Андрей Посняков

НОВГОРОДСКАЯ САГА

Книга 1. Шпага Софийского дома

Глава 1

Санкт-Петербург — Тихвин — район…

Полны чудес сказания давно минувших дней

Про громкие деяния былых богатырей,

Про их пиры, забавы, несчастие и горе

И распри их кровавые услышите вы вскоре.

«Песнь о Нибелунгах», Авентюра Первая

— Прэ?

— Пп… Прэ!

— Не слышу! Прэ?

— Прэ!!!

— Алле!

Маска на лицо. Салют.

Атака!

Черт… Достал-таки… Отводка…

Ах, ты так! Отбив… Теперь ты? Отводка… Снова ты? Опять отбив…

А теперь — моя очередь! Флэш-атака! Рраз… раз… раз… Лампочка! Есть укол!!! Ура! Еще укол!

Все?!

Последняя схватка…

Рапиры отключены…

Судьи?

«Равное количество уколов»…

«Завойский начал атаку первый…» «…был тактически прав…»

«тактически прав»

Победа!

* * *

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Об отказе в возбуждении уголовного дела

г. С.-Петербург. 14.06.200… г.

Ст. дознаватель Н-ского РУВД г. С.-Петербурга майор милиции Завойский О. И., рассмотрев материал проверки КП № 1313 от 4.06.200… г.

УСТАНОВИЛ:

Что же такое установил-то?

Старший дознаватель, майор милиции Олег Иваныч Завойский оторвался от экрана компьютера и задумчиво почесал затылок. Он почему-то туго соображал сегодня… Хм… Почему-то? Олег Иваныч поморщился и помянул пролетевшие выходные нехорошим словом. Собственно, выходной-то был один — 12 июня, какой-то там День. Тринадцатое число уже потом к выходному присовокупилось, само собою. Выйти на работу после празднования Дня представлялось решительно невозможным действием… Начали, как всегда, в кабинете, начальник отделения дознания речугу какую-то произнес, выпили… Потом к Кольке Вострикову на хату поехали, к соседу Олега Иваныча по кабинету, капитану. А чего бы не поехать, к Кольке-то, если супружница его напрочь отсутствовала, — третьего дня еще уехала навестить престарелых родителей. На дачу, в Кирпичное. Колька, конечно, с ней не поехал, сказал, что дежурит, — больно надо в такой День на огороде горбатиться. В этом вопросе Олег Иваныч был с ним полностью согласен, его первая жена тоже имела родственников с дачей, так что Олег хорошо понимал, какое это «удовольствие» — пахать на пяти сотках в выходные, как в праздники, так и в обычные скоромные дни.

Вторая жена Олега Иваныча дачи, слава богу, не имела, ни с родственниками, ни без, однако сама собой являлась дамой с характером и претензиями. И терпеть неопределенное социальное положение трудоголика-мужа отказалась со временем наотрез, из принципиальных соображений. Ну что это, скажите за, на фиг, профессия такая — дознаватель? Ладно бы следователь прокуратуры… или, еще лучше, налоговой…

Кто б туда только взял Олег Иваныча, с его среднетехническим образованием?

Восемнадцать лет тому назад закончил Олег холодильный техникум, что на Бассейной, рядом с баней и кинотеатром «Зенит», — вот и все образование. С отличием окончил, на одни пятерки. Затесалась, правда, пара троек, не в них дело. Зато был чемпионом техникума по фехтованию на рапирах! Среди юниоров. Рядом еще одна секция была — мотокросс — туда Игорек Рощин ходил, дружбан, нынче старший участковый в области, он и Олега звал, да тот отказывался — не нравилось ему, как мотоциклы рычали, то ли дело — фехтование: все так чинно, красиво, по-старинному…

* * *

— Фехтование — есть искусство наносить удары, не получая их. Необходимость тронуть противника, избегая его ударов, делает искусство фехтования чрезвычайно сложным и трудным, ибо к глазу, который видит и предупреждает, к рассудку, который обсуждает и решает, к руке, которая выполняет, необходимо прибавить точность и быстроту, дабы дать надлежащую жизнь оружию! Поняли? Надлежащую жизнь оружию! А не то, что Завойский вчера проделывал с несчастным клинком. Мучил его, как… Тьфу… Иначе как онанизмом это назвать сложно… Чего смеетесь, это не я сказал, а Жан-Батист Мольер… Нет, не про онанизм… Про жизнь оружия… Ладно, посмеялись и будет… К бою… Прэ?

— Прэ!!!

— Олег, потом к штанге… Зачем-зачем… Силы копи, шпагу пробовать будем… Алле!

Атака… Удар…

Еще…

Еще…

Еще!

Укол… Укол? Лампочка! Есть укол!

Снова атака! Раз!!!

Рраз! И чемпион!

С такими-то успехами можно было и в Техноложку рвануть. А что? Запросто… Да только вот беда, ступил Олег Иваныч, как выражалась первая его супружница, «не на хороший путь». Поработал маленько по специальности, поделал мороженое, да и — как зарплату вовремя платить перестали — бросил все к чертям собачьим. Подался в милицию, благо там в те времена платили. Ну, не так много, конечно, как хотелось бы, но хоть не задерживали. Опером поначалу побегал, потом в дознание бросили — не очень-то спросив, между прочим… Олег не обижался — работа ему нравилась, было в ней что-то такое шебутное… Как в детской игре в прятки.

Какая у опера работа?

А как в сказке: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что… а потом, как в песне Макаревича: «Я нашел не то, что искал, а искал не то, что хотел»… В общем, нескучно было. Хлопотно, правда… «Кто не спрятался — я не виноват!»

Бумаги, бумаги, бумаги, засада, бумаги, задержание, бумаги, бумаги, допрос, бумаги, бумаги, бумаги, бу… И так сутками!

Первая супружница продержалась в этаком темпе три года. Потом сбежала. К родителям, у которых участок. Видимо, решила заняться сельским хозяйством. Хорошо, хоть детей не было… «Олег, давай сначала поживем для себя!» Пожили… Супруга номер два, которая с характером, не выдержала и года… Ну, вторую Олегу было не очень жаль… ну, не то чтобы не очень, но не так, как первую… Тот-то развод он сильно переживал. Даже попытался запить. С запоем не получилось — не мог Олег с таким упорством водку жрать, как его старшие товарищи, противно становилось, хоть и любил компанию. Попил-попил с недельку, потом случайно глянул на себя в зеркало — батюшки-святы, это что еще за небритая образина? А ведь был Олег Иваныч мужчиной видным: эдакий высокий светлоглазый блондин, на левой щеке родинка… нет, не во всю щеку, а маленькая, изящная… короче, женщинам господин майор нравился. Как, впрочем, и они ему. Вот только с семейной жизнью больше никак не складывалось… То ли девки такие попадались, то ли сам Олег на молоко дул… Ладно, может, найдется еще какая…

— Аппчхи!!! — на весь кабинет чихнул Олег Иваныч, от души чихнул, аж бумаги на сейфе пошатнулись, некоторые — попадали…

И где только простудился? Наверное, в кабинете — больше негде — вон, форточка-то открыта… Закрыть бы, да лень…

Походил Олег Иваныч по кабинету, открыл баночку пива, выкинул в форточку. Бросил недовольный взгляд на валяющийся на подоконнике (прямо на горах бланков) недавно сорвавшийся со стены карниз со шторами. Повесить бы, да некогда все…

Резко распахнулась дверь. Без стука, естественно… Начальник, черт его, принесла нелегкая…

— А, господин майор! — нехорошо осклабился начальник. — Рад наконец видеть вас на рабочем месте, сэр! А где этот?

Под словом «этот», видимо, подразумевался капитан Востриков.

— Я ж тебе говорил, Иваныч, не надо с Колькой пить! — устало вздохнув, начальник уселся на стул и, недовольно покосившись на календарик с портретом группы «Кисс», прикнопленный старым меломаном майором Завойским прямо под текстом присяги сотрудников ОВД, вздохнул: — Тебе вон ничего, а он наверняка в запой ушел! А между прочим, конец квартала, ты в курсе, да?

Олег Иваныч лениво кивнул.

— Ну, а раз в курсе… Ты, слышь, с выходом дел уж постарайся, Иваныч, — просительно произнес начальник. — Только не заболей… А я тебе — все что угодно… В разумных пределах, конечно… Ты, кажется, в отгулы хотел, куда-то там съездить… В этот, как его… Тихвин, да?

Олег пожал плечами:

— У нас дело по тихвинским лесорубам висит, черным… у Вострикова… Но там, считай, — конфетка… Колька говорил, чуть-чуть осталось…

Услыхав про тихвинское лесное дело, начальник воспрянул духом. Дело сие находилось под личным контролем районного прокурора Чемоданова, все возможные сроки по нему вышли, но, по словам Вострикова, дознание вроде бы приближалось к концу…

К концу-то к концу… Только Олег Иваныч лучше всякого другого — даже лучше начальника — знал, что это только так кажется. Сунешься опись составлять — то бумажки какой нет, то характеристики, то очная ставка не проведена, а если и проведена, то не с теми, с кем бы надо, короче — не говори гоп, пока не перепрыгнешь…

— Да, если б мы это дело сбагрили, можно было б сколь угодно карточек в Информационный центр направить… — мечтательно произнес начальник (в отличие от дослуживавшего до пенсии Олега, он делал карьеру). — Валерик, — (так он за глаза называл прокурора), — подписал бы, авансом… А уж мы б потом потихоньку разгреблись бы, в первый раз, что ли… Слушай, Иваныч! — начальник неожиданно схватил Олега за рукав, словно боялся, что тот сейчас улетит из кабинета прямиком в открытую форточку. — Ты, если что, помоги Колянычу по лесорубам, а? А всякой своей мелочью потом займешься, не торопясь… Придет он, Колька-то, глянь свежим взглядом, че как… Лады? Да не чихай ты!

Олег Иваныч хмыкнул. Идея начальника отвлечься от всякой надоевшей до печенок дряни и помочь коллеге, по зрелому размышлению, была не так уж и дурна, как казалось поначалу. Можно будет под это дело и в Тихвин скататься, к старому дружбану Рощину в гости, Рощин там старшим участковым пашет, в поселке каком-то… то ли Шугозеро… то ли в Пашозеро… Олег их все время путал, хоть и бывал в каждом по нескольку раз на рыбалке… В общем, в каком-то Озере…

— Ладно, согласен, — кивнул головой Олег Иваныч. — Поможем, чем можем. Только это… тачка-то у меня того, второй месяц в ремонте.

— А, после того столба, — понимающе ухмыльнулся начальник. — Так в Тихвин автобусы ходят, с Обводного… Или, вон, электрички… Если что, командировочные выпишем сразу, раз такое дело. Да, — уходя, начальник обернулся, неодобрительно окинув взглядом кабинет, — коли этот черт Востриков придет, вы хоть карниз повесьте, а то у оперов проверяющий из Главка — вдруг и к нам заглянет, неудобно. Да и злой он, как сто чертей… Пока шел, кто-то из наших ему прямо на башку банку пивную кинул. Снайперы, блин…

— Ну, это опера, кто же еще-то… У них всегда из окон чего только не летит — то бутылки, то презервативы. А вообще… — Олег Иваныч поднял указательный палец. — Не хрен всяким там проверяющим под окнами шляться!

Появившийся к вечеру Востриков — маленький, худой, взъерошенный, чем-то похожий на трудного подростка — бросив презрительный взгляд на карниз, предложил приклеить его к обоям скотчем. Что и сделали.

А дело по лесу Олег Иваныч просмотрел за полчаса. Так, довольно бегло… Но уже и после этого было ясно, что ехать в Тихвин придется: нет допроса одного из свидетелей, сторожа леспромхоза, а его показания здесь будут в тему, других бы тоже передопросить не мешает, в свете новых, недавно открывшихся данных… ну и не хватает протокола осмотра орудия преступления — лесовоза «Урал» с фишкой. Всего их три, лесовоза. Два в деле имеются, а третьего — нет. Ни протокола осмотра, ни фото, ни, на худой конец, расписки. И главное, не замылить-то его никак — во всех допросах фигурирует. Делать нечего, придется ехать.

Аапчхи!

Прилепленный скотчем карниз с грохотом свалился на стол. Будьте здоровы, Олег Иваныч!

Он приехал в Тихвин около девяти вечера.

Выйдя из автобуса, вытащил из ушей наушники плеера и завращал головой, выискивая приятеля. Пассажиры на посадочной платформе — их было не так уж много — лениво ругали городские власти. Несколько поддатого вида парней вывалились из какого-то небольшого питейного заведения и, пошатываясь, поплелись вдоль по улице, в охотку — громко и весело — матерясь. Напротив питейного заведения росли несколько тополей — ветер играл белым невесомым пухом, нес его по площади, скатывая в мягкие шарики, швырял в лица прохожих. Под тополями, сидя на старых картофельных ящиках, лаялись, не поделив клиентов, торговки подсолнечными семечками…

И ведь хорошо лаялись, собаки, не просто так, с выдумкой. Да с такой… ну, блин! Ну, молодцы, бабки, просто виртуозы устного народного творчества!

Это ж надо!

Олег Иваныч восхищенно присвистнул.

Последний раз столь образную речь пришлось ему слышать лет пять назад, когда арестовывал Валеру Лошадь — знаменитого питерского ломщика, признанного Невским народным судом особо опасным рецидивистом еще в далеком семьдесят пятом году — завершающем году девятой пятилетки. Именно в этом году и привела мама юного Олега в фехтовальную секцию…

* * *

— Э, нет, сразу рапиру не хватай… Сегодня побегаем… Теперь — в первую позицию… Нога сюда… рука сюда… Да не этакой раскорякой… Вот! Уже на что-то похоже…

— …держать легко и нежно, как полевой цветок! Что ты ее так судорожно хватаешь, Олежа? Это же рапира, а не курица, не улетит. Рапира легка и стремительна, клинок быстр и неуловим, бой — ураган! Рапира — основа тактики, фундамент мастерства… вашего мастерства, ребята! Кто спросил о шпаге? Да, шпага повеселее. Бой — как игра! Блеск, красота! Однако шпага — не рапира. Тяжелей и массивней. Первое время у вас от нее руки отвалятся… Лет с пятнадцати шпагой начнем… Если доживете… Шучу… Прэ?

— Прэ!!!

— Алле!!!

На вокзальной площади вокруг торговок носились мелкие дети какого-то вполне бомжеватого вида. Дети клянчили семечки, попрошайничали и тоже ругались, не уступая в образности ни торговкам, ни, на взгляд Олег Иваныча, даже самому Валере-Лошади, а уж тот знал толк в матерщине.

Оранжевое остывающее солнце медленно катилось вниз, к зеленовато-пепельной полосе далекого леса. Меж лесом и автостанцией сквозь заросли кустов и деревьев кое-где проблескивала серебристая лента реки.

Из-за подъезжавшего к остановке автобуса выскочил, тарахтя, ярко-желтый ментовский мотоцикл. Промчался по улице, поднимая тучу пыли, и шумно затормозил напротив Олега. Усатый мотоциклист — Олег Иваныч сразу узнал Рощина — в темных противосолнечных очках и джинсах — приветливо махнул рукой и кивнул на коляску:

— Здорово, Иваныч! Немного задержался, оперативка, мать ее… Ну садись, садись, поехали!

Олег Иваныч хорошо себе представлял стиль езды бывшего мотокроссмена Рощина, а потому не торопился воспользоваться его любезным предложением. Лишь убедившись, что никакой другой милицейской техники поблизости не наблюдается, со вздохом полез в коляску.

— Тут у меня коньяк с собой, — на всякий пожарный предупредил он, — так что ты не очень-то ковбойствуй — разобьется.

Услыхав про коньяк, Рощин еще больше заулыбался, растопорщил по-гусарски усы и, не долго думая, предложил его тут же и выпить. А чтоб не расплескать! Пожав плечами, Олег отказался. Уж слишком хорошо он знал приятеля…

— Не хочешь, как хочешь, — ничуть не обидевшись, повел плечом Рощин. — Ну, тогда поехали!

Взревев двигателем, мотоцикл (марки «Урал») рванулся вперед, словно застоявшийся без дела боевой конь. Олега Иваныча вдавило в спинку сиденья, словно космонавта на взлете.

Поехали…

Нет, это мирное слово вряд ли подходило к Игорю Рощину и его дикому мотоциклу!

Поскакали, полетели, помчались, все быстрее и быстрее, не обращая особого внимания на желтые мигающие светофоры. Каждую маячившую впереди машину Рощин воспринимал как личное оскорбление… Но на городских улицах было еще ничего, терпимо… Хуже стало, когда выбрались за город. С треском прокатив по асфальту, Игорь крикнул: «Держись, сейчас малехо срежем!» — и резко — Олег, наученный горьким опытом, крепко держался за ручку — свернул с шоссе на какую-то лесную дорогу. Подпрыгивая на ухабах, мотоцикл понесся среди корявых сосен стремительным падающим «Челленджером». Дико трясло, особенно в коляске. Видимо, это было приятно Рощину, потому как скорости он не снизил, а наоборот — прибавил…

Олег Иваныч даже не смог бы сказать, когда, в какой момент Рощин выехал на ровную дорогу, влетел в живописный поселок и, разочарованно заглушив двигатель, остановился напротив двухэтажного здания, выстроенного в колониальном стиле и облицованного облупившейся розовой штукатуркой, довольно пошлой, на взгляд старшего дознавателя. По обеим сторонам двухстворчатой двери висело несколько вывесок: «Райпотребкооперация», «Администрация волости» и «Отделение милиции»…

Слава те, Господи, приехали. Даже коньяк не разбили!

На улице было хорошо — тепло, и не так жарко, как днем, — солнце только что село, и лишь только где-то за озером да за лесом проблескивали кое-где оранжевые лучи…

В сквере напротив играли мальчишки. Может, в прятки, а может — во что-то военное. Стреляли из луков по мишеням. На ночь глядя. Куда только родители смотрят? Хотя, с другой стороны, лето все-таки, да не так уж и поздно — одиннадцати нет…

Какой-то пацан — мелкий, светлоголовый, пробежал мимо, придерживая что-то под мышкой, кажется, лук со стрелами. Одну обронил на ходу, Робин Гуд, блин…

Олег Иваныч поднял стрелу, так, от нечего делать. Хорошая стрела оказалась, совсем не похожая на детскую игрушку. Тяжелая, тщательно отполированная, со злым металлическим острием и иссиня-чернымм перьями. И кажется, сделана — будто вчера. По крайней мере, не так давно… Пожав плечами, Олег Иваныч выкинул стрелу в заросли лопухов и двинулся вслед за вышедшим из отделения Рощиным…

Назавтра, передопросив как надо «злодеев» и свидетелей, Олег Иваныч провел пару очных ставок. Хорошо провел, без всяких там заморочек, еще раз передопросил сторожа и лесорубов, даже, на всякий случай, списал в дежурке кое-что с карточек учета правонарушений.

Как раз подошел Рощин, посмотрел, усмехнулся в усы и, как бы между прочим, поинтересовался насчет рыбалки.

Олег встрепенулся. На рыбалку, конечно, хотелось. И не столько из-за рыбы, — рыбу можно, в конце концов, и в магазине купить, — а из-за общения. Посидеть с Игорьком у костра, выпить водки, вспомнить молодость, холодильный техникум, а то ведь все время как-то и не до того было… Эх, хорошо бы! Да не получится — материалы дела надо срочно в Питер отправить, конец квартала, ёшкин кот…

— Так и отправь! — хмыкнул Рощин. — У нас завтра ребята в ХОЗУ за формой едут. Завезут твои бумаги куда скажешь… Ну, жбанчик потом выкатишь… Шучу! И без жбана как надо сделают, в лучшем виде!

Олег Иваныч, конечно, обрадовался, знамо дело, но виду не показал, кивнул нехотя Рощину, уговорил, мол, красноречивый, а на душе сделалось весело, светло и приятно, как всегда бывало с ним после тяжелой, качественно выполненной работы. Качественно выполненной…

Нет, не может быть, чтобы все было вот так вот хорошо! Как говорится — когда очень хорошо — это уже нехорошо. Как получилось-то? Приехал, увидел, допросил! Да еще и с делом обвиняемых ознакомил, в тот же день, хоть и нарушение. Прямо не дознаватель, а Юлий Цезарь пополам со Спинозой. Не верится что-то! Олег Иваныч давно уже научился относиться к себе критически и даже с юмором, иногда переходящим в сатиру. Вот и сейчас, позвонив в Питер Вострикову, чтоб встречал дело, уселся на стол, допил пиво, задумался… Ощущение было такое, будто что-то забыл, недоделал… Что же?

За окном томился июньский полдень, солнечный, жаркий, с пронзительной синью неба и зеркальной гладью озера. С озера доносился радостный шум, визг и веселые ребячьи крики. Залетевший в распахнутую форточку теплый ветер сбросил со стола бумаги и принялся играть занавесками. В дежурке азартно стучали костяшками домино. Где-то в коридоре заливисто смеялся Рощин. Один Олег угрюмо сидел в кабинете и думал. Опять же — чихал иногда. Правда, уже реже… В основном — мыслил. Искал в бочке меда ложку дегтя…

И нашел ведь!

Лесовоз, мать его ети!

Тот, третий. Который не осмотренный. И неизвестно куда исчезнувший.

Конечно, для доказухи, скорее всего, и двух машин хватит. Может быть. Лесовоз… Процентов восемьдесят — и без него пойдет дело, даже — девяносто… девяносто пять! Но… Но… Но… Короче, лесовоз нужно было искать. Причем, ясно дело, не самому Олегу — чего он тут найдет-то? — а местным. Которые, если на своем не настоять, с места не сдвинутся.

— Да найдем мы твою «фишку», не переживай! — клятвенно заверил Рощин. — В леспромхоз ребята уже поехали, да и Федор, гаишник, в курсе. Если что — задержит. Короче, поехали собираться. Как куда? На рыбалку, конечно!

Озеро оказалось небольшим, прозрачным, с холодной даже сейчас, в июне, водой, чистой, как горный хрусталь. Ничуть не затянутое ряской, оно вовсе не собиралось превращаться в болото, как десятки прочих лесных водоемов, слишком много ключей било на дне. Ветра не было целый день, в спокойной озерной воде отражались высокие, уходящие в небо сосны, темно-зеленые заросли ивы, палатка-двухместка и желтый «Урал», по уши, вернее, по руль, забрызганный грязью. Такие тут были дороги.

— Тащи, тащи! Заснул, что ли?! — азартно зашептал Рощин, тихонько толкая в плечо задумавшегося приятеля. Тот вздрогнул, плавно потащил леску, наблюдая в воде тусклую черную тень. Щука!

— Давай, давай… Потихоньку ее, потихоньку… Только не чихай, я тебя прошу! Эх! Сорвалась! Ушла, змея этакая…

Да и черт с ней, в принципе, со щукой. Зато какая красота вокруг! И тишина… Эх, сюда б пару стоваттных колонок и — «Дип Перпл»! С песенкой типа «Спейс тракинг» — камоон! камоон! камооон!

Да… Не мешало бы, а то уж больно тихо — только лишь где-то рядом чуть слышно пели цикады… Впрочем, откуда здесь цикады? Сверчки или эти, как их, кузнечики…

— Фигечики! — усмехнулся Рощин. — Ты, Иваныч, таких кузнечиков вчера целое утро допрашивал. Лес пилят. Километрах в трех… Слышь — пила работает? Хорошая пила — «Йонсеред» или «Хуксварна», стоит как три моих «Урала»… То-то на дороге следы от мотика были. «Минск» или «Восход» — на них только и проедешь — до фига тут по деревням подобной техники, незарегистрированной, между прочим… Ночью можно посидеть, у дорожки. Посмотреть, кто там лиходейничает. Хотя лесопорубочный у них наверняка в порядке, судя по пилам. Ну, хоть попугать малехо, чтоб замандражировали. Ты как, Иваныч? Попугаем? Ну, и славненько.

Вечером запалили костер, быстренько почистили рыбу, покромсали картошку, лук. Открыли водку, выпили по одной и блаженно растянулись прямо на земле — ждали ухи. В котелке аппетитно булькало. Рощин помешивал варево большой алюминиевой ложкой, пробовал, иногда добавлял чего-то: то соли, то перцу, а потом и водки влил, целую стопку. Олег Иваныч порезал хлеба, понаблюдал, исходя слюной, за манипуляциями приятеля, не выдержал, отошел к озеру. Посидел немного на камне, потом прошелся по бережку, хотел было искупаться, наклонился, потрогал рукой воду — раздумал, уж больно водичка студеная… Оба! А что это там блестит такое, в песочке?

Протянул руку… Монета! Небольшая, не очень-то круглая, с выбитым изображением двух фигур в окружении каких-то точек или выпуклостей. Старинная… А блестит-то как, серебро, что ли? Олег Иваныч подбросил находку на руке — тяжелая, точно — серебряная — прочел на оборотной стороне — «НОВАГОРОД». Действительно — старинная… Только — полное впечатление, что не так уж и давно чеканенная. Вон как блестит-то! Новье! Чудны дела твои, Господи…

— Тут много таких находят, — оценил монету Рощин. — Завтра пошаримся у берега, может, клад какой обнаружим, а, Олег? Представляешь, тысяч на сто баксов… А, блин! — Рощин сильно подул на дымящуюся ложку, осторожненько попробовал, состроил довольную морду. — Все, Иваныч, давай миски!

Вдруг он приподнялся на локтях и предостерегающе поднял палец. Олег прислушался… Справа от озера, со стороны дороги — если ее можно, конечно, так обозвать — послышался приглушенный шум двигателя. Трактор?

— Ага, трактор. Что ему тут делать-то? Лесовоз с фишкой! Доедай, да сходим, что ли, посмотрим.

Оставив мотоцикл у палатки — идти-то метров тридцать, — коллеги быстрым шагом направились в сторону лесной дороги. Шагавший впереди Рощин отмахивался от надоедливых комаров сорванной с попавшейся по пути березы веткой. Шум двигателя приближался, становился натужным, воющим — дорожка была та еще, да и лесовоз явно шел не пустым. Вот, метрах в двадцати за деревьями мелькнула серовато-зеленая крыша кабины с башенкой погрузчика-фискарса, по-простому — «фишки». Еще несколько натужных двигательных вздохов, и на пригорок, где в ожидании стояли Олег Иваныч с Рощиным, медленно выполз тяжелый, под завязку груженный «паленым» лесом «Урал». Тот самый? А черт его знает — номер был залеплен грязью. Специально? Скорее всего, а впрочем, по такой-то дороге не очень-то и надо стараться. Грязи хватает.

Бурая тупая морда «Урала» поравнялась с сотрудниками милиции. В кабине сидело двое. Незнакомые.

Рощин вытащил из кармана ксиву — остановить, проверить — и помахал ею перед проплывающим ветровым стеклом. Сидевший за рулем детина — угрюмый, небритый, в надвинутой на самые глаза кепочке — бросил на участкового презрительный взгляд, зачем-то пожал плечами… И, прибавив скорость, преспокойно проехал мимо. Олег Иваныч еле успел отпрыгнуть в сторону.

— Вот, козел! — проводив глазами быстро спускающийся с пригорка лесовоз, выругался Рощин. — Ладно, посчитаемся… Иваныч, бегом к мотоциклу!

Приятели бросились к озеру. Олег чуть поотстал, оглянулся, уж очень хотелось ему рассмотреть номер. Тот лесовоз — не тот? А вдруг… Напрасно глаза таращил! Сзади номера вообще не было. То есть он, скорее всего, был, но на самом низу прицепа-роспуска — закрытый длинными, чуть ли не волочившимися по дороге вершинами сосен — хлыстами. Которые, по требованиям техники безопасности, все-таки полагалось отпиливать, чтобы не задеть кого на поворотах. Эти — не отпилили. Торопились, видно, сволочи… Ла-адно…

Слева от дороги, вернее, между дорогой и озером, послышался треск мотоцикла. Туристы? Рыбаки? Подростки? Или это возвращались те, что пилили? Ладно, догоним — посмотрим. Где же, черт побери, Рощин? Что-то он непозволительно долго возится…

Срезав путь через кусты орешника, Олег выбрался на поляну, к палатке. Здесь было заметно светлее, чем в лесу, хотя костер почти догорел, по крайней мере, его тлеющие головешки давали довольно мало света. Зато простор, озеро, луна, большая, непривычно серебряная…

Рощин, чертыхаясь, возился с «Уралом».

— Провода оторвали, козлы вонючие, — обернулся он. — Не видал там мотоцикла?

— Нет… слышал только.

— Вот и я… слышал. Ну, попадутся только, уроды, — участковый вытер пот со лба, оставив широкую маслянистую полосу. — Главное, эти-то стопудово местные, знали, где здесь обычно рыбачат… По тропке проехали, вон следы…

Провозившись с мотоциклом минут двадцать, Рощин наконец завел двигатель, кивнул Олегу. Тот не заставил себя долго упрашивать, хотя, в принципе, участковый мог обойтись и без него. Они вовсе не собирались преследовать лесовоз — без оружия и формы, главное было — сообщить о его предполагаемом пути в отделение, а уж там встретят… Если успеют. Телефон — в ближайшей деревне, сотовые тут отродясь не брали… Так что вся надежда на обычную связь да на дежурную смену. И еще хорошо бы, надеялся Олег Иваныч, чтоб лесовоз оказался тот. Тогда вообще все было бы замечательно. Поставили б «фишку» на штрафстоянку, оформили вещдоком, не торопясь осмотрели бы…

Рощин нагнулся к коляске:

— Держись, Иваныч, сейчас побыстрее поедем!

Олег кивнул. Побыстрее так побыстрее… да и нужно было, вообще-то, побыстрее. Он здесь во всем с Рощиным соглашался. Это его земля, рощинская, он тут участковый, а стало быть — главный, за все ответственный. Да и опыта в сугубо местных делах Игорю не занимать. А Олег Иваныч кто? Гость. Хоть и по работе приехал, а тем не менее… Стыдно гостю обижать хозяина недоверием. Стыдно, да и для дело вредно. Потому и держался Олег на вторых ролях, Рощину поддакивая, понимал: округа — Игорька вотчина. Вперед него не лез, не выпендривался… Только, хорошо зная приятеля, сел в коляску — при рискованной манере рощинской езды с заднего-то сиденья враз улетишь в какую-нибудь канаву. И даже — вместе с сиденьем. В этом смысле в коляске было безопасней. Однако и выпрыгнуть, если что, трудновато. Ну, о плохом Олег Иваныч не думал — доверял Рощину, а тот и рад — мчался даже быстрей, чем всегда, хотя, казалось бы, куда уж быстрее…

Выскочив на грунтовку, резко прибавили скорость, убористо вписываясь в поворот. Свет фары отразился от чего-то блестящего, оранжевого… Отражатели? Точно.

Рощин тормознул. Подобрался осторожненько задним ходом…

Велосипед!

Валяется себе в кустах. Обычная «Десна», черт знает какого года выпуска, с черной рамой и блестящими крыльями. Спицы на колесах украшены узором из тонкой золотистой проволоки и тремя круглыми оранжевыми катафотами. Они-то и сверкали.

— Подростки, — не слезая с седла, уверенно заявил Рощин. — Нас увидели — спрятались. Ладно, на обратном пути разберемся, если застанем.

Олег удивился:

— А чего им прятаться-то?

— Так пьяные. Или трахались. А скорее всего — и то, и другое сразу. Сегодня ж пятница — в местном клубе танцы. Кстати, оттуда и позвоним. Поехали.

Проскочив еще пару поворотов, выскочили на околицу, где в неровном свете желтого качающегося на ветру фонаря смутно угадывались очертания одноэтажного строения с большим крыльцом под покосившейся треугольной крышей и двумя деревянными колоннами, эдакий портик а-ля «архитектура демократических Афин». Судя по тусовавшейся на крыльце толпе подростков — это и был местный очаг культуры. Сиречь — клуб. Странное, по нынешним временам, дело — работающий.

— Мама, я полюбила бандита! — подпевал сидевший на перилах крыльца молодняк музыке, доносившейся из распахнутой двери клуба.

— Во репертуар, а? — подмигнул участковый. — Нет чтоб «наша служба и опасна и трудна»! Ладно, пойду проверю этот вертеп, заодно позвоню. Ты подожди пока, Иваныч.

Кивнув на ходу подросткам, старший участковый скрылся в призывно распахнутой двери вертепа…

Подожди так подожди… Под пристальными взглядами тинейджеров Олег Иваныч неуклюже выбрался из коляски — а попробуйте «уклюже» после эдакой тряски! — и, держа в руке снятый шлем, подошел к крыльцу, поздоровался.

— Здрасьте, — вразнобой отозвались подростки, вполне вежливо. Кто-то даже опасливо — «а чего этот мужик в ментовском мотике делает?!» — припрятал с глаз долой бутылочку пива. Олег Иваныч улыбнулся. Никакой вражды к тусующимся подросткам он не испытывал, скорее наоборот. Тинейджеры — тоже люди, только еще не очень взрослые — и у каждого в черепушке мозги, способные иногда кое-что запомнить, и пара глаз — кое-что замечающих.

Вот и эти… Мордочки хитрые, самому старшему — или старшей, кто их тут разберет, — лет четырнадцать.

— Курите, ребята.

Положив на крыльцо шлем, Олег Иваныч щедрой рукой протянул подросткам прихваченную из коляски пачку рощинских «Мальборо». А и чьих же еще — сам-то не курил…

Кое-кто взял, поблагодарил вежливо. Особо обнаглев, одна девчонка предложила пиво. Олег Иваныч не отказался, конечно, когда это он от пива отказывался. Тоже поблагодарил, присел на перила — дети подвинулись…

— Вы, дяденька, наверное, следователь? — спросили.

Олег Иваныч чуть пивом не подавился. Что, у него профессиональная принадлежность на лбу написана, причем — крупными буквами?

— Просто следователи всегда сигаретами угощают, ну, в фильмах, — пояснила девочка с выкрашенными в ядовито-голубой цвет волосами — Мальвина, блин… — Сейчас что-нибудь спрашивать начнете, нет?

— Начну, — усмехнулся Олег. — Вот пиво ваше допью… — он с шумом высосал банку и, аккуратно поставив ее на ступеньку, осведомился насчет лесовоза.

— Не, не проезжал, — хором заверили ребята. — Проехал бы — видели, вон дорога-то, рядом… Мотоцикл? Типа «Минска»? Не-а, тоже не было. Да не врем, честно. Они ведь могли и на повертку свернуть. Ой, может, Дрюня видел, он только что приехал, вон, чей мопед… Позвать, дяденька, Дрюню-то?

— Видел лесовоз, — тут же закивал Дрюня, которого по просьбе Олега Иваныча быстренько вытащили из притона разврата. — Мотоцикла — не видел, врать не буду, а лесовоз видел. С фишкой и лесом.

Вообще, это был очень колоритный тип, этот самый Дрюня. Олег Иваныч таких даже в Питере встречал не часто. На вид всего-то лет четырнадцать, самое большее — пятнадцать, зато весь в кольцах, словно какой-нибудь папуас. Блестящие такие кольца, небольшие, но, видно, тяжелые. В ушах минимум штук по пять, одно — в носу, по два — в бровях, и даже в животе поблескивало кольцо, продетое прямо через пупок. Дрюня, видно, потому и рубаху на животе узлом завязал повыше — хвастал. И не больно же было протыкать-то.

— Не, дяденька, не больно, если в хорошем салоне. Хотите, адресок дам?

— Спасибо, обязательно запишу, — от всего сердца заверил Олег Иваныч. — Только попозже. Лесовоз-то куда делся?

— Да куда ему деться, — махнул рукой Дрюня. — На повертку, кажись, свернул. Ну да, точно. Номер? Ну, блин… Конечно, не заметил, на кой мне номера ихние. Да, «Урал», «Урал», точно! Что я, машин не знаю? Подробнее… А подробнее, может, Колька расскажет, брательник двоюродный. Я-то на мопеде ехал, а он сзади, на велике. Вот, должен бы уже подъехать…

Брательник на велике. А, случайно, велик у него не «Десна» с синей рамой? Ах, да? И еще с блестящими крыльями… А он, вообще, в каком состоянии, брательник-то?

— Да трезвый, — уверил Дрюня, сам подобного впечатления отнюдь не производивший. — Это я бутылку пива с утра выпил, с бабкой. Ну там, в обед бражки… И все… А у Кольки-то мать вчера приехала. Строгая. Даже в клуб его еле отпустила. Он ведь помладше меня будет.

На крыльце появился Рощин. Вышел из вертепа, живой и невредимый. Только помятый малость да на шее губная помада.

Заработал, затрещал двигатель, участковый махнул ребятам, и, быстро набрав скорость, мотоцикл скрылся из виду.

У того поворота, с велосипедом, Рощин аккуратно притормозил, не глуша двигатель.

Ну вот он, велик. Лежит и правда как-то неестественно. Словно слетел с дороги, отброшенный неведомой силой. Впрочем, такой ли уж неведомой? Олег напрягся. За свою жизнь он повидал немало подобных ситуаций. Особенно когда выпадало дежурство в составе следственно-оперативной группы. Ну да, вот и след шин. А удар наверняка был мощным. Тогда где же велосипедист? Ушел домой, испугался? Нет… Олег Иваныч с сомнением покачал головой. Нет, Игорек! Не ушел и не испугался. Слишком силен удар. Наверняка во-он в тех кустах… Ну-ка, сходим, проверим…

Рощин развернул фару.

Кювет… Глубокий, словно хороший овраг. Кусты — жимолость или вереск, а может, орешник, черт их знает — сейчас не видно… Олег Иваныч раздвинул ветки, испачкав пальцы в… Он приблизил руку к глазам… Вязкий, почти черный в призрачном свете фары сгусток… А вон еще там, на ветках. Кровь… Пополам с мозгами. Ага! Вот и тело! Вернее, труп.

Он лежал на боку, нелепо подогнув руку. «Брательник Колька». Прилично одет — в джинсиках и светлой рубашке, разорванной на груди. Волосы светлые, растрепанные. Верхняя часть черепа, слева, была снесена начисто, открывая часть мозга. Левый глаз, вырванный из глазницы, висел на глазном нерве кровавым осклизлым шаром.

Тьфу ты… А ведь мертвяк — мертвее не бывает. Ну, нашли себе работу.

— Только жмурика нам и не хватало для полного счастья, — тяжело вздохнув, согласился Рощин. — Придется обратно в клуб ехать, звонить. Думаешь, эти его, лесовозники?

— Тут и думать нечего, — невесело усмехнулся Олег. — Наверняка хлыстами, на повороте. Сходил, блин, на танцы пацан. Ну, коззлы… И смылись. Свидетелей тоже, как назло… Только косвенные. Спилят они хлысты, выкинут — все: ничего не докажем.

— Посидишь, Иваныч? Я быстро…

Олег Иваныч чихнул.

Серебристая луна висела над черным лесом, освещая открытую на повороте кромку грунтовки. На кромке, свесив ноги в кювет, сидел старший дознаватель Олег Иванович Завойский, смотрел на еще теплый труп мальчика и думал. Не про судьбу-злодейку думал и не жалел парня… хотя, нет, жалел, конечно… но… Мысли старшего дознавателя имели гораздо более профессиональное направление…

Свидетели…

Этот Дрюня, брательник. Хорошо. Ребята в клубе, которым Дрюня про брата Кольку рассказывал, что едет, мол… Немного хуже, но ладно. Мы с Рощиным. Ну, это на худой конец. Косвенные все — ну что поделать. А что тут имеется? Следы шин. Не очень четкие, правда… да труп с раной. Полбашки снесло. Микрочастицы? А почему бы и нет? Можно и экспертизу назначить. Если б, конечно, хлысты было с чем сравнивать. Интересно, следак прокурорский приедет? Вряд ли. Убийство-то неумышленное. По неосторожности, в общем-то. Нет, скорее преступная небрежность. Тоже срок не хилый. Да еще неоказание помощи. Солидный букет. На таком фоне — самовольная порубка — детская забава. Конечно, если хороший адвокат. Но хороший адвокат и деньги хорошие затребует. Очень хорошие. Пожалуй, весь их сегодняшний лес на гонорар и уйдет, да как бы и не больше. Так что, если эти хмыри не дураки… если не дураки. Бросят они весь лес к черту да смоются. Про лесовоз заявят, что угнали неизвестные лица. Кавказской национальности, мда-а… А если жадные, то и бросать ничего не станут. Просто отпилят хлысты до установленного размера, и все. Кстати, насчет свидетелей…. Пильщики, те, что на мотоцикле. Ой, не зря они так шустро затихарились. Может, видели что?

Приехал Рощин, оставил «Урал» в сторонке. Подошел, сел рядом, закурил. «Ну, как рыбалка?» — спросил. Шутит, зараза…

Рощин перевел взгляд на труп. Помолчал. Подумал… И высказал те же опасения, что и Олег Иваныч. Насчет хлыстов.

— Догнать бы да изъять с понятыми, тогда б не отвертелись!

— Ха… С понятыми! Может, тебе еще и ключ от квартиры… или блюдечко с голубой каемочкой?

В белесом небе, низко над деревьями, полыхали красно-синие зарницы. Они быстро приближались, становились ярче, насыщеннее. Замелькали за деревьями фары, и к месту происшествия, лихо тормознув, подкатила бело-голубая гаишная «пятерка».

— Из отделения вызвал, — пояснил Рощин. — Поохраняют следы преступления до приезда группы. А что, нам, что ли, с тобой тут выходной портить? Мы лучше пока до повертки прокатимся, глянем… Ты как, Олег?

Олег Иваныч кивнул. Конечно, глянем.

Разогнавшись поначалу, Рощин резко сбросил скорость и притормозил у неприметного съезда с дороги. На песчаной полузаросшей колее, перед мостом через узкую речку, виднелись четкие отпечатки протектора. Олег Иваныч догадался, какого… И также догадался — почему Рощин тут тормознул.

Параллельно речке по дороге медленно полз лесовоз!

Ага! Попались, голубчики!

Узревшим добычу коршуном милицейский «Урал» понесся вниз, подскакивая на ухабах. Лесовоз, словно почувствовав что-то неладное, прибавил скорость. Скорее всего, заметили, гады, фару. А как без нее-то? Даже Рощин не настолько упертый спортсмен, чтоб вслепую по лесистым холмам кататься.

Ну, покатаемся.

Темная, с потушенными огнями, громада лесовоза возникла неожиданно близко, прямо за поворотом. Рощин даже притормозил, чтоб не врезаться прямо в хлысты. Дорога была узкой, обогнать лесовоз не представлялось пока никакой возможности. Приходилось ждать. Так они и ехали со скоростью километров пятьдесят, лишь иногда, на спусках, лесовоз выжимал больше. А удобного случая все не представлялось — по обеим сторонам дороги, без всякой обочины, тянулись в ночное небо деревья. Черные, высокие, хищные, они размахивали на ветру корявыми ветками, словно некие ужасные враждебные существа. Пару раз каждого ощутимо припечатало по лбу. Хорошо Рощину — он хоть в каске. А Олег Иваныч свою, кажется, в клубе оставил, на крылечке, раззява.

Интересно, долго так придется ехать? А если сломаемся? Или бензин закончится? Впрочем, должен же быть хоть какой-то просвет в этом диком лесу!

Хлопнула дверь кабины. Кто-то из злодеев вылез к фискарсу? Они там что, каскадеры или самоубийцы? Или…

Или допетрили про бревнышки, сволочи?! Пара сваленных на ходу лесин — и нет сзади мотоцикла!

— Игорь! Тормоз!

Рощин тормознул, конечно. Но, кажется, было уже поздно!

Налетев на сброшенные на дорогу бревна, мотоцикл медленно — как казалось Олегу — и красиво взмыл в воздух, делая эффектное сальто-мортале.

Рощин мягко спланировал в реку и очумело затряс головой.

Олегу Иванычу повезло меньше.

Выброшенный из коляски мощной силой инерции, он пролетел метров пять, словно пущенный из пращи камень, и, уже на излете, втемяшился башкой в попавшуюся на пути березу. Вот тут-то Олег и вспомнил про опрометчиво забытый шлем! Еще успел подумать об ухе́, что оставалась там, в котелке, на озере. Вкусная была уха. Вот поймать бы злодеев, а потом…

А потом он потерял сознание.

Глава 2

Шугозерье

Пусть разразит меня на этом месте гром,

Пусть прослыву везде первейшим подлецом,

Коль дам себя смирить почтением иль страхом

И сам не порешу всего единым махом!

Жан-Батист Мольер, «Тартюф, или Обманщик» (комедия в пяти действиях)

В березовых ветвях пересвистывались ночные птицы. Ночной ветерок шевелил листву, шуршал в кустах жимолости, гнал по белесому небу редкие облака. Где-то неподалеку в лесу ухал филин.

Олег очнулся от холода. Его рубашка с короткими рукавами не очень-то грела сейчас, светлой июньской ночью, не такой уж и теплой в это время. Голова раскалывалась, словно с жуткого похмелья, чего с Олегом Иванычем не случалось уже лет десять, несмотря на все перипетии службы

Слава Богу, хоть жив! А где, интересно, Рощин? Ну, лесные-то воры, понятно, — уехали, а мотоцикл-то где? Неужто в реку свалился, вместе с Игорем?

Олег поднялся на колени и осмотрелся.

А нету никого! И ничего. Ни Рощина, ни мотоцикла. Не имеется таковых, как на горизонте, так и в ближайших окрестностях! Тогда напрашивается вопрос — неужели Игорь разбился? Но тогда и «Урал» должен где-то быть, не утащили же его «злодеи» на лесовозе…

Олег Иваныч помассировал голову — «были б мозги — было бы сотрясение» — и еще раз осмотрелся, теперь уже более внимательно.

Речка, лес, темные кусты, овраг. А вот и береза. Значит, где-то тут должна быть дорога. Однако надобно выбираться.

Пошатываясь, он сделал несколько шагов в направлении дороги. Таковой почему-то не усматривалось! Но ведь должна же она где-то быть, не пролетел же он сотню метров, не птица все-таки. Обошел заросли — дорога упорно не желала находиться. Бросил взгляд на реку. В общем-то, неплохо, что она тут есть! По реке можно как раз к деревне выйти, не так уж далеко они и отъехали-то… вон, клуб на том берегу должен быть… Может, все-таки обождать до утра? Да нет, чего ждать, ночи-то светлые. Да и голова вроде бы уже меньше болит. Сотрясение, конечно, есть… но не такое уж и большое.

Махнув рукой на поиски дороги, Олег Иваныч углубился в лес, стараясь идти на звук журчащей воды.

Лес оказался густым, диким. Под ногами трещали какие-то корни, и скрюченные ветки деревьев маячили на светлом фоне неба черным колдовским кружевом. На мотоцикл даже и намека не было. Как и на Рощина.

Олег вдруг замедлил шаг.

Метрах в десяти впереди, за кустами, у реки, горел костер. Трое мужчин, переговариваясь, варили что-то в подвешенном над костром котелке.

Рыбаки! Ох, блин… Уж эти-то наверняка что-то слышали.

Ну, вот и спросим! Заодно — ухи похлебаем.

Не особенно таясь, Олег Иваныч прибавил шагу. И чуть было не налетел на страшное рогатое существо, возникшее вдруг на пути его!

Олег Иваныч вздрогнул и попятился. Однако странное существо оставалось неподвижным, не проявляя никаких попыток агрессии. Один из рогов существа был явно меньше другого… А шеи вовсе не было! Как и тела!

Господи! Голова! Коровья голова, зачем-то насаженная на шест! Один рог отпилен… Кажется, не так давно был в дежурке разговор насчет пропавшей коровы. И как раз с обломанным рогом.

Стараясь не шуметь, Олег нырнул в кусты, стараясь незаметно подобраться к рыбакам как можно ближе. Они оказались очень странными, эти рыбаки! Нигде не было заметно ни удочек, ни снастей, да и гнусный запах, исходящий от клокотавшего в котле варева, не напоминал запах ухи. Четверо сидевших у костра отрывисто переговаривались между собой. Собственно, сидело трое, третий лежал на спине в довольно-таки неудобной позе. Присмотревшись, Олег заметил и пятого. Одетый в какую-то темную хламиду, тот лежал чуть в стороне от костра, широко раскинув в стороны руки. Спит, что ли? Скорее всего — пьян в доску. А что — с рыбаками такое бывает. Зачем вот им только корова понадобилась? А может, корову и не они вовсе? Может, волки. Ну да — волки. А эти просто наткнулись на буренкины остатки. Тогда чего ж я тут лежу, как полный идиот? — задал сам себе вопрос Олег, поднимаясь на ноги. И тут же упал на землю!

Ночную тишину прорезал крик ужаса и боли! Это кричал тот, что лежал у костра. Подросток, почти ребенок… Громадный мужик со спутанной бородой, почерпнув половником горячее варево из котла, лил его на заголенную грудь мальчишки.

— А ну, говори, шпынь, куды вы с Онисифором собирались?! — дождавшись, когда парень перестанет кричать, угрожающе произнес он. — Скажешь?

— Да не знаю я ничего, вот те крест, не знаю! — жалобно простонал пацан. — Он ведь ничего мне не рек, ни словечечка…

— Ах, ни словечечка? — мужик злобно пнул подростка в бок. — Сдохнешь, тварь! А нут-ко, Митря, ворочай яво на брюхо. От так. Остатний раз спрашиваю, паскуда, скажешь? Тады умрешь легко, как барашек. А не то засеку до смерти!

— Да не знаю я.

— Ах, ты так? Ну-ну!

С этими словами мужик вытащил из-за пояса ременную плеть, примерился и со свистом рассек воздух. Полетели вокруг кровавые брызги…

— Шильники! Хари! Шпыни проклятые! — в ужасе завопил мальчишка.

«Шильники» лишь мерзко захохотали.

— Давай, давай яво, Тямоха! — подбадривал амбала невысокий мужичок с редкой козлиной бороденкой, видимо Митря.

А уж одеты… Ха! Бомжи! Господи, ну конечно. Доходяги. Один, тот, что с кнутом, здоровый, да и то…

— А-апчхи!!! — Ну, чихнул так чихнул!

Бомжары аж вздрогнули, особливо тот, что с бородой. Ну, не фиг теперь и сидеть, давно пора выбраться…

— Так, это что ж у вас тут происходит, господа? — выйдя из-за кустов, громко осведомился Олег Иваныч, опираясь на прихваченную по пути палку. Он знал, как нужно разговаривать с подобной публикой. — Статья «сто шестнадцать в чистейшем виде» — побои. Хотя… Может быть, даже истязания. Чего пасть раззявил, борода многогрешная, пойдешь свидетелем — в лучшем для тебя случае!

— Сзади, кормилец! — крикнул валявшийся у костра пацан.

Олег Иваныч резко отпрыгнул в сторону. И вовремя! Просвистев в воздухе, небольшой топорик с закругленным лезвием воткнулся в росшую неподалеку сосну.

— Ах вы так, сволочи? Алле!!!

Резким ударом палкой по шее (Прэ!) Олег Иваныч избавился от самого опасного бомжа — амбалистого мужика с черной всклокоченной бородищей.

Еще есть герои? А? Ах, есть… Ну-ну, иди-иди сюда, козлиная борода. Прэ? Что башкой качаешь? На, получи, фашист, гранату. Ага, не нравится! И враг бежит, бежит, бежит! Эм-то что еще за явление, месье? Ах, вы тоже хотите получить свою долю? Знаешь, мужик, надоело мне что-то палкой махать. Может быть, попробуем «загиб руки за спину», или нет… лучше «рычаг руки наружу». Полетай, парень.

Ох, и низко же полетел… К дождю, видно.

Использовав изученный во время служебной подготовки прием, Олег Иваныч легко отшвырнул от себя третьего бомжару — чернявого, чем-то похожего на цыгана, мужика с выбитым глазом. Глухо заскулив, тот быстро отполз в кусты.

Так… Олег осмотрелся. Вроде бы здесь должен быть еще один, тот, что спит. Ага, вот он… Ну ни фига ж себе, комедия!

Тот, что «спал» у кустов, вряд ли был опасен — он лежал на спине, устремив к небу широко открытые недвижные глаза, из груди его торчала стрела с черным глянцевитым оперением!

— Ну и делишки тут у вас творятся, господа опустившиеся личности! — озабоченно присвистнул Олег Иваныч, распутывая лежащему пацану руки. — Хоть стой, хоть падай!

— Спасибо тебе, боярин! — улыбнулся тот. — Век буду Господа молить! В Софейском храме свечу поставлю… Ой, смотри, смотри, князь!

Очнувшийся амбал — тот, кого называли Тимохой, — подбирался к Олегу с большим ножом в руке и нехорошо улыбался. Огромный, словно скала, уверенный в собственном превосходстве над этим бледным, вышедшим из лесу мужиком.

— Ой, счас я тебя пощекочу, паря! — гнусаво захохотал он. — Ой, пощекочу, ох уж и посмеемся!

Издав злобный вопль, амбал с грацией голодного волка бросился на соперника…

— Рано радуешься, козел, — на лету заломав Тимохе руку, улыбнулся в ответ Олег Иваныч. — Я ведь все-таки за команду ГУВД когда-то выступал. И не только по фехтованию, но и по самбо.

С громкими воплями Тимоха схватился за руку и волчком завертелся на земле.

— Вроде все, — взглянув на так и не пришедшего в себя Митрю, задумчиво произнес Олег Иваныч и обернулся к костру в поисках мальчишки: — Эй, парень, ты где?

— А ну, стой!

Резко развернувшись на месте, Олег увидел прямо перед собой того цыганистого, одноглазого… Одноглазый целился в него… из арбалета!

— Ну ни фига ж себе, бомж позорный! — удивился Олег Иваныч. — Вот сукин кот… А ведь сейчас выстрелит, сволочь.

«Сволочь» выстрелить не успела…

Внезапно ойкнув, одноглазый схватился за шею и с хрипом рухнул прямо в костер. В шее его торчала рукоятка ножа…

— Хороший ножик был у Тимохи, — неслышно вышедший из-за сосны мальчишка с силой вытащил нож из шеи убитого. — Теперь и мне послужит. Здорово ты их, боярин! — посмотрев на состояние Тимохи и Митри, уважительно произнес пацан. — Однако, время… Сейчас подчистим тут все.

Поигрывая ножом, пацан подошел к лежащему Митре.

Ну, дела-а-а, блин! Целые делища!

Олег Иваныч не верил своим глазам.

Даже был несколько шокирован!

Даже весь чих пропал!

Даже…

Этот тщедушный белобрысый подросток только что, на его глазах, убил человека — пусть бандита, но все же — и теперь явно собирался перерезать горло еще одному, а то и двоим… Ну и дела.

— Стой, стой, парень!

Бросившись к пацану, Олег схватил его в охапку и отшвырнул прочь от Митри. Быстро вскочивший на ноги пацан удивленно зыркнул на него синими, враз ставшими злобными глазами.

— Ты что же это, кормилец? — сжав губы, прошептал он и, сжав в руке нож, бросился на Олега.

— Псих! — отбирая от мальчишки нож, убежденно произнес Олег Иваныч. — Да и все они тут — психи. А ведь и правда психи!

— Ну, ты… Не очень-то кулаками махай, а то враз руки пообрываю, чистильщик хренов! — усадив мальчишку на землю, Олег Иваныч сильно хлестнул его по щекам. Может, хоть так в чувство придет, а то налетает, словно раненый коршун.

Ну вот, вроде успокоился.

— Мир? — Олег Иваныч протянул мальчишке руку и улыбнулся.

Тот исподлобья взглянул на него, недоверчиво хмыкнул… и тоже растянул губы в улыбке:

— Мир, кормилец!

— Брянский волк тебе кормилец, — сплюнул Олег Иваныч. — Насмотрятся на ночь всяких «Иванов Васильевичей», потом ходят, выпендриваются.

Где-то внизу по реке послышались крики. Пацан вздрогнул и прислушался.

— Уходить надо, боярин!

— Ох, сказал бы я тебе… — обидевшись на «боярина», покачал головой Олег. — Сейчас сюда люди придут. Очень может быть, участковый. А у нас, между прочим, труп… даже два, ежели считать и того, что со стрелой. Я, конечно, скажу…

— Какие ж это люди, боярин? — перебив, грустно усмехнулся пацан. — Шильники это! Воры! Шпыни ушкуйные!

— Шильники какие-то… А может, лесорубы? Те самые, твари лесовозные? Тогда совсем плохо, тогда рвать надо, иначе дорого мне обойдутся эти трупешники. Свидетель-то совсем никакой — псих, одно слово. Хм… Шильники… — бормотал про себя Олег Иваныч. — И что за слово такое? Санитары, что ли? Ну, они-то как раз тебе и нужны, судя по всему. Ну, блин, попал! Ни Рощина, ни мотоцикла, сам чуть не убился. Сижу теперь тут, в компании трупов, раненых и сумасшедшего психа!

— Уходим, боярин, ну же!

Мальчишка схватил Олега за руку и потащил в лес. Махнув рукой, старший дознаватель последовал за ним, здраво рассудив, что лучше уж лес с психом, чем поляна с трупами.

Олег Иваныч проснулся от ощущения резко навалившегося тепла. Открыв глаза, вздрогнул и никак не мог врубиться спросонья, что он вообще здесь делает — на траве, в зарослях орешника и рябины. Господи! Да ведь…

— Здрав буди, боярин! — выбрался из кустов вчерашний пацан-псих. Светлоголовый, синеглазый, в странной длинной рубахе навыпуск, какого-то непонятного синевато-малинового цвета. На ногах парня красовались… не поймешь — что. Что-то похожее на лапти, только кожаные, с многочисленными ремешками. За пояс из узорчатой ткани с металлическими бляшками был небрежно засунут длинный нож с костяной рукоятью. Тот самый, которым…

— Что главой качаешь, кормилец? — усмехнулся пацан.

Олег Иваныч поморщился — опять эти дурацкие слова: боярин, кормилец… Да и на «ты». Нет, конечно, подростки все непосредственны, но не до такой же степени, чтобы тыкать абсолютно незнакомому взрослому.

— Зови меня просто Олег Иваныч, — вздохнув, посоветовал Олег и, в свою очередь, поинтересовался именем неожиданного знакомца.

Тот представился тоже как-то странно: «Вольный слуга софейский Григорий, Федосеев сын, Сафонов». Вот так-то. Не просто Гриша Сафонов, а Федосеев сын. Да еще какой-то «слуга софейский»! Нет, ну точно — псих! Интересно, а чего такого от него хотели вызнать?

— И сам не знаю, бо… Олег, свет Иваныч, — пожал плечами Гришаня (так он разрешил себя называть), — догадываюсь только…

Историю, в двух словах изложенную «софейским слугой» Гришаней, Олег Иваныч что-то не очень и понял. Какой-то «Онисифор-инок да Пимен, софейский ключник»… опять — софейский! Вот с этим Онисифором и прибыл сюда Гришаня, аж из Новгорода, зачем — то Онисифор знал да Пимен.

— Он ведь мне ничего и не говорил, Онисифор-инок, — потянулся Гришаня, — так ведь и я не в сенях найденный, смекнул, что к чему. Злато-серебро Пимен-ключник с Онисифором, взалкав, ищут! А еще иноки… То злато, что вез с Заволочья софейский ушкуйник Олекса. Вез, да не довез, напали лихие люди, шильники, всех поубивали, а злата-серебра не нашли — схоронил его где-то Олекса, как чувствовал. Онуфрий Ноздря из всех ушкуйников один упасся, возъявился в Новгороде, пришел в храм Святой Софии, ко владыке Ионе. Однако до Ионы так и не дошел — Пимен перехватил, ключник. Отправил Онуфрия восвояси, ко владыке бросился, рек: надобно, мол, побыстрее обонежские списки составить — сколько кто чего должен Софейскому Дому, в общем, послал Онисифора, со людьми софейскими, из коих всех Онисифор со списками в обрат отправил, одного меня с собой взял, потому как места мне тутошние знакомы, а на Спасском погосте Шугозерском — дядька мой живет — своеземец Мефодий…

Гришаня замолк вдруг, напряженно вслушиваясь в утреннюю тишину леса. В кустах пели жаворонки и еще какие-то птицы, рядом, под самым Гришаниным носом деловито жужжал шмель.

— Когда отъезжали, слух по Новгороду прошел, будто Онуфрий Ноздря живота лишился, — отмахнувшись от шмеля, тихо промолвил отрок. — Утоп, грят, по пьяни в Волхове. А третьего дня эти появились, — Гришаня сплюнул, — Окаянные — Тимоха Рысь у них за главного, да еще Митря Упадыш Козлиная Борода, да Ондрюха Цыганский Рот. Тот, кого я ножиком… Зря ты не дал остальных прирезать, боярин, ой, зря! Намучаемся еще с ними.

Выслушав, Олег Иваныч с сожалением посмотрел на Гришу. Вот ведь как случается, вроде умный парень, а псих! Полный шизофреник. Хотя, может, в чем-то его рассказ и соответствовал истине, по крайней мере в том, что касалось «лихих людей шильников». С ними-то и сам Олег Иваныч столкнулся, не далее как вчерашним вечером. И весьма близко столкнулся…

Внимательно посмотрев на задумавшегося Олега, Гришаня вдруг упал на спину и принялся громко хохотать, приложив к животу руки.

— Обувка у тебя смешная, Олег Иваныч, — сквозь смех пояснил он. — Да и порты. А про рубаху уж и молчу!

Олег Иваныч пожал плечами. Ни в своих кроссовках, ни в джинсах, ни тем более в рубашке «от Армани» он почему-то ничего смешного не находил… в отличие от юного психа.

— «Дженова Джеанс»!

Прочитав надпись на лейбле, Гришаня перестал хохотать и важно сообщил, что надпись «латынская», а Дженова — «фряжской земли град». Он еще что-то порывался сообщить по поводу одежды нового знакомца, однако вдруг замолчал и затаился в кустах, увлекая за собой Олега. Ему, видите ли, показалось, будто ветка в лесу хрустнула.

А ведь не показалось!

Ветка действительно хрустнула!

Под ногами людей, коих Гришаня с Олегом Иванычем сначала услышали, а потом и увидели.

Их было двое, бородатых мужиков в блестящих кольчугах! Один держал в руках меч! Другой — лук и стрелы.

Мать моя женщина! — покачал головой Олег Иваныч.

Маски-шоу продолжались.

Выйдя на опушку леса, мужики остановились неподалеку от зарослей орешника, под которыми прятались Олег и Гришаня.

— Послышалось те, Митяй, — сказал тот, что с мечом. — Грю, послышалось…

Митяй пожал могучими плечами, пробормотал, что вроде как тут кто-то «хохотаху», потом махнул рукой, пошли, мол, и оба повернули обратно, сообща решив сказать какому-то «Тямохе», что никого не нашли… Тямохе… Какому-то? Хм… Интересно, как там у него с рукой?

Олег Иваныч осторожно поднялся на ноги, разминая затекшие руки, и спросил у своего юного спутника, не знает ли тот и в самом деле, где клад «софейских ушкуйников». Просто так спросил, безо всякой задней мысли.

Гришаня испуганно зыркнул на него синими своими глазами.

— Что ты, кормилец? — убежденно возразил он. — Кабы знал, разве не сказал бы Тимохе? Тогда б они меня и не пытали. Сразу б живота лишили, как только б нашли.

Олег Иваныч только покачал головой. У него давно уже созрела весьма здравая мысль поскорее покончить со всей этой бодягой и выбраться отсюда в более цивилизованное место, хотя бы в ближайшую деревню. «Юный псих» Гришаня эту идею поддержал со всей душою, только предупредил, что идти надо осторожно, опасаясь банды Тимохи. Ну, это Олег и без него знал.

Спор вышел только относительно путей отхода. Олег Иваныч хотел выйти на грунтовку и там поймать какой-нибудь транспорт, а Гришаня звал спуститься к реке, мотивируя тем, что никакой дороги в здешних местах никогда и не было. Ну, что с больного взять! «Не было». Это тогда как же лесовоз ехал, по болоту, что ли?

— Бросим медяху? — Гришаня повозился с поясом и вытащил оттуда мелкую, чуть больше ногтя, монету. — Хошь, сам кинь, Олег Иваныч!

Олег удивленно осмотрел монету: с одной стороны — русалка с крыльями, с другой — надпись: «Пуло московское».

— Ну, Гриша, выпадет русалка — идем к дороге транспортину ловить…

— Кого ловить? И зачем?

Кидать монеты Олег Иваныч умел. В отделе еще насобачился, в старые времена, в должности дежурного опера, каждое дежурство с ребятами тренировались, пока замполит, сука, не прикрыл, проигравшись.

Конечно, выпала русалка.

Они добросовестно шерстили местность часа три. Дороги не было! Овраг был, березы были, а дороги не было! Ни грунтовой, ни лесной даже. Да и в лесу-то — ни просеки, ни противопожарных рвов. Глушь, одним словом.

— Ну что, к реке, кормилец? — издевательски подмигнул Гришаня. — Дурная-то головушка ногам покоя не даст!

Пробормотав себе под нос о том, что еще как сказать, у кого дурнее головушка, Олег Иваныч последовал вслед за юным психом.

Они спустились к реке и сразу увидели лодку. Очень необычную лодку. Большую, вместительную, со сложенной мачтой, метров десять в длину — целый корабль, лодья. По нарощенным дощатым бортам висели круглые деревянные щиты, выкрашенные красным и обитые полосками блестящего на солнце металла. Люди… Наверняка какой-нибудь клуб исторических реконструкций, а эти наверняка викингов изображают, причем не очень удачно — кораблишко совсем не похож на норманнский драккар — слишком уж груб да приземист… Черт!

Размашисто шагавший Олег Иваныч с ходу наткнулся на внезапно застывшего Гришаню.

— Тсс! — приложив палец к губам, обернулся тот, кивая на лагерь, разбитый рядом с лодьей. У полупотухшего, но еще малость дымящегося костра, опуская прямо в котелок большие деревянные ложки, сидели Тимоха Рысь и козлобородый Митря. Правая рука Тимохи была заключена в березовые лубки и тщательно перевязана тряпками.

— Ну? — Тимоха повернулся к вышедшим из леса парням в кольчугах, с мечами и луками.

— Нетути нигде, — парни синхронно пожали плечами.

— Да и пес с ими, — вытирая с бороды остатки холодной ухи, махнул рукой Митря. — Неужто в Новгороде они от нас упасутся? Там их и достанем, шпыней ненадобных!

— Гришка-то все ж Софейского дома служка, архиепископа человек, Ионы, — опасливо протянул Тимоха. — Непросто будет в Новгороде его прищучить.

— Да что ты, Рысь! Иона стар уже, — гнусаво засмеялся Митря. — Да и неужто Ставр-то, боярин, боле нам не заступа?

— Молчи про боярина, молчи! — замахал руками Тимоха, проливая уху на мелкий речной песок. — Давай, скликай всех, поплывем уж.

— Боярин Ставр, — провожая взглядом отплывающую лодью, тихо прошептал Гришаня. — Ах вот оно что. Ну, Олег Иваныч, боюсь, втравил я тебя…

— Не переживай, Гриша, — усмехнулся Олег. — Не из таких передряг выпрыгивали!

— Нет, ты не понимаешь, боярин, — упрямо покачал головой отрок. — Смерть грозит нам лютая, неминучая. Даже ежели доберемся до Новгорода, Господина Великого, и то с опасением жить придется. А до Новгорода ой как далече.

— Ладно, хватит тебе причитать! Где там, говоришь, деревня-то? Вниз по реке?

— Пахиткин погост, — кивнул Гриша. — Верст с десяток. Кабы эти шпыни ране не добрались, хоть его и не видно с реки, погост-то. Доберутся — спалят. Ну, пошли, что ли? Ой…

Схватившись за грудь, Гришаня глухо застонал и привалился к попавшейся на пути березе. Вчерашние пытки не прошли даром — кожа на груди парня покраснела, а кое-где пошла волдырями.

— Вот только сейчас и почуял, — слабо улыбнулся Гриша. — Ты не думай, я враз оклемаюсь. А на погосте — медвежьим жиром…

— В медпункт бы тебя! — хмыкнул Олег Иваныч. — «Медвежьим жиром»…

Пахиткин погост действительно был не так уж и виден с реки. Только если хорошо присмотреться, виднелась меж сосновыми кронами крыша из серебристой дранки. К небольшим мосткам на левом берегу реки вела чуть заметная тропка. У мостков покачивалась лодка-долбленка, а чуть позади, в заводи, виднелись поплавки сетей. Судя по всему — бандиты Тимохи Рыси явно проплыли мимо.

Олег Иваныч с Гришаней поднялись вверх по тропинке и, выйдя на залитую солнцем опушку, оказались прямо перед оградой из толстых бревен. Раскачивающиеся на ветру ворота были призывно распахнуты. Две избы, соединенные сенями, все под одной крышей, перпендикулярно к сеням пристроены хозяйственные постройки: хлев, овин, рига. В хлеву мычали коровы.

Олег Иваныч открыл дверь и оказался в темных сенях, настолько темных, что еле смог найти ручку другой двери, ведущей в жилую избу.

Лавки, длинный стол вдоль стены, высокая печь с небольшой печуркой. В печурку вмазан котел. В котле — еще теплое варево. Закопченные стены и потолок — печь явно топилась по-черному. Прялка в углу, тканые половики, деревянная посуда. Такое впечатление, что хозяева только что куда-то ушли, отлучились на минуту.

— Ну вот, — осмотревшись, громко сказал Гришаня, — здесь мы и отдохнем, подождем хозяев… А не поспать ли пока?

Гришаня улегся на лавку и потянул за собой Олега.

— Кажется, мы попались, — тихо прошептал он. — На нас нападут прямо сейчас, может, только чуть-чуть позже. — Отрок снова повысил голос: — Ах, как славно выспаться!

— Да, пожалуй, — так же громко согласился Олег Иваныч и тихо поинтересовался, с чего это Гришаня решил, что здесь их ожидает засада.

— Да со всего, кормилец! — возбужденно зашептал отрок. — Собак не слыхать, скотина с утра не кормлена — вон, как мычит, — а варево до сих пор в печке… А тишина? Ты слышишь? Такой тиши тут и быть не может. Хозяева, скорее всего, убиты. Жаль, один нож у нас… Эх, боярин, что ж ты без оружья-то?

— Сам не знаю, — усмехнулся Олег Иваныч. — Обычно без базуки из дому не вылажу, а тут вот, бес попутал. Может, выйдем наружу?

— Уже не выйдем! Слышишь?

Олег Иваныч явственно услышал чьи-то крадущиеся шаги снаружи, у двери, и пожалел, что не подсчитал точное количество бандитов — было б ясно, на что рассчитывать. А не подсчитал, потому как и предположить не мог, что еще раз с ними встретится, тем более при таких условиях. Как назло, и телефона-то в доме нет…

— Ровно полтора десятка, считая самого Тимоху, — отозвался Гриша. — Однако надо выбираться, кормилец.

Надо выбираться… Окна? Что за черт! Олег только сейчас обратил внимание на то, что окон, нормальных, с рамами и стеклами, окон, в доме не было. Были маленькие закопченные дыры, закрывающиеся узкими досками. Олег Иваныч на цыпочках подошел к дальнему окну, осторожно отодвинул доску. Н-да… Только кошка и пролезет. Ну, может, еще и собака, если хорошо постарается.

Черт! Гришаня!

Гришаня уже сбросил рубаху и выглянул наружу. Да, хорошо ему вчера досталось… Окно выходило на задний двор и, судя по довольной роже оглянувшегося Гришки, на заднем дворе никого не было.

— Не думай, Олег Иваныч, я тя не брошу, — успокоил Гришаня, поцеловал висевший на груди серебристый крестик, размашисто перекрестился и с помощью Олега с трудом протиснулся наружу…

— Держи-ко, боярин! — заглянув в избу, он протянул Олегу нож. — Я уж тут чем-нибудь разживусь…

Входная дверь распахнулась от резкого удара ноги. На пороге возникли ушкуйники во главе с козлобородым Митрей. Их было трое, включая самого Митрю, все в кольчугах и с мечами. Увидев Олега, Митря опасливо попятился.

— Вяжи яво, робяты!

«Робяты», усмехнувшись, вложили мечи в ножны и молча, с этакой наигранной ленцой, направились к Олегу Иванычу. Усмехались они зря.

Схватив ухват, Олег с ходу вырубил одного. Остальные выхватили мечи. Поздновато спохватились, парни! Ухват хоть и не шпага, но и вы фехтовальщики никакие! Ан гард? Эт ву прэ? Готовы к бою?

Видно — не очень.

Оставшиеся на ногах бандиты несколько обескураженно ретировалась в сени и принялась совещаться…

Получив передышку, Олег Иваныч усмехнулся и быстренько связал валявшегося под столом ушкуйника его же разноцветным поясом. Однако эти психи весьма буйны. Что ж, придется поучить их уму-разуму, раз поблизости нет санитаров!

Два меча и нож! Неплохо, хотя лучше б один ПМ.

— Слышь, шпынь, а где дружок-то твой? — тряся козлиной бородкой, заглянул в горницу бомж Митря.

Ничего не говоря, Олег Иваныч схватил с полки глиняную крынку со сметаной и запустил ее в ненавистную рожу. Жаль, не попал! Однако Митря в испуге убрался. Правда, вскоре заглянул снова.

— Не серчай, батюшка, — льстиво проговорил он, — ты ведь-то нам и не нужон! Иди себе куда шел, а?

Олег Иваныч схватил с полки другую крынку. Не очень-то он доверял всем этим сумасшедшим. Хотя, наверное, на переговоры пойти стоило. Потянуть время.

— Эй, крэйзи пипл! Подь сюда!

В приоткрывшейся двери вновь возникла физиономия Митри.

— Ты не меня ль зовешь, батюшка?

— Тебя, тебя! Значит, так: сейчас все отходите к воротам, к тем, что мне вон в то оконце видно. Я спокойно выхожу и иду «куда шел». Вам ведь это нужно, убогие?

— Угу, угу, — фальшиво улыбаясь, закивал Митря. — Счас уходим, батюшка!

— Тамбовский волк тебе батюшка, — пробормотал вдогонку Олег Иваныч.

Однако надо было что-то решать. Было бы крайне неосторожно выходить на открытое пространство, подставляясь под возможные стрелы. Но другого способа покинуть не слишком гостеприимную избу Олег не видел. Что ж, остается ограда. Не такая уж она и высокая.

Выскочив из избы, Олег Иваныч резко свернул в сторону и одним махом перевалил через двухметровые колья ограды, краем глаза увидев изумленные лица маячивших у ворот «шильников».

Он приземлился не очень удачно, чуть было не подвернул ногу — сказывалась кабинетная жизнь и отсутствие ежедневных тренировок. Присев, он осторожно ощупал голень. Болит, но особых проблем нет. Значит, так…

— Сиди, где сидишь! — раздался чуть в стороне грубый насмешливый голос, и в поваленный ствол дерева напротив Олега впилась стрела.

Они оказались умнее, чем он думал, эти бомжы-психи. Выставили окружение по всему периметру усадьбы. Но как же прошел Гришаня? Повезло? А может, и не прошел, может, лежит, связанный, на днище большой лодки, куда сейчас вели Олега.

Сидевший у костра Тимоха Рысь ощерил зубы — увидел пойманного, погладил сломанную руку и сделал повелительный жест ушкуйникам. Без лишних слов те подтащили пленника ближе к лодке и вопросительно уставились на своего предводителя.

— Вяжи к дереву, — махнул рукой тот. — Опосля поговорим. Пока пообедаем.

Высокая корявая береза с толстым стволом и кривыми, почерневшими от времени ветками росла у самой тропки. Сноровисто привязав Олега, ушкуйники отошли к костру, оставив сторожа — молодого парня с круглым, словно бы вечно удивленным лицом и рачьими, навыкат, глазами.

— У, вражина! — сторож беззлобно пнул пленника ногой в живот и, найдя место посуше, уселся на траву.

Олег Иваныч попытался пошевелить руками — куда там, вязали на совесть! Интересно, что им от него надо, если, конечно, отмести мотивы личной мести. Впрочем, и этого вполне хватало, чтобы отправиться на тот свет, и, вполне возможно, по частям. Подобная перспектива его устраивала не очень. Радовало лишь то, что Гришани нигде видно не было. Хотя с ним могли разделаться и раньше, да и что сможет сделать один подросток против полутора десятков вооруженных до зубов головорезов? Олег Иваныч вдруг поймал себя на мысли, что перестал рассматривать злодеев, как и Гришку, в качестве пациентов палаты номер шесть. Привык, что ли? Да и, если отбросить весь этот псевдосредневековый антураж, эти ребята не очень-то походили на сумасшедших, даже и на бомжей уже как-то не тянули. А вот на каких-нибудь братков на отдыхе — вполне. Вот только баб почему-то с ними не было. А может, и в самом деле есть клад? Не зря ведь Гришаня ему голову морочил всякими ключниками. Как там его? Онисифор, кажется… инок…

В голове быстро созрел план, и когда, сытно отрыгивая после еды, к нему подошел Тимоха Рысь в сопровождении козлобородого Митри, Олег Иваныч уже был полностью готов к беседе.

— Што, шпынь ненадобный, погутарим? — Тимоха вытащил из-за пояса нож. — Сперва я тебе гляделки выколю, а уж опосля…

Он придвинулся ближе, нагнулся, с ненавистью вглядываясь Олегу в лицо. Пленник ощутил смрадный запах, шедший изо рта бандита. Тимоха поднял нож, и торжествующая ухмылка исказила его лицо, ухмылка садиста и психопата!

— А ты об иноке Онисифоре ничего не хочешь услышать, Тимоша? — как ни в чем не бывало поинтересовался коварный Олег Иваныч.

Разбойник вздрогнул, подозрительно уставился на жертву, но нож не опустил, так и держал у лица пленника.

— Так вот, о злате, — нарочито громко продолжал Олег, и Тимоха тут же зажал ему рот своей огромной ручищей.

— Молчи, молчи, черт, — злобно прошептал он и обернулся к ушкуйникам, с любопытством обступившим березу с пленником.

— Что столпилися, ангелы мои? — ласково произнес Тимоха и так зыркнул на своих людей, что те попятились. — А ну быстро готовить лодью, упыри чертовы! — выругался он. — Ишь, стоят тут, уши развесили… Пшли!

Ушкуйники разбежались, остался лишь один Митря Козлиная Борода.

— У меня от него секретов нетути, — кивнул Тимоха. — Ну, реки про Онисифора-то!

— В общем, так, атаман, дело это серьезное и не всякому по силам, — Олег Иваныч мысленно поаплодировал себе и чуть было не расхохотался, увидев до крайности заинтересованные рожи ушкуйников. — Короче, Онисифор не так просто искал, — еще тише зашептал он. — Был у него план, карта…

— Я ж те грил, Тимоха, грил! — всплеснул руками Митря. — Карта! Чертеж Обонежский…

— Берег он ее пуще зеницы ока, Онисифор-то, даже мне отксерить не дал, не говоря уж о Гришке-отроке, а как почуял нехорошее…

— Спрятал!!! — эхом продолжили разбойники.

— Молодцы, верно мыслите! — одобрительно кивнул Олег Иваныч. — Схоронил в тайном месте. Только без меня вам ее не найти, карту-то, уж больно место то дикое.

— Покажешь — умрешь легко, не сумлевайся, — поощрительно улыбнулся Тимоха. — Ножичком по горлу и… — ушкуйник засмеялся.

— Вы меня убивать-то не торопитесь, — поостерег разбойников Олег Иваныч. — Всегда успеете, ежели что. А я еще много всяких разных тайн знаю. Вот бы к вам в банду?

— В какую еще банду? В ватагу, что ль? Ин ладно, — отряхивая с колен землю, решил Тимоха. — Покажешь, там видно будет. Может, и возьмем в ватагу-то. Дерешься-то ты хоть куды! — Он повернулся к копошащимся у лодьи ушкуйникам: — Эй, отвяжите его. Только покамест руки не ослобоняйте. Пока так походишь, милок, а дале… дале поглядим.

«Ну вот, уже лучше», — подумал Олег Иваныч, шагая под пристальными взглядами конвоиров. Позади шли Тимоха и Митря.

— Не верю я ему, ой не верю, — тихо шептал Митря. — Убить его надоть, как чертеж найдем, убить!

— И я такожде мыслю, — согласно кивнул Тимоха и нехорошо усмехнулся.

Ночью Олег Иваныч спал на лодье, под присмотром того самого круглолицего парня. Страж клевал носом и, просыпаясь, то и дело бормотал молитву. Светлое небо затянули низкие тяжелые тучи, запахло надвигающимся дождем. Где-то в лесу злобно выли волки. Потом вдруг стихло все, даже ветер, слышно стало, как рядом, в омуте, плеснула рыба. Олегу не спалось, во-первых, было жестко, а во-вторых, мысли его были озабочены предстоящим днем. Как долго удастся водить бандитов за нос пресловутым кладом? День, от силы три. А дальше его басням не поверят даже самые беспросветно тупые ублюдки, типа нынешнего караульного. И где, черт побери, Рощин? Раз мотоцикла нет, значит, скорее всего, он жив. Тогда — где его черти носят, когда на обслуживаемом участке такое творится?

За бортом снова плеснула рыба. Ночной страж никак не реагировал, кемарил, привалившись к борту и смешно раскрыв рот. Рыбина плеснулась уже у самого борта. Видимо, большая, сом или лосось… Олег не успел дальше подумать, увидев, как после очередного всплеска за борта лодьи уцепились чьи-то руки, а затем показалась мокрая голова и плечи. Гришаня!

Подмигнув Олегу, подросток скрылся за бортом. «Тут он!» — прошептал кому-то во тьму.

И началось!

Неведомо откуда полезли в разбойничью лодью бородатые вооруженные люди! Целый отряд, человек двадцать. Кто с топором, кто с ножом, кто с дрекольем. На одном блеснули серебром пластинчатые латы…

Все кончилось почти сразу. Некому было сопротивляться. Кое-кто из ушкуйников был убит сразу, не успев ничего понять, кто-то пытался бежать в лес — и напарывался на сидящих в засаде. Спаслись лишь двое, Тимоха и Митря, они не ночевали в лодье, а спали вдали, на кострище. Как только засверкали ножи, неслышными тенями бросились они в омут и, вынырнув на другом берегу, исчезли, растворились в пелене начавшегося дождя… Ну, да пес с ними…

Напавшие были людьми своеземца Мефодия, родного Гришаниного дядьки. Выпрыгнув в окно, Гришка поначалу кошкой ходил вдоль ограды, чуть было не столкнулся с ушкуйниками Рыси, затем, поняв, что ничего ему тут не светит, обежал остальные дома погоста — там никого не было, кроме еще не остывших трупов. Там-то и повстречался Гришаня с охотничьей ватагой Мефодия. Чего и следовало ожидать, ведь места вокруг были заселенные. Не одна ватага, так другая б встретилась, желающие, чай, нашлись бы помочь софейскому служке. Ну, дядька так дядька. Еще и лучше.

Усадьба Мефодия располагалась в центре Спасского погоста, на Шугозерье, рядом с деревянной одноглавой церквушкой. Принадлежащий Мефодию шестистенный сруб из трех клетей — «теплая изба» с печкой, «светлая изба» без печки и просторные сени с крытым крыльцом, на взгляд Олега, стоили немалых денег. А во дворе были еще хозпостройки и баня, такая замечательная, в какой Олег в жизни никогда не парился, а теперь вот довелось…

После баньки — вот где попарился-то наконец! — разомлев и переодевшись в чистую подаренную хозяином рубаху, Олег Иваныч с удовольствием растянулся на широкой, крытой звериными шкурами лавке в ожидании ужина. Сновали туда-сюда домочадцы хозяина, бросали украдкой любопытные взгляды. А среди местных девок попадались очень даже ничего, чернобровые дивчины… Пол в «светлой» горнице был устлан домоткаными циновками-половиками, как сказал Мефодий, по обычаю местной веси, лавки, скамейки, сундуки — все в типичном древнерусском стиле и тоже наверняка не дешевое. В красном углу — иконы старинного письма, выглядели они, впрочем, довольно ново. Олегу, правда, казалось, что не хватает в избе какой-то привычной детали… только вот какой… А вот какой — телевизора! И телефона не видно, и гаража во дворе почему-то нет, а ведь хозяин явно не нищий бюджетник, при таких-то хоромах не грех иметь и тачку, не обязательно новую, но вместительную, какой-нибудь «фольксваген-пассат».

Олег Иваныч вышел на крыльцо, присел на высоких ступеньках. Погост располагался на вершине холма, и с усадьбы открывался замечательный вид на округу. Слева — Большое Шугозерское озеро, прямо — озеро поменьше, Среднее, загаженное местными очистными, чуть дальше еще одно, Маленькое, с чистейшей прозрачной водой…

А где же школа?

Черт побери!

Где автостанция, кирпичные пятиэтажки, желтое здание местной администрации? Где, наконец, шоссе?

Может, это и не Шугозеро вовсе?

Олег Иваныч покачал головой. Да нет, Шугозеро. Местность уж слишком узнаваема, частенько бывал здесь. Но где же все? Олег похолодел, и тоска навалилась вдруг на его сердце. Стрелы, мечи, ушкуйники, старинные, словно только что напечатанные деньги… Олег Иваныч уже знал причину, но не хотел верить…

На крыльцо вышел Гришаня с плетенным из березовой коры туесом, присел рядом.

— Кваску, Олег Иваныч?

Олег не отказался, хлебнул — чудесный квас, даже хмельной — поставил туес на ступеньку. Спросил, холодея:

— Какой сейчас год, Гришаня?

Гришаня аж квасом поперхнулся:

— Да что ты, кормилец?

— Ну, а все-таки?

— Лето шесть тысяч девятьсот семьдесят восьмое кончается!

— Какое, какое?!

— От сотворения мира.

Олег Иваныч охватил голову руками:

— А… А — не от сотворения мира?

— От рождества Христова — одна тысяча четыреста семидесятое.

— Тысяча четыреста семидесятое… — машинально повторил Олег. — Боже! Пятнадцатый век!

Глава 3

Тихвинский (Пречистенский) погост. Июнь 1470 г.

…я видел деву —

милее нет:

сияньем дланей

она озаряла…

«Старшая Эдда»

Горячий воск стекал по тонкой свече, горячими каплями застывая на руке Олега. Рядом, в полумраке церковного благолепия, горячо молился Гришаня, по щекам его текли слезы.

— Пресвятая Богородица Тихвинская… — шептали губы подростка, глаза его благоговейно взирали на икону Божьей матери — Одигитрию Тихвинскую. Олег Иваныч тоже испытывал волнение, хоть никогда не считал себя слишком религиозным. Тем не менее… То, что он до сих пор жив, в значительной степени можно было объяснить только чудом…

В Пречистенский Тихвинский погост Олег и Гришаня прибыли вместе с людьми своеземца Мефодия, тем нужно было на местный рынок. Мефодий крепко обнял обоих на прощанье и даже прослезился. Подарил Олегу новую пестротканую рубаху и ярко-голубой зипун немецкого сукна с медными пуговицами. Затем посмотрел на развалившиеся кроссовки бывшего майора и, подумав, вытащил из сундука пару коротких сапог лошадиной кожи с тисненым узором. Сапоги оказались впору — нигде не жали, не промокали и, несмотря на отсутствие каблуков, были вполне удобны.

Почему Олег Иваныч решил последовать с Гришаней, а не остался у Мефодия, он и сам толком ответить не мог. Ну, сидел бы у Мефодия, охотился бы. Может, набрел бы случайно на то самое место, где… где открывалась дыра во времени, что ли, если так можно выразиться. Но, вообще, не факт, что набрел бы. Он уж и забыл, где это. Только приблизительно помнил, и то не был уверен… А вдруг дыра эта уже больше и не открывается? А если и открывается, то, может, раз в сто лет? Значит, не стоит сидеть сиднем у черта на куличках, а попытаться добраться до того же Новгорода, а там… Что «там», Олег Иваныч пока представлял себе крайне приблизительно, вернее, почти вообще никак. Правда, еще со школы помнил о том, что средневековый Новгород был красивым и богатым городом, которому постоянно приходилось отражать нападения крестоносцев да разных прочих шведов. Вот, пожалуй, и все.

Олег Иваныч отпустил небольшую бородку, перевязал отросшие волосы узким кожаным ремешком и, в дареном зипуне, сапогах и пестрой рубахе, ничем не отличался от местных жителей, правда, кроме джинсов, кои он, по здравому размышлению, оставил — уж больно прочными и удобными они были, к тому ж почти не отличались от местных портов, ежели не очень присматриваться…

Он перекрестился на Тихвинскую Одигитрию — может, поможет?

Народу здесь, в церкви Успения Богородицы, толпилось много и всякого. Начиная от зажиточных своеземцев и купцов и заканчивая откровенными оборванцами крайне подозрительно вида, встречаться с которыми в темных безлюдных местах даже Олегу, несмотря на все фехтовальные приемы да самбо, не хотелось бы. Хряпнут кистенем по башке — никакое самбо не поможет! Вообще, времечко вокруг стояло лихое — без оружия народ на улицу выходить не рисковал, нож или узкий кинжал завсегда к поясам пристегивал, а больше всего — кистень. Вот и Олег Иваныч с подачи Гришани обзавелся таковым сразу же по приезде — таскал повсюду при себе в калите, на поясе, рядом с двумя серебряными новгородскими деньгами и горстью медной мелочи. Монеты представляли собой трофеи, добытые от ушкуйников Тимохи Рыси и честно поделенные между всеми сражавшимися, включая Олега Иваныча с Гришаней.

Сняв шапки, люди истово молились, Олег Иваныч, на всякий случай придерживая на поясе кошель-калиту, украдкой рассматривал молящихся, не очень-то желая увидеть среди них угрюмую рожу Тимохи или козлиную бородку Митри. Нет, покуда таковых видно не было.

Внимание его привлекла молодая женщина, поставившая аж две свечки на помин души. В длинном черном покрывале, в черных же, ниспадающих до самой земли одеждах, с бледным красивым лицом и большими золотисто-карими глазами, она казалась словно сошедшей с иконы. Он смотрел на нее не отрываясь, уже не украдкой, и женщина вдруг что-то почувствовала, обернулась, встретившись взглядом с Олегом. Тот вздрогнул — в красивых золотистых глазах ее стояло целое море печали и застывшей неизбывной боли…

Он молчал всю дорогу до двора отца Филофея — настоятеля Успенской церкви, где они с Гришаней остановились, потом уже, вечером, когда сели ужинать, спросил, словно бы невзначай, кто такая.

— Нет, не знаю, — покачал головой Гришаня, — Но, кажется, видал в Новгороде. Давай у отца Филофея спросим.

— Новгородская боярыня Софья, — тихо ответил отец Филофей, — вдова боярина Григория Заволоцкого. Несчастная женщина — мужа московиты в стычке убили да двоих деток лихоманка спалила. Вот ведь судьба… Каждый год сюда приезжает помолиться Тихвинской. Щедро на приход жертвует. Однако пора и почивать, — батюшка широко зевнул, перекрестил рот и поинтересовался, каким путем «братие» собирается ехать в Новгород — на лодье али по суху.

— Да нам, в принципе, все едино, — встретившись взглядом с Гришаней, махнул рукой Олег Иваныч. — Лишь бы побыстрее.

— Побыстрее, говорите… — отец Филофей помолчал, раздумывая, а после посоветовал завтра пошариться по торговым рядам, зайти в корчму, в общем, поспрошать, кто из купцов когда в Новгород едет. Многолюдный Тихвинский погост стоял на пересечении целых пяти торговых дорог — Московской, Новгородской, Ладожской, Устюжской и Зарубежской, — так что найти подходящий купеческий караван особых проблем не составляло. А по суху он отправляется иль по воде — дело десятое. Олег Иваныч даже поначалу предлагал одним добираться, отец Филофей с Гришаней аж сбитнем захлебнулись, услыхав такое. Да он и сам понял, что сморозил явную глупость. На дорогах «шалили», так что ехать вдвоем-втроем — верная смерть. Ограбят и живота лишат — к бабке не ходи! Путешественники, купцы да богомольцы сбивались в ватаги. Так и безопасней, и веселее.

На следующий день Олег Иваныч с Гришаней разделились. Гришаня работал в первую половину дня — шатался по торговым рядам да по богомольям, а вечером настала очередь Олега. Сменив щегольской голубой зипун на затрапезный кафтанишко, старший дознаватель Н-ского РУВД, майор милиции Олег Иванович Завойский, сунув за пазуху кистень, отправился в корчму Кривого Спиридона — самое известное злачное место погоста.

Вызвездило, и серебристый месяц повис в бледно-синем небе, зацепившись рогами за набежавшее облако. Грязные улицы погоста лежали под ногами Олега Иваныча, и тот удивлялся: куда-то подевались нарядные торговцы, исчезли степенные богомольцы и женщины. Впрочем, нет… Относительно последних…

Две отделившиеся от ветхого забора фигуры внезапно заступили ему путь. Олег Иваныч вытащил кистень…

— Не торопись, князь! — насмешливо протянул хриплый женский голос. Две женщины неопределенного возраста, одетые в отрепья, стояли перед майором.

— Возьми меня, князь, не пожалеешь! — вцепилась одна в его руку, тряся давно не мытыми волосами и обдавая стойким запахом перегара. Олег брезгливо отпрянул. Вторая, такая же пьяная, усмехнувшись, распахнула одежды, обнажив бледное немощное тело. Потасканные груди ее висели, чуть покачивались, словно две перезрелые груши…

«Гулящие жёнки», — Олег Иваныч вспомнил, как называл подобных женщин Гришаня, предупреждая, чтоб берег кошель. Вздрогнув, он резко хлопнул себя по поясу, ощутив неожиданно звонкий шлепок. Одна из «гетер», ойкнув, отдернула руку. Посыпалась мелочь. Слава богу, серебро Олег Иваныч предусмотрительно оставил у Гришани.

Сразу потеряв весь любвеобильный пыл, потаскушки бросились на траву, схватили друг дружку за волосы и, рыча, принялись делить медяки.

Олег в сердцах плюнул. Узнать, как добраться до корчмы Кривого Спиридона, у данных личностей не представлялось возможным… Выскочивший было из закоулка низкорослый мужичонка в заячьем армяке, устрашась, тут же ретировался.

— Эдак можно всех людишек распугать, — справедливо рассудил Олег Иваныч и решил в дальнейшем проявлять большую толерантность. Одинокая девичья фигура, попавшаяся ему навстречу, способствовала его намерениям как нельзя лучше. Просвещенный ушлым Гришаней, Олег Иваныч точно знал, что ни одна приличная женщина в ночное время на улицу посада не выйдет. Значит, и эта была тоже из падших.

— Эй, гражданочка, не подскажете, как пройти в библиотеку? — пошутил он. «Гражданочка» с готовностью обернулась… Она оказалась не такая потасканная, как прежние, довольно молода, на вид лет пятнадцати, и недурна собою.

— Спрашивал чего, боярин? — сверкнули серые глазищи из-под светлой челки.

— Спрашивал… До Спиридоновой корчмы далеко ль будет?

— А рядом, — девчонка махнула рукой. — Хошь, провожу?

— Ну, проводи, коль охота, — согласно кивнул майор, и девчонка тут же подхватила его под руку. Они не успели пройти и пяти шагов, как Олег Иваныч почувствовал, что кто-то осторожно потрепал его за локоть. Он напряженно обернулся. Снова тот же небольшой мужичок в заячьем армяке.

— Хозяин, за девчонку заплатить бы надо, — просительно сказал мужичок. — Три пула.

Ясно — сутенер. Но три пула — это он загнул.

— Хватит и одного медяка, друг любезный, — вспомнив указания Гришани, быстро сторговался Олег. Мужичок кивнул, получил плату, обернулся и громко свистнул. Маячившие шагах в двадцати сзади трое амбалов с внушительного вида дубинами свернули в узкий переулок меж двумя заборами. Где-то истошно залаяли собаки.

Повеселевшая девчонка настойчиво потащила майора вперед.

Корчма Кривого Спиридона располагалась на самой окраине погоста, на берегу речки Тихвинки, рядом с грузовой пристанью. Напротив корчмы была устроена коновязь, огороженная покосившимся частоколом, за частоколом скособочилось наспех сбитое из неструганых досок строение, по виду — кузница…

Обычный дом-шестистенок, как и у Мефодия, только малость пошире да поприземистее, сруб словно врос в землю, а на крытой дерном крыше росли небольшие березки. В корчме гуляли: сквозь открытые волоковые оконца разносились похабная ругань и несвязные обрывки песен…

Взойдя на крыльцо, Олег Иваныч едва успел отпрянуть: из распахнувшейся от хорошего удара двери вылетело расхристанное тело и, приземлившись у коновязи, заливисто захрапело. М-да, однако, нравы…

— Ну, чего встал, боярин? — подмигнула девица. — Идем, что ли?

Внутри оказалось неожиданно просторно, но дымно. Оставшийся от топки печи дым еще не успел выветриться и ел глаза, стелясь под потолком сизым туманом. Почти всю середину помещения занимал грубо сколоченный стол, а вдоль стен тянулись длинные широкие лавки, ничем не покрытые, но отполированные почти до зеркального блеска задницами гостей. Судя по количеству сидевшего за столом народа, заведение, несомненно, пользовалось популярностью, что, в общем-то, было понятно. Погост-то располагался на перекрестке пяти дорог, и это еще не считая речных путей. Хозяин, высоченный мужик, одноглазый, с кривовато подстриженной бородой, был одет в просторную рубаху яркого василькового цвета и вообще выглядел довольно преуспевающе, чего никак нельзя было сказать о его неказистых служках-приказчиках, сновавших туда-сюда с большими глиняными кувшинами в руках. Олег Иваныч и юная жрица любви уселись в угол и сделали заказ. Вернее, заказывала Олегова спутница, сам-то он пока не очень хорошо разбирался в местных напитках. Служка быстро принес жбан твореного вина и деревянное блюдо с солеными огурцами, с поклоном поставил на край стола. Огурцы Олегу Иванычу понравились, а вот вино не очень. По вкусу это пойло напоминало плохую паленую водку, чем, в сущности, и являлось. Майор с неудовольствием отставил в сторону деревянную стопку и настоятельно рекомендовал своей даме заказать что-нибудь другое. Служка принес туес пьяной березовицы — забродившего березового сока — тоже не бог весь что, но на безрыбье и хлорка — творог. Олег Иваныч сильно сомневался, чтоб в этом вертепе имелось приличное вино…

Неспешно прихлебывая березовицу, Олег сумел свести знакомство с сидевшим рядом торговым человеком Иваном Костромичом. Уже изрядно навеселе, Иван угостил нового знакомца «вареной» медовухой и поведал, что гулеванит здесь последнюю ночь, потому как вскорости отправляется в Новгород на двух стругах с воском. Воск Костромич надеялся выгодно продать.

— Ни черта у тебя не выйдет с воском, ганзейцы давно уж с Новгородом не торгуют, — усмехнулся Олег Иваныч, показывая хорошее знакомство с предметом разговора, почерпнутое в беседах с Гришаней.

Иван оторвался от жбана и уважительно посмотрел на собутыльника.

— Ты, я вижу, в торговле толк знаешь, — он с размаху хлопнул майора по плечу. — Только я не переживаю насчет воску, не купят ганзейцы, купит Орден али свеи. Так что проживем. Лишь бы по пути людишки лихие не напали, тати!

— Да, кстати, о татях, — оживился слегка захмелевший дознаватель. — Я тоже в Новгород добираюсь, вместе с приятелем. Нельзя ль с вами?

В ответ Костромич радостно засмеялся и заверил, что таким хорошим людям, как его новый знакомец Олег, завсегда готов услужить и даже тому чрезвычайно рад будет…

— Много за провоз не возьму, деньгу московскую кинете — и все дела! — обняв Олега за шею, пьяно кричал Иван. — Поутру приходи на пристань, сговоримся.

Занятый весьма продуктивным разговором, Олег Иваныч не обращал внимания ни на свою спутницу, ни на гулеванивших в корчме людей. Последних насчитывалось человек тридцать, а то и больше. Все они постоянно приходили-выходили, орали песни, ругались, целовались с размалеванными женщинами и временами били друг другу морды. В общем, бражничали.

Довольный собою, Олег Иваныч наконец решил, что пора и честь знать. Вставая, он вдруг вспомнил о своей даме, хотя, честно говоря, не очень-то и нужна была ему эта юная потаскушка. Он обернулся, так, больше по инерции, женщина все-таки, и никого рядом не обнаружил.

— Ну и черт с тобой, — махнул рукой. — Баба с возу, кобыле легче…

Он бросил взгляд на противоположный край стола и медленно опустился на лавку. На широкой скамье, покрытой волчьей шкурой, распустив золотистые волосы по плечам и сжимая в руках большую глиняную кружку, сидела его неверная спутница и громко смеялась. Но вовсе не она привлекла внимание Олега. Рядом, на той же скамье, обняв смеющуюся девчонку за талию, сидел кровавый ушкуйник Тимоха Рысь. Почтительно подошедший к столу хозяин самолично наливал разбойнику пиво.

— Ну, дела, — покачал головой Олег Иваныч. Нет, он не боялся, что Тимоха его узнает. В корчме было достаточно темно, да и вид майор имел соответствующий: вряд ли кто из его прежних знакомых признал бы сейчас в этом бородатом мужике в потрепанном армячишке и рубахе-пестряди старшего дознавателя одного из питерских РУВД.

Тем не менее Олег Иваныч не был настолько пьян, чтобы полностью игнорировать возможную опасность. Сердечно простившись с Костромичом, он быстро прошел мимо Тимохи и, сбежав по крыльцу, оказался на улице… Светало. На востоке, за церковью, алела утренняя зорька. Над рекой струился редкий туман.

— Однако в какую же сторону идти? — спросил он сам себя и вдруг услыхал позади чью-то легкую торопливую поступь. Обернулся…

— Куда ж ты пропал, кормилец?

Перед ним стояла недавняя спутница, юная «гулящая жёнка», и улыбалась. Улыбка у нее была ничего себе, приятной.

Ни слова не говоря, девчонка подошла ближе, встала на цыпочки и жарко поцеловала старшего дознавателя в губы.

— Пойдем в овсы, пойдем, ну? — целуя, шептала она, увлекая за собою Олега. И тот не нашел сил сопротивляться.

У нее оказалось удивительно красивое тело, молодое, упругое, с набухшими колокольцами грудей.

А в искусстве любви девчонка оказалась столь искусной, что Олег Иваныч на время забыл, где находится.

Потом, лежа посреди овсяного поля, он смотрел в быстро светлеющее небо и ни о чем не думал. Просто наслаждался тишиной, покоем, пением жаворонка и юной красавицей, доверчиво прижавшейся к нему нагим жарким телом.

— Приходи еще, — поцеловав Олега в грудь, тихо попросила она. — За реку, на Фишовицу. Там усадьба. Спросишь Тоньку-Заразу. Это я и есть. Придешь?

— Не обещаю, — честно ответил Олег. — Кстати, а что это за крутой мен так настойчиво лапал тебя сегодня за столиком?

— Какой еще… Ах… — Тонька прикусила язык и прижалась теснее. — Это страшный человек, — прошептала она, — Тимоха Рысь, ушкуйник из Новгорода. Выспрашивал про богомольцев, кто там есть побогаче да куда путь держат.

— Ах, он смерд, холопья рожа! — выругался дознаватель. — Чаю, недоброе затеял, пес! А ну-ка, Тоня, с этого момента поподробнее…

— Боюсь я, боярин, — помолчав, призналась Тонька. — Тимоха сказал, ежели что — враз язык отрежет! Да ничего и не ведаю я боле. Иди лучше сюда, князь мой…

И вновь, уже в который раз, почувствовал Олег Иваныч еще не растраченный жар молодого Тонькиного тела.

— Еще… Еще, боярин… Еще… — изгибаясь, страстно стонала девчонка.

А над овсяным полем вставало желтое летнее солнце. Солнце одна тысяча четыреста семидесятого года.

Поутру отправились на пристань, толковать с Иваном Костромичом. Груженые струги купца тяжело покачивались в темных водах реки, словно жирные беломорские нерпы. Люди купца сновали взад и вперед по перекинутым на берег узким дощатым мостикам, что-то таскали, приколачивали, смолили. Видно, готовились к отплытию…

Иван встретил гостей приветливо, налил по чарке твореного вина, угостил пирогом с рыбой. Столковались, как и просил купец, за одну московскую деньгу, что соответствовало половине новгородской или псковской, но при этом до самого Новгорода — на купецких харчах. Иван поскреб затылок, повздыхал притворно и широко улыбнулся — ударили по рукам…

Солнце немилосердно жарило плечи, когда Олег и Гришаня надумали возвращаться на двор отца Филофея. Струги отправлялись завтра, и нужно было успеть подкрепиться, выспаться да помолиться за добрый путь в церкви Успения. Иван Костромич проводил гостей до берега, похлопал Олега Иваныча по спине, наказав не проспать — отплывать намечалось поутру рано…

Уходя, майор кинул случайный взгляд на скопление людей у корчмы Кривого Спиридона. Кто-то что-то кричал, кто-то ругался вполголоса, кто — плакал. Олег стукнул себя по лбу, вспомнив, что так и не предупредил боярыню Софью. Это ведь о ней выспрашивал вчера ушкуйник Тимоха Рысь, больше не о ком. Кто тут еще из богатых богомольцев имелся-то?

Прибавив шагу, Олег Иваныч с Гришаней быстро зашагали по узкой дороге, тянувшейся меж заборами из покосившихся кольев, мимо корчмы с коновязью с привязанными к ней лошадьми в сбруе. Судя по более чем приличному виду коней, днем вертеп Спиридона Кривого посещали и вполне достойные люди. Видно, функции вертепа корчма начинала выполнять ближе к ночи. Совсем как некоторые заведения во времена Олеговой юности: вечером — ресторан, днем — рабочая столовая.

Вокруг примыкавшей к коновязи ограде толпились чем-то возбужденные люди. Кто-то из приказчиков что-то выспрашивал у толстого рыжебородого дядьки в поношенном зипуне.

— Да от поутру выхожу с корчмы, гляжу — лежит… Прибитая, спаси Господи…

Толстяк размашисто перекрестился на маячившую вдалеке главу церкви Успения. Приказчик что-то тихо уточнил… Вообще, это сильно напомнило Олегу Иванычу процедуру первичного опроса свидетелей.

Он с любопытством обернулся… и замер, пораженный: на покосившихся кольях ограды, лицом к реке, было распято обнаженное тело Тоньки-Заразы! Мертвые глаза девчонки, казалось, смотрели прямо на Олега, вокруг рта, стекая на шею и грудь, запеклась черная кровь. Прямо над головою Тоньки огромным ржавым гвоздем был прибит сизый человеческий язык, видимо Тонькин. По языку ползали жирные темно-зеленые мухи…

— «Тимоха Рысь обещал язык отрезать…», — справившись с порывами тошноты, вспомнил Олег Иваныч и решительно направился к приказчику, отвел в сторону…

Узнав Гришаню, тот благосклонно выслушал Олега, заявив, что Спиридон Кривой уже ждет пыток в порубе, а что касаемо Тимохи Рыси, то — не пойман, не вор… К тому же Тонька-Зараза оказалось беглой холопкой, прижившейся у фишовского смерда Емельки Плюгавого, известного тихвинского сутенера. Так что предстояло еще выяснить ее хозяина да выспросить, что он хочет за порчу своей вещи — холопки Тоньки. А пока хозяин не найден, вскорости и Спиридона придется выпустить, предварительно для порядку пытав, а за что его держать в порубе, даже если он и признается в чем, — терпильца-то нет!

Да-а… законы… Впрочем, как и там, дома. Попробуй-ка без терпилы-то.

Олег Иваныч покачал головой и поклялся сделать все, чтобы наказать убийцу. В том, что подобную гнусность сотворил именно Тимоха Рысь, он не сомневался.

Вечер выдался тихим, благостным. По бархатно-золотистому небу медленно плыли прозрачные невесомые облака, подсвеченные снизу оранжевым заходящим солнцем, в вересковых кустах у ограды двора отца Филофея заливисто свистел соловей.

— Эк, как выводит, собака! Казалось бы — совсем неприметная птаха, а вот, поди ж ты… — сидевший у подоконника Гришаня аж прослезился от удовольствия.

— Поистине, райская услада, — согласно кивнул вошедший в горницу отец Филофей и протянул смурно сидевшему на лавке Олегу кусок бересты с костяным стержнем.

— Вот те писало, как просил.

Кивком головы поблагодарив хозяина, майор быстро набросал на специально выделанной берестяной коре пару строк крупными печатными буквами. Тщательно свернул кору в трубочку, перевязав крепкой вощеной нитью, позвал Гришаню:

— Знаешь, где богомольцев двор?

Тот кивнул.

— Летаху! Не в службу, а в дружбу… Передашь боярыне Софье!

* * *

В светелке жарко горели свечи, их трепещущее желтое пламя отражалось в окладах икон, пахло благовониями и топленым жиром. Упав на колени перед иконой, истово молилась боярыня Софья. Черные одежды ее распластались по выскобленному дощатому полу, словно крылья раненой птицы. Вот уже второй год не было у нее ни убитого москвитянами мужа, ни деток, унесенных лихоманкой. Второй год боярыня собиралась принять монашеский постриг, лишь желание закончить дела сдерживали ее — мечтала поставить часовню на перекрестке дорог, и отец Филофей обещал помочь ей в этом богоугодном деле.

Чуть слышно скрипнула дверь…

— Матушка!

— Чего тебе, Никодим?

— Послание тобе малец принес.

— Что за малец?

— Убег уже.

Дрожащими руками боярыня развернула бересту…

«Любезная госпожа Софья! Опасайся разбойника Тимохи Рыся и его банды. Когда отправишься в путь, усиль охрану, и пусть тебе будет удача. Друг».

Любезная госпожа… Давно ее так никто не называл. Кроме разве что отвергнутого любовника боярина Ставра. Но это не Ставр, нет, да и откуда ему здесь взяться? Записка написана как-то странно, не совсем по-русски, видно, писал иностранец, свей или немец… а «банда» — вообще фряжское слово. Фрязин? Миланец, генуэзец или венецианский гость? А может быть, он из Кафы? Да, скорее всего, из Кафы, прибыл с московскими купцами.

— Никодим!

Верный слуга бросился в горницу.

— Пойдешь в ряды, узнаешь, нет ли средь купцов фрязина или немца. Да смотри у меня, как в прошлый раз, не упейся, а то живо батогов отведаешь!

— Как можно, матушка! В точности все исполню.

Софья подошла к окну, провожая бегущего слугу задумчивым взглядом. Жаль, что этот неведомый друг фрязин или немец. Был бы лучше новгородец… красивый, высокий, с русой кудрявой бородкой, с глазами цвета свейской стали, как у того, что был тогда в церкви. О, Боже, что за грешные мысли.

Упав на пол, боярыня вновь принялась молиться.

Красива была боярыня Софья. Красива, умна, образованна, да еще и богата. Только вот счастья у нее не было.

Хороши были струги костромского купца Ивана, крепкие, вместительные, на веслах и под парусом ходкие. Вез Иван в Новгород воск да рыбу соленую — осетров волжских, что царь-рыбой прозваны. Окромя этого были на стругах и бочки с медом, большие, пузатые, какие называют беременными, и мед в них был сладок, вязок и душист. Солидную прибыль сулили Ивану товары его. Хоть и не торговал сейчас Новгород с ганзейцами, однако сведущие люди сказывали, на воск да мед купец всегда найдется, не ганзейцы, так свеи иль орденские немцы, да еще про голландцев с англичанами слухи ходили… Правда, Иван этим слухам не очень-то верил — уж больно сильна Ганза, вендские купцы ни за что голландцев к Новгороду не пустят… хотя, может, какой шальной кораблишко и прорвется через Зундский пролив.

— Чего с ганзейцами-то не поделили? — возлежа на небольшой площадке на корме, интересовался Иван у Гришани. — Ни им не выгодно, ни нам, ни самим новгородцам…

Гришаня в который раз пояснял, что ганзейские гости уж слишком оборзели. И сукна у них короткие, в тюке гораздо меньше, чем сказано, и селедка в бочках крупная пополам с мелкой черт-те как положена, да и воск они «колупают», а что отколупано — то их. В общем, никакого сладу. А когда купцы новгородские «заморские» возмутились, ганзейцы обиделись, совсем перестали в Новгород товары возить. Ну, то Ливонскому магистру на руку, флот орденский ничуть не хуже ганзейского, а пожалуй, и лучше.

— Но, Иван свет Федотыч, ганзейцы или Ливонский Орден — не твоя забота! Тебе ж товар все равно новагородским купцам сдавать, оптом, так ведь? — Гришаня пытливо взглянул на купца. Тот усмехнулся, отворачиваясь, так что даже лежащий рядом Олег догадался — не очень-то хочется костромичу новгородцам товар сдавать, куда как выгодней было бы напрямик иноземцу какому… выгоднее, но и опасней — новгородские купцы людишки ушлые, обид себе не прощают. Потому и отвернулся купец от Гришани, замолк, не хотел продолжать неприятную тему.

На ночь пристали к берегу. Может быть, безопаснее бы было встать на середине реки, но речка Тихвинка не столь широка, чтобы этот маневр послужил достаточной защитой от разбойников, коими данные берега кишмя кишели. Вся надежда была на воев-охранников да на многолюдство — кроме Ивана Костромича с караваном плыли еще несколько купцов из разных мест, всего насчитывалось восемнадцать стругов, да народу боле трех сотен душ, все в кольчугах да панцирях, с топорами да самострелами, а на «Сивке» — главном костромском струге даже имелась пара небольших пушечек-бомбарделл. Попробуй-ка напади, супостат-шильник!

Жгли костры, ужинали, все темнее становились ночи, пока еще теплые. Выставили сторожей, Олег Иваныч тоже вызвался, засиделся без дела, заскучал — чего ж не поразмяться малость, не послушать бывалых людей байки…

Они сидели в дозоре вдвоем, укрывшись за кустами малины, — Олег и Силантий Ржа — здоровенный мужик, профессиональный воин, нанятый Иваном Костромичом в качестве начальника охраны. Силантий тоже решил поразмять кости, лично проверить стражей.

— Так и побили нас татары, еле убег! — шепотом рассказывал Силантий. — Но мы с ними еще посчитаемся, придет время. Вот на обратном пути на Москву подамся, к Великому князю Московскому Ивану Васильевичу, говорят, он воев землицей испомещает за верную службу. Это б неплохо, землицу-то, с парой деревенек, с холопами. Ну, можно и одну деревеньку, бог с ней. Чу!

Силантий замолк, настороженно вслушиваясь.

— Блазнится — скачет кто-то, — обернувшись, прошептал он, и Олег крепче сжал шестопер, выданный купцом Иваном вместе с короткой кольчугой, вязанной из плоских колец, и кривоватым засапожным ножом в зеленых сафьяновых ножнах. Осторожно поднявшись, Силантий махнул рукой: — Пойдем-ка, посмотрим, Олег.

Слева от них чуть слышно плескала река, справа тянулся низкий поросший смешанным лесом берег. Двумя бесшумными тенями воины скользили между стволами деревьев, лишь угадывающимися в плотном тумане. Идущий впереди Силантий вдруг замер, предостерегающе поднял руку. Олег остановился, пристально вглядываясь вперед. Там, за ивовыми зарослями, угадывалась небольшая группа спешившихся всадников в темных одеждах. Негромко переговариваясь, всадники старательно оборачивали копыта коней тряпками.

— Тати! — уверенно шепнул Силантий. — Но не по нашу душу, уж больно их мало.

Олег Иваныч насчитал с добрый десяток ночных рыцарей наживы. Все, как на подбор, крепкие мужики, вооруженные короткими мечами и палицами. Кой у кого за спиной были приторочены колчаны со стрелами.

— Шильники, — презрительно сплюнул Силантий. — Ни оружья путнего, ни броней. Думаю, на богомольцев собрались поохотиться.

Олег вздрогнул. На богомольцев? Знавал он одну богомолицу, весьма зажиточную, чтобы быть привлекательной добычей для разбойников… боярыню Софью. Но ведь ее ж предупреждали. А может, они вовсе и не по Софьину душу.

— Вот бы шугануть тварей! — неожиданно предложил он.

— Вдвоем не управимся, — озабоченно усмехнулся Силантий. — А вот сейчас вернемся, покличем охотных. Двух копий, думаю, хватит.

Олег Иваныч хотел было возразить, что мало, но прикусил язык, вовремя вспомнив, что копье означает не только вид оружия, но и боевую единицу, типа нашего взвода.

Одинокая усадьба притулилась на поросшем редколесьем холме, у впадения Тихвинки-реки в Сясь, что на языке издавна проживавшей в здешних местах веси означало — комариная. Да уж, чего-чего, а комарья здесь хватало — не спасал даже дым, стлавшийся под крышей синеватой дымкой. Ограда в два человеческих роста, сложенная из крепких бревен, окружала двор по всему периметру, служа хорошей защитой от зверья и лихих людишек — мелкие шайки «шильников» не очень-то рисковали напасть на хорошо укрепленную усадьбу.

Новгородская боярыня Софья молилась в светелке, освещенной лишь лампадой под иконой Матери Божьей. Тусклый свет пламени дрожал под задувающим сквозь открытое оконце ветром, рисовал на стенах прыгающие угловатые тени. На сундуке, большом и широком, были постелены волчьи шкуры — постель проезжей боярыне, вместе со своими людьми попросившей ночлега у хозяина усадьбы Фрола, софейского служилого человека.

Окончив молитву, Софья присела на лавке у окна, слушая, как поет где-то в кустах чаровник соловей. Не спалось нынче ночью боярыне, то ли слишком переутомилась в пути, то ли ложе было недостаточно мягким, а скорее всего, нахлынула на Софью тоска-кручина, частая, да, по правде сказать, и единственная подруга. Так и сидела боярыня, опершись на локоть, и не замечала, как по белому лицу ее текут соленые слезы. Где-то на дворе залаял пес… Женщина вздрогнула, но лай тут же оборвался, столь же внезапно. И снова наступила тишина, нарушаемая лишь трелью соловья за окном да гундосьим комариным ноем.

Огромный, черный с подпалинами пес, уже мертвый, валялся в луже собственной крови. С надвратной башни свисал головой вниз ночной страж — в груди его торчала стрела. Человек в темном кафтане обтер об убитую собаку окровавленный меч, прислушался к чему-то и, подойдя к стене, снял с нее ременный аркан, с помощью которого и проник на двор минутой раньше. Оглядываясь, он осторожно направился к воротам…

Эх, Фрол, Фрол, софейский служка! Зря понадеялся ты на крепость стен да на зоркость стражи, давно уже не нападали на усадьбу разбойничьи шайки, последний раз тому лет пять будет. Ну, и вот снова беда пришла…

С криками, шумом и руганью повалила в распахнутые ворота ночная ватага! Закричали истошно женщины, навзрыд заплакали дети.

— Беда, матушка! — ворвался в покои боярыни верный слуга Никодим. — Бежать надо!

— Где же хозяин, воины? — быстро собираясь, спросила боярыня.

Никодим в ответ лишь махнул рукой.

Вслед за слугою Софья выскользнула из светелки. Горела подожженная напавшими рига. Поднявшийся ветер раздувал пламя, разносил по двору черный смолистый дым, в клубах которого бегали сражающиеся люди. Богомольцы в длинных развевающихся одеждах, слуги хозяина Фрола, люди Софьи, разбойники в блестящих кольчугах, с мечами и копьями. Часть «шильников», преодолев нестройное сопротивление богомольцев, прорвалась к хозяйскому дому и пыталась проникнуть внутрь. Однако не тут-то было! Софейский человек Фрол успел забаррикадировать дверь и успешно обстреливал нападавших из лука сквозь узкое волоковое оконце. Парочка разбойничьих трупов уже валялась рядом с избой, торчащие из них стрелы свидетельствовали о меткости и решительности хозяина и его людей. Поскучневшие «шильники» скопились за крыльцом и принялись совещаться.

— А ну, робяты, ташшы огня! — выкрикнул кто-то, и несколько человек побежало к горевшей риге за головнями.

— Пожжем, пожжем его! — радостно галдели нападавшие, и только их предводитель — сурового вида мужик с черной всклокоченной бородой — озабоченно хмурил брови.

— Где же боярыня? — оглянувшись на своего соратника с редкой козлиной бородкой, прошептал он. — Где ее сундуки, каменья узорчатые? Где злато-серебро?

— Ну, это тебе виднее, Тимоша, — угрюмо пожал плечами козлобородый. — Ты ведь о ней разузнал… А нут-ко!

Он вдруг запнулся на полуслове, показав пальцем в противоположный угол усадьбы. Там к овину метнулись двое…

— Они! — обрадовался вожак. — Пошли-ко, Митря, тут и без нас управятся.

Спрятавшиеся в овине люди не успели ничего предпринять — распахнутая ногой дверь лишь жалобно скрипнула, слетая с петель.

Возникший на входе Тимоха Рысь сбил с ног бросившегося на него Никодима, кивнул Митре, займись, мол. Сам же направился в угол, улыбаясь и млея от предвкушаемого удовольствия, на ходу поигрывая тяжелой татарской плетью.

— Что тебе надобно от новгородской боярыни, шпынь? — уперев руки в бока, гордо осведомилась Софья. Она совсем перестала бояться — бежать все равно было некуда. В черном, с серебряными нитями, летнике, в такого же цвета покрывале, высокая, разрумянившаяся от гнева, боярыня Софья была настолько обворожительно красива, что разбойник на миг растерялся. Обернулся к Митре, сказал, чтоб тот утащил Никодима на двор. Проводив Митрю глазами, резко повернулся, впился взглядом в Софью…

— У меня нет здесь ни злата, ни серебра, — надменно молвила та. — Если ты хочешь выкупа, ты его получишь. Но позже. И отпусти моего слугу.

— Нет, боярыня, — покачал головой Тимоха. Подойдя ближе, он схватил Софью за руку. — Не злато мне нужно.

С этими словами разбойник сорвал с головы боярыни покрывало и впился губами в ее червленые губы.

— Уйди, уйди, смерд! — отпрянула Софья, волосы ее водопадом рассыпались по плечам, золотисто-карие глаза сверкали.

Тимоха лишь гнусно ухмыльнулся и протянул к боярыне свои корявые лапы.

Не долго думая, Софья выхватила из-за пояса разбойника плеть и, ударив его по лицу, выбежала наружу.

Там, за оградой, была воля! Были леса, поля, перелески, река. Было где спрятаться-укрыться, было у кого просить помощи… Так скорей же! Пусть волосы развеваются за спиной, словно у продажной девки, этот стыд можно и пережить, пусть неудобно бежать… А это кто еще? Оказавшийся на пути боярыни разбойник горько пожалел об этом: Софья с разбега ударила его ногой в пах и, схватив за волосы, несколько раз приложила коленом. Меч разбойника со звоном упал на деревянные плашки двора. Занятые штурмом хозяйской избы, нападавшие не обратили на произошедшее никакого внимания. Сквозь распахнутые настежь ворота была видна блестящая лента реки.

— Еще немного, — подбадривая себя, прошептала боярыня, — немного… и Никодима жалко…

Она почти успела добежать до ворот, когда Митря метнул ей вослед окованную железом палицу. Не успев даже вскрикнуть, пораженная в голову новгородская боярыня Софья упала навзничь в горящие угли догорающей риги…

Глава 4

Южное Приладожье. Июнь 1470 г.

Тот рыцарь был достойный человек,

С тех пор как в первый свой ушел набег,

Не посрамил он рыцарского рода;

Джефри Чосер, «Кентерберийские рассказы»

Густой дым поднимался за лесом, с той стороны, где стояла усадьба Фрола. Черные, разносимые ветром клубы стлались почти над самой землею, цеплялись за корявые вершины сосен, медленно поднимались в высокое блекло-синее небо. По небу бежали редкие облака, не облака даже, а так, облачка, почти не дававшие тени. День — видно по всему — ожидался жаркий, уже и сейчас поднявшееся над лесом солнце заметно припекало в спину.

Олег Иваныч поежился, повел плечами под кольчугой и, оглянувшись на идущих позади воинов, прибавил шагу, догоняя Силантия Ржу. Тот выглядел основательно, как и положено настоящему кондотьеру, продающему свой меч, но не продающемуся, по крайней мере за мелкие деньги. Щегольской, красный с золотом, плащ, поверх кольчуги — черненый панцирь, стальные, такого же цвета, поножи, на золоченом поясе — меч в зеленых сафьяновых ножнах, рядом — кинжал. В правой руке Силантий сжимал устрашающих размеров секиру. Щиты воины оставили в лодьях, хоть и были защищены лишь легкими бронями, да не те люди шпыни болотные, коих шугануть собирались, чтоб ради них в полный бранный комплект облачаться. И так разбегутся, коли жизнь мила.

К «рэнглеровскому» ремню Олега тоже был приторочен меч. Тяжел, зараза, куда там шпаге. Намаешься отмахиваться! Долго не повертишь — рука устанет, потому и движения должны быть резкие, точные, экономные, словно у плотника-профессионала, забивающего одним ударом пятинные гвозди. Новгородской работы кольчуга была красива и удобна, закрывала руки до локтей и ноги до половины бедра и, казалось, практически ничего не весила, настолько качественно были подогнаны кольца, кое-где переходящие внахлест. И нигде ничего не терло и не звякало, хотя, конечно, было жарковато — под кольчугу Олег Иваныч — как и прочие — надел специальную поддеву из тонкого войлока.

Ветер приносил запах гари. Силантий остановился, повернулся к воинам, предостерегающе подняв руку. Впрочем, и без того все и так поняли — скоро. Их было немного — всего полтора десятка — воинов, нанятых Иваном Костромичом. Сам купец, в пластинчатых латах и закрытом шлеме, важно шагал сзади. По тому, как ловко передвигался купец, как обращался с оружием, Олег Иваныч сделал для себя вывод о том, что Иван вряд ли уступит в бою тому же Силантию, хотя купец, а не воин. Рядом с Иваном, прикрывая его, шли два приказчика-служки, тоже в кольчугах, хотя и не столь богатых, как у Силантия, с рогатинами и самострелом. О возможностях последнего Олег Иваныч уже имел представление и наказал себе как можно быстрее научиться владеть им, для начала хотя бы на уровне Гришани. Отрока с собой не взяли, хоть тот и просился. Силантий сказал — «Не фиг!», а Иван Костромич одобрительно кивнул. И правильно, как посчитал Олег Иваныч, не фиг! Навоюется еще, успеет. Сам-то он чувствовал в крови давно забытый азарт… и нельзя сказать, чтобы это было плохое чувство!

Усадьба открылась неожиданно, как только дружина Силантия Ржи выбралась из вересковых кустов на пригорок. Чуть выше, на холме, за деревьями, виднелась бревенчатая ограда, частокол и распахнутые настежь ворота. По двору бегали подозрительные типы с рогатинами и дубинами, кто-то кричал, кто-то отчаянно ругался, доносился истошный женский визг, прерываемый озлобленным звяканьем железа.

— Ну, вперед, други! — улыбнувшись, кивнул дружинникам Силантий и, подбросив в руке секиру, быстро зашагал вперед.

— Вы четверо, — он на ходу обернулся, — зайдете сзади, там, где покос.

Четверо воинов сноровисто свернули на еле заметную стежку.

— А вы… — Силантий посмотрел на Костромича с приказчиками, — со стороны речки.

Купец одобрительно кивнул, словно придирчивый учитель, довольный ответом ученика.

Ровным шагом, прикрывая друг друга, воины Силантия Ржи вошли во двор горящей усадьбы. Их появление поначалу произвело шок, но «шильники» быстро опомнились и, с ходу потеряв несколько человек, заняли круговую оборону, медленно отступая к овину.

Окровавленная секира мелькала над сверкающим шлемом Силантия с методичностью парового молота. Олег Иваныч старался не отставать от него, по мере сил орудуя мечом, — пока получалось не очень. Привык к рапире… Один из разбойников даже чуть было не поразил его дубиной — еле успел увернуться и совсем забыл про меч. Зато вспомнил самбо: сразу же нанес противнику удар ногой в пах. Удар был силен — согнувшийся пополам разбойник, выронив дубину, тяжело повалился на землю, однако и Олег Иваныч хорошо отбил себе ногу об его кольчугу. Хромая, обернулся, услыхав предупреждающий крик Силантия. С разбега налетели двое.

Отбив мечом брошенную рогатину, Олег Иваныч нанес удар по незащищенной руке одного из бандитов. Кровавым веером полетели на землю отрубленные пальцы, усадьбу пронзил дикий вопль боли. Олег отшвырнул подальше упавший меч. Можно было, правда, попытаться сражаться двумя мечами, но пока это выглядело бы чистой воды пижонством — Олег Иваныч и с одним-то мечом еще не наловчился хорошо управляться… хотя — привыкал помаленьку и орудовал клинком все ловчее, как когда-то рапирой, а потом — шпагой…

Зажимая пораненную кисть, разбойник отбежал в сторону, тут же получил палицей по кумполу и распластался на земле, раскинув в стороны руки.

— Готов, — констатировал факт Олег Иваныч. — Однако где же второй?

А второй был уже рядом! Мерзко ухмыляясь, он ловко метнул длинный тяжелый нож. Олег усмехнулся, уж эти-то штучки были ему известны. Учили. Увернулся — нож вонзился в воротный столб. Воткнувшись, задрожал, зазвенел злобно. Вытащив нож из столба, Олег Иваныч тут же метнул его обратно, хотя за результат уверен не был — не метал он раньше ножиков, не приходилось как-то… Нож попал прямо в левый глаз изумленному супостату. Тот повалился навзничь, даже не успев застонать. Олег Иваныч перевел дух и осмотрелся. Судя по всему, дело подходило к концу. Шайка разбойников не могла долго противостоять профессионалам, а в том, что все дружинники Силантия Ржи таковыми являлись, Олег имел наглядную возможность убедиться.

Часть шильников уже сдалась в плен и понуро стояла около ограды со связанными за спиной руками. Уцелевшие жители усадьбы прохаживались рядом, ругались и плевали разбойникам в морды.

Несколько бандитов решили спастись бегством, спустившись к реке. Судя по появившимся оттуда Ивану Костромичу и его приказчикам, вытирающим мечи от крови пучками травы, эта затея им не очень-то удалась. Как и тем их сотоварищам, кои пытались удрать через покос.

Сражение подходило к концу.

Тыльной стороной кисти Олег Иваныч вытер пот со лба и огляделся. На заднем дворе, у овина, воины Силантия ловко скручивали еще двоих. Отошедшие от испуга служки принялись тушить хозяйскую избу, споро таская из реки воду большими деревянными кадками. Злобно шипели догоравшие угли, и сбитое пламя нехотя отползало внутрь дома, откуда при первой же возможности выскочили наружу своеземец Фрол и его оружные люди. Радостно приветствуя неожиданных спасителей, они плевали в сторону пленных ватажников и бросали на них не сулящие ничего хорошего взгляды. Обгоревшая борода Фрола победно топорщилась, словно выцветший татарский бунчук.

Двое служек в очередной раз выплеснули воду из кадок, развернулись под шипение углей, навострились обратно, к реке… неприметные, чуть ссутулившиеся, в дешевых пестрядинных рубахах. А вот рядом с ними… нет, за ними… а вот уже и впереди них, прямо за воротами, блеснула серебром кольчужная бронь… Вражина!

Выхватив меч, Олег Иваныч бросился в погоню — он сразу узнал в пытающемся скрыться разбойнике своего личного врага Тимоху по прозвищу Рысь.

— Стой, гад!

В три прыжка догнав «шильника», он с ходу нанес сокрушительный удар. Тимоха ловко отбил меч огромной секирой и, узнав догнавшего, ухмыльнулся:

— Ну, собачий сын, посчитаемся!

Он обрушил на Олега целый каскад ударов, так что тому пришлось бы худо, ежели б не врожденная ловкость и кое-какие специфические навыки. Казалось, в Тимоху вселился дьявол — с такой силой он орудовал своим страшным орудием. Лезвие секиры описывало в воздухе блестящие дуги, сравнимые разве что с работающим самолетным винтом, дикие глаза разбойника сверкали, словно глаза мартовского кота, рожу наискосок пересекал свежий кровавый шрам — след удара Софьи.

— Ххэк! — выдохнул шильник, Олег Иваныч в который раз еле-еле успел увернуться. Тяжелое лезвие лишь на излете скользнуло по шлему, однако звон, образовавшийся в его голове, по своему качеству был ничуть не хуже колокольного.

— Ххэк!

Секира снова просвистела мимо уха. Вообще-то, Олегу Иванычу это стало уже надоедать. Фехтовальщик он или нет? Черт с ним, с мечом, обломится так обломится. А ну-ка… Ан гард! К бою! Алле!

Выставив вперед правую ногу, Олег Иваныч контратаковал злодея, нанеся ему ряд нестрашных, но весьма болезненных уколов в правую руку. Эх, если б не кольчуга… Ладно, черт с ней. Сделав обманный финт влево, Олег Иваныч уклонился от промелькнувшей секиры и сделал вид, что хочет поразить противника в правый глаз. По крайней мере, острие меча в последующем выпаде было направлено именно туда. Тимоха вынужден был перейти к обороне. А вот теперь — снова атака! Выпад, отбив, обманный финт… От столкновения клинка с лезвием секиры только искры летели! Даст бог, меч не сломается, выдержит! Выпад… Удар! Эх, черт, он же в кольчуге… Запыхавшийся разбойник не ожидал такого. Заоглядывался, уходя в защиту… Ага, не нравится, сучья вошь!

Правильно… Теперь главное — вызвать с помощью обманных финтов ряд атакующих действий, которые можно будет легко отразить, поскольку именно они и ожидались… А потом — резкий переход в ответную атаку — рипост. Основа французской школы.

Ну, что, собачий сын, ты там заснул никак?

А ну-ка — к бою! Ан гард! Алле… Атака… Выпад… Ложный финт вправо… Вот сейчас он должен открыться… Ага, так и есть. Открывается… Ну, теперь — снизу в шею… Алле!

Олег Иваныч ринулся вперед… и вдруг завалился навзничь, словно куль с мукой! Незаметно подобравшийся сзади Митря Козлиная Борода ударил его ниже колен оглоблей. Ах ты ж, сволочь… Олег Иваныч выронил меч.

— Посмотри водоносов, — приказал Тимоха Митре, и тот, понятливо кивнув, кинулся вниз, к реке, на ходу доставая из сапога длинный узкий ножик.

Злорадно прищурясь, разбойничий вожак, перебрасывая из руки в руку секиру, медленно подошел к поверженной жертве. Он тяжело дышал, измотанный атаками Олега Иваныча, зверское выражение лица не сулило последнему ничего хорошего. Олег лежал на земле, у самых ворот, распахнутых и жалобно скрипящих под дуновением ветра. Надежды на помощь не было — воины Силантия были заняты в усадьбе. Судя по сдавленным крикам, служки-водоносы тоже уже больше не представляли никакой угрозы для Тимохи и Митри. Жалобно скрипели ворота, фигура разбойника угрожающе маячила на светло-голубом фоне неба. Олег Иваныч краем глаза увидел вдруг растущие рядом с ним колокольчики и нежно-желтые соцветия кашки. Темная тень ворот на миг заслонила солнце.

Тимоха примерился и, злобно зарычав, высоко поднял секиру. Угрожающе склонив вперед голову, примерился для последнего удара…

Захватив обеими руками створку ворот, Олег Иваныч резко толкнул ее прямо на шильника.

Получи, фашист, гранату!

Тяжелая, обитая ржавым железом створка впечаталась разбойнику прямо в лоб!

И поделом, не фиг башку вперед выставлять.

Глухо застонав, Тимоха опрокинулся навзничь, словно кукла-неваляшка, правда, в отличие от нее, не встал, а быстро метнулся в сторону — с усадьбы на помощь Олегу уже бежал Силантий Ржа.

Ни Тимохи, ни Митри они так и не нашли.

Да, собственно, никто их не искал особо: ну, прошлись Олег Иваныч с Силантием вдоль реки, на этом и закончили. Пес с ними, с уродами этими, чай и поважнее дела есть…

Ближе к вечеру, когда солнце клонилось к золотистым вершинам дальнего леса, мимо разоренной усадьбы Фрола прошли богомольцы. Молодые и старые, пожилые и почти совсем дети, в справных кафтанах и в рубищах — все они возвращались от Богоматери Тихвинской, у которой искали спасения, совета и веры. Вместе с богомольцами двигались груженые телеги купцов, охраняемые вооруженной стражей. И тех, и других было довольно много, кавалькада растянулась на пару верст и представляла собою весьма внушительное зрелище. С этим же караваном продолжила свой путь и новгородская боярыня Софья. Бледная, с полотняной повязкой на лбу, она лежала в возке, охраняемая верным слугой Никодимом, и возносила молитвы. За чудесное свое спасение молилась боярыня, за то, что дал Бог избежать позора, за убиенных разбойниками слуг, за воинов, что так вовремя пришли на помощь. Кажется, среди них был и тот, светлоглазый… из Тихвинской Успенской церкви. Не он ли и предупреждал запиской о шильниках? Правда, не особо-то Софья вняла сему предупреждению — на слуг понадеялась, на охрану да на имя свое, не последнее в Новгороде, Господине Великом!

Вот и поплатилась. А ведь могло быть и хуже!

Боярыня покачала головой и, выглянув из возка, подозвала шагавшего рядом слугу:

— Чьи вои нам столь славно помогли, Никодим?

— Костромского купца Ивана, госпожа Софья.

— Костромского купца. — Боярыня задумчиво улыбнулась. — И что же, они тоже едут с нами?

— Плывут, госпожа. У них несколько стругов. Скорее, даже раньше нас будут.

— Вот как… Что ж, обязательно поглядим по приезду костромские товары.

Серые, похожие на огромные валуны волны терзали низкие берега Ладоги, лизали их холодными шершавыми языками, яростно вспениваясь прибоем; с волнами сливалось низкое свинцовое небо. Погода быстро портилась — сгинуло неизвестно куда солнце, подул, завыл, забуранил низовой ветер все сильнее и сильнее, затрещали высокие сосны по берегам, затащились по течению реки ивы.

Струги Ивана Костромича, вытащенные носами на берег, укрывались в устье Сяси — комариной реки, не спеша вырываться на буйные ладожские просторы. И правда — куда спешить? Разве только диаволу в пасть. В такую-то погоду плыть — не приведи господь! Хоть и велико Нево-озеро, а все ж не море — хрястнет корабль о берег — мало не покажется: и лодью в куски разнесет, и товары выкинет на радость местным шпыням. Шалили шпыни-то, не смотрели на Ладожскую крепость, хоть и близко та стояла, но и места были, где укрыться-спрятаться: хочешь — в леса, тропками стежками неведомыми, хочешь — в болота, гатями тайными, а в случае чего — в само Нево-озеро, а там и Валаам-остров и много чего еще.

Знали о разбойниках купцы, потому и опасались, не спали. Жгли кострища, поглядывали да выставили дозоры оружные. А ветер плевался дождем, смурным и холодным, словно и не лето сейчас, и не светило третьего дня ласковое солнышко, не парило, не припекало, не грело. Словно всю жизнь тут так было — серо, муторно, холодно.

Олег Иваныч поежился, отворачиваясь от дождя, затем махнул рукой — один черт промок уже — и, поправив на поясе меч, прибавил шагу, догоняя ушедшего вперед Силантия. Оба, майор и старшой дружины, шатались на ночь глядя не просто так — проверяли караулы, заставы тайные, что окружали купеческий лагерь. Без сторожи — никак, погода-то в самый раз для дел лихих, нехороших, так что стерегись, купец, пасись вора-разбойника, молись да надейся. На Господа Бога да на охрану дружинную.

Пройдя вдоль реки, они вышли к берегу озера. Озеро… Как хорошее море! Олег Иваныч порадовался — хорошо, что их лодьи сейчас в реке, можно сказать, в относительно тихой заводи, а не там, в бурных водах…

— Вовремя мы укрылись, — словно отвечая на его мысли, произнес Силантий и улыбнулся: — Иван свое дело знает.

Он подошел ближе к разбушевавшемуся не на шутку озеру и с минуту вглядывался в серую промозглую хмарь. Лицо его, обветренное и мокрое от дождя, вдруг нахмурилось.

— Нут-ко, Иваныч, глянь…

Силантий указал в самую середину бушующих волн. Олег присмотрелся — но так ничего и не увидал и вопросительно оглянулся.

— Блазнится, корабль, — встревоженно пояснил воин. — А наших что-то не видно! Уснули, что ли, заразы?

— Сам ты зараза, дядюшка Силантий, — раздался из кустов обиженный голос Гришани. Парень сегодня напросился-таки в дозор вместе с парой дружинников, вернее, они его напросили — уж больно веселым малым тот оказался — такие байки травил — любо-дорого послушать, уши в трубочку сворачивались. И веселые — о купце Тите Титыче, и страшные — о воеводе валашском Владе, и срамные — о греческом звере Китоврасе. Последние больше всего дружинникам да купцам нравились.

По этой причине не хотел его в дозор посылать опытный Силантий, да уж больно Гришаня просился, тем более — в таком деле пара зорких глаз совсем не помеха.

— Корабль, говорите? — Гришаня озабоченно завертел головой. — Нет, не вижу.

Выбравшиеся из кустов дозорные тоже ничего не подтвердили. Надо сказать, устроились они на славу — так замаскировались, что Силантий с Олегом Иванычем, хоть и в двух шагах стояли, а не обнаружили бы, коли Гришаня не выскочил.

— Молодцы, робята, — скупо похвалил Силантий. — Дозорьте дальше, поутру сменим.

— Стой-ка, дядюшка! — Гришаня схватил начальника стражи за руку. — Вон, сосенка подходящая. Забраться?

— Давай. Смотри, чтоб ветром не сдуло.

Взобравшись на вершину корявой сосны, одиноко торчащей за большими черными валунами, Гришаня поудобнее устроился на толстом суку и пристально вгляделся в волны.

— Ну, что там?

— Ничего пока. Ой! Есть!

Отрок привстал, рискуя свалиться вниз и сломать себе шею.

— Корабль! — заглушая шум ветра, прокричал он.

— Лодья?

— Нет, — Гришаня помотал головою. — Говорю же — корабль. Когг. Пузатый, с двумя мачтами… одна, кажется, сломана.

— Ганзеец.

— Нет, дядюшка, не ганзеец, их уж давненько у нас не бывало, обиделись. Скорее, свей али орденский немец.

— Куда, куда плывет-то?

— А куда волны несут. Нет, поворачивает. Прямо на камни попер, чучело худое!

— И чего его на камни-то понесло? Ага, понятно…

Силантий Ржа усмехнулся, показав рукой чуть в сторону. Там, за каменистым распадком, примерно в полверсте от них, поднимался в небо густой черный дым.

Нет, все-таки нельзя сказать, что поднимался. Иногда поднимался, иногда стелился по волнам, иногда уносился к лесу, а то вообще пропадал, этот чертов дым, впрочем, видимо, с судна он был хорошо виден.

— Шпыни! — слезая с сосны, с гневом произнес Гришаня. — Нарочно костер развели, купцов приманивают. Шуганем, а, дядюшка?

— С чего бы нам немцам-то помогать? — недовольно отозвался Силантий. — Друзья они нам, что ли? Но сходить — сходим, глянем на всякий случай.

Все пятеро, включая Гришаню и воинов, не обращая внимания на дождь, ходко пошли вдоль берега. Зазевавшись, Гришаня чуть было не свалился в яму, шагавший сзади Олег Иваныч успел подхватить его руками.

— Куда смотришь-то, чудо?

— На Силантия, — обернувшись, неожиданно ответил отрок. — Чудной он какой-то. Орденские немцы, говорит, нам не друзья. А по-моему, с одними орденскими немцами Новгород сейчас только и дружен. Ганза торговлишку свернула, обиделась, что по старине своевольничать не дадут — своими бочками мерить да воск колупать. Осторожней, Олег Иваныч, тут яма. Свеи со своими делами не управятся, Казимир литовский — себе на уме хитрован, плесковичи смотрят волками лютейшими, о Москве уж и сказать противно честному новгородцу… Ой!

Оступившись, Гришаня все-таки полетел мордой в грязь.

— Так тебе и надо, — позлорадствовал Олег Иваныч. — Меньше гундосить будешь! Силантий ему не нравится… Силантий те что, новгородец, немцев любить? Нет. Он, кажется, костромской, а то и вообще — москвич, или, как ты говоришь, московит, нет?

— И то правда, — размазывая по физиономии липкую грязь, улыбнулся Гришаня. — Умный ты человек, Иваныч! Но Силантий… — отрок помолчал, вглядываясь вперед, где шли уже значительно оторвавшиеся от них воины, — Силантий — вельми подозрителен!

— «Вельми подозрителен»! — хмыкнув, передразнил Олег Иваныч. — Под ноги лучше смотри, тоже мне, Мюллер нашелся…

Майор хотел добавить что-нибудь еще, посмешнее да пообиднее, — он всегда так справлялся с отвратительной погодой, — но вдруг столкнулся взглядом с Гришаней. Нехороший у того взгляд был, ох нехороший… Такой взгляд, подозрительный да холодный, видел Олег Иваныч только в прошлой своей жизни. У работников отдела собственной безопасности ГУВД Санкт-Петербурга и области, чтоб им пусто было.

Страшный треск вдруг потряс округу, и Олег перешел на бег — судя по всему, орденский (или чей он там был) корабль все-таки попался в ловушку.

— Стойте!

Хорошо, майор услышал на бегу приглушенный зов притаившегося в кустах Силантия, схватил за руку Гришаню, плюхнулся с разбега в пропитанный промозглой влагой мох, распластался. Подняв тучу брызг, рядом приземлился Гришаня.

— Вот они, тварюги. — Силантий Ржа коротко кивнул на низкий, поросший колючим кустарником берег.

— А вот и когг, — в тон ему отозвался Гришаня, — не очень повезло шпыням-то!

В распадке между камнями горел костер из смолистых сосновых веток — для дымности. Рядом с костром суетились «тварюги» — человек около двадцати («пол-сорока», как посчитал Силантий). Высокий человек с всклокоченной бородой и в низко надвинутом на глаза шлеме с бармицей — видимо, предводитель шайки, — отдавая распоряжения, размахивал самострелом. Остальные были вооружены весьма разномастно: кто с рогатиной, кто с луком, кто с дубиной. И окольчужены не все, многие — в нагрудниках из бычьих шкур с пришитыми металлическими пластинками. Как это воинство собиралось расправиться с экипажем торгового судна — одному богу известно, видно, надеялись на крушение. На то, что выбросят волны корабль, предварительно хорошенько шмякнув его о камни, а тут уж — не растеряются… Видно, раньше все эдак и проходило, только вот теперь разбойникам не повезло, как верно заметил Гришаня. Когг, двухмачтовое пузатое судно, длиной метров тридцать, с выпуклыми бортами и надстройками на корме и в носовой части, действительно хорошо приложился о подводные камни и быстро тонул, что, наверное, не особенно соответствовало разбойничьим планам, ибо пограбить несчастное судно не получалось — не бросаться же в бурные волны, в самом-то деле, так и потонуть недолго! Так что с чужими товарами шильники пролетели, как фанера над Парижем. Осталось только надеяться на то, что волны все-таки кое-что выкинут, да на возможных пленных. За богатого немецкого «гостя» можно попытаться получить выкуп, а на худой конец, и просто поживиться одежкой да оружьем. А может, и кошель кто с собой прихватил, дураков на свете хватает…

Очередная волна ударила в когг, так что тот аж затрещал, а с настроек посыпались в воду прикрепленные для защиты от стрел треугольные щиты с черными восьмиконечными крестами на белом фоне — корабль и в самом деле оказался орденским.

«Тевтонские псы-рыцари, — вспомнил Олег Иваныч из истории, — злейшие враги Руси».

Ревел ветер, дул все сильнее, огромные волны терзали когг, словно волки добычу. Они накатывались одна за другой, свинцово-серые, злые. Удар… и шипение… Еще удар… Еще пара-тройка ударов — и напоровшийся на подводные скалы корабль развалится на куски…

С терпящего крушение судна, одну за другой, спустили три лодки. Две сразу перевернулись, а третья — ничего, ловко проскользнула между камнями и направилась к берегу. Сколько в ней людей, было не разглядеть из-за дождя, волн и ветра. Видно только — что значительно меньше десятка. Гребцы старательно орудовали веслами, кто-то махал рукой суетящимся на берегу «шильникам». Видно, немецкие купцы еще не до конца просекли тему. Впрочем, может, и просекли, только деваться им было некуда, разве что на дно!

Лодка успешно миновала подводные валуны и ткнулась носом в песок. Высокий светловолосый человек в желтоватых ботфортах и короткой куртке-вамсе ловко выпрыгнул на берег. И тут же вытащил из ножен меч! Видимо, быстро догадался, что делают здесь все эти люди. Ботфорты, вероятно, стоили не дешево, да и темно-фиолетовый вамс был расшит серебром. Богатый купец…

Но — золоченый пояс!

У купца?

И надменный взгляд…

— Рыцарь! — шепотом пояснил Гришаня.

Знатная добыча будет сегодня у «шильников». Правда — если будет…

Ничего не выясняя, рыцарь сразил наповал сразу двух набежавших на него бандитов и, перебросив в руках меч, повернулся к остальным.

— Ловко! — одобрительно шепнул Силантий.

— Только бесполезно, — тут же прошептал Гришаня. — Вон, у тех-то самострелы. Да и больше их.

Разбойники обступили высадившихся из лодки людей. По знаку старшего тут же пристрелили победнее одетых, оставив в живых лишь трех человек, включая рыцаря в ботфортах. Обреченные немцы встали теснее, плечом к плечу, ощетинились мечами и ждали. Нападавшие больше не торопились. Вожак что-то сказал рыцарю, тот гордо покрутил головой. Один из разбойников, уперев в землю стремя самострела, ловко орудовал воротом, натягивая тетиву. Наконец натянул, вставил короткую стрелу-болт, с почтением протянул самострел главному. Тот медленно поднял страшное оружие, снял мешающий прицелиться шлем, зачем-то обернулся…

Тимоха Рысь!

Олег Иваныч переглянулся с Гришаней.

— Это наши враги! — кивнув на разбойников, шепнул он Силантию. — Те, что сожгли усадьбу Фрола.

Силантий кивнул, больше ничего пояснять не следовало. Гришаня вытащил из-за пазухи тоненький ремешок пращи. Нашел на земле подходящий камень, раскрутил.

Уронив самострел, Тимоха Рысь схватился за голову.

В тот же момент рыцарь прыгнул, перевернувшись через голову, и, оказавшись позади разбойников, сразу же нанес удар. Один из нападавших упал, другие сориентировались быстрее. Кто-то метнул короткое копье-сулицу, поразив рыцаря в плечо. Звякнул о валун выпавший меч…

Зря, зря не надел рыцарь латы… Хотя зачем их надевать-то в бурю? Чтобы ко дну быстрее пойти?

Побледнев, рыцарь подхватил левой рукой сулицу. Разбойники окружили его, словно вороны падшую лошадь. Спутники рыцаря уже лежали на земле, пронзенные стрелами, впрочем, один, кажется, еще дышал…

— Пасись, братцы! — увидев воинов Силантия Ржи, заорал благим матом кто-то из шильников. — Пасись!

Разбойники бросились в разные стороны. Их предводитель Тимоха бежал быстрее всех.

Вытащив меч, Олег Иваныч погнался за ним:

— Стой! Стой, сволочь, не уйдешь!

Было понятно, почему Тимоха Рысь отступил, — наверняка принял купеческий дозор за большой отряд ладожского посадника, время от времени чистившего окрестные леса от подобной своры. Бежал Тимоха уверенно, не оглядываясь, словно точно знал — куда. А может — и вправду знал?

Олег Иваныч еле поспевал за ним — блестящая кольчуга разбойника сверкала далеко за деревьями, освещаемая ярко-желтым лучом солнца, прорвавшимся наконец сквозь серую промозглую мглу. Ветер уносил тучи, небо светлело, сквозь золотистые, стремительно редевшие облака проглядывало васильковыми разрывами небо. Чистое, прозрачное, высокое… Черт, быстро бежит, сволочь!

Пару раз поскользнувшись на скользкой глинистой тропке, Олег Иваныч вдруг сообразил, что потерял врага из виду. В принципе, конечно, Тимохе некуда было деться — вряд ли он свалил в лес, хотя… кто его знает, мог и затаиться где-нибудь за кустами, вон, хоть за той вербой… Лежит, собака, ухмыляется да готовится метнуть в преследователя острый засапожный нож.

Майор настолько живо вдруг представил себе эту картину, что, не теряя скорости, прыгнул к вербе. Никакого Тимохи там, конечно, не было.

— Его счастье! — хмуро подумал Олег Иваныч, выбираясь из лесных дебрей на песчаный простор побережья.

— Оба-на!

Он вдруг резко остановился, пригнувшись: у самого берега покачивались три приземистых широких судна. На берегу деятельно суетились люди, не воины по одежде (длинные черные рясы и такого же цвета шапки). Скорее больше похожие на монахов. Жарким пламенем горели костры, в подвешенных над ними котлах что-то аппетитно булькало. Рядом с кострами, на подстеленную парусину, раскладывали вытащенные с кораблей какие-то бочки, березовые туеса, подозрительно пахнущие протухшей рыбой свертки. Действиями носильщиков распоряжался небольшой сухонький старичок, белобородый, тоже в рясе и колпаке, с посохом. Несмотря на возраст, передвигался он довольно проворно, даже пару раз огрел посохом какого-то не слишком поворотливого служку. Судя по всему, опасности эти люди не представляли, скорее наоборот — были бы легкой добычей любой местной шайки, типа Тимохиной.

— Даже сторожей не выставили, раззявы, — беззлобно сплюнул Олег Иваныч и вдруг почувствовал шеей острое жало копья.

— А ну-тко, поворотись, паря, — грозно приказали сзади, — да меч свой брось… только медленно!

Делать нечего, коль уж так глупо влип. Олег Иваныч медленно, как приказали, «поворотился». Перед ним стояли двое в рясах, один с копьем, другой с самострелом. Стояли грамотно: тот, что с копьем, — напротив, с самострелом — чуть левее. Линия выстрела не перекрывалась, а что может сделать самострел, Олег уже хорошо себе представлял. Кольчуга точно не спасет. Однако куда ж делся Тимоха? Да и вообще, почему он от него бежал, да еще с такой прытью? Ведь вполне мог остановиться, вытащить меч — и тогда еще неизвестно, кто кого. Значит, было куда бежать?

— Кто таков? — вопросил старичок, буравя Олега внимательными, глубоко посаженными глазками. Да и не таким уж он и старичком оказался, при ближайшем рассмотрении — седобород, это верно, однако жилист, ловок, ухватист — огреет посохом — мало не покажется точно!

— Завойский Олег Иваныч, софийский служилый человек, — вспомнив Гришаню, уверенно отрекомендовался майор. «Софийский служилый человек» — это должно было вызывать уважение в здешних местах, полностью принадлежащих новгородской церкви, сиречь — Софийскому (на местном наречии — Софейскому) дому. Сам глава Новгородской церкви — архиепископ — являлся важным должностным лицом — определял не только духовные дела, но и всю внешнюю политику Новгорода, а также являлся председателем суда. Высок был и престиж его подчиненных — воинов, чиновников, писцов — «служилых людей софийских».

Реакция «старичка», однако, оказалась весьма неожиданной: выронив посох, тот вдруг упер руки в бока… и засмеялся, высоко запрокинув голову и тряся жиденькой бороденкой. Да не просто засмеялся, а, точнее будет сказано, — заржал, как сивый мерин. Ему, поначалу несмело, а затем все громче, вторили служки и воины, даже те, кто таскал с лодей тюки.

Пленник, не зная пока, как воспринимать таковую вот оценку себя любимого, тоже натянуто улыбнулся.

— Что лыбишься, пес? — резко прекратив смех, строгим голосом осведомился седобородый. — Ежели ты софийский, так почему ж я, Феофилакт-игумен, про тебя доселе не ведал, а?

— Так и я про тебя не ведал, — пожал плечами несколько обидевшийся Олег. — Подумаешь, игумен. Видали мы таких игуменов. Ни от кого про тебя не слышал, ни от Гришани, отрока софийского, ни от этого… Варсонофия-ключника.

Феофилакт задумчиво почесал бородку, помолчал и осведомился, откуда Олег Иваныч знает Варсонофия и Гришаню?

Ну вот, давно бы так! Вопрос насчет Варсонофия майор проигнорировал, а Гришаню, наоборот, расписал со всеми подробностями.

— Так ты недавно нанятый? — выслушав рассказ, помягчел игумен. — Так бы сразу и сказал… Говоришь, Тимоха Рысь тут промышляет?

Олег Иваныч кивнул.

— Ай, шильник, — выругался Феофилакт. — Ой не ладно, ой не ладно.

— Да что не ладно-то? — удивился Олег. — Разбойничает себе потихоньку, козлина безрогая.

— Да то не ладно, что не тут его место, а в Новгороде! — неожиданно взорвался игумен. — Кто-то ж его сюда прислал, с такими же шильниками свел, зачем вот только? Впрочем, того тебе знать не надобно, — монах махнул рукой. — Давай, веди к купцам, посмотрим, какие купцы… Пошли, робяты. Покамест его не развязывай. А ты иди, только бежать не удумай — стрела быстро достанет.

— Нужно больно, — буркнул Олег Иваныч.

Вся процессия — игумен Феофилакт с полдесятком воинов да связанный по рукам Олег — ходко направилась вдоль берега, обходя валуны и каменные распадки. Песок под ногами сменился влажным пружинящим мхом, впереди, за деревьями, блеснула излучина реки, вскоре показались и струги.

— Олег Иваныч! Вот ты где! — выбежал из-за орехового куста Гришаня. — А мы тебя уж обыскались, думали, куда сгинул? А ты вот с кем…

Гришаня подошел ближе и низко поклонился игумену:

— Здрав будь, отче Феофилакт!

— И тебе здравие, Григорий-отрок, — улыбнулся монах. — Все трудишься во послание Варсонофьево?

— Тружусь, отче, — согласился Гришаня и кивнул на Олега: — Что ж вы нашего человека связали, али тать он лесной?

— Тать — не тать, на лбу не написано, — резонно возразил игумен, однако ж шепнул людишкам, чтоб развязали пленника.

Олег Иваныч был несколько удивлен непосредственной манерой общения всех этих людей, включая Гришаню и Феофилакта. Раньше ему почему-то думалось, что жители Средневековья должны обязательно изъясняться эдаким велеречиво-церковным стилем, типа «азм есмь червь», «вельми понеже» и так далее. Нет, было, конечно, и подобное, типа любимого Гришаниного выражения «каменья метаху и всех побиваху», однако в большинстве случаев все тутошние Олеговы знакомцы выражались вполне понятно и доходчиво, причем весьма кратко, метко и живо.

Иван Костромич пригласил игумена и его людей к костру, отведать ушицы. Те не отказались, игумен вообще все больше производил на Олега впечатление парня не промах. Стоило только послушать, как ловко он выспрашивает у Ивана и Силантия количество и вид товаров, водоизмещение стругов, вооружение воинов, а особенно обстоятельства крушения немецкого судна. Причем все это с мягкой отеческой улыбкой, под ушицу с медовухой. Сам-то Феофилакт, как лицо духовное, медовуху не пользовал, однако щедро угощал собеседников, включая Гришаню и орденского немца — единственного выжившего во время столкновения с шильниками. Ливонский рыцарь Куно фон Вейтлингер (так звали немца) сидел на парчовой подстилке с перевязанной серой тряпицей рукою и аппетитно прихлебывал дымящуюся уху большой оловянной ложкой. От чарки рыцарь тоже не отказывался, опрокидывал сразу, не морщась, впрочем, не заметно было, чтоб сильно пьянел. Так, раскраснелся только, да все чаще тряс светлой мелко-кудрявистой шевелюрой, отгоняя комаров и мошек. Даже произнес тост — он неплохо говорил по-русски, этот ливонец, — за спасших его людей, особенно — за «герра Олега Ивановитча». Герру Олегу Иванычу рыцарь чем-то напомнил бородатого солиста группы «АББА», очень уж был похож, только посветлее и кудрявый.

За гладью озера садилось солнце. Шитая серебром короткая куртка рыцаря и золоченая рукоять его меча отсвечивали красным. Кровавым… как почему-то подумалось Олегу Иванычу, никаких хороших слов о ливонских рыцарях он в прежней своей жизни не слышал, вернее — не читал. Жадные и трусливые псы, мечтающие только об одном — поработить и ограбить великодушный русский народ. Неизвестно, как насчет жадности, но впечатления, что он трус, рыцарь Куно никак не производил — вон как здорово орудовал мечом, один против десятка! Да и вообще, он был Олегу Иванычу чем-то симпатичен — учен, красноречив, вежлив.

— Прошу вас, сир, принять от меня этот скромный дар! — с этими словами фон Вейтлингер протянул Олегу тонкий кинжал в черных изящных ножнах, инкрустированных золотом. — Знайте, в Ливонии у вас есть надежный друг!

— Весьма благодарен, сэр! — торжественно ответствовал Олег Иваныч и замялся. Следовало тоже что-нибудь подарить рыцарю, какую-нибудь безделушку типа двуручного меча или ожерелья из изумрудов… Вот только, как назло, ничего подобного в наличии не наблюдалось… разве что «рэнглеровский» ремень в джинсах. А что? Чем плох подарок? Настоящая кожа… по крайней мере, так уверял продавец на «Звездном» рынке. Впрочем, у них тут вообще нет ничего искусственного. Но и такого ремня тоже ни у кого не сыщется!

Уже ближе к вечеру, когда гости собрались уходить, Олег Иваныч наконец решился. Он вообще не любил казаться неучтивым. Снял ремень, скрутил жгутом, поискал глазами рыцаря… Черт побери, да где же он? Ага, стоит в сторонке, беседует о чем-то с игуменом.

Обойдя костер, не спеша направился к ним… и вдруг замер, не пройдя и половины пути. Феофилакт и ливонец беседовали по-немецки! Олег Иваныч передернул плечами. Сам он в детстве учил — если так можно выразиться — английский, но и немецкую речь мог узнать, хотя и не понимал. Но ведь рыцарь Куно фон Вейтлингер прекрасно знает русский! Так какого же черта… А может, тут дело не в рыцаре, а в игумене… уж больно ухватки у Феофилакта-инока своеобразные… Словно б и не молился всю жизнь, а изучал основы оперативно-розыскной деятельности в спецшколе при ГУВД Санкт-Петербурга и области. Ох, не прост игумен, ох, не прост. Да и вообще, кто тут прост-то? Олег Иваныч сплюнул. Окружающие люди мало соответствовали его представлениям о «древних русичах», простых, доброжелательных и открытых. Ну, Феофилакт с рыцарем, понятно… Однако и Иван Костромич — ему-то какое дело до их беседы — уши навострил, привстал с бревна, на котором сидел, поближе к реке придвинулся — понятно, по воде-то звук лучше идет. Рядом Силантий Ржа… бесхитростный воин, прямой и честный. Ну, честный, это, пожалуй что, и так, а вот насчет бесхитростного… Олег Иваныч хорошо помнил, как не хотел Силантий ввязываться в бой из-за немцев. И видел, как здесь, у костра, тот же Силантий весело хлопал рыцаря по плечу, улыбался, рассказывал что-то веселое, в общем, вел себя так, словно встретил лучшего друга после долгих лет разлуки. И что ему от этого немца надо?

А Гришаня? Ведь следит, змей, за Костромичом и Силантием, осторожно, правда, так, что и понимающему человеку не очень заметно. Но если хорошо присмотреться… Вон, у кострища, служки сняли котел, собрались тащить к реке, мыть… А вот Гришаня сидит, не шевелится, только нет-нет да и зыркнет синими своими глазищами то на Ивана, то на Силантия. Вот спустился Силантий к реке — дивное дело — и Гришаня туда же! Котел помочь мыть якобы… Нужен ему тот котел… Может, спросить его начистоту? А пожалуй, так и сделаю, как случай представится.

Феофилакт с фон Вейтлингером закончили свои тайные беседы, и игумен начал прощаться. И то правда — ночь на дворе, вернее в лесу. Пора и честь знать. Тем более — завтра плыть. И так задержались — дальше некуда, эдак вовек до Новгорода не добраться. Ливонец изъявил желание дожидаться своих в устье Волхова, два орденских судна наверняка еще болтались по Ладоге, в лучшем случае — чинили такелаж где-нибудь в укромном местечке. Игумен Феофилакт любезно предложил рыцарю свои услуги, что никаких подозрений ни у кого не вызвало — ну в самом деле, не на голой же земле спать благородному рыцарю, на игуменском-то струге куда как сподручней. Олег Иваныч лишь только хмыкнул.

Благословив Ивана Костромича и его людей, Феофилакт со служками скрылся в темнеющих кустах. Фон Вейтлингер чуть задержался, собираясь… интересно, а что ему было собирать-то? Ливонец походил себе по берегу, зачем-то взошел на струг Костромича, спустился по шатким мосткам обратно, оглянулся… Почти все уже разбрелись по стругам спать, лишь Олег задумчиво сидел у догорающего костра, да Гришаня зачем-то шастал вдоль берега — раков, что ли, ловил.

Ага, раков, как же! Фон Вейтлингера — вот кого! Подойдя к немцу, отрок сказал что-то вполголоса, оборачиваясь незаметно на струги (ну, это он думал, что не заметно, Олег Иваныч-то еще не окончательно в бревно превратился, хоть и выпил изрядно). Внимательно выслушав отрока, рыцарь кивнул, о чем-то заговорил сам. Олег Иваныч напряг слух, сам не понимая, зачем ему это нужно, просто с детства страдал любопытством. В ночной тишине было отчетливо слышно каждое слово. Ну, почти каждое… Слышно, но ни фига не понятно! Говорили-то по-немецки! Ну, Гришаня, ну, фрукт… Интересно, откуда он знает немецкий? А откуда и Феофилакт… Может, у них тут, в Новгороде, немецкий в каждой школе учат по этим… берестяным грамотам…

Наконец, видимо, договорившись, рыцарь пожал Гришане руку, прощаясь. Высокая фигура ливонца растворилась в ночи за деревьями.

— Слышь, Гриша, а кой ляд игумен по озеру на лодьях плавает, ему что, в монастыре делать нечего? — поднявшись с бревна, как бы невзначай поинтересовался Олег. С вопросом о немецком языке он решил погодить, успеется. Гришаня засмеялся и пояснил, словно первокласснику, что монастырь-то у Феофилакта далеко, аккурат у самого Новгорода, а земли монастырские и по брегам Нево-озера есть, тот же монастырь Никольско-Медведский, что в устье Волхова, недавно отремонтированный. Да и людишки Феофилактовы рыбкой промышляют, зверем, бортничают, за ними пригляд нужен, а какой пригляд без хозяина? Вот Феофилакт и ездит иногда, приглядывает. А как людишкам без пригляду? Эдак монастырская братия без рыбы останется, чем тогда чернецы постничать будут, корой, что ли, березовой?

— Экий ты, Олег Иваныч, право слово, непонятливый, — посетовал слегка захмелевший отрок. — Допрежь чем спросить, головой подумать надо!

— Спасибо за науку, Григорий свет Федосеевич, — обиделся Олег. — А то ведь куда уж нам уж.

Слегка щелкнув Гришаню по лбу, чтоб не очень задавался, он подошел к догорающему костру, уселся на поваленное дерево и долго, до ряби в глазах, смотрел на сине-красные угли, думал. В голове шумело от выпитой медовухи.

Захрустели хворостом чьи-то шаги. Олег Иваныч повернул голову — Гришаня. Причесанный, в красивой лазоревой рубахе, шитой серебристыми нитками. Примостился рядом, протянул принесенный туес:

— Испей-ко, Иваныч.

Олег глотнул. Квас исполненный, хмельной. Вкусно. Нет, все-таки неплохой парень Гришаня, хоть и ушлый слишком.

— Чевой-то ты, Олег Иваныч, пояс свой в руках держишь, бить кого-то собрался? — приняв туес обратно, поинтересовался отрок. А и правда, чего? Олег усмехнулся: ну надо же — хотел ведь ливонцу подарить пояс-то, а вот поди ж ты, совсем из башки вылетело.

— Так догоним! — почему-то обрадовался Гришаня. — Рыцарь-то вдоль реки идет, а мы напрямик, лесом. Пойдем, а, Иваныч?

— Ну, сходим, пожалуй. А то что-то совсем сна нет.

Ага, нет, как же! Башка, как бубен, в веки хоть спички вставляй, чтоб не закрывались. Чем шляться черт-те где по лесу, Олег Иваныч, конечно, всхрапнул бы сейчас на струге минут шестьсот будьте-нате, однако вот поперся вслед за Гришаней. А все любопытство, чтоб его…

Ливонца нагнали быстро — то ли тот еле шел, то ли просто стоял, дожидался.

Увидев Олега Иваныча, рыцарь обрадовался, улыбнулся широко, будто родного брата встретил, Гришане «данке» сказал, а тот, дурак, и кивнул, прокололся, ну уж теперь-то от вопросов не отвертится, налим скользкий.

Рыцарь чуть поклонился:

— Не позволит ли достопочтенный сир Олег сказать ему пару слов наедине?

Олег Иваныч хмыкнул:

— Позволит… Гришаня, исчезни!

Отрок кивнул и скрылся в зарослях ореха-лещины. Пошел обратно? Ну, это вряд ли, наверняка затаился за кустами и подслушивает. А какая ему в том корысть? А ливонец какого черта с ним, с Олегом, собрался секретничать? Ведь Гришаня-то, надо полагать, и без того в курсе всего. Вот только чего «всего»?

— В суровые времена даже друзья не должны знать лишнего, — проводив отрока взглядом, тихо произнес рыцарь. — Пройдемте ближе к реке, любезнейший господин Олег, ибо каждое дерево в этом лесу может иметь уши…

«Любезнейший господин Олег» молча спустился к реке вслед за ливонцем.

— Мне рекомендовали вас, господин Олег, как благородного человека, состоящего на службе Новгородского герренсрата и близкого к архиепископу Ионе, — присев на камень, торжественно произнес фон Вейтлингер. Услыхав такое, Олег Иваныч важно качнул головой, а про себя ахнул, испытав непреодолимое желание хорошенько надрать уши Гришане, ибо кто еще мог его «рекомендовать», как не ушлый отрок. Ну, Гришаня, ну, козлик. Надо же — герренсрат какой-то, Иона… Олег Иваныч ни про кого ни сном ни духом… однако надул важно щеки, приготовился дальше слушать.

— Я — ливонский рыцарь Куно фон Вейтлингер, направляюсь в Новгород с очень важным делом…

«Ежу понятно, что не рыбу ловить!» — подумал Олег.

— …по поручению Орденского магистра Вольтуса фон Герзе, надеюсь, хорошо известного своим благородством и вам, господин Олег.

Олег Иваныч кивнул. (Впервые слышу! Вольтус какой-то…)

— Однако судьба полна превратностей, и лишь немногим людям уготовано знать ее прихотливые изгибы…

Рыцарь распространялся насчет судьбы довольно долго, с ненужными, по мнению Олега, литературными изысками, а в конце своей цветистой речи признал, что он, Куно фон Вейтлингер, к сожалению, смертен (а что, раньше в этом сомневался, что ли?). А раз смертен, то его миссия находится под угрозой. Особенно теперь, когда оставшиеся корабли Ордена находятся черт-те где, многие люди убиты, а он сам спасся от разбойников лишь чудом да милостью господина Олега.

— Только игумен Феофилакт знает теперь о моей тайне, — продолжал рыцарь, — однако он не скоро будет в Новгороде. Григорий хоть и умен, но, к сожалению, еще мальчик и не выдержит пыток…

(А я, значит, выдержу?! Ничего себе заявочки!)

— …тем более что он, кажется, низкого звания…

(Интересно, кем меня-то Гришаня представил — боярином или князем?)

— …Вы же, как доверенное лицо архиепископа, несомненно, имеете определенное влияние…

(Вот, значит, как… доверенное лицо! И не кого-нибудь, а архиепископа… Этого самого Ионы, надо думать!)

— …поэтому я доверяюсь вам, как самому себе…

(Спасибо за доверие! Как бы оно мне боком не вышло…)

— …и прошу передать господину архиепископу и Новгородскому герренсрату: магистр Вольтус фон Герзе готов поддержать Новгород против московитов и Пскова. Но пусть и Новгород тоже поддержит Орден в отношениях с Псковом, извечным врагом Великого Новгорода…

(Ну, насчет Пскова, как извечного врага Новгорода, ты, наверное погорячился, парень… хотя все может быть, кто вас тут знает…)

— Мы готовы даже поддержать ваши вполне справедливые претензии к Ганзейскому Союзу и выступить посредником в отношениях с Любеком, Ревелем и прочими городами Ганзы… Нет, нет, не хмурьтесь, действительно готовы…

— Да не хмурюсь я, Куно, — комара вот со лба согнал. А сообщение твое обязательно передам, ежели сподоблюсь.

— Рад довериться столь благородному мужу!

— Спасибо за добрые слова. Да, вот еще что…

Чуть смущаясь — все-таки не так уж и велик подарок, ну, да главное внимание, — Олег Иваныч вручил рыцарю ремень, попрощался и медленно пошел обратно. Фон Вейтлингер тоже исчез за деревьями. Олег так и не понял, понравился ли ему подарок, — слишком темно было, чтобы пристально всматриваться в выражение лица рыцаря, да и некогда, по правде сказать.

Пройдя шагов тридцать, майор ощутил вдруг какое-то беспокойство — поблизости что-то не видно было Гришани. Ушел, не став дожидаться? Это ушлый-то софейский служка? Ага, сейчас! Что-то слабо верится. Тогда где же он?

Ответ на этот вопрос Олег Иваныч получил почти сразу, как только свернул чуть в сторону от реки. Поперек тропы лицом вниз лежало чье-то тело. Чье-то? Рубаха-то уж слишком яркая, даже в полутьме небесно-голубым сияет, да блестит в лунном свете серебряная вышивка по вороту и подолу. Гришаня! Стонет… Значит, еще жив! Но кто же…

Олег Иваныч бросился к отроку. И неяркий свет июньской ночи вдруг померк в глазах майора. Нет, он не потерял сознание — просто на голову Олегу, осторожно подкравшись сзади, набросили большой пыльный мешок из-под муки.

«Хорошо — не из-под перца!» — чихая, подумал Олег Иваныч, чувствуя, как несколько человек скручивают ему руки.

— Будешь дергаться — пришьем! — шепотом пообещал чей-то приглушенный бас. И убьют — с них станется! Олег Иваныч и не дергался, зачем? Против нескольких рыл, да еще с мешком на башке, не очень-то сладишь. Пока не прибили — и то ладно, а уж потом… потом видно будет. Гришаню вот только жалко. Правда, вроде бы жив, но эти уроды ведь и добить могут: сунут нож под лопатку — секундное дело. Впрочем, в данной ситуации он, Олег Иваныч Завойский, к сожалению, ничем Гришане помочь не может. Самому бы упастись как-нибудь. Интересно, зачем он им нужен? Еще интереснее — кому это — «им»?

Немного протащив пленника по лесной тропе, неизвестные ночные тати черными тенями спустились к реке (сквозь мешок было хорошо слышно плесканье волн). Чьи-то гулкие голоса. Команды. Ругань. Узкое помещение… мокрый пол… нет, не пол — палуба, или, скорее, дно. Ого! И еще, кажется, кто-то рядом! Черт, как бы освободиться от этого мешочка. Жаль, руками не получится. Вот если б за что-то зацепиться… Хоть сучок какой-нибудь или гвоздик.

Олег Иваныч пошарил вокруг связанными за спиной руками. Пошарил…хм… если можно так выразиться. Покрутился, чувствуя неподвижное, лежащее рядом тело.

— Эй, товарищ! Господин! Тьфу ты…

Ни ответа, ни привета. Ладно, придется самому. Ну-ка, что там у него… Вроде ноги. Ага, точно, башмак. Пятка. А надо бы — носок. Так-так. Еще немного…

— Вам, господин майор, в цирке выступать можно! — весело похвалил себя Олег Иваныч, стаскивая с головы мешок, зацепленный за носок башмака лежащего рядом человека.

Обстановка вокруг более всего напоминала гроб, только сырой. Мокрые доски по всему периметру, а сверху, в щелястых досках, пропускающих внутрь тусклый утренний свет, что-то вроде лаза, прикрытого бычьей шкурой. В высоту около метра, а в ширину дай бог с половину того. Прямо пенал какой-то, не повернуться. Да еще и сосед рядом — «отель „Атлантик“, двухкоешный нумер». И кто же этот товарищ по несчастью?

Мама дорогая!

Ну, не прошло и года!

Куно фон Вейтлингер, ливонский рыцарь, собственной персоной! Все в той же сиреневой, с серебром, курточке-вамсе и узких штанах. Только без меча и кинжала. И в полной отключке! Саданули сзади чем-то тяжелым, типа кистеня, — видал Олег Иваныч у воинов Силантия Ржи такую штуку. На совесть саданули — и тяжкого вреда здоровью вроде бы нет, и — лежит доблестный рыцарь Куно, не шевелится. Ага, зашевелился все-таки, застонал. Ну, давай, давай, милый, просыпайся, давно пора!

Очнувшийся рыцарь открыл глаза и очумело уставился на Олега Иваныча.

— С пробуждением вас, ваше сиятельство, — криво усмехнулся майор и, покосившись на узкую дверь, сразу же приложил палец к губам: — Ругаться не советую, сэр, не время!

Перехватив взгляд Олега, ливонец так же с подозрением посмотрел на затянутый шкурой лаз в потолке.

— Меня они зацепили кистенем, а вас? — морщась от боли, шепотом спросил рыцарь.

— Мешок на голову. Куно, давай без церемоний, на «ты». Припечатать кому-нибудь сейчас сможешь?

— Э? — ливонец непонимающе посмотрел на Олега.

— Ах, да… не совсем въезжаешь… Битва! Драка! Бой! Понимаешь?

Рыцарь закивал. Бледное лицо его понемногу розовело — значит, тяжких телесных точно нет, максимум — сотрясение.

— Короче, надо отсюда как-то выбираться, — резюмировал Олег Иваныч. — И, желательно, побыстрее. Вряд ли нас захватили из праздного любопытства, да и на простой киднэппинг с целью выкупа тоже что-то не очень похоже. Для этой цели им только ты мог пригодиться, но никак уж не моя скромная персона.

— Полагаю, все дело в моей миссии, — сурово поджав губы, тихо произнес рыцарь, — за мною, вероятно, следили.

— Весьма глубокомысленное замечание. Впрочем, скорее всего — верное. Значит, мы с тобой носители важных государственных секретов. Черт, и угораздило же!

— Вероятно, нас будут пытать, — согласился ливонец.

— Вот и я о том же. Ай, как скверно-то.

Фон Вейтлингер замолк и многозначительно поднял глаза к небу. Вернее, к потолку, к лазу, затянутому бычьей шкурой. По потолку ходили. Впрочем, для тех, кто ходил, это был не потолок, а палуба. Ощутимо покачивало — судя по всему, это было какое-то небольшое судно. Интересно, чье? Разбойничье? Вполне возможно, местные людишки промышляют еще и пиратством. Тогда почему наверху такая тишь? Ни те удалых песен, ни похвальбы славными подвигами на ниве экспроприаций чужой собственности. Даже ругань и то вроде бы поутихла. Что за пираты такие, притихшие? Может, кого опасаются? Ан, нет!

Качка заметно усилилась, за бортами зашипела вода — видно, корабль прибавил скорость. Наверху раздался довольный смех вперемешку с руганью. Прогнулся под чьими-то шагами потолок, откинулась шкура.

В узкий прямоугольник лаза заглянула противная улыбающаяся рожа козлобородого Митри!

— Што, шпыни, поймалися? — Митря довольно затряс жидкой свалявшейся бороденкой.

— Отвали, чучело, — угрюмо бросил Олег Иваныч. — А то сейчас как плюну в глаз!

— Ужо поимеешь за чучело-то! — погрозил кулаком Митря и, обернувшись, прокричал кому-то: — Стяпашка, глянь, развязались, шпыни-то. Нут-ко, слазьте-ка вниз, робяты!

Он отступил в сторону, и в узкое обиталище пленников спрыгнули двое молодых крепких парней в застиранных, выбеленных солнцем и ветрами, рубахах. Незлобиво пнув пленников, они тщательно перевязали стягивающие руки ремни, обильно смачивая их какой-то дурно пахнущей жидкостью. Пока перевязывали, Олег размял затекшие запястья…

— Ну все, бывайте! — двинув попавшегося под ногу Олега под ребра, весело попрощались «робяты», ловко выбираясь на палубу.

Олег Иваныч задумался. С чего это они так радуются? Ну, поймали кое-кого, и что? Не такая уж и заслуга. А! Может, проскочили удачно мимо кого-нибудь? Типа стругов Костромича или Феофилакта. Совсем скверно, ежели так: выходит, могли б Олег с Куно немного шумнуть и… Что «и», майор не додумал, помешал Куно, поинтересовавшись дальнейшими планами «господина Олега».

— Для начала хорошо б осмотреться, а то черт его знает, где мы? Куда плывем-то? Ежели в открытом море… пардон, в озере, — один расклад, а если рядом берег — совсем другой. Кстати, не попробовать ли развязаться? Мне что-то кажется, наша недалекая охрана чересчур самонадеянна. А ну-ка…

Олег Иваныч подтянул ноги к животу. Миг — и стягивающие руки ремни оказались перед его зубами. Ну и пахло ж от них!

— Стой, господин Олег! — непритворно ужаснулся ливонец, разгадав явные намерения Олега. — Ты что, никогда не сталкивался с подобным?

Олег Иваныч пожал плечами. С чем «подобным»-то?

Рыцарь только покачал головой. Оказывается, люди козлобородого Митри не были такими уж «лямыми». Во-первых, как пояснил фон Вейтлингер, жидкость (он называл и состав, да Олег не запомнил — к чему?) была ядовита. А во-вторых — она быстро твердела и простые сыромятные ремни приобретали крепость цемента. В чем и убедился Олег Иваныч, попытавшись пошевелить руками.

— Как же они нас потом сами-то развяжут, сволочи?

— Зачем развязывать? — удивился рыцарь. — Можно распилить осторожненько!

— Ну и суки…

Олег Иваныч сплюнул на пол и раздраженно ударил связанными руками в заднюю стенку. Доска чуть спружинила. Что-то полетело на палубу, открыв в заднем борту судна маленький — в полсантиметра — глазок. Сучок, чтоб его… Через такую дырку не удерешь. Однако посмотреть вполне можно, все ж лучше, чем пялиться в щели наверху — окромя неба да сапог пиратов ни хрена не видно.

Нет, Бог никак не хотел сжалиться над несчастными пленниками — никакого берега поблизости было не видно. Да и не только поблизости. Безбрежная даль Нево-озера. Впрочем… Что-то маячило за кормою, поднимая пенистые брызги. Олег присмотрелся. Лодка! Маленький челнок, привязанный к стругу прочной веревкой. Фон Вейтлингер тоже вдосталь поразглядывал его, поцокал языком зачем-то. Потом оторвался от дырки, взглянул на соседа и перевел внимательный взгляд серых, почти как у Олега Иваныча, глаз на кормовую стенку. Стенка как стенка. На вид — вполне крепкая. Но ведь и стягивающие руки ремешки отнюдь не мягки — замечательно хорошо затвердели, качественно! Постарались «шильники», дай бог, на свои дурные головы!

— Какой хороший цемент! — довольно произнес Олег Иваныч с акцентом «Василия Алибабаевича». — Как ты считаешь, Куно, вышибем?

— С трех ударов! — улыбнулся ливонец. — Если не помешают… Доски совсем прогнили.

— А мы сейчас и не будем, — зашептал майор. — Подождем. Глянь-ка на небо! — он кивнул на верхние щели, сквозь которые виднелась уже не нежная синь неба, а угрюмая тучевая серость. Да и качка стала явно сильнее! Чтобы сидеть ровно, пленникам приходилось сильно упираться ногами в противоположную стенку.

— Надо успеть, — прислушиваясь к доносящемуся снаружи вою усилившегося ветра, предупредил рыцарь. — В бурю они пристанут к берегу. Хотя… — он помрачнел, — …хотя могут и уйти на широкую воду. В море бывалые моряки именно так и делают. Что ж, у нас, похоже, нет большого выбора!

Ветер становился все сильнее, свинцом угрюмилось небо, волны — спины морских коней — бросали струг в разные стороны, словно неумелый игрок легкий теннисный мячик. По верхней палубе забарабанили крупные дождевые капли. Все чаще и чаще… Громыхнуло. А потом та-а-ак качнуло! Словно в яму ухнули!

Олег Иваныч — человек насквозь сухопутный — внезапно почувствовал себя плохо. Этого еще не хватало! Стиснув зубы, он подполз поближе к корме и с силой ударил в нее ногами. Кроме отбитых пяток, никакого видимого эффекта действия его не произвели — то ли удар был недостаточно силен, то ли доски, вопреки предположению фон Вейтлингера, оказались не такими уж и гнилыми.

— О, нет, господин Олег, не так! — ливонец поднял повыше руки. — Вот этим узлом… Вот сюда… — он показал на пару досок, видимо, более гнилых. — С ударом грома — разом ухнем!

С ударом грома ухнули! Разом!

Да так, что бедная доска треснула сразу аж в двух местах! И тут же огромный водяной пласт с непостижимой силой ворвался внутрь, припечатав сотоварищей к стенке. Каморка быстро наполнялась водой, так что еще немного и…

Одно утешение — разбойникам явно было не до Олега с рыцарем — судя по оглушающему сухому треску, у них обломилась мачта.

Напор воды вдруг ослаб — судно заметно «клюнуло» носом, то ли напоролось на камни, то ли просто скатывалось с волны, черт его знает, вовсе не этот вопрос тревожил сейчас пленников, внезапно почуявших близкую — вот она, рядом! — свободу.

Выломав еще пару досок, Олег и фон Вейтлингер, уцепившись сцепленными пальцами за веревку, поочередно ухнули в воду… Слава богу, хоть не холодно, лето все-таки, но тем не менее в бурных волнах со связанными руками — приятного мало. Олег Иваныч так, например, очень обрадовался, когда с помощью ливонского рыцаря оказался наконец в лодке. Хотя, если рассудить хорошенько, радостного в этом было мало — утлый дощаник посреди разгулявшейся стихии. Веревку скоро сорвало — не пришлось и перебивать, — и оторвавшаяся от корабля лодка пустилась в вольное плавание.

Выл ветер протяжно и гулко, бесновались вокруг свинцовые волны. Покрытые белесовато-коричневыми шапками пены, они накатывались на утлый челн, словно огромные живые горы. Казалось, каждая из них может стать последней. Впрочем, что — казалось — так оно и было!

«Два дурака в одном тазу пустились по морю в грозу», — вспомнилось вдруг Олегу Иванычу. Примерно такие стишки читала ему бабушка в раннем детстве.

Выбрались, блин, на свободу, два придурка. Один дурацкие стихи вспоминает, другой… А другой вообще с ума спятил — принялся терзать лодку, и без того утлую, пытаясь отломить кусок кормы. Это чтоб поскорее потонуть, наверное. Чтоб не мучиться… Таки отломил, собака! Затем выбил ногой скамейку, бросил Олегу:

— Гребите, майн герр!

Хм… Гребите… Куда, интересно?

— Держим лодку носом к волне, ясно?

Да ясно, куда уж яснее. Олег Иваныч кивнул. Носом к волне… Да хоть хреном — похоже, один черт!

Особенно наглая волна накрыла вдруг беглецов с головами. Олег Иваныч уж думал — все, амба, ан нет, выплыли. Водичку изо ртов повыплевывали, вновь веслами замахали, вернее досками…

Разбойничьего струга уже давно не было видно. Сгинул, пропал, словно призрак. То ли на берег выбросился, то ли унесся в глубь озера, то ли разбился о подводные камни. А может, и так затонул, нахлебавшись водицы, — дырочку-то Олег с рыцарем не фиговую в корме проделали, так что туда ему и дорога, на дно, стругу бандитскому, окаянному. Впрочем, похоже, и им то же светит…

Вот еще одна волна захлестнула лодку, еле выплыли. Позади шла, нагоняла, другая. Вполне можно и не вынырнуть.

Рыцарь неожиданно обернулся. Улыбнулся ободряюще, ткнув доской в небо. Действительно, плотная пелена облаков, похожая на овсяный кисель, заметно посветлела, улыбнулась голубоватым разрывом, сквозь который показался на мгновенье золотистый луч спрятавшегося солнца. Блеснул, упал на вершину волны, враз сделав ее бирюзовой, жутковато красивой, и пропал, словно и не было. Обозленная волна яростно подхватила лодку. Что-то узрев впереди, ливонец вскрикнул от ужаса. Олег Иваныч присмотрелся — черная громада острова внезапно замаячила перед ними. Лодку неудержимо несло на скалы… Беглецы даже не успели ничего сообразить, как подхваченное волною утлое суденышко с размаху шваркнулось о прибрежные скалы. Слава богу, не очень сильно! Нет, лодка, конечно, сразу потопла, но ее пассажиры никаких травм не получили, а, оказавшись в воде, сноровисто погребли к берегу. Правда, слово «погребли» не совсем подходило к способу передвижения невольных пловцов — ну-ка погребите-ка со связанными руками, попробуйте… Передвигались как могли: где — отталкиваясь ногами от дна, где — «по-собачьи», — по определению Олега Иваныча, именно таким стилем он плавал в далеком детстве. Очередная коварная волна сбила его с ног. Несмотря на это, Олег обрадовался, поскольку почувствовал коленями песчаный, чуть притопленный волнами берег.

Это оказался остров, небольшой, вытянутый в длину шагов на пятьдесят и в десяток шириною. Кроме травы да редких кустов — то ли ракиты, то ли вербы, Олег Иваныч был не силен в биологии, — никакой иной растительности в ближайшей видимости не наблюдалось. С одной стороны островка угрожающе торчали скалы, противоположный же край был уныло-песчаным. Другой земли поблизости видно не было, а может, просто было не разглядеть, в дождь-то. Выбравшись на берег, Олег Иваныч обессиленно уселся на песок и молча смотрел на падающие в воду капли. При этом вяло подумал, что хорошо бы сделать запас пресной воды, как и полагается всем, потерпевшим кораблекрушение. Подумал и мысленно покрутил пальцем у виска — какой, к чертям собачьим, запас, когда тут этой самой пресной воды — до хрена и больше, озеро же, чай, кругом, не море! Олег повернулся сообщить сию радостную весть рыцарю, но передумал. Ливонец молился, и это было правильно. Олег Иваныч помолился бы тоже, только вот не знал — как. Ни одной молитвы воспитанный во времена воинствующего атеизма майор, грешным делом, не ведал, а благодарить Господа простыми словами стеснялся. Вон как немец-то выкобенивается, тут тебе и «Патер ностер», и «Санта Мария», и прочее…

Не дожидаясь ночи, они завалились спать под ближайшим кустом, подстелив на мокрую траву наломанных веток. Олег отрубился сразу же, да и рыцарь недолго ворочался на своем неуютном ложе. Спали крепко, без сновидений, как и положено людям, весьма утомленным. А дождь все не кончался, собака, так и лил как из ведра, лишь иногда чуть ослабевал, чтобы затем вновь припустить с прежней силой.

Утром сияло солнце. Сверкало, отражаясь в зеленоватых волнах расплавленным золотом. Кроме солнца, в волнах отражался невысокий, поросший кустарником берег, камни и две нелепые фигуры, забравшиеся в воду по самую шею. Олег и фон Вейтлингер отмачивали в воде стягивающие руки ремни. Вчера как-то недосуг было этим заняться, а вот сегодня — сам бог велел. И вода в озере теплая, и солнышко светит. Да и времени свободного — хоть отбавляй. Впрочем, насчет времени беглецы не переживали — вряд ли они долго задержатся на острове. Озеро — не океан-море, рыбаки всяко сыщутся. Не сегодня, так завтра, не завтра, так через неделю. Ну, в крайнем случае, зимой можно и по льду. Ну это уж в очень крайнем… Одежда жертв кораблекрушения сохла на бережку рядом, делать пока было абсолютно нечего — со связанными руками не очень-то рыбу половишь, — Олег Иваныч с рыцарем развлекались светской беседой. Говорил, в основном, немец, Олег больше спрашивал, как-то уж так исхитрился, а может, профессия давала себя знать, да и вообще… В положении Олега каждый бы постарался узнать хоть что-нибудь об окружающем мире. О конце пятнадцатого века, сиречь. Сам-то Олег Иваныч этот период представлял весьма смутно, да и то только потому, что лет пять назад пытался поступить в Академию МВД. Пытался плохо — больше пьянствовал, как раз недавно развелся, но историю подучил немножко. Правда — не очень хорошо. По школьному учебнику для седьмого класса. Исторических романов он на дух не переносил «из-за скукоты», больше предпочитал фантастику. И это еще ничего, вот его сосед по кабинету, Коля Востриков, так тот вообще никакой литературы не читал, кроме обвинительных заключений в уголовных делах, кои самолично же и печатал. Так что, можно сказать, не таким уж неандертальцем в истории был Олег Иваныч, помнил и об Иване Третьем, и его прогрессивном деле собирания воедино всех русских земель. Как было написано в учебнике, все русские люди, как один, спали и видели, как бы скорее объединиться под верховной властью Великого Московского князя. Ну, были, конечно, отщепенцы. В очень-очень умеренном количестве, просто — тьфу. Всякие там Марфы Борецкие, князья Курбские и прочие тохтамыши. Впрочем, Курбский, кажется, не из той оперы…

В реальной же средневековой жизни ох как оказалось разобраться непросто! Вот Гришаня. Русский, а как москвичей не любит! Причем принципиально не любит. Вон как присматривал за Силантием да Костромичом-купчиной, уж те-то, похоже, горой за Ивана Третьего. А Гришаня шушукается с ливонцем этим, как его… псом-рыцарем, во! Жаль, не спросишь уже его ни о чем…

Олег Иваныч вздохнул и задумался. О том, каким же образом построить предварительный опрос рыцаря. Ну, или даже допрос. Типа как свидетеля. Так прямо и представил себе чистый лист уголовного дела. Что там первым-то идет? Ну да, имя, фамилия… Это, положим, ясно. Фон Вейтлингер, Куно. Проживающий по адресу…

— Куно, а ты вообще откуда?

«Пес-рыцарь» заулыбался, тряхнул мокрыми волосами и пояснил, что из Феллина.

— Ясно. А где это?

Ливонец подавился слюной и бросил на Олега недоуменный взгляд.

— Ах да, Феллин, — качнул головой тот. — Никогда не был. Кажется, чуть правее Стокгольма…

— Что ты, боярин? Стокгольм совсем в другой стороне!

— Да знаю, знаю. А Рига от вас далеко?

— Не очень. Но Нарва все-таки ближе.

Олег Иваныч обрадовался, услыхав про Нарву. Бывал когда-то, как же. Значит, этот самый Феллин — в Прибалтике. Теперь можно было продолжать дальше. В ходе неторопливой беседы в голове Олега Иваныча сам собою сложился некий виртуальный протокол допроса. Выглядел он так:

Фон Вейтлингер, Куно. Проживает по адресу: г. Феллин, Прибалтика, в трехэтажном доме рядом с ратушной площадью. Там же, вероятно, и прописан.

Двадцать восемь лет. Профессия — рыцарь Ливонского ордена. Национальность — ливонский (прибалтийский) немец. Родные языки — немецкий, эстонский, русский. Хорошо владеет шведским (если не врет). С эстонским языком понятно: вырос среди слуг-эстонцев, с русским тоже — нянька была русская, потом, по поручению магистра, специализировался на новгородских и псковских делах. В обоих городах бывал неоднократно с деловыми визитами. Смел, расчетлив. Ну, в этом Олег Иваныч самолично уже убедился. Образован. Умен. Несомненно — себе на уме. Характер… Олег усмехнулся. Для завершения портрета рыцаря так и просилось знаменитое: «характер нордический, стойкий»…

Ливонец вытащил из воды руки:

— По-моему, можно попробовать снять. Помогайте.

Освободиться от ремней удалось достаточно быстро. Намокшие, они раскисли и легко вытягивались из узлов.

Поужинали сырой, чуть подвяленной на солнце рыбой, которую удалось поймать рыцарю с помощью двух камней и рубахи. Олег Иваныч принимал посильное участие в ловле в качестве загонщика — громко шумел и топал по воде ногами. Неожиданно для него сырое мясо проскочило в желудок легко, словно Олег всю свою жизнь питался таким вот образом. Желудок не протестовал, наоборот — урчал довольно, требуя новой порции. Поужинав, прилегли на горячий, нагревшийся за день песочек, уставились в высокое небо, синее-синее, с медленно плывущими облаками, белыми, клочковатыми, похожими на сказочные замки. Олег Иваныч нет-нет да и бросал на рыцаря победные взгляды — ловко он его раскрутил, целое досье составил, профессионал все-таки, не хухры-мухры!

Рыцарь фон Вейтлингер довольно щурился. Он тоже составил досье на своего спутника, и ничуть не хуже старшего дознавателя:

«Новгородец. Судя по речи — судейский. Скорее всего, заведует владычным судом, вполне возможно — разбирает тяжбы. Скорее всего, настроен антимосковски. Имеет разветвленные связи среди Новгородского герренсрата и Софийского дома. Был послан в Обонежье с тайной миссией. По-видимому, самим архиепископом Ионой. Миссия настолько тайная, что о ней не знает даже игумен Феофилакт. А ведь Феофилакт близок к Ионе! Уже само по себе это многое говорит о посланнике. О миссии молчит — умеет хранить тайны, ну, это понятно, иного б и не послали. Никогда не был в Ливонии, о Нарве — врет, там нет ни таких зданий, ни таких улиц, которые он описывал. Эта ложь непонятна, хотя — черт с ней. Главное — он явно согласится быть посредником, если дело дойдет до организации переговоров между Орденом и Новгородским герренсратом, Господой, как его там называют…»

Так они и нежились на песочке, улыбаясь каждый своим мыслям. Олег Иваныч Завойский, старший дознаватель Н-ского РУВД города Санкт-Петербурга, и Куно фон Фейтлингер, ливонский рыцарь, полномочный представитель Вольтуса фон Герзе, магистра Ливонского ордена…

Ливонский орден. Вернее, отделение Тевтонского ордена в Ливонии, как он когда-то официально именовался. Давным-давно, во времена крестовых походов, в Иерусалиме немецкими рыцарями был основан орден Святой Марии Тевтонской. Чуть позже, чем орден рыцарей Храма Соломона, или госпитальеров. После того как сарацины вынудили христиан уйти из Палестины, руководство ордена попросило приюта на западных землях Священной Римской империи. Германский император разрешил. Еще бы… Слишком выгодным все представлялось: крестовый поход на пруссов, прибалтов, русских. Захват новых земель, колонизация, крещение язычников. Все так и было. Были битвы, были захваты, было могущество… рухнувшее щестьдесят лет назад под ударами поляков и литовцев… (Олег Иваныч посчитал, не поленился, 1410 год получился… вот только что там за битва была — не помнил.). С тех пор отделение Тевтонского ордена в Ливонии (нынешних Эстонии и Латвии, когда-то населенных древними племенами ливов) все чаще именовалась Ливонским орденом, хотя формально и подчинялось тевтонцам, пока во внутренних орденских разборках не победила так называемая «вестфальская» партия — партия приверженцев самостоятельной политики ордена. Ливонцы владели прибалтийскими городами, имели лучший на Балтике флот (о том же говорил когда-то Гришаня, как он, интересно, там, выжил ли?), земельные претензии к Пскову да устойчивую репутацию склочников, усиленно раздувавшуюся ганзейцами. Ганза — основной торговый конкурент ордена. Да еще есть и поляки, и Дания… Слава господу, хоть шведы пока внутренними распрями заняты. Зато Рижский архиепископ… И ревельцы… Вот уж кому палец в рот не клади — враз откусят и скажут, что так и было! А ведь когда-то орден почти единолично владел Ригой, теперь же пришлось делить власть с архиепископом. К тому же и Ревель с Дерптом фактически управлялись сами собой, не очень-то слушаясь орденского магистра. Такие вот невеселые дела… Еще и псковичи зарятся на мирные орденские земли, вот, отняли, к примеру, замечательный Красный городок, не отдают, сволочи, как бедные ливонцы ни просят…

Из всех рассказов фон Вейтлингера у Олега создалось устойчивое представление о Ливонском ордене как о крайне миролюбивом государстве, которое алчные и вороватые соседи (поляки, псковичи и прочая сволочь) не ставят ни в кельнский грош и всячески норовят побольнее обидеть. Ну просто только ленивый не пнет! Одни у ордена закадычные друзья остались — новгородцы. Особенно как две зимы назад заключили в Нарве выгодное новгородским купцам соглашение об унификации вощаного веса. Это мероприятие фон Вейтлингер хорошо запомнил, поскольку во многом сам его и организовывал, совместно с новгородским послом, господином Марком Панфильевым, купеческим старостой. На вопрос, знает ли такового Олег, тот глубокомысленно покивал, мол, знаю, конечно, только вот, к сожалению, встречаться не часто приходится, текучка заела.

Они провели на острове три дня. Солнечных, теплых, несуетных. Ловили рыбу да коротали время за приятной беседой. Добрались и до птичьих яиц на скалах. Олег даже попытался сварить их в горячем песке — напрасные хлопоты, чай, не Африка — пришлось так выпить, сырыми… А ничего, вкусно.

Олег Иваныч даже забывал иногда, где он, спохватывался только когда рыцарь хлопал глазами очумело в ответ на вопрос о новой серии «Звездных войн» или о его отношении к господину Жириновскому…

К исходу третьих суток на горизонте показался парус. Он быстро приближался, но новоявленные робинзоны отнюдь не спешили плакать от радости и привлекать к себе излишнее внимание, размахивая рубахами и шапками. Впрочем, шапок у них не было… Ну, дело не в шапках, дело в судне. А вдруг — разбойники? Недаром же Феофилакт говорил о банде Тимохи Рыси, что должна у них здесь быть хоть какая-то база. Ну, база нашлась — плавучая, а раз есть один пиратский корабль, почему ж их не может оказаться два или больше?

Выслушав логичную речь товарища по несчастью, фон Вейтлингер согласился и укрылся вместе с ним за кустами. И вовремя!

Корабль уже приблизился настолько, что стало можно различить высокие надстройки на носу и корме, большой белый парус, надувшийся ветром, круглый выпуклый корпус.

— «Благословенная Марта»! — выскочив из-за кустов, радостно закричал ливонец и забегал по берегу, размахивая руками.

— Нам очень повезло, — пояснил он Олегу. — Это «Благословенная Марта» — судно Иоганна Штюрмера, купца из Нарвы! Я его хорошо знаю.

— Будем надеяться, что и он тебя не забыл, — пробормотал про себя Олег Иваныч, скептически разглядывая корабль.

Там, видно, заметили рыцаря: матросы бросились к парусу. Через несколько минут судно бросило якорь в нескольких саженях от острова. Спущенная с когга лодка ходко летела по волнам, навстречу фон Вейтлингеру, стоявшему по колено в воде и посылавшему благодарные взгляды в небо…

Глава 5

Новгород. Июнь — июль 1470 г.

Вверх по Дунаю судно в конце концов пошло,

Но тут переломилось широкое весло.

Хоть не нашлось другого, не оробел смельчак.

Ремнем подшитым он связал обломки кое-как.

«Песнь о Нибелунгах», Авентюра Двадцать пятая

Орденский корабль «Благословенная Марта», пользуясь попутным ветром, на всех парусах шел вверх по Волхову. Это был двухмачтовый когг, построенный на Любекской верфи лет пять назад по заказу почтенного нарвского негоцианта герра Иоганна Штюрмера, к слову сказать, бывшего пирата. Но это все грешки молодости. Вот уже лет десять, как уважаемый герр порвал со своим богопротивным занятием и ныне являлся не только богатым купцом, но и влиятельным членом герренсрата Нарвы. О том, что и относительно честная жизнь может иногда приносить неплохие доходы, красноречиво свидетельствовал объемистых размеров кошель прекрасно выделанной свиной кожи, важно висевший на толстом животе хозяина — круглого вечно улыбающегося толстячка с небольшой черной бородкой и хитрыми цыганистыми глазами. Одет герр Штюрмер был неброско, но дорого: черная бархатная куртка, вышитая толстыми золотыми нитками; рукава, по последней моде, с прорезями, сквозь которые торчит желтая шелковая рубашка, стоившая, пожалуй, целое состояние. На груди массивная золотая цепь, почти как у братков, только поизящнее, на ногах зеленые замшевые башмаки с длинными загибающимися кверху носами. Хоть и не полагалось носить таковые простому купцу, только какому-нибудь барону или, там, герцогу, однако герр Штюрмер, похоже, плевал на подобные запреты. Выпендривался, а скорее, вовсе не был простым купцом. Вообще, как успел заметить Олег, в пятнадцатом веке простые честные люди встречались почему-то крайне редко — все больше — с двойным, а то и с тройным дном. Конечно, это, может, только Олегу такие попадались, но тем не менее…

На плечи владельца (а по совместительству — и капитана) «Благословенной Марты» был небрежно наброшен короткий, подбитый бобровым мехом плащ, явно не лишний в здешних местах даже летом.

Олег Иваныч, представленный рыцарем Куно в качестве чуть ли не родного брата, пользовался на судне большой свободой — ему было разрешено пребывать где заблагорассудится, хоть на клотике или бушприте. Ну, туда Олегу, естественно, не очень хотелось, однако воспользоваться любезностью капитана он не преминул и уже следующим днем, выспавшись в каморке боцмана — худющего молчаливого немца, принялся с любопытством осматривать судно. Никто ему в этом не препятствовал. Только вот чувствовал Олег постоянно чей-то пригляд за собой, на который, впрочем, не обижался, понимал — иначе нельзя. То боцман внезапно оказывался рядом, то кто-нибудь из команды, по мнению Олега — сонмища весьма подозрительных личностей с физиономиями висельников. Кто без глаза, кто без уха, кто со шрамом в пол-лица. Красавцы, одним словом. Поглядев на них, Олег хмыкнул. Не далее как вчера вечером за кувшином рейнского уважаемый герр капитан вдохновенно пудрил ему мозги насчет того, что завязал с пиратством. Это с эдакими-то харями? Да их хоть сейчас можно в следственный изолятор! Всех скопом. Даже под подписку отпускать некого!

Облокотившись на мощный брус ограждения, Олег Иваныч стоял на кормовой площадке, с любопытством осматривая небольшую длинную пушечку — кулеврину, устанавливаемую на борту в специальное отверстие с помощью металлического штыря с вилкой, ну, точь-в-точь как весло на лодке. Пушечка, по уверению капитана, стрелявшая почти на тысячу шагов двадцатимиллиметровыми металлическими шариками, аккуратно лежала на палубе вдоль борта с висящими щитами. Рядом, в специальном сундучке, хранились боеприпасы. Такая же пушка, только помощнее, установленная на специальном деревянном лафете (она называлась бомбарда), располагалась на носу и метала каменные ядра на полторы тысячи шагов. Олег Иваныч лично взвесил одно из ядер в руке — выходило почти с полкило — и не поверил боцману. Врет, поди, собака. Чтоб этакое чугунное уродище да бабахнуло метров на семьсот? Весьма сомнительно.

Он перевел взгляд назад, где в серебристо-голубой дали белели стены Ладожской крепости, оставленной ими час назад, и вздохнул, вспомнив Гришаню. Все-таки жалко пацана, погиб ни за грош. Впрочем, может, и не погиб… хотя, конечно, не стоит зря надеяться. Не такие это люди — Тимоха Рысь и компания, — чтоб оставлять живых свидетелей. А струг, с которого так удачно бежали Олег с рыцарем Куно, скорее всего, затонул вместе с козлобородым Митрей и остальной шпаной. Туда им и дорога! Но, с другой стороны, неплохо было бы их сейчас встретить, скажем, во-о-он за той излучиной да бабахнуть из носовой бомбарды, чтоб щепки полетели! Заодно посмотреть, как эта средневековая пушка стреляет. Бьет на полторы тысячи шагов, или врал боцман?

«Благословенная Марта» шла вперед, оставляя позади себя белый пенный след. Вообще, она производила впечатление весьма добротного судна. Была в ее простых, даже несколько примитивных, обводах какая-то надежность, основательность, что ли. Не фешенебельная яхта, конечно, но плыть можно. И даже вполне комфортно, не то что на бандитском струге. Интересно, что у нее в трюме? Ах да, кажется, вчера капитан говорил, что сукно да селедка. Сукно в тюках, селедка в бочках. Ну да, одна такая бочка, уже открытая, стояла в… каюте? нет… скорее — в каморке… капитана. Тот еще хвастал, что, мол, рыбинка к рыбинке, не как у ганзейских прощелыг, которые так и норовят в одну бочку и нормальную рыбу засунуть, и мелочь всякую, в общем — некондицион, или — третий сорт не брак! Да еще и запрет был новгородцам эти бочки вскрывать при покупке. По какому-то там Нибурову миру. И сукна нельзя из тюков раскатывать… ну, тут тоже господа ганзейцы не терялись, сукно скатывали меньше указанного, да еще и дрянное пытались всучить. А поди проверь! Нельзя — и точка! А сами-то, волки тряпочные, все новгородские товары тщательно проверяли, особенно — воск. Имели такое право. Возьмут — и отколупнут кусок, изрядного весу, между прочим. Им с того колупания прямая выгода — все, что отколупнуто, — даром достается. Такие вот порядочки. Потому-то новгородцы и поперли против, дескать, надоело, давайте по-честному торговаться. По-честному… А на фига ганзейцам по-честному, коли они монополисты? Орденский флот хоть и сильный, да торговцев там мало, Ганзе не конкуренты, так, смех один. Англичан да голландцев ганзейцы ни в жизнь к Новгороду не подпустят, а шведы пока своими проблемами заняты. Что-то неладно пока в королевстве шведском. Вот ганзейцы и пользуются. Обиделись на новгородцев, подлюки, а те что такого и просили-то? Честно торговать — всего и делов. Нет, не хотят честно. Монопольную прибыль им подавай. Барыши. Ишь, выпендрились — торговлю закрыли, двор свой в Новгороде опечатали, думают, шиш вам, а не селедка с сукном. Ну, посмотрим, как дальше. Без торговлишки-то и самим ганзейцам не очень. Это уж они так, на испуг хотят взять. Ладно. Много чего узнал про ганзейцев Олег Иваныч за вчерашний вечер. Фон Вейтлингер аж переводить устал — язык заплетался. А достопочтенный герр Штюрмер все говорил и говорил. И про ганзейцев, и про Рижского архиепископа, по словам капитана — сволочь, какой свет не видывал со времен Ноева ковчега. И еще — про псковичей да про московитов. Ах да, еще про поляков… По всему выходило — только и остались хорошие люди на свете: сами ливонцы да новгородцы. Ну что ж, Олег Иваныч был рад оказаться в компании «хороших». Впрочем, характеристики остальных людишек — хоть и кивал согласно — он воспринял с изрядной долей скепсиса…

К полудню на палубу выполз рыцарь Куно с кувшинчиком рейнского и парой кислых моченых яблок, коих имелась у капитана целая бочка. Олег их вчера есть не мог — до чего кислые, а вот рыцарь хрумкал да еще нахваливал, вкусно, мол. Ну, тут уж тот случай, когда о вкусах не спорят.

Винца Олег Иваныч с удовольствием выкушал, а вот от яблока отказался, кушайте сами, благородный рыцарь Куно, премного благодарны.

— Ну, как хочешь, — фон Вейтлингер пожал плечами. Отхлебнул из кувшина, пожевал яблочко — Олег аж скривился — потом оглянулся и шепотом осведомился, не забыл ли благороднейший господин Олег их разговор относительно тайной миссии рыцаря.

— Не забыл, не забыл, помню, — заверил Олег Иваныч. — Только ты ведь и сам сейчас в Новгороде будешь.

— Я — одно дело, но если и ты напомнишь, как лицо приближенное…

— Ладно… напомню. Хм… тоже мне — приближенное лицо. Интересно, к кому?

— Что-что?

— Это я о своем, о девичьем. Обязательно передам архиепископу все, что ты просил, Куно, даже не сомневайся… при первом же удобном случае.

«Благословенная Марта» на всех парусах неслась к Новгороду.

По обоим берегам седого Волхова тянулись высокие сопки, покрытые еловым лесом. Позади осталась Ладога — крупный населенный пункт, насчитывающий больше сотни дворов. Ладожская крепость, сложенная из крупных известняковых плит, произвела на Олега Иваныча достойное впечатление. Высокая, мощная. С трех сторон — вода: Волхов, ров и речка Ладожка. Попробуй, возьми такую! Внутри посада, населенного ремесленниками и торговцами, желто-серые домишки посадских окружали добротные храмы, главный из них — Георгиевский собор приглянулся Олегу Иванычу своей неброской красотою и какой-то совершенной законченностью форм, хотя и не отличавшихся геометрической правильностью. Известняк — камень мягкий, крошащийся. Попробуй, выстрой. Из любопытства Олег Иваныч даже заглянул внутрь, пока герр Штюрмер нанимал лоцмана. В храме царила полутьма, солнце, скрытое за густой пеленой облачности, и на улице-то было не очень-то ярким, тем более здесь, в узком глухом помещении с маленькими оконцами. Лишь когда Олег Иваныч собрался уходить, внезапно вырвавшийся из-за облаков луч проник внутрь, высветив убранство храма. Удивительно — но оно стало вдруг каким-то совсем по-домашнему уютным, теплым, доброжелательным. Золотистые оклады икон в алтаре, неяркие фрески, тянувшиеся в несколько поясов до самого потолка, все это благолепие охватило Олега Иваныча, ненавязчиво мягко, но настолько неудержимо, что — от природы мало во что верящий дознаватель — внезапно ощутил прилив благоговения и гордости. Гордости за то, что он тоже, черт побери, русский! В южной части храма, в дьяконнике, почти во весь рост был изображен святой Георгий, уже поразивший змия. Выражение лица его, усталого, но довольного успешно исполненным делом, казалось, что-то говорило Олегу. Что-то?

— Фигня! Прорвемся! — именно такие слова слышались Олегу Иванычу.

Он покинул храм с какой-то грустной радостью и ощущением щемящего счастья, исходящего от появившейся внутренней убежденности в правильности избранного пути. Вот если б еще с Гришаней все было в порядке… И с Рощиным…

Уходя, Олег Иваныч украдкой перекрестился.

Иоганн Штюрмер с нанятым лоцманом уже подходили к пристани, когда Олег Иваныч нагнал их. «Благословенная Марта» легко покачивалась на волнах. Высокие мачты ее, чуть наклоненные к носу, придавали облику судна строгую величавость. Все-таки «Благословенная Марта» была не только надежным, но и очень красивым судном. Обычные купеческие струги рядом с ней как-то терялись, словно серые утки рядом с прекрасным лебедем.

Они отплыли сразу, как только пришли на корабль. Серовато-белые стены Ладоги быстро сделались незаметными на фоне зеленовато-бурых лесистых сопок, лишь ладожские храмы долго еще сверкали на солнце белыми, словно сахар, свечками. Поменьше — Георгиевский собор, и значительно больше — Успенский.

Ночью «Благословенная Марта» пришвартовалась к пристани Гостиного Поля — небольшого населенного пункта у начала знаменитых волховских порогов. Рядом с деревянной пристанью тянулись приземистые строения — склады товаров иноземных и новгородских купцов. Олег Иваныч увидел их утром, когда, еле продрав глаза — до полночи пили вино в теплой компании капитана и фон Вейтлингера, — попытался привести себя в чувство пригоршней холодненькой утренней водицы. Приведя «морду лица» в более-менее приличное, по здешним меркам, состояние, Олег Иваныч решил немного пройтись. Обозреть, так сказать, окрестности. Очень уж ему не понравился вид струга, пришвартованного параллельно пристани чуть ниже «Благословенной Марты». Почему не понравился, Олег Иваныч не смог бы объяснить толком. Не понравился — и все. Можно сказать — интуиция. А интуиции Олег Иваныч, как опытный дознаватель, привык доверять. Не целиком, конечно, но все-таки… Корма у струга была какой-то странной. Необычной, что ли. Только что в ней необычного такого? Олег спрыгнул на берег — несмотря на раннее время, напротив пристани уже начинался торг — средневековые люди вставали рано, с солнышком, и так же рано ложились. Это вот Олег Иваныч вчера засиделся, с собутыльниками… Потолкался для вида по рынку, приценился к куску ярко-красного аксамитового сукна — зря приценивался, потом еле отбился от настойчивых привязок продавца — отбившись, направился к пристани. Шел быстрым шагом, насвистывая что-то на мотив «Дыма над водой» и вызывая косые взгляды — не любили тут свистунов, нехорошим это делом считалось — свистеть. Олег Иваныч это с ходу просек, свистеть перестал, да и торопиться. Это только нехорошие люди торопятся, шильники всякие да шпыни ненадобные. А куда торопятся — ясное дело, пакость какую-нибудь устроить, для хорошего-то дела торопыжность эта ну никак не нужна… Небрежно заложив руки за спину, он с крайне озабоченным видом — но не торопясь, упаси Боже! — прошествовал мимо подозрительного судна. Смотрел внимательно, однако — искоса, как бы и не смотрел вовсе. Но примечал все. И новые доски — беловато-желтые — на корме приметил. Ага… Новые досочки, значит. И мачта вроде новая. А старая где? Не она ль недавно сломалась, да с таким треском — аж под палубой было слыхать. А досочки? Не взамен ли тех, выбитых лично Олегом Иванычем в компании с ливонским рыцарем Куно?

Ах, шильники, видно, не судьба вам была сгинуть в пучине. Верно народ говорит — кому повешену быть, тот не утонет! А не нанести ли визит на этот пиратский крейсер? Совместно с благородным рыцарем Куно фон Вейтлингером… Повод только найти. А впрочем, не очень-то нужен был, по здешним понятиям, повод. Морды христопродавные не понравились — вот вам и повод, чего еще надо-то?!

— Господин Олег!

Олег обернулся — рыцарь Куно. Бледноватый после вчерашнего. За ним угрюмо маячил капитан Иоганн Штюрмер. Чего же угрюмо-то? Утро — вон какое солнечное!

И вправду, день зачинался замечательный: светлый и какой-то праздничный, с прозрачным, дрожащим над дальним лесом маревом и пронзительно синим небом, чуть тронутым кое-где белыми мазками облачности. Легкий ветерок шевелил листья росших на самом берегу берез, небольших, видно недавно посаженных — уж слишком ровно росли.

Капитан Штюрмер притулился к березе и сплюнул.

— Лоцман пропал, — хмуро пояснил Куно. — Как это по-русски? Плакали наши денежки!

Пожав плечами, Олег Иваныч предложил нанять другого, на что рыцарь возразил, что сделать это не так легко, как кажется, поскольку буквально дня три назад прошел в Новгород большой купеческий караван — все местные лоцманы с ним и ушли.

Большой купеческий караван. Наверняка Иван Костромич и прочие. Жаль вот, Гришаня только… Олег вздохнул и кивнул на струг с новой кормой:

— Ничего не напоминает, Куно?

— Что? Этот корабль… — рыцарь внимательно присмотрелся и вздрогнул: — О! О, майн Гот!!!

Не говоря больше ни слова, он вытащил из ножен меч и бросился к стругу. С разбега перескочил на корму и скрылся в небольшом помещении трюма… том самом…

Особо не раздумывая, Олег Иваныч последовал его примеру, чувствуя за плечами дыхание капитана «Благословенной Марты».

Струг качнулся, и он едва не свалился за борт, успев уцепиться за мачту. Тут же на палубу поднялся Куно фон Вейтлингер.

— Там, — нехорошо усмехаясь, он кивнул вниз, а потом посмотрел почему-то на Штюрмера, — там наш лоцман!

Нанятый в Ладоге лоцман — молодой кудрявый парень — лежал неподвижно, уткнувшись лицом в мокрые доски трюма. Под левой лопаткой его торчала костяная рукоятка ножа.

— Статья сто пятая, — цинично, но, к сожалению, верно, констатировал Олег Иваныч. — Умышленное убийство. Однако неплохо засадили, — он осторожно потрогал нож. — Между третьим и четвертым ребром. Профессионально сработали, сволочи!

Выбравшись на палубу, они поспешно покинули пустынное судно. Почему разбойники бросили струг? Зачем убили лоцмана? Ну, с лоцманом, допустим, понятно — парня ликвидировали, чтобы задержать ливонцев, — другого объяснения Олег Иваныч пока не видел. Но разве человеческая жизнь соизмерима с этим желанием? Вполне. И в двадцать первом-то веке часто убивают практически ни за что. Выгодно убить — убили. Ливонцев задержали? Да, на какое-то время — несомненно. И струг бросили, не пожалели. А ведь он денег стоит, струг-то. Стали бы простые разбойники-ушкуи этак вот поступать? Да ни в жисть! Значит… Значит, не интересуют их мелкие проблемы, типа струга. Значит, гораздо большие деньги на кону, значит, платит им кто-то, и хорошо платит! Прав был игумен Феофилакт насчет разбойничьей базы, денег и высокого покровителя.

— Борода, что у козлища, — молвил кто-то из прибрежных торговцев в ответ на беглые расспросы Олега Иваныча.

Борода, что у козлища… Митря! Стопудово, Митря, — к бабке не ходи!

За Гостиным Полем берега Волхова стали ниже — уже не было видно крутых, поросших темных еловым лесом сопок, зато стало больше болот — унылых, однообразных, плоских. Лишь иногда встречающиеся небольшие — по два-три двора — деревеньки слегка разнообразили путь. Встретился по пути и большой посад — все как положено, с крепостью и каменным храмом, — но «Благословенная Марта» не стала делать там остановку — было слишком дорого время — капитан Штюрмер надеялся, если повезет, взять лоцмана в Грузино — последнем крупном селении перед знаменитыми волховскими порогами. Потому — спешили.

Успели до темна. Грузино действительно оказалось крупным и богатым селом, с новыми — еще, казалось, пахнущими смолой — избами и следами недавнего пожара. На пригорке, рядом с выгоревшей пустошью, деловито перестукивались топоры — к зиме торопились поставить срубы. И не какие-нибудь захудалые, а высокие, в двенадцать венцов — хоромины, а не избы. Видно, богато жили гру́зинцы. Да и как не жить — на левом берегу Волхова, как раз напротив села, заканчивалась дорога, серо-желтая, пыльная, с вытоптанной травой — по всему видать, частенько пользовались дорогой-то, не забрасывали. Внизу, у реки, толпились люди. Сбились в кучу лошади, коровы, повозки. От левого берега к Грузино деловито сновали многочисленные плоты и лодки. Амбалистые мужичишки споро перегружали грузы. С телег — на плоты. С плотов — на телеги. Отсюда и название — Грузино. От грузов да грузчиков. Ишь, как ловко орудуют, шельмы.

Олег Иваныч засмотрелся на перевозчиков и даже не заметил, как, повинуясь команде капитана, «Благословенная Марта» неслышно подошла к причалу.

Они все-таки нашли лоцмана. После долгих уговоров взяли местного рыбака — старого, с развесистыми седыми усами, деда «сто лет в обед». И то повезло — все, кто помоложе, либо промышляли рыбу в Ладоге, либо ушли с караваном.

— Пройдем, ништо! — заверил дед, аккуратно заворачивая в тряпицу несколько серебряных рейнских грошей. — Вода есть, много воды-от. Дожди почитай с Троицы поливали, дня три токмо ведро. Пройде-о-ом. Канатом за камни зацепимся. Да были б людищи посильнее, а вода — она вынесет.

Вода действительно вынесла. Да и людишки, тянувшие канат против течения, оказались на высоте. Только один бог знает, скольких нервов это стоило капитану Штюрмеру и его боцману!

Огромные камни торчали в воде повсюду, словно зубы сказочного дракона. Мимо «Благословенной Марты» неслись по течению обломки карбасов и лодок. Сумасшедшей водяной каруселью они вертелись в водоворотах, исчезали где-то в глубине и снова всплывали, с треском ударяясь о камни. От этого звука хватался за сердце капитан Иоганн Штюрмер, морщился рыцарь Куно и даже Олег Иваныч с опаской посматривал за борт. Было чего бояться! Волховские пороги — это вам не шторм на Балтике, это намного хуже! Были моменты, когда думалось — все, не выплывем — с такой силой течение сносило на камни! Вот-вот лопнет канат — и неуправляемое судно бросит кормой на камни! И ведь не выплывешь — течение! Доказывай потом Господу Богу, что ты в двадцатом веке родился, а здесь очутился, можно сказать, случайно, и вовсе не корысти ради.

— Добрая когга! — когда вышли на чистую воду, одобрительно отозвался о корабле старый рыбак. — И шкипер — не в лесу найденный…

— Вы тоже смелый человек, — перевел фон Вейтлингер слова капитана. — И очень опытный кормщик. Вот вам еще грош, заслужили.

Еще пара дней — и все почувствовали приближение большого города. Все чаще мелькали по берегам деревни, попадались и монастыри — в основном, деревянные, но добротной постройки, с высокими храмами, сложенными из белого известняка. Заметные издалека, храмы сверкали на солнце, словно знамение. Олег Иваныч даже перекрестился, хоть и не считал себя верующим человеком. Ну, полным атеистом тоже не считал. Так, не поймешь кто, как и большинство. Красят яйца на Пасху, иногда ходят в церковь, детей, правда, крестят, это уж обязательно, но… Попроси кого прочесть Символ веры, прочтут? Вот и Олег Иваныч сомневался…

Все больше лодей, стругов, лодчонок сновало по седым водам Волхова. Купцы, рыбаки, перевозчики, монахи — все торопились, спешили, словно боялись опоздать куда-то. Куда-то? Олег Иваныч и сам уже нетерпеливо поглядывал вперед, все ждал, ну когда же, когда?

А вот он, Господин Великий Новгород!

Выплыл из-за поворота белым лебедем стен, вознесся к небесам маковками церквей, растекся по Волхову колокольным звоном. Вверх, вверх — ярусами храмы — и главный — Святой Софии: сияют закомары пиленым сахаром, в куполах золотом плавится солнце! Справа — торг с лавками-рядами, впереди — мост. Кипит, волнуется, не затихает ни на минуту людское море. Всем угодят гости-купцы: и знатному воину, что приценивается к броням да панцирям новгородским, и фряжским, и свейским. Даже нюрнбергские есть — знаменитого мастера Зельцера работы, что привезены тайно свейским гостями; и боярыне — вон идет, с мамками да девками дворовыми, глаза серые, с поволокой, не одного парня стрелой любовной ранили, стреляют по сторонам, разбегаются — и фландрского сукна зеленого, словно майская трава, и парчи персидской, а есть еще и ювелирный ряд, златокузнецы-рукодельцы уж такие перстни-колечки-серьги сотворят — красоты неописуемой, так и тает женское сердце, как мед в печи. Чуть дальше пройти — рыба, и ганзейская селедка в бочках, и своя, волховская, — караси да карпы. А мясо, мясо — так и пахнет разделанной требухой, хоть нос затыкай да беги без оглядки — оно понятно, что пахнет, чай, жара стоит, не зима ведь.

Бегают по торгу мальчишки:

— А вот кому сбитень, сбитень кому?

— Квас, квас, стоялый, холодненький, только что с погребу!

— Сбитень, сбиться — пить не упиться!

— Квас-квасок, налетай, браток!

— Сбитень…

— Эй, малый, ну-ка, нацеди квасу. Да не жалей, лей больше. Ух! Хорош! И правда — ледяной. На вот тебе…

— Ой, батюшка-боярин, у меня и сдачи нет. А вон меняла, кормилец!

— Рейнский грош? Запросто разменяем. Вот те две деньги московские… А счас и их…

Расплатившись с продавцом кваса, Олег Иваныч вышел с шумного торга на Ярославов двор, полюбовался на церкви и, пройдя мимо кирпичного степенного помоста, оказался прямиком у моста через Волхов. Большой мост, широкий, усадистый — на мосту тоже лавки купеческие. Торгуют…

Целью Олега Иваныча была Софийская сторона, точнее — двор архиепископа Ионы, владычный, как его тут называли.

«Благословенная Марта», счастливо избегнув всех опасностей нелегкого пути, умиротворенно покачивалась на мелкой ряби, пришвартованная у немецкого вымола. Капитан Иоганн Штюрмер предложил Олегу переночевать на когге — ганзейский двор, где можно было бы остановиться с удобством, пару лет назад был ликвидирован обидчивыми ганзейцами. Вывезен вместе с приказчиками. Вообще, немцев в Новгороде нынче стало поменьше, больше свеев, иногда даже попадались голландцы и датчане — как они миновали строгое око Ганзы, только бог ведал да изменчивое моряцкое счастье…

Олег Иваныч лишь благодарно кивнул в ответ на искреннее предложение ливонца — ночевать ему действительно было негде. Да и не только ночевать. Ладно… Для начала — исполнить обещание, данное рыцарю Куно фон Вейтлингеру, — поговорить с архиепископом или с его людьми, к кому подпустят. Потом пошататься по пристаням-вымолам, поискать Ивана Костромича да Силантия. Мало ли, помогут чем. Да и про Гришаню узнать. Что да как, да где схоронили.

Перейдя мост, он оказался на левом берегу Волхова, на Софийской стороне. Мощный земляной вал. Каменные стены. Этакий город в городе. Кремль, Детинец. Просторное место, обнесенное каменной стеной с башнями и воротами. Внутри находились церкви, в том числе и церковь Святой Софьи Премудрости Божией — знаменитая Софья. Уносилась ввысь белая громада собора. Купола сияли так, что Олег Иваныч даже прикрыл глаза рукой. Ну его в баню. Противосолнечных очков что-то он на торгу не видел. Однако куда же дальше… Как там разносчик кваса сказал? От Софийского храма направо. Мимо какой-то церкви… Богоявления, кажется. Или — Преображения, на воротах. Нет, не на тех воротах, на Прусских… Василия церковь… Вот та вроде. А дальше — куда? Там и дороги-то нет. Спросить у кого? Эй, малый! Ага… Понял… Владычный двор, говоришь? Вижу! По Бискуплей улице? Это вот по этой, что ли? Ясненько.

Чуть позади Софийского собора Олег Иваныч свернул направо и, пройдя еще немного, оказался на Владычном дворе — в резиденции новгородского архиепископа Ионы. По левую руку располагалась Владычная палата, также прозываемая Грановитой, не так давно выстроенная по указу владыки Евфимия, судебные избы и несколько дворов, многие из которых также были построены по приказу Евфимия. Он много чего строил, этот Евфимий, прямо не архиепископ, а архитектор какой-то. Даже в Ладоге, как говорил рыцарь Куно, Евфимий что-то там перестраивал…

Строгая, готическая красота — в строительстве принимали участие немцы — терялась в глубокой тени. У ворот стояла стража. Упертая.

— Не пропустим к владыке, зело хворает. Да и кто ты таков-то? Сейчас быстро в поруб!

А ведь и правда арестуют, с них станется. Где-то за рекой, на Торговой стороне, гулко ударил колокол…

Олег Иваныч бочком-бочком направился было обратно…

— Не пущай его, робята!

Ну вот, дождался! Какой-то здоровенный детина схватил его за руку. Другой — в блестящем шлеме с бармицей вытащил за меч. Со стороны крепостной башни им на помощь бежало еще человек пять, в кольчугах, шлемах и с копьями.

Олег Иваныч затравленно оглянулся. Влип так влип! Олег уже был достаточно знаком со здешними нравами, чтоб понимать — сначала в подвал кинут, а уж опосля будут разбираться, кто таков да зачем владыку видеть хотел. И это «опосля» могло затянуться о-о-очень надолго.

— А ну, шагай-ка в поруб!

— Стойте-ка!

Знакомый голос. Звонкий, пронзительный, ломкий. Олег обернулся.

Отрок. Червленый зипун с блестящей тесьмой, лазоревая рубаха. Стоит подбоченясь, смотрит гордо. Светлые волосы стянуты ремешком, глаза — синие, как море. Гришаня!

— Гришаня!!!

— Батюшки святы… Никак, Олег Иваныч?!

Миг — и Гришаня бросился Олегу на шею. Крупные слезы катились из глаз отрока — в эти суровые времена и взрослые воины совсем не стеснялись плакать.

Олег Иваныч тоже почувствовал что-то такое в горле… Но справился, проглотил комок, погладил Гришаню по голове, буркнул — не поймешь что. На самом-то деле рад был Олег Иваныч, ой как рад! Пожалуй, не было у него на этом свете сейчас человека ближе, чем этот софийский отрок… Софийский отрок… Следовательно — человек служилый, исполняющий поручения самого новгородского владыки — архиепископа. Не малая должность в Новгороде была у отрока.

— Гришаня, мне б к владыке!

— Сделаем, Олег Иваныч, сделаем. Онуфрий, что ты встал? Это ж старый мой товарищ и благородный воин. Ну, не ворчи, не ворчи. Вижу, что службу несете не за страх, доложу владыке. Пойдем, Олег Иваныч, провожу!

Узкая лестница. Темень после улицы — хоть и горели свечи. Снова стража. Без слов пропустили — видно, знали Гришаню. Просторный зал, несколько мрачноватые, опирающиеся на столб своды. В кресле, у стены, старец. Черная ряса, сморщенное высохшее лицо, борода, белая как лунь, в руках золоченый посох. Иона…

— Человек к тебе, владыко, — бухнулся на колени Гришаня…

— Вижу, что человек. Исчезни, отрок!

Вблизи он оказался не таким уж и старым, новгородский архиепископ Иона, скорее — изможденным, осунувшимся. Больным. Умные глубоко посаженные глаза неопределенного цвета цепко смотрели на Олега.

— Говоришь, поможет орден против Ивана? — внимательно выслушав сообщение, задумчиво молвил Иона. — Это, конечно, взамен нашей помощи супротив псковичей, чтоб им пусто было. Против Пскова мы поможем, они у нас в печенках сидят. А вот против Ивана… — архиепископ вдруг замолк, закашлялся надрывно, отхаркиваясь кровавыми сгустками в большую серебряную чашу.

— Супротив Ивана — боюсь, не выдюжит орден, — откашлявшись, твердо произнес он. — Не те уж рыцари, что прежде, не те. Под Грюнвальдом-то им хвост поприжали. Вот ежели б с рыцарями еще б и Казимир Литовский… Тот тоже Ивана не жалует. Однако хитер, собака, и осторожен вельми, аки лис. Спору нет, сторожкость тут нужна, с Иваном-то. Особливо — нам, Новгороду, Господину Великому! Хлеб с низовьев перехватит Иван — и что? Свеи, литовцы, продадут? Так не так уж у них у самих его много… Ганзейцы? Те хитрованы великие. Не торгуется им, вишь. Что ты про рыцаря молвил? Придет?

— Как только согласитесь на встречу, э… сэр! — заверил Олег Иваныч, не совсем точно представляя себе, каким образом следует обращаться к лицу столь высокого духовного сана. Монсеньором его, что ли, называть? Или — ваше высокопреосвященство?

— Передай — завтра в полдень, на дворе Ивановской сотни. Пусть будет одет как купец. Дело якобы разобрать торговое. Уразумел? — впавшие глаза старца сурово мерцали в полутьме зала.

Олег Иваныч хотел было от себя предложить для встречи пароль — типа «Вам не нужен славянский шкаф?» — а что, уж если играть в шпионов, так по-взрослому. И так все происходящее сильно напоминало ему джеймсбондовский боевик. Олег даже и рот уже открыл, чтобы сказать… Но осекся!

Уж слишком величественно выглядел архиепископ — даже больной, — и явно не было у него никакого намерения шутить, потому как весьма и весьма серьезные вопросы затрагивала завтрашняя встреча.

— И сам языком не больно-то мели, воин, — напоследок предупредил Иона. — Укоротим быстро!

Олег Иваныч несколько даже обиделся, хотел было возразить, да Иона уже махнул рукой — иди, мол.

Неловко поклонившись, Олег направился к выходу. Солнечные лучи, проникая сквозь цветные витражи в окнах, окрашивали пол синим, зеленым и желтым, в желтых световых столбиках была сильно заметна пыль. Олег Иваныч не удержался — чихнул-таки на выходе.

— Будь здрав, — вежливо шепнули в ухо.

Олег вздрогнул.

— Возьми-ка, — взявшаяся неизвестно откуда высокая фигура в рясе и монашеском клобуке протянула ему небольшой кожаный мешочек. — Служи верно Великому Новгороду! — с этим напутствием фигура растворилась в пыльном сумраке владычной палаты.

На улице сияло солнце. Олег Иваныч остановился на высоких ступеньках крыльца, подбросил на ладони мешочек. Звякнуло. Интересно, что там? Вот бы брильянты!

Развязал… Фиг! Серебро. «Деньга новгородска». Что ж — и то дело.

— Гуляем, Гришаня! — он хлопнул по плечу подошедшего отрока. Тот вдруг охнул, побледнел и медленно осел на ступеньки.

— Разбойники тогда так кистенем по кумполу врезали, — отдышавшись, пожаловался Гришаня. — До сих пор башку кружит! Пойдем в кельи, Иваныч. Кваску выпьем. Расскажешь, как сам-то.

Гришанина келья оказалась рядом — через двор. Небольшая, но неожиданно светлая, она была, к удивлению Олега Иваныча, вся завалена толстыми пергаментными книгами в богато украшенных переплетах. На дубовом столике — надо сказать, довольно изящном — у самого окна лежала раскрытая книга с рисунками — настолько изумительно красивыми, что даже как-то не верилось, что в столь грубые времена может существовать подобное чудо! А чудо — вот оно! Ярко сияет свежими разноцветными красками — небесно-синими, изумрудно-зелеными, яично-желтыми.

Между книгой и стопкой аккуратно нарезанной бумаги — как определил Олег, формата примерно А4 — в чинном порядке были расставлены круглые баночки с красками, сделанные из какого-то полудрагоценного камня: из сердолика или яшмы. Перед столом стоял резной табурет из дуба, обитый поверху плотной узорчатой тканью.

— Переписываю тут помаленьку, — усевшись на табурет, небрежно пояснил Гришаня и, схватив лежащую рядом кисть (или писало — черт его знает, как называется), принялся усердно водить ею по раскрытой странице, время от времени окуная в краску.

Олег Иваныч хмыкнул. Из-под кисти Гришани явственно вырисовывалась заглавная буква «М». Только не просто буква — а целая картинка в виде двух мужиков с неводами. Довольно смешных, надо сказать. Еще смешнее Олегу Иванычу стало, когда Гришаня, закончив вырисовывать сети, аккуратно приписал мужичкам пару фраз. На современный Олегу язык они переводились примерно так: «Ты сеть-то будешь тащить, а? Да пошел ты!»

— Ловко! — одобрительно кивнул Олег. — Надеюсь, книга не божественная?

— А и божественная, так и что? — лукаво ухмыльнулся Гришаня. — Я тут, вообще-то, хотел не такое изобразить. Мужика да двух бабищ хотел, словно они… ой, ладно, дальше не буду — срамно больно. Да ты садись, садись, Олег Иваныч, чего встал? — Отрок вскочил с табурета и, пододвинув его Олегу, схватил с подоконника какую-то книгу: — На, посмотри, покуда я за пивом сбегаю! Это «Александрия». Ух, до чего ж мудрена книжица! — Гришаня аж передернул плечами. — Про Александра, царя македонского, да про разные дивные страны. Феофилакту переписываю, игумену. Ну ты посмотри, я мигом!

Прихлебывая принесенное пиво, Олег Иваныч принялся расспрашивать Гришу относительно Новгородской политики. Вопросы мотивировал хитро — дескать, давно в городе не был, все на усадьбе дальней. Да Гришаня и не интересовался особо его мотивацией — знай, мыслию по древу растекался. Олег Иваныч еле успевал запоминать. А после рассказа Гришиного — выводы сделал. Архиепископ (по местному — владыко) Иона, судя по всему, являлся чем-то вроде министра иностранных дел Новгородской республики, по крайней мере — практически полностью определял и контролировал всю внешнюю политику Новгорода. А расстановка сил на политическом небосклоне была следующей: бывшие заклятые враги новгородцев, ливонские рыцари, давно потеряли свое могущество и, находясь в окружении врагов и конкурентов — тех же поляков, литовцев, псковичей, ну, и Москвы, конечно, — были более чем склонны к дружбе с Великим Новгородом. В первую очередь — против Пскова, с которым давно уже имели взаимные территориальные склоки. Псковичи, около ста лет назад отделившиеся от республики, всячески противились любому вмешательству Новгорода в их дела, что новгородцы, к слову, по старой памяти себе позволяли, к тому же Псков выступал и как торговый конкурент Новгорода. Потому и отношения между ними были весьма натянутыми. Да еще псковичей всячески настраивала против Новгорода Москва. Государь московский Иван спал и видел Новгород покоренным. Литва и Польша — государства, находившиеся в союзе-унии, имевшие общего короля — Казимира, издавна враждовали с Ливонским орденом и при первой же возможности всячески его гноили. Рыцари, конечно, огрызались, да уж силы у них были не те, что раньше. Били со всех сторон, еще и в самой Ливонии — конкуренты в лице архиепископа Рижского и прочих духовных владетелей. Не говоря уж о Ганзе — союзе Северо-Немецких городов — монополисте в торговле с Новгородом. Могущественная Ганза относилась к республике по-разному — больше мирно торговала, но вот в данное время все отношения союза с республикой были разорваны — новгородцы добивались равноправия в международной торговле, а этого ганзейцы, естественно, никак не хотели — чего ради им терять монопольную прибыль? Потому и объявила Ганза Новгороду нечто вроде блокады — и сама товары не везла, и другим не давала, по мере возможностей. Выжидали ганзейцы — блокада, она им, конечно, невыгодна, но еще более невыгодна купцам новгородским. Те уж и теребили архиепископа-министра — склоняли к соглашению с Ганзой. Швеция с Данией пока, слава Богу, больше своими внутренними распрями заняты — не до русских проблем им сейчас. Москва… Вот, по словам Гриши, самый главный враг Новгорода! Сколотив войско крепкое, от себя полностью зависимое, давно уж Иван III Московский на богатства да земли новгородские смотрел алчно, да хитер был — куда там Иуде — все захваты свои объяснял желанием русское государство строить, с собой, любимым во главе, естественно, именно Московию и называл Русью — хотя, по правде сказать, было то княжество не чем иным, как углом медвежьим, дальним да диким, только вот ресурсов имело немерено да войско сильнейшее. Ну, кроме откровенной силы, глава русской церкви православной, митрополит Филипп — в Москве жил. А потому и объявлял себя князь московский Иван ничтоже сумняшеся защитником православия, причем — единственным. И как хитро все поворачивал, змей! Только Москву называл Русью, хоть, скажем, в том же Великом княжестве Литовском уж намного больше русского народу жило, да еще плюс к этому народу Тверь, плюс Псков, плюс, само собой, Новгород… Большую проблему Москва представляла собою для Новгорода. Во-первых, открытый конфликт с ней был нежелателен, как по военным, так и по идеологическим мотивам: Москва — центр православия. Кроме того, московский князь контролировал всю торговлю низовым хлебом, то есть зерном, выращенным в центральных и южных русских землях. А от этого хлеба сильно зависел Новгород, если не сказать больше… Да и пятнадцати лет не прошло, как воевал Новгородские земли московский князь Василий Темный, отец нынешнего великого князя Ивана. По Ялжебицкому миру уплатили новгородцы десять тысяч рублей серебром контрибуции, да наложил Василий свою лапу на волости Новгородские — Бежицу, Волок Ламский, Вологду. Да и верховный суд с тех пор принадлежал московскому князю — именно ему должны были новгородцы высказывать «свои обиды», именно у него «искать управу». Хорошо хоть вольности свои сохранили, да новый князь, Иван, тем недоволен был, время выжидал да искал «обиды» мнимые.

Олег Иваныч покачал головой.

Итак, вкратце на данный момент получалось следующее:

Ливонский орден — вынужденный союзник Новгорода, Литва и Польша — враг ордену, но не враг Новгороду, поскольку враг Москве. Псков — друг Москве, враг ордену, Новгороду, Литве. Татары еще были… Те — Москве то враги, то друзья. Так же и Литве… Новгороду? Далековато они от Новгорода, хотя, под московской рукой, тоже пограбить могут… Самый же хитрый и коварный враг Новгорода — Москва, которая, ежели разобраться, в перспективе — и Пскову враг тоже, хотя в данный момент — и друг… Да, запутанная ситуация, без ста грамм не разберешься… За кого же в этой ситуации он, Олег Иваныч? Ну, пока, конечно, за Новгород, как наиболее симпатичный по своему (республиканскому) устройству, да и друзья здесь появились уже. Почему не Орден? Ведь там тоже друзья имеются: рыцарь Куно, купец Иоганн Штюрмер. Так ведь сам-то Олег Иваныч, чай, не немец, а природный русак, и патриотизм ему уж никак не чужд! Так что — Новгород! И город русский, и друзья, и человек, даже незнатный, здесь кой-какие права имеет. Уж куда лучше Москвы, где главным принципом государственной власти, по словам того же Гриши, была пошлая пословица, ненавидимая Олегом Иванычем еще с оперских времен. Пословица такая: «Я начальник — ты дурак!» И никаких прав. Распоряжения начальства благоговейно исполнить — вот самое главное право московское. И единственное… Нет, Олегу Иванычу с такими правилами не по пути!

За рекой вдруг ухнул колокол. Не просто так ухнул — тревожно, зовуще, настойчиво! Ухнув — замолк ненадолго… Затем — опять… И потом уже не останавливался — звенел, словно кремлевские куранты в новогоднюю ночь. Пожар тут у них, что ли? Иль бьют кого?

— Вече! — занырнул в келью едва убежавший Гришаня. — Бежим, Олег Иваныч, не покричим, так посмотрим! А ну, давай, давай, успеем еще пива выпить!

С явным неудовольствием Олег Иваныч уступил настойчивым просьбам отрока. Уж больно не хотелось опять тащиться за реку на Торговую сторону — а ведь именно оттуда долетали до Софийского двора зовущие колокольные звоны.

Ой, неохота тащиться. Ну да ладно. Черт с ним, с вечем ихним. Главное, Гришаня жив, только, похоже, свихнулся малехо на почве сексуальных рисунков в божественных книжицах. Чего он там вместо рыбаков хотел изобразить-то?

Гришаня ускорил ход, почти бежал уже, и Олег Иваныч вынужден был не отставать от него. Выскочив из Владычного двора, пробежали мимо каменных стен Детинца, чуть свернули — Олег едва не упал — понеслись дальше в компании таких же сумасшедших торопыг. Все эти люди — в богатых одеждах и не очень, видно, с радостью побросали работу ради участия в вече. Как же, это у них типа народного собрания или Государственной думы. Ну и народу! И все к мосту ломятся! Не провалился бы, не так уж он и широк, мостик-то.

— Куда прешь, морда, сейчас как двину! — не выдержав, заругался Гришаня на какого-то не в меру резвого мастерового в кожаном фартуке, чуть было не столкнувшего отрока в реку. Тот, не слыша ругательств, молча ввинчивался в толпу. А толпа все прибывала! На площади между Никольским собором и церковью Параскевы Пятницы уже собралось человек триста, а то и больше. И шли еще! С Ивановской улицы — купчины в богатых кафтанах с узорочьем, с Плотницкого конца — народишко поскромнее, ремесленники, с конца Славенского — и тех, и других хватало, а еще по мосту, с Софийской стороны, народец так и пер, словно медом намазано. Ну и правильно — телевизоров нету, где еще парламентские дебаты увидишь? Интересно, драться будут? Улица на улицу, конец на конец. Гришаня уверял, что уличане — будут обязательно. Он же отвел Олега Иваныча чуть в сторону, ближе к церкви Параскевы Пятницы — по уверениям отрока, здесь было самое удобное место: не у самого помоста, конечно, однако и слышно не худо и видно. Заодно и не затопчут, как в обрат ломанутся.

Собравшиеся новгородские граждане шумели уже на все Ярославово дворище, аккуратно мощенное деревянными плашками. Вполголоса гомонили, судачили. Ждали важных людей. Топтались на деревянном — а кое-где и костяном — настиле. Олег Иваныч уже отметил про себя особенность новгородских улиц. Хоть и из дерева мостовая — а вот поди ж ты, ни ухабов, ни трещин. Тщательно вымощены, еще бы, специальный кодекс «Устав о мостех» еще двести лет назад издан! Там конкретно сказано, кто за какой дорогой следить должен. Попробуй нарушь. Вот и следили, ремонтировали, новые настилы делали — Бискуплей улицей, к примеру, сам архиепископ — владыка — занимался. Потому и дороги — сказка, а не дороги, хоть и из дерева. Такие бы — да в нынешнем Санкт-Петербурге! Только уж дудки, куда там! Нету в народе прежнего старания, нету…

— Ты, Гришаня, объясни мне, тихвинскому человечку темному, что тут да как, — тихонько попросил Олег Иваныч, надоело ему хлопать глазами, ни во что не врубаясь.

— Конечно! — Гришаня и рад стараться: — Вон, смотри прямо, видишь, Олег Иваныч, степенной помост. Да не туда смотришь, там Вечевая башня… Во-о-он, куда люди поднимаются… кирпичный… Вон, в кресла уселись… То — Господа, Совет Господ. Немцы герренсратом кличут. Еще «Сотней золотых поясов» называют, а по-нашему, по-новгородски, так Господа будет. Посадники, тысяцкие, бояре. А вот, в центре — нынешний посадник, степенной. Рядом — в красном кафтане — тысяцкий… ополчением командует. Не, не с черной бородой. С черной бородой — то купеческий староста, он туда ненадолго зашел, сейчас спустится. Женщина? Какая женщина? А… То Борецкая, Марфа. Боярыня, бывшего посадника вдова, Исаака Андреевича. Рядом с ней, видишь, красивый такой, в зеленом плаще — боярин Ставр. Ставр Илекович, знатнейший боярин, через год, может, посадником будет. Если выберут. Впрочем — могут и не выбрать. Лют, говорят, боярин, да на расправу крут. А вон левее, то…

Частью и раньше знал, а частью — из рассказа Гришани уразумел Олег Иваныч, что городское вече собирается не часто, а по важным причинам. Типа войны, мира и выборов. До выборов вроде было еще рано, значит, оставалась внешняя политика. Рассудив так, Олег Иваныч не ошибся. Яростные речи выступающих в основном касались Пскова. Ораторы один за другим ругали нахальных псковичей, нагло кинувших в поруб новгородских купцов. О том, что в Софийской темнице тоже томилось несколько псковских жителей (о чем Олегу шепотом поведал Гришаня), как-то умалчивалось. Может, не знали, а скорее всего — говорить не хотели, не до того было. И в самом деле! Псковичи уж до того распоясались, что не захотели признавать владыку новгородского — архиепископа Иону. В симонии обвинили. Что это за слово такое, Олег Иваныч не знал, и поначалу подумал, что — педофилия или гомосексуализм. Потом спросил у Гришани. Оказалось — обычное взяточничество да расхищение местной госсобственности. Всего-то! Однако против Пскова речи лились одна гневливей другой. Видно, новгородцы обиделись крепко. Покончив со Псковом (что за решение приняли, Олег не уследил — задумался, да и вообще, тут все так орали, словно резаные!), принялись за Москву. За московитского князя Ивана. Что, дескать, руки у него больно загребущие, на новгородские вольности зарится, Ялжебицкий договор, что с отцом его, Василием Темным, заключен был, ни во что не ставит, Вологду своей взаправду считает, не новгородской. В общем, тот еще фрукт, этот московский князь Иван. Может, сдружиться супротив него с Ливонским орденом да Казимиром Литовским? Тут мнения собравшихся разделились, причем на степенном помосте все было тихо-мирно, никто особенно ни за кого не выступал, так только, щеки надували, а вот на площади, где собрался народишко попроще, долго не думали. Сторонники Москвы против «казимирских» затеяли хорошую драку — Олег с Гришаней еле успели убраться за церковь от греха подальше. Ну их в баню, в реку еще сроют — с них станется, с политиков хреновых! Примерно треть собравшихся деловито ушла на мост — драться. Со стороны Волхова доносились крики, а здесь, на площади, стало значительно спокойнее. Настолько спокойнее, что вернувшийся на свое место Олег хорошо слышал выступление боярина Ставра — по словам Гришани — крупного новгородского олигарха, вот уже третий раз подряд безуспешно баллотирующегося на должность посадника. Не везло что-то боярину на выборах, хоть и деньги были — то ли пиар-кампанию как следует не продумал, поленился, то ли соперники уж больно ушлые попались. Скорее — последнее. Сам боярин Олегу Иванычу понравился — высокий, красивый, с приятным лицом и небольшой светлой бородкой. Одет неброско, но дорого — темно-зеленый плащ из аксамита, кафтан черного бархата, красные сафьяновые сапоги. Свою предвыборную речь Ставр построил грамотно — сначала произнес несколько общих фраз на тему внешней политики, поругал псковичей, Казимира и московского князя, потом перешел к более насущным проблемам. Напомнил жителям Неревского конца о том, что их мостовая не ремонтировалась аж с 1236 года, и это несмотря на все обещания городских властей, а уж он-то, боярин Ставр, эту мостовую враз починит — уж и лес привезен, на Ивановском вымоле лежит, сохнет, неверующие могут хоть сейчас сходить и убедиться. Кроме того, жителям Неревского конца (видимо, они пока и составляли основу электората боярина) был обещан водопровод из деревянных труб и дождевая канализация. Все обещания Ставра — как, впрочем, и его политических конкурентов — были весьма конкретны — пустых слов, типа «молодым — работу, старикам — заботу», слышно не было. Или сам боярин был такой умный, или его спичрайтеры. В общем, общался с электоратом боярин Ставр очень толково. Олегу понравилось.

— Вообще-то он большой богач, этот боярин Ставр, — на обратном пути рассказывал Гриша. — И далеко не дурак. Усадьба у Федоровского ручья — самая большая в Новгороде — его. Еще земли в Бежецком верхе, в Обонежье и, говорят, в Заволочье. Ушкуйников у него три бригады, в Мезени рыбий зуб промышляют. Чего б еще, казалось? Живи и радуйся! Ан нет! Не таков боярин Ставр. Власти, вишь, хочет! Ой, смотри, смотри! — Гришаня остановился в виду Волховского моста, иначе прозываемого Великим. — Может, не пойдем по мостику-то?

Собравшиеся на Великом мосту вечники уже разбились на две примерно равные по количеству группы — и теперь накаляли обстановку перед хорошей дракой. Лаялись — по словам Гришани. Причем хорошо лаялись, собаки, — с выдумкой, вкусом и неподдельной страстью.

Кто-то кого-то обозвал «богомерзкими харями», в ответ послышалось «латынцы — поганыи пианицы». «Поганыи пианицы» — судя по выкрикам, сторонники Казимира Литовского, больше не разговаривали — со стороны Ярославова дворища к ним уже бежала подмога. Дождавшись подкрепления, «пианицы» с воплями ринулись в атаку. «Богомерзкие хари» тоже ждать не стали — ломанулись вперед с воплями не менее громкими. Многие размахивали кольями, кое-кто крутил над головой кистень. На середине моста сошлись с криком. И пошли друг друга бить! Колотить, колошматить, метелить! Брызнула первая кровь. Крики усилились. Кого-то уже скинули в Волхов. Шумящая на мосту распаленная толпа смешалась… уже и не ясно было, кто тут за Казимира, а кто за Ивана, не это теперь было главное, другое — успеть, ударить, пустить юшку ближайшему соседу. Стон стоял над Волховом, яростные крики дерущихся сливались в раскатистый, далеко слышимый гул. Уже целые гроздья человеческих тел сыпались с моста вниз, орошая кровью свинцовые воды Волхова. Кто-то выплывал — счастливцы, а многие и тонули. Несколько десятков лодок, наспех сбитых плотиков, утлых челнов неслись к мосту со всех вымолов, подбирали упавших, везли к берегу. Не бесплатно, разумеется.

— Курвы богопротивные, — выразился в адрес дерущихся Гришаня и сплюнул. — Токмо бы подраться! Скопячеся в сонмища, всех побиваху и в Волхов метаху. Тьфу! Пойдем, Олег Иваныч, к речке, нечего тут смотреть, очи поганить. Лодочник, эй, лодочник! Перевезешь за монетку в полпирога? За две? Креста на тебе нет, шильник! Стой, стой! Ладно… Держи вот. Чтоб тебе подавиться… Поехали, Олег Иваныч!

Отрок дернул Олега за полу кафтана. Оторвавшись от зрелища, Олег Иваныч быстро уселся в лодку. Поплыли. У моста, на вымоле — а именно туда смотрел наблюдательный Олег Иваныч, вовсе не на драку — какие-то неприметные людишки сноровисто перевязывали раненых, кому-то давали кол и отправляли обратно на мост, драться, а кого-то уносили вниз, к лодкам, предварительно одарив чем-то из кожаных мешочков. Чем-то? Несколько раз приметил Олег Иваныч знакомый денежный блеск. Драка-то не просто так была, видно, кто-то ее хорошо подпитывал — надо думать, и не только деньгами, а и расположением, дружбой, покровительством. За вымолом, в кустах, промелькнула пару раз смутно знакомая фигура в темно-зеленом плаще… Боярин Ставр. Деловито распорядился, махнул рукой на Софийскую сторону — несколько человек — неприметных сереньких людишек — бросились к заранее приготовленным лодкам. Поплыли на другой берег — быстро поплыли, вмиг обогнали лодчонку, нанятую Олегом с Гришаней. На том берегу высадились, принялись подбирать раненых… Замелькали перевязочные тряпицы, зазвенели монеты. Молодец, боярин Ставр! Олег Иваныч усмехнулся. Обе стороны финансирует! И «литовцев», и «московитов». Тем временем — ловит рыбку в мутной воде: наверняка победит на выборах. Одно слово — гибкий политик, или, как говаривал вождь мировой революции Владимир Ильич Ленин, «политическая проститутка». Что, в общем-то, по сути одно и то же.

Не успели они войти в Гришанину келью, как на крыльце затопали. Гришаня остановился, оглянулся, пропустив вперед Олега Иваныча. Задержался чуть на пороге, поздоровался звонко:

— Здрав буди, отче Феофилакт!

— Будь здрав и ты, отрок! Как там моя «Александрия»?

Феофилакт, игумен Вежищского монастыря, сухонький, седобородый, жилистый, в обычной своей черной простой рясе, с посохом, вошел в Гришанину келью… да так и застыл у порога, увидев Олега Иваныча, живого и невредимого.

— Святый Боже! Никак, господине Олег?!

Олег Иваныч с достоинством поклонился.

— А ливонец? — сверкнув глазами, тихо поинтересовался игумен.

— Все в порядке с ливонцем, — так же тихо ответил Олег Иваныч. — О том Ионе доложено…

Фефилакт удовлетворенно кивнул — видно, очень нужен был Новгороду ливонский рыцарь Куно, вернее, не именно он, а поддержка ордена. Довольно потер руки, прошелся взад-вперед по келье, подошел к столу, внимательно взглянул на рукопись…

— Оуйй! — заверещал вдруг неосторожно приблизившийся к нему Гришаня, ловко схваченный за ухо крепкой рукой игумна.

— Глумы рисуешь, богопротивец? — кивнув на заставицу с изображением рыбаков, язвительно осведомился Феофилакт и зачем-то подмигнул Олегу.

— Предерзко, глумливо, богопротивно, — добавил он дребезжащим голосом. — Однако… Однако смешно, не спорю. И лепо вельми. Ух, поганец… — игумен приблизил к глазам лицо отрока, взглянул строго: — На Москве за то — костер, ведаешь?

— Ведаю, отче, — скривившись, кивнул Гришаня. — Однако ведь и Ефросин, монах Белозерский, так же пишет…

— Монастырь Кирилло-Белозерский далече еси, — отпуская ухо отрока, продолжал воспитательную беседу игумен. — И от Новгорода далече, и от Москвы. И Ефросин-инок — муж ученейший, не тебе чета! А ты… Ты, я вижу, стригольник?!

Гришаня побледнел. Синие, как море, глаза его испуганно забегали, по щекам потекли слезы. Упав на колени, отрок припал губами к руке игумена:

— Не погуби, отче Феофилакт. А я… А я что хошь для тебя…

— Слыхал, господине Олег, богопротивные речи сего стригольника? — не дожидаясь ответа, Феофилакт усмехнулся, поднял со стола книжицу, поднес к глазам.

— Талант тебе великий Господом даден, — обернулся он к Гришане. — За то прощаю. Не меня благодари, но Господа! Милосерден еси Бог наш… За то, что сотворил, по утрам два раза по сорок молитвы читать будешь. Да поклоны бить не забудь! И пива не пить те шестнадцать ден, и квасу хмельного, ибо:

Пианство землю пусту створяет,

А людей добрых и равных в рабство повергает!

О ком молва в людех? О пианици!

Кому очи сини? Пианици!

Кому оханье велико? Пианици!

Кому горе на горе? Пианици!

«Слов о Хмелю» сие есть, опосля перепишешь. Запомнил, отрок богомерзкий?

— Запомнил, отче! Перепишу сейчас же и все, как есть, поклоны отобью, не сомневайся!

— Не мне сомневаться, глупой! Господу еси! Ну, работай… — Феофилакт прихватил поставленный в угол посох. — Ишь, удумал, рыбаков… ха-ха… и смешно ведь… О, Господи, прости меня, грешного… — размашисто перекрестясь, он обернулся в дверях: — Господине Олег, иди-ко за мной!

Бросив взгляд на притихшего Гришаню, Олег Иваныч пожал плечами и вышел на крыльцо вслед за игуменом. Над владычным двором, мощенным деревянными плахами, отполированными множеством ног, сияло жаркое июльское солнце. Отражалось — больно глазам — в белых стенах церквей и башен Детинца, играло разноцветьем в слюдяных окнах Грановитой палаты. Стояла тишь, лишь с Волхова еще доносились иногда редкие крики. Было душно. Парило. Выйдя на крыльцо из прохладной кельи, Олег Иваныч сразу же покрылся потом. Еще бы — кафтан-то, чай, не дырявый! А ходить в рубахе с коротким рукавом тут было как-то не принято.

В палатах, куда они вошли с игуменом, царил полумрак. Олег Иваныч даже не разобрал со свету, где он и что перед ним — потом только, как попривыкли глаза — увидел: палата велика, с низким потолком, узкими оконцами, и сумрачна. Длинный стол, пара скамеек, лавки вдоль стен, в углу — иконы в окладах. Зеленый огонек лампады…

— Ловко! — одобрительно кивнул Феофилакт, выслушав рассказ Олега. — Митря, говоришь, бороденка, что у козла? Хм… Кажись, знаю такого. Митря Упадыш — звать злодея сего, да вот только чей он? Да и Тимоха Рысь — чей? Хорошо бы узнать. — Острый взгляд игумена уперся прямо в глаза Олега. — Вот ты и узнаешь, господин Олег! — громко произнес он. — С сего дня — беру тебя к себе на службу! Отказываться не советую, потому как — кто ты есть? Не новгородец, обонежец, тихвинец, а то — и подале откуда… Так?

Олег Иваныч кивнул, чувствуя, что совсем не стоит возражать сейчас этому человеку, имеющему не столь маленький вес в политической жизни Великого Новгорода…

— Ни связей у тя в Новгороде, ни покровителей, ни друзей каких… окромя Гришани-отрока. И с шильниками ты ловко, на Нево-озере… Потому и беру. Ближним служилым человеком, да не простым — житьим. А дело твое такое будет, слушай: много врагов у Новгорода, и в самом граде, и опричь…

Долго говорил игумен. Растекался мыслию по древу, туманно и велеречиво. О величии Новгорода рассказывал, о вольностях новгородских, о псковичах мерзких, об ордене, о Казимире Литовском и о московском князе Иване Васильевиче, каковой опаснее для Новгорода, чем все остальные вместе взятые… А может, и во благо Новгороду дружить с Иваном? Для веры православной — уж точно, во благо. Потому и не очень-то ругал Феофилакт Ивана Васильевича, великого московского князя, чаще хвалил… Но так — пополам с руганью. Сомневался.

Говорил, говорил, говорил игумен… Перемежал слова с молитвами, кивал то на небо, то на иконы. А затем, говоря современным Олегу Иванычу языком, предложил ему возглавить собственную службу безопасности. Не просто так возглавить, с перспективой. С перспективой превратиться когда-нибудь — архиепископ Иона стар и болен — в начальника службы безопасности всей Новгородской республики!

Что и говорить — довольно неожиданная карьера для скромного старшего дознавателя! Не очень-то спокойная должность. Своей смертью точно помереть не дадут, так уж тут принято. Но, с другой стороны, куда деваться-то? Правильно мыслит игумен — некуда, негде даже главу преклонить. А с другой стороны… Дело-то вроде — знакомое! Азарт, азарт почувствовал вдруг Олег Иваныч, такой, какой был у него когда-то в молодости, лет с десяток назад, когда дневал и ночевал на работе, опером. И платили плохо, и недосыпал, а часто и откровенно голоден был, но… Но был азарт, томленье некое сладкое, предвкушенье — то, без чего и жить-то противно. Было ведь все это, было… Только вот — куда делось потом, как ушел Олег Иваныч с оперов в старшие дознаватели. Вернее, не сам ушел, его «ушли» — заставили: в отделении дознания давно некомплект был, а Олег уж очень туда подходил, опыта много. Нет, бывал иногда и в дознании азарт, особенно когда дело сложное да интересное, но… Губился тот азарт на корню начальником да прокурором. А вот здесь… Чем черт не шутит, кажется, нашлось и ему дело в Новгородской республике. Азартное, непростое дело! Аж дух застыл… Тут и еще одно соображенье взыграло — карьерное, хоть и не бы Олег карьеристом. Феофилакт-то к архиепископу Ионе близок, сиречь — к министру иностранных дел. А что, ежели и он, Олег Иваныч, нужность свою показав, важным человеком станет — ну, не архиепископом, конечно, а замом, по оперработе? Говоря по-старому — товарищем министра. Эх, жаль, аналога МВД у них тут нет — ну тоже, тут кое-что Иона совмещает, напополам с посадником. Потом, может, и создать министерство-то? Под собственным чутким руководством. А пока главное — работа. Эх, азарт, азарт… Сладостное, давно позабытое чувство… Не ждал, не гадал Олег Иваныч, что еще раз испытает его, а вот, похоже, придется! Что ж, дай, как говорится, Господи!

На Торговой стороне, на Славенском конце древнем, меж двух сходящихся улиц — Ильинской и Славной — располагалась небольшая — дом с подклетью, амбар да баня — усадьба, огороженная высоким тыном. Узкие окна фасада выходили на запад, на глухие стены каменных башен городских укреплений. Если выйти за ворота и сделать несколько сот шагов вдоль по заросшей вереском улице Славной, можно было оказаться прямо у городских ворот, тех, что «на Славне». Перейти мостик через ров и выйти на запыленную дорогу с твердой, утрамбованной колесами повозок колеей. Дорога вела на юг, к московитам. Если же, выйдя из ворот, свернуть направо, по Ильинской, — немного погодя упрешься в глухую башню, откуда потом или назад возвращайся, или бери круто вправо, мимо оврага, мимо пустоши, мимо ореховых кустов и березовой рощицы, — если не заплутаешь, выйдешь снова на Славную, а уж там дальше не ошибешься — все прямо да прямо, к Торгу. В удобном месте располагалась усадьба — и не на самом виду, и до Ярославова дворища с мостом не так уж и далеко, а по мосту — и на Владычный двор. Правда, туда можно было и на лодке добраться — еще быстрей получалось. Выйти из воротной башни, повернуть налево, спуститься к Волхову — там, в кустиках, неприметный вымол — небольшой мосточек, лодка, шалашик рядышком. В шалашике том рыбачки — дедко Евфимий со внуками. Не простые рыбачки — верные Феофилактовы люди. Летом да весною в шалашике жили, рыбкой волховской промышляли, да за лодкой приглядывали, а случись чего — весла в руки, и на Владычный двор. К мосточкам тем, случись нужда, и крупное судно могло причалить, ежели, конечно, кормщик место знал — с реки-то ничего не было видно: ни мосточков, ни лодки, ни шалашика. Одни заросли. По осени же дедко Евфимий — крепкий еще старичок, да и внуки его — косая сажень оглобли двадцатилетние — бросали шалашик да переселялись в усадьбу. Ту, что между Ильинской и Славной. Усадьба тоже принадлежала игумену Феофилакту, вернее, монастырю его, но то роли не играло. Пожертвовала когда-то усадебку под старость одна одинокая боярыня на помин души. Феофилакт-игумен не будь дурак, сразу смекнул — и самому пригодится усадьба, мало ли. По-тихому оприходовал, мало кто и знал про нее. Дом подновили, клеть подправили, перебрали тын — любо-дорого стало, живи да радуйся. Да работай во славу Господа… и Феофилакта-игумена…

Вот в этой-то усадебке и поселился Олег Иваныч, человек теперь не простой, «житий», хитрыми Феофилактовыми делами заведующий. А дел таких много набиралось: лодьи монастырские придут — обеспечь охрану, доводчики с Нево-озера появятся с вестью какой — вези на Владычный двор, да сперва проверь, те ли люди, а пуще всего интересовало Феофилакта, кто что думает в Новгороде, кто чем дышит и, главное, с кем. Найди-позови-встреть людишек нужных, что по всему городу шатаются, все видят, все знают, все поведают. А людишек этих сперва ведь еще и приветить нужно. Кого деньгами, кого посулами, а кого и силой. Вставал Олег Иваныч ни свет ни заря — брал кого-нибудь из оглоедов дедковых, да отправлялся на вымолы, на Торг, на Софийскую. В склады, в кабаки, в места непотребные. Туда, где народу тьма-тьмущая, где снуют-орут-пьют. Там и было для Олега Иваныча словно сладким медом мазано. Садился неприметненько за стол, кружку квасу заказывал, да не столь пил, сколь вокруг смотрел, глазами зыркал. Примечал: этот на вино да лесть падок, а тот — на девок, а вон, сам-третий — обезденежел, вот-вот вконец пропьется. Подсылал к таким оглоедов, угощал корчмой с пирогами, деньгами ссуживал, для кого-то мог и на стоялый медок разориться — денежки-то не свои, Феофилактовы, хоть и спрашивал за них игумен строго. Называл Олег Иваныч действия свои просто — вербовка агентуры. И хоть информации пока было — кот наплакал, — не торопился Олег, знал — курочка по зернышку клюет. Главное — начало было сделано, появились у него в разных местах люди свои, неприметные, да сведущие. Особо важных звал Олег Иваныч в шалашик, крепко расспрашивал, пивом-медом поил, опосля сидел до петухов на усадебке, все важное записывал на листочках коры березовой, белой, выделанной — любо-дорого писалом скрипеть-поскрипывать… Эх, азарт, азарт! Здорово-то как, черт возьми!

«Московитские люди» — ремесленники и купцы большей частью средних доходов, связанные с низовой торговлей и, в целях расширения сбыта, заинтересованные в покровительстве сильного московского князя. К этой же группе относится значительная часть так называемых «черных» людей — с низкими доходами и ярко выраженным стремлением искать счастье в православной вере. Именно Москву считают они оплотом православия из-за нахождения там митрополита. Вообще, среди многих «простых» новгородцев в последнее время — 5–10 лет — распространяется понятие общей русской идеи, православия и единого русского государства с центром в Москве. Источниками подобных настроений, скорее всего, являются агенты московского князя Ивана Васильевича в торговой среде. Задача на будущее: выяснить — кто распространяет подобные идеи и с какой целью.

Олег Иваныч перечитал записи, подумал и перечеркнул наискось слова «с какой целью». И так, в общем-то, ясно — с какой… Главное — кто?

Отложив «московитов» в большой, сплетенный из лыка, короб, Олег пододвинул ближе к себе березовые «карточки» на «западников», коих записал пока наскоро, без деления на «литовцев», «ливонцев» и прочих.

«Сторонники союза с Литвой»… Марфа Борецкая, вдова посадника Исаака Борецкого. Справка: посадник Исаак, в ходе минувшей междоусобной войны (т. н. «неустроения»), проходившей в Московском княжестве и имевшей целью борьбу за московский престол, показал себя преданным сторонником Василия Темного, отца нынешнего московского князя Ивана. Вопрос: за каким чертом Марфе нужно поддерживать Казимира? Сохранить свои привилегии? Так Иван Московский, пожалуй, их тоже сохранит, тем более родственникам таких преданных людей, как посадник Исаак. Вопрос: за каким чертом боярыня Марфа Борецкая призывает к союзу с Казимиром? Ответ: она и не призывает. Сведения ничем не подтверждаются. Одни слухи. Кому выгодно их распространять? Возможный ответ: конкурентам Марфы и ее сыновей в предвыборной гонке. Как вариант — боярину Ставру. Но боярин Ставр, как один из богатейших новгородских олигархов, объективно должен быть заинтересован в сохранении независимости Новгородской республики. В этом же заинтересована и семья Борецких. Стимул действовать по-другому — большая заинтересованность в покровительстве. Ивана? Казимира? Ордена? Конкретные стимулы: посулы, деньги, шантаж? Прояснить.

Голова шла кругом. Олег Иваныч вышел на высокое крыльцо, щелкнул пальцами — служка Пафнутий вмиг метнулся в клеть, за квасом. Вообще, этого Пафнутия — непонятного, кособокого мужичонку в сером неприметном армяке — убить было мало за вчерашний прокол. После сытного обеда поленился, варнак, да и не разбудил задремавшего Олега для встречи с агентом. Агент был пономарем церкви Святого Михаила, что располагалась на улице Прусской, напрямик от Детинца. Доверенных лиц духовного, или, скажем так, — околодуховного — звания у Олега Иваныча в агентах еще не было, пономарь этот был первой ласточкой, потому и хотелось лично с ним пообщаться, прощупать на предмет анти- или промосковитских настроений. Просидев вчера часа два, пономарь так и ушел восвояси, Олег Иваныч так о нем бы и не узнал, если б не проболтался Акинфий, сторож. Акинфий этот был тоже себе на уме детина. Нелюдимый, угрюмый, до самых глаз заросший густой черной бородой, он, такое впечатление, был приставлен Феофилактом для слежения не только за воротами, но и за всем обслуживающим усадьбу персоналом. Во всяком случае, оглоеды дедки Евфимия откровенно побаивались сторожа — Олег неоднократно замечал их испуганные взгляды, хотя, казалось бы, — кого бояться здоровенным молодым детинам? Вот и про Пафнутия Акинфий доложил с видимой радостью. А ведь, если по справедливости разобраться, и сам бы мог разбудить Олега Иваныча, да только, видно, не входило это в его обязанности. Такой вот человек был сторож Акинфий. Себе на уме. Да и Феофилакт-игумен — не дурак далеко — все знал, что на усадьбе творится да чего Олег Иваныч поделывает — работает или на лавке спину отлеживает.

— Баньку, Олег Иваныч? — вынырнув из клети с кувшином пахучего прохладного квасу, заискивающе осведомился, казалось, еще больше завалившийся на левый бок Пафнутий.

Олег отхлебнул с наслаждением — а и вкусен, зараза, квас-то, да и хмелен изрядно! — подумал, махнул рукой:

— А и баньку! Топи к вечеру. Приду с Владычного, попаримся, кости погреем!

Олег Иваныч потянулся, посмотрел на затянутое бледно-серыми тучками солнышко — не задождило бы, — поднялся обратно в избу, накинул кафтан лазоревый, со шнуровьем, подпоясался, бросил в карман кистень… Эх, шпагу бы!

Заказал третьего дня Олег Иваныч подобную штуку Никите Анкудееву, знатному новгородскому оружейнику, что на Щитной жил, долго втолковывал — «типа, как меч, только лезвие тоньше, легче да изящней». Никита послушал, головой покачал, потом усмехнулся, сказал — знает, что за оружье: «в гишпаньской земле эспадой кличут», как татарская сабля, только «прямая да вострая». Сторговались за четыре деньги — дорого, да черт с ним, деньги-то Феофилактовы. Теперь вот, к пятнице, будет у Олега шпага. Тогда можно и без кистеня по злачным местечкам шляться — ну-ка, шильники, суньтесь!

— К вечеру ждите, — простился Олег Иваныч, зашагал все быстрее вдоль по Славной, прошел воротную башню, кивнул стражам, словно знакомцам давним, — те ответили, еще бы не ответить: прикормлены не так давно были — пивом да медом стоялым угощал их, теперь издалека здоровались.

Вот и мостик, поворот, овражек — с разбега его — опа! Прямо в лужу, да черт с ней, все равно к вечеру дождь будет. А вот и шалашик.

— Эй, дедко, буди оглоедов!

Хороша, быстра лодка, ловко гребут оглоеды, Мишаня с Кудином, внуки Евфимиевы. Ходко плывут, берега — так и летят, не успел Олег оглянуться — а уж и мост показался, да все ближе, ближе…

Эх, хорошо! Есть дело — важное, нужное — не только Феофилакту, бери больше — Новгороду — азартное, есть, даже, тьфу-тьфу, любимая… Эх, Софья, боярыня-краса! Есть жизнь… Жизнь — не прозябание мерзостное! Господи, спасибо тебе!

Впрочем, некогда было Олегу Иванычу особо в эмоции погружаться. Улыбнулся, отмахнулся рукой — думал. Сидел на скамье, в мысли мудрые погруженный. «Московитов» да «литовцев» рассовал сегодня по коробам, пока только примерно, но и то — дело. Остались еще еретики — стригольники да «жидовчины». Кто это такие — Олег Иваныч пока ни сном ни духом не ведал, однако наказ Феофилактов строг был: «особливо этих»! Кои супротив Святой Троицы да супротив веры православной и служителей ее ревностных. Типа самого Феофилакта. Да тут у них все такие — щуки зубастые, что Феофилакт, что Пимен-ключник, что сам владыка Иона. На Пимена с Ионой тоже надо было компромата накопать, о том Феофилакт просил тщательно, прямо имен не называл, змей многоопытный, но и так было понятно. Гришаню к этим делам Олег не хотел приплетать — молод еще, а вот пономарь с церкви Святого Михаила — это то, что надо! Уж больно удобно место у церкви. Для святых отцов удобно и служек их. На краю стороны Софийской, стену городскую с крыльца видать, но и от двора владычного рукой подать: выбрался из Детинца, Земляной город прошел, через вал, через Новинку перевалил, и шуруй себе прямо по пустынной Прусской. Везде в Новгороде боярские усадьбы стояли, на разных улицах, но Прусскую — издревле повелось — любили бояре особливо. Там и строились, кому везло. Тут и церковь — давай, замаливай грехи, коли есть, а коли нету — так свечку кому поставь. И лишних глаз нету — все на владычном дворе остались. Очень удобно с Господом пообщаться! А это дело для местных людей — важное, Олег Иваныч то давно просек и даже сам как-то проникся. Вообще, привыкать потихоньку начал к средневековой жизни. Чего греха таить — нравилось ему. Нравился Новгород, и люди новгородские, и обычаи их. Да обычаи-то не сильно от современных российских отличались. Те же олигархи, тот же электорат, те же выборы. Только что телевидения нет, слава те, господи! А насчет службы — так и она почти ничем не отличалась от того, чем Олег Иваныч всю жизнь занимался. «Закон об оперативно-розыскной деятельности» в действии! Люди Феофилактовы подчинялись Олегу беспрекословно — уважали — чуяли знающего специалиста, да и сам игумен, когда наезжал внезапно да просматривал Олеговы записи, нет-нет да и усмехался понимающе, видно было — доволен. Да и чему ж ему недовольным-то быть? Профессионал — он и в Африке профессионал, тем более в Новгородской республике!

А какие прекрасные вещи окружали Олега Иваныча! Чудо — а не вещи! Кресло так кресло — мягко, удобно, усидчиво, не какая-нибудь там крутящаяся офисная фигня. Одежка натуральная, льняная, в жару в такой не жарко, в холод не холодно, сапоги — куда там «Рибоку»! А еда! А напитки! Никогда Олег Иваныч так вкусно не ел, не пил так сладко, даже в пост. Рыба — белорыбица, красная, осетровая, селедка ганзейская — во рту тает, да с лучком, да с маслицем, мясо — сочное, аж стекает по подбородку, пироги на торгу — с чем душа пожелает, с корочкой, хрустящие, мимо идешь — купишь, не удержишься, а уж квасы хмельные малиновые, пиво немецкое, мальвазея, меды стоялые, березовица пьяная… ох уж эта березовица. Хватанул как-то в корчме полкружки — кинулся к гуслярам, «Дым над водой» пытался на гуслях изобразить, не получилось — слуха-то отродясь не было, хоть меломан — с детства тяжелый рок собирал, динозавров, типа «Дип Перпл», «Блэк Саббат», «Назарет». Да и попеть любил всласть, особливо когда выпьет — хоть ни слуха, ни голоса… А вот уж — раззудись, душа!

— С тобой идем, Олег Иваныч, али тута?

Во! Задумался, не заметил, как и приплыли. Ткнулись носом у моста в вымол.

Подумав, не стал брать с собой оглоедов — уж больно приметные — да и недалеко тут, велел у моста ждать, сам же вышел, к Детинцу направился, шаг прибавив, — дождик-то накрапывал уже, черт такой.

Гришаня встретил радостно, на шею кинулся — гость такой! Угостил пивом — цельная бочка под столом стояла — хоть и запретил ему Феофилакт пиво пить шестнадцать дней, так дни те давно прошли.

Выпили. Гриша посмотрел на гостя лукаво, улыбнулся, помолчал, потом спросил ни с того ни с сего:

— Чего ж ты не женишься, Олег Иваныч?

Олег Иваныч пивом поперхнулся. Это с какой радости ему жениться-то? Был уже печальный опыт, спасибо. Зачем ему жена-то? Обед Пафнутий и так приготовит — пальчики оближешь, а ежели насчет секса… или, как тут говаривали, «утех плотских»… так вертепы да бани на что? Девки там на любой вкус — ласковые да в любви умелые! Только плати, а нечем платить, так и так обслужат, за спасибо, — чего ж хорошему человеку не услужить?

Вот хоть позавчера. Сидел Олег Иваныч себе дома, на Ильинской, к вечеру уж так заработался — голова, словно котел, загудела. От дел оторвавшись, посмотрел в окно — ах и вечер — теплый, тихий, душевный — чего ж взаперти-то сидеть, пойти, что ли, развеяться? На танцы сходить, в клуб местный… Ну, клубов, конечно, не было, было нечто вроде: корчмы уличанские, где жители улицы собирались частенько, вскладчину пиво варили. Вот и третьего дня староста Ильинский к Олег Иванычу на усадьбу явился, насчет взноса на пиво. Мол, проставляйся, человек служилый! А Олег Иваныч и рад. Деньжат кинул щедро — благо, Феофилакт не жадничал… Корчма не так и далеко была, на Ильинской, кварталах в двух… Пафнутий с Акинфием идти отказались — годы не те, — а оглоеды на реке рыбу ловили… Ну, и черт с ними. Плюнул Олег Иваныч, кафтан надел лазоревый — и в корчму. С улицы уже музыка слышна была — гусли, свирели, бубны, голоса девичьи.

Юность ранняя Олег Иванычу вспомнилась, деревня — как, «тридцать третьего» портвешку в кустах тяпнув, ходили с друзьями-обормотами на танцы. Эх, раззудись, душа! Правда, завтра работы много…

Ну ладно — маленько посидеть — да спать.

Маленько… Куда там — маленько. К утру только домой приперся!

Поначалу все чинно-благородно было. Вошел Олег Иваныч, на иконы перекрестясь, поклонился степенно. Познакомился. Ничего мужики оказались. Все свои, с Ильинской улицы. Панфил, Неждан, Геронтий. Игнат, староста. Он Олега Иваныча и представил, впрочем, чего уж представлять было — знали уж все о новом человеке софийском. Ну, одно дело знать — другое ближе знакомство свести.

Свели, блин… Сначала одна кружка. Потом другая, третья. За знакомство, да за здоровье, да за праздник… На восьмой кружке Олег Иваныч за бубен схватился — музыкантам подыгрывать, на десятой — танцевать вышел, вместе с Панфилом да Игнатом, старостой. Да девки еще какие-то были. Не, не какие-то, а очень даже ничего девки! Вольные, новгородские. Одна — с косою до полу, глаза, словно лес, зеленые. Закружила Олега Иваныча так, что у него перед глазами все кутерьмой пошло. Вот Панфил, вот Игнат, вот Геронтий… А где же девки? А вот и они… А бубен? Бубен-то он зачем в руке держит? А глаза-то у девицы — ну, зелень, зелень — как там в песне — у беды глаза зеленые, не простят, не пощадят…

Точно — не пощадили! Да Олег Иваныч, честно сказать, и не сопротивлялся особо. В себя пришел только на улице, куда Анфиска, девчонка зеленоглазая, вытащила. А губы-то у нее какие… зовущие… С жаром поцеловал Анфиску Олег Иваныч, почувствовал, как рванулось к нему молодое девичье тело. К кустам пошли, к стене городской. Там, на лужайке, сама с себя сарафан с рубахой стянула Анфиска. Смеясь, в траву повалилась, руки к Олегу протянула. Тут и мертвый не устоит.

К утру, Анфиску до двора проводив, — удивлен был Олег Иваныч: усадьба-то Анфискина знатна была. Хоть и жила она там приживалкою. Замуж собралася за конюха, вот и гулеванила последний раз, с подругами. Напоследок поцеловала Олега Иваныча — прощай, сказала… Больше не встречал ее Олег.

Ух и глазищи у нее были…

Так что жениться Олегу Иванычу было пока незачем. Правда… Правда, была одна боярыня… Светленькая, с глазами как чай… Софья… Чувствовал к ней Олег особое влечение, благоговейное какое-то, не такое совсем, естественно, как к тем «жёнкам». Казалось — вот только увидеть боярыню — и всю неделю можно счастливым ходить. Не думал не гадал Олег Иваныч, что способен еще на подобные чувства. А что касаемо девок, Анфиски той же, так это — со всяким случиться может. В конце концов, не женат же он еще! Девки девками. А Софья… Софья — совсем другое дело… Где ж только она, интересно? Сколько информации стекалось к Олегу Иванычу — о Софье ничегошеньки! Словно и не живет она в городе, а так, доживает. Ни в «московской» партии ее нет, и к «литовцам» не прибилась. Политически пассивна, в общем. Так это и к лучшему, когда молодая жена… Тьфу ты.

— Гришаня, ты к чему про женитьбу-то?

— Книжицу новую переписываю, — не удержался, похвастал Гришаня. — «Слово о женах, о добрых и злых»…

— О, ну тут я тебе много чего могу дополнить, особенно про «злых». Ну-ка, почитай-ко, пока дождь пройдет!

— Почитать? Изволь, господине!

Гришаня приосанился, начал нараспев, с выражением:

— Добрая жена мужа своего любит и доброхот во всем,

А злая жена мужа своего по хребту биеть немилостиво!

А добрая жена главу своему мужу чешеть и милуеть его,

А злая жена по рту и по зубам батогом биеть…

А добрая жена по утробе гладить мужа своего,

А злая жена по брюху обухом биеть…

— Хватит, хватит, — увидев через оконце просветы в тучах, замахал руками Олег. — Вот они, какие, оказывается, жены-то бывают! По хребту бьют да по брюху обухом. А ты спрашиваешь — чего не женишься! Сам вот женись, пусть тебя по брюху обухом… Мудрая какая книжица.

— Ефросина… Феофилакту-игумену переписываю.

Олег Иваныч допил пиво, вытер мокрые губы тыльной стороной руки и, вспомнив, спросил про стригольников.

Гришаня притих, глянул подозрительно: чего, мол, выспрашиваешь?

Олег Иваныч взъерошил ему волосы, пояснил успокаивающе:

— Не под тебя копаю, отрок.

— Сидят по домам, стригольники-от, — нехотя поведал Гришаня. — Там и молятся, в церковь не ходят, говорят: в церкви мздоимцы суть, да многие священниками не по достоянию поставляемы, а по мзде. Не надо, говорят, церкви, всяк человек — сам себе церковь.

— А ты, Гришаня, откуда про них знаешь?

— Так… знаю… Ты же говорил, что не под меня копаешь?

— Ладно, ладно, не под тебя. И много на Новгороде тех стригольников?

— О! Сонмища!

Олег Иваныч покачал головой. Сонмища! Это ж надо! Черт бы их всех…

Дождь между тем закончился, в окошке Гришаниной кельи радостно улыбалось синее высокое небо, чистое, светящееся, как иконы местного, новгородского, письма.

Олег Иваныч вышел из Детинца, миновал Земляной город и, перейдя по деревянному мостику ров, свернул на Новинку — улицу, после дождика грязную, топкую, давно не мощенную — бревна, эвон-ко, сгнили, гнулись под тяжестью его шагов, скрипели, сердечные. По обеим сторонам улицы росли березы да елки, росли настолько часто, что даже трудно было заметить отходившую по правую руку Прусскую улицу, утопавшую в яблоневых садах многочисленных боярских усадеб.

Жара спала, воздух был свеж и прозрачен, остатки пролившейся дождем тучи поспешно убегали куда-то далеко к горизонту, уходили, чуть погромыхивая на прощанье, на юг, в дикую московитскую сторону. Идти было легко — улицу недавно сызнова замостили, вкусно пахло свежесрубленным деревом, смолой и опилками. Олег Иваныч даже напевал что-то вполголоса — то ли из старого репертуара «Машины времени», то ли недавнее: «…а злая жена мужа бьеть по хребту!»…

Однако вот и церковь. Храм Святого Михаила. Каменный, одноглавый. Сахарно-белый, как и все новгородские церкви. Где же пономарь? Зайти — узнать. Заодно свечку поставить, во здравие рабов Божьих новгородцев.

— Боярышня, не передадите свечечку?

Стоявшая впереди, у иконостаса, напротив дьякона со свечками, «боярышня» обернулась.

Темный, серебром шитый, платок. Глаза… Теплые, золотисто-коричневые… вдруг сверкнули, расширились…

Софья! Господи, неужели правда?

Боярыня Софья!

Как дурак стоял Олег Иваныч, пялился. Нет, чтоб поклониться галантно, невзначай встречу назначив… Да и боярыня тоже хороша — даже не улыбнулась, только ресницами захлопала — вниз-вверх, вниз-вверх. А ресницы долгие, загнутые, сурьмой персидской крашенные…

Молча, словно смущаясь чем-то, протянула боярыня свечку.

Опомнился Олег Иваныч, взял — до руки Софьиной дотронулся случайно — словно огнем ожгло! Вот не думал не гадал старший дознаватель — циник да бабник тот еще, что втюрится эдак на старости лет. Улыбаясь широко, стоял, не замечая, как капал горячий воск со свечки. Забыл и про пономаря.

Вышел из церкви, встал, к стеночке прислонившись. Сорвал травину — в рот, из угла в угол губами перекатывал. Показалась боярыня с бабками да слугами. Села в возок, двумя белыми лошадками запряженный, обернулась… Олег Иваныч не удержался — помахал рукою. Улыбнулась боярыня Софья, показалось на миг — нет в мире ничего краше ее улыбки. Тронулся возок, потянулись позади слуги да бабки, да девки дворовые. За ними и Олег Иваныч. Шел, не отставал, про пономаря вспомнил, правда, да решил, подумав, — успеется еще, будет время.

Вокруг одуряюще пахли яблоневые сады, птицы что-то пели в зеленом узорочье листьев, по обочинам мостовой пробивались средь многотравья лиловые цветы колокольчиков.

Не доезжая Новинки, возок остановился, выбежавший вперед слуга быстро распахнул ворота. Не маленькая усадьба у Софьи! Богатая — каменные палаты, терем узорчатый, амбаров число превеликое, двор дубовыми плахами вымощен, выметен начисто — видно, следит боярыня за хозяйством, не лентяйствует, как иные.

Угол Новинки и Прусской — запомнил адресок Олег Иваныч, усмехнулся про себя, хорошо усмехнулся, по-доброму, надеждами тешась.

Оглоеды ждали у лодки.

Эх, как хорошо все складывается! — глядя в свинцовые воды Волхова, думал Олег Иваныч. — Глядишь, и с Софьей повезет. Только не накаркать бы.

С Волховского моста на лодку пристально смотрели двое. Один — одет богато, в плаще темно-зеленом — боярин Ставр, а вот другой… Мелкий, угодливый, все на Олега указывал да мелко тряс козлиной своей бородою. Ой, накаркал-таки Олег Иваныч, ой, накаркал!

Проводив лодку с Олегом взглядом, боярин бросил козлобородому мелкую монету и, вскочив в седло вороного коня, подведенного расторопным холопом, вскачь помчался на Торг.

Поднявшийся ветер уносил к югу разорванные остатки туч. Темнело. На Волхове поднимались волны.

Ой, накаркал Олег Иваныч…

Глава 6

Новгород. Август — сентябрь 1470 г.

Он связал ее руки и ноги,

А потом стал подыскивать нож:

Который из них хорош?

(Их здесь много, широких и длинных,

Для дел отнюдь не невинных.)

Гартман фон дер Ауэ, «Бедный Генрих»

Олег Иваныч поднялся поутру рано — только что показавшееся из-за городских стен солнце, сонное, смурное, оранжево-красное, еще не успело войти в полную силу, не налилось еще ослепительным золотым жаром, не парило, не слепило глаза окаянно. Тихо вокруг было. Тихо, свежо и по-утреннему прозрачно.

Надев лучший кафтан — надо бы сегодня заглянуть на владычный двор, а туда худо одеваться негоже, — Олег Иваныч перекусил вчерашним пирогом с красной рыбкой, выкушал полчашки икры, запил малиновым кваском и, перекрестившись на иконы в углу, велел Пафнутию седлать коня. Хоть и никакой пока был наездник Олег Иваныч, однако положение обязывало — неча пехом шастать, словно шпынь ненадобный. Пафнутий специально подобрал смирного каурого конька — чтоб не расшибся хозяин с непривычки. Заседлал, расчесал гриву щеткой — хоть куда конек получился, не хуже других, правда, сонливый малость, ну да быстрота — она не всегда к спеху бывает.

Взгромоздившись в седло, Олег Иваныч милостиво кивнул Пафнутию и, осторожненько выехав со двора, мелкой неспешной рысью поскакал по Славной улице в сторону Большой Московской дороги. Хорошо скакалось Олегу, славно! И то — это ж не к прокурору с ранья нестись просроченные дела продлевать пачками. Нет — тут сам себе хозяин. Ну, почти… Помахивая плеточкой, кланялся Олег Иваныч знакомым купцам, шествующим на торжище, вежливо здоровался с мастеровым людом, кивал народу помельче — квасным торговцам да разносчикам, Максюте-пирожнику кивнул на особицу — угодил Максюта вчерашними пирогами — грибниками да рыбниками, вон и с утра Олег остатками лакомился — вкусно! Пирожник ухмыльнулся польщенно, поклонился низехонько, приглашал за пирогами захаживать. Ну да до того ли Олегу Иванычу? Будет он самолично за пирогами захаживать, как же! Пафнутия пошлет иль оглоедов. А пироги у Максюты действительно замечательные — прямо во рту тают.

Не доезжая Торга, Олег Иваныч свернул на Пробойную. Солнце уже поднялось, пожелтело, ухмылялось въедливо — ужо, мол, к обеду пожарю, ждите! Народу на улицах встречалось все больше, уже и не только торговцы-разносчики-мастеровые, но и поважнее люди попадались — купцы Ивановской сотни, что с немцами да шведами торговали, и даже полтора боярина на пути встретилось. Полтора — это потому как с одним-то боярином самолично раскланялся Олег Иваныч, а вот с другим… А вот с другим — другая штука вышла. Видел тот боярин очень хорошо Феофилактова человека служилого, однако сам не показывался — средь яблонь хоронился-прятался за оградою усадьбы своей собственной, что на пути Олега оказалася, — на улице Пробойной, не доходя Федоровского ручья. Рядом с боярином, средь листвы густой, и второй скрывался — старый знакомец — плюгавый такой мужичонка с бороденкой козлиной. Все кивал в Олегову сторону да знай нашептывал что-то боярину, покуда не скрылся Олег Иваныч из виду, за ручей проехавши. Отошел тогда боярин от ограды, почесал бородку щегольскую, задумался. Красив был боярин, лицом пригож и собою статен, одно плохое — глаза: серо-голубые да неживые какие-то, словно у снулой рыбы, так на людей смотрят, вроде и нет их тут, людей-то. Нехорошие глаза были у боярина, словно бы оловянные, да и душа, надо сказать, глазам вполне соответствовала.

Миновав длинные стены боярской усадьбы, Олег Иваныч переехал по мостику Федоровский ручей и оказался на Большой Московской дороге — главной улице Плотницкого конца, населенного мастеровым людом. Разные были мастеровые — кузнецы-бронники-щитники — у кого одна кузня да курная избенка, а у кого и хоромины под стать боярским. Кто клиента-заказчика ждать замучится, а к кому и в очередь выстраиваются, сделай, мол, мастер-ста, а уж за нами не заржавеет. К таким-то мастерам и относился оружейник Анкудеев Никита. Не просто Никита — Никита Тимофеевич! Мастер был знатный, кудесник, а не мастер, по словам ганзейцев, — пока был еще их двор на Новеграде — ничуть не хуже мастеров нюрнбергских Никита Анкудеев был, не хуже, а может, еще и получше. Усадьба его на Щитной улице — еловыми бревнами мощена, тыном крепким ограждена. Две кузни, амбары. Изба — не изба, хоромы двухэтажные, каменные. Как трудился Никита — так и жил, вот уж кому по труду и честь. Три дочки у мастера — о том знал Олег — за важных людей замуж выданы, хоть не за бояр, да за «житьих», не за шильников каких ненадобных, у кого шиш в кармане да вошь на аркане.

Перед воротами спешился Олег Иваныч, постучал вежливо. Да его уж и так заметили — распахнули ворота, ученик-служка конька каурого под уздцы взял, отвел к конюшне, овсом потчевал. Сам хозяин из кузни вышел — кому надо, знали уже в Новгороде Олега Иваныча — фартук одернул, в поклоне склонился, кивнул помощникам — притащили кваску ледяного. Поклонился и гость, испил кваску, похвалил, о здоровье сведался, потом и к делу…

Усмехнулся в усы Никита-Мастер, самолично вручил заказанное — «в гишпаньских землях эспадой прозываемую». Руки за спину заложил, прищурился хитровато — как-то оценят его рукоделие?

Одного взгляда хватило Олегу Иванычу, чтоб восхищенно присвистнуть. Не шпага получилась — птица! Легка, прочна, удобна — словно по руке его кована. Эфес узорчатый чернен, серебром тронут, клинок хладен и светл, на подошве клеймо — «Никита Анкудинъ Ковалъ». Да уж, мастерство оружейника того стоило, чтоб навек запечатленным быть. Хоть и недешево обошлась Олегу шпага — да уж тут тот случай, когда никаких денег не жаль.

Слова вспомнились: «Шпагу нужно держать, как птицу. Сильно сожмешь — задушишь, слабо — улетит…»

Алле! Взрезала воздух холодная сталь — с ходу несколько приемов провел Олег — не забыл еще, оказывается, «где мои семнадцать лет». Полетели с деревьев срезанные — словно бритвой — ветки. Никита-Мастер и подмастерья его взглянули на заказчика с уважением.

— Видно, живал ты и во фряжских землях, — молвил Никита. — Ишь как раскорячился-то… Олешка, неси ножны.

Ножны. Тоже черные, с серебром. Шпагу в ножны. Ножны к поясу. Вот так. Ну-ка, теперь суньтесь, шильники! Шпага в умелых руках — это вам не кистень.

Пришпорив коня, Олег Иваныч, поднимая пыль, поскакал вдоль по Щитной. Московская дорога… Федоровский ручей — интересно, если б моста не было, перескочил бы с маху? Боярская усадьба — видно, богатый боярин-то. Пробойная. Тоже кузни да оружейники. Ивановская. Большая шестиугольная башня, напротив — деревья — Соловецкий сад. Вот и Торг.

— Пироги, пироги с зайчатиной!

— Квас, квасок, налетай на глоток!

— Селедка, селедка любекская, во рту тает!

— Пироги, пироги! С грибами, с визигой, с икоркою!

— А вот кому сбитень! Попробуй сбитня, боярин, век такого не пивал!

Отмахиваясь от надоедливых разносчиков, Олег Иваныч проехал к Волховскому мосту. Шедшая по мосту навстречу толпа мужиков что-то сердито кричала. Требовала освободить каких-то плесковичей. Под мостом в седых водах горело солнце, ветер разносил холодные брызги, в небе сварливо кричали чайки.

Эх, хорошо! Свежо, прохладно. Однако солнце-то уже припекать начинает.

Вот и Детинец. Владычный двор.

Перекрестившись на купола Софьи, Олег Иваныч спрыгнул с лошади у Грановитой палаты. Сунул поводья стражнику, спросил про Феофилакта. Приехал уже игумен, поутру ранехонько, сейчас с владыкой беседует — плох владыка-то, немощен — «господина Олега», как приедет, обождать просили.

Что ж, обождать — так обождать. Поправив на поясе шпагу, Олег Иваныч вошел в сумрачную прохладу палаты.

Феофилакт появился внезапно, кивнул страже, чтоб вышли, уселся напротив Олега на лавку, посмотрел внимательно.

— Задание будет тебе, Иваныч, скорое!

Олег кивнул, скорое так скорое, он вообще в последнее время не волокитничал, не то что раньше, в Н-ском РОВД дознавателем. Да и там-то — только потому, что дел выходило уж слишком много, никак не справиться, потому приходилось какие херить, а какие — продлевать раза по два.

— Видал ли, господине, что дивного, покуда сюда шел?

Хм… Дивного? Задумался Олег Иваныч. Да ничего вроде такого и не было, дивного. Ну, народишко только на мосту попался малость ушибленный — с утра уж митинговали за каких-то плесковичей.

— То верно, Иваныч, — покивал игумен, видно, попал Олег своим предположением в самую точку. — Месяц уж как, а то и поболе, худые мужики, шильники, речи ведут предерзкие супротив Ионы-владыки: ослобоните, мол, плесковичей, братиев наших, ино сами ослобоним!

— А что за плесковичи, отче Феофилакт?

— Будто не ведаешь? — игумен прищурился. — Впрочем, можешь и не ведать. По зиме еще, а то и ранее, кинули во Пскове наших купцов в поруб — якобы не купцы это, а соглядатаи. За сим начали плесковичи Иону-владыку ругать препогано, словно силу какую почуяли. Думаю, московитскую. Ох, не зря людишки московские во Псков зачастили, ох, не на радость Новгороду Великому, на горе! Вот владыко и приказал хватать плесковичей. И посейчас они в порубе владычном. Давно сидят, ироды. И вот смекай, Иваныч, сидели-сидели плесковичи в порубе, никому до них и дел никаких не было, а тут вдруг как припекло! Уж седмиц шесть ползут по Новгороду слухи поганые, да шильники Иону ругают всяко, да и не только Иону, а и весь Господин Великий Новгород. За плесковичей та заступа… Смекаешь?

Олег задумался. Шесть седмиц — это примерно с конца июня, ну, скажем, с июля. До этого, ежели Феофилакту верить, была тишь да гладь да божья благодать, а ныне — вон что. Да и мужиков этих видал неоднократно Олег Иваныч, вот и сегодня на мосту встретил. Специально пока ими не интересовался, но приметил — рожи-то все время одни и те же. И числом немалым. По виду — весьма небогаты. А что значит бедному человеку не работать, а почти каждый день с утра глотки рвать? А значит это — значительная финансовая подпитка у них имеется, иначе б на что жить тогда? И подпитка эта началась как раз с июля… ну, или с конца июня. Господи, так как раз и сам Олег Иваныч примерно в то время в Новгороде появился!

Выслушав Олега, игумен снова кивнул, со всеми предложениями согласился и, вручив мешочек с серебром — весьма кстати, — велел действовать немедля.

— Сегодня-завтра пошли людишек своих на Торг, пусть приметят кого надобно, — пояснил Феофилакт, вставая. — А то скоро выпускать придется, плесковичей-то, московитского князя Ивана люди за них просят. Ну, кто просит, мы знаем, а остальных ты приметь, Иваныч! Приметь! Я по обителям на лодьях отправляюсь, так ты, ежели что проведаешь, прямо владыке докладывай, Ионе, меня не дожидайся!

В задумчивости вышел Олег Иваныч после беседы с игуменом. Сел на коня — поехал к себе, в усадьбу. Проезжая Параскеву Пятницу, приметил — вот этот, с косой бородой, точно тут недели две ошивается… и этот, с рваной ноздрей… и вон тот… Кто ж вас нанял, ребята? В общем-то, вопрос несложный, не вопрос даже, так, игрушки детские. Можно прямо сейчас отправить оглоедов, чтобы схватили, да поспрошать с пристрастием. А можно хитрее сделать — проследить тайно, были для того агенты — пирожники, да квасники, да сбитенщики, да прочие кожемяки. Возле одного такого и остановился Олег Иваныч. Слез с коня, попил квасу, шепнул, чтоб шел к Никольскому. У Никольского собора огляделся, стал неприметно в кустиках. Тут и агент. Выслушал, кивнул, взял деньгу, довольно хмыкнул. Не за одно это задание плату получил, еще и за прежнее. Исчез… Олег Иваныч — снова на Торг — к пирожникам. Тоже отозвал, на этот раз — к Параскеве Пятнице. Потом еще пару раз, упарился — много агентов было, недаром Олег Иваныч хлебы Феофилактовы ел. Затем к помосту вечному подъехал, глянул невзначай…

— А вот кому квасу, квасу кому?

— Пироги, пироги! С мясом. С горохом, с белорыбицей

— Сбитень, сбитень, пожалеешь — не выпьешь!

Ага, вот они, агенты, работают! Пирожник кособородого пирогами потчует, квасники вокруг Рваной Ноздри крутятся — все при деле. Нет, никуда не денутся шильники!

К вечеру явились. Не в усадьбу на Славной — больно надо Олегу Иванычу свою дислокацию рассекречивать — мало ли что. Для таких дел много укромных мест было. Вот хоть на Рогатице, у церкви Ипатия, иль у Федоровского ручья, иль на Лубянице, у башни…

Все полученные от агентов сведения Олег Иваныч, на память не надеясь, записывал на коре березовой, что по тем временам — вместо блокнота. Ночью зажег свечу, за стол уселся — разбирать да мыслить. Пафнутий яблоневого квасу принес, блинов — чтоб веселей сиделось. Поклонился, уходя, дверь прикрыл тихонько, видел — занят господин важной работой.

С березовых грамоток перенес Олег Иваныч информацию на бумагу — для удобства. Хоть и недешево стоила бумага — полденьги пачка, а уж всяко подешевле пергамена. Вспомнил, грамотки сжигая, — просил пару листов Гришаня, Ефросиньевы изыски, да «глумы», да «кощуны» богомерзкие переписывать… ох, доиграется парень, ох, доиграется. Но листы все ж надо ему занести — обещал ведь.

Итак, что получается?

Олег Иваныч пододвинул листы поближе.

Вот — Косая Борода. И куда же эта бородища многогрешная отправилась после, так сказать, трудового дня — сиречь: криков, стенаний и ругани у вечевой башни? А направилась борода прямиком — ну никакой конспирации — в питейное заведение некоего господина Явдохи, что на улице Буяна, рядом с башней. Не так и далеко от Ярославова дворища, поленились шильники глубже конспирироваться. Встречался с высоким чернобородым мужиком в червленом зипуне да в рубахе выбеленной, по вороту красными петухами вышитой… он бы еще табличку на себя повесил: «Организатор и вдохновитель тайных сборищ»! Под рубахой у чернобородого — кольчуга. О чем разговаривали, агент (квасник) не слышал (хотя кольчугу под рубахой приметил!). От Явдохи Косая Бородища поперлась на самую окраину, аж на Загородскую, где и скрылась в каком-то притоне. Конкретный адрес притона прилагался — «у кончища улыцы, промеж башен, видна церква Бориса и Глеба». Олег Иваныч подивился — совсем обнаглели содержатели притонов — у самых церквей вертепы свои устраивают, ни Бога не боятся, ни власти новгородской, поганцы злоковарные!

Рваная Ноздря… Опять к Явдохе! Да, неизвестные «доброхоты» разнообразием явок не отличались. Что ж, им же хуже. Опять чернобородый мужик… Интересно, хоть кто-нибудь догадался за ним проследить? А ведь догадались! Агент тот значился у Олега Иваныча под номером тринадцать. Олексаха-сбитенщик. Молодец Олексаха — достоин награды. Еще и донесение толковое самолично составил — видно, время было, либо… либо хочет сделать карьеру. Желание вполне понятное — не все же сбитнем торговать, а потому заслуживает всяческого поощрения. Чего в грамоте-то? Ну и накарякал — не разобрать, может, еще один светильник зажечь? Вот, так лучше…

«Муж сы бороды черней с Явдохина двора на вымол идяшеть на струги купецкие струг тот от моста третий». От моста третий!

Ну, Олексаха, быть тебе старшим опером!

Завтра же послать оглоедов. Или нет, нельзя самому-то. Получится вроде как незаконный арест. Что там говорил Феофилакт-игумен, прямо Ионе докладывать? Вот завтра и доложим, по утречку. Никуда не денутся шильники — к тайности-то не особо привыкли, видно, не очень раньше за ними следили — вот и обнаглели.

С утра доложившись владыке — Иона, казалось, доживает последние дни, настолько он был высохшим и желтым, а ведь не так стар еще, — Олег Иваныч зашел в келью Гришани, отдать обещанную бумагу. Сам Иона покровительствовал отроку — покойный отец мальчика, как недавно узнал Олег от Пафнутия, приходился архиепископу каким-то родственником: то ли троюродным братом, то ли двоюродным племянником. Потому и была у Гришани своя келья, потому и не придирались к нему, — а ведь послушать рассуждения Гришины — так чистый стригольник! «И святые отцы-игумены мзду берут, и монахи — пианицы», это уже не говоря о всяких глумах да кощунах, типа непристойных анекдотов о звере Китоврасе. Известно, кому подражает — Ефросину, монаху белозерскому, ученостью славному. Однако монастырь Ефросинов — у черта на куличках, на Белоозере, там что хочешь пиши — далеко больно имать. А Гришаня-то, чай, ближе. Хорошо, новгородское правление известной терпимостью славится, да и Иона заступится, ежели что…

Гришанина келья оказалась пустой, отрок отсутствовал — носили где-то собаки, иначе не скажешь. На столе, как всегда, в беспорядке навалены книги, разбросаны берестяные грамотки, писала, листы. Олег взял один:

«Учение о круглости земной». Ну вот, так и знал! Неосторожен отрок — от такого-то учения за версту кострищем разит!

— Здравствуй многая лета, Олег Иваныч, гость дорогой! — вбежал в келью Гришаня, рад был Олегу — видно.

— И ты здрав будь, — кивнул «дорогой гость». — Все глумы да кощуны выписываешь?

— Ну, ты как Иона заговорил, иль Феофилакт-игумен… — рассмеялся отрок. — Не сердись, кваску вот выпей… Или хочешь медку стоялого?

— Откуда у тебя медок стоялый, пианица? — удивился Олег Иваныч. — Впрочем, плесни чарочку!

— То не у меня, — наливая гостю из большой баклаги, смущенно пояснил Гришаня, — то от встречи с ливонским рыцарем Куно осталось — ты его знаешь — ездили мы с ним на встречу — я толмачил. Ну, и осталось — прихватил, чего добру зазря пропадать? Сам не пью, так вот тебя угощу. Вкусно?

— Ядрено!

Олег Иваныч вытер бороду рукавом, крякнул. Не спрашивая Гришаню, налил себе еще.

— Пимен-ключник про тебя пытал намедни, — обернувшись на дверь, тихо сказал отрок. — Нехорошо пытал, корявисто: все вызнать хотел: кто ты таков, да откуда взялся, да что на Паше-реке делал…

— Хм… Пытал, говоришь? А ты что?

— А я что? Все как есть обсказал — что человек ты непростой, роду не мужицкого, землица у тебя была на Обонежье, да, почитай, всю пожгли ушкуйники — вот и пришлось тебе в Новгород идти, счастья искать на старости лет. Про ушкуйника Олексу еще Пимен выпытывал, не знаешь ли ты, мол, чего — я сказал, что не знаешь… Ведь так?

Олег кивнул. Очень не понравился ему пристальный интерес ключника к его персоне. Да и сам Пимен — владычный ключник — не вызывал особого доверия: черен был да носом горбат — на грека больше походил, не на русского. Хотя, слышал Олег и это, службу его у Феофилакта одобрял — как, интересно, прознал про то? — и сильно не любил московитов, может, от большой любви к Новгороду, а может, и по личным каким причинам.

— Все правильно сказал ты, Гришаня, — еще раз кивнул Олег Иваныч. — А ежели еще Пимен, иль еще кто, про меня расспрашивать будет — шепни!

Пимен вызвал его дня через два. Вечером вызвал, поздненько — уж и небо вызвездилось — ночи темнее стали. Прислал лодку с гребцами. Встретил ласково, сбитнем угощал, улыбался, про жизнь расспрашивал. Хорошо беседу вел, настойчиво — «легендированный допрос» называется.

Олег Иваныч — хоть и профессионалом был — чувствовал себя неловко, особенно когда дело касалось его «прежней» жизни. Путался в названиях деревень, в новгородских землях, даже — в церковных праздниках. Ничего толкового не мог рассказать и об ушкуйнике Олексе, не знал просто. Знал только, что очень интересовались Олексой Тимоха Рысь да козлобородый Митря. Вернее, не столько Олексой интересовались, сколько сокровищами его, неизвестно куда пропавшими. Господи! А не эта ли тема так интересует святого старца? Ишь, как подобрался весь, когда речь зашла о шильниках. Выслушав, отпрянул недовольно, посмотрел недоверчиво. Олег Иваныч хорошо понимал его — сам бы такому подозреваемому, который в «трех соснах» путается, ни в жисть не поверил. По «сто двадцать второй» тормознул бы для острастки, в ИВС бросил, оперов знакомых бы попросил человечка своего подсадить, послушать. Глядишь, что и выплыло бы. Так бы просто не отпустил.

— Что ж, мил человек, — притворно вздохнул Пимен, — иди покуда. Как вспомнишь чего — скажешь.

Хм… Интересно, как это — «иди»? Что, Пимен глупее паровоза? Ан нет! Схватили тут же, едва вышел за порог палаты. Профессионально схватили, грамотно. Двое — за руки, третий — шпагу рванул, аж пояс затрещал, четвертый с пятым подстраховывали, мало ли что, вдруг задержанный сопротивление окажет представителям власти?

Олег усмехнулся. Ага, как же! Один против пятерых — это надо полным идиотом быть или Шварценеггером, впрочем, различий тут мало.

Лучше спокойно подумать, как из этой передряги выпутаться. Все-таки он теперь при должности. Правда, на частной службе, но ведь Феофилакт-игумен не так уж и мало в Новгороде значит. Значит, и «житий человек» Олег Иваныч в Новгороде не последний и расправиться с ним втихую будет затруднительно даже для Пимена. Тем более что незаконно все это, да и смысла в расправе для ключника нет никакого, потому — вряд ли он будет обострять обстановку. Пимен совсем не производил впечатления глупого или неуравновешенного человека. А законы новгородские нарушил ключник — по законам тем никто не мог быть арестован без суда, а подлежащий суду обязательно через приставов судебных извещение об том получал, и ежели к суду не являлся, то посылалось другое извещенье, а затем и третье — уж потом только приволочь могли — и то осторожненько, чтоб не помять никак по пути — пытки-то обычно не применялись.

Вышли на улицу — вызвездило — впрочем, на востоке уже алеет, и небо заметно посветлело, вот-вот — и пропадут звезды, останется только месяц — светлый, полупрозрачный, серебряный. Вокруг тишина, слышно лишь, как перекликаются стражники на башнях. Воздух свеж — дыши, не надышишься, с Волхова туманная дымка стелется.

Сначала прошли в кузню — уже и огонь развели, когда только успели, шильники? Кузнец — угрюмого вида детина ловко сковал руки Олега тяжелыми, крепкими даже на вид, цепями. Хорошенькое дело… Так и шли дальше — под унылое звяканье. Вот он какой, пресловутый звон кандальный!

А вот и поруб. Местный аналог изолятора временного содержания. Дверь из кованого железа, полуподвал, довольно просторный, но душно, потому как народу — под завязку. На земляном полу сено. Хорошо, хоть не очень сыро.

Улегшись в углу, меж двумя мужиками в поношенных зипунишках, Олег Иваныч поворочался немного, пытался придумать что-нибудь, выстроить, так сказать, план действий. Хорошо бы знать, чего Пимену надо. Сокровища ушкуйника Олексы? Так про них ни черта не знал Олег Иваныч, да и вообще — из всех сокровищ в том краю только монеты серебряные видал… и те, судя по всему, — фальшивые. А не в них ли дело? Что б придумать-то?

Ворочался, ворочался Олег Иваныч — да и уснул, так ничего и не придумав. Спать уж очень хотелось. А когда проснулся…

Когда Олег Иваныч проснулся, судя по галдению вокруг, был уже день. Соседи по узилищу занимались кто чем. Кто разговаривал, кто азартно играл в неведомо как пронесенные кости, кто валялся на соломе, устремив обиженный взгляд в потолок. В противоположном углу, у двери, кто-то громко жаловался на жизнь… А рядом с Олегом… Рядом с ним, на соломе, сидели его старые знакомцы — купец Иван Костромич и профессиональный воин Силантий Ржа. Вот те раз! Эти-то как здесь?

Олег Иваныч продрал глаза, приподнялся.

— Матерь Божья? Неужто ты, Иваныч?! Жив-невредим! Глянь-ко, Силантий, — и кафтан на ем новый!

Олег тоже был рад встретить Ивана с Силантием. Обнялись, звеня цепями, поколотили друг друга по плечам, уселись, заговорили. Вообще-то, тут не принято было слишком интересоваться — кто здесь и за что. Тем не менее Олеговы знакомцы наперебой принялись жаловаться на полнейший произвол новгородских властей.

— Ни за что, ни про что взяли, закон нарушив изветно! — размахивая руками, кричал Иван Костромич. Ему поддакивая, кивал черной окладистой бородой Силантий:

— Вчера поутру, не успели со струга выйти…

Во всех бедах Иван обвинял конкурентов — купцов из Вологды, которым грозил заступою московского князя. Тем же грозилось и новгородцам.

— Вот и плесковичей они зря обидели, — гулко произнес Силантий, когда речь зашла о Новгороде. Иван Костромич бросил на него быстрый взгляд, словно приказал что-то — Олег Иваныч заметил, — и Силантий тут же послушно умолк, предоставив вести беседу напарнику.

Впрочем, говорил-то больше Олег Иваныч. Рассказывал. И о разбойном струге, и о буре, о том, как спаслись с ливонцем только молитвою да милостью Божьей. Иван с Силантием слушали, кивали сочувственно. Потом, когда не о чем стало говорить, улеглись рядком на соломе. Иван уставился в потолок, Силантий захрапел, а Олег Иваныч сунул в рот соломинку — думал.

Он и раньше подозревал, что не простые это люди — купец Иван Костромич да его подручный Силантий. А уж соединив последние события — догадался, кто они такие. «Взяли прямо со струга»… Струг наверняка — третий от моста. Питейное заведение Явдохи на Загородской. Чернобородый мужик, финансирующий пиар-кампанию по освобождению захваченных по указке Ионы псковичей. Силантий. Стопудово — Силантий! Потому и работал топорно — как воин, а не профессиональный шпион, типа Ивана Костромича. Вот и не укрылся от недреманного ока Олексахи — агента Олегова. Да Олексаха такой агент, что любо-дорого: пронырлив, увертлив, ловок. Поди скройся от такого, да еще в его родном городе! И Олег бы навряд ли скрылся, куда уж Силантию.

Выходит, если бы не бурная деятельность Олега, не сидели бы здесь ни Иван, ни Силантий. Выходит, Олег Иваныч виноват в этом? Выходит — так. Однако ведь и Иван с Силантием — далеко не агнцы Божии и не за честным торговым промыслом понесло их в Новгород. Знали, на что шли. И Олег Иваныч всего лишь честно выполнял свой долг перед Новгородской республикой. Или — перед Феофилактом? Ну, нет, в данном случае — как раз перед республикой, которую с полным правом мог считать своей новой родиной. Если б судьба сложилась иначе, то, вполне возможно, Олег так же честно работал бы на Москву… хотя — вряд ли… судя по тому, что узнал Олег Иваныч про Москву и порядки московские… «я начальник — ты дурак», ишь ты… не по нему такое, не по нему!

Ну вот, разбросала злодейка судьба старых знакомцев по разные стороны баррикад. Се ля ви — как говорят французы. Судьба играет человеком — а человек играет на трубе. Пошло, банально — но точнее не скажешь. Хорошие люди были Иван Костромич и Силантий Ржа — храбрые, дружелюбные, честные — в этом Олег успел убедиться на собственном опыте. Но, увы, — играли они на другой стороне. Хотя… несмотря на это, Олег не смог считать их врагами. Уж слишком близко знал. Как мало кого здесь.

По поведению Ивана и Силантия никак нельзя было сказать, что они так уж тяготились арестом. Скорее воспринимали его как досадную задержку, вполне решаемую. Надеялись на заступничество московского князя Ивана? А почему бы и нет? Если они ему так верно служат, то почему бы князю…

В двери заглянули тюремщики — жутковатого вида бугаи в серых гремящих кольчугах. Раздавая пинки не успевшим убраться в сторону шильникам, они направились прямо к Олегу. Нет, то есть не к Олегу… а к Ивану с Силантием.

Вежливо справились — кто такие, удостоверились, попросили подняться и пройти к выходу.

Не били, не кричали, не ругались. Даже чуть ли не кланялись. Видно, и вправду — дал-таки московский князь заступу верным людям. То есть не сам князь, конечно, а его официальные представители в Новгороде. До Москвы-то восемь дней пути…

— Ну, прощевай, Иваныч, — пожал Олегу руку Силантий, а Иван Костромич ободряюще сжал плечо. — Может, когда и свидимся. Кому передать что?

Это спросил уже Иван, шепотом, чуть подзадержавшись, чтоб не услышали бугаи-тюремщики.

— Передать? — Олег Иваныч встрепенулся, черт, кому же… Впрочем, как это — кому?

— Помнишь Гришаню-отрока?

Громыхнув железом, захлопнулась за ушедшими дверь, и Олегу на миг стало очень грустно. Как-то не приходилось ему раньше, в прежние-то свои оперско-дознавательские времена, в подобных местах сиживать. Берег бог, хоть и извилист оперской путь, частенько с тюремными нарами пересекается… Олега бог миловал. В той жизни. А в этой вот пришлось на своей шкуре почувствовать все арестантские прелести.

Подвал — Олег Иваныч по привычке называл его камерой — был даже удобен. Мягкое сено, в углу — забранная решеткой выгребная яма с журчащим ручьем в глубине. Надо же — и здесь канализация имеется. Запах, правда… однако бывало и хуже. Да и народу не так много. Нет, и не мало, но уж и не так, чтоб по очереди спать. Нормально народу. Все больше — судя по одежке — приличного. Нет, были и откровенные злодеи, но — в очень небольшом количестве. А так — по виду, больше купцы да дьяки-чиновники. Стопудово — задержанцы по линии местного ОБЭП. За всякие там обвесы-недовесы-перевесы. Дьяки — конечно, за взятки. Ух, мздоимцы! Берут и берут, все-то им, дьяволам, мало. Во все времена мало, вот уж поистине коррупция бессмертна! А вот еще одна группка — тихушники в рясах. Либо монахи-расстриги, либо эти… как их… стригольники!

Ближе к вечеру монахи как-то незаметно оказались в Олеговом углу — заняв место Ивана и Силантия. Вели себя спокойно — да и вообще, в этом порубе особо буйных не было — что-то вполголоса обсуждали, смеялись… Олег прислушался…

— Есть такая страна — Индея, — тихо рассказывал один из монахов, по виду — ровесник Олега. — Живут там мудрецы-рахманы. Нет у них ни земледелия, ни железа, ни храмов, ни риз, ни огня, ни злата, ни серебра, ни вина, ни мясоедения, ни царя, ни купли, ни продажи, ни зависти, ни вельмож, ни татьбы…

Ни вельмож, ни зависти, ни татьбы… Утопия какая-то! Олег Иваныч вздохнул. Эх, рассказать бы им о будущем. Об их будущем, а его, Олега, настоящем. Ничегошеньки-то в мире не меняется: вельможи, зависть, татьба как были, так и есть и, наверное, всегда будут.

— …ни разбоя, ни игр нет в той Индее, инда нет ни свары, ни боя…

Олег улыбнулся, улегся поудобнее на соломе. Интересно было послушать монаха. Или священника — в этом Олег Иваныч пока не очень разбирался, по рясе определить трудно.

Но то, что священник стригольник, — было абсолютно точно. Особенно когда монахи завели речь о церковных иерархах-мздоимцах, о злате-серебре, об отказе от «богачества»…

Закончив разговоры, главный стригольник — тот, что рассказывал, остальные называли его отцом Алексеем — достал откуда-то небольшой мешочек из темной плотной ткани, развязал… Достал большой пирог, разломил, разделил между всеми своими по-братски.

Олег Иваныч сглотнул слюну. С утра не кормили и, видно, вечером тоже не собирались. Не помешало бы, черт возьми, перекусить хоть немного, а то ведь так и загнуться недолго.

— Садись с нами, мил человек, — отец Алексей вдруг обернулся к Олегу и протянул большой кусок пирога. С рыбой. А запах — ууу, что за запах…

— Спасибо, отче, — отбросив ложную скромность, поблагодарил Олег и с удовольствием впился в пирог зубами. Не заметил, как и проглотил. Примостился ближе, спросил разрешения рассказки послушать.

— Слушай, мил человек! — рассмеялся отец Алексей. — Мы свои мысли в секретах не держим и зла никому не желаем. А что здесь сейчас — так то по наветам мздоимцев-игуменов. Думаю, скоро выпустят, нет за нами никаких вин!

Глаза у отца Алексея были ярко-голубыми, добрыми, веки чуть в морщинках, лицо исхудавшее, но не строгое, а приветливое, даже радостное — это в узилище-то! — а уж когда священник принялся рассказывать анекдоты — так заразительно захохотал, что полпоруба не выдержало, присоединилось. Вот они какие, еретики-стригольники. Ничего в них, оказывается, нет мрачновато-сектантского, наоборот скорее. А этот отец Алексей — видно, весьма приличный человек, по крайней мере производит такое впечатление.

Даже несмотря на явно неприличные песни, кои стригольники начали исполнять сначала вполголоса, а уж потом — и громче. Остальные обитатели камеры поначалу крестились, а потом, поди ж ты, тоже начали подпевать. Да и Олег Иваныч…

А злая жена мужа по хребту палкой биеть!

Палкой!

Биеть!

Уж эту-то песню про добрых и злых жен он знал. От Гришани. Теперь подпевал азартно — хоть ни слуха, ни голоса — а чего, спрашивается, сидеть-мурыжиться, коль пошла такая веселуха?

Все подпевали. И шильники, и стригольники, и мздоимцы-дьяки, и житьи люди. Никто и не заметил, как тихонько приоткрылась дверь и бугай-охранник уселся прямо на порог, подставив под подбородок руку. Слушал.

Слушал-слушал, да и загоготал, да так громко, что и сам устыдился. Оборвалась песня, закончился смех, и только раскаты его могучего хохота сотрясали отсыревшие стены подвала…

— Ой! — заметив заинтересованные взгляды арестованных, охранник смущенно закрыл рот рукой и вскочил на ноги.

— Водицы испить принеси, человече! — попросил кто-то.

Ничего не говоря, тюремщик захлопнул дверь. Немного погодя отпер снова — поставил посреди камеры деревянное ведро с чистой ключевой водой. Студеной — аж зубы сводило.

— Спаси тя Господи, мил человек! — перекрестился отец Алексей…

Понемногу все успокоились, испив воды, начали укладываться спать. Все затихло. Только слышны были иногда чьи-то стоны, да храп раздавался из разных углов поруба.

Тихо вошел тюремщик, забрал пустое ведро. Усмехнулся:

— Палкой — биеть, хо-хо… это ж надо. Спою-ко завтра куму. Палкой биеть… хо-хо-хо…

Захлопнулась дверь. Затихло все — что внутри, что снаружи. Через узкое, под самым потолком, оконце слышно только было, как перекрикиваются на башнях стражники.

— Славен Неревский конец!

— Плотницкий конец сла-а-авен!

— Людин сла-авен!

— Славенский…

Прошло трое суток, а может, и более. Выпустили стригольников, исчезли многие житьи люди, стало больше «черных» мужиков худородных, катал ярмарочных да прочей мелкошпынистой шушеры. Злее стали разговоры, никто уж не пел песен, не рассказывал историй — все больше дрались, били друг друга смертным боем, пока не вмешивались бугаи тюремщики.

Совсем загрустил Олег Иваныч — ни еды ему не присылали, ни на допросы не вели — забыли, что ли?

А так и вышло — забыли!

Пимена-ключника Иона по монастырям отправил — списки составлять, кому чего да куда, да кто что должен церкви новгородской — дому Софийскому. Поехал Пимен, что поделать, — на то и ключник. Гришаню же — так и не предупредили его москвичи, не успели — услал с поручением отец Варсонофий, владычный духовник. В дальний монастырь услал — за преученой книжицей. Как и Феофилакт, падок был Варсонофий до книжной премудрости. Но все больше божественное любил, строгое. Чтоб глумы какие, смех да кощуны — ни-ни! Упаси, Боже!

Феофилактовы люди — Пафнутий с Акинфием да дедко Евфимий с оглоедами своими — так и вообще ничего не предпринимали. А и зачем? Нету хозяина — значит, надо так! Дела Олега Иваныча — сплошь тайные, начни-ко что выяснять — точно башку потеряешь! Объявится, в первый раз, что ли.

Так вот и позабыли, позабросили господина Олега! Хоть волком вой или, вот, помирай с голоду. Хорошо, народ кругом христианский, хоть и шильники, — последним куском делились, да не с одним Олегом. Так бы точно помер! Погиб голодной смертью.

В ту ночь Олегу Иванычу было особенно грустно. Вспомнились вдруг старые друзья — коллеги: Колька Востриков, Игорек Рощин и прочие. Хорошо они тогда с Игорем рыбку половили! А на мотоцикле как гоняли? То есть в смысле — гонял-то Рощин, Олег в колясочке сидел скромненько, что, принимая во внимание стиль рощинский езды, — уже само по себе подвигом было немалым. Интересно, повесил ли Востриков карниз в кабинете или нет? Скорее всего — нет… И что с делами Олеговыми? Сейчас бы уже вернулся в Питер, закатились бы в кабак, с тем же Востриковым, оттянулись бы по полной программе. Если бы… если бы… А с другой стороны: все здесь, в Новгороде, хорошо, вот только в порубе плохо… ну, ведь не вечно тут сидеть, кто знает… Кто знает? А кто посадил — тот и знает! Пимен-ключник, черт чернявый! Ладно, черт с ним, с Пименом, найдется в конце концов и на него управа… Выберемся из передряги — не из таких выбирались. Интересно, что же Гришаня никак не действует? Видно, не сообщил ему Иван Костромич, не до того было или не дали. Что ж теперь — сгнить здесь?

Сон что-то никак не шел — может, на нервной почве бессонница, а может, не фиг было днем дрыхнуть. Олег Иваныч тихонько матюгнулся и попытался думать о чем-нибудь приятном. Например, о боярыне Софье. О волосах ее, словно лен светлых, о глазах золотисто-карих. А что, если сватов заслать? Нет… Вдруг откажет? Хоть Олег Иваныч и при должности, да все ж не боярин — не ровня старинному роду Заволоцких. Но, правду сказать, должность у Олега не маленькая, хоть и незаметная, да важная… и не только для Феофилакта-игумна важная, но и для Новгорода, Господина Великого. Другой вопрос — богат Олег Иваныч иль беден? Вроде бы не беден — вон какую шпагу справил, дорогущую, и жалованье у него приличное… а с другой стороны взять — и не богат вовсе — ни палат каменных, ни теремов, ни амбаров. Даже деревеньки какой завалящей — и то нет! Усадьба на Славне, слуги — не его, Феофилактовы.

Олег Иваныч вздохнул. Тяжело вздохнул, с горечью душевной. По всему выходило — рановато ему еще Софью-боярыню сватать, сперва на жизнь заработать надо. Взяток, что ли, побрать? Так не дают, ироды! Эх, Софья, Софья… Хороша боярыня, да не про Олегову честь. Не то что сватов — эк, размечтался — но и так, в гости зайти, и то совестно — зачем, скажет, приперся? Чего такого надобно? А насчет богатства — так это, в общем-то, дело наживное… Можно ведь, при известном старании, и в бояре пробиться, а там… А там — как Софья… А вдруг — не захочет?

Тьфу! Не мысли у Олега Иваныча были — одно расстройство.

Не знал он, не ведал, что в светлом тереме на улице Прусской не спала сейчас и Софья. Ворочалась на широком ложе, встала — простоволосая — вышла босиком в сени, дверь на крыльцо распахнула, вдыхала полной грудью свежий ночной воздух. Соловей пел-заливался в кустах, за оградой квакали лягухи. Боярыня попила в сенях квасу, оставила дверь приоткрытой, улеглась снова. Нет, не спалось ей. Вспомнила, как боярин Ставр недавно присылал людей. Велела прогнать со двора. Красив, спору нет, боярин, и богат, и роду знатного, — но не люб он Софье, не люб, и все тут! А она, боярыня Софья, свободная новгородская гражданка, не какая-нибудь забитая московитка, которую силком замуж выдают — есть у варваров-московитов такой обычай, о том слыхала Софья. Ну, Новгород не Москва — покуда свободна — ни за что не пойдет за нелюбого. Боярин Ставр… Красив, статен, бородка аккуратно подстрижена, нос с горбинкой, породистый, глаза… а вот глаза оловянные, словно неживые. И мстителен, сказывают, мстителен и злопамятен, ну на это Софье наплевать и забыть — станет она еще кого бояться, у самой и людей и злата станется. Правда, насчет злата… Не так уж и много было его у боярыни. Зато — гордости много, хоть и грех это. Строга боярыня Софья, и торг вести может умело, и управительница хоть куда, слуги да холопы дворовые единого взгляда слушаются, о том не зная, что госпожа их властная — женщина все же, и, как любой женщине, хочется ей опереться на мужское плечо, выказать всю свою мягкость да нежность, как бывало мужу покойному выказывала, жаль, столь мало пожили… а вдруг… вдруг найдется еще мужчина, которого сможет она полюбить без оглядки, бросить всю себя, словно в омут, отдаться новой любви своей яростно и страстно, как уже было когда-то? Да было ли? Да нет, было… все было: и ночи, любовного огня полные, и жаркие объятия… И может, будет еще все? Ведь не такая она и старая — тридцати нет. Представилось вдруг Софье — словно возлежит она снова на жарком ложе, обнаженная, красивая, страстная, — и ласкают ее сильные мужские руки, глубоко и нежно… нет, не о покойном муже воспоминание то было, хоть и любила его когда-то боярыня… не о нем… Грезился ей тот самый мужчина. С родинкой на левой щеке, с глазами, как волховская вода…

Господи, прости меня, грешную!

Вся в холодному поту, спрыгнула с ложа боярыня! Бросилась на колени перед киотом, молилась страстно… попутал бес — согрешила в мыслях… Прости, Господи!

Кланялась боярыня Софья иконам, крестное знамение клала, а в глубине души знала — так и осталось то сладкое томление, что называют греховным. Пусть греховное, пусть в глубине, но хорошо, что осталось! Разве любовь греховна?

Олег Иваныч на заметил, как забылся в какой-то дреме. Слушал сквозь сон перекличку стражей на башнях: Славен Неревский конец! Плотницкий славен! — вздрогнул вдруг — скрипнула дверь. Приоткрыл глаза — тюремная сторожа. Два бугая. К нему…

Растолкали, вставай, мол. Вставать? Куда? Может, на пытку? Хотя вроде б не применяли пыток в Новгороде… А куда тогда?

Там узнаешь!

Интересно, где «там»?

Алел восход за Волховом, растекался по свинцовым водам широкой кровавою полосою. В светлеющем небе таяли звезды. Золотистые поначалу, они быстро бледнели, на глазах исчезая совсем. С реки тянуло свежестью. Выйдя на улицу, Олег Иваныч вздохнул с наслаждением.

Что за люди вокруг? Трое всадников. Богатая сбруя. Еще одна лошадь — пуста под седлом.

— Садись, господине Олег!

Называют по имени… Подсаживают… Что ж, Бог не выдаст, свинья не съест! Поехали. Медленно, словно так и надо. Стражники распахивают ворота. Тоже, будто так и надо, безо всяких там разговоров. Проехали Детинец… Мост…

— Потерпи, господине, скоро цепи снимем!

Надо же! Кто ж эти неведомые друзья? Люди Гришани? Феофилакта? Ивана Костромича? Пес их знает. Ладно, пока с ними — вряд ли уже хуже будет.

Проехали мост, растолкали дремавшую стражу у Ярославова дворища, у Никольского свернули на Пробойную — знакомая дорожка, именно по ней не так давно ездил Олег Иваныч к оружейнику Никите на Шитную. Вот и Федоровский ручей, журчит, играет течением. Не доезжая до ручья, свернули в призывно распахнутые ворота богатой усадьбы. Господский дом — каменный, в три этажа, амбары, конюшни, склады, своя кузня.

Молотобойцы в кузне уже раздували огонь кожаными мехами. Кузнец взял осторожненько скованные руки Олега, положил на наковальню, стукнул тихонько пробойником — спали оковы, как и не было.

— Прошу за мной, господине!

Поклонился вышколенный холоп, челядин дворовый, в богатый кафтан одетый. Вперед важно прошествовал. За ним — Олег Иваныч, запястья после цепей потираючи…

Высокое крыльцо, узорчатое, под кленовой крышей. Ступеньки широкие, в две ступни, захочешь — не споткнешься. Перила в виде греческих статуй резаные. Двери — есть в Софийском соборе Сигтунские ворота красоты неописуемой — так тут ничуть не хуже, правда, поменьше малость.

Челядин, двери отворив, склонился в поклоне вежливом. Тут и сам хозяин.

Вышел навстречу, будто к дорогому гостю. Весь собой красив, голубоглаз, статен, в кафтане, золотыми нитками вышитом.

— Проходи, Олег Иваныч, будь гостем!

С первого взгляда узнал Олег Иваныч хозяина. Боярин Ставр — знаменитый новгородский олигарх. Муж, красотой приметливый, обходительности отменной.

— Откушай, гость дорогой, что Бог послал! Чай, оголодал в порубе-то?

Гость дорогой откушать не отказался. Все выкушал, что послал Бог боярину Ставру: и кашу реповую с медом, и щи с потрохами гусиными, и с мясом пирог, и рыбник, и полбой просяной не побрезговал. Запил кваском малиновым, ах, хорош квасок у боярина, только уж хмельной больно, сразу в сон потянуло.

Заклевал носом Олег Иваныч — будто настоящий сон сморил! Не заметил, как взяли его слуги боярские под белы рученьки, сапоги с него сняли да спать уложили на лавку широкую, шкурами волчьими устланную.

Как смежились его веки — враз исчезла с уст Ставра улыбка любезная. Другое лицо у боярина стало — жесткое, властное, совсем неприветливое.

— Глаз не спущать! — кивнув на спящего, тихо бросил он слугам. — Как проснется — ко мне.

Однако…

Олег Иваныч прекрасно расслышал слова боярина, не так уж на самом деле и спать хотел, притворялся больше. Глаз не спущать… Не понравились эти слова Олегу Иванычу, совсем не понравились. Однако — и любопытство брало, оказывается, он совсем ничего не знал о хозяине, о боярине Ставре. Нет, знал, конечно, что Ставр Илекович — боярин знатный, в «сто золотых поясов» входит — элиту новгородского боярства, и земель у него немало, и злата-серебра. Впрочем, поговаривали, жаден боярин, однако никакого оперативного подтверждения тому не было — слухи одни. Ну, слухи — они везде слухи.

Часа через два открыл глаза Олег Иваныч, сел на лавке, потянулся довольно. Челядин тут как тут — с квасом. Испил Олег Иваныч, губы рукавом — по местному обычаю — вытер, тут другой холоп — пожалте к боярину!

Ну, пожалте — так пожалте!

Поднялся вслед за слугой по лестнице в кабинет боярский.

Большой кабинет был у боярина Ставра, со столом огромным из мореного дуба, с лавками, с креслами резными. В окнах — слюда в переплете свинцовом, на столе подсвечник серебряный, свечи — чистый воск, горят ярко. В углу, на поставце — кольчуга с панцирем да островерхий шелом с бармицей, рядом — полный доспех ливонский, рыцарский, латами называемый. Красив доспех, блескуч, гладок — свечки тусклым золотом в блестящих боках отражаются.

— Нюрнбергских мастеров работа, — перехватив заинтересованный взгляд гостя, пояснил Ставр. — Больших денег стоит. И у орденских немцев мало у кого такой есть, у комтуров токмо да у магистра фон Герзе. Кстати, как там друже фон Вейтлингер поживает, ливонский рыцарь Куно?

Боярин пытливо уставился на Олега. Тот пожал плечами:

— Пес его знает, как он поживает… давненько не виделись.

Ответив, Олег Иваныч задумался, пытаясь сообразить, откуда Ставр знает о его знакомстве с ливонцем. От Гришани? Хм… Вряд ли. Скорее — от Феофилакта. Нет, тому тоже нет смысла в излишней огласке… как и Ионе. Значит — от московитов? От Ивана с Силантием? Но откуда их может знать Ставр? А черт его знает, откуда. Но — знает, раз спрашивает. В общем — одни сплошные загадки.

На настойчиво повторенный Ставром вопрос относительно ливонского рыцаря Олег Иваныч, подумав, отвечал очень осторожно, расплывчато. Никакой конкретики: да, с рыцарем знаком, но не очень близко. Пиратский струг? Да, было дело, чуть не потопли, хорошо нарвский когг по пути приключился, не то бы… Поручения владыке? Нет, ни о чем таком рыцарь не просил, не упоминал даже, да и с чего бы ему? В Новгород прибыли вместе — это да, с тех пор не встречались. Капитана «Благословенной Марты» как зовут? Ну, уж ты и спросил, Ставр Илекович, откуда ж все упомнить? Кстати, а ты сам-то, господине, как про меня узнал? Ах, есть верные люди? Понятно. Тогда, может, ответишь, зачем меня-то из поруба высвободил?

— Разговор к тебе имею, Олег Иваныч, — сладко улыбнулся Ставр. — И предложение…

— Тогда можно сначала предложение? — усмехнулся в ответ Олег Иваныч. — А уж опосля и разговор будет.

Ставр надолго задумался, поиграл вытащенным из-за пояса миланской работы кинжалом, затем нехотя кивнул и неожиданно предложил Олегу перейти к нему на службу.

— Человек ты, я вижу, упорный, знающий, — подольстил боярин, — а жалованьем я тебя не обижу. Ну, как, согласен?

— Я бы со всем нашим удовольствием, — еще шире улыбнулся Олег Иваныч. — Да вот беда — уже связан договором с игуменом Феофилактом. Помогаю ему чем могу… в торговых делах. Так что рад бы, но не могу, над собою пока не властен!

— Так я ж тебя и не тороплю, — обиделся Ставр. — Подумай месяцок-другой, поработай пока на Феофилакта, ну, а потом всегда тебе место будет. Знаю — воин ты знатный, мне таковые нужны. И служба у меня — не чета Феофилактовой, торговой — ты ж воин, не купчина какой. Впрочем, уговаривать не буду, надумаешь — скажешь! Один еще вопрос к тебе напоследок. Говорят, ты часто бывал в Обонежье?

— Ну, допустим, бывал. А что?

— Онисифор-инок! — подавшись вперед, прошептал боярин. — Ты ведь сильно помог ему?

Ну вот — и этот туда же! Все сокровища ищет. А может… А может, у него другой интерес? Пожал плечами Олег Иваныч:

— Онисифор? Впервые слышу. Нет, помог, конечно, но не ему, а Гришане, софейскому отроку. А об Онисифоре этом и не слыхивал никогда.

Странная это была беседа. Чувствовал Ставр, что недоговаривает что-то Олег Иваныч, да поделать ничего не мог — пытать бы его, конечно, пыткой огненной или на дыбе, да нельзя — Феофилакт обидится, а ссориться с ним не с руки сейчас. Слишком много людей в курсе, кто узника из поруба вытащил, хоть и незаконно тот туда брошен был. Мзду свою получили, правда, да ведь, как прижмет — сразу заговорят. Стоп, а о ком заговорят? У них что, на лбу написано, у тех, кто мзду платил, что они Ставровы люди? Нет, не написано. Поди знай, что за люди, мало ли в Новгороде мужиков. Коли так, тогда, конечно, все-таки пытать. С выдумкой пытать, до смерти лютой, потом зарыть где-нибудь у Федоровского ручья либо ночью в Волхов кинуть — ищи-свищи. А кто этого человека, Олега, в поруб кинул? Пимен, владычный ключник. Верные люди говорят — так просто кинул, для острастки, да выпустить забыл, уехал — потому и не сильно выступать будет, если на свободе Олег окажется, скорее — поблагодарит, не надо причину выдумывать, выпуская. А выпустить пришлось бы — Феофилактовы люди Пимену не по зубам, не тот это волчина. Да и не по закону задержание-то… Еще и Варсонофий, зараза, при владычном дворе воду мутит. Собрались, вороны. Иона, владыка, уж слишком долго на этом свете зажился. Ну, да об этом после. Значит, Феофилактов муж этот самый Олег, Олег, сын Иванов. По торговой части служит. А и пусть себе служит! Вот и подступ к Феофилакту-игумену! Так не пытать этого Олега Иваныча надобно, а ублажить, словно брата родного! Да приветить так, чтоб почаще захаживал. Рассказывал, что да как Феофилакт-игумен поделывает, что мыслит. Ну, и ловок ты, Ставр Илекович, ничего не скажешь, ловок — ишь, чего удумал, умная голова!

Посмурневшая было физиономия боярина снова озарилась радостной улыбкой.

— А не испить ли нам мальвазеи фряжской в честь твоего освобождения? — встав на ноги, Ставр весело хлопнул гостя по плечу. — Или рейнского? Ты чего больше любишь?

— Портвейн «три семерки», — не удержавшись, буркнул Олег Иваныч. Потом добавил, что и от мальвазеи не откажется. От его взгляда вовсе не ускользнула быстрая перемена в поведении боярина. Сначала сиял, как тульский пряник, потом скуксился, затем опять воспрянул. Неспроста все это, ох, неспроста… Ох, хитер боярин, коварен, мягко стелет — да как бы жестко спать не пришлось!

Забегала дворовая челядь по двору боярскому, забегала, засуетилась. Яства понесли из летней кухни прямо в кабинет Ставров. Большой кувшин с мальвазеей водрузили на стол, черненый кувшин, серебряный. Рядом два кувшина поменьше — с рейнским. Ну, и медок стоялый, квас бражливый — куда ж без них-то?

Не раз и не два расспрашивал еще Ставр, пока бражничали, все выведать старался, да не на таковского напал — Олег Иваныч-то закален был в родном РОВД в борьбе с зеленым змием, что ему эта мальвазея, на один глоток только. Уж и сам Ставр не рассчитал — упился, захрапел, к стенке откинувшись. Олег к тому времени уже, на лавке растянувшись, похрапывал. Пьян якобы… Однако, как только смежились боярские очи, гость встрепенулся, подозрительно оглядел горницу и, специально пошатываясь, вышел на крыльцо. Постоял немного, подышал воздухом и, пройдясь по двору, подошел к воротам. Никто никаких препятствий в этом Олегу Иванычу не чинил, наоборот — выскочивший невесть откуда стражник, почтительно поклонившись, в миг распахнул ворота и даже осведомился, не нуждается ли дорогой гость в провожатых. Олег Иваныч не нуждался, в чем тут же заверил стражника и, выйдя за ворота, быстрым шагом направился по Пробойной в сторону Торга.

В воздухе плавился вечер — тихий, спокойный, благостный. У церкви Дмитрия Солунского, на паперти, сидели нищие — такие же благостные, тихие, богобоязненные. Кланялись низехонько, благодаря за подаяние, убирали мелочь в торбы и мелко крестились. Рядом, на пустыре, мальчишки играли в бейсбол маленьким тряпичным мячиком. С криком да посвистом ловко лупили по нему деревянными битами. Нет, кажется, здесь эта игра называется лаптой.

Олег Иваныч подошел ближе, уселся на скамейку под липами, вместе с прочими зрителями. Смотрел на игру, думал. Возвращаться на усадьбу? А вдруг там засада? Он, Олег Иваныч, в подобном случае точно бы отправил туда парочку оперов. Хотя — нет. Ставр же говорил о том, что Пимен-ключник в отъезде, а кроме него Олегом заниматься просто некому, никому он больше в порубе не нужен. Да и на Феофилактово подворье людишек послать — не всякий решится. Поэтому на усадьбу можно возвращаться спокойно. Нет там никакой засады и быть не может!

Поднявшись на ноги, Олег Иваныч направился дальше. По пути свернул на Ивановскую, к Торгу — выпил в долг сбитня у знакомого продавца — недавно завербованного агента Олексахи. Тот глазами замигал, Олега увидев, — имею, мол, сообщение. Олег Иваныч понял, кивнул, шепнул — у Никольского. Там и встретились, под старой вербою.

Сведения, переданные агентом, особенно неожиданными, в общем, не были. Олексаха поведал, что не так давно взятые по его наводке московиты — двое мужиков с именами Иван да Силантий — снова объявились на Ивановском вымоле, где ругательски ругали новгородские власти, смущая собравшийся народ срамными словами, и хвалились могуществом своего господина — московитского князя Ивана. Два дня назад отплыли на всех стругах вниз по Волхову, видно, к Москве. Ну, это и так понятно было.

Так же агент сообщил о подозрительных монахах — стригольниках, во главе со священником по имени Алексей. Монахи те, дескать, супротив монастырей выступают да против мздоимства церковного…

Последнее сообщение Олексахи касалось лично Олега. Третьего дня им очень интересовались некоторые людишки — холопы некоего боярина Ставра. Расспрашивали да выпытывали — что за новый человек служилый появился у Феофилакта-игумена? Зря выпытывали — никто на торгу Олега Иваныча не знал, может, где в другом месте что вызнали.

— Откуда известно, что именно Ставровы люди?

— Проследил, господине. Прикинулся своим в доску — вместе к Явдохе ходили, в корчму на Загородскую.

— Далеко ж вас черти носили!

— Так у тех шильников там свой интерес имеется — Явдоха им в долг наливает. Вообще, Явдоха этот — тот еще шпынь.

— Вот и займись им. — Олег Иваныч похлопал Олексаху по плечу. — Походи в корчму, винища попей, думаю, учить тебя не надо. Обо всем докладывай исправно. Деньги получишь позже. Не обману, не думай.

Простившись с агентом, Олег Иваныч еще немного постоял у вербы, посмотрел на клонившееся к закату солнце — изжелта-красное, чем-то похожее на большое перезрелое яблоко, — напился из ближнего колодца водицы, немного подумал, пожал плечами и решительным шагом направился на Ильинскую, к усадьбе. Видок у него был весьма специфический — некоторые особо нервные прохожие шарахались. Рубаха у ворота разорвана, кафтан не подпоясан, расхристан, борода всклокочена, на голове будто галки гнездо вили. Вдобавок винищем разит на полверсты.

В усадьбе на углу Ильинской и Славны возвращению Олега Иваныча обрадовались. А чего бы не радоваться-то, человек он был — хоть и при должности важной — простой, некичливый, вежливый. Зря к дворне не цеплялся, никого не наказывал, да по чести — и не за что было.

Налево скособоченный татарскою саблей сторож Пафнутий, получив указание, отправился топить баню. Нелюдимый Акинфий, заросший бородою до глаз, был послан в шалашик, к дедке Евфимию — звать париться да наказать оглоедам смотаться по-быстрому на владычный двор, пока ворота не заперты, спросить там Гришаню-отрока, привезти, ежели на месте тот.

Вечером собрались все. Сам Олег Иваныч, дедко Евфимий, Гришаня… Парились. Дед Евфимий уж так усердно махал веником, что Гришаня, не выдержав, стрелой вылетел на двор, прыгнув в большую бочку с дождевой водицей, специально для этой цели стоявшей у самой ограды, под яблонями.

Олег Иваныч покрякал-покрякал под дедовыми вениками — тоже выскочил. На скамейку у бани уселся, в рушник закутался. Тут и Пафнутий с кваском. Гришаня из бочки выскочил, тоже пить захотелось.

— Эх вы, парильщики, — выглянул из бани дед, красный, распаренный, довольный — дальше некуда. — Давай-ко еще по заходу!

Олег отмахнулся, хватит, мол, покуда, а там посмотрим.

— Был в обители дальней, — вытерев губы рукой, важно изрек Гришаня. — Вот, к полудню только вернулся. Ну, и книжицы там, Олег Иваныч! Знатные книжицы… — Отрок мечтательно прикрыл глаза. — Четьи-минеи, само собой, да сказки: о разных странах, о людях тамошних, о мудрецах-рахманах, что в стране Индейской живут…

— Нет там ни злата, ни серебра, ни татьбы, ни боя, — вспомнив отца Алексея, с ходу процитировал Олег Иваныч, с удовольствием наблюдая, как удивленно округлились синие Гришанины зенки. Прямо на лоб полезли.

— Откуда, Олег Иваныч, сие знаешь-то?

— От верблюда. Газеты надо читать, а не глумы с кощунами перебелять усердно!

— Чего? Чего надо читать, господине? — недопонял Гришаня и, не дождавшись ответа, похвастал: — А о звере-вельблюдии я слыхал от гостей бухарских…

— Как там Пимен-ключник? — поставив кувшин с квасом, вскользь поинтересовался Олег Иваныч. — Поди, вернулся уже?

Отрок покачал головой:

— Нет, не вернулся. Дня через три будет, Иона сказывал. Да, Олег Иваныч, что я сказать-то хотел! — Гришаня с размаху хлопнул себя по коленкам. — Как возвратились сегодня, зашли по пути в церковь, на Прусской, Святого Михайлы… — отрок вдруг улыбнулся, продолжил: — Там боярыня одна молилась, красивая, словно лебедь.

— Софья! — помимо воли вырвалось у Олега.

— Софья, Софья… — снова усмехнулся Гришаня. — К ней я тогда записку носил, на посаде Тихвинском, помнишь? Так вот, она меня тоже узнала. Из церквы выйдя, говорила ласково. Про тебя расспрашивала, между прочим. Кто, да что, да как… Не просто так спрашивала, Олег Иваныч, не любопытства ради. Ты уж мне поверь, я в таких делах зело ухватист, вон, когда Ульянка, вощаника Петра дочка, про меня у Верки-воробьихи спрашивала, я тоже поначалу не понял, а уж потом-то, как в баню стылую Ульянка меня затащила, тогда… — Гришаня вздохнул и почему-то чуть покраснел. Отпив квасу, продолжил:

— Так и Софья.

— Думаешь, в баню меня затащит? Ну, ты, Гришаня, и глумливец, однако!

Гришаня обиделся, надул губы.

— Да я не про то вовсе, — буркнул. Потом отмяк, рассказал обстоятельно. Как да про что Софья выспрашивала — выходит, отнюдь не безразличен боярыне Олег Иваныч, отнюдь…

Потом, когда улеглись почивать, снова долго не мог заснуть Олег. Виделось: шагает по васильковому полю Софья — волосы золотом по плечам стелются, в карих, широко раскрытых глазах отражается солнце. Ветер играет волосами боярыни, нежно, весело, ласково. Улыбается Софья — хоть и не видел Олег никогда улыбки ее — представлял, как раздвигаются чуть пухлые губы, как проявляются на щеках ямочки… Боже, как светла улыбка твоя, боярыня Софья! А ветер все сильнее, не ветер уже — буря, закрутились вокруг боярыни сорванные васильки, словно в колдовском танце, метнулись волосы золотым водопадом — бежит Софья, несет ее ветер. Куда? А рядом с ней… кто же, кто?

Прищурился Олег…

— Спишь ли, Олег Иваныч? — с полатей Гришанин голос.

— Спал. Пока ты не спросил.

— А я сказать хотел, что про тебя обсказал Софье, сказать?

— Ну, сделай милость.

— Что человек ты знатный, — сказывал, — да при должности важной, духовной, не каждому по уму даденой, и то сказал, что нету у тебя ни жены-государыни, ни малых детушек. Про то боярыня особливо спрашивала.

— Спрашивала? Спрашивала… Ладно, хватит болтать, спи давай.

Олег Иваныч поднялся на лавке, нашарил рукой корец с квасом. Выпил.

Не думал, не гадал Олег Иваныч, что не одному ему грезится сегодня боярыня Софья. Боярину Ставру тоже нехорошо спалося, хоть и пьян был изрядно.

Вертелся в постели боярин, скрипел страшно зубами, а губы сами собой шептали — Софья!

Софья! Софья! Софья!

Взять, обнять крепко, бросить на широкое ложе — моя! Моя! Моя! Ах, томленье любовное… Никого не любил в этой жизни боярин Ставр — ни отца, ни мать покойных, ни прежнюю жену, тайным зельем загубленную. Только Софью! Так обладать хотел красавицей златовласной — спасу нет, а та все отказывала. Что ж, не добром, так силой. Силой! Силой! Силой! Схватить, привезти, обнять… А там, дальше, кто знает, может, и слюбится? Только вот властна боярыня, горда больно и свободу свою знает. Эх, кабы на Москве дело было! Уж там-то баб не особо спрашивают — ремень на шею и в церковь. А потом плетьми, чтоб боялись. Чтоб уважали господина-мужа своего! Не то в Новгороде, ух, порядки мужицкие! Хоть и знатен боярин Ставр, а за такое дело по голове не погладят. Владычный суд быстро укорот даст. Но ведь — хочется! Хочется! Хочется! Софью! Схватить, увезти, сорвать летник, сарафан, рубаху — и плетью по нагому телу, красивому, бархатистому, нежному… Так, чтоб кровавые брызги!.. Как с прежней женой… та долго не вытерпела, дура… Пожаловаться грозилась — новгородская кровь, пришлось отравить, курву. А и поделом, слушай мужа своего, господина! Эхх, сюда б Софью… Да плетку верную…

Проснулся боярин Ставр, сел на кровати, очами сверкнул люто.

— Митря! — позвал.

Явился Митря — козлобородый, Упадыш прозванием, что по дню от гостя Олега в клети прятался. Вытянулся угодливо, ждал.

— Девку! — скрипнул зубами Ставр. — Холопку дворовую. Ту, пятнадцатилетнюю, с волосами, что лен.

Митря Упадыш кивнул понятливо. Выбежал с усмешкой глумливою, мига не прошло — вернулся: верные слуги притащили девку — светлоглазую, испуганную. Волосы — словно лен, выбеленные.

— Вяжи к лавке.

Митре да прочим слугам и говорить не надобно — распластали на лавке девку, рубаху сорвав. Та закричала испуганно, неладное чувствуя…

Кричишь?

Так вот тебе кляп!

Теперь только мычание доносилось чуть слышно. По щекам девчонки стекали слезы.

Плачешь?

Так еще не так заплачешь сегодня!

Прочь все!

Плетка… Удар… Кровавая полоса вдоль груди… Еще удар… Еще одна полоса… И только слабый вскрик, кляпом задержанный…

После многих ударов — девка уж и кричать перестала — набросился на нее Ставр, словно зверь дикий. Рычал, кусал, ругался. Удовлетворив страсть, отвалился на ложе, кликнул Митрю да служек:

— Пользуйте.

Бедная девчонка.

Она уже даже не плакала.

— Хватит… Переверните спиной кверху. Вот так. Теперь похожа. Похожа на Софью. Что стоите? Прочь пошли!

Боярин Ставр снова схватил плетку с железными крючьями вышитыми…

Хлестал по спине белой, пока не устал. Приговаривал:

— Вот тебе, Софья, вот тебе! На! На! На! Получай, дура!

Летели на пол лоскутья кожи, брызгала кровь. Боярин не унимался. Глаза его закатились, с тонких, искривленных в злобной ухмылке губ стекала пена.

Получай, боярыня Софья!

Софья! Софья! Софья…

Обессиленный, упал боярин. Отдышался, оделся, пнул сапогом девчонку. Та не шевелилась.

— Митря!

— Тута, боярин!

— Скормите собакам!

— Так сыты, батюшка!

— Тогда — в ручей. Мне вас учить?

— Исполним все, батюшка, не сомневайся, не в первый раз ведь.

Истерзанное тело несчастной девчонки вынесли с усадьбы через потайной ход и бросили в Федоровский ручей. Темные воды с плеском сомкнулись, приняв очередную жертву боярина Ставра. Не первую и не последнюю…

— Ну, вот и славненько.

Митря Упадыш потер руки и размашисто перекрестился на угадывающуюся за ручьем черную громаду церкви Федора Стратилата, выстроенную новгородским посадником Семеном Андреевичем в лето 1361 года.

Глава 7

Новгород. Сентябрь — октябрь 1470 г.

Уйди, проклятый дьявол, не мешай нам.

Ты адом сделал радостную землю,

Проклятьями и стонами наполнил.

Коль радует тебя вид гнусных дел —

Вот образец твоей кровавой бойни.

Шекспир, «Ричард III»

Хорошо хоть шпага отыскалась! Удивительно — в этакой-то передряге.

Да и конек каурый стоял себе спокойненько во владычной конюшне, там его и обнаружил Олег Иваныч сразу после встречи с игуменом. А шпагу… Шпагу начальник владычной стражи возвернул самолично. Не гневайся, мол, Олег свет Иваныч, и не думай — мы, стражники, мужи благородные.

Еще в начале сентября, сразу после празднования Нового года (лета 6979 от сотворения мира), имел Олег Иваныч тайную беседу с Феофилактом. Усмехнулся игумен, узнав про интриги Пименовы, да молвил Олегу, чтоб работал, как прежде, а Пимена-ключника — и в голову б не брал. Тем более — не по закону арест-то. Правда, игумен настоятельно рекомендовал на владычном дворе без особой нужды пока не светиться, да какая в том нужда у господина Олега? Вот, шпагу только забрал, да коня — спасибо стражникам, сохранили. В таком разе Олег Иваныч их в корчму позвал, недалече, на Ямскую, — угостил медком стоялым да корчмой — водкою неочищенной да с травами-зельем — кто до корчмы охотник. Друзьями теперь стали Олег Иваныч и владычные стражники, приходи, говорили, друже, — завсегда тебя примем. Ну, пока нужды в них не было.

Да, еще кое-что говорил Феофилакт-игумен, голос до шепота понизив. О новгородском боярине Ставре. Богат, вишь, Ставр, да властолюбив, да знатен. Ну, что знатен — понятно, а вот насчет богатства — Феофилакт сильно сомневался. Жизнь-то боярин вел раздольную, а на какие шиши — неизвестно. Были у него мастеровые, но не очень много, были, конечно, и вотчины — но не так, чтоб уж очень богатые. В общем, не по доходам жил Ставр, дебет с кредитом не сходился. Вот и просил игумен посмотреть за боярином. Не впрямую просил — намекал только, ну, да Олег Иваныч понятливый, на пальцах объяснять не надо. Боярин Ставр, Ставр Илекович… Олег и сам хотел бы про него узнать побольше, особенно — после встречи. Осторожно следовало действовать, тихой сапой, напролом не лезть — не спугнуть боярина, не обидеть — чувствовал Олег Иваныч свой долг перед ним за освобождение свое из владычного поруба. Потому и любопытство умеривал. Решил про себя — желание Феофилакта исполнить — за Ставром последить — но не ревностно, а так, между делом, отчетности ради. Послать агента посмышленей, того же Олексаху-сбитенщика, пусть людишек боярских поищет да средь оных потопчется. Глядишь, что и вызнает. А самому заниматься Ставром Олег Иваныч считал не очень этичным. По указанным выше причинам. Человек к нему, можно сказать, со всей душой — из поруба вытащил, угостил на славу — правда, в своих непонятных пока целях — но тем не менее. Подобное поведение вполне заслуживало доброго отношения, а Олег Иваныч не из тех людей был, что сделанного добра не помнят.

Вот и, входя во владычную палату, столкнулся в сенях со Ставром — тот пришел на ливонское сукно Ионе-архиепископу жаловаться — купил, дескать, несколько кип — все короткие оказались. Ставр улыбнулся ласково — обаятелен был, надо признать, красив да статен — тряхнул светлыми кудрями, дорогу уступил вежливо — проходи, мол, друже Олег Иваныч, да не чинись, в гости заглядывай.

В гости… Бог даст, заглянем и в гости. Да пока некогда, да и, честно говоря, не лежит душа к боярину, хоть и знатен он, и богат, да обаятелен опять же. Но вот не лежит — и все тут. В гости… Опять будет к сотрудничеству склонять, корчму подливать в чашу, да и сам пить не отставая, оловянными глазами посматривая. Ну его в баню. Неловко как-то на Ставровой усадьбе, нехорошо, не приветисто…

Опосля, на конька каурого садясь, краем глаза увидал Олег Иваныч, как прошмыгнул боярин из кельи Гришаниной. Ну, что к Гришане заходил боярин — понятно — тоже книжник известный, но почему ж столь проныристо? По крыльцу слетел, вскакнул на коня, пришпорил — только его и видели. Нехороша быстрота эта, не от Господа — от Лукавого — то Олег Иваныч давно запомнил, от отца Алексея, стригольника. Ну и что, что стригольник он, — зато человек хороший и мысли излагает дельные. Говорят, на Москве Иван Васильевич, князь, привечает стригольников, разумные беседы с ними ведет да во всем советуется. Ну, в последнем Олег сомневался. Насколько он знал московского князя Ивана (не лично — по рассказам, конечно), тот вряд ли слушался чьих-то советов, ну а насчет бесед со стригольниками — очень может быть. Иван Васильевич вполне мог на церковные богатства да земли зариться. Тут ему стригольничьи речи — в самую масть приходятся…

Уехал боярин Ставр со двора владычного, ускакал с людишками своими, яко тать ночной, или, говоря общепринятым языком, — смылся довольно быстро. Ну, да пес с ним…

Олег Иваныч поднялся к отроку. Тот обрадовался, конечно, квасу предложил хмельного — и откуда у него этот квас, верно, хитростью из владычного погреба черпает, — однако тих был и задумчив как-то. Книжицами новыми не хвастал, глумы да кощуны не читывал, так, болтал ни о чем, на вопросы Олега невпопад отвечая. В общем, смурной какой-то был Гришаня, словно сам не свой. Даже от предложения посидеть на Ямской в корчме, песен попеть со стражниками да с девками тамошними, отказался — что было уж совсем на него не похоже. Ставр, что ли, на отрока так подействовал? Спросить? Да ну его… Захочет — сам скажет, неча зря в душу лезть.

Простившись с Гришаней, Олег Иваныч поехал на Торг. Не то чтоб очень надобно ему что-нибудь купить было — все равно другой-то дороги на Славну да Ильинскую нет, окромя как через торжище тащиться. Дедко Евфимий с оглоедами у Феофилакта на охоту отпросились, звали и Олега, да тот отказался, не до охоты сейчас, больно дел много. Потому и пустовал шалашик тайный на берегу Волхова, не было лодочников. Да и похолодало опять же. Днем-то ничего, жарко даже бывало, а вот ночью — хлад да туман.

А сентябрь выдался нынче чудный. Не дождливый вовсе, с чистым ярко-синим небом, красно-золотыми деревьями, прозрачными, дрожащими паутинками, летящими по ветру навстречу солнцу. С птичьими стаями, тянувшимися к югу. С кисло-сладким запахом созревших яблок, грудами лежащих на прилавках. А белые новгородские церкви? Олег Иваныч даже остановился посередине моста — не выдержал, залюбовался… Ну до чего ж красив Господин Великий Новгород! Красив, богат, могуществен! Белые стены башен, отражающиеся в синих, в цвет неба, водах могучего Волхова. Яблоневые сады в усадьбах. Строгая красота храмов. Торг… Чего там только сейчас, по осени, не было! Целые ряды рыбы, соленой, копченой, вяленой, свежая — рядом, на пристанях-вымолах, сколько угодно, напротив — горы лесных орехов, грибов, ягод — брусники да клюквы, чуть дальше — дичь битая, за лето жирок нагулявшая, — рябчики, тетерева, утки; и все дешево — воз увезешь за медное пуло… Ну, не воз, так полвоза — точно! Полон народу Торг. Продавцы, покупатели, посредники, сбытчики, весники, менялы, просто ротозеи-зеваки, да еще не забыть квасников-пирожников-сбитенщиков…

— А вот кому пироги, пироги с грибами?

— А на яблоки налетай, всего полпула!

— Рябчик-глухарчик — сваришь — пальчики оближешь!

— Сбитень, сбитень, кому сбитня?

— Квас, квасок, подставляй роток!

— А ну-ка налей, паря! Вот те… Ой! Калиту с пояса срезали — курвы-ы-ы-ы!!! Сволочуги проклятые, курвины дети!

А не зевай — так тебе и надо, пришел на Торг, так не стой, рот раззявив!

— А ну-ка, кто смелый да хитрован весь? Угадай-ка, под какой чаркой горошина?

О! Совсем знакомое игрище!

Олег Иваныч коня у стражи торговой привязал, ближе подошел, любопытствуя.

— Сивая борода ставит полденьги! Еще кто сыщется? Ага, дед… Сколько-сколько? Полпула? Пошел ты со своим пулом. Грош рейнский — это другое дело. Кручу-верчу — обмануть не хочу!

От наблюдения за местным вариантом лохотрона Олега Иваныча отвлекло чье-то легкое дерганье за рукав. Оглянулся — Олексаха-сбитенщик, агент тайный.

— Ну-тко, паря, налей сбитню… Ух, хорош. Пошли к возам, отольешь в корчажку.

У возов, за Параскевой Пятницей, красавицей-церковью, златокрестной, белостенной, чуднокупольной, разговор пошел другой. Сперва доложил агент Олексаха о стригольниках — что, говорят, на Москву подались, к Ивану, князю Великому, — затем поведал о немчинах — ганзейцах или ливонцах, что по Торгу ходили пронырливо, да не столь медом-воском-мехом интересовались, сколь выпытывали про псковичей — не хотят ли, мол, новгородцы войной на них идти.

— Ты-то сам что мыслишь, господине? — не удержался, спросил Олексаха. — Неужто и вправду воевать будем псковичей?

— Спаси господи! — Олег Иваныч вполне искренне — он совсем не собирался ни с кем воевать — перекрестился на золотые кресты храма. — Не должно быть с псковичами брани, не должно! Ну-ко, плесни сбитню… Эх, хорош…

— На малине-ягоде настаиваю, — похвастал агент. — Завсегда в прибытке… Да, еще тут одна безделица, может, ты и слыхал уже — на Федоровском ручье мертвую женку выловили, тому назад — седмицу. Истерзана — словно зверем лютым!

Олексаха поежился и выказал предположение о появлении в Новгороде Великом адского исчадия — злобного оборотня-недолюдка.

— В общем, как стемнеет, людишки у Федоровского ручья не ходят, волкодлака пасутся. И самое-то главное — храм ведь там рядом, на ручью-то, Федора Стратилата. — Олексаха понизил голос: — Так ту девку истерзанную — прям напротив храма… Ох, за грехи наши, Господи! Не впервой уж.

Олег Иваныч насторожился. Как это не впервой? Ах, и раньше из ручья растерзанных девок вылавливали? И не только девок… обоего полу — и отроковиц, и отроков… Видно, оборотень-то не дурак, мясо помягче да повкусней любит, упаси, Господи.

— Не впервой, говоришь? — Олег Иваныч почувствовал знакомый азарт сыщицкий, томление, которое, сказать по чести, многого в его жизни стоило! Поднял с земли прут и начертил на песке две пересекающиеся линии.

— Смотри, Олексаха. Вот Федоровский ручей, вот Пробойная, мост, Московская дорога… вот другой мост… Тут вот — церковь Федора Стратилата. Понимаешь меня?

— Да не дурак уж, вижу. Вон здесь, на Пробойной, Димитрия Солунского храм. Тут… Тут усадьба… и здесь… и вот тут… Чьи усадьбы — не помню, но узнать смогу, если надо.

— Узнай, узнай, Олександр, потом покумекаем. Ну, и где тут выловили телеса истерзанные?

— А вот тут, — агент прищурился, — ближе к башням — отроковица — прошлый год, на Пасху. Здесь, не доходя церкви, — уже этим летом, аккурат после Троицы… тоже девка. Под мостом, недалече, прошлым летом, на Ильин день — парень — без головы, спаси Родимец! — Олексаха испуганно перекрестился, перевел взгляд на заинтересованное лицо Олега и вдруг улыбнулся:

— Видно, всем миром богопротивного волкодлака ловить собралися, коли ты спрашиваешь, господине?

Олег Иваныч хмыкнул. Ни в каких оборотней, волкодлаков и прочих богомерзких тварей он не верил. Не водились они когда-то в Питере и здесь не водятся. А вот насчет сексуальных маньяков — дело другое. Очень может быть. Живет себе спокойненько у себя в усадьбе за воротами крепкими, периодически кровь пуская очередной жертве, — холопов да челядь дворовую кто искать-то станет? Никто, знамо дело. Потому и занятие это… как бы помягче выразиться… судебной перспективы не имело — холопы за людей даже в вольном Новгороде почти что не шли. То есть не то чтобы вещи, а навроде того. Маньякам да богопротивцам разным полное раздолье! Бесчинствуй — не хочу. Хотя, конечно, и холопы в суд пожаловаться могли… ежели б живы осталися.

— Олександр, ну-ко припомни еще какие-либо убийства — холопов али челядинов дворовых.

Олексаха задумался, почесал поочередно то белобрысую голову, то чуть поросший светлым пушком подбородок. Было Олексахе от роду лет двадцать, не больше, но толковый, спору нету. Олегу Иванычу в питерские еще времена уж такие молодые кадры попадались, после школы милиции, что хоть стой, хоть падай: то свидетеля изобьют — дескать, похож очень на обвиняемого, то дело так заволокитят — дальше ехать некуда, то еще чего-нибудь подобное учудят. В общем, глаз да глаз за всеми «молодыми специалистами», кроме ну очень редких исключений, надобен. Вот к таковым исключениям и относился Олександр Патрикеев сын, Гордиев, сбитенщик. Был Олексаха почти круглый сирота — матушка в негодный год сгорела от лихоманки, тятеньку-ополченца на войне сгубили то ли татары, то ли московского князя Василия воины. Сколь себя помнил, жил Олександр приживалой у дальних-дальних родичей — троюродного бобыля-дядьки — в хижине — избой-то назвать невместно — на окраине Неревского конца, в самом конце улицы Кузьмодемьянской. Дядька племянника еле терпел, дармоедом считая, хотя какой дармоед Олексаха? Почитай, сбитнем тем дядька и кормился. Правда, варево варить помогал — когда не пьян был, да только вот редко такое случалось, стихи про пианицу — словно про Олексахиного дядьку сложены.

— Холопов али челядинов, — задумчиво произнес агент. — Однако не слыхивал я, чтоб кого из них живота лишали. Нет, может, и убивали, конечно, да тайно, на усадьбах — кто ж за холопа жалиться побежит?

— А ежели б кто пожаловался?

— А ежели б кто пожаловался? — Олексаха хитро улыбнулся. — Не знаю, как князев суд, а суд владычный, думаю, не шибко бы залюбил того хозяина, что своего холопа живота лишил, ведь и у холопов всяко душа есть, а раз есть — убивать, даже и холопа с челядином, грех есть!

Олег Иваныч ухмыльнулся. Ну до чего ж ловок Олексаха! С таким рассудком ему б в Санкт-Петербургскую коллегию адвокатов прямая дорога. Иль, в крайнем случае, председателем какого-нибудь районного суда. Да, жаль, не в Питере они, а в Новгороде. А раз так — пускай Олексаха пока младшим опером побегает, опыта понаберется.

— Сей же вечер весь ручей обегу! — перекрестился парень. — Хоть и боязно.

— Лиходеев боишься?

— Тьфу-ты, лиходеев… Волкодлака богомерзкого пасусь, господине!

Простившись с Олексахой, Олег Иваныч проводил глазами его длинную нескладную фигуру в старом, латанном на локтях, зипуне, немного обождал и сам направился к Никольскому собору через торговую площадь.

Народу на Торге не убыло, а пожалуй, что и прибыло — спать после обеда, в отличие, скажем, от москвичей, деятельные новгородцы не любили, слишком много дел было, куда тут спать — к ночи бы управиться!

Шумел, гомонил торг, разливалось рядами людское море. Особо толклись у хлебных рядов — запасались на зиму, спешили, своего-то хлеба в Новгороде не было, не росло почти жито, а ежели и росло где, так в редкое лето вызревать успевало. В рыбных рядах шумели поменьше — рыба речная да озерная — она никуда не денется, а селедки ганзейской — так той и так давно не видели, как свернули ганзейцы всю свою торговлишку, обидевшись. Ну, черт с ней, с селедкой, и без селедки прожить можно. На мясном ряду уж и торговлю всю прикрыли — мало чего и было, — понятно, не сезон, вот зимой, по морозцу, — тут самое время туши на торг везти, не протухнут, а ныне сентябрь — месяц жаркий, говядину да свининку бить рано. Зато огородники: лук, чеснок, репа, капуста — все дешево, бери не хочу.

Олег Иваныч прошел мясной ряд, рыбный, свернул под навес, к стригалям-цирюльникам, подстриг бороду, купил у разносчика-мальчишки пирог с визигой, не стесняясь, на ходу, закусывал, шпагу рукой придерживая — вещь дорогая, а новгородские тати пронырливы — враз утянут, опосля не наищешься. Шел, по сторонам посматривая, у оружейников задержался чуть… Спору нет, хороши, конечно, брони новгородские, и накладные, и пластинчатые, и кольчатые, да знающие люди сказывали, все равно лучше немецкого рыцарского доспеха нет. Прочен, красив, удобен! А что уж очень тяжел — так враки это! Нет, турнирный-то доспех, спору нет, увесист, а вот боевой… Прикупить бы, да вот дорог, собака, — словно «мерседес» шестисотый. Олег Иваныч вздохнул, повертел в руках короткий меч — довольно красивый — и вдруг услышал краем уха лающую немецкую речь. Конечно, на торгу такое не в диковину, и не сам немецкий говор привлек внимание Феофилактова сыщика, нет, не говор… а голос! Уж больно знаком! Да и не так уж много у Олега Иваныча в Новгороде знакомых немцев.

Ну да, вот вам, пожалуйста, — стоит через два ряда ливонский рыцарь Куно фон Вейтлингер, торгует кольчужку, ругается. В сиреневой рыцарской курточке-котте, в длинном бордовом плаще, куничьим мехом подбитым, хоть и не холодно пока, да видно — для шика. На голове мягкая круглая шапочка с длинным пером зеленым, падают на плащ белокурые волосы…

Выпить, что ли, медку с ливонцем?

— Куно! Эй, Куно… Фон Вейтлингер, мать твою. Тьфу, не докричишься…

Олег Иваныч бросил меч и, придерживая шпагу, торопливо пошел вдоль рядов, стараясь не терять ливонца из виду. Ну и, конечно же, потерял. Уж слишком много народу вокруг было. Да еще если б стояли, а то ведь колготились, гомонили, ругались! До драк кой-где доходило. Ну вот ведь около этого ряда немец только что и стоял, с продавцом ругался… И где ж он теперь? Не продавец, рыцарь!

Олег Иваныч, остановясь, заоглядывался.

Вот, может… Нет, рожа рязанская. А, вот он… Нет, и этот не тот. А у того плащ вроде похож… и шапка… Вот, сейчас обернется… Нет, не Куно! У рыцаря борода ухоженная, клинышком, а у этого — длинная, спутанная да редкая — ровно как у козла. Стоп!

А не Митря ли это часом, Упадыш?

Так и есть! Он, собственной персоной.

Выжил, не утонул, не погиб страшной смертью в бурных водах озера Нево. И Тимоха Рысь, дьявольское отродье, тоже наверняка где-то здесь, в Новгороде. Пианствует в Неревских кабаках, кутит в вертепах Плотницкого, разбойничает на окраинах Людина. Шильник! Ворует, насильничает, убивает… Олег вспомнил Тоньку-Заразу, тихвинскую «гулящую жёнку» — совсем еще юную девчонку, погибшую страшной смертью от руки Тимохи.

Митря Упадыш между тем, купив пару пирогов с требухой, неспешно направился к Ивановской улице. В корчму? Вполне возможно.

Осторожно, стараясь не отставать — не настолько хорошо еще изучил город, — Олег Иваныч двинулся за ним, зажимая нос рукою — шильник задержался у кожевенников. Вонючие шкуры грудами лежали прямо на земле, вокруг прохаживались ко всему привыкшие продавцы — как на подбор, дюжие бородатые мужичаги с кулаками с Олегову голову. Упадыш подошел к ним, спросил о чем-то, оглянулся…

Олег Иваныч пригнулся.

…сторговал у одного из мужиков пару длинных хлыстов бычьей кожи, снова оглянулся…

Олег Иваныч отвернулся к разносчику.

…расплатился, быстрым вороватым движением сунул хлысты под плащ и с толпой покупателей пошел по Лубянице — улице, проходившей прямо через Торг.

У Ивановской уже, возле церкви Иоанна Предтечи на Опоках, Олег Иваныч чуть было не потерял шильника, снова увидев ливонца фон Вейтлингера. Рыцарь о чем-то спорил с одним богато одетым купцом — видно, «заморским гостем», с заграницей торгующим, членом могущественной корпорации «Ивановское „сто“». Именно ивановцам — самым богатым купцам — принадлежала церковь Иоанна Предтечи, выполняя, наряду с духовной, еще и полезно-хозяйственную роль. В церкви (и только в ней!) за специальную пошлину взвешивали воск и мед — основные товары новгородского экспорта. Там же хранились эталоны городских мер и заседал торговый суд, разбиравший коммерческие споры. Перестроенная заново при архиепископе Евфимии, церковь Иоанна Предтечи сохранила строгий древний облик. Толстые, гладкие, лишенные каких либо архитектурных излишеств, стены говорили не о красоте, а о богатстве и мощи.

Видимо, о чем-то договорившись с купцом, фон Вейтлингер простился с ним и, не заметив Олега, направился к Готскому двору. Около каменного храма Святого Георгия, за деревьями, мелькнул знакомый плащ… Митря?

Черт с ним, с ливонцем, встретимся еще.

Точно — Митря!

Ну, держись, козлиная борода!

Козлиная борода, не оглядываясь, свернул в узкую щель между двумя оградами. Олег Иваныч насторожился, немного выждал и юркнул туда же.

Сутулая фигура Митри как раз скрывалась за поворотом. Быстро пройдя дворами, Олег вслед за шильником выбрался на знакомую улицу Буяна. Там Митря тоже отыскал какую-то щель. Шел уверенно, беспечно даже, видно, хорошо знал маршрут и не раз им пользовался.

Вышли на Рогатицу, потом — на Иворова. На Славкова… Впереди, за кустами, блеснула водица… Федоровский ручей! Интере-е-есно. Мостик… Сейчас Митря его перейдет и направится на Загородскую, в кабак Явдохи. Нет, не перешел. Двинулся вдоль ручья по неприметной тропинке. Черт, а скользко-то!

Слева синел небом ручей, справа золотилась березовая роща. Лучи сентябрьского солнца играли в листве, застывшей, невесомой, праздничной. Было тихо, словно на кладбище. Ни дуновения ветерка, ни шелеста листьев, ни птичьих криков. Березы недвижны, словно нарисованные. Выше, за деревьями, виднелись кресты церкви Дмитрия Солунского, что у Пробойной. Был здесь уже Олег Иваныч. И не так давно. Вот и Пробойная, вот мост, вон, за ручьем, храм Федора Стратилата. А вот и…

Вот и усадьба боярина Ставра!

Высокая ограда, крепкие, из дуба, ворота. Во дворе усадьбы, за оградою, истошно лаяли псы.

На Пробойной оказалось довольно людно. Олег Иваныч удивился, потом хлопнул себя по лбу: «Господи, воскресенье ведь!»

Возвращаясь с Торга, группами проходили ремесленники, уже немного пьяные, шумные, веселые. Задирались незлобно, громко хохотали, сговариваясь завернуть в кабак. У церкви Федора Стратилата толпился празднично одетый люд. По всей Пробойной растянулся длинный обоз. Крепкие лошади, запряженные попарно, прядая ушами, тащили тяжело груженные возы к Московской дороге. Довольные возчики — видно, торговля была удачной — весело перекрикивались.

Олега Иваныча вполне устраивало подобное людское скопище — не надо было особо таиться от вдруг ставшего подозрительным Митри. А того народишко явно расстроил. Покрутившись в виду Ставровой усадьбы, словно собака, Упадыш злобно сплюнул, оглянулся и, едва не попав под воз, решительно направился к мосту.

Ну, ясно, к Явдохе, пьянствовать. Только какого черта он у усадьбы Ставра крутился? Может, украсть чего хотел, тать? Надо бы предупредить боярина при случае, что за люди к его усадьбе приглядываются.

Не доходя до моста, Митря еще раз оглянулся… и неожиданно свернул прямо в придорожные кусты. Внезапно отлить захотел? Что ж, бывает. Однако что-то долго…

Олег Иваныч осторожно подошел к кустам, прислушался. Ни звука. А не продолжается ли дальше тропинка? Та, что вдоль ручья?

Оценив пришедшую в голову мысль как вполне здравую, Олег решительно шагнул в заросли чертополоха.

Мысль его полностью подтвердилась — тропинка была. Полузаброшенная, неприметная, она петляла между буйными зарослями ивы, меж ракитовыми кустами и колючим терновником. Олег Иваныч про себя чертыхнулся, оставив на терновнике клок ткани с рукава. Хороший кафтан был. Красивый, удобный, лазоревый, с вышивкой серебристой по обшлагам да по вороту. Ладно, пес с ним — Пафнутий заштопает. Но где же, черт побери, Митря? Куда исчез, в ручей, что ли, бросился? Даа… Бросится такой, как же. Как бы кого другого не сбросил.

Олег Иваныч на всякий случай вытащил из ножен шпагу. Кто его знает, место глухое, безлюдное, хоть на другой стороне Федора Стратилата храм. Вот он — прямо напротив. Сияют кресты золоченые — глазам больно. Отражаются в ручье белые стены. На паперти шумят — здесь слышно. Так что, ежели крикнуть, пожалуй, услышат.

А вот впереди…

Вот он, Митря! Никуда не делся, голубчик. Что ж ты остановился-то? Заоглядывался… Оглядывайся, не оглядывайся — все равно ни фига не увидишь — кустов-то вокруг, экие заросли, словно специально посажены.

Немного постояв, словно к чему-то прислушиваясь, Митря Упадыш тряхнул козлиной бороденкой, склонился к кустам, словно шепнул что-то, и… и исчез, как и не было!

Чудны дела твои, Господи! В яму, что ль, какую свалился?

Выждав некоторое время, Олег Иваныч осторожно подошел к кусту. Куст как куст — сирень или орешник, а может, и терень, Олег Иваныч не очень в кустах разбирался. Нет, вот эта ветка, с колючками, — явно терновник. А тут — на сирень похоже. А вот здесь — вообще орехи! С чего бы это трем разным кустам эдак сплестись, прямо извращение какое-то. А ни с того ни с сего не сплестись им никогда, да еще так густо, узорчато, словно нарочно…

Ну, конечно, нарочно!

Вон, в глубине, кажется, лаз! Узко, неудобно, сыро — но пролезть можно. Ага — а вот и дверь! Небольшая, медными листами обитая! Ну, Сим-сим, откройся!

«Сим-сим» открылся, стоило Олегу чуть потянуть за край двери. То ли Митря забыл за собой закрыть, то ли вообще тут задвижки не было. Нет, вот она, задвижка-то… засов целый. Хороший засов, прочный… Значит, забыл-таки шильник закрыть… Ну и мы не будем, мало ли… А ход-то ведет не иначе как в Ставрову усадьбу! И Митря это хорошо знал. И не только знал, но и не раз пользовался! Значит, не просто так он у боярских ворот ошивался. Видно, побоялся стучать при народе. А Ставр хитер, не хочет свои тайные связи перед электоратом афишировать, тем более в преддверии выборов. Ну и знакомцы у боярина, однако! Откровенные бандюги. Впрочем, чему удивляться, он же местный олигарх все-таки. Видно, неудивительно будет встретить на боярском подворье и Тимоху Рысь!

Олег Иваныч скрипнул зубами, осмотрелся.

Подземный ход представлял из себя узкий, обшитый досками лаз, сырой и темный. Впрочем, впереди явственно проглядывала белая полоска света.

Пригнувшись, Олег осторожно зашагал туда… и тут же попятился. А ну как люк-то позади захлопнется? Или захлопнет кто. Как тогда выбираться? Гм… Что ж сделать-то? Судя по всему, там где-то наверху петелечки должны быть. Ага. Вот они… А мы их во-от так… во-от эдак… Ну, вроде все. Теперь — и в ход можно спуститься.

Доски старые, кое-где уже подгнили… некоторые — свежие, белые — видно, недавно поменянные. Деревянная лестница. Скользкие от влаги ступеньки… Осторожно наверх… Щели в потолке. Сквозь них приглушенный свет. Люк. Какое-то небольшое помещение. Медленно открыть. Так… Вроде никого. Пыль, сено, снопы какие-то. Овин. Чьи-то шаги, разговоры снаружи. Шаги приближались, и Олег Иваныч быстро зарылся в сено.

Двое остановились у самой стены овина. Митря Упадыш и богатейший боярин Ставр. Говорили вполголоса, продолжая начатую беседу. Митря в чем-то оправдывался да гнусавенько подхихикивал, почтительно слушая выговоры боярина. Олег припал к щели в стене ухом.

— …зажился на свете Иона, чуешь?

— Чую, господине. Так, может, его…

— Без тебя сделают. Если не струсят. Ну, а если струсят — вместо одного покойника два будет. А так второго потом сюда, попытаем… кнутиком маленько побьем. Ты, кстати, купил?

— Обижаешь, батюшка! Цельных два. Из самолучшей бычачьей кожи. Хребет можно перешибить, запросто!

— Вот и проверим скоро. Может, что и вызнаем про Олексу-ушкуйника, что вы не смогли на Обонежье вызнать, что он там вынюхивал, пес, да что узнать успел…

— Так, батюшка боярин…

— Молчи! От лености все от вашей да лихоимства!

— Прости, кормилец!

— Прости… Где сегодня встреча, у Явдохи?

— У него, батюшка.

— Я рядом буду, в доме соседнем. Потом ко мне приведешь, понял?

— Исполню в точности, батюшка князь, не сомневайся!

— А я и не сомневаюсь! Сомневался бы… Ха-ха… Ладно… Иди, скажи там, чтоб коней готовили и людей оружных… Посейчас и поедем!

Быстрой рысью простучали удаляющиеся шаги Митри. Боярин Ставр прошелся вдоль овина — слышно было, как поскрипывали под его тяжестью дубовые плашки двора — что-то пробормотал про себя, затем шаги его стихли. Видно, ушел…

Олег Иваныч перевел дух. Вот вам и боярин Ставр! Вот вам и честная предвыборная кампания! Иона, видишь ли, зажился. Да еще и кнуты бычьей кожи… кого-то бить, не иначе! А Иону-то что — травануть хотят? Не исключено — тут смысл однозначный. Но — кто? Кто-то из ближайшего окружения архиепископа? Скорее всего. Тот же Варсонофий или… Пимен! Пимен, ключник! Так они, выходит, заодно со Ставром? Или — раньше не были заодно, а теперь стакнулись? На почве совместной ненависти к Ионе. Тем более Пимен ведь не зря выспрашивал про ушкуйника Олексу! И шильники, Тимоха с Митрей, о нем пытали. И вот сейчас — Ставр! Дался им этот Олекса… Неужель столь велико спрятанное сокровище? И зачем оно Ставру, что, у него денег мало? Вон усадьбина какая, в наши б времена — на трех «шестисотых» ездил, куда еще-то? Впрочем, а кто сказал, что Ставр столь богат? Тот же игумен Феофилакт недавно говорил совсем обратное! Что доходы боярские весьма невелики, вотчины неурожайны, холопи разбегаются, торговлю боярин ведет неумело. А усадьба? Хоромы? Значит — криминал. Причем вполне откровенный. Серебришко-то фальшивое — не его ль рук дело? Правда, не доказать пока. Тогда понятны и шашни Ставра с Митрей, и его интерес к миссии ушкуйника Олексы. Понятно, но опять-таки — пока недоказуемо. Понятно и покровительство, оказанное ему, Олегу. Навязчиво предлагаемая дружба. Опасается Ставр Феофиолакта, ой, пасется! И не зря, в общем-то, пасется. Вон он, Феофилакт-то, сколь ловок оказывается! Что ни предположение — все в точку. Так и Олег Иваныч для того работает. А может, не на того работает? Какая, черт возьми, разница между боярином Ставром и игуменом Феофилактом? Оба властны, хитры, пронырливы. Правда, Ставр еще и алчен, а вот за Феофилактом такого вроде бы не замечено. Да и все дела Феофилактовы — Новгородской республике явно на пользу, а вот о Ставровых такого явно не скажешь. Да и другое ясно, лютые Олеговы недруги — Митря с Тимохой — Ставровы люди… по крайней мере, Митря — точно. Значит, все правильно. Значит — правильная эта служба, у Феофилакта… Да и прав Феофилакт, в чем-то подозревая Ставра. В чем-то? Так тут мокруха готовится! Да не простая мокруха, а самое настоящее политическое убийство, причем — тайное.

Ну и Ставр, ну, блин, боярская морда! Мало того, что покровитель откровенных бандюков — Тимохи и Митри, так еще и отравитель в придачу, и, может быть, как-то связан с фальшивомонетчиками. Да и кнуты эти из бычьей кожи… И зачем они приличному богобоязненному человеку? Ай, Ставр, ай, козлина! Ну, вообще-то, пора бы и выбираться отсюдова.

На дворе заржали кони, послышались разговоры, крики, бряцанье оружия — видно, Ставровы люди деятельно готовились к выезду. Минут пять орали, бренчали, ругались — наконец собрались. Процокали по двору копыта коней, скрипнули ворота… Все стихло.

Олег Иваныч зашевелился в сене… Чу!

Чьи-то неторопливые шаги приблизились к самому овину. Медленно распахнулась дверь. Олег Иваныч затаился. Плюгавенький мужичонка в справном кафтане темно-красного цвета и алых сафьяновых сапогах — видимо, мажордом-управитель — по-хозяйски прошелся по овину, поставил упавший сноп, что-то буркнув про себя, захлопнул крышку подземного хода. Затем вдруг настороженно обернулся. Заметил чужого? Олег Иваныч потянулся за шпагой. Мажордом, казалось, смотрел прямо на него. Смотрел… Потом пожал плечами, отвернулся и медленно направился к выходу.

Олег Иваныч перевел дух.

Не дойдя до распахнутой двери несколько шагов, управитель вдруг с неожиданным проворством выскочил на улицу.

— А посиди-ка тут, шильник! — язвительно произнес он, закрыв входную дверь на засов. — Ишь, схоронился. Эй, робяты! С овина — глаз не спущать! Ужо, приедет боярин, разберется. Да все-то не идите. Вы, двое… И ты, Онисим тож… За мной пошли. Да быстрей шевелитесь-то!

Разоблаченный шпион Олег Иваныч досадливо сплюнул на пол, распахнул захлопнутый люк и торопливо полез вниз. В лицо пахнуло сыростью и гнилью. Поморщившись, незадачливый сыщик зацепился шпагой за ступеньку и с грохотом рухнул наземь.

Вот уж поистине: поспешишь — людей насмешишь!

Хорошо, рук-ног не поломал. Так отделался, синяками. Однако следовало поторапливаться.

Поднявшись на ноги, ударился головой в потолок, матюгнулся и, пошатываясь, направился к выходу.

Мокрые доски, сочащиеся влагой. Темень. А вот, кажется, и выход.

Олег Иваныч нащупал левой рукой дверцу, ткнул… Не тут-то было! Сыщик пнул дверь ногою, затем навалился всем телом. Результат тот же. Снаружи дверь, видимо, подперли ломиком. Хотя каким, к черту, ломиком? Деревиной какой-нибудь… или камнем привалили тяжелым… Зря, что ли, этот плюгавень дворовых с собой звал? Ну, хитры, сволочуги. Хорошо, перед тем как сюда влезть, предусмотрел кое-что — петельки расшатал шпажкой. Теперь и вынулись осторожненько. Так… тихо… Ага… Вот и просвет… Чу! Что там за разговоры? А! Охрана, так сказать. Прямо тут, в кусточках. Пара оглоедов с дубинками.

Как там по-французски? Ан гард! К бою!

Эт ву прэ, господа хорошие?

Олег Иваныч выскочил из отброшенного в сторону люка, словно черт из преисподней! Они даже не сообразили ничего, эти два оглоеда. Не успели и дубинами махнуть, хотя если б успели — не сладко пришлось бы Олегу Иванчу, даже со шпагой… Однако он этого не стал дожидаться — резкий выпад, благо оглоеды стояли близко друг к другу, два молниеносных укола — один в сердце, другой, правда, чуть вскользь.

Альт! Конец боя. Адье, господа!

Труп — или трупы — тут оставить? Или — в Федоровский ручей, от греха подальше? В ручей…Трупы…

Какая-то отрывочная мысля беспокойно закружилась в мозгу, только вот никак не поймать ее было, не ухватить. Однако не пропадала мысль, кружила, сволочь такая, кружила, беспокоила. Трупы в Федоровском ручье. Не просто трупы — истерзанные. Пытанные с размахом, с выдумкой. И очень уж подземный ход у боярина в таком разе удобный. И кнуты бычьи… Спинным мозгом, чутьем оперским почувствовал Олег Иваныч в боярине Ставре страшного кровавого маньяка-убийцу. Только доказательств тому не было никаких. Что ж — пока нет, так будут! Азарт!

Олег Иваныч осторожно вышел из-за кустов и прислушался — за ручьем благовестили к вечерне колокола церкви Федора Стратилата.

По пути завернул в храм на Пробойной — в Дмитрия Солунского церковь. Поставил свечечку во спасение, отстоял службу. Выйдя из церкви после вечерни, едва не столкнулся нос к носу с нарядными всадниками, с гиканьем несущимися вдоль по мощеной улице. Сытые кони прядали ушами и ржали, звенела сбруя. То возвращались люди боярина Ставра. Сам боярин скакал впереди на красивом белом коне. Темно-зеленый плащ его развевался за спиной, словно крылья огромной птицы. Длинные волосы, кудлатясь, выбились из-под шапки, оловянные глаза холодно зыркнули в сторону храма. Олег Иваныч поспешно отвернулся.

По пути завернул на Торг, с Олексахой-сбитенщиком встретился, про ход подземный рассказал, Ставров.

— Ставр, говоришь, кормилец? Ну-ну… — Олексаха задумался, потом переспросил про ход — какой он, голая землица или досками обшит.

— Досками, — кивнул Олег Иваныч. — Мокрыми, занозистыми… А зачем тебе те доски?

— Да затем, кормилец, — Олексаха усмехнулся. — У той убитой девки, что недавно в ручье выловили, почитай, цельный бок в занозах! — быстро выпалил он. — Видать, тащили неаккуратно…

— И я думаю, что Ставр там при делах, — Олег Иваныч скрипнул зубами. — Хотя прямых доказательств нет, отвертится. Скажет — мало ли у кого потайной ход с досками? От лихих людей-то!

— Ты поузнавай, про Ставра-то, — почесал бороду Олег Иваныч. — Тайно поузнавай, ненавязчиво. С кем живет, куда ходит, чем дышит, вообще — что за человек. Сплетни пособирай всякие.

Олексаха кивнул. Домой пошли вместе — зазноба у Олексахи была, рядом почти с усадебкой Олеговой, на Славенском, на улице Нутной, — Настена-ткачиха, чей мужик недавно в ушкуйниках на Студеное море подался.

Настена — баба страсть какая хорошая. Статью дородна — прям боярыня, да и нраву доброго. С мужем вот только не повезло — частенько поленом ее бивал, да хорошо, его сейчас нет. Может, еще и сгинет в ушкуйниках-то — Олексаха мечтательно прикрыл глаза. На ходу покачал головой белобрысой, видно, все думал про Настену. Потом, у усадьбы уже, простился. Отдал Олегу Иванычу грамоты — заполнены толково, разборчиво — в воротах обернулся, помахал рукою.

Проводив его взглядом, Олег Иваныч поднялся в терем, посидел немного на лавке, подумал о Ставре, да, так толком ничего и не надумав, отправился спать. Завалился на лавку, прямо на волчью шкуру, вытянул ноги — гудят, что столбы телеграфные. Хорошо сегодняшний день прошел, с пользой. А ведь мог бы и не столь удачно кончиться. Если б не предусмотрительность, та, что только с опытом немалым приходит. Молодец, Олег Иваныч! Достоин быть представленным к государственным наградам — орденам и медалям — ну, на худой конец — к внеочередному званию. Скажем, к полковничьему. Судя по должности, именно такое звание ей и соответствовало. Немалое звание… Да только б не помешало и больше! Да и службу в дальнейшем поменять бы неплохо. С частной Феофилактовой — на государственную. В общем-то, для начала трамплин неплохой. Из всех лиц, подвизающихся в местном министерстве иностранных дел — сиречь — Софийском доме (канцелярии архиепископа Ионы), — именно Феофилакт, по оценке Олега Иваныча, имел большие шансы стать министром… тьфу-ты, архиепископом, после Ионы. Ловок, оборотист, умен — и не фанатик. Фанатиков-то окружение не очень-то любит. Скажем, как, к примеру, Варсонофия, духовника Ионы, — все молится да постится Варсонофий, да с таким усердием, что кое-кто из людишек его давно, фигурально выражаясь, пальцем у виска крутит, на патрона посматривая искоса. Пимен, ключник. Внешность имеет уж больно колоритную, не русскую, греческую. Нос крючком, ликом черен. Неблагостный вид, ох, неблагостный. Маловероятно, что выберут его или Варсонофия, хотя, конечно, все может статься — пути Господни неисповедимы. Но больше всего шансов — у Феофилакта. И ум у него, и внешность, и опыт экономической деятельности — игумен крупного монастыря сродни коммерческому директору какой-нибудь крупной фирмы. К тому же и этот еще у Феофилакта… плюрализм! Никогда определенно не выскажется… хотя, может, и не очень хорошо это… Значит, скорее всего, именно Феофилакт — восходящая звезда Новгородской внешней политики. Иона-то на ладан дышит. Да его еще и отравить хотят… Так, может? Нет, это уж слишком было бы не по-честному, непорядочно просто… К тому же Феофилакт тоже навряд ли устроит Ставра. А кто его, Ставра, устроит? Да черт его знает… Из этих трех похоже, что никто… А кого тогда…

Олег Иваныч и не заметил, как уснул, словно провалился в темную глубокую яму, вроде того подземного хода. Снилось ему, будто сидит он у себя в кабинете, в родном РОВД, разложил на столе дела, перебирает их — это прекратить, это продлить, это вообще похерить… а вот это продлить… и то… и это… И таких дел, что продлевать надо, набирается штук двадцать, и сроки по всем давно и не в первый раз уж сожраны, а в папках — пара листочков — заявление, объяснение да, в лучшем случае, протокол осмотра. И будто бы заглядывает в окошко (а второй этаж!) районный прокурор Чемоданов. Смотрит на просроченные дела, противно этак щурится и злобно грозит в форточку желтым костлявым пальцем. В этот момент срывается со стены карниз со шторами, скотчем недавно прилепленный, и прищемляет грозящую прокурорскую длань. Страшно вопит районный прокурор Чемоданов, рот открывши. А зубы у него длинные, вострые, да и не зубы то вовсе — ножики! И не прокурор это, оказывается, а злобный волкодлак-оборотень! Воет оборотень, Олеговой крови хочет, лапы к нему свои страшные тянет. Уворачивается от тех лап Олег Иваныч, китель свой майорский с вешалки сорвал, отбивается. А сосед по кабинету Колька Востриков хохочет, змей, громко, да оборотня по башке упавшим карнизом хлещет. А волкодлак не унимается, опять в прокурора обратился, голосом замогильным спрашивает: «Ты зачем дела заволокитил, господин майор Завойский, а? Ни одной очной ставочки не провел, допросил кое-как, экспертиз не назначил! Характеристик с места работы обвиняемых не взял! А в некоторых — так и вообще никаких установочных данных, окромя липовой справки о судимости, в последний момент на компьютере отпечатанной! Халтура это, господин майор, не работа вовсе! Потому — крови твоей хочу-у-у-у!!! У-у-у-у-у!!!»

Воет прокурор Чемоданов, лапами острокогтистыми машет, вот-вот схватит Олега Иваныча, с костями проглотит! Да еще служебным расследованием грозится! А глаза у оборотня-прокурора выпученные, оловянные… совсем как у боярина Ставра!

Проснулся Олег Иваныч в холодном поту, спрыгнул с лавки — квасу… Напился, рукою рот вытер, сел у окна, задумался. Кто его знает, может, и есть какая правда в словах Олексахиных про боярина Ставра? Да и Иону-владыку не кто иной, как Ставр, погубить задумал. Надо бы предупредить завтра владыку, чтоб пасся. Однако как и молвить про Ставра-то? Непростой человек боярин, Иона доказухи потребует. А какая на Ставра доказуха? Так, предположения только, домыслы, интуиция. А как говорил районный прокурор Чемоданов, «интуицию свою можете в жопу засунуть, суду конкретные факты нужны!». Правильно, в общем-то, говорил… хоть и оборотень!

Олег Иваныч передернул плечами. И приснится же такое! Вроде не пил вчера, рейнское только. Так рейнское это так, сироп. Ладно, покопаем на Ставра-боярина, глядишь — и нароем чего. Ну, это завтра.

Из распахнутого окна ощутимо повеяло холодом. Слава Богу, хоть не замогильным! Обычным ночным холодом повеяло, осенним. Все равно неприятно.

Зябко поежившись, Олег Иваныч захлопнул ставни, снова улегся на лавку и, натянув до подбородка теплую шкуру, уснул, на этот раз крепко, без сновидений.

В старой, но еще вполне добротной избе на улице Нутной, в двух кварталах от усадьбы Феофилакта, так же крепко спал агент — сбитенщик Олексаха. Похрапывал, положив руку на мягкую грудь дородной ткачихи Настены. Вверху, на полатях, посапывали малолетние Настенины детки — Ванюшка и Параня. Параня иногда вскрикивала во сне — на ночь рассказал дядя Олексаша страшную сказку про злобного оборотня-волкодлака.

А «злобному оборотню» — боярину Ставру — не спалось в эту ночь. Не смыкая глаз, ходил боярин по горнице — думал. О тайном соглядатае думал, коего чуть не поймали сегодня верные слуги. Чуть не поймали… Эх, упустили, раззявы! Нифонтию-тиуну — плюгавому мужичонке — велел всыпать горячих, чтоб вдругорядь проворнее был, ну, а недоросля, того, что жив остался, как выздоровеет, решил боярин продать татарам в навечное рабство. Ну надо ж такими тупорылыми быть! Татя-то заловить сумели, а вот удержать… Того не сообразить было, что хитер да коварен тать-то! Эх, как уехал на Москву Тимоха Рысь с поручением боярским — простого дела поручить стало некому. Один Митря Упадыш — да и тот пронырлив больно. Такому и верить-то можно с большой оглядкой, а лучше — вообще не верить, как, впрочем, Ставр и делал. Повязал кровью, теперь куда он, Митря, денется?

В дверь поскреблись. Митря. Легок на помине.

— Про мальчонку, недавно купленного, спрашивал, государь?

Про какого мальчонку? Ах, да… Тонкие губы боярина искривились в усмешке. Да, велел он верным людишкам прикупить на Москве отрока — для забавы. Вот привезли сегодня, по последней воде караваном… А и правда, позабавиться? Отвлечься, все равно сон не идет.

— Веди! — кивнул Ставр, ноздри его породистого носа расширились, словно у хищника, внезапно почуявшего добычу.

— И плети не забудь. Новые! — крикнул вдогонку Ставр. Митря оглянулся, кивнул угодливо — не забуду, мол, как можно.

Мальчонка оказался темноволосый, худенький. Сапожки алые, рубаха беленого холста петухами вышита, алым парчовым поясом повязана. Остановился отрок в дверях, поклонился почтительно. Ставр его за руку взял — тонка ручонка, кожа гладкая, нежная — подвел к столу, усадил, по волосам погладил.

Отрок улыбнулся доверчиво — не знал, зачем позвали. Погоди, узнаешь еще. Верный Митря Упадыш давно уже приготовил веревки да плети. Сейчас… Сейчас, сейчас…

— На, отроче, сбитня испей, горяченького. Да вон, пирога скушай. Хочешь, небось, есть-то?

— Благодарствуйте.

Мальчишка съел кусок пирога рыбного, крошки аккуратненько смел со стола в ладошку, в рот отправил.

Ставр придвинулся ближе, положил руку на мальчишкино плечо — тонкое, словно у птенчика — провел рукой по щеке, взял за подбородок, в глаза заглянул — чувствует ли, что всего ничего жить ему осталось, да и тот остаток — в адских муках пройдет. Глаза у отрока оказались светло-синие, нет, скорей голубые… голубые…

…как кафтан у того шильника! У татя мерзкого! Только цвет лазоревый и заметил оглоед недобитый…

Черт!

Вздрогнул боярин, отпустил подбородок мальчишкин. С лавки встал, заходил вдоль стола. Нервно заходил, губу покусывая.

А ведь про ход-то потайной, чай, известно теперь! И кто знает, может, сидят уже, в кустах притаившись, соглядатаи тайные? Ждут-дожидаются — чего, сами не знают. И ведь дождались бы сегодня трупа окровавленного!

Похолодело в груди у боярина. Это ж надо — чуть не попался! Нет, не время сегодня забавляться, совсем не время. И завтра не время, и послезавтра. Пока не решится загадка о соглядатае в кафтане лазоревом. Больше ничего толком не сказал слуга-то. Лицо как лицо — обычное. Волос длинный, светлый, борода узка. Боле ничего не заметил, да и темновато было. Вот ведь олух! А сам-то Ставр — не олух ли царя небесного? Ишь, забавляться вздумал! Врагам тайным на радость. Ладно, повременим покуда. Тем слаще забава выйдет!

— Митря! Проводи отрока в спальню. Да квасу ему поставь, может, пить захочет. Тебя как звать-то, отроче?

— Онцифером кличут, боярин-батюшка.

— Ну, ступай, Онцифер, ступай. Помолись за меня на ночь.

— Помолюсь, батюшка-боярин, обязательно помолюсь. Уж таковы добры люди, как ты, оченно редко случаются.

— Ступай, ступай… Ишь, разговорился… Добры люди…

Ставр хмыкнул, провожая отрока тяжелым взглядом. Взглядом жаждущего крови оборотня-волкодлака.

Утром затянули небо низкие свинцово-серые тучи, заметно похолодало. Злобные порывы северного ветра срывали с деревьев оставшиеся листья, швыряя в лицо прохожим. Улетели на юг птицы, одни только вороны сидели на голых ветках да уныло каркали, словно предвещая несчастье.

Олег Иваныч проснулся поздно. Съел приготовленную Пафнутием яичницу, выпил горячего сбитню и, несколько приободрясь, сел заниматься делами. Систематизировал картотеку. Подробненько рассмотрел все донесения, касающиеся Ставра.

Да… Не густо.

Ничего такого, за что можно было бы зацепиться. Разложив березовые грамоты по плетеным коробам, частный сыщик, пока — частный, игумена Феофилакта махнул рукой и велел седлать лошадь. Того самого каурого конька — спокойного, неторопливого, не рысистого — что верой и правдой служил ему почти с середины лета. Обрядился в новый — на этот раз изжелта-красный — кафтан с узорами, надел желтые сапоги, шапку с золотистыми отворотами — посмотрелся в серебряное зеркало — плюнул. Не человек, а кенар какой-то! А что делать — серую-то одежду тут только совсем уж худые мужики носили — голь-переголь, бюджетники… тьфу-ты… не бюджетники — шильники, впрочем, одна суть…

Взгромоздился под дождем на лошадь — вообще-то уже довольно ловко — поехал. На ходу кивнул Акинфию, сторожу. Тот поклонился угрюмо, не потому, что Олег Иваныча недолюбливал — просто таким уж сам по себе был. Запер ворота, в сторожку спать отправился. Собака, Буян, в будку спряталась — дождь-то сильнее все!

Одному Олегу Иванычу охота пуще неволи. Проскакал по мощеной Славной, потом бес попутал свернуть — путь спрямить на Михайлова — увяз, еле выбрался. Плюнул, хлестнул коня, дальше уже никуда не сворачивал.

Несмотря на дождь, на Торгу было людно. Ну, не так, конечно, как вчера — плюнуть некуда, — но все-таки народишко был. Продавцы, покупатели, разносчики. Вон и Олексаха-сбитенщик. Интересно, узнал уже чего?

Кивнул Олексахе, встал у церкви Параскевы Пятницы, под вербою.

— Как Настена твоя, дожидалася?

— А как же! Все глазоньки, говорит, проглядела, уже почивать собиралась.

— Хм… Узнал чего про Ставра?

— Да так… — Олексаха замялся, — малость одна. В церковь он одну больно часто ходит. Никому, конечно, не возбраняется в любимый храм ходить. Однако уж больно далек тот храм от боярской усадьбы.

— И как далек?

— На Прусской. У стен почти.

— На Прусской? — Олег Иваныч присвистнул, действительно далековато. — Не Святого Михаила церковь?

— Она… Святого Михаила и есть. Сбегать к вечерне?

Олег Иваныч отрицательно покачал головой. Не надо никуда бегать, ни к обедне, ни к вечерне, ни к заутрене. Сам сходит. Вернее, съездит. Вот сейчас и съездит, несмотря что дождь. Был в церкви Святого Михаила на Прусской у Олега Иваныча свой человек — пономарь Меркуш. Давненько пономарь информацией не делился, уж не случилось ли что. Не мешало б проверить самолично. И еще… Ходит в эту церковь молиться одна боярыня, красотою лепа… Софья! Совсем забыл про нее Олег Иваныч, делами важными занимаясь. Теперь вот вспомнил… Стыдно даже стало — так ведь и не представился боярыне во время той случайной встречи. Стоял как дурак, очи долу уставя. Это он-то, Завойский Олег Иваныч, циник известный и до женского полу хваткий! Вот теперь, может… Нет, конечно, сначала дело. А волосы у боярыни словно золото, жаль, по здешней дурацкой моде их женщины под шапками да платками прячут, эдакую-то красу! Одним девчонкам незамужним дозволено косами щеголять прилюдно, а мужним женам да вдовицам — ни-ни! А вот если бы Софью по другой моде обрядить? Не в сарафан да летник, скажем, а… в джинсы с маечкой открытой? А еще лучше — в короткий топик с шортиками! Да, в топик, конечно, лучше.

Не заметил Олег Иваныч, в мысли приятные погруженный, как и мост проехал. Под мостом клубился туманом Волхов, ворчал неразборчиво, кидаясь в берег грязной коричневой пеной. Словно предчувствовал скорый конец своей летней воле.

На Детинце стражи словно и не было — хоронились от дождя в башнях. Увидев Олега Иваныча, выходить не стали, по одежке заметно — человек житий, не шпынь какой. Проезжая по владычному двору, Олег поднял глаза на Гришанину келью — закрыта ставнями. Ясно — опять Иона отрока по монастырям в поездку отправил. Ладно, свидимся еще… Ну, а пока — добрый путь.

Обернувшись, Олег Иваныч перекрестился на купола Софьи — главного храма Новгорода.

Проехал земляной город, миновал воротную башню, ров, свернул на Новинку. Чавкая, разъезжалась под копытами рыжая глина, голые кусты орешника сиротливо жались друг к другу.

Вот и Прусская. На углу — усадьба боярыни Софьи. Ухоженная усадьба, ворота новые, светлого дуба, — виден хозяйкин глаз. Так представилось Олегу — терем, чистая горница, дворовые девчонки прядут, песни поют, пересмешничают. Рядом, за длинным столом — сама хозяйка, боярыня… в шортиках и топике. По телику бразильский сериал смотрит.

Тьфу-ты… И привидится же! Главное — четко так, словно взаправду!

В церкви Святого Михаила на Прусской благовестили колокола к вечерне. Перекликались с колоколами соседних храмов: Вознесения, здесь же, на Прусской, Святой Катерины — небольшой, деревянной церквушки — недалеко, за оврагом. Стекался народ к вечерне, несмотря на дождь да слякоть, все больше и больше людей встречалось по пути Олегу. Мелькнул знакомый возок — не боярыни ли Софьи? Уж не в церковь ли Михаила поехала боярыня? Кажись в прошлый раз именно там она и молилась.

Не дожидаясь начала службы, Олег Иваныч отыскал агента — пономаря Меркуша — спросил про Ставра.

Услыхав вопрос, Меркуш — длинный, какой-то нескладный мужик с корявыми, как у гориллы, руками — усмехнулся в усы. Взял Олега Иваныча под руку, кивнул на место пред алтарем:

— Красавицу боярыню видишь?

Олег Иваныч вздрогнул. Еще б не видеть… В простом черном покрывале, в такого же цвета плаще, прямо перед иконой святого Михаила клала поклоны Софья. Бледное лицо боярыни казалось осунувшимся, или, скорее, такое впечатление создавалось приглушенным светом лампад, горящих тусклым дрожащим пламенем перед многочисленными иконами храма.

— Вижу боярыню, — тихо произнес Олег Иваныч. — Точно — красавица.

— Вот и Ставр так же мыслит! Боярыня-то частенько в нашу церкву ходит, а Ставр — как приедет, первым делом глазами — шасть! Увидит боярыню — так и простоит всю службу, а не найдет — выбежит из храма, только его и видели. Вот дело какое!

Ну, дела… Выходит, Ставр клеится к боярыне Софье? Клинья подбивает… козел! Если, конечно, пономарь Меркуш не врет — так с чего бы ему врать-то? Интересно, приедет сегодня Ставр? Вряд ли — не до того ему сейчас, надобно розыск производить: кто к нему вчера забирался, в кафтане лазоревом… Наверное, уже всех слуг достал боярин, да зря все. Обликом внешним ничем Олег Иваныч от обычного новгородца не отличался: такие же усы, бородка, длинные волнистые волосы — не мужик все ж, лапотник, чтоб волос под горшок стричь. Под кого угодно описание подпадет такое, хоть даже и под самого боярина Ставра. Пойди-ка, догадайся! А что кафтан лазоревый… Так полгорода в таком наряде ходит… у кого средств хватает, конечно. Самый модный в этом сезоне цвет. Ну, да и вот этот, желтый с красными отворотами, — тоже ничего, ярок, правда, уж больно — ну, так на то Олег Иваныч и житий человек, не голь-шмоль перекатная!

Олег и сам не заметил, как, что-то сказав Меркушу, незаметно оказался перед алтарем, рядом с Софьей. Перекрестился на икону, скосил глаза. Боярыня повернула голову… улыбнулась. Узнала.

Олег Иваныч как встал рядом с ней, так и простоял столбом всю службу. Даже не заметил, как и закончилось все, народишко к выходу потянулся. Софья тоже. Олег Иваныч — за ней, не отставая… Вот тут и познакомиться бы поближе… Да вот только как? Как тут принято с важными женщинами общаться? Надо было б давно разузнать у Гришани.

Садясь в возок, Софья оглянулась, нашла глазами Олега, кивнула приветливо, прощай, мол.

Поехали.

Сперва боярский возок со слугами, потом Олег Иваныч на коньке кауром, в кафтане желтом, шпага на поясе болтается — весь из себя боярин. Остановился возок перед усадьбой, открылись ворота, забегала дворня. И вдруг кто-то — хвать Олега Иваныча за стремя!

Ну, тут думать некогда! Шпага в воздух — птицей. А ну-ка!

— Не машись, мил человек, не тать я.

Мужик. Черная борода, чистый зипун. Собою вежлив. Морда знакомой кажется. Ну, еще б не знакомой… То ж слуга Софьин — Никодим!

— Боярыня немножко подождать просила, — оглянувшись, шепнул Никодим, — так ты уж не торопись, батюшка!

Олег Иваныч разулыбался радостно. Сказал, что никуда и не торопится. Наоборот, очень приятно ему воздухом вечерним дышать, гуляя и природою осенней любуясь. Это под проливным-то ливнем!

Ну, про ливень он не сказал, чего уж… все равно промок…

Никодим скрылся за воротами усадьбы. Почти сразу и вышел. Подбежал к Олегу, поклонился, что-то сунул в руку, да таков был. Исчез — как и не было.

Только записка в руке Олега осталась.

Он не удержался, развернул прочесть, несмотря на дождь. На бумаге фряжской записка, не на коре березовой! Почерк аккуратный, красивый, писано грамотно.

Только ни фига не понятно!

Ши… Мы… Ни черта не разобрать — тарабарская грамота какая-то. А может, шифр? А и в самом деле…

Ладно, опосля разберем. Сейчас домой поскорее.

Уже на усадьбе, переодевшись в сухое, уселся Олег Иваныч к столу, позвал Пафнутия, показал записку.

— Не розумлю, господине! — покачал головой тот. — Мы люди неказистые, простые, где уж нам письмена эдаки разобрать… Акинфий? Сторож-то? Не шути, господине, Акинфий грамоты не знает.

Да… Ну, блин, Софья. Конспираторша, блин.

А дождь все шел и шел, не переставая, барабанил брызгами в слюдяное окно, уныло стучал по крыше. Выл ветер, дул, прижимая к земле голые ветки деревьев, срывал с редких прохожих шапки. За городской стеной тяжело дышал Волхов.

Высыпав на пол охапку дров, Пафнутий растопил печку.

Постучав, вошел сторож Акинфий:

— Человек к тебе, господине.

Что еще за человек в такую погоду шастает?

— Звать ли?

— Да зови, зови.

Простучали по ступенькам крыльца шаги. Невеселые шаги, шаркающие, какие-то слякотные.

— Можно к тебе, Олег Иваныч?

— Заходи, коль пришел.

Олег оторвался от грамот…

— Батюшки святы! Гришаня! В кои-то веки… Ну, проходи, проходи, гостюшка, не стой столбом у порога… и так вон с тебя сколь воды налилося. Говорят, дождик на улице?

Гришаня чуть улыбнулся, видно, что через силу.

Мокрый темный кафтан с серебряными застежками, спутанные волосы, бледное лицо.

— Эй, Пафнутий… Где там моя чистая рубаха? Иди-ко, Гриша, переоденься, а то, не ровен час, простудишься. Эва, вымок-то, словно вплавь ко мне добирался!

— Да лучше б, наверное, и простудиться, Иваныч… — грустно ответствовал отрок и послушно вышел вслед за Пафнутием.

Через минуту вернулся. Тонкий, мокрый, смешной, в белой Олеговой рубахе — туда три таких Гришани поместятся, и еще место будет. Уселся на лавку, хлебнул сбитня, кивнул благодарственно.

Понял Олег Иваныч — гложет что-то отрока, иначе с чего б вот так, на ночь глядя, сюда переться? Да еще в ливень. Понял это Олег Иваныч, да виду не показал — не принято было тут сразу с вопросами налетать — захочет гость, сам все расскажет, грусть-печаль свою поведает. За тем ведь и пришел.

— Боюсь я, Олег Иваныч, — проводив глазами ушедшего прочь Пафнутия, прошептал Гришаня. В глазах его синих страх лютый таился.

Олег Иваныч вопросительно посмотрел на отрока.

— Третьего дня ко мне боярин Ставр захаживал, — вздохнув, молвил тот. — О книжной премудрости поначалу беседы вел, а потом…

Гришаня сглотнул слюну и замолчал, уставясь невидящим взглядом в стену.

Затем продолжил с видимым усилием:

— Потом начал рассказывать про меня… мне же… Про то, как со стригольниками знаюсь, про глумы да кощуны, про речи крамольные. Есть, говорит, и послухи… Готовы на владычном суде присягнуть…

— Эх, Гришаня, Гришаня, предупреждали ж тебя про глумы. И я, и Феофилакт-игумен…

— Предупреждали… да я ж не думал, что так станется… Что кто-то глядит за мной, приглядывает. И раньше замечал, что пропадало кой-что из кельи… Листки с парсунами, стишата. Да думал, Бог весть, может, сам девал куда.

— Думал он… Ладно, — Олег Иваныч махнул рукой. — Короче, отрок: что тебя просил сделать Ставр? Только конкретно, без этих твоих мудрствований…

— Боярин Ставр просил меня убить владыку Иону! — четко произнес отрок. — А именно: подсыпать ему в питие яду. Все. Боле ничего не просил.

Да-а…

Ясненько! Впрочем — ничего нового.

Олег Иваныч тут же вспомнил подслушанный разговор Ставра с Митрей. Значит, вот кого они решили использовать. Гришаню! Ай да боярин! Хороший ход, кто ж на Гришаню подумает? Иона его поддерживает, да и родственник все-таки, хоть и дальний. И близок отрок к владыке — по премудрости книжной касанье имеет. А на другого кого из владычных ближних… ну-ка, Ставр, надави-ка, попробуй! На Варсонофия, на Пимена-ключника, да хоть на того же Феофилакта! Рискни здоровьем… Неизвестно, как Варсонофий с Пименом, а уж Феофилакт-то точно Ставра не любит. И это еще мягко сказано. Интересно, на чем конкретно попался Гришаня?

— Давай-ко, отроче, выкладывай все свои прегрешения, а потом уж вместе посмотрим. Может, и надумаем чего… Только предупреждаю сразу — все рассказывать честно и без утайки! И со всеми подробностями! Начни со стригольников. С кем ты там общался-то? Поди, с отцом Алексеем?

— А ты откуда его знаешь, батюшка?

— От верблюда! Кто тут вопросы задает, а, Гришаня?

— Молчу, молчу. Умолк уже.

Как выяснилось из допроса, все Гришанины прегрешения по отдельности вовсе не выглядели такими уж и страшными. Ну, сходил пару раз на собрание стригольнической общины, послушал проповеди отца Алексея — человека, между прочим, весьма неглупого — и что же? Велик грех, конечно, да замолить можно. Далее: глумы да кощуны. Сиречь — глумление над святой церковью, да кощунственное сомнение в некоторых догматах веры. Тут дело серьезнее. Нехорошей статьей пахнет. Штрафом огромным — а откуда у Гришани такие деньги? Тогда — ссылка в дальний монастырь на веки вечные — это в лучшем случае. В худшем и говорить не стоит… Впрочем, сие прегрешение еще доказать надобно. Рисунки глумливые? А кто сказал, что они именно из Гришаниной кельи? Он что, их подписывал?

— Подписывал, Олег Иваныч.

— Вот идиот-то! Пес преглупейший. Рисовать — рисовал, но зачем подписывать-то?

Гришаня неожиданно улыбнулся и пояснил, что уж больно красивы картинки получились… те, которые «глумы».

— Красивы… Тьфу-ты! Знаешь, что это? Гордыня! А что есть гордыня?

— Смертный грех.

— Вот, вот! Вот теперь думай, как бы глазоньки твои красивые железом каленым не выжгли. Да только реветь сейчас не вздумай, не до того. На вот, кваску хлебни лучше. Что еще так за тобой имеется? Надеюсь, не кража государственной собственности в особо крупных размерах?

Нет, следующим Гришаниным грехом оказалась не кража… Дело похуже было. Называется: «осквернение христианских праздников языческими сексуальными игрищами». Именно так записал бы диспозицию данной статьи Олег Иваныч. А конкретно: бегали в ночь на Ивана Купалу несколько отроков с отроковицами же по лугам в чем мать родила. В том числе и Гришаня. На качелях качались. Потом через костер в том же виде скакали. Потом… В общем, предавались блуду. И это за пять с половиной веков до сексуальной революции! Ну, блуд — ладно… Раннее начало половой жизни тут в порядке вещей. Только не в ночь на Ивана Купалу! Блуд блудом — в данном случае дело не в этом. В язычестве поганом, вот в чем! Костры, качели… Будут тебе и качели — «дыба» называются — и костер, может статься, будет… Хоть и гуманен суд новгородский, да бывали случаи. Лет двадцать назад сожгли тут одних за грехи куда меньшие…

— Чего шлялся-то по лугам этим?

— Так весело ж!

— Весело ему… Ну, веселись теперь. А вообще — хорошо, хоть про меня вспомнил. Теперь вместе думать будем, как быть. Подай-ка квасу. Яд-то тебе даден уже?

— Нет еще… — Гришаня покачал головой, улыбнулся несмело.

Олег Иваныч задумался. По идее, лучше б было рассказать все Ионе, да вот только проклянет потом владыко Гришаню, родственничка своего незадачливого. На веки вечные проклянет и грехи замаливать в монастырь дальний отправит — к бабке не ходи. А ведь, кроме Ионы, еще и Пимен имеется, и Феофилакт, и Варсонофий. Да еще митрополит в Москве, церкви глава православной. Кто их знает, как они в таком разе к отроку отнесутся? Уж больно много всего набирается. Нет, ничего говорить Ионе не надо, а предупредить тайно нужно. Инкогнито. Чтоб опасался яда. А яд этот у Ставра пускай отрок возьмет… А может, не брать? Вообще, лучше б Гришане свалить куда подальше.

Услыхав про «куда подальше», Гришаня кивнул, согласился. Многое произойти может, покуда его не будет. Да и все прегрешения со временем забудутся.

Олег Иваныч усмехнулся… Ну да, забудутся, как же! Плохо Гриша Ставра-боярина знает! Однако вслух ничего не сказал, не стал расстраивать повеселевшего отрока. С чего тот радовался — было не очень понятно, вроде ведь ничего конкретно и не решили. Но, с другой стороны, выговориться, поведать страшную свою тайну знающему человеку — это само по себе было уже большим делом. Тем более — не чужой человек Гришане Олег Иваныч, как сам отрок говорил — «отца вместо»…

Потом уже, как почивать собрались, вспомнил Олег Иваныч про записку. Вытащил, разгладил бережно, подозвал Гришаню. Глянь-ка…

Гришаня голову почесал, нос смешно поморщил, сказал, что грамотку сию разгадать трудновато будет. Может, утром лучше?

— Не фиг, — тут же пресек Гришанину леность Олег Иваныч. — Понимаю, что трудно. — Усмехнулся, съязвил, не удержавшись: — Это тебе не групповуху в лугах устраивать, тут думать надо.

Отрок махнул рукой, уселся за стол, бумаги лист попросил да перо гусиное…

Начал буквицы в строчку выписывать. Аккуратно так, одну под другой. Олег Иваныч за спиной стоял, дивился.

Щ — под Б, Ш — под В, и так далее.

Гласных букв почему-то не было вовсе.

— А они и не меняются, — обернувшись, пояснил Гришаня. — То литорея книжная. Смотри, Олег Иваныч: каждой верхней буквице — нижняя соответствует, и наоборот… Видишь?

Олег Иваныч кивнул.

— А раз видишь, так на, читай теперь, а я спать пойду… Вон, буквы-то все выписаны.

Отпустив сонного Гришаню, Олег Иваныч придвинул к себе Софьину записку. Надписал сверху нужные буквы…

«Наконец благодарю тебя, господине, за спасение от злоковарных татей на пути из Тихвина. Думаю, пристало нам встретиться, если на то Божья воля будет и твое разумение. О чести моей не печалься, я женщина новугородска вольная и сама себе хозяйка, и ты, господине, порухой мне не будешь, ибо иного благородному рыцарю и вовек не сталось. О встрече договоримся через Никодима, молю тя, тайно делай сие, ибо есть у меня могущественный враг из числа новгородских herrensrat. Софья».

Ниже была приписка: «Встречи жду».

Олег Иваныч неожиданно покраснел. Давненько не получал он любовных записок, класса с пятого, но почему посчитал сию записку любовной — сказать не мог бы. Посчитал почему-то, и все тут!

«Могущественный враг»… Ну, это, знамо дело, — Ставр, кто ж еще-то? Ой, не зря он в церковь Михаила на Прусскую шляется. С Федоровского-то ручья, чай, не ближний свет.

«Встречи жду». Ах, Господи…

Олег Иваныч потянулся. За окнами кричали первые петухи. Наступало серое осеннее утро.

Глава 8

Новгород. Октябрь 1470 г.

Он сокрушенно думал: «Напрасные мечты!

Меня своей любовью не осчастливишь ты,

А без тебя в могилу сведет меня тоска».

То в жар, то в дрожь от этих дум бросало смельчака.

«Песнь о Нибелунгах», Авентюра Пятая

Как дело измены,

Как совесть тирана

Осенняя ночка темна…

Революционная песня

Ночь, холодная октябрьская ночь, была темна и ненастна. Черные, похожие на гнилые потроха тучи давили на спящий город, на каждого человечка в нем, от знатного боярина до самого худого шильника, каким-то жутким колдовским прессом. Словно чувствуя это давление, мычала неспокойно скотина в усадьбах, глухо ворчали псы. Дул ветер, швырял заряды мокрого — пополам с дождем — снега, шевелил корявые ветки деревьев, неприлично голые, склизкие. Иногда порывы ветра становились сильнее, и тогда, словно злобствуя, расходились по сторонам тучи, и проглядывал на какой-то миг месяц — большой, кроваво-красный, чем-то похожий на пережаренный блин. Потом тучи снова сходились, проглатывая попавший в ловушку месяц, как болотная тина. Каркали — кликали беду вороны, перекрикивая ветер. Где-то за городской стеной, в лесах, выли волки.

Бились о стылые берега черные воды Федоровского ручья, еще не схваченные льдом, но уже давно готовые к этому — холодные, грязные, вздувшиеся после осенних дождей почти до самого настила деревянного моста.

Вдоль ручья, оглядываясь, словно волки, медленно шли двое. Сторожились — не поскользнуться бы, не свалиться в черную хладную жижу. Возникли — словно бы ниоткуда — напротив церкви Федора Стратилата. Тащили большой мешок, вполголоса ругаясь. Вернее, тащил-то один — бугаистый мужичага. Второй — мелкий плюгавец — шагал позади, подгоняя. Погодка была нелюдская, а им в самый раз! Нет лишних глаз, и вряд ли встретится на пути запоздалый прохожий.

Ветер в который раз развел тучи. Показавшаяся на миг луна, скорее — лишь только самый ее краешек — осветила лица путников тусклым багряным светом. Тупую бородатую рожу бугая и недовольно скривившуюся физиономию плюгавого — с длинной козлиной бороденкой.

— Поторапливайся, — недовольно взглянув на луну, поморщился плюгавец. — Не ровен час…

— Так, может, тут и бросим? Все равно течением унесет.

— Цыц! — неожиданно рассердился плюгавец. — Делай что велено, а не то ужо, все обскажу боярину.

— Что ты, что ты, кормилец?! — не на шутку испугался бугай. — Я же так просто ляпнул, не подумавши…

— Вот и не мели языком почем зря! Под ноги смотри лучше.

Скрытые мраком ночи, они прошли вверх по течению ручья и вышли к городской стене, темная громада которой смутно угадывалась впереди. Справа, за черными стволами деревьев, маячила ограда усадьбы. Не богатой, но и не такой уж бедной. Не высок тын, да и не низок, за ним терем не терем, но домина справный, о двух этажах, с подклетью. К самому ручью от усадьбы спускались узкие деревянные мосточки, к мосточкам была привязана лодка-долбленка — видно, не успели хозяева прибрать на зиму, а может, и не собирались прибирать — кому она нужна-то, и так перезимует.

— Ну, пришли, кажись, — подозрительно поглядев в сторону усадьбы, тихо произнес козлобородый. — Давай, развязывай.

— Так, может, так?..

— Я те дам — так! Боярин что наказывал?

Мешок развязали. Что-то достав из него, поднесли к лодке и тихо, не раскачивая, швырнули в воду. Чуть всплеснулись черные воды ручья, всплеск этот вряд ли был слышен кому-либо, заглушенный воем ветра да истошным лаем цепных псов за оградой усадьбы.

— Ишь, разлаялись, курвы, — оглянувшись, злобно прошептал плюгавец. — Поспешать надо одначе…

— Не утянет теченьем-то? — вдруг озаботился бугай.

— Не утянет, тут каменюки кругом да топляк. Ладно, пошли, пора уж.

Той же дорогой они спустились вниз по ручью и исчезли в зарослях напротив церкви Федора Стратилата. За восточной стеной смурное небо окрасилось алым.

Олег Иваныч проснулся рано. Как положено, отстоял заутреню в ближней Ильинской церкви, на Славне, вернувшись на усадьбу, выпил горячего сбитню, да, похлебав вчерашних щей, отправился на Владычный двор. Как раз сегодня, если еще не вчера вечером, туда должен был приехать игумен Феофилакт, прямой Олегов начальник. Предстояло получить порцию ценных указаний… ну, и деньжат немного не помешало бы — поиздержался Олег Иваныч, прикупил на зиму шубу, заморским сукном крытую, да кунью шапку. Да еще сапоги, лисьим мехом подбитые. Экипировался к зиме по первому сорту. О том не тужил — Феофилакт хоть и прижимист, да не жаден — всяко подкинет серебришка на бедность.

Пришпорив каурого, Олег Иваныч, не задерживаясь, проскакал мимо Торга и, миновав мост, въехал в Детинец. Небо хмурилось, но средь серых туч все больше проявлялось светлых голубоватых просветов. Может, и распогодится еще, кто знает?

На выезде из Детинца, прямо в воротах столкнулся с Гришаней. На черном коне, в темно-синем добротном кафтане с серебряными застежками, в плаще лисьем, с важным — важнее не бывает — выражением лица, тот трусил мелкой рысью в компании нескольких дородных мужиков — тоже весьма не бедного вида, скорее всего — купцов.

— Здрав буди, Олег, свет Иваныч! — кивнул на ходу, Олега увидев, потом улыбнулся, подъехал ближе.

— Тебя, батюшка, Феофилакт-игумен с утра дожидается, в палатах владычных сидючи.

Олег Иваныч кивнул. А то он об этом не знает! К Феофилакту и едет, чай. Поздоровавшись с купцами, проехал дальше. В крестах Святой Софии золотом блеснуло солнце. Может, и впрямь распогодится?

Феофилакт был непривычно оживлен, весел даже. Шагал взад-вперед по горнице, руки потирал. Увидав Олега, обрадовался…

— А, явился, мил человече!

Усадив вошедшего на лавку, велел принести квасу. Сам присел рядом — худощавый, жилистый, подвижный — кинул на стол грамоту:

— Прочти-ка!

«Ионе-владыке донесение сие: на усадьбе вощаника Петра, что на Федоровском ручье у башни, собираются к ночи ближе стригольники али ины каки богомерзцы. Песни поют богопротивные, владыку да веру православну поносят всяко, да глумы, да кощуны рассказывают, тем народ прельщая. А седни ночью бросали что-то в ручей, у лодки. Ходит туда и баба зла Игнатиха — колдунья, да волхвует».

— Вот он, вертеп стригольнический! — игумен прихлопнул рукой по столу. — Всех — за жабры да на софийский суд!

Олег Иваныч, почесав затылок, еще раз перечел грамотку.

— Я б не спешил, насчет суда-то, — осторожно молвил он. — Свидетельской базы никакой, да и не ясно, кто там, у этого вощаника, собирается — стригольники, «али ины каки богопротивцы». К тому ж — еще колдунья какая-то туда шляется. При чем тут стригольники — и колдунья? Да к тому же… К тому же, как стригольников ни возьмем — все равно отпускать придется. Иван, князь московский, всяко за них заступится, нет?

— Ух, Иван, Иване… — Феофилакт треснул посохом по полу. — Не в свои дела лезет Иван, но в дела Новгорода! А у Новгорода, Господина Великого, своя гордость есть!

— Ага… — Олег Иваныч скептически усмехнулся, напомнив, что, как задержит Иван Васильевич низовой хлеб, так сразу поубавится гордости-то новгородской.

— Тут ты прав, человече, — посмурнел лицом игумен. — Кругом прав — куда ни кинь. Заступа стригольникам от Ивана — то многим ведомо.

Феофилакт задумался, снова прошелся по палате — не сиделось — глянул в окно, потом уселся на скамью.

— Ты все ж посмотри, что там, на усадьбе вощаницкой. Осторожненько посмотри, тайно. Вызнай — кто туда ходит да зачем… Да что в ручей метали… может, кощуны какие богомерзкие.

— Вызнаю, — кивнул Олег. Почему-то не лежала у него душа к этому делу. Совсем не лежала. Однако душа душой, а человек он служилый, приказали — исполнять надо.

Усадьба вощаника Петра оказалась не очень большой — дом да мастерская с амбаром. Заручившись платежным поручением Феофилакта, Олег Иваныч с Олексахой-сбитенщиком заявились туда под видом оптовых покупателей — договариваться о поставках свечей в дальний монастырь. Сам мастер Петр — невысокий рыжебородый мужик лет сорока — встретил гостей неприветливо, посетовал, что оторвали от работы. Потом уже, узнав о цели их прихода, помягчел, показал вощаные барабаны да чаны с топленым воском. Возле чанов и барабана суетились помощники — двое белобрысых парней лет шестнадцати.

— Невелика мастерская-то, — покачал головой Олег Иваныч, искоса посматривая на средних размеров собаку. — Что, боле нет никого?

— Дочка, Ульяна-краса, на торжище с утра отправилась. А работников и так хватает, кормилец, — махнул рукой вощаник. — Тем более — ганзейцев последнее лето не было — один убыток. Вот, по монастырям пока торгую. Следующим летом и этих, — он кивнул на подмастерьев, — прогнать придется. А и что ж — прогоню да подамся на Москву, к старшей дочке, Гликерье.

Вспомнив дочь, Петр улыбнулся, посветлел взглядом, похвастал, что замужем дочка за хорошим человеком — постоялого двора держателем Анисимовым Нежданом.

— А супруга-то твоя где же? — с любопытством рассматривая булькающий в чанах воск, словно невзначай поинтересовался Олексаха и, получив ответ, что «позапрошло летось в мор сгорела», удовлетворенно кивнул. Конечно, не то радовало Олексаху, что чужая жена померла от мора, а то, что на усадьбе, похоже, было только трое: сам хозяин да подмастерья. Младшая-то Петрова дочка, Ульяна, чай, не скоро с Торга придет — путь не близкий. Остаются подмастерья с хозяином. Следовало их как-нибудь с усадьбы выманить. Хм, как-нибудь? Да уж, прибедняться нечего, был у Олега Иваныча планчик. Для того и лежало в карманах два куска вареного мяса. Пес хозяйский почуял, аж извертелся весь, на цепи-то сидючи.

Незаметно мигнув Олексахе, Олег Иваныч взял с полки готовую свечку и скептически подбросил ее на руке:

— Хозяин, хорошо б взвесить свечки-то. С мерой сравнить.

— Взвешивай, дело хозяйское, — Петр равнодушно пожал плечами. — И я с тобой схожу, в церковь Ивановскую, мне все равно на Торг надо.

— Ну, так пошли, что ли?

Прихватив с собой образцы для сравнения с ивановским эталоном, Олег Иваныч, Олексаха и хозяин мастерской вощаник Петр вышли за ворота и, сев в возок — Олексаха за кучера, — поехали к Ивановской церкви. Возок сей, по указанию Олега Иваныча, был арендован Олексахой специально для оперативных целей.

— Я с вами в церкву-то не поеду, — едва тронулись, сообщил Олег Иваныч мастеру. — Не успеваю, еще на Рогатице дела есть. Онисим, тпруу…

Он соскочил на землю, пожелал: «С Онисимом, приказчиком, сладитесь», — да и был таков. Ни на какую Рогатицу не пошел, конечно. Напрямик ломанулся к Федоровскому ручью, там уж его ждали-дожидались верные оглоеды с дедкой Евфимием — людишки Феофилактовы. По пути нанял Олег Иваныч за медное пуло мальчишку, шепнул что-то на ухо…

Мальчишка подбежал к воротам усадьбы Петра и что есть силы стал колотить в них ногами. На дворе залаял кобель — небольшая такая черная собачка, совсем не страшная, Олег Иваныч ее специально незаметно мяском прикормил, пока барабаны да чаны рассматривал. Полканом собаку звали. А ребят — Сувором да Нифонтием.

На стук выглянул один из подмастерьев.

— Ты, что ль, Нифонтий будешь? — нахально поинтересовался мальчишка.

— Не, я Сувор, — покачал круглой головой парень. — Нифонтий, эва… Позвать?

— Не надо, — мальчишка махнул рукой. — Хозяин ваш, Петр, что к ивановцам с купцами уехавши, наказывал вам взять по две корзины свечей да ноги в руки — и в церкву Ивановскую поспешать, взвешивать. Что-то у них там не сходится.

— Как не сходится? — заволновался подмастерье. — Да мы ж… да Петр… да мы никогда…

Петровы ребята собрались почти сразу. И минуты не прошло, как вышли с двумя корзинами. Ворота плотно запахнули, замок повесили, ключ Нифонтий себе за пазуху сунул. Корзины на плечи взвалили — пошли. Идите, идите… Скатертью дорога.

Оглянувшись — а чего оглядываться, место безлюдное, почитай самая окраина, да и погода та еще… — Олег Иваныч ловко перевалился через забор. Зашлась истошным лаем собака.

— Полкан, Полкане! На, вот те, мяска…

Мигом проглотив изрядный кусок вареного мяса, Полкан тут же завилял хвостом и принялся умильно поглядывать на незваного гостя. Не теряя зря времени, Олег Иваныч быстро вошел в дом.

Да… Не хоромы…

Лавки вдоль стен, в полгорницы печь, большой сундук у стены — видно, служивший постелью хозяину. Олег Иваныч распахнул сундук — замка не было, да и чего там таить-то, одна одежда да пара старых сапог — тщательно перебрал вещи — ничего. Пошарил за иконами — с тем же результатом. Задумался. Ни сам вощаник, ни тем более его подмастерья вовсе не производили впечатления интеллектуалов, задумывающихся о проблемах веры. Нечего тут делать стригольникам… если в качестве временного прибежища только. Так и без того у них подобных мест хватает. Им не стены — люди нужны, слушатели благодарные. А тут: Петр угрюм больно, подмастерья его молоды. Да и колдовских каких трав и прочих предметов ни в горнице, ни в сенях не висело. Это, если вспомнить колдунью Игнатиху, по уверению анонимного автора подметного письма, сюда периодически приходящую… Может, в клети что найдется?

Спустившись вниз по лестнице, Олег Иваныч вплотную занялся клетью. Тем временем оглоеды во главе с дедкой Евфимием деловито обшаривали ручей. И, судя по крикам, кое-что отыскали…

Не обнаружив ничего подозрительного в клети — одна пыль только, — Олег Иваныч выбрался со двора, так же как и пришел — через ограду. Правда, не так удачно — мало того, что приземлился в холодную грязную лужу (а глубокая, зараза!), так еще и ногу подвернул. Ну, делать нечего, с кем не бывает. Матюгнулся, глаза от грязи протер да похромал потихоньку к ручью.

— Ну-с, чего там у вас?

— Ой, батюшка, спаси тя Родимец!

Взглянув на шефа — весь в грязюке коричневой, словно свин, с ушей и то грязь капала, — оглоеды с дедкой впали в легкую прострацию и даже чуть было не упустили мешок, коий незадолго до этого удачно зацепили багром прямо под мостками.

— Что ж ты, батюшка?

— Так надо! — туманно пояснил Олег Иваныч и сразу наехал: — Ну, что встали-то, рты раззявя? Тащите мешок-то. Да пошевеливайтесь — чай, скоро хозяева вернутся.

Мешок был как мешок. Обычный. Пустой, как кошель бюджетника. Совсем, кажется, неинтересный мешок. Ну, это для оглоедов неинтересный, но не для Олега Иваныча. Просто так мешки под мостками не плавают, даже и пустые. Ведь что-то в этом мешке было!

— А ну-ка, парни, вон там, у лодки, пошарьте. Да не там, ближе. Зацепили чего? Молодцы! Ну, тащите с Богом.

Поднатужившись, оглоеды вытащили на берег зацепленный длинным багром предмет. Хм… Предмет… Трупешник очередной, истерзанный! Детский, между прочим.

Вот только его тут и не хватало!

— Ну, что встали? Покойников никогда не видели? Грузите труп в возок да поехали. На усадьбе посмотрим, в спокойной домашней обстановке.

— Батюшка, — несмело обратился к Олегу Иванычу один из оглоедов, испуганно косясь на труп (а ведь было чего испугаться — истерзан знатно, словно и вправду оборотень-волкодлак постарался).

Олег Иваныч недовольно оторвался от процесса чистки одежды:

— Чего тебе?

— Можно мы… Это… Не в возке поедем, с этим… А?

— А черт с вами! Хотите пешком полгорода тащиться — воля ваша! К вскрытию только не опоздайте — понадобитесь в качестве физической силы.

Усевшись в крытый возок рядом с трупом (а не привыкать, в питерском-то РОВД и не такое еще бывало!), Олег Иваныч по-гагарински взмахнул рукой и крикнул: «Поехали!» Взгромоздившийся на козлы дедко Евфимий залихватски свистнул и хлестнул лошадей. Подскакивая на ухабах, возок покатил прочь. Сзади бежали довольные оглоеды. Довольные — что не с трупом едут. Идиоты, по мнению Олега Иваныча, потому как давно известно — лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Как сворачивали с Ручья, остановились оглоедов дождаться. Навстречу девица попалась. В рубахе белой, по вороту петухами вышитой, в сарафане лазоревом. Красивая девчонка, молодая, правда, вряд ли больше пятнадцати. Как смоль, коса, глаза голубые — глубокие, ровно омуты, — ресницы долгие. Губы розовые, чуть припухлые… Через плечо корзина плетеная, аккуратно полотняным платом накрытая. С Торга бредет, не иначе. Хм…. Может, это и есть Ульянка, младшая вощаника дочка? Хороша девица, эх, повезет кому-то… Кому-то? А не Гришане, чай? То-то он болтал как-то… Ага — вот и оглоеды. Остановились, зубы скаля, на девчонку пялятся — аж шеи свернули!

— Отдохнули? Ну — дальше!

Сворачивая на Славну, Олег Иваныч снова велел дедку Евфимию остановиться. Дождался оглоедов, — добежав, те замерли перед возком, почти что по стойке «смирно», — спросил у дедки адрес самого знатного лекаря.

— Фрязин Микелиус… — припомнил тот. — Хотя нет, тот на Москву подался. Был еще Антоха-немчин, так тот от пьянства третьего дня помер.

— Что — так много пил?

— Не то, батюшка, беда, что много, — философски заметил дед. — Беда, что — не то!

Потом, в ответ на явную заинтересованность Олега Иваныча, довольно толково и в подробностях пояснил, что именно «не то» пил покойный немчин. Оказывается — Олег Иваныч о том и сам догадывался, да точно не знал — существовали на Святой Руси напитки веселящие и хмелящие. Веселящие — квас хмельной, олус-пиво, меды стоялые, вина, да березовица пьяная — сами по себе напитки довольно качественные, из чистых продуктов путем натурального брожения изготовлены. Потому и голову от них не ломит, и завсегда веселие становится. Ноги только потом иногда нейдут — ну, это пустое… А есть напитки другие, злющие, на дурной траве настоянные, да вареные-твореные-перегнанные. Вареное вино, что переваром еще кличут, — пить не приведи Господи, да хлебное то вино, зело крепкое, мутное — корчмой то вино прозывают, из зерна гонят, да плохо гонят. Но, говорят, бывает ведь и хлебное вино хорошим, да только не то, что в кружалах подают богомерзких, типа как Загородской у Явдохи. «Зелено-вино», так его прозывают, да то не вино — корчма натуральная. Сивуха сивухой. Зато крепкости изрядной. Вот к эдакому-то зелью и пристрастился Антоха-немчин. Пил-пил, да и помер в одночасье.

Дедко Евфимий осуждающе покачал головой. Олег Иваныч тоже задумался.

После, ежели уж не сыскать быстро лекаря, спросил хотя бы хорошего палача.

— На что тебе кат, господине, прости Господи? — испуганно перекрестился дед. — Таковой и не надобен вовсе в Новгороде, не Москва, чай, слава Господу!

Оглоеды реагировали более спокойно — после поездки Олега Иваныча в одной повозке с истерзанным трупом он казался им существом запредельным. Они и раньше его побаивались, оглоеды дедковы, а уж теперь-то…

Олег Иваныч вытащил из специального подсумка чистую берестяную грамоту и писало… Накарябал несколько строк, вручил, потом посмотрел на деда:

— Так где, говоришь, самый опытный лекарь проживает?

Услыхав адрес, послал оглоедов с запиской, наказав — побыстрее чтобы.

Приехав на усадьбу, велел положить труп на холоде, в клеть, на специально принесенные лавки.

Переоделся в сухое, накинул армяк и спустился в клеть, на ходу прихлебывая из глиняной кружки крепкий горячий сбитень.

Труп — пацан, на вид лет двенадцать. Темноволосый, смуглый. В одной рубашке, наспех натянутой на истерзанное тело. Непонятно только, как истерзано. Олег Иваныч был далек от мысли самостоятельно идентифицировать примененные орудия пыток. Во-первых, он их не знал, а во-вторых, не был судмедэкспертом. А потому и намеревался использовать в качестве последнего одного из опытных врачей, хотя палач в данном случае подошел бы лучше, да профессия сия уж больно дефицитной была в Новгороде — пытки в суде не использовались, членовредительские наказания тоже. Приговор один: или штраф, или «в Волхов метаху»! Зачем тогда и палач городу? Ясно — незачем! Ну, хотя б тогда лекарь… Кто ж еще-то точнее скажет? Вон, параллельные кровавые линии вдоль позвоночника — поди знай, от чего? Может, дрессированный медведь помял, бывали случаи, а никакой не маньяк… Кто знает…

В клеть заглянул — и тут же убрался — Пафнутий.

— Батюшка, привезли ката!

— Неужели нашли?

— Нашли одного… Лет пять назад в Москве, говорят, был палачом… Потом убег сюда. А тут лекарем да костоправом перебивается.

Бывший московский палач — а ныне костоправ — оказался обычным на вид человеком, не молодым, но и не старым. Среднего возраста, среднего роста, телосложения обычного. Ни крутых мускулов, ни зверского выражения лица, ни маленьких, глубоко посаженных глазок. Вполне обычное лицо, симпатичное даже. Темные, аккуратно подстриженные волосы, ухоженная бородка — вовсе не лопатой. Одет скромно — черный кафтан, коричневатый плащ, простой, безо всяких украшений, пояс. На поясе — кинжал в широких ножнах. По тому, как уверенно вошедший держал руку на эфесе своего оружия, было видно, что пользоваться он им умеет. И умеет неплохо.

— Мне нужен совет, и только, — предупреждая возможные вопросы, сразу же сказал Олег Иваныч. — И конечно, желательно, чтобы все осталось в тайне…

Посмотрев на вопросительно застывшего костоправа, Олег усмехнулся и счел уместным процитировать бессмертную фразу Остапа Бендера, произнесенную великим комбинатором при встрече со старичком Варфоломеичем, который «типичная сволочь»…

— Услуги будут оплачены! — значительно сказал Олег Иваныч. — В любой устраивающей вас валюте, кроме долларов и монгольских тугриков.

Палач неожиданно улыбнулся.

— Так что от меня нужно? — спокойно переспросил он. Голос у ката оказался приятный, звучный, как у артиста. Кажется, баритон.

Олег Иваныч резким движением сорвал с окровавленного трупа рубашку:

— Чем, как, и, по возможности, когда были нанесены эти раны?

Бывший палач удивленно покачал головой, опускаясь на колено. Пододвинулся ближе, аккуратно раздвинул пальцами полоски кожи на спине убитого мальчишки… Снова покачал головой… Затем попросил Олега помочь перевернуть труп на спину. Методично осмотрел с головы до пят. Снова покачал головой:

— Нет, это не медведь и вообще не дикий зверь. Оборотень? Я в них не верю. Это человек. Или люди… Но из тех, что хуже любого оборотня! Жалко отрока. Убивали долго, не торопились. Мучили. Вот, след от взреза ножом… не простым ножом, а специальным, пытошным, не каждый мастер такой сделает. А вот эти полосы — от кнута. Необычный кнут, широкий, бычьей кожи, таким хребет можно перешибить.

Бывший палач нахмурился. Взглянул в глаза Олегу.

— Меня почему-то многие побаиваются, — тихо произнес он. — А бояться надо вот этого… или этих… Кто сотворил такое — не человек — зверь дикий! Выловить надо — и на костер! В душе его — ад кромешный.

— Ловим… — махнул рукой Олег Иваныч. — Ну, спасибо за помощь, господине. Не знаю вот, как и величать тебя…

— На Людином — там живу — Геронтием кличут. Геронтий, Онфимов сын, Гущин.

— Спасибо, Геронтий Онфимьевич, — вежливо поклонился Олег Иваныч. — Прошу откушать, чем Бог послал! Прошу, прошу, не надо отказываться. Заодно подробненько запишем — что за нож, какой формы, что за кнуты такие, ну и прочее.

Бывший московский палач Геронтий — он оказался довольно приятным собеседником, а сколько интересных историй знал, ужас! — ушел ближе к полуночи. Ночевать наотрез отказался, сославшись на дела, а когда хозяин намекнул на ночных татей, лишь усмехнулся сквозь зубы. Да, вряд ли тут что-то светило лихим людишкам. Кинжал под третье ребро — в лучшем случае.

Проводив Геронтия, Олег Иваныч подбросил в печку поленья, поворошил узорной кочергой, дожидаясь ровного желтого пламени, подвинул скамью ближе к печке и принялся подбивать бабки. В общем-то, по большому счету, сегодняшний день следовало признать удачным. Удача — в том, что, не приложив особых усилий, обзавелся Олег Иваныч практически штатным патологоанатомом-судмедэкспертом, причем весьма высокой квалификации — бывшим палачом Геронтием. Геронтия в этом качестве можно было (и следовало) использовать и дальше. Еще б толкового трассолога отыскать да биохимика по органическим ядам. Ну, это, конечно, Олег Иваныч размечтался…

Что же касается анонимки… Олег никак не мог взять в толк — кому она могла понадобиться. И чем дольше размышлял — тем тоскливей ему становилось. Ну ясно же — счеты таким образом не сводят. Понятно, если б труп, скажем, прямо в чан с воском подкинули, а то так, рядом… Доказухи никакой, послухов-свидетелей — тоже, ну не считать же свидетелем автора анонимки. И сам этот вощаник Петр — не та фигура, чтоб сводить с ним счеты. Да еще таким зловещим образом. Значит, не Петр был мишенью, не Петр… А тогда — кто же? Зачем, кому понадобилось топить труп напротив усадьбы Петра? Если рассуждать логически — чего в ней такого-то, в этой усадьбе? Какие такие особенности, каких нет, скажем, у ближайших со… Стоп! А ведь нет у Петра никаких ближайших соседей! Усадьба вощаника стоит на отшибе, почти у самой стены. Рядом деревья, березы, елки, кажется. Какие-то кусты, рябина. Само по себе глуховатое место. И если кто-то захочет узнать, как и кто среагировал на анонимку… Достаточно просто проследить — что необычного будет происходить на усадьбе вощаника. Ну, и рядом с нею, конечно. А кто на усадьбе (и рядом с нею) нарисовался? А нарисовался на усадьбе старший дознаватель майор милиции Олег Иваныч Завойский, собственной персоной! Совместно со всей своей агентурой, которую тоже теперь каждая собака знать будет. Ну, не каждая, а та, которой это очень нужно. Боярин Ставр? Очень на то похоже — больше, пожалуй, и некому. Только, как всегда, доказательств-то никаких. А что б еще такого сделал на месте боярина он, Олег Иваныч, после того случая, с проникновением в усадьбу? Поинтересовался бы тихохонько у всех подозрительных лиц — у кого там кафтанчик лазоревый имеется… Интересовались? Пока нет… По крайней мере, дворовые не докладывали, а они уж жуки опытные, вряд ли б такое упустили. Проследили бы любопытников иль сразу схватили. Как там говорится-то? «Имаху, каменьями побиваху и в Волхов с моста метаху!»

А не слишком ли все это сложно? Анонимка, труп, слежка… Знать бы точно, была она или нет? Откуда там следить-то удобно, чтобы самому не засветиться? Деревья голые, кусты тоже без листьев — особо не спрячешься — никаких строений поблизости нет. Стоп!

То есть как это нет? А крепостные башни? Наблюдательный пункт — лучше не придумаешь! Договориться только со стражей — и шатайся по башне сколько влезет. Хотя, это, наверное, явное нарушение местного аналога Устава гарнизонной и караульной службы, однако лишние бабки еще никому не помешали, в том числе и стражникам. Так-так… Значит, завтра… Завтра взять расписание сторожевых смен. Ага, дали, как же! Секретнейший документ, если вообще он в письменном виде имеется. Даже Феофилакту навряд ли дадут. Если через Иону только… Попробовать надо. Лично к стражникам идти или агентуру посылать — рискованно. За псковского шпиона примут — потом и Иона не выручит. Нет уж, спасибо, проходили, знаем… что-то не очень охота обратно в поруб.

Чувствовал Олег Иваныч за всем случившимся холеную руку боярина Ставра. Ставр…

Ну, подозревать-то его можно… подозревать всех можно… С доказухой как быть?

Пошарить бы по его палатам, поискать кнуты да ножички… глядишь, и отыщутся. А если не отыщутся? А если не отыщутся — то боярин Ставр — честнейший и благороднейший человек, которого подлый пес Завойский О. И. облыжно подозревал в силу его, Завойского О. И., природных склонностей к методам работы Николая Ивановича Ежова — знаменитого сталинского наркома. Берия еще там был, Лаврентий Палыч, от него тоже господин Завойский недалеко укатился. Честнейшего новгородского боярина хочет обвинить черт-те в чем! Причем — безо всяких к тому оснований! И это после того, как указанный выше боярин, можно сказать, рискуя жизнью, вырвал Олега Иваныча из владычных застенков! Ох, Олег Иваныч, Олег Иваныч, собака неблагодарная, все-то тебе не сидится, не спится, все рыщется…

Пойти, что ль, пройтись поутру. До башен городских прогуляться, что рядом с Федоровским ручьем. Поискать… приключений на свою задницу…

Глухая шестистенная башня угрюмо маячила на фоне серого пасмурного неба, охраняя исток Федоровского ручья, несущего свои темные воды через полгорода в Волхов. На башенной площадке, под островерхой, выкрашенной зеленоватым цветом крышей важно расхаживали стражники. В одетых поверх кольчуг пластинчатых бронях, вытянутых куполом шеломах, с короткими копьями — сулицами. Для непрошеных гостей имелись и стрелы. Стражники внимательно вглядывались в темную ленту лесов к востоку от города. Нехорошие были те леса, недобрые. Шарились там лесные тати-разбойники — и московиты, и татарва иногда прорывалась, да и своих шильников беглых хватало. Непроходимо, кое-где лишь прерываемые болотами, тянулись леса до самого Пречистенского Тихвинского погоста, да и там не кончались, простираясь, сказывали, аж до самого Камня.

Олег Иваныч подъехал к башне самолично — рисковал, но не хотелось подставлять Олексаху. А боле некому было столь деликатное дело доверить. Олег отпустил поводья коня, думал. Ехал-то наудачу — ничего конкретного так в голову и не приходило. Вариант с начальником городского ополчения — тысяцким — был отметен сразу — не того полета птица Олег Иваныч, да и Феофилакт-игумен в данном конкретном случае — лицо частное. Потому и нельзя было соваться к тысяцкому. Выбрать бы кого поменьше — сотника или лучше десятника. Смена-то стражникам должна хоть когда-то быть, иль что, развод караула тут производится не по Уставу? Не могут же стражи вечно на башне сидеть, несменяемо… Потому и торчал Олег Иваныч почти с самого восхода у башни, не рядом, конечно, ближе к ручью, поил каурого конька водицей ручьевой да гриву чесал гребнем. Ждал…

Они появились внезапно, выехали с Федоровой улицы о три конь. Разводящий-десятник и смена. Те, на башне, их давно уже поджидали, глаза просмотрели, ожидаючи. Сменились… Спустились, радостно гремя железом, вспрыгнули на коней, поехали. Олег Иваныч, выждав чуть, за ними. Проехали несколько усадеб, далее поскакали вдоль самой стены, остановившись у большого запущенного сада.

Небольшая, с оградой из белого камня, усадебка с воротами на городскую стену. Ворота распахнуты: въезжают-выезжают люди. Все окольчужены, оружны. Шутки, смех, ругань… Кто-то на кого-то орет — за сон на посту распекает. Караулка, в общем.

А вот и те двое, что сменились с башни. Один пожилой, длинный, со смурным, вытянутым, словно у лошади, лицом. Другой — совсем еще молодой парень с едва закурчавившейся бородкой. Рожа круглая, довольная, глуповатая. Сразу видно — человек хороший, такой Олегу Иванычу и надобен.

Стражники шли поначалу вместе, потом пожилой, простившись, свернул на Конюхова улицу, молодой же остановился задумчиво на перекрестке, молодок, по воду шедших, задирая. Задумался, башку почесав…

О чем задумался — Олегу Иванычу было вполне ясно. Тут, рядом, на Загородской — кружало Явдохи. Говоря по-татарски — кабак. Или вертеп — пожалуй, даже так лучше будет. Торговал Явдоха, в основном, зельем — вареным хлебным вином — «корчмой»-самогоном. Мутным, сивушным, пьяным. По утрам, правда, можно было и кваском хмельным разговеться, и пивом — если праздник какой. Вообще-то, пиво принято было варить всей улицей, там наверняка к Покрову наварили, не успели, чай, все-то еще выхлебать.

Придержал коня Олег Иваныч. Молодой стражник стоял у развилки и задумчиво чесал башку. Да глазами вокруг зыркал, словно кого высматривал. Ну, понятно кого — собутыльников. Очень уж не хотелось ему сейчас домой возвращаться. Олег Иваныч его понимал — и сам рад был когда-то пропустить рюмку-другую после дежурства. Ну, или пивка. С коллегами по работе.

Стражник вдруг встрепенулся — наконец дождался коллег. То ж мужики молодые, вряд ли домой пойдут, стопудово — к Явдохе, к бабке не ходи! То же, видно, и молодец кругломордый подумал, улыбнулся довольно, замахал руками — быстрей, мол, давайте, поторапливайтесь. Подошедшие воины были в армяках, накинутых поверх кольчуг, с мечами, но без шеломов и копий — видно, оставили в караулке. Встретились на углу, принялись по кошелям шарить — ага, видно, нашарили что-то. Ударили по рукам и стройной шеренгой направились на Загородскую. Чуть ли не в ногу.

— Мы красные кавалеристы, и про нас… — пришпорив конька, фальшиво запел Олег Иваныч.

Питейное заведение господина Явдохи — полутораэтажная, с подклетью, изба, чуть покосившаяся от времени, — выходило крыльцом не прямо на улицу, а на большой, порядком захламленный дворик, с коновязью, колодцем и тыном. Несмотря на утро, сквозь распахнутые ставни уже слышались песни.

Привязав во дворе лошадь, Олег Иваныч пересчитал имевшуюся наличность — пока денег хватало — и решительно толкнул низкую дверь. Вошел, сняв шапку, перекрестился, высматривая свободное местечко за длинным, уставленным кувшинами столом. Из-за печки незаметно выскочил половой, поклонился угодливо.

— Там, в углу, хорошее местечко, батюшка!

Олег Иваныч кивнул, кинул половому армяк и шапку — в корчме было довольно жарко. Уселся на лавку, заказал квасу да полкружки зелья. Зелье пить не собирался — но тут его все заказывали, так что пришлось и ему. Зелье принесли сразу, с квасом замешкались. Дожидаясь, Олег Иваныч исподволь рассматривал питухов. А их уже было довольно много, да и еще приходили. Видно, заведение Явдохи пользовалось большой популярностью. Корчма быстро наполнялась шумом, гамом и пьяными криками. В противоположном углу два мужичка уже хватали друг друга за бороды, кто-то заливисто храпел под столом, прямо у ног Олега Иваныча.

Стражников — они были заметны издали по кольчугам — обслуживал сам Явдоха, как самых дорогих гостей-завсегдатаев. Узкоглазый, нескладный, высохший, Явдоха чем-то напоминал вяленую воблу. Шастал от печки к стражникам, приносил кувшины, разливал лично, на ходу успевал раздавать подзатыльники служкам — чтоб пошевеливались, да те и так носились как угорелые. Принесли наконец квас и Олегу Иванычу, вместе с закуской — ржаными коржами с просяной кашей. Довольно вкусными, между прочим. Олег Иваныч с удовольствием выпил квасу — узнав, что осталось с праздника пиво, заказал и пива — отпил с удовольствием, хорошее оказалось пиво, крепкое, тянучее и на вкус приятное. Пили, правда, его тут мало. В основном — подростки, что жались у печки испуганной теплой стайкой. Нормальные посетители пили корчму — зелье. Опьянев, затевали драки, надравшись — валились под лавки. Стражники тоже помаленьку пьянели. Олег Иваныч незаметно подсел поближе. Затеял беседу про оружие. Про мечи да про доспехи, про панцири… Сам не говорил, больше слушал внимательно, да поддакивал, головой важно кивая. Минуты не прошло — уже лучшим другом стал. Всем троим — Онфему, Василию да Миките, младшему, кругломордому.

— Нет, кормилец, лучше немецкого доспеха, скажу так… — обнимал Олега Иваныча новый знакомец Василий. Онфем щедро подливал пива. Кругломордый Микита засыпал на глазах. Улучив момент, Олег Иваныч взял его под руку, вытащил на крыльцо — проветрить. Заодно — расспросить о башне.

— Да уж, с башни далече видать, — утвердительно кивнул Микита в ответ на вопрос Олега Иваныча. — Не, Тихвинский погост не видать, врать не буду. А монастыри какие дальние — на ладони словно. Об заклад бился? Ну, это ты погорячился. А вот был случай, выигрывали… Вот, хоть и не так давно… Приятель Митяя, напарника моего… Пустили мы его на башню — хоть и не положено, да что не сделаешь для доброго человека, верно? Для доброго человека ничто не жаль, так ведь? Потому что добрый человек… он… человек добрый, ино…

Микита тяжело опустился на ступеньки крыльца и тут же захрапел.

— Эй, Микита… Микита! Как он выглядел, знакомец-то твой, что на башне? Как зовут-то его, может, я знаю? Что? Как звать — не упомнил… А? Ах, борода больно смешная. У меня, что ли? Ах, у того, что на башню лазил… Постой, постой… Как это смешная? Как у козла? Во-о-он что…

В задумчивости вернулся Олег Иваныч за стол. Допил пиво, расплатился, оделся.

Отвязал каурого, поехал скоренько. Потом коня придержал, поплелся шагом.

Большая Московская дорога — место людное. Пеший, конный, обозный — всяк сбить норовит. Народишку-то кругом, чай, не в деревне!

Только успевай поворачивать, кабы не задавить кого.

Проехав мост через Федоровский ручей, бросил внимательный взгляд на усадьбу Ставра. Дворовые людишки как раз закрывали ворота. Приехал кто? Или уехал? А черт его…

В этот момент выезжал со владычного двора обоз игумена Феофилакта. В переднем, открытом, возке сидел сам игумен, на людишек своих покрикивал строго, чтоб дело знали. На Софье благовестили к обедне. Перекрестился игумен, с возка спрыгнул. Святое дело — обедня. Подошел к дверям — Сигтунским воротам узорчатым — распахнулись ворота. Встретил Феофилакт Пимена-ключника. Тот знак сделал — поговорить, мол, надобно, тайно. Кивнул игумен — поговорим. Отстояв обедню, собрались в грановитой палате. Феофилакт, Пимен, Варсонофий — владычный духовник. Те, что олицетворяли собой мощь всего Софийского дома — пресвятой новгородской церкви. С храмами белостенными, с монастырями дальними, с вотчинами, землями богатейшими. Пимена с Варсонофием очень интересовал Ставр. Не любили они боярина — слишком независим тот был да неудобен. О том, что Феофилакт-игумен человечку своему следить за Ставром поручил, — прознали. Откуда — не сказывали, но прознали. Может, кто из Феофилактовых людей проговорился невзначай, а может, и Гришаня-отрок… Не суть… Обступили Феофилакта-игумена — Бог, мол, делиться велел! Вот и ты поделись, отче. Информацией своей поделись, веданьем тайным!

Игумену деваться некуда. Не с руки со старцами софийскими ссориться, как бы от той ссоры самому худо не было. Махнул посохом Феофилакт, согласился…

Тут вдруг и Гришаня-отрок. От владыки болезного с писанием шел. Нет, чтоб переждать, покуда не уйдут, старцы-то… Не, некогда… куда уж…

Сунулся в палату… ой!

— Иди сюда, отроче! Олег Иваныча усадьбу ведаешь?

…Тем временем Олег Иваныч в задумчивости проехал Торг — «Квас, квас, кому квасу? Сбитень, сбитень, горячий!» — и свернул на Лубяницу. В начале улицы, на крыше заброшенной часовни, каркали вороны. Олег посмотрел недовольно — ишь, раскаркались. Да и часовня… Хоть бы перестроил кто или снес. Стоит, расхристанная, кустарником густым поросшая, глаза мозолит…

Господи! А кто это у часовни? В кустарнике… Красивый, надменный, в кафтане цвета смарагда. Боярин Ставр, кто ж еще-то? Вспомни козла — он и появится.

Олег Иваныч сплюнул, поворотил коня — не хотелось ему встречаться с боярином, даже здороваться не хотелось. Так бы и проехал мимо… как вдруг возок быстрый пролетел мимо, обдав грязюкой, — вот сволочь, кучер-то! Черт! А кучер-то — Никодим! Софьин кучер…

Остановился возок у кустарника, напротив часовни. Маленькая часовня, покосившаяся, сложенная из почерневших от времени бревен. Перед часовней деревянный крест с иконкой. Темная иконица-то, не разобрать, какой святой там. Пред иконой лампадка. Горящая! Видно, не совсем заброшена часовня-то!

Увидев возок, Ставр сошел с коня, оглянулся. Олег Иваныч тоже спешился, чтоб не отсвечивать зря, привязал каурого к молодому дубку, ржания неуместного опасаясь. Надеялся, что украсть не успеют. Сам затаился. Интересно стало — что там за дела у Никодима со Ставром.

Боярин подошел к самому возку, наклонился почтительно. Почтительно? Заинтригованный, Олег Иваныч осторожно подобрался ближе.

В возке была Софья! В черном одеянии, только поясок серебряный вкруг стана тонкого. Теплый — из чернобурой лисицы — плащ, платок бязевый, поверх — шапка, черным блестящим мехом оторочена. Долги ресницы, очи коричневым золотом плавятся…

Ставр улыбнулся, сказал что-то.

Олег Иваныч не знал, что и думать. Как-то неловко себя чувствовал. Ну и что с того, что Ставр встречается с Софьей? Может, случайно, — как и он сам их увидел — чистый случай… А может… Может, любовники они? А он, Олег, кто Софье? Никто. И никакого права вмешиваться в ее личную жизнь не имеет. Но Ставр же — садист! Может быть… А может и не быть… Вилами по воде… Впрочем — скорее всего… А с другой стороны, боярин — красивый молодой мужик, умный, богатый, знатный — чего еще нужно бедной вдове для полного счастья? И кто такой Олег? По сути дела, человек зависимый. От Феофилакта. Рассердится игумен — прогонит и с работы, и с усадьбы. Как тогда жить? В леса податься, разбойничать? Или сбитнем торговать, на пару с Олексахой? Олег Иваныч улыбнулся. Только улыбка вышла какой-то жалкой, грустной.

Ну уж — подслушивать, так до конца. Совестью Олег Иваныч в таких случаях давно не терзался — не та работа — что здесь, что тогда, раньше…

— …клянусь, Софья! — яростно шептал Ставр. — И не смей обвинять меня в смерти Олексы, я любил его, как родного брата… как тебя!

— Тебе нужны только его сокровища, Ставр, — тихо отвечала Софья. — Да и я… я тоже вряд ли так уж нужна тебе. Никогда я не приду на твою усадьбу, никогда, слышишь! Никогда!

(Олег Иваныч возликовал в кустах!)

— Тогда помни, Софья, — это последнее мое слово! Последнее! — боярин в бешенстве вскочил на коня и хлестнул плетью. — Прощай, Софья… И помни!

И только грязь из-под копыт полетела… Миг — и скрылся боярин за поворотом.

Софья что-то крикнула Никодиму, тот кивнул и стегнул лошадей.

Проводив взглядом быстро удаляющийся возок, Олег Иваныч выбрался из кустов, отвязал каурого. «Никогда я не приду на твою усадьбу! Никогда!» Молодец, Софья! Однако… Что за дела у нее со Ставром, козлиной безрогим?

Набить ему морду, что ли? Нет, рано — потом проблем не оберешься. Черт, а хотелось бы…

Сам себя не понимал Олег Иваныч. Казалось бы, что за дело ему до свободной новгородской женщины, намного выше его по своему положению, с которой и знаком-то не особенно близко? А вот, поди ж ты — захолонуло сердце…

В смущенных чувствах, медленно, отпустив поводья, ехал Олег Иваныч вдоль по Лубянице — длинной новгородской улице, как и все прочие, мощенной дубовыми плашками, положенными на коровьи челюсти. На душе было — не пойми как… И радостно, с одной стороны… А с другой — грустно…

Корчма по пути попалась, их много было на Лубянице. Посмотрел на нее Олег Иваныч, постоял, подумал… и решил — в тему!

— Березовицы пьяной, — заказал с ходу. — И пива! Нет, ни капусты, ни пирогов не надо. Впрочем, давай один, с белорыбицей.

Рядом, за столом, сидел хорошо одетый мужик чуть постарше Олега, солидный, с черной окладистой бородой, в черном бархатном кафтане с серебряным узорочьем. По виду — боярин или богатый купец. Пил не закусывая — березовицу, как и Олег, запивал пивом. Потом повернул лицо. На Олегово питие глянул, усмехнулся. Протянул руку:

— Селивантов, Панфил. Староста купецкий.

— Очень приятно. Олег… За знакомство?

— Давай. Эй, человече! Тащи березовицы пару кружек!

Неплохой мужик оказался, Панфил-то. Это Олег Иваныч уже после второй кружки понял. В корчму тоже с проблемой зашел — с женой поругался. Качественно так поругался — с воплями, с тасканием за бороду, с битьем посуды. «Да убоится жена мужа своего» — то не про новгородских женщин сказано!

А причина-то пустяковой была… подумаешь, вчера на гулянье молодых девок лапал — а что, не мужик, что ли? Тем более — дети-то взрослые уже…

— Дак не то чтоб так, — махнул рукой Панфил. — А вот эдак! Короче, обидно.

— Понимаю. Прозит!

После четвертой кружки — плясать пошли. Музыканты — гусли, свирель, два бубна — явно что-то рок-н-ролльное наяривали — ноги сами в пляс шли.

Маленькой мальчишко

В горенке сидел.

В горенке сидел,

Свое горе терпел.

Сушил, крушил сердце,

Знаю, для кого,

Знаю, для кого —

Для любезной своей!

Эх-ма! Эх-ма!

Рок-н-ролл! Казачок!

Ну, «рок-н-ролл — казачок» — это уж Олег Иваныч припевал. Любил попеть, как выпьет, — хоть ни слуху, ни голосу.

Тут и девки какие-то нарисовались. Ничего девчонки — одна беленькая, другая потемнее, брюнетка. Беленькую Катей звать.

Поплясав, сели на лавку.

— Эй, человече!

Девок березовицей угостили — за жизнь беседа пошла. Панфил уже, правда, носом клевал. Жаль — салатницы не было. Олег Иваныч музыку слушал — заслушался: душевно музыканты наяривали — было очень похоже на вторую часть известной композиции «Эйпрел» из альбома группы «Дип Перпл» одна тысяча девятьсот шестьдесят девятого года.

Интересно, куда они первую часть дели?

Пойти спросить?

— Панфил, Катя… Счас приду!

Когда Олег Иваныч вернулся обратно, его место за столом было уже занято наглым молодым человеком с рыжеватой бородкой. Рыжий этот пришел не один — с компахой таких же, как и он, — молодых нахалов, сосок двадцатилетних. Ни ума, ни опыта жизненного — зато гонору хоть отбавляй.

Рыжий нахально отодвинул Панфила и приобнял блондинку:

— Так, говоришь, Катей зовут?

Компания явно нарывалась — шумела, выпендривалась, приставала.

— Эй, парень, это мое место, — подойдя ближе, сурово произнес Олег Иваныч.

— Что? Было твое. Иди, гуляй, человече.

Ах, гуляй?

Разъяренный Олег Иваныч больше не разговаривал, а заехал рыжему в морду. Хорошо заехал, душевно! Только ноги над лавкой мелькнули…

— Получи, соска!

— Наших бьют, ребя!

Нахалы повытаскивали ножи. Дурачки… Олег Иваныч нехотя выпростал шпагу. Эх, не хотел он драться…

Впрочем, шпага не очень понадобилась. Дремавший до того Панфил вдруг пробудился и, согнав девок, схватил в руки лавку.

Эх, раззудись плечо!

Прямо как в былине поется — махнет левой рукой — улица, махнет правой — переулочек.

Побитая молодежь, явно не ожидавшая такого отпора, с визгом поспешила ретироваться.

— И враг бежит, бежит, бежит! — громко пропел Олег Иваныч, и тут пущенная напоследок кем-то из молодых нахалов тяжелая деревянная кружка попала прямо ему в лоб…

Он пришел в себя на широкой лавке в усадьбе Феофилакта. Высвечивая бледными лучами танцующие пылинки, сквозь слюду окна тускло светило холодное октябрьское солнце. Башка трещала, раскалывалась — в корчме вылакал вчера изрядно, уж никак не меньше ведра… Интересно: с кем и по какому поводу?

Ах, ну да… с Панфилом… Драка еще была… блин. Кваску испить, что ли?

Подняться на ноги не получилось. В голове словно взорвался салют, ударив по глазам яркой своей разноцветностью.

Чуть приподнявшись, Олег Иваныч тут же повалился обратно на лавку.

— Не торопись вставать, кормилец, — с усмешкой на тонких губах подошел к лавке какой-то смутно знакомый человек в опрятном темном кафтане, с аккуратной бородкой. В руках держал братину с пахучим варевом. От варева поднимался к потолку горницы пряный зеленовато-коричневый дым.

— Испей-ко, Олег Иваныч.

Олег Иваныч попытался слабо сопротивляться. Кто его знает — что за варево? Может, из таких, что на тот свет отправляют, прямым ходом, без пересадки. Как там у «Ирапшн»? Билет в одну сторону… Не хотелось бы. И так уже, кажется, там чуть не побывал.

— Ты… Ты кто? — еле-еле разлепив губы, тихо спросил сыщик. Незнакомец, вернее — смутный знакомец, — улыбнулся. Улыбка у него оказалась приятная, добрая, словно у врача-педиатра.

— Геронтий я. Помнится, третьего дня покойничка вместе осматривали.

— А, патологоанатом, — узнал Олег Иваныч. — Ну, давай свою микстуру… А Панфил где, староста купецкий?

Геронтий пожал плечами:

— Об этом у своих людей спросишь. Только не сегодня. Сейчас — спать, Олег Иваныч.

Подойдя ближе, палач возложил руки на голову Олега:

— Спать, спать, спать…

От рук его исходило тепло, смешивалось с жаром горячего, только что испитого варева, окутывало сознание мягким покрывалом.

Мысли уходили куда-то далеко-далеко. Уже совсем смутно видел Олег Иваныч темную фигуру Геронтия, да и что тот говорил — не слышал, словно проваливаясь в черную теплую яму…

На следующий день почувствовал себя много лучше — уже сидел на лавке, даже пробовал походить по горнице. Кваску испил. Да снова Геронтиево варево принял — ух, и горькое, будто из болотных жаб да навозу изварено. А и вправду, кто знает — может, и из того…

На крыльце вдруг зашумели, заругались, еще чуть — и драка-побоище…

Олег Иваныч, сил набравшись, крикнул, чтоб угомонились.

Пафнутий в дверь заглянул.

— Рвутся тут всяки к тобе, господине! — пояснил, отдышавшись (видно, сильно рвались). — А лекарем велено, чтоб до завтрева покой был.

— Да кто рвется-то?

— Отрок софейский Гришаня рвется, аки змий дракониевый! Я сей миг собак спущу, вот только кликну Акинфия, он ведь пропустил, зараза.

— Стой, стой, Пафнутий, — замахал руками Олег Иваныч. — Не надо собак, зови отрока!

— Ну, как знаешь, господине!

Недовольный, Пафнутий вышел на крыльцо.

— И ходют, и ходют, не дают человеку оклематься! — ворчал в сенях, потом скрипнул дверью: — Заходи уж!

— Батюшка, Олег Иваныч, никак оклемался? — с радостным воплем Гришаня бросился к лавке. — Слышал уж про тебя — вся Лубяница слухами полнится. Как, здоров ли?

— Да ничего вроде.

— Владычные тебя видеть хотят… как поправишься.

— Скажи, до завтра пусть ждут. Ох… ну и дурак я, прости Господи! — подводя итоги вчерашнего, несколько запоздало, но, в принципе, верно произнес Олег Иваныч.

Гришаня к обеду ушел, не остался трапезничать, как ни упрашивали, сказал — дел невпроворот на дворе владычном. После обеда зашел ненадолго Панфил, пива своего принес — головы поправили, — потом, только ушел Панфил, Геронтий явился с зельем каким-то, велел Пафнутию варить варево. Осмотрев больного, улыбнулся — видно, совсем не так уж плохо выглядел Олег Иваныч, совсем не так уж… Вскользь удар-то пришелся. В общем, были бы мозги — было бы сотрясение. Олег Иваныч мысленно сплюнул. Уж больно глупо выглядел он во всей этой истории, вот уж дурень-то! Хорошо еще, хоть так отделался. А с другой стороны, и правильно — надо нахалов учить, надо!

О чем же, интересно, шла беседа у часовни? Ладно — про то при случае у Софьи спросим, осторожненько.

Уже назавтра Олег Иваныч почувствовал себя настолько хорошо, что смог наконец сесть на каурого. Поехал на Софийскую сторону.

Тихо было кругом, на бледно-голубом небе светило — не грело — солнце. Плоское, холодно-желтое. Кое-где на улицах, а больше во дворах да на крышах лежал первый, выпавший не так давно, снег. На мосту лаялись, задираясь, торговки-разносчицы, внизу чернел Волхов — не замерз еще, не заткался льдом, да и рановато, чай, было для льда-то.

Феофилакта не было, в монастырь свой Никольский Вежищский отъехал. Варсонофий и Пимен приняли Олег Иваныча приветливо. На лавку пред столом усадив, потчевали белорыбицей, да кашей, да пирогами, да заедками всякими. Пимен даже ближе подсел, ключник владычный. Подливал рейнского, просил, чтоб прежнего зла не помнил. Поруба-то… Махнул рукой Олег Иваныч, рейнского выпив, — поруб так поруб, черт с ним, дело пустое, прошлое… О нынешних бы сейчас потолковать, о боярине Ставре…

Варсонофий и Пимен, не сговариваясь, закивали головами. Не нравился им давно боярин Ставр, ох, не нравился. Слишком независим был да знатен. Услыхав историю о часовне, сомнительно покачали головами. Вряд ли получится что с судом-то… Не тот человек Ставр. Да и посадник ему симпатизирует, Борецкой Димитрий, Марфы Борецкой, боярыни, сын. Князь Шуйский, Василий Васильевич, — не симпатизирует, да вот уехал, на Заволочье…Так что с судом — вилами по воде писано… Хотя попробовать можно. По просьбе Олега послали воинов за длиннолицым, в поруб. Пока ходили, отлучился к Ионе болезному Варсонофий, духовник. Плох был, Иона-то, ох, плох! Хоть и не подсыпал ему яду Гришаня, так, может, другие кто нашлись? Кто знает…

Ушел Варсонофий в покои владычные. Замолкли голоса в палате, тихо стало, выжидательно. Пимен, ключник, улыбнулся Олегу Иванычу, оглянулся на дверь да заговорил, голос понизив. О Феофилакте заговорил, игумене, Никольского монастыря протодиаконе. Не духовными делами занят ныне Феофилакт, но мирскими. Правы стригольники, кругом правы, власти восхотел игумен. Иона-то архиепископ, видно, не жилец уж. А Феофилакт-игумен себя на то место метит. Казалось бы, чего еще и надо-то — монастырь Никольский богат, Господу приятен. Знай молись да оберегай паству от всяких богомерзких кощунов и ересей. Так ведь нет, не надобно то игумену! Взалкал владычного кресла. А на то кресло — и подостойнее люди есть, кои Олега Иваныча ну уж никак не обидят, ежели он, Олег Иваныч, им поможет маленько.

Олег усмехнулся. «Подостойнее люди…». Это уж не на себя ль намекает ключник?

А Пимен между тем продолжал. Покончив с критикой Феофилакта, принялся за Варсонофия. Вот как? Олег-то Иваныч, по неведению своему, отчего-то считал их двумя-сапогами-парой. Ан нет! Тут все намного хитрее, оказывается.

Варсонофий-то вокруг Ионы оводом вьется, выгоды свои выгадывает. Да и сребролюбец изрядный — когда-то финансировал неудачную экспедицию ушкуйника Олексы. Теперь — ни Олексы, ни денег. А недостачу покрывать надобно. Вот и метит на место владыки. Оба они хороши, что Феофилакт, что Варсонофий. Феофилакт к тому ж еще и жаден. Вот сколько он, к примеру, Олегу Иванычу платит? Ага! То-то же! Другое дело, он, Пимен. Не служба у Пимена будет — рай чисто! Все будет, что похочет Олег Иваныч… ну, а уж ежели не похочет, тогда…

Маленькие глазки ключника с угрозой зыркнули из-под кустистых бровей. Видно было — старец привык к беспрекословному исполнению всех своих приказаний. Олег Иваныч вздохнул и задумался.

Пимен не торопил, прохаживался рядом. Думай, думай, Олег Иваныч, думай.

К вечеру ближе отозвал в уголок Варсонофий. Оглянулся, провел коридорами в келью. Скромна келья, темновата — а иконостас богатый: тут и Господь, и Троица, и Николай Угодник, и святые Варфоломей, да Георгий, да Дмитрий. Пред иконами лампадки горят благостно. Поклонясь, сотворил Варсонофий знаменье крестное, дверцу аккуратно прикрыл. Перекрестился и гость, опустился на лавку, ждал.

— Феофилакт, протодиакон Никольский, Вежищский игумен, властолюбив вельми, — без предисловий начал инок. — Того вместо, чтоб делами духовными услаждаться…

Олег Иваныч вздохнул — и этот туда же…

Понеслось по новой. И Феофилакту досталось, и Пимену — пожалуй, больше. Оказывается, вот кто ушкуйника Олексу в поход снаряжал — Пимен, не Варсонофий вовсе. И к униатским-то попам хочет переметнуться Пимен, и чуть ли не католик в душе… В общем, много чего наговорил Варсонофий и про Пимена, и про Феофилакта, и про Филиппа, митрополита Московского… Интересно было послушать. Под конец, как водится, предложил свою искреннюю дружбу. В обмен на возможно понадобящуюся помощь. Какого рода — не сказал, впрочем, и так понятно было.

Олег Иваныч слушать долго не стал — кивнул, ладно, мол, поможем, чем можем. Никаких денег брать не стал, сказал, что игумен прознать может. Покивал довольно Варсонофий, на жизнь свою посетовав. Вот, мол, молишься дни напролет Господу, а в это время эти… Эти — это Феофилакт с Пименом, естественно.

Выйдя из коридора, столкнулся в дверях с Пименом.

Немедленно утащив Олега Иваныча в сторону, ключник вопросительно качнул головой. Как, мол, подумал?

Подумал, подумал… Денег пока не надо — про то Феофилакт прознать может. Благодарить тоже не стоит, после видно будет.

Простившись, Олег Иваныч вскочил на коня и рысью поехал прочь. Даже к Гришане не зашел, настолько плохо себя чувствовал. Башка — прямо раскалывалась. И не от давешнего удара вовсе…

Ну их всех на фиг! Этих Пименов, Варсонофиев, Ставров… Интересно, дома еще осталось рейнское? Должно бы…

Через тусклую слюду окон глядели вослед Олегу двое. Варсонофий и Пимен. Оба были довольны — сколь просто оказалось залучить к себе Олега Иваныча — хитрого житьего человека. Пав на колени, горячо молился Варсонофий. Ходючи вкруг стола, потирал руки Пимен. Наверху, у себя в келье, высохший, словно мумия, желтый, умирал новгородский архиепископ Иона, никому уже больше не нужный…

Глава 9

Великое княжество Литовское

Октябрь — ноябрь 1470 г.

Никакого сговора и заключенного соглашения между Литвой и Новгородом не было, как не было и связей с униатскими церковными иерархами.

«Власть и реформы», издание Российской Академии Наук

Договор Новгорода с королем представлял собой лишь новгородский проект, не получивший утверждения со стороны короля.

Я. С. Лурье, «Русь 15 века…»

Он лежал на боку. Огромный волчище, с каким не зазорно сразиться любому охотнику, серый матерый зверь с грязной косматой шерстью и желтоватыми подпалинами на брюхе. Из полураскрытой пасти вывалился розовый, быстро синеющий на воздухе язык, в мертвых широко открытых глазах хищника отражались стройные ряды ближайших осин с застрявшими кое-где в ветвях красными глянцевитыми листьями. Из шеи убитого волка торчала длинная коричневая стрела.

— Что скажешь, Олег? — осанистый сановитый мужчина с черной окладистой бородой, подъехав ближе к волку, спешился, пнув мертвечину в бок носком недешевого сапога красного, с прозолотьем, сафьяна. На поясе спешившегося висел меч в широких, богато отделанных серебром, ножнах, под распахнутым на груди атласным кафтаном боевито серебрилась кольчуга.

Спрыгнув с коня, Олег Иваныч нагнулся, с видимым усилием вытаскивая стрелу. Посмотрел, хмыкнул…

— Стрела-то не охотничья, Панфиле, вон сколько зазубрин-то!

Купецкий староста Панфил Селивантов — знакомец Олегов, да по улице Ильинской сосед — кивнул: мол, и сам вижу. Задумался крепко, искоса посматривая на небольшой — десятка полтора всадников — отряд, совсем неплохо снаряженный, богато даже. У каждого — по два коня, один на смену да для поклажи — попоны да чепраки узорчатые, не каждому купцу по средствам, сбруя — ну, не сказать, чтоб каменьями драгоценными усыпана — но к тому близко. На всех всадниках — кольчуги, на некоторых и брони, а кой на ком и панцири немецкие, коих в мире лучше и не сыскать. Поверх кольчуг с панцирями кафтаны да плащи справные, щегольские, оружия много: и мощные копья-рогатины, и короткие сулицы, что при нужде и метнуть можно, палицы, шестоперы, мечи, сабли на манер татарский. К лошадям шеломы приторочены, да пара ручниц огненного бою. Это уж не считая самострелов да луков клееных, что за двести шагов бронь пробивают… ну, если повезет, конечно. На славу снаряжен отрядец — суньтеся, людишки лихие, попробуйте! Пару раз, бывало, совались… Раз — за монастырем Мирожским — еще как только отъехали, другой — не так давно, в лесах под Полоцком. Получили хорошую встречу — с пальбой, со стрел тучами, с лихой контратакой. Плюнули — себе дороже — да скрылись в урочищах, поджидать добычу не столь зубастую. Купцов каких-нибудь да богомольцев…

А отрядец — пара человек только и были несильно ранены — поехал себе дальше. Посольство Новгорода, Господина Великого, к Казимиру Ягеллоновичу — королю Польши и Великому Литовскому князю. Что посольство такое снарядить надо — о том давно на вече шумели да не худые мужики: бояре да люди житьи, чья к Новгороду любовь не словесы пустые суть. Посадничья вдова Марфа Борецкая, хлебосольная жена новгородская, да и богата, с нею и прочие: Арбузьевы, Афанасьевы, Немиры, Астафьевы, Лошинские — лучшие люди новгородские, бояре «золотые пояса», да ивановские купцы — о богатстве их и говорить не надо, да Софийские: Иона, Пимен, Варсонофий… Феофилакт в отъезде был, однако, по обыкновению своему поколебавшись, рукой махнул — поддержал идею — лучшего человека своего отрядил охранять посольство — Олега Иваныча Завойского, роду житьего. С ним и Гришаня напросился, хоть поначалу и не особо хотел пускать его Иона. Но пустил, подумав. Феофилакт-то, вон, своего человечка сунул — радуется. Чего ж и ему, Ионе, посольство без пригляду оставлять? Никак негоже! Гришаня-отрок тут в самый раз и пригодился. Сметлив, учен, языками владеет, немецким, да богомерзким латынским, да свейским чуток. Ну, свейский вряд ли у Казимира понадобится, а латынь с немецким всяко сгодятся. Правда — уж слишком молод Гришаня, несолиден, неопытен, да языком метет — что помелом баба. Впрочем, строго-настрого наказано было Гришане мене языком чесать, а боле слушать. Что запомнит — про то докладывать по приезду незамедлительно. Как Казимир да бояре литовские, а пуще того: как там себя поведут господа послы — Селивантов Панфил да Кирилл Макарьев — старосты купецкие. И житий человек Олег тоже присмотра требует — уж слишком приблизил его Феофилакт-игумен и в посольство, настояв, сунул. Отъехал в монастырь свой Никольский, довольный. Не менее и другие старцы софийские довольны были. И Варсонофий, и Пимен. Оба беседы тайные перед отъездом имели с Олегом Иванычем, человеком житьим. Каждый мешочек с серебром дал. На этот раз уж не отказался Олег Иваныч — дорога дальняя, путь опасный — вот вернется, там дальше видно будет…

Ехали, опасаясь — как бы не прознали московиты про посольство сие. Хоть и не было планов у Новгорода под Казимирову длань отдаться, но союз с ним никак не помешал бы. Знамо, против кого союз — супротив Ивана, князя Московского, что день ото дня все наглее — знает, что сильно московское войско, да бояре, да служилые люди московские во всем от милости княжей зависят. Говорят, даже подползают к нему на брюхе премерзко и всяко себя уничижают да пресмыкаются, словно и не бояре вовсе, не служилые люди, а какие-нибудь холопы. Многие про то слышали, да не все верили — как это: служилый человек — и чтоб на брюхе? Брешут, наверное.

И еще было б неплохо насчет псковичей с Казимиром решить. Поможет он против них или как? А если поможет, то что от новгородцев попросит? Нужен был сильный союзник одряхлевшей республике, ох как нужен! С ливонцами вроде к тому дело шло, да уж закатывалась звезда ливонская. После Грюнвальда, да после мира Торуньского — уж больно худо пришлось рыцарям. Тевтонцы вассалами польскими стали. Казимира то есть. Ну, Ливонский орден пока сам собой мыкался, да, видно, ненадолго то. Нет уж в немцах былой силы, нет духа рыцарского. С архиепископом Рижским и то власть поделить не могут. Так и не знаешь, кто в Ливонии хозяин — то ли рыцари, то ли архиепископ. А может, и вовсе — города торговые: Ревель, да Рига, да Дерпт…

Между тем все сильнее становилась Москва. Набирала силу, устраивалась, приманивала к себе охочих людей дворами-поместьями да посматривала алчно в сторону других государств русских. Сильна стала Москва, сильна и богата. А что князь суров — так на то и князь, говорят. Много власти у Ивана Васильевича, ох, много… Как бы от того Новгороду пострадать не пришлось, уж больно алчен Иван, охоч до земелек чужих, не ему положенных.

Вот и решила Господа — Совет знатных новгородских бояр-нобилей — просить помощи у Казимира. Обещает помочь Казимир — об уступках договоримся, нет — так нет. Больше-то все равно не с кем. Ну, кроме немцев ливонских. Дания с Голландией далеки больно, в Англии смута великая идет — войной Роз прозывается — поисстрадались от той войны все аглицкие роды боярские. В королевстве Шведском тоже не все ладно. Регент Свен Стуре — короля вместо. Кто за него, кто против, а кто — и сам себе король-королевич. Не до новгородских проблем свеям, в своих разобраться бы.

Выезжали тайно, налегке — опасаясь послухов московитских, да вот, судя по стреле, не упаслись, видно.

— Верно говорил Гришаня-отрок, будто ночью ржание конское в лесу слышал, — легко, словно не дороден был да осанист, вскочил в седло Панфил, приятель Олегов, староста купецкий, человек, может, и не столь знатный, да зато богат да уважаем. То же — и напарник его, Макарьев Кирилл. Помоложе только, в кафтане голубом, бархатном. Борода подстрижена, волосы завиты часто. Модный человек Кирилл, что и сказать, щеголь. Однако — умен, не всякому дано!

Волчий труп с московитской стрелой не очень расстроил посольство. Порешили — вряд ли то засада — глупо уж слишком о себе весть подавать. Может, какие лесные шиши баловали, а вполне возможно, мужики местные волка завалили — вон он какой огромный да матерый, видно, не один десяток овец в окрестных деревнях перерезал.

Поскакали дальше — особо не растягиваясь, компактной группой, все ж начеку были, мало ли что. Бескрайние леса тянулись до самого горизонта. Веселые березовые рощицы сменялись дубравами, те — пущами, темными, непроходимыми, страшными, в кои попадешь несведущ — там и сгинешь, не выберешься. О том, улыбаясь, рассказывал вечером у костра проводник — полоцкий купецкий приказчик Федор — молодой красивый мужик со светлыми кудрями и такой же кучерявой бородкой. Люб он был новгородцам, свободой своей люб, да делом, да сноровкою. Не жаль было Панфилу, что сговорил Федора в проводники за две деньги, еще рейнский альбус серебряный от себя прибавил. Знал приказчик, где можно крюк спрямить, а где — ни-ни — болото, самая топь. Знал, в каких местах дичи невпроворот, а где — разбойничьи логова. Разбойников пока, тьфу-тьфу, кроме тех разов, не встречалось. То ли их тут вообще не водилось (что вряд ли!), то ли просто был не сезон, вернее — межсезонье. Ни зима, ни лето. До зимников по рекам да стланникам еще ох как далеко, а летние дороги вот-вот в грязь превратятся. Потому и не ездят сейчас купцы с товарами, кроме крайней надобности. Зимы ждут. И правда, грянут дождищи, размоет дороги — в жизни не выберешься, так и будешь в грязи сидеть, судьбу свою бестолковую проклиная. Хорошо хоть, везло пока с погодой-то. Да и ехали налегке, почитай, без особой поклажи.

К заходу солнца сели вечерять. Быстро стемнело, на небольшой поляне вырыли яму, запалили костер. Забулькало в котле аппетитное варево. Скоро сидели все вкруг костра, хлебали. Кто-то из воинов подстрелил рябчика. Запекли в глине — ох, и вкусен! Тепло было, в кафтанах-то — да и от костра грело. Разморило посланников, не хотелось уж и Гришанины сказки слушать, спать полегли в шалашах, специально воинами для того сделанных. Гришаня помаялся-помаялся — да тоже спать ушел. Один Олег Иваныч бодрствовал — расставлял караулы, да проводник Федор починял лопнувшую подпругу.

— Не велик Трокский замок, — тихо рассказывал Федор, — но и не мал тоже. Зато красив! Король, наш великий князь Казимир, зело его любит. И посейчас там должен быть, ежели куда на охоту не уехал. Кстати, об охоте… Не запромысливал ли ты, Олег Иваныч, зубра?

Олег Иваныч покачал головой, нет, мол, не приходилось как-то.

— Может, и возьмет вас король на охоту. — Федор мечтательно прикрыл глаза. — Вот, помнится, в прошлое лето поехали мы с приятелем, паном Ольшанским, на охоту. Взяли с собой кислого вина, на хорошее-то денег не было.

— У пана — и денег не было? — удивился Олег Иваныч.

— Конечно! Он же поляк. У них такое сплошь и рядом! Да и сам Кшиштоф, ну, Ольшанский, из загоновой шляхты — все имущество: дыра в кармане да вошь на аркане. Зато — шляхтич! Попробуй, тронь… Хоть ты сам король — все едино. Он у нашего Полоцкого воеводы на службе был, Кшиштоф-то. Мы там с ним и познакомились — я ж тож в ополчении… А в прошлое лето подался в Польшу Ольшанский… надоело, сказал, тут у вас скучно. Получил за службу деньжат — все и пропили с ним в корчме, ни медяка не осталось. Махнул утром Кшиштоф рукой — да так и поехал, без денег. Хорошо, лошадь не пропили — не смогли больше. Хороший парень Кшиштоф. Думаю, свидимся в Троках — он вполне может у королевского двора ошиваться, Кшиштоф-то, вполне… Чу! Слышь-ка!

Федор вдруг замолк, предостерегающе подняв палец. Олег Иваныч прислушался. Нет, вроде спокойно все.

— Словно где лошадь ржала, — тихо пояснил Федор. — Недалеко, у болота.

Олег посмотрел в ту сторону — тьма, кусты, деревья. На деревьях тусклые кровавые тени — отблеск догорающих углей. А ведь здесь, у костра, как на ладони…

— Давай-ка, Федя, костерок подальше разложим, — на всякий случай предложил Олег. — А этот притушим… мало ли…

— На живца ловить будем? — понимающе усмехнулся Федор, бросая в костер охапку стылой землицы…

Предосторожности были не лишними — лиходеев хватало. Лес — он и есть лес. Чаща.

Предупредив сторожу — трех воинов, заранее расставленных Олегом Иванычем по разные стороны поляны, — новый костер запалили саженях в тридцати, ближе к дороге. Сели рядом в кусты — ждать.

Ничего не дождались, замерзли только — чай, не лето, почитай, ноябрь скоро.

Олег Иваныч широко зевнул, потянулся, оборачиваясь к проводнику. Тот вдруг напрягся… прислушался… Точно! Вроде как где-то звякнуло… Показалось? Нет… вот еще раз… А между прочим, железные листья на деревьях в лесу не растут, и обычных-то мало осталось. Спрашивается, что может тут звенеть?

— Тсс! Вот они… — прошептал проводник прямо в ухо Олегу. Тот и сам уже увидал: совсем рядом с ними, и пяти локтей не будет, осторожно прокралась мимо чья-то темная тень в островерхом шлеме. Вот и снова звякнуло — нечего шеломы в лесу таскать.

— Буди всех, Федор. Я пока тут… покараулю.

Понятливо кивнув, Федор ужом скользнул к шалашам.

Занятное было зрелище. Столпившиеся вокруг фальшивого костра люди — Олег Иваныч явственно различал по крайней мере трех — озадаченно поводили обнаженными саблями. Видимо, хотели изрубить, незаметно подкравшись, — да вот фиг вам!

Разбойник в высоком шлеме — видно, главный — что-то повелительно буркнул, затем махнул рукой. Ясно было, что добыча где-то рядом, однако поди-ка поищи, в ночном-то лесу. Найдешь, может быть… от мертвого осла уши.

Яростно распинав костер, черные тени двинулись обратно к дороге… И вдруг резкое конское ржание прорвало тягучую тишину ночи!

Разбойники развернулись и, вытащив сабли, молча углубились в лес. А лошадь не унималась — ржала и ржала, зараза, видно, не докормили или почуяла близкого волка. Не важно уж было то…

Над высокими вершинами светлело небо. Скоро и утро. Хорошо хоть, здесь, в лесу — тьма. А разбойнички, видимо, решили расправиться с сонными, утра не дожидаясь. И правда — чего два раза ходить…

Рраз!

На весь лес оглушительно лязгнуло железо, как бывает, когда со всей силы пересекутся меж собой два добрых меча.

Снова лязгнуло. Кто-то вскрикнул.

Странная это была битва. Рубка на ощупь. Когда не видишь — угадываешь только — кто перед тобой, чужой или свой… Узнавали по крику.

Выхватив шпагу, Олег Иваныч бросился в гущу сраженья. Если она была, эта гуща…

Возникла впереди длинная темная тень.

— Отзовись, паря!

— То я, Онисим-воин.

— А я Олег.

— Да узнал. Вон там они, к дороге жмутся…

— Вижу.

— Пойдем, попро… Ааа!

Пораженный в шею, рухнул Онисим на черную землю… Сделав ложный выпад — больше по привычке, чем по надобности, все одно ни хрена не видно, — Олег Иваныч наугад ткнул шпагой. Чей-то тихий стон… Хруст веток. Падение… Ага! Так вам, тати ночные! От колющего удара кольчуга плохая защита.

Снова звук удара. На этот раз слева. И справа. И, кажется, впереди. Везде! Своих бы не приложить, Господи!

К утру все было кончено. Напавших оказалось не так уж и много — меньше десятка. Все окольчужены, в шеломах — вот вам шеломы в лесу — не было б их, не звякнули бы — мечи, сабли. Копий нет — неудобно в чащобе с копьями-то, да и со стрелами тоже. Значит — понятно, где-то рядом лагерь вражеский, у болота скорее всего, недаром там кони ржали…

— Глянь-ко, Онисима как приложило? Упокой его, Господи…

— Гришка, Гриш, жив ли?

— Да жив… рука болит только, хорошо приложил кто-то… А ловко ты, Федор, его копьецом-то, прям, словно святой Георгий змия…

— Панфил Акимыч, этот вроде дышит!

— Ну-ко, посвети.

Олег с любопытством подошел ближе к свету зажженного факела. Посреди поляны, прямо на недавнем кострище, вытянувшись, лежал здоровенный детина в черненом панцире фряжской работы, надетом поверх длинной кольчуги, в железных поножах и тяжелом островерхом шлеме. Лицо лежащего скрывала кольчужная маска-забрало.

— Ну-к, отцепи кольчужицу.

Кто-то из молодых воинов откинул забрало. Черная борода, прямой, чуть широковатый, нос…

Олег чуть не вскрикнул.

Силантий Ржа!

Профессиональный воин, кондотьер, не раз выручавший Олега из беды еще на пути из Тихвинского погоста! А потом, в порубе… вместе с Иваном Костромичом… И связи с новгородскими вечниками — мужиками худыми. Кажется, Силантий поговаривал про службу у московского князя? И кажется, он ее нашел.

Воин убрал факел.

— Ну, братие, неча тут боле ждать — дождемся! — вполне резонно заявил Панфил Селивантов и приказал собираться.

Наскоро схоронили убитых. Своих — двух воев, и чужих — тех аж человек пять. Срубили кресты из клена. Постояли, помолчали немного. Поехали.

На востоке, в полоцкой стороне, быстро светлело. Алела — в полнеба — заря. Подмораживало.

Интересно, узнал ли Силантия Гришаня? Нет, не должен бы… Его и рядом-то не было. Кстати… Ах, вот он… Впереди, на коне уже.

Посольский отряд тронулся в путь мелкой уверенной рысью. Впереди, весело перекрикиваясь с Гришаней, скакал проводник Федор. Панфил Селивантов задумчиво ехал позади всех. Олег Иваныч придержал коня — а ведь научился-таки ездить, и не хуже других — поравнялся с Панфилом, бросил сквозь зубы:

— А что, как выживет шильник-то?

— Так вы его не…

— Не было приказу. Но можно исправить, — Олег Иваныч вытащил из-за пояса кинжал.

— Должно исправить! — хмуро кивнул Панфил. — Хотя, понимаю, приятного в том мало. Поезжай, Иваныч, подождем — нагонишь.

Силантий уже не лежал — сидел, прислонившись к дереву, держал в руках меч и настороженно прислушивался.

Олега он заметил первым. Узнав — усмехнулся.

— Ну и встреча у нас с тобой, Олега.

— Да уж, можно было бы и получше, — кивнув, согласился Олег Иваныч, задумчиво играя кинжалом.

— По мою смерть приехал? — взглянув на кинжал, язвительно поинтересовался Силантий. Олег отмахнулся, помолчи, мол.

— Не сильно ранен-то? — спросил.

— Да нет, отлежусь. Вот людишки мои…

— А не фиг на честных людей нападать препогано. Аки тати ровно. Ночью…

— Да, промахнулись мы с вами, — согласно кивнул Силантий Ржа. — Все Нифонт, главный… Быстрее ему хотелось да быстрее. Вот и получил — быстрее… Ну да ладно. Пришел убивать — бей!

Олег усмехнулся.

— Ты ведь не так глуп, Силантий. Стал бы я с тобой разговаривать, ежели б… Короче, вот тебе припасы…

Олег Иваныч бросил к ногам московита небольшой переметный мешочек, незаметно прихваченный с собой:

— Дорогу сам найдешь, твое дело. Кстати… — он посмотрел Силантию прямо в глаза. — Ежели б пришлось — убил бы?

— В честном бою — да, — хмуро кивнул воин, — а так… — он махнул рукою.

— Видел я ваш честной бой, — хмыкнул Олег. — Ночью да на спящих — истинно по-московитски…

— Да то Нифонт все, гад, — скривился Силантий. — А я уж в вои поверстан был и слово дал подчиняться. Ежели б не то… Ладно, что уж тут рассусоливать. Спасибо… Помни, Олег Иваныч, — должник твой теперь Силантий Ржа, дворянин московский. А в должниках долго ходить не люблю. Может, еще и свидимся. Прощай.

— Прощай, Силантий, — кивнул Олег Иваныч и, вскочив на коня, поскакал прочь. Губы его словно сами собой насвистывали какой-то тягучий грустный мотив, смесь «Лед Зеппелин» и «Блэк Саббат». Жаль, что так получилось, с Силантием-то. Жаль.

Он нагнал посольство через полчаса. Тусклый фонарик солнца еле виднелся в небе, скрытый плотным туманом. Холодным, осенним, даже с какой-то изморозью. Тянувшаяся в течение всего пути однообразно-унылая равнина плавно перетекала в пологие холмы, покрытые лесом. Лес так и не кончился до самых Трок — небольшого, застроенного большей частью деревянными зданиями, городка Великого Литовского княжества.

По совету неоднократно бывавшего в Троках Федора, остановились на заезжем дворе, пользующемся расположением средней руки купцов за приветливость обслуги, надежность стен и сравнительно недорогую кухню. Заняли верхнюю горницу и, так и не отдохнув с дороги — некогда, прежде дело, — отправились в королевский замок. Казимир их не принял в тот день — был занят проблемами шляхты — хорошо хоть, подумав, назначил на завтра. Послезавтра король и двор уезжали в Вильно — так что новгородцы очень вовремя прибыли.

Вечером того же дня явились королевские слуги — принесли в подарок послам одежды алого бархата, Панфилу, правда, немного не в пору, да ерунда, главное — королевский подарок. Напомнили еще раз, что его величество ждет их завтра к обеду.

Панфил с Кириллом вернулись из Трокского замка к вечеру. Усталые, но не особенно довольные. Нет, Казимир Ягеллончик принял их неплохо, в присутствии своих малолетних сыновей и свиты, с ломившимся от яств столом, с трубачами перед каждым блюдом…

Только вот о главном говорил уклончиво. Да, конечно, зарвался Иван, князь московский — дальше ехать некуда. Оказать военную помощь? Гм-гм. А вот князя в Новгород — пожалуйста! Поговорите с Михаилом Олельковичем, братом киевского князя Семена, может, и согласится…

Поговорили с Михаилом Олельковичем. Тот бороду почесал, подумал, да и, рукой махнув, согласился служить Новгороду, Господину Великому. За поминки приличные. Рядили свитские — не особо люб Казимиру Михаил Олелькович — своеволен больно, да и к Москве сладок — родственником Михаил Олелькович московскому великому князю приходился…

Покуда послы новгородские, Панфил Селивантов да Макарьев Кирилл, свое дело ладили, заскучал Гришаня. Толмач посольству не требовался — магнаты-то, почитай, все по крови русские — и Вишневецкие, и Острожские, и Радзивиллы. Вот и шлялся отрок по Трокам, искал незнамо чего. Нет, чтоб, как Олег Иваныч, к примеру, — по торговым рядам пройтись — куда там! Другое Гришаню интересовало — премудрость книжная, по Феофилактову выражению — «кощуны» да «глумы». Искал-искал… и нашел-таки! В одной корчме стакнулся с человеком чудным — по всему чудным: и по мыслям, и по словам, и по виду. Ликом смугл, зубы жемчугами сияют, лицо худое, приятное. Волос длинен, борода бритая — ну, чистый фрязин. Так и оказалось — фрязин, наполовину. Из Кафы — князь Таманский. Отец генуэзец, мать черкешенка, сам — не пойми кто. Веры, сказал, жидовской. По-русски говорил чисто. О Троице Святой как пошел после третьей чаши высказываться, дескать, не может быть такого, чтоб Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой — и все едино! И кто, вообще-то говоря, Иисус? Богочеловек или человекобог?

От слов таких богомерзких уши Гришанины — уж на что человек тертый — в трубочку чуть не свернулись. Ну, если и не свернулись, то покраснели — точно!

Отрок уж и не рад был знакомству — заоглядывался, не имали бы! А началось-то с чего: заговорили о книгах. О Ефросине Белозерском да прочем. Сидел ведь себе спокойно фрязин сей на лавке, мальвазею пил да книжицу небольшую почитывал. Тут и Гришаня. Не вынесла душа поэта… Тоже начал ученость свою показывать, кощуны да глумы новому знакомцу рассказывать. Вот и договорились — что и вовсе нет Святой Троицы! Все, дальше ехать некуда. На костер — прямая дорога. Испугался Гришаня, побледнел. Глазами зарыскал — как бы смыться ловчее. А фрязин не унимался — расспросил, вино подливая, где Гришаня в Новгороде живет да чем занимается. Отрок уж и сам не рад, что связался. Хорошо — Олег Иваныч случайно в ту корчму зашел. Горло промочить, а то, по торгам шляючись, устал шибко.

Гришаня к нему… Пошли, мол, Олег Иваныч, поскорей отседова, и мясо-де тут недожарено, и вино кисло.

Ну, коли действительно кисло… Можно и другую какую корчму найти, получше. Пожал Олег Иваныч плечами.

Гришаня ликом расцвел — не сцапал никто еретика поганого! — поклонился знакомцу, прощаясь.

Тот с лавки стал, руку к груди приложив, назвался горделиво: Захарий Гвизольфи, князь Таманский. По одежде — смешной да куцей — чистый фрязин. Олег Иваныч, руку синьору Гвизольфи пожав, собрался присесть было, винца за знакомство хряпнуть… да куда там! Утянул Гришаня его из корчмы, чуть рукав не оторвал, чудо…

В другое место идем, сказал, мол, куда — знает… Ну, знает — так знает. Пошли.

Троки — городок маленький, все на виду. Вот — ратуша, вот — рынок, а вон, на холме, — королевский замок, штандартами разноцветными изукрашеный. Улицы узкие — втроем не разъедешься, еле успели к домам прижаться — проскакали какие-то с гусиными перьями, в плащах узорчатых, в кафтанцах коротких, жупанами прозываемых. Шляхта на королевскую охоту едет. Вот цыгане — разноцветные, разбитные, веселые. С медведем, на цепи блестящей, как положено. Медведь — на задних лапах, в шляпе. Вот диво-то! А вот, рядом — молодые пани в разноцветных платьях. В седлах сидят боком, да как ловко. А красавицы все — как на подбор! Олег Иваныч не удержался, послал воздушный поцелуй, всем оптом. Одна из девушек — темноволосая, с серыми искрящимися глазами — обернулась с улыбкой и что-то на ходу крикнула подругам. Те засмеялись… Как вдруг лошадь темноволосой — белый иноходец — споткнулась, фыркнув, словно испугалась чего… Ясно чего — медведя, уж слишком близко тот подобрался. Почуяв зверя, лошадь резко бросилась в сторону. Не удержавшись в седле, темноволосая красавица с криком свалилась в лужу… свалилась бы… Ежели б не Олег Иваныч. Вот уж кто подоспел вовремя! Подхватил незнакомку на руки, осторожно поставил на землю.

— Пани нуждается в помощи?

Нет, похоже, уже не нуждалась. Спешились озабоченные подруги, окружили сероглазую. Видя, что ничего серьезного не произошло, смеялись. А цыгане-то бочком-бочком — и смылись, вместе с медведем. А кому охота иметь дело с королевским судом?

Что-то сказав по-польски, спасенная сняла со шляпы цветок и, протянув его Олегу Иванычу, быстро поцеловала его в щеку. После чего, ловко вскочив в седло, умчалась вместе с подругами дальше… на ходу оглянулась, помахала рукой.

— Ну вот, Иваныч, а ты еще идти не хотел! — напомнил о себе Гриша. — Пошли, еще погуляем.

Ну — пошли так пошли.

В конце концов устал шататься Олег Иваныч.

— Ну, где твоя корчма-то, Гришаня?

— Да погоди ты немного с корчмой, Олег, свет Иваныч. Давай-ко еще погуляем, город посмотрим, может, девок тех снова встретим… — Отрок посмотрел влево: — Во! А вот и корчма, видишь, там, с русалкой…

Небольшое приземистое здание на окраине действительно напоминало постоялый двор. Жердяной забор, коновязь, вывеска латиницей: «U RUSALKI». Над подписью — русалка нарисована, изрядно жирняща бабища!

— Ну и хвост! — восхищался Гришаня. — Ну и титьки!

Зашли.

В корчме было довольно людно. Подбадривая себя рейнским, в углу вели ученый спор трое монахов-францисканцев в пыльных фиолетовых рясах. У самого входа крутил ручку диковинного музыкального инструмента слепой старик в надвинутой на самые глаза широкополой войлочной шляпе, знававшей когда-то лучшие времена. Падали на шею давно не стриженные, свалявшиеся, словно пакля, волосы. Морщинистое лицо старика казалось черным, серую рубаху-свитку украшали заплаты, наскоро пришитые толстыми суровыми нитками.

— Кобзарь, — обходя старика, пояснил Гришаня. — На Белой Руси много таких…

Олег Иваныч, проходя мимо, покосился. Старик как старик. Неопрятен только. Терзает смычком струны, выводит заунывное:

Ой ты, гой-еси, Володимир-князь,

Володимир-князь,

Красно Солнышко…

Посередине корчмы, вполуха слушая кобзаря, веселилась теплая, уже изрядно навеселе, компания шляхтичей в коротких зеленых жупанах. Длинный стол перед ними был щедро уставлен кувшинами с вином и глиняными мисками с немудреной закуской — капустой, мочеными яблоками и сыром. Перемежая скабрезные прибаутки отборным матом, шляхтичи то и дело поминали «пана круля» — видно, обсуждали прошедшую королевскую охоту. Кое-кто из них при этом ухитрялся время от времени угрожающе размахивать над головами вытащенной из ножен саблей.

— Вот так, панове, и покатилась башка татарская, пся крев!

Польские фразы периодически перемежались литовскими, а большей частью — русскими, что и не удивительно — среди шляхты было не так уж и мало этнических русских.

Стоящий рядом с кобзарем светлоголовый малец-поводырь не отводил от стола шляхтичей голодного взгляда.

Один из пирующих — кучерявый, усатый — перехватил взгляд мальчишки. Щелкнул пальцами:

— Подь!

Поводырь испуганно дернулся…

— Подь сюда! Ты, ты… Да не трясись, не зьим! На вот… — схватив со стола миску с сыром, шляхтич протянул ее мальчику…

Тот поклонился, взял миску, осторожно поставил под ноги кобзарю.

— А дед твой повеселей чего знает? — осведомился другой шляхтич, багроволицый толстяк с недобрым взглядом черных глубоко посаженных глаз.

— Зборовскую! Зборовскую давай, дед! — закричал тот, что угостил мальчишку сыром. — Слышишь ли меня?

Кобзарь кивнул, заиграл… не намного веселее, но заметно быстрее.

Чудной инструмент издавал настолько душераздирающие звуки, что Гришаня зажал уши руками. Олег Иваныч лишь покачал головой и бросил на кобзаря презрительный взгляд. Ритчи Блэкмор хренов…

Впрочем, шляхтичей качество музыки отнюдь не смутило. Подскакивая на скамьях, те начали орать какую-то песню, насколько громко — настолько же и фальшиво, ничуть не заботясь попаданием в мотив. Лишь усатый пан сурово хмурил брови.

Олег Иваныч с Гришаней скушали по большой просяной лепешке с жареным мясом, запили пивом и, расслабившись, принялись обсуждать вопрос, что делать: возвращаться на постоялый двор, к своим, или погулять еще немного по городу?

Шляхтичи между тем расспорились. Усатому пану почему-то не очень-то понравилась музыка. Олег Иваныч, в общем, его понимал.

— Какая ж это зборовка? — втолковывал он багроволицему. — Зборовка совсем на другой мотив… и слова другие, клянусь воротами Мариацкого костела!

— Нет, зборовка! — упрямо качал головою толстяк.

— Нет, не зборовка!

— Матка Бозка Ченстоховска!

— Эй, эй, панове! Утихомирьтесь! Нам тут еще не хватало доброй драки. Лучше выпьем… Корчмарь! Эй, корчмарь! А ну, тащи сюда еще вина!

Желтолицый старик-корчмарь в засаленном переднике вмиг поставил на стол кувшинчик:

— На здравье, паны!

— А вот и не подерутся, — взглянув в их сторону, пошутил Гришаня. — Жаль, если не подерутся, — скучно…

Олег Иваныч лишь хмыкнул. Ишь, скучно ему.

— Ой!

Вдруг, словно увидев что-то страшное, отрок резко нырнул под стол. Олег Иваныч обернулся: в корчму вошел давешний смуглый фрязин… И чего его так напугался Гришаня?

— О, прошу к нам, пан Гвизольфи! — наперебой заорали шляхтичи, видно, они неплохо знали фрязина. Тот не заставил себя долго упрашивать, уселся за стол, с ходу намахнув изрядную чарку, совсем по-русски, залпом. Потом что-то крикнул монахам, помахал шляпой. Те отвернулись — мол, знать тебя не знаем. Впрочем, фрязин к ним и не напрашивался, вполне довольный теплой компанией шляхтичей.

Гришаня осторожно высунул голову из-под стола.

— Ты что там забыл, отроче?

— Так…

Олег Иваныч все-таки вытребовал у Гришани ответ, чем ему так не нравится фрязин Гвизольфи, что и под столом спрятаться не зазорно.

Еретик? Это кто говорит-то? Тот, кто со стригольниками якшается и языческие богопротивные игрища с удовольствием посещает? Тот, кто кощуны да глумы вместо молитв почитает? Тот, по ком… Олег хотел сказать — по ком костер плачет, да постыдился, пожалел отрока, и так сильно наехал.

— А и еретик, нам-то что? Вон, ты в Новгороде-то со стригольниками не боялся знаться. — Олег Иваныч небрежно пожал плечами. Зря, между прочим…

В ответ услышал от Гришани целую речь. Про то, что он, Олег Иваныч, человек, конечно, неглупый, но, великодушно извините, дикий и с чужими обычаями не знакомый, поскольку всю жизнь свою в глуши прожил, никуда за границу не выезжая. (Ну, с этим, конечно, можно было согласиться — действительно, за границей Олег Иваныч не был, не сподобился как-то, ну, а насчет глуши… если считать Санкт-Петербург глушью, то и тут все верно!)

— Ты, кормилец, верно, думаешь, мы тут сами по себе эдак тишком сидим? — распалялся Гришаня. — На-кось, выкуси! Вон, глянь на монахов… Инквизиция — слыхал такое слово? Слыха-а-ал?! Откуда, интересно? Только не говори, что от вель-блуда… Тут тебе не Новгород! Вот, попомни мои слова, Олег Иваныч, запросто нас тут могут имать из-за еретика этого, Гвизольфи, да на дыбу… Хочется на дыбу, батюшка? Вот и мне не хочется… А вон, монахи-то так и смотрят. Да и корчмарь этот тоже никакого доверия не вызывает. Пошли-ка отсель побыстрее, Олег свет Иваныч, покуда живы!

С этими словами Гришаня вскочил с лавки и, стараясь не попасться на глаза Гвизольфи — предосторожность, по мнению Олега Иваныча, явно излишняя, — куницей проскользнул на улицу. Олег — за ним. Чуть поотстал, расплачиваясь, поэтому так быстро, как у Гришани, не получилось. Как-то странно вел себя кобзарь — Олег Иваныч только сейчас это заметил… Даже не заметил, скорее — почувствовал. Было такое ощущение, что нищий слепой старик его пристально рассматривает. Нет, чушь, конечно. Но вот если внимательно присмотреться… Такое ощущение… Действительно — голова старика поворачивается… в ту же сторону, куда движется Олег Иваныч! Та-ак… А ну-ка…

Олег Иваныч зацепился ногой за скамью и завалился на ближайшего шляхтича. Того, кудрявого…

Даже извиниться не успел, как шляхтич схватился за саблю.

Ах, так? Ну, у Олега Иваныча тоже не зря шпага у пояса болталась! Сейчас посмотрим, кто из нас «хлопья крев»!

— Может, на улицу все-таки выйдем? — запоздало предложил Олег Иваныч, не без некоторого удовольствия парируя удар…

— Изволь, пес московитский!

— В таком разе — новгородский. Эт ву прэ? Готов? Ну — алле — начали!

Атаковать изволите? Ну-ну… А мы — так… отбивом… А теперь выпад влево — а гош… обманный финт… По идее, должен бы раскрыться… Ага… А теперь — рипост — ответная атака… А, не нравится!

Шляхтич зря пил вино в таких количествах. В руке его не было верности, а удары, хоть и быстры, и увесисты, — да глупы изрядно… Хотел б Олег Иваныч крови — давно б убил… Ну вот, опять раскрылся… Размахался саблей, что твоя мельница, что с ним будешь делать? Вообще, нельзя давать острых предметов пьяным людям, за себя не отвечающим… Ага… Поскользнулся… Меньше пить надо, ясновельможный пан…

Галантно подождав, пока изрядно разозленный пан шляхтич выберется из лужи, Олег Иваныч еле уловимым, изящным движением выбил из его рук оружие. В фехтовании такой прием называется — скользящий круговой захват. Вылетевшая из рук ясновельможного пана сабля, описав крутую дугу, с бульканьем скрылась в луже. В той же самой, откуда только что выбрался ее владелец. Судя по костюму последнего — лужа была глубокой. Стоявшие кругом зеваки дружно зааплодировали. Особенно старалась одна молодая особа в черном, шитом серебром, платье. Симпатичная сероглазая пани… Та самая…

— Прошу следовать за нами, уважаемый пан Ольшанский!

Олег вздрогнул, как, впрочем, и многие здесь.

Отряд копьеносцев с гербами Ягеллонов незаметно для буянов и зевак окружил небольшую площадку перед корчмой. Знатный магнат в блистающих латах, верхом на белом коне, усмехаясь, смотрел на враз поскучневших шляхтичей. Во всаднике рядом с ним Олег Иваныч с удивлением узнал новгородского посольника Кирилла Макарьева. Кивнув Олегу, Макарьев что-то шепнул магнату.

— Вы напали на нашего новгородского гостя, пан Ольшанский, так что не запирайтесь и вложите саблю в ножны!

— Была б она, сабля-то… — невесело усмехнулся Ольшанский. — Так вы в самом деле не московит, пан?

Олег Иваныч лишь покачал головой.

— В таком разе я бы даже мог извиниться, — Ольшанский почесал затылок. — Только, матка Бозка, забыл, из-за чего у нас брань-то?

— Кажется, я случайно упал на ясновельможного пана, — в свою очередь улыбнулся Олег Иваныч. — В таком разе прошу великодушно извинить! И, буде пан пожелает, готов со своей стороны, в знак примирения, распить с панами вина изрядно…

В толпе одобрительно зашумели. Последняя фраза Олега Иваныча очень понравилась шляхтичам, особенно толстому красномордому пану.

Ольшанский протянул руку:

— Я — Кшиштоф Ольшанский, из тех Ольшанских, что владеют землями в Мазовии и под Фромборком. Будем друзьями, пан!

Представившись, Олег Иваныч крепко пожал руку шляхтича. Кшиштоф Ольшанский… Где-то он уже слышал это имя… Ну как же!

— У вас, случайно, нет приятеля в Полоцке, пан Ольшанский?

— Есть… Федор.

— Похоже, нам здесь больше делать нечего, — пожал плечами воевода. — Вперед, орлы!

Он махнул рукой в латной перчатке, и отряд королевских копьеносцев, отсалютовав копьями честной компании, стройными рядами направился вдоль по мощеной улочке вслед за своим командиром.

Кирилл Макарьев тоже отъехал с ними — не остался, как ни звал Олег Иваныч, — были еще дела.

Для хозяина корчмы «У русалки», видно, сегодня был счастливый день. Заказали три больших кувшина рейнского — так, для разгону, хотя, если по правде, куда уж было разгоняться-то — вспомнив, послали хозяйских мальчишек к луже, вылавливать саблю.

— Ты знаешь французский, пан Олег? — наливая вина в объемную чашу, поинтересовался Ольшанский. Французский? Олег Иваныч удивленно пожал плечами, но тут же рассмеялся — похоже, фехтовальные термины, коими он пользовался, комментируя поединок вслух, ввели в заблуждение шляхтича. Нет, французского Олег не знал, просто этот язык являлся официальным языком фехтовальной федерации, и все термины, соответственно, были французскими: Ан гард — к бою, эт ву прэ, или просто — прэ — готовы? Алле — начинайте. Альт — стой. Ну, были еще и типично судейские словечки, присуждающие удары, — а друат — направо, а гош — налево, ку дубль — обоим и па конте — не считается. Последний термин Олег Иваныч не очень любил, особенно когда после шпаги приходила охота пофехтовать рапирой. А на рапирах, в отличие от шпаги, фехтование довольно условное — действительным считаются уколы, нанесенные только в поражаемую поверхность — туловище и спина до пояса. Уколы в руки, в ноги, в маску не засчитываются, более того, судья сразу орет «Альт», и бой останавливается. К тому же схватки на рапирах (как и на саблях) основаны на праве атаки — то есть атаковать самому можно только тогда, когда противник уже закончил свою атаку, а когда ваше нападение отбито — право на укол переходит к сопернику. И тут главное — держать фехтовальный темп — быть впереди противника хотя бы на одно простое действие: выпад, шаг вперед, финт. В общем, намучаешься. То ли дело — шпага, хоть она и значительно тяжелее и рапиры, и сабли. Те — по полкило весят, а шпага — семьсот семьдесят грамм. Зато поединок максимально приближен к жизни. Практически куда угодно колоть можно, главное — быстро. Выигравшим считается тот, кто уколет противника на четверть секунды быстрее, а при меньшем интервале укол засчитывается обоим. Исход шпажного боя определяется, таким образом, только на основе электрофиксатора — специального приспособления на конце шпаги. Три лампочки мигают в ходе рапирной схватки: зеленая с красной — уколы соперников, и белая — недействительные. При шпагах белой лампочки нет. Все удары действительны — главное быстрота и натиск. Вот, бывало…

От нахлынувших воспоминаний Олега Иваныча отвлек мальчик, посланный искать саблю. Нашел-таки, выловил в луже!

Найденную саблю долго обмывали, потом пели песни, потом фрязин Гвизольфи рассказывал что-то смешное, что именно — Олег Иваныч уже не помнил…

Он вышел из корчмы уже под вечер. На низком небе горели в разрывах облаков желтые звезды, да иногда показывался только что народившийся месяц, в призрачном свете которого все вокруг — стены крытых черепицей домов, булыжная мостовая, корчемная коновязь — казалось каким-то совсем нереальным, зыбким, колеблющимся, потусторонним. Где-то за городским рвом тоскливо завыл волк. Олег Иваныч поежился — вернуться, что ли, в корчму? Так там упились все давно… Он махнул рукой и пошел вдоль по узкой улице в направлении постоялого двора. Позади, приближаясь, послышался стук копыт. Олег оглянулся — небольшой изящный возок быстро проскочил мимо, обдав его изрядной порцией холодной грязи из попавшейся под колеса и не успевшей замерзнуть лужи.

— Вот пся крев! — погрозив кулаком вслед возку, по-польски выругался Олег Иваныч.

Возок неожиданно остановился. Из повозки высунулась чья-то рука в черной перчатке… Олег Иваныч обнажил шпагу.

— Надеюсь, мы не сильно забрызгали пана? — раздался вдруг женский голос. Не убирая шпаги, Олег Иваныч заглянул внутрь возка — улыбаясь, там сидела незнакомая пани в темном бархатном плаще и широкополой шляпе, тень от которой падала на лицо. Та самая, которую Олег так вовремя спас от падения в лужу, а потом видел во время ссоры со шляхтичем Ольшанским.

— Где пан остановился? На постоялом дворе Грунского? Могу довезти пана. Прошу…

Женщина распахнула узкую матерчатую дверцу. Олег Иваныч заколебался…

— Садитесь же.

А, черт с ним… Махнув рукой, Олег Иваныч вложил шпагу в ножны и забрался в возок, чувствуя совсем рядом жаркое дыхание незнакомки. Кучер гикнул и хлестнул лошадь. Переваливаясь колесами по булыжникам, возок ходко проехал до самого конца улицы и свернул направо, в направлении королевского замка. Если б Олег Иваныч мог ориентироваться в Троках, он бы заметил, что это не совсем по пути к постоялому двору Грунского. Вернее, даже совсем не по пути. Но — ничего такого не заподозрил Олег Иваныч. Во-первых, темно было, во-вторых — пьян, в-третьих… В-третьих… Попутчица-то — Олег Иваныч, как луна выглянула, специально всмотрелся — оказалась весьма приятной особой… впрочем, он еще днем это разглядел.

— Где пан научился так хорошо владеть саблей?

— То не сабля — шпага… эспада.

— Спада? Странное оружие. Пан московит?

— Новгородец.

— Прекрасно. Я слышала, Новгород — чудесный, богатый город. — Коляска замедлила ход и через некоторое время вообще остановилась. — Вот мы и приехали. Я чувствую себя обязанной и приглашаю пана к себе! Вы мне расскажете о вашем искусстве, а я… я угощу вас вином. Пан пьет рейнское? Или, может быть, бордо?

— Пан пьет все, — усмехнулся Олег Иваныч. — Особенно — из рук такой прелестной пани!

Он вышел из возка — ого, они уже заехали во двор, а он и не заметил — галантно подал руку даме.

— Как вас величать, пан?

— Олег.

— Меня можете называть Гурджиной. Прошу, не стойте же…

Кучер с поклоном отворил резные двери, и Олег Иваныч с новой знакомой поднялись в небольшую залу, убранную темно-красным бархатом. У растопленного камина стояли два глубоких кресла и турецкая оттоманка, обитая желтоватым шелком. На небольшом изящном столике появились два высоких венецианских бокала с золотыми палочками и серебряный кувшин с вином. Седой слуга бесшумно поставил на столик зажженные свечи, наполнил бокалы и удалился. Взяв золотую палочку двумя пальцами, пани Гурджина осторожно нагрела ее над дрожащим пламенем свечи и опустила в бокал. То же самое, подивясь, проделал и Олег Иваныч, уже слыхавший как-то о подобной моде от того же Гришани.

— Я хочу выпить за вашу быстроту и ловкость, ясновельможный пан Олег. И… и за нашу встречу…

Потом они пили еще, и Олег Иваныч чувствовал сквозь платье горячее бедро молодой пани. Догорев, погасла на столе свечка, лишь красные угли потрескивали в камине. Как будто сама собою рука Олега оказалась на плече девушки. Та не сопротивлялась… Развязалась шнуровка лифа, платье, шурша, упало на пол, и взору Олега предстал восхитительный стан молодой польки.

— О, мой пан… — пылко прошептала та, заключая его в объятия.

Лишь утром вернулся Олег Иваныч на постоялый двор Грунского. Гришани почему-то там не было. Не объявился он и к обеду. Олег Иваныч уже, грешным делом, подумал — а ну как тот насовсем в Литве останется? А что, встретил какую-нибудь девку, дальше — дело молодое… А уж занятие грамотею в Литве да Польше всяко найдется. И главное, никаких проблем со Ставром-отравителем, из-за которых Гришаня, в общем-то, и поехал с посольством. Правда, вот есть еще Ульянка…

Пропажа отрока сильно обеспокоила вдруг и самих послов: Селивантова Панфила с Кириллом Макарьевым. Ладно, ежели отрок сам остаться решил — черт с ним, человек свободный — где хочет, там и живет. А вот ежели вдруг — не сам? Ежели его московиты выкрали? Выкрали — да на дыбу! А скажи-ка, Гришаня-отрок, за каким таких хреном новгородцы в Литву ездили? Да без утайки поведай, иначе — вот тебе кнут, вот тебе крючья за ребра, вот тебе огонь меж пальцев! Тут и расколется Гришаня. Все, что знает, поведает, да и то, чего не знает, — тоже. Лишь бы сразу убили, не мучили. А как вызнают про все — проблемы у посольских появятся. И так вон чуть не перебили, в дубраве под Полоцком…

Посидели послы, подумали, с Олег Иванычем посоветовались и решили побыстрей сматываться — а что тут, на Литве, делать-то? Король Казимир обещаний особых не дал, подписать — не подписал ничего… Плохо это для Новгорода, Господина Великого, но еще хуже будет, ежели Иван, князь московский, про то проведает…

Посему — в путь, да немедля! Покуда сборы — отрока пропавшего поискать можно, ну это уж прямая Олега Иваныча забота…

Тот и озаботился, конечно… Перво-наперво — в харчевню пошел, «У русалки». Посидел, пива выпил, хозяина подозвал. Нет, ничего про Гришаню тот не сказал, не заметил. Служки его — людишки корчемные — также ни черта не видели. Да не до отрока и было, честно сказать, — вон какая драка намечалась!

Олег Иваныч утер рукавом бородку, задумался. Хорошо б, конечно, допросить и других возможных свидетелей — ну, хоть, к примеру, того же Ольшанского или, лучше, Гвизольфи, тот вроде потрезвей всех был.

Только подумал так — они и пожаловали! Пан шляхтич в компании разорившегося таманского князя. Если и есть в Троках загоновая — нищая да пьяная — шляхта, то — вот она, в лице типичных представителей. А Гвизольфи, так еще и еретик к тому же.

Пан Кшиштоф Ольшанский шляпу снял, на стол положил учтиво.

— Не, не заметили, пан Олег, куда твой отрок делся. Может, в бардак подался, к девкам?

— Не, не было его у девок-то… — покачал головою Гвизольфи.

— Ну, так это, может, ты его там не видал. Кстати, видел, как на тебя вчера пялилась Гурджина Злевска, пан Олег, — шляхтич с улыбкой погрозил пальцем. — Будь с нею поосторожней, пан…

— А что такое?

— Да так… — Ольшанский понизил голос. — Говорят, пани Гурджина — любовница самого короля Казимира!

Олег Иваныч только присвистнул. Ну и что, что любовница? Отбивать-то ее он у короля совсем не намерен! Однако занятное вышло приключение.

По несколько помятому виду новых знакомцев и по той поспешности, с которой они приникли к вину, Олег Иваныч понял, что спрашивать их об отроке — дело зряшное. Да бог с ним, может, что-нибудь другое подозрительное вспомнят…

— Подозрительное? — Кшиштоф пожал плечами. — Да нет, ничего вроде… Стой, пан! Кобзарь! Вот кто подозрителен — зборовку играть не умеет! С другой ноты начал, да и вообще — не в той тональности… Это что за кобзарь такой, что зборовки не знает?

— Да, кобзарь очень подозрителен, — затряс черной шевелюрой Гвизольфи. — И не только тем, что не знает известных канцоне… — таманский итальянец потянулся к кувшину — промочить горло.

— Я видел много слепцов, досточтимый синьор Олег, — выпив, продолжал он. — Я тебе скажу, этот кобзарь — очень странный слепец. Было похоже, что он словно бы нас рассматривал… Да и вообще — вышел из корчмы впереди мальчишки-поводыря!

Олег Иваныч задумался. А ведь точно! И ему самому ведь показалось тогда, будто кобзарь смотрит на него из-под низко надвинутой на самые глаза шляпы.

Но где его искать-то теперь — этого чертова кобзаря?

— А чего его искать? — усмехнулся шляхтич. — Кобзари эти, скоморохи, дудари всякие, завсегда на Ярохином дворе ошивались. Пойдем, пан Олег, вместе сходим, хлопца твоего поищем!

Вместе? Кто б отказывался…

— Кстати, пане Ольшанский, — вспомнив, на ходу поинтересовался Олег Иваныч, — ты Федора-то вчера встретил?

— А ты думаешь, ясновельможный, с чего у меня башка с утра трещит? Встретил, конечно.

Вскочив на коней, польский шляхтич Ольшанский, итальянский еретик Гвизольфи и старший дознаватель Олег Иваныч Завойский помчались на поиски Гришани. С ними — и посол Панфил Селивантов, не мог оставить в беде приятеля. Впереди, на пегом коне с украшенной гусиными перьями сбруе, скакал, указывая дорогу, пан Кшиштоф. За ним, не отставая, несся Олег Иваныч, на особо крутых поворотах чиркая шпагой о дома обывателей. Процессию замыкал синьор Гвизольфи с прихваченным из корчмы кувшином. В коротком черном кафтане, в такого же цвета берете с черным пером, с развевающимся за плечами плащом, тоже черным. Ну как есть еретик, даже по внешнему виду! Впрочем, почтенный синьор Гвизольфи не очень-то и скрывал свои взгляды, надеясь на принятую в Великом княжестве Литовском терпимость, острую саблю, друзей да покровительство сюзерена — князя Михаила Олельковича, с коим теперь и собирался отъехать в Новгород, а потому был весьма рад знакомству с «синьором Олегом Иванытчем» — влиятельным новгородским господином. Никого из католического и православного мира не боялся синьор Гвизольфи, а уважал немногих: знаменитого, давно умершего к тому времени поэта Данте Алигьери, киевского митрополита Григория и познанского каноника Михайлу Коперника, что во время тевтонской войны так здорово дал прикурить крестоносцам, обороняя замок Фромборк.

Городок Троки — совсем небольшой. Олег Иваныч и не заметил, как внезапно закончились узкие городские улицы, как проехали городские ворота, выбравшись к сирым, вросшим в самую землю, избенкам — жилищам крестьян. Резко запахло навозом, гниющими потрохами не так давно зарезанной свиньи, еще какой-то гнилью. Постоялый двор — если его можно было так называть — находился на окраине… не поймешь чего. То ли городской район это был, то ли деревня, впрочем, по большому счету, не важно. Только как-то убого все было вокруг, неказисто, нехорошо, неустроенно. Вот насколько был красив и богат Троки, с аккуратными улочками, с городским собором, с королевским — словно нарисованным на картинке к волшебным сказкам — замком, настолько отвратительно бедна была деревня. Нищие избы, покосившийся забор, укрытый какой-то ветошью — дерева не нашлось, что ли? — колодец. Холодный ветер трепал солому крыш, гнул к земле недосжатое жнивье на пустошах — видимо, пашнях. Что ж они так, крестьяне-то, не сжали? Бездельники какие-то… Нет, то не крестьяне бездельники (как пояснил, нагнав Олега, Гвизольфи), то барщина у них пять дней в неделю. Некогда своим полем заниматься, все на хозяйском. Во-о-он, вдали, на холме, за лесом, замок пана — и красив, и высок, и ладен. Потому и избенки крестьянские неказисты. Насколько хорошо в коронных да княжеских землях шляхте — настолько крестьянам плохо. И чем дальше, тем хуже… Так вот и у Ольшанского в имении, то же самое… Хотя нет. Ольшанский-то — пан загоновый, говоря прямо — нищий, всего и богатства — жупан да сабля, а появится грош — пропьет с друзьями, проиграет, проест, прогуляет. Зато — пан. И гонору ничуть не меньше, чем, скажем, у самого богатейшего магната, типа какого-нибудь Потоцкого иль Радзивилла. И сам «пан круль» польский, он же великий князь Литовский Казимир Ягеллон, ничего с ним, шляхтичем, поделать не может. Даже приказать что — и то права не имеет, потому как — «вассал моего вассала — не мой вассал». И не дай бог оскорбить хоть как-то… Гонор — он и в Африке гонор. Сиречь — достоинство дворянское, напрочь забываемое Иваном, князем московским. Тот, говорят, и на бояр наорать может — и не стыдно ни капельки ни ему, козлу, орать, ни им внимать почтительно, словно и не их поносят. Одно слово — быдло. Как и эти, вон, крестьяне. Нет бы бросили все, да пошли в леса разбойничать (некоторые, кстати, так и делают), но большинство — нет, как пахали, так и пашут безропотно. А кто пашет, на тех и ездят — дело известное. Это в любом государстве так, даже в современном Олегу Российском. Тут мужики, там — бюджетники. А суть одна: и те, и другие пашут, ни чести, ни гонора не имея. Так уж лучше — не как они, лучше — как шляхтич, даже самый загоновый. Вон пан Ольшанский, скачет себе — в ус не дуя — ничей не слуга, вольный человек, сам себе хозяин.

— Эй, Кшиштоф, Кшиштоф! А ну, погодь, не спеши так, не поспеваем!

— Так приехали уж, панове!

Приехали? Куда, интересно? Ах, вот эта изба и есть гостиница… тьфу — постоялый двор. Ну, и где же кобзарь?

— Был кобзарь, — с готовностью кивнул головой. — Поутру съехал. И мальчишка был — поводырь. Нет, больше никаких отроков не было. Ай, нет… был, кажись, и отрок. Волосы, словно лен, светлые, глаза… глаза завязаны… кафтан справный, малость порванный. Его не сам кобзарь привел — други его. Какие други? Да такие… на шишей лесных уж больно похожие. А поехали туда — по Смоленской дороге. Вчетвером поехали: кобзарь, оба шиша и этот… отрок, так глаза ему и не раззяпили. Боле ничего не знаю. Слепой? Кто слепой? Кобзарь? Да он получше меня видит… вон, видите на бревне от ножа отметина — на спор метнул вчерась. Куда поводырь делся? Да куда ж ему деться, тутошний он, Мыколы Карася сынок, Мыколу-то третьего лета волки задрали. Мыкита, а Мыкита! Бежи до Карасей, покличь Хутоню, кажи: дядько Ярох крупы даст… Боле ничего не ведаю, ясновельможные, вот, ей-богу!

Перекреститься на икону в углу застигнутый врасплох Яроха не смог — помешала острая сабля, приставленная многоопытным Панфилом Селивантовым к его морщинистому горлу. Да и речь-то свою Яроха произносил, опасливо косясь на сей незатейливый образец холодного оружия, широко распространившийся в те времена от Татарии до Польши.

— Звали, дядько Ярох?

— А! Иди, иди сюда, пащенок.

Схватив за ухо прибежавшего пацаненка, Яроха подобострастно подвел его к шляхтичу.

— Вот, панове… Забирайте, делайте с ним, что хотите, а я уж все, что знал, сказал… да и корова у меня с утра не доена… вон, мычит, в хлеву-то!

Яроха махнул рукой, дескать, можете хоть в пруду утопить пацана, а от меня отстаньте… тем более корову доить пора…

Ну, забирайте так забирайте.

Опустив голову, поводырь зрячего кобзаря понуро поплелся на улицу. А как только вышел — неожиданно дал такого стрекача!.. Если б не умение синьора Гвизольфи ловко метать аркан — ушел бы.

— Ну, говори, пся крев, а не то…

Пан Ольшанский тряхнул пацана за грудки.

— Не губите, панове! — размазывая сопли по щекам, громко заплакал тот. — Они сказали, что зарежут… если болтать буду…

— Ну, они когда еще зарежут, — Ольшанский зловеще проверил ногтем остроту сабли, — а мы — уже сейчас… И не просто зарежем — на куски изрубим. Сказывай, песий сын, давно ль с кобзарем тем знаешься?

Собравшись с духом — а деваться некуда, грозные глаза шляхтича не обещали ничего хорошего — мальчишка, поминутно шмыгая носом, поведал, что кобзарь нанял его третьего дня, за две полушки — непомерные деньги для нищего деревенского парня. О том, что кобзарь вовсе не слеп, да и вообще — никакой не кобзарь, пацан, конечно, знал. Ничем особенным они в Троках не занимались — так, сшибали по-легкому деньгу у доверчивых городских лохов, только вот в последний день, вчерась…

Пацан замялся, опасливо косясь на саблю.

— Говори, говори, чего замолк?

— А не зарубишь, ясновельможный?

— Больно надо саблю об тебя поганить! Говори, хлопья крев, да не дай боже, слукавишь, ох, тогда лучше б и не родиться тебе вовсе!

А вчера у мошенников вышла осечка с заработком. Как увидал кобзарь в корчме нелитовских людей — так сразу ж на них стойку сделал, словно пес охотничий. Как зачалась ссора — обрадовался, велел поводырю скорей двух своих людишек позвать, что рядком всегда ошивались — типа охрана. За отроком все следили: как чуть поотстал он — мешок на голову набросили — и в телегу с сеном. В Ярохину корчму приехали, поужинали, да, не переночевав, поскакали дальше. Куда — бог весть. По Смоленской дороге куда-то…

— Все сказал?

— Все, панове, вот, истинный крест — все! — пацан истово перекрестился по-православному.

— Ну, проваливай тогда, пся крев!

Проводник не заставил повторять эти слова дважды — только пятки сверкнули. Что ж, действительно — легко отделался.

Куда теперь? А туда… По Смоленской дороге… Те с ночи выехали — догнать можно. Вот только…

— Ребята, вы как?

— С тобой, пан Олег! Поскачем, развлечемся — ништо!

— А ты, Панфиле? Чай, и поважнее есть заботы…

— Да что ты спрашиваешь, скачем!

Ну, хоть с этими повезло.

Панфилу Селивантову, как и Олегу Иванычу, очень не понравилась вся эта история с пропажей отрока. Было ясно, что интерес этот далеко не обычный, разбойничий. Нет, тут сильно пахло политикой. И та засада, в лесу, под Полоцком. А не звенья ли это одной и той же цепи? Пытались помешать новгородскому посольству добраться в Трокский замок, явно пытались. Не добившись своей цели — решили проследить… те же, или другие, уже в Троках ждавшие. Теперь узнают от пленного, о чем говорили. Вернее — не договорили. Московиты? А может, ливонцы? Или татары, псковичи? Нет, скорее всего, московиты. Хотя все могут… Поди узнай. Вот если бы удалось отбить обратно Гришаню…

— Панове, гляньте!

Сбавив ход, Ольшанский подъехал к высокой березе, рядом с которой ветер разносил запах кострища. Недавно затушенного, свежего, на небольшой полянке средь кустов боярышника, за березой. На ветках кустов висели гроздьями красновато-бурые ягоды. Олег Иваныч протянул руку… Нет, не ягоды были то — запекшиеся капельки крови…

— Недавние, — растерев кровь между пальцами, тихо произнес Панфил. — Засохнуть еще не успели… Так что догоним!

Вокруг стояли леса — густые, непроходимые, дикие. Не верилось, что где-то совсем рядом — королевский замок. Усыпанная мерзлыми коричневатыми листьями дорога тянулась средь пологих холмов, поросших осиной и хвойником. Терялась в глухих чащобах и снова выскакивала в перелесках. Следы копыт довольно четко отпечатались в промерзлой грязи — преследователи были на верном пути. Одно лишь угнетало — успеют ли?

Да и скакать было довольно утомительно — по крайней мере, для Олега Иваныча — хоть и привык он на пути в Троки проводить в седле почти целый день, однако ж ехали тогда все ж не с такой скоростью, как теперь. Летела из-под копыт грязь, били в лицо колючие ветки.

Скакавший впереди шляхтич вдруг придержал коня. Обернулся, приложив палец к губам. Олег Иваныч и синьор Гвизольфи, подъехав к нему, прислушались… Где-то чуть в стороне от дороги слышались приглушенные голоса. Тянуло дымком…

— Там они, пся крев! — Ольшанский кивнул на поросшую густым мелколесьем балку, тянувшуюся параллельно дороге слева.

Привязав коней, Олег Иваныч и Панфил с итальянцем последовали вслед за паном Кшиштофом. Заросли дрока, орешник, маленькие — в полсажени — елочки. Меж них-то и поползли болотными змеями шляхтич с Олегом Иванычем. Гвизольфи и купецкий староста решили пробираться с другой стороны. Исчезли — только их и видали.

Заросли подходили к самому краю балки, полностью скрывая ее от посторонних взглядов, так что если б не костер да не разговоры шильников — вряд ли б их вообще заметили.

В песке горел-разгорался небольшой костерок из мелко нарубленного хвороста. Умело сложенный, он почти не дымил, давая оранжевое жаркое пламя. Перед костром на корточках сидел давешний кобзарь — пожилой, но еще вполне крепкий мужик с сивой окладистой бородой и маленькими близко посаженными глазками, разумеется, вполне зрячими. Высунув от усердия язык, он деловито калил на огне конец кривой сабли, время от времени бросая хищные взгляды на валяющееся рядом на земле тело. Олег Иваныч сразу узнал Гришаню. Связанный по рукам и ногам, босой, с окровавленным лицом, отрок лежал на спине, глаза его неотрывно смотрели в холодное ноябрьское небо, наполовину затянутое плотными беловато-серыми облаками.

Два других бандита — молодые парни в стеганых тегиляях — отошли от костра к елкам. Приспустили штаны, мочились…

— И пошто токмо остановились? — спросил один у другого. — Нешто надобно зря время терять?

— То Матоне виднее. Счас попытаем харю новгородскую — да тут и закопаем, дале налегке поедем, весело!

— Это хорошо, что весело. А вдруг не скажет ничего пес? — поддергивая порты, засомневался первый.

— Не скажет? Да ты что, Ондрюха! У Матони и мертвяки разговаривают.

Ондрюха с сомнением покачал круглой, чем-то напоминающей большую тыкву башкой. Подвязав порты, пошел к костру следом за сотоварищем.

— Видали, робяты, как глаз человечий вымают? — подняв глаза на подошедших к костру, зловеще спросил Матоня. «Робяты» враз покачали головами.

— Он шипит, глаз-от, ровно сало на сковородке… — Мерзко ухмыляясь, Матоня подошел к лежащему отроку: — Ну-ко, подержите его, робяты…

Раскаленный конец сабли угрожающе светился перед Гришаниным носом…

— Не надо, — чуть слышно произнес отрок. — Все скажу. Только убейте сразу…

— Сказывай, — не опуская сабли, качнул бородой Матоня. — О чем с крулем сговаривались?

— Ни о чем и не договорились вовсе, — честно признался Гришаня.

— Брешешь, собака! — с неожиданной прытью Матоня пнул отрока под ребра. Тот застонал, скрючился… И отпрянул, со страхом глядя на приближающуюся к лицу саблю.

— Христом Богом клянусь, не договорились. Христом Богом… Нет! Нет! Не надо!!!

— Надо, отроче, — Матоня ласково погладил Гришаню по голове. — Он шипит, глаз-то…

Олег Иваныч дернулся бежать… и был остановлен твердой рукой шляхтича:

— Не время!

— Как не время? Они ж его…

— Не успеют. Сейчас Захария времечко. Ага!

Жуткий, какой-то нечеловеческий вопль прорезал вдруг чащу. И это не был крик Гришани. Кричали где-то рядом, ближе к дороге.

У костра настороженно заоглядывались. Матоня опустил саблю, приказал:

— Ну-ко, робяты, гляньте! Да на виду будьте.

Кивнув, «робяты» скрылись в кустарнике. Приставив острие сабли к шее лежащего отрока, Матоня подозрительно следил за ними. Гришаня вскрикнул — раскаленное острие больно ожгло шею… Хорошо — не глаз…

Молодые разбойники объявились минуты через две. Бегом, наперегонки, спустились в балку, доложили наперебой:

— Немчин там, кажись, мертвый. Одет богато.

— Не, не мертвой… Шевелится вроде…

— Шевелится? — недоверчиво переспросил Матоня. — Ладно, щас глянем.

Оторвал саблю от Гришаниной шеи.

— Где немец-то?

— Там, у дороги.

Полез вверх по склону, на ходу обернулся:

— Этого, ежели что, сразу саблей по шее!

— Понимаем, батько Матоня, не дети малые.

Ольшанский приподнялся:

— Вот теперь пора, пан Олега!

Словно лесные черти, они выскочили из ельника и в три прыжка оказались у цели.

Звякнула сталь…

Парни оказались никудышными фехтовальщиками. Еще бы — драться на равных с опытными в этом деле людьми, это совсем не то же самое, что резать горла беззащитным жертвам, хотя, в общем-то, и последнее определенного навыка требует.

Однако, несмотря на явную неспособность к приватному бою, молодые шильники оказались людишками тертыми — сопротивлялись отчаянно, всеми подручными средствами, включая песок и валяющиеся под ногами камни. Пришлось заколоть обоих — куда было деваться? Еще и от Гвизольфи не было никаких вестей. Как он там, справится с Матоней-то? Ольшанский утверждал, что — вполне…

Староста с итальянцем появились спустя некоторое время после того, как развязали Гришаню. Спустились вниз, подозрительно оглянулись. Выглядели они озабоченными.

— Кобзарь-то так и не появился! — присаживаясь к костру, хмуро бросил Панфил.

— Как не появился?

— А так. Хитрей нас оказался. Видно, почувствовал что-то.

Приятели переглянулись.

— Ну и черт с ним, — почесав ушибленное камнем плечо, махнул рукой Олег Иваныч. — Забираем лошадей — и в Троки. А злодей тот, ежели хочет — пускай догоняет пешочком.

Усадив на коня едва пришедшего в себя Гришаню, поспешно тронулись в обратный путь. Следовало поторапливаться — хотелось добраться в Троки до наступления темноты. Ветер усилился, разогнав облака, в вершинах сосен вспыхнуло желтое холодное солнце. Дождя явно не намечалось — и то дело, так бы и дальше.

Шурша опавшими листьями, стелилась под копытами коней узкая лесная дорога, каркали сидящие на голых ветках вороны, с обеих сторон, прямо в лицо, тянулись кровавые кисти рябины.

Олег Иваныч сорвал на ходу ягоды, бросив в рот, поморщился… Терпко!

— Доброе вино из них можно сделать, — обернувшись, на ходу крикнул Гвизольфи и улыбнулся.

Проводив отъехавших всадников недобрым взглядом, выбрался из чащобы Матоня. Злобно выругался, пнув трупы соратников. Нагнулся, обыскал по очереди каждого. Вытащив из-за пазухи мертвого Ондрюхи небольшой узелок, развязал. Пересчитав серебряные монеты, ухмыльнулся довольно.

— Ништо… — ощерился, показав гнилые зубы. — Ништо, робяты… ништо…

Поплотнее запахнув армячишко, Матоня выбрался из балки и, подозрительно осматриваясь, быстро зашагал по дороге. В сторону, противоположную той, куда только что умчались всадники. В правый глаз ему, проглянув сквозь голые ветви осин, азартно сверкнуло солнце.

— От, зараза, — не сбавляя шага, выругался Матоня. — Ништо… Ништо…

Лишь ближе к ночи, когда темное осеннее небо рассыпалось желтыми гроздьями звезд, небольшой отряд всадников во главе с загоновым паном Ольшанским въехал в ворота Трокского замка.

Глава 10

Новгород. Ноябрь 1470 г.

Гож нож!

Раскаты грома.

Нож гож,

Пылай, хоромы.

Велимир Хлебников, «Настоящее»

Бррр! Ну и холодина! Пафнутий, блин, чего печь не затопит? С вечера-то выстыла…

— Пафнутий, эй, Пафнутий!

Ага, явился — не запылился. Что удивительно — с охапкою дров. Дескать, раньше-то не хотел входить, греметь тут, почивать мешать…

Олег Иваныч буркнул что-то недовольно и, дождавшись, когда старый слуга растопит наконец печь, послал его в подвал за медовухой. И согреться, и так, настроенье поправить… а дурное было, после вчерашнего, настроенье-то!

Вот так же сидел Олег Иваныч вечерком дома, никого не трогал, мело на улице мокрым снегом — не то что в корчму тащиться, но и поближе-то в гости никуда не хотелось, ни к Панфилу, ни к Олексахе.

Явились… Вчетвером, вид официальный — дальше ехать некуда. От важности только что щеки не лопались. Пристава судебные, из посадничьей канцелярии клерки. Явились первоначальные показания снять, перед судом…

— Перед каким, на фиг, судом? — изумился Олег Иваныч. — Подозрения-то свои объясните как-нибудь!

Объяснили. Даже грамоту зачитали — типа о привлечении в качестве обвиняемого:

«В лето Господне от сотворения мира шесть тыщ девять сотен семьдесят осьмое в месыцы июни на Волхове-реце человеце ныне Софийскому двору угодный именем Олег, сын Иване, Завойский лоцмана ладожскаго Мисаила Отрепца заманив на лодью и глумишася животаху лишил. Тому послухи Мисаилова сестра, на пристани тогда случаша, и ладожанские вси лоцмане, и Упадышев Дмитр, человек, вси самолично видев. А убивец тот Олег, Иванов сын, такоже стригольникам люб и тем похвалятеся. То человек Дмитр слыхал неединожды»

Вот так! «Глумишася животаху лишил»! С особой жестокостью значит… Куда там прокурорско-казенному: «в нарушение всех сроков дознания».

Олег Иваныч даже опешил несколько. Однако…

Больше всего умиляла фамилия свидетеля. Который «вси самолично видел». Упадышев Дмитр. А по-простому — Митря Козлиная Борода! Ясно, чья работа! Уж конечно, не Митри — Ставра. Коварен боярин, умен, аки змий ядовитейший. И так же смертельно опасен. Надо же, ухитрился раскопать тот случай с загадочной смертью лоцмана. Загадочной? Теперь ясно, кто здесь руку шкодливую приложил — Упадышев Дмитр — он, к бабке не ходи! Летом, когда ладожского лоцмана убили, Олег Иваныч думал — это чтоб ливонским немцам путь к Новгороду затруднить, ан нет! Вернее, не только ради этого грохнули несчастного лоцмана — с дальним прицелом сработали ребятишки, вон, свидетелей сколько, мало ли сгодится когда. Вот и сгодилось. Ну, Ставр! Ну, голова! Теперь незнамо как и выпутаться…

Хорошо, в Новгороде законы либеральные, зря никого не арестуют, а было б в Москве — гнил бы давно в темнице! Эх, Новгород… И с самого-то начала, почитай, проблемы возникли, как только объявился тут Олег Иваныч. Но те проблемы — не с Новгородом были, с Пименом, ключником… Как он его тогда в поруб бросил! А ведь незаконный арест-то был, сейчас бы Олег Иваныч этого дела так не оставил — заколебался б отступное платить ключник. Ну, а тогда… Хотя… Хорошие люди тогда в порубе были. Весь, так сказать, цвет.

Стригольник отец Алексей — умный, общительный и собеседник приятный, да Иван Костромич, да Силантий Ржа. Хоть и московиты, а все ж не чета прочим… Силантий Ржа…

Олег вспомнил ночевку в лесу под Полоцком. Ночевку, чуть было не ставшую последней в его жизни… и не без помощи Силантия — новоявленного московского дворянина. А Матоня? Матерый уголовник с явными признаками садиста — глаз, видите ли, шипит, когда его выкалывают раскаленной саблей… Так вот чуть и не выколол Гришане-то, отроку… Связаны ли они меж собой, Силантий и Матоня? Рассудив, может быть, и цинично, но здраво, Олег Иваныч пришел к выводу, что — да, связаны, не могли не связаны быть, уж слишком явно прослеживался их интерес к новгородцам. И чего лезет, спрашивается? В смысле, Иван, великий князь Московский, в дела Новгородской республики? Ну, в принципе — ясно, чего… Захватить хочет, на богатство новгородское да земли зарится.

Олег Иваныч давно уже отождествлял свою жизнь с жизнью республики, еще с самых тех пор, как поступил на службу к Вежищскому протодиакону игумену Феофилакту. Все реже и реже вспоминал он Санкт-Петербург, родное РОВД, вообще всю прежнюю жизнь. Ведь, разобраться если, что его с той жизнью связывало-то? Любимые женщины? Не было таковых уж давно, все больше нелюбимыми перебивался. А здесь… Софья. Кажется, и он ей небезынтересен… Дай-то бог… Не знал Олег Иваныч, верить ли такому счастью, — спугнуть боялся.

Друзья? Ну, кроме Игорька Рощина — интересно, как он там, после того случая с мотоциклом? — почитай, никого в особых друзьях и не было, так, больше приятели, типа соседа по кабинету Кольки Вострикова. Ну, по Рощину все-таки скучал Олег Иваныч, да по первой супруге своей — уж на что той еще женщине — но скучал, чего греха таить, скучал… В той, ранешней еще, жизни… В этой — что-то не очень она вспоминалась. Да и некогда, честно сказать, было. Дел невпроворот, вздохнуть некогда! То убийства, то злодеи, то посольство — всего и не перечесть. Все больше чувствовал Олег Иваныч нужность свою, необходимость Великому Городу, и чувство законной гордости все чаще переполняло его сердце, самолюбие тешило. Могуч Господин Великий Новгород, могуч, богат и славен! А могущество, богатство и славу новгородскую составляли его граждане. Купеческие старосты Панфил Селивантов и Кирилл Макарьев, архиепископ Иона, софейский отрок Гришаня, Олексаха-сбитенщик, оружейник Никита Анкудеев и прочие, и прочие, и прочие. В их числе — и скромный труженик частного (пока частного) сыска — житий человек Олег Иваныч Завойский. Все появилось у него в Новгороде, и жизнь стала насыщенной, нужной. Не только Феофилакту-игумену нужной, но всей Старой республике, народу новгородскому! А это — грело сердце. Все здесь было по-другому, не так, как прежде. Друзья так друзья, враги так враги! Вот хоть боярин Ставр — матерый вражина, хитрый, умный, коварный. Не то что районный прокурор Чемоданов, у которого коварства хватало только представления писать главковскому Олег Иванычеву начальству: «Прошу обратить Ваше внимание на незаконные действия старшего дознавателя Завойского О. И., в производстве которого, в нарушение всех сроков дознания, находится дело за номером таким-то, возбужденное по признакам состава преступления, предусмотренного частью первой статьи 158 Уголовного Кодекса РФ, по факту тайного хищения двух мешков овса из сарая сельхозартели „Рассвет“ неизвестным лицом путем свободного доступа…»

Такие вот перлы…

Не то что предъявили ему судебные пристава вчера.

Олег Иваныч нервно ходил по светлице, иногда посматривая в забранное слюдой оконце — ну и погода — бррр…

Ходил, думал. Как раньше, у себя в кабинете, с карнизом оторванным…

Ну, что он лоцмана не убивал, то, положим, ливонцы всегда подтвердить могут. Хоть рыцарь Куно фон Вейтлингер, хоть капитан «Благословенной Марты», как бишь его… ага… Иоганн Штюрмер.

Подтвердить-то они подтвердят, но вот где их самих сыскать? А кроме них — некому. Ну, Ставр, сволочь, он и это продумал. Хорошо еще — не в смерти владыки Ионы обвинили, он ведь тоже недавно умер. Третьего дня, кажется…

Можно, конечно, потребовать отложить суд. До обнаружения главных свидетелей. Но это как повезет. Уж наверняка Ставр приложит все свое влияние, чтоб обойтись теми видоками, что есть. А уж они-то что угодно подтвердят, особенно Митря, который «все слыхал неединожды».

Хорошее дело Ставр на Олега повесил — концов не сыскать, не выбраться… Стоп!

А ведь, по новгородским законам, и судебный поединок выбрать можно! Против главного лжесвидетеля — Митри. В качестве оружья мечи короткие взять — а ну, Козлиная Борода, прэ? Замечательно! Только у них, кроме Митри, чай, еще свидетели имеются…

Олег Иваныч не заметил, как давно уже отворил двери Пафнутий. Стоял, ждал, размышлять не мешая. Наконец заметил его Олег Иваныч, остановился, глянул сурово, чего, мол…

— Гость к тебе, батюшка… Гришаня с делом важным.

— Гришаня? Так чего ж ты стоишь, зови! Хоть «с делом» он, хоть без…

— Здрав буди, Олег Иваныч, — возник на пороге Гришаня. В новом щегольском плаще алого бархата, теплом, подбитом куницей, в такой же шапке, в красных сафьяновых сапогах, на поясе кинжал в окладе серебряном. Важный. Позади отрока маячили клерки-дьяки. Подобострастно маячили, словно не отрок заглянул, а начальство строгое. И с чего б это они?

— Житий человек Олег Иваныч! — незаметно подмигнув Олегу, отрок строго взглянул на дьяков. Те приуныли.

— Облыжное обвинение снять, впредь все дела таковые с новым владыкой решати, — распорядился Гришаня. — Вот вам владычная грамота.

Он извлек из-за пазухи свиток с восковыми печатями.

Сломав печати, старший дьяк зашевелил губами… читал.

— Ты уж не гневайся на нас, господине, — дьяк просительно заглянул в глаза Олегу Иванычу. — Понимай — служба наша такая.

— Да уж понимаю, сам служу, — потирая запястья, усмехнулся Олег Иваныч. — Эх вы, незаконники…

На дворе уже ждал возок, запряженный парой гнедых.

— Н-но, залетные!

Понеслись! Со свистом, с перехлестом, с гиканьем.

— Ну, рассказывай, — с удовольствием хлебнув ставленого меда из предусмотрительно захваченной по пути плетеницы, Олег Иваныч откинулся на меха. Он уже примерно знал, что случилось, но все ж таки было интересно послушать.

— Как ты, может, помнишь, по приезде я на Ярославово дворище подался, — смеясь, рассказывал отрок. — Старый-то владыка, Иона, умер. Нужно другого выбирать. Вот я и пришел узнать, на кого жребий написан, во владыки желающих. Троих записали мужи новгородские — духовника покойного владыки Варсонофия, Пимена-ключника и игумена Феофилакта, протодьякона Никольского да Вежищского. Написали жребии на пергаменте, принесли на площадь Софийскую, на престол святой возложили. Как литургию отслужили — протопоп тащить начал. Народ вокруг столпился — всякому интересно, кто ж новым владыкой будет? Взял протопоп первый пергамент — Варсонофий… Второй — Пимену выпал… Один Феофилакт на престоле остался, по закону — ему и владыкой быть! Так и возвели в сени Софии Святой Феофилакта-игумена. Ныне он — владыка, архиепископ новгородский Феофил! Тебя пред свои очи требует! Ты знаешь, кстати, кто против тебя копает?

— Тоже мне, секрет полишинеля! Догадываюсь, — хмуро бросил Олег Иваныч.

Гришаня покачал головой:

— Вряд ли на него думаешь. Пимен, ключник! Со Ставром, змей, стакнулся, хотели жребии подменить, да не вышло. Сейчас в бега подался, Пимен-то… ловят. Как словят, кнутом бит будет — хоть и не по новгородским законам то — да тыщу рублей денег заплатит в казну софейскую. За имание твое неправедное — в числе том…

— Круто, — покачал головой Олег Иваныч. — А Ставр что? Так и отделается легким испугом?

— Да на Ставра-то ничего нет, кормилец, сам знаешь! Кроме наветов. Пимен-то про него не расскажет — невыгодно.

— Ясно. В общем, опять как в прошлый раз — слухи одни, и никто ничего…

Феофилакт… вернее — Феофил, новый новгородский архиепископ, встретил Олега Иваныча ласково. Пожаловал кафтан немецкого сукна да серебряную деньгу, усадил пред собой на лавку, всех из палаты выгнав, рукою, благословя, махнул.

— Ну, рассказывай, Иваныч, про Литву!

Олег Иваныч усмехнулся:

— В общем, страна неплохая, красивая даже…

— Да ты не про страну рассказывай, знаем, какая Литва, — нетерпеливо перебил Феофил. — Говори про князя!

Про князя?

Олег Иваныч чуть было не спросил — простота — про какого, да вовремя одумался. Ясно, про какого — про Михаила Олельковича, приглашенного. Что только про него рассказывать-то? Про то, что Михаил Олелькович — сын киевского князя Александра, Ольгердович то есть — какой-то родственник королю Казимиру. Это с одной стороны. С другой — мать Михаила, княжна Анастасия, приходилась московскому князю Ивану Васильевичу родной теткой. А сам Михаил, стало быть, кузеном…

Но все эти сведения Феофил и так должен был знать. Тогда что же?

— Как Казимир к Олельковичу, отпустил с охотой?

— Казимир? — Олег Иваныч пожал плечами. — Да никак! Так себе отношеньица-то у них… Это я со слов Михайлова человека, некоего фрязина Гвизольфи, знаю. Казимир-то, говорят, Михаила не шибко привечал, все в дружбе подозревал с московитами. И поводы к тому есть.

— Вот так… — выслушав, насупился владыко. — Значит — не надежа нам Казимир супротив Москвы. И Михаил Олелькович — не надежа. Осторожным да хитрым Новгороду надобно быть — и Литву привечать, и Москву не сердить слишком.

Олег Иваныч мысленно усмехнулся. Это называется — и на елку влезть, и жопу не оцарапать. Грубо — но в самую точку. В смысле международной политики Новгорода. Политику, которую во многом определял архиепископ, сиречь Феофил-владыко, на новом посту сразу же показавший себя политиком умеренным и осторожным до чрезвычайности. И осторожность та не от трусости шла — умел, когда надо, Феофил быть и жестким — от многого знания. Слишком хорошо была ведома Феофилу расстановка политических сил, слишком хорошо знал он возрастающую силу Москвы и не питал никаких иллюзий относительно настроений новгородской черни. И не только черни. Даже купцы, житьи люди, — и те, не стесняясь, открыто критиковали республику. Да полноте — республику ли? Когда власть полностью принадлежит Господе — Ста Золотым поясам — боярам знатным — им, им, и только им, это уже никак не республику напоминает, скорей — олигархию.

Вот и приходилось Феофилу крутиться. Пимена убрал по-быстрому — уж больно сильно Литву возлюбил, да Москву открыто поносил — может, с московского ведома поношенье-то? Даже к московскому митрополиту Филиппу подумывал Феофил поехать, испросить официального благословения, да пока не решался. Сильное к Москве клонение — не слишком ли воду льет на московскую мельницу?

Потому шушукались в кулуарах — Феофил-де владыко не поймешь какой, ни вашим, ни нашим, нерешителен да слаб. Ан не так все было, не так… Времечко наступало лихое, московское, нельзя было по-другому, нельзя. Все сильнее бряцала оружьем Москва, собирала полки на границах. Все сильнее сгущались над свободным Новгородом черные московские тучи. Надежды на Казимира оказались пустыми. Впрочем, не особо-то и надеялись.

Не знали, не гадали, не думали ни Феофил, ни Олег Иваныч, что надежды те внезапно обрели особый смысл в подозрительном мозгу московского князя. И не последнюю роль в том сыграли его тайные слуги — приказной подьячий Матоня и служилый человек Силантий Ржа. Сам факт переговоров возбудил лютую злобу в жестоком сердце Ивана, сам факт… ему и было достаточно факта… А уж сложилось там что или нет — то бог с ними.

Холодало в Новгороде, холодало. Выпав, уже не таял снег, вот-вот должен был покрыться льдом Волхов. Словно предчувствуя это, река глухо ворчала, злобно разнося в клочья намерзающий за ночь припой. Федоровский ручей за одну, особенно морозную, ночь покрылся первым льдом, зеленоватым и тонким. Темнело рано, уже к вечерне ездили с факелами, так же как, впрочем, и к заутрене. Жизнь замирала темными вечерами — лишь кое-где в окнах теплился дрожащий свет свечей. Улицы — сплошь темные, в черных силуэтах оград — казалось, должны были бы привлекать разбойный люд вечерами, однако не привлекали — некого было имать, законопослушные граждане сидели по домам, а кто по корчмам шлялся — так что с пропойцы возьмешь, окромя креста нательного да души христианской.

Сидел на своей усадьбе, что на углу улиц Славной да Ильинской, и Олег Иваныч. Потрескивая, горели в бронзовом подсвечнике свечи, от недавно протопленной Пафнутием печки несло жаром. За стенкой, в людской, изредка похохатывали оглоеды с дедкой Евфимием. В шалаше, знамо дело, уже давненько не жили, весны дожидались.

Олег Иваныч, усевшись на покрытую волчьей шкурой лавку, разбирал поступившие на владычный двор жалобы. Теперь уже — не как частное лицо! Отошло то времечко! Теперь — иное пришло. Не как частник грамотицы рассматривал — как начальник службы безопасности Новгорода Великого! Дослужился-таки до замминистра! И довольно быстро — года не прошло.

Думал иногда Олег Иваныч — а почему именно его в конфиденты свои поверстал Феофилакт, еще игуменом будучи, почему именно ему дела поручал тайные да присмотр особый? Ну, конечно, у Олег Иваныча, понятное дело, в таких делах опыт немалый, профессионализм. Так ведь о том поначалу и не ведал игумен. Зато зело удобен был Олег — человек, с родами боярскими знатными никак не связанный. Сыну-то боярскому — поручи какое дело, да вдруг завалит — поди потом попробуй, выгони с места служилого! Лаю не оберешься. А Олег Иваныч кто? Где у него защита-то? Да и нет ничего, кроме усердия собственного. Так что, не справился б ежели — можно было б и вышвырнуть — иди, гуляй, паря — никто б не заступился, ну, кроме, пожалуй, Гришани, да то заступа слабая. Почему Грише те дела не поручали — ясно — молод еще, языком болтлив слишком, да и… стригольник, похоже, отрок-то, были такие подозрения. Раньше еще, до Олега, делами подобными Олекса занимался — человек рода не захудалого — но тот при Ионе был, на той же должности, что сейчас стал Олег Иваныч. Да пропал Олекса где-то в Заволочье, сгинул — видно, не таким уж профессионалом оказался. Да и откуда быть профессионализму в делишках тайных, коли подобным аж целых три службы занимались — архиепископа, посадника, князя. Нет чтоб воедино слить — однако не делали того новгородцы — пословицу римскую хорошо знали: разделяй и властвуй. Нет уж, он, Олег Иваныч, такого разнобоя терпеть не будет, дайте срок только! И посадничьей службе, и тысяцкого людишкам и княжьим нужно полномочия четко разграничить, чтоб одним и тем же не занимались да не конфликтовали зря, да подчинить строго новгородскому МИДу — канцелярии архиепископа, или, по-здешнему — Софийскому дому — пожалуй, самым профессиональным деятелям республики. Ну, Олег Иваныч, ну, сукин кот, — смотри-ка, до Главка додумался, с собою в качестве начальника — между прочим, генеральская должность. Пойдет ли на это Феофил? А куда денется? Понимает — то не ему лично нужно — Новгороду, Господину Великому! Взыграло честолюбие Олегово от таких мыслей — еще бы, за несколько месяцев — в генералы, не каждому дано. Да и азарт, азарт сыщицкий… Куда там прежние дознавательские дела: «Прошу привлечь к уголовной ответственности моего поганца мужа, который, змей, каждое утро с похмелья угрожает мне убийством и нанесением тяжких телесных повреждений…» Тут дела посерьезней — большой политикой пахнущие. Правда, и мелочи разной тоже хватает — перемешано все, нет четкой подследственности, пожалуй, только кроме духовных дел да иностранных — те, само собой — Софийской службе безопасности — то есть Олег Иваныча Главку.

Ну-ка, глянем, что там…

«…злыи жёнки те пашозерски софейцев поносили всяко…»

Черт с ними, с жёнками, не до них покуда.

«…мужичонка прозваньем Марк на мосте хулу извергаше богопротивно, тем народ прельщая…»

А вот этим пускай помощники займутся. Что за мужичонка, да почему богопротивную хулу извергаше? Олег Иваныч так и начертал писалом в верхнем углу бересты — «Г-ну Олександру. К исполнению»… Господином Олександром звался теперь бывший сбитенщик Олексаха, самый толковый Олегов агент. Ну, сбитнем он теперь не торговал, занимался делами посерьезней, да и чин Олеговыми стараниями получил важный — софийского двора подьячий.

Так, дальше что… Олег Иваныч зевнул, по привычке (уже по привычке!) перекрестил рот, потянулся. Спать хотелось зверски. Оглоедов за стенкой уже давно не было слышно — угомонились, видать. Кстати, число их поубавилось — старший, Митяй, недавно женился. Хорошую девушку взял — сотского Дмитра падчерицу… Эх, когда ж и он, Олег…

«…фрязин именем Гвизольфи…» Что?

Увидев знакомое имя, Олег Иваныч тряхнул головой, прогнав накатившую вдруг сонливость.

«На Софийский двор от Ивана сына Флегонтова, что на Федорова живет. О том доношу, самолично слышав и видев как на вощаника Петра дворе, на ручьи, скопячася стригольники, Алексей, что у них за главного, да протчие. Слышав нового, что на Новеграда в ноябре месяце придяше. Фрязин, именем Гвизольфи, Захарий. Фрязин тот многих прельщаша словесами богомерзкими да кощунами да супротив Софийского дому глумяшеся. Говорил-де Троицы Святой и нету вовсе. А вси слушали и головами кивали согласно. А кто слушал, вот: Алексей, священник, не знаю, какой церквы, сам Петр вощаник сы подмастерия да с домочадцы всими, да для того зашедший отрок софейский Григорий…»

Опять!

Олег Иваныч с досадой стукнул рукой по столу. Ну, доигрался Гришаня, уж сколько предупреждали его!

«…отрок сей Григорий Святу Троицу радостно поносиша и жидовинску веру Гвизольфину всяко славил. Рек, будто вера та всяко лучше, да святей, да пригожее, тако же грил всяки слова богомерзкие, похвалятяся, будто Иону-владыку самолично извел, в питие зелье подсыпав».

Что за ерунда такая?

Ну, на собранье стригольничье, допустим, Гришаня вполне мог пойти. Но только из чистого любопытства: послушать того же Гвизольфи или Алексея, а вовсе не затем, чтобы сомневаться в истинности Святой Троицы, говорить «богомерзкие слова» и уж, тем более, хвастаться в совершении преступления, которого вовсе не совершал!

Значит — донос ложный. Хорошо, пощупаем завтра этого Ивана, сына Флегонтова, с чьих слов поет. Хотя…

Догадывался Олег Иваныч, с чьих… Нюхом, можно сказать, чуял!

В богатой усадьбе, что на Федоровском ручье, напротив церкви Федора Стратилата, тоже не спали. Ходил по горнице боярин Ставр — богатый, красивый, с глазами оловянными — на лавку присаживался да самолично рейнского подливал Ивану, сыну Флегонтову.

— Пей, пей, Иване!

— Ну, за здравье твое, боярин Ставр!

Иван — стриженный в кружок длинный костлявый мужик с редкой бородкой в не первой свежести армяке — послушно опрокинул в себя изрядной величины кубок. Склонившись над сундуком, Ставр отсчитал из шкатулки несколько мелких медных монет, обернулся, натянув на лицо улыбку, сунул деньги гостю:

— Возьми, друг сердечный!

Друг сердечный и не отнекивался. Бережно взяв деньги, аккуратно завязал в тряпицу, положил за пазуху.

Выпив на дорожку, засобирался…

Ставр щелкнул пальцами:

— Проводи, Тимоша, гостя!

Тимоша — не кто иной, как разбойная харя Тимоха Рысь, из Москвы недавно вернувшийся, — понятливо кивнул, ухмыльнулся. Накинув на плечи плащ, вышел следом за Иваном.

Боярин хищно потер ладони, уселся к столу, с аппетитом потянулся ложкой к тарелке с копченым поросенком.

Не успел он отужинать — вернулся Тимоха Рысь. Показал чуть оттертый от свежей крови нож, ощерил губы в улыбке.

— На, выпей!

Ставр плеснул в кружку корчмы. Плеснул изрядно, не жадничал.

Не смея сесть, Тимоха выпил стоя. Проглотил одним махом, взглянул на боярина, словно верный цепной пес. Впрочем, он им и был, таким псом, вот уже лет пять, а то и побольше.

— Медь, что с мертвяка, себе оставь, — благостно разрешил Ставр. — Ну, ступай пока. Что встал?

— Там, в людской, Митря. — Тимоха чуть замялся. — Спрашивает, может, девочек привести? Тех, что я с Москвы привез. Такие есть пухленькие, батюшка…

— Девочек? — боярин задумался, наполовину вытащил из ножен кинжал. Тонкие губы его изогнулись в холодной улыбке. — Девочек? — еще раз повторил боярин. — Нет! — Он резко задвинул клинок в ножны. — Не теперь… теперь пока другое…

Кивком головы выпроводив Тимоху вон, Ставр уселся за стол, вытащил из шкатулки берестяные квадратики с именами. Разложил кругом:

— Феофилакт — Пимен — Варсонофий — Макарьев Кирилл — Панфил Селивантов — Гвизольфи, фрязин — Алексей-стригольник — вощаник Петр — Григорий-отрок — Иона.

Ставр усмехнулся, поднеся последний квадратик к дрожащему пламени свечи. Сухая береста вспыхнула враз — боярин едва успел разнять пальцы — упала на стол, догорая, становясь грудой черного пепла. Иона… Нет больше Ионы.

Ах, да, главное-то…

В центр круга положил Ставр новый, самый большой квадратик.

— Олег, человек Софийский…

Подумав, добавил к нему другой:

— Софья.

Оловянные глаза боярина на миг вспыхнули злобой.

Искривив в ухмылке рот, он медленно, одним пальцем, вытащил из круга Пимена. Бросил на пол. Задумчиво потянулся к Григорию-отроку… Потом, словно передумав, тронул Олега.

Крикнул, дверь распахнув:

— Митрий!

Вмиг возник на пороге козлобородый, словно того и ждавший. Ощерился:

— Девок да кнут, батюшка?

— Самострел готовь. И паклю!

— Давно готовы, кормилец!

— Проверь! Пшел покуда.

Низко поклонившись, Митря Упадыш скрылся в дверях, почтительно пятясь задом.

Утром было темно, холодно и противно. Выл за стенами избы ветер, бросал в слюдяное оконце мокрый, пополам со снегом, дождь. Где-то рядом, на Славной, тоскливо выла собака. Говорят, к смерти. Вот только — к чьей?

Олег Иваныч сел на постели, потянулся, ступил босыми ногами на холодные доски пола. Бросил взгляд на разбросанные по столу грамотки, быстро оделся, разбудил слуг — поехали к заутрене, в ближнюю церкву Ильи, на Славне. Церковь-то, вот она, из ворот только выйди — три шага. Нет, велел Олег Иваныч коня седлать каурого — невместно человеку при должности этакой пешком шариться, словно шильник какой, — а престиж здесь много значил. Не только по одежке встречали — по делам, по повадке, по важности.

Заутреня не началась еще. Входя в церковь, перекрестился Олег Иваныч на иконы, истово перекрестился, попросив у Христа помощи в делах своих многотрудных. Приветливо поздоровался с батюшкой, отцом Николаем, кивнул дьякону да церковным служкам.

Во время молитвы уже краем глаза углядел рядом Олексаху — первого своего помощника. Тот уже постоянно рядком жил, у зазнобы своей, Настены, на Нутной. Нутная улица — в трех кварталах от Ильинской церкви, там и свои церкви есть: Филиппа Апостола да Николая Чудотворца, однако к заутрене завсегда теперь ехал Олександр в церковь Ильи, к начальству ближе. Ехал на лошади казенной, по указке Олега Иваныча Олексахе со владычной конюшни выданной. Татарская та лошадка была — неказиста, да надежна — Олексахе другой и не надобно, рад был — аж светился весь. Уже всерьез стал о женитьбе подумывать на Настене своей, зазнобушке. Хоть и двое ребят у Настены-то, и постарше она лет на семь — да, видать, прикипело сердце. Муж Настенин, как ушел когда-то с ушкуйниками, так и сгинул неведомо где. О том точно никто ничего сказать не мог, так и жила Настена в неведенье, соломенною вдовицей.

На двор Софийский поехали вместе. По пути Олексаха сплетни новгородские сказывал, будто бы завелся в Новгороде волк, ночами на запоздалых путников нападавший. А может, то и не волк вовсе, а давешний оборотень-волкодлак!

— Страсти ты какие с утра рассказываешь, — поежился в седле Олег Иваныч. — Нечего сказать, благостно рабочий день начинаем, с волкодлаков да прочей нечисти.

Оба, не сговариваясь, перекрестились на церковь Успения — как раз подъехали к Торгу. Пустоватому — рано пока, хотя и так уже суетились людишки.

По пути заскочили в посадничий приказ — там тоже рано работать начинали — те самые клерки, молодые да вежливые, с кем Олег Иваныч уже имел случай познакомиться ближе. При нехороших, так скажем, обстоятельствах. Теперь уж — со вчерашнего дня — его подчиненные.

— Чего у вас тут? — заходя, кивнул Олег Иваныч. Ребятки повскакали с лавок, поклонились, тут же и информацию предоставили — труп на Федоровском ручье обнаружился. Свеженький…

— Тьфу-ты! — Олег Иваныч тоскливо посмотрел в окно. — Опять истерзанный?

— Нет. На этот раз целый. Вон, Никита заметил, он живет там.

Никита — худощавый парень с серьезным лицом, поклонился:

— На волкодлака вроде бы не похоже — ран особых нет, ножом зарезали, в карманах и за пазухой пусто.

— Ну, в таком разе то ваша подследственность. Имя, конечно, еще не успели установить?

— Почему не успели? — пожал плечами Никита. — Покойник-то знакомый оказался: Ванька, Флегонта-мешочника сын. Он рядом со мной жил, на Ручье.

На Софийском дворе, в приказной палате, судили-рядили с Олексахой. По всему выходило — подставное лицо этот Ванька Флегонтов, ныне, увы, покойный. Не спросишь теперь его ни о чем и ни о чем не узнаешь. Предположения только можно строить, догадки. Кто там на Федоровском ручье самый большой Олегов недоброжелатель? Однако не настолько глуп боярин Ставр, чтобы следить у своего же дома. Этого Флегонтова можно было и в другом месте пришить, хоть в корчме у того же Явдохи. Поленился Ставр? Нюх потерял? Или — не его это работа? Случайные шпыни ночные. Вон и посадничьи говорят, что никаких ценных вещей на трупе не осталось. Так что вполне может — и разбой обычный… А может, и нет… Думай тут теперь, ломай голову. Одно ясно — Гришане надо бы отъехать куда-нибудь, в монастырь какой дальний. Причина? Причину пущай сам ищет!

Загремели в сенях сапожищи — видно, кто-то старательно оббивал грязь со снегом — скрипнув, открылась дверь.

Гришаня. Легок на помине.

— Вспомни дурака — он и объявится, — бормотнул про себя Олег Иваныч, потянулся за грамотой наветной, отроку показать, да не успел.

— Собирайтеся скорей на Ярославово дворище ехать, где вече. Там битвища идет, мужики-вечники кровищу пускают, уж весь мост залили, все мало… — глотая слова, с ходу выпалил отрок. Потом добавил, что это — самого владыки Феофила приказ. Ну, раз самого владыки…

Подъехав к мосту через Волхов, все трое спешились. Проехать на Торговую сторону не представлялось никакой возможности — весь мост, словно улей пчелами, был покрыт черными копошащимися фигурками. Слышались крики, посередине дрались стенка на стенку, сбрасываемые с моста люди падали в студеную воду и почти сразу тонули. Тонкий припой льда у берега был окрашен кровью.

Толпа все прибывала, подходили вооруженные дубинами люди с Софийской стороны — с концов Неревского, Загородного, Людина. Подмастерья, мелкие торговцы, грузчики и прочий подобный люд — «мужики худые». Изредка, правда, попадалась нарядная купеческая шуба… Но очень редко.

— Нешто мы не русские люди? — кричали в подходившей толпе. — Нешто отдадимся латынству? Будь здраве владыко! Будь здраве Иван, князь русский великий.

Иван московский — уже у них русский князь, — отметил про себя Олег Иваныч, вот так-то! Неспроста это, ой, неспроста.

И тут же донеслись ответные крики о новгородской свободе, о Литве, об ордене.

— Лучше под Литву отдадимся, чем московитское ярмо наденем! Люди! Не отдадим вольностей новгородских! Лю-у-уди!

Ишь, как воет-то, ровно волк — «лю-у-уди»… Олег Иваныч присмотрелся к проходившему мимо оратору, окруженному злобной толпой приспешников.

Черт побери!

А не…

Точно! Он и есть!

Упадышев Дмитр, он же — Митря Козлиная Борода. Ну, пес! Ране за московитов был, теперь за Литву подался. Ясно, откуда ветер дует — от боярина Ставра. И с чего б ему в Казимировы сторонники верстаться? За привилегии свои опасается, в случае захвата республики московитами? А очень может быть, что и опасается. На Москве-то боярам совсем не так вольготно, как в Новгороде или, скажем, в той же Литве, у Казимира. Так что есть что Ставру терять, в случае утраты независимости республики. Вернее, не столько республики, сколько олигархии. Ставр-от самый настоящий олигарх и есть! Эх, поприжать бы их, сволочей… Ишь, Митря-то разорался — и откуда слова взялись, не иначе — всю ноченьку напролет учил, фрондер хренов!

Подходя к мосту, ведомые Митрей вечники громко заорали славу боярыне Марфе Борецкой. Дескать, боярыня да Казимир Литовский — единственной заступой вольностям новгородским остались. Олег Иваныч недоверчиво хмыкнул. Боярыню Марфу, вдову посадника Исаака Андреевича, он знал, хотя близко знаком не был. Что род Борецких не очень-то хочет прихода под московитскую руку — тоже понятно. Это не одни Борецкие так думают, и другие бояре знатные: Арбузьевы, Афанасьевы, Астафьевы, Немиры… Да вот, хоть и Ставр. Но и Казимир литовский им не очень-то надобен. На противоречиях Казимира и Ивана играть, конечно, можно — и играют, а вот открыто приглашать новгородцев под руку короля-католика — это себе дороже выйдет. Интересное кино получается, что ж, Борецкие того не понимают? Да не может быть такого, чтоб не понимали. Да и стравливаться со сторонниками Москвы — тоже себе дороже, уж больно много их, хоть все больше простые люди, не бояре да не купцы. Вот уж кому все равно — будет республика или умрет. Поборы, взятки, рыдания, ложь и подлость — все это не могло вызывать симпатий простых новгородцев, фактически уже отстраненных от принятия важных решений. А зря отстраненных! Опасно это, когда заинтересованности у людей нет. Понимали ту опасность и Феофил, и посадник Дмитр — понимали, да мер никаких не принимали — знатных бояр опасаясь. И сам-то Дмитр, Борецкой — боярин знатный, чего ж он против своих-то пойдет? Разве уж прижмет очень. Эх, люди русские… Все-то вы понимаете, да пока жареный петух не клюнет… Жареный петух — в лице московитского князя Ивана.

Бояре — «Сто золотых поясов» — с самого начала республики активно практиковали грязные пиар-технологии, не гнушаясь и прямым подкупом избирателей. Сейчас все это, казалось, усилилось, стало объемней, выпуклей, так что бросалось в глаза каждому мало-мальски толковому наблюдателю. Олег Иваныч, правда, наблюдателем себя не считал — уж слишком переживал за республику, помнил — когда-то римляне тоже поносили республику — и она, надо признать, того стоила… Поносили… Хотели порядка. Что ж, порядок им вскоре был предоставлен. Получили Нерона и ему подобных. Как бы и тут не так… Да, купеческая республика изначально не предполагала ни равенства, ни особой справедливости. Но, по крайней мере, давала своим гражданам выбор и свободу, при этом питаясь народным потом. Но ведь тираны тоже питаются… только уже не потом — а кровью.

К сожалению, этого не хотели понять ни бояре, ни простые новгородцы, таившие жгучую обиду на жадных и властолюбивых бояр, на казнокрадов-дьяков, на высшее духовенство, своим богатством могущее поспорить с каким-нибудь венецианским дожем. Все меньше справедливости видели они в республиканском устройстве, все меньше толку ждали от веча, все больше накапливали усталость от политической жизни. Многие уже и не ходили на Вечевую площадь, не прислушивались к звону вечевого колокола — им было уже все равно, кто ими будет править. Жаль. Если б они только знали…

Бояре… Жадные новгородские бояре… Умные новгородские бояре… Коварные… Хитрые…

Где ж весь ваш ум, вся ваша хитрость? Иль жадность да злато настолько застят ваши очи, что уже не понимаете вы, что народу новгородскому все равно — есть республика или нет? Поделитесь с народом куском хлеба, уменьшите поборы, улучшите суд, делайте что-нибудь, иначе…

Олег Иваныч обернулся к Олексахе:

— Проверь московских…

Тот кивнул, бросил поводья Гришане, с криком «Слава православному государю!» ввинтился в толпу.

А толпа разгоралась страстью. Свалка на мосту перерастала в побоище. Что дубины — в ход пошли ножи и кинжалы. Все чаще лилась кровь, все больше тел летело с моста в холодные воды. Не участвующие в драке (а не пробиться было!) сторонники обеих группировок метали в дерущихся камни.

Много было и зрителей по обоим берегам. Кричали, свистели, смеялись, плакали, потрясали гневно руками. Совсем как на футболе.

Что делалось на вече, на площади, Олегу Иванычу было не видно. Наверняка — то же, что и на мосту, только, может, не в таких масштабах — на мост-то прорвались самые озверелые, упертые, отмороженные. А может — хорошо оплаченные?

Лишь к полудню утихло побоище. Сам владыко — архиепископ Новгородский Феофил — вышел с хоругвями к мосту, увещевал.

Народишко расходился постепенно. Первым опустел мост — лишь чернели кое-где растоптанные толпой трупы, на них падал, не таял, мокрый ноябрьский снег. Он шел все сильнее, заметал следы крови, ложился на крыши домов, на купола храмов белым промозглым саваном.

Присланная посадником команда убирала трупы. Священники отпускали грехи умирающим. Мимо Олега Иваныча пронесли юношу — почти мальчика — с раздавленной грудной клеткой. Юноша хрипел, умирая, на губах его пузырилась кровавая пена, бледное лицо было искажено невыносимой болью. Он что-то хотел, этот мальчик, просительно смотрел на Олега серыми, цвета неба, глазами.

Первым догадался стоявший рядом Гришаня. Бросился к священнику, схватил за руку…

Еле успел прочитать молитву, как раздавленная грудина юноши изогнулась дугой, хлынула изо рта темная, почти черная, кровь.

— Упокой, Господи, душу его, — тесно прижимаясь к Олегу, прошептал Гришаня. По щекам отрока катились слезы.

— Может… и вправду лучше у московитов? — Он повернулся к Олегу, вытер мокрые глаза, сглотнув слюну, молвил: — Зачем, зачем все это нужно, Господи? И кому?

Худенькие плечи Гришани сотрясались в рыданиях.

— Зачем — не знаю, — погладив отрока по голове, тихо сказал Олег Иваныч, — но кому — выясним. Не плачь, Григорий, не надо. Не думаю, что на Москве лучше.

А снег все шел, густо-густо, повалил вдруг целыми хлопьями, словно желая скрыть случившееся плотным своим покрывалом.

Вечером, дома, на Ильинской, Олег Иваныч выслушал доклад Олексахи. Как выяснилось, промосковски настроенную группировку тоже финансировал боярин Ставр, только сильно таился — через третьих людей действовал. Если б не старые Олексахины связи среди мелких торговцев — вряд ли обнаружилось бы истинное лицо благодетеля московитских. Боярина Ставра. Одной рукой боярин давал им деньги, другой — посылал Митрю кричать за Казимира. Хитра политика боярская, ничего не скажешь, да только все в мире уже когда-то было, было и это: DIVIDO ET IMPERE — разделяй и властвуй! Римская империя, однако…

Когда Олексаха ушел, в дверь заглянул Пафнутий, молвил:

— Человек приходил с Софийской стороны, грамотку оставил!

Протянул осторожно бумажный свиток — не бересту какую-то.

«Господин Олег, что же не придешь ты ко мне, если обидела я тебя чем, то не моя вина. Жду тебя завтра, после обедни, на своей усадьбе — ты знаешь, где. Поговорить нам давно надо. Софья».

Внизу приписка, торопливо, напоследок:

«Если не сможешь после обедни, прииди и после полудня, и в вечер, все одно ждать буду».

Эх, Пафнутий, Пафнутий, забывчивая душа, что ж ты раньше-то записку эту не показывал…

Олег Иваныч уже бросился было собираться, красивую рубаху натянув, остановился: в записке-то сказано «завтра приходи», а не сейчас, на ночь глядя. Что ж, завтра так завтра.

Плохо спал в ту ночь Олег Иваныч, ворочался с боку на бок, вставал квас пить не однажды. Обедню отстоял в Софийском храме, с Феофилом, Варсонофием, Гришаней. Нетерпеливо отстоял, кресты клал торопливо, да молитвы чел невпопад — не о Боге думал. О Софье. Душа его давно уже в хоромы боярыни летела…

После обедни вскочил на каурого — только и видели его на дворе владычном. Из Детинца выехав, свернул на Новинку — зачавкали копыта по грязи, с мокрым снегом смешанной. По бокам снег лежал белым-бело, не таял, мальчишки у дороги играли в снежки, кидались, попали в коня боярина важного, что проезжал со свитою мимо. Ругался боярин, кулаком грозился. Кивнул свите — те нагайки вытащили, да только сорванцов-то и след давно простыл — станут они нагаек дожидаться, фига! Ищи свищи…

Олег Иваныч усмехнулся, пропустил, посторонившись, боярина со свитой, коня пришпорил. По сторонам — сказка. Деревья белым инеем покрыты, словно изо льда выложены. Небо темно-голубое, солнце блескучее — отражается в снегу брильянтовой россыпью, в крестах на храмах зайчиками золотыми играет. Легко дышится, славно — уходит распутица осенняя, грязь, да жижа, да лужи, зима-зимушка идет, а ну — дорогу! Разрумянился с морозца Олег Иваныч — волосы длинные волнами из-под шапки золотистыми разлетелись, бородка модная на ветру кучерявилась — девки на пути засматривались. А ничего попадались девки-то… Подкрутив усы, Олег Иваныч свернул на Прусскую. Блестели вдали купола церквей: Михайлы да Вознесения, синело над крестами небо, солнышко светило ласково, не грело, правда, так, чай, и не лето.

Вот и хоромы боярыни. Стены — тесовые бревнышки, ворота дубовые, железными полосами обитые, попробуй, вышиби. Спешился пред воротами Олег Иваныч, постучался вежливо рукоятью шпаги.

— Здрав будь, господине! — распахнув ворота, поклонился слуга Никодим. Олег Иванч кивнул, бросил Никодиму медяшку, глянул вокруг приметливо. До чего ж красив терем боярский! В три этажа, с подклетью каменной. Верх деревянный, резной, с узорочьем, в окнах слюдяных солнце оранжевым пламенем плавится… крыльцо высокое, резное, узорчатое. А кто это там, на крыльце-то, не сама ли хозяйка? Она и есть: в шапке собольей, в шубейке, золотой парчой крытой. Из-под шубейки, на плечи накинутой, летник аксамита зеленого, травчатого, узорами разными вышитый. С чего бы это принарядилась эдак боярыня?

Олег Иваныч поднялся на крыльцо, поклонился, здороваясь.

— Здрав будь и ты, господине! — улыбнулась боярыня, пригласила гостя в хоромы.

Чистота в горнице, порядок, аккуратность. Мебель вдоль стен немецкая — шкафы, да комоды, да полки. На полках книги — четьи-минеи, гиштории разные, большей частью нерусские. На столике у окна, у лавки, медвежьей шкурой покрытой, небольшая книжица, раскрытая, страницами вниз положена, видно, только что читала боярыня. Олег Иваныч взгляд метнул любопытства ради… Не наша книжица. Латыньская… или греческая. Эсхил какой-то… Надо будет Гришаню спросить, что за Эсхил такой?

Усадив гостя за стол, боярыня хлопнула в ладоши. Вмиг набежали слуги с яствами: кашами, да закусками, да пирогами, да киселями, да прочим. Мальвазеи два кувшинчика серебряных. Олег Иванычу сразу, как за стол сел, фильм некстати вспомнился, про Ивана Васильевича. Некстати — потому как смех его стал вдруг разбирать, а не хотелось смеяться — ну, как обидится, Софья-то…

— Не изволишь ли, матушка, чего еще? — поклонился Никодим.

Боярыня головой покачала:

— Оставьте нас!

С поклонами вышли слуги.

Софья взяла в руки кувшин, самолично налила вина себе и гостю.

— Выпьем, Олег Иваныч, за нашу дружбу!

Хоть и пила боярыня, однако себя блюла — держалась строго, да и волосы, по обычаю, под узорчатым платком скрывала. Постепенно разговор завязался. Собственно, говорила-то, в основном, Софья. Олег Иваныч лишь головой качал, да поддакивал время от времени.

Поблагодарив Олега за спасение от разбойников во время Тихвинского богомолья, боярыня легко перешла на более насущные темы городской политики. Хвалила Арбузовых, Астафьевых, Борецких «за гордость да честь новгородскую», ругала ивановских купцов, что боле о мошне своей думают, нежели о республике Новгородской, к новому владыке Феофилу относилась нейтрально, поскольку знала его плохо.

— Говорят, ни рыба ни мясо Феофил-то, — задумчиво произнесла боярыня. — И орденских посланцев, сказывают, на Торге видали, и на Москву Феофил отъезжать мысли имеет, к митрополиту Филиппу…

— Умен Феофил, — осторожно вставил слово Олег Иваныч. — А Иван, князь московский, силен уж слишком.

— Иван, князь московский… — эхом повторила боярыня. — Слышала такое: будто третье лето тому, как скончалась супруга его, а тело мертвое, супруги-то, разошлося, вздулося — видно, околдовали, извели бабу. Так и Иван подумал, выяснил — пояс княгини бабке-колдунье носили… Нашли — кто, да в Москве-реке утопили. Один лекарь упасся, Герозиус…

— Как-как?

— Герозиус, а что?

— Да нет… так, имечко уж больно знакомым показалось…

Так и текла беседа. Ни о чем, можно сказать. О главном — боярине Ставре и тайной встрече в часовне — не было произнесено ни слова. Сама боярыня старательно избегала этой темы, и стоило Олегу произнести имя Ставра, тут же ловко переводила разговор на другое. Видно было, что даже произносить имя боярина неприятно Софье.

— Да уж, черт с ним, со Ставром, — махнул рукой Олег Иваныч. — Злобен зело да хитер, аки змей.

Софья вздохнула, замолкла, задумалась о чем-то своем.

— Сказывают, жила когда-то одна девица, — подняв глаза, тихо произнесла она, — и был у нее брат, коего захотела она извести. Наловила в лесу змей да сварила из них зелье, однако ж брат узнал про то…

Снимал он с сестры буйну голову,

И брал он со костра дрова,

Клал дрова середи двора.

Да сжег ее тело белое

До самого до пепела.

Он развеял прах по чисту полю,

Заказал всем тужить плакати…

— Что же ты не ешь ничего, господине? — закончив историю, улыбнулась Софья. — Иль не вкусно?

— Вкусно… — кивнул Олег Иваныч и подумал, что в прежние, петербургские, времена в подобных условиях обязательно ляпнул бы какую-нибудь пошлость типа «ты вкуснее» или что-нибудь подобное. Обязательно бы ляпнул, не удержался, а вот тут… Черт его знает, как и действовать.

— А знаешь, боярыня, есть у меня один знакомый, переписчик софийский, — отпив вина, интригующим шепотом произнес Олег Иваныч, — так он сказывал как-то гишторию о звере Китоврасе, был такой в давней Греции зверь, глумник ужасный… Рассказать?

— Расскажи, расскажи, о звере Китоврасе, — неожиданно засмеялась Софья. — Я прежде то слыхала, да позабыла все…

Пришлось Олегу напрягать память. Что там конкретно рассказывал Гришаня, он помнил плохо, потому обильно разбавлял содержимое «гиштории» анекдотами из цикла «муж уехал в командировку», стараясь, правда, чтобы получалось не очень пошло. Судя по смеху и раскрасневшимся щекам Софьи, получалось — как надо.

На Софийском дворе зазвонили к вечерне, поднимаясь ввысь, поплыл над Детинцем торжественный звон, в конце улицы Прусской вторили ему колокола церквей Михаила и Вознесенья, неподалеку, на Черницыной, зазвенела колокольня Власия.

— Ну, пора, — поднялся из-за стола Олег Иваныч. — А то засиделся что-то, хозяйку-красавицу россказнями всякими утомляя… Не гневайся, боярыня, ежели что не так!

— Что ты, господине! — Софья улыбнулась, подошла ближе. — Знаешь, — произнесла она, прислушиваясь к колокольному звону. — Мне давно уже не было так хорошо, как сегодня. Правда, правда! Об одном только жалею — что ты не приходил раньше.

— Как можно…

— Можно! — Софья, шутя, закрыла Олегу рот рукою. — Можно… Приходи, когда захочешь. Так тоскливо сидеть здесь зимними вечерами. Одна… Одна-одинешенька. Ни детей, ни мужа. Одни слуги. Приходи, ладно? Что люди скажут? Да пес с ними, с людьми. Я свободная новгородская женщина, боярыня, и в моем праве делать все, что хочу. А я хочу тебя видеть. А… А ты?

Она приподнялась на носках, заглядывая в глаза Олега, и тот, неожиданно для себя, обнял боярыню, почувствовав, как трепет пронесся по ее тонкому стану. Софья подняла руки, провела ладонями по волосам Олега… и вдруг поцеловала его так крепко и страстно, как никто уже давно не целовал.

Бился на улице колокольный звон, уходил, поднимался в вечернее небо. Выйдя на крыльцо, жадно вдохнул Олег Иваныч холодный ноябрьский воздух. Спустился по крутым ступеням, шатаясь, словно пьяный, хоть и выпили-то всего ничего. Верный Никодим уже держал наготове поводья.

В хоромах, за прозрачными капельками слюды, в тусклом дрожащем пламени, стояла женская фигура с распущенными по плечам волосами. Водопадом, золотым водопадом, волосы стекали на плечи, свечка в руках дрожала…

Олег Иваныч помахал рукой, улыбаясь, пришпорил коня и поехал прочь. Быстро проскакал по Новинке…

Было ли то, что сейчас было? Иль привиделось все сном-наветом воздушным?

Не успел к вечерне Олег Иваныч, согрешил, что поделать. Придется дома больше молиться. Когда проезжал мимо храма Флора и Лавра — народ уже выходил на улицу, разгоняя вечернюю тьму, горели вокруг факелы стражи. Кто-то тронул за стремя… Гришаня.

— На Ильинскую скачешь, Олег Иваныч?

— Туда.

— Зайди-ко, дело есть. Если не очень спешишь, конечно.

Что за дело? Пожав плечами, Олег Иваныч спешился, в келью отрока пошли рядом с толпой богомольцев в длинных черных одеждах… впрочем, может быть — и не в черных, темно, не разглядеть особо-то.

Гришаня был словно пришибленный, не шутил, не разговаривал, не смеялся, как обычно. Может, сегодняшняя свалка на мосту так на него подействовала? А что он, ране такого не видывал? Ну, поплакал у моста-то, чего уж теперь-то.

Зашли в келью. Гришаня зажег свечу, взял со стола кусочек бересты:

— Читай!

«На Софейский двор от Ивана сына Флегонтова, што на Федорова живет. О том доношу, самолично слышав и видев как на вощаника Петра дворе…

…отрок сей Григорий Святу Троицу радостно поносиша и жидовинску веру Гвизольфину всяко славил. Рек, будто вера та всяко лучше, да святей, да пригожее, тако же грил всяки слова богомерзкие, похвалятяся, будто Иону-владыку самолично извел, в питие зелье подсыпав».

Олег Иваныч хмыкнул. Точно такая же грамотца лежала у него дома на столе. А ее автор, Иван, сын Флегонтов, был недавно убит неведомо кем на Федоровском ручье.

— Как убит? — встрепенулся отрок, но тут же охолонул: — Не в нем дело… то есть не в нем одном. Гвизольфи сегодня схвачен, по приказу Феофила, да вощаник Петр.

— Это как понимать — схвачен?

Олег Иваныч удивился. Феофил обычно именно через него проводил такие вещи — вот и подметная грамотца ему направлена, — а тут вдруг — схвачены. Кем, зачем? Почему в обход его, Олега? Не иначе — интриги Ставровы.

— То Варсонофьевы люди, — пояснил отрок. — Он теперь выслуживается пред Феофилом-владыкой, Варсонофий-то не хочет, чтоб с ним как с Пименом…

Олег Иваныч вздрогнул, вспомнив злую судьбу ключника. Вот уж поистине — из князи в грязи. Бит кнутом да оштрафован. Сейчас — незнамо где…

— Как это — не знамо где? — перебил Гришаня. — В дальний монастырь подался, Дымский, что у Тихвинского погоста. Грехи замаливать. Феофил, грамоту сию дав, рек, чтоб и я туда ж собирался… в монахи. Завтра поутру отвезут, рек.

Последнюю часть фразы отрок произнес шепотом.

— Не хочу в монахи, Олег Иваныч, — помолчав, горько зашептал он. — А деваться некуда, иначе…

Добавил, что и монастырь ему светит только в лучшем случае — что там Гвизольфи да Петр-вощаник покажут? Может, главным стригольником выйдет, по словам их, Гришаня?

Отрок тихо заплакал.

— Не переживай, паря! — Олег Иваныч потрепал его по плечу. — Чай, не на Москве живем — вины-то твои еще доказать надо!

— А и докажут… учены.

— Ну, в этом я лучше разбираюсь, — усмехнулся Олег Иваныч. — А ну рассказывай, да без утайки, что на дворе вощаника делал, да часто ли, да кто еще был?

Гришаня вздохнул тяжко. Глотнул из кувшина квасу, взглянул на гостя:

— Хочешь?

— Обойдусь. Хотя, впрочем, давай.

Отрок дождался, когда гость напьется, потом только начал рассказ свой:

— Это в начале мая еще началось. Познакомился на Торгу с девчонкой, вощаника Петра дочкой, Ульянкой…

— Стой, стой, стой, — припомнил Олег Иваныч. — Черна коса, очи лазоревы — не она ль?

— Она, Олег Иваныч… — Гриша смущенно улыбнулся.

В общем, сначала на Торгу встречались, потом на лугах окраинных, а как-то раз Ульянка отрока на свой двор зазвала. С тех пор и повадился Гришаня к вощанику. Там и отца Алексея встретил и прочих стригольников. Правда, вовсе не из-за них к Петру хаживал, ясно — из-за кого…

А третьего дня вдруг неожиданно встретил там Гвизольфи. Обрадовался — был за спасение благодарен — разговоры начал вести, хоть понимал — опасно то. Хотя разговоры-то вовсе не о вере были. Больше — о жизни. О Тамани, Гвизольфиной родине, о татарах да о городах фрязинских, Кафе да Суроже, что на море на Черном стоят, ранее Русским прозывавшемся. Много чего еще рассказывал Гвизольфи — и об Италии, стране фрязинской, о Венеции, Флоренции, Генуе, о Данте, поэте изрядном, даже стихи написал на березовице Гришане. Гвизольфи с Петром отец Алексей познакомил, да вскоре на Москву отъехал — сказывают, сам князь пригласил, Иване Васильевич… Может, и не столь ужасен Иван московский, как про него сказывают? Про стригольников, вон, тоже много чего болтают, а на деле — много ли правды в словах их сыщется? А Иван их зовет, на Москву-то, знать, чего-то от них надо…

Ивану-то ясно, чего надо… Олег Иваныч тихонько хмыкнул. Земли церковные забрать да богатства! Чтоб были они только у государя — боле ни у кого чтоб!

— Кроме Гвизольфи и Петра, кто при сем был?

— Ну… — Гришаня задумался, — Ульянка была, но она ни при чем, так, заходила иногда в отцову горницу, пироги приносила. Ну и, кажется, кто-то из подмастерьев заглядывал, круглолицый такой, Сувором звать…

Имя Сувора произнес Гришаня как-то не так, замявшись чуть. Другой бы и внимания не обратил, да только не Олег Иваныч — волк опытный.

— Ну, и чего там, с Сувором-то, выкладывай!

Отрок потупился. Потом рассказал, тихо так, словно нехотя… Хотя чего там — дело житейское. Ульянка-то не одному Гришане нравилась. Сувор тоже на нее виды имел. Другой-то подмастерье, Нифонтий, оженился недавно, а вот Сувор… Туповат был, это правда, однако упрям. К Ульянке приставал сперва, пока девчонка не пригрозила отцу пожаловаться. Тогда унялся. Так ничего и не сказала Ульянка Петру, а вот Гришане поведала. Очень за то отрок на Сувора обиделся.

Вообще же, как, в меру своих способностей, понял Олег Иваныч, Сувору с Ульянкой мало что светило. Ну, кто он таков, Сувор-то? Нищий подмастерье, тупой к тому же, и рожа у него та еще. Бандитская, прямо скажем. Ну, рожа — черт с ней, воды не пить, а вот то, что нищ, — это большой недостаток, который крайне редко сам по себе проходит. Гришаня — человек софейский — для Петра был куда более хорошим зятем. И грамотен, и при должности, и деньжата водятся. Да и заступа — с самим Феофилом знаком. Ну и — собой пригож, но это уж Ульянке ближе. Понял ли этот расклад Сувор иль подсказал кто — не суть пока. Главное, вполне вероятно, действовать начал. Через него и покойничек, Иван, сын Флегонтов, что нужно вызнал. А зачем покойничку это нужно было? А затем, что небогат был! Денежки, знамо дело, всякому нужны. И кто ж ему давал те денежки, за грамотку подметную, да за разговоры с подмастерьем Сувором? А тот, кто и прошлый раз Петра-вощаника подставить хотел, с трупом-то. Не только против Олега та задумка была, но и супротив Петра тоже. Может, иначе нужно было б тогда действовать — с Петром поговорить откровенно. Да кто ж знал…

Чувствовал, чувствовал Олег Иваныч за всеми этими делами опытную злодейскую руку. Один режиссер тут, один! Не боярин ли Ставр? Он — интуиция кричала — он! Но мало конкретных фактов на Ставра — да и нет почти. Таких, чтоб на суде гремели. Их делать придется…

— Нравится Ульянка-то? — выслушав отрока, улыбнулся Олег Иваныч.

Гришаня смущенно кивнул, потянулся к кувшину.

— Это ты не с ней на Ивана Купалу скакал?

Отрок захлебнулся квасом.

— Ладно, ладно, не хочешь говорить — не рассказывай! — хохотнул Олег. — Чай, жениться задумал?

Гришаня кивнул.

— А не рано?

— Нет, не рано, уж нам по четырнадцать скоро. — Отрок покачал головой и добавил, что планирует сватовство через годок-другой, как подкопит деньжат.

Потом вдруг неожиданно пал на колени. Подполз к опешившему от таких фортелей гостю, схватил за руку:

— Олег, свет Иваныч, Христом-Богом прошу, будь мне отцом посаженым!

У Олега Иваныча кувшин с квасом из рук выпал.

Ну, блин, дает Гришаня! В посаженых отцах еще не приходилось бывать. Что ж, надо когда-нибудь начинать. Неловко отказывать отроку. С другой стороны, в прежнюю-то свою санкт-петербургскую жизнь насмотрелся Олег Иваныч на недорослей семнадцатилетних, кои по закону все дитями считались, хоть и оглоеды уже преизрядные; да что там — по закону, по умишку своему недалекому детьми и были, родительскими кошельками друг пред дружкой выпендривались, без мам-пап шагу ступить не умели, да и не хотели особо-то, в восемнадцать лет еще и жизненную дорожку не выбрали, все ждали, когда родители подтолкнут. Инфантилизм, в общем, полный. Самая омерзительная черта российской молодежи. Не так — в Новгороде Великом. Здесь взрослели рано — жизнь заставляла. Вон хоть тот же Гришаня — четырнадцать вот-вот исполнится, а язык не повернется дитем обозвать — при деле отрок, при должности, при уме-разумности. Не дите — вполне самостоятельный вьюнош. Или взять Олексаху, что раньше на Торгу сбитнем торговал. От роду годов двадцать — ума на все сорок. Покрутись на Торге-то, попробуй.

Посаженым отцом, говоришь?

— Так и быть, согласен, Гриша. Ну хватит, хватит, подымайся, давай, не пред иконой. Не о свадьбе думать пока надо, а о том, как грамоту подметную извадить. Гвизольфи с Петром-вощаником, говоришь, Варсонофий имал?

— Его люди. По владычному приказанью.

— Угу. А Гвизольфи, между прочим, человек не новгородский — княжий. А что, князь об аресте, я полагаю, не в курсе? — Олег Иваныч, хитро прищурясь, взглянул на Гришаню.

— Навряд ли ведает, — пожал плечами тот. — Кто ж ему скажет-то?

— Как это кто? А мы на что? Будем разве тут терпеть вопиющее нарушение прав человека? Нет, конечно! Завтра поутру и сообщим. Михайла Олелькович как раз в посадничий суд подъедет. Так что не горюй, Гриша! Думаю, не сегодня-завтра проблемка твоя уладится. Как там твоего соперника на любовном фронте кличут? Сувор?

Гришаня кивнул. Посмотрел на Олега Иваныча пристально:

— Уж сколь тебя знаю, Олег, свет Иваныч, а все к твоим речам не привыкну! Говоришь ты вроде бы и по-русски… а все же как немец или фрязин… иль какой-нибудь еллин древний, вроде Аристотеля да Платона.

Олег Иваныч усмехнулся:

— А тебе что, Гриша, смысл моих речей непонятен?

— Да смысл-то понятен… только уж больно мудрено!

С утра мело. Ветер крутил по дорогам поземку, наметал у ворот сугробы, бросал в лица прохожим колючую снежную пыль. Подъехав к Ярославову дворищу, где в выстроенных недавно палатах помещалась посадничья канцелярия, новый новгородский князь Михаил Олелькович спешился, закрывая от снега лицо.

— Можно вас на некоторое время, сир? — непонятно — то ли по-литовски, то ли по-польски — обратился к князю давно его поджидавший Гришаня.

Дружинники в латах вскинули бердыши.

Узнав Гришаню, Михаил Олелькович махнул рукой — свои.

Кивнул отроку — иди, мол, следом. Войдя в палату, кивнул склонившимся судейским, обернулся:

— Что хотел?

— Известно ли князю об аресте мессира Гвизольфи?

— Что-о? О каком аресте?! Когда?!

— Если князь соизволит проехать со мной…

— Князь соизволит! Дружина — за мною, остальным ждать.

Только снег под копытами заклубился.

К обеду синьор Гвизольфи был с извинениями выпущен. А заодно с ним — и некто по имени вощаник Петр, вообще никакого отношения к Михаилу Олельковичу не имевший. Выпущен был тоже по просьбе князя, узнавшего о самом существовании вощаника минут за пять до приезда на владычный двор из уст софийского служки Гришани. Владыко Феофил на законный вопрос Варсонофия рукой махнул раздраженно — только ссоры с новопоставленным князем ему сейчас и не хватало! Еретики-стригольники? Да пес с ними, не до них покуда. Тут дела похуже намечаются — говорят, на Ярославовом дворище мужики-вечники снова в сонмища скопляются. Да и митрополит московский Филипп никак ответ на владычное прошение не отпишет. Ехать ему, Феофилу, в Москву или нет? Никто не знает, а митрополит не пишет. Не до того, наверное. Или — не хочет. С ганзейцами бы к лету торг наладить, придется на все их условия пойти — пущай по старине воск колупают. Да что там говорить, с Новгородской-то стороны тоже всякие люди встречаются, так и норовят худой воск ганзейцам всучить, да еще и владычные клейма ставят, не стесняются. Откуда клейма-то у них? Вот о чем у владыки голова болит — раскалывается. А стригольники — да черт с ними, прости Господи, будет время — разберемся.

Михаил Олелькович остался обедать у владыки.

Проводив взглядом удаляющихся Гвизольфи и Петра (даст Бог — будущего тестя!), Гришаня довольный помчался в свою келью. Переводить на немецкий очередное тайное письмо Господы герру Вольтусу фон Герзе, магистру Ливонского ордена.

С Сувором возиться вообще почти не пришлось. Хозяин, Петр, отправил его за воском на дальние погосты. По просьбе Олега Иваныча, «случайно» встретившего вощаника и синьора Гвизольфи сразу после их счастливого освобождения из узилища. Увидав старого знакомца, итальянец жутко обрадовался и предложил немедленно вспрыснуть это дело в ближайшей корчме. Ну, в ближайшей, так в ближайшей. Все корчмы принадлежали не какому-то конкретному человеку, а Господину Великому Новгороду, то есть являлись собственностью республики. А уж кто там в корчме заправлял — дело десятое, хоть бы и тот же Явдоха — жулик, креста ставить негде. Нет, к Явдохе не пошли — далеко больно. Нашли поближе, на Лубянице. Хлопнули с морозца по чарке перевара, потом перешли на напитки, более приличествующие уважающим себя людям, — медвяной квасок, мед стоялый да мушкатель гишпаньский. Квас с медом — уж так чудны оказались, век бы и пил, а вот мушкатель Олегу Иванычу совсем не понравился — уж больно смахивал по вкусу на «тридцать третий» портвейн, разлитый в антисанитарных условиях на какой-нибудь полубомжовской кухне. Вощаник вскоре простился, а Олег с итальянцем просидели в корчме до вечера. Вполне приличное оказалось заведение — люди заходили не только выпить, но и поесть, да и просто посидеть в дружеской веселой компании, ничуть не напиваясь; кто-то рассказывал смешную историю, в одном углу азартно обсуждали городскую политику, в другом — тихо, вполголоса, пели. Не хватало только сигаретного дыма да темнокожего пианиста, тренькающего на старом фоно какой-нибудь регтайм или старый новоорлеанский блюз…

Вообще-то говоря, Олег Иваныч с Гвизольфи ушли б и к обеду, если б не…

— Иване! Захарий!!! — широко улыбаясь, шагнул к ним с порога приземистый широкоплечий мужчина с черной окладистой бородой. Одет богато — кафтан узорочьем изряден, шапка беличья, плащ бобровым мехом подбит. Кафтан, зипун, армяк, ермолка… от татар те слова появились, так и разнеслись по всем русским землям, даже, вот, до Новгорода добрались… да прижились, так что уже мало кто и помнил, что слова — не русские. Гвизольфи, кстати, многих татар хвалил, говорил, что встречаются и среди них совсем не плохие люди. А потом, понизив голос, сказал, что един Бог на небе, а Аллах, Иисус, Иегова — все названия суть одного и того же…

Ну, ежели он этим хотел Олег Иваныча удивить, то не удивил. Олег-то Иваныч в свое время и не такие богопротивные вещи слышал, даже типа экзамена что-то в холодильном техникуме сдавал — «научный атеизм» называется.

Так вот, о госте-то вошедшем… Старый знакомец оказался — купеческий староста Панфил Селивантов, с кем не так давно в посольство ездили, да и раньше немало погулеванили. Панфил домой возвращался, к себе, на Ильину улицу. С женой-то, помирясь, опять поссорился, да вот сегодня опять замирился. По такому случаю в корчму и зашел по пути, опростать перевара чарочку — да и ветер на улице-то: не долго и простыть в плащике-то бобровом.

Так и просидели с Панфилом до вечера. Сидели, беседовали, медвяный квас потягивая, других слушали. Олегу Иванычу то любо было. Песен попеть, гусляров послушать, эх-ма, развернись душа! Не все работать — и отдыхать когда-то надо! Жаль, репертуар у местных не очень. Снулый больно. Ничего, дайте время — и рок-н-роллу научатся! Сбацают в лучшем виде какие-нибудь там «Синие замшевые ботинки». Олег эту песню и попытался напеть Панфилу — бубен у корчемных отобрал. Панфил на ложках наяривал, Гвизольфи по полу скакал усердно. Веселуха! Оглянуться не успели, как в окошке стемнело.

Вышли, коней от коновязи отвязали. Гвизольфи, шапку сняв, помахал, прощаясь — ему не по пути было. А Панфил вспомнил — давно хотел на Славенский конец заехать, дружка старинного навестить — отца Хрисанфия, настоятеля церкви Воскресения, что на Павлова улице, совсем рядом с Олеговой усадьбой. Так и поехали вместе — веселей и не так опасно — на двух-то вооруженных мужиков напади, попробуй.

Взяли в путь медку стоялого кувшинец изрядный, не для пьянства, здоровья ради, ветер-то… нет, утих, кажись… Ну — все одно, не май месяц!

Так и ехали. Остановятся, выпьют — и дальше. Не езда — счастье! И никаких тебе гаишников! Хорошо, каурый Олегов конек дорогу сам знал.

Доехав до развилки на Павлова, остановились прощаться. В кувшине-то уж на донышке плескалось.

— Слышь, Олега… Ты зачем меня просил в какую-то трубку подуть? — чуть заикаясь, переспросил Панфил. — В какую трубку-то? И зачем дуть?

— Проба на алкоголь, Панфиле! — хохотнув, Олег Иваныч приложился к кувшину. Да так и застыл, словно римская статуя!

На углу Ильинской и Славной горело. Хорошо так горело, весело. Можно даже сказать — пылало ярчайшим пламенем. То место, где находилась усадьба Феофилакта — родной дом Олега Иваныча!

— Стой, Панфил, кажись, мои хоромы горят! — враз протрезвел Олег Иваныч. Вскинулся в седло — шпоры! Вмиг до усадьбы домчался. За ним и Панфил, может, помочь чем.

Пока горел только овин и часть стены, у которой, как знал Олег, лежало заготовленное на зиму сено. Не поместилось все в овин-то…

Сторож Акинфий да дедко Евфимий со своими оглоедами деловито таскали ведра с водой от ближайшего колодца. Колодец на самой усадьбе, судя по всему, был уже до дна вычерпан. Кособокий Пафнутий, кренясь, несся в сторону ближайшей церкви Ильи. Через минуту с колокольни послышался звон. Набат называется. Со всех домов на Славной, Ильинской, Павлова, Нутной выбегали люди. С ведрами, баграми, крючьями.

— Какая-то падла паклю на двор швырнула, — увидев Олега, пояснил дед Евфимий. — Вон, смотри-ко, как бы ишо…

Старик кивнул на заднюю часть двора, за хоромами, куда, брошенная из-за ограды, полетела горящая головня.

— Ну, шильники, ужо…

Выхватив шпагу, Олег Иваныч бросился на двор.

С разбега перемахнул ограду.

Увидев его, отпрянула в темноту чья-то фигура.

— Стой! Стой, сволочь!

Фигура внезапно обернулась, выбросив пылающий факел. Всего на какой-то миг обернулась. Но и этого мига хватило. Хватило, чтоб узнать.

Тимоха Рысь! Закоренелый садист и убийца, а теперь вот еще и поджигатель!

Ну, на сей-то раз не уйдешь, собака!

Тимоха тоже узнал Олега. Разбушевавшееся пламя ярко осветило округу. Шильник стоял, ухмыляясь, никакого оружия в его руках не было.

Ну и не надо! Не тот это человек, чтоб играть с ним в благородство.

Олег подбежал ближе, взмахнул шпагой…

Что-то ударило его в левый бок, резко и сильно, словно гадюка кусила. Зашатался окружающий мир, затуманился, и вдруг приблизился к самым глазам грязный жесткий снег. Впрочем, его холода уже не почувствовал Олег Иваныч. Упал лицом вниз, ткнувшись головою в наметенный ветром сугроб.

— Дострелить, Тимоша? — вышел из тьмы шильник с самострелом.

— Не спеши, Митря, — ухмыльнулся Тимоха Рысь. — Сам добью, то мне сладко.

— А боярин?

— Боярину скажем — отбивался уж больно сильно.

— И то правда.

Подойдя к лежащему на снегу телу, Тимоха вытащил из-за пояса широкий кинжал непривычной формы… такой, какой иногда используют палачи. Примерился половчее.

Пущенное умелой рукой полено ударилось в голову шильника, кинжал упал на снег, сам Тимоха, ничего не понимая, еле успел сообразить скрыться…

— Окружай, окружай, робяты! — громко закричал Панфил Селивантов. — Там они, хари злодейские! У второго самострел — паситесь! Эх, Олежа, Олежа…

Панфил опустился на колени прямо в снег, рядом с Олегом. По его опаленной пожаром бороде текли слезы.

Глава 11

Москва. Ноябрь — декабрь 1470 г.

Приукрашивать облик Ивана Третьего нет ни необходимости, ни возможности. Его образ не окружен поэтическим ореолом. Перед нами — суровый прагматик, а не рыцарственный герой.

Ю. Г. Алексеев, «Государь Всея Руси».

Время Ивана Третьего, время закручивания гаек, превращения уже не только дворян, но и бояр в забитых, знающих свое место слуг великого князя.

А. Бушков, А. Буровский, «Россия, которой не было. Русская Атлантида»

…Москва не знает ни блеска словесности, ни света просвещения, и сначала побирается крохами из Ростова и Новгорода…

И. Г. Прыжов, «История кабаков в России»

— Испей-ко, господине!

Бывший палач, а ныне костоправ и, по совместительству, лекарь, Геронтий, темноволосый худощавый мужчина среднего роста с аккуратно подстриженной бородкой, протянул лежащему на лавках Олегу какое-то дымящееся зелье в оловянном — с поллитра — кубке.

Олег Иваныч, подозрительно понюхав варево, скривился, глотнул и тут же закашлялся:

— Вечно ты, Геронтий, эдакой дрянью напоишь, супротив которой перевар корчемный нектаром ангельским кажется!

— Пей, пей, да не ворчи, Олег Иваныч, коль выздороветь хочешь. До дна, до дна. Вот и славно! — Геронтий принял из рук лежащего кубок. — Завтра еще раз перевязку сделаю — и на поправку пойдешь.

Палач-лекарь (Олег Иваныч, в зависимости от настроения, именовал его то патологоанатомом, то судмедэкспертом) поставил пустой кубок на стол, поправил висевший на поясе кинжал и поинтересовался, не найдется ли в доме красного вина, романеи иль мальвазеи какой. Болящий, вишь, потерял много крови, а для крови красное вино зело полезно, это еще древние говорили. Ну, раз древние… Вино, конечно же, нашлось. Правда, не очень большой кувшинчик — и трети ведра не будет…

Геронтий наполнил кубок, протянул раненому.

Олег Иваныч нахмурился:

— А сам что, не будешь?

— Гм… — замялся лекарь, потом махнул рукой: — А, ладно… Если только с сыром.

— Понял. С сыром, так с сыром. Пафнутий! Тащи сюда сыру! Что, что ты там кричишь? Только козий остался? Так тащи козий, какая разница, — мы ж не есть собрались — закусывать! Ну, здрав будь, Геронтий!

— За твое счастливое избавление от ран, господине!

Чокнулись.

Хороша романеица, пахуча, терпка.

— Давай-ка, Геронтий, еще по одной. Да успеешь ты еще на Торг. Кого там лечить-то? Смердов? И что с ними, бедными? Драку затеяли? Ребра друг другу пересчитали? Велика провинность! За дело хоть бились-то? Прям у Никольского храма, на паперти? Ну, богохульники, не могли другое место выбрать… А что, без тебя некому полечить?

Геронтий немного подумал и пояснил, что полечить кому, конечно, найдется. Но все это специалисты аховые — так бедных смердов ухайдакают, что те с неделю работать не смогут. Хотя, правда, какая в ноябре работа?

— Ну, иди уж, неволить не буду, — Олег Иваныч развел руками, попрощавшись с Геронтием, встал на ноги, прошелся по горнице. На этот раз хорошо получилось — башку, как третьего дня, не кружило. Видно, помогло… варево иль романея.

Короткая стрела-болт, выпущенная из арбалета Митрей, попала Олегу Иванычу точнехонько в левое нижнее ребро. Слава Богу, на излете попала, а то б вышибла ребро-то. Да и так, почитай, три ночи кость ныла, сейчас только и успокоилась. Ну, Митря, ну, смерд…

Смерд… На Москве это было ругательным словом, да и здесь, в Новгороде, мало кто уважал смердов — крестьян, живших за городскими стенами по всем обширным новгородским владениям, от Невы до Студеного моря. Никто и никогда не признавал за смердами права голоса на городском вече, однако именно они, эти забитые, лишенные избирательных прав труженики, в основном, и кормили Великий Город, несли в его пользу многочисленные повинности, от которых были освобождены свободные горожане. Алчные новгородские бояре силой, хитростью и коварством захватывали земли смердов, превращая их в свои вотчины, и самым коварным был здесь боярин Ставр. Почитай, половина его вотчин — бывшие смердов земли…

От раздумий о правовом положении смердов и возможных отрицательных последствиях этого отвлекло Олега Иваныча появление старого слуги — мажордома Пафнутия.

— Снова гости к тебе, господине, — убрав пустой кувшин, сообщил старик. — А вернее — гостья.

Гостья?

Только одна могла тут быть у него гостья…

Олег Иваныч быстро накинул на плечи кафтан и уселся к столу, разбросав перед собой кучу берестяных грамот, — изобразил кипучую деятельность.

Софья — конечно же, это была она — войдя, увидела Олега Иваныча за работой. А ожидала — лежащим и беспомощным…

— Входи, входи, боярыня-краса, — выйдя из-за стола, поклонился Олег Иваныч. — Садись, вина моего отведай. Оп… уж нету вина-то! Пафнутий, эй, Пафнутий!

Улыбнувшись, боярыня чуть пригубила принесенное Пафнутием рейнское.

— Рада наконец видеть тебя в добром здравии — за то и пью. Здрав будь! Вижу, уже весь в делах.

— Такова работа наша, — притворно вздохнул Олег Иваныч. — Некогда и щей похлебать вчерашних.

— Что ж — вчерашних-то? — засмеялась Софья. — Зашел бы… Хоть бы и завтра, после обедни. Может, нашлись бы для тебя и не вчерашние щи…

— Понял. Завтра после обедни! — закивал головой Олег Иваныч. — Сегодня все важные дела переделаю, а завтра всенепременно зайду, боярыня-краса. Сразу после обедни. Больно уж щей хочется.

Софья прыснула в рукав. Посидела еще немного. Поболтали. Хорошо, Новгород — не Москва. Попробовала б Софья на Москве так вот прийти, запросто, к малознакомому человеку в гости. Да хоть и к знакомому. Хоть и боярыня, да вдова. Поди, попробуй на Москве-то. Со свету сживут! Не то — Новгород, Господин Великий — свобода! Захотела прийти Софья — взяла да пришла! И плевать на всех хотела — имеет право — свободная женщина, новгородская гражданка!

Видно было, по сердцу пришелся ей добрый молодец Олег Иваныч. А что, чем других хуже? Мужчина видный, статен осанкою, ликом светел; не молод, правда, так ведь и не стар — сорока нету. И при должности важной. Вот только… Хорошо бы земельки в поместье… хотя бы пару деревенек. Тогда б уж точно можно было б к Софье посвататься… А Феофил обещал, кстати!

После ухода боярыни не долго в одиночестве просидел Олег Иваныч. Зашел Панфил, купеческий староста, Селивантов, потом Гришаня заглянул. С усадьбы вощаника Петра возвращался отрок — к зазнобе своей ходил, Ульянке, — опосля Олега Иваныча решил проведать. Эдакого крюка дал — путь не близкий. Вон, дрожит, от холода, видно.

— Чего на руки-то дышишь, замерз, что ли?

Гришаня кивнул, улыбнулся.

— На вон, винца выпей, погрейся.

— Твое здоровьице, Олег Иваныч!

— Спасибо, сами не сдохните! Ну, что там на дворе владычном деется?

— Посольство в Москву собирается. Феофил-владыко решился-таки поставления от митрополита Филиппа добиваться. — Отрок вдруг хлопнул себя рукой по лбу: — Вот ведь чучело! Чуть не забыл: о тебе в палате Грановитой речь шла. Главой посольства назначил Феофил Никиту Ларионова, грамотея изрядного, а ему в помощь отец Варсонофий тебя посоветовал.

Олег Иваныч скривился:

— Какой милый, сердечный человек.

Посольство в Москву по степени опасности можно было сравнить разве что с поездкой к людоедам, причем со своими овощами в качестве гарнира.

— Что еще в Новгороде плохого?

— Михайло Олелькович не всей Господе люб.

Вот те раз! Не люб! А на хрена тогда, спрашивается, приглашали? Хватило бы и прежнего князя — Василия Горбатого-Шуйского. Не фиг было его в Заволочье гнать. Иль он сам туда подался? Ну, да пес с ними, с обоими. О посольстве думать надо.

— У тебя, Гришаня, конечно, знакомых бояр да дьяков на Москве нету?

Отрок лишь сокрушенно развел руками.

— И у меня нету. Вот если б в Питере… Тьфу-ты. В общем, ладно, без знакомых обойдемся, первый раз, что ли. Так, думаешь, точно меня Феофил назначит?

— Как ты говоришь — «к бабке не ходи»!

— Ладно, посольство так посольство. Должность обязывает. Бок, правда, побаливает… ну, да черт с ним. А за посольство справное, знамо, можно и поместьишко выхлопотать, не всю жизнь в голых да небогатых ходить.

— Какое поместьишко, Олег Иваныч?

— Да ты не вникай, Гриша! Это я так… о своем, о девичьем.

Не прошло и двух дней, как уже почти оправившегося от раны Олега Иваныча вызвал через гонца Феофил. Встретил ласково — он всех в последнее время встречал ласково, кроме, пожалуй, несчастного Пимена, — сразу же познакомил с главой будущего посольства Никитой Ларионовым. Господин Ларионов — невысокого роста, подвижный, с живыми черными глазами — чем-то напоминал Олегу Геронтия. Такой же аккуратный, только повзбалмошней, позадиристей. Не молод — чуть постарше Олега. Взгляд прямой, открытый, но это так, к слову, — Олег Иваныч давно уже не верил открытым да честным взглядам, с тех давних пор, когда еще работал опером в родном РОВД.

Вооружились изрядно — Феофил не жадничал — лихих людей на пути хватало. Охрана — все воины-профессионалы — в пластинчатых доспехах, надетых поверх длинных кольчуг, в стальных поножах, в шеломах с забралами в виде львиных морд. Мечи, секиры, копья, не говоря уж о самострелах, даже ручница имелась, для пущего врагам страху. Поди, возьми молодцов этаких! Господин Ларионов поверх кольчуги серебристой панцирь надел шикарный, миланской работы, черненым серебром украшенный. А Олег Иваныч… Олег Иваныч давно уже присматривался во владычных палатах к доспехам немецким — подарку орденскому. Эх и доспехи — красивы — не то слово! Изящны и совершенны, как изгибы тела любимой женщины. Вот только не тяжелы ли будут, в походе-то? Да и как надевать их?

— А ты, господин Олег, только верхнюю часть надевай, — посоветовал опытный Никита. — Чай, не на турнирах сражаться едем. Облачаться в них просто, смотри…

Действительно, просто. Затянули пару ремешков, кое-что подвинтили… Да не особенно и тяжело. И удобно — Олег сделал пару фехтовальных движений — нигде ничего не жало, не звякало, не мешало. Да эти латы рядом с бронежилетом — все равно что «мерседес» перед «запорожцем». Вот и верь в прогресс техники! Какой же тут прогресс? Регресс один. А врали-то господа историки: тяжелы-де доспехи рыцарские, ни рукой, ни ногой не шевельнуть, — да ни фига подобного! Очень даже шевельнуть! При нужде — даже боксом заниматься можно.

— Ну, все, господин Олег, — попрощался глава посольства. — Завтра с утречка выезжаем.

— Дай Бог — в добрый путь!

Оба разом перекрестились на висящие в красном углу иконы.

Утро выдалось морозное. Трещал под копытами снег. Слева, за покрытыми белым лесом холмами, брезжил красноватой дымкой рассвет. Впереди лежали восемь дней пути — обычно столько времени добирались от Новгорода до Москвы. Позади поднимались к стылому небу купольные храмы Великой республики.

Ехали лесными дорогами, а чаще — уже замерзшими реками. Весело стучали по льду копыта, ржали кони, перекрикивались воины. Для ночевок выбирали небольшие поляны, в стороне от дороги, тем не менее — пользуемые: частенько находили оставленные кострища, еще дымящиеся, и охапки дров рядом. Утром, выезжая, так же, по обычаю, не забывали нарубить дров для едущих следом путников.

Передвигались, тьфу-тьфу, без особых приключений — хищники (серые и двуногие), видно, не решались связываться с хорошо вооруженным отрядом. Только блазнилось иногда — вроде как позади скакал кто-то… Пару раз даже слышалось лошадиное ржание. А может, казалось… Потом, после одной из ночевок, ржание слышалось впереди. А потом вообще исчезло. Ну и черт с ним.

Так и доехали до Тверской земли, проехали Волоцкий монастырь — совсем ничего до Москвы оставалось, господин Ларионов уже было и дух перевел, как вдруг…

Проезжая пустошь…

Выскочив из кустов, с обеих сторон разом навалились всадники в стеганых тегиляях, в колпаках, с саблями, с луками. Помчались стаей, словно волки, и так же, по-волчьи, выли.

По знаку Никиты воины без особой спешки выстроили лошадей вкруг. Выставили вперед копья, опустили забрала — ждали. Как только стали видны белки глаз передних всадников, Никита взмахнул рукой. Грянула ручница, и давно настороженные самострелы выпустили смертоносный заряд. Мало какая стрела пролетела впустую. Целились без суеты, тщательно, чего нельзя было сказать о нападавших. Те верещали, наскакивали без всякого толка и так же бестолково гибли. Потом беспорядочно отступили.

Олег, радуясь вместе со всеми, отер от крови шпагу.

Рано радовались!

— Смотри-ко, робята, снова!

Опять жуткие вопли и свист стрел — одна ударила Олегу в латы, слава богу, не пробила, но удар был сильный. Белый снег оросился кровью. Несколько воинов упали, пронзенные стрелами. А те, в тегиляях, все прибывали, визжали, привставая в седле, крутили над головами саблями, словно татары. И было их все больше и больше…

— Круг! Держите круг! — напрягаясь, кричал Никита.

Впрочем, все и без него понимали, что только в этом — спасенье. Хотя бы — надежда. Если враги прорвут строй — все! Налетят саранчой, сомнут, забросают стрелами.

Поэтому — держались. Место выбывшего во внешнем кругу сразу же занимал другой. Вот только слишком часто стали появляться выбывшие.

Наступил и Олегов черед. Сжав в руке шпагу, выставив вперед круглый щит с небольшим умбоном, он молча ждал. Отделившись от остальных, крутя над головами саблями, прямо на него неслись трое. В тегиляях с поднятыми воротниками, застегнутыми до самых глаз.

Ну, ан гард!

Удар с наскока!

Силен… Но и мы тоже не лыком шиты.

Уклонение… Отводка… Ложный финт… Контратака и захват… завязыванием… Словно змея, обвилась Олег Иванычева шпага вокруг сабли московита. Неуловимое движение и… Опа! А ну-ка, сбегай, полови сабельку… А теперь наш черед! На!!!

Узкая шпага пронзила стеганый кафтан легко, словно масло. Убитый Олегом шильник навзничь повалился в седле. И тут же наступила очередь второго. Осторожнее надо быть, шпага — оружие коварное.

Осторожным оказался третий. Он долго кружил рядом, не решаясь сделать выпад, потом, вдруг резко поднявшись в седле, швырнул в Олега короткую пику.

Страшный удар!

Олег Иваныч еле успел пригнуться. Сорвало шлем, порезав разорванными ремнями шею. Ах ты, черт, плохо без шлема-то. Теперь любая стрела…

Дико хохоча, нападавший ускакал прочь, развернулся, доставая из колчана лук… Знал, поганец, что никто не будет его преследовать — все держали строй. Слева и справа от Олега звенели перекрещивающиеся мечи и сабли, раздававшаяся вокруг ругань, крики и стоны смешивались с ржанием лошадей в густой навязчивый шум, шум битвы.

Олег поднял повыше щит. Не заметил, как промелькнула стрела. Потом еще одна… и еще…

Его явно забивали, выцеливали… словно из пулемета. Тут хоть ты какой фехтовальщик…

Еще одна такая очередь — и не видать Олегу Иванычу Москвы, как своих ушей… а также и Новгорода не видать. И Софьи…

А вражин-то, кажется, меньше стало! Эх, не было б у них столько стрел…

Черт! Этих еще не хватало.

Выставив вперед длинные копья, из-за холма выехал отряд тяжеловооруженных воинов на покрытых кольчужными попонами конях. Предводитель — на вороном коне в богатой сбруе, в черном плаще, черненых пластинчатых латах с зерцалом, в матово-черном шлеме с опущенным забралом в виде маски злобного ощерившегося волка. Черный рыцарь. Казалось, он усмехается там, под забралом.

Ну, все… Этого удара им уже не выдержать. Сейчас рыцари опустят на упоры тяжелые копья. Поляна для них вытоптана. Ага, вот, значит, для чего те, в тегиляях, так бестолково метались. Не такие уж и глупцы, оказывается.

Они так и продолжали осыпать обороняющихся градом стрел.

Черный рыцарь с маской волка, выехав вперед, поднял руку. Затрубили в рожки.

И град стрел вдруг утих.

И всадники в тегиляях исчезли в лесу, словно и не было их никогда.

Черный отряд медленно проехал мимо опешившего посольства и скрылся за ближайшим холмом.

Москва показалась внезапно. Вынырнула из гущи лесов за поворотом, сразу за монастырем, растеклась вдоль замерзшей реки деревянными избами, узорчатыми крышами теремов взметнулась в серое небо. Меж домами изрядно тянулись пустоши, видно — поля. За рекой виднелись еще какие-то многочисленные постройки. По обоим берегам реки тут и там торчали замершие на зиму мельницы. Вообще же город производил впечатление довольно обширного. Может, и в самом деле таковым был, а скорее просто казался, поскольку никаких четких границ городской черты не имелось — ни достойной стены, ни глубокого рва, ни раскатов, так что нельзя было сказать наверное, где кончался город и начинались слободы. Каменных зданий в Москве было мало, не то что в Новгороде; на Олега Иваныча, как и на многих посольских, город произвел двойственное впечатление: пришибленности и силы. Основной цвет здесь был — серый. Серые избы под серыми крышами, серые ограды, темно-серые одежды встретившихся по пути жителей, лица которых тоже казались серыми. Лишь кое-где, крайне редко, словно посланцы совсем иной жизни, сверкали золотые купола храмов.

Остановившись, посольские спешились и помолились. Слава те, Господи, добрались! Схоронили, правда, троих, да двое ранено… Ну, еще легко отделались, бывало и похуже.

Специально ночевали в лесу, чтобы прибыть в Москву утром. Ночных гостей не любила Москва, как и любой другой город, многие улицы на ночь перегораживали огромные бревна, судьба запоздалых путников была незавидна — мздоимство и ярость московской ночной стражи пользовались печальной известностью далеко за пределами княжества.

Несмотря на ранний час — едва встало солнце — узкие кривые улочки были полны народу. Замерзшие реки (Яуза, Неглинная, Москва-река) представляли собой что-то вроде растянутого в длину новгородского Торга. Прямо на льду — уже на диво крепком — были устроены прилавки, с коих торговали всякой всячиной: говяжьим и свиным мясом, дичью (в основном зайцами), битой домашней птицей, яйцами, рыбой. Целые туши ободранных от шкур коров стояли на собственных ногах каким-то изуверским стадом. Кричали, нахваливая товар, продавцы, толкались покупатели, мужики-грузчики, ругаясь, разгружали многочисленные подъезжавшие сани с объемистыми тюками и пузатыми бочками.

Белокаменный Кремль, раскинувшийся меж Москвою-рекой и Неглинной, произвел на Олега Иваныча гораздо более солидное впечатление, нежели остальной город. Несколько храмов, великолепные каменные хоромы великого князя, митрополита и самых знатных вельмож свидетельствовали о несомненном богатстве Ивана Васильевича, о его силе и том уважении, коим пользовался этот государь среди своих подданных. Рядом с крепостью располагался обширный, огороженный мощной стеной дом — как пояснил Никита: двор господ купцов. В основном — иностранных. Там же продавались и товары: перец, шафран, шелк, меха. Каждый мех, в зависимости от цвета, длины и густоты шерсти, стоил три-четыре деньги, недешево, одним словом. Олег Иваныч хотел было привезти что-нибудь в подарок Софье, да, узнав цену, плюнул.

Их разместили в крепости, в одном из зданий. Занимающийся посольствами приказной дьяк Федор — молодой худощавый мужчина с умными темными глазами — распорядился насчет кормления и проживого. Олегу Иванычу он показался совсем неплохим человеком, этот дьяк, по крайней мере — встретил всех с улыбкой и на вопросы старался отвечать честно.

Примет ли великий князь? Бог весть… Скорее всего, да, коль велел принять с честию. Согласится ли митрополит Филипп на официальное поставление Феофила архиепископом? Филипп-то, может, и согласится… Да не от него одного то зависит. На Москве и посолидней человек, чай, найдется… князь Иван Васильевич, государь великий. Стригольники? Да, государь их жалует. А что вы так стригольниками интересуетесь, господа хорошие, может, вы и сами стригольники? Пошто смеетесь? Кто хочет, может к вечеру подойти в церковь на Кузнецкой. А лучше, сначала ко мне, во-он за тем храмом — приказные палаты. Спросить дьяка Федора Курицына, то я и есть. Заходите, рад буду побеседовать. А вообще, завтра будьте готовы, может, и примет вас великий государь.

Государь принял.

Нигде не видал еще Олег Иваныч такого нарочито подчеркнутого богатства, даже когда, еще будучи опером, осматривал трехэтажную дачу одного блатного авторитета. В просторной зале, с полом, выложенным цветным камнем, блестели в свете свечей стены, забранные тяжелой золотистой парчою. Посреди залы, на возвышении, стояло украшенное драгоценными камнями кресло, по обеим сторонам которого рядами стояли бояре в дорогих шубах. Тряся бородами, бояре рассматривали посольство и вполголоса переговаривались меж собою.

Вдруг все стихло. Слева, напротив кресла, открылась маленькая, обитая золотом дверь. В окружении телохранителей в белых кафтанах, быстрым шагом в зал вошел молодой красивый мужчина, высокий, худощавый, с несколько отечным лицом, остроконечной бородкой и узким, с небольшой горбинкой, носом. Длинные — шитые золочеными нитками-канителью — одежды вошедшего развевались, словно крылья чудесной птицы павлина. Усевшись в кресло, мужчина — как догадался Олег Иваныч, это и был великий князь московский Иван Васильевич — благосклонно кивнул посольским.

Бояре по сторонам замерли, вытянулись в струнку, словно солдаты-первогодки перед подгулявшим дембелем. Заглядывали в лицо князю угодливо, каждый думал — а меня, меня видел ли государь-батюшка? Вот оно — раболепство-то московитское! Олег Иваныч презрительно хмыкнул. Не по нему то…

Стоявший впереди Никита Ларионов, обернувшись, весело подмигнул ему и низко поклонился. Поклонились и все посольские.

Терпеливо выслушав приветственную речь посланника, Иван дождался наконец изложения истинных целей посольства. Идея приезда Феофила для официального поставления особой радости у него не вызвала, впрочем, как и неприязни тоже. Немного помолчав, Иван поблагодарил («почтил») посла и таки дал согласие на приезд Феофила, поскольку разрешение Москвы — дело важное:

— Как было при отце моем, и при деде, и при прадеде моем, и при прежде бывших всех великих князьях! А власть бо наша — всея Руси власть, не токмо Москвы, да Твери, да Новгорода, род же князей московских — есть Володимерский и Новгорода Великого и всея Руси!

Всея Руси! — снова повторил князь, уже громче, чтоб слышно было — на всю залу, чтоб не осталось ни у кого никаких в том сомнений.

Послы поклонились.

Дело вроде бы было окончено. Впрочем, нет… Про обед-то забыли!

А Иван не забыл — пригласил, как же! В соседней зале лично кивнул на широкие скамьи, рядом с собою. Почет немалый…

Обедали часа два — по местным меркам — недолго. Медовые каши, рябчики в тесте с грибами, жареные перепела, калачи, пироги с творогом, мясом, грибами, жаренный на вертеле поросенок, копченый осетр, белорыбица, стерляжья ушица — все это только для начала. Для аппетита, так сказать. Потом еще была дичь жареная да вареная, да суп из потрохов гусиных, да похлебка из заячьих почек, да… Олег Иваныч почти сразу наелся — боле ничего в рот не лезло, кроме вина, разумеется, — а Никита Ларионов да еще пара его помощничков-дьяков — те, хоть понемножку, да от каждого блюда попробовали. Олег Иваныч аж им позавидовал — сам сидел, аки кит, на брег коварной волной выброшенный. Мальвазеей да стоялым медком по первости перебивался, а потом, с подачи Федора Курицына (дьяк сей рядом сидел), московское твореное вино хлебное распробовал. Кристальной чистоты продукт оказался — настоящая русская водка, не какой-нибудь там перевар!

Великий князь долго со всеми не сидел, выпил винца да вышел, рукой махнув на прощанье — обедайте, мол, не брезгуйте милостию государской. Без Ивана-то веселье не в пример бойчее пошло! Музыканты, что в углу сидели, по гуслям вдарили, песню запели. То ли «Батяня-комбат», то ли какую свою, местную…

— Федя, подай-ка мне, пожалуйста, вон то суфле!

— Это холодец, мой господине.

— Ну, тогда холодца. Здрав будь, Федор!

— И тебе так же, Олежа! Не забудь севечер ко мне на огонек заглянуть.

Хорошо сидели, весело! Еще б девчонок… Да только не в Московском княжестве. Московские-то жёнки все по дворам сидели, носа не казав, окромя как на Торг да в церковь, не то что в Новгороде. Тамошние-то девки и сами давно б примчались, никого особо не спрашивая. Эх, где вы, где вы, вольности новгородские?

Небольшой кабинет приказного дьяка Федора Курицына был почти полностью уставлен книгами. Книги стояли на специальных полках, блестели тисненой кожей на подоконнике, лежали в объемистых сундуках, внутри и сверху, громоздились на столе высокими разномастными штабелями.

Вошедший Олег Иваныч не сразу и обнаружил хозяина, впрочем, тот был не один — рядом с дьяком, на лавке, азартно обсуждал какую-то раскрытую книгу молодой священник в рясе. Обрамленное темными волосами лицо священника озаряла открытая улыбка.

— Алексей! Отче! — узнал Олег Иваныч известного новгородского стригольника. Значит, правду говорили, что подался он на Москву, чуть ли не по приглашению самого великого князя!

— Олег Иваныч! — обрадованно воскликнул отец Алексей. — Рад видеть тебя в покое и здравии, денно и нощно!

Он явно был рад встретить земляка и не скрывал этого. Расспрашивал о новостях, о знакомых, видно было — скучал по Новгороду. Узнав о злоключениях вощаника Петра, возблагодарил Бога за его счастливое избавление; удивился, услыхав, что отрок Гришаня едва не был подстрижен в монахи.

— Монахи — се зло, — оторвался от книги дьяк Федор (так вот он зачем к себе зазывал — наверняка по Алексеевой просьбе!).

— Зло великое, — согласно кивнул священник. — И монастыри зло, ибо ничего не сказано о них в Святом Писании. И об иконах не сказано, бо суть сотворенные вещи, человечьи, но не Божеские!

Во попал!

Олег Иваныч чуть не присвистнул, сдержался вовремя. Самый вертеп стригольничий — вот он, оказывается, где — на Москве, в приказе Посольском! В лице самого главного приказного дьяка! Чудны дела твои, Господи.

Покачав головой, Олег Иваныч взял со стола первую попавшуюся книгу. Красива, увесиста, в окладе серебряном, ровно икона. Ну, для этих-то мужей книги — и верно, иконы вместо. Открыл, рисунки — загляденье, краски яркие, шрифт ровный, готический…

— Сие о Владе Цепеше, воеводе Мустьянском, — поднявшись с лавки, пояснил Федор. — Много лжи о нем, и нет в книжицах одинаковости. Так, обрывки только. Может, случится когда быть при дворе Матьяша, короля мадьярского… — дьяк мечтательно уставился в потолок, — …там прояснить много чего можно б было… А опосля — и книжицу написать о воеводе валашском…

Снаружи загромыхали шаги по ступенькам крыльца. Вошел важный господин, кряжистый, приземистый, бородатый. В зеленом, до пола, кафтане, в небрежно накинутой сверху бобровой шубе…

Кивнул дьяку, оглянулся… Батюшки святы!

Видно, сегодня день нечаянных встреч. Иван Костромич, купчина изрядный! Тихвинский погост, Нево-озеро, владычный поруб…

Олег Иваныч давно догадывался, конечно, что совсем не тот Иван человек, за кого себя выдает, но чтобы вот так, нос к носу, столкнуться с ним в Московском Посольском приказе…

— Здрав буди, господине Олег, — ничуть не удивившись, произнес Иван. — Как пир у государя? По нраву ли?

— По нраву, по нраву, Иване, — справился со своим волнением Олег Иваныч. — Особливо хлебное вино!

— То — только государю варить дозволено, — важно кивнул Костромич. Потом перемолвился парой слов с Федором, попрощался, на пороге обернулся: — Грамоту княжескую Феофилу мы подготовим, ждите.

С теми словами вышел.

Эх, Костромич, Костромич… вон какой ты купец — важный московский боярин. Не зря на Новгороде все вынюхивал. И засада в лесу подлая — не твоих ли рук дело?

Грустно стало Олегу. Почесав голову, простился и он с приказными. К себе в палаты пошел посольские.

День стоял хмурый, серый, давило к земле низкое небо, злой ветер сбрасывал с прохожих шапки. Смеркалось.

С государева двора явился Никита Ларионов. Смурной, подозрительно трезвый — ровно не вино пил на пиру княжеском, а колодезну водицу хлебал большой ложкой.

— Пошто главу повесил, Аникита? — Олег Иваныч присел на лавку рядом.

— Повесишь тут, — посол шмыгнул носом и, тряхнув бородой, вытащил из-за пазухи скрученную пергаментную грамоту с золоченым тиснением и красной георгиевской печатью. — Вот все результаты наши. — Иван боярский сын Костромич вручил сейчас торжественно.

Олег Иваныч ничтоже сумняшеся враз предложил печать над водой горячей распарить, грамоту прочесть, потом опять запечатать.

— А чего ее читать-то? — пожал плечами Никита. — Нешто не знаем, что там? Или княжью речь не слыхивали? Что по сей речи выходит, а, Олежа?

Олег Иваныч, помимо несколько замутненного хлебным вином сознания, на подобный вопрос был ответить не в силах еще и потому, что речь Ивана практически и не слушал, все больше на бояр глазел, лизоблюдов московитских, да в душе удивлялся, как же это можно честь свою этак вот кочевряжить…

— Главное в речи сей, что не просто князем мнит себя Иван, — пояснил Никита, — а Государем всея Руси называет. Вдумайся, Олежа… всея Руси! В числе том — и Новгорода, Господина Великого. У которого один Государь — народ его! И таковая грамотца на Совете Господ да на вече прочтена будет! Как мыслишь, поедет после того Феофил на поставление к Московскому митрополиту?

— Я бы не рискнул, — честно признался Олег. — Веча бы убоялся!

— Вот и я так же думаю. А князь Иван, думаешь, иначе мыслит? Умен, коварен, аки Нерон римский! Оттого и невесело мне, Олежа. И еще… Ты московитское войско видел? Нет, не тех, что в лесу на нас налетели. Да даже и там… Бояре… тех мало… Больше дворяне, землицей князем испомещенные, у каждого — с десяток боевых холопов, у кого побогаче — побольше, тоже вооруженных. Каждый нобиль местный, землицей, а значит — и всей жизнью своей и семьею своею, со женами да малыми детушками, — почти целиком князю обязан! Прогневается князь — отберет землицу, сгноит детушек. Все от него зависят. А коли преданы будут — Иван им еще землицы пожалует. Вон, сколь воев на Москву слетелося — тучи — и не одни шильники, есть и воеводы именитые — и никому Иван в земле не отказывает. А как кончится землица… смекаешь, Олежа?

— Отвоевать можно. У ближайших соседушек!

— То верно. Вот и Новгород, Господине Великий, — тоже соседушка. Единеньем только и можно противиться московитской силе. А есть ли в Новгороде единенье в людях какое — не мне тебе рассказывать.

Грустную картину нарисовал посол Никита Ларионов, грустную донельзя, и самое отвратительное — что правдивую.

— Ладно, не будем раньше времени полошиться, дело-то свое мы как надо сладили! — Никита хлопнул по плечу Олега Иваныча. — Пойдем-ка, Олежа, в корчму. Пива попьем, развеемся. А то муторно что-то на душе, гадко.

В Москве корчмы назывались не корчмами — государевыми домами питейными, потому как принадлежали все государю московскому, а не обществу, как в Новгороде или Пскове. Ближайший — рядом, за Неглинной. Неказистая изба, зато просторная. Народу, правда, — ужас! Еды — окромя заскорузлых блинов да гниловатой капусты — нет никакой, одно вино твореное. Пейте, мол, людишки московские, на здоровье, а вот насчет закуски — так вы сюда жрать, что ли, пришли?

— Ну, давай, Олег, хоть по чарке. Чай не перевар, не отравимся!

Выпили — обожгло небо. Не сказать, что сильно приятный напиток, но уж всяко получше того пойла, что под видом разных водок продавалось в петербургских магазинах. Закусили кислой капустой, выпили по второй — тоже ничего пошла.

Народ в питейном доме пьянел быстро. Многие, как видел Олег Иваныч, пили перевар — строго-настрого запрещенный указом самого великого князя. Из под полы, оглядываясь, покупали у ярыжки. Видно — дешевле, да и позабористей. Кое-где пьяно загорланили песню, тут же перебитую. Кто-то ударил собутыльника в нос, выпустив на стол красные сопли, кто-то выхватил кистень, в дальнем углу двое пьяных мужиков бились насмерть в окружении зрителей. Злобство. Злобство и свинство — так можно было б охарактеризовать атмосферу московского питейного дома.

Отдохнули, называется. Развеялись… Того и смотри, как бы самим морды не начистили.

Олег Иваныч незаметно поправил под столом шпагу и пожалел, что не надел латы. Тут же и усмехнулся — это ж что такое творится, в корчму уже в боевых доспехах ходить приходится!

— Может, домой пойдем, Олежа?

— Да пожалуй что, и пойдем… — согласно кивнул Олег Иваныч…

Они вышли — уже стемнело — до Неглинной было рукой подать. Хоть в этом повезло — идти далеко не надо. Вон, завернуть только за угол… Олег Иваныч вдруг прислушался. Позади раздавались чьи-то осторожные, крадущиеся шаги!

Приложив палец к губам, Олег Иваныч затаился, осторожно вытащив шпагу.

Опа! Сразу трое. Ничего, тем хуже для вас!

Хотя… может, и не за ними это вовсе… Проверим.

Сграбастав за шиворот первого попавшегося под руку, Олег Иваныч приставил к его боку холодное острие шпаги.

— Пошто за нами следишь, шильник?

— То не я. То они… — пойманный мужичонка, захрипев, показал рукой на своих убегающих спутников, один из которых на ходу обернулся.

Лучше б он этого не делал! Лучше б так и бежал без оглядки!

Митря Упадыш! Олегу Иванычу ли не узнать было этой козлиной бороды? Даже в московской тьме, да хоть в адской! Так вот кто тенью скакал за ними на протяжении всего пути в Москву, вот кто, обогнав, организовал засаду, стоившую жизни троим посольским?

— Ах, сволочь… Ну, жди!

Огромными прыжками Олег Иваныч ринулся за шильником, слыша позади себя топот сапог Никиты Ларионова. Темная фигура Митри в залатанном армяке маячила впереди, почти рядом. Еще пара прыжков, и…

Черт!

На ходу споткнувшись о подложенное поперек улицы бревно, Олег Иваныч с разбега навернулся на утоптанный снег. Хорошо — шпагу из рук не выпустил.

Тати ночные — словно только того и ждали. И откуда их только взялось столько? Налетели, словно саранча, навалились скопом.

Ан гард!

Олег Иваныч с ходу проткнул двоих, остальные попятились.

Кто-то — кажется, Митря Упадыш — зажег факел. Приземистый пожилой мужик встал перед Олегом, опираясь на саблю.

— Глаз… он шипить, как его вырывають…

Где-то Олег его уже видел. И присказку эту слышал. Матоня! Именно так звали того кобзаря, что чуть не угробил Гришаню в Литве, под Троками.

— Некогда нам с ихними глазами возиться, дядько Матоня, — тряся козлиной бороденкой, деловито возразил Митря. — Башки им поотрубать — и все. Я уж и мешок для них припас.

Мешок, говоришь, припас? Ну-ну… Эт ву прэ?

Резкий выпад влево… затем перевод — и клинок вонзился в шею одному из нападавших. Тот, бедный, аж про саблюку свою позабыл, настолько все быстро произошло. Так и повалился в снег с проткнутым горлом.

Олег Иваныч оглянулся. Чуть в стороне Никита Ларионов лихо отбивался от наседавших.

Матоня с Митрей озадаченно переглянулись и попятились.

А пожалуй, наша возьмет!

Нападавшие-то на численность да внезапность рассчитывали — а не получилось внезапности-то… Что же касается численного превосходства, то это дело поправимое. Ложный выпад а друат… финт влево… Укол! До встречи в аду.

— Эй, граждане, вы куда?

Бросив на произвол судьбы умирающих, Митря с Матоней скрылись в темноте улиц. Сволочи, что и сказать.

Вернувшись в корчму, Олег Иваныч и Никита привели себя в порядок, тяпнули бражки. За столом, спиной к ним, сидел человек в черном панцире и плаще. Знакомый панцирь. И знакомый шлем небрежно брошен на лавку.

Черный рыцарь!

Он обернулся, словно услышал.

Так вот где пришлось свидеться!

— Я ж сказал, что буду твоим должником, Олег Иваныч, — тихо произнес воин.

Господи…

Силантий Ржа!!!

Они выпили молча — да и о чем было говорить-то… Олег Иваныч чувствовал исходящую от Силантия опасность, огромную опасность для посольства, но… Силантий все-таки был благороден. Он вскоре ушел, простившись, — вместе с ним вышло с десяток воинов — черных воинов московского дворянина Силантия Ржи.

На улице заржали кони, послышался затихающий топот копыт.

Всю ночь не спалось Олегу Иванычу, хоть и выпили они с Никитой изрядно. Не шел сон, хоть ты плачь. Мысли всякие в голову лезли. О Силантии в основном. Черный, блин, рыцарь… В прежние-то времена, по фильмам да по картинам историческим, совсем не такими представлялись Олегу Иванычу русские воины. Смелая душа, легкие кольчужки, приветливые открытые лица под остроконечными шеломами. Да… Не тут-то было! Полный доспех из черненых пластин, с головы до ног закрывающий, забрало: либо кольчужная сетка — бармица, либо, чаще всего, страшная, опускающаяся на глаза маска. Надо сказать, выглядели русские воины весьма устрашающе. Новгородцы в этом смысле почти что ничем от московитов не отличались, может, только доспехи больше на европейские были похожи, да сабля не столь распространена. В общем-то, неплохое вооружение, не намного уступающее итальянскому либо немецкому, вот только Олегу Иванычу в этом смысле не совсем повезло — угораздило же выбрать шелом с протершимися ремешками — с первого же удара сорвало! Хорошо хоть, не с башкой вместе… И хорошо, что сорвало. Не узнай его тогда в лесу Силантий — истребили бы все посольство. «Должник я твой, Иваныч…»

Дает все-таки Господь за добрые дела.

На следующий день, с утра прямо, зашел Федор Курицын. Наслышан уже был от ночной стражи о вчерашнем. Походил по горнице. К столу сел, квасу испить. Дождался, когда Олег Иваныч один будет — доверял ему почему-то больше, чем остальным посольским, — не стригольника ли Алексея заслуга?

— Слушай меня внимательно, Олег Иваныч, — зашептал, рыскнув глазами в стороны. — С Новгорода, чуть допрежь вас, прискакал человек с грамотой. От кого — тебе то знать не надобно. В грамоте о посольстве вашем — дескать, государя извести едут. Ну, в это, конечно, поверить трудно. Мы и не поверили. — Дьяк помолчал, прислушиваясь, затем, глотнув квасу, продолжил: — Ну, и просьбица в грамоте той была. Извести тебя, Олег Иваныч, как самого злоковарнейшего шильника! Имать, пытать, живота лишать! Доклад о том сегодня только до приказа дошел. Мыслю — лживое то дело насквозь. Ехать великого князя убить — это ж разума надо лишиться! А на неразумцев вы не похожи. Да и Алексей о тебе плохого не сказал. Нападение ночное, на тебя да на господина Ларионова — поверь, княжеские люди к тому непричастны!

Олег Иваныч про себя усмехнулся — ага, непричастны, как же! Кто ж тогда Силантий Ржа — главарь частной шайки?

— Не смейся, господине, — строго покачал головой Федор. — Говорю — непричастны, значит, так и есть. А то, что, может, кому денег за вас посулили, — за то мы отвечать не можем! А то, что посулили, — не сомневайся. Как и в том, что… всякие люди на свете белом случаются. Как и у нас, на Москве, так и у вас, в Новгороде! Нравится Москва-то?

— Не очень, — честно признался Олег.

— Ну, это пока — не очень, — рассмеялся посольский дьяк. — Вот погоди, господине, похочет Иван Васильевич пригласить лучших архитекторов-зодчих из Италии… Храмы строить, стены, палаты узорчатые! Через малое время не узнаешь Москву — красно украсится, куполами церковными ввысь вознесется, скриптории откроем, библиотеки — верю, будет тако!

— Аэропорт не забудьте — Новые Васюки, — скептически хмыкнул Олег. — Зато нет у вас главного — свободы людской, как в Новеграде Великом!

— Да, пожалуй, — кивнул головой Федор и тут же возразил: — Но что такое свобода?

— Да у вас лучшие знатнейшие люди и рта раскрыть при князе не смеют!

— Верно, не смеют. Зато у вас одна говорильня да за власть дерутся бояры, аки волки лесные, а простые люди бедствуют. На Москве-то простым людишкам куда как лучше живется — чай, наши-то смерды не столь бедны, как ваши? Да и спрос княжеский с каждого одинаков — что с боярина, что со смерда. Все ровные.

— Угу, ровные. В рабстве ровные, в угодничестве да подхалимстве!

Дьяк вздохнул:

— Вижу, не переубедить тебя, Олег Иваныч. Но вот погоди, отнимем у монастырей землицы — еще богаче жить станем.

— Может, кой-кто и станет, не спорю. Но только не говори, Федя, что — все! А с монастырями, думаю, еще ой как повозиться придется. Даже такому князю, как ваш Иван.

— То верно, — Федор посмурнел ликом. — Упираются, пиявцы ненасытные, мздоимцы, упыри. Эх, мало нас еще. Я да Алексей, да еще есть… Но государь нас слушает, ты не думай! С татарами еще проблемы, с Литвой, с Рязанью да с Тверью…

— С Новгородом Великим.

— Да, и с Новгородом. Вижу, любишь ты родной город, Олег Иваныч. Однако помни, — дьяк поднялся с лавки и положил руку на плечо Олега. — Ежели вдруг станет тебе худо в Новгороде, знай — на Москве есть люди, кои тебя примут. Я с Алексеем… Боярин Иван Костромич тоже тебя вельми уважает. Знай о том и помни!

— Благодарствую, — тоже встав, поклонился Олег Иваныч. — Дай-то Бог, не наступят времена таковые.

Вышел, за гостем вослед, в сени, проводил до крыльца. На крыльце дьяк замешкался, улыбнулся:

— Григорью, отроку книжному, поклон, наслышан о нем от Алексея!

— Обязательно передам.

Олег Иваныч задумчиво облокотился на резные перила крыльца, провожая взглядом худую фигуру посольского дьяка. Небо над Москвой запросветилось, сквозь голубоватые проталинки облаков сверкнуло солнце.

Что-то тяжелое внезапно просвистело рядом. Черная злая стрела впилась острием в кленовый столб, поддерживающий крылечную крышу!

Олег Иваныч мгновенно отпрыгнул в сени — учен уж был, боевая стрела, умело пущенная, запросто насквозь человека пробивала, часто вместе с кольчугой. Выглянул осторожненько. Ага — вот, с воротной башни как раз очень удобно целиться… И со стены, с заборола — тоже. Что за черт?

Кажется, с заборола кто-то помахал рукою. Показалось? А с другой стороны — если уж захотели убить — попали бы запросто.

Олег осторожно выглянул.

На стене, по заборолу, ходила стража.

Внимательно осмотрел стрелу. Длинное черное древко с каким-то странным утолщением посередине.

Нет, никакое это не утолщение… Записка!

Оглянувшись по сторонам, Олег Иваныч быстро отмотал небольшой кусочек пергамента.

«Не езди с посольскими, ибо тогда из вас не доедет никто! — предупреждал неведомый доброжелатель. — Нужен ты. Скажись больным, исчезни опосля, с купцами».

Хорошенькие дела! «Нужен ты»! Понятно, что нужен. И даже ясно — кому. Вот только насчет «исчезни»… Легко сказать. Впрочем, судя по способу передачи записки, самозваный ангел-хранитель знал, что делал.

Как звать тебя, добрый незнакомый друг? Не Силантием, часом?

Ладно, Силантий, не Силантий, а игнорировать подобные предупреждения себе дороже, не принято было здесь так вот шутить, совсем не принято.

С обеда у Олега Иваныча резко заболел зуб. Левая «четверка». А может, и правая. В общем, в рту где-то. Озабоченному Никите Ларионову Олег Иваныч лишь показывал пальцем на верхнюю челюсть, удрученно качал головой и глухо мычал. К тому же у него еще открылась старая рана в боку. И на ноге, кажется, вскочил чирь. Нет, в самом деле вскочил — кто бы сомневался — зазря, что ли, Олег Иваныч самолично извел на него половину писцовых чернил, втихаря позаимствованных из дорожного сундучка господина Ларионова.

— Не ко времени занедужил ты, Олежа, — закручинился Никита, — ой, не ко времени. В обратный путь бы надо.

— Так езжайте, кто вас держит?

— А ты как же?

— А я тут побуду с недельку. Сам видишь, какой сейчас из меня воин? После доберусь, с оказией. — Олег Иваныч тяжко вздохнул и, устало прикрыв глаза, внимательно следил за реакцией посольского чина…

— Ладно! — подумав, махнул рукой тот. — Выздоравливай. А мы завтра поутру тронемся — князь охрану дает, до самой Твери. Мыслю — худа тебе тут не будет.

Утром посольские зашли попрощаться. Олег Иваныч выпростал из-под одеяла дрожащую руку, перекрестил всех на дорожку. Никита Ларионов нагнулся, поцеловав, прослезился даже.

Загрохотали по крыльцу сапоги, заржали кони.

После отъезда посольства Олег Иваныч, по совету Ивана Костромича, сходил вместе с ним в церковь, горячо помолился, после чего все его хвори словно рукой сняло! В храм-то еще шел ковыляючи — а обратно — здоровее здорового. И не потому, что лень стало осторожничать, а просто забыл Олег Иваныч во время службы, на какую ногу припадал, а спрашивать у Костромича счел чересчур уж нахальным делом. Иван Костромич вечером навестил болящего — выглядевшего не в пример лучше, чем утром. А когда выкушали под холодец с хреном корчажку стоялого медку — так и совсем полегчало Олегу Иванычу, песни петь потянуло.

— Как ни жил на свете Володимир-князь, — затянул захмелевший гость, —

На свете белом, да на Киеве,

Да на Киеве, во стольном граде…

Эхма!

После третьей кружки Олег Иваныч тоже осмелился подпеть:

Хочу чаю, хочу чаю,

Чаю кипяченого…

Не мажора я люблю,

А политзаключенного!

Эхма!

Так и пропели до темна, покуда корчажка не кончилась.

— Вот ведь, Олег Иваныч, что вера православная делает! — осмотрев выздоравливающего, довольно произнес гость. — Не впервой такое вижу…

Он прямо лучился важностью, словно не соизволением Господним выздоровел болящий, а лично его, Ивана Костромича, потугами.

Через пару дней и подходящая оказия случилась: собирался к Новгороду большой купеческий караван, о чем радостно сообщил Олегу государев дьяк Федор Курицын.

— Это хорошо, что большой, — улыбнулся про себя Олег Иваныч. — Легче затеряться, от лихих людей спрятаться.

— Напрасно так мыслишь, — охолонул его дьяк. — Караваны купеческие перво-наперво лиходеи осматривают. Куда идет, да с каким товаром, да много ль воинов, охраны. Бывает — из ворот только выедут купцы — их уж тут и ждут, за ближайшей горкой. Нет, ежели надобно тебе из Москвы незаметно выбраться, советую сначала в монастырь какой выехать либо в деревню дальнюю. А уж оттуда — к купцам пристать, допрежь того сговорившись. От кого таишься-то, господине? Впрочем, не хочешь — не говори, твое дело. Но совет мой запомни, может, и сгодится! Не благодари, не надо. Чего-чего? Где б такого купца сыскать? Ну, ты ушлый! Ладно, сведу. Жди к вечеру.

Не обманул Федор Курицын, привел вечерком Акима Поварова — купеческого приказчика. Сам-то Ефим Панфилыч, богатый муромский купчина, подойти не смог, занят был сильно. Оно и понятно — путь не близок да опасен, подготовка глазу хозяйского требует.

Сговорились с Акимом за полденьги, что будет их ждать Олег Иваныч в пяти верстах от монастыря Троице-Сергиевого, у реки, на пригорочье, в виду небольшой деревеньки Онфимово, что отцу покойному сына боярского Онфимова Епифана еще прежним государем Васильем пожалована.

Не понравился Олегу Иванычу приказчик, совсем не понравился. Вертлявый, бороденка редкая, взгляд вороватый да наглый — точь-в-точь, как когда-то у ребятишек с Апрашки. Ну, делать нечего, какой уж есть. Даст бог, не обманет.

Попрощался Олег Иваныч с гостями, принялся к отъезду готовиться. Шпагу точил да десяток монет серебряных под подкладку в кафтан зашил, как положено. Того не видал, делами поглощенный избыточно, что не успел Аким-приказчик к Неглинной от Кремля спуститься, как подошли к нему двое. Сзади возок подъехал, одвуконь, быстрый.

Долго не разговаривали: схватили под руки, да в возок. Лошадок стегнули. Эх, залетные! Понеслись вдоль по Неглинной, куда только — бог ведает. Затрепетал душонкой Аким, особливо как нож вострый к горлу приставили. Спросили ласково, к кому купецкая теребень в Кремль приходила, не к такому ли? В возке сидевший — в колпаке черном, бороденка гнусная, козлиная — Олега Иваныча точнехонько описал: роста высокого, лицо белое, борода да волос светлые, глаза — как небо осеннее, серые. На щеке родинка небольшая. В кафтане лазоревом да меч на поясе не простой — узок, кончар будто…

— Правду скажешь, мил человек, али в прорубь?

Затрясся весь Аким-приказчик, головой забубенной закивал часто. Все рассказал, и про человека с мечом узким, и про хозяина своего — Ефима Панфилыча, купца муромского.

Не знал того Олег Иваныч — а все ж на душе неспокойно было. Выходило, в пятницу ему с караваном встречаться. А какое ж хорошее дело в пятницу делается? Ясно — никакого.

С богомольцами поехали в монастырь Троице-Сергиев. На двух телегах ехали, ходко. С утра солнышко светило, да ветерок эдак чуть-чуть дул иногда. Небо было голубым, высоким, прозрачным, лишь где-то у самого горизонта синели, копились тучи. Олег Иваныч разнежился на мягком сене, плащик бобровый распахнул, природой на пути любовался. На небо смотрел голубое, от солнца щурясь, на деревья в белом инее, на синие дорожные тени. Тучи на горизонте становились все смурнее, даже как-то заметно ближе, и не раз, и не два с тревогой посматривал на них возница — рыжебородый мужик из деревни Онфимово, что с монастырем рядом.

Дорога спустилась на реку, пошла дальше по льду. С обеих сторон реку обступали высокие, поросшие густым лесом холмы. Поднявшийся ветер раскачивал корявые вершины деревьев. Возница нахлестывал лошадей.

С вершины одного из холмов, петляя в чащобе, спускалась к реке незаметная тропка, делая изгиб в кустах у излучины, выбегала к дороге. В конце тропинки, за деревьями, копошились всадники в тегиляях, числом с десяток. Сабли, в колчанах — луки со стрелами, рожи — не приведи Господи! Один из них спешился, поднялся на холм, крикнул — едут!

Всадники вытащили луки.

Их предводитель — сумрачного вида светлобородый мужик — оглянулся:

— Едут, Митрий-человече!

— Слышу, что едут, — ухмыльнулся козлобородый шильник, потер радостно руки. — Ну, ин ладно… Ладно…

У излучины дорога раздваивалась, одна стежка шла вдоль реки дальше, к монастырю, другая поворачивала налево, к деревне.

— Успеть бы в обитель, — обернувшись к сидевшим в телеге богомольцам, тревожно произнес рыжебородый возница. — Вон, небо-то… Спаси, Господи!

— Спаси, Господи! — перекрестившись, повторили все хором. Олег Иваныч, взглянув на небо, нахмурился. Светлое еще совсем недавно, небо потемнело — вся до поры до времени таившаяся у горизонта синь наползла на него, жадно сжирая блеклые голубые остатки. Здесь, на реке, в низине, еще было тихо, но на холмах уже выл-кружил ветер, сметал с кустов снег, пригибал к земле тонкие вершины деревьев. Спаси, Господи! Не дай бог попасть в этакую-то бурю!

Олег Иваныч поплотнее запахнул плащ. И вдруг возница неожиданно дернулся, и, вскрикнув, повалился в телегу. В груди его торчала длинная боевая стрела!

С гиканьем выскочили из кустов всадники! Помчались наперерез, пуская на ходу стрелы. Подстрелили еще двух богомольцев. Потерявшие скорость сани представляли собой неплохую мишень. Всадники, расправившись с богомольцами на передних санях, повернули…

Не раздумывая, Олег Иваныч схватил вожжи, гикнул:

— Нно, залетные!

Подстегнув коней, поворотил налево, на ходу сталкивая в снег трупы. Крикнул оставшемуся в живых страннику:

— Помогай, божий человек!

Тот, стуча зубами, молился.

Вихрем взметнулись кони на длинный пологий холм, помчались. Вскоре лес на холме кончился — дальше дорога пошла полем… Большое ли поле, далеко ль до деревни — то ведал сейчас один только Бог.

Вокруг творилось нечто! Выл, буранил, взметывая тучи снега, ветер, сорвав шапку, швырнул в лицо холодные иглы. Олег Иваныч чертыхнулся, бросил взгляд назад — ни хрена не видно — слышно только, вроде как ржут позади кони-то, значит, не отстают лихие людишки! Ну да еще погоняемся! Такая-то погодка беглецам на руку. Свернуть бы куда, пускай поищут. Ага, вот вроде подходящая колея. Видно, не так и давно сани проехали. А уже почти замело, специально бы по сторонам не смотрел — точно б мимо проехал.

Въехав в лес, остановились осмотреться. Со скрытого вьюгой поля доносилось лошадиное ржание. Найдут повертку аль нет? Черт их… Интересно, попутчик-то здешние места хорошо знает?

Олег Иваныч обернулся. Сидевший позади богомолец со страхом глядел прямо перед собой и крестился, с заиканием бормоча молитвы. Что это его так напугало? Неужели засада?

Да нет, вроде все в порядке. Дерево только впереди, дуб здоровенный. На ветках — разноцветные тряпицы, колокольчики, маски. Олег слез с саней, с любопытством подошел ближе. Снял с нижней ветки маску — из коры березовой сделана — то ли лиса, то ли волк, то ли еще зверь какой, Олег Иваныч в зоологии со школы не силен был.

Однако богомолец-то что-то совсем раскис. А надо бы ехать, шильники-то рядом где-то!

Надел маску на себя — посмешить попутчика — Олег Иваныч, смешно переваливаясь, поскакал к саням.

— А вот и я — медведь не медведь!

Видимо, богомолец оказался напрочь лишенным юмора. Только взглянув на Олега, он выскочил из саней и с истошными криками «Изыди, Сатана!» опрометью бросился в лес.

— Эй, стой, стой, придурок!

Пробежав за богомольцем с десяток шагов, Олег Иваныч плюнул — а, пускай как хочет, идиотина, — и вернулся обратно к саням. Сдвинув маску на лоб, остановился, прислушиваясь, — вроде бы в поле лошади больше не ржали, проскочили-таки, шильники, — и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Резко обернулся — так, что упала на лицо маска, — увидел сквозь смотровые щели двух здоровенных парней, вышедших из-за украшенного колокольчиками дуба. В руках парни держали увесистые дубины.

— Ну и встал, чучело. Теперь не развернуться сразу, — запоздало ругнул себя Олег Иваныч, незаметно вытаскивая шпагу. Против пары дубин… да-а… Попал, блин. Ну, ладно, выберемся. Парней вот только жаль этих…

Парни подошли ближе и вдруг неожиданно улыбнулись.

— Здрав будь, брат!

— Здорово, коль не шутите.

— Припозднился ты, брат, немного.

— Так погода-то.

— Ну, чего стоим? Поехали!

Неожиданные попутчики уселись в сани. Поехали. Куда вот только… Ну, дорога пока впереди была только одна, так что выбирать не приходилось. Парни вели себя мирно, шутили, пересмеивались, угостили Олега орехами.

Олег Иваныч догадывался, что ребятки почему-то приняли его за своего… Почему-то? А маска? Так… Теперь бы еще узнать — за какого своего. Кто они вообще такие и что тут, в лесу, делают? Судя по дубу, ребята, должно быть, язычники или двоеверы… что еще хуже. Сталкиваться с ними непосредственно Олегу Иванычу еще не приходилось, но наслышан был немного от Гришани-отрока. Тот, правда, не очень-то много рассказывал, стеснялся.

Версты через две лес стал значительно гуще, превратившись в настоящую чащу. Ветра почти совсем не чувствовалось, зато было темно, как у врат Ада. Впечатление усугубляли корявые сосны да могучие — в пять обхватов — дубы, росшие вдоль дороги. Вернее, это дорога обходила их, угодливо петляя.

За очередным поворотом неожиданно посветлело. На рысях лошади выбежали на большую поляну, посреди которой стояла большая изба, огороженная частоколом. Над узкими воротами в частоколе белели коровьи черепа. Слава Богу, хоть не человеческие!

Соскочив с саней, парни громко закричали, поминая какого-то Ярилу. Ворота распахнулись, и Олег Иваныч — деваться некуда — тронул вожжи.

Отворивший ворота мрачного вида мужик в волчьем полушубке ловко подхватил лошадей под уздцы. Олег Иваныч выбрался из саней и вслед за дожидавшимися его ребятами вошел в избу.

Большое, жарко натопленное помещение, те же черепа по стенам, связки чеснока — значит, не вампиры, пучки пахучих трав. Еще какие-то… э… фаллические символы. В большом котле, висевшем над открытым очагом, булькая, варилась похлебка… или скорее какое-то мерзкое колдовское варево. Дым от очага стлался по стенам и, повисев сизым маревом, медленно уходил в отверстие в крыше. Окон в избе не было… то есть, может быть, они и имелись, но были наглухо закрыты ставнями.

«Капище!» — вспомнил Олег Иваныч.

В избе было довольно людно — десятка полтора-два мужчин и женщин стояли, сидели по лавкам вдоль стен, толпились у очага. Пред самым очагом, помешивая варево длинной суковатой палкой, стоял высокий седой старик в длинной, расшитой красными бусами рубахе. К наборному поясу старика были подвешены черепа птиц. Волхв! Значит, не всех еще извели. Надо же… Капище… Волхв… А до митрополита Московского и Всея Руси Филиппа — и двух дней пути не будет!

— То наш брат Терентий из Явжениц! Наконец-то встретили! — поклонившись на три стороны, один из парней представил Олега Иваныча.

— Терентий, говорите? — оторвавшись от варева, волхв подошел к Олегу, подозрительно взглянул на него и ласково приказал:

— А ну-ка, яви лик, мил человече!

Ну вот, похоже, этой странной игре приходит конец. К двери — там, в основном, девки, — пробиться можно. Снять маску, потом неожиданно швырнуть ее в лицо волхву… Нет, лучше вон тому, высокому, он ближе к выходу.

Олег Иваныч медленно стащил с головы личину.

Морщинистое лицо волхва неожиданно расплылось в улыбке:

— Однако, все верно. Борода светла, на щеке родимец. Ну, здрав буди, Терентий-свет! Много о тебе слыхали. Со светлой пятницей тебя, брате!

Обняв несколько ошеломленного гостя, волхв троекратно поцеловал его в щеки.

— И тебя… И тебя со светлой субб… тьфу… со светлой пятницей! — сообразил сказать Олег Иваныч и, подумав, тоже расцеловал старика. Хорошо расцеловал, по-брежневски! Все разом одобрительно загомонили.

Указав гостю рукой на свободное место в углу, волхв испробовал варево и велел женщинам снять котел с огня. Исполнив, те поклонились и застыли рядом недвижными статуями. Красивые молодые девчонки…

Взяв в руки вместительный корец, старик-волхв зачерпнул им варева и с поклоном поднес его Олегу:

— Испей, Терентий, яко первый гость наш!

Олег Иваныч подозрительно понюхал бурую, остро пахнувшую чесноком, жидкость. Осторожно глотнул. Ничего, пить можно.

— За Перуна! — грянули все хором после глотка. Застыли выжидательно. Олег Иваныч глотнул еще…

— За Мокошь-матерь!

И снова застыли. Да что они, весь корец его заставят выпить — литра два, не меньше!

— За Даждь-бога пресветлого!

Соседний мужик протянул к корцу руки. Слава богу!

Олег Иваныч осторожно передал варево и почувствовал вдруг, как в голове зашумело, словно после пары граненых стаканов хорошей водки. В глазах сделалось будто светлее, восприятие обострилось настолько, что слышен стал самый легкий шепот. Видимо, в варево был добавлен какой-то легкий наркотик, скорее всего — сушеные мухоморы.

По очереди глотнув варева, собравшиеся в избе язычники внезапно затихли. Старик-волхв вытащил из-за очага бубен, ударил в него сушеной заячьей лапой. За спиной его явились откуда ни возьмись молодые безусые парни, почти дети, ряженные в звериные шкуры, на головах — венки из сушеных цветов. Парней было трое. Двое забили в бубны, третий засвиристел свирелью.

Выплыли павами молодые девчонки, босиком, в широких развевающихся рубахах с длинными рукавами, спускавшимися к низу на пол-локтя от кисти. Взмахнули руками, ровно крыльями, закрутились, запели:

Мы тебя, пятницу,

Жили-дожидали,

Неделю всю,

Весну-красну,

Все лето тепло,

Всю зиму холодну,

Едва дождалися,

Глаза охвостали!

Окружающие подпевали, надвинув на лица маски:

Едва дождалися,

Глаза охвостали!

Все чаще звучали бубны, заливисто выводила свирель, громко пели девчонки, все быстрее кружились, размахивая рукавами… Затем запрыгали через горящий очаг: сначала девчонки, затем — все остальные, включая Олега Иваныча — а что такого, после варева-то испитого он хоть через избу мог перепрыгнуть, запросто!

Потом пошел хоровод. Кружили по нарастающей, все быстрее, под частые удары бубнов.

— Лель! Лада! Лада! Лель! — кричали, кружась, девчонки.

— Тур! Ярило! Ярило! Тур! — вторили им музыканты, одетые в звериные шкуры. Весело было… и вместе с тем страшновато как-то.

Чувствовал Олег Иваныч, как засасывает его неведомая колдовская сила, веселит грешную душу бесовскими плясками, кружит в богопротивном хороводе. Чувствовал — но ничего поделать с собою не мог, просто не в силах был вырваться. Вместе со всеми кричал, подпрыгивая:

— Тур! Ярило!

— Лада! Лель!

А в это время кружили во чистом поле всадники в тегиляях. Буран унялся уже, стих, замело снегом все пути-дороженьки — вот и кружили, искали…

— Глянько, Митрий, — один из всадников тронул козлобородого за рукав. — Вон, у кустов… человек!

— Человек? А-ну, поскакали… Словим!

Притащили трясущегося от страха странника. Злохитро искривился Митря:

— А ведь не пешком ты сюда пришел, человече? Сани где? И второй, что в санях с тобой был? Говори, тварь, не то на куски порубаем!

Раскололся странник, не выдержал. Побежал впереди, дорогу указывая. По полю к лесу, мимо дуба, тряпицами да колокольцами украшенного…

А в капище все плясали!

Все быстрее кружились, подпрыгивая, хотя, казалось, куда уж быстрее-то?

Вдруг разом оборвали ритм бубны. Протяжно взвизгнув, стихла свирель.

Вышли к очагу девы. Ноги заголив, достали из-под рубах куклы соломенные, в мужские да женские одежды наряженные. Швырнули в очаг — занялось веселое пламя. Пали на колени, кричали:

— Зайца!

— Зайца хотим! Да прииде!

Олег Иваныч, плечами пожав, удивился — при чем тут заяц…

А притом!

Вот наконец явился Заяц-то!

Здоровенный, голый по пояс, парень. На голове обшитая мехом маска с длинными ушами, на поясе… Спереди, на поясе, висел деревянный, огромных размеров член… тот самый фаллический символ!

— Заяче! Заяче! — заорали вокруг.

Вновь ударили бубны.

Лежащие на полу девки вскочили, скинув рубахи, закружились вокруг Зайца жарким нагим хороводом. Ух, и девки! Тонок стан, высоки груди… широкие серебряные браслеты блестели на тонких запястьях… Появились и еще какие-то, в шкурах. Торчала из каждой шкуры длинная палка-жезл с птичьей клювастой головой на конце. Обступив пляшущих вокруг Зайца девок, пришедшие стали «клевать» их, стараясь попасть девчонкам в голову. Попадая, радостно кричали. Иногда промахивались, ударяя танцовщиц по голым плечам. Выступила кровь, каплями падала на пол — девы не чувствовали боли, кружась в убыстряющем танце…

— Тур! Ярило!

— Лада! Лель!

Кое-кто уже не выдерживал, падал на пол, отползал к лавкам, шевелил еле слышно губами:

— Да погаснет очаг в моем доме, пусть змеи и ящеры совьют свои гнезда в нем. Да не примет земля мои кости…

Кто мог — скакал еще.

— Тур! Ярило!

— Лада! Лель!

Крутящийся близ очага волхв выставил перед огнем большую глиняную корчагу. Отогнав танцовщиц, размахнулся длинным узорчатым жезлом…

Треск!

И все стихло!

Смолкли свирель и бубны, в изнеможении упали на пол нагие девы. Только Заяц с деревянным фаллосом молча поклонился волхву и принял от него протянутый корец с остатками варева.

И в этот миг ворвался с улицы сторож:

— Чужие, братие! Чужие! Чу…

Крик застрял в его широкой груди. Охнув, сторож повалился на пол. В спине его торчала стрела!

Тут же в распахнутую дверь полетели горящие головни. Капище запылало, подожженное изнутри и снаружи! Огонь быстро разгорался, вот уже целый угол был объят бурным пламенем…

Спешившиеся всадники в тегиляях с луками в руках окружили избу, готовые поразить любого, кто дерзнет выбраться из огня.

— Ну, посмотрим, как им помогут их богомерзкие духи, — ухмыльнулся козлобородый Митря.

Внутри капища от дыма становилось трудно дышать. Но никакой паники не было. Сняв маски, язычники быстро, но и без особой торопливости, одевались, поплотнее запахивая полушубки. Парни поигрывали дубинами и ножами. Двое из них, по знаку волхва, откинули крышку подпола. Пахнуло холодком, от потока воздуха взвилось в дальнем углу пламя.

Один за другим все присутствовавшие на русалии — именно так, вспомнил Олег Иваныч, назывались подобные богомерзкие игрища — проворно спустились вниз по узкому бревну с перекладинами. Последний — здоровенный молодой парень — Заяц — осторожно опустил крышку, заперев ее изнутри массивным засовом. И почти сразу обрушилась крыша…

Подземный ход! Ну конечно, как же ему не быть здесь, в тайном языческом капище. Вероятно, выход где-то неподалеку, в лесу. Низкий земельный свод, поддерживаемый массивными бревнами, темень. Лишь впереди — дрожащий свет факела…

Олег Иваныч не мог бы сказать точно, как долго они шли, скорее всего, не прошагали и ста саженей, как вдруг передние резко остановились. Амбал-Заяц, сжимая в руках рогатину, прошел вперед, осторожно отодвигая женщин. За ним подался и Олег Иваныч, любопытно стало — что там?

А там был медведь!

Или медведица…

Бурый, огромных размеров зверь сладко спал, устроив себе берлогу прямо на выходе. Видно, давно не приходилось язычникам пользоваться подземным ходом. И что теперь делать? Хищника было не обойти никоим образом! Копать вверх свод? Попробуй докопайся, да и нечем. Тем более — и время весьма ограниченно. Те, наверху, наверняка поищут после пожара трупы. О подземном ходе тупой не догадается.

Заяц переглянулся со старым волхвом. Тот чуть заметно кивнул. Подошел ближе к медведю и… размахнувшись рогатиной, со всей силы ткнул ее в левый бок зверя.

Ужасное рычанье, казалось, сотрясло стены. Очнувшись от сна, раненое чудовище поднялось во весь свой огромный рост, с рогатиной в боку поперло прямо на людей, взмахнув лапой, отбросило в сторону волхва и бросилось на молодого воина-Зайца. Держа в руке широкий нож, с усмешкой на губах, тот поджидал зверя. Медведь зарычал, расставив широко лапы, обхватил воина, так что хрустнули кости. Тот успел-таки всадить нож… Но чуть промахнулся. Повалив воина, осатаневший зверь принялся терзать молодое тело. И растерзал бы, ежели б не Олег Иваныч.

Со шпагой на медведя, конечно, сплошное пижонство. Да больше не с чем было…

Знал, что сердце должно быть где-то слева… туда и целил. Даже про «эт ву прэ?» забыл. Да и кого спрашивать-то, медведя, что ли? Выпад…

Видно, удачно попал — зверь дернулся и, страшно зарычав, замер. Из пасти его вытекла тонкая струйка крови.

На поляне догорало капище. Давно рухнула крыша, сгорели стены, лишь кое-где еще пылало жаркое пламя. И один обгорелый труп — сторож…

Митря недоуменно почесал бороду и досадливо сплюнул:

— Тайным ходом ушли, хари богомерзкие!

Из лесу донеслось глухое рычанье медведя.

— А ну-ко, робяты… — насторожился Митря…

Осторожно, стараясь не испачкаться в медвежьей крови, они вылезали из ямы. В основном, девушки и подростки. Вытащили волхва и Ратибора — справившегося с медведем воина. Старик был совсем плох, да и воин потерял немало крови, тем не менее шутил, улыбался. Сжал локоть Олегу:

— Не забуду, Терентий.

Парни — те, что встречали Олега у дуба, — предложили идти с ними в Онфимово.

Олег Иваныч отрицательно качнул головой. Некогда ему было в Онфимово. Следовало поскорее примкнуть к каравану муромского купца Ефима Панфильича. Вот-вот должен пройти караван-от…

Тепло простившись с язычниками, Олег Иваныч пустился к реке.

— Стой, человече! — Олег обернулся: его догонял отрок, из тех, что играли на бубнах.

— Ратибор проводить сказал, — отдышавшись, произнес отрок. — Чай, заплутаешь в лесу-то.

— Благодарствую Ратибору, — усмехнулся Олег Иваныч. — Ну, пошли, что ли?

Пройдя охотничьими тропами — действительно, было где заплутать — они быстро спустились к реке. Вдалеке, на излучине, показались возы и кони. Караван муромского купца. Богатый караван, людный…

— Светлый путь тебе, господине, — сняв шапку, низко поклонился отрок. — Ратибор-то мне старшим братом приходится. Да и сестры с нами, Глукерья, Мартемьяна, Лыбедь… Видал, как плясали?

Паренек улыбнулся.

Олег Иваныч подмигнул ему на прощанье:

— Тор! Ярило! Ты-то кто?

— Лада! Лель! — эхом отозвался отрок. — А меня Степанкой кличут.

Ехал впереди каравана приказчик Аким. Увидав Олега Иваныча, глазам своим не поверил, смутился.

— Эй, — закричал, — Ефим Панфилыч!

Выглянул из возка купец, подъехав. Посмотрел на Олега, головой кивнул дружелюбно:

— Ты ль Олег Иваныч, Курицына-дьяка друг?

— Я!

— Ну, полезай в возок, винца с морозцу выпьем. Дружка-то твоего уж очень я уважаю, государева дьяка.

Влез Олег Иваныч в возок, отроку рукой махнул:

— Ну, прощевай, Степаша! Братьям да сестрицам поклон.

— Передам, Тере… Олег? Иваныч? Ой, так, выходит, ты и не Терентий вовсе?

— Ладно, проехали, — засмеялся Олег Иваныч. — Тебе какая разница? Главное, чтоб Ратибор поскорей на ноги встал, так, Степан?

— Так!

Отрок улыбнулся и долго еще махал рукой вслед каравану. Не знал, сердечный, что не было уж боле у него ни сестер, ни брата. Никого не пощадили озлобленные шильники в тегиляях. А над девчонками — так сперва еще и поглумились…

Ласково светило солнце, словно и не было недавней бури, весело скрипел под полозьями снег, в объемистой корчаге муромского купца Ефима Панфилыча булькало рейнское…

Content

Андрей Посняков
НОВГОРОДСКАЯ САГА
Книга 1. Шпага Софийского дома

Глава 1 Санкт-Петербург — Тихвин — район…

Глава 2 Шугозерье

Глава 3 Тихвинский (Пречистенский) погост. Июнь 1470 г.

Глава 4 Южное Приладожье. Июнь 1470 г.

Глава 5 Новгород. Июнь — июль 1470 г.

Глава 6 Новгород. Август — сентябрь 1470 г.

Глава 7 Новгород. Сентябрь — октябрь 1470 г.

Глава 8 Новгород. Октябрь 1470 г.

Глава 9 Великое княжество Литовское Октябрь — ноябрь 1470 г.

Глава 10 Новгород. Ноябрь 1470 г.

Глава 11 Москва. Ноябрь — декабрь 1470 г.