. — Цыган уже освоился и начинает улыбаться.

Город Абакан, а тем более Черногорки ничего не говорят. Сам Дэн только раз из Магадана выехал и снова загремел в зону.

— А ты? — Дэн смотрит на хмурого мощного парня, второго новичка.

Тому, видно, отвечать не хочется. Не хочется, а придется. Такова традиция.

— Сто сорок седьмая, вторая часть.

— Откуда?

— Из Ростова. Театр возил, а тут…

— Театр?! — Дэн хохочет, тычет меня в плечо. — Смотрите, у нас Артист появился. Ладно, привет, мошенник!

Насмеявшись, Дэн приказывает завхозу:

— Покажи, где будут спать. И обоих в мою бригаду.

Ближе к ужину с «промки» притопал отряд, и тут Скелет таки косяк запорол. Он подвалил к Артисту со старыми, раздолбанными сапогами и потребовал взамен новые. Артист поглядел на Скелета, на его сапоги и поднялся с табурета, на котором сидел.

— Не катит, — пробубнил хмуро, но не агрессивно.

— Ты чо! Падла! — с пол-оборота завелся Скелет, а новичок повторил уже с напором:

— Не катит! «Чо» — по-китайски жопа.

— Ты! Пидар! Дерьмо жрать будешь!

Скелету отступать было поздно. Он выхватил невесть откуда взявшуюся заточку. Я дернулся на шконке, но Дэн придержал меня, сказав:

— Подожди. Посмотрим.

— Нет, Дэн, Скелет встрял по беспределу. Учить пора!

Скелет вертелся вокруг новичка, а тот стоял напрягшись, чуть расставив руки.

— Стоять, гнида! — закричал я, налетая сзади.

Скелет уже обернулся и прыгнул в мою сторону. Я хотел сделать обманное движение, уйти в сторону и достать его сбоку ногой в темечко, но, зацепившись за табурет, упал в проход между шконярами. Еще мгновение — и Скелет вонзит заточку… Новичок быстрым движением сгребает Скелета и, вывернув его ладонь, насаживает на его же оружие. Заточка входит как раз в область сердца. Не отнимая руки, Скелет падает, хрипя, на колени. Я отлично вижу, как стекленеют глаза Скелета. Несколько секунд всего — и он мертв.

— Это тебе за пидара! — Новичок пинает стоящего на коленях покойника, и тело падает на пол.

Дэн, Макар, Джонни и еще несколько наших парней тут же придумывают версию для администрации. Зэки слушают их и запоминают. Я поднимаюсь с пола и подхожу к Артисту.

— Тебя как зовут, братишка?

— Николай…

— Николай! — Я поднимаюсь из-за столика, и мы обнимаемся.

Я волнуюсь и не сразу догадываюсь представить Николаю мою спутницу. Но Вика и сама справляется, встает и протягивает Николаю руку. Николай тащит нас к себе в кабинет. Мне не приходилось пока бывать в кабинетах у министров, но, думаю, у них хуже. Появляются официанты и сервируют столик. Мы смеемся и хлопаем друг друга по плечам и по спине.

— Чего это ты завозникал?! — смеется мой кореш, а я смеюсь ему в ответ:

— Не помню, Коль, ерунда. Не выспался просто, извини!

Садимся за столик, и Николай откупоривает бутылку коньяка.

— Так и не пьешь? — спрашивает.

— Нет, — отвечаю ему.

— А я выпью глоток за встречу. Не возражаешь?

— Пей, конечно.

Николай и на зоне умудрялся выпивать, за что и сидел в шизо больше всех.

Сперва наш разговор не имеет цели — просто вспоминаем друзей, рассказываем о том, как живем на воле. После я спрашиваю Николая про ресторан, про его бизнес. Удивляюсь — чего это он в сферу обслуживания полез. Предполагаю — ресторан небось для прикрытия.

— Да. — Николай соглашается. — Есть еще куча всяких дел. И головных болей, кстати! Ты надолго к нам?

— Не знаю еще.

— Если тебе что-то надо от Ростова по бизнесу — город к твоим услугам.

— Тебя что — в мэры выбрали? — смеюсь я.

— Мэр — это пешка, — отмахивается Николай. — Что мэр может?! Так у тебя бизнес?

— Что-то вроде бизнеса…

— Тогда остановишься у меня! Мой загородный дом — твой дом!

Вика смотрит на Николая с любопытством. Не нравится мне ее выражение лица, и, извинившись перед приятелем, прошу ее выйти, посидеть в баре, выпить кофе.

— Или водки, — говорю я почти резко.

Вика фыркает, но выходит из кабинета без обиды.

Николай смотрит на меня с новым интересом, а я смотрю на него и представляю, каким он может быть солидным покойником. Но покойник — это не Буревестник. Это мудак. Николай мудацкой смерти не заслужил.

Достаю из кармана куртки фотографию и протягиваю приятелю. Николай узнает себя и быстро переворачивает фотку. На обратной стороне его домашний и рабочий адреса.

— Почему? — Он только чуть-чуть побледнел, и голос стал несколько глуше.

— Не знаю, — отвечаю честно, — но хочу узнать. Мне самому нужно выйти на заказчиков. Надо все это обсудить. И быстро. Пока они ждут моего исполнения — ты жив. Но не уверен, что заказ не продублирован. Короче, время есть. Но его мало… Что будем делать?

— Едем! — Николай поднимается из кресла решительно.

— Подожди, — прошу его. — Доем. Классное мясо. Мясо по-ростовски…

Николай летит впереди на «мерседесе». У него водитель и охранник. Они не спасут, если заказ на моего приятеля продублирован. Мы на полхода впереди пока, но это — пока! Если что-нибудь не додумаем и ошибемся, то и двести охранников не спасут.

Мы добираемся до его загородного дома где-то за полчаса. Неплохо теперь устраиваются бывшие мошенники. Но опытным глазом я замечаю, как легко перебраться через забор. Сложенный из кирпича, он, конечно, крепкий, но карабкаться на него одно удовольствие. Во дворе тоже очень легко спрятаться и подобраться и к парадным дверям, и к окнам незамеченным. Это было б интересно, если б я собирался выполнять заказ. Но я не собираюсь.

Вика не очень понимает происходящее и помалкивает. Я тоже не понимаю до конца и тоже помалкиваю. Учтивый хозяин предлагает ей побродить по дому, осмотреть кухню и гостиную, заняться чем-либо, пока мы побеседуем.

— Нет проблем! — соглашается Вика, и мы запираемся у Николая в кабинете.

В большой комнате на полу и на стенах ковры. Диван и кресла красивые. Письменный стол и сейф. Похожих кабинетов я за последнее время перевидел.

Николай сбрасывает пиджак и почти валится в кресло. Теперь я вижу, как он волнуется.

— Давай, Коля, расскажи, в чем тут дело.

Он мне рассказывает, как влез в бизнес с наркотой. Не хотел сперва, но так получилось. Хотел выйти при случае, да тут фиг выйдешь. Из того, что и о ком он рассказывает, я многое уже знаю.

— Пошла большая волна, — продолжает Николай. — Я чувствовал, что скоро начнется! Очень многих убирают. Думаю, кто-то завоевывает рынок. Эффективно, блядь, и нагло! Многих — как тебя, например, — задействуют вслепую. А тех, кого убирают, даже не пробуют переманить на свою сторону… Это с Киева началось. — Николай открывает дверцу шкафа и достает литровую бутылку «Джонни Волкера». — Будешь рюмку? — спрашивает и тут же извиняется: — Забыл, прости. Ты же не пьешь…

Мне нравится сидеть в мягком кресле. Нравится, что в доме тепло — так бы и завалился спать, спал бы целую неделю.

— Понимаешь, — говорю Николаю, — я знал одного в Киеве. Дал бы тебе посмотреть его фотографию, но фотография не сохранилась.

— Я его вряд ли знаю. — Николай роется в ящиках письменного стола и достает несколько фотографий, протягивает их мне и наконец наливает себе рюмку.

Я разглядываю фотки — рожи как рожи. Тысячи таких.

— Они друг друга не знают, — комментирует фотографии Николай. — С одним я просто работаю, а второй — это мой друг, настоящий друг. Его зовут Валерой. Крутой парень. Поможет всегда и во всем.

Николай показывает, кто есть кто на фотках. Рассматриваю их и стараюсь найти правильное решение. Ввязываться в новую игру, когда еще старую не доиграл? Ввязываться! Иначе так и останусь киллером на подхвате. Иного выбора нет — надо идти дальше, все вверх и вверх. Можно себе шею свернуть, можно — другим попробовать. Пусть это будет ошибкой, но старого кореша я мочить не стану. Все. Точка. Об остальном думать некогда…

Теперь я показываю Николаю фотографию со вторым ростовским заказом. Он рассматривает ее и качает головой.

— Понятно. Растущий делец. Перспективный. Он мне никто. Скорее, конкурент. Между нами нейтралитет… — Николай наливает еще рюмку, выпивает залпом. Алкоголь действует расслабляюще, и его отпускает. Теперь он говорит спокойно, даже нотки иронии я слышу в его голосе. — Да и бригада у него небольшая. Наглостью пока берет.

— Его мне придется убрать, — говорю я коротко.

Николай сразу мрачнеет, смотрит на меня исподлобья и спрашивает:

— Это так необходимо?

— Это необходимо для дела. Наше дело — живыми остаться, — объясняю ему.

Николай снова смотрит на меня, смотрит долго. Тянется к бутылке, выпивает. Произносит то, что думает:

— Ты стал страшным человеком.

Я согласно киваю и уточняю:

— Может, и не человеком. Мне кажется, что-живу, как дикая хищная птица.

— Почему птица?

— Не знаю. Такое ощущение.

— Да и я… Птица не птица… Только на ноги встал — и вот, опять начинается.

Я закуриваю, поднимаюсь из кресла и подхожу к окну. Сад слишком близко подходит к дому, машинально отмечает мозг. Очень легко подобраться к дому незамеченным. Даже если фонарей не гасить круглые сутки…

— Такая жизнь получилась, — говорю я. — Газетами или шашлыками мы торговать не пойдем. В ученые поздно собираться. Такими нас сделало государство… Не знаю. Общество! Мы дети этого общества, и пусть нас терпят…

Нахожу все-таки в себе силы остановить эту слюнявую патетику. Возвращаюсь в кресло и говорю по возможности резко:

— Завязываем эти базары, Николай. Давай-ка о наших птичках, а?

— Давай, — соглашается Николай, и мы еще с час обсуждаем будущие совместные действия.

Затем хозяин загородной виллы уезжает, и я обещаю подъехать к нему в ресторан попозже.

Я совсем забыл про Вику и даже несколько удивился, обнаружив ее на кухне возле плиты. Вика восторженно показывает мне всяческие кухонные прибамбасы — грили, миксеры, кофеварки. Она также сообщает, что такой замечательной ванной тоже еще не встречала и даже успела засунуть там в стиральную машину «Сименс» всю нашу грязную одежду. Замечательная, мол, стиральная машина, скоро все выстирает, выжмет.

— Погладит и повесит в шкаф, — смеюсь я и отправляюсь мыться.

Вика кричит весело из кухни о том, будто я невоспитанный мужчина, поскольку должен уступить очередь женщине. Я кричу в ответ — у женщины имелось времени достаточно, а вот водитель, который все время за рулем, просто зачервивеет, если не упадет немедленно в воду!

Падаю и закрываю глаза. Горячая вода ловкими толчками набегает на грудь, а шампунь взбивается снежной шапкой и приятно пахнет. Еще чуть-чуть — и мамины руки коснутся головы и начнут ее намыливать. Я стану просить позволения еще поиграть в воде, поскольку знаю — после мытья меня уложат спать… Спать, спать, спать, я так и засыпаю, лежа в воде.

До ресторана мы вчера так и не добрались. Зато выспались наконец в чистых постелях.

Утром я встал очень рано, стараясь не разбудить Вику. Она даже не шевельнулась. Я выпил две чашки крепчайшего кофе, и мозг моментально проснулся. Я проверил снаряжение, оставил записку на столе: «Дорогая! Я поехал на рынок за картошкой. Жди!» — сел в БМВ и полетел в город.

Города я не знаю, но это и не обязательно. Мне по Ростову не экскурсии водить. Нужная мне улица карабкается от вокзала по холму в сторону рынка. Паркую машину внизу, но не на самой улице, на поперечной. Чуть в стороне от перекрестка. Выскакиваю на холод и быстрым шагом, подняв ворот куртки, поднимаюсь вверх, туда, где гаражи. Все в порядке — гаражи на месте. Иду дальше, то есть выше. Перехожу на другую сторону улицы и начинаю медленно спускаться. Со стороны я похож, думаю, на доходягу — куртку надел потрепанную, нашел у Николая в чулане, на нос нацепил какие-то прадедушкины очки… По моим подсчетам… Поздно считать — вот и пижон в ярком пальто поднимается от своего дома… Ладно, пижонь! А мне покуда следует изловчиться и перейти улицу. Остаться незамеченным. Куда ему что-нибудь увидеть, кроме себя и своего поганого прикида…

Клиент сворачивает во двор и начинает возиться с ключом. Во дворе много чего есть — листья, осенняя слякоть, дощатый забор в глубине, скелеты тополей. Всего во дворе до фига. Только людей нет. Он, клиент, считай, покойник, я, считай, дикая птица!

Мужик уже в гараже, открывает багажник и возится в нем. Делаю шаг за ним и вынимаю пистолет с глушаком. Шаг вбок — мужик поднимает голову, нажимаю курок — аккуратная дырочка в башке у мужика. Валится на пол, но я мешаю. Такое красивое пальто пачкать!

Подхватываю тело и перебрасываю в багажник. Захлопываю крышку, поворачиваю ключ. Шаг назад из гаража — защелкиваю навесной замок, а ключ по дороге выкидываю в мусорное ведро вместе с идиотскими очками. Всех дел — тридцать секунд.

Теперь надо спасать Николая.

— Послушай, Вика, — говорю я, — машина скоро превратится в комиссионный магазин!

— Пускай превращается! — смеется Вика в ответ.

Уже четвертый день мы приезжаем в Ростов из области и целыми днями таскаемся по городу, не пропуская ни одного магазина и ресторана. Здесь есть на что истратить деньги, и Вика тратит их со здоровым исступлением.

Для пущей конспирации Николай перевез нас подальше от города и поселил в доме своих родственников. Там, конечно, не оказалось всего того великолепия — ванны-диваны, — но хватало удобств и площади, чтобы жить, есть-пить и трахаться в свободное время, как злые беркуты.

У меня пауза, вот я и таскаюсь по Ростову, потворствую Викиным прихотям.

— А если нас ограбят? Деревня там без понтов, но молодежь имеется. Машину уже небось засекли. Захотят — и в дом влезут.

— Пускай влезают, босс! Мы еще купим, правда?

— Нет, не могу я всю жизнь тратить на тряпки и на магазины. Придется охранять.

В таких разговорах проходит время незаметно. Между разговорами — еда. После еды — злые беркуты.

Я звоню Николаю, и мы договариваемся встретиться на нейтральной территории. Я уже присмотрел невзрачное кафе, чуть в стороне от центральной улицы, и по телефону объясняю, как найти. Прошу не подъезжать к месту встречи на «мерседесе». Может, пасут тебя, говорю, не стоит меня светить. Николай соглашается, и мы встречаемся. Вику я отправил на рынок, куда обещал подъехать через час.

Мы взяли для вида по чашке чая и сели в уголок. На Николае дорогое драповое пальто и шелковый шарф. Выглядит он бодрым и спокойным. Не знаю, как бы я себя вел, если б ко мне киллера прислали. Вообще, верит он мне или нет? Мне-то верит, но, может быть, сейчас второй с наганом где-то рядом бродит…

Начинаем обсуждать детали операции, которую придумали раньше. У Николая есть сильный конкурент. С ним должна произойти встреча, на которой Николай будет один, а с другой стороны Николай точно не знает, но больше трех охранников не должно находиться.

— Вот тебе план — как доехать и посмотреть место. На обороте нарисован план дома. Я там уже бывал. — Николай протягивает мне листок бумаги, сложенный вчетверо, и я его убираю во внутренний карман куртки.

— Когда? — спрашиваю.

А Николай отвечает быстро:

— Завтра вечером. Я еще уточню. Позвоню тебе.

— Как настроение?

— Так себе. — Николай поднимает чашку и делает несколько быстрых глотков.

— Все будет нормально.

— Нормально уже ничего не будет, — усмехается мой кореш. — Все только так и может быть. Или хуже.

— Это у тебя с непривычки. Со Скелетом тогда оказалось проще. Конкретный враг. Перед глазами. Но это пройдет.

— Все пройдет, — соглашается Николай, и мы расходимся.

Я забираю Вику с рынка и отвожу домой. Велю ей заняться обедом, а сам еду смотреть место завтрашней встречи. Сперва сбиваюсь с дороги, но все-таки нахожу большой дом на краю поселка. Место словно самой природой созданное для мочилова хозяев: есть где спрятать машину, есть где самому спрятаться, можно легко подобраться к ограде… Одним словом, работай, парень!

Встреча у Николая назначена на вечер следующего дня. На обратном пути я прикидываю, каким оружием воспользоваться. У меня есть «Макаров» и три обоймы к нему. Этого вполне достаточно. Один патрон я, правда, в гараже использовал. Положено оружие менять, но ничего, и так прокатит.

Вика затащила меня на выставку кошек. Кошек я остерегаюсь и даже боюсь. Эти домашние и причесанные твари, такие ленивые и кокетливые, на самом деле быстры и непредсказуемы. Глупые голуби часто попадают им на зуб. Камеры снимали кошек для местного телевидения, и жюри что-то измеряло у животных, делало выводы, принимало решения о призах. Мне все-таки удалось утащить напарницу, пообещав ей купить серебряный брелок в виде кошки. Что я и сделал в комиссионной лавке тут же, в центре Ростова. После кошек мы заехали на рынок, накупили всякой всячины. Теперь Вике будет чем заняться в мое отсутствие.

Оставив ее в загородном доме, еду на дело. Дело у меня такое азартное. Словно компьютерная игра. Каждый раз перехожу на новый уровень. Рано или поздно и меня подстрелят — это точно. Главное, понять — на каком уровне остановиться.

Я объезжаю поселок стороной так, чтобы моя крутая тачка не бросалась в глаза. Хотя и стемнело, но все равно могут заметить. Прячу ее в кустах. Кусты без листьев дырявые, но вечером все-таки не видно ни фига.

Иду к дому, коченею. Скоро снег в Ростове пойдет. В Питере сейчас и то теплее. Или — нервы. Нервы тоже могут холоду поддать. Всякие мысли в башке крутятся. «Море, море», — шепчу, представляя Ледовитый океан. Становится еще холоднее.

Во дворе стоят два «мерседеса». Машину Николая я видел. Во второй мои клиенты прибыли. Достаю «Макарова» и крадусь, приклеившись к забору, крадусь к тому месту, где прошлый раз заметил собачью будку. Кавказская овчарка шевелит цепь и выходит на меня. Такие не лают, а грызут насмерть. Метра два до собаки, и хорошо, что на заборе штакетник. Просовываю руку и нажимаю на курок два раза. «Пук, пук» — собака лежит мертвая. О чем они думают? Не понимаю! Хотя бы зверя с цепи спустили!..

Перелетаю забор и на корточках пробегаю мимо машин. Они пусты. Правильно. В «мерседесах» хорошо по улицам понты давить, а греться лучше в доме… Подбегаю к дверям. Вдох-выдох, вдох-выдох. Нажимаю на литую ручку — открыто. Дверь дорогая. Не скрипит. Запрыгиваю в прихожую и замираю на цыпочках. Свет есть, людей нету. Были б — начал мочить. Могло б и не получиться. Зачем человек в прихожей? За дверью следить. Открываю я дверь, а мне в лоб. Мозги мои вдребезги!.. Вдох-выдох, вдох-выдох… План дома знаю. Слева комната. Охране место здесь. Прыгаю в комнату на цыпочках и вижу, как мордатый и стриженый детина смотрит видик. Там трах-тарарах, кажется. Пятьдесят членов сразу и сорок пять влагалищ одновременно. Я сюда не кино смотреть явился.

— Тц-ц, — как змея, возникаю перед ним с «макаром» в руках.

Детина каменеет мгновенно, как от змеиного взгляда, теперь ему не до видика.

— Где? — шепчу вопрос. — Есть еще кто с тобой?

— Да, — кивает охранник и смотрит в упор на мой глушак, а не на меня. — Саша пописать пошел.

Как-то дико звучат слова, словно из детского мультфильма. Детина смотрит на глушак. Хватит тебе смотреть! Нажимаю на курок. Вместе с мозгами кровь разлетается аккуратными брызгами.

Замираю у косяка и слушаю коридор. Там тихо сперва, затем — шаги. Саша пописал и идет умирать. Делает шаг в комнату и хочет спросить:

— У нас сегодня какой де…

— Не важно, — отвечаю я и нажимаю на курок.

Мудаки они, поэтому и трупы.

Опять на цыпочках. Опять на второй этаж. Опять двадцать пять.

Толстая ковровая дорожка под ногами. Пора ее пылесосом почистить…

Три шага всего — и я в комнате. Трое сидят вокруг журнального столика. Николай склонился над кофейной чашечкой. Второй тоже держит чашку в руке. Такой же, как Николай. Крупный, череп с короткой стрижкой. Третий — это хозяин. Юркий типчик с тонким лисьим носиком.

Моментальная и немая сцена. К вам едет, бля, ревизор! Вытягиваю руку. В руке «Макаров». На «Макарове» глушак. «Пук» всего — и из хозяина можно чучело делать.

Опускаю пистолет и меняю обойму.

— Пора сваливать, — говорю.

— Уходим, — говорит Николай тому, кто с чашечкой в руках.

Тот так с чашечкой и поднимается. Не понимает ничего. Даже того, что жив покуда.

— Быстрее! — тороплю и улетаю по коридору к лестнице.

Второй спускается, запинаясь, с чашечкой в руке.

— Заводи машину. Быстро, — говорю ему, и он идет к двери, словно загипнотизированный.

— Ключи, — говорит Николай и достает связку с ключами.

Мужик берет ключи и кладет их на блюдце. Выходит во двор. Мы с Николаем чуть отстаем, даем ему возможность сесть в машину. Тот уже за рулем. Чашечку оставил на капоте «мерседеса». И я, стараясь не разбить ее, стреляю в мужика сквозь лобовое стекло. Такое ощущение, что Николая замочил, — они похожи. Николай снимает перстень с пальца и золотую цепочку с шеи. Надеваю все это добро на покойника. Так я уже делал в Крыму, и это сработало.

Идем с Николаем прочь. Отойдя несколько шагов, оборачиваюсь и стреляю в бензобак. Машина загорается моментально, будто только этого и ждала.

Отвожу Николая туда, куда он просит, и договариваемся о том, как станем поддерживать связь.

На следующий день уезжаю с Викой в Красноармейскую.

— Понимаешь, босс, проблема, — философски проговаривает Леха, сидя откинувшись в кресле и посматривая в потолок так, будто на нем написано решение его проблемы. — А проблема простая. Наехали! На меня, босс, наехали! Из Крымска. Говорят — я их договоры перебил. Требуют откупного.

— Да, — усмехаюсь я. — Такие пироги.

Сам наезд — это не страшно. В любом городе надо уважать дельцов от рэкета и лучше с ними договариваться.

— Сколько просят?

— Цена пока не назначена. Но стрелку забили на сегодня. Вечером в Славянске.

— Хорошо, пусть будет Славянск.

— Чего уж тут хорошего…

— Ты лучше узнай у нашего мента, кто авторитет в Славянске! Чтобы не проколоться.

— О кей, босс! — соглашается Леха и выходит из дома.

Слышно, как он выезжает со двора.

Вика убирает комнаты, вытирает пыль, напевает, ругает Леху за устроенный свинарник, ругает меня, что накупаю кучи носков и рубашек, а они после валяются во всех углах… Бонни и Клайд, одним словом, на отдыхе…

— Лучше я их стирать буду.

— Где тут стирать? Руки испортишь.

Вика возникает в проеме кухонной двери и смотрит на меня с радостным возбуждением.

— Ты заботишься о моих руках? Хочешь, чтобы у меня были красивые руки!

Мне становится неловко от ее интонации, и я ворчу в ответ:

— Да, я забочусь.

Встаю и выхожу на улицу к машине. Дует холодный ветер. Вика высовывает голову в форточку и кричит во двор:

— Босс, ты лапа!

— Нет, — ворчу я себе под нос. — Я зайчик. Или пупсик.

Едем вечером в Славянск на БМВ. По дороге Леха рассказывает то, что узнал у мента. А узнал он совсем немного — Крымск контролируют две группировки, а вот какая наша — это неизвестно.

Когда мы подъезжаем к рынку, то рэкетиров находим сразу. У них такой же БМВ, как у меня, только другого цвета. Темно вокруг и пусто. Только возле одинокого фонаря качается пьяный.

— Ладно, — говорю я, останавливая машину. — Мочить нас еще рано. Выходим!

Из рэкетирской тачки появляются угрюмые парни и подходят к нам. Начинаем «перетирать».

— Сколько? — спрашиваю я сразу, чтобы не тратить время попусту.

Парни называют сумму.

— Ваш шеф, случайно, фантастикой не интересуется? — вежливо спрашиваю я.

— А что? — переспрашивает меня один из парней. Он у приехавших, похоже, за старшего.

— Сумма нереальна, — объясняю я. — Фантастична! Даже для Крымска.

Парни начинают злиться, думая, что над ними издеваются. Говорят, что если мы не заплатим, то пиздец нашим машинам с рисом, да и нам тоже. Я тоже начинаю заводиться: «Сучары! Псы проколотые! Будут здесь вякать и угрожать!», но сдерживаюсь.

— Вот что, — говорю рэкетирам. — У нас должно быть несколько дней на решение этого вопроса. Нам все необходимо согласовать с начальством. В подобных случаях мы ничего не решаем.

— Хорошо, — соглашаются рэкетиры. — Но учтите — у нас есть люди где надо. Если пойдет отгрузка, то ваши машины с рисом сгорят.

— О’кей! — отвечаю я, и Леха тоже согласно кивает.

Нам оставляют номер телефона, криво написанный на бумажке, и мы разъезжаемся.

На выезде из Славянска Леха негодует:

— Босс, такие деньги! Неужели мне отдавать? Или… Может, хрен с ним, с этим рисом?

— Спокойно, Леха. Никто эти деньги отдавать не собирается. Можно половину. Есть тут одна идея…

Встаю очень рано. Вика еще спит после ночного дикого сражения. Это — словно Бородинская битва. Никто не победил, но мне пришлось отступить. И Леха спит, как суслик, сбежавший от ястреба. Я собираюсь тихо, стараясь их не будить, и уезжаю в Крымск. Хоть и на БМВ, но дорога занимает порядочно времени.

Ресторан уже работает. Вхожу решительно и властным жестом подзываю халдея с юношеским румянцем на щеках.

— Где можно найти городского «папу»? — спрашиваю, а халдей, хохотнув, отвечает:

— Ты, парень, что — слетел?

Слетел не слетел, правая рука у меня в кармане куртки. Оттопыриваю палец через подкладку.

— Говори быстро!..

Парень тут же пугается.

— Мне очень нужен ваш «папа», — объясняю подробно, проговаривая каждое слово как можно четче. — Если выйду на него в течение двадцати минут, то буду тебе очень признателен. Если я найду его без твоей помощи, — а я его все равно найду! — то жить тебе осталось меньше суток.

Парень стоит бледный, ушами хлопает.

— Я сейчас, — бормочет и вылетает из зала.

Минут через пять возвращается и просит подождать немного.

— Сейчас от него приедут, — поясняет, и я соглашаюсь ждать.

— Принеси кофе, — приказываю, и халдей приносит.

Прошло минут десять, не больше. В дверях возникают двое мясистых парубков, крутят башками. Халдей указывает им на меня, и парубки подваливают. Садятся, смотрят исподлобья.

— Ты спрашивал? — говорит один из них.

— Я, — отвечаю.

— Зачем?

— Есть дело. Деньги хорошие.

— Говори тогда.

— Вам это будет неинтересно слушать. Да и мне с вами что трещать? Или мы едем к хозяину, или я ухожу. Если я ухожу, то вас после по головке не погладят.

Парубки молчат, переглядываются.

— Ладно, поехали, — соглашается тот, который и начал разговор.

Бойцы садятся в белую «девятку», и я еду за ними. Скоро подъезжаем к большому дому, который виден из-за железных, покрашенных свежей зеленой краской ворот. Ворота распахиваются, и за «девяткой» я вкатываюсь во двор. Шины БМВ приятно шуршат по гравию.

Меня обыскивают и ведут внутрь дома. Проходим коридором на веранду. За плетеным столиком в таком же плетеном гнутом кресле сидит, словно на партсобрании, одетый в костюм и рубашку с галстуком местный «папа». Рожа налитая. От хорошей пищи похожа на восковую с толикой желтизны. Морщин нет почти на лице, хотя «папа» давно не мальчик.

Мне указывают на такое же плетеное кресло, и я сажусь к столу. Пока приносят чай, восковой «папа» молчит и меня разглядывает. Я тоже молчу, но стараюсь смотреть мимо.

Наконец приносят свежезаваренный чай и наливают мне в чашечку.

— Извольте сахар, конфетки, — предлагает хозяин.

Голос у него на удивление тонкий, почти тенор.

— Не так все сладко в жизни, — комментирую его угощение.

— Да, — соглашается «папа», — падение нравов, обнищание людей. Страна катится… Так что вы хотели от моей, так сказать, незначительной особы?

Что-то мне эти базары не в кайф. Стараюсь не злиться. «Море, море», — повторяю про себя, а вслух говорю:

— Мне бы хотелось, если это возможно, в начале разговора спросить вас. — Я называю фамилию лидера давешней группировки. — Имеете ли вы с ним деловые отношения?

— Сопляк! Маленький шакаленок! — резко отвечает «папа», но спохватывается и понижает тон: — А что, собственно, вы хотите услышать?

— Дело в том, — объясняю «папику», — что я и мой компаньон проводим закупку риса. У нас уже заключены солидные контракты на поставку этого продукта в Красноармейском районе. Мы, конечно, все понимаем — надо делиться… И все-таки известный вам человек, которого вы справедливо назвали шакаленком, назвал сумму настолько нереальную… Он, вообще, психически здоров?

— Шакаленок он, шакаленок. — Хозяин даже оскалился от злости.

— Да, — продолжаю я. — Умные люди посоветовали обратиться именно к вам. Вас считают самым уважаемым здесь человеком. Вы, говорят люди, способны здраво рассуждать и неординарно подходить к любым, даже самым сложным проблемам.

Я закончил монолог и потянулся к чашечке. Сделал глоток и поставил чашечку обратно на блюдце. Лесть моя была откровенна, но жадность у таких людей сильнее ума — а «папа», поскольку стал им, человек умный. Но он, я вижу, уже «поплыл». Готов расплыться в довольной улыбке, но сдерживается, нагоняет суровости, чтобы не выдать себя. Так выдал уже давно — и «шакаленком», и тем, что не перебил, дослушал мою льстивую поливу до конца.

— Мы, конечно, можем прекратить работу в районе и отменить контракты, — продолжаю я после паузы, — если вы подтвердите, что здесь существуют именно такие тарифы. Не знаю, кто их выдержит! Тогда мы просто перенесем свою деятельность туда, где такие услуги будут стоить дешевле.

— Ну-ну, молодой человек! — вскидывается «папа». — Зачем же так трагически изображать действительность? Раньше это называлось очернительством. Как говорится, не так страшен черт, как его малюют! Вам следовало сразу ко мне обратиться. Сейчас развелось разных, пардон, мафиози. Насмотрелись фильмов! Они часто зарываются. И этот ваш…

— Да нет, это ваш! — смеюсь я в ответ.

— Наш, наш! — соглашается хозяин.

Он даже галстук чуть ослабил. Куда ему отказаться от приваливших денег и от возможности показать свою власть?

— Руки как-то до шакаленка не доходили, — продолжает хозяин. — Я вот что вам скажу — имейте дело со мной, и проблемы станут сами решаться. Итак, сколько вы можете предложить за решение этого вопроса? — Лицо хозяина посерьезнело, он подтянул галстук и нахмурил брови.

— Мы не на восточном базаре. — Я тоже становлюсь серьезным и стараюсь говорить четко и сухо. — Могу предложить половину назначенной нам суммы, но в нее должна входить и благодарность за наказание тех лиц, которые причинили нам и вам беспокойство. Только так можно рассматривать проблему, и только в результате такого решения к вам могут прийти наши деньги.

«Папа» задумывается на десяток секунд, опускает веки, размышляет, а после спрашивает, с любопытством разглядывая меня, будто только что увидел:

— Вы хотите сказать, что платите мне еще и за то, что наглец будет наказан?

— Да! — соглашаюсь я и поясняю это «да» таким образом, что хозяин удивляется еще больше. — Мы сильная организация и способны вести войну в любом регионе. Но я хочу, чтобы этот пидор был трахнут здесь именно вами. Вы должны наказать эту падаль за обжорство, а не мы. Он должен сдохнуть, как пес, как последняя дешевка со шваброй в жопе!..

Диалог всегда выгоднее вести на контрастах. Сперва я деликатничал, подбирал слова, льстил, но в конце перешел на уголовный язык, и в конце разговора наши роли с хозяином поменялись. Теперь уже я был хозяином, а «папик» меня слушался.

Я достал из кармана куртки пачку стодолларовых купюр, перетянутых резинкой, и положил на стол между нашими чашечками. В пачке десять тысяч баксов, и это убедительный финал разговора.

— Остальную сумму получите, когда будет сделана работа, — говорю я несколько ошеломленному хозяину и поднимаюсь. — Надеюсь встретиться с вами еще раз и выпить вашего прославленного краснодарского чая уже просто так, без проблем.

«Папик» оживает наконец, вскакивает, провожает меня до машины, угодливо шутит.

Вернувшись в станицу, нахожу Леху и говорю ему, чтобы не рыпался на попятную, а продолжал заниматься своим рисом. Через пару дней забираю его в Крымск. Оттуда пришли новости — у одной из местных группировок по дороге в Новороссийск разбился лидер, молодой еще парень, многим уже изрядно поднадоевший. Хорошие новости. Леха не в курсе, ему пока знать не надо. Я просто хочу его познакомить с крымским «папой» на будущее. «Папа» оказался на самом деле «папой» — из тех, кто слов на ветер не бросает.

Мы подъезжаем к знакомому дому, и нам отворяют ворота чуть ли не с поклонами. «Папа» стоит на крыльце в домашнем роскошном халате поверх костюма, словно барин времен крепостного права. Я приветствую его. Мы улыбаемся друг другу, жмем руки, будто те же баре после удачной охоты. Да так оно и есть.

Знакомлю «папу» с Лехой.

— Очень рад, очень рад, молодой человек! — растекается улыбкой хозяин.

— Здравствуйте, — говорит Леха.

— Вы хорошо выглядите, — говорю я, пока мы проходим на веранду и усаживаемся за плетеный столик, сервированный для чаепития. — Вам местный климат на пользу.

— Вы правы, вы правы! — «Папа» уютно усаживается напротив нас с Лехой. — Но так получается не со всеми! — Он наливает чай, предлагает конфетки. — Некоторые даже в холодное время перегреваются на солнце и слетают с дороги, бьют машины и себя калечат. Можно сказать, убивают. — Хозяин медлит, сквозь напускное гостеприимство проступает холодок, и он добавляет почти свирепо: — И дальше так станут биться.

— Естественно, — соглашаюсь я с ним, а Леха хлопает глазами, не понимает нашего диалога.

Я более подробно представляю Леху, объясняя, что он здесь ведет все дела нашей организации, транснациональной, можно сказать, русско-украинской корпорации. И у нас, мол, обширные интересы, требующие добрых отношений с авторитетными людьми края. И т. д., одним словом, и т. п. «Папа» со всем согласен безоговорочно. Передаю ему пакет со второй порцией долларов, еще десять тысяч.

— Прошу принять в знак уважения, — говорю.

«Папа» почти выхватывает пакет и быстро, не заглядывая, прячет его в карман халата.

Более о делах не базарим, а беседуем о погоде, винах, женщинах, путешествиях, остаемся обедать, играем в бильярд. «Папа» вбивает в лузы шар за шаром, откровенничает, рассказывает, как в молодости катал шары по курортам.

— Неплохие тоже случались деньки, — с грустью говорит он.

Когда наступает вечер, мы уезжаем. «Папа» сам отворяет ворота и машет рукой. Летим в ночи на БМВ в станицу. Поглядываю в зеркало — кто там едет за нами? «Папа» с бильярда переквалифицировался на сшибание машин в кюветы… Хотя это уже излишняя предосторожность. Нет, излишней предосторожности не бывает. Бывает излишняя активность. Моя активность теперь — излишняя. Я свечусь где попало, а этого делать не следует. Просто я начинаю забывать мотивы своей деятельности. А мотивы мои просты — надо замочить вершки наркопирамиды и жить дальше без киллеров на хвосте. Пока я замочил кучу корешков и с помощью этих покойников и живого Анвера должен добраться до вершины пирамиды. На моей совести чемодан наркоты, и для меня срока давности не существует. Вот это я должен помнить всегда…

— Босс, чего это он перед нами так хвост распушил? — спрашивает Леха, и я сперва не понимаю вопроса.

— Да так, — наконец нахожу что ответить. — Уважают нас теперь некоторые люди.

— Понятно, — соглашается Леха и засыпает, а я рулю дальше. И в зеркальце дальнего вида все-таки посматриваю.

Зачем мне все это надо? Не знаю. Что-то дикое копошится внутри, взмахивает крыльями. Внутри — это там, где, говорят, есть душа. Но я не чувствую никакой такой души. Понимаю лишь черное пространство внутри себя без дна. Что это? Черная ночь космоса? Но космос вокруг, он — это то, что все больше и больше. Но и внутри космос, ночь, но лишь — меньше и меньше он. Космос, ночь, шум крыльев — все это питает мои поступки. Эта темнота внутри знает лучше, что делать. Умом я понимаю — мои действия бесполезны. Мне не добраться до центра наркопаутины. Ее паук, может, в Кремле сидит! Считая возможным с помощью только глушителя разобраться со всеми, я уподобляюсь сумасшедшему! Я лишь нарвусь на пулю однажды. Но черный космос внутри знает лучше. И вместо того, чтобы скрыться в России, затеряться в каком-нибудь захолустном городке, торговать семечками, бля! в конце-то концов, и тем кормиться, — вместо этого я звоню в Киев. Там живет вдова, трахнутая мною над бездыханным телом застреленного мною же мужа. У нее сейф в квартире. А в сейфе долларов несколько килограммов. Не то чтобы я излишне потратился, но держать руку на пульсе сейфа, так сказать… Одним словом, она поднимает трубку, и я говорю:

— Привет.

— Привет, — слышу настороженный голос.

— Ты не волнуйся, расслабься. Все нормально. Я звоню просто так. Хочу убедиться, что наша случайная дружба прошла испытание временем.

— У меня теперь друг, — сообщают из Киева.

— В огороде бузина, а в Киеве дядька.

Все-таки голос у нее несколько оттаял, первое напряжение спало.

— Что-что?

— Да так, шучу! Друг не достал еще? Могу помочь.

— Нет, нет, нет! — Она, кажется, испугалась по-настоящему.

— Да это я все шучу! Надеюсь, не посвятила друга в наши секреты?

— Нет, сейф на месте. Все цело. Но лучше б твои люди забрали все.

Я перестаю шутить и говорю резко:

— Это не твое дело, девочка! Да и не мое. И вообще, как тебя звать?

— Анжела.

— Мне нравится твое имя. Оригинальное.

— Спасибо. Может, навестишь меня как-нибудь? Без дел?

— А друг-то? — смеюсь. — Опять над трупом трахаться?

— Друг… Что друг! Так себе. Молоко с киселем. А с молодыми я не хочу. Не успеешь расслабиться, сразу что-нибудь сопрут из квартиры. — Голос у нее игривый. Явно выражены садомазохистские наклонности.

— О’кей, детка! Ты мне тоже понравилась.

— Буду ждать с нетерпением.

Конец связи.

Что ж, деньги целы и банкир готов к бою… Это хорошо. В крайнем случае я в Киеве пару килограмм баксов всегда подберу. Но до Киева еще ехать и ехать… А тут и Вика выплывает в новом платье. Под платьем чулки почти что скрипят, когда она делает этак коленкой!

— Ну как, босс?

— Что «как»?! Раздевайся немедленно!

23

Однако пора с Россией и прощаться. Я разрешаю Лехе задержаться, закончить все дела с рисом и вернуться в Харьков чуть позже. Он счастлив. Не то чтобы его так волновал рис, просто ему с русалкой еще хочется пообщаться. Глядишь, парень и женится! Станет жить своим хозяйством, превратится в домашнюю птицу. Впрочем, я его не сужу. Так даже лучше. Жизнь-то бойца коротка в наше время. Поэтому мы с Викой и сваливаем, что коротка. Хватит светиться! Заказы выполнены. Оревуар, Краснодар!

Вика весь вечер укладывает тряпки, которые накупила за время поездки. Я мою машину.

Утром мы выезжаем рано и до Харькова доезжаем благополучно по грязным осенним шоссейкам. Без перестрелки, без достачи на таможнях, так, как и надо. В начале шестого БМВ влетает в город, и я стараюсь быть поаккуратнее — после трассы в городе сложно контролировать скорость. Подъезжаю к Викиному дому.

— Может, зайдешь ко мне? Мама, папа. Чайку выпьем?

Насмотрелась девушка на жизнь станичников и на Лехину идиллию. «А как же злые беркуты? — хочется мне спросить. — Как же по людям палить из „вальтера“?» Но не говорю этих слов, а просто отнекиваюсь:

— Спасибо, Вика. После такого переезда мне только б до ванной добраться. И в кровать.

— Хорошо, — быстро соглашается Вика и как-то каменеет лицом. Красивым личиком, точнее. — Когда снова прокатимся, босс? — спрашивает на прощание.

А я отвечаю неопределенно:

— Да прокатимся, Вика, как-нибудь прокатимся.

— Тогда — пока! — Она быстро целует меня в щеку, я помогаю ей донести пакеты до парадной и уезжаю.

В квартиру на Сумской поднимаюсь еле волоча ноги — все-таки хоть и за рулем, но проделан долгий путь. Быстро осматриваю комнаты, но ничего подозрительного не нахожу: только пыль кругом, — это правильно, никто не шарился в мое отсутствие. Сейчас бы в ванну бултыхнуться! Но нет, пересиливаю себя и звоню Андрею. Тот поднимает трубку сразу.

— Я уже в Харькове, — сообщаю и слышу быстрый и тревожный ответ:

— Надо срочно встретиться.

Все во мне — каждая клеточка — напрягается.

— Приезжай, — отвечаю и вешаю трубку.

Вспоминаю, где в квартире оружие, проверяю и успокаиваюсь.

Андрей появляется буквально через несколько минут. Пробегаю взглядом по его лицу, фигуре, замечаю, что парень сегодня явно не брился, а лицо как-то посерело, хотя всегда он удивлял меня своим юношеским румянцем.

На нем длинное кашемировое пальто ядовитой окраски. Он не раздевается, почти падает в кресло и говорит:

— На нашу контору тут без тебя наехали.

«Бля!» — хочу выругаться, но не ругаюсь, а просто хмуро думаю: «Что я, нанимался всех от рэкета вызволять?! Дел у меня будто иных нет?! За мной и так, может, с водородной бомбой гоняются!»

— Рис с Краснодара пошел валом, — объясняет Андрей. — Прибыль колоссальная! Это, конечно, стало известно. Требуют денег.

— Шакалы, кругом шакалы, — ворчу я и требую уточнений.

Андрей объясняет как может. У меня на местных все данные есть. Приобрел на всякий случай. Роюсь в ящиках письменного стола и нахожу папку с бумагами. Листаю, вспоминаю то, что забыл в России.

— Это Салтовские, — говорю Андрею. — Что-нибудь придумаю. А почему к Анверу не обратился?

— Да его все не застать. Звонил много раз — и все попусту.

Понятно, думаю, у того дела посерьезнее. Харьковский рэкет — семечки. Но все равно…

— Ладно, — успокаиваю Андрея, — ты не беспокойся особо-то. Побрейся лучше. Бизнесмен должен сверкать, как начищенная бляха.

— А-а! — отмахивается Андрей, но уходит все-таки повеселевшим.

Оставшись один, понимаю, что вечерняя ленивая идиллия отменяется. Какая теперь ванна! Некогда чистить перышки. Адреналина в крови литр, и я решаю заняться делом, съездить в загородный дом, проверить арсенал и приготовить резервную хату для жилья. Может, придется туда соскочить, пока с рэкетом будут разборки.

Звонит телефон. Это Вика. Говорит, мама приболела, придется с ней пару дней посидеть. Я соглашаюсь и уезжаю за город.

Дом в порядке, только жратвы там нет совсем. Успеваю в местный магазинчик до закрытия и накупаю всякого добра навалом. Оружие тоже в порядке. Оружия всякого до хрена. И еще в Харькове у наших парней по квартирам. Только его все равно на всех рэкетиров не хватит. Хватило б на тех, кто за мной идет, то есть на тех, кого я мочить начал; мочить их не перемочить. Словно грязное белье в кадушке…

Рулю на БМВ обратно в город. Не спешу и думаю. На шоссе пусто почти, и это замечательно. Устал я все-таки сегодня. Нельзя же круглые сутки за рулем сидеть!.. И все-таки что я имею на сегодняшний день, на вечер то есть? Знаю адреса заправил из Салтовки — лидера и его троих ближайших подручных, нескольких звеньевых. Ну да ладно — утро вечера мудренее…

Выхожу возле парка и решаю прогуляться. Холодно. Поднимаю воротник куртки и засовываю руки в карманы. Холодно, но сухо. Гравий шуршит под подошвами туфель. Вот будет смеху на «гоп-стоп» нарваться. Ничего, не нарвусь.

По аллеям горят фонари. Не яркие, они еле освещают деревья без листьев и кустарник. Опять я думаю. Хожу и думаю. Много думаю последнее время. Так и мудрецом станешь. И еще много стреляю. Так и суперрайфлом стану. Суперстрелком. Джинсы такие есть — «Суперрайфл». Были у меня когда-то в молодости, фарцанул у финна случайно…

Что-то у Анвера, похоже, не срастается. Не получается у него пока, видимо, состыковаться с «королем» или — может, их несколько — с «королями» наркосиндиката. Неужели «короли» (слово-то какое! Нет, чтобы по-русски: тогда — цари или столбовые дворяне, то есть бояре…) считают, будто мы сделали недостаточно? Все заказные стали покойниками быстро и пока без проблем с ментами. Чище работы никакой профессионал не сделает. Потому и чисто, что работал непрофессионал! Нет, я все-таки понимаю, как трудно Анверу в новой для него игре…

Вспоминая Анвера, вспоминаю с нежностью и Лику, хотя запретил себе думать о ней. Несостоявшаяся моя любовь. Нет, любовь состоялась, счастья вот не получилось. И хорошо, что не получилось. Хоть одному человеку жизнь не испортил. Может, это мне и зачтется когда…

Надеюсь, Лика встретит нормального хорошего человека, устроит жизнь, будет у нее крепкая семья. Я — это отработанный материал… Да и с Викой тоже странные складываются отношения. Тут, конечно, ни капли платонических страданий. Тут страдания, нет, тут не страдания, а битва! Битва, пардон, промежностей! Злая битва злых беркутов. Почему женщин так распаляет близость крови, убийства? Эта, в Киеве, — то же самое… Когда кончаются плотские радости, Вика меня часто раздражает. Эти ее мудацкие тряпки! Но как помощник Вика идеальна. Нервы — канаты. Оружие проносит так, словно это не оружие, а дорогая безделушка…

Выхожу из парка и бреду к тачке. Ежусь от холода. Сперва осень навевает грусть, а после просто замораживает. Сажусь в БМВ и включаю печку. Чем бы еще таким полезным для общества заняться?

Еду по рэкетирским адресам. Хочется проверить — есть ли такие дома на самом деле. Дома есть. Запоминаю подходы, отходы, дорожки, кусты, деревья, фонари. Если все это знать заранее, то хуже не будет. Может, и не пригодится, но хуже, это точно, не будет. Хуже и так некуда.

«Ну-ну, — бормочу себе под нос и рулю к дому, — захотели, ребята, много денег получить и сразу? На халяву хапнуть хочется? Ладно, поговорим с вами, как писал не помню кто, кажется Пушкин застреленный, поговорим с вами шершавым языком плаката».

Домой я возвращаюсь глубокой ночью. Все-таки приятно ездить по пустынному городу. Изредка проносятся таксисты. Никто автоматами не машет, гранаты не мечет. Все равно ставлю БМВ в гараж, чтобы случайные прохожие не сперли. Только собираюсь направиться к парадной, как ухо ловит неопознанный сперва звук, затем мозг расшифровывает: стон. Стон-хрип доносится из-за гаражей, которые выстроились во дворе рядком. Кто-то как раз и стонет-хрипит в конце ряда.

Выхватываю газовый ствол и делаю шаги вдоль. Делаю шаги вдоль гаражей и заглядываю в темные щели между ними. Зачем я это делаю — не знаю. Инстинкт. Опять я вижу в темноте. Но все равно это лучший способ получить пулю в лоб и — мозги вдребезги будут теперь у меня.

Стоны-хрипы совсем рядом. Щелкаю затвором и говорю в щель между гаражами:

— Не делать резких движений, выходить по одному. На выходе — лицом на гараж, упереться руками. Командую — пошел!

За гаражами у кирпичной стены стоны-хрипы прекращаются. Вижу что-то похожее на человеческие тела, но не могу разглядеть. Кто и сколько? Зарезали кого? Режут еще? Трахают, может? Может, я просто помешал!

В проеме между гаражей появляется фигура. Парень лет… Наплевать мне на его возраст. Он покорно встает спиной ко мне, упирается руками о ржавую гаражную дверь.

— Ноги! Шире! — командую ему, и он подчиняется.

Шлепаю левой рукой по карманам куртки, по штанам.

Оружия нет.

У кирпичной стены кто-то есть еще.

— Следующий! — командую.

Никто больше не выходит.

— Кто там еще? — спрашиваю у парня.

— Девушка, — мямлит тот.

— Понятно, — проговариваю и сильно врезаю ублюдку между ног.

Хотел получить в это самое место — получай. Парень хрюкает и валится на землю. Корчится. Получает еще ботинком по челюсти, затихает.

Пролезаю между гаражных стенок и наклоняюсь. На земле в светлом задравшемся пальто лежит девушка. Она без сознания. Перекладываю ствол в левую руку и стараюсь нащупать пульс на ее шее. Пульс есть. Подхватываю ее за плечи, приподнимаю и протискиваюсь с ней обратно.

Девушка начинает приходить в себя, хлопает испуганно глазами, но молчит.

— Стоять можешь? — спрашиваю.

— Могу, — еле слышно отвечает она.

— Тогда стой.

Она стоит.

Киваю на вырубленного ублюдка, спрашиваю:

— Он что тебе сделал?

Девушка делает глотательное движение, кашляет, подносит руку к горлу. Говорить ей еще трудно. Чуть не задушил ее, ублюдок.

— Он хотел меня изнасиловать, — говорит девушка уже более членораздельно.

Ё-моё, думаю, насиловать на морозе. Удовольствия — ноль. Человека можно задушить насмерть, а после лет пятнадцать получить. Могут и расстрелять. Ублюдок!

— Тебе врач нужен?

— Нет, — отказывается девушка, но я вижу, что она еле держится на ногах.

— Ты его знаешь? — киваю на ублюдка.

— Не очень, — бормочет девушка.

— «Не очень»! — начинаю я сердиться. — Что значит — «не очень»? Или знаешь, или нет.

Наклоняюсь и обыскиваю ублюдка подробнее. Документов никаких нет. Врезаю ему профилактически по почкам. Ублюдок и так вырубленный, но дергается.

— Давай отвезу тебя куда-нибудь, — предлагаю девушке. — К родителям, что ли.

— Спасибо, — соглашается девушка, и ноги у нее начинают подгибаться.

— Эй, не падать! — Подхватываю ее и спрашиваю: — Так куда везти?

— Я живу в общежитии техникума коммунального обслуживания, — раздается еле живой голос.

— Разве такие техникумы бывают? — удивляюсь я и почти несу ее к себе домой.

Она не сопротивляется. Бедная! Почти похоронила себя. Сперва за гаражами на холодную землю роняют, душат, теперь куда-то волокут. Зато в тепло…

— Это, милая, уже серьезный прогресс, — договариваю мысль, а она не понимает и бормочет:

— Что? Почему?

Открываю дверь и включаю свет. Все последствия любовного приключения, как говорится, налицо. То есть на лице, поперек лба, серьезная ссадина. Но лицо ублюдка мало интересовало. Добираясь до других частей тела, ублюдок порвал девушке и плащ, и, кажется, юбку. Видок у девицы, как… как у дохлого воробышка.

— Можешь в ментовку заявить, если хочешь, — говорю.

— Нет, — мотает она головой отрицательно. — Он не успел.

— Не успел… Что не успел-то?

— Ничего не успел.

— Ага! Почти задушил. Всю ободрал. Но ничего не успел!

— Нет, ничего не надо.

— Глупо, но твое дело. Просто он завтра другую задушит.

Но она все равно отказывается.

— Тебя как зовут?

— Света.

— Хорошо, Света. Тебе надо себя в порядок привести.

— Мне бы иголку и нитки.

— Хорошо: ванна, иголки и нитки.

Показываю ей в ванной комнате мыло, шампунь, полотенце, приношу иголку и нитки. Света благодарит и закрывается. Слышу, как льется из кранов вода.

Такие вот пироги. Собирался я полежать, покайфовать в горячей воде. Вместо меня теперь плещется придушенная девушка. И то хорошо, что девушка высокая и красивая. Кажется. В первую очередь она придушенная и ободранная. Техникум коммунального обслуживания. Бывают же такие! Но обслуживать за гаражами их еще не научили. И слава Богу… Так я думаю и готовлю ужин. И совсем не думаю о салтовских, наркоспруте, чемодане с наркотой и о мешке баксов в стольном городе Киеве.

Горячая картошка весело дымится в кастрюле. В миске салат из нарезанных огурцов и помидоров. Лук есть еще и сыр. Что еще нужно для полного счастья?

Светлана только что вышла из ванной комнаты и робко присела на краешек стула. Она приятно пахнет шампунем. К тому же девушка мастерски поработала иглой и пудрой. Выглядит она отлично.

— Мне не надо вас бояться? — Сперва до меня не доходит смысл ее вопроса.

— Меня бояться? Ах да! Нет, меня не надо бояться… Что пить будем? Спиртного нет. Есть чай, кофе, есть апельсиновый сок.

Но девушка смотрит настороженно.

— И все же ты во мне не уверена, — говорю я.

Света только пожимает плечами.

— Я тебя, можно сказать, от смерти спас… У тебя на эту ночь будет отдельная комната, а завтра разберемся.

— Хорошо, — наконец произносит девушка.

Постепенно она разговорилась. Я узнаю, что Света приехала в Харьков из Днепропетровска учиться на бухгалтера. С этим парнем познакомилась на вечере в техникуме. Он тоже где-то учится, но она точно не знает где. Они встречались, гуляли по городу, он ей стал намекать, что уже пора заняться чем-нибудь другим…

— Я этого боюсь, — говорит Света, и я замечаю, как она начинает краснеть. — Да он мне и не настолько нравился. Хорошо, что вы не побоялись вмешаться. Он, я знаю, всегда ходит с ножом.

— Да, — соглашаюсь я, — я нож нашел, когда ублюдка обыскивал. Но сейчас это даже и за оружие не считается.

В таких разговорах прошла трапеза.

— Тебе завтра рано вставать?

— Нет, завтра выходной и я не учусь.

Н-да, я совсем запутался во времени. Выходные, проходные, мимоходные. Календаря для меня не существует. Хочу — отдыхаю, надо — работаю… Я показываю Свете комнату и приношу ей чистые простыни. Желаю спокойной ночи и ухожу к себе. Засыпаю быстро и сплю без сновидений.

…Ровная, тихая ночь во Вселенной и черная дикая птица на вершине скалы, словно продолжение этой самой скалы. И ровное, тихое море внизу. «Море, море». Ровно, тихо, безразлично. И очень спокойно…

Вскакиваю в девять. Набрасываю халат на плечи. Вспоминаю, что в соседней комнате девушка. Девушку зовут Света. Она учится в техникуме коммунального обслуживания. Девушка спит. Пусть спит. Зажигаю огонь и ставлю на огонь чайник. Пока вода греется, достаю из кладовки одежду Светы. Я ее туда вчера положил. Прикидываю размер. Нет, так можно и промахнуться. Нахожу лейбл — сорок шестой размер. На кухне свистит чайник. Выключаю огонь и завариваю кофе. Одеваюсь, пишу девушке записку, чтобы завтракала без меня и обязательно дождалась моего возвращения. Спускаюсь на улицу и выкатываю из гаража тачку. Еду в центр, где в любой день открыты магазины. Универмаг открывается в десять. Я как раз к десяти и подъезжаю. Покупаю все подряд — от колготок до куртки на теплой подкладке. Ублюдок вчера сломал Свете каблук и вообще одежду изувечил. Иголка и нитка тут мало могут помочь. Покупаю и белье наугад. На ощупь я в нем разбираюсь, конечно, но в магазине покупаю впервые. Пусть девушка порадуется. Денег у меня навалом. Мне самому столько не нужно. Еще и парфюмерии набираю целый пакет.

Возвращаюсь на Сумскую и тащу все это барахло наверх.

Из ванной слышно, как плещется вода.

— Это я! — кричу от дверей.

Дверь в ванной приоткрывается, и в щели показывается мокрая девичья головка.

— Здравствуйте, — говорит Света смущенно. — Ничего, что я опять воспользовалась вашей ванной?

— Конечно, пользуйся, — смеюсь я.

Дверь закрывается. Я Отношу к ней в комнату покупки и иду на кухню готовить завтрак. Света скоро появляется, закутанная в мой халат.

— Ничего, что я воспользовалась вашей вещью? — спрашивает она. — У меня все такое рваное.

— Не очень хорошо, конечно. Все-таки оденься в свое.

Она покорно и печально идет в свою комнату, и через мгновение до меня доносится радостно-удивленный вопрос:

— Что это?!

Я иду к ней. Стою в дверях и посмеиваюсь. Она в радостном недоумении перебирает вещи.

— Это ведь все очень дорого. Мне никогда не вернуть деньги.

— Вернешь, когда выйдешь замуж за миллионера.

Она смеется. И я смеюсь. Я возвращаюсь на кухню и мою посуду. После стою возле окна и курю.

Появляется Света в новой одежде. Да! Теперь это не бедная девушка из техникума, а просто топ-модель с обложки модного журнала. Все-таки хорошая одежда нужна человеку. Она может улучшить даже то, что хорошо и так, от природы. Это я о девушке. Много всяких девушек бродит по земле. Лика, Вика, теперь Света. И всех надо любить…

— Да, — говорю я честно, — теперь мне остается только в тебя влюбиться. Прямо как в кино: он ее спас, она его полюбила. Или он ее полюбил.

Света несколько смущается, но не очень.

Я отвожу ее в общежитие. Она всю дорогу молчит. Мы прощаемся, и я не предлагаю ей встретиться, хотя мне бы этого хотелось. Все должно само получиться. Или не получиться. Света тоже, видимо, ожидала, что я предложу еще встретиться, но, не дождавшись предложения, расстраивается. Это заметно. Я достаю на ощупь из кармана пару стодолларовых купюр и быстрым движением засовываю ей в сумочку. Она пытается отказываться, но я говорю, что ее спаситель имеет право на некоторые прихоти. Света согласно кивает. Достаю ручку и блокнот, записываю свой номер телефона, поясняю свои действия — будут, мол, сложности, звони.

— А теперь поцелуй дядю в щеку и иди.

Она целует и выходит из машины. Делает несколько шагов, оборачивается и машет рукой. Я наклоняюсь к правой дверце, чуть приоткрываю и кричу ей:

— Если просто захочется поболтать, тоже звони!

Она радостно улыбается моему предложению и убегает, скрывается в дверях общаги.

Хватит лирики. Лирики капитализма. Что там у нас на сегодня? Сегодня у нас по плану разборки с местным рэкетом. Пользуйтесь, парни, моментом! Сегодня у меня хорошее настроение, доброе. Сегодня бы дикостей не хотелось.

Еду по известному мне адресу. У подъезда дома стоит знакомый мне по описанию «мерс». Тачка моего клиента, лидера салтовской группировки. Входы-выходы я вчера изучил. Торможу машину чуть в сторонке, выхожу, быстро оглядываюсь и иду к парадной, поднимаюсь на четвертый этаж — здесь клиент живет. Поднимаюсь еще на один лестничный пролет и приготавливаюсь ждать, ждать и ждать. Главное, уметь ждать и не суетиться. И главное, глаза не мозолить соседям, если те начнут по лестнице бродить. Но сегодня выходной, и народ еще сидит по квартирам, чаи гоняет или опохмеляется. Не успеваю я так подумать, как дверь на четвертом этаже открывается и из нее появляется знакомая мне рожа лидера. Он одет в толстое кожаное пальто с меховым воротником. Он громко сморкается в носовой платок и останавливается возле лифта. Он выходит один. Правильный, однако, поступок… Дверь лифта открывается, и сопливый входит в нее. Я, перепрыгивая через ступеньки, успеваю заскочить за ним в кабину лифта, а заскочив, с разбега бью сопливому ребром ладони по горлу. Шарф, я чувствую, несколько смягчает удар, но в клубе «Олимп» на Моховой улице меня все-таки правильно учили. Смягчает, да не очень. Тело обмякает и начинает сползать на пол. Нет, это ты рано сползаешь. Наваливаюсь плечом на сопливого так, чтобы он не упал, а свободной рукой нажимаю на кнопку «стоп». Лифт останавливается. Теперь обе руки свободны. Хватаю ими сопливую башку и резко поворачиваю ее по часовой стрелке. Позвонки хрустят так, как надо. Теперь это не сопливый лидер Салтовки, а просто покойник. Нажимаю на кнопку «4». Лифт поднимается обратно. Дверь открывается. Подтаскиваю тело к двери и кладу на бетонный пол. Мудак — это не Буревестник, это труп.

Спускаюсь на улицу, сажусь в тачку и уезжаю домой на Сумскую. Никто меня не видел.

Забираю из квартиры ТТ с глушителем и пишу ксиву о том, что, мол, нашел пистолет и везу его сдавать в ментовку. Выбираюсь на улицу и, убедившись, что никто меня не пасет возле дома, еду дальше. Если сопливого и нашли, то вряд ли у салтовских хватит ума сообразить, что их начнут выбирать в порядке живой очереди. Мертвой то есть. Можно б было постараться и начать переговоры. Только это не миролюбивая провинция. С салтовскими не договоришься, я их нравы знаю по рассказам…

Действие второе, место действия все то же — Салтовка. Оставляю БМВ в соседних дворах за помойкой и прохожу с другой стороны к дому, подходы к которому хватило ума исследовать накануне. Поднимаюсь по лестнице на шестой этаж — здесь живет ближайший помощник сопливого. Надеваю перчатки. По моим данным, этот хрен живет один, но могут оказаться в квартире дружки или телки. Или дружки вместе с телками.

Им же хуже. Или лучше. Смотря как на это дело посмотреть…

Звоню в дверь. Тихо. Через десяток секунд кто-то прошаркал к двери.

— Кто там? — спрашивает хрипловатый голос.

Называю их лидера по кличке и говорю какую-то правдоподобную глупость — велели, мол, зайти и кое-что сообщить.

— Сейчас, — слышу ворчливый ответ.

На моей руке перчатка, в перчатке ствол, на стволе глушитель. Дверь открывается. В дверях хозяин. Мне его разглядывать некогда. Вот он, лоб, передо мной. Быстро поднимаю руку, почти касаюсь глушителем лба, спускаю курок. «Пук» — мозги вдребезги. Тело валится обратно в квартиру, а я закрываю дверь и, стараясь не стучать подошвами, сбегаю по лестнице вниз. Окна квартиры выходят на другую сторону, и, если даже кто там был еще, меня не успеют разглядеть.

Два-ноль в пользу нашего краснодарского риса. Кровавый рис, бля, получается. С кетчупом!

Еду по новому адресу. Здесь ситуация посложнее. У третьего «мафиози» жена и ребенок. Но это не та причина, которая меня остановит. Этот третий тоже гангстер. Знал, чем занимается. Тут главное мне меньше рассуждать. О нем рассуждать. Надо о себе подумать. Сопливого могли найти. И у хриплого в квартире мог кто-то быть. Теперь вполне возможно нарваться на пулю. Но можно и не нарваться. Если не буду останавливаться. Если сделаю все быстро. Максимально быстро. Максимально быстро и осторожно…

Оставляю БМВ за сквером и перебегаю во двор. Пусто. Несколько тачек во дворе, но видно, что они стоят со вчерашнего вечера. Вбегаю в парадную. Перчатка, ствол, глушитель. Дверь, звонок, шаги. Никаких подозрительных движений. Мне везет, как чибису. Почему чибису? Не знаю. «У дороги чибис, у дороги чибис…» Была такая пионерская песня. Дверь, лоб, курок. Мозги вдребезги, а из кухни женский голос:

— Кто там пришел, Костя?

Закрываю дверь и бегу по лестнице вниз. Куда еще бежать — вниз, вниз, вниз. Бегу через сквер к тачке. Никого кругом. Срываюсь с места. Никого кругом. Машин, людей, ментов — нет никого. Спокойнее, правил не нарушать, скорость не превышать, чтобы не нарваться на воскресного гаишника. Оружие разобрать и разбросать. Разбираю и разбрасываю. Прочь из Салтовки. Уезжаю прочь, не превышая скорости.

Дело отчасти сделано. Главное в таком деле — точная информация. Информация не подвела. Я могу за день уделать всех местных лидеров, если будет очень нужно. Но мне не нужно покуда.

Я позвонил Андрею с улицы, и мы договорились встретиться с ним в одном из тихих кафе невдалеке от центра. Я пришел чуть раньше, взял две чашки кофе и сел в углу так, чтобы сквозь окно видеть улицу. На улице начинает моросить дождь. Вижу Андрея. Он перебегает улицу и входит в кафе.

— Привет, — говорю ему и жму руку. — Садись, пей кофе.

— Что-нибудь еще случилось?

— Нет, ничего особенного не случилось, но сегодня свали куда-нибудь. Я этими парнями занимаюсь. Возьми с собой парочку наших и съезди за город.

— Хорошо, — быстро соглашается Андрей. — Но что все-таки происходит? Как ты ими занимаешься?

— Очень просто и правильно, — отвечаю. — Они умирают.

Розовощекий Андрей моментально бледнеет, даже как-то зеленеет на глазах, становится похожим на того, каким я его встретил первый раз после возвращения.

— Значит, и нас могут хлопнуть? — спрашивает и начинает нервно жевать губы.

— Могут, — успокаиваю я его. — Очень даже могут… Хлопнуть всегда могут, когда крутишь большие деньги. А теперь у тебя деньги большие.

Прощаюсь с Андреем и уезжаю из центра. На Сумскую возвращаться не стоит, и поэтому я еду в загородный дом. Там я позволяю себе расслабиться на несколько минут, а затем звоню Вике.

— Как ты? — спрашивает.

— Все в порядке, — отвечаю, — но ты из дома не выходи сегодня. И завтра тоже. На работу не ходи. Посиди с мамой. О’кей?

— Хорошо, босс. А что стряс лось-то?

— Ничего не стряслось пока. Но я работаю. Жизнь такая. Приходится много и тщательно работать…

Пью чай и жую батон. Забираю из сарайчика АКМС. Расслабляюсь еще на несколько минут. Главное — не думать. «Море, море», — повторяю про себя, а после еду в город. На мне рабочий костюм — черная спортивная пара. И кроссовки. И кожаная куртка поверх костюма, чтобы, сидя за рулем, в глаза прохожим и гаишникам не бросаться.

Доезжаю до нужного мне кабака и проезжаю чуть вперед. Возле кабачары, замечаю, стоят салтовские тачки. Проезжаю в итоге кварталов за пять и останавливаюсь. Возвращаюсь к кабаку дворами. Изображаю спортсмена на воскресной зарядке. Возле красной «девятки» стоит руки в брюки ее хозяин и поплевывает. Темно. Совсем вечер. Никого вокруг. Иду мимо, а поравнявшись с поплевывающим, вырубаю его ударом в шею, заталкиваю на заднее сиденье, а сам сажусь за руль. Перегибаюсь через кресло и шарю у мужика в карманах пальто. Понакупали, бля, пальто с карманами! Нахожу. Завожу двигатель. Отъезжаю подальше от кабака и связываю на всякий случай водилу. Неудобно. Ничего. Добавляю ему промеж глаз, чтобы не очнулся раньше времени. Еду к своему БМВ, забираю из него автомат. Смотрю по сторонам — пусто. Выбежала из дома девчушка с песиком. Песик тут же задирает ногу. Жду, когда псина доссыт и девчушка с ним уберется. Уходят. Возвращаюсь на «девятке» к кабаку. Надеваю маску. Проезжаю медленно мимо кабака и теперь уже внимательно разглядываю номера машин. Нужные я запомнил. Они у меня есть в папке с информацией о салтовских. Там и фотографии имеются. Рожи, правда, одинаковые какие-то, но ничего — разберусь. Вижу «вольво». Вижу номер. Номер правильный. Паркуюсь поближе к дверям. Оборачиваюсь назад, перегибаюсь через сиденье, добавляю в тыкву водиле. Набрасываю на него плед, который валялся на заднем сиденье. Выпрыгиваю из тачки и бегу к дверям. Бар, кабак? Фиг разберешь. Помещение небольшое, народу порядком. Слева стойка бара, справа стена, обитая деревянными панелями. Пробегаю глазами по сидящим. Гул сразу затихает, все оборачиваются, смотрят на меня. Это помогает. Вот кто мне нужен! Четверо сидят в углу за столиком. Перед ними бутылка коньяка. В рюмках коньяк. Налито до краев. Я бы дал допить, но не могу.

— Всем сидеть спокойно, — говорю и поднимаю автомат.

Никто не шевелится. Только кто-то икнул со страха.

Подхожу чуть ближе к тем, у которых коньяк. Всматриваюсь. Они. Делаю несколько шагов назад. Стены деревянные, рикошета не должно быть.

— Ладно, — говорю, — пейте.

Они не пьют.

— Пейте! — ору.

Они хватаются за рюмки и выпивают залпом.

Жду секунду, чтобы коньяк прокатился по пищеводу и сделал приятно. Нажимаю на курок. Расстреливаю рожок и выбегаю на улицу. Парень с девицей идут навстречу. Девица визжит. Парень валит ее на землю и накрывает собой. Молодец! Толку от этого никакого.

Бегу. Прыгаю в «девятку». Водила только хрюкает на заднем сиденье. Выкидываю — чуть не забыл! — в дверь автомат и нажимаю на газ. Проезжаю пару кварталов и сворачиваю во двор. Бросаю машину. Скидываю маску. Спортивной трусцой добегаю до БМВ. Прыгаю за руль. Натягиваю поверх спортивных штанов брюки, а куртку стягиваю. Под ней у меня белая рубашка с галстуком. На рубашку пиджак, на пиджак куртку. Очки с золотой дужкой без диоптрий. Все. Можно ехать. «На побывку едет молодой моряк!»

Шорох по городу уже прошел. По пути меня несколько раз останавливают и проверяют документы. Но не только меня. Многих.

Возвращаюсь на Сумскую и звоню одному из наших парней, помощнику Андрея. Тот приезжает моментально. Крупный парень, лицо доброе, в веснушках не по сезону. Я показываю ему две фотографии — это те, кто еще жив из салтовских заправил.

— Съездите по адресам и посмотрите. Здесь они или свинтили со страху. Только делайте все очень аккуратно. К вечеру понедельника доложишь о результатах. О’кей?

— Да, босс.

Парень отваливает.

Звоню Свете. Телефон, я так понимаю, на вахте, и мне приходится долго ждать. Наконец она подходит, и я слышу ее испуганный голос.

— Что-нибудь случилось? — спрашиваю, а она отвечает:

— Мне очень страшно. Недавно приезжал этот… Ну, тот, который возле гаражей… На машине и с парнями. Он меня чуть силой не увез… Хорошо, Катя появилась…

— Какая Катя?

— Соседка моя.

— Что ж ты делаешь?! Зачем вообще выходила?

— Да как-то так… Но я вырвалась и убежала! Хотела ему все сказать, что о нем думаю.

— Сказала?

— Не успела.

— Ты знаешь, где ублюдок живет?

— Не знаю. Он все время на дискотеку с приятелями ходит.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Пусть потанцует. Я за тобой днем заеду. Никуда ни к кому не выходить! Ясно?

— Ясно.

Вешаю трубку. Такая жизнь. Мало мне наркомафии и рэкета. Теперь еще пиздострадателями заниматься. Такая жизнь. Поздняя осень. Зима на носу.

24

В полдень заезжаю за Светой. Перед этим пришлось покрутить по городу, чтобы к бедной студентке каких-нибудь бандюг не притащить. Но пока все чисто. Салтовская группировка, похоже, в панике, не знают, что с покойниками делать и куда живым прятаться. Так что можно немного и потанцевать.

В доме, где живет Света, с одной стороны гостиница, а с другой сама общага. Чтобы не путаться по подъездам, я просто просигналил несколько раз. Выхожу и смотрю на окна. В одном из окон вижу Свету и машу ей рукой — выходи, мол. Сажусь в машину и жду. Света появляется буквально через минуту. Едем в город. Танцы еще не скоро.

— Давай где-нибудь перекусим, — предлагаю, — а то я даже не завтракал. Запасы кончились.

Она не знает, как себя вести. Мы ведь почти не знакомы. На ней новая, купленная мной одежда. Хорошие тряпки ей очень идут, подчеркивают ее юность и стройную фигуру.

— Давай, — просто соглашается девушка.

Я подъезжаю к одному тихому ресторанчику, в котором, я знаю, не пасется никто из местного рэкета.

Сидим в ресторане долго и болтаем ни о чем. Знакомимся, можно сказать. Правда, о себе я ничего ей сказать не могу, а ей пока рассказывать нечего — школьные воспоминания, родители в Днепропетровске…

Выходим на улицу, когда начинает темнеть. Теперь рано темнеет. Осень затянулась. Уныло дует ветер, тащит остатки листьев по тротуарам. Дискотека начинается в семь, и у нас есть еще время покататься по городу. Машин мало. На одном из перекрестков на проезжую часть выскакивает молодая овчарка — и я чудом выворачиваю руль, чтобы не убить псину. Псину убивать не за что.

Смотрю на часы — пора танцевать. Разворачиваюсь и еду туда, где танцуют. Что-то вроде Дома культуры. Над дверями призывно мелькают всего три лампочки — красная, желтая, зеленая. Светофор какой-то.

— Значит, так, — говорю, — заходишь одна. Не бойся. Я буду рядом. Если подойдет кто-нибудь из вчерашних, уронишь на пол… Есть заколка?

— Есть, — отвечает девушка.

— Вот и хорошо. Уронишь заколку, а остальное — не твои проблемы.

Все-таки ей страшно.

— Не бойся, — повторяю.

Она кивает и выходит из машины.

Смотрю, как она скрывается в дверях, и иду за ней. Вокруг ничего подозрительного. Захожу и покупаю билет. Народу уже набилось, но никто не танцует — так, бродят кругами. Девицы, парни, местная молодежь. На небольшой сценке вертится диск-жокей в кепочке и покрикивает в микрофон. Разноцветные лучи летят со стен. Ритм пульсирует в динамиках. Некогда слушать. Свете страшно, я вижу, как ей страшно. Она боязливо прохаживается. Крутит головой, старается меня увидеть. Видит. И тут к ней подваливает парень средней плюгавости. За ним еще двое подходят. Света роняет заколку. Мне сейчас не видно, да и Бог с ней, с заколкой. Она мне показывала — деревянная, с русско-народными завиточками. Или украинскими… Значит, они — ублюдки.

Делаю несколько шагов и наклоняюсь, поднимаю заколку. Отдаю ее Свете и шепчу, чтобы отходила к дверям. Она незаметно отходит.

— Идите за мной, — приказываю ублюдкам, и те, оскалившись, идут.

Продвигаюсь боком. Нечего подставлять затылок всякой швали. Света уже на улице. БМВ стоит в десятке метров от ДК, но машины почти не видно — фонари не горят. Брелок у меня есть с дистанционным управлением. Нажимаю кнопку, двери автоматически разблокировываются. Света понимает и забирается в машину. От парней тянет спиртным, им море по колено. «Море, море», — повторяю привычно. Молодые ублюдки или старые мафиози — все равно. Не хочешь получить пулю в лоб или нож под ребро, будь терпелив, быстр и внимателен.

Сворачиваем за угол ДК. Там темень. Но и в темноте я вижу прекрасно. К тому же слышу. Три щелчка — это открылись лезвия откидных ножей. Дети! На таких сибирские охотники патронов не тратят. Дорого!

У меня в ладони газовый баллончик. С них и баллончика хватит. В темноте я отлично вижу их молодые, пьяные, наглые лица. Как сжимаются крепкие челюсти с не выбитыми покуда зубами. Покуда. Опрыскиваю придурков. Пускай теперь поноют, поползают на карачках. Это они и делают. Собираю ножи и выбрасываю подальше в темноту.

— А теперь побеседуем, — предлагаю и не жду ответа.

Сопли теперь будут и вопли. Начинаю ублюдков бить методично. Один: «Ой-ой», — ойкает, другой: «Ай-ай», — айкает. Потом ойкающий отрубается, а айкающий просто блюет. Третьего я оставляю на десерт. Он уже чуток оклемался после баллончика и пытается подняться.

— Нет, мудило, — говорю отечески. — Рожденный ползать летать не может!

Рывком поднимаю засранца и швыряю на кирпичную стену дома. Выхватываю газовый пистолет и упираю ствол под челюсть насильнику. Он думает, что настоящий, дергается и хрипит.

— Слушай меня, волчара позорная, — говорю тихо, проговаривая каждую буковку. — Если Света мне пожалуется еще раз, если ты ей попытаешься что-нибудь сделать… Я разорву тебя на части и скормлю собакам. — Про собак это я хорошо придумал. — Ты понимаешь меня, пидер?

Парень продолжает хрипеть, клянется сквозь хрип, что все понял, дяденька, не будет он шалить больше хером и ножиком, и т. д. и т. п.

Я наотмашь луплю ублюдка рукояткой по щеке. Он падает и начинает выть во весь голос.

— Молчать! — кричу.

Он не замолкает. Бью ему ногой в брюхо так, что ублюдок подлетает, как футбольный мяч. Нет, про мяч я загнул, конечно. Вбиваю ему кулаком в почку и заканчиваю комбинацию пинком в копчик. Какие-то звуки он еще издает. Боль из него теперь будет выходить долго.

На прощание бью блюющего кулаком по шее. Тот падает в блевотину и затихает. Хватит с них. Пусть радуются, что уши не отрезал. Да и на кой черт мне их немытые уши!

Сажусь в тачку и говорю Свете:

— Все в порядке. Теперь им будет чем заняться. Поправка здоровья в наше время дело хлопотное.

Света замерла и смотрит на меня по-новому. Где-то я такие взгляды уже видел. Некогда вспоминать. Валить надо.

Через несколько минут мы останавливаемся возле общежития, но девушка не спешит прощаться. Нахохлилась, бросает на меня вопросительные взгляды.

До меня доходит.

— Хочешь, чтобы я пригласил тебя в гости? — спрашиваю, а она не отвечает, только кивает утвердительно.

Почему женщин так возбуждает кровь?

— Вот что, — говорю, набрав побольше воздуха. — Ты мне очень нравишься…

— Ты мне тоже, — слышу ее слова.

«Так», — думаю. Продолжаю терпеливо:

— Тем более. Ты должна понимать. Мы с тобой не дети. Когда два человека, которые друг другу нравятся… Одни в квартире… Ну… А ты, я понял, этого еще не пробовала… Мы могли бы просто дружить…

— Нет, — отвечает она решительно. — Дружить не хочу.

После таких слов разговор продолжать бессмысленно. Делать надо что-то. Делаю. Разворачиваю БМВ и еду на Сумскую. Наркомафия, рэкет, бакланы, невинные девицы, бля! Жизнь кипит и бурлит, бля! Вот это жизнь!..

Варю кофе. Стараюсь не думать, но тут «море, море» не поможет. Тут не людей мочить, тут другую кровь пускать придется. И еще неизвестно, что легче.

Кофе готов. Забываю про кофе. Иду в комнату. Света сидит на диване. Вижу, как она напряжена. Я так же волновался, когда первый раз из рогатки бил… Сажусь на корточки перед диваном и кладу ладони на ее бедра. Она вздрагивает. Целую. Капрон скользкий. Это нормально. Целую. Поднимаюсь и сажусь рядом. Целую. Шея, мочка уха — как они пахнут. Она откидывается на спину, но делает это напряженно. Она еще к себе прислушивается. Вспоминает, наверное, что читала в книжках. Сейчас таких пособий для начинающих понавыпускали… Целую грудь. Соски каменеют. Волна за волной во мне самом закипает дикость. Кровь, днями и ночами льется кровь. А теперь еще и кровь целки. Но это не кровь смерти, это жизнь… Она продолжает сжимать ноги. Это тоже опыт. Так тискалась после танцев в Днепропетровске, на вечеринках. Губы приоткрыты, ноги сжаты.

— Зачем так, зачем? — шепчу, а она:

— Не знаю, ничего не знаю теперь, — шепчет в ответ.

Вот она, ее тело, белое, нет, вру, загорелое, да какая разница, бело-загорелое и невинное тело без одежды. Тело, такое тело! Напряжено оно. И рука девушки вцепилась в простыню так, будто простыня ее спасет. От чего, девушка? От этого все равно не спасешься… Вдруг ее прорывает. Она отцепляется от простыни и обнимает меня. Она дышит, она стонет, она почти кричит:

— Где же ты?!

— Я здесь!

Да, я здесь. То есть я там. Это не всегда наслаждение, сейчас это работа. Работа с наслаждением. Она извивается, отталкивает, вскрикивает от боли. Ее ногти впиваются мне в спину. Больно. Наслаждение боли. Это длится долго. Долго и больно. Девушка — как тяжелобольная. Ее трясет, словно в лихорадке, она вся мокрая, она плачет. Затем провал, бросок, прыжок в пустоту. Так падает орел на землю с километровой высоты, увидев мышь…

Я сперва не слышу, не слушаю, что она бормочет. После до меня доходят слова.

— Я даже не могла себе представить, как это хорошо. Девочки рассказывали, и после их рассказов я боялась. Но теперь можно не бояться. Ты самый хороший…

Она говорит и засыпает. Так и продолжает бормотать сквозь сон. Одеяло валяется на полу. Свет лампы освещает ее прекрасную плоть. Между бедер у нее кровь.

Она спит на моей руке. Рука начинает затекать — пусть затекает. В наступающей дреме кружатся мысли. Они кружат, словно перелетные птицы над осенним полем. Пули меня не погубят, меня погубят юбки. Раньше как-то не замечал за собой таких наклонностей. Раньше. Где это было — раньше?..

Как прекрасна девушка, только что потерявшая невинность! Света! Ей так идет ее имя. Она просто светится с утра. Но надо прощаться. Ее ждут студенты, меня — бандиты. Отвожу ее в техникум.

— Звони в любое время, — говорю.

— Позвоню в любое время, — смеется она и добавляет: — Люблю тебя.

Она убегает, а я смотрю на часы — десять. Возвращаюсь на Сумскую и заваливаюсь спать. К вечеру должны прийти сообщения, надо отдохнуть. Женщин и мужчин отличает лишь одно. Женщина после этого — как заряженная батарейка, мужчина же — как выжатый лимон. Почему — лимон? Тряпка. Что еще выжимают? Не знаю. Не помню. Сплю…

В начале первого меня будит телефонный звонок. Хватаю трубку и слышу голос Андрея:

— Офис взорвали!

Он что-то еще орет нечленораздельное.

— Молчать! — рычу в трубку. — Говори все по порядку.

— Хорошо, — соглашается Андрей. — Час назад в окно офиса швырнули гранату. Она разорвалась в моем кабинете, но меня там не было.

— Это я понял. Был бы — не звонил.

— Да. Вика работала в приемной на компьютере. Дверь вышибло, и ее слегка придавило.

— Что значит — слегка?!

— Нет, она жива. Даже не ранена. Чуток оглушило ее. Я из больницы звоню. Ее осмотрели. Она в палате, отдыхает. Мне сейчас надо в ментовку ехать.

Быстро думаю, думаю, думаю.

— Ладно, езжай, — говорю. — Говори, что понятия не имеешь о том, кто бы такое мог сотворить. Говори, что у фирмы все в порядке, врагов нет. Друзья только!

— Хорошо, так и буду держаться.

Вешаю трубку, одеваюсь, выбегаю на улицу. Вокруг тишина. Меня еще не вычислили. Но вычислили фирму. Так и до моей персоны доберутся. Еду в больницу. За мной — никого. Останавливаюсь на соседней с больницей улице. Больница — это опасное место. Тут-то и могут караулить. Оглядываюсь. Вокруг тишина. Знаю я эту тишину! Хожу с полчаса кругами, запоминаю машины, запоминаю тех, кто гуляет возле больницы, кто толкается у больничных дверей.

Иду. Стеклянные двери хлопают. Навстречу бредут санитары в ватниках и грязно-белых халатах под ватниками.

— И тогда Михаил мне ка-ак врежет, — говорит один из них, а второй смеется в ответ.

Пахнет лекарствами и кухней. Андрей сказал — третий этаж. Поднимаюсь на третий. На лестничной площадке курят мужики в пижамах с номерами на рукавах, выведенных химическим карандашом еще при Хрущеве, наверное. Ступаю в коридор. Сисястая медсестра катит тележку с капельницами. В конце коридора возле окна разговаривают два врача в шапочках. Вокруг тишина. Слушаю себя. Во мне все молчит. Можно идти. Иду.

Вика сидит на кровати спиной ко мне. Напротив нее на стуле сидит мент в погонах. В его руках блокнот и карандаш. Старушка в углу на койке сосет леденец. Больше нет никого. Мент меня замечает сразу и смотрит вопросительно. Делаю несколько шагов, Вика оборачивается, вскакивает, бросается навстречу, плачет у меня на плече.

— Не плачь, детка. — Целую ее в щеку. — Все ведь уже в прошлом.

Мент смотрит. Садимся с Викой на кровать.

— Это мой жених, — говорит Вика, и мент расслабляется.

— Такие вот дела, — говорит и поднимается. — Если понадобится по обстоятельствам дела, мы вас известим. Вы, девушка, отдыхайте, а вы, молодой человек, берегите свою любовь.

— Буду, — киваю. «Чего он меня молодым назвал? Не старше меня. Максимум — тридцатник».

В дверях мент останавливается и говорит на прощание:

— Как много все-таки развелось подонков. Ай-яй-яй.

Качает головой и уходит.

Нормальный вроде мент. Я даже его про себя не обматерил по привычке.

Сижу с Викой, успокаиваю ее как могу. Подхожу к двери и выглядываю в коридор. Чисто. Через некоторое время появляется врач и осматривает Вику. Молодой парень с рыжеватой бородкой.

— Все в порядке, — говорит он мне. — Девушка может отправляться домой. Пара синяков — это пройдет. До свадьбы заживет. Если что, то сразу вызывайте врача.

Я прошу врача выйти в коридор на два слова.

— Да, конечно, — соглашается он, и мы выходим.

— Не могли бы вы нам помочь? — спрашиваю его.

— Слушаю вас.

— Время сейчас сами знаете какое… Одним словом, не могли бы вы нам помочь использовать больничную машину? Отвезти девушку домой на больничной машине.

Врач, думаю, слышал от мента о взрыве. Он все понимает и обещает помочь. Я благодарю его и возвращаюсь в палату.

— Вика, — говорю, — тебя отвезут на больничной машине, а я буду тебя ждать возле дома.

Ухожу. Спускаюсь по лестнице. В вестибюле торможу и оглядываюсь. Смотрю сквозь стеклянные двери на улицу. Тишина вокруг. То есть не тишина, день, люди, тачки, грузовики. Но ничего подозрительного возле больницы.

Доезжаю до Викиного дома, делаю пару кругов и останавливаю БМВ чуть в сторонке. Захожу в подъезд и осторожно поднимаюсь на последний этаж, проверяю. Чисто. Чердак на замке, а лифта нет. На первом этаже дверь в подвальчик, дергаю ее, закрыто. Из высокого холодного неба начинает моросить. Туч, даже облаков, нет, только серая дымка где-то высоко. А все равно капает. Скучное время года…

Захожу в подъезд дома напротив, поднимаюсь на последний этаж. И здесь ничего и никого. Подозрительных машин во дворе тоже не видно. Крыши пустые.

Появляется машина «скорой помощи», и я встречаю ее. Благодарю. Хочу дать денег, но не даю. Лицо водилы мне нравится, не надо портить человека мелкими взятками. Отвожу Вику домой и знакомлюсь с ее родителями. Отец, не старый еще, с чапаевскими усами и в железнодорожном кителе. Мама — полная и добродушная. Они потчуют меня прекрасным обедом. Не лезут с разговорами. Деликатно уходят из кухни, оставляя нас с Викой. Я, похоже, прохожу по разряду жениха. Жених с глушителем! Да и невеста хороша — рвалась в дело людей стрелять…

— Ты из дома не выходи и дверей никому не открывай. О’кей, детка?

— Понимаю, босс.

— Тогда я пошел работать. Спасибо за обед. Родители у тебя классные.

— Пока, босс.

В начале десятого звонок.

— В городе их нет, — говорит парень, которому я давал задание.

— Все. Спасибо. — Вешаю трубку.

Такие пироги. Без меня разобраться не могут. А с бомбометанием все-таки пора заканчивать. Делать мне больше нечего! Ловлю себя на мысли, что мне это нравится. Дикий я. Дикий беркут. Ну и пусть. Я такой, какой есть.

Лечу к загородному дому. Подъехав, оглядываюсь. Убедившись, что ничего подозрительного вокруг дома не происходит, выхожу из машины, открываю ворота и загоняю БМВ во двор. К дому подхожу на цыпочках. Ничего, лишняя предосторожность не помешает. Забираю «макара» с глушителем и пять полных обойм к нему. Прячу под бензобак и убираюсь. В моей папке есть и адреса дач салтовских гангстеров. Где им еще быть?!

На шоссе меня останавливают, проверяют документы и заглядывают в салон. Лень ментам в непогоду ковыряться в машине поосновательней.

Лечу дальше. Торможу на обочине и заглядываю в карту. Все верно, скоро будет нужный мне поселок. В темноте не видно ничего. Во мне другое «я» выпускает когти. Глаза теперь видят сквозь ночь отлично. Возле шоссе стоит столбик с указателем. Колдобино — так называется поселок. С шоссе вправо уходит проселочная дорога. Съезжаю. Начинаются колдобины. Мне они по фигу. Еду. Вижу редкий лесок. Заезжаю в него и выбираюсь из салона. Дождик кончился, но под ногами чавкает. Открываю багажник и достаю «макара». Короткими перебежками добираюсь до поселка. В нем всего две улицы. В окнах еще свет горит. Иду вдоль заборов, чтобы не попадаться на глаза случайным прохожим. Но прохожих не видно. Погода такая, что собакам лаять скучно. Может, просто собаки в Колдобине не водятся…

Вот и дом. Самый большой в поселке. Самый забор у него… Самый, самый…

Во дворе три тачки. Гранатометчики, кажется, в сборе, гады! Сажусь на корточки и надеваю перчатки и маску. «Макар» в правой ладони, обоймы в левой… Одно и то же, все время одно и то же, как «Спокойной ночи, малыши»… Вдох-выдох, вдох-выдох… Кислород пошел в кровь, адреналин там уже давно.

Запрыгиваю на забор и соскакиваю вниз. Во дворе пусто. Людей нет, собаки тоже. Приседаю за ближней ко мне машиной. Неприятно хрустит коленка. Плевать. Вдох-выдох, кислород, адреналин. Лечу к дверям, замираю, тяну на себя ручку — заперто. В окнах на фасаде света нет. И времени нет ходить вокруг да около. На крыльце стоит табуретка. Засовываю «макара» за ремень брюк, поднимаю табуретку и с размаху высаживаю ей оконное стекло. Не успевают осколки еще упасть на пол, как я уже в комнате. Острое впивается в запястье. Не больно, но — кровь. Ах, кровь! Будет сейчас вам кровь!..

В комнате темень. Я вижу отлично. Койка со смятым одеялом, стол и кресло. В коридоре раздаются голоса. Что за голоса? Некогда слушать. Выскакиваю за дверь. Яркая лампа под потолком и картина в рамке посередине стены. Русская березка. Украинская березка. Неважно какая березка. Птица парит над деревом. Я — птица. Парю в коридоре полторы секунды. Слева вижу тупик, а справа метрах в двух от меня вижу тупые рожи, растерянные, но не без ненависти в заспанных глазах. Некогда считать их. Считаю. Раз, два, три, четыре, пять. Вышел зайчик… Злой беркут вылетел. Две уже секунды прошло. Много…

«Макар» с глушаком в руке. Пиф-паф, ой-е-ей! Что же вы падаете, падаете один за другим. И мозги у вас вдребезги. А поговорить?!

Пять уже бесконечных секунд проскочило в никуда прошедшего времени. А у меня еще дел невпроворот!

Перепрыгиваю через то, что вдребезги. В прыжке меняю обойму, вышибаю ногой дверь в комнату. Возле двери кресло. В кресле рожа. В лоб ему. Нет его больше. У окна возле второго кресла стоит еще один. В кресле что-то женское с белыми волосами. Смерть моя? С косой? Нет косы. Просто крашеная телка. У телки челюсть отвисла. Виси покуда!..

— Сколько вас тут? — спрашиваю у того, кто стоит.

Он смотрит не отрываясь на «макара», еле-еле выдавливает:

— Се-семь человек.

Вижу, что телка воздуха в легкие набрала и готова завизжать.

— Тихо! — приказываю. — Ни звука. Даже не дышать.

Она не дышит.

Спрашиваю у того, кто живой пока:

— Говори! Что собирались делать после разгрома офиса?

— Ни-ничего, — заикается живой. — Че-честно. М-мы сами испугались. Ха-атели ударить и тут… тут хотели…

— Что хотели?!

— Отсидеться.

— Спасибо, — говорю и нажимаю на курок.

Мозги… Осточертело мне смотреть на их кровавые мозги!

Девка закрывает лицо руками, но не дышит. Не кричит, не визжит, не просит ничего, никаких звуков. Правильная телка.

Рывком поднимаю ее с кресла и тащу к дверям. Держу ее за локоть, а свободной рукой выключаю свет. Приоткрываю входную дверь и слушаю улицу.

— Что со мной сделаете? — спрашивает крашеная.

— Что-нибудь, — отвечаю и лезу ей под юбку.

Юбка короткая, удобная. Под юбкой трикотаж всякий.

Стаскиваю, поворачиваю ее. Делаю ее. Она упирается руками во входную дверь. И уже начинает отвечать. Теперь ей не страшно. Теперь ей в самый раз. Кровь покойников и мозги вдребезги вокруг. Это для женщин самое главное. Кто побеждает, тот и берет самку. Это после яйца высиживать и птенцам — червячков. Сперва — побоище…

Делаю ее. Она разошлась, как двигатель внутреннего сгорания.

— Теперь можешь кричать, — разрешаю и продолжаю делать ее.

Она кричит, и я, чуть отклонившись, чтобы не измазаться, стреляю ей в затылок.

Так будет лучше для меня и для нее. Она ушла в бесконечный оргазм. Пусть там и останется.

Кладу ее аккуратно на пол и выпрыгиваю в окно. Дождя нет, есть звезды. Они мерцают неопределенно. Замираю на мгновение и крадусь к машинам. Тихо. Перебегаю к забору и слушаю улицу. Никого. Перебегаю обратно и стреляю в багажник ближней машины. Пусто. Стреляю в багажник другой машины. Есть! Достаю канистру с бензином и волоку ее к дому, обливаю по периметру, проливаю струйку на землю, выплескиваю остатки на машину. Роюсь в карманах и выхватываю спички. Чиркаю и бросаю. Спичка гаснет. «Море, море». Зажигаю еще одну и почти кладу на политую бензином землю. Огонь побежал…

Перепрыгиваю через забор и лечу по улице. За спиной рвутся бензобаки, и тут же по всему поселку начинают брехать собаки. Где они до этого были?!

По колдобинам возвращаюсь на трассу и несусь в противоположную от Харькова сторону. На большой развилке сворачиваю, долго еду, кружу, въезжаю в город с другой стороны. Салтовских нет больше, нет и не будет больше никогда…

25

Когда достаточно сил, чтобы подняться высоко, то усилия, потраченные на подъем, окупаются сторицей. Уже почти не заходит солнце, а если и заходит, то его место тут же занимает пронзительная луна. Уже не требуется никаких усилий на полет, следует лишь расправить крылья, тебя несет самого, и несет туда, куда ты только пожелаешь. Можно забыться, закрыть глаза, иногда лишь поглядывать вниз — там безмолвные моря и плоскогорья, равнины и реки людей. Тебя будет так нести и нести, пока ты не окажешься в зимней Африке. Тогда надо сложить крылья и падать, падать в озеро, а перед гладью воды лихо тормознуть, приводниться, оглядеть с гордой доброжелательностью соседей и поздороваться с розовым фламинго…

Валяюсь до вечера и устаю от этого. Заставляю себя подняться и долго ковыряюсь на кухне, пытаясь приготовить то ли поздний завтрак, то ли ранний ужин. Смотрю в окно — зима на носу. Ночью, похоже, подморозило. Значит, и сегодня будут заморозки. На небе ни облачка, на небе звездочки зажигаются, и луна полезла вверх из-за соседней крыши.

Звонит телефон. Поднимаю трубку и молчу на всякий случай.

— Алло! — слышу голос Светланы и отвечаю:

— Привет.

— Я тебе вчера звонила допоздна, но тебя не было.

— Ты, Света, не обижайся. Тут дел по бизнесу навалилось. Я буду занят еще несколько дней… Три дня. Давай через три дня встретимся.

Слышу в ее голосе разочарование, но она согласна встретиться и через три дня. На самом деле мне хочется знать наверняка — намотал я на конец что-нибудь или нет. В следующий раз пойду на убийство с пачкой презервативов.

Вечером смотрю телевизор и листаю книгу. В дверь звонят. Звонок условный — значит, свои. Открываю. Это парень, охранник Андрея и связной по совместительству. Он говорит, что появился человек от Анвера и привез пакет для меня. Забираю конверт, и парень уходит. Я иду на кухню и закуриваю. Конверт лежит передо мной, и я догадываюсь что в нем. Открывать не хочется. Только сейчас я понимаю, как устал. Тяжелая это все-таки работа — мозги вдребезги. Сигарета дымится в моих пальцах. Курить не хочется, ничего не хочется, хочется сидеть перед телевизором и смотреть передачу про местных фермеров, слушать про их проблемы с комбикормами, видеть телят и лошадей… Тушу сигарету и вскрываю пакет. Пакет? Конверт? Не знаю. Какая разница!

В конверте нахожу фотографию и подробную инструкцию. Некий человек из Днепропетровска повезет товар такого-то числа. Поезд — номер такой-то. Отправляется из Днепропетровска во столько-то… Да, Анверу продохнуть не дают, а он не дает мне. В письме нет никакой записки. Обычно Анвер писал по-приятельски что-нибудь от себя. Хотя это и вредит делу, но мне было бы приятно прочитать несколько строк про Крым, про Лику. Ведь Анвер много раз говорил, что я ему теперь как брат. Ну да ладно… Я все сделаю. Мы их, Анвер, всех замочим, всех порвем.

Не успеваю додумать. Звонит телефон. Это Леха со своих рисовых угодий.

— Как дела, босс?! — кричит в трубку.

— Все в порядке. Ты как?

У Лехи тоже все в порядке. Он сошелся со всеми «крутыми» в Краснодаре и несколько раз заезжал к «папе». У того проходило настоящее заседание местных авторитетов. Я смеюсь в ответ и спрашиваю:

— Тебе, Леха, еще никакого звания не присвоили? Барона? Герцога? Рисового воеводы?

— Нет, босс, ничего не присвоили. Я по вам соскучился. Приеду скоро.

— Я по тебе, парень, тоже скучаю. Только позвони сперва. У нас тут некоторые происшествия.

— В чем дело, босс? — вскидывается Леха. — Если надо — я пару казачьих сотен приведу с собой.

— Не надо никаких сотен. Все в порядке.

Не успеваю попрощаться с Лехой, как звонит Вика. И мы с ней треплемся долго и просто так. Но говорить тяжело. Снова хочется спать. Сплю. Снова куда-то лечу. Нет, не лечу больше. Плаваю по теплому озеру Чад и дружу, дружу, платонически дружу с розовым фламинго.

Будит меня звонком Андрей и говорит, что надо срочно встретиться. Я ворчу спросонья. Мы договариваемся встретиться через час на объездной дороге, сразу за автозаправочной станцией.

Я выезжаю загодя и жду его минут десять. День ясный и холодный. Ночью подморозило, и трава на обочинах еще серебрится от инея. Наконец появляется машина Андрея. Он останавливается чуть впереди, выходит из тачки и пересаживается ко мне.

— Опять, — проговаривает парень и сокрушенно качает головой.

— Бледный ты опять, — бурчу я. — Что еще стряслось?

— Опять наезд.

— Салтовских больше нет, — удивляюсь я.

— Это не салтовские, — отвечает Андрей и называет уже другую группировку.

— Они что — обалдели?! — удивляюсь я. — Дался им ваш рис!

— А что делать? — спрашивает Андрей. — Опять война?

Пожимаю плечами. Молчу. Хочется послать парня подальше, но вспоминаю Леху и его девушку-русалку.

— Давай встретимся здесь же в восемь вечера, — предлагаю парню.

Разъезжаемся. Я возвращаюсь к себе на Сумскую и ставлю машину в гараж, чтобы она лишний раз никому на глаза не попадалась. Тачка видная, и ее могут вычислить. То есть меня вычислить по тачке. Поднимаюсь в квартиру и роюсь в бумагах. Банк данных у меня отличный, и я делаю вывод — эти покруче. С другой стороны, сама бригада поменьше. У их лидера только один настоящий помощник. Это и правильно. С одним всегда легче разобраться, если что…

Да, большая у нас держава. И городов много. А везде одно и то же. Можно, конечно, всех лидеров в Харькове перемочить, но на всех у меня просто обойм не хватит, и мне другим надо заниматься. Значит, имеет смысл предложить Андрею поступить так же, как я сделал в Крымске. Есть в Харькове серьезный авторитет. Андрею следует поехать к нему и объяснить, что рисовая контора — это прикрытие солидной корпорации. Что корпорация в городе никому не мешает, но и не хочет, чтобы мешали ей. Тут придется Андрею рисковать, но по-другому уже вопрос не решить. Андрей должен согласиться отстегивать кому-то одному, но и добавить — это в знак уважения. Корпорация может и сама за себя постоять, она умеет, а иногда и любит вести войны. Тому подтверждение — события последних дней. Но у корпорации, так Андрей должен сказать обязательно, сейчас нет времени и желания. У корпорации много иной работы, серьезной. Андрей станет платить ежемесячную дань, но проблем в Харькове не должно более возникать… После такого базара местный «папа» может сыграть свою игру… Как меня достала все-таки эта Сицилия!

Вечером встречаюсь с Андреем и объясняю. Он соглашается. Мы разъезжаемся. Мне нужен отдых и время для мыслей о другом. Отдыхаю и размышляю весь следующий день. Андрей звонит только вечером и говорит, что все нормально, можем сегодня не встречаться, разговор состоялся, к его предложению отнеслись внимательно, похвалили нас, мол, за искусство ведения…

— Ну, ты сам понимаешь, босс, о чем шла речь.

— Понимаю. Звони, если что. Подождем результатов.

На следующий день на Андрюхин офис снова наехали.

Наехали те же, дали Андрюхе по лбу, но не сильно. Дали три дня на раздумья и обещали зарыть в братской могиле вместе с эшелоном нашего риса…

Останавливаю его монолог и велю приехать на место наших конспиративных встреч.

Встречаемся. На щеке у парня ссадина. Бледный опять. Бледный, но довольно бодрый.

— Я звонил «папе», — говорит Андрей. — «Папа» хренов сказал, что беседовал с наезжающими на нас. Но, говорит «папа», лидер у них тупой, и поэтому мы, мол, можем теперь делать с ним все, что пожелаем.

— Круто! — зло смеюсь я. — Нашими руками он хочет убрать конкурента! А его команду себе заберет. Потом к нам придет деньги получать. Я даже уверен, что он с этими, новыми ублюдками, даже не разговаривал. Хочет нас проверить. На что мы способны. Вдруг недавняя стрельба — не наша работа!

Андрей только поддакивает. Он все время касается пальцами ссадины на щеке. То он бледнеет, то синеет от страха. А фингал у него красно-бордовый. Вообще, не рожа, а российский флаг.

— О’кей! — заканчиваю я. — Ничего, Андрюха, не бойся. «Папик», гад, ведь тоже рискует. Можем мы и его подвинуть. Пусть шебуршит пока.

— Пусть, — соглашается Андрей.

На этом мы и разъезжаемся.

Света мне звонит постоянно, и я с трудом отделываюсь от нее. Мне самому хочется увидеть ее, но я ждал, чтобы прошли три предтриперных дня. Не стоит любовь начинать с гонококка. Сегодня третьи сутки миновали успешно. С конца, пардон, не закапало. Забираю ее из общаги. Катаемся по городу и сидим в ресторане. Света — это не Вика. И это не Лика. Света — это Света. С Ликой у меня была чистая лирика, а с Викой — чистое желание. Света — это желание и лирика вместе.

Мы уже успели изрядно попортить спальню, когда раздался условный звонок и мне пришлось отсоединиться от девушки и, набросив халат, идти к дверям.

— Леха! Черт! Бодигард! — Я по-настоящему обрадовался, увидев моего бывшего охранника в дверях.

Закутавшись в одеяло, в коридор выглянула Света.

— Вот. — Я даже как-то смутился. — Девушку зовут Светлана.

Леха только брови поднял.

— Что ж, — сказал он. — Будем дружить.

Света быстро оделась и стала возиться на кухне, готовить Лехе ужин.

Мы садимся в кресла друг против друга, и Леха долго и подробно рассказывает про свои рисовые дела. Описывает в красках свои встречи в Крымске с местными бандюками, как те съезжались на дорогих тачках, какие у них свирепые охранники… Мы ужинаем. После ужина Света уходит в ванную комнату, а Леха вдруг заявляет:

— Я, босс, жениться хочу. Что скажете?

— А что я должен сказать! Женись. Я рад за тебя.

— Нет, босс, мне как-то не того… Мы же вместе, босс. Правда?

— Леха, все отлично! Мы, конечно, вместе. Но жениться ты будешь все же сам по себе.

Мысленно я уже решаю с Лехой расстаться и не втягивать его больше в опасные дела.

— Можешь со мной к Анверу сгонять? — спрашиваю его.

— О чем речь?!

«Ничего, — думаю, — последний раз возьму его. Нет времени искать замену. А одному ехать не стоит».

— Давно от Анвера не было известий. Нет, известия, конечно, были, но мне хочется с ним лично пообщаться, а не через посредников.

Света выходит из ванной и уходит в спальню. Мы болтаем с Лехой до первых петухов.

Света будит меня часов в двенадцать. В полдень. Она уже оделась и собирается уходить.

— Ты спи, — улыбается девушка. — Только дверь за мной закрой. У меня в час собрание в техникуме. Сказали быть обязательно.

Я говорю что-то о мужском долге и порываюсь отвезти ее, но Света решительно отказывается и убегает. Готовлю кофе и выпиваю сразу литр, наверное. Пора шевелиться, дел невпроворот.

Леха спит еще. Пусть отдыхает. Намотался с дороги. Я вынимаю из его куртки паспорт и ухожу. Еду в автомагазин. Выбираю тачку жениху — «мерседес» со сто девяностым двигателем. Отгоняю «мерс» на Сумскую, поднимаюсь в квартиру и бужу парня.

— Да, босс! — вскакивает тот. — Заспался. Подъем!

Он быстро одевается и моется.

— Пойдем, — говорю почти сурово. — Поможешь мне кое-что принести из машины.

Спускаемся. Протягиваю ему ключи и киваю на тачку.

— Пользуйся, жених! Ее, правда, наверх не поднимешь.

— Босс! — это все, что он может произнести.

Ему страшно к машине даже прикоснуться. Теперь станет каждые пять минут с нее пыль сдувать. Но ничего, привыкнет. Человек ко всему привыкает. Проще всего привыкнуть к фирменной тачке…

— Плохо, что гараж один, — говорю.

— Ничего страшного, босс, — улыбается бодигард. — Я могу и в доме Андрея пожить. В частном секторе! Там и гараж вроде есть.

— Тоже выход. Ты теперь в машине спать будешь!

— Буду, босс, буду! Честное слово — буду!

Ближе к вечеру парень уезжает, а я не знаю, чем заняться. Катаюсь по городу просто так. Думаю про Леху. Парень собрался жениться! Он не дикий, ему надо…

Вижу — на автобусной остановке ежится от холода симпатичная девчушка. Торможу и предлагаю подвезти. Она соглашается и садится рядом. Народ пошел — ничего не боится. Но я не собираюсь ее трахать, даже разговаривать с ней настроения нет. Скучно!

Отвожу ее на ту улицу, которую она назвала. Торможу. Девчушка ждет, что я хотя бы номер телефона спрошу. Не нужен мне номер ее телефона. Прощаюсь и уезжаю.

Где салтовские, которые доставали Андрея? Нет их больше. А где эти, новые наезжалы? Они-то как раз и ходят пока целехонькие. Срок Андрею назначили. По лбу парню дали. Кончать их лидера придется. Вместе с помощником. Сделаю я это прямо в городе. Среди бела, так сказать, дня.

Каждое утро он ездит в офис одним и тем же маршрутом. С ним обычно только водила. Приезжает всегда в одно и то же время — плюс-минус пятнадцать минут. Зря он такой пунктуальный. Если ведешь рисковую жизнь, то будь поизобретательней. Читал как-то в книжке про русского царя Александра Второго. Он и маршруты стал менять, а его революционеры все равно грохнули. А этот — нет, он не русский царь. Так — харьковский царек, даже ниже. Так что пусть не обижается…

Машину я угоняю. Со мной «макар» с глушителем. Стою у перекрестка. А вот и «мерс» царька. Какой он царек! Ниже, намного ниже… Если этот перекресток успеет проскочить, то я его возьму на следующем.

Трогаюсь с места и вливаюсь в поток машин. Старый пень на «Запорожце» мешает мне. Нет, этот перекресток мы проезжаем. Царьку везет сегодня. Ага! Загорается желтый, а затем красный глаз светофора. «Мерс» тормозит. Мне удается встать в соседнем ряду вплотную к «мерсу». Правое стекло опущено заранее. Из него дует. Потерплю. «Макар» лежит на сиденье рядом. Я смотрю на светофор. Секунда, вторая, третья… Загорается желтый! Поднимаю «макара» и разряжаю обойму в царька и водилу. Некогда мне смотреть, как они там дергаются! Выбрасываю в окошко пистолет и жму на газ. Ухожу в боковую улицу, заезжаю за кирпичные пятиэтажки. Бросаю машину и прогулочным шагом направляюсь к троллейбусной остановке. На моей башке отличный парик. Волосы длинные, как у студента-второкурсника. На переносице очки. Джинсы потертые. Курточка на рыбьем меху. Главное — к операции хорошо подготовиться. Остальное — дело техники.

С трудом проталкиваюсь в троллейбус и несколько остановок еду «зайцем». Это — прокол. Небольшой, но прокол. Талонов у меня нет, мелких денег, чтобы купить эти самые талоны, тоже нет. Выскакиваю через пару остановок. Слава Богу, контролеры еще спят. А что бы я делал, если б контролеры сцапали? Бить и бежать на глазах у людей? Или идти в парике в ментовку? Или долларами откупаться?

Забегаю в парадняк блочного дома, стаскиваю парик и очки. Запихиваю их в полиэтиленовый мешок. Выхожу другим человеком и осматриваюсь. Тишина вокруг. Выкидываю пакет в мусорный бачок и гребу по улице. В газетном киоске покупаю талоны и сажусь в автобус. Выхожу в центре и растворяюсь в толпе.

На Сумской переодеваюсь, забираю мелкокалиберную винтовку. Она небольшая и очень удобная. В разобранном виде помещается в полиэтиленовый мешок. Выхожу с двумя полиэтиленовыми мешками. Один, с джинсами и курткой, выбрасываю в помойку, со вторым сажусь в свою тачку. Еду. Не доезжаю квартала до офиса наезжал, ставлю машину у тротуара. Выскакиваю из тачки и забегаю во двор. Дома старые, а дворы сквозные. Носится по ним холодный ветер. Вот парадная. Вбегаю в нее и толкаю дверь в подвал — замок я выбил накануне. Главное — хорошо подготовиться… В подвале темно, из узких оконцев чуть пробивается свет. Пробираюсь к окошку, из которого видна дверь офиса. Офис! Придумали слова! Контора, одним словом. Тоже слово нерусское…

Собираю винтовку и приоткрываю окошко. Получается амбразура. Остается только ждать. Из окна дует холодом. Ничего, не сдует. До офиса метров двадцать всего. Почти с такого же расстояния я мочил «черного» из рогатки. Было это совсем недавно, а кажется — сто лет назад…

Появляется несколько парней. Что-то оживленно обсуждают и возбужденно размахивают руками. Наверное, уже знают о том, как их босс последний раз на «мерсе» прокатился. И чего вы так волнуетесь? Сейчас я вас успокою… Среди парней я узнаю того, чья фотография имеется в моей папке…

Вскидываю винтовку. Улочка здесь глухая, и даже днем людей не видно. Стреляю два раза. В голову и грудную клетку. Я всегда говорил, что мудак — это не Буревестник, это труп. Труп валится, а те, что живы еще, замирают в замешательстве. Бросаю винтовку и достаю из кармана гранату. Срываю чеку и выбрасываю, — нет, тут особо не разбросаешься; выкатываю ее как можно дальше на улицу. Приседаю и отпрыгиваю вприсядку вбок. Русские, бля, народные танцы!

Граната разрывается. Слышится, как лопаются стекла в доме. Вылетаю из подвала и, оглядываясь, ухожу к машине. Во дворе пусто. На улице люди кое-какие есть. Одни бегут туда, где рвануло. Это не Буревестник, мудаки. Другие валят прочь, у них ума побольше.

Еду прочь и думаю — что теперь? Мне следует затаиться. Пусть теперь Андрей побеседует с «папой». Какие еще этому хреновому «папе» нужны доказательства нашей дееспособности?! Надоели мне эти гангстерские разборки на рисовом уровне…

Звоню Андрею из автомата, как договаривались, слышу его голос, условно кашляю в трубку и вешаю ее. Он поймет, что значит мой кашель. Это значит, что кто-то кашлять уже перестал.

Еду домой. Хорошая тачка БМВ. Пора менять. Слишком много она уже здесь наездила.

Варю по привычке кофе, но не пью. Достаю пакет с апельсиновым соком и делаю несколько глотков прямо из надреза. Ухожу в комнату и разваливаюсь в кресле.

Начинаю дремать — но не тут-то было. В дверь звонят. Звонки условные. Это Леха прикатил.

— Какие новости? — спрашиваю.

Идем на кухню и садимся за стол.

— Кофе хочешь? Или пожевать что-нибудь?

— Нет, босс, спасибо. Я связывался с Анвером. Он весь в делах. У него вроде все получается, но наверх его пока не пускают. Не так все просто, он говорит. Но дело, мол, движется.

«Еще бы, — ворчу про себя, — столько людей завалили».

— Он вам большой привет передает, — продолжает Леха. — Надеется встретиться, как станет чуть полегче. Лику он хочет отослать к родственникам. У него родственники в Симферополе. Пусть, говорит, девушка развеется. И еще от него пакет.

Забираю у парня пакет и вскрываю. Заказ на Одессу. По поводу клиента из Днепропетровска сообщается, что его следует убрать, а его спутника — оставить в живых. Понятно.

— Леха, — говорю, — как насчет того, чтобы смотаться в Ростов?

— С удовольствием!

— Хорошо. Встретишься с Николаем. Узнай новости. Может, что и есть.

Анверу я о Николае не сообщал. Пусть считает, что все в порядке. Заказ выполнен, тело сгорело. Без лишней информации Анверу легче будет работать с наркосиндикатом.

Достаю с антресолей «Полароид», купленный еще в Краснодаре, и переснимаю присланные фотографии. Еще то качество! Оригиналы отдаю Лехе, а копии оставляю себе на всякий случай.

— Ты узнай в Ростове — кто такие, — киваю на фотографии.

— Есть, босс!

Леха отваливает. Сразу после его ухода звонит Андрей и сбивчиво, но радостно рассказывает, как встречался с «папой».

— Тот немного не в себе! Не ожидал, похоже, что все произойдет так быстро и так… — Андрей подыскивает слово. — Что все произойдет так эффективно!

— Повод ему о себе задуматься.

— Да! Он даже немного заискивать начал. «Папа» головой ручается за свою бригаду и за порядок в городе.

— Головой — это правильно…

Я вешаю трубку и иду в ванную. Включаю воду и долго держу ладонь под струей, жду, когда вода нагреется. Ложусь в ванну и дремлю, слушаю шум воды, чувствую — она поднимается миллиметр за миллиметром и приятно греет тело. Сегодня в ночь я планирую выехать в Киев. Но время еще есть. Для горячей ванны времени до фига…

Часть пятая

26

Мышцы болят. Я тренирую их, приседаю, стоя у окна и держась за батарею. А за окном виден двор. Снег сошел уже, моросит дождь. Самое гнилое время. Ложусь на диван и раскрываю книгу. Книг начитался я за это последнее время! В моих руках книга про Пушкина — и вот что в ней написано:

«Пушкин первый подошел к барьеру и, остановясь, начал наводить пистолет. Но в это время Дантес, не дойдя до барьера одного шага, выстрелил, и Пушкин, падая, сказал:

— Мне кажется, что у меня раздроблена ляжка.

Секунданты бросились к нему, и, когда Дантес намеревался сделать то же, Пушкин удержал его словами:

— Подождите, у меня еще достаточно сил, чтобы сделать свой выстрел.

Дантес остановился у барьера и ждал, прикрыв грудь правою рукою.

При падении Пушкина пистолет его попал в снег, и поэтому Данзас подал ему другой.

Приподнявшись несколько и опершись на левую руку, Пушкин выстрелил.

Дантес упал.

На вопрос Пушкина у Дантеса, куда он ранен, Дантес отвечал:

— Я думаю, что я ранен в грудь.

— Браво! — вскрикнул Пушкин и бросил пистолет в сторону».

Откладываю книгу и закрываю глаза. Это читать просто невозможно! Дворяне! Когда что-то делаешь, то главное — результат. Пушкина и его жену оскорбили, а за такой базар надо отвечать. Глушаков и АКМов тогда не придумали еще. Тачек не было. Но и охраняли Дантеса слабо, сигнализации тоже не имелось. Я бы взял десяток заряженных пистолетов, приехал бы ночью на санях, грохнул бы дворецкого, поднялся бы в спальню и завалил этого француза, голландца, шведа, немца… не помню его национальности… Завалил бы пулей в лоб! Мозги б у Дантеса — вдребезги!

И ментовка тогда работала по-благородному. Дворян не пиздили по-черному, не ломали ребер, челюстей, не старались повесить другие убийства, — меня, помню, в Амурской области менты отделали именно так. Пришлось вены резать. А из госпиталя я убежал. Мне врач помог. Так и сказал: «Беги. Эти звери тебя все равно убьют».

Да любая дикая птица разорвала б того иностранца, только подойди тот к гнезду и позарься на яйца. Даже гавайская ворона — корвас тропикус, даже чешуегорлый медосос — браккатус, а тем более крючкоклювый вьюрок — псеудонестор хантофрус…

Еще только начинает светать, когда я въезжаю в Киев. Нахожу по памяти улицу, где живет оттраханная вдова, и паркуюсь чуть в сторонке. Осматриваю улицу и выхожу из машины. Я звонил накануне, и вдова сказала, что отошлет кавалера. Кавалера-то она отошлет, да вот пригласит еще парней с пулеметами. Все может быть. Но, кажется, тихо вокруг. Поднимаюсь, прислушиваясь, по лестнице и звоню в дверь. На всякий случай делаю шаг в сторону.

Но дверь открывается без стрельбы, и я вижу ту, чье лицо забыл. Но как она трахалась над трупом мужа — помню… Красивая молодая телка с заспанным лицом смотрит на меня и проговаривает, ухмыляясь:

— Вот ты какой! Заходи. Хоть познакомимся по-человечески.

Захожу в прихожую и вслушиваюсь. Нет, в квартире, кроме нее, никого нет. Обнимаю хозяйку небрежно.

На ней коротенький шелковый халатик, пахнет женщиной, духами, постелью… Фиг разберет. Приятно пахнет. Она целует меня в ухо. Мужчина начинает шевелиться во мне, но я останавливаю себя. Задаю контрольный вопрос:

— Друг где?

— Я ему велела больше не появляться.

— Что так?

— Решила тебя подождать.

«У меня руки по локоть в крови, — мелькает мысль, — а они ко мне все льнут. Чем больше крови, тем больше любви получается. Чем тогда человек от животного отличается? Ничем. Нет, у нас язык есть и мы им болтаем».

— Представь! Ты приехал, а он здесь. Мне что — опять квартиру драить? После того раза кабинет еле отмыла.

«Это она про кровь, что ли?»

— Ты циник. — Мне остается только криво улыбаться. — Это были мозги твоего мужа, между прочим, а не мусор.

— А-а! — отмахивается хозяйка. — Ванну налить?

— Ванна — это хорошо.

Лежу в ванне и стараюсь вспомнить ее имя. Знаю ведь. Называл ее по имени, когда говорил по телефону. Хочу ее трахнуть… Анжела! Да, именно так — Анжела… Но я так устал с дороги, глаза закрываются…

С трудом клюю яичницу. Надо подремать. Коленки у нее, конечно, классные, но мне надо поспать хотя бы часок. Прошу хозяйку сходить за газетами, в которых имеется информация о продаже машин. Анжела кривит личико. Она одевается и уходит. Я доползаю до ее постели и засыпаю…

Просыпаюсь через три часа, когда хозяйка возвращается. Столько времени у нее ушло на покупку газет. Кроме газет она накупила еще кучу барахла, но мне это неинтересно. Даже хорошо, что ее не было столько времени. Я отдохнул и готов действовать. Сперва я трахаю хозяйку со всеми доступными мне постельными зверствами, после которых, размазав семя по лицу, Анжела засыпает праведным сном, а я начинаю изучать объявления.

Следует узнать в комиссионных магазинах — можно ли у них оформить куплю-продажу. Если покупать новую, то придется ее гнать в Питер, ставить на учет по месту прописки, получать номера. Долгая песня… Единственный способ — это купить у частного лица по доверенности.

Объявления ничего интересного не предлагают. Еду в комиссионный. Погода ясная, но довольно холодно. Холодно — если пешком топать. У меня тачка…

Продавцы начинают суетиться, почувствовав во мне серьезного клиента, вызванивают мужика, у которого есть «мерс» с трехсотым двигателем. Мужик тоже не заставляет себя долго ждать. Не успел я осмотреть тачки, выставленные во дворе на продажу, как появляется «мерс». Серебристый металлик, бля! Такой мне и нужен.

Мужик, большой рыхлый дядька, начинает красочно расписывать достоинства машины, нажимая на престижность марки, на какую-то опупенную коробку передач и усиленный мост. Я не слушаю его. Прошу завести тачку и погазовать. Смотрю на выхлопную трубу — дыма нет. Двигатель вроде в порядке.

— Сорок тысяч баксов, — важно называет цену дядька. — Два года всего «мерсу».

— Сорок тысяч! — ухмыляюсь я. — Давай торговаться.

— Нет, — раздается суровый приговор. — Сорок тысяч баксов или ничего.

— Хорошо, хорошо, — соглашаюсь я.

Тут же едем на станцию техосмотра, и я прошу мастеров осмотреть машину. Те ставят «мерс» на подъемник и тщательно осматривают. Состояние, говорят, отличное. Плачу им. Дядька доволен. У него слюни сейчас потекут. Едем в ГАИ. Там «мерс» проверяют на угон. Все чисто. Возвращаемся в комиссионный магазин. Велю мужику подождать чуток, а сам отваливаю за деньгами. Привожу деньги, и мы все оформляем. Прошу мужика отогнать «мерс» к дому веселой вдовы, что тот и делает с удовольствием хозяина, отдавшего скакового жеребца в хорошие руки.

Забираю Анжелу и везу к нотариусу, где переоформляю БМВ на вдову.

— Теперь это мое? — Она не может поверить.

«Ничего, — думаю, — привыкнет. К этому быстро привыкают».

— Твое, твое, — успокаиваю, и мы уезжаем к ней домой.

Я ей показываю все, на что способны злые беркуты, а она мне — ассортимент молодых вдов. Никто никого не победил, да и не собирался.

Спим вповалку часа два. Где тут чьи руки-ноги?

— Мне пора ехать, — говорю, проснувшись.

— Как ехать? — удивляется Анжела.

— Да вот так, — объясняю ей и уезжаю обратно в Харьков.

На ночном шоссе привыкаю к новой машине, которая, может, и не такая приемистая, как БМВ, но… «мерседес» он и в Африке «мерседес»! Тяжелая, мягкая, сильная тачка. Езда на новой машине настолько увлекает меня, что не замечаю, как оказываюсь в Харькове. И совсем не устал от долгой езды!

Заезжаю к Вике. Она в порядке. Ушибы проходят, настроение бодрое. Болтаю с ней с полчаса и отваливаю. Звоню Андрею из автомата, договариваюсь с ним встретиться в центре в полдень. До этого времени успеваю заехать на Сумскую, перекусить и привести себя в порядок.

В универмаге толчея. Из толпы появляется Андрей. Киваю ему, и мы отправляемся в отдел трикотажных изделий, где возле окна есть укромный уголок. На парне длинное пальто до полу и кепка из твида.

— Ты, — говорю, — как мальчик-переросток.

— Что? — не понимает шутки Андрей.

— Короче, как дела?

— Все тихо. Из Краснодара пришел рис без проблем. Леха поработал прекрасно.

— Как «папа»?

— Никаких вопросов. Мы под «крышей».

— Слава Богу! — говорю я, и мы расходимся.

Этот рэкет для меня — как бесплатное приложение к журналу… Завтра акция. Завтра человек из Днепропетровска приезжает, а от Лехи, точнее, от Николая через Леху информации никакой.

Заезжаю за Светой в общежитие. Она сидит за столом и зубрит книгу под смешным названием «Основы коммунального хозяйства СССР».

— Советского Союза уже нет! — смеюсь я. — Чего тут учить?

— Задали, — отвечает Света.

Уговаривать ее, правда, долго не приходится. Она отбрасывает учебник, надевает куртку, которую я ей подарил, и мы выходим на улицу.

— Новая?!

— Новая.

Мы садимся в «мерс» и катаемся по городу. Ужинаем в ресторане. Играет музыка. Пахнет вкусной едой. Света рассказывает о новостях, преподавателях, подругах. Ублюдки больше не появлялись. Она смотрит на меня влюбленными глазами. Мне тепло с ней и спокойно. Она не киевская вдова. Она милое невинное дитя. На душе становится легко, и кажется, что все проблемы решатся сами собой. Может, и не гоняется за мной наркомафия, может, и забыли они про кейс с наркотой… Именно так мудаки себя перед могилой и успокаивают! А мудак — это не Буревестник, это труп и есть!

Отвожу Свету в общежитие.

— Я к тебе хочу, — говорит она жалостливо.

— Сегодня нельзя, — говорю довольно сурово.

— А когда будет можно?

— Скоро, Света.

— Хорошо, я подожду, — соглашается девушка, целует меня в щеку и убегает в общагу.

Еду на Сумскую и ругаю себя дорогой за слюнявость.

Во дворе стоит Лехина тачка. Наконец-то! Сигналю фарами и отъезжаю к гаражу. Ставлю «мерс» в гараж и иду к парадной. Многие меня видели на БМВ. Пусть так и считают — парень на БМВ катается…

Леха стоит у машины и машет рукой.

— Здорово, бодигард!

— Здравствуйте, босс.

Мы поднимаемся в квартиру, и Леха начинает рассказывать то, что ему передал Николай. Версия о его трагической, так сказать, кончине пока работает. Замещают его проверенные ребята, но складывается такое впечатление, что кто-то уже положил глаз на его обширное хозяйство. Николай также передает: человека из Днепропетровска он не знает, а вот на второй фотографии он узнал своего хорошего одесского приятеля. Николай его уже предупредил, и тот сам постарается исчезнуть из поля зрения наркосиндиката…

«Все это хорошо, — думаю я, — но Николай контактирует все-таки с разными людьми. Вдруг кто его продаст. Тут-то меня и расшифруют. Инсценировка убийства — это уже сговор. Анвера сразу забодают».

— Я Николаю дал наши телефоны на всякий случай, — говорит Леха.

— Это необходимо, — говорю я.

«Это необходимо, — думаю про себя. — Но если выйдут на Николая, то и его забодают. Выйдут на Николая и телефоны найдут. Выучил бы он их наизусть».

Ближе к ночи Леха отвозит меня на железнодорожный вокзал. Утром я должен оказаться в Днепропетровске.

27

В вагоне пусто. Только молоденький лейтенант не поймешь теперь чьей армии едет с юной и милой — похоже, женой. Они стоят в коридоре возле окна и щебечут. Я курю в тамбуре и возвращаюсь в купе. Из простынь и одеяла вью что-то наподобие гнезда и заваливаюсь спать. Но сон не приходит сразу. Да и ничего интересного присниться не должно. За окнами мелькают огни неведомого полустанка, стучат колеса, скрипят двери…

В Днепропетровск я приезжаю еще ночью. Выхожу на холодный ветреный перрон и начинаю соображать. После ночной дороги мозги шевелятся еле-еле. Иду в кассу и покупаю билет до Мелитополя на тот же поезд, в котором будут мои клиенты. То есть клиент у меня всего лишь один… Чтобы не светиться на вокзале, выхожу на привокзальную площадь и нанимаю такси.

— Мастер, — говорю, — покатай по городу, а я посплю. До поезда времени до фига, а на вокзале холодно.

Договариваемся об оплате, и водила везет. Лежу на заднем сиденье с закрытыми глазами и думаю. Больше делать нечего.

Мой клиент едет до Симферополя. Надо б кое-что у него узнать. Да и что это за спутник у него, которого следует пощадить. И как? Как сделать, чтобы меня не запомнили в лицо? Когда мочишь всех, то свидетелей не остается, а тут… Это игра Анвера, и он, понятно, знает, что делает… Ладно, по ходу пьесы разберемся…

Водила подвозит меня к вокзалу, я отстегиваю бабки и выхожу. К вагону подваливаю за пять минут до отправления. Забрасываю сумку на полку и выхожу в тамбур. Проводник зазывает в вагон пассажиров, курящих на перроне. Те садятся, и поезд трогается. Мой клиент и его спутник должны находиться в четвертом от меня вагоне. У меня вагон девятый, у них — пятый. Главное, чтобы те не вздумали места поменять! И вообще могли измениться в последний момент планы, укатили другим поездом… Мне надо сделать работу, когда проедем Запорожье, — это ночью почти. Пассажиров довольно мало, могут запомнить мое лицо проводники. Не стану же я в маске носиться по вагонам! Ладно, разберемся в процессе… Ключ, каким проводники отпирают купе и сортиры, я приобрел заранее…

Проводник предлагает чаю. Отказываюсь. Проходит худой верзила в бело-мятом халате. Он тащит из ресторана судки.

— Борща не желаете?

Я не желаю. И вообще стараюсь, чтобы мое лицо не смогли разглядеть, отвечаю, уткнувшись в газету.

Наконец-то! Вагоны дергаются, и мы отъезжаем от Запорожья. Мои соседки, две полные хохлушки, давно дрыхнут. Осторожно поднимаюсь и отодвигаю дверь. Прохожу на цыпочках по ковровой дорожке. Проводника, слава Богу, не видно. Во втором вагоне тоже тишина. В третьем проводница возится с кипятком, но я замечаю ее от дальней двери и останавливаюсь, жду, когда отвалит. Она скрывается в своем купе, и я пролетаю по коридору незамеченным.

Теперь мой вагон, нужный вагон, вагон номер пять. Приоткрываю дверь и смотрю — есть кто в коридоре или нет? Нет! Тишина вокруг. Делаю шаг и дергаю ручку сортира. Та подается. Пусто. Можно там спрятаться, если сейчас кто-нибудь появится. Нету никого.

Ступаю в коридор и делаю несколько шагов. Смотрю на цифры. Цифры говорят. Делаю еще два шага. Вот эти цифры. Места двадцать пять и двадцать шесть. Такие покупают купе целиком. Мать! Глушак! Ошибка! Не навинтил! Мудак — это не Буревестник…

Достаю из кармана железнодорожный ключ, вставляю в углубление в двери, поворачиваю. Даже не щелкнуло. Дверь тихохонько съезжает на колесике. Делаю шажочек внутрь и также аккуратно задвигаю дверь. На нижних койках спят люди-человеки. Темно. Только ночник мерцает под потолком. Но я и в темноте вижу отлично. Один отвернулся к стене, другой лежит на спине. Вглядываюсь в его лицо и навинчиваю глушитель. Вот оно, лицо с фотографии. Родинка на лбу и волосатые ноздри. Глядя на родинку, достаю второго рукояткой в висок. Выживет так выживет. Мне свидетели не нужны. Досылаю патрон в патронник, хотя мог это сделать в тамбуре или в туалете. Ошибка! Еще одна ошибка! Некогда себя ругать!..

Хочу растолкать клиента, но он вдруг сам просыпается, открывает глаза, хочет сесть, говорит:

— Что такое?

Приставляю ствол с глушаком к его лбу и шепчу:

— Тихо.

— Хорошо. — Клиент соглашается и ложится обратно.

— Что и куда везешь? Говори.

— Не понимаю.

Тихохонько бью ему рукояткой по губам. Появляется кровь.

— Что и куда везешь? — повторяю вопрос и слышу покорный ответ:

— Везу деньги в Симферополь. Не трогай меня. Это деньги мафии.

— Это мне в тебе и не нравится, — шепчу и нажимаю на курок.

«Пук» только. Мозги его вдребезги.

Засовываю «макара» за брючный ремень и, выглянув сперва в коридор, выхожу, скольжу по ковровой дорожке к тамбуру.

Много я ошибок сегодня сделал. Сделаю еще одну. Я не выхожу в тамбур, а скрываюсь в туалете. Дверь не закрываю до конца, оставляю щелку. Коридор мне виден не полностью, но виден. Через несколько секунд в коридоре появляется человек. Человек — это я вижу. Но разглядеть не удается. Неудобно смотреть. Так и окосеть можно. Человек заскакивает в купе с клиентами. Понятно. Интересное у нас начинается кино. Сматываюсь в тамбур. Благополучно добираюсь до своего вагона и скрываюсь в купе. Хохлушки спят. Храпят даже, как рота после маневров.

В Мелитополе вылетаю на перрон, пересаживаюсь на обратный поезд. Доезжаю до Харькова живым и пока невредимым.

— Скучаю по Инне, — говорит Леха. — Как бы мне смотаться в станицу?

— Если ничего срочного не появится в ближайшее время, я тебя отпущу. — Русалка у парня действительно девушка симпатичная, и я бодигарда понимаю. — Ты, собственно, можешь и сейчас ехать. Ты теперь сам себе хозяин. Хотя мне помощь может понадобиться.

— Вы, босс, это бросьте! Мы вместе! И здорово, что у нас теперь два «мерсика».

— «Мерсика»! — смеюсь я.

Мы гоняем чаи на кухне загородного дома. Леха пока живет на этой конспиративной квартире. Точнее сказать, в конспиративном доме. Если на «мерсиках» тут станем тусоваться, то на нас быстро обратят внимание.

За окнами холодный и пустой сад. В соседних домах, похоже, никто не живет. Но «мерседес» он и в харьковском пригороде «мерседес». В глаза бросается…

Леха что-то говорит, и я сперва не слышу его, занятый своими мыслями.

— Что? — спрашиваю.

— Да Вика, босс, похоже, начинает крутить с одним из парней Андрея. Некрасиво сплетничать. А это и не сплетни. Тем более вы мой босс.

— Да. — Я задумываюсь и разом вспоминаю, как я не хотел, а Вика перехитрила, как мы трахали друг друга до изнеможения, до исступления, какое еще найти слово! Как она хотела взять «вальтер» и убить человека..

— Да, — повторяю я и улыбаюсь. — Пускай. Девушке надо устраивать жизнь. Со мной не устроишь. Тем более Света!

— Ну вы и бабник! — восхищается Леха.

— Никогда им, честно сказать, не считался. А тут прорвало.

Мы смеемся.

Звонит телефон. Леха выходит в другую комнату и поднимает трубку. Скоро возвращается мрачный, смотрит на меня, говорит:

— Босс, Андрей звонил. Четыре машины риса кто-то слямзил.

— Бля! — взрываюсь я. — Достали вы меня своим рисом.

— Я не виноват. — Леха садится за стол и подпирает голову рукой. — Сейчас Андрей появится и все расскажет в подробностях.

Я как-то успокаиваюсь. К рисовым заморочкам я даже привык.

— Кто мог постараться? — спрашиваю. — Есть какие-нибудь мысли?

Леха отрицательно мотает головой — нет, мол.

Сидим. Молчим. Появляется Андрей. Опять он бледно-зеленый, как — я не знаю! — «дети подземелья». Садится на стул, не снимая пальто. Пальто у него, конечно, замечательное.

— Что опять стряслось? — спрашиваю.

— Сегодня в контору приехали два парня и заявили — машины с рисом у них. На кого работают — не сказали. Просто потребовали ежемесячных выплат. — Андрей порылся в кармане пальто и достал сложенный вчетверо листок бумаги. — Здесь записаны номера в сберкассах. Понятно, что номера на подставных людей. Можно поймать тех, кто будет забирать деньги. Но скорее всего, и еще куда-нибудь переведут. Все равно как-то выходить на людей надо. Если денег мы не переведем к назначенному числу… Тогда что-нибудь произойдет. Или офис спалят. Или нас замочат. Или то и другое одновременно…

— Ты нам лучше будущие ужасы не описывай, — перебиваю я монолог бледно-зеленого бизнесмена. — Ты лучше рви к «папе» и скажи, что у того есть два дня, чтобы разобраться и узнать, у кого товар. А если это его игры, то пусть херней не занимается. Так и говори. Жестко. Повтори.

— Пусть херней не занимается, — повторяет Андрей несколько раз, и щеки у него начинают розоветь.

— И еще скажи ему, что корпорация рассержена. Через два дня с ним произойдет то, что и в кошмарном сне не приснится. Такую бойню, так и скажи, их славный город Харьков видел последний раз во время войны. Можешь добавить что-нибудь от себя.

Андрей разошелся и стал фантазировать:

— Я скажу, что всех их разрежут на мелкие части и разошлют в разные части страны!

— Интересно. А кто рассылать станет?

— Ну… Это же так, к слову.

— Понятно. Последнее мое предложение отменяется. От себя ничего не добавлять. Ясно?

— Ясно.

Леха молчит, а после взрывается:

— Да порубать их всех в капусту!

— Настоящим казаком стал, — усмехаюсь я.

— Может… Действительно… Взять и порубать, — осторожно соглашается Андрей и вопросительно поглядывает на меня.

— Нет, хватит пока кровожадных фантазий, — подвожу я итог разговора. — Для начала будет достаточно и того, что ты скажешь. Напомни только о наших последних действиях в городе. И смотри, чтобы тебя самого за такие слова не разрезали на мелкие части.

Румянец быстро гаснет на щеках парня. Он встает и направляется к выходу.

— Классные у вас машины, — говорит Андрей на прощание.

— С этим я согласен… Ты там особенно-то не хами.

— Не буду.

Нам остается только ждать результатов встречи Андрея с «папой». Я заваливаюсь в койку и стараюсь заснуть. Леха выходит во двор и ковыряется в машине. Андрей звонит через несколько часов и сообщает радостно, что «папа» обещал расшибиться в доску, но найти тех «козлов». «Папа» заявил, мол, что сам их порвет на тряпки.

— Что ж, — соглашаюсь я, — посмотрим, на что способен сей авторитет.

Пересказываю содержание разговора Лехе, и тот кисло кивает — хорошо, мол, подождем.

— У тебя есть два дня. Инна небось соскучилась. Рви.

— Спасибо, босс! — орет Леха, выбегает во двор. Через минуту его и след простыл.

Сижу в квартире на Сумской и ни с кем не встречаюсь. Вся эта беготня и стрельба переплелись, как девичья коса. Что тут главное? Что лишнее? Без чего можно обойтись? От чего отказаться нельзя никак? Все началось с кейса. Чертов кейс! Таких денег не прощают и не списывают за давностью. Да и не так давно вся эта история в Симферополе случилась. Значит, какие-то люди в наркосиндикате методично отрабатывают версию за версией. Теперь, когда Советский Союз развалился, многие профессионалы из спецслужб остались не у дел. А таких мафия нанимает с удовольствием. Значит, серьезные профессионалы ищут меня. И вовсе не для того, чтобы по головке погладить. С другой стороны, я, не профессионал, ищу тех, кто нанял профессионалов. И я их по головке не собираюсь гладить. У нас тут не секс, а мочилово! И эта серьезная борьба происходит на фоне дурацких разборок с рисом. Могу ли я послать этот рис к матерям? Могу. Но не могу. Тут уж дело чести. Тут друзья. Могу ли я засветиться на этом рисе? Элементарно. Думаю, профессиональные люди имеют информацию по всем случаям в регионе. Почерк узнается элементарно. Могу ли этот почерк изменить? Нет, не могу. Я по-другому не умею. Да по-другому и не надо, не получится. Так что же я могу на самом деле? Я могу только опередить. Выстрелить первым в того, кто меня заказывает. Время решает все. Значит — Анвер, значит — все зависит от Анвера. Анвер же говорил, что я ему теперь как брат. Давно я его не видел. Скучаю…

По вечерам звонит Света и мы болтаем. Я расспрашиваю ее об учебе в коммунальном техникуме. У нее на носу зачеты, и она очень занята, поскольку хочет получить профессию. Серьезная девушка. Я одобряю ее старательность, отвечаю, что очень хотел бы встретиться, но не могу, поскольку очень много дел. Но скоро, говорю, увидимся. Да и она зачеты сдаст. Один раз звонила Вика и говорила долго, сумбурно. Похоже, Леха был прав — появилось у девушки что-то более перспективное, чем я. Вика пространно объясняла про свою простуду, кашляла в трубку для убедительности. Лучше прямо говорить. Когда меньше лжи, жить легче…

— Хорошо, — говорю умиротворенно. — Останемся товарищами по работе.

Вика не ожидала таких слов — и не знает, что ответить.

— Хорошими товарищами по работе. У нас получается, — повторяю я и вешаю трубку.

Звонит Андрей и просит о встрече. Договариваюсь с ним встретиться на нашем месте за бензоколонкой. Выхожу во двор и осматриваюсь. Тишина вокруг. И холодно. Так жизнь и проходит. Еще недавно лето было, а вот — зима наступает.

Еду. Вижу машину Андрея и останавливаюсь не доезжая. Парень замечает мой «мерс», выскакивает из своей тачки и перебирается ко мне.

— Привет.

— Привет, босс. «Папа» узнал про ублюдков. Они из Балаклеи. Кто их навел — не знает пока. Но слезно обещал узнать.

— Москва слезам не верит, — ворчу себе под нос. — Ладно, Балаклея так Балаклея! Ты вот что, Андрюха, сделай… Купи на кого-нибудь из наших подержанные «Жигули» А пока подождем новостей от «папы».

Андрей обещает сделать все, как я сказал, и мы разъезжаемся.

Возвращаюсь в город и останавливаюсь возле рынка. С лотков продают цветы. Сто лет я не покупал цветов и все их названия позабыл. Прохожу вдоль лотков и присматриваюсь. Узнаю тюльпаны и гвоздики. Гвоздики, кажется, на похороны приносят. Нет, любые приносят и на похороны, и на дни рождения. Все зависит от количества цветов. Четное количество или нечетное. Советуюсь с продавщицей. Та мне все объясняет. Беру у нее букет незнакомых мне цветов с большими синими бутонами и возвращаюсь к «мерсу». Еду к Светлане в общагу. Хватит ей зубрить всякую ерунду.

На вахте стоит лютая тетка из тех, с которыми не договориться.

— К кому это вы собрались, молодой человек?! — начинает она на меня нападать.

— Санэпидстанция! — обрываю ее, готовый к долгим пререканиям.

Тетка замечает цветы и вдруг соглашается снисходительно:

— Ладно, иди. Санэпидстанция!

Поднимаюсь по лестнице и стучусь в дверь. Захожу. Светлана сидит за столом и листает учебник. Она сразу же замечает цветы и виснет у меня на шее. Это приятно.

— Хватит себя мучить. Поехали.

— Поехали! — соглашается Света.

Она набирает воду в кувшин и ставит цветы. Мы уходим. Во всех окнах видны девичьи лица. Им интересно. Я девушек понимаю.

Мы катаемся по городу. Идем в новый ресторан. Тот работает до утра, и мы сидим в нем часа два, что-то едим, пьем, разговариваем. Разговаривать почти невозможно. Возле пульта скачет диск-жокей и крутит ручки. Музыка летит из динамиков, как пулеметные очереди. Я подзываю рукой официанта и прошу того сделать музыку потише, побеседовать с диск-жокеем. Официант обещает, но музыка тише не становится. Черт, не мочить же их теперь за громкость. Мы решаем со. Светой уйти — и уходим.

И правильно делаем. Делаем на Сумской то, что хотим. А мы хотим многого и разного. Музыка играет в приемнике, и я убираю громкость, когда Света начинает стонать. Лучше я ее послушаю. Чем громче, тем лучше…

«Папа» работает. «Папа» дает информацию. Теперь я знаю двоих из Балаклеи, которые наш рис угнали.

Один из парней Андрея, как я и просил, купил подержанную «шестерку», и я еду смотреть ее. Состояние приличное, ехать можно. Велю парню забрать вечером Вику и приехать ко мне на Сумскую.

Является довольный Леха. Он побывал в станице — и теперь готов идти в бой.

— Когда женишься? На свадьбу-то пригласишь?

Леха пожимает плечами неопределенно, но отвечает серьезно:

— Точную дату пока назвать не могу… Но видимо, скоро.

Качу на конспиративную дачу и готовлю ствол. Подбираю обоймы. Возвращаюсь в город.

— Ты, Леха, в этот раз со мной не поедешь, — говорю бодигарду, и тот обижается.

— Почему же?

— Тут такое дело… Достаточно будет и Вики. Не стоит и тебе светиться.

На самом деле мне не хочется жениха подставлять лишний раз под возможные пули. Инна-русалка — это не киевская вдова. Она станет страдать, если что.

Но тут звонит Андрей и радостно сообщает, что рис вернули. «Папа» ему звонил и приглашал в гости, хочет похвастаться своими успехами.

— Не расстраивайся, — говорю Лехе, повесив трубку. — Наша поездка отменяется. Рис вернули.

— Так оно и лучше, — соглашается жених. — Лишняя стрельба никому не нужна.

Леха прощается и уходит. Я заваливаюсь на диван и смотрю в потолок. Ничего на потолке интересного нет. Обычный. Побеленный мелом. С паутинками трещин. Я думаю о том, что с Лехой действительно надо прощаться. Пусть человек займется рисом и русалкой. Вдруг из него толк и выйдет. Что-то я чувствую. Какие-то импульсы. Я их ловлю из пространства. Дикое и чуткое во мне говорит, что скоро начнется самая интересная часть истории. В нее я должен войти один. Меньше близких людей вокруг — меньше человеческих чувств. Меньше чувств — меньше страха. Меньше страха — больше дикости. Больше дикости — больше шансов уцелеть. А уцелеть еще хочется. Уцелеть и улететь к себе на север, в Питер. Как там мама? Забыл почти ее?.. Леха может иногда выполнять роль курьера, хотя с таким делом справится и Андрей. Он под рукой всегда. Леха, молодец, нашел человека, который обещал за пару дней соорудить в моем «мерсе» несколько тайников. Человек ручается за качество. С хорошими тайниками мне и Вика станет не нужна. У каждой женщины в голове любовь, стрельба и койка. Не надо больше женщин в этой истории с кейсом наркоты! Нет, Света мне нужна. Нет, это у меня любовь, стрельба и койка в башке… Сплю. Сплю недолго. Встаю и звоню Вике.

— Все, детка, — говорю, — отдыхай пока.

Она вроде довольна. Я хочу повесить трубку, но чувствую, что девушка что-то еще хочет сказать. Я начинаю настаивать на откровенности. Вика вздыхает. А после начинает лопотать о личной жизни, о семейной жизни…

— Да выходи ты замуж, если берут! — говорю я весело.

— Как? — удивляется она. — А ты?

— Какой я муж? Тебе надо настоящего.

— Подожди! Что ты станешь делать?

— Ты о чем?

— Я все о том же, босс.

— Я стану заниматься своей работой… Мою работу ты знаешь. И если кто-нибудь из слабой половины одарит меня своим вниманием… Что-нибудь сделаю.

— Ну и гад же ты, босс. Я тебя за это и люблю.

Она вешает трубку. Набираю номер Лехи и прошу его отогнать мой «мерс» в мастерскую.

— Только пусть не тянут с тайниками! — прошу я.

— Все будет исполнено, босс! — отвечает Леха.

28

Зима все-таки наступает. Я не смотрел на календарь и пропустил ее наступление. В конце года принято подводить итоги, но мне этим заниматься пока рано. Хотя до елки еще времени хватает. Как-то все повылетало из башки. Какой сейчас год? Нет, номер года от рождества Христа я помню. Но как год называется по-японски — год Быка? Тигра? Змеи? Как мне себя оценить в этом году? Валил всех, как бык. Был решителен, как тигр. Если не грохнули покуда, значит, соображал, как умный змей. Но бывают еще Года баранов. Буду бараном — до конца не доживу…

Леха слов на ветер не бросает. Он звонит мне и велит выходить во двор.

— Фиг найдете, босс! Не найдете ни за что!

Спускаюсь. Подъезжает к гаражу Леха на моем «мерсе». Я ковыряюсь в недрах тачки с полчаса и тайников не нахожу.

— Ладно, Леха, — посмеиваюсь. — Показывай!

Бодигард показывает, и я по-настоящему удивляюсь мастерству слесаря. Мы прощаемся, и я возвращаюсь в квартиру. Делать нечего, и остается только думать, хотя много думать в моем положении тоже вредно.

Звонит Николай.

— Как ты? — спрашиваю.

— Все путем. Нужно срочно встретиться. Приезжай ко мне.

— Приеду.

Вешаю трубку. Если Николай говорит, что надо ехать, значит — надо. Быстро собираюсь и выхожу из дома. Перед дорогой заезжаю в общагу к Свете. Стараюсь быть ласковым, говорю о неотложных делах, о том, что скоро вернусь. Говорю все, что положено. Света несколько расстроена, но и у нее дела, надо готовиться к зачетам. Прощаюсь. Спускаюсь на улицу и сажусь в «мерс». Выезжаю из города и гоню по трассе. Ехать мне далеко. В Ростов.

Шоссе слегка подморозило, но шипованая резина справится с дорогой. Гололеда все-таки нет. Включаю радио — там поют и поют.

Декабрьский день короток, и скоро темнеет. В темноте ехать уютнее. Я и в темноте вижу прекрасно, но фары включаю, чтобы какой-нибудь мудила не впилился. Фары мощные, и их свет на большом расстоянии разрезает сумерки.

Границу проезжаю без приключений. Собственно, мне не Ростов нужен, а конспиративная хата Николая в области. Петляю по дорогам, нахожу. Охрана есть — и организована, кажется, правильно. Останавливаюсь у ворот и говорю условные слова. Открывают ворота, и я заруливаю во двор. Возле машины сразу же появляются двое и смотрят цепко. И правильно делают. В дверях дома появляется Николай и приветственно машет рукой. Двое провожают меня до крыльца и продолжают смотреть. Молодцы!

Мы обнимаемся с Николаем как старые друзья и заходим в дом. И в доме охрана. Видно, что ребята работают, а не просто валяются на диванах и смотрят видик.

— Ты, смотрю, хорошо прикрылся, — говорю одобрительно, а Николай смеется:

— Все как ты велел!

Мы проходим в гостиную и садимся за стол. Комната довольно большая. На стене медвежья шкура и охотничьи ружья. Настоящий камин в углу, в нем уютно горят дровишки.

— Ты, — говорю, — лихо устроился.

— Здесь когда-то был охотничий домик местного партайгеноссе.

— Понятно.

На столе легкая закуска и самовар. Мы едим и сперва говорим общие слова. Затем Николай переходит к главному, к тому, зачем он меня сюда вызвал.

— Я со своим шефом не контачил, — начинает хозяин, — но имел контакты с Валерой из Киева. Валера мне выдал интересную информацию.

На крупную фигуру моего приятеля смотреть приятно. У него волевое лицо и тяжелый подбородок. Глаза холодные, но в них не чувствуешь подвоха. Понимаешь — человек за свои слова отвечает.

— Мне приходится подчиняться человеку, — продолжает Николай, — который, как одна из ключевых фигур, распродает наркоту по регионам. Естественно, по тем, которые контролирует. У меня есть подозрения! Похоже, шеф имеет прямое отношение к той организации, что рвется на рынок и убирает старых хозяев.

— Но тогда странное дело получается! — удивляюсь я. — Тебя хотели убрать. Но должны были знать о твоем шефе. Но с ним все в порядке, и никто на него не покушался.

Николай достает из кармана домашней куртки фотографию и протягивает мне. Достает еще несколько и кладет на стол.

— Вот, Валера из Киева прислал.

Я начинаю рассматривать фотки. Черт возьми!

— Я просто поражен, — говорю. — Что ты можешь мне сказать об этих людях?

— Видишь, многие лица обведены кружками. Это те, которых уже нет в живых.

— Да, — соглашаюсь, потому что кому, как не мне, знать это.

От камина приятно тянет теплым и сухим воздухом. У нас тут просто идиллия. Охотничьи рассказы!

— Шеф ведет двойную игру. Это наверняка! — говорит Николай. — Он использует и старые связи, и что-то делает по-новому. Это точно! Скорее всего, с его подачи и убирают старых приятелей. Возле шефа, говорят, появилось много новых людей. Валера из Киева, мой надежный друг, раньше немного занимался наркотой, но сейчас перешел на оружие. У Валеры мощная бригада! У него хорошие выходы на информацию. Я его попросил, и он мне кое-что собрал. По его данным, в Киев на днях приходит партия товара. Приедут и доверенные люди шефа — наркоту получить. Я знаю, кто поедет из Ростова. И ими позже займусь. Хочешь увидеть этих людей — есть шанс. Я знаю, ты ищешь ходы наверх.

— Правда. Ищу. Спасибо, Коля.

— Я не мог это говорить по телефону.

— Правильно, что позвал. Еще раз спасибо.

— Можешь здесь переночевать.

— Нет, спасибо, друг. Надо возвращаться.

— Валера тебе в Киеве поможет.

— Спасибо еще раз. Не знаю, как тебе отплатить.

— Ты мне уже отплатил.

— Ах да! — вспоминаю я.

Мне же заказали грохнуть Николая, а я не сделал этого.

Полночи гоню обратно. Спать мне в ближайшее время не придется. Николай приказал своим боевикам, и те приготовили термос с горячим кофе. Лечу и прихлебываю.

В Харькове заезжаю к Вике. Она мне понадобится, если, конечно, согласится помочь. Вика спала. Сперва она не понимает, о чем речь. Или делает вид, что не понимает.

— Мне нужно еще раз воспользоваться гостеприимством твоих родственников, Вика. Отвечай быстро — да? нет?

— Да, — наконец соглашается девушка.

— Я тебя внизу подожду, — говорю и убегаю.

Она появляется скоро, садится в машину.

— Новая тачка, — говорит без удивления.

— Не такая уж и новая, — ворчу я, и мы гоним в Киев.

Викина родня рада нам, принимая по-прежнему как жениха и невесту. Я заваливаюсь спать, а Вика болтает на кухне. Пара часов крепкого сна — и я готов действовать. Звоню Валере, представляюсь, как учил Николай. Валера говорит адрес, и я еду.

В Киеве не так холодно, как в Харькове. Но зиму обещают на днях. Надо все провернуть до зимы.

Останавливаюсь у дома напротив. Я не знаю всех тутошних дел Валеры, нечего мне тачку засвечивать. Захожу во двор и оглядываюсь. Тишина вокруг. Нахожу парадную и поднимаюсь на четвертый этаж, звоню. Говорю через дверь условные слова, и мне открывают. Крепко сбитый мужчина с обветренным лицом и шрамиком над левой бровью — это Валера и есть. Располагаемся на кухне, и Валера коротко и четко, без лишних слов, выдает всю информацию, сообщает, когда приходит партия наркотиков.

— Разведка пока работает хорошо, — говорит Валера. — Про этих моромоев я знаю все. Почти все. Что не знаю — узнаю.

— Отличная работа, — соглашаюсь. — Ты мнё колоссально помог. Если б еще узнать место передачи денег. Узнать сумму. Я с тобой с удовольствием поделюсь. Если удастся отбить, конечно.

Валера отвечает не сразу. И это тоже вызывает доверие.

— Я подумаю, — говорит он наконец. — Рисковая работа. Будет нужна моя бригада?

— Нет, — отвечаю я честно. — Если все делать толпой, то и тебя вычислят. Да и шуму будет много. Спасибо за предложение, но — нет.

— Ладно, — тут же соглашается Валера и диктует мне адреса наркобосса — домашний и офиса.

Я записываю на клочке бумаги. Запомню и уничтожу после.

— Посмотришь на него. Запомнишь машину.

— Посмотрю и запомню.

— Сделаю все возможное, чтобы узнать, где будут бабки. Но по моим данным… Где-то от трехсот до пятисот тысяч баксов.

— Хорошие деньги, — усмехаюсь. — Такие одному не унести. Шутка!

— Н-да, деньги, — проговаривает Валера неопределенно, и я ухожу.

Машина стоит возле офиса. Такой же, как и у меня, «мерс» с трехсотым двигателем, только другого цвета. Я тормознулся за грузовичком напротив и жду, когда интересующая меня морда появится на улице. За «мерсом» шефа стоит такой же «мерс» охраны. Машина черного цвета. Черная, как могила. В ней только водила. Не заметил бы этот водила меня. Нет, он спит, кажется…

Жду долго. От бездействия начинают затекать ноги. Хочется выбраться из тачки и размять их. Этого делать нельзя. Не делаю. Изучаю улицу. Напротив офиса небольшой скверик, в котором мамаши выгуливают карапузов, а бабульки кормят голубей крошками черствых батонов. За сквером в первом этаже пятиэтажки гастроном. Возле него люди с кошелками…

Открывается дверь офиса, и появляются двое, в которых по фигурам, движениям, поворотам головы я узнаю охранников. За ними вываливает мужичина килограммов на сто в дорогом пальто. Он! Точно он! Рожу эту я хорошо выучил по фотографиям! Сразу за рожей появляется женщина в короткой искрящейся шубке… Женщина. Нет, девушка. Женщина или девушка. Какая разница, как называть. Как звать эту женщину или девушку — я знаю. Ее зовут Лика!

Дерьмо! Какое начинается дерьмо!

Хочется закрыть глаза и улететь, не глядя. Но я не улетаю. Я говорю себе: «Море, море». Просто смотрю, как тачки отъезжают от офиса. Разворачиваюсь и еду к Валере.

«Море, море, море, море, море…»

— Нужно будет пофотографировать, — говорю я, а Валера отвечает:

— Нет проблем.

— И еще… Можно ли записать телефонные разговоры этого хренова шефа? И не только телефонные разговоры. Точнее, нетелефонные разговоры, поскольку по телефону он ни о чем таком разговаривать не станет. Он будет с людьми встречаться. Эти б встречи и записать.

Валера кивает понимающе и отвечает честно:

— Аппаратура у нас имеется, но сделать запись будет очень сложно.

— А если постараться?

— Если постараться… Мне нужно три дня. Посмотрим, что получится. Товар приходит через пять дней.

— Еще б прослушать некоторые места… Но главное — запись встречи или встреч. Будет легче заниматься самими людьми.

— Постараюсь.

Появляется первая информация от Валеры. Ему кое-что удалось. Он установил звукозаписывающую аппаратуру по тем адресам, которые я назвал. Его люди работают и по видеозаписи, снимают и на фотоаппарат. Дело у Валеры поставлено с размахом. У спецслужб так не получится! А может, на него и работают бывшие специалисты из этих самых служб. Теперь безработных навалом.

Я забираю кассеты и спускаюсь по лестнице. Прохожу дворами и нахожу свой «мерс», который поставил возле невзрачного деревянного заборчика. Сажусь за руль и ставлю первую кассету в магнитофон. Слушаю, курю, не думаю ни о чем. Слушаю еще одну. И еще.

То, что люди дышат и стонут во время полового акта, мне достаточно хорошо известно. Этот хренов шеф дышит, это… Лика дышит и стонет вместе с ним. Интересно послушать. Но интереснее всего другое… Однажды она заговорила обо мне. Это важно. Важно и омерзительно. Она знала все. Она и поддержала Анвера, когда тот рассказал ей о моем предложении устроить инсценировку на дороге. Анвер обработал меня с помощью Лики и по ее согласию. Они нашли лоха и сделали его. Лохом оказался я. «Не верь! Не бойся! Не проси!» — так гласит старая каторжная мудрость. А я поверил. Я просил. А если поверил и попросил, то, значит, и боялся. Боялся обидеть, потому что любил. Любил, как лох. Не верить! Не верить никому? А как же Николай? Нет, с ним я был на зоне. Это другое. Здесь не продают. А если и здесь продают, то просто жить не стоит. Не стоит жить среди людей. Стоит жить только среди диких…

Моими руками Анвер убирает конкурентов.

«Нет, братец. — Он, Анвер, ублюдок, ведь меня братом называл! Нет, братец, — повторяю я. — Лафа кончилась. Я для тебя весь выложусь. Птица может быть слепой. Но все равно остается дикой. А я не слепой теперь».

Лечу на переговорный пункт и звоню Андрею. Застаю его. Говорю, что если вдруг позвонит Анвер, скажи ему — я в Одессу выехал. Срочное дело подвернулось. Андрей обещает.

— Вика, — говорю я, — позвони, пожалуйста, в Харьков и скажи родителям, что ты сейчас в Одессе. Киевскую родню тоже предупреди. Нас в Киеве нет!

Вика сидит напротив меня в кресле, закинув ногу на ногу. Красивая, черт, но уже не моя.

— Почему так? — спрашивает.

— Жить хочешь? — отвечаю вопросом на вопрос.

— Хочу.

Я знаю, она все сделает правильно.

У Валеры БМВ. Он советует взять его тачку. Я так и делаю. Лечу обратно в Харьков и нахожу Леху на нашей конспиративной даче. Говорю, что времени нет, что в дороге все объясню. Летим на БМВ в Киев. На полях уже снег кое-где. Плевать на зиму!

Нахожу недорогую гостиницу и оставляю Леху там. Дело не в цене, а в конспирации. Привожу Лехе все, что у меня есть на Анвера. Валера еще кассет подкинул. Леха поверить не может. Верит наконец.

— Ну, я не знаю, босс. — Леха расстроен, сидит на гостиничной койке, схватившись руками за голову. — Я б до такого никогда не додумался. Что делать будете?

— Что делать буду? — Я не сдерживаюсь и почти кричу: — Буду херачить всех этих козлов до последнего!

Леха тоже разозлился. Ведь и он столько раз подставлялся за чужие интересы. И он согласен со мной.

— Будем с ними разбираться, босс. Уроды вонючие!

Сегодня наш день, и все к нему серьезно готовятся. Люди Валеры станут вести запись встречи. В конце должны появиться и мы с Лехой. Каждый знает, что должен делать, и остается только ждать вечера.

В зимних сумерках выдвигаемся на передовую. Наша цель — дом в пригороде. Все подходы и подъезды изучены заранее. Сегодня в дом заявится много всякой публики. Хорошо бы, чтоб и Анвер приехал. У меня с собой имелось только два ПМ с глушителями, привезенные из Харькова, но Валера, классный парень, и здесь помог, снабдил израильским автоматом «узи». К нему и глушак есть. Еще у Лехи и у меня по три гранаты. Портативная рация. По ней разведчики сообщат, когда можно начинать операцию.

Сидим в моем «мерсе» и молчим. Все слова сказаны — остается ждать сигнала. Снова говорить о том, какой Анвер ублюдок, — себе вредить. Молча проверяем оружие. Время будто замерло. А говорят, время — это река. Не река, а колодец. Из него можно или напиться, или утонуть…

На улице погода мерзкая. Дует ветер, падает мокрый снег, тут же становясь грязной слякотью. Видимости никакой, но для меня в самый раз. Нас не увидят перед домом, а я и в темноте вижу замечательно…

Рация оживает — вызывают. Отвечаю.

— Можно начинать, — слыша искаженный помехами голос.

Кажется, это Андрон — помощник Валеры.

— Уезжайте из района, — говорю.

— Желаю удачи, — раздается в ответ.

Леха зашевелился рядом.

— Пора, босс? — спрашивает.

— Пора, — отвечаю и врубаю двигатель «мерса».

Подползаем поближе к дому, не включая даже габаритных огней. Еще раз проверяем оружие и выскакиваем в холодный и мокрый вечер. Я первым запрыгиваю на забор, гремит цепь, собака со свирепым рыком набегает. Валю ее двумя выстрелами и спрыгиваю во двор. Рядом со мной приземляется Леха. Оглядываемся. Тачек во дворе навалом. Меняю обойму, убираю пистолет, достаю «узи». Леха повторяет мои движения. Кошусь на него — парень в отличной форме, злой.

В машинах, похоже, никого нет, иначе б уже услышали нас и задергались.

— Вперед, — шепчу.

Мы подбегаем к дому и останавливаемся у дверей. Трогаю ручку — открыто. Вдох-выдох, вдох-выдох, море-море…

— Поехали.

Мы едем. Вламываемся на первый этаж. Я кошу из автомата налево, Леха косит направо. Кладем из «узи» всех, кто попадается на пути. А попадается много. Попадаются и падают. Мозги вдребезги — и кровянка сплошная на обоях. Глушаки гасят звук, но автоматные очереди — не одиночные выстрелы. Времени у нас поэтому нет, ноль времени. Обегаем первый этаж, скользим в кровище, встречаемся возле лестницы.

— Чисто, — шепчет Леха.

— Чисто, — соглашаюсь. Это значит, что ублюдки все в кровавом говнище валяются.

Прыгаем по ступенькам на второй этаж. Охрана там уже зашевелилась. Но им слишком много платят за их херовую работу. Леха заваливает двоих «быков», я вышибаю дверь в зал и начинаю крошить. Я крошу всех, кто пытается вскочить или хватается за оружие. Все пытаются. Крошу всех. Крошу — и вижу Лику, красивую, любимую когда-то, замечательную суку Лику я вижу возле окна. Она сидит в кресле чуть в стороне от стола, на котором в вазах уютно лежат фрукты. Рядом с ней ее шеф, тот, с которым она дышала, и стонала, и посмеивалась надо мной… Я это все вижу, и думаю, и крошу всех остальных вдоль и поперек. Леха делает то же самое. Столько крови в одном месте я еще не видел. Но я не смотрю на кровь. Я смотрю на Лику и на ее шефа. И еще я ищу Анвера, но Анвера здесь нет ни фига.

Уже никто не шевелится, а Леха продолжает расстреливать трупы.

— Хватит! — кричу я, но до Лехи доходит мой приказ не сразу.

Он останавливается и опускает ствол «узи». Мы сегодня не надели масок — так договорились. Пусть видят наши лица.

Шеф и Лика — больше живых нет.

— Держи их, — приказываю бодигарду и выскакиваю из зала, обегаю все закутки второго этажа, слетаю по лестнице вниз, выскакиваю во двор и еще раз осматриваю машины. Никто не прячется, никто не уцелел. Лечу обратно.

Лика бледна как полотно. Она молчит. У нее только веко подергивается. Шеф, гад, крепко держится. Сидит хмурый, отвернувшись от трупов, но, похоже, он мужик бывалый, и его трупами не удивишь.

— Выходите, — говорю «сладкой парочке», и те поднимаются.

Лика выходит в коридор первая, за ней — шеф. Вскидываю «узи» и показываю в сторону кабинета, который, как я успел заметить, находится напротив зала. Возле двери что-то вроде тумбочки.

— Садись, — говорю шефу, и тот садится на тумбочку.

— Побудь с ним, — велю Лехе.

Завожу Лику в комнату. Она садится за стол, а я сажусь напротив. Поперек стола кладу «узи» и достаю из кармана куртки махонький японский диктофон. Девушка уже не так мертвенно-бледна, как вначале. Смотрит на меня — скорее сквозь меня. Губы у нее сжаты, тонкие, словно лезвие.

Нажимаю на клавишу записи и велю:

— Рассказывай с самого начала.

Она сперва молчит. Но вот лезвия губ зашевелились.

— Анвер тогда мне сказал: «А что, если мы русского, который в тебя влюбился, используем. Он хороший воин, и слепой к тому же».

Лика замолкает, я жду. Не выдерживаю и спрашиваю:

— И что ты ответила?

— Я ответила: «Давай попробуем. Только я могу и влюбиться».

— И что?

— Влюбилась… Почти влюбилась… Не хватило времени.

«Она меня хочет использовать во второй раз! Теперь не получится».

— Рассказывай дальше.

Она рассказывает. Сперва пытается изложить свою якобы любовную историю, но я прерываю ее базар и требую рассказывать по существу дела. Она опускает голову и рассказывает все. Вся процедура занимает минут пятнадцать.

Вывожу ее в коридор и приглашаю шефа. Тот поднимается решительно и вступает в кабинет. Сажаю его за стол и достаю магнитофон. Сейчас Лика начнет уламывать Леху, но Лехе я верю, как себе. Кому-то все-таки надо верить.

Шеф, «папик», босс, хозяин — не знаю, как его называть. Говорю просто:

— Ты сейчас все расскажешь, а после посмотрим, что с тобой делать.

Шеф держится хорошо. Я смотрю ему в глаза. В его карие, чуть зеленоватые. Вижу — в них что-то чуть-чуть, но дергается. Ага! И он жить хочет.

— Начинай! — приказываю.

— Вы вляпались в неприятную историю, — проговаривает тот, кто хочет жить.

— Стоп! — обрываю я. — Это вы вляпались пока что!

Все. Мужик готов. Действительно, он вляпался. Ему в грудь смотрит ствол автомата. Он начинает рассказывать и входит во вкус. Он готов рассказать все, чтобы уцелеть. Как я и предполагал, Москва имеет прямое отношение к поставкам наркотиков, но московские осуществляют распределение и работают, как обычно, руками местных заправил. Киев имеет хорошую долю от наркобизнеса, тут даже замешан кое-кто из правительства Украины. Кроме наркотиков продается и оружие. Любое оружие и любому покупателю. «Это, — думаю, — будет интересно узнать Валере». Мужик называет мне имя того, кто курирует крымский рынок наркоты, — это зам. председателя Верховного совета Украины. Мужик называет все его координаты. Вот оно! Вот с чьего чемоданчика началась эта веселая история! Вот почему не было в Симферополе никакого следствия! Вот почему за мной бегали не менты, а гангстеры! А чемоданчик-то давно вернулся от Анвера к хозяину!..

Стараюсь не подать вида, что последняя информация меня тронула, что я даже по-своему заволновался.

— Где деньги? — спрашиваю я, чтобы не думать лишнего.

— Вы курьера завалили, — отвечает «папа»-шеф без запинки. — Он там, в зале. Рядом с ним должен находиться кейс с деньгами.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч долларов. Сумма хорошая. — Видно, что «папа»-шеф понимает — разговор подошел к концу. Щеки и губы его начинают дергаться. Он уже не кажется таким уверенным в себе и бывалым. — После того, что вы от меня узнали… — начинает он.

— Что такое?! — зло спрашиваю я.

— После услышанного, я надеюсь…

— Не надейся, — говорю я и нажимаю на курок «узи».

Короткой очередью разрываю его грудь и голову.

Какая, бля, кровавая грязища.

Выхожу в коридорчик. Лика сидит бледная на тумбочке и смотрит на меня волком. Леха с автоматом напротив нее.

— Босс, она мне деньги предлагала.

— Сколько?

— Пятьсот тысяч баксов.

— Они уже наши.

— Она и себя предлагала, и место в организации.

— Она и так наша, Леха. Трахни ее, если хочешь. Организация их теперь тоже наша. Мы эту сраную организацию вместе трахнем!

Я смотрю ей в глаза. Нет глаз. Только черная пустота страха.

— Я же люблю тебя, — говорит Лика лживые слова. — Ты ведь меня не убьешь?

— Конечно, убью, — говорю я и отворачиваюсь. — Леха, это ты сделаешь, — говорю бодигарду, и тот соглашается:

— Сделаю, босс.

Он делает. «Дук-дук-дук» — глушитель гасит звуки. Теперь вместо ее лжи, ее любви, ее черных боящихся глаз — кровавое месиво.

Лечу в зал — крови там по колено. Сами виноваты — мудаки, а не Буревестники. Вижу кейс. Мертвые пальцы вцепились в ручку. Вырываю и валю прочь. Леха уже внизу. Выбегаем во двор и перелетаем забор. Тачка заводится с пол-оборота. Гоним в город, по дороге выбрасываем оружие, а гранаты оставляем — на память. Гранаты безымянные и еще пригодятся.

Валера ждет нас. Ставлю ему то место на кассете, где бывший «папа»-шеф распинался о торговле оружием.

— Это интересно, — кивает Валера.

Он держится хорошо, но все-таки волнуется. Крутое дело мы провернули — что-то будет дальше?

Отсчитываю деньги.

— Здесь двести пятьдесят тысяч, — сообщаю.

— Что-то много, — шутит Валера нервно.

— В самый раз!

Я забираю все материалы, отснятые разведкой Валеры, и мы отваливаем.

Всю обратную дорогу Вика молчит, только косится на меня тревожно. Я же слежу за дорогой. Мне некогда о ней думать. Леха гонит за мной.

Завожу Вику домой и прошу на возможные вопросы отвечать, как договаривались — я в Одессе по делам, скоро вернусь. Она кивает и уходит. На конспиративной даче мы с Лехой загружаем тайники «мерсов» оружием и выезжаем в Джанкой.

Зима… Плевать на зиму и гололед. Да и нет покуда гололеда. Летим без остановки. Крымские степи, ветер, мертвые поля. Гоним дальше. Перед Джанкоем мы останавливаемся на обочине и достаем оружие из тайников. Проверяем и гоним в городок прямо к дому Анвера. Надо брать его, пока он про бойню в Киеве не узнал. Или узнал уже? Его проблемы!.. Смотрю на Леху. Лицо парня посуровело, заострилось, щеки впали, нос птичий, тонкий, боевой…

Вот и дом, а возле дома БМВ — тачка Анвера. Встречай, братишка! Влетаем во двор и выскакиваем. Охранники — мне их лица знакомы — при виде меня, воскресшего, обалдевают и просто не обращают внимания на автоматы в наших с Лехой руках.

— Парни, все потом! — бросаю охранникам и влетаю в дом.

В этом доме я, кажется, знаю каждый сантиметр. В первой комнате никого. Бегу по коридору. Хрустит в колене мениск, и сердце бьется, словно пойманная птица. Вдох-выдох, вдох-выдох! Влетаем с Лехой в зал. За столом сидит Анвер и несколько парней возле него. Почти все знакомые. Направляю ствол на Анвера, а парням его бросаю:

— Не дергаться.

Они не дергаются, сидят, раскрыв рты. Держим их под прицелами. Я говорю:

— Леха, объясни им.

Леха набирает воздух, чтобы начать изложение, а я, перехватив автомат в левую руку, делаю несколько шагов вперед и надеваю Анверу наручники. Анвер молчит. Не сопротивляется. Есть ум еще, мозги целы пока. Я присаживаюсь на край стола, чтобы всех видеть. Смотрю, что делает Леха. Он классный парень, настоящий бодигард. Перед началом разговора он обыскивает анверовских боевиков и забирает оружие, какое находит. Он пятится к двери и зовет охранников. Просит их позвать всех, кто тут есть. Полная горница собирается. У всех Леха отбирает оружие и рассаживает на диван, на стулья, на пол.

Теперь можно и говорить. Леха и говорит. Гладко и выразительно излагает. Не ожидал от него. Напрактиковался, видно, на рисовом бизнесе. То, что Леха говорит, я не слушаю. Смотрю на Анвера. Вот его лицо. В метре от меня. Крепко сжатые челюсти, желтоватая кожа, короткие волосы с проседью. Я вспоминаю, как он рассказывал о своей семье, называл меня братом, как мы сидели под яблонями в саду и курили… Как это было давно. Как он лгал тогда… Гляжу ему в глаза, надеясь увидеть знакомую и черную бездну страха. Но нет, он не боится, обычные у него глаза. Такими я их и знаю. На что он надеется? Думает, джанкойские парни спасут? Думает откупиться? Ясно, он про Киев не знает ничего. Может, он смерти не боится? Он сжимает зубы все сильнее и сильнее, скулы все более заостряются, лицо становится еще более диким, птичьим…

— Анвер продаст и предаст любого, — доносятся до меня слова Лехи. — Любого подставит ради своих целей! Вы практически ничего не знали о его целях и практически ничего с этого не имели! Из-за Анвера недавно убили Женьку! Он его отдал!

По команде Лехи приносят магнитофон и ставят кассеты. По кругу идут фотографии. Это бывшие друзья Анвера, убитые по его приказанию. Парни, я вижу, не имеют опыта в подобных разборках. Они привыкли считать себя мощной бригадой, спаянной дружбой и преданностью. Тайные операции за спиной — для них откровение. Братва уже все поняла. Сидят поникшие, косятся на Анвера, качают удивленно головами.

Леха говорить закончил, кассета в магнитофоне остановилась. Тишина тяжело повисла в комнате.

— Теперь вы все знаете. Вы сами решите, что делать, — говорю я.

Молчание продолжается. Но и молчание бывает разным. Оно работает, в нем зарождаются последующие действия. Молчание продолжается, но тишина в комнате более не кажется такой гнетущей. Решение принято. С дивана поднимается Коля-«гора» — это с ним я столкнулся в кафе, когда только приехал в Джанкой. Он делает несколько шагов ко мне. Леха беспокоится и чуть приподнимает ствол автомата. Это он зря. Коля-«гора» подходит, замирает, на его лице виноватая улыбка.

— Ты нас прости, — говорит и обнимает за плечи.

У меня даже слеза навернулась. Парни честные. Не придется их крошить из автоматов в кровавое говнище. У них хватает ума не покрывать подонка. Коля-«гора» освобождает меня из своих медвежьих объятий и оборачивается к бригаде.

— Ну что? — спрашивает он.

Никто не произносит и слова, но и без слов понятно. Он подходит к Анверу и поднимает того со стула. Я вглядываюсь ему в лицо, пытаюсь прочесть по глазам хоть что-то, увидеть в них черную пустоту страха хотя бы. Нет, он не боится…

Коля-«гора» делает резкое движение, хрустят шейные позвонки, Анвер падает на пол. Теперь это уже не Анвер, а мертвое мясо. Коля-«гора» поворачивается ко мне всей своей многокилограммовой тушей и спрашивает:

— Что дальше, босс? Какие указания?

Я смотрю на Анвера. Зачем мне на него смотреть?! Не смотрю больше. Да и не Анвер это теперь — покойник.

Ноги подкашиваются, и я опускаюсь на стул. Лютой усталостью вдруг наливается каждая клеточка тела, и нет сил и желаний распоряжаться.

Киваю на Леху и говорю с трудом:

— Вот ваш новый шеф. Леха в курсе всех дел, и вы его знаете лучше меня. Все вопросы решайте с ним. А мне отдохнуть надо.

Выхожу из дома и сажусь в тачку. Глаза закрываются, и не хочется никуда ехать. Несколько парней суетятся вокруг, говорят, куда я могу ехать.

— О’кей, — соглашаюсь и завожу двигатель.

Парни запрыгивают в другую тачку и едут впереди, показывают дорогу. Мы останавливаемся возле знакомого мне дома. Тут, собственно говоря, все и началось. Захожу в дом и стараюсь ничего не вспоминать. Парни обещают охранять, и я не отказываюсь. Соглашаться или отказываться — на это нет сил. Добредаю до кровати и падаю в нее, чтобы спать.

В Киеве мы выбрали не всех. Тот же Анвер! Есть еще клиент и в Симферополе. Выезжаю утром туда один. Леха мне не нужен, да и не хочу я его ввязывать в новую историю. Он, если б узнал, что я еду, ввязался б. Это точно.

Зима в Крыму — это пока что только сильный холодный ветер. Дождя, снега, слякоти — нет. На том и спасибо. В машине тепло, и по радио поют песни. Хорошая это работа — песни петь. У каждого своя песня…

Симферополь я теперь знаю прилично и поэтому нужную улицу нахожу без проблем. Улочка узкая, местами из-под асфальта пробивается еще дореволюционный булыжник. Миную нужный мне дом и паркуюсь. Возвращаюсь обратно пешком, ищу место, где можно будет укрыться. Напротив «моего» дома ничейный гнилой заборчик. Делаю вид, что захожу за него по малой нужде, осматриваюсь. Стою некоторое время с расстегнутой ширинкой, — сгодится, как укрытие. Мне же не жить здесь! Выхожу из-за заборчика на улицу и осматриваю подходы к дому и забор-ограждение. Невысокий, кирпичный, есть куда ногу поставить… Странные люди! Главное ведь не деньги поиметь, а жизнь не отдать за эти деньги! Учить их еще и учить!..

Возвращаюсь к «мерсу», разворачиваюсь и подъезжаю к дому поближе, так, чтобы были видны все возможные подходы и подъезды. Снова выхожу из машины и теперь уже разглядываю тачку — бросается ли она в глаза. Нет, не бросается, но все-таки заметна. Хотя и день, но людей на улочке почти нет. Так, случайный прохожий пробегает, гонимый декабрьским ветром. Я ловлю себя на мысли — нормально, мол, парень, все пройдет, как всегда проходило… Так мудаками, то есть трупами, и становятся. Нет уж, парень, померзнешь, посидишь за заборчиком!..

Теперь только ждать вечера. Катаюсь по городу, и скоро завязываю с катаниями. Не так уж много «мерсов» в Симферополе, чтобы светиться на всех углах. Паркуюсь за чахлым сквериком и выхожу на улицу, ищу место, где бы пообедать. Вижу вывеску. Несколько ступенек вниз. Захожу и сажусь за стол с чистой скатертью. Капитализм! Клиент всегда прав! Только не мои — те всегда виноваты, потому что мудаки, покойники… Оглядываюсь. Ловлю себя на мысли, что кафе, в которое я зашел, очень похоже на то, в котором Лика… Нет, я не должен вспоминать и даже помнить… Не должен.

Подходит официантка и протягивает меню. Советует заказать это или то. Не понимаю ее. Заказываю. Ем. Ухожу. Хожу кругами сквозь ветер и замерзаю. Возвращаюсь к «мерсу». Еду в кинотеатр, который где-то тут должен быть неподалеку. Покупаю билет и смотрю мягкую эротику.

Наконец вечер. Темно и холодно. Еду к объекту и останавливаюсь загодя. Ковыряюсь в тайнике. На улице пусто. Забираю оружие и запрыгиваю в салон погреться. Проверяю автомат и прячу его под куртку. Еще со мной две гранаты и пистолет. Прячу добро под куртку и иду к дому. Там свет горит, но машины хозяина не видно еще. Придется ждать на холоде. Скрываюсь за заборчиком напротив и жду, мерзну, снимаю тонкие перчатки и дышу на пальцы. Пальцы сейчас главное. Как у пианиста! Натягиваю перчатки и сгибаю-разгибаю, сгибаю-разгибаю пальцы. Мало помогает.

В конце улицы загораются фары автомобилей. Целая кавалькада катит по улице и тормозит возле ворот дома напротив моего заборчика. Машина хозяина, охраны, еще пара машин с друзьями небось и подругами. «Пора, парень, пора», говорю себе и выскакиваю из-за заборчика.

Машины уже во дворе, и народ из них выходит. Ворота закрываются медленно, но щелочка еще остается. С автоматом наперевес проскальзываю в щелочку и длинной очередью выкашиваю всех, кто уже вылез из тачек. Меняю обойму. От машины ко мне несется худощавый юноша. У него дурацкая шляпа на голове. Шляпа падает, катится в сторону.

— Что вы делаете?! — доносится до меня его глупый вопрос.

— Вот что я делаю. — Нажимаю на курок и одиночным стреляю юноше в бедро.

Юноша ведь. Сопляк, дурак, но — не мудак, не заслужил смерти…

Кому повезло, тот ползает еще, остальные лежат, как бревна. Несколько человек юркнуло за машины. Сейчас отвечать станут. На диспозицию уходит секунды две. Ищу глазами клиента. В окне мелькнула тень. Стреляю по окну, и стекло лопается с веселым звоном. Клиент! Вот клиент. Стоит посреди двора. Виден отлично. Машет наганом, будто комиссар на фронте. «За Родину, за Сталина!» Но никто из его друзей, партнеров, корешей, охраны, как их там еще называть, в атаку не поднимается. Живые залегли за тачками. Нажимаю на курок и длинной очередью разрываю клиента в клочья. Обслуживаю его качественно. Капитализм, бля! Клиент всегда прав…

Достаю гранату и срываю чеку, бросаю за машины и падаю на землю. Тело мое, кажется, подпрыгивает от взрыва. Достаю вторую, лечу к воротам, которые так и стоят приоткрытые, срываю чеку, с пол-оборота бросаю, стараясь попасть поближе к крыльцу. В доме есть еще живая публика. Прыгаю в щель ворот, падаю на асфальт, краем глаза вижу, как распахивается парадная дверь и на крыльцо вываливает целая кодла со стволами наперевес. Вся эта картина тут же взлетает на воздух к матерям!..

Лечу по улице и выбрасываю оружие. Тачка моя — вот она. Через полчаса я уже на трассе. Джанкой не за горами.

29

Андрей сперва бледнеет, потом зеленеет, затем кровь бросается ему в лицо, и он становится ярко-бордовым. Это он так реагирует на мой рассказ. А рассказал я ему и еще нескольким его парням, наиболее близким, всю историю с начала до конца. Про Киев и Джанкой, про все.

— Да не волнуйся ты так, — успокаиваю я Андрея, и он на удивление быстро успокаивается.

— А и правильно! — соглашается наконец. — Если так дела обстоят… Лучше Леха. И вы, босс, конечно! Лучше, чем Анвер. Он и делать-то ничего не делал, только деньги забирал.

Парни Андрея сперва только переглядывались, но после слов Андрея тоже закивали согласно.

— Вот и отлично, — улыбаюсь я. — Работайте, а мне надо отдохнуть и привести себя в порядок.

Я выхожу из офиса и сажусь в «мерс». Еду на Сумскую, поднимаюсь в квартиру и залегаю в ванну. Шампунь взбивается в белую шапку пены. Вдыхаю его вкусный запах и намыливаю голову.

Пью кофе и жду, когда подсохнут волосы. Еду искать Свету. В общаге ее нет — еду в техникум. Занятия только что кончились, и все разошлись. Возвращаюсь в общагу и останавливаюсь напротив дверей. Из автобуса выходят девушки и, весело переговариваясь, идут к общаге. Вижу Свету среди них. Она поднимает голову и замечает машину. Лицо ее расцветает — и я улыбаюсь. Она кивает девчонкам и бежит ко мне. Девчонки смотрят ей вслед и завидуют.

Она запрыгивает в машину, и я говорю:

— Здравствуй, девушка.

— Здравствуй. Куда ты исчез?

— Так получилось.

Она красивая. Русая прядь выбилась из-под шапочки. Она красивее всех.

— У меня экзамен завтра.

— Плевать на экзамен.

— Плевать.

Мы катаемся по зимнему городу. Я паркуюсь в центре. Болтаемся по магазинам и покупаем все подряд — цветы, одежду, еду. Сидим в ресторане. Едем на Сумскую и делаем то, что нам хочется.

Она бродит по квартире в моем халате и улыбается. Я тоже улыбаюсь.

— Можешь жить у меня, если хочешь, — неожиданно срывается с языка.

Света останавливается посреди комнаты.

— Правда? — спрашивает. — Ты не пошутил?

— Так не шутят! — смеюсь.

— Здорово! — Она счастлива. — А куда мне положить учебники?

— Да вот — письменный стол! — смеюсь я. — Я им не пользуюсь. Учись на здоровье.

Пара учебников у нее с собой имеется. И еще — несколько тетрадей. Она достает их из сумки и кладет стопочкой на угол стола. Из халата выглядывают шея и плечи. Это так трогательно. Я зову ее. Она оборачивается, встает и подходит. Она ложится рядом, и я обнимаю ее.

Утром Света хочет уйти в техникум, но я не пускаю ее. Показываю, где лежат деньги, говорю:

— Хватит себя мучить. Сегодня у тебя выходной. Если тебе так нужен этот чертов диплом, то давай я его тебе куплю, чтобы не мучиться.

— Разве так можно? — удивляется девушка, а я удивляюсь ее наивности:

— Еще и не так можно.

— А ты, вообще, чем занимаешься? Ты объяснял, но я как-то не поняла.

— О-о! Я, Света, в каком-то смысле на дипломатической работе. Занимаюсь русско-украинскими отношениями. Это в определенном смысле новая работа.

— Интересная, наверное, у тебя жизнь! — завидует Света, а я честно отвечаю:

— Работа нервная. Иногда очень устаешь. И ошибок делать нельзя.

— Ух ты! — качает головой Света. — Дипломат! Завидно.

— Завидовать нечему.

— Хорошо, в техникум я не пойду, но мне все равно надо позаниматься.

Она склоняется над учебниками, а я иду на кухню. Завариваю кофе и долго сижу над чашкой. Все закончилось успешно, но внутри напряжение не спадает. Слишком долго я был, как оголенный нерв. Надо отвлечься, отдохнуть, проводить все время со Светой. Хватит этих бесконечных поездок. Выкинуть из головы бомбы и глушаки, обоймы и автоматы. И не вспоминать, просто не помнить этих бесконечных покойников. Покойник — это от слова «покой»…

Набираю номер и зову Андрея. Спрашиваю у него про «Жигули», которые покупали по моей просьбе. Андрей говорит, что пришлет парня с машиной, если надо.

— Надо, — отвечаю.

Скоро машина стоит под окнами, я отбираю у Светы учебники, и мы спускаемся на улицу. Едем за город на объездную дорогу, и я предлагаю Свете попробовать поводить машину. Она тут же загорается, перебирается на водительское сиденье. У нее получается неплохо. Оказывается, у ее отца в Днепропетровске есть старенький «Москвич» и ей уже приходилось сидеть за рулем.

— Папа только возле гаражей разрешал ездить, — сообщает Света.

— Тогда вези меня в город.

— Правда? Можно?

Мы едем обратно. Света ведет машину, со всей силы сцепившись в руль, а когда я начинаю советовать, отвечает:

— Подожди. Не мешай.

Я не мешаю, но все-таки прошу остановиться. Она уступает неохотно. Доезжаем до центра. Вижу вывеску на стене. «Фото». Останавливаюсь. Выходим. Спускаемся в полуподвальчик фотоателье, и старый еврей с умными глазами снимает Светлану. Аппарат у него какой-то старый, лет сто аппарату. Фотографии будут готовы завтра.

На следующий день забираю фотки и звоню Андрею. Он приезжает и забирает фотографии и записывает данные Светы.

— Смотайся к «папе», — прошу, — пусть сделает права по-срочному.

— Ноу проблем, — кивает Андрей.

— Что? — Я не понимаю сразу.

— Так «папа» скажет, — переводит Андрей и уходит. Так я отдыхаю, а на душе неспокойно. Не умею я еще отдыхать.

Вечером звонит Николай из Ростова.

— Привет, Коля! Как дела?

— Да вот выбрался из подполья. Дела налаживаются. Тут твоя помощь понадобилась. Если можно, конечно.

— Ясно. Насколько срочно?

— Как тебе сказать… Желательно сейчас.

— Даже так! Хорошо, выезжаю.

Света приготовила ужин, и мы едим вместе. После я ошарашиваю ее сообщением об отъезде.

— Дипломатическая, так сказать, работа. Ты же сама говорила.

— Прямо так и едешь?

— Прямо, Светик! Вернусь через несколько дней. Я тебе ключи от квартиры оставлю, а ты сделай дубликаты. О’кей?

Я достаю из кухонного шкафчика газовый пистолет и объясняю девушке, как с ним обращаться.

— А это еще зачем? — спрашивает Света.

— На всякий случай, — смеюсь и ухожу.

Сколько километров я уже накрутил по дорогам за последние месяцы! И вот я опять в пути. Казалось, что дело сделано, история симферопольского кейса с наркотой закончилась кровавым, но хеппи-эндом, можно пожить немного на одном месте, понаслаждаться тем, как любимая женщина вьет гнездо, как она трогательно раскладывает свои вещи по полкам, как гладит тебе брюки и моет посуду. Домашняя и ровная житуха-быту ха. Но я все-таки дикая птица с сильными крыльями. Сильными — потому что постоянно летишь куда-то, работаешь. Домашней птице — гусю, индюку, петуху — тоже бывает неплохо, тепло и сытно. Но домашней птице рано или поздно отрубают башку и варят из нее суп…

Вот я и лечу снова по ночной дороге в сторону России. У меня теперь есть авторитет в делах определенного свойства, ко мне так и станут обращаться, поскольку дикая птица — это всегда боевая, а боевая — это та, которая всегда в бою.

Но не один же я такой дикий! Повезет, интересно, мне или нет в настоящем диком бою?

Можно, конечно, гнать «мерс» и не думать. Говорить «море, море» и лететь в Россию. Но я позволяю себе такую роскошь. Не такая уж это и роскошь…

Встречных машин почти нет. Лишь изредка из снежно-черной ночи начинает вырастать темный силуэт грузовой машины и проносится мимо. Рис, шмотки, противопехотные мины… Везут туда-сюда. Какие-то дикие мочат домашних…

Глухая и мертвая ночь вокруг. Въезжаю в Ростов и ищу телефонный автомат. Все автоматы сломаны. Мы договорились, что по приезде я позвоню Николаю с улицы и он будет меня ждать — скажет, куда гнать дальше. Пришлось перепробовать с десяток автоматов, пока нашел неизувеченный. Николай поднимает трубку со второго гудка и бодро приветствует, говорит адрес и объясняет, как доехать.

Кружу по улицам. Снег уже собирается в небольшие сугробики. На улицах ни людей, ни машин, ни ментов. Благодать!

Паркуюсь во дворе и выхожу из машины. Оглядываюсь и замечаю тень возле парадной. Но это оказывается охранник Николая. Он специально спустился и поджидает меня. Мы поднимаемся на седьмой этаж в лифте. На стенке возле кнопок чья-то рука начертала «Цой». Я сперва вспоминаю одного питерского каратэку с такой же фамилией. Его этой весной застрелили. Но догадываюсь, что автор надписи имел в виду певца Цоя. Откуда им в Ростове знать про нашего каратэку?

Николай стоит в дверях. На нем толстый халат в разноцветную полоску. Он такой же большой, спокойный, вызывающий доверие.

— Здравствуй, Коля, — говорю и протягиваю руку.

— Здравствуй, босс.

Чувствую его мощную ладонь. Есть между нами незримая связь, ее и комментировать не надо. Были мы за одной, бля, колючей проволокой. Это — навсегда…

— Пойдем на кухню, — предлагает Николай, и я соглашаюсь:

— Отлично! Кухня. Я бы от чая не отказался.

Мы пьем чай, я закуриваю сигарету и готовлюсь слушать.

— Такая получается канитель, — начинает Николай, хмурится, кусает губы, начинает объяснять: — Такая получается канитель! Пока я покойника изображал, один деятель часть моих районов подобрал. Нормального разговора с ним не получилось. «Ты, — говорит, — умер-воскрес. Это твои проблемы. А мы теперь живем по-новому». Я пока с ментами разобрался, пока по своим делам был занят… Одним словом, не договорились. Этот, хрен упорный, теперь солидно выглядит.

— Я тебя понял. Мне нужна по этому человечку вся информация.

— Информация есть. Все адреса, все офисы. Места, где бывает и когда. Есть фотографии.

— Замечательно. Только я… Безоружный.

— Этого добра хватает!

— «Стечкин» с глушаком. И запас обойм к нему.

— Будет «стечкин».

— И еще — машина.

— Нет проблем.

— Светиться на «мерсе» не стоит.

— «Восьмерка» подойдет?

— Хорошая машина. В глаза не бросается.

Больше вопросов нет. Николай показывает мне комнату, где я могу поспать. Квартира у него большая, и места навалом.

Ростов — город исторический. Но я сюда прилетел не по церквам и музеям ходить. Поэтому я целый день на колесах — изучаю места возможного появления нового клиента. Вчера Света выбрала мне в магазине зимнюю кожаную куртку на меховой подкладке. В ней тепло и удобно. Клиент имеет несколько офисов в центре города, и я, как положено, исследую все возможные подходы, места, где лучше оставлять «восьмерку», которую мне дал Николай.

Снега за ночь намело прилично, но дворники и не чешутся. Пробираюсь дворами, приходится перепрыгивать через сугробы.

Захожу в простую рабочую столовую и беру себе тарелку горячего борща — самое то после зимних прогулок. Сижу за столом в углу и делаю выводы. В центре этого клиента хренова не взять. То есть можно его, конечно, замочить, но уйти просто так не удастся. И охраны у него достаточно, и места неудобные. Николай говорит — если мудака убрать, то остальных он подомнет. Я его уберу… Уберу я его возле загородного дома. По крайней мере, постараюсь. Опять же — зима, снегом заметены обочины и съезды с дороги. В лесочке тачку не оставить. Утром я уже к загородному дому подъезжал и в общих чертах разобрался. Там лучше всего.

Темнеет быстро. Еду в темноте через город, не спешу. Когда еще этот черт появится! Я изучил его фотографию — с нее на меня смотрел молодой человек с копной светлых волос, с тонкой шеей, с веселыми глазами. Он, говорил Николай, побывал в Афгане и теперь парень нервный и без тормозов. Сегодня я видел его несколько раз — вовсе он не похож на фотки. Потяжелел, худобы как не бывало. Что ж, нервные в наше время долго не живут…

Машин на улицах достаточно, и все едут не спеша, стараются привыкнуть к зимней езде. Да и я не спешу. Выезжаю за город и чуть было не пропускаю нужный поворот. Вечером перекресток выглядит совсем по-другому. Еду дальше по шоссе, окруженному елками. Откуда здесь, на юге, елки? А может, и не елки, а какие-нибудь лиственницы?.. Мне не нравятся мои вялые мысли. Начинаю не думать. Сразу привычно дикое начинает копиться внутри. К тому моменту, как я останавливаюсь, не доезжая до нужного мне объекта, во мне — только импульсы. И еще «стечкин» с двадцатью патронами. Пистолет лежит на соседнем сиденье — только руку протянуть.

Сижу и жду клиента. В зеркало заднего вида хорошо видно начало проселка. Иногда на шоссе мелькают фары проносящихся машин. Проселок довольно узкий, и моя машина тоже бросается в глаза. Завожу двигатель и проезжаю чуть дальше, за дом клиента. Но теперь мне не видно шоссе, и я могу пропустить момент, когда афганец появится. Сижу и соображаю. Салон быстро остывает, и становится холодно.

Забираю «стечкина» и выхожу, предварительно прогрев двигатель. Легкой трусцой пробегаю по дороге в сторону шоссе. Делаю несколько шагов с дороги и проваливаюсь в снег. Еще не успела зима намести по пояс — и на том спасибо. Облокачиваюсь на ствол дерева и приготавливаюсь ждать столько, сколько будет нужно. Стою в темноте, сгибаю-разгибаю пальцы. Пальцы мерзнут, но и это привычно. Ничего нового ни в чем. «Море, море» — и вот оно, море, вокруг. Теплая синяя гладь до горизонта, которого уже касается малиновый диск солнца. И лишь тень от птичьих крыльев на серебряной синеве.

На шоссе загораются фары, видно, как машина притормаживает и начинает сворачивать на проселок. От меня до дороги шага три всего, и напротив того места, где я встал, — колдобина. Тачка притормозит. Тачка — БМВ.

Фары поджигают снег, и тени от деревьев начинают двигаться, словно живые. Машина приближается, и я сжимаю пистолет двумя руками, поднимаю к плечу. Остается с десяток метров, когда я узнаю марку — БМВ! БМВ мне и нужен…

Тачка притормаживает на колдобине. Делаю шаг в сторону, вытягиваю руки и нажимаю на курок столько раз, сколько в обойме патронов. В ней на четыре БМВ хватит…

Машина словно поскальзывается, утыкается сперва в сугробчик, а после сползает передними колесами в канаву. Двигатель работает покуда, потому что живой. Меняю обойму и прыгаю к тачке, дергаю на себя заднюю дверцу и смотрю. Я и в темноте вижу отлично. Народ лежит вповалку, а кровянки почти нет. Из черных дырочек на головах черные струйки убегают под зимние воротники. Вот и афганец мой. Отвалился назад, будто пьяный. Это тебе, парень, не Афган. Там и по рожам можно было разобрать — ху из ху! А тут только свои вокруг… Вытягиваю руки и делаю контрольный выстрел в голову афганцу.

Лечу вперед по дороге, выбрасываю в лес «стечкина». Запрыгиваю в «восьмерку» и завожу двигатель. Тот не: успел остыть и заводится сразу. Еду вперед по проселку, сворачиваю, гоню, стараясь не угодить в кювет, делаю круг и выезжаю на шоссе. Город Ростов не за горами.

Николай благодарит, жмет руку. Чувствую, как вспотела от волнения его ладонь.

— Что б такого тебе сделать? Если б ты знал, как этот хрен меня достал. Настырный и злой парень был.

— Пару «стечкиных» я б у тебя позаимствовал. Серьезная машина.

— Что пару! Я тебе целый ящик к Новому году подарю!

— Подари. Не откажусь.

Николай обещает приехать в Харьков через пару дней.

— Я и Валеру из Киева приглашу, — говорит он.

— Отлично, — соглашаюсь я. — С моей стороны будет Леха из Джанкоя. Парень теперь всеми делами заправляет.

— О’кей, босс, — усмехается Николай. — Организуем русско-украинское совместное предприятие.

«Надежный он парень, классный, — думаю на обратном пути в Харьков. — Все у нас получится».

30

Посреди Харькова на площади поставили высоченную елку, и теперь на ней целые сутки горят разноцветные огни. При виде этой елки я вспоминаю давние годы, детство, когда мы с мамой перед Новым годом пошли в зоопарк. Это я уговорил ее. Мама мне долго объясняла, что зимой в зоопарке не так интересно, как летом, поскольку зверям холодно и их не держат на улице. Но я настоял. Мы бродили по заснеженным дорожкам зоопарка, и я все спрашивал: «Мама, а где же тигры, где обезьяны?» — «В Африке, сынок, — отвечала мама. — На зиму их отпускают в Африку». Но многие птицы оставались на прежнем месте. Наши русские скворцы и синички выпрыгивали из небольших клеточек и весело скакали, клевали зерно. Тут же, на воле, возле клеток вертелись воробышки, отнимали крошки у медлительных голубей. Возле Планетария также горела елка, а в предвечерней дымке золотился шпиль Петропавловки. Мама скоро устала, но я не хотел уходить. Я успокоился лишь тогда, когда мы остановились возле огромной клетки, внутри которой скрывалась настоящая скала. На сером камне я сперва не увидел никого. Но вот на вершине, кажется, ожил камень. Медленно и страшно расправились крылья, и показалась голова на жилистой шее. Клюв загибался, словно кинжал из индийских сказок, а желто-огненные глаза внимательно смотрели на меня…

Все приготовления к Новому году Света взяла на себя. Она позвонила в какой-то ресторан, и те взялись сервировать стол в нашем загородном доме. Теперь мы его не использовали больше как конспиративную хату. На Сумской тоже места достаточно, но Новый год надо встречать с видом на снег.

Я вообще ничего не касался, но когда увидел накрытый стол, не мог не удивиться вкусу Светы.

— Из тебя бы дизайнер получился классный! — сказал я. — А ты в техникум пошла.

— Это не я вовсе, — застеснялась девушка. — Я только помогала.

Я еду в город и встречаю Николая. Он приехал вместе с Валерой, который из Киева сперва заехал к нему в Ростов.

Постепенно все собрались. Леха еще накануне прибыл. С ним Инна-русалка. С Андреем тоже милая девушка. Все приоделись, все выглядят «на миллион долларов», как говорят американцы.

Мы садимся за стол и говорим тосты. Поздравляем друг друга с наступающим Новым годом и прощаемся со старым. Я даже сделал себе поблажку — выпил несколько глотков шампанского. В углу комнаты работает телек. Еще не решили, какого президента нам слушать перед курантами — русского? украинского?

В соседней комнате Леха затеял танцы. Танцует со всеми девушками подряд. А я не умею. Когда-то в школе, помню, танцевал, кажется танец конькобежцев. Почему конькобежцев? Что за танец? Не помню, забыл.

Когда девушки решают убрать со столов лишнее, оставить только шампанское, кофе и фрукты, мы мужской компанией удаляемся в танцевальную комнату поговорить по душам.

— Ну что, — говорит Николай, — давайте прикинем, как будем жить в следующем году.

Мы сидим на диване и в креслах, курим.

— Я принципиально против наркоты, — начинаю первым. — Это деньги. Я не спорю! Но у меня к этому бизнесу сердце не лежит. Какие есть мнения?

Народ пока отмалчивается.

— Надо организовать Лехино хозяйство, — продолжаю. — Создать мощную бригаду, натаскать парней для крутых разборок, если понадобится.

— Подброшу пару-тройку инструкторов спецназа, — произносит Валера.

Валера, я знаю, не обманет.

— Хороший бизнес сейчас по угону машин, — предлагает Андрей. — По угону машин в Германии. Что-то уже отработано с налогами. Есть связи на таможне и в ГАИ.

— Но необходимо и солидное дело, — вмешивается Николай. — Ворованные тачки — это так, семечки. Скажи, Валера, — обращается он к нашему киевскому другу.

Валера кивает, гладит рукой подбородок, начинает:

— Предлагаю войти со мной в долю и заняться оружием. Перспективный бизнес.

— В принципе интересно, — соглашаюсь я.

— У меня есть свои интересы в Карелии. Там полно воинских складов. Местные вояки их разворовывают потихоньку. Мы с Николаем уже кое-что делали там.

Вспоминаю, как Николай предлагал мне ящик «стечкиных», и сразу верю.

— А что делать с теми, кто по наркоте здесь работает? У них бригады будь здоров. Они после киевской стрельбы быстро восстановятся. Что с ними делать станем? — предлагаю я тему для размышлений.

— Можно с ними добазариться, — говорит Леха.

— А как? — спрашивает Валера.

— Вот именно, — поддерживаю я. — Это же московские каналы! Узбекистан. С ними, пожалуй, добазаришься.

— Если их мягко бросить в сторону, — кивает Николай, — то будет война. Тут или уступать позиции, или… или мочить всех.

— Мочить! — говорю я. — Пока будем мяться, нас самих всех перестреляют.

Все высказываются по кругу, и все согласны: война дело рисковое и дорогостоящее, но если не очистить территорию, то нам самим не жить. На ключевые фигуры в Москве и Узбекистане у меня информация есть. Если их убрать, то новые хозяева, конечно, появятся, но во всех делах сразу не разберутся. А мы за это время станем намного сильнее.

— Кому-то все же придется наркотой заняться, чтобы иметь информацию, — подвожу я итог разговора.

— А кому? — спрашивает Леха.

— Давайте решим этот вопрос после Нового года, — смеюсь я. — Не будем портить праздник.

Возвращаемся к столу, с которого девушки уже убрали грязную посуду. Много фаз с фруктами. Торт нарезанный в коробочке. Шуршит фольга на открываемых бутылках, а в углу мигает огнями елочка. Все поднимают фужеры и чокаются. Я тоже делаю несколько глотков шампанского. Голова приятно кружится. Света подсаживается ко мне и кладет голову на плечо. Леха басит, что-то рассказывая про рис.

— Я, кажется, беременна, — шепчет мне в ухо Света.

— Вот и хорошо, — отвечаю ей.

Думать не хочется, потому что и без мыслей тепло и уютно. Николай что-то выкрикивает, и девушки галдят.

— Да телевизор-то переключите! — кричит Андрей.

Валера переключает. На нас надвигается башня Кремля с циферблатом. Этот год улетает в никуда. Неожиданный для меня год. Куранты бьют, и Света протягивает мне фужер.

— Люблю тебя, — говорит, и мы целуемся.

Раздается выстрел, но я не реагирую никак. Это Леха с хлопушками прыгает по комнате. Елочка горит в углу… «В лесу родилась елочка». Мы собирались покататься по поселку и популять из ракетниц. Одеваемся и выходим гурьбой на крыльцо.

— Морозец-то, а! — крякает Николай.

Два фужера шампанского для меня — это крутая доза.

— Андрей, — прошу я, — заведи мою тачку. Поедем на «мерсе». Только я не сяду за руль.

— Конечно, босс! — кричит Андрей, забирает ключи и бежит к «мерсу».

Планируя катание, мы тачки во двор не загоняли. Да и непросто загнать их — снег падает с неба и складывается все в новые и новые сугробы и сугробчики.

Андрей уже садится за руль, когда я выхожу из калитки первым. За мной по протоптанной тропинке идет Света, а за ней все остальные.

— Шампанское, босс! Я взял шампанское! — кричит за спиной Леха.

— Спасибо, Леха, — шепчу. — Ты теперь и сам босс.

Я уже огибаю капот, когда Андрей, я вижу, начинает возиться с зажиганием. А после — уже не вижу, только понимаю, и понимаю не на уровне слов — на слова не хватает времени, — даже не знаю как… Сперва просто желтое и без звука. Затем тоже желтое, встающее на дыбы вместе с обломками железа и стекла. После — звук лопающегося мира. Одно только слово в мозгу и появилось — взрыв. Взрыв разворачивается красно-желтым светом, а затем роняет черную пустоту без секунд…

Эпилог

На полке, что прибита к стене прямо над моей кроватью, стоит чучело птицы. Этот парень, его Алексеем зовут, принес на днях и сказал:

— Вы, босс, я знаю, любите птиц.

Откуда он знает? Я не то чтобы люблю птиц… Нет, мне кажется, что я понимаю правильность их совершенства. И еще мне думается — человек похож, близок птицам, дальний их родственник. Просто птичье с годами уходит, мы не летаем более в снах, как в детстве. Ведь каждый в детстве летает. Именно летает, а не ползает, словно змей. Икар опять же полетел и разбился в лепешку. Летчики и космонавты стали героями, а вот рудокопов героями не считают…

И откуда только парень, Леха, это чучело взял? Настоящий филиппинский орел. Эту птицу называют также Питекофага Джеффера — обезьяноед Джеффера. Величиной орел с беркута, с очень высоким, но узким черным клювом, желтоватыми лапами, бурый сверху и кремового цвета внизу; темно-пестрая голова имеет хохол из удлиненных перьев. По рассказам филиппинцев, эта птица питается макаками и другими обезьянами. Еще орла называют «гарпия-обезьяноед». За нелюбовь к макакам орла уничтожали люди, но уничтожить не удалось. Но если говорить правильно, то кроме макак основная добыча их — шерстокрылы, древесные млекопитающие, способные к планирующему полету. Убивает Питекофаг Джеффера также летучих мышей, пальмовых белок, некоторых пресмыкающихся. Каждый год в начале декабря брачные пары орлов откладывают единственное яйцо и высиживают его…

Чучело стоит на полке и смотрит на меня. Целыми днями я тренирую мышцы на травмированной ноге. Стою возле окна, держусь за батарею и приседаю, поднимаюсь, приседаю, поднимаюсь, пока мышцы не начинает сводить судорога.

Все, какие можно, книжки про Пушкина и дуэли я прочитал. Было очень интересно, словно попал в неведомый мир. Вроде бы такие же руки-ноги, такие же мозги и кости… Но какую же канитель они развели с этой стрельбой! Обезьяноед Джеффера поступает правильнее во сто крат. Он видит макаку и разбивает ей мозги вдребезги без лишних разговоров!

Отчего-то мне нравится лежать часами на кровати и смотреть в глаза чучелу. И я знаю — глаза не настоящие, это пуговицы вставлены вместо глаз! Смотрю и смотрю все равно. И чем больше лежу так, тем более понимаю, ощущаю — во мне что-то, робко пока, начинает шевелиться, расправлять перышки. Шевелится, двигается — значит, живет. Значит, живой я, не умер. Просто забыл, говорит врач, многое. Забыл — вспомню. Не вспомню — тоже не беда. Если не вспоминается, то, видимо, нечего вспоминать…

Так пойдет дело, то и трава, листочки зазеленеют на днях. Солнце шпарит в окна с утра. Становится жарко. Я открываю форточку и стою под ней, жмурюсь, вдыхаю весенний сладкий воздух.

Ближе к вечеру прибегает парень, тот, которого Алексеем зовут.

— Сегодня, босс, мы переезжаем, — говорит он.

Я вижу, как он дергается, вижу темные круги под его глазами.

— Ты не дергайся, — отвечаю и улыбаюсь. — Никогда не дергайся, как летучая мышь.

Но парень не слышит меня. Он накручивает диск телефонного аппарата, отдает в трубку отрывистые приказания. Смысл их мне непонятен.

С летучей мышью я, конечно, перебрал — парень похож на крупную, добрую, но боевую птицу. Пожалуй, на тайфунника Сальвина, ахилларис. Эта птица роет норы для гнезд среди корней деревьев на низменной равнине и в нижней части прибрежных склонов. Сокращают их популяцию крысы и прочие мелкие хищники…

— Я через час вернусь, а вы собирайтесь, босс, — говорит парень и убегает.

Что мне собирать? Надеваю брюки и затягиваю ремень. Свитер, ботинки… Что еще? Снимаю птичье чучело с полки. Сажусь с чучелом на стул и начинаю ждать.

Часы тикают на стене, и минутная стрелка медленно движется. Тишина такая, что слышно, как течет время. Но час не успел истечь. Затопали каблуки по лестнице, и по их долгому поднимающемуся грохоту я узнаю Алексея. Зачем он так нервно бежит? Тайфунник должен истреблять крыс, а не бегать от них.

Щелкает замок, и в открывшейся двери я вижу Леху — красно-черный клюв приоткрыт, а перышки на белой груди топорщатся.

— Уходим, босс! Прямо сейчас уходим! Вы готовы?

— Я готов, — отвечаю и поднимаюсь со стула.

Леха убегает на кухню. Доносится стук ящиков. Леха выпрыгивает в прихожую, и в его руке я вижу пистолет. Несколько полных обойм он рассовывает по карманам. Под окнами раздается визг. Это тормозит машина. Леха несется к окну и выглядывает во двор, перед этим дернув раму на себя. Холодный веселый воздух влетает в комнату.

— Не успели! Гады! — кричит парень и улетает в прихожую.

По лестнице грохочут подошвы бегущих. То, что люди бегают туда-сюда, гоняют на тачках — это меня не волнует. Это их, человечье, дело. Я стою посреди комнаты с чучелом в руках и с любопытством жду того, что произойдет.

На дверь со стороны лестничной площадки обрушиваются тяжелые удары, и Леха стреляет в дверь и матерится. Удары стихают, и чей-то хрипящий голос кричит из-за двери:

— Убили!

С той стороны тоже стреляют. Мне хорошо видно, как от выстрелов вываливается замок, а дерево, двери разлетается щепками. Леха отпрыгивает в сторону кухни, и передо мной теперь только расстрелянная дверь.

Вот ее плоскость поплыла в сторону. Да и ладно! Человечьи дела — дела не мои. Но дверь распахивается, и в ее проеме я вижу гнусные, да, гнусные и грязные рожи жадных макак. Кажется, я слышу гнилостный запах их желтозубых ртов и вонючего пота. Но еще папа учил меня, как разбираться с макаками! Я и сам достаточно поразбивал их черепов, выклевал глаз, выпустил кишок. Крылья мои расправляются и складываются за спиной в боевой треугольник. Макаки замечают меня, и через мгновение раздаются их панические повизгивания:

— Гарпия! Это гарпия! Обезьяноед!

Визги макакам еще ни разу не помогли. Не помогают они и сейчас.

В стремительном броске я достаю их. Когти мои рвут их щеки. Волосатая кожа повисает клочьями. Жилы, мясо и кровоточащий эпителий. Мокрые глаза вылетают из обезьяньих глазниц, словно пробки с пивных бутылок. Спешить мне некуда. Но теперь макаки готовы к главному. И я вонзаю свой смертоносный клюв в первую черепушку. Теперь — все о’кей, все правильно, справедливо, все по законам природы. Мое предназначение — разбивать обезьяньи мозги. И под ударами моего клюва они разлетаются — вдребезги!

Content

Владимир Угрюмов
ДИКИЙ
литературная обработка Владимира Рекшана

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Эпилог