Владимир Шаров

Репетиции

Владимир Шаров (род. в 1952 г.), выдающийся современный писатель, автор семи романов, поразительно смело и достоверно трактующих феномен русской истории на протяжении пяти столетий — с XVI по XX вв. Каждая его книга вызывает восторг и в то же время яростные споры критиков.

Лауреат премии «Книга года», финалист премий «Русский Букер» и «Большая книга» за 2008 год.

Роман Шарова — глубокий, тревожный и вестнический.

(Борис Чичибабин.

«Независимая газета»)

Некоторые романы завораживают размахом литературного замысла, другие — взыскательностью письма, третьи — абсолютной оригинальностью повествования. «Репетиции» Владимира Шарова соединяют все эти качества.

(Филипп-Жан Катинчи.

«Le Monde»)

Все шаровские романы пронизаны желанием ничего не пропустить. Запутанные клубки историй, из которых они вышиваются, придают текстам почти толстовский размах.

(Оливер Реди.

«The Times Literary Supplement»)

Владимир Шаров

Репетиции

Роман

Апостол Петр говорил евреям: «Итак, покайтесь и обратитесь, чтобы загладились грехи ваши, да придут времена отрады от лица Господа, и да пошлет Он предназначенного вам Иисуса Христа, Которого небо должно было принять до времен совершения всего, что говорил Бог устами всех святых Своих пророков от века». Церковь трактует сказанное однозначно: обращение всех иудеев ко Христу должно предварить второе пришествие Спасителя и торжество праведных.

В 1939 году Исай Трифонович Кобылин перестал быть евреем, и еврейский народ, в котором он был последним, на нем пресекся. Две тысячи лет жестоковыйные, как называл их Господь, соплеменники Кобылина не желали покаяться и обратиться в истинную веру, две тысячи лет, потакая нечестивым, они мешали второму пришествию Спасителя, которого молили и ждали все верующие, и теперь, когда земная жизнь евреев окончена, уже скоро. Скоро явится Он во славе Своей.

Историю гибели евреев я узнал от самого Кобылина в Томске в 1965 году, но начну я семью годами ранее и с другого. В 1958 году я поступил на первый курс историко-филологического факультета Куйбышевского (теперь город опять называется Самара) университета. Той же осенью я познакомился с человеком, который пытался понять Бога. Звали его Сергей Николаевич Ильин. Всю зиму и весну мы встречались каждый вечер и вместе гуляли в маленьком парке около улицы Свободы. Он проповедовал мне свое учение и, когда увидел, что я понял его, ушел из моей жизни. Ильин был старше меня на семь лет и ко времени нашего знакомства работал экскурсоводом в доме-музее Радищева.

Сам я крещеный. В трехмесячном возрасте я с молчаливого согласия родителей, однако по внешности втайне от них, был крещен нянькой в церкви ее родного села Троицкое, стоящего прямо на берегу Волги в десяти километрах южнее Куйбышева. Скоро няньку рассчитали: она оказалась больна какой-то неприятной кожной болезнью, кажется псориазом, и мое религиозное воспитание на этом прервалось.

Ильин был полурусский-полуеврей. Крещеной еврейкой была его мать, происходившая из старого раввинского рода; среди своих не менее известны были и предки отца Ильина — купцы-старообрядцы, одни из основателей знаменитых поселений на Иргизе. В Ильине соединился народ, которому некогда было дано обетование и был послан Сын Человеческий, но который не принял Его, не пошел за Ним, и народ, которому ничего не было даровано и обещано, но который уверовал в Христа и будет спасен. Две крови соединились в нем плохо, и лицо Ильина было асимметрично. О себе он говорил, что в средние века такая внешность неминуемо привела бы его на костер как явного, отмеченного печатью дьявола суккуба или инкуба. Сейчас, вспоминая Ильина, я с удивлением понимаю, что во время наших прогулок всегда шел слева от него, и хорошо помню только его левую, еврейскую сторону — черную и печальную.

Речь и самый ход мысли Ильина был странным образом ритмизован. Как в музее, ведя экскурсию, он вычленял из жизни Радищева ключевые, ударные слова, дела, вещи, а пространство между ними почти бежал, лишь шагами обозначая общую канву событий, так и с Христом; пытаясь уяснить, что пришло с Ним в мир, что было Им возвещено и евреям и другим народам, он, закладывая свой храм понимания Бога, сознательно не дробил его на приделы, а только положил в основание и под углы начальные камни веры, возвел каркас, но ни стен, ни кровли ставить не стал, сохранив все, как в пустыне, — сквозным и открытым.

Ноябрьская аллея с голыми и оттого тяжелыми столпообразными деревьями, наше с Ильиным движение по ней всегда больше напоминало мне прохождение маршрута, а не прогулку, у нас была и тема, и цель, и смысл, и другой, куда более быстрый темп. Подбирая нужный камень, находя ему место, ставя его, Ильин ступал совсем медленно, почти нарочито затягивая шаг, но потом, закончив эту часть работы, он легко, словно рисуя линию, наверстывал время — равномерно посаженные деревья хорошо подчеркивали, как неровно он шел. Но сам он не замечал этого и никак не принимал во внимание, для него деревья были лишь масштабом, позволяющим представить и общий объем, и соразмерность постройки.

Он говорил мне: «Сережа, надейтесь на Бога, любите Его, помните о Нем, не таитесь, рассказывайте Ему обо всем, не стыдитесь ни радости, ни горя, верьте, просите, молитесь. Он доступен, Он обращен к вам. Он поймет и поможет». Молитвы доходят до Бога, говорил Ильин, они действенны, они важны, и для Него тоже, это связь между Ним и нами, связь, которая соединяет нас в одно, то, что делает нас Его, Божьими, созданиями, без чего и мы были бы для Него никто и Он для нас никем, и не знали бы мы о Нем ничего, и не верили бы в Него.

В Библии, говорил Ильин, Бог творит и почивает от всех дел, сострадает и скорбит, печалится и раскаивается, Он ходит, видит, говорит, смотрит, слушает, запоминает, обоняет, Он любит и ревнует, радуется и гневается, казнит и прощает, у Него есть глаза и уши, есть крепкие руки, в которых Он держит скипетр и разящий врагов меч. Все эти человеческие вещи сказаны в Торе о Боге не потому, что в языке не было других слов, а сами люди тогда были в младенчестве и иначе бы ничего не поняли, — нет, Бог действительно такой, и Он действительно чувствует все это: и наши гнев и радость, сожаление и печаль; то, как мы относимся к правде и лжи, тоже созданы по образу и подобию Его гнева и радости, скорби и любви.

Ильин говорил: никто не знает и не может знать всего Господа, но часть Его, которая обращена к нам, — человеческая, мы можем и должны понимать ее. Господь хочет, чтобы мы понимали Его, Он хочет от нас не только веры, добрых дел, покаяния, исполнения закона. Ему нужно, чтобы мы, люди, Его понимали, были хоть и детьми, но разумными. Если бы это было не так, Он бы не смог ничему нас научить, ничего нам объяснить, и мы друг для друга были бы совсем чужие.

Христос, говорил Ильин, не только истинный Бог и Сын Божий, Он Богочеловек, и в Нем, в Христе, две Его природы — Божественная и человеческая — нераздельны и неслиянны, они, эти две природы, потому и смогли соединиться, что свои, родные, созданы по образу и подобию и подходят друг другу так, что в Христе неотделимы. Христос-Богочеловек — еще и метафора отношений между Богом и людьми, то, какими эти отношения будут, когда люди раскаются и станут на праведный путь; тогда нам будет даровано не только Таинство Евхаристии, не только несколько раз в год мы будем приобщаться святых Тайн, крови и плоти Христа, но навсегда и все соединимся во Христе, и в Нем и с Ним соединимся с Господом.

Ильин говорил: Господь не мог творить зло, и до человека в мире зла вообще не было. Знание о зле было, а самого зла не было. Мир был как буквы, которые обретены во благо, но которыми можно написать и злое. Господь создал человека, и ему первому была дана возможность и свобода творить и добро и зло. Господь верил, что человек, зная, что такое зло, и зная, что он может творить его, сам свободно выберет добро, будет творить добро и, значит, рожденный Господом мир — добр.

Рай — это время детства человека. Играя, он дает имена зверям и рыбам, птицам и деревьям — всему, чем Господь населил Свой мир и что будет жить с человеком в этом мире. В раю человек познает добро и зло, познает слишком рано, еще ребенком, познает тогда, когда душа его еще не была воспитана. Первое зло, которое сделает человек, — нарушит запрет Господа, потом бежит и скрывается от Него, — это зло несмышленого ребенка, но дальше, появившись в мире, зло начинает порождать зло, оно множится и растет, и человек, душа которого была плохо научена отличать добро от зла, в неведенье только помогает ему. Мы боремся со злом и думаем, что, если оно против нас и мы с ним боремся, мы — добро, но это не так. Тот, другой, тоже считает, что он добро и, борясь с нами, он борется со злом; в этой борьбе сходятся два зла и рождается новое зло. Мы не понимаем или забываем, что добро — это нечто совсем другое, что добро — тогда, когда кто и откуда на него ни смотрит, всегда видит добро.

Зло, говорил Ильин, есть удаление от Господа, зло есть стена между Им и нами: ни поверх, ни сквозь нее мы не видим Господа и остаемся одни в мире, где Бога нет, где есть только мы, и тогда, завороженные тем, что одни, впервые одни, что над нами никого нет, завороженные правом творить, мы творим и творим зло. Стена между нами и Господом все выше и выше, вера слабеет, вокруг нас только зло, мы тонем и захлебываемся в нем, но и тогда Он услышит и спасет, если среди нас найдется хоть один, кто раскается и обратится к Нему.

Ильин говорил: многие утверждают, что евреи в Ветхом Завете не такие, каким должен быть народ Божий. Они убивают невинных, отрекаются и изменяют Господу, и не понятно, в чем их избранность; те же люди говорят, что Песнь Песней и Экклезиаст — не боговдохновенные книги, и вообще неясно, как и почему они попали в канон. Они не понимают, что книги Ветхого Завета — это книги диалога между Богом и людьми — самого главного диалога из всех, которые когда-либо вел или будет вести человек, то, что есть в них: и предательства, и измены, и отречения — все это было. Это путь, пройденный человеком, это история его возвращения к Богу, и нет ничего важнее ее, ничего важнее любой ее части, которая есть часть пути познания Господа, и что бы ни было: плохое ли, хорошее, каждый шаг этого пути должен быть сохранен до последней капли и передан точно и полно, невзирая на лица.

Ильин говорил: время жизни Христа, Сына Божьего, на земле и для Бога, и для человека, и для всего, что было и есть между Богом и человеком, — время беспрецедентное. Все прежнее пребывание Бога на земле, известное нам, включая и семь дней творения, не составляет и тысячной доли тех тридцати трех лет, которые Христос прожил в миру. Чтобы быть ближе к человеку, Сын Божий принял даже и его течение времени. Опыт, который вынесли и Бог, и человек из тридцати трех лет ближайшего общения не только тех, кто за Ним пошел, но, главное, Бога и Человека внутри Самого Христа — с этого началось и, познав человека так, в едином теле, как бы внутри Самого Себя, когда и разделиться нельзя, нельзя отойти и посмотреть со стороны, что заняло почти тридцать лет, лишь затем Христос идет проповедовать избранному народу, — этот опыт — основание всей последующей двухтысячелетней истории. Без него мы ничего не поймем ни в событиях Нового Завета, ни в том, что было дальше.

Ильин говорил: во все времена с момента появления на земле евреев, основанием всего, что связывало их с Богом, была вера, ежедневные молитвы и жертвоприношения; было и другое: то, что Он избрал их, и то, что судьба и история их больше, чем других племен, оказалась близка Ему; в начале, у истоков народа, Господь Сам спускался на землю и говорил и наставлял первых из евреев, потом это было уже реже. Когда евреи умножились, с Богом их по-прежнему продолжали соединять молитвы и жертвы, но еще Он дал Моисею для народа Закон, и сами они построили как бы жилище Ему — Храм. Когда народ грешил и забывал о Боге, а это случалось часто, Господь посылал ему пророков, которые наставляли его в вере и праведности, и, как поводырь слепцов, выводили на истинный путь. Так продолжалось больше тысячи лет и казалось, что только недостаток веры — причина всех бед, но к рубежу эр, в то время, когда Рим уже овладел всем Средиземноморьем и Иудеей тоже, многое изменилось. Никогда еще в стране не было столь мало идолопоклонников, и никогда еще в храме не совершались так правильно богослужения, сотни и сотни образованнейших левитов продолжали разработку законов, данных Моисею, и единственное, что двигало ими, — боязнь совершить грех перед Господом. Они, эти толкователи и учителя Закона, были самыми уважаемыми среди народа, потому что главное, к чему стремились евреи, было — не согрешить. Большинство из живших тогда в Земле Обетованной готово было пойти на изгнание и смерть, но не дать осквернить Храма. И через считанные десятилетия, во время Иудейских войн, и сиккарии, и зилоты, и фарисеи, и многие из саддукеев пойдут и погибнут, и потеряют свою землю, верные Богу. И останутся верными Богу через две тысячи лет гонений и казней; и те, кто останутся верными, — те и евреи, а остальные — нет, остальные разойдутся, рассеются и растворятся среди других народов, и не останется от них ни в памяти, ни так ни следа.

Ильин говорил: и все же евреи, хотя и преданы они были Богу, виновны перед Ним; и в Его, Бога, Земле, Земле Обетованной, с каждым годом множилось зло, она полнилась им и полнилась, и ни Он, Господь, ни вера не были злу пределом. Все это Господь видел и знал, видел Он, что народ Его Ему предан, и не мне, конечно, судить, насколько были преданы евреи Богу, но больше преданы, чем когда бы то ни было, — и преданы больше, и к тому, что ждало их, готовы. Господь и это знал. Но мир Его был больше Земли Обетованной, и не одни евреи в нем жили.

Тут снова о евреях. Народ этот тогда расселился, рассеялся и был рассеян по многим землям, сошелся и перемешался со многими другими народами, и от них, от евреев, остальные народы узнали о Всевышнем. Узнали о Том, Кому когда-то, во времена Ноя, поклонялись и сами, но Кого давно уже и сумели и успели забыть, и жили с тех пор несмышлеными и не ведающими греха детьми. Благо и зло. Снова узнав о Боге, они узнали и то, что они Ему теперь как бы чужие, и еще — что они не дети и давным-давно не дети, и так сразу и много на них стало греха, и так они стали никому не нужны и одиноки, что уже и не спастись им никогда. Евреи не захотели и не помогли им, и в этом их вина. И получилось, что как дошла до народов весть о Господе, оказались они от Него еще дальше и все равно им уже было, сколько зла. Но и они тоже были дети Его, хоть и блудные, и грешные, но дети, только отошли они от Него, и обратно не сделали еще ни шага и не хотели сделать, потому что думали, что чужие Ему и не примет Он их. Да и путь к Нему так труден, что и начинать не стоит. И тогда Господь пошел к ним Сам, пошел, как и узнали они про Него, через Свой народ.

Ильин говорил: Господь решил прожить жизнь простого человека, не праведника и не левита, прожить вдали от Храма, в Галилее, где язычников было больше всего и слабее вера, прожить полную жизнь с детством, молодостью и зрелостью, прожить праведно и честно, как должно исполняя Закон. И когда жизнь эта будет окончена, Он будет знать, что делать дальше. Тут, кстати, надо сказать, что Закон ни здесь, ни потом нигде и ни в какой своей части Сыном Божьим сомнению не подвергается. Он говорит: «Итак, все, что они велят вам соблюдать, соблюдайте и делайте» (Матф., 23). «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном…» (Матф., 5). И что, пожалуй, и для нас, и для понимания всей судьбы евреев главное: какова же была верность их Завету, если, несмотря на тысячи чудес, явленных Христом, — истинность Его как мессии они мерили лишь преданностью Христа Закону.

Ильин говорил: был ли Христос настоящим человеком? Думаю все же, что нет, хоть и был Он зачат земной женщиной, выношен ею и рожден, но зачатие Его было непорочно, оно и не могло быть другим, и на Христе не было первородного греха, того груза, который несли, несем и будем нести все мы до скончания века. Все-таки Господь, приняв образ Христа, соединившись в Нем с человеческой природой, оказался настолько близко к человеку, как никогда не был, и опыт Его: опыт жизни на земле, в миру, и опыт сосуществования в одном теле с человеческой, смертной природой, для Него бесконечно ущербной — все это было важнейшим в человеческой истории после ухода Авраама из Ура Халдейского.

Ильин говорил: Христос отличен от человека. Он чист, безгрешен, и в Нем есть чувство правоты, знание, что Он вправе, знание, что и тот, и этот мир Его, что Он только сошел сюда, вниз, на землю, и может уйти, и уйдет, поднимется из него. И еще: мир создан Им и может быть изменен, перестроен, исправлен по Его воле, словом, Он, Христос, его хозяин, и как ни старается Господь отойти от своего всеведения и всевластия, привыкнуть и принять то, как смотрит на мир человек, Ему это удастся только в самые последние часы и минуты жизни, перед тем, как Его поведут на Голгофу, на крест, и на кресте.

Ильин говорил: соединясь с человеком во Христе, Господь хочет вспомнить и вновь возобновить в Себе знание, что Его соединение с человеческим родом возможно, что оно органично, необходимо и будет. Как я уже говорил, это прообраз того, что нас ждет. Ожидания Господа оправдываются: Сын Бога и девы Марии рожден на земле, но Его рождение еще раньше, чем Он, младенец, начнет ходить, странным образом перестает быть тайной и меняет мир. Меняется и становится другим все: и устройство жизни, и соразмерность и отношения ее частей, и само здание, меняется даже то, что считалось в мире праведностью и грехом; да, праведность всегда праведность, а грех всегда грех, и все-таки в пространстве между ними нечто было нарушено, сдвинулось, исказилось. Многие сбились и заблудились тогда, их спутала путеводная звезда, которая вела волхвов к Христу, они потеряли дорогу, и то, к чему стремились эти люди, люди, знавшие испокон веку свой путь, знавшие, что силы их невелики, — все это разом рухнуло и уже не могло быть правильным на земле, во всяком случае, пока на ней жил и по ней ходил Иисус Христос. Я не хочу так говорить, но получается, что, когда появился на земле Христос, там, где Он жил, в Израиле, остался как бы один — революционный и мгновенный по своей сути — путь праведности, тот путь, которым шли Сын Божий и Его ученики.

Ильин говорил: живущие под звездами волхвы и пастухи первыми заметили нарушение естественного строя жизни, оно было сильным: Господь спустился в мир, данный человеку в опричнину, в мир, где человек должен был управляться сам, и его пространство оказалось тесным для Бога. Это нарушение естественного хода вещей, это столь массивное пришествие Бога на землю (напомним, что ни до ни после ничего подобного не было) неизбежно меняет судьбу избранного Им народа — избиение Вифлеемских младенцев было началом ее.

На земле Сын Божий становится на дорогу, которой евреи шли две тысячи лет. Повторяя их бегство от голода, Он, спасаясь от гонений, бежит в Египет, скрывается там, потом в Палестине о Нем забывают, Христос возвращается обратно и почти три десятка лет живет в тишине и незаметности. Он ждет, когда придет Его время прокладывать и торить путь Своему народу, путь, которым народ должен будет идти, которым пойдет и который так же, как и Сам Христос, пройдет весь от Назарета до Голгофы. Итак, первая часть жизни Иисуса Христа — жизнь человека из Его народа, она оканчивается в Его тридцать лет и начинается вторая жизнь — пророка, мессии, провозвестника судьбы евреев. Начать ее Иисус решается не сразу.

Ильин говорил: Иоанн Креститель, как и волхвы, знал, кто такой Иисус, знал, что Он Сын Божий, не мог не обладать этим знанием, поэтому он и говорил Ему: «Мне надобно креститься у Тебя и Ты ли приходишь ко мне». Но тогда еще ничего не было решено и еще сорок дней разделяли житие Иисуса-человека и житие Иисуса-мессии: крещение от Иоанна, нисхождение Святого Духа, долгий пост в пустыне, во время которого трижды дьявол искушает Христа, искушает в Нем человека, и только когда человек устоял, выдержал, тогда и свершилось, и стал Христос помазанником Божиим. В диалоге между Христом и Иоанном Крестителем, который есть у Матфея, можно почувствовать некоторую неуверенность Христа. Связана ли она с тем, что срок Его миссии еще не пришел или не кончился искус, но, кажется, хотя об этом и ничего не сказано, изначально мыслилось лишь воплощение Сына Божьего в человека, потому что в том, что мир стал таким, каким он был, и вина была только человека.

Ильин говорил: то, что Господь во время, когда Иоанн Креститель еще был жив, посылает на землю другого пророка, большего, чем он, Своего Сына, не должно быть принято за свидетельство недостаточности Иоанна (что как раз подразумевалось в спорах между учениками его и Иисуса), нет, появление Иисуса Христа, Его проповедь означали иное, означали, что раньше Его, Сына Божьего и Спасителя, между Богом и людьми не было, и пока Его не было, человек не мог, не имел сил, чтобы одолеть грех. Это уже само по себе было как бы оправданием человека. Вещь необычайно важная и неожиданная для Бога, и Христос, избрав учениками людей, живших на земле той же простой жизнью, что и Он, тем самым утвердит этот оправдательный приговор.

Ильин говорил: три года ходил Иисус, проповедуя, по Израилю, и от них осталось не только то, что Он говорил своим ученикам и что через писание дошло и до нас, у этой части учения жизнь была наиболее прямая и естественная, но и сказанное Им тем евреям, которые за Ним не пошли, которые отвергли Его, и еще то, что понял за три года Он Сам. Споры Христа с фарисеями были необычайно важны и для народа, и для Христа, и для Бога. Вся последующая история не одних лишь евреев, но и христианского мира свернута в них.

Какие выводы можно сделать из этих споров? Первое: прямолинейное развитие, формальная логика, примат внешнего ведет веру к юридическому кодексу, к тупику, но ясно и другое: единственное, ради чего живы фарисеи — Бог, все их помыслы и устремления — Он, весь их ригоризм — от преданности вере отцов. Я уже говорил, что истинность и правильность Закона, данного Моисею, Иисусом Христом нигде сомнению не подвергается, на Законе не лежит никакой вины за непонимание между Богом и народом. Иисус даже усиливает звучание Закона, продолжает его, хотя и в иную, более человечную, чем фарисеи, сторону. Но это как раз понятно: Он имеет право на толкование, Он Бог, они же имеют право только на строгое логическое выведение, простое продление. И все же главное — не толкование Иисусом Закона и не судьба верных и праведных волнует Его в первую очередь. Он послан не к ним: «не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Матф., 9). Куда важнее другое знание, вынесенное Христом из земной жизни: единственное, что может помочь человеку, — чудо. Господь не утешает калек и больных, у Него для них нет слов. Он и не призывает их смириться. Он их лечит. Это суть: участь калек, увечных и бесноватых так ужасна, что без спасения слова — ничто. То, сколько чудес, самых разных, совершает Христос на земле, показывает, как необходимо чудо в мире, как целительно и что без него нельзя. Творя чудеса, Господь исходит из убеждения, что мир страшен и Он, Христос, послан спасти его.

Ильин говорил: все споры между Христом и фарисеями сведены в притче о работниках, в ней спорят два пути к Богу: хозяин за динарий (вечное спасение) нанимает работников на свой виноградник, когда полдень минул, нанимает других, за час до окончания работ — третьих и всем платит одну цену — динарий и, когда работавшие с утра возмущаются, говорит одному из них: «Друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мною? Возьми свое и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; Разве я не властен в своем делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр?» Так будут последние первыми, и первые последними; ибо много званых, а мало избранных» (Матф., 20) — (здесь видно, что чудо и добро больше справедливости, больше долгой, медленной и тяжелой работы, чудо больше всего).

Ильин говорил: в основании всего, что, исполнившись Святого Духа, Христос делает на земле, — добро; прожив столько лет в миру, видя так много зла, Он теперь, перестав быть человеком, став мессией, снова став Богом, не может не творить добро, как можно больше добра, добра самым последним и увечным, и самым грешным тоже. Он, в сущности, нарушает Им же установленный порядок вещей: не медленный путь исправления и раскаяния человека, не медленный путь спасения человека от греха и как награда прошедшему этот путь — вечное блаженство, а просто горы и горы добра, мешки добра, и чем хуже тебе, чем более ты слаб и грешен, тем более достоин ты добра, достоин милости и снисхождения. Чтобы добра было больше, Он посылает своих учеников во все стороны, говоря им: «Больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте», — и дальше: «Даром получили, даром давайте» (Матф., 10), — чтобы они не задумывались, творить добро или нет и достоин ли просящий милости.

Ильин говорил: в Христе есть много радости Бога, который может и наконец творит добро, который уже не должен ждать, когда созданный Им человек исправится, не должен смотреть на все бесконечные беды и горе человеческой жизни, который любит человека как Свое дитя, ведь человек и есть Его дитя, Его продолжение и создан он по образу Его и подобию, и в страданиях тоже. Бог просто не в силах дальше смотреть на беды людей, видеть, что зло множится, что его каждый день все больше, а так, конечно же, в Божьем мире быть не должно, и потом, разве Он не помнит, с чего и когда началось зло в мире: началось, когда человек был ребенком, и трудно даже сказать, отвечал ли он за свои дела, мог ли отвечать за них, да и зло, сделанное им, разве сравнимо с тем, что было потом? И вот Сын Божий, полный любви, полный желания простить, желания, чтобы зла больше не было, и еще равенством: почему у одних есть все, и праведность тоже, а у других ничего — ведь они от одного корня, от Адама, Он тем, у кого ничего нет, у кого меньше всего, нищим, больным, увечным, мертвым, дает чудо прощения и избавления.

Но тогда то, говорил Ильин, для чего создан Богом человек, человек, которому дано творить добро и зло и который свободно изберет добро, будет творить добро и, значит, установит истинность, доброту Господня мира, окажется невыполненным, неудачей, и все, что было после появления человека, все зло — ненужным, простым порождением зла. И сделанное на земле праведниками — тоже ненужным, и нет у Бога никого, и, главное, добро не лучше зла, люди не выбрали его. Не захотели или не успели. И Христос останавливается.

Ильин говорил: чудеса творит Бог, и только в любви и жалости, равно свойственной Богу и человеку, мы можем угадать человека, но чем ближе к концу, чем ближе к Голгофе, к смерти, тем более виден человек. Голгофа и разделит их. Одному суждено — и Он знает это — умереть, Другой сподобится — и знает это — воскреснуть. Я не разделяю их, они одно, и все же Бог не может умереть, может страдать, но не умереть, мир без Бога немыслим и мгновения этого для Него нет. Чем ближе к Голгофе, тем больше в Христе человеческого.

Ильин говорил: в Иерусалиме и на Голгофе Христос уже человек, но в Нем есть еще знание Бога. Он знает, что Его предаст Иуда, знает, что Петр трижды отречется от Него, знает, что будет распят, но все идет по пути, давно начертанному, начертанному не Им, и Он не волен свернуть с этого пути. Он говорит Господу, молит Его: «Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты», — и дальше снова: «Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя» (Матф., 26). Но чаша не минует Его. Он будет распят на кресте, и таково одиночество человека в этом мире, так забыт и брошен он Богом, что Христос, ближе которого к Господу никого не было и нет, который был соединен с Ним нераздельно и прожил так нераздельно всю жизнь от зачатия, и тот возопит: «Элои! Элои! ламма савахфани?», что значит: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Марк, 15).

Ильин говорил: главное, что разделило Христа и евреев — дело Вараввы. Иуда был Его учеником, пошел за Ним, прошел с ним весь путь, и, как другие Его ученики, должен был уйти из евреев. Иуда Его слушал, с Ним возлежал, Его властью творил добро, он во всем отказался от пути еврея и, когда он предал Христа, он на этот путь отнюдь не вернулся, ему заплатили — и все. Он хотел вернуться, хотел отдать деньги на храм, но их не приняли и, значит, его тоже и определенно не приняли, и Иуда, оставшись совсем один, один, как это только возможно, повесился. Оппозиция Христу — Варавва, из-за него народ говорит: кровь Христа на нас и детях наших, его выбирает спасти, когда встает вопрос — кого?

Варавву Лука называет разбойником, который произвел возмущение в городе, но все четыре Евангелиста отличают его от злодеев, казненных вместе с Христом, впрочем, за них народ и не просит. Кажется, Варавва был из тех, кто пытался поднять восстание против Рима. Я здесь не говорю, кого в таких случаях выбирали другие народы, дело не в этом. Христа и евреев разделило дело милосердия — и это поразительно, забудем даже, что оппозиция Христос — Варавва облегченная: Варавва заявлен разбойником, убившим человека, и даже так зададим вопрос: кто должен быть спасен — Бог, который через три дня воскреснет, или человек? Здесь смерть одного значила спасение другого, спасти одного значило осудить другого, и в этой ситуации правы, я думаю, евреи. Спасен должен быть слабейший, тот, кто сам себя защитить не мог и у кого не было защитника — Бога-Отца. Вопрос, кому спасти жизнь, человеку или Богу — всегда человеку. Встав на сторону Христа, евреи должны были погубить человека. Это их цена.

В Куйбышевском университете я проучился почти три года, и месяца за четыре до нашего переезда в Томск, где отцу предложили место главного рентгенолога области, когда мы уже, что называется, сидели на чемоданах, я был записан на спецкурс, который назывался «Гоголь и сравнительное литературоведение». Я был записан принудительно, как и другие пятеро, по распоряжению деканата, потому что добровольца, кажется, не нашлось ни одного, и успел прослушать ровно половину курса — пять лекций. Читал их совсем дряхлый 80-летний киевский профессор философии по фамилии Кучмий, известный всему университету под кличкой «идеалист». Он и действительно был идеалистом во всех отношениях.

Владимир Иванович Кучмий успел составить себе имя еще до революции, потом, когда на Украине окончательно утвердилась Советская власть, он честно пытался перестроиться и даже написал двухтомную работу, называвшуюся, кажется, «История философии в свете исторического материализма». Однако то ли он перестраивался медленно и недостаточно правильно (двухтомник его был почти издевательски обруган), то ли просто плохо вписывался в предвоенную Украину, но в сороковом году его посадили, обвинив одновременно в пропаганде все той же идеалистической философии и в украинском национализме. Просидел Кучмий почти пятнадцать лет, а когда в пятьдесят пятом освободился, Украина, памятуя о национализме, принять его наотрез отказалась, и Москва после коротких размышлений предложила Кучмию полставки в Куйбышеве, но, естественно, не по кафедре философии, а на совсем тихой кафедре русской литературы. Мы были его последними слушателями — в том же году он ушел на пенсию.

Формально, повторяю, спецкурс, который он нам читал, был посвящен Гоголю, но до него Кучмий добрался только в конце третьей лекции. Интересовал его не Гоголь, а вычурная смесь литературоведения, социологии и бреда. Холодно и методично он объяснял нам, что люди, жившие на земле, целые племена и народы, в сущности, были никто или, во всяком случае, не более, чем фантомы и миражи, блуждающие по пустынным пространствам, — это его выражение. Отталкиваясь от данного тезиса, он долго рассуждал о бессмысленности и бесцельности земного существования, о сходстве между человеком и растением: равенство жизни, равенство смерти, и от каждого остается лишь одно — семя. Он говорил, что жизнь тех, после кого ничего не осталось, — иллюзия. И в самом деле, где все, что с ними было? Ведь мы думаем, что они страдали, только по аналогии, только потому, что страдаем сами. Те, кто приходил, — ушли, ушли давно, и сейчас даже невозможно сказать, — зачем? зачем они рождались и жили, да и были ли они вообще?

Задав этот вопрос, Кучмий надолго замолчал, а потом так же холодно и спокойно вдруг стал объяснять, что перегнул палку, что он вообще перегибщик и в былое время из-за этого пострадал, теперь его долг — отказаться от своих слов. Методический отдел не раз указывал ему, что, называя людей, пускай уже умерших, фантомами и миражами, он искажает истину и вообще он недооценивает опыта других наук, например, археологии, которая со всей определенностью установила, что от каждого человека хоть что-то да остается. Даже если это одни кости, он не прав и тогда, потому что ни миражи, ни фантомы костей не имеют. Он согласен с высказанной в его адрес критикой и заверяет нас, что больше подобное им допущено не будет, но в то же время он говорил методическому отделу, а сейчас говорит нам, что ему свойственно впадать в полемический раж, что он вообще человек увлекающийся и с этим его недостатком, к сожалению, приходится считаться. В споре между ним и археологией, безусловно, права археология, стоянки и погребения — дело рук людей, это доказано и не вызывает никаких сомнений. Археология и вправду наука наук, она буквально воскрешает древних, если так пойдет дальше, мы будем знать их как самих себя и даже лучше. Недавно, продолжал он, всего в пяти километрах от города археологи раскопали сразу две стоянки наших земляков, а может, и предков, и ныне мы знаем, что одна из стоянок принадлежит культуре ленточной, а другая — культуре елочной керамики, что, кстати, хорошо соотносится с известным высказыванием Ленина о наличии двух культур в рамках одной национальной культуры.

После этого странного пассажа, он, видимо, посчитал, что отдал кесарю кесарево, и заявил нам, что этих бывших на земле людей правильнее всего именовать заготовками, полуфабрикатами того, что может быть названо «людьми живыми» (homo vitus). По словам Кучмия, от прошлого — древнего и совсем недавнего — до нас дошли только спутанные и нерасчленимые массы людей-прообразов, и связано это с несовершенством как самой людской природы, так и способа размножения. Люди невыраженны, аморфны, пластичны, они похожи на воск, говорил он. От времени и собственной тяжести они быстро теряют форму, сваливаются, спекаются, превращаясь в однородную, хорошо перемешанную массу, которая у историков получила название народа. От прошлого, до нас не дошло ни одной личности, ни одного человека, ни одной своей чертой не сохранились даже те, имена которых мы знаем по первым лапидарным надписям.

Применяемый ныне способ рождения детей является на земле самым старым и самым примитивным, говорил Кучмий, основан он, как известно, на совокуплении двух полов, возможность единичного, самостоятельного размножения практически исключена. Соответственно, ребенок в лучшем случае — результат компромисса, обычно же — грубого, механического смешения двух индивидуальностей. Ни о какой органичности и преемственности не может идти и речи. Любой ребенок — метис, полукровка, со всеми присущими данной части человеческого рода недостатками. Тысячекратное смешение всех и вся со всеми, что, в сущности, является главным содержанием истории, — и есть виновник того, что человечество столь бессмысленно и бездарно…

«Но я надеюсь, — продолжал профессор, — что придет время, когда похоть, которая без остатка растворяет человека в себе подобном, растворяет то немногое, что может быть названо личностью человека — восторг, испытываемый в эти минуты, лучше всего говорит, сколь ненавистна нам наша личность, наше отличие от других людей, — станет атавизмом и постепенно отомрет.

Тут к слову он вспомнил своего земляка Трофима Денисовича Лысенко и заявил нам, что многие недооценивают философского фундамента его взглядов на природу. Человек, как и все живое, рожденный вульгарным смешением двух наследственностей, из которых каждая тоже была смешением, и так далее до начала жизни, может в редчайших случаях благодаря воспитанию и саморазвитию стать личностью, отсечь необязательное из своих генов и превратиться в сравнительно цельное существо. Каково, если кто-то пытается доказать, что его дети начнут с нуля, что он не способен биологически передать им ничего из накопленного?

«Проще говоря, — спросил Кучмий, — должны ли мы соглашаться с тем, что дети двух убежденных марксистов будут рождаться столь же аполитичными и безыдейными, как дети обычных людей? Можно ли тогда вообще утверждать, что сознание — высшая форма материи, если в этом главнейшем вопросе оно ежечасно пасует перед ней?»

Вторая лекция Кучмия была частью посвящена весьма странному литературоведению, частью — характеру и физиологическим особенностям писателей. Они, по мнению Кучмия, были тем отделенным и пока совсем малым отростком человеческого рода, который размножался высшим, возможно, совершенным способом. Если реальных людей Кучмий, как я уже говорил, считал заготовками, полуфабрикатами, простым набором свойств и признаков, то писатели производили на свет Божий истинных и правильных в своей законченности людей. Одни писатели размножались партеногенезом («Обратите внимание на сходство слов и сходство смысла, — сказал Кучмий, — как партия и партийные геноссе — товарищи — люди выверенные, проверенные, строго определенные и очерченные»), другие были двуполые, однако и первые и вторые равно рождали высших существ, чья жизнь длилась целые поколения, иногда даже тысячелетия, и никогда не прекращалась вовсе, в худшем случае замирала (он процитировал Лермонтова: «Но не тем холодным сном могилы… Я б желал навеки так заснуть, Чтоб в груди дремали жизни силы, Чтоб дыша вздымалась тихо грудь»; а потом какого-то средневекового мистика, который сказал, что рукописи не горят, горит бумага, а буквы и написанное ими улетает, возвращается к Богу). За обычными людьми Кучмий признавал единственную роль — первого толчка, любим же мы, говорил он, знаем, помним, равняемся, подражаем только литературным персонажам. Татьяне Лариной, например, или Лавке Корчагину, и время помним — как их время.

— Кстати, — сказал Кучмий, — большая часть этих суждений о литературе принадлежит не мне, я лишь адепт, их автор — следователь по фамилии Челноков. Я обязан отдать Челнокову должное: за те восемьдесят лет, которые я прожил на свете, мне не встречался ум более глубокий и тонкий, и я, несмотря на все издержки, благодарен судьбе, что она нас свела. Когда я в сороковом году был арестован, два следователя, которые сначала вели мое дело, требовали, чтобы я признался, что добиваюсь отделения Украины от России и являюсь главой подпольной вооруженной группы, созданной для организации взрывов и диверсий (список ее членов мне дали). Я считал себя невиновным, ничего не подписывал, кроме старого греха — принадлежности к лагерю философов-идеалистов. Для большого процесса этого, конечно, было мало. Мне устроили так называемый «конвейер». Месяц меня почти беспрерывно допрашивали и били, били и допрашивали, я уже давно был готов подписать на себя что угодно, только бы этот ад кончился, но оговорить людей, многих из которых я никогда не видел, я не мог, мне было страшно. Потом все неожиданно кончилось, и я получил передышку. Лишь через неделю меня вновь повели на допрос. Дело теперь передали другому следователю, это и был Челноков. Он извинился передо мной за поведение своих коллег, заверил, что они будут строго наказаны, а дальше сказал следующее:

— Мы, чекисты, хотим и спасем вас, таких же, как вы. Это наш долг. Писатели призваны сыграть главную роль в нашей революции. В книгах, которые они напишут, будут жить только люди, точно и твердо знающие, что и как надо делать для ее победы, враги революции останутся как фон, а остальные, все, кто думает лишь о своей шкуре, хочет переждать, пересидеть, остаться в стороне, — все они должны быть искоренены, и память о них тоже. Эти люди должны будут исчезнуть навсегда, навечно, исчезнуть так, чтобы о них ничего не знали ни дети их, ни внуки, даже что они вообще были. От них ничего не должно остаться, они должны сгинуть, как сгинули и растворились среди других народов бесписьменные печенеги и половцы. Таков приговор, и литература приведет его в исполнение. Но мы, Владимир Иванович, мы, чекисты, спасаем этих обреченных. Все те, кто пройдет через наши руки, спасутся. Мы воскресим и многих из уже погибших. Год назад я добился папок для новых дел. На них написано: «Хранить вечно». Подозреваемые боятся их, как огня. Они уверены, что из-за этой надписи мы, будто в аду, станем расстреливать их изо дня в день до скончания века. Какая чушь! Так они обречены, а эта надпись сохранит их, не даст сгинуть.

Вот ко мне ввели подозреваемого. Я пишу номер дела, его фамилию, открываю папку и начинаю допрос. У меня сразу есть версия. Но если я вижу, что она не подходит к обвиняемому, я легко отказываюсь от нее. Я говорю с ним каждый день и с каждым днем все лучше понимаю его, все легче подбираю ему связи, контакты, сообщников, наконец, то, что он совершил. Он никому не верит, ничего не понимает, всего боится. Он пытается объяснить мне, что ничего не смыслит ни в революции, ни в контрреволюции, что всегда хотел только спастись, спрятаться, переждать, что больше ничего не делал, что это не преступление.

Я слушаю его голос, самый темп речи, смотрю на его глаза, руки, он становится для меня ясным, близким, родным, и я уже без труда нахожу самое сложное — детали. Тут важна каждая мелочь: и место, и обстановка, и погода, и время. Разные люди по-разному ведут себя утром и вечером. Детали соединяют картину, делают ее живой. Если они подлинны, она сама начинает говорить с тобой. И вот приходит момент, когда обвиняемый понимает, что я прав, что это он и есть, что я, как отец, породил и создал его, и он сознается. Наступает главное, то, для чего шла вся работа. Этот обычный человек принимается с блеском и талантом рассказывать о себе. Страха уже нет. Он говорит и говорит, он захлебывается и не может остановиться. Я пишу и с трудом поспеваю за ним. Он рассказывает мне поразительные вещи, вещи, о которых я, произведший его на свет, и не подозревал. Любой писатель знает — лучшие куски не те, что он придумал, а потом записал, а те, где, когда он писал, для него все было новым, где он уже создал своих героев, они живые, и думают, и живут сами. Так же и мы. Поймите, разве нам нужен суд? Есть только вы и я.

Здесь Челноков остановился, долго, словно припоминая, смотрел на меня, затем отвернулся и отошел в сторону. Лбом он прислонился к стене, руки его висели, и было видно, как он устал. Потом, по-прежнему стоя ко мне спиной, он сказал, что распорядится, чтобы меня перевели из камеры, где я сидел с уголовниками, в одиночку, в которой, как он думает, мне будет спокойнее и лучше.

— Пять дней вас никто не будет трогать — делайте что хотите, хоть спите целые сутки, но я прошу вас внимательно обдумать все, что я вам говорил: кто, если не вы, философ, сможет понять меня.

Этих пяти дней мне хватило, я увидел, что он прав, и когда меня снова отвели на допрос, сказал Челнокову, что он и его товарищи занимаются святым делом, действительно спасают людей, и поэтому я готов помочь им и подписать без изъятия все, что они считают нужным. Однако у меня есть одно непременное условие: то, что он говорил, должно быть внесено в протокол перед моим признанием, чтобы не только не погибли навечно люди, входившие в мою организацию, но и эти его слова — объяснение и оправдание всех нас.

Далее Кучмий снова вернулся к половой жизни литераторов и сказал, что он уверен, что скоро везде основой демографической политики станет размножение культур чистых линий, какими являются писатели. Ведь они не только органичны и цельны, но и необычайно плодовиты. По самым скромным подсчетам, некоторые русские классики оставили после себя свыше тысячи прямых потомков, и это, если судить по Диккенсу и Бальзаку, отнюдь не предел. Первый час он закончил тем, что всем писателям должно присваиваться звание матери-героини с полным объемом причитающихся этой категории женщин льгот и привилегий. Нота была мажорная, уже прозвенел звонок, мы встали, и тут он каким-то мертвым голосом сказал, что у писателей нет материнского инстинкта: они самодостаточны и поэтому всегда убивают своих любимых детей. Они преступники и убийцы.

Второй час был посвящен социологии. Кучмий заявил нам, что давно назрела необходимость в полном и тщательном обследовании литературных героев. Сравнение с данными традиционных опросов позволит среди прочего дать совершенно точный ответ о соотношении того, что называется искусством, и того, что называется жизнью. Должны быть проанализированы не только численность, но возраст, социальное происхождение, брачность, количество детей, образование, профессии, квартирные и другие имущественные условия, которые в разные века были разные, сотни и сотни параметров, а также типы характеров, насколько счастливы в детстве, зрелости и старости и с чем это связано, кроме возраста; должны быть просчитаны встречающиеся в романах погода, еда, краски, запахи, болезни, вкусы, время года и время суток, пейзажи, настроения, особенно, если говорить о России, — ландшафты, деревья, цветы — словом, вся экология, и соответственно пересмотрены, если будет необходимо, наши традиционные представления, например, о длительности вечера в XIX веке: не два-три часа, как принято думать, а три четверти суток.

В своей третьей лекции Кучмий, наконец, добрался и до Гоголя. Судя по всему, Гоголь не относился к числу его любимых писателей. Походя он обвинил его в излишнем увлечении малороссийской живописностью и в использовании чужих сюжетов, потом отпустил несколько довольно плоских шуток о гоголевском носе, а дальше так, что мы сразу и не заметили, перешел к повести, носящей то же название, — «Нос». Мы думали, что он задержится на данной параллели, — все направление лекции как будто вело к этому, — но он заговорил о другом. Сославшись на Виноградова, Кучмий сказал, что сюжет «Носа» бродячий, нос — герой многих анекдотов, анекдотом в первом варианте решалась и повесть, когда в конце концов оказывалось, что все, случившееся с майором Ковалевым, было сном. Однако затем Гоголь переписал повесть: действие стало происходить наяву и сразу как бы повисло в воздухе, превратилось в полную и совсем незаземленную фантазию, вещь от этого совсем не проиграла, отнюдь, просто сделалась еще более странной. Но для Гоголя, сказал Кучмий, история Ковалева с самого начала имела не только это отстраненное и легкое, как всякий анекдот, решение, но и другое, куда более страшное: оно зашифровано в датах повести и дает всему, что было в «Носе», совсем иное объяснение и толкование.

Хотя действие во втором варианте и не сон Ковалева, оно идет в испорченное, искаженное, на самом деле никогда не бывшее на земле время, то есть как бы и не происходит вовсе. Если это время и есть, оно из мира дьявола, а не Бога.

Нос исчезает у майора 25 марта, в самый важный для человеческого рода день — в Благовещенье, когда судьба людей была решена и изменена, когда начался путь спасения. От Адама до этого дня грех и страдания людей множились и росли, в Благовещенье народы узнали, что будут спасены. 25 марта — день Благовещенья у католиков, 7 апреля — день возвращения носа к Ковалеву — у православных, и поскольку весь календарь и вся история человеческого рода идет от Благовещенья и от Рождества Христова и, значит, нового рождества человека, и вне Христа никакой истории нет и не может быть, то это время есть время мнимое, несуществующее. Время, когда благая весть, что родится Христос, уже была дана людям и еще не была дана, род человеческий знал, что будет спасен, и еще не знал, что скоро Христос, Сын Божий, будет наконец послан на землю, чтобы своей кровью искупить грехи людей. В сущности, эта разница в датах и в календаре, отнесенная туда, назад, на две тысячи лет, есть главное отличие веры православной от веры католической, и это расхождение, раз возникнув и с каждым столетием нарастая, рождает странное, поистине дьявольское время, время, которого нет и которого становится все больше.

Гоголь, говорил Кучмий, от своей сумасшедшей матери унаследовал необычайно живое, зримое и такое реальное, что отрешиться, забыть его было нельзя, виденье ада. Этот ад с его муками, страданиями, грешниками всегда был рядом с ним, начинался сразу же там, где кончался Гоголь, а может быть, частью захватывал и его, был в нем. Эта постоянная близость с самых первых лет, как он начал осознавать себя, к вечным и нестерпимым даже мгновение мукам (никогда не оставляющие его болезни и боли — их преддверие, а никому не понятные спонтанные переезды-бегства и почти восторженная, полная веры страсть к ним и к дороге — надежда скрыться и спастись) осмысливалась, объяснялась и дополнялась им всю жизнь. Вслед за пифагорейцами и каббалистами он из цифр дат своего рождения, из места своего рождения, из своей судьбы построил и понял и то, кто есть он сам и какая роль предназначена ему в судьбах России, мира.

Гоголь родился там, где два христианства — католичество и православие — давно пересекались, сходились и врастали друг в друга, где братья по крови: поляки, русские, украинцы — и братья по вере — и те и те христиане — враждовали сильнее, ожесточеннее и дольше всего — в месте, где они убивали друг друга, и в самом деле дьявольском. Украйна, бывшая окраиной и для Польши и для России, была рождена их смешением и их ненавистью. То буйство нечистой силы, какое есть у Гоголя, — из его веры, что страна эта проклята и нет на земле места, где бы нечистой силе было бы лучше и вольготнее, чем здесь. Но той же верой был рожден и его пафос стоящего над всеми пророка и примирителя, соединителя и посредника, глашатая мира, братства, союза, терпимости между католиками и православными и учителя жизни, и вся его миссионерская деятельность, так плохо понятая современниками, и его жизнь после Украины сначала в столицах православия Петербурге и Москве, потом в столице католичества Риме, и мечта, наконец, осуществленная — поездка в Иерусалим — на родину начального, цельного, единого, нерасколотого христианства.

День рождения Гоголя по Григорианскому календарю — первое апреля — точно середина между католическим и православным Благовещеньем, нутро смутного, глухого времени — времени особой силы всякой нечисти, но и та дата, где должен был бы находиться компромисс между двумя церквами, где они могли бы сойтись, стать заодно и уничтожить нечистое время. В этой мистике дат вера Гоголя, что он как мессия предназначен соединить собой, а, может быть, и в себе самом католиков и православных — основание всего того, что он делал, чего желал и для чего жил, но также и безумие, и реальность, и страх, и невозможность бежать и скрыться от всякой чертовщины, которая искушала и окружала его, как когда-то Христа в пустыне. И в книгах он всегда хотел писать светлое и прекрасное, быть учителем, творцом идеального и чистого, гармонии, красоты, правды, а удавались ему одни карикатуры, почти дьявольские по точности и верности фигуры, явная нечистая сила во плоти, только зло удавалось ему писать талантливо, только фарс удавался ему, и когда перед смертью он сжег последнюю часть «Мертвых душ», это было его признанием, что писать и изображать он может лишь нечистое и неправедное в людях.

Как я уже говорил, в самом конце шестьдесят третьего года наша семья переселяется в Томск. Уезжать я не хотел. Куйбышев — мой родной город, я люблю его, люблю Волгу, люблю степь, люблю тепло, здесь у меня остались друзья, осталась девочка, в которую я был влюблен еще со школы и с которой за день до отъезда мы едва не расписались. Но где и чем жить, было не понятно, мы решили проявить благоразумие и отложили все до лета. Однако летом я поехал в экспедицию, до Куйбышева так и не добрался, мы перестали переписываться, потом она вышла замуж, а я женился: оба мы решили свою судьбу бездарно, оба скоро развелись и теперь снова пишем друг другу, раз в год видимся и думаем, не сделать ли петлю и довести до конца то, что собирались. Ее зовут Наташа, от первого брака у Наташи ребенок — мальчик Костя и, пожалуй, единственное, что меня останавливает, — как Костя примет меня.

Хотя ни я, ни мать никуда не хотели ехать, снялись мы без особых сомнений. Карьера отца в Куйбышеве не задалась. Несмотря на всю его чрезвычайную деловитость, трудолюбие, энергичность, добросовестность — список положительных качеств можно было бы легко длить и дальше, — он ничего так и не смог добиться, все чаще был в депрессии и считал, что жизнь обманула его. Томское приглашение было последним шансом, и мы это хорошо понимали.

В Томске с одной вещью мне очень повезло, тамошний университет тогда был на подъеме, куда сильнее Куйбышевского, что я сразу оценил. На третьем курсе, со второго семестра у нас началась история Сибири. Читал ее совершенно незаурядный по тем временам профессор Валентин Николаевич Суворин, кажется, внучатый племянник знаменитого издателя. Я решил специализироваться на суворинской кафедре и через год стал его учеником. Судьба Суворина, правда, в несравненно смягченном виде, повторяла судьбу Кучмия, и хотя они были совершенно и во всем разные люди, после Кучмия с Сувориным мне было легче общаться.

Суворин жил в Томске с тридцать третьего года, когда был выслан сюда из Москвы как причастный к так называемому «архивному делу» — он был любимый и, кажется, последний ученик С. Ф. Платонова. Сам Платонов в тридцать первом году был сослан в мой родной город, в Самару, его хорошо знали и помнили родители. Все это выяснилось во время первого же разговора — оказалось, что у Суворина и у меня есть общие воспоминания, есть как бы общая история, — что тоже, конечно, нас сблизило.

Суворин в тридцать третьем году отделался легко, везло ему и впоследствии: Сибирь, Томск предохранили его от дальнейших посадок. Судя по тому, что́ он позволял себе говорить, в столице в тридцатые годы он не долго был бы на свободе. Во всяком случае, хотя в Куйбышеве мы входили в круг весьма вольный и даже свободомысленный, чего-либо подобного я не встречал. Но здесь, в Томске, Суворин был университетской, а значит, и городской знаменитостью, в городе этом ничего, кроме университета, не было — наверное, единственный у нас тогда, кроме Тарту, чисто университетский город — и все последовательно сменяющие друг друга первые секретари обкома берегли и в конце концов уберегли Суворина.

Защищали его не только они. Суворин возглавлял ведущую на историко-филологическом факультете — самом популярном среди городской знати — кафедру истории Сибири. Из восьми начальников областного ГБ, бывших здесь при Сталине, по словам Суворина, дети семи учились у него и были как бы дополнительным охранным листом. Кафедра Суворина была лучшей «сибирской» кафедрой во всей Сибири, давала чуть ли не половину печатной продукции факультета, и что, конечно же, стоит отметить, фактически все, что давала кафедра, делал сам Суворин. Объяснялось это отнюдь не тем, что он не терпел рядом с собою равных, а его патологической любовью к бабам.

Из Москвы Суворин приехал в Томск с женой и годовалым сыном, уже здесь, в Сибири, у него в 38-м году родилась дочь, жена его, как рассказывали, была милая и чрезвычайно привлекательная женщина, ко всем его похождениям она относилась по видимости спокойно, но после какой-то особенно скандальной истории не выдержала, перед самой войной они фактически развелись и разъехались. В 53-м году, сразу после смерти Сталина, она вернулась в Москву вместе с детьми, и в мое время Суворин давно жил холостяком. Теперь ему было за шестьдесят, но по-прежнему баб он любил всех и всяких, демократизм его в этом вопросе границ не имел. Среди его любовниц я встречал и студенток, и семидесятилетних старух, по-настоящему красивых женщин (сам он был вальяжен и представителен) и грязных, всегда полупьяных экспедиционных поварих, в которых и женщину-то признаешь не сразу.

Состав суворинской кафедры целиком определялся его амурными делами: студентки, которым удавалось надолго привязать его, — работа эта была отнюдь не легкая — получали в качестве гонорара аспирантские места, и если отношения за три года не рвались, он писал им диссертации, а потом выбивал на факультете новые ставки. Система была столь отлажена и так всех устраивала, что за время жизни Суворина в Томске у него не было ни одного аспиранта мужского пола. То, что он взял на кафедру меня — первого и единственного, — объяснялось не упадком его потенции, а тем, что характерно, насколько я знаю, для каждого большого ученого, — желанием оставить после себя учеников, школу. Конечно, мне повезло, и повезло крупно.

Кроме собственного классического курса по истории Сибири от палеолита до столыпинской реформы Суворин еще с довоенных лет для души много занимался расколом, всеми его направлениями, ответвлениями, толками. История Сибири была и историей раскола, сосланные или бежавшие сюда из России староверы были первыми, кто начал осваивать и распахивать ее. Здесь, в Сибири, в них нуждались и умели сквозь пальцы смотреть на то, сколькими перстами они крестятся, умели забывать про посолонь, не трогали и не мешали их вере. В глухих же медвежьих углах, которых и до сего дня немало уцелело в Сибири, они и вовсе по веку и более жили сами по себе, думали, молились, славили Бога, и никто даже не знал, что они есть, и они ни о ком не знали.

Занимаясь расколом, Суворин собрал огромную коллекцию староверческих книг и рукописей, каждый год он отправлялся как бы в собственные археографические экспедиции, беря с собой двух, редко трех студентов, — последние годы только меня — и мы по строгому плану объезжали район за районом, деревню за деревней. У Суворина был списанный, но прекрасно отремонтированный «газик» — единственная машина, которая худо-бедно могла ездить по сибирским дорогам. Там, где не проходил и он, мы нанимали в ближайшей деревне лошадь, а чаще просто шли пешком. Машина появилась у Суворина недавно, раньше весь путь был пешим, но теперь, в шестьдесят лет, ему это уже стало, конечно, не под силу. Самыми богатыми на находки были для нас заброшенные деревни, заброшенные или так, от времени, или выселенные в годы особенно жестокой в Западной Сибири коллективизации. Их местоположение он узнавал от своих студентов, многие из которых выросли в глубинке, хорошо знали округу, летом те же студенты или их родные становились нашими проводниками.

Еще в первую поездку меня поразил ритуал, который Суворин неукоснительно соблюдал в этих пустых, мертвых деревнях с давно заросшими кустарником лугами, с осевшими, почти по крышу спрятанными в крапиве и бурьяне избами. Перед тем, как зайти в дом, он минуту, словно собаку, гладил дерево, ласкал, приручал его и входил, только почувствовав, что он принят и признан, что его не боятся. Но дальше он обыскивал и обшаривал избу почти мгновенно, с азартом и лихостью удачливого вора и, закончив дело, всегда один — ни меня, ни других он до этого не допускал — отдавал нам распоряжения, как и куда паковать находки, если они были, шел к следующему дому. Там повторялось то же самое. Что особенно меня удивляло — это что он помнил все деревни; для меня же и те, которые были оставлены неведомо когда, может быть, в прошлом веке или даже еще раньше, и те, которые стояли пустыми с 30-х годов, и совсем недавние, уже послевоенные — все равно — густой, выросшей на жирной земле травой, сыростью, прохладой, множеством птиц были похожи на старые деревенские кладбища. Собственно, они и были кладбищами, и я их не отличал.

Кроме книг, добытых им во время ежегодного полевого сезона, у Суворина в Томске были и свои специальные поставщики, у которых рукописи он покупал. Весной, обычно в мае, перед сборами в новую экспедицию, он большую часть приобретенных за последний год рукописей, обработав и описав, дарил университетской библиотеке, и лишь немногие, наиболее для него интересные или все еще нужные для работы, оставлял у себя. Безвозмездная передача им рукописей, в том числе и купленных, библиотеке, была, наверное, главной причиной, по которой и город, и университетское начальство смотрели на его собирательство вполне доброжелательно, нисколько не препятствовали ему, а часто и охотно помогали. Совместные поездки с Сувориным, то, что он показывал и рассказывал мне, то, как он работал с источниками — 99 процентов моего образования и, хотя, поехав с ним в экспедицию, я в итоге потерял Наташу, думаю, что тогда я, пожалуй, не был неправ.

Про суворинские экспедиции я услышал месяца через полтора после нашего переезда в Томск и сразу решил, что сделаю все, чтобы он взял меня. Сибири я совсем не знал — ни природы, ни людей, а жить здесь мне предстояло долго. С Сувориным я мог увидеть самую глухомань, самую настоящую Сибирь, то, что, собственно говоря, и должно так называться, это было, конечно, весьма заманчиво, но одновременно я узнал, что попасть к нему очень не просто. С ним желала ехать чуть ли не треть курса, народ у нас был способный, несколько человек знали по два-три языка и одновременно хорошо — Сибирь, все вокруг было их, родное, а мне надо было еще не один год вживаться в эту почву, и, выбери меня Суворин, я вряд ли сумел бы быть ему так же полезен, как местные ребята. Я это понимал и тем не менее в середине апреля вместе с другими кандидатами пошел к нему на прием.

Каждый год Суворин брал разное количество людей, и сколько мест — было тайной до последнего дня. Система отбора была вполне демократичная: как и остальные, я был спрошен, почему хочу ехать и вообще, кто я и откуда. Я рассказал, и мы довольно долго говорили про Куйбышевскую область, тоже когда-то окраинную, подобно Сибири и поныне населенную множеством старообрядцев, других сектантов, разговор я поддерживал достаточно умело, но было ясно, что особого впечатления на Суворина не произвел, и уже за чаем, когда он просто расспрашивал меня о Куйбышеве, я упомянул Ильина, что-то еще сказал, он заинтересовался, потребовал подробностей, и мы, будто пойдя по второму кругу, проговорили до полуночи. Наконец я собрался уходить, и тут Суворин вдруг спросил, не могу ли я прямо сейчас вкратце изложить ему учение Ильина. Я сказал, что могу, хотя за полноту и точность не ручаюсь, он дал мне несколько листов бумаги и, чтобы не мешать, пошел в другую комнату звонить по телефону. Конечно, и самого Ильина, и все слышанное от него я помнил хорошо и без труда выбрал и написал для Суворина то, что мне казалось тогда наиболее важным, сведя все в десяток тезисов. Работа не заняла и получаса, Суворин по-прежнему говорил по телефону, говорил, кажется, с женщиной, я не стал его звать, оставил листки на столе и ушел.

Никакого продолжения этот мой визит не имел. Я был уверен, что шансов на экспедицию нет, и собирался на лето в Куйбышев, к Наташе, уже и написал ей, но в мае Суворин неожиданно позвонил мне домой и сказал, что, если я не передумал и по-прежнему хочу ехать, он меня берет, более того, мы едем вдвоем. Отказаться было невозможно, да и глупо, я послал Наташе короткое и вполне хамское письмо, из которого ясно было, что ей я предпочел экспедицию (я всегда требовал от нее абсолютной честности, и мое письмо было производное этой честности). Вдвоем с Сувориным мы ездили по Сибири почти два месяца, за это время сдружились, вообще он оказался в такой жизни человеком легким, открытым, без субординации и дистанции, и после возвращения я теперь как бы официально был избран на доселе вакантную должность ученика и наследника.

Кроме конкретной истории раскола, Суворина очень занимало то, как эволюционирует идея под влиянием внешней жизни, но особенно внутренних мотивов, самый механизм ее изменений. Путь, который прошли старообрядцы за полтора века от неукоснительной защиты всего и вся в старой вере до хлыстовства, а было немало и другого, требовал понимания. Старообрядческих толков и направлений были десятки и сотни, нередко соседние деревни веровали по-разному; такая поразительная изменчивость и главное, что все пошло от одного очень четкого и определенного корня и часто не испытывало почти никакого стороннего влияния, лишь своя собственная внутренняя работа в почти лабораторно стерильных условиях — деревни среди болот и глухой тайги; множественность вер и направлений, мутации, частые, как у любимых генетиками дрозофил — и это при том, что никто не хотел ничего нового, наоборот, цель — донести, сохранить в первоначальной святости, чистоте, и, следовательно, перемены — отнюдь не ради перемен. Они и не видны были тем, кто сам менял, менял чудовищно резко и так быстро, что разрывал, — для подобных наблюдений Сибирь давала, конечно, несравнимый по богатству материал, и схемы преемственности и развития старообрядческих толков, которые проследил и построил Суворин, были, пожалуй, столь же тщательные, как сделанные историками русского летописания.

Специально для собиравшихся ехать с ним в экспедицию Суворин с апреля (хотя и не каждый год) у себя дома устраивал по вторникам коллоквиумы, посвященные истории русской церкви. Шли они следующим образом: Суворин читал короткую, не больше чем на час, лекцию, а потом, после недолгого перерыва, уже за чаем, каждый из нас высказывал свои соображения об услышанном. Продолжалось это обычно до глубокой ночи, мы редко когда сходились на одном, но Суворин и не стремился свести наши взгляды к единому знаменателю, на себя он брал только справки, да если мы настаивали, строго фактические консультации. Долгое время я думал — да он и не скрывал этого, — что ему просто нравилось нас слушать: так не похоже было то, что мы говорили, на привычную университетскую рутину и так похоже на то, что было в его молодости, но позднее понял, что и для себя Суворин извлекал из коллоквиумов немало интересного.

Споря, мы высказывали оригинальные, а подчас и великолепные по своей парадоксальности идеи, азарт и его невмешательство делали все простым и свободным, и он эти находки легко замечал, вычленял, даже если они были случайны и плохо аргументированы, — у него был открытый, без субординации ум, — и нередко потом использовал в своих работах. К сожалению, из-за такой необычной для семинаров формы «вторников», насколько я знаю, ни у кого, и у меня в том числе, не сохранилось никаких записей и конспектов, кажется, их никто никогда и не делал. Это повелось еще с тридцатых годов. Лекции были далеки от традиционной точки зрения, и, попади записи в чужие руки, они, несмотря на все покровительства, могли стоить Суворину головы.

Он сам к ним никогда не готовился, лекции его были чистой воды импровизацией, мы это и знали, и чувствовали, и вслед за ним тоже легко импровизировали. Свобода, некоторая необязательность, неотделанность, неокончательность, возможность ошибки была мастерски задана им и на этом уровне. Лишь позже, незадолго до смерти — правда, Суворин тогда отнюдь не собирался подводить итоги, ни он сам, ни другие и не думали о близком конце, так много в нем было жизни и силы — он решился обработать и свести воедино то, что рассказывал нам на семинарах, сказал мне, что начал, но единственное, что мы, разбирая архив, нашли в его бумагах — фрагмент первой, вводной лекции.

История России и история той части восточного славянства, которая звала себя русскими, интересовала его только с периода, когда она стала вычленять себя из единой христианской культуры, когда начала отличать себя от других, одни эти отличия и интересовали его, его вообще на любых уровнях интересовали личности и отличность от других.

Русское государство Суворин считал созданным, изначально и намеренно создаваемым не медленно и тяжело растущими хозяйственными связями, всем тем, что называется прозой жизни, а идеями, пониманием своего места и своей территории в их мире, пониманием своей судьбы, своего предназначения и отличия от судьбы прочих. Это отличие соединяло, скрепляло, сплачивало живших здесь и, наконец, свело их в народ. Если бы не оно, не было бы и России. Истоки его были совсем слабыми, рождено оно было, кажется, все более и более глубоким одиночеством — рядом или никого не было, или были чужие: язычники, магометане, — русские были брошены и забыты единоверцами, окружены врагами и думали, что остались последними. То, что они одни и последние, очень рано сделалось центром русской философии, очень рано было осознано властью, да и самим народом как главная опора и фундамент государства.

У Суворина была довольно своеобразная концепция развития человеческого рода; он считал, что у людей есть два генома — биологический, как и у всего живого, и второй, он называл его «геномом души», который начинает строиться тогда, когда ребенок уже родился. Суворин говорил, что человек, едва он появился на Земле, знал, что его жизнь здесь — только ничтожная часть всей жизни, а Земля — ничтожная часть мира, созданного для него Господом. Среди тысяч и тысяч племен, бывших на Земле с сотворения рода человеческого, не было ни одного, кто бы думал иначе. Каждый человек, учась жить в большом мире Бога — вера и есть учение об этом мире, — в котором даже смерть была началом новой жизни, постигая и понимая его строение, его правила, его законы, его цель и смысл, всегда относился к нему как к целому и приспосабливался к нему тоже как к целому. Миры человека были несравненно шире, больше, сложнее мира, в котором жили не ведающие о Боге звери и птицы. Этих миров было множество, и ойкумены разных народов пересекались лишь земной, совсем малой своей частью, потому нам так трудно и невозможно понять другой народ, другую культуру, и потому же, если враг захватил твою страну, он захватил только землю, и ты уцелеешь, выживешь и даже сможешь вернуть потерянное, если сохранишь веру.

Проводя параллель между историей человеческого рода и историей России, Суворин думал, что главную роль в становлении русского государства сыграл именно большой мир — для него оно и строилось, под него подгонялось; из тех, кто его делал, мало кто думал о земле, части России здесь и там были разительно непохожими. Тут было еще детство, все было младенческое и грудное, но ребенок был нелюбим, презираем, его стыдились, учили одной палкой, и народ, который вырос, был как гадкий утенок, знающий, что придет время и он превратится в лебедя, ждущий и живущий только этим. Это несоответствие и тогда, и дальше рождало серьезные проблемы и комплексы, развитие народа не было равномерным: в большом мире оно опережало всех или почти всех — на земле было замедленным и ущербным.

Государство началось в России в XV веке, при Василии Темном, несмотря на 25-летнюю смуту, плен и ослепление князя, увеличилось при нем во много раз и — снова во много раз — при его сыне Иване III. При Василии же, когда государство так успешно собиралось и складывалось на карте, стало нужным понять, что получается и для чего все это. Тут и подоспело событие, которое «сделало» русскую историю. В 1439 году во Флоренции был церковный Собор, на котором после пяти веков раскола католики и православные заключили унию; турки тогда осаждали Константинополь, вот-вот готовились его штурмовать, и православный патриарх, надеясь на помощь папы, веря, что, он сумеет поднять новый крестовый поход и спасет Византию, пошел на унию и на признание верховенства Рима. Но папы были уже не те, крест почти никто не принял, и через четырнадцать лет Византийская империя пала.

Во Флоренции Россию и русскую церковь представлял грек Исидор, он был сторонником унии и присоединился к ней. Когда он вернулся в Москву, его прогнали с митрополитства, посадили в тюрьму, и Россия, единственная из православных церквей, бывших на Соборе, отвергла унию. Это был первый акт самостоятельной жизни и своего собственного понимания ее. То православие, которое созидалось в России после прихода татар почти вне всяких контактов с Византией, то вырабатывавшееся несколько поколений отношение к вере, в котором окруженность и одиночество были главным, завершила Флоренция. С Флоренции Россия поняла себя единственной, последней хранительницей истинной веры и в падении Константинополя увидела подтверждение измены и наказание греческой церкви за измену, за предательство — Господь бы спас, как спасал и спасает всех праведных, а они, патриархи, погубили. И когда вскоре за концом империи греки тоже порвали унию, в России знали, что идут они вслед за русской церковью, которая единственная не предала, не изменила, не прервала истинного служения, осталась верной Богу, и, значит, как говорил Христос, стали последние первыми. И это уже навсегда.

За чаем кто-то из нас спросил Суворина о Никоне и о Воскресенском Новоиерусалимском монастыре: что сделало возможным строительство и повторение Иерусалимского храма, как можно было отказаться от понятия святости места и почему это произошло именно в России? Суворин начал отвечать с непривычной для нас медленностью и неопределенностью, он словно колебался и для себя еще ничего не решил. Это было странно и не похоже на него, тем более, то, что он говорил, было, в сущности, совсем не сложным и не требовало такой осторожности и стольких сомнений, или причина была не в его неуверенности, а просто ему хотелось уйти в сторону, свернуть с дороги, на которую мы его старательно загоняли и на которой он чувствовал себя несвободным. Мы явно ждали более точных ответов, чем те, которые здесь могли быть, и он, всегда так любя точность и законченность, уклонялся. Словами, которые мы соединили в вопросы, был задан и уровень ответов, а он уже переходил к другому уровню, к другому словарю, его больше интересовал характер Никона, его личность — это было теплым и живым, — чем то, что Никон строил и в чем был созвучен России. Но и Россия его занимала, и наши вопросы он считал вполне законными. Сам он давно стал перерастать то, чему учил нас, но признавал за нами правоту, ведь обучены мы были именно им.

«На Истре, — сказал он так, как будто это все объясняло, — очень красиво, и для иноческой жизни место лучше сыскать трудно. После удаления из Москвы Никон жил в Новом Иерусалиме безвыездно, потом был сослан в Ферапонтов монастырь, мечтал вернуться или хотя бы быть похороненным в Новом Иерусалиме, и в конце концов царь Федор Алексеевич разрешил ему возвратиться. Правда, вновь увидеть свой монастырь Никону уже не довелось: по пути туда он скончался, но похоронен был в Воскресенском храме — на том месте, которое еще до ссылки себе приготовил.

Всего, — говорил Суворин, — Никон основал три монастыря: Иверский, Крестный и Воскресенский Новоиерусалимский — последний, младший, был его любимым. Те обители были подготовкой к строительству Нового Иерусалима. В 1653 году он в Новгородских землях, на берегу Валдайского озера, которое переименовал в Святое, начал ставить монастырь в честь чудотворной иконы Пречистыя Богородицы Иверской и нового святого чудотворца митрополита Филиппа, мощи которого он перевез из Соловецкого монастыря. И Иверский монастырь он старался возвести «по образу и подобию», сколько можно повторяя очертания Иверской обители на Афоне. Строя монастырь, он в то время часто ездил между Москвой и Валдаем и почти всегда останавливался в сорока пяти верстах от Москвы в селе Воскресенском, которое принадлежало Роману Боборыкину. Село его стояло на высоком берегу извилистой и быстрой Истры, и если они приезжали сюда засветло, Никон оставлял сопровождающих его монахов готовить ночлег, а сам — всегда один — уходил гулять. Ему было хорошо здесь, и иногда он по два-три дня жил в Воскресенском и только потом трогался дальше.

Строительство монастыря Никон начал в 1656 году, сразу как получил на это согласие Алексея Михайловича. Основан он был рядом с селом на полуострове, окруженном с трех сторон излучиной Истры. Посреди полуострова была небольшая, покрытая густым лесом гора, ограниченная с юга и запада скатами, а с севера, со стороны реки, обрубленная крутым, почти отвесным берегом: на ней и решено было заложить обитель. В первый год вырубили лес, чтобы расчистить место, а гору с двух сторон окопали — сделали то ли длинное и глубокое русло, то ли просто ров — землю же оттуда на телегах свезли наверх, подняв южную сторону горы.

Работы шли очень быстро, и к следующему, 1657 году был вчерне готов деревянный город с восемью башнями, собрана братия и окончена церковь Живоносного Воскресения Христова, на освящение которой Никон пригласил Алексея Михайловича со всем царским Синклитом. Сам Никон и освящал новый храм. Потом он водил царя по местам, которые любил, — и вдоль реки, и вокруг монастыря — показывал и рассказывал, что и где он хочет возвести, и уже на обратном пути, когда они поднялись на гору, которая ныне называется Елеон, и долго, стоя рядом, смотрели на строящуюся обитель, на реку и цепь холмов за ней, царь сказал: «И вправду Господь изначала благословил это место для монастыря, потому что прекрасно оно, подобно Иерусалиму».

Можно думать, что Никон подводил царя к этой мысли, рассказывая ему, пока они шли, о Святой земле, об Иерусалиме, о том, как и где он стоит — сады, холмы, источники, рощи, — все время как бы проводя параллели между Иерусалимским храмом и новой обителью.

Параллели были чисто внутренние, Никон ни разу не назвал рядом Иерусалим и свой монастырь, но они все равно были вместе, потому что видели и ходили он и царь вдоль Истры, по истринским холмам и перелескам, а говорили об Иордане, Иерусалиме и Храме Гроба Господня. Было правильно, что он удержался и ни разу не сравнил Иерусалим и собственную обитель, поэтому у Алексея Михайловича сохранилось ощущение, что он сам все понял и сам ко всему пришел, и была радость, когда он сказал Никону о подобии его монастыря и Иерусалима и увидел, как Никону это понравилось, как в нем это отозвалось, увидел, что он или угадал, или подсказал Никону то, чего тот так желал. Все еще радуясь, что он угодил Никону, — он вообще любил, чтобы людям вокруг него было хорошо, — что поездка удачна, Алексей Михайлович через несколько дней уже из другого монастыря, из монастыря Саввы Чудотворца, напишет Никону письмо, где будет впервые и название «Новый Иерусалим», и разрешение, и согласие, и поддержка того, что станет для Никона делом жизни».

Рассказывая это, развеселился в свою очередь и Суворин, было видно, что и ему хорошо и он рад, что Алексей Михайлович оказался ласковым и умным человеком, что у царя и Никона добрые отношения и что все так просто, легко и ко всеобщему удовольствию разрешилось. В тот момент я, да и наверное не один я, глядя на его улыбающееся лицо, подумал, как все же хорошо жить и как хорошо иногда не знать о завтрашнем дне. Потом и Суворин вспомнил, что было дальше между царем и Никоном, и уже совсем другим голосом, скучно и, пожалуй, даже зло продолжил:

«По многим и многим свидетельствам Никон ждал в 1666 году или на 33 года — на земную жизнь Спасителя — позже (скорее, первая дата) начала конца света. Он не был исключением. Известно, что и в Западной и в Восточной церквах пасхалии были рассчитаны лишь до 1666 года и ожидание конца было тогда, несмотря на модный рационализм, почти всеобщим.

Если старообрядцы в расколе церкви, который шел от Никона, видели главное свидетельство и подтверждение, что настают последние времена, то и сам Никон, исправляя книги и богослужение, готовил православную церковь не к продолжению жизни, а к этим последним временам, которые и не могли наступить из-за того, что Третий Рим неправильно славил Бога. Никон знал, что все православные церкви должны быть соединены и, главное, соединены русские, греки и малороссы, и в том, как славят они Бога, не должно быть никакого отличия, иначе, когда настанет срок, не признают они друг друга за своих, и Господь их не признает. И второе: чтобы Христос снова пришел на землю и спас людей, он, Никон, должен построить на Руси храм точно такой, как Иерусалимский храм Воскресения Господня и, следовательно, завершить многовековое перенесение Святых мест, имен, реалий, святой истории на русскую почву, окончить превращение Руси в Святую Землю.

«Тут, — сказал Суворин, — надо вспомнить судьбу Никона и его главных противников: Аввакума, Неронова, Павла Коломенского. Все они, и Никон, и расколоучители, были или мордвины, или родом из мордовской земли, были или новообращенными, или из земли новообращенных, вера для них или рядом с ними была еще нова и непривычна, не стала ритуалом, в них были страсть и преданность прозелитов, для них все было живо, все задевало, трогало, лично касалось, они должны были в святости и преданности догнать тех, других, которые верили из поколения в поколение; им было страшно, что было бы, если бы до Страшного Суда они не успели креститься. Им казалось, что они успели последними. По большей части они были книжники, ценили, уважали книги и знали веру по Писанию и отцам церкви. Безразличная, ритуализированная вера была для каждого, невзирая на характер и темперамент, чужда, и они боролись и сопротивлялись ей, как могли. Вера не была для них традиционной, и они могли веровать только правильно, абсолютно правильно, у них не было возможности веровать и молиться так же, как молились их отцы и деды — отсюда их крайность в поисках истины. Недавнее крещение заставляло и преданностью, и праведностью, и подвигами искупать грехи своих предков, культ которых продолжал ими чтиться, а возможно, и соблюдаться.

И все же вера их была раздвоена. Они знали традиционное христианство, то христианство, которое было вокруг: в нем все и на всё клали кресты, и это было главным и достаточным в вере. Кресты отгоняли нечистую силу, спасали, крест был везде — голый крест, без Христа. Близость звучания слов позволила соединить крест и Христа, а потом отодвинуть Христа. Нигде, ни на колокольне, ни на нательном кресте не было Христа, был крест, так похожий на меч — лезвие, перекладина, рукоять, — им пронзали и пригвождали врагов, словно и вправду Христос пришел принести на землю не мир, но меч. И еще: иконописцы могли изобразить человеческую природу Христа, божественную же не умели, или во всяком случае, она выходила ущербнее, меньше, чем человеческая, и вот крест — орудие пытки, но и символ крестной муки, символ страдания, претерпленного Богом за человека, стал символом божественной природы Христа и для православных затмил и заслонил человеческую, которой так много в Писании.

В юности Никон и другие недавние христиане заново и свежо прочли Новый Завет, а некоторые и Ветхий, и их поразило, что в Священном Писании никого, кроме евреев, нет; да, там есть, что евреи распяли Христа, но нет никого, кроме евреев. В Новом Завете есть те евреи, которые распяли Христа, и те, которые его признали, пошли за ним, но больше — никого, во всяком случае, Христос ни о ком не знает и не хочет знать и говорит это недвусмысленно. Только в посланиях апостолов — учеников, а не самого Мессии — появляются другие народы, но и они в вере — ученики евреев. Эта ограниченность мира, его замкнутость на евреях поразительна, и не обратить на нее внимания было невозможно. Непонятно даже, кто мог осудить евреев, кто мог признать их виновными, когда никого нет. И главное: в Евангелиях нет Святой Руси, нет нового избранного народа, хранителя истинной веры, спасителя человечества. Мессия был предсказан многими пророками Ветхого Завета, новый же избранный народ никем предсказан не был и, кажется, Христос вообще о нем не подозревал.

Примирить Святую Русь с Писанием можно было лишь на символическом, полностью очищенном от истории, от того, что было на самом деле, прочтении его. В христианстве изначально огромную роль играло понятие святости места, освященности всего и вся, что было связано и что окружало Христа, что с ним соприкасалось или хотя бы стояло близко от него и получило, и сохранило часть его святости. И для русской церкви это было важно, но Новый Завет сделана была попытка понимать чисто словесно и условно, оторвать происходившее в Евангелиях от Палестины, от реалий палестинской жизни, и времени тоже; перенести и названия, и постройки, и действие в другое место, в Россию, сохранив в неприкосновенности и святость их и силу. Она победила в России и позволила создать все наново: и святой народ, и святую землю, и Иерусалим — святой град. Святость места была уничтожена, осталась лишь святость названия, святость имени. Была утрачена и побеждена важнейшая составляющая христианства — его историзм, то, что делало и жизнь, и судьбу Иисуса Христа однократной, необратимой, линейно направленной, а не развивающейся по кругу и, значит, ничего в ней не повторишь, ничего и никогда не вернешь».

Суворин умер в октябре 65-го года, у меня тогда начался третий год аспирантуры и я начерно перепечатывал диссертацию, чтобы дать ее ему на прочтение. Судьба настигла Суворина там, где, собственно, и должна была: в жизни его было две страсти — работа и женщины, он не разбрасывался, вторая, а по правде говоря, — первая и сгубила его.

Он умер, по всем понятиям, в расцвете сил — ему было 65 лет, но на вид нельзя было дать и 50-ти — в квартире своей аспирантки Нади Полозовой; злые языки утверждали, что не просто в квартире, но в ее постели и даже прямо на ней. Разговоры эти не затихали долго. Надю профессионально травили, а потом, чтобы закончить историю, отчислили из университета.

Ее вообще многие не любили, считали дурой и сумасшедшей. Всех раздражало, что к кому бы Надя ни шла, она так, что отказать было нельзя, просила встретить ее, а когда будет уходить, обязательно проводить до ближайшей трамвайной остановки. Она говорила, что сама дойти не может, потому что боится собак. Мы считали это идиотским кокетством, и когда надо было идти, ругали ее, как могли. Кажется, все же это было правдой. За месяц до смерти Суворина вечером мы с ней вдвоем шли по двору, и она, едва заметив вдали маленькую лайку, истерично схватила меня за руку, сжала, потом с силой толкнула вперед, так, что я оказался между ней и собакой и как бы прикрыл ее. Оглянувшись, я увидел, что она старается не закричать, стискивает зубы, и при этом ее лицо — глаза, скулы и особенно губы — беспрерывно двигается. Когда лайка ушла, Надя заплакала.

Сцена показалась мне преувеличенной и смешной, и я иронически спросил, откуда взялась эта собачья мания. Гладя мне руку, она сквозь слезы подробно и виновато стала объяснять, что до двух лет собак совсем не боялась, даже любила их, но дальше ей долго пришлось жить без матери, мать ее куда-то должна была уехать, одной с отцом, а он как раз боялся собак страшно, куда сильнее, чем она сама. Когда-то в детстве его покусала и чуть не загрызла овчарка. Отец не мог видеть собаку без крика. Раньше и она тоже кричала, но теперь научилась не кричать. Она замолчала, и я понял, что она ждет, что я похвалю ее и одобрю. Не зная, что сказать, я поцеловал ей руку. Немного успокоившись, она отпустила меня, пошла рядом и только скучно продолжала жаловаться, что ей всегда не везет: когда ее кто-нибудь провожает, собаки им почти не попадаются — сегодня редкий случай, — а если она одна, тут-то они ее и поджидают.

Травля Нади шла под знаком любви и преклонения перед Сувориным, которого, по общему мнению, она буквально з…бла; все сходились, что Надя была не в его вкусе, и то, что их отношения продолжались больше пяти лет, с ее второго курса, объяснялось ее почти нездоровой сексуальностью и грубым напором. Но это неправда. Надю не только выгнали из университета, но довольно скоро выжили и из города. Лет через пять я случайно встретил ее в Кемерове на педагогической конференции, ей еще не исполнилось тридцати, но выглядела Надя далеко не молодо. Мы тогда оказались в одной очереди в буфете, она, судя по всему, меня сразу узнала, а я понял, кто это, лишь когда увидел, что какая-то женщина делает все, чтобы я ее не заметил. На ее уловки я не обратил внимания, подошел, изобразил на лице живейшую радость и стал расспрашивать, что и как. Она так и не защитилась, хотя я помнил, что диссертацию Суворин написать ей успел, работает в школе, преподает историю от античности до наших дней, замуж не вышла и ни о чем не жалеет. Мы проговорили до начала заседания.

Надю мне, в сущности, жалко. Суворин спокойно и даже, пожалуй, изящно соблазнил ее, было это у меня дома и, следовательно, на моих глазах, и когда они тогда пошли в кабинет отца, я не отказался бы с ним поменяться. Пока Суворин был жив, она была чуть ли не лучшей за многие годы его пассией: она поила его, кормила, следила за гардеробом. Все это незаметно, мягко, без нажима, и я встречал людей, которые думали, да и говорили, что вот он, кажется, нашел наконец тихую гавань. Кто знал, что так обернется. Ей, конечно, не повезло, эта история и его смерть, где бы он ни умер, на ней или рядом, ее сломали, и вряд ли она сумеет подняться, а ему можно позавидовать.

После смерти Суворина главным вопросом, волновавшим всех, было: что будет с его собранием, в первую очередь, с рукописями. Университетская библиотека, давно привыкнув ежегодно получать от него почти по полтора десятка манускриптов, ничего предпринимать не стала, считая, что владелица собрания, конечно же, она; пускай пройдут положенные шесть месяцев, ее сотрудник все заберет и начнет описывать. Работа эта была сладкая — готовая диссертация, причем перворазрядная, и желающих заняться ею было немало. Но все оказалось не так просто. Завещания Суворин не оставил — это было естественно — о смерти он никогда не говорил, и, кажется, не думал. Для библиотеки отсутствие завещания было плюсом, но тут выяснилось, что у Суворина есть прямые наследники, о которых все успели забыть, но они были, и в конце концов суд, и областной, и республиканский, решил дело в их пользу. Надо сказать, что позиция университета была довольно прочная: во-первых, сам Суворин, пока был жив, из года в год безвозмездно передавал ему рукописи, во-вторых, не слишком законный характер экспедиций и, главное, — обещание библиотеки сохранить рукописи как единое мемориальное собрание и тем самым увековечить его имя. Последнее было сильным аргументом, и все же суд встал на сторону наследников.

На похороны из ближайших родственников Суворина — жены, с которой он так формально и не развелся, сына — ему было тридцать четыре года, и дочери — прибыл только сын. По его словам, мать и сестра не смогли приехать, потому что у них не было денег на билеты. Сын Суворина был, конечно, странный малый — огромный, белобрысый голубоглазый бугай с простым, как все с удовлетворением отметили, крестьянским лицом, он приехал с маленьким чемоданчиком в одной руке и плетеной корзинкой в другой, в которой сидели три очаровательных котенка. С этими котятами он пошел и на похороны, с милой улыбкой объясняя, что котята боятся оставаться одни в незнакомом городе и он не может их травмировать. В Томске он пробыл ровно два дня. Никаких денег Суворин не оставил, одни долги, правда, мелкие, сыну его Александру деньги были нужны отчаянно, кажется, у него не было даже на обратный билет, и он предложил за две тысячи купить рукописи библиотеке — сумма скромная до чрезвычайности. Но библиотека по-прежнему продолжала быть уверена, что собрание достанется ей так, задаром, и наотрез отказалась. Тогда он обратился ко мне.

Я сбился с ног, занимаясь похоронами, мне было не до рукописей, и переговоры с университетом сначала он вел сам, явился на прием к ректору все с теми же котятами, но из этого вышел только глупый и никому не нужный скандал. Перед отъездом он снова принялся убеждать меня, что университет упрямится зря: суд несомненно решит дело в пользу семьи, и повторил, что просит за рукописи две тысячи. В Москве он сможет выручить за них куда больше — это было ясно, но ему дорога память отца, и он хочет, чтобы рукописи остались в Томске. Юрист — наш знакомый — тоже считал, что если будет процесс, семья его легко выиграет. На прощанье Александр стал одалживать у меня сто рублей. Я дал, и уже на аэродроме он вдруг сказал, что советует мне самому за полгода собрать деньги и купить рукописи, без них моя работа, вне всяких сомнений, встанет, неужели я один или вместе с другими учениками Суворина не сумею найти двух тысяч? Это было разумно, в нем вообще была странная смесь практичности и идиотизма.

За два месяца до нашего разговора умер дед и оставил отцу наследство — полторы тысячи рублей, которые на семейном совете — с добавлением трех сотен — было решено подарить мне в виде нового «Москвича» — запоздалая компенсация за согласие уехать из Куйбышева. Отец давно, особенно, когда выяснилось, что из-за переезда я расстался с Наташей, чувствовал себя виноватым и искал случая хоть что-то для меня сделать. Машина — было, конечно, здорово, но, обдумав сказанное суворинским отпрыском, я решил, что, пожалуй, все-таки прав он, и на деньги надо покупать не машину, а рукописи, без них мне действительно никуда. Я поговорил с матерью, потом с отцом, оба неожиданно легко согласились, отец сказал, что деньги мои и я вправе распоряжаться ими, как хочу. Через два месяца, когда вопрос о наследниках окончательно решился, я написал в Москву, предложив за них те 1800, которые у меня были. Через неделю пришла телеграмма: согласен, высылай купчую.

Была еще одна вещь, которую я теперь должен был незамедлительно урегулировать. Я не хотел, чтобы в университете думали, что я так или иначе «увел» библиотеку Суворина, тем более сейчас, когда она подешевела на двести рублей. Не только для моей карьеры, но и для всех отношений это было бы катастрофой. Думаю, что меня ждала та же участь, что и Надю Полозову. Подготовившись, я пошел к ректору, все до последней детали ему объяснил, пересказал каждый свой разговор с сыном Суворина, и в конце концов добился, что он одобрил мои действия и безусловно признал во мне патриота Томска, который, не пожалев огромной суммы, спас рукописи для университета. В итоге мы договорились, что книги Суворина я полностью и незамедлительно дарю университету, а с рукописями дело откладывается, пока библиотека не наберет заплаченную мной сумму и не выкупит у меня их. Потом вся эта история забылась, денег, естественно, ни у кого не нашлось, но я, охотно и спокойно пуская любого работать в Суворинском собрании, до сих пор сохранил репутацию не просто порядочного человека, но неподдельного альтруиста.

Полгода спустя, когда архив уже был перевезен на мою квартиру, ко мне пришел некто Кобылин и сказал, что он много лет продавал рукописи Суворину, назвав среди своих несколько самых интересных, и теперь, если я хочу, готов поставлять товар мне. Я, конечно, хотел. Рукописи Кобылина и то немногое, что он рассказывал о себе, и легли в основу этой работы. В моих руках только это и было: рукописи да несколько коротких разговоров, так как, несмотря на настойчивые попытки убедить Кобылина отвезти меня туда, откуда он их привозит, Кобылин отвечал категорическим отказом.

Первым, что он принес на продажу, были не старообрядческие рукописи, а книги, дневники и другие бумаги, принадлежавшие французскому комедиографу и владельцу кочевой театральной труппы — это все, что я сам сумел разобрать — Жаку де Сертану. Написаны они были по-бретонски, и пока я в Сибири разыскал человека, который знал бретонский и согласился мне их перевести, прошло три года. Нашел я его совсем рядом, просто-напросто в соседнем доме, когда, отчаявшись уже решил везти мое добро в Москву и отдать его там кому придется. Все-таки мне так не хотелось выпускать дневник из своих рук, что я месяц за месяцем медлил, выдумывал то одну причину, то другую, и, наконец, дождался.

Переводчика, знавшего бретонский, звали Миша Берлин. Это был печальный и, в сущности, очень несчастный человек. Его отец, Поль Берлин, французский еврей, в начале тридцатых годов по коминтерновским делам попал в Москву и работал здесь во французской секции до зимы тридцать девятого года. После капитуляции Франции его посадили, и в каком-то североуральском лагере он уже на исходе войны погиб. Мать Миши была русская, когда мужа посадили, ее с сыном выслали из Москвы в Иркутск. Как и мой отец, она была врачом, урологом; позже, в шестидесятые годы, они с Мишей перебрались в Томск, где жила ее сестра.

Миша Берлин, совсем не помня отца, — тот был арестован, когда Мише не было и двух лет, — боготворил его, был буквально им болен, в доме вообще был культ старшего Берлина и культ всего французского. Историю Франции, французскую литературу Миша знал замечательно, особенно средневековую поэзию, которую давно для себя переводил. Отец его был родом из Бретани, из Бреста, на бретонском говорил с детства, и Миша тоже мог и читать, и говорить на этом языке.

В биографии Жака де Сертана было множество иногда буквальных совпадений и пересечений с жизнью Поля Берлина. Оба они происходили из Бретани, оба, попав в Россию, прожили здесь ровно одиннадцать лет и оба были сосланы в Сибирь; Сертан на пути туда, уже перевалив Урал, умер в поселении Сухой Лог, а Берлин, которому оставалось жить еще целых пять лет, провел их в лагере под Краснотурском, где и погиб в апреле сорок пятого года. Это, как я называл их, большие совпадения, но были и другие. В Москву Берлин и Сертан попали в один и тот же день, 14 января; так же в один день, 17 июля, они были сосланы в Сибирь, оба этапировались через Сухой Лог, и последнее — оба умерли в сорок четыре года. Все это было, конечно, весьма странно, и пока мы день за днем и страница за страницей переводили дневник, я с некоторым изумлением видел, что Миша все чаще думает, что его отец и Сертан как-то связаны, это походило на сумасшествие, но и я время от времени испытывал нечто подобное. Во всяком случае, и его и меня бесконечные параллели жизни Сертана и Поля Берлина, которые Миша тут же вычленял и подробно комментировал, не могли не поражать. На Мишу это сходство, естественно, действовало куда сильнее, и очень рано, еще в первый день нашей работы, он, не имея своих собственных воспоминаний об отце, только то, что рассказывала ему мать, стал дополнять отца кусками жизни, взятыми из дневника, он как будто считал жизнь Сертана ничейной, бесхозной и хотел забрать ее себе.

Сам Сертан был ему, по сути, безразличен. Для меня, наоборот, при вполне спокойном отношении к ним обоим, Сертан все же был живее, ближе и занимал больше, чем Поль Берлин. Я был глуп и хорошо помню, что защищал тогда Сертана от Миши, как мог, нередко довольно грубо, из-за чего мы все время ссорились. Я и Миша были не в равных условиях. Для него это было делом жизни, а я стоял за абстрактную справедливость.

По-настоящему плотно и всерьез переводом дневника мы с Берлиным занялись не сразу. Сначала я даже не думал об этом. Мне было важно хотя бы в общих чертах знать, что там находится, — и все. История жизни французского комедиографа в России была для меня скорее редкостью, разнообразящей работу, чем самой работой. Конечно, понять, почему ссыльные взяли с собой в Сибирь, а потом три века старательно, раз она сохранилась до наших дней, берегли тетрадь, написанную на языке, ни одного слова которого они не знали, было очень интересно. Возможно, это кое-что объяснило бы в истории той секты или того старообрядческого толка, чьи рукописи Кобылин принес мне вместе с дневником, но что дневник и есть ключ ко всему, что именно с него я должен начать, предположить было трудно.

Берлина я разыскал весной 1969 года, дня через три после майских праздников, и до лета мы встречались с ним почти ежедневно. Было это всегда у меня. В первый Мишин визит я узнал, что написанная по-бретонски тетрадь — дневник, узнал, кто и когда его вел, фрагментарно и, как впоследствии выяснилось, неточно — судьбу автора. Любопытство мое, первое во всяком случае, было удовлетворено, но мы продолжали видеться.

Пожалуй, Берлин интересовал меня не меньше Сертана. Меня вообще занимали все, кто так или иначе был причастен к революции, стоял близко к ней, к тем, кто ее делал. В нашей семье из этого разряда никого не было. По традиции мы держались как можно дальше от политики, относились к ней с трепетом, мои отец и мать здесь особенно преуспели. По возможности мы ничего не касались — только смотрели. В Берлине же сошлось участие и соучастие через отца, и был взгляд извне — все-таки отец, а не он, да и отец тоже многое видел иначе, не вровень с прожившими всю жизнь в России. Скорее, он примеривал на себя то, что тут делалось, но носить это ему, в сущности, так и не довелось. Хотя умер он в России, умер, как те, кто носил, той же смертью — это мало что меняло. В Поле Берлине была не только наша обычная связка и не менее обычная рокировка палача и жертвы; веря, как мы, он шел к этой вере по-другому, и еще совсем другой сохранилась его вера в Мише. Мне и казалось важным знать, какой она сохранилась, как смотрит Миша на отца, в чем он ушел от него, в чем остался рядом.

Разговоры о Поле Берлине почти неизбежно порождались каждым новым совпадением его судьбы и судьбы Сертана и всегда надолго перебивали работу. По-моему, во время третьей встречи, когда мы уже кое-что друг о друге знали, оба были рады друг другу, хотели, чтобы наши отношения имели срок давности и мы могли говорить о чем угодно без расшаркиваний, «закрытых» тем, я, едва мы сели за дневник и напали на такую параллель, предложил ему прерваться и выпить. Сославшись на какую-то дату, сказал, что у меня праздник, после первой рюмки стал объясняться Мише в любви, называл лучшим другом, говорил, что Сертан свел нас — спасибо ему за это, и хватит о нем. Потом мы с Мишей ходили за второй бутылкой, и, когда возвращались, я перегорел. Я всегда форсировал свои дружбы, не умел поддерживать их на одном уровне. Мне нужны были изменения, нужна динамика — единицы смотрели на это, как я, с остальными же у меня все быстро сходило на нет.

И здесь я, вдруг неизвестно на что обидевшись, кажется, на то, что получалось, что я не так люблю своего отца, как он — своего, я забыл, что его отец погиб, а мой нет, потом вспомнил и все равно сказал Берлину, что неужели он не понимает, что, если бы его отец не потерпел поражения, а победил, а он боролся и мечтал победить, это ясно, — и Франция и Бретань были бы тогда, как Россия, а то еще хуже России — в конце концов, ученики нередко превосходят учителей. Я сказал, что мне, конечно, жаль его отца, подобной смерти никому не пожелаешь, да и человек он, наверное, был добрый и хороший, но это все — пока. А дальше, даже если он лично и не хотел никого убивать, то и остальные так решительно не хотели, что азарт прошел, когда трети страны не осталось. И может быть, слава Богу, что в какой-то момент они о других забыли и резать стали сами себя и здесь тоже так увлеклись, что до сих пор остановиться не могут. Все же я, наверное, говорил это намного мягче, чем написал, и помню, что прямой обиды не было: все было построено и звучало как вопрос, хотя и не тот, какой я был вправе ему задавать. Он и понял это как вопрос, потому что сам много лет то же говорил своей матери. И ни разу она ничего возразить ему не сумела. Мне он ответил буквально следующее: «Нельзя равнять убийц и убитых».

Мы оба понимали, что это не все, что знаки в том времени так легко не расставишь, — я сказал ему: «Миша, но ведь они часто рокировались».

«Нет, — ответил он. — Убитые убийцами уже не становились».

«Конечно, — сказал я, — но многие из убитых ими были. В конце концов сколько гэпэушников расстреляно — они и своих не жалели».

«Не все убитые были убийцами», — это его слова.

«Да, — согласился я, — не все, сначала никто из них об этом не думал, в детстве они были дети как дети, они и потом пеклись лишь о всеобщем счастье, но им сказали, что надо, другого пути нет, — и колеблющихся, увы, оказалось немного. Одни это делали, конечно, с бо́льшим удовольствием, другие — с меньшим, только из чувства долга, но отказавшихся были единицы. Почему так было? — спросил я его. — Почему отказавшихся были единицы?»

Он понял, что я спрашиваю про его отца, о нем он мне и ответил.

«Сережа, — сказал он, — то, в чем мой отец обвинялся и за что был убит, — он не совершал, это вы знаете и с этим, насколько я понимаю, согласны. Теперь о том, в чем обвиняете его вы. Мой отец никогда никого не убивал, и я думаю, что нельзя судить человека за преступления, им не совершенные. Я думаю, что ни одного человека нельзя судить по аналогии. Теперь об идеях, которые исповедовал мой отец и которые, как вы уверены, должны были сделать его убийцей, — чтобы стать им, ему просто не хватило времени. Я думаю, что это были те же самые идеи равенства, добра, справедливости, счастья, которые были и есть всегда. И дело не в них, а в людях, забравших их себе, и в средствах, которыми они их распространяли. Известно, что эти идеи ни разу в обычной жизни не осуществились. Но если бы мы оставили их — это было бы концом, концом всего.

Мне кажется, — говорил Миша, — что добра, равенства, счастья, справедливости человек может достичь только в самом себе и только он сам может знать, как далеко он продвинулся. Наверное, если он хочет достичь этого в той полноте и абсолютности, которая среди людей встречается редко, которая делает их святыми, он должен сначала ото всех уйти, жить один. Раньше для этого уходили в пустыню, потом в монастырь, и это было разумно. Существовало, хотя и не везде, правило: когда человек покидал мир, он должен был получить согласие родных, потому что нельзя уходить в жизнь без греха, причиняя этим боль и горе близким, добро не должно причинять зло. Потом времена изменились, в монастырь теперь мало кто шел. Попытка же жить по-новому, никуда не уходя, превращала все в ложь — так было всегда, и здесь ничего не поделаешь. Чтобы избавиться от этой лжи, у людей, остающихся в миру, был лишь один путь — покончить со всем, что было прежде, вычеркнуть его из жизни, вычеркнуть за то, что оно было несовершенно. Человек, уходя в монастырь, может уйти и от своего прошлого, — оставшемуся это не дано, но ни один, ни другой не должны, не имеют права трогать прошлое, если оно не только их.

Человек не властен над чужим прошлым, — говорил Миша, — то есть даже если он эту власть и имеет, он не может и не должен ее использовать. Нельзя убивать прошлое, общее с другими людьми, нельзя так расчищать место для новой правды. И еще: Богом устроено, что добро, которое ты хочешь принести всем людям, не искупит зло, принесенное близким. Добро очень зависит от расстояния. Обращенное на людей, которых ты любишь, оно всегда больше, чем розданное и отданное всем поровну, распределенное среди всех. Личное добро всегда больше безличного. Если ты ради всеобщего блага причинишь боль близким, зло будет больше.

Конечно, трудно примириться с тем, — говорил Миша, — что надо уходить, что все, что ты понял, — это только для тебя, что даже люди, ближе которых у тебя никого нет, люди, с которыми ты прожил целую жизнь, которых любил, которые рождали тебе детей, не хотят и не могут разделить это с тобой, что они заталкивают это в тебя обратно, затыкают уши, только бы не слышать, не знать о том, что тебе представляется самым чистым и прекрасным и самым открытым для всех, что ты мечтаешь всем и без остатка отдать, зная, что дар твой, сколько ни раздавай — не оскудеет, зная, что это те хлебы, которые, сколько ни отламывай от них, не кончатся — а они это заталкивают в тебя обратно и не хотят ничего понимать. С этого и начинается практическое осуществление идеи. Почему они отказываются от того, что так прекрасно, почему не хотят принимать, почему не меняют зло на добро, не дети ли они неразумные и не твой ли долг — долг отца и учителя — взять их за руку и вывести на правильную дорогу?

Нет ничего опаснее учительства, — говорил Миша.

— Отец не отвечает за сына. Сын — за отца, но учитель отвечает за учеников. Откажись от учительства — неправда, что, если ты знаешь нечто хорошее и не научил, не передал, — это грех. Если ты учитель, тебе нужна власть. Власть многократно усиливает действенность твоих уроков, и ты должен хотеть, чтобы ее было больше и больше, ты должен любить и хотеть ею пользоваться.

Страшное дело — отказ от прошлого: на всей или почти всей жизни ставится крест, то, что было в ней, объявляется злом, неправдой и отсекается, жизнь человека рвется по-живому, и выйти из этого здоровым невозможно. Восторг обретенной правды хоть и может подавить, дать забыть прошлое, все же сзади — пустота, провал, и еще: в этом рождении не из материнской утробы, а из идеи — все искусственное и ненатуральное, и мир, который создают в себе и вокруг себя люди, переписавшие свою жизнь, сумевшие очиститься и родиться снова, — такой же искусственный. Этот мир отлично приспособлен к переделкам, его просто конструировать, он мобилен, но другие люди, люди, не умеющие легко отказаться от того, что было в их жизни раньше, в него никак не вписываются; он быстр, и они не успевают за ним».

Я прервал его.

«Хорошо, Миша, — сказал я, — вы говорили, что нельзя судить людей за то, что они не совершали, нельзя судить их по аналогии, но теперь вы сами равняете и судите всех, под ваши обвинения можно подогнать кого угодно, почему тогда ваш отец невиновен?»

«Мой отец виновен, — сказал Миша, — но он из другого поколения виновных. Одно поколение сходило, другое приходило, и своими они друг друга не считали. Кто был в начале, у истоков, тех, кто был в конце, своими никогда бы не признали».

Это было, конечно, не очень убедительно, но я видел, что Мише наш разговор давно сделался неприятен, и не стал пытаться его продолжить. Все-таки какая-никакая точка была поставлена, и мы вернулись к Сертану. Для себя я тогда решил, что был неправ и больше эту тему затрагивать не должен и не буду. Но потом, когда уже прошел месяц или даже еще больше, Миша вдруг сам возобновил разговор и, как будто мы вели его вчера, начал ровно с того места, где оборвал.

«Эти поколения разделила этика, — сказал он, — понимание того, что дозволено и что нет, ограничения, которые они сами ставили своей власти. Сталин, например, не знал их, он считал дозволенным все и в отношении всех. Он — завершение цепи. Поколение за поколением шло вымывание идеализма, замещение его властью. В идеализме бездна запретов, он занят конечной целью, а не сегодняшним днем, и поэтому нежизнеспособен — власть же мобильна и практична. Политик, идущий от идеализма, может получить власть только тогда, когда она совсем слаба, когда она только что родилась или вот-вот должна умереть, пасть. Едва упрочившись, власть от идеалистов избавляется. В России к тридцать второму году с их властью было уже покончено, оставалось уничтожить их физически».

«Почему именно к тридцать второму году, а не к двадцать девятому, например, когда был выслан Троцкий?»

— спросил я.

«Высылка Троцкого, конечно, важна, но это совсем не главное. Куда показательнее гонения на авангард и ликвидация РАППа. Был составлен план создания пролетарского искусства, создания полностью нового искусства для полностью новой жизни. Поймите, Сережа, я совсем не за РАПП — это была гадость и глупость, но глупость, рожденная идеей, плоть от плоти идеи, может быть, самый главный, самый чистый и наивный вывод из той идеи, ради которой делалась революция, разгон РАППа означал ее конец. И конец поколения, которое было у власти до Сталина. Оно, это поколение, — сказал Миша, — тоже склонялось к мысли, что позволено все и в отношении всех, но изымало из понятия «всех» соратников по борьбе — в их среде соблюдение основных моральных норм признавалось желательным. Хотя тезис: «Кто не с нами, тот против нас» — был введен ими, на практике они различали тех, кто был не с ними, и тех, кто был против них. Предшественники же их — те были убеждены, что только враги, только лично виновные подлежат расправе, невиновные не должны пострадать».

Он кончил. Мы оба молчали и, кажется, оба равно были рады, что этот разговор завершен. И все-таки я тогда спросил его, как власть поднималась по этой лестнице, как переходила со ступеньки на ступеньку — тот механизм, который ее двигал. Я спросил его про Сталина, потому что до него идеализма становилось меньше и меньше — он же покончил с ним. Это было уже новое качество, почти что вершина.

«Хорошо, — сказал я. — Я согласен, что Сталин так любил власть, что, не задумываясь, расправлялся со всеми, кто мог стать для него угрозой, само сохранение власти было для него достаточным оправданием террора, но за ним же шли десятки миллионов. Конечно, это больше свидетельствует о том, что в стране была отличная пропаганда, и все-таки ведь она на что-то же опиралась, что-то сумела поставить на место идей, которые были раньше, на место того же Пролеткульта и остальной наивности, которую породила революция».

«Революционеры, взявшие власть в октябре семнадцатого года, — сказал Миша, — были уже практические революционеры, иначе со столь малыми силами они бы не добились успеха. Их умелость отметили все. Когда началась гражданская война, на сторону большевиков перешло от половины до двух третей кадрового русского офицерства. Эти офицеры изменили присяге и встали на сторону большевиков, потому что не терпели ни слабости, ни слюнтяйства, в них единственных видели сильную власть, способную сохранить империю. Во время гражданской войны они стреляли в своих — то же потом делал Сталин. Здесь он был их учеником. Офицеры, перешедшие к большевикам, победили офицеров, которые боролись с большевиками, и еще они победили в главном — в том, что было главным для всех офицеров, и тех и этих, — они защитили отечество, сберегли Россию, сохранили империю. Предав, они оказались верны России. История оправдала их. Изменниками их уже никто не считает. Я думаю, — сказал Миша, — что именно русские офицеры, вставшие на сторону большевиков, объяснили Сталину, что ради величия России можно стрелять в своих. Он шел за ними. Его история тоже оправдала».

До марта 1970 года мы работали над переводом от случая к случаю, но весной Миша специально, чтобы без помех заниматься Сертаном, взял отпуск и дело пошло быстрее. Перевод оказался сложным. Хотя бретонский, как всякий мертвый или почти мертвый язык, мало менялся, Миша, учивший его по книгам три века спустя, разбирал текст с трудом. Еще с большим трудом он разбирал почерк Сертана. Тут, как ни странно, я оказался ему полезен: по-бретонски я не знал ни слова, к концу работы я также ни черта в нем не понимал, но у меня был навык чтения рукописей. Я быстро усвоил написание букв, и там, где Миша в них безнадежно путался, читал вполне легко. В итоге лучшим выходом оказалась наша параллельная работа: я переписывал, вернее, перерисовывал буквы, — что, кстати, веками делали переписчики русских летописей и богослужебных книг: грамотными среди них были немногие, — а он вслед за мной переводил.

Автор дневника, Жак де Сертан, был француз, владелец театральной труппы, которая волей судеб, проще говоря, в поисках заработка оказалась в 1645 году в Польше. Здесь они долго и успешно гастролировали, пока начавшаяся в сорок восьмом году война с Хмельницким их не разорила. Еще пять лет с постепенно редеющей труппой Сертан ездил по Белоруссии и Литве; Речь Посполитая на глазах беднела, знать теперь нечасто приглашала их в свои замки, и играли они в основном в городах во время ярмарок. Играли много, но концы с концами сводили с трудом — настолько дорого все стало. Актеры расходились, кто подался в солдаты — это было и выгоднее и даже безопаснее, вокруг грабили, убивали, а тут у тебя было оружие, были товарищи, было жалованье, если повезет, и добыча, — другие прибились к казакам: тоже при оружии, но никто над тобой не стоит, правда, и жалования нет. Театр медленно умирал, и когда в 1654 году русские вошли в Вильну и среди прочих трофеев забрали и Сертана, вся его труппа состояла из одного лишь Мартина, их художника.

Мартина Сертан подобрал шесть лет назад в Кельцах, где тот жил, как юродивый, спивался и давно уже не имел никакой работы. Художник он был редкой силы. Особенно удавались Мартину Страшный Суд и адские муки. Запои его часто кончались горячкой, ему являлись черти, и то, что он много и хорошо их видел, из картин было ясно. Такого зримого изображения ада, такой твердой веры, что он, писавший его, там был, не знал даже Босх.

Теперь, когда у Сертана ничего не осталось, ему было все равно, что с ним будет дальше. Деньги у него скоро кончились, Вильна голодала, и те, кого он знал и кто мог бы помочь ему, давно уехали из города. Хозяин постоялого двора, на котором он жил, еще не гнал его, но Сертан знал, что и это ненадолго. Целыми днями он бродил по городу, иногда до вечера кружа одними и теми же улочками, а иногда, словно сводя с Вильной счеты, по возможности прямо, дважды пересекал ее крест-накрест: ставил на ней крест.

Как-то Сертан случайно набрел на двор, где были свалены декорации, взятые из его театра. Лето было дождливое, холсты мокли и уже начали гнить. Стрельцы, которые охраняли это и другое добро, стояли на постое в соседнем доме, и Сертан сказал их начальнику, чтобы он дал ему привести декорации в порядок, иначе они погибнут. Тот согласился. Сертан с Мартином перетащили их в сарай, не спеша начали подновлять, да так здесь и осели. Солдаты кормили их, и в общем они были счастливы.

Месяца через два, когда война сдвинулась дальше на запад и вслед за ней туда же, на запад, ушли стрельцы, на рассвете во двор завернули две большие подводы, спешащий возница на ходу крикнул Сертана и, едва он вышел, велел ему грузить все то, что было в сарае. Затем, когда это дело было кончено, им с Мартином объявили, что они тоже должны ехать. Уже за заставой ямщик сказал Сертану, что путь их лежит в Москву.

Дорога оказалась очень долгой, телеги двигались совсем медленно, осенние дожди развезли забитый войсками тракт, и лишь в октябре они наконец добрались до Смоленска. Где-то на полпути потерялся Мартин, и Сертан остался один. За Смоленском поехали быстрее, но все равно в Москву он попал лишь зимой 1655 года.

В столице его немедленно по приезде доставили в какой-то приказ, где тщательно допросили сперва по-польски, потом, узнав, что он француз, — по-французски, — подьячий, что его допрашивал, как отметил Сертан, знал язык очень хорошо. Сертан по чьему-то совету назвался во время этого допроса протестантом, а не католиком: он действительно был родом из протестантской семьи, но много лет назад в Италии перешел в католичество. Тем, что он протестант, по-видимому, остались довольны, и через три дня, которые его держали хотя и под замком, но рядом, в деревянной пристройке, Сертан был выпущен на волю.

Его отвели в посольский приказ и там объявили, что с сегодняшнего дня он принят на службу дворцовым комедиографом и ему назначено жалованье, пока, правда, небольшое. Там же, в приказе, ему сказали, что одна из царевен хочет знать, какие комедии он может поставить и что ему для этого надо. Сертан с помощью одного из подьячих составил список из десяти пьес, подробно расписав, что в них происходит, его передали главе посольского приказа Ордину-Нащокину, который, по словам приказных, остался списком доволен, сам отдал его царевне, — но на том все и встало.

До весны Сертан жил тихо, затем дело опять тронулось, он несколько раз был у царского шурина — Милославского, вместе со Стрешневым и позже ему покровительствовавшего. Милославский был с Сертаном очень любезен, каждый раз отлично угощал и каждый раз говорил, что вот-вот все должно решиться в их сторону: царю давно хочется посмотреть те комедии, которые смотрит его брат — французский король. Однажды Сертана даже водили в государеву казну, показали его собственные декорации и спросили, подходят ли они для тех комедий, которые он внес в свой список, или нужны другие. Сертан заверил, что подходят и ничего делать не надо, — можно начинать ставить хоть сейчас, были бы актеры. Дьяк, что ходил с ним, сказал, что среди пленных есть несколько актеров и трое, кажется, французы. Сертан знал, что двое из троих точно его, как-то еще зимой он видел их на Торгу. Разговор этот был в середине лета, и тот же дьяк сказал ему, что комедия должна быть готова через полгода, к масленице. И опять все встало.

Сертан много раз ходил в приказ, ходил и к Милославскому, говорил, что, если и дальше все будет так тянуться, к масленице он никак не успеет, но ничего не добился. Приказные неплохо к нему относились, нередко рассказывали, что и как, да и сам Сертан к этому времени уже научился разбираться в московских порядках. Он слышал, что немало бояр, похоже, и царь, желали бы иметь во дворце театр не хуже, чем в иных землях, но у этой затеи есть и сильные враги. Главный среди них — Никон, патриарх. Никон, и не он один, считает, что театр — бесовское зрелище, и кто смотрит его, губит свою душу. Издавна повелось, что новое здесь, в России, когда это не оружие, не пушки, да еще с Запада, от латин, не любили, боялись за веру.

Сертан знал, что, если все-таки ему разрешат и он, как говорили, будет царским комедиографом, дела его сразу поправятся и он с лихвой вернет потерянное в Польше, но ничего не двигалось, и постепенно он начал понимать, что, наверное, и не двинется. Года два он еще надеялся, но после того, как русские заключили перемирие с Польшей и принялись разменивать пленных, стал проситься, чтобы и его отпустили уехать. Ему отказали один раз, второй, а зимой шестьдесят первого года разрешили.

Он собрался, подыскал попутчиков, через пару недель уже должен был тронуться в путь, когда в избу, где он снимал горницу, пришел какой-то чернец, сказал, что он монах гостиного двора Воскресенского Новоиерусалимского монастыря Григорий и послан к нему патриархом Всея Руси Никоном, который хочет, чтобы Сертан до отъезда обязательно побывал у него, Никона, по важному делу.

Говорилось все это холодным и брезгливым тоном, было видно, что поручение свое Григорий считает мерзким и общение с лицедеем тоже мерзким и греховным. Сертан был к этому уже приучен, знал, что так и должно быть, на Руси лицедеев не любят, скоморохи и шуты наказываются здесь смертью, та же участь ждала бы и его, если бы не покровительство государя. Положившись на это покровительство, можно было не ехать и сейчас, отговориться занятостью и предотъездными хлопотами, тем более Сертан знал, что царь и патриарх в ссоре, и, кажется, глубокой, патриарх как бы даже отречен от своего звания и живет в Воскресенском монастыре, в полузаточении. Но совсем недавно Никон был в России второй после государя, и Сертан слышал, что многие из бояр по-прежнему на стороне патриарха, считают его правым, дело может переиграться в мгновение ока, еще до того, как он покинет Россию, и поэтому ссориться с Никоном, не ехать ему определенно не стоит.

Все-таки через доброхотов он навел справки, не будет ли Алексей Михайлович против, не сочтена ли будет его поездка за поддержку опального — на это ушла неделя, а потом, как он и просил, ссылаясь на самого царя, его заверили, что нет и что он может ехать, и даже должен. В тот же день вечером он послал мальчика, бывшего у него в услужении, на подворье Воскресенского монастыря, а следующим утром на рассвете на трех тяжело груженных припасами возах приехал уже знакомый ему Григорий и повез его в Новый Иерусалим, к Никону.

Ехали они почти не останавливаясь, но только за полночь добрались до большого, принадлежащего тому же Воскресенскому монастырю села. Здесь они поели, накормили и напоили лошадей и, поспав два часа, снова, как и приехали, затемно, тронулись в путь. По вчерашним впечатлениям Сертана, местность вокруг дороги была хорошо обработана и густо населена, но ночью, стоило им выехать из деревни, совсем рядом с дорогой они услышали волчий вой, волки сопровождали их, пока не рассвело, но напасть не осмелились; по словам возницы, в это время они вообще на людей нападают редко.

Следующая запись в дневнике датируется шестью днями позже. Сертан пишет, что вот уже неделю он живет в новом Иерусалиме, ходит и смотрит, как идет строительство монастыря, гуляет по окрестностям, никто его не стесняет и никто не мешает, но для какого дела он понадобился Никону, так и не известно. Дальше без всякого перехода Сертан возвращается назад и описывает свое прибытие в монастырь.

«Монастырь, который в России называют Иерусалимом, издали очень похож на крепость. У него десять башен, а над воротами построена еще одна, деревянная, с красивыми резными украшениями в русском стиле. У ворот стоят пять пушек и тут же находятся стрельцы, которых царь недавно прислал патриарху для охраны. Перед монастырем большой двор, и прежде чем подойти к воротам, проходишь мимо дома, в котором Никон принимает посетителей немонашеского звания. Здесь же находятся кузница, литейные для колоколов, кирпичные заводы, конюшни, лавки с образами, каменоломни и помещения для рабочих.

Когда мы вошли во двор, Григорий подвел меня к круглолицему ясноглазому человеку, которого назвал Дионисий Иванович. Потом я узнал, что он родом из Риги, как и я, был взят в плен в Литве, перекрещен патриархом и год назад сделан его секретарем.

Дионисий Иванович приветствовал меня, и почти сразу к нам подошел сам Никон. Я обнажил голову, поклонился ему в землю. Рядом лежал большой серый камень, патриарх сел на него и начал со мной беседовать. Говорил он любезно и, пожалуй, даже весело, сказал, чтобы я не держал на него зла, ведь Господь завещал нам прощать обиды. Я, — пишет Сертан, — тут заплакал и стал целовать ему руки. Дальше патриарх сказал, что то, чем я занимаюсь, — большой грех, и я гублю свою душу, потому он, Никон, и гнал меня. Созданы мы по образу и подобию Божию, и менять лицо, надевать личину могут одни язычники».

Прямо вслед за этой записью в дневнике идет характеристика Никона, по тону совсем другая: «Это человек без хороших манер и неуклюжий. Выражение лица у него сердитое, он крепкого телосложения, довольно высокого роста, краснолиц и угреват. От роду ему шестьдесят четыре года. Он очень любит сладкие испанские вина. Кстати и некстати он все время добавляет: «Наши добрые дела». Говорят, что Никон редко бывает болен, — только перед непогодою и дождем он жалуется на ломоту, но по наступлении дождя или снега ему снова становится лучше. С тех пор, как он четыре года назад выехал из Москвы, головы его не касалась гребенка…»

Таковы были первые впечатления Сертана о Никоне. Вообще же в дневнике о Никоне сохранилось немало самых разных записей, обычно подробных и обстоятельных. Тем не менее, несмотря на эти достоинства дневника, несмотря на сходство взглядов Сертана и Суворина, доверять Сертану везде, где он пишет о Никоне, было бы неразумно. Дело в том, что лишь в начальный год из шести лет, что они жили рядом, отношения их можно было бы назвать нормальными. В записях же, сделанных в другие годы, вопреки их кажущейся подлинности и точности, многое явно домыслено, многое вообще вызывает сомнения, и пользоваться ими надо осторожно.

У Сертана Никон часто называется ребенком и — столь же часто — ребенком гонимым и преследуемым. И дальше: «Все, что в нем было плохого — было из детства. Он был неровен: то мелочен и завистлив, то щедр; вспыльчивый и нетерпеливый, любил жаловаться, любил, чтобы его жалели, легко ссорился, начинал обличать и угрожать, но затем пугался, раскаивался и сразу хотел мириться».

Судя по дневнику, Никон на удивление быстро привязался к Сертану. Мы с Мишей обратили на это внимание, переводя еще самые первые новоиерусалимские записи. Он явно выделял Сертана из людей, которые его окружали. Но Сертан это или не видел, или не хотел видеть, он по-прежнему боялся Никона и противился любому сближению. Основания у него были.

Никон был тот, кто преследовал его все годы жизни в Москве и едва не погубил. Теперь Сертан из-за него, Никона, не мог уехать из России: Никон держал Сертана при себе насильно, а это плохой способ найти доверенного человека. Все, что Никон рассказывал о своей жизни, Сертана раздражало, казалось или странной сентиментальностью, или хитростью. Но Никон, ничего не замечая, продолжал тянуться к Сертану. По видимому, отношение Сертана к нему было Никону безразлично. Миша объяснял это тем, что Никон ни в каком роде не был создан для диалога, он не умел перестраиваться, он был рожден менять окружающий мир, а не приспосабливаться к нему. Он выбрал Сертана на должность близкого себе человека — и этого было достаточно. Потом, через год Сертан был отставлен от данной должности, но виновато в этом было совсем не его отношение к Никону.

Никон был из тех, чья доля и чья миссия была или гнать или быть гонимым, кто знал, что если он не гоним и не гонит, значит, он плохо служит Господу. Он не мог жить иначе (из того же племени были и протопоп Аввакум, и Иван Неронов) и делал все, чтобы было так.

У Никона не было детства, или оно было неполно, и как всякий человек, у которого была отнята целая часть жизни, он при первой возможности вернулся назад, чтобы соединить свою прошлую и настоящую жизнь. Вернулся и остановился, потому что теперь снова впереди был провал, и снова ему было не перебраться через него.

Чаще всего Никон рассказывал Сертану, кто, когда и где пытался его убить и как Бог спасал его. Это были рассказы-вопросы: почему Бог спасал его? Это была система гонений и система чудесных спасений, и вместе они составляли единственный путь, которым мог пройти только он, Никон, и только потому, что его вел Господь. Он давно уже шел по этому пути, но лишь недавно, почти на глазах у Сертана во многом, возможно, благодаря ему, Сертану, начал понимать, куда на самом деле ведет его Господь и для чего готовит. Три истории из своего детства Никон поминал или ссылался на них чуть ли не в каждом разговоре. Все три были просты, добро и зло в них были очевидны, и главное, — чудо — тоже было различимо в них хорошо.

«Когда ему, Никону, в миру Никите, было шесть лет (мать его Мириамна, умерла вскоре после родов, отец женился на другой женщине, у нее были собственные дети, и, стараясь сжить пасынка со свету, она не давала ему есть и била до крови), он, как всегда голодный, оставшись в избе один, попытался сам достать еды из погреба. Мачеха заметила его, ударила по голове, он упал в подпол и разбился. И все же он выжил».

История эта впервые была рассказана Сертану, судя по дневнику, 12 мая, 13 мая Сертан записывает: «Он снова рассказывал мне со всеми подробностями, как свалился в подпол». 16-го — опять подпол. 18 мая: «Сегодня он рассказывал мне, как Господь уже в другой раз спас его. Дело было так.

Зимой во время сильного мороза Никита, чтобы согреться, залез в печь и там заснул. Утром мачеха обнаружила это и решила его сжечь. Она заложила печь дровами и подожгла их. От дыма и жара Никита проснулся и в страхе стал кричать, умоляя пощадить его. На счастье, крик услышала бывшая рядом соседка — звали ее Ксения — она выбросила горящие дрова и спасла Никиту.

Почему, рассказывая о детстве, он всегда говорит о себе в третьем лице? — писал Сертан на полях дневника.

— Он как будто раздваивается и уже не понимает, что он Никита и есть. Может быть, он прав, что так говорит: это истории не о нем, а о Боге. Он здесь не важен, он в них — никто.

25 мая. Теперь он рассказывает мне каждый день обе истории вместе. Я не могу слушать его. Господи, сколько людей он погубил и сколько еще из-за него погибнет, а он убежден, что он жертва. Он верит, что он все тот же маленький мальчик, которого мачеха и другие злые люди хотят сжить со свету.

30 мая. Еще одно чудесное спасение. Кажется, эта история — его любимая: он рассказывает и плачет. Он так горюет о Никите, что я забываю, что это он и есть. Он был бы хороший рассказчик, это видно по тому, как он начинает, но ему мешает жалость к себе. Говорит он очень медленно и тихо. Хочет, чтобы вслушивались. Вот что он рассказал мне сегодня.

Отец Никиты Мина часто по разным делам отлучался из дома. Он любил сына и, когда, вернувшись, находил его избитым, наказывал жену. Но это не усмиряло ее злобу, только разжигало пуще прежнего. Мачеха долго думала, как лишить Никиту жизни, и наконец решила отравить зельем. Она растерла мышьяк, сделала яд и принялась, как могла, выказывать Никите материнскую любовь: говорила ласковые слова, поставила на стол много вкусной еды и велела есть вволю. Едва голодный Никита съел первый кусок, он почувствовал в горле сильное жжение (Бог его хранил), бросил еду, стал пить воду и к утру Божьей помощью и обильным питьем спасся от смерти. Так Господь трижды показал Никите, что Он с ним, что Он помнит и хранит его. Потом через несколько лет мачеха и все ее дети умерли, и хотя сам Никита ее давно простил, Господь за него отомстил ей всемеро и всемижды семеро».

Другую часть детских лет, когда он уже знал, что, что бы ни случилось, Господь всегда рядом с ним, Никон прожил в доме колычевского попа о. Ивана. Тот был мягок и ласков к Никите, хорошо знал Священное писание, Никон до конца своих дней вспоминал его с нежностью и любовью.

Нижегородский край был в то время густо заселен, в разруху и всеобщую погибель недавней смуты он почти не пострадал, напротив, еще больше наполнился людьми, которые бежали из других краев от голодной смерти. Помимо Нижнего Новгорода здесь было много старых и богатых сел, три из них, расположенные рядом, чаще всего упоминались в рассказах Никона, и Сертан занес их в дневник: Вильдеманово, где Никон родился, Григорово, где попом был о. Петр, по крови тоже, как и сам Никон, мордвин. Сыном о. Петра был одногодок Никона — будущий протопоп Аввакум. Третье село — Колычево, где Никон жил и рос у о. Ивана вместе с его сыном, известным в дальнейшем как епископ Коломенский Павел — расколоучитель и последователь Аввакума.

Все трое знали друг друга с детства, сначала шли рядом, потом пути их то расходились, то вновь пересекались, но способ веры в конце концов сделал их врагами: Никон и Аввакум разошлись навсегда, бились друг с другом за истинное православие, как немногие и во времена апостолов, и, оба устояв, разделили и поделили между собой избранный народ и развели его в разные стороны — каждый свою часть.

Источником противостояния Никона, Аввакума и Павла была извечная борьба аристократии (Павел и Аввакум — природные поповичи) с нуворишами. Нуворишем был Никон. Но он, Никон, знал то, чего не знали они: знал, что Господь за него, что Он его ведет. И еще: в Священном писании он нашел слова, которые подтвердили ему, что прав он, а не они: «И станут последние первыми»; вера его была верой последних, которые будут первыми.

И тогда, и позже их троих всегда тянуло друг к другу, и та жизнь, которую они прожили, была лишь продолжением и развитием их детских отношений. Как бы далеко ни разводила их судьба, они возвращались друг к другу. В сущности, они сумели сохранить все, что было между ними в детстве. И сами сохраниться в этом детстве. Они остались на тех же позициях, с теми же убеждениями и только старательно расширяли борьбу, вовлекая в нее новых людей, вербуя все новых и новых сторонников и прозелитов. Здесь не важно, были ли они в каждый данный момент близки географически и даже знали ли они, где и что с другим. Просто они всегда и везде были обращены друг к другу, помнили, принимали во внимание только это. И что было и что будет с каждым, имело смысл лишь в контексте их отношений, и оно в любом случае должно было быть частью той бесконечной борьбы, которую они вели, «работать на победу». Что бы они ни делали, все было полно такой детской веры в свою правоту, такой детской убежденности, честности и бескомпромиссности, что за ними пошли многие и многие, и все, кто пошел, были преданы им до конца.

Позднее Сертан писал: «Они не разные люди, а части одного целого. Части, которые, порвав свои связи, освободившись от ограничений, от необходимости считаться друг с другом, от необходимости совместных и согласованных действий, начинают безудержно расти. Их рост равен их свободе».

Занятые борьбой, ни Никон, ни Аввакум, ни Павел так никогда и не стали взрослыми, остались детьми, жизнь не сумела войти в их игру, не сумела исправить ее, наделить компромиссами, смягчить и сгладить, они оказались сильнее жизни, потому что смогли всех убедить, что она кончается.

Времена благоприятствовали им. В те годы тысячи и тысячи людей ждали Страшного Суда, ждали второго пришествия Мессии и конца света. Вера Никона и Аввакума была тверда, и православные приняли ее, они поняли, что настало время, так же, как и тогда, когда приходил Христос, решать — с кем ты: с Ним или против Него, настало время отделять добрые зерна от плевел, верного от грешника. Тогда было начато, теперь должно быть окончено. Начало и конец всего.

Шедшие за ними тоже становились детьми, они оставляли все, что у них было, и уходили из привычной жизни, где то, что лучше другого, — это» и есть «хорошо», они уходили к идеалу, к правде, где все, что не есть правда, — равно плохо и равно ложь. Они бросали поля, бросали пахать и сеять хлеб, потому что дальше ничего уже не было. Они сходились вместе, молились, постились, каялись друг другу в содеянных грехах, потом живые ложились в гробы и ждали трубного гласа, а их братья на Севере, чтобы спастись от вездесущего зла, сжигали себя в срубах, принимая огненное крещение.

Среди лет, отпущенных Господом Никону, был все же один долгий период «обычной» жизни. Лет двадцати от роду он женился на Настасье, дочери о. Ивана, который давно был Никону вместо отца, и тот вскоре после их брака уступил ему приход.

Известно, что, став священником, Никон жил почти по-монашески, о пастве заботился как мог и, кажется, ни в чем не отступал от пути, предназначенного ему Богом. То же было и в Москве, куда Никона через несколько лет перезвали купцы, прослышав про его трезвенность и хорошее знание Священного писания. Он и здесь был уважаем прихожанами, несуетен с ними, разумен и строг в вере.

Всем этим можно было быть довольным, но шло время, и он все больше тяготился жизнью приходского священника, необходимостью всегда быть на людях. Свои дети сделали его на эти московские годы взрослым. Они многое объяснили ему и показали из детства, чего он не знал. Больше всего он был благодарен им за то, что они научили его строить, любить эту игру. Ему нравилось смотреть, как они возводят замки, крепости, запруды, но сам он всякий раз уговаривал их строить что-нибудь божественное — это было и Богу угодно, и для их душ хорошо. Он приносил им иконы, на которых был изображен Иерусалим или знаменитые храмы и монастыри, и, видя, как они пытаются из глины, песка и гальки повторить нарисованное там, думал, что, если бы дал ему Господь силы, он бы всю Русь застроил святынями иных земель и украсил так, как никогда не была украшена ни одна страна. Но дети мешали ему; сделав Никона взрослым, они заняли его место, вытеснили его из детства, и при них, пока они были живы, он быть ребенком не мог.

Потом они один за другим в год умерли, Господь расчистил землю вокруг него, вырубил подлесок, и теперь его путь был свободен. Он уговорил жену принять пострижение и следом за ней сам ушел в монастырь. Чтобы, сделав петлю, вернуться назад, на свою дорогу, чтобы забыть недавнюю жизнь в Москве, полностью вычеркнуть ее (Господь, забрав его детей к Себе, распорядился тут определенно: он был хорошим священником, но не это надо было от него Господу), Никону необходимо было уйти из Москвы, уйти как можно дальше. Господь уже устроил, что он остался один, потому что тот путь, который ему надлежало пройти, можно было пройти только в одиночку, и теперь ему самому надо было искать глухую и отдаленную обитель, чтобы снова научиться и привыкнуть быть одному.

В 1635 году Никон принял пострижение в Соловецком монастыре и поселился в Анзерском ските, известном и тогда и позже своим суровым уставом. Скит этот находился в двадцати верстах от Соловецкой обители, на острове, где никто, кроме монахов, никогда не жил.

Братия была небольшая — человек двенадцать, и селились они не в кельях, а порознь: каждый в собственной постройки срубе. Вместе они собирались лишь в субботу в церкви на богослужение, которое продолжалось всю ночь; с вечера целиком читался псалтирь, а с наступлением утра начиналась литургия. Потом монахи расходились, и остальные дни уделом их была молитва, молчание и тяжелая работа. Никон говорил Сертану, что он привез в монастырь книги и много читал, так же много, как и в детстве, и еще любил, если день был тихий, выходить на маленьком карбасе в море и ловить рыбу.

На Анзере Никон прожил больше шести лет, это была его жизнь, он всегда любил подолгу молиться, любил молчание, любил одиночество, любил книги; тяжелый труд тоже был ему привычен, и все эти годы он чувствовал себя словно блудный сын, вернувшийся наконец в отчий дом. Был спокоен и умиротворен. Дальше снова пришла пора гонений, снова, как и в детстве, его хотели убить, но и на этот раз Господь спас его.

В сорок первом году настоятель их скита, Элеазар взял его с собой, и они, собирая деньги на новую церковь, девять месяцев ехали и шли из Архангельска в Москву, заходя в каждый город, в каждое село, которое встречалось им по пути. Поездка была удачной. Они собрали достаточно на постройку храма и благополучно вернулись назад. Но потом, уже на Анзере, Никон заподозрил, похоже, основательно, что Элеазар хочет украсть деньги, и стал деятельно уговаривать братию отнять их у него. В конце концов Никон успел в этом, и тогда Элезар решил с ним расправиться. Братии он говорил, что Никон нарушил обет послушания и он, Элеазар, берет на себя грех убиения строптивого. Монастырь был мужицкий, все монахи, кроме Никона, были из поморов или новгородских крестьян, и такие вещи в нем не были редкостью. Элеазар даже говорил братии, что знает, как умрет Никон: тот каждую ночь является ему в сонном видении, и всякий раз шею Никона обвивает черный змий и душит его.

Никон боялся смерти и, молясь Богу, спрашивал Его, как быть. Сам он хотел бежать, но просил Господа, чтобы тот увещевал Элеазара и примирил их. Все же Господь решил, что ему надо уходить. Через несколько месяцев, в августе, Никон, еще один монах и приехавший на остров богомолец-помор втроем в укромной бухте тайно оснастили лодку, погрузили в нее припасы, книги и накануне Успения Божьей Матери отплыли.

Маленькая лодка, скалы и частые в августе бури делали их попытку отчаянной. Путь, который они выбрали, был самый длинный: чтобы сбить погоню, они решили плыть почти прямо на юг по Онежской губе. Лопарский берег был намного ближе, но везде безлюден, а устья других рек — Кеми, Выга, Сумы — так усеяны подводными скалами, что выбраться там нечего было и думать. Сильные ветры, не давая пристать, носили их по морю несколько дней, и уже когда лодка дала течь и, несмотря на все старания беглецов, была наполовину полна водой, их, наконец, выбросило на крохотный островок в пятнадцати верстах от устья Онеги. Было это третьего сентября.

Они возблагодарили Господа за спасение, и Никон наутро в память о чуде здесь же, на краю высокого вдающегося в море мыса, сколотил из плавника и поставил большой деревянный крест. Затем они переправились на берег и разошлись в разные стороны.

Дальше, по словам Никона, путь его был прям. Он говорил Сертану, что верно служил Господу, и Господь поднимал его выше и выше. Господь хотел, чтобы он исправил богослужебные книги и восстановил на святой Руси древнее благочестие, и он сделал это. У него было немало сильных врагов, но с помощью Господа он одолел их. Его ненавидели, гнали, преследовали, так было в Новгороде, где он был епископом, так было и в Москве, где злые люди поссорили его с царем, а потом прогнали с патриаршества, но он знает, что это еще не конец, а только начало. Он ничего не боится, потому что Господь с ним.

После данной записи впервые с тех пор, как Сертан попал в Россию, в дневнике совершенно неожиданно, вдруг, возникает Аннет — умершая на Украине актриса его театра. Он пишет, что она снилась ему ночью. С этого дня Сертан будет писать об Аннет почти так же много, как в Польше. На второй месяц своей жизни в Новом Иерусалиме он вообще словно бы обращается вспять: дневниковые записи чаще и чаще перемежаются эпизодами его жизни в Германии, Франции, Италии, появляется масса новых событий, имен, новых деталей и подробностей, и все это, как ни странно, куда красочнее и живее, чем то, что относится к Никону. Он явно хочет вернуться туда, назад, в прошлое, хочет уйти из России. Возможно, что эта столь резко проснувшаяся в нем ностальгия связана с тем, что тогда в монастыре проездом в Ригу остановились несколько голландских купцов. Их пребывание в Новом Иерусалиме описано Сертаном довольно подробно.

По словам Сертана, принимали голландцев очень пышно; Никон сам водил их осматривать строящийся храм, а потом, когда гости вдоволь налюбовались и нахвалили ему и местность, и церковь Гроба Господня, пригласил в трапезную. Сертан тоже был зван, и в его дневнике сохранились зарисовки этого обеда.

Кушанья подавались на серебряных блюдах, на столе для питья стояли алебастровые кувшины. Кушаний было десять, но одни рыбные блюда, молочного подано ничего не было, постный день — среда, зато вволю хорошего пива, которое пили за здоровье патриарха.

За обедом, по свидетельству Сертана, Никон все время менялся, был то оживлен, то мрачен. Сначала он спросил голландцев, как царь отпустил их посланника, и, узнав, что плохо, сказал: «Вот видите, таковы дела с тех пор, как в Москве меня уже нет и как перестали спрашивать моего благословения. Теперь они со всеми ссорятся… Когда я был в Москве, в любой неудаче винили меня! А каково теперь?!»

Дальше он стал жаловаться, что не может решиться повесить в монастыре свой портрет, так как боится, что его обвинят в желании при жизни быть сочтенным святым, что на него, что ни день, возводят наветы, будто, например, он не молится за царя, и вдруг, не скрывая радости, добавил: «Да, царю сейчас приходится плохо, потому что ему недостает моего благословения…»

Вечером голландцы пришли к Сертану, и он проговорил с ними за полночь. Они звали его ехать, обещали, что смогут вывезти из России, но он только отправил с ними неизвестно зачем написанное письмо. Оно было адресовано матери, которой, как он был уверен, уже давно не было в живых.

Наутро голландцы уехали, и жизнь опять потянулась по-старому. Сертан, как и раньше, день за днем до вечера в полном одиночестве гулял по окрестностям монастыря, заходил и в соседние деревни. Все еще было голо, и деревья, и земля, черная и влажная после недавно сошедшего снега, и берег реки. Во время одной из таких прогулок на переброшенном через Истру (ее теперь звали по-иному — Иорданом) мосту ему повстречался Никон и позвал к себе в библиотеку, чтобы посмотреть старые книги и иконы. Сертан скучал без книг и обрадовался приглашению.

Библиотека была большая, но книги, к его огорчению, были только русские и славянские, потому что других языков патриарх не знал. Из Иерусалима Никон накануне получил письмо, где были приведены скопированные в местных церквах надписи, которые он хотел повторить по-русски в своем монастыре. Одна из этих надписей оказалась латинской, и патриарх спросил Сертана, не может ли он ее перевести. Сертан перевел, и тут Никон сказал наконец, для чего Сертан ему нужен.

Начал он так, как обыкновенно говорил с иностранцами, и словно они были не в келье, не вдвоем, а на людях, — пышно и назидательно: «Два великих дара даны людям от Всевышнего по Божьему человеколюбию — священство и царство. Первое, — говорил он, выделяя каждое слово, — служит божественным делам, второе владеет человеческими и печется о них. Оба происходят от одного и того же корня. Ничто не делает столько успеха царству, как почитание святителей. Все молитвы к Богу должны постоянно возноситься и о той и о другой власти. Если есть согласие между ними, настает добро человеческой жизни. Но согласия давно нет, — сказал он вдруг печально, — нет и почитания святителей. И добра нет». — Речь его потеряла всякую торжественность, голос был совсем грустным: он принялся вспоминать свою ссору с царем, и Сертан боялся, что он вот-вот заплачет.

Потом Никон как будто ушел в сторону и стал объяснять Сертану, что хочет перенести сюда, на русскую землю, все палестинские святыни, не только сотворенные человеческими руками, но и горы, холмы, реки, источники, рощи; он хочет, чтобы вокруг его монастыря были все те же города и селения, поля и дороги, по которым на пути в Иерусалим шел с учениками Иисус Христос. «Для православной веры это необходимо, — говорил он, — земля Израилева осквернена агарянами, надругательствам их нет числа, святость ее изнемогла под игом неверных, она больна и слаба. Люди, которые совершают паломничество в Иерусалим, в один голос свидетельствуют, что на Святой земле им ежечасно приходится бояться за свою жизнь, но не это главное. В нравственном отношении вид мест спасительных страстей Христовых, находящихся в таком запустении, не очищает душу человеческую, а скорее вредит ей. В России же, — говорил Никон, — в земле, которая, несмотря на все бедствия и искушения, в целости и чистоте сохранила истинную веру, если Бог даст мне силы перенести святые места сюда, они воскреснут и возродятся вновь, опять до краев наполнятся прежней святостью».

Если он, Никон, сумеет сделать то, что задумал, — для русского народа, который пока плохо знает Священное Писание, но предан Христу, как никакой другой народ в мире, это будет подобно второму крещению. (Сертан напротив этих слов язвительно отметил, что Никону, перекрестившему и вновь крестившему за свою жизнь многих иноземцев и инородцев, и именно в Новом Иерусалиме, мысль о повторном крещении вообще была очень близка.) И еще, сказал Никон, он хочет не только повторить постройки и названия святых мест, но и населить их. А когда строительство Храма Гроба Господня закончится, здесь, в Новой Святой земле, как можно более точно должны будут произойти все те события евангельской истории от Рождества Христа до Его крестной муки и Воскресения, что и в Палестине 1662 года назад.

Он спросил Сертана, приходилось ли ему участвовать в постановках мистерий, которые, он слышал, весьма популярны во Франции и Германии. Сертан ответил, что ставил он мистерии всего два раза, да и то очень давно, но видел их много, в том числе самые знаменитые — в Арле и Мюнхене, — и замолчал, не зная надо ли ему рассказывать о них. Никон тоже замолчал, а затем неожиданно для Сертана мрачно и неприязненно сказал: «Ты, еретик, должен сделать здесь все так же, как было тогда. Это не должен быть театр. Все должно быть точно так, как было».

Потом он снова смягчился и стал простодушно объяснять Сертану, зачем ему это надо: «Царь очень любит божественное, но любит и мирские удовольствия, особенно театр. Пускай он думает, что это и есть театр — от такого редкого зрелища он не сможет отказаться, не утерпит и обязательно приедет. Все будет идти много дней. Мы с ним часто будем одни, Господь вразумит его, и он прогонит всех, кто восстановил его против меня. Господь должен примирить нас. Пока между нами нет согласия, добра никому не будет», — последние слова он произнес тихо, больше для себя, и, кончая беседу, протянул Сертану руку. Сертан поцеловал ее и вышел.

Разговор этот имел продолжение. Никона интересовали мельчайшие детали мистерий, и Сертан подробно рассказывал ему, как выглядит сцена, как изображаются рай, чистилище и ад, земная жизнь и вознесение Христа, кто играет в этих мистериях — профессиональные актеры или нет, где играют — в церквах или на площадях. Особенно занимала Никона постановка чудес: звезда, ведущая волхвов, пять хлебов, которыми Христос накормил тысячи людей, хождение по морю. Если погода была плохая, они беседовали в келье Никона, обычно же — гуляя окрестностями монастыря. Никон показывал Сертану, где что будет построено, где какой храм, служба, мастерская — все еще было лишь намечено, но дело шло быстро и без перерыва.

Никон работал наравне с другими как обыкновенный черный монах. Это подстегивало остальных и много помогало стройке. Все же, несмотря на такое усердие, было непонятно, как хотя бы и вчерне можно закончить строительство до шестьдесят шестого года. Тем более что порядка и умения у работавших было мало. В дневнике Сертан писал, что русские куда лучше строили из дерева, чем из камня, кирпич был очень плох, на это жаловался и Никон, и при постройке иногда обрушивались целые участки стены. Зимой недостроенное оставалось под снегом, мокло, гнило, и весной часть сложенного приходилось разбирать и делать заново. И все же не только Никон, но каждый, с кем говорил Сертан, верил, что с Божьей помощью монастырь будет возведен в срок.

Монастырь строило множество самого разного народа. В России иностранцы тогда были редки — не так редки, как при прежних царях, но все равно они были заметны, выделялись, бросались в глаза, словно заплаты, сделанные из другой ткани, — в Новом Иерусалиме же насчитывались их десятки. И евреи, которых до этого Сертан в России не видел (говорили, что им вообще запрещено жить в стране), и поляки, и немцы, и греки — все они были самим Никоном или крещены, как евреи, или перекрещены, как поляки и немцы, и все-таки, несмотря на то, что они теперь были православные, похожи они были и друг на друга и на русских мало, и монастырь среди однородной и однообразной России напоминал скорее Вавилонское столпотворение, чем христианскую обитель.

Недели через три после их первого разговора Никон в своей Отходной пустыни снова сказал Сертану, что он хочет, чтобы тот повторил здесь, в Новом Иерусалиме, день за днем евангельские события, повторил по возможности все, от рождения Христа до Его распятия и Вознесения, повторил и чудеса, и исцеления, и совместные трапезы, и споры с фарисеями. На это он, Никон, даст Сертану людей — столько, сколько понадобится. Но среди них не должно быть ни одного профессионального актера, в частности — никого из труппы Сертана: он может использовать лишь тех, кто никогда в театре не играл. Он, Никон, понимает, что работа эта чрезвычайно сложная, что такую мистерию Сертану ни видеть, ни ставить не приходилось и работать без профессиональных актеров он не умеет и не привык, и это тоже большая трудность; если он согласится, много лет ему придется жить в чужой стране, да еще в монастыре, а ведь Сертан, кажется, хотел уехать, и последнее: реши Сертан все же остаться, ему самому было бы легче, прими он православие, но он, Никон, на этом не настаивает, это личное дело Сертана.

Здесь Сертан сразу ответил категорическим отказом, и Никон опять повторил, что на православии он отнюдь не настаивает. И вот за всю эту работу и немалые неудобства он предлагает ему сто рублей в год. По тем временам жалованье было огромное, даже царь, если бы Сертан сделался его придворным комедиографом, платил бы вполовину меньше. И все-таки Сертан тогда решил, что не согласится или, во всяком случае, сделает еще одну попытку не согласиться. Никону он ответил, что должен все обдумать и что на несколько дней ему надо уехать обратно в Москву.

В Москве он сразу же стал узнавать, как при дворе отнесутся к тому, что он примет предложение Никона. По всей видимости, царь и патриарх расходились дальше и дальше, и Сертан надеялся, что на этот раз ему, хотя и мягко, посоветуют предложение Никона не принимать. Однако вопреки расчетам результат, как и два месяца назад, когда он спрашивал, надо ли ему ехать к Никону, был обратным. Получилось, что Сертан сам загнал себя в угол и отказаться уже не мог. Для него и дальше, почему царь соучаствовал и сочувствовал тому, что делал Никон, оставалось загадкой, а то, что это было, он видел ясно. Позже, когда минуло два или три года его жизни в Новом Иерусалиме и положение его упрочилось, он спросил об этом Никона, и патриарх, не удивившись вопросу, сказал, что царь сознает всю важность строительства Новоиерусалимских святынь, давно с ним ищет примирения, потому и не препятствовал Сертану ехать к опальному.

Возвращение Сертана из Москвы Никон понял как его согласие, и больше они к этой теме не возвращались. Никон только сказал ему, что начинать он может в любое время: что и в каком порядке делать — все на его усмотрение, он, Никон, ни во что вмешиваться не будет, но помощь, которой Сертану, конечно же, понадобится много и самой разной, окажет незамедлительно. Он, Никон, специально это подчеркивает, чтобы Сертан понял, какое значение он придает его работе, и не боялся просить. Теперь — о сроках: постановка должна быть полностью готова ко времени окончания строительства, а именно к 7 января 1666 года. Ни о задержках, ни о переносах не может быть и речи — и год, и месяц, и день, когда начнется мистерия, уже назначен и таким останется, что бы ни произошло. Но времени еще немало, добавил он мягко, и все оно — Сертана. Разговор этот был в сентябре 1662 года.

Из дневника Сертана видно, что первый год он и Никон встречались почти каждый день. Обычно это были долгие совместные прогулки, и хотя патриарх по-прежнему чрезвычайно занимал Сертана, он все больше тяготился частотой их свиданий и особенно той близостью, которую эти свидания порождали.

Часами, обычно вечером, они ходили по окрестностям монастыря, иногда совсем дальним, прикидывая и намечая, что где будет разыграно, запоминая лишние деревья, которые нужно вырубить, чтобы расчистить место, выравнивая, а иногда даже меняя на плане очертания холмов и деревень. Это была большая работа; и среди прочего — названия, которые потом получили монастырские села: Вифлеем, Назарет, Хеврон и т. д. — были результатом сделанной ими тогда разбивки местности, того, где и как, по сценарию Сертана, должен был пройти Христос и Его ученики.

Через месяц после начала этих прогулок Сертан стал бояться Никона. Сертана все больше пугало, как быстро Никон схватывает и как легко входит в детали и тонкости театрального дела. Воспитание, жизнь, которую они прожили, вера — все у них было настолько разное, что Никон, по представлениям Сертана, как бы ни был он умен, не должен был его понимать, во всяком случае, легко понимать, и когда оказалось, что это не так, что стены, которая должна была их разделять, нет или почти нет, и он со всех сторон открыт, беззащитен, Сертан стал бояться. Это продолжалось долго. Он думал о Никоне невесть что, ни на минуту не мог отрешиться от того, что завтра опять должен будет ходить с ним, быть перед ним много часов, и доводил себя почти до умопомешательства. Как ни странно, сами встречи с Никоном приносили ему облегчение. Сертан научился делать так, что почти все время они или шли молча, или говорил Никон, и, пока он был занят собой, Сертан чувствовал, что он в безопасности.

В середине августа Сертан наконец получил передышку. Начались затяжные дожди, Никона мучил ревматизм, и он не покидал свою Отходную пустынь. Но и не встречаясь с Никоном, Сертан почти неотвязно продолжал думать о нем и о том, что Никон ему рассказывал, пока однажды вечером, уже перед сном, помолившись и раздевшись, вдруг не увидел, что начинает понимать Никона и, главное, понимать, почему Никон понимает его, Сертана. С этого дня они начали медленно сравниваться в знаниях друг о друге. Сертан стал успокаиваться, и его боязнь постепенно ослабела.

Раскрыла Сертану Никона история его поставления в патриархи. Это был один из любимых его рассказов, и Никон повторял его почти так же часто, как и детские истории. По словам Никона, еще за год до посвящения он, часто беседуя с царем наедине, всякий раз убеждал его, требовал, грозил, молил перенести мощи убитого Грозным митрополита Филиппа в Успенский собор.

«Бог, — кричал он Алексею, — прославил мученика святостью, а власть до сих пор не покаялась!»

Так продолжалось несколько месяцев, пока в конце концов наставленный им царь, словно под его, Никона, диктовку, но сам и своей рукой написал святому Филиппу послание, умоляя митрополита отпустить грехи убившему его царю Ивану и вернуться в Москву. Он просил Филиппа помириться с Иваном, уверял, что Грозный давно раскаялся и давно взывает о прощении. Он писал Филиппу, что завершилось то злое, разделившее царство время, Господь снова даровал благодать пастве Филиппа, и вся она ждет его, молит его с миром возвратиться обратно и с миром же примет его.

Филипп был похоронен в Соловецкой обители, и царское послание повез на Соловки Никон, повез с огромной свитой из бояр и архиереев. Потом умер старый патриарх Иосиф, и все уже знали, что Никон — наследник.

Он был выбран и тут же отрекся, потому что, как некогда Грозный Русским царством, хотел править церковью «на всей своей воле». И он получил ее. Он сделал так, что в Успенском соборе около привезенных им мощей святого Филиппа царь и бояре, распростершись на земле, клялись и молили его не отрекаться. И тогда он, Никон, встал и, обратясь к народу, спросил: «Будут ли почитать меня как архипастыря и отца и дадут ли мне устроить церковь?!» Все плакали и клялись, что дадут.

Вспомнив и теперь дважды повторив себе эту историю, Сертан вдруг спокойно и холодно понял, что из рассказа Никона ясно следует, что просто и он знает правила той игры, которой всю жизнь занимался Сертан, более того, знает их много лучше Сертана. Он знал их лучше, но это были те же правила. Он явно никогда не учился и не мог учиться этому, и все же он, не понимая, чем владеет, великолепно и исчерпывающе знал законы драмы. Знал все то, что ведет ее от первой реплики до последней, в чем игра плавает и растворяется вместе с теми, кто ее смотрит, делая их частью, соучастниками происходящего и заставляя верить в жизнь на сцене. Заставляет верить в игру даже самих актеров.

Никон делал это, как мы бы теперь сказали, интуитивно, он и сам во все безусловно верил, не сомневался, в отличие от Сертана, в подлинности действия, в том, что он ничего не играет и что игра, лицедейство — мерзость и смертный грех. В этом и была его сила. В нем была та погруженность, которой Сертану никогда, как он ни хотел, добиться не удавалось, хотя и в его жизни были постановки еще на заре работы с Аннет, в самом начале ее, когда минутами он верил в истинность и реальность жизни на сцене, или во всяком случае верил, что происходящее на ней подлиннее и реальнее жизни. Но это были минуты. Никон же никогда не выходил из состояния веры, и здесь, судя по всему, ему помогало то, что он был и продолжал быть ребенком, и то, что он обладал даром внушения, совсем редким по огромности и своей вере в него даром. И еще одно: он сумел обогатить действа, которые ставил, необычайно изменить и усилить их. Дело в том, что, что бы ни говорили в игре он и занятые в ней люди, а говорили они вещи вполне привычные, за этими привычными вещами стояли воля и слова Бога, которые «актеры» обрисовывали и вычерчивали, и неведомо для себя фактически произносили. И только те, кто видел их, понимали, что́ они произносили и что это не их слова, а слова Бога, который одновременно с ними тоже всегда был на сцене и говорил их устами.

Это обязательное присутствие главного и, в сущности, единственного настоящего действующего лица — незримого и невидимого, деяния и слова которого только ощущались, и все равно было ясно, что Он единственный и говорит и есть, а все остальное — фикция, мираж, — вот эта игра Господа Бога, Его столь явное и безусловное присутствие, создаваемое словами и движениями прочих действующих лиц, рисующих Его и Его волю, было то новое, огромное новое, что внес Никон в театр. Действия, монологи и реплики в постановках Никона, сохраняя прежнюю натуральность происходящего, обретали одновременно изначально свойственный им смысл и значение, как все, несущее в себе часть Божьей благодати. По сути, и Никоновы рассказы о своем детстве были изложением эпизодов той же долгой, начатой в детстве и растянувшейся на целую жизнь драмы; в ней было множество людей, лиц, характеров, отношения между ними были сложны, запутаны, изменчивы, и все же над этими отношениями всегда возвышалась, господствовала, была ясно различима, очевидна для каждого одна-единственная линия — линия отношений между Богом и человеком, линия служения человека Богу.

То, как Никону в его драме удавалось провести эту линию сквозь чересполосицу и сумятицу человеческих слов, намерений, поступков, ни разу не исказив ее, ни разу не потеряв и не ослабив, поразило Сертана и, очевидно, что для Новоиерусалимской постановки многое было взято им именно у Никона, и в этом многом он стал учеником Никона.

Сертан в дневнике чуть ли не через страницу упрекает себя, что повел дело так, что не смог уехать из России и оказался у Никона в Новом Иерусалиме, и мы, зная, что спустя восемь лет его отправят этапом в Сибирь и по дороге туда, уже за Уральским хребтом, как тогда говорили, за Камнем, он погибнет, кажется, должны с ним согласиться, и все же подобные записи не доминируют. Сертан, без сомнения, был захвачен происходящим в монастыре, тем, какую роль он в этом играл, и захвачен с каждым годом сильнее и сильнее. Он все глубже погружался в работу, она окружала, поглощала, завораживала его, это было и потому, что он любил и очень любил театр, и потому, что понимал, что никогда ни он, ни кто другой ничего подобного не ставил и вряд ли будет ставить, — он уж точно никогда не будет. Работа в Новом Иерусалиме была для него совершенно новой, весь его старый театральный опыт был мало применим для делавшегося здесь, и не только из-за того, что актеры были не профессионалы.

Причина была не в них и даже не в необычности и удивительности замысла, и не в том, что он шел ощупью и каждый день находил много нового для себя и знал, что не только для себя, знал, что никто ни к чему подобному и не приближался и вообще такого театра никогда не было и нет, — через некоторое время он понял другое, еще более важное: его репетиции явно были в Новом Иерусалиме центром и безусловным центром всего.

Это было странно, но получалось так, что подбор актеров, эскизы и мизансцены, которые делал Сертан, волновали Никона больше, чем строительство Воскресенского собора. Само это строительство было только одной долей всей огромной, затеянной Никоном и ведомой им, Сертаном, и под его руководством постановочной работы. То, что делал Никон и монахи, сотни нанятых работников и добровольцев, казалось, было лишь возведением декораций для спектакля, который Сертан ставил. Он придет к этому далеко не сразу, на исходе третьего или в первые месяцы четвертого года своего пребывания в Новом Иерусалиме, когда уже втянется в работу с актерами; до этого он долго, почти до крайнего срока оттягивал начало репетиций, убеждая и Никона и себя, что раньше надо закончить все мизансцены, — сам же он был уверен, что с крестьянами, которых ему навязал Никон в качестве актеров, ничего не получится и получиться не может, что людям, которые никогда не видели ни театра, ни театральных постановок, объяснить, что и как надо играть, конечно же, невозможно, и когда Никону это станет ясно, его, Сертана, не ждет ничего хорошего.

В конце третьего года жизни в Новом Иерусалиме он все-таки стал подбирать исполнителей на роли, вернее, Никон его заставил, а перед этим Сертан сделал последнюю попытку и требовал у Никона, чтобы главные роли, хотя бы Христа и его ближайших учеников-апостолов играли или профессиональные актеры — это требование он выдвинул просто так, чтобы было от чего отталкиваться, — или кто-то из образованных и, сведущих в Священном Писании монахов. И уж, конечно, он не сомневался, что Никон, как и во время первого, предварительного, набора актеров год назад сумеет уговорить или просто властью заставит играть в постановке недавно крещенных им евреев: без свойственного лишь их народу духа, цвета, речи, фактуры вся попытка постановки Евангельских событий казалась ему бредом. Но Никон на это ответил отказом, причем особенно резким — именно на последнюю просьбу заставить играть выкрестов; вообще же уже давно Никон, становившийся с каждым годом все более желчным, раздражительным и жестоким, для Сертана явно делал исключение: был с ним ласков, кроток и тих.

Сертан тогда подумал, что судьба дает ему еще один шанс порвать эту сумасшедшую историю с русскими мужиками, играющими апостолов и судей Синедриона, тем более, что только что не удалось очередное примирение Никона с царем, и разрыв после опять не сбывшихся надежд стал совсем глубоким.

Какой причиной Сертан воспользовался для отъезда — неизвестно, в дневнике об этом ничего нет, но, добравшись до Москвы, он снова попытался получить в Посольском приказе разрешение на отъезд из России. Получить как можно быстрее — денег он не жалел, дал подьячим взяток почти на сто рублей, и сначала ему обещали, что все будет в порядке, его отпустят и сделают это скоро, бояться ему нечего, никакого влияния Никон сейчас не имеет, и что Сертан хочет от него уехать — это даже хорошо. Сертан видел, что приказные ему сочувствуют, что они не любят Никона, понимают, почему он бежит от него, и готовы помочь. Однако дальше, когда ему уже должны были дать отпускные бумаги, вдруг деньги брать у Сертана перестали, дело замедлилось, потом остановилось и, покачавшись так, как на весах хорошо взвешенный товар, — это время он еще надеялся — быстро закрутилось обратно, и Сертана, арестованного, под конвоем, отправили назад к Никону.

Когда его везли в новый Иерусалим, Сертан был уверен, что его ждет или казнь, или заточение в монастырской тюрьме, и как бы простился со всеми и отмолился, и к смерти приготовился, но Никон встретил его непонятно мягко, будто ничего не случилось, и через месяц, оправившись, успокоившись и перестав бояться, Сертан и эту гирьку добавил к старому убеждению, что в том, что происходит в Новом Иерусалиме, он чуть ли не главная птица.

Позже, когда он опять вошел в работу с актерами и у него, на удивление, стало получаться — да еще так получаться, как не бывает и не должно, речь тут могла идти только о невозможном, о чуде, но об этом немного ниже, — и он уже привык быть все время с актерами, каждый день говорить со всеми этими двенадцатью апостолами, объяснять им Священное Писание, направлять, исправлять, когда надо; привык, что они беспрекословно слушаются его и что иначе и быть не может, привык, что он у них старший и недостижимо старший и не только потому, что начальствует над ними, но, главное, потому, что учит их, потому, что точно и досконально знает, что и как делать дальше, — он вдруг понял, что и есть их учитель, сами они не ведали ни хода, ни порядка евангельских действий, лишь от него они узнавали, что кто и когда будет говорить, делать, и когда они потрясались словам Христа или собственным словам, которыми учили народ, отвечали Христу, — своим словам они изумлялись куда больше: ведь на что сам способен, тебе хорошо известно, чужой — кто его знает, что может сказать или сделать, а ты — нет, и это чудо, когда после Сертана, они говорили то, что только потом, сказав, и еще потом, медленно обдумав, понимали; и каждый раз сохранялось в них, что все это они узнали и говорили с его голоса и теперь тоже говорят и знают это от него и после него. И не только знают, но знают, что правильно это, и другим могут передать и научить.

Когда каждый из них вошел в роль, осмыслил, кто он есть, понял и привык к этому, они начали догадываться и кто Сертан, раз именно он их выбрал и ведет, и показывает, что и как. Все это мог делать только тот, кто был их выше, а они были апостолы.

Думать на Сертана невесть что они стали очень рано, много раньше его самого. Здесь то же самое: он-то знал, кто он, а они — нет, но все-таки в конце концов и ему то, кого они видели в нем, хотя и частью, передалось, и Никону передалось, и монахам. Тогда и утвердился Сертан в том, что здесь, в Новом Иерусалиме, возводятся декорации: весь монастырь и сам Воскресенский собор — лишь декорации для мистерии, которую он ставит, для мистерии, какая и была только раз в жизни — полторы тысячи лет назад, но зачем и для чего все это решено повторить, он поймет еще не скоро.

Перед тем, как он поверил, что из этой затеи, хотя бы с помощью чуда, что-то может выйти, было у него еще одно столкновение с Никоном. Сертан в то время уже пробовал репетировать с мужиками и был потрясен, когда Никон непонятно почему запретил искать исполнителя роли Христа. Сертан вообще не понимал, как можно репетировать без Христа. Он говорил Никону, что, как тот знает, в Евангелиях нет ни одной сцены без Христа, с которой он мог бы, хотя бы для разгона, начать, что Евангелия — это книга о Христе и больше ни о ком, и нет даже профессиональных актеров, которые умели бы играть без партнера, когда им просто говорят: вот здесь стоит тот-то и тот-то, и ты изволь сказать ему то-то и то-то, а он тебе так-то ответит. Таких актеров нет даже в Европе, а если и есть — два-три, но он, Сертан, их никогда не видел и дела с ними не имел.

На это Никон сказал ему, что не Сертану — протестанту, а может быть, и католику (тут Сертан испугался, потому что, если в России знали про его католичество, у него могли быть очень большие неприятности: и острог, и Сибирь, и что угодно) дано найти на земле Христа, найти и явить миру Христа — поверить в такое невозможно. Христу все ведомо, и, когда будет надо, Он явится Сам — это Его дело, а не Сертана. О Христе Никон говорил еще долго, но в том же роде, ничего нового, он словно старался для себя уяснить, что будет; было видно, что он только нащупывает и ничего точно не знает, ни в чем точно не уверен. Сертан потом подумал, что все они: и Никон, и он, и крестьяне — сначала говорили и делали всегда кем-то ведомые, а затем долго и медленно понимали, что делали и для чего.

Здесь надо сказать, что, несмотря на отказ Сертану, несмотря на намек на его католичество и на то, что и у него, Сертана, своя четко очерченная роль — и все, чтобы дальше он не шел, и еще: что’ у кого-то, во всяком случае не у него, протестанта или католика, есть роль важнее его роли, несравненно важнее, это было как раз тогда, когда он первый раз начал думать, что он, Сертан, в Новом Иерусалиме главная птица — сделано это было Никоном по-прежнему мягко, как, впрочем, в последнее время он говорил с ним всегда, и Сертан скоро понял, что никакой опасности для него нет, даже если Никон действительно точно знает о католичестве, что сказано это просто чтобы окоротить его и поставить на место, а думает Никон о другом и старается понять другое, а именно: что он, Никон, затеял, что он делает, что готовит. И даже более важное: он ли это делает, потому что что-то понял, что-то знает, считает нужным делать, или его ведут, как ребенка, и он просто, потому что ребенок, — идет. Наверное, здесь было и то и то, и все перемешалось, как слоеный пирог; сначала Никон знал и шел сам, потом забывал или пугался и дальше шел, не помня, чего хотел, лишь постепенно, из того, что им уже сделано, назад, вспять понимая, что, для кого и зачем он делал.

Сейчас, когда Никон говорил с Сертаном, его волновал, конечно, не Сертан, а Христос: действительно ли Он явится и когда явится; то, что делает он, Никон, делает ли он по Его воле и, значит, все идет правильно, как и должно идти, и нет ничего такого, что делать не надо: он исполнитель, усердный исполнитель, — чего же еще желать, — или он задумал это сам, задумал какую-то чертовщину, все от лукавого, и в первую очередь Сертан — неизвестно откуда взявшийся католик — Никон знал, что он католик, — все по дьявольскому наущению, и вообще этот его театр и, главное, Новый Иерусалим, который он затеял и убедил присоединиться к себе царя, — тот же театр, действительно дьявольское искусство, только представить себе: католик-лицедей ставит пьесу, а патриарх Святой Руси и царь Святой Руси строят ему декорации — и как строят: ни сил не жалея, ни денег. Или все же он, Никон, без Христа повторяя на Руси то, что уже было в Палестине, и этим напоминая Ему, что здесь, на земле, Он нужен, Его помнят и ждут, как бы говоря, что и Он, Христос, Сам давно хотел прийти и прекратить страдания людей, и что же Он не идет, ведь люди больше не могут, у них не осталось сил, — прав, а может быть, он требует, торопит, убыстряет то, что никак не может быть убыстрено, нарушает то, что было сказано раньше и многими повторено: человек не знает и не может знать, когда наступят последние времена; думать, что знаешь, верить, что знаешь, — грех и страшное кощунство. А то и в правду это — лишь театр, просто театр, и он, говоря, что Сертан не должен искать исполнителя Христа, как бы зовет самого Христа сыграть свою роль, тоже зовет Его в Театр, иначе постановка погибнет. Но тут снова замкнутый круг: ведь кто же, если не Христос, должен играть роль Спасителя?

О Христе и о том, как актеры будут репетировать без него, Никон сказал Сертану, чтобы он не беспокоился, все будет в порядке, так, будто Христос есть, актеры будут играть так, как будто Христос с ними, пускай только он, когда до репетиций дойдет дело, скажет ему, Никону. Сертан знал, что ничего в порядке не будет и не может быть, но он и сам не хотел, чтобы сейчас эта история вдруг разрешилась и кончилась катастрофой, и, похоже, что, хотя оттягивать репетиции до бесконечности было не в его интересах, форсировать и разом ставить на них крест ему сейчас тоже было не надо. Он свернул этот разговор, но запомнил, что теперь у него есть еще один козырь, что он Никону о Христе уже говорил и предупреждал его.

Дней через пять после этого столкновения он, продолжая набирать актеров, начал первые пробы и распределение ролей. Потом пришел черед их заучивания. Это было самое тяжелое для Сертана время, он работал с актерами сутками и почти не спал. Крестьяне были неграмотны и учили роли целиком с голоса. На эту работу он не мог поставить вместо себя никого, ни из монахов, ни из других умеющих читать. Дело было не в том, чтобы актеры запомнили слова, а им и это было тяжело, память их была нетренирована и слаба, они довольно легко пересказывали текст, но с неимоверным трудом заучивали его, главное другое: слова, понятия и отношения к людям, к миру были им совсем не знакомы, чужды, и даже когда они понимали слова, смысл они часто не разумели, и это тоже надо было или увидеть, или догадаться и растолковать им, и вот это их совместное чтение и запоминание было одновременно и репетицией, и объяснением, и всем чем угодно, только не простым заучиванием. И усилия его не были напрасны; день за днем работая с актерами, он видел, как медленно и постепенно слово работает в них, видел, как слово меняет человека.

Когда Сертан говорил и с его голоса они повторяли и старались почувствовать то, что́ он говорит, в нем, словно в птице, у которой только что вылупились птенцы, просыпался материнский инстинкт: они как бы ели из его рта, и он нередко забывал, что это не его слова, но тут ничего плохого, на наш взгляд, как раз не было. Так вот в часы, когда он читал им Евангелие, все их силы уходили на то, чтобы запомнить, просто запомнить и слова, и интонацию, и темп речи; они пыхтели, потели и уставали куда больше, чем на пахоте, и здесь ни о каком настоящем понимании пока речи не было, и лишь когда они запоминали и им казалось, что основное дело сделано и можно передохнуть, в это время слово и начинало в них жить.

Если Сертан с первого раза угадывал и правильно выбирал исполнителя, роль скоро поглощала выбранного, он сливался с ней, переставал бояться Сертана, переставал думать, что раз он запомнил и эта непомерно тяжелая работа сделана, теперь можно шабашить, в нем возникало понимание, что это его собственные слова и он не только вправе, но и должен произносить их так, как считает нужным, а не так, как показывал Сертан. Надо сказать, что это «так, как считает нужным» относилось лишь к интонации, то есть к привнесенному Сертаном, а слова — до единого — были подлинные и ни разу никем из них не менялись — значит, и в Евангелиях все было правильно; в подтексте каждого слова, которое произносили после Сертана актеры, было — что в Евангелиях все правильно, и Сертану делалось от этого хорошо.

Пробы, нахождение и понимание, что ты попал в точку, доставляли Сертану несказанное удовольствие (он часто думал, что почти такое же наслаждение испытывал сам Христос, когда находил учеников, когда видел, что один, второй, третий… идет за ним). Потом он, Сертан, начинал кормить их, кормить их словами, и слова шли впрок, отобранные им крестьяне менялись, менялись прямо на глазах, все в них менялось, и это видел не только Сертан, но каждый, кто жил в монастыре, и получалось, что он, Сертан, как бы заново крестит их — ни дать ни взять апостол, посланный крестить Русь.

Сертан понимал, что работа по набору актеров не долго будет идти так гладко; пока он ищет исполнителей на хорошие роли, все в порядке, а когда надо будет пробовать крестьян на роли тех, кто не пошел за Христом, кто отверг Его, и, главное, кто судил и казнил Его, тут добром никто не согласится, и неизвестно, сумеет ли помочь даже Никон. Но он оказался не прав: конечно, играть эти роли никто не хотел и крестьяне были бы рады, если бы, как и прежде, их отдали недавно крещенным Никоном евреям (решение, справедливое с любой точки зрения), я уже говорил, что Сертан и сам этого добивался, тем не менее отобранные во враги Христа скоро поняли и приняли то, что он дал им такие роли, — это было как в жизни, где есть люди, которые вытянули счастливый жребий, а есть, которым не повезло, и тут ничего не поделаешь. Каждому из них было ясно, что не могло тогда, полторы тысячи лет назад, быть иначе, если бы все признали Христа и пошли за Ним, давно уже на земле было бы, как в раю небесном, — ни голода, ни болезней, ни смерти. Ведь и про себя они знали, что грешны и что спасти их нелегко, и не может быть так, что они вдруг всем миром разом обратились и приняли, и раскаялись — и раньше не могло быть, и сейчас.

Сертан потом много думал, почему они соглашались столь легко? Тут было три ответа: фатализм — чему быть, того не миновать, — застарелая привычка к бедам и несчастьям, — это было первое, что пришло ему в голову; забитость и рабский дух, природный страх перед начальством, который был даже сильнее, чем боязнь лишиться вечного блаженства, жизнь была так безнадежна и беспросветна, что успела уйти и вера, и надежда, — это была его вторая мысль, которая легко соединялась с уже, в сущности, старым впечатлением Сертана, что русские вообще мало религиозны, а если и религиозны, то внешне, поверхностно; пожалуй, и в вечное спасение они не верят, принимают его за добрую сказку, и лишь позже он стал думать, вернее, склоняться к тому, что здесь другое: они считали, что весь мир, все то, что есть, должно скорей, как можно скорей кончиться, чего бы это от них самих ни потребовало, то был чистейшей воды альтруизм, но он смягчался убеждением, что на земле у каждого человека есть своя четко очерченная миссия, — в них жил не фатализм, а понимание, что иное устройство невозможно, один Господь способен определить и рассчитать пути и стремления людей — иначе хаос и смута, а так они — часть пускай и несовершенного, но миропорядка, упор делался именно на то, что часть порядка, а любой порядок лучше, чем смута, — это они знали точно и давно.

Еще тогда, когда Сертан по первому разу набирал исполнителей на роли и ни он, ни другие не сомневались, что евреев в постановке будут играть выкресты, он пошел к Никону, чтобы договориться об освобождении своих актеров от монастырских повинностей; это было более чем справедливо, так как главные участники, в первую очередь апостолы, но не они одни, были заняты в репетициях целыми днями, и времени на хозяйство у них не оставалось вовсе: следовало не просто освободить их от работ, но давать им и хлеб, и деньги. Это требование Никон легко принял, сказал, что готов всех освободить, но монастырский келарь Феоктист — разговор происходил при нем — стал резко возражать Сертану. Он согласился лишь апостолам уменьшить повинности, а уж давать им, а тем более другим сейчас что бы то ни было невозможно, говорил он Никону: царь последние два года денег шлет мало, у монастыря не хватает даже на строительство, не плачено за кирпич, за железо, не плачено возчикам, братия совсем плохо кормится, изнурена и давно ропщет. Но Никон не захотел его слушать, подтвердил, что сделает то, что хочет Сертан, да еще прилюдно грубо осадил Феоктиста; Сертана келарь не любил и раньше, знал, что он католик и папист, в свое время, как мог, противился его приглашению в монастырь — после же этого случая Феоктист стал его врагом.

Считая, что роли евреев будут играть недавние выкресты, Сертан сказал Никону, что по справедливости, раз они согласились на страшные, возможно, гибельные для их душ роли — кто знает, что вообще из этого выйдет, — их необходимо вознаградить, сделать так, чтобы жить им сейчас было хотя бы немного легче, чем другим. На это Никон ему ответил: «А может быть, наоборот: не надо ли им играть с чувством вины и раскаяния, сознавая, что они грешат, грешат страшно, непоправимо и уже получают воздаяние за свой грех; им уже хуже, чем другим, но это только начало, только самая малость страданий, которые они навлекут на себя потом, нынешние их горести — ничто в сравнении с теми».

Сертан ему возразил, что в Евангелиях иначе: там евреи, которые не пошли за Христом, особенно фарисеи, уверены, что поступают правильно, и те, кто обрек Христа на смерть тоже, они уверены, что, если даже Христос невиновен, ничего сделать нельзя, все другое хуже. В этом и суть: кто за Христом не пошел, не соблазнился Его чудесами, устоял, не снял с плеч тяжкой ноши Моисеева закона, — рады, довольны, крепки и уверены в себе — они выдержали искус. Они похожи на Христа, не поддавшегося в пустыне искушению дьявола. В Евангелиях, в каждом из их слов, — чувство правоты; если бы они раскаялись уже тогда, они были бы, как потом — Павел. Как он, они бы обратились и пришли к Христу, и не было бы ни Голгофы, ни Воскресения — ничего бы не было.

«И сейчас, — говорил Сертан, — самое трудное, что мне предстоит, это внушить им чувство правоты; если они будут играть без него, если в том, что они будут делать, будет обреченность, если каждым словом своим они будут говорить, что виновны, что на самом деле не такие, что все это — роль и только роль, и не дай Бог, чтобы кому-то пришло в голову, что они не за, а против Христа, — тогда ничего не получится. Единственные, кто в Евангелиях сомневается в Христе, отрекается от Него, — его ученики, те же, кто против Христа, уверены в собственной правоте, гордятся ею и должны гордиться, потому что не соблазняются чудесами, а хранят веру отцов».

И чтобы сделать Никону приятное, добавил: «Они, как ваши старообрядцы, так держались за веру отцов, что и Спасителя не признали».

И этот разговор был при Феоктисте, и Никон вновь велел келарю исполнить то, чего хочет Сертан. Но Феоктист ненавидел выкрестов. Еще когда Никон торжественно крестил первого неведомо как попавшего в монастырь еврея, келарь говорил, что не думает, что это дело богоугодное. Когда-то давно, во времена апостолов, когда вера начиналась, возможно, это было и нужно, но теперь — нет. Кто может сосчитать, сколько раз евреи отвергали, хулили, глумились над Христом, они давно уже так закоснели в грехе, что их раскаяние и обращение может быть только ложным. Верить им нельзя, они двуличны, хитры и упорны, христианами их делает страх, а не вера. Будь его, Феоктиста, воля, говорил он Никону, он бы велел на лице каждого выкреста выжечь распятого Христа и вечно носить им и детям их, и детям детей их, и так далее до конца мира особые одежды, какие носят прокаженные, потому что они и есть прокаженные. Тогда каждый, где бы он ни увидел эти одежды, будет знать, что вот идет человек из народа, который распял Сына Божия, будет знать и не даст им забыть, что они рождены не для радости, а на муку, рождены, чтобы страдать и каяться.

Феоктист не признавал за евреями никакой правоты, не признавал, что сами себя они могут считать правыми, но особенно кощунственным казалось ему то, что этими правыми евреями станут евреи, крещенные в его монастыре, что они будут правыми, пускай и в постановке снова отпав от Христа. Выходило, евреи то ли в сговоре с Сертаном, то ли обманули и его и Никона, и эта мистерия — жидовская хитрость, чтобы снова вернуться в старую веру, и не просто вернуться, скрываясь, таясь, каждый миг зная, что, если кто выдаст их, их казнят, — но вернуться открыто, на глазах у всех и у всех на глазах, открыто, снова распять Иисуса Христа. А монастырская братия и православная Русь, сколько ни соберется ее сюда, будет стоять рядом и смотреть, как они распинают Спасителя, будет смотреть на их глумление над Сыном Божьим, будет видеть, как они беснуются, как измываются и мучают Его, и никто не вступится.

И Феоктист, ненавидя евреев, придумал, как сделать, чтобы выкресты уже никогда не могли верить в свою правоту, не могли думать, что они те, кто, не пойдя за Христом, верил, что он прав, а знали, что они из иуд, которые сначала пошли за Христом, а потом предали Его. Он назначил им годовое содержание ровно на тридцать серебряных монет (на тридцать сребреников) больше, чем остальным, и сразу же, пока Сертан не узнал об этом, велел раздать деньги и всем объявить. Как и рассчитывал Феоктист, выкресты, услышав о тридцати сребрениках, подняли бунт, никто из них деньги взять не согласился, хотя хитрый келарь сам ходил и носил их почти что каждому. Это еще сильнее злобило евреев, едва завидя Феоктиста, они поносили и ругали его, как только умели, швыряли кошелями, которые он им давал, но келарь все сносил кротко, ничем плохим им не отвечал, подбирал деньги и, уже уходя, мягко говорил, что обиды не должно быть никакой, он здесь ни при чем, придумал с деньгами Сертан потому, что роли у евреев особенно трудные и страшные, — легко ли во второй раз Христа распинать?

Эта раздача погубила всю работу Сертана последнего года. Никто из выкрестов участвовать в постановке больше не соглашался, и хотя Никон, который их сам крестил, просил и уговаривал евреев много раз, даже плакал, моля их простить келаря и вернуться к репетициям, они отказались. Сертан, когда узнал, что устроил Феоктист, готов был убить его, был разъярен и Никон, но келарь отговорился, что хотел, как лучше, и сделал так, как понял.

Теперь Сертану на роли евреев надо было искать исполнителей заново. Потом, года через два или три, Феоктист скажет ему, что жалеет, что выкресты не стали играть; ненавидя их, он тоже считал, что это роль евреев, их и только их, а деньгами хотел лишь показать, как они должны играть ее. Найти новых «евреев» оказалось трудно: те, кто были взяты раньше, знали, что «они», и после истории с тридцатью сребрениками были рады и веселились, что Бог их миловал, — другие же знали, что «не они», что это роль не их, и не соглашались.

Сертан не понимал, что ему делать, и тогда Никон предложил, чтобы не думали одни семьи, что их Бог наградил — из них апостолы, а другим ничего не дал, поступить, как Сам Христос говорит у Матфея: «Я принес не мир, а вражду, из-за меня встанет брат на брата, сын на отца», — и пускай из тех крестьянских семей, из которых набрал Сертан апостолов и учеников Христа, возьмет он и евреев — Его врагов и гонителей. Так и равенство сохранится, и не будет семья с семьей враждовать, а внутри ее, как внутри человека, будут бороться грех и праведность.

Сертан послушался его, и к августу 1664 года — на сей раз уже окончательно — было решено, кто какую роль будет играть, и репетиции возобновились. Перед этим Сертан, взяв за основу Матфея, разделил Евангельские события на следующие друг за другом сцены и диалоги, наметил все дороги и пути, обозначил, где что должно находиться; это было сделано не только в его тетрадях, но и в натуре окрестности монастыря были разбиты разноцветными вешками и флажками, был даже назначен человек, который следил за ними, подновлял, если надо, поднимал и ставил на место, когда сбивала скотина, — словом, и на местности была уже вычерчена и повторена с максимальной точностью и полнотой карта движения Иисуса Христа по Палестине.

Задача эта оказалась непростой и потребовала хорошего землемера — в России найти его было нелегко, — потому что необходимо было не только правильно высчитать масштаб, но и подыскать соответствие Евангельским пейзажам, в частности, для Никона это представлялось едва ли не более важным, чем правильная пропорция в верстах и днях, однако схожий рельеф, хотя в общем земли Новоиерусалимского монастыря были близки к описанию Палестины в Новом Завете, имелся далеко не всегда, и тогда, чтобы добиться безусловного подобия, нужна была немалая изворотливость. Приходилось насыпать новые холмы, вырубать или, наоборот, сажать деревья, отрывать большие, похожие на озера пруды (для главного из озер, Тивериадского, построили высокую запруду и затопили часть долины Истры — Иордана). Работа эта была очень трудоемкой, но она, к удовольствию келаря, скоро окупилась: на плотине поставили несколько мельниц и машин, которые мяли и трепали лен, валяли сукна, делали бумагу, что приносило братии немалый доход.

Вообще после постройки плотины отношение келаря к Сертану улучшается; теперь, когда уже вовсю шли репетиции и Феоктист понял, что работа не стоит, Сертан отнюдь не сидит без дела, не грабит монастырь и не даром ест свой хлеб, когда Феоктист так же, как и Никон, привык каждый день ходить вдоль вешек, обозначающих земной путь Спасителя, увидел, как и где из монастырской земли возникает другая земля, как бы рождается в ней и из нее, привык, что из этой им, келарем, руководимой земли медленно, шаг за шагом рождается Святая земля, из, в сущности, обыкновенной и простой русской земли — Святая земля, это было настоящее чудо рождения, и все это делалось на его глазах и даже более того, в каждом дне этого вынашивания он принимал участие, помогал ему или видел его. С этого времени и он начинает проникаться важностью, исключительностью происходящего в Новом Иерусалиме, постепенно становится защитником и помощником Сертана.

Судя по зарисовкам в дневнике, в своих мизансценах Сертан отталкивался от картин итальянцев (которые хорошо знал, несколько лет прожив в Риме и в Милане), в первую очередь — Беллини. Расположение фигур, позы, вообще вся композиция и, что, пожалуй, еще более важно, — характеры, если они не противоречили Матфею, были взяты им оттуда. Картины были не единственным его источником, Сертан использовал и жития святых, и ту устную традицию, которая существовала в России, и апокрифы, но на первом месте были все-таки картины; даже многие типажи действующих лиц, особенно второстепенных, о которых ничего не было известно, нашел он у Беллини, и это в огромной степени облегчило, ускорило работу, которая иначе оказалась бы просто бескрайней.

Конечно, хотя была важна и типажность, и то, чем получившие роли занимались раньше (треть из его апостолов, как и в Евангелиях, рыбачила, был среди них и мытарь), главным для Сертана было другое. В дневнике он оставил короткое описание того, как шли пробы.

Сначала Сертан намечал довольно широкую группу кандидатов и, подгадав, когда кому-то из них было плохо и тяжело или он устал, или был в беде, читал ему из Евангелия слова любви и милости; он говорил ему: «Утешься, ибо Христос пришел…» — и если видел, что душа человека наполняется радостью и умилением, если видел, что слова Христа именно для него и к нему обращены, что они снимают груз горя с его плеч и этот крестьянин, явись сюда Христос, не задумываясь, пошел бы за Ним, — он брал его к себе и с чистой совестью мог сказать, что и Христос тоже взял бы его.

Недавно я писал, что и келарь скоро начал видеть, как рождается и прорастает сквозь русскую землю, прорастает, как трава, когда весной сходит снег, Святая земля, но здесь по своей прежней ненависти к Сертану он был из последних, а остальные видели это уже давно и уже научились понимать и чувствовать всю округу Обетованной землей, Израилем. Для крестьян, занятых в постановке, бывшая еще недавно раздвоенность — надо было жить в двух мирах, и в каждом действовать и существовать по-своему, то, кем они были в одной жизни, совсем не совпадало с тем. что было в другой, и их старый опыт был неприменим, часто просто мешал, — так вот это раздвоение постепенно уходит.

Получившим главные роли все необходимое теперь дает монастырь, и они могут больше ни о чем, кроме постановки, не думать. Напомню, что для них это и не роли, а их жизнь, их миссия, то, что им суждено и предназначено. Актеры же, занятые в небольших эпизодах, хотя они продолжают крестьянствовать, легко разделяют свою одну и вторую жизни; их обычное земное бытие полностью подчинено постановке, оно — довесок, и довесок временный, как временна телесная оболочка, а жизнь, обращенная к Христу, к Богу, вечна, и, в сущности, только она реально есть и пребудет. Именно по законам вечной жизни здесь, в России, возникают и растут Назарет, Вифлеем, Иерихон, Иерусалим, появляются их окрестности, но одновременно происходит быстрое вытеснение и забывание прошлого, того, чем эти люди были раньше, собственной их истории и истории их земли. Зрение полностью меняется, и даже там, где задуманное Сертаном далеко еще не сделано, они видят все как бы законченным, легко запоминают и мысленно строят с его слов, и, как кажется, продолжающаяся подгонка местности нужна им лишь для чужих, для тех, кто не причастен к репетициям, и кому, словно маленьким детям, надо потрогать руками, чтобы убедиться. Собственно, в Новом Иерусалиме мы видим попытку построения на земле другого, высшего мира, когда одухотворяется сама земля, когда она возводится душами и для душ — и это почти в самом начале, на третьем году работы Никона и Сертана.

Как только Сертан завершил развертку картин, взятых у итальянцев, нарисовал сотни и сотни эскизов, набросков, связок, соединяющих картины, он решил, что пора приниматься за репетиции, иначе отобранные им актеры перегорят, могут привыкнуть к словам, и те станут для них слабеть и умирать.

Начав же репетировать, он через несколько дней вдруг поймал себя на мысли, что теперь, наоборот, боится, что его актеры почувствуют себя и действительно сделаются профессионалами, от кого-нибудь случайно узнают, что это роль и все это — просто обыкновенный театр, он и сам, собственно, уже стал забывать, что это театр, забывать, что вообще есть на земле пьесы и актеры.

Но опасность была невелика: что такое театр, в Новом Иерусалиме никто не знал, да и никто в монастыре не понял бы, что то, чему Сертан учит крестьян, — из рода представлений, даваемых на Руси скоморохами, настолько одно было непохоже и не вязалось с другим. Бояться ему было нечего. Тут выходит, что для Сертана и профессионализм актеров был плох, и непрофессионализм тоже плох, и что его постановка никакой не театр, единственное все разрешало.

В нем пока еще сохранился старый страх, что без профессиональных актеров он не справится, но этот страх уходил; у Сертана уже появилось ощущение, что получается и получится, которое шло от всеобщей уверенности, что иначе и быть не может, от того, что немало вещей и в самом деле уже удались, и хотя эта уверенность отнюдь не опровергала прежних опасений, была из другого теста, из другой оперы, но страх был как бы отодвинут ею, отодвигался с каждым днем дальше, и о нем можно было больше не думать.

Весной шестьдесят пятого года исполнилось семь лет, как Сертан попал в Россию. Он давно сносно знал язык, успел повидать за это время сотни разных людей, со многими довольно близко сойтись, и все-таки он чувствовал, что ни России, ни происходящего здесь он не понимает. Судя по дневнику, он о многом догадывался, но его догадки были такими странными, что он не верил в них и сам. Он постоянно спрашивал себя, почему его не отпустили во Францию, почему заставили служить опальному и заниматься странной постановкой. Он придумывал тысячи ответов, один фантастичнее другого, и каждый из них — чего он не хотел и о чем не думал, — невольно и легко расходясь вглубь и вширь, сразу начинал касаться всей России. Страна, получавшаяся у него, была настолько ни на что не похожей и невозможной, что ясно было, что здесь что-то не так. Скорее всего, Сертан не понимал России, не понимал, куда она идет, к какой судьбе готовится, долго, почти до последних дней не понимал, и что он тут делает, из-за искаженности, неполноты отношений с людьми, с которыми его сводила судьба.

Отношения эти почти всегда были направлены в одну сторону. Его спрашивали, от него требовали подробных ответов и толкований, но сами мало что объясняли. Конечно, он видел и знал многие фрагменты жизни, но соединить их в целое умел редко. Это было и в Москве, где он подолгу беседовал с боярами, с приказными, и в Новом Иерусалиме (отношения с Никоном были единственным исключением, и его догадки, предположения о России по большей части строились именно на том, что он слышал от Никона), где монахи, крестьяне, вообще каждый, кто был так или иначе причастен к постановке, слушали его, знали и помнили каждое его слово, но в свою очередь, про себя ему никогда ничего не говорили.

Уже через год после приезда в Новый Иерусалим он столкнулся с удивительным, но, похоже, общим убеждением, что значащими являются только его слова, только то, что исходит от него к ним, но не наоборот. Он был любопытен и долго сопротивлялся этому, но его сопротивление тонуло в их уверенности, что они ему ничего важного сказать не могут, в их недоумении, что он хочет их слушать. Окруженность его своим голосом, своими словами, тем, что он делал, была так велика, что он стал забывать то, что знал о России в Москве, и даже совсем близко и рядом рассказанное ему Никоном. И лишь отставленный от дела, в последние месяцы отпущенной ему жизни, уже на этапе он, кажется, впервые твердо понял, что Россия действительно ждет конца.

Конца ждали давно, с первого десятилетия века, ждали и во владениях монастыря, и в Москве, и на Дону, и в Сибири. Ждали, а кое-где называли и имя антихриста, который, обозначив последние времена, уже пришел и правит на земле. Одни говорили, что это Никон, некоторые — что Аввакум; почти все были убеждены, что кто-то из них, но подозревались и другие. Среди монастырских крестьян было много последователей Аввакума, пожалуй, не меньше, чем Никона, почему — понятно: затеянное патриархом строительство, особенно когда сократилась помощь от Алексея Михайловича, высасывало из них все соки. Монастырские власти были злы и жестоки как никогда, и это подтверждало, что конец скоро.

Сертан, его работа, рано, едва ли не с первого дня подбора исполнителей на роли и для никониан, и для староверов в их спорах о конце стал единственным и, что важно, нейтральным, пришедшим со стороны авторитетом (в вере Сертана учение о конце мира, суде и воздаянии тоже было главным, так что общая основа была), и он сам, долго этого не подозревая, был в центре всего: всех отношений, столкновений, споров, течение которых часто и направлялось толкованием его слов, ходом репетиций. Безусловно надо отметить и следующее: при общем ожидании конца, при ежечасных обвинениях, что один или другой — антихрист, репетиции Сертана были первыми настоящими действиями, которые для каждого, кто был рядом с ними и ими затронут, без сомнения, свидетельствовали, что последние времена уже начались и суд скоро, совсем скоро. Тут было, как всегда с немцами и прочими иноземцами: пока русские спорили и ругались, кто виноват, кто антихрист, немцы этими надмирными вопросами не занимались, а просто тихо делали свое дело. Положение Сертана и уважение, которое он вызывал, было беспрецедентно, здесь сливалось многое: и подчеркнутая нежность с ним Никона — только с ним, и то, что Сертан ни во что не вмешивался, был вне всего, вне любой иерархии, вне любых отношений, однако без него ничего не начиналось и ничего не шло, и как бы все, что было в монастыре, было для него и вокруг него.

Очень важным было еще одно: чтобы люди хорошо делали то, что хотел от них Сертан, им необходимо было подолгу молиться с Никоном, моления должны были подготовить актеров к репетициям без Христа, заменить им Христа, роль которого Сертан, как я уже говорил, дать никому не имел права. И эти для всех, кто в них участвовал, несравнимые ни с чем совместные с патриархом предстояния перед Богом были только предварительным этапом для, в сущности, рядовых, что было ясно любому, репетиций Сертана. Это соединение молитв и репетиций уже само по себе устанавливало и дополняло странную субординацию Сертан — Никон, такую, какой не могло быть, и в то же время она была, это все видели, что была, но осмыслить, конечно, боялись и чувствовали, что она — тоже из крайних времен. Времен, когда последние станут первыми.

Среди крестьян, принадлежащих Новоиерусалимскому монастырю, были никониане, были староверы, были еретики — капитоны, верившие в то, что сейчас, перед концом в каждого из них вселился Сын Божий и каждый из них сделался как Христос; эти группы были велики числом и спорили, кто служит антихристу, а кто Христу, отчаянно, но немало было и других людей, людей, которые во всем, что происходило, поняли и услышали одно: последние времена близки и, когда они настанут, многие пойдут за антихристом, потому что трудно и даже невозможно отличить его от Христа. «Многие им соблазнятся», — и они не верили себе, не верили, что смогут разобраться — ведь и сейчас они не знали, кто прав — Никон или Аввакум, так и тогда, но это не важно. Важно, что антихрист и Христос судьбой связаны друг с другом: сначала — один, потом — другой, и должен кто-то пойти и соблазниться, иначе нельзя, и будет таких большинство. И антихрист будет царствовать; без этого, без его временной победы и торжества тоже нельзя, только потом придет Христос и спасет всех. Отсюда следовала нужность, необходимость антихриста и соблазнения в нем и еще — слитность его с Христом, их странное сходство, ведь были они как бы двумя ипостасями, двумя лицами одного, и лишь сами, в сущности, могли разобраться, кто есть кто и кому достанется победа.

Было известно, что узнают их немногие, и получалось, что роль остальных — роль зрителей, статистов, которые должны оттенить конечную победу добра над злом, Иисуса Христа над своим врагом. Как потом, когда по знаку Сертана они шли за Христом, которого не было, словно мимы, своим движением точно и четко Его рисуя, так теперь Христа должен был обрисовать антихрист, и то, что многие им соблазнятся, говорило не только о царящем зле и о развращенности мира, но и о том, что зло таинственно и непонятно, и как же с ним бороться, раз даже праведники поверят антихристу и пойдут за ним. Люди, их медленная жизнь, их медленная работа, их служение, их неполная и слабая праведность отходили на второй план, и начиналась борьба мировых стихий, добра и зла, и что именно борьба стихий — об этом свидетельствовало, что как все будет происходить и чем кончится, было уже давно известно, неизвестно лишь — когда. Этой конечной борьбой и конечной победой добра то, что раньше было на земле, что делал и хотел делать человек — и праведное и неправедное — все завершалось, и хотя потом, как и следовало из справедливости, начинался Страшный Суд, который каждому воздавал должное и подводил черту, но черта подводилась под жизнью отдельного человека, что, конечно, было правильно — каждый сам должен отвечать за свои грехи, но вопрос, для чего вообще появился человек на свет Божий, для чего он был создан, — повисал в воздухе.

В мае 1665 года Сертан постепенно кончает предварительный этап постановки — заучивание и объяснение актерам текста Евангелия — и переходит к общим репетициям. Как и было договорено, накануне первой из них он пошел доложить Никону, что завтра начинает. Вместе они еще раз внимательно просмотрели короткие характеристики исполнителей, сделанные Сертаном и нужные ему, чтобы никого не забыть и не перепутать; Никон списком остался доволен, особенно понравилось ему, что все апостолы выбраны из тех же людей, что и в Евангелиях: апостолы сыновья Зеведдея — из рыбаков, Матфей — из целовальников, и так далее. Сертан объяснил ему, что, когда никаких указаний в святцах не было, он пользовался апокрифами, которые с немалым трудом достал у поляков, Никон одобрил и это, узнав, что то, что говорили апостолы в апокрифах, так же совпадало с их образом и судьбой, как слова и образы других апостолов, чьи жития вошли в канон, — это была как бы проверка апостолов, а заодно и проверка апокрифов.

У Никона было несколько старых икон с изображением всех двенадцати апостолов и две с ликами семидесяти учеников Христа. Сертан их раньше не видел, и его поразило — он сказал это Никону, — что лица тех, кого он взял, так схожи с иконописными, будто художник рисовал с них — то был добрый знак, и единственное, что смутило Никона: выбранные Сертаном апостолы были моложе, но и это было легко объяснимо и правильно — время их еще не пришло, они еще только готовились. Словом, та канунная беседа была очень хороша, все эти обнаружившиеся неожиданно совпадения добавили Сертану уверенности, а тут еще Никон проговорился, что приготовил ему подарок и в монастырь с Северного Урала привезены три настоящих волхва. Сертан, который хотел репетировать сцену с волхвами чуть ли не в конце, потому что не мог никого найти, чтобы их играли, да и сам не знал, ни что, ни как, обрадовался, вместе с Никоном пошел волхвов смотреть, удивился, как они не похожи на тех, что он видел на картинах, он и раньше чувствовал, что там волхвы не настоящие, потому и сцена, где они были заняты, у него никак не складывалась. Теперь же он решил и сказал это Никону, что не позже чем через месяц он «Поклонение волхвов» закончит, а дальше уже пойдет по порядку, как и было в жизни. Никон был доволен, что угодил Сертану, рад был и тому, что завтра — начало, и только напомнил, чтобы за три часа до репетиции Сертан тех, кто ему будет нужен, прислал к нему, Никону. И в дальнейшем чтобы было так же.

После волхвов Сертан неожиданно для себя стал думать, что вдруг и вправду кто-то Никону и ему помогает, и решил начать с самого трудного — попробовать проиграть те сцены, где Христа (которого нет) окружают и идут за ним многие и многие люди.

Сертан хотел репетировать события, изложенные в восьмой главе Матфея — когда за Христом движется толпа народа, и он излечивает сначала прокаженного, затем слугу сотника, других больных, говорит с книжниками, садится в лодку, ученики тоже садятся с ним, и вместе они отплывают от берега.

Вечером через своего помощника он известил всех занятых в этой сцене, что на рассвете, как распорядился Никон, они должны быть у церкви Гроба Господня. На другой день крестьяне выстояли в храме заутреню, а после нее Никон еще около двух часов молился вместе с ними в одном из церковных приделов. Сертан при этом не присутствовал, то же было потом: Никон перед каждой репетицией молился со всеми занятыми в ней. Сертан впоследствии более или менее знал, как шли эти молитвы, знал, что страсть и исступленность Никона, его виденье Христа делали так, что и те, кто был с ним, начинали видеть Христа, видели Его и дальше и могли за Ним идти.

Прямо перед первой репетицией, когда опасения в Сертане опять ожили и он, вместо того, чтобы начинать, долго и нудно, уже снова не веря в успех — сколько сделано, а оказалось, что еще ничего и не начато, все впереди, и опять страх, что ничего не получится, и знание, что ничего и не может получиться, — объяснял им, где и как надо стоять, куда идти, где и как поворачиваться, что, где и кому говорит Христос и что и кто Ему должен отвечать; затем он расставил их в первоначальную позицию и, махнув рукой, скомандовал начинать, и вдруг оказалось то, что иначе, как чудо, и понять нельзя, оказалось, что ему только и нужно поставить их и показать точку, где стоит Христос, а дальше все движение шло так, будто Христос с ними действительно был. Они действительно шли за Ним, они поворачивались, затем останавливались, слушали, потом шли дальше, снова останавливались, окружали Его, слушали, снова шли, цепочкой вытягиваясь за Ним, и все это, будто Он действительно был. Их движения, глаза, то, как они Его обступали — получался правильный полукруг, так что все видели Его, — совершенно четко рисовали Христа, Его пространство, Его объем.

Сертан, чтобы проверить свое впечатление, несколько раз сам на бумаге набрасывал то, как они шли или стояли, и хотя это невозможно было понять, каждый раз убеждался, что это отнюдь не наваждение — Христос и в самом деле здесь есть. Христос был, Он был ими точно и полно очерчен, Он был очерчен ими в своих живых, настоящих размерах. Все, что они делали, было так выверено, как сыграть, тем более массовые сцены, невозможно, он заставлял их по десять раз — тут он забывал, чем и для чего занимается, ему нужна была истина, что это есть, чудо или нет — идти толпой, останавливаться и снова идти: Христос был.

Иногда и до ссылки в Сибирь, еще в Новом Иерусалиме Сертану приходило в голову, что конец действительно близится, что он уже скоро — иначе и быть не могло, чересчур тесно он был со всем этим связан, чересчур важную роль во всем играл, беспрерывно думал, каждую деталь проигрывал, чтобы ощущение конца в него не вошло и не въелось. Хотя он, как любой христианин, верил в Суд и второе пришествие Христа, но раньше считал это настолько далеким, что жизнь человеческого рода все равно казалась ему бесконечной, теперь же, когда Сертан, как и другие, начал верить, что конец близок, первое, что он подумал, — оказывается, на земле будет жить хотя бы минуту вот столько-то людей, и ни на одного больше, и сколько этих людей, наверное, можно исчислить, и интересно, кто будет последним человеком, родившимся на земле, и сколько будут в утробе и так и не успеют родиться. Конечно, они, как самые невинные из людей, попадут в рай, но, именно думая о них, Сертан осмыслил слова Иоанна, что перед концом и бедствия усилятся, и грех возрастет многократно, чуть ли не все пойдут за антихристом, и вдруг снова удивился: а зачем это было? зачем жили люди на земле? Сейчас, перед концом, вопрос этот был более чем оправдан, пришла пора подводить итоги, и ясно было, что люди не исправились, даже не стали лучше, но тогда для чего эти страдания и беды — неужели только для того, чтобы потом явить славу Божью и победить антихриста. Или чтобы отделить зерна от плевел, праведников от грешников, но тогда почему кончается и история праведников, почему Господу Богу и их тоже нужно точное число — и все.

Сертан чувствовал, что ходит по проволоке, и знал, что единственный способ для него уцелеть — вообще об этих вещах не думать, держаться до крайности осторожно и с Никоном, и с монахами, которые в большинстве своем его явно не любили, и с крестьянами, многие из которых, без сомнения, как это здесь было принято, доносили Никону о каждом его слове, всегда помнить, что он в России никто, еще хуже, чем никто — еретик, иноверец, и то, что он говорит, должно быть до предела нейтрально и общо для всех христиан. А главное, для Никона оно должно быть или казаться безусловно необходимым, понятным и легко объяснимым. Спасение Сертана было в этой его нейтральности и в верности Никону, в отсутствии какой бы то ни было самостоятельной партии. Но жизнь вела к другому.

Первые подозрения в ереси вызвали его отношения с евреями. Крестьяне, исполнявшие в постановке их роли, играли в поддавки: они хотели и добивались того, чтобы быть неправыми, и Сертан ничего с этим поделать не мог. Тогда, чтобы они поняли правоту евреев, он стал рассказывать крестьянам все, чему сам был свидетелем в Польше. Он начал с жалости, со зверств казаков, дальше перешел к тому, как вообще жили евреи, как они молились Господу, как толковали и старались понять Священное Писание. На репетициях он рассказывал крестьянам, что много веков евреи составляли «листы скорби» в память о тех бедствиях и гонениях, которые претерпевали они в разных странах, но гонений было столько, что почти каждый день года стал у них днем поста, днем, когда оплакивали погибших, и тогда их учитель Р. Шимон бен Гамлиель запретил им это, сказав: «Мы не менее предков наших лелеем память о пережитых бедствиях, но описывать их все не хватает у нас сил». Про себя евреи говорят, что свершилось над ними проклятие Моисея: «И всякую болезнь и всякую язву, да и не написанную в сей книге Завета, Господь наведет на тебя, и останется вас немного взамен того, что вы были бесчисленны, словно звезды на небесах… и рассеет тебя Господь по всем народам от одного края земли до другого».

«Что нам сделать, — говорят они, — чем оправдаться? Можем ли мы отрицать нашу виновность, когда грехи наши свидетельствуют против нас? Всевышний же уличил своих рабов в преступлениях, а суд Его правдив! Мы можем утешаться только тем, что Господь кого любит, того и наказывает» (Притчи 3,12).

С евреями Сертан столкнулся случайно, было это во время войны Хмельницкого, когда его театр, спасаясь от грабежей, попал в Тульчин. В городе они оказались недели за три до того, как к нему подошли отряды казаков и началась осада. Тогда весь месяц, пока казаки, обложив Тульчин, пытались его взять, труппа Сертана играла каждый вечер — таков был приказ командовавшего гарнизоном князя Чвертинского, и Сертан помнил, что был рад, что актеры заняты и при деле. Ссылаясь на тот же приказ, он уже сам заставлял их все утро повторять роли.

Чвертинский, как описывает его в дневнике Сертан, был любезен, немолод и очень толст. Дышал он с хрипом, тяжело и отрывисто. Вечером, когда сердце уставало гнать кровь по огромному телу, ноги у него распухали от воды и он едва мог ходить. После второго спектакля он увез их приму Аннет к себе, и она вернулась только на следующий день.

Еще в самом начале войны Сертан хотел уехать из Польши и уехал бы, если бы не Аннет. Но в Польше ее носили на руках, она была королевой и на сцене и в жизни, и о Франции, Бретани не хотела слышать. Сертан был готов ехать во Францию без театра, но не без Аннет, и тоже остался. По всем понятиям, она была его, он любил ее и готов был ждать, когда она одумается и вернется. Он купил ее двенадцатилетней девочкой в Руане у ее отца, акробата-канатоходца, и он, Сертан, сделал из нее настоящую актрису. Он ставил ей не только походку, но каждое движение, каждый жест, она была благодатный материал, тело ее было умно и послушно, и многое давалось ей совсем легко. У нее был и талант, и интуиция, поэтому он сумел научить ее понимать то, что говорят герои в пьесах, где она играла, и то, что в пьесы попасть не могло, потому что они — только часть жизни, хотя, возможно, и главная. Он и ее саму научил и думать, и говорить, да в общем, наверное, и чувствовать; в сущности, он вложил в нее все, что у него было, и любил он ее всегда, и, конечно, никогда бы не смог ее оставить и уехать один.

До плена дневник Сертана был переполнен Аннет. Часто записи, связанные с ней, не перебиваясь ничем, шли много страниц подряд. Мы с Мишей уставали от нее, уставали от перевода однообразных текстов. День за днем Сертан объяснялся Аннет в любви, жаловался, плакал, умолял вернуться — и тут же ругался, называл потаскухой и лярвой, проклинал ее и себя за то, что сделал из нее актрису, и снова молил Аннет простить его и вернуться. Я не думаю, что она читала эти записи, но, наверное, знала о них.

В четырнадцать лет Аннет сделалась женой Сертана, но театр она любила больше его и к актерам была ближе, чем к нему, она и изменять стала сначала с актерами. Она мешала его отношениям с ними, мешала его власти, из-за нее театр все время лихорадило, и несколько раз труппа едва не распалась. Расстаться с Аннет Сертан не мог, через три года после их женитьбы репертуар целиком держался на ней, выхода не было, и тогда он отпустил ее к актерам, она сделалась, как все, и перестала быть его женой. Было это шесть лет назад, ей только что исполнилось девятнадцать, и с тех пор она приходила к нему лишь дважды.

Аннет сама сказала Сертану, что провела ночь с Чвертинским и, наверное, будет с ним и дальше. Она давно уже стала говорить Сертану о своих любовниках, потому что знала, что он выслеживает ее и ему и так все про нее известно. К Чвертинскому Сертан не ревновал: тот был урод, и Сертан понимал, что Аннет не может его любить. В городе уже был голод, и труппа видела, что если бы не эта связь, театру пришлось бы плохо. Конечно, он не был ей благодарен, но за те шесть лет, что они жили врозь, научился ее жалеть.

Сертана удивляло, почему Чвертинский заставляет их играть каждый вечер, и он спрашивал об этом Аннет. Она говорила, что князь любит ее и любит театр, но Сертан, потому что он жалел Аннет и потому, что Чвертинский был урод, сам стал объяснять ей, что любовник ее смел и умен: еще два дня назад город был парализован рассказами о казацких зверствах и только у них на сцене жизнь была такой, как будто войны нет и в помине, только у них правый побеждал сильного и добро торжествовало над злом. Подойди казаки раньше, они легко взяли бы Тульчин, а сейчас все готовы сражаться, все верят в успех, и сделал это их театр.

Войска в Тульчине было немного, шесть сотен польской шляхты и две тысячи евреев, многие из которых, правда, знали военное дело. Перед общим врагом поляки и евреи заключили союз и поклялись друг другу в верности. Поляки дали евреям оружие, и они вместе деятельно укрепляли город.

Чвертинский был стар, возил к себе Аннет редко, и скоро у нее появилась другая связь. Когда Аннет пришла к Сертану и сказала, что ее любовником стал Рувим — сын гаона, главы тульчинских евреев, Сертан испугался.

Рувим был совсем мальчик, но так похож на Христа, как никто из смертных походить на Спасителя не мог. Сертан и сам приметил его на улице дня три назад и тогда же, еще не зная, кто он, подумал, что вот кого он должен взять к себе в труппу: Аннет — Мария Магдалина, а мальчик — Христос. Потом, уже дома, он отчетливо понял, что Христос был евреем и, как ни странно, он, Сертан, не удивится, если и вправду окажется, Что это Иисус Христос, пришедший спасти их, и еще: если этот мальчик — простой еврей, то и Христос тоже был простым евреем.

Он видел, что и Аннет думает, что Рувим — Христос, кажется, она даже сказала это Сертану, и она сказала ему, что, пока с ними этот мальчик, ее, Аннет, мальчик, Господь не оставит их и казаки не возьмут город.

И все же Сертан не мог ее так отпустить. Он схватил Аннет за руки и стал кричать, что она всех погубит, и поляков, и евреев, что если Чвертинский узнает, с кем он делит ее, он прикажет перебить евреев и тогда не уцелеет никто. Но Аннет как будто помешалась, она ничего не желала слышать и только, плача, повторяла, что любит Рувима, любит его и ей хорошо с ним, как ни с кем.

Такого она не делала ни разу. Сертану она всегда говорила, что к своим любовникам безразлична, они нужны ей лишь как актрисе — ей и труппе. Сертан к этому уже привык, и сейчас, когда она сама сказала, что любит другого, он понял то, что давно было ясно, — понял, что она к нему не вернется, ждать ему нечего и нечего было ждать все эти годы. Он понял, что она никогда его не любила, да, наверное, кроме Рувима, и никого не любила.

Он отпустил ее. Теперь ему было все равно, что будет с ними, все равно, что будет с ней и с этим Рувимом, и с Чвертинским, и с остальными поляками и евреями.

Осаждавших Тульчин казаков насчитывалось тысяч десять и страшим у них был один из подручных Хмельницкого, атаман Гуня. Несколько раз они приближались к стенам города, выбирая место, где удобнее идти на приступ, но поляки и евреи, густо и удачно стреляя, каждый раз отгоняли их с большими потерями. Вечером, едва казаки стали отступать, евреи сделали удачную вылазку, нагнали их и в короткий схватке убили до полусотни. Казаки тогда поняли, что с теми силами, которые у них есть, они Тульчин взять не смогут, и стали со всей округи собирать подкрепление, обещая каждому много добычи. Когда они снова подошли к городу, их было уже тысяч тридцать.

В лесу недалеко от крепости они скрыто соорудили большой железный таран, чтобы на рассвете попытаться разрушить стену и начать штурм. Но кто-то из евреев, заметив их, поднял тревогу, Чвертинский и гаон вовремя прислали помощь, и осажденным вновь удалось отбросить казаков и обратить их в бегство. После этой неудачи Гуня понял, что он только напрасно теряет время и людей. Казаки устроили круг и решили попробовать договориться с поляками. В ту же ночь они с верным человеком послали Чвертинскому дружеское письмо, обещая ему и другим панам мир с условием, что они дадут им в виде выкупа еврейское добро. Коротко посовещавшись, поляки на эту сделку согласились.

Аннет в ту ночь была у князя. На рассвете она прибежала к Сертану и стала умолять его пойти и предупредить евреев. Сначала он убеждал ее, что поляки одумаются, что они люди чести, но видел, что она не верит. Тогда он сказал ей, что если все так, как она ему рассказала, и казаки с поляками действительно сговорились, ничего уже не поправишь. Если он, Сертан, предупредит евреев, может быть, они и сумеют одолеть поляков, может, поляки одолеют их, в любом случае в одиночку против казаков ни тем, ни другим не выстоять. И еще он, смеясь, пошутил, что если Рувим Христос, Господь защитит евреев и не допустит их гибели. Ему показалось, что последним он ее убедил и она не пойдет к Рувиму, но тут же увидел, что ошибся. Тогда он схватил ее и, целуя, повалил на постель. Она поняла, что сейчас он возьмет ее, и, когда он вошел, заплакала, стала гладить его по голове: он был у нее первый, и когда-то давно она его любила. Потом он согласился сделать, как она хочет.

Ночью Сертан был у гаона, тот выслушал его, но своим ничего не сказал. На рассвете поляки принялись поодиночке вызывать евреев и обезоруживать их. Когда евреи поняли, что поляки сговорились с казаками и их предали, они хотели перебить панов и дальше сражаться с врагом.

Их было больше, и поляки видели, что, если дойдет до схватки, им не устоять. Евреи вытащили сабли, и тут гаон громким голосом остановил их. Он сказал: «Слушайте, мои братья и народ мой! Мы находимся в изгнании, рассеянные между племенами: если уж вы поднимете руку на панов здесь, то другие государи услышат это и отомстят за них, Боже упаси, прочим нашим братьям-изгнанникам.

А посему, если это несчастье послано Небом, то примите сию кару с покорностью — ведь мы не лучше наших единоверцев. Да внушит Всемогущий врагам милость к нам!»

Евреи подчинились ему и больше не противились полякам, они отдали оружие, а затем принесли на площадь все деньги и драгоценности, которые у них были.

Когда казаки вошли в город, Чвертинский сказал им: «Вот вам то, что вы требовали». Казаки забрали и поделили добро, а потом приказали князю, чтобы евреи были посажены в острог. Через три дня они велели панам, чтобы те выдали им евреев. Поляки боялись перечить и послушались их. Казаки вывели евреев из города, заперли в большом саду, поставили сторожей и ушли.

Среди евреев было три гаона: Лазарь, Соломон и Хаим, которые все время молили и увещевали народ освятить имя Божие и не изменять вере. Народ отвечал им единогласно: «Внемли, Израиль, Господь наш — Бог един! Как в ваших сердцах нет никого, кроме одного Бога, точно так же и в наших — только Единый!»

Утром в сад пришел посланный от казаков, он воткнул знамя в землю и громогласно объявил: «Желающие переменить веру останутся в живых, пусть таковые сядут под это знамя!». Троекратно воззвав и увидев, что никто из евреев не встал, он отворил ворота, в сад на конях въехали казаки и перебили всех, кто там был.

Убив евреев, казаки решили захватить городской замок. Поляки тогда сказали им: «Ведь вы поклялись нам, и теперь возьмете грех на душу, если вероломно нарушите договор».

На это казаки ответили: «Поделом вам! Как вы изменили евреям, так и мы поступим с вами».

Поляки со стен начали стрелять, но казаки ухитрились зажечь замок и, взяв его штурмом, перебили поляков. Последним они расправились с Чвертинским. Перед тем, как умертвить князя, они при нем изнасиловали его жену и двух дочерей, потом к нему подошел один из его крепостных, мельник, снял шапку и, насмешливо поклонившись, сказал:

«Что вельможный князь прикажет?» — И тут же закричал: «Встань со своего кресла, а я сяду, чтобы повелевать тобою».

Но Чвертинский, распухнув от водянки, подняться не мог. Тогда мельник стащил его на пол и на пороге пилой отрезал голову.

Кончая описание тульчинской резни, Сертан отметил в дневнике, что Бог воздал полякам за измену, и еще: узнав, что произошло в Тульчине, другие поляки признали кару заслуженной, с того времени они были с евреями заодно и ни разу не выдали их казакам. Даже когда те клялись, что не причинят вреда никому, кроме евреев, поляки им уже не верили. Не случись этого, от евреев не осталось бы и помину.

Через два дня после резни Гуня послал одного из казаков в сад, и тот принялся кричать, что всякий еврей, если он жив, может без опасений встать и идти, куда хочет. Поднялось около трехсот человек, которые, чтобы спастись, легли между мертвыми. Они были измучены голодом и жаждой; больные и раненые, босые и нагие, добрались они до города, где мещане оказали им помощь и отпустили на волю.

Когда казаки убили панов, Сертан был уверен, что они точно так же расправятся и с ними. Их и вправду схватили, обобрали до нитки, но тут один из казаков, кажется, тот же мельник, что расправился с Чвертинским, крикнул, что теперь, перебив поляков, они сами стали как паны, и веселиться тоже будут как паны. Остальным это понравилось, и они никого не тронули.

Вечером Гуня позвал Сертана к себе и сказал, что войско хочет смотреть его комедии, но чтобы играли не хуже, чем перед поляками, иначе казаки обидятся, и тогда их будет трудно остановить.

Во всех спектаклях была занята Аннет, и Сертан не знал, сможет ли она играть после смерти Рувима. Пока он был у Гуни, Аннет ушла и вернулась только утром. Потом Сертан узнал, что ночь она провела с казаком, который в саду помог ей разыскать среди других тел тело Рувима и похоронить его на еврейском кладбище.

Свои роли Аннет и при Гуне отыграла почти так же хорошо, как обычно, и Сертан думал, что если они уедут из города, она постепенно оправится. Но уехать из Тульчина ей было не суждено.

Когда Гуня ушел из города, в крепости остался лишь маленький гарнизон, театр никто не задерживал, но вокруг мародерствовали десятки шаек и тронуться не было никакой возможности. Они прожили в Тульчине еще три месяца и наконец дождались идущего на север польского отряда, который выбил казаков из города. Командовал им племянник Конецпольского. Сертан его хорошо знал, и тот согласился взять труппу с собой. Удача была редкая и отказаться было непростительно. Но Аннет к тому времени ехать с ними уже не могла. Недели две назад она заболела и была совсем плоха. Поляки и Сертан отвезли Аннет в небольшой православный монастырь, единственный уцелевший в округе, и уговорили монахинь принять ее. Сертан оставил ей достаточно денег, и они решили, что как только она выздоровеет и дороги сделаются безопасными, он приедет за ней. Через год он действительно добрался до этого монастыря и из надписи на могильном камне узнал, что после его отъезда Аннет прожила всего два дня.

Собственно говоря, то, что Сертан рассказывал крестьянам о евреях, было режиссерским приемом, которым он по праву гордился; ему даже не приходило в голову, что он может быть обвинен в ереси, но такая попытка была. Правда, перед Никоном он легко оправдался и все объяснил, и лишь затем, когда он уже открестился и высмеял предположение, что он, Сертан, может проповедовать еврейскую веру, и Никон с ним согласился и тоже смеялся, сам Сертан вдруг стал почти неотвязно думать о вере евреев, об их преданности Богу, о Рувиме, так похожем на Христа, о том, почему они пошли на смерть, а не перебили предавших их поляков. То, что он говорил актерам, оказалось настолько хитро построенным, хитро и умело, что что-то начало происходить в нем самом, возможно, то же, что и в Аннет. Он тогда испугался, прервал с актерами разговоры о евреях, убеждая себя, что хватит, но думал о них все чаще и неотвязнее. Завернутый в плащаницу, как Христос, Рувим преследовал его, и Сертану снилось по ночам, что ему, Сертану, довелось быть рядом, и когда убивали, и когда погребали Христа.

Надо сказать, что и в репетициях с другими исполнителями помимо воли Сертана было немало еретического. Как и в протестантских богослужениях, в них не было посредника, Христос устами Сертана говорил прямо с крестьянами, и они с Ним тоже говорили сами, один на один. Это была уже другая, не православная вера, и, пожалуй, репетиции походили на ересь стригольников, о которой в числе прочих ересей (явно намекая на Сертана и на казнь, которая его ждет, если он пойдет этой дорогой), как-то рассказал ему Никон. Сертан все это осознавал, боялся с каждым днем больше, но другого пути не было.

Сертан часто думал о том, кто же будет исполнять роль Христа в его постановке. Для кого Никон хранит место: для самого ли Христа, который явится, когда придет Его время, или для кого-то другого? Одним из этих других мог быть и Никон. Бывший во славе и могуществе, он мог думать, что именно в нем воплотится Христос.

Предположение Сертана, что роль Христа он оставляет для себя, и когда истечет назначенный срок, явится и займет место Христа именно он, Никон, имело основания — в этом нет сомнений. Как видел Сертан по разговорам с Никоном, тот разделял уверенность многих русских в том, что Христос воплотится, когда придет время Второго пришествия, в одном из них, и это воплощение, воплощение, кончающее жизнь людей на земле, будет даже важнее первого, лишь положившего начало спасению и, соответственно, этот второй Христос будет больше Того, первого, и благодать Его будет тоже больше.

Из слов Никона Сертан не раз заключал, что он убежден в том, что Христос уже на земле, давно уже на земле, только еще не объявился. Никон во всем — и в поведении, и по рангу, и по судьбе, и по явной уклончивости и недомолвкам — был первый кандидат на роль Христа, и когда после совместных молитв крестьян с Никоном у Сертана, как я говорил, вдруг все пошло, да так пошло, как и быть не могло — настоящее чудо, — Сертан поймал себя на мысли, что теперь и он верит в Никона: раз Никон в этой постановке так много мог, значит, это его постановка, и опять же сходилось, что именно Никон — Христос. Но было и другое: Никон Сертану не нравился, в нем не было доброты, и непонятно было, зачем, если Никон действительно Христос, понадобился ему Сертан, все это было темно и очень опасно; здесь, в России, Сертан был никто, без Никона у него не было никакой защиты, и идти против Никона, даже пробовать идти, было невозможно.

Когда Сертан начинал верить, что в Новом Иерусалиме и вправду ждут Иисуса Христа, он не хотел, чтобы Христом оказался Никон. Он ревновал к Никону, не любил его и страдал, что готовит поле именно для него. И потом — он помнил Рувима и умом понимал, что Никон не Христос, не может быть Христом, — каким должен быть Христос, он после Рувима знал. Сертан верил, что он первый и увидит, и узнает Христа, если тот в самом деле придет, и догадывался, что это Рувим и будет. Эта вера была внушена ему его актерами. Пока шли репетиции, он постоянно чувствовал то, как они на него смотрят и за кого принимают, кто он для них; его связь с актерами была нутряная, уже давно они жили и ориентировались почти только друг на друга и не могли друг без друга, как мать и дитя, которое она вынашивает.

Через год наступило время, когда Никон стал его подозревать, подозревать, что Сертан не хочет ограничиться своей ролью и помышляет о роли мессии. Никон даже однажды говорил об этом с келарем: а что, если так и есть, хотя, конечно же, француз не может быть Сыном Божьим. Господь не может избрать католика, — но кому ведомы Его пути? — ни на что в тот раз не решившись, он лишь велел келарю следить за Сертаном.

Никон знал, что именно от него, от Сертана, крестьяне впервые услышали Священное Писание, именно он дал им его, и хотя Сертан всегда держался нейтрально, тысячи и тысячи раз подчеркивая, что он никто и никакого отношения к Христу не имеет, и даже когда — а это было нередко — он мог намного облегчить и ускорить работу, если бы взял на себя роль Христа и его актеры играли бы с напарником, а не с пустотой, он ни разу, надо отметить, — ни разу на это не пошел. Но все равно, Священное Писание они слышали от него, узнавали от него, и хотя он не был их напарником, они всегда играли перед ним, когда говорили — видели его и говорили фактически ему и ему хотели угодить, ему сказать, что они все поняли, все. Повторяя роль в своей избе, они тоже видели перед собой то Христа, то Сертана, который должен был оценить их работу, и они, Христос и Сертан, часто соединялись ими в одно.

Всеми, а не только занятыми в постановке, было отмечено и другое: Сертан был чужой, он к ним пришел, и Христос тоже некогда пришел к ним. Его умаление себя, его подчеркивание, что кто-кто, а он точно не Христос (они думали, что так и должно быть) — остальные кандидаты были одинаково деятельны, напористы, тверды, а он таился, был тих и слаб. Так вот, раз их много и они одинаковы, следовательно, они ложны, праведный — он один. Но Сертан не всегда был слаб: они привыкли ему повиноваться. И это тоже важно.

К своему ужасу, Сертан видел, что его все шире принимают за Христа, и знал, что Никону это известно, что люди, в открытую называют его, Сертана, Христом, а Никона — антихристом. Но Сертан по-прежнему был нужен Никону, и у них установились странные отношения, игра — кто что о ком знает. Вера же в Сертана продолжала распространяться, потому что только он был милостив, никого не казнил, не притеснял. Этой тихостью и каждодневной работой он и привлекал к себе, потому что, как я уже говорил, многие тогда поняли, что главное не высовываться, все равно угадать, кто — Христос, кто — антихрист, невозможно, лучше идти тихо, не стремясь никого опередить, и работать, делать угодное Богу, а Сертан явно делал богоугодное, вот и надо его держаться.

Доискиваясь, не Христос ли Сертан, Никон послал одного из монахов на Украину и из его донесений узнал о Рувиме, узнал, как сам Сертан относился к Рувиму, и то, как Рувим был похож на Христа. Ненавидя Сертана, он сразу же поверил, что Рувим был Христом, и обрадовался, что Спаситель — не католик. После Рувима Никон перестает бояться Сертана, и отношения их успокаиваются. То, что судьба уже сводила Сертана с Христом, объясняло его понимание Спасителя, понимание, которое у Сертана, конечно же, было: слишком ловко и удачно он все делал, слишком все ему удавалось, и, главное, актеры играли у него так, как будто были они не актеры и дело было не в Новом Иерусалиме сейчас, а в настоящем Иерусалиме 1666 лет назад.

Сертан видел, что Никон готов расправиться с ним в любой день, его останавливает лишь сознание, что без Сертана он с мистерией не справится. Сертан был уверен, что как только основная часть работы будет сделана, Никон убьет его, убьет за то, что есть люди, которые верят, что Христос воплотится в нем, Сертане, католике. Никон и в самом деле винил одного себя в этой ереси, и на исповеди каялся, что почти принудил Сертана стать Христом; если Сертан действительно Христос, искушал он себя, еще не зная о Рувиме, значит, Святая земля, сделанная им, Никоном, здесь, в России, правильная, а вера православная, в которой он был старший, неправильна.

Сертан понимал, что, чтобы спастись, он должен замедлить работу, но она уже вошла в тот ритм, который ни остановить, ни изменить он не мог. В сущности, он был так в ней, в этой работе, что и жил, и интересовался одной ею, а прочее — будет он жить или его убьют, увидит он свою постановку или нет — занимало его мало, и то, что он знал, что думает о нем Никон и что сделает, стоит репетициям завершиться, ни на что никак не влияло. Репетиции шли так успешно, и так было ясно, что это и есть настоящее, что все, кто тогда в Новом Иерусалиме думали, что знают, когда будет конец, — какую бы дату они ни называли — стали склоняться к тому, что с последней репетицией он и начнется.

Монах, посланный в Польшу и на Украину для розыска о Сертане и донесший Никону о Рувиме, подробно сообщил не только откуда и из какой семьи Рувим родом, но, главное, ему удалось раскопать могилу Рувима и узнать, что тот не воскрес. Для Никона, что Рувим убит, похоронен и не воскрес, было чрезвычайно важно. Но однажды ему в голову пришла кощунственная мысль, что мир никогда не будет спасен, что Христос уже был на земле и антихрист победил его. Казаки-православные убили Его, когда Он пришел к ним. Они убили Его потому, что не признали за своего, но Он и не был для них свой, так что они и не должны были признать Его: здесь было что-то важное и совпадающее с Его первым пришествием на землю, Никон долго в этом пытался разобраться и не смог, но все же успокоился, что — не Сертан, а потом и вовсе уверился, что в Рувиме Сертан ошибся. Но иногда это возвращалось снова, и он, удивляясь на себя, опять думал, что, наверное, — Рувим, и что так и должно быть, чтобы еврей, чтобы в еврее воплотился Христос.

Никон прожил в Новом Иерусалиме восемь лет, и как записал Сертан уже после того, как патриарх был увезен в Москву и никто не знал, вернется он обратно или нет, Сертан думал, что нет, и, значит, писал, как бы подводя итог этим восьми годам: «Бог дал Патриарху увидеть плоды своих трудов. Он успел довести до сводов и вчерне окончить почти весь храм и освятил в нем три церкви: Голгофскую (верхнюю), во имя Успения Богоматери, построенную в северном крыле храма, на месте, где в Иерусалимском храме находится темная палатка, которую называют темницей, а под Голгофской — церковь во имя Св. Иоанна Предтечи Господня, «иже за истину пострадав радуяся», где и хочет быть похороненным». И все.

О постановке же Сертан ни в этой записи, ни в последующих не упоминает фактически ни разу. Составлены они так, словно в Новом Иерусалиме ничего, кроме строительства монастыря, нет и никогда не было, во всяком случае он, Сертан, ни о чем не слышал. Никто, кроме Сертана, прочесть в России его дневник не мог, бояться ему было некого, и я, когда мы с Мишей переводили эту часть, предположил, что после того, как Никон был увезен в Москву, Сертан, впервые за годы жизни в монастыре выйдя из-под его влияния, его контроля, быстро освобождается от этого длинного, растянувшегося на шесть лет наваждения, сумасшествия, бреда и снова начинает смотреть на все так, как в первые месяцы своей жизни в Новом Иерусалиме. Он первый выбывает из игры и первый перестает ждать Христа. Но Миша со мной не согласился: он считал, что необычная для Сертана чрезвычайная подробность, с которой он описывает день отъезда Никона из Нового Иерусалима, показывает, что он, наоборот, считал этот день и вообще все, что касалось Никона, — во всяком случае вначале считал — чуть ли не важнейшим в противостоянии Христа и антихриста. Он снова думал на Никона и думал, что теперь, кажется, впервые роли по-настоящему определились, впервые раздел стал ясен и прошел он там и разделил тех, кого — единственных — разделить не мог. В этом и была обреченность последних времен и весь ужас их, и окончательность, и истинность того, что делалось. Получалось, что схватка уже началась и шла она не где-то далеко, а в самой новой Святой земле, в самой сердцевине ее, и не из небытия и неизвестности вышли Христос и антихрист, а один явился в образе патриарха Святой земли, а другой — ее царя. И как должно было быть — все спуталось, и за кем идти, не знал никто.

«В тот день, в тот час, когда за Никоном приехали, — говорил Миша, — я думаю, что Сертан, хотя и ненадолго, но поверил, что и вправду Христос воплотился в Никоне и что уже скоро. Вот-вот начнется».

Собор, который должен быть судить Никона, собрался еще в феврале 1666 года, но дело не двигалось, пока в Москву не приехали два восточных патриарха — Александрийский Паисий и Антиохийский Макарий. 29 ноября в Новый Иерусалим в сопровождении отряда стрельцов прибыл архиепископ Псковский Арсений с несколькими архимандритами и игуменами и предъявил патриарху требование немедленно явиться на Собор. Никон начал препираться с посланными, и его мелочность вдруг смутила Сертана, и он снова усомнился, что Никон — Христос.

Явившимся за ним Никон говорил: «Откуда святейшие патриархи и Собор взяли такое бесчиние, что присылают за мной архимандритов и игуменов, когда по правилам следует послать двух или трех архиереев?»

Арсений отвечал ему: «Мы к тебе не по правилам пришли, а по Государеву указу. Отвечай нам: идешь или не идешь».

Никон: «Я с вами говорить не хочу. Буду говорить с архиереями. Александрийский и Антиохийский патриархи сами не имеют древних престолов и считаются беглецами. Я же поставление святительское имею от Константинопольского. Если эти патриархи прибыли по согласию с Константинопольским и Иерусалимским, то я поеду». В конце концов он все же сказал: «На Соборе я буду, управлюсь немного — и поеду».

Посланные, оставив патриарха, немедля отправили в Москву гонца, извещая, что Никон на Собор намерен идти, но еще не идет, и ушли на гостиный двор. Никон же отстоял в церкви вечерню, а потом велел архимандриту Герасиму и всем иеромонахам и иеродиаконам быть готовыми помогать ему утром при совершении божественной литургии. Перед уходом в свою келью он попросил, чтобы при нем прочли три канона: Иисусу Сладчайшему с акафистом Божьей Матери и ангелу-хранителю.

Как кажется, в ту ночь Никон так и не ложился. В частности, почти два часа он проговорил с Сертаном, которого велел привести к себе, но подробности этого их последнего свидания неизвестны. В дневнике нет ничего, кроме одной короткой фразы: «Он велел мне продолжать, как было при нем». Когда Сертан ушел, Никон приказал звонить к заутрене.

После службы он призвал своего духовного отца иеромонаха Леонида, исповедовался ему, затем освятил елей и помазал им себя, весь причт и всю братию. Потом снова возвратился в келью и попросил Леонида прочесть Часы и Правила ко Святому Причащению.

В это время архиепископ и архимандриты прислали к патриарху сказать, что они желают быть у него по государеву делу. Никон принять их отказался, велел передать: «Аз ныне готовлюсь к Небесному Царю», и сразу же приказал звонить к литургии. Придя в церковь Святой Голгофы в сопровождении священосцев и певчих, патриарх облачился по обычаю в полное святительское одеяние и начал совершать литургию. Туда же пришли архиепископ Арсений и Спасский архимандрит Сергий. Войдя, Сергий затеял громкий и неприличный спор о греческом пении. Услышав шум, патриарх подозвал к себе иподиакона Германа и приказал ему сказать архимандриту, чтобы тот немедленно вышел из храма, после чего и те, что были с Сергием, посоветовавшись между собой, покинули церковь и стали на крыльце.

Литургия велась по-гречески «киевским» напевом. Потом патриарх приобщился сам и приобщил всех, кто был в церкви, Святых Христовых тайн и, открыв книгу «Бесед Апостольских», заговорил с братией о терпении и о том, чтобы напасти, скорби и беды принимали они с радостью. Когда он кончил, все плакали.

После проповеди Никон благословил братию и опять пошел в свою келью. Скоро туда к нему пришел архиепископ Арсений. Патриарх спросил Арсения:

«По какому делу ты с утра присылал ко мне и какой Государев указ хотел передать?»

Арсений ответил: «Государь указал тебе, дабы ты шел в Москву на Собор, а если не пойдешь, тогда мы вернемся и возвестим об этом Великому Государю».

На это Никон сказал ему словами Иоанна Златоуста: «Слава Богу о всем; готов есмь и иду», — и приказав запрячь сани, немедленно вышел из кельи.

Братия плача провожала Никона до каменного креста на Елеонской горе. Здесь он остановился, возложил на себя епитрахиль, амофор и приказал иеродиакону возгласить ектению о Благочестивейшем государе и о царствующем доме, за братию святой обители и православных христиан, затем всем преподал мир, благословение и прощение. Кончив, он долго смотрел на обитель, на провожающих его монахов и вместе с ними плакал. Продолжая плакать, он сел в сани и поехал.

В Москве Никон, пока идет Собор, предпринимает последнюю попытку остановить свое уже предопределенное отрешение от патриаршества и то, что должно последовать за ним, — ссылку, заточение или казнь. Он снова, на этот раз почти неотрывно думает о Рувиме, снова думает, не он ли Христос, и вдруг начинает склоняться к тому, что говорят и твердят ему день за днем на Соборе и оба восточных патриарха, и другие архиереи, и что доходит до него и от царя и от бояр, и от многих простых мирян: а что, если действительно никакого конца сейчас быть не должно, и все, что он делал, — наваждение, бред, кощунство? Кощунство пытаться повторить здесь, в России, Святую землю и Святой град Иерусалим, создать это сходство, это подобие и им звать, заманивать на землю Христа, словно сетью, ловить Его скопищем Его же учеников и гонителей, равно ждущих, молящих и жаждущих Его. Еще большее кощунство думать, что ты или кто из людей, рожденных отцом и матерью, греховных с самого начала, греховных давно и непоправимо, и есть Христос. Теперь он почти уверен, что монастырский келарь Феоктист был прав и правильно остерегал и предупреждал его (а он не хотел слышать), что все, что делается с его, Никона, ведома в Новом Иерусалиме, — тайное согласие евреев, чтобы на глазах христиан и при них, и при их помощи опять распять Христа и надругаться над Ним. Или они, евреи, надеются, что придет совсем не Иисус Христос, а их собственный Мессия, тот, кого они ждут во славе, со дня разрушения второго храма? Зная, что погублен, что евреи обманули его, и он, патриарх всея Руси, стал их орудием и приспешником, уверенный в этом и радующийся, что наконец освободился из их сетей и раскаялся, он пишет донос на двух евреев, Петра и Симеона, которых он сам одними из первых крестил, с которыми он много раз обсуждал и план и каждую деталь постановки, евреев, которые были ему близки и преданы как, пожалуй, никто. Теперь все, что они делали и говорили, представляется ему только злонамеренной ложью, предательством, и он, помня слова Феоктиста и кляня себя, что не послушался его раньше, когда еще не погиб, объявляет Слово и Дело Государево и доносит на них: что они отпали от истинной веры, опять вернулись в жидовство и затеяли распять Христа.

Обвинение это тщательно расследуется, и Никон, зная, что оно расследуется, надеется доносом и раскаянием очиститься и вернуть милость Государя, но еще больше он надеется, что они действительно отпали, донос его истинный и келарь прав. Однако то ли евреи оказались хитрее следователей, то ли они не отпадали и были честны в новой вере, но никаких улик против них найдено не было, и Никон, сломанный всем этим, но, главное, тем, что уже не понимает, что будет, кто есть кто и куда идет мир, — оставляет свою роль, выходит из нее, и в дневнике Сертана о нем с тех пор ни одного упоминания больше нет.

Спустя день Никон был лишен патриаршества и решена его ссылка в Ферапонтову обитель, а в Новый Иерусалим отправлен отряд стрельцов, и следующим утром прямо во время репетиции участники постановки, среди них и Сертан, были арестованы. Число взятых вместе с женами и детьми превышало двести десять человек. В Москве после очень короткого дознания, что уже само по себе удивительно, учитывая размах и важность дела, они за еретичество были приговорены к смертной казни, которая позже им всем, как и многим другим в то время, была заменена ссылкой в далекую и с таким трудом осваиваемую Сибирь.

Арестованные на этом дознании были разделены, и из документов видно, что их дело отнюдь не рассматривалось судьями как одно дело, и они отнюдь не считались частью одного общего целого, которое, раздробив, понять невозможно. Крестьяне, игравшие роли евреев, были обвинены в уклонении в жидовство, за это и судимы, а те, кто в постановке были учениками Христа, в конце концов, несмотря на множество вопиющих противоречий, сближены и соединены с капитонами. Судили арестованных, повторяю, за совершенно разные преступления, и сторонний наблюдатель никакой связи между ними никогда не нашел бы. И на следствии эта связь не фигурировала, но все же то ли по недосмотру, то ли по чьему-то умыслу — узнать это сейчас, конечно, невозможно — сосланы они были в одно место и отправлены туда тоже вместе, одним этапом. Какая-то рука наверняка их вела. Возможно, рука кого-то, кто, как и они, ждал конца. Во всяком случае, все они и суд и ссылку понимали так, что просто дано им напоследок еще одно испытание и уже начат отсчет дней царствования антихриста на земле. Его сорок два месяца, 1260 дней, начались.

Дойдя до этого места, наш с Мишей совместный перевод дневника прерывается. Миша и его мать принимаются усиленно хлопотать о возвращении во Францию, для чего надолго уезжают в Москву. Тогдашний флирт с де Голлем дает этому, недавно абсолютно безнадежному делу (ни Миша, ни его мать никогда не имели французского гражданства) шанс. Двое его дядей и тетка во Франции через прессу — от коммунистической «Юманите» до правой «Фигаро» — поднимают кампанию за их репатриацию. Попутно печатается биография Поля Берлина, воспоминания его друзей, истории других людей, работавших в Москве во французской секции Коминтерна и давно уже, как и Берлин, погибших.

Тема «французы в России» становится весьма популярной, давление усиливается, и в итоге канцелярия президента соглашается поднять вопрос о Берлине во время скорого визита де Голля в Союз. В Москве это сразу становится известно, и после пяти категорических отказов на всех уровнях, оскорблений, угроз посадить за незаконное, без прописки, проживание в столице Берлиных снова приглашают в ОВИР и намекают, что если визит де Голля пройдет удачно, их отпустят. Условие одно: и Миша и его мать должны вести себя абсолютно тихо и не давать никаких интервью. Через несколько дней они получают, на это раз уже из Франции, заверение, что дело их фактически решено, и решено положительно, дальнейшее давление ни на одну из сторон не нужно, они могут спокойно готовиться к отъезду.

В Томск Миша вернулся 3 марта — мать его осталась в Москве — в тот же день позвонил мне и вечером пришел. С собой он принес огромную, трех с половиной литровую бутыль красного вина, которую ему прислали из Франции. Мы не спеша пили ее, и он рассказывал о перипетиях своей московской борьбы, о том, что кто и как говорил, называл имена десятков людей: и журналистов, и французских парламентариев, и наших больших чиновников из Верховного Совета, МИДа, описывал приемы во французском посольстве — и эта история мне тогда, в 1969 году в Томске, казалась сказкой из «Тысячи и одной ночи».

Утром, когда мы допили его бесконечную бутылку и Миша собрался уходить, я сказал, что все, чем я могу ему помочь, я сделаю. Но Миша ответил, что такие доказательства верности ему не нужны, уезжает он, а не я — мне же еще в этой стране жить и жить — и потом, собирать особенно нечего, он легко справится и сам. Мы обнялись, и Миша ушел.

Я знал, когда он уезжает, и решил, что накануне зайду с ним попрощаться, а до этого ходить не буду. Я понимал, что сейчас ему не до Сертана, все это отрезанный ломоть, но перевести оставалось совсем немного, не больше сорока страниц, я был уверен, что если пойду, так или иначе об этом заговорю, и не хотел навязываться. Конечно, во Франции Сертана опубликовали бы на «ура», так что и для Миши наша работа имела смысл — я даже хотел ему сказать о публикации, но подумал, что он расценит это как намек, и не стал.

За время, пока Миши не было в Томске, я успел уйти далеко, и мои занятия теперь мало зависели от дневника. Сертан сделал главное: он ввел меня вовнутрь этой истории, и то, что я теперь читал в рукописях и документах порожденной им секты — Кобылин продолжал приносить новые и новые — было мне понятно. Знал я также, что при необходимости рано или поздно и в России найду человека, знающего бретонский. И все же мне было жаль, что мы с Мишей не кончили работу. Я уже привык, что переводим мы вместе, привык, что это наше совместное дело, и то, что Миша так быстро забыл Сертана, казалось мне нехорошим и неправильным, словно он нас — Сертана и меня — бросил. Нечто подобное я через неделю даже сказал отцу, но сочувствия не нашел. Он только напомнил мне, что Париж дальше Куйбышева. А через день после этого разговора Миша вдруг пришел. За вечер и ночь он прочитал записи оставшихся полутора лет жизни Сертана и с листа перевел. Лакуна была заполнена, долги отданы. Отец, потом год или два спустя, когда Берлина давно не было в России, повторил и подтвердил мне то, что я и сам думал о Мише. По его словам, в судьбе Сертана Миша искал судьбу и жизнь собственного отца. Прежде чем уехать из России, ему надо было знать, как прожил в России свои предсмертные месяцы и дни его отец, потому-то он и пришел тогда ко мне. Наверное, так оно и есть.

Когда перевод был окончен, уже утром, за завтраком я стал рассказывать Мише о рукописях, которыми занимался, пока он был в Москве. Из того, что я прочитал, следовало, что приговоренные к смерти актеры Сертана просидели в остроге больше пяти месяцев и лишь в середине апреля узнали, что казнь заменена им ссылкой в Сибирь. Срок необычайно долгий, как правило, что делать — казнить или сослать — решалось быстро, в месяц или два, и я сказал Мише, что наверняка была какая-то серьезная подспудная борьба, которая в итоге и определила их участь. Я был уверен, что борьбу эту можно даже реконструировать.

Те, кто хотел дать делу, начатому Никоном, завершиться, считал я, победили и сумели сохранить актерам жизнь, чтобы Иисусу Христу было к кому прийти на землю. Кто они, эти люди, сейчас, конечно, узнать невозможно, некоторые из них, наверное, просто ждали и торопили конец, другие боялись, что иначе, без актеров Сертана, новый избранный народ Божий, как некогда евреи, не признает истинного Мессию, когда он явится им, третьи надеялись, спасая жизнь апостолам, заслужить и себе вечное спасение. Для меня было ясно, что, думая о разном, они не сговаривались, ничего друг о друге не знали и не желали знать, но, когда это дело обсуждалось в приказах и в Думе, все они высказывались одинаково, и Алексей Михайлович после некоторых колебаний согласился с ними.

Ясны были и те, кто настаивал на казни актеров. Без сомнения, убеждал я Мишу, в их группу входили люди государственные и разумные. Они привыкли рассчитывать и думать о будущем, понимали, что Россия только начинает свой путь, и, значит, сейчас никакого конца быть не может. Несколько месяцев назад им удалось отрешить Никона от патриаршества, добиться его ссылки — теперь они говорили царю, что со всем этим кощунственным театром, со всей этой чудовищной сектой, порожденной Никоном, — рыба, говорили они Алексею Михайловичу, гниет с головы, никакого лечения здесь быть не может, надо отсекать, — надо кончать как можно скорее, кончать с этими неведомо откуда взявшимися апостолами: и Кифой — Петром, и Иаковом Алфеевым, и Матфеем-мытарем, кончать с Девой Марией и Марией Магдалиной, которые и верят, и ведут себя так, как будто мир и вправду вернулся на 1666 лет назад и вот-вот явится в него Иисус Христос. Подобные вещи, убеждали они царя, расходятся быстро, очень быстро. Завтра за новым апостолами могут пойти тысячи и тысячи, в Поморье, например, уже давно крестьяне, ожидая конца, целыми деревнями сжигают себя в срубах, в Заволжье бросают пахать, сеять, бегут в леса; если все это будет и дальше, больших потрясений не избежать.

Собственные построения казались мне очень убедительными, и я хотел, чтобы и Миша с ними согласился, но он лишь сказал: «Отец тоже был приговорен к смертной казни, ждал каждый день, что его поведут на расстрел, это, правда, продолжалось не пять месяцев, а два, — потом вышку ему заменили десятью годами лагерей. Странно, — добавил он, — что никто из них не сошел с ума. Пять месяцев изо дня в день ждать смерти и не сойти с ума…»

«Может быть, это потому, что их было много и они были вместе, — возразил я, — или они просто ждали конца, конца всего, и себя в том числе. Каким будет их конец, они не знали, но смерть была внутри того, к чему они были готовы».

«Возможно, и так, — согласился Миша, — и все равно это странно, как и с Рувимом, — все странно».

Потом Миша ушел, а отец сказал мне, что нас различает: меня интересуют те, кто решает, командует — субъекты истории, а Мише, если кто, кроме его отца, и интересен, то только жертвы, и он, мой отец, с ним, пожалуй, согласен.

28 апреля, ровно через месяц после поздней в 1667 году Пасхи, крестьянам, занятым в постановке Сертана, объявили, что Государь велел сохранить им жизнь, и вместо казни они будут сосланы в Сибирь, в Якутский уезд на реку Лену. Дальше дело пошло быстро. За пять дней была собрана партия, и вечером 2 мая, когда они уже думали, что и эту ночь проведут в остроге, пришел отряд стрельцов, их вывели на двор, забили в колодки, по двое связали и, убедившись, что теперь бежать они не смогут, велели трогаться. Через Москву их на всякий случай решили прогнать затемно, предосторожность эта была совершенно излишней, так как здесь о них никто ничего не слышал, да и само дело Никона, частью которого их считали, за пять месяцев успело забыться. За Рогожской заставой партия остановилась, стрельцы, которые были назначены охранять и вести ее до Тобольска, успокоились и смягчились, ссыльных развязали, сняли с них ручные и ножные кандалы, отвели на придорожный луг и дали отдых.

За полгода, что они просидели в тюрьме, они сделались слабыми, как дети, и теперь, пройдя в кандалах десять верст, так устали, что, едва был объявлен привал, повалились на землю и сразу заснули. Лишь на закате их подняли, снова построили и погнали дальше.

Через четыре дня, когда они уже миновали Владимир, втянулись и ровно шли на восток всегдашним путем ссыльных: Нижний Новгород — Казань — Урал — Сибирь, посреди дороги их обогнала и остановила кибитка, из нее выскочил рейтер в новенькой форме, крикнул имя стрелецкого десятника — старшего в отряде, что вел партию, и, когда тот подскакал, передал ему с рук на руки Сертана, тут же переложенного на телегу, груженную вещами этапа. Сертан был совсем плох и сам идти не мог. На телеге и довезли его до Сибири. То, что Сертан снова, как и в Новом Иерусалиме, с ними, было понято ссыльными так, что Господь не забыл их, не бросил, Он ведет их и все идет, как и должно идти.

Еще когда их, после приговора Никону, в Новом Иерусалиме арестовывали стрельцы, кто-то, кажется, один из актеров, сумел опередить двух подьячих, которые должны были обыскать келью Сертана в монастырском гостином дворе, и вынес оттуда его бумаги, планы, записки, в том числе и дневник. Эти бумаги спасший их, неизвестно по чьему совету, предварительно пронумеровав, разрезал на тысячи мельчайших кусочков, перемешал так, что понять написанное стало невозможно, и ночью во время привала в Нахабино — на полпути между Новым Иерусалимом и Москвой — отдал каждому из арестованных его долю.

В остроге, пять месяцев пытаемые, допрашиваемые и обыскиваемые, они сумели до единого сохранить эти клочки, что тоже нельзя понять иначе, как чудо. Потом уже на этапе, на второй или третий день пути ссыльные снова аккуратно соединили и склеили их вместе, и, когда Сертан был привезен к ним, они, заранее счастливые от того, как он обрадуется и удивится, когда увидит, что все уцелело, спрятали бумаги в его вещевой мешок и принялись ждать. Он бы нашел свои рукописи самое позднее вечером, так что ждать им было недолго, но они и впрямь стали, как дети, едва выдержали час и признались ему. Сертан не обманул ожиданий, был и рад, и тронут, и удивлен, даже заплакал. Теперь он получил возможность возобновить дневник и действительно сделал это, правда, его «ссыльные» записи, как правило, коротки и отрывисты.

Раньше, когда Сертан по тем или иным причинам долгое время не вел дневника, впоследствии он очень подробно описывал пропущенное, как бы соединяя части своей жизни, вновь делая ее целой и непрерывной. Так было и в Польше, и в первые месяцы его плена в России, и тогда, когда он оказался в Новом Иерусалиме. Однако на этот раз ничего из времени его заключения в дневник не вошло, словно его вообще не было или было что-то совсем малозначительное, о чем не стоило писать. Лишь потом, когда они уже переправились через Волгу и Москва осталась далеко позади, он бегло и почти всегда некстати упоминает несколько раз, что сидел в тюрьме.

В одном месте Сертан пишет, что обвинялся в том, что он польский лазутчик, и что ни разу ни на одном допросе подьячий, который вел его дело, не назвал Новый Иерусалим, словно Сертан там никогда и не жил. В другой раз Сертан замечает, что ждал смерти, а во время дознания — обычных и даже обязательных при расследовании таких дел, как его, пыток, но их не было, и все это: и то, что не пытали, и то, что не спрашивали про Новый Иерусалим, — непонятно и странно.

Из тюрьмы Сертан вышел доходягой, каждое утро он по часу и больше кашлял, харкал кровью, но позже, если день был теплый и тихий, грудь переставала болеть, его отпускало, и он иногда по нескольку часов чувствовал себя хорошо и покойно. Чтобы легче было дышать, под спину и голову он подкладывал по мешку и так, полусидя, ехал. Телега двигалась медленно, в ногу с партией, вещи, на которых он лежал, смягчали тряску, и он подолгу смотрел то на небо, то на людей, идущих и едущих навстречу этапу, то на тянущуюся по обеим сторонам дороги равнину. Он был рад — об этом говорил ему Никон, — что равнина никогда не кончится, лишь будет меняться, да и то не всерьез, здесь была надежда, что и его жизнь тоже кончится не скоро, а так и будет тянуться тихо и еле-еле, как ехала телега. Он знал, что тяжело болен, знал, что умирает, жить осталось год или меньше, и хорошо ему в это последнее отпущенное на его долю время будет совсем мало, боли с каждым днем усиливаются, поэтому, что его не казнили, а дали дожить жизнь, вовсе не представлялось Сертану таким безусловным подарком, и он думал о том, почему его не казнили, скорее с удивлением, чем с радостью.

Однако, когда он увидел своих, он был рад, он видел, что и они рады, что он нужен им и они любят его, и теперь, после того, как он снова встретился с ними, он чаще и чаще думал, что, как ни странно, не жалеет, что жизнь привела его в Россию, и еще: что все-таки они ученики не только Христа, но и его, Сертана.

Среди бумаг, которые я купил у Кобылина перед самым отъездом Миши в Москву, был и указ с полным списком партии, копия, снятая, по всей видимости, тогда же, при Алексее Михайловиче, и поэтому сохранившая особенности подлинника. Сомневаться в ней нет никаких оснований, и значит, нам известен каждый, кто был занят в постановке Сертана, а потом вместе с ним сослан в Сибирь. Числятся в списке двести восемь душ. Как я уже говорил, судили их за совершенно разные преступления: христиан за капитонство, евреев за уклонение в жидовство, была и третья, совсем не большая группа, в нее входили присланные Никону с Северного Урала волхвы — первые, кто узнал о рождении Христа, входил прокуратор Иудеи Понтий Пилат, входили римские солдаты, казнившие Иисуса, и еще несколько чужеземцев, упоминающихся в Новом Завете. Последние, насколько я знаю, вообще ни в чем не обвинялись и судимы не были, а сосланы они в одной партии с другими участниками постановки именно потому, что кто-то, от кого зависело, как решится их судьба, хотел, чтобы дело, задуманное Никоном, не погибло. Вся эта группа: и волхвы, и Пилат, и солдаты — сколь не велика ее роль в Евангельских событиях, была в них чужой, посторонней и, пожалуй, даже если такое вообще возможно, случайной. И вправду, волхвы — астрологи и звездочеты — узнали о Христе из расположения планет, но пришли не потому, что уверовали в Него, а чтобы как добросовестные ученые проверить правильность своих расчетов; так же и Понтий Пилат: разговаривая с Иисусом Христом, решая Его участь, он смотрит на происходящее в Иерусалиме извне, из Рима, и думает не о Христе, а о том, хорошо или плохо это для империи; и римские солдаты, назначенные распять Христа — царя Иудейского — и следить за порядком вокруг лобного места, — эти после тоскливой жизни в казармах, считают, что им повезло и сегодня они хорошо развлекутся. Ни в ком из них: ни в солдатах, ни в волхвах, ни в Пилате — не было веры и, конечно, они были несравненно дальше и от евреев и от христиан, чем те друг от друга.

Сертан еще в Новом Иерусалиме боялся их неверия, боялся соединять их с другими актерами, потому что они легко разрушали и убивали все, что он строил, — это был взгляд на мир, которого по логике того, что Сертан делал, в мире вообще быть не могло, и что он все-таки был, означало, что Сертан пытается осуществить вообще неосуществимое. Для остальных участников постановки римляне с самого начала были совершенно чужды и непонятны, и Сертан при любой возможности старался подчеркнуть и усилить это, всеми средствами он отгораживал и отдалял одних от других. Именно по этой причине римляне набирались им из людей, неведомо как попавших в монастырь и не имеющих здесь никаких родных, никаких связей и корней; волхвы были ненцами и, кажется, вообще не говорили по-русски, Пилат долго казаковал на Дону, потом попал в плен к туркам, прожил под Казанлыком пятнадцать лет и тоже почти забыл родной язык, римские солдаты по большей части были из польских пленных и из таких же, как Понтий Пилат, казаков, плененных турками или татарами.

Еще четыре года назад, когда Сертан только приступал к постановке, он убедил Никона поселить всех этих римлян (так он их называет и в дневнике, и в других бумагах) отдельно, и специально для них в пяти верстах от монастыря была построена небольшая кирпичная казарма, покидать которую без особого разрешения им запрещалось. Здесь же, в казарме, Сертан и репетировал с ними. Совместных репетиций с евреями и христианами не было ни разу, следовательно, части целого делались полностью врозь и не подгонялись друг к другу. Чтобы они все же могли соединиться и сойтись, когда явится на землю Иисус Христос, без сомнения, понадобились бы сотни повторений, и сцены, в которых были заняты и те и другие, должны были стать для Сертана, пожалуй, самыми сложными.

И указ о ссылке, и список партии, несомненно, намеренно были составлены так, что понять из них, кто какую роль играл в постановке — кто обвинялся в жидовстве, кто в капитонстве, кто был из этих набранных Сертаном римлян, — совершенно невозможно, в нем есть лишь фамилии и имена. Все ссыльные записаны строго по семьям, и, очевидно, предполагалось, что, как они жили раньше, в Новом Иерусалиме — в каждом дворе одна семья, — они поселятся и на новом месте.

В этом списке стерто, забыто и утаено все их прошлое. В нем они ничем не выделены из прочих партий ссыльных, десятками заселяющих тогда Сибирь, и тем самым защищены и сохранены. Ссыльные хорошо понимали, что внешнее равенство с другими и между собой должно спасти их, и старательно берегли его. В частности, ни в каких своих бумагах они не писали, кем были в постановке, и мне понадобилось потратить немало времени на кропотливую сверку самых разных кобылинских документов, чтобы в конце концов определить, кто есть кто.

Вот неполный список партии в моей реконструкции:

Ивашка Балушник (Иосиф, муж Марии) с женой Авдотьицей (Дева Мария);

Кондрашка Скосырев (Иоанн, отец апостолов Симона и Петра) с женой Акулиной (женщина, страдающая кровотечением) — арендатор рыбных ловель на принадлежащем монастырю Тростенском озере, у него сын Ивашка (апостол Петр — Кифа), сын Янко (апостол Андрей), сын Сенька (первосвященник Каиафа), сын Васька (один из фарисеев, спорящих с Христом), сын Михаил (один из лжесвидетелей на Христа), дочери Настасьица (Мария Магдалина), Аринка (расслабленная);

Митрошка Бочкар (Завведей, отец апостолов Иакова-старшего и Иоанна — возлюбленного ученика Христа) — арендатор рыбных ловель на Истринских прудах — с женой Оленькой (Саломея), у него сын Федюшка (апостол Иаков Воанергес), сын Назарка (апостол Иоанн), сын Степанко (слепорожденный, излеченный Христом), дочь Марьица (хананеянка), дочь Устиньица (дочь хананеянки), сын Ивашко (первосвященник Анна), сын Федюшка (Ирод четвертовластник), дочь Дарьица (Иродиада), дочь Анница (дочь Иродиады);

Климко Родионов (Алфей, отец апостолов Иакова-младшего и Иуды Леввея) с женой Оринкой (Мария), у него сын Лаврушка (Иаков-младший), сын Олешка (Иуда Леввей), сын Янко (другой свидетель на Христа), сын Степанко (один из судей Синедриона), сын Ивашка (другой из судей Синедриона), дочь Авдотьица (дочь Иаира);

Ивашка Романов (апостол Филипп), сын Федюшка (Иосиф Аримовейский), сын Захарко (Архелай — царь, сын Ирода), сын Петрушка (один из исцеленных слепцов), дочь Настасьица (согбенная женщина), дочь Овфимьица (одна из женщин, пошедших за Христом), дочь Прасковьица (другая женщина, пошедшая за Христом);

Федюшка Моисеев (апостол Варфоломей), сын Климко (судья Синедриона), сын Максимко (судья Синедриона), сын Левонко (фарисей, спорящий с Христом), сын Карпушка (Лазарь), дочь Оленька (пророчица Анна), дочь Анница (женщина, пошедшая за Христом);

Назарка Оскутин (мытарь, апостол Матфей Левий), жена его Марьица (теща Петра), сын Петрушка (человек, кричащий: «кровь его на нас и на детях наших»), сын Олешка (один из странников, схвативших Христа), сын Данилко (раб, которому Петр отсек ухо), дочь Раиска (дочь сирофиникиянки), дочь Василиска (сирофиникиянка);

Данилко Гребенщиков (апостол Фома Близнец), жена Агафьица (женщина, пошедшая за Христом), сын Васько (царь Ирод), сын Иванко (исцеленный слепорожденный), сын Семейко (исцеленный бесноватый отрок), сын Стенька (исцеленный однорукий), сын Таврило (один из фарисеев), сын Федорко (один из судей Синедриона), дочь Степанидка (женщина, пошедшая за Христом);

Лаврушка Сазонов (апостол Симон Зилот), жена Овфимьица (женщина, пошедшая за Христом), сын Данилко (продавец голубей в храме), сын Михалко (исцеленный больной водянкой), сын Ивашка (исцеленный прокаженный), сын Гаврилко (судья Синедриона), дочь Домница (женщина, пошедшая за Христом);

Якушко Полуектов (апостол Иуда Искариот), жена Наташка (женщина, пошедшая за Христом), сын Ивашка (человек, пошедший за Христом), сын Микифорко (исцеленный немой бесноватый), сын Федорка (исцеленный прокаженный), дочь Раиска (женщина, пошедшая за Христом), дочь Акулинка (женщина, пошедшая за Христом);

Максимка Творогов (апостол Матфей, избранный вместо Иуды Искариота), жена Федосьица (Марфа, сестра Лазаря), сын Левонко (Иоанн Креститель), сын Игнашко (меняла в Храме), сын Олешко (исцеленный Христом Малх, раб первосвященника), сын Федька (один из судей Синедриона), дочь Марьица (женщина, пошедшая за Христом);

Петрушко Подкаменный (волхв);

Якушка Попов (волхв);

Олешка Еремеев (волхв);

Тимошка Ондреев (человек, пошедший за Христом), жена Овфимьица (женщина, пошедшая за Христом), сын Якушко (один из менял), сын Микифорко (один из старейшин Храма), сын Ивашка (исцеленный слепой), дочь Домница (женщина, пошедшая за Христом);

Митька Филатов (один из саддукеев), жена Аринка (женщина, пошедшая за Христом), сын Курбат (исцеленный бесноватый), сын Якушко (один из семидесяти учеников Христа);

Лаврушка Мухоплев (Симон прокаженный), жена Прасковьица (женщина, возлившая на голову Христа драгоценное миро), сын Мишка (один из семидесяти учеников Христа), сын Данилко (один из пришедших, чтобы схватить Христа), дочь Настасьица (служанка, опознавшая Петра);

Ивашка Пасолов (один из семидесяти учеников Христа), жена Раиска (другая опознавшая Петра), сын Фролка (один из семидесяти учеников Христа), сын Савка (один из членов Синедриона), сын Якушка (Варавва), дочь Дарьица (женщина, пошедшая за Христом);

Алексашка Блудов (один из семидесяти учеников Христа), жена Агафьица (Мария, сестра Лазаря), сын Якушко (Симон Киринеянин), сын Логвинко (один из разбойников, распятых с Христом);

Тимошка Распопа (один из семидесяти учеников Христа), жена Акулинка (женщина, пошедшая за Христом), сын Васька (меняла в Храме), сын Левонка (другой разбойник, распятый вместе с Христом), сын Федька (тот, кто давал Христу губку с уксусом);

Матвейка Жарной (Понтий Пилат), его жена Ленка Жарная (жена Понтия Пилата);

Матюшка Татарин (воин правителя);

Олешка Перезаров (воин правителя);

Данилка Печелюхин (сотник).

Миновав Владимир, этап без всяких происшествий в обычные три недели дошел до Нижнего Новгорода, откуда водой, на барках их партию спустили в Казань — то была самая легкая часть пути. В Казани они застряли и лишь 12 июня после месячных сборов, суеты и неразберихи с теми же приставами и провожатыми — в этом, кажется, и была причина задержки, из Москвы ждали указа, кто должен вести их в Сибирь, — наконец двинулись на Верхотурье.

Шли хоть медленно, но, как правило, с рассвета и до заката, только один раз в полдень останавливаясь на короткий привал. Партия их растягивалась по дороге больше чем на версту: впереди пристав и несколько стрельцов, потом ссыльные — евреи, за ними христиане, дальше телеги с мешками, тюками, корзинами, другим скарбом и еще несколько телег, на которые сажали больных, увечных, тех, кто устал, и женщин по очереди, если были еще места. Лишь завидев станок или деревню, предназначенную для ночлега, они все, и ссыльные и охрана, подбирались, выравнивались и снова делалось видно, что эта партия — нечто целое, и кто ведет, и кого ведут, и что на сегодня готово — пришли.

За день они проходили верст двадцать — двадцать пять, но редко шли больше четырех дней подряд, чаще три, а затем день или два, это уже за Уралом, где деревень было мало, стояли, отдыхали и ждали, когда поведут их дальше. По пути, особенно сначала, до Волги, им много подавали, иногда деньги, обычно же еду, потом все меньше — деревни сделались реже, да и народ здесь был уже не тот. Когда они перевалили Урал, в Сибири им и вовсе никто ничего не давал, они голодали, и если бы по совету пристава не скопили раньше немного денег, наверное, до Тобольска и не дошли бы. Хлебную милостыню каждый брал себе: делиться ею было не принято, и только когда кто-то сам съесть выпрошенное Христа ради не мог, он отдавал остатки соседу или кому хотел, чаще же просто, если видел, что на сегодня ему хватит, уходил с «хлебного» места, с обочины или из головы этапа, а собравший мало занимал его место.

В отличие от еды, деньгами, собранными партией, — так почему-то повелось с первого дня — ведали римляне, они считались более оборотистыми, может быть, потому что другие уже и в самом деле были не от мира сего. Чужаки и хранили деньги и тратили их, оптом закупая нужное этапу, — и одежду, и еду, и водку, когда кто-нибудь заболевал, — даже апостолы в их действия почти не входили.

Едва перевалив У рал, ссыльные, как я уже говорил, в селении Сухой Лог схоронили Сертана, который умер 16 июня 1667 года. Еще в Казани они видели, что Сертан умирает, что жить ему осталось недолго, и, когда им пришлось копать ему могилу на маленьком деревенском кладбище, — во всей округе не было ни церкви, ни священника, — они, сами и отпев и оплакав учителя, уже были готовы к тому, что дальше будут жить одни, без него.

Приставы, которые сопровождали партию в Сибирь, были опытны, они знали, что вести и довести туда ссыльных дело долгое и трудное, что успех или неуспех зависит больше от самой партии, чем от них, понимали, что ссориться с этапом сразу и попусту — себе портить жизнь. Поэтому они редко и мало вмешивались в отношения между ссыльными и не только не препятствовали попыткам партии самоорганизоваться, а, напротив, всячески им помогали и способствовали, сразу признавая вожаков, которые там объявлялись. Естественными старшинами этапа были апостолы, а среди них по Евангельской традиции — апостол Петр, и в дальнейшем, пока они не дошли до места ссылки, собрание апостолов во главе с Петром решало почти все внутренние дела партии.

В частности, еще на второй день дороги возник вопрос, как они должны идти — евреи, христиане и чужаки? Могут ли они смешаться и идти, кто с кем хочет, например, семьями и соседскими дворами, как они жили в Новом Иерусалиме и как были записаны или же они должны идти строго раздельно, как были судимы и приговорены, и кто пойдет впереди — христиане или евреи? Вопрос этот вызвал немалые разногласия, и в конце концов апостолы, хотя некоторые христиане были недовольны их решением, постановили, что христиане пойдут с христианами, евреи с евреями и лишь чужаков-римлян надо разделить и равномерно расставить по всей партии, потому что никто не знает, чего от них ждать. Апостолы, несмотря на недовольство христиан, решили, что впереди пойдут евреи, — во-первых, потому что Ветхий Завет был заключен раньше Нового Завета, а во-вторых, потому что в евреях, в их твердости и готовности сыграть свою роль христиане не могут быть уверены, как в себе, а так, идя позади евреев, им будет легко следить, чтобы те не разбежались.

Положившись на апостолов, конвой уже с первого дня практически снял с себя главную и наиболее трудную обязанность — борьбу с побегами из этапа — и целиком передоверил ее самой партии. Порядок и отсутствие беглецов — за все время ни одного — были сразу же отмечены и оценены, и с тех пор старшие в партии пользовались почти неограниченным доверием приставов, вмешательство в их действия полностью прекращается.

Когда к ссыльным был добавлен Сертан, функции главы партии апостолы передали ему, и пока он был в силах, каждое дело, касающееся этапа, должно было проходить через него и им решаться. Он этого не хотел, но здесь собрание апостолов и в первую очередь Петр были непреклонны, и все согласились, что этот порядок справедлив и единственно возможен. Потом, когда апостолы убедились, что надежд на выздоровление Сертана нет, они опять постепенно начали перенимать назад власть, теперь они снова самостоятельно принимали решения и лишь давали их Сертану на утверждение. Так было еще и потому, что Сертан в эти последние месяцы своей жизни был тяжело занят. По настоянию апостолов он подряд, без изъятий переводил и диктовал им дневниковые записи, касающиеся постановки, чтобы, если он умрет (а они знали, что он скоро умрет, да и он знал это), они и без него могли продолжить репетиции и, когда придет время, сыграть сделанную им постановку такой, какой он ее задумал. Они старательнейшим образом выспрашивали его и подробно записывали каждый совет и каждую рекомендацию, вообще то, что он говорил, думал, вспоминал, перерисовывали планы, карты, макеты, декорации, детали мизансцен, и, когда он умер, у них, в сущности, было все, что он сам хотел и собирался сделать. И он, умирая, знал, что работа его не погибла, и они тоже знали, что дело, которое он делал, не погибнет, он умер счастливый, окруженный учениками, — трудно подобной смерти не позавидовать.

Последние дни, уже когда они пересекли Урал, он очень мучался, режущий кашель не отпускал его ни на минуту, но 16 июня на привале кашель прекратился, так что он вдруг подумал, что будет жить, и в этот момент, когда он улыбался и они стояли с ним рядом, и было солнце, и ясный день, и ему было хорошо, как давно уже не было, — он умер.

2 августа, через полтора месяца после смерти Сертана, ссыльные дошли до Верхотурья, где партии обыкновенно по неделе и больше отдыхали перед тем, как тронуться дальше, в Тобольск. Теперь позади осталась Россия, остался Урал, и люди уже смирились, что вернуться назад им не суждено.

Земли за Верхотурьем были пустынными, почти такими же пустынными были дороги, и ссыльным часто казалось, что их сторожат, ведут связанными и в колодках не потому, что они преступники и наказаны, а потому, что боятся, что иначе они затеряются, сгинут, пропадут.

Тобольск в те времена был еще стольным городом и главным перевалочным пунктом в Сибири. Здесь ссыльные получали хлеб, семена и большую часть необходимого, чтобы начать хозяйство на новом месте — как тогда говорили, пашенный завод: сошники, топоры, железа в запас, на подмогу денег, но главное — хлеб на все то время, пока они не устроятся, не обживутся и не смогут кормить себя сами.

Из Тобольска путь партии лежал на Енисейский острог, оттуда, дав им припасы на дорогу, ссыльных следовало без задержки отправить на Лену, в Якуток, где тамошний воевода стольник Головин и дьяк Филатов должны были принять этап и устроить крестьян на пашню. Сибирский приказ предписывал им поселить партию одной слободой в удобном месте на реке Анге, купить ссыльным на подможные деньги лошадей и, если у них, когда они придут на место, будет мало семенного хлеба, дать еще из прежних запасов.

Приставы, которые вели партию, по Государеву указу должны были первый год неотлучно жить рядом с сосланными, следить за ними и обо всем увиденном доносить в Якутск дьяку Филатову, а тот уже писать в Москву. Самим ссыльным было велено, как попадут они на Ангу, не мешкая и не дожидаясь, пока сойдет снег, делать сохи и бороны, потом, когда земля оттает, выполоть траву, кустарник и как можно раньше пахать землю под яровой хлеб. Всего они должны были пахать на Государя по полдесятины овса и ячменя на человека, а для себя — по десятине, а озимой ржи на Государя по десятине на человека, а себе — по две. Приставам надлежало смотреть, чтобы ссыльные пахали землю и на себя и на Государя старательно, как написано в указе, «с великим радением»: хорошо бы мягчили землю и, главное для Сибири, — сеяли хлеб впору, «не изпоздав». Чтобы скот не травил посевы, им было указано огородить поля, а созревший хлеб, тоже не изпоздав, сжать, связать в снопы и положить в сотницу. А кроме того, сосчитать и записать в книги, сколько какого хлеба соберут, сколько снимут с десятины и сколько с каждого снопа намолотят, чтобы в приказе знали, где какая земля и где что и сколько родится.

В заключение приставам было велено следить, чтобы ссыльные крепко помнили и государеву пашню и свою, чтобы не было между ними ничего дурного — ни брани, ни драк, а тех, кто будет в этом виновен, бить нещадно батогами.

Последний перегон на Лену этап шел мучительно тяжело и долго. В Енисейский острог они попали лишь в сентябре 1667 года, спустя тринадцать месяцев, как тронулись в путь, дальше двигаться было поздно, — близился ледостав, и, несмотря на указ, в Енисейске они зазимовали. Только в июле следующего года воевода Аничков нашел лодки и гребцов и отправил ссыльных в Якутск. В Енисейске им должны были дать еще хлеба и семян, так как за зиму они взятое из Тобольска частью проели. Всего им полагался двухлетний запас из расчета по полтора пуда на человека в месяц, то есть примерно четыре тысячи пудов на корм и две тысячи пудов семенного хлеба, но в Енисейске зерна было мало, не хватало и своим, поэтому в дополнение к тому, что они везли из Тобольска, им тут ничего не дали, кроме как по три сошника и топора, да по десять кос-горбуш и серпов на двор.

Путь в Якутск был водный — вверх по Енисею, Верхней Тунгуске и Илиму. Ссыльные получили лодки-дощаники, в помощь семьдесят человек гребцов и кормщиков, по большей части из стрельцов, но и на этот раз добраться до Лены они не сумели. До Ленского волока этап плыл четыре месяца — до конца ноября, по пути многие гребцы разбежались, осталось их меньше половины, да и те выбились из сил, и партия подолгу, иногда неделями, простаивала на порогах и шиверах. Двигаться дальше было невозможно, и на волоке они зазимовали — второй раз, как вышли из Москвы.

В январе якутский воевода, обязанный заниматься их устройством на Анге, узнал, что хлеба, который ссыльные везут из Тобольска, не хватит и на полгода, что денег у них есть всего восемьсот рублей — лошади на Лене были очень дороги, на эту сумму нельзя было купить даже четверть потребных лошадей — начинать хозяйство им, стало быть, нечем, и он распорядился весной, когда вскроется Илим, отвести их обратно. К лету ссыльные снова оказались в Енисейском остроге и здесь почти год, судя по отписке воеводы, голодали, скитались «меж двор» и кормились Христовым именем — просили милостыню. Они совсем изнемогли, когда наконец в ста верстах от крепости, на реке Кети им нашли удобные земли и посадили тех, кто к тому времени еще был жив, на пашню.

За два с половиной года, что они скитались между Обью и Енисеем, Сибирский приказ, ведавший ссыльными, несколько раз запрашивал и Тобольского, и Енисейского, и Илимского воевод об их судьбе, но каждый раз получал ответ, что они или еще не пришли, или недавно проследовали дальше. Лишь осенью шестьдесят восьмого года в Москве наконец узнали, как в действительности обстоят дела. Недовольство воеводами было так сильно, что Тайному приказу велено было немедленно начать розыск об их нерадении и других винах. Воевод, без сомнения, ждала скорая опала — кроме истории с этим этапом до Москвы в последние годы дошло немало челобитных от торговых и промышленных людей с жалобами на поборы и беззакония — но и на этот раз с помощью взяток и московских доброхотов расследование удалось замять, ход ничему дан не был. Таким образом, все кончилось благополучно, но то, что начать розыск было решено из-за обычной партии ссыльных, — по бумагам она не отличалась от десятков других, изо дня в день идущих из России дальше и дальше в глубь Сибири — было очень странно и, пожалуй, впервые. Раньше гибли и убегали целые этапы, но приказ смотрел на это сквозь пальцы. Москва хорошо понимала, как трудно заселить Сибирь, помнила, что заселяет ее почти одними преступниками, и давно смирилась с тем, что едва треть сосланных доходит до назначенного им для жизни места и еще меньше в конце устроятся там и приживутся.

Весной шестьдесят девятого года в Енисейск, где зимовали ссыльные, уже тогда, когда тамошний воевода знал, что дело закрыто, пришел строжайший указ разыскать всех, кто был жив из этой партии, — сколько будет, столько и будет, — не добавлять ни одного человека и им, в свою очередь, не давать звать к себе ни одного нового человека, подкормить и подлечить, хорошо одеть, обуть, снабдить необходимым и, найдя удобное место, поселить около города. Но не близко, так, чтобы наблюдать за ними было удобно, однако чтобы сами они в городе бывали как можно реже.

Разыскивать ссыльных воевода поручил стрелецкому десятнику, он дал ему список партии, пересказал Государев указ, много пугал и грозил царской немилостью, если что будет не в лад. Десятник уже знал от одного из подьячих, что эти страхи не выдумка, осенью и их, и Тобольский, и Якутский воеводы едва не попали в опалу из-за этого этапа, но все равно сути того, что говорил ему воевода, понять никак не мог, ему казалось, что тот что-то не договаривает. По отдельности говорившееся воеводой было понятно: и что стрельцы не должны чинить никакого насилия над ссыльными, идти с ними на те места, которые им отведены, очень медленно, так, чтобы никто не погиб, не заболел и все дошли, смотреть, чтобы они ни в чем не нуждались ни по дороге, ни когда дойдут, — это было ясно, но дальше воевода говорил, что из России их вышло двести восемь человек, не больше и не меньше, но сейчас в живых осталось меньше сотни, и теперь Москве надо, чтобы стрельцы поселили под Енисейском ровно столько человек, сколько есть, там дальше пускай живут, как хотят, это можно, а чтобы с ними кто-то пошел — то нельзя, и ему, десятнику, надо следить, чтобы шли с ними лишь те, кто был в той партии, и никто не примазался. Также было ему велено смотреть, чтобы стрельцы со ссыльными ни о чем много не говорили и чтобы, конечно, никто из партии не сбежал (но здесь уже, по словам тех приставов, которые вели эту партию из Москвы, опасаться, кажется, было нечего).

Из всего, что говорил ему воевода, только последнее было десятнику понятно: остальное, он видел, что и сам воевода понимает плохо и просто повторяет, что прочитал в указе. Особенно смущало десятника, как разыскать этих людей и как убедиться, что найдены все, и все они — те, за кого себя выдают — ни один чужой не примкнул и ни один свой не затерялся. Пройдя насквозь одним этапом страну, вряд ли спутников начнешь считать кровными братьями, да и говорить, где кто из них обитает и чем кормится, между ссыльными было не принято, обычно и не знали они этого. Но здесь оказалось иначе: первый же из найденных им ссыльный знал о всех прочих, и другие тоже знали своих и, главное, считали их своими.

Точно, кто и сколько людей осталось в живых к тому времени, нам неизвестно, но, кажется, число дошедших и обосновавшихся на Кети было довольно значительным: судя по одной из росписей, отправленной в Енисейск четырьмя годами позднее, почти сто душ обоего пола, то есть немногим меньше половины этапа, который вышел из Москвы. Деревня, которую они основали, в бумагах Енисейской приказной избы именуется Березняки, но переселенцы, по словам Кобылина, с самого начала называли ее между собой Новым Иерусалимом или просто Иерусалимом, и не в память о месте, где они родились и выросли, как бывает обычно, а потому, что были убеждены, что теперь, с тех пор, как они здесь поселились, это и есть Иерусалим, и все, что было в том древнем городе священного и вселенского, все то, почему избрал его Господь Бог, вместе с ними перешло сюда. Они даже на второй год заложили в Березняках храм по образцу Воскресенского Новоиерусалимского храма, правда, деревянный и несравненно меньших размеров, но точно повторяющий его очертания, однако, едва сделав фундамент и начав стены, неизвестно почему — забросили. Кажется, им никто не мешал, напротив, Енисейский воевода, судя по отписке, давал им по указанию из Москвы денег на роспись храма и на покупку колокола, креста и утвари.

Березняки были расположены очень удачно — изобилие хорошей пахотной земли, пойменные луга, и как почти везде в Сибири в то время, лес и река со множеством дичи и рыбы. Округа была холмистая и, пожалуй, напоминала приистринские места. Стрельцы привели их сюда уже в начале лета (по малосилию ссыльных сборы были долгими и путь медленным), поднимать новину и сеять было поздно, но они, попав на Кеть, кажется, и не собирались ничего делать. В августе исполнялось тридцать четыре месяца со дня начала их пути в Сибирь, как раз столько времени, сколько Христос ходил, проповедуя, по Палестине, скоро Он должен был взойти на Голгофу, и они были уверены, что мир доживает последние дни. Бедствия, которые они претерпели за эти два с половиной года, были так велики, а их путь, путь учеников и гонителей Христа, по новой Святой земле — России — был так похож на путь, который Он проделал в Палестине, что даже без этих предсказаний и расчетов трудно было не увидеть, что последние времена действительно наступили. Среди тех, кто уцелел и дошел до Кети, были все апостолы, и это ссыльными было понято как еще одно подтверждение, что они не брошены, не забыты и уже скоро.

Пристав и стрельцы, сопровождавшие ссыльных в Березняки, все лето понуждали их рубить избы и расчищать землю под зябь, но ни уговоры, ни сила не действовали. Надзор был слаб, стрельцов меньше десятка, и поселенцы при первой возможности убегали в лес, прятались там и, готовясь принять Христа, снова и снова повторяли свои слова и роли. В том, как они убегали, была какая-то виноватость, было видно, что ссыльные понимают, что то, что заставляют их делать стрельцы и, не сумев заставить, делают сами: строят, пашут — надо и необходимо им, то есть всегда раньше было нужно, необходимо и правильно, но сейчас здесь и лишь для них это стало ненужным, лишним, но ничего ни объяснять, ни сказать стрельцам они не могут. Так что стрельцы, которые все это делают, правы, однако и они, ссыльные, тоже правы, но, пожалуй, стрельцы правы все же больше, потому что правота ссыльных — исключение, а их правота — правило. Эта виноватость была видна и десятнику, и его людям, из-за нее они считали тех, кого привели на Кеть, юродивыми, дурачками, и все же они ждали, что ссыльные им объяснят или проговорятся, почему не строят, не пашут, а уходят. Несмотря на предупреждение воеводы, они хотели этого, но никто говорить с ними и не думал, ссыльные молчали и, как и раньше, едва рассветало, куда-то ускользали, прятались.

Когда они в первый день ушли в лес и пропали, десятник думал, что они бежали, и бежали «с концами», он был очень испуган, боялся, что после строгостей и опал, которые принесла с собой эта партия, ему, когда воевода узнает, что они скрылись, не сносить головы, но к ночи ссыльные неожиданно вернулись, разожгли большие костры и вповалку заснули около них. Он дважды их, спящих, пересчитал, убедился, что собрались все, ни один не ушел, обрадовался и успокоился, получалось, что и вправду, как говорили московские приставы, из этой партии никто не бегал. Тогда же он решил, что лучше, пожалуй, оставить их в покое: пускай не работают, только бы не разбежались. Это было, конечно, разумно, но у него был строжайший наказ хорошо устроить партию, и теперь стрельцам, несмотря на то, что он видел, как они недовольны, пришлось самим и пахать, и рубить избы.

В начале сентября поведение ссыльных меняется: часть их уже понимает, что Христос к ним сейчас не придет и они ждут Его напрасно. По мнению большинства, ошибка была не в том, что срок Его прихода, известный и предсказанный давным-давно, был неправилен уже этой известностью и предсказанностью — ведь что будет и когда будет, человеку знать не дано, — а в выбранной точке отсчета. Многие из них и раньше были уверены, что Христос, второй раз придя на землю, проживет здесь не столько месяцев, сколько, проповедуя, ходил по Палестине, а те же тридцать три года, что и в первый раз. Тридцать три года Он будет бороться с антихристом, и только в 1699-м или 1700-м году настанет срок суда и конец. Их августовская уверенность, что Христос идет и вот-вот будет, была внушена им тем, что все месяцы и годы своей жизни в Сибири они через себя, через свои беды и свою судьбу пытались высчитать назначенный срок, и так как сил у них больше не осталось, не осталось сил жить и ждать, они думали, что уже сейчас начнется, что чаша переполнена и время пришло. Устав, они хотели ускорить приход Христа и отступили от сценария, который был разработан Сертаном и который они вместе с ним репетировали и ставили. Они забыли, что их мало, чтобы принять Христа, что многие умерли и места умерших не заполнены. Если бы Христос и вправду пришел в августе, это бы значило, что роли умерших не нужны, лишние, и, следовательно, Сертан ошибался. Теперь ссыльные поняли, что, торопя Христа, они сами, а не Христос, раздробили и разделили себя на тех, кто необходим и избран, и тех, без кого можно обойтись. Они перестали быть целым, и так же, как себя, они следом разделили Христа — у них получилось, что первые тридцать лет Его жизни на земле, тогда, при начале, в Палестине, тоже были не нужны, ничего не значили и ничего не дали людям.

Осенью 1669 года ссыльные постепенно возвращаются к пониманию, что Господь хочет, чтобы они точно следовали за Сертаном и не отступали от него ни на йоту. Интересно, что те немногие, кто и раньше продолжал хранить Сертану верность, все были из людей, избранных быть около Христа, когда Он родился, знать Христа с первого дня Его жизни на земле, кто первый должен был принять Его и признать. В последующих событиях, в отличие от апостолов, мало кто из них играл важную роль, но и так среди других актеров они были на свой лад аристократами — ведь Христос явился именно им.

Знание, когда Христос придет на землю, и первое (1669 год), и второе (1699 год), исходило от язычников, от волхвов, уверенных, что судьба всего, что есть в мире, раз и навсегда определена и никто и ничего не властен в нем изменить. Господь так же не властен, как и любой человек. Создав мир, Он создал его с начала и до конца, еще тогда, при сотворении, мир был целиком прожит Богом, и то, что сейчас становится нашей жизнью, все то, что было до нас и будет после нас, — лишь замедленное отражение и проигрыш уже происшедшего. Все судьбы не только прожиты, но и написаны, и умеющий читать знает их.

Похоже, нам не трудно понять, почему ссыльные так нуждались и верили в даты; ждать Христа каждый день, каждый час, каждое мгновение и каждый раз снова видеть, что Он не пришел, было невыносимо, и все-таки в их тогдашнем, летом 1669 года, ожидании Христа не было ничего от Сертана, хотя и он, делая постановку, тоже ориентировался на точное число. Для Сертана главным был иной путь понимания, и когда придет Христос, и как придет, путь, основанный на убеждении, что Он придет не раньше и не позже того, как актеры будут готовы не просто повторить то, чему Сертан их учил, но теперь не ему, а Христу, а готовы — одни принять Христа, другие — отвергнуть Его.

Сертан, занимаясь и репетируя с каждым из них отдельно, добивался от каждого его собственной, отдельной готовности принять или не принять Христа; пни же теперь, оставшись одни и канонизировав все его слова, объяснения, указания и таким образом как бы полностью сохранив его, чаще и чаще склонялись к совсем другой версии прихода Христа. Хотя их надежды на 1669 год не оправдались, многие и дальше продолжали считать, что важна не их отдельная внутренняя, а общая готовность мира: мир готов, мир сделал все, чтобы Христос пришел, мир больше не может ждать. Из чего следовало, что приход Христа можно и должно ускорить.

Самым ранним истоком их собственной версии было, как кажется, разделение и размежевание этапа на христиан и евреев. Ноша тех, кому выпало играть евреев, была такова, что христианин не мог и помыслить, чтобы поднять ее, и эта тяжесть рождала уверенность христиан, что евреи не донесут ношу до конца, что они не исполнят то, что им предназначено, и поэтому за ними необходимо следить и быть готовым на все, только бы они не предали, не ушли и не бросили. Тогда в первый раз в их постановке те, кто взял на себя больше, стали меньшими.

В последующие годы такое понимание актерами мира временами затухает, временами снова возобновляется (хотя формально авторитет Сертана непререкаем), пока в итоге ожидание Христа, ожидание Мессии и Спасителя не сводится к борьбе этих двух трактовок его прихода.

Как я уже говорил, с первых чисел сентября ссыльные в Березняках, перестав ждать скорого пришествия Спасителя, начинают работать вместе со стрельцами и дело теперь двигается намного быстрее. До настоящих холодов они успевают поднять зябь и срубить несколько больших изб, в которых — гуртом и без разбора — зимуют. Когда устанавливается санный путь, стрельцы уходят обратно в Енисейск и в Березняках остается один только десятник, назначенный наблюдать за ними.

По внешнему виду их жизнь с каждым годом все меньше отличается от жизни других ссыльных поселенцев в Сибири. До весны они строят, потом — пахота, сев, покос, жатва; ссыльные и летом, если позволяет поле, продолжают обживаться и строиться: ставят избы, хлева, амбары, но обычно больше плотничают осенью и зимой, когда хлеб убран и в поле работы нет. Десятнику, в сущности, нечего сообщить о них, но его не отзывают в Енисейск ни через год, ни через два, и они постепенно примиряются с этим.

Как ни странно, несмотря на свою обращенность к концу, поселенцы умело хозяйствуют, и деревня быстро богатеет. Два обстоятельства способствовали их процветанию: Березняки стояли на отшибе, далеко от наезженного пути между Обью и Енисеем; чужие — и служивые люди, и партии ссыльных, идущие все дальше на восток, — попадали сюда редко, значит, и дополнительных повинностей было мало, платили они одну лишь подать, платили зерном, но по плодородию земли она была нетяжела, еще важнее было то, что якутские племена, кочевавшие по соседству, были с ними в союзе и много помогали, особенно лошадьми. Связи с якутами были у ссыльных такими тесными и прочными благодаря волхвам, которые шаманили для якутов и пользовались среди них огромным влиянием. Впоследствии и волхвы, и другие римляне (среди которых не было женщин, кроме жены Понтия Пилата) все чаще сходятся и женятся на якутках, но это никак не влияет на их верность постановке.

Язычество, изгойство и отделенность от остальных и раньше, при жизни Сертана, сближали римлян с волхвами — теперь через браки с якутками они становятся кровными родственниками и держатся еще ближе. Все контакты деревни с внешним миром, почти запретные и для евреев и для христиан, идут только через римлян. Деревня нуждается в них на каждом шагу. Они понимают это и, пожалуй, довольны своей ролью.

В Березняках ссыльные, оценив данную списком их партии подсказку, снова селятся семьями и живут, как жили в Новом Иерусалиме. Территориального разделения на евреев и христиан, возникшего, когда они шли этапом, больше нет, и со стороны понять, кто из них еврей, кто — христианин, невозможно. Только сами они знают, кто есть кто. Этого внешнего разделения нет и позже, все время, пока они живут на одном месте, и лишь в дороге, в пути, когда посторонние причины или внутренние обстоятельства срывают их с места и лишают оседлости, оно появляется вновь.

В дальнейшей их жизни хорошо различимы такие чередующиеся между собой периоды спокойного и стабильного, во всяком случае, внешне, существования и периоды смут и гонений. Первые длительны, продолжаются они тридцать — тридцать пять лет, это время обычной крестьянской работы, упорных репетиций, достойного и твердого ожидания прихода Христа, уверенности, что ждать осталось недолго и Он скоро придет. Община тогда ни в чем ни по духу, ни по букве не отступает от Сертана, точно он и вправду по-прежнему живой и по-прежнему с ними. Потом происходит срыв. Они рвут с его постановкой: в течение нескольких месяцев все, что было им сделано, разрушается и гибнет; пик кризиса часто падает на позднюю осень, зиму и начало весны, но никогда он не длится больше полугода.

Было бы неправильно считать эти кризисы некоей формой массовой циклотимии, нет, то было время торжества их собственного представления, что они должны делать, чтобы пришел Христос. И вот, когда кажется, что их путь, их понимание окончательно победили, постановка, как ее задумал Сертан, уничтожена и уже ничего не вернешь, начинается ее восстановление. Восстанавливать постановку, в сущности, не из чего и некому, и поэтому возвращение к тому, что было раньше, тянется нередко поколение и два.

Решение ссыльных селиться строго семьями — каждая семья в своем доме, — которое снова свело под одной крышей евреев и христиан, было тяжело и для тех, и для других. Жить вместе с иноверцами, изо дня в день, из года в год вести с ними общее хозяйство — очень трудно и, конечно, такая жизнь чревата многими конфликтами. Даже не самые сложные вопросы, как, например, приготовление еды, совместные трапезы, празднование субботнего и воскресного дня, были практически неразрешимы, да и стоило ли вообще пытаться их разрешать — не проще ли было разделиться и разъехаться, тем более, что соединены они были чисто внешне и для чужих. Но ссыльные поколение за поколением продолжали, как и раньше, жить вместе, и то, что это все же оказалось возможным, я объясняю их погруженностью в свою роль, в репетиции. В связи с этим один вопрос особенно занимает меня: стали ли те, кто получил роль евреев, в конце концов, настоящими евреями хотя бы так, что они думали, мыслили и ощущали себя настоящими евреями (что обрезание у них не практиковалось, я знаю точно), или нет? Сертан, добивавшийся абсолютной подлинности игры и для этого рассказывавший им о Торе и Иерусалимском храме, о тульчинских евреях, гаонах и Рувиме, конечно же, невольно склонял их к еврейству, — но многого ли он достиг?

Позже, в конце XVIII века, после троекратного раздела Речи Посполитой, когда России досталась большая ее часть с сотнями тысяч евреев (раньше жить в России евреям было воспрещено), и они, в этом отношении ее полноправные граждане, чаще и чаще попадают в Сибирь, а кое-кого судьба ненадолго заносит и в деревню, заселенную актерами Сертана, сводит одних и других — вхождение, вживание и понимание еврейства теми, кому выпало играть роль евреев, вне всяких сомнений, становится полнее и осмысленнее. Ко времени смерти императора Павла 1 у ссыльных уже есть своя синагога, свое кладбище, свой раввин и кантор, а некоторые даже знают немного древнееврейский и молятся на этом языке. У попадавших в их деревню евреев они подмечают нравы, поведение, характер, жесты и, как могут, подражают им. Они старательно выспрашивают и заучивают еврейское богослужение, а потом с огромным трудом через римлян выменивают для своей синагоги необходимую утварь, книги, одеяния и гордятся, что теперь у них все так, как и должно быть.

И тем не менее, я не считаю, что они когда-нибудь стали настоящими евреями, кроме, может быть, одной группы. Группа эта появилась, когда деревня процветала и была как никогда многолюдна. Каждая роль в постановке тогда была занята, а многим ссыльным ролей вообще не досталось и в будущем достаться не могло, то есть, проще говоря, у них не было будущего, потому что и их родители ролей не имели. Не имевшие ролей были и среди евреев, и среди христиан, звались они по-тогдашнему «захребетниками», считались людьми лишними, никчемными, и так же смотрели на себя сами. Никто не видел смысла в их существовании, соответственно к ним и относились. В частности, любого из них человек с ролью мог безнаказанно убить, да и когда они убивали друг друга, руководители общины смотрели на это сквозь пальцы. Отсюда видно, что юридически захребетники не считались самостоятельными, ведали ими их ближайшие родственники, имеющие роли (своеобразная система вассалитета и покровительства), на которых они работали и от которых во всем зависели.

Так вот, у них, у этих лишенцев, но только из евреев, в начале XIX века стала распространяться некая новая вера. Среди великого множества христианских сект, несомненно, нетрудно найти нечто подобное их учению. Они называли себя «авелитами», считали друг друга духовными потомками преданного Богу Авеля и верили, что Авель потому был угоден Богу, что пастух, а Каин и жертва его потому не были приняты Господом, что он был земледелец. Труд пастуха они считали вольным и угодным Господу, а труд земледельцев рабским и рождающим рабство.

От Суворина я знаю, что и у казаков до XVIII века под страхом смертной казни было запрещено заниматься земледелием, они тоже боялись рабства. Рабство земледельца плодило насилие, многообразие созданного Богом мира он сводил к малому и немногому — к тому, что сеял и растил, он хотел целиком подчинить себе землю, оставить на ней лишь то, что было ему нужно, и был уверен, что только оно, нужное ему, из всего, что создал Господь, имеет право на жизнь. Авелиты обвинили земледельцев в том, что они погубили тысячи и тысячи Божьих тварей и тысячи и тысячи погубят еще, не испытывая ни раскаяния, ни жалости.

В общине авелиты жили сравнительно недолго, еще до того, как Наполеон стал воевать с Россией, они обратили в свою веру одно из кочевавших неподалеку якутских племен и с ним ушли на юго-запад, в сторону истинного Иерусалима. Скоро они были забыты. Деревня приняла их уход спокойно, потому что постановке, да и ничему другому он не мешал. И все же христиане тогда снова подумали, что евреи не прочны, ведь из христианских захребетников этой ересью никто затронут не был и с якутами никто не откочевал: как авелиты, могли уйти и евреи, имеющие роли и нужные для второго пришествия Христа, — следить за ними необходимо.

Когда мне среди кобылинских бумаг попались страницы, на которых излагалось учение авелитов, описывалась их вера и уход, они сами сначала показались мне больше похожими на настоящих евреев, чем те, кто играл у Сертана, но, наверное, я все-таки не прав, потому что никто из ссыльных и тогда, и после вообще не считал их евреями. О них говорили, что они были рождены евреями, но сошли с пути, предназначенного евреям, с пути, на котором только и можно быть евреем, и то, что они поняли, что могут сойти с него и сошли, означает, что ничего еврейского в них никогда не было. Что же до других Бочкаревых, Фроловых, Сидоровых… до тех, кто сохранил верность и продолжал идти по дороге евреев, — мы с Мишей один раз говорили о них; он еще с дневников Сертана считал их настоящими евреями, я же был уверен, что их иудейство, как бы ни подражали они евреям и ни верили, что они евреи, было погружено в христианство, оно не было изначальным, не было ориентировано на вечный и живой диалог с Богом, а лишь на повторение того, что было, — и конец. Их иудейская вера, говорил я Мише, — исходила и была рождена не Авраамом, а христианством.

«Да, — сказал он тогда, — наверное, но она привела их на ту дорогу, которой шли одни евреи».

В Березняках ссыльные прожили пять лет, с каждым годом больше и больше тяготясь наличием пристава, тем, что они все время на его глазах, что за ними постоянно смотрят и следят, что они со всех сторон открыты и им всегда надо быть настороже. За эти годы они только трижды, когда им удавалось напоить пристава, повторяли массовые сцены, но он почти не пил, что-то у него внутри было не в порядке, пьяный он блевал, корчился от боли, а наутро, проспавшись, зарекался пить, и как они ни соблазняли его, подолгу держался. Они хорошо видели, что раз от разу играют эти сцены неуверенней и хуже, уходит естественность и общая согласованность движений, в свое время так поразившая Сертана; силуэт Того, Кто шел перед ними, Того, за Кем они шли, для новых и новых из них утрачивал четкость, расплывался, бледнел, соответственно, и они теперь путались, мешались, сталкиваясь друг с другом, то и дело теряли Его.

Сначала они думали, что их внешняя неотличимость от других деревень ссыльнопоселенцев, от жизни, которая была везде вокруг — все то же: и рождение, и смерть, и сев, и покос, и жатва, — сделает так, что пристава скоро отзовут, и о них, и о том, что привело их в Сибирь, перестанут помнить. Там одна жизнь — тут другая, и страна тоже другая, и кем ты был в России, и в чем твоя вина не столь уж и важно, если здесь ты в порядке. Но или о приставе просто-напросто забыли, могло быть и это, хотя донесения от него по-прежнему несколько раз в год попадали в Енисейск, а оттуда с гонцами отсылались в Москву, или кто-то, кто знал их историю, считал, что дело это еще не кончено, так или иначе, он продолжал жить с ними, все тот же пристав, что и привел их сюда.

В сущности, они были актеры одной роли, лишь на одну эту роль они были отобраны Сертаном и ее репетировали, здесь же в Сибири, чтобы выжить и дождаться Иисуса, им прямо «с листа» пришлось играть еще и другую партию — теперь они чувствовали, что становятся профессионалами, могут играть что угодно, навыки, которые они приобрели, играя перед приставом обычных крестьян, переходят, перетекают в постановку, и она умирает, умирают слова, которые они говорят, умирает все то, что вложили в них Сертан, Никон и их собственная вера. Когда-то родные Христа бежали с Ним от Ирода и из Израиля, из земли, где знали, кто Он, в Египет, где о Нем никто ничего не слышал, и вернулись, лишь когда Ирод умер и о Христе забыли, — так и им надо было уйти от властей, скрыться и спрятаться в тихом, потайном месте, где они будут одни, опять будут жить только Им, ждать только Его, туда Он и придет к ним наконец.

Они понимали, что им надо уходить из Березняков, но как и куда, долго не знали, боялись, что их везде найдут и поймают, и лишь осенью семьдесят четвертого года надумали через волхвов обратиться к якутам за помощью. За зиму те верстах в шестидесяти на север от деревни, на другом берегу Кети разведали невысокую, поросшую сосной и луговой травой сопку, она кольцом была окружена болотами, и добраться до нее можно было, только когда они замерзали, или от маленькой речушки — притока Кети — надо было строить длинную, в несколько сот саженей гать. Вместе с якутами эту сопку ездили смотреть волхвы и Понтий Пилат, которому такие работы делать уже доводилось, они нашли, что место очень удобное, разыскать их там никто никогда не сможет, да и хорошей земли много. Если заранее заготовить бревна, — якуты вызвались сделать это за месяц — гать они настелют и легко со скотом и скарбом перейдут через болото.

К маю семьдесят пятого года, когда пристав по заведенному порядку должен был ехать в Енисейск отчитываться и получать государево жалование, они все — и христиане, и евреи, и римляне — уже твердо решили, что оставят Березняки, уйдут отсюда и поселятся на сопке, которую подыскали им якуты. Это было то почти всегда обычное и нормальное для них согласие, которое шло от Сертана; с него, с этого согласия, собственно, постановка и началась, основанием его было убеждение, что как ни различны роли, которые они играют, они равно необходимы, ни без одной из них обойтись нельзя и лишь соединение этих ролей вместе, в одно, сделает то, ради чего они живут, — приход Христа на землю — возможным.

В город пристав уезжал, как правило, на две-три недели, за это время они должны были собрать все нужное для жизни на новом месте, замести следы так, чтобы следов как бы и не было вовсе и их даже не искали, доплыть до нового места, сделать гать и по ней перебраться на сопку. Времени у них было очень мало, тем более что сами себе они на сборы и дорогу дали только десять дней — апостолы не хотели рисковать и считались с тем, что пристав по каким-то причинам может вернуться в Березняки раньше. Чтобы успеть и уложиться в назначенный срок, они еще весной составили тщательную роспись того, кто, где и чем должен будет заниматься, и немедленно по отъезде пристава, через час или даже быстрее в соответствии с ней апостол Петр, и по роли и так бывший у них старшим, отправил полторы дюжины мужиков — христиан, евреев, вперемешку — стелить гать, еще дюжину нарядил вязать плоты, на которых они со скотиной должны были спуститься вниз по Кети, а остальные мужики и бабы с ним в Березняках принялись за сборы.

Сборы длились три дня, а утром четвертого якуты, приведенные волхвами, инсценировали татарский набег на Березняки, когда-то в этих местах нередкий. Начали они неуверенно; все на конях, они боязливо и робко жались в кучу, как лесные люди в городе, не решались отойти друг от друга и долго взад и вперед ездили по деревне, ни с кем не заговаривая, ни со ссыльными, ни между собой — ссыльным они напомнили их самих в первые дни репетиций, — но затем, постепенно привыкнув к тому, что они должны будут сегодня сделать, и уже соображая и прикидывая, как они будут это делать, — старшим из них в молодости не раз приходилось участвовать в подобных налетах, и теперь им было приятно вспомнить то время, убедиться, что и сейчас, доведись и вправду пойти в набег, они справятся не хуже, чем тогда, — якуты стали на глазах расходиться. Лошади теперь шли под ними куда шибче и часто меняли аллюр. Всадники то, как прежде, сбивались в кучу и пускали лошадей рысью, то один из них, ломая строй, переходил на галоп и сразу вырывался далеко вперед, а другие, подбадривая себя громкими криками, немедленно устремлялись за ним в погоню и, догнав и коснувшись его короткими татарскими саблями так, чтобы он знал, что в настоящем бою был бы неминуемо убит, кричали, торжествуя победу, а потом лавой растекались по деревне.

Движение их все ускорялось, становилось быстрее и быстрее, сначала это только увеличивало безумие и хаос, во всяком случае так казалось ссыльным, но дальше, когда бег коней стал таким, что они уже не пытались уследить за ним, ссыльные вдруг увидели, что вокруг каждого дома, сплетясь из лошадей и всадников, образовался вопящий, ржущий и кружащийся водоворот, лошади были в мыле, и это лишь подчеркивало сходство, и такие же водовороты были вокруг каждой кучки ссыльных и даже вокруг каждого из них, если он стоял отдельно. Как ни странно, этим водоворотам, которые парализовывали, затягивали в себя и ссыльных, и их избы, совсем не мешало, что всадники то и дело на всем скаку поднимали лошадей на дыбы, а затем поводьями и плеткой посылали в другую сторону.

Опытный хищник обычно знает, когда жертва побеждена, смирилась с концом и тратить силы на борьбу больше не надо. Так и якуты: увидев, что деревня готова умереть и те, кто жил в ней, тоже готовы к ее смерти, — самим ссыльным было необходимо, чтобы якуты подготовили их к концу деревни, чтобы и они, и она смирились и свыклись с ним, — принялись натягивать поводья, и один за другим останавливали своих лошадей. Затем якуты — на этот раз как будто совершенно спокойно и даже умиротворенно — достали из колчанов стрелы, зажгли их и сначала раз за разом вместе пускали их в воздух; день был ясный, но все равно черные стрелы с горящими наконечниками были хорошо видны и на солнце, потом кто-то один пустил свою стрелу вверх и вбок, и она, нарисовав короткий полумесяц, вонзилась в соломенную крышу ближайшей избы. По весне солома была еще влажная, она никак не хотела заниматься, шипела, парила, и все — и ссыльные и якуты — стояли, смотрели на нее и боялись, что огонь потухнет. Но крыша наконец занялась, и тогда якуты, крича, снова пустили лошадей вскачь и, стреляя на всем ходу, за несколько мгновений зажгли деревню. Избы еще только разгорались и густо, почти пряча пламя, чадили, когда якуты, торопя и даже подгоняя нерадивых плетками, построили ссыльных, как будто и вправду уводили их в полон: десяток всадников впереди, затем ссыльные — они сами встали так же, как шли в Сибирь: евреи, за ними христиане, — дальше еще десять конных, следом скотина, а за ней арьергард из опытных воинов, старший из якутов проверил все и, убедившись, что пленные построены правильно, дал сигнал трогаться.

Сначала они шли в сторону Кети, ветер дул им в спину, и, даже когда они были уже в версте от деревни, в воздухе все равно было столько гари и сажи, словно они еще не вышли за околицу. Не доходя брода, их колонна повернула направо, здесь они в последний раз видели стоящий над деревней столб черного дыма; а дальше чистыми сосновыми борами, которые полосой тянулись по речной террасе, и якуты и ссыльные направились вверх по течению реки. Через три дня почти непрерывного движения — они останавливались лишь ночью на два-три часа, да и то не из-за себя, а чтобы накормить и дать отдых скотине, — их отряд, сохраняя все тот же строй и порядок, вышел к месту, где ссыльных ждали плоты и где по росписи они должны были разойтись и расстаться с якутами. К реке здесь, с юга, примыкала узкая каменистая гряда, Кеть делала излучину, огибая ее, и по этой гряде, усеянной множеством мелких и острых камней, якуты собрались уйти в сторону своих обычных кочевий. Сколько, кто, когда и куда прошел, на этих камнях могли прочитать только они сами.

Ссыльные же, сдвоив и запутав следы, теперь намеревались плыть по течению Кети обратно к дому, — затем еще верст сорок вниз, а оттуда уже пробираться к месту своей новой оседлости. Прежде чем проститься, якуты помогли им погрузить скарб и, главное, скотину — лошади и коровы боялись воды, дрожали, их надо было успокоить и тщательно привязать, чтобы они не перевернули плоты и не погубили все дело. Почти треть скотины ссыльные бросили на берегу, животные эти были изнурены, вряд ли бы выдержали дальнюю дорогу, и Ивашка Скосырев (апостол Петр) распорядился отдать их якутам. Якутам и еще дали много подарков: и ткани, и ножи, и бусы, так что они были довольны, потом вождь якутов и Петр обнялись, все плоты, кроме плота Петра, в это время уже были отвязаны и медленно дрейфовали на стрежень, наконец поплыл и его, и тогда животные на плотах разом заржали и замычали, а с берега им ответили те, что остались с якутами.

Реки Западной Сибири текут медленно, иногда кажется, что вода стоит в них, как в озере, Кеть не исключение, и поэтому растянувшаяся вереница плотов миновала брод, который вел к Березнякам, только на пятый день, как они отплыли. Дыма уже не было, но гарью все еще пахло, река не могла забыть этот запах, и он был последним, что осталось от их деревни. Двумя днями позднее плоты причалили у нужного ссыльным притока Кети, здесь люди, не выходя на берег и не выпуская из воды животных, выгрузились, те, кто вязал плоты, разобрали их, а остальные, не теряя времени, пошли по твердому песчаному дну притока вверх, туда, где через несколько верст должна была начинаться гать.

На следующий день ссыльные уже были на сопке, где и была основана новая деревня — Мшанники, которую можно найти на любых подробных картах Западной Сибири, и старых, и советских, — есть она и сейчас. Во Мшанниках и их ближайших окрестностях ссыльные и их потомки будут жить постоянно, доживут почти до наших дней, и, кажется, никто из них, за исключением ушедших и скоро забытых авелитов, эти места не покинет. Пожалуй, Мшанники можно было бы назвать последней родиной тех актеров, которые были отобраны Сертаном, здесь было дополнено до целого и завершилось все то, что он вложил в них; собственно говоря, его постановка, так никогда и не сыгранная, как он задумал ее, продолжала длиться и жить во Мшанниках многие и многие годы. Внеся в нее по требованию Никона условие, которое пока не осуществилось, — я имею в виду приход на землю Христа, — он дал ей почти безграничную жизнь, во всяком случае большую, чем у любого другого известного мне спектакля, сделал ее как бы бессмертной.

Сертан и все, кто был рядом с ним в Новом Иерусалиме, думали, что его постановка будет сыграна лишь один раз, но она не была сыграна ни разу, и это дало ей жизнь, отсюда можно сделать вывод, что неосуществившееся часто может жить долго, а то, что сделано, почти сразу умирает, — природа, пожалуй, подтверждает это правило. Но сам Сертан не готовил постановку к долгой жизни, и, конечно, он не мог представить себе дальнейшего: ни того, какой будет эта жизнь, ни того, что вообще она будет, и здесь тоже можно высказать немало соображений об отношениях, которые связывают художника и его дело. Насколько велика и продолжительна его власть и насколько велика и продолжительна его ответственность, что он знает о том, что сотворил, — мне кажется, что художник преувеличивает и свою власть, и свое знание, следовательно, и ответственность, он недооценивает ту свободу воли, которую, повторяя Господа, почти всегда дает делу собственных рук.

Постановка, которую репетировал Сертан, была завершена во Мшанниках по своим внутренним законам, в этом смысле мы можем утверждать, что искажено ничего не было. Работа эта шла вне влияния внешнего мира, если не считать таким изоляцию и болота, окружавшие деревню со всех сторон: возможно, они и поощрили ссыльных в их сосредоточенности на себе. Но деревня сама хотела этой изоляции, ради нее все они и ушли из Березняков и никогда, насколько я знаю, не раскаивались, что ушли. Сделанное Сертаном поначалу явно росло без всяких помех — влияло на постановку только время, тоже понимаемое нами не широко, а просто как длительность. Мои слова, что Мшанники стали их родиной, подкрепляет разное: большинство ссыльных, если принять во внимание и их потомков, а потомки ссыльных, не вернувшиеся назад, — те же ссыльные, здесь родились, прожили жизнь и умерли, еще важнее, что во Мшанниках эта жизнь сформировалась и устоялась, тут были выработаны ее рамки и правила, ее ход и порядок, все это выросло очень твердым и просуществовало, не поддаваясь, немало лет, даже тогда, когда деревня уже была связана с окружающим ее миром, сделалась его частью. В этом внешнем мире все радикально менялось, он оказался ломким и непрочным, но идущий извне хаос так же не затрагивал ссыльных, как и раньше — порядок. По собственным законам они и жили, и умирали. Устройство их мира, созданное ради одной единственной цели, оказалось куда лучше приспособлено для жизни, чем то, какое было за его пределами.

Однако сами ссыльные Мшанники своей родиной не считали. В родине вмещается очень много продолжения жизни, смерть в ней менее окончательна, чем где бы то ни было, в ней подчеркнуто, что твои дети продолжают тебя, в ней много ностальгии, много возвращения назад, много понимания ценности и жизни вообще, и того, что прожито, — ссыльные же жили ради иного. Они ждали конца, торопили его, как могли, он был для них единственной реальностью, и было бы странно думать, что при этом жизнь являлась для них Даром и Благодатью, скорее, для ссыльных она была грехом, злом, синонимом собственных мучений и мучений других людей. И еще: место рождения для них ничего не значило, Мшанники они, как раньше Березняки, считали и называли между собой Иерусалимом; по их понятиям, выбранные Сертаном, они больше никуда и никогда не переселялись, как жили, так и живут в Иерусалиме, потому что Иерусалим — там, в том месте, где есть они и куда к ним придет Иисус Христос.

Во Мшанниках, прежде чем власти узнали про них, ссыльные, никем не тревожимые, прожили больше сорока лет, к тому времени минуло несколько царствований — и самого Алексея Михайловича, и Федора, и Софьи, и Ивана, близилось к концу правление Петра Великого — и, конечно, все давно было забыто: и история их ссылки, и сожжение Березняков. На их старом пепелище теперь было большое богатое село с тем же названием, да и никому не могло прийти в голову, что между Березняками и Мшанниками есть хоть какая-то связь. Про себя они говорили, что пришли из России уже при Петре, то есть всего лет двадцать назад, но и эта хитрость была излишней, потому что никто ни о чем особенно не допытывался. В Сибирь тогда бежало множество народу, особенно старообрядцев, и таких деревень, как Мшанники, было немало. После того как они стали известны, никакого надзора за ними установлено не было, на них лишь положили те же подати и повинности, что несли другие, самая тяжелая была рекрутская, но в солдаты они сдавали захребетников, и постановке никакого урона не было. Если повинности исполнялись без недоимок и в срок, никто от них больше ничего и не ждал.

Выход из подполья, как они сначала ни были испуганы, что снова оказались открыты и на свету — первое время они даже думали повторить то, что сделали в Березняках — сжечь Мшанники и уйти дальше на север, — оказался для них во многом полезным. Окружающий мир не отличал их от себя и, значит, не мешал им устраиваться, как они хотят, кроме того, у него были сотни хороших вещей, без которых вести хозяйство деревне с каждым годом становилось труднее. Они торговали с ним и раньше, все эти сорок лет, но только при крайней необходимости и через якутов, поэтому нужное ссыльным шло до Мшанников редко меньше года, а то и два. Теперь же купцы и коробейники регулярно наезжали в село, и на меха у них можно было выменять что угодно: и хорошую упряжь, и железо, и ткани, и соль.

В начале XVIII века Мшанники были уже очень многолюдны, по петровской переписи семнадцатого года — двести тридцать шесть душ мужского пола, то есть к этому времени не просто были заполнены все вакансии второстепенных исполнителей, но, как я уже говорил, немало было таких, кто ни ролей, ни надежды получить их вообще не имел. Не имел, во всяком случае, до тех пор, пока село процветало и благоденствовало и на каждую освободившуюся роль было по два и больше кандидата. В связи с этим меня не раз посещала мысль, что напиши захребетники властям донос какого угодно содержания: сожжение Березняков, ересь, оскорбление царского имени, вмешай их в происходившее в селе — репрессии были бы неминуемы, и, конечно, они бы многим расчистили путь. Думаю, она приходила в голову и самим захребетникам: доносы были, и некоторые гонения, пережитые Мшанниками, объясняются именно ими. Несправедливость судьбы тех, кто был допущен к таинству столь близко, но навсегда обречен пропускать вперед других, чье преимущество было не в вере, праведности и таланте, а лишь в рождении, — одним их рождение давало все, других всего лишало, — такова, что мне легче их понять, чем осудить. Как историк же я могу сказать, что эти приходящие извне гонения были нужны и полезны постановке. Во время них гибли в основном те, кто уже давно, не один год имел и роли, и преимущества, с ними связанные, — следовательно, восстанавливалась справедливость, новые исполнители ни в чем не уступали прежним, а преданностью и страстностью даже превосходили их.

Гонения регулировали численность ссыльных, их становилось меньше, отношения же между ними — проще и лучше: исчезали ссоры, на нет сходила преступность, жизнь успокаивалась, вообще все, постороннее репетициям, замирало и затихало, оставались лишь они. И, главное, от гонений все, кроме тех, кто погибал, только выигрывали: одни, как захребетники, получали роли, другие, уже занятые в постановке, имели теперь старшие роли и, в сущности, не было никого, кто мог бы с чистой совестью винить написавших донос и скорбеть об ушедших. Однако лишь немногие из потрясений, которые знало село за два с половиной века своей истории, начинались с доноса и приходили извне, причина большинства, насколько я могу судить по документам, была иной.

Конечно, Сертан, приступая в Новом Иерусалиме к постановке мистерии, не мог предвидеть, что ни один из избранных им актеров не доживет до ее представления и, значит, уже совсем другим людям, никого из которых он никогда не знал и не видел, доведется, когда настанет срок, сыграть ее. Это понятно, и естественно, что в его дневниках о том, кто и по каким приметам — внешность, характер, талант — должен быть взят на ту или иную роль, ничего нет. Сам Сертан и так это знал. Есть только сделанные им для себя в первые дни работы довольно неопределенные указания возраста: для апостолов, например, двадцать — пятьдесят лет. И еще на этапе, всего через неделю после смерти Сертана общине вдруг самой пришлось решать, кому отдать роль излеченного Христом бесноватого, который утонул во время переправы через Обь. Тогда после долгих споров ссыльные сошлись, что наиболее правильным и законным будет, если роль покойного достанется его ближайшему наследнику и старшему в роду.

Порядок, установленный ссыльными, при всей внешней очевидности и простоте мог хорошо работать, лишь пока их было мало, и скоро, едва община выросла, они это поняли. Во-первых, множество недовольных породило правило, по которому если твой отец или мать (когда роль была женская, наследование шло по материнской линии) не имел, не дожил и не дождался роли, то и его (ее) потомки теряют любые права. С годами неясным стало, и кто старший в роду: в больших семьях двадцатилетняя разница в возрасте между первым и последним ребенком часта, и поэтому дети старших братьев и сестер нередко появляются на свет раньше, чем их младшие дядья и тетки, бывает даже, что женщины кормят грудью одновременно и собственного ребенка, и собственного брата; что в данном случае должно быть предпочтено — старшинство лет или поколений — вызывало разногласия, хотя в общем ссыльные склонялись к старшинству поколений.

При назначении на роли соблюдались и еще самые разные ограничения: так, апостолами не могли быть калеки, бесноватые, уроды, те, у которых были родимые пятна, любые кожные болезни, болезни глаз и так далее. Некоторые из этих вещей, конечно, весьма и весьма неопределенны: кого считать уродом? для одних большая родинка — родимое пятно, другие, наоборот, скажут на родимое пятно, что это родинка; к сорока — пятидесяти годам в Сибири немного людей со здоровыми глазами и кожей; даже о том, кто бесноватый, а кто нет, договориться трудно. Да и как им было договориться — ведь получивший роль получал все, а не получивший до конца своих дней оставался изгоем и неприкасаемым. Люди, которые в будущем могли претендовать на место в постановке, жили, считая дни, когда у их отца и брата выйдет срок или он умрет и откроется вожделенная вакансия. Когда же этот момент приходил, уверенные в своей правоте, они не останавливались ни перед чем (избиения, убийства, подкуп, доносы), только бы заполучить роль. Насилия были часты, и все соглашались, что нужно что-то делать.

Предложение руководивших общиной апостолов, хотя и выглядело разумным, но в нем был чересчур явен их личный интерес, и другие так никогда его и не приняли. Апостолы хотели сделать ограничения возраста, введенные Сертаном, не обязательными. Они все равно беспрерывно нарушались: иногда в роду не было другого подходящего по летам наследника, или он был больной или слабоумный, не понимал и не мог выучить роль, или был игрок и вообще человек недостойный. В жесткости сроков апостолы видели одно зло, они говорили, что часто роли наследует исполнитель, который всего на несколько месяцев младше уходящего, скоро он тоже должен передать свою роль, и каждый раз это сопровождается насилием. Не лучше ли вообще отказаться от подобных коротких исполнительств и тем самым успокоить людей.

Но большинство во Мшанниках, как везде и всегда, считало, что лучше по возможности ничего не трогать, к тому, что есть, несмотря на усобицы, все привыкли, все устоялось, — известно, что любые, существовавшие долго отношения мало кто решается менять. Это консервативное начало было сильно и освящено традицией, хотя странно говорить о какой бы то ни было традиции, когда они каждый день ждали конца, каждый день были готовы к нему и лишь ради него, ради конца, жили. В сущности, они жили ради такой революции и ради такого разрыва с прошлым, с которым за все время, что человек есть на земле, и сравнить нечего. Конечно, и среди них многие хотели, чтобы в этой всеобщей гибели было больше порядка и меньше хаоса, чтобы она была разумной и правильной. Но исправлять Сертана они боялись.

Не имевшие ролей всегда считали предложение апостолов одним — хитрой попыткой занятых в постановке продлить свои полномочия и в итоге сделать их пожизненными. Все же благодаря власти апостолы рано или поздно добились бы победы, если бы не убежденность большинства в непогрешимости Сертана, не их вера, что, если они хотят, чтобы Христос действительно пришел, они не должны нарушать ничего из завещанного учителем. Они сознавали, что отход от Сертана вел к тому, что апостолами и учениками Христа были бы оставлены люди недостойные и Им, Христом, не избранные, а тех, кто были Его истинными учениками, община не допустила бы к Нему, потому что срок их апостольства, на ее взгляд, был слишком мал. И тогда Христос мог не прийти, а ведь все они — и те, у кого были роли, и те, у кого их не было, жили лишь для этого.

Написанное выше — мое первое впечатление о судьбе постановки Сертана. Как ни странно, в нем, кажется, много верного. В то время я после каждого визита Кобылина немедленно, едва дождавшись, когда он уйдет, садился читать новый принос. Я был в таком азарте, что самому себе напоминал Суворина, обыскивающего избы в поисках рукописей. У меня дрожали руки, я с трудом мог усидеть на месте, читал я очень бегло, многое просматривал и перелистывал, мне хотелось знать, чем все это завершится, разом увидеть и начало, и конец истории. Я видел, что только тогда, может быть, пойму, почему постановка Сертана продолжала жить, почему в ней было столько жизни и почему она все же погибла.

В сущности, Сертан создал новый народ и новую, ни на что не похожую общину. Рожденный им народ жил в окружении другого народа долгие годы, не смешиваясь и словно не замечая его, и в то же время все, что он делал, он делал ради этого другого народа, ради его спасения. Он жил очень сложной, взрослой и, пожалуй, даже старой жизнью, как и старость, она была обращена к концу, окружающая жизнь казалась ему неразумной и детской, но в ней, несмотря на всю ее простоту, было столько горя, что сил терпеть его уже не было, и все ждали и молили Господа о спасении. Чтобы эти малые дети не мешали спасти их, ссыльные, как могли, подстраивались под их жизнь; подобно хамелеону, они меняли цвет и становились неотличимы от всего того, что было рядом, их невозможно было ни найти, ни поймать — всеобщее равенство с другими надежно их прятало.

Но в одном, читая тогда кобылинские бумаги, я ошибся. Чтобы перейти от эмоций к работе, мне надо было возможно скорее привыкнуть к тому, что там было, надо было найти сходство вещей, о которых я читал, с тем, что я уже знал, и, конечно же, переходы ролей от одного к другому, когда один в один день поднимался из грязи в князи, а другой, еще день назад имевший все, все терял, показались мне революциями, и так как я знал единственно социальные революции, и здесь чуть ли не самым важным было для меня, что уходящие теряли свои права и свои привилегии, — лишь много позже я понял, какой малостью это было для них самих.

Последние месяцы перед сменой апостолов были страшными. Старые апостолы, да и не только они, так же, как и в первый день своего служения, верили, что именно их избрал Иисус Христос, и, значит, уже скоро, мир доживает положенное ему; эти долгие годы были испытанием их верности, они его выдержали, теперь осталось совсем немного, и Он придет. Но этих апостолов подпирали шедшие им на смену, новые, тоже свято верившие, что они и никто другой — те, последние, которых Он, Христос, сделает первыми, они дождались Его и Он дождался их, Своих учеников. Прежние апостолы нередко не сходились в счете дней со своими преемниками, и тогда наступало как бы безвластие.

Начиналось мертвое время, время, которого в мире, созданном Господом, вообще не должно было быть, время, когда Христос не мог прийти на землю, потому что прийти Ему было не к кому. Чередой идущие тогда насилия и жестокие убийства — весь этот ужас, творимый среди избранных и верных, только укреплял ссыльных в мысли, что на этот раз — все; если они, избранные из избранных, верные из верных, дошли до такого, значит скоро действительно всем и всему конец. Надо сказать, что очень долго единственная признаваемая ссыльными история была история их собственных отношений с Богом. Выделенные из человечества для самой важной миссии, уже назначенные и избранные, они были обращены исключительно к Христу, а все остальное в их жизни: работа в поле, рождение детей — было лишь для того, чтобы как должно исполнить предназначенное. Других людей, другую жизнь они не замечали, смотреть на нее, обращать на нее внимание — было бы смотреть назад, к тем людям они должны были вернуться потом, совсем по-иному, с иной стороны и в ином ранге, прийти после Христа, когда то, на что они были избраны и к чему готовились, сделалось бы реальностью, осуществилось. Старый мир был оставлен ими за спиной, они были сосредоточены на Христе и у мира просили только не трогать, не мешать, не выводить их из этого состояния сосредоточенности, обращенности на Христа, чтобы они не пропустили Его, не пропустили ни одного из Его слов, все помнили, все понимали и могли бы научить и передать другим. Собственно говоря, это было растянутое на века и на поколения ожидание, и единственным объяснением уходящих апостолов, почему Христос еще не пришел и надежды не осуществились, было, что они так и не сумели отрешиться от окружавшего их, не сумели отгородиться от него. Они каялись, что были чересчур от мира сего, любили и власть, и жизнь и не смогли (часто просто были виноваты обстоятельства — переселение, изгнание и так далее) полностью обратиться к Христу, стать Его и только Его, забыть, отринуть от себя все остальное и только верить и ждать, ждать и верить.

Они знали, что жизнь дала им шанс, который не получал никто из смертных, а они прошли мимо, упустили его, и кризис, который они переживали, когда уходили из постановки, был мучителен, они мечтали об одном — прекратить и перестать жить, были безумны и безутешны. Буйство и ненависть после стольких лет молитв, после стольких лет веры и смирения, надежды и любви к ближним выплескивало из них с необычайной силой, они убивали и убивали, как звери, они считали, что им позволено все, и не могли остановиться; что человеческая жизнь? когда скоро, совсем скоро все так и так кончится и невинноубиенному, если они убивали невинного, будет даже лучше, они хоронят его от греха, помогают спастись; что же до того, что они губят себя, то им хуже, страшнее быть не может. Из-за них и земная жизнь, и муки были продлены, продлены еще на целое поколение, они ответственны за все его ужасы и страдания, и теперь, множа их, добавляя новые, они сознавали, что в тех, последних перед Страшным Судом бедствиях и катастрофах, которые, как известно, должны были умножиться беспримерно, нужны и их зверства, зверства самых чистых и недавно почти избранных, уже приближенных и остановившихся там, где осталось сделать лишь шаг.

Что те, кто еще вчера должен был стать апостолами Христа, жгут, режут, насилуют, только подтверждало, что последние времена близки и наступят вот-вот. Эта жестокость не просто уравновешивала их прежнюю жизнь и прежнее служение, открывала и опрастывала все, что они задавили в себе, но становилась их новой ролью; бывшие апостолы приближали, строили, создавали тот фон всеобщей гибели, без которого второе пришествие Христа казалось им, да и не только им, недостаточно ярким, контрастным, им надо было, чтобы никто не пожалел о прежнем мире, который оставлял и который теперь навсегда и для всех кончался.

В сентябре 1801 года, спустя шесть месяцев, как русский престол занял человек, давший согласие на убийство своего отца, во Мшанниках совпал ряд обстоятельств, и это породило ересь, едва не погубившую тогда постановку Сертана. Впервые в истории общины кончали срок и должны были уйти сразу все двенадцать апостолов. Роль ближайшего ученика Христа каждый из них имел не меньше десяти лет, они успели сблизиться, сойтись, любили и были верны друг другу. Люди они были сильные, умные, и что очень важно для дальнейших событий, Ивашка Скосырев (апостол Петр) всеми ими равно признавался и почитался старшим. Время его апостольства было и самым долгим — 27 лет.

На исходе XVIII века, возможно, тут дело во внутренних причинах, скорее в них, или до Сибири и до Мшанников дошли какие-то отголоски рационализма, но часть ссыльных уже думает, и что человек лично ответствен перед Богом, и что Господом дана ему свобода выбора, свобода воли. Конечно, в их жизни осталась и очевидна абсолютная предопределенность театрального действа, и многие по-прежнему убеждены в такой же абсолютной, но известной одному Богу предопределенности человеческих судеб, и все же накопленное несколькими поколениями не дождавшихся Христа апостолов, учеников без учителя, раскаяние, знание, что Христос не пришел и мучения людей длятся, потому что они оказались недостойны Его, сохранилось и уцелело.

Если раньше получившие место в постановке были убеждены, что потому и получили его, что избраны из других и решено, что Христос придет именно к ним, отныне они понимают, что роль — это лишь начало, они должны еще оказаться достойны Христа. Он — мерило, и Он придет к ним, только если они будут Его достойны. И вот эта, едва намеченная ими самими линия — суть ее в незавершенности отбора актеров, — линия, кстати, по духу вполне согласная с тем, что делал Сертан, однако не его, за несколько дней сентября, подчиняя их своей логике, едва не приводит к гибели всю постановку. Ссыльные пытаются уничтожить ее, пытаются уничтожить тех, кто в ней занят, и почти достигают цели.

Двенадцать уходивших апостолов с первого дня, как они получили свои роли, вслед за Ивашкой Скосыревым вели жизнь святых и подвижников, да, собственно говоря, и были ими. Они были чисты и в делах, и в помыслах, любили Христа, молились и верили, что Он придет, и не ради себя молились о Его приходе, а потому что не могли больше видеть человеческого горя, молили Христа прийти и спасти людей, потому что видели, что сами люди спастись не могут. Когда кончился последний день их апостольства, они поняли, что Христос не придет и с ними и при них зло не кончится. Кто займет их места, решено еще не было, и наступили дни, когда на земле Христа никто не ждал, дни без Бога. Это было время, когда в мире все как бы перевернулось, словно и вправду воцарился антихрист, но и в них тоже только что все перевернулось, и они не замечали подмены. Теперь им дано было видеть свою прошлую жизнь со стороны, и она была так чиста и полна веры, что все они, все двенадцать поняли, что путь Сертана ложен, он не ведет к спасению, — тогда они и пошли своей дорогой.

Лет за пять до описываемых событий во Мшанники попал и почти два месяца здесь прожил ссыльный поляк по фамилии Кислицкий родом то ли из Гродно, то ли из Люблина. На родине он был библиотекарем и домашним учителем, кажется, у Потоцких, но когда Польша восстала, ушел к Костюшке и всю войну был его связным. Когда Суворов разгромил повстанцев, Кислицкий вместе с другими попал в плен, был судим и признан виновным в том, что принимал участие в бунте, но сам не стрелял и, следовательно, заслуживает снисхождения. По приговору он был сослан в Сибирь, где его в числе нескольких сотен инсургентов было велено посадить на пашню в Барабинской степи. Ни начать, ни вести хозяйство он, конечно, не мог и через год, отчего-то рассорившись с остальными поляками, ушел от них и скитался по Сибири из города в город. Был он стар или таким казался, грязен, оборван, по-русски говорил очень чисто, но странным языком: он выучил его в тюрьме по томику стихов Державина, и все думали, что он юродивый. Его охотно кормили и давали приют.

Когда поляк попал во Мшанники, Петру он показался чем-то похож на Сертана, и тот велел его принять, хотя обычно деревня, как могла быстро, спроваживала чужаков. Вечером Петр позвал Кислицкого к себе, и они долго говорили о Священном Писании и о Христе. Поляк был человеком очень образованным, хорошо знал и Новый и Ветхий Заветы, знал древнееврейский и, главное, живя в стране, где было множество евреев, знал их обычаи. Ссыльным он помог понять и восстановить многие детали постановки, смысл которых был ими утрачен, и Петр был так рад, что предложил ему оставаться у них, сколько он захочет, но весной Кислицкий, едва растаял снег и стало тепло, ушел.

Перестав быть апостолом, Петр, как и другие одиннадцать, много думал о жизни, которую он прожил. Годы его апостольства были самые долгие, и к пониманию, что то, что они делали вслед за Сертаном, или недостаточно, или неправильно и Христос не откроется ни им, ни их потомкам, они ждут Его напрасно, — к этому он пришел позже всех. Это было страшным выводом из их невиновности, и ему, чтобы принять его и мочь сказать остальным, надо было знать, почему так и что они должны теперь делать. Он обязан был научить их, что они должны делать, потому что иначе получалось, что он забирал у них все и ничего не давал взамен. Конечно, они бы не поверили ему, никто из них бы не поверил, все бы сказали, что в нем всегда было мало веры: по внешности жил как святой, но веры в нем было мало, потому и не дано ему было стать учеником Христа, и он сам, подумав, что они скажут это, испугался, что так оно и есть, они правы. Он снова повторил все, что было в его жизни, и снова убедился, что он верил и не виновен. Тогда же он понял, что в жизни, которой они жили после смерти Сертана, ответа нет, она была целиком построена Сертаном, и если ответ вообще был, он был за ее пределами. Но о другом мире Петр почти ничего не знал. За годы, что он был апостолом, он видел совсем немного людей, которые были не связаны с постановкой Сертана: нескольких коробейников, купца, который время от времени наезжал в деревню, якутов, связи с которыми тянулись еще со времен Березняков, десяток бродяг — деревня стояла на отшибе, и они попадали сюда редко, — и наконец Кислицкого, который был не похож на остальных чужаков и которого Петр оставил напоследок, уже понимая, что если что и может помочь им, сказать, как сделать, чтобы Христос пришел, то это слышанное от поляка.

Быстро, нигде не задерживаясь, Петр перебрал якутов, купца и бродяг, а затем начал тщательно, с мелкими подробностями — из-за чего работа заняла больше недели — вспоминать и записывать все, что говорил Кислицкий, когда же, окончив, подряд прочитал, — увидел, что теперь знает, почему все так, почему жизнь людей длится и длится, сил жить ни у кого не осталось, в мире все больше греха, горя, страданий, а Спаситель не слышит тех, кто молит Его и ждет.

Среди партии бумаг, которые я купил у Кобылина при нашей первой встрече, сохранилось семнадцать листов с записями, восходящими к Кислицкому. Все они сделаны рукой Петра, но это, без сомнения, не первоначальная версия, а уже завершенная работа, судя по косвенным данным, хорошо известная во Мшанниках под названием «Слово апостола Петра», — в разное время я получил от Кобылина еще пять ее копий. «Слово» представляет собой краткое, часто отрывистое изложение Ветхо- и Новозаветных эпизодов и притч из Талмуда, причем текст построен так, что каждому из фрагментов предшествует вывод из него, а он сам выступает как подтверждение и иллюстрация вывода. В «Слово» вошли следующие главы Библии: История Ноя, Обетование Бога Аврааму, одно и второе — о вечной жизни народа, который произойдет от Авраама, обетование Бога Иакову, другие обетования Бога евреям, разрушение Содома и Гоморры, Моисей в Синайской пустыне, спасающий сделавших себе золотого тельца евреев от гнева Господа и гибели, Христос и тирянка и слова Христа, что Он послан только к погибающим овцам дома Израилева, толкование слов Петра из деяний апостолов о том, что обращение всех иудеев к Христу предварит второе пришествие Спасителя и торжество праведных, еврейское предание, что мир держится на 36 ламедвавниках-святых: ради них Господь не разрушает его, и если бы их было хоть на одного меньше, мир бы не устоял.

Вывод, который апостол Петр делает из этих глав, следующий: мир страшен, он — зло, идет это зло от людей, они знают, что творят, но остановиться уже не могут, помочь им невозможно, они неисправимы; Господь не раз хотел истребить их, но всегда правосудию мешали праведники — они не давали Господу покарать грех. Живя с евреями и среди евреев, они защищали и покрывали убийц, насильников, прелюбодеев, идолопоклонников, воров; именно праведники в ответе за те страдания, которые есть в мире. Разрушив его, предав его огню, землетрясению, потопу, хищным зверям и ядовитым гадам, Господь спас бы праведных перед Ним, взял бы их к Себе для вечной жизни, но они предпочли остаться в народе и не дать миру погибнуть. Этот вывод — расчет Петра и с собственной праведной жизнью.

Еще больше, чем праведники, виновны евреи. Их жажда к жизни ни с чем не сравнима. Несколько раз они сумели подловить Господа и вырвали у Него обетование сделать их многочисленными, как звезды на небе, и не губить никогда и ни за какие грехи. Господь заключил с евреями Завет и почти весь срок жизни людей на земле смотрел на мир через евреев и их глазами. Он был занят ими, евреи отняли Бога у других народов, народы были оставлены Богом, забыты Им и делали зло, потому что думали, что никому не нужны. Даже Христос и Тот пришел на землю, чтобы спасти именно евреев. Теперь евреи сами должны отказаться от своего Завета с Богом, должны освободить Бога от обетований, которые они у Него хитростью выманили, если они не сделают этого по доброй воле, их надо заставить силой. Только тогда, когда люди снова обретут равенство перед Господом, снова увидят, что все они — дети Божьи и все равно любимы, дороги Ему, все равно Ему нужны и нет ни первого, ни последнего, тогда и можно будет отделить праведных от грешных и каждому воздать по его делам.

Судя по хронике репетиций — самому полному и богатому фактами источнику о жизни в Сибири актеров Сертана — апостолу Петру сравнительно быстро удалось убедить в своей правоте многих из ссыльных, и уже 6 октября датируются первые случаи насильственного обращения евреев в христианство. Очевидно, раньше были сделаны попытки уговорить, а не заставить евреев креститься, но успеха они не имели. Переход к насилию для шедших за Петром был легок, потому что в том, что он предлагал, оно было заложено с самого начала и с самого начала оправдано виной евреев. Некоторые из прозелитов — впоследствии к ним примкнет и Петр — вообще считали, что насилие необходимо, это воздаяние за грехи, евреи не должны мирно переходить в христианство и сразу становиться, как все. И еще: если Господь по-прежнему занят и думает лишь о евреях, чем более жестокими будут гонения, чем больше зверств и надругательств будет учинено и евреев убито, тем скорее Господь поймет, что люди уже не могут, они отчаялись, стали зверями, нелюдями, совсем немного — и их не спасешь.

Из хроники нам известен и точный расклад сил. За Петра были все, вместе с ним окончившие свой срок апостолы — пока не было известно, кто в постановке займет их места, они продолжали править общиной — и захребетники, которые, как я уже говорил, никогда никаким влиянием не пользовались, но теперь учением Петра были уравнены в правах с другими. Большинство же ссыльных по-прежнему сохраняли верность Сертану и выступали против Петра и гонений на евреев. Не согласны с ним были, во-первых, почти все христиане: и имевшие роли, и надеявшиеся их получить. Авторитет Сертана был среди них незыблем, и в Петре они видели еретика и схизматика. Эти люди считались в общине очень влиятельными и, наверное, они сумели бы успокоить умы и навести порядок, если бы не привычка во всем подчиняться апостолам — ближайшим ученикам Христа, привычка, неотделимая от верности Сертану. Но новых апостолов не было, избрание их целиком зависело от воли Петра, это полностью обезоруживало актеров и оставляло им только пассивное сопротивление. Против Петра стояли и римляне: законники и легитимисты, они верили, что все и дальше должно быть так, как было, права хоть что-нибудь менять ни у Петра, ни у других нет, то, что он хочет, — мерзость, анархия и хаос, этим он и привлек к себе чернь — захребетников. Иисусу Христу от людей надо совсем иного. Он приходил на землю, чтобы спасти их, научить воздавать добром за зло, стать жертвою за их грех, приходил, чтобы они, люди, в Нем, во Христе, сделались праведными перед Богом. Если Петр добьется своего и уведет ссыльных от Сертана, второго пришествия Спасителя не будет — Ему некого будет спасать.

Но римляне испокон века и были, и жили в стороне от остальных участников постановки, и открыто они никогда в отношения между евреями и христианами не вмешивались. Данное дело было как раз такого рода, и я даже не думаю, что другие ссыльные знали их настроения. Против Петра были и евреи. Слова Петра о том, что они хитростью выманили у Бога обетование, что они сделали так, что Господь думал и помнил только о них, и поэтому другие народы, народы, которых он забыл, оставил, пошли по пути греха, казались им справедливыми, они давно думали, что их насильственная смерть, возможно, и вправду развяжет Господу руки, ускорит суд, конец, и им не надо сопротивляться, если их будут убивать. Но они считали, что простая смерть есть облегчение и смягчение их участи, — ведь она освобождает их от самого страшного: они тогда не должны будут губить и отдавать на смерть Того, Кто пришел их спасти. Это тоже бегство от роли, тоже дезертирство, хотя, может быть, более простительное, чем уход авелитов.

Когда гонения войдут в силу; они так и разделятся: одни дадут себя убить, другие, устрашенные жестокостями, попытаются бежать, будут до последнего предела держаться за жизнь, но если им суждено спастись, они снова вернутся на свои места, снова будут репетировать и, как и христиане, ждать, когда Христос придет на землю, — чтобы сыграть свои роли.

За шестое, седьмое и восьмое октября апостолам удалось принудить перейти в христианство несколько десятков евреев, но уже девятого, в пятницу, началась реакция. К вечеру этого дня, когда настало время зажигать субботние свечи, все недавно крещенные, несмотря на угрозы Петра и его подручных убить отпавших, открыто вернулись в старую веру.

Дальше евреи получают неделю передышки: их не трогают, хотя призывов расправиться с ними много. По нескольку раз в день те, кто принял сторону старых апостолов, собираются за околицей, на выгоне, и слушают Петра, Иакова-старшего, Андрея, Иоанна, Матфея: от них они понимают, что убить евреев нужно и необходимо для общего дела, это благо и единственно возможный путь. Затем, уже подготовленные необходимостью и правотой, они начинают ненавидеть евреев, каждый ненавидит евреев лично, потому что у каждого из них евреи отняли Бога, а их самих предали и продали злу и греху.

Наконец они дозревают и толпой во главе с Петром идут в деревню; они идут единственной улицей, стуча палками по бревенчатым стенам изб, как будто шугают на охоте дичь, и тогда евреи понимают, что вот — сейчас, и они тоже понимают, что вот — сейчас, но толпа, так никого и не убив, проходит деревню насквозь, после чего быстро редеет, люди разбредаются по домам, и все успокаивается.

В следующую пятницу, когда зашло солнце и евреи по обычаю начали праздновать субботу, в молитвах они плакали и благодарили Бога, что Он смилостивился над ними и отвел карающую руку; они говорили Ему, что Он мудро сделал, что их гонители, кажется, одумались, — меньшая часть добавляла это «кажется», другие молились без него — и в деревне стало тихо. За семь прошедших дней они научились хорошо чувствовать людей, которые хотели их убить, пожалуй, даже лучше их самих, и теперь, отмолившись и сидя за праздничным столом, они со знанием дела рассуждали, как трудно убить первого человека, в одиночку это вообще не сделаешь, в толпе же можно, пожалуй, даже легко, но и в толпе кто-то должен начать; из захребетников никто никогда начать не рискнет, они люди зависимые и подневольные, дальше они будут хуже и злее, чем многие, но начать сами побоятся, и апостолы тоже во всем станут следовать за Петром: как он — так и они. Значит, только Петр, только его надо бояться, а ему с каждым днем решиться все труднее. Еще они говорили, что хорошо, что эта неделя была в их жизни, она им очень много дала как евреям, и они теперь куда лучше понимают свою роль. Скоро им снова пора будет приниматься за репетиции (новые апостолы почти определены, через три-четыре дня община утвердит их) и тогда все, что они пережили, им очень пригодится. В жизни евреев это была одна из самых лучших и безмятежных суббот; им было радостно от знания, что они еще никогда в жизни не были такими евреями, как сейчас, и что, наконец, они по-настоящему, как мечтал Сертан, готовы сыграть данные им роли.

Петр давно понял, что начать убивать они должны именно в субботу, это будет важно и существенно и для евреев и для самого Господа; в тот день, когда Он, создав мир, отдыхает, довольный делом Своих рук, они станут уничтожать Его мир и убивать тех, кого Он из своих детей любит больше других, убивать, когда они говорят с Ним, молятся Ему, благодарят Его, — через это Он, как ни милосерд, не сможет переступить, не сможет это простить, и тогда все, конец.

Утро и день пятницы 16 октября были не по времени очень теплыми, редкий год в середине октября зима на Кети еще не установилась и вода не замерзла, болота и река стоят открытые, без льда. Тепло и солнце рано выманили всех из дома, и когда Петр с апостолами пришел на обычное место, там было полно народу. Люди грелись на солнце, улыбались, были благи и спокойны.

То, что говорили им апостолы, захребетники слушали вяло, вполуха, они давно знали все слова и даже сами могли ими говорить. Но это не было плохо. Петр видел, что они готовы, что они уже привыкли к тому, что будут сегодня делать, уже как бы это делали, и ему лишь надо удержать их до захода солнца, до начала субботы. Он и ждал субботу, поминутно смотря на солнце и на горизонт, мерял, сколько осталось. Они заметили, что он нервничает, и вслед за ним не отрывали глаз от солнца, но были удивлены и не понимали его нетерпения. Они были просты и верили в непреложность движения светила по небу, а он знал, что когда-то, во времена Иисуса Навина, Господь по просьбе евреев уже останавливал солнце, и боялся, что Бог и на этот раз постарается помешать ему.

Часа за два до заката вдруг поднялся северо-восточный ветер, он пригнал тучи, пошел густой снег, потом крупа, сразу стало холодно, но люди, хотя были одеты почти как летом легко, не расходились. Они построились кругом, в центр пустили старых, слабых и совсем молодых, прижались друг к другу, взялись за руки и готовы были держаться, пока Петр не скажет им, что наступила суббота. Они знали, что сегодня не могут уступить Богу и должны сделать, что решили. Но ветер с каждой минутой усиливался, он поднял в воздух снег, быстро стемнело, и его порывы теперь все время сбивали с ног и валили то одного, то другого из них. Строй ломался, и пока они искали и поднимали упавшего, холод и снег проникали вовнутрь их «города», туда, где стояли самые слабые, их тоже надо было поднимать, отогревать, и у кого еще оставались силы, не успевали всем помогать. Скоро люди начали терять друг друга, те, кто не ждали, когда их найдут, сами искали своих, уходили в сторону, и хотя кричали, их в этой темноте увидеть было невозможно, да и кричать в ответ было бесполезно, потому что из-за ветра, если ты слышал их голос, они не слышали твоего, и наоборот.

Петр до последнего ждал, что пурга утихнет или хотя бы ослабнет, но затем и его отбило и отбросило от круга, он упал, его почти сразу же засыпало снегом, и когда он наконец выбрался, увидел, что вокруг никого нет — он один. Не зная, где они и слышат ли они его, он крикнул, чтобы расходились, никто ему не ответил, он крикнул еще раз и еще, а потом, нащупав плетень и держась за него обеими руками, сам пошел к дому.

Когда он был у своей избы, суббота уже началась. Он поднимался по лестнице и слышал, как евреи веселятся и благодарят Бога. Он хотел вернуться назад в сени, взять нож, которым они резали скотину, и пойти к ним, но сил у него больше не было, его бил озноб, и, с трудом доплетясь до лавки, он, так и не согревшись, в слезах заснул.

В середине ночи Петр проснулся; пурга улеглась, и было совсем тихо. Он лежал и думал, что евреи сейчас спокойно спят, они сказали Богу, что теперь Он может не тревожиться за них, и Он тоже спокоен и тоже спит. Но суббота продолжается, время еще не ушло и ничего не упущено, надо только встать и взять нож.

И все-таки один, Петр, наверное, никогда бы не решился начать убивать евреев, если бы в его жизни не было предательства, которого он не мог им простить. Почти тридцать лет он уважал евреев, с которыми репетировал, потому что они так же, как и он, ждали прихода на землю Иисуса Христа и мечтали о спасении человеческого рода, он даже преклонялся перед ними: ведь они взяли на себя самую тяжелую и страшную часть этого спасения и ради других, спасая других, готовы были распять Христа, стать христоубийцами. Но две недели назад, в день, когда кончился срок его, Петра, апостольства и он снова сделался Ивашкой Скосыревым, тем же, кем был до своего избрания, и был готов и хотел наложить на себя руки, должен был наложить на себя руки, потому что Христос к нему, Петру, не пришел, он был избран, но оказался недостоин, из-за него, Петра, страдания и зло на земле не окончены и длятся, — он увидел, что его брат Максимко Скосырев ликует.

Его брат, который в тот же день, что и он, получил свою роль, и в тот же день, что и он, ее оставил, с которым он всю жизнь прожил под одной крышей, вместе ел и спал, вместе репетировал, забыв о чужом горе, ликовал; он ликовал и веселился, перестав быть Каиафой, перестав быть тем, кто должен отправить Христа на смерть. И тогда Петр понял, что евреи не ждут Христа, что они боятся Его прихода и их преданность делу — ложь и притворство, что для всех горе, для них — радость, и, может быть, Христос потому и не приходит, что знает: евреи не хотят распинать Его.

Когда апостол Петр с ножом вошел в горницу, где спали евреи, он вдруг понял, что в жизни ему никогда не доводилось забивать скотины, ни даже резать птицу. Как это делается, он видел множество раз, но сам никогда в этом не участвовал. Однажды еще ребенком он наблюдал якутов, для какого-то своего праздника резавших олений молодняк, и животные, хотя были полны сил и жизни, совсем не бились в их руках. Тогда он поразился умению якутов и подумал, что в их уверенности, естественности и быстроте есть их правота и олени сознают ее и потому не бьются.

Из субботних свечей в горнице осталась лишь одна, да и она догорала, пламя ее было слабо и от сквозняка ходило ходуном. До дальних углов комнаты свет почти не доставал, но и так Петр видел почти всех евреев. Ближе всего к нему лежал Каиафа, собственно говоря, Петр стоял прямо над ним, Каиафу Петр и ударил первым. Он старался двигать рукой и ножом, бить в то же место, что якуты, когда они резали оленей, и, наверное, ему это удалось, потому что Каиафа не захрипел, не застонал, только вытянулся ровнее и затих. Даже кровь из него пошла не сразу, и Петр понял, что в его руках есть та же правота, что и у якутов, что как они правы перед своими оленями, он прав перед евреями. Затем он подошел и ударил Платошку Скосырева — одного из фарисеев, спорящих с Христом в Капернауме, тот умер еще неслышное, даже глаза его не открылись, и Петр, когда вынимал из него нож, подумал, что Господь больше не будет мешать ему, что Он отдал ему евреев, смирился, что они умрут, и тоже понял его правоту. Когда он это подумал, в зыбке — она, наверное, стояла низко в углу, где было совсем темно, и он ее не видел, — заплакал ребенок. Мать, не просыпаясь, стала качать ее, но ребенок орал громче и громче, уже заходился в плаче, и ей пришлось встать. Спросонья она никак не могла его найти, тыкалась то сюда, то туда, наконец, ругаясь, взяла на руки и дала грудь, он успокоился и начал сосать. Все это время Петр стоял посередине горницы и ждал, пока она покормит ребенка, уложит его и заснет сама. Он знал, что она не будет ему мешать, но убивать на ее глазах ему было неприятно. Когда ребенок наелся и отвалился от груди, она вместе с ним повернулась туда, где был Петр, и, хотя свеча, если и освещала что-то хорошо, так это место, где он стоял, она его не заметила. Она долго смотрела прямо на него и все равно его не видела. Сначала он думал, что она сидит с закрытыми глазами, но затем увидел, что они открыты. Она отвернулась от него, положила ребенка обратно в зыбку и только тогда закричала.

Евреи словно ждали ее крика. Как при побудке, они стали спрыгивать с печи и с полатей, соскакивать с ларей, сундуков и лавок, кто-то из них сбил огарок свечи, он потух, и в темноте они, натыкаясь друг на друга, каждый раз думали, что это их убийца, и кричали тем же голосом, что она. В избе от Каиафы и фарисея уже натекла лужа крови, суматоха была такая, что Петр, боясь, что они случайно собьют его с ног и затопчут, вышел в сени, а оттуда, взяв полушубок, во двор. Он видел, как евреи выпрыгивают из окон, но не преследовал их.

Скоро раздались крики и в других домах, рядом с ними тоже все гуще заметались, закопошились тени, и он понял, что и там его братья, те, кто вместе с ним были избраны Христом, убивают евреев, и обрадовался, что они не оставили его и он не один. Часа через два все одиннадцать апостолов пришли к нему и он сказал им, что начало делу положено, оно идет, как и должно, Бог даст, завтра они с евреями покончат. Сейчас в темноте гоняться за ними глупо, надо идти спать, отдых апостолами заслужен, он только нарядит захребетников, чтобы они сторожили гать, утром все евреи будут в их руках — деться им некуда.

Первое время евреи, ничего не видя и не понимая, просто бежали прочь от своих домов, от домов, где их убивали, но потом, уткнувшись в болото, в край острова, на котором были расположены Мшанники, опамятовались, и те из них, у кого еще были силы и желание жить, думая выбраться из деревни, с разных сторон стали стекаться к гати. Еще до рассвета они сошлись здесь все и узнали, что гать сторожат и через нее им не уйти.

Из домов они бежали, в чем легли спать, многие были полуголые, и теперь, когда надежды не было, с ней вместе ушел и страх, наступила апатия и дремота. Сил двигаться больше не было, они ложились или садились на снег, засыпали, проваливались в забытье. В морозном тумане они слышали ласковые голоса, им становилось тепло, как будто вокруг было лето, пахли травы, за лесом то взлетали, то садились птицы, голоса эти звали их, они шли к ним, доходили и, дойдя, умирали.

В ночной резне удалось уцелеть одному из еврейских старшин, главе Синедриона Анне, и теперь он, понимая, что евреи, которые спаслись вместе с ним, один за другим замерзают и умирают — чтобы жить, им надо подняться — в снегу находил их руками, тормошил, бил, умолял, плакал, кричал на них, заставляя встать и двигаться, хотя сам не понимал, зачем это делает, почему не дает им спокойно, не под ножом, а во сне умереть. Когда ему в конце концов удавалось кого-нибудь поднять, он думал, что, может быть, Петр и прав: в евреях действительно чересчур много жизни, и они действительно чересчур любят ее.

Несколько десятков евреев умерло, но остальных Анна все-таки смог разбудить и заставил встать на ноги, и им, чтобы они снова не легли в снег, не заснули, он говорил, повторял, как заведенный, что рядом, совсем рядом, всего в версте от гати, есть мелкое место, неправдоподобно мелкое место; хотя они не могли видеть его рук, он показывал им, насколько оно мелкое, глубина не больше полутора аршин, и дно твердое, потому что под водой мерзлота. Там они смогут перебраться через болото, уйдут из Мшанников и спасутся. Кто был мал ростом и боялся, что все равно утонет, он говорил, что их перенесут, возьмут, как детей, на руки и перенесут, надо только двигаться, идти, не засыпать, заснешь — смерть. Он говорил им, что Бог с ними. Бог их спасет, это еще одно испытание, но Бог их не оставит, не даст им погибнуть: они Его народ, их Завет с Ним вечен.

Анне и в самом деле удалось поднять почти всех евреев из тех, что еще были живы, сила в нем, наверное, была огромная, он привел их к месту, о котором говорил, и когда они замялись, не решаясь ступить в воду, он, чтобы они не боялись, растолкав их, вышел вперед — раньше он держался сзади, следя и помогая отставшим. Он уже давно знал, что перебраться через ледяную воду никому не удастся, поднимая их, он не помнил про это, или, как и им, ему казалось, что вокруг лето и вода теплая. Сейчас, стоя у края болота, он думал, что главное, что они не попадут в руки христиан, спасутся от их рук, и еще он хотел того, что хотел и апостол Петр, — он хотел, чтобы евреи, его народ, исчез, утонул, чтобы от него на земле не осталось ни следа, и даже место, где он кончился, было бы неизвестно.

Там, где они остановились, граница берега была очень четкой, различимой даже в темноте, поэтому евреи ясно видели, как Анна вошел в болото. Вытянувшись гуськом и держась друг за друга, они тронулись за ним и только на середине пути вдруг и он и они разом поняли, что идут посуху. Это было чудо. За ночь болото замерзло, и теперь из Мшанников, где их хотели убить, этого Египта, Господь вел их в Землю Обетованную, вел так же посуху, как некогда их предков через Красное море. Вместе с Анной евреи опустились на колени и стали молиться. В ту ночь они поверили, что Бог не расторг Свой Завет с ними. Чудо, спасшее их, дало им силы вынести и все то, что было дальше.

Утром следующего дня, когда Петр, другие апостолы и захребетники цепью дважды прошли и прочесали остров, ища евреев, ни одного живого ни в лесу, ни в поле, ни на лугу они не нашли. Похоже было, что за ночь все евреи замерзли насмерть. Петр каждого из христиан спрашивал, сколько трупов он видел, пока шел: считать их было легко, снег, выпавший вчера, был неглубок, тела под ним даже издали были хорошо заметны. Потом Петр все цифры сложил вместе, и у него с теми евреями, которые были убиты в избах, получалось, что и вправду ни одного еврея не спаслось — все погибли.

Убить евреев оказалось до странности легко, и христиане были смущены этой легкостью. У них еще осталось много сил, и им было обидно, что все слишком просто и быстро кончилось. Они долго готовились, долго боялись и не решались порвать со своим прошлым, с Сертаном, начать борьбу с Богом, который забыл их, и смерть евреев, как они себе ее представляли, конечно же, должна была быть другой. Получалось, что евреи обманули их. Петр понимал, что это его вина. Наверное, вчерашней ночью, когда они были возбуждены и разгорячены успешным почином, ему не надо было их останавливать, пускай, как и хотели, гонялись бы за евреями и до утра резали их. А так, словно и не они убили евреев, а Господь Сам забрал их к себе, дал заснуть, во сне забрал и спас. Себе многие христиане желали того же и завидовали евреям. Петр знал, что сейчас, пока люди это думают, он не должен отпускать их, дать разойтись по домам. Они должны были при нем убедиться и, главное, привыкнуть, что евреев больше нет, они мертвы и ничего не вернешь. Не глядеть со стороны на запорошенные снегом трупы, когда даже не знаешь, кто там под снегом лежит, а убедиться и почувствовать своими руками, что каждый из евреев мертв.

Говоря то, что евреев надо похоронить, то, что у него не сходится и он хочет проверить счет, Петр велел всем, не беря ни лошадей, ни сани, снова обойти остров, собрать тела и сложить их на левой половине кладбища, где обычно хоронили евреев. Работа оказалась трудной, некоторые трупы лежали у самой кромки болот, и за ними туда и обратно приходилось ходить по три версты и больше. Сначала христиане складывали тела аккуратной поленницей, но затем, устав, просто стали кидать их друг на друга и скоро увидели, что так куча растет быстрее и лучше видно, сколько они уже сделали. Только далеко после полудня они наконец нашли и принесли на кладбище последних евреев.

Было очень холодно, с утра они ничего не ели, некоторые не ели и утром, и теперь, натаскавшись за день тяжелых, окаменевших на морозе тел, измученные и замерзшие, они, чтобы не стоять и не садиться на снег, сели прямо на трупы и принялись терпеливо ждать, когда Петр разрешит им идти. Он видел, что они устали, но сказал, что сейчас отпустить никого не может, прежде они должны сделать еще одно дело: разобрать кучу и разложить евреев по семьям, чтобы знать, где кого хоронить; каждый пускай ищет своих родных, когда кончат, они свободны. Или у них совсем не осталось сил, или из-за холода, но работа эта сразу не заладилась. Почти у всех евреев лица были в ледяной корке; пока они были живы, они таяли снег, потом вода примерзла к коже, особенно к бородам, отодрать лед было очень трудно, а под ним, кто это — не разберешь. Но лед сбивать никто не хотел, схватив ногу или руку, христиане по двое и трое тащили в разные стороны один труп, и все кричали, что это его брат, сестра, какая-нибудь еще родня. Так и не решив, чья это кровь, они начинали ругаться, пихали друг друга в снег, и если Петр не успевал вмешаться, возникала безобразная драка.

Апостолы первое время терпеливо разнимали дерущихся, однако скоро отчаялись навести порядок. Боясь общей свалки, они оттеснили христиан и захребетников и, велев им стоять, сами взялись разбирать кучу. Быстро и слаженно отделив евреев друг от друга, они выложили их в ряд лицом вверх и сказали христианам, чтобы те, никого к себе не таща, аккуратно содрали бы с каждого лед и очистили трупы, тогда сразу станет ясно, кто чей. Это и вправду оказалось верным решением. Когда лед с евреев был сколот, апостолы снова отогнали христиан и, построив их в правильную очередь, теперь пускали строго по одному подходить и брать кого-нибудь из своих. Раздача пошла споро, но едва тридцать человек взяли положенных им евреев, очередь заволновалась: она первая поняла, что евреев, которые лежали в снегу, на всех далеко не хватит. Когда кончился последний еврей, в толпе снова возникла драка. Оставшиеся ни с чем разом смяли апостолов, готовы были уже расправиться с теми, кто стоял в голове очереди, но вдруг кто-то тихо сказал: «А ведь другие спаслись».

Под утро Петр понял, где он ошибся. Когда вчера они шли, прочесывая остров, труп почти всякого еврея видели и запомнили несколько человек, а он, складывая их, посчитал евреев за разных. Зная, что прошлой ночью они могли бежать из Мшанников лишь по гати, он решил, что евреи или подкупили, или еще как-то договорились с захребетниками, которые ее сторожили. Он приказал привести их к себе и стал допрашивать. Сначала он допрашивал их отдельно, но, ничего не добившись, устроил захребетникам очную ставку. Ему нужна была хоть какая-то зацепка, чтобы расколоть их. Но они и порознь, и вместе показывали одно и то же.

Захребетники говорили ему, что, как он и предупреждал, евреи и впрямь вчера пришли к гати, но не скоро, а спустя часа три после них. Увидев, что гать охраняется, евреи и не пытались пробиться и назад тоже не ушли, а сели на снег и, не двигаясь, сидели. Захребетники говорили, что тогда они могли их легко перебить: евреи и не подумали бы сопротивляться. Но они помнили его приказ ни на аршин не отходить от гати, понимали, что, может быть, евреи просто заманивают их своим бессилием, нарочно подставляются, чтобы они убивали тех, кто все равно умрет, остальные же в это время убегут. Евреи сидели у гати довольно долго, некоторые из захребетников считали, что они уже замерзли, но затем поднялись и вдоль берега ушли.

Все, что говорили захребетники, выглядело весьма правдоподобно, придумать такое было трудно, да и непохоже было, что они способны на это, и Петр понял, что они не лгут. Днем ему пришло в голову, что вчера они плохо обыскали лес. Там было несколько небольших балок, евреи вполне могли в одной из них откопать яму и в ней схорониться. Он сказал это христианам, но те идти с ним отказались. Даже другие апостолы его оставили. Все были уверены, что опять, как и во времена Амана, Господь евреев спас. В христианах снова был страх перед Богом, и они думали, что Он не простит им, если они как и раньше будут искать евреев, чтобы убить их. Они знали, что ни в лесу, вообще нигде на острове живых евреев нет и быть не может, но не задерживали Петра. Едва он ушел, они взяли лопаты и отправились на кладбище. В еще только начавшей промерзать земле они вырыли глубокие, чтобы не достали звери, ровные могилы, по обычаю завернули каждое тело в кусок льняной ткани и похоронили. Здесь же, на кладбище, они не спеша помянули убитых.

Петр долго в одиночку пытался найти потерявшихся евреев, облазил овраги, в рытвинах и под корнями больших деревьев ворошил палкой прошлогодние листья, потом и ему сделалось ясно, что в лесу им спрятаться негде. Он готов был поверить, что Бог и в самом деле спас евреев, но знал, что прошедшей ночью, тогда, когда от его руки тихо и не шелохнувшись умирали Каиафа и фарисей, Господь ему их отдал. Из леса он вернулся к болотам и почти по самой кромке воды стал кругом обходить Мшанники. Вода кое-где уже покрылась тонким льдом, но почти везде еще парила на морозе, и в этом без ветра движущемся тумане ему все время мерещились идущие евреи. Ему хотелось закричать им, и чтобы они в ответ тоже закричали ему, сказали, где они, действительно ли спаслись и как спаслись. От гати он пошел в сторону, куда, по словам захребетников, ушли евреи. Он думал, что, может быть, найдет какие-нибудь следы, но все ровно-ровно было занесено снегом, точно на этой земле никто никогда не жил.

Закончив первый, он сделал второй полный круг и решил, что теперь надеяться больше не на что — надо возвращаться, но продолжал дальше идти по краю болота. Замерзшая вода не занимала его, и когда он долго шел там, где был лед, его иногда посещала странная мысль, что это вращение вокруг Мшанников и есть его дорога, что он с нее уже не сойдет, так и будет идти, пока не умрет. Потом начиналась открытая вода, и опять ему мерещились идущие евреи и чудилось, что он кричит им, или он и вправду им кричал, а затем напрягал слух, чтобы услышать, что они кричат ему в ответ. Захребетники с гати говорили ему, что в темноте евреи походили на занесенные снегом болотные кочки или заросшие мхом бугры; он вспомнил это и подумал, что и от него евреи могли спрятаться, притворившись кочками, и что зря он был невнимателен и не осматривал мхи, когда до них можно было добраться. Сразу же он сообразил, что недавно совсем недалеко от берега видел бугор, очень похожий на сидящего на корточках человека, но лед рядом по виду был тонким, и он побоялся подойти. Он снова захотел найти то место, долго искал и наконец уже в сумерках нашел.

Как и тогда, в первый раз, он боялся: ветер сдул со льда снег, он был прозрачен и оттого казался особенно хрупким и непрочным. Все же Петр пополз: лег всем телом, чтобы меньше давить, и пополз. Страх был напрасен. Лед здесь был крепок, даже не трещал и не скрипел под ним, и, добравшись до кочки, тронув ее рукой, он увидел, что это стоящий на коленях человек, замерзший, очевидно, тогда, когда он молился. Сбив с него снег, Петр легко признал разбойника, распятого вместе с Христом. Теперь он понял, как евреи сумели перейти через болото, и понял, что они пошли туда, куда было обращено лицо молящегося.

Вернувшись в деревню, Петр сказал христианам, что теперь знает, где евреи. Он сказал, что Бог вовсе не спасал их. Он просто не хотел, чтобы они были убиты здесь, во Мшанниках. Он не хотел этого потому, что евреи думали, что во Мшанники они посланы Господом, посланы сыграть самые страшные роли и гордились, что никто из них не изменил и не отказался, каждый остался верен выпавшему жребию. Если бы все евреи вчера были убиты в своих домах и в своих постелях, говорил Петр, они умерли бы убежденные, что погибли безвинно, а Господь знал, что это не так. И поэтому Он дал им уйти, сделал, что они от Него бежали, бежали от роли, которую Он им предназначил.

Потом Петр сказал христианам совсем другое: он сказал им, что все, чему учил их Сертан и чему они следовали из года в год, из поколения в поколение, на самом деле было придумано евреями, чтобы снова, как тысячу восемьсот лет назад в Палестине надругаться над Иисусом Христом, когда Он придет на землю.

Это обвинение Петр раньше не выдвигал, во всяком случае, когда он после утраты апостольства объяснял христианам, почему они должны покончить с евреями, его не было. Я не думаю, что он пришел к нему сам, хотя возможно и это, скорее его слова — отголосок обвинений, предъявлявшихся евреям келарем Феоктистом, за ним в последние дни перед своей ссылкой — Никоном; кто-то вынес их из Нового Иерусалима, а затем они передавались от одного к другому. Еще Петр сказал про убитых им Каиафу и фарисея, как тихо и спокойно они умерли — они словно ждали, когда он придет и убьет их, — тогда он и понял, что Господь отдает ему всех. А остальные, продолжал Петр с осуждением и укором, хотя и им тоже было дано убить евреев, не поверили Господу, решили, что Он хочет спасти евреев, струсили и не пошли с ним, с Петром, искать их, чтобы добить. Лишь в нем, Петре, в нем единственном была настоящая вера, и ему, а не другому молившийся еврей своим лицом, обращенным к Богу, открыл, куда ушли его собратья.

Но то, что говорил Петр, насколько видно из документов, убедило немногих. Возникший накануне разрыв сохранился и больше никуда не уйдет. Почему же христиане все-таки подчинились его воле и на следующий день, не оставив во Мшанниках даже стариков, пустились в погоню? Я думаю, что ответ здесь один: они хотели увидеть чудо, которое сотворил Господь.

Утром, поднявшись задолго до рассвета, христиане со всем тщанием принялись готовиться к предстоящей дороге. Они проверили и починили сани, упряжь, подогнали и взяли на каждого по две пары подбитых оленьими шкурами лыж, погрузили большой запас теплых вещей и еды. Только в полдень сборы были окончены, и они тронулись.

Их основательность мне непонятна и сейчас. Я знаю, что Петр, торопя христиан, говорил им, что евреи далеко уйти никак не могли; полуголые и голодные, они все давно перемерзли, их и убивать не придется — никого в живых уже нет. Он повторял, что вернутся они через три, самое большее — через четыре дня, и, кроме пищи, брать ничего не надо. Он может идти и один, никто ему не нужен, а зовет их с собой только для того, чтобы они убедились, что все правильно, никакого чуда нет и не было, — Господь и не думал спасать евреев. Наоборот, Он Сам расправился с ними, и теперь от этого народа, распявшего Христа, остались лишь трупы.

Слова Петра звучали, конечно, разумно, и все же христиане продолжали готовиться, как будто зная, что погоня продлится долго или даже очень долго, и сколько бы припасов они ни взяли — будет мало. Не значит ли это, что часть христиан, которая была уверена, что Господь сотворил чудо и спас евреев, уцелевших в ночной резне, по-прежнему сохраняла влияние, что вопреки Петру она сумела убедить остальных, что Господь легко им Свой народ не отдаст. Точно, что они говорили и думали, я не знаю. Одни, наверное, — что предприятие вообще безнадежное, допустив гибель многих из евреев, Господь остаток их решил спасти во что бы то ни стало; стоящие ближе к Петру, возможно, по-прежнему верили, что рано или поздно Господь поймет, почему они хотят убить евреев, поймет, что они правы, и отдаст им их, но сейчас мне важно другое: судя по всему, именно тогда у христиан появляется новый источник власти, и Петр вынужден с ним считаться. Если это верно, многое из последующего становится яснее.

Начало погони за евреями было таким медленным, что и не походило на погоню; люди и лошади еле передвигали ноги, и Петр, который с рассвета изводил себя и ждал, когда они тронутся, теперь, не понимая, что злого умысла здесь нет, они просто еще не втянулись, бегал от упряжки к упряжке и стегал плеткой, не разбирая, человек или скотина и куда придется удар — по спине или в лицо. Пока они ехали по деревне, ему казалось, что христиан совсем мало, что многие испугались и попрятались, он даже обыскал несколько крайних изб, но никого в них не нашел, когда же сани — и те, что уже двигались вниз, к болоту, и те, что только выезжали из дворов, — стали в хвост друг другу и караван растянулся больше, чем на полверсты, он понял, что ошибся, и расплакался от радости, что пошли все. Потом была новая задержка, лед был тонок, лошади проваливались в воду, и Петру несколько упряжек пришлось отправить обратно в деревню взять для настила досок. За болотом они поехали быстро. Везде уже был снег, но не глубокий, и лошади уставали мало. Петр думал, что если и дальше дорога будет не хуже, они скоро нагонят евреев, — он и так удивлялся и говорил это, что евреи столько сумели пройти. Но на второй день снова начались болота, везде были незамерзшие промоины; доски, которые они везли с собой, помочь уже не могли, им пришлось выпрячь лошадей и тащить припасы на себе. К счастью, у них были две пары легких якутских нарт.

Евреев они, несмотря на его заверения, не догнали ни на второй день, ни на третий, и Петр, не понимая, куда те делись, все больше боялся, что христиане сбились с пути. Наверное, стоило повернуть обратно, но он видел, что люди недовольны и второй раз их ему не поднять, да и под снегом ничего не отыщешь. Конечно, евреи, чтобы запутать следы, давно могли свернуть в сторону, он боялся и этого, хотя раньше твердо знал, что страх, холод, усталость, близость смерти позволяет им бежать только прямо.

В этом он был прав: ужас гнал евреев как можно дальше от Мшанников и не давал им свернуть. И все же прошло полмесяца погони, прежде чем христиане наконец увидели на своем пути первый труп перебравшегося через болото еврея. Потом неделя за неделей они находили по одному-два трупа и, складывая их с теми, что похоронили во Мшанниках, видели, сколько евреев осталось.

Когда христиане поняли, что Петр ведет их правильной дорогой, ему с ними стало легче и сам он успокоился, повеселел. И еще: после того, как они нашли первого мертвого еврея, в них проснулся охотничий инстинкт, и теперь он вел их, когда Петр уставал.

Привыкнув и приспособившись, они шли по стопам евреев, каждый день и даже каждый час думая, что вот-вот их настигнут — и тогда все, но очень долго довольствовались лишь тем, что считали трупы да несколько раз добили, кажется, трижды добили, отставших и ослабевших. Только однажды, в середине декабря, когда христиане два дня подряд не останавливались и день и ночь, они нагнали арьергард, убили двух крайних евреев, видели их всех, думали, что со всеми покончат, но евреи пошли быстрее, а у христиан сил уже не было.

Тот день был рубежом, и они навсегда запомнили, как выйдя из низкого, кривого, едва в рост человека березняка, увидели на следующей сопке черные точки медленно бредущих друг за другом евреев. Воздух был чист, и хотя до них было еще далеко, христиане хорошо различали, как эти точки меняются местами — те евреи, кто мог или чья была очередь, выходили вперед и шли по целине, а остальные, сберегая силы, наступали точно в их следы, и так, сколько бы они ни шли и где бы они ни шли, от них оставался единственный след, и гнавшиеся за ними, никогда не знали: один здесь прошел человек или целый народ.

Настигая евреев, уже как бы соединившись с ними — в одну меру передвигая ноги, ставя их след в след, — христиане, потому что снег был хорошо утоптан и им идти было намного легче, все время приближались к евреям, видели, как с каждым часом точки увеличиваются, растут, перестают быть точками, становятся людьми, и люди тоже растут, и уже ясно, что им не спастись. Никто из евреев не оборачивался и не смотрел назад, но, наверное, они все же почувствовали христиан и пошли немного скорее, а, может быть, христианам показалось, что евреи прибавили, — вряд ли у них на это были силы, — просто сами христиане устали и медленнее догоняли идущих впереди евреев. Все-таки, как я уже говорил, двух крайних евреев они настигли и убили, но на это ушло время, евреев надо было не только убить, но и оттащить в сторону, идя долго по натоптанной тропе, никто из христиан не хотел теперь обходить трупы и вязнуть в глубоком снегу. Мертвые евреи были неудобными и неожиданно тяжелыми, сдвинуть их с дороги никак не удавалось, и когда христиане наконец расчистили путь, евреи снова из людей сделались точками. И сколько в тот день они ни шли, эти точки уменьшались и бледнели, пока в сумерках не пропали вовсе.

Ночью начался буран, и к утру, когда ветер стал затихать, ни евреев, ни их следов нигде не было, и христианам опять пришлось идти по целине. После этого погоня, во всяком случае по внешности, перестает быть погоней, силы тех, кого преследуют и кто преследует, сравниваются, и расстояние между ними сохраняется, словно оно обговорено и обозначено. Напоминая этап, они неделя за неделей, месяц за месяцем, как и тогда, идут друг за другом: христиане за евреями — и не понятно, кто и куда их ведет. Христиане тоже теряют силы, тоже ложатся в снег и замерзают, и их отличие от евреев лишь в том, что считать умерших некому, — за христианами никого нет, они идут последними. Этих ослабевших, отставших и замерзших среди христиан все больше, сколько — сказать трудно, но вряд ли намного меньше, чем у евреев, а может быть, и не меньше. Когда силы и христиан и евреев кончаются, они и вправду, словно это этап, останавливаются, иногда совсем рядом, так что даже видят друг друга, день или два стоят, а потом идут снова. Чтобы христиане шли сами и не наступали в их следы, евреи стараются поддержать разрыв и поднимаются первые. Бег продолжается всю осень и зиму. В феврале умирает апостол Петр, и, кажется, к тому времени в живых уже нет ни одного из апостолов: почти старики, они погибли раньше.

В середине марта, перейдя очередную цепь болот, евреи увидели, что пришли обратно во Мшанники. Как всякого, кто в лесу или в тундре старается идти прямо, их вело по кругу. Ужас и долгая привычка бежать все дальше поддерживали евреев и давали им силы, начать же заново они не могут, да и зачем — идти им некуда. Они не входят в деревню, чтобы не видеть, где их убивали, а садятся на снег у крайнего дома и молятся. Через несколько часов здесь их находят христиане. Евреи в их полной власти, но христиане не убивают их. Старых апостолов нет в живых, и смерть евреев больше никому не нужна. Те из христиан, кто раньше до конца своих дней оставался бы захребетником, теперь получили в постановке главные роли, а многие места, особенно в первые годы, и занять было некому — христиан и евреев уцелело совсем мало. Недовольные и обделенные, которые осенью первые пошли за Петром, добились того, чего хотели, и теперь все опять строится так, как при Сертане.

Убийства евреев вычеркиваются из жизни, вычеркиваются равно и христианами и евреями, их словно никогда не было. Вычеркивается даже то время. В христианах и евреях возобновляются их прошлые отношения, старым порядком идут ежедневные репетиции, идут со сцен, игравшихся в сентябре. Вернувшись назад, ссыльные снова верят, что на землю скоро придет Иисус Христос, верят, что они будут Его достойны и Он придет именно к ним.

Как евреи сумели выжить в октябре, в самый страшный месяц их бегства, остается тайной. Хотя я думаю, что загадка эта легко разрешима. Одежду и припасы евреям привозили якуты, шло все это от римлян. Римляне, считавшие, что жизнь ссыльных не должна отступать от закона, данного Сертаном, что все установленное при нем должно строго соблюдаться, помогали евреям и потом, но держались они всегда в тени, были осторожны, вмешивались в происходившее между евреями и христианами лишь в крайних случаях и не открыто, через якутов. Якуты не только давали евреям припасы, трижды, когда христиане почти догоняли евреев, они на оленях увозили их вперед. И среди христиан беглецы имели своих доброхотов. Кажется, они были из будущих апостолов. Много раз, идя впереди, прокладывая своим путь, эти люди, где могли, тормозили погоню, и в день, когда христиане все-таки настигли евреев и убили двух из них, тех, кто шел последними, — тоже. Этих евреев новые апостолы сами и убили, но убивали они долго и неумело, сначала несколько раз ранили, а затем еще дольше, спотыкаясь и падая, оттаскивали тела с тропы. Пока они возились с трупами, другие евреи уходили все дальше.

Попытки разом покончить с евреями случались и позже, повторяясь обычно в каждом втором поколении. Опять были убийства, бегство, смерть людей, которые, обессилев, падали в снег и уже не поднимались, и тот же путь выбирали евреи и снова не понимали, почему бегут прямо, а возвращаются туда, откуда ушли. Они думали, что это Бог возвращает их обратно во Мшанники, как бы за руку ведет, потому что это их место и их дорога и они с нее не должны сходить. С течением времени на этом повторенном много раз кругу и у христиан и у евреев появляются свои стоянки, где рубится несколько изб, делаются запасы дров и еды, чтобы не тащить ее на себе; есть там даже маленькие церкви и синагоги, а рядом кладбища, на которых отпевают и хоронят погибших. На стоянках евреи получают передышку, словно в детской игре, здесь они в «домике». Так почти сразу то, в чем не было ничего, кроме мерзости, жестокости, крови, принимает странно четкие очертания, размеренность, такт, строй, сохранив и ненависть и ужас, которые были раньше. Приобретая порядок, погромы на законных основаниях входят в жизнь ссыльных. Каждая следующая волна убийств становится новой репетицией, новой, оправданной повторением попыткой побудить Господа ускорить свой приход на землю. Выбором, вопросом Ему, что они должны делать, чтобы Он пришел. Это было их личным дополнением к тому, что репетировал Сертан, оно удержалось и устоялось.

Отдельную жизнь Мшанникам удается вести и дальше. Я уже говорил, что по внешности они ничем не отличаются от других, почти как и век назад редких в этой части Сибири деревень: платят подати, продают лишнее, и никто в их дела особенно не лезет и ими не интересуется. Они продолжают ждать Христа, продолжают репетировать данные им роли, все так же веря, что судьба человеческого рода решится внутри их собственных отношений с Господом, а остальные люди, сколько ни есть их на земле, пойдут за ними, как сами они — за Иисусом.

Живые своим предназначением, они с каждым годом все больше боятся, что внешняя жизнь может отвлечь, помешать им. Никаких реальных оснований для этих, страхов нет, кроме разве что одного. Хотя каждое поколение и христиан и евреев верит, что именно к нему придет Христос, оно избранное и последнее, то, что было до него, лишь ступень, подступ, все ради них и было, — есть еще иная, я бы назвал ее справедливая память. В ней год прибавляется к году, и все годы равны, поколений в ней нет, она непрерывна, она знает, что мир становится хуже и хуже, зло в нем множится, куда он идет, ясно, и ясно, что хотя многие из них не сумели оказаться достойными и не дождались Христа, Его приход близится. И оттого, что Христос совсем близко, уже идет к ним, они, страшась окрестной жизни, чтобы спрятаться, спастись от нее, все точнее ее копируют. Копируют не только контуры и общий облик, но и суть, нрав, характер. Деревня оказывается способна на настоящую мимикрию, но окружающую жизнь она повторяет бесстрастно, ни во что не вникая, ее ничего не касается и не затрагивает; как и раньше, она живет своими репетициями, ожиданием Христа, своей готовностью принять Его. Поэтому она верит, что, что бы ни делала, греха на ней нет.

Когда христиане и евреи были взяты в Новом Иерусалиме, затем осуждены и высланы в Сибирь, им казалось, что земная история кончена, завершена — и по бедствиям и по срокам, осталось последнее — их роли. И потом еще очень долго, два века, они держались и верили в это. Изменила все только революция. То горе и те бедствия, которые ей предшествовали и которые принесла она сама: и мировая война, и гражданская, а за ними после совсем малого перерыва, когда сил еще никто набрать не успел, коллективизация — как ссыльные ни откупались и ни открещивались — и из их деревни унесли многих и многих. Погибали имевшие роли, погибли даже двое апостолов, и во Мшанниках поняли, что зло может быть куда большим, чем они думали, что ничего здесь отнюдь не исчерпано, только сейчас и исполняется назначенное время, лишь сейчас надо начинать отсчет. До этого было рано, тогда могли быть только репетиции, и те, кто были до них, только одно это и должны были сделать — спасти и сохранить. Они оправданы. Солдаты, выжившие и вернувшиеся с мировой войны, были их главными информаторами, от них ссыльные узнали, что происходит с миром, куда он идет и как они должны вести себя, чтобы то, для чего они избраны, уцелело и не прервалось.

С весны восемнадцатого года мшанниковские христиане поддерживают большевиков и считаются красными. В гражданскую войну, при Колчаке, деревня по общему согласию наново делится на белых и красных. Теперь христиане белые. Как раз в это время во Мшанниках, размноженных полувеком тишины и покоя, который случился в России перед мировой войной, настает срок ухода старых апостолов. Бедствий столько, что они не верят, что Господь придет не к ним. Начинаются убийства евреев. Смена власти способствует им. Евреи — партизанский отряд красных — бегут, белые с той же ненавистью, что и везде в Сибири, преследуют их. Бегут евреи по своему всегдашнему кругу, и весной, за несколько дней до почти совпавшей в девятнадцатом году еврейской и христианской пасхи Господь остатки их приводит обратно во Мшанники. За пять месяцев погони погибли и евреи, и многие из христиан, среди них — апостол Петр, который был у белых атаманом. Недавняя смена знамен и обоюдная гибель подтверждают слова одного из первых Каиаф, который, утешая евреев, говорил, что нет связи прочнее, чем между жертвой и палачом, и нет никого ближе их.

Вернувшись во Мшанники, евреи и христиане примиряются друг с другом, захребетники получают роли погибших, и репетиции возобновляются. К этому времени Колчак уже схвачен и власть коммунистов над Сибирью снова прочна. Большевики, прослышавшие, что белые на Кети недавно уничтожили целый отряд красных партизан, присылают во Мшанники чекистов, чтобы расследовать дело. Крестьян по очереди вызывают и допрашивают, однако и евреи и христиане согласно показывают одно и то же: никаких партизан здесь никто никогда не видел, был небольшой отряд из казаков и офицеров, но он давно ушел на восток. Через три дня чекисты, ничего не добившись, уезжают. Бедность и внешнее равенство Мшанников внушают большевикам доверие, и деревню не трогают.

Потом, при нэпе, Мшанники как бы возвращаются к тому, что было до революции. Подряд семь или восемь лет деревня процветает, благоденствует и по-прежнему усердно репетирует. Она исправно платит налог, несет положенные повинности, но больше ни в чем не замешана и ни в чем не участвует.

За два года до того, как Сибирь была объявлена районом сплошной коллективизации — шел двадцать девятый год, — евреи стали уговаривать христиан переписать свои земли и скот на них, на евреев. Инициатором этого был глава Синедриона Анна. Он, кажется, первый во Мшанниках понял, куда идет дело. Евреям он говорил, что христиане не видят — времена изменились, и чтобы уцелеть, надо все отдать, сейчас нет ничего хуже, чем иметь много. Он говорил евреям, что им самим нужно, чтобы христиане спаслись, потому что Господь может прийти лишь к христианам. Если выживут они, евреи, а христиане погибнут, Господь никогда не придет и ничего не кончится.

«С нами же Господь поступит, как Ему надо, — говорил Анна. — Если мы нужны, чтобы снова, как и две тысячи лет назад, распять Христа и надругаться над Ним, Господь спасет нас из рук коммунистов, если же правы те, кто говорит, что пока хоть один из нас жив, Господь не пошлет Христа на землю, потому что Он помнит лишь о нас и зло меряет только по нам, — мы погибнем. В обоих случаях мы не станем у Него на пути».

Полгода евреи убеждали христиан, что те обречены, но добиться ничего не сумели. Лишь пятеро из христиан готовы были поверить Анне, но и те делить пашню не желали и по нормам, как и раньше, оставались кулаками. Тогда евреи решили действовать. Зимой Анна создал во Мшанниках комитет бедноты и начал в деревне массовые реквизиции зерна, скота, инвентаря. Главное, что было нужно Анне, — земля. У того, кто не отдавал ее добровольно, он забирал все. Во многих христианских семьях голодали, и без помощи римлян, а особенно якутов, до лета они бы не продержались. Сопротивление христиане почти не оказывали. Они были обессилены словами и убежденностью Анны, тем, что власти всегда принимали сторону евреев, и еще: они привыкли, что евреи другие, и боялись этих.

С каждым днем жестокости и ненависти было все больше. Анна не понимал, почему христиане так держатся за землю. Ему казалось, что они предали свое дело и перестали ждать Христа. Он видел, что время уходит, и решил, что помочь может только страх. При комитете бедноты он создал отряд, который по ночам совершал налеты на деревню. Евреи грабили, насиловали женщин, поджигали дома. Несколько христиан, в их числе апостол Матфей (Максим Творогов), были убиты.

В середине мая Анну (Ивана Бочкаря) вызвали в райцентр Белый Яр на совещание, которое должно было утвердить порядок и ход коллективизации в области. По Кети до города он плыл на пароходе. Один раз они сели на мель, стащили их оттуда лишь через сутки, и к началу он не поспел. Слово ему дали одним из последних. Уже была ночь, и делегаты устали. Председатель просил его сжать выступление. Но Анна его не послушался и стал рассказывать о мшанниковском комитете бедноты и своем отряде подробно и полно. Когда он кончил, секретарь райкома товарищ Учкуев и все присутствующие аплодировали ему стоя. После заседания к нему подошел уполномоченный из центра и сказал, что во Мшанниках решено устроить показательное раскулачивание, оно назначено на 4 июня, и к этому числу деревня должна быть готова. Он сказал Анне, чтобы тот не уезжал, не оставив списка комбеда и полного списка кулаков, подлежащих вместе с семьями ликвидации.

Когда Анна и другие делегаты вышли из здания райкома на улицу, уже рассвело. Прямо напротив райкома был разбит маленький сквер с памятником русско-якутской дружбе (на постаменте стоят обнявшись два человека), клумбой цветов и скамейкой. Прощаясь, комбедовцы жали друг другу руки, хлопали по плечу, иногда обнимались. Наконец все разошлись, и Анна остался один, Он сел на скамейку и стал думать, что апостол Петр все-таки был прав: пока на земле есть евреи — ничего не кончится. Потом он решил, что Сертан, наверное, был смешным и добрым человеком и, может быть, когда-то Христос в самом деле хотел прийти на землю по его правилам. Он думал: почему Христос не понимает, что ждать больше нельзя. Затем он снова подумал, что все, что Петр говорил о евреях, — правда, и, уже не колеблясь, первыми в списке кулаков написал свое имя и фамилию. За ними он в тот же список подряд по алфавиту внес имена и фамилии членов комитета бедноты, дальше — имена и фамилии остальных евреев, их родственников…

Во Мшанники из города Анна привез четыре винтовки и вооружил свой отряд. Днем позже он прибил к воротам церкви объявление, что те из христиан, которые до 3 июня не откажутся в пользу евреев от земли, 4 июня по приговору трибунала будут расстреляны. На этот раз Анне удалось их сломить, и за два дня до срока христиане безлошадными бедняками вошли в коммуну.

4 июня, как и было назначено, во Мшанники прибыл конный взвод гэпэушников и новым комбедовцам было велено собрать торжественный бедняцкий митинг, посвященный ликвидации кулачества как класса. Доклад на нем делал приехавший вместе с чекистами лектор из области. Фамилия его была Абдулов. После митинга чекисты по кулацкому списку Анны арестовали всех евреев и заперли их в два больших хлева, построенных недавно у выгона для обобществленного скота. Охранять евреев они поручили комбедовцам, а сами, переночевав в деревне, наутро через гать ушли к реке, где их ждала баржа. Было известно, что через неделю из Белого Яра должны были пригнать другую баржу и забрать кулаков.

Оставшись одни, христиане не понимали, что произошло. Кто думал, что евреи, наверное, и в самом деле спасли их, другие верили, что Господь уже идет на землю, а пока, чтобы покарать евреев, послал вперед себя вестника — Абдулова. Вторых было больше, и они начали резать евреев. Их резали, мстя за недавние жестокости, и потому, что раз евреев увозят, постановка Сертана так и так погибла и у христиан теперь есть только их собственный путь к Христу, путь, который указал им Петр.

Однако захребетников в деревне было немного, и апостолы, сменив охрану, скоро прекратили убийства. Людям они говорили, что надо ждать. Может быть, баржа вообще не придет, может быть, Христос придет к ним раньше баржи, — как бы там ни было, они всегда успеют покончить с евреями или, если захотят, через римлян свяжутся с якутами, и те укроют евреев, пока коллективизация не уляжется. Все-таки часть христиан была недовольна действиями апостолов и не скрывала этого. Они боялись, что апостолы упустят евреев. Некоторые из них даже думали на чекистов, что они ангелы, посланные Господом к Анне (за ними Анна и ездил в райцентр), чтобы забрать евреев из Мшанников и спасти их. Эти люди сговорились между собой и поставили на Кети дозор, чтобы следить за баржами: когда баржа с гэпэушниками причалит, они узнают первые и успеют поджечь хлева с евреями.

Проходит неделя, за ней другая; но обещанной баржи нет, и жизнь в деревне постепенно успокаивается. Вспахать и отсеяться они, к счастью, успели еще в мае, но с сенокосом и картошкой сильно запоздали, теперь все с утра до ночи в поле. Даже евреев они иногда бросают без охраны. После Иванова дня евреи, а за ними от случая к случаю и христиане возобновляют репетиции. В середине октября, незадолго перед тем, как река должна была замерзнуть и встать, во Мшанники, никем не замеченный, приходит большой отряд чекистов, но отправлен он не за евреями. Крестьянам объявляют, что на месте их деревни будет построен лагерь.

То, что для лагеря Мшанники и в самом деле расположены очень удачно, гэпэушники оценили сразу, во время своего первого приезда в деревню. Привлекло их то, что район совсем глухой, но рядом есть река, по которой удобно доставлять и заключенных и припасы, что деревня с четырех сторон окружена непроходимыми болотами — об этом они специально справлялись, — настоящий остров, и наружу нет дороги, кроме как по гати, значит, с охраной никаких проблем не будет, и территория большая — лагерь получится перспективный, если надо, расширить его легко. Но дело решалось медленно. Сначала не было денег, потом не знали, на сколько заключенных строить, и только летом, когда на Сибирь из России обрушился целый вал кулаков, троцкистов, других вредителей и все так переполнилось, что как ни набивали они пересылки, девать зэков стало некуда, — а с запада шли и шли эшелоны — чекисты получили от начальства добро и смогли в тот же год, прямо перед самым ледоставом, пригнать во Мшанники две партии, которые вместе со здешними арестантами заложили и населили новый лагерь.

Заключенными этого лагеря евреи, хотя формально никто из них и не осужден, останутся до конца своих дней. С весны, когда по Кети почти каждый месяц начнут прибывать новые баржи с зэками, христиан активно принимаются вербовать в охранники, которых очень не хватает. Чтобы быть ближе к евреям, они идут с радостью. Чекисты из Томска, Кемерова, Новосибирска едут в такую дыру неохотно, и христиане быстро поднимаются в должностях. К тридцать третьему году и начальник лагеря Иван Скосырев (апостол Петр), и начальник оперативно-чекистского управления Назар Бочкарь (апостол Иоанн) — из них. Никуда не уезжают с острова и римляне. Они обосновываются в поселке рядом с лагерем, который, как и старая деревня, официально называется «Мшанники», и работают вольнонаемными.

В том, что власти решили не разделять их и они по-прежнему живут вместе, евреи и христиане видят знак и подтверждение Господом, что путь, на который поставил их Сертан, правилен и конец уже скоро. Особенно много зэков сгоняют в лагерь после тридцать второго года, когда во Мшанниках и вокруг них находят несколько небольших месторождений каменного угля, нужного пароходам, плавающим по Оби. Хотя пласты тонкие — редко шире метра, но добывать уголь легко, залегает он у самой поверхности, сразу под мерзлотой.

Уголь здесь очень хорошего качества, строить мелкие шахты было несложно, и с каждым годом добыча его росла. То, что Мшанники стали лагерем, было и для христиан и для евреев благом, счастьем, подарком, свидетельством, что Господь помнит о них. Христиане могли больше не бояться — этот страх преследовал их с Нового Иерусалима, — что евреи бросят свои роли, свои места и сбегут, как уже не раз пытались, и лишь Господь, словно неразумных детей, возвращал, приводил их тогда обратно. А однажды, когда ушли авелиты, и Он не сумел их вернуть. Теперь и христиане, и евреи знают, что все будет исполнено, — мир не может быть устроен иначе, — как бы ни был тяжел твой жребий, он твой и ты не можешь от него отказаться, даже если тебе выпало вести Христа на Голгофу, распять Его, а потом кануть в небытие.

Евреев, как и тысячи других заключенных, лагерь подвел к самой границе смерти. День за днем по нескольку человек эту границу переходили. То, что сидевшие в лагере и были и верили, что невиновны, подтверждало ожидание евреев и христиан; евреи часто утешали зэков, говорили им, что пришло время, когда так и должно быть.

Собственно, надо сказать, что мшанниковские евреи во всех зэках без исключения видели евреев и думали, что они из тех евреев, которые не были названы в Евангелиях, и поэтому Сертан их не взял. Единственное, что удивляло мшанниковских — это, что каждый зэк верил лишь в свою невиновность, прочих же считал арестованными правильно, они обсуждали это между собой и поняли, что, наверное, перед концом люди и вправду должны быть так разделены — готовясь, они рвут все связи. Они запомнили это, хотя в общем у них не было ни сил, ни желания думать ни о чем, кроме постановки, до которой надо было дожить и сыграть ее, когда придет Христос. Роли и держали их, без них они бы умерли в первый, самый тяжелый год, когда лагеря еще не было, они строили его и всю зиму прожили в брезентовых палатках, похоронив больше половины и своих, и тех, кого осенью привезли баржи. Их конец был близок, они были готовы к нему, готовы к смерти, она уже была бытом, привычкой, уже рядом и уже — освобождение и награда. Был начат и шел отсчет воздаяния им за то, что две тысячи лет назад они не пошли за Христом, за то, что предали Его и распяли, и как-то так все соединилось и сплелось, что даже была надежда, что здесь они отмучаются, здесь им многое отдастся и многое они искупят или не искупят, но будут прощены.

Летом тридцать второго года евреи получают послабление. Снова начинаются репетиции; тех, у кого большие роли, снимают с общих работ, и они, вытесняя блатных, делаются «придурками». Работы на кухне, при лагерной больнице и в обслуге оказываются в их руках. Репетиции организовывает КВО, непосредственно подчиненное начальнику лагеря; прикрытием им служит постановка антирелигиозного спектакля «Христос-контрреволюционер», в котором заняты и зэки, и охрана. Сюжет пьесы следующий: вождь восставших рабов Спартак пытается разгромить Рим и навеки покончить с ненавистным рабством, а Христос — Он был представлен в виде звучавшего откуда-то сверху голоса, — который на словах со Спартаком, всячески ему мешает, убеждает рабов смириться, сложить оружие и нести свой крест дальше, как нес его Он Сам. Потом следует вставная новелла: история жизни Христа на земле, которую рассказывает Лука-Евангелист. Новелла кончается монологом Христа. В нем Он обещает рабам воздаяние за гробом, повторяет, что нельзя посягать на земные власти, нет власти, как от Бога, и тот, кто борется за рай на земле, забывает о вечном небесном рае; Он говорит рабам, что обиды должно прощать, и если тебя ударили по правой щеке, будь незлобив и немстителен, — подставь левую, и так далее. Этот спектакль ставился много лет, лагерное начальство утверждало, что репетиции уже сами по себе есть действенная и столь необходимая антирелигиозная пропаганда: уча роли, а потом вживаясь в своих персонажей, заключенные как бы на собственной шкуре познают реакционную сущность христианства.

Полностью спектакль и в лагере и на ближних ОЛПах игрался не более пяти раз, кажется, главным образом из-за смертей актеров — пока им искалась замена и старые исполнители привыкали к новым партнерам, проходило много времени — тем не менее все, кто его видел, говорили, что, несмотря на в целом слабую фабулу и вялые диалоги, — писал их начальник КВЧ — актеры играли блистательно.

В сцене свадьбы в Кане Галилейской, на которой Христос превратил воду в вино, роль невесты с тридцать второго по тридцать восьмой год играла мшанниковская еврейка Анна Ерофеева. Ее соседкой по нарам в бараке была Руфь — сама она произносила свое имя Рут — Каплан. И мшанниковские евреи, и охрана хорошо отличали зэков — природных евреев от других заключенных и считали первых авелитами, которых Господь лишь сейчас, да и то в малой части (они знали, что на воле еще много евреев) сумел вернуть обратно. Известно им было также, что сами авелиты во Мшанники возвращаться не хотели. Господь привел их сюда насильно. Отношение к ним было очень плохим, как и к любым предателям. Единственное, что всех удивляло в авелитах, это внешность. В их лицах совсем не было черт якутов, с которыми они некогда породнились и смешались во Мшанниках и на которых должны были быть очень похожи.

Отношение к авелитам особенно ухудшилось, когда мшанниковских евреев после страшной зимы тридцать первого — тридцать второго года стало не хватать, и, чтобы заполнить все роли в постановке, кем-то было предложено брать на свободные места авелитов — ведь как-никак они были из избранных Сертаном. Почти всем эта мысль показалась невозможной и подлой: получалось, что авелиты будут как бы прощены, сравнены с верными евреями, и даже, раз Христос придет именно к ним, а не к тем мшанниковским евреям, которые вместе с христианами год за годом, поколение за поколением жили одним — надеждой и готовностью принять Его, — они правы и путь их, путь предательства, путь измены, тоже правильный. Позже мшанниковские евреи и христиане все-таки пошли на то, чтобы брать авелитов на роли, но лишь еще больше их возненавидели. В лагере среди прочего эта ненависть выражалась в том, что никто из авелитов, занятых в постановке, никогда не получал освобождение от общих работ — умирали они очень быстро. Из-за этого тот кончавшийся естественной смертью срок репетиций и ожидания Христа, который проживало каждое поколение евреев и христиан, умещался у авелитов всего в год-полтора, и скоро так, по поколениям, они сравнялись, даже обошли местных евреев. Но и тогда прощены не были — никто не сказал, что они искупили предательство.

Пожалуй, Анна была единственной, во всяком случае поначалу, кто отнесся к авелитам хорошо. Ей было все равно, как и почему они вернулись, — она просто радовалась, что они здесь, и Господь, хотя бы перед концом, вновь свел евреев вместе. Несколько раз она, хоть Рут и делала вид, что не понимает ее, говорила, что знает, что Рут авелитка, что она рада, что Рут возвратилась, и хочет, чтобы они полюбили друг друга как сестры. У Анны не было сестер, одни братья и, маленькая, она часто плакала из-за этого. Она говорила Рут, что хорошо и правильно, что они вместе, пускай она не горюет — это очень хорошо. Рут в то время была уже больна: у нее была чахотка, через год сведшая ее в могилу, а Анна, утешая ее, говорила, что смерть — радость. Ей вообще многое казалось радостью: в постановке она была самая красивая, в настоящем свадебном наряде, и самая невиновная из евреев, от Христа в ней больше, чем в ком-нибудь другом, было ощущение праздника, радости, чуда: пришел — и сотворил из воды вино.

Рут была очень красива. В школе ее звали тургеневской девушкой и заставляли распускать толстую метровой длины почти пепельную косу. В лагере она была уже без косы. Когда в Горловке чекисты пришли в их дом и предъявили ордер на арест, первое, что пришло ей в голову, что, слава Богу, косу наконец отрежут. Много лет она хотела от нее избавиться, ей нравилась короткая стрижка, но сначала не давал отец, потом отец был арестован и не разрешал уже муж. Здесь, в лагере, из-за туберкулеза у нее все время сохли губы, со щек не сходил Странный румянец и от постоянной температуры блестели глаза. Черты лица ее обострились, оно изменилось, хотя понять, какой она была раньше, еще можно было. Болезнь ее не портила, только взрослила — дать ей двадцать два года было трудно.

Отец Рут Исай Каплан работал горным инженером в Донбассе и в числе других проходил по знаменитому Шахтинскому делу о вредительстве. Через два года после суда и приговора он умер в тюрьме. Еще в школе Рут была влюблена в соклассника и сына своей будущей мачехи Илью Гринберга. В двадцать третьем году Илья и она познакомили родителей — мать Ильи Тэма и отец Рут оба вдовели — и поженили их. Окончив школу, Рут осталась в Горловке и работала в местной газете сначала корректором, потом репортером, а Илья уехал в Ленинград и там поступил в университет. Он специализировался на арабистике и был одним из ближайших учеников Бартольда. Эти годы они виделись редко и помалу, Илья лишь летом, обычно на обратном пути в Ленинград из среднеазиатских экспедиций на неделю или две останавливался в Горловке.

В двадцать восьмом году он должен был ехать с археологической партией в предгорья Памира копать Кушанские памятники, но что-то сорвалось, весна и начало лета у него оказались свободны, и в апреле он неожиданно для родных приехал домой. На сей раз отец и мачеха сумели уговорить Рут выйти за него замуж. Она все еще любила Илью, но не нынешнего, а того, каким знала его прежде. Илья делал ей предложение в каждый свой приезд, но раньше Рут, хотя их брак в семье был как бы решен, уклонялась. В школе Илья был грустный и трогательный, и ей нравилось беречь его и защищать. Ленинград, экспедиции многое в нем поменяли, и теперь она не понимала, зачем ему нужна. Только рост у Ильи был старый, и, чтобы не казаться выше, она, идя рядом, никогда не надевала туфли на каблуках. Он и сам видел, что стал другим, любил подтрунивать над собой прежним, и она, слыша это, всякий раз огорчалась и думала об Илье как о чужом.

Спустя месяц после ее замужества отец Рут был арестован. Первое время следователь Граевой, который занимался его делом, почти через день вызывал Рут на допросы. Она видела, что нравится ему, несколько раз он говорил ей, что против Каплана у него ничего серьезного нет, намекал, что, если она переспит с ним, все легко можно будет замять. Из-за того, что Илья не оставлял ее ни на минуту, каждый раз провожал в прокуратуру и на скамейке около входа ждал, пока ее отпустят, она не знала, что должна делать, дважды почти решилась и все-таки не смогла. Потом адвокат сказал ей, что обвиняемые, похоже, идут на расстрел, и она сама пошла к Граевому, но он ее даже не принял.

Когда почтальон вручил Рут извещение, что ее отец умер 13 января 1931 года в Лефортовской тюрьме, она, тыкая в Илью бумажкой, стала кричать, что, если бы не он, отец был бы жив и на свободе. Илья не понимал, почему, и она в истерике, сморщившись и выставив вперед зубы, шипела ему: «Почему, почему… Потому что я переспала бы со следователем, вот почему, потому что я была не прочь с ним переспать, вот почему, потому что он высокий и красивый, вот почему…» На следующий день Илья уехал в Ленинград, и больше они никогда не виделись.

Еще до того, как отцу был вынесен обвинительный приговор, Рут и мачеху выселили из их старой квартиры, отец получил ее прямо перед революцией, сразу, как начал работать на шахте, и дали комнату в маленьком доме на самой окраине города. Отсюда, пока отец был жив, они с мачехой, как заведенные, каждый день отправляли в ЦК, ЦИК, Рабкрин, Прокуратуру, Суд, ОГПУ, Коминтерн, лично членам Оргбюро от Сталина до Косиора десятки жалоб и прошений о пересмотре приговора. Что он умер, что его больше нет, они поняли и запомнили по тому, что писать им теперь вдруг стало незачем. Все-таки за это время Рут, наверное, успела сильно надоесть органам, и в апреле 1931 года, спустя три месяца после его смерти, она тоже была арестована. Почему-то ей хотелось, чтобы ее дело, как и дело отца, вел Граевой, но дали его другому следователю, она огорчилась, даже решила потребовать Граевого, но это был последний всплеск — все, что было дальше, ей уже было безразлично. Обвинялась она, кажется, в троцкизме и по 58 статье была приговорена к семи годам лагерей.

Рут прожила во Мшанниковском лагере совсем недолго, когда, пересланное через Горловку, к ней пришло длинное письмо от Ильи. Он любил ее и винил себя в том, что Рут посадили. Если бы тогда он увез ее в Ленинград или лучше в какую-нибудь тмутараканскую экспедицию, ничего бы не было. Он увлекался, сравнивал эти варианты, находя и здесь и там свои плюсы и минусы. Он писал о них так искренне, словно и в самом деле все еще можно было изменить и переиграть. Было видно, что каждая из версий им уже построена и продлена, во втором письме он даже сокрушался, что до ареста они не успели родить ребенка. Собственно, плохим всегда был только один вариант, один из всех, и это примиряло его с жизнью. В нем с детства была странная убежденность в обратимости того, что происходит в мире, вера, что все поправимо. Она не раз его спасала, но он бы и так верил… Раньше Рут иногда поддавалась на это, но сейчас ей было неприятно, что после смерти отца, ее ареста, он не изменился. Он писал ей, как будто за год, что они не виделись, ничего не случилось. Для него это «ничего не случилось» относилось к их разговору о следователе. Он не просто прощал ее, он говорил, что этого не было и быть не могло, все — наваждение, бред, и винил себя, что оказался черт знает чем и поверил в такую чушь.

Когда Рут дочитала в письме до следователя, она отложила страницу и стала думать, неужели, если бы она тогда переспала с Граевым, отец бы и сейчас был жив. Потом она позвала к себе на нары Анну и принялась рассказывать ей о Крыме и Ялте, в которой они с отцом в двадцать пятом году провели почти месяц. К Анне Рут была очень привязана, любила ее, знала, что и та ее любит, почти сразу же она начала давать ей и письма Ильи. Первое время не все письмо, а лишь то, что было во второй его части и что сам Илья называл литературным приложением. В Ленинграде он по договору с «Академией» переводил знаменитый арабский средневековый эпос «Жизнеописание доблестной Фатимы — женщины-богатыря» и большими кусками присылал с каждым письмом. Это было захватывающее повествование: отчаянные набеги, битвы, поединки, кровная вражда и союзы недавних врагов, интриги византийских императоров и багдадских калифов, похищения прекрасных женщин, заговоры, подвиги не ведающих страха благородных воинов — все в романе было подчинено любви, подчинено страсти, которая не знала преград. «Фатиму» Рут затем день за днем после отбоя читала в бараке, а иногда, когда от Ильи долго не было писем, войдя во вкус и, как и другие, скучая без продолжения, сама придумывала и рассказывала только намеченные сюжетом боковые линии, делала из них хорошие вставные новеллы: с детства она знала за собой, что ей легко даются всякие стилизации. Этот роман продлил ей жизнь на год или даже больше: паханша Вера, которая была у них бригадиром, покровительствовала Рут, освобождала ее от тяжелых работ, бывало, и подкармливала. Подкармливала ее и Анна: той, как и остальным мшанниковским евреям, помогали вольнонаемные из римлян.

В постановке Анна играла роль счастливой и любимой невесты, играла свой самый радостный день, веселье, праздник, но ей было лишь пятнадцать лет, ее еще никто никогда не любил, и ничего похожего в ее жизни не было. Первые репетиции шли очень плохо, она была зажата, всякий раз, когда жених брал ее за руку или тем паче должен был поцеловать, пугалась и сразу, видя, что испортила сцену, принималась плакать. Потом, когда жизнь свела ее и Рут, играть Анне стало легче. Она теперь и в голосе, и в движениях, и в жестах старательно представляла, напрямую копировала Рут, и с каждой репетицией дела у нее шли лучше, скоро она уже почти не выпадала из постановки.

Для Рут не кончилось и трех лет, как она была невестой, ею еще ничего не было забыто, брак ее с Ильей был так короток, что она не успела прилепиться к нему, они даже не начинали жить, смотря друг на друга. Все в старых связях и отношениях сохранилось, судьба отца была ей ближе, чем Ильи, и не только из-за того, что отец был арестован и погиб, а у Ильи дела тогда шли вполне благополучно, нет, она еще продолжала жить в той прежней жизни, брак ничего не заслонил в ней, что Анне тоже было на руку. Но среди взятого Анной у Рут были уже и ее мысли о том, как спасти отца, спать с Граевым или не спать, и ее последний разговор с Ильей; Анна понимала, что играть это не надо, и все равно раз за разом играла, потому что не могла отделить одно от другого, не видела и не замечала, где должна остановиться.

Анна повторяла на сцене Рут почти три месяца и вдруг в один день сделалась другой. Вечером накануне Рут впервые дала ей целиком несколько писем Ильи. Любовь поразила ее. Ни о чем подобном она раньше не знала и не слышала. То, что писал Илья Рут, показалось ей несравнимо высоким и прекрасным, это была чистая радость, таким она и представляла себе чудо. После писем она поняла, что теперь тоже влюблена в Илью, и ей сразу стало легко думать и верить, что он пишет не только Рут, но и ей, Анне, что он и есть ее жених. Она все время брала у Рут письма Ильи, читала и перечитывала их, просила еще и еще, просила, чтобы Рут дала или подарила ей хотя бы одно письмо, чтобы носить его с собой на репетиции. Христос для Анны и был любовью, во всей постановке она единственная была такая.

Рут не мешала любви Анны к Илье, пожалуй, даже поощряла ее. Она теперь читала его письма глазами Анны, и многое в ее отношении к Илье изменилось, она сама изменилась. Она была тяжело больна, видела, что умирает, знала, что уже никогда Илья с ней не будет, — Анна должна была продолжить, продлить ее любовь. Она понимала, что Анна любит Илью больше, чем она, Рут, и ей было хорошо, что именно она дала Илье любовь Анны, что любовь эта шла от нее и через нее. Если она и была в чем-то не права, виновата перед Ильей, сейчас она сполна с ним рассчиталась.

Еще со времен школы в ее любви к Илье было немало материнского, ей вечно хотелось защитить его, закрыть собой, спрятать, и потом, когда отец погиб, а Илья уехал в Ленинград, долго одна живя с его матерью, она все больше усваивала ее взгляд на Илью. Уже здесь, в лагере, понимая, что жить ей осталось немного и детей у нее никогда не будет, она часто думала, что хорошо было бы иметь именно такого сына, как Илья: в детстве слабого и нуждающегося в ней, а взрослого сильного и уверенного. Уступая Илью Анне, она рассказывала о нем то, каким знала его прежде; в ее рассказах он снова становился неприспособленным к жизни, добрым, мягким ребенком.

В октябре тридцать второго года несколько писем Ильи у Рут украли. Она обнаружила это на следующее утро, сказала Вере, и та вместе с напарницей перевернула и обыскала барак, но ничего не нашлось. Анна знала, что письма взяла сама паханша, никто другой не решился бы без ее ведома, но Рут ей не поверила. После кражи Рут сказала Анне, что раз она, Рут, не уберегла письма Ильи, иметь их она больше не должна и не вправе, и, несмотря на слезы Анны, принялась их распродавать. Началась зима, и ей нужны были лекарства, еда и особенно — теплые вещи, она все время мерзла. Из-за любви и романа о Фатиме письма Ильи, даже их отдельные страницы ценились чрезвычайно высоко и скоро сделались настоящей лагерной валютой; ими торговали, на них играли, их выменивали, при расчетах с зэками они охотно использовались и вольнонаемными.

Последний всплеск жизни пришелся у Рут на весну тридцать третьего года, когда, как я говорил, во Мшанниках и вокруг них нашли залежи угля и все бригады, и те, что были на лесоповале, и те, что прокладывали дорогу от Мшанников к Кети, и даже часть лагерной обслуги были перекинуты на строительство шахт. Опыта у людей не было, как крепить штреки и штольни, никто не знал, и первое время обвалы происходили почти каждый день, десятки человек погибли, были засыпаны и раздавлены. Дважды, несмотря на полубессознательное состояние (у нее не спадал сильный жар), водили на эти работы и Рут — ей тогда оставалось жить два месяца. Она ходила между зэками, которые, словно кроты, рыли в земле ходы и норы, и, как блаженная, объясняла им, что они копают неправильно, надо позвать ее отца, Исайю Каплана, он опытнейший маркшейдер и с радостью объяснит, что и как. Ей было весело и снова казалось, что отец жив и она вернулась домой в Донбасс, в Горловку.

Через неделю Анна, которая работала медсестрой, сумела, хотя свободных коек не было, уговорить лагерного врача положить Рут в больницу. Умирала она тяжело, по нескольку дней бредила, потом приходила в себя. За день до смерти она подозвала Анну, заставила ее сесть рядом и шепотом, хрипя и задыхаясь, так что Анна с трудом разбирала слова, сказала ей, что сберегла письма Ильи, все его письма, они лежат у нее под тюфяком, и она завещает их ей. Только Анна должна быть осторожна, когда она, Рут, умрет, — пускай, чтобы снова не украли, сначала возьмет письма, а уж тогда несут ее в мертвецкую.

Через полтора года после Рут был арестован и Илья. Никакой связи здесь не было, проходил он по одному делу с тремя другими учениками покойного академика Бартольда. Все они обвинялись в шпионаже. Взят он был в Ленинграде в общежитии, где жил, сразу по приезде из долгой разведочной экспедиции в Туркмению, они обследовали Копет-Даг, намечая места будущих раскопок. Его однодельцы были арестованы четырьмя месяцами раньше. Илье повезло: к тому времени, как он попал в Кресты, интерес к их группе иссяк, следствие было уже почти закончено, кто что получит, определено, и поэтому допрашивали его без особого рвения — даже ни разу, хотя он так и не дал показаний, не били. Как и остальным, ему инкриминировали традиционный для востоковедов шпионаж в пользу Англии и вдобавок Ирана, очевидно, здесь свою роль сыграло соседство Копет-Дага с иранской границей и то, что он хорошо знал фарси. Несмотря на «дополнительный» Иран, приговор у всех был равен — десять лет исправительно-трудовых лагерей.

В Крестах он просидел меньше двух месяцев, а потом спустя всего неделю после суда был отправлен этапом в Сибирь. Эта быстрота сберегла ему силы, возможно, спасла его, он был среди тех немногих в их партии, кто пережил зиму тридцать второго — тридцать третьего года. Этап тогда выгрузили с баржи прямо на снег, что называется, в чистом поле, и они сначала размечали и обносили колючей проволокой территорию своего будущего ОЛПа, ставили вышки и дома для охраны, все это время зэки спали прямо на земле вповалку, подстелив под себя толстый слой лапника, ложились, чтобы не замерзнуть, между кострами, которые по очереди и ночь и день поддерживали доходяги. Хлеба не было, вместо хлеба и баланды давали по нескольку горстей овса, его ели, разваривая в консервных банках.

К лету, когда были построены первые бараки и лагерь пополнился двумя новыми большими этапами, живых из их осенней партии осталось меньше седьмой части. Собственно говоря, лишь в середине лета тридцать третьего года они и сделались настоящим лагерем, обросли всем тем, что было положено им иметь, от БУРа до бани, узнали, к кому относится их ОЛП и, главное, наконец получили номер своей почты, и из России им впервые после ареста начали приходить посылки и письма. До этого их как бы и не было; в округе на десятки километров — ни деревень, ни дорог, никого, кроме кочующих со стадами оленей якутов да ненцев; ото всех отрезанные, они только раз в месяц, когда из Белого Яра на санях, — после того как Кеть вскрывалась, на моторке — приезжал один и тот же чекист, передавал их охране приказы и письма, забирал донесения и опять же письма и сразу, если еще не стемнело, катил обратно, — видели, что не забыты.

В октябре Илья понял, что попал в лагерь, где сидит или сидела Рут, но к тому времени минуло уже полгода, как она умерла. Пересылая ей письма в лагерь через мать, он никогда не знал номера почты Рут, и произошло это случайно. Их ОЛП был построен пятьюдесятью километрами западней Мшанников, чтобы выбрать хорошую залежь угля, и хотя формально подчинялся тамошнему начальству, зависел от него мало: они были связаны и получали все, что надо, непосредственно из Белого Яра. До осени ни среди охраны, ни среди зэков из Мшанников у них никого не было, лишь в октябре, когда оказалось, что угля здесь намного больше, чем думали, и было решено форсировать добычу, сюда из Мшанников, с центрального лагпункта пригнали пару сотен тамошних зэков. На их ОЛПе очень не хватало людей, а доставить из Томской пересылки других заключенных уже не могли — навигация кончалась, Кеть местами замерзла и вот-вот должна была встать. Один из этих новеньких, кажется, блатной, привез с собой его письмо к Рут и на глазах Ильи, разделив письмо по страницам на несколько ставок, одну за другой проиграл все.

Что он и Рут сидят в одном лагере, мать Ильи узнала раньше, чем он. Она написала ему об этом очень спокойно, предположительно, сначала вообще не собиралась писать, потому что никто не мог ей точно сказать, есть ли хоть какое-то общение между женскими и мужскими зонами, сама она думала, что скорее всего никакого нет, и Рут с Ильей будет только тяжелее, что они, настоящим чудом оказавшись рядом, на деле даже дальше друг от друга, чем были. И еще: Рут была очень красива, ее жизнь в лагере могла сложиться по-разному, ни в чем, что бы ни было, ее не виня, мать Ильи еще больше, чем первого, боялась их встречи. Когда Илья получил это ее письмо, про Рут он уже знал.

Илья перед университетом ровно год проработал крепильщиком на одной из горловских шахт, они тогда все были настроены до крайности романтично, боготворили рабочий класс, стеснялись своего интеллигентского происхождения, и, естественно, в общих чертах разбирался в горном деле, потом, уже студентом, несколько лет подряд занимаясь раскопками, он неплохо выучился чертить и в итоге на их ОЛПе оказался чуть ли не главным специалистом. Это — после короткого следствия — было второй его большой удачей.

В лагере он сделал быструю и по-настоящему головокружительную карьеру, особенно если учесть, что по правилам его статья и шифр могли использоваться лишь на общих работах. Весной он стал десятником, позже бригадиром и до осени фактически руководил у них добычей угля. Здесь не последнюю роль сыграло и то, что еще с зимы у Ильи были довольно близкие отношения с ОЛПовским начальством, которому он за лишнюю норму овса изо дня в день рассказывал подвиги прекрасной Фатимы. Этот выдаваемый овсом гонорар спас ему жизнь, по природе он был плотным и грузным, а такие люди умирали в лагерях первыми.

Дважды или трижды, никому не говоря, кто ему Рут, он с оказией пытался выяснить ее судьбу; точно ничего узнать не удалось, но по тому, что до него доходило, в живых ее, кажется, уже не было. Когда Илья по письму, проигранному в карты, понял, что Рут и он сидят в одном лагере, он сделался почти невменяемым, его сводило с ума и то, что она так близко, и то, что он не знает, жива ли она, и то, что боится встретиться с ней, — ему словно передался страх матери. После нескольких месяцев по-лагерному «нормальной» жизни он тогда вдруг попал в самый центр какой-то дурацкой фантасмагории: вокруг все — и зэки из его этапа, и другие, которых перевели сюда из Мшанников, чуть ли не наперебой рассказывали новые и новые приключения Фатимы, популярность их была огромна, уже были десятки разных версий, действие переносилось и в Бразилию, и в Японию, и в недавний нэп, смешивалось с другими историями, и каждый рассказчик считал своим долгом сослаться на Илью, выспросить у него продолжение или хотя бы уточнить какую-нибудь деталь.

Многое он, наверное, преувеличивал; так, ему казалось, что их ОЛП только тем и занят, что читает его письма к Рут, продает их, играет на них, что зэки переписывают их как образец, меняют лишь имена, а затем сотнями и сотнями рассылают собственным возлюбленным, кто — на волю, кто — рядом, в другую зону. И оттуда им тоже приходят его, Ильи, письма. Эти письма были везде, они окружали, преследовали, мерещились ему, они и Рут словно обложили его. Как в большой гулкой комнате, что бы он ни говорил, все сразу же рождало эхо, это эхо множилось и множилось, звало, цеплялось, говорило с ним на разные голоса и никуда от него не уходило, так и оставалось, где он, в той же комнате. Он пытался убежать, но выхода из комнаты ни ему, ни эху не было, и тогда он начинал успокаивать себя, объяснял, что письма и Фатима — просто-напросто галлюцинация, наваждение, но и сам не верил в это, знал, что все наяву. Он видел, что сходит с ума, и думал, что ему уже не выбраться.

И все же в конце концов он научился справляться с этим бредом. Он придумал растворять его в том, что было ему давно знакомо и привычно. Он решил для себя и поверил, что Рут умерла, а ее архив, как бывает сплошь и рядом, разошелся по чужим рукам. Ему немало приходилось заниматься архивами разных востоковедов, в частности, недавно, за год до ареста — архивом своего учителя академика Бартольда, и тоже — не успел Бартольд умереть, а уже множество бумаг пропало, потерялось, оказалось черт знает у кого. История с его письмами к Рут была как бы примером документов с занятной судьбой, примером возможной судьбы архива, странной судьбы, но, значит, бывает и так. А Фатима вообще была бесценна — готовая модель сложнейших процессов народного творчества, всего, что касается фольклора, самый механизм того, и как творит народ, и как распространяются предания, как они смешиваются друг с другом, как рождаются и почкуются новые, как соединяются в них разные голоса и разные пласты культуры и времени.

Осенью тридцать третьего года во Мшанниках на центральном лагпункте была заложена первая глубокая шахта, такая же, что и на их ОЛПе. Угля требовалось больше и больше, а старые мелкие выработки быстро истощались. Работа на новой шахте шла туго. Опыта такого строительства ни у кого не было, и во Мшанниках дважды подряд случились сильные обвалы, при этом несколько зэков были засыпаны и погибли. Дело застопорилось, лагерное начальство боялось обвинений во вредительстве, но с немалым трудом все удалось замять. Инженерная репутация Ильи к тому времени была уже очень высока, и в декабре, когда обошли плывун и проходка шахтного ствола возобновилась, его забрали во Мшанники. Там он на второй или третий день разыскал Анну и от нее узнал, как и когда умерла Рут. С помощью римлян Анне на лагерном кладбище удалось похоронить Рут в отдельной могиле, среди других найти ее было легко: в головах у Рут жена Понтия Пилата посадила маленькую аккуратную елочку, к которой была прибита сделанная из жестяной банки табличка с именем Рут и годами ее жизни. Лагерь в ту зиму лихорадило, недавние аварии на шахте срывали план добычи угля, и заключенных, пытаясь наверстать время, заставляли работать по полторы смены. Кроме того, по очереди через день загоняли под землю и лагерную обслугу. В шахте в одном из уже выработанных забоев в ночную смену Анна и сошлась с Ильей.

Анна любила Илью, обожала его и была счастлива. Она старалась говорить с ним так, как строилась речь в их постановке, и называла его или «Муж мой» или «Возлюбленный мой, Единственный мой». Она была уверена, что он, как и Рут, из авелитов, и удивлялась, что Илья скрывает это от нее. Старый жених Анны был среди тех, кого засыпало в шахте, и она хотела и делала все, чтобы Илью привлекли к участию в репетициях, дали в постановке роль ее жениха. Тогда из-за аврала репетиции шли очень редко, сцен, в которых было занято помногу исполнителей, не играли вовсе, но весной, когда новую шахту удалось ввести в строй и горячка кончилась, они опять начались с правильной регулярностью. На нескольких репетициях Илья действительно играл ее партнера, но затем отказался.

Иногда Анна видела, что ему плохо с ней, она понимала, что это из-за Рут, и говорила, и уговаривала его, что Рут сама хотела, чтобы она, а не другая была с ним, говорила, что Господь сделал все, как хотела Рут, сотворил чудо, и вот он здесь. Ведь это и вправду чудо, повторяла она: их лагерь не единственный в стране, по слухам, их много, а он попал не куда-нибудь, а сюда, к ней. В Анне была странная вера в чудо, и слушая ее, он всегда думал, что понимает, почему именно у Анны на свадьбе Христос превратил воду в вино: в ней было столько веры, что обмануть ее было нельзя, и еще: она так радовалась чуду, что творить их для нее было, наверное, удивительно приятно. Сколько в стране лагерей, он знал лучше Анны и видел, что она права: то, что он попал во Мшанники, — действительно чудо, и все же он не мог отделаться от мысли, что Господь привел его в этот лагерь к Рут, а не к Анне. Рут была рядом, рядом были письма, которые он ей писал, и рассказы о Фатиме, которые присылал, и ее могила — он не мог и не хотел от этого отказываться. Анна же вела себя так, как будто все было хорошо и правильно, было так, как и должно, и он с ней не может не быть счастлив.

У Анны получалось, что и арест отца Рут, и арест самой Рут, и его арест были придуманы Господом, чтобы привести Илью сюда, во Мшанники, чтобы она была влюблена в него, счастлива с ним, благодарила за него Бога. И Илья, как и другие авелиты, должен был благодарить Бога за то, что Он привел его во Мшанники и еще отдельно должен был благодарить Его за нее, Анну. У нее все на удивление ладно сходилось и связывалось, и Илью как ученого поражала эта четко прочерченная линия его с Анной судьбы, то, что каждой мелочи в его жизни она сразу находила объяснение и цель.

Его сначала приводило в восторг, что она — простая деревенская девочка, а сумела подобное выстроить, но потом он стал бояться ее конструкций, ему было страшно, что она права. Когда она вновь принималась растолковывать ему, что он авелит и это Господь привел его в лагерь и отдал ей, и так и должно быть — она всегда объясняла это очень старательно, ласково, но твердо и чуть растягивая слова, будто учительница в младших классах, — он ненавидел ее и готов был избить.

В самом конце тридцать четвертого года Анна родила от Ильи сына, которого в память об отце Рут назвали Исайей. Анна много ставила на ребенка, хотела именно мальчика и считала, что для Ильи он узаконит ее преемственность Рут, но этого не случилось. Хотя их отношения продолжались, Анна видела, что он все больше тяготится ею.

То ли незадолго перед родами, то ли сразу после них Анну перевели в специальный барак для недавних рожениц, в лагере и охрана и зэки называли его «мамочкиным приютом». Разговаривая с ребенком, Анна жаловалась и винила Рут, что та, как будто она живая, не отдает ей Илью, спрашивала ее — почему. В приюте Анна прожила до конца тридцать пятого года, а затем вернулась обратно. Детей в лагере держать не полагалось, и по правилам, когда ребенку исполнялся год, его забирали из зоны и помещали в небольшой специнтернат, или детский дом: две соединенные вместе пятистенки. Там ребенок и должен был жить, пока у матери не кончится срок. Находился приют в километре от лагеря, на полпути во мшанниковский поселок вольнонаемных. Работали в нем в основном расконвоированные.

Вторую половину тридцать четвертого года Анна из-за беременности в репетициях не участвовала, но родив и немного оправившись, снова возвратилась в театр. Роль у нее была прежняя, но играла она намного хуже, чем раньше. Она чувствовала, что играет плохо, но считала, что дело в партнерах, и часто, иногда дважды в год меняла их, благо авелитов в лагере было немало. Последним ее «женихом» был Миша Коган, который на воле командовал диверсионно-разведывательным отрядом при штабе Дальневосточного военного округа. Коган был влюблен в Анну и к своей роли относился очень серьезно, но данные у него были плохие, и на сцене он выглядел дурацки. Много раз она хотела от него отказаться, но у Когана было тяжелое следствие и, без тех льгот, что полагались актерам, он бы долго не протянул. Анна знала, что он влюблен в нее и жалела его.

Что Анна сдала, в глаза почти не бросалось, другие евреи тоже играли слабо и как-то механически, они устали, и когда репетиции в тридцать седьмом году снова сделались редки, — их собирали даже не каждый месяц — были рады этому. Начальник лагеря апостол Петр с конца тридцать седьмого года театром уже не занимался, постановка была передана из ведения культурно-воспитательного отдела — КВО, который находился под его началом, в культурно-воспитательную часть — КВЧ, подчиненную оперативно-чекистскому управлению. По традиции эту должность занимал второй по значению и авторитету апостол — Иаков, брат Христа. Если евреи еще время от времени продолжали разыгрывать и повторять сцены «Христа-контрреволюционера», то охрана (христиане) после смены театральной власти в совместной постановке не участвовала ни разу. Вслед за апостолами, которые в начале тридцать девятого года все, кроме Иакова, должны были по возрасту оставить свои роли, они больше не верили, что их репетиции нужны, что Христос и в самом деле придет к ним. Чем ближе подходило время их ухода, тем лучше они понимали, что Сертан был неправ: пока евреи живы, ничего не кончится.

Иаков был младше других апостолов на двадцать лет; простой охранник, он стал в тридцать седьмом году лагерным кумом не в срок и случайно. Его отец, тоже апостол Иаков, был великий умелец мастерить хитрые самострелы, которые он обычно, наигравшись и продемонстрировав охране и зэкам, продавал или обменивал якутам на шкурки. Один такой самострел, рассчитанный, кажется, на медведя, однажды и убил его: на испытаниях пуля попала прямо в живот и разворотила ему все внутренности.

Молодому Иакову, едва они после похорон пришли в дом и, сев за стол, помянули отца, Петр говорил:

«Мы тебя приняли как настоящего брата Христа, и ты должен нас держаться, а не своих одногодков. Нас уже никто не сменит, мы последние, — говорил он Иакову, — это ясно как дважды два, и хватит, наконец, цепляться за Сертана, он не мамка».

У них во Мшанниках недавно был инструктор из обкома партии, и Петр, встав, как тост повторил его слова:

«Пора кончать быть догматиками, если бы Ленин все делал по Марксу, — у нас бы до сих пор Октябрьской революции не было. Лагеря, — продолжал Петр, — только разворачиваются, мы еще только в самом начале, пройдет три-четыре года — в них будет полстраны, и не такие лагеря, как наш Мшанниковский, и даже не такие, как на Колыме: в каждом режим будет хуже, чем сейчас в БУРе. Но на лагерях свет клином не сошелся; пока мы их строим, и война подоспеет, и много еще чего — в общем, мало никому не покажется. Теперь о евреях, — сказал Петр. — Говорю при всех: я против мшанниковских ничего не имею, но убить их необходимо, думаю, в этом никто не сомневается. Заветом они Господа связали по рукам и ногам, а Ему через свое слово переступить нелегко. Черед за нами, мы можем и должны Ему помочь, Он для этого все сделал: и власть нам дал, и оружие, а главное, их в одном месте собрал. Ликвидировать евреев как класс — вот она, роль наша».

Налили в другой раз. Петр поднялся, и опять у него получился как бы тост:

«Следующее, — сказал он, — репетиции. Они дальше не подо мной, а под молодым Иаковом будут, при КВЧ. То, что они не нужны, понятно любому, и так уже половину ролей играют авелиты, а это предатели, их не одни мы, христиане, — сами евреи ненавидят, и еще больше нашего ненавидят. И правильно, что ненавидят. Мшанниковских, которые здесь поколение за поколением вместе с нами Христа ждали, почти не осталось, а эти предали своих, бежали — теперь чужие места занимают, того и гляди, Христос к авелитам придет. Все же надеюсь, что такого не будет, Господь знает: совсем без справедливости нельзя. Почему тогда мы репетиции пока оставляем, не кончим их разом? А чтобы евреев не тревожить, пусть думают, что жизнь идет по-старому, как обычно. Вспугнем их, и снова они жизнь у Бога отмолят. Значит, репетиции продолжаем, но поблажек хватит, дальше чтобы евреи были на общих работах. И больных, и старых, и доходяг — с придурков снять», — закончил он.

Петр отдавал себе отчет, что Иаков молод и по молодости смотрит на Сертана и на репетиции точно так же, как сам Петр в первые годы своего апостольства. И для него Сертан когда-то был всем, он и помыслить не мог, что Учитель придет к ним иначе, чем «по нему». Так было всегда, и проходило немало лет, прежде чем апостолы, день за днем повторяющие слова, которыми они встретят мессию, понимали, что Христу надо от них другого, репетиции — зряшний труд, никому они не нужны: Христос не придет к ним, сколько бы они их ни повторяли. Тогда они начинали искать собственный путь, но каждый раз делали это поздно, и даже если выходили на него, кончить, пройти его до конца уже не успевали. А на смену им шли их дети, шли с той же верой в Сертана.

И все-таки Петр был уверен, что не через много лет, а очень скоро ему удастся перетянуть Иакова на свою сторону. Он знал Иакова с детства и, дружа с его отцом, старым Иаковом, привык, что этот мальчик и ему как сын; Иаков и вправду очень любил дядю Петю, ходил за ним, будто на поводке, и в бараки, и на развод, и в контору. Жена старого Иакова умерла за год до коллективизации, ребенком заниматься было некому, и сын Иакова еще с тех пор по полгода, иногда и больше жил в доме у Скосырева и ел, и спал с его детьми.

Мальчиком младший Иаков был до крайности честен и наивен, и теперь Петр был даже рад, что он с ним, а не с его отцом станет ближайшим и любимым учеником Христа. Петра давно бесила идиотская страсть Иакова-старшего к самострелам, его мелочная, с криками и бранью на весь лагерь, торговля с якутами, после которой он напивался в стельку; и смерть Иакова была глупой. Иаков был другом его детства, они вместе выросли, и все равно Петр не хотел, чтобы Христос избрал Иакова. А сына Иакова он любил и завидовал, что у дурака родятся такие дети. Своих сыновей Петр презирал: шуты и скоморохи, они еще со школы тоже пьянствовали, нередко в компании со старым Иаковом. В том, что они пили, виноват был сам Петр: они стали взрослеть, когда он уже не сомневался, что жизнь кончится на нем и на его поколении, жалел, что завел их, считал людьми никчемными и никому не нужными — они и выросли ничтожествами.

Долго Петр не понимал, что, сделавшись апостолом, Иаков сразу и во всем изменился, это было с каждым из них, как и тогда, в первый раз: Христос позвал — они бросили дома, жен, родных, бросили лодки, сети, сбор податей, и пошли за Ним. Еще Сертан видел и поражался тому, что слово Христа делало с крестьянами, набранными им в постановку. Думаю, что для Петра и невозможно было поверить, что его влияние на Иакова кончилось и теперь влиять на него может один Христос. Шаги Иакова против себя он принял как обыкновенную юношескую фронду, желание утвердить равенство, и отнесся к этому совершенно спокойно. Петр и потом год и больше не препятствовал Иакову, уверенный, что вот-вот он образумится.

Первые шесть месяцев апостольства Иаков много думал над тем, что говорил Петр на поминках отца. Он, конечно, понимал, что Петр не прав, даже из его цифр — три-четыре года, пока лагеря развернутся, затем война, — выходило, что поколение Петра не последнее, последними будут они, поколение Иакова. Коробило Иакова и покровительственное отношение Петра к Господу: Господь у него был, словно малый ребенок, или немощный, ни на что сам не способный старик. Иаков верил в другого Бога. В нем не было сомнений, что Христос придет на землю и спасет людей так, как учил Сертан, здесь Петр не ошибался, и все же одна вещь Иакова смущала и сбивала с толку: как и другие, он ненавидел авелитов, не мог примириться с тем, что путь хотя бы единственного из них правилен, а получалось так.

Став лагерным кумом, Иаков делал все, что было в его силах, чтобы поддержать мшанниковских евреев и не дать репетициям прерваться: у него была немалая власть, и Петр по внешности уважал ее. Он не вмешивался, когда Иаков кого-нибудь из евреев на несколько дней освобождал от общих работ — они теперь постоянно были на общих работах — или клал доходяг в больницу. Петр лишь увеличивал остальным урок, как бы заставлял их отрабатывать за тех, освобожденных, а кто не выполнял нормы, переводил на штрафной паек или загонял в БУР. Иаков выдумывал самые хитрые способы, чтобы спасти евреев, но Петр в лагерных делах был намного опытнее его и чего хотел, легко добивался. Евреи умирали один за другим, и если бы не вольнонаемные римляне, иногда проносившие в зону еду, из мшанниковских евреев (с воли они, понятно, посылок не получали) к весне тридцать девятого года не осталось бы никого.

В Иакове почти так же странно, как для евреев в Христе — человек и Бог, были неразделимо слиты апостол Христа и начальник оперативно-чекистского управления. Ему легко удавалось быть равно честным, что бы ни приходилось делать. При всей доброте и наивности в этом он был тверд. Одним из придуманных им хитрых способов спасения евреев была их поголовная запись в лагерные сексоты — он смог провести это в сентябре тридцать восьмого года и теперь по принятой практике получил легальную возможность неограниченно им помогать — фактически они вообще перешли в его ведение. Вербуя евреев, он, как и был обязан, немедленно сообщал фамилии новых сексотов Скосыреву, он не сомневался, что прав, действуя открыто и строго в рамках инструкции, прямо и честно заявляя Петру: эти люди мои. Возможно, здесь была своя логика. Уговаривая евреев стать стукачами, он объяснял им, что это единственное, что может их спасти, клялся, что вербовка — чистой воды проформа, никому их донесения не нужны, говорил, что они обязаны уцелеть — иначе Христос не придет к людям и дело Сертана, то, ради чего они жили, погибнет. Однако когда кто-нибудь из мшанниковских евреев соглашался и подписывал соответствующую бумагу, Иаков немедленно начинал требовать от него работы, кричал, что мертвых душ ему не надо, с прежней страстью и верой убеждал, что нельзя нечестно получать что бы то ни было, ничего не давая взамен. У него, Иакова, нет морального права хоть как-то выделять их из других зэков, освобождать от общих работ, если они ничего не делают; они солгали, согласившись сотрудничать, — вот документ и вот подпись.

Все, что Иакову удавалось добыть у своих информаторов, он, четко и внятно изложив, ежедневно клал на стол Скосырева; ему было важно показать Петру, что его служба — не фикция, он действительно создал эффективную агентурную сеть, которая лагерю необходима. Люди работают, стараются, и он вправе требовать для них положенного. В частности, именно от Иакова Петр узнал, что бывший командир диверсионно-разведывательного отряда Коган вместе с несколькими блатными готовит побег, что бежать они собираются весной и, кажется, по направлению к китайской границе. Иаков был уверен, что тылы его теперь хорошо обеспечены и больше он может не опасаться Петра. Он не сомневался, что теперь Петр от евреев отступится.

Но Скосырев сумел отлично воспользоваться той информацией, которую получал от Иакова, и нанес ему редкий по неожиданности и силе удар. По собственным каналам он передал блатным фамилии стукачей — в нынешнее время это зовется «запланированной утечкой информации» — и, когда в одну ночь зарезали троих из людей Иакова, он был вынужден распустить свой корпус. Через сутки Петр, на этот раз не встретив со стороны Иакова никаких препятствий, снова перевел мшанниковских евреев на общие работы, и все опять вернулось в исходное состояние. Петр шутил, что Иаков разбит и бежал с поля боя.

Иаков и в самом деле полторы недели не появлялся в лагере. Среди евреев ходили упорные слухи, что он застрелился, но это было не так. У Иакова была тетка, сестра отца, по постановке — одна из бесноватых, излеченных Христом, она вела их хозяйство еще при старом Иакове и была единственной, кто видел его в эти дни. От нее Петр знал, что с Иаковом и как он. По ее словам выходило, что он совершенно раздавлен и хорошо понимает, что никаких средств защитить евреев у него не осталось. Она говорила Петру, что боится, как бы Иаков и вправду не покончил с собой. Но Петр был уверен, что с Иаковом все будет в порядке, ему только надо не мешать, дать время прийти в себя. Рано или поздно он поймет, что за ним, за Петром, стоит Господь, — другой дороги к Христу нет, хороша или плоха — она единственная. Он по-прежнему любил Иакова как сына и хотел, чтобы они были вместе. Возможно, что тогда у некоторых из апостолов и даже у самого Петра еще сохранялись сомнения в собственной правоте — переход Иакова в их лагерь должен был покончить с ними.

Как ни странно, ложный слух о самоубийстве Иакова мшанниковские евреи встретили с ликованием. Здесь не было неблагодарности. Евреи никогда не верили, что он и в самом деле хочет их спасти. Если Петр всегда, что бы ни было, оставался для них апостолом, а его должность начальника лагеря — лишь прикрытием, то Иакова, сделавшегося апостолом недавно и не в свой срок, они считали просто лагерным кумом, а не ближайшим учеником Христа. Когда он, вербуя их в сексоты, объяснял, что это все понарошку, игра, видимость, театр, без которого им не выжить, — они знали, что здесь подвох, и все-таки поддались. Он хорошо говорил, в нем еще сохранялась детская честность, восторженность, она и сбивала зэков с толку.

Потом Иаков начал требовать доносов, они поняли, что он обманул их, но было поздно. Когда трое евреев были убиты ворами, остальные приняли это как должное и не винили ни убийц, ни Петра — никого, кроме Иакова. То, что они стали стукачами, сломало их: ни играть, ни по-настоящему репетировать они больше не могли.

В этом поколении и раньше было сильно стремление к смерти, многие из мшанниковских евреев, как и апостолы, кончали назначенный Сертаном срок и должны были передать роли своим детям, а их не было; в постановке на смену евреям давно приходили одни авелиты. Пока главные роли были еще за ними, но совсем скоро авелитам предстояло получить и роли первосвященников, а это ясно и определенно значило, что то, ради чего жили евреи с самых первых времен, с Нового Иерусалима, тоже понарошку, тоже было видимостью и игрой. И еще: потеряв трех человек, они поняли, что судьба как бы дает им на выбор две смерти, два пути к ней — путь Петра и путь Иакова; дорога, на которую звал их Петр, была им уже знакома, и идти они решили по ней.

В середине октября тридцать восьмого года Иаков вернулся на службу, отсутствовал он ровно десять дней, и вновь взял на себя свои обычные лагерные обязанности. Той перемены, которую ждал в нем Петр, не было. Наоборот, судя по всему, разрыв со Скосыревым был для него решен и окончателен. Он вообще стал другой, в нем кончилась детскость и появилась сила, которой за ним раньше не знали. Но Петр словно не видел этого. Он по-прежнему уговаривал Иакова быть с ним заодно, объяснял тому, что они братья во Христе и должны любить друг друга. Долго он не отвечал ни на какие враждебные действия Иакова, не мешал, как будто это его не касалось, попыткам Иакова сместить его с должности начальника лагеря — пока было возможно, Петр шел на все ради примирения с ним. Он еще продолжал верить, что Иаков не потерян, что он не отступится от них, как Иуда.

В лагерь Иаков возвратился, уже хорошо зная, что ему надлежит дальше делать. Ровно через два месяца, 16 декабря тридцать восьмого года, апостолу Петру исполнялось пятьдесят пять лет, это был крайний срок апостольства, и, соответственно, он должен был уйти в отставку и с роли, и с поста начальника лагеря. До истории с сексотами Иаков признавал безусловное, освященное еще словами Христа старшинство Петра среди апостолов, он мог считать, что Петр ошибается — его решение покончить с евреями неправильно, однако не сомневался в честности и искренности Петра, в его вере, в том, что хочет он одного — того же, чего ждет каждый из них — Христа, Спасителя, Его прихода на землю, — но последние события показали Иакову, что это не так.

Для Иакова было очевидно, что человек, избранный Христом на апостольское служение, должен быть честен во всем, что бы ему ни выпало; честность, обязанность любого честно нести свой крест вообще лежала в основе его понимания мира, и то, что Петр злостно нарушил долг начальника лагеря, означало одно: верить Скосыреву больше ни в чем нельзя. Для Петра нет ничего святого — все лишь средство, и он не задумываясь готов предать каждого, лишь бы остаться, дальше продлить свои полномочия. Вера же его, что он, Петр, сможет вынудить Христа прийти именно к нему, ложна.

Иаков вспомнил, что и тогда, когда Христос первый раз приходил на землю, Петр в ночь перед распятием трижды, чтобы уцелеть, отрекался от Христа, и понял, что это не зря сохранилось в Евангелиях, то было предупреждение ему, Иакову, чтобы он был осторожен с Петром.

Такой взгляд на Петра исключал его из обычного порядка вещей, ставил вне закона, и действительно, Иаков был убежден, что, что бы ни предпринял он против Петра, — все будет морально и оправданно. Но поначалу, хоть и сомневаясь, что выйдет толк, он вел борьбу с Петром честно, ему было просто приятно, что он и здесь от Петра отличен. Конечно, это была ошибка.

Целью Иакова был немедленный, еще до ухода Петра и конца его срока, захват реальной власти во Мшанниковском лагере, остававшееся Скосыреву время он был готов терпеть его лишь как фигуру чисто церемониальную. На должность начальника лагеря Иаков не претендовал, по традиции ее занимали апостолы Петры, Иаков считал этот порядок естественным и, когда все успокоится, собирался передать ее старшему сыну Скосырева.

Уже 18 октября, пытаясь свалить Петра, Иаков написал и отправил в район первый донос. Не могу точно сказать, он ли придумал этот способ борьбы — потом Иаков ставил на него до конца, — или использовал подсказку римлян (снова вернувшись к обязанностям лагерного кума, он совещался с ними почти каждый день), скорее второе. Правда, донос, который ушел от Иакова в Белый Яр, был далеко не такой, какой они советовали ему сделать. Римляне говорили Иакову, что в любом случае донос должен быть отправлен в Москву и тайно, они брали это на себя: здесь, в Сибири, и районное, и областное управление НКВД сделает все, чтобы прикрыть Петра, уже много лет Петр их человек, и, посылая донос в район, Иаков не Петру вредит, а подставляет себя. Иаков должен понять, что удар по Петру — это удар и по его непосредственным начальникам, следовательно, искать их поддержки глупо. И главное, донос надо составить так, чтобы не отреагировать на него было невозможно, глупо бояться преувеличений и думать о правдоподобии, чем больше будет накручено, тем быстрее, решительнее отзовется Москва. Римляне даже набросали подходящий для данного случая черновик. В нем Петр обвинялся в создании во Мшанниках глубоко законспирированного диверсионно-террористического центра, в планировании заброски в крупнейшие города страны агентов с целью покушения на виднейших деятелей партии, в подготовке мощного кулацкого восстания в Сибири и отторжения ее от Советской России. Но Иаков ничем этим не воспользовался.

Римляне хорошо понимали устройство государственного порядка, советы их, безусловно, были разумны и правильны. Если бы Иаков прислушался к ним, ему еще до нового тридцать девятого года удалось бы справиться с Петром. К сожалению, он был молод, самоуверен и упрям. Из предлагавшегося римлянами он выбрал крохи, и, конечно, ничего путного не получилось. Хотя все козыри были на руках у Иакова, до весны тридцать девятого года добиться он ничего не сумел. И евреям, и другим зэкам это стоило сотен жизней. Уважая инструкции и субординацию (важнейшая часть его понимания честного выполнения служебных обязанностей), Иаков ставил в вину Петру следующее: первое, он не бережет лагерных сексотов и тем подрывает эффективность работы оперативно-чекистского управления (прямо в смерти троих евреев он Петра не обвинял, потому что не знал точно, были ли их имена разглашены Петром намеренно или он выболтал их пьяным, — со дня похорон старого Иакова тот пил почти ежедневно); второе, Петр плохо обращается с заключенными, в связи с чем в лагере неоправданно велика смертность и третий месяц подряд срывается государственный план добычи угля.

В общем, обвинения выглядели смехотворно, и хотя Иаков за полгода написал более сотни подобных посланий, ни одному из них ход дан не был. К марту тридцать девятого года Иаков наконец понял, что, продолжая упорствовать, он ничего не достигнет, и с этого времени доносы, идущие от него в область, делаются другими. Никакой неправды в них по-прежнему нет, но благодаря новым, добытым римлянами материалам они выглядят уже вполне серьезно.

Все лагерное начальство и всю охрану Иаков обвиняет в том, что они бывшие кулаки, скрывшие от Советской власти свое происхождение; еще раньше, в годы гражданской войны, они были активными участниками большого бандитского формирования белых, на счету которого десятки жизней красных партизан. Венчало же картину сообщение Иакова, что во Мшанниках под прикрытием лагерной самодеятельности и репетиций пьесы «Христос-контрреволюционер» начальником лагеря Скосыревым почти десять лет ведется откровенная религиозная пропаганда и делались неоднократные попытки добиться скорейшего вторичного прихода на землю Иисуса Христа, чтобы тем самым в ряду прочего покончить и с Советской властью.

Весной тридцать девятого года положение во Мшанниковском лагере начинает меняться. Когда в ноябре предыдущего года в Москве было отставлено старое руководство органов и на место Ежова — о нем Петру не раз рассказывал глава Томского областного управления НКВД Сергей Егоров, знавший наркома со времен гражданской войны, — сел никому не известный грузин, Петр отнесся к этому спокойно. Мшанники были далеко от Москвы, и происходившее там раньше напрямую их не затрагивало: Ежов ли, Берия — политика была определена, а кто ее делал, не так уж и важно. Но зимой, в январе вдруг пошли упорные слухи, что Берия многих из зэков, посаженных при Ежове, выпускает и что на самом верху даже принято решение о резком сокращении числа арестов. Правда, во Мшанниках освобождений пока еще не было: до начала навигации на Кети лагерь был отрезан от мира, и Петр, если между апостолами и среди охраны заходила речь о новом курсе партии в данном вопросе, — основным доводом за него был другой тон радиопередач, — уверенно говорил, что все это чушь и бабьи сплетни. Слухи шли в лагерь преимущественно от римлян, и, чтобы раз и навсегда пресечь их, Петр в феврале, пригрозив арестом, конфисковал оба радиоприемника, которые имелись в поселке.

1 марта Скосырев, как и было заведено, запрашивал область, сколько новых зэков ему ждать в этом году и, соответственно, на сколько будет увеличен план по углю, до нынешнего года цифра зэков всегда быстро росла, но на этот раз она была даже меньшая, чем прошлой весной, вырос один уголь, и когда он в ответ радировал в Томск, что таким количеством заключенных план никак не вытянуть, Егоров через час самолично отстучал ему, что он дурак и не понимает текущий момент. Получалось, что репрессии действительно выдыхаются и его расчеты, что за четыре-пять лет через лагеря пройдет полстраны, — глупость. Пересчитав в тот же день заново, он получил, что, если Берию не остановят, на это уйдет не одна пятилетка, а три.

И все же Петр еще надеялся, верил, что дело повернется назад, как вдруг 8 марта он получил из района срочный приказ отправить в Томск первым же транспортом двух мшанниковских зэков, профессора-медика и полковника, и не для следствия или дачи им второго срока, а на свободу. Из приказа это следовало ясно. До навигации Петру предписывалось выдать им деньги на жизнь и подыскать помещение вне зоны в поселке вольнонаемных.

Выходило, что то ли евреям удалось подкупить Берию, то ли они опять отмолили себя у Господа и добились отсрочки. Но не это испугало Петра: он знал, что евреи у него в руках, будет надо — он сможет уничтожить их в один день, и тогда кого ради Господу длить жизнь? Было другое: ему стало известно, что старые ежовские чекисты идут под нож, непрочен и сам Егоров, а через него по тем доносам, которые посылал Иаков, могут выйти и на Мшанники, если же выйдут, уберут всех: пришлют спецотряд НКВД и расправятся с ними еще быстрее, чем они с евреями. Петр понимал, что, если Егоров не уничтожил доносы и в Москве прознают, что они сражались за белых, а до коллективизации были кулаками, им не спастись, и тогда последние не они и не им суждено узреть Христа: прав Иаков — все было напрасно.

10 марта и лагерь, и поселок вольнонаемных по приказу Скосырева был изолирован от внешнего мира и фактически переведен на военное положение. На гати сделали постоянный контрольно-пропускной пункт и объявили, что для входа и выхода с острова необходимо письменное разрешение начальника лагеря. То же касалось права пользоваться рацией и недавно проведенной в поселок телеграфной линией. Петр наглухо перекрыл к ним доступ Иакову и римлянам и связал их по рукам и ногам.

Вообще следует сказать, что Иаков и Петр рокировались: Петр словно очнулся и снова был прежним — умным, сильным, расчетливым. Он всегда и по всем статьям был первым среди других апостолов, и теперь было ясно — почему. Рядом с ним Иаков казался ребенком. Петр видел это и сейчас хорошо понимал, понимал, почему раньше уступал Иакову: тот и вправду был для него ребенком, сыном друга его детства. Петр по-прежнему любил его и был рад, что не поддался на уговоры Егорова (тот вскоре после первого доноса Иакова приезжал во Мшанники на медвежью охоту, они с Петром корешили еще со времени, когда здесь решено было строить зону, по его рекомендации он сделался и начальником лагеря, так вот Егоров советовал убрать Иакова, пугал, что Иаков ему много нервов попортит, но Петр не послушался, сказал: «Пускай мальчик балуется, пока ты в Томске сидишь — мне бояться нечего»). Петр об этом и раньше не жалел, он всегда знал, что пролить кровь Иакова права не имеет. Другие апостолы думали, что Иаков тот же Иуда, с ним и должно поступить как с предателем — прикончить паршивую овцу — и все, но Петр считал, что если Иаков и предал кого-то, то их, а не Христа, а избран он Христом, Христу и решать. В мае же Скосырев придумал, как он использует кума, и обрадовался, что Иаков живой и при прежней должности, — ему нужно было и то и то.

Хотя Иаков был уже тогда лишен всякого влияния на лагерные дела, положение мшанниковских евреев дальше не ухудшалось. Как и прежде они были на общих работах, доходили на шахте, но Петр, довольствуясь тем, что они в его полной власти, ничего не форсировал. Он знал, что Иаков продолжает крысятничать. Закрыть поселок начисто было трудно, и за весну римлянам пару раз удавалось через якутов передать доносы Иакова в область, но путь этот был не прямой, долгий, иногда он растягивался на месяцы, и кажется, в итоге ни один из доносов до адресата не дошел, во всяком случае, в последующих событиях роли они не сыграли. Иаков надеялся, что в мае, когда во Мшанники начнут приходить баржи с заключенными, а потом, загрузившись, увозить обратно из лагеря уголь, он через капитанов сумеет напрямую связаться с Томском, но Петр без труда его разгадал, и пока баржи стояли у Мшанниковского причала, просто сажал Иакова под арест.

Как и предсказывали, весной Егоров был арестован, произошло это в последних числах апреля, и Петр понял, что теперь прикрытия у него больше нет. Срок, отпущенный ему, истекает, нужно спешить. Центром плана, который он уже давно разрабатывал и на который ставил, было крупное вооруженное восстание заключенных лагеря, оно должно было начаться в конце лета — середине или второй половине августа, — охватить не только зону, но и шахты, поселок вольнонаемных, потом — весь остров. В диспозиции Петра предполагалось, что в первый день охрана с боями отойдет за гать, потеряв при этом до трети своих людей убитыми, а затем, через сутки, ночью, контратакует и без помощи извне, еще до того, как такая помощь прибудет, сама полностью восстановит порядок. В руководители восстания Петр намечал апостола Иакова, а его штабом и конспиративным ядром должны были стать занятые в постановке мшанниковские евреи и авелиты. Успешное подавление бунта, без сомнения, сделало бы их героями среди чекистов и легко прикрыло другие прегрешения. Главное же, восстание должно было разом дискредитировать все, что исходило от Иакова, все его доносы — доносы предателя органов, переметнувшегося на сторону зэков, — кто бы после этого стал им верить. И еще: во время боев нетрудно было бы уничтожить не только мшанниковских евреев, но и вольных римлян, вообще каждого, кто мог дать на христиан показания, кто знал их белыми или кулаками. И тогда уже ничто не помешало бы поколению Петра дождаться, встретить Христа. Да и к кому бы Он пришел, если не к ним — ведь дальше не было никого, все кончалось на них, они и вправду были последние.

План Петра, как и любой, рожденный не на войне, а во время штабных учений, был чересчур хорош и потому невыполним. Идея поднять восстание заключенных была наивной и в первую очередь из-за того, что не нашлось ни одного зэка, кто решился бы его организовать и возглавить, а Иаков, на которого тай рассчитывал Петр, давно был совсем не тот, что зимой: он явно сник, смирился, что сделать ничего нельзя. Надеяться на него было глупо. Ошибся Петр не в одном Иакове; он думал, что чем хуже охрана будет обращаться с зэками, тем скорее они восстанут, он требовал от охраны как можно больше наказаний и жестокости, двадцать раз на дню повторял им, что нужны искры, искры — где-нибудь да вспыхнет. Но искр не было, зэки были покорны, они слабели, и каждый день несколько из них умирало.

Все же план был настолько красив, что Петр никак не желал от него отказаться и лишь зря потерял почти месяц, ожидая от Иакова хоть каких-нибудь действий. Наконец он понял, что это чушь — и Иаков, и восстание, — и тут, когда не знал, что делать, вдруг вспомнил, что в одном из первых донесений Иаковлевых сексотов фигурировал некто Михаил Коган, профессиональный разведчик и диверсант из военных, кажется, уже тогда готовивший побег. Массовый побег, был, конечно, не восстанием, однако плохой, но все-таки заменой ему быть, пожалуй, мог.

Петр навел справки о Когане и выяснил, что он жив и на общих работах. Он думал вызвать и сексота, который стучал на Когана, чтобы подробнее его расспросить, но оказалось, что осенью он сам его выдал уголовникам — сексот был из тех трех стукачей, что полгода назад убрали блатные. Это была ошибка, и Петр пожалел о своей опрометчивости. Но рядом его ждала удача: от охранника он узнал, что Коган вместе с другими авелитами давно участвует в репетициях их театра и у него там, в сцене Свадьбы в Кане Галилейской, роль жениха. Свадьба была подарком: получалось, что основную часть плана менять не надо, просто возглавит побег не Иаков, а Коган.

Дважды, чтобы убедиться, что, выбрав Когана, он, как с Иаковом, не обманулся, Петр приглашал его к себе для беседы. Начинал он с театра, с того, что не отказался бы и сам играть с такой бабой, как Анна, а потом принимался рассуждать о несправедливости мира, говорил, что, конечно, он, Петр, знает, что обвинения против Когана: шпионаж, диверсии, измена — бред, как это делается, он тоже знает, слава Богу, в органах работает не первый год, но на Когана и других военных все равно удивляется: писать месяц за месяцем прошения о пересмотре дела и каждый раз надеяться, что признают, что вышла ошибка, освободят и еще извинятся, этим можно заниматься до второго пришествия — здесь весь лагерь, кроме блатных, по ошибке сидит. Ладно, штатские, они в жизни одни бумажки и видели, вот и доходят, мрут за три года, а он — неужели лучше так? граница-то с Китаем недалеко, и подготовку он прошел, судя по анкете, неплохую.

Коган понимал, что Скосырев смеется над ним, но зачем он ему понадобился — в толк взять не мог. То, что речь шла о побеге, пугало его мало, группа их уже четыре месяца как распалась, а больше за ним ничего не числилось. Через день он успокоился и решил, что, наверное, Скосырева заинтересовала его армейская карьера и что орден Красного Знамени раньше имел, — вот и полюбопытствовал.

Из разговоров с Коганом Петр понял, что тот, как он и думал, человек действия, раз начав, он остановится вряд ли, что бы ни было, всегда предпочтет идти напролом, а не ждать. Такой человек Петру и был нужен, и что Когана он понимал, его, конечно, тоже устраивало. Но время, еще бывшее у Петра, кончалось, счет уже шел на дни, Петру надо было очень и очень спешить, сделать все быстро, а для этого как-то помочь Когану. Как — он нашел.

На шахте и при проходке, и на вскрышных работах у них с первого года широко применялась взрывчатка, использовали и динамит, и аммонал, и Петр, немного выждав, чтобы не вспугнуть, приставил Когана к группе вольнонаемных, которая ведала всем, что касалось взрывов. Расконвоирован он не был, но пока находился под землей, никто за ним не присматривал. Умели взрывники мало, Коган был куда опытней и быстро взял дело в свои руки, вольняшки были этим только довольны, подходило это и Петру. Он был уверен, что Коган найдет, как распорядиться взрывчаткой.

Уже через три недели от стукача, которого Коган звал с собой в побег, Петр знал, что у них в шахтном забое спрятано больше полусотни гранат и предприятие вот-вот дозреет. Была собрана к тому времени и группа для побега, вошли в нее почти все старые, с которыми Коган сговаривался еще осенью — общим счетом двенадцать душ: восемь блатных и четверо «мужиков». Мшанниковских евреев среди них, к сожалению, не было. Назначен был даже день — 2 июля: тогда как раз должна была кончить грузиться углем и уйти баржа, привезшая им новую партию заключенных; в лагере в таких случаях всегда был беспорядок и суматоха, никто ничего не знал, и Петр одобрил его выбор, обстановка для побега и вправду удобная.

Понравился Петру и план Когана. Он был аккуратен, прост и сделан с немалым запасом. В последнем варианте он выглядел так. Вечером, когда смена зэков кончала работу в шахте и поднималась на поверхность, конвой строил ее, делил на бригады и вел к забору, которым была огорожена территория шахты. Здесь у ворот заключенным устраивали первый шмон, второй, уже более основательный, делался перед входом в зону. Первый шмон конвой не любил, считал лишним и часто халтурил. Завел его четыре года назад сам Скосырев и как раз потому, что на шахте можно было раздобыть взрывчатку. С тех пор он следил, чтобы порядок этот соблюдался строго. Шмон у шахты зэки проходили легко, никаких гранат пока у них не было. Забор, окружающий шахту, представлял собой ряды натянутой на столбы колючей проволоки, но шла она не очень густо. Недалеко от ворот, но на территории шахты, приткнувшись к забору, стоял балок взрывников. К забору он был прислонен задней стеной. Коган, чтобы все привыкли, еще за неделю до побега, крася его, вынул сзади тонкую доску и провалил ее вниз — у балка была двойная обшивка, доска застряла, и получилось нечто вроде полочки или лотка. Ни снаружи, ни изнутри увидеть лоток было невозможно. Гранаты Коган собирался перенести из шахты и сложить туда лишь накануне побега.

Дорога в лагерь сначала шла вплотную к забору. После только что проведенного шмона конвой был обычно утомлен, спокоен и благодушествовал. Просунуть руку через ограду и взять гранаты с лотка в это время было нетрудно, тем более, что часовых со стороны забора не было: для них с того боку просто не оставалось места, да и зачем им там быть — ведь не побегут же зэки через колючую проволоку в шахту. Но Коган и здесь постарался подстраховаться: гранаты надо было брать не одному человеку, а двенадцати, кто-нибудь мог скиксовать, и он решил, что охрану и других зэков на всякий случай неплохо бы чем-то занять, отвлечь. В бригаде у них был хороший цирковой клоун, севший за какую-то неудачную репризу, он тоже был человек Когана, конвой, да и зэки, относились к нему снисходительно, знали по лагерной самодеятельности. Этот клоун должен был разными хохмами и фокусами взять охрану на себя. Первый этап был разработан очень чисто, сомнений тут не было, но Скосырев решил, что Когану не помешает, если и он со своей стороны пошлет с его бригадой самых лопухов.

Дальше зэки были уже вооружены, но вместе с остальными спокойно шли в сторону лагеря. На полпути между лагерем и шахтой, и туда и туда по два километра, протекал ручей, и через него были перекинуты узкие, в три бревна мостки. Их давно собирались расширить, даже завезли бревна, но так и не сделали. Зэки здесь кучились, мешали друг другу, всегда выходила задержка и суета. Ручей находился всего в трехстах метрах от гати, на которой, как обычно, после ухода баржи, дежурило лишь два охранника. Гать отсюда видна не была, ее закрывал выступ леса, лес загораживал также лагерь и шахту. Перед мостками зэки должны были закидать охрану гранатами, но сделать это экономно и не увлекаясь. Коган выделил на акцию пять человек и соответственно только пять гранат. Потом, кто был ближе к конвойным, брал их оружие и вслед за остальными бежал к гати. Там первые три зэка тоже гранатами должны были снять пост, а дальше, за гатью, держать их уже было некому, дорога была свободна.

План Когана Петра полностью устраивал. Его было нетрудно согласовать с тем, что собирался сделать он сам. Удачей было, и что Петр практически точно знал время акции, бригада подходила к мосткам примерно через час после конца смены — Петр это дважды проверил, хотя и мог легко рассчитать, — а именно, в семь часов вечера. Теперь то, что Петру надо было добавить к плану Когана, его доля. Первое, в установленные семь часов согнать к мосткам как можно больше зэков. Петр понимал, что и так побегут не одни двенадцать отобранных Коганом, но сколько — не знал, а ему было необходимо, чтобы много, в частности, все мшанниковские евреи. С евреями-«мужиками» было просто, они работали на шахте и были либо в той бригаде, что Коган, или во второй, которая шла прямо за ней. И с зэчками-еврейками дела складывались хорошо; как и другие бабы, они середину лета были заняты на сельхозработах и сейчас пололи овощи на поле, которое примыкало к мосткам и к ручью. На сельхозработах их почти не охраняли, овощами распоряжались вольнонаемные, режим был довольно либеральный, но побегов не было, и никто ничего не менял. Конвой только приводил зэчек из лагеря и забирал обратно. Вольнонаемные даже пускали к женщинам детей, конечно, к тем, кто этого хотел, и если детям было хотя бы четыре-пять лет и они не ленились, помогали матерям на прополке. Дети постарше работали обычно уже своей бригадой и отдельно, на соседнем поле, но и здесь можно было договориться. Потом, когда смена кончалась, они редко шли сразу в детдом, обычно им разрешали проводить матерей, но не дальше ручья, где зэчек, как на границе, принимал у вольнонаемных конвой. Никакого запрета не было, но практика эта соблюдалась жестко. Работать женская бригада заканчивала, как правило, тогда же, что и бригада на шахте, но к лагерю ей было ближе, и в зону зэчек приводили минут на сорок раньше, чем «мужиков». Петру же надо было, чтобы 2 июля конвой их задержал и они подошли к мосткам сразу вслед за бригадой Когана, но ни в коем случае не раньше ее. Решить с конвоем данный вопрос, было, конечно, не трудно. Сложнее дело обстояло с римлянами и другими вольнонаемными. Чтобы покончить с ними разом, как и с евреями, Петр должен был собрать их в одном месте, собрать так, чтобы все выглядело естественно и никого не насторожило. Но они были не зэки, и он долго ничего не мог придумать.

Сначала Петр хотел устроить у мостков нечто вроде митинга, но не нашлось ни подходящего юбилея, ни даты, да и глупо было устраивать его в чистом поле — для таких мероприятий у них была площадка напротив сельсовета, и сюда, к ручью, никто бы не пришел. Созывать сейчас людей на сельхозработы тоже было бы странно: покос несколько дней назад кончился, и ничего срочного не было, с овощами зэки справлялись сами. Кроме того, Петр понимал, что многие из вольных, как всегда, найдут отговорки и на прополку не выйдут. И тут ему пришло в голову, что для его плана было бы куда лучше, если римляне соберутся не у мостков, где дело только начнется и где они, зэки и вольнонаемные, вместе в панике еще чего доброго сомнут друг друга, а дальше, там, где кончается гать, на берегу реки, у мшанниковской пристани.

Мысль была правильная, и сразу он нашел такой натуральный и без принуждения повод, что можно было дать руку на отсечение, что явятся все. 2 июля за три-пять часов до акции он через любого охранника пустит слух, что вечером у их пристани, возможно, пришвартуется катер «Орел» — популярный среди местных плавучий магазин для маленьких приречных деревень. Командовал «Орлом» Ефремов, очень оборотистый, как он сам себя называл, капитан-директор, и на судне обычно было много хорошей мануфактуры, выбор часто даже богаче, чем в городе, до которого тоже особо не доберешься.

Пока римляне ждут «Орла», сюда же, прямо на пристань, выходят с гати и люди Когана — другого пути у них нет. По их расчетам, после вчерашнего отплытия баржи пристань должна быть пустой, но здесь толпа вольнонаемных. Шесть апостолов во главе с ним, Петром, первыми замечают зэков, стреляют и пытаются их остановить, зэки отвечают им гранатами, но христиане каждый раз становятся так, что римляне оказываются между двух огней. В конце концов части зэков все же удается прорваться и уйти в лес, а охрана задерживается на пристани и приканчивает тех римлян, что еще живы.

За римлянами наступает черед зэков. На петляющих между болотами тропах с полудня расставлены секреты, и Коган, куда бы он ни пошел, упирается в них. Он пытается обойти засады и слева, и справа, но лишь теряет время. Через полчаса, управившись с римлянами, апостолы подходят с тыла — и все кончено. К этому же часу другими шестью апостолами, которые остались на острове, в лагере, мшанниковские евреи, если они, конечно, не присоединились к Когану, тоже убиты. Теперь с евреями наконец покончено, убраны свидетели, и дело против Иакова полностью готово. Он не только проморгал восстание, но, главное, именно актеры при его КВЧ организовали побег, возглавили его и все до одного в нем участвовали. Ясно, что из такой истории ему не выпутаться.

Однако и этот второй план Петра, как и первый, едва не провалился. Вечером 1 июля, меньше чем за сутки до начала восстания, Иаков откуда-то узнал, что Коган готовит побег и что Петр хочет воспользоваться им и расправиться с евреями. Ни точной даты, ни кто и сколько людей собираются бежать, ему известно не было, но судя по намекам, информацию о том, что должно произойти в лагере, он получил от кого-то из охранников-христиан, чем от людей Когана, и, соответственно, план апостола Петра Когану и приписал. Так, он явно был уверен, что в группу Когана входят все или почти все мшанниковские евреи (на самом деле, как я уже сказал, не входил ни один), что, собственно говоря, они и есть организаторы побега, евреи пошли на него, считая, что другого шанса спастись у них нет. То есть Иаков целиком принял версию лагерного восстания, которую впоследствии собирался предложить органам Петр.

Но Иаков не сомневался, что, кто бы что ни думал, побег подготовлен Петром, в любом случае с ним согласован и им санкционирован, вся затея — провокация, которая нужна Петру, чтобы покончить с евреями. Он знал, что должен во что бы то ни стало остановить евреев, и благодарил Бога, и видел, что Бог за него. Потому что как раз сегодня Петр велел отпустить его из-под ареста и на сегодня же, на вечер 1 июля, у евреев был назначен прогон их части «Христа-контрреволюционера». Господь собрал ему евреев, чтобы он предупредил их и дал им знать, что Он, Господь, не хочет побегов, они должны продолжать репетировать.

Почему же Петр, который раньше был так осторожен, вдруг за день до побега освобождает Иакова, ведь делать это его никто не вынуждал? Думаю, что Бог здесь ни при чем, а просто Петр был уверен, что ничего уже не изменить. Господь — с ним и все решено. И потом репетиция зэков накануне восстания, присутствие на ней Иакова великолепно подкрепляло его будущие обвинения против кума — это было подлинное и без тени сомнений «последнее совещание заговорщиков». У Петра был и другой резон: для евреев репетиция в КВЧ свидетельствовала, что в лагере все тихо и мирно, все — как всегда, и не пускать на нее Иакова, оставить его под арестом, когда баржа ушла, значило породить ненужное беспокойство и слухи.

В комнату КВЧ Иаков вошел уже перед самым концом репетиции. Рукой он остановил евреев и безо всякого перехода стал умолять их ничего не делать, отдать оружие, которое они заготовили, или даже пойти вместе с ним к Скосыреву и признаться; лучше получить новый срок, убеждал он их, только не восставать и только не бежать, побег — смерть. Евреи ничего не знали о планах Когана и, конечно, ничего не понимали, но им было ясно, что это провокация, они уже привыкли к тому, что Иаков провокатор, знали это с того времени, как он их всех завербовал в стукачи, а потом действительно заставил стучать и трое из них были убиты.

Но даже и так, если бы они вдруг поняли, что он говорит правду и хочет им добра, хочет спасти, они бы все равно за ним не пошли; в последние месяцы что-то в них надорвалось, жизнь их кончалась, сил жить и ждать Христа не было. То, что, по словам Иакова, готовил Петр, евреев не пугало, наоборот, казалось избавлением, они хотели умереть, надеялись, что скоро умрут. Теперь они были согласны, что не Сертан прав, а Петр, и их роль, их предназначение — не вторично распять Христа, а быть убитыми. Смерть, которая всегда была для них дезертирством и бегством, сейчас, когда их роли в постановке занимали авелиты, стала освобождением и наградой; они думали, что Сам Христос освободил их и уже не они поведут Его на Голгофу, — это должны будут сделать или авелиты, или никто.

Иаков не понимал их. Он видел, что они не верят ему, и льстил, и заискивал перед ними, валил все на Когана, только бы остановить. Он говорил евреям, что Коган — авелит, предатель и из рода предателей, что Господь простил авелитов, вернул их обратно во Мшанники — авелиты же снова хотят отступиться от Него и бежать. Как евреи могли поверить Когану, пойти за ним, они, которые никогда не изменяли своему долгу, которые всегда были Сертану верны? Но лесть не помогала, он видел, что она не помогает, они не верят ни одному его слову, и снова начинал умолять, заклинать их остановиться. Он говорил, что старые апостолы уже полгода как бывшие апостолы, они уже полгода никто, даже хуже, чем никто, из-за них, из-за того, что они не были праведны, не были достойны, Христос и не спас людей. Но они не хотят смириться, думают вынудить, заставить Господа силой. Они не только с евреями провокаторы, но и с Богом; разве евреи забыли, что так уже было: апостолы кончали свой срок, а Христа не было, и тогда, чтобы вынудить Его прийти именно к ним, они убивали евреев. Но Господь, пускай вспомнят, всегда евреев спасал, хоть и не всех, но спасал.

Иаков говорил евреям, что Ежов недаром снят: есть верные известия, что аресты кончаются и, наоборот, многих выпускают; но это лишь начало, выпустят и остальных — Берия для этого делает, что может, и Сталин за него. Скоро лагеря закроют и всех зэков освободят, их тоже освободят. Они должны продержаться, продержаться еще немного.

Иаков играл с евреями в открытую, сказал им и про то, что давно уже пытался сообщить в область, что творится в лагере, но ни через римлян, ни через якутов не смог: Петр, как они знают, за ним следил, не давал и шагу ступить за пределы зоны. И все же однажды он связался с областью, но в Томске сидел покровитель Скосырева Егоров, и он прикрыл Петра.

«А сегодня, — сказал Иаков, — я узнал, что неделю назад Егоров расстрелян, значит, в центре у Скосырева больше никого нет, теперь делу дадут ход и ему конец».

Ждать осталось совсем мало, просил он их, сегодня ночью он, Иаков, уйдет из лагеря, догонит баржу и через четыре дня — им надо продержаться лишь четыре дня — приведет сюда спецотряд НКВД. Он заклинал их быть осторожными, не поддаваться ни на какие провокации; если они будут видеть, что охрана их куда-то гонит, их одних, пускай не идут, пускай вообще не выходят за пределы лагеря, пускай делают, что угодно, только продержатся.

Он снова и снова повторял одно и то же, и тут Каиафа понял, что он просто не может остановиться, тогда, чтобы все это кончить, судья сказал Иакову, что они благодарны ему: предупредив, он спас им жизнь. Это было то, чего ждал Иаков, за этим он и приходил. Выслушав Каиафу, он заплакал, принялся крестить евреев и благословлять их.

Ночью, он действительно бежал из лагеря, срезав угол, вышел к Кети раньше баржи, дождался ее, добрался до судна вплавь и через два дня был в Белом Яре. Петр на следующий день, узнав о его бегстве, послал несколько человек в погоню, но с полпути вернул их обратно. Иаков уже ничем помешать ему не мог. Через четыре или пять дней, когда он вернется в лагерь, кого бы он ни привел — все будет давно завершено, и Петру было даже удобно, что Иаков не будет ни видеть ничего, ни знать.

Как и другие, Каиафа считал Иакова провокатором, и все равно от Иакова у него было непонятное и странное ощущение искренности. Так было и когда Иаков вербовал их в стукачи. Каиафа не сомневался, что он искренне хочет спасти им жизнь. И, когда он заставлял их стучать, Каиафа чувствовал, что Иаков верит, что иначе нельзя. И еще: в том, что говорил Иаков, Каиафу удивило, что нападает он на одного Когана, хотя в постановке человека меньше, чем Коган, и роли меньше, чем у него, просто нет. Отпустив евреев, Каиафа задержал Когана, и, когда они остались вдвоем, сказал:

«Ну, жених, теперь твое слово».

Иаков прервал репетицию как раз на их с Анной сцене: свадьба в самом разгаре, а вина уже нет, и Когану отчаянно стыдно, и он зол на Анну и ее родных, что они пожалели денег, и такая тоска — не праздник, а говно. На Анну, о которой он столько мечтал, за которую много лет работал у ее отца, он смотрит чуть ли не с ненавистью, и вдруг распорядитель пира по слову какого-то гостя набирает из каменных водоносов, что стоят у ворот, полные кувшины, подносит ему, потом гостям, говорит, что это не вода, а вино. Коган не верит ему, но пробует, не веря себе, делает еще глоток, еще один, пьет не отрываясь, уже понимая, что это настоящее, отличное вино и его хоть залейся, ему весело, смешно, хочется хохотать и целовать Анну.

Теперь, пока евреи расходились из КВЧ, он про себя доиграл эту сцену и снова, радуясь и улыбаясь от того, как это было здорово, весело, ответил Каиафе:

«А что, может, кум и прав, мне сразу показалось, что Скосырев мужик умный, придумано хорошо, после этого и на повышение идти можно».

«Ну а тебе он что обещал?» — спросил Каиафа.

«А ничего, чего ему мне обещать, я у него ничего не просил».

«Ты у него был?» — спросил Каиафа.

«Да, — сказал Коган, — он меня дважды вызывал, говорил, что с нами, военными, наверняка ошибка вышла, что он нам сочувствует, а мне особенно, я и он — одного поля ягоды, это потому, что я не просто военный, а контрразведкой занимался. Кончил, что работу подберет полегче, вот и приставил к взрывникам».

«Значит, ты знал, что нас подставляешь».

«Может, и знал. Только, если Скосырев восстания хочет и чтобы у нас в руках оружие было, мы еще посмотрим, кто — кого; треть уйдет, не меньше».

«Ну, а дальше что, — сказал Каиафа, — куда вы уйдете?»

«Далеко уйдем, мы много чего умеем. А убьют, так хоть умрем как люди».

«Ну что ж, — согласился Каиафа, — может, и вправду уйдете».

2 июля Коган ничего ни отменять, ни изменять не стал. Из слов Иакова он понял, что точный день побега ни ему, ни Петру неизвестен, а это его устраивало. У Когана, как и у всякого разведчика, было хорошее чутье, и, заметь он в лагере что-то не то, он знал, что успеет дать отбой. Но все было как всегда, конвой был тот же, вел себя так же, и Коган решил рискнуть.

Днем, как и было намечено, он вынес из шахты гранаты, отнес их в балок и аккуратно, по одной, разложил на полочке. Потом он маялся пять часов, не мог дождаться конца работы, представляя себе, что гранаты кто-то случайно обнаружил: сунул в щель руку и нашел, теперь в лотке пусто, или вместо гранат Петром подложены куклы, или вынуты взрыватели, или, когда «мужики» будут забирать гранаты, конвой засечет их. Но боялся он зря, все сошло неправдоподобно гладко, без единой зацепки. В первую очередь благодаря их клоуну, который был в таком ударе, что операцию без риска можно было бы проделать еще десяток раз. Клоун и дальше развлекал конвой и зэков, и они быстро и весело меньше чем в полчаса подошли к ручью. Здесь, однако, произошло то, что не было предусмотрено ни Коганом, ни Петром.

Коган был уверен, что к этому времени женская бригада уже давно прошла и мостки будут пусты. Он не знал, что по приказу Петра конвой, приняв в обычное время и на обычном месте женщин у вольнонаемных, не повел их в лагерь, а посадил на землю и принялся ждать, когда подойдут бригады из шахты, чтобы пропустить те вперед. Через полчаса к мосткам подошла бригада, в которой был Коган, но их конвой не захотел вести свою бригаду раньше женской. Начальником у них был лейтенант, у «женского» конвоя — старшина. Лейтенант спросил старшину, почему он нарушает порядок, почему опаздывает и до сих пор не перешел ручей, тот что-то стал объяснять, ссылаясь на Скосырева, но лейтенант сказал ему, что такой бред Скосырев приказать не мог, и чтобы он, как и положено, шел вперед. Старшина, однако, продолжал упираться. Весь этот разговор велся при бригадах, и лейтенант, злой, что младший по званию на глазах и рядовых и зэков отказывается ему подчиниться, выхватил пистолет и скомандовал женской бригаде встать. Та сразу послушалась, женщины не понимали, зачем вот уже почти час их здесь держат, они поднялись, пошли, и конвой, по привычке окружая бригаду, медленно, с явной неохотой стал переводить ее через ручей.

Склоку охранников, из-за которой им придется так долго ждать своей очереди, и то, что женская бригада фактически загородит дорогу и бежать теперь некуда, ни Коган, ни кто другой, конечно, предвидеть не мог, и пока женщины не спеша шли по мосткам, у кого-то из его людей не выдержали нервы, он случайно дернул за чеку, и граната разорвалась. Это был сигнал: другие из назначенных Коганом тоже кинули свои гранаты, конвойные — их и стоящей вплотную за ними второй бригады — были убиты на месте, а Коган и его сосед ножами прикончили двух охранников, шедших позади женщин. Те даже не успели повернуться. Конвой они сняли очень успешно, потеряли лишь одного человека, да и он был убит своей же гранатой, но толку пока было немного. Дорога на гать все равно была закрыта. Трое охранников, которые находились впереди женской бригады, с того берега ручья открыли огонь и уложили зэков на землю.

Две мужские и большая часть женской бригады сначала вжались в траву и лежали ничком точно там же, где шли, но затем, увидев, что пули летят намного выше (местность на их стороне была очень неровная, противоположный берег ручья ниже) и они в безопасности, — осмелели и стали переползать с места на место.

Зэки находили друг друга на редкость быстро, прошло несколько минут этого странного роения, а они уже поделились, как хотели. Когана веером окружили его люди, мшанниковские евреи — Каиафу; Анну, которая лежала в самом опасном месте, в двух шагах от мостков, полуприкрыв телом сына, — он был с ней на прополке, и они как раз прощались, когда началась стрельба, — разыскал и подполз к ней Илья, сошлись и блатные, и «мужики», и сектанты, и коммунисты.

Довольные, что сами выбрали, с кем им быть, люди долго лежали не двигаясь, а затем Коган, о чем-то коротко переговорив со своими, оставил их и, раздвигая зэков, пополз к Каиафе. Сперва никто ему не препятствовал. Но потом евреи вдруг поняли, что вчера кум говорил им именно о Когане, и решили помешать ему: они ругали Когана, хватали за ватник, плакали, кто-то из женщин расцарапал ему лицо, но он был сильнее их и, растолкав, лег рядом с Каиафой.

«Опять, жених, за чудом?» — сказал Каиафа.

«Ну, почему за чудом, — засмеялся Коган, в руках у него был автомат, и ему было весело, как тогда с вином.

— Мы еще и то, что есть, не выпили».

«Выпили, — сказал Каиафа — через полчаса здесь целый взвод будет».

«Если кум вчера правду говорил, — сказал Коган, — никого здесь не будет. Скосырев нам этих как кость кинул, он нас в другом месте ждет. Вот что, — сказал Коган, — у меня людей мало, а твои без дела лежат, вот спички, пускай хоть сено подожгут, оно сухое — займется сразу, мне дым нужен. Когда разгорится, — сказал Коган, — мы вперед пойдем, а вы уж за нами».

«Нет, — сказал Каиафа, — мы не пойдем».

«Ну, как знаешь, — повторил Коган, — но сено все же пусть подожгут».

По обе стороны дороги луг вокруг них был усеян копенками сена, еще больше его было разметано для просушки, раскидали его неделю назад, да так и оставили — лето в этом году было жаркое, за июнь не выпало ни одного дождя — сено уже давно пора было стоговать, но заниматься им было некому, до сих пор пол-луга даже не скосили, трава там перестаивала и портилась. С первой же спички стожки вспыхивали, как порох, огонь от них почти сразу перекидывался на стерню и расходился в разные стороны. Найдя кучки сена, он вскидывался, трещал, как дрова, потом опять прижимался к земле и шел дальше. Там, где трава была на корню, огонь сначала пробегал по ней тонкой и быстрой лентой, скоро тух, но лент этих становилось больше и больше, они соединялись, переплетались друг с другом, и наконец, подгоняемый ветром, огонь охватил весь луг.

Ветер был очень сильный, он гнал дым вдоль самой земли, никак не давал ему подняться, и что для Когана было очень хорошо, та сторона, где залег конвой, была подветренной и дым несло туда. Вокруг уже все горело, когда Коган вновь подполз к Каиафе и сказал:

«Ну что, не надумали?»

«Нет, — сказал Каиафа, — мы останемся».

«Перестреляют же», — сказал Коган.

«Значит, перестреляют», — согласился Каиафа.

«Ладно, — сказал Коган, — за дым спасибо, и последнее: если я Скосырева хоть на грош понимаю, в лагерь не ходите, там вас ждут, и в шахты не ходите, не думайте в них отсидеться, там вас тоже ждут».

«И здесь не оставайтесь», — сказал Каиафа.

«И здесь не оставайтесь», — подтвердил Коган.

Он дал своим людям сигнал, и те, поднявшись в рост — за густым дымом их все равно не было видно, — начали не спеша спускаться в ложбину, десятка два блатных потянулись за ними. Потом люди Когана так же медленно перешли ручей, по-прежнему было тихо, и только когда зэки уже устали и изнемогли ждать, они наконец наткнулись на конвой. Послышались автоматные очереди, взрывы гранат, и снова все затихло. Прошло еще десять или пятнадцать минут, и оставшиеся на лугу услышали точно такую же, но приглушенную расстоянием и лесом стрельбу, — на этот раз она шла с гати, и Каиафа понял, что Коган теперь там.

Сено горело очень быстро, ближние к ним копенки по-прежнему и даже гуще дымили, но пламя из них выбивалось уже редко, огонь, оставляя все более ширящийся круг темной коричневой земли, уходил дальше — к болоту, к шахтам, к лагерю, к лесу. Земля была горячая, сухая и, как и стога, дымила. Евреи продолжали лежать у самой дороги, и тут Каиафа понял, что вокруг них никого нет — зэки разошлись, и они одни. Часть увел Коган, блатные и многие из женской бригады двинулись в поселок вольнонаемных, где был магазин с водкой и едой, кто-то понял, что дело на этом не кончится, и спрятался в лесу.

Увидев, что рядом на лугу никого больше нет, они последние, Каиафа понял, что и им, как и другим, тоже пора уходить. Он встал и пошел так же медленно, как шли люди Когана. Он шел в ту сторону, где огонь, дойдя до полосы болот, уже потух и круг его раскрылся. Евреи тоже поднялись и не спеша потянулись за Каиафой. Сначала они шли гурьбой, но скоро выстроились аккуратной цепочкой и дальше ступали так, как будто хотели, чтобы на земле сохранились следы только одного Каиафы. Он вошел в болото, и они, на секунду запнувшись, как и раньше гуськом, пошли следом за ним. Все же они, наверное, боялись, потому что теперь все время держали друг друга за руки. Они считали, что идут по болоту, но со стороны, наверное, просто тонули в нем. С каждым шагом ноги их увязали глубже, и им уже не хватало сил вытягивать их из трясины, у низкорослых евреев вода покрывала плечи. Каиафа продолжал их вести, и они продолжали идти за ним, они так устали и так ко всему были готовы, что даже не почувствовали и не заметили, что вдруг перестали тонуть и ноги их перестали увязать, дно сделалось твердое и холодное — это была мерзлота.

Ни судьба отряда Когана, ни судьба его самого мне точно не известны. За гатью стрельба длилась до ночи, затем часа на два прервалась, но ранним утром, едва рассвело, возобновилась и затихла лишь к полудню. Кажется, нескольким зэкам все же удалось уйти, но насколько далеко — я не знаю. С беглыми на острове — собственно говоря, они и не были беглыми — охрана управилась быстрее, здесь дело было кончено еще утром. Солдаты с собаками дважды цепью прошли остров и частью выловили, частью перебили зэков. Потеряв полтора десятка своих людей, они были очень озлоблены и при малейшем сопротивлении сразу стреляли.

Вторую половину дня 3 июля Петр дал охранникам на отдых, а 4 послал большую их часть за трупами, которые велено было собрать, сложить отдельно на кладбище: зэки, вольнонаемные, убитые конвойные — сосчитать, а потом зарыть, зэков — в общую могилу. В это время Петр еще не знал, что мшанниковские евреи бежали, и был уверен, что они среди мертвых. Оставшимся зэкам была по спискам устроена общая поверка, а затем Петр тех из них, кто во время побега Когана находился вне лагеря, стал вызывать и по очереди допрашивать: кто и с кем был, куда пошел, что делал. Когда поверка подтвердила, что в лагере живых евреев нет, он был рад этому и снова подумал, что теперь все в порядке.

4 июля из-за жары трупы уже начали разлагаться; Петр боялся новых побегов, не выпускал заключенных за зону, и охранникам надо было таскать убитых самим. Многие тела лежали за три-четыре километра от лагеря, их находили в лесу, на болоте, в поле, на лугу, в поселковых домах, в заброшенных шахтных выработках; к ночи охранники так умаялись, что едва держались на ногах, и Петру, чтобы принести последних, пришлось дать им в помощь зэков из обслуги. Тяжелее всего конвойным было от запаха, почти каждого из них, пока в нем хоть что-то было, выворачивало наизнанку, и за все время этой работы они не съели ни крошки.

Целый день очных ставок и допросов — Петр допрашивал и пленных из людей Когана, и тех, кто присоединился к Когану во время побега, и зэков, которые остались на острове, — дал результаты, и вечером он уже имел четкую картину того, что происходило и на лугу, и на пристани, и в лесу, — где, когда и кто был. Что вчера они у мостков разделились на своих и чужих, а затем ушли со своими, сильно облегчило ему дело. Зэки хорошо знали и называли, с кем были, и он, сведя для проверки несколько раз их показания, убедился, что они точны и его расчеты правильны. Во время этих допросов его однажды насторожило, что никто ничего не говорит о мшанниковских евреях, то есть их все видели и помнили, на лугу безошибочно рисовали место, где они лежали во время обстрела, но дальше евреи из показаний исчезали, однако Петр был настолько доволен, что евреи не ушли с Коганом, и значит, если кто из его людей и сумел скрыться, — евреев, во всяком случае, среди них нет, что тут же об этом забыл.

Все убитые при восстании Когана были похоронены, вернее, просто закопаны в ночь с 4 на 5 июля. Это произошло, хотя Петр говорил Матфею (тот был старшим в отряде, который искал и носил трупы на кладбище), чтобы без него ничего не делали и обязательно отложили погребение до утра. Было известно, что он собирается произнести надгробное слово над каждым из убитых конвойных и похоронить их с воинскими почестями, так, как хоронят солдат, погибших в бою. Он считал, что должен что-то сказать и над могилами римлян, и над общей могилой зэков, как-то объясниться и попрощаться с ними.

Когда он вел допросы, ему не раз приходило в голову, что, конечно, было бы правильно разделить зэков и мшанниковских евреев и похоронить их порознь. Но потом Петр решил, что делать это не надо — в конце концов зэки повторили судьбу евреев, из-за них погибли и в итоге мало в чем от них отличались. Естественно, Петр также считал, что солдаты и римляне будут, как и принято, похоронены в гробах, а не просто положены в землю, и днем 4 июля сам распорядился в лагерной столярной мастерской, чтобы к утру следующего дня все потребные гробы — семьдесят или семьдесят две штуки — были готовы. Но они никому не понадобились, ждать их никто не стал. Матфей даже не забрал в лагере те, что уже были сколочены. Единственное, что он сделал, это вырыл каждому римлянину и конвойному по могиле, причем сначала Матфей и их собирался для скорости похоронить вместе с зэками. Но эти отдельные могилы были не лучше общей; хоронили покойных в такой спешке и ночью, что Матфей и не пытался опознать убитых — многих к тому времени вряд ли бы и удалось опознать. Трупы сваливали в первые попавшиеся могилы, кого в какую — неизвестно, и надгробные таблички с именами, званиями, годами рождения и смерти, которые были позже установлены на Мшанниковском кладбище, совершенно условны: если где написанное на них и соответствует истине, то лишь по чистой случайности.

Конечно, получилось не по-людски, но поздней ночью, когда последние трупы убитых были наконец принесены на кладбище, Матфей понял, что тянуть с захоронением до утра, как распорядился Петр, невозможно. Тела разлагались так быстро, что охранники уже не рисковали к ним подходить, да и зэков принудить таскать мертвых становилось все труднее. Наверное, Матфею надо было просто присыпать трупы землей, но ему это не пришло в голову. Около часу ночи он, в полной темноте оставив охранников и зэков рыть могилы, пошел в лагерь спросить Петра, что делать дальше, и сказать ему, что ждать до завтра нельзя, но тот спал прямо у себя за столом, в кабинете, где целый день вел допросы, Матфей пожалел его и не растолкал. Он, как они и договаривались, положил на стол лист бумаги с точным числом убитых — отдельно охранников, римлян и заключенных — благодаря разной одежде их, слава богу, хоть отделить друг от друга было легко, потом поднял в ближайшем бараке тридцать человек и с ними, забрав попутно из мастерской переносной движок и два прожектора, вернулся обратно на кладбище.

Со свежими людьми и светом дело пошло живее, но едва они успели по-настоящему втянуться, начался сильнейший ливень. И охранники, и зэки думали, что Матфей теперь прервет работы и отпустит их в лагерь, но он велел продолжать.

Кладбище находилось в низине, почва здесь была глинистой, и воде даже после месячной засухи деться было некуда. Вырытые могилы буквально за несколько минут, как бассейны, наполнились до краев, и тела, которые были положены в них, но еще не засыпаны, всплыли. Попытки их закопать никак не удавались, земля уходила вниз и тонула, а трупы, раздутые газами, продолжали лежать на поверхности. Кто-то из зэков сказал, что тела надо прижать ко дну лопатами, а другие пускай пока придавят их сперва камнями, потом землей. Способ этот, наверное, был неплох, ночью, во всяком случае, казалось, что он помог, но так как рыли мелко, к утру немало трупов все равно всплыло и почти в каждой третьей могиле, а особенно много во рву, где были засыпаны зэки, из-под земли, как из-под одеяла, торчали руки и ноги покойных.

Когда Петр проснулся, Матфей и работавшие вместе с ним охранники еще спали; он взял листок со сделанными Матфеем подсчетами убитых, и с первого раза не разобрав, что итоговая цифра — сто восемь человек — это все убитые вчера, а не одни зэки, сложил ее с убылью людей, которая была в лагере, и у него сошлось. Он знал, что на несколько человек цифры наверняка будут разниться, сойтись они могли лишь чудом; кому-то удалось уйти, кто-то утонул в болоте, кого-то не нашли собаки и труп его по-прежнему лежал или за гатью, или на острове — теперь он увидел, что это не так, и снова подумал, что все, евреев на свете больше нет, нет ни одного, с ними покончено.

Он опять взял листок со списком убитых, чтобы на нем для апостолов отделить мшанниковских евреев и обвести эту цифру кружком, и тут вдруг увидел, что то, что дал ему Матфей, — общее число погибших, не одних зэков, а и римлян, и охранников тоже, убитых же зэков не сто восемь человек, а ровно вдвое меньше; не хватало, следовательно, не две, не три, а целых пятьдесят душ. Число это странным образом точно совпало с числом мшанниковских евреев, которые были в лагере. Не веря себе, он больше часа снова и снова складывал и вычитал друг из друга эти цифры, путался, иногда почему-то опять получал нужный результат, потом видел, что ошибся, считал заново и все никак не мог смириться, что евреи снова спаслись, ушли. Наконец он понял, что хватит, что он просто сходит с ума, и тут же ему стало казаться, что евреи никуда не делись, — да и куда они могли деться — Матфей наверняка ошибся в подсчетах, а кроме того, многие трупы вчера в темноте они, конечно же, пропустили.

Придя к этому выводу, Петр по тревоге поднял лагерную охрану, не исключая Матфея с его людьми, которые после ночной работы не спали и трех часов, и, когда солдаты построились, вполне спокойно, без нажима принялся отчитывать за невнимательность тех, кому было поручено собрать трупы и снести их на кладбище. Матфей стал возражать, говорить, что вчера они район, где могли быть зэки, прошли очень аккуратно и дважды да еще с собаками, — на что Петр, как и раньше спокойно сказал, что никого не винит и хорошо понимает, что в темноте в лесу хоть что-то углядеть трудно, то, сколько трупов они нашли, и так для первого дня поисков очень много. Но нашли они отнюдь не всех, он только что проверил, и оказалось, что не хватает больше пятидесяти человек — куда же они исчезли? если бежали, нужна погоня, если прячутся где-то на острове, их следует найти, если убиты, — найти их трупы. Потом он, оставив для охраны лагеря меньше десятка солдат, остальных разбил на две группы, чтобы они еще раз, теперь уже при нем, обыскали все места, где могли скрываться зэки. В сущности, его интересовали лишь евреи, и он пошел с той группой, которая должна была прочесывать остров. С собаками они облазили буквально каждый закоулок, каждую рощицу и лощину, каждый дом, погреб, яму, штольню, но обнаружили за целый день поисков один-единственный труп, да и тот, словно в насмешку, в каких-нибудь тридцати метрах от ворот зоны.

Ничего не найдя на острове, Петр вспомнил, что Матфей, не послушавшись его, вчера ночью похоронил убитых, и теперь повел охранников на кладбище, чтобы заново раскопать могилы и проверить, нет ли в них евреев. Он надеялся узнать, бежали ли одни евреи или просто не хватает пятидесяти зэков. Также он и здесь хотел проверить Матфея, проверить, кто и где похоронен, поэтому приказал вскрыть не только ров с зэками, но и могилы солдат и римлян.

Из-за того, что Петр, пока шла работа, беспрерывно торопил, понукал охранников, могилы раскапывались в крайней спешке и некоторые тела оказались сильно повреждены и изуродованы: лопатами у многих были отрублены руки, рассечены головы. Но виноват в этом был не только он. Я уже говорил, что трупы лежали без гробов и были не зарыты, а кое-как просто забросаны землей.

К недовольству Петра, по лицам почти никого из покойных опознать оказалось невозможно. Они были густо залеплены глиной и жидкой грязью, а под ней, если ее и получалось очистить, лицо было настолько стерто и искажено гниением, что узнать, кто это, удавалось редко.

Все-таки человек двадцать они опознали, но еврея среди них не было ни одного.

Теперь Петр больше не сомневался, что они должны искать живых евреев, а не трупы. Он понял, что евреи обманули его, использовали восстание Когана как прикрытие и бежали из Мшанников. Он сказал это и апостолам, и рядовым, сказал, что он зря обвинял Матфея, тех людей, которые с ним работали, и просит у них прощения, — если здесь и есть чья-то вина, то лишь его, Петра.

«Не надо думать, — говорил он христианам, — что Господь опять спас евреев, — их спасла хитрость. Господь за христиан, евреям дана лишь отсрочка, несколько дней — и с ними будет покончено».

Сказанное Петром христиане выслушали холодно и мрачно; в отличие от него, в них снова был страх, что все, что они делали и продолжают делать, Господу не угодно, что Господь не хочет, чтобы они догнали и перебили евреев. Но они были не только христиане, но и солдаты, и когда Петр двух охранников послал в бараки, чтобы забрать там вещи евреев, — он думал выследить их с помощью собак — они, конечно, пошли.

Но и с новой идеей Петра поначалу не заладилось; другие зэки давно уже поделили между собой все стоящее, и сказать про тряпье, которое они после настойчивых требований в конце концов выдали охране, что оно было именно еврейским, никто не мог. Однако одежда, сохранившая запах евреев, по-прежнему ими пахнувшая, в лагере была: кто-то из апостолов вспомнил о лежащих в помещении КВЧ театральных костюмах; их принесли, дали собакам, и те действительно на дороге недалеко от мостков сразу же взяли след.

Это была удача, но не долгая. Через минуту собаки потеряли евреев, закрутились на месте, начали скулить и, как ни старались проводники, дальше не продвинулись. На выгоревшем лугу, да еще после вчерашнего ливня идти по следу было невозможно.

Однако то, что Петр пытался искать именно евреев, пытался понять их, понять, как и куда они ушли именно потому, что евреи, было умно и правильно, и скоро он сообразил, что раньше, в прежние времена, они бежали из Мшанников единственной дорогой — через болото, где-то переходили его. Теперь ему оставалось найти их путь, найти место, где дно из-за мерзлоты было твердым и болото проходимым. Для этого Петр приказал конвою взять из лагеря пятьдесят самых высоких и здоровых зэков — по числу охранников, которые с ним были, и захватить с собой несколько мотков прочной толстой веревки. Затем, когда зэков привели, он расставил их по краю болота — ровно через каждые десять метров, — сказал охранникам крепко обмотать и обвязать их, после чего погнал в воду. Если зэк, зайдя в болото по горло, начинал тонуть и захлебываться, солдат, державший другой конец веревки, вытягивал его на берег. Потом зэка отводили на новое место и опять ставили в десяти метрах от крайнего в этой цепочке. По расчетам Петра выходило, что так он еще до вечера успеет проверить все болото, но ему хватило и двух часов — уже сороковой зэк нащупал мерзлоту, и там же, где до него евреи, перешел болото.

После быстрого успеха многие христиане снова стали думать, что Петр прав и Господь действительно отказался от евреев и отдал им их. Петр видел, что настроение солдат изменилось, и требовал, чтобы они шли за евреями прямо сейчас, не беря с собой ничего, только собак и небольшой запас еды; он говорил им, что среди бежавших чуть ли не все доходяги, старики и женщины, далеко уйти они никак не могли, день-два — и христиане их настигнут. Но солдаты не спали три ночи, были изнурены, и апостолы, посовещавшись, решили, что выступят они не сегодня, а завтра.

Петр спешил не зря, он и его люди ушли за евреями спустя трое с половиной суток, а еще через двенадцать часов во Мшанники вошел спецотряд НКВД под командованием майора Сухорькова, приведенный Иаковом. Отряд занял лагерь без боя, старая охрана была арестована, но когда Иаков стал просить Сухорькова дать ему людей для захвата Петра, тот, сославшись на отсутствие у него приказа, наотрез отказал.

Но Петр знал про этот отряд, боялся, что он будет их преследовать, и сам едва не погубил все дело. Уверенный, что евреи где-то рядом, он решил идти налегке, без привалов и ночевок. Он не сомневался, что они нагонят евреев в два-три дня, но лишь зря измотал и обессилил людей, не давая им и часа отдыха. Конечно, охрана была здоровая, сытая и откормленная, а зэки истощены голодом, цингой, страшными последними месяцами, когда они на общих работах умирали один за другим, и все же в итоге эта гонка оказалась почти равной: охрана боялась за свою жизнь и большую часть пути шла очень осторожно, по многу раз проверяя, прощупывая путь палками и шестами. Правда, в первые два дня солдаты из-за того, что евреи, держась цепочкой, шли строго друг за другом и след их был четок и ясен — надежная, безопасная тропа, — как и думал Петр, почти их настигли. Но потом евреи начали умирать, строй их нарушился, теперь они шли веером, часто не разбирая дороги, и не наступали лишь туда, где кого-то из них уже засосало. Те евреи, у кого больше не было сил, чтобы никому не мешать и никого не отвлекать на помощь, просто уклонялись на несколько метров в сторону, там обычно проваливались и тонули.

Этот веер и особенно уходившие умирать евреи часто сбивали собак и солдат со следа, и когда двое из охраны, идя за ними, тоже погибли, а третьего его товарищи едва вытянули, христиане пошли медленно и даже старались идти не след в след с зэками — эти следы им теперь представлялись чуть ли не подготовленной ловушкой, — а параллельно, из-за чего то и дело теряли евреев. Были вынуждены возвращаться обратно и искать все заново. Нередко на это тратились целые часы, и тогда евреям удавалось от них оторваться. Те, кто тонул в болоте, были как бы искупительной жертвой за время, когда евреи, найдя высокое место, могли отдохнуть, собрать ягод, если рядом было озеро, — наловить рыбы.

Первые три дня погони христиане продолжали верить Петру, продолжали верить, что Господь оставил евреев и хочет их смерти, но потом они устали. Они устали идти, устали потому, что не было еды, потому, что всегда в них был страх, что они провалятся и трясина их засосет, потому, что почва при каждом шаге качалась и дрожала под ними, устали от жары, от гнуса, от слепней, от того, что Петр почти не давал им спать, и теперь, сколько он ни матюгал их и сколько ни грозил пристрелить, они шли совсем медленно и ничего не слушали. Они снова были убеждены, что время их действительно прошло, и это Господь не дает им догнать евреев, догнать этих доходяг, они и не догонят их, а только сами пропадут в болотах и сгинут.

Им было уже все равно: потонут ли они здесь, среди болот, или их расстреляют наркомвнудельцы, которых, по словам Петра, должен был привести или уже привел в лагерь Иаков. Они шли и думали, что свое дело они, как могли, сделали, свою роль сыграли, и если им не довелось встретить Христа и стать его учениками, то это не их вина так же, как и не вина тех, кто был раньше, — просто еще не срок, а если все-таки их вина и Христос не пришел потому, что они оказались Его недостойны, так и многие до них тоже оказались Его недостойны. Устав, они хотели одного — остановиться и лечь, они не хотели идти, не хотели тонуть в этих ровных и голых, как пустыня, болотах, где всего было так мало, где издалека был виден и цветок, и маленькая сосенка с сухой, без коры, верхушкой, где, если лечь на мох, каждая кочка была, как холм, а на ней — сад с большой, уже начавшей синеть голубикой и сад с похожей на яблоки брусникой и не созревшей, только краснеющей клюквой.

Когда заставить их идти дальше было уже нельзя и они уже схватились за автоматы, — Петр, который их поднимал, был один против трех, и они держали его на мушке, — и другие, те, кто был за Петра, тоже стояли с автоматами, и все очумели от жары, от клубящегося гнуса, от усталости, от спокойных, вровень с берегом, овальных и круглых озер, на каждом из которых плавала стайка уток — селезень, самка и птенцы, — множество раз они палили по ним длинными очередями и все никак не могли попасть, — сейчас, наставив автоматы друг на друга, они были рады, что перед ними не утки и теперь они не промахнутся. Вокруг был рай: земля была мягкая и живая, она была теплая и мягкая, как живот, и в ней были те же звуки и так же сыто урчало, как в животе; мох, которым она была покрыта, был мягким, как шерсть, и тоже теплым; поверх шерсти, как вышивка, вилась клюква с резными твердыми темно-зелеными листьями; а через эти темно-зеленые листья светили ягоды, и каждая кочка была, как сад; и тихие озера без волн и ряби, и стая уточек, идущая, как большой корабль; и гнус, который залеплял им глаза, уши, рот, нос, который не оставлял их ни на минуту, не давал спать, ел, ел; и они, одурев от гнуса и от этого рая, потому что это и вправду был рай, понимали, что все кончается, что они никогда никого не догонят, что, если они вернутся, их расстреляют, да и не важно, будут они жить или будут расстреляны, — дело свое они проиграли, тот шанс, который им был дан в жизни, ушел: Христос не придет к ним, и для них уже ничего нет.

Пока они были главными и пока все крутилось вокруг постановки, и они были уверены, что Христос скоро явится, за эти годы служения и репетиций в них накопилось немало недовольства и ревности, особенно в последние месяцы, дни, когда они начали чувствовать и бояться, что не будут Божьими избранниками, и начали смотреть, кто виноват, и обвинять, и ненавидеть. Там, в лагере, у них было общее — продержаться, и что все-таки они, именно они избраны, продержаться еще немного: Христос придет, не может не прийти; Христос связывал их, и, когда они убивали, общая кровь — они убивали вместе — тоже связывала их, и азарт, и гонка — успеть убить всех — и общий план: как убить, — все это их спаивало и держало; теперь они это потеряли и им надо было знать, кто виновен, им надо было расправиться с ним, и решить, и упростить все, что было между ними за пятнадцать прошедших лет.

Они подняли автоматы и уже не должны были опустить их, они это понимали и хотели стрелять, и только никто не решался сделать первый выстрел, и тут какой-то дотошный солдатик, совсем мелкий — и по статям, и по сладкому умильному лицу — и самый последний по роли, один из сотни излеченных Христом бесноватых, вдруг сообразил, что они на той дороге, которой всегда шли евреи, что они, евреи, идут своей обычной дорогой и уже никуда с нее не сойдут. Он знал, кажется, единственный, знал эту дорогу, знал, что никто из прежних евреев не сворачивал с нее, значит, не свернут и нынешние, и он, захлебываясь и срывая горло, кричал это и кричал, он боялся, что не успеет и они начнут стрелять. Он хватал их за руки, заглядывал в лицо, плакал, и они не сразу, но поняли, что теперь им не надо плутать, что теперь они догонят евреев. Но они еще долго не опускали автоматы, потому что боялись, что другой в это время выстрелит, — чересчур близко они к этому подошли и сейчас боялись, что другой не понял «бесноватого» или не поверил ему.

Но поняли все, и все поняли, что снова они вместе и ничего не потеряно, евреям не уйти, никто им не поможет и никто их на этот раз не спасет. Господь отдал их, отдал на смерть, и когда они будут убиты, тогда-то и начнется.

Бесноватый хорошо знал дорогу, знал все опасные места, и они снова шли очень быстро.

Раньше путь, которым евреи бежали из Мшанников и которым Господь возвращал их обратно, занимал несколько месяцев, перемежался, когда и они и погоня больше не могли идти, долгими стоянками, — теперь евреи и христиане прошли его меньше, чем в три недели. Когда те из евреев, кто был еще жив, вышли на дорогу, что вела к гати, а оттуда к лагерю, где они надеялись укрыться и спастись, они уже знали, что им не дойти. Конвой вышел из леса почти вместе с ними и тоже знал, что евреям не дойти. Они растянулись по дороге длинной рваной цепочкой, сумерки только начинались, света было много, он еще должен был быть долго и мог помочь лишь охранникам. Солдаты — сзади — нагоняли их, стреляли, потом нагоняли следующих и снова стреляли. Трое евреев — Анна, Илья и их сын Исайя — шли первыми в этой цепочке и, значит, для конвойных были последними. Метров за восемьсот до гати они поняли, что и им не дойти. Тогда они легли на землю, прижались друг к другу и прикрыли собой ребенка.

И Илье, и Анне оставалось жить еще больше минуты. Анна лежала рядом с Ильей, держала его за руку, боком прижималась к нему и знала, что он ее муж и отец ее ребенка, знала, что все эти долгие три недели он шел рядом с ней и нес ее ребенка, заботился только о ней и о ее ребенке, любил только ее и ее ребенка и не помнил о Рут. И она была благодарна Рут, что он не помнил ее.

Потом конвой пристрелил их, и солдаты, счастливые, что именно они сумели то, что раньше ни у кого не получалось — не ушел ни один еврей и, значит, миссия этого народа выполнена, все кончается, чаша переполнена, — пошли к гати, где их уже ждали другие солдаты.

Ночь Исайя проспал под убитыми Ильей и Анной, утром, когда они совсем остыли, он вылез из-под них, долго пытался растолкать мать, потом отца, хотя давно хорошо знал, как выглядят мертвые — они оба были холодные и чужие, связанные руками лишь друг с другом. Наконец он понял, что ему их не поднять и не добудиться, и пошел по той же дороге, по которой они шли, но дойти не сумели. Он шел по тому пути, который был в нем заложен, шел к лагерю, где был его дом. До гати ему оставалось всего несколько сот метров, тех метров, которые вчера не успели пройти его мать и отец, и он почти прошел их, но у самой гати свернул в сторону. Дальше он уже был не еврей.

Через сутки он вышел к деревне на берегу Кети, где его подобрала и усыновила Марья Трифоновна Кобылина.

ноябрь 1986 — июнь 1988

Послесловие

Новый Иерусалим Владимира Шарова

Вереницы людей идут друг за другом. Тропы прячутся в лесах, петляют вдоль рек, теряются в песках и болотах, выныривают и пересекаются в деревнях, вязнут в городах, кружат и вновь разбегаются. Немыслимо огромный и разнообразный ландшафт поглощает людей. Эти люди — живые, реальные, а читатель — один из этих людей. И пространство, через которое пролегли тропы — родное, обжитое сознанием, опытом поколений, родным языком. Это Россия.

Пространство так необъятно, так ничем не ограничено, что приобретает качество времени: прошло две тысячи вёрст, и герои, шедшие разными тропами и в разных направлениях — снова встретились… Обычное дело.

Вот что такое проза Владимира Шарова: рассказ одного человека другому. Никакой беллетристики, никаких ее приемов, даже диалогов, даже пейзажных зарисовок и уж точно никаких писательских подстав, эффектных сюжетных петель. Никакой вообще суеты, полное отсутствие специальной авторской корысти в читательском интересе. Интерес возникает сам собой, читать — тянет, да как еще тянет! Прежде всего потому, что с первых фраз автору начинаешь доверять. Ну не больше, чем славному, много повидавшему, не навязчивому и задумчивому попутчику в поезде Воронеж-Москва или Красноярск-Хабаровск. Однако если уж молчаливый и вполне деликатный человек разговорился с вами — значит, это не впустую. Значит, ему действительно необходимо что-то сообщить. Важное и для вас.

Таков русский опыт.

Но вот что удивительно: внимаете вы рассказу, следите даже и не за сюжетом, а за самой жизнью свалившихся на вас почти что знакомых, во всяком случае узнаваемых людей, сами уже этой жизнью практически живете, следуете с героями по вполне понятным городам и весям, да вдруг и… на что же это похоже?..

Представьте: вот вы идете по дому, по совершенно обычной новостройке, лифт еще не работает, идете по лестнице, приустали и задумались. Заходите, вроде бы, в свою будущую квартиру, в которой вам жить предстоит… Да вдруг и замечаете, что каким-то фантастическим образом и довольно давно идете не по полу, а по стене, пытаетесь вернуться на пол, но пол оказывается потолком. И лампочка голая на шнуре не висит, а торчит торчмя рядом с вами, вам аккурат по колено! И все ваше прошлое с будущим, всю вашу обыкновенную жизнь вы видите с совершенно непривычного ракурса, заново. Как жизнь после жизни.

Вот что такое проза Владимира Шарова.

Как вы попали на потолок? Когда совершили вслед за симпатичным и неназойливым рассказчиком этот невероятный маневр? Да не было на вашем пути ничего невероятного! Все шло нор-маль-но, по логике пространства, от ступеньки к ступеньке…

Вот такое это пространство!..

Есть в моей жизни мучительное воспоминание детства — первая встреча с графикой голландского художника Мориса Корнелиуса Эшера (1898–1972), Это в его мире ничего не стоит спуститься по лестнице, ведущей вверх, или с ловкостью мухи забрести на потолок. И поймать место “поломки” пространства — особенно в детстве — было почти невозможно… Удавалось лишь иногда, при мучительном специальном усилии. Изредка. Если повезет. Причем “везение” это как раз и огорчало, тайна исчезала… По юным годам мука и соблазн были нечеловеческие.

С историческим и просто с житейским пространством прозы Шарова происходит подобное. Вот только с мукой и соблазном все обстоит несколько по-другому. Это вам не эшеровская головоломка. Это покруче… Жизненно важнее. И речь-то идет не о графических фокусах, но об исторических сдвигах в сознании. Об исторических, нравственных, религиозных парадоксах, имевших место быть в России. А также вообще об основополагающих принципах бытия и сознания. О самом главном. В мире вообще, но прежде всего в нашем отечестве.

Однако как все это легко, само собой, с самым что ни на есть повседневным нашим бытием — след в след…

“След в след”… Так, кстати, у Владимира Шарова назывался первый роман.

След в след — такой у автора постоянный масштаб, вполне человеческий. Для великой русской литературы совершенно традиционный. Но вообще-то и очень редкий. Штучный… Не так уж ее, русской литературы, в самом деле, много появляется…

В книгах Шарова сюжет не «построен» и не «вычерчен» — это живое и непрерывное сплетение судеб. Но в том-то и дело, что хотя семейные хроники — естественный материал писателя, однако сумма и итог всего действа — потрясающий сознание читателя парадокс, «нарочно не придумаешь», но из самой жизни. И швов никаких не найдешь, потому что не пришито. А просто «так вышло».

Пересказывать романы дело нелепое. Однако поделиться переживанием необходимо, оно того стоит. Собственно, и задуманный издательством «ArsisBooks» трехтомник Владимира Шарова возник из желания поделиться избранной прозой, написанной, да и целиком принадлежащей нашему времени. Критики назвали литературу 80-х — 90-х годов XX века постмодернизмом, имея при этом в виду ее несамостоятельность. Постмодернизм — лоскутное одеяло, коллаж предыдущего опыта. А тем временим, оказывается, жила-была, писалась и просто новая русская проза. Так, значит, происходило время (наше с вами время!), достойное русской литературы, то есть нового художественного осмысления. А постмодернизм — ну что ж… Всему свое место.

Возьмем и рассмотрим повнимательнее именно тот из семи романов Шарова, который открывает наш трехтомник, в надежде, что вы «Репетиции» только что прочли и вам станет любопытно узнать, как и что прочел в «Репетициях» другой человек.

Поначалу автор-рассказчик знакомит читателя с обстоятельствами своей жизни. Доподлинно возникают 70-е годы XX века, города упоминаются — Куйбышев, Кемерово, Томск, возникают знакомые автора, упомянутые местности отчасти населяющие, все заняты своими очень понятными делами, ходят по улицам и паркам (с названиями как бы и не вымышленными, и план фактической местности угадывается), все реально и занятно. Один из героев — Ильин — особенно занятен и автору и читателю. Он философ, причем — религиозный философ. Незнаменитый, нет. Не тот Ильин, а этот, куйбышевский. Очень интересные вещи просто гуляючи автору сообщает… Потом этот Ильин исчезает. Зачем он был?.. А ведь именно так и бывает: зачем-то был. Предтеча… Автора жизненные обстоятельства уводят в Сибирь, где увлекается он, между прочим, поиском и собирательством староверских рукописей. Ничего нереального в этом нет, чем только ни увлекаются в русской провинции эпохи застоя не очень-то занятые и вполне образованные советские люди… Среди рукописных житий святых, среди псалтырей и Евангелий в руки автора попадает дневник, написанный в XVII веке на бретонском наречии. В Омске рукопись автору довольно легко переводят — люди-то есть… Речь в ней вот о чем.

При царе Алексее Михайловиче в Россию через Литву попадает бретонец по фамилии Сертан, по профессии комедиограф, хозяин бродячего театрика. Попадает не своей волей, а в качестве военного трофея. Трофей занятный, царь театром и самим Сертаном интересуется, но что с комедиографом делать — не знает. Театрам и мистериям время в России еще не пришло. Так что Сертан довольно долго сидит хоть и при дворце, но в подвале и за решеткой, тоскует и язык учит. Впрочем, ему разрешают выходить погулять по Кремлю и даже просто в город — куда, в самом деле, можно убежать, сто лет скачи не доскачешь… Наконец его куда-то везут. Оказывается — не слишком далеко, к Никону, на Истру, в строящийся Новый Иерусалим. Дело происходит в 1654 году. По России идут слухи, что в 1666 году наступит Конец Света.

И в связи с этим Никон находит комедиографу применение. Он поручает ему подготовить мистерию, содержание которой — суть четыре святых Евангелия. С тем, чтобы сыграть эту мистерию в Новом Иерусалиме на Рождество 1666 года. Актеры — местные крестьяне, живущие по берегам русского Иордана — Истры, должны сыграть и римлян, и евреев, а также волхвов, зелотов, фарисеев с книжниками, жителей Вифлеема, Назарета, Иерусалима, а также умирающего Лазаря, которого Христос воскресит, бесноватых, из которых Он изгонит бесов, прокаженных, хромых, слепых, сухоруких, которых Он исцелит, разбойников, двенадцать апостолов, царя Ирода с Иоанном Крестителем, Понтия Пилата с Марией Магдалиной и всех, всех, всех, кого поминают евангелисты Матвей, Марк, Лука, Иоанн. Сотни, да нет, тысячи персонажей, если считать «массовку» — тех, кто ходил за Ним, слушал Его, дважды ел преломленные Им хлебы…

Нет только Самого. Иисуса Христа. Потому что Он, по мысли заказчика мистерии, должен явиться в Новом Иерусалиме Лично. Сам. Это и будет Второе Пришествие.

Заказ необычаен. Но ведь и строительство Нового Иерусалима, переименование Истры в Иордан, как и названий всех окрестных деревень в полном соответствии с исторической картой далекой знойной Палестины — разве все эти имевшие место в России свершения Никона не фантастичнее, не невероятней во сто крат? Разве не возникает вопрос: зачем Никон строил свой Новый Иерусалим? Строил и построил, съездите в Истру на автобусе или электричкой. Стоит Храм Гроба Господня! Планировка — полная копия Иерусалимского! Никон построил, успел к намеченной дате (это у нас, оказывается, всегда умели).

Так зачем же?

Да вот затем. Для Конца Света. Чтоб было, куда и к кому прийти Мессии. В старом-то Иерусалиме Храм давно разрушен. И, выходит, Мистерия — нужна! Практически необходима. Когда займет в ней место Иисус Христос, окажется она не театральной постановкой, но Полной Правдой!.. То есть — Страшным судом.

Как Вам, читатель, показался такой сюжет в масштабе след в след? У меня — попросту «крышу снесло».

Но это еще далеко не всё.

Дело в том, что Конец Света в 1666 году, как известно, не наступил. Однако труппа Сертаном собрана, и сплошь из верующих людей, роли уже розданы и выучены, Сертан репетирует с жителями Нового Иерусалима многие годы.

А Второе Пришествие, в принципе, никто не отменял, оно будет. И где ж ему быть, как не в Новом Иерусалиме? С кем Мессии начать, как не с теми, кто действительно готов ко Второму Пришествию? Между тем, люди стареют, умирают, надо учить новых. Так что репетиции продолжаются…

Нет уже Никона, умирает Сертан, наступают Петровские времена. А репетиции продолжаются! И мы с вами на страницах романа принимаем в них участие.

Автор-рассказчик сидит себе в XX веке в русской глуши, ищет следы в исторических хрониках и — находит.

Потомки строителей Нового Иерусалима, первых актеров Мистерии, оказываются в Сибири, на острове среди болота. Продолжая у нас на глазах жить своею живою и тоже небезынтересной жизнью, автор шаг за шагом реконструирует горестную сагу о том, как из колена в колено, из рода в род, репетиции, ставшие главным делом жизни нескольких сотен верующих людей — землепашцев, плотников, рыбаков, кузнецов, скотников — продолжаются и в XX веке!.. По наследству передаются и вновь выучиваются роли. Эту, именно эту евангелическую свою жизнь актеры почитают за единственно истинную, передавая детям и внукам, не расставаясь с нею из века в век. Репетируют и сохраняют, в какие только исторические переделки, войны, революции, репрессии, коллективизации и индустриализации ни попадают.

А где же незнаменитый философ Ильин, возникший в Куйбышеве, встретившийся с автором-рассказчиком случайно и ненадолго? Раза два-три автор на страницах романа вспоминает этого человека, и отдельные его мысли и реплики вдруг вскрываются и проливают свет на жизнь огромной страны, на судьбы русских людей, почитающих себя кто римлянами, кто иудеями, кто судьями, кто разбойниками, кто апостолами, кто волхвами. Реальная, мирская жизнь и история отечества делала их странниками, переселенцами, каторжниками, белыми, красными, пролетариями, урками, зеками, колхозниками, вертухаями, начальниками… Но у них было и дело поважнее: по обе стороны колючей проволоки они репетировали Святое Писание. Не расходились…

В связи с последним хочется сказать о движущей силе всех семи романов Шарова, в том числе и «Репетиций». Вот она, простая (как всё впервые открытое, от колеса до пороха, бумаги и буквы) тайна повествования: все герои Шарова живут двойной жизнью. Они живут в России сейчас и в России всегда. Они живут в Стране Советов, по-советски ходят на службу, на политзанятия, ездят в троллейбусах, выпивают и закусывают, стоят в очередях — и, вместе с тем, впрямую и мотивированно, верят в возможность воскрешения из мертвых, и живут озабоченные, по сути, именно этим предстоящим («Воскрешение Лазаря», 2002).

Или они служат в НКВД, следят за героиней, женщиной любящей, удивительной, странной… и (по приказу начальства!) истово и упорно уходят в ее юность и детство, стремясь при этом ее оттуда вернуть; они служат ей самой, прекрасной и искренней, но одновременно и своей предательской миссии — с равным рвением («Старая девочка»).

Или вот новый роман Шарова «Будьте как дети» (2008). Прежде всего название абсолютно совпадает с содержанием. «Будьте как дети» — ровно о том, как этот библейский призыв был прочтен в России двадцатого века. А отчасти и «приведен в исполнение», как расстрел. В романе рядом и поперек Ленину, Дзержинскому, Троцкому, в пучине времени кружат по просторам СССР белогвардейцы и беспризорные, иерархи церкви, монахи, а в центре всего — московская юродивая Дуся со своей умопомрачительной, но такой точной судьбой. От гражданской войны, от чудовищной идеи нового, красного Крестового похода детей, Шаров легко переносит нас в глухой застой семидесятых, в застой, в котором нет и не может быть покоя, слишком много грехов накопила страна обманутых детей. Роман разбивает сердце и промывает душу. В нем самое сильное на мой взгляд — прекрасные страницы о счастье детства, во все времена, для всех, и для будущих злодеев — тоже…

Читаешь семь романов Шарова, и понимаешь: мир наш — Россия — в самом деле так устроен. Писатель доказывает нам это, не доказывая, а просто проводя по тропам людских судеб, по реальной русской истории.

И никто в этой русской истории так себе, зря и отдельно не живет. Никто не напрасен. Если живет.

Вот она, проза Шарова. И вот оно, наше единство. Вертикаль власти (о которой во все времена столько шуму, но чаще — крови) и, перпендикулярно вертикали — как в детском волчке — невероятная центробежная сила собственно живых людей, рожденных в русском безбрежном пространстве-времени, несущих свои собственные надежду, веру, любовь. Вертикаль долбит и мучает волчок, и нет ему другого спасения, как убегать, да всё по кругу, хоть и гигантскому…

Каждый роман Шарова — открытие. Стало быть, как водится, от романа к роману его принято не признавать, спорить, обвинять во всех смертных грехах. Это происходило на литературоведческих конференциях, в историко-академических кругах, бывало, что приобретало черты травли (в былые времена он бы, пожалуй, в результате даже прославился… или погиб). Между тем, каждая его книга — не более чем явление русской литературы. Не составленное из своих и чужих интеллектуальных наработок, а просто рожденное, то есть живое.

А ведь сама жизнь все в большей степени становится процессом жизнедеятельности, функционированием, то есть не вполне жизнью. Что ж тут поделать?..

Думаю — обойдется. То ли еще было!

Вон, Шарова почитайте…

Есть у него свои верные читатели, такие, что читают его четверть века. Так и бредут по жизни вслед за вереницей его книг и героев, прочтут и терпеливо, годами ждут следующий роман. Я попала в эту компанию недавно, прежде просто ничего не знала о Шарове и его книгах. В наш «век информации» это так естественно. Информационного мусора скопились терабайты. Но случай случился — и мне досталось прочесть его романы — все за год, не всегда в порядке написания. Иногда не в виде книги, а в Интернете или в журнале. Мне пришлось искать тексты. Давненько со мной такого не бывало, пожалуй, с семидесятых, с самиздата… При нынешнем «информационном поле» и цензуры не надо, чтоб отделить читателя от чтения…

В конце концов случайно мы с автором познакомились, было это на юбилее журнала «Знамя» в имении Льва Толстого в Хамовниках, день был и теплый, и дождливый, солнечный, живой… Чудесные, как бы старинные московские литературные посиделки прямо под деревьями, среди которых век назад — совсем недавно — прохаживался Лев Николаевич…

Благодаря знакомству с Шаровым я получила счастливую возможность выпрашивать тексты у самого автора.

Думаю, что не только у меня «крышу снесло» от встречи с прозой Шарова. Нет, не только у меня. И не жалко, что снесло! Стереотипы рушатся, но в результате мы, читатели, с изумлением обретаем новое историческое зрение и сознание. Мы наконец-то находим место себе в своем отечестве. Изрядного исторического образования в стране давно нет. Но то, что есть или было, то, что вразнобой осело в нас к нынешнему времени, приобретает наконец-то черты неделимого, фантастического, но и совершенно реального, огромного пространства-времени, которое есть Россия и которое творилось при прямом участии лично наших, читатель, предков, поездных попутчиков и родни.

Книги Шарова не имеют ничего общего с бизнес-шоу-проектами последних лет. Они издаются и раскупаются, но все-таки не вполне принадлежат современному литературному рынку. Его книги, повторяю, просто русская литература. Явление как будто известное, но, опять-таки повторяю, всякий раз невероятное.

По определению Андрея Битова, «произведение — это то, чего не было, а есть». То есть всего-то — реальность. И все дела. Но попробуй, создай реальность! Вот именно так можно сказать о семи произведениях Шарова. Их — не было. Они — есть. И теперь уже никуда не денешься — будут.

Интересно, что в отличие от русского книжного рынка, европейские издатели и критики заметили Шарова сразу, а не как у нас, не «когда-нибудь потом». Для любого литератора крайне важно быть прочитанным в «режиме реального времени». У Шарова хотя бы за рубежом все его романы переводились и публиковались отдельными книгами практически сразу по написании. Издавались они серьезными для Европы тиражами, и критики не прошли мимо его книг, отзывов в зарубежной прессе тьма.

Остается надеяться на то, что творческое пространство литератора и историка Владимира Шарова подстать пространству и логике России. И в конце концов сама Россия обратит на это внимание. Раз в нашем отечестве возможно именно то, что невозможно (в этом каждый раз убеждают не только романы Шарова, но и просто жизненный опыт), то все-таки читатели к нему придут. Как совершенно случайно это произошло, скажем, со мной.

Пора рассказать о двух других книгах, которые выйдут вслед за первой.

Третья книга — роман «До и во время» (1993). Это, пожалуй, самый «нашумевший» из романов Шарова. После журнальной публикации и скандальных обсуждений автор, похоже, совершенно не рассчитывал, что «До и во время» вообще выйдет в свет отдельной книгой. Сюжет просто немыслимый! И очень, в то же время, «жизненный». Советская психушка — дело житейское — становится своего рода «дверью в прошлое», в окружение Сталина, эпоху великих легенд культа личности, а затем и первых робких разоблачений… Как и в «Репетициях», речь строится от первого лица. И слегка, а, может, и крепко ударенный по голове рассказчик, живущий печальную, больничную, такую знакомую, однако невероятную жизнь, однажды раненой своей головой вдруг понимает устройство времени…

Несколько слов о второй книге Владимира Шарова, книге его исторических эссе. Вот прекрасная и редкая возможность увидеть ту легендарную бездну, что разделяет историка и литератора. Исторические эссе Владимира Шарова приоткроют не только старые и новые горизонты русской истории и философии. Они введут читателя в лабораторию, обнаружат те реторты и колбы, в которых строгие исторические методы растворяют и выпаривают само время. Которое все мы, как и сам Владимир Александрович Шаров, просто себе проживаем. Тайна состоит в том, как трудолюбивый ученый академической школы может, то есть умудряется преодолевать кварцевые стенки академических реторт, да вдруг и превращаться в свободного, никаким шорам и школам не подвластного русского литератора.

Эссе Шарова покажутся многим его читателям неожиданными. Короткие, изящные, на первый взгляд, простые, они дают огромную пищу уму…

Но вернемся к первой книге, которую вы сейчас держите в руках, к «Репетициям». Как и всегда у Шарова, в этом его романе пространство судеб отдельных людей и русской истории — неразделимо. И в этом клубке мы не всегда знаем наверняка — было ли вот именно это событие? Иногда кажется, что именно этого скорее всего не было… Но — по чистой случайности — именно оно как раз и было!

Случайность — не слепа.

И главное: все эти судьбы и случайные события — для нас уже случились. Потому что они уже написаны автором и уже прочтены нами. В этом смысле Шаров не описывает реальность, а пишет ее.

Анна Бердичевская

Content

Владимир Шаров
Репетиции

Владимир Шаров Репетиции Роман

Послесловие Новый Иерусалим Владимира Шарова