Вильнёв Ролан

Оборотни и вампиры

Ролан Вильнев. Оборотни и вампиры.

СОДЕРЖАНИЕ.

ЛИКАНТРОПИЯ.

От метаморфозы к чертовщине.

Как стать волком-оборотнем.

Инкубат и суккубат.

Одержимость.

Скотоложство.

Сделка с дьяволом и мазь.

Поимка волка-оборотня и суд над ним.

Мнение демонологов.

ВАМПИРИЗМ.

Определение вампирического состояния. Исторический вампиризм.

Вампиризм в античном мире.

Вампиры от средневековья до XVIII века. Эпидемия вампиризма в XVIII веке.

Нравы и обычаи вампиров.

Как стать вампиром.

Как распознать и уничтожить вампира.

Попытка научного объяснения.

Тема вампиризма.

ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА.

Садизм.

Некрофилия.

Некросадизм.

Некрофагия.

ВЕЧНОСТЬ МИФОВ.

ЛИКАНТРОПИЯ.

«Вершина Магического искусства состоит не в том, чтобы просто сделать, но в том, чтобы заставить увидеть воочию воображаемые вещи, от которых тотчас, как говорится, ни лапок, ни хвоста не увидишь». (Ж. де Нино, «О ликантропии, превращении и экстазе колдунов»,

Париж, 1615)

Ликантропия, пишет Литтре, это «род душевной болезни, при которой человек воображает, будто превратился в волка». В широком смысле под ней понимают заболевание, при котором люди воображают себя и любым другим животным: к примеру, собакой (кинантропия) или быком (бузантропия).

Само слово родилось из имени царя Аркадии Ликаона, мифического властителя, жившего во времена Кекропа. Этот прославившийся своей жестокостью правитель, если верить различным версиям, собранным Платоном, Павсанием и Овидием,

— подал Зевсу за столом части тела только что зарезанного ребенка;

— пытался умертвить этого бога во время сна;

— приносил на своих алтарях человеческие жертвы;

— посмел отведать крови ребенка, принесенного в жертву богу.

Занимался ли он сам людоедством или осквернил таинства каннибальской общины, поклонявшейся тотемическому животному, — так или иначе, Ликаон понес суровое наказание. Превращенный в волка, но сохранивший приметы своего первоначального облика:

Он, устрашенный, бежит; тишины деревенской достигнув, Воет, пытаясь вотще говорить*.

Перевод С. В. Шервинского.

Его седина, его свирепый вид и горящие глаза остались прежними. Но ему ничего другого не остается, как обратить свою ярость и прирожденную жажду убийства на стада скота и на малых детей.

Последователей и подражателей Ликаона называют оборотнями, «loups-garous». Происхождение последнего слова остается спорным. «Немцы называют их «Wervolf», — пишет Воден, — французы «loups-garous», пикардийцы — «loups-varous», иначе говоря — «lupos varies»... Греки называли их lykantropes и mormolycies, латиняне — «varies» и «versipelles»... Франсуа Фебус, граф де Фуа, в своей «Книге Охоты» утверждает, что название «garous» означает «gardez-vous», «берегитесь». («Демономания». Издание 1580 года). В Пуату и Жиронде считали, что оборотень — драчливая тварь, рыщущая в поисках любовных приключений. В Дордони «loups-garous» превратились в «liberous», в Берри они стали «loups-berous». В Бретани оборотней называют «Bisclaverets», в Нормандии — «Garwalls». Роберт-Дьявол называется там Warou.

Слово «versipelles», едва вошедшее в употребление, быстро уступило место позднелатинскому термину «gerulfus», который воспроизводит саксонское «garwall», «garou», «werevolf» и означает «человек-волк». «Следовательно,

выражение «loup-garou» — это плеоназм, где слово «волк» встречается дважды, первый раз во французском, второй — в германском варианте» (Литтре). Но более удобного обозначения не придумали.

Как бы то ни было, волка, представленного уже в наскальных изображениях, вошедшего во многие пословицы и легенды, дружно боялись почти все народы. Он стал наиболее выразительным символом зла и греха, которому противостоит образ собаки — друга человека и защитника его очага. Именно собачьими зубами украшены скульптуры индейцев цимшиан (tsimshian) (Британская колумбия), призванные отражать нападения злых духов. Маска с двумя сросшимися собачьими го-повами защищает племя семфо с Берега Слоновой Кости от пожирателей душ. Разумеется, можно привести и другие примеры.

ОТ МЕТАМОРФОЗЫ К ЧЕРТОВЩИНЕ.

Ликантропия, воспетая Гомером, Овидием и Апулеем, — явление универсальное. Невозможно представить себе фольклор или религию, которые обходились бы без перевоплощений бо-и демонов; без превращений, при помощи рторых эти боги или демоны соблазняли, наказывали или побеждали. Увы, слишком часто подобные милые фантазии воспринимались буквально и дали повод, в частности, в эпоху Воз-

эждения к праздным и нескончаемым дискусси-чм, в сущности бесчеловечным, ибо завершались эни преданием смерти «колдунов», которые яко-эы принимали животный образ для совершения

зоих злодеяний. Впрочем, с античных времен зерования разделялись, обращаясь то к забавной, то к зловещей стороне превращений в жи-

этных. Рядом с хитростями и уловками, к кото-эым прибегали боги, стараясь соблазнить смертных женщин или предаться наслаждениям в объятиях сговорчивых юнцов, существовали и подлинные жертвы злых чар или небесного гнева: наиболее яркие тому примеры — спутники Улисса и царь Навуходоносор. Если верить Диодору Сицилийскому, первым, кто принял животное обличье, был бог Озирис! Он превратился в волка, чтобы избавить Египет от злых сил, которые могли поработить страну вскоре после сотворения мира. «Рассказывают, что, в то время как Изида вместе со своим сыном Гором готовилась сразиться с Тифоном, Озирис вернулся из преисподней и в обличье волка помогал жене и сыну, а после поражения Тифона победители велели людям поклоняться зверю, принесшему им победу». Кажется, уже вполне доказано, что этому богу приносились человеческие жертвы, и однажды еврейская женщина нанесла ему оскорбление, крикнув: «О, проклятый волк, долго ли ты еще будешь пожирать сокровища Израиля?» Само собой разумеется, что древние евреи предавались тем же ужасам каннибализма, как египтяне, финикийцы или ха-наанеяне, хотя Моисей не раз категорически запрещал им пить теплую кровь на охоте или у подножия алтарей (см. Книгу пророка Иезекииля: XVIII, 6 — XXII, 2 — XXIII, 25). Наконец, об их склонности поверить в ликантропию свидетельствует и то, что Библия рассказывает как подлинную историю Навуходоносора II Вавилонского, который был отлучен от людей и в течение семи лет принужден есть траву, подобно волам, и его тело «орошалось росою небесною, так что волосы у него выросли как у льва, и ногти у

него — как у птицы» (Даниил IV, 30).

Из этого в самом деле удивительного «случая» Вольтер, как всем известно, сделал прелестную сказку о влюбленном в принцессу Амазиду Белом Быке, «хорошо сложенном, упитанном и даже легком, что редко встречается». Он сильно отличается от чудовища, изображенного Уильямом Блейком, — старика с неподвижным взглядом и загнутыми ногтями, скребущими бесплодную землю. Навуходоносор, который, как есть серьезные основания полагать, страдал умственным расстройством и «insania lupina», вызывал страстный интерес теологов и демонологов. К примеру, святой Фома и святой Иероним считали, что этот правитель лишился рассудка: он повредился лишь в своем воображении, телесная же его субстанция не претерпела никаких изменений. Жан Боден, напротив, верил в реальность превращения и утверждал, что некоему демону было дано особое разрешение превратить царя в быка, точно так же, как жена Лота была обращена в статую. Де Нино считал это превращение чистой случайностью и высказал следующее прелестное суждение: «И поскольку шерсть и ногти являются не частями тела, но всего лишь экскрементами (sic), в этом случае я решил, что форма сия была вовсе не телесной, а случайной». Оттон де Виттельбах страдал сходным помешательством, поскольку щипал траву, рыл землю носом, лаял и кусал окружающих. Зная, что дочери Прета превратились в коров, а царь Амазис — в льва, можно, пожалуй, утверждать, что эта болезнь преимущественно поражает государей. Амазис простерся перед Аполлонием Тианским, рассказывает Филострат, и Жак д'Отен, цитируя этого автора, прибавляет, что волшебник воскликнул, обращаясь к толпе: «...Знаете ли вы, господа, чего просит у меня этот лев? Он просит меня сказать вам, чтобы вы не обманывались внешностью, для него невыгодной, потому что вы можете принять его за царя зве-Рей, тогда как на самом деле он был царем у людей. Знайте же, что душа в этом львином теле — это разумная душа, и это душа Амази-са, царя Египта, чье имя вам известно»*.

«L'incredulite savante et la credulite ignorante au sujet des Magiciens et des Sorcies...» («Недоверчивость ученых и доверчивость невежд по отношению к Волшебникам и Колдунам...»); (Лион, Жан Молен, 1671 год).

В греко-римском мире дуалистический характер метаморфоз сохранялся. Минотавр, плод безрассудной любви Пасифаи и Белого Быка, "принадлежит царству мрака, тем же хтоничес-ким и молохическим культам, с которыми связаны также Кербер, Как и Химера. Всем известно, что Дедал способствовал зачатию гибрида, изготовив для царицы Крита деревянный манекен, обтянутый телячьей кожей. Она спряталась внутри, чтобы без опаски принять обильное и горячее семя любимого животного... По крайней мере, так гласит легенда, над которой открыто насмехался Лукиан, описывая остров Буцефалов, лакомых до человеческой плоти, совсем как Ваал и Фаларийский бык*

На самом деле солнечный культ Миноса-Минотавра испытал на себе семитское влияние, на что ясно указывает следующий отрывок из «Умирающего бога» сэра

Джеймса Фрэзера:

«...в Кноссе царь представлял Бога-солнце... каждые восемь лет его божественная власть возобновлялась во время большого празднества, включавшего в себя, во-первых, принесение в огне человеческих жертв статуе, голове быка, солнцу; во-вторых — бракосочетание царя, переодетого быком, с царицей, переодетой коровой; оба персонажа изображали, соответственно, солнце и луну».

Волшебница Кирка (Цирцея), при свете дня блиставшая дивными чарами, обладала, подобно Гекате и Медее, тайным могуществом. Она превратила Сциллу в морское чудище, Пикуса — в дятла, а спутников Улисса — в свиней.

Вышла немедля она и, блестящую дверь растворивши,

В дом пригласила вступить их; забыв осторожность, вступили Все; Эврилох лишь один назади, усомнившись, остался.

Чином гостей посадивши на кресла и стулья,

Цирцея смеси из сыра и меду с ячменной мукой и с прамнейским Светлым вином подала им, подсыпав волшебного зелья В чашу, чтоб память у них об отчизне пропала; когда же Ею был подан, а ими отведан напиток, ударом Быстрым жезла загнала чародейка в свиную закуту Всех; очутился там каждый с щетинистой кожей, с свиною Мордой и с хрюком свиным, не утратив, однако, рассудка.

Плачущих всех заперла их в закуте волшебница, бросив Им желудей, и свинины, и буковых диких орехов В пищу, к которой так лакомы свиньи, любящие рылом Землю копать.

(«Одиссея», книга X, перевод В.А. Жуковского)

Не одной Цирцее была доступна такая чудесная возможность. Сходными талантами могли похвастаться бесчисленные проходимцы и женщины легкого поведения; католические богословы тех и других считали чародеями и вурдалаками. К примеру, Симон-волшебник, подобно Юпитеру, обращался в золото и превращался во всевозможных животных. Он заколдовал глаза Нерону — обезглавив волшебника, тот через три дня увидел его воскресшим и, в полном восторге, приказал установить его статую на берегу Тибра. У Варрона можно прочесть о том, как итальянские ведьмы угощали чересчур доверчивых путешественников сыром, подмешав к нему зелье, превращавшее их во вьючных животных. Потом их заставляли возить кладь или использовали для другой изнурительной работы. Мероя, трактирная служанка, о которой рассказывает Апулей, позабавилась, превратив своего любовника в бобра, соседа — в лягушку, одного судейского — в барана. Мерис, рыскавший по дремучим лесам в погоне за добычей или за мимолетным объятием, под пером Вергилия становится прообразом средневековых ликантропов:

Трав вот этих набор и на Понте найденные яды Мерис мне передал сам — их много родится на Понте.

Видела я, и не раз, как в волка от них превращался Мерис и в лес уходил...*

Вергилий. «Буколики». Эклога VIII. Перевод С.В. Шервинского.

Наконец, в Ливонии часто случалось, что люди превращались в волков, а для жителей Аркадии это вообще считалось самым обычным делом. Эти народы, сообщает нам, следуя за Плинием и Варроном, Жак д'Отен, «имели обыкновение выбирать по жребию кого-нибудь из рода Антея; такого человека вели к некоему пруду, а там, повесив свои одежды на дерево, он бросался в воду и, переплыв на другой берег, убегал в лес, где превращался в волка и присоединялся к стае; если девять лет он воздерживался от того, чтобы пожирать людей, то по истечении этого срока вновь переплывал пруд и возвращал себе прежний облик».

В самом ли деле Цирцея и ее подражатели способны были, посредством одних лишь своих чар, изменять срорму тела и голос своих жертв? Может быть, те снадобья, которые они применяли, лишь околдовывали ум, создавали иллюзию? Конечно, то, что они прибегали к помощи этих зелий, умаляет их собственное могущество. Они не выдерживают никакого сравнения с Иеговой, одним только словом лишившим рассудка властелина мира, низведя его до состояния жвачного животного! Тем не менее метаморфоза спутников Улисса порождает те же ученые споры, что превращение вавилонского царя. И снова Жан Воден верит в реальность превращения, а святой Иоанн Хризостом и де Нино видят здесь лишь возбуждение непомерных желаний, соединенных с усыплением рассудка*.

Станислав де Гуайта (Stanislas de Gua'ita), не веривший в Реальность феномена, считал эту мутацию двойным символом вырождения, которому подвержены пассивные натуры, и «порабощения, до которого нас доводят физические влечения, недостаточно уравновешенные всегда находящейся настороже инициативой» («Порог Тайны»).

Исследователи и просто любопытные продолжают задаваться вопросом, что же это было за растение, настой из семян или корней которого мгновенно вызывал опьянение, создавая одновременно неприятную иллюзию деградации личности, доходящей иногда до полной немоты.

Был ли это элевсинский цицейон (Ciceion); прославленный непенфес (Nepenthes); мухомор (Muchamore) или ахеменис (Achemenis), чье действие вырывает признания у преступников; дурман, ввергающий в оцепенение; вызывающие бред гелатофиллис (Geatophyllis) или потаман-тис (Potamantis)? Просто-напросто экстракт конопли или мака? Тайна. Кажется, единственными противоядиями, которые могли справиться с действием волшебных снадобий, были лепестки роз, лавр, анис и растение с чудесным названием морозник. Именно благодаря морознику врач и прорицатель Мелампий Аргосский сумел исцелить трех дочерей Прета от приступа заразного помешательства. Эти несчастные навлекли на себя

гнев Юноны, и в наказание она заставила их вообразить себя коровами. Они тщетно искали у себя рога, жалобно мычали, но не стремились совокупляться с быками... Розы же помогали жертвам фессалийских колдуний избавиться от ослиного обличья и вернуть себе человеческий облик*.

Осел является одним из основных мифологических символов. Для Фредерика Домера он воплощает у семитов Ваала-Фегора, чьи оплодотворяющая сила и благодатное чувственное могущество противостоят разрушительной власти Молоха. Он служит верховым животным для жрецов Кибелы; богов Древней Индии; для Диониса, который в благодарность за оказанные услуги даровал ему речь; для Иисуса, который на его спине въехал в Иерусалим. Самого Христа называют Ononichistes, а Самсон побивает филистимлян ослиной челюстью. Наконец, осел — индийское животное, в универсальном мифе о Красавице и Чудовище днем питается сеном, а ночью в облике человека ублажает принцессу, свою жену (история бога Гхандарва-Сены, сына Индры).

По крайней мере, так утверждают Луций Патрасский, Лукиан Самосатский и Апулей, которые черпали из милетских источников и чьи рассказы вполне сопоставимы. Изящный, остроумный и слегка непристойный текст Лукиа-на — не самый известный из всех. Повествование ведется от первого лица; автор рассказывает нам о том, как из-за дурацкого любопытства перепутал мази фессалийской колдуньи и обратился не в птицу, но в осла и претерпел различные превращения. Читатель то с восторгом, то с ужасом следит за тем, как осел из рук воров переходит к бездельнику; он вращает жернов, возит на себе всякую кладь, овощи, статую сирийской богини; так продолжалось до того дня, когда последний из его хозяев, заставший своего осла на месте преступления — предающимся чревоугодию, — выставил его на потеху прохожим, и некая сильно влюбленная в него дама, способная принять его целиком, стала проводить с ним вечер за вечером. Осел, наделенный выдающимися достоинствами, в конце концов оказался на сцене амфитеатра, где его упорные старания увенчались успехом.

«В это время мимо шел человек с цветами в руках; среди цветов я заметил лепестки недавно сорванных роз; тотчас, ни минуты не теряя на раздумья, соскочил я с ложа; все подумали, будто я собрался танцевать, но я, быстро оглядев букеты, выбрал среди прочих цветов розы и съел их. И тогда, к величайшему изумлению зрителей, личина животного спала, осел исчез, и на его месте остался стоять лишь совершенно голый Луций. Все были поражены такой удивительной и внезапной метаморфозой; поднялся ужасный шум, и театр разделился на два лагеря: одни видели во мне человека, сведущего в колдовской науке, чудовище, способное по желанию изменять облик, и требовали немедленно меня сжечь; другие же говорили, что прежде следует меня выслушать, а потом уже судить...» Последнее мнение возобладало. Наместник узнал Луция, и ему вернули свободу, но на беду ему вздумалось отыскать свою пылкую любовницу. «И вот я ужинаю с ней, — рассказывает он, — умащенный ароматным маслом и увенчанный милыми розами, которым я обязан своему возвращению к людям. Час был уже поздний; когда настало время идти в постель, я поднялся, гордо сбросил с себя одежды и предстал перед ней совершенно голым, считая, что сравнение с ослом будет для меня выгодным. Но, увидев, что я в действительности всего лишь человек, она бросила на меня презрительный взгляд и одновременно с этим воскликнула:

— Убирайся подальше от меня и от моего дома и ночуй, где хочешь!

— В чем же я провинился? — в свою очередь вскричал я.

— Клянусь Юпитером, — сказала она, — не в тебя, а в осла я была влюблена; не с тобой, а с ним я спала: я думала, что ты сохранил тот большой и красивый предмет, каким отличался мой осел. Но теперь я ясно вижу, что вместо этого приятного и полезного животного ты, после своего превращения, стал всего лишь дурацкой обезьяной!..» (с французского перевода Э.Тальбо).

Боги, очевидно, совершенно не нуждались для того, чтобы облачиться в шкуру животного, ни в каких бальзамах, микстурах и порошках. Чтобы метаморфоза совершилась, достаточно было высказать желание, и многие смертные женщины мечтали о том, что боги посетят их в новом обличье. В Карфагене, Греции, Македонии змею считали полезным созданием, благодетелем, «агафодемоном», милым сердцу царевен, которым наскучили одинокие наслаждения, и неудовлетворенных жен. Говорят, именно в змеиных объятиях царица Олимпия, верная фракийскому оргиастическому культу, зачала Александра. Супруг же с тех пор, как застал ее с рептилией, стал реже проводить с ней ночи; как сообщает Плутарх, «то ли он боялся порчи или колдовских чар, то ли из почтения, но он удалился от ее ложа, считая, что оно занято божественным существом». Позже отец открыл сыну тайну его рождения и призывал его соответствовать своему царственному происхождению.

Овидий заполнил метаморфозами пятнадцать книг, изобразив во всей красе богов, людей, камни и растения — чудесные или жестокие легенды, в которых творцы шутят с любовью; они спешат насладиться своими победами и не менее скоры на расправу. Юпитеру здесь принадлежит львиная доля превращений: он и золото, и пламя, и лебедь, и сатир, и многоцветный змей; он похищает Ганимеда под видом орла, а Европу — под видом быка. Безутешная Ио, превращенная в корову, напоминает нам о несчастьях Навуходоносора и дочерей Прета:

Ио древесной листвой и горькой травою питалась,

Вместо постели лежит на земле, не всегда муравою Устланной, бедная! Пьет из илистых часто потоков.

К Аргу однажды она протянуть с мольбою хотела Руки, — но не было рук, что к Аргу могли б протянуться;

И, попытавшись пенять, издала лишь коровье мычанье И ужаснулась сама — испугал ее собственный голос.

Вот побережьем идет, где часто, бывало, резвилась,

К Инаху, но лишь в воде увидела морду с рогами,

Вновь ужаснувшись, она от себя с отвращеньем бежала...

(Книга I, перевод С.В. Шервинского)

Но к этому делу причастен не один Юпитер. Его мстительная супруга превратила нимфу Кал-листо в медведицу:

«Этого лишь одного не хватало, беспутница, — молвит, —

Чтобы ты плод принесла и обиду сделала явной Родами, всем показав моего Юпитера мерзость.

Это тебе не пройдет. Погоди! Отниму я наружность,

Вид твой, каким моему ты, наглая, нравишься мужу!»

Молвила так и, схватив за волосы, тотчас же наземь Кинула навзничь ее. Простирала молившая руки, —

Начали руки ее вдруг черной щетиниться шерстью,

Кисти скривились, персты изогнулись в звериные когти,

Стали ногами служить; Юпитеру милое прежде,

Обезобразилось вдруг лицо растянувшейся пастью,

И чтобы душу его молений слова не смягчали,

Речь у нее отняла, — и злой угрожающий голос,

Ужаса полный, у ней из хриплой несется гортани...

(Книга II, перевод С. В. Шервинского)

Не менее жестока Диана, заставившая Актео-на испустить дух через тысячу страшных ран и превратившая Ниобу в мрачную скалу. Паллада обращает Арахну в паука; Вакх превращает пиратов в дельфинов, а дочерей Миния — в летучих мышей. Наконец, Окиронея чувствует, как обращается в кобылу, начинает ржать, а ее пальцы тем временем сходятся и становятся копытами... Можно множить и множить примеры этих странных и причудливых божественных развлечений, увековеченных во многих культах. Например, египетские цари-жрецы для принесения жертвы облачались в леопардовую шкуру, а ассирийские заклинатели духов притворялись большими рыбами. В Греции, в Аттике, молодые девушки, устраивая шествия в честь Артемиды, подражали походке медведиц, а в Риме во время сатурналий, вакханалий, луперкалий участники процессий надевали устрашающие маски — взять хотя бы маску Мандука, чей огромный рот и острые клыки напоминали о Горгоне и этрусских демонах.

Цезари во время своих гнусных оргий довели до последних пределов это странное единение человека с животными божествами. Если Тиберий всего лишь любовался непристойными любовными сценами между богами, то Август и Калигула воспроизводили их сами. Нерон облачался в шкуру быка и прилюдно покрывал выбранную для него Пасифаю. Обратившись в тигра или льва, он с пеной на губах набрасывался на обнаженных жертв и отрывал у них детородные органы. Эти варварские обычаи, которыми мы возмущаемся, совершенно не казались такими ужасными народу-царю, чья ненасытная жажда удовольствий постоянно требовала новой пищи. Разве сами боги не подали пример сексуальной и моральной разнузданности? Обычная любовь им прискучила, и они призывали своих приверженцев выдумывать сложные позы, стремиться к неслыханному исступлению и извращениям, до каких было далеко и Приапу.

Добрые монахи средневековья, без устали переписывавшие манускрипты, нимало не заботясь ни об их происхождении, ни о подлинности, поддерживали существование легенд о метаморфозах до сравнительно недавних времен. По правде сказать, они ровным счетом ничего не придумали — так же, как и Плиний, Петроний и Апулей, почерпнувшие свои истории из очень древних преданий.

Блаженный Августин, который, впрочем, сам в это не верил, повторил старую сказку о волшебном сыре, благодаря которому итальянские ведьмы превращали заезжих гостей во вьючных животных. Венсан де Бове, радостно подхватив этот пример, рассказывает о двух римских трактирщиках, превращавших постояльцев в баранов или цыплят, которых затем продавали на базаре. Фульгозий, которого цитирует де Ланкр, описывает случай, происшедший с одним срокусни-ком: его таким же образом превратили в осла, и он развлекал прохожих, а потом вернул себе первоначальный облик, искупавшись в волшебной реке. Наконец, Шпренгер, этот грозный педант, которому мы частично обязаны составлением «Молота ведьм», сообщает, что некий человек — также под действием злых чар — был вынужден в течение трех лет таскать на себе поклажу одной злобной ведьмы: «Наконец, по истечении этого срока, он, проходя мимо церкви во время мессы и не решаясь войти из страха побоев, остановился у дверей, согнул задние ноги и, сложив передние... воздел их к небесам. Ведьма стала колотить осла; все догадались, что здесь замешано колдовство, и молодой человек обрел прежний вид в ту самую минуту, как покарали ведьму».

Феномен превращения в животное был в определенные эпохи широко распространен у различных народов, как утверждают Плиний и Вар-рон, рассказывая о жителях Аркадии и ливон-цах. Джиральд Комбренсис в своей «Топографии Ирландии» утверждает, что некоторые представители рода Оссипианов каждые семь лет превращались в волков или волчиц, а затем возвращались к прежнему виду, подобно киноцефалам святого Августина («Civitate Dei»). Почти повсеместно преемниками Мериса и Ликаона стали Garwalls, соединявшие в себе черты людоеда и волка-оборотня:

Hommes plusieurs garwalls devinrent:

Garwall, si est beste sauvage;

Tant comme il est en belle rage,

Hommes devore, grand ma/ fait,

Es grands forets converse et vait*.

Текст на старофранцузском, в переводе выглядит приблизительно так: «Многие люди сделались оборотнями. Оборотень — это дикий зверь. Когда он сильно разъярится, то пожирает людей, творит множество бед и уходит в большие леса».

— Прим. пер.

Укажем, наконец, на то, что демоны, эти новые Протеи, подчас забавлялись, прибегая к метаморфозам для того, чтобы злобно подшутить над развратниками. Один бедолага, знакомый святому Иерониму («Жизнь святых отцов»), был превращен гадким суккубом в мула: «Так был обманут Монах... Дьявол показывался ему в образе красивой женщины, часто манившей и прельщавшей его любовными делами, а когда несчастный Монах хотел повиноваться ей, то уподобился коню и мулу, лишенным рассудка, и когда он хотел обнять ее и познать плотское наслаждение, этот призрак, который был лишь тенью, с ужасным воем выскользнул из его рук, высмеяв таким образом беднягу» (Ж. де Нино).

В соответствии с общепринятым мнением, после долгой ночи средневековья ученые, артисты и даже папы с волнением и удовольствием вернулись к языческой символике и античным мифам. Во всем, что касалось искусства, литературы и религии, Возрождение овеяло свежим, здоровым и вольным воздухом весь Запад. Несомненно, что распространение книгопечатания, появление реформированной религии, великие открытия изменили многие давно приобретенные знания, казавшиеся такими же незыблемыми, как аристо-телева философия. Повсюду шло обновление идей — во всех областях, кроме той, которая составляет предмет нашего исследования. Тогда как в эпоху средневековья процессы над ведьмами происходили относительно редко и сохраняли политический оттенок, с начала XVI века они участились. Развилась настоящая эпидемия ли-кантропии, и в народе распространялись самые нелепые представления. «Повредил ли ты твоему ближнему каким-нибудь колдовством? Оскорблял ли святое причастие магическими обрядами? Верил ли в фей и духов? Верил ли в гномов, которые крадут маленьких детей?..» — спрашивает, к примеру, изданная в Любеке около 1484 года книга для подготовки к исповеди. Труды по демонологии, комментарии, «бичи» экзорцистов, учебники для инквизиторов подогревали психоз, который блестяще заклеймили на своих полотнах Брейгель, Босх и Шонгауэр.

Протестанты и католики равно усердно и свирепо преследовали предполагаемых пособников Сатаны, и по всей устрашенной Европе здесь и там вспыхивали костры. Захваченные этим вихрем языков адского пламени Рабле, Монтень и Сервантес вели себя предельно осторожно, и хватило бы пальцев одной руки, чтобы сосчитать те великие умы, что, как Жан Вье(р), Корнелий Агриппа и Габриэль Ноде, старались своими сочинениями или же поступками остановить бессмысленную бойню. Теологи и священники сошлись в вопросе о дьявольской вездесущности и о непосредственной и решающей роли Сил Тьмы, которые они видели в языческих культах. Разве не были просто-напросто демонами все эти распутные приапы, прекраснозадые богини, эти причудливые изображения, которые крестьяне находили на вспаханных полях?

Вот этот Пан, которого вы видите,

Дал нам познать безумие Древних идолопоклонников:

На что же они надеялись,

Раз лишали могущества Свое высшее божество?

Говорят, у них были другие верования И что лишь для видимости Они давали разные имена,

Но, в конце концов, их мифология И вся их теология

Сводилась к тому, чтобы поклоняться демонам*.

Стихотворение дано в подстрочном переводе; автор и происхождение не указаны.

— Прим. пер.

Поэты, воспевавшие величие Олимпа и любовь богов, художники, прославлявшие живот Леды и грудь Венеры, были, в каком-то смысле, сообщниками этих бесстыжих и похотливых демонов. До тех пор, пока меценаты не одержали победу над аскетами и фанатиками, метаморфозы, в которых заключалась главная прелесть античных религий, были низведены до бесовских чар.

Впрочем, церковь никогда не переставала утверждать, будто Враг вездесущ, и имя ему — легион, множество и превращение. Как бы его ни называли — Молох, Тевтат или Сатурн; любил ли он униженное поклонение, требовал ли цвета девственности или жаждал человеческой жертвы, его воплощения всегда были бесчисленными.

Задолго до того как поднялась волна процессов черной магии и преследования оборотней, дьявол являлся в животном обличье отцам-пустынникам и анахоретам. Преподобный Петр видел его в Клюни в облике грифа и медведя, который развлекался содомией с послушниками. В виде получеловека-полузмеи он долго осквернял замок Вовер, который святой Людовик в 1259 году отдал монахам-картезианцам, чтобы они изгнали оттуда нечистую силу. Под видом пса он являлся доктору Фаусту, следовал за Корнелием Агриппой и совокуплялся с Франсуазой Секретен. Жиль де Ре считал, что видел его в обличье леопарда, неаполитанцы — в обличье свиньи, а сибирские татары и японцы думали, будто он прикидывается медведем или лисой. Повсюду кишели чертенята: то это козы — слишком умные, чтобы быть настоящими, то предвещающие несчастье летучие мыши или кошки с коварным взглядом. Нравилось им и соединять органы или части тела: сатиры и фавны, вынырнувшие из глубины веков, прибавляли к телу, созданному по образу и подобию Божию, козлиное раздвоенное копыто и драконий хвост.

Иные подчас превращаются в фей, В лесных дриад, в нимф и напей, В фавнов и лесных духов, в сатиров и панов,

С телом мохнатым и пятнистым, как у олененка;

У них козлиная нога, от козленка ухо,

Рога, как у серны, и лицо румяное,

Словно красный месяц, и они танцуют ночь напролет На перекрестке или рядом с журчащим ручьем. (Пьер де Ронсар)*

Стихотворение дано в подстрочном переводе. — Прим. пер.

Сатане милее всего было козлиное обличье — наиболее скотское, наиболее похотливое, но и наиболее древнее, поскольку эта традиция восходит к мендезийскому и финикийскому культам. Таким он часто появлялся на шабашах, в облаке серы и фосфора, отчего еще ужаснее казалась его усмешка, и пугал всех своим вспухшим, усеянным чешуей и колючками членом.

«Дьявол на шабаше, — пишет де Ланкр, — восседает на черной кафедре, на нем корона из черных рогов, два рога на шее, еще один — на лбу, им он освещает собрание, волосы стоят дыбом, лицо бледное и хмурое, глаза круглые, широко раскрытые, горящие и безобразные; козлиная бородка, шея и все остальные части тела некрасивые, сложение человека и козла, кисти рук и ступни, как у человеческого существа, только пальцы все одной длины и острые, заостряются к концам, снабжены ногтями, и кисти рук изогнуты, как гусиные лапы, хвост длинный, как у осла. У него ужасный голос, лишенный красок, он держится с большой важностью, вид у него печальный и тоскующий».

Сатане нравилась и волчья личина — обличье этого страшного, злобного и коварного зверя, олицетворяющего лжепророков (апостол Матфей), лукавого духа, стремящегося, пробравшись в стадо, смущать Господних овечек (Тертуллиан) и даже преследовать Святую церковь (преподобный Беда). Или просто вредить роду человеческому, как делает Койот, волк из калифорнийских прерий. Дьявол, как пишет далее де Ланкр, «превращается в волка охотнее, чем в любое другое животное, потому что волк прожорлив, а следовательно, приносит больше зла, чем все прочие. И еще потому, что он — смертельный враг агнца, служащего изображением Иисуса Христа, нашего Спасителя и Искупителя» («Непостоянство»).

Коль скоро возможность превращения дьявола в животное была признана учеными, теологами и многими врачами — в том числе Амбруазом Паре*, —

«Демоны мгновенно превращаются во что только захотят; часто они превращаются в змей, жаб, лесных сов, воронов, козлов, ослов, псов, котов, волков, быков; они обращаются в людей, а также в ангелов света...»

так и метаморфоза друзей дьявола тоже начинает казаться возможной благодаря передаче могущества, одержимости или еще какому-нибудь древнему таинству. Ни для кого не секрет, что ведьмы, особенно из Вернона и Линкольна, превращались в кошек и что кюре Эде-лен был волком-оборотнем. В некоторых случаях метаморфоза становилась карой или возмездием. К примеру, Бенуа XI, коварно завладевший престолом святого Петра, был осужден после смерти бродить по горам и долам в виде медведя с ослиной головой и кошачьим хвостом. По крайней мере, так утверждают Мартин Полонус и Пьер Дамьен, авторы, столь же мало достойные веры, как Полидор Виржиль и Гийом де Мальмесбюри, которые клянутся, будто один декан из Элгина, не пожелавший уступить свою церковь монахам, был обращен в угря, и из него на монастырской кухне сварили уху! Участь волков-оборотней была не лучше: их ожидало искупительное пламя костра или in-pace*.

In-pace — монастырская тюрьма, застенок для пожизненного заключения.

КАК СТАТЬ ВОЛКОМ-ОБОРОТНЕМ.

Демонологи оставили нам не слишком лестный портрет волка-оборотня — тот самый, с которого Кранах списал своего «Вервольфа» («Werevolf»), жадного до детской плоти, наводящего ужас на деревни, вызывающего у всех отвращение. Жан Вье(р) (Wier), хорошо знавший больных «волчьим помешательством», пишет, что все они бледные, с глубоко запавшими глазами и пересохшим языком («Истории,

диспуты и речи...»). Де Ланкру, допросившему многих колдунов во время обширного расследования в Лабуре в начале XVII века, тоже посчастливилось отыскать оборотня, который по роду занятий был пастухом.

Его звали Жан Гренье. «Это был молодой парень, лет двадцати или двадцати одного года, роста среднего, даже скорее маленький для своего возраста; глаза черные, глубоко сидящие, блуждающие, не решается смотреть на людей прямо. Он был туповат и неразвит, поскольку всю жизнь только и делал, что стерег скотину. Зубы у него были очень длинные, белые, шире обычного и чуть выпирающие, ногти тоже длинные, некоторые из них были черными от корня до самого конца и казались наполовину сточенными и сидевшими глубже остальных. Из этого ясно видно, что он был волком-оборотнем, поскольку он пользовался руками и для того, чтобы бегать, и для того, чтобы вцепляться в горло детям и собакам; он как нельзя лучше ходил на четвереньках... Еще он открыл мне, что был склонен употреблять в пищу мясо маленьких детей, особенно любил лакомиться маленькими девочками, потому что они нежнее».

В своем сборнике «Удивительных историй» («Histoires admirables») Симон Гулар обращает внимание также и на удивительную подвижность оборотня, на скорость перемещений, наводящую на мысль о дьявольских чарах: «Он бегает так же быстро, как волк, и это не следует считать невероятным, потому что стараниями злых демонов оборотни становятся подобными волкам. Они оставляют за собой на земле волчьи следы. У них страшные горящие глаза, как у волков, они совершают такие же набеги и зверства, как волки, душат собак, перегрызают горло маленьким детям, лакомятся человеческим мясом, как волки, ловко и решительно проделывают все это на глазах у людей. И когда они бегут вместе, они обычно разделяются для охоты. Наевшись же до отвала, воют, подзывая других».

Рассказ Гулара очень интересен: он подтверждает стадный характер оборотней, которые рыщут стаями, подобно хищникам. В 1542 году их стало такое множество в Константинополе и они так свирепствовали, что «великий Господин в сопровождении своей стражи отправился с оружием в руках истреблять их; он собрал их сто пятьдесят у городских стен, но они перескочили через них и мгновенно исчезли на глазах у всего народа» (Жак д'Отен).

Личные обвинения встречаются довольно редко, поскольку у волков-оборотней всегда были сообщники, помогавшие им совершать преступления, делить или свежевать трофеи их кровавых подвигов. Раздев жертву — «доказательство того, что они волки не на самом деле, а в собственном представлении», как пишет Боге,

— они брались за ножи или мечи или же сбрасывали тела на острые камни. Никогда они не прикасались ни к голове, ни к правой руке жертвы, потому что , голова принимает помазание елеем, а правой рукой совершается крестное знамение... И вот это, в глазах современников, усиливало сатанинский характер их действий, к чему иногда еще присоединялось особое удовольствие поесть мяса в пятницу. Пренебрегая законами и запретами, некоторые исключительные существа тем не менее умели обратить на пользу священный ужас, посеянный в деревнях ликантропией.

Чтобы устрашить непокорных подданных, болгарские правители Барам и Баян превращались в волков или принимали любой другой облик, какой им заблагорассудится. Намного позже в окрестностях замка Лузиньян, в Шере,

Нивернё и Бурбоннэ пастухи-колдуны, притворявшиеся «предводителями волков», ходили по ночам в сопровождении собачьих свор; они заранее пропитывали свои башмаки составом, пахнущим так же, как моча суки. Все это нисколько не помешало Роллина воспеть волшебное могущество проклятого предводителя зловещей шайки:

Сова испускала свое жалобное мяуканье,

И слышались недобрые вздохи и стоны,

Когда, застыв, словно мертвец у своей гробницы,

Он подходил с ужимками к поганому камню.

Сидя кружком на увядшем вереске,

Хищники с мечтательным видом смотрели На скользящие отблески оловянной луны;

И внезапно становился посреди, с мертвенно-бледным Лицом, с равнодушным огнем во взгляде,

Призрак, укрытый капюшоном, словно монах,

Великий предводитель волков свистел в зеленой ночи*.

Стихотворение дано в подстрочном переводе. — Прим. пер.

Жители лесов лучше всех прочих поддавались дьявольскому внушению: в шелесте листьев, в шорохе ветвей им слышались стоны или таинственные голоса. Исступления, видения, галлюцинации, происходящие от помутнения рассудка или каких-то тайных инициации, заставляли их видеть в себе животных. Среди этих сторонников анимизма, сменивших под зачарованными ветвями приверженцев хтонических и дионисийских культов, поддерживалась истерическая зоопсия. Как они переходили из человеческого состояния в волчье и обратно — вполне естественным образом? Говорят, некоторые животные, считающиеся несовершенными — такие, как мухоловка или уж, — проделывали подобные метаморфозы. Разложившиеся тела превращались в мух, шершней, скорпионов, шелковичных червей и василисков. Женские волосы, зарытые в навоз, становились рептилиями; «влажная субстанция» камней порождала жаб, а прогнившие корабельные доски — уток и прочих птиц. Такие верования были распространены во времена волков-оборотней. Де-монологи хоть и разделяли их, но в то же время находили наивными и неразумными, потому что работа дьявола в них была недостаточно ясно видна. Физические причины, подразумевавшие спонтанное зарождение или существование наследственной предрасположенности, оставляли дьявола в стороне; а вот проявление дьявольского влияния в чудовищных преступлениях, совершенных ликантропами, представлялось им очевидным. Поэтому они стали искать другие объяснения, которые, на наш взгляд, следует разделить на две категории: невольное превращение (инкубат-суккубат и одержимость) и добровольное превращение (скотоложство и сделка с нечистой силой).

ИНКУБАТ И СУККУБАТ.

О сексуальных отношениях добрых или злых ангелов с земными созданиями говорится в Библии (Бытие, VI, 4), о них упоминают Иосиф Флавий и большинство религиозных авторов. Исидор Севильский в качестве примера сообщает, что дюзианцы (Dusiens)*

Не совсем понятно, о ком идет речь; возможно, «dusiens» — производное от «duses»: в кельтской мифологии — злые духи, которым поклонялись галлы. — Прим. пер.

часто предаются подобному распутству; монах Эрно рассказывает историю женщины, которая в течение шести лет терпела нечистые объятия похотливого духа, а Мадлен де ла Круа признается, что начиная с самого нежного возраста совокуплялась с уродом, у которого было лицо фавна и козлиные ноги. Мы не станем входить в подробности дьявольских копуляций, своим происхождением обязанных кошмарам или половому перевозбуждению и доставлявших неописуемую радость казуистам и инквизиторам. Они не скупились на описания изнуряющих наслаждений; прикидывали вес демонических гениталий и меру необузданности или извращения. Более того, они до хрипоты спорили о том, к каким средствам прибегали демоны, чтобы добиться своего: отуманивали чарами мозг; наводили горячку или бред; было ли это сгущение воздушных паров или других элементов; временное оживление разлагающегося трупа, запах которого быстро пробуждал любовников от сладострастных грез. В подтверждение последнего сошлемся на дворянина, 1 января 1613 года пригласившего одну молодую знатную особу разделить с ним ложе и наутро увидевшего рядом с собой лишь холодные останки преступницы.

Демон, неспособный создать зародыш, его заимствовал: он делался суккубом, чтобы принять мужское семя, а потом инкубом, чтобы передать его женщине. Именно это доказывает Фома Аквинский в «Сумме теологии». Впрочем, он разделяет прежде высказанное Блаженным Августином мнение, в соответствии с которым лесные духи и фавны, «в просторечии называемые инкубами», преследовали женщин своими домогательствами «до тех пор, пока не добивались обладания ими» («О граде Божи-ем»). Эльфы, гномы, пигмеи, духи и домовые; все бесплотные невесомые существа; обитатели родников и гротов, способные к многочисленным превращениям, действовали точно так же... Познавая женщин, они способны были производить на свет жестоких и прожорливых детей, чаще всего колдунов и впоследствии оборотней. Антихрист, чародей Мерлин, Мелюзина*,

Мелюзина, чью удивительную историю рассказал нам Жак Д Аррас, остается самым известным гибридом. Наполовину женщина, наполовину змея, она любила купаться в деревенском источнике и обязательно делала это каждую субботу. Парацельс твердо верил в эту легенду, а Брантом уверяет, будто Мелюзина ужасно кричала и вопила, когда был вынесен приговор разрушить ее замок.

в определенные часы становившаяся суккубом в Лузиньянском замке... считается, что от этих странных союзов произошли народы басков и гуннов. В противоположность им, не довольствуясь мимолетными объятиями и изъятием семени, шальные чертовки могли дарить своим поклонникам возможность занять достойное место в царстве Зла и превращаться в волков. Здесь можно вспомнить широко известную историю Петера Штумфа, прожившего двадцать лет с демоном-суккубом и получившего от него в подарок волшебный пояс, при помощи которого он становился волком. В обличье зверя он зарезал пятнадцать детей и ел их мозги; он как раз собирался сожрать двух своих падчериц, когда его поймали и казнили в Бильбурге, в Баварии.

ОДЕРЖИМОСТЬ.

Одержимость злым духом представляет собой вторую, относительно часто встречающуюся форму невольного превращения в животное. Дьявол, в инкубате овладевающий телами и вынуждающий их уступить изощренным и холодным ласкам, умеет овладевать и слабыми, нерешительными душами. Падший ангел, но все-таки ангел, он знает людей и в нужный момент завладевает их чувствами. Дьявол, пишет Ж.Таксиль (J.Taxil) в своем «Трактате об эпилепсии» (Париж, 1602 год), старается «уничтожить то, что наиболее ненавистно ему в человеке, то есть разум... словно злой ветер налетает он на мозг, нападает на него, как на основу чувств, вместилище разума, и беснуется, возмущает внутри организма влагу, засоряет органы, раздражает мозговые оболочки, дергает нервы, закупоривает, артерии, и вынуждает совершенно пораженный мозг сдаться, как и нервы, и сознание, и тогда все тело начинает биться в конвульсиях, и одержимый делается совершенно бесчувственным и помутившимся».

Термин «одержимость», лишь одной из разновидностей которого является зоантропия, не вполне точен. В интересующем нас случае речь идет скорее о воздействии на мозг, чем о собственно припадках. Это воздействие можно сравнить с тем, какое испытывают на себе те, кто исповедует нагуализм; колдуны, присваивающие дух божества

или тотема; носители масок, отождествляющие себя с животным, подражающие его походке или голосу. Считать ли это воздействие чисто умственным и Аременным? Считать ли его глубоким и стойким? В этом и состоит вся проблема. Очень похоже, что несчастные, представляющие себя жертвой какого-то животного — кота, лисы, собаки или, например, волка, — считают себя одержимыми физически. Вполне вероятно, что именно фобия метаморфозы, как пишет доктор Борель, и подталкивает их к метаморфозе. Но последняя часто выходит за рамки того, что он называет «тревожной раздражительностью, свойственной обычному больному манией преследования», поскольку, в противоположность шизофреникам, одержимые прекрасно умеют распознавать виды животных — до такой степени, что один помешанный, живший в Падуе в 1541 году, требовал, чтобы хирурги перелицевали ему кожу, поскольку ему казалось, будто изнутри на ней растет волчья шерсть! Эта история, донесенная до нас Жаном Вье(ром), могла бы показаться бессмысленной, если бы столько других авторов не упоминали о случаях подражания голосам некоторых животных:

«львиный рык, овечье блеяние, рев быка, собачий лай, свиное хрюканье» («Complementum» брата Захарии), — которым можно найти объяснение, если учесть то обстоятельство, что истерические спазмы горла мешают глотать. Подобные явления наблюдаются у всех субъектов, предрасположенных к одержимости своим психическим состоянием или болезнью. Семнадцатилетняя девушка, рассказывает Бальц (Balz), с детства обладавшая раздражительным и капризным характером, выздоравливала после тяжелого тифа. Вокруг ее постели собрались родные, они сидели на корточках на японский манер, курили и болтали. Все говорили о том, что в сумерках около дома видели лиса, похожего на северного. Это казалось подозрительным. «Услышав это, больная содрогнулась всем телом и сделалась одержимой. Лис вошел в нее и много раз в день говорил ее устами. Вскоре он принял хозяйский тон и принялся бранить и тиранить несчастную девушку».

Волки-оборотни давали о себе знать громкими криками или воем, которые издавали в момент превращения. Такие крики слышал святой Павел в пустыне, в окрестностях Самарии; это люди «выли, словно волки, лаяли, как собаки, рычали, подобно львам, шипели по-змеиному, мычали, наподобие быков» (святой Иероним). Надо думать, их и сейчас можно услышать в Южной и Северной Африке, где во время праздника Айс-сауа танцующие, кружась под звуки тамбуринов, «подражают голосам верблюдов и львов, в которых, как им кажется, они превратились, и рвут зубами колючие кактусы» (А. Бастиан), если только они не раздирают в клочья предназначенных в жертву животных. В 1613 году в церковном приходе Аму, в окрестностях Дакса, сорок человек лаяли разом, «как делают собаки по ночам, когда полная луна, не знаю каким образом, сильнее наполняет мозг дурными соками» (де Ланкр). В 1701 году пять девушек из деревни Блекторн (Blackthorn) в Оксфордском графстве испытали на себе такое же бесовское наваждение. Их крики, сообщает нам «Журналь де Треву», «походили не столько на звуки, которые издают лающие собаки, сколько на те, когда они воют или скулят. И еще эти звуки были чаще, чем у собак; больные словно всхлипывали при каждом вдохе». Можно было бы привести множество других примеров, когда монастыри или конгрегации оглашались — а может быть, оглашаются и сейчас — лаем, мяуканьем, жуткими бессвязными выкриками. Скольких несчастных, на свою беду подверженных таким припадкам, иногда длившимся часами, считали принадлежащими к адскому воинству? Трудно сказать... Обычно их ожидала смертная казнь, а перед тем их жестоко пытали, и одной из самых мучительных пыток был поиск на теле нечувствительных мест. Иногда им случалось попасть в руки последователя Мелампия (Melampe), трезво мыслящего врача вроде Пигре, который давал им морозник, но не для того, чтобы наказать, а чтобы очистить желудок. Однако такое бывало редко, судьи не склонны были идти разумным путем... До такой степени не склонны, что верили бредовым рассказам сестры Луизы и Мадлен де ла Палю, двух истеричек XVII века, обвинивших Луи Гофриди, своего духовника, в том, что он занимается людоедством. «Он творит беззакония,

— возмущалась первая. — Он притворяется, будто воздерживается от мясной пищи, а сам объедается мясом маленьких детей. О... эти крошки, которых он съел, и другие, которых |. он задушил, а потом выкопал из земли, чтобы готовить из них паштеты, все они молят Бога о возмездии за омерзительные преступления». Одним

словом, настоящий оборотень; а Мадлен прибавляла к этому: «Очень ему нужны ваши треска и говядина, он ест сочное мясо маленьких детей, которое ему тайком приносят из синагоги (от демона)».

Так что в прежние времена вовсе не было необходимости прибегать к особенным средствам, чтобы сделаться ликантропом: дьявол сам вселялся в вас или создавал необходимое самовнушение. Впрочем, следы этого можно найти у многих народов, в частности, у пигмеев Малайского полуострова, которым для того, чтобы духу проще было явиться, достаточно было зажечь росный ладан. «Ты уйдешь далеко в Джунгли и, когда останешься совсем один, присядешь на землю и зажжешь росный ладан.

Возьмешь в правую руку трубку и сдуешь дым в трех направлениях. Потом проделаешь все еще раз, положив руку на землю. Тебе останется только сказать:

«Y e Ле^»^ ухожу), и твоя кожа тотчас преобразится, на ней появятся полоски, у тебя отрастет хвост, и ты сделаешься тигром. Если после этого ты скажешь: «Ye wet» (я возвращаюсь домой), то сразу вернешь себе обычный вид»*.

Цитируется по В. Скиту (Skeat): «The wild tribes of Malay peninsula» (перевод на французский Р. Сюдр(а) (Sudre).

Однако это упражнение может доставить некоторые неудобства, если кандидат вместо того, чтобы поиграть в хищника, внушит себе, что он — овечка. «Привязанный нагишом к камню в чистом поле, он блеет, подманивая Демона-Тигра. И в тот миг, когда чудовище подбирается, готовясь к прыжку и намереваясь его сожрать, он должен суметь раздвоиться и произнести заклинания, от которых ужасное видение рассеется, словно туман. Случается, что во время такого испытания рассудок не выдерживает. Иногда наутро находят лишь растерзанные останки: удрученные монахи заявляют, что жертва не сумела воспользоваться своей властью». (М.Першерон. «Монгольские боги и демоны, ламы и колдуны». Париж, Деноэль, 1953).

СКОТОЛОЖСТВО.

В противоположность двум предыдущим случаям, скотоложство, требовавшее от человека сознательного и непосредственного усилия, представляло собой идеальный способ производства чудовищ, вампиров и оборотней. Не было никакой необходимости прибегать к чарам или мягчительным усладам суккубата для того, чтобы пополнить ряды инфернальных созданий. Достаточно было найти какую-нибудь тварь, у которой как раз в это время случилась течка, и овладеть ею, как поступил сатир из тайного Музея Неаполя с козой, и та, похоже, не проявляла ни малейшего недовольства. Ликантропы тоже познавали с волчицами наслаждения не меньшие, чем со своими подругами, принадлежавшими к прекрасному полу. А некоторые изощренные волшебники в погоне за новыми ощущениями превращали в кобылиц женщин, которых по-другому получить не могли. «Святой Антоний рассказывает, что некая девушка была превращена в кобылу коварным евреем, сделавшим это по просьбе одного юноши: она не захотела уступить его бесчестным

домогательствам, и все, на что она не соглашалась девицей, ей пришлось претерпеть в животном облике» (де Ланкр. «Непостоянство»).

Подобно кровосмешению и содомии, скотоложство уходит корнями в глубь веков. Левит много раз призывает евреев не оскверняться с животными. Но убедительные результаты смешений семени всегда были предметом горячих споров. Надо было дождаться Плиния, Диодора и Лукиа-на для того, чтобы поставить под сомнение реальность существования Минотавра. Зато Блаженный Августин, Беллармен, Суарес и Святой Альфонс Лигурийский верили в осязаемый результат животного совокупления. Амбруаз Паре, вооружившись всей своей ученостью, подкреплял это мнение: «Существуют чудовища, которые рождаются с наполовину звериным, наполовину человеческим обликом, или же совершенно звериным, они происходят от содомитов и безбожников, которые сочетаются и предаются

противоестественной разнузданности с животными, и от этого зарождаются многие безобразные чудовища позорного вида, о которых стыдно говорить. Однако это бесчестие происходит на деле, а не на словах, и с тех пор, как оно происходит, это очень дурная и омерзительная вещь, и хуже нет для мужчины или женщины, чем соединяться и совокупляться со скотиной, отчего рождаются полулюди-полузвери» («О чудовищах и чудесах» — «De monstres et prodiges», гл.ХХ).

В плодах от таких союзов недостатка не было. В 1100 году в Льеже родился ребенок, у которого половина тела была человеческой, а половина — свиной («Чудеса» Ликосфена). Нижняя часть тела другого ребенка, появившегося на свет в 1493 году, была собачьей (А.Паре). Около 1500 года, как пишет Родижинус (Rhodiginus), после того как пастух обрюхатил козу, вожак стада убил гибрида, не угодившего ему своей человеческой головой. Подобное случалось нередко, но бывали случаи и поинтереснее: в Кракове в 1547 году от «содомит-ского» союза родился урод с гусиными лапами. и слоновьим хоботом (Bateman, «The Doome», 1581).

Люди вступали в половую связь с животными гораздо чаще, чем можно себе представить. Даже не говоря о китайцах и легионерах, чьими сладострастными вздохами сопровождались последние содрогания уток или индюков, и девках,.которые, к вящему удовольствию любителей подглядывать, принимали остроконечный пенис борзой, можно утверждать, что культ сельских итифаллических божеств — иначе говоря, демонов — всегда пользовался успехом. Успехом этим он, возможно, был обязан естественным желаниям, временному возбуждению детородных органов и идентичностью строения матки у женщин и самок млекопитающих. Жрица Приапа, которая «clunem submittat asello»*,

Ослику склоняла зад (лат.).

и дамы, по примеру Леды, с ума сходившие по гусям, имели бесчисленное множество подражательниц. Мирабо в самом конце XVIII века верил в существование фавнов и козлоногих сатиров и считал скотоложство вполне естественным. Он даже советует священникам — и делает это не допускающим возражений тоном — вести статистику рождений: «Скотоложство распространено во Франции гораздо больше, чем принято думать, но, к счастью, не по склонности,

а по необходимости. Все пиренейские пастухи — зоо-филы. Высшее наслаждение для них — ублажаться ноздрями теленка, который одновременно лижет им тестикулы. На всех горных пастбищах, куда редко кто забирается, у каждого пастуха есть любимая коза. Мы знаем это от баскских кюре. Надо было бы этим кюре ухаживать за беременными козами и собирать их приплод. Эконом Оша вполне мог бы с этим справиться, не раскрывая тайну исповеди (в любом случае это было бы недопустимым религиозным злоупотреблением); он мог бы через кюре получать весь этот чудовищный приплод; кюре требовал бы, чтобы кающийся передал свою любовницу в руки местного уполномоченного, при этом имя любовника сохранялось бы в тайне. Не вижу никаких препятствий к тому, чтобы обернуть к выгоде, использовать для развития человеческих познаний зло, которого никак нельзя избежать» («Erotika Biblion», 1783).

В самом деле, чрезмерная волосатость Полифема, Исава, Самсона или Навуходоносора могла бы навести на мысль, что они были плодами совокуплений с дикими или домашними животными. Животные положили начало таким народам, как датчане, айны, арии, яванцы, и племенам краснокожих, чьи тотемы они собой представляют. Они даже породнились с ними королевскими семьями: змеи и драконы в Фивах, Афинах и Нагпуре; быки в Кноссе; леопарды и акулы в Дагомее. Мужчины-собаки или мужчины-львы, бородатые женщины не раз поражали умы наших предков и становились предметом восхищения или ужаса, а затем жертвами содержателей ярмарочных балаганов, которые безжалостно их эксплуатировали. Большая часть этих существ, пораженных лицевым или общим гипертрихозом (Крао, Юлия Пастрана, Евтихиев, Петров, Биб-ровский, если ограничиться лишь самыми известными примерами), принадлежала к «волосатым» семьям. У Адриана Евтихиева, посмотреть на которого в 1873 году сбегался весь Париж, как пишут доктора Ле Дубль и Брока, «лоб, веки, уши, щеки, губы, подбородок, отверстия обеих ноздрей и входы в оба слуховых канала, шея, туловище и члены (за исключением ладоней рук и ступней ног) были покрыты длинными, тонкими, волнистыми светлыми волосами, кое-где перемешанными с темными; волосы на теле были намного более редкими и не такими шелковистыми, как на голове; на шее и сзади на верхней части тела они удлинялись и сгущались, образуя два пучка в пять сантиметров шириной каждый, как на плечах у кабана. В то время, да и в течение всей его жизни, у него было всего пять зубов: верхний средний левый резец и четыре нижних резца, отстоявших один от другого, они выросли у него только в семнадцатилетнем возрасте и были уже почти совсем сточены». Разве это не лучший портрет ликантропа?

Труды древних ученых-тератологов: Олауса Магнуса, Конрада Ликосфена, Алдрованда, «Нюрнбергская хроника» и множество других полны преданий о девушках, соблазненных медведями, а также о мужчинах с волчьими хвостами, чей пояснично-крестцовый гипертрихоз поражал в свое время воображение Ганнона, Павсания и Ямвлиха. Наконец, что, правда, случалось, крайне редко, обнаружение детей, воспитанных животными, придавало известное правдоподобие ликантропическому мифу. Конечно, брошенные или потерянные дети могли быть приняты волками или медведями и, воспитанные ими, в точности усвоить их нравы и обычаи. Всем известна сила материнской любви волчиц, а гормональной гиперсекрецией можно было бы объяснить, в частности, легенду о Ромуле и Реме.

История Маугли — не такая уж новость, поскольку, как утверждает Ле Луайе (Le Loyer), в 1544 году был обнаружен ребенок, в трехлетнем возрасте унесенный волками; он научился делить с ними добычу, ползать на животе, он не боялся холода и очень быстро бегал («История призраков»). С трудом прирученный, точно так же, как дети-медведи из Венгрии и Литвы (1661 и 1767 годы), «авейронс-кий дикарь» (1798), сестры Амала и Камала (1920) и дитя-газель из сирийской пустыни (1946), этот ребенок явно предпочитал жить среди волков, а не среди людей.

Если все упоминавшиеся до сих пор случаи были подлинными, то, как уже доказано, в недавней истории Раму, истории ребенка-волка из Лакхнау, вымысла больше, чем реальности. У этого ребенка, как утверждал, в частности, профессор Валуа, «проявлялись все признаки обычной физической дегенерации. Кроме того, родители мальчика, вероятно, были сифилитиками или алкоголиками». В этой истории, прибавил он, нет ничего такого, что должно нас смутить: «В Индии и в Африке мне часто встречались такие маленькие существа с отклонениями, они не умели ни ходить, ни говорить и влачили жалкое существование, приспосабливаясь, как могли... Так что Раму — вовсе не «ребенок-волк», несмотря на утверждения индийских врачей (?), но несчастный малыш, брошенный родителями, умственно неразвитый и низведенный до почти животного состояния» (см. «L'Aurore» от 17 февраля 1964 года). Те же соображения вполне применимы и к «ребенку-обезьяне», которого поймали в конце сентября 1961 года на севере Ирана, к Басса-Жану (Bassa-Jaon) из страны Басков и, кто знает, может быть, и к «ужасному снежному человеку» из Центральной Азии?

Помимо этих сомнительных ликантропических случаев, укажем, что древние китайцы изготавливали поддельных детей-собак; после того как с них снимали кожу и заменяли ее шкурой животного, выживал, кажется, один из шести. По словам Макгоуэна (Macgowan), им перерезали голосовые связки, держали в темноте и плохо кормили. Монах, который похитил ребенка и выдавал его за божество, кормил его одними жирами, отчего ребенок казался восковым. Монах бежал от преследований, но храм был разрушен до основания.

СДЕЛКА С ДЬЯВОЛОМ И МАЗЬ.

Наконец, и здесь мы сталкиваемся с колдовством в чистом виде, заключение адской сделки и приобретение — de facto — соответствующей мази позволяли колдунам превращаться, когда им того захочется, в волков-оборотней. В противоположность одержимости, заключение сделки предполагало обязательство, дисциплину, свободу выбора. Приспешники дьявола и их отродья, подчиняясь установленным правилам, во время шабашей на лесных опушках или на перекрестках дорог, где они встречались с нечистым, вручали последнему немного собственной плоти, немного крови и даже несколько волосков, которые, впрочем, при первом же обыске могли бы их выдать. Ведьмы, пишет Боге, «дают прядь своих волос Сатане как задаток при сделке, которую они с ним заключают. Сатана мелко режет эти волосы, потом смешивает их с выделениями, из которых составляется мазь. Вот потому мы обычно находим в этой колдовской мази волоски».

В самом деле, чудесная мазь: она дарила им возможность превращений,

способность делаться невидимыми и позволяла мгновенно перемещаться, молнией пронзая тучи и устремляясь в неведомые пространства! Туда, к проклятым долинам, на великий шабаш, где мерзкий козел протягивает новым своим адептам баночку с мазью. Колдуны и ведьмы собирали здесь и там корешки и лекарственные травы, животные и минеральные яды и любовно составляли мази, которые, по мнению Ж. де Нино, делились на три вида:

— состав, заставлявший ведьму поверить, что отправляется на шабаш, но в действительности воздействовавший лишь на воображение;

— состав, позволявший в самом деле отправиться на шабаш, если на то будет воля Бога;

— состав, создающий у ведьмы иллюзию превращения в животное.

Последнее из снадобий, непосредственно нас интересующее, составлялось из «некоторых вещей, взятых от Жабы, Змеи, Ежа, Волка, Лиса, и человеческой крови. Их смешивали с травами, кореньями и прочими подобными вещами, способными смущать и расстраивать воображение» («О Ликантропии»). Втирание этой мази лишало рассудка, и иллюзии, ею создаваемые, были одновременно объективными и субъективными. «Потому что в первую очередь их внутренние ощущения бывают обмануты сильным впечатлением от одного и того же образа и даже разгорячены до неистовства, естественно вызываемого подобными мазями и микстурами, так что они в амом деле воображают себя-животными, ходят четвереньках, пользуясь руками как передни-ли лапами. Наконец, предрасположив их таким эбразом, Дьявол окружает их сгущенным воздухом, представляющим всякому наблюдающему

-о стороны изображение волка, и в таком виде •юсит Ведьму по горам и долам...»

Напитки, которыми колдуны опаивали своих жертв, вызывали сходные ощущения. Одним казалось, будто они превращены в удода или живое орудие наслаждения, другие воображали себя вьючными животными или хрупкими предметами. Чтобы разрушить сковавшие их чары, они пытались, по примеру героев Луция и Апулея, пожевать лепестки роз или благоговейно поцеловать паперть храма. Рецепты волшебных мазей и микстур дошли до нас неполными, отрывочными. Мы знаем, что в их состав входили ядовитые соки; соки тех злотворных, величественного вида растений, чары которых воспел Станислас де Гуайта:

... Ваши семена проросли проклятой ночью

Под взглядом недоброго, жестокого и страшного светила.

Даже ваши имена, подозрительные для размышляющего Мудреца,

Были изгнаны из языка в те давние времена,

Когда запрещено было знать ваши свойства...

(«Rosa mystica»)*

Стихотворение дано в подстрочном переводе. — Прим. пер.

Черный паслен, белена, мак, .аконит, плевел, цикута, synochytides, «позволяющий увидеть тени преисподней», мандрагора, дурман — все они были в списке опасных

растений, способных вызвать оцепенение, приапизм и летаргию. Белладонна была украшением этого губительного букета. Самая колдовская из трав, она создавала, если ею натереться, впечатление перемещения по воздуху, а при приеме внутрь — иллюзию превращения в животное. Для того чтобы вызвать это временное расстройство ума, угнетение или возбуждение нервной системы, вовсе незачем было прибегать к таким неаппетитным занятиям, как расчленение тела и людоедство, в чем Церковь обвиняла еретические секты. Кровь, жир костный мозг детей, предпочтительно некрещеных, которыми вроде бы пользовались гностики и тамплиеры, ровным счетом ничего не могли при-Завить к свойствам вызывающих галлюцинации растений*.

В XVI веке врач герцога Клевского, Жан Вье(р), не веривший действенность «классического» способа изготовления мази, высмеял его в таких выражениях: «Они (Ведьмы) варят ребенка медном сосуде, и собирают плавающий на поверхности жир, и Ьгущают отвар наподобие того, как готовят крепкий бульон; затем они примешивают к этому снадобью, чтобы сделать его пригодным для своих целей, петрушку, воду, волчий корень, листья тополя и сажу или что-то вроде того. Они смешивают берулю, сельдерей, жабник, кровь летучей мыши, усыпляющий черный паслен и растительное масло. Или же если они изготавливают другие составы, то не слишком отличающиеся от этого. Они натирают этой мазью все части тела, предварительно растерев их Докрасна, чтобы разогреть и освободить все, что было сковано холодом. И для того, чтобы плоть смягчилась и открылись поры, они примешивают к мази жир или растительное масло: нет ни малейшего сомнения в том, что это делается с целью позволить сокам проникать вглубь, чтобы их действие было более сильным и могущественным. Таким образом они, как им кажется, переносятся по ночам, при свете Луны, по воздуху на празднества, пиршества, балы и в объятия прекраснейших юношей, каких они только пожелают. Сила воображения и воздействие впечатлений таковы, что почти полностью завладевают той частью мозга, какую отводят для Памяти...»

(«Истории, диспуты и речи»)

Если мазь и существовала в действительности, то применялась лишь в качестве вспомогательного средства, принадлежности ритуала, «катализатора» для людей, и без того уже предрасположенных к бессоннице, сомнамбулизму и обманам чувств. Конечно, судьи были как нельзя более склонны верить ведьмам и смешивать случайности с чертовщиной. Женщина, обвиненная в том, что оборачивалась волком, пишет Сеннер (Sennert) («De morbis occultis»), «натерла свое тело мазью в присутствии судьи, по-эбещавшего сохранить ей жизнь, если она покажет ему свое искусство. Сразу после этого она упала и крепко уснула. Она проснулась три часа спустя; ее спросили, где она была, и она ответила, что, превратившись в волка, она растерзала овцу и корову неподалеку от небольшого городка, который она назвала и который находился в нескольких милях оттуда. Отправились в этот город, провели расследование, и оказалось, что ущерб, по ее словам, ею причиненный, был реальным». В других местах, рассказывает нам Поль-Ив Себийло (Sebillot), превращения добивались, используя содержимое одной склянки, а возвращения в человеческий облик — благодаря содержимому другой. «Так, лесник из леса ОтСев, найдя две склянки, налил из одной себе на ладонь немного жидкости. По мере того как жидкость растекалась, отрастала шерсть, и его рука стала словно волчья лапа. Он натерся жидкостью из другой склянки, и его рука сразу же приняла обычный вид» («Бретонский фольклор»).

Впрочем, сделка могла и не предполагать передачу мази, поскольку у дьявола было в запасе еще немало уловок, помогающих его друзьям делаться невидимыми. «Иногда, смотря по условиям сделки, — пишет Г уаччиус (Guaccius), — дьявол окружает колдуна облаком в виде зверя и так тесно обволакивает членами призрака члены колдуна, накладывая голову на голову, морду на лицо, живот на живот, ноги на ноги и руки на руки, что ему удается создать полную иллюзию. Такого результата иногда добиваются при помощи мази, иногда — при помощи магических заклинаний. И созданное этим способом тело так хорошо укрывает тело осязаемое, что... на земле остаются не человеческие, а волчьи следы. Этим же объясняется и то, каким образом впоследствии на том самом месте, где, казалось, поразили зверя, находят раненого человека. Облако, окружающее оборотня, очень проницаемо и очень легко рвется, так что нанесенный удар непосредственно поражает тело... »

ПОИМКА ВОЛКА-ОБОРОТНЯ И СУД НАД НИМ.

Поймать волка-оборотня было достаточно сложным делом. Устраивались настоящие облавы, в которых участвовали целые деревни, как в наши дни собираются всей деревней в Индии или Бирме, чтобы предать смерти Господина-Тигра. Что касается волка-оборотня, он ничем не походил на властелина: несчастное оголодавшее существо с длинными ногтями на жилистых ногах; затравленно озираясь и вздрагивая всем телом, он старается спрятаться между камнями или в пещере или с жалобным воем убегает в лес. Колдуны, превращавшиеся в животных, либо попадались случайно, либо в дело вмешивалась сверхъестественная справедливость, которая должна была положить конец их преступным бесчинствам. Баян Болгарский, которого заставили превратиться в волка, не сняв с него цепей, был растерзан двумя свирепыми псами*.

Эта история, дошедшая до нас в пересказах Люитпрана (Luitprand), Сижбера (Sigebert), Гуаччиуса(Сиассшз) и Ле Луайе (Le Loyer), вполне могла подсказать Шарлю Перро его сказку «Кот в сапогах»:

«Меня также уверяли, — сказал Кот, — но я не могу поверить, будто вы можете превратиться в самого маленького зверька, например, в крысу или мышку; сознаюсь вам, что считаю это совершенно невозможным». — «Невозможным? — переспросил людоед. — Вот сейчас увидете!» И он тут же превратился в мышку, которая стала бегать по полу. Кот, едва только увидел ее, бросился на нее и съел» (Перевод А. Федорова).

Фротон, датский король, на беду свою, якшался с ведьмами. Одна из них втерлась к нему в доверие и, воспользовавшись этим, похитила королевскую казну и спрятала ее в своем хлеву. Государь застал ее на месте преступления, и тогда она, превратившись в корову, убила его на месте ударом рога (Ле Луайе, книга II). Случалось и обратное. Немецкий охотник, подстреливший дикую гусыню, с изумлением обнаружил в зарослях совершенно голую цирюльницу из ближайшего города (Бессак).

В большинстве подобных случаев стрела или шальная пуля поражали ликантропа, бродившего в своем животном обличье. Вернувшись в свой прежний, человеческий облик, они сохраняли след нанесенной зверю раны. След совершенно явственный, такой, который бросался в глаза не только особам, знающим толк в колдовстве, но даже самым грубым мужланам или охотникам, которые по следам крови или отпечаткам лап выслеживали подстреленную добычу. Фольклор любой страны сохранил рассказы о явлениях, сходных с тем травматическим воздействием, которое так занятно возвеличил Элифас Леви: «Разве посмеем мы теперь сказать, что волк-оборотень — не что иное, как астральное тело человека, чьи дикие и кровожадные инстинкты воплощены в волке и который, пока его призрак бродит по лесам и полям, спит в своей постели тяжелым сном, и ему снится, будто он — настоящий волк... Оружие, обращенное против волка-оборотня, на самом деле ранит спящего человека посредством симпатического прилива звездного света, через соответствие нематериального тела материальному» («Высокая магия»). Можно было бы составить обширную антологию из тех древних сказок, чье совершеннейшее сходство не перестает нас поражать. Мы с равным успехом можем найти их и в западной культуре, и в народных поверьях японцев, и в нагуалистичес-ких представлениях древних жителей Америки. Мы надеемся, что нескольких примеров, позаимствованных у очень далеких друг от друга цивилизаций, будет достаточно для того, чтобы показать это единство по сути, пусть даже не всегда сопровождающееся внешним сходством.

Петроний в «Сатириконе» вкладывает подобный рассказ в уста некоего слегка подвыпившего человека по имени Никерот: «На мое счастье, хозяин по каким-то делам уехал в Капую. Воспользовавшись случаем, я уговорил нашего жильца проводить меня до пятого столба. Это был солдат, сильный, как Орк. Двинулись мы после первых петухов; луна вовсю сияет, светло, как днем. Дошли до кладбища. Приятель мой остановился у памятников, а я похаживаю, напевая, и считаю могилы, потом посмотрел на спутника, а он разделся и платье свое у дороги положил. У меня — душа в пятки: стою ни жив ни мертв. А он помочился вокруг одежды и вдруг обернулся волком. Не думайте, что я шучу: я ни за какие богатства не совру. Так вот, превратился он в волка, завыл и ударился в лес!

Я спервоначала забыл, где я. Затем подошел, чтобы поднять его одежду, — ан она окаменела. Если кто тут перепугался до смерти, так это я. Однако вытащил я меч и всю дорогу рубил тени вплоть до самого дома моей милой. Вошел я белее привиденья. Едва дух не испустил; пот с меня в три ручья льет, глаза закатились; еле в себя пришел... Мелисса моя удивилась, почему я так поздно.

«Приди ты раньше, — сказала она, — ты бы, по крайней мере, нам пособил; волк ворвался в усадьбу и весь скот передушил: словно мясник, кровь им выпустил. Но хотя он и удрал, однако и ему не поздоровилось: один из рабов копьем шею ему проткнул».

Как услыхал я это, так уж и глаз сомкнуть не мог. И, как только рассвело, побежал

быстрей ограбленного шинкаря в дом нашего Гая. Когда поравнялся с местом, где окаменела одежда, вижу: кровь, и больше ничего. Пришел я домой: лежит мой солдат в постели, как бык, а врач лечит ему шею! Я понял, что он оборотень, и с тех пор куска хлеба съесть с ним не мог, хоть убейте меня. Всякий волен думать о моем рассказе что хочет, но да прогневаются на меня наши гении, если я соврал» (перевод Б. Ярхо).

Может ли быть, чтобы этот игривый роман или другие книги в том же роде, написанные только лишь для развлечения читателя, были восприняты демонологами буквально? И тем не менее вот как Боге, великий поставщик костра, бич ликант-ропов, передает приговор суда в Риоме:

«Здесь хорошо было бы прибавить историю, которая произошла в 1588 году в деревне, отстоящей примерно на два лье от Апшлона высоко в горах Оверни: один дворянин, сидя вечером у окна в своем замке, увидел знакомого охотника, который шел мимо, и попросил принести ему часть добычи. Охотник, продолжая свой путь по равнине, подвергся нападению огромного волка и выстрелил в него из аркебузы, однако не ранил, хотя это позволило ему приблизиться к волку и схватить его за уши; но, выбившись из сил, он, в конце концов, от волка отделался и, отступая, взял бывший при нем большой охотни-'чий нож, ударил им волка и отрубил у него одну лапу, которую после того, как волк убежал, спрятал в свою сумку для дичи; а потом отправился в тот замок, рядом с которым сражался с волком. Дворянин попросил охотника дать ему часть добычи, и тот, желая это сделать и думая, что достает из сумки лапу, вытащил руку с золотым кольцом на пальце; дворянин узнал кольцо, принадлежавшее его жене и, заподозрив неладное, отправился в кухню, где его жена грелась у огня, спрятав руку под передник, за который он потянул, и тогда увидел, что у нее отрезана кисть руки. Он приступил к ней с расспросами, но она сразу же, и даже прежде, чем ей была предъявлена рука, призналась, что именно она под видом волка напала на охотника; она впоследствии была сожжена в Риоме» («Трактат о колдунах»).

Этот дворянин рад был найти предлог, позволивший ему отправить жену на костер; случалось и обратное, когда женщины, которым припала охота к любовным приключениям, искали случая наказать мужа. Доказательством тому может служить «Le Lai de Bisclavret» Марии Французской (Marie de France), жившей в XII веке: бретонский барон пропадал на три дня каждую неделю, в эти дни, он, раздевшись донага, превращался в волка и жил разбоем. Жена выспросила у него, где он прячет одежду, и послала любовника ее украсть. Король случайно поймал барона во время охоты, но тот все-таки сумел отомстить неверной, откусив ей нос. Процитированный выше рассказ о приключении апшлонского дворянина, происходивший из такого замечательного, не допускающего сомнений источника, как «Трактат о колдунах», перекочевал оттуда во множество трудов. В одной только Европе можно было бы вспомнить немало других историй о волках-оборотнях, которых следовало убить, дабы оградить от них род человеческий. Мы могли бы, кроме того, упомянуть о жабах и суках (Гуаччиус), о котах и кошках, которые нападали на прохожих и на постояльцев гостиниц; избитые, они вновь принимали человеческий облик, и тогда у них на теле обнаруживались следы побоев, раны и даже увечья (Боге, Креспе, Реми).

В одной из епархий Аргентины, как пишет Вальдерама, «три девицы-ведьмы напали в кошачьем обличье на крестьянина, который рубил лес, и он, защищаясь, сильно их поранил; за это его вскоре арестовали, и он в свое оправдание указал, что ранил не женщин, но трех кошек, которые в то же время были злыми духами и напали на него, желая убить; таким образом обнаружилось присутствие дьявольских чар» («Всемирная история» — «Histoire generale du monde». Париж, 1619).

Подобные явления встречались и в Китае, где люди превращались в тигров, и в Японии, где один самурай, поставив капкан на лису Кицуне, вскоре после этого увидел свою любовницу с отрезанной рукой. В старину японцы нисколько не боялись барсуков и лис-оборотней. Эманации или символы сельских божеств, они услаждали женщин, заблудившихся в сосновом бору или затерявшихся среди рассеянных камней некрополя. Томные и беспечные, девушки отдавались мощному натиску оборотней и стремились в их объятия так страстно, что некоторые юноши даже надевали звериную маску, чтобы наверняка добиться благосклонности.

Зато народы Сулавеси (Индонезия) оборотней боятся, и в племенах тораджа рассказывают о них ужасные истории: «Говорят, будто однажды волк-оборотень пришел в обличье человека к дому своего соседа, оставив свое настоящее тело спящим, как обычно, дома; он тихонько позвал жену соседа и назначил ей свидание на следующий день на табачной плантации. Но муж не спал и все слышал; однако он ничего никому не сказал. Назавтра в деревне выдался хлопотливый день: надо было накрыть крышей новый дом, и все мужчины пришли пособить; среди них, конечно, был и оборотень, я хочу сказать, его человеческое «я»; он стоял на крыше и работал так же усердно, как другие. Но женщина отправилась на табачную плантацию, а муж тайно последовал за ней, пробираясь сквозь заросли. Когда они пришли на плантацию, этот человек увидел, как оборотень направился к его жене, бросился на него и ударил палкой. В одно мгновение оборотень превратился в листок; но человек оказался проворным и ловким, он схватил этот листок, бросил в полый стебель бамбука, в котором хранил свой табак, и накрепко закрыл. Потом он вернулся в деревню вместе с женой и с оборотнем, заключенным в стебле бамбука. Он увидел, что человеческое тело оборотня по-прежнему стоит на крыше и работает вместе с другими. Он бросил бамбук в огонь. Тогда оборотень-человек, смотревший с крыши, сказал: «Не делай этого». Человек вытащил стебель бамбука из огня, но немного погодя снова его туда положил; и снова оборотень-человек крикнул с крыши: «Не делай этого». Но на этот раз тот оставил бамбук в огне и, когда дерево вспыхнуло, оборотень в человеческом облике замертво упал с крыши» (Дж.Дж.Фрэзер. «Легендарная сокровищница Человечества», Париж,

1925).

На Берегу Слоновой Кости точно такой же страх внушают гиены и пантеры-оборотни, и их безжалостно истребляют. В журнале «Антропология» М.Турно (Tourneaux) приводит довольно правдоподобную историю, случившуюся в 1907 году:

«Однажды мальчики, взобравшись, как обычно, на дерево, в роли живых пугал охраняли поле от налетов птиц и набегов обезьян. Вдруг они увидели, что к ним приближается знакомая им старуха, почти совсем слепая. Она их не заметила и, остановившись неподалеку, сбросила с себя всю одежду, даже набедренную повязку, спрятала все это в кустах и у них на глазах превратилась в пантеру и убежала на другое поле, откуда вскоре донеслись крики маленьких сторожей. Наши мальчики сразу соскочили с дерева, схватили оставленную старухой одежду и с этими вещественными доказательствами в руках поспешили в деревню, чтобы рассказать об увиденном. Ведьму стали искать, но весь день не могли найти. Однако вечером ее заметили, когда она пыталась пробраться в свою хижину; ее нагота служила бесспорным доказательством правдивости ее обличителей, и ведьму убили»*.

Эти ведьмы, которые особенно часто встречаются в суданской части Берега Слоновой Кости, умеют больше, чем наши ренессансные вурдалаки. Они могут не только сами превращаться в хищных зверей, но и превращать своих врагов в безобидных животных, и тогда или с легкостью убивают их сами, или заставляют подставиться под выстрел меткого охотника.

Наконец, в древней Мексике, как и в древнем Египте, и у индейцев Северной Америки, многие племена определяли ребенку «нагуаля» — покровительствующее или тотемическое животное, которое должно было охранять его от нападений людоедов и хищных зверей. Эта суеверная преданность, своеобразный наступательный и оборонительный союз сближает нагуализм с ликан-тропией и порчей — в том смысле, что вред, причиненный животному, передается и человеку. В доказательство можно привести хотя бы отрывок из «Географического описания провинции Санто-Доминго» преподобного отца Боргоа:

«Огромный крокодил напал на преподобного отца Диего, когда тот ехал верхом вдоль берега озера. Этот священник, человек достаточно сильный и ловкий для того, чтобы сразу высвободиться, пришпорил коня и, замахнувшись, ударил крокодила своим посохом, окованным железом, но чудовище попыталось утащить его на дно озера. Конь стал лягаться и немало помог миссионеру в этом необычном поединке. Вскоре священник смог продолжить путь, бросив на берегу крокодила, которого считал мертвым.

Но первой же новостью, какую услышал отец Диего, вернувшись в резиденцию миссии, было известие о том, что молодой индеец, которого он сурово наказал за несколько дней до происшествия, умирает по необъяснимой причине... При осмотре у индейца нашли такие же раны, какие получил его нагуаль. Юноша от них умер, и в то же время крокодил, лежавший на берегу, испустил дух».

Только не думайте, будто все только что упомянутые нами сказки принадлежат исключительно древним цивилизациям и отжившим нравам. Волки-оборотни продолжают вести свою суровую жизнь, и Клод Сеньоль, к примеру, указывает в своем «Фольклоре Юрпуа» (Hurepoix), изданном в 1937 году, что в двух шагах от Парижа, в Фонтене, Брейе, Ларди, по-прежнему верят в реальную возможность превращения в животное. В 1920 году священнику прихода Селль-сюр-Шер (Луар-и-Шер) показалось, что его, когда он нес святые дары умирающему, преследовал ликантроп. Пятью годами позже жители Гут-тенгейма (Нижний Рейн) оправдали сельского полицейского, обвиненного в убийстве ребенка, который превратился в волка. Доктора Кабанес и Насс также рассказывали в самом начале века историю, от какой не отказались бы и Боге или де Ланкр и в которой явственно видна та же

травматическая тема: «Одна старушка, занимаясь стиркой, — пишет Ж.Вюйе (G.Vuillier), — внезапно услышала грохот, доносившийся из дымохода, и почти сразу же оттуда вывалились с полдюжины разноцветных кошек.

«Погрейтесь, киски», —ласково сказала им старушка. Кошки не заставили себя упрашивать и, устроившись поближе к огню, довольно замурлыкали. В это время зашла соседка. Усомнившись в подлинности кисок, она решила проверить, действительно ли они кошки или же колдуны, и плеснула в них кипятком. Киски с воем убежали. Но самое удивительное случилось потом. На следующий день стало известно, что пять или шесть деревенских озорников не могут показаться на людях из-за ожогов по всему телу. Так все узнали, что это они накануне превратились в кошек» («Яды и чары», Париж, Плон, 1903).

Во время эпидемии ликантропии, которая особенно свирепствовала между 1589 и 1610 годами, достоверность подобных историй не вызывала и тени сомнения — точно так же, как не сомневались в существовании дьявола, сделок с ним и шабашей, и эта вера была возведена в догму разгулявшимися суеверием и фанатизмом. Несколько человек, обладавших более развитым умом, пытались предостеречь современников от слишком поспешных или смелых суждений, но им так же трудно было убедить людей в своей правоте, как ликантропу выскользнуть из рук палача.

Ликантропы действительно существовали, но это были не мифические существа, чудовища или колдуны, способные к превращениям, а больные, помешанные и преступники. Как может не навести на мысль о заурядном преступлении история пастуха, которому в апреле 1785 года волк-оборотень нанес две раны — одну на пояснице, вторую на горле, — и одежду этого пастуха нашли «снятой с него и сложенной как будто рукой человека»? Волчье помешательство, в высшей степени заразное, охватывало большие области и целые страны: Юра, Франш-Конте, Лабур, Бавария, Шотландия... Однако народный террор, искусно разжигаемый безрассудными или жестокими правителями, не мог не повлечь за собой смерть невинных людей, предполагаемых пособников дьявола, приговор которым выносили чаще не за действительно ими совершенное преступление, а за подозрительную внешность. Оборотней преследовали гражданские власти, но кто, как не Святая церковь, начал эту травлю, заговорив о пагубности сделок и древних культов, на которые она обрушилась всей силой своей безжалостной мести? Мирские судьи, унаследовавшие застарелую ненависть, из-за своей любви к порядку с зще большим рвением стремились покарать колдунов и взбунтовавшихся рабов, которые нередко выступали вместе. Сами они пользовались заме-цательной прерогативой, защищавшей их от чар порчи. Судьи, как пишет Ле Луайе, «не могут >ыть околдованы. Колдунам запрещено прояв-пять свое искусство в их присутствии, и судьи [могут свободно и безбоязненно выносить свои [приговоры виновным и уличенным».

Как мы уже говорили, когда искали волков-[оборотней, устраивали облавы, в которых уча-[ствовали целые деревни. Парламенты провинций «разрешали в случаях, когда становилось извест- 1но о преступлениях, ритуальных или обычных, (создавать народное ополчение. Например, в сен-(тябре 1573 года верховный суд Дольского парла-|мента, узнав о действиях ликантропа, который [похищал детей в Эспаньи, Сальванже и Куршапо-|не, и желая предотвратить еще большие несчас-|тья, позволил крестьянам, в нарушение эдиктов 'об охоте, собраться и, «вооружившись кольями, топорами, пиками, аркебузами и палками, гнать и преследовать этого волка-оборотня везде, где смогут его найти, и, схватив, связать и убить, за что никто не будет подвергнут ни наказанию, ни штрафу». (Приведено Калмейлем (Calmeil), т. I.) Эти крутые меры были более действенными, чем средневековый рецепт, найденный Анри де Кле-зьоном (Cleusion) в Сен-Николя-дю-Пелем (Кот-дю-Нор): «La formule de I'homme bien portant en Jesus-Christ — Est toujours at, at, at, at, contre le garou — Apres hou, hou, sortez de ce monde — Deux fois chaque on an en an, il est mort»*.

Текст наполовину бессвязный, заклинание выглядит в переводе примерно так: «Формула человека, хорошо себя чувствующего во Христе — Всегда (...) против оборотня — После (...) уходите из этого мира — Два раза каждое (...), и он мертв».

— Прим. пер.

Как и другие судебные процессы над колдунами, процессы над волками-оборотнями до странности похожи друг на друга. Обвиняемые жили группами, убивали совместно, делили между собой добычу, все вместе готовили мази на основе человеческого жира и пользовались ими во время шабашей. По крайней мере, так утверждает предание, — достаточно древнее, поскольку восходит к «Malleus maleficarum», книге, изданной в последней четверти XV века. Этот «молот ведьм», где собраны истории, большей частью не поддающиеся проверке, сообщает, что в 1436 году колдуны из Вальдуа лакомились мясом некрещеных детей, и часть их тел использовали — сварив в котелке с кипящей водой — для приготовления мазей. Один мужчина признался, что пил сок, извлеченный из детских тел, «сок, который поклоняющиеся Сатане бережно сохраняют в бурдюках», потому что это питье давало знание, принадлежащее лишь посвященным. Этот рассказ должен был доказать, что с самого начала волки-оборотни входили в тайные союзы или объединения, подобные тем, какие и сейчас существуют в центральной части Африки.

Общества людей-леопардов или людей-крокодилов, которые не остановятся ни перед каким преступлением, даже перед тем, чтобы зарезать собственных детей, также были созданы с совершенно определенным намерением лакомиться человеческим мясом. Вполне возможно, волки-оборотни испытывали подобное же влечение к пище, отличающейся, как говорят, таким нежным и тонким вкусом, что тот, кто его пробовал, уже никогда не забудет. Это лишь предположение... Очень может быть, что нищие, изголодавшиеся волки-оборотни были с самого начала вынуждены ради выживания наброситься на живую плоть и лишь потом к ней пристрастились.

Упоминания об этих зверствах встречаются во всех процессах над ликантропами, которые — чаще всего под пыткой — признавались, что не могли обойтись без человеческого мяса, такого нежного и приятного на вкус. Но судьи все же умели различать просто людоедство и преступления, за которыми скрывались сделка с дьяволом и черная магия. К примеру, 14 декабря 1598 года суд Парижского парламента приговорил к сожжению заживо портного из Шалона, который съел многих детей, кого сварив, кого изжарив, и хранил их кости в бочонке (де Ланкр, «Неверие...»). Это был всего лишь случай простого пищевого каннибализма... Случай ликантропа оказывался намного сложнее, и очень жаль, что из-за отсутствия судебной медицины и психосексуальных исследований никто не расспрашивал ни о зарождении этой кровавой страсти, ни о том, какие повреждения они наносили своей жертве до или после ее ь смерти. Многочисленные свидетельства и при-(знания (иногда вполне искренние) обвиняемых /беждали судей в том, что перед ними — отступники и колдуны, подпадающие под действие закона о «crimen exceptum atrocissimum», и их наказывали сурово и безжалостно. Ничто не могло смяг-»)ить судей — ни возраст, ни пол, ни сословие, к которому принадлежал виновный, они как будто [соперничали между собой в количестве, массовости и низости убийств. Им было тем легче дей-[ствовать, что центральная власть вовсе их не [контролировала (а то и поощряла, как было при (Генрихе II и Карле IX); кроме того, в тех странах, [где они действовали, существовала Инквизиция — |в Лотарингии, Савойе, Франш-Конте. Эти судьи — I кто бы мог подумать? — часто оказывались людьми просвещенными: Николя Реми писал на латыни, а Анри Боге обладал почти универсальными | знаниями... и «непроходимой глупостью» во |всем, что касалось колдовства. Достаточно открыть его «Трактат о Колдунах» («Discours des Sorciers»), чтобы увидеть, насколько у этих судей, так ловко составлявших списки преступлений и так хорошо умевших применять наказания, отсутствовали критические способности ума. К несчастью, вся Европа гонялась за трудами этих одержимых, сеявших огненный террор и поддерживавших ликантропический психоз. Их рвение было столь непомерным, а осужденных такое множество, что мы не сможем упомянуть обо всех процессах, а потому ограничимся изложением наиболее известных случаев.

В 1521 году, рассказывает Боге, в теперешнем департаменте Юра были казнены три колдуна: Мишель Юдон (Udon) из Плана (Plasne), маленькой деревушки, расположенной в окрестностях Полиньи; Филибер Монто (Montot) и Пьер Гро (Groz), которые, в волчьем обличье, убили и съели множество людей. Это дело, положившее начало серии вполне исторических процессов, получило широкую огласку, и некий художник написал портрет троих ликантропов в полный рост; картина предназначалась для доминиканской церкви в Полиньи, где она еще красовалась перед революцией. Кроме того, Боге рассказывает, что спустя семьдесят шесть лет шайка, в которую входили и три женщины, наводила ужас на деревни Лоншомуа и Орсьера, пожирая крошечных детей. Обвиняемые признались, что, прежде чем приступать к убийствам, натирались мазью и что дьявол облекал их в волчью шкуру. Обретя уверенность, они пускались рыскать по полям, преследуя «когда человека, когда зверя, смотря по тому, чего захочет их утроба».

В этом случае преступления можно было бы объяснить недостатком пропитания; и опять же голод мог заставить Жиля Гарнье, самого прославленного из ликантропов, вместе с двумя сообщниками, Жаном Жоли и Ришаром д'Этрабонном, совершать безумства. Их зловещие под-зиги отозвались в горах Франш-Конте таким (громким эхом, что кое-кто утверждал, будто там поселились гигантские звери. Один молодой не-дец, Люк Гейцкофлер (Geizkofler), дольский

студент, сохранил для нас рассказ об этом в своем дневнике: «Ходят слухи, что в соседних деревнях свирепствуют волки размером с обычного эсла. Они пожирают людей, по большей части кенщин, — должно быть, из галантности, — прибавляет рассказчик. В них стреляли, но безуспешно. И потому обыкновенный человек зидел в них отчаявшихся грешников, продавшихся дьяволу, который обучил их искусству превращаться в волков, чтобы истреблять людей и скот». (Текст, изложенный Ф. Баву.) Даниэль д'Анж, со своей стороны, утверждал, что этшельник Гарнье, будучи не в силах прокормить свою семью, встретился в лесу с «призраком в человеческом облике», который посулил эму золотые горы и, среди прочего, задешево эткрыть «способ становиться, когда ему захочется, волком, львом или леопардом, и, поскольку золк больше освоился (sic) в этих местах, чем другие животные, он предпочел превращаться в эного». Гарнье добровольно признался в том, нто натирался мазью для того, чтобы легче было похитить двух девочек и мальчика. Вынесенное по его делу решение суда, «памятный приго-|вор», своей краткостью, как нам кажется, заслуживает права быть приведенным полностью, поскольку случай Гарнье почти во всем совпадает с историей Жозефа Ваше, потрошителя пастухов и пастушек. Мы находим здесь то же садистское стремление к обнажению, сопровождающееся насилием, убийством, причинением увечий и некрофагией, затрагивающей части тела, расположенные рядом с половыми органами.

«Год тысяча пятьсот семьдесят четвертый. На процессе выступают мессир Анри Камю, доктор права, советник его величества короля при верховном суде парламента Доля и прокурор при оном, истец по делу о человекоубийстве, совершенном применительно ко многим детям и пожирании плоти оных под видом волка-оборотня, и других преступлениях и правонарушениях, с одной стороны. И Жиль Гарнье, уроженец Лиона, содержащийся под стражей в местной тюрьме, ответчик по делу, с другой стороны. Вышеупомянутый ответчик вскоре после дня Святого Михаила, будучи в облике волка-оборотня, схватил девочку в возрасте примерно десяти или двенадцати лет в винограднике неподалеку от леса Серр, в местности, называемой виноградниками Шастенуа, в четверти лье от Доля; и убив и умертвив ее своими руками, казавшимися лапами, и зубами; и протащив ее руками и страшными зубами до упомянутого-леса Серр, там ободрал с нее кожу и съел мясо с ляжек и рук, и, не удовлетворившись этим, он отнес мясо своей жене Аполлине в пустынь Сен Бонно возле Аманжа, которая была местом проживания его и его жены. Кроме того, вышеназванный ответчик через неделю после праздника Всех Святых, также в облике волка, схватил другую девочку в тех же местах, рядом с лугом Рюпт, в крае Отум, расположенном между вышеназванным Отумом и Шастенуа, незадолго до полудня указанного дня, и удушил ее, и нанес ей пять ран своими руками, и намеревался ее съесть, если бы не подоспели на помощь три человека, как он сам признавался и исповедовался много раз.

Кроме того, вышеназванный ответчик примерно через две недели после вышеупомянутого праздника Всех Святых, будучи, как и прежде, в облике волка, схватил другого ребенка, мужского пола, лет десяти, на расстоянии лье от вышеупомянутого Доля, между Гредизаном и Меноте, в винограднике, расположенном среди виноградников вышеупомянутого Гредизана, и, удушив и умертвив его таким же образом, как прежних, съел мясо с ляжек, ног и живота вышеупомянутого ребенка, отделив одну ногу от тела оного.

И также вышеупомянутый ответчик в пятницу накануне праздника святого Варфоломея схватил мальчика двенадцати или тринадцати лет от роду, сидевшего под большим грушевым деревом рядом с лесом деревни Берруз, у замка Кромари, и унес его и уволок в вышеназванный лес, где задушил его так же, как других упомянутых выше детей, намереваясь его съесть. Что он и сделал бы, если бы вскоре после этого на помощь не пришли люди, но ребенок был уже мертв, и в то время вышеупомянутый ответчик пребывал в облике человека, а не волка. И в этом облике он ел бы мясо вышеупомянутого мальчика, если бы не вышеуказанная помощь, несмотря на то, что была пятница, в чем он многократно признавался. После уголовного процесса вышеупомянутого прокурора, а также ответов и многократных и добровольных признаний, сделанных вышеупомянутым ответчиком, вышеуказанный суд приговорил его к публичному поношению, сегодня же палач haute justice*

Haute justice — феодальное право разрешать важнейшие дела и выносить смертные приговоры. — Прим. пер.

провезет и протащит его задом наперед на решетке от вышеуказанной тюрьмы до холма, расположенного в этой местности, и там вышеупомянутый палач сожжет его заживо, и его тело будет обращено в пепел, и, кроме того, ему присуждается оплатить судебные расходы и издержки.

Приговор вынесен и произнесен в судебном порядке в вышеупомянутом суде вышеназванного Доля, в восемнадцатый день января месяца, в год тысяча пятьсот семьдесят четвертый. И в тот же день объявлен вышепоименованному ответчику в вышеуказанной тюрьме в присутствии мессира Клода Беллена и Клода Мюзи, советников вышеназванного суда, Жаком Жанте, присяжным заседателем канцелярии оного»*.

A. Paris. P. Des Hayes... Jouste la coppie imprimee & Sens, 1574.

Нам куда больше хотелось бы знать происхождение порока Жиля Гарнье и то, было ли на нем органическое клеймо преступника, чем тот факт, что он пожирал человеческое мясо в пятницу. Свидетельства авторов того времени, увы, ни слова не говорят ни о психических отклонениях, ни о наследственном вырождении. Наконец, никогда не производилось вскрытие, которое дало бы нам возможность точно знать природу покушений. Стремление к убийству, соединенное с неукротимым сексуальным аппетитом, толкало некоторых равным образом и к педерастии, и к детоубийству. История Петера Штумфа, крестьянина, казненного в окрестностях Кёльна в 1589 году, служит тому доказательством:

Ужасная история!

У этого злодея был волшебный пояс,

И, стоило ему им обвязаться,

Он тут же превращался в свирепого волка.

Он пожрал тринадцать маленьких детей И зарезал собственного сына.

Он расколол ему череп и съел мозг.

Три старика умерли от его укусов!

Женщины не отставали от мужчин в стремлении совершать чудовищные злодеяния. К примеру, Клара Гейсслер признала под третьей по счету пыткой, что выкопала тела нескольких сотен детей и выпила кровь семнадцати малышей, которыми угостил ее дьявол (ср. Янссен, T.VIII). Иногда они рыскали стаями, и в 1604 году в окрестностях Лозанны видели, как пять „ведьм, превратившись в волчиц, похитили сре-' \\л бела дня ребенка и передали его своим сообщникам. Сам дьявол был в восторге от этого подвига, рассказывает де Нино, и «в их зрисутствии высосал всю кровь у этого ребенка

-юрез большой палец на ноге, а потом (они) разрезали тело на куски, чтобы сварить его в котле, и часть съели, а из другой, прибавив что-то еще, составили свои мази, как признались все пять, когда их настигло Правосудие, и они были задержаны и отправлены в Лозанну, где я видел, как их судили и сожгли».

Здесь мы соприкасаемся с помешательством, которое прибавилось к обостренной потребности в пище и половому возбуждению. В 1598 году нищий бродяга лет тридцати по имени Жак Раолле (его фамилию писали также «Ролле» и «Руле») признался перед судом Анже в том, что съел множество подростков. Он был застигнут

•на месте преступления. Де Ланкр показал, что у | жертвы «были съедены ляжки, естество, все мясистые части тела и половина лица, а плоть, прилегающая к этим местам, явно казалась изрубленной и изрезанной, словно зубами или когтями зверя, а лицо и ладони рук вышеупомянутого Раолле были окровавлены» («Неверие в колдовстве...»). Раолле, приговоренного к смерти в Турени, Парижский парламент признал больным и отправил в богадельню после того, как он прибавил к своим признаниям, что «ел окованные железом повозки, ветряные мельницы, адвокатов, прокуроров и судебных приставов, причем говорил, что мясо последних было до того жестким и пряным, что он не мог его переварить» (Колен де Планси. «Адский словарь»(«0|'сйоппа1ге infernal»), издание 1863 года). Не притворился ли несчастный идиот, как называет его де Ланкр, сумасшедшим для того, чтобы спасти свою жизнь? Это вполне возможно, но дальнейшая судьба Раолле нам неизвестна. Наказание, которое на него наложили, было для тех времен очень легким: всего два года заключения.

Предполагаемым ликантропам, чьи дела ускользнули от пересмотра скептически настроенными или сговорчивыми судьями, так легко отделаться не удалось. Жан Гренье парламентом Бордо был приговорен в сентябре 1603 года к пожизненному заключению. Этот тринадцатилетний мальчишка, страдавший комплексом неполноценности, хвастун, фанфарон, не отдающий себе отчета в том, какие глупости он произносит, пугал пастушек и люто ненавидел собственного отца*.

Вероятно, думая именно о Гренье, Розетт Дюбаль написала в своем «Психоанализе

дьявола», что некогда «никчемные личности идентифицировали себя с жестоким отцом, чтобы наводить ужас на окружающих. Есть ли для охотника более простой способ удовлетворить свои садистские побуждения, чем натянуть на себя шкуру убитого им волка?»

Вполне возможно, что преждевременное созревание, соединенное с некоторым умственным расстройством, превратило бы его в развратника. И за это Гренье заточили в монастырь до конца его дней, запретив выходить оттуда под страхом виселицы! Но, как выразился де Ланкр, которому мы обязаны описанием этого процесса: «Надо с самого начала пресечь дорогу злу, задушить чудовище уже при его рождении» («Картина непостоянства...»). Свидетельства, на основании которых был осужден Гренье, исходили от двух несовершеннолетних девочек. Одна из них заявила, что он убивал собак и детей, выпивал у них кровь и делил это пиршество с волками. Другая повторила те же речи, прибавив к ним, что Гренье, вместе с восемью другими ликантропами, в определенный час по понедельникам, пятницам и субботам рыскал в полях. Желая привлечь к себе внимание, обвиняемый признался, что в десятилетнем возрасте дьявол — или, вернее, «Лесной господин»

— отметил его своим клеймом; что ему давали волчью шкуру, и он, покрыв свое тело мазью и спрятав одежду в кустах, в нее облачался. Гренье обладал богатым воображением, любил прихвастнуть, не гнушался вольными шутками и думал привлечь девушек, напугав их до полусмерти. В своих небылицах он всегда приписывал себе самую выгодную роль, выставлял напоказ свои связичс преисподней и выдумывал от начала до конца встречу с человеком, «который у себя дома носил на шее железную цепь и грыз ее; ив этом доме одни сидели на горящих креслах с высокими спинками, а другие лежали на пылающих кроватях, и еще другие, которые поджаривали людей, укладывая их на подставки для дров, и еще другие — в большом котле; и дом, и комната были очень большие и очень черные...» Можно подуматьЛ что читаешь де Сада или Лотреамона; но увы! — этот поэтический рассказ принимали за чистую монету и верили в него безоговорочно. Гренье, сросшийся с выдуманным им персонажем, наверное, куда крепче, чем с волчьей шкурой, которой он никогда не носил, еще и после семи лет заточения заявлял де Ланкру, что «имел наклонность поедать мясо маленьких детей». А монахи, которым поручено было надзирать за чудовищем, сообщили нашему демонологу, что видели, как тот тайком ел требуху и внутренности рыбы, когда они готовили пищу. С медицинской точки зрения это указывает на извращение вкуса, какое встречается у убийц и некрофилов.

Другое дело, наделавшее много шума, поскольку о нем упоминает Воден, также доказывает, до чего неуместным было рвение церковных судей, «ослепленных наподобие кротов дьявольским отродьем...» В декабре 1521 года Жан Буэн (Boin), настоятель доминиканского монастыря в Полиньи, инквизитор, подчинявшийся Безансонской епархии, выслушал исповедь Пьера Бурго и Мишеля Вердена, продавшихся дьяволу для того, чтобы он защищал их отары от грозы и нападения диких животных. Наши колдуны дружно отправлялись на великий шабаш в Шато-Шалоне (Юра) и там, при слабом свете зеленых свечек, раздевшись донага, смазывали свои тела волшебной мазью и пускались бежать быстрее ветра. Превратившись в волков, они напали на двоих маленьких детей; на старуху,

собиравшую горох; на трех девушек и козу.

«Мишель превращался в Волка, не снимая одежды, а Пьер был голый; и Пьер сказал, что не знает, куда девалась его шерсть, когда он переставал быть Волком. Они прибавили еще к своим признаниям, что имели дело с Волчицами, и испытывали такое же сладострастие и наслаждение, как если бы обнимали своих жен.

И время их превращения заканчивалось скорее, чем они рассчитывали и чем им хотелось бы», — пишет Жан Вье(р), усомнившийся в правдивости признаний обоих, не согласовывавшихся между собой, и сообщает, что «Бурго и Верден были жертвами:

— дьявольских влечений и обманов из-за того, что почти круглый год вели уединенную жизнь;

— каталепсии; безумных снов о шабашах; аэропланических или эротических грез, которые сопровождались сильным семяизвержением и заставляли их поверить, что они наслаждались любовью в объятиях волчиц;

— ложных свидетельств и клеветы, на основании которых они были осуждены при отсутствии подлинных доказательств».

И он заканчивает свои рассуждения словами, которые должны были бы стать золотым правилом для священников и судей той эпохи: «Если бы старательно изучали все признания, чаще всего вырванные под жесточайшими пытками или же, допустим, добровольно сделанные узниками, несомненно, эта смертоносная дьявольская сила убывала бы со дня на день и вскоре увидела бы конец своей власти, и, напротив, росла бы слава Иисуса Христа, который есть истина и жизнь. Градоправители лучше и с большей пользой исполняли бы свой долг; для дров и огромных вязанок хвороста, на которых жгут невинных, нашлось бы лучшее применение, а расходы на содержание палаческого сословия сильно сократились бы».

МНЕНИЕ ДЕМОНОЛОГОВ.

Изучив как происхождение ликантропического мифа, так и реальное содержание преступлений определенного рода, мы вправе задаться вопросом: действительно ли демонологи искренне верили в феномен телесного превращения и в существование оборотней? Под «демонологами» мы понимаем как церковных писателей, так и ученых, самым серьезным образом изучавших проблемы, связанные с могуществом демонов и той ролью, которую они призваны играть в дольнем мире. Первые христианские толкователи не верили в животное превращение, и Блаженный Августин, исполненный мудрости, хоть и допускал существование фавнов и сатиров, считал невозможным для человека превращение в волка. Совершенно нелепо, писал он в восемнадцатой главе «О граде Божием», «считать, будто люди могут быть превращены в волков, хотя многие древние авторы верили в подобные превращения и подтверждали их истинность...». Прибегая к сверхъестественному объяснению, он прибавлял, что демон способен наслать на человека болезнь, проявляющуюся в ипохондрическом состоянии, но все же не может изменить его природу, его дух или его тело. Иными словами, воздействие демона, заставляющее принимать вымысел и обман за действительность, могло повлиять лишь на подготовленное, а часто и расстроенное воображение. Святой Иероним и святой Фома высказывали сходное мнение о «случае» Навуходоносора: «Святой Фома говорит, что ни его телесная субстанция, ни его внешность не претерпели никаких изменений, но что его воображение было настолько повреждено, что он верил, будто превратился в быка, и, надо думать, божественной силой был изменен его темперамент, и он уподобился животному, либо из-за уменьшения его здоровья, красоты и силы, либо из-за скованности в движениях его членов, мускулы и жилы которых ослабели, и он ходил согнувшись и ползал на четвереньках наподобие зверя; и, поскольку он лишился способности рассуждать, то его воображение, которое, как говорит срило-соф, было дано животным вместо рассудка, а люЛям — для того, чтобы дополнить разум, эта способность управляла его совершенно животной жизнью до тех пор, пока он вновь не обрел здравый смысл; отсюда мы видим, говорит Святой Иероним, что Навуходоносор не терял естественного облика, но лишь его рассудок утратил способность действовать» (Жак д'Отен).

Это разумное мнение, закрепленное постановлениями Аквилейского и Анкирского Соборов, где любого, кто считал возможным превращение из одного существа в другое без вмешательства Создателя, называли неверным хуже язычника, преобладало в течение всего средневековья. Авиценна и Аверроэс, проникшись аристотелевыми теориями о заданном и незыблемом совершенстве созданий, разделяли эти взгляды, и тот и другой считали ликантропию обычной душевной болезнью. «Молот ведьм» также выступал против идеи превращений материи, а Ульрих Молитор в своем сочинении «De Laniis» говорил о чарах и завороженном взгляде, обольщавшемся фантасмагорией. Тем не менее, параллельно в народе складывалось представление о возможности настоящего превращения, и Святой церкви, которую затопил этот поток суеверий, ею же самой слишком часто поддерживавшихся, пришлось сдаться. Так, в 1233 году папа Григорий IX, бичуя еретиков, утверждал, что последние во время кощунственного пиршества поклонялись черному коту с крученым хвостом и человеку, тело которого, начиная от поясницы, было мохнатым, как у кота. Как знать, не попался ли этот глава церкви, под влиянием атмосферы ненависти и греха, в западню собственных выдумок, как позже произошло с Иоанном XXII, который считал, что его кардиналы околдовали его?

К сожалению, надо прибавить к сказанному, что на заре эпохи Возрождения даже высшие умы, такие, как Витекинд (Witekind), Песе(р) (Peucer), Парацельс и в особенности Жан Боден, поддались этому демоническому психозу. Воден, жаждущий знаний неоплатоник, создатель юридического гуманизма, автор удивительной «Республики», выдерживающей сравнение с сочинениями Платона и Монтескье, беспрестанно твердил о реальности ликантропии. Вместо доказательств он опирался на авторитет античных авторов, перед которыми слепо и безоговорочно преклонялся, считая подлинными истории, рассказанные Виргилием, Апулеем и Варроном, и не сомневаясь в том, что спутники Улисса действительно превратились в наделенных разумом свиней. Кроме того, он несколько легкомысленно истолковывал весьма любопытный текст «Сентенций» святого Фомы Аквинского и не пытался подвергнуть логическому изучению многочисленные свидетельства «колдунов», которые, по их словам, домогались и

покрывали волчиц во время течки. Короче говоря, он дошел до того, что утверждал, будто дьявол способен воздействовать на телесную природу и даже совершать чудеса высшего разряда. Он писал в своей «Де-мономании колдунов» («Demonomanie des Sorciers», Париж, 1580): «Итак, если мы признаем, что людям вполне по силам заставить розы цвести на вишневом дереве, яблоки — расти на капустной грядке, превращать железо в сталь и серебряный слиток в золотой и делать всевозможные искусственные драгоценные камни, соперничающие с природными, то должно ли нам казаться странным, что Сатана изменяет очертания тела, превращая его в другое, при том великом могуществе, какое Бог дал ему в нашем элементарном мире?» Г енрих Буллингер пошел еще дальше Бодена и осмелился заявить, что Бог намеренно позволил Сатане обучать своих учеников злым чарам, чтобы сделать их «исполнителями своего правосудия».

Можно подумать, что Воден высказывал общее мнение протестантов своего времени, поскольку к нему присоединялись Фернель («Lib. de abditis rerum causis»), Фишар (Fischart) и Гас-пар Песе(р) (Peucer), зять Меланхтона. Однако Жан Вье(р) (Wier) яростно отстаивал противоположную точку зрения, а Лютер в проповеди, посвященной ведьмам, показал роль воображения. Ведьмы, говорил он, «придают живым существам обманчивый вид, так что тот, кто на самом деле человек, кажется коровой или быком» (ср. Янссен, T.VIII).

Ложное толкование Бодена подверглось жестоким нападкам со стороны многих его собратьев-юристов и демонологов. Они объявили это толкование богохульственным, мерзким, нечестивым и во всех отношениях противоречащим Священному Писанию и постановлениям Анкир-ского Собора. В 1508 году Гейлер де Кайзерс-берг (Kaysersberg) показал абсурдность превращения в волка, а Герман Невальд (Neuwaldt), профессор медицины из Гельмштадта, заявил: «Тот, кто утверждает, будто дьявол может изменить природу Божьей твари, бредит; он утратил способность суждения; он не знает основ истинной философии» (Янссен, T.VIII). Разгорелся крупный спор, предметом которого было, как осторожно пишет Боге, «выяснить, могут ли люди быть превращены в животных. Одни отвечали на этот вопрос положительно, другие отрицательно; первые утверждали свое небезосновательно, так же, как и последние, поскольку существует множество примеров тому». Тем не менее сам он верил в реальность метаморфозы не больше, чем Клод Приор (Prieur), монах-францисканец, который в своем сочинении 1596 года, написанном в форме диалога, приравнивал эти предположения к еретическим высказываниям Платона, Пифагора и Плотина о метемпсихозе, переселении душ. Человеческая рассуждающая душа полностью отлична от животной души или души растительной и, как пишет де Ланкр, цитируя Блаженного Августина: «Извлечь разумную душу из человеческого тела и превратить это тело в волка, осла или пса — вещь невозможная, поскольку это тело было сотворено по образу и подобию Божию» («Картина непостоянства»). Плохо разбиравшийся как в христианской вере, так и в естественной философии, Бо-ден ошибался, вслед за де Нино обвиняя Бога в большей благосклонности к дьяволу, чем к ангелам; приписывая Ему желание умалить собственную славу и попустительство греху, подкрепленное чудесами. Истинные чудеса, утверждали эти тонкие мудрецы, которые могли бы сто очков вперед дать византийским богословам, творятся одним только Богом (творение; пресу-ществление; превращение жены Лота в соляной

столп). Только к добрым ангелам, к ним одним обращается Он, когда считает нужным создать иллюзию (превращение жезлов Моисея и Аарона в змей; Навуходоносора — в быка; поражение сирийцев слепотою по просьбе Елисея и т.д.).

Как только возможность истинного превращения была отброшена, ликантропия свелась к простому обману чувств и для иных (Агриппа, Вье(р), Порта, Монтень) перестала существовать так же, как инкубат; стала настолько же невообразимой, как перенесение на шабаш или сам шабаш. Тем не менее большинство демонологов связывали такую возможность с черной магией и с дьявольской сделкой, той сделкой, что позволяла в нужный момент получить мазь, волчью шкуру или плотное облако, принимающее форму некоего животного. Демон околдовывал решившегося на это человека, придавая ему ложный облик и увеличивая его силы, и в то же время околдовывал жертву и возможных свидетелей. Так что не было повода заявлять во всеуслышание о чуде или о сверхъестественном вмешательстве, можно было говорить лишь о чарах, о воздействии на сетчатку глаза, о присутствии воздушной завесы или «паров и испарений, разбавленных светом» (Жак д'Отен).

Но кто же мог, бросая тем самым вызов или желая поразить ближнего, найти удовольствие в том, чтобы заключить такую сделку, создать подобную иллюзию, если не мерзкий колдун — и тут уж не приходилось сомневаться ни в его реальном существовании, ни в реальности совершенных им преступлений. Судьи выносили приговор волку-оборотню не столько за человеческие жертвоприношения и «садистские» убийства, сколько и главным образом за принадлежность к адскому воинству «поганой нечисти», которую Боге рекомендовал безжалостно истреблять: «... Я всегда считал ликантропию обманом, поскольку находил невозможным превращение человека в животное, — пишет он. — Разве может разумная душа поместиться в мозге осла, кота или зайца? Душа так же неразлучна с телом, как моряк — со своим кораблем, и колдун, считающий себя волком, на самом деле — жертва иллюзии. Что не мешает ему совершить преступление, продавшись дьяволу; и за это преступление полагается смерть на костре: здесь действует неумолимая логика»

Если верить всем этим судьям, «усердием в вере опережающим священников», намерение стоило преступления и мысленный грех подразумевал сообщничество с дьяволом в его пагубных деяниях. Если чтение «Демономании» Боде-на смущает ум, то не меньше смущает ум и мысль о том, что собратья Бодена наказывали людей, прекрасно зная об их душевной болезни или пищевом извращении*.

«Дьявол — пишет Боге в своем «Мерзком трактате» («Discours execrable»), — смешивает четыре жизненные влаги колдуна и предоставляет ему то, что тот захочет». Де Ланкр определяет «воображаемое превращение» как мозговую болезнь, происходящую от «густых и туманных испарений, которые возбуждает меланхолический нрав» («Картина непостоянства»). «Эти меланхолики, — пишет, наконец, Ле Луайе, — вообразившие себя превращенными -в волков, станут выскакивать по ночам из своих постелей и до рассвета... бродить вокруг склепов и могил».

Рискуя оказаться причисленными к чародеям или пособникам Сатаны, некоторые отважные врачи пытались сдержать волну приговоров, которая настигала не только настоящих убийц, предшественников Ваше и Джека-Потрошителя, но и душевнобольных и одержимых навязчивой идеей убийства. Однако точные, подробные, на первый взгляд вполне связные признания обвиняемых, часто навлекавших на себя погибель, изрядно облегчали работу их судей.

Жан Вье(р) без колебаний приписывал все деяния ликантропов «insania lupina», бреду и помешательству. Он рассматривал — надо сказать, довольно смело, — большую часть случаев применения колдовства как отражение душевного состояния страдающих манией преследования, маньяков и одержимых навязчивой идеей, «так мучительно истерзанных угрызениями совести по всякому поводу, что они начинают искать пятую ногу у барана, выдумывают несуществующую вину и, сомневаясь в божественном милосердии, плачут денно и нощно и считают себя проклятыми».

Меркуриалис, со своей стороны, считал волчье помешательство излечимым, а Порта, ссылаясь на пример одного из друзей, по желанию превращавшегося в гуся или рыбу, предостерегал всех от намеренно вызванных галлюцинаций и видений. Де Нино, который не брал на себя так много, ак его коллеги, и не так углубленно изучал опрос, все же знал разницу между дьявольской ликантропией и естественной ликантропией, болезнью, которую он приписывал «действию внутренних паров и испарений, выделяемых черным -гневом» на мозг тех, кто воображает себя превращенным в волка. Он объявляет обычную пищу колдунов — каштаны, горох, бобы, капусту, чечевицу, солонину и козлятину — вполне способной повреждать умственные способности. Что касается простых компонентов, входивших в состав мазей (похоже, он пристально их изучал), они, по его словам, могли быть причиной кошмаров и видений. Он тем больше верит в магическую силу мазей, что их действие основано на природных свойствах.

К несчастью, почти все современники разделяли иные идеи и суеверия, к тому же явно отмеченные печатью эпохи, проникнутой сата- V низмом. Они не могли представить себе, что превращение в животное означает болезненное состояние и что многим больным могло бы помочь соответствующее лечение. Влившись в огромную толпу колдунов, ликантропы, как настоящие, так и ложные, вплоть до 1682 года отправлялись на костер. Можно задаться вопросом, сколько бродяг и безумцев — в отсутствие улики, какой послужил бы труп, — поплатились жизнью за то, что их приравняли к маньякам-некрофагам и преступникам-садистам, число которых, несмотря ни на что, оставалось очень ограниченным. Если обратиться к области литературы, то иенно оттенок отчаяния и навязчивая идея отучают «Превращение» Кафки от сочинений видия и Апулея, сохраняющих приятную инто-ацию сказки и фантазии. Никто, за исключением Кафки и Стивенсона в его прославленной книге «Доктор Джекилл и мистер Хайд», не задумывался над тем, какие страдания может причинить человеку полное изменение его духовного и физического состояния и какие он способен испытать угрызения совести, когда по воле случая или в результате дьявольской сделки вернется в прежний вид. «Позвольте мне вести мой печальный образ жизни. Я навлек на себя такую опасность и такую кару, что и сказать не могу. Если я — величайший грешник, то я и самый несчастный человек из всех. Я не думал, что можно в этом мире терпеть такие муки и не потерять рассудка...» Так говорил доктор Джекилл. Удивительным образом Жан Ре (Ray) пожелал взглянуть на проблему с другой стороны. На этот раз всю тяжесть проклятия ощутила на себе благочестивая невеста волка-оборотня из «Мальпер-тюи» («Malpertuis»). Несчастный продал свою душу в обмен на шкуру зверя. Это произошло в подходящий для колдовства вечер Сретения.

«...Однажды мой отец нашел шкуру чудовища в дупле ивы-бредины. Он тотчас разложил большой костер из сухих дров и бросил туда опасную находку. Мы услышали раздавшийся вдали ужасный крик и увидели, что к нам бежит мой жених, обезумевший от ярости и боли. Он хотел броситься в огонь, чтобы спасти горящую шкуру... отец толкал ее все дальше в пламя, пока она не обратилась в пепел. Тогда мой суженый испустил несколько жалобных воплей, покаялся в своих преступлениях и умер в страшных мучениях...»

ВАМПИРИЗМ.

«Если существовала когда-нибудь на свете история, за которую можно поручиться, и снабженная доказательствами, это история вампиров; здесь ничего не упущено: официальные донесения, свидетельства уважаемых людей —

врачей, священников, судей; полная очевидность».

(Ж.-Ж. Руссо)

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ВАМПИРИЧЕСКОГО СОСТОЯНИЯ.

Насколько легко поддается определению ли-кантропия, настолько вампиризм, благодаря многочисленным обличьям, которые он принимает, дает возможность весьма разнообразных толкований. Сам термин «вампир» подчас употребляется в абсолютно противоположных смыслах: Мишле, к примеру, называет отвратительным вампиром Жиля де Ре, но тем же определением награждали и сержанта Бертрана, который был некрофилом, то есть полной противоположностью вампира. Для Адольфа Гитлера, для Никиты Хрущева, для Фиделя Кастро вампирами были плутократы, банкиры с Уолл-стрит и колониалисты. Американская «вамп», высасывающая из человека соки и деньги, продолжает традиции гуль и ламий, но присваивать наименование вампира самолету или калориферу повышенной прочности кажется некоторым преувеличением. Литтре, который в этом вопросе опирается на фольклор, рассматривает вампира как «существо, по народному поверью, выходящее из могилы, чтобы высасывать кровь у живых». Это определение, верное с традиционной и эзотерической точек зрения, все же остается неполным, поскольку не соответствует универсальности, на которую претендует вампиризм.

Субъект, живой или мертвый, который, пользуясь излучением или при помощи взаимопроникновения, высасывает жизнь другого живого существа «присваивая ее либо с целью чисто эгоистической, либо с целью альтруистической, чтобы отдать ее другим», также является самым настоящим вампиром. Именно это утверждает Шарль Ланселен (Lancelin), разделяя вампирические состояния на две категории. К первой — бессознательный вампиризм — он относит развитие зародыша и питание материнским молоком; сюда же входит втягивание больными, стариками и умирающими на более или менее длительное время оказавшихся в пределах досягаемости жизненных сил. Сознательный вампиризм, составляющий вторую категорию, есть лишь осознанное осуществление предыдущей. К этому способу прибегал еще в библейские времена царь Давид, который, стараясь вновь обрести природное тепло, укладывался среди нагих девушек. Отношения этого правителя с Сунами-тянкой, которая оказывала ему эту услугу и которую он не лишил невинности, широко известны:

«Когда царь Давид состарился, вошел в преклонные лета, то покрывали его одеждами, но не мог он согреться. И сказали ему слуги его: пусть поищут для господина нашего, царя, молодую девицу, чтоб она предстояла царю, и ходила за ним, и лежала с ним, — и будет тепло господину нашему, царю. И искали красивой девицы во всех пределах Израильских, и нашли Ависагу Сунамитянку, и привели

ее к царю. Девица была очень красива, и ходила она за царем, и прислуживала ему; но царь не познал ее» (3 кн. Царств, I, 1—4).

В оригинале ошибочная ссылка на 1 кн. Царств, I, 1-5. — Прим. пер.

Подобные отношения подсказали некоторым авторам, в частности Арно де Вильнёву, метод извлечения жизненного флюида, «эликсира жизни». Забавный рецепт его получения дает в своем «Hermippus redividus» (том II) Кохаузен (Cohausen), который, как мы сильно подозреваем, знался с колдунами:

«Пусть приготовят маленькую, наглухо закрытую комнату и поставят в ней пять малень-|: ких односпальных кроватей. Пусть уложат в | эти пять постелей пять юных девственниц не моложе тринадцати лет и крепкого сложения. I Пусть весной, в начале мая месяца, в стене этой комнаты проделают дыру, в которую просунут горлышко реторты, стеклянное тело коей будет находиться снаружи, на свежем воздухе. Легко понять, что> когда маленькая комнатка наполнится дыханием и испарениями юных дев, пары станут постоянно через горлышко реторты проходить внутрь сосуда и там, под воздействием окружающего реторту прохладного воздуха, они сконденсируются в с(чень чистую воду, то есть в настойку самых восхитительных свойств, которую с полным правом можно назвать настоящим Elixir vitae...» (с перевода Станисласа Гуайты. «Ключ к черной магии» («Clef de la Magie noire»), прим.2).

Представляет ли этот любопытный метод большую опасность для здоровья, чем укусы или многократное взятие крови? Идея омоложения через кровь, несомненно, так же стара, как мифология. В древнем мире слова «sangius», «vita» и «anima» были синонимами; кроме того, Овидий обессмертил своим рассказом лечение, примененное Медеей к отцу Ясона:

...Медея свой меч обнажила,

Вскрыла им грудь старика и, прежней вылиться крови Дав, составом его наполняет. Лишь Эсон напился,

Раной и ртом то зелье впитав, седину свою сбросил;

Волосы и борода вмиг сделались черными снова,

Выгнана вновь худоба, исчезают бледность и хилость,

И надуваются вновь от крови прибавленной жилы,

Члены опять расцвели. Удивляется Эсон

и прежний —Сорокалетье назад — свой возраст младой вспоминает». («Метаморфозы», VII, перевод С. В. Шервинского)

Папу Иннокентия VIII и короля Людовика XI подозревали в том, что они прибегали к подобному лечению и принимали ванны из крови, желая омолодиться. Это обвинение перестает казаться абсурдным, если сопоставить его с данными современной науки: «... У человека, — пишет Яв-роски (Jawroski), — инъекции чужой крови, вводимой в небольших количествах, но неоднократно, при определенных условиях, при правильном подборе субъектов, могли бы привести к своего рода частичной дезиндивидуализации среды и, как следствие, к обновлению организма».

Способ, которым поддерживала свою красоту венгерская графиня Батори, приносившая ради этого в жертву сотни девушек в своем замке, не выходит за пределы того же круга понятий, и, кажется, его можно принять на веру. По словам доктора Т.Паскаля, у этой кровавой графини нашлась соперница в лице старой дамы-вам-пирши, умершей (?) в конце XIX века. Вот что он пишет в «Семи принципах человека» («Les sept principes de I'homme»):

«Доктор Фортен из Парижа приводит случай с дамой весьма преклонного возраста, которая жила в 1868 году на улице Рошешуар. Никто не знал, сколько ей лет, и говорили, что она была вампиром. У нее служили молодые девушки, которых она называла «компаньонками», они поступали к ней на службу совершенно здоровыми, потом начинали чахнуть на глазах и довольно быстро умирали. Она по мере надобности заменяла их другими, откупаясь от родственников этих девушек подарками или деньгами. Все это встревожило соседей. Последняя из служивших ей девушек была дочерью кучера. Когда этот последний увидел, что и она, как все ее предшественницы, начала чахнуть, то, припомнив все слухи, ходившие насчет старой дамы загадочного возраста, обратился в полицейский участок. Позвали врачей. Они решили, что детей или молодых особ с этой дамой оставлять опасно. Девушку забрали от нее, отцу выплатили некоторую сумму в возмещение ущерба, а старая вампирша вскоре после того умерла».

Эта чрезвычайно странная история очень близка к историям о зомби — лишенных души живых мертвецах, которых гаитянские колдуны заставляют выйти из могил, чтобы они выполняли за своих хозяев тяжелую и неприятную работу. Каким образом островным некромантам удается привести в движение эти ничего не сознающие автоматы? Призывают ли они для этого Барона Самди, который в культе воду занимает почти то же место, какое отводится Сатане в христианской религии? Прибегают ли к внушениям и гипнозу? Удается ли им одновременно приостановить процесс трупного окоченения и процесс разложения тела? Вливают ли они своим будущим рабам, приведя их в каталептическое или летаргическое состояние, некий яд? Пока это никому не известно; но если зомби и не является вампиром в собственном смысле слова, тем не менее его «изготовление» преследуется по закону.

Это занятие, которое многие авторы считали зародившимся относительно недавно, существовало уже в XVII веке, а возможно, даже раньше. У Жака д'Отена мы находим такой отрывок: «В 1657 году одну женщину с Мартиники объявили ведьмой, и основания поверить в это были такими правдоподобными, что почти невозможно было усомниться: дело в том, что, стоило ей прикоснуться к ребенку, и он тотчас впадал в изнеможение и в таком состоянии умирал... »

Призывание мертвых и использование трупов в неблаговидных целях непосредственно не относятся к вампиризму. Так же, как и околдовывание усопших, которое практикуется не только на Гаити, но и — кто бы мог в такое поверить? — на родине Пьера Корнеля. Следующий относительно свежий и

совершенно неоспоримый пример взят из руанской газеты «Эклер» («Молния») от 6 июля 1903 года: «Только что в Руане произошло странное происшествие, которое напоминает нам о средневековых ведьмах: была околдована мертвая женщина. 2 декабря прошлого года на Руан-ском кладбище была похоронена госпожа X., умершая в возрасте 34 лет. Первоначально над могилой был поставлен лишь крест. 20 мая муж усопшей пришел произвести обмеры для установления впоследствии небольшого памятника. Его поразил исходивший от земли неприятный запах. Поворошив землю палочкой, он вскоре извлек на поверхность совершенно разложившееся сердце. Сильно этим взволнованный, он позвал кладбищенского сторожа; и волнение его возросло еще больше, когда он заметил, что в сердце воткнуты гвозди и более сотни булавок: это был совершенно классический метод колдовства.

Сердце было помещено в надежное место с целью проведения исследования. По городу поползли слухи об этой зловещей находке; заметка о ней появилась и в местной газете».

По правде говоря, вампиризм повсюду присутствует в природе. Дарвин, Ломброзо, ботанические трактаты рассказывают нам о том, как некоторые растения, в том числе росянка, приклеивают насекомых к своим липким выделениям, а другие, сводя свои убийственные ворсинки, словно захлопывают ловушку. Различные животные: крысы, кошки, зайцы и кролики, — со своей стороны, занимаются каннибализмом, который порой сопровождается отцеубийством или детоубийством. Иные животные являются самыми настоящими вампирами: так, Desmodus refus и Diphylla ecaudata, большие летучие мыши, широко распространенные в Центральной Америке, высасывают кровь людей и животных и вполне способны, пользуясь своими острыми, словно бритва, резцами, уничтожить целое стадо. Эти универсальные примеры самой неумолимой бесчувственности и величайшей безнравственности, если воспользоваться выражением Ренана, возбудили человеческое воображение. Люди выдумали волшебные жестокие и ненасытные орхидеи, чьему пьянящему аромату невозможно противиться. Обычных рукокрылых они превратили в драконов тридцати футов в длину и заставили их упиваться слоновьей кровью. Они открыли существование кошек-вампиров, гиен — пожиратель-ниц человеческих душ, духов Зар (Zar) с губительным дыханием. Наконец, — и это самое ужасное! — они превратили себе подобных в вампиров; в гиперфизические создания, символизирующие то, чего человек всегда боялся: быть похороненным наспех, без погребального обряда. Западное воображение, отказываясь постичь небытие, предпочитает ему загробный мир, населенный срантомами, призраками и привидениями, блуждающими в астральном теле и не противоречащими мифу о реинкарнации. Таким образом, нирване предпочитают удушье, кошмары, ужасы и сосущих вампиров. Провозгласив, что одна лишь душа имеет право на бессмертие, замечает Орнелла Вольта, христианство «автоматически вызвало протест тела. Вампир, рвущийся за пределы, поставленные физической смертью, старается с тех пор показать возможность существования тела без души». Впрочем, разве существование небытия не уничтожило бы справедливого и уравнительного представления о посмертном наказании дурных людей? Это наказание как нельзя лучше конкретизировалось в адских муках и вам-пирическом состоянии. Только

кинематографу и сочинениям, которые определяют как декадентские или безнравственные, удалось заставить нас поверить, будто некие личности становились вампирами из любви или удовольствия ради. Еще Петроний превосходно выразил это в «Метаморфозе», которой подражал Платон:

«Когда я целовал моего юного друга в губы сладким поцелуем и срывал нежный цветок дыхания его полуоткрытого рта, моя страдающая, израненная душа устремилась к моим губам и старалась, проложив себе путь, проскочить между мягкими губами ребенка.

Если бы мы еще один только короткий миг продолжали так крепко целоваться, моя душа, распаленная огнем любви, перешла бы в его душу и покинула бы меня. Это было бы чудесной метаморфозой: я умер бы сам по себе, но я продолжал бы жить в груди ребенка» "(«Стихотворения», XXXII; с перевода М. Pa (Rat).

ИСТОРИЧЕСКИЙ ВАМПИРИЗМ.

Вера в вампиров корнями уходит в тот ужас, который пещерный человек испытывал перед Потусторонним. Далее, страх перед возвращением озлобленных, охваченных жаждой мести и недобрых мертвецов оправдывает почести, воздаваемые усопшим, поклонение ушедшим, которых кормили мукой и кровью и сексуально ублажали, помещая к ним в могилы магические статуэтки блудниц или рабынь.

Невозможно преувеличить огромную роль, которую играет кровь у первобытных племен. Без нее нельзя скрепить сделку, клятву или дружбу. Она главенствует во время инициации и, если возникнет такая необходимость, служит лекарством против эпилепсии и слоновой болезни. Мексиканцы, скифы, галлы присваивали ее в обрядах симпатической магии для того, чтобы приобрести добродетели врага. Финикийцы и ханаанеяне также поглощали эту текучую душу. В ответ библейские тексты запретили пить ее как на охоте, так и у алтарей и заклинали верных никогда не проливать ее на землю из страха привлечь злых духов и вампиров. И Всевышний уфожал тому, кто прикоснется к этой запретной плоти: «Если кто из дома Израилева и из пришельцев, которые живут между вами, будет есть какую -нибудь кровь, то обращу лицо Мое на душу того, кто будет есть кровь, и истреблю ее из народа ее, потому что душа тела в крови [...] Ибо душа всякого тела есть кровь его, она душа его; потому Я сказал сынам Израилевым: не ешьте крови ни из какого тела, потому что душа всякого тела есть кровь его; всякий, кто будет есть ее, истребится» (Левит, XVII, 10, 14).

Ведическая, греческая и римская религии не налагали запрета на этот обычай. Напротив, маги и волшебницы наполняли рвы кровью, чтобы привлечь манов:

..................зубами терзали на части

Черную ярку, чтоб кровь наполнила яму,

Чтоб тени вышли умерших — на страшные их отвечать заклинания.

(Гораций, «Сатиры», 1,8).

Кровавые жертвоприношения часто возникают в античную эпоху: от культа Молоха до принесения в жертву Ифигении; от троянской резни до погребальных игр; от боев гладиаторов до бичевания рабов. Вещество крови, необходимой для жизни, способной продлить ее и даже вернуть, обладало магнетической властью, и крови поклонялись. Тем не менее, принося кровь в жертву усопшим, чтобы умилостивить их или заставить предсказывать будущее, рисковали подать им идею, а то и возбудить желание сделаться вампирами. Христианская религия поняла это еще лучше, чем иудейская. Она очистила каннибализм в Евхаристии и отвергла суеверный языческий обычай кормить мертвых. Тертуллиан открыто насмехается над ним в своем «De resurrectione initio», в то время как святой Павел утверждает, что ни плоть, ни кровь не могут наследовать Царствия Божия (I послание к Коринфянам)1. Так что всякий, кто сегодня кладет на могилу красные цветы, особенно розы, повинуется, сам того не подозревая, дошедшей от времен язычества традиции.

То же — явление, правда, довольно редкое, если рассматривать религии в их совокупности, — проявляется в ритуалах тибетского буддийского тантризма: «Сегодна я плачу свои долги, отдавая на уничтожение тело, которое я так любил и лелеял. Я отдаю свою плоть тем, кто голоден, свою кровь тем, кто жаждет,,, свою кожу, чтобы укрыть тех, кто наг, свои кости, как топливо, чтобы согреть тех, кто страдает от холода. Я отдаю свое счастье несчастным и дыхание своей жизни для того, чтобы их оживить. Позор мне, если я отступлю перед этой жертвой! Позор всем вам, если вы не осмелитесь ее принять».

ВАМПИРИЗМ В АНТИЧНОМ МИРЕ.

Мы уже говорили о том, что после смерти волки-оборотни часто превращались в вампиров и что человек, которого укусило или чью кровь сосало это адское существо, подвергался опасности в свою очередь тоже сделаться вампиром. В самом деле, сходство нравов и обычаев, общая тяга к убийствам и крови стали причиной определенного смешения обоих состояний. Так они существовали вплоть до конца XVII века, когда была признана их взаимная зависимость (к счастью для фантастической литературы и кинематографа, которые с тех пор весьма ловко извлекают выгоду из этого обстоятельства). Сходство между двумя состояниями заключается в том, что вампиры, как и волки-оборотни, способны вызывать грозу, насылать голод и эпидемии; в некоторых странах (Богемии, Китае) вампиры принимают волчий облик; наконец, тех и других убивают при помощи кола.

По словам Балтазара Беккера (Bekker), выходит, что вампиры — порождение самого Адама, который в течение ста тридцати лет резвился тут и там с суккубами, призраками и тенями («Очарованный мир», т. I). Не заходя так далеко, позволим себе заметить, что в Библии часто упоминаются вредоносные существа, которых всякий должен остерегаться. Моисей запрещает вопрошать мертвых и обращаться к некромантам (Второзаконие, XVIII, II); Товит (IV) не велит прикасаться ни к пище, ни к питью умерших праведных. Обращение Саула к Аэндорс-кой волшебнице (1 кн. Царств, XXVIII, 12—14) служит явным доказательством того, что евреи верили в способность духов являться живым. Впрочем, их веру разделяли и соседние народы. В ассирийском пантеоне были демоны, проходившие сквозь стены, сосавшие кровь из жил, рывшиеся во внутренностях, и ненасытная похотливая Лилиту, правившая Едомом и уничтоженная Всевышним:

И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками,

и пешие будут перекликаться один с другим;

там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой».

(Исайя, XXXIV, 14)

Греки также вызывали тени Аида, жадные, если верить Гомеру, до струящейся жертвенной крови. Цирцея советует Улиссу, тревожащемуся о будущем, наполнить кровью до краев вырытую для этой цели яму:

... Три соверши возлияния мертвым, всех вместе призвав их:

Первое смесью медвяной, другое вином благовонным,

Третье водою и, все пересыпав мукою ячменной,

Дай обещанье безжизненно веющим теням усопших:

В дом возвратяся, корову, тельцов не имевшую, в жертву Им принести и в зажженный костер драгоценностей много Бросить, Тирезия ж более прочих уважить, особо Черного, лучшего в стаде барана ему посвятивши.

После (когда обещание дашь многославным умершим) ;

Черную овцу и черного с нею барана — к .

Эреву Их обратив головою, а сам обратясь к Океану — ;

В жертву теням принеси; и к тебе тут

немедля великой Придут толпою отшедшие душам умерших; тогда ты Спутникам дай повеленье, содравши с овцы и с барана,

Острой зарезанных медью, лежащей в крови перед вами,

Кожу их бросить немедля в огонь и призвать громогласно Грозного бога Аида и страшную с ним Персефону;

Сам же ты, острый свой меч обнаживши и с ним перед ямою

Сев, запрещай приближаться безжизненным теням усопших К крови, покуда ответа не даст вопрошенный Тирезий.

Скоро и сам он, представ пред тобой, повелитель народов,

Скажет тебе, где дорога, и долог ли путь, и успешно ль

Рыбообильного моря путем ты домой возвратишься.

(«Одиссея», X, 518—540. Перевод В.А. Жуковского)

Эллины боялись как самой страшной кары — той, что постигла Полиника, — остаться без погребения, не быть похороненными руками родных или друзей; никогда не узнать окончательного упокоения, которое могло им дать лишь обращение в пепел. Разве Аристей,

Возможно, здесь ошибка: Аристей — сын Аполлона, научивший людей разводить пчел. Но точно установить, кого мог иметь в виду автор, практически невозможно

— похожие имена носили многие известные и малоизвестные греческие философы.

— Прим. пер.

Платон и Демокрит (с чьими взглядами соглашались Ориген и святой Григорий Нисский) не утверждали, будто души могут пребывать рядом с лишенными погребения мертвыми? Этих несчастных скиталиц привлекал запах крови, и искусные волшебники умели заставлять их предсказывать будущее или открывать тайны кладов. «Так колдуны используют это представление, применяя свое искусство, — пишет Порфирий. — Среди них нет ни одного, кто не умел бы вызывать эти души и силой вынуждать их являться, либо прибегая к воздействию на останки покинутого ими тела, либо призывая их в испарениях пролитой крови» («О жертвоприношениях», гл. II Истинного Культа). Этим страхом перед загробными муками и перед разоблачением тайн объясняется, почему жители Крита вбивали гвозди в головы некоторых трупов (Павсаний) и почему враги Гермотима Клазоменского непременно хотели сжечь его тело. Они считали, что таким образом избавят своих современников от неприятных откровений призрака... Римляне, которых и без того позорили из-за глупых суеверий, подхватили и развили еще и поверья завоеванных народов. Среди прочего, закон Jus Pontificum под страхом смертной казни предписывал засыпать землей или покрывать камнями оставшиеся без погребения тела. От частых нашествий духов не были избавлены даже императоры, поскольку Светоний уверяет, что вскоре после убийства Калигулы на Палати-не появились привидения. Что касается Юлиана Отступника, о нем рассказывали, будто он поддерживал отношения с умершими, и в его дворце были найдены груды костей, красноречиво свидетельствовавшие о его танатофилии. Вавилонскую Лилиту и древнееврейскую Лилит римляне превратили в Ламию, вампира и некрофа-га, царицу суккубов, которая при лунном свете пожирает зародышей и пугает младенцев:

И не старайся, чтоб мы любому поверили вздору,

И не тащи живых малышей из прожорливых Ламий.

(Гораций. «Наука поэзии», 340).

Сладострастно извивающиеся змееподобные ламии, которых влекли бесчестье и смерть и которым народная фантазия пририсовала лошадиные ноги и драконьи глаза, завлекали мужчин, с тем чтобы их пожирать. Гораций, Овидий и Лукиллий насмехались над этими химерическими чудовищами, но колдуньи веками не переставали призывать на помощь Бомбо, их покровительницу и зловещую

спутницу: «Приди, о тройственная Бомбо, адская Богиня, и земная, и небесная; богиня дорог и перекрестков! Полуночница, ненавидящая свет и все же приносящая нам свет, подруга и спутница Ночи!.. Ты блуждаешь среди теней и могил, тебя влекут протяжный собачий вой и запах пролитой крови. Ты жаждешь крови и несешь смертным ужас... О Горго! Мормо! Многоликая луна, пролей благосклонный луч на жертву, принесенную в твою честь!» (Ориген. «Philosophumena»).

Сагана, Каниди и их сообщницы, наподобие Улисса и Аэндорской волшебницы вопрошавшие мертвых, также носились во мраке, отыскивая детей, чтобы съесть несчастных. Из-за пронзительного свиста, который они издавали во время своих ночных путешествий, их прозвали «stryges» (Овидий).

Одно из обозначений вампира, созвучное со словом «strident» (резкий, пронзительный). — Прим. пер.

Они были скорее некрофагами, чем вампирами, поскольку принадлежали к миру живых, и без колебаний разрывали могилы в поисках нечестивой пищи и губительных талисманов, предвосхищавших средневековую Руку Славы.

Для того чтобы сражаться с их гибельными чарами и отгонять призраков и лемуров (души усопших), Рим содержал коллегии жрецов-психа-гогов, посвящавших себя служению Манам, Лар-вам и Теням. Здесь он повиновался общему закону древних, которые не только кормили мертвых, устраивали жертвенные возлияния и оставляли им оружие, мебель и посуду, но и принимали бесконечные меры предосторожности для того, чтобы избежать осквернения могил. Надежно укрытые, защищенные магическими формулами и заклинаниями, высеченными в камне, изваяниями львиных голов, сфинксов и сирен, места погребений должны были избежать разграбления и уберечься от злобы врагов. Осквернение могилы считалось гнусным преступлением и святотатством, и всякому, кто попытается его совершить, грозила смертная казнь, равно как и всему его потомству. Последних предавали мечу, или же их преследовал божественный гнев. В Египте, Ассирии и Финикии это высшее возмездие поручалось осуществлять диким зверям. У евреев Яхве поражал грабителей могил слепотой и безумием. Наконец, у христиан воры также, в свою очередь, лишались погребения и навеки утрачивали возможность возродиться к жизни.

Тем не менее честолюбивые, чем-то встревоженные или безрассудные люди пользовались услугами ведьм и некромантов, чья способность оживлять умерших была известна еще с гомеровских времен. Так, в «Фарсале» Лукана (VI, 520) сын Помпея обращается к фессалийке Эрихто, безобразно тощей и мертвенно-бледной. Эрихто нипочем порядок вещей, она приказывает богам и нарушает законы природы:

«Ей ничего не стоит совершить убийство, как только ей потребуется брызжущая из раны, еще дымящаяся кровь или понадобятся для жертвоприношений живая плоть и трепещущее сердце. Она разрывает утробу матери и выдирает из нее недоношенный плод, чтобы преподнести его своим богам на пылающем жертвеннике... Всякую смерть она оборачивает к своей выгоде: с побледневшей отроческой щеки она снимает нежный пушок расцветающей юности; у того, кто умер в зрелом возрасте, она похищает волосы. Она присутствует при кончине близких и, не испытывая жалости к тому, кто должен ей быть дороже всего на свете, бросается на умирающего и, притворяясь, будто дает ему последнее лобзание, отсекает ему голову; или же, приоткрыв ему рот и кусая мерзкими зубами уже холодный и прилипший к нёбу язык, нашептывает в поблекшие губы свои черные тайны, посылая их в преисподнюю...» А вот пример и самого настоящего вампиризма: Эрихто, в присутствии Секста Помпея, оживляет мертвое тело при помощи свежей крови и настоя трав: «Едва она закончила свою работу, кровь трупа внезапно согрелась и заструилась по жилам. Застывшая грудь вновь затрепетала; жизнь, вернувшись в забывшее о ней тело, смешалась со смертью...»

(с перевода Мармонтеля).

Значит, и Ламия, для иных — Афродита Ламия, и Эрихто были вампирами, которые, наподобие гуль, получали удовольствие от кровопролития и проникновения в могилы. Вера в особую власть, которую они имели над душами умерших, породила спектропатию: вампиризм является всего лишь одной из ее разновидностей. Эта мономания, которая, по словам Калмейля («О безумии» т.М), «обычно основана на зрительных и осязательных галлюцинациях, чаще всего происходящих во время сна и способных поразить нескольких человек, принадлежащих к одной семье или живущих в одной местности», в средневековой Европе приняла эндемический характер.

ВАМПИРЫ ОТ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ДО XVIII ВЕКА.

К сожалению, документов, в которых речь идет собственно о вампирах (или о некромантии) в средневековую эпоху, очень немного. Конечно, саксонский Капитулярий 781 года говорит о том, что сатанинские культы развивались параллельно с официальной религией, и запрещает употребление человеческой плоти во время магических обрядов. Но только в XI веке на Западе заговорили об умерших без причастия или отлученных от церкви, которые выходят по ночам из своих могил, чтобы наводить ужас на живых или высасывать у них кровь. Мы приводим странные слова, произнесенные Кагорским епископом в 1031 году, во время второго Лиможского Собора:

«В нашей епархии был убит один отлученный от церкви рыцарь; несмотря на мольбы его друзей, я не уступил и не согласился отпустить ему грехи, поскольку хотел дать пример другим, чтобы они устрашились. Несколько дворян похоронили его в церкви Святого Петра без священнослужителей и без совершения религиозного обряда. На следующее утро тело оказалось выброшенным и лежащим далеко от могилы, которая осталась неповрежденной, и не было никаких следов, указывающих на то, что к ней прикасались. Дворяне, хоронившие его, нашли в могиле лишь ткань, в которую он был завернут. Они похоронили его во второй раз и насыпали сверху много земли и камней. Назавтра они снова обнаружили тело выброшенным из могилы, но не видно было, чтобы кто-то над этим потрудился.

Так повторялось пять раз. Наконец они похоронили его, как могли, далеко от кладбища, в неосвященной земле; и окрестные сеньоры преисполнились из-за этого такого ужаса, что все явились просить милосердия Гсподня». (Цитируется по:

Коллен де Планси. «Адский словарь».)

Мы узнали, собирая сведения по крохам, что к середине XII века вампиры в Англии сделались столь многочисленными, что приходилось их сжигать, чтобы успокоить народ. Геренберг (Herenberg) также приводит два случая вампиризма, один в 1337, другой в 1347 году: обоих обвиняемых проткнули колом, а потом обратили в пепел. Что же происходило — демоны ли вернули этих опасных мертвецов в сброшенную ими оболочку? Или у них был особый дар, позволявший им подниматься из земли и заключать в объятия других людей — подобно тому, как Абеляр обнимал тело Элоизы? Или, может быть, волшебный дар позволял им и в загробном мире видеть, и обонять, и являться нарушать покой прежних соседей? Само наименование вампира не упоминается вовсе, разве что в очень отдаленном смысле, какой сообщает ему в своей «Хронике» (1561) Жан Олдкоп (Oldecop), когда пишет о том, что в его время государи «сосали кровь бедняков, словно вампиры» (ср.Янссен, T.VI). Но связь между волком-оборотнем и вампиром проявилась задолго до того. В истории о Сиди Нумане, наперснике калифа Гаруна-аль-Рашида, гуль Амина удивляла своего мужа тем, что ела словно птичка и по ночам убегала далеко от дома: «Я увидел, — рассказывает он, — что она направилась к кладбищу, которое было недалеко от нашего дома; тогда я спрятался за окружавшей кладбище стеной и увидел Амину в обществе гуль. Вашему величеству известно, что гуль обоего пола — демоны, которые скитаются по свету. Чаще всего они устраиваются в разрушенных зданиях и подстерегают путников, чтобы внезапно на них напасть, убить и съесть. Если им не повезет и они никого не встретят, они отправляются ночью на кладбище, выкапывают из земли мертвых и питаются их плотью. Я был ошеломлен и вместе с тем устрашен тем, что увидел мою жену рядом с этой гуль. Они вместе извлекли из могилы тело человека, похороненного в этот же день, гуль стала один за другим отрывать у него куски мяса, и они поедали это мясо, сидя на краю могилы. Во время этого дикого и нечеловеческого пиршества они преспокойно болтали между собой, но я был слишком далеко от них, чтобы расслышать их разговор, несомненно, такой же удивительный, как и их пища, при одном воспоминании о которой меня до сих пор пробирает дрожь. Закончив свой омерзительный ужин, они сбросили остатки трупа обратно в могилу и снова засыпали ее только что вынутой землей». Назавтра Нуман заговорил с женой об этом каннибальском пиршестве, и прекрасная Амина в ярости превратила его в собаку. Благодаря одной девушке, которая занималась белой магией, ему удалось вернуть себе прежний облик и наказать свою жену-гуль, превратив ее, в свою очередь, в кобылу. Конечно, это сказка, но связь между двумя состояниями здесь четко видна. Она заметна и в следующем отрывке, извлеченном из книги второй «De causa contemplus mortis» Томаса Бартолена, который пересказывает средневековую байку. Здесь след от удара копья, нанесенного призраку (или волку-оборотню), обнаруживается на мертвом теле: «Один человек с Севера по имени Харпп, будучи при смерти, велел своей жене похоронить его стоймя перед дверью кухни, чтобы он мог хотя бы вдыхать милые ему ароматы стряпни и видеть, что происходит в доме. Вдова послушно и в точности исполнила то, что приказал ей муж. В первые недели после смерти Харпп стал часто появляться в виде мерзкого призрака, убивал работников и так досаждал соседям, что больше никто не решался жить в этой деревне. Один крестьянин, по имени

Олуас Па, нашел в себе достаточно храбрости, чтобы сразиться с вампиром, — потому что это и был вампир. Он нанес ему сильный удар копьем и оставил копье в ране. Призрак исчез. На следующий день Олаус велел раскрыть могилу и нашел свое копье в теле Хар-ппа, именно в том месте, в которое он поразил привидение. Труп не разложился; его вытащили из могилы и сожгли, пепел бросили в море, и только тогда избавились от его зловещих появлений». (Перевод Коллена де Планси. «Адский словарь»).

Этот способ избавляться от вампиров, получивший широкое распространение в XVIII веке, возможно, и до того применялся чаще, чем принято думать. Обычно этой неприятной работой занимался палач. В XVI веке в Трантенау был таким образом извлечен из могилы и препровожден на место казни «колдун», похороненный за двадцать недель до того: «Уверяли, будто он часто являлся живым людям и, обнимая их, многих задушил. Палач, при большом стечении народа, отсек голову трупа и, вырвав у него из груди сердце, показал толпе; тогда все увидели, как из сердца льется алая кровь, словно казнено было живое существо. Труп сожгли».

ЭПИДЕМИЯ ВАМПИРИЗМА В XVIII ВЕКЕ.

Годами позволяя народу плясать на кладбищах или заниматься любовью на месте бойни, поддерживая привычный культ смерти, Церковь приучила своих приверженцев к мерзкой демонстрации содержимого гробниц. Существование призраков, гуль и лемуров тоже казалось вполне естественным, и нет ничего особенно удивительного в том, что в XVIII веке вспыхнула настоящая эпидемия вампиризма. Нам могут возразить, что эта эпидемия развивалась у отсталых народов, среди суеверных людей, которых совершенно не коснулся ослепительный свет философии. Да, конечно, в Восточной Европе, откуда пошла эпидемия, царил полнейший обскурантизм; но разве во всем остальном мире этот свет разлился так уж широко и ярко? Постоянное возникновение случаев дьявольской одержимости; быстрое распространение сект и тайных обществ; реклама, какую делали алхимии и более или менее белой магии графа де Сен-Жермен, Месмера и Калиостро, позволяют нам утверждать обратное. В конце века два ловких шарлатана разъезжали по городам и селам, рассказывая всем и каждому, что могут воскрешать мертвых. Похоже, им платили бешеные деньги, лишь бы они согласились не делать этого. Даже судьи, заботясь о сохранении общественного спокойствия, выплачивали им некую компенсацию, а один из судей выдал им составленное по всем правилам свидетельство, подтверждающее их сверхъестественное могущество, — так ему не терпелось, чтобы они побыстрее убрались. Интересующая нас эпидемия, как пишет Моро де ла Сарт (Moreau de la Sarthe), занимает свое место среди других примеров в истории наиболее серьезных заблуждений человеческого ума и самых позорных слабостей человеческого духа («Fragments», 1812). Она очень напоминает психические эпидемии средневековья: процессии фанатиков; пляски Святого Витта; поиски тарантула или камней в голове; мнимое участие в шабашах и сатанинских оргиях. Люди XVIII века, того века, который «дрожал при мысли о том, что может проснуться в могиле» (доктор Локар), были далеко не так скептичны, рассудительны и умны, как нам постоянно твердили. Их доверчивость в отношении оккультизма, магии и чудесных исцелений осталась примерно такой же, как и в более ранние века. Неослабевающий интерес к потустороннему, желание заглянуть за последний предел были намного сильнее, чем нам обычно представляется. Как и в, средние века, многие ученые продолжали раз-Г мышлять над вопросом, что происходит с душами после смерти, как они перемещаются и каким' образом общаются между собой. К числу таких ученых принадлежал и Томас Барнет (Burnet), который в своем трактате «De statu mortuorum et resurgentium» утверждает, что души, пережившие тела и ожидающие Страшного Суда, остаются добрыми или злыми, какими были в миг, когда их настигла смерть. Продолжая это рассуждение, мы приходим к выводу, что некоторые лукавые души могут, соединившись с чужим телом, оживить его, как это делают вампиры.

Подобные суеверия, распространившиеся задолго до расцвета вампирической эпидемии, не должны нас удивлять. Разве мы не видим каждый день и сейчас, в эпоху использования атома и покорения межзвездных пространств, как люди кадят своим кумирам,или создают ассоциации, чтобы посылать миссионеров к атеистам или антропофагам?..

Так же, как психопатологические проявления средневековья, вампиризм (не перестающий нас удивлять — кино служит тому подтверждением) нашел мгновенный и колоссальный отклик. Книгопечатание подарило этому явлению подлинное научное распространение, которым питались грезы и фантазии романтизма. «С 1730 по 1735 год только и разговоров было, что о вампирах», — писал Вольтер, и многих до смерти пугали эти разговоры. На самом деле эта тема занимала умы и задолго до, и после указанных дат, и не только в Греции, где началась эпидемия, но во всей Центральной Европе и даже в Лотарингии, где родился Дом Августин Кальмет (Caimet), монах-бенедиктинец.

Упорно трудясь, он проник в темный смысл Священных оракулов, которых Господь нас удостоил;

Он сделал больше, он простодушно им поверил,

И, благодаря своим добродетелям, сделался достоин их услышать.

Перевод подстрочный. — Прим. пер.

Этот прославленный ученый, чьими трудами восхищался Вольтер, оставил нам переиздававшееся впоследствии сочинение о распространении вампиризма в его время — «Relation» («Рассказ»). К сожалению, его труд, содержащий 971 страницу (двухтомное издание 1751 года), представляет собой беспорядочное собрание фантастических историй, легенд и рецептов загробной магии; однообразие, повторы и отсутствие синтеза делают чтение достаточно монотонным. В этом исследовании, как написал о нем Лангле-Дюфренуа (Langlet-Dufresnoy), было слишком много фактов и недостаточно принципов: «здесь сказано все: истинное, сомнительное и ложное». Это замечание вполне можно было бы отнести и к другим compendia, посвященным историям о вампирах, в частности, к книгам Леона Алаччи (Alacci) (Кёльн, 1645), Джузеппе Даванцати (Davanzati) (Неаполь, 1774) и Луи-Антуана де Караччиоли (Caraccioli) (Париж, 1771), которые приходят к достаточно разнообразным выводам. Для Алаччи, прикрепленного к ватиканской библиотеке, вампир, которого он называет «Vrykolakas», это человек, ведущий дурную жизнь, отлученный от церкви, его телом после смерти завладевает дьявол, и он по ночам стучится у дверей и окликает людей по имени. По словам Алаччи (как и по мнению Р.П. Ришара), выходит, что одержимость мертвого дьяволом подлинна; она происходит, как и в случае инку-бата, с божественного позволения. Тем не менее хорошо и правильно, прибавляет он, кремировать эти трупы, как делают на Востоке. Это мнение, вполне основательное с теологической точки зрения, совершенно не разделяет Даванцати, который был архиепископом Трани и патриархом Александрийским в Северной Италии. Даванцати приписывает веру в вампиров простому «effeto di fantasia», прихоти или странности вроде появления теней и призраков. Наконец, Караччиоли в своем («Письме к Прославленной Умершей») «Lettre a une Illustre Morte». признает, что эти легенды — всего лишь заблуждения, происходящие от невежества и суеверия.

«Прославленная умершая, поскольку все, что связано с умершими, интересует меня сейчас куда больше, чем то, что касается живых, я. перечел все, что вы когда-то писали мне о вампирах, этих так называемых ходячих трупах, которые, как принято было считать, существовали в Польше и Венгрии. Ваши размышления на эту тему вызывают восхищение, иными словами — они достойны вас. Вы не без оснований жалуетесь на заблуждения, порожденные невежеством, и вы сожалеете о том, что Дом Кальмет поверил в сказки о вампирах.

В самом деле, как может быть, чтобы тела, разлученные с душами, покидали свои могилы и высасывали кровь у живых людей! Ну как не понять то, о чем вы так хорошо сказали, что эта краснота и эта полнота, наблюдавшиеся у трупов, подозреваемых в вампиризме и извлеченных из земли, происходили от единственной причины — особенностей почвы, виновной в этих чудесах; опыты, произведенные в Венгрии, все это подтвердили и помогли рассеять заблуждения народа, хотя и сейчас еще некоторые люди крепко держатся за эти нелепые суеверия.

Ничто так не убеждало меня в слабости человеческого ума, как то упорство, с каким известный вам польский монах уверял меня, будто видел вампира и был свидетелем ужасных сцен, происходивших у него на глазах в монастыре: «Я был настоятелем в Люблине, — рассказывал он, — и в это время умер один из монахов. Едва его положили в церкви, где он должен был оставаться до завтра, как мне сообщили о том, что его лицо странным образом воспалилось и что его видели разгуливающим по дортуару. Я немедленно отправился к его гробу и в самом деле увидел, что лицо покойного красное, как огонь, и тогда я запретил ему, в силу святого послушания, нарушать покой других и предупредил его о том, что, если ему вздумается хоть немного пошуметь, я велю отрубить ему голову и воткнуть кол в сердце. (К этому способу прибегали, когда имели дело с вампирами, и он считался безотказным средством прекратить их страшные деяния.)

Через несколько часов шум возобновился, и тогда я спустился в церковь со всей общиной и сказал покойному, чье лицо по-прежнему горело: «Вы сами этого хотели, святой отец, я не виноват; и, чтобы наказать вас за вашу строптивость, я приказываю, по праву настоятеля, чтобы вам отрубили голову и поразили в

сердце».

Приказание было тотчас исполнено, и вампир стал дергать ногой и громко закричал. Я думал, что после этого он утихнет, но всю ночь нам не было покоя, слышался оглушительный грохот. Наутро я снова приблизился к трупу и сообщил ему, что, поскольку операция его не образумила, после обеда он будет сожжен посреди двора. Сложили костер, и брошенное в огонь тело вскоре обратилось в пепел, но вызвало при этом такую ужасную бурю, что, казалось, вот-вот рухнут стены».

Вот что мне довелось слышать из собственных уст этого монаха, который был лишен сана епископом Краковским за то, что устроил такое представление, но и после того продолжал с тем же пылом верить в эти нелепости и повторять их: верно, что фанатизм к рассуждению не способен.

Это приключение сделалось известным во всей Польше, равно как и приключение Леопольда со школьником, также объявленным вампиром и наказанным за это.

Но что вам эти басни теперь, когда вы приблизились к истокам истины. Простите меня, обезумевшую от горя душу, которая, сама не зная почему, хватается за всякую видимость! Так сбившийся с дороги путник идет вперед и возвращается назад, и его окружает лишь неуверенность, толкающая его то туда, то сюда». (Цитируется по: Вадим, «Истории о Вампирах» («Histoires de Vampires»), с. 65— 67.)

Официальное осквернение могил, протыкание колом трупов и их сожжение лишь подогревали всенародное помешательство. Словно вернулись лучшие времена Hexenwahn, охоты на ведьм, которую Герард ван Свитен (van Swieten) заклеймил в своем «Медицинском докладе о Вампирах» («Rapport Medical sur les Vampires»), составленном в 1755 году по просьбе Марии-Терезии Австрийской:

«Любезная моя государыня,

во все времена, когда людям случалось столкнуться с событиями, причины коих были им неизвестны, они приписывали их происхождение силам, превосходящим человеческие. Мы можем увидеть это в истории любого века. Мудро примененные науки и искусства доказывают существование вполне естественных причин, чьи последствия ошеломляют всякого, о существовании этих причин не подозревавшего. К примеру, затмения вызывали величайший ужас, и целые народы в течение веков верили, что происходит чудо. Здраво примененная астрономия рассеяла эти страхи, и зрелище, которое прежде казалось ужасным, больше нас не печалит; и теперь мы безмятежно восхищаемся могуществом Создателя, который заставляет эти гигантские тела вращаться в беспредельном пространстве в течение стольких веков и с таким постоянством, что слабый человеческий ум сумел с безупречной точностью рассчитать время их появления в грядущих веках. Порох, электрические явления, оптические иллюзии вполне способны удивить тех, кто с ними не знаком; и нашлось немало самозванцев, которые воспользовались этим и хвастались, выставляя себя перед доверчивой публикой всемогущими магами. Несомненно, что по мере того, как развиваются науки и искусства, количество чудес уменьшается. Посмертное колдовство, о котором идет речь, служит тому еще одним доказательством, поскольку все эти истории пришли из страны, где царит невежество; и вполне вероятно, что авторами большей их части являются греки-схизматики. Людовик XIV специально направил в Азию Турне-фора — ученого,

прославленного врача и величайшего ботаника своего века, — с тем, чтобы он нашел в Греции определенные растения, недостаточно подробно описанные древними врачами, исследовал труп, обвиненный в посмертном колдовстве, а также все средства, к которым прибегали для того, чтобы воспрепятствовать демону в дальнейшем использовать мертвые тела, досаждая живым. Одна история, которую мы находим в «Путешествии на Восток» («Le Voyage au Levant») Турнефора, поможет нам понять, как воспринимали то, что произошло в 1732 году в одном из округов Венгрии, между Тибиско и Трансильвани-ей. В те времена в этом уголке страны правила загробная магия; многие недостойные мертвецы были объявлены вампирами, считалось, что они высасывают кровь как у людей, так и у животных, и тот, кто поест мяса такого животного, сделается, в свою очередь, таким же вампиром; и каким бы образом он ни сделался пассивным вампиром при жизни, после смерти он непременно становился активным вампиром, если только не поест земли с могилы вампира и не намажется его кровью. Я располагаю лишь самыми поверхностными сведениями об этой истории, но думаю, что в начале 1732 года соответствующий протокол был отправлен в Вену, в императорский военный совет.

Обрядом, к которому прибегали в таких случаях, руководил «Huduagij», или местный судья, человек, весьма сведущий в вопросах вампиризма. В грудь вампиру втыкали заостренный кол, пронзая все тело; затем отрубали ему голову; наконец, все вместе сжигали, а пепел сбрасывали в яму.

Вампиризм легко подхватить, он заразен, как чесотка; по распространенному поверью, труп вампира, если его немедленно не уничтожить, мгновенно заражает любое другое тело, похороненное на том же кладбище. Не зная всех обстоятельств, я ограничусь тем, что выскажу несколько соображений, касающихся недавнего случая, который был рассмотрен людьми непредубежденными, проницательными и не слишком легко поддающимися чарам. Правда, наши вампиры 1755 года еще не вполне были кровопийцами, но уже имели все предпосылки для того, чтобы таковыми сделаться; палач, человек, в чьих словах трудно усомниться, когда речь идет о его ремесле, уверял, что, когда он расчленял трупы, предназначенные для костра, из них бурно и обильно текла кровь; впрочем, впоследствии он признал, что вытекшей крови набралась бы примерно ложка. Это сильно меняет дело. Удивительные факты можно свести к двум пунктам:

1. Трупы посмертных колдунов, или вампиров, не гниют, но остаются целыми и гибкими.

2. Эти вампиры беспокоят живых своими появлениями, шумом, причиняя удушье, и т.д.

Я выскажу, настолько лаконично, насколько смогу, кое-какие соображения, касающиеся этих двух пунктов. Обычно труп разлагается, и потому все части его тела, кроме костей, исчезают, остается лишь невесомая горстка земли; но это гниение происходит в могиле постепенно, без всякой спешки. Доказательство тому

— если открыть гроб через пятнадцать лет после смерти лежащего в нем и ни разу не задеть стенку, покажется, будто перед вами лежит целый труп: вы увидите очертания лица, саван и все прочее; но если гроб хотя бы легонько качнуть, все распадается в прах, и остаются лишь кости. И, поскольку усопшие должны уступать место преемникам, в большинстве стран установлен пятнадцатилетний

срок, по истечении которого могильщики могут перекладывать тела. Я не раз присутствовал при вскрытии могил, и не раз мне при помощи чаевых удавалось уговорить могильщика открывать некоторые гробы как можно медленнее. В результате я. убедился в том, что мы не становимся, или, по крайней мере, не всегда становимся пищей червей; иначе этому праху не удавалось бы сохранять черт лица. Опорожняя могилы, подчас находят в них целые, неразложившиеся трупы: вместо того, чтобы гнить, они, напротив, высыхают и приобретают коричневатый оттенок, и ткани тела, хоть оно и не было забальзамировано, остаются крепкими. Могильщик заверил меня, что обычно один из тридцати трупов высыхает, не разлагаясь. Следовательно, я могу сделать из этого вывод, что труп без всяких на то сверхъестественных причин может не гнить в течение многих лет. Я прекрасно знаю, что многие люди утверждают, будто труп вампира не только не носит ни малейших следов порчи, но, кроме того, тело остается свежим, а члены - гибкими; но это происходит без вмешательства чуда. Я присутствовал при вскрытии гроба, когда в Вену перевезли тела двух эрцгерцогинь, умерших в Брюсселе: лица оставались нетронутыми, кончик носа - мягким, и так далее. Правда, тела были забальзамированы, но ароматические травы, которые были при этом использованы, не распространяли ни малейшего запаха. Что касается сохранности, эту заслугу следовало бы приписать скорее свинцовым гробам, покрытым слоем олова и не пропускающим ни малейшей струйки воздуха, препятствуя тем самым процессу разложения. Следовательно, если гроб хорошо закрыт, если почва по природе своей плотная, или была схвачена холодом за время, прошедшее после похорон, или же доступ воздуха предотвращен каким-то иным способом, разложения не происходит, или, по крайней мере, оно происходит очень медленно.

Несколько месяцев тому назад я прочел небольшой английский трактат, изданный в Лондоне в 1751 году; в нем можно найти следующий примечательный и вполне доказанный сракт. В феврале 1750 года был открыт склеп одного старинного рода в графстве Девоншир в Англии; среди груды костей и множества прогнивших гробов нашли совершенно целый деревянный ящик. Из любопытства его открыли и обнаружили в нем вполне целое человеческое тело: ткани еще хранили природную твердость, суставы плечей, локтей, пальцев оставались гибкими; когда к лицу прикасались, плоть продавливалась под рукой, но, как только давление прекращалось, возвращалась в прежний вид; тот же опыт повторили ка всех частях тела. Борода- была черная, длиной в четыре дюйма. Труп не был забальзамирован, поскольку нигде .не нашли никаких следов надрезов. Приходская регистрационная книга свидетельствовала, что с 1669 года в этом склепе никого не хоронили. Вот, стало быть, перед вами английский вампир, который в течение восьмидесяти лет мирно лежал в своей могиле и никому не мешал. Изучим факты, приведенные в доказательство существования вампиризма. Тело Розины Иоласкин (lolackin), умершей 22 декабря 1754 года, было извлечено из могилы 19 января 1755 года; ее объявили вампиром и приговорили к сожжению, поскольку нашли в могиле неповрежденной. Зимой анатомы держат трупы на открытом воздухе в течение шести недель и даже по два месяца, и разложения не происходит. А дальше указано, что та зима была особенно суровой. У других извлеченных из земли трупов разложение уже затронуло большую часть тела, но достаточно было того, что тело сгнило не полностью, чтобы немедленно отправить его в огонь.. Какое невежество! В сообщении Ольмюцкой Консистории говорится о существовании определенных признаков, отличающих трупы вампиров, но эти характерные признаки нигде не перечислены. Два лекаря, никогда не видевшие высохшего трупа, ничего, по их собственному признанию, не смыслившие в строении человеческого тела, были свидетелями, на основании чьих слов выносили приговор о сожжении. Правда, ольмюцкие судьи не всегда обращались к хирургам, чтобы исследовать факты; иногда они приглашали «духовных уполномоченных», которые очень непринужденно разглагольствовали о вампиризме; в самом деле, из «Ante Acta» следует, что в 1723 году они распорядились сжечь тело одного человека спустя тринадцать дней после его смерти, и в приговоре в качестве основания указали, что бабушка этого человека пользовалась в общине дурной славой. В 1724 году они сожгли труп другого человека спустя восемнадцать дней после его смерти, потому что он приходился родственником первому. Так что достаточно было состоять в родстве с предполагаемым вампиром, и суд на этом заканчивался. Тело еще одного человека сожгли всего через два дня после кончины, и только потому, что труп неплохо вьн;лядел, а сочленения оставались гибкими.

Из всего сказанного ясно видно, что Ольмюц-кая Консистория не давала трупам времени сгнить, и, следовательно, этот признак посмертной магии является ложным. Из подобного ложного принципа были сделаны совершенно нелепые выводы; далее, было установлено, что предполагаемый вампир передает свою порчу всем, кого похоронят после него на том же кладбище: естественно, что их тела оказывались менее разложившимися, чем у тех, кто был погребен раньше предполагаемого вампира. Так что всех похороненных раньше вампира пощадили. Тем не менее, уполномоченные Вабст и Гаффер показали, что у этих свободных от подозрений трупов были неразложившиеся части, а в одном из них нашли немного крови. Явное доказательство того, что оба невежественных лекаря солгали.

Теперь следует разобраться с явлениями и прочими чудесами, которые считаются следствием нетленности вампиров, полностью или частично. Прежде всего следует отметить, что свидетели не утверждают, будто умершие являлись живым; речь идет о том, что люди ощущали гнет, испытывали тоску, от которой клонило в сон.

Я предоставляю вам самим судить о том, не страшно ли было этим добрым людям укладываться в постель, когда воображение что ни день тревожили сообщения о призраках, чудесах и тому подобных вещах. Изучив дело, уполномоченные выяснили, что многие из этих людей страдали легочными заболеваниями, из-за чего им трудно было дышать, лежа в постели. Кроме того, многократно подтверждено, что им становилось легче, когда они садились на постели. Всем известно, что страх может вызывать сильнейшее удушье. Иным мерещились собака, кот, теленок, свинья, телячья голова и т.д. Что же, дьяволу надо было тревожить человеческий труп для того, чтобы явиться потом в обличье свиньи? Между причиной и ее предполагаемыми следствиями нет никакой связи. И собаку, и в особенности кота, если они были черными и встреченными ночью, всегда принимали за дьявола или призрак, которые кружат рядом с кладбищем или внутри кладбищенской ограды. Точно так же - это засвидетельствовано — свинью, которая с хрюканьем прошла мимо дома, приняли за воскресшего вампира. Но мне остается сказать еще несколько слов о происхождении всей этой истории.

Восемнадцать месяцев назад была похоронена некая Саллингерен (Sallingherin) или, по-другому, Венцель-Ришлерен (Venzel-Richlerin). Говорили, будто она ведьма и источник всех этих бед. Но где доказательства ее колдовства? Эта женщина раздавала лекарства, и ее сын раскрыл все так называемые тайны. Снадобья состояли из вымоченных в воде рачьих глаз; или же это были определенные травы, редис и так далее - ничего сверхъестественного. Правда, один раз она, желая приукрасить свое лечение и намекнуть, что в нем содержится некая тайна, велела больному прислать ей четыре экю, завернув их в одну из его рубашек, с тем, чтобы она потом прислала ему лекарства. Все уверяют, что больному лучше не стало. Уполномоченные разобрались в этой истории и выяснили, что речь шла о больном тяжелой, но вполне естественной болезнью, которая называется Colica Pictonum. В настоящее время мы занимаемся лечением такого больного в Национальном Госпитале. Или еще: от нее требовали назвать день, в который больной исцелится. Вот и все доказательства колдовства. Но к ним нельзя было относиться всерьез, поскольку при жизни эта женщина часто исповедовалась и причащалась, умерла в лоне церкви и была похоронена по религиозному обряду; а через восемнадцать месяцев после смерти ее превратили в ведьму, заслуживающую костра.

Вот на какой основе выросла вся эта история, совершались святотатства и был нарушен„покой могил; на репутацию усопших бросили тень, и та же участь должна была ожидать их родных, если бы злоупотребления мало-помалу не сошли бы на нет: в руки палачей предавали тела умерших невинных детей, а взрослых, чей образ жизни никогда не вызывал подозрений, выкапывали из земли только потому, что рядом была похоронена предполагаемая ведьма. Их объявили колдунами, и не только их тела были отданы палачу, чтобы он превратил их в пепел, но в приговоре подчеркнуто: будь они еще живы, их ждало бы еще более суровое наказание; кроме того, сказано, что тела сжигали с позором, дабы устрашить их сообщников.

Откуда же взялись законы, допускающие вынесение подобных приговоров? В документах сказано, что таких законов не существует, но здесь же равнодушно прибавлено, что этого требует обычай. Какая лавина несчастий! Такие вещи глубоко меня волнуют и приводят в такую ярость, что я вынужден закончить здесь свое изложение, чтобы не выйти из границ благопристойности».

Эта длинная цитата, как и предыдущая, взята из «Историй о Вампирах» («Histoires de Vampires»), собранных Роже Вадимом (Париж, Robert Laffont). Эта книга представляет собой основную антологию по рассматриваемой, теме, как с точки зрения науки, так и литературы.

Вампиры, скрывающиеся под загадочными и волнующими именами упырей, волколаков, ката-ханеев (Katakhanes) и Бруколаков,

Этот часто употребляемый термин происходит, по мнению Пьера-Даниэля Юэ (Huet), «от современного греческого «Bourcos», что означает «грязь», и «Laucos», что означает яму, клоаку, поскольку, как говорят, обычно могилы, куда помещают эти тела, оказываются полными грязи» («Разные мысли» («Pensees diverses»),

Париж, 1722). Несомненно, термин «вампир» — славянского происхождения: Дюканж не включил его в свой «Глоссарий».

являлись в телесном облике и действовали в различных местах сходным образом. Едва их опускали в землю, как они вставали из гроба и принимались сеять смятение и ужас среди живых. Они перегрызали у жертвы яремную вену и сдавливали горло, чтобы не дать ей закричать, «с такой силой, что кровь брызгала у нее изо рта, из ноздрей, из ушей...» («Меркюр Галан», 1693). Иногда они убивали человека ради того, чтобы съесть его печень (донесение Пашли (Pashley) с острова Канди и рассказ Р.П. Лаба(та) - Labat). Поразив одних, убив других, упившись алой кровью, они, наконец, возвращались к своим собратьям, могильным червям.

Даже наиболее здравомыслящие люди были задеты: Рериус (Rehrius), Ранфт (Ranft), Шаак (Shaack) и Барнет (Burnet), обращавшиеся к сходным фольклорным источникам, утверждали непреходящий характер феномена. «Как! В нашем восемнадцатом веке существовали вампиры!» - восклицал Вольтер в своем «Философском словаре», замечая при этом, что вампиры напоминают ему древних мучеников: чем больше их сжигают, тем больше их становится.

Отец Франсуа Ришар был готов присоединиться к этому мнению, с той лишь разницей, что он твердо верил в существование вампиров. В своем труде, увидевшем свет в 1657 году и посвященном водворению иезуитов на островах греческого архипелага, он доходит до того, что говорит: «Я узнал от одной достойной веры особы (sic), что на острове Амурго эти ложно воскресшие до такой степени обнаглели, что иной раз их встречали среди бела дня на каком-нибудь поле, где они, собравшись впятером или вшестером, притворялись, будто едят сырые бобы. Когда я слушал эти рассказы, мне часто хотелось, чтобы хоть один из наших французских атеистов, которые, стараясь выглядеть вольнодумцами, ничему не желают верить, потрудился приехать в эти края и поверить не ушам своим, но глазам и увидеть с совершенной ясностью, как сильно они заблуждаются, убеждая себя, будто, когда человек умирает, все умирает вместе с ним». (Цитируется по: Тони Февр (Faivre). «Вампиры»).

Ветер безумия, проносившийся над Европой, уносил с собой высокомерные умы философов и показывал, каким образом при определенных обстоятельствах могут быть нарушены законы и принципы строгого рационализма. Питтон де Тур-нефор, который был свидетелем зарождения эпидемии вампиризма и в начале 1701 года находился на греческом острове Миконосе, пишет: «У всех было расстроено воображение. Люди самого высокого ума были, казалось, задеты не меньше прочих: это была настоящая психическая болезнь, не менее опасная, чем мания или бешенство. Мы видели, как целые семьи покидали свои дома и со всех концов города тащили свои убогие ложа на площадь, чтобы провести там ночь. Все жаловались, и каждый рассказывал о новой нанесенной ему обиде. С наступлением ночи отовсюду слышались стенания; наиболее здравомыслящие уходили в деревни» («Путешествие на Восток», том I).

Из уст в уста передавались фантастические рассказы. Многие думали, что противоядием может послужить заговоренное тесто, где смешивали — так делали в России - муку с кровью, вытекавшей из тела вампира. «И этот хлеб, когда его ели»

- если верить «Меркюр Талант» (1693), - защищал их от «притеснений Призрака,

который больше не возвращался». Другие предпочитали, как было принято в Польше, смочить платок в крови из трупа и поить ею всех родственников, «чтобы не испытывать никаких страданий» (Дом Кальмет, том II).

Повсюду видели вампиров. Во время судебного процесса, который состоялся в Вене в 1732 году, в семнадцати из сорока извлеченных из могил тел обнаружили явные признаки вампиризма, после чего их, разумеется, проткнули насквозь, обезглавили и сожгли. Лучшие умы были заражены самыми смехотворными предрассудками. Дом Кальмет, который отрицал реальность вампиризма, заявляя, что ни один здравомыслящий, серьезный и непредубежденный человек «не может утверждать, будто видел, касался, расспрашивал, чувствовал и хладнокровно (sic) изучал эти привидения...», иногда начинает задавать вопросы, достойные демонологов времен Ренессанса. Все же он приходит к выводу, что больное воображение и навязчивая идея способны сами по себе вызвать у впечатлительного человека такое расстройство здоровья, которое повлечет за собой его смерть, либо мгновенную, либо через очень непродолжительное время.

Наследственность, распространение бредовых идей из одной деревни в другую, а также, как заметил Калмейль, «род пищи в тех местностях, где хлеб состоял частично из размолотой коры, и полнейшее невежество, заставляющее смешивать метеоризм трупа в начальной стадии разложения со вздутием у живого человека, способствовали... продлению мук вампиризма в северных странах» («О безумии», т. II). Люди, которые после посещения вампира начинали худеть, бледнеть и чахнуть, могли, помимо всего, страдать легочными заболеваниями (на чем настаивает главный придворный врач Марии-Терезии) или испытывать трудности с пищеварением, способные вызывать кошмары или усиливать меланхолическое состояние.

Когда заразительный страх прошел, эпидемия вампиризма, похоже, довольно быстро пошла на убыль. Но вскоре после того Революция показала, насколько живучим оставалось в народе садистское влечение к крови и смерти: «Если молоко

- пища стариков, то кровь - пища детей свободы, которые отдыхают на ложе из трупов». Надо ли напоминать об эксгумациях в Сен-Дени, гнусном убийстве принцессы де Ламбаль, стакане крови мадемуазель де Сомбрей? В свете этих чудовищных событий герои де Сада обретают реальные черты. Мински, апеннинский людоед, поглощающий рагу из человечины; леди Кпер-виль и Дюран, использующие кости для удовлетворения своей необузданной похоти; Корделли, в тишине часовни содомизирующий свою мертвую дочь, — все они в большей или меньшей степени существовали в действительности. Точно так же, как многие персонажи романов или сказок Льюиса, Бореля, Нодье, Гюго и Мериме, которым не раз случалось найти источник вдохновения в клинических описаниях Бисетра и Сальпетриер. Ибо вампиризм - не только плод фантазии, прихоти и веры в возвращение усопших, которые приходят насыщаться кровью живых, он в равной степени относится к наиболее извращенным формам любви.

НРАВЫ И ОБЫЧАИ ВАМПИРОВ.

Способно ли приведенное выше и довольно-таки замысловатое изложение создать у читателя точное представление о внешнем облике и привычках вампиров?

Сможет ли он, оказавшись с вампиром лицом к лицу, сразу отличить его от прочих людей, призраков и демонов? Мы отчасти сомневаемся в этом, поскольку вампиричес-кое состояние подразумевает эту тройственную природу. В самом деле, вампир, родственный волку-оборотню, принадлежит к адской братии; он с удовольствием играет в привидение, но обладает вместе с тем и органической субстанцией, которую должен поддерживать и питать. «Этот живой мертвец, — пишет Монтегю Сам-мерс, — обладает телом, которое является его собственным телом. Он ни мертв, ни жив, но живет в смерти. Он - аномалия; андрогин в мире призраков; пария среди чудовищ».

Вампир, каким его обычно представляют себе, — сумрачный красавец, благородный и романтичный, которого жестокая судьба вынуждает частично поедать ближнего. Граф Драку-ла - образец вампира - с высоты башни своего замка, окруженного серыми тучами, бросает презрительный взгляд на испуганный народ, который служит ему пищей. Какое высокомерие! Какая горделивая осанка! И какой величественный вид придает ему широкий черный плащ, окутывающий его изящное тело! Сколько женщин мечтали о долгом поцелуе этих благородных уст, о страстном укусе столь безупречного рыцаря! Таким появляется на экране киновампир, принадлежащий к высшей и утонченной породе. Это «аристократический», праздный и гордый вампир, который больше забавляется, пугая своих юных жертв, чем заботится о питании своей телесной оболочки. Однако поспешим успокоить читателя, если он приготовился ощутить зловещую дрожь: настоящий вампир не имеет ничего общего с этим самозванцем, с этим приказчиком модной лавки! Вид его, напротив, омерзителен: наяву он тощий и волосатый, а когда насосется, становится таким жирным, что едва не лопается от сытости. Свежая кровь сочится у него изо рта, носа и ушей (Просперо Ламбертини). Его тело, сообщает нам Саммерс, рассмотревший все, даже наиболее спорные разновидности вампиров, всегда остается ледяным; дряблая кожа хранит мертвенно-бледный и фосфоресцирующий оттенок; но губы у него красные и чувственные, и между ними сверкают выпирающие острые клыки. Ногти, загнутые, словно когти хищной птицы, грязны и сочатся кровью; его чудовищно зловонное дыхание распространяет запах тления, гниющей плоти. Наконец, волосы у него красные, как у Тифона, Каина и Иуды Искариота.

Это приятное описание подходит не только европейским вампирам, но всем видам вампиров. У китайских и малайзийских вампиров, которые нападают на женщин и убивают новорожденных, страшные когти, налитые кровью глаза и вспухшие губы. Бирманский и японский вампиры пожирают души, тогда как индийский Ветала довольствуется тем, что посещает места кремации и высматривает тело, которым он мог бы завладеть. Тибетские «пожиратели мертвых» и «хозяева кладбищ» являют нам кровавые глаза и зеленоватые губы. У ашанти кровососы по ночам испускают фосфоресцирующий свет; они скитаются по лесам, совсем как их сородичи в древней Мексике, которые находятся под покровительством бога Тескатлипоки и при случае принимают облик волка.

Вампир чрезвычайно ловок и наделен сверхчеловеческой силой, что позволяет ему приподнять могильную плиту, кроме того, он видит в темноте и носится со скоростью ветра. В некоторых случаях - например, в ночь накануне праздника Святого Андрея у молдаван - его могут заставить носить на голове собственный

могильный камень (ср.«Монитёр Юниверсель» от 7 апреля 1868 года). Иногда он зовет в пустынном месте, а Леон Алаччи утверждает, что он может издать лишь один такой зов. Жители греческих островов и турки таким образом узнают, с кем имеют дело: если зов повторяется, значит, это голос друга, если же он умолкает, им остается только бежать от бруколака. Звук голоса вампира заставит оледенеть от ужаса и самых храбрых.

Людвиг (?) Фердинанд де Шерц (Schertz) рассказывает в своей «Magia posthuma», что пастух из деревни Блоу {E5lpw) в Богемии по ночам выкликал по именам тех, кто должен был умереть в ближайшую неделю. Его вытащили из могилы и, пока крестьяне вбивали кол в его тело, он кричал:

«Это очень любезно с вашей стороньг - дать мне палку, которой я смогу отбиваться от собак». Никто не обратил внимания на его слова, и после этого его бросили. На следующую ночь он сломал кол, встал, напугал многих людей и задушил их больше, чем когда-либо прежде. Его предали в руки палача, который уложил его на тележку, чтобы отвезти подальше и там сжечь. Труп размахивал руками, дрыгал ногами, вращал горящими глазами и вопил, словно бесноватый. Когда его снова протыкали колами, он громко кричал, и из его тела текла ярко-алая кровь; но после того, как его сожгли, он больше не являлся...»

Другие вампиры имеют неприятную привычку стучаться у дверей, садиться за стол и объявлять о смерти кого-либо из сотрапезников. Никогда не надо отказывать вампиру в пище: голодный и оттого обозленный, он может наброситься на собственных детей и тотчас их съесть. Это подтверждает отрывок из «Еврейских писем» (письмо 137), приведенный Домом Кальметом:

«В начале сентября (1732) в деревне Кизило-ва, в трех верстах от Градеца (? -Gradish), умер шестидесятидвухлетний старик. После похорон прошло три дня, и ночью он явился своему сыну и попросил есть; тот его накормил, отец поел и скрылся. Наутро сын рассказал об этом соседям. В эту ночь отец не появлялся, но в следующую он снова показался и попросил есть. Неизвестно, накормил ли его сын, но назавтра последнего нашли мертвым в его постели. В тот же день в деревне внезапно заболели пять или шесть человек; все они умерли, один за другим, вскоре после того.

Местный бальи, или судья, узнав о случившемся, направил донесение в Белградский Трибунал, и оттуда в деревню прислали двоих служащих и палача, чтобы заняться этим делом... Вскрыли могилы всех тех, кто умер в последние шесть недель. Когда дошли по могилы того старика, оказалось, что он лежит с открытыми глазами, весь красный, и дышит, хотя и остается недвижным, словно мертвый; из всего этого заключили, что он - самый настоящий вампир. Палач вбил ему кол в сердце. Сложили костер, труп сожгли. Но не было обнаружено никаких признаков вампиризма (и это кажется нам очень любопытным) ни на трупе сына, ни на других трупах».

Вторжения вампира, лишенного тени и неспособного отражаться в зеркалах, происходят с наступлением ночи, потому что солнечные лучи причиняют ему нестерпимые страдания. Зато лунный свет указывает ему путь, и в нескольких округах Восточной Германии некогда уверяли, будто лунные лучи подкрепляют его рвение. Этот страх дневного света, который и сейчас продолжает существовать в Греции и Венгрии, пришел с древнего Востока, где был распространен повсеместно. Выставить мертвое тело на солнце считалось вредным и опасным и рассматривалось как величайшее оскорбление в Вавилоне, в Мемфисе, на Кипре. Такому поношению Аш-шурбанипал подверг кости царей Елама, а Иосия -жителей Вефиля. Наконец, Иеремия угрожал той же карой правителям Иудеи и народу Иерусалима. Изначально, как пишет Розетт Дю-баль в своем основательном «Психоанализе Дьявола», «демоны, призраки, привидения и колдуны были Тенями, злобными и мстительными душами, вот потому они лишены теней, и именно по этому признаку их можно распознать. Во многих уголках России считалось, что и у самого Дьявола нет тени...» Прибавим к этому, что ему случалось покупать тень или отражение у колдунов или у тех, кто вступал с ним в сделку, как Петер Шле-миль или немец Шликер (Spickherr), герой сказки Гофмана, которая так и называется «Утраченное отражение».

КАК СТАТЬ ВАМПИРОМ.

Мы видели, что ликантропы получали удовольствие от превращения, делавшего их грозными и опасными, позволявшего им лучше питаться и удовлетворять свою страсть к волчицам. Зато никому не приходило в голову задуматься над тем, приятно ли сделаться вампиром. Тем не менее это, пожалуй, способ не хуже других, для того чтобы продлить жизнь, за которую могут быть некоторые основания держаться... Хотя бы ради того, чтобы, будучи колдуном, иметь удовольствие передразнить святую Терезу, заявив: «Я хочу провести свое время в аду, творя зло на земле!»

После своей естественной смерти волки-оборотни вполне могут стать вампирами. Это предположение, которое редко встречается в литературе, принадлежит устной традиции и фольклору, точно так же, как и представление о том, что человек, у которого вампир высосал кровь, становится, в свою очередь, вампиром.

По различным народным поверьям, самоубийцы и отлученные от церкви, помимо волков-оборотней, особенно склонны к превращению в вампиров. В Древней Греции, в Риме, во многих местах Сицилии самоубийце отрубали голову и сжигали ее, чтобы душа, которая, как считалось, находилась в голове умершего, не являлась смущать живых. Кроме того, всякого, кто добровольно наложил на себя руки, хоронили вдали от церквей и в неосвященной земле. Для них копали могилы у подножия виселиц, там, где зарождаются мандрагоры, или же в полях и на перекрестках дорог, в тех местах, где обычно собираются ведьмы. Из почтения к трагическому проклятию поверье распространялось на некрещеных, отступников и отлученных от церкви. В христианских странах считалось, что дьявол препятствует разложению их останков, которые теологи приравнивали иногда к останкам колдунов. Такое мнение высказывали, в частности, святой Либентий, архиепископ Бременский, и отец Шрам, чьи «Институции мистической теологии к сведению наставников душ» (Вена, 1777) утверждают возможность временного возвращения на землю отлученных от церкви.

На заре итальянского Возрождения Сакетти писал: «Мы откажемся признать, что труп, который не разлагается, — тело святого. Это поклонение заходит так далеко,

что истинных святых покидают ради контрабандных». Г-н Юбер Ларше, у которого мы позаимствовали эту цитату — «Может ли кровь победить смерть?» («Le sang peut-il vaincre la mort?», c. 76), — рассказывает, что в 1485 году римские рабочие обнаружили на Аппиевой дороге превосходно сохранившееся тело молодой девушки, которое толпа с триумфом отнесла на Капитолий. Ночью Папа Иннокентий VIII велел его убрать и похоронить в таком месте, где бы его никто не нашел.

Пьер-Даниэль Юэ, епископ Авраншский, пишет об этом в своих «Разных мыслях» (Париж, 1722) следующее: «Современные греки до сих пор убеждены в том, что тела отлученных от церкви вовсе не разлагаются, но надуваются, как барабан, и издают такой же звук, когда по ним ударяют или катят их по мостовой. Поэтому их называют toupi или tympanites».

Toupi — неясного происхождения, может быть, от toupie (волчок), a tympanites — явно от tympanisme (то же, что метеоризм). — Прим. пер.

Большинство авторов, с которыми мы сверялись, утверждают, что это мускульное напряжение часто встречается у отлученных от церкви. Их кровь, сохранявшая алый цвет, всегда готова была брызнуть, и тела могли обратиться в прах лишь после того, как позорное наказание было отменено. Рико, который путешествовал по странам Востока, рассказывает, что в 1679 году на острове Милос, где был похоронен некий отлученный от церкви человек, сразу же после этого объявился призрак: «...Монахи решили разрубить его тело на части и сварить в вине, потому что именно так с незапамятных времен поступали с бруколаками... Родственники попросили патриарха дать умершему отпущение грехов, в котором он нуждался. А пока тело положили в церкви, где каждый день читали заупокойные молитвы. Однажды утром... из гроба' внезапно послышалось что-то вроде выстрела; открыв гроб, увидели, что тело распалось... Оказалось, что шум послышался в ту самую минуту, когда патриарх отпустил ему грехи» (ср. Коллен де Планси, цит. соч., с. 680).

Надо заметить, что римский требник также предусматривает снятие отлучения от церкви по отношению к умершим и произнесение специальных молитв, сопровождающих «De profundis». Отсюда происходит страх перед церковными наказаниями, о котором упоминает «Трактат о Явлениях» в том месте, где пересказаны истории многих умерших, выходивших из своих могил, чтобы просить об отмене приговора (том II, гл.30). Отсюда же происходит распространенный в эллинском мире обычай хоронить людей с облаткой или четками. Этот обычай, за соблюдение которого при разрыве Рима с Византией в 1054 году кардинал Гумберт упрекал патриарха Михаила Керулария, близок к другому, распространенному в античной Греции и требовавшему класть обол в рот умершему. Так были похоронены святой Василий, святой Отмар и святой Кутберт; так же и на грудь Преподобного Беды была положена облатка. Вольтер вполне имел право удивляться живучести подобных обычаев, когда через семьсот десять лет после кардинала Гумберта писал в своем «Философском словаре»: «С давних времен христиане, придерживающиеся греческого обряда, думают, будто тела похороненных в Греции христиан, придерживающихся латинского обряда, не разлагаются, потому что они отлучены от церкви. Мы же, христиане-католики, уверены в обратном. Мы верим, что тела, которые не подвержены тлению, отмечены печатью вечного блаженства. И с тех пор, как мы заплатили Риму сто тысяч экю за то, чтобы выдать им свидетельство о святости, мы поклоняемся им, как святым».

КАК РАСПОЗНАТЬ И УНИЧТОЖИТЬ ВАМПИРА.

Чудесная нетленность тел отлученных от церкви, которые, совершенно почернев, продолжали лежать в земле; сохранность тел, у которых жилы оставались гибкими и после смерти; наконец, кровь, сочащаяся из трупа, считались наиболее бесспорными признаками вампиризма. Но истолкование этих признаков иногда давало повод к спорам. Раншен (Ranchin), который написал в XVII веке «Трактат о причинах кровоточивости мертвых тел в присутствии убийцы» («Traite sur les causes de la cruention des corps morts en presence des meurtriers»), рассказывает, к примеру, что в 1189 году в аббатстве Фонтевро (Fontevrauet) Ричард I, иначе говоря

- Ричард Львиное Сердце, проклятый отцом (ничего общего не имевшим с вампиром), видел, как из ноздрей трупа, пока он стоял рядом, теЛла кровь. Так что надо уметь различать вампиров среди прочих покойников, если вы не хотите перекапывать все кладбища, как в XVIII веке.

У самоубийц, колдунов, отлученных от церкви и богохульников были, как мы знаем, все шансы сделаться после смерти вампирами. У многих людей были также и физические признаки возможного вампиризма: дети родившиеся «в сорочке», с красным пятном на теле или с зубами; рыжие и те, у кого были сросшиеся брови, принадлежали к этой категории.

Считалось, что на присутствие вампира указывает доносящееся из могилы глухое ворчание; викинги переставали его слышать после того как, согласно своим обычаям, забивали землей ноздри и рты покойников. По словам Михе-ля Рансрта и Филиппа Рериуса (Rehrius), вампир пережевывает собственную плоть или зловонную землю, а еще готовится сеять чуму в покинутом им мире: «Во время чумных эпидемий дьявол предается ужасным играм в глубине могил; тогда замечают, что губы мертвых, особенно женщин, издают хрюканье вроде того, с каким свиньи поглощают корм; от этого хрюканья зараза распространяется далеко; как только оно послышится, чума начинает свирепствовать с удвоенной силой; обычно она уносит женщин одну за другой» (с перевода Янссена, T.VI).

При виде вампира собаки делают стойку и начинают выть, как по покойнику. Впрочем, и сам вампир может прикинуться собакой или другим животным и даже принять облик продажной девки с тем, чтобы склонять священников к распутству. По этому поводу Дом Кальмет рассказывает, что один священник из епархии Констанцы заверял его, будто в течение трех лет терпел общество призрака (вероятно, какого-нибудь сук-куба), который ел сырое мясо с костями и распространял невыносимое зловоние; избавиться от него удалось, лишь поразив его освященным клинком. Если не получается так быстро распознать вампира и справиться с ним, в таком случае, объясняет нам все тот же Дом Кальмет, можно

прибегнуть к венгерскому способу, безотказному средству, которое, правда, не упомянуто ни в одном руководстве:

«Надо выбрать мальчика в таком возрасте,

, чтобы он еще не знал плотских деяний, иначе говоря - девственного. Его надо посадить наги. шом на некастрированного коня, ни разу не покрывавшего кобылу, и притом вороной масти, без единого пятнышка; отвести коня на кладбище и провести над всеми могилами; там, где конь откажется идти, как бы его ни хлестали, лежит вампир; когда откроют такую могилу, труп в ней окажется гладким и свежим, словно спящий мирным и безмятежным сном человек. Надо перерубить ему горло заступом, и оттуда польется яркая алая кровь, и в большом количестве, как если бы . зарезали совершенно живого и здорового человека. После этого могилу следует засыпать, и тогда можно рассчитывать на то, что зло пресечется, и ко всем пораженным им мало-помалу вернутся силы, как бывает с людьми, выздоравливающими после долгой изнурительной болезни».

Читатель легко поймет, что приобщенное к культуре общество должно остерегаться укусов этих монстров, жаждущих крови, которая символизирует одновременно текучесть души и сексуальную энергию. Древние египтяне использовали для защиты своих детей магические заклинания, смысл которых заключался в том, чтобы, присвоив личность победоносного божества, приманить противника и уничтожить его чары. В более близкие к нам времена носили ожерелья из цветков чеснока, лошадиные подковы и всевозможные амулеты.

Кроме того, можно было положить на грудь умершему крест из ивовой коры или сунуть ему под язык клочок пергамента с написанным на нем отрывком текста Евангелия от Луки. Также очень ценились распятия из веток боярышника, терна или можжевельника. Наконец, можно было втыкать ножи в землю, под которой «покоились» предполагаемые вампиры, и окуривать подозрительные могилы серой и дымом от лимонного дерева. Когда-то было принято мазать двери дегтем, сыпать на пол соль и перец, разбрасывать колючки по полу спальни. Сторожевые собаки, серебряные пули, помеченные крестом, и зеркала также обладали способностью обращать вампиров в бегство. По крайней мере, христианских вампиров, потому что трудно себе представить, чтобы вид распятия испугал вампира-индуиста, мусульманина или буддиста... Наконец, как мы уже видели, сторонники гомеопатии предпочитали, смешав муку с кровью бруколака, проглотить это снадобье. В Пруссии, пишет Маннхардт (Mannhardt), «люди, заболевшие после укуса вампира, выздоравливают, когда им в питье подмешивают немного гниющей крови, то есть того свернувшегося вещества, которое содержится в отрезанной -голове и в народе называется кровью... Всего несколько месяцев тому назад (в марте 1877 года) тело недавно умершего ребенка было повреждено в могиле, и кусочек плоти трупа приложили больному ребенку в качестве лекарства» (с перевода Страка). В других местах ели немного земли с могилы бруколака или смазывали грудь его кровью. Страх перед вампирами заставлял, таким образом, цивилизованные народы совершать бессмысленные поступки, вызывал своего рода массовое помешательство, когда люди не останавливались перед тем, чтобы пить кровь умерших и даже преступников! Многие верили, будто их сосет вампир, и умирали от ужаса: «В течение всего дня они терзались страхом, который внушали

им эти предполагаемые Привидения, — пишет Дом Кальмет (т.п), — разве так уж удивительно, что во время сна мысль об этих призраках захватывала их воображение и наводила на них такой жестокий ужас, что некоторые умирали в тот же миг, а другие - очень скоро?»

Первобытные народы, так хорошо исследованные Джеймсом Фрэзером в его работе, посвященной страху перед мертвецами, относятся к этому иначе. Многие африканские племена, по его словам, сохраняют умерших при себе, скорее для того, чтобы за ними присматривать, чем из заботы о них. Боязнь их возвращения заставляет запирать духов; им угрожают копьем или палицей (бана в Камеруне), убеждают или упрашивают покинуть места, где они повадились являться (кпелле в Либерии; верры в Нигерии; североамериканские индейцы).

Иногда мертвых прогоняли, усмиряли, иногда им поклонялись, но сжигали их лишь у наиболее цивилизованных народов, которые, похоже, старались как можно скорее избавиться от возможности их возвращения. Таким образом, религии, которые по тем или иным мотивам запрещают кремацию, подвергают своих приверженцев опасности вампиризма. Разве огонь - не единственный надежный способ избавления от демонов? Разве архангел Гавриил не сжег в комнате у Сары рыбью желчь, чтобы изгнать духа Тьмы? Испепеляя еретиков и колдунов и развеивая их пепел, - вспомните пример Жанны д'Арк, - Святая церковь надеялась окончательно их уничтожить. Запрещая вызывать мертвых, она не останавливалась, при необходимости, перед тем, чтобы эксгумировать их останки и затем сжечь. Даже ее служители не избегали высшей меры наказания: в 896 году прах папы Формоза был брошен в Тибр, а позже труп кюре Пикара был привязан к вполне живому телу его сообщника Булле (Дело бесноватых из Лувье, 1647). «Пытка Мезенция,- эта выдумка языческого поэта — пишет Элифас Леви, — была осуществлена христианами; христианский народ хладнокровно присутствовал при этой кощунственной казни, и священники не поняли, что, надругавшись таким образом над священностью смерти, они указали путь нечестию» («История Магии», IV, ra.VI). Когда под воздействием магии или обстоятельств останки не сгорали, как случилось в XIII веке с телом Иоанна Кантиуса, заместителя бургомистра Пешта, их резали на куски, которые затем по отдельности превращали в прах.

Самый действенный метод заключался в том, чтобы дважды «убить» предполагаемого вампира: сначала ему в сердце вбивали кол, а затем сжигали. От применения кола, столь распространенного в век Просвещения, не отказывались никогда. Фильмы ужасов прославили это средство, и приверженцам живучего мифа хочется, чтобы им продолжали пользоваться. Так, в начале века одна старая женщина из сербской деревни Суйос была выкопана из могилы, ее тело прокололи вилами и разрубили на куски, потому что соседи боялись ее возвращения в виде вампира (ср.«Матэн» от 4 января 1910 года).

Другой метод состоял в том, что в голову опасного мертвеца вбивали гвоздь или втыкали. спицу, чтобы уничтожить гнездившуюся там душу. К этому древнейшему способу и сейчас прибегают дайяки и индейцы хиварос. Надо ли напоминать о том, что римский требник вменяет!] в обязанность кардиналу трижды ударить по лбу умирающего Папу? Не делается ли это из опасения, как бы тот не стал вампиром?

В конце концов, созывала же Святая церковь трупный собор...

Другие, менее суровые, но и менее действенные методы сводились к тому, чтобы занять вампира, помешать ему выйти из могилы. В гроб клали немного земли от порога дома, чтобы вампир поверил, будто он не двигался с места. Или же гроб наполняли просом в надежде, что вампир станет пересчитывать зернышки, или цепями, чтобы он год за годом расцеплял звенья.

ПОПЫТКА НАУЧНОГО ОБЪЯСНЕНИЯ.

Если трудно с уверенностью утверждать что вампиры существуют и встречи с ними можно считать делом вполне нормальным,

«С величайшей серьезностью дистиллировали, — пишет Вандерберкте (Experim. circa nat...Lib.ll), — только что выпущенную человеческую кровь, и, к величайшему своему удивлению, присутствующие увидели человеческий призрак, который несколько раз проревел...Сохраняя прах наших предков, мы могли бы, посредством вполне дозволенной некромантии, вызывать призраки, которые являли бы нам их облик... Здесь нет ничего невозможного, ничего, выходящего за пределы природных сил; так что не надо приписывать ни ангелам, ни демонам явления, которые мы замечаем порой на кладбищах, поскольку они естественным образом исходят от погребенных там тел...» (Цит. по: Бизуар, т.Ш).

то можно, по крайней мере, попытаться найти научное объяснение поверью, которое их породило. За исключением предполагаемой нетленности тел отлученных от церкви, остаются два вполне естественных, хотя и редких феномена, стоящих у его истоков: каталепсия и неподверженность некоторых тканей разложению.

Как состояние каталепсии, так и мнимая смерть, частота возникновения которых, должно быть, не сильно менялась в течение веков, никогда не становились объектом пристального изучения. «Mors certa, mors incerta, — пишет Уинслоу (Winslow), два раза похороненный по ошибке, — moriendum esse certum omnino, mortum esse incertum aliquando».

Смерть безусловна и смерть небезуспешна, для умирающего она безусловна полностью, когда-либо могут быть непредопределенные смерти (лат.)

Известно, что во Франции, например, исследование Пино (1776) осталось без последствий, и пришлось дожидаться, пока будет обнародован Наполеоновский кодекс, чтобы установить разумную отсрочку перед захоронением. И она еще далека от установленных Ликургом одиннадцати и римским законом - семи дней такой отсрочки. Учитывая результаты недавних экспериментов в области зимней спячки и искусственной реанимации, некоторые врачи (в частности, доктор Дрю (Drew) и профессор Мати (Mathey)) попросили пересмотреть сроки, определенные законом. По их словам, случайно -но с некоторым опозданием - можно было бы выявить слишком поспешное захоронение и оправдать зарифмованную Мольером поговорку:

Qui tot ensevelit bien souvent assassine Et tel est cru defunt qui n'en que la mine.

Кто рано хоронит, часто убивает, И умершим считают того, кто им только кажется. (Перевод подстрочный. — Прим. пер.)

Это могло бы объяснить пресловутое «жевание» мертвых в могилах, исследованное в трудах Рериуса (1679) и Ранфта (1728). Эти мертвые, которых глупо было бы заподозрить в том, будто бы они развлекаются тем, что жуют все находящееся рядом с ними, были на самом деле людьми, похороненными в состоянии каталепсии, летаргии или даже сильного опьянения. Надо думать, такие случаи встречались достаточно часто, потому что в Германии существовал обычай подкладывать ком земли под подбородок умершего и крепко обвязывать ему горло платком.

Разве предполагаемый покойник, умерший от чумы, холеры или другой болезни и благодаря какой-нибудь - поистине чудесной - случайности очнувшийся от своей летаргии, извлеченный из могилы и вверенный заботам родных, не мог бы вполне сойти за вампира? Разумеется, кроме тех случаев, когда его возвращение в этот мир совершилось бы в присутствии многих свидетелей или речь шла бы о воскрешении, о чуде из тех, какие совершали Иеремия, Моисей, Самуил и Елисей, Христос, Аполлоний Тианский или христианские святые (Петр, Павел, Макарий, Спири-дон, Станислас... )

Напротив, чудесная сохранность крови святого Януария и некоторых других останков, пристальным изучением которой занимался Юбер Ларше, — мы говорим о Розелин де Вильнёв, Терезе д'Авила, Франциске-Ксаверии и монахе-мароните Шарбеле, — могла бы убедить в подлинности вампиризма. Примеры, которые Ларше приводит в «Может ли кровь победить смерть?» («Le Sang peut-il vaincre la mort?», Париж, Gallimard, 1957), относятся к «чудесным трупам» святых или блаженных. Но обезвоживание, отсутствие воздуха и охлаждение, послужившие причиной такой сохранности, вполне могли проявиться множеством других способов. Автор упоминает и случаи естественного бальзамирования, наблюдавшиеся в Палермо, Бордо, Тулузе и на Большом Сен-Бернарском перевале. Можно вспомнить и еще один недавний случай: в окрестностях Анконы было эксгумировано тело женщины, умершей в 1920 году в возрасте семидесяти лет, и при эксгумации из ее левого колена потекла кровь (газеты от 17 апреля 1952). Не говоря определенно о вампиризме, г-н Ларше приходит, однако, к вопросу, «а не существуют ли, помимо сохранности тела — феномена, в конечном счете, пассивного, несмотря на его физиологию, — в субстанции мертвого некие элементы, предвещающие метаморфозу, активные проявления материи и энергии, согласующиеся с гипотезой Гельмгольца и не поддающиеся «термодинамическому выравниванию»?». Так Наука, которая хранит банки крови и тканей, сходится с константами теологии, демонизма и фантастической литературы. Церковь, которая в конце XVIII века позволила Лазарю Спалланцани произвести интересные изыскания насчет мнимой смерти, приостановки жизненной активности и своеобразной зимней спячки, сегодня допускает пересадку роговицы. В мае 1956 года Пий XII заявил, что с нравственной и религиозной точки зрения «ничего нельзя возразить против отсадки роговицы трупа... По отношению к усопшему, у которого берут роговицу, ничего плохого не делают - его не лишают имущества, на которое он имеет право, и не ущемляют в правах на это имущество. Труп не является в собственном смысле слова субъектом права, поскольку не является личностью, которая только и может быть субъектом права». За этим последовали пересадки сердца и других органов... Тем не менее многие еврейские секты -наиболее «интегристские» — продолжают возражать против проведения вскрытий.

. Если мы в конце концов допустим, что вампиризм может существовать, то столкнемся с теми же трудностями, с какими встретился Дом Каль-мет, пытаясь объяснить, каким образом бруколаки могут выбраться из могилы: «Как тело, покрытое четырьмя или пятью футами земли, не имеющее никакой возможности шевелиться, запеленутое в саван, придавленное крышкой гроба, может выбраться наверх, вернуться на землю и проделывать там все, о чем рассказывают; и как оно после этого возвращается под землю, где его находят здоровым, целым, полным крови и в позе живого человека? Не скажут ли на это, что эти тела проходят сквозь землю, не раскапывая ее, подобно воде и испарениям, которые опускаются под землю и поднимаются на ее поверхность, не производя ощутимых передвижений ее частиц? Хорошо бы, чтобы рассказы о возвращении вампиров были более на этот счет вразумительными».

Для того чтобы осуществить эту двойную операцию - уход из могилы и возвращение под землю - вампиру, в самом деле, следовало бы подвергнуться изменению структуры, он должен был бы преобразиться, уменьшиться так, чтобы суметь, как делают колдуны, проходить через дымоходы и замочные скважины. Какими бы неправдоподобными ни казались эти факты, заранее отвечает Станислас Гуайта, «все же следует их признать под страхом обесценить все критерии исторической достоверности. Будет ли предел скептицизму ученых, если они отвергают самые прямые свидетельства и ни во что не ставят подлинные протоколы, составленные на месте юридическими или общественными властями?» («Храм Сатаны»). Монтегю Саммерс вслед за Гуайтой вступает в эту полемику; он находит, что Дом Кальмет был чрезмерно категоричен, утверждая, будто вампиры не могут выходить из своих могил. Он, если позволите, опровергает его аргументы, настаивая на том, что вампиры могут пробираться через растрескавшуюся землю некоторых кладбищ; он упоминает об эктоплазме, приводит пример Эвсапии Палладино (sic) и тот сракт, что вампир принимает вид тумана, чтобы проходить в окна... Точь-в-точь как Алиса проходила сквозь зеркало.,.

Дело в том, что, благодаря кинематографу и спиритизму, омоложенный вампиризм повернулся новой стороной. Еще в 1891 году Ж.К.Гюисманс замечал в своем романе «Бездна» («La-Bas»), что в наше время «беспроигрышные роли инкубов и суккубов чаще исполняют мертвые, которых призывают, чем демоны. Иными словами, в прежние времена в случае суккубата для подвергавшегося ему живого существа это было одержимостью. Из-за призывания мертвых, присоединившего к демоническому аспекту жестокий плотский аспект вампиризма, одержимости в полном смысле слова больше не существует, но теперь дело обстоит куда хуже. В результате Святая церковь растерялась; следовало либо хранить молчание, либо признать, что призывание мертвых, запрещенное еще Моисеем, было возможно, а такое признание таило в себе опасность, поскольку распространяло знание о действиях, ставших более доступными, чем прежде, с тех пор как спиритизм, сам того не подозревая, указал путь!»

Кроме того, многие по-прежнему склонны верить в подлинность феномена вампиризма. Но идея насилия, совершенного вампиром над живым человеком своего или же противоположного пола, не существовавшая у древних авторов, благодаря литературе и кинематографу становится мифом, способным укорениться. Прежде знали лишь укус сказочного чудовища и, наоборот, тот, что могли нанести умершему влюбленные в него живые. Этот новый ужас астрального эротизма породил невероятные похоронные обряды современной Америки, где каждый старается защитить умерших. Погребальные проклятия Мари и формулы проклятий фараонов Египта вышли из обихода, зато существуют школы бальзамировщиков и роскошь смерти, достигшая невероятной степени безвкусицы. Тот, кто не может позволить себе литой медный гроб «классической красоты и достойный самого прекрасного мавзолея», может приобрести цементную оболочку, которая защищает тела от червей... и вампиров; оболочку, до странности напоминающую глиняные саркофаги неошумерской эпохи. Эти дорогостоящие загробные прихоти в чести и в Стране Советов, и у католических народов, где процветают братства Доброй Смерти и мошенническая торговля одеяниями святого Франциска. Кое-где вроде бы развитые люди держат.дома прах дорогих покойников, пристроив его где-нибудь между банками с горчицей и корнишонами; другие регулярно ездят на Сицилию или в Апу-лию, чтобы смахнуть пыль с родительских черепов. Наконец, некоторые тратят огромные деньги на грандиозные похороны, а кое-кто, как, например, Карузо, требует, чтобы его труп каждые пять лет переодевали в новый костюм. Невероятное исчезновение в июне 1962 года гроба Анри Бида-ра, сделанного по мерке из резного дуба, в котором он любил полежать при жизни, дает представление о фантазиях некоторых «тронутых умом»,

«Гроб Бидара, деревянный и сделанный, как теперь не делают, был украден 5 июня в Сен-Жермен-де-Пре и найден вблизи Центрального рынка. Его привезли туда на тачке в три часа утра подвыпившие десантники... В течение девяти дней эта погребальная принадлежность, достойная музейных залов, веселила ночных тружеников...» («Liberation» от 15 июня 1962).

всех тех, к кому приложимы слова песни:

О que renaisse le temps des morts bouffis d'orgueil L'epoque des m'as-tu-vu dans топ joli cerqueil Gu quitte a tout depenser jusq'au dernier ecu Les gens avaient a coeur d'mourir plus haut qu'leur cul.

О, пусть вернется время раздувшихся от гордости мертве-цов,/Выставлявших себя напоказ в своих красивых гробах./Когда, готовые потратить все до последнего гроша,/ Люди старались, умирая, прыгнуть выше головы. (Перевод подстрочный.

— Прим. пер.)

Параллельно с этими более или менее извращенными обычаями мы замечаем, что подрастающее поколение современной Америки поддерживает существование ликантропического и вам-пирического мифов. Каждый знает, насколько ощутимо присутствие смерти в мексиканском народном искусстве и сколько мрачных и кровавых легенд в боливийском фольклоре. Но, может быть, менее известно, какое влияние оказывают на юных американцев комиксы и некоторые журналы. Многие газеты (прежде всего мы имеем в виду «Famous Monsters») и специализированные фирмы предлагают детям в возрасте от десяти до пятнадцати лет самую разнообразную «продукцию ужасов»: мультфильмы, серии рисунков, сротографий и переводных картинок, фильмы ужасов, истории, от которых волосы на голове встают дыбом, маски волков, вампиров и мумий, запонки с портретами Франкенштейна или изображениями чудовищ. Резина, пластмасса, нейлон, которых не знали ни Дом Кальмет, ни Брэм Стокер, дают возможность создавать устрашающие и подвижные кошмарные лица, достойные снов Торквемады и тибетских-монахов. За незначительную сумму милые крошки могут купить кукольные гробики, фальшивые ступни с когтями, резиновых тарантулов и летучих мышей, хорошенькие рубашечки с изображением отрезанной кривляющейся головы... И так вплоть до того дня, когда они, облачившись в мрачный плащ Дракулы, набрасываются на товарищей по играм, чтобы их убить...

ТЕМА ВАМПИРИЗМА.

Исторический вампир, определенный Домом Кальметом, исследованный серьезными теологами и явившийся перед нами мерзким и отвратительным гибридом, был возвышен литературой и обожествлен «седьмым искусством». Монстр, низменно жаждущий крови, преступник, которого неспособны удержать от укуса никакие родственные или священные узы, с начала XIX века претерпел еще одну, и какую же странную, метаморфозу! Отныне это существо приобрело пугающие свойства Люцифера и неотразимое обаяние Дон Жуана. Как бы его ни звали, Мельмот или Смарра, он, разумеется, продолжает пугать мир, но мир охотно на это соглашается. До чего же благородным, достойным и обольстительным становится граф Дра-кула под пером Брэма Стокера:

«У него был орлиный нос, сильно расширенные ноздри, высокий лоб и прекрасная черная шевелюра, хоть и немного поредевшая на висках. Густые сросшиеся брови, рот с острыми зубами указывали на удивительную для человека его лет жизненную силу. Подбородок у него был крепкий, щеки гладкие. Его лицо поражало странной бледностью; уши были белые и сильно заостренные. Грубые волосатые руки, плоские пальцы с длинными острыми ногтями...» (с перевода Е. и Л.Поль-Маргерит).

Вот какой величественный вид приобрел вампир в фантастической повести. Кроме

того, у него появились первичные и вторичные половые признаки, о которых древние авторы остерегались упоминать. Теперь вампир не только утолял свои плотоядные желания, но и удовлетворял эротические потребности, которые буржуазная мораль с отвращением подавляет... Жертвы чудовища должны не только ощущать прикосновения его резцов, но и терпеть изнурительные ласки в его замогильных объятиях. Многие вампиры, сохранившие особые пристрастия, требуют наслаждений с лицами своего же пола. И про них говорят, что они в этом отношении ненасытны. Вампиры-гомосексуалисты (исключая Драку-лу) встречаются редко, но они все же существуют, доказательство тому - недобрый белокурый ангелок, с которым Роман Поланский в «Бале вампиров» проводит странные минуты. Что касается женщин-вампиров, о которых историки XVIII века почти совершенно умалчивают, то они, как гуль Амина из сказок «Тысячи и одной ночи» или Кристабель Кольриджа, очень часто оказывают явное предпочтение юным девушкам. Так, пылкая красавица Лаура, наследница владельцев Карнштейна, от укуса Кармиллы, героини Шеридана Ле Фаню, начинает чахнуть, делается вялой и томной. «Первые изменения, которые я ощутила, — пишет она, рассказывая о своем приключении с лесбийским вампиром, — были не лишены приятности. Я была уже совсем близко к тому повороту, откуда начинается спуск к озеру Аверно. Во сне я испытывала странные и смутные ощущения. Самое сильное из них напоминало приятную свежую дрожь, которая пробегает по телу, когда плывешь против течения. Вскоре к этому ощущению присоединились грезы, показавшиеся мне бесконечными, и настолько неопределенные, что я так никогда и не смогла восстановить ни декораций, ни персонажей, ни связного содержания хотя бы одного эпизода. Но эти грезы оставляли после себя ужасное впечатление и чувство такого изнеможения, словно я долго испытывала душевное утомление и непрестанно подвергалась опасности. При пробуждении у меня оставалось воспоминание о каких-то темных местах и о разговорах с людьми, которых я не могла видеть; особенно мне вспоминается один женский голос, ясный, глубокий и доносившийся как будто издалека; женщина говорила медленно и пробуждала во мне всегда одно и тоже боязливое ощущение несказанной важности. Иногда мне казалось, будто чья-то рука нежно гладит мои щеки и шею. Иногда я чувствовала поцелуи горячих губ, они становились более долгими и нежными, касаясь моей груди, но здесь ласки останавливались. Мое сердце начинало биться быстрее, дыхание становилось прерывистым, меня сотрясали рыдания, и я чувствовала удушье, за которым следовали страшные конвульсии. Тогда мои чувства приходили в смятение, и я теряла сознание» (с перевода Харитонова).

Отношения с таким привлекательным, таким чувственным вампиром, как Кармилла, чья сапфическая психология описана прекрасно, не таят в себе - на первый взгляд - никакой серьезной опасности. Обычные сексуальные излишества влекут за собой сходное изнеможение, которое укус прелестного монстра способен только приблизить. И ведь покушается он всего лишь на «белоснежную грудь юной девы с пылающим сердцем, взрослого человека, пышущего здоровьем, и предпочитает людей благородного происхождения, богатых и сытых»

(«Dictionnaire de la Conversation et de la Lecture», 1839). Разве отталкивающие личности вышли из-под пера лорда Байрона («Гяур») и доктора Полидори («Лорд Рутвен, или Вампиры»), чье многократно переводившееся сочинение дало жизнь

театральной пьесе и способствовало укоренению до тех пор устной легенды? Привлекательный, обворожительный, оставляющий на своем пути сладострастие, горе и смерть, лорд Рутвен стал прототипом всех экранных красавцев-вампиров. Этот демон, ежегодно требующий жертвы, чтобы утолить ею голод, до странности напоминает- Байрона, и вполне понятно, что рассказ о его приключениях имел такой успех у женской аудитории.

Что касается вампиров-красавиц, пленительных гуль «Тысячи и одной ночи», «Труен Ки Ман Люк» («Truyen Ky Man Luc», Вьетнам) и «Сказок Серапионовых братьев» Э.Т.Д.Гофмана, то они чудесно умеют обманывать возлюбленных. Последние остаются в полном неведении насчет двойной жизни и чувств подруг. Даже священни-ки_ не могут устоять перед их неотразимыми чарами и позволяют увлечь себя в водоворот мерзкой и кровожадной похоти. Именно в таком состоянии являются нам студент-философ Хома Брут, герой сказки Гоголя «Вий», и Ромуальд, жертва великолепной и губительной Кларимон-ды, «Влюбленной покойницы», чьи прелести воспел Теофиль Готье. Его рассказ - вернее, рассказ Ромуальда, — пронизанный сверхъестественным, возможно, лучшее из всего, что когда-либо было написано о вампирах:

«Я приблизился к постели и с удвоенным вниманием стал смотреть на предмет моего беспокойства. Признаться ли вам? Это совершенное тело, хотя и очищенное и освященное тенью смерти, вызывало во мне непозволительно чувственное волнение, и этот покой так походил на сон, что легко было обмануться. Я позабыл, что пришел ради заупокойной службы, и воображал себя молодым супругом, входящим в спальню новобрачной, которая из стыдливости прячет лицо и не позволяет на себя взглянуть. Охваченный скорбью, вне себя от радости, дрожа от страха и удовольствия, я склонился над ней, и взялся за уголок простыни, и медленно ее приподнял, затаив дыхание, чтобы не разбудить спящую. Кровь с такой силой билась в моих жилах, что у меня шумело в висках, и со лба струился пот, словно я поднял мраморную плиту.

Это и в самом деле была Кларимонда, точно такая, какой я увидел ее в церкви в день моего рукоположения; она была все так же прелестна, и смерть казалась еще одним ее прельщением. Побледневшие щеки, чуть поблекший розовый оттенок губ, длинная черная бахрома опущенных ресниц, резко выделявшаяся на этой белизне, придавали ее лицу выражение печального целомудрия и задумчивого страдания, делая его невыразимо соблазнительным; ее голова покоилась на длинных распущенных волосах с вплетенными в них мелкими голубыми цветочками, и локоны скрывали наготу ее плеч; ее прекрасные пальцы, казавшиеся чище и прозрачнее облаток, были сложены в благочестивом и спокойном жесте немой молитвы, и это искупало слишком соблазнительную даже в смерти округлость и мраморную гладкость обнаженных рук, с которых не сняли жемчужных браслетов. Я долго стоял, погрузившись в безмолвное созерцание, и чем больше я на нее смотрел, тем меньше мог поверить, что жизнь навсегда покинула это прекрасное тело. Не знаю, был ли то обман зрения или отблеск света, но казалось, будто кровь снова заструилась под этой матовой белизной; однако она по-прежнему хранила полнейшую неподвижность. Я слегка дотронулся до ее руки: рука была холодна, но все же не холоднее, чем в тот день, когда под церковными сводами коснулась моей. Я вернулся в прежнее положение, склонившись над ее лицом и орошая ее щеки теплыми слезами. Ах, какое горькое чувство отчаяния и бессилия охватило меня! Как мучительно было это бдение! Я хотел бы собрать всю свою жизнь в охапку и отдать ей, хотел бы вдохнуть в ее ледяное тело пожиравший меня огонь! Ночь проходила, и, чувствуя, что приближается миг вечного расставания, я не смог отказать себе в горестном и возвышенном наслаждении и запечатлел поцелуй на мертвых губах той, кому принадлежала моя любовь. О чудо! Ее легкое дыхание смешалось с моим, и губы Кларимонды ответили на поцелуй; ее глаза открылись и заблестели; она вздохнула и с выражением несказанного счастья, разняв сложенные руки, обвила ими мою шею. «Ах, Ромуальд, это ты! — произнесла она голосом томным и нежным, как последние отзвуки арфы. - Что это ты делаешь? Я так долго ждала тебя, что умерла; но теперь мы помолвлены, я смогу тебя видеть и приходить к тебе. Прощай, Ромуальд, прощай! Я люблю тебя; вот и все, что я хотела тебе сказать, и я возвращаю тебе жизнь, которую ты на мгновение вдохнул в меня своим поцелуем; до скорой встречи...»

Затем Ромуальд увидел во сне Кларимонду, которая приподняла свою могильную плиту, чтобы прийти к нему и безумными ласками заставить любить ее так же, как он любил своего Бога. Священник днем, властелин ночью; проникнутый гордыней игрок, безумно влюбленный в призрак Кларимонды, он позволяет ей выкачивать у него кровь, чтобы поддерживать иллюзорное и непрочное существование: «Однажды утром я сидел у ее постели и завтракал за маленьким столиком, потому что не хотел ни на мгновение с ней расстаться. Я нечаянно и довольно глубоко порезал палец фруктовым ножиком. Тотчас показалась кровь, несколько пурпурных капель брызнули на Кларимонду. Ее глаза засветились, на лице появилось незнакомое мне выражение дикой и свирепой ярости. Она проворно, с ловкостью животного, словно кошка или обезьяна, соскочила с постели и, бросившись ко мне, принялась с непередаваемым сладострастием высасывать ранку. Она потягивала кровь мелкими глотками, медленно и прилежно, подобно тому, как истинный ценитель смакует херес или сиракузское вино. Она полуприкрыла веки, и зрачки ее зеленых глаз из круглых сделались продолговатыми. Время от времени она прерывалась, чтобы поцеловать мне руку, потом снова прижимала губы к краям раны, выдавливая еще несколько алых капель. Когда она увидела, что кровь больше не идет, она встала, с влажными блестящими глазами, румяная, словно майская заря, с посвежевшим лицом, теплыми мягкими руками, словом, прекрасная, как никогда, и совершенно здоровая.

«Я не умру! Я не умру! - повторяла она, повиснув у меня на шее и обезумев от радости. -Я еще долго смогу тебя любить. Моя жизнь заключена в твоей, и все, что у меня есть, дал мне ты. Несколько капель твоей бесценной и благородной крови, которая для меня дороже и лучше всех эликсиров на свете, вернули мне жизнь». Наконец, старик священник, сжалившись над Ромуальдом, повел его на кладбище, где лежал проклятый прах Кларимонды, которую он не мог забыть несмотря ни на что.

Современный вампир - является ли это признаком эпохи материализма? - намного ближе к реальности и не стремится соединять любовную судорогу с питающим укусом. Просвещенный печальным примером подражателей Дракулы и Кар-миллы, которых любовное увлечение привело на костер, он стал осторожнеее и

довольствуется погоней за кровавой пищей. Так, герцогине Ополченской, богатейшей даме-вампирше, изображенной Жаном Ре («Кладбищенский сторож»), совершенно безразлична внешность сторожей, которых она нанимает охранять свой мавзолей. Ее интересует только их здоровье и количество плазмы, которое она сможет получать от них, перед тем усыпив их при помощи наркотика. В том же роде вампиры Поля Феваля, Горча и его сербская семья («Записки неизвестного» Алексея Толстого),

На самом деле рассказ называется «Семья вурдалака. Неизданный отрывок из записок неизвестного». — Прим. пер.

точно так же, как «Вампир» Жана Мистлера и «Чупа-дор» Клода Сеньоля.

Значит, вампиры по-прежнему «живы», пусть и вдали от замков с привидениями, рвов, заполненных гнилой водой, средневековых подвалов с летучими мышами. Похоже, газ, электричество, расщепление атома так же мало их смущают, как солнечные лучи. В данном случае надо признать, что литература приложила куда больше искреннего старания, чем кино, стремясь обновить сказочные декорации и атмосферу. Полумрак проклятых усадеб, зловещие аллеи заброшенных кладбищ, кишащие ларвами подвалы, громы и молнии остаются главнейшими элементами фильмов ужасов. Зритель заранее знает, на что настраиваться; с самого начала догадывается, что произойдет дальше. Современные писатели, в частности Лоуренс Даррел в «Балтазаре», попытались порвать с этим чересчур условным стилем. Наконец, кое-кто, дав волю воображению, выдумал мир, населенный вампирами, со своей полицией, своими нравами и обычаями. Так, Поль Феваль сочинил огромный и зловещий некрополь-спрут, «Город-вампир», достойный кисти Моро и Вирца:

«На каждом мавзолее стояло имя, написанное черными буквами над главным входом. Большая часть имен была никому не известна, но встречались и такие... чье присутствие в этом месте объяснило бы многие загадки, заданные историей минувших веков: имена проклятых скупцов, из тех, чье богатство означало нищету целого народа, имена куртизанок, означавшие непристойное падение нравов и разорение вотчин, а также имена тех, кого глупая поэзия и рабское искусство увенчали званием завоевателей, потому что они подавили слабость силой и скрепили свою страшную славу слезами, позором и кровью!» Г.Ф. Лавкрафт также вообразил в «Демонах и чудесах» фантастическую долину, населенную зеленоватыми вампирами, которые под фосфоресцирующими ночными облаками нападают на лунных животных.

А Жозе Мозелли, который вдохновлялся фантастическими рассказами Г. Дж. Уэллса, Клода Фар-рера и научной фантастикой, создал, ультрасовременную Атлантиду, обитатели которой поддерживают в себе жизнь благодаря испарениям, исходящим от свежей крови побежденных («Конец Иллы»). Таким образом осуществляются желания Арно де Вильнёва, Кохаузена и мерзких стариков из новелл Бальзака и Лермины. Эликсир жизни стал будничной реальностью, и человеку как таковому остается лишь исчезнуть с планеты, населенной вампирами, которых порождает укус. Именно он, в свою очередь, превращается в миф, становится легендой. «Я — легенда!» — кричит Роджер Невилл, герой Ричарда Матисона (Matheson), в лицо новому человеческому роду, приспособившемуся к бацилле вампиризма. «Для них он был воплощением страшной угрозы, бичом хуже болезни, с которой они свыклись, научились жить. Он был невообразимым призраком, оставлявшим на своем пути как единственное доказательство своего существования обескровленные трупы тех, кого они любили. И он понял, что они испытывали при виде его, и простил их...» (с перевода Клода Эльсена). Точно так же и «Шамбло» К.(?) Л. Мура (C.L. Moore), помесь медузы с вампиром, старается доставить невыразимое наслаждение любовникам, которых ее существование сбивает с толку.

ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА.

«Когда на сцене появляется один из тех редких великих извращеннее, вроде Ваше или Куртана, которые убивают просто ради удовольствия, это заставляет всколыхнуться душу толпы. Не только от ужаса, но и от странного любопытства, которое является ответом нашего глубинного садизма на их жестокость. Можно подумать, что все мы, несчастные цивилизованные люди с подавленными инстинктами, в каком-то смысле признательны этим великим преступникам, бескорыстно дарящим нам время от времени зрелище наших осуществившихся наконец самых примитивных и греховных желаний».

(Мари Бонапарт)

Как нам кажется, мы вполне убедительно доказали, что ликантропия и вампиризм принадлежали миру легенд, выдумок и сказок, в течение тысячелетий питавших человеческое воображение. К несчастью, слабость, невежество или алчность заставили некоторых людей притвориться, будто они верят в подлинность этих историй, что повлекло за собой процессы, казни и расправы. Нашей стране, уже тогда передовой в области науки и техники, пришлось дожидаться 1682 года, чтобы был издан указ, по которому колдовство объявлялось иллюзией или святотатством. И даже этот указ не уничтожил народных суеверий, потому что вера в волков-оборотней и вампиров продержалась в деревнях еще очень долго. Кто знает, может быть, еще и сегодня потребность в фантастическом, рецидив оккультизма, существующий параллельно с ошеломляющим развитием науки и техники, не замедлят, при помощи прессы, заставить снова признать возможность ликантропичес-кого превращения? Обширное Тибетское плоскогорье, населенное призраками и колдунами; священные берега Ганга; бретонские ланды вполне способны обольстить своими преданиями доверчивое воображение толпы. От рассказов о путешествиях, включающих в себя описание ритуалов инициации людей-леопардов, удивительные случаи изгнания духов у людей, одержимых животными, жуткие обычаи племен некрофагов, приятный холодок пробегает по спине читателя. Будучи наивным или любопытным, он тем более склонен принять эти рассказы на веру, если действие происходит при лунном свете, в непроходимых заколдованных лесах. /Vox et solitudo plenae sunt diabolo.

Полная темнота и одиночество суть дьявола (лат.).

Именно по ночам, когда светит «волчье солнце», колдуны покидают свои логова, могильные камни вздымаются, движимые тайной силой. Но точно так же помешанные, садисты и преступники отправляются в сумерках на поиски легкой и безгласной добычи. Сексуальные маньяки, нападающие на женщин и детей, подвергают их истязаниям, мало отличающимся от тех, каким подвергали свои жертвы ликантропы. Они всего-навсего сменили имя. Их поступки остались действиями одержимых, ищущих грубых, быстрых и кровавых наслаждений, которые может дать им садизм. Главное, чтобы предмет их эгоистического

исступления не почувствовал никакого удовольствия. Он должен жестоко страдать, чувствовать себя униженным, опозоренным, чтобы усилить наслаждение, которое Нуарсей, страшный герой де Сада, уже определял как манию: «...Мания этой толпы развратников, которые, подобно нам, могут достичь эрекции и извержения семени, лишь совершая поступки самой чудовищной жестокости, лишь упиваясь кровью жертвы. Среди них есть и такие, кто не способен испытать даже самое слабое возбуждение, если не будут наблюдать несчастный предмет своей исступленной похоти в тисках жесточайших мук, если не они сами причинят эти страдания. Они хотят дать своим нервам сильную встряску; они чувствуют, что боль взволнует их сильнее, чем удовольствие, и это доставляет им наслаждение» («Жюльетта»).

Эти укоренившиеся склонность к насилию и агрессивность, выражающиеся в стремлении к дефлорации или желании выпотрошить жертву, присущи как людям с подавленной гиперсексуальностью, так и инфантильным или сексуально отсталым. Уродство и отталкивающий вид волков-оборотней, признанные всеми демонолога-ми, должны были усилить патологическую возбудимость, уже задетую диким существованием и скудной пищей; сексуальная озабоченность неминуемо толкала их на путь преступления.

Интенсивность этих желаний, естественно, меняется в зависимости от уровня умственного развития, образования и сексуальных потребностей субъекта. Нам известно, какое негативное влияние оказали некоторые миниатюры — иллюстрации к Светонию — на невроз Жиля де Ре, и мы еще недавно видели во время процесса Дениз Лаббе, к каким бесчинствам могут привести плохо усвоенные книги. У предрасположенных к этому людей сильное эмоциональное потрясение может вызвать желание подражать, доходящее до попытки убийства. Всегда будут существовать преступники, которые начинают с того, что сворачивают шеи цыплятам, убивают кроликов, любят смотреть на пожар, присутствовать при сценах насилия или пытках. Само происхождение таких пристрастий определить трудно. Причиной может послужить генитальный невроз (приапизм или отсутствие полового влечения); наследственная предрасположенность, как физическая (органические недостатки, асимметрия, чрезмерное челюстное развитие), так и психическая (эпилепсия, приращение мозговых оболочек, затвердение мозга, уплотнение паутинной оболочки). Конечно, эти болезненные признаки носят, прежде всего, наследственный характер, но наследственность может осложниться нищетой, трудностями и горем, способными спровоцировать истерию, полуосознанные побеги и похищения детей. Наконец, злоупотребление одинокими наслаждениями способствует появлению мрачных мыслей, тревожной тоски и бессонницы, которые разовьются на фоне умственной деградации. Похотливость, как очень верно заметил Бурдах (Burdach), происходит скорее от пустоты в голове, чем от переполнения яичек, и это соображение как нельзя лучше подходит к психопатам-садистам и некрофилам. Почти все они признавались, что перед тем, как выплеснуть избыток жизненных сил, страдали от головокружения, мигрени и звона в ушах. Кошмары также способствуют усилению тревожности. «Продолжая свои исследования в области помешательства, — пишет Калмейль, — я встретился с одной мономанкой, у которой были налицо основные проявления вампиризма. Пока солнце стояло над горизонтом, у этой дамы не замечалось ни болей, ни страхов. Но вечером, едва она засыпала, ей казалось, будто

обнаженный призрак, усевшись у нее на груди, жадно сосет оттуда кровь. Она мгновенно просыпалась и, боясь повторения пытки, все время была настороже и изо всех сил старалась не уснуть снова...» («О безумии», т.И).

Неведомая, возможно, дьявольская, но всегда непобедимая сила заставляла этих больных действовать. Они, впрочем, не сожалели ни об одном своем поступке, но их могли выдать телесная слабость и упадок духа, следующие за совершением таких поступков. В погоне - и какой опасной! - за этим чувственным успокоением, Ре не останавливался перед святотатством, Бертран перебирался через ледяные реки и не боялся адских машин, Ваше преодолевал огромные расстояния, а Ардиссон своими крючковатыми пальцами рыл землю кладбищ. Эти несчастные совершенно нечувствительны к боли, холоду и жаре. Кроме того, они зачастую лишены обоняния, и аносмия, которая навлекает на них подозрения, частично объясняет, как они могут сохранять с утилитарными целями или ради эстетического удовольствия головы или тела своих жертв. Это странное извращение вкуса, похоже, объясняется фетишизмом; именно он возбуждает в некоторых людях непреодолимое желание приправлять свои наслаждения соусом из крови и испражнений. В учебниках по сексуальной психиатрии приводятся тысячи примеров омерзительного поведения тех, кто, например, обмакивает кусок хлеба в писсуар и так далее. Фетишизм, способный на все, одобряет страсть, испытываемую к аномалиям, уродствам, грязи, тошнотворным запахам, различным частям тела или предметам (статуи святых, носовые платки, обувь и так далее). Различие лишь в оттенках тл обычаях, и даже самое изысканное воспитание здесь не поможет. Эти, как говорил Гоуэрс (Gowers), инстинктивные животные проявления в латентной форме существуют у всех нас. И кто же после этого осмелится называть безумными Сократа и Платона под тем предлогом, что они нежно ласкали мальчиков в те времена, когда педерастические отношения считались необходимыми для хорошего управления городами? Надо ли считать выродками Декарта и Бодлера из-за того, что у обоих была слабость к уродливым или косоглазым женщинам? А что сказать о Лаланде, известном астрономе, который питался отвратительными тварями:

Le Mangeur d'Araignees

Le plus hideux mortel qu'ait forme la nature

Ajoute encore a sa laideur

Par le choix de sa nourr/'ture.

Dans ses ebats gloutons il fait bondir le coeur De qui le vit croquer d»Aragne, la lignee!

Messieurs, ne criez pas si haut;

It est trop juste qu'un crapaud Se repaisse d'une araignee

«Поедатель пауков». Самый безобразный из смертных, какого создала природа./Прибавляет себе еще уродства/выбором пищи./ В своем обжорстве он душу выворачивает всякому/Кто видит, как он грызет потомство Арахны!/Господа,

не стоит так возмущаться;/Более чем справедливо, чтобы жаба/ Питалась пауками. (Перевод подстрочный. — Прим. пер.)

Несомненно, то, что мы едим улиток и лягушек, вредит нам в глазах других народов, но сами мы с ужасом узнаем о том, что некоторые лакомятся гусеницами, кузнечиками, тухлыми яйцами и гнилым мясом.

Что касается секса, здесь царит еще большая неразбериха, и границы между «нормальным» поведением и привычками, которые выходят за его пределы, до странности зыбки. Непреодолимое влечение к крови проявляется у самых разумных людей в эротических сновидениях или поцелуях, которые иногда напоминают садистские укусы. Кто не знает, какое удовольствие испытывают некоторые вполне уравновешенные женщины, глядя на борцов, боксеров или тореадоров? Новалис всерьез задумывался над вопросом, не скрывается ли за половым влечением желание отведать человеческой плоти. «Что поделаешь, у каждого свои пристрастия. У меня это трупы!» — заявил однажды Анри Бло (Henri Blot) ужаснувшимся судьям. Многие преступники из тех, кого к действию побуждает, главным образом, садизм, могли бы повторить за ним эти слова. Нет никаких определенных границ между этими категориями преступников (да к тому же и само это определение не всегда вполне верно), разве что некоторые обращают свою страсть на .живых (расчленители, а также убивающие из сладострастия), тогда как эротизм других связан с осквернением трупов (некрофилы, некросадисты, некрофаги). И тем не менее при определенных обстоятельствах мономан-убийца может начать есть мясо своих жертв, а робкий и мягкий человек примется насиловать тех, кто при жизни отказывался ему отдаться. Некрофилия является в каком-то смысле интеллектуальной и любовной сублимацией этих кровожадных желаний. Почти не изученная, она располагается в области амбивалентности, представляя собой противоположность вампиризму: мифическое отражение в зеркале, для которого она является прочной и подлинной основой. Некрофилия, как писал Ми-шеа, это вывернутый наизнанку вампиризм: «Вместо того чтобы мертвый тревожил сон живых, желая предать их смерти, здесь живой нарушает покой могил, оскверняет и калечит трупы».

Эта двойственность противоположностей, эта «точка соприкосновения» объясняет развитие, о котором идет речь в данной главе, аномалии, мало изученной по сравнению с болезненными состояниями, сделавшимися предметом бесчисленных трудов сексологов и криминологов.

САДИЗМ.

За немногими исключениями, потрошители принадлежат к обширной группе убийц

- мономанов, которые получают больше удовольствия от убийства, чем от удовлетворения сексуальной потребности, компенсируя ее тем, что расчленяют тело или пьют кровь. У таких преступников наблюдается патологическая наследственность; довольно часто у них на мозге обнаруживаются спайки или повреждения - последствия хронического менингита. Таким образом, они лишь отчасти несут ответственность за превращение своих желаний в ряд зверских поступков, которые могут дойти даже до антропофагии. Правда, многие отдают

себе отчет в своем состоянии и страдают от этого: так, один выдающийся химик (около 1800 года) молил небеса избавить его от ужасной склонности; можно привести в пример и служанку, которую так влекла белизна детского тела, что она просила хозяйку держать ребенка подальше от нее. Но большинство, возбудившись от какой-нибудь фетишистской подробности - щипка за ягодицу или икру, прикосновения к волосам или коже, — находит удовлетворение в убийстве, к которому таких людей может подтолкнуть любой пустяк. Среди подобных преступников следует упомянуть Ремрика Уильямса, который искромсал кинжалом тридцать женщин (1790); потрошителя из Больцано, который хлебным ножом распарывал жертве низ живота (1892); Менесклу, Бишеля, Гарайо и Ветцени, которые разрезали девушек на куски и испытывали жгучее наслаждение, пожирая их.

Ветцени, чей случай особенно хорошо изучил Ломброзо, заявил во время ареста:

«Я не сумасшедший, но, когда я резал, ничего не видел вокруг себя. Совершив это, я был доволен и чувствовал себя прекрасно. Никогда мне и в голову не приходило трогать половые органы или смотреть на них. Мне достаточно было душить женщин за шею и пить у них кровь. Я до сих пор не знаю, как устроены женщины. Пока я душил их и сразу вслед за тем в спешке укладывался на тело женщины, я не обращал на какую-либо из его частей больше внимания, чем на другие».

В последние годы XIX века Ваше и неуловимый Джек-Потрошитель — ни тот, ни другой не были сумасшедшими — прославились своими садистскими истязаниями, совокуплениями «post mortem» и производимыми ими изъятиями и мужских, и женских половых органов, которые они использовали для мастурбации. Невозможно перечислить всех их подражателей: «сатиры», которые нападают главным образом на детей, подвергают их пыткам или разбивают головы, как делали Поммери или Пайпер. А то и зверски режут или уродуют до неузнаваемости (Кюертен, Уэйнрайт, Хейдер, Кюени, Сокле, Агрон, который, что интересно, взял себе кличку Дракула).

Дерзость и хладнокровие, соединенные с нарушенной сексуальностью и бредом преследования, сближают этих преступников с нашими ликантропами. Их система защиты, предельно неуклюжая, усиливает сходство, образующееся между, например, Антуаном Леже и Жилем Гар-нье. Леже, чей тупой, застывший взгляд выдавал слабоумие, был приговорен в 1824 году Версальским судом присяжных к смертной казни за жестокое насилие над двенадцатилетней девочкой и даже не пытался обжаловать приговор.

Арестованный через три дня после совершения преступления, Леже сначала отпирался, потом в конце концов признался, что злой дух подтолкнул его, мучительно жаждущего молодой крови, ее добыть. При вскрытии его голову исследовали Эскироль и Галл и обнаружили спайки между мягкой мозговой оболочкой и мозгом. Из ограниченного, суеверного Леже вышел бы превосходный оборотень.

Как,раз в это время испанец Мануэль Бланке, считавший, что его околдовали и превратили в волка, убил шесть человек и ел куски их мяса. Как и Леже, он был приговорен к смертной казни, несмотря на свое помешательство (ср. Кабанес и Насс. «Яды и чары»).

Его непреодолимое желание сексуального удовлетворения встречается, впрочем, также у убивающих из сладострастия.

У этих последних сладострастие тесно переплетено со страстью к крови, но любовное наслаждение преобладает над странным удовольствием, доставляемым истязаниями. Хотя и управляемые сексом и сатиризмом, они обычно оказываются умнее потрошителей и могут похвалиться преступлениями, по их мнению, не имеющими себе равных. Эта мегаломания часто встречалась у колдунов, и мы видели, что Жан Гренье, например, рассказывал о воображаемых поступках. У этих преступников, которые, по мнению Ломброзо, получаются из людей, обреченных на вынужденное целомудрие (священники, солдаты), на одиночество и соприкосновение со смертью (пастухи, охотники, мясники), вид крови легко приводит в действие эротический механизм. Великие садисты (Нерон, Карл Злой, Жиль де Ре, граф де Шароле) всегда стремились увидеть кровь, неразрывно связанную для них с наслаждением. Правда, они все-таки не доходили до каннибализма - Хаарман продавал на черном рынке останки юношей, из которых выкачивал кровь. Зато им нравилось сохранять что-нибудь на память об их жестоком разгуле, какой-нибудь «фетиш». Жиль де Ре устраивал загробные конкурсы красоты, а царь Петр I прикасался губами к губам Марии Гамильтон, после того, как приказал отсечь ее слишком прелестную головку. И все же любовь к анатомическим препаратам, к человеческим останкам ни у кого не заходила так далеко, как у двух наших англо-саксонских современников: Реджинальда Кристи и Эдварда Гейна. Осознанная или бессознательная любовь к такой коллекции, конечно, говорит о более или менее явном фетишизме, но здесь речь идет о скрытой некрофилии. Странная мания, руководившая этими двумя извращенцами, позволяла им достичь чувственного удовлетворения, никакими другими способами для них недостижимого.

Ничто в облике Кристи - маленького, тощего, лысого пенсионера в очках, изысканно вежливого и всегда прекрасно одетого - не выдавало хищника, безумца ночей полнолуния, последователя Джека-Потрошителя. Под самыми разнообразными предлогами он заманивал к себе проституток, устраивал утечку газа, чтобы избежать сопротивления с их стороны, душил их чулком или шнурком, а потом, когда они испускали дух, насиловал.

У этого робкого человечка, который с детства страдал комплексом неполноценности и мигренями, давно возникла преобладающая сексуальная мания (он убивал не для того, чтобы обокрасть, как делали Ландрю или Петио). В исповеди, которую он нам оставил, он утверждает, что сверхъестественная сила заставила его убить по меньшей мере десять женщин и что смерть имела над ним магическую власть: .

«Они объявили меня некрофилом. Может быть, так и есть. Смерть волнует меня с того самого дня, когда я впервые увидел труп — тело моего деда. Мне было тогда восемь лет. Все же должен заметить, что никогда не использовал тела моих жертв для того, чтобы удовлетворить свои болезненные желания. В конце концов я вообще забывал, что они здесь, и мне никогда не приходило в голову их убирать». Эта первая психологическая реакция тем не менее не дает исчерпывающего объяснения преступного поведения Реджинальда Кристи, который мог бы, испытывая влечение к мрачным мизансценам и темным кладбищенским аллеям, ограничиться морально порицаемыми, но вполне безобидными действиями обычных некрофилов. В противоположность последним, всегда сексуально возбужденным, он совершенно не мог удовлетворить своих случайных подруг, и те осыпали его колкими насмешками:

«В шестнадцать лет я, наконец, стал мужчиной. Это оказался не слишком приятный опыт. Я и сегодня еще вспоминаю, что чувствовал себя довольно глупо. Я боялся выглядеть смешным в глазах моей партнерши. Никогда не забуду, как одна из моих первых подружек насмехалась надо мной и обозвала меня грубым словом. Это была дурацкая кличка, которой меня наградили, когда я был подростком. Я страшно разозлился. Я был в бешенстве. Сколько я ни твердил себе, что эта насмешка ничем не оправдана, что у меня были «почетные» приключения с дюжиной женщин, я чувствовал необходимость окончательно доказать, что я в самом деле мужчина. Теперь дело сделано». И даже хорошо сделано, поскольку мертвым он, разумеется, не должен был подтверждать свои мужские достоинства! Эдварду Гейну больше нравилась коллекция голов и масок,, достойных индейцев хиварос или маори, чем хранение полностью мумифицированных тел. Этот висконсинский фермер лет пятидесяти, укрывавший в своем почти развалившемся доме десяток трупов, хранил головы своих жертв - прогресс обязывает! - в пластиковых пакетах и обивал стены своей спальни человеческой кожей. Когда в 1957 году его арестовали, он признался, что, кроме того, извлекал черепа из могил, вырытых незадолго до того на ближайших кладбищах. Действовал ли он в состоянии отупения, как утверждал? Во всяком случае, точно известно, что он разрезал на куски двух женщин и осквернил девять могил.

Черная магия, демонизм, развившиеся на фоне сексуальных отклонений, объясняют на свой лад эту фетишистскую манию. Так, обряды кельтско-галльского культа, требовавшие сохранять черепа жертв, близки к так называемым «буддистским» черным мессам, замеченным на кладбище в Ницце в 1952 году. Мертвая голова, идеальное вместилище ума, храбрости и всех добродетелей, часто использовалась как амулет или переносной алтарь, пригодный для занятий некромантией.

НЕКРОФИЛИЯ.

Та же фетишистская страсть обнаруживается у платонических некрофилов, которые не обязательно стремятся к сексуальному соединению с трупом, но могут довольствоваться инсценировкой и мрачными усладами. Хуана Безумная двенадцать месяцев держала при себе останки своего супруга; Сара Бернар получала истинное наслаждение только на досках гроба; иные распутники, приходили упражняться рядом с телами, выставленными в парижском морге, — все они входят в эту категорию. Еще недавно в прессе приводились несколько примеров такого загробного эротизма. В 1955 году один идиот в окрестностях Тулона кормил умершую, надеясь ее воскресить. Тремя годами позже другой слабоумный, в Париже, покончил с собой рядом с телом женщины, которое перед тем десять месяцев хранил в ванне. В сентябре 1959 года бразильская полиция арестовала садиста, державшего в заточении в кладбищенском склепе девушку, которую он сделал матерью. В марте 1961 года во Флориде была арестована Эстер Дилани (Delaney) — она в течение семнадцати месяцев берегла и лелеяла останки убитого ею мужа. Самая забавная история в этом роде - дело Мари Раймон, славной девушки, мистической мифоманки, которую общественное мнение ложно обвинило в апреле 1952 года в том, будто бы она отравила много людей, чтобы посмотреть, как они умирают. Разумеется, нашелся медицинский эксперт, который заявил по поводу этой новой Бренвиллье: «Ее приводила в восторг последняя гримаса, сводившая рот умирающего...»

Очевидно, что мания некрофилии была достаточно распространенным явлением, потому что прежде в домах терпимости устраивали специальное помещение для тех, кто воображал, будто под звуки похоронной музыки насилует щедро загримированную покойницу. Следующая история, впоследствии пересказанная многими авторами, прекрасно иллюстрирует эту фантазию, достойную кисти Гойи или Буланже.

«Один человек высокого духовного звания, прелат in partibus, живший несколько лет тому назад недалеко от Парижа, отличался пристрастием к трупам: он в мирской одежде отправлялся в дом терпимости; там он вновь принимал свой обычный вид, облачившись в сутану, которую держали для него наготове; заранее была приготовлена и комната, вся обитая черным бархатом с серебряными слезками; на постели безжизненно лежала женщина, напудренная до смертельной бледности; повсюду были расставлены серебряные подсвечники с длинными свечами, чьи тусклые огоньки озаряли мрачную сцену; прелат-маньяк опускался на колени у изголовья и бормотал нараспев, словно заупокойные псалмы, невнятные слова; потом, в какой-то определенный момент, он бросался на псевдоусопшую, которой приказано было не шевелиться, что бы ни происходило. .. Страсть к трупам не исключала для него и обычной любви. На свою беду, он изнасиловал однажды маленькую девочку, отца которой ему предстояло похоронить; дело получило огласку, и, хоть он и был прелатом Его Святейшества, его арестовали, судили и приговорили к восьми годам тюремного заключения. При обысках, произведенных у него дома, следователь нашел странную коллекцию: тщательно рассортированные волоски, которые тот срезал либо у проституток, либо у кающихся грешниц; все эти волосы лежали прядями, каждый пакет был снабжен этикеткой с именем женщины».

Такую некрофилию, безобидную и невинную, когда она проявляется в чрезмерном поклонении могилам, следует отличать от извращения, которому дал это имя бельгийский психиатр Гислен (Guislain). В самом деле, в XVI веке Жоост де Дамудер (Joost de Damhoudere) ошибочно считал в своем сочинении «Praxis» содомским и достойным костра то гнусное сладострастие, которое заставляет некоторых мужчин познавать мертвых женщин (casu incidit in memoriam execradus ille libidinus amor, quo quidam feminum cognoscunt mortuam). Некрофилия, встречавшаяся довольно редко, если судить по примерам, оставленным нам историей, впервые, вероятно упомянута Геродотом. В Египте, рассказывает он, жен знатных людей «после смерти не сразу передают в руки бальзамировщиков, так же, как и очень красивых и прославленных женщин; тела доверяют им лишь по истечении трех или четырех дней. Таким образом хотят помешать бальзамировщикам насладиться этими женщинами; дело в том, что одного из них застали, когда он насиловал труп только что умершей женщины; его выдал собрат по ремеслу». Кроме того, Геродот сообщает, что Периандр, коринфский тиран, который ненавидел своих сыновей и приказывал кастрировать детей, овладел своей женой Мелиссой, как только она умерла, сажая «хлеб в уже остывшую печь»

(KH.V, гл.92). Ирод, Карл Великий, Вальдемар IV, по преданию, поступали так же. Флегон, вольноотпущенник императора Адриана, рассказывает историю трактирщика, который плотски познал служанку по имени Филиниум через шесть месяцев после ее смерти. Наконец, Дюлор в своих «Исходных божествах» («Divinites generatrices») вслед за Арнобом («Adv. Gentes», издание 1671 года) и Климентом Александрийским излагает скабрезную историю Бахуса, в которого влюбился юный Полимнус. Смерть унесла юношу прежде, чем бог успел удовлетворить его желание, но последний, тем не менее, свое обещание выполнил: «Бахус построил для него гробницу; в честь усопшего он сделал фаллос из ветки смоковницы и водрузил его на вершину памятника... Бахус, желая непременно исполнить свои обещания, поместил деревянный фаллос на могиле умершего, уселся нагишом на его кончик и в таком виде полностью освободился от призрака обещания, данного им юному Полимнусу».

Разрозненные медицинские и юридические записи о некрофилии не представляют никакого интереса до начала XIX века. С этого времени ученые и специалисты по душевным болезням начали собирать подчас совершенно удивительные наблюдения:

«В 1787 году в Сито, неподалеку от Дижона, -рассказывает Мишеа, — один из моих предков, который был врачом этого знаменитого аббатства, как-то раз вышел из монастыря и отправился навестить в стоящей в лесной глуши хижине жену дровосека, которую накануне покинул умирающей. Муж, занятый своей тяжелой работой вдали от хижины, вынужден был оставить жену в одиночестве, рядом с ней не было ни детей, ни родных, ни соседей. Открыв дверь, мой дед был поражен чудовищным зрелищем. Монах, сборщик пожертвований, совокуплялся с женщиной, которая к этому времени была уже трупом».

Гарнье, который повторяет эту историю в своем труде, посвященном онанизму, коварно сообщает, что его дорогих собратьев, современных анатомов, не раз подозревали в том, что они проделывали то же самое в анатомических театрах. Может быть, мрачная шутка зашла слишком далеко? Но действительно правда, что в отсутствие врачей некоторые сторожа в анатомических залах совершали порой предосудительные поступки. На эту тему госпожа Нина Миковици (Micovici) из Бухарестского института судебной медицины рассказывает следующий случай: «Был обнаружен труп убитой молодой девушки. Осмотр трупа указал на недавний половой акт. Сначала подумали, что речь идет об убийстве, которому предшествовало изнасилование. Более позднее исследование позволило заключить, что половой акт был произведен посмертно. Подозрение пало на одного из служащих судебно-медицинского института; припертый к стене он в конце концов

признался...» Не так давно один из служащих Ноттингемской больницы был уволен за безнравственное обращение с останками закоренелой холостячки («Тайме» от 29 ноября 1960).

Люди, которые по роду службы имеют дело с безжизненными телами: могильщики, кладбищенские сторожа, смотрители моргов, чаще других страдают подобным извращением. Свидетельство тому - Александр Симеон; этот полупомешанный, нечистоплотный и умственно неразвитый человек, запертый в приюте Труа за оскорбление целомудрия, обманывал бдительность своих сторожей и во всеуслышание хвастался, что может удовлетворять свои нечистые желания.

«... Особое влечение он испытывал к самым грязным постельным принадлежностям, к телам, покрытым последним смертным потом, а больше всего

- к простыням, на которых только что умерла женщина. Симеон держался начеку, чтобы завладеть ими, пусть даже всего на мгновение. Как только свежие выделения основательно пропитывали ткань, он украдкой хватал ее и, если у него сразу не отнимали, наслаждался, жадно вдыхая ее запах, и выказывал желание завернуться в эти испачканные простыни.

Однажды его застали за этим занятием, и из его собственных признаний стало известно, что всякий раз, как в морг отправляли женский труп, он тайком пробирался туда и предавался позорным забавам» (Люнье, «Медикопсихологические хроники», 1849).

В заключении, сделанном для. Медицинской академии (том XXXIII, с.136 и далее), Байярже (Baillarger) утверждает, что Симеон, полный идиот, неспособный к последовательной работе и подверженный периодическим маниакальным лрипадкам, все же не предпочитал трупы прочим сексуальным объектам (в противоположность Бертрану, у которого инстинкт был явно извращенным). Мы разделяем это мнение; его можно было бы отнести и к Анри Бло, могильщику-эпилептику с Сент-Уанского кладбища, который «не постеснялся около 1886 года осквернить останки девочки, умершей от оспы. Все эти случаи «превосходят воображение, и мы ужасаемся, узнав о чудовищном пари, предложенном студентом-медиком, который повторил один из подвигов =Симеона в присутствии всех своих товарищей по факультету. Поспешим уточнить, что некрофилы «обычно ведут себя более скромно, и лишь случай (позволяет застать их врасплох. Следующие примеры послужат тому доказательством.

Первый из них взят из труда Тарновского и подсказан Бриером де Буамоном («Медицинская газета» от 21 июля 1849 года):

«В маленьком французском провинциальном городке умерла шестнадцатилетняя девушка из почтенной семьи. Ночью мать умершей услышала, что из комнаты, в которой лежал труп, доносится шум, словно там опрокидывают мебель. Поспешив туда, она увидела незнакомого человека в одной рубашке, он поднимался с постели, на которой покоилось тело. Мать закричала, сбежались люди, незваного гостя схватили. Тот, казалось, не обращал ни малейшего внимания на все, что происходило вокруг него, а на все вопросы, которыми его засыпали, давал совершенно невразумительные ответы. Осмотр трупа показал, что над ним надругались и что сношение с ним повторилось несколько раз.

Судебное расследование установило, что те, кому поручено было дежурить у тела, были подкуплены, что пленник был обладателем большого состояния, получил

блестящее образование, вращался в высшем свете и что он часто добивался, тратя на это огромные суммы денег и прибегая ко всевозможным уловкам, доступа к телам недавно умерших девушек, которых затем насиловал. Суд приговорил его к пожизненному заключению».

Второй пример приведен доктором Моро из Тура: он цитирует газету «Эвенман» от 26 апреля 1875 года. В заметке рассказывается об адюльтере post mortem, совершенном неким Л., женатым человеком и отцом шести детей, с трупом жены друга. Л. добровольно вызвался бдеть у тела:

«Было десять часов вечера. Л. отослал своего сына и остался один с покойной.

Муж задержался в типографии, где печатали извещения о смерти, и долго не возвращался. И тогда в голову Л. пришла невообразимая, противоестественная, чудовищная мысль. Он задул горевшие у ложа свечи; и холодный, застывший, уже начавший разлагаться труп стал добычей этого неслыханного вампира. Тем временем вернулся муж. Удивленный тем, что свет не горит, он окликнул друга. Через несколько минут ему ответил надтреснутый голос. Л. был бледен, сокрушен, в ужасном смятении; таким он показался при вновь зажженном свете, и первым его побуждением было бежать. Но муж увидел потревоженный труп, смятую постель. Обезумев от горя и не решаясь высказать догадку о подобном надругательстве, он вцепился в горло преступника, даже схватился за нож, стал громко кричать, и, не вмешайся сосед, расправа была бы скорой...»

Идеальный и современный, а следовательно, немного лучше изученный образчик этой породы печальных, угрюмых и хмурых людей — Виктор Ардиссон, «вампир» из Мюи (департамент Вар), арестованный в 1901 году и впоследствии приговоренный к пожизненному заключению. Ардиссон, родившийся в 1872 году от неизвестного отца и развратной неуравновешенной матери и уже имевший тяжелую наследственность, был воспитан совершенно безнравственным отчимом наперекор всякому здравому смыслу. Могучий и волосатый, но с замедленным пищеварением, он с самых юных лет выделялся своей прожорливостью, отсутствием такта и вкуса и чрезмерной чувственностью. Он часто занимался онанизмом, но практиковал также и фелляцию впятером или вдесятером одновременно, а впоследствии стал фетишистом грудей, икр и женских половых органов, которые с увлечением сосал. По натуре нелюдимый, он избегал общества женщин: те, в свою очередь, презирали его. Тем не менее во время своей короткой военной службы он содержал любовницу с пышной грудью. Волею судьбы случилось так, что, возвратясь домой, он занял вакантную должность деревенского могильщика. И тогда его инстинкты некрофила — в молодости он познал мертвую девушку -развились. Этот «многоженец» изнасиловал, всегда получая «одинаковое удовлетворение», трупы, наверное, сотни женщин в возрасте от четырех до шестидесяти лет. Невосприимчивый как к погодным условиям, так и к холоду и неподвижности тел, он один или несколько раз с ними совокуплялся. Один только вид гроба вызывал у него эрекцию, но этот умственно отсталый удивлялся, что мертвые, к которым он обращается, не отвечают ему, когда он спрашивает, находят ли они его красивым парнем и испытывают ли наслаждение в его объятиях. Его погубило полное отсутствие обоняния: он захотел «в память о любви» сохранить при себе останки маленькой девочки, с которыми утолял свою страсть. Запах трупа привлек внимание жандармов... Признания Ардиссона, нимало не раскаивавшегося в своих поступках, значения которых он даже и не понимал, до жути реалистичны. С ними могут сравниться разве что некоторые моменты процесса Жиля де Ре или отрывки из «Жюльетты» де Сада.

«Я выкопал из могилы, — заявил он, — труп маленькой девочки, который вы обнаружили у меня дома. На следующий день после ее погребения, 12 сентября 1901 года, около полуночи я открыл гроб, который был закрыт на два деревянных колышка, затем, достав оттуда труп, снова закрыл гроб и забросал его землей, как было. Придя домой, я положил труп на солому в той комнате, где вы его нашли. Я совершал с ним безнравственные действия. Я часто ложился рядом с этим трупом и всякий раз удовлетворял свои желания... Я все время действовал без чьей-либо помощи, и моему отцу ничего не известно о том, чем я занимался. Для того чтобы проникнуть на кладбище, я перелез через стену, которая огораживает его с севера, и тем же способом оттуда выбрался.

Через некоторое время после этого я услышал, что одна девушка, на которую я засматривался, тяжело больна. Это известие меня обрадовало, и я решил овладеть ею, когда она умрет. Мне пришлось ждать несколько дней, и я был охвачен сильным нетерпением. Днем и ночью эта девушка являлась мне живой, и у меня от этого происходила эрекция.

Когда я узнал о ее смерти, то собрался выкопать ее в первую же ночь после похорон. К восьми часам вечера я пошел на кладбище, не обращая никакого внимания на людей, которых встречал по дороге. Выкапывая труп, я не торопился. Как только он оказался на поверхности, я стал целовать и трогать его; я заметил, что внизу живота не было волос и что груди были маленькие. Я насладился трупом как мог, потом решил отнести его к себе домой. Я совершенно не опасался, что меня могут увидеть.

Было около полуночи, когда я ушел с кладбища, неся тело на левой руке, а правой рукой прижимая его к своему лицу. По дороге я целовал свою ношу и говорил ей: «Я несу тебя домой, тебе будет там хорошо, я не стану тебя обижать». К счастью, мне никто не встретился. Придя домой, я улегся рядом с трупом, приговаривая: «Красавица моя, я тебя люблю». Я хорошо выспался. Проснувшись утром, я снова ею овладел, а перед тем как уйти, сказал: «Я ухожу на работу, а потом вернусь к тебе, если захочешь поесть, только скажи». Я не услышал никакого ответа и подумал, что, значит, она не голодна. Еще я прибавил: «Если хочешь пить, я тебе принесу».

Днем, во время работы, я много думал об этой девушке. В полдень я пришел ее навестить и спросить, не скучно ли ей. Вечером я снова с ней лег.

До самого ареста я все ночи проводил с ней, и каждую ночь много раз с ней совокуплялся. За это время не умерла больше ни одна девушка, а то бы я снова принес домой труп. Я уложил бы его рядом с тем и ласкал бы обеих. Я не забывал и отрезанную голову и время от времени подходил к ней и целовал».

Такой замечательный случай дал Жану Балю повод сочинить печальную песню, слова которой были опубликованы Анри Паскалем:

De ses mains il grattait la terre,

Et s'aidait parfois de ses dents Pour arracher le blanc suaire

Afin d'avoir c'qu'avait d'dans Tirons le rideau Le rest'n'est pas beau!

Et voila que les pauvres mures, Voyant les tombeaux ravages, Repandaient des larmes amures. En disant: «Vous serez vengees!»

Violer des vivants C'est deja mechant!

Mais alors violer des cadavres, C'est plus epouventable encor; Aussi tous les Francais se navrent, Les Francais respeotent la mort

Руками он скреб землю/Иногда помогая себе зубами,/ Чтобы сорвать саван/ И получить то, что внутри./ Задернем занавес/ Остальное неприглядно!/ И вот несчастные матери,/ Видя разоренные могилы,/ Проливают горькие слезы,/ Говоря: «Вы будете отмщены!»/ Насиловать живых/ Само по себе гадко!/ Но тогда насиловать трупы/ Еще того хуже; И потому все французы огорчаются,/ Французы имеют уважение к смерти!/] (Перевод подстрочный. — Прим. пер)

НЕКРОСАДИЗМ.

Перейдя к некросадизму мы переходим на новую ступень зла, к другой степени кощунства. На этот раз речь идет уже не о болезненной страсти, порожденной чрезмерной робостью, сексуальной неудовлетворенностью или манией фетишизма, но об извращении, кульминацией для которого является расчленение трупов. Сексуальными отношениями здесь тоже не пренебрегают, однако они отодвинуты на второй план по сравнению с садизмом. Это главенствующее стремление к разрушению, в каких-то аспектах инфантильное, но способное заставить того, кто им одержим, презреть любые опасности, превосходно определено сержантом Бертраном:

«Что касается навязчивой эротической идеи, я утверждаю, что она не предшествовала разрушительным побуждениям... Собственно говоря, несомненно, что разрушительные побуждения всегда были во мне сильнее эротических влечений. Думаю, что в то время я никогда не рискнул бы выкапывать труп с единственной целью его изнасиловать, не будь у меня намерения разрезать его на куски... Я разрезал трупы на части не только для того, чтобы скрыть совершенное надругательство, как утверждали некоторые: стремление расчленять тела было во мне несравненно более сильным, чем желание их насиловать» (Записки Маршаля де Кальви /Marchal de Calvi). Это непреодолимое желание отличается от алкоголизма и психоза - по крайней мере, в своей постоянной форме. Жиль де Ре, Сакра-ментекас и Ваше, которые убивали ради удовольствия вырвать внутренности; Бертран, который проверял половые органы перед тем, как их изувечить, не могут сойти за помешанных или слабоумных. У последнего, расчленявшего уже мертвые тела, не было ни бреда, ни бессвязности в мыслях, и доктор Люнье был прав, говоря применительно к нему о «нравственном уродстве», неотделимом от навязчивой идеи, свободной от всякой ответственности.

«Начиная с семи- или восьмилетнего возраста, — рассказывает Бертран, — у меня заметили своего рода помешательство, но оно не толкало меня ни на какие бесчинства; я довольствовался тем, что гулял в самых темных уголках леса или проводил иногда целые дни в глубочайшей печали.

И только 23 или 25 февраля 1847 года мною овладело какое-то бешенство и заставило совершить те поступки, из-за которых я и арестован. Вот как это со мной случилось: однажды я отправился гулять за городом с одним из моих приятелей, мы шли мимо кладбища и из любопытства туда забрели. Накануне там похоронили какого-то человека; могильщик, застигнутый дождем, не до конца забросал яму землей, да к тому же еще оставил рядом свои инструменты. При виде их меня посетили черные мысли; у меня как будто сильно заболела голова; сердце бешено заколотилось, я больше не владел собой и нашел какой-то предлог, чтобы вернуться в город. Избавившись от своего товарища, я снова отправился на кладбище, схватил лопату и стал копать. Я уже вытащил мертвое тело наверх и принялся наносить ему удары лопатой, что была у меня в руках, с яростью, которую я и сейчас не могу себе объяснить, когда в ворота кладбища вошел рабочий. Я сразу встал, но уже никого не увидел. Тот человек пошел сообщить обо всем властям. Тогда я поспешил выбраться из ямы и, полностью покрыв тело землей, убежал, перепрыгнув через кладбищенскую ограду...

Со дня последнего преступления прошло четыре месяца. Все это время я был спокоен; мы вернулись в Париж; я считал, что мое помешательство прошло, и тут мои друзья предложили мне пойти с ними на кладбище Пер-Лашез.

Мне понравились темные аллеи кладбища, и я решил погулять там ночью. Я в самом деле пришел туда в десять часов вечера. Перебравшись через стену, я гулял примерно полчаса, обуреваемый самыми черными мыслями; потом я, без всяких инструментов, стал выкапывать мертвеца; я с легкостью разорвал его в клочья, потом ушел в невменяемом состоянии. Это случилось в июне месяце...

Начались события 1848 года. С тех пор мой полк только и делал, что переходил с места на место, и в Париж мы вернулись лишь в июне. Сам я был откомандирован у одной деревни в окрестностях Амьена и оказался в Париже только 17 июля.

После нескольких дней отдыха болезнь одолела меня снова и сильнее прежнего. Мы были в лагере Иври; ночью часовые стояли близко один к другому, им был отдан строгий приказ, но ничто не могло меня остановить. Я сбегал из лагеря каждую ночь и ходил на Мон-парнасское кладбище, где предавался величайшим бесчинствам.

Первой жертвой моей ярости оказалась молодая девушка; я изуродовал ее, а затем разбросал ее члены. Это надругательство произошло около 25 июля 1848 года; после того я возвращался на кладбище всего два раза. Первый раз, в полночь, при ярком лунном свете, я увидел сторожа, который с пистолетом в руке расхаживал по дорожке. Я сидел на дереве у стены и собирался спрыгнуть за ограду; он прошел совсем близко и не увидел меня. Когда он удалился, я ушел, так ничего и не сделав. Во второй раз я выкопал старуху и ребенка, с которыми поступил так же, как и с

прежними моими жертвами; даты этих двух последних преступлений я вспомнить не могу. Все остальное случилось на кладбище, где похоронены самоубийцы и умершие в больнице. Первым человеком, вырытым мной в этом месте, был утопленник, которому я только распорол живот, и случилось это 30 июля. Надо заметить, что я никогда не мог изуродовать мужчину. Я почти никогда к ним не притрагивался, тогда как с бесконечным наслаждением разрезал на куски женщину. Не знаю, чем можно это объяснить.

Со дня эксгумации трупа, о котором я только что рассказал, и до 6 ноября 1848 года я выкопал и изуродовал четырех мертвецов, двух мужчин и двух женщин; последним было не меньше чем по шестьдесят лет. Я не могу назвать точную дату этих эксгумаций. Они происходили примерно через каждые две недели.

6 ноября в десять часов вечера кто-то выстрелил из пистолета в ту минуту, когда я перелезал через ограду кладбища; пуля пронеслась мимо. Это происшествие меня не обескуражило; я улегся на сырую землю и проспал на жестоком холоде не меньше двух часов. Я пробрался на кладбище и выкопал там тело утопленницы. Я изувечил ее...

Поначалу я предавался бесчинствам, о которых говорил, лишь немного выпив, а потом мне уже не было необходимости возбуждать себя вином; простого недовольства было достаточно, чтобы толкнуть меня на дурное дело.

После всего этого можно подумать, что я был также склонен причинять зло и живым; на самом же деле я, напротив, был очень кротким со всеми; я не обидел бы и ребенка. Кроме того, я уверен, что у меня нет ни единого врага; все унтер-офицеры любили меня за открытый и веселый нрав».

Такой ясный и точный в заявлении, сделанном им для Маршаля де Кальви,

Бертран, похоже, не оставил никаких записей, никаких сообщений, касающихся его прошлого. Его подражатели, число которых невозможно установить, так же немы, как и он сам. Нам, к примеру, неизвестны мотивы, которые побудили одного или нескольких осквернителей могил изнасиловать и убить в 1798 году от Рождества Христова молодую датчанку Гертруду Боденхофср.

«Если верить легенде, Гертруда была похоронена в состоянии летаргии. В ночь после похорон грабители трупов залезли в могилу, чтобы украсть драгоценности умершей. Когда один из злодеев вырывал у нее серьгу из уха, она от боли проснулась и села в своем гробу. Бандиты, нимало не взволнованные ужасной сценой, изнасиловали молодую женщину и убили ее заступом» («Монд» от 22 января 1953 года).

История, Эдгара По, которого преданность умершей матери сделала закомплексованным некрофилом, смущает не меньше. Мастерски излагая его психопатологический случай, Мари Бонапарт констатирует, что, в противоположность сержанту Бертрану, «чью историю детства очень любопытно было бы узнать, Эдгар По испытал сильнейшее подавление своей некрофилии. Не подавив ее, он предстал бы перед судом; подавив ее, Эдгар По, чья чувственность была равна Бертрановой, но заторможена по отношению к действиям, стал психопатом и поэтом, и это сочеталось в нем в тех же пропорциях, в каких смешивалось в нем болезненное возвращение вытесненного и художественная сублимация того, что, несомненно, из всех любовных сюжетов «сублимировать» труднее всего».

Ангел Смерти - постоянный спутник Ангела Необъяснимого в сочинениях По. Все мрачное, болезненное, описания разложившейся плоти, преждевременные захоронения доставляют наслаждение этому гениальному пьянице. То последний отпрыск семьи великих невротиков вовлечен во вторую агонию слишком поспешно уложенной в гроб сестры («Падение дома Аше-ров»). То некросадист, с которым автор отождествляет себя, идет осквернять могилу и вырывать зубы у любовницы-эпилептички, которую считал навеки утраченной («Береника»). Конечно, здесь речь идет об исключительном случае, но пример По далеко не уникален, ничего подобного... Роллина также помешан на преждевременных захоронениях и явлениях разложения.

НЕКРОФАГИЯ.

Сексуальный характер только что рассмотренных нами извращений, преобладающий в некрофилии, уже менее определенный в некросадизме, совершенно исчезает в некрофагии, их третьей, особенно сбивающей с толку разновидности.

«Некрофагизм вообще, — пишет Браун, — встречается при стольких видах помешательства, что это затрудняет определение его происхождения и мешает разобраться в чувствах и идеях, с ним связанных» («Journal of Mental Science», 1875).

Цивилизованный или, если хотите, западный человек заключает, поразмыслив, что между религией и жестоким разгулом может существовать связь. Однако он отказывается пойти дальше и допустить каннибализм. Тем самым он, даже не отдавая себе в этом отчета, отвергает нравы и обычаи своих далеких предков, которые приносили в жертву ближних, чтобы умилостивить силы природы или утолить мучительный голод. Сколько угодно говорите, что это мерзко, но не говорите, что это невкусно, ответил вождь Батта одному слишком непреклонному миссионеру. Где начинается мерзость? Вот в чем загвоздка. Всем нам, за исключением народов, которые еще и сегодня прибегают к священной антропофагии в тайных обществах или, соблюдая традицию, поедают ягодицы умерших из своего племени, каннибализм представляется омерзительным извращением вкуса. Конечно, неуверенность в будущем, войны, голод оправдывают случайное возвращение к убийству. Но существуют психопаты, которые намеренно стремятся ощутить вкус плоти и крови своих собратьев. Этих живых «вампиров» можно разделить на три категории в соответствии с тем, являются ли они жертвами тяжелой болезненной наследственности, развращены воспитанием или страдают странным извращением либидо.

К первой категории принадлежат тот обжора, который, по словам Сен Полена, ел сырых кур и выброшенную на свалку падаль,

Ср. Ле Луайе («История призраков». Книга II, гл. VII).

и тот тридцатилетний больной, весьма склонный к венерическим актам и копрофагии, который около 1849 года выкапывал мертвых, чтобы съесть их

внутренности. Подвергнутый допросу, он, между прочим, признался, что, подобно волку-оборотню, вполне мог бы напасть на заблудившегося ребенка. (Ср. Бертолле. «Медицинские архивы», T.VII).

Ко второй категории относятся преступники, которые, опять же подобно волкам, питаются останками своих жертв. Жрецы древней Мексики, люди-пантеры и люди-леопарды, которые испытывают нечто вроде приобретенной потребности питаться мясом, говорят, восхитительным на вкус, тоже принадлежат к ней, равно как и следующие — увы, европейские! — антропофаги:

Сауни Бин (Sawney Beane), его жена и их четырнадцать детей, которые за двадцать пять лет опустошили часть Шотландии и в 1435 году были казнены в Эдинбурге; Блез Ферраж, который около 1870 года в Пиренеях захватывал в плен путешественников, чтобы расчленять их тела, и послужил де Саду моделью для его исполина Мински;

. Шотландский разбойник, который в середине XIX века прививал свои дикие вкусы двенадцатилетней дочери. «А почему, — спрашивала она, —я должна испытывать отвращение? Если бы все знали вкус человеческого мяса, все ели бы своих детей» (цит. по Моро).

Джон Хей (Haigh) остается прототипом этих «вампиров», которые, не проявляя поначалу явных признаков болезни или помешательства, предаются, полностью осознавая свои действия, отвратительным привычкам. Лукавый и обольстительный фальсификатор и мифоман, Хей, возможно, страдавший дисметаболизмом гемоглобина, сделал в 1949 году в Лондоне признание, какому позавидовали бы Кюертен, Хаарманн и Ваше. Пианист-чародей и дьявольски романтичный, Хей тем не менее не отказывался полюбоваться зрелищем агонии своих жертв. Он через соломинку выпивал у них кровь, потом оставлял их растворяться в ванне из серной кислоты. Жиль де Ре, графиня Бато-ри и Гаэтано Маммоне, ясное дело, не знали этого способа, который, впрочем, сочли бы неэстетичным! Светский вампир Хей не удовольствовался описанием своих преступлений, он еще и раскрыл перед нами их психологические мотивы. Мегаломан, как многие мошенники, он не сомневался в своей безнаказанности, которой обязан был божественному покровительству, и уверял, что совершает свои убийства, чтобы приблизиться к некоему мистическому идеалу. Дорожная авария, во время которой он стал слизывать кровь, струившуюся из раны на его голове, заставила его ощутить эмоциональное потрясение, вовсе не явившееся неожиданностью. В самом деле, почва для него была подготовлена, поскольку Хей в молодости нарочно резал себе пальцы, чтобы сосать кровь. Он находил ее вкус несказанным и видел ее повсюду, даже в чудовищных снах, которыми сладострастно упивался:

«Я видел лес распятий, которые постепенно превращались в деревья. Сначала мне показалось, что с веток стекает роса или капли дождя. Но, приблизившись, я понял, что это кровь. Внезапно весь лес принялся извиваться, и деревья стали истекать кровью. Она сочилась из стволов. Она, такая красная, текла с ветвей. Мне казалось, будто я слабею, теряю все силы. Я увидел человека, который переходил от дерева к дереву, собирая кровь. Когда чаша наполнилась, он приблизился ко мне и сказал: «Выпейте!» Но я был парализован. Сон рассеялся. Но я все еще ощущал слабость и всем своим существом стремился к чаше. Я проснулся в полукоматозном состоянии. Я все еще видел руку, протягивавшую мне чашу, которую я не мог

взять, и эта ужасная жажда, какой ни один человек сегодня не знает, навсегда поселилась во мне».

Цитата, извлеченная из перевода исповеди Джона Хея, опубликованного «Франс-Диманш», №154, от 14 августа 1949 года.

Хею девять раз подряд удалось утолить эту исступленную жажду, а затем общество при помощи веревки дало ему понять, как мало его вампирские вкусы соответствуют священным принципам буржуазной морали. В самом деле, это любопытно! Англия, после Франции и Венгрии, в наши дни стала излюбленным местом пребывания для одержимых самыми извращенными навязчивыми идеями! Нам остается, наконец, исследовать случай некоторых невротиков - не преступников, - у которых вид и запах крови возбуждают или обостряют сексуальное влечение. Эти больные, в основном садомазохисты, которых можно было бы определить как «вампиров-идеалистов» или мечтателей, все же не способны убить ради того, чтобы насытиться куском трупа. Дикие нравы Ваше, грубость Менесклу им противны, но они готовы восхищаться Хеем, чьи утонченные наслаждения близки к их постыдным желаниям. Удовлетворение, которое они получают, подобно сосанию вампира, и дает мифу правдоподобную основу, которая опять же объясняет универсальность его распространения.

Истории такого рода, разумеется, очень редки и становятся известными лишь благодаря признаниям, сделанным психиатрам и психоаналитикам. Например, рассказанная Крафтом-Эбингом история эротической фиксации молодого человека, который не мог устоять перед желанием сосать кровь служанок и проституток; история новобрачной, которая испытывала наслаждение лишь тогда, когда кусала покрытую шрамами руку мужа («Magnus Hirschfeld»). А вот еще совершенно удивительная, поскольку в ней смешиваются различные извращения (некросадизм, сапфизм и фетишизм), история тридцатилетней женщины, одержимой навязчивыми идеями смерти и крови и заявившей доктору Кравену: «Мне хотелось бы целовать груди юной девушки, которая была бы мне полностью подвластна и покорна, а потом я зубами бы их отгрызла и съела. Я вспорола бы ей живот, ласкала бы ее внутренности. Я ощутила бы их тепло... Я пила бы кровь из ушной раковины».

И наконец, трагическая история женщины чуть постарше, которая в бреду воображал а-себя превратившейся в вампира: «Я — вампир. Я прихожу по ночам и высасываю у живых людей кровь через рану рядом с мозгом. Иногда у меня бывает чувство, будто вампир вытянул у меня кровь вместе со всей радостью жизни.

Мне хотелось бы насаживать трупы на кол. Мне постоянно хочется быть самой сильной, и я прекрасно знаю, что мертвые уже не могут защищаться.

Еще мне хотелось бы истязать людей, даже если они мертвы» («Magnus Hirschfeld», c.331).

ВЕЧНОСТЬ МИФОВ.

«Ничто в искусстве не творится одной волей. Все творится беспрекословной

покорностью с приходом бессознательного».

(Одилон Редок)

Только что изученные нами психопатологические состояния, нашедшие - спасибо де Саду — самый радушный прием у писателей и постановщиков фантастических фильмов, отражают врожденные тенденции, растворенные в том, что обычно называют коллективным бессознательным. Со времен пещерного мрака и тьмы волшебных гротов человеческий род навеки заклеймен атавистическими страхами. Они прорывались во времена бесконечных гонений, которыми отмечен путь Истории: погромов, судов над колдунами, режимов политического или религиозного террора. В преследовании волков-оборотней или истреблении вампиров нет ничего выдающегося по сравнению с массовыми убийствами и мерзостями, которые развернулись вовсю с самого начала XX века. «Охота на ведьм», помещение в резервации негров и индейцев, геноцид очень сильно напоминают изничтожение предполагаемых приспешников Сатаны. Если события меняются, то человек оказывается неспособным изменить свое поведение и свой образ мыслей. Наш мир по-прежнему любит войны, оправдывает худшие ужасы, и пытки - это уже почти общее место -вошли в привычку и даже стали возбуждать некое сладострастие.

Самые гнусные происшествия обеспечивают успех газетам, гоняющимся за сенсациями, и, если сегодня перестали выкапывать вампиров из земли, то не перестают любоваться ими на экране, где они действуют заодно с ликантропа-ми, привидениями и зомби. Сексуальное влечение к крови вездесуще: Поланского почти осуждают за то, что он заигрывает со смертью, но все находят совершенно нормальным то, что Пазолини показывает нам каннибалов при отправлении питательных функций. В каждом из нас существует глубоко укоренившееся желание убивать, истязать, пожирать ближнего. Подавленная жизнью в обществе, покрытая лоском цивилизации, подобная потребность не перестает от этого быть все такой же живучей и готовой проявиться. Мы бессознательно любуемся изуверами, садистами-убийцами и превозносим до небес завоевателей, которые на самом деле являются лишь великими преступниками.

Религии, даже самые развитые, как, например, католицизм, тоже подпадают под космический закон. Христианское причащение, этот обряд, «в котором верующий символически приобщается крови и плоти своего Бога», как сказал об этом Зигмунд Фрейд, очень близко тотеми-ческой трапезе язычников. Превращение вина, материальной субстанции, в субстанцию вечную и поглощение -вампирическое - этой священной жидкости были приняты не сразу. В частности, Папам Льву и Геласию пришлось бороться с сектой аквариев, изгонявших вино Тайной Вечери; вино, которое еретик Манес называл «желчью демона». Кроме этого священного каннибализма, сожжение врагов веры, умерщвление плоти, принесение «чудесных трупов» в жертву требующему их Богу роднят католицизм с самыми жестокими культами Баала, Кали и Тлалока. Поклонение крови

проявляется также и в возвеличивании мученичества, стигматов, кровавых жертв и мистического пресса. Наконец, некрофилия ясно видна в поклонении мощам, изображении пляски смерти, выставлении напоказ трупов и костей у капуцинов. В самом Риме, стоя напротив Терезы д'Авила, млеющей под дождем любовных стрел, которыми осыпает ее берниниевс-кий ангел, смехотворная святая Виктория демонстрирует поклонникам свою восковую грудь с зияющей раной. Может быть, она покровительница гуль? Santa Vittoria dei Vampiri ora pro nobis?

Святая Виктория Вампиров (итал.), молись за нас (лат.)

Во всяком случае, кончина здесь соединяется с развлечением. Вампиризм мог развиваться только вместе с христианством...

Понятно, что преступники, отождествляющие себя с богами или демонами, посредством очевидной причинной связи могли стремиться ощутить терпкий соленый вкус гемоглобина. Простые смертные, которые не могут - или не смеют -зайти так далеко, довольствуются литературой с особым уклоном (сказки, новеллы, комиксы) или устремляются в кинозалы. Вот что служит порукой вечности ликантропического и вампирического сюжетов: постоянное возобновление обеих категорий монстров, несомненно, лучшее, какое только можно придумать, доказательство реальности их существования.

С самого своего появления на свет «седьмое» искусство старалось омолодить мифы, и Жорж Мельес, который, как сказал Аполлинер, «заворожил грубую материю», проложил путь, воспользовавшись преданиями минувших веков.

Приняв во внимание множество клинических наблюдений, кино быстро сообразило, что между жестокостью и чувственностью существует тесная связь. Общедоступная замена античной трагедии, по определению Мари Бонапарт, кино в самом деле находит удовольствие в кровавых драмах. Фильмы ужасов, имеющие освободительную власть над инстинктами, постоянно к этому возвращаются и собирают толпы зрителей. В мире «созерцателей», в котором мы существуем, кино, таким образом, сумело сделать для многих необходимым перенесение на экран чудовищ, некогда ужасавших воображение. Оно придало им отличительные признаки, позаимствованные с равным успехом у демонологии и литературы. Вампира, к примеру, сразу же распознают по тому, что он не отбрасывает тени, отдает приказы волкам, читает в темноте, постоянно таскает с собой свой гроб, но вся его власть исчезает с восходом солнца. Толпы, онемев от восторга, ждут появления на экране жутких лиц Франкенштейна, Носферату, Дракулы или Твари из «Черной лагуны». Излияния этой нездоровой радости, тем более странной, что зрителям заранее в большинстве случаев известно, как и почему монстр будет побежден, заставили некоторых актеров специализироваться на смущающих нас ролях похотливых убийц. Борис-Карлоср, «человек с тысячей лиц» Лон Чани, Бела Лугоши и Петер Лорре так в этом преуспели, что уже трудно представить их себе не в образе волка-оборотня или вампира. Способствуют ли эти пугающие образы освобождению от чувства сексуальной неудовлетворенности? Отвечают ли они реальной потребности? Желанию Красавицы встретиться с Чудовищем и отдаться ему после притворного сопротивления? Конечно, они не соблазнят утонченных интеллектуалов и эстетов, которых больше взволнует чтение По, Готье или Лавк-рафта. Но кинематограф ужасов и не старается завоевать их узкий и чаще всего старающийся держаться особняком круг. У него есть огромная толпа зрителей, жаждущих неведомого, замираний и недозволенных объятий. В конце концов, возможно, заторможенное, притупившееся от будничности воображение ощущает необходимость в том, чтобы его подстегнули картинами ужаса и насилия? Эта потребность отвлечься и желание содрогнуться кажутся вполне естественными... Появление на экране волка-оборотня вызвало у специалистов меньше споров, чем появление вампиров. Может быть, его образ лучше поддается кинематографическому воплощению? Или он более эстетичен? Может быть, и так... Кроме того, более обильна литература, где речь идет о раздвоении личности -образцом в этой области остается Дориан Грей, — о метаморфозах («La РёНпе»(«Кошка»); «Le Renne blanc» («Белый северный олень»); «La Nuit du loup-garou» («Ночь волка-оборотня»)), или определенные сюжеты романов («Остров доктора Моро» ГДж.Уэллса или «Доктор Джекилл и мистер Хайд» Р.Л. Стивенсона), экранизированные, в частности, Джоном Бер-римором в 1920 и Фредериком Марчем в 1932 году.

Конечно, преобладают заурядные волки-оборотни, которые порождают юных хищников или кусают детей («Оборотень», «Дом Франкенштейна»). Но тема метаморфоз подарила нам также и незабываемый фильм Жана Кокто, где Чудовище, благодаря чистой и искренней любви, старалось очаровать Красавицу и завоевать ее. На самом деле речь шла о редком, исключительном фильме, резко выделяющемся на фоне вульгарности и дикого и грубого эротизма обычных историй о волках-оборотнях. Драматическая напряженность рождалась скорее от соединения психологических элементов, чем от внезапного появления отвратительного чудовища с волосатьь ми лапами и пеной на губах. Увы, не всем кинематографистам дано создать пригрезившийся мир, где поэтическое мышление будет соперничать с художественным совершенством. Кто знает, впрочем, понравился бы этот чудесный, фантастический мир завсегдатаям пещер ужасов? Эстетическому наслаждению они явно предпочитают мгновенное содрогание, зловещий реализм, отвратительные подробности, которые одни в этом мире, уже пресытившемся атомными ужасами, еще способны пощекотать их нервы скопофилов и потенциальных садистов. Проклятая троица - пластик, резина и папье-маше — принимает дань восторга этих любителей сильных ощущений, которые, перепутав местами ценности, помещают на один уровень тонкие любовные игры и грубые, даже преступные действия дорогих их сердцу монстров. Отсюда также происходит успех вампира в кино; эта новая симфония ужаса приводит в восторг жадную до неожиданностей толпу. Больше всего в поведении этой публики поражает то, что люди ищут новизны там, где нельзя и представить себе ничего, кроме стереотипов и повторов. Сколько же среди фильмов, названных восхитительными, гениальными и божественными (в эпитетах недостатка нет), халтуры, кривляния и безвкусицы! Именно отсутствие необычного заставляет постановщиков вести своих вампиров по запутанным лабиринтам приключений («Le Masque du Demon» («Маска Демона»), «Et Mourir de plaisir» («И умереть от наслаждения»)), заставляет их встречаться с комиками Эбботтом и Костелло («Abbott and Costello meet Frankenstein») и - кто бы мог подумать? - с Геркулесом

собственной персоной («Геркулес и вампиры»).

«Дракула» Тода Браунинга (1931), которым открывался ряд фильмов, посвященных этому персонажу, ставшему у Белы Лугоши особенно тревожащим и извращенным, был, несомненно, наиболее близким к исторической действительности. Но это был уникальный фильм, и кадры его остаются одними из лучших в этом жанре.

Все кинематографисты, впоследствии пытавшиеся эксплуатировать успех Браунинга, вынуждены были, под страхом плагиата, давать Дракуле сына (граф Алюкар), дочь, любовниц, жертвы и кошмары. Так мы попадаем в порочный круг, внутри которого бьется кинематограф ужасов. Или режиссер старается вырваться из тисков условности фольклора, сочиняя свой собственный мир сновидений и чувственных образов. Или же он строго придерживается легенды, приводящей в восторг кинолюбителей, и услаждает читателей комиксов и «Famous monsters». В том и другом случае он становится мишенью для критики эстетов или всех тех, кто держится за отжившую, но живучую традицию. Эта живучесть и представляет собой главную черту вампиризма, у которого, как у всякой легенды, нелегкая жизнь.

Content

Вильнёв Ролан Оборотни и вампиры

ЛИКАНТРОПИЯ.

ОТ МЕТАМОРФОЗЫ К ЧЕРТОВЩИНЕ.

КАК СТАТЬ ВОЛКОМ-ОБОРОТНЕМ.

ИНКУБАТ И СУККУБАТ.

ОДЕРЖИМОСТЬ.

СКОТОЛОЖСТВО.

СДЕЛКА С ДЬЯВОЛОМ И МАЗЬ.

ПОИМКА ВОЛКА-ОБОРОТНЯ И СУД НАД НИМ.

МНЕНИЕ ДЕМОНОЛОГОВ.

ВАМПИРИЗМ.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ВАМПИРИЧЕСКОГО СОСТОЯНИЯ.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ВАМПИРИЗМ.

ВАМПИРИЗМ В АНТИЧНОМ МИРЕ.

ВАМПИРЫ ОТ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ ДО XVIII ВЕКА.

ЭПИДЕМИЯ ВАМПИРИЗМА В XVIII ВЕКЕ.

НРАВЫ И ОБЫЧАИ ВАМПИРОВ.

КАК РАСПОЗНАТЬ И УНИЧТОЖИТЬ ВАМПИРА.

ПОПЫТКА НАУЧНОГО ОБЪЯСНЕНИЯ.

ТЕМА ВАМПИРИЗМА.

ПО ТУ СТОРОНУ ЗЕРКАЛА.

САДИЗМ.

НЕКРОФИЛИЯ.

НЕКРОСАДИЗМ.

НЕКРОФАГИЯ.

ВЕЧНОСТЬ МИФОВ.