Ланс Хорнер

Дьявол

(приключенческий роман)

Глава I

Рори Махаунд, наследный лаэрд Килбэрни и пятый барон Саксский, стоял перед разверзнутой могилой своего отца и чувствовал, как вода просачивается сквозь дырки в его башмаках. Его рваная шерстяная юбка насквозь пропиталась водой, и грубая мокрая ткань царапнула колени, когда он выпрямился, бросив первый влажный ком глины на сосновый гроб, наполовину залитый грязью на дне могилы. Громкие титулы, которые он получил после смерти отца два дня тому назад, мало что для него значили. Прямо сейчас он с удовольствием обменял бы их на глоток горячего сахарного напитка старика Джейми Макферсона, в который тот добавлял добрую порцию виски.

Слез об отце он не лил, отцу, несомненно, было гораздо лучше в своей грязной могиле, чем когда-либо ранее, когда он вел постоянную борьбу за свое существование и обитал в мрачной сырости замка Сакс, в котором осталось всего четыре или пять комнат из сорока, пригодных для жилья. За последний год старик был истерзан кашлем и лихорадкой, и, конечно же, никто не мог желать продолжения его страданий; в особенности Рори, так как старый лаэрд никогда ни словом не обмолвился с ним: они общались только через старика Джейми в качестве посредника.

Теперь у могилы отца Рори едва ли прислушивался к словам молящегося священника. Он поднял голову и увидел, как дождь хлещет патера, струйками стекая по лицу и впитываясь в белый подшитый воротничок, так что крахмал стекал на черную робу, которая с годами стала цвета зеленой плесени. Он бормотал что-то о прахе земном, а Рори казалось, что надо говорить о навозе и грязи. Затем он уловил поспешное «Аминь» и увидел, как священник повернулся и направился назад к кирке. Ушла кучка плакальщиков; Рори бросил последний взгляд на мокрый сосновый гроб, глину, сочившуюся из стен могилы, и сам пошел прочь. Так как до замка было добрых две мили, а верховой лошади у Рори не было, он натянул на голову берет, обмотал промокший плед вокруг шеи и одиноко побрел сквозь сгущающиеся сумерки. Кроме титулов лаэрда Килбэрни и барона Саксского отец оставил ему ровно три фунта четыре шиллинга и шесть пенсов, двух коров, свинью с поросятами, обваливающийся, без крыши, замок Сакс, серебряную брошь с дымчатым топазом, которая когда-то принадлежала его матери-датчанке, несколько расшатанных столов и стульев, Библию с недостающими страницами и крепкое, здоровое тело.

Впрочем, копна желтых волос, прекрасная кожа, темно-голубые глаза и большие ноги и руки — все это наследство викингов досталось ему от матери, которая умерла, бедняжка, после того, как ее хрупкое тело истратило всю свою энергию, производя его на свет. Смерть ее стала причиной отцовской ненависти к малышу, поэтому единственные ласки, которые Рори знал за двадцать два года жизни, исходили от старика Джейми Макферсона. Отец совершенно игнорировал сына.

Именно Джейми разговаривал с ним, рассказывал сказки, натирал ему грудь гусиным жиром во время простуды и учил его всему, что знал сам, А это в самом деле означало немало, и хотя Джейми был не силен в арифметике и классических дисциплинах, он хорошо знал языки и географию. Долгие годы он плавал моряком по маршруту, лежащему между Африкой и Вест-Индией, и потерял ногу, когда «красные мундиры» попытались растревожить гадюшник восставших колонистов в Бэнкер-Хилле. Он родился в деревне Сакс под рушащимися стенами замка, куда и вернулся назад, ковыляя на протезе. В Саксе он взял на себя все хлопоты по замку, ухаживая за больной баронессой перед родами, кормя ее ячменной кашицей, чтобы поддержать в ней силы, а потом, выступая в роли акушерки, принимая крепкого вопящего младенца, который появился на свет и стал причиной кончины матери. Старый лаэрд бросил один взгляд на отпрыска, другой на мертвую жену и, назвав несчастного ребенка Родериком, перестал обращать на него какое бы то ни было внимание, будто его вовсе не существовало.

Джейми взял все заботы на себя и вырастил ребенка, которого нарек Рори. Он научил Рори всему, что знал сам, а это был довольно странный учебный план, потому что Рори рано научился говорить по-арабски и на языке хауса, знал порты в Африке, по крайней мере те, что расположены между Конакри и Калабаром, а также такие северные порты, как Мазаган, Танжер и Триполи. В последнем Джейми три года провел в рабстве, прежде чем сбежать на Мальту.

Джейми рассказывал мальчику о сказочном городе Гавана на Кубе, процветающем Бриджтауне на Барбадосе, Порт-о-Пренсе на Гаити, о чопорном Ньюпорте на Род-Айленде и о скудости серокаменного и краснокирпичного пуританского Бостона в Массачусетсе. С Джейми около тлеющего торфяника в камине, когда старый лаэрд уже ложился спать, Рори посещал Канары, и Мадейру, и Азорские острова; а когда мальчик подрос, Джейми познакомил его с портовыми тавернами Бристоля, Кардиффа и Ливерпуля и с публичными домами Порт-Рояла и Нового Орлеана, хотя мальчик никуда не выходил дальше кухни замка Сакс. Он учил его драться на кулаках до тех пор, пока в деревне Сакс не осталось ни одного парня, который мог бы выстоять против молодого Рори Махаунда. Он учил его ставить силки на кроликов, убивать птиц из рогатки, умудряться стряпать из скудной провизии на замковой кухне. И когда Рори стукнуло пятнадцать, именно старик Джейми рассказал ему, что именно деревенские девчонки хранят пуще драгоценностей у себя под юбками и как наилучшим образом их задобрить, чтобы они с этим расстались. Короче, Рори был способным учеником, говорил с Джейми по-арабски, чем вызывал сильное отвращение у лаэрда, силой доказывал свою правоту среди деревенских мальчишек и в особенности преуспел по части задирания юбок в густом кустарнике. Теперь, возвращаясь с похорон отца, Рори обдумывал еще одно отцовское наследство, хотя и косвенное. Это было письмо от брата отца из Ливерпуля, которое было получено за неделю до смерти старого лаэрда. Да еще билет на почтовую карету из Глазго до Ливерпуля, которым он так и не смог воспользоваться, потому что кто же оставит умирающего отца, даже если всегда его ненавидел? Но теперь билет мог пригодиться. Эх, да теперь его ничто не остановит. Джейми Макферсон сможет пойти жить к своему сыну, что он давно и хотел сделать, а что касается Рори — ему наплевать на Сакс: остатки крыши замка пусть рушатся, а сам замок пусть разваливается на куски. Глаза б его больше не видели. Никогда!

Они с Джейми прочли это письмо столько раз, что он помнил его наизусть. Это было первое и последнее письмо, которое он когда-либо получал, так что оно стало важной вехой в его жизни. А теперь важность его еще больше возрастала. Дождь заливал ему глаза, вода хлюпала в башмаках, а он вслух повторял каждое слово, написанное неразборчивым косым почерком.

Ливерпуль 2 марта 1803 г.

Дорогой племянник Родерик!

Я прослышал от Джейми Макферсона о болезни твоего отца, и, хотя мой брат и я не разговаривали много лет, я не думаю, что эта вражда должна распространяться и на тебя, его сына и моего племянника, с кем у меня никогда не было никаких ссор.

Как я понимаю, ты достиг совершеннолетия, а Сакс — не место для парня с твоими способностями. После утраты семейных денег из-за глупой и упрямой поддержки твоим отцом Чарльза Эдварда Стюарта, внука Иакова II, вряд ли что осталось от Сакса.

Оставив все претензии называться джентльменом и занявшись торговлей, я считаю, что быть богатым купцом гораздо лучше, чем жить обнищавшим аристократом, и советую такой же образ действия тебе. Сейчас я являюсь старшим компаньоном «Маккаэрна и Огилсви» в Ливерпуле с многочисленными процветающими предприятиями, не последним среди которых является прибыльная торговля рабами между Африкой и Американской Вест-Индией.

Если ты решишь порвать с истасканным пэрством своего отца и загоришься идеей стать, со временем, преуспевающим купцом, предлагаю тебе приехать в Ливерпуль, воспользовавшись вложенным билетом на почтовую карету, и заняться этим делом. Тебе необходимо начать с самого низа и самому пройти весь путь в соответствии со своими заслугами, надеясь в своем продвижении не на меня, а только на собственные силы. Я не верю в кумовство и точно так же буду относиться к своим собственным сыновьям, когда они станут достаточно взрослыми, чтобы войти в дело.

С этой целью я резервирую за тобой место суперкарго на корабле «Ариадна» под командованием капитана Спаркса. Учитывая, что неделя уйдет на то, чтобы это письмо пришло в Сакс, еще неделя — на то, чтобы ты принял решение, и еще одна неделя — на твое путешествие в Ливерпуль, ты должен быть здесь за неделю до отправки корабля — 30 марта.

Я бы хотел, чтобы ты не появлялся в моем доме, а лучше всего — у меня в конторе, где можно распорядиться о твоем постое вместе с фабричными клерками. Зная о состоянии твоих финансовых ресурсов, я возьму на себя смелость поместить морской сундучок со всем необходимым для путешествия на борту «Ариадны».

Твой дядя

Джейбез Килбэрни Маккаэрн

Р. S. Как видишь, я сменил имя с Махаунда[1] на Маккаэрна. Это было имя моей матери. Из-за неудачного созвучия имени Махаунд я и тебе советую сделать то же самое.

Рори все еще размышлял над письмом, когда возвратился в Сакс, холодный, мокрый, ругая себя и весь свет. Он пробрался через огромные залы замка, стоящие под открытым небом с рваными, насквозь промокшими гобеленами, которые все еще свисали с каменных стен; с завалами из поломанной и брошенной мебели и с сорняками, растущими в выщербленном каменном полу. Затем, пройдя через длинный крытый коридор с такой низкой крышей, что ему пришлось наклониться, и с такими узкими стенами, что они едва вмещали его широкие плечи, он оказался в кухне, одной из немногих комнат с целой крышей и не тронутой разрушениями. Тусклый свет, проникающий через глубокие и узкие щели окон и воюющий с торфяным дымом, едва освещал комнату; но в камине у Джейми Макферсона щедро горел огонь, на каминной полке кипел чайник, и горшок на крюке посылал клубы ароматного пара.

— Э-э, дружок, мой бедный, бедный мальчик. — Джейми приковылял к Рори и размотал набухший плед с шеи. — До ниточки промок ведь, так и умереть недолго.

Он проводил Рори к стулу с высокой спинкой, стоявшему у огня, силой усадил его, стянул мокрые башмаки и поднял ему ноги в шерстяных чулках на каминную решетку.

— Ну, а теперь отдыхай, пока старик Джейми не приготовит тебе чашку чая и не согреет твой живот кашей.

— Чай, Джейми? — Рори уставился на старика, раскрыв рот. — С каких это пор в замке Сакс появился чай?

— Его прислала миссис Шонесси, чтобы подбодрить тебя после похорон. Пусть она папистка и ирландка, которую можно пинать ногами, но старая растяпа хотела, чтобы ты выпил чашечку чая, у нее золотое сердце. А я добавил в кашу немножко бекона, чтобы он прилип к твоим ребрам. Ну, а теперь расскажи мне о похоронах.

— Наконец-то старик Махаунд, — Рори выделил последнее слово — на глубине шести футов.

Он вытянул пальцы ног ближе к огню, шерстяные чулки задымились.

— Он умер и похоронен, а о мертвых плохо говорить нельзя, ведь? — Джейми скорбно покачал головой.

— Но я ведь ничего плохого и не сказал. Он был старый Махаунд, а я теперь молодой Махаунд. Он мертв, но скорби я не испытываю. Джейми, я уезжаю в Англию завтра утром!

— Я надеялся на это. — Джейми положил половником кашу на доску и стал рыться в буфете в поисках деревянной ложки. — Доедешь к своему дяде Джейбезу, я полагаю. Что ж, это самое правильное решение, милорд. Но не в его изысканный особняк, Джейми. Похоже, я не на столько хорош, чтобы вращаться в кругу его семьи. А что это еще за «милорд», Джейми?

— А разве нет? Разве ты теперь не сэр Родерик Махаунд, барон Саксский и лаэрд Килбэрни?

— Нет. По крайней мере, не собираюсь им быть. Сэр Родерик… а большой палец на ноге из носка выглядывает? Барон Саксский… а в мошне три фунта? Лаэрд Килбэрни, который ест кашу с доски деревянной ложкой и думает, где бы взять добавки? Нет, Джейми, я другого поля ягода, но на Маккаэрна имя свое я менять не буду. Я был порожден дьяволом. Махаундом был, Махаундом и останусь. Теперь послушай меня, Джейми.

Старик стоял перед ним руки в боки.

— С каких это пор, будь ты Люцифер или сам архангел Михаил, ты приказываешь мне тебя слушать? Съешь-ка кашу сначала, и пусть она заполнит твой болтливый рот. Я тебя вырастил и выслушаю тебя, когда буду к этому готов. Значит, ты отправляешься в Ливерпуль, покидаешь родные края. А что станет с бедным стариком Джейми, хотел бы я знать!

— У тебя уже несколько месяцев пятки чешутся пойти жить к своему сыну. Сам знаешь, в коттедже у него гораздо удобнее, чем в этих развалинах, и тебе не придется ухаживать за мной.

— Как будто мне от этого много хлопот.

— У тебя и фартинга не было за все эти годы. А теперь, Джейми, с этой минуты я лаэрд, а ты слушай. Тут есть две дойные коровы и свинья, которая только что опоросилась. Одна корова — твоя вместе со свиньей и поросятами. Забирай их к сыну, чтобы ты от него не зависел. Одежда на мне есть, да еще три фунта.

— Да еще десять шиллингов, — добавил Джейми. — Вот.

Он достал жестяную кружку с верхней полки буфета и высыпал содержимое на ладонь.

— Они твои. Иногда я продавал яйца или кусок бекона, обкрадывая старика лаэрда, а все накопленное складывал сюда. Бери, они твои!

— Так ты присмотришь за животными?

— А как же. Представить себе не могу, чтобы ты приехал в Ливерпуль со свиньей или выводком поросят. Когда отправляешься?

— Утром. Я говорил с Дейви Кемпбеллом перед похоронами, завтра он на своей телеге едет в Доун. Выезжает он на рассвете, а я должен встретиться с ним у моста. А из Доуна я на своих двоих пойду в Глазго.

Он покончил с кашей и встал, чтобы положить доску на стол.

Старик кивнул головой в знак согласия. Он любил этого парня. Рори значил для него больше, чем его собственный сын, потому что он вынянчил его с того самого дня, когда отнял его от груди умирающей матери. Он оглядел Рори, который стоял сейчас перед ним в отсветах огня, и поднял голову, чтобы увидеть его всего, охватить его целиком еще раз. Да, это был сильный, высокий и мощный парень, ему бы еще парочку годков, и он бы еще подрос и возмужал.

Кровь викингов, доставшаяся ему от матери, проявилась ярче, чем его шотландская кровь. Он был выше Джейми на две головы, даже стоя в носках, а его тень от огня вытянулась по полу и вверх по побеленной стене, как тень великана. Волосы его были цвета спелой пшеницы, прямые и длинные, завивающиеся внутрь там, где достигали шеи, наподобие золотой каски. Темные брови, кончики которых поднимались, как крылья, нависали над голубыми глазами, такими темными, что они казались почти фиолетовыми, что усиливалось черными, как сажа, ресницами, которые так неожиданно контрастировали с его светлыми волосами. Нос был коротким, с широкой переносицей и прямым, пожалуй, даже слишком широким из-за больших ноздрей, что придавало мужественность его лицу, тогда как губы, слишком изогнутые, слишком широкие и слишком чувственные, ослабляли это впечатление. Подбородок был квадратным, с ямочкой посередине и совершенно без растительности, ни намека на бороду на гладкой коже. Хотя уши были спрятаны под прядями волос, Джейми знал, что они были маленькими, прижатыми к голове и выглядели совершенно непропорционально по сравнению с колонной шеи, которая пропадала в вороте грубой рубахи. Под рубахой, Джейми знал, у парня были сильные мускулы, грудь колесом, узкая талия и твердый, упругий живот. Что было ниже живота, он не знал, так как теперь парень стал взрослым мужчиной и больше не приходил одеваться перед огнем, но он слышал сплетни, что молодые дочки батраков все поголовно гонялись за парнем, что доказывало, что он был с лихвой наделен тем, что может удовлетворить любую женщину. Что ж, это будет и благословением и проклятием для парня; благословением — потому что он сможет доставить удовольствие всем женщинам, а проклятием — потому что они никогда не оставят его в покое.

— Значит, завтра? — спросил Джейми, как будто не было ничего естественней, как отправляться в Англию поутру. — Постараюсь приготовить тебе хороший завтрак, и, похоже, больше я тебя не увижу.

— Очень может быть, что так, Джейми, но я никогда тебя не забуду. Ты баловал и портил меня, шлепал по заднице, когда я того заслуживал. Ты научил меня драться, браконьерствовать, и, хотя ты никогда и не помогал мне в этом, я научился тискать девок, слушая твои рассказы. Ты много сделал для меня, Джейми, а я так мало могу сделать для тебя. Бери отсюда все, что хочешь. Не бог весть что, но горшки и сковороды да пару стульев ты можешь взять.

— Я позабочусь о себе, — кивнул Джейми, — и замок незачем будет запирать. В нем нет ничего, что понадобилось бы даже самому бедному батраку. Но вот еще что.

Он вопросительно посмотрел на Рори.

— Здесь две коровы, а ты сказал мне — взять одну из них. Как насчет другой?

Рори застенчиво улыбнулся, и кровь бросилась ему в лицо.

— Вторая для Мэри Маклеод.

— У нее такой большой живот, что она даже к ткацкому станку не подойдет. Это ты ей помог, надо полагать? — Джейми старчески захихикал, стуча культей по каменным плитам.

— Да, я, — хвастливо сказал Рори. — Она будет счастлива вырастить маленького Сакса. Умоляла меня жениться на ней, да, прекрасно зная, что я ни в ком из ее отродья не признаю Махаунда. Пусть утешится коровой, а если будет мальчик, надеюсь, он будет похож на меня, Джейми.

— Сейчас в деревне три карапуза, и все с желтыми волосами и такими же вздернутыми носами, как у тебя. Тебе видней. — Джейми влепил кулаком одной руки по ладони другой, как будто сам для себя решил важный вопрос— Во всем виновата твоя юбка.

— Вот эта бедняжка? — Рори провел рукой по изорванному краю юбки.

— Эта-эта, — кивнул Джейми энергично, — когда мужчина носит бриджи, ему требуется время, чтобы расстегнуть все пуговки и шнурочки. Ну, а в юбке: задрал ее вверх — и минутное дело, будь то в спальне или под кустами. Да, Рори, малыш, юбки нанесли такой урон шотландским девушкам, что Махаунду и не снилось.

— Юбка или бриджи, Джейми, не имеет значения, к концу года может появиться еще пара или тройка таких, как Мэри Маклеод. Если Мэри Маклернен, Мэри Макдональд и Мэри Дункан — все начнут надуваться, будешь знать почему. Имя Мэри, похоже, вплетено в мою судьбу, Джейми.

— Ты повеса и распутник, Рори, мой дружок. — Слова Джейми скорее свидетельствовали о гордости, чем об осуждении. — Полагаю, по всему пути до Ливерпуля будет тянуться след из блондинов с плоскими носами.

— Если только карета будет останавливаться.

Рори стал расстегивать потертые серебряные пуговицы своего старого зеленого вельветового жакета.

— А теперь я ложусь спать. Я возьму свечу, чтобы еще раз перечитать письмо от дяди. Надеюсь, что я пока еще не опоздал. «Ариадна» отправляется в плавание примерно через неделю, и мне хотелось бы попасть на нее.

Рука Джейми задержалась на руке Рори, когда он отдавал ему свечу.

— Ты хороший парень, Рори, но горячий, и женщины запросто могут накликать на тебя беду.

Рори рассмеялся.

— Я еду в Африку, Джейми, где все девушки черны, как уголь; и уверен, что ни одну из них не зовут Мэри, так что тебе не о чем беспокоиться.

— Черные ли, белые ли, они будут женщинами, а ты — Рори Махаунд, и они будут гоняться за тобой.

Рори открыл дверь маленькой спаленки, выходящей в кухню, и поежился от волны холодного воздуха, ударившей ему в лицо.

— Пусть гоняются, Джейми. Надеюсь, они будут бегать быстрей меня. Спокойной ночи.

Джейми мгновение стоял, не шевелясь, после того как Рори закрыл дверь, затем опустился на колени, упершись локтями в сиденье большого стула.

— Боже милостивый, — молился он, — спаси и сохрани этого мальчика.

Глава II

Мелкие неприятности стоили Рори трех дней задержки его путешествия. Дейви Кемпбелл не смог поехать, и Рори пришлось идти пешком все расстояние от Сакса до Глазго, где он опоздал на дилижанс, и ему пришлось остаться там до следующего утра. Такая потеря времени, однако, в конце концов оказалась вполне благоприятной.

Он впервые был в большом городе и решил, что, несмотря на весь гранит, мрачность и уныние Глазго, город выглядит значительно лучше безлюдных болот Сакса. По крайней мере, в городе были люди, а с ними все постоянно двигалось, суетилось и не стояло на месте. Не обремененный багажом, Рори оставил постоялый двор, служивший станцией для дилижансов, решив не тратить свои драгоценные шиллинги на то лишь, чтобы вытянуть свое большое тело на кровати на несколько часов. Погода стояла теплая и солнечная, и он заметил стог соломы на постоялом дворе. Стог мог послужить ему жилищем на ночь, а Рори сэкономил бы деньги. Но пока он полностью отдался созерцанию города. У уличного торговца он купил миску бульона за пенни, и, хотя бульон состоял всего лишь из ячменя и горячей воды, он притупил чувство голода. Затем Рори направился погулять в город.

Бесцельно бродя по улицам, где все увиденное казалось новым и интересным, он пришел в порт и впервые в жизни увидел корабли с высокими мачтами и с резными и изукрашенными носами. Корабль, похожий на эти, скоро станет его новым домом, и, хотя у причалов они казались ужасно большими, он представил себе, как они будут выглядеть в открытом океане.

Вечером, когда сытость от ячменного бульона стала пропадать, а всегда здоровый аппетит его начал давать о себе знать, Рори повернул назад из порта и тут понял, что зигзаги и повороты улиц помогли ему заблудиться. Выбрав наугад извилистую улочку, которая шла в направлении, откуда он пришел, он побрел по узкому тротуару, ругая обитателей за то, что они выливают помои и выбрасывают мусор в канаву прямо на улице. Ближе к домам, где было несколько чище, он на мгновение замешкался, наблюдая за танцующим медведем на противоположной стороне улицы.

Это была чрезвычайно комичная сцена. Медведь, наряженный в лохмотья из красного и зеленого шелка, с гирляндой звенящих колокольчиков косолапо плелся на веревке за цыганом в таком же фантастическом одеянии. Да уж, рассуждал Рори, проживи он всю жизнь в замке Сакс — никогда бы не увидел этих заморских развлечений. Пока он во все глаза смотрел на этот спектакль, он почувствовал, как сорвали берет с его головы. Он огляделся, рядом никого не было. Поверив было на мгновение, что все это ему почудилось, он дотронулся рукой до головы и убедился, что голова была не покрыта. Сверху послышался иронический смех, и он задрал голову. Там, в раскрытом окне, покачивая его беретом так, чтобы он не мог дотянуться, опершись на подоконник, выглядывала девушка, белое платье которой было столь бесстыдно открытым, что две соблазнительные груди выставились наружу почти полностью. Они были молочно-белого цвета, круглые и гладкие, и Рори мог даже видеть румяные соски, все это представляло для него значительно больший интерес, чем потрепанный берет, который она держала в руке. Они были для него даже более привлекательны, чем бродячий медведь или цветастый цыган. С трудом он поднял взгляд и посмотрел ей в лицо, заметив тут же, что оно было молодым, дерзким и нахальным, с колечками черных волос, выбивающихся из-под белого чепца.

— Что уставился, простофиля соломенный? — Пальцы ее еще больше раздвинули рубашку и обхватили одну из очаровательных грудей. — На нее, что ль? Прелесть, правда?

— Очень трудно будет отдать предпочтение, милочка. — Рори поклонился с грацией, достойной кавалера в клубе «Сент-Джеймс». — Если бы от этого зависела моя жизнь, и то я не смог бы назвать, какая из них милее, но, конечно же, — он подмигнул ей, — мне придется сделать самое тщательное сравнение. Глаза мои могут обмануть меня, но если к ним добавить пальцы, то, уверен, я смог бы определить, какая из них милее или они обе наделены одинаковым количеством красоты. Между прочим, беседуя о таких соблазнительных предметах, мне все-таки хотелось бы получить назад свой берет.

— Так почему же вам не зайти и не забрать его? И, если хотите, вы можете воспользоваться своими глазами и пальцами. Кончай ты валять дурака на тротуаре, давай заходи.

— А твое имя, милашка, случайно, не Мэри? — улыбнулся он ей.

— А ты что, сам дьявол, чтобы знать, что меня именно так зовут? Да, Мэри Дэвис, но ты-то откуда знаешь, ума не приложу.

— Ты права, Мэри Дэвис, я сам Махаунд — Рори Махаунд к вашим услугам и направляется к вам, перестав валять дурака.

Она указала на распахнутую дверь, выходящую на улицу, и исчезла из окна, плотно прикрыв ставень. Дверь вела в темную переднюю, пахнущую вареной требухой и мышами, но почти сразу же открылась другая дверь, и он вошел в теплую комнату и попал в объятия девушки. Она была ему по грудь, но он приподнял ее с пола, пока их губы не встретились, потом снова опустил, повернул спиной к себе и обеими руками стал исследовать то, что частично видел. Сопротивления он не встретил, а на робе, в которую она была одета, не было ни пуговиц, ни шнурков. Не торопясь он получил удовлетворение, почувствовав, как нарастает горячее желание, и поняв, что юбка его спереди поднялась. Она повернулась к нему лицом, держа его бедный поношенный берет в руках.

— Это будет стоить два шиллинга, — сказала она.

— Два шиллинга за что? — Он взглянул на берет, оторвавшись от упругих сосков. — За мой старенький берет? Но, милочка, если бы у меня было два шиллинга, я бы купил себе новый, а этого старичка выкинул бы. А потом ты никакого права не имеешь красть у меня берет, а потом требовать за него два шиллинга.

— Да не за берет, — швырнула она ему, — этот жалкий и дырявый. А за то, что ты сейчас собираешься со мной сделать.

— А кто сказал, что я собираюсь с тобой что-то делать, что будет мне стоить два шиллинга?

Она показала на его потертую юбку:

— Ты-то не говоришь, а вот старик Гарри говорит это за тебя.

Он глянул вниз и осклабился, но тут голос его стал серьезным:

— Никогда еще за это я не платил, и никогда не буду. Да все удовольствие пропадет, как подумаешь, что я потратил два шиллинга на то, что можно найти под каждым кустом.

Он надежно нахлобучил берет на голову и направился к двери.

Но она была резвее его и оказалась у двери раньше. Когда он попытался поднять щеколду, ее рука задержала его, и он всем телом прижался к ней. Он почувствовал, как ее рука отпустила его руку и полезла под юбку.

— Старик Гарри прав. — Она шумно вздохнула с причмокиванием. — Он и есть Махаунд. — Она стиснула его изо всех сил на мгновение, потом отняла руку и с шумом закрыла дверь на засов, при этом роба ее упала на пол.

— Никаких двух шиллингов я с тебя не возьму, парень. — Она торопливо возилась с пуговицами его жакета. — Пусть у тебя рваная юбка и кафтан в заплатах, берет дырявый и мошна пуста, но у тебя есть то, чего даже такая портовая шлюха, как Мэри Дэвис, в жизни никогда не видела, и вряд ли увидит, я так думаю. Такое красивое майское дерево, что и самой Мэри Дэвис не грех заплатить за него два шиллинга, чтобы было о чем рассказать на старости лет. Думай что хочешь, но Мэри Дэвис заплатит тебе два шиллинга сама. Да такое зрелище похлеще медведя, на которого ты так таращился.

Ни до, ни после Рори не зарабатывал два шиллинга с таким удовольствием. Ее профессиональные ласки возбуждали его гораздо сильнее, чем неумелые нежности, которыми он наслаждался с многочисленными Мэри дома, и вскоре он обнаружил, что она отдавала ему больше, чем причиталось на указанную сумму, потому что ее ласки и нежные нашептывания показывали, что это была не просто двухшиллинговая сделка. К сожалению, все кончилось слишком быстро, но и после этого она не хотела его отпускать.

— Мне надо идти, Мэри, дорогая. — Он попытался сесть, но она опять повалила его. — Мне надо успеть на дилижанс в Англию рано утром, а на постоялом дворе всего один стог соломы. И мне бы хотелось, чтобы он приютил меня сегодня ночью. Шатание по улицам Глазго до рассвета мне не улыбается вовсе.

— Стог соломы на постоялом дворе! — тянула она его назад. — Да что же это за стог, если он может заменить Мэри Дэвис?

— Да не может заменить!

— Тогда ты остаешься здесь, Рори Махаунд, или как там тебя зовут, хотя имечко вполне подходящее. Мы плотно прикроем ставни, дверь открывать не будем. Мэри Дэвис может себе такое позволить раз в жизни, потому что такое вряд ли еще случится. В кладовке есть холодная баранья ножка и краюха хлеба. Я поставлю чайник, и мы выпьем по чашечке горячего чая с капелькой виски на загладку. А когда животы набьем, мы все втроем немного повеселимся.

— Все втроем? Ты еще кого-нибудь ждешь?

Она кивнула, и черные завитки упали ей на лицо.

— Ты, я и старик Гарри, — показала она пальцем. — Разве же он не сам по себе? Бедняжка, он сейчас отдыхает, но после чашечки сладкого чая он снова будет стоять сильный и могучий. Вот погоди и увидишь.

— Эх, да ты меня вконец испортишь, Мэри Дэвис, за это тебя и люблю.

Рори снова растянулся на кровати, руки за голову, и стал наблюдать, как она суетилась по комнатушке. Из шкафчика над маленьким камином она достала тарелку с холодным мясом и буханку хлеба. Она порезала мясо толстыми кусками, потом хлеб. Когда вода закипела, она засыпала заварку и заварила чай. Подойдя опять к шкафчику, она достала глиняную бутылку. Маленький сосновый столик она пододвинула к кровати, накрыв его куском грубого белого холста. Рори, сидя на кровати, и Мэри, сидя на своем единственном стуле, устроили уютную трапезу, и Рори это показалось гораздо лучше, чем холодное гостеприимство стога соломы. Мэри Дэвис была хорошенькой девушкой. Очевидно было, что она недолго занималась своей профессией, и Рори видел, что она по-настоящему увлеклась им. Как и все прочие Мэри.

Поев, она отодвинула стол и присоединилась к нему в постели. Точно как она предсказывала, старик Гарри сделал им одолжение не один раз, а целых два, прежде чем свернуться на отдых. Пока он отдыхал, Рори и Мэри Дэвис болтали, не как любовники, а как старые друзья. Сквозь грубый налет вульгарности Рори уловил черты очень приличного человека, и, несмотря на то, что она, как она сама первая созналась, была проституткой, двухшиллинговой шлюхой для голодных до женщин моряков, только что сошедших с корабля, Рори нашел ее остроумной и обаятельной, а также (хотя это его нисколько не удивило) он обнаружил, что она по уши в него влюбилась.

— Зачем тебе надо ехать в Англию? — умоляюще вопрошала она, накручивая на пальцы длинные желтые пряди его волос. — Я слышала, это убогое место. Почему бы тебе не остаться здесь с Мэри Дэвис?

— А что мы будем есть, когда кончится холодная баранина?

— Я еще заработаю.

— А я, значит, буду лежать на спине и смотреть, как ты меня содержишь?

— Ничего подобного! Послушай, Рори Махаунд, я не могу делать два дела одновременно. Я не могу оставаться здесь и зарабатывать деньги с одним клиентом и в то же время бегать по порту и подыскивать следующего. Иногда у меня бывает пять мужчин в день, а это — десять шиллингов; иногда я бываю удачлива и у меня бывает десять клиентов, а это — целый фунт. А теперь, когда у меня будет парень, который будет сводничать для меня, я смогу принять и двадцать, а это — два фунта. Я бы делилась с тобой. Фунт тебе, фунт мне. Ты подумай, сможешь ли ты получить такое царское жалованье в Ливерпуле? Целый фунт в день? А что? Да это больше, чем зарабатывает сам лорд мэр, и всю работу буду делать я.

Фунт в день! Это было соблазнительное предложение. Мало кто из мужчин мог столько заработать. Но Рори покачал головой.

— Ты искушаешь меня, Мэри Дэвис, но ни твои слова, ни твои дивные белые титьки, ни перспектива провести все свои ночи с тобой меня не соблазнят, завтра я еду в Ливерпуль. Там меня ждет дядя, и я поплыву на корабле в Африку. Может, я и не буду зарабатывать фунт в день, Мэри Дэвис, но я увижу мир.

— В Африке таких беленьких и кругленьких вообще не увидишь. — Она подперла руками груди снизу. — Там только черные и найдешь. Я, вообще, только одного черномазого и видела-то в своей жизни, но я слыхала, что в Африке все мужчины и женщины черные. Когда увидишь этих черных сучек, сразу пожалеешь, что рядом нет Мэри Дэвис.

— Это уж точно, и старик Гарри тоже.

— Так оставайся, Рори, — умоляла она его. — Домик этот мой, отец мне его оставил. Сара Маккрори, которая занимается тем же, чем и я, в комнате наверху, пусть съезжает. Она мне всего шиллинг в день платит за постой, а ты можешь жить в ее комнате, так что у тебя будет где подождать, пока я работаю. Я не настолько глупа, чтобы ждать, что ты на мне женишься. Может, ты и останешься у меня ненадолго, но, пока ты здесь, ты мой, Рори, а большего ни одна женщина и желать не может. Из всех мужчин, которые когда-либо меня лапали, тискали и елозили по мне, ты единственный, кого я желала. Оставайся со мной.

— Нет, милочка, не искушай больше меня. — Рори смягчил свой ответ поцелуем. — Я обязан дяде, который прислал мне деньги на дилижанс до Ливерпуля, и я буду чувствовать себя вором, если не поеду. Что-что, а уж слово свое я держу, Мэри Дэвис. Но я тебе обещаю. Когда-нибудь я вернусь из Африки, и, когда этот день наступит, я поспешу в Глазго, чтобы увидеться с тобой. Напиши мне свою улицу, чтобы знать, где тебя искать.

— Уж это лучше, чем ничего, — вздохнула она и прильнула к нему, обхватив покрепче. — Ради этого, во всяком случае, можно жить. Я буду вспоминать о тебе, Рори, с каждым мужиком, который будет хватать меня своими грязными лапами, и буду жалеть, что это не ты, такой сильный, чистый и красивый, с блестящими волосами.

— Тогда на этом давай ложиться спать, потому что завтра мне рано вставать, чтобы успеть на семичасовой дилижанс, если я смогу найти дорогу к постоялому двору.

— Я пойду с тобой пожелать тебе доброго пути. Не беспокойся. Я тебя не подведу. У меня есть приличная одежда, я не уличная девка. Что ж, спокойной ночи, Рори, мальчик мой, завтра рано вставать, тебе, мне и старику Гарри.

— Это точно, Мэри Дэвис. — Он подложил руку, как подушку, ей под голову и притянул ее к себе.

Огарок сальной свечи погас, и только едва тлеющие угольки торфа в камине бросали розовые отсветы по комнате. Он дремал, удовлетворенный, счастливый и умиротворенный, в этой маленькой комнатке, когда Мэри Дэвис, не сомкнувшая глаз, не желающая отвести от него глаз, пока в комнате теплился хоть какой-то свет, приблизила губы к его уху и прошептала:

— Я буду помнить, Рори, мальчик мой.

— О чем, Мэри Дэвис? — проснулся он.

— Подари мне что-нибудь на память.

— Все, что у меня есть, — ответил он, — это моя одежда, а ты знаешь, в каком она состоянии. Все говорят, что ей и на мусорке не место. Если я оставлю тебе свою юбку, то в Ливерпуль придется ехать голым; если — кафтан, я умру от холода; а если берет, то заработаю такой кладбищенский кашель, от которого никогда не избавлюсь. Кожаный кошелек мой весь истерся, а мой кинжал не лучше кухонного ножа, но я скажу тебе, что я сделаю, Мэри Дэвис, — он поцеловал ее. — Единственное, что у меня осталось от матери, которую я никогда не видел, это брошь с дымчатым топазом, она лежит у меня в кошельке, и если она тебе понравится, она твоя.

— Я не могу взять ее у тебя, это же память о твоей бедной покойнице матушке. Я честная девушка, хоть и шлюха. Но все равно спасибо тебе.

— Тогда я пришлю тебе подарок из Африки, точно. Обещаю. Так что жди, Мэри Дэвис, а когда получишь, вспоминай меня и старика Гарри, если к тому времени не забудешь нас обоих.

— Такое нельзя забыть, Рори. Ни тебя, ни его.

Глава III

Промокший, разбитый и дрожащий от долгих часов, проведенных на крыше дилижанса, Рори Махаунд приехал в Ливерпуль поздно вечером. Он был рад, что приехал вовремя, потому что как раз завтра «Ариадна» должна была уйти в плавание. Он слез с дилижанса, покинув компанию тюков и узлов, и поплелся в зал ожидания станции. Ревущий камин был как раз кстати, и он, подойдя к нему растереть окоченевшие колени и застывшие руки, стоял, пока его не прогнали оттуда официантки, которые выстроились в очередь, чтобы наполнить кружки горячей водой для грога и поработать горячей кочергой для сидра с пряностями. Никто не обращал на него никакого внимания, а только толкали его с одного места на другое, пока наконец одна официантка, наблюдавшая за ним восхищенными глазами, не заговорила;

— Перестань ты путаться под ногами, увалень-переросток, а лучше сядь-ка вон за тот столик. — Она показала ему на пустой стол, потом подмигнула и улыбнулась, чем и смягчила грубоватость своих слов. — У тебя жалкий вид, малыш, и, мне кажется, хороший глоток барбадосского рома, подслащенного патокой и сдобренного сливочным маслом, согреет твои внутренности. Ты трясешься, как кобель, который мочится на куст шиповника. — Она встала на цыпочки, чтобы шепнуть ему — И это тебе даже трех пенсов стоить не будет.

Она подождала, пока он не нашел свободное место за столом, а потом принесла ему выпить.

Он улыбнулся ей в знак благодарности.

— Не знаешь ли, милашка, где в этом городе находится Лайвсли Корт? Это деловой район, а фирма называется «Маккаэрн и Огилсви».

— Сейчас там уже все закрыто. Это рядом, работа там заканчивается в десять часов, а всех клерков и мастеровых запирают в здании на ночь. Бедняжки, они должны быть на месте в девять часов, и у них нет никакой возможности развлечься.

— Тогда как пройти к порту, милашка?

— Там тебе вообще делать нечего. Тебя обманом завербуют в матросы.

— Обманом? — повторил он, не понимая.

— Поставят клеймо, подстерегут, споят, схватят, тайно увезут! Нынче трудно найти матросов, и хозяева судов идут на все, чтобы набрать команду. Житье трудное, хозяева безжалостны, никто не хочет отправляться в плавание. — Она положила руку ему на плечо и сдавила его под материей жакета. — Я работаю здесь до рассвета, а то я бы пригласила тебя к себе в гости.

— Благодарю, милашка, но обо мне не стоит беспокоиться. Я уже завербовался. Суперкарго на «Ариадне».

— Тогда как же о тебе не беспокоиться? Это же невольничье судно, где капитаном Спаркс, бич морей, — красив, как черт, но мошенник, каких свет не видывал. Уж лучше дать себя завербовать на какой-нибудь другой корабль.

— Я смогу за себя постоять, милашка.

Он согнул руку в локте, чтобы она почувствовала, как налились мышцы в рукаве.

— Какая жалость, что я работаю сегодня ночью. Возвращайся примерно в полночь, а я попробую пораньше освободиться. Это лучше, чем шляться по улицам.

Он, соглашаясь, кивнул.

— Но мне хотелось бы посмотреть порт, и как раз скоротаю время до полуночи.

— Только будь осторожен.

Она рассказала, как туда пройти, а потом кто-то поблизости рявкнул на нее, обращаясь с заказом, и она ушла. Горячий напиток согрел Рори с головы до ног, и настроение у него улучшилось.

Почувствовав себя полным до краев, он вышел на мокрую улицу, пытаясь вспомнить наставления официантки. Уличные фонари давали очень тусклое освещение, и серые клочья тумана витали вокруг оплывших свечей. Шел он неизвестно сколько времени, но вполне достаточно, чтобы пары горячего рома выветрились из головы. На улице никого не было в такой поздний час да в такую ненастную ночь, кругом было пусто. Ни единого огонька не горело в окнах запачканных сажей домов из серого камня, и Рори блуждал одиноко, надеясь встретить какую-нибудь заблудшую душу, у которой можно спросить, куда идти. Он почувствовал, что приближается к воде, потому что туман становился тяжелее, и теперь на ходу он мог видеть только небольшое пространство вокруг себя. Пейзаж был все время один и тот же: жирные мокрые черные камни под ногами и серые гранитные стены по бокам.

Пройдя полквартала, он заметил уличный фонарь, прикрепленный к углу здания, бледные лучи которого создавали концентрические окружности в тумане. Подойдя ближе, он заметил, хотя и смутно, другого человека, остановившегося в свете фонаря и ждавшего, когда подойдет Рори.

— Ну и поганая же ночка, — сказал человек.

— Да уж, — ответил Рори.

Звук человеческого голоса действовал успокаивающе, и Рори остановился разглядеть незнакомца. Хотя тот был пониже Рори, но силен и крепко сбит, дружелюбного вида молодой человек в матросской кожаной шапочке и в бушлате с широким матросским воротником, отороченным белым галуном по краю. Из-под шапочки выбивались ярко-рыжие волосы, и Рори заметил широкое золотое кольцо в одном ухе.

— Куда направляешься, парень? Должно быть, из Шотландии, как я понимаю по этой юбке и берету. Ну, а я из Дублина, поэтому здесь мы оба чужаки.

В словах незнакомца угадывалась доброжелательность, и Рори он понравился. У него была широкая дружелюбная улыбка, и Рори был согласен даже на мимолетное товарищество.

— Иду в порт, — ответил Рори, — но сбился с пути.

— Что ж, тебе надо было пройти еще чуток туда, откуда я иду. Смотреть там не на что, кроме кораблей, а я как раз хочу удрать от них. Я моряк, Тим О'Тул, и вот моя рука.

Рори тоже протянул руку.

— Рори Махаунд, к вашим услугам.

— Ну что ж, дружище, если ты к моим услугам, тогда присоединяйся. Я как раз думал, пойти ли мне направо и заказать выпивку в трактире «Остров Ямайка» или пойти налево и выпить грогу в таверне «Бенинская бухта». Судя по твоему виду, ты не откажешься немного согреться, так что, раз ты к моим услугам, составляй компанию. В такую ночь лучше не бродить по улицам Ливерпуля в одиночку.

— Это хорошо, что мы пойдем вместе.

— А потом, после парочки грогов за поясами, мы направимся за старухой по прозвищу «Мать кровавая вражда»?

— Мать кровавая вражда?

Тим объединил очаровательную улыбку с медленным подмаргиванием.

— Так мы зовем старую сводню. У нее есть конюшня шлюх, которые раздвигают ножки на четверть часа за шесть пенсов. Они не очень хороши даже для того, кто пробыл в море три месяца, но они все-таки бабы, а это — первое, о чем думает моряк, когда сходит на берег.

До Рори вдруг дошло, что женщин у него не будет, когда он отправится в плавание. Не будет больше многочисленных Мэри под кустами или в уютных комнатках Глазго. Не будет и официантки, сказавшей, что ждет его сегодня ночью.

— А как же моряки обходятся без женщин в плавании?

Тим ткнул Рори пальцем в ребра.

— С трудом, парень, с трудом. Есть такие, кто женится на своей правой руке, а есть и такие, кто поступает по-другому. В плавании всегда есть новичок или юнга, который станет раком за кусок сливового пудинга, а на обратном пути трюм забит черномазыми дикарями. По мне, так лучше славного черномазого мальчонки лет пятнадцати с плотной попкой и быть не может, если только заставишь его не орать как угорелого.

— Это не для меня, — мотнул головой Рори.

— Значит, ты никогда не был в море? — Тим взял Рори за руку.

Рори покачал головой.

— Ты сказал шесть пенсов, Тим? — Рори прикинул, что может себе позволить, и если учесть ждущую его официантку, он смог бы получить все удовольствия в эту ночь.

— Ага, шесть пенсов, дружище, если ты имеешь в виду этих чертовых свиней в «Кровавой вражде». Фартинга для этого слишком много, но сходить туда можно, чтоб развлечься. Главное — быть начеку. А то можно на брандер нарваться.

— Брандер?

— Ага, кое-кто из шлюх болен французской болезнью. Хотя какая разница. — Тим пожал плечами. — Это все равно что сильный насморк, и какой ты мужчина, если не переболеешь этим. Помню, год назад на старушке «Данди Прайд» у всех, кто был на борту, капало с конца, как из дырявого ведра. За две ночи перед отплытием половина корабля посетила «Каза де лас Делициас», а еще за ночь до этого там побывала другая половина. Что ж, дружище, вот мы и подошли к «Острову Ямайка». Ну что, пропустим по рюмашке? Чем больше зальешь за пояс, тем симпатичней тебе покажутся толстухи мамаши «Кровавая вражда».

Оплывшая свеча в фонаре освещала видавшую виды вывеску, отдаленно напоминавшую очертания острова, застекленная дверь с красными занавесками приглашала их войти. Внутри клубы табачного дыма были гуще тумана, но было тепло, а полногрудая барменша улыбалась им из-за стойки. Они уселись на скамью за свободным столиком у стены, Тим спиной к стене, а Рори лицом к нему. Впервые у него появилась возможность как следует разглядеть своего товарища, и Тим понравился ему еще больше. Он заметил мощную мускулатуру под шерстяным свитером, когда Тим снимал бушлат. Он был на несколько лет постарше Рори и производил впечатление огромной силы. Зеленые глаза его были веселы, а губы постоянно расползались в улыбке, а когда он хохотал, что случалось довольно часто, можно было увидеть ровный ряд зубов.

— Так, значит, тебя зовут Рори Махаунд. — Тим вытянул руку через стол и положил ее на руку Рори.

— Махаунд собственной персоной, — настала очередь Рори улыбнуться.

— Да хранят нас святые. — Тим машинально перекрестился. — Старик Гарри собственной персоной. Но на черта ты не похож, дружище, с такой белобрысой шевелюрой и с таким младенческим ротиком. Угу, красивый ты парень, Рори Махаунд, ну так как насчет выпить?

— Неплохая мысль, — согласился Рори. — А у меня есть шиллинг за это заплатить.

— Забудь про свои деньги с Тимом О'Тулом. За все плачу я, даже за твою шлюшку. Так что будем пить: ямайский ром или голландский джин? Мне — ром, он мне больше нравится, чем джин. Как только человек попробует рома в Вест-Индии, он теряет вкус к джину или виски.

— Я тоже закажу ром, — согласился Рори, — не то чтобы я его люблю: все, что я пил за свою жизнь, — это доброе виски Шотландии.

Девушка принесла им напитки, и Тим и Рори, оба, выпили их; Тим — залпом, а Рори нет. Свою порцию он потягивал маленькими глоточками; это был темный ароматный ром с приятным запахом, но первый же огненный глоток предостерег его от попытки залпом осушить стакан на манер Тима. Он расправился с ним в три захода и почувствовал огонь от языка до желудка, но когда пожар в нем утих, тепло приятно начало проникать до мозга костей, Рори стал веселым и довольным. Вторая порция пошла гораздо легче, и когда дело дошло до третьей, он уже смог выпить ее так же быстро, как и его товарищ. И, следуя примеру Тима, он вытер рот рукавом.

Ром пробудил в Рори дружеское расположение к Тиму О'Тулу, сидящему напротив него. Конечно же, ни у кого не могло быть более открытого и честного лица, чем у его друга Тима, который привел его в это по-домашнему уютное место. Тим был его лучшим другом. Даже виды на официантку в таверне потускнели, он был рад, что рядом с ним Тим — добрый, остроумный Тим, его закадычный друг и товарищ. Рори наклонился через стол.

— Ты мой друг, Тим О'Тул, здорово, что я тебя встретил. Никогда бы не подумал, что встречу такого веселого собутыльника, как ты, я тут совсем один.

— Совсем один, говоришь? — Тим разглядывал Рори с какой-то заинтересованностью. — У тебя что, и семьи нет, никто не будет волноваться, если ты задержишься?

— Хоть всю ночь, никто и не вспомнит, а я могу просидеть с тобой хоть всю ночь, Тимми, друг. — Рори уставился на Тима пьяными влюбленными глазами.

— А что ж мы сидим, а не идем к старухе «Кровавая вражда»? У нас, моряков, есть поговорка, что другом становишься только после того, как напьешься, подерешься и трахнешься с ним. Ну, драться-то мы с тобой не собираемся, Рори, но мы с тобой уже напились, а теперь мы с тобой побалуемся с девками. Заведение это тут рядом, и мы пропустим там еще по одной, прежде чем повалим телок.

Рори попытался встать, но почувствовал, что держится на ногах очень нетвердо. С помощью Тима он выбрался из-за стола и, опираясь на него, кое-как добрался до двери. Холодный воздух несколько освежил его, и он побрел, опираясь на руку Тима. Настроение у него было приподнятое: пьян как сапожник и счастлив как дурак. Когда Тим О'Тул затянул ирландскую песню, Рори подхватил, не зная совершенно слов, но производя достаточно шума, чтобы скрыть этот недостаток. Вместе они бесчинствовали на пустынной улице, пока не достигли еще одного оазиса света, источником которого также была сальная свеча, воткнутая в стеклянный фонарь. Они постояли перед дверью без вывески, а когда Тим пинком растворил дверь, они вошли в просторное, прекрасно освещенное помещение с низким потолком.

Рори захлопал глазами, осоловевшими от выпитого, и ему пришлось встряхнуть головой, чтобы сосредоточиться. Несколько мужчин, которых по одежде он принял за моряков, сидели за столом в одном углу, и у каждого на коленях была девушка, если только этих зрелых потаскух с загрубевшими лицами можно было назвать девушками. Матросы пели и стучали оловянными кружками по столу, а проститутки в рваных капотах, которые совершенно не скрывали их болтающиеся груди, ласкали мужчин и слюнявили их лица. Рори прикинул, что ни одной из них не было меньше тридцати, вот такие изможденные и потасканные создания: и толстухи с громадным арбузным бюстом, и тощие холудины с плоскими обвисшими сосками. Тим подвел Рори к пустому столику, и, как только они уселись, появились две девки составить им компанию. Какая-то кикимора с сальными волосами и лицом, как будто посыпанным мукой, взгромоздилась Рори на колени, в то время как неимоверных размеров ведьма с отвисшим животом и ляжками, как окорока, оседлала Тима. Их грубые голоса стали нашептывать ласковые слова, и Рори почувствовал, как юбка у него стала подниматься, но, несмотря на все манипуляции этой мегеры, Рори не реагировал. Кислый запах пота, исходивший от нее, отталкивал его, но он не мог уйти и оставить своего друга Тима в беде. Ведь они же с Тимом были закадычными друзьями!

— Эй, смотри-ка, кто идет нас встречать, — выкрикнул Тим. — Сама старуха «Кровавая вражда»!

Рори уставился поверх обнаженного плеча ведьмы на его коленях и увидел, к своему огромному удивлению, прилично одетую в черное женщину, идущую к их столику. Ее серо-стальные волосы были зачесаны назад в такой плотный узел, что казалось, ее глаза вот-вот выскочат из орбит. Она была высокого роста, тощая, с таким суровым лицом, что Рори показалось — он в жизни не встречал ничего подобного. Оно было каменно-суровым, как скала, а глаза ее, подобные серому мрамору, смотрели из-под век без ресниц. Даже ее улыбка представляла собой лишь растягивание губ, лишенное какой бы то ни было теплоты.

— Добро пожаловать, ребятки. — Каждое слово она проговорила как отрезала. — Мама рада видеть своих мальчиков, к тому же вам повезло, вам достались две мои самые красивые девушки. Ну разве не очаровашки? А какие забавы они знают! А теперь, прежде чем вы уведете моих красавиц наверх, будьте щедрыми, друзья, и купите каждой из них рюмочку джина, чтобы у них появилось желание лучше вас развлекать, и себе по одной возьмите для пущего удовольствия.

— Этот — как дохлый угорь, — взвизгнула та, что сидела на коленях у Рори. — Тут одной рюмкой джина не отделаешься, чтобы в него жизнь вдохнуть.

Тим спустил свою даму с коленей на пол и встал, чтобы достать кошелек из кармана.

— Это по моей части, Рори, дружище. А еще я и за девку за плачу, если ты в состоянии ее переварить.

Он достал монеты из кожаного мешочка и отдал их старухе, показывая на Рори:

— Этот парень немного перебрал, мамаша. Приведи его в чувство своим фирменным напитком, чтобы он захотел твою женщину, которая так старается.

Он достал еще один шиллинг и отдал его женщине.

— Запомни, фирменный коктейль для этого парня, самый-самый фирменный.

Вскоре она вернулась с тремя кружечками джина и с бокалом побольше, который она поставила перед Рори.

— Он может показаться чуточку горьковатым, дружок, но он приведет твой желудок в порядок, и стержень твой поднимется так, что наша дорогуша Мэгги завопит о пощаде. Выпей-ка.

— Давай-ка, выпей это, Рори, — уговаривал Тим, — хотя сомневаюсь, чтобы Мэгги завопила.

— Об этом как раз и речь. — Рори поднял и осушил бокал.

Напиток был горьким и сладким одновременно и обволакивал горло, как патока.

— Давай-ка вставать, Рори. — Тим согнал Мэгги, которая, казалось, не желала ослаблять свою хватку. Он взял Рори под мышки и поставил на ноги. — Тимми тебе поможет, Рори, дружище.

Но Рори его не слышал. Он провалился в какую-то черную паутину, которая спутала его всего мягкими горько-сладкими прикосновениями, такими же, как вкус в горле. Он чувствовал руку Тима, которая старалась поддержать его, но это длилось всего короткое мгновение, после чего он провалился в темноту и уснул без сновидений пустым тяжелым сном.

— Забирай его отсюда, — скомандовала женщина в черном.

— Мне нужна помощь, мамаша. — Тим выпустил Рори из рук и позволил ему сползти на пол. — А Большая Ханна здесь?

— В данный момент она занята, но она спустится вниз так скоро, что и моргнуть не успеешь.

— Может она помочь мне с этим?

— Уж лучше она тебе поможет, чем его найдет здесь пристав.

— Тогда скажи ей, чтоб надела башмаки и пальто.

Старуха исчезла, поднимаясь вверх по лестнице. Та, которую звали Мэгги, подошла посмотреть на Рори, наклонилась и провела пальцами по его лицу.

— А то получилось бы, как он сказал, — вздохнула она.

Глава IV

Рори медленно дрейфовал вверх через липкую черную паутину, поглотившую его. Вспышки сознания озаряли его на мгновение, потом он снова погружался в мрачную трясину полузабвения. По мере того как мгновения сознания становились продолжительнее и чаще, он обнаружил, что обхватил себя руками, чтобы удержать тело от раскачивания из стороны в сторону. Когда он попытался переменить позу, то почувствовал боль, которая, то становясь острее, то ослабевая, заставила его тщательно обследовать свою голову. Пальцы нащупали шишку размером с голубиное яйцо. Постепенно, когда периоды просветления сознания стали еще длиннее, он почувствовал такую сильную головную боль, что совершенно забыл про паутину и целиком переключился на себя и стал ломать голову, где же это он оказался.

Когда он смог открыть глаза, липкие неокрашенные доски у головы и по бокам ни о чем ему не говорили. Медленно он повернулся, чтобы взглянуть в противоположную сторону. В сумрачной полутьме он постепенно стал различать ярусы полок, которые странным образом походили на то, на чем он лежал. Когда глаза привыкли к неясному свету, он увидел, что на некоторых полках спали люди. По крайней мере, он был не один. Вдруг доски, на которых он лежал, поехали, и он ударился о перегородку, на мгновение задержался в этом положении, а потом снова съехал на прежнее место. Свалиться на пол ему помешала предохранительная доска, прибитая сбоку.

Ему казалось, что, если бы голова его не раскалывалась и не дергалась взад-вперед, он мог бы собраться с мыслями; но одно он знал наверняка: никогда раньше он здесь не был. Тогда где же он? Ах да, он в Ливерпуле. В этом он был уверен. И он с кем-то познакомился. С кем-то по имени Тим. Тим О'Тул! Моряк! Они немного выпили, а потом вместе пошли в публичный дом. Женщина — какая-то старая несчастная шлюха — сидела у него на коленях. Должно быть, он до сих пор в этом заведении. Но если так, почему здесь спали одни только мужики и почему пол шатается и ходит ходуном?

Качка еще более усилилась, и его бросало с одного края его узкого гроба на другой. Он повернулся на спину и попытался сесть, но стукнулся о низкий потолок над головой. Головная боль от этого не прекратилась, а лишь стала еще острее, и к ней теперь примешивалась еще и тошнота, которая выворачивала его желудок, посылая спазмы кислой блевотины вверх по гортани. Он заметил, что на нем была одна только рубаха, и понял, что дополнительные неудобства причинял ему холод. Тут, несмотря на все его сопротивления, рвота, пенясь, была исторгнута изо рта, и ему было совершенно наплевать, что горячая отвратительная жижа испачкала его тело. Он был так несчастен, так обезумел от постоянной качки, жажды, так замерз, короче, так ошарашен всем происшедшим, что желал лишь конца своим мучениям, пусть даже для этого ему придется вновь погрузиться в темную паутину, из которой он выпутался. Опять его стошнило, и на этот раз ему показалось, что кишки полезли изо рта. Совершенно ослабев и не в состоянии держаться за край своей клетки, он опустил голову, и она каталась из стороны в сторону и билась о края.

Свет, на мгновение прорезавший полутьму, сменился звуком шагов — сапог, стучащих по доскам, — и Рори увидел тень, идущую на него. Тень подошла еще ближе, и рука не очень резко, почти любезно, схватила его за плечо и встряхнула.

— Рори, дружище, это твой товарищ по оружию, твой собутыльник Тим О'Тул. Скажи-ка, как ты себя чувствуешь сегодня утром?

Тим О'Тул? Снова имя завертелось в сознании Рори. Тим О'Тул — ирландец, который с ним подружился. Он попытался вспомнить черты его лица, чтобы убедиться, что лицо человека стоящего перед ним, соответствовало лицу того, с кем он познакомился прошлой ночью. Да, он вспомнил клок ярко-рыжих волос зеленые глаза и обезоруживающую улыбку.

— Тим О'Тул! Мой добрый товарищ с прошлой ночи. Но где же я, Тимми? Скажи мне! Я все еще в борделе, и если да, то что с ним случилось, что он так качается из стороны в сторону, как корабль в море?

Тим развязал шарф, намочил его в ведре с водой, стоящем на полу, и вытер блевотину с тела Рори.

— Так, дружище, некоторым образом так оно и есть.

— У старой мамаши «Кровавая вражда»?

— Нет, на корабле.

— На корабле? Тим, что произошло со мной?

— Ну, можно сказать, я тебя от смерти спас, парень. Спас твою жизнь от страшной опасности и риска. Если бы не я, Рори, ты бы лежал окоченевший где-нибудь в ливерпульской канаве, а пристава закопали бы тебя в могилу на кладбище для бедняков и бродяг.

— Премного благодарен, Тим.

— Для этого и есть закадычные друзья, друг мой Рори. Так уж получилось. Ты, наверное, съел что-нибудь, а может, просто не привык к рому. Так иногда бывает, когда выпьешь рому в первый раз, особенно если до этого пил только виски. Иногда совершенно с ног сшибает. Ну, я как раз помогал тебе подняться наверх у мамаши «Кровавая вражда» с этой страхолюдиной, с которой ты собирался доставить себе много горя. Если там и был брандер, так это была она. Видит черт, я не желал этого, дружище Рори, но ты никак не хотел отступаться и хотел, чтоб я с тобой тоже пошел. Я довел тебя до верха лестницы, а потом ты свалился оттуда, как куль, на пол. Так треснулся головой, что я думал, ты себе череп раскроил. Потух, как свечка на ветру. В общем, пошел ко дну. Ну и что мне оставалось делать? Старуха «Кровавая вражда» сказала, чтоб я убирался с тобой из ее заведения. А что с тобой делать? Кое-как выволок тебя на улицу и прислонил к стенке. Если б я не был твоим другом, я б оставил тебя в канаве, где бы ты и умер или тебя сцапали пристава. Но ты мне понравился, дружище Рори, и мне не хотелось твоей погибели. Я осмотрел твою мошну, да там был всего фартинг, а то бы я взял тебя в трактир и снял тебе комнату на ночь. Так случилось, что у меня за душой и медяка не осталось, после того как я заплатил за питье и шлюху, которую ты так хотел облапать. Ну, я перекинул тебя через плечо и принес сюда на корабль. Ну и тяжеленный же ты, парень, но ради дружбы чего не сделаешь, так ведь?

Приступ благодарности заставил Рори взять Тима за руку и сжать ее.

— Ты благородно со мной поступил, Тимми, и я рад, что вижу лицо друга, и если ты поможешь мне найти портки, я встану и уйду и с радостью вернусь на твердую землю после всей этой качки и болтанки. Кто мог бы подумать, что причаленный корабль будет так качаться?

— Ах да, — Тим замешкал, — я забыл сказать тебе, Рори. Мы уже не в порту. Как только мы зашли на корабль, капитан крикнул, что мы выплываем с утренним отливом, а я должен лезть на ванты крепить парус, и я совершенно про тебя забыл, пока мы не отплыли далеко от берега. Тут я вспомнил, что ты лежишь у меня на койке в носовом кубрике, и, как только я смог со всем этим закончить, сразу пошел будить тебя. Втянул же я тебя в историю, Рори, но это все из-за дружеского к тебе расположения. Лучше уж здесь со мной, чем в общей могиле в Ливерпуле. Тим О'Тул никогда не забывает своих закадычных друзей, и я уже говорил о тебе со Стариком. Он говорит, что может понадобиться еще один матрос в палубной команде во время плавания, так что я должен отвести тебя к нему в каюту, а он завербует тебя как юнгу.

Рори слез с койки, опершись для равновесия о Тима. Его вырвало, но в желудке уже ничего не осталось. С помощью Тима он натянул на ноги носки и башмаки и застегнул юбку на поясе. Когда он стал прицеплять кошелек к поясу, то что-то вспомнил.

— Ты говоришь, в мошне только фартинг оставался?

— Да, я смотрел. — Казалось, Тим не хочет продолжать начатую тему.

— У меня было три фунта, несколько шиллингов и брошка, которая принадлежала моей матери.

В голосе Тима звучало елейное сочувствие.

— Ах, как не стыдно. Брошка, которая принадлежала твоей святой матери! Это та потаскуха ее стибрила. Я видел, как она шарила у тебя на поясе, парень. Значит, одной рукой она пыталась поставить тебя на ноги, а другой залезла к тебе в мошну. Никогда не доверяй шлюхам. Многие моряки прибывают в порт с тугим кошельком и отправляются в бордель, а выходят оттуда без гроша за душой.

— Надо было отдать мамину брошь шлюхе посимпатичней.

— А-а, черт, стыдоба, да и только, дружище. Так умойся, причешись и застегни жакет. Надень свой берет, дружок, и будешь выглядеть респектабельно. Давай пошевелимся и поспешим на палубу. Можешь сказать спасибо Тиму О'Тулу за то, что он договорился со Стариком о твоей вербовке, а то бы тебя заковали в кандалы как безбилетника и посадили на хлеб и воду. Но рядом с тобой всегда твой верный друг Тим, который никогда не даст тебя в обиду. Тебе повезло, парень.

Поднявшись по лесенке, выйдя на чистую белую палубу и увидав отблески солнца, пробивающегося сквозь облака, ощутив свежий воздух на лице и услышав крики чаек, Рори почувствовал себя лучше. Земля виднелась неясной серой линией на горизонте. Он сделал глубокий глоток воздуха, распрямился и пересек палубу вслед за Тимом, вошел через дверь и спустился вниз по узким сходням, потом вверх по крутым ступенькам, по другим сходням к белой покрашенной двери. Тим постучал, и голос изнутри пригласил их войти.

Контраст между грязным, загаженным носовым кубриком и веселой каютой, в которую вошел Рори, заставлял думать о двух разных мирах. Деревянные панели, выкрашенные в белый цвет, отражали свет, идущий из ряда кормовых стеклянных иллюминаторов в свинцовой оправе, у некоторых из них висели клетки с певчими птицами, а у других покачивались корзиночки с цветущими растениями. Красные турецкие ковры на полу ярко контрастировали по цвету со стенами, а на креслах стояло клеймо известного мастера Шератона. Начищенная медная жаровня свешивалась на цепях с треножника, давая приятное тепло; а стол, стоящий рядом, был покрыт зеленым сукном, которое отражалось в лице человека, склонившегося над ним, придавая ему странную бледность. Он читал книгу, попивая из фарфоровой чашки. Рори, направляемый Тимом, встал около стола, и прошло больше минуты, прежде чем человек положил книгу, аккуратно заложил ее шелковой лентой и поднял глаза. Он кивнул Тиму и стал внимательно изучать Рори, точно так же, как Рори — его.

Если это капитан, то выглядел он очень молодо. Казалось, ему не больше тридцати лет, хотя судить было трудно, потому что прекрасный белый парик в стиле помпадур, завязанный сзади черной тафтяной лентой, полностью скрывал его собственные волосы. Лицо его было загорелым, но там, где шнурки на манжетах расходились и открывали запястья, Рори заметил молочно-белую кожу. Его можно было бы назвать красавцем, если бы не две глубокие морщины, идущие от носа ко рту, свидетельствующие о коварстве или беспутстве, а то и о том и другом сразу. Он был одет в кафтан из черного муарового шелка, вышитый серебром, и в рубашку, отороченную шнурками, с тонкими кружевами, исчезающими под широкими отворотами манжет из черного вельвета. Руки, которые все еще держали книгу, были ухоженными, с тонкими пальцами, на одном из которых блестело кольцо с огромным бриллиантом. Заговорил он низким, хорошо поставленным голосом человека, учившегося в университете. Он улыбался, пока разглядывал их, но улыбка была не доброй, скорее, это была ухмылка, решил Рори. И обратился он к Тиму, как будто Рори был предметом мебели, который принес Тим.

— Если бы только ты умел читать, Тимми О'Тул, я бы рекомендовал тебе прочесть эту книгу. Забавная вещица, рассказывающая о приключениях молодой девушки по имени Фанни Хилл, которая приехала в Лондон из провинции. Эх, была бы у меня такая приятная и восхитительная жизнь, как у Фанни. Мы все должны вести именно такую жизнь, а не батрачить каждый день. А когда ее собственная жизнь не давала ей достаточно пищи для воображения, красавица Фанни не считала зазорным подглядывать за жизнью других. Такие книги щекочут нервы, Тимми. Да что это я, мы же отвлеклись, не так ли, Тимми? Эта дубина стоеросовая, я полагаю, наш новый юнга, который был так добр, что согласился оказать нам свои услуги.

Голос его резко сменился, стал резким и повелевающим, когда он указал пальцем на Рори.

— Стой и слушай, Джонни.

Машинально Рори вытянулся по струнке, и глаза его встретились с глазами капитана.

— Так-то лучше, Джонни. Первое, что надо знать на борту корабля, это то, что ты просто грязь, а твой капитан — наместник Бога на земле. Никогда об этом не забывай.

— Я постараюсь, — ответил Рори.

— Постараешься? Да уж, черт возьми, постарайся как следует. Не только постараешься, а так и будешь делать. А потом, обращаться ко мне надо «сэр».

— Да, сэр.

— Уже лучше! Знаешь ли ты, почему я наместник Бога на этом судне? Молчи! Потому что все здесь в моей власти. Здесь ты делаешь то, что я прикажу. Знаешь ли ты, что все оставшееся плавание ты мог бы провести в кандалах? Знаешь ли ты, что я могу ссадить тебя в первом же порту, куда мы зайдем, в Фуншале на Мадейре? Знаешь ли ты, что, если бы я захотел, я мог бы высечь тебя сорок раз за безбилетный проезд и отправить в тюрьму по возвращении в Англию, если б только довез тебя живым, держа все время на хлебе и воде?

Палец, который до сих пор сурово указывал на Рори, теперь делал ленивые круги на столе, а голос упал до заговорщицкого шепота.

— Но я ничего этого делать не буду, Джонни. Тим О'Тул, ходивший со мной в четыре плавания, которому я обязан удовольствием беседовать с тобой, говорит, что ты его друг, поэтому я сделаю Тимоти одолжение и завербую тебя, спасу тебе жизнь, уберегу тебя от тюрьмы и от плети — «девятихвостой кошки». — Он обмакнул перо в серебряную чернильницу, начеркал несколько строк на листе бумаги форматом 13 дюймов на 17 дюймов и бросил его через стол Рори. — На твоих документах, Джонни, отсутствует только твое имя в виде подписи, а если ты не умеешь писать, а я думаю, что не умеешь, просто поставь крест, этого будет достаточно.

— Подписывай, парень, — подтолкнул его Тим.

— Свое имя я ни под чем не поставлю, пока не узнаю, что я подписываю. — Рори посмотрел прямо на капитана.

— Тогда прочти, если можешь понять королевский английский. — Капитан щелкнул пальцем по бумаге. — Там все в порядке. Ты вербуешься юнгой за двенадцать шиллингов в месяц и имеешь одну двухсотпятидесятую долю доходов от плавания.

— Тогда мне надо знать, куда мы направляемся, какой это корабль и с кем я разговариваю.

— Грамотные у тебя вопросы, Джонни. Я на них отвечу. Корабль этот — «Ариадна», находится во владении Маккаэрна и Огилсви, посредников из Ливерпуля, направляется к Западному побережью Африки; а я, Джонни, капитан Горацио Спаркс, и, простите мне мое бахвальство, самый молодой капитан в торговле рабами и надеюсь, О'Тул подтвердит — самый суровый и строгий.

— Это точно, капитан Спаркс, сэр, — Тим закивал головой в знак согласия.

Рори вытянул руку, схватил лист бумаги, по-прежнему глядя на капитана, и намеренно порвал его пополам, сложил две половинки вместе и снова порвал их, потом снова, и так до тех пор, пока они не посыпались из рук дождем белых хлопьев на стол капитана.

— Рад познакомиться с вами, капитан Спаркс. Но я не молокосос, по прозвищу Джонни. Позвольте представиться. Меня зовут сэр Родерик Махаунд, лаэрд Килбэрни и барон Саксский, племянник мистера Джейбеза Маккаэрна из компании «Маккаэрн и Огилсви». В доказательство этого, если вы не сочтете за труд проверить это через одного из ваших матросов, вы найдете морской сундучок, доставленный на корабль все для того же Рори Махаунда, который временно решил отказаться от пэрства, потому что не имеет никакого желания занимать более высокое положение, чем его дядя или его капитан. Кроме того, если вы напряжете свою память, капитан Спаркс, то вспомните, что для того же Рори Махаунда была приготовлена койка как для суперкарго этого корабля. Вышеупомянутый Рори Махаунд, несмотря на то, что сильно задержался в пути от Глазго до Ливерпуля, приступил сейчас к своим обязанностям.

Если Рори думал, что нарушит превосходную выдержку капитана Спаркса, то он ошибся. На его лице не дрогнуло ни мускула. Он встал, слегка поклонился, отведя в сторону руку со сверкающим бриллиантом.

— Мои извинения, сэр Родерик, и это последний раз, когда я так к вам обращаюсь. Я был введен в заблуждение. Ваше место на этом судне уже занято, так как вы не прибыли вовремя, но я сочту за долг помогать вам во всем во время плавания. А теперь позвольте предложить вам сесть, мистер Махаунд, и мы обсудим дела, имеющие значение для нас обоих. — Он сделал знак Тиму. — Можешь идти, Тим.

— А как же насчет обещанной вами золотой гинеи, капитан?

— Это касалось матроса, а не суперкарго.

— Так я все это вынес задаром?

— Задаром, — согласился капитан.

Рори обернулся, чтобы взглянуть в лицо Тима.

— Так, значит, это все-таки было похищением! Вся эта сладкая болтовня о том, что ты мой закадычный друг и все такое. Все это было лишь для того, чтобы напоить меня и затащить на корабль.

— Ну нет, Рори… — Тим повесил голову. — Главное все-таки, что ты мне понравился. Конечно, я похитил тебя, но все это время я был уверен, что мы станем настоящими друзьями за это плавание. Ты мне нравишься, Рори, правда.

Рори не обращал на него внимания.

— Вы позволите мне подраться с этим человеком, капитан Спаркс?

— Ну нет, — улыбнулся Спаркс. — Он выпорет вас, мистер Махаунд. Тим О'Тул лучший драчун на судне.

— Может быть, я побью его.

— Может быть. — Капитан оценивающе посмотрел на рост Рори и на ширину его плеч. — Похоже, вы не робкого десятка, но я не позволю своим офицерам участвовать в кулачных боях с членами команды. Может быть, мы что-нибудь придумаем попозже, мистер Махаунд. Нам не хватает развлечений во время долгого плавания, и я подумаю над этим. Не попадайся на глаза, Тим.

— Я не собирался тебя обидеть, Рори, — запинаясь, сказал Тим. — Ты понравился мне сразу, как только я тебя увидел.

— Мистер Махаунд — офицер корабля, и в дальнейшем будешь обращаться к нему по рангу. — Спаркс указал на дверь. — А теперь убирайся отсюда к чертовой матери, и, если останешься здесь еще секунду, я прикажу привязать тебя к мачте и всыпать тебе десять ударов «кошкой».

Он подождал, пока дверь за Тимом закроется, указал Рори на кресло и позвонил в колокольчик на столе.

Дверь в противоположной стороне каюты открылась, и вошла девушка. Она была черна как смоль, блестящая чернота заставляла ее кожу отливать синевой и отсвечивать аметистом. Несмотря на цвет кожи, Рори она показалась одной из самых красивых девушек, которых он когда-либо видел. Девушка? Нет. Независимо от возраста она была женщиной, женщиной с головы до ног, — высокая черная живая статуя Юноны. Под тонкой шелковой тканью ее одеяния были видны перси, но не круглые и белые, как те, что он видел раньше, а удлиненные и заостряющиеся темными сосками, которые, казалось, вот-вот прорвут тонкий шелк, прикрывавший их. У нее был тонкий стан и длинные ноги. Лицо ее под сверкающим тюрбаном из переливчатого шелка было совершенно, даже утонченно, губы и ноздри выдавали в ней негроида, что лишь усиливало экзотические черты ее лица. Она шла медленно, делая волнообразные движения ногами под тонким одеянием, и, подойдя к Спарксу, низко поклонилась. Но ее реверанс не был покорным. В нем она не уронила своего достоинства, а скорее даровала его Спарксу с видом, что такой человек, как она, удостоил его поклона.

Рори был рад, что сидел. Если бы он стоял, то наверняка воздействие этого странного существа и ее магнетизм стали бы явными. Он ждал довольно долго, пока она заговорит, в нетерпении услышать ее голос, зная еще до того, как она заговорила, что голос ее произведет на него такое же впечатление, как и ее движения.

— Что угодно, капитан Монго? — Голос ее был с низкими обертонами колокола, а слова были произнесены со странным акцентом.

— Карма, свари чашку чая для мистера Махаунда и принеси ее сюда.

Впервые с тех пор, как вошла в комнату, она, казалось, заметила присутствие Рори. Теперь она смотрела на него с тенью улыбки на губах и с едва заметным подрагиванием ноздрей. Хотя она смотрела на него всего какое-то мгновение, Рори почувствовал себя беззащитным под ее взглядом и понял по мгновенному замешательству в ее глазах, что она обнаружила, что способна возбудить его.

— Чашку чая для мистера Махаунда, — медленно поклонилась она, поворачиваясь спиной к капитану, но поклонилась она лишь настолько, чтобы не потерять глазами взгляда Рори. Затем, выпрямляясь, она повернулась и вышла в открытую дверь. Двигалась она без усилий, и в то же время казалось, что играл каждый мускул ее гибкого тела. Тонкий шелк облегал ее спину и подчеркивал изгиб ее ягодиц. Языческие серебряные украшения звенели маленькими колокольчиками, и странный аромат мускуса остался позади нее.

— Боже мой, какая женщина! — бессознательно вырвалось у Рори. — Любой мужчина, который смог подчинить себе эту дьявольскую женщину, должен быть настоящим мужчиной.

— Да, мистер Махаунд. — Слова Спаркса вернули Рори на землю. — Согласен с вами. Ее зовут Карма. Она из племени йоруба, но, клянусь, в ней есть и примесь джаллофской крови, о чем свидетельствуют утонченные черты лица. — Он наклонился через стол и взял одно из перьев из держателя, потом слегка ударил им Рори по пальцам. — Не думаю, что стоит напоминать, мистер Махаунд, что она является моей собственностью, купленной и оплаченной.

— Я понимаю. Действительно, понимаю. Если бы я сам купил ее, я бы испытывал те же чувства, что и вы.

— Во всяком случае, у вас будет над чем поразмышлять во время путешествия, мистер Махаунд, — рассмеялся Спаркс. — Одни мысли о ней во многом скрасят плавание, правда?

Рори сделал глубокий вздох и покачал головой:

— Путешествие, возможно, и скрасят, сэр, но и сделают его более трудным.

— Возможно, мысли о Карме вдохновят вас на скорейшее прибытие в Африку. Вы станете более упорным в работе, но, увы, должен вас предупредить. В Африке мало таких, как Карма, так что не вознеситесь мечтами слишком высоко.

— Вы счастливый человек, капитан Спаркс, — Рори сделал еще один глубокий вздох.

— С другой стороны, мистер Махаунд, совсем наоборот. Большую часть времени я умираю от скуки. Я пытаюсь, однако, преодолевать свою скуку, и, возможно, с вашей помощью мне это удастся.

Глава V

Отношение капитана Спаркса к Рори продолжало оставаться слишком учтивым, даже с примесью иронического уважения, но Рори чувствовал, что за внешней учтивостью капитана скрывалась кал-то странная внутренняя ненависть. Во время своей первой перепалки со Спарксом Рори одержал верх, и Спарксу пришлось покориться; но Рори знал, что со временем он восстановит свою власть, и тогда покориться придется Рори. Возможно, и тут Рори приходилось только догадываться, Спаркс просто ревновал. Рори был моложе, сильнее, выше, и, если треснувшее зеркало в его каюте не лгало, он был симпатичнее капитана, что, несомненно, привлекало женщин. Даже тот факт, что он был бароном, мог поставить его на более высокий уровень, чем простой капитан невольничьего судна. Что ж, Спаркс мог быть спокоен на этот счет. Рори не чувствовал никакого превосходства из-за никчемного придатка к его имени, который ни разу ему не пригодился. Он свалял дурака, хвастаясь перед капитаном и выкрикивая, что он барон Саксский, без всякой на то причины, лишь ради сиюминутного удовольствия от того, что немного сбил спесь с капитана. Кроме того, Спаркс мог ненавидеть его за то, что его дядя был главой компании. Если бы он только знал, каким мизерным преимуществом это было. Но может быть, и тут Рори чувствовал, что он не далек от истины, Спаркс мог заметить особый короткий взгляд, которым девушка Карма одарила его в самый первый день в капитанской каюте, и то, как Рори таращился на ее ягодицы, колышущиеся под туго натянутым шелком, когда она выходила, чтобы принести ему чашку чая. И вполне возможно, что Спаркс заметил немедленную реакцию Рори на ее плотскую соблазнительность. Что бы там ни было, Рори был уверен, что капитан ненавидел его.

По этим или по другим каким-нибудь причинам Рори чувствовал, что капитану доверять нельзя, хотя он и не мог жаловаться на то, как тот с ним обращается. Суперкарго не мог быть приравнен к палубным офицерам, тем не менее Спаркс приглашал Рори поесть в офицерскую кают-компанию; выделил ему отдельную каюту, пусть и малюсенькую; обращался к нему «мистер» и понизил в должности старого мистера Стоута, который был принят в качестве суперкарго, до положения ассистента Рори.

По крайней мере, Рори нисколько не сомневался в том, что его не любил Стоут. Старик не мог скрыть это под личиной изысканных хороших манер, как это делал Спаркс. И так как Рори всей душой желал, чтобы Стоут выполнял большую часть работы и даже принял бы за это кредит при желании, он не видел причин, по которым старик должен на него обижаться. Работы было много: жалкая, ограниченная канцелярская работа, связанная с инвентаризацией, записями в гроссбухи и постоянным подсчетом тюков, ящиков и коробок в трюме вместе с проверкой, прикреплением ярлыков и подведением баланса. Рори работал над этим под руководством Стоута, но знал; что никогда не сможет вести записи в такой же исправности, как старик, а также он знал, что эту работу он никогда и ни за что не сможет полюбить. Он никогда не сможет стать усердным конторщиком, заполняющим пыльные гроссбухи рядами цифр.

Еще ему не нравилось в этой работе то, что ему постоянно приходилось находиться под палубой в темной крохотной комнатке рядом с трюмом. Здесь он и старый Стоут сидели напротив друг друга за сосновым столом. Единственным освещением для них служили две сальные свечи в подсвечниках на шарнирах, которые качались вместе с судном и очень часто брызгали горячим жиром на пальцы Рори и на страницы гроссбухов.

Стоут был высохший, как лист, старик, пропахший пылью, с пергаментной кожей, похожей на бумагу, на которой он писал. Всю свою жизнь он провел, корпя над бухгалтерскими книгами в конторах и трюмах кораблей, радуясь счастливому дню, когда мог полакомиться колбасой на ужин. Он складывал колонку цифр раньше, чем Рори успевал посчитать на пальцах, и, согласно собственному утверждению Стоута, он в жизни не сделал ни одной ошибки. Ну и пусть! Рори знал, что сам он наделал полно ошибок и сделает еще больше. Если уж судьба забросила его в эту темную дыру со Стоутом, ему надо и здесь проявить себя. Говорил Стоут мало, в основном о делах, а большую часть времени он тратил на придирки к Рори за то, как неряшливо тот вел свои книги, и за допущенные ошибки.

Рори было одиноко не только потому, что он остался без многочисленных Мэри, но и потому, что на судне не было человека его возраста, по крайней мере, ни одного на шканцах. Джонни Дею, бою кока, было около четырнадцати, а Лизи Элфину, юнге, на пару лет больше. Неразлучные вне службы, любимчики команды, они не дружили с Рори. Из всех офицеров капитан Спаркс был ближе всех к Рори по возрасту, но даже он был лет на десять старше. Первому, второму и третьему помощникам капитана было по тридцать, по сорок лет. Да, Рори был одинок, и он часто смотрел через палубы на носовой кубрик, где можно было увидеть Тима О'Тула, обычно в окружении нескольких человек, что свидетельствовало о его популярности. Теперь Рори жалел, что спровоцировал вражду с О'Тулом. Тим был парнем, с которым можно было посмеяться над непристойной шуткой, повалять дурака и быть ему, как выражался сам Тим, закадычным другом. Но вражда между ними была открыто провозглашенная самим Рори, и теперь, поставив себя первым в списке кандидатов на поединок с Тимом, Рори много бы дал за то, чтобы отказаться от этого.

Конечно же, он не собирался устраивать публичного спектакля перед всей командой. Он и Тим могли бы разобраться во всем сами: победитель стал бы победителем, а побежденный — побежденным, а потом они пожали бы друг другу руки и забыли про все. Но капитан Спаркс со свойственным ему высокомерием объявил, что они должны разрешить свои споры на палубе под его наблюдением и у всех на глазах. Шли дни, гнев Рори остывал, и он с удовольствием бы отменил схватку. Пожалуй, если бы случилось иначе и Рори попал бы на другое судно таким же образом, он бы не забыл эту подлость так быстро; но раз уж так получилось, и он оказался на «Ариадне», то единственное, в чем Тим был виноват, так это в том, что привел его на корабль несколько грубоватым образом. Нет, он не ненавидел Тима, и по тому, как Тим смотрел на него, когда они в последний раз проходили мимо друг друга, можно было судить, что и Тим не испытывал ненависти к Рори. Словом, суть дела заключалась в том, что Рори сейчас с ним драться не хотел. Возможно, пока Спаркс об этом молчит, все забудется. Рори надеялся на это. Ему хотелось, чтобы Тим был его другом.

Но гораздо чаще, чем мысли о Тиме, в те темные ночи, когда он, обхватив колени руками, сидел в напряжении на полу около своей койки, им владела мысль о странной и неотразимой чернокожей женщине, которая была отделена от него всего несколькими переборками. То первое и пока единственное впечатление о ней все еще не давало ему покоя, в своем сознании он прокручивал фантастические сцены, которые могли бы происходить между ней и капитаном. Затем в своих фантазиях он занимал место капитана и чувствовал, как его собственные руки блуждают по лоснящейся черной коже, и ощущал странный вкус ее губ на своих. Она совершенно вытеснила все воспоминания о других его женщинах, даже о Мэри Дэвис из Глазго. Карма! Даже имя ее завораживало своим варварским очарованием.

Карма! Он редко видел ее, но этого было достаточно, чтобы она всегда присутствовала в его мыслях. Каждый вечер она и Спаркс прогуливались по шканцам сразу после захода солнца. Она наряжалась в костюм из разноцветных покрывал, которые закрывали ее лицо, но не могли скрыть ее фигуру, когда ветер приклеивал тонкий шелк к каждому изгибу ее тела. Высокая грудь, соски, выступающие через шелк, округлость живота и величественные очертания бедер едва не сводили Рори с ума. Иногда он задавался вопросом, не устраивал ли Спаркс этот парад, чтобы спровоцировать зависть у всех изголодавшихся по женщинам мужчин на корабле. Несмотря на фантазии о ней, возникшие предыдущей ночью, всякий раз, когда Рори видел ее, что-то в ней провоцировало новые фантазии, еще более изощренные. Глаза ее вглядывались в него сквозь вуаль; легким покачиванием грудей она намеренно привлекала его внимание или давала руке скользнуть по гладкому боку. Это стало пыткой для Рори, но тем не менее вечер за вечером он находил предлог, чтобы быть на шканцах и видеть, как она прогуливается, и вдыхать аромат ее духов.

В этих случаях Спаркс всегда был сама любезность.

— Добрый вечер, мистер Махаунд, — говорил он и слегка сгибался в пояснице, продолжая двигаться, Карма — на полшага сзади. Она никогда не произносила ни слова, хотя всегда поднимала голову, чтобы взглянуть на Рори, а затем, опуская глаза, постепенно исследовала все его тело. Она опускала глаза не от скромности. Куда там. Взгляд ее был таким провоцирующим, что он всегда реагировал на него и был рад, что портняжное великолепие его нового форменного костюма не пошло насмарку. Белые панталоны в обтяжку были его первыми в жизни брюками, а короткий синий жакет придавал чуточку щегольства. Подбадриваемый стремительным взглядом Кармы, он прохаживался с чуть напыщенным видом, уверенный в своей мужской силе и в том, какое воздействие это может оказать на нее.

Но глаза Кармы были не единственными, с которыми он встречался взглядом. Иногда по ночам появлялся Тим О'Тул и играл на арфе. Это может показаться нелепым, но Тим играл на ирландской арфе, небольшом инструменте, который он клал на одно колено и щипал струны. Он наигрывал заунывные мелодии, и дрожащее тонкое облигато струн сочеталось с его богатым баритоном, когда он сидел на решетке над люком посередине корабля и пел. На его музыку сходилась большая часть команды, и после того как Рори ловил ночное видение Кармы, он спускался со шканцев, вставал у мачты и слушал. Часто Рори замечал по повороту головы Тима, что он смотрит на него, и как-то ночью, когда Тим перестал петь и все матросы разошлись, Тим пошел туда, где стоял у перил Рори, глядя на скользящие волны.

— Прости, Рори, за то, что я причинил тебе.

— Все обошлось, Тим. Я зла не помню.

Тим глянул через плечо и, видя, что на палубе никого нет, положил свою руку на борт рядом с рукой Рори.

— Так пожмем друг другу руки, Рори, и забудем про то, что я сделал, пытаясь заманить тебя на корабль?

— Давай забудем, Тим, и будем друзьями. — Рори взял про тянутую руку и пожал ее.

— Мне очень жаль, что нам надо будет выяснить отношения, дружище, дело в том, что я не хочу с тобой драться. Когда дойдет до драки, я ведь про все забываю. У меня репутация — педераста-любителя, но я не сентиментален. Я умею в драке кулаками махать. Здесь на судне нет ни одного, кто бы мог поколотить меня хоть в честном бою, хоть в неравной драке. Если настанет день, когда мне придется сразиться с тобой, я закину тебя отсюда к черту на рога, а потом обратно, потому что я дорожу своей репутацией. Но лучше б этого не было, дружище Рори. У меня нет никакого желания снять с тебя стружку или попортить твое хорошенькое личико. Лучше уж нам быть друзьями.

— Мы и так друзья, Тим. — Рори не мог желать парню ничего дурного. — Друзья так друзья, но будем об этом помалкивать, ты — в носовом кубрике, а я — на шканцах.

— Это запросто. Мы можем быть товарищами, но не близкими друзьями. Видишь ли, Рори, одна из причин, почему я хотел заманить тебя на корабль, это чтобы мы были вместе. Понравился ты мне, и совсем не за гинею заманил я тебя, я же не знал, что ты окажешься офицером. Воду с маслом не перемешаешь, точно так же как офицера с матросом, но мы же не собираемся всю жизнь провести на судне. Через два дня мы будем в Фуншале. Я был там много раз, там за городом есть гора, а к ней ведет дорога. В одном месте на ней можно сесть и видеть на мили вокруг, как сам Господь Бог всемогущий, весь мир как на ладони. Прекрасная прогулка, и у меня есть увольнение на берег. Мы могли б встретиться вне порта, Рори, и тогда не будет ни офицера, ни матроса.

— Могли бы, Тим, и мне ничего больше не надо, как сходить с тобой на эту прогулку, растянуться на доброй зеленой травке с твердой землей подо мной. Но я знаю, что не попаду на берег.

Старик Стоут собирается проверять счета по винному погребу на мадеру, которую мы берем на борт, а это значит — мне надо будет проверять вино во время погрузки. Хотя хотелось бы пойти с тобой. — Здорово было бы: только ты и я лежим под деревьями и ни о чем не думаем. Но самое главное для меня — это то, что тебе хочется, и если у нас не получится здесь, то получится, когда мы станем в замке Ринктум, хоть там и нет гор. Ничего, кроме чертовой вонючей реки, где полно крокодилов. Мы пробудем там неделю, а то и больше, и может, там мы найдем, куда пойти, и сможем уединиться. Но запомни мои слова, мы будем драться до того, как приедем туда. Можешь не беспокоиться. Сам Старик Бастинадо проследит за этим.

— Бастинадо?

— Проклятый, чертов, вздорный, старый изверг собственной персоной! Старик! Капитан! Так его называют на баке, потому что он самый кровожадный капитан невольничьего флота. Ох и любит пороть. Отбивную из человека может сделать. Любит смотреть, как опускается плеть, и слушать, как кричит бедняга. Все голову ломают, кто же будет первым в это плавание. Уж больше недели плывем, а ни одной «кошки» не всыпал, но уже скоро, погоди и увидишь.

Иногда он дает поиграть с «кошкой» Большому Жалу, а иной раз и сам сечет, но именно в открытом море он входит в самый раж. Выберет себе негритоса и давай его сечь каждый день, а сам стоит рядом и смотрит, и слюни текут через губу, и бриджи раздуваются во все стороны. Матросы говорят, что он сечет свою бедную черномазую сучку каждую ночь, и мы надеемся, что так оно и есть, потому что это удерживает его от того, чтобы сдирать мясо с наших спин.

— Я слышал крики в его каюте. — Рори начинал понимать не которые звуки, которые не мог объяснить.

— Есть такие, кто получает удовольствие от того, что истязает других. Старик Бастинадо один из них. Так пусть получит свою порцию от черномазой шлюхи, если хочет. Он привел ее на корабль в Фернандо По во время последнего плавания. Купил ее у прыщавого негритоса, который продал ее ему первому, говоря, что она его родная сестра. Старик ни разу не отпустил ее с корабля ни в Гаване, ни в Порт-о-Пренсе, ни в Бриджтауне, нигде. Тсс! Постарайся сойти на берег на Мадейре. Мне пора.

Тим глянул через плечо на приближающуюся тень и исчез. Рори повернулся, увидел, что это Мэттьюз, первый помощник капитана, и пожелал ему доброго вечера, прежде чем вернуться в каюту и провести еще одну ночь, обхватив колени или вцепившись в тонкий матрас. Когда же он спал, Карма бежала за ним, преследуя его с кнутом в руке, и когда в конце концов он уступал, трепеща у нее в руках, она превращалась в Тима, плоть которого, вместо того чтобы быть твердой и мускулистой, была мягкой и гладкой. Он просыпался в поту и тяжело дышал. Потом засыпал как следует.

Когда они прибыли в Фуншал, как Рори и предполагал, на берег его не пустили, но он мог пройтись вдоль причала. Казалось невероятным, что произошла такая смена климата: после холодных туманов и заморозков в Ливерпуле удивляли этот благоуханный воздух, распустившиеся цветы, улицы, покрытые фиолетовыми лепестками джакарандовых деревьев, и холмы, малахитовые и аметистовые, поднимающиеся прямо из моря. Трудно было поверить, что всего за несколько недель до этого в Шотландии он замерзал как собака.

Он искал глазами женщин, но те немногие, которых он видел во время своей короткой прогулки, ничего из себя не представляли, так как были закутаны в черное с головы до ног на манер «капот-э-капелла», что делало их такими же привлекательными, как и прошлогоднее сено, которое ветер гнал по улице. Лица их были закрыты, и можно было только догадываться по массивным черным драпировкам, были ли они молоды или стары, худы или толсты. О том, что рядом с портом были публичные дома, он слышал из разговоров матросов, но если их обитательницы были похожи на девок из «Кровавой вражды» в Ливерпуле, вряд ли он многое терял. Он бы с удовольствием прогулялся с Тимом. Хорошо было бы поговорить с кем-нибудь и еще раз почувствовать твердь земную под башмаками, но ему надо было возвращаться на судно проверять бурдюки и бочки с вином.

Когда последний ворчливый портовый грузчик доставил последнюю бочку на палубу и последний матрос лениво спустил ее в трюм, работа Рори закончилась, но даже теперь он не мог сойти на берег. Большинство моряков покинуло судно, и Рори остался единственным офицером на борту. Обязанностей у него было мало, практически ему нечего было делать, кроме как стоять на палубе, облокотившись о перила, и глазеть на торговцев корзинами и украшениями, которые, почуяв, что корабль опустел, уже собирали свои пожитки и отправлялись восвояси. Когда они разошлись, он поднял глаза к дымчато-пурпурным вершинам гор и стал смотреть, как зажигались мерцающие звездочки свечей в горных домишках.

Картина эта напомнила ему, что он не зажег кормовой фонарь, и он стал подниматься по ступеням на шканцы. Его трутница осветила все вокруг на мгновение, и он заметил движение, которое тотчас же поглотила тьма. Он зажег сальную свечу в фонаре, опустил стекло и сделал шаг назад из круга света. Ожидая, пока его глаза привыкнут к темноте, он опять почувствовал движение — около бизань-мачты.

Он бесшумно и осторожно ступал по палубе, подкрадываясь к мачте, все тело было в напряжении, готовое к любому повороту событий. Странно: то, к чему он подкрадывался, не шевелилось. И, когда он достиг мачты и украдкой прошелся вокруг нее, пальцы его коснулись чего-то мягкого, и он почувствовал странный аромат: тяжелый запах пачулей, смешанный с почти всепоглощающим благоуханием мускуса. Источник этого аромата по-прежнему не двигался, а так как пальцы Рори продолжали разведку, они нащупали упругие груди и тугие соски женщины, затем скользнули вниз по обнаженному животу.

Кто бы это ни был, какая-нибудь шлюха из города, проникшая на корабль, или, может быть, Карма, на ней не было ни лоскутка одежды. Она была в чем мать родила. Затем, пока его пальцы все еще вели разведку, их подбадривали неистовые действия женских пальцев у него под одеждой, и теперь он знал наверняка, что это была Карма. Бесспорно, никакое другое тело не могло быть таким сладострастным, как ее. Пока пальцы женщины продолжали блуждать по нему, она прижалась к нему, стеная и вздрагивая, прижимая его тело к мачте. Очарованный этим присутствием, которое он чувствовал, но не видел, Рори забыл про все кроме ее близости и огня ее движущихся пальцев, которые, казалось, вот-вот ввергнут его в совершенно другой мир.

Он с шумом поймал воздух, отстраняя ее пальцы, и в этой экстремальной ситуации нашел только грубые слова для нее:

— Что здесь происходит? Вы — с голой задницей, голая, здесь, на палубе?

Она отпустила его, но прошептала, прижав свой рот к его:

— Я устала от своей маленькой каюты, в которой провожу так много дней. Хочу почувствовать легкий бриз своей кожей, целуя его. Монго, его нет. Делаю, что хочу.

Она высвободила пальцы из его обороняющейся руки и возобновила свои усилия. Рори встретил их с такой готовностью, что удивил даже Карму, и она продолжала с еще большим неистовством, удерживая его вес в своих сильных руках.

— Ты молод, белый человек с золотыми волосами, и ты самый настоящий мужчина. Карма хочет тебя, и Карма будет обладать тобой сейчас и здесь. Сейчас же!

Рори с шумом вздохнул, прижимаясь к ней.

— Иди ты к черту, женщина, я тоже хочу тебя, и это так же верно, как то, что у меня за спиной мачта, но ты же наложница капитана Спаркса, и, черт меня возьми, если меня поймают сопящим с его девкой…

— Они зовут тебя Рори, да? — Она схватила его зубами за нижнюю губу.

— Зовут, ну а при чем тут я, я не хочу отведать «кошки», если придет капитан и увидит нас здесь.

Он нагнулся, чтобы поднять бриджи, которые спали до щиколот.

— Ты голая, и я почти уже тоже!

— Но он не вернутся сегодня ночью, Рори. Капитан, он в Фуншале, и он очень счастлив там, потому что у него новые женщины, с которыми играть. Он говорить, он не возвращаться до утра, и я думаю, капитан очень любит Фуншал, потому что он всегда оставаться на ночь, когда мы здесь. Он думать, что запирать меня в своей каюта, но Карма находчивая. Она вылезать. У нее есть ключ, который Монго — он думает, — он потерял как-то очень давно. Ты иди, Рори.

— Куда иди?

— Лучше в каюте капитана, да?

Ее алчный рот дразнил его, пока колени у него не стали ватными.

Впервые в жизни Рори был с женщиной, к которой ему не надо было наклонять голову для поцелуя, и ей не надо было вставать на кончики носков, чтобы дотянуться до рта. Раз капитана нет, что ж церемониться? Руки его обхватили ее, и теперь, когда силы вернулись к нему, он схватил ее и сильно прижал к себе. На этот раз уже она пыталась высвободиться от него.

— Ты идешь, Рори? Давай, Карма покажет тебе еще?

— Черт возьми, да! Я пойду, куда скажешь, и сделаю все, что захочешь. Сил больше моих нет.

— Тогда малыш Лизи или, может быть, рыжеволосый Тим тебя не устраивают?

— Что ты имеешь в виду, черт возьми? Я тебе не гомосек какой-нибудь, я не бегаю ни за Лизи, ни за Тимом, ни за кем.

— Тогда бери меня, Рори. Овладей мной так, как никто и никогда еще не владел мной. Приди!

— Подожди, женщина, пока я пуговицы застегну. Потом иди первой, но мне кажется — в моей каюте лучше, чем у капитана.

— Постель у капитана мягкая и широкая, а твоя такая узкая. Не беспокойся, он не вернется.

— Тогда иди давай, а я за тобой.

Он подождал, увидел, что она пошла, как темная полоса на темном фоне, видел, как открылась дверь кают-компании, видел, как ее черный силуэт золотил свет, когда она входила, а потом, дав ей еще несколько минут, чтобы добраться до каюты, он пошел за ней. Он еле слышно постучал в белую дверь каюты и услышал ее приглашение войти. Открыв дверь, он был ослеплен яркой вспышкой света. Все свечи в каюте горели, и Карма прикладывала свою трутницу к последней незажженной свече в настенном канделябре.

— Зачем столько огня? — Он предпочел бы темноту, поглощающую ее черную кожу и делающую ее похожей на знакомых ему женщин.

— Ты не хочешь увидеть меня?

— Нет, хочу, но лучше в темноте.

— Но с Кармой, нет. Карма любить свет. Она любить видеть своего мужчину. Ей нравится смотреть, как ему нравится то, что она делать с ним.

Она подбежала к нему, густо покрыла его поцелуями, сдирая с него липкую от пота рубашку, дергая изо всех сил за широкий кожаный ремень с большой медной пряжкой, а когда она расстегнула его, стаскивая панталоны с ног, она вперилась в него широко раскрытыми глазами, а затем упала на колени, обхватив руками вокруг талии и облизывая его тело губами. Глядя на нее сверху, он распустил цветистую ткань, намотанную в виде тюрбана у нее на голове, и был просто шокирован, увидев, что башка ее была чисто выбрита, гладкая, как яйцо. Он был разочарован. Пальцы его желали утонуть в женских волосах, а эта блестящая лысина действовала на него отталкивающе. Он невольно отпрянул от нее.

Она явно почувствовала его реакцию, так как распрямилась и стала перед ним во весь рост, выпустив вперед живот и разведя бедра в стороны.

— Волос нет, — она улыбнулась. — У Кармы нигде нет волос. Такова традиция моей страны, и капитан, ему нравится это. Ему так нравится еще больше.

Она стремительно повернулась, двигаясь подобно кошке, выдвинула ящик стола и вынула оттуда кнут. Это была изящная вещица из тонкого плетеного шелка с кисточкой на конце. Прежде чем Рори сообразил, что происходит, она взмахнула им и опустила кнут ему на плечи. Ожог от кнута обозлил его, и, когда она снова замахнулась, он схватил ее за руку, но натертая маслом кожа была слишком скользкой, чтобы он мог ее удержать. Она повернулась к нему лицом, стоя всего в нескольких футах от него, ноздри ее дрожали, и тонкая струйка слюны струилась из уголка ярко накрашенных губ. Глаза ее все время смотрели на него, пока он медленно протягивал руку, чтобы ущипнуть пальцами за кончик темного соска.

— А ну, брось этот чертов кнут. Я слышал — твой хозяин любит кнуты. Это ты научила его их любить?

— Я и тебя также научу. У меня в стране мы не занимаемся такими глупостями, как белые мужчины и женщины. Мы лучше проводим время. Все, что вы, белые люди, делаете, — это стонете, мычите, вздыхаете, и на этом все кончается. Ты такой же, как и все белые мужчины. Удовлетворишь себя за две минуты и думать не думаешь, что происходит с женщиной. Женщина тоже любит получать удовольствие. Женщине доставляет удовольствие высечь мужчину и подчинить его себе перед тем, как он подчинит ее.

— Я могу доставить тебе удовольствие и без того, чтобы ты меня порола. Никогда никаких жалоб на меня раньше не было.

Она попятилась от него и, прежде чем он сумел остановить ее, снова замахнулась. На этот раз плеть впилась ему в тело, и, прежде чем он смог поймать ее, бегая за ней вокруг стола, она еще несколько раз стукнула его плетью, пока наконец он не вскочил на стол и не прыгнул, выхватив кнут у нее из рук. Он бы с удовольствием сломал эту изящную игрушку, если бы она не была такой гибкой. Карма пыталась вновь завладеть кнутом, рыча, кусаясь и царапаясь. Длинные ногти ее оставляли глубокие полосы у него на спине, и даже его сила, казалось, не могла с ней совладеть. Перед ним уже была не женщина, а животное, дикое, скользкое и сильное, беспощадное в своей ярости.

Пока он боролся с ней, пытаясь уберечься от ее ногтей, потому что в своем неистовстве она вполне могла кастрировать его, ему удалось просунуть колено позади нее, толкнуть и почувствовать, как она теряет равновесие и падает. Молниеносно он оказался на ней, придавив ей плечи коленями и прижав ее руки к полу. Вдруг он почувствовал, как она обмякла под ним, злобный оскал пропал с ее лица и дикий огонь исчез из глаз. Вытянув голову вверх, как можно дальше, она высунула язык, красный и заостренный, дотрагиваясь им до Рори, как обжигающим огнем, и заставляя разгореться все его чувства, пока его хватка не ослабла из-за ее страстного желания. Он опрокинулся и свалился с нее на пол, тяжело дыша, истощенный, пресыщенный и безвольный.

Она выпуталась из-под его безжизненного тела и метнулась на кровать, вытянув вперед руки и пальцами приглашая его, маня к себе. Хотя в этот момент он чувствовал к ней отвращение, Рори был заворожен ее мановениями. Он медленно сел, шатаясь, подошел к кровати и отдался во власть ее ласк, оставаясь совершенно пассивным под натиском ее атак.

Рот ее, подобный некоему красному влажному непристойному цветку, облизывал его всего; стремительный язык разжигал новый огонь в его крови, огонь, который, как он думал, никогда не мог возродиться в нем; пальцы ее судорожно сжимались, ласкали и манипулировали с демонической яростью; руки и ноги ее обвили его, а тяжелые перси ее душили его. Тело Рори, обессилевшее и истерзанное ее бешеными атаками, реагировало на нее, даже когда его мозг отвергал ее безумство. Пламя продолжало в нем разгораться, но на этот раз, вместо того чтобы позволить ей поступить по-своему, он заставил ее подчиниться: несмотря на все ее сопротивление и попытки вырваться от него, став хозяином положения, он овладел ею, грубо и жестоко. Он почувствовал, как что-то в ней откликнулось на его насилие над ней, и Рори дубасил ее беспощадно, невзирая на ее мольбы. С последним конвульсивным хриплым вздохом он упал на нее, лишенный своей нечаянной страсти. Через мгновение, несмотря на все ее просьбы о продлении удовольствия, хватающие руки и исходящий слюной рот, он не обращал на нее внимания.

Она плюнула в него, и слюна струйкой потекла вниз по его щеке.

— Ты называешь себя мужчиной. Ба! Возвращайся в носовой кубрик, и пусть матросы порезвятся с тобой, потому что никакой ты не мужчина.

— Я доказал тебе это не раз и не два, а целых три раза, если ты помнишь, что произошло на палубе. — Он нагнулся к полу за одеждой.

— Тьфу! — презрительно хмыкнула она, слушая о его достижениях. — Мужчина не слабеет так быстро. После первого раза он не колеблется; после второго ему требуется лишь минутный отдых; после третьего он должен полежать немножко; после четвертого раза ему может понадобиться непродолжительный сон, если он слабак; после пятого он спит всю оставшуюся ночь, чтобы восстановить силы для шестого и седьмого раза утром. Ба! Белые мужчины — не мужчины. Только черные мужчины — настоящие мужчины, а я думала, когда впервые увидела тебя, что ты, может быть, так же хорош, как и черный мужчина. У белого мяса не такой вкус, как у черного мяса. Я плюю на тебя.

Ее насмешки ничего не значили для Рори. Он был совершенно обессилен. Он больше уже ничего не хотел от этой женщины-дьявола. Пытаясь реабилитировать скорее не себя, а свою расу, он проговорил неуверенно:

— Никакой мужчина на это не способен.

Все пуговицы он застегнул не в те петли.

Она сидела, скрестив ноги, на кровати, насмешливо тыча в него пальцем.

— В моей стране способны. Видел бы ты моего брата. Ай-яй-яй! Какой мужчина! Так красив, что слов нет. За одну ночь он удовлетворил двадцать женщин, и последняя кричала так же громко, как и первая. Когда я была совсем маленькой девочкой, а моему брату было всего пятнадцать, он и то лучше тебя справлялся. Ба! Я называла тебя мужчиной, но я ошиблась. Еще раз плюю на тебя и на всех хилых белых мужчин.

— Плюй и иди к черту. Когда завтра утром вернется капитан, пусть он наградит тебя шестым и седьмым разом, если сможет. С меня довольно. Боже мой, как от тебя воняет. Вообще больше не подходи ко мне никогда. Я из-за тебя не собираюсь выносить удары капитанской «кошки», сука черная.

Он открыл дверь и высунулся в коридор. Увидев, что там никого нет, он закрыл за собой дверь, слыша, как о нее ударилась пущенная Кармой туфля. На палубе освежающий бриз дал ему понять, что корабль был на ходу, он подбежал к перилам, перегнулся через них и увидел, как белая пена плела кружева на черном зеркале воды. Взбежав по ступенькам на шканцы, он увидел второго помощника капитана, стоящего у руля.

— Мы плывем, сэр? — не мог скрыть удивления Рори.

— Да, да, мистер Махаунд, разве не видите.

— А капитан Спаркс? Он же остался, на берегу на ночь.

— Капитан Спаркс вернулся около двух часов назад, мистер Махаунд, и приказал нам отплывать с отливом.

— Но капитана Спаркса нет на борту. — Рори был уверен в этом, потому что только что вылез из кровати капитана Спаркса.

— Капитан Спаркс на борту, мистер Махаунд, и, уверен, спит в своей каюте.

Больше Рори нечего было сказать. Или ему все приснилось, или помощник лгал. Одно Рори знал наверняка: ему ничего не приснилось. Тот факт, что все пуговицы на его рубашке были застегнуты неправильно, доказывал это. В эту ночь черт устроил себе праздник, но звали этого черта не Махаунд. Это был сам старик Гарри. Рори почти физически чувствовал запах горящей серы, но знал, что это были остатки духов Кармы, попавших ему на тело. Ну, и на что же ему жаловаться? Он добился того, чего хотел, и даже больше от этой черной сучки. Наконец-то с тех пор, как он попал на корабль, ему не придется обхватывать ноги руками, сидя у подножия своей койки, и вызывать образы Кармы. Он облегченно вздохнул. Где бы ни был Спаркс, он не влетел к себе в каюту и не нашел там Рори, борющегося с его шлюхой. Он пожелал второму помощнику капитана спокойной ночи и пошел к себе.

Тонкие серебряные звуки арфы Тима повисли в воздухе. Рори не будет искать встречи с Тимом в эту ночь. Вместо этого он пойдет в свою каморку и заснет. Нечего думать о том, что могло бы произойти. Ничего не произошло. Но уж он, черт возьми, никогда больше не станет рисковать своей безопасностью из-за этой лысой проститутки. Его передернуло. Даже вонь ее внушала ему отвращение.

Глава VI

На следующее утро, когда Рори спустился в затхлую каморку, которую он делил со стариком Стоутом, чтобы на весь день обречь себя на учет новой партии вина, взятого на борт на Мадейре, он наткнулся там на распростертого на полу мертвецки пьяного Стоута. Тот притащил бочонок мадеры и вскрыл его. Часть вина вылилась из отверстия в бочке и образовала на полу лужицу, в которой и лежал старик. Возможно, впервые за всю свою сквалыжную жизнь он напился от души. Рори поставил бочонок, чтобы из него ничего не выливалось, не забыв сделать добрый глоток, вытянул Стоуту ноги, сунул ему под голову скатанный мешок и уселся за стол.

Он никогда не испытывал особого удовольствия от этой работы, но сегодня она вызывала у него просто отвращение. С утра он ломал голову: не приснилось ли ему все? Да нет, на теле у него были рубцы от ее кнута и следы зубов. Наконец, просидев полчаса, тупо уставившись на гроссбухи в переплетах из телячьей кожи и заново переживая сцены в каюте капитана, Рори вздохнул и раскрыл гроссбух, подрезал фитили у свечей и заточил гусиное перо. Если бы он мог придумать еще какие-нибудь проволочки, он бы обязательно их использовал, потому что ему не нравилась душная каморка и еще меньше нравилась монотонная работа по заполнению гроссбухов. Кроме того, он даже не знал, с чего начать без опытного руководства Стоута.

Вряд ли ему стоило беспокоиться на этот счет. Как только он обмакнул перо в чернильницу и сделал первую запись (наверняка неверную), в дверь тихо постучали и в комнату вошел Лизи, юнга. Черты его детского лица были обезображены гноящейся россыпью прыщей, а под бледно-голубыми глазами были темные круги, но он был весел и беззаботен и, опершись своей толстенькой задницей о край стола, уставился на Стоута на полу.

— Старый босяк напился, а? — спросил он, насмешливо показывая пальцем. — Пьян, как стелька, у-у, старая свинья! Вы не против, если я сделаю глоток мадеры, раз уж старик Стоут вскрыл бочонок?

— Валяй. — Рори мог позволить себе подобную щедрость. — Только не напивайся, Лизи. А то начнешь спотыкаться на палубе, и все захотят узнать, где это ты так набрался. Я ведь могу списать этот бочонок как разбитый, и капитан Спаркс никогда об этом не узнает, но если ты будешь это афишировать, то Стоуту может влететь, да и мне тоже.

— Мне неловко об этом говорить, но вы и так уж в беде, миста Махаунд. Поэтому-то я и пришел. Капитан Спаркс делает вам комплименты типа: «Не соблаговолит ли мистер суперкарго Махаунд явиться ко мне в каюту сейчас же?» Старик Бастинадо дышит огнем, хоть по нему ни за что и не скажешь, он ведь такой вежливый. Когда старый мерзавец поднимает шум, не стоит волноваться, но когда он спокоен и вежлив — значит, шлея под хвост попала. Он и его черномазая шлюха всю ночь вчера визжали, она даже завтрак не могла ему подать сегодня утром. Мне самому пришлось его готовить кроме всего прочего.

А теперь Старик Бастинадо послал меня за Тимом О'Тулом и вами, миста Махаунд. Что это вы с Тимом натворили? Дурака сваляли? — Он хитро посмотрел на Рори.

— Не твое собачье дело, шлюха матросская.

— Для вас жареным запахло, а вы сердитесь. Похоже, вы с Тимми не просто песенки пели. Похоже, Тимми не только на своей арфе играл, а то бы Старик за вами двумя не посылал. Ему-то в общем наплевать, если все шито-крыто, но…

— Не будь ты такой мелюзгой, я б тебя раздавил, как таракана. — Рори с сожалением положил гусиное перо. Перспектива нудной писанины в гроссбухе теперь выглядела гораздо более привлекательно, чем вызов на ковер в каюту Спаркса. Неужели Старик Бастинадо проведал про прошлую ночь? Нет, только если Карма рассказала ему об этом; но если так, значит, он ее нещадно высек. Однако Лизи сказал, что Спаркс вызвал Тима тоже, а уж Тим-то никакого отношения к событиям прошлой ночи не имел. Что ж, был только один способ узнать всю правду: держать ответ перед капитаном, положившись на удачу.

Тем не менее, руки у Рори тряслись от страха, когда он последовал за колышущимися ягодицами Лизи вверх на палубу, а потом вниз по сходному трапу к двери капитана. Лизи постучал, и голос изнутри, на удивление Рори, не показался ему уж слишком разгневанным. Во всяком случае, голос этот не мог принадлежать человеку, которому возлюбленная только что наставила рога.

— Войдите. — В голосе Спаркса сохранялась видимость гостеприимства.

Каюта выглядела совершенно по-другому в это утро, когда солнце вливалось через иллюминаторы левого борта. Трудно было поверить, что лишь прошлой ночью она была местом сибаритской пирушки. Теперь птицы в клетках пели, а цветущие растения создавали такой аромат в каюте, что можно было подумать, будто находишься в английском коттедже. Струящийся солнечный свет бросал сияющее яркое пятно на турецкий ковер и создавал золотой ореол вокруг ослепительно белого парика капитана. Но несмотря на атмосферу тихого умиротворения в каюте, нос Рори учуял едва сохранившийся запах мускуса Кармы, хотя ее там не было. Вместо нее Рори увидел унылую фигуру Тима со склоненной курчавой рыжей головой и опущенными плечами, стоящего перед зеленым сукном капитанского стола.

Спаркс смотрел на Рори, и любезность его улыбки не сулила ничего хорошего. Рори уже усвоил это. Все члены команды страшились улыбки капитана. И все же это была чарующая улыбка, воздействие которой усиливалось его мрачным видом, осанкой, самообладанием и полной невозмутимостью. Власть его была непререкаема. Он был верховным владыкой.

— Мистер Махаунд, — он наклонил голову в знак уважения к Рори, — хоть я и сказал, что буду обращаться к вам только «мистер», полагаю, что исключительность случая позволяет мне временно пренебречь «мистером». Будучи окруженным мошенниками и плутами, у меня редко появляется возможность называть человека «сэр». Так что, сэр Родерик, конечно, если не возражаете, я хочу принести извинения за свою небрежность.

— Не понимаю, сэр. — Рори был сбит с толку. Он попытался поймать взгляд Тима, но тот не поднимал головы.

— О, вы слишком скромны, сэр Родерик. Джентльмен остается джентльменом, даже если он простой суперкарго. Я, конечно же, имею в виду ваше требование, высказанное в то злосчастное утро, когда вы появились на судне. Вы потребовали сатисфакции от матроса Тима О'Тула.

Спаркс откинулся в кресле, играя янтарными четками на шелковом шнурке, которые он пропускал сквозь пальцы, щелкая одной о другую.

— Да это давно забытая история, сэр. Я не держу зла на Тима. — Рори протянул Тиму руку через стол, но тот и не по шевелился, чтобы ее принять. — Вряд ли в этом можно винить Тима. Винить надо саму порочную систему вербовки матросов, сэр. Тим выполнял лишь то, что вы ему приказали, да сам себя и наказал, ничего не получив за свою хитрость. В конце концов, разве он не доставил меня туда, куда надо, пусть даже и через задний ход?

— О да. — Спаркс широко улыбнулся и щелкнул тремя костяшками четок подряд. — Тим у нас большой специалист по задним проходам. Однако надо быть терпимым в таком долгом плавании и закрывать глаза на нарушения законов его величества. А то рано или поздно всех придется вздернуть на нок-рее, и не останется ни единого морячка на кораблях Британии. Но я отвлекся. Речь шла о споре между вами и Тимом, и, хотя меня заподозрили в забывчивости, я ничего не забыл. Я всего лишь был поставлен в тупик.

— Давайте забудем про эту историю. Мы с Тимом стали друзьями.

— Ах вот оно что! — многозначительно подмигнул капитан Спаркс. — Так вы стали любовницей Тима, а? Или, наоборот, он вашей? Что ж, это станет еще интересней, потому что, видите ли, сэр Родерик, я дал себе слово немного поразвлечься, и все, что может придать пикантность этой истории, сделает развлечение еще интереснее. Так что, если вы с Тимом против, то для меня это будет еще увлекательнее.

— Но я не собираюсь драться с Тимом, — решительно возразил Рори и добавил с опозданием: — Сэр.

— Конечно, нет, — наслаждался игрой в кошки-мышки капитан Спаркс. — Ни один офицер на моем корабле не посмеет ввязаться в кулачный бой с простым моряком. Ну, а если ввяжется? И предположим, что матрос окажется получше бойцом? Он станет королем на баке. А если совсем серьезно, то он нарушит закон, который гласит, что если матрос поднимет руку на офицера, то это — бунт. Да и будет ли шотландский барон драться с таким портовым отребьем, как наш Тимми. Воистину он может сделать с ним все, что угодно, но только не драться! Вот в чем была у меня загвоздка, и должен признаться, она заставила меня поволноваться еще и потому, что прошлой ночью я был слегка разочарован, а я не такой человек, чтобы не принимать всерьез разочарования.

Спаркс встал, выбрал ключ на цепочке, привязанной к поясу, снял его с кольца и вручил Тиму.

— Матрос О'Тул, отоприте шкафчик над оружейным сундуком и принесите то, что там найдете.

Тим вышел из своего транса, протянул руку, взял ключ и пошел на другую половину каюты, следуя направлению указательного пальца Спаркса. Он отпер дверку в деревянной панели над большим сундуком с медными углами, но когда открыл ее, то отшатнулся, повернулся и посмотрел на капитана, лицо его было перекошено от ужаса.

— Только не это, сэр. — Тим готов был разреветься, как маленький ребенок. — Только не это, сэр. Этого я не могу сделать. Не могу.

— Не можешь? — передразнил его голос Спаркса. — Никто и не спрашивает тебя, что ты можешь, а что не можешь, и более того, всем на это плевать. Вынь то, что там есть, принеси сюда и положи на стол.

Медленно, трясущимися руками Тим потянулся к шкафу и достал два длинных плетеных кнута, свернутых и связанных в виде толстых колец. Обращаясь с ними так осторожно, как будто это были раскаленные докрасна куски железа, он принес их к столу и положил на зеленое сукно. Палец Спаркса указал на тесемки из сыромятной кожи, которыми они были перевязаны, и Тим развязал их, после чего Спаркс развернул один из кнутов и щелкнул им, расправив во всю длину. Кнут оказался около шести футов в длину, сужаясь от рукоятки толщиной в ползапястья до кончика чуть толще шнурка. Капитан еще раз хлестнул кнутом, с большей силой на этот раз, щелчок был подобен выстрелу пистолета, а потом бросил его на пол, где тот свернулся кольцами, как змея.

— В Италии это называется duello con scodiscios. — Улыбка не сходила с его лица. — Это редчайшее зрелище. Этот пережиток, должно быть, остался еще со времен гладиаторских боев в цирке. — Он адресовал улыбку Тиму: — Жуткое зрелище, Тимми, не так ли?

— Я видел это, — Тим бросил взгляд на змеиное кольцо на полу и передернулся. — Угу, сэр, видел, когда мы два дня стояли в Гаване на пути домой. Бились Пиблс с Мартинесом. Но то было совсем другое дело. Они готовы были убить друг друга: между ними была вражда. Да, сэр. Я видел это только раз и никогда в жизни не хочу больше увидеть ничего подобного. У Пиблса глаз мотался снаружи, а Мартинес хлестал его, превращая в кровавое месиво. Но между мистером Махаундом и мною нет вражды, сэр, он вам так и сказал.

— Ага, вражда появится, Тим, обязательно появится, как только ты почувствуешь первый удар кнутом мистера Махаунда, а он — твой, вы оба забудете про свою дружбу. Тогда уж каждый будет сам за себя: убить или быть убитым, хотя, — он протестующее взмахнул рукой, — я не позволю, чтобы дело дошло до убийства. Я должен помнить, что мистер Махаунд — племянник мистера Маккаэрна, и я не могу доложить ему, что его родственник сэр Родерик был убит обыкновенным моряком. А что касается тебя, Тим, я тоже не хочу твоей смерти. Ты хороший парень, и ты мне нужен. Но все будет совершенно законно и приемлемо, если вы оба встретитесь в таком бою. Твои кулаки, Тимми, не коснутся офицера, а мистеру Махаунду не придется дотрагиваться до тебя. Так что решено; и поверьте, мне пришлось-таки поломать голову над этой задачкой. Завтра вечером, когда пробьет шесть склянок, посередине корабля. Я прикажу боцману свистать всех наверх после мессы. И так как орудия эти давненько не были в употреблении, я дам по одному каждому из вас теперь же. Кожа утратила гибкость, и я рекомендую ее смазать. Кок предоставит вам в распоряжение свиное сало для этой цели, и я никоим образом не буду возражать, если вы попрактикуетесь в обращении с кнутами после дежурства. Однако не пытайтесь потерять их, выкинув за борт. Вам это не поможет, у меня есть еще одна пара. Бери кнут и уходи, Тимми, — он повернулся в кресле и указал на дверь.

Рори стоял как вкопанный, ожидая, когда уйдет Тим, и когда дверь за ним закрылась, Рори вызывающе посмотрел на Спаркса:

— Я отказываюсь драться с Тимом на кнутах.

— Отказываешься и будешь проклят. — Спаркс поднялся из кресла, оперся на стол и зло посмотрел Рори прямо в глаза. — Или ты будешь драться, или женишься на дочери комендора.[2] Тебе грозит наказание, дружок, и только мы с тобой знаем за что.

— Вы имеете в виду?.. — Рори начал подозревать, что ему грозит.

— Я имею в виду то, что Карма действовала по моему указанию, когда привела тебя сюда прошлой ночью. Ага, ты думал, что я на берегу, и решил приударить за Кармой. Недолго ей пришлось тебя уговаривать. По-моему, ты даже не задал себе вопроса, понравится ли это капитану, если ты таким обманным путем побалуешься с его бабенкой. Куда там! Ты думал только об удовольствии и о том, как легко оно тебе досталось.

— Это было бессовестное обольщение. Вы знали, как бы среагировал любой мужчина.

— Именно это я и хотел выяснить, дружок. Видишь ли, я воспользовался советом очаровательной Фанни из книги, о которой тебе рассказывал. У нее был настоящий талант подглядывать. Тебе надо прочесть о том, как она шпионила за одной из служанок в доме и за ее любовником-неаполитанцем. Ах, а как она подглядывала за старой госпожой и ее здоровенным молодым караульным. Потом она подсматривала за двумя мужелюбивыми морячками в гостинице. Так что я сам превратился в любопытную варвару. В конце концов человек устает от однообразия, и очень приятно увидеть что-нибудь новенькое. Честно говоря, я был слегка разочарован: ты устроил какой-то дилетантский спектакль.

— Вы все видели? — Рори был совершенно выбит из колеи.

— А почему бы нет? Но сам факт, что я подглядывал за тобой, тебя не оправдывает. Ты пытался наставить мне рога, и тебе было плевать на меня. Я не могу тебя выпороть за прелюбодеяние, дружок, но уж я позабочусь, чтобы ты хорошенько подумал, прежде чем начать проказничать с капитанской наложницей на этом или на любом другом корабле. Я вовсе не буду разочарован, если ты вдруг ослушаешься, но прими мой совет. В следующий раз, когда будет невмоготу, не забудь погасить все огни и проверь, чтобы не было глазка в двери, — он показал на маленькое круглое отверстие в двери, которая вела в спальню Кармы.

Взгляд Рори последовал за пальцем капитана, и он увидел отверстие в двери. Его-то он и не заметил прошлой ночью, думая совершенно о другом.

— Итак, мистер Махаунд, — Спаркс поднял со стола второй кнут и дал его Рори, — хотите вы драться с Тимом или нет, не имеет никакого значения; вы будете драться, черт возьми, и я собираюсь насладиться каждой минутой этого боя.

Рори схватил кнут, подумывая о том, чтобы съездить им капитана по лицу; но за это его могли килевать или повесить. Он повернулся, чтобы уйти.

— И все же, мистер Махаунд, — сказал Спаркс, отвесив легкий поклон, — хочу сказать вам, что я в огромном долгу перед вами. Для простака, который баловался разве что только с телкой на болоте, вы прекрасно справились. Единственное, чего вам не хватает, так это утонченности. И все-таки вы заставили эту суку просить пощады. Это и у меня не всегда получается, потому что она считает, что никто в мире не может удовлетворить ее так, как ее черномазый братец в Африке. Между прочим, — он вытянул руку, как бы задерживая Рори, — если вдруг у вас появится мысль рассказать об этом незначительном эпизоде между нами своему ливерпульскому дядюшке, будьте уверены — он поверит скорее мне, чем вам. Вот и все, дружок, возвращайтесь к своим гроссбухам.

Тим ждал Рори внизу, спрятавшись за грудой бочек в трюме. Там они оба уселись на корточки в темноте.

— Мы вынуждены драться, Рори.

— Похоже на то, Тим. Не могу сказать, что я на тебя злобу затаил, это как раз меня и убивает. Ударить человека со злости — это одно, но ударить человека хладнокровно — это совсем другое.

— Я тоже не хочу бить тебя, Рори. Но помни об одном. Не хлещи меня по глазам. Бей по плечам, по спине, по заднице, если хочешь, или по ногам, но смотри не задень лицо и не ослепи меня. И не покушайся на мою гордость и утеху, а я точно так же буду щадить тебя.

— Мы сделаем еще лучше, Тим. Ты ведь видел такой бой? Сколько он длится?

— Пока один не упадет, а другой хлещет его, пока тот не сдается.

— Тогда вот что я тебе скажу. Один из нас поскользнется, а другой станет победителем. Если хочешь, давай побежденным буду я.

— Нет, Рори, ты же больше меня. Правдоподобнее будет, если ты победишь. Сначала поваляем дурака немного, лотом несколько раз полоснем друг друга как следует, чтобы выглядело правдоподобно, думаю, и этих ударов нам будет много, даже если мы будем осторожны. Этот кнут рассекает тело как нож, потому что в него вплетены стальные жилы. Затем я начну пятиться и как бы подверну ногу. Ты опять ударишь меня раз или два, а я вскрикну от боли, и на этом все будет кончено. Мы уж постараемся не исполосовать друг дружку, и помни: береги глаза и губы.

— Будь спокоен, Тим. Не принимай близко к сердцу, если я сделаю тебе больно, и я точно так же на тебя зла держать не буду. Мы разыграем спектакль для Старика Бастинадо, он ведь этого и хочет. Ори во все горло, когда я тебя ударю, и я буду делать то же самое. Кто знает, дружище Тимми, может, после всего этого наша дружба станет еще крепче.

— Обязательно станет, Рори. Мы будем настоящими закадычными друзьями. Я уж потерплю эту боль от тебя.

Он сделал пол-оборота и пошарил рукой позади себя, нашел то, что искал, и достал большую оловянную кружку.

— Отличная мадера. Давай пока не пойдем на работу, Рори. Посидим здесь в темноте и выпьем. Напиться не напьемся, а все равно на душе полегчает.

Рори протянул руку к кружке.

— За тебя, Тим. Как это сказал Старик Бастонада? Ах да. За тебя, моя любовница!

Глава VII

Солнце медленно садилось в море, кривой огненный шар касался вдалеке горизонта и висел в воздухе довольно долго, прежде чем вода поглотила его. Зеленые, розово-лиловые и багровые облака медленно превращались в перламутрово-серые, а голубая вода стала свинцовой с металлическим отблеском. Корабельный колокол ударил шесть раз, и, когда он затих, пронзительные звуки боцманского свистка собрали на палубе всю команду — чумазых, потных матросов в серо-коричневой, потерявшей цвет одежде. И как бы в противовес этой серости шканечный леер неожиданно расцвел яркими красками, когда появился капитан Спаркс в великолепном кафтане из красного генуэзского тисненого бархата, сверкающем золотыми галунами, в бриджах из белого тончайшего коленкора и в белых шелковых чулках. Черная треугольная шляпа, из которой торчало огромное желтое страусовое перо, восседала на его белом парике, который заканчивался сзади черной тафтяной лентой. Пара отделанных серебром пистолетов крепилась у голубого пояса, обтягивающего талию, а сбоку свисал кортик. За капитаном следовал Лизи, волоча за собой кресло из каюты Спаркса, которое он и поставил за леером.

Когда Спаркс удобно устроился в нем, подошел Мэттьюз, первый помощник капитана, и стал сбоку. Изысканным жестом Спаркс предложил ему свою глазурованную табакерку, затем, щелкнув пальцами, приказал Лизи принести графин новой мадеры и бокалы для себя и своего первого офицера.

Среди членов команды уже разнеслись слухи о дуэли, и все от бака до вант поспешили столпиться на средней палубе. Все предвкушали увидеть захватывающее кровавое зрелище, которое притягивало их грубые, жестокие души; никто не хотел пропустить представления, когда белая хорошенькая задница дружища Тима покроется красными рубцами, а этот Махаунд получит по заслугам, обязательно получит, потому что Тимми — не дурак подраться, заводила на баке. Это положение он завоевал собственными кулаками, и все знали о его способностях. Рори был бойцом неизвестным, и, хотя он выглядел здоровяком, все ставки делались на Тима.

За исключением второго помощника, рулевого и впередсмотрящего, в «вороньем гнезде» на мачте, все до единого собрались посмотреть схватку. Даже старик Стоут проспался и был тут как тут, ощущая небольшую слабость в коленях, но передвигаясь без посторонней помощи.

Рори, безукоризненно одетый в чистые белые парусиновые панталоны и свой синий жакет, шагнул с трапа, ведущего на шканцы, и стал по стойке «смирно». Все взоры обратились на него, пока толпа не расступилась и не появился Тим со стороны бака. Его приветствовали громкими возгласами, которых, естественно, не было слышно при появлении Рори. Тим ведь был одним из членов команды. И только Спаркс мог бы приветствовать Рори, но капитан был не в том расположении духа, чтобы приветствовать своего суперкарго.

Решетка люка над главной палубой была покрыта парусиной, чтобы получилось возвышение наподобие ринга, вокруг которого был натянут пеньковый канат, пропущенный через пиллерсы. Кузнечный горн вытащили из кузницы на палубу, Рори так и не смог понять зачем, и два длинных прута, раскаленных докрасна, лежали на углях горна. Споттсвуд и Стингер, два бородатых гиганта, отвечавших за невольничью палубу на обратном пути в Индию, стояли в противоположных углах окруженной канатами палубы, ухмыляясь толпе внизу, предвкушая интересное зрелище. Стингер сделал Рори знак подойти, и когда Рори запрыгнул на возвышение, Стингер угодливо поднял для него канат, чтобы он мог под ним пролезть. Тиму пришлось пролезать под канатом самому. Тим и Рори стояли на ринге в полном одиночестве, слушая комментарии команды. Слышались многочисленные выкрики в поддержку Тима вперемежку со свистом и насмешками в адрес Рори. Нельзя сказать, чтобы он был не популярен, но он был офицером, и этот поединок был не просто состязанием между Рори и Тимом, а противоборством между шканцами и баком. Спаркс дал команде накричаться всласть, и, когда наконец все затихло, он поднялся и оперся лениво одной рукой о леер, играя другой одним из пистолетов. Слова он произносил медленно, даже как-то отрешенно, но вся команда знала, что видимое безразличие указывало на самое раздраженное его настроение.

— Ядреные мои, — начал он с апатичным жестом в их сторону, — если я когда-нибудь и видел более великолепный букет задниц или шайку хулиганов с более вороватыми глазами, чем вы, то хотелось бы знать, где можно такое лицезреть, кроме как в страшных глубинах ада. Ни один из вас, ублюдков, все равно не уйдет от палача, и я не сомневаюсь, что каждый из вас отдаст концы с пеньковым галстуком на шее, дрыгая ногами в воздухе, вися на нок-рее. Вы все этого заслуживаете. Но сейчас вы находитесь на «Ариадне», которая направляется в Африку, и пока у меня есть вот это, — вяло взмахнул он пистолетом, — а у вас нет ничего, кроме ваших грязных голых рук, я знаю, что все вы, гомосеки вонючие, боитесь меня. И, черт возьми, правильно делаете. А не то я вздерну вас за ноги и сниму шкуру с ваших грязных спин, если только посмеете взглянуть на меня не так, как полагается. За все это плавание пока еще никого не пороли, и очень жаль, но первый, кто нарушит порядок, будет распластан на решетке люка и отведает «кошки». Понятно вам, блудливым псам и подонкам?

— Ура капитану! — Такую брань они понимали и любили. Спаркс сделал паузу, перед тем как продолжить, одарив всех сардонической улыбкой и одновременно вертя пистолетом.

— А теперь, макаки вшивые, мы собираемся уладить маленькую ссору между двумя моими людьми. Если бы они оба были погаными тварями вроде вас, я бы дал им волю, а там пусть черт их рассудит. Могли бы пустить в ход хоть зубы, хоть когти, все приемы разрешены, выдавливайте друг другу глаза или отгрызайте яйца. Но один из этих двоих — мой суперкарго.

И хотя, по-моему, суперкарго этот — всего лишь слюнтяй чертов, которого надо было бы заковать в кандалы и держать в трюме все плавание, и пусть пьет свои чернила и жрет гроссбухи, его величество, благослови его Господь, — Спаркс моментально снял шляпу с ярким пером, — считает, что суперкарго — офицер корабля, даже если он ни уха ни рыла не смыслит. А посему, мистер Махаунд, — он сделал жест в сторону Рори, — считается офицером этого корабля. Что касается Тима О'Тула, которого я вытащил из кардиффской клоаки, — это умелый моряк. Вы все знаете его как гомика, но он один из лучших матросов на судне, да к тому же еще боксер отменный. Однако, если Тим О'Тул съездит кулаком по лицу мистеру Махаунду, это будет считаться бунтом — подлый матросишка поднял руку на Богом помазанного офицера, — и за это мне придется повесить вашего Тимми. Так что я позаботился, чтобы кулак Тима не мог коснуться мистера Махаунда. Для вашего развлечения, чертовы пропойцы, мы устроим дуэль на кнутах. И, — он взвел курок пистолета, — если кто-нибудь из них откажется, то он получит свинец в башку или раскаленную докрасна кочергу в задницу. Споттсвуд, Стингер, а ну-ка шевелитесь, подготовьте бойцов.

Стингер по-прежнему с почтением относился к Рори.

— Если вы дадите мне свой жакет, мистер Махаунд, я буду с него пылинки сдувать.

Он подождал, пока Рори снял жакет и отдал ему.

— А теперь вашу рубашку, мистер Махаунд.

— Рубашку? — спросил Рори. — Ее тоже?

— Угу, угу, сэр, — подобострастничал Стингер, — так будет лучше. — Хлыст рассекает материю, и в рубцы на теле могут попасть нитки и волокна. Раны будут дольше заживать, сэр. Кроме того, это приказ капитана.

Рори снял рубашку и отдал ее Стингеру, который повесил ее через руку вместе с жакетом. Тим уже скинул фуфайку.

— А теперь панталоны, — протянул руку Стингер.

— Но у меня под ними ничего больше нет.

— Тем меньше вам придется снимать, мистер Махаунд. У Тима тоже ничего нет, — показал большим пальцем Стингер туда, где стоял Тим в чем мать родила.

— Я не намерен раздеваться…

— Нет уж, мистер Махаунд, иначе вас угостят свинцом в ухо.

Рори повернулся и взглянул на шканцы, где капитан Спаркс целился в него из пистолета. Рори сбросил панталоны. Когда он отдавал их Стингеру, не смог сдержаться, чтобы не сказать Спарксу:

— Угу, угу, сэр, почему бы нет? Мне нечего стесняться.

— Это уж точно! — прозвучал голос с вант громче остальных скабрезных насмешек команды. Впрочем, среди насмешек звучали и хвалебные отзывы:

— Вот это жеребец, а!

— Вглядись-ка, Тимми, дружок, и посмотри, как выглядит настоящий мужчина.

— Есть куда прицелиться, Тимми. Срежь-ка эту мотню напрочь.

— Все же какой он беленький и миленький, и волосики такие светленькие!

— А попка такая розовая, как будто малыша только что отшлепали.

Рори выдавил из себя улыбку и помахал вантам и палубе, пока Стингер развешивал его одежду на канатах и рылся у себя в кармане в поисках смоленой бечевки. Взяв левую руку Рори за запястье и заведя ее ему за спину, он крепко привязал запястье бечевкой к пояснице. А в свободную правую руку Стингер вложил ему рукоятку кнута, смазанного жиром.

— Начинайте, когда капитан досчитает до трех, — прошептал Стингер. — Не вздумайте щадить его, мистер Махаунд. Капитан все понимает. В таком настроении, как сейчас, Старик Бастинадо сначала выстрелит, а потом подумает, и если ему покажется, что вы халтурите, он прикажет мне воткнуть в вас раскаленный прут. Ходят слухи, что кто-то изнасиловал его девку прошлой ночью, и он вне себя от бешенства. Цельтесь Тиму в голову, мистер Махаунд. Попробуйте сначала попасть по глазам, если получится. Только так вы сможете победить. Я целиком за вас, мистер Махаунд. Не то чтобы я зуб имел на Тима, но я же ваш секундант.

Рори шагнул вперед и посмотрел на Тима по другую сторону белой парусины. Тим был связан так же, как и Рори, а в свободной правой руке был кнут. Рори был поражен очевидной мощью Тима. Он и не подозревал, что Тим такой здоровенный детина. Хотя он был на несколько дюймов пониже Рори, его крепко сбитые мышцы мощно выпирали из-под кожи. Бычья шея пропадала в широких, сильно накачанных плечах. Живот был плоским, и ребра едва проступали сквозь слой мышц, а крепкие ступни, твердо стоящие на палубе, удерживали вес колонн здоровенных ног. Без одежды Тим выглядел гораздо более грозным противником, чем Рори мог себе представить.

Солнце зашло, но было еще светло, ничто не ослепляло Рори, пока он стоял и ждал в напряжении, глядя на Тима. Тим так же внимательно следил за ним, и каждый делал осторожные круги. Рори слышал, как капитан отсчитал «раз, два, три» и зазвучал пронзительный сигнал боцманской дудки. И началось.

Хотя Рори не чувствовал ничего, кроме дружбы к Тиму, он понимал, что человек, стоящий перед ним, — не тот Тим, которого он знал. Неожиданно он превратился во врага, готового убить или искалечить его, и Рори полностью осознавал, что ему придется дать отпор, чтобы защититься. Он не мог проявить никакого сострадания к Тиму и не ждал пощады от него. Единственное, что он помнил, это обещание Тиму не бить по глазам и не кастрировать его. Да, началось, хотя пока никто из них не поднял руку на другого. Они продолжали кружить, внимательно следя друг за другом, ни тот ни другой не хотел начинать атаку первым.

— А ну, начинайте, трусливые душонки, — крикнул Спаркс, — или я прикажу Стингеру пощекотать вас раскаленным железом!

Спаркс уже стоял, уставясь на них. И хотя Рори не смел даже на секунду ослабить внимание к Тиму, он почувствовал нетерпение в голосе капитана.

Вдруг рука Тима дернулась вверх, и кнут змеей взвился в воздух. Рори сделал шаг в сторону, готовясь тоже нанести удар и предчувствуя, что Тим сделает шаг влево. Хлыст обрушился на правое плечо Тима, обвился вокруг шеи и врезался в белую плоть, оставив багровый след. Но одно мгновение бездействия, которое потребовалось Рори для того, чтобы оценить эффективность своего удара, заставило его поплатиться. Кнут Тима взвился и хлестнул его по бедрам, чуть ниже ягодиц, и жгучий огонь пронзил все его тело. Бой начался, и ни один из них не мог надеяться на передышку. Нужно было хлестать и двигаться, хлестать и двигаться, пытаясь предугадать следующий шаг соперника по движению его глаз влево или вправо. Кнут Рори попал Тиму по уху, и брызнувшая кровь свидетельствовала, что он отсек Тиму часть уха. И вновь Тим достал его, на этот раз поперек груди, с оттяжкой, так, что хлыст впился в кожу, вызвав сначала струйку крови, а потом кровотечение, которое залило все тело Рори.

Рори нигде не мог найти укрытия от жалящего хлыста и был слишком поглощен собственной болью, чтобы сознавать, что причиняет боль другому. Сейчас он был счастлив видеть, что все тело Тима иссечено красными рубцами. Каждый удачный взмах кнута доставлял ему наслаждение, пока он не чувствовал удар, полученный в ответ. Перед ним не было больше Тима, не было больше человека; это было что-то, что необходимо было обуздать, прежде чем оно покорит тебя.

Крепко привязанная рука мешала Рори удерживать равновесие, когда он вкладывал всю силу в удар хлыстом; дважды он чуть не упал. После, как ему казалось, многочасового размахивания кнутом — в действительности бой длился всего несколько минут — у него стала вырабатываться определенная тактика владения кнутом: взмах над головой поднимал кнут высоко в воздух и делал его прямым, как стержень, пока тот не обрушивался на тело Тима, обвивая, как живая змея, растерзанную плоть.

— О-ох! Матерь Божья! — орал Тим каждый раз, когда хлыст настигал его.

Рори не кричал, чтобы не сбивать дыхание. У него была только одна мысль. Сохранить силы, продержаться дольше Тима.

Один из ударов Тима пришелся ему по животу, и сразу же последовал еще один удар, и хлыст опоясал ему икры так, что Рори чуть не упал на колени от нестерпимой боли. Что-то автоматически сработало в голове у Рори. Ноги Тима! Вот куда надо целиться. Низко опустив голову и плечи, Рори сменил взмах над головой, который у него получался уже почти идеально, на широкие боковые удары, после которых хлыст несколько раз обвивался вокруг ног Тима, пока они не стали багровыми от крови, а белое полотнище под ногами стало красным и скользким. День быстро догорал, и резкий щелчок Тима после плохого прицела рассек кожу на голове Рори так, что глаза залило кровью и он почти ничего не видел. Его длинные, пропитанные потом и кровью волосы налипли на глаза, и Рори ругал себя за то, что не воспользовался ножницами, прежде чем начать эту смертельную забаву.

Шлеп! Снова хлыст врезался в ноги Тиму. Шмяк! Укусил Рори за правое плечо, но Рори чувствовал, что в ударах Тима не было того огня, как вначале. Раны, нанесенные его рукам, начали давать о себе знать. Теперь Рори целиком сосредоточился на ногах Тима, раз за разом нанося по ним удары уже без широкого взмаха, а короткие, хлесткие, глубоко врезающиеся в плоть. Тим спотыкался, едва держась на ногах, и наконец свалился почти к ногам Рори. Он попытался подняться, и Рори почувствовал, что Тим не обессилел, а только притворяется, но встать Тим не смог и снова упал. Рори приблизился к нему и, широко расставив ноги по обе стороны от груди Тима, стал над ним, слушая, как тот, захлебываясь кровью, кричал: «Хватит, хватит!». Рори посмотрел туда, где стоял Спаркс, и вдруг толпа взревела.

— Почему вы остановились, мистер Махаунд? — прорезал крики матросов голос Спаркса.

— Я не убийца, сэр. — Рори пришлось прочистить горло от кровавой мокроты, прежде чем он смог говорить. — Позвольте напомнить вам, что наш бой не предполагает смертельного исхода. Я побил его. Он сдался. Бой окончен.

— У Тима еще полно сил, чтобы драться. До тех пор, пока я не скажу, что он проиграл. — Спаркс стоял во весь рост, и даже залитыми кровью глазами Рори видел искаженное лицо капитана и его маниакальный взгляд.

— Все кончено, — крикнул кто-то на палубе.

— Тим хорошо дрался!

— Он побежден и сказал об этом.

— Поднимите руку миста Махаунду, — послышался голос с вант. — Он победил честно и справедливо.

— Поднимите ему руку! Поднимите ему руку, поднимите ему руку! — начала скандировать команда от палубы до вант.

Демоническое выражение исчезло с лица Спаркса, и он поднял вверх руку, чтобы успокоить команду, но матросы были неуправляемы. Он был один с двумя пистолетами против всех. Наступила тревожная минута для Спаркса: будто он сидел на бочке с порохом, а команда держала зажженную спичку. Уж лучше проявить свое великодушие и сохранить популярность, чем бросить вызов разбушевавшейся толпе.

Он поднял руку в ожидании тишины.

— Подними ему руку, Стингер! — прокричал он. — Объявляем мистера Махаунда победителем.

Стингер вышел на скользкую парусину и высоко поднял руку Рори. Так он долго держал ее над лежащим навзничь Тимом, а команда неистово ликовала. Теперь все были за Рори. Все забыли про своего прежнего фаворита.

— Развяжи меня, Стингер! — Рори пытался высвободить свою руку и обрадовался, когда Стингер перерезал бечевку ножом.

Выхватив нож из руки Стингера, он наклонился над все еще лежащим на парусине Тимом. Зрители охнули и затаили дыхание.

Несмотря на сказанное, многие думали, что Рори собирался прикончить соперника; но Рори перерезал бечевку, вынул руку Тима из-за спины и поднял его на ноги.

— Вставай, Тим, — подбадривал он его. — Ты хорошо дрался. Все довольны, и никто из нас не стал слепым, слава Богу.

В неожиданном порыве он поднял руку Тима высоко в воздух, и команда вновь разразилась радостными криками. Тим всем весом навалился на Рори.

— Ну, а теперь пожмем друг другу руки, Рори, дружище, — простонал он.

— Обязательно. — Рори сжал руку Тиму.

Поддерживая Тима и сопровождаемый подбадривающими возгласами команды, Рори проковылял через парусиновый помост, пролез под канатом, который для него приподнял Стингер, затем с трудом спрыгнул на палубу и повернулся, чтобы помочь спуститься Тиму. Команда расступилась, давая им проход к баку; медленно, преодолевая боль и хромая, они шли, оставляя кровавые следы на выдраенной добела палубе.

Споттсвуд и Стингер шли за ними.

— Ложитесь на палубу, мистер Махаунд, и ты тоже, Тим. — Споттсвуд говорил грубо, но с некоторой добротой в голосе. — Раны лучше всего промыть морской водой.

Чьи-то руки с готовностью поддержали Рори и Тима, когда они свалились на палубу, и с такой же готовностью чьи-то руки спустили ведро за борт и раз за разом поднимали его, чтобы окатить их тела прохладным рассолом. Кто-то притащил с бака два тонких матраса из соломы и положил их на палубу, а другие принести старые рубахи и тряпки и превратили их в компрессы, наложив их на тела Рори и Тима.

Довольно долго они оба лежали, вытянувшись, на матрасах, не в состоянии пошевелиться. Холодные компрессы на теле стали теплыми, и бойцов поглотила тьма.

Кто-то из команды пел, другие взбегали по вантам, чтобы приспустить паруса, потому что надвигался шторм. Гонимые ветром облака скрывали звезды.

Рори нашел в себе силы поднять голову и дотянуться рукой до Тима.

— Зла не держишь, Тим? — спросил он.

— Нет, Рори Махаунд. — Тиму было трудно говорить. — Есть у меня боль на сердце, но не на тебя. Только на себя самого. Никогда в жизни не буду больше вербовать обманом человека за чертову золотую гинею. Никогда в жизни. Но что бы я про себя ни думал, Рори Махаунд, я все-таки не могу не радоваться тому, что заманил тебя на этот корабль. Как бы худо ни было, я счастлив, что ты здесь.

Он сжал руку Рори. Рори ответил ему тем же.

— Хватит, Тим, будем друзьями. Смотри-ка, кажется, холодает. Нам лучше спуститься внутрь. Идти можешь?

— Да, могу, хоть у меня ноги как отбивные.

— Прости.

— Не извиняйся. Главное, что целы наши глаза и мужская гордость. А остальное заживет.

Они помогли друг другу встать, после чего расстались, Рори пошел на шканцы, а Тим — вниз на бак. Оказавшись в своей крохотной каютке, Рори повалился на койку. Лежать было больно в любом положении. Каждый мускул отдавал болью, каждая рваная рана на теле ныла, как зубная боль. Он мог только лежать и считать удары склянок. На одиннадцатый удар дверь его каюты отворилась. Это был капитан, горящая свеча в его руке осветила стакан в другой.

— Выпейте вот это, — протянул он стакан Рори.

— Вы что, собираетесь теперь отравить меня? — отказался от стакана Рори.

— Ну, дружок, вы слишком плохо обо мне думаете. Я вам зла не желаю. Благодаря вам я немного развлекся. Сначала вы и Карма, а теперь вы побили Тима. Это всего лишь таблетка опиума, растворенная в вине. В конце концов, я ваш должник. Вы лишили меня скуки на две ночи, а скука — это мой главный враг. Ну, сэр Родерик, я у вас в долгу. Да что там, я вам больше скажу, вы мне просто нравитесь, дружок. В самом деле. Видите ли, мне надоели будничность, повседневность, банальщина и рутина. Вы не такой. Вы мне нравитесь.

— Странный же способ вы выбрали, чтобы показать это. — Рори взял стакан и залпом выпил содержимое.

— Давайте помиримся, сэр Родерик. Я перед вами в долгу, и я не собираюсь быть неблагодарным.

Спаркс закрыл дверь за собой. Несмотря на раны и боль, Рори заснул.

Глава VIII

Единственный крошечный иллюминатор в каюте Рори давал лишь бледный, водянистый свет, от которого по белым стенам и потолку скользили солнечные зайчики, отраженные от воды внизу. Этот свет, заменивший долгую тьму, пробудил Рори от наркотического сна. Он чувствовал себя таким разбитым, что не мог найти положения, в котором тело его могло хоть на секунду забыть о боли. Он пошарил пальцами по груди и нащупал запекшиеся кровью рубцы, такие набухшие и толстые, как сами пальцы. Но рубцы были не только на груди; бедра и ноги были покрыты сеткой ран, одно плечо было повреждено, а волосы слиплись от крови.

Судя по свету и шуму на палубе, утро должно было быть в самом разгаре; но к нему никто не подходил, и, уж конечно, он в его нынешнем положении никуда пойти не мог. Один раз он попытался перекинуть ноги через край койки, но боль была нестерпима, так что он снова лег, подоткнув тонкую подушку под голову, и позволил себе пожалеть себя, перемежая жалость с ругательствами в адрес Спаркса, своего дядюшки из Ливерпуля, отца и больше всего Кармы, которая, он был уверен, была виновницей всего. Почему он не оставил ее в покое? О нет! Несмотря на все, что случилось, он был рад, что обладал ею, хотя этот подонок Спаркс и устроил весь этот балаган. По крайней мере, теперь ему будет что вспомнить в течение долгих недель без женского пола. Он дал этой черной девке гораздо больше, чем она того заслуживала, и наверняка больше, чем то, что она имела за всю свою жизнь. Вся эта похвальба о братце — ложь, ничего, кроме лжи. Ни один мужчина не смог бы сделать того, что, как она заявила, мог этот черномазый ублюдок. Ни за что!

Его гнев и мысли о Карме на время совершенно отвлекли его от собственного недомогания; теперь же из-за того, что он не в силах был больше сдерживать свой гнев, тело снова начало болеть. Как ни странно, несмотря на свое недомогание, он обнаружил, что голоден. Чертов Спаркс и вся его трусливая команда! Они что, собрались уморить его с голоду? По крайней мере, хоть у Тима есть кто-то, кто приносит ему миску горячей каши в этот вонючий бак. Мысли его переключились на Тима и на то, как он себя чувствует. Как сказал Спаркс, Тим был отбросом общества, и все же — для него это настоящий друг. Конечно, Тим был настоящим бойцом. Он мог свалить любого, кто полез бы на него, и тот факт, что Рори видел пляшущие отблески на потолке этим утром, свидетельствовал о доброте Тима, ведь он мог выстегать Рори оба глаза и тем самым спасти себя от поражения. Правда, и Рори мог сделать то же самое с Тимом.

Жаль, что Тима не было сейчас рядом. Им бы легче было перенести общее несчастье. Что ж, он нравится Тиму, и даже этот подлец Спаркс сказал, что Рори нравится ему. И Стингеру! И команда его подбадривала. Так какого черта? Врагов у него больше не было, и телу было гораздо лучше. Поерзав, он наконец нашел положение, в котором мог отдохнуть при минимальной боли. Он провалился в промежуточное состояние между сном и бодрствованием, забыв и про свою боль, и про свои мысли.

Звук открывающейся двери вывел его из полузабытья, и, прищурившись, сквозь ресницы он увидел в дверном проеме Спаркса, на белом парике которого заиграли солнечные зайчики. Рори лежал без движения, чувствуя, как Спаркс оценивающе смотрит на его тело. Спаркс осмотрел его тщательно, потом закрыл дверь. Через несколько минут в дверь громко постучали и вошел Лизи. В одной руке он нес дымящуюся миску каши, в другой — кружку с водой, а под мышкой держал маленький бочонок.

— Капитан говорит, что вы, может, сильно проголодались.

Лизи поставил на пол кружку с водой, рядом с ней опустил бочонок и дал Рори в руки деревянную миску с кашей.

— Послушайте, миста Махаунд, кок положил в кашу масла и бекона. Ешьте, сэр. Вам станет лучше, когда набьете живот.

— Ну и какие сплетни ходят по кораблю сегодня утром, Лизи? Рори смог поднести ко рту ложку каши. Она была горячей, и действительно кок не поскупился ни на масло, ни на бекон, которые заняли достойное место у Рори в желудке, согревая попутно все вокруг.

— Только и разговоров что о вас, миста Махаунд. Говорят, что вы победили Тима на кнутах честно и справедливо, не ослепив и не покалечив его. Вы настоящий джентльмен, вам недаром подняли руку вверх. Все говорят, что вы настоящий товарищ, миста Махаунд, и какой Старик Бастинадо — навозная куча. Он и его готтентотская шлюха! На корабле ведь нет никаких секретов, миста Махаунд. Слишком много ушей и глаз вокруг. И все знают, что Старик Бастинадо прокрался на корабль и заставил свою черномазую суку затащить вас к нему в каюту. Он любит наблюдать за тем, как его шлюху дерут другие, это точно. Во время последнего плавания в Гаване он завлек к ней на борт какого-то кубинского полукровку, а сам подглядывал через дырочку в двери. Бедняга бежал с корабля весь в крови и порезах, как поросенок с бойни. Подсматривать так для капитана не новость. Странные идеи иногда появляются у Старика Бастинадо.

— Сдается мне, каждый на корабле страдает от этого. — Рори проглотил последнюю ложку каши. — Даже ты, Лизи.

— Надо же парню как-то жить, миста Махаунд. Быть юнгой не так-то просто. Приходится ублажать всех этих гадов с бака. Но что бы там ни было, это все же лучше, чем сиротский приют, в котором я был. Здесь я хоть сыт.

— А что в бочонке? — указал пальцем Рори.

— Сало. Кок говорит — для шрамов и ран нет ничего лучше сала. Он всегда хранит его под рукой, чтоб лечить ребят, которых высек Старик Бастинадо. Сказал, чтоб я вам втирал сало. Так я вотру, миста Махаунд? Я постараюсь, чтоб вам не было больно.

Сало отдавало дохлятиной, но Рори перевернулся и разрешил Лизи натереть себя. Он вздрогнул, когда мальчик прикоснулся к нему, но, верный своему слову, Лизи очень нежно водил руками по его телу. Когда Лизи закончил, Рори походил на ярмарочного поросенка, он улегся, как раньше, и почувствовал себя гораздо лучше.

— Спроси кока, есть ли у него еще сало для Тима.

— Тим весь уже смазан, — улыбнулся Лизи. — Я сначала за ним поухаживал, вот, вы уж извините. Тиму гораздо хуже, чем вам, миста Махаунд. Правая нога у него так разбита, что даже кость видно.

— Сожалею. Скажи Тиму об этом, ладно?

— Тим знает. Тим на вас зла не держит, миста Махаунд. Он не злопамятный. — Лизи указал на кружку на полу — Вода, миста Махаунд. Дотянетесь? — Он полез себе под рубаху и достал оттуда книгу в переплете из телячьей кожи. — Капитан послал вам вот это.

Рори взял книгу, и его чуть не стошнило от запаха прелых подмышек Лизи.

— Я принесу вам обед попозже. — Лизи бросил долгий взгляд на Рори. — Что еще я могу для вас сделать, миста Махаунд? Вы только попросите.

Рори мотнул головой, и Лизи боком медленно проскользнул в дверь, закрыв ее за собой. Книга, которую прислал Спаркс, была той самой, которую тот читал, когда Рори появился на корабле, книга о девушке по имени Фанни Хилл. Рори открыл книгу, заинтригованный иллюстрациями, которые не оставляли ничего для его воображения относительно нравов героини и раззадорили Рори на чтение. Вскоре он был поглощен рассказом, но так как он читал медленно и вынужден был останавливаться, чтобы рассмотреть каждую картинку во всех мельчайших подробностях, то, прочитав совсем немного, заснул.

Два дня и две ночи он пролежал в постели под присмотром Лизи, который ежедневно смазывал его бараньим жиром, и следил за странствиями прекрасной Фанни. Он много спал, полупьяный от вина, которое продолжал посылать ему Спаркс. Боли стихли, и раны на теле затянулись. Благодаря проделкам Фанни, вину и вкусным добавкам, которые кок клал в его пищу, эти несколько дней были мирной интерлюдией в жизни Рори. Однако картинки и яркие описания в тексте настраивали ход его мыслей на непривычный лад. У него почти возникло искушение задержать Лизи в один из его визитов, когда тот принес ему еду, но прыщавое лицо и вонь, исходящая от мальчика, оттолкнули его.

На второй день своего вынужденного заключения он услышал душераздирающие крики, и когда Лизи принес ужин, то рассказал Рори, что по приказу Спаркса двое матросов в тот день подверглись порке. За что? Ну, одного застали спящим на вахте, а другой выдраил палубу недостаточно хорошо, чтобы удовлетворить Спаркса. Но Лизи поспешил сообщить, что это плавание было благополучным, так как обычно Спаркс устраивал порки каждый день. Да, согласился Лизи, ему тоже нравилось смотреть, как порют, это давало ему заряд бодрости, но потом было очень жалко этих бедняг. Он был рад, что в это плавание порок было немного. Может, Старик Бастинадо перестал испытывать те чувства, которые он питал к своей черномазой шлюхе.

На третий день с помощью Лизи Рори удалось одеться и выйти на палубу. Первым, кого он встретил, был Спаркс, который любезно приветствовал его, как будто ничего и не произошло, тем не менее, он заткнул нос, когда Рори подошел ближе.

— Держу пари, мистер Махаунд, от вас пахнет, как от пережаренного седла барашка. Я полагаю, вашим выздоровлением занимается кок. Он думает, что салом можно вылечить что угодно, даже сифилис. Скажите! Как вам нравится Фанни? — Он медленно закрыл один глаз, многозначительно подмигивая.

— Лучшей подружки и не пожелаешь, сэр, во время недомогания. Очень мудро с вашей стороны прислать ее мне.

— Действительно, мистер Махаунд, вы должны понять, что я не такой уж плохой человек в конце концов. Мне очень скучно. На борту корабля развлечения ограничены, когда окружен одними мужчинами.

Рори вопросительно посмотрел на него.

— Карма? Она не женщина, мистер Махаунд. Она животное, и больше ничего. Она лучше суки, конечно, она умеет говорить и, полагаю, думать. Но не делайте ошибки, путая негритосов с людьми. Они не люди. Если станете думать о них как о людях, тогда у вас душа не будет лежать к работорговле. Они не что иное, как двуногие животные, вот и все. Мы их покупаем, мы их продаем, а в Индии их заставляют работать. Их продают по живому весу, как скотину…

Вам еще предстоит понять, что у черномазого есть только самые примитивные, животные инстинкты. Когда он голоден, он ест; когда он устал, он спит, а когда кровь вскипает, он совокупляется. Если он не может заполучить женщины, он ловит мужчину или зверя. Я слышал, они трахают даже крокодилов в Африке, и не сомневаюсь в этом. Не жалейте ни их, ни Карму. Она желает только мужчину, и ни один еще никогда не смог удовлетворить ее, кроме этого чертова братца, о котором она постоянно говорит. Она надоела мне. Я собираюсь продать ее в это плавание. За нее можно получить хорошую цену в Гаване или в Порт-о-Пренсе, — вздохнул Спаркс и пожал плечами, как бы закончив разговор на эту тему. — Надеюсь, вы не держите на меня зла, мистер Махаунд.

Рори был дипломатичен. Раньше он бы убил этого улыбающегося подлеца. Теперь же он восхищался его низостью высшей пробы.

— Никакого зла, сэр. — Рори даже улыбнулся, произнося это.

Спаркс засунул палец под напудренный парик и почесал голову.

— Вы не играете на музыкальных инструментах, мистер Махаунд? Если это волынка, то не говорите об этом, я не считаю ее за инструмент.

Рори был полностью сбит с толку такой резкой сменой разговора. Он ничего не знал о музыке, хотя и не был согласен со Спарксом относительно волынки. Ему в общем-то нравились ее резкие пронзительные звуки. Он замотал головой в ответ, задавая себе вопрос, не родилась ли еще какая-нибудь дьявольская идея в голове Спаркса.

— Я спросил только потому, что Тим О'Тул прикован к постели и не в состоянии играть на арфе. Я думал устроить танцы на палубе сегодня вечером. Это поможет матросам выпустить пар, но без Тима, полагаю, придется забыть об этом.

— Как Тим? — спросил Рори.

— Не очень хорошо, к сожалению. Правая нога никак не заживает, и он прикован к койке. Тим хороший парень, но боюсь, что он потеряет ногу.

— Вы позволите мне навестить его, сэр?

— Ну конечно же, мистер Махаунд. И передайте ему мои соболезнования. Скажите Тиму, что, если будет необходимо ампутировать ногу, я собственноручно сделаю это. Не то чтобы у меня был какой-то опыт хирурга, но я, по крайней мере, смог бы отпилить ее с большим пониманием, чем кто-либо другой.

— В этом я не сомневаюсь. — Рори никак не мог понять, на самом деле волновался капитан за Тима или нет. Невозможно было определить, искренне ли были произнесены слова Спарксом или с сарказмом. — Я передам ему ваши слова, сэр. — Рори собрался уходить.

— Одну минуту, мистер Махаунд, — вытянул руку Спаркс. — Я совсем забыл. Скажите! Из всевозможных картинок в книге какая заинтриговала вас больше всего? Интересно было бы посмотреть, совпадают ли наши вкусы.

— Думаю, сэр, — медленно ответил Рори, глядя Спарксу прямо в глаза, — та, где Фанни подсматривает в дырочку, как служанка развлекает своего неаполитанского друга.

— Toushe, — рассмеялся Спаркс и поднял правую руку, как будто хотел похлопать Рори по спине, а потом передумал. — Позвольте заметить, однако, что сама Фанни не видела более возбуждающего спектакля, чем тот, свидетелем которого был я. Этот неаполитанец не смог бы превзойти вас в удали, мистер Махаунд.

— Благодарю вас, сэр. Рад, что доставил удовольствие. Знай я, что вы наблюдаете, я бы, конечно, постарался еще лучше.

— Нет, вы бы все время помнили о моем присутствии; но вы несколько разочаровали меня за последние дни. Я думал скопировать тот эпизод, описанный Фанни, когда она, стоя на стуле, в гостинице подглядывала через перегородку за двумя молодыми гомиками. Я считал, что, прочтя Фанни, вы заинтересуетесь Лизи, но, увы, я напрасно потратил время у замочной скважины.

— Мне потребуется много времени провести в море, прежде чем меня потянет на Лизи!

— Не могу винить вас в этом. Он был похож на Ганимеда, когда я взял его на борт в предыдущее плавание, но, увы, он сильно изменился. Но, друг мой, не судите меня слишком строго. Когда человеку скучно, от него можно ждать что угодно. Вы освобождаетесь от работы и вахт до тех пор, пока не заживут ваши раны. Идите навестите Тима и скажите ему, что я надеюсь — с ногой у него все будет в порядке. А вот это, — Спаркс пошарил в кармане и достал блестящую золотую гинею, — вот это отдайте Тиму. В конце концов, он ее заслужил.

Рори взял монету и откланялся. Несомненно, Спаркс полоумный. Или, возможно, как он сам сказал, просто устал от жизни. Спаркс был хорошим капитаном, если брать во внимание только безукоризненную чистоту корабля, дисциплину команды и прекрасное знание навигации. Но он был непредсказуем. Одно мгновение он мог быть очаровательно утонченным и любезным, а в следующее стать жестоким садистом, не знающим пощады. Ох-хо-хох! Рори вряд ли мог что-либо поделать с этим, разве что по возможности пользоваться его благосклонностью. Но, хватит о капитане. Рори пошел навестить Тима.

Он пересек палубу и спустился в вонючий бак. В эту часть корабля никогда не проникали приказы Спаркса надраить все до блеска. Бак принадлежал команде, и им разрешалось содержать его в каком угодно состоянии; немногие капитаны отваживались распространять свою дисциплину на эту часть корабля. Иногда какой-нибудь моряк со страстью к порядку содержал свою койку в чистоте: матрас почищен, одеяло сложено и одежда развешена более или менее аккуратно; но в большинстве случаев матрасы были грязными, одеяла свалены кучей вместе с грязной одеждой, да и сам хозяин был вонюч, немыт, нечесан и вшив.

Рори пробрался по разбросанным повсюду липким шерстяным носкам, разорванным фуфайкам и затвердевшим от пролитого вина штанам, валявшимся на полу, к койке Тима.

Тим лежал нагишом и стонал, не слыша Рори и не открывая глаз, пока Рори не потряс его за плечо.

— Прости меня за то, что твои дела плохи, Тим.

Зеленые глаза Тима были затуманены болью.

— Не стоит, дружок. Ты-то как?

— Прекрасно, Тим. Мне сказали, что нога все еще беспокоит тебя.

— Ох, да, Рори. Боль просто ужасная.

Рори нашел огарок свечи и зажег его, затем стал коленями на пол, чтобы осмотреть ногу Тима. На ней была глубокая рана, наполненная гноем и сильно опухшая, мягкие ткани странного мертвенно-бледного цвета граничили с воспаленной темно-красной плотью. Вся нога раздулась, кожа на ней натянулась и блестела. От прикосновения к ней Рори почувствовал жар.

— Как она выглядит? — тихо спросил Тим, как будто опасаясь страшного ответа.

— Что ж, я мог бы сказать, что она прекрасно выглядит, Тим, и наврал бы тебе. Плохо дело, Тим, но не настолько, чтобы мы ничего не смогли с ней сделать. В каюте Спаркса есть аптечка, и я принесу ее. Я мало что знаю о том, как лечить раны, но, по крайней мере, я знаю, что тебе надо быть в чистоте, подальше от этой вонючей дыры. «Дикое мясо» — вот как это называется. Так часто бывает при ранении. Надо выгнать яд наружу. Однажды мой старик Джейми упал и сильно порезал руку, и она распухла, как твоя нога. «Дикое мясо» — так говорила хозяйка Макларен, которая кое-что знала про травы и лекарственные растения, и она приготовила припарку из хлеба и молока и вылечила рану. Ты подожди минутку, Тим. Я сейчас уйду, но скоро вернусь. Не беспокойся, я буду ухаживать за тобой.

Рори поднялся по сходням на палубу. Он заметил капитана на шканцах и со всех ног помчался вверх по трапу к нему.

— Ну и ну, мистер Махаунд. — Бриллиант Спаркса сверкал на солнце, когда он взмахнул рукой. — Может показаться, что вам нравится моя компания, раз вы снова спешите составить мне ее.

— Если позволите, сэр, я поухаживаю за Тимом. Нога его в таком состоянии, что, я думаю, он недолго протянет, если ничего не предпринять. Он в плохом состоянии. Я сделаю для него все возможное.

— Хотите стать сиделкой, черт возьми, а? Лишь ради того, чтобы спасти Тиму ногу? Что ж, похоже, на корабле у нас и Вера, и Надежда, и Любовь, и все прочие христианские добродетели прописались, раз вы решились действовать в роли сестры Фингерсмит для Тима. Да, спасите Тиму ногу, если сможете. Он мне не нужен с одним копытом. Я уже сказал, что можете не являться на службу. Так что делайте что хотите.

— В таком случае я хотел бы перенести Тима в маленькую каютку рядом с моей, которая пуста, сэр. Вряд ли я смогу ему помочь в антисанитарии бака.

— Отставить, мистер Махаунд! Это лошадка не той масти. Матрос в офицерской каюте. Едва ли я смогу…

— Тим настоящий моряк. Вы сами так говорили. С одной ногой он вам не нужен, так что, мне кажется, о нем стоит позаботиться, в особенности, когда вам вновь придется прибегнуть к незаконной вербовке матросов.

— Что ж, возможно, вы в чем-то и правы, мистер Махаунд. Уверен, что правы.

— Мне хотелось бы поставить Тима на ноги.

— И вы хотели бы завести общее хозяйство с Тимом в соседней каюте. Смейтесь, мистер Махаунд. Это шутка. У вас что, нет чувства юмора? Вы так и останетесь всегда серьезным?

— Это серьезное дело, сэр. Нет ли в вашей аптечке настойки опия?

— Я прикажу, чтобы пузырек прислали к вам в каюту. При мне никогда еще не было матроса на шканцах, я и теперь этого не потерплю; но если вы собираетесь переправить туда Тима и я об этом не узнаю, то, черт возьми, какая разница. Я об этом ничего не узнаю, понимаете?

— Тогда мне и благодарить вас не придется, сэр.

Рори ушел и направился со всех своих слабых ног на камбуз. Кок покачал головой, когда Рори спросил про белый хлеб, но когда он выяснил, что Рори имел в виду, то понимающе кивнул:

— Овсяная каша тоже подойдет, мистер Махаунд. Льняное семя, возможно, лучше, но хороший отвар из овсянки вытянет ядро из карбункула, а когда вытянет, то и весь яд из раны уйдет. Я поставлю полный котелок каши и буду держать его постоянно горячим в камбузе, чтобы вы могли взять его, когда он вам понадобится.

— А еще надо горячей воды, кок. Тима хорошо бы помыть.

— Ага, ага, сэр, уже ставлю котел, мистер Махаунд. Вы настоящий джентльмен, сэр. Мы все любим Тима и будем вам очень признательны.

Через час, благодаря Рори, Тим получил каюту, был помыт, причесан, более или менее удобно вытянулся на кровати, подоткнув под спину подушку, и жевал величайший из всех деликатесов — свежий ананас, который кок закупил на Мадейре и передал через Лизи специально для Тима. Матерчатый мешочек, наполненный горячей овсянкой, был привязан лоскутками вокруг раны на ноге. Тим взглянул на Рори и улыбнулся. Это была вымученная улыбка, но в глазах Тима больше не было страха.

— Мне уже лучше, — сказал он. — А что ты теперь собираешься делать, Рори?

Рори сел подле койки в ногах у Тима и открыл книгу капитана.

— Я собираюсь почитать тебе, Тим. Это поможет тебе забыть про ногу, когда ты услышишь про эту шлюху Фанни и про то, что с ней случилось, когда она приехала в Лондон. Ее приключения любого мужчину не оставят равнодушным. А еще я покажу тебе картинки. Эх, ты только послушай про Фанни, Тим. Ты тут же встанешь по стойке «смирно», как солдат, причем тебе и двух здоровых ног не понадобится для этого.

Глава IX

В течение следующей недели раны Рори зажили окончательно. Он не знал, благодарить ли ему за это баранье сало или нет, но от ран не осталось никаких шрамов, и Рори был очень доволен этим. Тиму повезло меньше. Опухоль на ноге спала, и он мог уже наступать на нее, но рана не заживала и по-прежнему причиняла боль. Рори вновь вернулся в свою серую каморку под палубой со стариком Стоутом, а Тим нехотя перетащил свой скарб со шканцев назад на бак.

Наконец однажды утром, проснувшись, Рори впервые за много недель почувствовал, что его кровать стоит неподвижно. Это было странное и почти забытое ощущение. Он не чувствовал ни качки, ни тряски, и, если бы не едва заметное покачивание, которое заставляло судно медленно и еле-еле подниматься и опускаться, Рори показалось бы, что он снова попал в замок Сакс. Но было и еще одно отличие — нестерпимая жара! Она наполняла каюту и давила на Рори, как штабели сырой шерсти. От нее никуда невозможно было деться. Никакого облегчения. Даже хилый бриз, проникавший в иллюминатор, был горячим. Жара липла, как ночной кошмар и, одновременно, как иссушающее пламя.

Малейшие попытки пошевелиться требовали от Рори сверхчеловеческих усилий, но в конце концов он нашел в себе силы перевернуться на влажном матрасе и перекинуть свои длинные ноги через край койки. Совершив этот мужественный поступок, он стал на ноги. Пот ручейками стекал по его спине. Даже глаза, казалось, прилипли к голове, став неподвижными и остекленевшими. Натянув на себя рубаху и штаны, все еще влажные от вчерашнего пота, он выкарабкался на палубу и увидел, что леер на середине корабля усеян матросами, смотревшими вниз на гладкую маслянисто-темную поверхность воды.

Рори покинул шканцы и спустился туда, где стоял Тим, облокотясь о леер. Тим освободил ему место, и Рори тоже перегнулся через борт. Вдоль борта он увидел столпотворение челноков, выдолбленных из ствола дерева, каждый из которых стремился занять позицию рядом с кораблем. Черные обнаженные мужчины в тонких набедренных повязках, которые, промокнув, еще четче обрисовывали то, что должны были скрывать, опасно балансировали в узких каноэ. Тим объяснил, что это были знаменитые крумены, негры из племени кру, с Невольничьего Берега: свободные негры, отличавшиеся ловкостью на воде и жизненно необходимые белым торговцам. Некоторые из них стояли в каноэ, держа фрукты необычной формы и цвета, которые Рори никогда раньше не видел. Вид свежих фруктов, независимо от того, каких именно, был настолько соблазнителен, что Рори спросил у Тима, как ему достать их. Тим сказал, что это очень просто. Все, что ему надо сделать, это поймать взгляд одного из круменов, показать медный пенс и бросить его. Независимо от того, будет монетка поймана или нет, последует вознаграждение. Рори исполнил инструкции Тима, обратил на себя внимание черного, как уголь, парня, огромные белые зубы которого улыбнулись ему в ответ, а затем бросил монету. Рори не рассчитал, и пенс упал в воду, не долетев до каноэ, но мальчишка молнией черных рук и розовых пяток метнулся через борт и пропал под водой, тут же вынырнув с широкой улыбкой, держа пенс в пальцах. Он бросил Рори тонкую веревку и, когда Рори поймал ее, привязал другой конец к корзине, сплетенной из пальмовых листьев, после чего Рори поднял ее на борт корабля.

Необычные желтые, фаллической формы фрукты были для Рори новинкой, но Тим уже пробовал их раньше. Он назвал их «бананами». Перед едой их надо было чистить. Тим показал как, сняв толстую желтую кожуру и дав Рори молочно-белую, сочную сердцевину. Рори бананы показались очень вкусными. После капитальной диеты, состоявшей из каши, солонины и сухарей, все свежее казалось изумительного вкуса. В бананах Рори нашел тонкий аромат, который никогда раньше не встречал. Он слышал о круглых желтых апельсинах, но никогда их не пробовал, и они, как он обнаружил, оказались еще более освежающими, чем бананы. Зеленые плоды лайма были слишком кислыми и вяжущими, зато, съев один из них, он почувствовал себя бодрым. Вместе с Тимом они прикончили корзину.

За кричащим водоворотом из каноэ внизу Рори увидел низкую, узкую полосу зеленых деревьев, растущих, по всей видимости, прямо из воды на длинных, похожих на ходули корнях. Сплошная зелень была прорезана узкими каналами более темной воды, а на некотором расстоянии над верхушками деревьев виднелась белая башня, над которой развевался флаг торгового дома «Маккаэрн и Огилсви». Пока он продолжал изучать сей фантастический и невероятный пейзаж, из буйной зелени берега появилась лодка. Это была корабельная шлюпка, в которой сидело полдюжины чернокожих, поднимавших и опускавших весла с механической точностью под бой барабана. На возвышенной кормовой скамье сидел и усердно работал румпелем негр, а под красно-белым навесом во чреве лодки находились два пассажира. Пока Рори наблюдал за этим почти королевским выездом, он услышал, как кто-то выкрикнул его имя со шканцев, поднялся наверх и увидел капитана Спаркса, манящего его к себе.

— Мистер Махаунд, — в голосе Спаркса слышались нотки раздражения, — я был бы признателен, если бы вы остались здесь, на шканцах. Почему я должен кричать во все горло, чтобы привлечь ваше внимание, пока вы там бездельничаете с матросами?

— К вашим услугам, сэр. — Рори надеялся, что сможет завершить плавание, не вступая врукопашную с капитаном, который, казалось, чередовал свои явные попытки вести себя вызывающе с внезапной галантностью.

— Этот сын грязной хвостатой обезьяны, — Спаркс резко повернулся и указал на лодку, которая уже приближалась, — называет себя дон Педро да Соуса и наряжается как сеньор из замка Ринктум. Это распроклятущий, наипротивнейший, наимерзейший подлец, который когда-либо ступал на землю, и я не стал бы доверять ему больше, чем тайбернскому палачу. Но мы зависим от него. Он отвечает за сбор рабов для компании, и, если нам повезет, мы наполним наши трюмы здесь, и нам не придется плыть на Бадагри или Калабар и покупать рабов по более дорогим ценам. Так как мы оказываем поддержку здешним властям, то покупаем рабов здесь дешевле. Но мне кажется — этот авантюрист-проходимец обводит нас вокруг пальца. Он поставляет нам в основном плохой товар: плосколицых йоруба, сусу и очень редко ибо или дагомеев. А сегодня деньги можно сделать только на неграх из племен фан, джалофф, хауса, мандинго и на суданцах. Сдается мне, этот чертов Соуса получает их и продает по большим ценам другим факториям и судам, потом на вырученные деньги покупает плохой товар, а все доходы кладет к себе в карман. Иногда он удивляет нас несколькими превосходными экземплярами, только чтоб мы не роптали; и они, он утверждает, поступают от какого-то никудышного молокососа, арабского принца, который дважды в год приводит караван на побережье.

— Да, сэр, — согласился Рори, хотя не мог понять, почему именно его капитан выбрал для этого разговора или для подобной информации.

— Вы ведь, мистер Махаунд, ни черта не смыслите в негритосах. — Спаркс продолжал следить за приближением шлюпки, разговаривая с Рори. — А я смыслю. Мы с Соусой плохо ладим, и в последний раз, когда я был здесь, я чуть бороду ему не сбрил своим кортиком. Между прочим, с ним еще кто-то в лодке. Интересно, кто бы это мог быть?

— Уверен, что не знаю его, — ответил Рори.

— Да, понимаю, черт возьми. Но, как я говорил, я хочу послать вас на берег с Соусой, и вы будете жить в замке Ринктум, пока мы здесь находимся. И отправитесь вы не как Рори Махаунд, самый бездарный суперкарго, которого когда-либо видел флот, а как барон Саксский, племянник самого мистера Маккаэрна. Хочу, чтоб вы все разведали и узнали, что прячет Соуса в своих загонах для рабов. Шевелите мозгами, если они у вас есть. Вы, возможно, и не отличите джалоффа от пигмея, но, надеюсь, вы можете отличить сильного, здорового черномазого самца, если увидите. Их-то мы и ищем, и таких нам надо три сотни, если достанем. Я бы также взял около пятидесяти самок, если сможем их заполучить. За них, конечно, не выручишь столько, сколько за самцов, но они ценятся как служанки в домах Барбадоса, да и белые мужчины на острове выработали вкус к черномазым партнершам на ночь.

— Да, сэр, — обрадовался случаю сойти на берег Рори. Он также был рад, что это избавит его от утомительного труда по контролю за разгрузкой товаров вместе со стариком Стоутом.

Под палубой было жарче, чем в аду на сковороде. Спаркс оценивающе посмотрел на Рори.

— Если уж решились изображать из себя знатную персону, то и оденьтесь соответствующим образом. Пройдемте ко мне в каюту, и я дам вам кое-что из своей одежды. Соусе потребуется некоторое время, чтобы добраться сюда. Вы чуть покрупнее меня, но моя одежда придется вам впору, и выглядеть вы будете достойно. Вам также потребуется слуга. Кого бы вы хотели взять с собой?

— Я бы предпочел Тима.

— Я прикажу Стоуту открыть баталерку и выдать Тиму пару новых штанов. Как его нога? Может он ступать на нее?

— Она все еще болит, и рана не закрылась, но ходить он может.

— Надо бы прижечь. Ну да ладно. Вам надо переодеться. Карма поможет вам, но не вздумайте снова приставать к ней. На это нет времени. Кроме того, Соуса предоставит вам черномазую самку на ночь, если, конечно, вы выдержите ее мускус. Это является такой же частью африканского гостеприимства, как и приглашение к обеду. Пойдемте!

Оказавшись в каюте, Спаркс вывалил из гардероба ворох одежды. Рори торопливо выбрал бархатный кафтан гранатового цвета с золотыми галунами, белые сатиновые бриджи, белые шелковые чулки и черные туфли с пряжками. Крикнув Карму, Спаркс приказал ей найти рубашку с оборками, черный шарф и треугольную шляпу с поднятыми полями, окаймленными белой эгреткой.

Из резного сундука камфорного дерева он выудил несколько пар белого белья, пошитого более или менее в стиле военно-морской формы, и бросил их на кучу рубашек и нижнего белья.

— Бархат — слишком жаркий материал для этого климата, но сегодня он произведет хорошее впечатление на Соусу. Белое белье наденете, когда сойдете на берег, и будьте самым надменным снобом. Я сойду на берег сегодня вечером или завтра. Постарайтесь к этому времени раздобыть какую-нибудь информацию для меня. У ринктумского причала будет все время стоять шлюпка для вас, если она вдруг понадобится. Если Соуса приготовил нам стадо, то несколько дней уйдет на разгрузку и погрузку. До меня дошли сплетни, что Соуса держит тайный лагерь вверх по реке, где он прячет свой личный товар. Если вы заранее предупредите меня, что у него есть резерв, я одержу над ним верх. А теперь одевайтесь. Он, должно быть, уже поднимается на борт; я только что слышал, как спускали трап. Карма поможет вам одеться. Торопитесь!

Карма скорее мешала, чем помогала ему одеваться. Ему пришлось с боем залезать в одежду, пока она стояла на коленях перед ним, обняв его за талию. Он натянул рубашку и кафтан с большим трудом, потому что ее распутные ласки искушали его поддаться ей. Сделав над собой усилие, он оттолкнул ее от себя, чтобы натянуть бриджи, и, оказавшись вне досягаемости ее слюнявого языка, он едва подавил рвотный рефлекс от запаха ее мускуса. В той части его мозга, которая не была занята одеванием и отражением ее атак, возник вопрос, всегда ли он будет так реагировать на темную плоть.

Она уставилась на него укоризненно, глаза ее быстро перебегали с его глаз на тело, пока Рори заканчивал одеваться и завязывал галстук. Затем, когда он уже собрался уходить, она снова бросилась на него и расстегнула те пуговицы, которые он так долго застегивал.

— Никто не видит. Быстрее, мужчина. Отдайся мне. В твоем состоянии на это уйдет не больше минуты.

Он вырвался от нее, барахтаясь изо всех сил, и стал пробираться к двери, при каждом шаге таща ее за собой и тщетно пытаясь застегнуть расстегнутые ею пуговицы. Когда дверь распахнулась, он разжал ей пальцы, оттолкнул назад в комнату и, прежде чем она смогла восстановить равновесие, захлопнул дверь, заперев ее на ключ, оставленный Спарксом снаружи. Мгновение у него ушло на то, чтобы восстановить дыхание и оправить одежду, чтобы его общение с Кармой ни у кого не могло вызвать подозрений. Когда он появился на палубе, то увидел, что Соуса только что подъехал. Боцман стоял у леера, готовый встретить его сигналом своей дудки.

Тим, все еще болезненно хромая, появился в новых белых панталонах со стрелками, голубом жакете и кожаной шапочке с напомаженной косичкой. Спаркс, стоя у верха трапа, ведущего на шканцы, был полностью экипирован кортиком, планкой эмалированных медалей и звезд на груди, которые, Рори знал, он наверняка официально не заслужил. Тем не менее он был красив, и Рори рядом с ним, стоя со втянутым животом, чтобы бриджи Спаркса не треснули по швам, был горд по-петушиному своей собственной элегантностью.

Сначала на веревочных перилах трапа появилась желтая рука, а затем постепенно показался и сам человек, которому помогли перебраться через леер на палубу. Соуса был невелик ростом; будь он несколькими дюймами ниже, его бы можно было назвать карликом, но в его виде не было ничего гротескного, он был идеально сложен и миниатюрен. Грязный цвет его кожи можно было сравнить только с кофе, куда чуть-чуть добавили сливок, и Рори, по своему невежеству, решил, что Соуса был португалец; но позднее узнал, что Соуса мулат и отец-бродяга прижил его с девкой из племени сусу. Ему можно было дать лет пятьдесят, потому что у него были седые волосы и лицо, покрытое сеткой морщин.

Соусу сопровождал огромный молодой негр, который, по мнению Рори, представлял собой внушительный образец мужской силы, какой он когда-либо видел. Контраст между миниатюрным Соусой и этим темнокожим геркулесом был еще более разительным, так как они стояли бок о бок на палубе, ожидая, когда Спаркс и Рори спустятся, чтобы поприветствовать их. Соуса мог бы пройти под вытянутой в сторону рукой негра, не нагибая головы. Мулат был тщательно одет в европейскую одежду, которая, будь она чистой, вполне могла бы соперничать с гардеробом Спаркса или Рори, но истинное величие одежд молодого негра посрамляло всех их, вместе взятых. Он был облачен в одеяние небесной голубизны из тонкой шерсти с широкими ниспадающими рукавами, и само одеяние было намеренно распахнуто, чтобы было видно нижнее белье из плотного белого шелка, сплошь вышитое голубым и зеленым и густо покрытое жемчугом. Голова негра была обмотана светло-зеленым тюрбаном, из которого торчал пучок белых страусовых перьев, приколотых огромным рубином. И несмотря на всю эту женскую мишуру, в глаза бросались неотразимые мужские достоинства этого юноши.

Следуя на расстоянии нескольких шагов позади Спаркса и подойдя к гостям поближе, Рори заметил, что юноша не такой темный, как показалось ему сначала. Цвет его лица был где-то между светло-коричневым и желто-коричневым — рыжевато-коричневый, благородный топаз, местами более светлый или более темный, как и сам камень. Карие, женоподобные глаза его смотрели из-под тонко очерченных бровей с изгибом, напоминавшим крыло птицы. Нос был короткий, с широкой переносицей и слегка приплюснутый, а расширяющиеся книзу ноздри — чувственными. Губы его были широкими, гораздо шире, чем у белого человека, влажными, виноградного цвета, а подбородок сильный, с глубокой ямкой и такой гладкий, что казалось — юноша никогда не брился. Вена пульсировала на широкой гладкой колонне шеи, и даже под обширными одеждами угадывалась широкая, колесом, грудь, переходящая в изящные бедра. Рори, для которого мужественность и привлекательность всегда мало что значили, был просто поражен дикой красотой молодого негра, который, несмотря на свои мелкие шажки, чтобы не обогнать Соусу, двигался с грациозностью леопарда. И тут Рори почувствовал, что оказался лицом к лицу с Африкой, настоящей Африкой.

Соуса вышел вперед, чтобы пожать руку Спарксу, но прежде чем ответить на капитанское рукопожатие, он представил негра.

— Его высочество Баба-иль-Кадыр бен Идрис, шанго Саакса, сын и наследник великого властелина султана Сааксского.

Спаркс сделал шаг вперед, широко улыбаясь.

— Шанго Саакса! Это для нас большая честь, ваше высочество. Простите мне, пожалуйста, мою неосведомленность о вашем прибытии. Если бы я знал, я бы приказал устроить салют, салют из двадцати одного залпа.

Он сделал знак первому помощнику спуститься на главную палубу и шепотом приказал ему пойти в цейхгауз и вместе со вторым и третьим помощниками достать и зарядить личное оружие для залпа. Затем он приветствовал шанго низким поклоном и взмахом шляпы с пером.

— Саакс! — громко воскликнул он, глядя на шанго. — И Сакс!

Он повернулся вполоборота к Рори, стоявшему позади него, делая яростные знаки, чтобы тот приблизился.

— Позвольте мне, ваше высочество, представить вам одного из самых знатных людей моей страны, барона Саксского. — Особый упор он сделал на имени. — Сэр Родерик Махаунд, племянник самого великого Маккаэрна, которому принадлежит этот корабль и эта фактория. Сэр Родерик, принц Сааксский. — И затем, когда Рори подошел ближе, шепнул — Одарите нас улыбкой, дружище.

Рори протянул свою руку, но шанго проигнорировал ее. Вместо этого юноша щелкнул пальцами и, прижав руку к сердцу, поклонился и поднял руку, чтобы коснуться ею лба. Во время этого приветствия перья на его тюрбане задели лицо Рори, и, когда великан увидел, что произошло, он осклабился, потом громко рассмеялся, посчитав это великолепной шуткой, и в то же время кивнул в знак извинения. Рори оценил шутку, показав сначала на длинные перья, а потом на свое лицо, затем вздрогнул, чтобы показать, как было щекотно, и после этого присоединился к смеху шанго.

Фыркая от смеха, африканец щелкнул пальцами опять, чтобы подозвать одного из негров, стоящих у леера. Вызванный упал лицом вниз и стал продвигаться вдоль палубы, подтягиваясь на локтях, пока не приблизился к шанго на расстояние в несколько футов. Он поднял голову, но смотреть в сторону господина не осмеливался. Шанго заговорил с ним по-арабски, и, хотя прошло уже много времени с тех пор, как Рори сидел у камина в замке Сакс и говорил по-арабски с Джейми, он понял, что сейчас сказал негр.

— Кто этот желтоволосый нзрани, у которого такое же имя, как и у меня? Думаю, что это какая-то хитрость, и в то же время парень похож на честного человека, он приятно выглядит, и мне он нравится, но говорить ему об этом не надо.

Будучи не уверен, правильно ли он поступает в соответствии с предписаниями этикета, Рори взял шанго за локоть и заговорил с ним по-арабски:

— Мир тебе, господин мой шанго, и твоей семье. Долгие лета тебе и множество сыновей. Действительно, странно, что наши имена так похожи, но то, что мой отец был великим лордом в Шотландии, — тут Рори решил, что немного перегнул, говоря о своем благородном происхождении, — а твой отец был великим лордом Африки, свидетельствует, что это воистину благородное имя. Здесь нет никакой хитрости, мой господин шанго. Имя Саксов моя семья носит уже много веков. Я рад, что это также и твое имя, что может сделать нас братьями, и, клянусь тремя священными волосками из бороды Магомета в Мекке, вряд ли найдется на земле более достойный человек, которого я мог бы назвать братом, чем ты.

Рори был прерван залпами из пистолетов и видел, как шанго считал их на пальцах и как приятное сознание собственной важности озарило его лицо, когда количество выстрелов дошло до двадцати одного. Потом, открыв рот от изумления, шанго уставился на Рори.

— Ты говоришь со мной словами истинного верующего, мой лорд Сакс. Значит, ты не нзрани, а последователь Пророка, да пробудет он целую вечность в раю.

Рори понял возможность снискать расположение у молодого человека. Рори и сам не мог объяснить почему, но как только он увидел этого юношу, то захотел стать его другом. Его собственная религия мало что для него значила. Он редко посещал кирку в Саксе, и, несмотря на то, что Джейми смог дать ему хорошее представление о мире, он не слишком утруждал себя теологическими занятиями с Рори, за исключением общепринятых выражений на арабском, которые последователи Ислама произносили машинально. Рори допускал факт существования где-то далеко Бога, которому наверняка не было никакого дела до него самого, но в остальном он мало размышлял об этом. Теперь же, столкнувшись с прямым вопросом о своих пристрастиях, Рори мог, не задумываясь, соврать, в особенности когда чувствовал невысказанное желание шанго обратить его в свою веру или, по крайней мере, заинтересовать ею.

— Одна из причин, по которой я прибыл в Африку, мой господин шанго, — он легко находил слова, — больше узнать о вашем Пророке; моя фамилия Махаунд — это имя вашего Пророка на моем родном языке. Ни в Шотландии, ни в Англии я не смог найти никого, кто бы просветил меня, а я просто жажду знаний.

Кончик желтого шлепанца шанго ткнулся распростертому на земле драгоману в горло, приподнял ему голову, а затем пнул его так, что тот откатился прочь, после чего шанго широко развел руки в стороны и обнял Рори. Огромные руки обвили Рори, и он почувствовал, как его голова сильно прижалась к щеке принца. От его изысканных одежд исходил приятный запах с легкой примесью какой-то специи, но совершенно не пахло мускусом, который источало тело Кармы.

— Этот человек воистину мой брат, потому что у него такое же имя, как и у меня. — Шанго отпустил Рори и занялся застежкой, которой рубин прикреплялся к тюрбану. Принц расстегнул ее и приколол рубин к лацкану кафтана Рори. — А ты, — он указал на драгомана, — сын нескольких верблюдиц, скажешь об этом всем моим людям. Пока я здесь, он будет моим гостем и вы будете воздавать ему те же почести, что и мне. Более того, я собираюсь взять его к себе домой в Саакс. Посмотрите на его волосы цвета шафрана. Пророчество моей матери уже сбылось.

Драгоман, который только что восстановил дыхание после удара в дыхательное горло, медленно подполз по палубе к Рори и поцеловал его туфлю. Шанго, казалось, был удовлетворен и указал на Тима, который подошел и стал позади Рори.

— А это что за человек с волосами цвета яркой меди, в отличие от твоих волос цвета яркого золота?

— Прежде всего, благодарю тебя за подарок… — начал Рори.

Шанго отклонил благодарность, с пренебрежением отнесясь к ценности рубина.

— Это простая безделушка, но этот человек?..

— Мой слуга, господин шанго.

— Тогда почему он не целует мой бабуш? Мой слуга оказал тебе знаки внимания.

— Потому что он нзрани, мой господин, и, как таковой, не достоин тебя касаться. — У Рори не было никакого желания унижать Тима, заставив его ползать по палубе.

Шанго, казалось, был удовлетворен ответом Рори, но на мгновение замешкался с ответом.

— Конечно. Мы не разрешаем нзрани появляться в Сааксе, но ему будет позволено сопровождать тебя. Идем! Мы уходим. Ты мой гость.

— Мой господин шанго… — начал было снова говорить Рори, но Спаркс, который был свидетелем всего происходящего и был крайне удивлен, только что получил краткое объяснение от драгомана и на конец-то обрел дар речи. Он, конечно же, и понятия не имел, что Рори мог говорить по-арабски.

— Мой господин, — начал капитан и тут, запнувшись из-за надменного взгляда шанго, низко поклонился. — Мой лорд Саксский, я уверен, весьма признателен вам за приглашение. Вы позволите ему задержаться на несколько минут, чтобы собрать личные вещи и чтобы он, как племянник великого Маккаэрна, мог отдать мне кое-какие распоряжения?

Выражение лица шанго не менялось до тех пор, пока драгоман, чье знание английского языка оказалось вполне приличным, не поговорил с ним по-арабски. Рори заметил едва уловимые изменения, которые драгоман внес в речь Спаркса, превратив его слова в уничижительную мольбу. Шанго выслушал и отрывисто кивнул в знак согласия, совершенно игнорируя Спаркса и обращаясь только к Рори:

— Я буду счастлив подождать своего брата.

Он повернулся и, не говоря ни слова ни Спарксу, ни Соусе, пошел к лееру, с которого свисал трап. Спаркс сделал знак Соусе подождать его, а сам отвел Рори в свою каюту. Карма прибирала постель и бросила взгляд на Рори, когда они входили, но он не обратил на нее никакого внимания, а Спаркс приказал ей уйти. Показав рукой на кресло с противоположной стороны стола, он дал понять, что Рори может сесть.

— Вы продолжаете меня удивлять, Рори Махаунд. Вы что, ни когда не придерживаетесь одних и тех же правил, как остальные люди? Появляетесь на моем корабле, воняя кислой блевотиной, как будто вас извергли из ада. Вы, выглядевший как оскотинившийся беспризорник, оказались милордом Саксским и племянником старика Маккаэрна. Вы насилуете мою рабыню и устраиваете мне вечернее представление, какое я никогда раньше не видел. Вы располосовываете на лоскутья одного из моих лучших матросов, а потом возвращаете его к жизни. А теперь за пять минут вас провозгласили братом чубарого негритоса, возомнившего себя принцем и чопорным вельможей, да так оно и есть благодаря нам, потому что он контролирует торговлю самыми прекрасными рабами в Африке. Потом вы разговариваете с ним по-арабски, и он обнимает вас своими черными руками и дарит вам рубин, который стоит больше, чем весь этот корабль. Так держать, Рори Махаунд! Скука — мой злейший враг, но мне нечего ее бояться, пока рядом вы.

Рори пожал плечами. Он все еще не мог решить: нравится ему этот человек или нет. Если бы только знать наверняка, что он искренен, но Рори понял, что никогда и ни в чем нельзя быть уверенным, если это касалось Спаркса. Но именно сейчас ему хотелось верить капитану. Странно, как это он мог при первой же встрече довериться этому расфуфыренному чернокожему на палубе и не мог поверить капитану, по-прежнему не доверяя его сиюминутной доброжелательности.

Спаркс, должно быть, угадал его чувства. Он протянул через стол сверкающую бриллиантом руку в милостивом жесте, предлагающем дружбу.

— Ну полно, мой лорд барон, сэр Родерик, Рори! Пусть ни одна кошка больше не пробежит между нами. У вас нет причины злиться на меня, я просто вас не баловал во время плавания, так давайте расстанемся друзьями.

— А разве мы расстаемся?

— Ах, черт, будем надеяться, что да, до того как мы успеем надоесть друг другу. Послушайте! Я буду краток. Это как раз тот самый малый, о котором я вам рассказывал. Папочка этого черномазого Аполлодолло — один из могущественнейших работорговцев Африки. Султан Саакса! В его караванах содержатся самые превосходные экземпляры: хауса, мандинго, джалоффы, сенегальцы, сомалийцы, а иногда даже суданцы. У него сотни вассалов, которые платят ему дань рабами; он сам водит невольничьи экспедиции, чтобы поймать еще больше рабов; а его агенты бороздят всю Африку в поисках великолепных экземпляров. Рабы из караванов Саакса идут по самым высоким ценам на Кубе, Барбадосе, Гаити и в Соединенных Штатах. Он никогда не занимается дешевым товаром типа йоруба, сусу, дагомеи, ибо или отбросов из разграбленных деревень на побережье. Это не для него. Он достает прекрасные экземпляры, бережет их и такими же прекрасными поставляет. Большинство капитанов невольничьего флота из штанов выпрыгнут, чтобы заполучить несколько негров из племени фанти, но старик Саакс даже фанти не считает хорошим товаром.

— Так почему же мы не покупаем прямо у него? — Ответ Рори был прост и ясен.

— Потому что однажды, несколько лет назад, когда он сам прибыл в замок Ринктум с рабами для нас, этот чертов поганый карлик Соуса не удосужился устроить салют в его честь из двадцати одного выстрела, а местная знать ждет этих почестей. Поэтому старик Саакс уезжает оскорбленным и везет свою задницу к Эриксону из замка Фредерик. И теперь мы не видим караванов Саакса, если только у этого чертова принца не останется несколько рабов, которые или не нужны Эриксону, или которых ему некуда деть. Маккаэрн и Огилсви удавятся, лишь бы первыми заполучить караван Саакса. Теперь ты, дружище, похоже, втерся в доверие, потому что этот принц полюбил твою белобрысую шевелюру. Так что, дружок, решай сам. Отправляйся вместе с шанго. Этот малый хоть и черномазый, но он любимый сынок султана, а у старика около шестидесяти сыновей наклепано, и только один носит титул «шанго», что значит прямой наследник.

— Ну и?..

— Умасли этого черного придурка, стань его другом; заговори ему зубы, льсти ему, стань новообращенным мусульманином; даже спи с ублюдком, если нужно, но раздобудь его рабов для нас здесь в Ринктуме, и твой дядя передаст тебе все свое чертово дело. Ты наживешь себе состояние, и мы тоже разбогатеем. Все зависит от тебя, дружок, и от этого славного негритоса на палубе.

Рори стал рассуждать. На этот раз он видел, что Спаркс говорит серьезно. В его словах, несомненно, была деловая проницательность, но по какой-то причине Рори не хотелось надувать юношу, который обнимал его на палубе. Он не знал этого негра, у Рори не было причин любить его, и, как сказал Спаркс, малый действительно был черномазым, и в то же время Рори чувствовал, что их пути скрестились неспроста. Между ними уже образовалась какая-то связь. Она заключалась не только в похожести их имен, но что бы там ни было, Рори испытывал такие чувства к этому шанго, которых не испытывал ни к кому другому, за исключением разве что Джейми.

Он медленно наклонил голову:

— Ладно! Я сделаю так, как вы сказали. Я подружусь с ним, но я не собираюсь врать ему и не буду темнить с ним. Сейчас мне кажется, что я действительно имел в виду то, что сказал, когда говорил, что хотел бы больше узнать о его Пророке. Да. Я не буду ему навязываться, но я пойду, куда бы он меня ни пригласил. Если черное мясо, которое он продает, имеет для нас ценность, я постараюсь добыть его, но я не буду водить его за нос и уж тем более, черт возьми, не буду с ним спать. Он мне нравится, и по какой-то непонятной причине я ему доверяю, несмотря на то, что он черномазый дикарь.

— Какой же он черномазый дикарь, этот малый. Он красивый зверь, хоть и негритос. И он королевских кровей к тому же, пусть даже это всего лишь принц, живущий по шею в грязи. Саакс — это влиятельный султанат. Странно, что я никогда не обращал внимания на сходство имен до сегодняшнего дня. Сакс и Саакс! Звучат почти одинаково, не правда ли? В Тунисе есть порт, который называется Сакс, но не думаю, что он имеет какое-то отношение к этой красивой обезьяне. И не могу понять, как замок в Шотландии может быть связан с ним. В Германии тоже есть саксы. Но уверен, ни одно из этих мест не имеет отношения к этому парню, отец которого является вассальным султаном султана Марокко. В любом случае ваше имя произвело на него впечатление, и он, так сказать, раскрыл свои объятья и прижал вас к груди.

— А если мне придется всю Африку исколесить с этим шанго, когда я смогу вернуться в Англию?

— Я вернусь в замок Ринктум через шесть месяцев. Так что у вас будет время съездить в Саакс, стать на дружескую ногу с принцем и его папочкой, добыть как можно больше его рабов и доставить их сюда в Ринктум ко времени моего возвращения. Забирайте с собой Тима. Вам будет приятно иметь под рукой кого-нибудь, кто говорит по-английски. Я все объясню вашему дядюшке, и, кто знает, может, сам старик Джордж наградит вас орденом Подвязки. Говорят, у него пай в компании.

Рори засунул руки в карманы надетых на нем бриджей и вывернул их наизнанку.

— Вы так складно рассказываете о моем путешествии в дебри Африки, но после такой рекламы, которую вы мне сделали, и спектакля с вельможным племянничком, как же мне быть с пустыми карманами?

— Не беспокойтесь. — Спаркс вынул ключ из кармана и открыл один из ящиков под кроватью. Из кожаного мешочка он достал серебряные и золотые монеты и положил их в мешочек поменьше, который и вручил Рори. — Вот сто фунтов. Профиль старика Георга хорошо знаком здесь в Африке, и его принимают где угодно. Я сделаю для вас еще больше. Я подарю шанго такие подарки, каких он никогда не видел. Я сам их подберу. У нас есть несколько инкрустированных серебром пистолетов, бархат из Лиона, кружева из Брюсселя, парочка корон позолоченного серебра из Бирмингема, и я выкачу на берег всю мадеру, какую только он сможет выпить. Арабы много не пьют, только в целях пищеварения, но вы удивитесь, у скольких из них развивается тяга к спиртному, когда они видят стакан вина. Увидимся, когда я снова сойду на берег. А теперь марш на палубу. Если вам что-нибудь понадобится до того, как я вернусь, выбейте это из проклятого Соусы. Он скользкий тип, но по рангу обязан давать вам то, что необходимо. Старайтесь изо всех сил ради нас всех, дружище. Я в ваших руках. Знаете что? Мы расстаемся добрыми друзьями.

Он протянул руку Рори. Рори взял ее не без сомнений, а потом пожал от всего сердца.

— Знаете, сэр, вы странный человек. Один день вы порождение самого дьявола, а на следующий день вы мне почти нравитесь. Конечно, мы пожмем друг другу руки и будем друзьями, но, черт возьми, я никогда не буду вам доверять. Хотя и готов забыть тот балаган, что вы с Кармой устроили для меня.

— Не надо! Это был самый замечательный балаган, который я когда-либо видел. Она потом призналась мне, что у вас мотня больше, чем у ее пресловутого братца. «Настоящий племенной жеребец», — сказала она. Конечно, я надеялся, что она подольше пощекочет вас кнутом, но вы задали ей такую взбучку, что я лучшей и не видел. Представьте только, эта сука просила о пощаде. Разве можно такое забыть, дружище? Я собираюсь это запомнить.

— После нее меня больше что-то не тянет на черномазых самок.

Спаркс предупреждающе поднял вверх руку.

— Не спешите с выводами, дружище. Вам ведь теперь может больше ничего и не обломиться, разве что маленькую арабку подбросят, чтобы скрасить монотонность существования. А негритянок вы тоже оцените. Нет ничего лучше черномазой самки, а в темноте разве имеет значение цвет кожи? Удачи вам, Рори. Я спускаю с привязи самого Махаунда в Африке, но если вам удастся вырвать у Эриксона черное мясо Сааксов, игра стоит свеч. Удачи.

— Она мне может пригодиться.

Быстро усвоив новую роль, Рори не посторонился, чтобы пропустить Спаркса в дверь. Вместо этого он вышел первым, даже не потрудившись придержать за собой дверь для капитана.

Глава X

Шанго Саакский блеском своей юности, великим ростом, приятной внешностью и великолепием одежд совершенно затмил дона Педро да Соусу. Соуса вдруг превратился в совершенное ничтожество; когда они перелезли через борт и оказались в шлюпке, у Рори появился шанс по-настоящему оценить этого человечка. Рори нашел его именно таким, каким описал его Спаркс: елейным, раболепным слизняком. На Соусу, казалось, произвело впечатление представление Рори как племянника великого Маккаэрна и пэра. Но инстинктивно Рори чувствовал, что этому человеку доверять нельзя. Несмотря на жабье подобострастие Соусы, Рори понял, что коротышка невзлюбил его, и приписал это зависти Соусы. И был прав: Соуса завидовал не только молодости и положению Рори, но еще больше тому, что тот был белым. Примесь негритянской крови отравляла ему жизнь. Его всегда оттесняли на вторые роли.

Из-за узости лодки они сидели гуськом, а через одного между ними сидели крепыши-гребцы из племени кру. Драгоман шанго занимал самое неудачное место на носу, где принимал на себя больше всего морских брызг. Следующим сидел Тим, которому доставалась тоже хорошая порция брызг, за ними Соуса, который получал то, что миновало Тима. Затем позади гребца, под навесом, располагался шанго, на которого брызги почти не попадали; и позади другого гребца — Рори, который, как древние израэлиты, пересекшие Красное море, проделал путешествие, не замочив ног. По мере их приближения к берегу голубая вода уступила место грязному зелено-коричневому потоку, который вытекал из кажущейся непроницаемой зеленой стены мангровых деревьев, чьи похожие на ходули корни поддирали балдахин зелени.

Для Рори это был новый мир, мир раскаленного добела солнца, запахов гниющей от влаги растительности, ярких переливов птичьего оперенья, плавающих хищников, оставляющих на виду лишь пару черных глаз-бусинок, и блестящих от пота черных спин парней из племени кру. Во всем этом, он чувствовал, царила, несмотря на яркое солнце, странная гнетущая атмосфера, которая одновременно очаровывала и настораживала.

Они проплыли короткое расстояние вверх по реке, пока за поворотом, скрытым густой стеной мангровых деревьев, не вышли на широкое место, где течение замедлялось, образуя мелководную лагуну. С одной стороны на более высоком, чем окружающие мангровые топи, берегу была твердая земля, на которой и стояли фактории, загоны для рабов, дом и магазин Монго, большие складские навесы, которые и составляли замок Ринктум — африканский форпост компании «Маккаэрн и Огилсви» в дельте реки Нигер, Название «замок» ввело Рори в заблуждение, и он представлял себе что-то похожее на его дом в Саксе. В своем воображении он нарисовал каменное сооружение с зубчатыми стенами, с бойницами и прочими средствами защиты. Вместо этого он увидел покосившийся деревянный частокол и бамбуковые хижины, крытые пальмовыми листьями. Но замок Ринктум и не нуждался ни в какой защите. Он был построен, чтобы привлекать людей, а не отпугивать их. Весь поселок выглядел практически незащищенным, его могла взять штурмом ватага мальчишек, играющих в Робин Гуда. Возможно, что так, но он служил для сбора и содержания рабов, которых потом грузили на корабли компании «Маккаэрн и Огилсви».

Крики гребцов в лодке были встречены ответными окликами с берега. Умело поработав веслами и вдоволь накричавшись, они подплыли к бамбуковому причалу, висящему над бурлящей водой. Черные руки с розовыми ладонями протянулись, чтобы помочь пассажирам выбраться на шаткую пристань, прогибающуюся под их весом. Разбитая вдрызг тропа вела почти вертикально вверх к просвету в высоком частоколе, защищенному обитыми железом воротами. Все вошли и стали, чтобы отдышаться после крутого подъема от причала.

За частоколом Рори увидел твердо утрамбованную площадку величиной с военный плац, в центре которого стояла каменная башня, а на ней развевался флаг торгового дома «Маккаэрн и Огилсви». Справа тянулся длинный ряд беленых деревянных одноэтажных домов с общей верандой, поддерживаемой столбами из стволов пальм. Через плац напротив них стоял другой ряд более солидных зданий, построенных частью из дерева, частью из камня, в которых была заметна попытка имитировать европейскую архитектуру: на некоторых из окон были ставни, колонны, поддерживающие длинные веранды, были сложены из грубо отесанного камня. Все это обнесено частоколом высотой около пятнадцати футов, и верхние концы бревен были заострены. На одинаковом расстоянии друг от друга над стенами возвышались сторожевые будки, в которых Рори заметил негров с мушкетами, похожих на черных ворон в железных клетках.

Пока они отдыхали, трое юношей, чьи стройные фигуры, бледно-оливковая кожа и правильные черты лица придавали им почти римский вид, выбежали из-под навеса веранды навстречу. Один из них нес громадный зонт из малинового шелка и золотой канители, с которым он едва управлялся; у другого был инструмент, похожий на коровий хвост, приделанный к изысканно украшенной золотом и слоновой костью ручке; а третий тащил большой бурдюк для воды из козлиной кожи под аккомпанемент ярко начищенных латунных чашек, висящих цепочками на шее. Они окружили шанго, низко кланяясь, щелкая пальцами и вопя пронзительно-высокими голосами, потом заняли свои места. Один стал сзади, наклонив неуклюжий зонт так, чтобы тень от него падала на лицо шанго; второй стал отгонять от него мух коровьим хвостом; а третий встал перед ним на колени, предлагая воду из кожаного бурдюка. По команде шанго они замолкли и замерли на своих местах. Вместо того чтобы двинуться дальше, шанго поманил к себе Рори, чтобы тот подошел и стал рядом с ним в тень зонта. Хотя Рори имел крайне поверхностное представление о языке хауса, полученное из обширной кладовой знаний Джейми, он понял, что именно на этом языке говорил шанго, и смог разобрать несколько слов. Он уловил, что шанго посылал юношу с мухобойкой по какому-то поручению, и не удивился, когда тот отдал метелку тому, кто держал мешок с водой, поднял свои длинные белые юбки выше голых коричневых колен и бросился сломя голову вниз по крутой тропе, как будто за ним черти гнались.

Без каких-либо объяснений, почему остановилась их маленькая процессия, шанго, взглянув на солнце, повернулся лицом на северо-восток и, стоя с наклоненной головой, положив руки на грудь, сотворил молитву Аллаху, понятную Рори. Потом он стал коленями на коврик, который нес с собой юноша с бурдюком, и, продолжая творить молитву, склонился так, что голова его коснулась земли.

— Придется ждать, пока он кончит молиться, — сказал Соуса по-английски, обращаясь к Рори; пот градом катился по его лицу из-под шляпы. Рори решил тоже стать на колени рядом с шанго и опустился на непокрытую землю плаца, но негр, не глядя на Рори, поманил его подойти ближе к нему и стать на молитвенный коврик.

И хотя Рори не знал слов молитвы, он повторял все богомольные движения шанго, но, в то время как глаза последнего были закрыты, Рори воспользовался возможностью получше рассмотреть освещенный солнцем плац. Он заметил, что были предприняты попытки озеленения этого пустыря. Огромные алые гирлянды бугенвиллеи свисали с некоторых зданий. Дерево с ковром из опавших желтых лепестков создавало островок тени в одном углу, там же росло еще несколько экзотического вида цветов или деревьев; Рори точно не знал, но он сообразил, что это были бананы, потому что среди больших зеленых, как будто покрытых лаком, листьев виднелись свисающие грозди плодов фаллической формы, которые он ел утром.

Рори встал, когда шанго поднялся после молитв, и повернулся к воротам, куда тот показывал. Юноша, которого принц послал с поручением, возвращался в сопровождении еще трех слуг. Один из них нес такой же замысловатый зонт, только ярко-алого цвета. Они снова образовали процессию. Шанго шел впереди под лиловым зонтом, с мухоловом по одну сторону и с водоносом по другую, за ним следовал Рори под алым зонтом, также в сопровождении мухолова и водоноса. Соуса, не защищенный от солнца, отданный на милость переливчато-зеленых мух и лишенный привилегии пить воду, шел за ними, а за Соусой из последних сил хромал бедный Тим. По мере их приближения к самому большому строению в дальнем конце плаца, где собралось несколько рабов, которые распластались на земле, как только Рори и шанго оказались под спасительной крышей веранды и, оставив свои зонты, но все еще сопровождаемые мухоловами и водоносами, прошли в прохладную сень домов. Здесь, за каменными стенами, узкие окна пропускали очень мало солнца, но всех мух, так что Рори был благодарен юноше с метелкой, и, хотя вода в бутылке из козлиной кожи была с зеленоватым оттенком и отдавала теплым жиром, по крайней мере, было чем промочить глотку. Соуса нервно ударил в ладоши, и появилась бритоголовая, неряшливого вида девушка-негритянка с подносом в руках, на котором стояли винные бокалы и бутылки портвейна и мадеры. Соуса вопросительно посмотрел на шанго, который лениво поднял вверх палец в знак согласия.

— Только как лекарство, — улыбнулся он. — Как истинный верующий, я не могу употреблять вино как напиток, но… — Его слова повисли в воздухе.

Отклонив бокал с вином, предложенный Соусой, шанго сделал знак своему водоносу приготовить одну из латунных чашек для наполнения.

Рори сделал то же самое: выпил вино и приказал своему водоносу подать чашку для повторного наполнения. Глаза его привыкли к тусклому полумраку комнаты, и он отметил, что она была обставлена старомодной аляповатой французской мебелью, с которой лохмотьями свисала парчовая обивка. Она совершенно не вязалась с плетеными травяными подстилками на земляном полу. — Не желает ли ваше превосходительство отправиться в свои апартаменты? — Соуса привстал со своего стула. — Те, что я обычно готовлю для капитана Спаркса, и, если вы не возражаете против его комнат, сочту за честь принять вас.

Обращаясь к Рори, он говорил по-арабски, чтобы не прогневать шанго. Шанго не дал Рори возможности ответить, — Мой брат, лорд Сакс, не будет спать в твоих вонючих комнатах, Соуса. У него нет никакого желания лечь в постель с тараканами и многоножками, чтобы его беспокоили крысы, чтобы по нему бегали жучки и ящерицы. Твои комнаты не могут служить жильем даже для собаки нзрани, и у меня нет никаких оснований полагать, что он простой нзрани, так как мой лорд Саксский носит такое же имя, как и у меня. Поэтому, по законам нашего гостеприимства, я предложу ему свой собственный шатер, где ему будет удобно. У него также не возникает никакого желания связываться с твоими сальными черными шлюхами, которые раздвигали ноги для любого работорговца от Дакара до Калабри. Лорд Саксский, являющийся братом шанго Саакса, будет жить в моем шатре, где ему искусно будет прислуживать одна из женщин моего гарема.

— Это большая честь, мой господин шанго. — Рори не мог понять, бросается ли он из огня да в полымя, но одно его успокаивало: одежды шанго, как и одежды всей его прислуги, были безукоризненно чистыми, тогда как костюм Соусы был грязным и в сальных пятнах.

Замок Ринктум чем-то угнетал Рори, и теперь он понимал, что не только грязью и сыростью в доме. После надраенной до блеска чистоты «Ариадны» грязь замка Ринктум казалась еще более отталкивающей, но это еще не все. Из-за частокола до него доносились страдальческие завывания, становящиеся то громче, то тише, но никогда не затихающие. Это человеческая душа рыдала в несчастье, стремящаяся вернуться домой и страшащаяся завтрашнего дня. Иногда вопли за дальним частоколом сливались в многоголосный хор обездоленных, затем хор замолкал и слышалось всего несколько голосов, но стоны эти не прерывались ни на мгновение. Они вселяли в душу Рори безнадежную тоску, и ему хотелось бежать без оглядки от этого ужаса.

— Мы пойдем, Соуса. — Шанго поставил на стол свой бокал и щелкнул пальцами слугам, сопровождавшим его и Рори. — Пойдем, брат мой, — и он пригласил Рори следовать за ним.

На улице произошло легкое замешательство между зонтоносами: кому над чьей головой держать свои зонтики. Во главе с шанго они пересекли плац, вышли за ворота, обогнули один из углов частокола и вышли на тропу, ведущую вверх по течению реки. Долго идти им не пришлось. В ста ярдах от частокола, но скрытые от глаз пальмовой рощицей, стояли шатры шанго, образуя маленький поселок. Шатры были сделаны из черной козлиной шерсти, а один большой шатер с пологом, открытым бризу с реки, возвышался над остальными. Над ним развевалось длинное черное знамя с белыми арабскими буквами.

— Войди с миром в дом мой, брат мой. — Шанго первым подошел к большому шатру и шагнул внутрь. — Я знаю, что ты пока еще не верующий, и я не должен, по законам Ислама, делить с тобой свой шатер. Но у меня есть право так поступать, потому что, с другой стороны, Пророк посылает нам свое гостеприимство. Так что я подчиняюсь закону гостеприимства и приглашаю тебя. Теперь, мой лорд Саксский, твой дом — шатры Саакса, несмотря на всю их убогость.

Рори вошел внутрь через откинутый полог.

— Считай, что за много миль отсюда, за океаном, в горах Шотландии, мой замок Сакс стал твоим домом, мой господин шанго.

Рори понимал, что замок без крыши вряд ли устроил бы принца, но он знал, что никогда и не будет принимать в нем шанго. Однако, если бы руины замка Сакс были бы такими же величественными, как Уайтхолл Георга, он бы все равно сделал это приглашение.

— Теперь, когда ты здесь, мой лорд Саксский, — стал снимать тюрбан шанго, разматывая собственноручно ярды зеленого муслина и передавая их юноше, который последовал за ним в шатер, — и так как мы договорились, что мы оба братья, поскольку носим одно имя, так давай отбросим титулы и формальности. Мой отец, и некоторые из братьев, и даже моя мать обычно зовут меня Баба, хотя это запрещено моим женам.

— Меня зовут Рори, — он протянул руку. — У меня на родине, если два человека братья, они жмут друг другу руки.

Баба не обратил внимания на руку Рори.

— Довольно глупая традиция, Рори. Всего лишь прикосновение пальцев. У меня на родине никто не оказывает таких жалких знаков внимания. Вместо этого мы обнимемся, — он крепко обнял Рори и похлопал его по спине. — Теперь, когда мы лучше узнали друг друга, позволь сказать, что ни один человек не в состоянии существовать здесь в таких ужасных одеяниях, как у тебя. Они красивы, спору нет, — пальцы его пощупали бархат кафтана Рори, — но в них жарче, чем в полуденном зное пустыни. Не соблаговолишь ли, брат мой, надеть мои одежды?

— Почему бы нет? — Рори посмотрел прямо на Бабу, не отводя глаз.

Баба был в нерешительности.

— Потому что… да, скажу. У меня черная кожа, а у тебя белая. Белые не считают негров равными себе. Мой отец султан, и все равно белые иногда очень непочтительно ко мне относятся, но когда они действительно оказывают мне уважение, у меня такое чувство, что они это делают потому, что им что-то от меня надо. Для белого человека я черный дикарь, бегающий по джунглям с палочкой в носу, ненамного лучше животного.

Рори улыбнулся и дотронулся до руки Бабы.

— По правде, Баба, ты первый темнокожий, с которым я разговариваю. Да, возможно, твоя кожа темнее моей, — Рори не выпускал руки Бабы из своей, — и все же это — прекрасная рука. Сильная и способная на добро. Ни с кем еще я не разговаривал так, как с тобой, и хочу сказать, что ты красивый парень и, мне кажется, прекрасный человек. Если ты не возражаешь, чтобы твоя одежда коснулась белой кожи, я буду носить ее. Давай больше никогда не говорить о цвете кожи. Цвет кожи значит не больше, чем цвет наших глаз или волос.

Рука Бабы сжала руку Рори.

— Мы никогда больше не будем говорить о цвете нашей кожи.

Медленно он выпустил руку Рори. Рори огляделся в шатре и нашел его гораздо лучше затхлой атмосферы замка Ринктум. Его воздушный простор был прохладным и манящим. Толстые ковры из цветной шерсти мягко стелились под ногами, делаясь еще мягче от песка под ними. Стены тускло мерцали драпировкой, украшенной серебром и золотом. Мебели не было, за исключением больших диванов у стен, покрытых разными покрывалами. Пуфы и подушки делали диваны еще более привлекательными. Несколько низких столиков сверкали инкрустированным перламутром, и на одном из них стоял латунный факел, струящий клубы голубого дыма, распространявшего сильный запах сандалового дерева. Запах этот, похоже, отгонял насекомых, так как здесь не было ни одной назойливой мухи или комара, которыми кишел дом Соусы.

— Все здесь твое, Рори, — Баба обвел рукой шатер. Он хлопнул в ладоши, и из сумерек шатра возник юноша. — Это Абдулла, он будет выполнять твои приказания. — А слуге он сказал — Смотри! Слушайся своего нового господина так, как слушаешься меня…

А теперь, бой, открой сундуки. Пусть мой брат выберет себе одеяние. Единственное, что он не может носить, это мои зеленые тюрбаны, потому что он не хаджи, он никогда не совершал паломничества в Мекку. Подержи халаты, Абдулла, пусть он выберет.

Бой открыл сундуки и стал по очереди показывать шелковые кафтаны. Во второй раз в тот день Рори сталкивался с трудностью выбора одежд, которые ему не принадлежали; но одеяния Бабы оказались настолько шикарнее одежд Спаркса, что Рори был очарован их великолепием. В замешательстве Рори указал на халат из лазурно-голубого шелка, перед которого был сплошь усеян жемчугом и вышит серебром. Затем в стремительной последовательности Абдулла с одобрения Бабы предложил Рори роскошный халат с капюшоном из белой шерсти, пару шлепанцев, как у Бабы, и меру шитого серебром муслина на тюрбан.

Баба жестом приказал бою положить одежды на диван и сказал:

— Пришли мне рыжеволосого слугу моего господина Сакса, а сам не возвращайся. И не разрешай никому другому заходить в шатер.

Он повернулся к Рори, на лбу его появилась тревожная тройная складка.

— Прежде чем переодеться, мы искупаемся в реке. Мы, мусульмане, верим в чистоту. Мы ведь не нзрани, чтобы никогда не мыться. Даже в пустыне те, кто не может купаться в воде, чистят свои тела мелким песком. Кроме того, прохлада воды освежит нас. Мои рабы будут бить по воде, так что тебе нечего бояться крокодилов.

Ты, брат мой, наденешь хлопчатобумажные кальсоны во время купания, а прислуживать тебе будет только рыжеволосый раб. Тебе не подобает самому обслуживать себя, но, с другой стороны, не подобает, чтобы мой раб видел тебя без одежды. Рабы сплетничают между собой, как тебе известно, и им не следует знать, что ты был рожден нзрани. Я предпочитаю, чтобы они оставались в неведении.

Рори понял слова Бабы, но они мало что для него значили. Почему Баба предпринимал такие предосторожности, чтобы никто не увидел его тело, хотя, по всей видимости, Баба совершенно не опасался, что рабы увидят его собственное? Озадаченный вид Рори выдал его непонимание.

— Обнаженный мужчина сразу же заявляет о своей вере, — спрятал в улыбке свое замешательство Баба.

Рори замотал головой, ничего не понимая. Баба опустил голову, чтобы не смотреть на Рори. Он довольно долго молчал, и можно было легко заметить, какая борьба шла в его сознании. Когда он заговорил, то произносил слова очень медленно, стараясь подобрать нужные выражения, чтобы не смутить Рори.

— Хочу сказать, друг и брат мой, что существует верный способ отличить последователя Пророка от нзрани. Не так просто отличить истинного верующего от еврея, потому что мы, мусульмане, следуем определенной традиции иудеев. Мы считаем, что мужчина должен расстаться с дюймом своей бесполезной кожи. Это становится признаком его мужественности и знаком его приверженности Исламу. Можно считать это жертвоприношением, но та незначительная боль, которую человек испытывает при этой операции, ничто в сравнении с возрастающим удовольствием, которое он получит. Наши женщины предпочитают это. Вот это как раз и беспокоит меня в тебе.

Теперь Рори понял. Он засмеялся, и смех его был настолько заразительным, что Баба поднял голову и улыбнулся ему.

— Что же ты все ходишь вокруг да около, брат мой? Ты хочешь сказать, что арабы, как и евреи, подвергаются обрезанию и что по голому человеку можно сказать, к какой вере он принадлежит?

— Именно это я и пытался сказать. Когда я узнаю тебя лучше, мне не будет стыдно говорить с тобой о таких интимных вещах.

— Тогда пусть тебя это больше не волнует. Действительно, нож никогда не касался меня. Такие операции не делают в Шотландии, где вера отличается от вашей. Мы считаем, наоборот, что крайняя плоть дает человеку большее удовольствие, и нашим женщинам это нравится. И хотя нож никогда не касался меня, Баба, судьба так распорядилась, что я выгляжу как истинный верующий.

Смотри! — Рори снял пропитанные потом штаны и предстал голым перед Бабой. — Вглядись, Баба, и скажи, что я запросто выдержу этот экзамен. Когда я был маленьким мальчиком, я начал вырастать из собственной кожи. Природа удалила крайнюю плоть, потому что ей не хватало кожи, чтобы прикрыть мое тело. И другие мальчишки очень интересовались этим, когда мы купались в речке. Я был единственным среди них, у кого не было крайней плоти, и я страдал от этого. Другие мальчишки смеялись надо мной и называли меня «лысым жеребцом». Но всем девушкам, похоже, так нравилось больше, чем если бы он был полностью одет. И я вдвойне рад, что природа, или судьба, так позаботилась обо мне.

Он сделал два шага в сторону Бабы и выгнул тело.

— Смотри, друг и брат мой.

Баба пристально смотрел, одобрительно кивая головой.

— Кисмет! — Баба хлопнул Рори по белому плечу. — Ни один хирург в Каире не сделал бы лучше. Хвала Аллаху! Не надо бояться, что кто-нибудь узнает об этом. Ты, судя по виду, один из наших. — Он ударил в ладоши и крикнул Абдуллу, что-то шепнул ему на ухо и снова отпустил его.

— Нам не понадобятся услуги рыжеволосого раба, Рори. И услугами Абдуллы мы тоже не воспользуемся. Обслуживание будет еще лучше. Дома у меня четыре жены, такое количество предназначено мне Пророком. Эти жены — матери моих детей, но в путешествие я не беру с собой жен, чтобы их не мог увидеть другой мужчина. Вместо них я беру своих рабынь, чтобы удовлетворять естественные потребности тела. Точно так же, как мужчине необходимо есть и пить, ему необходимо спать, и ему нужна женщина, чтобы опорожнять свое тело и поддерживать его в добром здравии.

Так что я предоставлю тебе одну из своих рабынь. Ее зовут Альмера, и я расстаюсь с ней не без сожаления, потому что она очень хорошо умеет удовлетворять потребности мужчины.

— Тогда я не смогу принять этот подарок. — Рори почувствовал возбуждение от одной мысли о таком обслуживании. Прошло так много времени с тех пор, как он имел женщину, что он с не терпением ждал встречи даже с неряхой, которую мог предложить ему Соуса.

— Но ты должен принять, — настаивал Баба. — Если б я отдал тебе то, что не имеет для меня никакой ценности, как эти одежды, — это не было бы настоящим подарком. Увы, не могу сказать, что она девственница. Она была ею, когда я приобрел ее, и именно я лишил ее девственности, но, по крайней мере, я могу сказать, что ни один мужчина, кроме меня, не видел ее лица. Я единственный, кто обладал ею. Когда мы приедем в Саакс, у тебя будет столько девственниц, сколько захочешь, ну а до тех пор Альмера лучшее, что я могу тебе предложить, и делаю это с извинениями. Вот, она идет. — Баба опустил глаза и рассмеялся громко и безудержно — И, я вижу, как раз вовремя, мой Рори, по тебе видно, что Альмера тебе просто необходима.

Через занавески шатра проскользнула девушка, и, хотя она делала вид, что не смотрит на Рори, он знал, что она оценивала его боковым зрением. Рори видел, как на секунду расширились ее глаза, и почувствовал, что она улыбнулась под вуалью; но, с наигранной скромностью повернувшись к Рори спиной, она стала перед Бабой.

— Обернись, девушка, и сними чадру. — Баба легонько подтолкнул ее — Вот твой новый господин. Ты будешь служить ему так же хорошо, как ты служила мне. Он господин Сакса, так же как и я. Иди к нему.

Рори видел темные волосы, ниспадавшие на плечи облаком черного дыма. Она сорвала чадру с лица, и теперь он увидел не только черные глаза, сверкающие, как угольки. Он увидел янтарную кожу, пухлые алые губы и маленькие уши, сидевшие, как раковины улиток, под облаком волос. Она подошла к Рори и стала на колени, взяв его руку в свою и целуя ее, смиренно склонив голову. Он нагнулся и поднял ее, чувствуя тепло ее кожи через тонкое покрывало, отделявшее его тело от ее.

— Шанго Саакса великодушен, раз расстался с такой ценной собственностью. — Рори взял ее за подбородок, желая, чтобы его друг хоть на мгновение покинул шатер и он остался бы наедине с этой девушкой.

— Он великодушен, — ответила она, лаская своими пальцами его обнаженное тело. — Ко мне он тоже был очень великодушен, и Аллах был очень великодушен к тебе, мой господин Сакс. — Ее пальцы, нисколько не смущаясь присутствия Бабы, продолжали свой поиск. — Я с удовольствием буду служить тебе.

Усмешка Бабы переросла в хохот.

— По-моему, она совершенно не жалеет, что я больше ей не господин. Тебе нечего сказать мне, Альмера?

— Только то, что ты самый лучший господин, о котором может мечтать девушка.

— Довольно, девушка, оставь его. У нас еще много дел, и, если ты будешь продолжать искушать его, он забудет про все и сделает то, к чему ты его принуждаешь. Наступит ночь, Альмера, и твой новый господин будет со мной в этом шатре, — он показал на один из диванов. — Похоже, что мы все слишком великодушны друг к другу.

Продолжая смеяться, он сбросил с себя одежды и завернулся в мягкое белое полотенце. Рори вырвался из объятий Альмеры.

— Уже много недель у меня не было женщины, — улыбнулся он, извиняясь перед Бабой.

— Теперь тебе не на что будет жаловаться, — уверил его Баба. — Пойдем искупаемся. Вода охладит тебя.

Глава XI

Рори нехотя открыл глаза и снова их закрыл, жмурясь от яркого снопа солнечного света, струящегося из откинутого полога шатра. После бурно проведенной ночи ему не хотелось возвращаться в реальность дня. Он повернулся на бок, чтобы посмотреть на диван в противоположном конце шатра, который занимал Баба. Чернокожий великан уже проснулся, и лучи солнца высвечивали пятна цвета топаза на его обнаженном торсе. Он возлежал на многочисленных подушках, потягивая кофе из крошечной фарфоровой чашки в бронзовой оправке филигранной работы. Абдулла, мавританский бой, прислуживал ему, и не было намека ни на Альмеру, ни на Заю, рабыню из гарема Бабы, которая делила с ним ночью постель точно так же, как Альмера делила постель с Рори. Нет, думал Рори, Альмеры и след простыл, даже запаха ее духов не ощущалось. След простыл, но остались маленькие багровые синяки на теле от ее губ. Он стал рассматривать эти сувениры наслаждения, затем потянулся, закинув руки за голову, зевнул и повернулся лицом к Бабе, прикрываясь мятой простыней, чтобы его наготы не видели Баба и бой.

— Ты наконец-то проснулся, Рори? — Баба указал на кофейник и что-то быстро сказал Абдулле. — Давно пора. Я пил кофе и думал, будить ли тебя постепенно, щекоча голубиным пером, или вернуть тебя к жизни быстро, облив водой из ведра. Послушай! Солнце взошло, и я уже закончил утренние молитвы. Я послал боев к реке распугать крокодилов, и сейчас мы искупаемся, оденемся и займемся нашими делами с этим скользким сыном верблюдицы Соусой. — Он подождал, пока Абдулла налил кофе Рори и поправил подушки, чтобы Рори было удобно сидеть. — А теперь скажи, как тебе спалось этой ночью?

— Спалось? — застенчиво усмехнулся Рори, — Ты действительно полагаешь, что я должен был спать, а, Баба? Разве я лег в постель по этой глупой причине? Увы, нет! Сон бежал моих глаз, пока не стало светлеть в шатре. И тут моя партнерша исчезла. Она ушла вместе с твоей подругой. Ах, если бы она сейчас была здесь!

— Ну, это же не последняя ночь, брат мой, — укоризненно погрозил пальцем Баба. — Я отправил их обеих по очень простой причине. По утрам женщина действует слишком расслабляюще на мужчину, и он весь день будет чувствовать себя изможденным. Эрекция, с которой мужчина пробуждается, не имеет ничего общего со страстью: она лишь указывает на то, что его пузырь полон. Пусть Абдулла принесет тебе горшок сейчас, и ты убедишься, что я прав. Утренняя твердость исчезает моментально.

Баба оказался прав, Рори в этом и не сомневался, хотя он сам никогда над этим раньше не задумывался. Взяв полотенце у Абдуллы, Рори встал, обмотал его вокруг бедер и присоединился к Бабе у выхода из шатра. Вместе они спустились по крутому берегу к воде, где мужчины-рабы, образовав полукруг, били по воде пальмовыми ветками и палками. Хотя им удалось отогнать крокодилов, они замутили воду. Но она была все-таки прохладной, а мыло, которое дал Рори Баба, французским, отличного качества, и пахло сиренью. Какое удовольствие было смыть с себя ночной пот и ощутить телом прохладу воды. Баба, который в большинстве случаев оставался серьезным молодым человеком, играя роль шанго, которому не может быть свойственна легкомысленность, сбросил с себя свою серьезность вместе с одеждами и барахтался теперь в воде, как беспечный кит. Он проплывал над водой, хватал Рори за ноги, а Рори в ответ делал вид, что топит его. Они боролись по пояс в воде, гонялись друг за другом, барахтались и играли, пока наконец не вышли на берег, где их завернули в длинные, мягкие, белые полотенца. Копна черных курчавых волос Бабы высохла мгновенно, а вот Рори, чтобы высушить свои длинные локоны, пришлось довольно долго вытирать их и встряхивать.

Пока Абдулла подавал полотенце Бабе, другой бой, один из тех, что отгоняли крокодилов, вытирал Рори. Он был немного темнее Бабы, с точеными чертами араба. Бусинки воды скатывались с его обнаженного тела, пока он работал полотенцем. Что-то в нем поразило и привлекло внимание Рори. Хотя бой был юн, худ и достигал Рори только плеча, аппарат его был, как у великана. Рори глаз не мог от него оторвать, и даже Баба заметил это.

— Тебе нравится Фаял? — Баба указал на боя, а точнее на тот придаток, на который уставился Рори. В голосе его сквозило удивление, даже слабый намек на скептицизм. — Он мне брат наполовину, он был зачат моим отцом, но рожден от рабыни, поэтому и сам раб. Его мать сенегалка, а некоторые полагают, что сенегальцев можно сравнить с рабами из Судана; но я этому не верю и считаю, что суданцы превосходят все остальные племена.

— Угу, к тому же он красив, — Рори перевел взгляд на лицо юноши. — Я и не думал, что ты знал, куда я смотрел, но это правда: я смотрел именно на это. Какое чудо!

— Ты когда-нибудь видел себя в зеркало в полный рост, Рори?

— Но в его возрасте я бы не увидел то, что видит он.

— Сенегальцы славятся как жеребцы, хотя у суданцев репутация в этом еще выше. Ну, Рори, я не знал, что тебя интересуют мальчики. — Баба вовсе не выглядел обеспокоенным мнимым предпочтением Рори. — Если ты предпочитаешь его Альмере, забирай, он твой. Он будет прислуживать тебе так же, как Альмера, а многие говорят, что даже лучше.

Рори энергично замотал головой в знак протеста.

— Я никогда не понимал тех, кто предпочитает мальчиков, Баба, и я вряд ли когда-нибудь заинтересуюсь ими. Многие моряки иного мнения. У нас был юнга на корабле, который обслуживал многих из команды. Я их не осуждаю, но меня это никогда не будет привлекать. Интерес к этому парню был вызван прежде всего любопытством, а потом я вспомнил девушку, которую оставил в Шотландии. Она никак не хотела расставаться со мной, брат мой, потому, как сама сказала, что никогда в жизни не встречала мужчину, который мог бы удовлетворить ее, и вряд ли встретит после меня. Я думал о ней, когда увидел этого парня, и решил, что он стал бы мне достойной заменой.

Во взгляде Бабы читался вопрос, не понимая, он замотал головой:

— Я не понимаю твоего отношения к женщинам. Разве женщина, о которой ты говоришь, рабыня, если ты сможешь поделить ее с другим рабом? Здесь мы не делимся своими женщинами. Конечно, в больших гаремах мы держим евнухов, чтобы они ублажали женщин, но мы никогда не позволяем им увидеть настоящего мужчину. Разумеется, я поделился с тобой Альмерой, но это не совсем так, потому что я ее тебе отдал. И ты позволишь женщине, о которой говоришь, наслаждаться с этим боем?

— Она уличная девка, Баба. Я взял ее всего на одну ночь. За ночь до меня у нее был другой мужчина, и еще один на следующую ночь после меня. Все же она была хорошей девушкой. Несмотря на то, что она была уличной шлюхой, она оказалась щедрой, доброй, ласковой и любящей. Она взяла меня к себе с улицы в Глазго, накормила меня, обогрела, любила меня и пожелала мне счастливого пути утром. Я обещал, что пришлю ей маленький подарок из Африки.

— Значит, она принадлежит к «выезжающим ногтям». Они уезжают в города, чтобы продавать свое тело, а потом возвращаются в свои деревни, чтобы выйти замуж, отдав мужьям заработанные деньги. Я так понял, что эта женщина продавала свое тело за деньги, а?

— Да, но не мне. То, что она продавала другим, мне она отдала бесплатно. Но давай не будем больше обсуждать это, Баба, она ведь за много миль отсюда, и я совсем забыл про нее, пока не увидел этого молодого Фаяла, надрывающегося тут, как ишак.

— Ах, мы должны обсудить этот вопрос, Рори. Если хочешь послать ей этого парня, пожалуйста, он твой. Это можно устроить. Его можно отправить с твоим кораблем, а я прослежу, чтобы с ним обращались как следует во время плавания и никому не продавали.

Твой капитан не посмеет ослушаться меня, особенно когда я насыплю ему в ладонь золота. Потом, когда корабль прибудет в Англию, он пошлет боя женщине, о которой ты рассказал.

Мысль понравилась Рори. Он представил себе Мэри Дэвис, щеголяющую по серому Глазго с собственным рабом-негром. А уж как она будет рада этому? Если уж ей понравился Рори, а ей он точно понравился, то как же она обрадуется Фаялу! По крайней мере, в два раза больше, полагал Рори. Собственный ее черный арап! Да о ней по всему городу молва пойдет. Единственная шлюха в Глазго с таким знаком отличия. Рори посмотрел на боя, снова оценивая его по достоинству, как и в первый раз. Теперь в прозрачных карих глазах раба стояли слезы. Зачем ему ломать всю жизнь юноши, поддавшись сиюминутному желанию? Зачем увозить его от солнца и лишать роскоши шатров Бабы? Чтобы поселить в холоде и нищете дома Мери? Но он не мог не считаться с Бабой.

— Почему ты плачешь, юный Фаял? — Баба, казалось, не был тронут чувствами юноши. — Правда то, что великий белый господин желает отправить тебя как подарок своей женщине через океан, но потому лишь, что ты превосходишь всех остальных боев. Ты должен гордиться, что Аллах, мудрейший из мудрейших, счел возможным наградить тебя так, что все мужчины будут завидовать тебе, и все женщины возжелают тебя. Ты сможешь удовлетворить эту женщину, подругу великого белого господина, а она, в свою очередь, расскажет о тебе всем своим подругам. И у тебя будет гарем больше, чем у султана, но совершенно ничего не будет тебе стоить. Это большая честь для тебя и прекрасная возможность.

— Это воля Аллаха, — склонил голову юноша. — И-н-ш-а-л-л-а-х! Но, увы, я никогда больше не увижу свою мать, и я совсем не хочу оставлять тебя, мой господин шанго.

— Ты уже слишком взрослый, чтобы идти в гарем, так что ты в любом случае никогда больше не увидишься с матерью. Ты обретешь счастье, сознавая, что выполняешь мою волю так, как я просил. — Баба повернулся к Рори. — Бой твой, брат. Я отдам распоряжения о его посылке в Англию, а ты можешь написать письмо, чтобы его передали женщине, которая, как ты говоришь, была столь добра и ласкова с тобой. Для тебя ведь ничего не стоит послать ей такой знак благодарности.

— Благодарю, Баба. Но в будущем я буду осторожнее и не буду восхищаться ничем в твоих владениях, что бы это ни было, одеяние, партнерша на ночь или бой, ты все это даришь мне.

— Ты бы поступил точно так же.

Баба шлепнул Фаяла по голой заднице и приказал ему пойти одеться и прибыть с докладом в дом Соусы. А сам он и Рори вернулись к шатру. Баба целиком ушел в собственные мысли. Наконец он повернулся к Рори.

— Почему я не должен дарить тебе то, что имею, Рори? Все, что есть у меня, принадлежит тебе. Это не пустые слова. Здесь в Африке мы люди импульсивные. Мы быстро влюбляемся и так же быстро начинаем ненавидеть. С той минуты, как я увидел тебя, ты мне понравился, но, должен признаться, это еще не все. Перед тем как мне покинуть Саакс, моя мать сказала, что я встречу тебя. И хотя она была обращена в истинную веру, она не родилась последовательницей Пророка. Как неверная, она поклонялась богам Судана. Суданцы очень древний народ с очень древними богами. Конечно, — он пожал плечами, — существует только один Бог — Аллах, но…

— Кто знает, — Рори постарался успокоить его, — возможно, есть боги древнее Аллаха.

— Пожалуй. — Баба не был уверен. — И, конечно же, суданцы — древний народ с очень древними богами. Это самый древний, самый сильный и самый красивый народ во всей Африке, и я говорю это с гордостью, потому что сам наполовину суданец.

— Поскольку ты представитель суданского народа, я тебе верю.

Баба кивнул головой, принимая комплимент.

— Так вот моя мать даже сейчас, будучи истинной последовательницей Пророка, иногда обращается к богам Судана и беседует с духами своих предков. Прямо перед моим отъездом она устроила этот обряд, чтобы убедить меня, что путешествие будет безопасным, и сообщила мне, что ее боги сказали ей, что я повстречаю не знакомого принца, носящего мое имя, но с золотыми волосами, и что я должен стать его братом. Предсказание богов моей матери сбылось, Рори. Но довольно! Коротышка Соуса и твой капитан ждут нас к завтраку в замке Ринктум. Я пойду, но есть его пищу я не буду. Мои повара приготовят мне завтрак и отнесут его туда. Я также не намерен завтракать за одним столом с Соусой и твоим капитаном. Можешь выбирать, где сядешь, со мной или с ними; какую пищу будешь есть, мою или их; какую одежду наденешь, мою или их. Ты волен выбирать сам.

— Ты будешь доволен, если я сяду с тобой? — спросил Рори.

Никогда в жизни Рори не встречал человека, который бы так много сделал для него, как Баба, и ему не терпелось отплатить добром. Это не составило бы труда, потому что Рори нравился этот высокий африканский парень.

— Тогда я буду есть с тобой, о брат мой! Я сяду с тобой и буду есть твою пищу и пить твои напитки и носить твою одежду. Тех людей нельзя назвать моими друзьями. Рубцы, которые ты видел на моей спине, дело рук капитана, так же как и рана на ноге у моего слуги. Что касается португальца, то он напоминает нечто ползучее, прячущееся под камни, и я не доверяю ему. Но тебе я доверяю, Баба. У меня в жизни не было ни брата, ни близкого друга. Теперь, когда наши пути встретились, я умоляю тебя о дружбе со мной, и жизнь моя тому порукой.

— Ах, мне нужно гораздо больше, чем это.

Баба порылся в одном из сундуков и достал две робы, языческие по своему буйству золота и примитивному покрою. Они не походили на арабские робы, которые он и Рори носили в предыдущий день. Одну из них Баба кинул Рори.

— Вчера своей одеждой я отдал должное своему отцу. Сегодня я отдаю должное своей матери и наряжусь суданцем, и ты следуй моему примеру, хотя мир еще никогда не видел суданца с желтыми волосами. Но, как я и говорил, Рори, мне нужны не только твоя дружба и жизнь. Если мы хотим стать настоящими братьями, мне нужна твоя душа.

— Как же я могу отдать ее тебе?

— Очень просто, повторяй за мной вот эти слова.

— Начинай!

— Нет на свете Бога, кроме Аллаха… — В словах Бабы звучала такая серьезность, которой раньше не было.

— На свете нет Бога, кроме Аллаха, — повторил Рори.

— А Магомет его Пророк.

— А Магомет его Пророк.

— Вот и все. — Баба взял у Рори робу и надел на него, оставив одно плечо открытым. На голову Рори он надел маленькую шапочку из белого бархата, шитого золотом. Затем оделся сам, и они вышли из шатра, где их ждали зонтоносы.

Баба усмехнулся:

— Знаешь, кто ты, Рори?

— Я что-то среднее между шотландским бароном, суданским принцем и арабским шанго.

Вновь лицо Бабы стало серьезным.

— Не только. Ты мусульманин, истинный верующий. Об этом говорят слова, которые ты только что произнес. Такова воля Аллаха, ты больше не будешь нзрани. Подумай, человек, и возрадуйся. Нам даже не надо звать брадобрея, чтобы отрезать тебе крайнюю плоть. Ты был рожден для Ислама.

— И-н-ш-а-л-л-а-х, — ответил Рори. И это было самым подходящим ответом.

Глава XII

После напоенной солнцем, пахнущей сандаловым деревом свежести шатра Бабы атмосфера дома Соусы казалась пропахшей плесенью и кишела паразитами. Пахло так, как будто кровля крыши и сами стены были набиты разложившимися ящерицами, насекомыми и прочей мертвечиной, которая когда-то ползала. Стол для завтрака, однако, был убран с некоторой элегантностью, в которой, правда, тоже были следы упадка и разложения: великолепная кружевная скатерть была изорвана, запачкана и изобиловала масляными пятнами; на ней стояли потускневшее серебро и треснувшая фарфоровая посуда. Спаркс и Соуса уже сидели за столом, когда вошли Рори и Баба. Оба они уважительно встали. Соуса, склонясь в почтительном поклоне перед Бабой, указал на два свободных места за столом, но Баба, удивив Рори тем, что неожиданно произнес по-английски «спасибо», хлопнул в ладоши. Вошла его свита с Тимом позади всех. Они положили на пол подушки, предварительно подметя его небольшими метелками, а затем поставили перед ними низкие столики. Слуги моментально покинули комнату и тут же вернулись с блюдами, покрытыми высокими коническими крышками из бамбука. Баба уселся сам, показывая Рори место рядом с собой, в то время как Тим стал позади Рори рядом с «мажордомом» Бабы, престарелым арабом с бородой с проседью и в зеленом тюрбане хаджи.

Спаркс уставился, раскрыв рот и выпучив глаза, а потом повернулся к Рори:

— Эх, ну вы и даете, разоделись в тряпки, прямо как негритос. Настоящий жопоподтирщик его королевского хреномудрия, не так ли? И сидите рядом с засранцем, чтобы можно было за руки держаться?

Рори знал, что Баба не мог разобрать слов Спаркса, но он также знал, что Баба почувствовал сарказм в голосе капитана.

— Вы ведь именно этого и хотели? — Слова Рори были произнесены на грани злости. — Разве не такими были ваши инструкции? Итак, если его высочество шанго, — Рори поклонился Бабе, — пригласил меня сесть рядом с ним, почему же мне не принять его приглашения, тем более я предпочитаю сидеть с ним, а не с вами? Попридержите-ка язык, черт вас возьми.

— Отлично, отлично, — сказал Спаркс, потирая руки и глядя на Рори сияющими глазами. — Прежде чем мы закончим завтрак, спроси-ка своего черномазого властителя, какого черта он отправляет всех своих самых лучших рабов Эриксону, а нам оставляет мусор да отбросы своего каравана. Соуса говорит, что в этот раз он привез только пятнадцать, и, хотя они лучше того, что мы имели до сих пор, они и в подметки не годятся тем рабам, которых он оставил у Эриксона. — Рори, соглашаясь, кивнул. — А пока, раз ты со своим черномазым дружком отправляешься в медовый месяц, можешь не шпионить за Соусой. Я пробуду здесь достаточно долго, чтобы «обломать» Соусу, и, если ты сможешь уговорить своего хвастливого султанчика поставлять в будущем нам, а не Эриксону, Соуса не сможет продать ни одного раба налево, он ведь поймет, что ты будешь знать, сколько черномазых будет поставлено сюда. У него руки будут связаны. Слава Богу, ни один из этих хвастунов не умеет говорить по-английски.

Рори опять кивнул, но не задал никакого вопроса Бабе. Он чувствовал, что сначала надо обменяться любезностями, а потом уж говорить о делах, и принялся за еду. Тим, стоящий сзади него, прислуживал: своими неуклюжими руками чистил апельсины, хотя и не так споро, как старый Салим Бабы, наливал крепкий черный кофе в чашку, отламывал ломоть хрустящего белого хлеба и намазывал на него мед, передавая все съестное Рори, но перед этим все пробовал сам, потому что заметил, что так делал Салим. Он даже вытирал Рори руки о салфетку, которую держал под мышкой, как и Салим. Спаркс, следя за всем этим, едва сдерживался, чтобы не расхохотаться вслух над лакейскими потугами бедного Тима, но боялся обидеть шанго.

Разговор был бессвязным. Говорили об отсутствии дождя, и Рори перевел это Бабе, который ответил, что засуха скоро сменится сезоном дождей. Обсуждались и другие малозначительные вопросы, но недолго. Наконец Спаркс искусно перевел разговор на рабов, и Рори заметил, как Баба весь напрягся. Малая толика формальной любезности, которую оказывал Баба Спарксу и Соусе, и та пропала.

— Сегодня я не намерен обсуждать дела. — В словах его была решимость, не терпящая возражений. — За исключением разве что одного маленького дельца.

Он хлопнул в ладоши, и вошли Абдулла с Фаялом, одетым в красивую белую джеллабу.

— Этот бой, — Баба говорил медленно, чтобы Соуса мог перевести на свой шипящий португальский для Спаркса, — будет отправлен в Англию на вашем корабле. — Он небрежно подтолкнул к Спарксу мешочек с золотыми монетами. — Он поплывет как пассажир, а не как раб в трюме. Его нельзя связывать, на него нельзя надевать наручники, и его надо кормить нормальной пищей. Относиться к нему надо с большим почтением, потому что он мой брат, и, если ему не будут оказаны перечисленные знаки внимания или если с ним что-нибудь случится, замок Ринктум не получит больше ни одного раба от Сааксов. Мой господин Сакс даст вам дальнейшие указания относительно юноши, — он сделал знак Рори.

— Из Ливерпуля, — продолжал Рори, — вы отправите его с одним из матросов вашего корабля, которому вы доверяете, в Глазго и проследите, чтобы его доставили некой Мэри Дэвис, которая живет на Скаггз Лейн в третьем доме от угла напротив рыбной лавки.

Спаркс старался сдержаться, но не смог и разразился воплями смеха.

— Скаггз Лейн в Глазго? И что же ты знаешь о Скаггз Лейн, Рори, дружище? Да это же притон самых ужасных баб в Глазго, мы называем их скаггзскими бабенками, и более страшных и паскудных тварей во всем мире не найти. За этого парня тебе в любом месте дадут пятьдесят гиней, а ты посылаешь его на Скаггз Лейн. Как тебе не стыдно, дружок, это же пустая трата доброго черного мяса.

— Именно туда он едет, и именно туда он будет доставлен в целости и сохранности. Принесите мне перо и бумагу. Я хочу написать письмо.

Спаркс поговорил с Соусой, который в свою очередь позвал слугу, тот выскочил вон и через секунду вернулся с маленьким самшитовым столиком, раскрыл его и поставил перед Рори. В столе была бумага, чернила и перо. Принеся извинения Бабе, Рори стал писать:

«Мэри Дэвис!

Помнишь ли ты грубоватого парня, самого Махаунда во плоти, вместе со стариком Гарри, которых ты приютила на одну ночь, а также холодную баранью ножку и теплую постель, которую ты с ним поделила? Так вот, это он, Мэри Дэвис, пишет тебе из Африки и посылает подарок, который обещал. Я посылаю тебе горячие плоть и кровь. Он с собой захватит и старика Гарри. Жеребеночка зовут Фаял, и хоть он твой раб по гроб жизни, он благородного происхождения, ведь его папаша — султан, не меньше. Сорви с него одежду, Мэри Дэвис, и получишь самый большой сюрприз в жизни. Ты увидишь, что он достаточно хорошо экипирован, чтобы заменить меня. Обращайся с ним хорошо, Мэри Дэвис, и научи его говорить на королевском английском. Остальному тебе учить его не придется. Это письмо отошли назад с человеком, который принесет его тебе, и напиши что-нибудь сама, о чем знаем только мы с тобой, как например, где стоит буфет, в котором лежала баранья ножка, чтобы я знал, что бой попал именно к тебе. Ты славная девушка, Мэри Дэвис, и иногда мне кажется, что надо было остаться с тобой и зарабатывать фунт в день, как ты и обещала. Думаю, ты будешь единственной на Скаггз Лейн, у кого есть собственный чернявый „петушок“. Всего тебе доброго, Мэри Дэвис, и не забывай…

Рори Махаунда и старика Гарри»

Он посыпал письмо песком, прочел его, а потом вкратце перевел его Бабе, который кивнул в знак согласия. Рори сложил письмо, зажег тоненькую свечку на столе и запечатал бумагу сургучом, потом попросил у Бабы массивное кольцо из золота с замысловатой резьбой, чтобы создать впечатление печати. Закончив с этим, он вручил письмо Фаялу.

Бой, похоже, примирился с отъездом в Англию, потому что уже находился в предотъездном возбуждении, а в глазах не было и следа от утренних слез.

Баба наказал бою, чтобы он берег письмо пуще жизни и передал его женщине, к которой посылал его Рори. Он должен был, как сказал Баба, выполнять любые желания этой незнакомой женщины, и в ответ женщина будет добра к нему. Когда Баба закончил свои наставления, Рори заговорил со Спарксом и проинформировал его, что, если ответ не вернется к нему в следующее плавание Спаркса, ему нечего ждать рабов от Бабы в будущем.

— Ты хочешь сказать, что все это чертово дело зависит от того, доставим ли мы этого черномазого молокососа скаггзской бабенке в Глазго или нет? Ну, черт меня побери, если я этого не сделаю! А не мог бы ты заручиться у его надменности каким-нибудь обязательством относительно наших будущих дел? — Спаркс повернулся и заговорил по-португальски с Соусой, и коротышка закивал головой, застенчиво глядя из-под ресниц на Бабу.

— Я знаю, как вести себя с этими негодяями, — проскулил Соуса. — Покажите ему медный чайник, полный бисера, для начала, и он будет готов говорить о делах. Эти дикари мать родную продадут за безделушку.

Соуса низко поклонился в направлении Бабы и перешел на арабский:

— Его превосходительство капитан готов хорошо заплатить, если получит лучших рабов со следующим вашим караваном к побережью, ваше благословенное высочество.

Баба презрительно посмотрел на португальца, скривив рот и всем своим видом показывая отвращение.

— Я же сказал, что не собираюсь обсуждать сегодня дела, и я обычно верен своему слову. Мне нечего обсуждать ни с вами, ни с капитаном. Зачем? Мой господин Сакс имеет гораздо больше веса, чем вы, и любые дела я могу обсуждать с ним, когда мне вздумается. Кроме того, у нас нет времени. Сакс будет моим гостем в Сааксе до тех пор, пока я не поведу следующий караван к побережью. Сейчас мы возвращаемся в свои шатры на отдых. Мой господин Сакс теперь же попрощается с вами, так как мы уже не увидимся.

Соуса быстро перевел Спарксу, который вскочил на ноги, не обращая внимания на Бабу и обращаясь с вопросом к Рори:

— Так ты в самом деле с ним едешь?

— Похоже на то. И я делаю это с удовольствием.

Спаркс мотнул головой, отказываясь верить в происходящее.

— Я поручаю это тебе, Рори Махаунд. Бездельником тебя не назовешь. Не знаю, как тебе удалось приручить этого черномазого ублюдка, но он, похоже, ест у тебя с ладони. Давай в том же духе, парень, и мы все станем богачами. Скажи ему, что наши дары будут доставлены к его палатке после обеда. Будь уверен, за наши подарки тебе краснеть не придется. Они в десять раз лучше тех подарков, которые мы когда-либо дарили негритосам, но мы надеемся получить за них в десять раз больше. Я лично прослежу, чтобы этот черномазый дурень был доставлен твоей шлюхе в Глазго, я даже буду относиться к нему как к родному сыну в плавании.

— Тогда держите его подальше от Кармы и не заставляйте ее устраивать с ним балаганы для вас.

— Ну, Рори, ты просто мысли мои читаешь. Разве ты можешь отказать мне в маленьком удовольствии на обратном пути, а? Он ведь еще подросток, но Карме он устроит хорошую случку.

— Когда трюм забит черномазыми, у вас будет из кого выбирать. Оставьте Фаяла в покое. Не хочу, чтобы он прибыл в Лондон с рубцами от кнута Кармы на спине.

— Ну что ж, если ты настаиваешь. — И не стыдно тебе отказывать человеку в малости, которую он заслужил? Ладно, пусть будет, как ты сказал. Я буду относиться к нему как к почетному гостю. Я сделаю все что угодно, лишь бы знать наверняка, что когда я вернусь через полгода, то увижу загоны замка Ринктум заполненными отборными негритосами из Саакса.

— Так и будет, — успокоил его Рори, — но при одном условии, что никто нет посмеет темнить с моим другом шанго.

— Согласен! Значит, до встречи через полгода, Рори Махаунд.

— Мой господин Сакс, — поправил его Рори.

— Мой господин Сакс и мой прежний суперкарго. — Спаркс улыбнулся своей особой сардонической улыбкой, встал и низко поклонился Рори, а затем Бабе. — И, мой господин Саакс, — поклон у Спаркса получился еще почтительнее, — желаю вам обоим приятного путешествия.

— И-н-ш-а-л-л-а-х, — ответил Рори. Это слово снова показалось ему самым подходящим. — С Богом!

С Богом ли, с чертом ли, но для нищего шотландца Рори был чертовски удачлив. Он успешно провел плавание, приобрел преданного слугу в лице Тима, друга в лице Бабы, отправил подарок Мэри Дэвис, и у него в кармане, где до этого не было ничего, завелись фунты. Неплохо, совсем неплохо.

— И-н-ш-а-л-л-а-х, — повторил Баба, покидая дом и не бросив ни одного взгляда назад.

Рори последовал за ним, перебросив через плечо угол расшитой золотом робы таким же беззаботным жестом, как и Баба. Один за другим ретировалась и свита принца, куда входил и Тим.

Глава XIII

Туман, поднимавшийся с реки, скрыл все в рваных клочьях серого пара. Если бы не жара с испарениями, Рори мог бы подумать, что находится где-нибудь на окутанном туманом болоте в Шотландии. Все вокруг было насквозь пропитано влагой: деревья, кустарники, даже сам шатер, а внутри него тонкие ручейки тумана струились вниз по отполированной поверхности опор шатра. В этот ранний утренний час жара была уже невыносима. Воздух, как набухшая вата, застревал в ноздрях. Кожа Альмеры, лежащей рядом с Рори, была скользкой, как тело змеи, когда она попыталась выпутаться из объятий его крепких рук. Ей пора было покинуть ложе; Рори, не желая расставаться с теплом ее тела, стал удерживать ее, но скользкая кожа помогла ей вырваться. Она стала жестикулировать в направлении, откуда ей подавала знаки рабыня Бабы.

— Это не я хочу уйти, — прошептала Альмера. — Знаю, что мой господин с удовольствием поразвлекался бы со мной, но таков приказ моего благословенного господина шанго. Он сказал, что мы должны уйти рано сегодня утром, вот я и ухожу, но я утолю твою страсть сегодня ночью.

Рори нехотя выпустил ее и стал следить за ней полузакрытыми глазами; пока она надевала облегающую робу, чадру, а потом присоединилась к рабыне Бабы, которая ждала ее у откинутого полога шатра. Он видел, как Баба сбросил сырую простыню и спустил длинные ноги с дивана. Медленно, как будто не желая просыпаться, Баба встал, потянулся, вытянул руки высоко над головой. В неясном свете шатра он выглядел как живая бронзовая статуя. Бесшумно ступая по толстым коврам, он протянул руку, чтобы растормошить Рори, и тут увидел, что Рори не спит.

— Ах, брат мой, — улыбнулся Баба, полоска белых зубов рассекла его лицо, — ты спал этой ночью; я слышал твой храп. Скажи, Альмера не удовлетворила тебя? Если нет, если у тебя к ней претензии, я прикажу наказать ее. У нее должна быть только одна цель в жизни — ублажать тебя. Прошлой ночью ты вообще не спал, а этой ночью…

— Я спал, Баба. Действительно, я спал. Я ведь не спортсмен, который может сохранять рекорд первой ночи.

— Увы, Рори, ты не знаешь, как получить настоящее удовольствие с женщиной. Ты растрачиваешь свои силы слишком быстро. После чего ты уже не боец. Мне придется научить тебя, как ловить кайф, — он указал на длинную тонкую трубку на пуфе рядом с его кроватью. — С помощью этой трубки кайфа можно оттянуть последний шаг в экстаз, который и лишает тебя всякого желания. — Он присел на край дивана Рори. — У нас будет достаточно времени, чтобы познакомить тебя с искусством кайфа как-нибудь ночью. Ну а сейчас надо готовиться к отъезду. До заката я хочу пройти как можно больше миль, чтобы оказаться подальше от замка Ринктум.

С этим Рори с радостью согласился. Его угнетал замок Ринктум и все, что с ним было связано. Непрерывный вой рабов в загонах наводил на него тоску. Конечно, если верить Спарксу и Соусе, они были всего лишь животными; но даже будь они животными, они заслуживали лучшего обращения, чем то, которое получали. Животные? Рори стал думать о Бабе. Хотя цвет кожи Бабы был значительно светлее, чем у тех несчастных в загонах, он все равно был негром. Его мать была чистокровной суданкой, и, хотя его отец номинально считался мавром, он тоже был помазан той же кистью черного цвета. Что ж, пусть чернокожий, думал Рори, но Баба же не был животным. Да, возможно, он прекрасный самец, но он человек, и уж ни в коем случае не дикарь. Рори мысленно сравнил красоту ковров, мебели и одежд в шатре с унылой бедностью замка Сакс. Если бы вдруг они поменялись местами, и Рори бы пришлось развлекать Бабу в Саксе, Баба наверняка бы принял Рори за дикаря, и притом самого несчастного.

Отказавшись от услуг боев с колотушками, они искупались в реке, не отваживаясь, однако, покидать мелководье. После чего съели завтрак в тени деревьев: кофе, обилие фруктов и хлеб. К концу завтрака шатры были собраны, все упаковано в сундуки и коробки, и большая часть скарба уже погружена на длинные каноэ, стоящие у бамбукового причала. Они должны были, как Баба проинформировал Рори, отправиться вверх по реке, путешествуя в каноэ круменов. Они должны были встретить караван Бабы, ожидавший их в условленном месте, пока шанго доставлял рабов в замки Фредерик и Ринктум.

Соединившись с караваном, по заверениям Бабы, они будут жить с большим комфортом, в лучшем шатре и с большим количеством слуг. И если, Баба подмигнул Рори, к тому времени ему наскучит Альмера, он сможет выбрать другую рабыню себе в услужение. Но она уже не будет такой белой, как Альмера. Нет, она будет черной, но это не означает уродливой. Не будет Рори возражать против черной девушки? Нет! А была ли у него когда-нибудь чернокожая? Всего один раз? Тогда для Рори приготовлен сюрприз.

И хотя считалось, объяснил Баба, хорошим тоном иметь белых или мавританских девушек в гареме, они в основном выполняли декоративную функцию, не более. Потому что настоящее удовлетворение можно получить только от негритянки, а из всех негритянок самыми прекрасными были девушки из маленького королевства Анколе в Уганде. Они рождались уже с кипящей в жилах кровью. Конечно же, их было очень трудно приобрести, за них заламывали самые высокие цены, но если человек находил для себя такую, он никогда не жалел о заплаченных деньгах. Дыхание Бабы со свистом вырвалось из сжатых губ. Как раз две такие особы ждали его вместе с караваном. Специально обученные к тому же. Вот еще одна причина, почему нужно скорее выезжать: потому что чем быстрее они прибудут туда, тем быстрее Рори поймет, что имел в виду Баба. Конечно, одна из них предназначалась Рори. Естественно! Отныне у Бабы с Рори все будет пополам. Как предсказывала мать Бабы, Рори должен оказать основополагающее, благотворное влияние на всю дальнейшую жизнь Бабы. Поделиться анколанской девушкой с Рори ничто в сравнении с тем, что Рори должен был дать Бабе. Ничто!

Тим ждал их у причала, и, увидев, что Рори и Баба приближаются, он, морщась от боли, захромал вверх по тропе навстречу им.

Рори осмотрел ногу Тима.

— Как ты себя чувствуешь, дружище Тимми?

— Как огурчик, да, готов хоть сейчас броситься в драку по первой команде. Ты берешь меня с собой, друг?

— Ты же ногу приволакиваешь, Тим! Это долгое путешествие. Тебе лучше остаться здесь и набраться сил.

— Бога ради, дружище, не оставляй меня в этой чертовой Дыре, — взмолился Тим. — Я все равно теперь не нужен Старику Бастинадо. С такой ногой я уж не смогу взобраться по вантам, и он не возьмет меня на корабль. А в этой проклятой дыре я загнусь через неделю. Ну, давай, друг, возьми меня с собой. Придет время, и ты будешь рад переброситься парой слов на королевском английском с кем-нибудь после всей этой варварской речи.

— Одному Богу известно, куда мы едем, Тим. Я понял, что от сюда до Саакса надо добираться дней четырнадцать, и только первые несколько дней — на каноэ. Выдержишь ты эту поездку? Если да, то я рад буду взять тебя с собой.

— Выдержу, дружище. Ты же обо мне позаботишься. С тобой, Рори, я буду в полном порядке, но если ты оставишь меня здесь с этим вонючим португальцем, со мной что угодно может случиться. Скорей всего, я закончу свою жизнь в кустах, отдавшись за пенс встречному негритосу. Не оставляй меня здесь, Рори, — заревел в голос Тим.

— Я могу заплатить за твой постой здесь, — вспомнил Рори о фунтах, которые дал ему Спаркс.

— Чтобы я каждый день ходил на причал и вглядывался, не возвращаешься ли ты назад? Ты за меня беспокоишься, это понятно, ну, а каково будет мне, если ты вообще никогда не вернешься? Ради всего святого, возьми меня с собой, Рори Махаунд. Тебе же надоест трепаться с этими арабами и с твоим шоколадным жеребцом. Чумазый, а ведь в красоте ему не откажешь! Никогда бы не подумал, что скажу такое про проклятого негритоса, но этот даже красивее тех двух обнаженных каменных статуй в Ливерпуле, что поддерживают вход в банк.

Рори задумался над мольбой Тима. Да, хорошо было бы иметь под рукой человека с родины. Хоть перемолвиться с кем-нибудь по-английски. Рори в согласии кивнул головой.

— Я возьму тебя, Тим, если выдержишь путешествие. Буду рад, если составишь мне компанию.

Длинный ряд каноэ был уже нагружен, и они одно за другим отправлялись вверх по реке, в каждом каноэ сидело по десять юношей-круменов, чьи размеренные взмахи веслами несли каноэ по воде с ритмичностью поршня. Баба один занимал первое каноэ, удобно расположившись в центре под балдахином из черной козлиной шерсти с кистями. Следующее каноэ, обустроенное с такой же роскошью для Рори, вмещало еще, по настоянию Рори, и Тима. Сначала Баба был нерасположен к тому, чтобы Тим путешествовал в том же каноэ, что и Рори, но когда Рори объяснил, что Тим ему не только слуга, но и друг, Баба неохотно согласился, хотя выражение его лица ясно говорило, что человек не может одновременно быть и другом, и слугой. Однако он принял объяснения, так что Тим тоже растянулся на матрасе от дивана, обложенном подушками, под балдахином рядом с Рори.

На первых этапах пути их путешествия любая защита от солнца казалась излишней, потому что буйно разросшиеся тропические деревья, дугой нависавшие над сужающейся рекой, совершенно скрывали солнце, образуя полутемный туннель из зелени. На берегах стояли одноногие журавли, а в ветвях мелькали всеми цветами радуги тысячи мелких птиц. Полузатопленные бревна оказывались крокодилами, а извилистая рябь выдавала пути-дорожки водяных змей. Днем Африка казалась миром доисторических чудовищ, начиная от громоздких крокодилов и кончая крошечными ящерицами, а между двумя этими полюсами находились змеи, лягушки и всевозможные рептилии. Жизнь в этом мире била ключом, рождаясь из ила и тины реки. Гигантские лианы обвивали деревья, и вдруг одна из них начинала двигаться, скользя и мерцая отблесками света на чешуйчатых боках, и наконец исчезала в зеленом полумраке со змееподобной грацией. Но, кроме водного мира рептилий и воздушного мира птиц, был еще один мир, злобный, жужжащий, смертоносный и несметный, который летал, роился, жалил и отравлял все вокруг. Огромные переливчато-зеленые мухи садились на тело, и, как только опускался один паразит, это было сигналом для остальных. Москиты с жужжанием прорезали воздух и вонзались в тело стальными иглами, проникающими сквозь одежду, покрывая ее мелкими капельками крови. Однако тяжелые шерстяные бурнусы, которые вначале казались Рори слишком душными, теперь доказали свою необходимость, потому что москитам не так-то легко было проникать сквозь их грубые нити. Малые дозы уксуса отгоняли паразитов от рук и лица, и только теперь Рори по достоинству оценил метелку от мух, которую ему дал Баба. Постоянные взмахи ею, по крайней мере на мгновение, обескураживали паразитов. Но как это ни странно, крумены, будучи облачены лишь в промокшие набедренные повязки, совсем не страдали от этого. Мухи покрывали их тела зеленой коркой, москиты кружили над ними, но юноши даже не пытались отогнать их. Позднее Рори узнал об иммунитете круменов, выработанном их черной кожей в течение многих поколений предков, которые плавали по реке на каноэ.

Последующие каноэ были нагружены шатрами с их содержимым и слугами, которых взял с собой Баба. Вскоре, как сказал Баба, они присоединятся к основному каравану, который стоял над болотистой местностью дельты в ожидании его возвращения. Тут у них будут более комфортабельные условия проживания, чем те, которые он мог предложить Рори в Ринктуме. В их распоряжении будут лошади для верховой езды, да и путь их к Сааксу будет далее проходить целиком по суше. На ночь они станут гостями местных вождей, королей, эмиров и носителей прочих красивых титулов, которыми пожелали наградить себя главы всевозможных племен. Все эти местные властители были источником доходов Бабы, раз в полгода они ждали его поездок к побережью с отборными рабами, потому что знали, что Баба возьмет только самых лучших.

Когда солнце достигло зенита, они остановились на кишащем мухами песчаном островке, неудобства которого усугублялись еще и обилием песчаных блох. Там они быстро перекусили жирным, приготовленным за ночь до этого кускусом — месивом из жирной манки, которое было трудно глотать, если не запивать тепловатой водой из бурдюков. Потом они снова отправились в путь. Рори восхищался выносливостью круменов, которые вообще не отдыхали, постоянно, час за часом, поддерживая ритм гребков. Когда сумерки просочились сквозь деревья и смешались с черно-зеленой полутьмой дня, они вновь остановились, на этот раз на маленьком травянистом лугу, спускавшемся к краю воды. По всей видимости, он был местом регулярных стоянок, потому что там имелись грубо сделанные навесы и каменная печь. На ужин они получили горячую пищу, а вместе с ней горячий и терпкий чай с мятой, благоразумно посаженной здесь каким-то путешественником. Не раздеваясь, они укрылись под навесами и проспали до тех пор, пока яркое утреннее солнце не разбудило их.

Следующий день на реке доказал эффективность навесов, так как вскоре они выплыли из-под древесного свода на открытое пространство, где стало нещадно палить солнце. Теперь деревья наверху расступились, пропуская свет, и по мере их продвижения вверх по реке растительность лишилась буйства джунглей и стала более редкой. Они проплывали мимо туземных деревень, возвышающихся над водой на хлипких шестах. Дети и женщины с отвислой грудью махали им руками, но мужчин было мало. Позднее Рори узнал, что большую часть времени мужчины проводили в больших совещательных хижинах, подальше от жары, оставляя женщин выполнять всю работу. Мужчины были воинами, и единственной целью их существования была защита собственных деревень и набеги на другие деревни для захвата рабов. Вражда между племенами и даже между деревнями одного и того же племени поощрялась местными властителями. Любая черная плоть могла принести доход от работорговли, и зажиточные вожди были не прочь пополнить время от времени свою казну даже за счет лишних членов собственной семьи, особенно когда их набеги не давали нужного количества отборных экземпляров, которые могли бы удовлетворить алчность вождей и работорговцев.

После долгого дня плавания на веслах они провели еще одну ночь на стоянке, похожей на ту, что приютила их предыдущей ночью. Посреди ночи Рори был разбужен душераздирающими воплями, которые выгнали его из хижины к догоравшему огню, который освещал двоих дерущихся мужчин. Когда он подошел ближе, то узнал в них круменов, которые сражались на веслах. Сделанные из твердого, как сталь, ассагая, весла представляли собой грозное оружие. Оба юноши выкрикивали друг другу непристойные ругательства, и Рори был несколько удивлен тем, что Баба, который, по всей вероятности, появился на месте раньше Рори, не делал никаких попыток разнять дерущихся.

— Это дело чести, — объяснил он Рори. — Они дерутся из-за третьего боя, и это будет битва насмерть. У всех этих круменов есть жены и дети в замке Ринктум, но у них есть еще «жены» и среди молоденьких юношей-гребцов. В самом деле, эти браки даже прочнее тех, что они заключили с женщинами из замка, потому что они больше времени проводят вне дома. А орут они друг на друга, видимо, потому, что один из них проснулся сегодня ночью и обнаружил, что его бой-«жена» исчез. Когда он начал рыскать по лагерю, то обнаружил своего боя спящим с другим мужчиной. Видишь! Они дерутся безжалостно. Ах, вот сражение и закончилось, победитель получает свою «жену» назад.

Пока он говорил, Рори видел, как сильный удар острым краем весла почти пополам перерубил шею одного из гребцов. Пущенное в ход со всей жестокой силой, которая только есть в руках каноиста, весло действовало как абордажная сабля. Жертва упала, а победитель, вдруг резко нагнувшись, схватил, резко повернул и вырвал половые органы умиравшего и бросил их бою, который был свидетелем происшедшего. Рори не понял слов победителя, но ему не нужен был переводчик, чтобы понять то, что говорил каноист: — Вот, бери, если он тебе так нравится.

Затем, после слов ярости и обвинений с одной стороны и просьб и мольбы о прощении — с другой, оба схватили убитого за пятки и поволокли в темноту.

— Одним каноистом у нас станет меньше, — пожал плечами Баба и вместе с Рори вернулся к хижине. — Но это не имеет значения. Крумен, который отвоевал своего юношу сегодня ночью, завтра будет работать за двоих. Ему захочется произвести впечатление на мальчика своей силой и выносливостью. Как-то пару лет назад в пути я потерял четырех круменов. Все они помешались на бое вождя, недотепе, который постоянно флиртовал с другими мужчинами. Но каноэ продолжали двигаться с той же скоростью, и когда мы высадились в Ринктуме, вождь купил столько бус из бисера для своего мальчишки, что тот едва передвигался под их тяжестью. Ладно, давай поспим немного.

На следующее утро Рори и Тим решили прогуляться за пределы лагеря, чтобы оправиться в кустах. Тут они наткнулись на конусообразную земляную насыпь в рост человека, на которой был распят мертвый крумен. Труп его представлял поблескивающее месиво из лоснящихся черных муравьев, которые уже объели ему ноги так, что виднелись белые кости.

К середине дня они достигли саванны с высокой травой, где росли фантастического вида деревья — баобабы. Огромные цилиндрические стволы казались слишком большими по сравнению с тощими ветками, создавалось впечатление, будто их выдернули из земли, закопали ветвями вниз, а корни оставили снаружи. После буйства зелени вдоль реки саванна выглядела прозрачной и светлой. Стайки великолепных бабочек отражали свет вокруг низких цветущих кустов, и даже легкий ветерок обдувал теперь лица. Под сенью деревьев оказалось множество шатров, большего размера и более искусных, чем те, что были у Бабы в замке Ринктум. Около сотни мужчин разных оттенков кожи, от светло-кремового до черного, как эбонит, ждали караван на песчаной отмели, куда пристали каноэ. Их громкие крики приветствия, перемежающиеся залпами из длинноствольных мушкетов, заставили плясать и ржать лошадей на привязи. Каноэ подвезли караван как можно ближе к отмели, и угодливые руки подняли Бабу и опустили на берег, а после его приказания проделали то же самое с Рори. Теперь с каноэ было покончено, и вид лошадей снова заставил Рори беспокоиться о Тиме. Лежа, вытянувшись во весь рост на дне каноэ, Тим сносно переносил путешествие, но Рори боялся, что с верховой ездой все будет совсем иначе, потому что он был уверен, что Тим не имел даже малейшего представления о лошади.

Баба подождал, когда Рори высадят на берег, и повел его в палаточный городок.

— Что ж, брат мой, здесь ты можешь иметь собственный шатер и тебе не надо будет пользоваться моим. — Баба указал на черный шатер, чуть меньше того, на котором развевался флаг. Но в его словах Рори уловил скорбные нотки, и выражение лица шанго стало грустным.

— Полагаю, одному тебе будет удобнее. — Рори тоже почувствовал грусть при расставании с Бабой. Ему доставляло удовольствие жить с принцем в одном шатре, и Рори вынужден был признаться, что даже Альмера доставляла ему больше удовольствия, когда он слышал сладострастные стоны Бабы, наслаждавшегося собственной женщиной.

— Мне это будет не в радость, брат мой. Так будет удобнее тебе. Что до меня, то мне всегда приятно твое присутствие. Мое наслаждение лишь усиливается, когда я слышу твои тихие стоны счастья. Когда я слышу твои учащенные вздохи и нежные стоны Альмеры, блаженство мое возрастает от мысли, что ты тоже счастлив. Да, теперь мне будет одиноко в моем шатре, несмотря на то что я смогу выбирать из четырех рабынь вместо двух.

— И мне будет одиноко, Баба, потому что, если ты получал удовольствие от моих звуков, я наслаждался твоими. Я тоже чувствую себя счастливым рядом с тобой. Ты единственный, кто связывает меня с Африкой и ее странной жизнью. Иногда она пугает меня, но когда ты рядом, у меня появляется уверенность. Настанет время, и мы расстанемся. Я пойду своей дорогой, а ты — своей. Когда наступит этот день, нам будет не хватать друг друга. Так что, если ты не будешь настаивать, чтобы меня выгнали вон, я предпочел бы остаться с тобой.

— Слава Аллаху! Ты действительно говоришь правду? А не просто хочешь казаться вежливым?

— Я говорю правду, Баба.

Баба покачал головой.

— Мне трудно поверить твоим словам, хотя я знаю, что они искренни. Я много раз сталкивался с белыми людьми, и хотя на словах они оказывают мне уважение, называют меня «ваше высочество», салютуют из ружей при моем появлении, выбирают для меня подарки, которые, по их мнению, могут привести меня в восторг, и даже сидят со мной за одним столом, я все время чувствую, Рори, что они обо мне думают.

— И что же они думают, Баба?

— Они думают, что вот сидит черный парень, который воображает из себя что-то особенное. Ну что ж, посмеемся над ним, и пусть думает так, если хочет. Мы-то знаем, что он грязный негритос, но, пока у него есть то, что нужно нам, будем делать вид, что он важная персона. Мы будем говорить ему «селям» и относиться к нему как к равному. Дадим ему несколько ярдов манчестерского хлопка, выкрашенного в яркие цвета, потому что именно это нравится черномазым. Мы завалим его дешевыми железными кастрюлями и немецкими зеркальцами. Мы дадим ему бусы из стекляруса для волос и медное кольцо для носа. Мы умаслим его мишурными драгоценностями и старыми обносками. Потом мы за говорим ему зубы и разрешим сидеть рядом с нами, но все время мы будем знать, что мы лучше его, потому что у нас кожа белая, а у него темная. Вот, что они думают, Рори, и я ненавижу их за это. Наверно, я и тебя бы ненавидел, если бы твое имя не было таким же, как у меня, и если бы древние боги Африки не предсказали твое появление.

Рори вытянул свою руку вдоль руки Бабы, сравнивая их.

— Вот две руки, Баба, — медленно проговорил он. — На каждой по пять пальцев, и на каждом пальце есть ноготь. Одни и те же мышцы и сухожилия управляют ими. Обе эти руки сильны, когда берутся за меч, но нежны, когда гладят мягкую кожу женщины. Эти руки могут управлять лошадью, могут завязать узел, могут стрелять из ружья, могут открывать самые тайные места на теле женщины. Я вижу только одно отличие между ними. Их цвет? — Глаза Бабы сравнивали его руку с рукой Рори.

— Да, цвет. Кожа у моей руки белая, а у твоей черная. Кто же может сказать, что красивее: статуя из мрамора или из бронзы? Древние греки высекали свои статуи из белого мрамора, но они же отливали их из черной бронзы, и обе статуи были одинаково прекрасны. Поэтому я не вижу, чем коричневая рука уступает белой, точно так же как рука из бронзы — руке из мрамора. Обе они — руки человека. Так что, мой господин Саакс, давай поступим так, как это делают у меня на родине. Гляди, моя рука тянется к твоей и сжимает ее. Я жму твою руку, а ты в ответ жмешь мою. — Рори взял руку Бабы в свою и крепко пожал ее. — Это старая традиция, никто не знает, как она возникла, но когда один человек пожимает руку другому — это знак доброй воли. Рукопожатие может также быть клятвой в верной дружбе. Оно может означать беспредельное доверие. Не белая рука пожимает черную, Баба, а моя рука жмет твою.

Рука Бабы сжала руку Рори.

— Благодарю тебя, брат мой.

К своему удивлению, Рори увидел слезы в глазах Бабы.

— Проклятая мошкара, — вытер глаза Баба, — так и лезет в глаза.

Глава XIV

Когда, как обычно, они были готовы лечь в постель, появилась Альмера, чтобы прислуживать Рори этой первой ночью в лагере каравана, за ней вошли еще две девушки вместе с Заей, мавританской рабыней Бабы. Обе новые девушки были черны, как отполированный агат, но все равно не могло быть никакого сравнения между этими двумя экзотическими орхидеями джунглей и обыкновенными бритоголовыми бабами, которых Рори видел, путешествуя по реке. Эти новые девушки были с гладкими боками и овальными животами, с высокими грудями, соски которых, накрашенные киноварью, были похожи на бутоны странных паразитических цветов, питающихся человеческой кровью. Лица имели скорее хамитские черты, чем негроидные: тонкие носы и четко очерченные, но не полные, губы были чувственно влажными и манящими. Их головы с коротко остриженными волосами, похожими на черный велюр, не имели ничего общего с копнами черных перчинок, которые видел Рори. Несмотря на то, что девушки были черного цвета, иссиня-черного цвета самой темной Африки, конечности их сияли, как начищенные стволы ружей, ловя и отражая пляшущие языки ламп при каждом их движении. Обе они источали запах сандалового дерева и мускуса, а в нарочитой грации их движений было что-то такое, что напомнило Рори о великолепных арабских лошадях, которых он видел, когда они приставали к берегу. Обе девушки были обнажены, за исключением замысловато переплетенных гирлянд разноцветного бисера вокруг бедер, а их ноги и ягодицы были расписаны киноварью и белыми арабесками. Они молча шли за Альмерой и Заей плавной походкой, как будто ноги их не касались земли.

— Я обещал тебе разнообразие, — подмигнул Баба Рори и поманил девушек к себе. Они подошли и стали перед ним, а он провел своими большими руками по их гладким бедрам, потом развернул их к себе спиной и прошелся по изгибам шелковистых ягодиц. Баба покачал головой, как бы не удовлетворившись их прелестями.

— Эти две действительно черны, Рори, чернее, чем сердце самого шайтана. Но не дай цвету их кожи обмануть тебя. Им дали изысканное воспитание и стали обучать искусству любви, как только они научились ходить. Они родом из далекого Анколе, где самых многообещающих и самых красивых мальчиков и девочек отбирают еще совсем маленькими. Затем их отправляют в Хартум учиться удовлетворять потребности аравийских принцев.

Всех мальчиков кастрируют, превращая в податливых евнухов, а девочки подвергаются искусной операции, которая делает их почти ненасытными. Говорят, что такая девушка может удовлетворить пятьдесят мужчин за ночь и что она получит такое же наслаждение от пятидесятого, как и от первого. Я заезжал в Хартум во время своего первого паломничества в Мекку и оставил там указания Мохаммеду Лаазибу, работорговцу из Хартума, отбирать двух самых прекрасных девушек ежегодно и посылать их мне. Я также распорядился, чтобы они обязательно проходили обучение у старухи Мириам, еврейки, которая, как говорят, знает больше способов удовлетворить мужчину, чем любая другая женщина в мире, хотя ей уже около ста лет. Она обладает редкой способностью научить девушку тому, как довести мужчину до экстаза и держать его в этом состоянии минуты, а не секунды, и раз за разом повторять это, совершенно не растрачивая его сил. Это переходит в форму утонченного безумия и заставляет молить о пощаде.

Эти девушки поступили в мое отсутствие, и мой отец, да благословит Аллах каждый волосок его бороды, зная, как не терпелось мне попробовать их, послал их сюда. Они прибыли со специальным караваном три дня назад и с тех пор готовились к моему приезду. А теперь, брат мой, выбирай ту, которая тебе приглянулась.

Рори рассмотрел внимательно их обеих, и они, видя, как он оценивающе смотрит на них, выгнули тела и стали ласкать свои груди в надежде на его одобрение. Он покачал головой. Невозможно было определить, которая из них более привлекательна.

— Как всегда, брат мой, ты бескорыстен, но, раз они твои и раз ты так долго ждал их приезда, делай первым свой выбор.

— Ба! Да они почти одинаковые, — сравнил их между собой Баба. — Не вижу разницы, за исключением того, что одна чуточку пониже, а у другой груди чуть поокруглее. И все же нет такого закона, который бы гласил, что кто-либо из нас должен сделать выбор. Наши диваны стоят так близко друг от друга, что они могут скакать с одного на другой. Так и порешим, если не возражаешь.

— Конечно. Но Альмера? — Рори сильно привязался к этой девушке.

— Альмера? При чем же тут она? Она всего лишь женщина, да притом рабыня. Рори, ее не назовешь даже ничтожеством. Единственная цель ее существования заключается в том, чтобы жить ради своего господина. Поэтому все, что приносит тебе удовольствие, должно делать счастливой и ее. Она не что иное, как глиняный горшок, в который ты сливаешь свои жидкости. По правде, я порой просто не понимаю тебя, Рори. Лошадь — это лошадь, а женщина — это женщина, и мужчина ездит на обеих, потому что он мужчина.

Баба повернулся к Альмере и поманил ее пальцем к себе. Она подошла и бросилась к ногам его, и, хотя Рори заметил следы слез в ее глазах, она стала отрицать, что будет ревновать Рори за его внимание к новой девушке. Косой взгляд, который она бросила на Рори из-под опущенных ресниц, красноречиво говорил, что слова ее расходились с чувствами, но Баба принял их за чистую монету, и, одновременно отталкивая ее прочь кончиком своего бабуша, он притянул к себе черную девушку, которую до этого ласкал, посадил ее на колени, а другую отослал на диван к Рори. Она приблизилась к Рори с грацией и кокетством котенка и притворно свернулась колечком у его ног.

— Меня зовут Шацуба, — мурлыкнула она по-арабски. — На моем родном языке это означает: та, кто может вознести своего господина на седьмое небо. Я сделаю тебя очень счастливым.

Ее тонкие пальцы обвились вокруг бабушей Рори, и она медленно сняла их, как будто совершая обряд. Ее пальцы коснулись его лодыжек, потом медленно стали подниматься вверх, кружа и лаская икры. Пальцы ее были мягкими и прохладными, но, несмотря на свою прохладу, они разжигали маленькие огоньки при каждом прикосновении. Не ослабляя контакта пальцев, она разогнулась и поднялась на колени, прижимаясь к Рори набухшими сосками. Постепенно ее проворные пальцы расстегнули застежки его бурнуса. Каждое движение ее было медленным, обдуманным и возбуждающим, было частью церемонии, которую она изучала и практиковала всю свою сознательную жизнь. После каждой расстегнутой застежки она делала паузу, прежде чем приняться за следующую, целуя и поглаживая ту часть его тела, которую обнажала. Вскоре все пуговицы были расстегнуты, все шнурки развязаны, все крючки разъединены. Подняв руку и тем самым прося его не двигаться, она села на пятки и стала смотреть на Рори, пока Альмера и Зая были заняты мелкими делами по шатру, наполняя чаши ароматизированной водой, раскладывая пушистые белые полотенца рядом с ложами, добавляя ароматические палочки фимиама в жаровни; после чего они ретировались, опустив полог шатра, который открывался в сторону лагеря, и подняв другой полог, который выходил на усыпанное звездами темное небо.

Когда их мягкие шаги замерли в ночи, Шацуба заговорила с Рори:

— Теперь, если мой господин встанет… — Она поднялась и разъединила одежды Рори так, что они упали к его ногам.

Теперь, когда он предстал пред ней в голом виде, казалось, она была поражена конвульсиями страха, глаза ее расширились, губы задрожали, и она сделала шаг назад, чтобы стать перед ним на колени.

— Простите меня, мой господин. Я никогда раньше не видела мужчины. Это правда, потому что мы всегда практиковались на деревянных куклах. А сейчас я боюсь. Я так мала, чтобы приютить такое величие. Я трепещу, мой господин.

Рори опустил руку, чтобы подбодрить ее, но она не смела глаз поднять, чтобы взглянуть на него. Взгляд его пересек шатер и упал туда, где Баба принимал такую же помощь, и Рори услышал, как девушка у ног Бабы повторяла те же самые слова, и тут он понял, что произносились они исключительно для того, чтобы он возгордился собственной мужественностью. Рори легонько похлопал ее по плечу, и она подняла голову, улыбаясь ему.

Полотенцем, смоченным в ароматизированной воде, она стерла пот с его тела, а другим полотенцем вытерла, и по всплескам воды в другом конце шатра Рори понял, что Баба подвергался такой же процедуре. Когда Шацуба вытерла Рори, она налила на ладонь сладко пахнущего масла из фляги и жестом предложила ему лечь на диван, после чего втерла масло ему в кожу, массируя все тело пальцами, расслабляя все его мускулы до тех пор, пока в них не осталось ни усталости, ни напряжения. Рори чувствовал себя освобожденным от телесной оболочки, как будто все его тело куда-то делось, оставив только пульсирующее облако, которое, казалось, и составляло теперь все его существо. Тут она не поленилась смазать его другим маслом, таким драгоценным, что она нанесла на пальцы лишь несколько капель. У Рори появилось ощущение жжения от ядовитого укуса, отчего он на мгновение почувствовал себя очень неважно, но потом ощущение прошло, и он ощутил новый прилив сил, еще более поразительный, чем ранее.

Дотянувшись рукой до серебряного кувшинчика на табурете рядом с диваном, Шацуба налила напиток в фарфоровую чашечку и подавала ее Рори.

— Вот, мой господин, возьми и выпей это, — улыбнулась она ему, и в глазах ее отразились искорки света под длинными ресницами. — Это нектар, который пьют в раю, — голос ее упал до шепота. — После одного глотка мужчина может удовлетворить каждую из своих сорока гурий за одну ночь, и у него еще останутся силы и желание удовлетворить их всех снова.

Рори взял чашку и выпил. Напиток отдавал заплесневелыми лепестками роз и оставил горько-сладкий привкус во рту. Когда он отдал ей чашку, она набила длинную тонкую трубку гашишем и дала ее Рори, подцепив щипцами уголек из жаровни, чтобы прикурить. Он заметил, что Баба уже выпил предложенную ему порцию, напитка и теперь курил трубку. Он обратился к Рори:

— Сегодня ночью, брат мой, у тебя будет выносливость жеребца, и она тебе понадобится. Напиток, который представляет собой эссенцию морских улиток из Китая, зажжет всепоглощающий огонь в твоей крови, но гашиш не даст огню пожрать тебя, а заставит его тлеть всю ночь. Ты сможешь получить больше наслаждения и в течение более длительного времени.

— Мне совершенно не нужна эссенция морских улиток для подготовки, — рассмеялся Рори.

— Не сомневаюсь в этом, и глаза мои убеждают меня в твоих возможностях, но человек с колчаном, полным стрел, лучше подготовлен, чем человек только с одной стрелой, которой исчерпает все свое вооружение всего за один выстрел. Сегодня ночью у тебя будет полный колчан, — в свою очередь рассмеялся Баба. — А теперь… огни, Метук.

— Баба легонько подтолкнул ногой свою девушку, и она погасила лампы. Теперь только бледный свет луны проникал через откинутый полог шатра, оставляя Бабу и Метук в темноте, но высвечивая жемчужно-белый силуэт тела Рори. Ты мой самый первый мужчина, господин, и первый белый человек, которого я вижу. Правда, я испугалась, когда впервые увидела тебя во всем великолепии, но теперь я уже не боюсь. Меня готовили как раз для тебя. Я смогла принять самую большую деревянную чурку старухи Мириам. Девушки называли ее Кат, и мы все страшились ее из-за боли, которую, мы знали, она причиняла, когда нас сажали на нее. Сейчас воспоминание о той боли радует меня, потому что я смогу доставить тебе большое удовольствие.

— Удовольствие, которого я жажду, малышка.

— Ты не разочаруешься, мой господин, а я постараюсь не кричать.

Это была ночь непревзойденного мастерства, которого никогда раньше не знал Рори. Оно было настолько далеко от его неуклюжих действий с шотландскими Мэри под кустами, насколько ночь далека ото дня. Никогда еще не достигал он подобных; высот, и никогда еще не оставался он так долго в состоянии экстаза, такого острого, что становилось просто невыносимо, и Рори взвизгивал пронзительно, умоляя о пощаде. Шацуба играла с ним, как играют на музыкальном инструменте, находя аккорды ощущений, которые истощали его тело и одновременно успокаивали его. Артистизм обеих девушек был результатом долгого и нелегкого обучения, и при этом они обладали непосредственностью, которая, в сочетании с криками при первом проникновении, убедила Рори, что это действительно было их первым познанием мужчины. Всякий раз, когда Шацуба, а может быть, Метук, потому что они постоянно менялись, возносила его на безветренное плато, где ему не хватало воздуха и он чувствовал, что вот-вот разорвется на бесчисленные кусочки, их мастерство успокаивало его, и он проваливался на короткое время в пустоту, которая давала ему возможность отдышаться и подготовиться к восхождению на новые вершины. На его теле не осталось ни точки, которая бы не реагировала на ласки Шацубы. Ее трепещущий язычок исследовал самые укромные места его тела, заставляя его стонать и метаться по дивану. Она была настоящая женщина и сделала из него настоящего мужчину. Слова ее окружали его божественным ореолом. Рори вспомнил картинку, которую видел в одной из старых книг Джейми, изображавшую Колосса Родосского, и был уверен, что в тот момент он сам возвышался над всеми мужчинами, достигая такой высоты, что корабли могли бы спокойно проплыть под ним, даже не задев его.

Она восторгалась его дарованиями, льстила ему трепетанием своего тела, воркованием и восклицаниями, имитирующими боль, шептала, что ни одна женщина не в состоянии принять его без остатка и что внушающий страх Кат в школе старухи Мириам был ничто в сравнении с ним. Он разрывал ее на части, кричала и рыдала она, несмотря на то, что не отпускала его ни на секунду. Ее мольбы о пощаде возымели на него действие, он сжалился над ней и умерил свое неистовство, но она не отставала, принуждая его к еще более решительным действиям и в то же время постоянно протестуя, чтобы он по-настоящему поверил в то, что он — ее господин. Когда она позволяла ему перевести дыхание, он вдруг на мгновение ощущал, что рядом никого нет, как тут же она снова появлялась, а может быть, это была уже Метук, наверняка он не знал. И опять искры огня превращались в яркое пламя, которое никогда не гасло.

Среди ночи они устроили короткий перерыв, когда зажгли одну лампу, и при ее свете девушки налили еще одну порцию, напитка, а Рори и Баба выкурили по второй трубке гашиша. Из мерцающего полумрака на противоположном конце шатра Баба с дивана помахал рукой Рори.

— Признайся, Рори. Ты ведь сам не верил, что тебе понравится черная девушка.

— Верно, Баба. Не верил, но не могу сказать, что негритянки совершенно незнакомы мне. У меня была одна прежде, наложница Спаркса на корабле, и появившаяся после этого ненависть к ней, видимо, создала у меня предубеждение.

— А теперь!..

— А теперь я живу только ради этой ночи. Даже если мне придется умереть на рассвете, я все равно буду счастлив, что за одну эту ночь жил так, как не жил ни один мужчина до меня.

— Ночь еще не кончилась, брат мой. Поживи еще. Метук, задуй огонь.

Дополнительной порции напитка и гашиша хватило на остаток ночи, а на рассвете девушки ушли, оставив лишь запах сандалового дерева на влажных простынях. Рори забылся сном от полного изнеможения, но был разбужен звуками сворачиваемого лагеря. Он утомленно повернулся на бок, спиной к стене, и увидел, что Баба не спал и протягивал руку к платью, чтобы одеться. Рори завидовал чернокожему великану, который так легко двигался, как будто всю ночь провел в безмятежной дреме, сам Рори чувствовал полное изнеможение и такую слабость, что не был уверен, сможет ли он поднять уставшие колени с дивана. Но поднять их пришлось по просьбе Бабы, после чего Рори заковылял вслед за другом на берег реки, где замешкался, пытаясь собраться с мыслями и заставить себя войти в воду. Но Баба, который, казалось, был полон сил после ночных эксцессов, схватил его за лодыжку и стащил в воду. Вода была холодной и привела Рори в чувство. Затем после скудного завтрака из фиников и кофе, за время которого шатры были разобраны и погружены на лошадей, им предстояла более долгая часть путешествия до Саакса.

Черный арабский жеребец под седлом, инкрустированным серебром, с высокой передней лукой не шел ни в какое сравнение с крытыми попонами пони, бегавшими по шотландским болотам. Шотландские болота! Рори был Саксом болот Шотландии, а Баба — Сааксом мавров Африки. Совпадение это настолько поразило его, что он подъехал к Бабе, чтобы рассказать ему об этом совпадении названий и хоть как-то скоротать время. К удивлению Рори, это произвело на Бабу большое впечатление, и он задумчиво склонил голову, убежденный в том, что это было еще одним подтверждением пророчества.

Тим, который отказался от своей матросской одежды и спрятал свои рыжие волосы под капюшоном бурнуса, смог взгромоздиться на коня, хотя, конечно, не на такого горячего и великолепно украшенного, как у Рори. Еще утром Рори отстал, чтобы посмотреть, как дела у Тима, и нашел его с перекошенным от боли лицом. Нога стала хуже, сообщил он Рори, и каждый шаг лошади причинял ему сильные страдания. Но нет, Тим намерен продолжать путь. По правде, оба понимали, что Тиму больше некуда податься. Во время полуденного привала Рори оглядел ногу Тима и увидел, что она опять распухла и гноилась. Он позвал Бабу посмотреть на ногу, и тот тоже казался обеспокоенным, хотя и не столько страданиями Тима, сколько озабоченностью Рори.

— Ты очень любишь этого Тима, своего слугу? — спросил он Рори.

Рори утвердительно кивнул.

— Если он протянет три дня, мы его вылечим, иначе лучше всего дать ему выпить красной воды, и пусть он найдет облегчение в смерти.

— Три дня? Но почему три дня? Почему мы не можем вылечить его сейчас?

Баба покачал головой.

— Через три дня мы придем на земли племени базампо. Это странная земля, а базампы — странный народ. Возможно, они древнейший и мудрейший народ во всей Африке. У них много странных обычаев, и они считаются дикарями, потому что поклоняются странным богам. Но в науке колдовства и магии они превосходят всех в мире. Вот почему их так боятся, и никого из них никогда не забирали в рабство, потому что работорговцы страшатся их смертоносных заклинаний. Король базампов — вассал моего отца, и, не смотря на то, что он молод и видел всего восемнадцать сезонов дождей, он мой друг, потому что базампы всегда были союзниками дома Сааксов. Я не верю в их богов и колдовство, потому что я истинный верующий Пророка, и все же, — Баба запнулся, — мне не хотелось бы увидеть короля базампов своим врагом.

Баба сплюнул на землю и втер плевок ногой в пыль, как бы отводя от себя злые чары.

— Значит, ты веришь, что король базампов может вылечить Тима?

— Его знахари могут, если он попросит их об этом. Я уверен, потому что много раз видел, как они творили чудеса. Я видел, как один колдун базампо направил свою палку на дерево и через несколько минут все листья на нем завяли и опали. Да я видел еще более странные вещи, да и ты, наверно, тоже. Так что, я говорю, если этот человек будет жив, когда мы доберемся до Базампо, они его вылечат. Я прикажу сделать для него паланкин, так ему будет легче, чем верхом на лошади. Мы постараемся продлить его жизнь, раз это так для тебя важно.

Глаза Тима умоляюще смотрели на Рори, и тот подбадривающе кивнул ему. Из боковины шатра был сделан гамак. Затем, подвесив его на двух шестах между двумя лошадьми, слуги Бабы сделали для Тима своеобразное транспортное средство и посадили его туда.

— Рори, я что, умру? — спросил он.

— Нет, Тим, — постарался успокоить его Рори. — Баба уверен, что, когда мы приедем в Базампо, их знахари вылечат тебя.

— А пока выпей-ка вот это, — Баба протянул ему чашку с жидкостью, которую Тим и выпил.

Когда они возвратились в голову каравана, Рори спросил:

— Ты что, дал Тиму красную воду?

— Нет, брат мой. Я же обещал, что мы сделаем все возможное, чтобы спасти твоего слугу, и поэтому я не мог отравить его. Я дал ему опиума, чтобы он заснул. Ты помнишь напиток, который негритянка Шацуба давала тебе прошлой ночью?

— Тот, что, по твоим словам, сделан из морских улиток из Китая?

— Он самый, но я сам сомневаюсь, были ли там вообще морские улитки. Уверен, это был опиум — сок белого мака из Персии. В больших дозах он целебное лекарство, утоляющее боль. Но малая доза опиума делает мужчину столь сильным и крепким, что он может дефлорировать тридцать девственниц за ночь, не теряя эрекции. Гашиш тоже помогает. Ты заметил, что ты и не устал, и не сделался вялым?

Рори рассмеялся:

— Я просто думал, что становлюсь мужчиной огромной силы.

— Ты действительно стал им благодаря опиуму и гашишу.

— Видишь ли, Рори, наши женщины изучили все это. Им это необходимо знать. Даже если у человека всего четыре жены, как предписывает Пророк, и у него нет ни наложниц, ни рабынь, он может провести только одну ночь с женой, при этом три остальные остаются не у дел. А если у человека есть сто наложниц кроме своих четырех жен, сам видишь, как часто ему приходится оставлять их всех без внимания. Мы, мавры, люди страсти, Рори. Мы еще на женщину не успели взобраться, а уже выдохлись. Поэтому женщина, прождавшая мужчину многие дни, а то и недели, не хочет, чтобы ее удовольствие закончилось в одно мгновение. Вот так наши женщины открыли чудодейственные свойства опиума и гашиша. Они затормаживают мужчину, продлевая ему наслаждение, но не нарушая его. Да ты и сам это знаешь.

— Знаю и жду сегодняшней ночи.

Баба энергично замотал головой:

— Нет, брат мой, только не сегодня ночью. Постоянное употребление опиума может перейти в привычку. Человек начинает хотеть все больше и больше опиума, а когда его принимаешь в больших количествах, какое я, например, дал твоему слуге Тиму, то наступает глубокий сон. Тиму я дал сильную дозу, а мы с тобой принимали слабую. Тим не почувствует ни боли, ни движения лошадей. Мы будем поддерживать его сон и спокойствие, пока не приедем в Базампо. А что касается тебя, брат мой, на несколько ночей ты вернешься в нежные объятия Альмеры, а я найду успокоение в ласках Заи.

— Чтобы набраться сил для следующей встречи с Шацубой и Метук.

— Верно, но Рори…

— Да, Баба.

— Женщины не смогут войти в город Базампо. Нам придется оставить их за городом, потому что любой твари женского пола запрещено входить туда. Даже куриц держат за городом, а местным женщинам разрешается заходить только по особым случаям. У них странные обычаи, да базампы мне никогда особенно-то и не нравились, тем не менее я предпочитаю следовать их обычаям. Ты должен обещать мне поступать так же, потому что мне совсем не хочется накликать на твою голову проклятье их колдунов. Так что, брат мой, делай то, что они потребуют.

— Я постараюсь, Баба.

— Так будет безопаснее для тебя. Если хочешь, чтобы они спасли твоего человека, и, — добавил он зловеще, — что еще важнее, если хочешь спасти самого себя. Не то чтобы они навредили тебе, сейчас ты находишься под моей защитой. Вовсе нет! Но если ты сделаешь что-нибудь, что им не понравится, потом, через полгода, через год, с тобой может что-нибудь случиться, что явится результатом их колдовства. Но это я уж слишком. Молодой король будет рад тебя видеть. Он никогда не видел такого белого, как ты, человека, с такими золотыми, как у тебя, волосами. Но ему всегда этого хотелось, так что тебе наверняка окажут теплый прием.

— Я сниму тюрбан.

— Хорошо. — Баба подъехал к Рори, чтобы похлопать его по плечу. — И вот еще что. Льсти им. Пусть думают, что они самый сильный, самый красивый и самый мудрый народ во всей Африке. Это будет совсем нетрудно сделать, потому что, возможно, так оно и есть. Да, так оно и есть. Они даже красивее и мудрее суданцев.

— Сомневаюсь, Баба, не забывай, что ты наполовину суданец и, уж конечно, никто не может сравниться с тобой в красоте и мудрости.

— Прибереги свою лесть для базампов, Рори.

Несмотря на это, Рори заметил, что Баба был польщен.

— Я берегу свою лесть для базампов, Баба. Тебе я говорю только правду.

Глава XV

Прошло три утомительных дня и три ночи. Для Рори это были дни ослепительно палящего солнца, неудобств от высокого седла и незнакомого причудливого африканского пейзажа, выглядевшего как фантастическая топография другой планеты. Бескрайние саванны с высокой коричневой травой были утыканы неземного вида деревьями, огромными баобабами. Странного вида животные, не похожие ни на одно, когда-либо виденное Рори, мгновение смотрели на их караван, а потом срывались с места с такой огромной скоростью, что их окутывало облако пыли. Темно-желтые львы ловили ноздрями их запах, а затем, крадучись, исчезали в кустарнике; громадные кучи экскрементов свидетельствовали о том, что этой дорогой проходили слоны; свиноподобные бегемоты поднимали выпуклые морды из вяло текущих рек; а по ночам вокруг их шатров выли гиены и заливались зловещим человеческим хохотом. Однако ночи несли успокоение прохладой шатра и теплыми объятиями Альмеры, которые были приятны Рори после огненных прикосновений Шацубы. Если бы не тревога за Тима, он был бы просто очарован необычайностью этого захватывающего приключения; тяжелое состояние Тима заставляло его часто возвращаться к грубым носилкам, на которых Тим метался из стороны в сторону в наркотическом сне.

Нога Тима, когда Рори осмотрел ее ночью, была ни на что не похожа. Распухнув, она стала в два раза толще, кожа натянулась, потемнела, стала воспаленно-красной и блестящей. Пальцы торчали, как уродливые картофелины, из разбухшей стопы, почерневшие и, похоже, уже мертвые. В те недолгие мгновения, когда у Тима наступало просветление сознания, перед тем как Баба давал ему новую дозу, он кричал от боли, схватив Рори за руку, как будто чувствуя прилив сил от близости друга.

Каждый вечер Баба тоже находил время осмотреть Тима.

— Он еще жив, базампы вылечат его, — были его единственные слова утешения.

— Но как? — Рори не мог понять, какие силы земные могли бы превратить эту опухшую конечность, обтянутую, как колбаса, кожей, в нормальную ногу.

— Этого нам знать не дано, — качал головой Баба, заклиная Рори надеяться. — Хоть я и не верю в их колдовство, или, по край ней мере, мне не положено верить, я знаю, что они могут его спасти. Больше не спрашивай ни о чем, брат мой, я все равно не смогу тебе ответить. Я мало что знаю о магии, но я знаю, что Базампо известно во всей Африке как королевство чародеев, обладающих древней и великой силой. Еl mektub, mektub — чему быть, того не миновать.

На следующий день на несколько часов произошла задержка в продвижении из-за плохой дороги, по которой каравану пришлось спускаться с просторов саванн с чистым прозрачным воздухом в наносную низину с испарениями, поэтому, когда они подъехали к Базампо, солнце уже клонилось к горизонту. Опять им пришлось оказаться в джунглях, но если джунгли на границе с рекой досаждали лишь тучами насекомых, то эти наводили страх. Деревья с похожими на канаты лианами создавали почти непроходимую стену по обе стороны тропинки. И хотя солнце еще не село, в лесу было темно, как ночью, и лишь иногда они выходили на место, где прогалина между верхушками деревьев пропускала немного света. Рори охватило предчувствие тайны и опасности, знакомое по рассказам старика Джейми о лесах, населенных призраками. Он был почти уверен, что вот-вот руки призрака материализуются из плотно переплетенной растительности и схватят его, разверзшиеся могилы исторгнут жуткие привидения, которые будут, крадучись, преследовать его. Болтовня обезьянок в верхних ветвях, когда они проходили мимо, заставляла бегать мурашки по коже Рори, а вид необычных паукообразных обезьян, свесившихся с лиан, наводил его на мысли о сморщенном старичке со странным образом скрюченными конечностями.

Они приблизились к берегам заболоченной реки, течение которой было недостаточным, чтобы сдвинуть толстую зеленую пленку, покрывавшую ее поверхность; а когда они подъехали ближе, Рори увидел группу воинов, выстроившихся вдоль тропы. Баба остановил коня, чтобы Рори поравнялся и ехал рядом с ним, так как до этого они ехали друг за другом. Баба сообщил Рори, что это был почетный эскорт, который будет сопровождать их в деревню. Каким-то образом базампы были извещены об их приезде.

Рори был поражен видом этих людей. После таинственного леса он страшился встречи с базампами, потому что, учитывая увиденное на подступах к городу, они вряд ли оказались бы похожими на людей. Но эти воины представляли собой самую внушительную группу суператлетов, которую когда-либо видел Рори. Все они были не старше двадцати лет, а их длинные тела были уже превосходно сложены и смазаны маслом так, что сияли, как отполированный эбонит в ярком свете заката. Отблески его играли на широченных мускулистых грудях с выкрашенными белой краской сосками, на выпуклых бедрах и на упругих, округлых ягодицах. На голове у каждого воина был высокий гребень из белоснежной обезьяньей шерсти, который увеличивал их и без того высокий рост почти до восьми футов. Гребень этот составлял все одеяние воинов, за исключением такой же белой длинной шерсти вокруг икр. У каждого было по длинному копью с бронзовым наконечником. А воин, с копья которого свисали длинные тесемки с чем-то похожим на высохшие, сморщенные черные виноградины, пошел навстречу Бабе. Несмотря на красивые черты, у него было отсутствующее выражение лица с потусторонним взглядом, и Рори заметил, еще когда караван только остановился перед колонной воинов, что и у остальных была такая же отрешенность на лицах, как будто это были лишь пустые фасады прекрасных тел.

С первого взгляда было очевидно, что они не мусульмане, ибо нагота их показывала, что они не подвергались обрезанию. Совсем наоборот, они, видимо, даже кичились этим фактом, потому что в отвисшую крайнюю плоть у каждого было вставлено ажурное и тяжелое украшение из золота размером с яйцо, подвешенное на золотой цепочке. Именно под тяжестью этих украшений и оттягивались их казавшиеся чрезмерно большими половые органы, пока золотые безделушки не начинали бить по коленям. Вождь, тот, что был с украшенным копьем, сделал низкий, но никоим образом не раболепный, почтительный поклон Бабе и заговорил с ним на каком-то незнакомом языке, то шепелявя, то срываясь на фальцет, который, казалось, совершенно не вязался с таким показным изобилием мужественности. Это не был язык хауса, потому что Рори еще не успел забыть то немногое, чему научил его старик Джейми, и к чему сам Рори уже добавил много новых слов из разговоров с Бабой.

Баба отвечал на том же языке, и довольно бегло, и во время разговора его голос делал те же самые музыкальные пассажи. По команде вождя остальные воины подошли, и каждый из них взял коня под уздцы. Молодой Геракл, подошедший взять под уздцы коня Рори, тупо уставился на него, пока Рори не откинул капюшон своего бурнуса. Его волосы каскадом ниспали ему на плечи, и это вернуло к жизни лицо молодого воина. Он стал показывать на голову Рори, что-то быстро говорить и жестикулировать своим товарищам, пока они все не уставились на незнакомца. Моментально печать равнодушия слетела с их лиц, и они стали пересмеиваться между собой и показывать на него пальцем. Парень, прислуживающий Рори, отвесил низкий поклон, поцеловал кончик его бабуша и приподнял полу его бурнуса, открыв белую кожу икры Рори, после чего все воины снова защебетали и захихикали. По настоятельной просьбе остальных гид Рори послюнявил палец и провел им по ноге Рори.

— Они думают, что твоя кожа намазана белой глиной, — засмеялся Баба вместе с другими. — Такого человека, как ты, они никогда не видели раньше. Единственные белые люди, которых они видели, были мавры, а у них не такая белая кожа, как у тебя.

Воины, теперь проводники, провели лошадей вброд через реку в том месте, которое было известно только им, потому что тропа извивалась то влево, то вправо, но ни разу липкий зеленый ил не поднимался лошадям выше щиколоток. После перехода через реку они еще с милю вели лошадей. Тропа все глубже уходила в джунгли, пока наконец они не вышли на поляну, с которой открывался вид на деревню, нет, скорее поселение можно было назвать городом из концентрических кругов хижин, похожих на соты. Вперемешку со зловонием разлагающихся джунглей Рори почувствовал и ужасный запах отходов жизнедеятельности человека: гниющей пищи, человеческих экскрементов и едкого пота, — хотя, к своему удивлению, он унюхал лишь приятный запах трав от человека, шедшего рядом с ним. Затем, когда они проходили по тропинке дальше, Рори определил источник этого зловония. Это была огромная яма, из которой невозможно было выбраться из-за частокола заостренных палок по краям, и, сидя в седле, Рори увидел, что яма заполнена людьми. Разглядывая несчастных обитателей, Рори заметил, к своему большому удивлению, что все пленники были молодыми, сильными и здоровыми мужчинами. Он предположил, что это был загон для рабов. Позже он выяснил, что это было на самом деле. Действительно, люди были рабами, но Рори не имел ни малейшего представления о том, как их будут использовать, и хорошо, что пока он оставался в неведении.

Когда они прошли мимо ямы, дорога резко вильнула влево, и вскоре отвратительный запах пропал. Они увидели еще одну обнесенную частоколом деревню из беленых хижин, напоминавших соты, и, хотя ворота охранялись такими же воинами, как и те, что сопровождали караван, Рори увидел женщин, подметавших дорожки вениками. Они так низко нагибались, что их обвислые груди мотались из стороны в сторону, а когда они ходили, то переваливались, как утки. Причина такой странной походки с широко расставленными ногами, как понял Рори, заключалась в том, что вокруг талии у них располагался металлический обод, к которому спереди и сзади был прикреплен еще один громоздкий обод, проходивший между ногами. При приближении каравана все женщины опустили головы. Лишь одна, у которой хватило безрассудства взглянуть на прибывших, получила сокрушительный удар тупым концом копья от одного из охранников и растянулась в пыли.

Пройдя загон для женщин, они вышли на чисто подметенную дорогу, по одну сторону которой стояли аккуратные беленые глинобитные хижины, а по другую — протекал извилистый ручей с чистой, прозрачной водой. Далее они шли вдоль ручья, который, судя по его берегам, оказался искусственным каналом. В канале купались юноши, брызгая на себя и на других и натирая бока чистым песком с берега. Они взглянули вверх и уставились на караван, в особенности на Рори. Надо сказать, что над всеми базампами как бы царило мрачное настроение, которое и купальщикам не позволяло улыбаться, пока они не увидели белую кожу и желтые волосы. Тут возникло такое же возбуждение, как и среди воинов-гидов. Рори сделал вывод, что вода из реки подавалась в каналы от плотины, а каналы шли концентрическими кругами, становясь все меньше и меньше по мере их приближения к центру. Его поразили идеальная чистота хижин, отсутствие мусора, клумбы с цветами, а иной раз и с бронзовой подставкой, поддерживающей корзину, из которой поднимался сладковатый дымок фимиама. Слух об их приближении распространился среди купальщиков в канале, и теперь Рори встречали сияющие белозубые улыбки. Несколько парней махали ему руками, предлагая присоединиться к ним, а остальные вылезли из воды и стали на берегу, чтобы лучше разглядеть Рори.

Проводники продолжали вести их лошадей под уздцы вдоль постоянно сужающейся системы концентрических кругов, пока не пришли на открытое место с плотно утоптанной землей в самом центре города, и там, прямо в центре загона, Рори неожиданно обнаружил гораздо более внушительное строение, чем дома, которые они проехали. Строение было круглым, с толстыми глиняными стенами, раскрашенными в яркие цвета, с изображением эротических сцен на ослепительно белом фоне и с конусообразной, крытой соломой крышей. Круг из огромных резных и крашеных деревянных столбов, которые, бесспорно, имели фаллический смысл, окружал здание. Бока столбов были выкрашены в темно-коричневый цвет, а выпуклые грибовидные верхушки — в темно-бордовый. Все, кроме одного столба! Этот же, больше остальных, был выкрашен в белый цвет, а его выпуклая верхушка — в ослепительно ярко-красный. Очевидно, именно этому столбу придавалось особое значение. Он был украшен букетиками увядших цветов, а верхушка сверкала от обильных поливов маслом.

Конь Бабы был остановлен как раз перед дверью в строение. Принцу и Рори помогли слезть с одинаковой участливой помощью. Два атлета, еще более внушительных размеров, чем те, что встречали их, вышли из строения и подняли свои копья над дверью, чтобы прибывшие могли войти. Они прошли через величественный портал, такой высокий, что даже белые гребни воинов не задели за перемычку.

Внутри строение — из-за огромного размера его вряд ли можно было назвать хижиной — было освещено четырьмя позолоченными канделябрами из бронзы, высотой шесть футов каждый, со множеством свечей. Их искусная отделка выдавала испанское или итальянское происхождение, и Рори задал себе вопрос, какой дворец эпохи Возрождения могли они украшать, прежде чем попали в это глухое селение в Африке. Пышный позолоченный трон, по всей вероятности, того же происхождения, что и канделябры, стоял на возвышении из шкур леопарда, а на троне восседал негритянский юноша, облаченный в тяжелые одежды из золотых пластин. Руки и ноги его были украшены витиеватыми золотыми и белыми арабесками, а на голове неустойчиво покоилась золоченая корона, украшенная стеклянными камушками. Он был чрезвычайно красив какой-то нагловатой, развращенной красотой, и тело его под золотым одеянием казалось не таким тонким и гораздо менее мускулистым, чем тела его воинов. Его манерность и все его поведение казались чрезвычайно женственными. В дополнение к короне он носил еще огромный черный фаллос, сделанный из гладкой кожи и пристегнутый ремешком к поясу. Этот громоздкий атрибут был замысловато украшен разноцветными бусинками. Когда он поднялся, это просто бросалось в глаза. Вокруг трона стояла, сидела, лежала по крайней мере дюжина величественных атлетов, каждый из которых был выбран за необыкновенно красивый облик. Они были так же наги, как и воины-гиды, но на руках и ногах у них были навешаны варварские золотые браслеты, цепочки, а на шеях висели золотые кулоны. Все они носили золотые яички, свисавшие с гениталий, как и у воинов, но более крупные и украшенные драгоценными камнями. Они не обратили никакого внимания на появление незнакомцев, глядя только на стоящего монарха и тихо бормоча что-то, — как чувствовал Рори, то были льстивые речи, адресованные молодому королю. Рори, однако, уловил одну или две фразы, восхвалявшие и его.

Баба низко поклонился. Затем, сделав шаг вперед, он взял в руки огромный искусственный фаллос и поцеловал его. Впервые Рори видел, чтобы Баба оказывал знаки внимания другому человеку. Но знак уважения Бабы был незначительным в сравнении со знаками, оказанными молодым королем, который сошел с возвышения и преклонил колени перед Бабой, обхватил колени Бабы руками и уткнулся лицом в бурнус принца. Когда он поднялся с помощью двоих слуг, то заговорил по-арабски, но со странным акцентом:

— Слава священному оружию Базампо, мы счастливы, великий и прекрасный шанго, что ты вновь посетил нас. Уже несколько дней мы знаем о точном часе твоего прибытия благодаря предсказаниям наших провидцев. Нынешней ночью мы предсказали сияние луны и всех звезд, но их блеск не может сравниться с твоим, ведь ты же золотое солнце, а мы всего лишь серебряная луна, да затмит нас твой блеск и великолепие. Добро пожаловать, великий шанго. А кто сей прекрасный человек с белой кожей и золотыми волосами, сопровождающий тебя? Мы верим, что он является ответом на загадку великого белого столба перед нашим дворцом, который сегодня мы помазали пальмовым маслом и украсили цветами в честь его прибытия.

— Едва ли можем мы тягаться с блеском твоего величия, о король Галиа, — Баба льстил королю, о чем просил и Рори. — Твоя ослепительная красота затмит любого человека, которого мне приходилось встречать за время моих странствий; совершенство твоего лица заставляет меня смотреть на него с восхищением и изумлением, твое великолепие потрясает меня. А теперь я отвечу на твой вопрос, великий и неотразимый король. Он, с золотыми волосами, мой брат, еще один господин Сакс, из-за дальних морей приехавший отдать дань уважения вашему величеству. Мы рады твоему приезду, — Галиа повернулся к Рори и подставил ему для поцелуя кожаный фаллос. — Мы ждали человека с волосами цвета начищенной меди, а у тебя волосы золотые.

Рори преклонил колени перед королем и поцеловал фаллос так же, как и Баба.

— Для меня большая честь видеть такого красивого юношу, как вы. — Рори решил, что вряд ли сможет что-либо прибавить к цветистой лести Бабы.

— И я, мой господин Сакс, счастлив, что удостоился твоего расположения. Какие у тебя необыкновенно голубые глаза. Они цвета бирюзы, которую мы получаем в караванах из далекой Персии. Смотри, — он подошел к одному из юношей, стоящих у трона, и отстегнул у него свисавшее золотое яичко. Рори увидел, что оно оправлено голубыми камнями, а король поднял яичко, сравнивая цвет камней с глазами Рори, потом отдал его владельцу и занял свое место на троне.

— Увы, ваше величество, — Баба подождал, пока король усядется и слуга подложит подушки ему под спину, — мой брат сейчас в большой печали. Сопровождающий его слуга болен. Мы принесли больного сюда, чтобы твои знахари исцелили его. Мы знали, что если он доживет до встречи с вашим королевским величеством, то не умрет.

— Слуга, мой господин шанго? Простой слуга? Почему же тогда златовласый так беспокоится о слуге? Сколько ему лет?

— Около двадцати пяти, ваше величество, — ответил Рори.

— Тогда ему пора умереть. Никто, за исключением короля или мага, не должен жить дольше тридцати лет. Мы не верим в старость и смерть. Пусть он умрет, а я дам тебе десять слуг, и каждый из них будет лучше умирающего. Любой из моих слуг будет счастлив служить господину с золотыми волосами и бирюзовыми глазами.

Баба сделал шаг вперед, смиренно склонив голову. Он вспомнил о чем-то, что говорил король.

— Ах, но, ваше величество, это совсем другое дело. Если бы этот человек был простым слугой, пусть себе умирает, но ведь он не простой слуга. Ты говорил о человеке с волосами цвета начищенной меди. У этого слуги именно такие волосы.

— А кожа у него белая? Кожа белая, как молоко, даже белее, чем мой господин с золотыми волосами?

— Именно так, ваше величество.

— Тогда мы ему поможем, великий шанго, и мы надеемся, что и он, и белый господин Сакс будут признательны. Мы надеемся, что они выкажут нам свою признательность. — Он повернулся к Рори: — Не так ли, мой господин? Отплатишь ли ты мне тем, чем я попрошу, если я спасу жизнь твоему слуге?

— Отплачу, ваше величество. Слуга этот мне очень нужен.

— И мне, — добавил король. — Ты говоришь, этот человек — твой брат, мой господин шанго? Как такое может быть, если твоя кожа темная, а у него светлая?

— Есть братство выше, чем братство по крови, ваше величество. Такое более великое братство и существует между мной и моим господином Саксом.

Король лукаво улыбнулся, перевел взгляд с Бабы на Рори.

— Ах да, — он медленно прикрыл один глаз, — понимаю. Здесь в Базампо мы хорошо понимаем. Очень хорошо, мой господин шанго. Очень хорошо.

Рори хотел исправить догадку короля, но решил ничего не говорить. Ему не терпелось, чтобы что-то было как можно скорее предпринято в отношении Тима, и ему не хотелось, чтобы разговор уходил в сторону и касался их взаимоотношений с Бабой. По всей видимости, Бабой владели те же мысли.

— Позволь мне еще раз напомнить тебе, ваше величество, что человек с медными волосами умирает. Ты знаешь, король Галиа, какие чувства я питаю к тебе, и я знаю, какие чувства ты питаешь ко мне, так, может, оставим формальности и пусть твои знахари осмотрят больного?

Король скорчил гримаску неудовольствия и соскользнул с трона на возвышение, толкнув перед собой на колени юношу и сдвинув громоздкий фаллос так, чтобы юноша головой касался его ляжек. Затем открыто и без всякого стеснения он начал ласкать парня, после того как снял золотое яичко.

— С больными так скучно, великий шанго, но в случае с этим медноволосым нам следует немедленно что-то предпринять. Я надеялся, что ты и твой брат скинете с себя сковывающие вас одежды и развлечетесь здесь, пока мои слуги будут купать вас. Но, раз ты просишь, мы должны спасать человека с медными волосами. Он красив, мой господин шанго?

Баба утвердительно кивнул.

— А он отплатит мне за спасение своей жизни?

На этот раз кивнул Рори.

Король продолжал манипуляции с лежащим рядом с ним слугой, не обращая никакого внимания на взоры Рори и Бабы. Когда парень громко задышал, король убрал руку, потянулся за салфеткой, которую подал ему другой слуга, вытер руки и оттолкнул свою жертву прочь. Он подозвал к себе другого слугу, но потом вдруг передумал, что-то тихо сказал ему, после чего слуга подошел к двери строения и исторг громкий, с завыванием клич, который, как показалось Рори, был слышен в родной Шотландии. После этого слуга вернулся и лег рядом с королем.

Снова король стал развлекаться с новым слугой, игнорируя и Рори и Бабу, но на этот раз ему не пришлось закончить свои манипуляции. Страшное привидение появилось в дверном проеме, и король убрал руку, оттолкнув прочь парня, и сел, уставившись прямо перед собой. Рори повернулся, чтобы лучше разглядеть происходящее. Одной фигуры в дверях было вполне достаточно, чтобы напугать любого, ну а вид десяти таких чудовищ просто наводил ужас. Рори шагнул ближе к Бабе, ища защиты от неземного зрелища в близости и спокойствии этого великана. За исключением того, что фигуры двигались, у них не было ничего общего с людьми. На них были высокие треугольные деревянные маски, изображавшие ужасные осклабившиеся рожи, сквозь которые на Рори и Бабу смотрели два глаза. С головы до ног они были закутаны в длинные одежды из обесцвеченной травы, а вокруг шеи у них мотались отвратительные бусы из обезьяньих черепов, человеческих челюстей и сотен каких-то высохших черных предметов, которые Рори заметил на копье предводителя гидов.

Если раньше Рори был поражен безукоризненной чистотой деревни и внутренних покоев королевского дома, то теперь он чуть не лишился чувств от отвратительного зловония, исходившего от этих существ. От них пахло падалью, экскрементами и потом, и Рори заметил, что король держал перед носом мешочек саше. Но было очевидно, что он относится с почтением к этому сборищу шуршащих, лязгающих и вонючих существ. Он медленно заговорил с ними на незнакомом языке, и они по очереди отвечали ему, пока король не повернулся к Бабе и не попросил его по-арабски снять больного с носилок и положить на открытое место. Наступила ночь, но пространство было ярко освещено горящими факелами. Когда Тима положили на землю, воздействие опиума совершенно прошло, и бедный Тим, в изумлении и превозмогая боль, окруженный этими странными фантасмагорическими существами, потянулся к руке Рори.

— Они собираются убить меня, Рори, дружище?

— Они говорят, что хотят вылечить тебя.

Король с огромным болтающимся спереди фаллосом подошел и стал над Тимом. Он стал на колени, чтобы лучше видеть лицо больного.

— Он действительно красив, и волосы у него действительно цвета меди, кожа белая, как молоко. Мы спасем его.

— Рори, что они собираются со мной сделать? — взмолился Тим.

Рори пожал плечами не в состоянии ответить другу, но когда заговорил, в словах его звучала уверенность:

— Буду с тобой откровенен, Тимми. По тому, как обстоят дела с твоей ногой, сомневаюсь, что протянешь еще хоть день. Решать, конечно, тебе, но я бы на твоем месте позволил им делать с собой все, что захотят. Баба говорит, что они владеют какой-то черной магией, какой-то чудодейственной силой, и они действительно могут вылечить тебя, Тимми. Между нами говоря, это — самое проклятое место, где я когда-либо бывал, и не скрою, что я сам напуган до полусмерти, но давай уж доведем дело до конца, а, Тимми?

— Ну, раз ты так говоришь, Рори.

Но теперь уже ни Тим, ни Рори не могли ничего поделать. За пределами круга из факелов гул и грохот барабанов прорезал тишину ночи и эхом откликнулся от близстоящих хижин, слившись в сплошную какофонию. Группками по два-три человека обитатели деревни стекались на поляну. Даже женщины под неусыпной охраной воинов торопились своей странной переваливающейся походкой. Они столпились на противоположной стороне канала, который окружал открытое пространство перед дворцом. Никто не говорил ни слова, и Рори понял, что даже эти люди, знакомые с ритуалами, свидетелем одного из которых стал Рори, были напуганы.

Грохот барабанов продолжался, возрастая по силе и темпу до тех пор, пока Рори не почувствовал, как будто ему били молотком по барабанным перепонкам. Между облаченными в юбки из рафии лекарями, казалось, шло совещание вокруг костра, и один из них воткнул в пламя копье. После более возбужденного общения и дикой жестикуляции началось что-то наподобие танца, заводилой в котором стал один из лекарей, танец его напоминал неуклюжие, прыгающие, скачущие движения: три-четыре шага вперед, один-два назад, а потом снова вперед. Заводила держал в руках сплетенную из травы бечевку, усеянную пучками попугаичьих перьев, конец которой волочился за ним по земле.

Теперь ряды воинов стояли как вкопанные, от страха завороженно глядя на бечевку в руках главного танцора. Мышцы их рук и ног нервно подергивались, а изо рта текли струйки слюней. И только после того, как предводитель процессии проходил мимо каждого трясущегося воина, тот расслаблялся. Однако, когда заводила обошел всех, так ничего и не произошло. Процессия, исполняющая эту странную джигу, извиваясь, стала двигаться вдоль канала, пока не достигла группы женщин. Они, в отличие от мужчин, не пытались скрыть своего страха, а молили магов о пощаде, не сводя глаз, как и мужчины, с бечевки. И опять ничего не произошло, и после того, как маги обошли всех женщин, они повернули обратно к костру, перед которым устроили ещё одно совещание.

Король, сидящий на резном табурете в окружении своих придворных, встал и подошел туда, где стояли Рори и Баба.

— Мы все очень счастливы, прекрасный шанго, что никто из наших мужчин и женщин не накликал зло на медноволосого. Да, мой господин шанго, он действительно красив, с кожей цвета молока и с глазами цвета жадеита. Сейчас Бора-Боро послал людей к яме, чтобы привести одного из мужчин оттуда, потому что мы не можем возложить вину на кого-нибудь из наших воинов. Мы рады, что никто из наших людей не повинен в болезни белого человека. Теперь нам не придется приносить в жертву одного из нашего племени.

— Нет, ваше величество, — ответил королю Рори. — В его болезни виноват я. Я нанес ему рану.

Не ответив Рори, король, забыв про свое величие, побежал туда, где стояли маги, и стал что-то говорить им. По сигналу одного из магов снова забили барабаны, и маги стали надвигаться на Рори, танцуя свою джигу. Когда к нему подошел первый из них, Рори услышал, как барабаны пробили высокую громоподобную ноту и смолкли. Во внушающей ужас тишине он увидел, как мягкая бечевка вдруг поднялась с земли в воздух и застыла перед Рори прямая, как копье. Последовало оцепенение среди знахарей и короля, который опять уже стоял около Рори и Бабы и стал объяснять: — Теперь они знают, кто виновен в причинении зла, и они уверены, что ты навлек ранение не с плохими намерениями. Обычно приношение в жертву человека, виновного в болезни другого, исцеляет, но не бойся, великий господин Сакс, ты не только брат шанго, но и не виновен ни в каком зле. Поэтому Бора-Боро выберет человека из ямы и возложит вину на него. Вся ответственность за ранение перейдет с тебя в сердце человека, которого мы подставим.

Пока они ждали, главный знахарь снял маску, и, к своему удивлению, Рори увидел человеческое лицо, торчащее из копны сушеной травы. Это было лицо старого человека, злого и развращенного, но в глазах светился огромный интеллект. Рори осенило, что это был единственный старик, которого он видел в деревне. Человек подошел к Рори, вызвав у последнего приступ тошноты, и пробормотал что-то, чего Рори не мог разобрать.

— Он говорит, — перевел король, — что требует вознаграждения за исцеление твоего слуги. Он никогда не видел волосы такого цвета, как у тебя, и он может творить необыкновенные чудеса с их помощью. Ему нужен всего один волос.

Это была довольно дешевая цена, и Рори утвердительно кивнул, после чего старик вплотную подошел к нему и, выхватив из-под своей травяной робы нож, отсек локон с головы Рори. Он медленно пропустил его сквозь пальцы и, очевидно удовлетворившись шелковистой мягкостью волос, улыбнулся Рори. Потом он вырвал пучок травы из своего костюма и аккуратно привязал локон к своим бусам. Взглянув на Рори и понимающе кивнув головой, он стал что-то неистово искать среди пестрой мешанины своих бус и наконец нашел маленький круглый черный предмет, который он срезал и вручил Рори, что-то говоря и жестикулируя.

— Бора-Боро оказывает тебе большую честь, мой господин, — шепнул Рори король. — Он подарил тебе одно из яичек Амдулы, вождя карамангисов, который был очень храбрым человеком.

Рори благодарно поклонился, с отвращением ощущая кожаный мешочек в своих пальцах, потом полез внутрь своего халата и положил подарок в кошелек. Теперь-то он знал, что свисало с копий воинов и что они носили на шее. Он сел на корточки рядом с Тимом и взял его за руку.

— Ну как тебе, Тим, худо?

— Я больше не могу. Ох, Рори, дай мне выпить еще того напитка. Я от него засыпаю и забываю про боль.

Ответить Рори не успел. На другой стороне поляны произошло движение, и четыре воина втащили в круг, освещенный костром, человека. Возможно, он был на несколько лет старше превосходных представителей этой деревни, но он был сильным, хорошо сложенным человеком; однако сейчас, охваченный лихорадкой страха, он представлял собой лишь презренное животное, охваченное ужасом. Никто не обращал внимания на его крики и мольбы, и снова ударили барабаны. Четыре воина подтащили его к тому месту, где лежал Тим, и заставили его стать на колени, тыча копьями ему в голени. Он сопротивлялся, но они заставили его в конце концов опуститься на колени. Сам Рори стоял на коленях, держа Тима за руку, и его лицо находилось всего в нескольких дюймах от испуганного «животного», которое обезумевшими от страха глазами уставилось на Рори, бормоча непонятные слова. Ритм барабанов стал еще неистовее и громче, и теперь все племя, и мужчины, и женщины, взорвалось пронзительным пением, которое походило на единый вой без слов. Один из знахарей схватил копье, лежащее в костре, и поднял его вверх, раскаленное докрасна. Держа его за спиной, он пошел туда, где на земле лежал Тим, и стремительным движением, таким быстрым, что ни Тим, ни Рори не поняли, что он собирался сделать, приложил железо к открытой ране на бедре Тима. Тим вскрикнул и попытался подняться, но два воина сели ему на плечи и сидели, пока наконечник копья прижигал оба края раны. Затем, отняв копье от раны, знахарь воткнул все еще дымящееся копье в тело коленопреклоненного человека, проткнув его насквозь от груди до паха. Два других знахаря схватили тело несчастного и голыми руками разорвали ему живот. Затем они опустили тело с разверзнутым торсом на ногу Тима, закрыв им рану. Стеблями травы они крепко привязали тело к ноге Тима и быстро и аккуратно отчленили руки, ноги и голову с ловкостью, свидетельствующей о долгой практике по разделке туш. Тут появился еще один человек с отрезом белой ткани, который знахари разорвали на узкие кусочки и прибинтовали ими безглавый, безрукий и безногий торс к ноге Тима так, что его совершенно не стало видно, а нога казалась одной гигантской опухолью.

Сделав носилки из рук, юноши унесли Тима, а Рори вместе с Бабой и королем последовали за приплясывающей и кричащей вереницей магов. Они подошли к маленькой хижине, отделенной от плаца перед дворцом несколькими каналами. Изнутри хижина освещалась коптящим факелом, в свете которого виднелась кушетка, покрытая шкурами животных. Осторожно, даже нежно, они положили на нее Тима. После этого началось еще одно совещание между колдунами и королем. На этот раз к ним присоединился Баба.

— Они говорят — он должен остаться здесь на несколько недель, — сказал Баба, поворачиваясь к Рори, — пока тело убитого ими человека не сгниет и не разложится. Это нужно для того, чтобы вытянуть яд из Тима. Нам придется оставить его, но я договорился с королем, чтобы с ним обращались со всем почтением, которое оказывалось бы мне. Наверно, тебе лучше сказать об этом Тиму, потому что они собираются что-то дать ему, чтобы он заснул. Эти двое парней, — Баба показал на воинов, — будут ухаживать за ним. Они будут так присматривать за ним, как будто он сам король.

Рори опустился на пол на колени рядом с Тимом.

— Тим, дружище, ты слышишь меня?

Тим открыл глаза.

— Угу, Рори, что они со мной сделали? Бедный чертяка, они убили его и привязали ко мне. Ох, Рори, забери меня отсюда. Срежь все это у меня с ноги.

— Не могу, Тим. Они говорят — это исцелит тебя, а если я заберу тебя с собой, ты умрешь, это ясно как белый день. Мне придется оставить тебя здесь, но ты не дрейфь, Тиммн. Баба договорился с ними, чтобы о тебе как следует заботились. Они будут прекрасно к тебе относиться, Тимми. Они почему-то хотят спасти тебя, потому что у тебя рыжие волосы. Не знаю почему, но у них есть суеверие, связанное с цветом твоих волос. Я даже; беспокоиться о тебе не собираюсь, потому что эти два парня будут как следует ухаживать за тобой и поставят тебя на ноги. Мы скоро будем возвращаться этой же дорогой, и через несколько месяцев я заберу тебя отсюда. Будешь крепок и бодр, дружище. Не знаю, что у них на уме, но если они не пожалели мужика, который бы стоил не менее десяти фунтов на побережье, то на уме у них что-то серьезное.

— Значит, я остаюсь здесь, Рори. До Ливерпуля из этой дыры и не добраться, но я останусь, и, Бог даст, поживу еще; Не заходи и не прощайся со мной, когда будешь уезжать. А то не выдержу.

Он изобразил вымученную улыбку.

Один из негров поднял голову Тиму, осторожно стерев пот чистой тряпкой. Он разгладил рыжие волосы Тима, и Рори заметил, что черные пальцы с почтением коснулись лица Тима. Другой парень принес чашку, а первый, положив голову Тима на колени, поднес чашку к губам Тима. Он выпил ее и опустился назад на постель.

— Не беспокойся обо мне, Рори, все будет в порядке. Мне уже гораздо лучше. Скоро увидимся, Рори.

Глаза Тима закрылись, и Рори на цыпочках вышел: из хижины.

Глава XVI

Оставив Тима спокойно отдыхать, несмотря на прибинтованный к его ноге кошмар, вызывавший у Рори тошноту всякий раз, когда он думал об этом, он и Баба в сопровождении почетного эскорта были приглашены в просторное помещение, предназначенное для гостей. Оно было расположено через канал, окружавший внутренний круг королевского дворца. Это была чистенькая и привлекательная хижина конусообразной формы с ярко выбеленными стенами. Почетный эскорт, возбужденный недавним жертвоприношением, продвигаясь, пританцовывал джигу, а мускулы проводников реагировали на это нервным тиком, о чем явно свидетельствовали крошечные спазмы под блестящей кожей.

Но, несмотря на их приподнятое настроение, Рори заметил постоянно присутствующую тень депрессии в глазах юношей, сопровождавших их. Базампы, несмотря на всю их физическую мощь и поразительную красоту лиц, на их чистоплотный и размеренный образ жизни, на их непревзойденное мастерство в черной магии, не были счастливым народом. Об этом постоянно говорили их лица. Но когда они танцевали в ту ночь при свете деревянных факелов, пропитанных пальмовым маслом, даже Рори ощутил странное и всепоглощающее возбуждение от предчувствия чего-то неведомого вперемежку с неописуемым ужасом и жалостью.

Когда они вошли в дом, то увидели, что изнутри он освещен стоящими канделябрами, которые хоть и не были такими изысканными, как в доме короля, но все равно свидетельствовали о своем европейском происхождении. Две высокие, с резьбой и позолотой, кровати с матрасами из шелковой ваты занимали почти все пространство, оставляя лишь узенький проход для одного человека между ними. Баба устало показал на одну Рори. Они оба опустились на кровати, совершенно изможденные долгим дневным переходом и невероятным колдовским представлением. Но, как объяснил Баба, это было еще не все. Скоро они увидят обрядовый праздник, а потом танцы, а потом… что ж, Бабе придется кое-что рассказать Рори о базампах.

Они были, как Баба уже упоминал, древнейшим из африканских племен — настоящими аристократами африканских негров — и к тому же таким сильным и мощным, что ни один из них никогда еще не был пойман или продан в рабство, во всяком случае, до недавнего времени. И хотя поселение их походило на военную крепость, они никогда не ввязывались в войны, не были они и охотниками, потому что не ели мяса диких животных. Их репутация черных магов была так широко известна и наводила такой ужас, что ни одно другое племя никогда не решалось напасть на них. Баба сам видел примеры их колдовства, но, конечно, как истинный верующий, поспешил уверить Рори, что в колдовство не верит. Тем не менее, он не мог не доверять своим собственным глазам. Он был свидетелем, как тот самый Бора-Боро пронзал человека зловещим взглядом и тот умирал в течение нескольких секунд. Он также слышал, хотя, конечно, нисколько не верил этим россказням, что по ночам маги базампов могут превращаться в животных: львов, леопардов или других зверей — и что они также способны превращать других людей в гиен. Вот почему так много гиен в местах поселений человека и плач их так похож на человеческий. Они рыдали и просили о том, чтобы им вновь вернули человеческое обличив.

Но самое странное у базампов было то, что у них полностью отсутствовали брачные ритуалы, а в языке не было даже слова, обозначающего брачные узы. Ни одному мужчине-базампу не разрешалось вступать в половые отношения с женщиной. Возможно, Рори уже заметил, что каждая женщина, которую он видел в городе, — а эти женшины были всего лишь слугами — носила странное металлическое приспособление, являвшееся неприступным поясом целомудрия. Видимо, он также заметил — а это бросалось в глаза у каждого воина-базампа, — что все мужчины были застегнуты на пряжки, хотя, признал Баба, теперь эти застежки превратились скорее в модные побрякушки. Их можно было снять за минуту, и основным их предназначением было вытягивание и увеличение размеров мужских половых органов. Однако железные пояса женщин снять было невозможно, и носили они их с девичества и до смерти. Конечно, женщин, которых Рори видел в лагере, базампы не использовали для размножения. Племенных женщин они содержали под надежной охраной в другом городе, примерно в миле отсюда, и эти женщины не носили металлических пластин. В город их доставляли только по особым случаям по приказу короля или колдунов. В самом деле, если сегодня ночью будет один из обычных пиров, которые Бабе уже посчастливилось видеть, то Рори сможет увидеть некоторых таких женщин.

Рори был озадачен. Если мужчинам-базампам запрещалось иметь какие-либо связи с женщинами, если женщины-служанки в городе постоянно косили металлические пояса, которые невозможно снять, и если племенных женщин держали под усиленной охраной в другом городе, как же племя могло воспроизводиться? Очень просто, ответил Баба. Когда-то король, и никто другой, зачал всех детей в племени, но это было очень давно. Теперь гонцы Базампо посылались во все невольничьи центры Африки для отбора там самых прекрасных и красивых детей мужского и женского пола, за которых платились самые высокие цены. Обычно их покупали в возрасте от шести до семи лет. Привезя их в город женщин, базампы тщательно ухаживали за ними, пока они не становились достаточно взрослыми для размножения.

Когда наступало время спаривания, ни один раб мужского пола никогда не спаривался более чем с тремя женщинами. Таким образом, племя избегало кровосмешения. Зачав троих детей, раб попадал к Бабе; вот почему Базампо было таким ценным местом торговли для Бабы. Мужчины, рождавшиеся от таких браков, становились воинами племени в возрасте шестнадцати лет. Женщины становились слугами. Для размножения всегда использовалась только свежая кровь. И теперь, с тех пор как король Галиа заступил на трон, — а это произошло два года тому назад, когда он достиг шестнадцатилетнего возраста, — Бабе стали продавать не только племенных рабов, но и некоторых из воинов-базампов, об этом Баба расскажет позже.

— Яма, которую мы проехали по пути в город, предназначалась для племенных рабов? — спросил Рори.

Баба мотнул головой. Нет, в ней сидели воины-базампы. Когда мужчина племени достигал тридцатилетнего возраста, его отправляли в яму. Вот почему на лицах мужчин была грусть. Каждый день приближал их к яме и умиранию. Только королю и знахарям разрешалось доживать до старости, потому что базампы считали преклонный возраст отвратительным и безобразным. Когда мужчина доживал до своего тридцатого лета, его отправляли в яму, где он и оставался до тех пор, пока не приходило время забить его на мясо или для жертвоприношения. Да, базампы были каннибалами и питались человеческим мясом, все равно каким, мужским или женским, хотя мужчины предпочитали мужское, а женщины — женское. Таким образом, самые жизненные части мужчины, такие, как яички, пенис, сердце и печень, считались лакомыми кусочками, потому что они обогащали соответствующие части тела мужчин, которые их ели. Рори пришел к выводу, что, скорее всего это было правдой, потому что он никогда не видел таких великолепно развитых мужчин, как воины-базампы. Он всегда гордился тем, чем наградил его Господь, но ему никак невозможно было сравниться с базампом.

А женщины? Да, их тоже отправляли в яму в женской деревне: служанок, когда они достигали определенного возраста, а производительниц после того, как они родят троих детей.

У Рори возник еще один вопрос. Если базампы не занимались земледелием и существовали всего несколько лет в этой идиллической атмосфере, как же племя могло поддерживать себя? Наверняка ему нужны были деньги, и немалые, чтобы содержать всех их в безделии. Да, деньги были нужны, ответил Баба. Базампы обложили данью все соседние племена, которые ни разу не осмелились не заплатить дань золотом, слоновой костью и другими драгоценностями. Они боялись черной магии базампов.

Ну а как же дети?

Они содержались в женской деревне до тех пор, пока юношам не приходила пора отправляться жить в основное поселение, а девушкам — становиться служанками. Хотя базампы и не практиковали обрезание (длинная крайняя плоть была нужна для застежек), они проводили ежегодные церемонии для юношей, достигших совершеннолетия. После длительных испытаний, которые включали хождение по огню, самобичевание, продолжительное манипулирование с половыми органами, чтобы совершить минимум пять эякуляций подряд, и других действий, которые, по мнению Бабы, были слишком отвратительны, чтобы о них упоминать, выбирали двоих юношей для духовенства, затем они проходили подготовку более десяти лет, после чего становились знахарями. Таким образом, обеспечивалась преемственность искусства черной магии от поколения к поколению, точно так же поддерживалась сила воинов, и базампы были всегда молоды, красивы и сильны. Рори наверняка заметил великолепное телосложение воинов. Исключив из своей жизни болезни и возраст, они во все времена были племенем сильных юношей и здоровых женщин, в которое был заказан путь старости и дряхлости, за исключением разве что короля и его колдунов. Их возрастом восхищались как признаком мудрости.

Бабе хотелось предостеречь Рори и от других необычных поступков базампов, но, как только он начал рассказ о них, в дверях появились двое юношей с огромным корытом кипящей воды. За ними следовали еще двое юношей с холодной водой и еще один, который нес какие-то мясистые листья и полотенца. С глубоким почтением они раздели Бабу и Рори, выкупали их, используя листья как мыло, вытерли их полотенцами, а затем натерли их тела благовонными зелеными листьями. После того как они закончили, Рори почувствовал сильное жжение и покалывание в паху. Это было так нестерпимо, что он пожаловался Бабе, в ответ его друг лишь расхохотался во весь голос.

— Это они с тобой сделали, — кивнул он головой в сторону двоих служителей. — У них были листья эйфорбия, и они ими натерли тебе «мборо». Со мной они сделали то же самое. Это древний африканский афродизиак. Немного пожжет, поколет, но вреда тебе он не сделает никакого, хотя ты увидишь, как будет выпирать твой халат спереди, как будто у тебя там аршин вылез, — Баба ткнул пальцем сначала в Рори, потом в себя. — Видишь! Но не беспокойся, тебе это не повредит. Потенция мужчины повышается в два раза. Ладно, давай одеваться.

Вновь Баба выбрал импозантные одежды из дорожного сундука, подбирая одеяние для Рори с такой же тщательностью, как и для себя. Сам Баба надел зеленый тюрбан хаджи и настоял, чтобы Рори не скрывал своих светлых волос и все могли бы их увидеть.

Свита проводила их вокруг внутреннего рва и через небольшой мост на просторную центральную площадку, где стоял дворец. Факелы все еще горели, но барабаны смолкли, и, насколько мог видеть Рори, присутствовали одни мужчины. Женщины, которые прислуживали во время колдовства, исчезли, не было и колдунов. Молодые воины сидели кругом на земле, а молодой король восседал уже на другом изысканном троне, на этот раз длинном, как диван, усыпанном подушками. Король встал, когда появились Баба и Рори, и пригласил садиться Бабу справа от себя, а Рори — слева, чтобы все трое сидели на одном и том же диване.

Как только они уселись, зазвучали барабаны и раздался шум оркестра, состоящего из дудок, деревянных трещоток, медных европейских труб, подвешенных железяк и выдолбленных тыкв со струнами. Не было и намека на мелодию во всей этой какофонии, но явно чувствовался ритм, как сердцебиение огромного животного, обвороживший сознание Рори необычным, необъяснимым и неведомым ранее желанием. И тут Рори почувствовал, как перед ним приоткрывается великая тайна Африки, мурашки страха побежали по коже от понимания того, что он единственный представитель другой расы, другого времени, другой культуры, который вот-вот станет свидетелем чего-то такого, чего раньше не видел ни один белый человек. Он чувствовал, как его цивилизация вся съежилась и стала ничтожной по сравнению с этой великой и таинственной силой, более древней и мудрой, чем все, знакомое Рори и его соотечественникам. Он был не единственным, кто испытывал такие чувства, Рори видел, что Баба уставился прямо перед собой остекленевшими глазами и даже молодой король смотрел каким-то странным взором в предвкушении чего-то, склонив голову и приоткрыв рот, из которого тонкой струйкой сочилась слюна. Его глаза были как стеклянные, а тонкие пальцы теребили замысловатые кружева на искусственном фаллосе.

Рори воспользовался отсутствующим взглядом короля и рассмотрел его повнимательнее. Как это ни странно, но, несмотря на черную, как эбонит, кожу, он не казался ярко выраженным негроидом. Волосы его не походили на прилипшую к черепу шапочку из мелких кудряшек, как у Бабы; они были короткими и кудрявыми, но не как мелко витая проволока. У него был тонкий нос без раздувающихся ноздрей, а губы хоть и широкие и чувственные, но не пухлые и не выпячивающиеся. Разглядывая его, Рори пришел к выводу, что юноша был по-настоящему красив, несмотря на женственные черты лица и подчернутое жеманство. Король был единственным одетым человеком, и одежда его была еще более шикарной, чем та, в которой он был, когда они приехали.

После того как Рори, Баба и король сели, придворные стали позади длинного дивана так близко к ним, что Рори чувствовал спиной тепло, излучаемое телом одного из них. Свет от факелов отсвечивал на черных телах, смазанных пальмовым маслом, и золотил темную хожу. Но везде были только мужские тела, тела сильных молодых атлетов с упругими накачанными мышцами. Рори мог восхищаться их силой, но никак не желать их.

Король Галиа, казалось, пришел в себя. Невидящий взгляд сменился осмысленным, и он повернулся к Рори, положив свою руку на его. Это была ухоженная рука с длинными, тонкими, похожими на лепестки ногтями, покрытыми золотой фольгой.

— Очень рад встрече с тобой, мой господин Сакс. Никогда раньше не видел такого красивого мужчину. Ты заинтересовал меня, мой господин Сакс. Скажи, а то я любопытен, у тебя все тело такое белое?

Рори поднял руку, просторный рукав халата соскользнул вниз, открыв еще более белую кожу предплечья, покрытую золотым пушком волос, контрастировавшим с бронзой загара его кисти.

— Смотрите сами, ваше величество.

Темная рука изучающе скользнула вверх по руке Рори.

— У тебя мягкая кожа, мой господин Сакс, но только если гладить ее в одну сторону. Когда я провожу по ней в обратную сторону, волоски делают ее не такой мягкой, как темная кожа, на которой не растут волосы. Но я чувствую прохладу твоей кожи, которой лишена темная кожа. Пожалуй, под ней можно зажечь огонь, который согреет ее. В нас огонь горит постоянно, поэтому у нас всегда теплая кожа.

— Не бойтесь, я тоже могу достаточно разогреться, — улыбнулся Рори, чувствуя сильный жар между ног.

— Небольшой знак восхищения тобой, — король вложил тяжелый браслет из золота в руку Рори. — А теперь, два моих господина Саакса, — он повернулся к Бабе, чтобы тот тоже участвовал в разговоре, — мы отобедаем, и, полагаю, еда укрепит вас для вечерних увеселений. Мои люди долго ждали этой ночи, накапливая энергию, но сегодня плотина будет сломана, и вы увидите, как она обрушится неукротимым потоком.

Позади круга света появилась процессия из одетых в длинные белые робы женщин, каждая из которых несла выдолбленную кокосовую скорлупу с едой. Рори было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что это не женщины с растопыренными ногами, которых он видел раньше. Эти женщины шли прямо, были высокого роста и с царственной осанкой. Скорлупу кокосов они преподнесли королю, Бабе и Рори. Мужчины поставили еду на колени, и Рори подумалось о том, как неуклюжий придаток, который носил король, позволит ему управиться с кокосом, но тут Рори увидел, как Галиа отвязал и убрал его. Обслужив их, женщины прошлись вдоль всего круга, пока у каждого из мужчин не появился калабаш с едой. Обслужив таким образом всех, женщины исчезли и вновь вернулись через несколько мгновений, неся глиняные горшки на плечах. Рори, король и Баба получили крепкое пальмовое вино в позолоченных серебряных кубках, а остальные мужчины пили из выдолбленных тыкв.

— В вине есть то, что разогреет тебе кожу, — Галиа снова положил свою руку на руку Рори. — Будем надеяться, что разгорится яркий огонь.

— По какому случаю, ваше величество? — Рори захотелось, чтобы Галиа убрал свою влажную, горячую руку, но она еще долго оставалась на руке Рори. Баба как-то предостерегающе мотнул головой, и Рори понял, что Баба предостерег его не обижать короля, убрав руку.

— Еще не вечер, мой господин Сакс, — король любовно пожал руку Рори.

Рори легонько поднял руку, высвобождая ее из руки Галиа и поправляя браслет.

— Ваш подарок чрезвычайно красив, — он повернул к себе браслет, как бы восхищаясь им. — И я очень признателен вам за оказанное гостеприимство и за внимание к моему слуге.

— Медноволосый красив, и его нужно спасти. И ты тоже красив. Ну а как же я? Не кажется ли тебе, что я тоже красив? — Король томно посмотрел на Рори из-под ресниц.

— Да, ваше величество. Я как раз восхищался вашей красотой.

— Ах, мы действительно красивый народ, мы, базампы, — рука короля обвела воинов. — Мы самый красивый народ в мире, и самый древний, и самый мудрый. Мы знаем многое такое, чего не знают другие народы. Мы были первыми людьми, поселившимися на земле, мы прилетели с Луны и оттуда принесли свои знания. Мы никогда не стареем, и вместе с тем мы древнее самого мира. Если бы ты вернулся сюда через двадцать сезонов дождей, то увидел бы, что воины, сидящие здесь, совершенно не изменились. Стареет только король, потому что должен нести на себе груз за всех остальных. Но я пока молод, и мне хочется многое тебе показать.

— Надеюсь увидеть все, — вежливо ответил Рори, опасаясь все же, что привязанность короля к нему может принять другой, совершенно неприглядный оборот.

— О, ты увидишь, обязательно увидишь. Обещаю тебе это. Ну да ладно, давайте есть. Ваша пища остывает.

Рори опустил пальцы в миску. Это была жирная смесь мяса, маниоки и овощей. Первая пригоршня, которую он поднес ко рту, обладала необычным вкусом. Нельзя сказать, что вкус не вызывал аппетита, хотя она сильно отдавала специями, перцем и гвоздикой и была пересолена — знак богатства в Африке, где мало соли. Мясо, нарезанное мелкими кусочками, было вязким, но вкусным и, скорее всего, было поджарено, прежде чем попасть в рагу. Рори обнаружил, что умирает с голоду, и стал есть быстро и жадно, вычищая миску пальцем, чтобы не оставить ни капли сочной жирной подливы. Когда он закончил, Галиа передал Рори два кусочка мяса из собственной миски.

— Я припас эти лакомые кусочки для тебя.

Рори съел их и не мог понять, в чем заключалось лакомство, потому что кусочки были маленькими, безвкусными и похожими на резину. Он бросил взгляд через миску короля на Бабу и увидел, что тот выбирал только кусочки овощей. Воздержание Бабы от мяса Рори воспринял как нежелание всех мусульман есть свинину. Ну а Рори-то не имел ничего против свинины, он даже мог съесть и вторую порцию, но не знал, можно ли в соответствии с придворным этикетом просить еще.

Когда трапеза была закончена, вновь появились женщины и принесли калабаши с водой и полотенца.

Галиа извинился и ушел с двумя придворными, сказав, что ему всего лишь надо справить естественную нужду.

— Ты съел это! — Баба наклонился к нему через пространство, образовавшееся после ухода короля.

— Почему бы нет? Я был голоден, а еда была вкусной.

— А ты знаешь, что это было?

— Свинина, видимо. Я заметил, что ты ее не ел.

Баба покачал головой:

— Не свинина. Человечина! Ты съел мясо человека из ямы, одного из тех, кого видел и слышал. Надеюсь, тебе попались самые вкусные кусочки. Говорят, что пальчики и кисти рук самые нежные, хотя самые мужественные части берегут для короля. Я предупреждал тебя, что базампы — каннибалы.

— Предупреждал, но я-то думал, что только по особым случаям.

— Как этот. Это и есть особый случай. Галиа даже поделился с тобой, и я полагаю — ты догадываешься, что это было. Но не бери в голову. Что сделано, то сделано. В Африке это обычное явление. Если бы я умирал с голоду, я сделал бы то же самое. Плоть человека всегда чище, чем свинья. Ну и как она на вкус?

Рори не мог ответить ему. Отвращение к тому, что он только что съел, было слишком велико, чтобы он мог рассуждать о вкусе или запахе. Все, о чем он мог думать, — это было то, что несколько часов назад человек был жив, а теперь кусочки его были в животе у Рори. И какие кусочки! Он проглотил блевотину, подступившую к горлу, и посмотрел туда, куда показывал палец Бабы.

Снова заиграла музыка, но она так не походила на шум и лязг, сопровождавший ритуал знахарей, что Рори не сразу понял, что музыка началась. Теперь различные инструменты, производившие лишь какофонию звуков, слились в причудливую гармонию, эманацию самих джунглей. Рори почувствовал, как отвращение, переполнявшее его, исчезло, и он откинулся на подушки изящного дивана, расслабившись всем телом. Вернулся Галиа и уселся между Рори и Бабой, притянув их к себе так близко, что Рори почувствовал тепло королевского тела, струящееся сквозь его золотые одежды. С плотоядной улыбкой и опустив ресницы, Галиа положил руку на колено Рори, а потом приказал одному из воинов сесть на землю между своих расставленных ног.

Тепло королевской руки на колене увеличивало жжение в паху у Рори, которое так и не прекратилось после купания. Странно, думал Рори, как это, несмотря на то что его не возбуждали ни мысли, ни происходящее, жжение само собой и без всякого поползновения со стороны самого Рори дало эрекцию, которая продолжала нарастать с каждым моментом. Раньше он никогда подобного не испытывал, если его не стимулировала женщина или эротические мысли о ней, а сейчас он просто изумлялся своей непроизвольной похотливости. У него давно никого не было, и ему все равно пришлось бы облегчиться. Боковой взгляд на Бабу дал ему понять, что Баба испытывал те же ощущения, что и Рори. Рори так и не смог избавиться от такого безудержного прилива крови. Пальцы его столкнулись с еще одним необычным явлением — повышенным растяжением, чего раньше вообще никогда не было. Но тут стали происходить такие вещи, которые до некоторой степени отвлекли его внимание от самого себя.

Из теней за пределами костра стала медленно появляться процессия, пританцовывая в такт причудливой музыке. Впервые с тех пор, как он прибыл в Базампо, Рори увидел обнаженных женщин, но не тех, что ходили вразвалку, как гусыни, прислуживая в краале. Первое, что бросилось ему в глаза, были иссиня-черные распущенные волосы, которые то скрывали, то открывали их обнаженные тела. В ушах, на шее, на руках и лодыжках у них красовались фантастические украшения из чистого золота, и звон этого золота в такт музыке еще больше обострял чувства. Да, эти женщины были созданы для страсти: упругие, выступающие вперед, округлые груди, бросающиеся в глаза накрашенные соски, выпуклые ягодицы и гладкие бока.

Сначала они танцевали медленно, едва перебирая ногами, но возбуждающе двигая животами. Темп и громкость музыки возрастали, пока один из черных аполлонов около королевского дивана не встал и не повернулся лицом к одной из девушек. Как по заранее условленному сигналу остальные мужчины тоже встали из круга, и в конце концов у каждой танцовщицы появился партнер. Рори заметил, что все мужчины были уже без набедренных побрякушек.

Теперь, вдохновляемые представшими перед ними мужчинами, пышущими половой мощью, танцовщицы удвоили свои усилия. Ни один мужчина не касался женщины, даже не подходил к ней ближе чем на два фута, но движения их были такими интимными, как будто они слились вместе в объятиях, объединивших их тела. Особое внимание Рори привлекла пара, которая была к нему ближе всех. Девушка была самой привлекательной из всех, с юной, гладкой кожей, еще не подросшая до конца, так как доставала своему партнеру только до плеча. С разметавшимися по бедрам волосами, она пристально смотрела на стоящую мужественность своего партнера. Рот ее был широко раскрыт, и ярко-красный язык раз за разом вкруговую облизывал губы, пока руки ее продолжали ласкать груди. Партнер ее смотрел на нее остекленевшими глазами и соразмерял свои движения с движениями партнерши, делая движения, имитирующие акт совокупления, в то время как она лихорадочно продолжала облизывать губы. Танец становился все более неконтролируемым, движения обоих партнеров — более неистовыми, как вдруг с высоким улюлюкающим криком он исторгнул на нее свое семя, упав на колени от сильного спазма, осушившего его энергию и успокоившего его страсть. На мгновение он покачнулся, стоя перед ней на коленях, а потом рухнул на землю, распростершись на твердой земле. Девушка же с улыбкой победительницы сделала всего несколько шагов назад, чтобы к ней мог присоединиться следующий партнер, заняв место покоренного воина.

Глядя сквозь трущиеся ягодицы этой пары, Рори заметил, что остальные мужчины тоже достигали семяизвержения и, как только они валились на землю, новое пополнение занимало их места. Девушки, казалось, были неутомимы, потому что, несмотря на падения их партнеров, они продолжали так же пылко, как и раньше, радушно приветствуя каждого новобранца при его появлении на ристалище.

Рори теперь был целиком поглощен самим собой. В паху явно ощущался трепет, сжигавший его, как огнем, но удовлетворения он пока еще так и не получил. Он почувствовал тепло руки короля, медленно продвигающейся вверх по его ляжке горячими кругами. Царственные пальцы коснулись прорези халата Рори и обожгли его кожу своим прикосновением, продолжая ласкать и продвигаться дальше. Рори поднял голову и увидел, что другая рука монарха утонула в складках робы Бабы и что ноги Бабы были вытянуты перед ним. Человек, сидевший в ногах у короля, обслуживал также и Бабу, и хотя Рори понимал, что рука, ласкавшая его, была рукой мужчины, он не решался убрать ее, ведь она принадлежала королю. Кроме того, он особенно-то и не хотел этого, но надеялся, что ему не придется испытать услужливых ласк воина, которые Баба, казалось, принимал с такой готовностью. Рори почувствовал, как тело его вытягивается, но если у Бабы глаза были закрыты, то Рори продолжал наблюдать за разворачивающимся спектаклем.

Некоторые из стоящих в ожидании воинов не выдерживали и начинали испытывать непроизвольные спазмы, опускались на землю пресыщенными и обессиленными, как и остальные. Сколько времени ушло на то, чтобы удовлетворение получила вся ассамблея, Рори сказать не мог. Несмотря на старания Галиа, Рори так и не смог облегчиться, и казалось, что он уже был не в состоянии сдерживаться, чтобы не дать выхода своей страсти. Черный парень на земле уже отвернулся от Бабы и целиком сосредоточился на Рори, и, хотя его ухаживания были неприятны Рори, он не смел их отклонить. Глазами он продолжал следить за танцем, который, казалось, начался целую вечность назад и продолжался всю его жизнь. Когда музыка неожиданно смолкла на высокой ноте, на которой барабаны прозвучали, как гром, который подействовал на Рори как разряд молнии. В воцарившейся тишине мужчины стали подниматься на ноги, помогая встать более слабым. Безмолвно они растворились в темноте, и за ними последовали женщины. Не осталось никого, кроме Рори, Бабы и короля вместе с воином, сидящим перед ними. Но недолго они оставались одни, двое из мужчин снова выступили из тени.

Галиа нехотя встал, улыбнувшись вновь прибывшим. По его приказанию двое из воинов помогли Рори и Бабе встать, и все пятеро последовали за Галиа. Рори заметил, что походка у воинов была нетвердой, но было ли тому причиной пальмовое вино или эмоциональное истощение, сказать он не мог. Он знал лишь, что у него самого голова кружилась и ему было трудно идти. Ему казалось, что у него имелось такое же украшение, какое висело на ремне у Галиа.

Когда они подошли к хижине для посетителей, в ней горела всего одна свеча. Пока король стоял и наблюдал за ними, трое воинов сняли с Рори и Бабы их робы и протерли их тела водой, пахнущей сандаловым деревом. Двое из воинов вышли и стали на страже за дверью, а Галиа сел на кровать Рори, оставшийся молодой воин сел на кровать Бабы. Пока Галиа вел оживленный разговор с воином, Баба шепнул:

— Ничего не говори и не делай, брат мой. Отнесись ко всему как к должному и не задавай вопросов. Ничему не противься. Обычно ты был бы в полной безопасности со мной, но сегодня ночью все в деревне пьяны, и не только от вина, и я не могу ручаться за твою безопасность, даже за свою. Никто не знает, что может произойти, если мы станем им противоречить. Будь осторожен! Больше говорить не могу.

Галиа закончил разговор со слугой, который потянулся и погасил свечу. Интерьер хижины погрузился в темноту, и через дверной проем они могли видеть красный отсвет тлеющего костра перед дворцом и две высокие фигуры слуг, стоящих на страже. В темноте Рори почувствовал, как чья-то рука дотронулась до его руки. Она притянула его к постели, а затем нежно уложила его на матрас. Он содрогнулся от мысли, что это была рука Галиа, и от того, что сейчас с ним произойдет. Обычно он бы с отвращением отнесся к любому мужчине, желающему разделить с ним ложе, но в эту ночь его сдерживали два неумолимых факта: его соседом был сам король и самая главная и, возможно, служащая оправданием причина — собственное желание Рори так и не нашло удовлетворения.

Рука с длинными ногтями потянулась, чтобы исследовать грудь Рори. Рори остался неподвижным, думая, что пассивность может оказаться для него самой безопасной линией поведения, но рука, пощипывающая его за соски, вдруг соскользнула вниз по животу Рори, пока не дотронулась до его собственной руки, подняла ее и положила на грудь молодого монарха. Неожиданно для себя Рори почувствовал там мягкие холмики. Рука его двинулась, и он почувствовал под пальцами округлое очертание женской груди и твердый кончик соска. Он повернулся на бок лицом к королю, а рука его стала исследовать дальше. Король, как будто помогая ему, сбросил с себя одежды и кинул их на пол, склонившись на локте над Рори, касаясь своими круглыми грудями его лица.

— Ты удивлен, мой господин?

— Ты не юноша, Галиа, ты девушка? Конечно, я удивлен.

— И ты рад, что я девушка?

— Более, чем ты могла бы себе представить.

— Тогда ты не жалеешь, что не сможешь заняться тем, чем так увлечен наш добрый Баба в настоящий момент?

— Нет, не жалею. Но скажи, как же девушка может быть королем?

— Потому что появление королевы стало бы неслыханным фактом в Базампо, но только я могла унаследовать трон. Вот мне и приходится наряжаться мужчиной. И я должна притворяться мужчиной, даже когда буду рожать ребенка. Это станет великой магией, когда король даст рождение ребенку, но существует одно ограничение. Ребенок должен родиться с волосами цвета меди. Вот почему, мой господин, я не могу допустить, чтобы ты зачал моего ребенка сегодня ночью. Я удовлетворю тебя, мой господин, так, как никто до этого тебя не удовлетворял, но зачать моего ребенка может только медноволосый. Вот почему мы должны спасти его. Он, и только он может зачать моего ребенка. Знахари давным-давно говорили, предсказывая его появление, но я бы предпочла, чтобы они предсказали, что моего сына должен зачать мужчина с золотыми волосами. — Ее рука скользнула вниз по животу Рори и крепко обхватила его. — Вечером я осмотрела этого человека, пока его лечили, и я знаю, что у него нет такого ствола, как у милорда.

Рука Рори стала спускаться по ее гладкой, лишенной растительности коже и была остановлена лишь складками ее шелковой набедренной повязки.

— Повязка нужна для твоей и моей безопасности, — прошептала она. — Один из нас может поддаться искушению, с которым нам не справиться. Ты не должен позволять мне снять ее в припадке страсти, и я не должна разрешать тебе снимать ее. Нет, господин мой, мы устоим перед этим искушением, но я не думаю, что тебе надо войти в меня именно там. Есть другие способы, которыми я могу удовлетворить тебя. Поверь мне, у меня есть опыт в искусстве удовлетворения мужчины. Тебе ничего не придется делать. Ляг на спину, господин мой, и позволь мне делать с тобой все, что я пожелаю. До рассвета ты получишь многократное удовольствие. Отдыхай, мой господин, и позволь мне показать тебе. Губы ее коснулись его губ, а исследующий язычок проник ему в рот, пока руки бороздили его тело. Эти тонкие пальцы, несмотря на их длинные ногти, были теплыми и нежными, и от их прикосновения у него перехватило дыхание. Эти руки то обвивали, то сжимали его, постоянно двигаясь, но всегда давая ему возможность перевести дух, когда ему казалось, что он вот-вот взорвется. Наконец ее губы оторвались от его губ и медленно двинулись вниз, путешествуя по его телу, опаляя огнем все, к чему прикасались. И несмотря на все его мольбы, Галиа не отпускала его. Он почувствовал, как ее влажный рот опускается все ниже, и больше он уже не мог сопротивляться. Почувствовав его экстатическое состояние, она попыталась убрать голову, но он удержал ее железными от страсти руками. Поднимая и опуская бедра, он прижимал ее голову к себе, проталкивая вниз до тех пор, пока не услышал, что она задыхается. Рори тут же отпустил ее, потом позволил ей продолжить. И вот наступил долгожданный миг! Тело его выгнулось дугой, замерло и упало на постель. Но она по-прежнему не отпускала его, а его рука, как тисками, сдавливавшая ей голову, теперь ослабла, удовлетворенная ее поцелуями. Галиа поднялась и уютно устроилась на изгибе его руки. В последовавшей тишине он услышал, как Баба мечется на кровати, и стесненное дыхание его партнера. Потом они тоже затихли, и в хижине воцарилась полная тишина.

Тихий приказ Галиа заставил обоих охранников появиться в хижине, и пальцы Рори нащупали твердую мужскую плоть. Что происходило потом, он так и не смог впоследствии как следует вспомнить. Это была какая-то дикая фантасмагория. Он помнил, что вопреки своей воле ответил на тепло губ, и движение рук, и мягкость женского тела, и твердость мужской плоти. Раз за разом он источал из себя соки любви, но продолжал оставаться неудовлетворенным. Вновь и вновь он испытывал муки неописуемого экстаза, проникая во влажную теплоту мест, в которые никогда бы не рискнул проникнуть ранее. Он превратился в агрессора и мгновенно вскакивал на любое тело, которое оказывалось под ним, принимая такие позы, о которых никогда не смел и помыслить.

Позже, когда первые серые блики рассвета проникли через дверь хижины, Галиа со слугами ушли, и Рори протянул руку через узкий проход между кроватями, чтобы дотронуться до Бабы и убедиться, что тот все еще был там. После этого он заснул, но сны рождали новые фантазии. Он был уже не Рори Махаундом из замка Сакс в Шотландии, а каким-то африканским властелином с фригийским гаремом. Он попрал запреты своей собственной цивилизации и вступил в причудливые связи, за которые всего несколько часов назад он осудил бы других людей. Он испытал все проявления эротизма, о существовании которых никогда раньше и не подозревал, пока наконец не забылся дремой без сновидений, которая успокоила страсть и позволила восстановить силы.

Когда он проснулся, хижина была наполнена солнечным светом, а Баба уже встал и оделся. Кроме них, в хижине никого не было, и при ясном свете дня Рори подумал, а не приснились ли ему события прошедшей ночи. Он заставил себя подняться, но снова опустился на подушки. Во рту так пересохло, что трудно было говорить.

— Скажи, Баба, я действительно?..

— Наступил день, брат мой, и унес все воспоминания о ночи, — улыбнулся Баба.

— Вряд ли я останусь в живых после еще одной такой ночки, — оперся на локоть Рори. — Но тебе, по-моему, и сказать-то о ней нечего.

— Брат мой, мы, африканцы, отличаемся от вас. Ты сказал, что вряд ли останешься в живых после еще одной такой ночки с Шацубой, хотя останешься. Здесь в Африке мы не ограничиваем себя в удовольствиях. Мы знаем — многие вещи могут доставлять нам наслаждение, и всеми ими мы пользуемся. Разве станет человек ограничивать себя диетой из маиса, когда наша земля богата антилопами и буйволами? Точно так же, почему человек должен искать удовольствие только в одном? Тебе еще предстоит многому научиться, брат мой.

— Но это было совсем не то, Баба. Я делал то, о чем и помыслить не мог, и думать не думал, что смогу это сделать. Сегодня утром мне стыдно за себя, я кажусь себе грязным и ужасно порочным.

— У нас Ислам не осуждает человека за подобные вещи. И потом, у тебя все-таки был один приятный сюрприз. Твой малышка-король оказался не таким уж и королем на поверку.

— И все же я не зачал королевского принца.

— Ну и что ж, что не зачал? Ты же получил удовлетворение, не так ли?

— Получил. Никогда до этого, даже с Шацубой я не чувствовал себя таким мощным.

— Ты забыл про листья эйфорбия, которыми натирали тебя слуги.

— Этого я никогда не забуду. Они жгли, как огонь преисподней.

— И сделали тебя сильным, как шайтан. Эйфорбий и вино, в которое добавили сок мака.

Рори изо всех сил старался перекинуть ноги через край кровати. Он взглянул на Бабу и рассмеялся.

— Это растение — этот эйфорбий — растет в Сааксе?

— В изобилии, брат мой.

— Тогда нам не придется брать с собой семена и ждать, пока он вырастет.

— Ты уже становишься настоящим африканцем.

— С твоей помощью станешь. Даже раньше, чем ты думаешь.

Глава XVII

Тим просил Рори не приходить к нему попрощаться перед отъездом, но ведь он оставался единственным связующим звеном с прежней жизнью Рори, и ему необходимо было повидаться с Тимом, чтобы можно было со спокойной совестью отправиться дальше в неизвестное. Когда он подошел к хижине Тима, то был рад узнать, что Тим вышел из своего наркотического ступора и выглядел гораздо лучше. Лоб у него был прохладным и влажным. Лихорадка прошла, и Тим сообщил Рори, что почти вся боль в ноге утихла. Она по-прежнему саднила, но эта боль была вполне терпимой. Бедного Тима всего трясло при одной мысли о том, что находилось внутри кокона на его ноге. Он выдавил из себя улыбку при появлении Рори и подождал, пока один из двоих его слуг принес табурет и поставил его около кровати.

— Ах, Рори, приятно снова увидеть тебя. Ребята хорошо за мной ухаживают, — он показал на двоих прислуживающих ему парней. — Мне и не надо от них ничего, но они столько для меня делают, даже держат горшок из тыквы, когда я мочусь, а ведь ни слова по-моему не понимают. А все-таки хорошо, что они рядом, а то я оказался бы наедине с этим бедолагой, — он показал себе на ногу. — Он погиб из-за меня, Рори.

Рори понимающе кивнул.

— Они все погибают, Тимми. И эти два парня тоже умрут через несколько лет, и участь у них будет еще страшнее, чем у парня, которым обернули твою ногу. — Рори запнулся, вспомнив об ужине, потом глубоко вздохнул. — Вчера вечером я отведал одного из этих чертовых чудаков. Тоже мне каннибал чертов! Да, Тимми, я даже сжевал его яйца, хотя тогда я еще не знал этого. Мы в Африке, Тимми, а здесь творятся странные вещи.

И тут Рори рассказал ему про вчерашнее пиршество и пляски.

— Рори, ты! — Тим даже сел, забыв про боль в ноге. — Ты! Если б это было со мной, у которого вся жизнь прошла в море, все бы посчитали, что так и должно быть. Но ты, который всю свою жизнь прожил бабником! Просто не верится, — Тим замотал головой. — Нет, да неужто ты спал с мальчиком? Не могу поверить.

— Да тут нет ничего странного. Маленький король оказался королевой.

— Ага, ага, Рори, именно так их и называют — «королевами».

Рори мотнул головой.

— Я не это имел в виду. Этот король на самом деле королева — девушка, с чудной парочкой титек, — и, поверь мне, ты с ними тоже познакомишься, Тимми. Она дала мне поиграть ими, но то, чего мне так хотелось, было все перевязано и для меня недосягаемо. Она бережет это для тебя, засранца. Да, для тебя! Похоже, что у следующего короля Базампо будут рыжие волосы. Чертовы колдуны только об этом и говорят, поэтому-то она так и бережется, ждет, когда же ты свалишься с неба. Делай вид, что ничего не знаешь, но когда настанет время, ты уж расстарайся. Я так тебе завидую. Она горяча, как кочерга в кружке с пряным элем. И хоть она так и не отдалась мне, я такое изведал, о чем раньше и подумать не мог. И, по правде говоря, Тимми, я совсем недурно переспал прошлой ночью с парой или тройкой стражей короля, кроме всего прочего, хотя точно не помню. Баба говорит, что здесь в Африке можно все. Во всяком случае, я был втянут во что-то необычное, и теперь, когда все кончилось, я не собираюсь лить слезы. Черт, ведь это же Африка, и в следующий раз я, может, буду горбатиться с бабуинами. Кто знает.

— По крайней мере, у тебя в первый раз получилось лучше, чем у меня. Проклятый коричневый помощник боцмана — индиец — согнул меня в три погибели, бросив на бочку с яблоками. Хоть в темноте все кошки серы, главное — не дать себя в обиду.

— Я тоже начинаю так думать. — Рори потянулся и схватил Тима за руку. — Я не собираюсь тянуть резину и устраивать душещипательные сцены расставания, дружище Тимми. Мы уезжаем, и одному Богу известно, куда, но мы вернемся; не знаю когда, но Баба ни за что не пропустит этого места. Здесь он приобретает своих лучших рабов, а заодно и спасает этих бедолаг от супа на воскресный обед. Давай поправляйся и готовься крыть малютку короля-королеву, и надеюсь, тебе посчастливится не только потискать парочку грудок.

Тим прильнул к руке Рори, не желая ее отпускать. Глаза у него были влажными, но голос твердым:

— Жду твоего скорого возвращения, Рори, дружище. Есть вещи и похуже, чем ублажать королеву, знаешь ли. Здесь меня ждут, как старика Джорджа, и, ей-богу, если правда то, что ты сказал, то я такой же король, как и он. Но не забудь заехать за мной на обратном пути, Рори. Буду рад вновь стать простым моряком, после того как побуду любимчиком королевы. Ну, а теперь беги, Рори. — Тим отпустил руку друга. — Дуй отсюда и не оглядывайся.

Караван был уже готов к отправлению, когда Рори достиг расходящихся кругов перед дворцом. Он остановился, чтобы поболтать с Альмерой и Шацубой, а потом пошел и сел на лошадь рядом с Бабой. Покинув Базампо, они вскоре оставили парящие джунгли и снова оказались в широкой саванне с выжженной травой, где было много дичи. Мясо поджаренной антилопы было съедено с удовольствием после королевского пира, привкус которого все еще оставался у Рори во рту. Несколько дней они наслаждались хорошей охотой и приятной ездой, поднимаясь все выше и выше, пока зной не стал суше и менее расслабляющим. Они также оставили позади тучи мошек и москитов, и вечера стали прохладными, так что теплые объятия Альмеры, и иногда Шацубы, доставляли удовольствие.

Как-то ночью они разбили лагерь под широко раскинувшейся шелковицей с журчащим поблизости ручейком, и Баба сообщил Рори, что дни их идиллического странствия закончились. Завтра, сказал он, начнется изнурительное путешествие, и, слава Аллаху, великому и милостивому, оно продлится только два дня. Некоторым караванам приходится двигаться по этому пути неделями. Пустыня! Да, завтра около полудня они спустятся с возвышенности в пустыню. Здесь они переменят свое расписание и будут разбивать лагерь днем, а отправляться в путь ночью, чтобы избежать самого страшного зноя пустыни. Потом после двух дней настоящего ада они вновь поднимутся в горы, чтобы пересечь их, и тут им придется дрожать от холода и, возможно, увидеть снег. После этого, Баба заверил Рори, они попадут в его собственную страну и до Саакса останется всего три дня пути. Завтра у подножия возвышенности они пересядут на верблюдов и поведут лошадей на поводу через пески, которые, к счастью для них, были лишь узкой полоской обширной африканской пустыни. Проводники и верблюды будут ждать их.

Как и предсказывал Баба, на следующий день рано утром они очутились на крутых тропах, ведущих вниз через нагромождения острых камней. Внизу перед собой они увидели сверкающую, как океан, пустыню, бескрайнюю, необитаемую, без единого деревца, и неприступную, — мертвую землю без единого признака жизни. К полудню они закончили спуск и остановились у палаточного городка, предводитель которого выскочил вперед поприветствовать Бабу с уважением и любовью. Но Баба следил глазами только за стариком, который появился из палатки и приблизился к нему. Его заостренная книзу седая борода и длинные развесистые усы не могли скрыть узкое высохшее лицо с высоким орлиным носом и темными глазами, сверкающими фанатичным огнем.

— Это Слайман, — сказал Баба. — Что-то необычное должно было произойти в Сааксе, чтобы он отправился в пустыню встречать меня.

— Именно, мой господин султан. — Слайман не обратил никакого внимания на Рори. — Кое-что произошло, и я принес тебе грустные вести. Вести мои не только скорбные, но и полны опасности для тебя, мой господин султан.

— Ты обращаешься ко мне как к султану?..

— Потому что в твое отсутствие Аллах послал Ангела смерти, чтобы забрать твоего отца в рай, где он сейчас и пребывает в окружении гурий…

Прошло много времени, прежде чем Баба ответил. Несмотря на все его старания, он так и не смог сдержать слез и вцепился в руку Рори, конвульсивно сжимая пальцы.

— Такова воля Аллаха, — вымолвил наконец Баба. — Так было записано в Книге жизни моего отца. Иншаллах! Да не усомнимся мы в мудрости Всевышнего. Но в твоей Книге жизни написано, мой господин султан, что примешь от него царствование. — Старик Слайман был высокопарен. — Ты был его любимым сыном, молодым орлом, которому он поклонялся, как идолу. Из всех своих сыновей он сделал шанго тебя. Именно тебя он любил, почитал и рассчитывал на тебя, А теперь твой единокровный брат Хуссейн провозгласил себя султаном и поклялся, что ты никогда не доберешься до Саакса живым. У него есть подручный, у этого злодея. Сил у него пока мало, но только дай ему власть, и уж он покажет себя. Он считает, что раз…

— Раз моя мать суданка, а не эта тонконосая мавританская сучка, зачавшая его, раз он жил в Каире и учился в университете Аль-Азар, пока я водил караваны к побережью, раз он считает, что более благородного происхождения, чем я, то я недостоин быть султаном.

— Он всегда тебе завидовал, — склонил голову Слайман.

— Значит, Хуссейн хочет быть султаном. Ты знаешь Хуссейна так же хорошо, как и меня, Слайман. Получится ли из него хороший правитель?

Слайман сплюнул в грязь.

— Из него? Почему ты задаешь мне глупые вопросы, Баба? — Старик Слайман отбросил все титулы и обратился к Бабе как отец к сыну. — Разве не я учил вас обоих скакать на лошади? Разве не я сажал первых соколов вам на запястье? Разве не я учил вас стрелять, совращать хорошеньких деревенских девчонок, вести себя как подобает мужчине в ваших собственных гаремах, как оценивать раба и отличать хороших от плохих? Вы были ровесниками, ты и Хуссейн, он, со своим ястребиным носом и прекрасной кожей, и ты, со своей темной кожей. Но ты всегда был мужчиной, Баба, даже когда был еще юнцом, а Хуссейн всегда оставался слабаком. Он никогда не был правдивым. Он вероломен и лжив. Все мозги у него в член ушли, он и думает только о блядках.

— Мы оба знаем Хуссейна, — кивнул Баба.

— Итак… Хуссейн или ты. Вне узкого круга друзей Хусейна во дворце, этих льстивых лизоблюдов, лебезящих перед ним, весь Саакс за тебя, Баба. Сейчас власть у Хуссейна, потому что он захватил ее. Он провозгласил себя султаном и ожидает, конечно, решения улемы фезского и слова марокканского султана. Он сможет подкупить их обоих, если сможет разделаться с тобой. Он думает, что сможет управлять всеми эмирами и шейхами твоего отца, всей его ратью, но мы-то знаем, что они такое, не правда ли?

— Сотня людей с сотней различных мнений. Некоторые из них верны мне. Например, Абукир.

— Да, Абукир, Ибрагим и Салим.

— Откуда ты знаешь, Слайман?

— Потому что они находятся на другом конце пустыни с тремя сотнями воинов и ждут тебя. Мы выработали план, Баба, и ждем твоего решения.

— Тогда в путь, Слайман. Вместо того чтобы ждать заката, мы выступаем сейчас же. Все утро мы провели в седле, но мне не терпится. — Он повернулся к Рори: — Сможешь ли ты, брат мой? Ты никогда раньше не ездил на верблюдах, и, чтобы пересечь пустыню, придется проделать трудный путь?

— Раз ты можешь, я тоже смогу, Баба, и запомни: уж коли на то пошло, я тоже парень не промах.

— Ты можешь мне понадобиться. — Баба ослабил хватку, сжимавшую Рори руку.

Сейчас он весь погрузился в дело, настоящий предводитель. Он и Слайман стали быстро организовывать караран — пересаживать людей и переносить поклажу с лошадей на верблюдов. Солнце едва стало заваливаться за горизонт, когда они отправились в путь, и пески все еще дышали зноем, опаляя лицо. Рори, взгромоздившись на качающегося взад-вперед верблюда, казалось, никак не мог приноровиться к неуклюжему шагу животного. Он обеими руками вцепился в высокое деревянное седло, обливаясь потом под тремя тяжелыми слоями шерстяных бурнусов, надетых на него по настоянию Бабы. Голова его была укутана в невообразимый тюрбан, свисавшие складки которого окружали его лицо, а руки его были прикрыты тяжелыми шерстяными варежками. Это одеяние гораздо больше подошло бы для морозного утра в Саксе, чем для удушливого зноя пустыни, но Рори обнаружил, когда наступила ночь, что в пустыне может быть холоднее, чем в Шотландии, и то, что всего несколько часов назад представляло собой раскаленную сковородку, превратилось в ледяной холод, который пронизывал до костей сквозь толстые шерстяные одежды.

Этой ночью Рори впервые ехал в одиночестве. Баба и старик Слайман были впереди, их верблюды шли размеренным шагом бок о бок, а беседа их казалась нескончаемой. Рори понимал всю серьезность положения не только для Бабы, но и для себя самого. Будучи шанго Саакса, Баба обладал всей властью своего отца султана. Если он сможет свергнуть своего брата Хуссейна и захватить бразды правления, он вновь станет могущественным. А что, если он проиграет? Если Баба потерпит поражение, что будет с Рори? Он не смел и подумать об этом. Точно так же, как не хотелось ему думать и о смерти Бабы. Кроме старика Джейми, который был ему как родной отец, и Тима, который дорожил его дружбой, Баба оставался единственным другом Рори. Теперь же он был не только другом, но и его единственным покровителем.

Появились звезды — сверкающие бриллиантовыми головками булавки утыкали бескрайнюю подушку неба из черного бархата. Затем показалась луна — вычищенная до блеска оловянная тарелка, озаряя бледным светом безбрежные просторы пустыни и инкрустируя черными тенями скал неземное серебро скучного пейзажа. Тень от верблюда, на котором ехал Рори, казалась движущейся чернильной кляксой, которая моментально впитывалась в пустыню, потом снова начинала двигаться. Он испытывал странное чувство одиночества в этом серо-черном мире, который, не беря в расчет караван, был пустым, безжизненным и, кроме всего прочего, бездушным.

Спустя несколько часов Рори наконец-то приспособился к волнообразному движению верблюда. Покачиваясь в такт своему неуклюжему росинанту, он даже получал некоторое удовольствие от поездки, хотя это лишь отдаленно напоминало удобное седло коня.

Несколько раз, с тех пор как взошла луна, Рори видел тела людей, распростертых на кремнистом гравии вдоль дороги. Одни представляли собой уже побелевшие скелеты с оскалившимися черепами, другие находились в состоянии сильного разложения, почти до костей обглоданные грифами, в третьих, раздувшихся и принявших уродливую форму, все еще можно было узнать человеческие черты. Позже, когда они проезжали мимо невольничьего каравана, медленно движущегося в противоположном направлении, Рори сделал предположение, что трупы людей у дороги были погибшими рабами от предыдущего каравана, потому что в проходившей мимо процессии он видел сотню несчастных, истощенных, связанных за шею, еле плетущихся, получающих удары кнутом, которыми осыпали их арабы, ехавшие рядом на лошадях.

Вскоре после того, как они проехали последние беспорядочные ряды рабов, Рори заметил очертания чернокожего человека, отчетливо вырисовывавшиеся на фосфоресцирующем лунным светом кремнистом гравии. Когда мимо проезжали Баба и Слайман, человек приподнялся на локтях, с трудом стал на ноги и сделал шаг вперед, простирая в мольбе руки, затем снова рухнул, сначала упав на колени, а потом навзничь на песок. Когда подошла очередь Рори проезжать мимо него, человек предпринял последнее усилие и вновь поднялся с трудом на ноги. На этот раз он смог добраться до верблюда; одной рукой он схватился за веревку, но тут силы покинули его, и тело его стало волочиться по дороге.

Рори остановил верблюда и прильнул к седлу, пока неуклюжее животное опускалось на колени и припадало к земле. Раб, казалось, был без сознания, но когда Рори стал высвобождать веревку из его рук, человек открыл глаза. У него не было сил говорить, но глаза, белые от лунного сияния, молили Рори не оставлять его. Рори взвалил тяжелое тело — раб был крупного телосложения — на седло, сам взгромоздился сзади и заставил животное подняться. Верблюд, не желая тащить двойную ношу, взревел и повернул длинную шею, обнажив длинные желтые зубы, но Рори с помощью небольшого стрекала, которое ему дал Баба, заставил верблюда подняться, и они снова отправились в путь.

Рори понадобилась вся его сила, чтобы обхватить человека и дотянуться руками до высокой передней луки седла. Но тут, видимо, появились жизненные силы в бесчувственном теле, и человек сел. Рори положил его руки на переднюю луку и, почувствовав, что человек сам может удержать себя, на мгновение протянул руку к кожаному бурдюку с водой, который Баба повесил на седло. С трудом ему удалось вынуть пробку, и, приноравливаясь к шагу верблюда, Рори подставил сосуд к губам негра и влил несколько капель ему в рот. Вода несколько возродила человека, и впервые он заговорил, бормоча гортанные звуки, которые Рори принял за слова. Но когда он выпил всю воду, силы вернулись к нему, он сел прямо и освободил руки Рори от тяжести своего тела. Он был обнажен, на нем не было даже нитки одежды, и все тело тряслось от холода. Рори снял с себя верхний бурнус. Сделать это было нелегко, одновременно придерживая человека впереди, но наконец ему это удалось, и он надел тяжелое одеяние на голову раба. Теперь, согретый бурнусом и возрожденный водой, тот выпрямился в седле и сдвинул руки Рори к талии. Время от времени он бросал фразу на незнакомом языке и поворачивался к Рори, чтобы уверить его сияющей улыбкой, что он вполне оправился.

Караван сделал короткий привал у колодца с водой — всего-навсего глубокой скважины в пустыне с тремя чахлыми пальмами поблизости. Здесь они подкрепились скудной пищей из молотого ячменя в масле и сушеных фиников, запив все это солоноватой водой из колодца. Когда Баба подошел узнать, как Рори справляется с поездкой, он был крайне удивлен, увидев его чернокожего попутчика. Рори объяснил, что не может оставить человека умирать, и Баба, позвав Слаймана, дал им еще одного верблюда.

— Ты способен сострадать больным и страждущим, брат мой, — рассмеялся Баба. — Не успел избавиться от Тима, как уже взял под крыло еще одного. Мы займемся им на привале утром. Если он безнадежен, мы положим быстрый конец его страданиям, — он дотронулся до эфеса своего меча. — Один верблюд ведь не вынесет двоих. Иншаллах! Возможно, Всевышний не хочет, чтобы этот человек умер сегодня ночью.

Снова они отправились в путь, но теперь ехать было легче. Незнакомец ехал рядом с Рори весь остаток ночи, пока не потухли звезды и роза восхода не расцвела на востоке. Потом, когда огненный шар солнца появился над горизонтом, караван стал. Были разбиты шатры, и все укрылись под ними. Около шатра Бабы был устроен очаг из камней, и вскоре появился великолепный запах готовящегося кофе. Чернокожий ни на шаг не отходил от Рори, и теперь при свете дня Рори мог разглядеть, что это был юноша не старше двадцати пяти лет, высокий, сильный и с умными глазами. Он был абсолютно черен той иссиня-черной чернотой, которую может дать только неразбавленная африканская кровь, но, несмотря на его приплюснутый нос, широкие ноздри, толстые губы, волосы мелкими кудряшками и низкий лоб, он был приятной наружности, даже с оттенком благородства. Он не сводил своих карих глаз с лица Рори. Баба, прервав свой бесконечный диалог со Слайманом, направился туда, где сидел Рори, попивая свой кофе.

— Думаю, ты подобрал совсем неплохой экземпляр, брат мой. — Баба сделал знак незнакомцу встать. — Касай, по-моему, они редкость в этих краях. Мне они редко попадались, но их считают величайшими бойцами в Африке.

Баба заговорил с ним на незнакомом для Рори диалекте, и в ответ юноша снял с себя через голову бурнус. Он был худ. Все ребра просматривались на его истощенном теле, но, несмотря на крайнюю худобу, можно было наверняка сказать, что в этой хорошо сложенной фигуре заключалась огромная сила. Баба провел по нему опытной рукой, оценивая его пальцы и мускулатуру, состояние его зубов и реакцию юноши на бесстрастные манипуляции его гениталиями. Все это время Баба поддерживал с ним беседу и, когда добрался до распухшей щиколотки, понимающе закивал головой. Он показал на щиколотку и повернулся к Рори:

— Он касай, как я и предполагал. Прекрасный экземпляр и в очень хорошем состоянии, если учесть, что он истощен от голода. Беда его в том, что он сильно растянул связки и не может долго идти. Ничего неизлечимого: несколько хороших трапез горячего кускуса, и кости его обрастут мясом. Ты сделал хорошую находку, Рори. Ты нравишься парню, и он хочет служить тебе. Баба ушел в шатер и вернулся с куском белого муслина для тюрбанов. Его он разорвал на узкие полоски и крепко замотал ими щиколотку юноши. Баба указал на подстилку рядом с диваном Рори, видневшуюся сквозь откинутый полог шатра, и юноша растянулся на ней.

— Теперь у тебя уже три раба, брат мой. Так ты скоро обзаведешься собственным караваном.

— Три, Баба?

— Да, у тебя есть Млика, во всяком случае он так себя называет, а еще есть Альмера и Шацуба. Ни одну из них мы не потревожим сегодня утром. Сегодня нам надо выспаться как следует, потому что завтра ночью мы должны прибыть в лагерь Абукира до рассвета, а еще нам надо выспаться потому, что, как сказал мне Слайман, Хуссейн выступил из города Саакса и движется нам навстречу. С ним тысяча воинов, а у нас будет чуть больше трех сотен, но мы разобьем его.

— А если нет, Баба?

— Это тоже записано. El mekrub — mektub. Будь что будет. Он убьет меня. Если я попаду ему в руки, он будет убивать меня медленно в надежде, что у меня не хватит сил и я взмолюсь о пощаде, и тогда все узнают, что я трус и недостоин править Сааксом. Но в конце концов он убьет меня, и сомневаться нечего, потому что не осмелится оставить меня в живых. — Баба тряхнул головой, предчувствуя недоброе. — А тебя, брат мой, он продаст в рабство. За твою белую кожу и желтые волосы даст хорошую цену какой-нибудь эмир или паша, которому нужен раб-мамлюк. Ты слишком стар, чтобы стать постельным мальчиком, но из тебя получится хороший воин. Но не бойся, Рори. Хуссейн — шакал, гиена, трус. Рать, которой он командует, знает об этом. Мы победим его, и ты будешь в безопасности. Так что спи! Этот Млика будет спать подле тебя и охранять. Он и так уже обязан тебе жизнью, поэтому будет верен. А я посплю, если выкрою время. Мне еще многое надо обсудить со стариком Слайманом. Рори нашел свой матрас и опустился на него, довольный, что можно растянуться и расслабить затекшие мышцы. Рука его свесилась с края матраса и коснулась курчавой головы юноши, лежащего на земле. Черная рука схватила его кисть и не выпускала из теплых объятий. Слова, которые произносил Млика, были непонятны Рори; но он понял значение жеста, когда юноша провел пальцами Рори себе по глазам, ушам, по губам, а потом сдавил их на собственном горле. Млика пытался объяснить Рори, что он весь принадлежал Рори, душой и телом.

Глаза у Рори закрылись, и он уснул.

Глава XVIII

Они отдыхали в течение всего слепящего зноем дня, и хотя черный мохер шатра укрывал их от белого каления солнца, он вбирал в себя жар, так что внутри шатра стало душно, как в печке. После ужасного холода предыдущей ночи страшная дневная жара казалась еще более непереносимой. Внезапные порывы ветра не приносили прохлады, а были подобны раскаленному дыханию жаровни, обжигающему кожу. Рори обливался потом, несмотря на свою наготу, ему пришлось отказаться от слишком мягкого матраса и улечься на простыне, расстеленной на полу. Млика в изнеможении спал, и струйки пота стекали по его черной коже и впитывались в одеяло под ним.

Баба вошел в шатер гораздо позднее Рори, сбросил с себя одежды и кинул их влажным комом на пол, а сам свалился на диван. Он не спал, а лежал с открытыми глазами, уставившись в черный потолок шатра, и Рори, понимая печаль друга, не стал нарушать его скорби. Но Рори чувствовал, что его молчание и близость были для Бабы красноречивее любых слов. Когда наконец-то Рори обрел хоть какое-то отдохновение в беспокойной полудреме, он вдруг совершенно проснулся и понял, что Бабы в шатре не было. Тут Рори увидел, что Баба сидит под сенью поднятого края шатра, беседуя со старым Слайманом. Их головы по-заговорщицки сблизились, и, хотя они говорили тихо, Рори не мог не слышать их разговора.

— Мне трудно подумать на Мансура, — вздохнул Баба. — Он мой единственный брат, сын моих отца и матери. Хуссейн, да, это никчемный василиск, он скорее в свою мавританку-мать, чем в нашего отца. — Он тряхнул головой в неверии и закатил глаза, так что стали видны желтоватые белки. — Но Мансур, в ком течет моя кровь, не могу понять этого коварства.

Баба продолжал качать головой с недоверием.

— Все же, веришь ты или нет, сынок, это правда. — Мрачное выражение лица Слаймана подтверждало его слова. — Юный Мансур — самый надежный лейтенант Хуссейна, лебезит перед ним, называет его «мой повелитель султан», осуждает тебя и клянется, что ни один чернокожий, да будь он хоть родственником, не имеет никакого права править Сааксом.

— А моя мать? — испуганно спросил Баба.

— Увы, она тоже целиком на стороне Хуссейна. Именно она толкала Мансура в объятия Хуссейна. Она поносила тебя на чем свет стоит и в то же время возносила хвалу и лесть Хуссейну.

— Я потерял отца, но обрел другого в тебе, Слайман. Я теряю брата и тут же обретаю его в нзрани с прекрасными волосами. Но у меня никогда не будет другой матери. Теперь, раз она пошла против меня, мне незачем возвращаться в Саакс. Зачем мне быть султаном? Уж лучше мне вернуться в замок Ринктум и отправиться вместе с моим белым братом к нему за море. Поверь мне, у меня нет ни малейшего желания ввязываться в тысячи дворцовых интриг или защищаться от сыновей моего отца, которых больше, чем песчинок в пустыне. Он ковал сыновей, как лев, дворец переполнен ими, и каждый, как Хуссейн, мечтает задушить меня во сне шелковым шнурком. Нет, Слайман, без любви моей матери и без Мансура Саакс ничего для меня не значит. Я не вернусь. Вместо этого я поеду назад в замок Ринктум и сяду на корабль. Мой белый брат великий повелитель у себя в стране, и его саксские владения станут и моими тоже.

До Рори, подслушивающего их разговор, дошел весь ужас его обмана. Кроме пустого титула Саксский и разрушенного замка без крыши что еще мог он предложить Бабе, если тот захочет поехать с ним? Ничего! Сейчас он сожалел о своей лжи и о той роли, которую вынудил его играть Спаркс. Лучше пойти к Бабе и сказать ему всю правду, но нет, у Бабы и так полно неприятностей. У Рори еще будет время на это. Он отвернулся, не желая больше подслушивать чужой разговор, но деться было некуда.

— Ты не можешь отдать Саакс на откуп Хуссейну, — говорил Слайман.

— Нет, этого я действительно не смогу сделать. Он дорог мне как память об отце, — вздохнул Баба. — Я прислушаюсь к твоим словам, хоть у меня нет никакого желания так поступать. Это мудрые слова, отец мой. Будь я последним шакалом, если отдам Саакс на откуп Хуссейну. Или он, или я. Сначала я убью его, а потом задушу Мансура. И мать тоже! Она должна умереть. Ведь записано же, что они убьют меня. Кисмет! Если уж так предначертано, мы не в силах этого изменить. Когда будем начинать, Слайман?

— Как только солнце сядет за горизонт. Нам надо прибыть к краю пустыни до восхода солнца, а там мы узнаем последние новости от Абукира, который будет ждать нас там. — Слайман склонил голову и встал.

Баба вновь решил искать укрытия под шатром, и Рори, стыдясь своего подслушивания, притворился спящим.

Всю ту ночь Рори и едущий рядом с ним Млика направляли своих верблюдов по холодным, залитым лунным светом просторам песков. Примерно через два или три часа после полуночного привала песок стал исчезать, и верблюды шли по полоскам редкой травы, пока они не сменились более твердым торфяником, потом колючим кустарником и наконец, когда солнце позолотило небо, Рори увидел перистые кроны финиковых пальм, выгравированных на фоне утренней зари, и побеленные купола хижин поселка.

Вдруг он услышал крики и шум вперемежку с оружейными залпами, а от стены, окружавшей поселок, отделилась ватага верховых и бросилась к ним навстречу. Это были явно не враги. Рори видел, что они стреляли в воздух, а когда они стали приближаться, то в их криках Рори стал различать имя Бабы. Во главе ватаги скакал юноша в развевающихся белых одеждах, мушкет которого изрыгал языки огня в воздух. Когда он приблизился, Рори увидел, что это был негр, очень похожий на Бабу. Баба, все еще сидя на верблюде, приказал подать лошадь, но, прежде чем она подоспела, юноша уже стоял перед Бабой. Единственным оружием Бабы был кривой кинжал, но он соскочил с верблюда, бросился к лошади юноши, схватил ее за удила и, вцепившись сильной рукой в бурнус всадника, стащил его на землю и придавил, поставив ногу ему на грудь.

— Я сказал, что сначала убью Хуссейна, а потом тебя, Мансур, но Аллах распорядился иначе. Ты умрешь первым! Но прежде чем убить тебя, хочу сказать тебе, какое удовольствие я получу, перерезая тебе горло. Нет, так ты слишком легко отделаешься. Я задушу тебя собственными руками.

Человек на земле рассмеялся Бабе в лицо, показывая два ряда крепких белых зубов.

— Убери свой кинжал, брат. — Он выгнул спину, пытаясь сбросить ногу Бабы. — И убери свою чертову ногу у меня с груди. Это так ты принимаешь сына своих отца и матери? Я твой брат, большой Баба, твой родной брат, горилла ты громадная.

— Ты мне не брат, предатель.

Опять Мансур рассмеялся:

— Как же я могу быть предателем?

— Ты хочешь, чтоб я поверил, что старик Слайман наврал мне.

— Конечно, нет. Слайман никогда не врет, но он всего не знает.

— Он сказал, что ты предатель, заодно с Хуссейном.

— Совершенно верно! Я был заодно с этим шакалом, с этим совратителем детей. Но я не предатель. Послушай! Когда умер наш отец — да насладится его душа благами рая, — Хуссейн, этот соблазнитель маленьких мальчиков, провозгласил свою гнилую персону султаном. Первой его мыслью было убить мою мать и меня. Ах, запомни вот что, большой Баба! Наша мать мудра мудростью своей расы. Она призвала меня к себе и велела пойти к Хуссейну, этому пожирателю верблюжьего помета, и броситься ему в ноги и целовать подошву его вонючего бабуша. Она умоляла меня поклясться в верности этому насильнику гиен и отречься от тебя, то же самое она собиралась сделать сама. Вот мы так и сделали, и этот козлиный любовник был так доволен, что сделал меня капитаном своей армии. Это свидетельствует о его глупости. Тут-то моя мать и я составили собственный план. Ночью она покинула гарем, и мы вместе ходили по Сааксу и убеждали людей, что ты, а не Хуссейн, должен быть султаном. Поверь мне, убеждать народ пришлось недолго. Мы ждали, пока не услышали весть, что ты приближаешься, и тогда я ночью прокрался в гарем Хуссейна, переодетый с помощью моей матери. Эх, большой Баба, из меня получилась такая аппетитная гурия. Хуссейн перестал любезничать со своей желтоволосой нзрани и начал кадриться ко мне, но не заметил, что под одеждами у меня был пистолет. Я взял его в плен. Под дулом пистолета я вывел его из гарема и запер в самой глубокой темнице дворца, где его пристально охраняют день и ночь те, кто считает тебя своим султаном. Я выехал вперед, чтобы сообщить тебе эти новости, и какой же прием я получил! Теперь-то ты можешь убрать свою ногу с меня — ну и ножища, как у слона, — дай я встану и отдышусь, и ты сможешь обнять меня и сказать, какой я, в самом деле, молодец!

Баба нагнулся и поднял Мансура, крепко обняв его. Тут началось настоящее столпотворение. Рори вдруг оказался в самом центре ревущего круговорота людей, желающих дотронуться до Бабы, стать перед ним на колени, приветствовать его и предложить ему свой меч. Молоденький Мансур, который понятия не имел, кто такой Рори, стоял рядом с ним, подозрительно уставившись на незнакомца, пока Баба, принимавший поздравления своих подданных и одновременно пытавшийся вздохнуть полной грудью в этой душегубке, не улучил момент и не сказал Мансуру про Рори. После этого Мансур, точно так же как его брат, обнял белого гостя. После этих знаков внимания Рори тоже стал принимать поздравления от тех, кто не смог пробраться к Бабе. На все это смотрел улыбающийся Млика, он, раб, вдруг превратился из умирающего бедняги в видного человека, вокруг которого крутились люди, оказался совершенно в другом мире.

Постепенно суматоха улеглась, и какое-то подобие спокойствия было восстановлено, так что Баба, Рори и свита смогли сесть верхом и въехать в деревню, где их появление вызвало новый шум и крики. Потом им дали короткую передышку, чтобы смыть с себя пыль пустыни в местном хаммаме и переодеться в свежие одежды. Затем они позавтракали финиками с хлебом, запивая черным арабским кофе, и вновь сели в седла. Для Рори это было огромным облегчением после тряски на верблюде. Остаток дня у них ушел на триумфальное, сопровождаемое криками, шествие к городу Саакс.

Город оказался больше, чем предполагал Рори. Раскинулся он в пыльной земле вереницей извилистых и узких улочек, плутавших между стенами без окон. Огромные городские ворота, в которые они въезжали, были выложены разноцветными изразцами и лепными гипсовыми арабесками, но сами стены были всего лишь из прессованной глины, местами испещренные широкими трещинами, там, где дожди проделали глубокие борозды. Как и стены, сам город был построен из прессованной глины. В основном это были толстостенные квадратные дома, некоторые из них выбелены. Улицы были узкими и извилистыми, по щиколотку заваленными отбросами и источающими жуткую вонь. Иногда они становились так узки, что всадникам приходилось ехать колонной по одному. Баба и Мансур теперь были далеко впереди от Рори, их разделяла колонна кричащих людей, но Млика держался ближе к Рори, и тот чувствовал его защиту. То, что Рори был нзрани и чужестранец, видели все, и некоторые из приверженцев Бабы с дикими глазами, которые уже довели себя до истерического неистовства, принимали его за раба-христианина, которого Баба купил и привез в Саакс. Они плевали в него, называли христианским псом, а некоторые, в чьих глазах пылал фанатизм, угрожающе замахивались. Никто, однако, так до него и не дотронулся, и у одного из поворотов в лабиринте улочек Рори увидел ждавшего его Мансура. И как только рядом с ним очутился брат Бабы, все оскорбления прекратились, а взгляды перестали быть враждебными и стали дружелюбными или любопытными. Он не мог себе представить свою жизнь здесь, окажись он настоящим рабом в свите Бабы. Мурашки побежали по коже, и его передернуло. Теперь он выкинул эту мысль из головы. Он был другом Бабы; нет, больше, он был другом султана.

Дворец султана Саакса, по крайней мере снаружи, выглядел не так внушительно, как замок барона Саксского в Шотландии. Он представлял собой высокую, зубчатую стену из выбеленной глины с выложенными лазурными изразцами воротами в форме тюльпана, ведущими во внутренний двор. Двор, когда они в него въехали через узкие ворота, оказался не чем иным, как большой площадкой с утрамбованной землей, ограниченной другой высокой стеной с единственной двойной дверью из старых кедровых досок, украшенных громадными остроконечными розетками, на которые можно было наколоть человека. (Позже Рори узнал, что именно таковым и было их предназначение.) Они остановились в дверях, которые распахнулись, скрипя несмазанными петлями. Утомленный криками и сумятицей, Рори с радостью слез с коня в сравнительно тихом полумраке коридора, ведущего во внутренний дворик. Сюда никогда не проникали зной, шум и гам. Слышалась хрустальная музыка фонтанчика, струйкой стекавшего в бассейн, выложенный плитками; доносилось пение птиц в клетках; Рори наслаждался ароматом цветов апельсина и пятнистой прохладой тени. Абсолютная строгость внешней стороны дворца компенсировалась уютом внутреннего дворика и старомодным изобилием интерьера.

Баба освободился от присутствия дворцовых прихлебателей и направился к Рори.

— Отдыхай, брат мой, — он покровительственно положил руку Рори на плечо. — Вечером опять будет праздник, и тебе понадобятся силы. Я помещу тебя в апартаменты Хуссейна. В них все твое. Ты никогда не знал его, так что можешь спокойно носить его одежду или драгоценности, в общем, бери все, что пожелаешь. Он не скупился на свои наряды, а телосложением во многом походил на тебя. На сегодняшний вечер выбери самое хорошее, потому что Мансур сядет по правую руку от меня, а ты — по левую. Подбери что-нибудь подходящее и для своего касая, который встанет позади тебя. Будет много еды и питья. В такую ночь даже мусульмане с удовольствием пьют пальмовое вино. Позднее будем судить Хуссейна. Отдыхай, Рори, пока я за тобой не пришлю, и тогда уж я объявлю перед всеми сааксцами, что мой гость, лорд Саксский, — мой брат.

Молодой черный раб в безупречных белых одеждах проводил Рори, за которым следовал Млика, через лабиринт открытых двориков, полутемных залов и крытых галерей, пока они не подошли к крылу дворца, которое, очевидно, было построено позднее остальных строений. Здесь пол был из глазурованных изразцов, а на окнах — жалюзи, смягчавшие яркое солнце. Рори видел предметы европейского происхождения, которые выглядели здесь так же нелепо, как и в тростниковых хижинах Базампо. Он заметил часы из золоченой бронзы с хрусталем, мраморную статую обнаженной греческой нимфы в человеческий рост и безвкусные, позолоченные французские стулья, которые кое-как скрашивали однообразие уставленных диванами стен в остальных помещениях дворца.

Они прошли через несколько комнат, более или менее изысканно обставленных, и наконец раб остановился у полированной деревянной двери, открыл ее и низко поклонился Рори, за которым следовал Млика, предлагая войти. В этой комнате также находилась мешанина из мавританской и европейской мебели. В ней раскинулась широченная венецианская кровать, которая могла бы составить честь венецианскому палаццо, и Рори был заинтригован явно эротическими изображениями греческих богов и богинь на высокой спинке. Толстые восточные ковры покрывали пол; низкие столики из темного дерева мерцали перламутровыми инкрустациями; драпировки из серебристого газа окутывали окна; и — это вызвало улыбку на лице Рори, — важно восседая на украшенном серебром столике, печной горшок с крышкой заявлял о своем британском происхождении темно-каштановыми украшениями.

Томным взмахом черной руки раб открыл другую дверь, и Рори вошел в комнату поменьше с вделанной в пол ванной, стены которой были уставлены сундуками из кедра. Открыв их, Рори увидел роскошные вещи, которые, как он понял, и представляли гардероб несчастного Хуссейна. Лишенный возможности общаться с Мликой, Рори задержал юношу, который привел его.

— Мой раб не говорит по-арабски и не понимает меня, — Рори кивнул в сторону Млики. — Ты не поможешь мне?

— Да, да, конечно, если прикажете, мой повелитель. Меня зовут Ома. Ваш раб глуп, мой повелитель. Что может смыслить человек, который недавно выковыривал коровий навоз между пальцев, в прислуживании такой важной персоне, как вы? Да он просто бушмен, который и в доме-то никогда не был. Он никакого понятия-то не имеет и, скорей всего, будет мочиться прямо в окно и гадить на пол, потому что у него никакого представления нет, как живут цивилизованные люди. Потом, от него пахнет, как от бабуина. К тому же он хромой, он прихрамывает. Почему бы вам не продать его? Он совершенно никчемен. Меня вам дал великий султан Саакса, и я цивилизованный человек, знающий все входы и выходы во дворце. Позвольте мне отвезти эту обезьяну на невольничий рынок и продать его. За него дадут не меньше десяти монет серебром, хотя он и ни на что не годится.

— А из этих десяти серебряных монет сколько возьмешь себе? — Рори оценивающе посмотрел на юношу, впервые по-настоящему заинтересовавшись им. У того была очаровательная улыбка, обнажавшая ряд белых зубов; глаза у него были подведены краской для век, а пальцы испачканы хной. Он был худ, как ивовый прут, и кожа у него была светлее, чем у Млики. Несмотря на то что он был негром, у него был красивой формы нос, и весь он источал всепоглощающий запах жасмина.

Ома задумался на мгновение. Улыбка у него стала лукавой, но очаровательной.

— Себе, мой повелитель, я бы оставил не больше двух. Я очень честный.

— Но мы не будем продавать Млику, нет, даже за двадцать монет серебром, потому что, я уверен, он честнее тебя. Твоей обязанностью будет объяснить ему, как мне прислуживать. Я научу его своему родному языку, чтобы он мог разговаривать только со мной, и ни с кем другим. Понял! Одному слову я его научу прямо сейчас. — Рори повернулся к Млике и поманил к себе: — Подойди, Млика!

Большой негр стоял мгновение в нерешительности.

— Подойди сюда, Млика, — Рори поманил его указательным пальцем и указал на пол перед собой.

— Подойди, — ответил Млика и подошел туда, где стоял Рори.

— Видишь, он не глуп, Ома. Так что научи его всему, что знаешь сам. А сейчас приготовь мне ванну и покажи Млике, как это делается. Когда я закончу, покажешь ему, где купаться, чтобы от него больше не воняло. Спать он будет здесь, в этой комнатке рядом с моей, но ты должен сказать, где ему найти еду и где получить еду для меня, если мне захочется поесть здесь в одиночестве.

— Я научу его, мой повелитель, но…

— Но что?

— На десять сребреников… Всего восемь, если ты оставишь себе два.

— На восемь сребреников вы сможете купить рабыню. Пусть не очень хорошую, но молоденькую, десяти или одиннадцати лет. Это самый лучший товар: их никто еще не пробовал и в этом есть определенная прелесть…

— Которую ты бы с удовольствием испытал, я полагаю. Нет — Рори был непреклонен. — Млика не продается, и если я куплю рабыню, то, во всяком случае, не ребенка.

— Мой повелитель еще узнает, что Ома прав. — Раб улыбнулся, показав все зубы, а потом сделал неприличный жест, крепко зажав палец на одной руке пальцами другой руки и медленно двигая им взад и вперед. — Эх, сейчас мой повелитель молод; став старше, он захочет девочек помоложе, пока не наступит время, когда ему будут нравиться только совсем маленькие девочки. Но сейчас, конечно, мой повелитель молод и полон огня; у него… прям, как шомпол; большой, как моя рука, и тверд, как стальное копье. Поэтому ему не нужны узкие щели, которых жаждут старики.

— Ванну, — напомнил ему Рори.

— Ах да, ванну! Я научу этого черного бабуина, как готовить ее. Пока вы ждете, мой повелитель, позвольте мне избавить вас от этих потных лохмотьев. Видите, вот черные фиги с медом, сладким, как губки нубийской демимонденки. Вот апельсины, круглые и маленькие, как груди юных персиянок. А вот дыни, большие, как титьки самок-мандинго. А вот, мой повелитель, гранаты, которые разверзаются и показывают красное нутро, как прелестные расселины, которых жаждут все мужчины. Эх, вон там бананы, которые стоят, как ярды молодых парней с Магриба, а вот фундуки, похожие на орешки, которые они носят в своих бесценных мешочках. Здесь есть чем вам насладиться, пока ждете ванну, а после того, как закончите, я поработаю с вашим телом своими руками и натру его нардом и маслом сандалового дерева и бергамотом для возбуждения чувств своей партнерши из гарема…

— Но у меня нет гарема, — ответил Рори.

Ома подмигнул ему:

— Гарем предателя Хуссейна исстрадался по мужчине, а во дворце ходят слухи, что султан намерен отдать его вам. Это были апартаменты Хуссейна, смотрите! — Ома раскрыл газовые занавески и поднял жалюзи.

Рори вышел на балкон и посмотрел вниз на большой внутренний двор, где гуляли женщины без паранджи.

— Если бы они не предназначались для вас, султан вряд ли отдал бы вам эти апартаменты.

Ома стянул с Рори грязный дорожный бурнус и сделал знак Млике снять с господина нижний халат и кафтан. Когда они были сняты, Ома стал перед Рори на колени, развязал шнурок, который удерживал объемистые штаны вокруг его талии, и дал им упасть на пол. Подозвав к себе Млику, он показал ему, как снимать шлепанцы и как растирать хозяину ступни грубым полотенцем.

Рори положил руку на голову Млике, слегка дотронувшись до нее. Затем, к большому удивлению Омы, Рори встал на колени перед Мликой и дотронулся до перевязанной щиколотки.

— Лучше?

Млика сначала ничего не понял, и Рори повторил слово, кивая головой для убедительности. Лицо Млики просветлело. Теперь он понял странное слово. Он сделал один шаг, чтобы показать Рори, что больше не хромает так, как раньше.

— Лучше, — ответил он серьезно, потом улыбнулся, показывая Рори, что он не только понял английское слово, но и никогда этого не забудет. — Лучше, — повторил он.

— Что означает это слово нзрани, мой повелитель? — Ома не хотел, чтобы им пренебрегали.

— А… — Рори взглянул на Млику, затем повернулся к Оме и замотал головой. — Это понимаем только Млика и я.

Глава XIX

Ночной пир, устроенный на просторном внешнем дворе дворца, стал фантасмагорией сверкающих факелов, огромных блюд кускуса, барашка, жаренного целиком, и липких медовых хлебцев. Все это подавалось как-то бессистемно между стремительными вылазками верховых в белых одеждах, которые поднимали облака пыли, скача прямо на собравшихся за столами, резко останавливаясь, разряжая свои ружья в воздух вместе с оглушительными рапортами и разворачивая своих лошадей, чтобы галопом унестись прочь. Сцена эта напоминала совершеннейший бедлам: мерцающие огни, непрекращающееся движение и орущая толпа, приветствующая каждую вылазку верховых выкриками и пронзительными визгами.

Рори был разодет и, как ему казалось, похож на яблочный пирог, в белом халате поверх белоснежного тафтяного кафтана, так обильно расшитого золотом, что у него чесалась кожа даже через нижнюю рубаху. Ома намотал бесчисленное количество ярдов тонкого белого муслина вокруг его головы, воткнул пучок перьев цапли и пришпилил их рубином Бабы, который сверкал, как раскаленный уголь. Рори сидел слева от Бабы, Мансур — справа. Судя по знакам почтения, выражаемым ему, Рори был третьим по значимости в ту ночь, Баба играл главную роль, а его младший брат был вторым по старшинству. О еде не могло быть и речи, потому как верховые, казалось, задались целью как можно ближе подлететь на своих скакунах к блюдам с кускусом, но не наступить на них. Каждый раз Рори казалось, что всадник пробороздит прямо через центр ближайшего к нему блюда, и хотя после нескольких испугов он обнаружил, что ничего подобного не происходит, он все равно не мог поднести никакой пиши ко рту, потому что больше уронил себе на шелковый кафтан, чем преуспел в еде.

Баба встал и хлопнул в ладоши. Неожиданно все течение праздника переменилось. Вылазки всадников прекратились, крики смолкли, и даже коптящие факелы, казалось, стали меньше дрожать, когда четверо гигантских негров втащили жалкую фигурку человека и швырнули его наземь перед Бабой. Человек так был обвешан цепями, что едва мог стоять, но негры поставили его на ноги, поддерживая под руки. Рори увидел юношу, высокого и худого, с узким лицом, не лишенным приятности, несмотря на орлиный нос и тонкие губы. Он был наг, на нем была только грязная набедренная повязка, и Рори заметил у него на теле сгустки запекшейся крови. Когда пленник открыл рот, чтобы взмолиться к Бабе, все увидели зияющую черную дыру. Все зубы у него были выбиты, и во рту оставались только сломанные обрубки.

— Добро пожаловать к нам на торжество, Хуссейн, брат мой.

Баба оторвал кусок мяса от туши овцы и бросил его брату.

— Ты опоздал на мой праздник, да и одет ты так, как будто не собираешься оказать мне знаки внимания. Но я прощаю тебя, хотя и должен признаться: железные цепи идут тебе не так, как бархатные кафтаны. Ты пришел воздать почести новому султану Саакса. А-га! Этот титул тебе небезызвестен. Ты наслаждался им короткое время, так что это для тебя не в новинку. Но, увы, Аллах, мудрейший и великодушнейший, посчитал справедливым передать этот титул мне, и теперь я султан, а не ты. Так и должно было случиться, Хуссейн. Наш отец хотел, чтобы я стал султаном, иначе он не сделал бы меня шанго. Но я отвлекся. Мне не хватает хороших манер, ведь я не представил тебя своему гранд-визирю, моему почтенному брату Мансуру, который так же черен, как и я. Не представил и другому моему брату, великому лорду Сакса, который гораздо белее тебя. Я счастливый человек, что имею двоих таких братьев, и к величайшему моему сожалению, у меня нет еще одного брата по имени Хуссейн, который тоже мог бы сидеть здесь подле меня, не попытайся он убить меня и отнять у меня мое законное право престолонаследия.

Хуссейн поднял вверх руки, насколько позволяли ему цепи.

— Насколько милостив Аллах, будь настолько же милостив ко мне, Баба. Честно говоря, я не намеревался причинять тебе вреда: отнять султанат Саакс — да, но не твою жизнь. И, Баба! Выслушай меня как следует. Именно твой брат Мансур обманом побудил меня к этому. Спроси его, кто замышлял коварные планы против тебя. — Хуссейн попытался поднять руку, чтобы показать на Мансура, но вес кандалов не позволил ему сделать это.

— Спроси у него сам, порожденье зла, пес шайтана, пожиратель помета, насильник верблюдов, искуситель младенцев и сын магребской потаскухи. — Голос был женским, хотя и низким, и бросал обвинения Хуссейну из заросшего окна в стене над ними.

— Моя нежная матушка обращается к тебе, Хуссейн. — Поднял вверх палец Баба, открывая происхождение голоса. — Не собираешься ли ты сказать мне, что она тоже замышляла что-то против меня?

— Она…

— Говори мне правду, Хуссейн.

— Да, скажи ему правду, ты, магребский ублюдок. Скажи тем же голосом, которым ты совращаешь маленьких девочек, — продолжал голос.

— Твоя мать невиновна, о Баба. Точно так же и Мансур! Я только пытался выгородить себя. Аллах милостив, будь и ты милостив ко мне. Я стану самым преданным твоим последователем. Подари мне жизнь, чтобы я мог служить тебе, и я докажу, что смогу сделать для тебя живой больше, чем мертвый. Позволь приползти к тебе на брюхе и поцеловать кончик твоего бабуша. Позволь мне в кандалах и в пыли приползти к тебе, чтобы дотронуться до тебя. Прогони меня в пустыню, но не убивай меня, Баба. Я молод и люблю жизнь так же, как и ты. В моих жилах течет кровь нашего отца, так же как и в твоих. Мы же братья, Баба. Помнишь, как в детстве мы спали вместе, играли вместе, вместе скакали на лошадях. Помнишь, как мы вместе обладали нашей первой женщиной. Спаси меня, Баба, спаси меня.

— Продолжай, Хуссейн. — Баба потянулся к блюду с кускусом и скатал липкий шарик между большим и указательным пальцами, а потом положил его себе в рот. — Продолжай, брат мой, разговор с тобой доставляет мне истинное наслаждение. Да, я помню, как ты ругался, когда мы спали вместе. Помню, как ты всегда выбирал себе лучшую лошадь. Помню, как ты всегда спорил, что вышел победителем в каждой игре, в которую мы играли. И я помню, Хуссейн, как мы вместе делили нашу первую женщину. Помню, ты сказал, что должен быть первым. Что ты не сможешь после меня, потому что я черномазый. О да, Хуссейн, я все помню. Ты всегда меня ненавидел. Даже сейчас ты меня ненавидишь.

— Не ненавидел тебя, Баба, а завидовал тебе! Женщины хотели тебя больше, чем меня. У меня было только одно, чего не было у тебя. Цвет моей кожи! Сделай же мне это ничтожное одолжение, Баба. Оставь меня в живых.

Баба медленно опустил голову, безжалостная улыбка придавала его лицу такое выражение, которого Рори никогда раньше не видел.

— Есть ли еще какие-нибудь одолжения, которые ты хочешь попросить у меня, Хуссейн? Боюсь, я не смогу сделать тебе это одолжение. Но раз уж ты должен умереть, может, ты захочешь выбрать, как тебе умереть. Может быть, ты хочешь, чтобы мои слуги протащили тебя за лошадьми, привязав за пятки? А может, ты хочешь, чтобы тебя распяли на земле, а потом промчались на своих скакунах над тобой? Потом мы можем проткнуть тебя стальными прутьями на воротах, и пусть канюки обглодают твои кости добела. Или, если ты хочешь умереть по-настоящему необычной смертью, мы удобно посадим тебя на молодой побег бамбука, вставив его тебе в задницу. И ты сам сползешь по нему на землю. Молодой бамбук растет быстро, и он острый, как кинжал. Его острие пронзит тебя за день, может, чуть дольше.

— Баба…

Баба вяло взмахнул рукой.

— А-а… все это неприятные смерти. Для тебя я выберу приятную. У тебя, Хуссейн, будет смерть, о которой мужчины могут только мечтать. Женщины из гарема моего отца будут без ума от такого молодого жеребца, как ты. Мой отец был человек пожилой и ублажал их не часто и не слишком рьяно, и они разболелись от стерильных объятий своих евнухов. Но ты, Хуссейн! Они будут гордиться тобой и твоим твердым ярдом. Мы дадим тебе немножко опиума, чтоб ты ублажал их дольше и лучше. Ты ведь всегда был любителем гаремов, ну а теперь ты насладишься ими всласть. В гареме моего отца есть даже нзрани-блондинки, а тебе они так нравятся. Но подробности узнаешь у моей матери, которая все это подготовила.

Хуссейн всхлипнул, тело его затряслось в конвульсиях:

— Только не это! Только не это, Баба! Избавь меня от этого! Раз я был свидетелем подобного. Если тебе надо убить меня, сделай это быстро своим кинжалом или пусть Бистака отрубит мне голову одним взмахом своей турецкой сабли. Но не отдавай меня женщинам. Сжалься, Баба.

Баба и Мансур обменялись взглядами; Баба кивнул.

— Ах, ты сделал выбор, Хуссейн. Больше всего ты боишься женщин. Поэтому остановимся на женщинах. Снимите с него кандалы! Дайте ему опиума и пусть запьет его добрым глотком шпанских мушек. Отведите его к Бистаке, который охраняет двери в гарем моего отца. Пусть играют дарбуки! Пусть люди танцуют! Пусть пир продолжается! — Баба встал, рука его опустилась на плечо Рори. — Пошли! Такого ты никогда не видел, и вряд ли когда-нибудь увидишь. Зрелище не из приятных, но ты узнаешь, как мы расправляемся с предателями здесь в Сааксе. Мансур, ты тоже. Это и для тебя послужит уроком. Мы трое встанем на балконе и будем наблюдать. — Он обернулся и поднял лицо к уставленному салатом окну над собой:

— Мать моя, все женщины уже у себя в комнатах и ты сказала им, что они должны делать?

— Да, сын мой, и я пообещала свободу тем женщинам, кто сделает все как следует.

— Горят ли факелы во внутреннем дворе гарема?

— Каждый факел горит, как костер.

— Тогда мы идем. Не подобает, чтобы кто-нибудь кроме меня, моего брата Мансура и моего брата лорда Саксского видел лица жен моего отца.

Баба повернулся спиной к пленнику и вошел в дверь дворца. Рори и Мансур последовали за ним. На этот раз они вошли с противоположной от апартаментов Рори стороны, но коридоры были такими же длинными, а внутренних двориков было так же много. Когда они подошли к украшенной серебром двери (на двери у Рори украшения были всего лишь из бронзы), Баба сам открыл ее. В комнате было темно и пахло затхлостью, как там, куда никто давно не заходил.

Апартаменты моего отца, — объяснил Баба, подняв жалюзи и проведя всех на балкон, скрытый тонкой резьбой по дереву, дававшей возможность человеку, стоящему на балконе, наблюдать за тем, что происходит во дворе, при этом будучи невидимым. Но Баба не собирался прятаться сегодня вечером и раскрыл настежь все створки, чтобы ничто не мешало наблюдать за внутренним двором под ними. Это был такой же двор, как и под комнатой Рори, только побольше. Весь двор был окружен лортиком с колоннами, который бросал тень на ровный ряд дверей. В центре находился круглый бассейн с фонтаном. Вокруг не было ни души. Красноватый отблеск горящих факелов освещал все пространство, превращая струйки фонтанчика в жидкое пламя. Кроме брызг фонтанчика, не было ни звука, ни движения. В тишине Рори услышал, как открывается еще одно окно. На противоположном конце двора растворилась решетка, и он увидел очертания двух женщин в чадрах. Руки у одной были черные, а у другой белые. Они прошли сквозь раскрытые створки и стали на балконе.

Мансур показал на противоположное окно.

— Кто это сопровождает нашу мать? — спросил он Бабу.

— Магребская сука, породившая Хуссейна, — Баба показал на бледные руки. — Именно она спровоцировала весь заговор. — Баба сплюнул через перила. — Недолго ей осталось жить, но ей как раз полезно будет посмотреть на смерть Хуссейна, именно из-за нее это все и случилось.

Баба повернулся к Рори:

— Я не упиваюсь смертью своего брата Хуссейна, Рори. После Мансура я любил его больше всех на свете, потому что он был моим другом детства. Он выделялся во всем, но потом мы с ним разошлись. Он превратился в человека гарема, был под каблуком у матери, любимчиком своих женщин. Опиум, который он принимал ежедневно, чтобы доставить удовольствие своим женщинам, иссушил его мозг. Ох, Рори, какое несчастье родиться сыном султана. Лишь сильный человек способен не поддаться всем грехам, которые ему уготованы. Человек пресыщается плотскими удовольствиями и начинает думать только о еде и питье, о бедрах доступных девушек или о ягодицах молоденьких мальчиков. Помолись за меня Аллаху, чтобы я смог противостоять грехам, которые делают мужчину мягким, когда он предается им без удержу. — Он вдруг перестал говорить и повернулся в сторону одинокой фигуры, вошедшей во двор.

Рори узнал Хуссейна. Обнаженный и без тяжелых кандалов, он казался худым, как щепка, факелы бросали красноватые отсветы на его цвета слоновой кости кожу. Тело его было хорошо сложено и выглядело даже мощным, несмотря на худобу. Опиум, который он принял, придал блеск его глазам, но мощный афродизиак из шпанских мушек уже оказал свое воздействие, и когда он шел, фаллос, подобно стальному стержню, покачивался из стороны в сторону. Шаги его были медленными и неуверенными, и когда он достиг середины двора, то остановился, казалось, загипнотизированный ритмом фонтана. Он стал медленно поворачиваться, внимательно обводя глазами полумрак крытой галереи, потом поднял глаза вверх. Сначала он увидел двух женщин на балконе, и руки его инстинктивно опустились, чтобы прикрыть свою столь ярко выраженную мужественность. Хотя женщины были в чадрах, он узнал их.

— Мама! — Он заковылял по плитам двора, чтобы встать не посредственно под балконом. — Спаси меня, мама!

Женщина с белыми руками наклонилась вперед.

— О, сын мой! Я бы жизнь свою отдала за тебя, если бы это могло спасти тебя. — Она стала падать без сил, но крепкие руки темнокожей женщины подхватили ее и вернули назад к перилам.

— Тогда ты, Лалла Лалина, спаси меня, — он протянул руки к матери Бабы.

Она ничего не ответила ему, а только показала в противоположную сторону, туда, где стояли Баба с Рори и Мансуром.

— У меня нет власти в Сааксе. Только сам султан может спасти тебя.

— А так как я не спасу тебя, — ответил Баба, — молись Аллаху о спасении, но, если в твоей судьбе написано, что ты умрешь сегодня ночью, твои молитвы ничего не дадут. Если ты умрешь сегодня ночью, то так и было написано сорок дней назад у тебя на лбу. — Баба сильно перегнулся через перила. — Пусть Аллах смилостивится над тобой, Хуссейн. Я бы сжалился, если б все сложилось по-другому. — Голос его стал выше: — Бистака, бей в гонг.

Густые отзвуки разбудили голубей, гнездившихся под крышей галереи, и они закружились по двору, пока удар гонга эхом носился из стороны в сторону по пустому колодцу двора. Отзвуки гонга еще не стихли, когда все двери по периметру двора распахнулись одновременно и из них высыпала толпа женщин. Их было около сотни, а то и больше. Рори видел, что среди них были старухи с седыми волосами, молодые матроны, гладкокожие девушки и совсем молоденькие девочки, совсем еще дети. Он увидел кожу всех оттенков, от иссиня-черной до белой, у одной женщины были волосы соломенного цвета, как у Рори. Глаза всех остановились только на Хуссейне. С визгом и улюлюканьем они набросились на него с четырех сторон. Как загнанный зверь, он начал метаться то в одном направлении, то в другом, но спасения не было. Толпа орущих женщин сомкнулась, и он стал пятиться к краю фонтана, свесившись через него, тело его выгнулось назад так, что его стоячая мужественность возвышалась перед ним, как мачта. В мгновение они набросились на него, как менады, с дикими, горящими глазами и жаждущими губами. Хуссейн оказался в ревущем хаосе рук и ног, пока евнух-негр Бистака не влез в эту кутерьму с толстой палкой и не отогнал их прочь. По одной, мои красавицы, — проревел он, со всего маху пуская палку на их головы и руки. — По одной! Все попробуете, хотя конечно, те, что попроворней, угостятся лучше остальных.

Тут, на мгновение оставив Хуссейна, женщины стали драться между собой, кусаясь, царапаясь, щипаясь и таская друг друга за волосы. Их тонкие чадры были сорваны в дикой свалке. Они напоминали Рори стаю кошек, грубых и злобных в своей порочности.

Друг за другом они корпели над ним, и тело его изгибалось уже не в экстазе, а в агонии. Вскрики его становились все более хриплыми и прекратились совсем, и не было уже никакой нужды сдерживать его беспомощное тело. Оно перестало экстатически выгибаться и лишь подергивалось на плитах двора. Вскоре даже самые отчаянные попытки женщин не могли возбудить его, и они в ярости набросились на него. Руки, ногти и зубы терзали его плоть. Глаза его были выдавлены, уши оторваны, а рот разорван во все щеки. Стройная женщина с длинными золотистыми волосами и кожей белой, как молоко, которую выделил Рори, с огнем безумия в глазах, как когтями, вцепилась пальцами в Хуссейна, оскопила его и победно подняла кровавый трофей высоко над головой. Рори взглянул на нее. Она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел.

Плиты внутреннего дворика стали скользкими от крови, но гарпии не оставляли своей дьявольской вакханалии до тех пор, пока Бистака по сигналу Бабы не прогнал их своей дубиной и они не отступили, сбившись в кучу в углу.

Рори взглянул вниз, и рот его наполнился блевотиной при виде бесформенной массы красного мяса на плитах и измазанных кровью рук тяжело дышащих женщин. Пока он смотрел на все это, он услышал глухой стук от падения тела матери Хуссейна с балкона вниз на плиты. Оно было безглавым. Женщины из гарема посмотрели вверх на балкон, где стояла одна мать Бабы. Она бросила окровавленную кривую турецкую саблю вниз во двор, подняла обе руки над головой и закричала:

— Преклоняйтесь! Преклоните колени перед султаном Саакса и запомните, как молодой лев пожирает шакалов, которые кусают его за пятки.

Одна за другой женщины гарема распростерлись на плитах, повернув головы в сторону Бабы. Одна из них медленно — это была белокожая блондинка — подняла голову и посмотрела прямо в глаза шанго.

— Пощади нас, господин, — взмолилась она, со странным акцентом говоря по-арабски. — Мы хорошо послужили тебе сегодня ночью. Живи в мире и будь милостив к нам, твоим слугам.

Баба повернулся к ней спиной и медленно вошел в комнату. В комнате кто-то зажег свечу, и в ее тусклом свете Рори увидел блестящую слезинку, скатившуюся по гладкой щеке Бабы.

— Халлас! — сказал он. — Все кончено.

Глава XX

После душераздирающих впечатлений в Базампо, за которыми последовало убийство Хуссейна в первую ночь в Сааксе, Рори тошнило от жестокости, кровопролития и зверства. Казалось, в Африке человеческая жизнь была самым дешевым товаром. Человек мог быть принесен в жертву, чтобы умилостивить разгневанного толстопузого фаллического африканского бога; он мог быть обезглавлен по прихоти какого-нибудь местного властелина за то, что наступил на тень вождя; или он мог подвергнуться пыткам, которым нет равных по утонченной жестокости, лишь для того, чтобы скрасить скуку какого-нибудь мелкого шейха. Африка действительно была жестокой страной. Ее реки кишели крокодилами, джунгли — ядовитыми змеями, широкие равнины — дикими зверями, воздух — прожорливыми насекомыми; а ее люди впитали в себя все зло, против которого они были вынуждены бороться на земле, в воде и в воздухе.

Нет, это было не совсем так! В Африке Рори обнаружил доброту, дружбу и гостеприимство, которые превзошли все его ожидания. Баба предложил Рори вместе со своей дружбой нечто прекрасное и утонченное, что трудно было выразить словами. Баба, кроме того, был щедр: Рори, который выехал из Ливерпуля без шиллинга за душой, теперь стал таким же богатым, как и старик Джордж Английский. Даже рубин, который Баба так небрежно преподнес ему, стоил больше, чем рубин Черного принца, который горел в короне династии Ганноверов. Одежды, которые Рори носил и которые когда-то принадлежали Хуссейну, были шикарнее, чем все, что он носил раньше. И это было не единственным наследством, доставшимся от Хуссейна. Из окна апартаментов Рори был виден внутренний дворик гарема, где находились наложницы и рабы Хуссейна. Четыре его жены и их многочисленные дети — все уже почувствовали удушающие ласки шелкового шнурка, но рабов и наложниц пощадили. Рори уже осмотрел их, так как Баба сказал, что они все принадлежат ему. Его собственность! Его рабы! Его движимое имущество! Как изголодавшийся мальчишка в кондитерской лавке, Рори никак не мог сделать выбор: куда бы он ни посмотрел, все пленяло его, он не знал, с какого пленяюще сладкого тела ему начать. Хуссейн был настоящим знатоком человеческой плоти, и теперь его тщательно отобранные покупки с невольничьих рынков Каира, Хартума, Туниса, Феза и Маракеша предстали перед глазами Рори для наслаждения. Ему требовалось только выйти на балкон своей комнаты, взглянуть на красавиц, фланирующих внизу, и, сделав окончательный выбор, сообщить о своем желании собственному гаремному евнуху Кариму. Через несколько мгновений выбранная им чаровница была бы уже рядом с ним на диване, готовая исполнить его желания.

Но, несмотря на все богатства, Рори часто обращался к Альмере, к той, которая пришла к нему в ту первую ночь в шатер Бабы. Он чувствовал себя с ней раскованнее, а она так привыкла к нему, что предвосхищала все его желания до того, как он о них говорил. Она была тихой, нежной девушкой с мягким голосом и смиренной в своей преданности ему; но спокойствие и самоуничижение, свойственные ей днем, сменялись страстными натисками ночью, если Рори того желал. Однако их он предпочитал принимать и от других обитательниц гарема.

Шацуба, эта черная пантера, была слишком яростной для него, Рори избегал ее за редкими исключениями, когда он желал ее пылкой страсти, слишком пылкой и всепоглощающей для его размеренной диеты. Из-за того, что ее так редко выбирали, Шацуба стала угрюмой и непокорной. Один раз Рори пришлось приказать высечь ее за нападение на другую девушку. После этого она, казалось, затаила на него злость, и Рори не на шутку боялся, что она может отравить его. Он решил отдать ее Млике, который пребывал без женщины дольше, чем даже Рори мог себе представить. Млика принял ее в маленькой комнатке на выходе из спальных апартаментов Рори, и после первой ночи Шацуба казалась не только примиренной, но и умиротворенной. Млика, который каждый день выучивал новое слово, пришел к Рори, встал перед ним на колени и положил руку Рори себе на курчавую голову.

— Женщин хороший, — сказал Млика. — Ей надо…

Он растопырил свою большую ладонь и розовой стороной ее стукнул себя по крестцу.

— Ты хороший, Рори Монго. Я хороший. Скоро ребенок для Рори Монго.

Теперь, когда Млика больше не хромал из-за своей вывихнутой лодыжки, он стал заботиться о Рори и обо всем его хозяйстве, как о своем собственном. Никто никогда не ждал Рори с такой преданностью и верностью. Млика всегда был позади него, и если Рори вдруг сам застегивал пуговицу или завязывал шнурок, Млика всегда бранил его за это. Если бы Млика мог разжевывать пищу за Рори, он бы и это делал с удовольствием. Таким слугой можно было гордиться; его сила и могучее телосложение напоминали Рори Бабу. С помощью тех, кто мог говорить на языке Млики, Рори кое-что узнал про него.

Он был, как и предполагал Баба, касаем, но родился в рабстве в доме мамелукского принца в Каире. Он был конюхом у одного из молодых отпрысков принца, и, когда однажды лошадь сбросила молодого седока, во всем обвинили Млику и продали. Торговец, купивший его, перепродал его каравану, отправлявшемуся к западному побережью. Конечным пунктом назначения была одна из невольничьих факторий, откуда его бы посадили на корабль и отправили в пожизненное рабство на один из островов Вест-Индии.

Во время перехода через пустыню он оступился о камень и вывихнул лодыжку. Зная, что его бросят, если он не сможет идти вместе со всеми, он весь день проковылял, превозмогая боль, пока поврежденная щиколотка вконец не лишила его последних сил. Он упал и больше не смог подняться. Через несколько мгновений караван ушел далеко вперед, а он остался на дороге, где бы и погиб, не появись Рори. Поэтому Млика боготворил Рори со всей преданностью, которую собака испытывает к своему хозяину, и Рори в свою очередь заботился о негре-великане. Рори одевал его в наряды, которые скорее пристали бы каиду, а не рабу, всегда держал при себе и, как только они начали общаться на английском, стал все больше и больше от него зависеть. Даже Баба говорил комплименты Рори о его черном рабе.

— У тебя есть такое, Рори, брат мой, чего не купишь ни за какое золото на невольничьем рынке. Кроме тебя, Мансура и старика Слаймана, я никому не могу доверять, а ты всегда можешь довериться Млике.

Баба повернулся и заговорил с великаном, который ответил улыбкой и проговорил что-то на своем странном жаргоне.

— Он говорит, — перевел Баба, — что ты его душа. По его верованиям, у каждого человека есть и душа и тело. Многим так и не удается увидеть свою душу, но Млика говорит, что он счастливый, потому что может видеть свою душу каждый день, ведь ты и есть его душа.

С верным Мликой под рукой, с богатым выбором женщин гарема, с Альмерой для тихих радостей и теплом дружбы Бабы дни в Сааксе пролетали для Рори в золотой дымке. Рори обычно просыпался при первом зове муэдзина с приземистого глинобитного минарета, который был самым высоким строением в Сааксе. Улюлюкающее пение имама проникало в его сны и заставляло открыть глаза и таращиться на женщину, лежащую рядом с ним. И в холодном сером свете утра кожа ее, скользкая от пота, разинутый рот и волосы, прилипшие к щекам, нисколько не являли собой ту прелесть эротизма, которую она представляла накануне ночью. Краска для век был размазана, а испачканные хной руки ее казались жестокими и хищными, с длинными ногтями, которые царапали ему спину накануне ночью. Щелочной запах испачканных простыней оскорблял его, и он был склонен грубо прогнать женщину со своей кровати, испытывая тошноту от воспоминаний о странных и неестественных вещах, которые они делали друг с другом в темноте. Тут же он давал себе слово, что ничего подобного не повторится следующей ночью. И часто он держал свое слово и вместо искушенной исполнительницы из своего гарема он звал Альмеру, чья нежность успокаивала его и чьи ласковые объятия и слова приносили умиротворение, когда он был пресыщен изобилием женской плоти и странными излишествами. С Альмерой он мог вытянуться и уснуть, не доказывая своей мужской силы не только своей подруге, но и самому себе. Он знал, что Альмера жаждала от него большего, и иногда награждал ее этим, чувствуя ее благодарность; но, даже страстно желая его, она никогда не ревновала его к фавориткам. Именно она всегда прислуживала ему перед отходом ко сну, приводила женщин из гарема, ставила напитки и фрукты к его кровати, а затем шептала наставления женщине, прежде чем уйти тихо и спокойно. Далее, согласуя свои действия утренним уходом женщины, она снова была у постели Рори, отгоняя от него опахалом мух, грея кофе в медном чайничке, вытирала губкой его тело от пота и засохшего семени и даже выбирая ему одежды, в которые оденет его Млика.

Чистый телом, полный энергии от пикантного кофе, он проходил по все еще полным ночной прохлады коридорам дворца, сопровождаемый Мликой, и выходил через дверь с железными украшениями во внутренний двор, туда, где стоял его конь вместе с конем Бабы, а иногда и конем Мансура. Они выезжали на час или два покататься за городом, или проехаться по улице купцов-ювелиров, или по улице оружейников, или доскакать до невольничьего рынка; потом они возвращались, чтобы принять ванну, отдохнуть и поговорить.

В лабиринте беспорядочных строений старого дворца Саакса было несколько восточных бань, но они обычно направлялись в ту, которой пользовался исключительно отец Бабы и которая находилась рядом с его гаремом. Они вместе шли по длинным коридорам и тенистым колоннадам. Теперь, когда Рори был знаком с дворцом, путь не казался ему таким долгим и извилистым, как в первую ночь. Теперь он мог сам найти дорогу во дворце, хотя и редко ходил куда-нибудь один. Его сопровождали Млика или Ома, между которыми всегда возникали яростные споры о том, кому должна быть предоставлена эта честь. Оба были ревностно преданы ему, но Рори больше доверял Млике, чем Оме. Иногда после обеда Рори и Баба, следом за которыми шел Млика, появлялись в дверях бани. Млика помогал Рори освободиться от одежд, а евнух Аль-Джарир помогал Бабе. Приятно было скинуть потные одежды, тяжелые ватные халаты и погрузиться в душистый пар. Еще приятнее было расслабиться под пальцами сильных рук Аль-Джарира, в чьи обязанности входило соскрести пот и грязь с их тел костяным ножом. Нож этот, как он сообщил Рори, был выточен из носорожьего рога и обладал волшебными свойствами, которые делали их тела сильными и мускулистыми.

С выскобленными начисто телами они прошли, как обычно, в другую комнату, где бросились в бассейн с прохладной водой, которая пощипывала кожу после жаркого пара. Оттуда они перешли в затененную комнату, где растянулись во всю длину на холодных плитах пола, а Аль-Джарир стал массировать их своими ручищами. Когда он закончил, то попросил их оставаться лежать на животах, а сам встал им на спины и медленно прошелся вверх и вниз по позвоночникам, массируя спины большими, мягкими пальцами ног. Его вес и давление были едва переносимыми, но приток крови по артериям был хорошим доказательством совершенного знания анатомии человека.

— Аль-Джарир — сокровище, — простонал Баба. — Он может все, только не может оплодотворить женщину. В самом деле, женщины из гарема предпочитают его настоящему мужчине, потому что он способен удовлетворить двадцать женщин за ночь и никогда не потеряет задора.

— Ты позволяешь? — Рори в своем невежестве всегда полагал, что ни один мужчина, кроме господина гарема, не имел права дотрагиваться до женщин.

— Конечно. Спроси своего Карима, и он расскажет тебе, что выполняет двойную обязанность. Он не только охраняет твой гарем, но и обслуживает его. Подумай сам, неужели мы кастрируем мужчин лишь ради того, чтобы они охраняли наш гарем? О нет! С этим справится и парочка великанш-сенегалок. У наших евнухов есть еще одна цель в жизни. Подумай, в гареме моего отца около трехсот женщин. Он был пожилым человеком. Даже если бы он мог за ночь осчастливить одну, ему понадобился бы почти год, чтобы переспать со всеми, и это бы значило, что каждая женщина имела бы мужчину только раз в год, а в случае с моим отцом, человеком преклонного возраста… Так что же им делать, пока они ждут этого единственного за год момента ночного блаженства?

Рори кивнул. Да, он понимает, что в гареме может быть много неудовлетворенных женщин, когда их обслуживает только один мужчина.

Баба ткнул в него пальцем с насмешкой:

— Сразу видно, что хладнокровные нзрани не привыкли к гаремам. Я не хотел тебя обидеть, — торопливо добавил он, — но мы, кто держит женщин в гаремах, должны быть готовы ко всему. Я спрашиваю тебя: что станут делать эти праздные женщины? Как же они выдержат недели, месяцы без мужчин? Да они станут лесбиянками: станут любить друг друга. Одни из них останутся женщинами, кроткими и нежными. Другие возьмут на себя обязанности мужчины, станут властными и жестокими. А это плохо. Всем известно, что как только женщину любила другая женщина, она больше не захочет мужчину. Так что у нас есть евнухи, и раз они ненастоящие мужчины, но могут полностью удовлетворить женщину, мы отправляем их к женщинам, чтобы те были счастливы.

— Мой господин, — Аль-Джарир низко поклонился Рори, сверкая белизной зубов в полумраке, — это действительно так. Ах, эти женщины! Когда мы входим в гарем после вечерней трапезы, они дерутся из-за нас, царапают друг друга, чтобы пробраться к нам. Из трехсот в большом гареме я обслуживал всех, за исключением проклятой английской сучки.

— Английской сучки? Он сказал — английской, Баба?

— Сказал, сказал. Ох и змея. Сущая кобра, мамба, гадюка африканская! Моему отцу не повезло, он получил ее в подарок от султана Магреба, который получил ее от губернатора Танжера. Лакомый кусочек, просто загляденье, но сущий черт, Рори. Она поклялась, что ни один мужчина никогда не овладеет ею, и, когда мой отец — да пребудет он в мире — попытался это сделать, она расцарапала ему лицо. Ему надо было задушить ее там же месте, но он пожалел ее и приберег для одного из своих врагов.

— Я хочу увидеть ее, — подался вперед Рори. — Английская девушка и здесь! Невероятно!

— Ты уже видел ее, брат мой. Помнишь ночь, когда я отдал Хуссейна на растерзанье женщинам? Помнишь самую злобную суку? Это она, волчица, и есть.

— Блондинка с белой кожей? Да, я помню ее. Как она попала сюда?

— Пираты с Варварского Берега не придают особого значения цвету кожи или национальности. Иногда они предпочитают оставить девушку у себя, а не отдавать ее за выкуп. Скорей всего, ее не выкупили. Но о ней позже. Она твоя, если хочешь, но советую держаться от нее подальше. Если уж губернатор Танжера, марокканский султан и султан Саакса не смогли укротить ее, то и у тебя мало шансов; к тому же, говорят, у нее есть приемчик коленкой, после которого сильные мужчины катаются по полу. Еще говорят, что она делает вид, будто согласна, а потом, прежде чем мужчина проникнет в нее, она вдруг хватает его за все сокровища, стискивает их пальцами, пока он не начнет кричать в агонии. — Баба повернулся к евнуху с рабом: — Оставьте нас пока, Аль-Джарир и Млика, мы немного отдохнем. Но стойте на страже у дверей и смотрите, чтобы никто не входил.

Баба и Рори вышли в соседнюю комнату с диванами, чтобы удобно устроиться на них.

Бабу, очевидно, переполняли новые идеи, которыми он хотел поделиться с Рори. Начал он с того, что во дворце находилось более тысячи женщин и что это, по его мнению, было хуже, чем тысяча красных джинов под одной крышей. Тысяча женщин — это гарем его отца, его брата Хуссейна — теперь Рори, его брата Мансура и его собственный. Кроме этих наложниц, были еще женщины, которые следили за ними и прислуживали им, да еще женщины-рабыни. Тысяча женщин, которым совершенно нечего было делать, кроме как развлекать самих себя, придумывать дьявольские козни, гоняться за евнухами и друг за другом и лишь изредка ублажать Рори, Мансура или его самого. Да падет на всех них проклятье шайтана! По традиции, если не по закону, он должен был предать смерти женщин из отцовского гарема. Потому что если бы любой мужчина дотронулся до них, то память о его отце была бы осквернена. Но в то же время Баба помнил, как отец всегда говорил ему, что это — пустая трата добротного невольничьего мяса, если задушить их всех до одной, и что, когда умер его собственный отец, он тайно продал весь гарем старика.

Конечно, женщины Рори тоже останутся не у дел, когда он уедет, и станут еще одной проблемой, с которой он должен будет справиться, кроме многочисленных женщин из его собственного гарема, от которых он уже устал, и, несомненно, у Мансура тоже есть женщины, которыми он перестал пользоваться. Одному Аллаху было известно, сколько еще нахлебниц пряталось в щелях и закоулках дворца. Что же с ними делать? Может, Рори мог что-нибудь предложить?

Рори мог только посетовать, что божественный создатель поступил крайне неразумно с телами мужчин, сотворив их такими, что каждый мог удовлетворить только одну женщину за раз. Какая жалость! Тем не менее, от одной он мог бы избавить Бабу — от английской потаскухи. Чертова английская потаскуха! Чтоб она попала в самый глубокий из двадцати одного кругов ада! Баба уставился на него. Проблема.

Впервые в своей жизни Рори увидел недостаток в избытке женщин. Что ж, может, Бабе продать их?

Медленно с поджатыми губами Баба кивнул. Именно об этом он и хотел поговорить с Рори. Вычистить весь дворец, избавиться от всех лишних наложниц. Но, подчеркнул Баба, он не может продать всех в Сааксе. Кроме неуважения, которое это может вызвать к памяти его отца, такое изобилие женщин перенасытит рынок в Сааксе, и лучшие рабыни едва ли принесут десятую часть своей стоимости.

— Почему бы не отвезти их всех в замок Ринктум? — предложил Рори.

Увы! Рабыни вне зависимости от того, насколько они красивы, не очень-то требовались по другую сторону океана. Гаремные рабыни и наложницы, обученные работать в постели, были совершенно непригодны для полевых работ. Рабовладельцам необходимы были сильные, здоровые, молодые самцы. Нет, о замке Ринктум и других невольничьих факториях на побережье не могло быть и речи. В Новом Свете женщины не только не пользовались спросом, но и сами работорговцы не хотели переправлять их. Через каких-нибудь двадцать лет работорговле в Африке придет конец, если у самцов в Америке будет вдоволь женщин. Плантаторы будут выращивать своих собственных рабов. Но у Бабы на самом деле был план, и довольно сложный. Не хотел бы Рори помочь ему? Рори может заработать состояние, если свяжет свою судьбу с Бабой и забудет про возвращение в замок Ринктум.

Замок Ринктум! Ливерпуль! Дядя Джейбез, которого он никогда не видел! Этот старый ублюдок, посчитавший его недостаточно образованным, чтобы пригласить в свой дом, и отправивший его в Африку на невольничьем судне! Чем еще он обязан этому родственнику? Что вообще могло сравниться с тем, что дал ему Баба, сделав его своим братом, разделив с ним свой дворец, безграничную любовь и материальные блага. Он никогда не сможет отплатить за это Бабе, и сейчас впервые Баба попросил его о чем-то. И даже не в эгоистичных целях, потому что он сказал, что Рори тоже сможет разбогатеть. К черту замок Ринктум! К черту Ливерпуль, дядю Джейбеза, Сакс, Спаркса. К черту все! Путь Рори лежит вместе с Бабой, и он, не колеблясь, так и заявил. Баба был счастлив, узнав о его решении. Теперь, когда он стал султаном Саакса, Баба не мог больше путешествовать к побережью, а должен был оставаться там, откуда мог следить за всем, что происходит. Он, конечно, мог послать Мансура, но тот был еще подростком, ему едва исполнилось восемнадцать, и у него совершенно не было опыта вождения караванов через пустыню или общения с этими лукавыми жуликами — купцами, торгующими рабами. А на Рори Баба мог положиться. В этом и была идея Бабы.

Древний город Тимбукту — один из крупнейших невольничьих центров в Африке. Здесь с незапамятных времен арабские купцы продавали мужчин и женщин. Из Тимбукту долгие караванные пути вели в Магреб, Тунис, Ливию, Египет и дальше в Эфиопию и Аравию. Там, на невольничьих рынках Тимбукту, можно было сдать тысячу женщин, и их число не повлияло бы на рыночную стоимость. Добраться туда с караваном женщин также не составит большого труда: это гораздо легче, чем отправляться в северные города. Если идти туда, то придется сначала пересечь многие мили пустыни и женщин надо будет сажать на верблюдов. Но расстояние между Сааксом и рекой Нигер было не таким уж большим, и, добравшись до Нигера, они смогут переправить женщин на лодках прямо до Тимбукту. Избавившись там от рабынь, Рори мог присоединиться к каравану на Марракеш — город, который находился на другой стороне пустыни и был важным в Магребе. Для него это будет трудным трехнедельным путешествием, сказал Баба, но от Марракеша до Танжера станет легче, потому что дороги там наезженные и Рори сможет ехать верхом.

— А что в Танжере? — спросил Рори.

Ах, там Рори смог бы купить корабль. В Танжере много кораблей: английских, голландских, американских, потому что мавританские пираты из Танжера были грозой побережья и величайшими похитителями кораблей. Конечно же, он постарается облегчить Рори дело. Баба пошлет гонцов, которые прибудут в Танжер до Рори и обо всем договорятся. Имя султана Саакса внушало уважение даже в Танжере. И, купив хороший корабль, Рори подберет команду: в Танжере полно захваченных матросов среди рабов-нзрани.

Так что теперь у него будет и корабль, и команда. Все это очень хорошо, согласился Рори. И, по всей видимости, у него будет несколько мешков золота от продажи рабов в Тимбукту. Но, что, во имя старика Гарри, будет он делать с кораблем и мешками золота?

Как? Да это же проще простого. В Танжере Рори купит на золото рабов-мужчин. Вдобавок к тем, что купит Рори, Баба пошлет тех, которых собрал для замка Ринктум. Сильные, здоровые мужчины спокойно пересекут пустыню. И у Рори будет большая партия первоклассных рабов. Он перевезет их через океан, а все деньги они с Бабой поделят между собой. Рори никогда больше не придется продавать своих рабов за бесценок на побережье. Всю партию они доставят туда, куда решит Рори. Потом Рори отошлет корабль назад в какую-нибудь факторию на западном побережье а у Бабы уже будет готова следующая партия для него. Они купят второй корабль, потом еще один и еще один. Рори сможет остаться по ту сторону океана, а Баба будет поставлять ему товар отсюда, и Рори будет его продавать там, и у них будет такое дело, что англичанам со всеми их делишками достанутся только яйца евнуха.

Такова, конечно, была воля Аллаха. Не просто так ведь встретились Сакс с Сааксом. Рори может послать корабль назад в Базампо и забрать Тима, при условии, конечно, что Тим останется в живых. Тим поедет вместе с Рори и станет его правой рукой. Мансур поедет со стариком Слайманом в Танжер, и позднее они организуют факторию на побережье. Баба прищелкнул пальцами. Ну, что об этом думает Рори?

Столько всего надо было обдумать, столько непреодолимых препятствий надо было преодолеть, что Рори не знал, что и ответить. Все казалось слишком фантастичным, слишком невероятным, и все же… Если люди приезжали из Англии, устраивали невольничьи фактории и покупали рабов в Африке, потом транспортировали их в Вест-Индию и там продавали, почему то же самое не могли делать они с Бабой? Денег на это у них будет много. Тысяча рабынь даже по двадцать фунтов за голову составит двадцать тысяч фунтов, и, кроме того, оставались огромные ресурсы самого Саакса. Все будут вместе: Баба, Мансур, Слайман и, Бог даст, Тим, если он останется в живых, и, конечно же, Млика. И, раскинув мозгами, Рори пришел к выводу, что он сам тоже кое-что значит. Черт возьми! Он уже больше не суперкарго на невольничьем судне дядюшки.

— Действительно, почему бы нет, Баба? — Рори пересек комнату, чтобы сесть рядом с Бабой. — По рукам. У меня на родине это называется джентльменским соглашением. Саакс и Сакс — достойное партнерство. Нам предстоит обговорить еще множество деталей, Баба. Когда начинаем?

Его рука застыла на мгновение в пожатии огромной темной руки, и ему показалось, что между ним и Бабой прошел какой-то разряд, который связал их крепче любого контракта.

— Завтра, после первого возгласа муэдзина. И хватит о делах, брат мой. Нам необходимо развлечься.

— Да, — сказал Рори, вставая. — Теперь я вспомнил английскую девушку.

Баба взглянул на него.

— Если одно воспоминание так на тебя действует, — сказал он, — она твоя, если хочешь. — Он отодвинул диван, чтобы стать рядом с Рори. — Но помни о ее маленьком трюке, о котором я тебе рассказывал. Мне не хочется, чтобы ты стал таким же бесполезным, как Аль-Джарир.

— Предостереженный — значит вооруженный, — улыбнулся Рори.

Глава XXI

Гораздо интереснее было волочиться за шотландскими Мэри и потом заманивать их под куст орешника, чем обладать этими чертовыми надушенными гуриями, ложащимися к нему в постель без каких бы то ни было усилий с его стороны. Все удовольствие пропадало, думал Рори, от того, что он единственный петух в курятнике с прирученными курами. Ему снова не терпелось строить глазки, волочиться и покорять; чувствовать, что обладает женщиной, которую покорил своими собственными чарами. Ему необходимо было восстановить веру в собственное мужское достоинство, стать победителем, а не побежденным. Английская девушка — это звучало многообещающе.

Баба, прохаживаясь по коридорам дворца, краем глаза следил за Рори.

— Все последнее время твои мысли были заняты этой нзрани, странными фантазиями о ней? Верно?

— А? Нзрани? — Рори смущенно заулыбался. — Ты прав, Баба, именно о ней я и думаю.

— Что ж, наконец-то ты признался! Возвращайся к себе в апартаменты, а я прикажу прислать ее к тебе. Ты тоскуешь, как кобыла о пропавшем жеребенке. Конечно, она красива, как гурия, но строптива, как красный джин. Помни, что я тебе сказал: она все еще девственница и собирается таковой остаться. Будь осторожен, когда коснешься лепестков этой бледной розы: у нее шипы.

— Значит, ты не против, если я тебя покину?

— Не против? В таком состоянии с тобой нечего делать. Может, когда ты сломишь ее сопротивление, тебе вновь захочется поговорить со мной о делах, сейчас с тобой нельзя иметь никаких дел, пока эта сучка не вылетит у тебя из головы. А теперь иди! И если за ужином я увижу тебя с расцарапанным лицом, хватающимся за промежность, с широко расставленными ногами, то буду знать, что у тебя с нзрани получилось не лучше, чем когда-то у моего отца.

Баба развернул Рори в направлении его апартаментов и слегка подтолкнул:

— Давай, проваливай!

— С удовольствием! — Рори махнул через плечо рукой и поспешил из зала, сопровождаемый Мликой. Вдруг он почувствовал, что усталость прошла и он готов к приключениям. У себя в комнатах он хлопнул в ладоши, чтобы позвать Альмеру и Ому. Хотя он только что искупался, он сбросил с себя халат и приказал Альмере растереть его тело мускусным маслом. Он приказал Млике найти ему самый элегантный кафтан, а Оме — обмотать ему голову много ярдовым отрезом прозрачного муслина, который совершенно скрыл его белокурые волосы. Быстрый взгляд в зеленоватое немецкое зеркальце убедил его, что, с загорелым лицом и руками, со спрятанными волосами, он вполне мог сойти за мавра или по крайней мере за голубоглазого бербера. Он занимался складками своего расшитого кафтана, когда дверной молоток сильно ударил во внешнюю дверь его апартаментов.

Млика бросился открывать тяжелую, украшенную бронзовыми клепками дверь и впустил Аль-Джарира, большая черная рука которого крепко сжимала запястье девушки, которая стояла позади него в чадре и с опущенной головой. Сильным движением руки он вытащил ее вперед, и она остановилась в дверях; затем, отпуская ее, втолкнул в комнату, но, прежде чем он успел закрыть дверь, она внезапно выбросила ногу и лягнула его по голени. Несмотря на то, что на ней были всего лишь мягкие кожаные шлепанцы, Аль-Джарир сморщился и хотел уже ударить ее поднятой вверх рукой, но тут вмешался Рори:

— Иди, я справлюсь с ней.

— Справишься с кем? — злобно огрызнулась девушка. — Тебе не справиться ни с кем, тем более со мной.

Она говорила по-арабски с отвратительным акцентом, но понятно. Рори подождал, пока евнух закроет за собой дверь, и сделал знак Млике наложить засов и вставить в засов клин, который запирал дверь изнутри. Оставаясь в другом конце комнаты, он стал внимательно рассматривать фигуру в чадре. Англичанка была высокой, с гордой королевской осанкой, которая выгодно отличала ее от мавританских и негритянских девушек. По быстрым колебаниям ее маленьких грудей, слишком маленьких для такого высокого торса, думал Рори, и по сжатым кулакам он мог судить, что она была или испугана, или сердита. Возможно, и то и другое. Из-под бирюзовой ткани паранджи свешивались две длинные косы, в которые был вплетен жемчуг, и косы были такого же цвета, что и его собственные волосы. Глядя ей в глаза, которые блестели сквозь тонкий шелк, он стал медленно подходить, пока не встал прямо перед ней, потом одной рукой быстро поднял паранджу и перекинул ей через голову.

Такой тип встречался ему раньше: алебастрово-белые английские красавицы с тонкими чертами. Они приезжали в Шотландию на неделю поохотиться осенью, когда некоторые из больших замков (конечно же, не Сакс) были открыты для них. Да, он видел, как они скакали верхом в своих длинных бархатных костюмах для верховой езды и в шляпах с перьями, брызгая грязью на его поношенный плед и даже не удостаивая его взглядом, проезжали мимо. Это была одна из таких. Сейчас ее глаза ледяной голубизны смотрели на него с тем презрением, с которым они игнорировали бы его, будь он дома в Шотландии.

— Как тебя зовут? — спросил он по-арабски.

— Они называют меня глупым именем Ясмин, но это не мое имя, мавр.

— Будешь называть меня «милордом», и если Ясмин не твое имя, то каково же оно?

— Я леди Мэри Фитцолбани, но тебе даже не произнести это имя — она помедлила, потом прибавила с презрительной усмешкой: — Милорд, если это придает тебе больше веса.

— Да, я могу сказать «Мэри».

Он притянул ее к себе, тело ее напряглось в его руках. Одной рукой он поднял ей лицо, ища глаза, но она тоже посмотрела ему прямо в лицо своими холодными голубыми глазами, почти бесстрашно. Его губы потянулись к ее, и на миг губы их соприкоснулись, но тут он взвыл, отталкивая ее от себя. Она укусила его за губу так, что теплая кровь заструилась по его подбородку. Его толчок отбросил ее на пол, и она посмотрела на него снизу вверх.

— Пошел к черту, мавр, — плюнула она в него. — Что же ты! Зови своих рабов! Прикажи им высечь меня. Меня уже не раз секли. Можешь содрать с меня кожу. Ни один мерзкий мавр не будет обладать мной.

— Ба! — отсосал он кровь из губы. — Обладать тобой не составит труда. Девственницы-недотроги у меня уже были, и после того, как я обладал ими первый раз, они на коленях ко мне приползали, прося, чтоб я снова переспал с ними. Женская девственность меня не интересует. Это такой дешевый товар, что я могу купить его в любое время суток.

Он поискал в кафтане носовой платок, чтобы остановить кровотечение. Альмера дала ему батистовый платочек, и он приложил его к губе.

— Нет, лишить тебя твоей драгоценной девственности не проблема, — он с усмешкой ткнул в нее пальцем, — если я только этого захочу. Ты слишком костлявая для меня. Я люблю, когда мои рабыни в теле, и, — он сделал шаг вперед, чтобы взять в руку ее грудь сквозь тонкую драпировку робы, — я люблю, чтоб у них здесь было побольше. Но ты тоже сойдешь, мне кажется.

— Я просто счастлива, что не нравлюсь тебе, милорд мавр. Вы, варвары, думаете только о женском теле. И ни о чем другом больше.

— О чем же? — спросил он.

— О ее уме, любви и привязанности.

— Моя рабыня Альмера, — сказал он, указывая на нее, — умна. У нее острый ум, и она, конечно же, питает ко мне любовь и привязанность.

— Почему же ты ей неверен? Зачем тебе другие женщины, если ты нашел все, что тебе нужно, в одной?

Рори рассмеялся:

— Потому что я мужчина. Я люблю разнообразие. Твоя бледная кожа и золотистые волосы притягивают меня, даже если ты тощая и кости проступают сквозь кожу. Так или иначе, я намерен овладеть тобой даже ради простого любопытства. Иногда у фригидных женщин, вроде тебя, скрыт невидимый огонь, тлеющий подо льдом. Мне нравится воспламенять их, если получится.

Англичанка внимательно посмотрела на него.

— Изнасиловать меня не удастся, милорд мавр, но должна сказать, что выглядишь ты гораздо лучше, чем остальные сальные негритосы, которые пытались сделать то же самое. В самом деле, да ты и на негритоса-то не похож.

Он повернулся на каблуках спиной к ней. Жестом он показал Млике, Оме и Альмере остаться. Когда он наконец повернулся, чтобы взглянуть на английскую Мэри, она все еще смотрела на него с пола. Бравада ее кончилась, и в глазах мерцал страх. Она поднялась на одной руке, не выпуская его из виду, как загнанный зверь.

— Что ты собираешься со мной сделать?

Он протянул ей руку, отвесив грациозный поклон, который, должно быть, унаследовал от своих благородных предков.

— Я мог бы произносить приятные слова, миледи, но галантные слова мне не идут. На простом английском мой ответ таков: я собираюсь тебя трахнуть. Это простое дело и не займет и часу вашего времени. Однако, если вы не желаете этого добровольно, тогда я собираюсь изнасиловать вас. Выбирайте, — сказал он по-английски.

Машинально она протянула ему руку, и он поставил ее на ноги. Тут же она отшатнулась от него, мотая головой от недоверия.

— Что вы сказали? — Глаза ее расширились от удивления.

Нечаянно она тоже перешла на английский.

— Сказал, что собираюсь изнасиловать вас, хотя, надеюсь, этого не потребуется.

— Но вы говорите по-английски!

— А почему бы и нет? — пожал он плечами. — Я шотландец, а большинство шотландцев могут связать пару слов на английском языке. Рори Махаунд, барон Саксский, к вашим услугам, миледи, хотя услуга, которую я собираюсь вам оказать, может вам не совсем понравиться.

— Не может быть. Нет, — она уставилась на него, ища глаза ими доказательств. — Вы брат этого мерзкого черномазого султана, по крайней мере, мне так сказали, когда тащили сюда.

— Это действительно так, но я еще и Рори Махаунд, лаэрд Килбэрни и пятый барон Саксский. Я не мавр и не мерзкий. Действительно, мой названый брат — мавр, но, уверяю вас, он тоже не мерзкий.

— Тогда спасите меня! Во имя Христа, в которого мы оба верим, спасите меня! Доставьте меня назад в Англию. — Вдруг у нее закралось сомнение. — Это ловушка? Вы морочите мне голову? Мне известно, что ты чертов мавр, который каким-то образом научился бойко говорить по-английски.

Он поднял вверх одну руку, вынул конец тюрбана и стал медленно разматывать его, пока не размотал весь и волосы не упали ему на плечи. Они были такими же красивыми и золотистыми, как и ее. Расстегнув кафтан, он выпростал одну руку из рукава. Белизна его кожи сияла в полутьме.

— Бойкость речи не имеет ничего общего с тем, что я картавлю как шотландцы, что у меня волосы того же цвета, что и у вас, и что моя кожа такая же белая, как и у вас.

— Я вам верю. Вы поможете мне?

— Возможно, леди Мэри, возможно. Но если я сделаю это для вас, что вы сделаете для меня взамен?

— Мой отец наградит вас.

Он рассмеялся, показывая пальцем на ожерелье из золота и жемчуга у себя на шее:

— Золотыми гинеями, подозреваю. Увы, леди Мэри, деньги мне не нужны.

— Что же тогда?

— Эх, да та малость, о которой мы говорили. Вы отказали в ней остальным, так что она сможет удовлетворить мое тщеславие. Гораздо приятнее будет отдать ее мне добровольно, чем если мне придется взять ее силой.

— Вы имеете в виду?..

— Именно.

— Ба! У всех мужиков одно и то же на уме, но для вас-то какое это имеет значение? Мне кажется, как брат султана, вы можете выбирать из сотни девушек.

— Из трех сотен, если быть точным, — он махнул рукой в сторону балкона, выходящего на его гарем.

— Каждая из которых доставит вам удовольствие более профессионально, чем я.

Он кивнул головой в согласии и осторожно потянулся к ее руке. Она не отняла ее.

— Но почему? — настаивала она.

— Называйте это тщеславием, леди Мэри. Мой брат султан сказал, что ни один мужчина не сможет покорить вас. Мне бы хотелось похвастаться перед ним, что я добился успеха там, где потерпели неудачу беи и султаны.

— А если я откажусь?

— Вряд ли это пойдет вам на пользу. Я намерен овладеть вами в любом случае. Но если вы не захотите, мне придется позвать Млику и Ому, чтобы держать вас, — он взмахом показал на своих слуг. — Могу информировать вас, что мы составляем караван рабынь на рынок в Тимбукту. Там за вас предложат хорошую цену. Говорят, эмиры Аравии и шейхи Судана предпочитают блондинок.

— Я поклялась, что ни один мужчина не будет обладать мной, если только он не принадлежит к моей расе и не станет моим мужем.

— Я не хочу нарушать эту клятву. Согласитесь, что я отвечаю половине требований, если только вы не станете артачиться из-за того, что я шотландец, а не англичанин. А что касается вашего замужества, то это тоже можно устроить. Я даже женюсь на вас. Это не Вестминстер с архиепископом Кентерберийским, но мы можем вызвать имама, и все свершится в соответствии со здешними традициями.

— Презираю вас. Ненавижу. Ох, вы даже не представляете, как я вас ненавижу! Если б я была в Англии…

— Знаю. Но вы не в Англии, леди Мэри. И ваши шансы когда-нибудь попасть туда тают с каждой минутой. Ну сделайте хоть раз в жизни то, чего вам не хочется. Ну же, девочка! Все равно рано или поздно кто-нибудь получит ту драгоценность, которую ты так прячешь между ног. Уж лучше тебе отдаться мне, чем какому-нибудь черномазому эмиру, купившему тебя.

Она долго молчала, прежде чем ответить ему, снова и снова глядя на него оценивающе. Когда она наконец заговорила, затаенная вражда в голосе исчезла.

— Значит, вы таким образом делаете мне предложение. А откуда мне знать, кто вы такой? Вы назвались бароном Саксским?

— Это не я так назвался, а меня так зовут. Если когда-нибудь вернетесь в Англию, то сможете найти меня вместе с титулом Саксский в альманахе де Гота. Это имя обязательно там будет, потому что Сакс — это старинная шотландская фамилия, хотя немного и потускневшая. Я тоже много славы ей не прибавил, но если я женюсь на вас, вы станете леди Мэри Саксской.

— Интересно узнать, как вы стали братом султана Сааксского? — Мгновение она была в нерешительности. — Сакс и Саакс? Здесь есть связь?

— Не будем отвлекаться. У нас есть дела поважнее, чем обсуждение фамилий, — он указал на диван.

— Нельзя ли подождать до того, как мы поженимся? — Она выдавила из себя улыбку; она просто тянула время. — Вы сделали мне предложение, но вы кое о чем забыли. Разве мужчина, делая предложение женщине, обычно не упоминает о любви?

— В отношении этого слова я полный невежда, миледи. Ближе всего я подошел к пониманию этого слова в Глазго, когда портовая шлюха приютила меня, поделившись со мной холодной бараньей ножкой и своей теплой постелью. И вообще, это слово меня мало интересует; оно никогда ничего для меня не значило; это слово, к сожалению, употребляют неправильно и без всякого на то повода. Я слышал, как его шептали под кустами в Шотландии, в черных шатрах Саакса и даже один раз его шептал молодой негритянский король, точно так же, как вот эта девушка.

Рори обхватил Альмеру за талию и притянул ее к себе.

— И все они, даже король-мальчишка, имели больше оснований услышать это слово от меня, чем вы, потому что все они предлагали мне что-нибудь с готовностью. Только не вы. Нет, леди Мэри, скажем, я пересплю с вами до того, как женюсь. И полагаю, что это ради любви, но ради любви к самому себе, а не ради любви к вам. Рори Махаунд никогда не знал любви к другому человеку.

Голос Мэри стал таким же ледяным, как и ее глаза:

— Вы никогда не узнаете любви. Чтобы любить, надо самому отдать что-то. Любовь значит не только все время брать, но и отдавать тоже.

— Отдавать я тоже умею. Я предлагаю вам полную свободу и свое имя в придачу.

— Но вы не отдаете его мне. Вы продаете его. Я должна заплатить за него именно той монетой, которой вы желаете. Нет никакой разницы, хочу я отдать или нет. Вы требуете и настаиваете на том, чтобы взять. Задумывались ли вы когда-нибудь, насколько благороднее было бы отдать бесплатно, даже не помышляя о вознаграждении?

Он отошел к дальней стене комнаты. Он был в полной растерянности, в которой следовало разобраться. Он с шумом поднял деревянные дощечки жалюзи и вышел на балкон, который выходил на улицу. Жизнь Саакса текла у него под ногами.

Он видел человека, пытавшегося сдвинуть с места осла, которому было слишком тяжело тащить огромную охапку хвороста. Кнут снова и снова опускался на бока бедного животного, которые и без того были покрыты шрамами от укусов слепней. Безногий нищий полз по уличным отбросам, выкрикивая: «Подайте ради Аллаха», но прохожие не обращали на него никакого внимания. Араб в белом бурнусе и в зеленом тюрбане, обличавшем в нем хаджи, гнал перед собой молодого негра в кандалах, ругая раба за его медлительную поступь. Кобель взгромоздился в пыли на суку, глаза животного блестели, пока он яростно работал всем телом, и тут набежала шумная ватага мальчишек и набросилась на спаренных животных с палками и дрынами. Проследовали носилки, несомые двумя вспотевшими нубийцами, один из которых хромал, и ему было больно семенить рысцой по улице. В тенистом углу между двух стен похотливый подросток одной рукой задрал свой изодранный халат до плеч, а другой пытался поставить перед собой на колени маленькую девочку, заставляя отдаться ему.

Рори отвернулся от окна и вернулся по полированным плитам назад, туда, где стояли Альмера и леди Мери. Он боролся с мыслями, которые шли из мозга в пах, но никак не мог от них избавиться.

Неужели он стал похож на мавра даже в своих помыслах? Неужели им тоже овладела жестокость, царящая в Африке? Эта женщина была не простой рабыней; она была его соотечественницей, и хотя ему хотелось унизить ее за высокомерие, он понимал, что не сможет этого сделать. Простое совпадение места рождения давало им слишком много общего. Нехотя ему пришлось признать, что его восхитила ее борьба с ужасной реальностью за свое право по рождению, тогда как он всячески пытался забыть про свое. Она говорила на его языке; ей были знакомы снега английской зимы и весеннее цветение яблонь; когда-то она развешивала освященные ветки хвои в зале на святки и каталась на лошадях по коричневым октябрьским лесам. У них было общее наследие здесь, в этой жаркой жестокой стране. Он был в долгу перед ней, но не знал, в чем именно. Неожиданно он проникся к ней симпатией и стал щедрым. Да, он желал ее. Мысль о ее белой коже после стольких многих коричневых и черных тел воспламеняла его непреодолимым желанием. Это был его шанс доказать свое мужское достоинство, не ей, а самому себе. Она не была покорной жертвой, желающей ублажить его. Ее нужно было завоевать. Да, он проследит, чтобы она вернулась в Англию. Он в большом долгу перед ней. Он даже женится на ней в известном смысле. Но сначала… Он показал на диван.

— Вы выполните свою часть обязательств по сделке, миледи. А я выполню свои. Я женюсь на вас и отошлю вас в Англию, когда придет время. Но ваш аванс будет свидетельством вашей верности в будущем. Если вы не желаете этого, я позову Млику и Ому, чтобы держать вас, пока я буду получать удовольствие от вас таким образом. Я бы предпочел, чтобы вы пришли ко мне с желанием, но…

— Можете отпустить слуг, — она испепелила его взглядом.

Он так и поступил.

— Альмера, раздень ее, потом уйди.

— Да, господин. — Она стала расстегивать крючки, на которые была застегнута роба Мэри Фитцолбани.

Рори отошел и снова выглянул в окно. Картина за окном изменилась. Однако по-прежнему в углу между стен оставалась маленькая девочка. Она всхлипывала. Из кожаного мешочка, висящего у него под мышкой, Рори достал серебряную монету и бросил ее девочке. Она слышала, как монета ударилась о камни, и перестала хныкать. Взглянув, откуда она прилетела, она улыбнулась Рори. Слезы прекратились. Он помахал ей рукой, прежде чем повернуться и подойти к белой фигуре, лежащей на диване. Альмера уже вышла. Они были одни.

Он сбросил с себя одежды и подошел к постели. Англичанка всхлипывала. Что ж, маленькая арабка тоже хныкала, но сребреник успокоил ее.

— Вы будете счастливы вернуться в Англию, Мэри. — Это была еще одна серебряная монета, которую он предлагал.

Она возымела действие. Мэри перестала плакать и легла на спину, раздвинув ноги. Она ему не сопротивлялась.

— Я буду счастлива вернуться в Англию, Рори Махаунд, но это не помешает мне ненавидеть вас. Ох, какой же вы дурак! Вы могли бы обладать всем, чем захотите, и любовью тоже. Но вы дурак, как все мужчины. Мысли ваши не в голове, а вот где, — она скользнула взглядом вниз по нему и вздрогнула от увиденного.

Он опустился на нее, и неумело она подстроилась своим телом под него.

— Вы почти убедили меня, — успел он сказать, прежде чем она завизжала.

Но после того, как все было кончено, она поцеловала его, и он был удивлен теплотой ее поцелуя.

Глава XXII

Рори добился своей цели с английской Мэри. Теперь, когда его мужское тщеславие было удовлетворено, он вспоминал об этом как о чрезвычайно невдохновенном исполнении. Никто из них не получил удовольствия от этого, хотя вздохи и ахи Мэри под конец слегка удивили Рори. Он почувствовал, что, как только огонь страсти растопит лед ее страха, она станет такой же чувственной, как и натренированные женщины из гарема. Поэтому сам он намеренно задержал собственную кульминацию, пока она не достигнет своей. Правда, тогда ему казалось занятным возбуждать ее, но после того, как все было кончено, он решил, что гораздо приятнее, когда женщина возбуждает его, а не наоборот. Он вынужден был признать, что желал кого-то гораздо более примитивного и раскрепощенного, чем эта английская девушка, несмотря на ее последний поцелуй.

Рори не забыл про свое обещание. Он вернет ее в Англию, и в этом вопросе он был уверен, что сможет рассчитывать на Бабу. Не забыла и она про свое обещание ему. Она продолжала ненавидеть его за насилие, несмотря на тот факт, что она получила удовольствие. Он перевел ее в свой гарем, позволив ей даже роскошь — иметь собственные апартаменты, те, которые были предназначены для его главной жены. Каждый вечер он вызывал ее к себе в комнату, больше из-за того, что ему хотелось поговорить по-английски, и хотя во время встречи они сначала вели себя настороженно-нейтрально, в конце визита они ругались, на чем свет стоит. Она обвиняла его во всех смертных грехах, и ему часто казалось, что она действовала скорее как ревнивая жена, чем как смертельный враг, потому что ее, видимо, возмущали его короткие любовные связи с другими женщинами гарема. Она обвиняла его не в чем ином, как в распутстве, безделье и в пристрастии к всевозможным извращениям. Так они могли ругаться и пререкаться до тех пор, пока он не терял терпения и не ударял ее, после чего она в него плевалась. Затем он начинал угрожать ей, что пошлет вместе с караваном в Тимбукту, она же парировала тем, что говорила, пусть он только посмеет, и каждый из них знал, что в конечном итоге он смягчится и отошлет ее к себе в комнату, подталкивая к дверям. Оба понимали, что были связаны чем-то таким, что никакие оскорбления и угрозы не способны разорвать.

Как-то вечером после особенно яростной свары Рори позвал Млику, приказав посадить Мэри в крохотную камеру с решетками, имевшуюся в гареме, куда время от времени сажали непокорных. Оттуда она прямым ходом направится в Тимбукту. Именно Млика, у которого знания английского постепенно пополнялись, вмешался на этот раз, впервые осмелившись не подчиниться воле и приказам господина. Он действовал как посредник и объяснил им обоим, насколько легче и приятнее была бы для них жизнь, если бы они смогли договориться о каком-нибудь нейтралитете, который дал бы им радость от общения друг с другом и восстановил бы мир и спокойствие. Мэри согласилась первой и представила собственные аргументы в дополнение к словам Млики, чтобы убедить Рори, который в конце концов дал слово стать сдержаннее. С тех пор постепенно они стали привыкать друг к другу и получать удовольствие от общения.

Несмотря на ревность к Альмере, Мэри начала обучать ее английскому, и вскоре это стало традицией — проводить несколько часов каждый вечер в компании Рори, Млики и Альмеры, обсуждая прошедший день за стаканом горячего чая с мятой.

А обсудить было что. Во всем дворце происходили перемены. Рори был поражен новой чертой характера Бабы. Под личиной беззаботности у его друга оказался цепкий ум делового человека. Круговорот дел требовал внимания Рори и Бабы с утреннего призыва муэдзина и, как говорят арабы, до тех пор, когда станет слишком темно, чтобы отличить белую нить от черной. Мансур и старик Слайман получили тайные указания, и работа во дворце закипела. Баба потерял терпение из-за общей нерасторопности, и весь дворец стал ходить по струнке. Это выражалось в том, что слуги стали бегать, вместо того чтобы бесцельно шататься по коридорам; охрана вставала по стойке смирно, когда султан входил или выходил из дворца, вместо того чтобы фривольно подпирать двери; а придворные вынуждены были давать отчет за каждый медяк, который проходил через их руки.

Была произведена полная инвентаризация дворцовых рабов и наложниц в гареме. Рори был поражен окончательным итогом. Каждый ребенок, родившийся во дворце, каким-то образом оставался и рос здесь, в результате чего и для половины таких детей не было работы. Те же, у кого были обязанности, так ревниво их оберегали, какими бы незначительными они ни были, что никто другой не мог покуситься на их исполнение. В обязанности одного могло входить подметание половины комнаты, а другая половина была уже полем деятельности другого раба. При старом султане все постепенно приходило в негодность, теперь же при всевидящем правлении Бабы весь дворец был приведен в порядок. Снаружи он был заново побелен и сиял, как айсберг, а не как разбухшая куча грязи. Внутри грязь, скапливавшаяся в углах годами, была убрана; старые чехлы на диванах заменены, а подушки обтянуты заново, занавески выстираны, а цветные ковры, за годы потерявшие все цвета и рисунок под слоями глубоко въевшейся сажи, снова засверкали красотой ярких красок.

Довольно много времени ушло на то, чтобы переписать и оценить всех женщин, но когда вся масса была суммирована, их оказалось более восьми сотен, и каждая из них была обследована Бабой, Рори и молодым Мансуром, заседавшими, как комитет из трех членов, чтобы решить, кого продать, а кого оставить. Женщины постарше, в основном из гарема отца Бабы, стоимость которых была ничтожна, получили разрешение остаться во дворце, доживать свой век слугами. Те, что помоложе, подверглись отбору наравне со сверстницами из гаремов Бабы и Мансура. Сюда были включены и те, кто уже успел надоесть братьям, и которые никогда по-настоящему им не нравились. Это была долгая и трудоемкая работа, потому что каждая женщина тщательно оценивалась по возрасту, красоте, здоровью и характеру, а также умениям, которыми она могла владеть, развлекая своего господина и повелителя. Во время осмотров и бесед приходилось выслушивать плачи, мольбы и даже скрытые угрозы, но Баба был беспощаден. Он грубо заявил всем, что они могут выбрать: либо быть проданными, либо задушенными, — и ни одна из них не предпочла последнее.

Затем наконец дошла очередь и до женщин из гарема Хуссейна, которым в настоящее время, пусть даже временно, владел Рори.

— Они твои, брат мой, делай с ними что хочешь. Я отдал их тебе насовсем, и, если ты пожелаешь оставить их здесь в Сааксе до своего возвращения, мы сохраним их тебе в удовольствие. Если предпочтешь задушить их, мы достанем достаточное количество шелковых шнурков. Или можешь продать их. Все деньги, которые ты за них получишь, будут твоими; мне не надо ничего из того, что принадлежало моему брату. Я предлагаю, чтоб ты выбрал себе несколько, чтоб они сопровождали тебя в долгом путешествии. Мужчина не должен долго оставаться без женщины. Как женщинам из наших гаремов нужны услуги наших евнухов, так и мужчине требуются женщины подле него, иначе он в отчаянии набросится на безбородых мальчиков, которые следуют за каждым караваном. Скажи, Рори, какое решение ты ждешь от меня в отношении твоего гарема?

Рори смотрел на толпу женщин, которые все до одной готовы были исполнить его желания. Он понял, что из всей массы может выделить только одно-единственное лицо. Все остальные слились в кучу влажных и ищущих ртов. Среди них была только одна, кого он помнил и хотел.

— Я оставлю только Альмеру. Я привык к ней, она мне нравится. Иногда мне даже кажется, что я люблю ее. Она со мной с самой первой ночи, когда я познакомился с тобой, и она стала частью меня самого, которая дает и не требует ничего взамен. Всех остальных можно включить в партию для Тимбукту.

Баба кивнул.

— Англичанку ты включаешь вместе с остальными? Не видел, чтобы ты ходил с располосованным лицом или растопырив ноги, полагаю, ты добился успеха там, где все остальные потерпели неудачу.

— Я добился успеха. Победа не стоила того. Думаю, она ненавидит меня еще больше остальных за то, что я добился успеха, а они — нет.

— Ты мужчина из мужчин. — Баба критически посмотрел на Рори и рассмеялся, поздравляя. — Там, где беи, эмиры и султаны потерпели неудачу, ты победил; но я не должен слишком хвалить тебя, Рори. Любая девушка предпочтет тебя какому-нибудь, трясущемуся кривоногому бею с мягким концом, болтающимся между ног, как веревка.

— Хоть совсем не хвали меня, Баба. Я заключил сделку с англичанкой. Она для меня раздвинула ножки без всякого на то желания за мое обещание вернуть ее в Англию. После того, как я закончил то, что хотел, я обнаружил, что она больше не прельщает меня. Теперь я скорее араб, чем англичанин, Баба. Но все же, оставаясь немного англичанином, я признаю тот факт, что она моя соотечественница, и чувствую себя в долгу перед ней. А что касается постели с ней, то я испытываю к ней те же чувства, что и к сестре. Мне это кажется кровосмешением.

Да, она действительно казалась ему сестрой, которую он не любил, но которая была связана с ним узами крови и какой-то неуловимой близостью. Он сам взялся перевести ее из гарема отца Бабы в свой собственный и дал ей личные апартаменты. Иногда, когда он входил в свои комнаты, он сначала звал ее, прежде чем позвать Альмеру. Хорошо было говорить по-английски, даже если их разговор в основном сводился к ругани и ссорам. Как ни странно, иногда было гораздо интереснее скрещивать мечи по-английски, чем пресыщаться медом по-арабски. Но постепенно их беседы становились менее злобными, и они могли обсуждать такие вещи, как погода и дворцовые сплетни, без затаенной вражды. Как-то вечером он был удивлен, найдя у себя английский ужин вместо обычного кускуса. Сготовлен он был не очень хорошо, но это была отрадная перемена. Мэри призналась, что сготовила его, но утверждала, что заранее заняла место на дворцовой кухне, потому что уже устала от бесконечного кускуса. Она сготовила еду для себя, а остатки сохранила для него.

Все больше их отношения стали походить на взаимоотношения между братом и сестрой. У Рори не появлялось никакого желания переспать с ней, и в то же время он часто спрашивал себя, не переменились ли ее чувства к нему. Хотя в глазах ее по-прежнему сверкала неприязнь, иногда он ловил на себе ее взгляды исподтишка, не лишенные желания. Во всяком случае, ненависти в них не было.

Баба заверил Рори, что ей не составит труда получить свободу. Однако, предупредил он, как только она станет свободной, положение ее станет сомнительным. Как рабыня, она находилась под определенной защитой и была неприкосновенной, но, как свободная женщина, она будет постоянно находиться в опасности.

— Я мог бы жениться на ней, — предложил Рори. Он вспомнил о половине обещания, данного ей.

Но Баба замотал головой:

— Только после того, как она примет ислам, в чем я лично сомневаюсь. Даже я не могу заставить имама обвенчать неверующую. — Он на минуту задумался. — Постой! Я нашел выход. Ты говоришь, что она тебе как сестра. Очень хорошо, мы сделаем ее нашей сестрой. Думать для Бабы означало действовать. Когда после его хлопка в ладоши появился раб, он крикнул:

— Приведи желтоволосую рабыню-нзрани! Скажи, что султан приказывает ей явиться перед ним и эмиром!

— О каком эмире ты говоришь? — спросил Рори.

— О тебе! — Баба ткнул в него пальцем.

— С каких это пор я стал эмиром?

— Ты являешься им уже две минуты. Я так решил. Мансур — эмир. Он мой брат. Ты тоже мой брат, поэтому тоже должен быть эмиром. И так как у меня теперь два эмира, мне необходимо заняться делом и произвести на свет шанго. У женских чертогов бегают восемь пацанят, но ни одна из моих жен не родила пока еще никого, кроме девчонок. Как только вы отправитесь в Тимбукту, я с ними со всеми разведусь. Одному из моих бастардов восемь лет, я, наверно, женюсь на его матери, а мальчика сделаю шанго. Он отличный паренек, а у его матери хорошая кровь.

Он перестал говорить, прерванный стуком в дверь; когда он крикнул «открыто», на пороге появилась леди Мэри.

На этот раз ее никто не вталкивал в комнату, она вошла с высоко поднятой головой. Она была в парандже, и Рори приятно было видеть, что, когда она подходила к Бабе, ей хватило ума и такта сделать подобающий глубокий селям. Баба взмахом руки приказал рабу закрыть дверь, но сделал знак остаться и Мансуру, и старику Слайману. Он встал, поднял паранджу с лица Мэри и посмотрел на нее пристально и испытующе.

— Тебя зовут Ясмин? — спросил он.

Она бросила взгляд на Рори. Едва заметный кивок придал ей уверенности.

— Да, мой повелитель султан.

— Похоже, леди Ясмин, наши отношения неожиданно стали довольно запутанными. Одно время вы были в гареме моего отца и вполне могли бы родить мне единокровного брата, что позволило бы вам стать мне кем-то вроде мачехи, — улыбнулся он. — Но этого не случилось, и вас перевели в гарем моего брата, эмира Сааксского. — Он развел руки, признавая тем самым достоинства Рори. — Так что наши отношения изменились; теперь вас можно считать почти моей невесткой. Однако мой господин эмир сказал мне, что у него больше нет желания делить с вами ложе, и теперь я вижу почему — потому что вы костлявы, но это не будет иметь для вас никакого значения, если вы станете сестрой, может, потому, что у вас такие же желтые волосы, как и у него. А это, волей-неволей, делает вас и моей сестрой также. Итак, леди Ясмин, я объявляю вас моей сестрой и дарую вам всяческую защиту, которую дает вам эта родственная связь.

— Это большая честь, мой повелитель султан.

— Да, большая, принцесса Ясмин.

— Ты сказал «принцесса», Баба? — Рори взглянул на великана, который улыбался до ушей.

— Именно, я сказал «принцесса». Подумай, может ли сестра достославного султана Сааксского не быть принцессой? Может ли она быть простолюдинкой, как какая-нибудь толстогубая, с приплюснутым носом девка из племени банту? Так что ты, брат мой, — эмир; сестра наша — принцесса, а бедный старина Слайман сидит тут вовсе без всякого титула. Ладно, Слайман, сегодня я щедрый. Я тебя тоже кем-нибудь сделаю. Сделаю тебя шейхом. Точно! Всего за несколько минут всех вас пожаловал дворянством!

— Милость ваша безгранична, мой повелитель, — отвесил низкий поклон Бабе Слайман, а Мэри выпрямилась и подняла голову, как будто подставляя ее под корону.

— Могу ли я спросить моего повелителя султана, — она сделала глубокий вздох, а выражение ее лица стало почти кокетливым, — я принцесса Сааксская или Саксская?

— Сааксская, сестра моя, — ответил Баба, показывая широким жестом пространство вокруг себя, — и, как таковая, вы переедете из гарема моего брата в собственные апартаменты рядом с покоями моей матери и будете жить в них до тех пор, пока не настанет время покинуть нас. У вас будут собственные рабы, чтобы прислуживать вам, а я попрошу свою мать выбрать их для вас и еще скажу, что вам нужен гардероб и драгоценности, подобающие вашему рангу. Теперь, когда вы моя сестра, я могу выдать вас замуж с выгодой для себя, но я понимаю, что вы хотите вернуться в Англию.

— Да, мой повелитель султан. У меня семья в Англии, которая, возможно, оплакивает меня как мертвую последние три года. Они не получали от меня ни единой весточки с тех пор, как я села на корабль в Неаполе, чтобы возвратиться домой. Вам понятно мое желание увидеться с отцом и матерью.

— Вы увидитесь с ними, благодаря ходатайству моего брата. Если бы не он, вас бы отправили в Тимбукту, чтобы продать тому, кто даст за вас самую высокую цену. Надеюсь, вы благодарны ему за это.

— И вам, мой повелитель султан.

— Нет необходимости благодарить меня: я ничего не сделал.

— Кроме того, что произвели меня в члены королевской семьи и договорились о моем возвращении в Англию. У меня всегда будет чувство, что вам я обязана больше, чем вашему белому брату.

Баба пожал плечами, но Мэри настаивала:

— Можете считать меня тщеславной эгоисткой, если хотите. Но я горжусь тем, что являюсь принцессой Сааксской. И когда я вернусь домой, вместо того чтобы считаться испорченной и обесчещенной девкой, в которую все тыкали бы пальцем с презрением и шептали бы, что она три года провела в мавританском гареме, я смогу бросить им в лицо свой титул. Принцесса Ясмин Сааксская! Они все позеленеют от зависти, и, клянусь, я заставлю их оказывать мне королевские почести. Но увы! Они могут подумать, что я с причудами и что я все это выдумала. Как я смогу доказать?

— Для доказательства будут подготовлены документы, — заверил ее Баба, — и я прослежу, чтобы пергаменты были длинными и внушительными, с изысканной каллиграфией и большими золотыми печатями, чтобы даже король Англии вынужден был оказывать все почести принцессе Сааксской. Однако я почел бы за огромную честь, если бы вы удовлетворились титулом сестры султана и двух эмиров и не стали бы искать удовлетворения, бросаясь своим титулом перед толпой невежественных английских девушек. Будь как будет, сестра моя, накинь паранджу. Мы должны принять приезжего монарха высочайшего ранга, при условии, что он отдохнул после долгого путешествия. Он будет связан с нашим делом, так что нам всем не мешает с ним познакомиться. Баба ударил в ладоши, но на этот раз ничего не крикнул рабу. Вместо этого он поманил к себе слугу и зашептал так тихо, что Рори ничего не услышал, потом Баба отослал раба.

Пока они ждали, Баба занял место в центре длинного дивана. Он приказал Рори сесть по одну руку от себя, а Мансуру — по другую. Мэри он усадил на подушку у себя в ногах рядом со стариком Слайманом на такой же подушке.

Двери распахнулись, и раб объявил:

— Его королевское высочество полукороль Базампо.

Полукороль? Рори ожидал увидеть в темной фигуре, появляющейся из мрака коридора, молодого короля-королеву, но первое, что он увидел, были ярко-рыжие волосы Тима, который приближался к ним, обремененный тяжелыми, шитыми золотом одеждами, массивными золотыми цепочками и браслетами. Рори обрадовался, что Тим шел на своих двоих ровно и прямо, не хромая.

— Тим! — Рори вскочил с дивана и одним скачком оказался на середине комнаты, но Тим, видимо лучше усвоивший уроки придворного этикета, чем Рори, не обратил на него никакого внимания, а сделал низкий, почтительный поклон Бабе. Только после этого он повернулся к Рори:

— Для тебя, дружище Рори, по-прежнему Тим. Боже, а ведь мы не сгинули в этом мире, мы оба, с тех пор как встретились в ливерпульских доках! Вон ты с самым султаном компанию завел, а вот я, бедный невежда Тим О'Тул, полукороль Базампо. Ох, дорогуша, кто бы мог подумать, что Тим О'Тул, который мочился в горшок, а то и просто в окно, станет когда-нибудь чертовым полукоролем? Это базампка меня им сделала. И ты тут, здоровый, как черт, да еще эмир или как там тебя, мне слуги сказали. А это кто же такой? — он уставился на Мансура. — И ее милость еще, — он поклонился Мэри, — да еще этот пожилой джентльмен с эспаньолкой?

И Рори пришлось представить их всех и переводить для Тима и остальных. Пока они осыпали друг друга вопросами, раб принес чаю с мятой. Затем, когда прошло возбуждение и на все вопросы были даны ответы, Тим рассказал, как ужасная червивая припарка вытянула весь яд у него из ноги и он снова стал здоров; и как он весьма эффективно обрюхатил молоденького короля-королеву, так что теперь у нее пузо было круглым и вздутым; потом пришло время Бабе отпустить Мэри и обсудить с Рори их планы на будущее и посвятить в них Тима.

Тим сознался, что подумывал остаться в Базампо, особенно после того как зачал предполагаемого наследника престола Базампо. Ему очень хотелось, признался он, посмотреть, мальчик будет или девочка. Не то чтобы это имело большое значение — мальчик ли, девочка ли взойдет на престол, — главное, объяснил Тим, в том, чтобы у ребенка были рыжие волосы.

Пока тени ползли по полу, они объединили свои усилия и стали планировать, не пропуская ни одной подробности предстоящей поездки Рори. Тим привез с собой больше сотни первосортных рабов, которые станут его вкладом в общее предприятие. Эти рабы не поедут с Рори в Тимбукту, но и без них получалось около пятисот рабынь, к которым Баба собирался прибавить еще около сотни дворцовых юношей, которые, он был уверен, пойдут по более высоким ценам в Тимбукту, чем в Сааксе или на побережье. Подростки, независимо от своей красоты, мало стоили в невольничьих факториях на побережье, тогда как в арабском мире на них был большой спрос.

Организацией каравана займется Слайман. Он будет отвечать за транспортировку, снабжение провизией и выбор маршрута. Слайман подсчитал: если иметь двести верблюдов, две женщины могли бы по очереди идти пешком и ехать на одном верблюде. Юноши могли бы идти пешком, если их как следует снабдить водой и едой. Слайман сообщил им, что он уже послал гонцов, чтобы договориться о каноэ на Нигере. Шатры и вьючные верблюды были уже куплены, и собиралось продовольствие. После долгих обсуждений было решено, что Слайман будет сопровождать Рори до Тимбукту, а Мансур поедет с Тимом в Танжер, где корабельные познания Тима помогут им выбрать подходящее судно. Мансур сможет договориться о ночевке для рабов, которых они возьмут с собой, включая рабов, привезенных Тимом из Базампо. Они должны принести чистую прибыль, так как были подарком от благодарной королевы.

— А принцесса Ясмин? — Баба посмотрел на Рори, чтобы узнать его мнение.

— Лучше всего ей поехать вместе с Тимом прямо в Танжер, — сказал Рори.

Баба согласился. Там султанат Саакс владел небольшим дворцом; там она сможет жить в безопасности, и губернатор Танжера никогда не узнает, что принцесса Саакская была той же самой мегерой, которая расцарапала его рябую рожу.

— Мне будет здесь одиноко без тебя, Рори, — Баба улыбнулся и вздохнул.

— Мне будет еще более одиноко; но обещаю тебе, что каждый вечер, когда наступит время муэдзину подниматься на минарет и созывать верующих к молитве, я буду думать о тебе; а еще обещаю когда-нибудь обязательно вернуться в Саакс. Чтобы увидеть все те усовершенствования, которые ты сделаешь.

Баба вздохнул опять.

— Тогда мы уже состаримся, Рори, будем обременены заботами, которые будут лежать на наших плечах, и мы не сможем так смеяться, как сейчас.

— Ну нет, сможем, — заверил его Рори. — Мы с тобой никогда не состаримся, Баба. А что, через пятьдесят лет, когда я вернусь в Саакс в последний раз, мы, как и прежде, покатаемся на лошадях и…

— На наших гаремных девочках, — шлепнул его по плечу Баба.

— А сколько же гаремов ты собираешься продать к тому времени? — спросил Мансур.

— Достаточно, чтобы сделать нас богаче самого оттоманского султана, — Баба подмигнул Рори. — Ну, а теперь в баню, смыть с себя пот и дневные заботы. Помощь Аль-Джарира даже Тима заставит забыть про свою королевскую супругу.

— А знаете, я по-настоящему полюбил эту девку, — сознался Тим, — хотя она сказала мне, что никогда не забудет Бабу-слона и Рори-льва.

— Какое прозвище малышка дала тебе?

— Мне? — Тим раздвинул одежды и показал хитроумное приспособление из кожи, похожее на то, что носила королева, только гораздо меньше. — Она сказала, что я носорог.

— Тогда ты занимаешь более высокое положение, чем мы, — проревел Баба и подмигнул Рори. — Говорят, что носорожий рог — самое мощное в мире оружие!

Глава ХXIII

Рори приструнил усталую лошадь, пытаясь заставить ее перейти в галоп. Бесполезно: бедное животное совершенно выдохлось и отказывалось ускорить шаг. Теперь, когда белые минареты Танжера показались впереди, Рори хотелось побыстрее добраться до города и положить конец этому самому утомительному путешествию, которое он или любой другой человек — Рори был уверен в этом — когда-нибудь совершал. Наконец-то он был в конце пути, но казалось, что ему никогда не преодолеть эти последние несколько миль. Он выдохся окончательно, переутомился, переистощился, растратил все силы и едва держался в седле. Он собрал последние силы и оглянулся назад на двоих своих спутников, Слаймана и Млику. Было видно, что они так же выбились из сил, как и он. Голова Млики тряслась от изнеможения так же, как и у его лошади, а эспаньолка Слаймана отвисла, как хрен у старика.

Каждый день с тех пор, как Рори покинул Саакс, казался годом. Он испытывал такую гнетущую ностальгию по Сааксу, какой не знал за всю свою жизнь. Саакс стал по-настоящему его домом и он тосковал по нему, по его удобствам и по своему гарему и в особенности по любезностям Альмеры, которая уехала в Танжер вместе с Мэри. Да, он скучал даже по Мэри. Он с удовольствием бы побранился с ней; но это вместе с ласками Альмеры придется отложить до Танжера. Больше всего ему недоставало Бабы. Будь Баба рядом с ним, поездка была бы вполовину менее утомительной. Сто раз на дню он готов был заговорить с Бабой, но тут же осознавал, что с каждой минутой все больше и больше отдаляется от друга. Друга? Ба! Да нет ничего банальнее и тривиальнее, чем дружба. Валлахи! Баба был ему братом!

Когда Рори отправлялся, оставив Бабу в Сааксе, длинный караван казался бесконечным. Теперь он сократился до трех человек: он сам, Млика и Слайман. С деловой точки зрения поездка увенчалась полным успехом. Рори получил гораздо более высокие цены за женщин и юношей, чем он и Баба даже могли себе представить. После утомительных дней перехода от Саакса до реки, после долгих дней, проведенных в джонках, и после их прибытия в этот захудалый, выжженный солнцем город Тимбукту Рори рад был расстаться со своим человеческим товаром. Из-за болезней во время перехода он потерял всего двух женщин и ни одного юноши, и караван прибыл в Тимбукту в самое подходящее время. Город кишел потенциальными скупщиками, озабоченными нехваткой рабов, потому что многих теперь доставляли в фактории на побережье. Правда, хитрые купцы просили сбавить цену, но Рори знал, что одержит верх, судя по озабоченной скаредности на их лицах. Никогда ранее они не видели такого превосходного товара. Он искусно заставлял покупателей торговаться, потихоньку набавляя цену до тех пор, когда ему становилось стыдно просить больше. Каждый купец предлагал ему взятку и тайную приманку, и все это он принимал, а потом продавал тому, кто предложил больше всего денег. Как это ни странно, но больше всего они торговались из-за сааксских юношей, тонких, как ива, дворцовых подростков с мягкими ладонями и гладкой кожей. Их покусанные блохами губы и подведенные тушью глаза дали более высокие цены, чем женщины, а привезли юношей великое множество. Огромное количество!

На торги ушли недели, и Рори не имел никакого представления об итогах продажи. Достаточно сказать, что их седельные вьюки были тяжелы от серебряных долларов Марии-Терезии, португальских эскудо, испанских песет, английских гиней, золотых слитков, мешочков с золотым песком и широкого ассортимента необработанных изумрудов, бриллиантов и жемчужин. Он слишком устал, чтобы сделать окончательный подсчет, но знал, что получил больше, чем планировал Баба, гораздо больше.

Во время пребывания в Тимбукту Рори и Слайман делили грязную глинобитную хижину вместе с Мликой как с единственным слугой. Если когда-либо и существовало обиталище, лишенное всяческих удобств, то именно в нем они и жили. Зной был таким нещадным, что Рори переставил свою кровать на крышу, но даже там спать было невозможно из-за полчищ насекомых. Первые несколько недель он находил утешение в компании то одной, то другой женщины из саакских гаремов, пока из-за жары, грязи и блох даже женщины ему не опротивели, и он довольствовался одиночеством, завернувшись в халат, и спал на крыше, оставляя Слаймана сторожить стремительно растущие мешки золота. Млика спал в ногах у старика.

Затем, спустя целую вечность, все это хлопотное предприятие было закончено, и он присоединился к первому каравану, который шел через пустыню в Марракеш. Если путешествие в Тимбукту могло показаться испытанием, то оно было ничто в сравнении с долгим переходом через пустыню. В основном они двигались ночью, а днем спали, но гнетущее одиночество казалось бесконечным. В воображении его представали не пустыня с белыми песчаными дюнами, а грязь и камни, кремень и сланец; воображение рисовало внезапные штормовые порывы ветра, гнавшие тучи пыли, которые застилали солнце; возникали причудливые зубцы гор грязно-пурпурного базальта, который поблескивал, как расплавленный металл. В пустыне этой на большом расстоянии друг от друга находились колодцы, дававшие белесую солоноватую воду, и лишь иногда попадались оазисы с чахлыми пальмами и караван-сараем, где едва хватало места для верблюдов, не говоря уже о людях. Но Рори держался день за утомительным днем, почти не разговаривая ни с кем и не имея ни малейшего желания отвечать на вопросы.

Несмотря на то, что Млика был так же изможден, как и Рори, во время дневных привалов раб делал все возможное, чтобы Рори было удобно. Он воздвигал укрытия, спасая Рори от солнца, выкапывал углубления в грунте под размер тела Рори, вешал ноздреватый кувшин с водой при малейшем ветерке, чтобы хоть немного охладить солоноватую воду. Но он мало что мог сделать и страдал наравне со своим господином.

После того как они перешли через Высокий Атлас и спустились вниз в зеленый оазис под названием Марракеш, у них было время отдышаться. Здесь они расстались с караваном и нашли приют в кишащем клопами караван-сарае. Слайман сообщил Рори, что его могут принять во дворце эмира, но в грязных лохмотьях Рори не имел желания представляться, не осталось у него ни сил, ни честолюбия купить себе новую одежду. Он бросился на грязный пол караван-сарая, не обращая внимания как на грязную солому с верблюжьим пометом, так и на шлюху с потными подмышками, которая пыталась возбудить его. Он помнил, как отталкивал ее от себя, а потом спал всю ночь и весь следующий день и следующую ночь, пока наконец не проснулся с дурным привкусом во рту, с недельной щетиной на лице и телом в алых пятнах от укусов паразитов.

Настал вечер, Рори доковылял до вьюков и схватил два первых попавшихся халата, один для себя, а другой для Млики, и вдвоем они стали искать и нашли баню. Целый час он отмокал и парился, затем отдал свое тело во власть Млики для массажа и восстановления сил. Они вышли из бани, и Рори почувствовал себя почти человеком. Цирюльник, сидя на корточках в «Джина ель Фиа», побрил его при колеблющемся свете фитиля в блюдце с маслом, не переставая удивляться его русой бороде. Рори не осмелился развязать тюрбан, боясь, что его волосы вызовут еще больше восклицаний, чем борода, потому что теперь они выросли ниже плеч.

Чисто выбритые, вымытые и одетые в приличные одежды, они с Мликой впервые после отъезда из Саакса как следует поели: по блюду кускуса и горячий чай с мятой. Они нашли караван-сарай почище рядом с большой площадью, где они и провели несколько оставшихся дней, в течение которых приобрели лошадей, одели старика Слаймана в чистые одежды и подготовились к поездке в Танжер. Марракеш показался Рори просто очаровательным, и он часами просиживал в «Джина ель Фиа». Это походило на постоянную ярмарку, нескончаемый цирк. Надушенные мальчики с подведенными глазами и выкрашенными хной руками танцевали для него, размахивая своими гибкими конечностями в чувственных ритмах, и хотя ему доставляло удовольствие смотреть на них, их предложения действовали на него отталкивающе. Он смотрел, как заклинатели змей гипнотизировали игрой на дудочке извивающихся гадов, видел, как акробаты исполняли свои невероятные номера, и слушал, как рассказчики захватывали кружок слушателей своими нескончаемыми историями о страстях, приключениях и коварстве. Вся огромная пыльная площадь представляла собой бесконечный карнавал, и Рори смотрел на это широко раскрытыми глазами, как какой-нибудь бербер, спустившийся с гор.

Ему вновь захотелось женщину, но одного взгляда на грязных проституток с гноящимися болячками на лицах было достаточно, чтобы у него пропало всякое желание. Он уже так давно не был близок с женщиной, что мог потерпеть еще немного. Альмера ждала его в Танжере, и он тосковал по прикосновению ее прохладных рук.

Теперь, подъезжая к Танжеру, вместе с болью во всем теле он обнаружил всевозрастающую боль в паху. Альмера! Он так давно не оставался наедине с женщиной, что в нем скопилось болезненное напряжение. Прикосновение к теплому и нежному телу женщины дало бы ему больше отдохновения, чем многочасовой сон, а затем, после того как его тело опустошится, он уснет, как ему казалось, навеки.

Наконец-то лошади дотащились до ворот города. Надменные стражники попытались не пустить их, но Слайман произнес одно слово, и им разрешили проехать. Высокомерие стражников сменилось раболепством, и въезд их был отмечен низкими селямами, отвешиваемыми солдатами. Юноша с бросающейся в глаза темной кожей и в белоснежном халате, сидевший на корточках в углу у ворот, побежал к ним, размахивая руками и крича. Приблизившись к Рори, он сделал почтительный поклон и спросил, действительно ли Рори эмир Сааксский. Получив подтверждение, юноша схватил лошадь Рори за уздечку, а лицо его расплылось в широкой белозубой улыбке.

— Вот уже две недели, мой повелитель, как я сижу у ворот с рассвета до заката и жду вас. Это приказ повелителя Мансура. Он будет счастлив узнать, что вы приехали, потому что он очень беспокоился за вас. Слушайте! Я отведу вас к вашему дому.

Улицы были узкими и по щиколотку завалены вонючими отбросами, запачкавшими выбеленные стены грязными пятнами до уровня пояса, но Рори ни на что не обращал внимания. Взглянув назад, чтобы убедиться, что Слайман и Млика следовали за ним, он наклонился вперед в седле, целиком положившись на мальчика-проводника в лабиринте извилистых переулков, пока они не подъехали к глухой оштукатуренной стене, ничем не отличавшейся от остальных за тем исключением, что деревянные двери были только что покрашены, а бронзовые украшения на них начищены так, что блестели, как золотые.

Юноша заколотил в тяжелый дверной молоток, двери открылись, и Рори поймал взглядом журчащий фонтанчик, льющийся в бассейн, выложенный персидскими голубыми плитками. Он почувствовал запах цветов апельсинового дерева и предвкушал прохладу тенистых беседок, и тут он, как мешок с овсом, сполз в объятия Мансура и Тима. На плечах друзья внесли его через двери, затем прошли по плитам внутреннего двора и вверх по лестнице. Потом была комната, прохладная и темная, с покрытым шелковым покрывалом диваном и с мягким прикосновением рук Альмеры, снимающей с него потные одежды.

Ее чуткие пальцы ласкали его кожу, смачивая ее душистой водой, и хотя Рори живо реагировал на ее прикосновения и чувствовал волнительное набухание плоти, но усталость взяла свое, и он погрузился в сон. Сквозь сон он слышал ее тихие шаги из комнаты, слышал, как отворилась дверь и вошел Мансур. Его сознание сконцентрировалось на словах Мансура, восхвалявших содержимое его седельных вьюков, и Рори различил слова Тима, английские фразы которого странно звучали после обилия арабского языка. Слова дрейфовали где-то в пространстве, но он был слишком сонным, чтобы понять их смысл, а когда проснулся, в комнате было темно, горела лишь одна тонкая свечка на полированном бронзовом подносе рядом с его кроватью.

Рори мог бы вновь погрузиться в сон, если бы не чувство пустоты в желудке. Его мучила жажда, он умирал от голода, и, хвала Аллаху, он достаточно восстановил свои силы, чтобы реагировать на позывы своего организма. Собравшись с силами, он хлопнул в ладоши и стал ждать, когда откроется дверь, но когда она открылась, послышались мужские шаги — это был Млика.

— Милорд, вы проснулись?

— Твой господин чертовски голоден.

— Милорд может поесть, и, если милорд желает, во дворце есть вино, херес, но, — он склонил голову набок и подмигнул Рори, оно запрещено истинным верующим, таким, как милорд.

— За исключением тех случаев, когда его принимают как лекарство, а мне, видит Аллах, нужно лекарство.

— Тогда его вам принесут. — Млика повернулся, чтобы уйти, но у Рори была еще одна просьба.

— Пусть его принесет Альмера.

— Ах да, милорд. — Млика осклабился и показал на тело Рори. — Ясно, милорд больше хочет Альмеру, чем Млику. Когда финиковая пальма стоит высоко и прямо, ей нужны нежные пальцы, чтобы собрать плоды.

Рори стал искать, чем бы бросить в ухмыляющегося негра. В конце концов он опустил руку и набросил на себя тонкое шелковое покрывало. Млика сделал несколько шагов назад и остановился.

— Милорду нечего стесняться. Он должен с гордостью показывать…

— Убирайся, черный джин шайтана, и не возвращайся до завтрашнего утра. Найди себе какую-нибудь девку на кухне, такую же черномазую, как и сам, ведь тебе она так же необходима, как мне Альмера.

Ухмылка Млики стала еще шире.

— Я уже, милорд. Пока вы спали, Млика имел два женщин. Млика сильный мужчина. Женщин кричал. Млика любит, когда женщин кричит, как гиена. Ай! Ай! Ай! Второй кричал больше, чем первый, а теперь я ищу третий, который будет кричать, как бабуин.

На этот раз Рори нашел в себе силы, чтобы перегнуться через край дивана и схватить новый яркий бабуш, лежащий на полу. Он швырнул его в Млику, тот поймал, переложил бабуш из одной руки в другую и засеменил назад, чтобы поставить его на пол рядом со вторым. Тряхнув полами своего белого халата, Млика исчез. Рори пришлось ждать всего несколько минут, прежде чем дверь вновь отворилась и вошла Альмера с длинным хрустальным графином и рюмкой на тонкой ножке.

Никогда в жизни вино не было таким приятным на вкус, как это янтарное вино Испании. Рори осушил две рюмки. Жидкость растекалась по желудку, распространяя приятное тепло, и он притянул Альмеру к себе, целуя ее в глаза, в щеки и в губы; потом вдыхал аромат ее мягкой плоти, скрытой под тонкой паутиной ее одежды.

— Обед вот-вот принесут, господин.

— Я поем позже. Сядь ко мне, моя малышка, которой доставляет удовольствие собирать финики. Я изголодался по тебе больше, чем по еде.

— Рада слышать это, господин. Альмера счастлива.

— Долгими ночами, любимая, в своих снах я обладал тобою. Ты являлась ко мне нежной, ласковой, источая приятный аромат. Но всегда в самый кульминационный момент любовного акта я просыпался.

— А дальше, мой господин?

— Был только один способ завершить то, что начинала ты в моих снах.

Он поднял руку вверх, она взглянула на нее и улыбнулась.

— Жалкая замена, — она нагнулась и поцеловала его.

— Чертовски жалкая замена. Но скажи, ты думала обо мне?

— Постоянно. Я скучала по моему господину, но мое ожидание скрашивала госпожа Ясмин.

— Госпожа Ясмин? Ну и как ее королевское высочество, как поживает эта белокожая, востроносая сука?

— Хорошо. Иногда она очень добра ко мне, а потом бывает жестока. Она кажется счастливейшим человеком, когда говорит о тебе. Она очень много о тебе говорит.

— В основном плохого, я думаю.

— Ты думаешь правильно, мой господин, и все же она постоянно интересуется тобой. Она хочет, чтобы я рассказывала о тебе. Она хочет, чтобы я снова и снова рассказывала, как ты занимаешься со мной любовью и что именно я делаю, чтобы доставить тебе наивысшее удовольствие. А потом, когда я скажу ей, она начинает ругаться на тебя и клясться, что сама никогда не сделает ничего подобного с мужчиной. Она говорит — мужчины вульгарны и грубы, а я говорю ей, что, если женщина любит тело мужчины по-настоящему, нет ничего, чего бы она не стремилась сделать, чтобы доставить ему удовольствие. Но госпожа Ясмин говорит, что губы ее слишком чисты, пальцы слишком деликатны и что она слишком мала, чтобы вместить такого мужчину, как ты. Но, несмотря на все разговоры, она все время задает новые вопросы, и, думаю, ей доставляет особое удовольствие то, что я ей рассказываю. Мы можем поговорить о моей госпоже Ясмин как-нибудь в другой раз, мой повелитель. Ты же голоден.

Альмера выскользнула из его рук и вышла, потом вернулась с тяжелым серебряным подносом и белой салфеткой. Она кормила его, опуская пальцы в горячую манку и выбирая самые нежные кусочки баранины и самые аппетитные овощи. Закатывая еду в шарики, она отправляла их ему в рот.

Когда он больше не мог есть, он откинулся назад и сбросил с себя простыню.

— А теперь, — прошептал он. — Посмотри, как пряма и высока, финиковая пальма. Ее плоды готовы к сбору.

Она задула свечу, но он услышал ее удаляющиеся шаги в темноте.

— Куда ты уходишь?

— Только принести банку с мазью. Прошло много времени, мой повелитель, с тех пор, как я принимала твои ласки, мазь облегчит задачу тебе и сделает процедуру менее болезненной для меня.

— Торопись же! Считаю до ста, женщина, и если ты не вернешься, клянусь, я женюсь на своей собственной правой руке, и ты останешься не у дел. Думаешь, всю вечность могу ждать?

— После столького терпения несколько секунд тебе не повредят.

В голосе ее звучало напряжение, и он услышал сдавленные всхлипывания. Дверь закрылась, но тут же вновь открылась, и он услышал ее приближающиеся шаги по плитам пола.

— Ну же! — голос его был грубым, и он открыл свои объятия для нее. Он был удивлен тем, что она несколько сопротивлялась его нетерпению, но он силой повалил ее на кровать, прижавшись своими губами к ее. Слабый протестующий стон был подавлен его яростным поцелуем. Баночка душистого бальзама, которую она вложила ему в руку, была пущена им на пол с пренебрежением.

Рори больше не владел собой. Многомесячное воздержание сделало его безжалостным. Мощные движения его бедер были жестокими и звериными, лишенными нежности и жалости. Скоро все было кончено, и он рухнул, истощенный, поперек ее трепещущего тела, делая долгие глубокие вздохи и будучи абсолютно глухим к ее всхлипываниям. Когда на него нашло просветление, он нашел ее всхлипывания парадоксальными. Ему вспомнилась ее настойчивость в отношении целебной мази. Почему? Она ведь привыкла к его огромному телу. Раньше ей никогда не требовались мази. Теперь же, когда он услышал в промежутках между вздохами ее всхлипывания, казалось, они были вызваны болью. Наверное, он причинил ей страдания. Если так, то он сожалел. Он не хотел этого, его потребность в ней была слишком сильна. Чтобы ей было удобно, он лег рядом с ней, приподнял ей голову и положил себе на плечо. Ее длинные волосы попали ему на лицо, и он убрал их в сторону. Отдохнув, он прижал ее к себе, ища ее губы своими, но почувствовал, как ее тело напряглось у него в руках и она отвернулась от него. Это не было похоже на Альмеру, которую он знал; у нее всегда было только одно желание — доставить ему удовольствие.

Он почувствовал себя оскорбленным, обманутым в собственной мужественности, и страсть, которая совсем недавно была утолена, снова дала о себе знать. Он почувствовал, как силы в нем нарастают, плоть каменеет, упираясь ей в бок, и руки его стали шарить в поисках ее грудей, чтобы довести до той точки страсти, на которой находился он сам. Ее рука оттолкнула его, она отодвинулась от Рори и села.

— В чем дело, Альмера? Я обидел тебя? — Он говорил с ней ровным, просящим голосом, хотя знал, что необходимо было подчинить ее своей воле.

— Я не Альмера. Господи, благослови за это, — сказано это было по-английски. — Мне нет нужды угождать твоим похотям, Рори Махаунд.

Он вскочил и сел на постели, как ужаленный.

— Боже мой! Мэри? Что ты здесь делаешь? — Он потянулся и стал шарить по столу в поисках трутницы, зажег ее и поднес слабый огонек к свече. Обернулся и увидел золото ее волос.

— Я задаю себе тот же вопрос, — ее голос сделался высоким и дрожащим от злости. — Что я здесь делаю? Трудно будет объяснить. Даже мне самой трудно оправдать свои действия. Я — глупая дура идиотка, и мозгов у меня не больше, чем у жеманной школьницы которая по-детски и пылко влюбилась в сына мясника. Что я здесь делаю? Я всегда тебя ненавидела. Ты животное, Рори Махаунд.

— Тем не менее, насколько я помню, ты пришла сюда по собственному желанию. Уж конечно, не по моей просьбе. Черт! Я и не хотел тебя. После того как человек провел столько времени без женщины, ему и не надо никакой гладкокожей, но холодной как лед суки.

— Тебе хотелось Альмеру, полагаю.

— Хотелось.

— Я заставила ее поменяться со мной местами. Я пригрозила ей, что прикажу ее высечь за кражу бирюзового ожерелья, если она не согласится. Мне казалось — и только я могу понять, какой глупой я была, — что я люблю тебя. Смейся, Рори Махаунд, смейся! Ты! Представляешь? Я даже забыла про то, что ты изнасиловал меня безжалостно. Я надеялась, что на этот раз все будет по-другому Я надеялась, что между нами может быть что-то наподобие любви потому что, по правде говоря, несмотря на то, как мне было ненавистно твое тело раньше, я не могла выбросить его из головы, и я страстно желала его, хотя оно и отталкивало меня. Но мне нужно было не только твое тело. Мне нужно было еще нечто. Но я это нечто не нашла. Теперь я знаю, в тебе этого нет. Ты просто не способен на это.

— На что? Слушай, только что я дал тебе то, о чем мечтают многие женщины. Ты хочешь пожаловаться на мое исполнение? Хочешь сказать, я не способен удовлетворить женщину? — он показал себе вниз.

— Да, в этом ты весь, Рори Махаунд. Это твое начало и твой конец. Кроме этого, у тебя ничего нет, за исключением чуточку приятной наружности, которая привлекает некоторых женщин. Ты ни когда не узнаешь значения слова «любовь».

Она встала с постели в поисках кучи шелка на полу, которая была ее одеждой. Он молча наблюдал за ней, пока она набрасывала ее на плечи. Он начинал ненавидеть себя за то, что сделал. Не то чтобы он жалел о чем-то. Вовсе нет. Но, глядя на нее, он понял, что она действует на него отталкивающе. Почему, он не мог понять. Он не мог отрицать ее красоту, но она ничего для него не значила. Он не хотел ее, и даже сейчас, когда в нем вновь рождалось желание, он знал, что, если ему никогда больше не придется познать ни одной женщины, он не позарится на эту. Никогда! Глядя ей в глаза, он почувствовал, что она испытывала к нему те же чувства. Она стремилась к нему, и под покровом ночи он нашел в ней минутное удовлетворение. И ничего больше. Он откатился к краю кровати, опустил ноги и встал.

— Похоже, мы наконец-то узнали друг друга. Ты знаешь, что я за человек. Я не ухаживаю за женщиной, не ношу ей букетики цветов, не замираю от любви, не читаю стишков и не пою серенады при луне. Вот! Это для слабаков, вся эта любовная чушь, которая заканчивается койкой. У меня нет времени на всякие фантазии. Называй меня животным, если хочешь. Но сердце мое не лишено нежности. Но нежность эта, называй ее любовью, если хочешь, рождается моей искренностью. Не знаю, чего тебе надо было от меня сегодня ночью. Если искренне, я никогда бы не избрал тебя. Мысль о том, чтобы переспать с тобой, кажется мне грязной и порочной. Знай я, что это ты, а не Альмера, я бы вышвырнул тебя вон. Что ж, удовлетворение ты получила, но тем не менее я не считаю себя даже наполовину тем подонком, каким ты меня рисуешь. Во мне есть чувства. Мне кажется, я люблю Альмеру, а люблю я ее потому, что она была добра со мной и любит меня в ответ. Вот почему я страстно желал ее сегодня ночью, а не тебя, кто никогда и ничего мне не сделал, кто скупился даже на доброе слово в мой адрес. А теперь иди, и, после того как Альмера, которая наверняка ждет сейчас под дверью, проводит тебя в твои апартаменты, пусть она вернется ко мне.

У двери она повернулась и посмотрела ему в лицо.

— Странно, Рори Махаунд; я ненавижу тебя, и все же, скажи ты подходящие слова сегодня ночью и сделай ты то, что надо, мне кажется, я бы полюбила тебя. Было бы глупо с моей стороны выйти за тебя замуж со священником, или имамом, или вообще без всяких клятв. Наверно, я тебя никогда не забуду, но я отомщу тебе. В один прекрасный день, поверь мне, я буду такой же жестокой, безжалостной и злой, как ты. Берегись! Победа будет за мной.

Он слышал ее слова, глядя сквозь нее на Альмеру, которая стояла на пороге у открытой двери.

— Когда проводишь миледи в ее комнату, возвращайся сюда, Альмера. Я пока не решил, высечь тебя или нет за то, что ты пыталась обмануть меня.

Альмера склонила голову, но Мэри выпрямилась, глаза ее сверкали.

— Если ты это сделаешь, я бы хотела быть свидетельницей.

— Твоя ревность выйдет тебе боком, Мэри, — рассмеялся Рори. Он резко нагнулся, взял в руку баночку с мазью и подошел к Мэри, чтобы вложить баночку ей в руку. — Возможно, если бы я воспользовался этим, леди Мэри, вам бы не пришлось так много жаловаться. Держите ее всегда под рукой. Она понадобится вам для вашего сентиментального английского мужа, на которого вы так навострились.

Он улыбнулся ей, но в улыбке его не было ни тепла, ни привязанности.

— А вообще-то, — продолжал он, — с этим тщедушным англичанином, которого вы, уверен, отыщете, вряд ли она вам когда-нибудь понадобится, и еще… — он помедлил мгновение, — после того, как вы отведали настоящего мужчины, вряд ли вас удовлетворит хоть один англичанин.

Он повернулся на пятках, но, прежде чем закрылась дверь, успел прокричать:

— Возвращайся быстрее, Альмера, у меня к тебе срочное дело.

Глава XXIV

Несмотря на то, что Мансур и Тим выполнили значительную предварительную работу, в Танжере Рори предстояло еще бесчисленное множество дел. В конечном счете его слово было решающим. Прежде всего следовало поставить точку в вопросе о деньгах, встретившись с менялой и ювелиром. После того как золото было взвешено, а драгоценности оценены и проданы, после того как были подсчитаны различные монеты и обменены на испанские золотые, Рори в уме перевел их в фунты. Цифра поразила его — не менее сорока тысяч фунтов стерлингов! Уже эта сумма, поделенная между ним и Бабой, означала значительное состояние, даже если они никогда и ничем не будут больше заниматься в своей жизни. А ведь это были всего лишь цветочки, которые позже должны были превратиться в еще большее количество «черной слоновой кости», которая, в свою очередь, должна была превратиться в новые золотые фунты.

Мансур привез с собой караван невольников из Саакса в количестве ста пятидесяти рабов. Их он поселил на старом складе рядом с портом. Все они были превосходными экземплярами: фаны, мандинго, хауса, волофы, фулани, лоби и аджукру — самые высоко-котируемые племена. Приобрел их Баба у странствующих торговцев-арабов в придачу к пятидесяти прекрасным базампам, которых привез с собой Тим. К счастью, людских потерь во время долгого перехода из Саакса в Танжер не было. Мансур был кратко проинструктирован Бабой о ценности своего товара и следил, чтобы с людьми обращались по-человечески во время перехода. Мансур, сам по себе человек проницательный, использовал психологические приемы в общении с рабами. Он разжег их воображение приключениями в заморских странах, рассказал им, что они едут в страну постоянных удовольствий: всенощных процессий, красивых женщин, обильных трапез, непрерывной охоты и легкого труда. Ничего удивительного, что такие перспективы казались им заманчивыми по сравнению с кандальным рабством, которое они влачили. Фактически, в отличие от большинства несчастных, составляющих невольничьи караваны, эти рабы не были закованы в кандалы и маршировали без принуждения, опьяненные первым глотком свободы и глядя в будущее без страха и опасения. Ни один из них не скрылся. После приезда они несколько недель отдыхали, питались хорошей пищей, им было разрешено помыться и заниматься физической зарядкой, и они ежедневно натирали свои тела пальмовым маслом. Рори навестил их во временных бараках и нашел их в хорошем настроении, с нетерпением ожидавших путешествия через океан, чтобы насладиться всеми благами, которые были им так живо расписаны.

Рори знал, что ему понадобится больше рабов, хотя точное их количество зависело от того, какой грузоподъемности судно он мог найти для транспортировки их в Карибское море. После разговора с Мансуром это оказалось не такой уж и проблемой, как представлял себе Рори. Все дело, объяснил Мансур, будет сделано после визита к Сиди Мохаммеду эль Хабиту, губернатору Танжера и представителю великого и верховного султана Марокко в Танжере. Аудиенция состоится бокра — завтра.

Сиди Мохаммед эль Хабит оказался человеком лет пятидесяти с огромной кустистой черной бородой и бронзовым лицом. Рори показалось, что губернатор был самым толстым человеком, которого он когда-либо видел, и мгновенно промелькнувшая у него в голове картинка того, как это огромное пузо пыталось заняться любовью с леди Мэри, заставила Рори отбросить все сомнения, почему она в кровь расцарапала ему лицо. Но, как мужчина к мужчине, Рори просто не мог не испытывать симпатии к этому человеку. Как все толстяки, губернатор излучал веселье и доброту; его маленькие черные глазки утопали в складках жира, как изюминки в остром коричном соусе, весело поблескивая, а в густой черной бороде появлялась улыбка, четко очерченная влажными алыми губами.

— Сразу два эмира Сааксских! — Он распростер коротенькие и толстые руки им навстречу. — Какая честь! Новый султан Саакса, да наградит его Аллах долгим и процветающим царствованием, тот самый вассал султана магребского, которым его величество поистине гордится, оказал мне огромную честь, послав сюда обоих своих братьев. Прошу садиться.

Он подождал, когда Рори и Мансур утонут в двух мягких пуфах, принесенных рабами. Для Тима пуфа не было, и ему пришлось стоять. Было очевидным, что, как полукороль Базампо, он не мог котироваться наравне с эмирами Саакса.

— Мы, как видите, — Сиди Мохаммед был чрезмерно любезен, — рады служить вашему брату, султану. Его величество султан магребский — да благословит Аллах каждый волосок в его бороде — питает особую любовь к Сааксу. Это одна из тех провинций его владений, куда ему никогда не приходилось посылать сборщиков налогов. Саакс не только всегда был самым исполнительным, но и самым щедрым. Поэтому мне даны указания отдать все ресурсы города в ваше распоряжение, что в настоящий момент означает прекрасный корабль, — он сделал паузу на мгновение, чтобы одарить присутствующих еще одной улыбкой алых губ, — а также капитан и команда.

— Вы крайне любезны, — Рори поклонился в знак благодарности.

Палец губернатора был поднесен к губам, предупреждая тем самым Рори, что это предложение не следует рассматривать как подарок.

— Но не бесплатно, конечно. А как же, да, конечно, за некоторую цену, — он понизил голос и зашептал. — Его величество очень любит получать подарки, но ему не нравится их дарить.

— И какова же цена? — спросил Рори.

Сиди Мохаммед отмахнулся от вопроса, как от чего-то несущественного.

— Пристало ли нам, мои достославный эмир, обсуждать такие мелочи, как деньги? Это удел счетоводов с пыльными пальцами и подслеповатых писарей. Счет будет представлен в назначенное время, и благодаря уважению, которое его величество испытывает к Сааксу, он не будет чрезмерным ни за корабль, ни за команду рабов-нзрани, которых я намереваюсь продать вам. Все они опытные моряки, начиная с мрачнолицего капитана и кончая хорошеньким юнгой. Вы увидите, что и судно им знакомо. А как же. Их на нем и схватили. Я оказал им более чем скромное мавританское гостеприимство, так что, когда вы появитесь, чтобы забрать их, им покажется, что сам архангел Михаил явился, чтобы вызволить их из огненных глубин ада. — Губернатор медленно и многозначительно закрыл один глаз. — Обращение с ними было таково, что они рады будут избавиться от нашего гостеприимства. Я обрабатывал их специально для вас, хотя, должен признаться, капитана трудно обработать.

— Должно быть, он человек сильный духом. Тем лучше, — ответил Рори. — Но надеюсь, что остальные были не настолько обработаны, что не смогут работать.

— Вовсе нет. У них по-прежнему нужное количество ног и рук плюс несколько полос на спине. Но мы не стремились настолько очаровать их нашим прекрасным городом, чтобы они предпочли служить нам, а не вам. Кроме того, — губернатор отхлебнул чаю с мятой, — у нас сейчас излишки рабов-нзрани. Недавно нашим корсарам улыбнулась удача, благодарение Аллаху, и они пригнали много кораблей. Вот почему я могу отдать вам корабль со всей командой дешево, крайне дешево.

— У меня нет слов, чтобы выразить свою признательность.

— Слова не нужны. Торжество Ислама — в обращении нзрани в истинного верующего. Мы ведь не дикари, как о нас думают, мой повелитель эмир. А теперь позвольте мне представить синьора Танкредо Вольяно, он недавно из Турина, что в стране Италия. Синьор Вольяно — деловой человек, который высоко ценится нами, потому что, как и вы, он провозгласил Магомета единственным истинным Пророком единого Бога. Мы дали ему указания, и он многое для вас сделает, и если вы почувствуете намерение вознаградить его за услуги, я уверен, он с удовольствием примет небольшое материальное вознаграждение. — Губернатор сделал знак человеку в европейской одежде выйти вперед. — Позвольте мне представить синьора Вольяно, мои повелители из Саакса, который является нашим представителем в странах нзрани.

В лице этого человека было слишком много елейности, что Рори не понравилось. В нем было слишком много раболепства и подхалимства, а седые пряди в его черных волосах свидетельствовали о том, что он обладал многолетним опытом выживания и приспособления к любым обстоятельствам. Рори предпочел бы иметь дело с самим Сиди Мохаммедом, но так как Сиди встал с дивана, это было знаком, что аудиенция закончена. Он попрощался с ними, томно взмахнув рукой. Итальянец подошел к Рори и Мансуру. Поклон его был слишком низким, улыбка — слишком деланная, а глаза слишком хитрыми. Тим выпустил вздох облегчения по поводу окончания встречи, а бедный Млика поднялся с колен и встал рядом со Слайманом. Выражениями признательности, благословениями Аллаха, глубокими селямами и пожеланиями долгой и мирной жизни сааксская делегация отсалютовала оставшимся членам совета Сиди и отбыла в сопровождении синьора Вольяно, который продолжал источать любезность.

Оказавшись за пределами зала для аудиенций, Вольяно провел их по извилистым коридорам дворца в маленькую комнатку, которую он назвал своим кабинетом. Это была первая комната в Марокко, в которой Рори увидел стулья и стол. Когда он сел по приглашению Вольяно на стул, то обнаружил, что сиденье стула слишком жестко для него после мягких диванов, к которым Рори так привык.

Манеры Вольяно изменились, когда он уселся за стол. Все его подобострастие исчезло, и он стал твердоголовым бизнесменом. Слуга принес графин вина, на который в недоумении уставился Рори. Вольяно разлил вино по стаканам и, говоря по-английски, вручил один Рори:

— Ваше здоровье, сэр Родерик.

В глазах у Рори появилось удивление.

— О да, сэр Родерик, я говорю по-английски. А также по-французски, по-испански и по-португальски, если хотите, и хотя немецкий мне кажется трудным, я могу изъясняться и на нем. Однако ради эмира Мансура нам лучше продолжить разговор по-арабски.

— Откуда вам известно мое имя? — Обращение по имени было для Рори просто ударом.

— А как же. Это наша работа — все знать. Мы знаем о вашей дружбе с султаном Саакса и одобряем. Сначала, должен признаться, мы некоторым образом подозревали, что ваши отношения с ним были чем-то большим, чем дружба. Увы, такое сплошь и рядом встретишь здесь в Магребе. Но наши осведомители в Сааксе сообщили — а им вполне можно доверять, — что это действительно дружба, которая существует между вами двоими, и ничего больше. Деловое предприятие, которое вы начали, нам нравится. Вы получили хорошие цены за рабынь и юношей, которых вы продали в Тимбукту, и у вас достаточно капитала для нового предприятия. Магребу нужна внешняя торговля, и у вашего бизнеса большое будущее. Новый Свет ждет рабов, а у нас в Африке их избыток. Единственная трудность — это переправить их через океан. Ради этого нам пришлось установить низкие цены на рабов и позволить, чтобы огромные доходы попадали в руки англичан и португальцев. Мы хотим сотрудничать с вами при условии… — он поднял указательный палец, сверкавший всеми гранями инкрустаций из рубинов, сапфиров и бриллиантов.

— При условии? — Рори уже видел, как добрая часть денег, привезенных им из Тимбукту, исчезает.

— При условии, что его превосходительство губернатор и я будем иметь долю в операциях. Ну, конечно же, она будет очень маленькой. Скажем, два процента губернатору и столько же мне. Это значит, что мы не будем слишком круто брать с вас за судно и команду. Десять тысяч долларов Марии-Терезии за судно и сто долларов за каждого из тридцати членов команды. Где еще вы смогли бы получить крепкий трехмачтовик и команду за такую ничтожную сумму?

Рори это показалось огромной суммой, но почти незаметный кивок головы Тима означал, что Тим одобряет цену, так что Рори понял, что это будет хорошая сделка.

Голос Вольяно продолжал монотонно звучать. Корабль был захвачен около двух месяцев назад примерно в пятидесяти милях от Гибралтара. Это было американское судно с грузом рома, китового жира и леса, направлявшееся из Салема в Массачусетсе в Ливорно. Мавританские пираты захватили его и привели в Танжер. Предупрежденные Мансуром, что им нужен корабль, они не стали раскомплектовывать команду. Вместо того чтобы снять с судна всю медь и железо, а затем спалить его, они слегка переделали его, чтобы его нельзя было узнать.

Из трехмачтового судна корабль превратился в барк с прямой парусной оснасткой на фок-мачте и грот-мачте и с косой парусной оснасткой на бизань-мачте. Черная краска корабля была покрыта слоем ярко-белой краски, и судно было вооружено четырьмя латунными пушками. Были — проинформировал делегацию Вольяно — и кое-какие трудности с носовым украшением. Корабль назывался «Джуно», и носовое украшение представляло собой сладострастную богиню с огромными грудями, с пурпурными сосками и в развевающихся одеждах. Так как изображение человеческих фигур было запрещено Исламом, среди рабов-нзрани пришлось искать человека, умеющего вырезать по дереву. Он сделал — Вольяно просиял — работу, достойную похвалы.

Выпирающие груди богини были превращены в массивные нагрудные доспехи воина; жеманным чертам лица придана мужественность и свирепость; развевающиеся волосы стали двумя небольшими рожками и позолоченным трезубцем, вложенным в руку статуи. Слой красной краски превратил богиню в самого дьявола, а название корабля было изменено с «Джуно» на «Шайтан», что — Вольяно ухмыльнулся Рори — наилучшим образом соответствовало владельцу по имени Махаунд. Пусть дьявол послужит дьяволу, и, кроме того, огненная фигура на носу белого судна смотрелась очень живописно.

Потом встал вопрос о корабельных бумагах. Они были тщательно подделаны — мавры были способными в каллиграфии, — и теперь вместо корабля «Джуно», идущего из Салема в Ливорно, он стал барком «Шайтан», идущим из своего порта приписки Гори в Сенегале под флагом Оттоманской империи в порт… Вольяно пожал плечами. Куда именно собирается отправиться Рори?

Теперь была очередь Рори пожать плечами. Честно говоря, он не знал. Они с Бабой этого не обсуждали, а в последнее время события развивались так стремительно, что он не успевал за ними уследить. Вдруг он обнаружил себя потенциальным судовладельцем с полной командой на борту. У него была половина или треть партии рабов и разрази его гром, если он знал, где взять остальных.

Его нерешительность нисколько не расстроила доблестного Вольяно. Он всего-навсего крутнул глобус, стоящий на столе, и стал ждать, когда он остановится, после чего ткнул пальцем в крошечную точку, казавшуюся шишечкой на краю Южной Америки.

— Тринидад, — сказал он.

Рори внимательно посмотрел на карту. Это был остров, насколько он мог видеть, у берегов Южной Америки, самый южный в гряде островов, составляющих Вест-Индию.

— Но почему испанский остров? — спросил Рори.

Вольяно покачал головой:

— Название испанское, верно, но теперь это — английский остров. Много лет он был испанской колонией, но недавно Испания уступила его Англии. Теперь Англия вовсю старается превратить этот сонный испанский форпост в обширную сахарную плантацию.

Туда вкладывается английский капитал, и там страшная нехватка рабов для работы на плантациях. В Тринидаде англичане платят самые высокие цены в сравнении со всеми остальными американскими рынками.

Так был выбран пункт назначения. Тринидад! Но откуда он будет отплывать? Где его порт приписки, Танжер?

Вольяно покачал головой. Нет, у этого города была довольно дурная слава в корабельном мире из-за его пиратов. Нет, что-нибудь более респектабельное и удобное. Вроде бы шерифское правительство когда-то владело на паях невольничьей факторией на острове Гори, расположенном рядом с городом Дакар в Сенегале. В течение нескольких лет оно зарабатывало деньги, пока англичане не взяли работорговлю в свои руки и не основали собственные фактории, предпочитая обделывать дела между собой, а не с маврами. Фактория была заброшена, но нынче ее заново восстановили и ввели туда войска. Не мог бы эмир Мансур устроить там свою резиденцию и подготовиться к возвращению «Шайтана» за еще одним грузом чернокожих? С самодовольной ухмылкой Вольяно признался, что разработал все подробности, даже изобрел флаг, который будет развеваться над факторией в Гори. Это будет красное полотнище с двумя золотыми буквами «С», сплетенными вместе, одна обозначающая Саакс, другая — Сакс.

Потом надо было обсудить кое-какие другие детали. «Шайтан» мог вместить около четырехсот рабов. Нужно было приобрести дополнительных рабов, чтобы заполнить комплект, и Вольяно пообещал самый прекрасный товар. Он будет стоить дороже матросов-нзрани, но он хотел продать их по сто пятьдесят долларов за голову, куда, конечно, не входил ничтожный один процент, причитающийся Вольяно в качестве комиссионных. Затем в дополнение к этому будет еще двенадцать мавританских солдат, которые будут их сопровождать на всем пути.

— Двенадцать солдат? — не понял Рори.

Конечно. Судно с невольничьей командой могло стать очагом мятежа. Рори потребуется защита. Согласны?

Вольяно все продумал. Рори вынужден был согласиться. Потом был еще вопрос одежды для команды, которая вряд ли сможет плыть на корабле в грязных лохмотьях, в которых они сейчас пребывали. Капитану потребуется достойная одежда, равно как и Рори с Тимом, которые не могут прибыть в Тринидад, одетые в мавританские робы. И еще оставалось снабжение корабля продовольствием и водой во время путешествия. И одежду и провизию Вольяно мог поставить со своих собственных складов. Рори не о чем было беспокоиться; Вольяно обо всем позаботится. Небесплатно, конечно, небесплатно!

Вернувшись домой, Рори сел с Мансуром, Тимом и Слайманом, чтобы подсчитать, как глубоко признательны они должны были быть коварному итальянцу, но в середине подсчетов Тим, извинившись, вышел.

Он отсутствовал несколько минут, и, когда вернулся, за ним следовали два раба, неся небольшой деревянный сундучок.

— Если мне предстоит стать членом этой компании, то самое время сделать капиталовложение помимо моей распрекрасной рожи и нескольких черномазых задниц. — Тим открыл сундучок. — Никогда не говорите, что таланты Тимми вам не пригодились. Во всяком случае, маленький король так не думал. Смотрите!

Он указал на сундук, наполненный браслетами, цепочками и висюльками для ушей, — все сделанные из тяжелого варварского золота.

Мансур встал с дивана и обвил Тима руками за шею.

— Мы никогда не будем недооценивать твои таланты, Тим, ваше полувеличество. Любой мужчина может оплодотворить женщину, но только настоящий мужчина может принести королю ребенка.

Тим порылся в сундучке, вынул золотую цепочку и повесил ее на шею Мансуру.

— Это была приятная работа, дружище, и, должен сказать, выгодная. Я всю жизнь платил всяким вонючим шлюхам, чтоб они мне дали, а тут мне за это платят. Эх, это самые легкие деньги, которые я когда-либо зарабатывал, и достались они мне так легко, что мне никогда не будет их жалко. Ну что, достоин я стать полноправным членом корпорации?

— Достоин, Тимми, достоин, — заверил его Рори.

Глава XXV

Рори и Альмера все еще сидели за завтраком. В это время дня Рори наслаждался особенным удовольствием. Ночью страсти были полностью растрачены, и он чувствовал приятную слабость и в душе и в теле. Жалюзи были открыты, и прохладный бриз врывался, лаская его кожу наравне с мягкими пальцами Альмеры.

Рори был удивлен тем, что Альмера так часто говорила о Мэри. Странные узы возникли между двумя женщинами — узы, которые ощущал Рори, уходили корнями в него самого. Альмера жила лишь для того, чтобы служить ему. Она получала удовольствие, унижаясь перед ним. Мэри, наоборот, получала, казалось, особое удовольствие, ненавидя его, и в те редкие моменты, когда они виделись, пыталась унизить его.

Сегодня утром Альмера озадачила Рори вестью о том, что Мэри — принцесса Ясмин, как она звала ее, — хочет, чтобы Альмера отправилась с ней в Англию. Ей было неудобно, по словам Мэри, возвращаться без прислуги, но ей чертовски не хотелось везти с собой какую-нибудь толстогубую черномазую бабенку.

Рори долго смотрел на Альмеру, как всегда восхищаясь ее красотой. Хотя он часто принимал ее внешность как должное, он никогда не забывал, что она была одной из самых красивых женщин, когда-либо встречавшихся ему. Темно-оливковый цвет ее кожи, чернота волос, блеск ее карих глаз нравились ему гораздо больше, чем мертвенная бледность англичанки Мэри.

— А ты хочешь поехать, моя маленькая сборщица фиников с высокой пальмы?

Она покачала головой:

— Лучше бы мне поехать с моим господином, неважно куда.

— В этот раз я не могу взять тебя с собой, голубушка.

Ее рука, скользкая от мускусного масла, водила по причудливому узору складок у него на животе.

— Тогда позволь мне поехать с принцессой Ясмин.

— В Англию?

— Да, в Англию, где бы она ни находилась. Но не навсегда, мой повелитель. Не навсегда! Я вернусь, когда вернется мой повелитель, чтобы снова быть с ним. Я смогу разговаривать на его языке, и тогда смогу стать больше, чем его спутницей. Сейчас я даже не могу говорить с моим господином на его родном языке. Я просто бедная, невежественная девушка.

Рори улыбнулся.

— Тебе нет нужды говорить по-английски, Альмера. Я люблю тебя такой, какая ты есть.

Теперь была ее очередь улыбнуться.

— Ты впервые сказал, что любишь меня, мой повелитель. Я благодарна. Я знаю, что доставляю тебе удовольствие в постели, но я могу дать тебе больше. Тогда ты сможешь обсуждать со мной свои планы. Я бы смогла помогать тебе, если б съездила в Англию и стала бы больше походить на принцессу Ясмин.

— Не дай Бог!

Но, говоря это, Рори думал про себя, что, возможно, это и выход. Его волновало то, чем будет заниматься Альмера, когда он уедет. Он не мог оставить ее одну во дворце в Танжере. Он не мог отослать ее в Гори с Мансуром, потому что она была женщиной не из гарема Мансура, и по той же причине он не мог вернуть ее Бабе. Без него ей не оставалось места ни в Марокко, ни в Сааксе, ведь тогда она станет женщиной без мужчины, рабыней без господина. Почему бы не разрешить Мэри взять ее в Англию? Там она научится английскому языку и английским манерам, а когда Рори вернется из Вест-Индии, он сможет послать за ней. После подготовки в Англии она может стать ему не только спутницей, но и другом. Аллах! Он даже сможет жениться на ней. Он дал свое согласие, продолжая ломать голову, почему же Мэри хотела взять ее с собой, будет ли она добра с Альмерой. Альмера благодарно улыбнулась.

— Млика пришел. — Слова донеслись через кедровые доски двери.

Рори позволил ему войти, потому что, хотя Млика и не был евнухом, он знал все секреты гарема Рори, в особенности теперь, когда он состоял только из Альмеры. Черный великан закрыл за собой дверь, а Альмера набросила на себя шелковую паранджу и скромно прикрыла Рори простыней.

— Синьор Вольяно ожидает вас внизу, милорд. — Млика отвел глаза от Альмеры. — Эмир Мансур ходит взад-вперед по своим апартаментам, спрашивая, готовы ли вы. Шейх Слайман уехал осматривать караван рабов из Мекнеса, а я, милорд, видеть битый час за дверью и ждать ваш вызов.

— И еще подслушивая, мне сдается, — усмехнулся Рори.

— Дверь тонкая, милорд, я и слушаю, хотя трудно, когда милорд говорит шепотом со своей женщиной, а она отвечает не словами, а жестом. Трудно Млике слышать жесты.

— Ты ее в краску вогнал, черный негодяй. Уходи немедленно! Проси Мансура прийти сюда, пока я одеваюсь. И скажи этому итальянскому иуде, который, видимо, придумал новые способы, как прибрать наши деньги, что Мансур и я примем его через несколько минут; потом разбуди Тима и скажи ему, что он больше не изнеженный племенной жеребец из Базампо и ему предстоит важная работа. Млика вышел, и Рори сбросил с себя простыню. Альмера почти закончила его одевать, когда вошел Мансур. Юноша растет и с каждым днем становится красивее, думал Рори. За последнее время они еще больше сблизились, и взаимоотношения между ними стали почти такими же тесными, как между ним и Бабой. Рори доверял юноше и знал, что Мансур высоко ценит его.

— Я суммировал все счета, — сказал Мансур, — и у нас останется достаточно денег, чтобы заплатить за корабль, команду и рабов. Но нам придется туго с покупкой продовольствия.

— Разве ты забыл про лепту Тима?

— Нет. Тим — настоящий друг. Но сначала я должен отнести все это золотых дел мастеру, взвесить и обменять на деньги. С его вкладом нам хватит, если только этот вшивый итальянец не додумался до нового способа, как потратить наши деньги.

— Скорей всего, додумался. Можешь не сомневаться. Иначе он не ждал бы нас сейчас внизу. — Рори поправил полы своего халата засунул ноги в желтые бабуши и легонько похлопал Альмеру. Он сделал знак Млике сопровождать его и Мансура.

— Пойдем, малыш, посмотрим, что еще хочет этот хитрый итальянец.

Не сразу узнали они в смуглом мавре, сидящем во дворе, того же самого человека, который накануне предстал перед ними в европейской одежде. Но это был он: улыбка Вольяно была такой же вкрадчивой и заискивающей, как всегда. Он встал на колени и согнулся, касаясь головой тротуара.

— Мои повелители эмиры. — Тон его был крайне раболепным. Взглянув вверх и заметив, что Тим тоже подошел, он опять сделал селям — И ваше полувеличество.

Все трое приветствовали его краткими кивками.

— Сегодня утром, если не возражают мои повелители, я покажу вам капитана вашего нового судна, а потом вашу каманду. Я взял на себя смелость просить ваших конюхов седлать коней и даже коня вашего черного раба, которого вы везде берете с собой.

— И сколько это все будет нам стоить? — спросил Мансур.

Вольяно развел руки ладонями вверх, чтобы свести до минимума свой ответ, и пожал плечами.

— Всего небольшой бакшиш стражникам капитана и еще чуть-чуть охранникам матросов. Они из кожи вон лезли, чтобы помочь вам, и их просто необходимо отблагодарить. Правда?

Он забрался на своего белого мула и сделал знак всем следовать за ним.

Вновь они поднялись на холм, который был увенчан касбой, но, не доезжая небольшой площади перед дворцом губернатора, они свернули и поехали по узкому переулку, который привел их к двери из толстых прутьев. Сутулый воин в испачканном грязью халате, ворча, поднялся с булыжной мостовой, но когда увидел лицо итальянца под капюшоном, стал торопливо открывать дверь, чтобы впустить их внутрь. Он даже вызвался охранять их лошадей, пока они будут внутри. Следуя за Вольяно, все спустились на несколько ступенек в большой зал, наполовину освещенный окнами, расположенными высоко под потолком. На полу сидела группа воинов, их длинные ружья стояли рядом; один из воинов, злобного вида старик с редкой бородой, встал и пошел навстречу по замусоренному полу.

Вольяно кратко представил гостей, подчеркнув титул Рори, а также титулы Мансура и Тима. Старик оказался главным стражником губернаторской тюрьмы, по имени Юсоф бен Мактуб.

— Аселяму алейкум! Он ждет вас. — Старый шайтан пересек комнату и поднял кусок грязной холстины, закрывавшей нишу. Узкое пространство ниши было освещено углубленным окном с решеткой.

Рори открыл рот от изумления.

Человек, висевший в нише, был высокого роста и когда-то сильным, но теперь тело его было так истощено, что можно было сосчитать каждое ребро. Он висел, подвешенный за один палец, на веревке привязанной к потолку, едва касаясь пола пальцами ног. Широкий пояс вокруг его узкой талии держал цепь, с которой свешивалось тяжелое чугунное пушечное ядро. Палец, на котором он висел, стал багрового цвета и опух; голова неестественно свесилась вниз, глаза были закрыты, чтобы не видеть миску с кускусом, блюдо с фруктами и плошку с водой, стоявшие на полу вне его досягаемости.

Старик Юсоф указал на него пальцем со сломанным почерневшим ногтем.

— Капитан Портер, — прохрипел он. — Американец. Ему не нравится еда, которую мы ему даем, и он швырнул миску в охранника. Поэтому мы решили наказать его.

— Чертовы отбросы… — прозвучали английские слова из распухших губ, но глаза так и не открылись.

— Это уж точно. — Юсоф, который, по всей видимости, понимал по-английски, ткнул капитана пальцем в ребра. — Но какие замечательные отбросы — прямо со стола губернатора.

— Да еще с соплями какого-то сукина сына охранника.

Ладони Юсофа были подняты кверху, и он сделал просительный жест, как бы открещиваясь от всех обвинений.

— Ай, что за упрямый человек! Почему не примешь Ислам и не станешь свободным?

— В этом нет надобности, — сказал Рори по-английски, — если он послушает меня.

Голова поднялась, глаза медленно открылись и с трудом остановились на Рори.

— Ты первый ублюдок, от которого я услышал цивилизованное слово. Кто еще такой?

— Со временем я отвечу на этот вопрос— Рори, разговаривая с пленником, одновременно сделал знак Юсофу. — Снимите его. Я не могу разговаривать с человеком, вздернутым таким образом. Вы снова можете вздернуть его, если он не будет меня слушать, но пока снимите его.

— Ему еще причитается двадцать ударов после полудня.

Юсоф, казалось, сожалел, что ему отказывают в этом удовольствии.

— Может, мне сейчас ему всыпать, перед тем как снять его?

— Если он послушает меня, его не надо будет сечь. А если придется снова вздернуть, всыплешь ему пятьдесят.

— Аллаху акбар, — сказал Юсоф в восхищении.

Пришлось вставать на табуретку и перепиливать веревку тупой турецкой саблей, но в конце концов веревка поддалась, и несчастный рухнул на пол. По просьбе Рори был развязан и пояс, и капитан был освобожден от чугунного гнета. Несмотря на свалявшиеся лохмы волос и кишащую паразитами бороду, Рори смог разглядеть что человеку было около тридцати лет.

— Вы были капитаном корабля? — спросил он.

— Был и есть. — Портер сделал усилие и поднялся на ноги, одновременно стараясь прикрыть свою наготу неповрежденной рукой. — Капитан корабля «Джуно» из Салема, штат Массачусетс, Соединенные Штаты Америки, и хотел бы вернуться туда, а не оставаться в этой поганой дыре.

— Тогда, если ваш здравый смысл равен желанию выбраться отсюда, мы могли бы поговорить о деле, я и вы. Мне нужен капитан судна. Вы — капитан. Я предлагаю вам свободу, а также ванну, парикмахера и достойную пищу для начала.

— Черт возьми! Вы искуситель, но в чем подвох? Никто в этой богом забытой стране никогда никому ничего не предлагает за просто так.

— Я тоже, — ответил Рори учтивостью на грубость собеседника. — Я хочу, чтобы вы в целости доставили мой корабль через океан и причалили в Тринидаде. Вы можете это сделать?

— Да, если захочу, и нет, если не захочу.

— Вздернуть его опять, — сказал Рори Юсофу и показал на болтающуюся веревку. — Зачем же ждать полудня с ударами? Я останусь здесь и понаблюдаю.

— Минуточку! — Портер стал чуть учтивее. — Предположим, я переплыву на вашем корабле через Атлантику и причалю в Тринидаде. Что потом? Я останусь рабом?

— Нет, у вас будет выбор. Вы либо сможете вернуться в свои Соединенные Штаты, либо остаться со мной, если мы сработаемся. Мы будем перевозить партию рабов, и вы получите обычный капитанский процент от доходов. Вы не знаете меня, а я не знаю вас. Мы можем возненавидеть друг друга. И наоборот, мы можем стать друзьями. В вашем положении, думаю, вам лучше попытать счастья со мной, чем вновь оказаться вздернутым. Я слышал, — Рори решил наврать с три короба, — что белые евнухи в большой цене в Блистательной Порте, именно эту участь они вам и уготовили. Немногие выживают после операции: когда вам отрежут яйца, можно потерять много крови.

— Или потом пожалеть, что не потерял. — Портер, опираясь одной рукой о стену, сделал шаг к Рори, встав так близко, что Рори чувствовал зловонный запах, исходящий от его грязного тела.

— Вы ведь не один из этих вонючих мавров?

Рори рассмеялся ему в лицо:

— Никогда не встречал мавра, от которого бы так воняло, как от вас.

— Ведь не мавр?

— Нет, только по убеждению. По убеждению я эмир Сааксский, брат султана Сааксского и его высочества здесь, — он показал на Мансура, — тоже эмира Сааксского. Я также Родерик Махаунд из Шотландии, барон Саксский, хотя это вам ничего не скажет.

— Значит, вы не настоящий мавр?

Рори отрицательно мотнул головой.

Портер стал внимательно разглядывать Рори.

— Что ж, я могу поставить свой жребий и на вас. По крайней мере спасу свои яйца, хотя здесь они мне совершенно не понадобились. Возможно, я и прыгаю с раскаленной сковородки прямо в огонь, но, по крайней мере, так я останусь мужчиной, хоть и превращусь в пепел. Что бы вы мне ни предлагали, хуже этого места не найти.

— Тогда пошли со мной.

— Прямо так, голым?

Рори сорвал кусок холстины и дал его Портеру. Пока тот накручивал его себе на талию, заговорил Вольяно:

— Мы сможем за ним вернуться. Сейчас нам нужно выйти из этих стен, чтобы осмотреть остальных пленников — матросов.

— На сегодня я насмотрелся тюрем, — замотал головой Рори, доведенный до тошноты увиденными страданиями, зловонием и унижениями. — Вы пойдете с Мансуром и Тимом. Скажите морякам, что, если они предпочитают свободу рабству здесь, пусть выбирают. Пусть те, кто хочет поехать с нами, получат жилье и еду и отдохнут в бараках с рабами, но следите, чтобы с ними хорошо обращались. Договоритесь с синьором Вольяно. Я забираю капитана во дворец. Мне надо поговорить с ним.

Млика уступил Портеру свою лошадь и затрусил рядом с почти голым белокожим всадником. Когда они достигли сааксского дворца и тяжелые двери отворились, они вошли внутрь, но прежде чем двери на улицу закрылись, Рори сорвал с Портера холстину и выбросил ее на улицу. Рори шел впереди, Портер следовал за ним, а Млика замыкал шествие. Так они поднялись в апартаменты Рори, и хозяин указал в сторону ванной комнаты.

— Выскобли его, Млика, а я подожду его здесь.

— Черт, я могу и сам помыться, — впервые за все время Портер улыбнулся. — Всегда раньше так делал и никогда не нуждался в помощнике.

— Лучше вам к этому привыкнуть. Иначе зачем нам рабы. Пока вы здесь, у вас будет возможность воспользоваться их услугами. В этой стране либо вам прислуживает раб, либо вы сами — раб. Рабом вы уже побывали, теперь узнаете, что значит быть человеком.

Рори смотрел, как они входят в ванную, видел, как упала занавеска в дверях. Он сел на диван и откусил от тамаринда, оставленного на подносе после завтрака.

Что-то восхищало Рори в этом человеке. Несмотря на свое положение, он не стал подобострастным. Он не молил об освобождении, ничего не обещал. Рори уважал его, нет, даже ощущал ростки симпатии к нему. Он нуждался в этом капитане и был настроен во что бы то ни стало заполучить его. Рори уверился в своей власти над людьми. Он понимал, что его внешность и тело привлекали женщин. Он знал также, что что-то в его личности привлекало и мужчин. Альмера, даже Мэри капитулировали перед его телом, а многие страстно желали и домогались его. Баба, Тим, другие мужчины пленились его очарованием. Верно, он неосознанно пользовался своей властью, чтобы добиться подобных результатов; наоборот, он даже и не подозревал о ней, и мог, положа руку на сердце, сказать, что платил людям за всю их любовь взаимностью. Но теперь, осознавая свою власть, он намерен был использовать ее, чтобы склонить на свою сторону Портера. Весь успех авантюры зависел от этого. Какое-то шестое чувство подсказывало Рори, что Портер был хорошим капитаном.

Сейчас, ожидая, когда капитан восстановит хотя бы часть своего человеческого достоинства, Рори начал понимать изощренную психологию Вольяно. Он подверг капитана пыткам, морил его голодом, унижал, издевался над ним, наказывал плетьми и мучил его так, чтобы тот готов был обменять свою жалкую участь на что угодно. Теперь Рори следовало предложить ему совершенно противоположное обращение и тем самым приворожить его к себе. Мавританские тюремщики морили его голодом, а Рори накормит его; они унижали его, держа в грязи и скотстве, а Рори окружит его удобствами и комфортом. Это была дешевая цена за лояльность человека.

Плесканье в ванной прекратилось. Последовал звук ритмичных шлепков рук Млики по обнаженной плоти капитана. Ноздри Рори поймали сильный запах мускуса; значит, Млика взял собственное масло Рори, чтобы сделать более упругой кожу бедняги. Затем Рори услышал, как Млика точил бритву, а потом шлепал ногами по изразцам, брея капитана. Наконец Млика поднял занавеску, и вошел Портер, одетый в кафтан из тонкого белого шелка, в желтых бабушах на ногах.

Хотя морщины страданий еще не исчезли с его худого лица и тонкий шелк не скрывал его изможденного тела, на Рори глядел другой человек. Исчезла свалявшаяся борода и колтун в волосах. Он был чисто выбрит, и Млика зачесал его черные волосы назад, равномерно уложив по всей голове. Первое предположение Рори относительно его возраста оказалось правильным. Капитану было около тридцати, он был приятной наружности, с орлиными чертами. Как ни странно, он скорее напоминал мавра, чем англичанина, своим темно-медным цветом кожи, черными волосами, высокими скулами и орлиным носом с тонкими ноздрями.

Портер остановился на полпути и склонил голову набок, слушая, как Млика шептал ему, приказывая поклониться.

Рори вмешался:

— Селям необязателен между нами, когда мы наедине. В присутствии других, пока мы находимся в Африке, это будет необходимо, потому что здесь я эмир, а вы все еще раб, фактически мой раб. Теперь, однако, когда мы наедине, давайте поговорим без формальностей, как будто я не господин, а вы не раб.

Рори указал на подушку рядом с диваном. Палец, приложенный рту, и кивок Млике были знаком для негра-великана, и тот бросился за едой.

— Сначала позвольте поблагодарить вас. — Портер сел лицом к Рори. — Если со мной больше ничего не случится, кроме этой ванны и бритья, я всегда буду благодарен вам, сэр.

— Значит, вам понравилось, когда вас моют?

— У вашего негра волшебные пальцы. Я снова почувствовал себя человеком.

— И вы, должно быть, голодны. Я заказал еду. Ваша фамилия Портер — капитан Портер, но я не знаю вашего имени.

— Джихью.

— Тогда я буду звать вас Джихью. Пока мы вдвоем сегодня, вы будете звать меня Рори, так меня зовут друзья, и надеюсь, вы тоже станете моим другом. Вы американец. Никогда не встречал американца. Хотите рассказать про себя?

— Прежде всего хочу сказать спасибо, Рори. Спасибо, что сняли меня с веревки и помогли стать человеком, теперь я не кажусь себе проклятой свиньей, копошащейся в грязи свинарника и питающейся помоями. — После паузы он продолжал: — Я могу многое о себе рассказать. Я родился тридцать один год тому назад в портовом городе в Нью-Гемпшире, это — штат в Соединенных Штатах. Мой отец англичанин, мать — индианка из племени мерримак. Они не были женаты. Белый мужчина не может жениться на индианке. Ведь она всего лишь удобная теплая вещь, кто думает о том, что в результате может родиться человек — полукровка. Как раз я и есть полукровка, ублюдок. Портер — это фамилия человека, зачавшего меня, ну, мать и назвала меня его именем. Меня отдали в учение, а фактически продали в рабство в белую семью. В четырнадцать я сбежал на море юнгой. Я был способным матросом и стал третьим помощником капитана. В трех разных плаваниях я свел дружбу со смертью. Второй помощник капитана был убит, и меня повысили; первый помощник капитана был смыт за борт, и я снова поднялся. Затем капитана закололи ножом в портовом борделе в Картахене, и я стал командовать кораблем. Я чертовски хороший капитан, если позволите похвастать. Команда слушается и уважает меня. Они знают, что я прошел через все испытания, какие только можно себе представить на море.

Рори кивнул, чтобы он продолжал.

— Потом во время нашего последнего плавания судно было захвачено. Я ничего не мог поделать. Нас было слишком мало, и всего одна пятифунтовая пушка на корме да шесть мушкетов. Мой второй помощник и два матроса были убиты. Я сдался при условии, что с нами будут хорошо обращаться. Хорошенькое обращение! Насколько мне известно, с моей командой обращаются гораздо хуже, чем со мной, и, видит Бог, мне было несладко. Эти сраные арабы могут так унизить человека, что он и человеком-то перестает быть и начинает ползать на брюхе, как червь.

Джихью взглянул на Рори, и глаза его сузились до щелок, пока он тщательно изучал лицо Рори.

— Но кто вы такой, сэр, и что вы делаете в этой чертовой дыре?

— Для кого чертова дыра, а для кого и нет.

Рори вспомнил все щедрые подарки, полученные им в Африке.

— А что касается меня и моей профессии, я скажу вам, когда придет время, если оно вообще придет. У меня есть корабль и партия превосходного черного мяса, но мне нужен капитан и команда, чтобы отправиться в плавание. Ваша команда будет отправлена к моему брату, эмиру Мансуру, ее переведут в чистые казармы, где они получат достойную пищу, человеческое обращение, одежду и возможность отдохнуть. Позднее у вас будет возможность поговорить с ними и убедить их плыть с вами. Каждый матрос получит такое же жалованье, которое платили ему вы, что же касается вас, то вы получите обычный капитанский процент. Мне придется держать вас под домашним арестом по двум причинам. Во-первых, вы по-прежнему являетесь рабом Шарифской империи; во-вторых, как иностранец и неверующий нзрани, в одиночку вы будете не в безопасности на улицах. В этом доме вы свободны при условии, что не будете входить в апартаменты моих женщин. У вас будет собственная комната на противоположной стороне внутреннего дворика, где вам будет удобно. Я прикажу, чтобы вам прислуживал раб. Стоит вам ударить в ладоши, и он сделает все, что вы попросите. Здесь вы мой раб, но в то же время господин. Вы даете слово, что не будете пытаться бежать?

— Бежать? Боже праведный, куда ж я убегу? Вот вам мое слово и рука, — Портер протянул руку с перевязанным пальцем, — если не будете ее слишком сильно жать. Это обещание нетрудно будет сдержать. Сейчас же у меня чертовски мало желаний: еда, несколько спелых апельсинов пожевать и чистая постель, в которой я мог бы вытянуться и поспать.

— Постель ждет вас, фрукты и еда будут поданы, а мой слуга Млика проводит вас в вашу комнату. У вас есть право входа ко мне в любое время, когда я в доме. На людях вам придется обращаться ко мне по полному званию и падать ниц. Когда одни, будем звать друг друга по именам. А теперь я прощаюсь с вами и надеюсь — вы не пожалеете о сделанном шаге.

Капитан Джихью направился к двери, где в ожидании стоял Млика. Вопрос Рори остановил его на полпути:

— Джихью, вы женаты?

— Я? Женат? Ни одна порядочная американская девушка не выйдет замуж за индейца-полукровку, а я не любитель портовых борделей, и уж тем более не собираюсь жениться ни на одной из их обитательниц.

— Значит, в Салеме, о котором вы говорили, вас ничего не держит?

— Ничего и никто! Ни жена, ни невеста, ни возлюбленная.

— Но мужчине же нужна женщина, Джихью.

— Вы чертовски правы, Рори. Иногда мне кажется, что именно индейская кровь делает меня таким горячим.

— Учитывая ваше длительное путешествие и заключение здесь, видимо, уже много времени прошло с тех пор, как вы были близки с женщиной в последний раз.

— Последний раз это было в ночь перед отплытием из Салема, когда я заплатил два шиллинга портовой девке за получасовое развлечение за тюками с хлопком на пристани. Я с нетерпением ждал визита в публичный дом в Легхорне, когда мы швартовались.

— Тогда, — улыбнулся Рори, потому что знал: то, что он собирался сказать, еще теснее привяжет капитана к нему, — вместе с пищей, фруктами и вином, я пошлю рабыню прислуживать вам. Она будет чернокожей, но хорошенькой, и, если думаете, что в вас течет горячая, красная индейская кровь, попробуйте черной африканской крови. Она в два раза горячей, уверяю вас.

— После такого предложения, Рори, человек пойдет за вас хоть к черту.

— Возможно, туда-то мы и направляемся, Джихью. Я Махаунд, корабль наш — «Шайтан», и где, как не в аду, самое место для всех нас, а, Джихью?

— По крайней мере, по дороге у нас подберется неплохая компания, а, Рори?

— Тогда первым делом займитесь черномазой девкой, которую я вам пришлю. Если она такая же, как все негритянки, она обожжет вас сильнее, чем пламень ада.

Глава XXVI

Рори обнаружил, что Вольяно был настоящим мастером на все руки. Не было ничего, чего бы не мог сделать хитрый итальянец, не было товара, который он не мог бы достать, — небесплатно, конечно. За два дня он выудил на свет полный европейский гардероб для Рори и Тима. Одежда оказалась новой и из прекраснейших тканей, сшитая по последней моде. Рори оставалось только гадать: из дорожного сундука английского аристократа или испанского гранда попало это к нему в руки? Кроме того, Джихью Портер получил морскую униформу, и вся компания, составившая его команду, была полностью экипирована, и каждый получил еще сундучок с походными вещами в придачу.

Рори взял Джихью на встречу с командой, в ходе которой выяснилось, что все, как один, готовы променять марокканское рабство на любой корабль. Рори и Джихью осмотрели «Шайтан», который великолепно смотрелся в своем белом окрасе с алым сатаной в качестве носового украшения. Несмотря на все переделки, Джихью признал в новом барке свой прежний корабль. Он честно сказал об этом Рори, хотя и не стал вдаваться в подробности. Рори увидел в этом преданность Джихью, кроме того, капитан проинформировал его, что несчастный корабль «Джуно» был застрахован, а это означало, что американские судовладельцы не останутся внакладе, а «Джуно» исчез навсегда. Что касалось страховщиков в бостонских кофейнях, то кому до них вообще было дело?

Недостающие рабы были куплены. По мнению Рори, они не были такого же высокого качества, как те, которых привез Тим из Базампо и Мансур из Саакса, но разношерстный сброд из фанов, хауса дагомеев и нескольких тонкогубых эфиопов был лучшим из того, что можно было приобрести на рынке Танжера, — все здоровые молодые самцы, и все, бесспорно, будут проданы. Вольяно не подкачал с доставкой продовольствия для путешествия. Каюта Рори была обставлена с определенной долей элегантности, то же самое можно было сказать и о каютах Тима и капитана. Между палубами корабль был оснащен ярусами деревянных нар для рабов, кандалами для рук и чугунными колодками для ног. Все было готово к отплытию.

Настало время прощаться Рори с Мэри и Альмерой, потому что Мэри настаивала на своем решении взять Альмеру с собой. Рори не возражал. Он подозревал, что Мэри знала о его привязанности к Альмере и не хотела оставлять ее в Танжере, боясь, что Рори может взять ее с собой. Он действительно подумывал об этом. Но невольничье судно было неподходящим местом для одинокой женщины, Рори помнил пример капитана Спаркса. С Мэри Альмере будет лучше. Его прощание с Мэри было прохладным и, как ни странно, дружеским. Она даже обняла его и подставила губки для поцелуя. Но… если губы ее были холодны, то тело ее, жавшееся к нему, таковым не было. Он знал, что она ощутила его ответную реакцию, по тому, как на мгновение она ослабла в его руках, а потом оттолкнула его от себя, чтобы сказать формальные слова прощания. Позднее, когда он был рядом с Альмерой на диване в их последнюю ночь, он понял, что его чувства к мавританке были гораздо глубже, чем он себе представлял. Она исполнила все его прихоти, но, как ни странно, без обычной страсти.

— Мой повелитель ничего не замечает? — спросила она.

— Ничего, кроме того, что ты еще прекраснее и желаннее, чем раньше.

— Даже это? — Она взяла его руку и положила себе на живот.

Рори обнаружил, что он вздулся холмиком.

— Ты хочешь сказать?..

— Что любовная влага из тела моего господина, попавшая в меня, нашла свое место. Я собираюсь родить сына моему повелителю; уверена, что при его силе и доблести это будет сын. Хорошо, что он будет со мной, теперь я не буду так скучать по моему повелителю.

Страсть его была поглощена любовью к ней.

— Я, наверно, оставил за собой сотню вздутых животов, от Шотландии до Магреба и от Саакса до Тимбукту. Тех детей я никогда не увижу, но этот, похоже, единственный по-настоящему мой. Этот ребенок родится свободным, а чтобы наверняка — я сделаю тебя свободной. Ты больше не рабыня, Альмера. — Он встал с постели и подошел к сундуку, откуда вынул тяжелый мешочек с золотом.

— Это для мальчика. Он родится в Англии, и когда-нибудь я увижусь с ним. Это будет красивый мальчик, потому что его мать — красавица.

— Повелитель слишком добр ко мне.

— Я не был и наполовину таким добрым, каким следовало бы. Знай, Альмера, моя любовь с тобой. Возможно, когда-нибудь мы с тобой снова увидим Саакс.

— Аллах милостив. — Она взяла его руку и покрыла ее поцелуями.

На следующее утро Мэри с Альмерой уехали. Быстроходная фелюга — личная яхта самого губернатора — выскользнула из гавани Танжера и направилась к Гибралтару. Рори проводил двух дам в чадрах на палубу и еще раз попрощался с ними. Мэри рассталась с ним по всем правилам этикета: она называла его «ваше высочество», а он отвечал ей «принцесса Ясмин». И все же Рори ощутил за всем этим, что страсть по-прежнему тлела в ней. Формальности предназначались маврам, смотревшим на них, и он спрашивал себя, стала бы она страстно прижиматься к нему опять, если бы их не было.

Когда он поцеловал Альмеру, а сделал он это на глазах у Мэри и изумленных мавров, то заметил красную вспышку ревности, окрасившую щеки Мэри. Но она не могла знать того, что этот поцелуй был совсем иным на этот раз. Его нежность поразила самого Рори. Поцелуй был не просто нежным, он был благоговейным. Да, черт возьми, он был благоговейным, и Рори презирал себя за минутную слабость, проявленную с Альмерой. Он, Рори Махаунд, потерял голову от женщины. Из-за этого он чуть не обругал ее в середине этой любовной сцены, но потом ругательство завязло у него в зубах, и он снова поцеловал ее с таким всепоглощающим чувством, что сам задумался: возможно, где-то в глубине его души жила настоящая любовь.

Любовь? Что ему за дело до любви? Да за оставшиеся перед отплытием «Шайтана» ночи он пресытится любовью. Любовь, любовь, любовь! Да, он знал, что такое любовь. Это значит переспать с женщиной, и ни больше и ни меньше. Они с Мансуром пошлют за танцовщицами. Он пригласит Тима и здравомыслящего Джихью для компании, и они все напьются вдрызг. Это поможет ему забыть Альмеру и жизнь, которую он посеял в нее. Обязательно танцовщицы! Целая дюжина! Ба, он просто сгорает от нетерпения, когда же уплывет эта фелюга. Он так мечтает о тонких извивающихся телах, что ему из Африки и уезжать не хочется. Он так напьется, так уйдет в гон, что не будет помнить расставание с Мансуром, как рвется последняя ниточка, связывавшая его с Бабой.

Следующие несколько дней он провел как в забытьи. Было вино, море вина, которое Вольяно поставлял со своих складов. Были танцовщицы с конечностями абрикосового цвета, пахнущими пачулями и янтарем. Были гибкие мальчики, которые могли изгибаться, совокупляясь с Рори в таких акробатических позах, о которых раньше он и помыслить не мог. Были горячие, влажные губы, руки, нежно гладившие и больно хлеставшие, тела такие, о которых он раньше и не подозревал, и странные вожделения, которых он никогда раньше не встречал. Сквозь дымку вина, пота и животного гона он видел Мансура, Тима и Джихью без одежд, с телами, охваченными алыми губами и ищущими пальцами, объятиями, как и его собственное, сладостными страданиями, вынуждавшими их задыхаться в неведомых доселе экстазах. Наконец он потонул в глубоких и теплых впадинах плоти и истощился настолько, что уснул, и никакие изощрения шутовского хоровода, окружавшего его, не могли его возродить для еще одного захода. Он обмяк, выдохся и стал бесчувственным ко всему на свете.

До тех пор… пока в одно прекрасное утро он не проснулся от покачивания своей узкой кровати и от пятнистых отражений, гонявшихся друг за другом по потолку. Он был в открытом море, душой и телом.

Рори лежал, пытаясь собрать воедино нити сознания до тех пор, пока сверхчеловеческим усилием не перекинул ноги через край койки и не поставил их на палубу. Тщательно рассчитывая каждое движение, он добрел до маленького умывальника, где, позвякивая, стоял фаянсовый кувшин с миской; наклонившись вперед, он вцепился в ручку кувшина и полил водой себе на голову. Это возродило его настолько, что он смог пересечь крохотную каютку и открыть дверь, ведущую к сходням. Дверь приоткрылась лишь на дюйм, но и этого было достаточно, чтобы различить фигуру Млики, распростертую на соломенном тюфяке перед дверью. Млика мгновенно вскочил и вошел в каюту.

— Милорд!

— Когда мы отплыли?

— Вчера в полдень, милорд.

— Тогда побрей и одень меня. Мне надо на палубу. Как Тим?

— С капитаном, милорд.

Рори вспомнил стратегию Спаркса — всегда появляться перед командой при всех регалиях, так что пока он пил принесенный Мликой кофе, он заставил его обшарить все сундуки, чтобы посмотреть, чем снабдил его Вольяно. Там было несколько костюмов, сшитых по последней французской моде, избегавшей атласов и парчи, и представлявших собой панталоны в обтяжку из тонкой белой шерсти с длиннополым фраком. Рори надел один из таких костюмов с белой рубашкой, у которой был стоячий воротник и широкий черный галстук. Шляпа его представляла собой полумесяц огромных размеров и делала его великаном, по крайней мере футов восьми. Короткие белые шелковые носки и тонкие кожаные туфли-лодочки он также надел впервые, но, надев, понял, что смахивает на франта. Следуя за Мликой, Рори вышел из каюты и поднялся на шканцы. Джихью и Тим разговаривали с незнакомцем. Все трое перегнулись через перила, глядя вниз на главную палубу, где длинная вереница обнаженных парней бродила по кругу в такт ударам барабана, темп которого то возрастал, то понижался, так что они переходили то на медленный шаг, то на стремительный галоп.

Троица была так заворожена движением негров, что Рори подошел к перилам незамеченным. Он стал рядом с Тимом и положил руку ему на плечо. Тим развернулся, вздрогнув от неожиданности, а когда узнал Рори, то просиял.

— Я уж начал думать, мой сердечный, — он отстранил Рори от себя на вытянутых руках, чтобы насладиться его портняжным великолепием, — что те ребята и девчата оказались тебе не по зубам. Но ты смог все-таки подняться наверх. Во всяком случае, когда я видел тебя последний раз, у меня создалось такое впечатление…

— Сдается мне, Тим, что, когда я в последний раз видел тебя, ты оседлал на полу гуттаперчивого мальчика.

— Да ну тебя, трепач! Просто надо ведь все попробовать, но вот здесь Джихью, который скажет тебе, что ты все это выдумал, ты просто издеваешься над бедным Тимом, поскольку ни слова правды нет в твоих речах.

— Разве, Тим? — Джихью подмигнул Рори. — А я вот помню, что видел тебя в той позе, но подумал, что вы танцуете новую разновидность ирландской джиги.

— Все ясно, я отправился в плавание со смертельными врагами.

Тим чуть не оторвал Рори руку.

— А вот мистер Дженкинс, наш первый помощник.

Рори поклонился и подал руку особе с угрюмым лицом, лет пятидесяти. Черная борода с проседью и кустистые брови почти полностью закрывали его лицо. Его приветствие было коротким и едва ли вежливым. Перед ним явно стоял человек, который не был сразу же покорен чарами Рори.

Тем не менее Рори поклонился ему.

— Мистер Дженкинс, прикажите всем неграм спуститься в трюмы, а вы, капитан Портер, прикажите всем матросам выстроиться на перекличку на палубе. Я хочу обратиться к ним.

Рори заметил, что отдает приказание вполне естественно.

— А что с этой дюжиной арабских воинов, которые на борту, сэр? — спросил Дженкинс, его нижняя губа была похожа на влажную красную линию в бороде. — Ни до чего хорошего мне с ними не договориться. Ни слова на их поганом диалекте не знаю.

— Очень жаль. — Рори неожиданно почувствовал неприязнь к этому человеку. — Если б вы научились арабскому, как капитан, вы могли бы узнать много полезного во время пребывания в Марокко. Но не будем о солдатах, я хочу поговорить только с командой.

Некоторое время потребовалось, чтобы очистить палубу от рабов, и Рори приятно было увидеть, что все они, похоже, были в хорошем состоянии. Кожа их блестела от масла; выглядели они накормленными; многие из них улыбались. Он обрадовался, когда Тим проинформировал его, что взял рабов под свое наблюдение. Рори знал, что Тим проследит, чтобы со всеми обращались как следует и чтобы к ним не приставали матросы.

Наконец негры сидели по трюмам, и Рори отметил про себя чисто выдраенные палубы, сверкающую краску и блестящий медью такелаж. Бесспорно, Джихью знал, как поддерживать порядок на судне. Послышалась боцманская дудка, и один за другим матросы стали выходить на главную палубу, спрыгивая со снастей, поднимаясь с бака, из камбуза, выходя из плотницкой. Все собрались и глядели на Рори.

— Джентльмены! — улыбнулся Рори, вспоминая капитана Спаркса. — Я обращаюсь к вам как к джентльменам в первый и последний раз за плавание. Цель моего приказа собрать всех на перекличку — знакомство с вами. Я — сэр Родерик Махаунд, хозяин этого судна. Командир корабля — капитан Джихью Портер, и капитан действует согласно моим приказам или приказам мистера О' Тула, моего компаньона. Мы плывем под звездой и полумесяцем Оттоманской империи по повелению великого султана Блистательной Порты и моего брата султана Сааксского. Ни британские, ни американские законы не действуют на этом корабле. Я и есть закон, и то, что я скажу, становится законом. Я спас всех вас от рабства в Марокко, рабства, которое есть прямая дорога к смерти. Вы попробовали его, и не думаю, что вам когда-нибудь захочется в него вернуться. Таким образом, вы должны быть мне благодарны до некоторой степени, и надеюсь, вы отплатите мне доброй волей и добросовестной работой. Как только мы довезем наш груз в сохранности до порта, вы будете вольны завербоваться на это судно снова для обратного рейса со мной или вернуться на свою родину. Вам платят обычное жалованье, и я прослежу, чтобы вы получили причитающуюся долю доходов от этого плавания. Считаете ли вы это честным и справедливым?

— Да, есть, сэр! — Согласие прозвучало искренне и с энтузиазмом. Некоторые матросы стали подбрасывать свои головные уборы, приветствуя Рори.

— Наш груз — рабы, — продолжал Рори. — Люди они или скоты, спорить с вами по этому поводу я не буду; но даже если они были бы скотами, то это ценный скот. Каждая голова, довезенная до порта назначения, означает больше денег для всех нас. Они заслуживают человеческого обращения.

Последовало новое одобрение.

— А теперь, хотя я и не запомню все ваши имена в первый раз, хочу, чтобы каждый из вас вышел вперед, — Рори показал на место прямо под ним, — и назвал свое имя и звание. До того как закончится плавание, я всех вас буду знать. — Он указал на высокого матроса с бритой головой: — Вы первый?

— Йохансен, сэр, корабельный плотник.

Один за другим члены команды выходили вперед, называя свои имена и звания. Рори не запомнил почти ни одного имени, но заметил, что большинство из них смотрело прямо ему в лицо. Несколько матросов этого не сделали. Эти, понимал Рори, могут быть потенциальными возмутителями спокойствия вместе с первым помощпиком капитана Дженкинсом, которому Рори уже не доверял. Но, конечно, нет ни одной команды, ни одного корабля, где бы не нашлось нескольких нарушителей дисциплины. Вид небольшой группы мавританских воинов, вооруженных длинными мушкетами и с тяжелыми патронташами с боекомплектом за плечами, успокоил его. Когда знакомство закончилось, толпа матросов разошлась. Рори увидел, что они готовились к полуденной трапезе для рабов, которых вновь выпустили на палубу. Он с одобрением отметил про себя; что на палубе появились большие корзины со спелыми лаймами и большие чайники. Каждый невольник, отдавая свою миску на раздачу, получал также и один лайм. Когда рабы поели, из рук в руки стали передаваться ведра с водой, и каждый невольник получал по черпаку питьевой воды. После этого из-за борта были подняты ведра с морской водой, которой окатывали людей на палубе, а те терли себя и бегали по палубе, пока не высохли окончательно. Затем их отправили вниз, а на их месте появлялась новая партия. Рори узнал от Тима, что рабы были разделены на три роты. У каждой роты было свое палубное время, после которого она отправлялась в трюм. Перед появлением каждой роты на палубе полы и переборки в их отсеке швабрились и приводились в порядок теми, кто оставался в трюме. Позднее Рори, сидя вместе с Джихью и Тимом в щеголеватой капитанской каюте, рассыпался в комплиментах Джихью о внешнем виде корабля, о порядке и дисциплине, которые тот поддерживал в команде.

— Говорил же вам, что я хороший капитан, Рори. Теперь докажу это.

— Ваш первый помощник, Джихью, еще раз как его зовут?

— Дженкинс.

— Да, что вы думаете о нем?

— Хороший человек, Рори. Ну, сначала не хотел служить у меня под началом, говоря, что никогда не исполнял приказы вонючего полукровки. Но потом взялся за ум. Всегда неразговорчив, недружелюбен, но исполнителен; да, сэр, исполнителен.

— Не сомневаюсь в этом, но мне показалось, что я ему почему-то не понравился.

— Да, Дженкинс всегда такой. Угрюмый малый, ни с кем не бывает приветлив. — Джихью уставился на Рори, качая головой, придавая тем самым больше веса своим словам. — Его шурин — один из владельцев «Джуно».

— Которое было застраховано. И еще были трое, которые не произвели на меня благоприятного впечатления. Одно имя я помню. Карвер. И еще двое. У одного вытатуирован орел на груди, а другой — молодой и довольно симпатичный парень с длинными черными волосами до плеч. Что вы думаете о них?

— Карвер — хороший парень, способный моряк. Пленение и тюрьма сильно подействовали на него, потому что у него больная жена дома. Тот, что с татуировкой, — Барни, мне мало знаком, это мое первое плавание с ним. Он баковый адвокат, если вообще так можно выразиться. Длинноволосый парень — это португалец из Кейо-Кода по имени Барбоса. Почему вы интересуетесь этой троицей?

— Только эти трое не смотрели мне прямо в глаза, когда выходили вперед и называли свои имена.

— С Барбосой все в порядке, — засмеялся Тим. — Он смотрел на меня, а не на тебя, вот и все. У нас с ним знакомство завязалось. Всю жизнь я был матросом, Рори, и всегда верил в… — он замешкался на мгновение и подмигнул Рори, — в «связи», скажем так. Плавание-то будет долгим, так ведь. Нехорошо сходиться с членами команды.

— Тим. Времена изменились. Теперь ты совладелец корабля. Шканцы с баком не могут быть запанибрата.

— Извини, Рори. — Тим был сдержан. — Это мое первое плавание на шканцах, ты же знаешь. На баке я как дома, а Маноэль, ну, этот португалец, и я уже подружились.

— Ладно, буду закрывать на это глаза, Тим.

— Тебе не о чем беспокоиться, Рори. — Джихью уловил замешательство Тима и постарался переменить тему разговора. — С этими матросами все в порядке. У меня никогда не было трудностей ни с одним из них. Карвер был со мной во всех трех плаваниях. Я знаю его. У Барбосы длинные волосы и губки слишком алые, но он хороший парень, несмотря на свою внешность. Это мое первое плавание с Барнсом, и для меня он человек неизвестный, но у меня никогда не было затруднений. Мы все рады покинуть Марокко и вновь ощутить палубу под ногами.

— За Маноэля ручаюсь, — тут же взял под свою защиту португальца Тим.

— Будем надеяться. — Рори пододвинул свой стул к длинному столу. — Сдается мне, раз негритосов покормили, то мне тоже пора подкрепиться. Кроме чашки кофе, которую дал мне Млика, я ничего не ел уже два дня. Умираю с голода.

— Тогда ешь, Рори. — Джихью пересек комнату, чтобы дернуть за шнурок колокольчика. — Свежего мяса у нас больше не будет до Фуншала.

Глава XXVII

Ничего, кроме ностальгии, не омрачало славные дни голубого неба, голубого океана и ярчайшего солнечного света, пока «Шайтан» спешил под постоянным и попутным ветром, оставляя за собой мили между Африкой и Мадейрой. День сменялся днем, с белыми брызгами пены, клубящимися под золоченым трезубцем носовой скульптуры, и Рори расслабился в чисто мужской атмосфере корабля.

Но Боже, как ему не хватало гарема! Ночи пурпурных теней и мягких теплых восприимчивых тел подле него; прикосновения рук и губ Альмеры — вот чего не хватало его телу, но, кроме физического желания, он испытывал еще более сильное чувство. Он тосковал по самой Альмере. Она всегда присутствовала в его мыслях, вычеркивая из памяти все безымянные тела, попадавшие на мгновение в объятия. К этому чувству добавлялась ностальгия: тоска по просторному глинобитному дворцу в Сааксе. Да, ему так всех не хватало. Помогала активная работа. Утром, когда пробивало шесть склянок, он уже был на ногах и делил дружеский завтрак с Джихью, Тимом и хмурым мистером Дженкинсом (Рори так и не выучил его имени). После завтрака, сопровождаемый Тимом и Мликой, он спускался по большому люку посередине корабля в невольничьи помещения. Открытые иллюминаторы по обоим бортам наполняли полутьму трюмов свежим солоноватым бризом, и людям, находившимся там, было не так уж плохо. Мысли их были об обещанных Елисейских полях. Скоро они прибудут туда.

Рори уже начал узнавать некоторых негров, и, проходя мимо, он обычно клал дружески руку кому-нибудь на плечо, легонько трепал курчавую голову или приседал на корточки, чтобы переброситься несколькими словами на языке хауса или по-арабски. В ответ рабы протягивали руку, прижимались к нему или улыбались, показывая ряд белых зубов, сверкающих в полумраке. Когда они выходили на палубу, Рори предлагал им подурачиться, побороться или потанцевать под удары в железный чайник, наполненный свайками.

До сих пор плавание проходило удачно. Ни болезнь, ни смерть не унесли ни единого человека. А самое главное — чернокожие пребывали в хорошем настроении. Все они были рабами до того, как покинули Африку, и чистота корабля, обилие еды и перспективы лучшей жизни не оставляли места для депрессии, грусти и всепоглощающего желания смерти, которое часто заставляло тоскующих по родине негров бросаться за борт.

Длинными вечерами Рори поддавался искушению поспать, коротая время под парусиновым навесом на юте. Каюта его без сквозной вентиляции, которой наслаждались рабы, была жаркой и душной. Иногда Тим дремал рядом с ним, а когда они просыпались, то заводили долине разговоры. Несмотря на свой большой опыт матроса, Тим был наивным парнем, настоящим ребенком. Добрый сердцем, истинный ирландец, он преклонялся перед Рори, потому что впервые в своей жизни нашел в нем друга.

Из разговоров с Тимом Рори узнал, что до этого никто еще не обращался с Тимом как с равным; ему не встретился никто, кого бы он мог уважать, считать примером для себя и другом, который в свою очередь платил бы ему дружбой и уважением. До Рори никто. Его знакомства в носовом кубрике кораблей, на которых он плавал, и в различных портах, в которые заходил, были шапочными знакомствами, носили скорее физический характер, чем какой-либо другой, ведь Тим научился получать удовлетворение с кем бы то ни было. Тим многому научился у Рори. Многое он почерпнул и в Базампо, где он считался авторитетом, и в Сааксе, где с ним обращались как с равным при дворе султана. Постепенно он стал забывать свой портовый жаргон и приобретать манеры джентльмена. И не только манеры, он сам быстро становился им.

Все больше сближаясь с Тимом, Рори по-новому оценил мрачного Джихью. Если Тим был сама доброта и привязанность, Джихью отличался нравом тихим и задумчивым; но Рори ощущал в нем скрытую надежность и чувствовал, что по-своему Джихью был так же надежен, как и Тим.

Поздними вечерами они все втроем садились на палубе, разговаривая или просто сидели молча, когда дружеское расположение не требовало никаких слов. Иногда они приглашали наверх нескольких наиболее талантливых рабов, которые плясали для них, пели свои странные варварские песни, к которым присоединялся Млика, если знал слова. Для Рори это казалось странным опустошением, когда нет ни желаний, ни мыслей, ни слов. Это было время простого существования без забот и хлопот: когда ешь, спишь и пьешь немного вина. Достаточно было наслаждаться теплым солнцем, греющим спину, и яркими звездами, высыпавшими на ночном небе. Это было время, когда можно вытопить из себя все африканские эксцессы, почувствовать пресыщение, когда мозг отказывался принимать стрессы и жаждал лишь бесконечной скуки, при которой не было бы места ни физическим, ни умственным желаниям. Рори переставал даже думать; он позволял другим думать за себя. Он разрешал Джихью управлять кораблем, позволял Млике ухаживать за ним и удовлетворять все его потребности и давал возможность Тиму самому следить за состоянием живого груза. Рори достаточно было просто сидеть рядом с Тимом, слушая его голос, который произносил слова, к которым он иногда прислушивался, а иногда даже не вникал в их значение. Пока «Шайтан» бежал по волнам при попутном ветре, Рори пребывал в приятной летаргии.

В одно солнечное утро, каких было много во время их плавания, Рори различил очертания Мадейры, поднимавшиеся над голубой водой. Он, преодолевая себя, приказал Млике почистить и погладить одежду для выхода на берег. К тому времени, когда они вошли в порт, Рори был одет и стоял в ожидании шлюпки, плывшей к кораблю, в которой сидел лоцман. Этому потному, толстому коротышке-португальцу с ужасным знанием английского большого труда стоило разобраться в корабельных документах, и он никак не мог понять, как корабль под звездно-полумесячным флагом Блистательной Порты мог управляться людьми, говорящими по-английски. Тим вызвал Маноэля Барбосу, и все утряслось, ведь парень свободно говорил по-португальски, и очень скоро лоцман подписал въездные документы для «Шайтана».

Они собирались находиться в порту ровно столько, чтобы пополнить запасы еды и воды. Рори специально договорился, что они возьмут на борт как можно больше фруктов и свежего мяса наряду с несколькими головами скота. После Фуншала их ждала только ширь Атлантического океана, пока они не прибудут в Порт-оф-Спейн в Тринидаде.

Капитан Джихью отправил Дженкинса договариваться о необходимых закупках и отклонил приглашение Рори сойти с ним на берег, сказав, что ему нужно остаться на корабле. Он показал на ярко размалеванный дом рядом с портом и добавил, прищурив один глаз, что если девушка по имени Роза все еще там, то это лучшее из всего, что там есть. Рори понимающе кивнул. Когда он ступил на берег, то на некотором расстоянии впереди заметил Тима и Маноэля, идущих вместе. Он вспомнил приглашение Тима подняться на гору, когда они были в Фуншале в прошлый раз. В этот раз Тим не пригласил его, и, несмотря на предупреждение не якшаться с матросским кубриком, Рори был рад, что Тим нашел себе товарища. Позже он жалел, что не пошел вместе с Тимом и Маноэлем. Роза оказалась неряхой, с лицом цвета грязи, с роскошными вороными усами, которая продолжала молодиться под тридцатилетнюю. У нее были профессиональные ласки, но чересчур поверхностные до тех пор, пока он не скинул штаны, после чего она изобразила страсть и впилась ногтями ему в спину, стеная, и протестуя, и делая вид, что страдает от боли, как будто ее насиловали впервые в жизни. Тем не менее, крича и стеная, она не забыла проинформировать его между вздохами, что, раз он делает ей так больно, не мешало бы заплатить двойную цену. Дни воздержания в открытом море сказались на Рори, и скоро акт закончился. Он спешно стал одеваться, бросил золотой на голый живот женщине и снова оказался при дневном свете. Самым странным оказалось то, что ему пришлось представить под собой леди Мэри, чтобы достичь оргазма. Именно ее тело он любил сейчас, а не этой неряхи. Но Рори был рад, что все кончилось. Теперь он мог прогуляться по булыжным мостовым улиц, утопающих в фиолетовом цвету джакаранды, вполне довольный собой и жизнью.

Он поравнялся с Дженкинсом и матросом Барнсом, стоявшими в дверях и о чем-то увлеченно разговаривавшими. Они не видели, как он подошел, и обычно невозмутимый Дженкинс что-то говорил безапелляционным тоном Барнсу, мерно стуча кулаком по ладони другой руки, а затем предостерегающе грозя пальцем. Они подозрительно внезапно прекратили разговор, когда Дженкинс заметил Рори и сделал знак Барнсу замолчать. К большому удивлению Рори, Дженкинс был сама любезность.

— На борт поступит большое количество съестного, сэр, — он отдал честь и показал рукой вдоль улицы.

Рори увидел странную процессию из тяжелых деревянных саней, в которые были запряжены быки. Перед каждым из быков бежал мальчишка и подкладывал промасленные подстилки под полозья, потом, после того как сани проезжали по подстилке, подбирал и снова подкладывал впереди. Сани скрипели по булыжной мостовой, и Рори увидел, что они были наполнены телятами и курами, корзинами с фруктами и бурдюками с водой. Остаток дня команда загружала корабль, ставя скот в загон, который впопыхах сколотил плотник, кур сажая в клетки, а фрукты и овощи складывая в трюм. Вернулись Тим и Маноэль, к закату «Шайтан» был загружен, и им удалось выйти в море с отливом. Яркие огни на горе замерцали, потускнели и пропали. Даже запах суши выветрился. Следующим берегом, который они увидят, если позволит Аллах, будет Тринидад.

Здравый смысл подсказывал Рори, что Дженкинс и Барнс всего-навсего выполняли свои обязанности, когда он видел их на берегу. Дженкинс сохранял постное выражение лица в течение вечерней трапезы, и Рори оставил свои смутные подозрения относительно этого человека. Возможно, они возникли потому, что он просто не любил Дженкинса и всегда думал о нем в самых мрачных тонах. Из-за усталости, которую нагнала на него португальская потаскуха, он отправился спать рано. Почти сразу же уснул. Вдруг ночью он проснулся, слыша, как Тим вошел в соседнюю каюту, потом вышел и закрыл за собой дверь. Он снова уснул.

Он проснулся оттого, что чья-то рука трясла его за плечо, а чей-то голос прошептал в ухо:

— Рори, дружок, вставай! Это я, Тимми.

— Какого черта тебе надо? — Спросонок Рори показалось, что Тим домогается его. — Иди найди своего теленка-нортугальца.

— Тсс! Уже нашел. Он со мной, и Млика тоже. — Тим высек искру и зажег фитиль, поднеся его к свече рядом с койкой Рори. — Быстрее, Рори! Подъем и одеваться!

При свете ночи Рори увидел Тима и Млику, а позади длинноволосого Маноэля. Он скинул ноги на пол.

— Каждая секунда дорога. — Тим нашел панталоны Рори и дал их ему. — Ты сказал, не надо якшаться шканцам с баком, но сейчас благодари Бога, что тебя не послушались. Маноэль и я… — Тим замешкал. — Ну, черт возьми, в общем, ты знаешь. Мы оба были в шлюпке на корме под парусиной, когда услышали голоса прямо под нами, так что мы затаились и стали слушать. Это Дженкинс разговаривал с этим ублюдком Карвером и с другим сукиным сыном, у которого татуировка, Барнсом. Они подняли мятеж. Ждут, когда пробьет восемь склянок — закончится вахта Джихью и заступит Дженкинс.

Они уже перерезали горло трем маврам-охранникам и захватили их оружие. Теперь они планируют убить тебя, меня, Джихью и захватить корабль. У нас очень мало времени.

— Ты сам все слышал? — Рори застегивал пуговицы на штанах. — И Маноэль тоже, правда?

— Да, сэр, — впервые Рори услышал голос Маноэля. — Они идут сюда, сэр. Хотят убить вас ножом, после того как разделаются с вашим чернокожим боем. Затем они прикончат Тимми, а потом капитана.

Рори оделся.

— Ты, Маноэль, проскользни на палубу. Если Джихью у штурвала, предупреди его. Вот, — он потянулся за оловянной кружкой на сундуке, — возьми это с собой и, если кто-нибудь остановит тебя, скажи, что капитан послал тебя в камбуз за кофе. Возьми штурвал в свои руки и скажи капитану, чтобы он спустился в свою каюту, открыл цейхгауз и прислал тебя назад с оружием для меня и Тима. — Рори посмотрел на часы, которые достал ему Вольяно. — Если они ждут восьмых склянок, у нас есть примерно полчаса. Маноэль, ты с нами?

— С вами со всеми, сэр, а особенно с Тимом.

— Тогда торопись! — Рори оглядел каюту. — Мы могли бы устроить им засаду здесь — это лучше всего. Здесь тесно, и у нас будет преимущество.

Рори поймал взглядом свою одежду, висевшую на вешалке, схватил ее, бросил на кровать и завернул в одеяло, получилось похоже, что на кровати кто-то спит.

— Ты, Тим, залезай под койку. Один из них войдет сюда, думая, что я сплю. А ты, Млика, иди за дверь и притворись спящим, как обычно. Не сопротивляйся, и они тебя не тронут. Они же на меня охотятся. Я буду за дверью.

Рори подождал, пока все займут свои места, и после этого задул свечу. Каюта погрузилась во тьму, нарушаемую лишь темным кружком ночного неба в иллюминаторе.

— Рори! — Это шептал Джихью по другую сторону двери.

— Капитан, сэр, — подтвердил Млика.

Рори открыл дверь, и Джихью проскользнул внутрь.

— Маноэль все рассказал мне. Значит, мятеж, да? А я доверял Джеикинсу. В жизни бы не подумал, что он взбунтуется против меня, после того как я дал ему свободу. Вот, они заряжены.

Джихью вытянул руки в темноте, и Рори ощутил холодную сталь пистолетов. Он взял их, нагнулся и задвинул один Тиму под койку, сомкнув его пальцы на рукоятке.

— Возвращайтесь на палубу, Джихью. Они собираются прикончить нас раньше, чем вас. Дайте оружие португальцу. Ему можно доверять. Пошлите его разбудить мавров, если они все не перебиты.

— Удачи, Рори. — Джихью выскользнул из каюты, и дверь закрылась.

Рори слышал, как Млика устраивался на матрасе перед дверью, а потом притворно захрапел. Его храп был единственным звуком за исключением слабого завывания ветра в снастях, скрипа корабельных досок и шуршания воды о корпус судна. Время, что они ждали в темноте, не осмеливаясь даже шептаться, показалось вечностью; наконец они услышали едва различимые шаги: кто-то спускался по сходням. До ушей Рори донесся глухой звук упавшего тела. Потом наступила тишина, которая в конце концов была нарушена осторожными движениями человека, пытавшегося открыть задвижку. Инстинктивно Рори понял, что Млика убит, но жалость мгновенно уступила место ярости.

Рори взвел пистолет, и слабый щелчок под койкой дал ему понять, что Тим тоже был готов к схватке. После продолжительной тишины, во время которой Рори едва осмеливался дышать, он услышал едва уловимый скрежет металла по металлу, задвижка поднялась, и тонкий серебристый свет фонаря проник в каюту. Дюйм за дюймом дверь осторожно отворилась, пока Рори, стоящий прямо за ней, не увидел две темные тени от голов, гротескно увеличенные на полу. Последовали осторожные шаги, и рука поднялась, показывая на вздутое одеяло на кровати. Еще несколько шагов, осторожных и бесшумных, приблизили двоих к самому краю койки, и Рори увидел отблеск света на занесенном кортике и на сверкающем кинжале, когда обе темные фигуры подняли руки.

Но они так и не опустили их никогда. Выстрел из пистолета Тима, за которым почти одновременно последовал выстрел из пистолета Рори, вызвал пронзительный крик одного и тяжелый вздох у другого, когда его тело рухнуло на пол. Тот, который по-прежнему оставался на ногах, зашатался, не прекращая визжать. Ни у Рори, ни у Тима не было возможности перезарядить пистолеты, но Рори увидел блеск на лезвии кортика, лежащего на полу, который выронил другой злоумышленник. Он нагнулся, схватился за рукоятку, потом резко выпрямился и сделал выпад своим оружием, чувствуя, как оно вошло в тело врага.

— Оба готовы, Тим.

Под койкой появилась искра.

— Дай мне свечу.

Рори нашел огарок свечи, нагнулся и вложил его в руку Тиму. Трут загорелся, и Тим зажег фитиль, затем выполз из-под кровати и переполз через два распростертых тела. Рори помог ему встать на ноги.

— Это Барнс и Карвер, — сказал Тим, поднося свечу к лицам убитых. — Клянусь всеми святыми, я Карверу яйца отстрелил. Ты, наверно, уложил Барнса первым выстрелом, а потом прикончил Карвера кортиком.

Но Рори, быстро убедившись, что оба злоумышленника были мертвы, уже бежал к трапу. Он поскользнулся и упал в луже крови перед дверью. Рори был прав в отношении Млики. Голова бедняги каталась по полу, стуча то об одну, то о другую стену в такт покачиваниям корабля, а тело лежало распростертым перед дверью. Он ничего не успел сделать. Они напали на него и обезглавили, пока он притворялся спящим. Тим подал одну руку Рори, чтобы помочь ему встать, а другой перекрестился. Он поднял голову Млики и осторожно положил ее рядом с телом.

— Бедняга.

Рори охрип от горя.

— Они заплатят за это.

Тим показал большим пальцем в сторону каюты.

— Уже заплатили.

— Подонки! А теперь нам надо расквитаться с этим двурушником Дженкинсом. — Рори ринулся к трапу и, когда поднялся на палубу, споткнулся, но удержался и не упал. На палубе, раскинувшись, лежало тело Маноэля у самого края лестницы, и Рори задержался на мгновение, чтобы предупредить Тима. Его рука была на плече Тима, когда они услышали крик.

— Рори! — Это был голос Джихью, доносившийся из рубки. — Я поймал его.

Они перешагнули через тело Маноэля. Капитан стоял, опустив пистолет, а перед ним на коленях стоял другой человек. Это был Дженкинс.

Глава ХХVIII

— Нас было только трое: Джим Карвер, Эд Барнс и я. — Дженкинс совершенно забыл про свою браваду и самоуверенность и стоял, съежившись от страха перед Рори, Тимом и Джихью, сидящими за длинным, покрытым зеленым сукном столом в каюте Джихью. — Мы решили, что, как только захватим корабль, остальные сами к нам присоединятся за исключением разве что этих сукиных сынов арабов. — Он указал на девять воинов, стоявших по стойке смирно за спиной Рори. — Ну, потом мы решили, что сможем продать их вместе с черномазыми. Они такие же черные, негры неграми.

Рори и Тим, чья ярость усиливалась потерей Млики и Маноэля, сидели с хмурыми лицами, не говоря ни слова, пока Джихью допрашивал своего старшего помощника, чьи закованные в кандалы руки и ноги позвякивали всякий раз, когда он менял позу.

Палец Джихью резал воздух.

— Вы всегда ненавидели меня, так ведь, Дженкинс?

— Ох, нет, капитан, нет! Не могу сказать, что я вообще ненавидел вас.

— Вы лжете, проклятый, елейный, самоуверенный сукин сын из Новой Англии. Лжете! Ты ненавидишь меня за то, что я наполовину индеец, моложе тебя, а, капитан? Ты ненавидишь меня, потому что тебе не нравится выполнять приказы полукровки. Скажи, беложопый конгрегациональный ублюдок, это ведь твоя глупая ненависть ко мне заставила тебя пойти на это? — Джихью опустил свой прокурорский палец, взял со стола пистолет, намеренно взвел его и направил на Дженкинса: — Отвечай, или я продырявлю тебе кишки.

— Вы не выстрелите в меня, капитан. Не стреляйте. Не забывайте, что мы белые люди на корабле, полном черномазых.

— Белые люди, вот как? Это впервые такой бледнолицый пуританин, как ты, называет меня белым человеком. Я не белый. Я на половину краснокожий, забыл разве? — Джихью направил пистолет Дженкинсу в живот.

— Ох, капитан. У меня жена и дочь в Портсмуте. Забыли? Она же сестра мистера Адамса, а он совладелец «Джуно». Я просто хотел вернуть украденную собственность, вот и все. Любой суд в Штатах встанет на мою сторону. Вы же знаете, что это — «Джуно», так же как и я.

— Это «Шайтан». — Слова Рори прозвучали коротко и рассекли воздух, как удар хлыста. — Мы ничего не знаем о «Джуно» Мы купили этот корабль за наличные, и он наш. Корабль и груз принадлежат нам. Если бы не я, вы бы оставались рабом до скончания дней своих. Ни один собака-христианин не протягивает больше пяти лет, воздвигая стены для султана магребского. Я вытащил вас оттуда, а вы попытались убить меня.

— Мы просто хотели вернуть судно его законным владельцам. — У Дженкинса опять появился бахвальный тон. — И вы знаете, капитан, это — «Джуно». Вы знаете это, черт вас возьми.

Рори привстал со стула, но Дженкинс продолжал, обнаружив скрытые резервы храбрости:

— Слой белой краски и черт вместо носового украшения не могут изменить корабль. Он был захвачен пиратами, и вы один из них, мистер Махаунд. Вы ведь тоже араб, мистер Махаунд, даже если можете говорить по-английски без акцента.

— Лицо Рори побагровело от гнева. Он встал, протянул руку через стол и хватил Дженкинса с такой силой, что чуть не свалил его.

— Вы! Вы пытались вернуть корабль его законным владельцам? Я — законный владелец вместе вот с этим человеком, — он показал на Тима. — А ты, ублюдок, захотел украсть целую партию рабов, которая сделала бы тебя богачом. Ах ты, мерзкая вонючка! Полагаю, ты и моего слугу Млику убил хладнокровно, чтобы вернуть этот корабль его законным владельцам.

— И Маноэль был моим другом, а вы убили его. — Рука Тима поднялась в воздух.

— Ах ты, грязный педераст! — Дженкинс прикусил нижнюю губу. — Скромный португалец! Ах вы, бедняжки!

Тим был уже по другую сторону стола, схватив Дженкинса за глотку, но Рори был столь же стремителен, что и Тим, и оттащил друга.

— Если ты собираешься задушить эту свинью, сейчас не время. Пусть он все обдумает как следует до утра. Джихью, выделите двух матросов для охраны в его каюте, а еще двоих поставьте снаружи у двери. Утром вся команда должна быть собрана в центре корабля, и тогда я все скажу, при условии, что вы, — он обратился к Джихью, — позволите мне.

Джихью дал молчаливое согласие, вынув ключи от кандалов Дженкинса из кармана и вручив их Рори.

— Он ваш, Рори. Вы занимайтесь им, а я позабочусь об остальном. Я прикажу зашить в парусину Маноэля и Млику для похорон вместе с арабами и бунтовщиками. Мне все равно, что вы сделаете с этим треплом. Жаль только, что его шурин, этот напыщенный осел мистер Адамс, не разделит с ним, этой участи.

Ни Рори, ни Тим не спали остаток ночи. За бесчисленными чашками крепкого черного кофе, иногда разбавленного бренди, они сидели за столом в каюте Джихью, пока один за другим к ним приводили всех членов команды на допрос. Они входили в каюту, некоторые из них терли глаза, так как крепко спали и не слышали ни выстрелов, ни борьбы. Дженкинс, вероятно, говорил правду: никто из команды не был в сговоре с бунтовщиками. Те, кто были на вахте, слышали какую-то суматоху, но не знали, что происходит; те, кто спали в носовом кубрике, были в полном неведении. Очевидно, Дженкинс и два его сообщника планировали сами захватить корабль и рассчитывали на то, что остальные с охотой присоединятся к ним.

К рассвету мастер по парусам зашил семь тел в тяжелые парусиновые ванты, которые лежали в середине корабля на палубе, а к перилам была прикреплена широкая доска. Тим открыто плакал, глядя на эту картину, хотя ему было невозможно определить труп бедного Маноэля в парусиновом саване. Рори, глядя на семь парусиновых мешков, не знал, который из них Млика, и с трудом сдерживал слезы. С той ночи, когда Рори подобрал его в пустыне, касай верой и правдой служил ему, и сейчас Рори понял, какой преданностью всегда платил ему Млика. Мавританским солдатам разрешили оплакать своих товарищей, и они распростерлись ниц на палубе в направлении встающего солнца, где, как они полагали, находилась Мекка, и затянули свои молитвы. Солнце показалось над горизонтом, и колокол пробил четыре склянки. С ударами корабельного колокола раздался пронзительный звук боцманской дудки, и вся работа на судне прекратилась. Все до единого матросы, за исключением рулевого, собрались на главной палубе. Рори и Тим поднялись по трапу на шканцы и встали рядом с Джихью. Рори перегнулся через перила и сказал несколько слов по-арабски одному из мавров, который ушел и появился вновь с закованным в кандалы Дженкинсом. По жесту Рори воин поставил злодея прямо под перилами.

— Джентльмены. — Рори посмотрел на разношерстную толпу перед ним. — Я сказал, что обратился к вам столь лестно в первый и последний раз за это плавание. Я был не прав. Я обращаюсь к вам опять. Здесь вы видите, — он указал вниз на Дженкинса, — человека, который был нашим первым помощником капитана. Ночью он, Карвер и Барнс замыслили бунт на корабле. Во время бунта они убили моего слугу Млику. Они также убили матроса Маноэля Барбосу и еще троих мавританцев. Пять невинных жизней унесла прошедшая ночь, помимо Карвера и Барнса, которых мы отправили в ад, когда они пытались убить меня.

По толпе прошел ропот, пока Рори ждал, когда его слова проникнут в их огрубевшие души. Ничего нового он им не сообщил, ведь каждого матроса допрашивали перед этим. Но сейчас перед зашитыми в ванты телами, лежащими на палубе, слова Рори приобретали некий драматический смысл, который оказал на команду определенное воздействие, показав всю гнусность совершенного преступления. Затем Рори повторил свои слова по-арабски для мавров, которые, после того как Рори закончил, громко запричитали. Рори поднял руку, прося тишины. Он вновь показал на Дженкинса.

— У вас есть что сказать в свое оправдание?

Несомненно, Дженкинс отрепетировал свою речь за ночь и произнес ее велеречиво:

— Я требую, чтобы меня отправили под защиту в ближайшем порту и сообщили американскому консулу. Я американский гражданин и обладаю правами.

— Правами? — Рори старался говорить спокойно. — Какими правами? Убивать людей, которые никогда не делали вам ничего плохого? Конечно, отправляйтесь к американскому консулу. Валяйте! Прыгайте за борт! Ближайший порт — Фуншал, вам предстоит чертовски приятное плавание. Но там американского консула нет, так что вам лучше направиться в Ливерпуль или Гавр.

— Вы собираетесь убить меня? — Дженкинс посмотрел вверх, ища хоть какое-то сочувствие в выражении лица Рори. Сочувствия не было. — Ну, пожалуйста, мистер Махаунд. Я сожалею, что пошел на это. Это Карвер и Барнс подбили меня. Я не хотел, поверьте мне, не хотел. Клянусь на куче Библий, не хотел. Подумайте о моей жене, мистер Махаунд, и дочери, которая ждет меня. Во имя любви к Богу, не убивайте меня.

— Я до вас и пальцем не дотронусь, уверяю вас. — Рори взглянул поверх головы Дженкинса, который при этих словах почувствовал, что у него есть шанс остаться в живых. Уверенность его была подкреплена тем, что Рори бросил ему ключи от кандалов. Он схватил их и стал открывать наручники и кандалы. Освободившись от них, он выпрямился, и подобие улыбки появилось у него на лице.

— Благодарю вас, мистер Махаунд, благодарю вас.

Рори не обращал на него внимания. Говоря по-арабски, он обратился к солдатам, к девяти хмурым маврам, которые, казалось, готовы были броситься на шканцы и убить самого Рори:

— Слуги Ислама, этот пес-нзрани убил троих истинных верующих. Али, Эдрис и Хуссейн были вашими друзьями и товарищами. Они вошли во врата рая и уже сейчас наслаждаются всеми благами его. Но, — тут Рори указал на парусиновые мешки, — их тела все еще с нами, и эти трое верных последователей Пророка Магомета никогда уже не увидят своей родины. Я отдаю этого человека в ваши руки. Делайте с ним что хотите.

Хмурые лица исчезли. Они приветствовали Рори.

— Али был моим братом. — Коричневая рука поднялась, требуя отмщения.

— А Эдрис был безусым юнцом, поцелуи которого были слаще медовых сот. — Другой воин поднял сжатый кулак.

— Хуссейн был мне братом, отцом, защитником. — Поднялась в воздух третья рука.

— Их имена были вписаны в Книгу жизни, чтобы умереть от рук неверных, но мы отомстим за них.

Бородатый мавританец начал стаскивать с себя халат через голову.

Хотя Дженкинс не понимал их слов, маниакальные выражения на лицах мавров заставили его ощутить, что его радость была преждевременной.

— Что он говорит этим маврам, Джихью? Ты же не позволишь этим язычникам прикоснуться ко мне, а, Джихью?

Джихью начал было говорить, но Рори остановил его поднятой рукой, показывая на мавританских солдат внизу. Каждый из них раздевался. Они сняли свои желтые бабуши и стояли только в широких шароварах. Медленно, не бросив ни единого взгляда на Дженкинса, они встали вокруг него. Каждый воин стоял примерно в шести футах от своих товарищей, и все они стояли лицом к Джен-кинсу, который был в центре. Постепенно они стали смыкаться вокруг него, и Дженкинс, в ужасе переводя взгляд с одного на другого, решился на отчаянный шаг и попытался проскочить между ними. Длинная рука одного из мавров вытянулась и схватила его за плечо, развернула и швырнула в руки другого мавра. Тот поймал Дженкинса, схватил его за рубашку и оторвал один рукав, потом сделал два резких удара, которые послали жертву в объятия другого мавра. Тот тоже поймал его, оторвал другой рукав у рубашки и толкнул ошалевшего Дженкинса в руки своего ближнего товарища. Если бы не их суровые и серьезные лица, можно было бы подумать, что они играют в детскую игру, в которой вместо мяча был Дженкинс. Пока Дженкинс переходил из рук в руки по кругу, каждый из мавров срывал с него часть одежды, тузил его и передавал следующему, пока он не остался совершенно голым. Тогда они швырнули его, молящего о пощаде, в центр круга.

Старый мавр, начальник над солдатами, обнажил свой ятаган, тонкий кривой короткий меч, который носили с собой все мавры. Меч засверкал на солнце.

— Мы мстим за наших товарищей в священном джихаде, — прокричал он с пеной у рта. — Мы совершаем святое дело.

Он шагнул вперед к Дженкинсу, и быстрый взмах его меча был подобен вспышке света. Маленький бронзовый сосок на груди Дженкинса пропал, а на его месте появился алый кружок пошире. На какое-то мгновение Дженкинс уставился на него, не веря своим глазам, пока не потекла кровь.

— Сжалься, Джихью, сжалься! Они зарежут меня. Помогите!

— Ты же не сжалился над моим слугой Мликой, — ответил Рори.

— Он же был черномазый. Я — белый человек…

Снова взмах еще одного меча, потом еще и еще. Мавры тщательно прицеливались. Они пока еще не собирались убивать его. На теле Дженкинса появились красные полосы от острой стали. Там, где было ухо, осталась только кровоточащая плоть; нос его пропал после взмаха кинжала; вместо губ остались только окровавленные зубы. Он поворачивался из стороны в сторону, ища спасения, но ятаганы продолжали кромсать его: вот отлетела ягодица, икра, щека, бедро, другое ухо. Дженкинс увидел промежуток между двумя маврами и попытался проползти в него, но безжалостные ятаганы настигли его, отсекая клочья мяса от его тела. Дженкинс пронзительно визжал, бил окровавленными кулаками по телам своих мучителей, в то время как их ятаганы продолжали кромсать. Собрав последние силы в кулак, Дженкинс бросился к саванам, и люди, смотревшие на казнь с такелажа, в ужасе стали карабкаться выше на реи. На мгновение Дженкинс оказался вне досягаемости своих преследователей и натренированными руками вскарабкался на марс. Но и там не было спасения. Мавры столпились внизу, и, хотя они не привыкли лазать по снастям, они от него не отставали. Дженкинс продолжал лезть вверх, пока не оказался на главной нок-рее, и, видимо полагая, что мавры не осмелятся последовать за ним, он умудрился дойти до самого края реи. Мавры были неустрашимы. В своем фанатичном желании убить они прошли бы по воздуху, лишь бы добраться до него. Они приближались, приникая к нок-рее, дюйм за дюймом сокращая расстояние. Сквозь кровавую пелену, застилавшую ему глаза, Дженкинс видел, как они приближались: медленно, но верно. Он попытался вскрикнуть, но ветер отнес его голос.

— Черт побери, Рори, я больше этого не вынесу. — Джихью поднял свой пистолет и взвел его. Он хотел выстрелить не в мавританцев, а в Дженкинса. Рори опустил его руку.

— Пусть все идет своим чередом, Джихью. Ты слышал старика Абдуллу. Это джихад, священная месть. В такие мгновения мавры просто фанатики. Отними у них жертву, и они набросятся на вас.

— Боже, Рори! Я не могу больше здесь находиться и видеть, как они мучают этого беднягу.

— Мы ничего не можем поделать. Он бы не пощадил вас прошлой ночью.

— Он мог убить меня, но он бы не пытал меня. — Джихью показал вверх. — Посмотрите на них.

Абдулла, с развевающейся бородой, с ятаганом во рту, почти дотянулся до Дженкинса, который висел на самом краешке нок-реи. Старый мавр удержался, взяв ятаган в одну руку. Осторожно подняв ее, чтобы не потерять равновесие, он опустил ятаган на пальцы Дженкинса. Окровавленные кусочки упали на палубу, и Дженкинсу держаться уже было нечем. Обрубки его пальцев разжались, его тело застыло без движения на мгновение, выгнувшись дугой, полетело вниз и, минуя палубу, грохнулось в океан. Голова его всплыла над водой, вся в крови, руки взвились на мгновение над водой, высунувшись из белой пены, после чего он утонул.

Рори сделал знак боцману собрать всю команду на перекличку, и все собрались. Он подождал, пока мавры спустятся на палубу.

— Если среди вас есть кто-то, кто хочет затеять еще один мятеж, сделайте шаг вперед. — Рори положил руки на перила и посмотрел в лица, глядящие на него.

— Мы все с вами, сэр.

— Лучше уж с вами, чем в тюрьме.

— Вы спасли нас, сэр, мы благодарны вам, да.

— Мы и не думали о. бунте, сэр. Мы вообще ничего об этом не знали.

— Тогда двойную порцию грога для каждого сегодня, а ты, кок, заколешь теленка и как следует накормишь людей. Приготовишь самый лучший пудинг. Ив уважения к покойным — плохим и хорошим — вахты сегодня не будет. — Рори повернулся к Джихью: — Вы отслужите молебен, капитан?

Джихью открыл корабельную Библию. Благодаря благоговейному трепету, который испытывали магометане перед печатными книгами, всем разрешено было остаться на борту. Рори не знал, открыл ли он Библию наугад или заранее запланировал это, но слова прозвучали как нельзя кстати:

Спаси меня, о Боже: да прольются воды мне на душу.

Я утопаю в глубокой трясине, и нет мне спасения:

Я вошел в глубокие воды, объявшие меня.

Пусть воды не утопят меня, да пусть пучина не поглотит меня, и пусть яма не разверзнется подо мной.

Возьми душу мою и искупи грехи ее; избавь меня от врагов моих.

Я беден и несчастен: да ниспадет твоя благодать, о Боже, на мою голову.

Я восхвалю имя Господне песней и возвеличу имя его благодарением.

Пока Джихью читал, зашитые в парусину тела одно за другим были уложены на доску, которая опускалась к воде, и одно за другим бесшумно соскользнули в воду. Слышался всплеск, ветер относил в сторону завиток пены, и голубая пучина стирала все следы.

«Аминь» в устах Джихью звучало четко и зычно.

Слезы ручьями текли по щекам Тима.

— Маноэль был католиком, как и я. — Тим осенил себя крестным знамением. — Я закажу ему заупокойную мессу, когда мы прибудем в порт.

— Я даже не знаю, какой веры был Млика, — вздохнул Рори, повернувшись спиной к перилам и направившись к сходням, — но, в какой бы рай он ни верил, уверен, что он уже там. Я жалею лишь об одном: я так и не даровал ему свободу.

Джихью шел рядом с Рори.

— Знаешь, — медленно качал он головой, — не думаю, чтобы свобода много значила для Млики. Если у него и был Бог, то им был ты, Рори.

Рори медленно кивнул в знак согласия.

— Он был хорошим парнем.

— Лучшей эпитафии и не придумаешь. — Джихью с сочувствием положил руку Рори на плечо.

Глава XXIX

Ни Рори, ни Тим не спали предыдущей ночью, но, несмотря на усталость, они не искали одиночества в своих каютах для послеобеденного отдыха. После мрачных событий утра ни один из них не хотел оставаться один. Об отдыхе на палубе также не могло быть и речи, потому что команда, свободная от вахты, пировала вовсю. Один из матросов купил в Фуншале аккордеон, а в ансамбле с перевернутым чайником музыканты организовали на палубе всеобщие танцы, к которым с позволения Рори были привлечены даже наиболее талантливые и симпатичные чернокожие рабы. Совершенно голые, с эбонитовой кожей, сверкающей от пота, возбужденные происходящим, что было вполне очевидно при отсутствии на них каких-либо одежд, чернокожие юноши пользовались таким же успехом, как и портовые девки в танцевальном зале. Иногда возникали шумные ссоры, вызванные подогретой грогом ревностью какого-нибудь моряка из-за того, что у него увели партнера, но все кончалось доброжелательно. Хорошая еда, праздничное настроение, порция грога, вино, доставленное на борт на Мадейре, и ответная любезность чернокожих парней — все способствовало тому, чтобы изгладить из памяти ужасы прошедшего утра.

Рори, однако, был не в лучшем настроении. Ни ром, ни крепкая мадера, которые он смешивал вместе, были не в состоянии стереть из памяти пятна крови на грот-парусе. Он надеялся, что Млика и не догадывался о своем преждевременном конце, а Маноэль не страдал перед смертью. Когда он осмелился вспомнить о Дженкинсе, то успокоил себя: смерть в пучине облегчила страдания несчастного. Пребывая в пьяном ступоре, Рори не заметил, как налетевшие черные тучи закрыли солнце и как в теплом воздухе вдруг появились порывы леденящей влаги, а освежающий ветер стал доносить брызги на шканцы. Тим выпил не так много, как Рори, и более правильно оценил обстановку. После того как особенно высокая волна намочила их обоих до нитки, Тим смог поставить Рори на ноги и отправить его вниз по трапу в каюту. Колени у Рори подгибались, и он свалился на кровать мертвецки пьяным; а Тим, собравшись из последних сил, уложил его как следует, стащил с него мокрую одежду, задраил иллюминатор и задул свечу, оставив Рори одного.

Позже, той же ночью, Рори проснулся от сладострастного сна, в котором он проводил время с давно забытой Мэри Дэвис из Глазго. Он был доволен, что силы сна были добры к нему и позволили досмотреть его до конца. Проснувшись, он почувствовал яростные покачивания судна, которые кидали его с одного конца койки на другой. Ему пришлось ухватиться за край, чтобы не скатиться на пол. Когда его мозг постепенно перешел от горячей похоти сна к холодной действительности, Рори осознал, что в каюте был еще кто-то. Кто-то сидел на корточках рядом с его койкой. Рори быстро сел, но успокоился, услышав голос Тима.

— Это всего лишь я, Рори, дружище. Забыл вставить боковины, когда укладывал тебя, и боялся, что ты вывалишься. Сдается мне, что начинается шторм. Но не волнуйся. Джихью на палубе, и корабль у нас крепкий, слышал, что эти американские бунтари — хорошие корабелы и моряки тоже.

Он аккуратно уложил Рори назад и укрыл грубым одеялом.

— Тебе точно ничего не надо больше, скажи, пока я здесь?

— Плохо мне. — Рори проглотил имеющую винный привкус блевотину, подступившую к горлу. — Но мне ничего не надо, Тим. Чувствую себя так же погано, как в первое утро на «Ариадне».

— Погода плохая, да и мне не до общения, парень. Иди спать. Зачем тебе сидеть надо мной, как курице над цыпленком. Но я, конечно, ценю заботу.

На мгновение Рори почувствовал руку Тима у себя на лбу, потом Тим пожелал ему спокойной ночи и закрыл за собой дверь каюты.

Рори хотелось заснуть и снова увидеть сон про Мэри Дэвис, такой же приятный, как и предыдущий. Мэри Дэвис! Здесь среди скрипящих досок и бурных вод он жаждал уютного покоя маленькой комнатенки в Глазго с мерцающим, догорающим камином и с теплым телом Мэри рядом с ним на матрасе. Много месяцев он и не вспоминал о ней. Мэри Дэвис! Его сон о Мэри даже на время заслонил постоянную страсть к Альмере. Какое-то мгновение ему захотелось Мэри. Тут он смирился: он только что обладал ею, пусть даже во сне.

А как же звали боя, которого он ей послал? Ах да, Фаял. Доставил ли его Спаркс? А если доставил, тут Рори, несмотря на свое состояние, улыбнулся в темноте, то стал ли Фаял достойной заменой ему? Забыла ли Мэри Махаунда и старика Гарри в своих утехах с Фаялом, или присутствие Фаяла постоянно напоминало ей о нем?.. С такими вот мыслями он вновь погрузился в сон.

Наконец в иллюминаторе показался бледный водянистый свет, и, проснувшись, Рори понял, что было почти утро. Тут вошёл Джихью, сопровождаемый Тимом.

— Шторм, Рори. — Джихью был в хорошем настроении. — Но старушка «Джуно» попадала в переделки и похуже, а раз сейчас она сама — черт, ей и подавно ничего не страшно. Кто-нибудь слыхивал, чтобы какой-то ветерок мог остановить черта? — Он наклонил голову к Тиму: — Тим, что-то вид этого судовладельца мне не нравится.

— Лучше всего вставай; Рори. В каюте нечего делать, если хочешь поскорее стать человеком. На палубе свежий ветер выдует из тебя всю дурь.

С помощью Тима Рори оделся, преодолел сходни и крутые ступени, ведущие на палубу. Черно-зеленые тучи тяжелой дугой нависли над водой, низвергая вниз потоки дождя, хлеставшие Рори по лицу. Паруса были убраны, и ветер завывал в снастях — Рори никогда не слышал ничего подобного. Корабль вздрагивал от каждого столкновения с громадными волнами. «Шайтан» так кренился, что волны прокатывались по верхней палубе, сметая на своем пути все, что не было закреплено, за фальшборт.

Рори ухватился за поручни, радуясь холодным брызгам на лице и давясь кислой блевотиной в горле. Люки были задраены. Еще одна волна, выше прежней, перевалилась через фальшборт и смыла за ограждение хрупкие деревянные клетки, в которых держали скот. Теленок замычал, пытаясь устоять на нетвердых ногах, и потом исчез со следующей волной, обрушившейся на палубу. Цепляясь за поручни, Рори приблизился к Тиму и, стараясь быть услышанным, проревел ему в ухо:

— Негры, Тим, как они?

— Задраены. Выдержат.

— Надо спуститься к ним. Бедняги ведь в кандалах, Тим, они могут покалечиться. Мы не сможем их продать со сломанными руками и ногами.

— Через люки к ним не спустишься. Надо идти вниз и пробраться через каюту суперкарго, — проорал Тим.

Под палубой никаких огней не было, а при полностью задраенных иллюминаторах было темно, как у негра в желудке, но, пропустив Тима вперед и держась за него сзади, Рори вместе с ним спустился на нижнюю палубу, и они вошли в маленькую каютку. Тим нашел фонарь со свечой и зажег его. Книги и гроссбухи вперемешку с разбросанными бумагами валялись на полу. Через маленькую дверку они прошли в середину корабля. Здесь между палубами стояло отвратительное зловоние. Слабый свет от фонаря Тима выхватил из темноты обнаженные черные тела, корчившиеся на полу, не в состоянии шевельнуть ни руками, ни ногами, закованными в кандалы, извивавшиеся и бившиеся при каждом ударе волны о корабль. Вся палуба была покрыта блевотиной, мочой и экскрементами, и Рори не мог больше сдерживаться. Он споткнулся через сплетение черных ног и упал на чье-то сильное коричневое тело. Рвота заполнила весь рот и вырвалась прямо на парня под ним. Несколько мгновений он вообще не мог пошевелиться, потом поднялся, положив руки на плечи невольника.

— Спокойствие, парень, — смог выдавить из себя Рори, Забыв, что английские слова не будут иметь для того никакого значения. Его опять стошнило, но желудок был уже пуст на этот раз. — Мы хотим помочь вам.

Это был его груз, и очень ценный. Если людей не освободить от оков, они переломают себе руки и ноги. Теперь, видя рядом Рори, они стали подбадривать друг друга, как только могли, моля его многоголосием диалектов, побелевшими от страха глазами и синевато-багровыми лицами.

Облеванный негр в ужасе схватил Рори за руку своей закованной в кандалы дланью. От страха слова на языке хауса лились из него потоком, но Рори был не в состоянии их разобрать. Он нагнулся рядом с юношей, попытался успокоить негра.

— Послушай, парень, — на хауса Рори говорил с запинками, — я не знаю, кто ты, но у тебя, должно быть, огромная выдержка, раз ты позволил мне облевать тебя с головы до ног и не возмутился. Я сделаю тебя старшим здесь. Посмотрим, сможешь ли ты на вести здесь порядок.

— Да, господин, я буду твоим старшим. Я из Саакса. Все остальные знают меня и будут слушаться. Освободи нас, господин, или мы все умрем.

Рори отослал Тима в каюту Джихью за отмычкой, которой отпирались длинные цепи кандалов и наручников. После чего продолжил разговор с негром. Он понял, что сделал хороший выбор, несмотря на случайное стечение обстоятельств. Юноша был высокого роста, молод и силен, у него было умное, красивое лицо.

— Я хочу, чтобы ты отобрал десять человек, на которых можно положиться. Ты будешь старшим, а они будут твоими подчиненными. Ты будешь наблюдать, как они следят за остальными. Понял?

— Да, господин, но торопись, отомкни цепи.

Рори кивнул в знак согласия и споткнулся в узком проходе о ноги одного ряда и головы другого. Ему было жаль бедных негров. Скрип корабельных досок и стук волн о борт могли напугать даже бывалых моряков. Он старался подавить собственную тошноту и ужас, чтобы подбодрить этих бедолаг. Они представляли собой все капиталовложения его и Бабы, они были альфой и омегой всего их предприятия. Но сейчас Рори стал осознавать, что его интерес стал не только коммерческим. Он ощутил их беспомощность, и ему захотелось помочь им. Само его присутствие действовало на них успокаивающе, и хотя ему удалось поговорить лишь с несколькими из них, перед тем как вернулся Тим с отмычкой, эти несколько в свою очередь успокоили остальных.

Замки раскрылись, и цепи, соединяющие кандалы с наручниками, с шумом упали на пол, извиваясь, как длинные черные змеи. Времени на то, чтобы высвободить всех, не было, но теперь, освобожденные от длинных цепей, люди могли сидеть или стоять и поддерживать равновесие.

Рори, однако, вернулся к первому невольнику, с которым заговорил, и освободил его руки и ноги.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Меня зовут Кту.

— Кту, пошли со мной. Мы выберем людей тебе в помощь.

После того как людей освободили, стенания в основном прекратились. Теперь рабы стали сбиваться в кучки, обнимая и поддерживая друг друга, пока Кту водил Рори от группы к группе. Он показывал на юношу и называл его имя. Когда невольник вставал, Рори открывал его кандалы, и тот сопровождал их до следующей группы, и так до тех пор, пока Кту не набрал десять рослых молодцов. Рори даже в голову не пришло, что эти люди могут стать смутьянами. Некоторая схожесть Кту с Бабой внушала Рори доверие, хотя он понимал, что делал ставку на нечто такое эфемерное, что могло основываться только на интуиции.

Кту, говоря скороговоркой на хауса и других языках, которых не понимал Рори, поставил каждого из отобранных людей в разные отсеки на палубе, дав каждому понять, что люди, лежащие на полу в круге, очерченном рукой Кту, попадали под непосредственную ответственность данного человека. Корабль, вырвавшись из чрева шторма, начал опережать бурю, и качка уменьшилась. Постепенно было восстановлено некое подобие порядка на невольничьей палубе. Запах, однако, оставался, и пол по-прежнему покрывали блевотина и экскременты, но сами люди воспрянули духом, стали очищать друг друга руками и тереть спины.

О еде не могло быть и речи. На камбузе невозможно было разжечь огонь, но, даже если бы пища и была приготовлена, ее невозможно было бы спустить вниз. Но на этой палубе стояли бочки с водой, и Рори знал, что впереди находились складские помещения. Он послал Тима с двумя освобожденными рабами; когда они вернулись, то несли мешки и ведра, а в руках у Тима был длинный металлический половник.

— Когда-нибудь ел морскую кашу, Рори?

— Пока я жив, в рот больше ничего не возьму.

— Ее немного, но она хорошо набьет животы этим бедолагам.

Тим подошел к бочкам с водой и набрал полведра воды. Сделав небольшую дырку в одном из мешков, он отдал распоряжение одному из негров поднять мешок над ведром, чтобы желтая кукурузная мука сыпалась в воду. Помешивая, он получил водянистую кашицу, которая становилась все гуще и гуще, пока наконец из нее можно было скатать пальцами шарик. Ведро с кашей он отдал чернокожему бригадиру на всю его группу, потом позвал другого негра и таким образом приготовил кукурузную размазню для каждого отсека.

Тим скатал пальцами шарик и бросил его в собственный рот. Проглотив его, он скатал еще один для Рори, но тот отказался. А юноши жадно поедали кашу, залезая руками в ведра и глотая шарики один за другим. Они дочиста выскребли ведра пальцами и сели, откинувшись, с улыбками на лицах и ярко сверкая белыми зубами в полумраке невольничьей палубы.

Рори предложил Тиму вернуться к Джихью, полагая, что в отсутствие первого помощника капитану может понадобиться опытный моряк. Сам Рори решил остаться с неграми. Здесь все было в движении, а Рори жаждал общения. Он приказал Кту перенести два полных мешка с мукой туда, где грот-мачта, как ствол дерева, шла вверх через палубы, и, усевшись на мешки и прислонившись спиной к мачте, он добился хоть какой-то стабильности; корабль к тому же раскачивало теперь меньше. Рори сделал знак Кту сесть на пол рядом с ним и рассказать о себе.

Польщенный вниманием, Кту разговорился. Это был юноша лет восемнадцати, с мягким голосом и добродушной улыбкой. От своей матери фуланки он унаследовал тонкие губы и орлиный нос, а также более светлый цвет кожи. Его отец из племени хауса наградил его высоким ростом и силой. Работорговец-араб привез его в Саакс и продал Бабе. Теперь — улыбнулся Кту — он был вместе с известным белым братом султана. Он схватил руку Рори, положил ее себе на голову и стал молить взять его к себе в слуги.

Рори вспомнил, что остался без слуги. Бедный Млика погиб. Почему бы ему не взять этого старательного парня? Если у него не будет получаться, Рори сможет опять отправить его в трюм и попробовать другого.

— Ты хотел бы быть моим боем, Кту? А вдруг я окажусь плохим господином и буду сечь тебя?

— Нет, вы хороший господин, а я хороший бой. Если я буду хорошо себя вести и хорошо служить вам, вы будете добры ко мне и не будете меня бить. Я знаю, вы хороший человек. Сегодня, когда вам было так же плохо, как и нам, вы пришли сюда, чтобы помочь нам. Я уже давно вас знаю, мой господин, потому что я видел вас в Сааксе и в большом доме, где мы жили перед тем, как попасть на эту большую пирогу. И каждый раз, когда мы выходили на палубу поесть, я искал вас глазами. Каждый раз я искал вас глазами и благодарил вас, потому что вы не похожи ни на кого другого. Вы много улыбаетесь, а это хороший признак, если человек улыбается. Это говорит о его доброй душе. Я тоже много улыбаюсь, хоть я и раб, потому что у меня добрая душа. Я буду хорошо служить вам, мой господин и повелитель.

— Ладно, когда я буду уходить отсюда, можешь пойти со мной.

Кту убрал руку Рори со своей курчавой макушки и потерся о нее щекой.

— Я пойду с вами, господин, но сейчас, раз уж вы сделали меня старшим, мне лучше всего покинуть вас и пойти к остальным бригадирам, чтобы поговорить с ними, а то они забудут, что я здесь главный.

Рори кивнул, и Кту ушел. Весь долгий день Рори просидел полулежа, опершись о мачту. Ноздри его привыкли к зловонию, а глаза — к темноте. Желудок его отвергал любую пищу, хотя он часто пил тепловатую воду, которую принес Кту в ведре. Рори не знал, сколько прошло времени, потому что не слышал корабельных склянок, но знал, что судно выбиралось из шторма, потому что палуба под ногами становилась более и более устойчивой. Кту вернулся и сел у него в ногах, а потом, задремав, положил голову Рори на колени и заснул. Рори тоже заснул.

Топот ног и шум наверху у люка разбудили его. Одна за другой тяжелые доски были убраны, и внутрь ворвался свет. Луч солнечного света позолотил грязную палубу, а над краем люка показалась голова Тима с ореолом рыжих волос.

— Как ты там, в порядке, Рори, дружище?

— Почти оправился, — крикнул в ответ Рори.

— Шторм кончился. Выходи.

Рори растолкал Кту и приказал ему следовать за ним вверх по лестнице, которую опустили в люк. Яркий свет почти ослепил его, но все равно приятно было вновь увидеть солнце. Океан был покрыт белыми сверкавшими барашками.

— Я хочу, чтобы всех юношей вывели на палубу и облили морской водой. Всем выдать двойную порцию пальмового масла, чтобы они могли как следует растереться. Потом пусть пятьдесят невольников возьмут швабры и выдраят палубу начисто. Пусть кок приготовит им какую-нибудь еду; если остались фрукты, отдайте их им. Потом всех вниз и уложить спать.

— А что это за здоровенная черная детина, ходит за тобой, как тень? — показал на Кту Тим.

— Его зовут Кту. Я беру его вместо Млики. Тебе тоже пора обзавестись боем, Тимми. Не думаю, что снова будет бунт, но тебе будет безопаснее, если слуга будет спать у двери.

Тим прищурился.

— Здесь я тебя опередил, Рори. Уже выбрал одного. Как раз хотел спросить у тебя, не будешь ли ты возражать. Он один из моих невольников. Я привез его с собой из Базампо.

Рори грустно покачал головой:

— Как все-таки коротка жизнь, Тимми. Два дня назад я оплакивал Млику, а ты — Маноэля, а сейчас мы уже подыскали им замену.

— Такова жизнь, Рори. Если бы ты проплавал с мое, то знал бы, что сегодня есть, завтра нет. Только подружишься с каким-нибудь парнем, как нас переводят на разные корабли или еще что-нибудь, и снова надо искать товарища. Привык, чтобы не рвать сердце в клочья.

Тим подошел туда, где стоял Кту, и оценивающе посмотрел на него, потом покачал головой:

— Рори, иногда мне кажется, что у тебя не все в порядке с головой.

— Мне тоже так кажется, а сейчас-то почему?

— Потому что ты выбираешь кого-нибудь, вроде Кту. Взгляни на него. Такой же боец-здоровяк, что твой Млика. Вот если б ты выбрал кого-нибудь с круглой, как дынька, попкой, как у Дарбы, парня, которого я выбрал, то имел бы гораздо больше, чем спящего ублюдка за дверью. У тебя бы был хорошенький партнер в постели, который принес бы тебе много пользы. Запомни, Рори, жизнь на море отличается от жизни на суше. Я-то знаю, всю жизнь так прожил.

— Каждому свое, — улыбнулся Рори. — Во всяком случае, мне снятся сны.

Рори вспомнил Мэри Дэвис.

— Эх-хе-хе, сны-то снами. — Тим ткнул пальцем в ребра Рори. — И мне сдается, тебе снятся чертовски приятные сны, парень. Когда я прошлой ночью зашел вставить боковины в твою кровать, ты метался по койке и дышал тяжело и часто. — Тим подмигнул. — Не знаю, кто была она, Рори, но уж ты был во всей красе. Жалко, что ее не было рядом.

— Это была Мэри Дэвис, шлюха из Глазго, Тимми, и, насколько я знаю Мэри, ей-то жалеть не о чем. Это ей я послал молодого кобелька. Помнишь?

Тимми почесал затылок.

— Черный здоровяк, который со спины выглядел как слон, а спереди — как пальма? Помню его, мощный парень. Поверь мне, Рори, дружище, он стал полноценной заменой тебе.

— Будем надеяться, что Мэри Дэвис тоже так считает.

Глава XXX

Прошло несколько недель спокойного, не богатого событиями плавания. Вдруг как-то утром Рори проснулся, ослепленный ярким кругом солнечного света на полу своей каюты. Что-то было не так, чего-то не хватало. Тут он ощутил странную тишину, абсолютное спокойствие, вызванное полным отсутствием качки. Корабль двигался, едва скользя. Выпрыгнув из кровати, Рори подбежал к иллюминатору, но не увидел ничего, кроме бескрайней равнины моря, которую наблюдал неделями. Сорвав полотенце с гвоздя рядом с умывальником, он повязал его вокруг бедер и, открыв щеколду, распахнул дверь. Снаружи сидел Кту на своем матрасе и беззаботно играл пальцами ног. Рори перепрыгнул через него и бросился вверх по ступенькам трапа, перескакивая через две сразу, Кту следовал за ним, его испуганные слова на хауса были полной бессмыслицей. Тим, уже одетый, стоял у перил и, прикрыв глаза ладонью, всматривался в землю.

— Где мы, Тимми, дружище? — Рори стал рядом с ним, задыхаясь. Он успокаивающе положил руку на плечо Кту.

— Если верить Джихью, то это Порт-оф-Спейн. — Тим показал на каменный шпиль, поднимающийся над деревьями на некотором расстоянии от берега. — Он говорит, это — Тринидад, а он-то, черт побери, знает.

— Принеси мне трубу, Тимми?

Рори продолжал смотреть с наслаждением на утопающую в зелени твердь и успокаивать Кту, который пришел в дикий восторг при виде суши. Тим вернулся с подзорной трубой. С ее помощью Рори смог различить дома вдали между деревьями, а вблизи — лодки, причаленные к берегу. Кое-как сколоченная пристань выдавалась в море, но «Шайтан» бросил якорь по крайней мере в полумиле от берега.

— Ждем уплаты пошлины, — объяснил Тим. — Какой-нибудь краснорожий англичанин, высокомерный сукин сын, который уверен, что его говно не воняет, разодетый в белые бриджи и голубой китель с золотыми галунами, скоро к нам подплывет, как только позавтракает. Залезет, потея, по трапу и начнет вынюхивать и высматривать, как ищейка. Потом Джихью пригласит его спуститься к себе в каюту на стаканчик мадеры и отдаст ублюдку пару ящиков с собой, и тогда Джонни Булль просмотрит наши бумаги, и, если нам улыбнется удача, а ублюдку понравится наша мадера, он позволит нам зайти в чертову колонию его чертова величества, в этот чертов Тринидад.

— А вон он плывет. — Подзорная труба Рори поймала аккуратно покрашенную шлюпку с восьмью гребцами-неграми. — Как ты и говорил: краснорожий ублюдок в белых бриджах и голубом кителе.

— Они всегда так. — Тим взял подзорную трубу у Рори и посмотрел в нее. — Скорей всего, малый зол, как черт, из-за того, что ему пришлось одеваться в такую рань; но Джихью задобрит его мадерой.

Как и пророчествовал Тимми, человек (которого, как оказалось, звали Элфинстон) пыхтел и сопел, пока поднимался по веревочному трапу, и с трудом забрался на палубу. Манеры его были бесцеремонными и высокомерными до тех пор, пока он не узнал, что Рори был бароном, после чего он стал раболепно услужливым и через каждое предложение называл Рори сэром. Оказавшись в каюте капитана Джихью, он начал мямлить и запинаться из-за того, что их корабль был под флагом звезды и полумесяца Блистательной Порты, но смягчился после пяти ящиков мадеры, которые ему всучил Джихью. Затем, узнав, что они привезли партию первосортного черного мяса, он буквально бросился к ним с распростертыми объятиями.

— Рабы? — Он выхватил свежеотутюженный носовой платок и промокнул лоб. — Черт возьми, джентльмены, да они на вес золота в Тринидаде. Плантации просто вопиют. Они нужны им! А достать не могут! Все эти чертовы невольничьи суда разгружаются в Барбадосе или направляются на Ямайку. Мы здесь новая колония, только начинаем! Двойную цену за них получите. Самому нужна девка, чтобы жене помогала по дому, — он подмигнул Рори, как новому другу.

— Мы не привезли ни одной девки, ваша честь. — Рори не знал даже, как обратиться к этому человеку. — Но у нас есть партия отменных парней.

У Элфинстона отвисла челюсть, после чего его толстая морда расплылась в широкой улыбке.

— Парни нам как раз и нужны, видит Бог, сэр Родерик; здоровые, сильные парни, чтобы строить колонию. Парни такие, как вон этот, — он указал на Кту, чью черную наготу заслонял Рори.

— Вот прекрасный экземпляр. Еще такие есть, как он?

— Сколько угодно, сэр.

— Подойди сюда, бой. — Элфинстон поманил к себе Кту, который, не понимая ни слова, вопросительно посмотрел на Рори.

Подойди к этому человеку, — сказал Рори на хауса. — Он тебя не обидит.

— Вы позволите? — Вопрос Элфинстона прозвучал как чистая формальность, так как он уже начал ощупывать руки и плечи Кту. — Прекрасный бой, прекрасный! — Он продолжал обследование, щипая Кту за мышцы на груди, тыча прямым пальцем в упругую брюшную мышцу, а затем зажав в кулак свешивающиеся половые органы. — Прекрасный бой, просто прекрасный! — повторял он, качая головой в восхищении. — Этот бой продается?

Рори заметил, как от страха стали судорожно сокращаться мышцы под гладкой кожей Кту.

— Извините, мистер Элфинстон, этот бой не продается. Он мой личный слуга, хотя вам трудно об этом судить, потому что я не подобрал ему еще одежду. Но уверяю вас, в трюме полно таких же, как он; если вам интересно, вы можете первым взглянуть на них.

— Спаси-и-бо, сэр Родерик, спаси-и-бо. — Он поспешно нацарапал свое имя на бумагах, которые до этого вызывали у него столько подозрений, и отдал их Джихью. — Рад был со всеми вами познакомиться, джентльмены, увидимся на берегу. Если у вас есть еще такие же, как этот, то вы так же желанны в Тринидаде, как цветы в мае.

Он пожал всем руки и, бросив оценивающий взгляд на Кту, ретировался, с лицом еще более красным от выпитых стаканов мадеры.

После отъезда Элфинстона Рори с помощью Кту оделся во все самое шикарное, чем снабдил его Вольяно. Французские фасон и ткани нисколько не умаляли богатство одежды, и хотя ему было жарко, неудобно и непривычно в синем длиннополом фраке и белых панталонах-трико, они в самом деле превратили его в импозантную фигуру. Рубин, подаренный ему Бабой, сверкал на пластроне, а узкие туфли-лодочки блестели, как агат. Рори позвал Кту, чтобы тот стал рядом с ним, и приложил пару белых холщовых панталон к его черной коже.

— Эти должны тебе подойти. — Он отдал панталоны Кту. — Надень их и это тоже, — он потянулся за белой рубашкой. — Если собираешься быть моим слугой, ты же не можешь везде ходить с голой задницей.

Кту принял наряды и натянул их на себя.

— Вы хотите продать меня этому краснорожему? — Голос его дрожал от страха.

— Нет, пока у нас с тобой все будет в порядке. Не пугайся, когда белый человек будет осматривать тебя. Это не значит, что я тебя продаю. Сейчас я отправляюсь на берег. В этот раз я не беру тебя с собой, потому что не знаю, что нас ждет впереди, но после этого ты будешь мне нужен везде, куда бы я ни пошел. Понял?

— Как ваша тень, господин?

— Как моя тень.

Кту взял Рори за руку и прижал ее к своей щеке.

— Ваша тень черна, господин, и эта тень — я.

Рори добродушно шлепнул его и, оставив в каюте, вышел и постучал в дверь Тима. У Тима одеяния были не такими шикарными: он надел белые панталоны, а воротничок и манжеты его темно-красного сюртука украшали брабантские кружева.

— Посмотри на меня, Рори, дружище. — Тим медленно поворачивался кругом, чтобы Рори мог его разглядеть. — Франт чертов, а?

— Я настоящий денди. Жаль, нет парика с косичкой, а то бы вообще выглядел как сам лорд-мэр. Выхожу в свет, Рори.

— Не забывай, что ты — полукороль. Базампо, Тимми.

— Это уж точно, и гарантирую тебе салют из одиннадцати пушек, если б только Джоны Булли знали об этом. Может, мне следует сказать им про свое высокородие?

— Лучше оставайся Тимоти О'Тулом, эсквайром, Тимми. Они все равно не знают, что такое полукороль, и раз уж ты теперь занялся торговлей, то забудь про свои королевские прерогативы. Что ж, старина, давай ступим, на землю Тринидада и посмотрим, что значит иметь твердую Землю под ногами вместо дубовых досок.

Над гичкой был спешно натянут полосатый тент, и четверо моряков, сидевших в ней, были облачены в новые белые штаны, голубые кители и кожаные шляпы. Рори, усевшись в гичку, помахал Джихью и Кту, гордому своим новым обмундированием. Джихью прокричал им над водой:

— Когда вернетесь, мы будем стоять на якоре вон там. — Он указывал в направлении длинного шаткого пирса.

Приятно было снова оказаться на земле, но Рори сильно разочаровался в Тринидаде, если только обо всем острове можно было судить по неряшливому виду порта. Помимо длинного пирса, было еще несколько шатких причалов, но они оказались так малы, что едва соответствовали своему названию; три или четыре небольших баркаса, не больше берегового судна; а на берегу стояло несколько приземистых хижин, крытых пальмовыми ветками. Больше ничего, за исключением паршивых шавок, копошащихся в кучах мусора, черных канюков, лениво кружащих в необыкновенно синем небе, и всеобщей атмосферы разлагающей дремы, нависшей надо всем. Рори уже жалел, что так вырядился, шагая под нещадно палящим солнцем. Он потел, как гренадер, и у него появилось неприятное ощущение, что его прекрасная одежда прилипла к нему, как груда намокшего тряпья.

— Как звезды на помойке, если можно так выразиться, — фыркнул Тим, удрученный вонью, пылью и жарой. — Но, глянь-ка, Рори, вон там навес с зеленой веткой над дверью, а это — старинный ирландский обычай, означающий, что там можно выпить. Теплое пиво лучше теплого воздуха промочит глотку.

Тень, если не обращать внимания на зловонный запах таверны, была как раз кстати после раскаленного солнца, и, войдя внутрь, друзья получили по кружке теплого эля от черномазой девки, чья пропитавшаяся грязью рубашка никак не могла скрыть ее огромных, болтающихся из стороны в сторону грудей.

— На вкус — как ослиная моча, — скорчил рожу Тим.

— Не могу знать, Тимми, — с укоризной указал на него пальцем Рори. — Никогда не пробовал, но верю тебе.

Вопросы к девушке тут же вызвали появление хозяина заведения, тучного испанца, который говорил немного по-английски. Он проинформировал их, что до города недалеко, но и не так близко, чтобы такие красивые и прекрасно одетые доны шли пешком. Он найдет им транспортное средство, которое доставит их туда. Рори согласился, но когда это средство появилось, они увидели, что это была телега с высокими деревянными колесами, запряженная двумя медлительными волами. Внутри телега была обильно измазана навозом, вследствие чего донам пришлось стоять, но чернокожий возница долго ничего не смог добиться ни своими криками, ни стрекалом. Волы сдвинулись с места неторопливым ходом, не обращая никакого внимания на его понукания. Чистота и блеск гички с матросами в новых формах и великолепие одеяний Рори — все пошло насмарку, потому что по приезде в город сюртук его был сильно испачкан в навозе с одного бока, так как во время поездки его бросило на край телеги. Белье его пропиталось пылью, на лице струйки пота оставили грязные борозды, и настроение тоже оставляло желать лучшего. Тим был в таком же состоянии, но ничто, казалось, не могло вывести его из равновесия. Пожилой возница оставил их у побитого непогодой каменного строения внушительных размеров с деревянным навесом и потрепанной вывеской, которая гласила: «ЭЛФИНСТОН И КОМПАНИЯ, ПОСРЕДНИКИ». Они вошли в открытую дверь, почувствовав, что внутри было прохладнее, и обнаружили, что Элфинстон, хозяин компании, — совершенно не тот человек, с которым они встречались ранее. Этот Элфинстон был молодым человеком примерно того же возраста, что и Рори, и ему совершенно не надо было представлять гостей, потому что на корабле побывал не кто иной, как его дядюшка, который уже разнес вести о прибытии Рори.

— Это вы барон Саксский? — Любезность молодого человека была очевидной, когда он шел им навстречу в полумраке конторы с закрытыми жалюзи. — Мой дядя рассказал про вас чуть больше часа назад. Говорит, у вас целый корабль невольников, и все они — первосортный товар.

Он предложил стулья Рори и Тиму, позвонил в колокольчик, вызвав цветного швейцара, настоял на том, чтобы гости сняли пиджаки, отослал фрак Рори на улицу, приказав счистить с него навоз, велел слуге подать им прохладительные напитки, и через несколько минут Рори и Тим почувствовали себя освеженными и довольными.

Молодой Элфинстон — Ноэль, как он представился, — показался приятным и честным человеком. Он намеревался сам отправиться на корабль, но раз уж Рори избавил его от поездки в порт, то они сразу могут заняться делами, если, конечно, Рори не возражает, в его кабинете. Рори не возражал.

Молодой Элфинстон объяснил, что он в деле всего пару лет, потому что колония, совсем недавно захваченная у Испании, была новой. Большого богатства здесь, проинформировал он, не было. Но те несколько англичан, которые поселились здесь, жили хорошо и видели большие перспективы на будущее, потому что плантации открывали большие возможности. Старинные испанские фамилии, обитавшие здесь в течение поколений, жили чрезвычайно богато. Почва была плодородной, урожаи Хорошими, был шанс добиться успеха и разбогатеть, если бы они могли достать рабов, которые должны были обрабатывать землю и выполнять другую работу. Вот почему груз Рори был так кстати. Молодой Ноэль повторил то, что сказал его дядюшка: большинство невольничьих судов, идущих из Африки, останавливались сначала на Барбадосе или проходили дальше к более населенным островам, таким, как английская Ямайка или французское Гаити, а то и к испанской Кубе. У них в Тринидаде очень редко появлялась возможность приобрести рабов. А они здесь были очень нужны.

Молодой Элфинстон доверительно наклонился вперед и потрепал Рори по колену. Он бы с удовольствием помог Рори избавиться от груза. Конечно, все будет так, как захочет Рори. У него нет никаких намерений настаивать на своих услугах, но, так как Рори пока никто не знает, он мог бы помочь ему. У него есть большой загон, без крыши, но обнесенный высокой каменной стеной. На одном конце есть навес, который Рори мог бы использовать как барак. Навес был достаточно большой, и невольники могли бы спать не под открытым небом, хоть и на земле, к тому же у них будет достаточно места для прогулок во дворе. Однако там они пробудут так недолго, что не успеют испытать никаких неудобств. Что скажет Рори?

Рори обещал подумать над этим. Он благодарен Элфинстону за участие, но ему потребуется время, чтобы все обдумать.

Но это еще не все, продолжал Элфинстон. Он посоветовал Рори устроить аукцион, потому что конкурентные торги дадут более высокие цены. Он даже может сам провести аукцион. Он мог бы напечатать билеты и разослать их с курьерами по всем плантациям с указанием даты торгов. Да, если Рори пожелает, он мог бы с удовольствием взять на себя все хлопоты, как только партия рабов будет помещена в барак. Он накормит негров добротной пищей с обилием свежих фруктов. Он даст им несколько дней на отдых и акклиматизацию, и неплохо, если они займутся физическими упражнениями, чтобы накачать мышцы и предстать в отличной кондиции. Он бы согласился заняться всем этим всего за десять процентов от продажной цены.

Рори почувствовал, что в конце концов согласится. Как ни крути, он был во власти этого энергичного молодого человека, потому что не знал, к кому еще можно обратиться. Партию живого товара надо было беречь, надо было приютить и накормить. Ведь рабы — это не древесина, или хлопок, или жестяные чайники. Они были живыми, и раз уж посчастливилось не потерять ни одного из них за время плавания, Рори не терпелось поскорее сбыть их с рук. Да, он даст знать Элфинстону, обязательно даст знать о своем решении.

Тогда, по крайней мере, предложил Элфинстон, они могли бы составить соглашение. Он позвонил в колокольчик, и появился сутулый пожилой клерк, который под диктовку Элфинстона постатейно записал соглашение, в котором оставалось место для подписи Рори. Элфинстон надеялся, что скоро тот примет окончательное решение. Отказавшись от приглашения Элфинстона отобедать у него дома в предгорьях, Рори, однако, принял предложенную ему подводу с возницей, которая отвезет его в порт. Элфинстон извинился за подводу местного производства, но, во всяком случае, она была чистой, а сиденье смягчено парусиной, в отличие от навозной телеги, на которой они приехали.

Хотя подвода была без рессор, колеса со спицами, а не сплошные, и лошади шли рысью, а не плелись, как волы, но Рори вдруг потянуло в Саакс к стремительным арабским скакунам, на которых он катался вместе с Бабой. Ему захотелось умчаться галопом к разрушенной мечети, послушать фривольные сказки старого рассказчика, а затем, он мечтал, ускакать обратно в глинобитный сааксский дворец и выбрать себе одну из гаремных красавиц. Не Альмеру. Альмера была для спокойной любви, а его тело требовало большего после столь долгого воздержания. Он вспомнил свой гарем: там была одна такая персиянка, он забыл ее имя, чьи теплые губы выпивали из него все соки. Вот ее бы он сейчас выбрал. Тут он ощутил экспансивное пробуждение плоти. Персиянка? Черт! Он согласился бы на любую. Да на что угодно. Боже правый! После Мадейры и этой страхолюдины Розы у него же никого не было.

Он вздохнул и заскрипел зубами, надеясь, что Тим не заметит столь очевидных признаков его возбуждения, но Тим заметил. В конце концов скрывать это стало невозможно.

— Теперь после плавания начинаешь кумекать, что к чему, Рори, дурашка. Не родился еще такой человек, которому не надо было бы разбрасывать камни через определенное время, и ты, наверно, уже уяснил себе, что существует много способов, а не только один, когда вокруг ни суши, ни женщин.

— Но сейчас-то мы на суше, и здесь, черт возьми, наверняка должны быть женщины. И если да, то я обязательно разыщу их.

Он поговорил с возницей, смышленым юношей-негром, который очень неплохо говорил по-английски, и тот указал, куда им следует заехать в городе.

Впечатление, которое город произвел на Рори после запущенного порта, было самым благоприятным. Всего несколько лет назад это была колония Испании, а Испания всегда считалась хорошим строителем, очень добротным. Дома, склады и церкви были сложены из кирпича, потому что испанцы не верили в деревянное строительство. Улицы, хоть и узкие, утопали в тени пальм и тропических кустарников. Гирлянды блестяще-фуксиновой бугенвиллеи спускались по ослепительно белым оштукатуренным стенам; причудливые растения с листьями оранжевого, красного, желтого и зеленого цветов были прекрасны, как цветы, а через ворота с ажурными украшениями можно было заметить сады, спрятанные от глаз уличных прохожих. И хотя в это время суток народу на улицах было мало, те, кого видел Рори в респектабельной части города, были хорошо одеты и выглядели зажиточными людьми.

Покружив по жилой и деловой части города, возница, как бы читая мысли Рори, обернулся и обратился к нему:

— Вы, наверно, хотите женщину, маста сагиб? Есть одна улица в городе, что имеет женщин, маста сагиб. Если вы хотите, могу отвезти.

Рори про себя поблагодарил парня за то, что тот не стал бродить вокруг да около. Изысканные слова и косвенные намеки не встретили бы отклика в его душе. Возница сжато констатировал то, что ему было нужно, — женщину. Любую. Не какую-то особенную или обладающую какими-то достоинствами, а просто женщину. А если она молода и красива — тем лучше; но самое главное все-таки то, что она должна быть женщиной.

Рори бросил серебряную монету вознице, который на лету поймал ее.

— Именно это мне и нужно, парень. Подстегни-ка лошадей.

— Да, сагиб маста. — Возница ударил кнутом лошадей.

— Хуже, чем у старухи матушки «Кровавой вражды», куда ты меня сводил в Ливерпуле, Тимми, быть не может. Кажется, целая вечность прошла, правда?

— Ах, лучше не вспоминай, Рори. Мы ведь друзья теперь. Тогда ты был просто еще одним матросом, которого я похищал, чтоб заработать гинею. Сейчас все изменилось.

Они завернули за угол, и Рори бросил взгляд в ту сторону, куда показывал кнут возницы.

— Во-он там, — сказал кучер, осаживая лошадей.

Улочка была узкой, но далеко не убогой, домики содержались в чистоте. Дома постарее были из кирпича, а поновее — из дерева. Перед каждым была клумба с цветами, а на широких ступенях, ведущих к парадной двери, сидели стайками девушки в ярких нарядах и махали им. Они были всех мыслимых оттенков коричневого, сепии и белого, некоторые из последних казались испанками, то там, то здесь встречались и блондинки с прекрасной английской кожей. Обитательницы каждого домика искушали их, как могли, и Рори намеревался остановиться у первого попавшегося, но возница с широкой ухмылкой гордо показал на самый большой и состоятельный дом в конце улицы. Своими двумя этажами здание возвышалось над всеми остальными, а ярко разодетые юные леди заполняли галерею вокруг второго этажа. Эти обитательницы таким образом выделялись из общей массы, которая вынуждена была сидеть на ступеньках.

— Вон тот самый лучший. — Белые зубы засверкали между сливовыми губами, когда возница показал кнутом на здание. — Самые хорошенькие девушки там, сагиб маста.

Он подъехал ко входу и спрыгнул с козел, чтобы придержать лошадей за уздцы.

Молодой цветной, одетый в самый фантастический костюм, который когда-либо видел Рори, появился в дверях и направился к подводе, гостеприимно улыбаясь и жестами приглашая в дом. Его изумрудно-зеленое шелковое трико в обтяжку, по всей видимости, было скроено так, чтобы специально привлекать внимание к переизбытку его мужских достоинств, которые гротескно и неправдоподобно выпирали наружу. На нем были надеты расширяющийся книзу пиджак из глазированного белого ситца, покрытый огромными алыми розами, жилетка из оранжевого сатина, галстук из тафты цвета фуксий и высокий тюрбан ядовито-фиолетового цвета, украшенный белыми петушиными перьями.

Не дойдя несколько шагов до подводы, он посмотрел Рори в лицо, и улыбка его сменилась недоуменно тупым выражением. Рори отплатил ему тем же взглядом. Лицо парня казалось удивительно знакомым, но Рори был совершенно не готов к потоку арабских слов, вырвавшихся из уст молодого негра.

— Бисмиллах! Мой господин и повелитель. — 0н поклонился так низко, что тяжелый тюрбан свалился с него, обнажив курчавые черные волосы. — Мой господин и повелитель, брат моего господина шанго.

С минуту Рори не мог ничего ответить, а затем вспомнил реку у замка Ринктум, когда они с Бабой стояли на берегу и он выбрал одного негра из-за его феноменального развития.

В мгновение ока Рори вылетел из подводы и обнял юношу за плечи. В возбуждении он встряхнул парня.

— Да ты никак Фаял!

— Да, мой господин, я Фаял.

— А Мэри Дэвис? Боже мой, малыш, она здесь?

Малыш взял руку Рори и поцеловал ее.

— Миссис Фортескью здесь.

— Миссис Фортескью?

— Та, что была Мэри Дэвис, мой господин и повелитель.

Глава XXXI

Это казалось невероятным, но это было так. Здесь в Порт-оф-Спейне, на полпути вокруг света к Глазго и даже еще дальше от замка Ринктум, Рори повстречался с Фаялом, а самое главное — с Мэри Дэвис, хотя теперь она была миссис Фортескью. Кто такой Фортескью? Ну, кем бы он ни был, Рори намеревался наставить ему рога. Он наградит этого ублюдка такими длиннющими рогами, что ни один олень-самец в шотландских горах не сможет с ним тягаться. Быстро попрощавшись с Тимом и наказав вознице доставить того назад в порт, Рори последовал за Фаялом через открытую дверь в дом. В сводчатом коридоре было темно и прохладно, и даже в утопающем в цветах патио он испытал тенистую прохладу от пальм и крошечного фонтанчика, журчащего по выложенному изразцами бассейну, окруженному росистыми папоротниками.

— Пожалуйста, подождите здесь, господин и повелитель, — Фаял указал на каменную скамейку, скрытую от солнца широкими, с металлическим отблеском зелеными листьями бананов. — Я пойду скажу миссис Фортескью, что вы здесь.

Он стащил с себя фантастический тюрбан и вытер со лба пот тыльной стороной ладони.

— Чертов обезьяний наряд, — сказал он по-английски. — Чертовы панталоны. Миссис Фортескью говорит, чтоб я его носил, и я ношу, но в нем так жарко. Такая работа. Но я говорю миссис Фортескью: не носи я никаких штанов, работы было бы больше, а она говорит, что я больше не черный дикарь.

— Минутку. — Рори продолжал говорить по-арабски, довольный возможностью пообщаться на этом языке, который возвращал его назад в Африку. — Не говори миссис Фортескью, кто я. Просто скажи, что какой-то джентльмен хочет увидеться с нею.

— Не скажу, хуже не будет. Чертов английский, трудно говорить на нем, но по-другому уж и забыл, как разговаривать.

Он повернулся и взбежал по лестнице так стремительно, как только позволяли ему панталоны в обтяжку. Через миг он появился, совершенно запыхавшись.

— Миссис Фортескью говорит, чтобы человек минуту подождал. Она спустится. Лучше встаньте за бананом, — улыбнулся Фаял. — Она не сразу увидит вас. Будет чертовски удивлена.

Рори обнаружил, что дрожит от возбуждения и предвкушения. И от страсти чувствуя, как горячая волна приливает в пах. Правда, он никогда не любил Мэри Дэвис, во всяком случае, не думал, что любит. Но он никогда не забывал про ночь, которую они провели вместе, более того, он был ей беспредельно благодарен за доброту. Сейчас, предвкушая встречу с ней, он понял, что она занимала более важное место в его сердце, чем он предполагал. Мэри Дэвис! Портовая шлюха из Глазго! Он никогда не забудет уют ее маленькой комнатки, ее вдохновенные любовные игры и ее предложение остаться в Глазго. Мэри Дэвис! Его недавний сон о ней возродил в нем желание.

Он услышал шаги по лестнице, потом стаккато высоких каблучков по плитам. Выглянув из-за листьев, он с трудом смог признать в этой гранд-даме девицу, оставленную им в Глазго. Единственное, что не изменилось, было ее лицо, а осанка, одежда и манеры не имели ничего общего с портовой девкой. На ней было платье из какого-то прозрачного белого материала, скроенное по последней моде, экстравагантного французского фасона, обнажавшего ее груди до розовых сосков, которые проступали сквозь материю, как спелые ягоды. Было очевидно, что под платьем у нее ничего не было: солнце, светившее сзади, просвечивало ее всю насквозь. Поясок из плетеных золотых нитей обхватывал прозрачный материал под выпуклыми грудями, и платье ниспадало прямо до ног. Нечесаная копна кудряшек, обрамлявшая ее голову в Шотландии, теперь была гладко причесана и взбита в высокий шиньон, открывая уши, в которых виднелись серьги с бриллиантами. Шарф из бело-вишневой полосатой ткани спускался от локтей вниз и струился позади нее. Атласные туфельки вишневого цвета выглядывали из-под подола ее одежды.

— Боже мой! Она восхитительна, — зашептал он себе под нос, и все же, подсматривая за этой светской дамой, он надеялся, что Мэри Дэвис, которую он знал, изменилась только внешне.

Посреди внутреннего дворика она остановилась на мгновение, озирая патио, и, увидя его широкую спину между листьев, обошла фонтанчик и приблизилась к тому месту, где он стоял. Не успела она раздвинуть листья, как он вскочил и заключил ее в объятия, в ответ она начала упорно сопротивляться и вырываться от него.

— Ах ты, сукин сын, кто бы ты ни был! — Она била его в грудь маленькими кулачками. — Я тебе не двухшиллинговая шлюха какая-нибудь! Если тебе нужна девка, я тебе ее предоставлю, но дьявол меня побери, если я позволю тебе так со мной обращаться.

Он отстранил ее на расстояние вытянутых рук и посмотрел на нее с улыбкой.

— А вот он как раз тебя и побрал, Мэри Дэвис, сам Дьявол, Махаунд, старик Гарри, Сатана, Люцифер, Шайтан, называй как хочешь. Последний раз я видел тебя в шерстяном платке на плечах, когда ливерпульский дилижанс отправлялся в Глазго, ты вся дрожала от промозглого холода, а теперь ты вся разодета, как белоручка, и называешься миссис Фортескью и не хочешь хоть разок поцеловать бедного Рори Махаунда, который плавал по морям целую вечность и целовал разве что свою правую руку.

— Рори Махаунд! — Она уставилась на него, не веря глазам своим, затем бросилась ему в объятия, осыпая поцелуями. — Рори Махаунд, любовь моя, мальчик мой, дурашка, жизнь моя!

— А старичка Гарри ты привез с собой, Рори Махаунд? — Она запустила свою руку ему между ног и сжала пальцы. — У-у, точно привез, большущего, как сама жизнь. Он у тебя растет не по дням, а по часам. Ну, а теперь скажи, что ты делаешь в Порт-оф-Спейне и не забыл ли ты меня, Рори Махаунд? Эх, парень, все ведь благодаря тебе, что я теперь такая элегантная и почтенная миссис Фортескью с собственной конюшней молодых кобылок, которые всю работу делают за меня, а я — вот, живу в Порт-оф-Спейне. Да, вот еще что, Рори Махаунд, я рада с тобой увидеться. — Она покрыла его лицо поцелуями. — Мой, мой Рори Махаунд.

— Моя Мэри Дэвис. — В ответ он тоже расцеловал ее. — Ну, ладно, садись и рассказывай о себе, как ты стала такой элегантной и почтенной миссис Фортескью из Порт-оф-Спейна.

Рори усадил ее на скамейку рядом с собой, обхватив ее руками, положив одну на мягкую обнаженную грудь.

— Ну не здесь же, Рори Махаунд, — она показала на лестницу. — Здесь я за себя поручиться не могу, к тому же все мои девочки перегнулись через перила, и Фаял шпионит за нами из-за пальм. И хоть я тоже сгораю от нетерпения, не будем устраивать здесь балаган. Нам лучше пойти наверх, в мои комнаты, а я смогу закрыть дверь, запереть ее и быть такой безрассудной с тобой, какой захочу.

Она повела его к лестнице, и они стали степенно подниматься по ступеням, обмениваясь поцелуями, нежностями и рукопожатиями. Затем они шли уже вдвоем по коридору, вошли в ее комнату. Он прижал ее к себе и положил ее руку на отрывающиеся от напряжения пуговицы.

— Ох, это же сам старик Гарри, — рассмеялась она, — и я рада снова увидеть его без шляпы и готовым на проказы. Ты знаешь, он по-прежнему чемпион, хотя, должна признать, у него появился очень серьезный соперник в лице молодого Фаяла, который и сделал меня богатой.

А затем, после новых поцелуев, нежностей, пожатий и прижиманий, за которыми последовали еще более нежные слова, они разъединились: тонкая одежда Мэри оказалась у нее на плечах, жакет Рори на полу, а панталоны — у щиколоток.

Хотя они много чего могли рассказать друг другу, еще больше им предстояло сделать, и лишь по прошествии примерно двух часов появилось у них настроение для серьезного разговора. В течение этого времени Рори вновь перенесся на жесткий матрас в грязной комнатушке в Глазго. Он вдыхал аромат дыма от торфяного брикета в каминчике, ощущал тепло и блаженство объятий Мэри, и от нахлынувших воспоминаний он заставил старика Гарри выполнить такую серию представлений, что Мэри только, охая, ловила ртом воздух и клялась, что ни один мужчина в мире, кроме самого Махаунда, не мог совершить такого захватывающего тур-де-форса.

Постепенно огонь у него в крови стал угасать, но не погас, и Рори перебросил свои длинные ноги через край взбитой кровати, схватил Мэри в охапку и усадил ее в кресло рядом с окном, закрытым жалюзи. Пододвинув подушку, он уселся на полу у ее ног, но она с этим не согласилась, заставила его сесть в кресло, а сама расположилась на подушке, положив голову, теперь уже не такую аккуратно причесанную, ему между колен.

— Что ж, миссис Фортескью, или, может, мне следует называть тебя почтенная миссис Фортескью, которая по-прежнему может становиться такой непочтенной. — Рори взял ее за под бородок. — Давай послушаем, что же привело тебя в Порт-оф-Спейн вместе с твоим Фаялом, и кто, между прочим, этот Фортескью?

Она поцеловала кончики его пальцев, потом, положив голову ему на бедро, стала игриво покусывать его своими тёплыми губами, пока он легонько не оттолкнул ее.

— Фортескью? — улыбнулась она ему. — Зачем же вспоминать про этого пьянчужку, когда старик Гарри снова снимает передо мной шляпу?

— Из любопытства, наверно. А может, из-за ревности.

— Тебе нечего ревновать. Почтенный капитан Джереми Алджернон Филипп Фортескью был просто пьяницей и полным ничтожеством, мясником из гренадерского гвардейского полка, который забрел как-то ко мне ночью, прослышав про Фаяла, чья слава, похоже, достигла самого Лондона. Джемми был младшим сыном графа Дугана, ну и развратный же тип, какого свет не видывал. Хотел иметь нас обоих: меня снизу, а Фаяла сверху одновременно, обещал озолотить за это. Ну, в конце концов я и заставила его заплатить по всем счетам. — Она кивнула головой со знанием дела. — Жил у меня день и ночь целую неделю, пока не ухайдакал и меня и Фаяла вусмерть. Потом у него кончились деньги, а он решил остаться еще на недельку. Ну я и сделала ему предложение. Если он женится на мне, то будет иметь и меня и Фаяла забесплатно. Он его принял. В его положении, с его пьянками и шалопутными идеями насчет поразвлечься, я знала, что он долго не протянет. Ну, поженились, значит, и его хватило на три месяца. Просыпаюсь в одно прекрасное утро, а он не дышит, вот и все. Я известила старика лаэрда и его леди, они приехали и забрали то, что осталось от бедняжки Джемми, воротя свои элегантные носы от меня, но все-таки не забыли выдавить из себя благодарность за то, что он преставился тихо, без скандала.

Рори оттолкнул ее руки.

— И что же случилось потом?

— Потом приходит их яйцеголовый адвокат и просит показать мое брачное свидетельство, потом, посопев и повздыхав, вынужден был признать, что все документы законны и в порядке. Ну и, желая выдворить меня из страны вместе с Фаялом, чтобы ничто не напоминало им об их драгоценном Джемми и его странных утехах, он заявляется ко мне и предлагает две тысячи золотых гиней за то, чтобы я навсегда выметалась из Шотландии со всеми пожитками. «И куда же я поеду?» — спрашиваю его. «Куда угодно, — отвечает, — только не в Шотландию, Ирландию или Англию. Как насчет Тринидада?» — спрашивает. Я про Тринидад и не слыхивала раньше, но, кажись, старый лаэрд купил там плантацию, которая ему не очень-то и нужна была, так что он и ее готов был отдать, лишь бы я уехала. Ну и что же мне было терять? Продала свой домик в Глазго, взяла Фаяла и отправилась в Лондон, где прожила с месяц в ожидании корабля, который отвез бы меня в Тринидад. В течение этого месяца я снимала квартиру в Челси и подружилась с одной пожилой леди, миссис Эдвардс, которая жила в том же доме.

Она была актрисой, и за тот короткий месяц она сделала из меня настоящую леди. Почти настоящую! Мы сели на корабль, я и Фаял, и сошли на берег здесь. Сначала я решила жить на своей плантации и стать приличной дамой, буду вся из себя правильная и порядочная, как почтенная миссис Фортескью, но, мой дорогой Рори, недели жизни в этом раю, где растет сахарный тростник, с меня было достаточно. Мне стало одиноко, со скуки чуть не умерла, играя добропорядочную. Я обнаружила, что для тринидадских мужчин не было никаких приличных развлечений и все бедняги-матросы, которые приплывали в этот порт, тоже страдали. Здесь есть, конечно, целая улица дешевых проституток, но никто из них не знает по-настоящему своего дела. У них раз-два — плати шиллинг и все. Я решила поправить положение. Продала участок земли, который достался от старика лаэрда. Я бы открыла заведение прямо на плантации, но она так далеко, что моряки ее просто не найдут. Это здание раньше было складом, добротный старый дом, вот я и купила его и отремонтировала. Затем отправила весточку своей подружке Ханне Мактавиш, шлюхе из Глазго, чтоб она прислала мне шесть симпатичных девушек, которые бы знали свое дело и которые хотели бы сменить туманы Глазго на солнце Тринидада. И вот у меня теперь есть здесь свое дело, и чертовски прибыльное, если можно так выразиться. С моими девушками, белыми девушками, у которых каждый вечер есть работа, и с Фаялом, который тоже выступает, когда попросят, — одна золотая гинея, если он один, и две, если он выступает вместе с одной из моих девушек, — да я просто кую деньги.

Ее уста окутали Рори влажными поцелуями.

— Никто так и не смог сравниться с тобой, Рори. Конечно, Фаял старается вовсю, и молодцом, но это все не то.

Рори весь напрягся в кресле, вытянув ноги прямо перед собой, и Мэри улыбнулась.

— Вот так и занимаюсь своим делом здесь, вся из себя элегантная леди. — Она иронично надула губки. — Сама я не работаю больше, разве что вдруг настроение найдет или появится какой-нибудь красивый матросик. У меня респектабельный дом, если бордель можно назвать респектабельным, и я сдружилась со всеми здешними «шишками», даже с самим губернатором, сэром Бэзилом Клеверденом. Он мой хороший клиент, хоть и немощный старик, только смотреть может. Говорят, его женушка ему совсем не дает; не знаю, можно ли ее винить за это. Ему уже скоро семьдесят, хромой, а ей только-только двадцать стукнуло, я слышала. Да что ж это я, как старая сплетница, разболталась. Вот и весь сказ, Рори Махаунд, а теперь, когда ты здесь, да привез с собой старика Гарри, благослови его блестящую красную голову Господь, все остальное ерунда.

На некоторое время в комнате наступила тишина, и Рори сквозь прищуренные глаза видел, как полоски света, проникавшие через жалюзи, скользили по двигающейся голове Мери. Она следовала своей линии до полной развязки, пока Рори снова не стал хватать ртом воздух и не рухнул изможденный в кресло. Она встала с пола, налила бокал бренди и дала его Рори, потом тоже села в кресло напротив него на почтительном расстоянии.

— Рукам больше воли не даю. — Она наклонилась вперед и потрепала его за колено;— Хватит — так хватит на пока, да и старичку Гарри пора на отдых. Смотри, как он сладко спит, весь скукожился. Вот, Рори, глупышка мой, про себя я тебе рассказала.

Теперь твоя очередь рассказывать.

Бренди возродило Рори, да и ему действительно пора было рассказать про себя, о своем путешествии в Африку, о дружбе с Бабой, о своем гареме, о любви к Альмере и о своем ребенке от нее, который к этому времени уже должен был родиться. Он рассказал ей, как постепенно вставал на ноги, как стал эмиром Сааксским, о своем корабле в бухте и о своей партии рабов. Рори рассказал ей о Тиме и его приключениях в Африке. Он поведал ей про все, что с ним случилось, не опуская ни одного из своих подвигов, потому что знал, что Мэри была с ним откровенна.

— А теперь, Рори Махаунд, когда ты здесь, надолго останешься? — спросила она.

— На некоторое время — это точно, — ответил он. — Я хочу открыть здесь заведение — как постоянный рынок для наших рабов. Тим возвратится на «Шайтане» в Гори в Сенегале за новы ми рабами, которых поставит Баба. Скоро мы надеемся купить еще кораблей. Баба в Африке, я здесь, так и разбогатеем.

Мэри прервала его, подняв руку:

— Тебе нет надобности искать жилье, мой ненаглядный. На плантации Мелроуз у меня прекрасный дом. Там никто не живет, потому что мне надо быть здесь. Он твой, Рори, раз он тебе нужен, я буду очень благодарна, если кто-нибудь будет за ним ухаживать, а то там скоро все развалится. В доме есть все необходимое, а у тебя достаточно негров, которых можно научить быть слугами. Ты даже можешь там делать деньги прямо на месте, если будешь обрабатывать плантацию. Устраивайся как аристократ-плантатор — милорд барон Саксский, на стороне можешь еще заниматься и работорговлей; о торговцах рабами здесь невысокого мнения.

Поезжай-ка в Мелроуз и живи как дома.

Рори подошел к Мэри и поцеловал ее в лоб.

— Ты разрешила все мои проблемы когда-то, Мэри, дорогая, и вот опять ты разрешила их. Ты взяла меня когда-то к себе, дала мне дом и тепло своего тела. Сейчас ты снова предлагаешь мне дом. Я так и буду всегда у тебя в долгу, Мэри Дэвис?

— Ах, Рори, этот долг ты запросто отдашь.

— Это точно. Я женюсь на тебе. Мэри Дэвис, которая теперь стала почтенной миссис Фортескью, и сделаю тебя миледи Саксской в Шотландии и принцессой Сааксской в Африке.

— Нет уж, — встала она лицом к нему. — Разбитная миссис Фортескью не что иное, как портовая потаскуха, и это ты прекрасно знаешь. Верно, она больше не торгует своим собственным телом, но она содержательница публичного дома, а это, может, еще хуже. Нет, Рори, как мне ни хочется быть леди Саксской и свысока взирать на всех здешних женщин, даже на миледи Клеверден, жену губернатора, в конце концов они все равно будут воротить нос от меня. Благодарю тебя за предложение, Рори; нет на свете мужчины, за которого я бы так хотела выйти замуж, как за тебя, и старик Гарри всегда бы дружил со мной, но я не сделаю этого. Не буду ловить тебя на слове.

— Но я люблю тебя, Мэри Дэвис.

— Как приятно слышать, что ты мне это говоришь, в мире нет прекраснее слов, но то, что ты чувствуешь ко мне, — это не любовь. Это просто встреча со старым другом, которого никогда не думал встретить; это прекрасное время, проведенное в постели, когда и не ждешь этого; это когда старик Гарри вдруг распрямляется и становится высоким, а потом скукоживается и засыпает. Я-то знаю. Это своего рода одиночество и отсутствие заботы и ласки, ну, может, и немного любви тоже, и как бы мне ни хотелось, я говорю «нет», но…

Она поиграла пальцами с одним из его бронзовых сосков.

— Но что?

— От плантации Мелроуз до Порт-оф-Спейна всего пять миль. Два раза в неделю, а может, три, если позволишь, я могла бы приезжать в своем экипаже, когда стемнеет, и оставалась бы до рассвета. Больше никакой платы мне не надо. Просто знать, что ты и старик Гарри будете ждать меня.

— Плата невысокая, Мэри Дэвис. Буду ждать тебя с распростертыми объятиями, а старик Гарри будет стоять по стойке смирно, прямой, как аршин.

— Очаровательный почтенный джентльмен как раз собирается это сделать. — Она поцеловала его и развернула лицом к кровати. — Подожди чуточку, пока я перестелю чистые простыни.

— Тогда торопись с этим. — Рори разрешил отвести себя к кровати. — После стольких недель старик Гарри не нуждается в долгом отдыхе.

— И попомни мои слова, Рори, дружок, — она уложила его рядом с собой, — он не получит и половины того удовольствия, если мы поженимся. Не получит и все, я-то знаю.

— Я тоже знаю, Мэри Дэвис. Ты всегда права.

Глава XXXII

Одного взгляда на плантацию Мелроуз было достаточно для Рори, чтобы разочароваться. Название навевало воспоминания, связанные с английской деревней или с обнесенным рвом шотландским замком, но приземистая неуклюжая ферма скорее походила на испанский, а не на английский дом и имела сходство с арабскими жилищами своими оштукатуренными побеленными стенами и черепичной красной крышей. Одноэтажный дом стоял среди обширных полей, поросших высокой коричневой травой там, где не буйствовали сорняки. Строение окружали деревья и много пальм. Внешние стены, когда-то побеленные, а теперь представляющие грязную обвалившуюся штукатурку, не имели окон, и единственным входом, казалось, служили перекошенные чугунные ворота в передней стене. Рори был вдвоем с Кту, оставив Тима в Порт-оф-Спейне. Услышав от Рори о пристрастии покойного и незабвенного мистера Фортескью быть стиснутым между Фаялом и женщиной, Тим сразу же возгорелся желанием поэкспериментировать с одной из девушек Мэри и доблестным Фаялом. Мэри вовсе не горела желанием сопровождать Рори. — Пусть думают про нас все, что захотят, Рори, но если они не будут видеть нас вместе, то ничего дурного про нас и не скажут. Раз ты собираешься стать респектабельным работорговцем — если только это занятие можно назвать респектабельным, — ничего у тебя не получится, если твое имя слишком часто будет упоминаться рядом с моим.

Он отдал дань ее мудрости, хотя ему не хватало ее общества точно так же, как и добродушной фамильярности Тима. Так что Рори приехал только с Кту верхом на конях, купленных специально для них в Порт-оф-Спейне.

Рори спешился перед воротами. Ржавая железная цепь свешивалась с колокола на наружной стороне запертых ворот, и, когда Рори потянул за нее, звон вспугнул стайку голубей, расположившихся во дворе. Ему пришлось подергать за цепь несколько раз, прежде чем он заметил признаки жизни в доме, но наконец-то шлепающие шаги босых ног по плитам принесли чернокожего парня, долговязого подростка, который лениво застегивал пуговицы на своих рваных панталонах вокруг узкой талии.

— Чего вы звоните, маста? Здесь никого ни живет, маста.

— Разве ты не здесь живешь, бесполезный кусок черного мяса? Я тоже теперь буду жить здесь. Как тебя зовут, парень?

— Питером зовут. Да, живу я тут, маста, вместе с сестрой Мараей зовут. — Он произнес именно «Мараей», а не по-испански «Марией».

— Тогда шевели задницей и открывай ворота. Я буду здесь жить и хочу посмотреть, как выглядит это место.

Парень закопошился с цепью, открывая ржавый замок, который оказался незапертым. Он даже и не подумал выйти к ним и привязать коней. Вместо этого он сонно прислонился к нераскрытым воротам, следя за тем, как Кту завязывал вожжи петлей вокруг ветки дерева.

— Сдается мне, ты ленивый ублюдок, которому не повредит всыпать пару горяченьких кнутом. — В голосе Рори явно звучали гнев и нетерпение. — Кто-то же должен обучить тебя манерам. После этого будешь, как ошпаренный, вскакивать при виде меня. А называть меня будешь «господин». А теперь веди меня и покажи дом.

Рори поддал легонько парню по икрам прутом, который он за неимением кнута срезал по дороге.

— Давно ты здесь?

— Всю жизнь, маста. Я и Марая. Мы убежали и прятались. Потом приехал новый хозяин из Англии, но не остался. Говорит, в такой дыре только негритосы жить могут. Мы с Мараей опять убегли, потом возвернулись, а сейчас миссас Фортескью сказала, что мы можем здесь жить и следить за пожитками.

Парнишка по-прежнему никак не мог застегнуть пуговицы на штанах, и взгляд Рори перешел с трясущихся пальцев подростка на рваные панталоны, которые даже в застегнутом состоянии не могли скрыть медленно спадавшую эрекцию.

— Что ты делал, когда я подъехал? Почему так долго не отвечал на звонок?

Питер опустил голову и пальцем голой ноги стал вычерчивать круги на пыльных плитах.

— Да ничего плохого, маста. Совсем ничего плохого. Я не виноват. Меня Марая заставляет заниматься этим. И днем заставляет, и по ночам тоже. Но что ж в этом плохого, маста? Она говорит, ничего плохого, а она старше меня.

— Так ты трахаешь собственную сестру?

Мальчик Питер замотал головой.

— Не трахаю я ее, маста, во всяком случае, не днем. Просто играю сам с собой, а она смотрит. Ей нравится смотреть, как из меня молочко выстреливает. Ночью, да, заставляет меня спать с ней, но сама не спит. Никто не хочет спать с Мараей, вот она и хочет, дура, изголодалась.

Он поднял голову и стыдливо улыбнулся.

— Иди сходи за своей Мараей. Буду ждать здесь. — Рори сдул пыль с одной из скамеек в патио и сел.

Ждать пришлось недолго. Вскоре появилась девушка-мулатка, несколько светлее, чем Питер, и очень хорошенькая в своей неряшливой, неопрятной красоте, одетая в изорванное карнавальное платье, которое, хоть и пропиталось пылью и грязью, свидетельствовало о богатстве ткани и покроя, который вышел из моды по крайней мере лет двадцать назад.

— Я Марая, — объявила она. — Питер сказал, что я вам нужна.

— Нужна. — Рори не встал со скамейки. — Миссис Фортескью отдала этот дом мне. Я собираюсь здесь поселиться. Сперва я хотел бы осмотреть место, а затем его надо будет как следует вычистить. Давай, ты покажешь мне дом, а затем твой брат покажет мне дворовые постройки.

Она созерцательно посмотрела на него, охватывая взглядом его всего с головы до подошв, чуть дольше задержавшись на явном бугре в паху. Рори почувствовал, как ее глаза проникают через материю его панталон, и понял, что он поднимается навстречу ее пытливому взгляду, и выругал себя за это. Она подняла глаза и взглянула ему в лицо, играя заговорщической улыбкой. — Рада, что вы собираетесь здесь жить, маста. Если не возражаете, я пойду вперед, чтоб показать вам дорогу. Ты, Питер, оставайся здесь. А как насчет него? — она показала на Кту. — Мы не хотим, чтоб с нами ходили всякие черномазые замухрышки.

Подобрав массивные юбки своего наряда, она направилась через патио.

Рори сделал знак Кту остаться с Питером. Девушка, несмотря на свой неряшливый вид, очаровала его. Он нагнал ее на противоположном конце двора.

Несмотря на свой приземистый вид, дом был большим, все комнаты его выходили на огромное патио, которое было обнесено крытой галереей с каменными колоннами. Само патио представляло сплетение сорняков, цветов и сломанных банановых растений, и комнаты тоже были в пыли и полном беспорядке, который не нарушался многие месяцы. В комнате Мараи стояла огромная двухспальная кровать со сбитыми, грязными простынями. С балдахина свисали обрывки паутины, там, где должен был висеть дамаст. В другой комнате стояла односпальная раскладушка, по всей видимости, это была комната Питера. Кухней явно пользовались. В камине еще тлели угли, а на столе стояла миска с подгоревшими бобами и рисом рядом с грязной глиняной посудой.

Весь дом был обставлен тяжелой резной испанской мебелью, которая выглядела старой и побитой, со стен дома свисали ободранные ковры и съеденные молью гобелены.

Когда они закончили осмотр всевозможных комнат, большую часть из которых составляли спальни, за исключением разве что столовой и просторного салона, Марая привела Рори назад в свою комнату.

— Это лучшая для спанья комната в доме, — проинформировала она его. — В ней прохладно, потому что это единственная комната, в которой есть окно, — она показала на толстые железные прутья в каменной кладке. — Если хотите, могу уступить эту комнату вам, и… — она подошла ближе к Рори, засунув руку ему под жакет, — если хотите, я тоже могу здесь спать. Эх и надоел мне этот мальчишка Питер. Весь день только тем и занимается, что дрочится. Ночь приходит, а у него и сил уже нет, чтоб трахнуться. — Незаметно она подошла к нему еще ближе.

Сильный мускусный запах от ее тела вызывал у Рори тошноту, но все же была определенная привлекательность в ее сердцеобразном лице и в глазах с длинными ресницами. Рори отстранил ее от себя, но сделал это мягко.

— Посмотрим, — занял выжидательную позицию Рори. — Пригласи-ка Питера и моего боя Кту, и мы осмотрим все снаружи.

— Вы уверены, что не хотите немножечко отдохнуть? — Она выгнулась так, что кончики сосков выступили под грязным атласом ее платья. — Можете прилечь на кровать. На солнце сейчас такая жара. Опять она прильнула к нему, и на этот раз пальцы ее коснулись бугра, который так привлек ее внимание. Ему хотелось протестовать, но прикосновение ее пальцев было таким соблазнительным, что у него просто в тот момент не хватило мужества. Она занялась пуговицами его ширинки, и он понял, что, как только она расстегнет ее, ему придет конец. Рори хотелось сказать ей, что он не может принять ее приглашения, прежде чем она не выльет на себя ведро мыльной воды и не выскоблит свое тело мочалкой. Он отцепил ее пальцы, и ее рука опустилась. Он ушел. Она приняла его отказ как временный и с шумом втянула в себя струйку слюны, которая текла по губе.

Во внутреннем дворе он увидел ждущего его Питера, в широкой соломенной шляпе и с ухмылкой, которая казалась обычным выражением его лица. Кту был позади Питера, слишком близко сзади, подумал Рори. Но тут он вспомнил об отвратительных прелиминариях между ним и Мараей и понял, что вряд ли стоит винить Кту.

— Эта Марая, она просто умирает по мужику, — захихикал Питер пронзительным фальцетом. — По ночам она шляется по соседним плантациям, пытаясь найти себе кобеля, и, если не получается, заставляет меня трахать ее, но она говорит — я так себе, ничего особенного. Не могу долго, потому что я слишком молод. Вот так, маста, — он снял шляпу и показал жестом.

Остальные постройки на плантации находились в таком же состоянии запустения, что и дом, но Рори обнаружил громадное строение, которое, по словам Питера, когда-то использовалось как табачный склад. Это было превосходное здание, просторное, с хорошей вентиляцией, и Рори решил приспособить его под барак для невольников. Он по-прежнему не отказывался от услуг Элфинстона как аукционера, но предпочитал разместить своих рабов там, где мог следить за ними лично. Думая о плантации и ее возможностях, он чуть не поддался искусу оставить всех рабов себе и заново наладить здесь работу. Он, однако, не имел никакого представления об агрономии, а судя по общему запущению, много времени уйдет на то, чтобы все заработало так, как раньше. Лучше он получит быстрый и внушительный доход от невольников, и, в конце концов, именно об этом они договорились с Бабой. Он все-таки решил отобрать нескольких рабов для услужения в доме, но не имел ни малейшего представления о том, кто их научит. Может быть, Тим? Но нет, Тим вернется в Африку. Что ж, он обучит их сам. А начнет с Мараи и Питера. Если ее помыть и одеть в чистое, из Мараи получится красивая девка, и Питер казался смышленым малым. Может, Мэри Дэвис сможет найти опытную негритянку, которая смогла бы вести хозяйство и стать поварихой. Ему нужно было два или три человека по дому и еще полдюжины или около того для присмотра за рабами до того, как их продадут. Отправившись вместе с Питером, он сказал Марае о своем скором возвращении.

В Порт-оф-Спейне он остановился повидаться с Мэри Дэвис и застал там Тима, который выглядел совсем неважно после своей вакханалии с одной из девушек Мэри и доблестным Фаялом. Рори выразил свою признательность Мэри за аренду Мелроуза и заверил ее, что это именно то, что нужно и для него, пока он находится в Тринидаде, и для его невольников, у которых там будет барак, и не только для тех, кто находился на борту его корабля, но и для тех, кого он намеревался привезти в следующие поездки. Он упомянул, что встретился с Мараей, и Мэри погрозила ему пальчиком, сказав, что Марая просто грязная сучка, готовая раздвинуть ноги перед первым встречным негритосом. Затем в ответ на его мольбу о том, чтобы хоть кто-нибудь занялся общей уборкой, Мэри, которая, казалось, всегда была способна разрешить все проблемы Рори, пришла на выручку. Она потянула за шнурок колокольчика, и когда на его звон пришел Фаял (который, в отличие от Тима, выглядел, как всегда, свежим), Мэри послала его снова вниз с приказаниями привести Маму Фиби.

Это была самая колоссальная негритянка, которую когда-либо видел Рори, настоящая великанша, ростом выше шести футов и весом не менее трехсот фунтов. (Позже Рори узнал, что она была из племени луо из Уганды.) Огромные арбузные груди, того и гляди, готовы были прорвать тонкую хлопчатобумажную ткань ее платья, а невероятные бедра туго натягивали материю юбки. Ее широкое черное лицо постоянно источало серповидную улыбку, открывавшую ряд крепких белых зубов, а маленькие глазки, почти утонувшие в круглых щеках, смотрели на мир со всеобъемлющим добрым юмором. От нее пахло свежеиспеченным хлебом, и Рори заметил, что платье ее было незапятнанно белым. Мэри относилась к ней с гораздо большим почтением, чем было принято при общении с рабыней.

— У меня как раз есть человек, который может тебе помочь, дружище Рори. — Она поманила к себе Маму Фиби и взяла черную руку в свою. — Это моя ненаглядная Мама Фиби, которая не только обладает сердцем под стать своим телесам, но и определенно является лучшей поварихой во всем Тринидаде. И это еще не все, она поддерживает порядок в моем хозяйстве железной рукой. Не знаю, что и делать без нее, если бы ее дочурка, Фиби-два, не была вымуштрована мамочкой под стать ей почти во всем. Я не собираюсь ее продавать тебе. Во всем Тринидаде не хватит денег, чтобы купить ее. Но я собираюсь сдать ее тебе в аренду при условии, — Мэри подняла вверх предостерегающе палец, — что она сама согласится. Ну как, Мама Фиби? Не возражаешь съездить в Мелроуз и навести там порядок для моего лорда Саксского?

Негритянка уставилась на Рори, разглядывая его с головы до ног, а затем разразилась пронзительным хохотом, который постепенно перешел в речь.

— С ним, миссис Фортескью? С этим распрекрасным мужчиной? За ним куда угодно. С удовольствием снова стану служить мужчине. А то здесь одни девчонки, кроме этого Фаяла, который за троих сойдет. Да, мэм, конечно, буду служить у этого симпатичного белого мужчины, раз вы так хотите.

— Тогда решено, — улыбнулась Мери. — Мама будет готова в путь завтра утром. А ты, — спросила она Рори, — ты сам уезжаешь отсюда завтра утром?

— Не могу отказаться от такого недвусмысленного предложения, — подмигнул ей Рори. — А что касается вас, Мама Фиби, я уже по уши влюбился в вас и собираюсь подобрать вам пятерых самых красивых молодцов, которые есть у меня на корабле, чтобы помогать вам по дому. Не могу гарантировать, что каждый из них будет стоить троих, как Фаял, но уж я расстараюсь, чтоб каждый из них тянул хотя бы на пару мужиков.

Хохот и хихиканье великанши достигли еще более высокой ноты, она повернулась с грандиозным колыханием накрахмаленных белых хлопчатобумажных юбок и поцеловала Рори руку, затем руку Мэри и даже подскочила к Тиму и сделала ему реверанс. Замешкав на секунду на пороге, чтобы выразить свое удовольствие еще более широкой улыбкой, она выскочила за дверь с такой легкостью, какой никак нельзя было ожидать от такого бегемота.

— А теперь, Мэри, мне надо вернуться на корабль. — Рори взял ее руку и покрыл поцелуями. — Если только Тиму не захочется еще одной вакханалии с твоим Фаялом…

— Мне и одной хватит на целые сутки. — Тим почти покраснел в присутствии Мэри, хотя прекрасно знал, что именно она организовала для него это удовольствие.

— Тогда беру тебя с собой, — продолжал Рори. — Мэри, мне необходимо поговорить со своим капитаном Джихью, скинуть с себя эти потные одежды и затем вновь вернуться на берег, чтобы еще раз обговорить дела с Элфинстоном, после чего я вновь увижусь с тобой около десяти часов. Хорошо?

— Ох, Рори, дружок, как здорово, что ты здесь со мной. Говорят, что за такую грешную жизнь, которую веду я, не жди ни чего хорошего, а у меня все наоборот. Удача всегда улыбалась мне, а что ты снова здесь, так вообще просто счастье. Я буду ждать. Теперь иди и захвати бедного Тима с собой и проследи, чтобы ему дали бутылку хорошего портвейна для восстановления сил перед новыми забавами с Фаялом.

Вниз по лестнице Тим шел впереди Рори. На полпути вниз Рори остановился, услышав голос Мери.

— Не забудь захватить с собой обратно старика Гарри!

— Я тоже восстановлю его силы бутылкой портвейна.

— Вот этой! — Она нагнулась вперед так, что Рори были видны ее груди, вывалившиеся из корсажа. — Вот этой! Старику Гарри никогда не нравился портвейн.

Глава ХХХIII

Рори вместе с грустным Тимом вернулись на «Шайтан», где застали Джихью обедающим в одиночестве под навесом на шканцах. Внизу спали, перевешивались через борт или разговаривали маленькими группами невольники, которым теперь было разрешено гулять по верхней палубе в течение дня из-за страшной жары. Джихью сделал знак Рори и Тиму, и они уселись за стол, приветствуя прохладу навеса после переезда на корабль под палящим солнцем. Рори начал рассказывать про проведенный на суше день и о своих намерениях переправить груз с корабля на берег и содержать рабов в Мелроузе, чтобы подготовить их к торгам.

— Вы ели? — спросил Джихью, согласившись с планами Рори.

Рори замотал головой. Он предвкушал интимный ужин с Мэри, дневные заботы заставили его проголодаться, да и Тиму в его теперешнем истощенном состоянии непременно следовало подкрепиться. Он согласился поесть и принял приглашение Джихью к вечерней трапезе. Не улыбнувшись, с серьезным, как обычно, лицом, Джихью придвинул к Рори маленькую деревянную мисочку. Она была наполнена вязким черным веществом.

— Что это? — Рори посмотрел на содержимое миски и нахмурился. — Вы мне предлагаете какую-то чертову туземную стряпню, Джихью? Если это шутка, то она затянулась, говорю вам как голодный человек.

На губах Джихью заиграла улыбочка.

— Надеюсь, мы будем есть это всю оставшуюся жизнь. Золото, которое мы получим из этого, позволит нам купить любую пищу, какую мы пожелаем. Взгляните, Рори! Что вы думаете о грузе на обратном пути в Гори?

Рори пожал плечами. Об этом он еще не задумывался. Возможно, сахар, может быть, ром.

Джихью посмотрел на него так, как будто был невысокого мнения о его мыслительных способностях.

— Сахар? На кой черт этим вонючим арабам сахар, разве что подсластить несколькими ложками свой поганый мятный чай? А что касается рома, то эти ублюдки пьют его только тайком. Нет, Рори, у нас есть кое-что здесь, что сделает нас богачами, и нам это не будет стоить ни единого медяка. Знаете, что это?

Рори посмотрел на содержимое миски, потом пододвинул ее Тиму, качая головой в недоумении.

— Н-да, это — вар. — Джихью ткнул в вар указательным пальцем. — Помните, мы задержались в Танжере из-за того, что «Шайтан» не могли вовремя проконопатить и просмолить? Знаете, почему? Потому что у них там совершенно нет вара, и его чертовски трудно достать. Так вот эта штука в миске — вар, и во всем мире это — единственное место, где его так много, что они не знают, что с ним делать. Можно набрать его, сколько захотите и совершенно бесплатно, платить надо только за подвоз.

— А как мы будем его подвозить? — спросил Тим.

— Господи Боже мой! — Джихью показалось, что он имеет дело с парой недоумков. — Посмотрите туда, — он показал на невольников, толпящихся на верхней палубе. — Вы говорили, что их надо довести до кондиции. Пара недель работ по загрузке этого вара в мешки, перевозке его к кораблю и погрузке на корабль — и каждый негр будет в такой кондиции, что мышцы будут выпирать во все стороны. И вот тут их можно будет продавать.

— Вы уверены, что для этого товара найдется рынок в Гори? — Рори тоже ткнул указательным пальцем в вар.

— Сразу видно, что вы не моряк, Рори. Что вы об этом думаете, Тим? Вы должны знать. Вы ведь моряк.

— Он на вес золота, Рори. Все невольничьи суда захотят, что бы их просмолили, как только узнают, что у нас есть вар. И если все так, как говорил Джихью, и нам это ничего не будет стоить, кроме найма повозок с быками, то это — чистая прибыль.

Джихью утвердительно кивнул.

— Затем, после того как все рабы наберут форму и нальют мышцы, вы их продадите; потом мы загружаем корабль самым ценным грузом, который только можно привезти в Африку, на три четверти — вар, а остальное — что-нибудь такое же ценное.

— Что же?

— Индиго.

Теперь была очередь Рори с презрением отнестись к Джихью.

— И на кой черт этим вонючим арабам индиго?

— И какого черта вы бы без меня делали, если б я этого не выяснил? — рассмеялся Джихью. — Вспоминайте, Рори. Когда мы грузили на борт этих чернокожих парней в Танжере, помните, у некоторых была кожа синего цвета, или не заметили?

— Сейчас, когда вы об этом заговорили, я вспомнил, — кивнул Рори, припоминая синеватый налет на некоторых из невольников.

— Так вот, это — блюмены, — объяснил Джихью. — Некоторые арапы в Африке меняют традиции других народностей на противоположные. Вместо того чтобы женщины носили паранджу, а мужчины нет, большие дяди скромно скрывают свои лица, а женщинам разрешают ходить с открытыми лицами. Они называются туареги. Сами они не негритосы, но у них рабы-негры, вот оттуда как раз и происходят некоторые наши мальчики, блюмены. Эти туареги носят только синие халаты, и краска слинивает и попадает им на кожу. Рабы их носят такую же синюю одежду. Индиго — лучшая из всех синих красок. Так что мы оставим немного места в трюме для индиго и обменяем на него у туарегов рабов. С грузом вара и индиго мы будем выглядеть гораздо лучше по сравнению с невольничьими судами из Ливерпуля и Бристоля, нагруженными надоевшими всем бусами из стекляруса, зеркалами да медными ведрами. У нас будет то, что действительно нужно африканцам, а не ерунда, чтобы потешить свою фантазию.

Тим и Рори согласились. Вар и индиго! Необычный груз, но Джихью знал, о чем говорил, как позже узнал Рори от Мери. Варовое озеро, о котором она слышала, но никогда не видела, действительно было местной достопримечательностью, диковина для приезжих и известный во всей Вест-Индии источник для конопачения и смоления кораблей. В результате этого многие суда останавливались здесь специально для этого.

Появились Кту вместе с Дарбой, боем Тима, и принесли кое-что более аппетитное, чем миска с варом, предложенная Джихью. Им подали пресноводную рыбу, изысканно приготовленную в сливочном масле, печеные бататы, салат из пальмовой кочерыжки, а на десерт — компот из апельсинов, бананов и манго со свеженатертым кокосом, потом дымящийся кофе и сигары на загладку.

Рори извинился и спустился к себе в каюту, куда они с Кту принесли кувшин горячей воды. Рори решил, что не будет заезжать к Элфинстону, а поедет прямо к Мэри. Кту научился брить его, и после бритья Рори растер тело, чтобы удалить скопившиеся на нем пыль и пот. Затем с помощью Кту он переоделся в один из своих лучших костюмов. Глядя на себя в маленькое зеркальце, Рори убедился, что готов к поездке. Он сдвинул брюки в более удобное положение, улыбаясь от предвкушения работы, которую предстояло проделать старику Гарри, еще более залихватски сдвинул свою шляпу-полумесяц и поднялся на палубу, сделав знак Кту следовать за ним.

Рори наказал вознице вернуться за ним, и к счастью, тот уже ждал около ветхой хибары под названием «Портовый бар». Когда он подъехал к дому Мэри, то, к своему удивлению, обнаружил его без огней: ни одной девушки на балконе, никаких огней в основном салоне, ни Фаяла. Отпустив возницу, Рори подошел к парадной двери, но нашел ее запертой. На его настойчивый стук так никто и не вышел.

Он повернулся спиной к двери, ругая себя за то, что отпустил подводу, и ломая голову над тем, как же ему добраться назад до корабля, как вдруг верхнее окно отворилось со скрипом, несмотря на очевидную предосторожность. За открытой створкой в глубине появилась едва различимая женская головка.

— Рори? — раздался шепот.

— Да, Мэри. В чем дело?

— Зайди с другой стороны дома. Я впущу тебя. Быстрее.

Поняв необходимость все делать тайно, он обошел дом, пробравшись сквозь высокие сорняки и заросли вьюнов. Подойдя к заднему ходу, он увидел, как осторожно приоткрылась дверь, и различил Мэри — бледно-белое пятно на темном фоне.

— Входи, — прошептала она, затаскивая его внутрь и закрывая дверь на железный засов, который лег на две скобы. — Ш-ш-ш, — предупредила она, взяв его за руку и ведя через темную кухню вверх по черной лестнице. Даже галерея вокруг патио была темна, и Рори по-прежнему не видел ни огней, ни людей, пока не вошел в комнату Мэри, ярко освещенную множеством свечей. Прежде чем он успел что-либо сказать, она закрыла ему рот поцелуем.

— Что случилось? — спросил он через мгновение. — Ты что, оставила дело?

Она замотала головой.

— Иногда бывают случаи, когда в нашем деле больше заработаешь, заперев все двери.

— Что свидетельствует о том, что я не очень-то хорошо знаю твое дело, дорогая.

— Мужчина и не может знать, — она улыбнулась ему снисходительно. — Проституция — это женское дело, дорогой Рори. Дело женщин, которые занимаются этим и понимают это. Те фунты и шиллинги, которые я могла бы заработать сегодня вечером от обычных клиентов, — ничто в сравнении с золотыми соверенами, которые я кую в эту минуту, а мои девочки получают заслуженный отдых. Бедный Фаял — единственный, кто трудится сегодня ночью. Теперь ты понимаешь, почему он для меня — просто находка?

Рори замотал головой не в состоянии сообразить, что к чему.

— Ну, скажем так. Есть некая леди — а она настоящая леди, — чей муж в три раза старше ее. Она молода, пышет здоровьем, очень богата и ничего так не любит, как здоровый трах сильного молодого мужчины, особенно экипированного так, как Фаял. Ну, и когда ей удается вырваться от старого пердуна, она посылает сюда горничную. Та, бедняжка, едва ли может вымолвить слово по-английски, но приносит мне записочку, в которой говорится, что миледи будет здесь в такое-то время. Она прибывает, моя миледи, с головы до ног закутанная в черную вуаль, и, как только она здесь появляется, все остальные операции приостанавливаются. Если ее старый хрыч уезжает, она остается здесь чуть ли не до рассвета. Она хорошо платит и взяла с меня обещание, что никто не должен приходить сюда, пока ее обслуживают. Что ж, сегодня вечером я нарушила обещание, но я имею такое же право на удовольствие, как и она.

— И что ж это за леди?

Рори было более чем любопытно узнать, кто она, живущая в столь отдаленном месте, как эта новая колония, и развившая в себе такие эротические вкусы. Глубоко в подсознании у него вертелась мысль, что он мог бы обслужить ее не хуже Фаяла при значительно меньших затратах с ее стороны.

— Жена его превосходительства губернатора, сэра Бэзила Клевердена, по-моему, я уже говорила тебе про него, тот, кто представляет здесь его британское величество, ему за шестьдесят.

С месяц назад он вернулся из Лондона с двадцатилетней женой. Она настоящая красавица, просто восхитительной красоты женщина. Вскоре она прознала про Фаяла. Ее горничная, какая-то темнокожая язычница, но вся из себя смазливенькая, встретилась с Фаялом, когда впервые приехала сюда, они заговорили на одном и том же языке. Горничная рассказала миледи, а миледи, которую уже с души воротило от висячего конца сэра Бэзила, договорилась о визитах сюда и услугах Фаяла. Так что теперь, когда губернатору надо ехать в Тобаго по делам его величества, леди Мэри пользуется его отсутствием. Это уже вошло у нее в привычку: она жить без этого не может! И я выяснила, она говорит на том же языке, что и Фаял. Думаю, что по-арабски.

Рори слушал все это краем уха. Его не очень-то интересовали грешки какой-то незнакомой англичанки, у которой явно была предрасположенность к черному и могучему питону Фаяла, равно как не интересовал его и маленький беленький червячок, которым наградил Господь ее мужа. Это было ее личным делом, и, если она готова платить Мэри за то, что ее трахают, это было делом Мэри, и, уж конечно, не его.

Но! Были определенные совпадения, которые приковывали его пристальное внимание к этой леди. Немногие английские дамы могли изъясняться по-арабски. Потом еще у этой леди была горничная, которая тоже говорила на языке Фаяла, и была, если выразиться словами Мэри, «темнокожая язычница, но вся из себя смазливенькая». Нет, просто не может быть даже при богатейшем воображении, чтобы это была его леди Мэри, но, с другой стороны, вполне могло быть и так, а горничная могла быть Альмерой, хотя здравый смысл отвергал это. У леди Мэри никогда не было никакого интереса к мужчинам, даже к Рори, который лишил ее девственности. И тут он вспомнил их вторую встречу, когда она выдала себя за Альмеру. В тот раз она искала встречи с ним. Конечно, говорило его тщеславие, она должна была быть удовлетворена его действиями, которые, как он помнил, были более чем достаточными. И если уж у нее не было желания раздвигать ножки перед ним, то вряд ли бы она сделала то же самое для Фаяла. Да еще платила бы ему за это! Хотя?..

— Рори? — Мэри мучило любопытство. — Кто эта англичанка? Если ты имеешь на нее какие-то виды, забудь про это. Старик Гарри — могучий гренадерчик, но где ему тягаться с драконом Фаяла. Кроме того, я буду ее ревновать и потеряю в деньгах, если ты дашь ей бесплатно то, за что она с удовольствием платит деньги Фаялу. Она тебе не понравится. Она одна из тех длинноносых, тонкогубых английских сучек с золотистыми волосами, которые делают вид, что в жизни не пользовались ночным горшком, такие они высокомерные; но внутри она простушка, как и все мы.

— А ее горничная? Расскажи мне про нее.

— Я же рассказывала. Чертовски мила по-своему.

Рори ходил взад-вперед по комнате. Нет, это было невозможно. Леди Мэри и Альмера здесь в Богом забытом уголке земли. Но… он должен был знать наверняка. Он должен быть уверен. Мэри села на пол, ее голова оказалась на уровне его колен, и уставилась на него, вытянув губки в тонкую линию и нахмурив брови в предчувствии недоброго.

— Рори! Что случилось? Ты что, привидение увидел?

— Никакого привидения. Но я должен кое-что выяснить, убедиться кое в чем. Здравый смысл подсказывает мне, что я не прав, и все же мне надо увидеть эту англичанку и убедиться самому. Ты знал ее раньше?

— Может быть.

— И ты ее любишь?

Он замотал головой в знак отрицания так остервенело, что затрясся всем телом.

— Боже, нет! Никого так терпеть не мог, как ее. Настоящая сука.

— Значит, у меня нет причин ревновать ее?

— Совершенно никаких. Если она та, о ком я говорю, а это вполне возможно, то я лишил ее девственности, и с тех пор она возненавидела меня. Мэри, как мне увидеть ее так, чтобы она меня не видела?

— Очень просто, мой козлик. Не забывай, что это — бордель, и содержательница не упустит случая заработать честный пенс.

У некоторых из клиентов, таких, как старик сэр Бэзил, странные вкусы. Им необходимо посмотреть, прежде чем самим возбудиться.

— Как у Фанни Хилл?

— Тьфу! Читала про эту проститутку. Да она любитель по сравнению со мной.

— Ну и?

— Ну и, скажу тебе. В комнате, где она с Фаялом, есть глазок. Иногда я сдаю ее в аренду. И если она не задула свечи, как обычно, можешь взглянуть на нее. Но ты уверен, что после этого наши отношения не изменятся? Уверен?

В ответ он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Покажи мне ее, Мери.

— Смотри. Не покажешь, так вы со стариком Гарри потеряетесь в догадках и оба разочаруете меня. Пошли!

Приложив палец к его губам, предупреждая его, что вести себя надо тихо, она на цыпочках вышла в темную галерею, прошла мимо двери, из-под которой выбивалась тонкая серебристая полоска света, и зашла в соседнюю комнату. Рори последовал за ней. Она вытянула руку в темноте и приблизила его к стене. Вдвоем они встали коленями на кровать, и она потянулась, чтобы снять со стены картину в раме. В комнату ворвался луч света из отверстия в стене в дюйм шириной.

Рори заглянул в него, давая глазу привыкнуть к яркому свету в глазке. Он увидел маленькую комнатку с кроватью у противоположной стены, которую прекрасно было видно из глазка. Фаял лежал на кровати, выделяясь темной медью своей кожи на белом фоне простыни. Голова его в экстазе каталась из стороны в сторону. Верхом на нем сидела женщина с кожей молочного цвета и длинными золотистыми волосами, которые закрывали ее лицо, как паранджа. Ее неистовство равнялось, а то и превосходило его во время этой скачки. Его вздохи и стенания, вероятно, делали ее удовольствие еще более острым.

Ее волосы! Черт возьми, ее волосы! Они закрывали лицо, и Рори не мог разглядеть, кто она. Он продолжал смотреть, чувствуя, как набухает в паху, чему также способствовало и теплое прикосновение пальцев Мэри к вздувшейся ткани панталон. По сжатым кулакам и прогнувшейся спине Фаяла Рори понял, что он готов был извергнуть сок любви. Это случилось. Фаял стремительно вобрал в себя воздух всей грудью и выпустил его в придушенном вопле, который смешался с более высоким фальцетом вскриков женщины. Несколько коротких мгновений она сидела на нем неподвижно. И только учащенно вздымалась ее грудная клетка. Потом, казалось, собрав последние силы, она отпустила его, перевалилась через него и встала, окидывая напоследок оценивающим взглядом обнаженное тело Фаяла и трогая пальцами его стремительно опадающий тотем. Она повернулась, невольно став лицом к Рори, и подобрала свои роскошные волосы со лба, глядя невидящими глазами прямо на Рори.

Теперь была его очередь открыть рот от изумления. Боже правый! Это была Мэри — леди Мэри Фитцолбани, принцесса Ясмин, которую он видел в последний раз, когда сажал ее на корабль в Танжере. А раз это была Мэри, в чем сомневаться не приходилось, тогда Альмера должна быть с ней, а с Альмерой — ее сын, потому что это обязательно должен быть сын!

Он тяжело опустился на кровать рядом с Мэри. Она слегка подтолкнула его локтем, возвращая к действительности.

— Ну что, это та, про которую ты думал?

— Она.

— Еще будешь на нее смотреть?

— Никогда б ее больше не видел. Но для меня важно то, что она здесь. Мне надо увидеться с ней.

— Тебя, несомненно, пригласят в Правительственный дом. Там, скорей всего, уже знают, что милорд барон Саксский в Тринидаде. Конечно, ты можешь нанести ей визит без приглашения…

— Нам есть о чем поговорить с этой леди. Но, думаю, с визитом надо подождать. Сейчас у меня много хлопот.

— Например, Рори?

— Избавиться от рабов.

— Увы, я думала совсем о другом, о том, что ты хотел бы сделать прямо сейчас.

— Что, например, Мери?

— Например, дал бы старику Гарри поразмяться после того, что он увидел.

Он улыбнулся ей в темноте.

— Старику Гарри нельзя отказывать в этом.

— Я тоже так думаю.

Она встала с кровати и протянула ему руку. Прежде чем принять ее, он бросил быстрый взгляд в соседнюю комнату. Леди Мэри одевалась, совершенно не глядя в сторону Фаяла. Она торопилась. Что ж, пусть. Он тоже торопился. Он слез с кровати и на цыпочках вышел из комнаты, следуя по холлу за Мери. Ему надо было поторапливаться, чтобы догнать ее. Но больше всех спешил старик Гарри. И как бы Рори ни торопился, старик Гарри был впереди него.

Глава XXXIV

Рори было трудно покидать Мэри Фортескью следующим утром. Он с удовольствием остался бы в кровати рядом с ней, потягивая крепкий черный кофе и вновь и вновь отвечая на ее ласки. Нехотя он стал подниматься, но тут обнаружил, что ему будет еще труднее покинуть город и вернуться на корабль, не узнав ничего про Альмеру. Краткий разговор с Фаялом убедил его, что здесь должна быть Альмера. Фаял заверил его, что так оно и было. Тогда, если подсчеты Рори были верны, она уже должна была родить ему сына. Хотя его первым порывом было бежать в Правительственный дом, брать эту цитадель штурмом и забрать с собой Альмеру, чувство предосторожности побороло его нетерпение и заставило его ждать. В любом случае ему придется иметь дело с леди Мэри. Какого приема может он ждать от нее? Во всяком случае, он был уверен в одном. Больше она не была ледяной недотрогой, защищавшей свою девственность, расцарапывая лица эмирам и беям. Он не мог понять, даже после того как все видел собственными глазами, как она, неприступная и целомудренная, смогла развить в себе такую звериную страсть. Но что было, то было, и сейчас, когда она жила в Правительственном доме вместе с Альмерой и никто из них не собирался уезжать в ближайшем будущем, ему следовало прежде всего заняться живым товаром, судьба которого зависела только от него одного.

Оказавшись на борту «Шайтана», Рори попытался загнать в глубины души свое эмоциональное возбуждение. Так трудно было разобраться в собственных чувствах! Он понял, что чувство, которое он испытывал к Мэри Фортескью, не было любовью, а раз нет, тогда что это? Ему нравилось быть вместе с ней, и в постели ей не было равных. Теперь, после того как он увидел леди Мэри в деле с Фаялом, он стал сознавать, что с удовольствием бы поменялся с парнем местами. Он бы насладился леди Мэри в ее новой роли, когда ее огонь был бы под стать его собственному пламени. Но больше неприкрытой похоти Мэри Фортескью и вновь разгоревшегося огня леди Мэри он жаждал расслабляющего удовлетворения, которое он всегда испытывал с Альмерой. И все эти мысли затмило воспоминание о девушке-мулатке с плантации Мелроуз. Как же звали эту сучку? Марая! Под глубоко въевшейся грязью она скрывала настоящий клад. Ну, а пока — ну их всех к черту! Пошли они! Рори улыбнулся. Но Мараей он все-таки не насладился. В один распрекрасный день он окатит ее из чайника и ототрет от грязи. Довольно об этом! Ему лучше позаботиться сейчас о рабах.

Джихью стоял рядом с длинной шеренгой рабов, окруженный тюками холстины, с острым ножом в руке. Каждый негр подходил к нему по очереди, Джихью отмерял четыре локтя холста, отрезал их ножом и вручал невольнику, который затем спускался по трапу на пирс. Заметив удивление в глазах Рори, Джихью только пожал плечами.

— Не могу допустить, чтоб эти ребята маршировали по улицам Порт-оф-Спейна с голыми задницами. Может, они и звери, но если у них будут тряпочки между ног, так будет по-человечески, к тому же не пристало смотреть белым женщинам на такое безобразие. Тогда их мужья, со своими короткими кочерыжками, никогда не смогут их удовлетворить. Только не подумайте, что я транжирю нашу лучшую мешковину на защиту целомудрия добропорядочных женушек Тринидада. Нет, сэр, ни дюйма не потрачено зря! Вместе с ними я посылаю иголки, нитки и воск. Каждый работник наденет свой кусок холстины, проходя по городу, а когда доберется до барака, сошьет стороны вместе и получит крепкий мешок, в котором можно будет на обратном пути перевозить вар. Ну, как? Одним выстрелом убиваем двух зайцев.

Рори кивнул, соглашаясь, пораженный мудростью капитана Джихью. Когда последний невольник сошел на берег, Рори последовал за ними и увидел, что они столпились на пристани под неусыпным оком Тима, каждый с куском холстины, обвязанной вокруг бедер, и все широко улыбались, почувствовав твердь земную под ногами после долгих недель в океане. С помощью нескольких матросов Рори выстроил их в колонну по четыре и возглавил эту процессию верхом на коне, Кту шествовал как маршал, а Тим, тоже верхом, находился сзади, — так они и прошествовали по улицам к дому Мери. Там их ждала верхом на сером худом муле Мама Фиби. Увидев их, она расхохоталась от восторга, обратив особое внимание на колонну парней и напомнив Рори, что он даровал ей карт-бланш при выборе наилучших, по ее мнению, домовых слуг, а также на то, что ему понадобятся люди на конюшне, на поля, на выращивание овощей, дойку коз, уход за курами и прочей живностью.

Вскоре невольникам показалось слишком скучным шествовать спокойно. В радостном порыве, переполнявшем их, они начали скакать, подпрыгивать в воздух, двигаться быстрее, переходя на галоп; белые ступни их ног поднимали пыль, а их развевающиеся на ветру холстяные фартуки больше походили на флаги и уж совсем ничего не скрывали. Все было для них новым и незнакомым, они жестикулировали, окликали друг друга, показывая то на дом, то на птичку, то на дерево, то на телегу, запряженную быками, то на белого человека, ехавшего по дороге в карете.

По дороге на плантацию они перешли вброд речушку и при виде пресной воды уже больше не могли сдержаться. Они уже считали Рори своим господином, и Кту вместе с остальными наделенными полномочиями парнями, приплясывая, подскочили к нему, суча ногами, как щенки-переростки, и попросили разрешения сделать привал, чтобы они могли помыться. Рори милостиво разрешил им, и целый час они провели в воде, растирая друг друга белым песком со дна реки и щепотками травы. Чистые и свежие впервые за несколько месяцев, многие из них подходили туда, где сидел на коне Рори, чтобы поцеловать его руку и положить ее себе на влажные волосы, погладить по его колену и получить удовольствие от соприкосновения своей атласно-гладкой, высушенной солнцем кожи с частями его боготворимого тела.

В Мелроузе остаток дня у Рори и Тима ушел на то, чтобы всех разместить, накормить и уложить. Наконец-то все были под навесом, хотя кроватями им служили охапки сена, а первая трапеза состояла из одного вареного подорожника; но Мама Фиби пообещала Рори, что завтра будет лучше, и ничего больше не могло омрачить эйфории парней от того, что они снова находятся на суше. К вечеру, когда было наведено какое-то подобие порядка, Рори вызвал Маму Фиби под навес выбрать шестерых парней, чтобы учить их на домовых слуг. Рори построил их. Они давным-давно уже сбросили свои фартуки, Мама Фиби медленно прошлась вдоль шеренги, делая свой выбор. Она тщательно осмотрела каждого, несколько раз пройдясь вдоль шеренги, потом стала отбирать. Рори заметил некоторую схожесть в тех, кого она выбрала, и когда спросил ее об этом, она ответила высоким добродушным хохотом.

— Закономерность, маста Рори. Я выбираю молоденьких и нежненьких. Мужики, что ходют к миссас Фортескью, они завсегда девственниц хотят. Им нравится ломать их, да. Вот и мне нравятся молодчики, чтоб я могла их научить, что и как мне нравится. И еще у молоденьких, у них он твердый, как шомпол, да они и пошустрей будут, чем мужички постарше. — Она бесстыдно захихикала. — Вот я каких люблю. К тому ж молодежь легче учить на хороших слуг. Обучу их смолоду делать то, что надо. А еще я сделаю из них хороших производителей для вас; наступит время, и вы приведете мне каких-нибудь девок, чтоб они спали с ними. Это одна причина, почему я выбрала всех с такими большими «клювами». Нам тут карлики не нужны. И еще, — она подмигнула Рори, — Мама сама привыкла чой-то к этому жеребцу Фаялу и надеется — один из этих ребят станет таким, как он, подрастет еще через пару годков.

Хотя Рори не мог представить никого, кто мог бы войти в связь с Мамой Фиби, потому что это было бы — все равно что спать со слоном, он подмигнул ей в ответ, и она снова залилась хохотом.

— Будьте уверены, маста Рори, для вас сегодня вечером будет сюрприз. Большой сюрприз! Ну, сами увидите. Ваш друг, маста Тимми, он собирается назад в город для меня с запиской к миссас Фортескью. Это секрет, так что и не пытайтесь его у меня выведать. Все сами увидите, дождитесь вечера. Да, сэр! Обязательно увидите, да и почувствуете тоже. Гм-гм! Ну, да ладно, я забираю вот этих жеребят в дом и дам им работу. Свинарник какой-то, а не дом.

Всю оставшуюся часть дня Рори провел вне дома, где бригада молодых негров под чутким и искусным командованием Мамы Фиби атаковала комнаты со швабрами, щетками и ведрами. Он сидел в загоне для невольников, где следил за работой рабов, отобрав около дюжины парней, включая тех, кому он делегировал полномочия еще на корабле. Но если Маму Фиби больше волновали молодость, хорошая внешность и особые физические достоинства, то Рори отбирал самых сильных и смышленых из всей партии. Отобрав, он приказал вынуть иголки и нитки, которые послал Джихью, и показал им, как сшивать две стороны сложенной холстины, чтобы получились мешки. Они быстро усвоили, и, до того как он ушел, его избранники уже обучали остальных, как это делать, а куча готовых мешков в углу загона росла все выше и выше.

Ближе к вечеру в Мелроуз прибыл Тим с вьючным мулом, нагруженным корзинами. Он отказался сказать Рори, что было в корзинах, подъехав к задней двери, передал все Маме, а затем вышел и уселся рядом с Рори. Кту, вырвавшись из-под неусыпного руководства Мамы, тоже пришел и сел в ногах у Рори. Он положил свою голову на колено Рори, чтобы, с одной стороны, уверить Рори в своей преданности, а с другой стороны, произвести впечатление на остальных негров тем, что ему единственному была позволена такая интимная близость к господину.

Тим и Рори сидели молча, прислушиваясь только к говору рабов, усердно работавших иголками до тех пор, пока не стало так темно, что они не могли уже ничего видеть. Короткие тропические сумерки быстро превратились в ночь, и они услышали звон колокольчика, доносившийся из большого дома. Не зная, что он означает, они покинули место пребывания и пошли к дому в сгущающейся темноте. Мама Фиби стояла у парадных ворот, сияя горой крахмальной белизны. Она пригласила их войти внутрь, стуча стоячими нижними юбками.

Утренние паутиновые дебри были превращены ею в совершенно иной мир. Все было освещено горящими свечами, полы блестели, а в воздухе стоял запах мыла и воска. Через большую гостиную она провела их в столовую, где отполированное пространство обеденного стола было накрыто на двоих. Кту, в чистой белой рубашке и панталонах, которые волшебным образом возникли из ниоткуда, стоял по стойке смирно позади стула Рори, а вымытый и сверкающий Питер, тоже в белых одеждах, стоял позади Тима.

Свечи в большом серебряном подсвечнике в середине большого стола создавали островок света, стулья были выдвинуты, и Мама, качнув накрахмаленными юбками, вышла. Затем ее парни, все в белых бриджах, внесли супницу, и она вернулась, чтобы отдавать распоряжения, направлять их действия, пока они разливали густой суп и ставили его перед Рори и Тимом. Затем последовало блюдо из курицы с рисом, приправленное кэрри, и салат из пальмовых кочерыжек, обильно политый маслом. Трапеза закончилась карамелью, залитой сладким кремом, и чашками темного дымящегося кофе, разбавленного бренди.

Рори отодвинул свой стул от стола, положил руку Маме Фиби на талию (или, по крайней мере, туда, где она должна быть) и поцеловал ее.

— Это и есть ваш сюрприз для меня? — Руки его безуспешно пытались обхватить массивный стан.

— Боже, нет, маста Рори, это просто вам перекусить. Большой сюрприз скоро будет. Если вы, джентльмены, готовы идти спать, то, возможно, обнаружите мой сюрприз.

Вновь она вывела Рори и Тима из столовой и провела их через гостиную в галерею. Она указала на освещенную дверь, где стояла девушка-подросток, беспечно опершись о дверной косяк.

— Вот моя внученька Пентекоста, которую мы зовем Пенни. — Она подтолкнула девочку ближе к Тиму, который, обхватив ее рукой, прижал к себе, и она прижалась к его плечу. — Думаю, маста Тимми не хочет спать в одиночестве в такой глуши. Вот только титьками Пенни не вышла, ведь она еще совсем маленькая, но целочку ей уже сломали, так что масте Тимми не придется слишком возиться.

Поспешно пожелав спокойной ночи, Тим запихнул довольную Пенни в спальню и закрыл дверь, затем на секунду приоткрыл ее, чтобы подмигнуть Рори. Он быстро перешагнул через порог, зычно чмокнул Маму Фиби в щечку и во второй раз вошел в комнату, окончательно захлопнув за собой дверь.

Мама сопровождала Рори по галерее до спальни, которую он видел ранее. В дверях стоял Кту, силуэт которого четко выделялся на ярком фоне комнаты.

— Прочь с дороги. — Мама оттолкнула черного великана в сторону. — Ты что, не знаешь, это плохая примета стоять на пути. Такой огромный, просто гигант! Духи могут захотеть проникнуть в комнату, и им придется проникать туда через тебя, потому что ты не оставил им никакого места, а уж если они до тебя дотронутся, то у тебя сразу заболит живот, а голова у тебя распухнет и станет в десять раз больше.

Хотя Кту не понял, что она ему сказала, он вышел из дверей в галерею, напуганный взглядом Мамы Фиби.

— Маста ложится спать, и ему не надо никакого черномазого здоровяка помогать раздеваться. — Она отпустила Кту взмахом своей ладони-сковороды.

— Тпру-тпру, Мама Фиби. Он все-таки мне принадлежит.

— Сегодня ночью он вам не понадобится, — авторитетно кивнула она головой, и Кту, надувшись, пошел прочь по коридору. — Миссис Фортескью планирует приезжать сюда иногда по ночам, но сегодня ее не будет, и она сказала мне, что непорядок, если маста Старый Гарри будет спать всю ночь и потеряет форму. Ну, я и говорю, что лучше синица в руках, чем журавль в небе, и вам не нужен никакой черномазый верзила, чтобы вас раздеть. — Она подтолкнула Рори с порога в комнату.

В мягком свете спальных свечей он увидел девушку, стоящую в тени, на атласном платье которой отсвечивались блики свечей. Она медленно повернула к нему свое лицо, и он увидел красавицу. Овальное лицо цвета старой слоновой кости взрывалось кроваво-красным ртом и блестящей чернотой глаз и было обрамлено блестящими кудряшками, ниспадавшими до плеч. Низкий лиф розового платья выдавал округлые груди, такие атласно-гладкие, как материал, частично прикрывавший их. Мама Фиби подошла к ней и подтолкнула ближе к Рори.

— Вот он, маста Рори, сюрприз, который я вам обещала. — Хохот Мамы стал переходить в крещендо. — Знаете, кто она? Это та вертихвостка Марая. Я просто помыла и приодела ее для вас, хотя понадобилось целое ведро щелока, чтобы счистить с нее всю коросту и избавиться от запаха.

Действительно, это была Марая, но какая разительная перемена произошла с девушкой! Она была прекрасна. Колтун на голове исчез, и теперь волосы падали вниз прядями толстого черного шелка. Ее кожа цвета слоновой кости имела розовый оттенок, что могло быть отражением от ее одежды, а ее глаза, смотревшие на него из-под длинных ресниц, были полны искр. Вся она источала аромат жасмина и мускуса, пьянящий и будоражащий. Она протянула руку и дотронулась до него, пальцы ее горели, как угли.

— Ей прямо не терпится, — заключила Мама Фиби, поворачиваясь к двери. — Ей просто страшно надоел этот коротышка, ее младший братец, который ничего не умеет, кроме как дрочиться, так она мне сказала. Сейчас, думаю, она получит настоящего мужчину! Охо-хо!

Она закрыла дверь, и Рори слышал ее визгливое хихиканье, пока она вразвалку уходила по галерее.

Он приблизился к Марае и приложил ее ладонь к своему лицу. В ее отношении к нему не было никакой ложной скромности. Она не стала ни опускать головы, ни избегать его взгляда. Ее глаза смотрели в его, когда она высвободила свою руку из его и встала перед ним на колени.

— Если раздевать вас, то лучше начать снизу, а?

Она расстегнула и сняла с него туфли, потом тонкие носки. Ее горячие пальцы помассировали его голые ноги, потом двинулись вверх и остановились на талии. Она прижала голову к выступу в его паху. Подняв голову, она посмотрела вверх на него и стала медленно ослаблять прикосновение своих рук, переместив их вперед и начав расстегивать пряжку на ремне. Пальцы ослабили пряжку, а Рори втянул живот, чтобы ей легче было ее расстегнуть. По одной она расстегнула пуговицы на его панталонах, стащила обтягивающее ноги трико до колен, затем ниже голени, до щиколоток.

Подняв одну ногу, потом другую, он позволил ей снять с себя панталоны. Снова она прижалась к нему щекой, но только на мгновение, перед тем как ее пальцы коснулись его белья, и оно тоже упало к его ногам. Он весь потянулся ей навстречу, пока его собственные пальцы яростно расстегивали пуговицы внизу его рубашки, которую он сбросил с себя вместе с жакетом на пол. Он предстал перед ней обнаженным. Она все еще стояла на коленях, лаская его тело влажными теплыми губами. Его рука опустилась на ее мягкие волосы и стала медленно подталкивать ее голову до тех пор, пока она не ускорила своих движений, стряхнув с головы его сдерживающую руку. Несколько мгновений он терпел, потом убрал ее голову.

— Вы настоящий мужчина, мой господин. — Она сопротивлялась удерживающей ее голову руке, глядя на него снизу.

Он поднял ее на руки так, что их лица стали находиться на одном уровне.

— Ты ступила на опасную тропу, Марая. Еще мгновение, и я бы перестал быть настоящим мужчиной для тебя. Не торопись! Постель ждет нас, и у меня нет никакого желания, чтобы у меня колени подкосились, а это обязательно произойдет, если мы останемся там, где стоим.

Она не ответила, хотя он знал наверняка, что она его поняла. Он наблюдал за тем, как розовое атласное платье присоединилось к разбросанным по полу его панталонам и рубашке, и сдернул с постели покрывало. Она задула свечи, пренебрегая щипцами для снятия нагара, но, торопясь, она пропустила пару или тройку свечей, которые притухли на мгновение, а потом загорелись с прежней яркостью. Он притянул ее на матрас рядом с собой, и через мгновение они превратились в клубок рук и ног. В страсти ее не было ни нарочитости, ни нежности. Ни одна из его красавиц дикарок в сааксском гареме не пожирала его с таким хищническим аппетитом. Ласки ее были яростными и неистовыми. Это была львица, прикованная к нему цепями, чьи пальцы, рот, язык и зубы рвали его тело в безумном порыве, от которого Рори потерял чувство времени, места и реальности происходящего. Он превратился в комок натянутых нервов, не в состоянии справиться с ее акробатическими ухищрениями, не зная, куда и как она нанесет ему свой следующий удар. Затем, когда его натянутые до предела нервы уже не могли больше сдерживать этот натиск, он вырвался из своего бредового состояния потоками вулканической лавы, извержениями жидкого огня и затем внезапно опустился в бездну избавления, едва дыша, где, немного успокоившись, смог отодвинуть свое истекающее потом тело от жаркого зноя лежащего рядом женского. Даже после этого ему пришлось отбиваться от ее атак.

Вдруг без всякого предупреждения его вывела из летаргии острая боль, терзающая его губы. Во рту он почувствовал собственную кровь, горячую и соленую, он стал сталкивать ее с себя, но, несмотря на всю его силу, она вцепилась в него и продолжала сосать кровь из разорванной губы.

— Ах ты, сука е…ая! — Он попытался высвободиться, но она присосалась своими губами к его рваной нижней губе, как пиявка, а руками вцепилась в него, как сумасшедшая. Отпустив ее, он поднял руку и отвесил ей звонкую пощечину. Моментально губы ее разжались, и этого ему было достаточно, чтобы откатиться к краю кровати и вскочить на ноги. Горевшие свечи оплыли и потухли, и он на ощупь нашел подсвечник рядом с кроватью, нащупал трутницу, зажег фитиль и засветил свечу. Она лежала, распростершись на кровати, лицо и рот ее были вымазаны кровью. Он увидел, что из-под подушки высовывались перья черного петуха, безжизненное тело которого было раздавлено тяжестью их тел, а безжизненные глаза его уставились на Рори.

— Какого черта?.. — Он схватил мертвого петуха и швырнул его на пол. — Что здесь происходит? — Он взял простыню за уголок и приложил его к губе, чтобы остановить кровотечение.

Медленно, с кошачьей грацией она собиралась с силами. Одной рукой она терла щеку в том месте, где он ударил ее, но смотрела на него бесстрашно и нагло, даже вызывающе, алый язык ее слизывал кровь с губ. Приподняв одно плечо, она показала на Рори пальцем, проведя им от глаз вниз по его телу до опавшей плоти.

— Марая ни за что не отдаст тебя другой женщине, великан. И никогда. Никому. Ты ей слишком нравишься. Марая оставляет тебя для себя. Ни одна женщина не сможет больше прикоснуться к тебе. Никогда.

— Это ты так думаешь, черномазая сука. А теперь убирайся. — Он шагнул к краю кровати и занес руку, чтобы ударить ее, но она бросилась поперек скомканных простыней и обвила его ноги руками. Вопреки его желанию ощущение ее горячей плоти, прижавшейся к нему, остановило его поднятую руку. Она медленно опустилась на ее густые черные волосы. Ее окровавленные губы ласкали его до тех пор, пока он не собрался с духом и не отогнул ей голову назад. Она смотрела на него снизу.

— Знаешь, кто я, маста великан? Я — дьяволица, вот я кто. Девушка-обэ. Сегодня ночью я сильно заколдовала тебя. Теперь ты никогда меня не оставишь. Не сможешь. Даже если захочешь. Сегодня ночью я пила твою кровь, маста великан. Я поглотила тебя. Всего. Ты во мне, и ты часть меня. Обэ не даст тебе вырваться от меня. Я не хочу этого. Смотри!

Она щелкнула пальцами, и он понял, что она говорит правду. Он был бессилен; он не мог сопротивляться ее изощренным ласкам. Несмотря на то, что где-то в мозгу он презирал ее, тело его поддавалось ей, и он упал на кровать и притянул ее к себе. Глаза дохлого петуха на полу смотрели на него, и он мог поклясться, что один глаз закрылся в похотливом подмигивании.

Ее руки положили его голову на запачканную кровью подушку. Он положил руки ей на голову, пассивно лежа на спине и давая ей полную свободу.

Она перестала играть с ним, взглянула на него и улыбнулась.

— Тебе чертовски повезло, что я не сукуя, маста великан. Я всего лишь дьяволица. Не умею сбрасывать кожу и летать по ночам и пить кровь. Но я могу любить тебя, маста великан. Могу так любить тебя, что ты будешь молить меня утром, днем и вечером, чтобы я любила тебя. Человек, ты еще ничего не видел. Подожди, вот я устрою тебе.

Он расслабился, подбив под голову окровавленную подушку так, чтобы удобнее было наблюдать за ней. Она стала доказывать свои слова с непревзойденным артистизмом, которого он не испытывал ни с кем, кроме Шацубы. Рассвет окрасил небо в ярко-розовый и фиолетовый тона, проник в комнату через окно и бросил на пол решетчатую тень. Рори повернулся на бок, освободившись от Мараи, и уснул. Через мгновение она встала, схватила платье из розового атласа с пола и набросила его на себя. Затем нагнулась, чтобы поднять мертвую птицу с пола, выдернула длинное загнутое перо из хвоста и воткнула его между ног Рори. Смеясь, она вышла из комнаты.

Глава XXXV

Рори просыпался медленно, борясь с всеохватывающей летаргией, возвращавшей его ко сну. Комната была залита ярким солнечным светом, таким ярким, что, скорее всего, была уже середина утра. Он осторожно пошевелил головой из стороны в сторону, почувствовал жалящую боль в губе, затем не без труда сделал глубокий вдох во всю грудь. Его чуть не вырвало. Ноздри его осквернил вонючий запах пота, мускуса и резкий, щелочной запах высохшего семени. Вся комната, несмотря на открытое окно, была пропитана порочными запахами. Он оторвал голову от подушки и посмотрел на собственное тело, покрытое лиловыми пятнами там, где оставили засосы губы Мараи. Черное петушиное перо, длинное и изогнутое, стояло, контрастируя с его собственной немощью, что было необычным, потому что он, как правило, просыпался с пульсирующим задором, который не спадал до тех пор, пока он не облегчится. Вертикально стоящее петушиное перо, чернеющее на фоне его белого тела, вызвало в памяти эпизоды прошедшей ночи.

Господи! Никогда не чувствовал он себя таким изможденным, совершенно выжатым. Осторожно, как будто боясь, что старик Гарри совершенно пропал, он обследовал себя и обрадовался, когда пальцы убедили его, что он был в полном комплекте, а не евнухом, каким боялся себя обнаружить. Он отбросил петушиное перо, и оно, медленно кружась, опустилось на пол, как будто живя собственной жизнью. Черт бы побрал эту Мараю! Нет, ругательств она не заслуживала. Какую фантастическую цену можно было бы получить за нее в Африке! Она была даже лучше, чем Шацуба, которая выжала его, как лимон, давным-давно в шатрах Саакса. Шацубу специально этому обучали. Никто никогда не обучал Мараю. Да и надобности в этом никакой не было. Она инстинктивно знала, как доставить удовольствие мужчине, но она скорее походила на животное, чем на человека.

А что за чушь, она несла. Что-то насчет обэ? Да, но что такое обэ? Он вспомнил: это что-то вроде дурацкого африканского лешего; глупый предрассудок, вот и все. Он даже Маме Фиби об этом не скажет. Но черт! Если обэ — это то, что делает девку еще похотливее, то да здравствует обэ! Все женщины должны быть им наделены. Рори улыбнулся, представив себе мир, полный женщин, похожих на Мараю. Три тысячи чертей! Через неделю ни одного мужика бы не осталось.

Что ж, и черт с ними! Он передвинул ноги к краю кровати и поплелся по прохладным плитам пола. Налив воды в фарфоровый тазик, он плеснул из него себе в лицо и вытерся грубым полотенцем, а потом причесался деревянным гребешком. Кожа его была покрыта потом и семенем, но воды в тазике для ванны не хватило бы. Он поднял руку и понюхал под мышкой. Ну и вонища! Он скривил губы и мотнул головой. Ему захотелось искупаться в реке, где за день до этого он видел купающихся невольников, и смыть с себя любовный пыл. А почему бы и нет? Утром он вернется в Порт-оф-Спйн. В Мелроузе ему делать было совершенно нечего: все невольники размещены, а Тим и Мама Фиби готовы следить за порядком. Он полностью доверял Маме Фиби. Когда эта старушенция умрет и попадет в рай, а может, и в ад, она возьмется за дело, как только попадет туда, и все приведет в порядок.

Он кое-как натянул на себя одежды и выбрался в галерею, ища дорогу на кухню, где его и приветствовала Мама Фиби и проводила в столовую. Отвечая на ее вопросительный взгляд, он стыдливо улыбнулся и сознался, что ночка выдалась на редкость, а она, зная, что он говорит правду, только сделала губки бантиком и понимающе закивала головой, как бы говоря, что она-то знает, как ублажить молодого, горячего распутника, поэтому-то и предоставила как раз то, что надо.

Его утренняя апатия частью была развеяна вкусным завтраком Мамы Фиби и несколькими чашками крепкого черного кофе с листьями цикория, и хотя Тим уже поел и сходил посмотреть, как дела у негров, он забрел в столовую и присоединился к Рори, чтобы выпить еще чашечку. Рори объявил ему о своих намерениях возвратиться в Порт-оф-Спейн, и Тим сказал, что вернется позже к вечеру. Внучка Мамы оказалась столь занимательной, что Тим планировал провести с ней послеобеденную сиесту и по возможности рекрутировать молодого Питера в роли Фаяла. Рори заметил, что достижения Пентекосты не могли сравниться с лаврами Мараи, иначе у Тима поубавилось бы рвения, Пенни тоже должна отведать обэ; но, возможно, брат Мараи получил наставления на этот счет и добавит остроты к трио Тимоти.

Вместе с Кту Рори верхом отправились в город, не забыв захватить с собой мыло и полотенца. Они остановились у реки, и Рори тер себя до тех пор, пока кожа его не стала розовой, и тут он пожалел, что не взял с собой чистую одежду. Вымыв тело, он наконец-то освободился от въедливого запаха Мараи.

Прибыв в контору Элфинстона, он с радостью погрузился под сень навеса помещения для ожидания. За гаванской сигарой он рассказал в общих чертах молодому Элфинстону о плане Джихью, тот согласился нанять повозки с быками для транспортировки вара с отдаленного озера на корабль и согласился с Рори, что, по всей видимости, это самый ценный груз, который можно было вывезти с Тринидада. Затем, когда Рори заговорил об индиго, Элфинстон согласился предоставить им и это. Он рекомендовал уложиться в три недели, которых, по его мнению, будет достаточно, чтобы загрузить корабль варом и индиго, после чего, когда невольники будут в превосходной физической форме, устроить аукцион.

— Если только, — он лукаво посмотрел на Рори, — вы не передумаете и не захотите остаться в Мелроузе и стать тринидадским плантатором. Земля чертовски хороша, но ее никогда по-настоящему не обрабатывали. Милорд Дуган купил ее не глядя, как хорошее капиталовложение, когда вся Англия мечтала заполучить собственность в новой открывающейся колонии. Сначала он послал за океан одного человека, потом другого. Они приезжали из Англии, и ни один из этих напыщенных ублюдков ничего не знал про тропики. Ничего, кроме картофеля в Ирландии или овса в Шотландии, они никогда не выращивали. Потом здесь появилась миссис Фортескью, думала заняться фермерством, но вскоре решила основать более доходное дело, — он прищурил один глаз, непристойно подмигивая Рори. — Слава богу, что решила. Она спасла жизнь всем белым мужчинам на острове.

— Плюс мою собственную, — отпарировал его подмигивание Рори.

— Но вы, сэр Родерик, — Элфинстон, казалось, совершенно не был удивлен тем, что Рори уже был знаком с товаром миссис Фортескью, — вы находитесь в завидном положении. У вас достаточно рабов, чтобы по-настоящему взяться за плантацию. Почему бы не использовать их? Прислушайтесь к моему совету, хоть я и потеряю свои комиссионные, если не будет аукциона.

Некоторое время Рори думал над этим: обосноваться в Мелроузе, одеться в белый тик и стать респектабельным плантатором, а не работорговцем. Респектабельность станет для него новой ипостасью. Он остепенится и женится на Мэри Фортескью; заставит ее выйти за него замуж, если потребуется. Нет, он женится на Альмере и станет настоящим отцом своему сыну. Еще какое-то мгновение он забавлялся мыслью о том, что леди Мэри может стать вдовой, ее муж, скорее всего, скоро умрет; раз уж она с удовольствием платит деньги за услуги Фаяла, ей в равной степени понравятся и скачки с Рори. Нет, ни черта! Пусть платит за своих жеребцов, он не намерен быть жеребцом у этой бело-голубой молочной сучки. В противоположность ей у него в Мелроузе была Марая. С ней общаться — все равно что плевать на палец и дотрагиваться до раскаленного утюга. Пш-ш-ш! Забудь про женщин и возвращайся в Мелроуз. Да, именно об этом ему сейчас и следовало думать — как стать владельцем плантации. Он решил, что это не для него. Респектабельность — это всего лишь еще одно название скуки, и, вспомнив на мгновение капитана Спаркса, он начал опасаться скуки больше всего на свете. Он никогда не сможет остепениться и вести жизнь, сведенную только к полям с сахарной свеклой или посадкам кофе. Да он умрет от скуки через месяц, даже если у него там будут и леди Мэри, и Мэри Фортескью, и Марая, вместе взятые.

Он замотал головой в ответ на вопрос Элфинстона. Нет, это не для него, и он рекомендовал Элфинстону ускорить подготовку к аукциону, проинформировав его, что оставит себе несколько парней в качестве домашних слуг, чтобы благоустроиться, пока он намеревался оставаться в Тринидаде.

После бокала рома, не тринидадского суррогата, а настоящего выдержанного ямайского рома, Рори ретировался, сменив прохладные сумерки помещения для посетителей на яркую жару улицы. Он возвращается на корабль. Но нет. Как всегда, решением всех его проблем была Мэри Дэвис-Фортескью. Сначала он поедет к ней. Эффект от речного купания давно потерял свою силу, и он почувствовал, как пот струился по спине, просачиваясь сквозь тонкую ткань штанов и повышая неприятную влажность тела. Рори подозвал к себе Кту и отправил его на корабль за бритвами, сменой белья и лакированными туфлями; тот должен был привезти все это в дом Мэри, который был известен Кту. Рори поедет к Мэри, откушает там легкий завтрак, примет продолжительную ванну, чтобы избавить поры тела от пыли и пота. Затем он решил, что будет готов предстать перед леди Мэри в Правительственном доме так, как подобает уж если не принцу Сааксскому, то, по крайней мере, сэру Родерику Махаунду.

Все жалюзи в доме Мэри были закрыты, а у двери не было Фаяла. Рори стал гадать, уж не по случаю ли «верховой езды» леди Мэри был закрыт дом, но после его стука в парадную дверь она быстро отворилась, и его впустила маленькая горничная. Мэри, по всей видимости, тоже разбудил его стук, она была на середине лестницы, спускаясь ему навстречу. Рори объяснил ей, что ему было нужно, и громкий хлопок в ладоши привел в движение девушек, которые торопливо исполняли поручения Мэри. Сначала она приказала им приготовить легкий холодный ленч для Рори, затем нагреть воду и принести ее к ней в спальню вместе с душистым мылом и большими полотенцами.

Она увела его наверх в свои апартаменты, охая и ахая, усадила в шезлонг, подложив под спину подушки, как будто он был инвалидом. Рванувшись к двери, она раскрыла ее и крикнула вниз в патио, приказав в дополнение принести прохладительные напитки, приготовленные из лаймов с сахаром с добавлением имбиря из пористой оллы.

Когда все это было подано, он расслабился, потягивая свой напиток, пока Фаял вносил покрытый салфеткой поднос с кувшинами воды, а девушки подавали мыло, полотенца и большой жестяной таз, наполняя его водой. Наконец Мэри выпроводила их всех за дверь, несмотря на жадные взгляды, которые они бросали в сторону Рори. Она порезала холодное мясо на блюде и стала кормить его, чередуя с бутербродом с маслом.

— Значит, направляешься в Правительственный дом? Собираешься бросить вызов великой и могучей леди Клеверден, да? Но будь осторожен, Рори, дружок, смотри, чтоб она первой не бросила тебе вызов. Губернатор в отъезде, она еще не остыла после Фаяла, даже и не знаю, что тебя там ждет.

— Старика Гарри ей не видать, ни теперь, ни потом. Она могла наслаждаться им постоянно, но она побрезговала малышом-гренадером.

— Тем хуже для нее. Но сейчас, мне кажется, она вспомнит о нем и ей захочется его больше всего на свете. Белого мяса вместо черного.

— Цвет значения не имеет, в особенности после того как она попробовала Фаяла.

— Фи! Парень может смахивать на жеребца, но по-настоящему не умеет пользоваться тем, чем его наградила природа. У него нет той техники, как у тебя.

Рори улыбнулся и разрешил ей скормить ему остаток ленча. После того как она вытерла ему губы салфеткой, он встал, и она стащила с него влажную одежду и вытерла влагу с его тела сухим полотенцем, прежде чем ему принять ванну. Руки ее, как всегда нежные, ласкали его, а он, как и она, был удивлен тем, что старик Гарри не реагировал. Впервые за всю его жизнь прикосновение теплых женских рук не возбудило его. Мэри вопросительно посмотрела на Рори, и на лице ее было написано разочарование.

— Это что ж случилось со стареньким Гарри? — спросила она, после того как даже более активные попытки с ее стороны не дали никакой ответной реакции. — Ты…?

— Должен признаться, Мэри, — тон его был печально-извиняющимся, — я был неверен тебе прошлой ночью.

Она отвергла его признание, схватив его еще крепче.

— А когда я просила тебя хранить мне верность, Рори? Я не связываю обещаниями ни одного мужчину, потому что не хочу и себя связывать обещаниями. Ты просил меня выйти за тебя замуж, я ответила «нет». Если бы я сказала «да», я б такой шум подняла, когда б узнала, что ты проводил время с другой женщиной, но я же этого не делаю. Конечно, парень, я всегда тебя ревную, и мне хотелось бы, чтоб ты весь был мой, но это же нечестно. По крайней мере, сейчас я не устраиваю сцен, не рву на себе волосы, не бью себя в грудь, — может быть, ты скажешь, кто та счастливица, которая положила старика Гарри на полку.

— Это Марая, цветная девка из Мелроуза. Мама Фиби отмыла ее, нарядила и…

— Вот, значит, кому предназначалось мое розовое атласное платье.

— Очень щедро с твоей стороны. — Рори выдавил из себя стыдливую улыбку.

— Если б я знала, что оно для этой сучки, я бы разорвала его в клочья. Я думала, Мама Фиби предназначала его для Пенни.

— Она была лакомством Тима. Мне досталась Марая.

— Ты, видать, поимел ее раз десять, раз старина Гарри так скукожился и спит.

— Что-то около этого, но это еще не все.

И Рори рассказал про дохлого петуха под подушкой, про то, как Марая сосала кровь из него, и показал рассеченную губу в качестве доказательства. Он не ожидал такой реакции от Мэри. Она отшатнулась от него, лицо ее исказил страх, невидящие глаза уставились в пространство, руки задрожали.

— Ты хочешь сказать, что она…?

Рори кивнул.

— Тогда она настоящая сука, чертово отродье, я имею в виду. Дьяволица, ты сказал? Да, так и есть. Дьявол в юбке. Ох, Рори, я ведь недаром прожила здесь столько месяцев. Я-то знаю, что такое обэ. Я видела, что творят его дьявольские чары, не один раз. Не говори, что это глупые предрассудки. Обэ существует, это — колдовство, и очень сильное. Но, слава Богу, она всего лишь дьяволица. Если бы она была сукуей, тогда б ты оказался по-настоящему в беде.

— Она об этом тоже что-то говорила. — Рори взглянул на дымящуюся в тазу воду, но у него не было никакого желания воспользоваться ею, когда Мэри находилась в таком возбужденном состоянии. — Я не верю ничему, что она мне сказала. Ничего, кроме бабушкиных предрассудков. Какое-то африканское мумбо-юмбо, я Бог весть сколько этого добра понасмотрелся, чтоб в него верить.

— Нет, тогда уж тебе лучше уверовать в него прямо сейчас, дружок. Доказательство у тебя с собой. Глянь-ка! — Она показала на скукоженного Гарри. — Раньше такого никогда с тобой не было, так ведь? — В ответ на ее вопрос он утвердительно кивнул. — Говорю тебе, Марая действительно опасна. Она тебя заворожила, чтобы заполучить тебя всего и не отдать никакой другой женщине. Она учится у какой-нибудь колдуньи-знахарки и кое-чему уже научилась. Она начинающая ведьма, таких называют «дьяволица», но и от них беды не оберешься. Как я сказала, хорошо, что она не сукуя. Знаешь, что они вытворяют?

Он отрицательно замотал головой, направляясь к железному тазу.

— Ох, это настоящие черти. Правда! Они могут снять с себя кожу, а потом опять надеть. Для этого им надо дождаться полночи, и они всегда прячут свою кожу под глиняный кувшин. Потом улетают на ночь, паря прямо в воздухе, и ищут кого-нибудь спящего. Они предпочитают сильных мужчин, потому что у них кровь сильнее. Они подкрадываются к нему и кусают своими зубами, которые они точат напильниками. Ты заметил, какие у этой суки зубы?

Рори на минуту задумался. Нет, он не заметил, какие у Мараи зубы, но судя по тому, как она прокусила губу, то, несомненно, она их себе наточила.

— Потом они сосут кровь из бедняги. — Мэри поджала губки, как будто сама высасывала жизненные соки из человека. — Этим они и живут. Напившись, они улетают домой и опять надевают кожу. Но они никогда не едят человеческой пищи. Ты видел, как Марая ела?

— Я вообще не так много ее видел, чтобы знать, ест она или нет. Стой! Первый раз, когда я был там, я видел еду на столе.

— Тогда, наверно, ест. Она еще не стала сукуей и вынуждена принимать пищу. И этот братец ее тоже ест. Но это ничего не значит. Она на тебя порчу навела. Вот что случилось со стариком Гарри. Не думай, что он устал из-за скачек всю ночь напролет. Он не встанет ни на одну женщину в мире, только на нее. Она напилась твоей крови и проглотила твой мужской сок, это дало ей власть над тобой, потому что у нее внутри твои жизненные соки. Потом, чтобы действовать наверняка, она положила дохлого петуха под подушку.

— Мертвого петуха и нескольких глотков моей крови вряд ли достаточно, чтобы обескуражить старика Гарри. Смотри, сейчас я тебе докажу это.

Но его собственные усилия также закончились безрезультатно.

— Сегодня же вечером приеду в Мелроуз, — взволнованно сказала Мери. — Я не позволю тебе оставаться в объятиях этого вампира. Существует только один способ победить обэ — более мощным обэ. Клин клином. Мама Фиби знает.

— Может, надо было мне сказать ей. Похоже, она знает все.

Рори попробовал воду пальцем ноги и шагнул в таз. Он позволил Мэри намылить его и вновь был раздосадован отсутствием ответной реакции. Ладно, завтра все пройдет. Все эти разговоры об обэ — чистейшей воды глупость, бабушкины сказки. Ничего подобного не может случиться ни с ним, ни со стариком Гарри. Чушь!

Пока он купался, с корабля прибыл Кту. Рори побрился и оделся. Когда Рори уезжал, он не осмелился смотреть Мэри в глаза. Если кто и заслуживал взбучки, так это старик Гарри.

— Не унывай, дорогой Рори, — попыталась успокоить его Мери. — Во всяком случае, я не буду волноваться за то, что произойдет в Правительственном доме в отсутствие его превосходительства. Если уж упрямец и на Мэри не встает, будьте уверены, он не окажет знаков внимания ее тщеславию.

Рори кисло улыбнулся.

— И вот еще что. — Мэри указала на него командирским пальцем. — Возвращайся в Мелроуз как можно быстрее. Я буду ждать тебя там… Сегодня ночью никаких проказ, мой козлик. Пусть эта Марая вещи собирает. Она моя, и я завтра же ее продам, пусть убирается ко всем чертям со всеми своими пожитками, потом мы изгоним из тебя злых духов с помощью колокола, книги и свечи и всех прочих противоядий от обэ. Ну, что? Не такая я уж и дура, а?

— Чем больше я вижу почтенную миссис Фортескью, тем больше поражаюсь ее познаниям. Ты, Мэри, Мама Фиби, эта девица Марая и даже леди Мэри. Вы все, похоже, знаете больше, чем я.

— Таков закон, Рори, все женщины знают больше, чем мужчины! Как бы, по-твоему, мы управлялись с ними, если б знали меньше?

— Что-то мне подсказывает, что ты права. — Он взял ее под руку и проводил вниз по лестнице, потом через внутренний двор и остановился у парадных ворот. — Ты собираешься защищать меня сегодня ночью? — Он сжал ей руку.

— Черт возьми, да. — Она встала на цыпочки и поцеловала его. — Так или иначе, мы должны вдохнуть жизнь в малыша-гренадера.

— Тогда ты станешь его командиром, Мери.

— Это точно, и когда я скомандую ему «смирно», пусть только мне не послушается…

— А что?

— Под трибунал попадет, бездельник. Тридцать суток одиночного заключения.

— Это должно на него возыметь действие, так долго он в жизни не оставался один.

Глава XXXVI

Рори поставил ноги на плиты раскинувшейся в тени бугенвиллей террасы Правительственного дома, чтобы отряхнуть слой пыли, покрывшей его башмаки за время короткого переезда от дома Мери. Он поправил черный атласный галстук, расправил пиджак, подтянул белые штаны и снял большую шляпу полумесяцем. Удовлетворившись своим внешним видом, он протянул руку, чтобы дернуть за бронзовую цепь, висевшую рядом с дверью. Где-то в глубинах дома он услышал звук колокольчика. Рори прислушался. Колокольчик замер, и послышались торопливые тихие шаги, бряканье цепи и звук отодвигаемого засова. Часовой, расшагивающий взад и вперед по террасе и потеющий в своей старомодной шерстяной британской униформе, повернул голову, и их глаза встретились на мгновение, как будто часовой хотел заверить Рори, что вот-вот кто-нибудь подойдет.

Дверь медленно открылась в полутьму, обещая прохладу внутри. Фигура, белая, как привидение, в сумрачном свете, поклонилась Рори, и он вошел внутрь, стараясь привыкнуть глазами к темноте. Как только закрылась дверь, он почувствовал себя в объятиях нежных рук, которые, несмотря на трепет, обхватили его со всепоглощающей страстью.

— Милорд, милорд! — Это был такой знакомый и любимый голос. — Фаял сказал мне, что ты здесь, но я не поверила. Ах, милорд, это действительно ты. Я уж и не думала вновь увидеть тебя в такой дали, в этой варварской стране. Аллах милостив. Он посчитал нужным вернуть тебя мне. Валлахи! Он предопределил конец моим страданиям.

Ее пальцы дотронулись до его лица, едва коснувшись щек, как будто боясь, что его плоть может раствориться в воздухе. Несомненно, это был голос Альмеры с нежными арабскими словами. Он прижал ее к себе, почувствовал, что она плачет и спазмы сотрясают ее хрупкое тело. Ее изящное тело! Да, как всегда, ивовая тростинка. Значит, уже свершилось чудо, на которое он так надеялся, хотя сознавал свою вину: он слишком мало думал об этом.

— Альмера. — Он оторвал свои уста от ее, отстраняя ее тело от себя, чтобы провести рукой по ее плоскому животу. — Да, малышка, я здесь, но скажи, скажи скорее, как мой сын?

— Твой сын, мой господин? Ты знаешь, что у тебя сын?

— Я знаю, что у меня должен был родиться сын. Я никогда не смог бы зачать в тебе девочку.

— Да, Рори, у тебя сын, и у него желтые волосы и белая кожа, как у тебя, и это самый большой младенец, которого ты когда-либо видел, и с самым громким голосом.

— А его имя, Альмера?

— Я зову его Исмаил. Но ты, мой господин, должен дать ему английское имя, я ведь ни одного слова не знаю.

— Пусть оно останется, Альмера. У него будет два имени. Одно — мавританское, а другое — шотландское. Мы будем звать его Исмаилом, как выбрала ты, но еще он будет Махаундом, потому что наполовину мавр, наполовину шотландец. Исмаил Махаунд Сааксский и Саксский. Мы сделаем его принцем Сааксским и бароном Саксским. Будем надеяться, он будет гордиться своим отцом когда-нибудь. Исмаил Махаунд Сааксский и Саксский. Какое святотатственное имя! Ну а теперь, моя дражайшая, о себе. Где мы можем поговорить? Не можем же мы стоять здесь, а у нас есть столько всего порассказать друг другу.

Она взяла его за руку и повела по длинной галерее, его каблуки цокали по плитам пола.

— Иди тише, милорд, — предупредила она, но было поздно; раскрылась дверь, и сноп света упал на плиты. В солнечном свете стояла женщина, волосы ее против солнца походили на ореол.

— Кто это, Альмера? — В голосе звучали резкие нотки, и Рори вышел из тени на свет.

— Ты, наверно, ждала меня, Мэри. Уж конечно, ты знала, что я в Тринидаде.

— Мой лорд Саксский. — Она протянула ему тонкую руку, которая показалась холодной и сухой в его потной ладони. — Должна заметить, ты не спешишь нанести визит старому другу.

— Другу? — Он коснулся руки губами. Она походила на кусок слоновой кости. — Когда же мы успели стать друзьями, миледи Ясмин?

Она вздрогнула при упоминании этого имени, но тень промелькнувшей улыбки показала, что она не была целиком омрачена неприятными воспоминаниями.

— Ну, если не друзьями, то врагами мы тоже больше не будем, Рори. Мы через многое прошли вместе. — Она стала между ним и Альмерой, оставив свою руку в его, потом неожиданно повернулась. — Иди, Альмера, пока это отродье не подняло опять шум. — Альмера была в нерешительности, и леди Мэри повернулась и легонько шлепнула ее по щеке. — Иди же, я сказала. Рори задержал девушку.

— Она тебе не рабыня, Мэри. Если она и принадлежит кому-нибудь, так это мне. А отродье, о котором ты говоришь, — это мой сын. Если тебе есть о чем поговорить со мной, то мне с Альмерой тоже есть о чем поговорить…

— Она может подождать. Тебе нет резона так бахвалиться насчет этого полукровки. Осмелюсь предположить, целая вереница таких ублюдков тянется отсюда до Тимбукту.

— Благодарю, Мэри, и еще чертова дюжина, а то и больше в Шотландии. — Он слегка поклонился. — И запомни, мог бы быть еще один, белее и белобрысее, чем кто-либо из нас, если бы только семя, уроненное мною в тебя, попало на плодородную почву.

Она покраснела, и краска быстро залила все ее лицо. Ее поднятая рука была готова съездить по его щеке с еще большей силой, чем по щеке Альмеры. Рука остановилась в воздухе и медленно, даже любовно, опустилась ему на плечо.

— Слава Богу, что семя не взошло. Но не будем ссориться. У меня и так было слишком много горечи и разочарований в жизни. Я помню все, что ты для меня сделал. Я многим тебе обязана, и прежде всего признательностью. Хватит, Рори, я не отнимаю у тебя права встретиться с Альмерой позже, а сейчас я очень хочу поговорить с тобой. Наедине! Иди, Альмера. — Она отпустила девушку и снова повернулась к Рори. — В любом случае, официального визита у тебя не получится. Мой муж в отъезде. Это единственная возможность для нас поговорить, потому что старый дурак страшно ревнив. Что касается Альмеры, ты можешь поговорить с ней в любое время, а со мной…

Дрожащими пальцами она сделала жест, свидетельствующий о тщетности таких попыток в будущем, и подтолкнула его через порог. Дверь за ним закрылась, и Рори услышал тихий щелчок хорошо смазанного запора.

Это была маленькая гостиная, со вкусом обставленная в стиле господина Шератона, с креслами и диваном на тонких ножках, обитыми белым дамастом. Длинная и тонкая мебель, которая, очевидно, прибыла из Англии вместе с ее милостью, выглядела до странного нелепо в чисто испанском интерьере. Через куполовидную дверь была натянута сетка над растрепанной кроватью, и теперь, когда он мог как следует разглядеть леди Мэри, он заметил, что она была в тонком дезабилье. Было очевидно, что она следовала тропической привычке, предаваясь послеобеденной сиесте, и его появление разбудило ее. Он осторожно сел в кресло, не зная, выдержит ли оно его вес, она же нервно ходила по комнате, то подобрав с полу пару гольфов из шелкового газа, то поправляя занавески на окнах, чтобы умерить поток света в комнату, наконец налила ему бокал вина.

Рука ее дрожала. Черт! Ему что, суждено было сегодня у всех женщин вызывать приступы треволнений? Она, подойдя, стала рядом с ним, после того как он принял вино; стала так близко, что при малейшем движении он мог бы дотронуться до нее, так близко, что видел мрамор ее тела с голубыми прожилками через кисейный шелк ее одеяния. Он потягивал вино, ожидая, когда она сядет, но она продолжала стоять около него. Его глаза поднялись навстречу ее взгляду, он поднял бокал, как будто произнося тост, и улыбнулся ей.

— В конце концов, почему бы нам не быть друзьями, Ясмин? Мы давно могли бы ими стать, и наша жизнь стала бы гораздо приятнее. Я сожалею, что применил к тебе силу. Я не должен был этого делать, ты же моя соотечественница и, до некоторой степени, находилась под моей опекой. Но видишь ли, это было необходимо…

— Необходимо? Сколько трусости в таком признании! Еще больше, чем в самом поступке.

— Я сказал необходимо, и это действительно было необходимо. Видишь ли, мне надо было кое-что доказать, не только себе, но и Бабе. Все остальные уже стучались в твою дверь, но никому не удалось войти. Это был вызов. Мне надо было доказать, что я, как мужчина, превосходил любого мавра, что моя мужская сила превосходила силу любого араба. Более того, — уголки его рта опустились, и его улыбка была попыткой к смирению, — до этого ни одна женщина не отказывала мне, и, овладев тобой, я удовлетворил свое тщеславие. Так что я должен был рассчитывать только на силу и сейчас сожалею об этом. Ты заслуживала лучшего отношения к себе.

— Это уж точно. — Рука ее легла ему на голову, а пальцы теребили локон. — Я заслужила быть изнасилованной еще раз. Одного раза было недостаточно, Рори. Ты зажег огонь и потом дал ему волю разгореться во мне, даже не думая затушить его. Вторгшись раз, ты должен был захотеть сделать это опять, но, нет, ты относился ко мне с холодным уважением, которого была достойна разве что твоя сестра, к которой ты не питал никаких добрых чувств.

— А ты? Ты обращалась со мной еще хуже.

— Я пришла к тебе во второй раз, буквально приползла на коленях, умоляя об этом, а я не та женщина, которая просит об одолжении любого мужчину, Рори Махаунд. Я хотела, чтобы ты овладел мною, а не заставлял бы меня просить об этом.

— Сотня, а то и больше женщин из моего гарема делали то же самое. А ты чем лучше?

— Ты всегда был самодовольным подлецом, таким уверенным в своей власти над женщинами. Ты никогда не уставал от того, что они молят тебя об одолжении? Что ж, тогда я не умоляла тебя, но сейчас я утратила всю свою гордость и умоляю тебя об этом. Подумай, какой всепожирающий костер ты разжег во мне, и после этого пальцем не пошевелил, чтобы затушить его! Где, ну где мне найти того, кто мог бы заменить тебя?

У Рори чуть с языка не сорвалось, что она, без всякого сомнения, нашла прекрасного заместителя в молодом Фаяле, который был в состоянии потушить огонь, бушевавший в ней, но он проглотил слова. События приняли такой оборот, о котором он и не предполагал. Что ж, будь что будет. Какой с него теперь спрос. Вытянув руки вверх, он притянул ее к себе, и она опустилась ему на колени, но тут он вспомнил про хлипкий стул под собой. Он поднял ее, почувствовав, какой легкой она была в его руках, и усадил в кресло напротив. Опустившись перед ней на пол, он обвил ее талию руками, прислонившись лицом к ее теплому телу, ощущаемому через тончайший шелк.

— Ох, я так хочу тебя, Рори. — Она наклонилась, чтобы взять в руки его лицо и поцеловать его в губы. — Сильно, очень сильно. Но моя глупая гордость никогда не позволяла мне попросить тебя, после того как ты вышвырнул меня из своей постели, когда я легла в нее обманным путем. Все время я надеялась, что ты станешь ухлестывать за мной, ага, даже снова попытаешься овладеть мною силой, и я заходилась от ревности к мавританским девкам, которые делили с тобой твою постель и твое тело. И хотя я пылала ревностью к Альмере, которая носила доказательство твоей любви у себя под сердцем, я хотела взять ее с собой. Простые разговоры о тебе немного приглушали мое горе, когда мы были разлучены.

— Расскажи мне все, что произошло. — Он прижал ее к себе, с удовольствием вдыхая запах лаванды, исходящий от ее кожи.

Ее ладони сжали ему голову, а пальцы утонули в волосах, когда она начала долгий рассказ о том, что произошло с ней с тех пор, как она оставила его в Танжере. Они с Альмерой проплыли до Гибралтара, где у них возникли трудности с высадкой на берег. Англичане не были рады никаким кораблям от своих мавританских соседей, но когда она крикнула с палубы толстошеим солдатам на причале, что она англичанка и возвращается домой, и обругала их толпой неотесанных мужланов, они смягчились и разрешили ей сойти на берег с Альмерой и не стали конфисковывать судно.

Потом когда они узнали про ее титул, то отвели к командиру гарнизона, чья жена снабдила ее цивилизованной одеждой. Почти сразу же она смогла вернуться в Англию и нашла дом отца в Лондоне.

Увы, никто не поверил, что она принцесса Сааксская, даже когда она стала размахивать пергаментом с арабскими письменами и тяжелыми печатями у них перед носом. Она была пленницей у мавров — такие слухи ходили по всему Лондону под звон чайных чашек и щелканье вееров. Какие восхитительно-ужасные вещи должны были с ней приключиться, потому что, конечно же, она провела время в мавританском гареме. Все знали, что приключается с девушками в подобных местах. И все шептались, что раз она смогла убежать от этих ужасных турок, которые могли совершить что угодно, абсолютно что угодно с девушкой, значит, она была более сговорчивая, чем остальные, чтобы заполучить свободу и фиктивный титул, которым она щеголяла перед ними. Ох, все это, конечно, чрезвычайно щекотало нервы, но с ней обращались как с изгоем.

Ее не приглашали ни на званые обеды, ни на вечеринки, ни даже на чай. Ее игнорировали, унижали, бросили наедине с мыслями о Рори. Она сожалела, что не осталась в Сааксе. Из-за своей невероятной, неправдоподобной истории она стала предметом насмешек в Мейфэре и Белгрейве, хотя она уверена, что там не было ни единой толстошеей бабы с лошадиным лицом, которая тайно не завидовала бы ей.

Даже ее собственная семья не поверила ей. Оставалось только одно: выйти замуж, как настаивал ее отец, при условии, конечно, что кто-нибудь захочет такой подмоченный товар даже при значительном приданом. Но всегда найдется человек, которого устроит если не она, то приданое. Сэр Бэзил Клеверден, кузен ее отца, оказался таким человеком. Да, он был старше ее отца и такой рябой, что напоминал крокодила, но он получил назначение губернатором его величества в колонию Тринидад и должен был немедленно отъезжать. Ему нужны были любые средства, чтобы набить изъеденные крысами сундуки деньгами, к тому же он не имел ничего против молодой жены, потерявшей свою девственность. Она могла возродить в нем остатки страстей, потраченных им на самых дорогих лондонских шлюх. Его выносили только дорогие куртизанки, портовые же девки с Темзы просто воротили от него нос. Старик Фитцолбани схватился за случай сбагрить с рук свою дочь, за которой тащился длиннющий шлейф сплетен, да к тому же так удачно — за океан. Так она вышла замуж, никто не спрашивал ее согласия, и у нее остались лишь воспоминания о Рори в качестве утешения после хилых и бессильных потуг сэра Бэзила.

Какой же идиоткой она была! Да, сейчас она это понимала. Ей следовало остаться в Сааксе и томиться в гареме Рори в надежде, что когда-нибудь он вернется и заметит ее. Даже гаремные евнухи были лучше сэра Бэзила, а она бы принадлежала Рори, который не смог бы игнорировать ее всю жизнь. Она даже предпочла быть проданной в рабство при условии, что ее господином стал бы какой-нибудь молодой и сильный араб. Ее замужество было еще одной формой рабства, — пожалуйста, поверьте ей, — пусть сэр Бэзил и не был молодым арабом, зато старый развратник был страшно ревнив.

Короче говоря, во всем был виноват Рори. Она обвиняюще показала на него пальцем, потом наклонилась и поцеловала. Это он разжег в ней пылающую страсть, а затем бросил ее. Неужели он думает, что какой-нибудь другой мужчина когда-нибудь сможет удовлетворить ее? Он опять хотел было возразить, но она приложила палец к его губам. Он не должен обращать внимания на ее женские слабости, когда-то он овладел ею силой и должен был вновь и вновь повторять содеянное, невзирая на ее глупые отказы. Он должен был разглядеть, что ей нужен был повелитель, человек, который сломил ее упрямство и дал ей понять, что она сама не знала чего хочет. Даже удар кнутом был бы полезен, чтобы привести ее в чувство.

Вдруг посреди всех этих обвинений она оказалась на полу подле него, прильнув своими губами к его. Руки его обвили ее и стали стаскивать с нее тончайший шелк ее одежд.

— О, Рори, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

Вместо ответа он взял ее на руки, положив ее голову себе на плечо и ощущая руками тепло ее тела. Растрепанная кровать манила его, и он понес ее и осторожно опустил на постель под натянутую сеть. Пальцы его стали искать пуговицы на одежде, а ее руки, откинув белый полог, сорвали с него все. Его тело рухнуло рядом с ее, совпадая с ее очертаниями, и губы их встретились на этот раз без колебаний, обвинений или извинений. Наконец-то она добилась того, о чем так долго мечтала, того, что не могло служить лишь временной заглушкой ее страсти, вроде Фаяла, наконец-то она добилась человека, которого, совершенно не понимая этого, она всегда хотела.

В его любовной игре были та теплота и импульсивность, которых ей всегда не хватало с Фаялом, который, казалось, думал лишь о том, как бы поскорее пронзить ее. Руки Рори блуждали по ее телу, а губы его находили самые сокровенные места, которые разжигали в ней пожар. Пока его руки исследовали ее, руки Мэри занимались тем же, двигаясь вниз от густых курчавых волос на груди, пощипывая напружинившиеся соски, затем дальше вниз через конхоидальные завитки пупка в густое руно паха, чтобы схватить… что? Неужели она преувеличивала это в своих воспоминаниях с того незабываемого дня в Сааксе. (Как будто Рори когда-либо нуждался в преувеличениях?) Куда там! Все было на месте, со своим столь запомнившимся потенциалом, но больше ничего. Ни поцелуи, ни ласки, ни изощренные манипуляции не могли увеличить этот потенциал и привести его в набухшее, несокрушимо твердое состояние, которое трансформировало бы его в тур-де-форс. Мэри сдалась, это было невозможно. Хуже того, Рори попробовал было сам, но никакое «самообладание» не дало желаемых результатов. Через полчаса жалких потуг, которые выставляли обоих в смешном виде, он вынужден был пойти на мировую. Все равно что решетом воду носить. Смиренно и с чувством стыда, которого он никогда до этого не испытывал, Рори извинился, а она, лишенная того, чего жаждала каждый миг в течение прошедших месяцев, нашла убежище под маской ледяного презрения, которое всегда было ее лучшим оружием. Слова ее, холодные от неудовлетворенной страсти, обрушились на него таким потоком сарказма, что обожгли его, как кипятком.

— Вон! — била она кулаками по его груди. — Забирай свои манатки и убирайся вон. Будь ты проклят, проклят, проклят! Возвращайся к своей блуднице, этой миссис Фортескью, которая тебя так выжала, что ты и не мужик больше. Ох, я знаю все про твои визиты к ней в дом, знаю, ты пришел прямо от нее. Ничего удивительного, что ты импотент, безделушка, имитация мужчины. Как ты смеешь лезть из ее постели в мою, когда от тебя еще пахнет ее дешевыми духами, а вся твоя сила ушла на ее изнурительные проделки? Убирайся! — Острые ногти ее царапали ему грудь, а кулаки колотили куда придется.

Рори вырвался из ее яростных объятий и выскочил из кровати, схватив одежду и пытаясь одеться, одновременно парируя ее атаки.

— Возвращайся к своей шлюхе! — теперь она уже визжала. — Возвращайся к этой проститутке в ее вонючий дом. Она, наверно, знает разные штучки, как возбудить тебя. Если б я знала столько же, сколько она, у меня бы тоже получилось. Я скажу мужу, чтоб он закрыл ее. Я сожгу ее чертово заведение дотла. Я прикажу заковать ее в колодки и пытать каленым железом. Я…

— Утешься, Мери. — Рори наконец-то нашел возможность вставить слово в ее тираду. — Полегче с угрозами в ее адрес. Зачем же плевать в собственный колодец? Не забывай, там Фаял. Он тебе еще понадобится, и довольно скоро, держу пари.

Она затихла, краска исчезла с ее лица.

— Фаял? Она тебе рассказывала про него? А ну ее к черту, эту лживую суку.

— Ей незачем было рассказывать мне про него. Это я прислал его ей.

— Я не это имела в виду…

— Если ты имела в виду, рассказала ли мне Мэри Фортескью про тебя с Фаялом, — то нет, слова здесь не нужны. Я своими глазами видел, как ты скакала на этом похотливом жеребце и как ты наслаждалась каждой минутой этой скачки.

— Ты дьявол! Ты шпионил за мной! Ты видел! Тем больше оснований у меня уничтожить эту женщину.

Он замотал головой, застегивая пуговицы на рубашке и повязывая галстук вокруг шеи.

— Ты никого не уничтожишь. Никого, слышишь? Ты не уничтожишь Мэри Фортескью, и ты не будешь мстить мне за то, что не является моей виной. Бог свидетель, мне так же, как и тебе, хотелось дать тебе то, чего ты так страстно желала. Со мной что-то случилось, не знаю что, но, поверь мне, для меня это еще большее разочарование, чем для тебя. Но ты будешь держать язык за зубами, дорогуша. Говоришь, у тебя ревнивый муж. Так что жди благоприятного случая и смотри не проболтайся мужу, иначе, клянусь, он узнает про твои визиты к Фаялу. Твоей вины нет в том, что у нас сегодня ничего с тобой не получилось, это не значит, что ты мне не нравишься. Повторяю тебе, со мной что-то произошло. А что, сам не знаю…

— Зато я знаю! Ты беспутный повеса, развратник, блядун, вот ты кто, милорд Саксский. Ты уже весь растратился раньше времени. Тебя истощили, высосали и лишили мужественности все эти гаремные потаскухи, на которых ты залезал, они выжали тебя, как лимон. Да ты точно сифилис подхватил от всех проституток, которых имел, а то еще хуже — поддался мавританскому пороку и так полюбил хорошеньких мальчиков, что ни одна женщина тебя возбудить не может. Что ж, возвращайся к своим педерастам. Видеть тебя больше не желаю. Никогда, никогда, никогда! Теперь уходи!

— Только после того, как увижусь с Альмерой и сыном.

Вдруг до нее дошло, что он по-прежнему остается в ее власти. Она отступила от него, и отталкивающе хмурый вид ее сменился коварной улыбкой.

— Ты угрожал мне, Рори Махаунд. Потому что тебе удалось при потворстве этой суки Фортескью увидеть меня с Фаялом, ты думаешь — меня можно шантажировать. Ты грозился пойти к моему мужу, и, хотя я ненавижу этого полоумного старого пердуна, я не позволю, чтобы про меня снова распространяли сплетни. И теперь, Рори Махаунд, ты будешь держать язык за зубами, если хочешь еще увидеть Альмеру и это драгоценное отродье, которое ты называешь сыном. Я придушу ее шнурком и удавлю маленького ублюдка подушкой… Не думай, что я не посмею этого сделать, если про Фаяла узнают.

— Я помню Хуссейна. Ты способна на это.

— Можешь не сомневаться, — она погрозила ему кулаком.

— Но ты их не тронешь. Я тоже могу пригрозить. Если хоть пальцем тронешь кого-либо из них, я сделаю хуже, чем подмочу твою репутацию. Я убью тебя. Ты достаточно хорошо меня знаешь, я способен на это. Да, я убью тебя, и, Бог свидетель, ни одна женщина не заслужила того, чтобы ее убили, больше, чем ты.

— Тогда договорились, милорд Саксский. — Кулаки ее разжались, и она поставила руки в боки.

Вдруг до нее дошло, что она стоит перед ним совершенно голая. Мэри схватила свое платье с раскиданных на кровати простыней и прикрылась им.

— Я не трону Альмеру с гаденышем. А ты держи язык за зубами.

— Договорились, миледи Клеверден. Мое молчание за их безопасность. Но прежде чем уйти, я увижусь с Альмерой и поговорю с ней.

— И предупредишь ее? О, нет! Ты уйдешь сейчас же, или я высуну голову в окно и закричу, что ты меня насилуешь. Караульный тут же прибежит на крик. Ты не увидишь ни Альмеры, ни ребенка.

Он подошел к двери маленькой гостиной. Откинул запор, который так и не понадобился, и, положив руку на ручку двери, обернулся, снял шляпу и, взмахнув ею, отвесил низкий поклон.

— Позвольте мне, миледи, поздравить вас. Вы, несомненно, самая непревзойденная распутница, с которой я когда-либо имел несчастье встретиться.

Она отвесила ему такой же низкий и официальный реверанс, как и он.

— Позвольте мне, милорд, отплатить вам таким же комплиментом. Вы, несомненно, самый красивый мужчина, с которым я когда-либо имела несчастье встретиться, и остаток жизни я проведу, сожалея о том, что вы не настоящий мужчина. Нет более презренного существа, чем то, которое ходит на двух ногах, между которыми мотается безвольная веревка. Прощайте, милорд Саксский, наши пути никогда больше не пересекутся.

— Ах, пересекутся. Просто должны. И когда это произойдет, берегитесь, миледи. Я покажу вам еще раз, что такое настоящий мужчина.

— Хвастун! — Было ее последним словом, перед тем как он закрыл дверь.

Глава XXXVII

Рори ехал шагом по пыльной Шарлотт-стрит, которая теперь почти полностью погрузилась в предвечернюю тень. Его короткая вспышка гнева на леди Мэри обернулась злобой на самого себя. В конце концов, она, возможно, права. Неужели он растратил в распутных эксцессах казавшиеся неисчерпаемыми резервы своей силы? Неужели он, как обвиняла его Мэри, так часто изливал свою мужественность в любое приемлемое вместилище, оказавшееся под рукой, что совсем ничего не осталось? Неужели возможно, чтобы он, такой молодой, полностью спалил себя? Боже упаси! Неужели он превратился в оболочку, выжатый лимон, как она удачно выразилась, совершенно лишенный сока, который использовали и собираются выбросить на помойку? Нет, нет! С ним такого не может случиться, только не с ним.

Успокаивало его лишь одно, хотя утешительного в этом было мало. Он никогда, ну едва ли когда-нибудь тратил свое семя на ужеподобных худых мальчиков с искусанными губами, которых было такое множество при мавританских дворах. Нет, черт возьми! В этом он невиновен, хотя не то чтобы совсем невиновен. Была же та оргия, в которой также участвовали Тим и Джихью. Но такие случаи были редки в его жизни, и уж тем более не были пристрастием или необходимостью. В конце концов, взгляните на Бабу и Мансура. Они увлекались этим время от времени для разнообразия — это вполне естественное занятие в Марокко, — однако их мужественность от этого не страдала. Рори был рад хоть этим уличить свою мучительницу в неправоте.

Возможно, продолжал он спорить с самим собой, не все еще потеряно. Он может дать себе зарок воздержания на некоторое время и посмотреть, пополнит ли полный отказ его пустые резервуары. Увы, несмотря на то, что его физические возможности казались парализованными, его страсть была по-прежнему сильна.

С людной Шарлотт-стрит он повернул коня в узкий переулок и понял, что направляется назад к дому Мэри Фортескью. Он, казалось, всегда искал у нее защиты. Чуть-чуть не доехав до угла, он заметил, как из темной ниши появилась фигура. Это была женщина, целиком закутанная в темную одежду, в руках у нее был сверток. Когда он почти поравнялся с ней, она отбросила чадру, закрывавшую лицо. Он остановился, узнав знакомый жест, которым обычно мавританские женщины открывают свои лица.

— Альмера.

— Мой господин. Прости меня, мне надо увидеться с тобой. Я подслушивала под дверью. Я боюсь. — Она внимательно посмотрела в обе стороны переулка и, никого не увидев, подняла завернутый в материю сверток к Рори, который подставил руки, чтобы взять его.

— Тебе нечего бояться, малышка.

Рори откинул складки материи и увидел лицо своего сына. Ему показалось, что он выглядел как все младенцы, однако он отметил, что у мальчика была белая кожа, сильные и здоровые ручки и ножки и на голове золотились жидкие пучки светлых волос. Рори испытал чувство, поразившее его самого. Вес и тепло свертка в руках давали ощущение собственного достоинства. Ведь это была его плоть и кровь, которую они сотворили вместе с девушкой, стоящей сейчас рядом с ним. Он отдал ребенка Альмере, вдруг почувствовав всю хрупкость этого свертка.

— За себя я не боюсь. — Альмера протянула руки, чтобы взять ребенка. — За Исмаила тоже. Я смогу его защитить, а вот за тебя я боюсь. Она может тебе навредить.

Он нашел в себе силы улыбнуться.

— У меня все еще есть то, чего она добивается; она не навредит мне, во всяком случае, до тех пор, пока не получит это, а судя по тому, как дела обстоят сейчас, будет это не скоро.

— Я тоже этого хочу, милорд. Ох, возьми меня с собой!

Перспектива снова иметь Альмеру под рукой была заманчивой, но куда же он с ней денется? Конечно, не к Мэри Фортескью с ее собранием крикливых девиц, не в Мелроуз, где Мараю следовало опасаться еще больше, чем леди Мэри, и не на «Шайтан», где она будет единственной женщиной среди грубой матросни. Возможно, он мог бы взять ее к Элфинстону, но это вызовет уйму разговоров: служанка леди Мэри под покровительством вновь прибывшего работорговца.

— Сейчас я не могу, Альмера. А в том деле, которого ты жаждешь вместе с леди Мэри, боюсь, я буду бесполезен. Со мной что-то произошло. Не спрашивай почему, но я хуже любого евнуха из сааксских гаремов.

Он соскочил с коня, чтобы обнять ее. Долгих объятий не получилось, они были прерваны вывернувшей из-за угла телегой, запряженной быками.

Рори подождал, пока телега проедет, затем поцеловал Альмеру.

— Возвращайся домой, малышка. Сейчас тебе там ничего не угрожает. Дай мне все обдумать. Я найду безопасное место для тебя и Исмаила. Если бы ты вдруг исчезла, за тобой бы устроили погоню. Доверься мне, Альмера. Я обо всем позабочусь. Береги моего сына. Аллах милостив, он защитит тебя, и я тоже. Теперь иди, пока тебя не хватились, и знай: я люблю тебя. Всегда любил, а теперь люблю вдвойне, потому что ты мать Исмаила.

Он отпустил ее, сел в седло и ускакал прочь, чувствуя тепло ее пальцев на своей руке. В конце переулка он оглянулся и увидел черную фигуру с опущенными плечами, заворачивающую за угол. Всепоглощающее желание броситься назад и увезти ее с собой овладело Рори, но он не поддался ему и повернул коня в сторону дома Мэри Фортескью. Он нашел ее сидящей в гостиной наверху с выражением суровой решительности на лице.

— Твой слуга Кту здесь. Он был на корабле; капитан Джихью просил передать, что там все в порядке.

— Ты смогла понять его?

— Фаял перевел мне. Ну сядь же, Бога ради, и отдохни. Весь день мотаешься, как проклятый, и так ничего и не добился.

— Точно! Что же случилось со мной? Вдруг за одну ночь я превратился в евнуха. Старик Гарри умер. Он больше не встает по стойке смирно.

— Что, видимо, и обнаружила миледи Клеверден, судя по выражению твоего лица. Держу пари, она потерпела такую же неудачу, как и я.

— Именно, — он глуповато улыбнулся. — Маленький негодяй мертв.

— Ну, он далеко не маленький и, уж конечно, не мертв. Я знаю, что с ним стряслось, и поставлю его на ноги так скоро, что и глазом не успеешь моргнуть. Это все чертова Марая со своим проклятым обэ. Клянусь, он встанет на нее в любое время, когда она пожелает, но ни на кого другого. Мы займемся этим, дружок. Если она навела на тебя порчу, чтобы приберечь старика Гарри для себя, мы сделаем еще один шаг и снимем эту порчу. Гляди, Рори, — она приподняла юбку своего темного костюма. — Я уже готова ехать с тобой в Мелроуз, хотя ты ничего и не замечаешь. Перекусим, а потом смело бросимся в атаку на эту ведьму. Ничего не бойся. Мама Фиби скоренько расправится с этой девчонкой. Дьяволица, говоришь? Ладно, а у Мамы брат — сукуй. Старый греховодник всегда шныряет у черного входа, вымаливая себе обед. Настала пора ему расплатиться со мной за все кушанья, которые он у меня выклянчил. Старый дурак и его молодой подлиза, который всегда шляется с ним, как раз сейчас обретаются на моей кухне. От обоих воняет, как от помойки, и мне потребуется бельевая скрепка на нос, чтобы стоять рядом с ним, но зато старик сможет поставить на место эту шоколадную негодницу. У него целая сумка сушеных листьев, крысиных черепов и петушиных перьев, так что он ко всему готов.

Рори протянул к ней обе руки.

— Что бы со мной ни случилось, Мэри, ты всегда приходишь мне на помощь: то угощаешь кусочком холодного мясца и теплой любовью в Глазго, то стараешься поставить на ноги старину Гарри. Ты всегда находишь выход.

— И буду находить, дружок. Я же говорю, любой мужчина становится беспомощным, если за него не думает женщина. Так что не пренебрегай советом, Рори. Во что бы превратилась твоя жизнь, если б я вышла за тебя замуж? Я бы все время ходила в штанах, а ты бы превратился в мужа-подкаблучника. Я спасла тебя от судьбы, которая хуже смерти, отказавшись выйти за тебя замуж. Ты должен мне спасибо сказать за это.

Он замотал головой, довольный, что снова вернулся к ней, что ему больше ничего не нужно, только поесть, вытянуть длинные ноги и забыть про все горести на какое-то время. Он откинулся в удобном кресле, закрыл глаза и задремал, пока звон посуды и запах еды не вернули его сознание.

Они обедали а deux, и он понял, что голоден. Потом последовала подготовительная суета перед отъездом, и так как уже стемнело, Рори приказал Кту ехать по одну сторону от экипажа Мэри, а сам поехал по другую. Бесформенная куча грязных лохмотьев рядом с экипажем чудесным образом превратилась в человека.

— Тио Карло, — представила его Мэри со своего сиденья в коляске, и он протянул Рори резную рукоятку трости вместо руки.

— И Ганимед. — Мэри указала на стройного, с кожей табачно-коричневого цвета юношу с дикарски красивым лицом, который стоял рядом со стариком, держа набитый чем-то мешок. Юноша помог куче лохмотьев подняться на ноги, втолкнул в экипаж и сам влез следом. От обоих пахло падалью и экскрементами, и Рори увидел, что вместо бельевой прищепки Мэри держала перед носом помадницу, но он сильно сомневался, что ее острый аромат мог перебить этот запах.

Бледная луна, просвечивающая сквозь остроконечные зубцы пальмовых листьев, давала достаточно света, чтобы посеребрить колышущиеся метелки сахарного тростника и освещать дорогу. Когда они приехали в Мелроуз, Тим встретил их у двери, а рядом стояли Мама Фиби и сияющая Марая, опять в великолепном розовом платье. Прибытие Мэри вместе с Тио Карло и томным Ганимедом вызвало вскрик удивления у Мамы Фиби и оцепенение от страха у Мараи. Мэри прогнала старика с его мальчишкой на кухню с наставлениями Маме Фиби, чтобы они начинали любые приготовления, которые сочтут нужными, лишь бы избавиться на какое-то время от их отвратительного запаха. Затем она приказала Марае отнести свой небольшой саквояж в комнату Рори, чтобы у той не возникло никаких сомнений относительно того, кто будет ночевать там. Марая рванулась исполнять приказание, но ее презрительная мина, не оставшаяся незамеченной Мэри, свидетельствовала, что ее госпоже от этого будет мало прока.

— А ну-ка, убери эту ухмылку с лица, девочка, — рука Мэри шлепнула Мараю по заднице, — и следи за своими манерами, не то твоя очаровательная спинка отведает двадцать плетей. Чего терпеть не могу, так это наглости.

Отвернувшись, чтобы не видеть гнева Мэри, Марая взяла саквояж и ушла, но по плечам и убыстряющемуся шагу можно было судить, что она тоже разозлилась. Взмахнув юбками, она исчезла в галерее. Теперь, когда Марая ушла по приказанию, а двое колдунов находились на кухне, Мэри быстро объяснила Маме Фиби и Тиму, что, по ее мнению, произошло с Рори. Тим замотал головой, не веря сказанному. Ничего подобного, он был уверен, не могло случиться с его идолом, но Рори подтвердил, что именно так и обстоит дело. Мама Фиби согласилась, что такое несчастье могло случиться. Если девушка была дьяволицей, как она и хвастала, она могла навести такую порчу. Это не было редкостью, и ревнивые женщины часто пользовались этим в отношении своих гулящих мужей и любовников. Когда Мэри рассказала ей про дохлого петуха и укушенную губу, тут Рори отвернул нижнюю губу, чтобы показать шрам, толстуха кивнула в подтверждение мудрости Мэри, что та привезла Тио Карло из города.

— Он это может, мисс Мэри. Человек он никудышный, этот мой братец, и если в чем разбирается, так это в обэ. Он всю жизнь был человеком-обэ, и этот замухрышка с ним, ну, Ганимед, посмотреть, так в чем душа держится, а тоже в обэ разбирается. Придет ночь, и он сможет снять с себя кожу и облететь весь мир. — Она вразвалку подошла к Рори и положила ему руку на лоб. — Вы готовы пройти через это? Не знаю, что будет, но обэ иногда бывает страшным, очень страшным, сынок. — С видом угрюмой решимости на лице и расправив плечи, она вывела их из комнаты с апломбом тамбурмажора. — Пошли! Все на кухню. Плохо, что этот вонючий Тио Карло будет отравлять воздух в доме. Ему лучше сделать свое дело на кухне.

Кту стоял за дверью, и Рори сделал ему знак следовать за ним.

— Пойдешь со мной, парень, и не оставляй меня одного. Будь рядом, что бы ни случилось.

Они все проследовали за Мамой Фиби по патио. На полпути к кухне она обернулась:

— Где эта подлая сука Марая?

— Я послала ее отнести саквояж в спальню.

— Это нехорошо, она опять беду накликает. Лучше нам запереть ее где-нибудь.

Мама Фиби быстро повернулась, несмотря на свою тучность, и заковыляла по коридору к комнате Рори.

— Ее здесь нет, — сказала она. — Оставила саквояж и улизнула. Никому не сказала куда.

То, что ее не было поблизости, однако, имело в тот момент больше значения, чем то, где именно она находилась, так что они возобновили свое шествие на кухню. Там был Тио Карло, он, как обычно, сидел на полу. Ганимед и Питер, которые, очевидно, сразу же прониклись друг к другу симпатией, сидели, взявшись за руки, в сумерках кухни, где всего одна сальная свеча отбрасывала в стороны колеблющийся свет.

— Ты думаешь, сможешь помочь этому бедному молодому джентльмену, Карло? — Мама Фиби остановилась перед ним.

— Конечно, сестра Фиби. Слышал, какая-то девка заворожила его, и у него не встает ни на кого другого. Можно избавить, если он в меня верит. Если не верит, ничего не получится. С белыми людьми трудно, они не верят в обэ. Сестра Фиби, может, ты знаешь? Он верит?

Его высохшая голова повернулась к Рори.

— Я верю, Тио Карло. — Рори бы поверил в самого Махаунда, того, что в аду, если б это его исцелило.

— Вам это вряд ли понравится. Может быть больно.

— Если это даст результаты, то неважно, понравится мне это или нет.

— Тогда убирайтесь из комнаты. — Старик Тио Карло с трудом поднялся на ноги. — Ты, сестричка, давай выноси свою толстую задницу отсюда, и вы, прошу прощения, миссас Фортескью, покиньте нас, пожалуйста, и заберите с собой этого темнолицего воробышка, — он указал на Питера. — Ганимед останется один, а то он ни о чем не думает, кроме как о молодом бездельнике, который здесь сшивается. Так что уходите все.

— Но Кту останется, — настоял Рори. Ему хотелось, чтобы что-нибудь знакомое противостояло тайным манипуляциям Тио Карло.

— Это тот громадный тип? — Тио Карло показал на Кту.

Рори кивнул, и Тио Карло согласился, обменявшись быстрыми взглядами с Ганимедом. — Пусть остается, если хотите, но его надо будет связать. Нельзя, чтоб он тут мешался.

Рори все объяснил Кту, и тот согласился.

— Лучше уж мне тоже остаться, — настаивал Тим. — Я-то, черт возьми, верю в магию черномазых после того, что произошло со мной в Базампо, и, помнишь, тогда со мной был ты, Рори. Покрайней мере, хоть постою рядом с тобой.

— Белому человеку здесь смотреть не на что, если только он не тот, кого мы хотим исцелить. Негры не имеют значения, а белым надо уйти. — Тио Карло был настойчив.

Мама Фиби запротестовала, настаивая, что она могла бы помочь, что знает столько же про обэ, сколько и сам Тио Карло, и уж несравненно больше Ганимеда, но ее протесты не возымели действия. Мэри Фортескью тоже вызвалась остаться, утверждая, что хочет проследить, чтобы никакое несчастье не случилось с Рори, но вновь Тио Карло был непреклонен. Только Кту, и то связанный по рукам и ногам. Ганимед предложил оставить Питера в помощь, но Тио Карло схватил того за руки и вытолкал за дверь. Наконец в комнате остались только Рори, старик со своим любимцем и Кту, кротко сносящий ремни на запястьях и щиколотках.

Взмахом черной и сухой, как щепка, руки Тио Карло очистил выдраенный до белизны кухонный стол от посуды и сделал знак Рори забраться на него.

— Сначала вам лучше раздеться, любезный.

Рори разделся и залез на стол, лег и стал ожидать в полном неведении, что будет дальше, проклиная себя за то, что поверил этому старику и его мумбо-юмбо. Но, несмотря на все свои сомнения, он чувствовал, что Тио Карло был единственным человеком, который мог помочь ему. Он видел, что черная магия сделала с Тимми в Африке. Тимми был почти что покойник, а сейчас ходил здоровый, как все. Тиму магия помогла, пусть теперь поможет и Рори. Видит Бог, помощь ему необходима.

Он следил, как Тио Карло зажег четыре сальные свечи и стал капать расплавленным воском на каждый из четырех углов стола, потом подождал, пока он слегка остынет, и установил свечки в затвердевший воск. Старик положил ладонь на голую руку Рори.

— Я не собираюсь причинить тебе больше боли, чем необходимо, сынок, но лучше я тебя привяжу. Ты же не взбесишься, если дядя Карло тебя привяжет?

— Нет. Делайте, что считаете нужным.

Тио Карло распластал Рори на столе, разведя ему руки и ноги к четырем углам стола. Тонкой пеньковой веревкой он привязал запястья и щиколотки к ножкам стола. Прежде чем затянуть узлы, чтобы Рори не вырвался, он обмотал запястья и щиколотки Рори тряпками, чтобы веревки не впивались в кожу. Он старался, чтобы Рори было удобно, и за исключением того, что не мог двигаться, ему было вполне удобно.

Тщательно затянув и проверив на крепость узлы, Тио Карло достал еще одну тряпку, относительно чистую, которой намеревался завязать Рори глаза; но Рори не соглашался.

— Раз уж я решился на это, я должен видеть все. Не надо закрывать мне глаза.

— Кое-что человеку не следует видеть. — Тио Карло посмотрел на Ганимеда. — Ладно, обойдемся. Когда наступит время, можно будет задуть свечи.

Он порылся в мешке на полу и достал побелевший человеческий череп, который поместил рядом с головой Рори. Затем он стал втыкать черные, красные и белые петушиные перья в пустые глазницы, составляя из них особую и красивую цветовую гамму. Это приготовление походило на часть сложного ритуала, потому что, когда старик закончил, Ганимед внес свои незначительные изменения, после которых старик одобрительно кивнул. Затем он достал из мешка мятый бумажный пакет, в котором оказался переливчатый грубый порошок, показавшийся Рори растертыми мушиными крыльями, когда он чуть шею не сломал, пытаясь его разглядеть. Тио Карло попросил своего ассистента подать ему чашку воды. Тщательно отмерив три щепотки порошка и бросив их в чашку, он приказал Ганимеду размешать его ложкой, а сам приподнял голову Рори, чтобы тот смог выпить это. Порошок в воде не растворился и оказался совершенно безвкусным, но слегка царапал горло.

После этого Тио Карло снова сделал знак Ганимеду — принести из плиты маленький горшочек. Он источал сильный аромат перца, огненного красного стручкового перца из Кайенны, гвианской провинции на Южно-Американском материке. Сделав из тряпок помазок и привязав его к палке, Тио Карло обмакнул помазок в горшочек и стал мазать Рори бедра, живот и, да, да, даже самого старика Гарри. Ганимед, смазав как следует руки жиром, начал втирать мазь Рори в кожу. Рори вскрикнул и стал извиваться от едкого раствора. Все тело жгло, как от уколов вилами трех тысяч чертей, и единственным его желанием было убраться со стола и кинуться в прохладную воду поильного желоба рядом с конюшней. Тио Карло удерживал его с поразительной для таких тощих рук силой, не поддаваясь ни на ругательства Рори, ни на завывания Кту, который осыпал его смертельными угрозами, если тот навредит его любимому господину.

Пока старик держал извивающееся тело Рори, прижимая его к столу, Ганимед достал пучок ивовых прутьев, очищенных до белизны, и связал их вместе бечевкой. Он передал этот веник Тио Карло, который отпустил Рори, умоляя его лежать спокойно и затем начал обрабатывать его прутьями. Сначала он стегал несильно, и Рори чувствовал лишь легкое пощипывание, добавившееся к жгучей боли от раствора, но по мере усиления ударов и темпа Рори стало казаться, что каждый пруток глубоко врезается ему в тело, хотя, подняв голову, он видел, что удары наносились столь искусно, что совсем не повреждали кожу.

Кту вопил так, как будто каждый удар врезался в его собственное тело. Рори метался из стороны в сторону по столу, насколько позволяли путы, пока безжалостная порка продолжалась по нежной коже между бедер и по упругому животу. Удары Тио Карло прекратились из-за его полного измождения, а не из-за желания прекратить процедуру, жгучая боль в теле Рори усугублялась яростным огнем в животе, рожденным загадочным лекарством. Тио Карло выхватил четыре тонкие свечки и, едва не задыхаясь, пробормотал срывающимся голосом какую-то загадочную фразу, которую Рори не понял. Ему показалось, что слова представляли собой своеобразную молитву пантеону африканских богов, которые одновременно были и великодушными и злобными. По всей видимости, они имели какой-то смысл для Кту, потому что он перестал причитать и монотонно запел вместе со стариком.

Несколько мгновений ничего не происходило. Затем Рори почувствовал прохладу искусных пальцев, ритмично и приятно массировавших его в такт пения Тио Карло. Несмотря на жжение кожи, огонь в животе и боль от ударов ивовыми прутьями, сладостный ритм проник в его тело так, что ему захотелось выгнуть спину, на этот раз от чисто животного удовлетворения, а не от боли. Старина Гарри снова стоял, и Рори показалось, что никогда ранее он не добивался такой могучей потенции, такой стальной твердости и такой способности к острым ощущениям. Он тяжело задышал, с шумом втягивая воздух. Удовольствие от прикосновения пальцев достигло наивысшей точки и стало почти невыносимым. Он больше не мог сдерживаться. С криком облегчения он низвергнул потоки семени на свое разгоряченное тело. Но облегчение было лишь временным, и то же всепоглощающее желание стало вновь нарастать. Он почувствовал, что путы его были сброшены, и его собственные нетерпеливые пальцы стали шарить в темноте и отталкивать другие пальцы, которые доставили ему столько наслаждения. По их гладкости Рори определил, что это были пальцы Ганимеда. Теперь была очередь Рори самому возбудить себя и убедиться, что все опять было в порядке. Спасибо черным богам, которые вступились за него, он снова стал самим собой. Пальцы ему не лгали.

Рори услышал щелчок кремня и увидел, как разгорался зажженный фитиль. Тио Карло раздул одну свечу и помог Рори слезть со стола.

— Чары сняты, сэр. Они вам больше не страшны. Вам нечего больше бояться, что опять потеряете свою силу. Взгляните, он же как кокосовая пальма. — Он ухмыльнулся и показал Рори между ног. — Сегодня ночью вам придется хорошенько попотеть, чтобы он угомонился. Он намерен так всю ночь простоять, сэр.

Тио Карло наклонился вперед, сверкая своими маленькими черными глазками в свете свечи.

— Миссас Фортескью сказала мне, что будет ждать вас в вашей комнате. Она будет просто счастлива от этой кокосовой пальмы. Да-с! Будет просто счастлива! Что ж, вперед! Прямо так и идите. А Ганимед займется вон тем шумным молодым негритосом, — он кивнул в сторону Кту.

Рори протянул руку, чтобы пожать птичью лапу старика. Другой рукой он пожал тонкие прохладные пальцы Ганимеда, те же самые пальцы, которые так возбуждали его всего несколько минут назад.

— Я перед вами обоими в долгу. — Рори отпустил руку Ганимеда. — Мой жакет.

Рори указал на смятые одежды на стуле.

Ганимед вручил одежду Рори. Рори полез во внутренний карман и достал кошелек. Золотые монеты, которые он предложил им, были щедрым вознаграждением для обоих, и они приняли их вместе с его похвалами и благодарностью. Перебросив одежду через руку, он потянулся за свечой. Свет от нее колебался, когда он выходил из комнаты, но он и в темноте знал дорогу. А разве старик Гарри не шел впереди, указывая путь? Конечно же, шел, а у Рори еще было обещание Тио Карло, что Гарри никогда больше его не подведет. И уж ни за что не откажет в эту ночь, когда Мэри ждет его в его постели.

Глава XXXVIII

Дверь в комнату Рори стояла раскрытой настежь, но, несмотря на ночную жару, жалюзи в одностворчатом окне комнаты были плотно закрыты, и воздух был тяжелым и спертым. Слабый свет от двери проникал недалеко за порог, и интерьер комнаты был объят черной тьмой, казавшейся непроглядной. Хотя бедра Рори все еще горели от перцового раствора и порки и огонь в животе все еще не утих, он ликовал, пробираясь в темноте с вытянутыми вперед руками в поисках кровати. Наконец его руки нашли ее, и с сознанием того, что он вновь стал мужчиной, полноценным, готовым и твердым, он бросил одежду на пол. Он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше он так страстно жаждал женщину, и никогда раньше перспектива провести ночь с Мэри не казалась ему такой соблазнительной и возбуждающей. Он опустился на кровать, физически истощенный предшествовавшими муками, но не настолько уставший, чтобы не провести рукой по гладкой простыне там, где лежала Мери.

К его великому удивлению, ответного движения не последовало. Она, должно быть, заснула, подумал он, и все же, зная Мэри так, как он, трудно было представить, что она задремала. Должны же ее, подсказывал ему его мужской эгоизм, волновать результаты эксперимента, вдохновителем которого была она сама. И теперь, он улыбнулся самодовольной улыбкой, результаты оказались такими впечатляющими, что удовлетворят даже ее, да еще как удовлетворят в эту ночь! На этот раз он уж расквитается за все перипетии минувшего дня. Другая его рука, опустившись вниз с гордой уверенностью, подтвердила, что никогда еще не был он столь горазд и удал, даже когда грубоватым парнем он впервые поимел свою первую Мэри в кустах. Отпустив предмет своей гордости, он придвинулся ближе к спящему телу Мэри и протянул руку, чтобы взять в ладонь ее грудь. Как ни странно, она не проснулась и никак не отреагировала на его жест; она даже не прошептала его имени, и ее молчание больно задело его. В конце концов именно она все это и затеяла; кто же, как не она, должен ликовать вместе с ним, а не лежать, притворяясь спящей. Его рука оставила вялый сосок, который, к его великому удивлению, не отреагировал, как обычно, став упругим от его прикосновения, и спустилась ниже в ямку между грудями. Тут рука попала во что-то липкое, холодное и вязкое. Пальцы его стали двигаться быстрее, испуганные этой неожиданной встречей, пока наконец не наткнулись на холод твердой стали. Двигаясь вверх, пальцы нащупали деревянную рукоятку и подтвердили его самые страшные опасения: это был нож, глубоко сидящий в груди у Мэри.

— Мэри! — От ужаса крик застрял у него в горле, и изо рта послышался сдавленный шепот. Обезумевшие пальцы пробежали по ее лицу, задержавшись на мгновение у бездыханного рта. Он приподнялся на локте, тряся ее и одновременно понимая, что это ничего не даст. Выскочив из постели с внезапным отвращением к безжизненному телу в кровати, он стал шарить в жакете в поисках трутницы, и трясущимися руками ему удалось чиркнуть кремнем по огниву и выпустить достаточно воздуха из легких, чтобы раз дуть фитиль. Света от фитиля было достаточно, чтобы увидеть свечу на прикроватном столике, он поднес к ней пламя и дал ей разгореться и разорвать темноту.

Свет подтвердил его ужасную догадку. Мэри была мертва. Она лежала на боку, и дальний от него край кровати был измазан кровью. Нож, торчащий у нее из груди, был большим кухонным ножом с деревянной ручкой для резки мяса. Наконец, набрав полные легкие воздуха, он смог громко крикнуть, а затем выбежал из комнаты, споткнувшись о лежащую в дверях фигуру Кту, упал, поднялся и рванулся по коридору, колотя во все двери, пока по всему патио не разнеслось эхо его криков.

Огни появились сначала в одной комнате, потом в другой. Показались Тим с трясущейся Пенни, потом Мама Фиби, прикрывавшая свою груду мяса простыней и почти полностью заслонявшая худого чернокожего парня, которого она выбрала для ноч ных удовольствий. Из другой комнаты застенчиво вышли Питер и Ганимед, придерживая панталоны у пояса, и в самом конце старый Тио Карло, по-прежнему в лохмотьях, выполз из кухни.

Все окружили Рори и ждали, пока он не прекратит кричать. Как завороженные, они какое-то мгновение смотрели на него, стоящего совершенно голым перед ними, и вопрошали испуганными глазами, что заставило его, даже находясь в таком безумном состоянии, появиться перед ними с такой эрекцией. В то же мгновение, которое могло показаться вечностью, Рори стоял, уставившись на них, не в состоянии прекратить свои бессмысленные завывания. Первым пришел в себя Тим и смог членораздельно выразить всеобщее недоумение:

— В чем дело? Ради Христа, Рори, что случилось? Ты что, заболел, сошел с ума или и то и другое сразу?

Рори кое-как смог собраться с мыслями.

— Мэри, Мэри, Мери! Вы что, не понимаете? Там Мэри! Ее убили!

— Мисс Мэри? — Мама Фиби туже затянула простыню вокруг себя. — Вы говорите — мисс Мэри, миссас Фортескью?

Рори молча показывал в направлении своей комнаты, где свет от свечи освещал плиты коридора. Мама Фиби побежала туда. Остальные последовали за ней.

— Боже праведный, это правда. — Она стала на колени перед кроватью и двумя своими черными руками взяла безжизненную руку Мери. — Кто-то это сделал. Убил мою миссас Фортескью. О, Боже праведный, кто же мог совершить это грязное дело? Кто убил мою мисс Мэри?

— И почему? — Слезы заполнили глаза Рори, и он подошел ближе, пока Мама Фиби поднималась на ноги, обхватив его одной черной рукой.

— Пропустите меня, — раздался пронзительный голос Тио Карло.

Он протиснулся между Тимом и Пенни, мимо Питера и Гани-меда и протянул руку, чтобы взять руку Мери. Он схватил ее за запястье своими когтями, пытаясь нащупать пульс, но пульса не было. Скорбно поджав губы, он горестно закачал головой.

— Она совершенно мертва. Этой бедной мисси уже ничем нельзя помочь. Я думал, может, смогу, если она не совсем умерла, но ее больше нет. Бедная маленькая мисси.

Заунывный вопль вырвался у Пенни, который был подхвачен Мамой Фиби, пронзительное улюлюкающее причитание, которое прекратилось так же внезапно, как и началось.

Мама Фиби оборвала стенания на высокой ноте. Она отпустила Рори, схватила кричащую Пенни и встряхнула ее.

— Какой прок стоять тут, ничего не делая. Времени на причитания сейчас нет. Надо сделать то, что мы можем, для бедной миссас Фортескью и надо найти того, кто это сделал. По-моему, я знаю кто.

— По-моему, я тоже знаю. — Мозг Рори снова заработал после возвращения его тела в нормальное состояние.

— Дело рук этой никчемной суки Мараи, вот кого, — вынесла приговор дьяволице Мама Фиби.

— Это она. Она не хотела, чтоб какая-либо другая женщина обладала им. — Тио Карло подтвердил приговор своей сестрицы.

— Тогда где же она есть теперь? — Мама Фиби оглядела комнату, как будто Марая пряталась где-то в темноте. Она улетела, вот где она, — ответил ей Тио Карло. — Взяла и улетела.

— Если б мы смогли найти ее кожу под глиняным кувшином, где она ее прячет, то она уже не сможет вернуться, — впервые за все время проговорил Ганимед.

— Да не может она летать без кожи сегодня ночью. Она где-то спряталась. Ты же знаешь, она не сукуя и не может летать.

Рори вспомнил, что Марая говорила, как они с Питером прятались, когда забирали остальных рабов на продажу, а потом вернулись на плантацию. Он спросил Питера, который ответил, что они, в общем-то, так и не выходили из дома, а спрятались в темном чулане за кухней, где хранятся овощи. Рори отослал его вместе с Тимом проверить чулан.

— Вам лучше одеться, — сказала Мама Фиби Рори. — И тебе, мальчик, — она показала пальцем на безымянного юношу, сопровождавшего ее. — Иди оденься. Никому не интересно смотреть на твою голую задницу, тем более мне. Ты, Пенни, надень сорочку, беги на кухню, разожги огонь и поставь вскипятить чайник, а потом возвращайся сюда. Нам надо обмыть миссас Фортескью и положить ее на стол, прежде чем она окоченеет. А сейчас все за дело. Карло, забирай своего мальца Ганимеда и скажи, чтоб приготовил кофе. Если он может готовить для тебя всякие варева, значит, и кофе сможет сделать. Надо же чем-то набить животы, и лучше послать мистера Тима в город, чтоб он сообщил о случившемся почтенному кабильдо. Это — убийство, и нам лучше начать разыскивать эту чертову Мараю. Ее рук дело, ясно как белый день.

— Ее рук дело, Мама Фиби, ее, — согласился Рори.

— Сука чертова. Даже вопросов никаких быть не может, но обвинять — это одно, а найти ее — совсем другое дело. Вам тоже лучше уйти, маста Рори. Сделать все, что можно, для бедной миссас Фортескью — это женское дело. Не многое в наших силах, но надо сделать то, что сможем, я и Пенни.

Рори натянул на себя одежду, вышел из комнаты и стал безутешно слоняться взад-вперед по галерее. Теперь, когда не стало Мэри, он был более чем когда-либо уверен, что любил ее по-настоящему. Хорошая она была, хорошая Мэри, как ни крути. Да, она была шлюхой, портовой проституткой в Глазго и содержательницей борделя в Тринидаде, но помимо всего этого она была прекрасной добросердечной женщиной. Самой прекрасной из всех, кого он знал. Никто не был таким бескорыстным и щедрым, как Мэри.

Она могла бы стать превосходной женой. Почему она отвергла его? Потому что была бескорыстной. Она, не задумываясь, связала себя с ничтожным Фортескью, потому что он для нее ничего не значил. Теперь Рори понимал, что она не хотела выходить за него замуж, потому что она его слишком любила. Дорогая Мэри! Милая, милая девочка! Поздно говорить ей, как сильно он ее любил, но, возможно она знала. Может быть, поняла теперь, и необходимости в словах не было. Возможно, она всегда останется с ним рядом и будет помогать ему, как и раньше. Он надеялся на это. Видит Бог, она была ему необходима. Рори больше не мог сдержать слезы. Он стеснялся собственных всхлипов, но ему было все равно, видят его или нет. Он не обратил внимания, даже когда Тим и Питер вернулись сказать, что Мараи нет ни в чулане, ни в сараях, ни в других местах, где она обычно пряталась и про которые знал Питер. А сказал бы им Питер, если б знал? Конечно, сказал бы. Он любил мистера Тима и мистера Рори тоже. Что касается Мараи, Питер сплюнул на пол. Хоть она и его сестра, он ненавидел ее. Она всегда заставляла его заниматься тем, чего он не умел, да и не хотел.

А сейчас Рори тоже столкнулся с тем, чего совершенно не хотел делать. Хоронить Мэри. Положить это великолепное тело в землю. Распрощаться с ним навсегда. Безутешный, он сел на скамейку в дальнем конце патио, в густой тени бугенвиллеи. Тим опустился рядом с ним разделить его молчание, а Кту уселся, скрестив ноги, на полу на расстоянии вытянутой руки от господина. Через некоторое время из кухни пришел Ганимед с кружкой горячего кофе, и, когда Рори попробовал его, он молча поблагодарил парня за добрую добавку ямайского рома.

Дверь комнаты Мэри оставалась закрытой, хотя один раз оттуда появилась Пенни, чтобы сходить на кухню еще за одним тазом горячей воды. Наконец, как показалось Рори, после долгих часов вышли и Мама Фиби и Пенни. Пенни плакала, и к ней подошел Тим, чтобы успокоить ее. Мама Фиби, увидев лишь пустую кружку на скамейке рядом с Рори, поругала его за то, что он ничего не ел, и отправилась принести ему что-нибудь более существенное, чем кофе с ромом. Когда она принесла хлеб и яйца, он жадно проглотил их, даже не почувствовав вкуса. Огонь все еще не утих у него в животе, но еда, казалось, погасила его остатки. Его больше не обуревали желания. Трагедия притупила его казавшиеся неистощимыми страсти.

Рори не знал, как долго он просидел с Кту у себя в ногах. Время от времени кто-нибудь из остальных проходил мимо: Мама Фиби по своим делам; Тим, успокаивая Пенни; старик Тио Карло своей шаркающей походкой, в засаленных лохмотьях; Ганимед с Питером рука об руку, хихикая между собой, в поисках других укромных мест, где могла прятаться Марая и где надеялись остаться на несколько минут вдвоем и в темноте.

Рори просидел так много часов, прежде чем заметил бледный рассвет на востоке, а затем постепенное посветление неба. Он встал, потом снова сел. Разгорался новый день. Делать Рори сейчас было нечего, в город он тоже не мог уехать, пока не рассветет. Он стал клевать носом от усталости и задремал, продолжая следить за всеми движениями около него и топя горе в забытьи сна.

Шум за воротами патио разбудил его, когда уже был яркий солнечный день. Рори услышал крики, топот и ржание лошадей, звон удил и скрип кожи вперемежку с выкриками людей, требующих впустить их. Рори поднял голову и увидел, как Мама Фиби торопливо проковыляла мимо него, напрягся, прислушиваясь к отдаленному разговору, и увидел, как она отодвигает большие засовы и открывает ворота. Вошло несколько человек, один из которых, оказавшийся старшим, был в черном поясе, расшитом серебристыми галунами. Он подошел к Рори. Это был высокий человек, одетый в черное, на его треугольной шляпе тоже были поблекшие галуны и пучок красных и малиновых перьев.

— Вы сэр Родерик Махаунд.

Безапелляционность тона исключала вопрос.

Рори взглянул на него и кивнул. Затем встал медленно, пристально глядя человеку в лицо.

— А вы, сэр? Вы кто будете?

— Джон Фредерикс, агуацил почтенного кабильдо.

— Что бы это значило.

— Мы здесь по-прежнему пользуемся испанскими званиями. — Голос человека стал немного тише, как бы извиняясь за что-то совершенно неанглийское. — Пока еще мы не сменили вывеску. Можете называть меня констеблем городского совета.[3]

— В таком случае вы избавили меня от поездки в город, сэр. Я ждал утра, чтобы сообщить вам о преступлении.

— Чтобы сообщить об убийстве и сдаться?

— Сообщить об убийстве, но ни в коем случае не сдаваться. Что вы хотите этим сказать?

— Что вы убийца, и я здесь для того, чтобы вас арестовать, сэр Родерик Махаунд. Я официально арестовываю вас от имени его британского величества за убийство миссис Мэри Фортескью из города Порт-оф-Спейн.

— Вы не сделаете ничего подобного!

— Сделаю, и не валяйте дурака. Либо вы пойдете добровольно, либо вас отвезут, перебросив через седло, как мешок с зерном. А что касается того, виновны вы или нет, это будет решать губернатор. Он сейчас и судья и присяжный заседатель, пока у нас не появится полный суд в соответствии с английскими законами. Вы идете или, — он показал на нескольких служителей порядка, следовавших за ним, — нам применить силу?

— Смех, да и только. — Гнев возобладал над скорбью в сознании Рори точно так же, как скорбь возобладала над страстью, — Я сэр Родерик Махаунд, барон Саксский и принц Сааксский. Я нахожусь здесь, чтобы продать ценную партию рабов. Миссис Фортескью была моим лучшим и давнишним другом. Зачем мне надо было убивать ее? Я знаю, кто убил ее. Это — девка-мулатка, рабыня миссис Фортескью по имени Марая.

— У вас есть доказательства этого?

— Нет, но мы все знаем, что именно она сделала это.

Фредерикс сдвинул треуголку на затылок и уставился на Рори, презрительно скривив губы.

— А не искажаете ли вы факты? Именно она обвиняет вас. Она сказала, что видела своими собственными глазами, как вы совершили это. Она прискакала в Порт-оф-Спейн, вытащила из постели нотариуса и под клятвой дала показания со всеми подробностями; и эти подробности весьма убедительно свидетельствуют против вас. Это правдоподобный рассказ, достаточный, чтобы санкционировать ваш арест. Так вы идете с нами или мне вновь придется угрожать вам силой?

Рори в задумчивости ходил перед констеблем взад и вперед короткими шагами. Он взглянул на Тима, безмолвно ища совета, потом на Маму Фиби.

— Лучше поезжай с ними, сынок, — сокрушенно мотнула она головой, глядя то на Рори, то на констебля. — Лучше поезжай. Они разберутся, что ты невиновен. Потом они разберутся с этой Мараей и посадят ее в тюрьму. Это она убила. Мы все об этом знаем. — Она подчеркнула свои слова, погрозив толстым, как сосиска, указательным пальцем констеблю.

— Я поеду, — покорился Рори. — Я прикажу слуге запрячь для нас лошадей. — Тут он повернулся к Тиму. — А ты поедешь со мной, Тимми?

— Конечно.

— Это необязательно и неположено, — слова констебля прозвучали как окончательный приговор. — Вам не понадобится слуга там, куда вы направляетесь. Мы не собираемся рисковать. Вы поедете один.

Подчиненные констебля согласно закивали головами. Им не очень-то хотелось арестовывать белого человека, англичанина, со слов рабыни-мулатки, но факты — упрямая вещь: миссис Фортескью мертва, и свидетельские показания со всей очевидностью бросают подозрение на Рори. Смерть Мэри Фортескью принесла им несчастье и неудобства, все они в свое время были ее клиентами и питали к ней дружеские чувства. Мэри была популярна и любима в Порт-оф-Спейне. Она была почти что общественным деятелем.

Рори с отвращением позволил надеть на себя наручники, когда садился на коня, чтобы ехать в Порт-оф-Спейн. Он не был обыкновенным преступником, и они могли бы поверить ему на слово, что он не будет пытаться скрыться, но ни его заверения, ни под конец унизительные просьбы на них не подействовали. На него с позором надели наручники, а поводья его коня взял всадник, ехавший перед ним. Рори ничего не оставалось, как следовать за ним, а позади Рори пристроился еще один всадник. Рори успокоил Кту, которого пришлось удерживать, когда он увидел, как обращаются с его господином; Рори заверил и Тима, и Маму Фиби, что в конце концов все образуется.

Но сам он в этом совершенно не был уверен. Рори уже почувствовал перемену в отношении блюстителей порядка к нему. Как только они покинули Мелроуз, они перестали проявлять к его титулу уважительное почтение, как вначале. Он понял, что они завидовали ему, и теперь их собственная важность увеличилась, потому что они почувствовали превосходство над этой неприкосновенной личностью — английским бароном. Сознательно или подсознательно они радовались: чертов франт в наручниках, под арестом! Да это было чем-то совершенно новым, очень быстро они стали извлекать из этого преимущества, отдавая ему отрывисто-грубые приказания, а один раз, хотя это и было представлено как случайность и непреднамеренное действие, он почувствовал жалящую боль от кнута на руке.

Утро было в самом разгаре, когда они въехали в Порт-оф-Спейн. Когда их маленькая процессия проходила по Шарлотт-стрит, она привлекла большое количество зевак: белых, свободных негров и рабов — всем было интересно, почему хорошо одетого человека с длинными желтыми волосами водят по улицам как пленника.

Однако его ждал еще больший позор. Процессия, за которой теперь следовала целая толпа зевак, подошла к площади Брансуик, которая, несмотря на свое громкое название, представляла собой пыльный, лишенный растительности кусок саванны в центре города. Они пересекли площадь, сопровождаемые гиканьем и улюлюканьем толпы, и подошли к железной клетке, совсем недавно воздвигнутой там для содержания преступников. Она стояла пустая и мрачная, без потолка: девятифутовый куб из прочных железных прутьев, совершенно открытый со всех сторон, не дающий ни малейшего шанса несчастному обитателю его укрыться от посторонних глаз. Рори стащили с коня и поставили перед дверью клетки в ожидании, пока один из блюстителей порядка съездит к дому алькальда, одного из двух членов городского магистрата, за ключом. Через целую вечность, хотя на самом деле прошло всего несколько минут, всадник вернулся, ключ был вставлен в замочную скважину, дверь из металлических прутьев открылась, и Рори втолкнули внутрь. Дверь закрылась с металлическим скрежетом ржавых петель и с грохотом, от которого содрогнулась вся клетка. Замок вновь защелкнулся, и констебль с охраной ретировались. Им не было никакой нужды оставаться, потому что часового не требовалось, Рори никоим образом сбежать не мог.

Хотя агуацил со своими помощниками ускакал, большая часть разношерстной толпы осталась, обступив клетку вплотную и прижавшись к железным прутьям. Рори и его судьба обсуждались на испанском, французском, итальянском и хауса. В него тыкали белыми, коричневыми и черными пальцами, сквозь решетку протягивались руки, хватали его и рвали на нем одежду, пока он не нашел спасения в самом центре клетки. Тут начался обстрел. Какой-то мальчишка с переспелым плодом манго оказался первым, и его мишень была достаточно хорошей, хотя и защищенной железными прутьями, — в общем, фрукт попал Рори в висок. Гоготом, грубым смехом была встречена эта мальчишеская выходка, вдохновившая на поиски метательных снарядов других представителей толпы, и вскоре Рори превратился в мишень для огневого вала из гнилых плодов — подорожника, манго, авокадо, гуавы — вперемешку с гнилыми яйцами, раскисшей капустой и всевозможными разлагающимися овощами. Рори стоял лицом к своим мучителям сначала с одной стороны, потом с другой, безуспешно пытаясь увертываться от летящих снарядов. Признав в конце концов свое поражение, он сел в углу клетки и закрыл голову руками. Струйка теплой жидкости стала просачиваться сквозь материал его жакета и сбегать вниз по коже. Рори обернулся и увидел ухмыляющегося негра, который, опершись о клетку, спустил штаны и мочился на него. Взрыв улюлюканья приветствовал это поползновение, и тут же из желающих помочиться на него стала выстраиваться очередь. Как загнанный зверь, Рори уполз в центр клетки и упал там, глух и нем к ревущей толпе. Солнце палило его, вокруг стояли клубы удушающей пыли, сок гнилых плодов засох на его коже, а одежда источала запах мочи. Он умирал от жажды, изможденный бессонной ночью и мучительными манипуляциями Тио Карло. Расстроенный несбывшимися вожделениями относительно Мэри, ввергнутый в скорбь ее смертью, совершенно беспомощный, измученный, грязный и заброшенный, он готов был с радостью принять смерть.

Облака, пышные кучевые облака, стали собираться в голубизне чистого неба, проплывая по нему, как неуклюжие галеоны с белыми парусами. Двигаясь величаво, они закрыли солнце. Их белая свежесть сменилась отвратительной серостью и предвестием дождя. Этого было вполне достаточно, чтобы мучители Рори разошлись. Упали первые большие и жирные капли, и он остался один в посеревшем мире, слыша лишь шум дождя и шелест пальмовых крон. Потоки ливня пролились на Рори и принесли с собой некоторое облегчение. Он открыл рот, стараясь как можно больше захватить и проглотить влаги, затем подставил ладони и стал жадно пить. Ливень смыл грязь с его лица и одежд и охладил жар его тела.

Но по мере того как гроза усиливалась, дождь стал хлестать его по лицу, как кнут из грубой кожи. Одежда его превратилась в мокрое месиво, и если раньше он страдал от жары, то теперь ему было холодно и его трясло в лихорадочном ознобе. Но, по крайней мере, была вода для его пересохшей глотки. Он снял пиджак и выжал его, подставив под струю рот. Без пиджака Рори ощутил, как ливень хлещет по тонкой ткани рубашки. Не в силах больше держаться на ногах, он опустился на колени в липкую грязь между нижними прутьями клетки и при очередном порыве упал на живот, распростав руки в стороны.

Постепенно бушующая гроза стала успокаиваться, порывы ветра приносили все меньше и меньше дождя, наконец и они прекратились, и Рори почувствовал тепло на спине. Вновь светило солнце, и от его одежды поднимался пар, так что ему снова захотелось поежиться под дождем.

Прошло несколько часов. Тишина была нарушена цоканьем лошадиных копыт и стуком колес экипажа, остановившегося поблизости. Рори услышал голоса. Один из них был женским с налетом образованности, который показался ему знакомым. Другой голос был мужским, визгливым, скучающим и раздраженным. Похоже, они о чем-то спорили.

— Говорю тебе, он убийца, моя дорогая, — говорил мужской голос.

— Ну, ну, неужели, сэр Бэзил? — спросил женский голос. — Где же наше хваленое английское правосудие, гласящее, что человек невиновен до тех пор, пока не будет доказана его вина? Что ж, пусть этот человек — убийца, как ты говоришь, но это же еще не доказано. Кроме того, он англичанин и, если не ошибаюсь, титулованный. Какой пример ты подаешь негритосам, обращаясь с ним, как с животным, у них на глазах.

Рори посмотрел сквозь решетку в направлении голосов. Леди Мэри с мужчиной, должно быть губернатором, сидели в коляске, окрашенной и украшенной хоть и грубовато, но так, чтобы она походила на государственный экипаж. Белая рука леди Мэри указывала на Рори через открытое окно коляски.

— Позволь им хоть раз кинуть отбросами в белого человека, и им взбредет в голову, что они могут кидаться тухлыми яйцами в тебя или меня. Ты должен показать им их место. Нельзя допускать, чтобы с белым человеком, англичанином, обращались с таким непочтением. Они перестанут испытывать благоговейный трепет перед нами, и все мы окажемся с перерезанными глотками, как французы на Гаити, если ты позволишь что-нибудь подобное.

В голосе мужчины звучало терпение, как будто он давно привык слушать ее тирады.

— Но у нас нет тюрьмы, дорогая. Нам пришлось отказаться от нее, когда ты пожаловалась, что из камер в подвале Правительственного дома плохо пахнет.

— Да, пожаловалась, и из них действительно плохо пахло, но камеры-то остались; и мой тебе совет — используй одну из них. Пусть этого человека посадят туда, пока ты не потерял то немногое уважение, которое питают к тебе эти тринидадские идиоты.

Сэр Бэзил поднял золотой лорнет, висящий на черной шелковой ленте, и удостоил Рори долгим и пристальным взглядом.

— Видимо, ты права, дорогая. Видимо, права.

— Конечно! — Поймав взгляд Рори, она приложила палец к губам, давая понять, что Рори не должен подавать вида, что знает ее.

Сэр Бэзил похлопал ее по руке и провел пальцами по ее коже. Она отодвинулась от его руки.

— Как ты прав, сэр, что согласился со мной. Ничего удивительного, что из тебя получился такой способный администратор. — Леди Мэри откинулась на сиденье, и экипаж укатил прочь.

Позже вечером, когда совсем стемнело, к клетке подошел взвод солдат под командованием сержанта; и они открыли дверь.

В грубоватых, но не лишенных почтительности выражениях Рори предложили выйти. Взвод сомкнулся вокруг него, и он зашагал вместе с ними по пустынной площади кратчайшим путем к Правительственному дому. Они провели его с заднего хода по каменной лестнице вниз к зарешеченной двери, которая со скрипом раскрылась, и Рори ввели внутрь. В конце узкого коридора он вошел в камеру. У стены, подвешенная на цепях, висела доска вместо кровати, но Рори заметил, что на доске лежал матрас, покрытый чистой простыней. На грубо сколоченном столе в оловянном подсвечнике горела свеча. На спинке стула висела пара чистых хлопчатобумажных панталон и рубашка. На столе стояла тарелка, покрытая глиняной миской, чтобы содержимое не остыло.

Заперев зарешеченную дверь, сержант ушел, не забыв приподнять шляпу и сделать почтительный кивок заключенному.

Сбросив с себя грязную одежду, Рори облачился в сухую и чистую. На полке под треснутым зеркалом он нашел расческу и увидел, что там же лежала и бритва. Но прежде чем воспользоваться ими, он повернулся к столу, приподнял миску и набросился на тарелку горячего мяса со специями и овощами. Он жадно ел, и пища, приятно согревая, оседала в желудке. Добравшись до кровати, он упал на нее и уснул, не обращая никакого внимания на старину Гарри, который, несмотря на треволнения Рори, снова требовал признания.

Глава XXXIX

Всю ночь Рори проспал без сновидений тяжелым, наркотическим сном изнуренного человека. Сколько он спал, Рори не знал, но когда наконец проснулся и открыл глаза, то увидел ярко освещенную камеру, в которую свет проникал через высокое зарешеченное окно в толстой стене, заросшее диким виноградом. Почти бессознательно его рука стала шарить в поисках пульсирующей опухлости на теле и схватила ее со вздохом облегчения и удовлетворения. По крайней мере, эта проблема была решена, и тепло схватившей руки спровоцировало такие приятные фантазии что доказывало, что сила его полностью восстановилась. Рори лениво потянулся, а затем, опять открыв глаза, оглядел свою камеру, с трудом вспоминая, как она выглядела перед его усталым взором прошлой ночью.

Все было, как и вчера, только сейчас, когда стоял жаркий день, в камере было прохладно и пахло каменной кладкой и прелыми листьями. Он оттолкнулся и сел на кровати, потом перебросил ноги через край и встал, потягиваясь, высоко подняв руки над головой, и посмотрел на потрескавшуюся штукатурку потолка. Стены были каменными, блестящими от влаги и переливчатой слизи улиток, тянувшейся по замысловатому рисунку их тропинок. Кровать, стол, стул, железная решетка вместо двери и огромный висячий замок были точно такими же, как прошлой ночью. Рори заметил только одну незначительную перемену. На столе стоял поднос, накрытый чистой белой салфеткой, а миска, покрывавшая рагу, на которое он с жадностью набросился прошлой ночью, исчезла.

Рори снова почувствовал такой голод, что даже не потрудился умыться в ведре с водой, стоявшем на полу у самой двери. Он сел за стол, снял салфетку и увидел компот из свежих фруктов: спелых бананов, ананасов и манго, нарезанных дольками и посыпанных сверху тертыми кокосами с сахаром; буханку хрустящего хлеба и глиняный горшочек все еще теплого кофе. Но больше, чем к еде, больше, чем к умопомрачительному аромату свежего хлеба или к желанию смочить пересохшее горло глотком кофе, его внимание было приковано к тонкому золотому ободку с висячими украшениями, который лежал на тарелке рядом с хлебом. Это была серьга Альмеры, безделушка, которую он купил ей как-то на базаре в Сааксе. Рори вспомнил тот день, и волны ностальгии нахлынули на него. Он соскучился по Бабе, по глинобитному дворцу в Сааксе, по ночам в своем гареме с любой из красавиц, но больше всего — он взял серьгу, прислушался к еле слышному звону висюлек — по Альмере.

Так, значит… у Альмеры был доступ к его камере. Она вошла, когда он спал, и оставила поднос с завтраком. Он задумался: она, наверное, смотрела на него, спящего на жестком матрасе, и взор ее просветлел от увиденного. Ей не захотелось будить его. Единственное в жизни, на что он мог с уверенностью рассчитывать, была преданность Альмеры. Он стал перебирать пальцами серьгу. Бесспорно, раз у Альмеры были ключи от его темницы, он мог совершить побег. Но, жуя хрустящий хлеб и запивая его крепким кофе, он понял, как глупо это было бы с его стороны. Побег от чего? Он был невиновен в смерти Мэри; его освобождение было делом каких-нибудь часов. У него же есть друзья в Тринидаде, которые уже пытаются доказать его невиновность. Джихью и Элфинстон к тому времени уже были проинформированы о его проблеме и прилагали все усилия к его освобождению. Был ещеТим. И леди Мэри! А она — друг? Это было неясно, но если б не она, он по-прежнему сидел бы в этой дьявольской клетке, как пойманное живьем дикое животное. Леди Мэри должна быть его другом, несмотря ни на что. И скудные удобства его камеры, и завтрак, и оставленное Альмерой украшение — все свидетельствовало о ее влиянии на вздорного сэра Бэзила.

По-волчьи расправившись с едой, он почувствовал себя лучше. Он снял с себя штаны и рубашку и начал мыться водой из ведра и небольшим кусочком мыла, которое нашел, потом расчесал свои мокрые кудри деревянным гребнем и, так как больше ничего не оставалось делать, стал ходить взад и вперед по камере, отсчитывая десять шагов в одном направлении и шесть в другом, пока наконец не насчитал несколько сотен. Устав от этого, несмотря на потребность в разминке после вчерашнего ползания и сидения в клетке, он подошел к двери камеры, положил локти на горизонтальные прутья и приподнялся, держась руками за вертикальные. Расстояние между прутьями было слишком мало, чтобы он мог просунуть голову, но тем не менее он увидел длинный, мрачный, выложенный камнем коридор с решетчатыми дверями, как и у него, в конце которого была открыта дверь, ведущая на свет. Никакого движения или звуков в коридоре не было: Рори был единственным заключенным. Жаль, ведь даже дыхание другого человека было бы приятным. Гробовая тишина камеры угнетала его. Чем бы ему заняться? Он повалялся на кровати, прежде чем встать; съел завтрак, умылся и причесался; ходил взад-вперед по камере и пытался высунуться, как пантера; больше делать было нечего, и его охватила скука.

Рори никогда не оставался один и не любил одиночества; он всегда получал удовольствие от общения с другими. Можно сказать, что близость другого, мужчины или женщины, была ему необходима. Сейчас он остался один наедине со своими мыслями, которыми не с кем было поделиться. Черт! Он этого не вынесет. Ему необходимо было с кем-то поговорить или хотя бы знать, что рядом кто-то есть. Он сделал стремительный круг по камере, затем повалился на кровать, подпер щеки кулаками и уставился в пространство, стараясь справиться с беспокойством в мышцах, требовавших активности. Он с удовольствием бы опять заснул, но сон бежал его глаз. Черт! Что-то должно произойти. Ему надо выбраться из этого места, стены давили на него. Дикий вопль подсознательного протеста родился у него в груди, но он подавил его. Это уж совсем было бы глупо. Если он хотел сделать свое пребывание невыносимым, он вновь, мог оказаться в клетке на площади. Какой бы одинокой ни казалась ему его камера, в ней было гораздо лучше, чем на растерзании у толпы, на виду у любопытных глаз и во власти враждебных рук, швырявших в него отбросами. Он попытался смириться со своим положением, но каждая минута заточения была похожа на час.

Прошло не менее нескольких часов, прежде чем он услышал желанные звуки — шаги по лестнице в конце коридора. Одним рывком он вскочил с кровати и уже вытягивал, как только мог дальше, шею, чтобы лучше разглядеть лестницу. Это была не Альмера. Атласные шлепанцы на высоких каблуках с пряжками, усыпанными бриллиантами, и кромка тафтяного одеяния, покрывавшего пену белых нижних юбок, никогда не принадлежали Альмере. Он подождал, пока ноги спустятся по ступеням, и увидел пышную, расширяющуюся книзу юбку, за которой последовала тонкая талия, затем полные груди, едва скрываемые корсажем, и молочная белизна рук. Наконец, розовая бледность лица и золотая копна кудряшек не оставляли никакого сомнения. Рори гадал, каким может быть результат этой встречи.

Внизу лестницы леди Мэри украдкой оглянулась, чтобы убедиться, что за ней никто не шел. Заметив просунутые сквозь решетку руки Рори, она подняла обе руки и помахала пальцами, потом приложила палец ко рту, чтобы он соблюдал тишину. Ее шлепанцы не производили никакого шума, когда она бежала по коридору, и когда она приблизилась к решеткам его камеры, то схватилась за прутья, чтобы удержать равновесие, а потом за руки Рори.

— Махаунд, черт бы тебя побрал, подлый мошенник. — Резкость ее слов не ослабила ее хватку. — Все-таки перерезал глотку своей красавице, а? Что ж, она заслужила это. Обыкновенная шлюха, шлюхой и сдохла от рук одного из своих любовников.

Рори попытался освободиться от ее хватки, но она вцепилась изо всех сил. В то мгновение он был готов дать ей пощечину, забыв в гневе о том, как много зависело от ее расположения. Он подавил свой гнев.

— Я не виноват в смерти Мэри, миледи. Она была самой прекрасной женщиной, которую я когда-либо знал, пусть содержательницей притона, но она была настоящей леди, даже великой леди. Вот кем она была. Поверь мне, не виноват я в ее смерти. И я благодарен тебе за то, что ты вытащила меня из той клетки. Здесь гораздо удобнее.

— И безопаснее тоже. — Злоба улетучилась из ее слов. — Ты наделал столько шуму и гаму. Половина мужчин города готовы тебе отомстить и требуют, чтобы тебя повесили, так что в клетке ты и лишнего дня не протянул бы. Тебя бы убили. — Руки ее просунулись сквозь прутья и обвили его шею. — Ох, Рори, презренный скандалист, как я тебя люблю. Как только я не пыталась убить эту любовь. Я проклинала тебя на чем свет стоит, а потом молила Бога, чтобы он вновь вернул мне тебя. Я так хотела тебя, что опустилась до общения с этим черномазым жеребцом миссис Фортескью, представив, что это был ты. Рори, Рори, Рори, что ж ты со мной сделал?

— Ничего, разок изнасиловал и все, о чем всегда сожалел. Если честно, ты трахалась из рук вон плохо, миледи. Пожалуй, хуже и не припомню. Вот почему я сожалею об этом.

— А я не сожалею. Никогда не сожалела. Ох, Рори, мой самый дорогой, будь у меня ключ, я б вошла к тебе в камеру прямо сейчас, и если б ты не изнасиловал меня, я б изнасиловала тебя. Но смогу ли я? Я-то помню, как ты опозорился со мной недавно.

— Не по моей вине. — Ему снова было чем хвастать. — Ведьма из Мелроуза решила, что я должен принадлежать только ей, и навела на меня порчу, какую-то африканскую мумбу-юмбу, и я стал беспомощным со всеми женщинами, кроме нее.

— Так я и поверила!

— Придется поверить, потому что это правда, хотя я и сам бы не поверил, если б не испытал это на себе. Что ж, в таких делах клин клином вышибают, а обэ — самим обэ. Мне пришлось кишки себе поджарить, чтоб старик Гарри снова встал на ноги. Поэтому-то и убили бедняжку Мэри Фортескью. Ведьма, которая навела на меня порчу, разделалась с ней. Это Мэри договорилась, чтобы меня исцелили, и ведьма узнала об этом. Вот и зарезала ее кухонным ножом, прибежала в город и распространила слух, что я убил бедняжку Мери. Она мне отомстила так.

Он просунул руки сквозь решетку и притянул Мэри к себе. Губы их встретились. Язык его протиснулся у нее между зубов, и так они стояли безмолвно, прильнув друг к другу, тихо постанывая и бормоча еле слышно нежности.

— У тебя есть ключ, Ясмин? — Голос его был искаженным, так как он всего лишь на дюйм оторвал свои губы от ее.

— В такой момент ты думаешь о ключах? — В ней быстро поднималась злость.

— Тише! Почему ты всегда понимаешь меня неверно? Я думал только, как избавиться от этих железных прутьев между нами.

— Ах, дорогой, — сокрушалась она, — почему я всегда на тебя набрасываюсь? Наверно, натура такая. Я просто мегера, злюка…

— Дорогая. — Его руки проникли под корсаж. Она отдалась ему на какое-то время целиком, потеряв голову от его ласк.

— Ключ, дорогой? Увы, у меня нет его. Спигготт, сержант, начальник караула, у него есть ключ. Сегодня утром я приказала Альмере приготовить завтрак и отнести его тебе. Ее сопровождал Спигготт и открывал для нее дверь.

— Я знаю, что она была здесь.

— Откуда? Она сказала, что ты крепко спал, когда она оставила поднос.

Рори отпустил ее, чтобы пошарить в кармане, и достал серьгу. Она понимающе кивнула.

— Она просто боготворит тебя, Рори.

— Да, я знаю. Она всегда любила меня, и, должен признаться, я тоже любил ее, но не… Ох, Мэри, Мэри, Мэри. Ох, Ясмин, что ты сделала со мной, чтобы так резко изменить мои чувства?

— Я сказала — она боготворит тебя, Рори, я не сказала, что любит. Ты же чувствуешь разницу.

— Нет. Эта девушка жизнь за меня отдаст.

— Совершенно верно. Она обладает той особой преданностью, которая присуща только мавританским женщинам. Ты ее господин. Она сделает все, о чем ты ее попросишь, даже притворится, что любит тебя, и ты никогда не заметишь разницы, но я-то вижу в этом различие. Она любит другого.

— Не верю этому.

— Ты, возможно, никогда не поверишь тому, что женщина может желать другого больше, чем тебя. Ты тщеславный, напыщенный и чванливый, Рори. Видишь, я знаю все твои недостатки и все равно люблю тебя. И я могу сказать тебе о них, потому что не боюсь тебя. Но, чтобы еще позлить твое тщеславие, я тебе скажу вот еще что: Альмера безумно влюблена в Фаяла.

— В Фаяла? В этого хрена ходячего?

— Но запомни, что он мужчина, а она женщина. Ты не берешь в расчет любовь, Рори. Оглядись. Задумывался ли ты когда-нибудь о том, что одна женщина может видеть в мужчине, а он в ней? Нет, нет, никаких вопросов относительно Альмеры и Фаяла. Она никогда тебе об этом не скажет, потому что боготворит тебя, это — покорная любовь собаки к своему хозяину или преданной рабыни к господину. И должна признаться, что почти такую же любовь я испытываю к тебе. Я с удовольствием стала бы твоей рабыней и преклонялась бы перед тобой, как перед господином, но, запомни, я непокорна.

— Никто тебя за это не корит, — улыбнулся Рори.

— И не собираюсь покоряться. Тебе кажется, что именно этого тебе и надо, но покорность и безропотное послушание — не то, что ты ищешь в женщине. Тебя испортили твои гаремные создания, которые так жаждали настоящего мужика после проказ с глупыми евнухами, что заморочили тебе голову, и ты стал думать, что они все без ума от тебя. Мы как раз подходим друг для друга, Рори. Я не половик, о который можно вытирать ноги. Я не буду ходить перед тобой на цырлах или следовать за тобой, потупив очи долу, терпеливо ожидая, когда ты одаришь меня крохами своей любви. Никогда! И все же я скажу вот что, а ты поверь мне. Ни одна женщина не сможет любить тебя так, как я. Я докажу тебе это прямо сейчас.

— Тише, Ясмин, сейчас не время разговаривать.

Рука Рори положила серьгу в карман и просунулась сквозь решетку, чтобы схватить Мери. Медленно он втянул ее руку через прутья, рука не сопротивлялась, а скользнула по плоскому животу, замерев, пока он расстегивал пуговицу, на которой держался пояс, потом спустилась ниже, в заросли жестких, курчавых волос, чтобы нащупать, обхватить и изумиться.

— Лечение оказалось чрезвычайно эффективным, — улыбнулась она ему, прежде чем их губы встретились.

— Как видишь. — Руки его притянули ее и прижали к железным прутьям. — Черт побери эти железяки! — Его тело изнемогало. — Будь они дважды прокляты!

Казалось, она не в силах была больше стоять и, выскользнув из его рук, опустилась на колени, и Рори сдался ей на милость. Он посмотрел на нее вниз и не поверил глазам своим. Неужели это Мэри? Неужели это та надменная девица, которая отбивалась от султанов и беев, а теперь стояла на коленях и унижалась перед ним в самой недостойной и презренной позе любви? Неужели это действительно она, эта рабыня, с удовольствием пресмыкающаяся перед ним, не обращая никакого внимания на железную решетку, разделявшую их? Неужели это была та прелестная золотисто-розовая английская злюка, которая проклинала и обзывала его, а теперь попирала собственное достоинство из любви к нему? Она сказала, что докажет свою любовь к нему, и все же он отказывался верить своим глазам! Неужели это была леди Мэри, Ясмин? Рори уставился на нее, раскрыв рот, пока не почувствовал во второй раз за то утро, как в нем поднимается буря, и колени у него подкосились. Он схватился руками за прутья, чтобы удержаться, и стал жадно ловить воздух до тех пор, пока не последовал долгий выдох, и он без сил прислонился всем телом к решетке и тяжело задышал. Даже после этого она не собиралась отпускать его, и он вынужден был вырваться от нее.

Она встала, улыбающаяся.

— Есть старинная поговорка, Рори, для любви нет преград. Я согласна с нею. Видишь, дорогой, у меня изобретательный ум, как ты можешь…

— Как я только что выяснил, — сказал он. Он обрел дар речи, хотя все еще не верил тому, что только что произошло.

— И еще что-нибудь придумаю. Будь уверен.

Она отряхнула пыль с тафты и отступила на несколько шагов, предостерегающе подняв вверх палец. Они оба прислушались. Где-то наверху открылась дверь, и на лестнице послышались тяжелые шаги. Через мгновение они увидели толстые подметки сапог человека, спускающегося по ступеням. За сапогами появилась пара грязных белых бриджей и синий китель, над которым возникло багровое лицо и кожаный кивер с кокардой.

— Миледи. — Солдат щелкнул каблуками от неожиданности и отдал честь. Сообразив, что это вряд ли было подходящей формой приветствия, он отставил ногу назад и поклонился. — Миледи Клеверден. — Он был просто шокирован ее присутствием.

— Дорогой сержант Спигготт. — Она рассыпалась в извинениях и зарделась от смущения. — Вы обнаружили мою маленькую эскападу. Любопытство, сержант, чисто женское любопытство, ничего больше. Мне захотелось взглянуть на этого кровожадного головореза, который разъезжает по плантациям и убивает женщин, во всяком случае, так говорят. Гораздо интереснее увидеть его живым, чем мотающимся на конце веревки.

— Именно там он закончит свои дни, миледи. Поверьте мне. Весь город взялся за оружие. Похоже, миссис Фортескью была здесь любимицей, прошу прощения, нет ни одного мужчины в городе, который не хотел бы разорвать этого негодяя на куски, прошу прощения. Хорошо еще, если он доживет до суда. Но сэр Бэзил говорит, что правосудие должно восторжествовать и человек должен предстать перед судом, чтобы можно было определить, виноват он или нет, хотя мы-то все знаем, что он виноват, мерзавец.

Она захлопала ресницами, глядя на краснорожего сержанта, и подскочила к нему боком почти вплотную.

— Значит, скоро вам придется защищать его, сержант, кроме того, он должен что-то есть. Я прикажу своей служанке приготовить ему что-нибудь на обед. Нельзя же уморить его голодом, если ему следует болтаться на веревке.

— Это уж точно, нельзя, но будь моя воля, не давал бы этому негодяю ничего, кроме хлеба и воды.

— Согласна, сержант, но мы не должны забывать, что он английский пэр, не так ли? И даже в лондонском Тауэре английский пэр обладает определенными преимуществами в отношении еды и жилья. Это его привилегия.

— Его превосходительство так и приказали, миледи. Пища для него поставляется с кухни его превосходительства, есть простыня для кровати, стул, чтобы сидеть, и вот, — он протянул маленькую коробочку, которую нес за спиной. Когда он опустил ее, чтобы леди Мэри могла рассмотреть ее содержимое, Рори заметил, что там была бумага, пара гусиных перьев, чернильница и песочница. — Так что он может написать в собственную защиту, если хочет, или связаться с адвокатом, хоть я и сомневаюсь, есть ли хоть один во всем Тринидаде, кто рискнул бы защищать этого убивца.

Леди Мэри сначала посмотрела на сержанта, потом осмотрела Рори с головы до ног.

— Но ведь он совсем не похож на убийцу, правда, сержант?

— Вот такие щеголи на поверку и оказываются мазуриками — душегубами. На вид невинны, но, того и гляди, всадят вам нож в бок. Вы подвергались большой опасности, оставаясь с ним здесь наедине.

Она сделала просящий жест рукой.

— Он не мог мне навредить, он же заперт. Мне просто хотелось взглянуть на него, вот и все. Теперь-то я вижу, что это было опрометчиво с моей стороны. Мы ведь никому об этом ничего не скажем, правда, сержант? Это будет нашим маленьким секретом.

— Конечно, миледи. Его превосходительство просто с ума сойдут, если узнают об этом.

— Больше этого не повторится, обещаю вам. Мое любопытство удовлетворено. А теперь я пойду наверх и прикажу служанке принести ему еду. Вы будете здесь, чтобы открыть ей дверь?

— Конечно, миледи. Я подожду.

Он открыл решетчатую дверь другой камеры и выволок стул, который поставил у стены напротив камеры Рори. Порхнув своими тафтяными юбками, прищурив глаз и одарив сержанта обаятельной заговорщической улыбкой, она вышла и стала подниматься по лестнице.

Сержант сел, отставив стул от стены, чтобы на нем было удобно раскачиваться. Разглядывая Рори, он лениво покручивал концы своих большущих усов.

— Можешь благодарить звезды за то, что вымахал таким верзилой, — хихикнул он и сплюнул на пол. — Таких здоровяков, как ты, легко вешать. Это коротышки, которые ничего не весят, вот они мучаются долго. Иной раз за ноги приходится дергать, чтоб шею им сломать. А с тобой легко справимся. Разок дернешься на удавочке — и уже будешь стоять перед жемчужными вратами или перед огненным котлом.

Рори нечего было ответить. Железная решетка, казавшаяся поначалу чем-то временным, теперь стала для него рубежом между жизнью и смертью. Уверенный в собственной невиновности, он не чувствовал страха. Теперь же страх черным змеем вполз в его душу и завладел его мыслями. Неужели они повесят его? Осмелятся ли? Они могут. Повернувшись спиной к ухмыляющемуся сержанту, который, казалось, мысленно уже снимал с заключенного мерку для гроба, Рори сел к столу и дрожащими пальцами разложил перед собой письменные принадлежности.

Записка Тиму! Нет, Джихью! Нет, ни тому и ни другому. Им придется писать по-английски, и записка могла попасть в чужие руки. Альмера может говорить, но не читает по-арабски. Фаял умеет и то и другое. Рори начал писать. Арабская вязь полилась из-под его пера.

«Фаял, друг мой.

Альмера объяснит, что со мной произошло, если ты еще не знаешь. Достань лошадь, скачи в Мелроуз и скажи рыжеволосому человеку Тиму, чтобы он ехал в город и захватил с собой моего слугу Кту. Скажи им, чтобы заехали на корабль и увиделись с капитаном Джихъю. Скажи капитану Джихью, чтобы готовил корабль к отплытию, запасся водой и провизией. Пусть не думает о грузе на обратный путь. Не знаю, что может случиться, но надо ко всему быть готовыми. Оставайся на корабле и скажи Тиму, чтобы он приехал сюда и увиделся со мной. Пусть он назовется моим адвокатом. Я понимаю, что Альмера любит тебя и ты отвечаешь ей взаимностью. Благословляю вас обоих. Еl mektub — mektub, мой друг».

Листок бумаги он посыпал песком, сдул его, сложил листок вчетверо. Рори повернул стул лицом к двери в камеру и заметил, что Спиггот задремал, уронив голову на грудь. Опять он услышал, как открылась дверь наверху, и на этот раз по мягким кожаным сандалиям и парандже он узнал Альмеру, которая несла ему пищу. Она проскользила по коридору, паранджа закрывала ее лицо, поднос лежал на вытянутых руках; она прошла мимо Спигготта, который открыл один глаз, потом подошел и отпер дверь; когда Альмера передавала Рори поднос, он сунул ей в руку сложенную записку.

— Быстро передай это Фаялу, — прошептал он по-арабски.

— Фаялу? — взглянула она на него в удивлении.

— Да, Фаялу.

Ее глаза смотрели на него со странным выражением поверх паранджи.

— Ты вправе любить его, Альмера.

— Мой господин и повелитель, — ответила она и поцеловала бы ему руку, если бы он быстро не отдернул ее, чтобы не заметил Спигготт.

— Эй, о чем это вы там шепчетесь? — Спигготт вытолкнул Альмеру из камеры и с шумом захлопнул дверь. — Если хотите разговаривать, так говорите на королевском английском, чтобы и я понимал.

— Просто благодарю ее, вот и все. — Рори услышал, как щелкнул запираемый замок, но знал, что он уже не один. И Альмера, и леди Мэри были на его стороне. Теперь решетка казалась ему не такой прочной, как раньше.

Глава ХL

Возможно, потому, что он хорошо выспался прошлой ночью; возможно, потому, что не переутомился физически, так как ничем не занимался в тот день; возможно, потому, что он не привык спать в одиночестве, не чувствуя мягкого прикосновения упругого женского тела; возможно, потому, что нервы у него были натянуты до предела, — он никак не мог забыть про свое затруднительное положение. Что бы там ни было, он не мог заснуть, постоянно ворочаясь на узкой тюремной койке. За временем он мог следить по ударам колокола где-то в городе, отбивавшего непрерывное течение часов глухими, металлическими ударами, которые считал Рори. Он насчитал девять ударов, потом десять, и вот теперь начали отбивать одиннадцать.

Ужин ему приносил Спигготт, Альмера не появилась в тот вечер, и Рори задавался вопросом, смогла ли она отыскать Фаяла. Несмотря на обильный ужин, Рори снова почувствовал голод и поднялся с кровати, вспомнив про корку хлеба, которую оставил недоеденной. Ощупью он стал искать ее в темноте и нашел. Он тут же обрадовался, что корка оказалась больше, чем он думал, вернулся с ней к кровати, сел на край доски и стал жевать.

Значит, Альмера действительно любила Фаяла. По крайней мере, так сказала леди Мэри, а взгляд Альмеры подтвердил это. Любит Фаяла, а не его? Невероятно! Как вообще женщины могут предпочесть Фаяла ему? Он мрачно улыбнулся в темноте. Да, ему надо быть честным с самим собой: многие женщины могли влюбиться в Фаяла. Определенно. Но не Альмера же! Никогда! Она его собственность и всегда была ею, и всегда будет. А как же? Она же была матерью его сына, как же она может любить Фаяла? Он никогда не сомневался в ее преданности, а что такое преданность, если не любовь?

Да, он желал ее. Но по мере того как его яркие фантазии стали вертеться вокруг нее, он понял, что золотисто-белая красота леди Мэри постепенно вытесняет более темную красу Альмеры. Мэри перед ним на коленях, отделенная от него железной решеткой двери, унижающаяся перед ним в своей абсолютной и всепоглощающей любви. Углубившись в воспоминания, он почти забыл, где находится. Тьма скрывала стены его камеры, и лишь слабый свет проявлял на темном фоне черные прутья решетки. Сколько же он так просидел, забывшись? Он не знал, но постепенно вернулся в мир реальности.

Шум и крики заставили вернуться в настоящее. Они начались где-то вдали, едва слышимые, но постепенно приближались, пока не стали раздаваться у стен самой резиденции. Требующие чего-то крики возмущенной толпы проникали сквозь сплетение дикого винограда за окном его камеры. Он слышал, как его имя выкрикивали грубыми и визгливыми от гнева голосами. Он слышал требования предать его смерти, которые заставили его задрожать мелким бесом и уползти с края койки в угол камеры в эмбриональном страхе самосохранения перед ревущим внешним миром. Его камера? Какой защитой она может служить от разбушевавшейся толпы? Он благодарил какого-то далекого Бога, то ли Аллаха, то ли Христа, он сам не знал, за то, что не встретил этот гнев в открытой клетке. Здесь, по крайней мере, были прочные стены, и в первый раз он был благодарен железным прутьям камеры.

Шум и гам были прерваны залпами из мушкетов, но затем крики возобновились с новой силой. Рори затаил дыхание после выстрелов, ожидая услышать стоны раненых, но когда таковых не последовало, он понял, что солдаты стреляли поверх голов. Среди рева и шума он вновь и вновь слышал свое имя в сочетании с такими отвратительными эпитетами, что инстинктивно согнулся в три погибели, сжавшись от страха и закрыв лицо руками. Сомнений никаких не осталось: толпа жаждала его крови. Каждый мужчина в этой толпе страстно обвинял его в убийстве Мэри Фортескью, и ни один из них не отказал бы себе в удовольствии разорвать его на кусочки, чтобы отомстить за ее смерть.

В длинном коридоре появился свет, и Рори услышал гулкое топанье пары тяжелых сапог. Подняв голову, он увидел бегущего Спигготта и услышал, как с грохотом закрылась еще одна решетчатая дверь в конце коридора. Рори почувствовал короткое облегчение. Еще один барьер появился между ним и толпой. По всей видимости, Спигготт едва-едва успел, потому что крики звучали уже совсем близко, прямо за железной решеткой.

— Пропустите нас к этому убийце!

— Он не отделается простым повешением!

— Мы натолкаем ему в задницу пороху и запустим этого ублюдка в ад.

— Яйца ему оторвать и в рот засунуть!

— И хрен отрезать, да, и пусть похотливый мерзавец его проглотит.

— Что он сделал с миссис Фортескью! Ни одна женщина не будет в безопасности, пока он жив.

— Давай, Спигготт, пропусти нас к нему, а не то мы тебя тоже в ад отправим.

Раздался выстрел, пущенный чьей-то беспечной рукой снаружи, и за выстрелом послышался свист пули, пока она рикошетом летела от одной стены коридора к другой.

Спигготт бросил на пол свечу и наступил на пламя, утопив всех в темноте. Рори слышал его бегущие шаги, как он отступал по коридору. На мгновение он почувствовал себя в безопасности рядом с сержантом. Потом ничего не осталось, ничего между ним и выкрикивающей угрозы толпой снаружи, за исключением двух дверей из железных прутьев, и Рори знал, что они не защитят от нарастающего безумия толпы.

— Найдите бревно, да попрочнее. — Какой-то самозваный командир продемонстрировал свое умственное превосходство.

— Мы сломаем дверь.

— Ну-ка, навались! Эти чертовы прутья нас не остановят.

— Нет, остановят. — Откуда донесся этот голос, Рори сказать не мог, но он прозвучал где-то рядом, прямо около его камеры.

Голос звучал авторитетно, с культурной дикцией завсегдатая мейфэрского салона. Перепуганная память Рори подсказывала ему, что он слышал его раньше. Голос продолжал:

— Разойдитесь! Мы не позволим, чтобы правосудие верши лось чернью вроде вас. Это часть Англии, парни, и мы поступим так, как положено. Преступника будут судить перед судом присяжных пэров. Если он виновен, он будет наказан. Вот вам мое слово. Теперь расходитесь, возвращайтесь по домам. Оставьте это дело мне. Правосудие восторжествует.

Рори узнал голос. Это был сэр Бэзил, стоящий в темноте рядом с его камерой. Рори пополз через камеру и просунул руки через решетку. Ощупью он наткнулся на туфлю с пряжкой и, поднявшись вверх по туфле, нащупал щиколотку в шелковом носке. Он ухватился за нее; само прикосновение вселяло в него уверенность, хотя выкрики в конце коридора не прекратились.

Еще один выстрел.

Этот не срикошетил от стены к стене. Рори почувствовал, как нога, которую он сжимал, дернулась и вырвалась из его хватки, и тут он услышал глухой стук тела, упавшего на пол, и хрип легких, силящихся вдохнуть.

Во второй раз появился свет, и на лестнице послышался тяжелый топот множества ног. На этот раз Спигготт держал перед собой фонарь, а позади него были солдаты, штыки на их ружьях поблескивали в темноте. Спигготт прошел вперед по коридору, держа мушкет наготове. Он сразу же остановился перед лежащим ничком телом сэра Бэзила. В неясном свете Рори видел яркое пятнышко крови на кружевной ткани рубашки старика, пятно быстро впитывалось в блестящий черный атлас его пиджака.

— Вы застрелили губернатора, пусть покается негодяй, который это сделал! — Спигготт нацелил ружье и уже был готов выстрелить прямо в толпу, но заколебался, потом опустил мушкет. — Могу попасть в невинного человека, убирайтесь, олухи, охламоны чертовы. Проваливайте по домам. Английский губернатор убит. Да это ж все равно, что самого короля убить. Тот, кто сделал этот выстрел, будет найден и вздернут на виселице, как вы хотели расправиться с сидящим здесь. А ну, убирайтесь!

— Старый плут издох, — выкрикнул кто-то, — но нам нужен чертов ублюдок, который убил миссис Фортескью.

— А вам его не видать, — проревел Спигготт, перекрикивая шум и гам. — Вы его и пальцем не тронете. Сейчас всех перестреляю, если не уберетесь отсюда!

Вновь он поднял свой мушкет, и солдаты за его спиной без всякой команды направили свои мушкеты на дверь. Рори, выгнув шею, смог увидеть выкрикивающие физиономии и жестикулирующие руки, мелькающие между прутьями в конце коридора.

Видно было, что Спигготт не шутил, а говорил вполне серьезно. Постепенно сжатые кулаки перестали размахивать в воздухе, руки отлипли от решетки и орущие рты ретировались в темноту, но еще не замолкли, и угрозы продолжали сыпаться.

— Мы до него доберемся, Спигготт, и ты его уже не спасешь.

— Он убил ее. Кровь за кровь.

— Кровь уже пролилась. Более чем достаточно сегодня ночью. — Спигготт сделал знак солдатам держать дверь на прицеле, а сам положил свой мушкет и склонился над сэром Бэзилом.

— По-своему неплохой был человек. — Он повернулся и взглянул на Рори. — Может, ты и кровожадный убийца, парень. Одному Богу известно, виноват ты или нет, но он говорил, что у тебя должен быть шанс доказать свою невиновность. Здесь тебя оставлять небезопасно, еще опасней посадить тебя в клетку на улице. Что ж мне с тобой делать?

— С кем? — Леди Мэри, сменив свой наряд на строгую, без излишеств черную одежду, вошла в круг света. — С ним? — она указала вниз на тело сэра Бэзила.

— Мертв, миледи. — Спигготт снял свой потрепанный кивер и поднялся на ноги. — Застрелен бунтовщиками. Они теперь ушли, бросились удирать отсюда, как псы с поджатыми между ног хвостами, но мне сдается, они опять придут сегодня ночью. Мы ему уже не поможем, — он указал вниз на сэра Бэзила. Прикажите отнести его наверх и положить на нашу кровать. — Она задумалась на мгновение.

— Должен же быть кто-то в этом богом забытом городе, кто может обрядить покойника.

— Гремми Уидерс.

— Так сходите за ней. И закажите для него гроб.

— Да, миледи. — Спигготт был так науськан исполнять приказы начальства, что не стал задавать ей вопросов, хотя на мгновение и у него возникло сомнение. — А как же с ним? — он кивнул головой в направлении Рори.

— Нам придется его спрятать. Беру его под полную собственную ответственность, пока вас нет. У вас есть наручники?

— Конечно, мэм. Ножные кандалы тоже.

Она задумалась на мгновение, избегая смотреть Рори в глаза.

— Отведите его наверх. Он не сможет сбежать, кругом полно ваших солдат. Затем принесите наручники и кандалы. Наденьте их на него и отдайте мне ключ. Наверху у меня есть пистолет, и я буду его охранять. С этой минуты, сержант, вы будете выполнять мои приказания.

— Да, миледи.

— Торопитесь же. Откройте дверь его камеры и отведите его наверх. Я спрячу его в кладовой, окна там высоко, с решетками, ему там будет безопаснее, если они вернутся.

— Вернутся, миледи, обязательно вернутся.

Спигготт обошел тело сэра Бэзила на полу и подошел к двери камеры Рори. Ключ звякнул в замочной скважине, и его пальцы железной хваткой сомкнулись на запястье узника.

— Только пошевелись, парень, и получишь кусок свинца в сердце.

Рори почувствовал холодное дуло ружья через тонкую рубашку. Спигготт вытолкнул его из камеры и поставил лицом к стене, пока отдавал приказ солдатам поднять труп сэра Бэзила и отнести его наверх. Они шли впереди процессии по узкой лестнице, за ними шла леди Мэри, которая наконец решила, что неплохо было бы изобразить скорбь, и поднесла к лицу кружевной платочек. Рори со Спигготтом, мушкет которого по-прежнему упирался ему в спину, замыкали процессию.

Во внутреннем дворе наверху процессия разделилась, те, кто нес труп, стали подниматься еще выше, а Рори и Спигготта леди Мэри провела на кухню. Они на мгновение остановились у большой ниши в дальнем конце патио. Спигготт открыл одну из высоких дверей и, лязгнув чем-то металлическим, вынул пару наручников и пару кандалов для ног, которые наложил Рори на запястья и на щиколотки. Он уже был готов опустить ключи в карман, когда леди Мэри, забыв про скорбь, протянула руку.

— Ключи возьму я, Спигготт. — Она спрятала их в белых рюшках по краям корсажа, слегка поежившись от холодного металла. — Теперь пистолет. Он на столе в кабинете сэра Бэзила. Я умею с ним обращаться, и, если он пошевелится, я угощу его куском свинца, который вы обещали ему несколько минут назад.

Спигготт вышел на несколько мгновений, но, пока его не было, Мэри наклонилась и прошептала Рори в ухо:

— Доверься мне, дорогой.

Вернулся Спигготт и вручил ей пистолет. Одного взгляда в ее сверкающие огнем глаза было достаточно для него, чтобы понять, что Рори в надежных руках. Он открыл дверь в конце холла, ведущего на кухню. На длинном вычищенном кухонном столе бледно горела свеча.

Мери показала, чтобы Рори сел на стул.

— Нет нужды запирать его в кладовой, — сказала она. — Ему лучше оставаться здесь, чтобы я могла следить за ним, пока вы вернетесь. Если я услышу какие-нибудь беспорядки на улице, я спрячу его в кладовую.

— Миледи, может, лучше приковать его цепью к столу?

— Нет, он и так никуда не денется. — Она села напротив Рори, направив на него пистолет. — Итак, Спигготт, мне надо поручить вам множество дел, а рядом никого нет, кому бы я могла доверять так, как вам.

— Благодарствую, миледи, — он дернул себя за чуб и наклонил голову в знак признательности.

— Во-первых, вы знаете, где спит моя служанка, Альмера?

Он кивнул.

— Идите и разбудите ее. Я хочу отдать ей распоряжения, какие вещи приготовить для бедного сэра Бэзила.

Он снова кивнул.

— Потом идите и приведите эту, как ее там, Гремми. Скажите, чтоб она сразу же шла сюда и занялась моим мужем.

Еще один кивок головы.

— Проводите ее сами, чтобы убедиться, что она благополучно добралась. Возможно, старая карга побоится идти в одиночку ночью.

— Это уж точно, я провожу ее.

— Когда вернетесь с ней… — Леди Мэри вдруг замолчала и пытливо посмотрела на Спигготта. — Как далеко она живет?

— Около получаса верхом, миледи, но раз мне надо возвращаться с ней, то будет дольше, потому что она пойдет пешком.

— Очень хорошо. Сколько бы времени ни ушло, обязательно приведите ее сюда. Его надо похоронить сегодня же, а то он начнет пахнуть. Когда вернетесь с ней, вам надо будет сходить к агуацилу. Сообщите ему про смерть сэра Бэзила и скажите, что почтенному кабильдо придется взять на себя управление городом. Пока этого не произойдет, можете считать меня главной. Правильно?

— Правильно, миледи.

— И расставьте всех своих солдат у ворот, ведущих к камерам. Снаружи. Чтобы их было видно, и смутьяны, если вернутся, подумают, что этот человек все еще в камере.

Он кивнул.

— Ступайте же!

Она подождала, пока его шаги удалялись по плитам патио. Положив пистолет на стол, Мэри подошла к Рори. Она взяла его лицо в ладони и откинула ему голову, жадно ища его губы своими. Эти же руки полезли под рубашку и стали ласкать мышцы на его груди, пальцы играли с его напрягшимися сосками. Дверь открылась, и она быстро отпрянула от него, испугавшись, что Спигготт мог вернуться, но это была всего лишь Альмера, которая вошла и закрыла за собой дверь.

— Вы посылали за мной, миледи?

Мери приложила палец к губам, чтобы та говорила тише, и сделала ей знак подойти к ним.

— Фаял? Где он?

— Такое творится, миледи, он все время был со мной в моей комнате.

Мери улыбнулась.

— Любая причина подойдет, но, по крайней мере, он здесь. Теперь слушай внимательно. У нас мало времени. Иди в свою комнату и приведи Фаяла. Принеси мне также черное платье, которое есть у меня, и черную паранджу, которой ты закрываешь лицо. И младенца. Возвращайся с Фаялом как можно скорее.

Альмера выскользнула за дверь, но успела перед этим бросить испуганный взгляд на Рори, сидящего в кандалах под дулом ужасного пистолета на столе. Мэри запустила руку в корсаж с белыми рюшками и достала два ключа. Через мгновение и наручники, и кандалы были сняты. Рори встал и обнял ее.

— Где корабль?

— Если Фаял отнес записку, он готов к отплытию.

— Тогда доверься мне. Позволь мне некоторое время побыть генералом, который отдает приказания. После у тебя будет достаточно времени побыть моим господином и повелителем. Слушай!

Опять дверь открылась, и вошли Фаял с Альмерой, у которой на руках был ребенок. Через руку Фаяла висел длинный кусок черной материи.

Не говоря ни слова, Мэри взяла материю и встряхнула ее. Кусок превратился в обширную робу. Она собрала ее и надела Рори на голову. Роба едва прикрывала ему колени, но ее не волновала длина. Откинув капюшон, она накинула черную паранджу ему на лицо.

— Нам лучше идти пешком. Будет не так заметно, как если бы мы отправились в этом чертовом государственном экипаже. Фаял, ты знаешь, где корабль. Лучше всего нам пробираться по отдельности, так что отправляйся прямо сейчас и возьми с собой Альмеру с ребенком. — Она подталкивала их к входной двери. — Мы выйдем через несколько минут. Если кто-нибудь спросит, куда вы идете, скажите, что идете за пожилой дамой, которая обряжает покойников. Поняли?

— Да, миледи. Нам садиться на корабль?

Она кивнула.

— Теперь идите.

Они беззвучно выскользнули через черный ход. Мэри подошла ближе к Рори.

— Могу я забрать драгоценности?

— Какие, дорогая?

— Мои драгоценности. Они наверху.

— В Сааксе у тебя будет больше драгоценностей, чем ты видела за всю свою жизнь. Сейчас же уходим отсюда.

— Да, — согласилась она и опустила руку, чтобы задержать ее на секунду в его теплой промежности, — есть только одна драгоценность, которая имеет для меня значение, вот эта, теперь она моя раз и навсегда.

— Да, Мэри, да.

— Тогда пошли. Запомни, Рори, если нас остановят на улице, говорить буду я.

Она медленно открыла заднюю дверь и выглянула в темноту, делая ему знак следовать за ней. Солдаты развели небольшой костерок у входа в подвал и собрались вокруг него. Рори и Мэри обогнули костер в тени дома и скрылись в еще более густой темноте у дороги. Оказавшись на улице, они держались темной стороны, и их черные одежды сливались с тенями.

Дважды они проходили мимо таверн, в которых горел свет, хотя уже давно наступило время закрытия, повсюду доносились резкие пьяные выкрики. Они делали большой крюк, огибая таверны, Рори съеживался, чтобы выглядеть как можно меньше, и двигался семенящей походкой. Они миновали обе таверны без приключений. Завсегдатаи были слишком заняты, чтобы выглядывать наружу. Наконец они вышли на пустынную улицу, которая вела к порту. Прогулка оказалась долгой и длилась больше часа. Только раз им встретилась группа людей, пьяное пение которых было слышно издалека. Беглецы спрятались за кустами подорожника с широкими листьями и густыми тенями, и Мэри ближе прильнула к Рори, услышав, как поносили и кляли его имя, но гуляки прошли мимо, и они остались вне опасности.

Наконец-то после долгого и опасного пути они увидели огни «Шайтана», и Рори с благодарностью отметил, что огней было больше, чем обычно ночью, что свидетельствовало о бессонной ночи на борту. Когда они подошли к трапу, Рори увидел фигуру Тима, отбрасывающую тень от фонаря.

— Тимми! — Рори поддержал Мэри, идущую по трапу, и спрыгнул на палубу, тряхнув черными одеждами.

— Рори! — обрадовался Тим и раскрыл объятия, пока Рори срывал с лица паранджу.

— Джихью?

— Готов к отплытию в любой момент. Начинается отлив. Вы успели как раз вовремя.

— Альмера и Фаял?

— Здесь вместе с младенцем.

— Тогда, Тимми, прыгай на берег, мы отплываем.

— Но…

— Никаких «но», Тимми. Сделай это ради меня, за любовь между нами, Тимми, дружище. Меня чуть не вздернули сегодня ночью. Только благодаря Господу Богу и леди Мэри я здесь.

Тим сделал шаг к Мэри, выводя ее из тени в круг света от корабельного фонаря.

— Боже мой! Ясмин! — Мгновение он колебался. — Иду, Рори. Иду, чтобы все для тебя устроить. Продам рабов, и все сделаю для тебя.

— Для нас, Тимми.

— Руку, Рори. — В глазах у него появились слезы.

— Вот она, Тим, и мое сердце тоже. Пусть Элфинстон поможет тебе. Благослови тебя Господь. Теперь иди.

Тим сбежал по трапу. Голос Рори остановил его.

— И, Тим…

— Да, Рори?

— Если Мама Фиби захочет вернуться в Африку вместе с тобой, привози и ее.

— А Пенни?

— В Африке у тебя будет свой гарем, и еще будет ждать король, который на самом деле королева.

Тим исчез в темноте, и тут же Джихью спустился по сходням со шканцев.

— Мне показалось, что я слышу твой голос, Рори. Ты и вправду здесь! Я волновался за тебя!

— Тогда продолжай волноваться, Джихью, пока не выйдем в открытое море. Давай побыстрее сматываться отсюда.

— Отдать швартовы! — не стал ждать Джихью свистка боцманской дудки. — Отдать швартовы, ребятки. Двадцать фунтов стерлингов каждому из вас, когда достигнем Африки, и свободный проезд в любую точку, куда захотите.

— Есть, сэр! — взревела команда.

Полоска черной воды уже стала расширяться, и с каждым новым футом Рори чувствовал, что свобода близка. Паруса опустились и с шумом наполнились ветром, вздувшись от легкого ночного бриза. Корабль развернулся, и вода закрутилась воронками у него под килем. Рори обнял леди Мери. Неясные береговые огни уже стала поглощать тьма.

— Ясмин, — голос его был приглушен.

— Мой господин и повелитель, — ответила она.

— Моя дорогая, самая любимая. — Он стащил с себя черную робу, которую безжалостно трепал бриз.

— Но я не просто твоя дорогая или самая любимая.

Гонимые ветром тучи расступились на мгновение, и лунный свет рассыпался искорками в ее глазах.

— Что может быть больше нашей любви, Мэри?

— Наш сын, Рори.

Он отстранил ее от себя на вытянутых руках, сжав губы в тонкую линию.

— О чем ты говоришь, какой наш сын?

— Такой. Ребенок Альмеры — не ее ребенок, он — мой, наш.

— Но как?

— Как? Если честно, Рори, то все было не так уж и трудно. Ты заронил семя, я родила ребенка. Самое легкое было — заронить семя. Вынашивать его тоже было сравнительно легко, но, ох, эти бесконечные дни перетяжек, чтобы никто не заметил. Эх, Рори, это было самое трудное. Но никто не заметил. Ребенок Альмеры, которого зачал тоже ты, родился мертвым, задушился пуповиной. Это была девочка. Мой родился почти сразу же после девочки, Альмера была единственной, кто помогал мне с родами. Так что, если я хотела снова стать на ноги в Англии, надо было сказать, что это — ребенок Альмеры, несмотря на его желтые волосы и белую кожу. Теперь я могу сказать, что это наш ребенок. Альмера подтвердит мои слова; а теперь впервые в жизни я смогу любить нашего сына так, как он того заслуживает.

Он обнял ее нежно и искренне, без страсти, прижавшись щекой к ее щеке. Появились слезы, но были ли они его или ее, сказать было невозможно.

— Еще один барон Саксский, — прошептал он.

— Мой дорогой, скажем, принц Сааксский, потому что я хочу, чтобы именно там был наш дом.

— Иншаллах! — Рори осторожно проводил ее в свою каюту.

Глава ХLI

Огромный красный шар солнца, закатываясь за западный горизонт, осветил приземистый фаллический минарет, который отбросил длинную черную тень на дворец Саакса. Теперь дворец сверкал мрамором, и часовые, охранявшие его, выглядели щеголевато, в широких белых шароварах, черных жакетах с золотыми галунами и красных фесках. Он был совершенно не похож на старый, обожженный солнцем глинобитный дворец с оборванцами-караульными, слоняющимися у ворот. Легкий ветерок, налетевший с заходом солнца, трепетал в кронах финиковых пальм, заставляя их шелестеть металлическим звуком. Белый беговой верблюд с резко звенящим колокольчиком, привязанным на веревке с синим бисером вокруг шеи, грациозно ступал по пыли, подгоняемый тычками мальчика-погонщика, сидящего на его спине. Мальчик сильно вытянул кнутом верблюда, направляя его к краю узкой улочки, чтобы уступить дорогу двоим всадникам, ехавшим галопом к большим чугунным воротам у входа во дворец. Конюхи взяли у них коней, и те двое прошли между ружьями караульных в темное чрево дворца.

Один из них, верзила-негр, обнял другого за плечи. Второй снял тюрбан из белого муслина и встряхнул длинными золотистыми волосами, которые упали ему на плечи.

— Хорошая прогулка, Баба.

— Такая же будет и завтра, Рори.

— И все последующие дни, надеюсь, брат мой.

— На все воля Аллаха.

Скинув с себя тяжелые шерстяные халаты, которые они сунули дородной негритянке, одетой в белоснежную юбку с фартуком и улыбающейся им доброй лучезарной улыбкой Мамы Фиби, они прошли в просторный внутренний двор, где стена дикого винограда скрывала от них последние лучи солнца. Фонтан журчал по лазурным плиткам бассейна, а в воздухе сильно пахло розами и жасмином. Мальчик лет пяти, с соломенными волосами, к которым необыкновенно шел шелковый кафтан бледно-лимонного цвета, подбежал и обхватил Рори за колени, а женщина, одетая в мавританские одежды, но без паранджи, последовала за ним. Она склонилась в легком, но почтительном поклоне перед Бабой, затем взяла Рори за руку и притянула его к себе.

— Мой господин и повелитель, — улыбнулась она ему и Бабе.

Рори посмотрел на нее и рассмеялся.

— Послушай ее, Баба. Прямо как мавританская жена, не устает повторять «господин и повелитель», хотя я, по правде, больше не господин и не повелитель собственного гарема; где там, даже собой распорядиться не могу, потому что принцесса Ясмин управляет мною вплоть до стрижки ногтей. Я просто превратился в ее раба.

— И какое прекрасное время настало! Рори Махаунд — раб женщины. — Она дала другую руку Бабе. — Представь, он — раб женщины.

— Что-то мне подсказывает, что он всегда им и был. Но, по дворцовым слухам, сестра моя, на него поступили жалобы. Девушки из его гарема чахнут от невнимания.

Баба похлопал ее по белой руке.

Она рассмеялась, направив их к мраморной лестнице, ведущей в верхние апартаменты.

— Я думаю, надо назначить Фаяла главным евнухом в гарем моего мужа, хотя Фаял так далек от евнуха, как только можно себе представить. Тем не менее, если он будет их обслуживать, уверена, они перестанут чахнуть. И раз уж речь зашла о Фаяле, он ждет тебя в твоих комнатах, Рори. Я приказала, чтобы он приготовил тебе кафтан цвета морской волны, расшитый изумрудами и жемчугом. Для тебя, Баба, я приказала Кту приготовить твою мантию из белого шелка с насечками, в тюрбан тебе лучше вставить бриллиантовую эгретку.

— Видишь, Баба, мы уже себе не господа. — Рори поднял мальчугана на руки и посадил себе на шею, отчего мальчик вцепился в волосы и завопил от удовольствия.

— Но к чему все это великолепие, сестра? — Баба снял мальчика с плеч Рори и посадил на свои.

Мери притянула их обоих к себе.

— Видите, мой муж и мой брат, как необходимо вам иметь меня под рукой. Вы уже все забыли. Что забыли? Что сегодня чрезвычайно важный день! Что прямо сейчас его полувеличество король Базампо вместе с его полным величеством королем Базампо находятся наверху в своей ванной.

— Тим приехал? — Рори бросил их и побежал вверх по лестнице, но Мэри удержала его.

— Их караван прибыл, пока вы были на прогулке, и можете сказать спасибо за то, что я оказалась на месте и устроила официальные почести. Я даже не забыла салют из двадцати одного выстрела в честь его величества и еще одиннадцать залпов в честь Тимми.

— Их караван? А он большой? — с нетерпением спросил Баба.

— Тимми упомянул о трехстах отборных рабах.

— Хорошо, мы сможем включить их в нашу следующую партию, за рабов из Базампо всегда дают самые высокие цены.

На мгновение Рори весь ушел в расчеты.

— Слава Богу, что ты не собираешься возвращаться в Тринидад, или Сан-Доминго, или на Кубу, или еще куда-нибудь вместе с ними. — Мэри еще сильнее прижалась к нему.

— Нет, Мэри, это — для Тимми или Мансура. Мы с Бабой останемся здесь и вместе состаримся, пока другие будут превращать нашу черную слоновую кость в сверкающее золото. С удовольствием вновь увижусь с Тимом.

На минуту они остановились у подножия лестницы, потом начали медленно подниматься. Когда они достигли верха, Баба снял мальчика со своих плеч и поставил его на пол. Мэри отпустила мужчин, слегка поцеловала Рори в губы, Бабу в щеку и, предупредив их, чтобы не опаздывали, когда ударит гонг к обеду, пошла в противоположном направлении от них.

— Альмера поможет мне одеться. Встречаемся через час.

Она взяла мальчика за руку.

— Без тебя, дорогая, это будет долгий час.

Рука Рори взъерошила мальчугану волосы.

Ее развевающиеся одежды, тихие шаги и прощальные взмахи сынишки пропали в длинном коридоре. Баба взял Рори за руку, и они медленно пошли по неяркому холлу к своим апартаментам. У своей двери Рори остановился и взял Бабу за руку.

— У нас счастливая жизнь, Баба.

— Так повелел Аллах, Рори.

— Пусть так всегда и повелевает.

— Если так написано у нас на лбу или в Книге судеб, Рори.

— Баба, брат мой.

— А ты, Рори, мой.

Примечания

1

Махаунд — это древнее имя Магомета (Магомеда, Мухаммада, Мухаммеда, Мохаммеда), пророка Ислама, которое приехало в Шотландию с возвращающимися крестоносцами. Оно стало корнем таких имен, как Махон, Махун, Махейн, Махоуни и Махони. По ассоциации с Магометом имя Махаунд вошло в шотландский диалект как синоним Сатаны, Дьявола, Князя Тьмы.

2

Жениться на дочке комендора — означало быть привязанным к пушке для публичной порки.

3

Долгие годы, после того как Тринидад был захвачен англичанами, там сохранялась испанская форма правления в виде кабильдо, городского совета.

Content

Ланс Хорнер
Дьявол

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава ХXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава ХХVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава ХХХIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава ХL

Глава ХLI

Примечания