Избранное в двух томах. Том I

КНИГИ-СОЛДАТЫ

По-разному складываются писательские судьбы. Одни люди приходят в литературу рано, другие — уже в зрелом возрасте. Юрий Стрехнин к первым своим книгам пришел, имея за плечами неоценимый опыт Великой Отечественной войны, — а ведь именно этому тягчайшему испытанию наша литература обязана появлением многих писателей, которые молодыми прошли нелегкую жизненную школу фронта и первыми значительными произведениями заявили о себе в пятидесятые годы.

Когда закончилась война, Юрию Федоровичу Стрехнину исполнилось тридцать три — он родился в 1912 году, в Томске, отец его был землемером, мать — сельской учительницей. Трудовой путь он начал с шестнадцати лет — работал в типографии, после учебы в техникуме — агрономом, учительствовал. Затем вновь вернулся в родной город, став студентом литературного факультета пединститута. Увлеченно занимался он тогда сбором и изучением произведений народного творчества. На страницах самодеятельного альманаха «Молодость» и в газетах впервые пробовал свои силы в литературном труде.

Пединститут был окончен в 1940 году. Но на этот раз вторичное возвращение к учительскому труду оказалось недолгим. Началась война. Юрий Стрехнин встретил ее в Ленинграде и первую самую тяжкую зиму блокады провел там, будучи преподавателем в специальной артиллерийской школе. Затем — Барнаульское пехотное училище и — фронт. Курская дуга, битва на Правобережной Украине, бои в придунайских странах, в том числе сражение у озера Балатон в Венгрии. Все время в пехоте: вначале переводчиком, затем первым помощником начальника штаба полка. Был ранен и снова вернулся в родной полк. Войну капитан Стрехнин закончил с орденами Отечественной войны I и II степени и Красной Звезды.

В первых послевоенных номерах альманаха «Томск» появляются стихотворения Стрехнина, относящиеся к 1942—1945 годам. Впрочем, поэтом он не стал. Довольно быстро определилось его призвание как прозаика.

Еще на фронте возникла и созрела неодолимая потребность рассказать людям о виденном, о героизме боевых товарищей, об интересных человеческих судьбах. Но начать работу над первой книгой он смог, только попав в госпиталь. И лишь когда закончилась война, появилась возможность полнее заняться литературной работой. Этому способствовало то обстоятельство, что служивший в газете 27-й армии «Мужество» Сергей Сергеевич Смирнов, впоследствии известный писатель, лауреат Ленинской премии, привлек его к работе в редакции, где сама среда способствовала развитию писательских талантов — редактором был Е. Поповкин, чьи книги уже были широко известны. Многие офицеры, служившие в «Мужестве», стали впоследствии видными писателями.

С первых послевоенных лет, когда Ю. Стрехнин еще служил в армии, а затем на флоте, и до сегодняшнего дня почти все, что он пишет, связано с Великой Отечественной войной или с жизнью нашей армии и флота сегодня.

Известность ему принесла повесть «На поле Корсуньском», вышедшая в 1951 году. Она была первой заметной работой писателя, тепло встреченной читателями и критикой, которая отмечала, что создал ее человек зрелый, художник со своим видением фронтовой жизни, чуждый малейшей неточности, малейшей фальши. «Когда я читал эту книгу, мне казалось, что я воюю вместе с этими товарищами», — сказал один из выступавших на обсуждении повести в ЦДСА, и это признание, чрезвычайно дорогое для любого писателя, очень точно формулирует доминанту всего творчества Ю. Стрехнина, служит безошибочным мерилом высокой жизненной и художественной правды в его произведениях.

Судьбы людей переднего края, взгляд на войну с точки зрения тех, кто ковал победу «в первой инстанции», налицо уже в этой повести, как затем, по сути дела, и во всем, что написал Ю. Стрехнин. Мышление его героев широко, значительно. Может быть, еще ярче, масштабнее ощущается оно в последующих произведениях — в повести «Здравствуй, товарищ!» (1954) и в романе «Пушки еще не смолкли» (1959), рассказывающих об освободительной миссии нашего солдата в Европе. Думается, что все эти книги сказали свое слово в литературе пятидесятых годов о Великой Отечественной войне.

Изображая войну, Ю. Стрехнин не нагнетает кровавых ужасов, но и не приукрашивает суровой действительности. В повестях, романах, рассказах писателя нередки остродраматические сюжетные ситуации, и они не плод игры воображения, не порождены желанием искусственно подогреть читательский интерес. Драматизм положений нужен Стрехнину прежде всего затем, чтобы показать, как раскрывается тот или иной человек в сложной, подчас неимоверно трудной боевой обстановке. Вспомним повесть «Знамя» (1961). В основе сюжета — действительно чрезвычайное событие: в наступательном бою группа автоматчиков, охранявших знамя полка, была отрезана противником, их командир погиб. Несколько солдат, оказавшихся в окружении, нашли на теле убитого лейтенанта знамя. Они отлично понимали, что утрата знамени грозит полку расформированием. Высокое чувство войскового товарищества, верность воинскому долгу накрепко объединили оставшихся без командиров рядовых бойцов — людей различных национальностей, возраста, профессий и характеров. Преодолев многочисленные опасности, потеряв двоих товарищей, оставшиеся в живых двое солдат вышли из окружения и спасли знамя.

«Суровой романтикой, без всякой декламации и слащавости проникнуто все повествование, — писал о «Знамени» на страницах «Советской России» Ал. Исбах. — Знаменосцы показаны многолинейно. У каждого свое лицо, свой характер… В маленьком коллективе, спаянном одной задачей — спасти Боевое Знамя, свои споры, свои конфликты. Действие повести развертывается в течение одних суток. Но и на этом небольшом отрезке времени Стрехнин сумел показать развитие характеров в динамике и закалку чувств».

Рядовые труженики войны являются героями первого плана в ряде книг Ю. Стрехнина, таких, как сборник «невыдуманных историй» — «Отряд Бороды» (1962), повести «Легенда о флаге» (1969), «Прими нас, море» (1969), «Есть женщины в русских селеньях» (1970). Суть этих книг, опирающихся на прочную жизненную основу, в том, чтобы выразить героическое в обыкновенном, показать, как исключительное становится нормой поведения. Характерен в этом отношении эпизод из книги о Курской битве «В степи опаленной», когда изрешеченный осколками, умирающий солдат-радист просит выключить отлетевшую в сторону при разрыве рацию, так как батарея сядет, а он за рацию отвечает… Обычные люди — солдаты, матросы, разведчики. Они не произносят громких слов, любое проявление патетики им чуждо. Они совершают подвиги, но, пожалуй, сами еще не осознают их значимости. Но осознает свой долг писатель-воин Юрий Стрехнин: об этих людях должны знать!

В этих и других книгах, среди которых немало документальных, Ю. Стрехнин нередко выступает первооткрывателем героев — рядовых Великой Победы. Этот поиск сближает его с такими писателями, как К. М. Симонов и С. С. Смирнов.

Вскоре после войны томич Юрий Стрехнин стал москвичом. Идут годы, десятилетия, но связь с родной Сибирью остается для него неизменной.

Сибирская тема присутствовала и на страницах книг писателя, посвященных Великой Отечественной войне, но потребность высказаться о родных краях в полный голос не покидала его. Это намерение он осуществил в повести «Буран» (1962), в романах «Выходим на рассвете» (1978), «Вернемся в полдень» (1984).

Подвиг — не обязательно война. Именно об этом повесть «Буран». Действие ее происходит в Алтайском крае. Случайность? Нет. Здесь Стрехнин начинал трудовой путь в ранней юности. В повести «Буран» он пишет картины сибирской природы. Природы зимней, неприветливой, жестокой. Причем в этих описаниях он предельно конкретен. Чувствуется почерк человека, пишущего о том, что известно ему отнюдь не понаслышке. В повесть входит тема трудной сибирской дороги, которая заставляет подумать, в чем смысл человеческого долга, человеческой порядочности. А если брать проблему шире — и человеческого подвига в самом высоком смысле этого слова. Совхозные водители, их спаситель тракторист Ефим Щекотихин в сложнейших условиях выдерживают испытание на прочность, испытание на человечность.

Романы «Выходим на рассвете» и «Вернемся в полдень» можно определить как романы о революции и интернациональном братстве. Действие их развертывается в родной писателю Сибири, на томской земле, и в Венгерской Советской республике 1919 года. Показаны судьбы русских революционеров и венгерских интернационалистов, совместно боровшихся за Советскую власть в России, а позже защищавших республику рабочих и крестьян в Венгрии. Вновь может возникнуть вопрос: случайно ли появление такого материала в творчестве писателя? Не случайно — и по двум причинам. Одна из них — память детства, история родного края. А другим толчком явилась опять-таки Великая Отечественная война. Пройдя с боями Венгрию, участвуя в ее освобождении, будущий писатель убедился, что за долгие годы фашисты не смогли убить боевого духа революционной Венгрии. В лучших представителях народа этой страны, с которыми ему довелось встречаться, жила память о 1919 годе, жила надежда, что народ Венгрии станет свободным.

Братство людей труда, благородные идеи интернационализма — все это было и в книгах писателя, написанных до его романов о годах революции. Здесь можно назвать цикл очерков «Через шесть границ» (1955), повесть «Живем среди друзей» (1964) и упоминавшуюся ранее повесть «Здравствуй, товарищ!». Писатель-коммунист, писатель-воин пристально-внимателен к теме интернационализма, в ней он, несомненно, видит свой партийный долг, свою идейно-нравственную обязанность художника.

Более сорока лет литературной работы, свыше тридцати книг, множество героев. И в каждой книге, в каждом герое — часть души автора. Как и любой писатель, Юрий Стрехнин вряд ли может точно сказать, что из созданного им дорого ему более всего. Но все же думается, что особое место в его творчестве занимают дилогия, состоящая из романа «Завещаю тебе» и повести «Вечный пропуск» (1973), а также книга «В степи опаленной» (1984). Именно в этих произведениях он высказался наиболее полно, емко, взволнованно.

Роман «Завещаю тебе» и повесть «Вечный пропуск»… Писатель размышляет над судьбами человеческими, делится с читателем раздумьями о связи поколений, о нашей сегодняшней жизни, которая трактуется им как закономерное продолжение высоких традиций революции и подвига в Великой Отечественной войне.

Композиция обеих книг схожа. Действие развертывается и в годы Великой Отечественной войны, и в наше время. Герой романа — начальник политотдела дивизии полковник Сургин часто мысленно обращается к дням блокады Ленинграда. В этом обращении есть особый смысл: то, что пережил Сургин, испытал и автор. Конечно, всем известна истина: не следует ставить знака равенства между автором и его героем. Сургин — обобщение. Но в его образе многое от автора, от его раздумий, от его судьбы.

В дилогии Стрехнина особо значима художественная деталь. Такой сквозной деталью, своеобразным лейтмотивом повествования становится старая полевая сумка Сургина. Он хочет в день совершеннолетия сына вручить ему необычный подарок — эту сумку. В ней — святые для Сургина вещи: блокадные пропуск и продуктовая карточка, фронтовые письма. Оправданна тревога Сургина: сумеет ли сын постигнуть глубокий смысл такого подарка? Тревога, к сожалению, естественная для наших дней — ведь многим молодым людям годы Великой Отечественной войны представляются чем-то уже бесконечно далеким. Негромкие и серьезные размышления героя воспринимаются как голос автора: «Помнишь, сын? Когда в день твоего совершеннолетия ты получил это из моих рук, я тебе рассказал, и ты понял тогда, почему я так бережно хранил эти потертые бумажки с датами сорок первого и сорок второго годов. Знаю, иным твоим ровесникам свойственна этакая незаинтересованность прошлым, которое кажется им древней историей. И мне было бы очень горько, если бы и ты, вежливо выслушав меня, глянул на эти старые бумаги, а в сердце твоем все это не оставило бы следа…»

Образ Сургина — интересный образ офицера-интеллигента. Именно такой человек, по мысли писателя, определяет во многом лицо нашей современной армии. Кстати, черты такого героя прорисовывались и в предыдущих книгах Ю. Стрехнина. Писатель сумел разглядеть, как такой герой — командир нового типа — складывался и утверждался еще в военные годы. Сургин у Стрехнина — настоящий армейский политработник. Политработник не только по должности, но и по складу характера, по призванию. Высокое нравственное содержание его поступков и действий проявляется во всем — и в отношении к близким — жене, сыну, и в способности преодолевать свои слабости и сомнения. Внутренний монолог и авторские отступления в дилогии настолько слиты, что часто трудно отделить героя от автора. Можно сказать, что авторские устремления здесь полнее всего определяет лиризм повествования, характерный не только для этой, но и для других книг писателя.

Помимо теплых, благожелательных отзывов в печати, которыми критики и товарищи по перу встречали появление книг Ю. Стрехнина, есть еще одна категория откликов, особенно дорогая сердцу писателя, — читательская почта. Один из читателей, родившийся уже после войны, следовательно, из тех, кто мог бы, как иные, считать ее уже далекой историей, пишет:

«Войны я не знал. Но она прошла через мое сердце. Мои родители воевали. К тому же мать — блокадница. Отец погиб на войне. Спасибо Вам за то наследство, что Вы передали своему сыну и мне — Вашему читателю».

В старину говаривали: награда за труд. Живой, горячий отклик, сознание, что дорогие тебе, выстраданные в тяжелых испытаниях истины восприняты, как эстафета перешли в руки нового поколения, — разве это не самая большая награда писателю?

В дилогии появляются и новые краски, ранее менее свойственные манере писателя. Прежде, показывая людей честных, храбрых, достойных, Ю. Стрехнин не слишком много внимания уделял людям с психологией приспособленца, карьериста, людям, лишенным творческого начала. Разумеется, такие персонажи встречались и в более ранних книгах Стрехнина — этого требовала жизненная правда, — но там они были фигурами чаще лишь эпизодическими. А вот в дилогии весьма полно показана и эта, далеко не лучшая, сторона нашей жизни, от которой, к сожалению, не застрахована и армия. Воплощение ее — подполковник Кобец, заместитель Сургина по должности и антипод по сути. В характеристике Кобеца проявилось сатирическое мастерство Стрехнина. Мастерство это своеобразно. Писатель ничего не дает в лоб, он сохраняет внешне объективную манеру повествования, но перестраховщик, демагог, конъюнктурщик как бы сам выдает себя своими суждениями, распоряжениями, казенным, бездушным отношением к людям.

Кстати, подобный тип еще более ярко и выпукло будет представлен Стрехниным в образе райкомовского «погоняльщика» Нетакаева в романе «Семнадцать в тридцатом» (1983). Это — книга о юности поколения, которое отдало жар души преобразованию страны в годы великого перелома, а впоследствии на своих плечах вынесло тяжесть Великой Отечественной войны; тема мужества, мужества в груде и в бою, звучит и в этом романе.

Наконец, «В степи опаленной». Книга очень специфическая, точно определить жанр ее нелегко. Это записки, своеобразные писательские мемуары. Но это же или повесть в рассказах, или сборник рассказов. Это повествование о войне в столь типичной для Стрехнина манере — манере подачи войны из первоисточника, употребляя его выражение — «с расстояния вытянутой руки».

«В степи опаленной» — книга о Курской битве.

Не историческое исследование и не военно-стратегический трактат стремился создать писатель. Он дал свидетельства рядового участника великой битвы, обогащенные опытом десятилетий, минувших после окончания войны. Не столько о своем участии, сколько об увиденном в этой битве повествует автор. Перед нами проходят десятки героев, с которыми сводила писателя фронтовая судьба. Живые и мертвые. Увенчанные высокими званиями и наградами и не успевшие их получить. Яркие и незаметные. Но все они схожи в одном: в нравственной красоте и чистоте, в беспредельной преданности Родине. Повествуя о Курской битве, о Великой Отечественной войне, писатель рассуждает не только о прошлом, но и о современности, о связи времен, которая не рвется.

В этой книге, посвященной людям переднего края, есть и более широкий идеологический аспект. В ней Ю. Стрехнин активно выступает против современных буржуазных фальсификаторов истории второй мировой войны, которые стараются всячески преуменьшить значение Курской битвы.

Имена, факты, события, даже цифровые данные. Прочная документальная основа. В то же время «В степи опаленной» — одна из самых лирических книг Ю. Стрехнина в том смысле, что она особенно полно представляет внутренний мир писателя. Книга становится как бы мужественной и задушевной исповедью, страстным, хотя и негромким, признанием в любви к Родине, ее народу, ее защитнику — советскому воину.

У Юрия Стрехнина есть свой стиль, свой специфический почерк. Высокая языковая культура писателя сказывается в умении мыслить словом точно и кратко. Его слово лишено нарочитой литературной «красивости», ему не свойственна замысловатая метафоричность. Его манера разговора с читателем проявляется в естественном, искреннем, доверительном обращении к читателю, в своеобразном триединстве: герой — писатель — читатель. Эта доверительность особенно проникновенна в произведениях, написанных от первого лица («Завещаю тебе», «Вечный пропуск», «Живем среди, друзей» и других).

Если обозреть все, созданное Стрехниным за десятилетия творческого пути, можно проследить, как начало объективное, эпическое обогащается началом лирическим. Если вначале писатель стремился прежде всего запечатлеть факт, то впоследствии он уже все глубже анализировал, оценивал его с позиций пережитого, перечувствованного.

Как-то однажды Ю. Стрехнин сказал о себе, что война погубила в нем учителя, но сделала из него писателя. Война «сделала» писателя — это несомненно. Но… «погубила» ли учителя?

Вчитаемся в книги Стрехнина — такие, как «Завещаю тебе», «В степи опаленной», документальные повести, обращенные в первую очередь к молодому читателю, в частности к молодому воину. В этих книгах нетрудно найти элементы наказа, поучения. Иной раз он обращается к читателю непосредственно, напрямую. Но обращение это ненавязчиво, оно согрето сердечностью взыскательного наставника. Писатель горячо привержен дорогим для себя, выношенным за долгую жизнь высоким нравственным ценностям — беззаветной любви к социалистической Родине, верности ее высоким идеалам, постоянной готовности защищать ее в любой — «горячей» или «холодной» — войне, интернациональному братству трудящихся всего мира — и в своих произведениях стремится поделиться, этим духовным богатством, сделать его достоянием своего читателя.

Примечателен такой момент в биографии писателя: в конце 60-х — начале 70-х годов он был старшим научным сотрудником лаборатории военно-патриотического воспитания научно-исследовательского института Академии педагогических наук СССР. Именно в этот период Ю. Стрехнин много занимался проблемами военно-патриотического воспитания в школах. Подобное соединение писательской и научно-педагогической деятельности не прошло бесследно для его дальнейшего творчества. В частности, именно это побудило Стрехнина написать несколько книг о Великой Отечественной войне для детей.

А многочисленные поездки по стране, а частые встречи с читателями, в том числе и с юными, а содружество с пионерами и комсомольцами, ведущими поиск, раскрывающими значение ратного труда ветеранов войны, — разве все это не является своеобразной педагогической деятельностью писателя Стрехнина? Нет, не «погиб» учитель в Юрии Стрехнине, а соединился с писателем!

Орден «Знак Почета», диплом и именной подарок Министра обороны СССР, литературная премия ДОСААФ, Почетная грамота Президиума Верховного Совета РСФСР — так отмечен писательский труд Ю. Стрехнина.

Представление о Юрии Федоровиче Стрехнине будет неполным, если не сказать о его неутомимой общественной деятельности. Менее всего он склонен вести жизнь кабинетного литератора. В течение ряда лет он был одним из секретарей Московской писательской организации. Многие годы является заместителем председателя комиссии по военно-художественной литературе Союза писателей СССР, он — член совета по военно-художественной литературе Союза писателей РСФСР, много работает с начинающими армейскими и флотскими литераторами.

Во вступительном слове к сборнику «Дорогами войны» (1982) Алексей Сурков, рассказывая о вехах творчества Юрия Стрехнина, отметил, что писатели «в запас и в отставку не выходят».

Не помышляя о «запасе» или «отставке», писатель продолжает активную творческую работу. Книги его воспитывают в читателе высокие нравственные качества, готовность к подвигу во имя Родины.

Продолжает служить родной литературе Юрий Стрехнин. Коммунист. Писатель. Солдат.

Юрий ЕЛЬЦОВ

ЗАВЕЩАЮ ТЕБЕ

Роман

Глава первая

ЗАБОТЫ, ЗАБОТЫ…

1

Какая досада! Столько дел, учения предвидятся, а сердце мое вдруг устроило мне каверзу! Вот лежу… Наш добрейший начсан и мой сосед по дому Павел Степанович, или, как у нас все его зовут, Пал Саныч, грозится, что, если не стану выполнять всех его строжайших предписаний, он упрячет меня в госпиталь. Сказать откровенно, госпиталя я побаиваюсь: понапишут в историю болезни всякого, а там, того и гляди, — пожалуйте, товарищ полковник Сургин, на комиссию. Ну а комиссия… Мне теперь уже следует ее опасаться. Войдешь военным, а выйдешь штатским. В пятьдесят с гаком это в общем-то закономерно. Закон обновления, ничего не поделаешь. Закон правильный, тем более в наш быстротекущий век. Известно — старые генералы не выигрывают новых войн. Истина эта приложима не только к войнам и не только к генеральским званиям. Пришлют на мою должность какого-нибудь расторопного молодца с новеньким академическим значком, оглядится быстренько и станет работать отлично.

Так-то так… А все же увольняться не хочется, хотя свой пенсионный стаж я уже выслужил, война помогла: год на ней считается за три.

Да, увольняться не хочется… И не потому, что надеюсь дослужиться еще до каких-нибудь звезд на погонах. С меня и тех, что имею, достаточно. Потолок… Дело в другом. Есть такие мои ровеснички, которые мечтают: «Выйду на пенсию, заживу в свое удовольствие». А какое удовольствие? С кем-то из таких же отставников шахматишки потихоньку двигать? Или рыбу ловить? Ну, состоять при жилконторе лектором, раз в неделю домохозяйкам о текущем моменте докладывать? Конечно, дело нужное. Да ведь на него всегда доброхоты найдутся. Но я-то привык быть не просто при случае полезным, а необходимым в том деле, на которое поставлен.

Конечно, незаменимых нет. Но как важно знать, что ты очень нужен. Именно — очень. В этом главный тонус жизни. С этим и Пал Саныч согласен. Однако, когда заходит проверить, держусь ли я в медицинском режиме, обязательно наставляет, чтобы меньше думал о работе, которая не волк, а больше о здоровье, — известная докторская песня. «Мементо хвори», — любит в шутку сказать Пал Саныч. «Мементо» — по-латыни значит «помни». В древности говорили в порядке профилактики: «мементо мори». Помни о смерти, дескать, а потому старайся жить так, чтоб под конец было что вспомнить.

«Мементо…» А ну его, и «мори» и хвори! За окном солнце ослепительными искрами дробится и множится в сосульках, свисающих с крыши, на подоконнике ноздреватый, потемневший снег, тая, оседает прямо на глазах. А еще этой ночью была метель, чуть не до утра швырялась сыпучим снегом в оконные стекла. В здешних местах, вблизи гор, погода меняется резко. Это напоминает Север, где я служил когда-то.

«Мементо, мементо…» — запало в голову и кружится в ней.

Да что удивляться! Мне ведь одно остается — лежать, смотреть в окошко и предаваться рассуждениям, как известному герою русской классической литературы. Только Илья Ильич таким положением был вполне доволен, а я — нисколько. Ну, и еще разница: если верить Ивану Александровичу Гончарову, терапевты особого внимания его герою не уделяли. А на меня Пал Саныч прямо-таки насел, и, видимо, не только по собственной инициативе, но и по наущению начальства. Он аккуратно наведывается каждый вечер, самолично измеряет мне давление и пульс. Кроме всего этого, Рина выдала мне секретный для меня приказ Пал Саныча: в случае малейшего ухудшения немедленно извещать его, даже если я буду возражать. Словом, нахожусь под бдительнейшим гласным и негласным надзором и в состоянии полного бездействия. Лежу на диване и смотрю в окно. Уже третий день. Сколько же можно еще? Вот встану сейчас, сяду к столу… Э нет, не получается. В голове какой-то звон. Ладно, полежу еще.

Сердце, сердце… Что ж ты подводишь меня все чаще? А штуку, которую ты выкинуло со мной на этот раз, я тебе никак простить не могу. Надо же было именно в такой момент!

Сегодня вторник, а это случилось в пятницу. Неделя перед тем была трудная, суетная. Еще бы: в самом начале ее до нас дошла неофициальная весть, что вот-вот в связи с предстоящими учениями нагрянет инспекция, — и завертелось колесо! Все мои политотдельцы пошли-поехали в полки, в подразделения. Да и сам я в кабинете не остался. Собственно, я не опасаюсь, что кто-нибудь из солдат или офицеров подведет нас перед инспекцией. Чувство ответственности у людей на уровне. Единственная опасность — это разве лишь то, что кто-либо из солдат на учениях не проявит должной стойкости, когда его станут особо старательно угощать сливовицей где-нибудь в селе. Но и это не так уж страшно в конце концов. Не хочу я видеть в каждом солдате потенциального нарушителя. В людях следует предполагать прежде всего достоинства, а не пороки. Тогда и слабости их легче исправлять.

Люди у нас в дивизии надежные… Однако забота есть забота. Она живет в душе всегда, если отвечаешь за них. Ведь даже сам себе заранее не скажешь, как поступишь в какой-нибудь неожиданной ситуации. А что можно решить за других? Как угадать, что́ вдруг вызреет в стриженой голове первогодка, а то и под ухоженной прической «последнего года службы»? При всем моем опыте это не просто. И сколько таких голов, за которые я — впрочем, не один я — в ответе!

Как угадаешь? Володька, сын, под одной крышей со мной, а и то попробуй разберись со всей ясностью, что творится в его семнадцатилетней голове.

Но предвидеть надо стараться все. Такова наша работа. Тонкая. Недаром политической называется.

Я свою работу люблю. В чем-то она сродни работе ваятеля. Но ваятель мнет глину или бьет молотком по зубилу. А в нашем деле секрет успеха как раз в обратном — в том, чтобы не мять и не бить. Наше искусство — уметь воздействовать на характеры без суеты, не по-пожарному. Семя прорастает всегда постепенно. И нужны подходящая почва, тепло, влага, свет. А за росток дергать, чтобы скорее росло, — что ж, так только росток повредить можно. Мы же, случается, дергаем за росток в нетерпении. Ради «галочки» в плане. Или же ради быстрейшего собственного успокоения. Ну, это особый разговор…

А то, что еще на прошлой неделе у нас некоторая суета началась, в общем-то в порядке вещей. Дело не только в ответственности. Каждому хочется, чтобы дивизия отличилась, когда начнутся учения. Это ведь постоянно у нас в душе. «Дивизионный патриотизм», как однажды полушутя определил наш комдив Николай Николаевич Порываев. А что ж? Определение точное. Патриотизм — понятие высокое, но самая первая его ступенька не вообще где-то, а непосредственно там, где наши корни, где вся повседневность наша, где мы общим делом друг с другом накоротко связаны.

Да что это я, вроде с самим собой разъяснительную работу провожу?

Почему-то сегодня у меня мысли вразброд. Наверное, с непривычки — вдруг такая уйма свободного времени! Сколько еще продлится мое вынужденное безделье? Конечно, не стану ждать милостей от медицины. Почувствую себя получше — встану. Но пока… Даже за столом посидеть не получается, хотя вот он — в двух шагах, у окна. Обычно не так-то много времени остается, чтобы поработать за ним. А сейчас и времени гора, да не посидишь. Досадно!.. Лекцию бы подготовить, уже месяц собираюсь, все руки не доходят. А материалы давно подобраны, вон книжки стопочкой на углу стола лежат.

Отдышусь — засяду.

Впрочем, если отдышусь, не стану же отсиживаться в домашнем кабинете. Пойду к себе в политотдел. А еще лучше — вызову свой газик и махну куда-нибудь в полк.

И надо же — как неожиданно меня прихватило! Впрочем, неприятности обычно и приходят неожиданно. Вот радости — другое дело. Мы их всегда ждем, добиваемся. Нечаянная радость — явление довольно редкое. Огорчения же сваливаются сами. И чем неожиданнее сваливаются, тем больней ударяют.

Третьего дня и предположить не мог, что так прочно займу позицию на домашнем диване. День был колготной, как и предыдущие, весь его я провел на ногах: с утра поездка к артиллеристам, на партийный актив — вопрос важный, подготовка к летней учебе, хотелось побыть самому. После собрания задержался немного, как водится, обступили, пошел уже неофициальный разговор о разном. Я не могу так — приехал в часть, выступил, поговорил с замполитом, дал ему указания — и ходу. Ведь именно в неофициальном общении больше всего и узнаешь людей.

После партактива поспешил в Дом офицеров, должен был там выступить перед руководителями политзанятий. Еду и чувствую себя препогано. Домой бы… да лечь. Но люди-то собрались. Выступил. А потом едва до дому добрался. Через полчаса Пал Саныч появился — Рина вызвала. Скомандовал грозно: «Лежать, если худшего не хотите!» А что может быть хуже, чем лежать? Пришлось подчиниться. Вот и отлеживаюсь… И побаиваюсь, как бы Пал Саныч меня в пенсионеры не переаттестовал. Впрочем, года его самого поджимают, а на пенсию не хочет. Говорит: «Зачем? В мирное время военным врачам спокойнее любых других живется: солдаты — народ здоровый, обращений мало». Конечно, не из-за этого он продолжает служить, просто привык к армии, а к чему-либо другому привыкать, считает, поздно.

Пал Саныч добрейший человек. Есть в нем что-то от интеллигента старых времен. Про таких людей любил писать Антон Павлович Чехов. Что-то есть… Мягкость душевная, доброта… В наш суровый век эти достоинства порой за недостатки считают. Никому ведь не напишут в характеристике: «добрый». Вот «требовательный» — напишут. Требовательность безусловно необходима. Но фундаментом требовательности всегда должна быть доброта.

Пал Саныч пытается уверить меня, что, если я смирненько вылежу весь установленный им срок, все будет в порядке. Но я-то догадываюсь, что старый эскулап хитрит. Так же, как Рина, как и мое непосредственное начальство — генерал-майор Николай Николаевич Порываев. Вчера он заглянул ко мне, посочувствовал и выразил надежду, что вскоре увидит меня вполне здоровым. Нет сомнения, он от души хочет этого. Как-никак служим вместе уже шестой год, сработались, что называется. Но Пал Саныч, коварный старик, наверняка доложил ему о моих сердечно-сосудистых перспективах. А они уже давно не блестящи. И хочешь не хочешь, а приходится подумывать об увольнении. Пал Саныч мне, конечно, друг, но истина ему дороже, и службу он знает. Я почти уверен, что, как только кончится мое лежание, он представит меня пред очи комиссии. Сейчас он и не заговаривает об этом. Не хочет раньше времени волновать, — дескать, сначала подлечись, дорогой товарищ.

Да, грустновато… Все сейчас делом заняты, а я? Интересно, как сегодня занятия проходят, что в дивизии за день нового? Хоть бы кто-нибудь заехал, рассказал. Можно, конечно, позвонить своим, в политотдел. Но наверное, и сами догадаются.

А за окном мелькают, посверкивая на солнце, капли, сбегающие с сосулек. В открытую форточку тянет прохладным, чистым, удивительно вкусным воздухом — такой бывает лишь ранней весной, в первые солнечные дни, когда начинает таять снег. Здесь в это время воздух особенно приятен. Может быть, оттого, что он напоен дыханием горных снегов и рек, хвойных лесов, что растут по долинам и склонам. За время, что я живу в Закарпатье, я полюбил тут все: разговорчивые ручьи, вприпрыжку бегущие по каменистым россыпям; гущину зарослей в лощинах и ущельях; стройные шпили елей в звездном небе высоко-высоко на вершине, где-нибудь в ночной час; дороги в долинах — сестры рек, повторяющие их извивы. Я полюбил высокие, покатые просторы полонии, покрытые многокилометровыми белыми покровами зимы или зелеными коврами лета. Мне милы и люди, исстари живущие в этих местах, приветливые к нашему брату военному в каждом селе и каждой хате одинаково — украинцы, венгры и швабы, как называют себя здешние немцы, потомки тех, которые переселились сюда в незапамятные времена. Сколько исхожено, изъезжено здесь «по долинам и по взгорьям» за годы моей службы — выходы на учения, марши, выезды в лагеря — днем и ночью, по дорогам и без дорог, в тряском вездепроходном газике или вместе с солдатами в бронетранспортере. Бывало, особенно если ночь и непогода, сетуешь: эх, служба!.. С каким удовольствием отправился бы я сейчас в самый трудный путь, пошел бы на самые утомительные учения.

…Черт возьми! Почему на сердце так беспокойно, тревожно? Казалось бы, чего еще? Лежу дома на самых законных основаниях, знай себе лечись, выполняй медицинские предписания, глотай в установленные часы таблетки. Пал Саныч все время твердит: «Лучшее лекарство — покой». Но ведь покой легко достижим только для равнодушных. Или для тех, кто умеет «отключаться» от всех забот. Я не умею. Мысленно я там, с нашими. Сейчас как раз часы занятий по тактике.

На полях, где идут занятия, наверно, еще лежит снег — подтаявший уже, чуть потемневший, — в нем четко пропечатываются следы колес и гусениц. Я словно слышу, как рокочут моторы, как тукают нестрашные, учебные выстрелы, вижу, как впереди, у края поля, черными броскими столбами встает дым, имитирующий разрывы. Все условно, игра для взрослых. Я играл в эту игру уже сотни раз. Но всегда даже обычные полевые занятия по тактике немножко да кажутся мне настоящей войной. Может быть, потому, что мысль о войне всегда живет в нас — глубоко внутри, подспудно, но живет. И не только потому, что мы — военные, что у нас в крови — быть всегда готовыми к войне. И не только потому, что минувшая война, сколько бы ни прошло лет, не уходит из нашей памяти — она уйдет из нее только с нами.

Обычные полевые занятия, а тем более учения, кажутся настоящей войной… Не всем, конечно. Кое для кого — это только служба, условность, игра. А надо, чтобы это ощущение настоящей войны было у каждого. Надо, чтоб любой из нас, военных, в такой игре, как серьезный актер, воплощался в образ. В свой собственный образ — в той обстановке, в которой, не дай бог, придется действовать. Все мы — потенциальные актеры театра военных действий. Театра, драматичнее которого нет и не может быть. Театра трагедийного. В прежние времена в нем бывали и участники, и зрители, сцена была отделена от зала. В будущем, если он начнет свои грозные спектакли, сценой для них явится вся планета, в этом театре не останется зрителей — все будут участниками. Ну, а мы пока репетируем свои роли… Вот только я на сегодняшний день оказался за сценой.

2

В доме тихо. Рина с раннего утра, как всегда, у себя в школе, Володька — на работе. Рина оставила нам готовый обед — только подогреть. Но Володька может и не явиться к обеду — с ним это нередко случается: перехватит где-нибудь, обойдется сухомяткой. Рина, когда узнаёт, что он обедать не приходил, всерьез расстраивается. Но если бы только этим Володька ее огорчал…

Известно, малые дети — большие заботы, большие дети — еще большие заботы. Загадывает сын загадку за загадкой. Какая нужда ему была из девятого класса в вечернюю школу переходить, на работу устраиваться? Я не против, чтобы зарабатывал. Сам я с шестнадцати лет стал добывать свой хлеб. Но меня обстоятельства заставили. А Володьку? Добро бы работу нашел особо привлекательную. А то ведь так, куда пошлют, дежурным электромонтером в жэке. Я пытался выяснить у него, почему он так поступил. Но вразумительного объяснения не дождался. Скорее всего, им двигало стремление к самостоятельности. Ну что же, коли решил, пусть тянет два воза. Молодой, сдюжит.

Беспокоит меня другое.

Вчера к ужину его так и не дождались. А уже поздно, когда я задремал, услышал за дверью в соседней комнате голоса. Володька о чем-то упрашивал мать, стараясь говорить шепотом, но голос его то и дело срывался. Он о чем-то просил Рину, повторяя одно и то же. Наконец я разобрал слова: «Не говори папе! Только не говори папе!» Что — не говори? Я встал, подошел к двери, распахнул. Володька стоял перед матерью, опершись о стену, в распахнутом пальто, весь какой-то обмякший, взъерошенный. «Пьян? — спросил я. — Это твоя вечерняя школа? Хорош!.. Где ты был?» «С Валерой… Получка», — попытался он оправдаться, но я оборвал: «Иди проспись сначала!» — и вернулся к себе, сюда. Немного погодя, когда парень, как видно, заснул, ко мне пришла обеспокоенная Рина. Мы долго говорили с ней. Я не удержался, чтобы не упрекнуть ее за потворство сыну. Когда Володька устроился на работу, он сам предложил все заработанные деньги отдавать матери с тем, чтобы та выделяла ему определенную часть получки на личные расходы. Я был доволен этим. Но очень скоро стал замечать, что сердобольная Рина то и дело финансирует Володьку сверх положенного, когда он просит. Но ему и этого мало. Подрабатывает на каких-то «шабашках», в которые его втягивают приятели. Подозреваю, что ради этих шабашек он порою пропускает занятия в вечерней школе. Но главная беда даже не в этом. Почему его так обуяла жажда заработка? Я пытался расспрашивать — отмалчивается. Добиваться ответа? Но если сказать не хочет — уж лучше молчание, чем вынужденное вранье. Не на то ли ему деньги нужны, чтобы выпивать?

Владимир вообще в последнее время все менее откровенен с нами. Рина уверяет — это возрастное явление, свойственное мальчишкам. Что ж, возможно. Но все-таки мне кажется, что с Володькой творится что-то неладное. Еще недавно, год назад, а то и меньше, он делился со мной своими мальчишечьими тайнами, и наш дом был и домом его друзей. Я знал их всех и был спокоен за сына. Мне нравились его прежние школьные товарищи, одноклассники: сосредоточенный, влюбленный в физику, как в поэзию, Степок — кажется, он и увлек Володьку электротехникой, и чуточку застенчивый Гёза, из здешних мадьяр.

А вот теперь и Гёза, и Степок бывают у нас редко. Вероятно, не только потому, что у них с Володькой разное свободное время, да и разные интересы. Боюсь, дело в другом. Не отбивают ли сына от старых друзей новые дружки? Может быть, среди этих новых есть и неплохие ребята. Но я их не знаю, Володька о них ничего не рассказывает и приводить их в дом почему-то не очень любит. Из новых товарищей сына я знаю только одного довольно развязного парня по имени Валера. Как-то разок-другой сын приводил его в дом. Они вместе монтерят, Валера, кажется, за старшего. В одно из посещений, дело было вечером, мы пригласили Валеру к чаю. Стали расспрашивать, кто он, из какой семьи. И узнали, что родился он в деревне, однако вскоре после войны, когда в колхозе дела обстояли худо, его отец, в то время только что вернувшийся с фронта, уехал с семьей оттуда и пристроился в охране на фабрике в нашем городке.

Меня покоробило, что Валера с издевочкой говорил о своей деревне. Не понравилось и то, как кичливо он повторял: «Я — рабочий класс!» Не выношу, когда человек чванится чем-либо. Чванство — первый признак ограниченности.

Не по душе мне этот Володькин приятель. Молод, а уже видно — живет лишь для себя, считает себя пупом если не всей земли, то хотя бы окружающей местности.

Боюсь, что этот Валера Володьку и на шабашку, и на выпивку сбивает. К учебе он относится с пренебрежением. Прорвалось же у него тогда в разговоре за чайным столом, когда Володька завел речь о том, что после школы поступит в университет: «Диплом заимеешь, а что? Больше, чем теперь, заработаешь?»

Удивляюсь, почему Владимир вдруг затеял поступать в университет? До последнего времени он собирался в высшее военное. И мы уже считали это решенным. Еще давно, когда Володька учился в пятом или шестом классе, он возмечтал стать офицером. В то, что у него это желание возникло так рано, и моя доля вложена. Но не только моя. Мальчишка вырос в гарнизонных городках и уже с детсадовского возраста стал считать себя потомственным военным. Лет пять ему было — пристал к матери: «Сшей форму!» Та выкроила из моего старого, сделала все честь честью, даже погоны. Потребовал Володька на них майорские звезды — на большее пока не претендовал. Но я умерил его честолюбие, сказал: «Послужи пока рядовым. А будешь себя хорошо вести — присвою тебе очередное звание, если мама аттестует». До ефрейтора он все-таки дослужился — к тому времени, когда в детсад ходить кончил. Гордился ужасно: «Я отличник боевой, сын полка». В школу пошел — с первого класса в суворовское стал проситься.

Все это сперва лишь веселило меня. Считал, для парня все эти устремления вроде игры, не больше, видел бы не жизнь военного городка, а другую — в другое бы играл. А потом вижу, у него будто всерьез устоялось. Может быть, этому помогли мои рассказы о войне? Правда, рассказывал я не так уж много. Особых подвигов не совершил, воевал как все. Да и не всегда хотелось ворошить прошлое.

Но кое-что, понятно, рассказывал. Про войну вообще, про однополчан моих. И само собой получалось, что рассказывать хотелось не о тяжелом и горьком, а о том, чем и по сей день гордиться можно.

Конечно, на войне не только герои мне встречались. Видывал я, случалось, и дезертиров, и шкурников, и подлецов, и просто трусов, и чинуш с рыбьей кровью, за чью холодность не раз горячей кровью других расплачиваться приходилось. Всякое было… Но сколько на одного сукина сына приходилось честнейших, себя не жалевших! И не он, этот сукин сын, все, определял, даже если власть имел. Об армии не по нему, а по всем нам народ судил, да и сейчас так судит.

Годы проходят, но о войне помнится все — и светлое, и темное. До сей поры нередко снится мне мой полк, товарищи, дороги, которыми шли вместе. Вспоминаю однополчан частенько, вернее сказать — не забываю о них никогда. Их просто невозможно забыть. Всех помню — от моего верного связного «мужичка с ноготок», Ваньки Губина, до знаменитого своим спокойствием командира полка Виталия Дмитриевича Вересова. А вот такую заячью душу, как капитан Скарун, из-за которого мы все чуть не пропали, когда он с НП удрал, не предупредив, что немцы обошли с фланга, — о нем не хочется вспоминать. Но и о таких забывать нельзя.

О плохом я сыну рассказывать не спешил: пусть хорошее впитает. А скепсис, если он у Володьки и объявится, — пройдет. Возрастное явление, у всех мальчишек бывает. Начинается в пятнадцать, кончается к двадцати одному. Рина это обосновывает с педагогической и медицинской точек зрения.

Но можно ли надеяться на то, что все образуется само собой? Неспокоен я за Вовку. С Валерой этим связался. Наверняка выпивал с ним. Сегодня попробовал я поговорить с Владимиром о вчерашнем — он отмолчался. Как бы еще у него с аттестатом дело не осложнилось. Тем более что появился серьезный отвлекающий момент — некая симпатичная девица по имени Фаина, с которой они учатся в вечерней школе. А может быть, и раньше были знакомы?

Признаться, то, что у Володьки появился подобный объект внимания, нас с Риной несколько удивило. Все считали — мальчуган еще наш Вовка, рано ему девушками интересоваться. По родители, вероятно, всегда так ошибаются. Наши тоже, когда нам было по семнадцать, убеждали — рано еще. А мы считали, что у нас уже все всерьез. Да так оно и было. Или потом уж стало?

Свою даму сердца сын нам до сих пор не представил. Девочку эту мы, так сказать, только визуально наблюдали — как-то видели ее с Володькой на улице. Ничего, недурна собой. Лицом запомнилась — подбородок крутой, решительный, а губы — мягкого рисунка, добрые. Впрочем, форма не всегда соответствует содержанию.

Несколько раз мы предлагали Володьке пригласить домой свою избранницу — хотелось поближе с ней познакомиться. Нам только и известно, что она работает на машинно-счетной станции, живет с матерью, получающей пенсию по инвалидности, и с младшей сестренкой, живут, видимо, весьма скромно. В ответ на наше предложение сын только плечами пожимал: «Она стесняется». По-моему, он и сам стесняется. Вообще с недавних пор он стал еще скрытнее, больше ушел в себя. Что ж, все закономерно. Вырастая, сыновья отдаляются от нас, у них возникают свои взрослые тайны. И не следует на это обижаться.

Я не разделяю опасений Рины, считающей, что Володьке еще рано «заводить романы». Чему быть, того не миновать.

Лично мне Фая нравится. Правда, судить о ней мы можем в основном только по той блестящей аттестации, которую дает ей сам Володька. Судить с поправкой на то, что в этой девочке наш парень все видит в розовом свете. Ну что ж… Придет время — он лучше научится разбираться в людях и в своих сердечных делах.

Как быстро он растет! И как быстро меняется.

Я-то считал, что он уже твердо определил свои перспективы. Ведь не так давно говорил: «Я сразу после школы — в училище! И диплом инженера получу, и офицером-ракетчиком стану!» Верно, до этого он собирался стать танкистом. А еще раньше хотел в летчики идти, потом — в космонавты, в подводники. Но все же главное направление оставалось неизменным: стать военным. И вдруг у него возникла идея с университетом. Не пойму, что ее породило. Конечно, дело его. Но думается, из Володьки был бы больший толк, если бы он пошел по военной линии. Мне всегда казалось, что у него призвание к этому. Характер волевой, да и смелости не занимать.

Если он все-таки решит стать профессиональным военным, ему наверняка в армии будет легче, чем мне. Когда меня в сорок первом призвали, я полагал, что после войны сразу вернусь к своей картографии. У Володьки передо мной преимущество: он с мальчишеских лет готовился к военной службе. И серьезно готовился, можно сказать, с чувством ответственности; ведь я ему постоянно давал понять, что эта служба не мед. Может быть, даже несколько сгущал краски относительно ее тягот и трудностей. Готовил его к проверке на прочность… Мальчишка своих намерений не оставлял. А теперь вдруг… Очень это меня огорчает.

Мне хочется сказать сыну: «Ты, конечно, волен поступать как пожелаешь. Но пойми: первый признак взрослости — в умении понять, где лучше всего применимы твои способности. И дело не только в правильном выборе профессии…»

«Хочется многое сказать тебе, — мысленно говорю я сыну. — Но за последнее время ты как-то отходишь от меня. Раньше мне порой приходилось выпроваживать тебя из кабинета: «Не мешай». Сейчас же иной раз так хочется, чтобы, как в прежние времена, в вечерний час приоткрылась дверь и в нее просунулась твоя вопрошающая физиономия: «Можно, папа?»

Но теперь это бывает редко… Я понимаю — время делает свое. Чем ты взрослее, тем обособленнее твои интересы.

Нет, я не о том, чтобы непременно совать нос во все твои дела. Ты уже не малыш. Пусть то, что только твое, остается только твоим.

Все идет в общем-то закономерно — ты еще в родительском гнезде, но оно все теснее для тебя, и недалек день, когда ты и совсем вылетишь из него. Как хочется, чтобы, вступая во взрослую жизнь, ты осознал бы как можно лучше, что пойдешь по ней не только первооткрывателем и первоиспытателем нового, но и продолжателем. Продолжателем всего, сделанного моим поколением.

Приближается день твоего рождения. Мать уже советовалась со мной, что тебе подарить. В этот день мы дарили тебе то, что обычно дарят мальчишкам. А на этот раз? Мать предлагает — часы или электробритву. Можно и бритву, хотя, по-моему, она тебе пока что ни к чему… Но я подумал о подарке совсем особого рода».

3

Где-то в шкафу, заложенная книгами, вот уже много лет лежит моя старая фронтовая полевая сумка. В ней — нечто вроде моего личного архива: разные памятные для меня документы, письма, фотографии. Как-то однажды мне пришла мысль — а что, если, когда Вовка достигнет совершеннолетия, ознакомить его с тем, что хранится там? Уже несколько лет я не заглядывал в сумку — так она и лежит за книгами в шкафу. Давно собираюсь пересмотреть ее содержимое. И, может быть, подарю Володьке в день его восемнадцатилетия эту мою неизменную боевую спутницу, покажу ему кое-что из того заветного, что сберегаю в ней, расскажу все, о чем сыну теперь можно рассказать как взрослому. Впрочем, конечно, не все. Что-то останется только моим, личным, чего никому и никогда не откроешь.

Не знаю почему, но именно сегодня, сейчас, мне очень захотелось не спеша просмотреть этот мой архив.

Достаю сумку. Потемневшая, исцарапанная во фронтовых переделках кожа, до лоска истертый плечевой ремень… Кладу на стол, открываю. Достаю и раскладываю старые справки и письма-треугольники с датами сорок второго, сорок третьего годов, пожелтевшие вырезки из газет военного времени, возвращенные мне рапорты с размашистыми резолюциями, записки на листках, вырванных из блокнотов. Вот под руку попала моя довоенная трудовая книжка. Открываю:

«Уволен 12 июля 1941 года в связи с призывом в Красную Армию».

С тех военных времен так и не появилось новых записей в трудовой книжке — я все еще служу.

А что, может быть, когда-либо пригодится мне эта книжка? Ведь рано или поздно, а наступит день, когда придется распрощаться с военной службой. Едва ли я усижу на пенсионном положении. Пойду работать куда-нибудь. Например, преподавать… Но что заранее загадывать. Пусть книжка полежит пока.

А это что? Конверт с номером моей полевой почты, с моим адресом. Адрес уже почти невозможно прочесть — так затерт конверт. Долго я носил это письмо в кармане гимнастерки, перечитывал не раз. Оно получено летом сорок второго года, когда я, прежде чем отправиться на фронт, проходил ускоренный курс пехотного училища. Письмо Рины, присланное ею из Алтайского края, где она с сынишкой обосновалась после эвакуации. Я это письмо и сейчас помню почти наизусть. Но не поэтому не хочу перечитывать его. Для меня это и теперь, по прошествии стольких лет, было бы нелегко. В этом письме Рина сообщила мне, что наш сынишка умер. Ему было всего год… Умер, уже выдержав блокадную зиму и многонедельный путь в теплушке на восток… Если бы Володя остался жив, ему сейчас было бы под тридцать, а я, наверное, имел бы уже звание деда… Как много не только недожитых, но и едва начатых и совсем не начатых жизней загубила война!

4

С того времени, когда я извлек из шкафа свою старую полевую сумку, прошло немало дней. А я так и не довел до конца своего намерения — разобраться в ее содержимом. Просто нет свободного времени. Почувствовав себя лучше, я, не принимая во внимание бурных протестов Рины и Пал Саныча, вернулся на службу. И покатились день за днем, заполненные до предела. Встречали инспекцию, готовились к учениям. Учения, правда, не начались в тот срок, в который мы ожидали, отложены почему-то. Но ждем команды в любой день. Прихожу домой усталый, и всегда есть работа на завтрашний день — подготовиться к выступлению, соответственно почитать — этого не сделаешь днем, в служебном кабинете, среди прочих дел. До старой сумки не доходят руки. Но я не убираю ее со стола, иногда выпадают свободные минуты, чтобы просмотреть ее содержимое. Чаще всего это бывает глубокой ночью. Вот как сейчас.

А может быть, я затеял мои изыскания в ней не столько для Володьки, сколько для себя? А с ним… Не очень ладно у нас с сыном получается. Кто, собственно, больше виноват в том, что произошло?

Мы с Риной или он?

А произошло вот что.

Поздно вечером, вернувшись домой, я увидел, что на вешалке нет ни шапки, ни пальто Володьки.

— Опять где-то бродит! — сказал я вышедшей в переднюю Рине. — А утром пойдет на работу не выспавшись. Вскружила ему голову эта Фая…

Рина как-то растерянно посмотрела на меня, ее губы дрогнули, она проговорила тихо:

— Ты знаешь, Владимир собрался куда-то завербоваться!

— Этого еще не хватало! С чего это он?

— Не знаю… Но, может быть… Ты помнишь вчерашний разговор?

Накануне Вовка, как это случалось с ним последнее время частенько, вернулся домой значительно позже, чем кончились занятия в вечерней школе. Когда в прихожей щелкнул, закрываясь, дверной замок, было уже около двенадцати. Я слышал, как Володьку встретила Рина и повела на кухню — ужинать. Поздние возвращения Вовки уже стали обычными, и я не собирался выходить, но, услышав расстроенный голос Рины, вышел.

— Вот, полюбуйся, — показала она на Вовку, сидящего за столом и управляющегося с холодной куриной ногой.

— Что смотреть? — Я действительно пристально поглядел на него. — Аппетит вполне удовлетворительный.

— Да не о том я! — досадливо махнула рукой Рина, и только сейчас я заметил, какое у нее огорченное лицо. — Ты представляешь? Он сейчас признался в любви!

— Тебе? Новость не такая сенсационная, — не удержался я от шутки. — Ты — мать, тебе положено принимать сыновние изъяснения.

— Он признался в любви к этой самой Фаине! Всерьез жениться собирается! У них роман!

— Ну что ж, — не пошатнулся я и при этом сообщении. — Раз парень уже пытается бриться, пусть начинает романы.

— И это ты говоришь при нем? — ужаснулась Рина. — Он же еще ребенок! Несовершеннолетний!

— А что особенного, мама? — подал голос Володька, одолев к тому времени куриную ногу. — На вещи надо смотреть ясно и просто. Если два взрослых человека полюбили друг друга…

— Вот что, взрослый человек, — прервал я его, — не слишком ли ты просто смотришь на вещи? Пойдем-ка, потолкуем вдвоем.

— Я еще не выпил чай! — сделал Вовка слабую попытку оттянуть разговор. Видимо, он догадывался, что я могу задать ему вопрос о том, о чем мать напрямую вряд ли решится спросить.

— Налей-ка нам по стакану горячего, — попросил я Рину. — Мы с Вовкой пойдем ко мне и выясним, что же стряслось и стряслось ли что?

Когда мы, запасшись чаем, пришли ко мне в кабинет и уселись, поставив стаканы на письменный стол, я, видя, что Вовка порядком встревожен, дал ему немножко успокоиться, а затем решительно предложил:

— Ну, а теперь поговорим как мужчина с мужчиной.

— Поговорим, — не очень охотно согласился он.

— Итак, ты сообщил матери, что испытываешь к Фае самые серьезные чувства?

— Да… Мы поженимся.

— Ну что ж, — слегка ошеломленный этим заявлением, призадумался я. — Но достаточно ли хорошо вы знаете друг друга? И уверен ли ты, что твой выбор — окончательный? Сегодня тебе нравится Фая, а потом может понравиться еще кто-нибудь…

— Нет! — даже как-то вздернулся Вовка. — Больше я никогда никого не полюблю.

— Ого! Не рановато ли делать такие заявления?

— Я совершеннолетний.

— Еще не вполне.

— Не имеет значения. Я уже могу отвечать за свои поступки, папа. И я имею право на серьезные чувства.

— В том числе и на чувство ответственности.

— Перед кем?

— Ну, если не перед самим собой, то хотя бы перед своей избранницей. Ты в самом деле жениться собрался? Сейчас, немедленно?

— Не то чтобы сейчас, сразу, но мы решили…

— И никак нельзя отложить решение?

— Нет…

— Это почему же? — Я пристально глянул Володьке в глаза. — Вы…

— Нет, что ты, папа! — Щеки Володьки вспыхнули румянцем смущения, он, вероятно, догадался, о чем я хотел его спросить. — Поверь, папа, что…

— Ладно, верю! — поспешил я погасить испуг в его глазах. И не только испуг — гнев, искорки которого замерцали в его карих с крапинками глазах, таких, как у Рины, хотя он их и не мог у нее унаследовать. Но такие же искорки бывают и у нее, когда она сердится.

— И когда же вы нас с матерью позовете на свадьбу?

— После того, как Фая кончит десятый класс.

— А восемнадцать лет когда ей исполнится?

— В июле. Она немножко моложе меня.

— Ишь ты, старик… Ну, и как, где вы намерены жить потом? Если ты все-таки поступишь в высшее военное училище…

— Я буду поступать в университет.

— Ну что ж… Тебе виднее, кем быть. Однако серьезно ли твое решение? Ты еще с седьмого класса собирался стать офицером.

— Я передумал, пана.

— Почему?

Володька помялся. Видно, ему все же не хотелось огорчать меня.

— Я не потому, что против службы в армии… Надо, так срочную отслужу. Я долго думал. Но быть на всю жизнь военным — не очень перспективно. В любой момент можно оказаться ненужным.

— Откуда ты успел набраться таких взглядов? Не знаешь, какова обстановка на свете? Надеюсь, в газетах читаешь не только спортивные новости?

— Но это временные осложнения. А потом все успокоится.

— Когда потом? После всеобщего разоружения? Или после всеобщей войны?

— Я думаю, папа, такая война теперь — анахронизм. Ведь известно, в ядерной войне победителя быть не может. И это понимают все.

— Но это еще не значит, что не может возникнуть самой войны.

Володька только улыбнулся в ответ, и в его улыбке я почувствовал нечто снисходительное. Я не узнавал своею сына. Еще недавно он был доверчивым парнишкой, каждое мое слово принимал без всякого сомнения. А теперь передо мной сидел какой-то доныне не известный мне юноша, совершенно уверенный, что все им решается абсолютно правильно и пересмотру не подлежит. Когда он успел стать таким? И кто его таким сделал? Как незаметно, прямо-таки на глазах, меняются сыновья! Неужели я, занятый своею службой, воспитанием тысяч таких, как Володька, что-то просмотрел в нем?

— Очень уж ты благодушно настроен, — сказал я Володьке. — «Если надо — срочную отслужу, война не может возникнуть…» Кто-то вместо тебя будет принят в училище. А ты, мой друг, даже срочную служить не очень охоч, вроде одолжение государству делаешь? Знаешь, мне, пожалуй, стыдно за тебя, сын.

В глазах Володьки что-то дрогнуло:

— Тебе не придется стыдиться за меня, папа. Если призовут — прослужу как надо. Но только лучше потерять два-три года, чем всю жизнь.

— Потерять? Разве военная служба — это потерянные годы? Да нельзя стать настоящим мужчиной, не пройдя ее! «Потерять…» По-твоему, я понапрасну теряю жизнь? И другие офицеры — тоже?

— Кому что правится, папа…

— Очень неожиданно ты разлюбил то, что выбрал. А впрочем, — спохватываюсь я, — если это действительно так, то уже хорошо, что это случилось сейчас, а не позже. Позже пришлось бы ломать жизнь. Ты прав, без призвания любое дело не дело, а тем более профессия офицера. Ее сменить труднее, чем любую другую. Ты помозгуй-ка все-таки обстоятельнее — правильный ли выбор делаешь? Кем думаешь стать, окончив университет?

— Там видно будет.

— Видно должно быть с самого начала… Выходит, тобой руководит не призвание? Скажи откровенно, почему ты вдруг решил поступить именно в университет?

— Фая туда собирается…

— Значит, ты — за компанию?

Вовка вспыхнул:

— Я могу решать и самостоятельно!

— А она что, против того, чтобы ты стал военным, как хотел раньше?

— Нет, она меня не отговаривала, нисколько. Наоборот… Знаешь, как она тебя уважает!

— Очень рад… Ну, ладно. На какой же факультет вы намерены поступить?

— На физико-математический.

— Значит, когда закончишь, сможешь быть или преподавателем, или научным работником. Мечтаешь о кафедре, о лаборатории? Какие-нибудь проблемы уже имеешь в виду разрабатывать?

— Не знаю…

— Ну а я и тем более… Кем ты практически хочешь быть — ну, всю жизнь? Ты всерьез задумывался об этом?

— Меня интересует электроника. А для того чтобы ею заниматься, лучше быть штатским.

— Как сказать… Дело идет к тому, что в армии, даже в пехоте, командиру придется иметь с нею дело. И вообще ты не прав, сын, считая, что между офицером и штатским специалистом — огромная дистанция. Она, брат, сокращается довольно быстро. Это когда-то офицер ходил на службу с саблей, а инженер или педагог — с портфелем. Теперь с саблей офицера не увидишь, а с портфелем — частенько. Все в соответствии с развитием техники. В прежние времена военная техника была от обычной начисто отлична. А теперь — и машины, и рации, и многое другое в принципе одни и те же и в армии и не в армии, только назначение разное. Поэтому и офицер теперь — не в замкнутом сословии, как некогда. Одной ногой он в армии, а другой — на гражданке. И это естественно. А ты стараешься противопоставить одно другому.

— Да я не противопоставляю, — смущенно улыбнулся Вовка. — И быть военным мне интересно бы, знаешь. Но только вот разные соображения…

— Ну что же, соображай, соображай, — улыбнулся я. — Время еще есть, прикинь, что и как. Помозгуй как следует, где твоей душе место. И не думай, пожалуйста, что армия твои таланты зароет. Это, брат, взгляд давно устаревший, что в офицеры идет тот, кто ни на что большее не способен.

— Да я так и не считал… Хорошо, я еще подумаю, папа! Но пока что мы с Фаей все-таки имеем в виду университет.

— Допустим, оба выдерживаете экзамены и поступаете. Ну а если один из вас выдержит, а другой нет? Тогда как?

— Другой устроится на работу. Снимем комнату…

— А ты знаешь, сколько стоит снять комнату в городе?

— Как-нибудь проживем.

— Прежде чем жениться, надо создать базу… — начал я поучать Вовку, но сразу же скомкал свои поучения, вспомнив, что мы с Риной поженились, имея базой только горячее желание быть вместе и две студенческие стипендии.

Мне нравится, что Вовка стремится к самостоятельности и не боится трудностей жизни. Как-то забываем с годами, что молодости свойственно не принимать в расчет многое из того, что позже кажется безусловно важным. Но с другой стороны… Действительно, почему же то, что казалось нетрудным в юности нам, должно быть более трудным для наших детей? Конечно, в мире многое переменилось. Повысился уровень «детскости», что ли? Мой отец шестнадцати лет уехал из деревни в Питер на заработки, имея при себе только родительское благословение, ковригу хлеба и полтину деньгами. Устроился в артель каменщиков, где работал один из земляков, и уже с первой получки стал посылать по рублю-другому в деревню. Я, как и многие мои сверстники, к девятнадцати годам считал себя вполне самостоятельным человеком и даже мысль о том, чтобы пользоваться какой-нибудь родительской помощью, считал для себя обидной. Да и родители мои не очень-то старались опекать меня с первых шагов самостоятельной жизни. А сейчас? Наши дети к семнадцати-восемнадцати годам куда более развиты, чем мы в свое время. В споре с ними по любому вопросу — палец в рот не клади. А вот в смысле житейской самостоятельности… Не у всех она в характере заложена, как у Володьки. Чтобы далеко не ходить за примером — наш Пал Саныч. У него сын — инженер, уже семь лет женат. Невестка тоже в конструкторском бюро работает, да и семья не велика — одна дочка. Но Пал Саныч регулярно, как алименты, посылает своему великовозрастному дитяти деньги из каждой получки, из своих сбережений наскреб им на кооперативную квартиру. Подозреваю, что и служить-то он продолжает не только из любви к армейской жизни. Может быть, и ушел бы на покой, имея за плечами достаточную выслугу, да будет ли ему покой, если из пенсии он не сможет выделить для сына столько, сколько выделяет из полковничьей зарплаты.

Старикам порой свойственно сетовать на молодежь: и эгоистична она, и бессердечна, и слишком поздно освобождается от инфантилизма. Я не считаю, что вся молодежь такова. Однако посмотришь иной раз на солдата-новичка: парень образованный, высшей математике обучен, а в первый год службы ходит маменькиным сынком. И даже лейтенант, из училища, имеющий под началом десятки людей, за которых он отвечает и которых должен воспитывать, случается, тоже оказывается большим ребенком, к которому нужен особый подход, — пусть таких солдат и лейтенантов мало, но они есть. Чтобы стать настоящим мужчиной, еще недостаточно начать бриться или даже жениться и произвести на свет потомство. Надо еще выработать в себе чувство собственного достоинства, умение нести ответственность, причем не только за свои собственные поступки. А тем из нас, отцов, кто упрекает современную молодежь в инфантильности, иждивенчестве, может быть, стоит прежде всего упрекнуть себя. Ведь, если ребенок не научился самостоятельно надевать штанишки, в этом прежде всего виноваты его родители.

Мой разговор с Вовкой в тот вечер продолжался долго. Мы оба забыли про чай, он остался нетронутым… Все-таки мне хотелось бы знать, действительно ли прочны и долговременны его намерения насчет Фаи. Но ведь никто и ничто, никакая вычислительная машина, и даже сам он сейчас не в силах определить, насколько основательны его чувства. Ему-то сейчас, да и Фае, наверное, кажется, что у них любовь до гроба. Но рано, конечно, очень рано парню думать о семейной жизни. Я высказал ему это самым решительным образом.

Вовка, слушая меня, сжался, как еж, а потом выпустил колючки:

— Не даете, значит, родительского благословения? — И вышел быстро, так, что я ничего не успел ему больше сказать.

Глава вторая

ВСТРЕЧНЫЙ БОЙ

1

Весна в разгаре… На улицах нашего городка шумят ручьи — солнце быстро сгоняет снег со склонов гор, они уже перестали быть белыми. Уже возятся в рощице на окраине меж голыми черными ветвями и озабоченно перекликаются только что прилетевшие грачи.

И не замечаю, как летит время. Что значит — быть в деле! А когда лежал на положении больного, каждый час был тягуч и длинен, как серый осенний день.

Пал Саныч грозит мне самыми страшными последствиями и даже устрашает тем, что оставит меня без своей опеки — в порядке санкции за то, что я не выполнил до конца его строжайших предписаний. Я знаю, конечно, что без опеки он меня не оставит, но как бы я хотел, чтобы она мне больше не понадобилась!

Чувствую я себя преотлично. Смешными и ненастоящими кажутся мне такие недавние опасения быть уволенным в отставку. Нет, мы еще послужим, товарищ Сургин!

Верно говорят, что дело эффективнее лекарств и процедур. Пал Саныч как-то в разговоре даже обосновал это с научной точки зрения. Он считает, что, чем меньше мы думаем о болезни, тем меньше даем ей овладевать собой. Психотерапия. Но действует Пал Саныч все же вопреки этой теории, и коли «засечет», что ты болен, так уж не даст покоя, и психотерапию вытеснит самой обыкновенной. Недавно ему удалось снова загнать меня в постель — на целых два дня.

Случилось же, однако, так, что психотерапия «сработала» неожиданно и эффективно. И этому положил начало сам Пал Саныч.

Придя ко мне в одно прекрасное утро, он, измерив мне давление, сказал с довольным видом:

— Ну, что ж, хорошо уже, что нет ухудшения. Теперь лежите спокойненько, на службу не спешите, обстановочка сейчас такая, что лучше вам там не появляться…

— Это почему же? — встревожился я.

— Приказ о начале учений поступит вот-вот. В девять генерал собирал всех начальников дивизионных служб и давал предварительные указания.

— А почему же мне ничего не сообщили? Что, уже списали со счета?

— Да что ж вам сообщать, милейший? — искренне удивился Пал Саныч. — Вы же на постельном режиме!

— К черту режим! — вырвалось у меня. Я хотел тотчас же встать, но сдержался, дабы не огорчать добряка доктора. Дождался, пока он ушел, и сразу же заторопился к себе в политотдел.

Разве мог я отсиживаться дома?

2

…Итак, учения начались. Сегодня на рассвете полки подняты по тревоге и вышли в поле.

Как всегда перед учениями, работы у меня и моих политотдельцев было невпроворот. В политотделе почти никого не оставалось — все разъехались по частям. Да и я не стал сидеть на месте, после того как мы с Порываевым и начальником штаба, уже зная, что дивизия будет отрабатывать, встречный бой, обсудили, какому полку доверить выполнение главной задачи — действовать впереди. Мы единодушно сошлись на том, что лучше всего поручить это Рублеву, учитывая его опыт и способность быстро и верно оценивать обстановку.

Почти сутки безвылазно провел я в частях, проворачивая всю ту работу, которая, хотя и ведется обычным порядком, становится особо напряженной перед выходом на учения. Провести на местах инструктаж политработников, побывать на собраниях партийных и комсомольских организаций, помочь их секретарям в расстановке сил, в подборе агитаторов да, наконец, просто поговорить с солдатами — этому требуется отдать не только время и силы, но и душу. Сидя в политотделе, всего не исполнишь. Да и не могу я по части мобильности отставать от подчиненных. Они — народ в основном молодой, подвижный, засиживаться у себя за столами не любят. Мой помощник по комсомолу Бахтин — тот вообще постоянно пропадает в подразделениях. А уж о «капитанском корпусе» — так мы шутя зовем инструкторов, они у нас все, как на подбор, капитаны — и говорить не приходится.

А теперь мы уже далеко от нашего гарнизонного городка, на марше.

Более трудных условий для учений, пожалуй, и выбрать было нельзя. В самом разгаре весенняя распутица. Сверни с дороги — и сразу завязнешь. Только гусеничные машины да колесные бронетранспортеры с их толстыми резиновыми обутками проходят беспрепятственно. Да и то не везде. Все речки, даже ручейки, еще недавно затаенные под снегом, разыгрались вовсю. Словно опьянев от изобилия воды, они скачут по камням, оплескивают скалы, до которых в обычное время им не добраться, треплют и бьют о камни ветки, коряги, стволы деревьев — все, что весенние потоки сносят с гор.

Под мостами и мостиками вода ревет угрожающе, трясет их, словно спеша, пока еще обладает недолговечной силой, показать ее. Весна в этом году быстротечная, стремительная, солнце сияет во все небеса, ни единая тучка не набежит на него, и едва начала звенеть первая капель, как уже согнало весь снег. Словом, проходимость местности, говоря военным языком, неважная.

Проходимость…

Въелась же в меня за годы службы привычка даже явления природы оценивать с точки зрения применения к военному делу. Нет чтобы просто полюбоваться бурно играющей по камням, ошалевшей от весеннего перепоя речкой — обязательно подумаешь: как быть, если придется переправлять через нее людей и технику? И берег такой реки — скалистый, поросший лесом — для меня не просто живописный, радующий глаз своей диковатой красотой пейзаж. Нет, ведь обязательно подумаю: а что, если по нему пройдет передний край — где лучше оборудовать позиции? Или — как наступать на такой рубеж, если на нем противник?

Подобные «дорожные» размышления давно стали для меня полусерьезной, полуавтоматической игрой.

Но сейчас они — не только упражнения ума. Я не просто еду в своем служебном газике через район учений, но и прикидываю, как тут могут развернуться «боевые действия».

В прошлом году в такую пору мы учений не проводили. Наш генерал, Николай Николаевич Порываев, в ответ на вопросы некоторых сверхосторожных товарищей, нельзя ли было с началом учений немного повременить, чтобы поберечь технику, ссылается на указания свыше. Сильно подозреваю, что он сам напросился, чтобы начать учения именно сейчас. Это в общем-то в порядке вещей — подаем идею «наверх», там она оформляется в указания, они спускаются к нам, и уже кажется, что идея рождена где-то «наверху». Есть известное толстовское определение: человек подобен дроби, где числитель — то, что он есть, а знаменатель — то, что он о себе думает; чем больше числитель, тем больше дробь. Пожалуй, примерно по этой же формуле можно определить ценность и мудрость решений, которые нам предназначено исполнять; в числителе — опыт, инициатива, чаяния «низов», в знаменателе — желания «верхов».

Хотя и сетовал у нас кое-кто в дивизии, что время для учений очень уж неподходящее, но каждый здраво понимает, что коль учения — репетиция боевых действий, то не следует выбирать удобного времени — воюют-то при любых условиях.

Учебную задачу нам поставили довольно трудную. Дивизия должна совершить многокилометровый марш по горам, причем почти все мосты на пути значатся условно взорванными. Затем предстоит преодолеть перевал, выйти в долину и вступить во встречный бой с условно обозначенным противником.

Газик, в котором едем я и мой заместитель подполковник Кобец, бойко катит по асфальтированной дороге, которая петляет вдоль реки в узком ущелье, повторяя все ее извивы и повороты. Слева вплотную к асфальту — задери голову, не увидишь неба — скалистая круча с редкими кустиками в расселинах. По серой, шершавой, в глубоких трещинах отвесной скале к дороге сбегает множество струй; они, как серебряные прозрачные нити, посверкивая на весеннем солнце, спадают вниз, и от их прозрачности, от их мерцающего сверкания кажется, что скалы тоже приобретают какую-то прозрачность и подвижность, и чудится даже, что серый камень пошевеливается, — может быть, такое впечатление создается оттого, что мы едем быстро.

А справа внизу, под откосом, крутится меж темных от влаги камней белая пена. Иногда волна внахлестку ударяет о камень, и тогда на какой-то миг во взлетевших брызгах вспыхивает маленькая радуга, которую едва успеваешь уловить взглядом.

Водитель притормаживает: внизу, под колесами, уже не то ровное, монотонное шуршание, когда машина идет по асфальту, а хруст, скрип, скрежет. Мы свернули с шоссе в лощину, по которой, крутясь меж камней, подныривая под наваленные стволы с обломанными сучьями, бежит говорливый, бойкий пенный ручеек. Солдат-регулировщик указывает нам путь флажком, и мы едем вдоль ручейка, прижимаясь правым бортом к густому кустарнику, голые черные ветви которого кое-где белеют свежими надломами: до нас здесь, с ходу прокладывая эту дорогу, прошли бронетранспортеры, грузовики, тягачи. Собственно, дороги почти не видно, лишь влажно темнеют две колеи, продавленные колесами и гусеницами по краю ручейка в гальке и в обильно устилающей ее коричнево-черной прошлогодней листве.

Впереди, за поворотом, слышен надсадный рев моторов. Проехав еще немного, мы вынуждены остановиться. Перед нами застрял тягач с пушкой: ранее прошедшие машины размололи колею, из-под гальки выступила глинистая жижа, и тягач засел в ней по самые борта. Пушку уже отцепили, подогнали другой тягач, солдаты протянули от него трос, но застрявший тягач не поддается.

Проезжая мимо, гляжу на возбужденные, раскрасневшиеся лица солдат. Все молодой, старательный народ, на лбах под серыми ушанками поблескивает пот.

Хочется чем-то помочь им. Но толкать пушку есть кому и без нас. Ребята и так отлично понимают, что делать.

Переваливаясь на камнях, скрытых под буйно шумящей водой, наш газик осторожно перебирается через ручеек. Скрежеща передачами, он выкарабкивается на сухое, подскакивая и припадая катит по неровной дороге, только что промятой машинами в плотном кустарнике. Из-за серой гущины кустов почти ничего не видно, только синеет впереди, словно гребень гигантской застывшей волны, горная вершина. Но я знаю — как только проедем заросли, перед нами откроется полонина — горный луг, почти ровный, с небольшими продолговатыми лощинками, полого подымающийся к той вершине, что синеет впереди. По краю полонины проходит шоссе, ведущее через перевал. Где-то перед шоссе огневые точки условного противника. Мы должны, действуя основными силами дивизии, прорвать его оборону и овладеть шоссе. Я и Кобец только что заезжали на КП дивизии, чтобы уточнить обстановку и нанести ее на наши карты.

Кустарник редеет. Кое-где сквозь ветви начинает проглядывать просторная, залитая солнцем, коричневато-серая, еще совсем недавно освободившаяся от снежного покрова полонина. Издалека доносится неровный гул моторов и, приглушенные расстоянием, мягко тукают редкие выстрелы. Посмотреть, как наши наступают? Но на «поле боя» на газике не выедешь — сцапает посредник и объявит «убитым», невзирая на наши должности. Что ж, все должно быть, как в настоящем бою. Порываев постоянно внушает: «Что от солдат требуем, то и сами должны исполнять». Когда он бывает на переднем крае, носит каску, ходит пешком, того же требует от всех, независимо от звания и чинов. И у нас в машине припасены каски для каждого.

Мы идем вслед за поджидавшим нас связным, продираясь через жесткие кусты, на ветвях которых кое-где еще сохранились прошлогодние листья — порыжевшие, скрученные минувшими холодами.

Связной приводит к укрытому в кустах окопу, который становится виден лишь тогда, когда мы подходим к нему вплотную. Из окопа торчит прутик антенны, слышно, как попискивает рация, поставленная на прием. Рядом с радистами, возле стереотрубы, — Порываев.

Окоп не такой маленький, каким он кажется с первого взгляда, и в нем довольно много народу, как почти всегда бывает там, где находится комдив: радисты, дежурный телефонист, офицеры из штаба. Но вообще-то Порываев не любит лишних людей возле себя. Все это знают, и если кто и задерживается на его НП, то лишь по крайней необходимости и ненадолго. Я не пришел бы сюда, если бы Николай Николаевич не передал, что хочет видеть меня. Зачем я понадобился ему?

Порываев еще не замечает нас. Чуть сдвинув фуражку на затылок, чтобы не мешал козырек, смотрит, припав глазом к окуляру. Наконец, оторвавшись от стереотрубы и взглянув на часы, досадливо надвигает фуражку на лоб — есть у него такой не по годам мальчишеский жест — и только после этого обращает внимание на меня и Кобеца.

— План боя меняется, — говорит мне Порываев. — Удар по фронту не сулит нам успеха. Я только что поставил задачу полку Рублева. — Он раскрывает свою планшетку с заложенной в нее картой. — Вот смотрите: здесь у развилки, за передним краем «противника», единственный уцелевший в этом районе мост. Предстоит скрытно, небольшими силами выйти к нему, захватить и удерживать до подхода наших основных сил. Фланговым ударом, вот здесь, Рублев развивает наступление вслед за своим передовым отрядом…

Итак, комдив принял новое решение: учитывая плохую проходимость местности, действовать вначале лишь одним полком, вернее, одним батальоном этого полка.

— Прошу вас, — продолжает Порываев, — главное внимание сейчас уделите рублевскому полку: он ближе других к шоссе. И очень важно, если у него обозначится успех, сделать это как можно быстрее примером для других. Если надо, не стесняйтесь использовать для этого оперативную радиосвязь. Дайте-ка вашу карту!

Порываев сам делает на моей карте пометки, обозначая изменение задачи Рублеву, мы уточняем детали, и я, спрятав карту в планшетку, вместе с Кобецем отправляюсь в обратный путь. Послать его в полк Рублева или отправиться туда самому?

Но, как догадываюсь, Порываев хочет, чтобы сейчас, в ответственный момент, я сам был у Рублева. Хочет потому, что знает о моих довольно близких отношениях с ним, а также потому, что слегка тревожится, зная характер Рублева, склонного порой действовать слишком поспешно. Конечно, комдив не считает, что я должен быть при Рублеве комиссаром. Но я знаю, от моего присутствия ему будет спокойнее. Ведь у меня все же фронтовой опыт, а Рублев в войну был еще мальчишкой и, хотя служит в армии уже лет двадцать, настоящего пороху не нюхал.

Приотставший было Кобец нагоняет меня:

— Может быть, нам вместе к Рублеву поехать? Чтобы все разом охватить: вы в один батальон, я — в другой.

— Нет, зачем же? — говорю я в ответ. — Поверяющие из округа вот-вот там появятся, инструктор наш уже в полку да еще мы с вами оба… Не многовато ли гостей, когда хозяева на работе?

— Как считаете нужным, — кротко соглашается Кобец. Но я знаю: под этой кротостью — недовольство, что ему нужно согласовывать свои действия со мной. Хотя мы служим в дивизии вместе не первый год, ни Кобец, ни я все еще не свыклись с тем, что он — мой подчиненный. Если бы мы до нашей теперешней совместной службы не знали друг друга, то, вероятно, быстро бы привыкли один к другому, как свойственно людям, оказавшимся на совместной работе. Но мы-то с Кобецем знакомы очень давно, еще с войны. Правда, последние годы до нашей встречи с ним в дивизии мы ничего не слышали один о другом.

…Особенно памятна мне наша первая встреча летом сорок третьего перед тем, как начались бои на Курской дуге, — в тех местах стоял полк, в котором я начинал свою фронтовую службу.

На моих погонах красовалось тогда всего по одной маленькой звездочке. И должность моя была небольшая: командир стрелкового взвода. Я прибыл в полк в то время, когда он находился на формировке.

Взвод получил не сразу. Довольно долго мы, офицеры, только номинально числились командирами: командовать-то до прибытия пополнения было некем. По этой причине времени свободного у нас было хоть отбавляй. А чем его заполнить? Читать? Но что? В моем распоряжении была одна-единственная попавшая ко мне случайно книжка — маленький томик Блока. Я любил заглядывать в нее.

Однажды, когда я сидел на крылечке хаты, в которой жил, и перелистывал Блока, я услышал строгий возглас:

— Товарищ младший лейтенант!

Передо мною стоял незнакомый капитан — высокий, с тонким, нервным лицом. На его тщательнейшим образом заправленной гимнастерке посверкивала одна-единственная награда — медаль «За боевые заслуги», а кирзовые сапоги начищены были чем-то необыкновенным так, что сверкали, словно лакированные.

Я вскочил, полагая, что капитан, видно ретивый службист, намерен сделать мне замечание за то, что я не заметил его и не отдал ему чести. Во искупление своей невольной вины я лихо откозырял ему. Капитан ответил мне небрежным взмахом ладони и спросил, показывая на книжку:

— Что это у вас? — Взял, полистал: — Стишки? Рекомендую вам в свободное время читать уставы, а не это. — Он брезгливым жестом вернул мне томик.

Так я познакомился с Кобецем, который был прислан к нам в батальон заместителем комбата по строевой части, а до этого, как мы потом узнали, был где-то комиссаром батальона, но после упразднения комиссарских должностей его на политработе почему-то не оставили.

С той встречи я почувствовал: Кобец невзлюбил меня с первого взгляда. Да и я, пожалуй, отвечал ему в этом отношении взаимностью. Даже то, что обычно очень сближает людей — совместное участие в боях, — не сдружило нас, хотя и побудило с бо́льшим уважением относиться друг к другу, особенно после того случая, когда роте, в которой я служил, пришлось выдержать, в первые дни боев на Курской дуге, в открытой степи, сильную контратаку немцев. Именно тогда, в самый трудный момент, к нам в роту, выбитую уже наполовину, явился Кобец с подкреплением из нескольких бойцов, наспех собранных из тыловых подразделений, и это решило исход боя в нашу пользу. В том бою я увидел, что Кобец храбр и не кланяется пулям, а это главное, что заставляет уважать человека на войне. Не нравилось мне только то, что Кобец настойчиво вмешивался в каждую мелочь, словно бы не доверяя нам, командирам. Но такова уж была — да и поныне осталась такой — его натура. Человек он искренне преданный делу, действует всегда из самых благородных побуждений, но действует довольно часто таким образом, что это не вызывает расположения людей к нему.

Мы расстались с Кобецем в конце сорок третьего, когда меня ранило. Вернувшись из госпиталя в полк, я его там уже не застал: говорили, что Кобец, к тому времени получивший звание майора, дослужился до заместителя командира полка по строевой и вскоре после этого ушел куда-то на повышение. Поговаривали, что наш командир полка, который с Кобецем не очень ладил, дал ему, чтобы быстрее избавиться от него, великолепную характеристику. Потом, по слухам, кто-то еще во время войны видел Кобеца в тылу, на курсах усовершенствования. Затем я на многие годы потерял его из вида. Получив назначение сюда, я с удивлением увидел Кобеца в роли временно исполняющего мою должность и узнал, что до этого он служил в Москве в министерстве, в инспекции. Почему его у нас в дивизии не выдвинули на повышение, а прислали меня, оставив его только моим заместителем, не знаю. Во всяком случае, я в этом ничуть не повинен, как не повинен и в том, что Кобец все еще не может получить звание полковника, хотя мы с Порываевым и хлопотали об этом. А по каким причинам переместился Кобец из Москвы в наш гарнизон, остается тайной для меня до сих пор. Правда, как-то однажды, разоткровенничавшись, он объяснил это тем, что пострадал за свою принципиальность, работая в инспекции. Но, насколько я знаю Кобеца, принципиальностью он считает свою предрасположенность видеть в людях прежде всего плохое. Эта предвзятость вредна вообще, а в политработе — особенно. Но может быть, Кобец лучше, чем он мне кажется. За дело он болеет, правдив, упорен, когда отстаивает свои убеждения. Но я почему-то всегда насторожен по отношению к нему, и он, видимо, чувствует это. Знаю, что нехорошо это с моей стороны, и давно собираюсь поговорить с ним по душам. Но это не так-то просто. Психологическая несовместимость? Вот и сейчас — идем рядом, а теплого разговора не получается.

— Если вы к Рублеву, то не отправиться ли мне к его соседу? — спрашивает мой зам.

— Да, конечно! — отвечаю я. — Не исключено, что, если наметится общий успех, главная задача перейдет соседнему полку. Свяжитесь со мной оттуда в случае чего. — Я стараюсь, чтобы мои слова, обращенные к Кобецу, звучали как можно доброжелательнее. — Вечером встретимся!

3

Рублева я не застал на его временном КП — на опушке леса, где под сенью деревьев укрылись штабные автобусы. Верный привычке как можно чаще бывать в подразделениях, Рублев, оказывается, укатил в батальон майора Левченко. Ну что же, поеду туда, благо недалеко — в этом же лесочке.

Я нахожу Рублева и Левченко в газике склонившимися над планшетом с картой: Рублев ставит задачу батальону.

Рублев высок, смугл, курчавые черные волосы на висках пружинятся из-под фуражки. С горбинкой нос, быстрые глаза под густыми бровями. Чем-то, особенно бровями, он всегда напоминает мне Багратиона. А комбат Левченко круглощек, лицо розовое, чуть пухлые губы, ему уже за тридцать, но выглядит он куда моложе. Когда они рядом, бросается в глаза, как различны они не только внешне, но и характерами. Левченко спокоен в движениях, нетороплив в мыслях. Рублев же — весь энергия, огонь. В прежние времена из него вышел бы неплохой кавалерийский офицер.

— Видите, — показывает он комбату на карте, — все решается тем, сумеем ли быстро выйти вот на эту развилку. Сумеем — значит оседлаем шоссе и свяжем маневр «противника».

— Какова она, к той развилке стежка?.. — в задумчивости говорит Левченко, рассматривая карту. Пушистые брови его озабоченно сдвигаются. — Ущелье надо преодолеть, да еще речку…

Судя по карте, через речку должны быть броды. Но сейчас они наверняка скрыты бурно поднявшейся весенней водой.

— Ваше решение, товарищ комбат? — не терпится Рублеву.

Левченко сосредоточенно вглядывается в карту. Потом отвечает не спеша, как бы размышляя вслух:

— Много машин посылать — растянутся, свяжут друг друга, теснина там… Пошлю три бронетранспортера. Все остальное — параллельной дорогой. Дальше, но вернее.

— Что ж, правильно! — сразу соглашается Рублев. Но узнать его мнение до того, как Левченко объявил свое решение, едва ли удалось бы. Изволь думать сам. Заранее Рублев не подскажет, сначала выслушает.

— Кого думаете послать? — спрашивает Рублев. Он знает всех офицеров в своем полку.

— Макарычева! — без задержки отвечает Левченко.

Рублев на секунду задумывается:

— Ну что ж, пусть.

Лейтенанта Макарычева знаю и я. Не так давно служит, а уже вышел в передовики. В окружной газете был его портрет с лестной для оригинала подписью.

Рублев вскоре уезжает. Подозвав радиста, Левченко приказывает ему связаться с командиром роты, в которой служит Макарычев. Но вдруг, передумав, Левченко говорит мне:

— А поедемте прямо в роту. Недалеко же.

Я соглашаюсь. Проверю на месте, как ведется политработа в ходе учений.

…Машины стоят в прилепившейся к крутому склону горы рощице, по-весеннему прозрачной и светлой. Их можно заметить только тогда, когда въедешь в рощу — бронетранспортеры укрыты под деревьями. Правда, от ветвей, по-зимнему обнаженных, еще почти нет тени, поэтому на машины наброшены маскировочные сети.

Талый, посеревший снег меж деревьями испятнан четкими следами солдатских сапог, прострочен широкими узорными полосами, оставленными колесами бронетранспортеров. Во всех этих следах проступила серовато-голубая вода.

Солдаты в шинелях с подвернутыми полами и в касках, ремни которых затянуты по-боевому, с вещмешками за спиной, стоят кучками возле своих машин — сидеть ребятам, видно, надоело, батальон на исходных с утра.

Наше появление вносит некоторое оживление: любопытные лица поворачиваются к нашему только что затормозившему газику, кто-то поспешно бросает недокуренную цигарку, обрываются разговоры. К нам торопливой походкой уже идет, почти бежит, придерживая рукой планшетку и слегка путаясь в полах длинноватой шинели, командир роты, старший лейтенант Бакрадзе. Его большие, чуть навыкате глаза встревоженно расширены, рот, над которым чернеют маленькие усики, полураскрыт. Мне немножко смешно: и чего он так разволновался? Но я знаю: Бакрадзе, который совсем недавно командовал взводом в этой же роте, еще не освоился со своим новым положением и поэтому пребывает в состоянии непрерывной встревоженности. Ко всему тому Бакрадзе честолюбив.

Зная обидчивость Бакрадзе, Левченко, познакомив его с задачей, не говорит прямо, кому из офицеров роты он хотел бы поручить ее выполнение. Он спрашивает у Бакрадзе:

— Кто из командиров взводов для такого хитрого дела более подходящ?

— Любой! — не задумываясь, отвечает Бакрадзе. — У меня в роте все взводные хороши.

— Может быть, Макарычев?

— Макарычев? — В голосе Бакрадзе звучит нотка сомнения. Но он тотчас же соглашается: — Годится.

— Так позовите его, — говорит Левченко, — поставим задачу вместе.

И вот перед нами стоит вытянувшись, весь внимание, лейтенант Макарычев. Не в военной форме он, наверное, выглядел бы совсем юнцом. Пересеченная ремнем каски, чуть серебрится на весеннем солнце щека — похоже, что это пушок, но, наверное, лейтенантские щеки все-таки давно уже знакомы с бритвой. Внимательные, пытливые глаза из-под светлых бровей глядят на нас…

Да, этому самому лейтенанту в прошлом году я вручил кандидатскую карточку. Помнится, спросил его: «Почему в училище в партию не подавали?» И услышал в ответ: «Так я там себя еще ничем таким не проявил». — «А теперь?» — «А теперь видно, чего я стою». — «Но и в училище можно было увидеть». — «По отметкам? — усмехнулся он. — Главный экзамен здесь».

Пока Левченко и Бакрадзе ставят задачу Макарычеву, я, глядя на него, припоминаю, что кандидатский стаж его, кажется, уже на исходе, пора лейтенанта принимать в члены партии.

Когда Макарычев, получив задачу, поворачивается, чтобы идти к своим машинам, я спрашиваю:

— Скажите, товарищ лейтенант, еще не рассматривали вопрос о вашем приеме?

— Нет… — Макарычев вдруг почему-то краснеет.

К нам подбегает солдат-радист:

— Товарищ полковник, разрешите обратиться к товарищу майору?

Я киваю: пожалуйста.

— Товарищ майор, вас вызывает тридцатый!

Левченко спешит вслед за солдатом к машине, на которой развернута батальонная рация. Тридцатый — позывной командира полка.

Не успеваем мы с Бакрадзе выкурить по одной, как Левченко возвращается.

— Приказано начинать в пятнадцать ноль-ноль, — говорит он слегка возбужденно.

Мы смотрим на часы. До пятнадцати — совсем немного. Наш комдив верен своему принципу: на учениях — как на войне. Он любит ставить задачу так, чтобы на подготовку оставалось как можно меньше времени.

— По машинам! — звучит команда.

Взрыкивают моторы бронетранспортеров, торопливо сбегаются к ним солдаты. Синеватый дымок бензиновой гари плывет по рощице. Мимо нас, задевая бортами тонкие, черные, еще по-зимнему обнаженные ветви деревьев, проносятся один за другим «броники», и от их быстро вращающихся колес летят в нашу сторону ошметки мокрого снега, сучки, темные, влажные, тяжелые на лету прошлогодние листья.

Люблю смотреть, как мчатся боевые машины — грозные стальные звери, дышащие горячим маслом, отработанными газами. Зверюги, каждая из которых послушна какому-нибудь пареньку, которому мама до сих пор пишет: «Помни, что ты подвержен простуде, кутай горло». Пареньку, которому столько, сколько было Александру Матросову и Зое…

Три первых бронетранспортера, прошедшие мимо нас, сразу сворачивают в сторону, туда, где полого уходящий склон покрыт мелким кустарником, идут напролом и вскоре скрываются где-то внизу. Это повел свой головной взвод лейтенант Макарычев. Остальные машины тоже проходят мимо нас, но направляются не вниз по склону, а вдоль него. Дождавшись, пока пройдет последняя, мы с Левченко садимся в его газик. Левченко окидывает взглядом рощицу: не отстал ли кто? Нет, все машины ушли. Остались только широкие следы колес на снегу, протаявшем почти до темной старой листвы, устилающей землю, да запах отработанных газов еще щекочет ноздри…

Вот и наш газик трогается. В машине кроме меня, Левченко и водителя еще два батальонных радиста с рациями. Одна из них, та, через которую поддерживается связь с командиром полка, на приеме.

Выбравшись из рощицы, долго едем низом глухой лощины, откуда видна только неширокая полоса неба, окаймленная по сторонам темными острыми вершинами елок — словно две гигантские пилы, обращенные зубьями вверх. Под замшелыми стволами еще белеет нерастаявший снег. Там сумрачно, и кажется, никогда туда не пробраться солнцу, снег так и будет лежать вечно.

Дорога, по которой мы едем, едва намечена — зимой здесь никто не ездит, но летом по ней возят молоко с пастбищ. Она мне знакома. За годы, что я служу здесь, не осталось, наверное, ни одного проселка, по которому мне не случалось проехать хотя бы раз во время учений. Где-то тут поблизости мы в прошлом году наступали и оборонялись. Только направление было другим. А в сорок четвертом здесь воевали по-настоящему. До сих пор еще на полонинах и склонах высот можно угадать следы старых окопов, оплывшие, заросшие воронки.

Прямо передо мной — крепкий, широкий затылок Левченко, чуть наклоненный вперед. Левченко — человек не только крепкого здоровья, но и твердой воли. «Я хохол упрямый», — любит говорить он о себе, как бы давая понять, что его переспорить не просто.

Обычно разговорчивый, любящий, по его выражению, «побалакать», Левченко сейчас сидит неподвижно, ни разу не обернулся ко мне, не перекинулся словом. Наверное, волнуется: удастся ли Макарычеву вовремя выйти на развилку? Ведь с момента начала учения наш условный противник — соседняя дивизия — тоже действует. Обе стороны отрабатывают одну тему — наступление, встречный бой. И выигрывает тот, кто с меньшими задержками преодолеет все препятствия и быстрее выйдет к цели: «противной» стороне поставлена та же задача — захватить мост для наступления до подхода основных сил.

Представляю, как сейчас волнуется Бакрадзе, едущий где-то впереди нас в колонне в одном из бронетранспортеров своей роты, как нетерпеливо посматривает он на часы и поминутно оборачивается к сидящему позади радисту: «Связь держите?» Бакрадзе будет чрезвычайно уязвлен, если «противник» опередит Макарычева. А главное — тогда развилку придется брать с «боем».

Неожиданно впереди открывается речка. Она играет на солнце тысячами зайчиков, которые скачут вокруг угловатых камней, торчащих из воды. Слышно, как шумит речка, недовольная, что ей приходится протискиваться меж ними. Сейчас, пожалуй, через нее не найти брода. А пройдет время — и утомленная весенним неистовством речушка эта будет течь чуть-чуть лепеча, едва покрывая водой камешки на дне.

Здесь, на выходе из лощины, проселок выведет нас на шоссе, идущее вдоль реки к мосту, к тому самому, который должен захватить Макарычев и удержать до подхода батальона.

Наша колонна останавливается. Только один бронетранспортер, головной, уходит вперед — на разведку. Вот он, мотнув прутом антенны, свернул вправо и скрылся за выступом скалы — сейчас будет на шоссе.

Возле нашего газика, не глуша мотора, останавливается бронетранспортер — командирская машина комбата.

— Пошли! — говорит Левченко радистам. Те быстро подхватывают упаковки радиостанций.

— Вы со мной? — спрашивает меня Левченко.

Секунду-другую колеблюсь. С одной стороны, хочется все видеть своими глазами. С другой — знаю, как всегда связывает командира присутствие постороннего наблюдателя. Но я-то с Левченко слишком коротко знаком, чтобы он считал меня посторонним.

Забираюсь в бронетранспортер, становлюсь в открытом люке.

Наша машина идет в середине колонны. Видно, как бронетранспортеры, переваливаясь на неровной, каменистой дороге, разбрызгивая из-под колес грязь, выбираются на шоссе и, продолжая путь, исчезают за выступом скалы. Вскоре и нашу машину встряхивает на последней выбоине, и вот наконец она идет по асфальту. Справа, почти вплотную к борту машины, — косо уходящие вверх рыжеватые скалы. А слева, кажется, под самыми колесами, все та же шумливая речка. Машины идут с большими интервалами и на максимально возможной скорости. Левченко торопится провести батальон по открытому участку пути: если нас заметит авиация «противника», деться будет некуда.

Риск требует предосторожностей. На каждом бронетранспортере — пулемет, задранный стволом вверх, десятки глаз следят за воздухом.

Мне сверху — я по-прежнему стою в люке, — если взглянуть вниз, в нутро машины, виден только затылок опустившегося к радистам комбата. Но по сосредоточенному наклону его головы и по нервным движениям пальцев, сжимающих возле уха трубку рации, догадываюсь, что происходит что-то очень его волнующее. Может быть, уже есть вести от Макарычева?

Оторвав ухо от трубки и подняв лицо вверх, Левченко что-то кричит мне. Сквозь гул идущей машины я слышу:

— Оседлал! Развилку оседлал!

Успел-таки Макарычев, опередил «противника»!

Еще полчаса — и наш бронетранспортер, проскочив по мосту, сворачивает вслед за другими в кустарник, растущий по некрутому склону, и, чуть накренившись, останавливается. Неподалеку, рассредоточиваясь, притормаживают другие машины, с их бортов, подымая автоматы над головами, сыплются солдаты, бегут в глубь кустарника, откуда доносятся неровные перекаты пулеметных очередей, где звонко хлопают минометы и, словно щелкает большой бич, раздаются выстрелы безоткатки.

Служу в армии уже много лет, и давным-давно все здесь стало для меня привычным. Но когда на учениях слышу стрельбу, мне всегда представляется бой настоящий, кажется, прильни к окулярам стереотрубы — и увидишь танки с крестом на броне, серо-зеленые мундиры. Зримый образ войны не покидает меня. Вероятно, не покинет никогда…

Место для своего командно-наблюдательного пункта Левченко выбрал на высоком склоне. Отсюда хорошо виден крутой скалистый берег речки, кое-где прорезанный глубокими, густо заросшими оврагами. По одному из них Макарычев и вывел свои машины к развилке.

Звуки боя усиливаются: вступили в действие основные силы батальона, пришедшие на помощь взводу Макарычева.

Устроившись меж двумя каменными глыбами, торчащими из земли, Левченко в бинокль наблюдает за ходом боя. Но вот его зовет радист. Левченко берет трубку. Не могу разобрать, с кем и о чем он говорит. Но по его интонации догадываюсь, что он очень взволнованно расспрашивает о чем-то.

Наконец Левченко отдает трубку радисту, оборачивается ко мне, улыбается:

— Молодец, Макарычев, выполнил задачу! — Но по лицу Левченко пробегает тень: — Хотя и с потерями…

— С условными?

— Как сказать… — Левченко хмурится. — Одну машину посреди речки бросил.

— Это же ЧП!.. — вырывается у меня.

— Так война — она вся ЧП.

— Согласен. Но все-таки…

— А как вы думаете, если бы в настоящем бою так: машина застряла, а времени вытаскивать — нет. Что делать командиру?

— Безусловно продолжать выполнять задачу.

— Макарычев так и сделал. Рассадил людей с той машины на другие, пошел дальше. Я ему благодарность объявил. За своевременное выполнение. По военному времени за то, что мост и развилку дорог захватил, Макарычев орден бы заработал.

— Что же, по заслугам и честь, — соглашаюсь я. — Но только как же получилось? Ведь остальные машины прошли благополучно. Не выяснили?

— После боя разберемся.

И в самом деле… Что я пристал к Левченко с выяснениями? Можно и подождать. Не следует в этот момент отвлекать его от главного. Бой — не просто выполнение заранее определенных обязанностей. Он — всегда творчество, для любою его участника, от солдата до маршала. А всякое творчество требует сосредоточенности.

Прав Левченко. После боя разберемся… Но уже предвижу, что из-за этого злосчастного утопшего «броника» будут неприятности.

Да вот они, кажется, уже начинаются… Левченко, снова вызванный к рации, переговорив, досадливо, не глядя, сует трубку радисту. Вновь берется за бинокль, но не подносит его к глазам, а сжимает в руке, хмуро глядит в землю, губы его стиснуты, широкие щеки багровы…

— А, черт! — Левченко рывком поправляет ремешок бинокля, врезавшийся в шею. Заметив мой вопрошающий взгляд, говорит, пытаясь улыбнуться: — Ну, было мне сейчас от Рублева. Я Макарычеву благодарность, а командир мне — чуть не выговор! За «броник» этот несчастный…

Несправедливо!

Но я сдерживаюсь, не говорю этого вслух. Лучше скажу это самому Рублеву с глазу на глаз.

Возникает, нарастая с каждой секундой, дробный металлический гул. Подходят танки. Наши? А может быть, танки «противника»? Планом учения предусмотрен бой за узел дорог. Узел, за который первым ухватился лейтенант Макарычев.

Танки гремят где-то впереди, похоже близ развилки, скрытой от наших глаз придорожными зарослями. Левченко — у рации, связывающей его с ротами. Роты ждут его команды «Вперед!». Пожалуй, мне сейчас полезнее всего быть в какой-нибудь из них, ближе к боевому делу.

— Попросите радистов разыскать мне вашего замполита. В какой он роте? — обращаюсь я к Левченко.

Вскоре меня соединяют с батальонным замполитом, и я отправляюсь в роту, где мы уговорились встретиться с ним. Меня ведет связной. Проходим мимо минометного расчета. Миномет стоит в боевом положении, а рядом четверо солдат роют для него окоп. Хотя они и знают, что предстоит идти вперед и окоп этот, скорее всего, и не понадобится, работают ребята старательно. Они так увлечены делом, что не обращают никакого внимания ни на связного, ни на меня, когда мы равняемся с ними. Им жарко, расстегнуты воротники бушлатов, каски сдвинуты на затылок. Работать трудно — глинистая, пропитанная весенней влагой земля липнет на лопаты, те то и дело звякают, натыкаясь на затаенные в почве камни.

Мое внимание привлекает самый ближний ко мне солдат, очень юный, наверное, первого года службы. Капли пота поблескивают на висках, скатываются по щекам, а ему, видно, недосуг вытереть их. Этот парнишка чем-то очень похож на Вовку — такой же сосредоточенный прищур, так же оттопырена верхняя губа и чуть прикушена нижняя, когда занят серьезным делом. Вовке, если будет призван, тоже придется вот так вкалывать… Ничего. Работы не испугается. А вот как станет привыкать к дисциплине?..

4

Часа через два возвращаюсь к мосту уже на своем газике, который просил прислать за мной. Батальон Левченко, сбив условного противника с его рубежа, пошел вперед. К тому времени я сделал все, что намечал: в ротах ознакомился, как коммунисты и комсомольцы показывают пример в наступлении и как действуют солдатские агитаторы, дал по ходу дела необходимые советы, проследил, чтобы во всей дивизии стало известно об успехе передового батальона — успехе, обеспеченном лейтенантом Макарычевым.

А сейчас хочу заглянуть в походную редакцию нашей газеты, ее автобус стоит где-то поблизости, просмотрю там уже подготовленную листовку об отличившихся сегодня, перед тем как она пойдет в печатную машину.

Когда подъезжаю к мосту, вижу на обочине шоссе бронетранспортер. Возле него стоит солдат и с любопытством наблюдает, как над мотором возится старшина-сверхсрочник. Старшину я знаю, он из подразделения техобслуживания. Судя по тому, что борт транспортера мокро блестит под солнцем, а брюки солдата и его бушлат темны от воды, догадываюсь, что это та самая злосчастная машина из взвода лейтенанта Макарычева, застрявшая посреди речки во время переправы. Других ЧП сегодня на учениях не было. Перед бронетранспортером змеится еще неубранный трос, — значит, машина выбиралась из воды не своим ходом.

Останавливаюсь возле бронетранспортера.

— Машина сильно пострадала?

— Мотор залило, но повреждений особых нет. Скоро наладим, — отвечает старшина.

— А вы — водитель? — спрашиваю солдата.

— Никак нет. Рядовой Ладушкин! — Солдат старательно вытягивает руки по швам. — Оставлен при машине.

— А что с водителем?

— Ушибся малость, — объясняет старшина. — На тягаче в санчасть отправили. А машину вдогон батальону я поведу.

Рядовой Ладушкин стоит молча. По его напряженной позе, по внимательному, чуть тревожному взгляду угадываю солдата первого года службы. По второму — он держится увереннее, цену себе знает, да и начальства всякого уже повидал.

— Транспортер водить можете?

— Пробовал… — застенчиво улыбается Ладушкин. — Только на права не сдавал.

— А хотите?

— Да уж после армии разве…

— Почему же не раньше?

— За себя одного по службе отвечать и то хватает, а тут еще за машину…

— Вот вы, оказывается, какой! — удивился я. — Если бы все рассуждали по-вашему, товарищ Ладушкин, кто бы машины водил?

— Точно! — улыбается старшина. — Пришлось бы тебе, парень, не на «бронике» разъезжать, а пёхом топать.

— Ну и что! — Чуть заметная улыбка трогает губы Ладушкина. — Мой отец пешком от Курска до Вены прошел.

— Наверное, ваш отец предпочел бы проделать этот путь на машине и не побоялся бы отвечать за нее.

— Боязнь ответственности — разновидность трусости, — вдруг изрекает старшина. При этих словах губы Ладушкина обиженно вздрагивают. И он отвечает с какой-то жесткой интонацией в голосе:

— Я не трус, товарищ старшина!

Однако этот первогодок не так прост, каким может показаться скачала.

…К вечеру, когда уже дана команда закончить учения, я решаю на обратном пути заехать к Рублеву. Просто необходимо мне с ним сейчас повидаться.

Я нахожу его в штабном автобусе. Рублев сидит за столиком у окна, что-то пишет в блокноте. Спрашиваю:

— Как успехи?

— Отвоевались! — буркает он, продолжая писать. Конечно, если бы наши отношения были лишь служебными, он постарался бы не показывать так явно, что ему не до меня. Но мы с ним уже давно привыкли быть откровенными. Поэтому и спрашиваю напрямик:

— Чем огорчены?

— Разве не знаете? — удивленно взглядывает он на меня. — Бронетранспортер Левченко умудрился утопить.

— Я видел эту машину. Ничего ей не сделалось, вытащили.

— Знаю. Но из строя-то она в самый нужный момент вышла. И я только что получил от комдива хороший втык. Вот, приказано представить объяснение, — показывает Рублев на блокнот. — Как ни крути — ЧП. А ваш любимец Левченко раззяве-комвзводу благодарность объявил. Я этого лихача-лейтенанта вызвал. Сейчас явится. Будет знать! Я ему добавлю к благодарности комбата.

— Но ведь не за утопление бронетранспортера дана эта благодарность? Лейтенант Макарычев не растерялся, задачу выполнил.

— Выполнил лихо. Но почему две машины провел благополучно, а третью по их следу — не смог? Водитель едва не утонул, выпрыгивал — ногу вывихнул, тоже ЧП. Судя по тому, как комдив разговаривал со мной, снизят полку оценку как пить дать.

— Я с генералом поговорю.

— Не надо! Еще подумают, ищу адвоката…

— Товарищ полковник, лейтенант Макарычев по вашему приказанию прибыл!

Четко, даже с какой-то лихостью откозыряв, Макарычев опускает руку и замирает в дверях автобуса, ожидая, что же скажет ему командир полка. Но тот медлит, смотрит изучающим и не очень-то добрым взглядом. А я, глядя на ладную фигуру лейтенанта, отмечаю про себя, что он хотя и только что из «боя», но по его виду это незаметно: на голове вместо каски уже полевая фуражка, на шинели и брюках ни пятнышка, сапоги блестят. А ведь грязища всюду… Наверное, Макарычев из тех, кто постоянно носит в кармане обувную бархотку. Аккуратист!

— Ну, так расскажите, как вы боевую технику топить умеете? — голосом, не предвещающем ничего хорошего, спрашивает Рублев.

— Я выполнял боевую задачу! — Взгляд Макарычева, устремленный на Рублева, тверд, смел, видно, лейтенант полон сознания своей правоты.

— Я не об этом спрашиваю! — сердито сдвигает свои багратионовские брови Рублев. — Вы что, выполняя задачу, забыли о своей ответственности за людей и технику, товарищ лейтенант?

— Никак нет! Но тот не храбрец, кто, идя на битву, думает о последствиях.

— Нашли оправдание!

— Эти слова были начертаны на сабле Шамиля.

— Знаю… Ишь ты, Шамиль! — все еще сердито, но с каким-то новым любопытством смотрит Рублев на стоящего перед ним лейтенанта. — Ну ладно, расскажите, как все случилось. — В его голосе уже нет той жесткости, что была только что.

Ровным голосом, в котором не уловить никаких эмоций, лейтенант объясняет. Выслушав его и не перебив ни единым словом, Рублев задумчиво молчит несколько секунд, потом говорит уже совсем спокойно:

— Можете идти.

Когда Макарычев скрывается за дверью, губы Рублева трогает сдержанная улыбка:

— Шамиль! Хотел я этому Шамилю всыпать, да ладно уж.

— И правильно, что раздумали, — говорю я. — Собственно, лейтенант не виноват. И вообще в случившемся не виноват никто.

— Ну, насчет того, что никто — так ведь как подойти… — отвечает на это Рублев. — Если разобраться, то прежде всего оплошал водитель: на какие-то сантиметры от следа впереди идущей машины отклонился. Но виновен и лейтенант — в том, что чувства ответственности водителю в полной мере не внушил. А комроты — в том, что не внушил этого лейтенанту. Комбат, соответственно, командиру роты. А я — комбату. И так далее… С вас и с комдива, между прочим, тоже могут спросить.

— Да, — соглашаюсь я. — Цепь ступенчатой ответственности.

— Цепь велика. А что на ней в данном случае висит? Одна машина из строя вышла. Так ведь это на учениях. — В глазах Рублева пробегает знакомый мне огонек. — А в бою я пять машин не пожалею, если задачу надо выполнить. Выполню любой ценой!

— Ну, насчет того, чтобы «любой ценой», — это не всегда разумно, — не соглашаюсь я. — Цена потерь не должна превышать цену победы.

— Не спорю… — Рублев снова вспоминает: — Шамиль!.. А из этого лейтенанта может быть толк в настоящем деле, а? Уж если перед начальством не робеет…

— Ведет себя достойно перед неприятелем только тот, кто ведет себя достойно перед начальником.

— Это когда-то, кажется, еще Драгомиров сказал?

— Его слова.

— Давно-сказано, а и доныне верно.

Я-то знаю, почему Рублеву по душе эта истина. Он ведь и сам такой, как Макарычев.

Вечером, вернувшись из полка, я рассказываю Порываеву о Макарычеве, о моем разговоре с Рублевым.

— Нечего оправдывать неоправданные потери, — сердится он, — тем более вам. У нас же во всех обязательствах сказано: ни одного случая аварийности в дивизии. А вот у Рублева — была! Значит, не тянет полк на высокую оценку.

Как ни пытался я переубедить Порываева, мне это не удалось. Обычно мы с ним, даже и основательно поспорив, всегда приходим к единому мнению. Но на этот раз, видно, нашла коса на камень. На следующий день, во время разбора учений, Порываев хотя и похвалил Рублева за решительность в действиях, однако не дал полку той высокой оценки, на которую можно было бы рассчитывать. И полк не удержал первого места.

Глава третья

ВСТУПЛЕНИЕ

1

Закончены учения, снова многолюден наш гарнизонный городок. На борта машин, порядком поободравшиеся во всех передрягах действий в горах, нанесена новая краска, машины поставлены в парк. Служба опять течет размеренно, можно заниматься обычными делами. Сейчас у меня на очереди вопрос: как в частях дивизии ведется работа с теми, кто недавно принят в партию? Мы хотим обсудить это на партконференции, которую намечаем провести перед выездом в летние лагеря. Но готовиться пора уже сейчас. Докладчиком я решил быть сам. Прежде чем ознакомиться с делом на месте, в разговорах с людьми, хочу просмотреть протоколы партийных собраний с вопросами, близкими теме моего доклада. Я попросил подобрать мне такие протоколы.

Особенно внимательно просматривал я протоколы тех собраний, на которых принимали в партию. Что греха таить, иной раз подходят к этому формально: замечаний по службе и поведению нет, газеты выписывает — принять! А ведь быть только ни в чем худом не замеченным — этого для партии мало.

Просматриваю протокол за протоколом… И вдруг наталкиваюсь на запомнившуюся мне фамилию: Макарычев. Лейтенант, тот самый?.. Да!

Что же обсуждали? А, принять ли его в члены.

Ого, протокол-то любопытный!

Обычно при решении такого вопроса в протоколе записывается немного, все умещается на одной страничке. Но здесь понаписано что-то очень уж обстоятельно. А, узнаю знакомый стиль! Секретарь парторганизации там великий аккуратист, любит, чтобы протоколы велись со стенографической точностью. Читаю: товарищ Макарычев служит хорошо, взвод на уровне. Над собой работает… А вот другое выступление: недостаточно требователен, успокоился на достигнутом, люди его подразделения расслабили в себе чувство ответственности, пример — недавнее происшествие с бронетранспортером, из-за которого полк лишился первого места. Вопрос лейтенанту Макарычеву: не считает ли он, что на его отношении к службе сказывается неупорядоченность его личной жизни? Ответ: «Моя личная жизнь неподотчетна собранию». Ишь ты! А в общем-то правильно. Еще вопрос: «Почему не отрегулировали отношений с женой?»

Ну и вопросики иногда умеют некоторые товарищи задать! В супружескую постель готовы свой сверхбдительный нос сунуть. Судя по протоколу, Макарычев на этот вопросе не захотел отвечать. И снова вопрос: известно, что товарищ Макарычев женился по окончании училища, но живет на холостяцком положении, а недавно подал на развод. Почему подает он, а не жена? В протоколе ответа не записано. Видимо, снова отвечать отказался. Еще одно выступление: «Макарычев проявляет неискренность перед партией». Серьезное обвинение! Но вот в протоколе записано возражение Макарычева этому выступающему: «Не удовлетворять чье-либо личное любопытство — еще не значит быть неискренним перед партией». За Макарычева заступаются: «Может быть, виновата жена». И еще выступления в защиту. Предложение: в члены партии принять. Но вот другое: «Проявил находчивость при ЧП. Но за ЧП ответствен, несмотря на полученную благодарность, ибо в данном явлении две стороны…»

Ишь ты, диалектик батальонного масштаба! Кто это высказался? Какой-то старший лейтенант с еще неизвестной мне фамилией. Строгий, видать, товарищ. Вот что он говорит дальше: «Семейные дела Макарычева и его оплошность на учении взаимосвязаны. Моральное состояние неизбежно отражается на службе».

Правильно, старший лейтенант! Но можно ли так прямолинейно. Бронетранспортер-то не сам Макарычев утопил. Что предлагает этот строгий товарищ?

Судя по этому подробному протоколу, большинство высказалось за продление стажа. Но Макарычев под конец сам себе все испортил. Когда поступило предложение «от перевода воздержаться», Макарычев бросил: «Если так — и беспартийным проживу». И этим навлек на себя гнев даже заступившихся за него. В протоколе записано: «Высокомерен».

Макарычев, по-видимому, раззадорился еще больше. В протоколе есть даже такая запись: «Позволяет себе швыряться партийным документом». Неужели? Об этом мне, наверное, сообщили бы… И вот решение: «В продлении стажа отказать, от приема в члены воздержаться».

Как влияет порой на характер наших суждений о человеке то, как он держится, когда мы решаем его судьбу… Всегда ли мы учитываем его состояние при этом, не заслоняет ли оно нам иной раз суть дела?

Правильно решило тогда собрание? Трудно судить только по протоколу. Надо поручить кому-нибудь проверить. Лучше всего это, пожалуй, сделает председатель парткомиссии подполковник Галоянц. Он мастер разбираться в делах такого рода, человек вдумчивый и справедливый.

Но я вспоминаю, что Галоянц на два дня уехал в одну из самых дальних частей нашей дивизии — оформлять прием в партию тех, кто принят после учений, и по другим своим делам. А Кобец как раз собирается в полк Рублева. Пусть заодно проверит решение собрания. Больше сейчас послать некого.

Кобец поручение принял охотно. Вскоре сообщил:

— Решение собрания считаю правильным. Лейтенант Макарычев держался вызывающе, противопоставлял себя партийному коллективу. И даже позволил себе бросить кандидатскую карточку.

— Так-таки и бросил?

— Ну, положил на стол президиума. Какая разница?

— Разница все же есть… А как вы думаете, что его толкнуло поступить так?

— Нетерпимость к критике.

— И только?

— Других причин не вижу.

— Может быть, обида?

— Нет права обижаться на партийный коллектив.

— Но коллектив состоит из людей. А люди, даже мудрейшие из мудрых, не застрахованы от ошибок… Кстати, как сам Макарычев объясняет свое поведение? Кто с ним говорил?

— Имел беседу лично я, в присутствии секретаря первичной партийной организации. Макарычев заявил, что вполне согласен с решением собрания и поэтому вернул кандидатскую карточку сразу, не дожидаясь, пока ее у него потребуют.

— И больше он вам ничего не сказал?

— А что еще? И так все ясно.

— А он знает, что может обжаловать решение собрания?

— Да, но не желает. Горд чрезмерно. И скажу вам, эту гордость в нем подогревают некоторые его товарищи своими демагогическими выступлениями.

— Кто же там демагог?

— Как ни удивительно — сам командир роты Бакрадзе. По части первой — в отношении промаха Макарычева на учениях…

— Не только промах, но и находчивость.

— Так-то так. Но оценку всем из-за этого снизили, известно, — напомнил Кобец. — Так вот, Бакрадзе в этом, в отличие от своего комбата товарища Левченко, стоит на правильной позиции. На позиции требовательности. Он не объявил бы благодарность за ЧП. А насчет личных дел Макарычева — определенно на позиции неверной. Бакрадзе заявляет, что Макарычев должен был на развод подать еще раньше! Представляете? Выступление в корне неправильное.

— В корень еще поглядеть надо. Может быть, Макарычеву, этому неудачнику в семейной жизни, действительно лучше развестись?

— И это говорите вы? — Кобеца чуть не передернуло. — Всякий развод безнравствен. Он — свидетельство безответственности. Брак накладывает определенные обязательства. Их надлежит выполнять. Это аксиома. А Бакрадзе поощряет распущенность своих подчиненных. Он при мне восклицал: «Есть любовь — женись, нет любви — разводись». Да за такие проповеди наказывать надо!

— А вы знаете, — сказал я на это, — пылкий Бакрадзе, хотя и в слишком категоричной форме, повторил положение, высказанное в свое время Энгельсом!

— Не надо опошлять Энгельса!

— Почему же — опошлять? Энгельс говорил, что нравствен лишь брак, основанный на любви. А если основа перестала существовать? Или выяснилось, что ее и не было?

— Ну, знаете! — В глазах Кобеца я увидел испуг. — Так можно оправдать любую бытовую распущенность! Мы все-таки стоим за прочную семью.

— Но не за фиктивную. Как быть, если брак заключен, а семья не сложилась?

— При должном чувстве ответственности — сложится!

— Одного чувства ответственности мало. К тому же его не всегда хватает при решении вступить в брак. Без самого главного не обойтись. Без настоящей, на всю жизнь, любви!

— Любовь! — Кобец усмехнулся. — Если ею все оправдывать…

Так мы с моим замом и на этот раз не нашли общего языка. Собственно, иного и ожидать было бы трудно. Взгляды Кобеца на проблемы семьи мне давно известны. Еще до моего назначения сюда он был членом парткомиссии. Мне рассказывали, как он решал эти вопросы. Однажды разбиралось дело офицера, чья жена, с которой тот фактически расстался уже давно, написала заявление в парткомиссию, узнав, что муж собирается развестись с ней и жениться на другой. Кобец вызвал ответчика и наедине заявил ему: «Можете жить с кем хотите и как хотите, но только так, чтобы на вас никто заявлений не подавал», — и посоветовал чем-либо улестить жену, чтоб взяла заявление обратно. Та не взяла. И на разборе дела Кобец был самым рьяным обвинителем… Что же, может быть, ему просто трудно представить, как же это так — жили-жили вместе, а потом — врозь? Со своей женой он состоит в законном браке еще с довоенных времен, его жена — тихая, робкая, молчаливая женщина, во всем, видно, покорная своему супругу. Детей у них почему-то не было и нет…

Но вернусь к Макарычеву. Не ошиблось ли собрание, отказав ему? Не потому ли решило, что пылкий лейтенант сгоряча выложил свою кандидатскую карточку? Поступок, конечно, его не украшающий… Согласиться с выводами Кобеца и больше не размышлять об этом случае?

2

В суете повседневных дел как-то отодвинулся в памяти Макарычев. Но вот мне снова пришлось побывать в полку Рублева, и я, вспомнив об этом лейтенанте, спросил о нем. Узнал, что по службе у Макарычева все в норме, но настроение неважное. И что дался мне этот лейтенант? Не он один в моем поле зрения. Все-таки надо с ним поговорить.

Я ждал Макарычева в кабинете замполита, где, кроме меня, никого не было. Лейтенант четко отрапортовал о своем прибытии. В глазах его я увидел удивление. И даже светлый, серебрящийся вихорок повыше виска, наверное никак не поддающийся расческе, казалось, торчал недоуменно.

Я предложил ему сесть. Он сел — весь напряженный, казалось, готовый в любую секунду вскочить.

— Скажите, товарищ Макарычев, вы действительно в душе согласны с решением собрания? — спросил я напрямую.

Он промолчал. Только пальцы рук, лежащих на коленях, дрогнули.

— Говорят, вы бросили свою кандидатскую карточку на стол президиума?

— Не бросил. Просто положил.

— Пусть так… Вы считаете себя обиженным?

— Жаловаться не собираюсь. Да и кому?

— Как кому? Есть партбюро полка, политотдел… Любой вопрос можно пересмотреть, если решение по нему ошибочно.

— Почему ошибочно? — Макарычев произнес эти слова с деланным спокойствием. — Бронетранспортер утопили — я в первую голову виноват. А мои семейные дела… тоже правильно. Не сумел наладить.

Разговор как будто исчерпывался. По виду лейтенанта было ясно: его тяготят мои расспросы, он только и ждет момента, чтобы спросить: «Разрешите идти?»

Но надо же ему как-то помочь.

— Условимся, что наш разговор — неофициальный, — сказал я как можно теплее и мягче. — Обещаю, что его содержание останется между нами. По крайней мере, насколько это зависит от меня. И вообще поймите, что я вам только добра желаю.

— Я понимаю… — прошептал Макарычев, не подымая глаз. Поза его стала менее напряженной.

Я начал говорить. И видел, как настороженность Макарычева постепенно таяла. Очевидно, он все более убеждался, что я пригласил его не затем, чтобы сделать внушение или получить какой-то материал для своих политотдельских обобщений, а как-то помочь ему — хотя бы советом.

И вот постепенно, сначала как бы подталкиваемый моими осторожными вопросами, а потом уже и сам, все охотнее и свободнее, Макарычев начал рассказывать о себе. Нам никто не мешал — я попросил, чтобы во время нашего разговора никто не входил в кабинет.

Из его поначалу очень сдержанного, а постепенно все более откровенного рассказа я узнал не очень веселую историю его женитьбы.

— Мы с Зоей еще в школе вместе учились, — поведал мне Макарычев. — И с сестрой моей она дружила. Зоя давно знала, как я к ней отношусь. Только я для нее был как все другие ребята, не больше. Потом в училище уехал. И все надеялся. В отпуск приехал, храбрости набрался, по всей форме ей предложение сделал. Она мне: «Подожди, не торопи». Вроде обнадежила. И вдруг, на последнем курсе был я уже, от сестры письмо: Зоя выходит замуж. Я что мог поделать?.. — Макарычев грустно улыбнулся: — Выпускных экзаменов не провалил, и то хорошо…

— Ну, а потом?

— Кончил училище, в отпуск приехал, узнаю, что свадьба, оказывается, не состоялась. Почему? Сестра мне рассказала: женихова мать поперек горою встала: «Не пара тебе Зоя!» А он, жених, видимо, не посмел ослушаться.

Мне нетрудно было догадаться:

— И после этого Зоя приняла ваше предложение?

— Сам удивляюсь… Ведь от сестры знал — очень страдала она, что у нее с тем парнем расстроилось. Я тогда и не думал, почему так быстро решила.

— А теперь знаете?

— Да… С обиды на жениха своего, назло ему. Сестренке моей потом призналась…

«Только с досады на жениха? А ты, чувством своим ослепленный, был готов на все, гордостью своей пренебрег. Неужели у тебя и в мыслях не было, что она тебя не любила?..» — хотелось мне спросить незадачливого лейтенанта. Но я боялся спугнуть вопросом его неожиданную для меня откровенность. И молча слушал, как он, опустив взгляд и нервно перебирая пальцами рук, лежащих на столе, продолжал рассказывать:

— За неделю до конца отпуска мы зарегистрировались, уехал я к месту службы, сюда. Договорились — устроюсь, жилье получу — тогда она с работы своей из ателье уволится и — ко мне. Комнату мне сразу дали, как женатому. У нас в полку в этом отношении порядок. Написал Зое, что жилье есть. Приехала. Начали жить по-семейному. Все хорошо шло. Больше года прожили так. А потом мать у нее заболела. Поехала Зоя к ней. Месяц за месяцем — она все там. Пишет: «Не могу маму оставить, некому с ней, кроме меня». Ну, я понимаю — мать, болезнь действительно серьезная, затяжная… Жил, жил я в нашей комнате, все жену ждал. Потом мне временно двух холостяков подселили. До сей поры живут…

— И давно вы на таком холостяцком положении?

— Да уж скоро год…

— Насколько понимаю — причина не только в болезни вашей тещи?

Макарычев промолчал. Видно, нелегко ему было ответить. Я не настаивал. Трудно рассказать все — пусть помолчит. Но вот он, по-прежнему не подымая взгляда, глухо проговорил:

— Я сам долго не знал, в чем причина. А потом в письме разъяснение получил. Тот, жених ее, снова появился.

— Что же он, набрался смелости против воли маменьки пойти?

— Наверное… Ну, а я что могу сделать? Я и так ей писал, телеграммы слал. А она в ответ: «Хочу быть честной и перед собой, и перед тобой, и перед ним. К тебе вернуться не могу». Ну, я и ответил ей: «Тогда — развод».

«Что ж, и правильно», — хотелось мне сказать Макарычеву. Однако как-никак они прожили вместе год и, как убежден Макарычев, в полном ладу. Да, она вышла за него только с досады. Но ведь бывает так: стерпится — слюбится. Нужно только уметь понять друг друга, сжиться, уметь, если надо, простить. Если бы он попытался восстановить хотя бы то, что было? Во всяком случае, ему надо либо суметь сделать это, либо окончательно убедиться, что восстановить уже ничего нельзя.

— Знаете что? — сказал я ему. — Может быть, еще не все потеряно?

— Да нет уж… — горько усмехнулся Макарычев. — У меня тоже гордость есть.

— Гордость — это хорошо. Но можно ли решать такой серьезный вопрос заочно, даже не повидавшись, не поговорив, может быть не пожив вместе.

— Не поедет она сюда.

— А если вам съездить к ней?

— Скоро лето, лагеря. Отпуска до осени не дадут.

— Посодействовать вам насчет отпуска?

— Не надо, товарищ полковник! — почти с испугом воскликнул Макарычев. — Я же не потому вам все рассказал, чтобы об отпуске просить.

— Хорошо. Но если все-таки решите, не стесняйтесь.

Мне стало жаль Макарычева. Кто знает, как в конце концов поступит его мятущаяся Зоя. Я уже злюсь на нее. Выйти замуж, потом передумать! Девчонка, неустоявшиеся чувства, неумение в них разобраться? Но можно ли это извинить возрастом? Нельзя резервировать себе право на ошибки. И Макарычев тоже не очень-то обдумывал, жениться ему или нет на той, которая готова была выйти замуж за другого. Э, хорошо это мне теперь так рассуждать, когда у меня самого в жизни все давно устоялось…

Но чтобы понять молодых, надо почаще оглядываться на свою молодость, да и не только на молодость… Право, найдешь в своей жизни промахов не меньше, чем у тех, кто сейчас молод. И поймешь, что не вправе говорить: «Молодежь нынче не та». Молодежь — она всегда «та». Судить ее нам легко. А вот понять и помочь… Для этого надо уметь самим почувствовать себя молодыми.

Но что я могу посоветовать Макарычеву кроме того, что уже посоветовал? В таком деле для самого себя не просто найти выход. А уж рекомендации для других… Единственный совет, который для каждого при любой невзгоде верен, — покрепче взять себя в руки, не поддаваться грусти-тоске, уйти от нее в дело, загрузить им себя до последней возможности. Что же, это тоже средство против коррозии души. Не панацея, но в какой-то степени «амортизатор» тяжести душевной.

Я высказал это Макарычеву. Потом спросил:

— Как вы собираетесь решать вопрос о своей партийности дальше?

— Что ж решать? — Макарычев поднял голову, недоуменно посмотрел на меня, пожал плечами. — Собрание уже решило.

— Ну, а собственные намерения, желания в этом отношении у вас какие-нибудь есть?

— Не от меня же зависит…

— Самое главное зависит от вас… — Я пристально глянул моему собеседнику в лицо: — Вам действительно очень хочется быть коммунистом?

В глазах лейтенанта что-то дрогнуло.

— Мне от отца отставать нельзя, — проговорил он. — Его в партию на фронте принимали. А до фронта, он рассказывал, подавать не осмеливался. Считал, что не заслуживает.

— А вы? К решению вступать пришли легко?

— Вообще-то со второго курса подумывал… Моих однокурсников, у кого успеваемость в норме, запросто приняли. А я так и не решился тогда…

— Вы способны представить себе, что так и останетесь вне партии?

Макарычев ответил не сразу.

— Если откровенно… — несколько смущенно заговорил он. — Мало ли есть беспартийных. Но не хочу я оставаться, вроде как исключенный.

— Из одного самолюбия?

— Нет! — Макарычев, похоже, даже обиделся. — Напрасно вы так обо мне думаете… — Он сбился, не договорил. Но я уже понял, что́ чувствует он. Наверное, теперь жалеет, что на собрании был так резок.

Я расстался с Макарычевым в надежде, что наш разговор пойдет ему на пользу.

Об этом разговоре я вспоминаю теперь, через несколько дней, в час, когда сижу поздно вечером дома, в своем кабинете, готовясь к докладу на партконференции. Занят я этим делом уже давненько, но никак не могу его завершить — все время набегает какой-то новый материал, приходят все более свежие примеры.

О требовательности коммунистов к себе и о требовательности к коммунистам…

В том месте доклада, где говорится об этом, вполне подходящим был бы пример с лейтенантом Макарычевым. Но не стоит с трибуны, во всеуслышание упоминать об этом. Мне — характерный примерчик, а человеку — травма. Ведь бывает так — назовешь фамилию, и пошло гулять с языка на язык.

Нет, Макарычева я не упомяну. Но обязательно подчеркну, что к вступлению в партию каждый должен готовиться, заботясь не только о добросовестном исполнении своей должности, а прежде всего — внутренне. С трепетом, можно сказать, об этом думать.

С трепетом… Мне он знаком.

3

До войны да первое время и на фронте мне как-то в голову не приходило подавать заявление о приеме в партию; я подал его, только уже побывав в бою, да и то подал не весьма решительно. Ведь я привык думать, что «партиец» — так в мои пионерские годы называли коммунистов — это человек хотя и обыкновенный, но вместе с тем и необычный. Мне всегда казалось, да и теперь кажется, чудом многое из того, что сделано партией. Чудо, что двести с небольшим тысяч большевиков — столько их было в семнадцатом году — сумели повернуть за собой сто пятьдесят миллионов в стране, где капиталистов, купцов, лавочников, кулаков и попов было столько же, сколько и рабочих. Чудо, что мы выстояли в гражданской войне, зажатые в тугой петле. А разве не чудо — коллективизация, первая пятилетка? Где, за какой партией и когда с такой верой шли миллионы людей? Чудо из чудес, что мы выстояли в сорок первом. И все это — партия…

«Большевик», «коммунист» — эти слова издавна означали для меня — самый справедливый и самый смелый. В школьные годы каждого партийного, которого мне доводилось видеть, я старался представить себе в комиссарской кожанке или в красноармейской шинели, хотя и был на таком человеке самый обыкновенный пиджак или модная по тем временам блуза-толстовка. Позже, повзрослев, я узнал, что встречаются среди членов партии и такие, которых из нее давно надо бы гнать. Но это не поколебало моего мнения, что партия — это лучшие из лучших, что быть принятым в нее — великая честь. И я считал, что, если и тружусь честно, и ни в чем предосудительном не замечен, — этого еще мало, чтобы получить право стать членом партии.

Себе-то я могу признаться, что был тогда, вероятно, чрезмерно нерешителен, оценивая свои возможности, способен ли я оправдать звание члена партии. Что в партию! В свое время даже в комсомол я не сразу отважился вступить, тем более что в мои юные годы для этого требовались поручители. Их я, конечно, нашел бы. Но непонятная другим стеснительность все время сдерживала меня.

Теперь-то мне смешными кажутся тогдашняя моя робость, мое тогдашнее представление, что слишком высок был барьер, разделяющий «несостоящих» от «состоящих». Но так ли уж плоха была такая робость? По-моему, равнодушие, безразличие — хуже. Ведь надо, чтобы человек крепко прочувствовал, какую ответственность на себя берет, подавая заявление о приеме… Что греха таить, встречаются у нас иногда такие ребята, особенно из тех, у кого в службе слабинка обнаруживается, которые не очень понимают, комсомольцы они или нет. А не понимают потому, что не очень переживали — примут ли их в комсомол? Ведь некоторых, факт остается фактом, перед призывом в комсомол втягивали, втягивали в самом прямом смысле. А меня и моих ровесников в комсомольском возрасте, помнится, очень волновало, достоин ты окажешься или не достоин.

…Черт возьми, а не занялся ли ты, дорогой Андрей Константинович, товарищ полковник Сургин, старческим брюзжанием? Молодежь тебе теперь не та? В твое время люди что́, сознательнее были? Не симптомы ли пенсионного возраста у тебя?

Но разве беспокоиться о том, чтобы подтянулись до остальных и те, кто с изъянцем, — значит брюзжать? Да и о каком брюзжании может быть речь, если знаю, что за люди у нас? Каждый день, бывая в частях дивизии, вижу множество замечательных ребят. Таких, которые с полной ответственностью и в комсомол вступали, и в армию шли. Таких, за которых можно быть уверенным: если дойдет до серьезного — себя достойно покажут. Все. В том числе и те, у которых есть еще какая-нибудь слабина, Я верю в самого необмятого, еще по маме скучающего, к рамкам службы не привыкшего. Не теряю веры и в тех, кто умнее и взрослее самих себя хотят казаться. Верю даже в самых разболтанных — и они могут стать надежными. Все зависит от того, сумеем ли мы найти в каждом ту струну, которая дает самый чистый звук. Разве герои только из паинек получались?

Но недаром говорят — своя рубашка ближе к телу. Заботиться я могу и обязан о лейтенанте Макарычеве или о рядовом первого года службы Ладушкине, а «в уме» так или иначе держу Вовку. Он у меня ведь тоже не без заковык… Помню, в комсомол он подал заявление по собственному разумению, никто его не агитировал и не вовлекал. Вовка тогда в восьмом классе учился. Однажды, перед тем как в школу идти, торжественно нам сообщил: «Сегодня меня принимать будут». Рина по этому случаю торт изготовила. Ждем, ждем его, чтобы отпраздновать событие. Наконец является. Вид — не праздничный. Спрашиваю: «Что случилось?» — «Отложили». — «Почему?» — «Ябеде одному навтыкал перед самым собранием. А мне и сказали, что не дозрел до комсомола, раз таким способом конфликты решаю».

Очень парень переживал. Боялся, совсем не станут вопрос о его приеме рассматривать. Однако вернулись к вопросу. Правда, на этот раз Рина торт уже не пекла: а вдруг наш сын опять покарает какого-нибудь ябеду и снова впадет в немилость комсомольской организации? Но он вернулся, сияя как солнышко, уже комсомольцем.

С того времени Вовка заметно переменился — взрослее стал, собраннее. Оно и понятно…

4

Мои размышления прерывает еле слышный звук осторожно раскрываемой двери. Догадываюсь: Володька. С раннего детства у него сохранилась такая манера: приоткрыть дверь, заглянуть в щелочку, тихо посмотреть и на взгляд определить, можно ли.

Я рад, что он заглянул, — в последнее время это случается редко. Не то чтобы мы поссорились, но некоторая размолвка между нами после разговора о планах его жизни произошла. Хорошо, если бы мы оба забыли о ней.

— Заходи! — приглашаю я. — Какие успехи на сегодняшний день?

— Электропроводка на вверенном мне участке в норме, — шутливо-официально рапортует Вовка, присаживаясь на диван. Я гляжу в его карие, как у Рины, глаза, на его чуть широковатый, с крутым вырезом ноздрей нос. Он удивительно похож на Рину не только чертами лица, но и чертами характера — быстротой в выводах и решениях, стремлением к независимости в поступках. Как мне хочется, чтобы эти качества характера сына служили ему только на пользу! И как хочется, чтобы мы с ним во всем и полностью понимали друг друга! А это сейчас непросто. Наверное, я еще не привык относиться к сыну как к взрослому человеку, с должной мерой не только требовательности, но и уважительности. Вот к любому, самому молоденькому солдату так относиться умею, а к Вовке — пока еще нет.

Мне очень хочется спросить сына, не произошли за последние дни какие-либо перемены в его планах на будущее, но удерживаюсь: не надо давить на его сознание, пусть в нем вызреют наиболее верные решения.

И я не завожу с ним серьезного разговора, только задаю несколько вопросов насчет учебы в вечерней школе, ведь меня, как отца, это не может не интересовать.

Оказывается, Вовка пришел по делу. Преподаватель истории дал им домашнее задание: подготовить для урока-семинара выступление по одному из разделов темы Великой Отечественной войны — на выбор. Вовка решил посоветоваться со мной. Спрашиваю:

— Что легче или что интереснее хочешь выбрать?

— Что интереснее.

— Например?

— Ну… что ты видел на фронте сам.

— Видел я, брат, многое…

В конце концов, перебрав разные моменты войны, мы останавливаемся на ее середине, на переломе, который наступил после Сталинграда. Курская дуга… Мое боевое крещение… Есть что вспомнить. Есть что и почитать Вовке. Достаю третий том «Истории Великой Отечественной войны».

— Штудируй и извлекай суть. А потом поговорим.

Вовка уважительно берет увесистую книжищу.

И тут мой взгляд останавливается на лацкане его серенькой, еще школьной, куртки, в которой он теперь ходит на работу. На том месте, где всегда, сколько я помню эту куртку, был комсомольский значок, — пусто. Спрашиваю так, между прочим:

— Куда значок-то девался?

И слышу в ответ небрежное:

— Не все равно — со значком или без?

— Может быть, тебе уже все равно — в комсомоле или нет?

— А что, пап, если по существу? Какая разница? Что мне комсомол дает?

— А что ты даешь комсомолу?

— Комсомол мне — ничего, я ему — тоже. Никто никому не должен, вот и ладно, квиты.

— Ты что, на все смотришь только с позиции выгоды? Кто это тебя так вразумил? Дружки новые?

— У меня дружки — рабочий класс.

— Этот самый Валера, что ли? Ты на рабочий класс не ссылайся. Не верю, что от него ты усвоил такие взгляды. Когда ты в школе учился, ведь гордился тем, что комсомолец?

— Рад бы и сейчас гордиться. Только в нашей жэковской комсомольской организации скукота, — кривит губы Вовка. — Дисциплина, план — больше ни о чем и не слышишь. А я и без того план гоню, от этого моя зарплата зависит.

— От тебя зависит, кстати, и то, чтобы в комсомольской организации тебе интересно было.

Вовка усмехается:

— Так ведь у нас жэк, папа! Что там может быть интересного? Сплошная проза. Исправить проводку, поставить розетку… И противно: сделаешь — жильцы рубль в лапу суют.

— Берешь? — насторожился я.

— Стараюсь не брать.

— Уж если решил работать, так поступил бы на настоящее производство.

— Не важно, где работать, важно заработать.

— Это что, Валеры изречение? Заработать на рублишках от жильцов?

— Нет, но главное все-таки заработок.

— Разве главное? Откуда ты таких взглядов нахватался?

— Да ниоткуда. Я сам…

— Не верю, что сам. Раньше ты так не думал. Мне стыдно, что мой сын заразился психологией каких-то шабашников.

— Знаешь, папа…

— Хватит! Вот что — немедленно оставь работу в жэке!

— Ты мне приказываешь?

— Если хочешь — да!

— Но я пока что не солдат!

Вовка поднялся и ушел, забыв взять книгу.

Похоже, мы снова поссорились? Я-то хорош: не сдержал эмоций, наорал на парня, вместо того чтобы убедить. А ведь на службе такого со мной не случается… Солдата я никогда не оборву, не выслушав до конца. И другим внушаю — сперва терпеливо выслушай, поправляй потом.

5

Сегодня вечером, подходя к нашему домику, который мы занимаем пополам с семьей Пал Саныча, я увидел, что на нашей половине в окнах нет света. Значит, Рина еще на уроках, а Вовка, конечно, как всегда, придет совсем поздно. У него же немало дел: досидеть до конца на уроках, повидаться с невестой. Вовка почему-то не любит, когда я его Фаину называю невестой. Усматривает в этом слове что-то ироническое? А напрасно. Красивое русское слово. Сколько в нем поэзии! Невеста… Не весть кто, неизвестная, неизведанная. В самом этом слове заключено словно бы предупреждение — сначала узнай, присмотрись. Присмотрелся ли Вовка? Для нас с Риной его Фая пока что и в самом деле «не весть кто», в самом старинном значении этих слов. Поэтому мы так и насторожены. Но ведь неизвестное не всегда потенциально отрицательное. А вдруг именно в этой девушке и в самом деле Вовкино счастье на всю жизнь?..

Размышляя об этом, я подхожу к крыльцу. На нем кто-то стоит. Кто бы это? Присмотревшись, разглядел, что это Степок, один из товарищей Вовки еще со школы.

— Почему так поздно? — спрашиваю Степка. — Ты к Вовке?

— Нет, от него.

— От него? А где он? Что случилось? — встревожился я.

— Ничего не случилось, — простодушно отвечает Степок. — Он забыл взять свой лыжный костюм и просил меня прихватить. Завтра я еду туда.

— Куда?

— В Загорье. На ЛЭП.

— А что ты там делаешь?

— Как что? Работаю монтажником.

— Так что же, и ты школу бросил?

— Так получилось… — слегка смущается Степок. — Потом доучусь в вечерней. — И, словно бы в оправдание свое, добавляет: — А на ЛЭП работать, знаете, как интересно? Сейчас через ущелье линию тянем. Опоры на высоте тысяча двести метров.

— Романтики… — в растерянности говорю я. — Ну а Володька-то как там оказался?

— Разве он вам ничего не сказал? Он же туда оформился. Мы с бригадиром приезжали за материалами, он Володю взял. А я завтра утром, на второй машине, как погрузимся…

— Обожди, обожди… Как взял? Вовка же на работе в жэке.

— Он оттуда уволился.

— И когда успел? Ничего не понимаю… Да проходи, проходи! Расскажи хоть толком.

Я ввожу Степка в столовую, которая одновременно служит и Вовкиной комнатой, и вижу: на столе в углу — ералаш, разбросаны книжки и тетрадки, на постели нет одеяла, на полу возле нее валяется оброненный носовой платок, — словом, все носит следы поспешных сборов.

А на обеденном столе, придавленная пепельницей, белеет записка. Беру ее. Несколько строк, торопливо написанных карандашом: «Я уехал работать на ЛЭП — Загорье. Не беспокойтесь, так лучше, а то я…» — и дальше густо зачеркнуты какие-то недописанные слова.

— Это ты, что ли, Володьку подбил? — спрашиваю я Степка. — Вам бы учиться, ребята… — но не договариваю, вспомнив, как в тридцатом, вопреки родительской воле, уехал рабочим изыскательской партии в Каракумы вместо того, чтобы поступать в техникум.

Нахожу Вовкин лыжный костюм, сворачиваю, отдаю Степку. Он смотрит на меня несколько виновато: все-таки, наверное, это он соблазнил Володьку предложением ехать в Загорье.

— Передай Вовке, чтоб сообщал, как он там, — говорю я Степку, — а то ведь мы беспокоимся.

Степок уходит.

А я стою, снова и снова перечитываю Вовкину записку.

ЛЭП (Загорье) — это линия электропередачи. Я Вовку понимаю: интересная работа — тянуть провода над вершинами и ущельями, над бурными реками, кочевая вольная жизнь без родительской опеки, совсем по-взрослому. Еще как соблазнительно!

Но, работая на ЛЭПе, в вечернюю школу не походишь. Что же он сейчас сорвался из нее, незадолго до конца учебного года? Столько времени потеряет… Романтика — это хорошо, а если посмотреть практически? Жил бы парень дома, готовился бы к экзаменам…

Но тут же я спросил себя: «А что, если бы меня, когда мне было восемнадцать, вот так же ограждали и сдерживали родительские руки, — был бы я доволен? Считал бы это справедливым?»

Известно, что молодость самонадеянна и неосмотрительна, а старость — осторожна, если не сказать более. Но у старости есть перед молодостью преимущество — она может глядеть на мир и своими глазами, и глазами молодости, вернее, глазами опыта своей прежней молодости. Но как редко мы пользуемся этим преимуществом! Как часто нам, отцам, не хватает умения поглядеть на самих себя глазами своих сыновей. Не знаю, всем ли отцам. Но мне — явно не хватает. А ведь я помню, как когда-то глядел на своего отца! Каким уверенным в своих силах был я, когда мне было столько же, сколько Вовке сейчас. Мне ли забывать о том, что мои отец и мать, любя меня не меньше, чем я люблю Вовку, не так старательно опекали свое детище, не так ревниво следили за каждым моим шагом и не так спешили протянуть свою ограждающую руку каждый раз, когда им казалось, что я могу сделать неверный шаг. А может быть, это потому, что время было другое, которое заставляло молодых как можно раньше проявить свою самостоятельность? И такое, когда родители могли дать нам неизмеримо меньше, чем мы можем сейчас дать своим детям. Собственно, не столько мы, сколько весь уклад нашей теперешней жизни. Когда мне было семнадцать и я решил стать самостоятельным, я за счастье считал получить любую работу — тогда было не до выбора, первая пятилетка только начиналась и самый случайный заработок приходилось искать. А теперь? Мой Вовка, пожелав стать рабочим человеком, долго размышлял, куда пойти — выбор богат даже в нашем небольшом городе. И если бы его не сбил на «вольную работу» в жэке его малоприятный дружок Валера, Вовка, может быть, сразу устроился бы на одно из предприятий. Ведь вот захотел — и мигом определился на строительство линии электропередачи.

В юности, когда мне захотелось посмотреть, как строят Турксиб, отец с матерью не стали мне перечить, не стали ахать, куда же я уеду, несмышленый, неопытный, так далеко, один. Наоборот, мать с одобрения отца собрала меня в дорогу и сказала на прощание: «Попробуй повидай белый свет, а будет плохо — возвращайся». Мне-таки было поначалу и плохо, и трудно, но гордость не позволяла вернуться тогда. Я вернулся, когда несколько пообтерся в самостоятельной жизни.

В чем-то, наверное, надо поучиться у птиц. Как заботливо пестуют они птенцов, пока те в гнезде! Но они не препятствуют им покидать гнездо, когда те почувствуют, что у них окрепли крылья. Могучий и верный инстинкт побуждает птенцов начать пробовать свои силы в полете именно тогда, когда их крылья становятся надежными. Но у человеческих птенцов кроме инстинкта есть еще и разум. Так почему же за них надо опасаться больше и хватать за хвост, когда они пытаются шагнуть из гнезда в заманчивое, неизведанное пространство?

Глава четвертая

ПИСЬМА

1

На фронте кое-кто из товарищей-однополчан иной раз удивлялся, бросив взгляд на мою спутницу — полевую сумку: «Почему она у тебя такая толстая, что ты в ней прячешь?» Я отшучивался: «Секретную документацию».

Но, как известно, хранить при себе без особой надобности служебные бумаги в боевой обстановке не полагалось, тем более секретные. А сумка моя была толста от словаря, необходимого мне, когда приходилось читать захваченные у немцев документы, и вот от этих писем, которые я берег всю войну, писем Рины. Сейчас они вынуты из сумки, где хранились все послевоенные годы, стопочкою лежат на столе. Поздняя ночь. Тихо. Так тихо, что тиканье настольных часов, стоящих передо мной, резко отдается в ушах, и я отодвигаю часы от себя подальше, на противоположный край стола.

Письма… В самодельных конвертах — в военную пору и конверт был проблемой. А некоторые и вовсе без конвертов, сложенные пакетиком, как свертывают бумажки для аптечных порошков. Что ж, эти письма в войну были своего рода лекарством. Душевным лекарством, придающим бодрость, улучшающим общее самочувствие. Письма моей жены. Если очень прислушаться, можно уловить ее ровное сонное дыхание — полураскрытая дверь спальни в двух шагах от меня. Рине и невдомек, что в эту минуту я возвращаюсь к далеким дням нашей военной разлуки.

На каждом из писем, что лежат передо мной, мой фронтовой адрес, полевая почта номер 33387, и жирный штамп военной цензуры. Полевая почта номер 33387. Этот адрес не менялся у меня всю войну — до самого дня Победы я прослужил в одном стрелковом полку. И всю войну по этому адресу шли письма Рины. Я не выбросил и не потерял ни одного из них. Получив очередное письмо, хранил его в кармане гимнастерки, читал и перечитывал, пока не приходило следующее, — тогда много раз прочитанное письмо я прятал в сумку, присоединяя к тем, что уже давно находились там. И вот к концу войны скопилась довольно плотная пачка писем, — я уже начинал подумывать, куда бы их переложить. Когда после войны вернулся к Рине, мы несколько вечеров подряд перечитывали друг другу свои письма — она мои тоже сохранила, все до единого. Читали и вспоминали дни, годы, месяцы разлуки… Нам было что вспомнить. А потом я перевязал письма бечевкой и снова спрятал в сумку, на прежнее место, где они хранились все годы войны. Так они и пролежали нетронутыми много лет. Правда, был момент, когда мне хотелось сжечь эти письма, сбереженные во всех боях и походах. Да, сжечь… Но сейчас не хочется вспоминать об этом. Не просто не хочется — стыдно вспоминать. Как я мог!..

Память ведет меня сейчас в другое, когда я держу в руках пачку этих старых писем, в которых как бы сконцентрирована, сжата до предела вся острота, вся боль нашей долгой разлуки.

…Я гляжу на эти письма и вижу землю, усыпанную облетевшей листвой, и на мертвых листьях патронные гильзы — только что выстреленные, золотистые, еще не успевшие потускнеть. Вижу ствол сосны, кора потемнела от осенней сырости, на коре белеет большая поперечная царапина, словно сильный коготь продрал ее до древесины. Это не след когтя — след пули.

Я сижу на старом замшелом пне, откинув полы задубевшей, не просыхающей уже несколько дней плащ-палатки, на моих коленях — раскрытая планшетка. В лесу тихо. Так тихо, как всегда поздней осенью, когда не слышно птичьих голосов. А еще полчаса назад по лесу раскатисто гремели очереди пулеметов и автоматов, шел бой. Вот здесь, у пенька, на котором я сижу, лежали два наших солдата с «Дегтяревым» — это от него остались стреляные гильзы на палой листве. Сейчас пулеметчики заняли новую позицию, ближе к опушке: мы отбросили немцев, наверное, на целый километр, и они попритихли. Они где-то там, за стеной сосен…

Мы отбросили немцев, но в любой момент они могут начать новую атаку. Уже третий день мы в кольце. Третий день стоим в обороне. Но все время приходится менять позиции — нет хуже боя, чем бой в лесу, где в любой момент враг может показаться из-за каждого дерева, где каждый шаг — это шаг в неизвестность.

Третий день мы в окружении, в этих лесах западнее Киева. В тех самых лесах, где в сорок первом наши войска отбивались от наступавших немцев и, обойденные ими, оказывались в кольце. Может быть, в этом самом месте, где сейчас мы, в сорок первом тоже гремел бой…

Но окружение окружению рознь. Теперь, в ноябре сорок третьего, мы попали в окружение наступая — бывает и так. Попали потому, что, продвигаясь стремительно, вырвались вперед, а противник сумел ударить с флангов. Но мы знали, что на фронте инициатива в наших руках, знали, что в конце концов мы освободимся из кольца — так или иначе. Или выйдем сами, или выручат нас отставшие в наступлении соседи. Однако может случиться всякое. Окружение есть окружение. Противник, очевидно, подтягивает силы. И война есть война, надо всегда быть готовым к самому худшему. А сейчас, хотя и наступило затишье и вражеская атака отбита, наше положение, видимо, не улучшилось ничуть. Может быть, командование готовится к прорыву. Может быть, к тому, что немцы с новыми силами навалятся на нас. Все может статься. Приказано уничтожить все служебные документы, карты, списки, оставить только личные документы. В нескольких шагах от меня штабные в маленьком окопчике, вырытом кем-то из солдат во время недавнего боя, жгут все свое делопроизводство. Легкий запах дыма доходит до меня. Каждому из нас понятно, что означает приказ сжечь карты и документацию. Такие приказы даются только в самом крайнем случае.

Может быть, позже, когда стемнеет, мы пойдем на прорыв. У меня не осталось служебных бумаг, и моя совесть чиста. Если меня убьют, немцы не найдут в моей сумке ничего полезного для себя. А как быть с письмами Рины? Я не хочу, чтобы их касались чужие, вражеские руки. Не хочу, чтобы их, небрежно посмотрев, какой-нибудь фашист бросил наземь и ступал бы своими подкованными сапожищами по ним, по словам любви, тоски, ожидания. Не хочу, чтобы где-то в немецком штабе в минуту досуга переводчик читал вслух приятелям найденные в сумке убитого русского офицера письма его жены. Не хочу! Сжечь?

…Я не сжег писем Рины. Ночью мы вышли из окружения.

Мне кажется, что эти письма и сейчас хранят в себе запах дыма сожженных тогда штабных бумаг, запахи походных солдатских костров, облетевшей листвы, сырой окопной земли и пороховой гари.

Бережно, чтобы не порвать ветхой, слежавшейся бумаги, разворачиваю одно из писем:

«Обо мне не беспокойся, я всем обеспечена хорошо. Здесь все дешево, так что вполне сыта. Кругом тайга, можно набрать сколько угодно грибов и ягод, в колхозе и у колхозников много ульев, так что случается и медком побаловаться. Люди здесь приветливые, относятся ко мне заботливо…»

Рина писала мне это поздней осенью сорок третьего года, из эвакуации — к тому времени она жила на Алтае, за сто двадцать километров от железной дороги, в селе за Бийском. Читая эти строки, я сразу же понял, что, желая меня успокоить, она пишет неправду. По рассказам солдат, получавших письма из родных мест, в том числе и с Алтая, я знал, каково живется в деревне: хлеб почти весь уходит на сдачу, люди не едят досыта, цены на продукты самые невероятные: стакан простокваши на базаре хозяйки вынуждены продавать по десять рублей, потому что даже за старые ботинки там же надо заплатить пятьсот, а это немногим меньше того, сколько получает Рина за месяц своей работы в деревенской школе. Мне не верилось, что село, в котором приютилась Рина, отличается каким-то исключительным благополучием — закон войны был одинаков для всех краев нашей земли. Но я прекрасно понимал, почему Рина пишет так: ведь и я своими письмами старался успокоить ее, писал, что от передовой я далеко и беспокоиться за меня совершенно не следует.

А это письмо Рины, в котором она сообщает о своем полнейшем благополучии, я получил после того, как мы, пробившись из окружения, соединились со своими и продолжили наступление через житомирские леса на запад. Мы вышли из окружения не все. Кое-кто из моих товарищей навсегда остался в том ночном лесу. Мог бы остаться и я. А Рине, в ответ на ее письмо, я, помню, написал, что стоим на отдыхе. Мы действительно стали тогда «на отдых» — в оборону. А через несколько дней немцы двинули на нас танки армии Роммеля, переброшенные из Африки. Вижу, как сейчас, белую степь, присыпанную первым снежком, и грязно-желтые, цвета пустыни, «тигры», идущие на нас… Помню, когда снаряд, посланный одним из них, разорвался на бруствере неподалеку и меня на минуту оглушило, я, придя в себя, подумал с удовлетворением: хорошо, что успел до боя отправить Рине письмо. Если со мной что-нибудь и случится, письмо все равно дойдет, и она еще какое-то время будет спокойна за меня.

А вот это письмо, в конверте из сине-серой оберточной бумаги, я получил позже, уже весной сорок четвертого года. В ту пору, в марте, в самую распутицу, мы, наступая, шли по степи к Днестру, к границе. На конверте до сих пор видны темные рыжеватые пятнышки — следы искр. Это метки костра, возле которого я — в который уже раз! — перечитывал письмо темной ночью на степной дороге, где-то под Могилев-Подольским. На этой дороге бесконечной вереницей стояли застрявшие в грязи и брошенные немцами грузовики — все целехонькие, с еще теплыми моторами, с непогашенными задними огнями, которые мрачно алели во тьме, словно налитые кровью глаза внезапно парализованных чудищ.

В ту мартовскую ночь головной батальон, в котором я находился, шел по пятам отступавшего врага. Обойдя завязшую на дороге в грязи и брошенную немцами колонну автомашин, мы получили приказ остановиться, пока не поступят новые данные о противнике от ушедшей вперед разведки.

Батальон развернулся в темном поле по сторонам дороги и залег. Все были спокойны, знали: пройдет час или два — и снова зашагаем вперед. Усталость смыкала глаза солдат, едва они успевали коснуться телом земли, и вскоре не знавший отдыха уже сутки батальон весь, кроме наблюдателей, спал.

А мне что-то не спалось. Я вернулся в самый конец покинутой немцами колонны машин. Самая последняя из них горела ровным в безветрии, невысоким пламенем. То ли ее поджег водитель, чтобы не досталась русским, то ли нечаянно кто-нибудь из наших. Она уже догорала — огонь почти начисто обглодал ее. Живое, еще бодрое пламя вилось только вокруг ее задних колес, объедая их резину. Поблизости от огня, на земле, валялось несколько больших, каждая с ведро величиной, железных банок с немецкими этикетками, обозначавшими, что в банках консервированная капуста. Я присел на одну из них, поставив ее поближе к огню. Возле меня никого не было, и я был рад одиночеству: иногда его очень не хватало на фронте. Хотя я устал не меньше всех остальных, мне не хотелось лечь. Какая-то смутная тревога не давала мне покоя.

Нет, причиной этой тревоги было не что-либо служебное и не та неизвестность предстоящего, которая постоянно не дает покоя на фронте, если между тобой и противником нет никого. Это была тревога внутреннего свойства, она имела отношение только ко мне одному. Я не сразу понял, откуда всплыла она во мне, как только я на какое-то время — а это так нечасто удается на фронте — получил возможность не думать о своих обязанностях, о которых приходится думать постоянно, иногда даже во время сна, и смог углубиться в самого себя, в свое, личное, о котором, когда воюешь, часто и подумать некогда.

В этот час мои мысли унесли меня далеко-далеко от этой фронтовой дороги, на которой, может быть, на совсем короткий час нам пришлось остановиться. Они унесли меня за тысячи километров от фронта, в те далекие, спокойные края, где по ночам не бывает затемнения. Они унесли меня к тебе, Рина…

В эту темную ночь у случайного огня я думал о тебе не как обычно, не как раньше, когда мне всегда становилось тепло и радостно от мысли, что есть ты, что в час, когда я шагаю по фронтовой дороге и думаю о тебе, ты тоже помнишь обо мне, тоскуешь и ждешь, как и я, и так же, как я, когда думаю о тебе, стараешься угадать, что делаю я в ту самую минуту, когда ты мыслями со мной.

Нет, это твое письмо, которое сейчас, через много лет, я вновь держу в руках, тогда, недавно полученное, не давало мне покоя уже несколько дней подряд.

Сколько раз в те дни, украдкой, чтобы не увидел никто, я доставал это письмо и перечитывал его вновь и вновь… Вот и в тот ночной час, когда я сидел у догоравшей немецкой машины, я потянулся за тем же письмом. Красноватый зыбкий отсвет огня упал на уже читаные-перечитаные строки. В них все было, как и в предыдущих письмах, — тревога, любовь, нежность… Но была в этом письме строка, одна-единственная, в которой ты спрашивала, — может быть, не только меня, а скорее — так, по крайней мере, казалось мне тогда — себя:

«Не станем ли мы немного чужими к концу войны? Выдержим ли проверку чувств?»

Сейчас я вновь перечитываю эти строки уже совершенно спокойно: мы с тобой в конце концов выдержали эту, да и не только эту, проверку. Но тогда…

Я старался убедить себя, что нелепо тревожиться по поводу этих твоих вопросов, ведь у нас было издавна в обычае делиться всеми сомнениями друг с другом, и это никогда не вносило сумятицы в твою или мою душу. Однако на этот раз…

Незадолго перед тем, как я получил от тебя это письмо, в полк из госпиталя вернулся мой давний товарищ, капитан Овчаров. По пути на фронт он ухитрился заехать к себе домой, в Елец, хотя и пришлось дать порядочный крюк. Как и я, он не виделся с женой с начала войны. Ее письма согревали его, как и твои письма согревали меня. Но когда Овчаров, неожиданно для жены, появился у нее, он узнал, что жена полюбила другого и уже приняла его в свой дом. Она объяснила Овчарову — война есть война, а жизнь есть жизнь, а то, что она продолжала писать ему письма, такие, будто ничего не произошло, объяснила тем, что не хотела его расстраивать, по крайней мере до конца войны.

Когда пришло это твое письмо и я прочел о твоих сомнениях, высказанных так откровенно, то сразу же подумал: не случится ли со мной то, что с Овчаровым?

Только много позже я убедился, что мои опасения были напрасны. Но как терзался я тогда!

В тот ночной час, сидя у догоравшей машины, вновь и вновь перечитывал я так волновавшие меня строки, а искры, летевшие от огня, падали на листок письма, оставляя на нем свои следы. Вот и сейчас эти следы темными пятнышками видны на нем.

Мне было горько. Я недоумевал: зачем тебе потребовалось вносить смятение в мою душу? И все-таки я был благодарен тебе за то, что ты поделилась со мною своими сомнениями и опасениями так искренне. Ведь без откровенности не могло быть и большего между нами. Если оставалась она, я мог надеяться, что остается и самое главное, что связывает нас. Откровенно сказать, мне было обидно, что ты, написав о своих сомнениях, не подумала, что это может расстроить меня. Но позже я понял: ты поступила правильно. Лучше прямо высказать свои сомнения, чем делать вид, что их нет. Между двумя должна быть только правда.

А вот еще одно письмо. Одно из многих писем, которые я получил от тебя, когда пришел и мой черед побывать в госпитале. Я протомился там почти все лето сорок четвертого года, пока не началось наше наступление, когда я, не долечившись, поспешил догонять своих, боясь, что отстану.

Пыльный молдавский городок, монотонная госпитальная жизнь в дни затишья на фронте, тоска по своему полку, по товарищам, которые воюют… Единственная радость — твои письма. Я получал их часто и без большого опоздания, ведь им не приходилось догонять меня на дорогах наступления. Как мы мечтали увидеться в это лето! Планы с обеих сторон были самые фантастические. Я, например, надеялся отпроситься в отпуск, да так и не набрался духа заикнуться о нем — отпусков не давали ни раненым, ни здоровым, — один был закон для всех на войне, и почти не было надежд, что для меня сделают исключение. А ты в своих письмах делилась планами, как бы суметь приехать ко мне, надеялась, что отпустят с работы. Но надо было добиться пропуска, суметь проехать почти через всю страну, попасть во фронтовую зону…

Наши мечты так и остались мечтами. Но каждый день я не переставал верить в чудо: дверь в палату открывается — и входишь ты…

Да ты и входила в мою палату с каждым новым твоим письмом. Каждое из них было нашим радостным свиданием, длившимся долго, до тех пор пока не приходило следующее письмо.

И еще одно письмо… Вновь гляжу на строки, написанные твоей рукой. Округлые буквы, но твердый нажим. Это как раз то, что свойственно твоему характеру — сочетание мягкости и решительности. Говорят, графология — учение об определении характера по почерку — вздор. Может быть. Но я слишком хорошо знаю тебя и поэтому во всем, чего касалась ты, вижу твои черты и свойства.

Как взволновали меня тогда слова, которые я сейчас читаю уже совсем спокойно:

«Если тебе понравится кто-нибудь, я разрешаю тебе поступать так, как тебе в этот момент подскажет сердце. Но помни, что все равно ты вернешься ко мне, ведь мы так давно ждем друг друга».

Ты написала это в ответ на мои слова о том, что мне так не хватает тебя, о том, что это чувство стало особенно невыносимым в госпитале, где голова свободна от тех непрестанных забот и тревог, которые ни на час не отпускают на передовой. Я писал тебе, что, мечтая увидеть тебя, мечтая о несбыточном, о том, что ты приедешь ко мне, я подчас в показавшейся где-нибудь вдали, в конце улицы, женской фигуре видел тебя; в женских лицах, на которые случайно падал мой взгляд, отыскивал твои черты.

«Я разрешаю тебе…» Это твоя разрешительная жертвенность была для меня крепче самого строгого запрета.

Но я тогда нашел и другой смысл в словах «я разрешаю тебе…». Не значило ли это, что и я должен был разрешить тебе то же? И мне подумалось тогда: а может быть, ты уже и не ждала разрешения? Может быть, то, что ты написала мне, понадобилось тебе для самооправдания?

Мне очень хотелось выяснить все это. Но я не спросил тебя об этом в письме. Боялся обидеть недоверием. Ведь я знал и верил: ты мне можешь сказать только правду. И сама скажешь ее. Какая бы она ни была. У тебя хватит мужества.

Теперь я могу только улыбнуться, вспомнив о всех своих терзаниях, которые вызвало во мне твое письмо. А что, Рина, если бы я воспользовался твоим разрешением? Сегодня этот вопрос звучит риторически и может вызвать только улыбку у меня и у тебя. Мы не были лишены сомнений по отношению друг к другу. Но как хорошо, что мы не потеряли веры друг в друга.

Беру в руки еще одно письмо… Мне особенно хорошо запомнился день, когда я получил его: тридцать первое декабря сорок четвертого. Мы уже твердо знали, что последний раз встретим Новый год на фронте, что в наступающем сорок пятом вернемся с войны, если останемся живы, что это будет последний год разлуки с дорогими сердцу людьми. Мы готовились встретить сорок пятый как год долгожданной победы.

Помню тот час зимних сумерек, когда наш полковой почтальон передал мне это письмо. Мы уже двое или трое суток стояли на месте, ожидая приказа возобновить наступление, которое перед этим вели довольно долго, идя по глубоким снегам через горы в Словакии, на дальних подступах к Моравской Остраве. Тех из нас, кому в эту ночь не обязательно было находиться под открытым небом, мороз согнал на хутор, зажатый меж лесистыми горами. На хуторе было три или четыре жилых дома, и все они были забиты военным людом. Когда в моих руках оказалось твое письмо, я сразу же поспешил выйти из дома: всегда, когда я получал письмо от тебя, я старался прочесть его наедине, ведь письмо — это встреча с тобой, разговор между тобою и мною о том, что касается только нас двоих, и это невозможно при посторонних.

В тот вечер был крепкий мороз — сухой, без ветра, и пальцы стыли мгновенно, когда я нетерпеливо надрывал конверт. Было темно, я вытащил фонарик и, светя им, начал читать. Сейчас я вновь читаю эти строки:

«Надеюсь, ты успеешь получить это письмо к Новому году…»

Твое желание, Рина, исполнилось как нельзя точно, и в этом я увидел тогда добрый знак. Этим предновогодним письмом ты ответила на мое, в котором я писал, что подходит к концу наше с тобой испытание разлукой, что я разделяю твои надежды на то, что, если когда-нибудь у нас будет сын, ему, когда он вырастет, не придется носить военную форму. Какими наивными и я, и ты, и многие были тогда! Считали, что, если фашизм будет добит, наши союзники так и останутся нашими друзьями и новой войны ждать будет уже неоткуда. А сейчас я с полной уверенностью говорю сыну, что он не ошибется, если выберет для себя судьбу профессионального военного.

…Помню, нестерпимо стыли пальцы, когда я читал это письмо под желтым шатким светом фонарика, прицепленного за пуговицу ватника на груди. Уже все письмо дважды и трижды было перечитано, а я все еще не прятал его: не потому, что мне еще и еще раз хотелось вникнуть в его содержание — в письме не было ничего необыкновенного. Просто хотелось смотреть на строки, написанные твоей рукой. А потом я еще долго стоял, глядел вверх на колючие синеватые зимние звезды и думал о тебе. Три страны тогда лежали между нами. Три страны и тысячи километров родной земли. Три года разлуки позади и еще сколько-то месяцев ее впереди. Я почему-то был уверен, что в эти месяцы, оставшиеся до конца войны, со мною ничего не случится. Впрочем, такая уверенность, если ты на фронте, явно или подспудно живет в душе всегда, без этой уверенности просто трудно было бы там существовать и выполнять свои обязанности.

Испытание разлукой… Я знаю, что это такое и в мирное время. Чем моложе люди, тем более трудным кажется им такое испытание. Вот Вовка… Даже удивляюсь, как это он отважился уехать от своей Фаи на строительство в горы. Хотя и недалеко и Вовка имеет возможность приезжать иногда, видеться с нею, но все-таки… По-моему, он и в университет намерен поступать вместе с Фаей только потому, что не мыслит быть с ней в разлуке хотя бы от каникул до каникул. И ради того, чтобы быть постоянно с нею, жертвует своим призванием, которое, на мой взгляд, определилось в нем уже давно и ясно. А может быть, и он и я ошибались в том, что его призвание — быть военным?

Большие дети — большие заботы. Не раз и не два вспоминаю эту поговорку, когда задумываюсь о том, как сыну без ошибок избрать верный путь в жизни. Не только в смысле профессии… Ни я, ни Рина в общем-то уже не приходим в изумление и страх от того, что в семнадцать лет наш парень влюблен, и, кажется, довольно серьезно. Чему быть, того не миновать. Мы не из тех родителей, которые считают, что всякая любовь до получения диплома пагубна. Но нам хочется, чтобы сын лучше проверил свои чувства. А что можем для этого сделать мы? Ведь единственное наше оружие — родительское слово. Как хочется предостеречь Володьку от возможных ошибок! Правда, иногда мне кажутся смешными мои заботы. Владимиру только семнадцать. Еще много что переменится в его стремлениях и привязанностях. Жизнь сама научит его разбираться в них. Все это так. Ну, а мы?.. Надеяться только на то, что все у Вовки сформируется само собой?

Снова перебираю старые письма, сбереженные мною во всех фронтовых переделках. А что, сын, если ты когда-нибудь прочитаешь их? Их и мои письма, полученные твоей матерью с фронта, она ведь их тоже сберегла, и они теперь хранятся вместе. Может быть, все эти письма как-то помогут тебе разобраться в своих чувствах?

Но слишком много в этих письмах личного, такого, что касается только нас двоих, твоей матери и меня. Не лучше ли, чтобы все, о чем говорят письма, так и осталось между мной и ею?

Нет, я не передам тебе этих старых писем, сын. Когда-нибудь позже, через годы, ты сам найдешь их.

А вообще — верно ли то, что мы с Риной хотим вести сына и дальше «за ручку», словно малое дитя? Лучший учитель — сама жизнь. Вспоминаю свою юность, юность тридцатых годов. Мы вступали в нее, усвоив основные нравственные принципы — «что такое хорошо, что такое плохо». А до остального доходили сами. Что-то не помню, чтобы мой отец или мать докучали мне наставлениями, кем быть и кого избрать в спутники жизни. Они заботились, пожалуй, больше всего о том, как бы скорее их птенец научился летать. А вот я или другие — не с чрезмерным ли тщанием следим мы за каждым шагом наших взрослых сыновей, стремимся чуть что поддержать за локоток, чтобы, упаси бог, дитя не оступилось, не зашибло ножку, на которой уже давно ботинок не мальчикового размера.

В чем причина такого чрезмерного опекательства?

Наверное, не только в том, что нашему поколению ой как досталось от суровой матушки-истории и мы хотим, чтобы на долю детей наших выпало шишек поменьше. Причина, по-видимому, и в том, что жизнь, которая сейчас и посложнее прежнего, но во многом и полегче, дает нам больше возможностей для забот о тех, кто продолжает нас. Не это ли желание дать детям все, чего не имели мы в свое время, заставляет нас с болезненным рвением предугадывать и направлять их первые шаги в самостоятельной жизни?

Предугадывать и направлять… Собственно, в этом ничего плохого нет. Но необходима мера забот. А ее превышение порождает инфантилизм, запоздалую детскость, когда сыновья и дочери до тридцати лет не мыслят себе самостоятельной жизни без помощи пап и мам или хотя бы без их наставлений. И не слишком ли мы опасаемся предоставить взрослым детям нашим достаточные возможности до всего доходить своим умом, внушая им, что на их пути все уже решено и вымерено, определено наперед?

«Э, дорогой товарищ Сургин! — ловлю я себя. — Да ты опять разворчался по-стариковски! За такие настроения тебя следует, пожалуй, отправить на пенсию… Наговариваешь на молодых, в том числе и на собственного сына».

И действительно, в чем я нашел у Вовки стремление оставаться под родительской опекой? Парень в семнадцать уже считает себя личностью независимой, сам на себя зарабатывает и не побоялся покинуть родительскую крышу. А парни чуть постарше его, которые уже носят солдатские шинели? Высокая мера ответственности определяет в них и высокую меру самостоятельности. Коснись до дела — не подведут. Послужил я, видел тому примеры.

…Складываю в аккуратную стопку просмотренные мною старые письма. Буду хранить их и дальше. Как напоминание о том, что мы умели ждать и верить, если это было даже и нелегко.

2

Ждать и верить… Но только одно это — еще не гарантия счастья. Вот Макарычев и ждал, и верил, а в результате?

Однако почему я снова вспомнил о нем? В дивизии я знаю не один десяток лейтенантов. И не у одного Макарычева случаются неприятности в личной жизни или по службе. А я в последнее время беспокоюсь именно о нем.

Все-таки надо бы ему повидаться с женой. Пусть до конца разберется в своих отношениях с нею, может быть, кончит свои терзания — так или этак. Хотя Макарычев и не просил меня, я говорил об его отпуске с Рублевым. Но тот и слышать не хочет о каких-либо личных делах и переживаниях лейтенанта, на которого все еще сердит. Ведь как ни говори, а печальная история с бронетранспортером довольно дорого стоила всему полку. И жаль, что мне не удалось этого предотвратить. Я-то понимаю не проходящую до сих пор досаду Рублева. Фамилия Макарычева, доселе не очень известного в дивизии командира взвода, после учений довольно часто упоминалась в различных выступлениях, когда речь шла о недочетах в работе. Правда, за последнее время его фамилию в этом смысле уже почти перестали упоминать, об этом постарались и я, и Левченко, который не считает ошибкой благодарность, объявленную им Макарычеву.

Но дня три назад, будучи по своим делам в полку Рублева, я случайно стал свидетелем происшествия, которое, боюсь, доставит бедному Макарычеву новые неприятности, хотя прямой его вины и нет.

Случилось так, что, уже собираясь уезжать из полка, я наведался к Левченко. Дел особых у меня к нему не было, просто хотелось повидаться. Левченко был у себя в батальонной канцелярии один. Не успели мы перекинуться парой слов, как вошел взволнованный дежурный по батальону и, попросив у меня, как у старшего по званию, разрешения обратиться к комбату, доложил:

— В самовольной отлучке рядовой Ладушкин.

Ладушкин? Знакомая фамилия… Я видел, как мгновенно вспыхнул Левченко:

— В батальоне — и такое!.. Давно солдат в отлучке?

— С полчаса как обнаружено, что его в расположении нет.

— Разыскать немедленно! Представить мне!

— Есть!.. — повернулся дежурный.

— Да, — остановил его на пороге Левченко, — пригласите ко мне командира роты старшего лейтенанта Бакрадзе.

Бакрадзе не замедлил явиться. Возможно, он сам спешил к командиру батальона. Едва войдя, весь красный от возбуждения, отчеканил:

— Товарищ майор! В роте имеет место факт самовольной отлучки. Рядовой Ладушкин…

— Знаю, знаю! — не дослушал Левченко. — Затем и пригласил вас. Из чьего взвода этот нарушитель?

— Лейтенанта Макарычева…

— Ну вот! — сердито вздохнул Левченко. — Час от часу не легче. Еще недавно склоняли эту фамилию во всех падежах. И теперь, как на грех, новый сюрприз в его взводе! Он-то знает?

— Макарычев отсутствует. Уехал сопровождающим с машинами на дивизионный склад.

— Ладно. Вернется — поговорим. Эх, Макарычев! Мы заступались за него, а он… — Левченко глянул на меня, потом с укоризной на Бакрадзе: — Вот плоды! Слиберальничали! А он и распустил людей. — Левченко подчеркнул: — Вверенной вам роты, товарищ старший лейтенант.

Бакрадзе при этих словах побагровел еще больше. По его взгляду, искоса брошенному в мою сторону, я понял, что упреки комбата в моем присутствии ему особенно неприятны. Но Левченко сейчас, видимо, меньше всего думал об этом.

— Самовольная отлучка! — кипел он. — Первый случай в батальоне за год. Спасибо, удружил! Будет нам от командира полка благодарность!

Бакрадзе на эти слова не ответил. Его слегка выпуклые глаза под густыми черными бровями налились кровью, чувствовалось, ему хочется что-то высказать и он с трудом сдерживается, — наверное, из-за моего присутствия. Пожалуй, мне лучше бы уйти, пусть комбат и командир роты сами меж собой выясняют отношения. Дело-то ясное: командир спрашивает с подчиненных за упущения. Я уже хотел подняться и попрощаться с ними, но в это время вновь появился дежурный и доложил Левченко:

— Ладушкин нашелся. Вернулся сам.

— А ну, давайте его сюда! — распорядился Левченко.

Через минуту на пороге появился Ладушкин. А, так это тот самый солдат, с которым я познакомился возле вытащенного из воды бронетранспортера!

Ладушкин стоял, торопливо оправляя гимнастерку. Его сапоги были в грязи — можно было понять, что он бежал, не разбирая дороги, и не успел почиститься.

Левченко осмотрел нарушителя, вытянувшегося в дверях, что-то хотел сказать ему, но промолчал, только сердито передернул губами и обернулся к Бакрадзе:

— Вот, любуйтесь! И объясняйтесь с ним сами.

Бакрадзе спросил Ладушкина, сверля его испепеляющим взглядом:

— Почему совершили нарушение?

Ладушкин не ответил, опустил глаза.

— Ну, почему молчите? Я спрашиваю — почему?!

Пальцы рук Ладушкина, вытянутых по швам, чуть приметно вздрагивали. Он молчал.

— Замечалось за ним раньше? — спросил Левченко у Бакрадзе.

— Как будто бы нет… — не очень решительно ответил тот. — Считался исправным солдатом.

— Вижу, какие исправные… — Левченко смерил Ладушкина взглядом с ног до головы. — Нашкодят, всю роту подведут, а ответ держать — кишка тонка! Помалкивает… Трус он у вас!

Я увидел, как при этих словах Левченко блеснули глаза Ладушкина, он вздрогнул, вытянулся еще сильнее, ломким, но решительным голосом произнес:

— Разрешите?..

— Ну, ну… — Бакрадзе встал, подошел к Ладушкину. — Что-то имеете сказать в свое оправдание?

— Ничего…

— Я так и знал — ничего! — Бакрадзе пристально глянул Ладушкину в глаза: — Вы знаете, что такое самовольная отлучка? Вам известно, что она карается как нарушение присяги?

— Известно… — еле слышно пролепетал Ладушкин.

— Так почему же нарушили?

— Я только на несколько минут… Предупредить…

— Кого? О чем?

— О том, что в увольнение не смогу, меня в наряд внезапно назначили…

— Так надо было попросить! Возможно, вам и позволили бы отлучиться на несколько минут, — вмешался в разговор Левченко. — Да и что за спешность такая?

Ладушкин ответил еле слышно:

— Это… личное дело.

— Какое? — усмехнулся Бакрадзе. — К девочке захотел?

— Товарищ старший лейтенант! — В голосе Ладушкина послышалась неожиданная твердость. — Вы можете наказать, но…

— Прошу прощения! — подчеркнуто вежливо произнес Бакрадзе. — Не смею вторгаться в ваши личные дела. А за самовольную отлучку — трое суток гауптвахты… Нет, две недели без увольнения!

— Есть, две недели без увольнения! — ответил Ладушкин убитым голосом.

— Он вам больше не нужен, товарищ майор? — спросил Бакрадзе у Левченко.

— Нет.

— Можете идти! — бросил Бакрадзе Ладушкину.

Ладушкин круто повернулся. Споткнулся, очевидно от волнения, о порог. Но выпрямился, четко шагнул за него.

— Интересно все-таки выяснить, почему этот дисциплинированный солдат решился на такое нарушение? — сказал я.

— Конечно выясним, — пообещал Левченко. — Но вкатить грешнику следует. — Он обернулся к Бакрадзе: — Я бы на вашем месте, товарищ старший лейтенант, все-таки посерьезнее его наказал, гауптвахтой.

— С милой не видаться — какое наказание хуже может быть? — ответил на это Бакрадзе.

— И то, пожалуй, — согласился Левченко.

Сейчас-то я уже подробно знаю, какие обстоятельства предшествовали проступку Ладушкина. Я хотел поручить разузнать это во всех деталях своему помощнику по комсомолу, старшему лейтенанту Бахтину. Сережа Бахтин старателен, в каждое дело вникает душой. История с Ладушкиным — ему сигнал. Пусть исследует поглубже, почему такой срыв получился, и заодно поищет, что по его комсомольской линии надо сделать в части воспитательной работы среди солдат-новичков для исключения самой возможности подобных происшествий. Но сегодня в нашем Доме офицеров, где читал лекцию приезжий международник, я встретил Левченко и, вспомнив о Ладушкине, сам расспросил о нем.

Как и во всяком чрезвычайном происшествии, меня в данном случае интересуют его истинные причины и то, насколько оно типично.

Оказывается, все началось с того, что к Ладушкину еще несколько месяцев назад из города, где он жил и откуда призван, приехала его девушка. Причем приехала не просто повидаться. Она решила поселиться где-нибудь в нашем городке, дабы быть поближе к своему милому. И поселилась. Ладушкину давали увольнения. Но конечно, нет возможности отпускать его чаще положенного. Вот и томится он, ищет любой повод побывать за пределами части. А девушку его все дежурные уже знают — она часто появляется возле проходной, просит вызвать ее солдата хотя бы на пару минут или передать ему записочку. За то время, что она здесь, и она и Ладушкин извелись из-за невозможности быть вместе столько, сколько им хотелось бы. В прошлую субботу его должны были отпустить в увольнение — и она об этом знала! — но в самый последний момент Ладушкина неожиданно назначили в наряд вместо заболевшего солдата. А через полчаса после того, как Ладушкин узнал об этом, обнаружилось, что он куда-то пропал. Ладушкин потом чистосердечно признался, что выбрался через дыру в заборе и сбегал к своей девушке предупредить, чтобы не ждала. За время его отсутствия ничего не произошло. Но факт грубейшего нарушения дисциплины налицо, и Ладушкин по заслугам получил от командира роты. Досталось ему и от лейтенанта Макарычева, когда тот, вернувшись из командировки, узнал, что произошло во взводе. Макарычев был просто разъярен, потому что этот солдат, которого он знал как самого исполнительного и скромного, так подвел его.

— Я Ладушкина еще раз спрашивал, лично, — сообщил мне Левченко. — Разговариваю, а у него слезы на глазах. Говорю ему: «Разве солдаты плачут? Что заслужил — получи». «Так точно», — отвечает. «А что же слезу пускать?» — «Я не из-за взыскания». — «Так из-за чего же?» Он мне и признался: во время того воскресного увольнения хотел он со своей девушкой в загс идти. Сказал я ему: «Не рано ли солдату жениться? Нельзя, что ли, подождать, пока служба кончится? Он взор потупил, отвечает еле слышно: «Ждать никак невозможно». «Почему?» — спрашиваю. Промолчал.

— А как все-таки с загсом? — спросил я у Левченко.

— Не хватало мне забот — обеспечивать свадьбы самовольщиков! Потерпит с этим мероприятием.

В общем-то Левченко прав. Мало ли кто из солдат имеет невест. Так ведь не рвутся в загс, пока не отслужат. Да и невесты терпеливо ждут, не приезжают к месту службы своих женихов, не подбивают их на самовольные отлучки, чтобы те получали в качестве свадебного подарка от командования лишение увольнения. А Ладушкин и его невеста так спешат… Как-то не по-взрослому это.

Я сказал об этом Левченко.

— Я тоже удивляюсь, — ответил он. — Чего этот жених такой нетерпеливый? Ну да ладно! Покажет образец в службе — на сутки увольнение дам, пусть женится. Без всяких ходатайств. А то адвокатствуют…

— Кто?

— Да ефрейтор Горелый.

— Кто он такой, этот Горелый?

— Комсорг у Бакрадзе. Похоже, дружок этого разгильдяя Ладушкина. Просил меня и Бакрадзе ему увольнение раньше разрешить. А я говорю: «Вы же сами этого нарушителя по комсомольской линии с песочком продрали, чего же теперь ходатайствуете?» Отказал.

3

Горелый, Горелый…

— А, припоминаю! Маленький такой крепыш с пытливым взглядом, волосы надо лбом торчат, наверное, расчески не слушаются. Теперь-то помню его хорошо! Точно, на дивизионном комсомольском активе, где мне надо было речь держать, во время перерыва, в коридоре ко мне пробрался, протиснувшись меж обступившими меня комсомольцами, с которыми я беседовал, этот самый Горелый. Он показал мне толстый журнал, который держал в руке, и спросил:

— У нас ребята интересуются, правда ли, что солдатам не все читать разрешено, что другим?

— С чего это ваши товарищи взяли? — удивился я. — Что может читать каждый, то может читать и военнослужащий. Права у всех граждан одни.

— Тогда не понимаю. — Горелый протянул мне журнал. — Вот, убедитесь. В предыдущем номере повесть была и сказано: «Окончание следует». Я вчера в библиотеке этот номер взял, чтобы окончание прочесть, а оно там вырезано. Спросил библиотекаршу почему, а она говорит — распоряжение. А чье — не сказала.

— Недоразумение какое-то! — Я перелистал журнал.

Действительно, в нем было вырезано несколько десятков страниц, чуть не половина журнала. А в оглавлении фамилия автора, известного писателя, и название таинственно изъятого произведения были густо, так что не прочитаешь, замазаны тушью. «Что за чепуха? — удивился я. — Самоуправство неумной библиотекарши? Повесть эта о войне, я ее читал. Вещь в самом деле спорная, вызвала много разговоров, и мнения о ней разные, вплоть до самых отрицательных, хотя все признают талант автора, даже самые яростные его критики. Я в ней тоже со многим не согласен, и довольно решительно. Неправдоподобно сильными выведены в этой повести о войне отрицательные персонажи; на негодяев, если верить автору, у нас и управы не было. Сгустил он краски, обличая мерзость, у него все храбрые фронтовики одного подлеца боятся. Повесть эту, на мой взгляд, есть за что критиковать, и притом серьезно. И надо критиковать. Но все это не дает никому права самочинно запрещать ее.

— Почему вырезано — разберусь, — пообещал я Горелому, возвращая журнал. — А запрета, повторяю, никакого быть не может. Раз напечатано, значит, разрешено.

— Да, товарищ полковник? — В голосе Горелого еще чувствовалось сомнение. — А то у нас один солдат этот журнал в городе купил, когда узнал, что из номера что-то вырезано. Показал в казарме, а ему говорят: это подпольная литература.

— Нашли подпольную! — не удержался я от смеха и спросил: — А что, многие этой повестью интересуются?

— Сначала мало кто. А как услышали, что запрещенная, так и тех, кто сроду журналов не читает, любопытство взяло, искать кинулись.

— Ну и как эту повесть у вас понимают?

— Разное толкуют. Но все признают — сила!

— Ну а вы сами?

— Очень интересно. Бой там описан — читаешь, будто сам под огнем… Только мне отец совсем в другом духе про фронт рассказывал. Не под страхом они там все делали… Но я только первую половину прочел, до вырезанного. Не знаю, что дальше… А как вы, товарищ полковник, эту повесть считаете?

— Сила-то сила… Только, на мой взгляд, несколько однобоко эта сила приложена, — ответил я Горелому. — А однобокость, в любую сторону, — это уже отклонение от нормы, а в литературе, значит, от правды. И ваше дело, дело комсомольцев, постараться, чтобы о повести не просто разное толковали, а поняли бы, что в ней хорошо и верно, а что — нет…

Разговор наш был прерван звонком, возвестившим о конце перерыва.

Однако об этом разговоре и своем обещании разобраться я не забыл.

В тот же день после собрания актива я наведался в гарнизонную библиотеку. Заведующая сообщила, что еще до прихода номеров журнала с окончанием повести товарищ Кобец дал ей указание немедленно представить все эти номера ему. Возвратились они в библиотеку в том виде, в каком был экземпляр журнала, показанный мне Горелым.

Библиотекарша рассказала мне также, что если номер, где была напечатана первая половина повести, мало кто спрашивал, то следующим номером, «препарированным» Кобецем, интересовались многие, желая лично убедиться, что в журнале в самом деле есть что-то такое, чего солдатам не позволено читать.

Вскоре после этих моих изысканий произошел у меня разговор с заместителем.

— Зачем вы это сделали? — спросил я Кобеца.

— А как же иначе? — с полной убежденностью ответил он. — В центральной газете была статья, что эта повесть идейно порочна. А вы защищаете!

— Да не защищаю! — Мне все труднее было сдерживать раздражение. — А считаю, ни к какому произведению не следует искусственно вызывать нездоровый интерес.

— Вот именно поэтому я и распорядился изъять.

— И напрасно. Вы только вызвали этот нездоровый интерес. Запретный плод всегда кажется более сладким, это давно известно.

— Плод-то ядовитый!

— Если так считаете — тем более не следовало привлекать к нему внимания.

— Интересно, что вы сделали бы на моем месте?

— То, чего не сделали вы, к сожалению.

— А именно?

— Сначала подумал бы.

Кобец вспыхнул при этих моих словах. А я уже пожалел, что не сдержался. Тем более что в разговорах с моим заместителем я иногда срывался и прежде, несмотря на все свои старания уберечься от этого.

— Извините за резкость, — поправился я. — Но вы поступили неправильно. И по существу, и… Представьте, что об этом случае станет известно за пределами нашего гарнизона. Притча во языцех получится. Ведь едва ли во всей армии кто-нибудь до такого додумался.

— Может быть, я в чем-то поступил и неосмотрительно, — признался Кобец. — Но считаю себя в принципе правым. Вредоносным настроениям надо преграждать путь любыми средствами.

— Надо. Это наш партийный долг. Но любыми ли?

— Как хотите. Я остаюсь при своем мнении.

— Ну что ж, ваше право, — не стал я более разубеждать Кобеца. — Вот только жаль, что все так нескладно получилось. Скажите спасибо заведующей библиотекой, что она вас не выдала. Сохранила, так сказать, в тайне, чье распоряжение. А сделаем мы так, — предложил я. — Вырезанные страницы вклеим. А коль уже у многих к этой нашумевшей повести интерес возник, как вы совершенно верно заметили — нездоровый, постараемся превратить его в здоровый и полезный для дела.

— Что, неужели будем поощрять чтение? — Голос Кобеца даже дрогнул. — Но ведь это… противоречит задачам воинского воспитания. Повесть-то с изъянами.

— Вот и постараемся, чтобы никто не принимал их за достоинства. Это будет на пользу воинскому воспитанию. Давайте организуем обсуждение при библиотеке.

— Для всех? Но при обсуждении могут быть высказаны и нездоровые взгляды! Содержание повести дает пищу для этого…

— Если они есть, они все равно будут высказаны. Так лучше уж не где-нибудь в курилке, а открыто. Тогда мы будем иметь возможность поспорить, опровергнуть эти взгляды, сможем помочь людям встать на верную, партийную точку зрения.

— Да, но в почву-то уже будут брошены вредные семена. — Кобец добавил назидательно: — Вы ведь знаете, какие у нас грамотеи имеются? Какой-нибудь ефрейтор из студентов, вроде Горелого, может такую философию развести, что всем политотделом его не переспоришь.

— Ну, это уж вы преувеличиваете мощь ефрейтора и преуменьшаете способности политаппарата. Кстати, наверняка найдутся и такие ефрейторы из студентов, как вы говорите, которые в споре займут сторону политотдела, нашу с вами сторону. И вообще — народ у нас в дивизии образованный. И не просто образованный, а коммунисты, комсомольцы. Сумеют разобраться, что к чему. Конечно, если поможем. А помочь — обязаны.

— Воля ваша, но, по-моему, рискованно устраивать открытое обсуждение такой сомнительной вещи.

— Рискованно только в том случае, если мы не уверены в своей способности противостоять оппонентам, защитить партийную точку зрения, если боимся их вопросов. В идеологии нельзя быть только на оборонительных позициях. Самим следует наступать. Наступление — лучший вид обороны. Вот Владимир Ильич Ленин никогда не стремился уходить от открытого обсуждения острых вопросов, сам на том часто настаивал. И побеждал противников в споре. А противники бывали сильные.

— Так то Ленин…

— Так то и вопросы. Нам-то легче. Неужто мы, если как следует подготовимся, не сумеем добиться, чтобы верная, партийная мысль восторжествовала?

— Для этого не обязательно допускать, а тем паче поощрять неправильные высказывания.

— Поощрять — согласен, не надо. Но разве будет лучше, если ошибочные мысли станут бродить потихоньку, из одной головы в другую? Мы, люди военные, знаем, — с противником легче бороться, когда он виден, когда нам все известно о нем. Любой боевой приказ начинается с данных о противнике.

— Это так. Но обсуждение проводить все-таки рискованно.

Я не согласился с Кобецем. Поручил Бахтину мобилизовать его комсомольский актив и обстоятельно подготовить обсуждение, подготовить так, чтобы не получилось неожиданных для нас результатов.

На обсуждение собралось довольно много желающих, в основном любители чтения, библиотечные завсегдатаи, а у нас их, как и в любом гарнизоне, множество. Ничего такого, чего опасался Кобец, не произошло, хотя и выступали «ефрейторы из студентов», которых он так побаивается, и кое-кто из них даже восторгался тем, каким сильным по сравнению со всеми остальными получился самый мрачный образ.

Но им спокойно и толково разъяснили, в чем они неправы. Особенно убедительно говорил сам организатор этого дела Бахтин. Сережа, надо сказать, парень толковый, литературу постигает не по обязанности, а по любви к ней, чувствует и понимает ее. По некоторым неофициальным данным, он и сам, тщательно засекречивая это занятие, пописывает рассказики и посылает их в газеты и журналы, но пока безуспешно. Любопытно, между прочим, как он «рассекретится», если какое-либо из его творений вдруг да опубликуют? Пока что он известен только как автор заметок о комсомольской работе в нашей окружной газете. Выступал и тот самый Горелый, который подходил ко мне с «препарированным» журналом на собрании актива. Высказался он вполне здраво, умно и доказательно. Раскрыл, в чем ошибки автора повести.

…Так вот, этот самый ефрейтор Горелый. Парень вроде правильный. Комсорг. Почему же он так печется о справедливо наказанном Ладушкине? По дружбе?

Конечно, я мог бы поручить выяснить все обстоятельства кому-нибудь, хотя бы тому же Бахтину, что в общем-то по его части, у меня дел хватает и без того. Но иногда не могу удержаться от соблазна. Всегда хочется самому вникнуть в то, чем живет, чем дышит каждый, за кого мы отвечаем.

Беда наша, руководящих работников, в том, что среди многообразных и нескончаемых дел наших иной раз трудновато нам бывает найти время, чтобы поговорить по душам с кем-либо в отдельности из тех, кто составляет массу. Так уж повелось — мы, начальники, разговариваем, если не считать речей и докладов, больше со своими ближайшими подчиненными, теми, что составляют «аппарат». Правда, мы отвечаем на вопросы, заданные в посланных нам в президиум записках, иногда перекинемся словечком-другим во время перерыва с обступившими нас людьми. Правда, говорим с глазу на глаз, если к нам приходят с разными нуждами на прием, или когда вызываем в связи с каким-либо разбирательством. Конечно, мне часто приходится беседовать с пропагандистами, секретарями организаций и с другими руководящими или просвещающими товарищами. А вот просто с рядовыми… Понятно, как ни крутись, не так уж много отыщется времени на разговоры без заранее поставленной цели, на беседы просто так, чтобы узнать, чем человек дышит. Но, между прочим, Владимир Ильич был занят не меньше каждого из нас, и делами поважнее и поответственнее. Однако находил минутку, а иногда и больше, чтобы поговорить со встретившимся красногвардейцем, с рабочими, потолковать с ходоками. И на охоту, когда был уже главой правительства, любил ходить не со своими сотрудниками, а с простыми мужиками. И очень много черпал для себя, для своих мыслей из бесед с рядовыми людьми. А у нас, бывает, некоторые руководящие товарищи считают возможным общаться напрямую только со своими непосредственными подчиненными. Невредно было бы им иметь привычку к неофициальному, по душам, разговору с самыми рядовыми — из такого разговора можно узнать подчас больше, чем из выступлений, протоколов или докладных.

Когда мне вновь довелось быть по своим делам в полку у Рублева, я, вспомнив о комсорге Горелом, попросил Левченко пригласить его ко мне.

Явившись, Горелый доложил о себе не то чтобы испуганно, но с явным недоумением. Левченко ушел, мы остались с ефрейтором вдвоем. Он смотрел на меня настороженно: зачем понадобился? Обычно такого рода неожиданные приглашения бывают связаны с каким-либо чрезвычайным происшествием.

Я поспешил успокоить его и начал издалека:

— Знаете, товарищ Горелый, просто хотелось бы потолковать с вами о работе комсомольской организации.

— Со мной старший лейтенант Бахтин уже говорил…

Горелый явно недоумевал: почему это я вдруг заинтересовался комсомольскими делами, когда ими занимается мой помощник? Но мало ли какие могут быть соображения…

Во всяком случае, он довольно быстро успокоился. Да и вообще, как я уже успел заметить, этот юноша не из застенчивых, держится свободно, с тем чувством внутреннего достоинства, которое характерно для многих молодых людей, которых мне удается наблюдать в дивизии.

Я начал с того, что стал расспрашивать, как он строит комсомольскую работу в батальоне, нравится ли она ему, кто помогает ему и что мешает. Он отвечал охотно, но как-то слишком уж лаконично, той доверительной простоты в разговоре, которой я хотел бы, не получалось.

Я сказал Горелому:

— Я же ничего не расследую, не обследую. Просто мне интересно знать, как у вас, у комсорга, идет дело? Что для вас в последнее время было наиболее сложным? Какой самый трудный случай?

— Самый трудный? — Мой собеседник задумался. — Самый трудный случай, товарищ полковник, когда приходится с близкого друга взыскивать.

— Не такой ли случай у вас был с Ладушкиным?

— Как сказать — был? — услышал я в ответ. — Этот случай еще не кончился. Очень Геннадий… — Горелый поправился: — Очень Ладушкин переживает. Выговор мы ему на собрании записали. Увольнений лишен. А ведь к нему специально невеста приехала, зарегистрироваться они собрались, им необходимо.

Уже давно догадываюсь, в чем причина такой торопливости Ладушкина, но вопрос-то деликатный. Я решил проверить свое предположение:

— Почему Ладушкин так спешит? — И пошутил: — Боится, девушка разлюбит?

— Понимаете, товарищ полковник… Я дал ему честное слово, что никому…

— Ну что же, — поспешил я успокоить Горелого. — Не требую, чтобы вы нарушали слово, данное товарищу. Однако, скажите, вы не пытались объяснить ему, что приезд его невесты осложнил им жизнь? Приехать бы ей на день-два — одно дело. А ведь она, кажется, намерена пробыть здесь дольше?

— Да, у нее в городе школьная подруга вдвоем с матерью живет. Она у них поселилась.

— И долго здесь жить намерена?

— Ладушкин говорил, на все время, пока он служит.

— Вот как! А кто она по специальности?

— Телефонистка… Курсы в прошлом году кончила.

— А как вы считаете, лучше ей здесь жить или вернуться домой? Для Ладушкина как лучше?

Горелый призадумался.

— С одной стороны, конечно, хорошо, видеться почаще могут. А с другой… Я Ладушкину прямо сказал: одно расстройство. Увольнение-то ведь не каждый день. А сейчас и вовсе… Они еще раньше извелись оба. Он в казарме сидит и терзается, как она там? А она у проходной… По-моему, лучше бы он ее обратно отправил… Ко многим солдатам, да и ко мне тоже, есть кому приехать, товарищ полковник, — с внезапной откровенностью признался Горелый. — Только я не стану приглашать больше чем на день-два. Да и то еще подумаю. Одно терзание, как у Ладушкина… Зачем?

— Что ж, вы благоразумны. Вот если бы вы сумели таким же сделать Ладушкина. И его невесту. Вы с нею знакомы?

— Немножко. Он познакомил, когда в увольнении вместе были.

— А вы знаете, где она живет?

— Знаю.

— Я попрошу, чтобы вам вечером дали увольнительную. Сходите к ней и пригласите ее завтра днем прийти ко мне на службу. Я прикажу, чтобы ее пропустили. Передайте ей, что мне хочется с нею поговорить по важному, ее касающемуся делу. Но нашего с вами разговора ей лучше не пересказывайте.

— Слушаюсь.

— Да это не приказ, — улыбнулся я.

Уже после того, как Горелый ушел, мне подумалось: может быть, не должен был я подменять Бахтина? Пусть он сам и с Ладушкиным, и с его невестой разговаривает, дело молодежное. Сережа найдет с ними общий язык. Найти-то найдет, не сомневаюсь. Но надо и по-отцовски поговорить. А это уж дело для меня.

4

На следующий день мне доложили, что на прием пришла гражданка — назвали фамилию, которую я уже знал от Горелого. Я попросил пригласить ее, и вскоре передо мной предстала девушка лет восемнадцати, щупленькая, небольшого росточка, светловолосая, коротко, «под мальчика», постриженная. Широкое, колоколом, недорогое, но со вкусом сшитое платье скрадывало ее фигуру.

— Пусть вам не кажется странным, что я, человек для вас во всех смыслах посторонний, попросил вас прийти сюда, — сказал я ей. — Будем знакомы, Сургин.

— Эля… — прошептала она несколько растерянно.

— Вы, наверное, догадываетесь, о чем я хочу с вами поговорить?

— Да… Горелый вам про нас все рассказал? — Лицо Эли залилось краской.

— Совсем не все, — поспешил я спасти репутацию Горелого. — Ведь он связан словом. Но я сам догадываюсь о многом… И, поверьте, желаю и вам, и Ладушкину только добра. У меня сыну почти столько, сколько ему и вам. И я хочу говорить с вами, Эля, не по службе, не в роли начальника, тем более что вам я не начальник, а попросту, по-отцовски. Договорились?

— Хорошо… — опять еле слышно прошептала Эля.

Я смотрел на ее длинные опущенные ресницы, и в голове моей промелькнула мысль: «Красивая девочка. Сколько у мальчишек из-за таких крутежа в голове».

Теперь я был почти уверен, что не ошибся в предположении, почему Эля и Ладушкин так спешат с регистрацией брака. Чтобы понять состояние Эли, не надо было быть большим специалистом — стоило только присмотреться к ее фигуре и к цвету лица.

— Вы уж извините меня, что сразу напрямик, — сказал я Эле. — Понимаю, вам необходимо безотлагательно оформить ваши отношения… Но… вам придется две недели подождать. Ладушкин наказан вполне справедливо и, на мой взгляд, даже чрезмерно мягко.

— Он ведь только на полчаса отлучился, чтобы меня предупредить…

— Да, но на военной службе даже одна минута много значит. Представьте, что в эти полчаса объявлена тревога, и все ушли. А он остался бы… Я думаю, если бы он попросил и объяснил причину, его отпустили бы. Так что сам виноват. Впрочем, давайте, Эля, лучше обсудим ваши перспективы. Итак, брак будет зарегистрирован. А потом? Где вы будете жить?

— Не знаю… Его родители меня признавать не желают, считают, что я для него неподходящая. Они — важные, а моя мать — дворничиха.

— А отец?

— Отец наш шофером был, на грузовой. Выпивши, человека сбил, теперь отбывает. Мать одна с двумя сестренками маленькими мается…

— Но почему же вы хотите обосноваться именно здесь? Ведь вы скоро, насколько я понимаю… Не лучше ли вам к тому времени вернуться к матери? Все-таки родной дом…

Эля склонила лицо, пряча взгляд. Ресницы ее задрожали.

— Что, у вас с матерью нелады?

— Нет… — еле слышно прошептала она.

Мне не поверилось, что Эля сказала правду. Но я не стал допытываться. Наверное, ей тяжело рассказывать о размолвке, а может быть, и о ссоре с матерью.

Словно догадываясь, что я хочу знать о ней больше, Эля добавила:

— Люди, у которых я живу, хорошие, дом большой. И на будущее оставляют, хотя и чужие.

— А на что же вы будете жить?

— Попробую куда-нибудь на работу устроиться.

— В этом мы сможем вам помочь. И не теряя времени. Но все-таки не лучше ли вам вернуться домой?

— Вы потому так говорите, чтобы я здесь его от службы не отвлекала? — Эля посмотрела на меня сердито.

— И это имеет значение, — ответил я ей прямо. — И для службы, и для вашего и для его спокойствия. А вам сейчас нельзя расстраиваться…

Подозреваю, что Эля открыла мне не все причины, по которым в такое для нее уже рискованное время уехала от матери. Возможно, та вообще против ее раннего брака, не считает его достаточно прочным, выбор дочери — верным?

Но лезть в чужую душу неудобно. Да и необходимы ли излишние расспросы? Действовать надо.

Я позвонил в полк к Левченко, рассказал ему о своем разговоре с женой-невестой Ладушкина. «А, отпущу его в загс, — сказал мне в ответ Левченко, — нехай оженится, может, остепенится, в самоволку бегать перестанет». И свадьба, как мне теперь известно, состоялась. Эле мы через горисполком помогли устроиться пока что надомницей в трикотажной мастерской, а потом, надеюсь, мы ее определим по специальности, телефонисткой, может быть, даже у нас в гарнизоне — поближе к ее драгоценному супругу, чтобы проходная их не все время разделяла.

Вспоминая об этой истории, я подумываю не без тайного опасения: а вдруг и Вовка преподнесет нам с Риной что-либо подобное?

Как быстро катится жизнь… Когда-то мы с Риной только мечтали о сыне. И вот он у нас есть, и уже почти взрослый. Но почему такие тревоги вызывает эта вплотную подступившая его взрослость? Словно и не ждем от него ничего, кроме огорчений. С тех пор как он, не посоветовавшись с нами, оставил школу и пошел работать, все время живем в каком-то непривычном для нас напряжении. Видимо, главное, с чем нам придется свыкнуться, — это то, что сын уже неуправляем нами в той мере, в какой это было еще совсем недавно. У меня такое ощущение, что с каждым днем мы становимся все менее нужны ему. А кое в чем, кажется, уже мешаем. Но для нас он все еще остается мальчиком, требующим нашей опеки.

Порог совершеннолетия, переломный возраст… Это большой жизненный рубеж не только для Вовки — и для нас. Теперь начинается проверка, что и как мы успели вложить в его душу. Можем ли без трепета узнавать, как мы продолжаемся в сыне?

5

…Письма, письма… Я беру их, чтобы запрятать обратно в сумку. Но не успеваю этого сделать. За моею спиной скрипнула дверь. Оглядываюсь: Володька! У него отгул за неиспользованные выходные, он на два дня — дома, со вчерашнего вечера.

— Я тебе не помешал, папа?

— Нет. И я даже рад тебя видеть. А то ведь не каждый день встречаемся…

Он протягивает мне небольшой зеленоватый листок:

— Вот. Маме я еще не говорил.

Я взглядываю на листок.

«Сургину В. А. явиться в военкомат девятнадцатого к девяти ноль-ноль. Иметь при себе военный билет, паспорт, комсомольский билет».

— Ну что ж, — возвращаю повестку. — Наверное, какой-нибудь переучет. Уточнение контингента призывников. Ты ведь уже бывал в военкомате?

— Был, когда билет получал. Но зачем же снова? — В голосе Вовки сдержанное беспокойство. — Как ты думаешь, меня заберут в армию?

— Рано ты волнуешься. Вот через годик-полтора… Ну, а если и придется — гордись и служи Советскому Союзу.

— Да, я горжусь. Если служить, так не посрамлю фамилии. Только у меня же другие планы…

— Э, сын! У меня в свое время тоже были другие планы. А вот служу двадцать пятый год и увольняться не спешу.

— Так была война… И потом — у каждого свои склонности. И если меня заберут в армию…

— Заберут?.. Забирают в милицию, если виноват. А в армию — призывают. Знай разницу.

— Я понимаю, папа… Но если все-таки… Ты, кажется, хорошо знаком с военкомом?

— Да. А что? — спрашиваю я, хотя сразу же догадываюсь, к чему клонит Владимир.

Он вертит в руках повестку, сосредоточенно глядит на нее. Наконец говорит, не поднимая глаз, тихо:

— Вот узнать бы у него заранее…

— О чем?

— Призовут меня или нет. Могу ли я рассчитывать на отсрочку.

— Знаешь, — говорю я, стараясь быть сдержанным, — мне все-таки стыдновато знать, что мой сын подумывает, как увильнуть от службы в армии. И еще стыднее будет, если об этом узнают другие, тот же знакомый мне военком. Так что не жди от меня никакой помощи в этом. И запомни: нельзя считать себя настоящим мужчиной, не пройдя военной службы.

— Папа, ты уже говорил мне об этом…

— Извини, больше не повторюсь. Если тебе тягостны отцовские советы…

— Решаете проблему отцов и детей? — спрашивает с порога комнаты Рина. На ней наскоро наброшенный халат, который она придерживает у ворота. Очевидно, ее разбудил наш разговор. Слышала ли она его начало?

— Иди-ка ты спать, — говорю я Вовке, и тот послушно, как маленький, уходит.

Рина подходит ко мне, кладет ладонь на мои волосы, слегка приглаживает их:

— Ну, чего ты на Вовку взъерошился? Если призовут — и пойдет, и послужит. Хотя, на мой взгляд, это не обязательно для формирования характера.

— Не обязательно? Ты, конечно, оберегаешь сыночка!

— Ты не взрывайся, пожалуйста! — мягко прерывает меня Рина. — И вообще тебе пора на пенсию, Сургин. — Она смотрит на меня без улыбки, но глаза ее смеются. — Пора, потому что ты уже становишься старым ворчуном.

— Допустим, я уже сформировался в ворчливого старца, — отвечаю я тем же полушутливым тоном, каким мы с Риной часто ведем серьезные разговоры, — но ты, мне кажется, эволюционируешь в противоположном направлении и впадаешь в девическое легкомыслие.

— В каком смысле прикажешь понимать? — брови Рины сдвигаются.

— А в том, что ты раньше о сыне беспокоилась больше, чем я, а теперь — меньше.

— Да, тогда он был ребенок, а теперь — почти мужчина. И ты знаешь, соответственно и наши с тобой роли меняются. И потом, ты сам говорил как-то: взрослых птенцов сами родители выталкивают из гнезда, чтобы те лучше научились летать.

— Летать можно научиться по-всякому. И головой вниз…

— Ты, Андрей, в своих мечтах видишь Вовку начинающим дорогу к генеральскому званию и женатым на той, которую ты сам избрал ему в невесты? А по мне, пусть он будет кем угодно и выберет себе в подруги жизни кого хочет, хотя бы ту же Фаю, она девочка ничего, лишь бы вел себя во всем как порядочный человек и был счастлив со своей собственной точки зрения.

— Понимание счастья может быть разным…

— Чтобы жил во всем достойно. Это максимум того, что мать может желать сыну. А кем ему быть — пусть решает сам. Родительский субъективизм тут ни к чему.

— Это что, непосредственно в мой адрес?

— Нет, зачем же. Я о тебе лучшего мнения, Андрей. Но ты никак не в силах примириться с мыслью, что Володя может и не принять смоделированные нами для него жизненные перспективы, как бы ни были они хороши с нашей точки зрения. Вспомни, разве и ты, и я хотели именно так построить свою жизнь, как это мыслили наши родители? А главное, разве родители мыслили за нас?

— В самом главном уверен, что Иван Севастьянович…

Я спохватился, не договорил. Не надо ворошить давнюю боль. Отец Рины, Иван Севастьянович, старый питерский рабочий, погиб в блокаду.

Но слово уже сказано…

— Мой отец… — Тень грусти пробежала по лицу Рины. — Конечно, во всем в жизни мне всегда хотелось равняться по нему. Я была бы счастлива, если бы мне это хоть частично удалось.

— И мне тоже…

Рина благодарно взглянула на меня. Я взял ее руку:

— А ты, пожалуй, права… Наверное, ты лучший философ, чем я, хотя мне по должности положено им быть Ведь действительно, если подумать!.. Вот мы опасаемся за своего сына, как бы что да не так. И чего доброго, когда постареем, будем хаять молодежь и славить давно прошедшее время. Так уж положено старикам.

— Мой отец никогда так не поступал.

— Верно… Помню, Иван Севастьянович как-то сказал: «Молодежь — она нас, стариков, по всем статьям переплюнет, надежного корня потому что».

— И еще он любил говорить: не боится утка…

— Что утята потонут… Любимая его присказка была.

Мы еще долго сидим на диване, вспоминаем Ивана Севастьяновича, который был мне добрым, как родной отец, наставником. Мудрейший был старик и в жизни повидал всякого. В девятьсот пятом чуть не зарубили его казаки в Кровавое воскресенье, в восемнадцатом на бронепоезде воевал, был в Сибири двадцатипятитысячником, и чудом миновала его кулацкая пуля, в сорок первом, уже в годах будучи, первым пошел в ленинградское ополчение, да по возрасту не взяли — остался в Ленинграде и работал из последних сил. Его убил голод. А своего-то отца я почти не помню, он умер рано.

Снова говорим о Вовке, пытаемся угадать, что ждет его на жизненном пути, как могут еще перемениться его планы… Кто знает, может быть, он еще и еще раз передумает?

Но вот Рина, бросив взгляд на часы, спохватывается:

— Уже два! Спать, спать! Ведь ты помчишься на службу чуть свет!

Рина уже спит, а я никак не могу заснуть. Все думаю о Вовке. Как помочь ему найти себя, чтоб не ошибся выбрать самый верный путь? «Не боится утка…»

Глава пятая

НЕПОДАННЫЙ РАПОРТ

1

Только что вернулся из округа, куда ездил на совещание в политуправление к генералу Рогачеву. После того как совещание закончилось, Рогачев попросил меня остаться. Дождавшись, когда из его кабинета вышли все, он плотно прикрыл дверь и сказал, усмехнувшись только глазами:

— Что это вы со своим замом никак не сработаетесь?

— Он жаловался?

Рогачев не ответил на мой вопрос, вытащил из-под папки лежавшие на столе какие-то бумаги, сколотые скрепкой, бегло взглянул на них, потом заговорил, глядя мне в глаза:

— Жалобы формальной нет. Но до меня дошло, что ваш заместитель ставит вам в вину неправильный стиль работы. По его мнению, вы страдаете либерализмом, потворствуете нарушителям воинского порядка, подменяете собою командиров в вопросах дисциплинарной практики. А особо — подогреваете нездоровые настроения, вместо того чтобы гасить их. Это по поводу того, — пояснил Рогачев, еще раз бросив взгляд на лежавшие перед ним бумаги, — что на обсуждении в гарнизонной библиотеке, проведенном по вашему указанию, рекламировалось литературное произведение, которое заклеймлено нашей партийной печатью как содержащее явные идейные пороки.

— Но почему рекламировалось? — спросил я, стараясь остаться спокойным. — Мы не рекламировали, а обсуждали. Причем весьма критически. Все и делалось для того, чтобы люди поняли, в чем неправота автора.

— Так я вам это обсуждение и не ставлю в минус, — улыбнулся Рогачев. — Знаю, постарались и вы, и ваш Бахтин, оно прошло хорошо. В этом деле вы правильно поступили. Да, кстати! — вспомнил он. — Был у меня наш спецкор из «Красной звезды», по другим делам. Но в разговоре коснулся и этой истории с операцией над журналом. Дошло, значит, до него… У корреспондентов-то нюх острый. Я уж чую: не написать ли об этом собирается? Говорю ему: случай-то исключительный, единственный в своем роде, не то что в нашей дивизии — во всей армии, наверное, такого не бывало, стоит ли нас срамить? Нетипично! А он отвечает: случай нетипичный — может быть, единственный — пожалуй, но для других весьма поучительный. Что поучительный — так это верно… — Рогачев вздохнул: — Но не очень приятно, когда сор из избы по ветру летит. Вот ведь уже и корреспондент в курсе… Ну, а вы-то? — посмотрел он на меня с укоризной. — Ладно, не смогли отношений с Кобецем наладить — так пришли бы оба ко мне, что ли. Рассудили бы вместе как-нибудь.

— Не знаю… — с искренним сомнением сказал я. — Боюсь, что он и вас либералом-потворщиком может посчитать.

— Да? — Рогачев снова улыбнулся одними глазами. — За мной пока что такой славы не водилось. — Взгляд его стал строгим: — Ну, а, по вашему мнению, в чем все-таки причина ваших разногласий?

Выслушав меня, Рогачев сказал:

— Суть дела, собственно, мне ясна. Однако не совсем понимаю, почему вы не можете противоречия ваши отрегулировать сами. Подполковник Кобец сверхтребователен, так сказать. Эта его крайность не на пользу делу. Как и всякая другая, противоположная например. Но движет-то им та же забота, что и вами. Забота об идейном здоровье наших людей. Его методы слишком прямолинейны. Но в чем-то, возможно, ваш заместитель и прав.

— Если мне объяснят мои ошибки, буду рад их признать.

— «Мне ваша искренность мила…» — как-то задумчиво процитировал Рогачев со смешинкой в глазах. — Андрей Константинович, не спешите виниться! — Он полушутливо вздохнул. — Ох, как мы привыкли незамедлительно покаянию предаваться, чуть только увидим, что нас собираются критиковать свыше. — И снова глаза Рогачева посерьезнели: — А впрочем, хочу сказать, что в обвинениях Кобеца в ваш адрес все же есть некое рациональное зерно. Не такое большое, каким оно ему видится, однако есть зернышко. Скажу вам прямо, Андрей Константинович, — слишком вы порой мягки по отношению к людям, неправильно ведущим себя, в том числе и к вашему заместителю. Да, и к нему. Все уговариваете да убеждаете. А иногда надо власть употребить. Вот на это у вас не во всех случаях решимости хватает…

Рогачев посмотрел на меня, словно бы спрашивая, не очень ли я обижен его замечанием. Я-то ведь знаю, что и сам Рогачев человек не очень жесткий, хотя, когда надо, достаточно тверд.

— В своих обвинениях в ваш адрес подполковник Кобец, насколько могу судить, малость перегнул… — Рогачев говорил это медленно, видимо раздумывая, точен ли он в своих определениях. — То, что Кобец считает ненужным либерализмом и вредным попустительством с вашей стороны, — это, как я понимаю, ваш вдумчивый подход к людям, я ведь вас знаю давно. Но вы же понимаете — в нашей работе необходимо обладать очень сложным искусством. В том числе и искусством различать невидимые, нечеткие границы. Границу между доброй, но строгой чуткостью и размягчающей жалостливостью, вредной прежде всего для тех, по отношению к кому мы такую жалостливость проявляем. Равно как границу между доброжелательной требовательностью и административным ожесточением. Можно при необходимости быть суровым, надо быть требовательным, но нельзя быть злым по отношению к людям, если мы желаем им добра. И вместе с тем, желая им добра, нельзя быть добреньким — от этого нас предостерегал еще Ильич… — Рогачев посмотрел на меня как-то задумчиво. — Командовать, не властолюбствуя, требовать, не ожесточаясь, подчинять, не унижая… Не каждому это дано. Ваш заместитель, я знаю, воспитан несколько иначе.

— Воспитывали-то нас всех одинаково…

— Верно. Но воспитание преломляется через характер. Чем дальше, тем труднее в армии таким, как ваш зам. И вы, конечно, знаете почему. Растет самосознание людей, приходящих в армию, растет их чувство гражданской ответственности и человеческого достоинства, и с этим постоянно приходится считаться в нашей с вами работе. Помогите по мере сил вашему заместителю, чтобы он лучше учитывал это. Не судите о нем только по тем сторонам его характера, которые вызывают ваш протест. Ведь вы его давно знаете. Нахо́дите же у него и положительные стороны?

— Конечно. Они прекрасно мне известны. Я всегда ценил в нем горячую и, по-моему, бескорыстную заинтересованность в деле, в том, чтобы политработа была результативна. Он достаточно энергичен и по-своему принципиален.

— Разделяю вашу оценку. Вот и постарайтесь впредь работать согласованно, если даже ваши взгляды и расходятся несколько. Ведь в главном-то вы единомышленники… Мне хотелось бы сделать более уравновешенными ваши отношения.

— Постараюсь. Во всяком случае, насколько зависит от меня…

— Ну и отлично. А как ваше здоровье? — вдруг спросил генерал.

— Вполне терпимо.

— Я слышал, сердце у вас пошаливать стало?

— У кого оно не пошаливает в наши годы?

— Что верно, то верно, — с грустью в голосе сказал Рогачев. — Сказываются на нашем брате и фронт, и служба. Вы, если в отпуск, путевку там — не стесняйтесь.

— Спасибо, сейчас не время. Летняя учеба скоро. И поговаривают, что предстоят большие учения, с дальним выходом?

— Пока лишь предположение. А поскольку вся наша служба построена на предположениях, ради которых, собственно, и армия существует, вы себя не связывайте большими ожиданиями. Они для всех нас — норма жизни. Так что если вам надо подлечиться…

— Спасибо, пока повременю.

Рогачев очень тепло проводил меня, но вышел я от него основательно расстроенным. И тем, что он почему-то обратил такое внимание на мое здоровье — нет ли в этом намека, что в отставку пора, и его словами о моих отношениях с Кобецем. Нет, огорчили меня не замечания Рогачева в мой адрес. Пусть бы я был виноват и в еще большей степени. Рогачев меня знает, разобрался бы. Но, судя по его осведомленности, ему известно и содержание тех наших споров с Кобецем, которые не имели свидетелей. Конечно, Кобец, вправе прийти к Рогачеву и поделиться с ним любыми своими сомнениями и заботами. Ведь и я мог бы прийти к Рогачеву за советом, как мне наладить отношения с моим замом. Но я не стал бы делать это секретом для Кобеца. Может быть, вместе с ним и пришел бы, если бы убедился, что сами меж собой мы не сможем все урегулировать. Все-таки интересно, сам Кобец сообщил Рогачеву о наших разногласиях или это дошло до того через разговоры Кобеца с кем-то?

Возвратившись от Рогачева к себе, я сразу же пошел к своему заму. Он был в кабинете один, и я напрямую, без обиняков, задал ему этот вопрос.

— Я поступил так, как мне велит моя партийная совесть, — прямо глядя в глаза мне, ответил Кобец. — Из того, что я не согласен с вами по некоторым вопросам, я не делал секрета для вас. Другое дело, что я не старался делать их предметом огласки, поскольку нам приходится работать вместе, и мы взаимно должны оберегать авторитет друг друга. Но разве все это лишает меня права посоветоваться с теми, чей авторитет в партии для меня высок?

Что же, на эти слова трудно было найти возражения.

А Кобец продолжал:

— Мне кажется, ваши личные симпатии к некоторым командирам частей и подразделений мешают вам быть достаточно требовательным к ним, вы слишком терпимы к их слабостям и недостаткам в работе. И простите, но в этом вопросе я занимаю не вашу позицию, хотя я и ваш заместитель, а позицию командира дивизии, который во главу угла ставит высокую требовательность.

— Требовательность ваша и требовательность командира дивизии не во всем сходны, — сказал я на это. — У генерала Порываева, как и у вас, двигатель требовательности — чувство долга. Но не только. Быть требовательным его побуждает прежде всего желание сделать лучшими тех людей, к которым он предъявляет свои претензии. Подчас он суров, но корни этой суровости — в любви. В любви к этим людям. А у вас, скажу вам прямо, главные корни не те…

— А какие же? — насторожился Кобец.

— Боязнь. Вы опасаетесь рисковать тем доверием, которое могли бы оказать людям.

— А у вас — желание заслужить популярность, — с полной убежденностью ответил мне Кобец. — Простите, но я скажу прямо — вы попустительствуете гнилым настроениям, характерным для некоторых. Вы поощряете вредоносный скептицизм среди неискушенной молодежи, даете трибуну критиканам…

— О каких критиканах конкретно вы хотите сказать?

— Да хотя бы об опекаемом вами ефрейторе Горелом с его провокационными вопросами и требованиями.

— Что же в них провокационного? История с журналом вызвала его искреннее недоумение. И не только его. А что касается той уязвимой повести — так вам прекрасно известно, что Горелый отнюдь не на стороне ее автора.

— И все же он — типичный критикан. Все под сомнение ставит.

— Ну, уж так и все… — Я постарался сдержать улыбку. — И разве есть криминал в стремлении осмыслить все своим умом, а не только принимать на веру готовые выводы?

— Вы хотите, чтобы ефрейтор Горелый Марксом прикрывался? Чтобы сомневался во всем? Надо ли выполнять присягу, например, как один из псевдогероев той повести, которую у нас так старательно обсуждали?

— Зачем же приписывать мне такие желания? — ответил я спокойно. — Сомневаться — это еще не значит отрицать. Критически мыслить — еще не значит ниспровергать. Это означает прежде всего выбор из всех возможных наилучшего пути к цели, которую ты себе ставишь. Именно так я понимаю Маркса. Ведь даже получив боевой приказ, мы должны критически мыслить. Не в том смысле — выполнять или не выполнять. А в том, каким из множества возможных способов приказ выполнить лучше. И чем талантливее командир, чем более творчески он мыслит, тем большее количество таких способов он найдет и тем быстрее выберет из них наилучший… Но, простите, я отвлекся. А что касается той пресловутой повести, то вам уже известно — я отнюдь не разделяю позиции ее автора, считаю эту позицию ошибочной. Да и Горелый, как знаете, отнюдь не защищал ее, а осуждал ее направленность. Осуждал с партийных позиций. Впрочем, как и большинство.

— И все-таки я убежден, не следует привлекать внимание к идейно вредным источникам, — продолжал Кобец стоять на своем. — Сейчас, когда такая острая обстановка, когда в любой час нас, военных, могут призвать к исполнению нашего долга, нужны твердость и сплоченность, а не дискуссии.

— Согласен, твердость и сплоченность нужны. Но разве любые дискуссии — во вред сплоченности? Ведь если спорят единомышленники — это вовсе не значит, что они перестают быть ими. Об этом мы с вами уже не раз говорили. Лучше обсудить вопрос открыто с тем, чтобы решить его верно, чем делать вид, что его не существует. Ведь все равно люди будут меж собой говорить, искать выводы, и неизвестно еще, к каким придут. Так не полезнее ли весь этот процесс сделать подконтрольным, помочь людям прийти к правильным решениям? Мы с вами не должны забывать, что с каждым годом растет интеллект даже самого среднего нашего солдата. Он до всего хочет своим умом дойти, нерассуждающей веры ему мало. Кстати, о дискуссиях. В самые острые и трудные моменты, в гражданскую войну, Владимир Ильич Ленин не боялся их. Вспомните, как спорили тогда на партийных съездах. И это только укрепляло нашу партию. Укрепляло, а не расшатывало.

— Нельзя проводить параллели. Тогда еще не было полного единства в партии. Да и масштаб не тот.

— Пусть так. Но руководствоваться историческим опытом партии в повседневных делах, пусть даже самого малого масштаба, можно и нужно всегда.

— Но в те времена в спорах рождались истины. А наше дело — не рождать уже рожденное, а претворять в жизнь — и в крупном, и в мелочах.

— Согласен с вами. Но любой человек в своем деле не только исполнитель, а и творец.

— Ну, это уже философия…

— Не вижу в ней беды. И нельзя про философию говорить «уже». Она — всегда, везде и во всем.

Мы закончили разговор, оставшись и на этот раз, что называется, каждый при своих. Но думаю, еще продолжим спор.

А мне хотелось бы не спорить с Кобецем, а дружно работать. Всегда стремился к этому и старался, как мог, чтобы было так. Да не получается… Видно, слишком разные мы люди. Сколько лет я в армии на политработе, всегда как-то довольно легко срабатывался с теми, с кем связывала меня служба. Вот и сейчас — с каждым политотдельцем я в полном ладу, хотя нельзя сказать, что всегда я любым доволен и со всеми во всем согласен. Иногда приходится и на своем настоять, власть употребить, хотя и стараюсь обходиться без этого. Но я работаю в полном взаимопонимании и с Бахтиным, которого уже сейчас, несмотря на его комсомольский возраст, взял бы себе в заместители, и с председателем парткомиссии подполковником Галоянцем, от которого ни один «персональщик» не уходит с тяжелым сердцем, даже имея в перспективе «строгача». С редактором газеты майором Чередой мне, пожалуй, чаще, чем с кем-либо другим, приходится спорить, когда я просматриваю полосы перед тем, как они пойдут в печать: Череда любитель выспренних слов и цветастого языка, я же всегда стою на том, что с читателем надо разговаривать просто и спокойно. Инструкторы политотдела бывают недовольны, что я иной раз наваливаю на них сразу слишком много поручений и, по их мнению, очень уж дотошно расспрашиваю о выполнении, а иногда, как им кажется, и придираюсь. Но даже те из них, кто в «капитанском корпусе» совсем недавно, привыкли ко мне, как и я к ним. А вот с Кобецем не первый год вместе, а отношения не ладятся. Видно, действительно, и я в чем-то неправ. А в чем? Ведь мои и Кобеца помыслы сводятся к одному — чтобы люди, за которых мы отвечаем, были способны вынести все, что легло на их плечи, как только они стали военными. «Человек человеком держится», — любил, бывало, при случае сказать полковник Рязанцев, мой первый наставник. Как это важно везде, и особенно — в армии. Если бы мы с Кобецем так хорошо понимали друг друга, как понимали когда-то я и Рязанцев!

Рязанцев, Александр Иванович… Начальник политотдела дивизии, в которой служил я когда-то… Всегда с благодарностью вспоминаю о нем. Как далеко позади остались те дни, когда под его опекой я начинал свой путь политработника. Собственно, благодаря Рязанцеву я и стал им…

Черт возьми, и переволновался же я сегодня! Порчу себе кровь по всяким причинам. И так — много лет. Не уйти ли, в самом деле, на пенсию? Вон и Рогачев неспроста моим здоровьем интересовался. Что же, пусть Кобец продолжает служить, а мне на покой?.. Нет, шалишь! Эта будет бегство от трудностей. Послужи-ка еще, товарищ Сургин. Не все дела пока что завершил. В частности, вот с замом своим еще не закончил спора.

Нет, сам я рапорта об увольнении не подам. Пусть врачи стараются — это их дело, но перед ними я еще успею капитулировать.

2

…А ведь когда-то я писал рапорт о демобилизации. Причем с трепетом, боялся, что откажут. В сорок пятом было, сразу после войны, когда наш полк еще на Родину не возвратился, в Румынии стояли… Помнится, написал, пошел к нашему кадровику, приятелю моему, посоветоваться, он прочитал, сказал: «Порви и забудь, слишком хорошая характеристика у тебя, не отпустят». — «Что же, — спросил я его, — разве только с плохими характеристиками в запас увольняют? Ведь увольнение идет вовсю». — «Вовсю, да не для всех». — «Так ведь должность моя по мирному времени совсем ненужная». — «Другую, более нужную подберут».

Я не порвал рапорт, но и не подал. Он и поныне хранится в моей старой полевой сумке среди других бумаг, сберегаемых ради памяти. Вот он… Может быть, я его тоже в свой срок покажу Вовке.

А должность моя действительно тогда была уже без надобности — под конец войны я числился полковым переводчиком, и, когда война закончилась, я стал в полку практически лицом без определенных занятий. Но это вовсе не означало, что я сделался безработным. Наоборот, на меня постоянно наваливали поручения и штабное начальство, которому я был подчинен по штату, и политическое, поскольку уже давно я был парторгом полкового штаба, а к тому же раньше, во времена разных стояний в обороне, руководил теми агитаторами, которые, вооружась самодельными рупорами, уговаривали немцев сдаваться в плен. И с той поры наш заместитель командира полка по политической части майор Симеонов (именно Симеонов, а не Семенов, он всегда поправлял тех, кто неверно произносил его фамилию) стал полагать меня чуть ли не своим штатным работником и постоянно поручал мне то провести беседу, то сделать политинформацию. Так я и служил первые месяцы после войны фактически «в двойном подчинении»: был и штабным офицером, и политработником. Тем временем шла демобилизация, уезжали провоевавшие войну «старички», на их место понемногу поступало пополнение — в основном молодежь, из расформированных частей, которой еще предстояло дослуживать свой срок. Демобилизовали в нашем полку и кое-кого из офицеров. Но большинство их оставалось на месте. Ходил упорный слух, что полк не будет расформирован, останется как одна из заслуженных боевых частей: недаром на нашем полковом знамени было три ордена.

К осени сорок пятого мы оказались наконец на родной земле — полк передислоцировали на Западную Украину, в Закарпатье, в небольшой городишко. Попали мы в эти места, можно сказать, с фронта на фронт: в округе действовало еще со времени войны много шаек бандеровцев — украинских националистов. Называли себя эти бандиты украинской повстанческой армией. Они нападали на райисполкомы, сельсоветы, партийные комитеты, убивали советских работников, партийных активистов, устраивали засады на дорогах. Наш полк оказался в числе частей, направленных на борьбу с этими бандитами. Это был враг-невидимка, и бороться с ним было очень трудно. Селянин, днем мирно беседующий с солдатом на деревенской улице, мог оказаться бандеровцем, который, дождавшись ночи, с винтовкой будет подкрадываться к этому же солдату, стоящему на посту. Мы прочесывали леса, устраивали облавы, кое-кого из бандитов ловили, обезвреживали, но все же бандеровцы, запугивая местное население, продолжали действовать. Воевать против них было, пожалуй, кое в чем потруднее, чем на фронте, — там был тыл, а здесь тыла не было, враг мог жить с тобой рядом, в одной хате, и до поры можно было не знать, что это — враг.

В этой необычной войне наш полк был рассредоточен по селам, чтобы охранять их от бандитов, небольшими отрядами, не больше роты. В одном из таких отрядов оказался и я.

Как памятны мне зимние вечера в хате, в которой я размещался с несколькими солдатами… Если ночь обещала быть спокойной, в часы ночного уединения меня обступали тревожные мысли. Мысли о том, как же пойдет моя жизнь дальше? Останусь ли я в армии или меня наконец отпустят? Во время наших действий против бандитов я так и не подал рапорта об увольнении — ведь полк выполнял, по существу, боевую задачу. Ну а потом, позже? Какое-то двойственное чувство все более и более тревожило меня. С одной стороны, мне было жаль расставаться с армией, о которой я незаметно для себя сжился. А с другой — очень хотелось осуществить то, о чем я мечтал всю войну, — вернуться в Ленинград, к Рине. К тому времени она уже возвратилась туда из эвакуации, хотя жить ни ей, ни мне там было негде. Дом, в котором до войны жили мы с Риной, вскоре после нашего отъезда из Ленинграда сгорел от попадания снаряда и позже был признан негодным к восстановлению, его снесли. Рина надеялась, что нам, как пострадавшим, дадут какую-нибудь жилплощадь — на очередь ее уже поставили, но в этой очереди номер наш состоял из четырех цифр, и было совершенно неизвестно, когда он станет первым: в Ленинграде в первые годы после войны таких бесквартирных, как мы, были тысячи. Пока что Рина поселилась у своих родственников, но чувствовала себя там довольно стесненно. После того как наш полк вернулся из-за границы, она приехала ко мне в городок, где мы встали гарнизоном. Первая наша встреча после военной разлуки! Я был счастлив, пожалуй, больше, чем в те далекие довоенные дни, когда мы только что поженились. Ведь на этот раз мы не просто встретились в жизни, а встретились, натосковавшись друг о друге, встретились после трех лет опасений, что не увидимся никогда. Дни летели, и каждый час, в который я не был вместе с Риной, был наполнен и согрет ожиданием той минуты, когда я вновь увижу ее вблизи. Но вскоре Рина, хотя ей и не хотелось покидать меня, решила уехать. Она надеялась, что, будучи в Ленинграде, скорее дождется комнаты для нас. В ту пору все наши жизненные планы были связаны с этими ожиданиями.

Ими, этими ожиданиями возвращения к той жизни, которую прервала нам война, я был полон и после отъезда Рины, когда начались действия против банд и я с бойцам своего полка оказался на переднем крае необычной войны в глухом селе, зажатом меж лесистых гор.

Письма Рины, которые я получал там, были грустными: только встретились после войны — и опять разлука. Но хорошо было хотя бы то, что она не беспокоилась за меня: она-то не знала, какую опасную службу мы несем, думала, что продолжаем жить обычной гарнизонной жизнью, какую видела в городке, когда гостила у меня. А я в своих письмах даже иносказательно, даже намеком не хотел дать ей понять, что снова, уже в мирное время, у нее есть причины волноваться за меня, за мою жизнь. Я не хотел, чтобы она знала, что мы несем потери, — пусть небольшие, но несем. Кое-кого из моих однополчан убили тогда из-за угла или на дороге, кое-кто пал во время перестрелок. Все это было вдвойне горько: прошел человек войну, вернулся на Родину, его ждут близкие — и вот, смерть от подлой бандитской руки. Как хорошо, что я тогда не дал Рине догадаться, что и со мной могло случиться то же. А ведь однажды — чуть не случилось…

Это было уже зимой. В ту пору повсюду появились объявления: бандиты, которые сами выйдут из леса и сдадут оружие, не будут привлечены к ответственности и смогут спокойно вернуться домой. Однако день шел за днем, а бандеровцы из лесов не выходили.

На эту тему со мной как-то завел разговор хозяин нашей хаты, старик Юхим Тарасыч, который жил в другой половине ее со своей старухой. Прежде в той половине хаты, которую теперь занимали мы, жил их сын с женой, свадьба состоялась за неделю до войны: сына успели призвать в армию раньше, чем в село пришли немцы. Только после окончания войны старикам стало известно, что сын их убит на фронте. Невестка, узнав об этом, вернулась к своим родителям. И стала ни к чему старикам такая просторная хата, которую они когда-то строили из расчета на женитьбу сына. Мы часто, по разным надобностям, захаживали на хозяйскую половину. Бывал там и я. Правда, меж собой мы поговаривали, что старик, не исключено, связан с бандеровцами — он довольно часто отлучался куда-то, объясняя это тем, что навещает родичей. Но кто его знает, какие у него родичи, — возможно, те самые, которые в лесу с автоматами. Во всяком случае, мы не замечали, чтобы старик более или менее явно пытался выведать от нас что-то, но понимали, что он присматривается к нам, и соответственно держали язык за зубами, проявляя бдительность, как и положено военным людям.

Но просто так, о жизни, со стариком, бывало, толковали. Юхим Тарасыч явно предпочитал меня в качестве собеседника как человека по возрасту наиболее солидного: мне в ту пору было уже тридцать два. Тогда-то я считал себя человеком пожившим. Но с высоты моих теперешних пятидесяти с гаком я, тогдашний, кажусь себе совсем молодым человеком.

Как-то однажды, встретившись мне во дворе, Юхим Тарасыч подошел вплотную и вполголоса сказал:

— Вопрос до вас имею.

— Пожалуйста. — Я приготовился слушать. Но старик, оглядевшись по сторонам, добавил:

— То вопрос вроде как секретный.

— Так зайдем ко мне, — пригласил я старика.

Когда мы уединились в комнате, в которой в то время больше никого не было, Юхим Тарасыч начал разговор:

— Вы, я бачу, человек справедливый, без обману скажете, коли знаете, а коли не знаете, то так и скажете, что не знаете…

— Вы о чем это, Юхим Тарасыч? — не сразу понял я.

— Да про то, что везде афишки поразвешаны, чтобы те, которые в лесу ховаются, сброю складали да шли до жинок. Как вы розумиете, нема тут якого обману? Не позабирают тех, которые явятся?

— Не позабирают! — ответил я твердо. — Это ж Советская власть заверяет. А она не обманывает.

— То верно, — согласился старик. — Власть она наша, без обману. Но все же — может быть у тех лесных людей сомнение? Вот если бы им кто, кому верить можно, лично растолковал, вроде вот как вы мне сейчас, что обману ниякого не будет, может, и подействовало бы.

— Как же им растолкуешь? — рассмеялся я. — К ним в лес агитаторов посылать? Так не успеют те и рта раскрыть. Нет, пусть уж эти лесные разбойники объявления читают. На всех дорогах расклеено.

— Бумага, она и есть бумага, — не согласился Юхим Тарасыч. — Она, кажут, все терпит, и вопроса ей не задашь. Она вроде безответная.

Я не придал тогда значения этому разговору и вспомнил о нем лишь через несколько дней, причем вспомнить меня заставили совершенно необычные обстоятельства, в которых я оказался.

А началось с того, что меня вызвали на совещание к командиру полка, и тот прислал за мной виллис — тогда еще дохаживали свой срок эти юркие «американцы», на смену которым пришли вскоре наши газики. Я тотчас же выехал. В машине были только я и солдат-водитель.

Когда мы отъехали несколько километров от села и углубились в лес, нас на дороге остановил патруль из трех солдат. Они сказали, что дальше по той дороге, по которой ехали мы, ехать опасно, потому что проводится боевая операция, и взялись показать удобный путь в объезд. Все трое попросились, чтобы я подвез их попутно. Я не стал возражать. Солдаты уселись на задние сиденья, и мы медленно тронулись по еле приметной старой просеке. Мы проехали совсем немного, как вдруг нашу машину окружила целая толпа вооруженных людей. Хотя некоторые из них были в нашей военной форме, я сразу же понял, что́ это за люди, и схватился за кобуру — что мне оставалось делать? Я знал, что наших офицеров бандеровцы не щадят. Так до последнего патрона… Но один из сидевших сзади меня в машине крикнул:

— Не надо! Вас не тронут!

Машину окружило человек тридцать. Крестьянские кожухи, ватники, армейские полушубки и шинели, заросшие, давно не бритые лица, любопытные и настороженные взгляды…

Трое моих «проводников», которых я так легковерно принял за наших солдат, вылезли из машины и смешались с толпой. Сквозь нее протиснулся ко мне чернобородый человек в смушковой шапке и сказал, показывая на остальных:

— Тут промеж нас все невелики чины, начальников наших нема, так что не опасайтесь. Просьба до вас: расскажите нам, простым людям, чи то правда, чи ни насчет прощения, как в листках пишется? Сомневаются люди… Ведь начальники наши кажут: обман, всех Сибирь ждет, а то и хуже. Кажут, заманивают те афишки.

— Ну что же, скажу… — Я, стараясь держаться спокойнее, поднялся на сиденье машины и начал говорить. Я говорил о том, что незачем им воевать за безнадежное дело, что националистам никогда не удастся оторвать Украину от Советского Союза, прежде всего потому, что этого не хочет сам украинский народ. Я говорил им, что знаю: среди них много таких, которые оказались в бандитском войске по принуждению или по недомыслию. Старался объяснить, что их главари служат не трудовому народу, как о том заявляют, а зарубежным хозяевам, как служили еще недавно гитлеровцам. Я рассказал этим людям многое о их главарях — пригодилась та информация, которую нам, офицерам, незадолго перед тем дал начальник политотдела дивизии.

Я говорил и о том, что Советская власть не намерена мстить им, даже если кое у кого из них и замараны руки в крови, что власть хочет одного — чтобы они быстрее вернулись в свои семьи и стали бы трудиться так же, как трудятся все люди, счастливые тем, что окончилась война.

Высказывал я, наверное, весьма простые мысли, но высказывал, как видно, с чувством — слушали меня очень внимательно. Похоже было, мне верят…

Я окончил. Ответил на несколько вопросов. Слушатели мои переглядывались, о чем-то вполголоса совещались. Не скрою, смотрел я на них с тревогой. Выслушать-то они меня выслушали… Но по-всякому может повернуться. Правда, при мне пистолет. Но что я могу сделать один против целой толпы? А ведь среди них, наверное, есть и такие, которые не прочь бы представить своему бандитскому начальству живого офицера, да еще с солдатом и с машиной.

Но окончилось все благополучно. Один из моих первоначальных «проводников» снова забрался в машину, чтобы вывести ее обратно на дорогу, и мы поехали…

Добравшись до командного пункта дивизии, я немедленно доложил о случившемся. Признаюсь, на душе у меня было скверно. По тем временам я мог скорее рассчитывать на то, что меня «привлекут», чем на то, что похвалят: криминалом для некоторых могло быть уже то, что я беседовал с бандитами, а не вступил с ними в схватку, и то, что я был отпущен ими, а не убит…

И действительно, началось расследование. Оно длилось не один день — меня вызывали несколько раз. Один бдительный товарищ, который проводил это расследование, упорно допытывался, как же я вел себя в кругу бандеровцев, хотя я ему без утайки рассказал все, а водитель машины подтвердил сказанное.

В самый разгар расследования стало известно, что полк расформировывается в связи с общим послевоенным сокращением. Вскоре моему расследователю уже не надо было заставлять меня приезжать к нему — офицерский резерв, в котором я оказался, был расквартирован в том же городке, где находилось все управление дивизии.

Каждому, кто побывал в свое время в резерве, наверное, хотелось скорее расстаться с этим томительным местом, в котором ты хотя и при всем своем звании, но без должности — просто рядовой, где дни хотя и заполнены кое-какими занятиями, но занятиями не столько необходимыми, сколько придуманными для того, чтобы время не протекало совсем уж впустую, только в гаданиях и предположениях, что день грядущий и отдел кадров тебе готовят, куда, кем и когда наконец тебя пошлют. А у меня к томлениям, обычным для «резервистов», прибавлялось еще одно: чем кончится разбирательство по поводу моей политбеседы с лесными бандюками?

И вдруг произошла неожиданная встреча, которая круто изменила мою судьбу.

Там, в резерве, я встретил полковника Александра Ивановича Рязанцева. Мы познакомились с ним осенью сорок четвертого года, в горах северной Венгрии, под Мишкольцем. Он был тогда всего лишь майором, служил в политотделе дивизии, и его угораздило приехать к нам в полк вручать вновь принятым партийные билеты за несколько часов до того, как мы, наступая, попали в окружение. Обстоятельства сложились так, что при прорыве из окружения я и Рязанцев оказались рядом. Это случилось во время ночного боя в лесу, когда немцы начали теснить нас, пытаясь вновь сомкнуть кольцо. Я и несколько солдат, пробивавшихся вместе со мной, вынуждены были залечь — пули секли воздух над нашими головами, срезанные ими ветви падали на нас. В этот трудный момент откуда-то из кустов появился Рязанцев с одним из наших солдат. Они тащили немецкий ручной пулемет «МГ», наверное только что подобранный там, где наши прорывались через заслон врага. Через несколько секунд этот пулемет уже начал стрелять туда, где в темной чаще искрили вспышки выстрелов немецких автоматов.

Под прикрытием пулеметного огня мы с Рязанцевым подняли горсточку бывших с нами бойцов в атаку. Немцы в темноте не смогли разглядеть, что нас совсем мало. Наша отчаянная дерзость ошеломила их. Нам удалось вырваться. Всю ту ночь, пока мы окончательно не выбились из окружения, Рязанцев был рядом со мной.

Ничто так быстро и прочно не сближает людей, как бой. Когда после прорыва Рязанцев уезжал обратно к себе в политотдел, мы расставались с ним уже как старые боевые друзья, хотя до этого знали друг друга немногим более суток. Потом мы почти не встречались, а сразу же после войны я совсем потерял Рязанцева из виду. И вот вдруг во дворе казармы, где помещался резерв, меня окликнул совсем еще молодой, моих лет, полковник — оказалось, что это Рязанцев.

Я рассказал ему обо всем, что произошло со мною.

— Ай да молодец агитатор! — расхохотался он. — Какое может быть расследование? Да вас, дорогой мой, наградить надо: бандеровцы-то выходят, сдаются, тает это лесное войско. Наверняка и ваша пламенная речь сработала.

Я усомнился в эффективности этой моей речи, но Рязанцев твердил уверенно:

— Сработала, безусловно сработала!

Узнав, что я хотел подать рапорт об увольнении, но раздумал и жду назначения, еще неизвестно кем и куда, Рязанцев предложил:

— Что, если бы вам пойти на политработу?

Я растерялся, не знал, что ответить… Собственно, я не собирался стать политработником. И вообще еще не окончательно был убежден, что мне следует насовсем оставаться в армии.

А Рязанцев продолжал настаивать:

— С бывшим вашим замполитом Симеоновым виделся я недавно в округе, про вас говорили. Я ведь кадры для новой дивизии подбираю. Моторизованная формируется на базе сокращаемых. Я назначен туда начальником политотдела. Пойдете на должность агитатора полка? С кадровиками я все улажу.

Предложение Рязанцева было для меня неожиданным. Ведь он мог предложить должность не мне, а кому-то из опытных, прошедших войну политработников, тем более что в связи с сокращением армии многие из них подлежали демобилизации. А я и в партии только с войны, и опыта новой для меня работы почти не имею. А главное — как же с мечтами о возвращении к довоенной жизни?.. И Рина так надеется, что я скоро приеду насовсем, ждет меня…

Обо всем этом я откровенно поведал Рязанцеву. На это он мне ответил так:

— В армии вам еще послужить все равно придется. И, наверное, не один год. Дельными офицерами, такими, как вы, не разбрасываются. Так лучше служить на той должности, которая вам больше по душе. Я же знаю, имеете к людям подход. У вас это получается. Еще той ночью, когда из окружения с вами выходили, увидел — получается. А это для политработника главное.

Оказалось, что Рязанцев прекрасно осведомлен о том, как во время войны я работал парторгом штаба в своем полку, как выполнял поручения Симеонова, довольно часто просившего меня провести беседу с бойцами где-нибудь в подразделении или выступить на митинге. Признаться, прежде я никогда не был любителем ораторствовать и не стремился на трибуну, напротив, на собраниях выступал только в силу крайней необходимости, лишь когда, как говорится, брало за живое. Но на войне — другое дело. Там «за живое» берет куда чаще, чем в мирной жизни.

…Помню самое первое поручение, которое дал мне Симеонов, — провести беседу в стрелковой роте о предстоящем штурме Киева, к окраинам которого мы вышли на рассвете ноябрьского дня, форсировав Днепр севернее. С крутого днепровского берега мы увидели черный дым пожарища, встававший над городом в белесом холодном небе. Самого города в рассветной дымке нельзя было разглядеть, только чуть заметная вертикальная черточка маячила над горизонтом в том месте, где угадывался Киев, — этой черточкой была, как мы догадались, колокольня Лавры. Неожиданное волнение охватило меня: мы за Днепром, который еще недавно казался таким далеким, мы у стен Киева, который два года был для немцев глубоким тылом… Чувство неожиданной гордости теснило мне душу: мы, именно мы, наш полк, станем освободителями матери городов русских…

И когда через час на лесной полянке под высокими соснами я говорил солдатам о том, какая почетная обязанность им предстоит, все эти чувства нашли выход в словах, и я видел, как этими же чувствами зажигаются глаза людей, слушавших меня. А на следующий день, когда Киев был уже взят и мы двинулись дальше на запад, со встречной повозки, на которой везли в тыл раненых, кто-то из них, совсем незнакомый мне, прокричал: «Освободили матерь-то, товарищ капитан!» И я догадался, что крикнул один из тех солдат, что слушали меня перед боем. Видно, слова, сказанные мной, запали в душу этого солдата, как, может быть, и в души других. И, возможно, именно в этот момент я впервые в жизни почувствовал и понял, как радостно знать, что слово, сказанное тобой, может воодушевить людей, повести их в бой…

И если раньше поручения выступить перед людьми, что-то разъяснить им, к чему-то призвать их я принимал без особого восторга — просто потому, что считал неудобным отказаться, то после этого случая какой-то перелом произошел во мне — обязанность стала желанной.

Вот почему предложение Рязанцева заставило меня всерьез задуматься. Может быть, мое призвание именно в том деле, на которое он хочет поставить меня? Моя довоенная специальность никогда особенно не увлекала меня — ну, работал картографом, добросовестно, работал, иногда не без интереса к делу, и только. Возможно, в юности я сделал ошибку, выбирая профессию? В юные годы далеко не каждый способен определить свое истинное предназначение безошибочно. Выбирают ту специальность, которая больше устраивает по-житейски, которую легче приобрести, а нередко выбор и просто случаен. Вот и Володька сейчас — разве можно быть уверенным, что его выбор будет правильным, что ему потом не придется исправлять ошибку? А если случится ошибка, она будет и на моей совести.

Думаю, будет верно, если скажу, что довольно многие в течение всей своей жизни занимаются не той работой, в которой наилучшим образом могли бы проявиться склонности и способности каждого, а такой, на которую их ставит стечение обстоятельств. Конечно, талант человека может раскрыться если не в одном деле, так в другом. Но вот в каком лучше? Как определить это раньше и вернее? И не только определить, но и дать возможность таланту раскрыться полностью. К сожалению, жизнь пока что устроена так, что осуществить это для каждого не просто. И одна из сторон счастья людей в будущем будет именно в этом — в возможности для каждого своевременно раскрыть и проявить себя в полной, наиболее плодотворной мере своих способностей. Если люди научатся так поступать, тогда не будет работы только ради материальных благ, переведутся равнодушные к своему труду или тем более тяготящиеся им.

Впрочем, я отвлекся…

Рязанцев дал мне тогда несколько дней на размышление. И мне действительно пришлось поразмышлять.

С одной стороны, рассуждал я, вроде бы и заманчиво снять форму, сделаться снова штатским, вернуться в Ленинград, к прежней, довоенной работе, к привычной жизни, если не отпустят из армии сейчас, то хотя бы через несколько лет. С другой стороны, я этого, собственно, не ждал от самого себя — становилось как-то грустно при мысли, что придется расстаться со всем тем, с чем сжился за военные годы, да и за тот год, что уже прошел после войны. Вот уж никак не думал раньше я, сугубо штатский человек, кабинетный труженик, что когда-нибудь полюбится мне армейская жизнь, тем более жизнь мирного времени с ее незыблемым распорядком, с похожими один на другой днями, не мнилось мне раньше, что смогу увидеть в этой жизни столько интересного. Как и многие, я думал прежде, когда совсем не знал военной службы, что нет другой жизни, более скучной, чем армейская, с ее раз навсегда установленным распорядком, с ее железной системой подчиненности, со всеми ее жесткими рамками, не дающими, как мне представлялось, почти никакой возможности проявиться человеческой индивидуальности, за исключением, конечно, боевой обстановки. Но вот прошел без малого год после войны, год моей службы уже почти все время в мирных условиях, и я незаметно для себя пришел к выводу, которого еще недавно вовсе не искал, — а ведь в армии интересно! Интересно даже в мирное время! Где, как не в армии, всегда в твоем поле зрения столько судеб, характеров, столько людей: молодых стриженых ребят, на которых ты можешь влиять своим словом, и от того, как ты сумеешь применить его, будет зависеть во многом, какими эти ребята будут на службе, какими уйдут с нее.

Предложение Рязанцева заинтересовало меня еще и потому, что новая дивизия, в которую он меня прочил, должна была стать настоящей моторизованной дивизией. В ней, как сообщил мне Рязанцев, по штату не должно быть ни одной лошади — все на автомобильных колесах. Таких войсковых соединений я еще не видывал — их попросту почти не было у нас во время войны. Хотя некоторые дивизии тогда и назывались мотострелковыми, на самом деле это была обыкновеннейшая пехота. Заманчиво было послужить в настоящей мобильной дивизии.

А что касается моих перспектив после увольнения из армии, если бы оно состоялось, то они были, как я постепенно убеждался, не очень ясными и не очень радужными. С получением жилья дело обстояло весьма проблематично. Хотя Рине и удалось встать на очередь в райисполкоме, до ордера на новую комнату, судя по всему, оставалось по-прежнему еще очень далеко — ждать пришлось бы несколько лет. А где же все это время нам с Риной жить? Не у ее же родственников? Рина и одна чувствовала себя там достаточно неловко. Конечно, мы с нею любили наш город и не мыслили расстаться с ним насовсем, но на ближайшие годы…

По существу, для нас там не было пока что и нормальной крыши над головой. К тому же, как я узнал, когда съездил в Ленинград в отпуск, наше картографическое предприятие так и осталось на Урале, куда было эвакуировано. Конечно, в Ленинграде я нашел бы работу по специальности. Но последнее время я все чаще замечал, что не мечтаю о возвращении к моей прежней мирной профессии так горячо, как во время войны, особенно — в начале моей военной службы.

Да и мало было вероятного в том, что меня демобилизуют. А если служить — так уж лучше на такой должности, которая более по душе.

Я подумал-подумал и принял предложение Рязанцева. Написал об этом Рине. Я знал, она все еще надеется, что меня уволят из армии. Ее мечта — любой ценой, хоть на чердаке, но только в Ленинграде. Но приму я или не приму предложение Рязанцева, а с военной службы меня все равно в ближайшее время не уволят. В этом я убедился, наведя справки у знакомых кадровиков. Так что же, Рина будет жить в Ленинграде без меня? Едва ли она захочет этого после нашей долгой военной разлуки. Я надеялся, что с Риной как-нибудь улажу. Поживет со мною в каком-нибудь гарнизоне год-другой, а там видно будет. Школа, в которой она сможет работать, найдется везде.

В ответ я получил от Рины письмо с утверждением, что я — «сумасшедший», и с риторическим вопросом: какой же из меня профессиональный военный, если я по складу своего характера совершенно штатский? Но она судила обо мне таком, каким я был до войны. А каким я стал после, знала еще не очень хорошо. Впрочем, всегда ли хорошо знаем мы себя даже сами?

3

Итак, я, в общем-то несколько неожиданно для себя, стал кадровым политработником. Совсем недалеко от места, где я живу теперь, в другом таком же закарпатском городке стоял тогда вновь сформированный полк, в который с легкой руки Рязанцева я был назначен на должность агитатора полка, вскоре после этого получившую новое наименование — инструктор по пропаганде. Среди солдат к тому времени почти не осталось участников войны, за исключением тех, кто был призван в армию в последние ее месяцы. Зеленые, не нюхавшие фронтового пороха парнишки, во время войны они были еще школьниками. Были среди них трудные ребята, безотцовщина, до которых в свое время не доходили натруженные в надсадной работе военного времени руки матерей, были недоучки, которым война не дала просидеть за партой сколько нужно, были и такие, которым пришлось немало перетерпеть, когда они жили на захваченной фашистами земле, были и совсем темные парни из глухих карпатских хуторов и деревушек, пришедшие в армию с крестиками на шее и отродясь не видавшие ни электрической лампочки, ни автомобильного колеса. Со всеми ими было трудно, но очень любопытно работать. Интересно было и то, что полк наш стал действительно моторизованным, мы получили новые бронетранспортеры, тягачи, даже танки — все то, о чем в стрелковом полку мы и мечтать не могли в годы войны.

Вся эта новая техника, которую на фронте мне доводилось видеть только со стороны, в ту пору меня очень увлекла. Я раньше даже и не подозревал, что во мне может открыться такой интерес к машинам. Я рьяно взялся за овладение ими, тем более что должен был это делать и в силу своего служебного долга — не зная техники, я вряд ли смог бы стать авторитетным среди тех, в чьих руках она. Я был чрезвычайно горд, когда через некоторое время получил водительские права. И еще более был горд, когда впервые самостоятельно повел танк.

Помню, как поглотила тогда меня моя новая служба, особенно с того времени, как в армии восстановили выборные партийные органы и я был избран секретарем полкового партбюро.

Только вот с Риной у нас не все шло ладно.

Она долго не могла примириться с моим решением остаться на военной службе, а я мучился тем, что поступил против ее желания. Теперь я могу довольно спокойно вспомнить — столько лет уже прошло! — как в первые годы после войны не так уж редко, особенно когда что-либо не залаживалось по службе, я возвращался к мысли: не лучше ли было бы настоять на увольнении в запас, вернуться к прежней работе, где я отвечал только за самого себя? В такие дни я снова с грустью вспоминал о Ленинграде, мечтал о возвращении туда, и не радовала меня уютная квартира в аккуратном, крытом черепицей и окруженном садом доме какой-то убежавшей вместе с немцами местной барыни, отведенная гарнизонной квартирной частью нам с Риной на троих.

Да, на троих…

Помнится, Рина окончательно приехала ко мне только в конце сорок седьмого. До этого мы виделись с нею лишь эпизодически: то она наезжала ко мне, то я во время отпуска приезжал в Ленинград на несколько дней, чтобы забрать ее и уехать вместе куда-нибудь в дом отдыха, куда я припасал путевки, — в Ленинграде у нас по-прежнему не было своего угла. Рина ютилась у сестры в проходной комнате, вернее, в коридорчике, где не было окна и где едва-едва умещался диванчик, служивший Рине кроватью. Получить хоть какую-нибудь комнату было невозможно, но мы особенно не роптали: тысячи людей были тогда даже в худшем положении, чем мы, и годами ждали жилья.

В конце концов нам осточертело состояние хронической разлуки — и без того ведь мы предостаточно пожили врозь за время войны.

После войны особенно остро хотелось семейного счастья, всех домашних радостей — натосковались люди об этом за военные годы. Мы не переставали горевать о нашем сынишке Володе, не успевшем прожить на свете и года и умершем в сорок втором, уже после эвакуации из Ленинграда, — лишения блокады убили его, как бомба замедленного действия. Если бы Володя остался жив, то к концу войны ему было бы четыре года…

Нам с Риной после войны очень хотелось, чтобы у нас был сын или дочка — все равно. Но оказалось, что детей у нас быть не может. В эвакуации, ненастной осенью, когда затянулись уборочные работы, всех в том селе, где жила тогда Рина, бросили на прорыв. В поле, копая картошку, она попала под проливной холодный дождь, простудилась, а позже услышала приговор врачей — окончательный, не оставлявший нам никаких надежд.

Летом сорок седьмого Рина приехала ко мне на время своего отпуска — у нее были каникулы, а до моего отпуска было еще далеко. Я целыми днями пропадал на полевых занятиях, и Рина, чтобы не скучать без дела, согласилась пойти на временную работу в местное районо. Возвращалась она обычно раньше меня. Однажды она встретила меня дома странно возбужденная, с каким-то таинственным блеском в глазах, с загадочной улыбкой. На мои расспросы она ничего определенного не ответила. И только позже, перед самым сном, поведала мне свою тайну: «Сегодня мы детский дом обследовали, где самые маленькие. Знаешь, там девочка есть, годик всего, такая хорошенькая и умненькая, подкидыш. Клашенькой зовут. Такая милая, что я оторваться от нее не могла…»

Я понял Рину прежде, чем она договорила, сказал: «Ну что же, пусть будет эта девочка…» Я знал, что с некоторого времени Риной владеет идея: взять какого-нибудь ребенка, совсем маленького, такого, который потом и не представлял бы, что мы ему — не родные. Взять с тем, чтобы этот ребенок заменил нам Володю.

Вскоре все было оформлено. Командование, узнав, что мы удочеряем малышку, предоставило нам крохотную, но отдельную квартирку в том самом доме бежавшей барыни, который был приспособлен под жилье для нескольких офицерских семей и в котором до этого я имел только комнату. После этого у Рины как-то само собой потускнели и отошли на задний план прежние мечты о жилплощади в Ленинграде и о нашем укоренении там — попросту ей стало некогда об этом думать, малышка требовала немалых хлопот.

Мы привыкли к девочке, как к родной, любовались ею, и я был рад видеть, как счастлива Рина неподдельным и полным материнским счастьем. Больше года длилось оно. А потом все внезапно и бесповоротно рухнуло. Появилась настоящая мать нашей Клашеньки, раскаявшаяся в том, что бросила свое родное дитя из-за каких-то неурядиц с мужем, и стала требовать дочку обратно. Пришлось девочку, уже привыкшую к нам, уже звавшую Рину мамой, а меня папой, отдать… Для Рины это было страшным ударом, она даже заболела нервным расстройством. Не скоро удалось ей прийти в себя. Да и мне все это было нелегко пережить.

Но есть испытанное лекарство от многих горестей — работа. Рина, когда в нашем доме не стало Клавушки, сразу же устроилась в школу, куда ее давно звали. Ну, а меня, само собой, как и до того, почти целиком поглощала служба. Иногда я даже не без грусти вспоминал, как до войны, на гражданке, после семи-восьми часов работы бывал свободен не только от нее, но и от каких-либо мыслей о ней, и полностью пользовался своим конституционным правом на отдых.

Но я не раскаивался, что остался в армии, не предпринял попыток уволиться. Мне было интересно служить, а это главное — чтобы дело, которым ты занят, было делом и для души. Сейчас, когда те годы уже далеко, я вспоминаю о них с удовольствием и не могу не сожалеть, что они ушли безвозвратно, хотя в нашей с Риной жизни и в службе моей было немало трудного и даже тяжелого. Но, вспоминая о тех первых послевоенных годах, лучше всего я помню непроходящее чувство радости мирной жизни, которым мы жили с первого дня после победы, жили, несмотря на все нехватки и трудности, несмотря на то, что далеко не все нам и тогда казалось устроенным наилучшим образом. Но не это было главным для всех нас в то время. Свет недавней победы был в конечном счете сильнее любых теней, какие могли лежать в то время на жизни каждого из нас. Свет великой Победы… Соединились миллионы близких людей, разлученных войною. Приутихла или, по крайней мере, стала более или менее привычной боль невосполнимых утрат, которые за войну понесла почти каждая семья. И удивительно быстро — во всяком случае, так нам казалось тогда — улучшалась жизнь. Да, было плохо, очень плохо с жильем в городах — это мы с Риной знали на собственном опыте. Многих, порой самых простых вещей систематически не хватало. Но как радовала нас отмена карточек, ежевесеннее торжественное снижение цен. Как восхищались мы первыми большими послевоенными стройками, в какой восторг приводили нас высотные дома, планы лесополос, сулившие изменение климата на огромных пространствах…

Сейчас мы оцениваем некоторые наши тогдашние восторги, как повзрослевшие люди — свои наивные детские радости. Кое-что из того, чем мы восхищались тогда, оказалось лишь показным, нерентабельным или даже вовсе не нужным.

Но разве только это определяло нашу жизнь тогда? По моей должности полкового агитатора мне постоянно приходилось знать цифры наших планов. И сколько в них, в этих цифрах, было поистине удивительного, такого, чего нельзя забыть и сейчас. Разве не чудо, что уже в сорок восьмом, всего-навсего через три года после войны, разорившей тысячи наших городов и уничтожившей половину наших фабрик и заводов, мы стали производить больше, чем производили в довоенное время, что через три года после самой тяжкой войны, какая когда-либо была на земле, мы стали жить лучше, чем жили за три года до нее.

И может быть, это, а также то, что все мы еще хранили в сердце радость возвращения к мирной жизни, не позволяло нам поддаваться чувству тревоги по поводу того, что очень скоро после войны, может быть всего через год-два, стал темнеть и темнеть над миром небосклон, казавшийся нам таким ясным в первые дни после победы. Мне невольно вспоминаются тревожные вести, все чаще и чаще появлявшиеся тогда на страницах газет…

Особенно памятен сорок восьмой год. Тот самый год, когда приключилась вся эта грустная история с нашей недолговременной дочушкой. Занятые своими делами и заботами, мы как-то не с очень большой тревогой относились к известиям, которые порой появлялись в газетах. Только сейчас, по прошествии времени, отчетливо видишь, какой это был тревожный, можно сказать — грозный год.

Сорок восьмой… В этом году, ошеломленные разгромом, фашисты в Европе вновь проявили признаки жизни. Их бодрило, что начали действовать те властные на Западе силы, которым коммунизм всегда был страшнее фашизма. В тот год Черчилль произнес свою печально знаменитую фултонскую речь, прозвучавшую призывом к крестовому походу против большевизма. В тот год, поставленная в безвыходное положение, вынуждена была прекратить борьбу армия Маркоса, три года державшая знамя демократии в горах Греции. Во Франции коммунистов вытеснили со всех правительственных постов. В Чехословакии попытались вернуться к власти толстосумы. А еще через год мы узнали, что создана Федеративная Республика Германии, государство, к которому с надеждой обратили свои взоры все выжившие в войне гаулейтеры и группенфюреры. Стал реальностью Североатлантический блок — «голубая мечта» тех, кто издавна стремился объединить всех наших давних врагов.

Прошло всего лишь три-четыре года после войны, а уже снова небо над нашими головами затягивали тучи. Бдительность и боеготовность — этому мы учили молодых, начинавших армейскую службу. В те годы эти понятия в наших речах и беседах, которые мы вели с солдатами, приобретали особое, по существу практическое, значение. Да и не только в речах. Полк, в котором я продолжал служить, к тому времени оснастили новой боевой техникой. В случае чего мы уже могли все, что есть в полку, одновременно двинуть на колесах. В годы войны мы могли только мечтать о такой мобильности: если нас и перебрасывали изредка на машинах, то лишь на автобатских, и считалось это чуть ли не событием…

Вспоминаю те годы, молодых солдат того времени. Призывники рождения двадцать девятого — тридцатого годов, ровесники первой пятилетки, сыновья солдат Великой Отечественной: когда началась война, этим ребятам было по десять — двенадцать лет. У скольких из них отцы не вернулись с фронта! Многие из этих ребят были безнадзорными, кое с кем из них пришлось повозиться, прежде чем они стали такими солдатами и гражданами, какими надо.

Но в общем-то это были хорошие парни. Они, во всяком случае большинство, обладали тем достоинством, которого порой не хватает кое-кому из теперешних новобранцев: своевременной взрослостью. Они росли в войну, и лишения, необходимость заботиться о себе, горе потерь — все это рано заставляло их смотреть на мир глазами взрослых, заставляло развивать инициативу, находчивость, чувство ответственности за себя и свои поступки.

Сейчас ребята в армию приходят несравненно более развитые, образованные, иной с такой эрудицией, что в разговоре с ним ухо востро держи. А вот насчет умения решать самостоятельно… Такой, случается, мамин сын встретится, что с ним хоть плачь. И хуже всего, если у такого инфантильность помножена на высокое сознание своей интеллектуальности, переросшее в гонор.

И все же с теперешними легче. Общее развитие, оно много значит.

Только подумать, как давно я служу! Даже если считать со времени окончания войны… У тех солдат, что были тогда первогодками, сейчас уже сыновья в армии отслужили. Рождения сорок девятого года…

Сорок девятый… Теперь, многие годы спустя, я вспоминаю о нем, как об очень нелегком времени в своей работе. Как-то получалось тогда, что со мной, да и с другими политработниками, вновь назначенный командир полка, человек властолюбивый и ограниченный, для которого ничего не существовало, кроме службы, считался все менее и менее. Он не скрывал своего пренебрежительного отношения к нашей работе и любил повторять, что воспитывают до призыва, в школе и комсомоле, а в армии воспитывать уже поздно, в ней главное — жесткая, неумолимая требовательность к солдату. Нам наш командир старался отвести лишь роль культпросветчиков. Особенно страдал от всего этого наш замполит, человек до своего дела жадный, старавшийся вникнуть во все. Чувствовал себя очень стесненно и я, правда, не столько по своей основной должности, обязывавшей меня организовывать агитационную работу, сколько по должности партийной, — к тому времени я был секретарем полковой организации. Я очень огорчался тогда, что наш командир старается как бы и не замечать ее существования. Как-то однажды в откровенном разговоре я поделился своими горестями с Рязанцевым, с которым меня связывали по-прежнему самые хорошие отношения. Рязанцев тогда все еще оставался в дивизии начальником политотдела.

Говорили мы с глазу на глаз, и Александр Иванович, выслушав меня, оказал с ноткой грусти в голосе: «Да ведь так не только у вас в полку. Обстановка сейчас сложная, может быть, нам очень мало времени отпущено на мирную передышку. Надо всемерно, и быстрее, укреплять единоначалие, обеспечивать всю полноту власти командира. Это делается по всей армии. Но во всяком деле бывают свои издержки, большое дело — большие издержки. Перебираем мы немного. Единоначалие — это правильно. Но нельзя превращать его в единовластие. Хотим того или нет, а перестают иные командиры считаться с парторганизацией да, чего греха таить, и с политаппаратом. Верю, придет время, может быть скоро, — и партия положение выправит, не допустит перегиба. Дойдут сигналы до ЦК. Их уже немало. А пока — больше выдержки, терпения и такта. Работу-то партийную все равно вести надо. Обиды же наши пусть не будут нам плохими советчиками, пусть не ссорят нас с командирами. В конце концов командиры хотят того же, что и мы, — максимальной боеспособности. И в этом мы должны им помогать. А издержки и перехлесты, — вернулся Рязанцев к уже сказанному им, — издержки и перехлесты сейчас не только в сфере нашей работы. Закон истории и общества: в международных делах аукается — во внутренних откликается».

Видя, что мне не совсем понятен смысл его слов, Рязанцев пояснил: «На Западе, как знаете, поднимается волна антикоммунизма. Страшны мы очень стали империалистам после войны: ведь не ослабли, а силищу обрели, да такую, какой и сами в себе, наверно, не предполагали раньше: союзниками в Европе обросли, атомной бомбой обзавелись. Воздух сейчас в мире грозовой. Снова идея «превентивной» войны против коммунизма на повестке. И то, что у нас меры принимаются, чтобы на всякий возможный случай фронт и тыл были крепки, — правильно. А неправильно то, что, об этом заботясь, кое в чем меру теряем, и даже очень…»

Рязанцев при этом с грустной усмешкой сказал, что бдительность у некоторых из здорового чувства превратилось в болезненное, что в борьбе с ущербными настроениями, в борьбе с чуждой идеологией, в борьбе безусловно нужной, отдельные товарищи, действуя в общем-то из верных побуждений, проявляют, к сожалению, чрезмерную лихость. Рязанцев вспомнил об одном сверхстарательном начальнике солдатского клуба, который изъял из клубного имущества все патефонные пластинки с минорными мелодиями независимо от идейного содержания песен, — в крамольные у этого начальника попала даже сурковская «Землянка». Этот же начальничек в порядке борьбы с низкопоклонством распорядился снять со стены читального зала портреты Ньютона и Галилея, висевшие там среди портретов других светил науки, по той причине, что Ньютон и Галилей — иностранцы, и благо, шутил Рязанцев грустно, что не распорядился еще Маркса и Энгельса портреты убрать — тоже ведь были иностранные подданные. Все эти факты потом Рязанцев приводил в своем выступлении на дивизионной партийной конференции, критикуя перегибщиков. «Землянке», портретам Ньютона и Галилея были возвращены права гражданства.

Да, было, всякое было в те годы, когда служил я в мотострелковом полку в здешних же местах, в общем довольно неожиданно для себя оставшись после войны на военной службе. Бывало и очень трудно мне, малоопытному еще политработнику. Я очень благодарен Рязанцеву. Он помог мне своими советами, тем, что постоянно интересовался, как мне работается, бывая в нашем полку.

К слову сказать, это была не просто опека старшего над младшим. С Рязанцевым мы как-то постепенно довольно тесно сблизились. И даже стали дружны домами. Если мне случалось поехать по делам в город, где находились штаб и политотдел, я прихватывал иногда с собой Рину, и мы заглядывали к Рязанцевым, которые постоянно звали нас. Жена Рязанцева, Лидия Павловна, и Рина очень сдружились, особенно с той поры, как стало известно, что Рязанцевы ждут наследника или наследницу, — в таких случаях женщины всегда находят взаимный интерес. Рину эти приготовления по-особому волновали — ведь своего-то она уже не ждала.

Помнится, в это самое время я решил, не без воздействия Рязанцева, поступать в Военно-политическую академию, на бронетанковый факультет. Именно на бронетанковый, ведь служил-то я в мотострелковом полку. Танкистами я еще во время войны восхищался, как и всякий пехотинец; известно, от одного вида своих танков на поле боя на душе спокойнее. А тут сам, можно сказать, танкистом стал. И не только по эмблемам на погонах. Худо-бедно, а научился водить тридцатьчетверку, ту самую, какие нас в войну выручали не раз, и научился водить неплохо. Помню, какое упоение испытал я, когда впервые после многих занятий с инструкторами-танкистами нашего полка, моими же подопечными, сел на место механика-водителя и, взявшись за рычаги управления, сам повел машину. Казалось, я весь слился с нею, наполнился ее мощью… И до сих пор люблю иногда взяться за рычаги, рвануть вперед без дороги, напрямик по буграм, подминая кусты, расхлестывая в стороны воду из встретившегося на пути ручейка или речушки. Только теперь для меня такие удовольствия довольно опасны — тряхнет, а потом держись за сердце, принимай валидол. Нет, пожалуй, отъездился ты в танке, дорогой товарищ Сургин… А жаль. Очень даже жаль.

Рязанцев очень побуждал меня к тому, чтобы я поступил в академию. Говорил мне часто: «Служить вам, дорогой, коль к военной службе притерпелись и ее полюбили, как медному котелку, до полного пенсиона. А посему — надо настоящее военное образование приобрести. Учтите, что через несколько лет офицер с академическим значком в любой части будет не редкость, как теперь, а вы уже майор, и пока что — без оного». Рязанцев меня поторапливал: я был уже на рубеже того возраста, когда путь в академию автоматически перекрывается. Я начал готовиться к экзаменам.

Но тут случилось совсем непредвиденное.

Как сейчас, помню тот день. Зимой было, в пятидесятом году, незадолго до нашего праздника — Дня Советской Армии. Приехал к нам в полк по своим политотдельским делам Рязанцев. Я его сразу спросил: «Как там Лидия Павловна, еще не подарила вам к двадцать третьему солдата?» — «Как же! — просиял Рязанцев. — Сын! Три с половиной килограмма живого веса! В воскресенье забираю, из больницы. Приезжайте познакомиться». Когда дома я сказал об этом Рине, она сразу решила: «В воскресенье с утра едем, я с работы на несколько дней отпрошусь, Лиде на первых порах помочь».

Приехали, как условились, в воскресенье утром. Но Александра Ивановича не застали: он уже уехал в больницу, у соседей оставив ключ от квартиры для нас и записку, в которой просил ждать. Мы ждали, ждали… Начали беспокоиться: почему так долго не едут? Наконец решили, что Рина останется в квартире дожидаться родителей и новорожденного, а я съезжу на автобусе в больницу выяснить, почему они задерживаются. Но в тот самый момент, когда я собирался выйти из квартиры, зазвонил телефон — и все стало ясным.

До сих пор дрожь проходит по мне, когда я вспоминаю об этом…

Какие страшные, неожиданные нелепости случаются порой в жизни!

И почему Рязанцев, поехав за женой и ребенком, не взял своей служебной машины? Никто бы ему этого не поставил в укор. А вот, поди ж ты…

В центре города, по пути в больницу, Рязанцев сговорился с каким-то «леваком», владельцем новенького «Москвича», и поехал с ним. Когда ехали уже обратно, с матерью и новорожденным, — «левак», бывший, как выяснилось потом, слегка «под мухой», зацепил машиной за придорожный столб, она перевернулась. Лидия Павловна погибла сразу; Рязанцеву, сидевшему рядом с владельцем машины, проломило голову, и он через два дня, не приходя в сознание, умер в больнице. Уцелели только сам «левак», получивший небольшие ушибы, и новорожденный, — может быть, его спасло то, что он был завернут в толстое ватное одеяло и его держали материнские руки.

Помню, я чувствовал себя и действовал тогда, словно в каком-то страшном сне…

Мы привезли так внезапно осиротевшего маленького на родительскую квартиру. Рина взяла его полностью на свое попечение. Несколько дней, пока не похоронили Рязанцева и Лидию Павловну, мы прожили в их квартире. Потом увезли мальчика к себе. Мы знали, у Лидии Павловны никаких родственников не осталось, все они погибли во время войны. А у Рязанцева из родных был только брат, живший где-то на Дальнем Востоке, да мальчишка-племянник, учившийся в ремесленном. Не было опасений, что кто-либо из этих родственников сиротки предъявит на него какие-либо права. «Пусть будет нашим сыном!» — решили мы с Риной. Мы все оформили законным образом.

Вот так у нас и появился сын, которому мы дали имя в память о нашем первенце. Владимир Сургин, по рождению — Рязанцев. Наш Володька…

Володька об этом до сих пор абсолютно ничего не знает. Еще когда он был совсем крохотным, меня перевели в другой гарнизон, и он уже ни от кого не мог узнать, кто же в самом деле его кровные отец и мать. Он считает нас своими настоящими родителями. Узнать правду сын, пожалуй, не сможет никогда, если мы сами не скажем. А мы с Риной давно уже решаем и не можем решить вопрос: открыть Володе эту правду или не открывать? А если открыть, то когда? Раньше мы думали, что сделаем это, когда он станет совсем взрослым. Подходит это время. Рассказать Володьке правду о его рождении в день, когда ему исполнится восемнадцать? Но надо ли это делать вообще? С одной стороны, не хочется, чтобы между нами лежала всю жизнь эта тайна. Между близкими не должно быть никаких тайн. А с другой стороны… Сейчас Володька в очень ранимом возрасте. Как на него подействует эта неожиданная новость? Какими глазами станет он глядеть на нас? Нет, я не думаю, что в нем совсем исчезнут сыновние чувства. Но как он после этого станет относиться к нашим советам, к попыткам направлять его на более верный путь? Он и сейчас-то не всегда желает считаться с нашим мнением. А тогда?.. Тут есть над чем подумать.

4

Ладно, думай, Андрей Константинович. Время еще есть.

Володька, Володька… Сейчас-то ты вон в какого парнищу вымахал. Трудно теперь представить, что, когда мы привезли тебя из так внезапно опустевшего дома твоих родителей, был ты крохотным пищащим комочком, завернутым в одеяло. Досталось нам хлопот с тобой на первых порах, особенно Рине. Пришлось ей взять внеочередной отпуск, чтобы с тобой возиться. Хорошо еще, что у нее несколько помощниц объявилось, женщины из знакомых офицерских семей помогали, чем могли. В ясли маленького отдавать мы не хотели — не очень он крепок был, опасались, не заболел бы. Когда Рина опять пошла на работу, с Вовкой бабушки из разных полковых семей поочередно оставались. А если с бабушками перебой случался, брала Рина Вовку, несла к кому-нибудь из соседок: к тому времени командование переселило нас в лучшую квартиру, в новый дом, и Вовка одновременно с удобствами приобрел и несколько новых «врио мам», опекавших его, как теперь принято говорить, на общественных началах, — рос он в ту пору не только как наш, но и как «сын полка».

А в академию-то я, сын мой, тогда не попал, можно сказать, из-за тебя… Ну, не совсем из-за тебя, сам виноват, это давно уже признаю, но все же в какой-то мере и ты тому причиной… Расхворался ты восьми месяцев от роду, боялись мы за тебя очень. Твоя названая мать совсем в ту пору извелась: шутка ли — воспаление легких и диспепсия почти одновременно. Ну, и мне досталось соответственно. К экзаменам готовиться и без того непросто было: служба, времени — в обрез. А тут еще дома такое… Подошло время экзамены сдавать — не знаю, отправляться или нет? Как вас вдвоем в таком положении оставить? И как я там буду сдавать, с такой тревогой на душе? Колебался… А вызов на экзамены уже получен, и согласие командования отпустить меня есть. Рина, видя мои сомнения, заняла самую решительную позицию: «Поезжай, держи экзамены!»

Поехал я скрепя сердце… И вернулся не со щитом, а на щите. Провалился. Всего по одному предмету, по истории партии. Самое обидное. Уж историю-то партии я знал, и в том, что этот экзамен сдам не ниже, чем на «хорошо», был абсолютно уверен. Уверенность эта, что ли, меня подвела? Да, наверно, не только она. Ни на минуту тревога меня не покидала: а как дома? Ночами вместо того, чтобы перед экзаменами поспать подольше, на междугородную бегал, позвонить, узнать — и расстраивался страшно, если созвониться не удавалось.

Сейчас обо всем этом уже давно вспоминаю спокойно… А в то время ой как переживал! Ведь я тогда потерял последний и единственный шанс поступить в академию: на следующий год возрастной рубеж позволял мне подавать уже только на заочное. А учиться без отрыва от службы, известно, трудней трудного. Многие пытались, но далеко не все выдерживали. Я тоже так и этак прикидывал, как же быть. С академическим ромбиком на груди у нас в полку в ту пору еще ни одного человека не было, да и в дивизии таких имелось раз-два — и обчелся. Только пять лет после войны прошло, еще мало кто успел в академию поступить и ее закончить. Но я знал: многие учатся, кто на основном, кто на заочном. Пройдет год, другой — вернутся в войска с дипломами. А я, что же, так и останусь «практиком без образования»? Нет, я не помышлял об академическом «поплавке», лишь как о средстве всплыть повыше. Четыре года я прослужил в одной и той же части, на той же должности агитатора полка, с которой начал, и, когда однажды, уже после смерти Рязанцева, новый начпо предложил мне перейти на работу в политотдел, я отказался, так же как во время войны отказался от предложения перейти из полка на более высокую должность в штаб дивизии. Полк, батальон, рота для военного человека, если он там с людьми успел сжиться, сослужиться (хорошее, кстати, старое русское слово — сослуживец, не знаю почему, оно почти исчезло из обихода), любой военный коллектив, где делается главное дело, для которого существует армия, — такой коллектив и в дни мира, и в дни войны всегда будет семьей для каждого его члена. А вот штаб или политотдел, при всем моем глубочайшем уважении к ним и при всем понимании их нужности, все-таки всегда останутся только учреждениями, ибо в них нет самого главного члена военной семьи — солдата, в них — он только гость. Хотя сейчас я и сам начпо, а при этом мнении остаюсь. Как бы ни были мы заняты в «учреждении» своими делами, исток всех этих дел, все их главные корни только там, где налицо солдат, то есть в подразделениях.

Сейчас все уже позади, и на моем кителе давно красуется белый эмалевый ромб с красной звездой, золоченым государственным гербом в ней и буквами «ВПА» внизу, что означает: Военно-политическая академия имени Ленина. Сейчас у нас в полках не диво и батальонные замполиты с такими знаками. А в то время, когда я получил свой, «академики» в войсках были еще редкостью. И, чего греха таить, — конечно, я никому бы открыто в том не признался, — но, получив свой ромб, я втайне очень гордился им. И первое время скашивал глаза на него довольно частенько. Как мальчишка, право…

А впрочем, было чем гордиться. Достался мне этот академический ромбик нелегкой ценой. Сколько бессонных ночей, выходных дней, отпусков затрачено на штудирование наук… Сколько сотен часов оторвано от отдыха, от общения с сыном и женой, друзьями… И хотя я всегда был уверен, что сдам очередные экзамены, на каждую сессию я ехал волнуясь, так, словно бы отправлялся на бой.

Как-то во время одной из первых сессий я в академическом коридоре совершенно случайно встретил Кобеца. Это была наша самая первая встреча после войны. Мы даже обрадовались друг другу: хотя на фронте и не были близкими друзьями, но как-никак однополчане…

Уединившись за дальним столиком в буфете, благо у каждого из нас было свободное время, мы наговорились всласть. Оказалось, что Кобец не заочник, как я, а уже успел закончить академию и учится в адъюнктуре. Преуспел он, по сравнению со мной, не только в науках, но и в званиях: уже подполковник, а я все еще майор.

Нет, я не испытал зависти, наоборот, откровенно порадовался за него. А Кобец с первой же минуты встречи явно не скрывал чувства превосходства надо мной. Отдав дань удивлению, почему я, по складу характера сугубо штатский человек, остался в армии да еще перешел на политработу, Кобец поведал мне о своем великолепном служебном пути — в академию он пришел с должности заместителя командира полка. Кобец посочувствовал мне, что я, вот уже который год, сижу на той же должности, на которую меня определил еще покойный Рязанцев.

Мои слова о том, что расти можно, не только двигаясь по должностной лестнице, а и находясь на одной должности, не показались Кобецу убедительными. Он сказал мне: «Как ни говорите, а успех на военной службе определяется продвижением в званиях, и только так». А потом поглядел мне в глаза добрым взглядом и высказался: «Откровенно скажу, при всех ваших достоинствах вам мешает в службе ваша чрезмерная покладистость. К себе вы строги, а вот к подчиненным — недостаточно. По крайней мере, таким я вас знал в батальоне. При таком подходе к людям, за которых вы отвечаете, вы всегда останетесь на вторых ролях. Поменьше будьте опекуном, побольше — начальником. Если хотите выдвинуться, проявляйте твердость, нетерпимость к малейшим ошибкам и отклонениям, покажите свою высокую принципиальность. Будьте беспощадны, прямо скажу! Это будет полезно для дела и, прежде всего, для вас самого. И чтобы такое ваше поведение было хорошо видно со стороны. А будете тихим да ко всем добрым — так и останетесь на прежней должности. Сколько вы на ней, уже пятый год? Многовато… Выдвигаться пора. Способности у вас есть, а не используете…»

Я перебил его: «Если и есть у меня способности к работе, я думаю прежде всего не о том, как использовать их для выдвижения, а о том, как применить их для работы. А выдвижение — что же, работа сама выдвинет». «Вы альтруист!» — усмехнулся Кобец. «Альтруизм — противоположность карьеризму», — ответил я на это. Кобец понял мои слова как намек. Дальнейший разговор наш потек вяло, расстались мы довольно холодно. Потом мы еще раза два встретились в коридоре академии, но желания поговорить по душам оба более не обнаруживали.

А все-таки, признаюсь уж сам себе, я тогда завидовал Кобецу: академию кончил, адъюнкт, скоро, наверное, полковником будет. Аттестации у него по предыдущей службе были, вероятно, самые отличные.

Я не ошибся. Немного погодя, в случайном разговоре, там же, в академии, с одним из прежних сослуживцев Кобеца я узнал, что из части, где Кобец служил, его отправили на учебу в Москву с самой блестящей характеристикой: командир полка очень хотел, чтобы Кобец уехал и вместо него прислали другого — кого угодно, только другого.

Академия, академия… Хотя только гостем, и притом нечастым, был я в твоих стенах, но годы, связанные с тобой, оставили в душе глубокий и теплый след. Именно ты научила меня понимать мою профессию как искусство, как творчество и заставила еще больше полюбить ее. Если бы не ты, если бы не обязанность регулярно держать перед тобой ответ, — разве нашел бы я, захлестнутый служебной текучкой, так много времени, чтобы вдумчиво поработать над книгой, поразмыслить над мудростью ленинских истин, разобраться, как строен должен быть ход мысли командира при разработке им плана боя и в самом бою? Разве хватило бы у меня времени и сил, если бы не взял я на себя нелегкую ношу заочника, на то, чтобы постигнуть глубины психологии, логики и других наук, так нужных для понимания души человеческой? Конечно, я старался бы все это постичь в порядке самообразования, но боюсь, что таким путем не смог бы узнать и доли того, что узнал за годы учебы в академии. Строга она была ко мне, как и к другим, не миловала и за малую промашку на экзаменах, но спасибо ей за эту строгость.

И спасибо Рине, что, несмотря на все наши семейные беды, она настояла, чтобы я все же снова поступал в академию. Что с того, что провалился на первых экзаменах! Это только прибавило мне настойчивости. На будущий год, когда держал на заочное, — меньше четверки ни по одному предмету не получил.

Как хорошо понимаю я тех молодых офицеров, которые, едва успев начать службу после окончания училища, уже мечтают о том, как через некоторое время обретут право поступить в академию. Некоторые сразу же, чуть ли не с первого дня службы в части, начинают готовиться к этому, и обычно у таких торопливых ничего не получается: служба на первых порах требует отдачи всех сил, на подготовку к академии их не остается. Но усваивают эту истину часто уже позже, только в процессе личного печального опыта, и, если советуешь подождать с академией, такой совет далеко не всегда принимают. Не исключение, оказывается, и лейтенант Макарычев из полка Рублева.

Недавно, когда Бахтин по своим комсомольским делам собрался туда, я, помня об этом горемычном лейтенанте, попросил Бахтина разузнать, как обстоят у него дела. Вернувшись, Бахтин рассказал мне, что взвод Макарычева в последнее время опять на довольно хорошем счету. Пострадавший на переправе бронетранспортер уже давно отремонтирован, и теперь на нем водителем тот самый Ладушкин, с которого при мне Левченко и Бакрадзе взыскивали за самовольную отлучку. Ладушкину служится спокойно, и он уже не так жаждет увольнительных, как раньше.

Бахтин рассказал также, что, когда кончился срок взыскания Ладушкина, тот был отпущен в город для урегулирования своих семейных дел. Элю он с новеньким свидетельством о браке отправил обратно в родной город — не в малой связи с тем, что его родители все же сменили гнев на милость, узнав о предстоящем появлении внука или внучки.

Через несколько дней после этой полученной от Бахтина информации я и сам побывал в полку Рублева, заглянул и в батальон к Левченко. Там мне, во время перерыва между занятиями, встретился лейтенант Макарычев.

Даже обрадовался, увидев меня. Я отвел его в сторону и, не как начальник, а просто уже по праву старого знакомого, спросил:

— Ну как, уладили разногласия с женой?

— Нет еще… — как-то сразу погрустнев, ответил Макарычев.

— Что, не удалось помириться? Или не получается с разводом?

— Да я сейчас с ним пока не спешу…

По тому тону, которым были произнесены Макарычевым эти слова, я догадался, что первая горячая обида на жену у него, пожалуй, прошла. Может быть, он, преодолев горечь ревности, надеется, что ему еще удастся восстановить отношения с нею? Ведь любить — это значит и уметь прощать. А уметь прощать — значит уметь понимать… От всей души хочу, чтобы этот лейтенант был счастлив с женой, чтобы она, если это окажется для нее возможным, осталась с ним. Но мне почему-то кажется, что лучше ему рассечь узел разом, чем пытаться развязать его. Уж очень далеко все зашло у них, слишком туго затянулось.

Но я не высказал Макарычеву этого. Если двое не могут решить, вязать или рвать им то, что как-то соединяет их, бессилен в этом любой третий, как бы ни был он мудр. Никакой сторонний ум, никакая электронно-вычислительная машина не разберутся в логике чувств, связывающих двоих. Может быть, ее и нет, этой логики-то, есть только чувства? Больше я ни словом не обмолвился с Макарычевым о его отношениях с женой и повел с ним речь совсем о другом, о его служебных делах.

Когда наш разговор подошел к концу и я уже собрался попрощаться с лейтенантом, по выражению его лица я понял, что он хочет поделиться со мной еще чем-то, но не решается.

— Вы что-то хотите сказать мне? — спросил я его.

— Есть у меня один вопрос… — Макарычев замялся. — Скоро у меня кончаются три года службы после училища…

— Намерены в академию?

— Да. В бронетанковую. Если поступать в этом году, то уже пора подавать документы.

— Так за чем остановка?

— Нужна характеристика с места службы. Комбат мой согласен дать. А когда он об этом с командиром полка говорил, тот наотрез: «Никаких академий. Рано».

Узнаю Рублева. Крут, как всегда.

— Вы хотите, чтобы я поговорил с вашим командиром полка?

— Не знаю… — Макарычев опустил глаза, щеки его порозовели. — Мне неловко просить вас. Я хотел с вами посоветоваться…

— Знаете что? — как можно более мягко сказал я. — Ведь в Москве не только академия, а и ваша жена, с которой у вас все еще так сложно. А это едва ли поможет вам спокойно держать экзамены. Да и с характеристикой непросто. Не лучше, ли вам поехать на будущий год? К тому времени, будем надеяться, и ваши семейные проблемы разрешатся. В ту или иную сторону, но разрешатся.

— Но терять целый год…

— Потеря во времени, выигрыш в качестве. А на будущий год подготовитесь получше, характеристику повесомее заработаете. И не беспартийным, надеюсь, поедете. Тоже имеет значение. Как вы считаете?

— Спасибо, я подумаю… — ответил Макарычев. Но по его грустноватому взгляду, как ни прятал он его, я понял: мое предложение ему принять нелегко.

Ничего. Перемелется — мука будет. И надеюсь, качественная.

5

Снять китель и галстук, стащить набухшие сапоги, прилечь на диван…

На двадцать пятом году военной службы простые домашние удобства ценишь, наверное, так, как не ценил бы никогда и нигде. Впрочем, и расставаться с ними умеешь с такой легкостью, к которой нигде, кроме как на военной службе, не приучишься.

За эти дни я устал порядочно. Так сказать, сверх обычного. В партийных организациях проходят отчетно-выборные собрания, и почти каждый вечер мне приходится присутствовать на каком-либо из них. Сегодня, правда, не был: готовил материалы к совещанию в округе, оно назначено на завтра. Я собирался выехать с вечера. Но уже в конце дня от Рогачева, который должен был проводить совещание, позвонили, что оно откладывается. И я оказался дома совершенно неожиданно не только для себя. Вчера внезапно появился Володька — его вместе с другими прислали получать оборудование для подстанции, но с получением произошла какая-то заминка, и он задержится еще день-два. Домой по приезде он только показался, а потом исчез до поздней ночи. Наверное, поспешил к Фае, с которой не виделся уже давно. Еще вчера, узнав, что я уеду, а Рина будет допоздна в вечерней школе, где она заменяет заболевшую учительницу, Вовка уведомил нас, что хотел бы сегодня по случаю своей побывки пригласить к себе друзей. Мы не стали возражать. Лучше пусть развлекается дома, чем где-то на стороне.

Сейчас из-за стены доносится музыка, похожая на то, как будто кого-то бьют, доводя до воплей, и одновременно щекочут так, что он заходится от истерического смеха. Что-то самое современное и, наверное, наимоднейшее. Я, признаться, к такой музыке привыкнуть не могу, хотя и слышу ее довольно часто: с магнитофоном и новейшими пластинками к Володьке не раз приходил его приятель Валера, тот самый, который мне так не нравится. Единственное, что меня радовало, когда Володька уехал работать в горы, так это то, что он не будет общаться с этим недалеким, но бойким и оборотистым парнем, жизненная цель которого, по-моему, ограничена тем, чтобы весело провести время, то есть выпить, потанцевать с девочками. А главная мечта Валеры — иметь собственные «колеса» — автомашину или, на худой конец, мотороллер. Кажется, эта мечта близка к осуществлению.

Через стену, из Володькиной комнаты, сквозь бьющую по ушам музыку слышится легкий топоток. Танцы в разгаре. Среди гостей, я знаю, кроме Валеры какая-то его девица с высоченной башней желтых волос, Гёза — с крохотной и черной, как жучок, Яринкой, приятельницей Фаи, и, конечно, сама Фая, которая по-прежнему опускает трепетные ресницы и краснеет, когда здоровается со мной или Риной, приходя в наш дом, хотя мы уже привыкли к ее появлениям, правда не частым: Фаю можно увидеть в нашем доме только в дни «светских приемов», если эти «приемы» устраивает наш сын. Одна или только с Володькой она никогда не приходит.

Столь неожиданно для Вовки и его гостей появившись дома, я постарался не мешать им — прошел сразу в свой кабинет. Пусть веселятся, не думая о том, что за стеной — дряхлый «предок», для которого услаждающая их музыка — словно молоточки, пляшущие на голове. А впрочем, в этой, с сумасшедшинкой, музыке есть что-то бодрящее. Когда я шел домой, то чувствовал себя очень уставшим, думал, выпью стакан чаю и улягусь в постель. Но сейчас усталость словно отмело в сторону, и я уже далек от мысли лечь. Может быть, это не от музыки, а просто от крепкого чая?

А не продолжить ли мне сейчас изыскания в моей старой полевой сумке? Наверное, дней десять, занятый своими политотдельскими делами, я не прикасался к ней, и она сиротливо лежит на краю стола.

Музыка за стеной внезапно обрывается. Ее сменяет какой-то многоголосый ритмичный возглас. Что они там кричат хором?

— Горь-ко! Горь-ко!

Но ведь так кричат только на свадьбах.

Тихо отворяется за моей спиной дверь, входит Рина.

— Я только что… — говорит она, — они меня еще не видели… Ты слышишь?

— Слышу.

За стеной все еще взрывается и падает крик:

— Горь-ко! Горь-ко!

— Ты понимаешь, что это значит? — Глаза Рины расширены от удивления.

— Понимаю. В доме родителей свадьба, на которую они не приглашены.

— Что же нам делать, Андрей?

— А что? Ждать, пока нас пригласят или пока свадьба закончится.

— Ну, нет… — Рина делает шаг к двери. — Я им должна сказать…

Я удерживаю ее:

— Не горячись. Разберемся. Посиди пока со мной.

За стеной снова раздается лихая музыка, заглушая голоса. Мы с Риной прислушиваемся, но криков «горько» больше не различаем. Что эти крики все-таки значили? Неужели и в самом деле Вовка решил отпраздновать свадьбу, не уведомив нас? Но ведь ему еще восемнадцати нет!

Рина садится рядом со мной на диван, и мы углубляемся в размышления о Вовкиных сердечных делах. Вспоминаем, что вчера, когда Вовка приехал, в ответ на мой вопрос, как же будет обстоять у него дело с завершением десятилетки, если он продолжит работу в опорах, на ЛЭП, он вдруг заявил:

— А я школу кончать не спешу!

Я изумился:

— Почему?

— Проработаю до августа, пока линию не построим, а потом уеду. — Вовка назвал наш областной город.

— Зачем?

— На завод устроюсь. У нас на ЛЭП есть ребята оттуда, зовут. Там с осени снова в вечернюю, в десятый поступлю.

— А как же с университетом?

— Обожду годик.

— Но зачем тебе из дому уезжать? Можешь и здесь школу успешно закончить.

— Нет, я поеду…

Мы не стали допытываться у Вовки, почему он решил так. И без того ясно — всему причиной Фая. Она намерена поступать в университет и, наверное, поступит — учится Фая, если верить Вовке, хорошо. А завод, на котором собирается работать сын, находится в том же городе, где университет. Все Вовкины жизненные планы, как видно, связаны теперь с Фаей. Собственно, это нам ясно уже давно. И вот сейчас еще одно подтверждение: только что умолкшие крики «горько» за стеной.

— Знаешь, я постоянно боюсь, а вдруг Вовка… ну, как сказать… что они с Фаей уже… — опасливо говорит мне Рина. — Известно, что за последние двадцать лет произошло резкое понижение границ возраста. Юноши и девушки становятся теперь взрослыми значительно раньше, чем в свое время становились их матери и отцы. По статистике, резко возросло количество ранних, даже слишком ранних, браков…

— Так ведь я уже говорил с ним на эту тему, — напоминаю Рине. — Вполне можешь не считать себя, во всяком случае на ближайшее время, свекровью, а тем более — потенциальной бабушкой.

— Ты уверен?

— Да. Со мной Вовка откровенен.

Я действительно всерьез и прямо говорил с Владимиром о его сердечных делах — и раньше и вчера поздно вечером, когда Рина уже спала, а мы с ним вдвоем пили чай на кухне. Я был рад, что мне удалось расположить его к откровенности, что он поделился со мной своими секретами без утайки, без недомолвок, поделился, как прежде, когда был еще совсем мальчишкой.

Счастлив тот отец, которому открыто сыновнее сердце… И горько, если у сына, который еще недавно все поверял отцу и матери, словно захлопываются створки души от них, едва переступает он порог отрочества, и он уже проникается убеждением, что родители не способны понять его в силу возрастной несовместимости. Но только ли сыновей следует винить в этом? У всех ли отцов находится достаточно умения взглянуть на мир глазами юных? А ведь только в этом случае наши взрослые дети смогут быть с нами откровенны.

И вообще странно… На службе многие из тех, кто годится мне в сыновья, хотя бы тот же лейтенант Макарычев или первогодок Ладушкин, не стесняются поделиться со мной самым сокровенным. А мой родной сын после нашей с ним размолвки на какое-то время замкнулся от нас с Риной наглухо, мало того — покинул родной дом. Вот ведь как получается — чужих сыновей воспитываю, подход к любому нахожу, а с родным сыном сложнее, оказывается.

Но как-никак, а вчера за ночным чаем между мной и Вовкой, кажется, восстановились прежние доверительные отношения. Может быть, он в горах, вдали от родного дома, соскучился и понял, что был неправ, обижаясь на нас за то, что мы пытались помочь ему своими советами?

Но почему мы всегда думаем, что непременно правы мы, а ошибаются наши дети?

Разговор у нас вчера был долгий. Начался он с того, что сын начал рассказывать мне о тех местах, где они сейчас тянут линию через перевал. Оказывается, это тот самый перевал, который мы проходили во время наступления осенью сорок четвертого. На подступах к перевалу нашему полку пришлось тогда вести довольно тяжелый бой на той самой дороге, по которой теперь подвозят материалы для прокладки линии электропередачи. Выяснив это, мы пустились в воспоминания: я — о том, как воевали в здешних горах, сын — как они подвешивали провода. «Знаешь, папа, дух замирает, когда на опоре работаешь. Высотища! Будто паришь над горами… И опасно, если поясом не пристегнешься. Только не говори об этом маме, пожалуйста».

Воздав должное Володькиной работе и его смелости, я все же посоветовал ему оставить его восхитительную ЛЭП, вернуться домой и заканчивать вечернюю школу, чтобы успеть получить аттестат раньше повестки о призыве, до которого остался всего год. Я не удержался от того, чтобы снова не напомнить Вовке о его прежнем намерении — поступить в военное училище, и повторил свой совет, который уже давал ему:

— Ты все-таки подумай еще, куда лучше способности направить. И взвесь свои возможности учиться без отрыва от работы. С вечерней школой у тебя явно не получилось.

На это Вовка ответил не без обиды:

— О способностях человека, по-моему, надо судить не по тому, что у него не получилось, а по тому, что он уже смог сделать.

— А что ты смог? — спросил я Вовку.

— Хотя бы стать самостоятельным, — гордо ответил он.

— Что ж, это твое достижение, — согласился я.

Я вспоминаю об этом вчерашнем разговоре и снова успокаиваю Рину: дружба Вовки с Фаей не грозит нам особыми огорчениями.

— Но почему сейчас там кричали «горько»? — продолжает волноваться Рина.

— Может быть, они просто объявили друзьям, что любят друг друга? Нечто вроде помолвки, — высказываю я предположение. — Да не ломай голову, завтра выясним. — Я гляжу на утомленное лицо Рины: — Иди-ка лучше засни.

— А ты?

— Я еще посижу, пороюсь вот, — показываю на раскрытую сумку. Рина знает, почему я время от времени обращаюсь к этой моей фронтовой спутнице, и отвечает мне понимающим взглядом.

— Иди, иди, — кладу ей руку на плечо, — а то ведь завтра тебе рано вставать.

— Да и тебе не позже.

— Ничего, посижу еще с часок, не больше, ты не беспокойся.

— Смотри не засиживайся. Помни о своем сердце.

Рина уходит. А за стеной глуховато звучит музыка и сквозь нее — голоса. Почему все-таки кричали «горько»? Проводит гостей Вовка — обязательно спрошу его. А пока пускай веселятся. Сын и его друзья, наверное, даже и не заметили, что мы с Риной вернулись домой.

Моя рука лежит на раскрытой старой полевой сумке. Но голоса и музыка за стеной заставляют меня думать совсем о другом — не о прошлом, а о будущем, не о себе, а о сыне. О его будущем.

«О способностях человека надо судить не по тому, что у него не получилось, а по тому, что он уже успел сделать». Мне почему-то запомнились эти Вовкины слова. Верно сказано. С какой гордостью говорил он о своей работе на прокладке линии! И не слишком ли мы трясемся над ним, страхуем каждый его самостоятельный шаг? Но есть, однако, о чем беспокоиться. Разбросанность Вовкиных стремлений — серьезная причина для тревоги за его судьбу. Ведь он еще себя не понимает, не знает толком, кем быть. Люди устроены по-разному. Одни чуть ли не с дошкольного возраста начинают понимать, в чем их призвание, и, начав играть в доктора или в повара, действительно становятся впоследствии заслуженными деятелями медицины или общественного питания. Другие никак не умеют разгадать, в чем наилучшим образом могут раскрыться их способности, учатся то одной специальности, то другой, переходят с одной работы на другую и в конце концов застревают на какой-нибудь случайной, занимаются потом всю жизнь делом, к которому не питают особой душевной склонности, лишь исходя из соображения «стерпится — слюбится» или из размеров заработка. Неужели наш сын принадлежит именно к такой разновидности людей? Не слишком ли долго он будет искать себя? По сравнению с ним его товарищи, хотя бы те, с которыми он сейчас веселится за стеной… Если не считать Валеры, у которого, по-моему, все в жизни определяется лишь возможностью заработать (как я хотел бы, чтобы не Валера влиял на Вовку, а наоборот), все остальные довольно твердо знают, кем быть. Гёза уже давно поставил себе цель — унаследовать профессию отца, талантливейшего столяра, так сказать художника своего дела. И быть не просто столяром, а художником-конструктором мебели на фабрике, где его отец проработал сорок лет. Гёза кончит школу, поработает на фабрике и будет учиться дальше. Степок наверняка станет толковым специалистом в электротехнике — иной профессии он себе и не мыслит. Ну, а Фая — та решила стать математиком. У нее, как уверяет Вовка, изумительная память и способность к расчетам, и, видимо, она сразу поняла, в чем может лучше всего проявить свои способности. А наш сын?.. Завихрения у него в голове. И главная беда не в том, что он еще не очень тверд в выборе профессии. Эта нетвердость — от недостаточной сформированности характера. Еще не устоялся он у нашего сына, не укрепилось в нем чувство ответственности за наиболее верный выбор дела своей жизни — ответственности не только перед самим собой.

Хорошо бы ему в армии послужить. Это поможет ему выработать настоящий мужской характер, поможет определиться, как многим помогало… Но ведь это только на будущий год! А за год многое может случиться.

«Ага, Андрей Константинович, — ловлю себя на мысли, — и ты на армию уповаешь, что она тебе сына довоспитает, доделает в нем то, что вы, дорогие родители, завершить не смогли!»

Родителей в определенном смысле можно разделить на две категории: одни жаждут, чтобы их сына призвали на военную службу и сделали настоящим человеком, другие же считают, что их дитя и без того умное и терять годы на армейскую службу ему ни к чему. Но годы срочной службы полезны всем. Армия не только приучает к порядку и прилежанию, самое главное — она вырабатывает чувство ответственности. Школа ответственности — вот что такое армия для молодого человека.

Школа ответственности… Тот, кто прошел хотя бы первый класс ее, меньше рискует быть сбитым шишками, которые может сбросить на голову жизнь. К примеру, Макарычев… Я убежден — он стал офицером по зову души и останется им, какие бы ни ждали его огорчения, какие бы шишки на него ни падали. А недавно на него свалилась очередная — так сказать, на бедного Макарычева все шишки валятся….

Об этой «очередной шишке» был разговор в полку Рублева на отчетно-выборном партийном собрании.

Крупный разговор. Собственно, касался он не только Макарычева. Началось все с того, что в полку в соответствии с планом боевой подготовки проводились пулеметные стрельбы с ходу из бронетранспортеров. В роте Бакрадзе, а следовательно, и во взводе Макарычева, в один из дней стрелять должны были молодые, первого года, пулеметчики, которым предстоит сменить «старичков», готовящихся уйти в запас. Стрельбы прошли не ахти как. Бакрадзе попросил у Левченко разрешения отстреляться повторно, и тот дал согласие. Повторные стрельбы прошли значительно лучше — рота Бакрадзе, в основном за счет взвода Макарычева, по результатам вышла в передовые. Но в тот же день заместитель Рублева по политической части позвонил мне и сообщил, что высокие показатели стрельб в роте Бакрадзе — не что иное, как очковтирательство. Началось расследование. И вот что выяснилось. Об этом-то потом и говорили на собрании и крепко пропесочивали виновных. Оказывается, в роте возникло «тайное движение» — в последний момент подменять малоопытных первогодков испытанными стрелками из старослужащих. Надо сказать, что подобные штучки вообще-то в нашей дивизионной жизни не новость. В прошлом году был случай, когда на таких же стрельбах одного молодого пулеметчика, в успехе которого сомневались и командир и товарищи, подменил опытный стрелок — один из курсантов высшего училища, проходивших в то время у нас в дивизии практику. Виновные понесли строгие взыскания, чтобы другим было неповадно. Но дурной пример заразителен. И ведь вот когда сказалось, через год… Впрочем, возможно, до такой хитрости в роте Бакрадзе, а точнее, во взводе Макарычева дошли и своим умом.

Я знал, что ни Бакрадзе, ни Макарычев в этой истории не первовиновники. «Инициатива» родилась где-то внизу — сначала в одном расчете, а потом, видимо в порядке «обмена опытом», и другие ее подхватили. Правда, подхватили далеко не все, так что хотя и была круговая порука, но не всеротного и даже не всевзводного масштаба. Но если эта штука заводится, ее надо истреблять нещадно.

Как доложил мне Бахтин, который по своей комсомольской части тоже занимался этой историей, первым, кто запротестовал против показухи, был известный мне молодожен, водитель Ладушкин. Он вступил в спор с «патриотами расчета», когда кто-то из них предложил перед стрельбами произвести «для большей гарантии» успеха тайную замену. Как ни спорил Ладушкин с товарищами, как ни доказывал, что их затея смахивает на жульничество, убедить их ему не удалось. Наоборот, они доказывали ему, что, если он «болеет» за успех своего расчета, должен согласиться с ними. Согласиться он не согласился, но и выдавать товарищей не стал.

Стрельбы прошли, расчет получил высокую оценку. Но Ладушкина это вовсе не радовало, и вечером, встретившись с комсоргом ефрейтором Горелым, он поделился с ним своими сомнениями — прав ли был, что умолчал, не заявил о готовящемся обмане сразу? Горелый на это отреагировал гневно. Сказал Ладушкину, что он поступил не по-комсомольски: конечно, ябедничать на товарищей — последнее дело, но своим молчанием дать им возможность поступить, если говорить прямо, бесчестно — еще хуже.

Конечно, Горелый был прав, упрекая Ладушкина. Но все-таки, как ни суди, у этого такого тихого на вид паренька хватило гражданского мужества пойти против товарищей, ступивших на неверный путь. Далеко не каждый, смелый в других обстоятельствах человек может проявить мужество такого рода.

Выслушав Ладушкина, Горелый предложил: «Пойдем поговорим с ними! Пусть поймут, что они не патриоты своего подразделения, а лжепатриоты». Разговор — неофициальный, в казарменной курилке — прошел на высоких тонах с обеих сторон, длился долго и кончился тем, что Горелый пристыдил незадачливых ревнителей взводной славы и заставил их признать свою промашку. Разумеется, об этих взводных событиях узнал и Макарычев — ведь все, что происходит в подразделении, не может сколько-нибудь долго оставаться тайной для его командира, который почти всегда рядом со своими солдатами. Вскипевший Макарычев дал свирепый нагоняй очковтирателям, заявил, что считает недействительными результаты стрельб по всем пулеметным расчетам взвода. Макарычев тотчас же доложил о случившемся по команде, а Горелому сказал, что ждет, какие меры немедленно примет к обманщикам комсомольская организация по своей линии, а уж затем он наложит на них взыскания своей командирской властью. Что ж, правильно рассудил…

Когда вся эта история стала известна Рублеву, он пришел в ярость — в полку уже давно не случалось чего-либо подобного. Хотя очковтирательство было обнаружено лишь в одном взводе, у Макарычева, Рублев приказал считать недействительными результаты стрельб по всему батальону Левченко. Того это, естественно, не только огорчило, но и обидело, характер-то у Левченко — порох. Но в характере Бакрадзе, которому Левченко в свою очередь предъявил претензии, почему тот допустил в своей роте такую подтасовку, пороха еще больше, чем у Левченко. Все свои гневные эмоции Бакрадзе обрушил на Макарычева. Ну, а после того, как на экстренном комсомольском собрании виновным было воздано должное, на них наложил взыскание и комбат, сочтя, что взысканий, какие им может дать комвзвода за такие прегрешения, будет маловато. Словом, сработала, как это бывает в подобных случаях, цепная реакция.

Реакция, в общем, верная. В армии один отвечает за всех, особенно если этот один — старший, и все отвечают за одного, тем более если он самый младший.

Макарычеву, конечно, пришлось переживать больше, чем Левченко или Бакрадзе. Бедняга лейтенант за последнее время надеялся, и не без оснований, что его взвод займет одно из передовых мест в полку, и вот ложка дегтя неприятностей внезапно ввалена в бочонок меда похвал, который Макарычев уже видел перед глазами и готовился разделить со своими подчиненными.

Но одной ложки дегтя судьбе лейтенанта Макарычева, видимо, показалось мало. Получилось как-то так, без чьего-либо умысла, а просто в соответствии с заранее составленным графиком офицерских дежурств, что именно в тот день, когда взводу Макарычева были назначены повторные стрельбы с ходу, сам он оказался помощником дежурного по полку и не смог перед выходом на стрельбы быть в своем взводе — ни проверить, ни поговорить. Подменить же Макарычева не догадались.

Изнывая от тревоги за то, как пройдут повторные стрельбы, Макарычев не вытерпел и, без ведома дежурного, на его машине примчался на полигон. Взводу Макарычева было назначено стрелять не первым, и он все-таки успел поговорить со своими солдатами. Но пожалуй, лучше бы не говорил. Боясь, как бы стрельбы не прошли плохо, он начал нервозно «накачивать» солдат, которым предстояло стрелять, и вольно или невольно заразил их своей нервозностью, вместо того чтобы вселить уверенность. Сев в один из бронетранспортеров за минуту до выхода того на линию огня, он так усиленно наставлял пулеметчика, что парень, когда пришло время стрелять, был уже вконец взвинчен тем, что рядом — лейтенант, все время твердивший: «Смотрите у меня! Промажете — взводу позор, а вам — больше всех!» Ну, и промазал солдат…

Взводу Макарычева стрельбы зачли, но оценка по той причине, что этот самый солдат пустил пули мимо, была снижена. Ох и казнил себя Макарычев, что так «помог» своему подчиненному! А вдобавок Макарычеву досталось за то, что он без спроса умчался с дежурства на стрельбы.

В общем, хотел Макарычев как лучше, а получилось — как хуже. Но самое худое не в том, что он оставил дежурство, и не в том, что «занервированный» им пулеметчик плохо выполнил упражнение по стрельбе, и даже не в том, что новые стрельбы были перед тем назначены уже всему батальону, они могли быть назначены и без всякого ЧП. Самое скверное в том, что в полку обнаружились обман и круговая порука — пусть в небольшом масштабе, только в одном взводе, даже в одном расчете, но обнаружились. А раз это так — нужна профилактика во всеобщем масштабе.

Подобная профилактика в отношении показухи проводилась по всему полку Рублева, и в ней принимали горячее участие все командиры и политработники и, конечно, мы, политотдельцы. О случившемся говорили на комсомольском и партийном собраниях, писали в боевых листках и стенных газетах, постоянно вспоминали на совещаниях, — словом, выдирали единственный показавшийся побег круговой поруки чрезвычайно старательно, как это, если говорить серьезно, и делать надлежит. Конечно, при всем том не обходилось без усиленного упоминания фамилий Левченко, Бакрадзе и, особенно, лейтенанта Макарычева. Никто не обвинял Макарычева, что он знал о готовящемся обмане заранее и способствовал ему. От него самого организаторам затеи с подставными стреляющими, его непосредственным подчиненным, досталось более, чем от кого-либо. Он искренне был возмущен и тем, что они пытались делать, и тем, что они так подвели его. Но как ни говори, а случилось происшествие в его взводе, значит — он виноват, как был бы виноват в любом неблагополучии, обнаруженном в подразделении: ведь командир отвечает за все — за все поступки и даже помыслы своих подчиненных, ибо даже эти помыслы он обязан знать, и непременно будет знать, если он такой командир, которого любят, которому решительно во всем доверяют и с которым делятся помыслами. Но вот с Макарычевым не поделились… Это он, пожалуй, переживал больше всего — то, что не знал заранее, каким образом некоторые из его солдат решили поддержать «честь взвода». Мне его чувства понятны. Горько знать, что кто-то из тех, кем командуешь ты и кому доверяешь, может тебя обмануть.

Макарычев, Макарычев… Таких, как он, молодых офицеров, у нас в дивизии множество, и судьба каждого из них меня заботит не меньше, чем его судьба. Мог бы я и не очень думать о нем. А вот дался мне этот лейтенант…

Громкие голоса и смех, доносящиеся из прихожей, отрывают меня от моих мыслей. Кажется, Вовкины гости расходятся.

Хлопает закрывшаяся наружная дверь — все выходят разом. Становится совершенно тихо. Значит, ушел и Вовка, конечно, провожать Фаину. Едва ли он скоро вернется.

Как тихо в доме, таком шумном еще несколько минут назад! А не кажется ли тебе, уважаемый Андрей Константинович, странным, что вы, хозяева этого дома, постеснялись показаться гостям вашего сына? Вернувшись домой, пробрались, словно крадучись… Есть в этом что-то обидное для нас с Риной. Да и не только для нас двоих. Неужто мы, люди нашего поколения, уже так далеки от своих детей, что наше присутствие должно обременять их, а за общим столом мы не найдем с ними общего языка? Конечно, у нас неодинаковые интересы, различные во многом взгляды на вещи, ведь с высоты разных возрастов одно и то же видится по-разному. Но есть же у нас и наших детей общее. Самое главное. Ведь так должно быть всегда. Помнится, в семнадцать лет я мог обо всем говорить с отцом, как со старшим товарищем, с легкой душой поверял ему мои секреты, привыкнув делать это еще с малых лет. А почему же у меня с Володькой в последнее время не все ладно в этом смысле? Конечно, старикам всегда кажется, что, когда они были моложе, и солнце грело лучше, и вода в речке была приятнее на вкус. Впрочем, насчет воды, пожалуй, так оно и есть: в дни нашей юности промышленность еще не загрязняла природы в той мере, как теперь. Безусловно, солнце светит и нынче так же, как и в пору нашей юности. Светит равно и старым, и юным, и нет у нас больных проблем отцов и детей. И все-таки — не дальше ли дети наши в своих интересах и заботах от нас, чем в свое время были мы от своих отцов и матерей? Дальше вовсе не потому, что у нас разные пути. Путь у нас и у них один и тот же. Но время разгоняется все стремительнее, вырывая и увлекая из жизни многое, привычное для нас, и принося то, к чему нам привыкнуть трудно, а молодыми воспринимается как само собой разумеющееся. И естественно, им все меньше хочется опираться на наши мнения и советы — в быстротечно меняющемся потоке новизны их взгляды, их пусть небольшой опыт, их мечты и устремления кажутся им порой собственным благоприобретением, а не тем, что исходит и от нас, связано и с нашими прежними мечтами, надеждами, свершениями и пусть даже ошибками… А ведь на самом-то деле это исходит от нас, передано нами детям нашим как наследство, чтобы они приумножили его. И тем не менее в глазах молодости, смотрящих на нас, порой чувствуем мы вежливую иронию: «Да, мы чтим вас, но сейчас — наше время, а в нем — все по-другому, так что спасибо за науку, но…»

Нет, я, конечно, не думаю, что наши сыновья — нигилисты, «иваны, не помнящие родства». Конечно, они понимают, что продолжают начатое нами. Но поток нового в жизни так быстр, что их еще неопытный глаз подчас успевает лучше схватывать то, что в этом потоке — признак будущего, чем то, что сохраняется в нем из прошлого, и это может создать у них иллюзию, что не остается ничего. Но ведь остается же! Непременно должно сохраниться в ставших взрослыми детях наших что-то от нас, как и в нас осталось многое, унаследованное нами от наших отцов. Иначе невозможно.

Шагать в будущее нельзя, не отталкиваясь от прошлого. Но отталкиваться — не значит отталкивать. Оттолкнуться можно лишь от незыблемого. Иначе не шаг вперед сделаешь, а поскользнешься и упадешь. Пусть время, набирая космические скорости, меняет не только моды и интерьеры, не только конструкции машин и системы управления, но и системы отношений, взгляды, понятия. Однако понятия, каким должен быть настоящий человек, что такое ответственность не за одного себя, а и за дело всех, — эти понятия стабильны. Они — наше моральное наследство, не растраченным, а умножаемым переходящее от поколения к поколению. И мы хотим, чтобы наши дети сполна и своевременно получили его, это наследство. Ведь их судьбы во многом зависят от того, как они поймут нашу, уже совершенную, судьбу, со всеми ее поисками, заблуждениями, трагедиями, радостями. Именно поэтому я и сижу вечерами над старой своей полевой сумкой, ища в ней для сына то, что лучше поможет ему понять мою жизнь. Именно поэтому, даже желая отойти на время от служебных забот, я не могу перестать думать ни о лейтенанте Макарычеве, ни о ефрейторе Горелом, ни о рядовом первого года службы Ладушкине. А думая о них, я не могу не думать о сыне. И мне хочется верить, что я не был бы чужим его друзьям; если бы сегодня вечером вышел к ним и запросто присел к столу. Так почему же не сделал этого? Неужели из боязни того, что они могут насторожиться, как бы не стал докучать им своими наставлениями? Но не в том я еще возрасте, чтобы убеждать молодых, что по всем моральным показателям они пожиже нас, стариков, — это начинает казаться иным, дожившим до пенсии…

Слышно, как щелкает замок входной двери. Я прислушиваюсь к тихим, осторожным шагам — вернулся Вовка. Поднимаюсь, приоткрываю дверь, зову его:

— Зайди-ка!

Вовка входит. Я всматриваюсь в него так, словно вижу после долгой разлуки: ох и вытянулся парень за последний год, длиннющий стал, пожалуй повыше меня. Вовка смотрит на меня несколько настороженно. И мне становится немножко обидно, неужели он думает, что я могу его позвать только затем, чтобы прочитать какую-то нотацию? И поэтому мне не хочется сразу же задавать ему тот вопрос, который не дает мне покоя весь вечер. Вместо этого нарочито спокойным тоном спрашиваю:

— Ну как, повеселились?

— Побацали малость, — улыбается Вовка.

Делаю вид, что мне непонятен этот «термин».

— А что это значит в переводе на русский язык?

— Ну, потанцевали… Отметили.

— Что отмечали-то?

— Мое прибытие на побывку. Неизвестно, когда еще снова приеду.

— А мы с матерью думали — свадьба у вас. Удивлялись, почему не позвал.

— Свадьба? — Вовкина правая бровь ломается в усмешке, под которой он хочет скрыть свое смущение. — Нет, на сегодняшний вечер такое мероприятие не планировалось.

— А почему же раздавалось торжественное «горько»?

— Да это я ребятам заявил официально… — Вовка на секунду-другую опускает глаза, потом говорит: — Я ребятам объявил, что я и Фая… Ну, как я… как мы друг к другу относимся. Они и закричали, как на свадьбе. Фая чуть не убежала. Ты ничего худого не думай, пап!

— Да я и не думаю. Ты уж лучше мать успокаивай. Помолвку, значит, устроили… Жених!

Вовка вновь опускает глаза: мне приятно его смущение.

— Иди отдыхай после светской жизни! — отпускаю я его.

Вовка задерживает взгляд на лежащей на столе раскрытой сумке, на вынутых из нее бумагах:

— Мемуары хочешь писать?

— Военная тайна! — отвечаю я шутя.

— Нет, верно, пап, напиши мемуары! — советует Вовка. — Помнишь, сколько ты мне про войну рассказывал?..

— На фронте было миллионов двадцать. Если каждый станет мемуары писать, бумаги в стране не хватит.

— Нет, ты напиши, пап.

— Ладно, вот выйду на пенсию, тогда подумаю… А ты давай-ка, брат, ложись спать, а то еще разбудим мать своими разговорами.

…И снова я один в кабинете. Тихо, как может быть тихо только за полночь. Сон не идет — это, наверное, уже возрастное. А надо бы лечь, с утра следует иметь свежую голову: завтра делаю доклад для пропагандистов. Он у меня давно готов, но утром надо просмотреть тезисы, хорошо бы добавить какие-либо свежие примеры из нашей дивизионной практики. И, конечно, обязательно успеть послушать последние известия. Это мне нужно не только для доклада. Современный человек не может не принимать одинаково близко к сердцу все, что творится на нашем беспокойном земном шаре, который с течением времени для наших эмоций и мыслей как бы сжимается все более и более; правда, в нас, видимо, еще сохранились остаточные явления древней веры: злые силы минуют меня, если не будут знать о том, что есть я…

И вместе с этим уже выработалась постоянная готовность к тому, что привычное течение жизни в любой момент может круто измениться.

Это чувство готовности лежит где-то в глубине сознания, лежит в полном порядке, как хранится походное снаряжение на складе, которое пока не выдают, но которое может быть получено в любой момент, как только поступит приказ. И это чувство до поры до времени молчит, не мешая говорить остальным чувствам, не препятствуя людям жить обычной человеческой жизнью с ее повседневными заботами и радостями, даже если эти люди состоят на действительной военной службе.

…Мне вспоминается давняя, давняя осень, осень тревожного года.

В доме пахнет яблоками — Рина только что вернулась с рынка и принесла их огромную кошелку. Сейчас она оденет Вовку, и мы с ним отправимся погулять — в воскресенье, правда, не всегда, я могу себе позволить это удовольствие. Служба часто забирает и выходные.

Стоит великолепное солнечное утро, какое уже редкость в октябре. В настежь распахнутые во всех окнах форточки льется прохладный воздух, бодрящий, как легкое сухое вино. В нем, в этом воздухе, осенний холодок горных речек, запахи давно увядших полонинных трав. Уже в пальто — по выходным я хожу в штатском — стою у окна, с удовольствием пью этот воздух и предвкушаю, как буду вдыхать его полной мерой, когда выйду на улицу.

— Ты готов? — кричит мне в раскрытую дверь Рина. — Я уже одела Вовку.

— Готов! — отвечаю я. В эту минуту звонит телефон. Выслушав, кладу трубку и говорю появившейся в дверях Рине:

— Давай-ка мой походный чемоданчик, — и, сняв пальто, подхожу к шкафу, где висит полевое обмундирование.

Рина остолбенело стоит в дверях, в ее глазах — огорчение и страх.

— Давай же чемодан! — повторяю я. — Боевая тревога…

А через два часа мы были уже далеко от гарнизонного поселка, где в квартирах офицерских домов остались наши семьи, от города, куда сегодня собирались пойти в увольнение солдаты к девушкам, ждавшим их. Но теперь девушки уже не ждут — все жители видели, как наши войсковые колонны прошли через город по шоссе на запад.

Это то самое шоссе, на котором стоит городок, где я живу и служу теперь. От него до границы ближе на несколько десятков километров, чем от стоящего на этом же шоссе города, в котором я служил тогда.

Помню тот день, и холодное осеннее солнце, и ровный рокот моторов десятков машин, сливающийся в один сплошной гул, словно глухо гудит сама земля, и наш газик, остановившийся на перекрестке, и машины, машины, машины, катящиеся мимо, — грузовики, бронетранспортеры, тягачи с пушками и минометами на прицепе.

Есть суровое очарование в том, как идет войсковая колонна. Люблю смотреть, как движется все это могущество стали, моторов, скрытого в боеукладках разрушительного огня и человеческой воли, властвующей надо всем этим. Люблю смотреть на сосредоточенные лица солдат под боевыми касками, лица, лица, лица над броней бортов, в кабинах, над открытыми по-походному люками…

Никто из солдат не знал, куда мы идем и зачем, военная тайна есть военная тайна. Не знали и мы, офицеры: конечный пункт маршрута нам не был сообщен. Но мы догадывались, что идем к границе.

Нам некогда было митинговать перед выходом: дивизия выступала в спешном порядке. Но все-таки мы успели сказать людям, чтобы они были готовы к выполнению, если понадобится, и самой настоящей боевой задачи. Вот почему так сосредоточенны были лица солдат…

Тяжелые серые тучи висели над нашими головами, когда мы, уже оставив позади городок, ехали такой знакомой мне по прошлой войне степью. Да, это было то самое шоссе и те самые места, где воевали мы ранней весной сорок пятого года, последнего года войны. И степь была так же неприютна гола, как в ту весеннюю пору. Для всех солдат нашего полка, да и для большинства офицеров, в годы войны бывших еще детьми, все это были незнакомые, впервые открывшиеся глазу места, мало что говорившие их сердцу — однообразная равнина с разбросанными по ней усадьбами и поселками из беленых одноэтажных строений. А для меня…

Памятные названия, памятные места.

Вот старый костел, мимо которого мы проезжаем улицей села. На его сложенной из серого камня стене сохранились выбоины от осколков. Да, именно здесь, на колокольне, был наш наблюдательный пункт… Мостик через тихую речушку — его мы обороняли два дня, а вон там, на повороте дороги, который мы через минуту будем проезжать, горели «тигры». Снова степь, степь, и черный дым над нею. Нет, это не дым горящих немецких танков, это дым заводских труб: здесь, в степи, вырос новый город, вон он виден в стороне…

Мне сейчас очень хочется поделиться с Вовкой этими воспоминаниями. Только поймет ли он меня?

Но почему я боюсь, что не поймет? Ведь эстафета поколений продолжается, и маршрут ее обозначен четко. На многие, многие годы. И нет нужды пересматривать его. Тем более по той причине, что на пути случалось или может случиться что-то. История предпочитает не петляющие, а прямые дороги, пусть даже очень трудные.

А с сыном — разве не могу я разговаривать с ним как с единомышленником и продолжателем? Конечно могу.

Глава шестая

МЫС ТЕРПЕНИЯ

1

А вот эту старую фотографию, которую я тоже отыскал в полевой сумке, буду хранить и впредь. Многое она мне напоминает…

На меня глядят лица нескольких офицеров, снятых во весь рост. Плотно надвинуты фуражки, ветер рвет полы шинелей. Ветер океана. Его серый простор виден за спинами тех, кто запечатлен на снимке. Небо над океаном покрыто тучами, они клубятся, захлестывая одна другую, — и там, в вышине, бушует шторм. Две стремительно гонимые ветром чайки тоже попали в кадр, они проносятся над самой кромкой берега, почти у ног людей. Чайки в тех местах нахальные, непуганые, и гнездится их в береговых скалах неисчислимое множество. То место, где сделан снимок, так и называется — Чай-губа. Говорят, это название дали отважные мореходы-северяне, чаянием которых в бурю было добраться до спокойной в любую волну здешней бухты. Чай-губа — залив Надежды, если называть не по-старинному. А на краю залива далеко в океан выдается скалистый мыс. Мыс Терпения, как обозначено на картах. Кажется, он назван так потому, что на нем похоронены мореходы, после кораблекрушения несколько лет ждавшие, что какое-нибудь судно зайдет и заберет их, да так и не дождавшиеся. Возле мыса, у подножия скал, по узкой полосе низкого берега, вытянулся наш гарнизонный поселок. Прекрасный пляж. Наверное, лучше нет нигде. Только купаться нельзя никогда — холодно.

На обороте снимка написано — «В память о совместной службе на Севере» и дата: 2 мая 1957 года, несколько подписей моих однополчан. Это они изображены на снимке. Среди них и я — вот, последний слева, держусь рукой за фуражку, чтобы не сдуло ветром. К тому времени я был еще новичком в Чай-губе и вообще в тех краях. Туда, к новому месту службы, я прибыл лишь в начале года — из Закарпатья, где вновь служу теперь. Рядом со мной стоит Гореленко, мой тогдашний командир полка. Широкоскулое лицо его с несколько крупноватым подбородком, с густыми насупленными бровями может произвести впечатление, что человек этот тяжелого характера, тугодум, недобр, властолюбив. Верно, пожалуй, только последнее, да и то с оговоркой. Есть люди, у которых властолюбие — черта характера, резко проявляющаяся решительно во всех их отношениях — служебных, дружеских, семейных. Властолюбие в них, по существу, — проявление их самоуверенности или, вернее, самонадеянности. Такие люди обычно заранее убеждены, что они во всем правы, а если и выслушивают ваше мнение, не совпадающее с их собственным, то, глядя в их глаза, можно понять: пусть ваши доводы будут самыми убедительными, они не изменят их точки зрения, а если и выяснится, что она неверна, то лишь более сильная власть может заставить такого человека открыто признать свою ошибку.

Гореленко не был таким, хотя умел, если действительно надо, власть употребить, этого ему было не занимать. Но был он человеком покладистым, хотя и не очень-то снисходительным, и служить с ним было легко, потому что был он всегда доброжелателен и его командирская строгость никогда не принимала, как это бывает у некоторых, форм подозрительности и предвзятости.

До сих пор жалею, что недолго пришлось мне послужить вместе с Гореленко: в полк на должность замполита я прибыл в январе пятьдесят седьмого, а уже в начале лета Гореленко отозвали в Москву, в распоряжение управления кадров. Он не был со мной особенно откровенным, но перед отъездом в разговоре наедине сказал: «Не знаю, чем это приглашение для меня обернется, чи понизят, чи повысят, чи совсем на пенсию прогонят».

Я догадывался, почему Гореленко так неопределенно говорит о своих перспективах. Дело в том, что вскоре после того, как я прибыл в полк и поближе познакомился с ним, Гореленко поделился со мной мыслью, что давно собирается написать в Москву, в самый высокий адрес, письмо с предложением предоставить командирам частей право самим на месте, заодно с политорганами, предопределять вопрос о переводе офицеров с командирских должностей на должности политработников, и наоборот, соответственно их желаниям, способностям и потребностям службы. Еще раньше Гореленко выступил с предложением об этом на окружной партийной конференции и в результате получил резкую отповедь от нашего тогдашнего командующего, назвавшего выступление Гореленко еретическим, ведущим к смазыванию различий в функциях командного и политического состава и потенциально направленным против единоначалия: командующий полагал, что ежели каждый политработник будет считать, что он может сменить командира, то как же он после этого станет к командиру относиться? Теперь-то и представить трудно, чтобы кто-нибудь сейчас публично высказался в таком духе. То, что предлагал Гореленко, уже давно вошло в практику и оправдано ею. Но тогда…

Я был на той конференции и помню, какие молнии летели с трибуны в моего командира. По части метания молний наш тогдашний командующий был большой специалист.

Вместо того чтобы почтительно учесть начальственную критику, Гореленко добился, правда с великим трудом, что ему вторично предоставили слово, и продолжал отстаивать свою точку зрения. Но не отстоял: вторя командующему, на Гореленко навалились в выступлениях те, кто считал своим долгом прежде всего поддержать «критику сверху». На следующий день его вызвали на «ковер» для разъяснений, насколько порочно и небезопасно спорить с вышестоящим. А вообще-то, если смотреть в самую суть, сыр-бор начал гореть оттого, что Гореленко, до моего приезда, хотел поставить на место своего прежнего замполита, переведенного в другой округ, одного из комбатов, как говорил Гореленко — «башковитого мужика», имеющего особый талант к политработе. Но ему, как это иной раз бывает, старались дать не того человека, которого он хотел и с кем ему удобнее было бы работать, а другого, в отношении которого кадровики имели указание пристроить его на подходящую должность, как только она станет вакантной. Таким человеком был один из инструкторов политотдела, до этого неоднократно бывавший в полку. С политотдельцами вообще Гореленко ладил, тем более что когда-то и сам был политруком. Но к этому инструктору у него не было особо теплых чувств: работник тот был исполнительный, но без искры. Позже, вспоминая об этом, Гореленко говорил: «Мне замполит нужен с комиссарской душой, а не просто солдатский просветитель».

Вот так началось все с частного случая — кого назначить на должность, а потом, уже после моего приезда, намотался целый клубок: на партконференции Гореленко обобщил вопрос во всеармейском, так сказать, масштабе, возвел случай в принцип. От исполнительного инструктора, присланного к Гореленко вопреки его желанию, он решительно отказался. Но и своего комбата утвердить на должность замполита ему не удалось. В результате прислали меня — партия кончилась, так сказать, вничью, поскольку я был для обеих сторон фигурой вовсе не известной. Нет, пожалуй, не вничью. Отношение к Гореленко со стороны его вышестоящего оппонента сложилось такое, что ему готовы были поставить всякое лыко в строку. Спасало его лишь то, что полк, как и раньше, продолжал оставаться по всем показателям на одном из первых мест.

Кончилось все же тем, что Гореленко откомандировали, хотя он полк оставлять не хотел. Это произошло уже при мне. Видимо, «сработали», с некоторым замедлением, сделанные ранее но отношению к нему «оргвыводы».

Да, жаль мне было расставаться с Гореленко, хотя мы и совсем немного послужили вместе, каких-нибудь три месяца. Но и такого срока на военной службе даже в мирное время бывает достаточно, чтобы узнать человека.

А вместо Гореленко нам прислали полковника Леденцова. До этого он служил где-то в Одесском военном округе. Ничего не скажешь, службу полковник знал, был справедлив и вежлив, но служить с ним было нелегко: меня, как своего заместителя, он старался держать в стороне и весьма неохотно информировал о своих замыслах и предстоящих решениях, политаппарат игнорировал, считая, что его дело — вести культурно-просветительную работу, а с партийной организацией в полку вообще не считался, и как-то однажды в разговоре со мной, когда я принес ему на утверждение план партийно-политической работы, откровенно высказался: «Сколько времени на это уходит, лучше отдать его службе». А когда я, очень деликатно, попытался объяснить ему, что он неправ, Леденцов резко оборвал разговор. Тяжко пришлось мне на первых порах работы с ним.

И вообще очень нелегко мне было тогда. Не только потому, что время было такое — шел пятьдесят седьмой год и еще далеко было до осени, когда, после пленума ЦК, нам, политработникам, стало легче, ибо Леденцов и ему подобные вынуждены были перестроиться. Трудно было жить мне тогда и не только потому, что попал я в края, где «восемь месяцев зима, остальные — лето» и где на сотни километров вокруг не отыскать ни единого деревца. Все бы это переносилось куда легче, если бы я не был один, если бы со мною рядом тогда была Рина…

Если не считать войны, это была самая долгая наша разлука — почти два года. Но военная разлука была вынужденной, обстоятельства господствовали над нами, и, если бы во время войны имелась хоть малейшая возможность быть вместе, я и Рина не замедлили бы ею воспользоваться. А сейчас только от Рины, только от ее желания зависело, быть нам вместе или врозь.

Во время войны всегда, в любой день и в любую минуту я думал о Рине с радостью и надеждой, вновь встретиться с нею — счастье для меня и для нее. На фронте, где бы ни был, я всегда ощущал ее незримое присутствие. Так было и потом, уже в мирное время, когда нам приходилось разлучаться на тот или иной срок. А вот когда я служил на Севере, все было уже по-другому…

Та северная разлука чуть не разрушила всего, хотя теперь, через годы, еще крепче соединяет нас. Да, чуть не разрушила, хотя между нами было такое крепкое связывающее звено — Вовка. По нему я скучал все время, пока служил на мысе Терпения, и очень не хотел, чтобы он во мне потерял отца — ведь я уже успел стать для него настоящим отцом.

Тогда, в пятьдесят седьмом, Вовке шел девятый год. В это время к нему привязалась негаданная хворь: стала побаливать нога. Местные врачи предполагали и костный туберкулез, и детский ревматизм, и даже самоновейшие медицинские страсти. Мы решили показать Вовку специалистам. Для этого можно было свозить его в областной город или в Киев. Но сделать этого мы не успели — я получил назначение на Север. А вскоре от Рины, временно оставшейся на нашей служебной квартире в военном городке в Закарпатье, пришло письмо, в котором она сообщала, что намеревается поехать с Вовкой в Ленинград, чтобы показать его там медицинским светилам. Это посоветовала ей сделать ее сестра Соня, живущая в Ленинграде, муж которой, Илья Ильич Лаванда, — видная фигура среди ленинградских медиков, доктор наук, профессор, заслуженный врач республики и прочая, и прочая. Мы с ним ровесники, и мне конфиденциально известно, что Илья Ильич считает меня неудачником, загубившим свои возможности на военной службе. По мнению Ильи Ильича, мне надлежало сразу после войны демобилизоваться и устраивать нашу с Риной жизнь в Ленинграде. Илья Ильич неоднократно давал понять Рине, как ему жаль ее, что ей приходится мыкаться со мной по гарнизонам. Что ж, возможно, Илья Ильич в жизни удачливее меня. Пока я воевал, он, эвакуировавшись из Ленинграда, двигал вперед науку в далеком сибирском городе, где обосновался почти до самого конца войны и немало преуспел, тем более что врачей не хватало — многие были призваны в армию. Но Илью Ильича эта участь миновала, то ли потому, что он в тылу был нужнее, чем на фронте, то ли в силу его индивидуальных особенностей, которые всегда помогали ему в любое время и в любой обстановке устроиться наилучшим для собственного благополучия образом. Честно сказать, я не очень люблю Илью Ильича, хотя человек он добрый и я во многом благодарен ему за все, что сделал он для Рины и Володьки.

Тогда, в пятьдесят седьмом, мы с благодарностью приняли предложение Ильи Ильича и Сони, и Рина с Вовкой уехала к ним, тем более что нашу квартиру в гарнизоне рано или поздно пришлось бы оставить. Предполагалось, что Рина и Вовка какое-то время поживут у Лаванд, а потом приедут ко мне на Север, где к тому времени я подготовлю для них жилье. Илья Ильич и Соня предоставили Рине с Вовкой свою дачу под Ленинградом, которой они зимой почти не пользовались, впрочем, и летом в ней для Рины и Вовки нашлась бы комната. То, что они будут жить там, очень устраивало и хозяев: нашлось кому сторожить дачу.

Вскоре после приезда Рины и Вовки в Ленинград она сообщила мне, что нашего парня смотрели опытнейшие специалисты и нашли у него ревматическое заболевание, которое, если его не запускать, можно вылечить полностью, и что Илья Ильич советует сделать это в Ленинграде, Я, конечно, согласился на это, хотя с нетерпением ждал, когда же Рина и Вовка приедут ко мне. Но приезд, как видно, откладывался примерно на год. Рине, опять же не без помощи Ильи Ильича, удалось определить Вовку в школу-санаторий, находящуюся в том же поселке, что и дача Лаванд, и Рина решила пойти на работу — ее не устраивало быть только офицерской женой и сидеть дома.

Добрейший и всемогущий Илья Ильич обещал Рине помочь уладить вопрос с пропиской. Свое обещание он сдержал: Рина получила работу в школе поселка, соседнего о тем, где они с Вовкой поселились.

В конце зимы Рина сообщила мне, что подвернулась возможность вступить в жилищный кооператив — тогда эти кооперативы только начинались. Рина писала, что такого счастливого случая упускать нельзя. Рассуждала она, в общем, резонно: не век же нам скитаться по гарнизонам, когда-нибудь вернемся в Ленинград, и неплохо заранее подготовить базу. Конечно, мы могли надеяться, что, если я демобилизуюсь, нам дадут какое-нибудь жилье вместо того, которое мы имели в Ленинграде до войны. Но я понимал Рину не только потому, что она жила мечтой возвратиться в родной город. Не раз говорила она мне, особенно в последнее время, что устала от вечных переездов, от казенных квартир, в которых никто не чувствует себя постоянным жильцом. Рине хотелось наконец обзавестись своим гнездом, где можно было бы жить прочно, как живут вообще люди, спокойно растить сына.

Однако письмо Рины вызвало во мне и некоторое замешательство. Что ж, как только квартира будет готова, надо будет увольняться из армии? Но я не собирался тогда этого делать. Да навряд ли меня отпустили бы, если бы я и пожелал, хотя тогда в армии и проходили сокращения. Надеяться же, что меня когда-нибудь переведут на службу в Ленинград, было чистейшей утопией. Хотя, признаться, всегда мечталось вернуться в город, где я вырос, в город, который нельзя не полюбить навсегда, если ты жил в нем.

Я объяснил все это Рине в ответном письме. Однако она продолжала настаивать на том, что надо строить квартиру. Как узнал я позже, настаивала она, побуждаемая Ильей Ильичом, который все время внушал ей, что надо заблаговременно заботиться о будущем. А мы с Риной, грешные, раньше как-то никогда не думали о завтрашнем дне, жили сегодняшним. И в этом, кроме многого другого, было родство наших характеров. Но за год, что прошел после того, как мы расстались с Риной, видимо, что-то изменилось в ней.

В конце концов я согласился с Риной: если уж она так хочет, пусть строит квартиру. Мне не до того. Хватит с меня и служебных забот.

Беспокойное было то время для меня, как и для многих моих сослуживцев. Правда, постоянное ощущение неизбежности войны — ведь уже не первый год шла война «холодная», которая в любой момент могла стать «горячей», — это ощущение стало несколько менее тревожащим, может быть, потому, что сделалось уже привычным. Ведь ко всему приспосабливается человек… Но нет, не только потому, что стало привычным. Кажется, к этому времени в мире лучше стали понимать, что в случае, если из «холодной» родится «горячая», едва ли какой-либо из сторон представится возможность радоваться победе, цена которой будет потрясающе дорога. Безумие взаимного всемирного уничтожения можно предотвратить — в это стало вериться больше. Больше, хотя тогда не было дня, чтобы где-нибудь на земле не шла хотя бы малая война. Но все-таки как-то крепче стали надежды, что небо над нами останется мирным. Да если бы даже и не верилось… Уж так устроен человек — что ни происходит в большом мире, а человек, обеспокоенный своим, личным, не всегда замечает, в какой большой зависимости это личное находится от всеобщего. Правда, с каждым поколением люди в этом смысле становятся все более и более наблюдательными…

Если вспомнить о себе, тот год, пятьдесят седьмой, был для меня годом трудных испытаний. И не только потому, что волею судеб я оказался на мысе Терпения. А впрочем, во многом именно потому…

«Вылетела рейсом 218 встречай двадцать третьего». Я держу в руках мятый телеграфный бланк. Он надорван. Распечатывал с нетерпением, вот и порвал. Телеграмма немного обтрепана: долго хранилась у меня в кармане, хотя за ненадобностью можно было бы и выбросить. Но не выбросил, решил сберечь на память, положил в старую сумку. Только что разыскал этот бланк там. И вот впервые через несколько лет вновь смотрю на него.

Смотрю спокойно. А как заколотилось мое сердце в тот давний день, когда распечатав, прочел:

«Вылетела рейсом 218 встречай двадцать третьего». Ведь я мог и не получить этой телеграммы. Не получить никогда.

Этой телеграммой кончилась самая большая наша размолвка. Размолвка, длившаяся так долго, когда я жил на мысе Терпения, на берегу Чай-губы — залива Надежды. Только подумать — если бы все не завершилось этой телеграммой, Рины сейчас не было бы со мной. Но это немыслимо! Представить себя без Рины, без Вовки, без всего, что стало неотрывной частью моего собственного «я»?

По безмолвному нашему с Риной уговору мы с нею некогда не вспоминаем о происшедшем тогда. Не из страха, что тень минувшего ляжет на теперешние наши отношения. Просто нет стимулов, чтобы вспоминать. Ведь если старая рана не напоминает о себе, она забывается.

Но вот мне попался сейчас на глаза бланк старой телеграммы, и я чувствую, как память неудержимо влечет меня к тем трудным для нас дням.

2

Все началось тогда, как я уверен и сейчас, из-за ленинградской квартиры. Илья Ильич Лаванда, наш добрейший родственник, действительно постарался, и Рина с его помощью стала пайщицей жилищного кооператива медицинских работников. Но по тем временам, когда такие кооперативы были еще в новинку и считались чем-то вроде артелей частников, строительство дома, в котором была запланирована квартира и для нас, шло черепашьими темпами, а главное — все время, как писала мне Рина, возникали какие-то сложности и неувязки: пайщикам приходилось то собираться для срочных решений, то, каждый раз вдруг, вносить различные суммы. Словом, каждому надо было почти постоянно присутствовать при строительстве — не на нем самом, а именно — при нем. Меня все эти жилищно-строительные дела, признаться, не очень волновали — и далеко, и занят по службе, а главное, как-то не очень хотелось думать о том времени, когда мне потребуется на склоне дней тихая пристань со всеми коммунальными удобствами. А Рину эти квартирные дела увлекли необыкновенно. Все ее письма были полны сообщениями о том, как подвигается дело с возведением нашего долговечного гнезда, и сетованиями, что дело идет медленнее, чем ей хотелось бы.

Сначала, когда я получил назначение на Север и отправил Рину и Вовку в Ленинград, мне думалось, что расстаемся мы не очень надолго — подлечится Вовка, и переедут они ко мне, благо есть у нас в гарнизоне, на мысе Терпения, школа, да и Рине, наверное, работа найдется. Весь первый год моей северной жизни я ждал: они приедут ко мне. Но так и не дождался. Сначала задерживало лечение Вовки. Но оно шло успешно, и я надеялся, что Рина дождется конца учебного года, чтоб не ломать Вовке его школьные дела, и приедет с ним. Но потом оказалось, что, хотя Вовка поправился и уже наступили каникулы, Рине никак нельзя уехать из Ленинграда, даже на время, из-за квартирных дел.

С нетерпением дождался я отпуска, чтобы повидать жену и сына.

…Мне казалось, что и самолет летит медленно. А ведь он летел наперегонки с солнцем: я отправился в путь утром и прибыл в Ленинград тоже утром, хотя путь мой продолжался немало часов.

Аэропорт, автобус до города, вокзал, электричка, — весь этот путь до дачи Лаванд, где продолжала жить Рина, казался мне необычайно долгим.

Я застал Рину еще в постели — мой звонок в дверь разбудил ее.

— Ты босиком, простудишься! — помню я свои первые слова, сказанные в момент, когда она открыла мне дверь.

— Я знала, что это ты, знала! — Рина прильнула ко мне, теплая со сна, ее спутанные волосы щекотнули мое лицо, наспех накинутый на плечи халат соскользнул к ее ногам. Так, не размыкая объятий, мы прошли в комнату, сели на край тахты…

— А Вовка? — спросил я.

— Спит там, — шепнула Рина, кивком показывая на закрытую дверь.

— Хочу на него взглянуть.

— Не надо, а то проснется… — Рина еще крепче обвила меня руками, и мне не захотелось освободиться из их теплого плена…

А немного погодя мы оба, осторожно ступая, подошли к порогу соседней комнаты, потихоньку, чтобы не скрипнула, не стукнула дверь, приоткрыли ее, и я увидел сына, которого не видел год. Он лежал к нам спиной, натянув до ушей одеяло, так что видна была только макушка с густыми черными волосами, отросшими после недавней стрижки. Мы стояли с Риной затаив дыхание, и было слышно, как Вовка посапывает во сне. Я шагнул к нему, чтобы рассмотреть поближе, Рина удержала меня, сделав знак глазами: «Осторожней!» Но я, ступая на цыпочках, уже приблизился к кровати, нагнулся… Пухлые, чуть разрумяненные щеки, оттопыренные губы, густые темные ресницы — все Вовкино лицо дышало безмятежностью детского сна, оно было сосредоточенным и вместе с тем задумчивым, все в нем дышало таким покоем, нарушить который было боязно. Я осторожно отступил…

Мы долго стояли с Риной, обнявшись, и смотрели на спящего сына.

Сейчас, вспоминая обо всем этом, я отчетливо вижу перед собой Вовкино лицо, каким оно было тогда. Малыш-второклассник… а сейчас вон какой парнище вымахал! Но Рина, мне кажется, совсем не изменилась с той поры. Это для кого-нибудь она, может быть, выглядит теперь, через годы, совсем иначе. А для меня — нет. Если мы любим, мы остаемся неизменными друг для друга. Неизменными на всю жизнь. Пусть на лицах у нас появляются морщины, пусть все больше седых волос проглядывает — посторонние все это заметят у нас скорее, чем мы один у другого, и разве иногда лишь, взглянув на лицо любимой, сделаешь неожиданное для себя открытие: морщинки у глаз. Но вслух с нею, конечно, этим открытием не поделишься — не такое уж радостное оно, да и сам вскоре забудешь о нем, само собой оно забудется…

Помню, как ревниво, с материнской опаской, смотрела на меня Рина в те минуты, когда я стоял возле Вовкиной кровати. Боялась, нарушу сон сына. Я тогда тихо повернулся, сходил в прихожую, где оставил свой чемодан, достал из него чучело горностая — мой северный подарок Вовке, бесшумно поставил чучело на стул возле его кровати…

Мы с Риной вернулись в спальню и снова сели на край постели. Взяв ее руки в свои, я сказал:

— Я выписал литер на вас. Обратно летим все вместе. Тем более что у Вовки летние каникулы…

— Ты так решил сам? — удивленно подняла брови Рина. — Но надо взвесить все. Ты уверен, что Володя будет хорошо чувствовать себя в тамошнем климате?

— Живут же там ребятишки, дети наших офицеров. И даже совсем маленькие.

— Но Володя недавно перенес заболевание…

— Однако не такое серьезное, чтобы ему нельзя было жить на Севере. Я советовался с нашими врачами. Климат там для Вовки не хуже ленинградского.

— Я должна посоветоваться с врачами здесь.

— Не думаю, что мнения врачей так уж разойдутся… Ну что ж, посоветуемся вместе.

— Ты мне не доверяешь? Думаешь, я ищу предлога, чтобы остаться в Ленинграде? — вспыхнула Рина. — Не обижай меня подозрениями.

— Я и не думал подозревать тебя в чем-либо, — растерялся я. — Но ведь надо так или иначе решить вопрос…

— Опять переезд… — вздохнула Рина. — Сколько мы с тобой переменили квартир… Я так устала от этих бесконечных перемещений.

— Раньше ты не жаловалась.

— Только здесь, в Ленинграде, я почувствовала, что нельзя жить без постоянного дома.

— Значит, дело не в Вовке и не в квартире? Ты просто не хочешь уезжать на Север?

— Если честно, Андрей, — не хочу. Я за год уже привыкла здесь. Это все-таки мой родной город… А ехать в такую даль, в такие суровые места… И снова чувствовать себя временным жителем… Разве это семейная жизнь?

— Живут же люди. У нас в гарнизоне почти все офицеры — со своими семьями.

— Я понимаю. И понимаю, что тебе нелегко одному. Но мне трудно пересилить себя, Андрей…

Я не стал более переубеждать Рину, почувствовав, что сразу мне этого сделать не удастся. Я понял, что за время жизни Рины в Ленинграде в ней что-то изменилось. Давно ли она была легка на подъем и не сетовала на перемены мест?

Я перевел разговор на другое, решив, что за время отпуска постепенно уговорю Рину. Ведь и ей, как я понимаю, хочется быть со мной. А на Севере мне остается служить минимум еще два года. Минимум…

Но так или иначе, хотели мы того или нет, нам пришлось уже в тот же день вернуться к этому разговору.

Собственно, вернул нас к нему Илья Ильич — к Лавандам мы, по их приглашению, приехали в гости по-родственному.

— Что же вы, дорогой мой, жену скучать заставляете? — улыбаясь, спросил меня Илья Ильич. — Забрались в полярные края… Смотрите, женщина она приметная, может поклонников привлечь, и тогда вам несдобровать! А поклонники есть, есть! И даже очень видные.

— Илья Ильич, да что вы такое говорите! — смутилась Рина.

— Шучу, шучу! — поспешил ее успокоить Илья Ильич. — Но если говорить серьезно, дорогой мой, — снова обратился он ко мне, — пора, пора вам подумать об отставке. Получите вскорости полковника и — с богом! Не до генеральских же эполет вам служить. Выслуга у вас есть, пенсия будет, и уволиться из армии сейчас, насколько я компетентен, особых сложностей не представляет, даже просят некоторых…

— Меня не просят, — ответил я скупо.

Мне не хотелось вступать с Ильей Ильичом в обсуждение перспектив моей жизни. Хотя я был убежден, как убежден и сейчас, что Илья Ильич по отношению к нашему семейству действовал всегда из самых добрых побуждений, мне как-то не очень приятно его внимание. Не думаю, что причина этого хотя в какой-либо мере в том, что в молодости Илья Ильич, еще до моего знакомства с Риной, ухаживал за нею, довольно долго и настойчиво добивался ее взаимности, имея самые серьезные намерения. Не думаю, тем более, что, не получив взаимности от Рины, Илья Ильич вскоре обратил свои чувства к ее старшей сестре Соне, которая уже давно тайно вздыхала по нему и завидовала Рине. Илья Ильич и Соня поженились и живут до сей поры в мире, любви и согласии. Нет, причина в чем-то другом… Илья Ильич умеет своей добротой покорять людей. А вот меня не покорил. Может быть, потому что он бывает добрым лишь не в ущерб себе?..

Вечером, когда мы с Риной вернулись на дачу и улеглись спать, она вспомнила о разговоре с Ильей Ильичом.

— А почему бы тебе и в самом деле не подумать об увольнении из армии? — сказала она мне. — Ведь очень беспокойная у тебя служба — все время на нервах. Да и служишь теперь бог знает в какой дали. Подал бы рапорт…

— А что я буду делать вне армии? Не такой еще дряхлый я старец, всего сорок с небольшим.

— Устроимся в Ленинграде, найдешь себе какую-нибудь работу, даже руководящую. Или на прежнюю вернешься.

— Какую-нибудь, абы какую? Э, нет… А на прежнюю… Поотстал от нее. Ведь в сорок первом разлучился, да и не тянет меня обратно в картографию. Видно, в юности мой брак с нею был заключен без горячей любви. Ты же знаешь, я готов был поступить и в полиграфический техникум, и в машиностроительный. Знаешь, как у мальчишек бывает… Была возможность — поступил учиться на картографа, и все.

— Может быть, твоей дамой сердца должна была стать педагогика, раз уж ты нашел себя в политработе?

— Весьма возможно.

— Вот и сделаешься преподавателем.

— Чего и где?

— Общественных наук. В любом техникуме, даже в вузе. Ведь у тебя академический диплом.

— В Ленинграде таких специалистов — завались. Весьма не просто устроиться. А главное, не манит меня эта работа.

— Что же, тебе хочется отбывать службу до бесконечности в местах отдаленных?

— Не до бесконечности. Ну, может быть, придется послужить, пока произведут замену. А «отбывать»… Не надо так говорить о службе. Это не каторга и не ссылка.

— Прости, я не хотела тебя обидеть… Но надо подумать и о нас. Зачем же я стараюсь с этой квартирой? Хочу как лучше…

— Я тоже. И не думай, что мыс Терпения для меня — самое привлекательное место для жизни. Но кому-то надо служить и там.

— Но почему именно тебе?

— А почему не мне, а кому-то другому? Ведь любой может сказать: «Почему именно мне?» Да и к чему эти слова? Просить о переводе я смогу только через два года. Ты это знаешь.

— Ты просто не хочешь понять меня, Андрей.

— А ты перестаешь понимать меня.

Мы в тот раз, кажется, и в самом деле почему-то не смогли понять друг друга… В первый раз за все годы нашей совместной жизни между нами легло что-то. Я не винил Рину: она и в самом деле желала, чтобы мы были вместе и в лучших условиях.

Но разве не того же желал и я? Только желали мы по-разному. Я понимал Рину: ей хотелось постоянства, которого мы с нею были лишены все военные годы и так много лет после войны. С возрастом накапливается усталость, труднее дается перемена мест. Рине в то время было уже около сорока, возраст для женщины переломный. И то, что она не могла уже так просто, как раньше, мириться с нашим кочевым образом жизни, было, в общем-то, закономерно. Может быть, я должен был тогда уступить ей, сделать так, как советовал Илья Ильич?

Но мог ли я запросто расстаться с армией, со своей работой, которая стала для меня потребностью души? В пей чувствовал я себя очень нужным, нужным людям.

Счастлив человек, если он вовремя нашел себе в жизни любимое дело. Такое, которому он отдается не только ради зарплаты или каких-нибудь благ. Заниматься не тем, к чему лежит душа, — это примерно то же, что жить с нелюбимой женщиной. А еще страшнее, если человеку безразлично, чем заниматься. Счастье, по-моему, в том, чтобы все в жизни делать только по любви к тому, что ты делаешь. Даже если тебя при этом будут ожидать неудачи и беды, все равно — счастье.

Не скажу, чтобы раньше я всегда был вполне доволен семейной жизнью и службой. Всякое бывало… Но если судить и взвешивать по большому счету, я все же был счастлив. И прежде всего потому, что мы с Риной всегда понимали друг друга, даже если между нами случались разногласия. Собственно, в этом-то и секрет счастья — уметь понимать друг друга. А вот тогда, в мой первый приезд с Севера, мы так и не смогли договориться, как же станем жить дальше. Какой-то холодок появился тогда меж нами и уже не исчезал.

Я пытался понять, почему же так получилось? И не смог…

Под конец отпуска я сделал еще одну попытку уговорить Рину поехать со мной. Но, выслушав мои доводы, она сказала:

— Ведь и я не хочу разлучаться. Но мы не имеем права быть эгоистами. Вовке лучше в Ленинграде. Бог знает, какая там, на мысе Терпения, школа, да и климат, мы уже говорили об этом. Другие живут там с детьми, и дети не болеют? Ну и что с того? Подождем еще год. С квартирой прояснится.

— На Севере, обычно, служат несколько лет, — снова напомнил я Рине. — Мне неудобно после года службы ставить вопрос о переводе.

— А если уволиться?

— Не думаю, чтобы меня могли уволить в ближайшие годы. А просить, настаивать…

— Может быть, тебя и без просьбы уволят?

— Не заслужил такого…

Так мы и на этот раз не договорились ни о чем.

— Ну что же, не будем эгоистами, — с горечью сказал я Рине. — Итак, снова врозь? Я не могу. А ты можешь? Если можешь, значит… — Я удержался от того, чтобы сказать Рине то, что подумал в ту минуту: «Значит, ты уже не любишь меня». Но Рина поняла меня и без слов.

— Андрей! — положила она руки мне на плечи. — Зачем ты меня мучаешь?..

— А во имя чего мучаешь ты меня и себя? Ради перспективных квадратных метров полезной площади в Ленинграде? Когда-то они еще нам понадобятся! Стоят ли эти метры разорванной надвое нашей семьи?

— Ты не думаешь о будущем!

— Но в него нельзя перескочить через настоящее.

Мы так и не пришли к единому мнению. Я больше не стал уговаривать Рину. Положил на стол припасенные для нее и сына перевозочные документы:

— Если все-таки решишься — приезжай. Я жду всегда.

— Я подумаю…

Но Рина не приехала, Я написал ей письмо, в котором излил все свои огорчения. Наверное, я их высказал слишком резко и не во всем справедливо. Рина долго, пока я не послал второго письма, не отвечала. Наконец ответила — очень лаконично, сообщив только о здоровье и успеваемости Вовки. Что-то надломилось в наших отношениях. И я все чаще думал: может быть, Рина действительно уже способна жить без меня? Ведь бывает так — люди, прожившие долгие годы вместе, по той или иной причине, которую даже не всегда могут понять, охладевают друг к другу, охладевают бесповоротно.

Письмо за письмом, а в них — обида за обидой… Наша переписка с Риной дошла в конце концов до самой минимальной нормы. Зато я часто получал послания от Вовки, всегда с приложениями — рисунками, сделанными цветными карандашами и акварелью или сочинениями, за которые Вовка получал пятерки, что с ним бывало, впрочем, нечасто. В каждом письме Вовка просил, чтоб я привез его к себе «посмотреть на моржей в океане», ведь, будучи в отпуске, я рассказывал ему, что за место мыс Терпения, и он еще тогда воспылал жаждой увидеть все своими глазами: и скалы, на которых чайки откладывают яйца прямо на камни, и проплывающие вдали айсберги, и северное сияние, и оленьи стада, бродящие по тундре, которая начинается сразу же от ограды нашего военного городка. Но постепенно он перестал высказывать в письмах прежние желания полететь на самолете ко мне. Вероятно, мать основательно внушила ему, что они ко мне не приедут. И Вовка писал:

«Привези мне живого олененка, он будет у нас жить».

Через год я снова приехал к ним.

Не очень-то радостным был этот отпуск. Правда, мы с Риной бросились в объятия, едва увиделись, и было счастье в том, что мы снова вместе, и отзвук этого счастья жил во мне все дни отпуска и долго после. Но, несмотря ни на что, тянуло каким-то едва ощутимым, но явственным холодком. Этот холодок исчезал лишь в те короткие минуты, когда забывалось все, кроме того, что мы — вместе, что мы нужны друг другу. А потом, после таких минут, снова наступала отчужденность…

В чем же причина? Я старался ответить себе на этот вопрос и не находил ответа.

Можно ли найти объяснение, почему любовь соединила именно тех двоих? Ведь каждый из них мог встретить другого. Не менее трудно найти ответ и на то, почему уходит любовь. Самое простое — объяснить это тем, что один человек вытеснил другого из сердца. Но у меня не было решительно никаких оснований, чтобы думать о Рине так.

Что произошло? Сыграли свою роль взаимные обиды? Или просто мы отвыкли друг от друга? Но не отвыкли же даже за годы войны. Кто из нас двоих виноват? Тогда я был склонен считать, что имею право обижаться на Рину. Но сейчас-то я понимаю, что и она имела основания обижаться на меня. Может быть, я был слишком категоричен в своих суждениях и требованиях?

Во время моего второго отпуска я особенно ясно почувствовал, что связующим звеном между нами остался только сын. А все остальное? Неужели оно ушло и нас, кроме общих забот о сыне, держит еще лишь сила привычки?

Известна старая истина, гласящая, что разлукой проверяется сила чувства. Но разлука разлуке рознь. Наша разлука в годы моей службы на Севере не была неизбежной, как в военные годы. Только от нас, вернее, от кого-либо одного из нас зависело, жить нам врозь или вместе. Один из нас должен был уступить. Однако получилось так, что не уступил никто…

Итак, я снова вернулся на мыс Терпения один. Мы расстались с Риной почти как чужие. Еще задолго до отпуска, надеясь, что ко мне приедут жена и сын, я поселился в предоставленной мне в доме для офицеров нашего гарнизона двухкомнатной квартире, в которой жил мой предшественник по должности. Иногда я прохаживался по пустым комнатам, прикидывал, куда определить мебель, представлял: вот здесь будет стоять наша с Риной тахта, здесь кровать Володьки, его столик, за которым он будет готовить уроки… А пока что во всей квартире стояли только два стула и стол да железная солдатская кровать, полученные мною во временное пользование со склада.

Когда я возвратился из отпуска, уже зная, что и впредь вынужден буду пребывать в гарнизоне на холостяцком положении, мне стало невмоготу жить одному в пустой квартире. Да и не совсем хорошо выглядело это: я один занимаю такую площадь, а далеко не все семейные офицеры в гарнизоне имеют достаточно просторное жилье. Я попросил поселить в моей квартире кого-либо из них, а мне дать только комнату.

Мне предложили комнату в доме, специально предназначенном для поселения «одиночек», в трехкомнатной квартире, и я согласился. Одну из комнат в квартире занимал майор из финчасти, заядлый рыбак и охотник, по этой причине оставшийся служить на Севере сверх всех положенных сроков, одинокий, у которого на «материке» из всех родственников была только дочь, учившаяся в Московском университете. Вторую комнату дали мне, а третья оставалась пока что свободной. Предполагалось, что в нее со временем вселят какого-нибудь холостяка, вроде нас.

3

Однажды утром — очень хорошо помню, что это было в воскресенье, ибо я не спешил вставать, — я услышал за дверью, в прихожей, звук необычных в нашей мужской квартире шагов: простучали дамские каблучки. Кто бы это мог быть? Я встрепенулся. Неужели Рина? Нет, не могла она так без предупреждения… А вдруг? Я приподнялся, прислушиваясь. Каблучки простучали в сторону кухни, журча полилась из водопроводного крана вода. Слышно было, как женщина ходит там — неторопливый перестук каблучков раздавался отчетливо, до кухни — пять шагов. Кто-нибудь приехал к соседу? Но, кроме дочери, у него никого нет, а до студенческих каникул еще далеко.

Немного погодя, одевшись, я вышел на кухню, чтобы вскипятить себе чаю. Спиной ко мне, у стола, орудуя над чем-то кухонным ножом, стояла, чуть наклонившись, невысокая худенькая женщина в темно-зеленой вязаной жакетке, наброшенной на плечи; темные волосы, нетуго сколотые на затылке в большой узел, казалось, вот-вот рассыплются и закроют ее наклоненную шею. Что-то знакомое почудилось мне в облике этой женщины.

Услышав мои шаги, она обернулась, и я ахнул:

— Лена!

— Андрей… Константинович! — Нож выпал из рук женщины, звякнул об пол.

— Неужели это вы? — Я не отрываясь смотрел на такое памятное мне лицо. Да, это она, Лена Москвитина! И так мало изменилась! Тот же всегда как будто чем-то удивленный взгляд широко раскрытых больших карих глаз, те же круто поднятые дуги нешироких, но густых бровей, только вот в уголках рта две четкие морщинки…

— Вот не ожидала, что вас тут встречу! — Лена улыбалась растерянно и радостно. — Здесь служите?

— Да, уже второй год в северянах состою. А вы какими судьбами сюда? И когда?

— Вчера поздно вечером приехала и сразу в эту квартиру меня вселили. Больше, говорят, некуда… Вы, наверное, крепко спали, не слышали?

— Наверное… Но почему вы у нас в Чай-губе?

— Назначение получила, в школу вашего гарнизона. Здесь выбыла учительница одна, мужа у нее переводят, а ее уроки передать некому, прорыв…

— И вы решились к нам, в такую даль?

— Не так даль велика. Я ведь в Подснежном работала. А сто километров по здешним местам, знаете, не расстояние. Ваши гарнизонные дамы к нам в парикмахерскую ездят, когда вертолет попутный.

— А что же из Подснежного, можно сказать — из столицы здешней, и к нам сюда, на периферию?

— Да так сложилось…

Я почувствовал, Лена недоговаривает чего-то. «Какие-нибудь личные причины». Я не стал более расспрашивать. Но мне хотелось знать, как прожила она все эти годы. Да и ей, я видел, не терпелось узнать обо мне: она задавала мне вопрос за вопросом — а может быть, затем, чтобы я не успел задать своих?

— Вы давно здесь? — спрашивала Лена. — А почему без семьи? Где она? Вы уже привыкли к Северу? А где служили раньше?

Я отвечал так же торопливо, как она спрашивала. Но вот она спохватилась:

— Да что мы так наспех, на кухне… Пойдемте ко мне пить чай!

В комнате Лены, хотя она вселилась только накануне вечером, был уже такой порядок, будто она обжила ее давно: висели занавески, вся кэчевская мебель, которая обычно вместе с жилплощадью переходит от одного хозяина комнаты к другому, имела уже домашний вид — стол был застелен льняной скатертью, кровать без спинок, накрытая узорчатым покрывалом, превратилась в уютную тахту, даже пара диванных подушек лежала на ней. На этажерке в углу комнаты стройными рядами стояли книги, и только лампочка, свисающая с потолка, была по-казенному голой.

Лена внесла чайник, мы уселись за стол.

Чайник уже остыл, а мы все говорили, говорили и не могли наговориться. Чего только не вспомнили мы тогда!..

Я и сейчас не могу забыть того, что когда-то, еще на фронте, связывало меня с Леной, с Еленой Владимировной, как, наверное, называл бы я ее теперь, если бы нам вновь довелось встретиться. Трудно было бы мне теперь назвать ее просто Леной, как прежде. Годы прошли, и многое изменилось. Где-то она сейчас? Счастлива ли? Как я хочу, чтобы опа была счастлива!

Боже мой, сколько же ей теперь? Тогда, во время нашей неожиданной встречи в Чай-губе, Лене было что-то около тридцати двух лет. А теперь? Уже минуло сорок. Впервые я встретился с нею в конце сорок четвертого, тогда ей было не больше девятнадцати. Как много лет прошло уже с той первой встречи.

Как памятен тот зимний сырой, пасмурный день в степи под Секешфехерваром, когда немцы танками проломили оборону где-то за левым флангом нашего полка и нам пришлось спешно отходить, чтобы не оказаться отрезанными. «Тигры» и «пантеры» шли за нами по пятам, мы все отчетливее слышали позади, за спиной, их гул. В нем постепенно глохли выстрелы наших орудий, еще продолжавших стрелять по танкам. Мимо нас, разбрызгивая мокрый снег, на большой скорости промчались грузовики с пушками на прицепе — артиллеристы отходили на новые позиции. Когда на снежной белизне впереди нас мгновенно выросло косматое, живущее несколько секунд, черное дерево взрыва и тотчас же рядом — другое, мы — я и несколько солдат и офицеров, бывших со мной, — свернули в сторону от дороги, в небольшую, поросшую редким кустарником извилистую лощинку, и пошли по ней. Мы успели пройти немного, когда над нами с ревом и свистом промчался немецкий штурмовик и, заметив нас, пустил в действие свои пулеметы. Я бросился в сырой, податливый снег и уже лежа услышал, как кто-то вскрикнул, наверное задетый пулей. А минутой позже, поднявшись, увидел, что неподалеку, держась за простреленное плечо, сидит на снегу, корчась от боли, один из шедших с нами солдат.

— Ранило! — прокричал кто-то. — Где санинструктор?

Со мной были люди из разных подразделений, но, как на грех, — ни одного медика.

И вдруг откуда-то появилась девушка с толстой санитарной сумкой на боку. Прежде я никогда не видел ее. Она подсела к раненому, сноровисто и бережно стянула шинель с его плеча, вытащила из сумки пакет, аккуратно и быстро начала бинтовать рану. Когда она закончила перевязку и мы двинулись дальше, девушка молча пошла с нами. Видимо, она была из какой-то другой части, отходившей одновременно с нашим полком, и отбилась от своих — такое случается в бою.

Девушку звали Лена. Моя память хорошо сохранила ее тогдашний облик. Короткие темные пряди, торчащие из-под солдатской ушанки, овал чистых девичьих щек, две тоненькие нашивки младшего сержанта на темно-зеленом медицинском погоне — медсестра, похожая на других таких же. Но отличала ее упрямая складочка на подбородке и сосредоточенность во взгляде, в выражении лица даже тогда, когда она разговаривала, шутила или смеялась, как будто она все время прислушивалась к чему-то в самой себе. Была в ней своя, особенная строгость. Это бросилось мне в глаза сразу же, и Лена вызвала во мне какое-то странное любопытство.

Но обстановка в тот день совсем не располагала к тому, чтобы уделять внимание девушке. Мы продолжали отход, преследуемые немецкими танками. Только под вечер, когда уже стемнело, положение несколько стабилизировалось: откуда-то к нам подошли самоходки и батареи противотанковых пушек, полк стал в оборону, начал окапываться в мерзлой земле. Уже поздно ночью, покончив с делами на передовой, я пришел, чтобы немного отогреться, в крестьянский дом на окраине деревни, в котором, в тесноте да не в обиде, разместился почти весь штабной люд нашего полка. Среди телефонистов и связных, набившихся в тесную кухоньку, поближе к топившейся там печке, я заметил Лену. Подойдя к ней, я сказал:

— Ну, теперь вы можете спокойно разыскать свою часть.

Что-то дрогнуло в ее глазах при этих словах.

— Я позвоню в штадив, наведу справки, где сейчас ваши, — пообещал я Лене, — а утром отправитесь.

— Спасибо! — ответила она, но какая-то тревога почудилась мне в ее голосе.

Рано утром, уходя на передовую, я разыскал Лену среди спавших вповалку на полу и сказал ей:

— Ваши недалеко, километров девять отсюда, — я назвал населенный пункт, — можете отправляться.

— Да, да… — как-то рассеянно ответила она.

Когда я уже вышел во двор, меня окликнул девичий голос:

— Товарищ капитан!

Я оглянулся. Меня догоняла Лена.

— О чем я вас хочу попросить… — несмело начала она. — Можно мне остаться в вашей части?

— Но существует порядок… — начал объяснять я. — Ведь вас по прежнему месту службы могут посчитать дезертиром… Нет, нет, это очень сложно — из части в часть.

— Сложно, но возможно же?

— Если есть веские причины…

— Причина есть. И очень веская.

— Какая?

Лена опустила взгляд. Некоторое время мы шли рядом молча. Я чувствовал, что она не решается сказать мне что-то.

— Товарищ капитан, вы можете мне поверить? — едва слышно, шепотом спросила она наконец. — Мне трудно рассказать вам все. Но мне кажется, вы такой человек, которому рассказать можно… — Она помедлила. — Я больше не могу оставаться в той части, где служила. Где угодно служить, только не там. Только не спрашивайте почему — это очень личное…

— Хорошо, не буду спрашивать, если личное, — пообещал я и добавил в шутку: — Не стану узнавать, что вы там у себя натворили.

— Поверьте, ничего плохого я не сделала!

— Верю, — поспешил я успокоить Лену. Конечно, мне было любопытно знать, что у нее произошло там, где она служила. Неужели что-нибудь такое, чего она стыдится? Всякие встречаются девушки в армии… Но было в ее облике что-то, вызывавшее уверенность: к ней не пристанет грязь.

Я пообещал, что постараюсь уладить дело с ее зачислением к нам в часть. Когда я сообщил об этом нашему полковому врачу, тот, можно сказать, обеими руками уцепился за возможность заполучить еще одного санинструктора: у нас их очень не хватало. Врач сам взялся уладить дело с переводом через свое медицинское начальство и без особого труда сделал это. Так Лена осталась в нашем полку.

После этого мне приходилось видеть ее не так уж часто: ее направили санинструктором в один из батальонов. Лена не занимала какого-то особенного места в моих мыслях, но я помнил о ней, помнил ее откровенный разговор со мной и грусть в ее глазах, и мне хотелось при случае все же узнать, что заставило ее так настойчиво добиваться перевода с прежнего места службы. Но не будешь ведь расспрашивать ее специально…

Как-то ночью, было это в январе, когда мы совершали маневр в обход уже окруженного нашими войсками Будапешта, я на марше шел с головным батальоном — тем самым, в котором служила Лена. Шагая вдоль обочины шоссе, я угадал впереди, в силуэте невысокого, стройного солдатика, в ладно подогнанной шинели, без оружия и с толстой сумкой на боку, ее фигуру. Я догнал Лену. Она обрадовалась, увидев меня. Мы пошли рядом разговаривая…

Ничто так не располагает к откровенности, как ночная дорога, когда идешь с однополчанином вместе, и знаешь, что впереди еще много часов пути в ночной тишине, нарушаемой лишь неторопливым звуком шагов колонны. В такие минуты, когда коротаешь ночь на ходу, если еще не вымотан маршем и не устал до такого предела, что и слово сказать трудно, всегда тянет поговорить с тем, кто идет рядом, даже если вы и не очень близки были до этого друг с другом и ненароком, по необъяснимой потребности души, можешь раскрыть ему сокровенное, как и он тебе.

Так получилось и у меня с Леной. Почти не побуждаемая моими вопросами, она рассказала, что в артиллерийском полку, где она служила, ей нравился один лейтенант, командир огневого взвода противотанковых пушек в дивизионе, где она была санинструктором. Она видела, что и он неравнодушен к ней. Они ничего не успели сказать о своих чувствах, но уже знали, что любят друг друга. Это стало понятно и другим — на фронте в каждом все видно тем, с кем служишь. Понял это и командир дивизиона, человек недобрый и хитрый, давно и безуспешно добивавшийся благосклонности Лены. Его стараниями лейтенант был переведен в другой дивизион. Все-таки он и Лена иногда виделись. Но вскоре, это случилось осенью сорок третьего в боях за Киевом, лейтенант был убит. Лена после этого словно бы потеряла себя, ей казалось, как она призналась мне, что от нее осталась только оболочка. А ее командир между тем усилил свои притязания, что в то время было для нее особенно мучительно. Она пыталась перевестись куда-нибудь в другое подразделение, но командир дивизиона этому препятствовал — он надеялся, что ему удастся добиться своего. Не оставлял он своих попыток до самого последнего времени, и это стало для Лены совершенно невыносимым. И когда уже под Секешфехерваром, в сумятице отступления, Лена потеряла своих и прибилась к нашему полку, она, чтобы избавиться от измучивших ее бесконечных домогательств командира, решила больше не возвращаться в свой дивизион.

Мы пробыли с Леной в одном полку до самого конца войны. У нас не было преднамеренных встреч, но фронтовая жизнь не раз сводила нас вместе — на походе, на привале, в бою… Мы как-то незаметно стали друзьями. Этому не мешала разница в нашем служебном положении и возрасте в десяток с лишним лет.

Однажды, ранней весной сорок пятого, в степи под Балатоном на ночном привале, завершив свои дела только к тому времени, когда все уже спали, я, уставший донельзя, подошел к омету, возле которого многие устроились на ночлег, и ткнулся в солому рядом с каким-то солдатом, с головой укрывшимся плащ-палаткой. И сразу, как это бывает, когда очень устаешь, сон намертво овладел мной.

Уже на рассвете я проснулся от ощущения, что на меня кто-то смотрит, и встретился взглядом с глазами Лены. Они были рядом с моим лицом, почти глаза в глаза. Оказывается, тот солдат под плащ-палаткой, рядом с которым я, усталый, упал в солому, была Лена!

Видимо, она, проснувшись, уже давно смотрела на меня.

Как только наши взгляды встретились, ее ресницы дрогнули, прикрылись. Она сделала вид, что спит. Но я-то уже все успел понять по ее взгляду. Ее лицо было так близко к моему, что я губами ощущал тепло ее дыхания. Ее губы, чуть подрагивающие, только притворяющиеся сонными, были доверчиво близки… Но я не сделал того небольшого, совсем небольшого движения, которое, если бы я его совершил, могло бы значить много и многое переменить в наших отношениях с Леной. Я не мог сделать этого движения, потому что далеко от меня, но всегда и везде со мной, во мне была Рина.

Ни в то утро, ни когда-либо потом, до самого конца нашей совместной службы, Лена ни видом, ни движением, ни словом не напомнила мне о том, что произошло, вернее, что могло произойти между нами в то утро. А я все время держался так, будто не произошло ровно ничего. Ни слова о том, как мы относимся друг к другу, не было сказано меж нами. Да слова и не были нужны — и без них нам было понятно самое главное. До конца нашей совместной службы мы оставались только товарищами. Но что-то осталось во мне от того утра в балатонской степи, от полного большим чувством взгляда Лены. Осталось навсегда…

Сидя с Еленой Владимировной в ее комнате в то утро, утро нашей первой встречи через столь долгие годы, мы все никак не могли наговориться, вспоминали и вспоминали — однополчан, походы, бои. Не вспомнили лишь о том утре в степи под Балатоном. Я рассказал ей все о себе, она — о себе, ведь мы потеряли друг друга из вида сразу же после войны, когда Лену вместе с другими девушками нашего полка, ожидавшими демобилизации, отправили куда-то. Лена рассказала, что после армии она вернулась в родной Тамбов, где ее ждала, не могла дождаться мать и где Лена возобновила учебу в педагогическом институте, из которого в сорок втором, проучившись только год, ушла на курсы медсестер. По окончании института Лену послали учительствовать в небольшой приволжский городок. Там была расквартирована артиллерийская часть. Жизнь есть жизнь — многие девушки в городе становились женами офицеров этого полка. Лена нравилась многим офицерам. Но все предложения отвергала — ей трудно было поверить в то, что она сможет вновь полюбить. И все же в конце концов Лена уступила настояниям упорно и долго ухаживавшего за ней бравого молодого майора, поверив, что с ним, может быть, будет счастлива.

На второй год замужества у нее родилась дочка. Как и многие жены военных, Лена кочевала с мужем из гарнизона в гарнизон, то и дело оставляя дочку на попечение своей матери — девочка и сейчас у нее. Так Лена оказалась и в Подснежном, в котором прожила без малого три года и смогла бы еще, если бы…

В том разговоре Лена очень просто, как старому другу, рассказала мне, что недавно ушла от мужа, с которым прожила тринадцать лет. Ушла потому, что дело уже давно шло к этому и единственным, что еще связывало их, оставалась только дочка, да и та была не с ними. Решение расстаться с человеком, который за годы совместной жизни так и не научился быть достаточно чутким и продолжал рассматривать ее лишь как приложение к самому себе, зрело в Лене уже несколько лет. Последним толчком послужило то, что ей стало известно: у него многолетняя тайная связь. Напрасно друзья старались как-то уладить дело, даже заставили мужа повиниться. Я удивился, когда Лена сказала мне, что, узнав о том, что муж скрывал от нее, она почувствовала не ревность, а облегчение. Она объяснила:

— Не виню его. Слишком разными мы оказались людьми, и с годами росло отчуждение. Может быть, та, другая, принесет ему настоящее счастье? Непонятно одно — зачем ему понадобилось скрывать так долго? Не терплю трусости и лжи. И как досадно, что я от него не ушла раньше. Не были бы растрачены годы. Я его жалела. А можно было, да и надо было, не жалеть…

Лена порвала с мужем решительно, в один день, и собралась тотчас же уехать в Тамбов, к матери и дочери, в Подснежном она не хотела оставаться и дня. Но когда уже начала оформлять увольнение, оказалось, что из школы нашего гарнизона внезапно выбыла учительница, и Лену уговорили до весны поработать в Чай-губе.

Той нашей первой встрече после стольких лет, встрече неожиданной для нас обоих, я сперва не придал особенного значения — ну, увиделись двое бывших однополчан, что их связывает теперь, кроме общих воспоминаний?

Однако меня заботила судьба Лены. Хотелось чем-то помочь ей, как и тогда, когда впервые увидел ее на тревожной военной дороге, в степи под Секешфехерваром. Какое-то смятение, какая-то душевная неустроенность чувствовались в ней. Но чем мог я помочь ей теперь? Только сочувствием? Не всегда оно радует тех, кому мы его выражаем. Для некоторых людей наилучшая форма сочувствия — не напоминать им об их переживаниях, если мы не в силах им помочь.

Кажется, именно таким человеком была и Лена. В ту первую нечаянную нашу встречу она все рассказала мне. Но потом, стоило мне коснуться случившегося с нею, она вся словно сжималась, оберегая боль души, и я, спохватившись, переводил разговор на другое.

Как и прежде, я был очень занят по службе — подразделения полка были размещены вдоль побережья на больших расстояниях, и на одни разъезды, особенно когда началась зимняя полярная непогодь, уходило немало времени. Часто из-за пурги, сквозь которую неспособен был пробиться и вездеход, я не мог вовремя вернуться, застревал, случалось, где-нибудь на дальней точке и на день, и на два. Но если раньше мне было все равно, где быть, ведь никто не ждал меня дома, то теперь мне хотелось поскорее вернуться в свою квартиру — я знал, какой радостью, которой Лене не скрыть, вспыхнут ее глаза, как только она увидит меня. Впрочем, встречи бывали только случайными — в коридоре или на кухне. Лена уже не приглашала меня к себе, как это бывало на первых порах, чтобы угостить чаем или чем-нибудь вкусным собственного приготовления. И можно было догадаться почему.

Однажды вечером, когда я только что вошел в квартиру, в прихожей мне встретилась Лена.

— Андрей Константинович! — порывисто, словно заставляя себя решиться на что-то, проговорила она. — У меня к вам просьба!

— Какая? — Ее взволнованный тон насторожил меня.

— Устройте так, чтобы меня переселили в другой дом.

— Но зачем же?

— Так надо.

— Кому?

— Мне. И вам. Я не хочу, чтобы про меня и про вас…

— Разве мы даем повод для гарнизонных сплетен?

— Нет, конечно, нет. Но…

— Поймите! — перебил я Лену. — Если начну хлопотать о вашем переселении, не вызовет ли именно это пересуды? И вообще, стоит ли нам так бояться сплетен, коль причины для них нет?

Лена настаивала на своем. Ну что ж, если ей так будет спокойнее… Я попытался предпринять меры к тому, чтобы комнату Лене поменяли. Но стояла середина зимы, все перемещения в личном составе, проходящие обычно с осени, давно закончились, свободных комнат не оставалось, а меняться никто не намеревался. Лена осталась в одной квартире со мной и с моим соседом, Федором Федоровичем, тем самым майором из финчасти.

Вскоре после Нового года Федора Федоровича уложили в госпиталь. За время совместной жизни мы стали, можно сказать, близкими приятелями. Случалось, захаживали один к другому — покурить, перекинуться словечком, а в выходной иной раз, грешным делом, и выпить стопочку под уху — майор всегда возвращался с обильной добычей из похода к местным озерам, кишевшим рыбой, а уху он мастерски варил сам. Я навестил Федора Федоровича в госпитале, где, за неимением других больных, он лежал один-одинешенек в палате, и долго сидел у него. В разговоре о том о сем он вдруг сказал:

— А знаете что, дорогой? Я вот уже давно думаю — сколько же это вы в бобылях при живой жене мыкаться будете? Не первый год ведь на холостяцком положении живете. И насколько я понимаю, нет у вашей супруги причины безусловной, чтобы к вам не ехать. Говорите, квартиру ожидает? Квартиру-то получит, а вас… Нет-нет, вы не оправдывайте жену. Надо в корень смотреть, а не в частности. По-моему, так: или — или. Или она жена офицера и всюду с вами, или она не ваша жена. Вам подругу надо такую, чтобы самых дальних мест не боялась, не цеплялась бы за удобства. Этим, скажу вам, сила чувства проверяется. А ваша супруга…

Я даже растерялся, выслушивая все это, и не нашел, что ответить столь решительно высказавшемуся Федору Федоровичу, хотя мне и хотелось защитить Рину. Рину и себя.

4

А Федор Федорович-то ведь как в воду глядел.

Мой добрый сосед, наверное, высказался бы определеннее, если бы знал все, что творилось тогда у меня на душе!

Трещина, наметившаяся между мной и Риной еще в первый год моей заполярной жизни, за последние месяцы стала шире и прошла дальше по всему, что нас еще соединяло. И может быть, только то, что у нас был Вовка, мешало этой трещине пройти до самого конца. С горечью я осознавал, что постепенно нам с Риной вроде не о чем больше писать, кроме как о здоровье Вовки и о том, как он учится. В последний отпуск мы встретились как люди, которые отвыкли один от другого и уже, пожалуй, могут подолгу не видеться. С горечью я замечал тогда, что утрачивается чувство взаимной, постоянной и непрерывной нужности друг другу. Я надеялся, что это выправится за время отпуска. Не выправилось…

То, что происходило со мной и Риной, тревожило не только меня, тревожило не в меньшей степени и ее. Ведь Вовке так необходим был, постоянно, каждый день, рядом, отец — нужен был я.

Во время отпуска мы старались восстановить нарушенное, найти и устранить главную причину нашего взаимного охлаждения, много раз пытались откровенно поговорить. Но в чем-то, наверное, в ту пору мы перестали понимать друг друга. В этом-то и была тогда наша главная беда. Часто задавал я себе вопрос — в чем же, собственно, причина нашего взаимного охлаждения — истинная, самая главная? Неужели дело только в наших разногласиях о том, где жить? А может быть, все-таки между нами встал кто-то третий? Были ли только шуткой слова Ильи Ильича о поклонниках? А что — Ленинград, масса знакомых, среди которых наверняка найдутся интересные, видные, обаятельные люди, и муж, армейский подполковник, тянущий лямку службы где-то в тундре, в далеком гарнизоне…

Но я не хотел оскорблять Рину подозрениями и тем более расспросами. Если она сама ничего мне не сказала, значит, ничего нет. Еще в молодости, в самом начале нашей совместной жизни, мы дали друг другу торжественное обещание на такой случай: сказать сразу. Начиная нашу общую жизнь, мы не клялись в вечной любви, считая такие клятвы бесполезными: если любовь будет рушиться, никакие обязательства ее не удержат. Но то взаимное обещание дали. Никогда не предполагал, что не Рина, а я первый окажусь перед необходимостью выполнить его.

И случилось это, как мне казалось тогда, совсем неожиданно…

В тот вечер, как это бывало довольно часто, я ушел со службы очень поздно — рабочий день замполита, как известно, не имеет границ. Стояла непроглядная полярная ночь, посвистывал вьюжный ветер, звеня проводами, покачивая фонари на столбах. Я брел не спеша, на ощупь находя заметенную тропинку. Куда мне было спешить? В комнату, где меня никто не встретит?

Подходя к своему дому, я поглядел на окна. Все они были уже темны. Темным было и окно Лены. Конечно, она уже давно спит…

Осторожно, чтобы не беспокоить ее, я открыл ключом наружную дверь, вошел, бесшумно закрыл и, стараясь не произвести ни малейшего шороха, стал снимать полушубок. И вдруг услышал из-за двери комнаты Лены звук, настороживший меня, звук еле слышный. Кажется, она плачет?.. На цыпочках подошел к двери, прислушался… Да. Негромкое, сдержанное рыдание. Снова тишина. И снова — щемящий сердце звук… В нерешительности стоял я перед дверью. Постучать, спросить? Но удобно ли? Может быть, она уже в постели? И вообще, что я буду соваться в ее жизнь?

Рыдания, и без того еле слышные, затихли совсем. Повесив на вешалку полушубок и шапку, я стоял возле двери, напряженно вслушиваясь и боясь сдвинуться с места: не хотелось, чтобы Лена знала, что я стою вот так и подслушиваю. Хорошо, что она не слышала, как я вошел. Наверняка не слышала…

За дверью чуть слышно скрипнула тахта, прошелестели шаги. Я отшатнулся от двери. Но шаги смолкли. И стало тихо-тихо. Слышалось только, как за оконными рамами глухо посвистывает бессонный ветер… Я вздрогнул от неожиданно резкого звука: скрежетнули кольца отдергиваемой шторы. Что глядеть в окно, в летящий снег? Видно, Лене совсем невмоготу. Горе какое? Или заболела? Не могу ли чем-нибудь ей помочь?

Как-то не задумываясь над тем, что делаю, я тихонько постучал в дверь.

— Кто? — испуганно спросила Лена.

Я назвался.

— Андрей Константинович? — удивилась она. — Пожалуйста, я не сплю. Дверь незаперта.

Я вошел в комнату. Полумрак — горела только маленькая лампочка под абажуром на столике возле тахты. Лена сидела на ней, запахнувшись в теплый длинный халат, рядом валялось несколько нераскрытых журналов, постель не была разобрана, — значит, Лена и не ложилась спать, да и не читается ей, видно.

— А я думала, вы сегодня уже не вернетесь, где-нибудь на точке заночевали. Ведь так метет…

Она старалась говорить спокойно, но я чувствовал, что этот тон дается ей нелегко. Ведь она только что плакала.

— Что-нибудь случилось? — спросил я прямо.

Она промолчала, отвела взгляд.

Я присел на краешек тахты.

— Вы нездоровы? Какие-нибудь неприятности? Ну, поделитесь же! Ведь мы однополчане…

И только тут я заметил, что моя ладонь лежит на ее руке и рука эта очень горяча. Я хотел было убрать свою руку, но что-то удержало меня. Да и Лена не отнимала своей руки. Я настойчиво повторил свой вопрос.

— Мне необходимо уехать… — еле слышно ответила Лена. — Уехать как можно скорее…

— Но почему? Что случилось? — вырвалось у меня. Впрочем, что ж было допытываться? Я, кажется, угадывал причину…

— Зачем? — как-то сдавленно проговорила Лена и глянула мне в глаза. — Зачем мы встретились с вами снова через много лет?.. Встретились именно сейчас, когда все уже поздно, когда все так сложно!

Я растерянно пробормотал что-то в ответ. Уже не помню своих слов. Но в моих ушах до сих пор звучат слова Лены:

— Нам нельзя оставаться в одном доме, в одном поселке, нельзя, нельзя!! — Она сделала движение, чтобы высвободить свою руку из моей, но я крепче сжал пальцы.

— Не надо. Не надо. Все уладится… — шептал я, глядя в ее склоненное, едва видное в полусвете лицо. — Не надо, все будет хорошо… — Мне очень, очень хотелось как-то успокоить ее, но я не находил слов и понимал, что все, что я говорю, все мои слова неубедительны, что это не те слова, какие ей были бы нужны…

— Не надо же.

Я дотронулся до плеча Лены, она вздрогнула. И вдруг она каким-то отчаянным движением бросилась ко мне, и, как мне показалось, сердцем самим я ощутил ее прерывистое, жаркое дыхание…

Непросто было мне сдержать себя тогда. На какое-то время показалось, что и меня, и Лену уже давно накрепко соединило то, что избавит, оградит нас впредь от душевного одиночества, от горького сознания, что нет вблизи человека, который полностью может понять и понимает тебя. Счастье любящих не только в том, что они обладают друг другом. Оно прежде всего в том, что они до предела понимают друг друга, хотя, может быть, и будут продолжать познавать один другого всю жизнь, открывать один в другом все новые черты и черточки. В этом бесконечном процессе познания любимого человека — тоже счастье… И верилось, что с Леной такое счастье вновь пришло ко мне.

«Я разрешаю тебе…» Как часто в ту пору повторял я про себя эти слова из письма Рины, полученного когда-то на фронте. Да, и в них искал я оправдание тому, что меня так влекло к Лене. Нет, я не забывал и другие слова Рины из того же письма: «Помни, что все равно ты вернешься ко мне». Но верить в это мне было уже трудно.

Возможно, мое одиночество тогда и не толкнуло бы меня к Лене, если бы я к тому времени уже не пришел к убеждению, что мы с Риной давно и окончательно перестали понимать друг друга, что мы можем жить и врозь.

Но как я мог поверить тогда, что я уже не нужен Рине, что я для нее — лишь отец Вовки? Не прощаю себе этого, да и никогда не смогу простить. И только в том мое оправдание, что Рина сама побудила тогда меня думать так и не захотела быть со мной, а мне поверилось — это насовсем.

А Лена рядом…

Она призналась мне, что очень обрадовалась, так неожиданно встретившись со мной в Чай-губе под одной крышей. Но вскоре и встревожилась: я был для нее не просто одним из тех, с кем рядом шла она по фронтовым дорогам последнего года войны. С изумлением, страхом и радостью обнаружила она, что в ней за долгие годы сохранилось и живет то, в чем она не хотела бы признаться даже себе, то, о чем я впервые догадался еще давно-давно, в рассветный час в балатонской степи, когда сквозь сон почувствовал взгляд Лены.

Прошло полтора десятка лет, мы встретились вновь… Между нами осталась та же разница в возрасте, но теперь она как бы сократилась: в сфере чувств женщины всегда старше нас, мужчин, лишь с годами эта разница сглаживается и в конце концов наступает время, когда разница в возрасте чувств уравнивается.

Вот так судьба, сделав сюрприз нам обоим, свела нас с Леной в ту зиму. Свела почти «на равных», чего не могла бы сделать раньше, в тот далекий, последний военный год.

Хотя наши отношения с Леной в ту пору, да и позже, еще не перешли грани, после которой все решается само собой, я полагал, что должен был об этих отношениях сообщить Рине. Ведь сохранял силу наш давний уговор — сразу дать знать, если в сердце кого-либо из нас войдет другой. А мне тогда по-серьезному казалось, что Лена уже вошла…

Но я не мог написать Рине об этом, хотя все предыдущее давало основания предполагать, что теперь она отнесется к этому иначе, чем раньше. Ведь Рина сама под предлогами, на мой взгляд не очень основательными, не захотела быть со мной на Севере, там, где мне было особенно трудно. Может быть, я действительно не нужен ей? Остается Вовка. Но когда исчезает главное — не держат и дети. Сколько в жизни тому примеров!

А Лена… Она не требовала от меня ничего, даже уклонялась от разговора о наших отношениях, обо всем том, к чему, возможно, придем мы, но я чувствовал — мы с каждым днем все непреодолимее нужны друг другу.

Однажды я сказал ей, что хочу написать Рине обо всем. «Повремените, — посоветовала, вернее, попросила Лена. — Разве вы уверены, что между нами тремя все уже решено? Будьте бережнее к вашей жене».

После этого разговора что-то переменилось в Лене. Все чаще я стал замечать в ее глазах какую-то растерянность… Однажды она задумчиво сказала мне: «Не может быть настоящего счастья, если в его фундаменте хотя бы маленький камешек чужого горя».

А камешек все-таки был. Я все время чувствовал его на душе. Ну, допустим, с Риной у нас разладилось, у каждого сложится своя жизнь… А как же с Вовкой? Его не разделишь. Да и дочку Лены.

Да, как-то не очень ладно шло у нас с Леной… Однажды она заявила мне: «Не хочу и не могу больше так. Не хочу бояться сплетен, не хочу ловить любопытные взгляды. В гарнизоне все знают друг о друге всё или, по крайней мере, стараются знать. О нас еще не говорят, но зачем ждать этого? Я-то еще могла бы не очень беспокоиться… Но я не хочу, чтобы ваше имя было задето».

Лена вновь стала настойчиво просить, чтобы я переселился в какой-нибудь другой дом или помог переселиться ей. Я не стал возражать. Она была права.

Обратиться с этой просьбой к моему командиру, полковнику Леденцову? Но как мотивировать необходимость переселения? И вообще, как с этой просьбой подойти?

За время службы мы несколько сблизились с Леденцовым. По праздникам я иногда даже бывал гостем в его доме — он жил на Чай-губе со всем семейством: женой, двумя дочками-школьницами, матерью, приехавшими вместе с ним, — но отношения между нами оставались по-прежнему прохладными. Я чувствовал, что Леденцов, при всем его, в общем-то, доброжелательном отношении ко мне, старается поддерживать между нами ту дистанцию, которую он полагал необходимой, сообразуясь с разницей в наших званиях и в служебном положении. Откровенный разговор с ним был возможен лишь в вопросах, которые касались службы. Если я заведу разговор о переселении, неизбежно последует вопрос: а зачем мне это понадобилось?

Я так ничего и не сказал Леденцову.

Как раз в эти дни вернулся из госпиталя Федор Федорович. Как-то вечером, придя со службы, я зашел проведать его: он еще не совсем оправился после болезни.

Федор Федорович почти сразу завел разговор обо мне. Начал он его издалека:

— Вот давно уже гляжу я на вас и думаю: жены у вас фактически вроде бы и не имеется — который год вы врозь. Я поначалу думал, явится она к вам, супруга ваша, в конце концов не может быть, чтобы не приехала. Ан нет… — Федор Федорович помолчал. — Я вот уже двадцать четыре года служу, из них здесь девятый год. Знаю, бывает это в нашей офицерской жизни: ездит жена за мужем по всем гарнизонам, тянется, как нитка за иголкой, но не у всякой нитки на всю жизнь прочности хватает. Случается, и рвется… А иголка без нитки — что ж она! Уже и не иголка в полном смысле… На себе испытал, каково так-то.

Мы уже давно делились с Федором Федоровичем многим, и я в общих чертах знал его грустную историю. Она чем-то напоминала мою: когда-то его жена, после рождения дочки, уехала с нею к своим родителям и больше не вернулась — не захотела скитаться по временным гарнизонным квартирам. Много лет они продолжали числиться мужем и женой, хотя уже давно стали чужими друг другу. А потом, когда жена Федора Федоровича сошлась с другим, они оформили развод, и дочка росла при отчиме, навещая отца только во время каникул.

В том вечернем разговоре Федор Федорович вновь вспомнил о былом.

— Я ведь тоже имел возможность, как и моя супружница бывшая, новое счастье найти. Была на примете женщина, и очень даже хорошая, — признался Федор Федорович. — Да вот не решался на развод подать, хотя фактически к тому времени мы с моей благоверной уж сколько лет как разошлись.

— Почему же не решались-то?

— Был у меня в ту пору начальник, подполковник Егерьев. Строжайших правил был человек. Узнал он, что разводиться собираюсь, вызвал меня и сказал: «Мне до вашей личной жизни дела нет. Живите, с кем хотите и как хотите. Но предупреждаю: чтоб никаких поводов для разговоров о разводах и прочих аморальных явлениях!» Струсил я, грешный человек. Вот так и остался…

А потом Федор Федорович спросил напрямую:

— Как у вас дальше-то с Еленой Владимировной сложится?

Я сначала смутился. А потом откровенно признался Федору Федоровичу во всем и даже спросил, как бы он поступил на моем месте.

Но кто может дать верный совет в таких делах?

Единственное, что он мне посоветовал — не затевать переселения.

— Начнете — это сразу любопытство вызовет: а почему замполит квартиру срочно меняет?

Да я и сам уже пришел к такому же мнению. И в конце концов главное не в том, чтобы сохранить мои отношения с Леной в тайне, а в том, чтобы решить их правильно, если уж я забочусь о своем авторитете. А притворяться перед всеми, делать вид, что ничего особенного с тобой не происходит, противно! Ведь я же учу людей искренности, прямоте. И от самого себя требовать всего этого должен по самой полной нравственной норме.

Я объяснил Лене, что перемена квартир — не решение вопроса, и она, хотя и не сразу, согласилась со мной.

Так мы и остались с Леной под одной крышей. Но теперь мы виделись с нею все реже. Мне казалось, что она начинает избегать меня. Что-то все более мешало мне запросто, как бывало еще недавно, заглянуть к ней в комнату, посидеть, поговорить по душам…

5

Пришла весна. Неторопливая, северная весна. На заливе, сколько видно до горизонта, продолжал лежать лед, и стояли еще холода. Но уже кончилась полярная ночь, и показавшееся после долгой зимней отлучки солнце медленно, как бы еще не набрав сил, но с каждым днем все выше подымалось над горизонтом и вечерами скрывалось ненадолго, не гася дня. Над нашим военным городком в светлом небе все чаще проплывали косяки птиц, летящих с юга в родные северные места. В тундре снег постепенно серел, опадал, все больше и больше в нем голубели лужи, следы гусениц наших транспортеров наливались водой, и она стояла в них чистая-чистая, прозрачная, как весенний воздух. Как всегда весной, в те минуты, когда голова, пусть ненадолго, освобождалась от служебных забот, становилось как-то не по себе — хотелось перемен, хотелось чего-то радостного, — это весеннее чувство знакомо мне с мальчишеских лет. И, уже привычная в начале весны, особенно острой бывала грусть: о том, что годы уходят, а в жизни многое не заладилось… Я сам удивлялся, как же так получилось, что в сорок с лишним лет я, в общем-то совсем неожиданно для себя, оказался в каких-то странных холостяках, очутился как бы между двух берегов. От одного берега, того, где Рина, я оторвался, но еще тянулся канатик, связывающий меня с ним — забота о Вовке и, несмотря ни на что, не проходящая боль, почему же у нас с Риной так получилось. Другой берег — Лена, был близко, но его застилал туман сомнений, которые, я знал, мучают Лену не меньше, чем меня. Камешек горя в фундаменте счастья — это помнилось постоянно.

Теперь мы общались с Леной совсем мало, хотя и виделись ежедневно — правда, в основном мельком, в квартирном коридоре. Я тосковал по ней отчаянно, возможно, более, чем если бы мы находились вдали один от другого.

Наступил июнь, только-только стаял снег; зазеленела тундра, украсившись неяркими северными цветами. Черный гранит прибрежных скал стал черно-белым от тысяч гнездящихся на нем птиц. Но лед у берегов еще лежал, и только дальше, в стороне открытого моря, в белых ледяных полях, синели большие разводья. У Лены заканчивались занятия в школе. Она собиралась уехать в Тамбов к матери и к дочери, по которой очень соскучилась, не видав ее год. Вернется ли она на мыс Терпения? Я спросил ее об этом. «Не знаю… — ответила Лена. — Может быть, и вернусь». И эти ее слова заронили во мне искру надежды.

В эту пору, когда солнце уже не сходило с небосвода, щедро возмещая теплом и светом свое долгое зимнее отсутствие, у нас начались большие многодневные учения с длительными переходами по тундре вдоль побережья — мы отрабатывали тему отражения десантов противника. Но вот учения закончились. По пути домой я представлял себе, как вечером увижу Лену… Но, войдя в свою комнату, увидел на столе письмо Лены. Из него я узнал, что она уже уехала.

Уехала, не попрощавшись со мною… Наверное, это было бы ей тяжело. Еще не заглянув в письмо, я понял ее решение: рвать так рвать… Потом начал читать письмо. В нем была целая исповедь. Лена писала мне о постоянно жившем в ней предчувствии, что мы не сможем быть счастливы вместе, писала, что нас толкнуло друг к другу одиночество, а оно не всегда лучший советчик. «Ты не свободен для меня, не свободен! — запомнились мне слова этого письма. — Я могла бы иметь только такого, у которого в душе нет даже маленького уголка, в который я не смела бы войти». Лена утверждала, что убедилась, будто это невозможно, и поэтому считала, что лучше расстаться навсегда. «Так надо».

Так надо… Это показалось мне чудовищно неправильным, когда я прочел письмо. Как много понадобилось мне времени, чтобы понять, что она была права… Но в минуту, когда я держал ее письмо, перечитывая его вновь и вновь, мне было только нестерпимо больно, только больно, этой болью я был наполнен тогда весь.

Хотя Лена и просила не писать ей, я написал. Лена не ответила. О том, что она поступит так, она предупредила меня в том же письме. Это было жестоко. Но теперь-то я понимаю, что это была самая милосердная жестокость.

Я постарался до предела погрузиться в свои служебные дела и хлопоты, которых всегда немало было при моей должности. И это во многом помогло мне.

Прошло недолгое заполярное лето, снова задул холодный ветер с океана, нагоняя к берегу льды.

Надвигалась зима, моя третья зима в северных краях. На душе у меня было тяжеловато. Трудно жить, когда знаешь, что никто тебя не ждет дома, не с кем поделиться самым сокровенным и даже некому излить душу в письме. Трудно жить, когда ты не ощущаешь тепла рук женщины, любящей тебя и любимой тобою, и уже совсем трудно жить, не зная, есть ли вообще она, такая женщина, на свете.

В это горестное для меня время я старался как можно меньше бывать дома: там, одному в стенах моей комнаты, было особенно тоскливо. Мне было грустно видеть запертую дверь комнаты, в которой жила Лена, — после ее отъезда комната все еще оставалась незаселенной. А в нашей общей кухне на гвоздике продолжал висеть фартук Лены, забытый ею. И мне иной раз казалось — вот-вот войдет она…

Я старался дневать и ночевать в подразделениях, тем более что для того, чтобы попасть из одного в другое, приходилось тратить несколько часов, на вездеходе преодолевая бездорожье тундры. От Рины я довольно регулярно получал письма — спокойные, предельно сдержанные, в них речь шла только о Вовке. Как и в моих ответных письмах.

За это время я как-то больше сблизился с Леденцовым. Холодок, долгое время державшийся меж нами, постепенно растаял.

Как-никак два года работы вместе — за это время можно узнать и понять друг друга. Поначалу Леденцов относился ко мне несколько настороженно и, как мне казалось, усиленно подчеркивал свое начальственное положение. Позже, когда мы несколько теснее сошлись, он как-то в разговоре наедине признался мне, что первое время опасался, не захочу ли я в чем-то подменять его, как пытался это делать его заместитель по политической части на прежнем месте службы. Поэтому он спешил упредить возможные, по его мнению, «ходы» с моей стороны, старался рассматривать меня лишь как своего помощника по культурно-воспитательной работе. Этому способствовал не только недавний опыт общения Леденцова с его прежним замполитом, но и тот взгляд на политработников, который довольно прочно сложился у некоторых командиров к пятьдесят седьмому году — тому самому году, когда я начал службу на мысе Терпения.

Через полгода после начала моей службы с Леденцовым, в октябре пятьдесят седьмого, пленум ЦК партии вынес решение о повышении роли политработы в армии. Нельзя сказать, чтобы это постановление сразу изменило отношение Леденцова ко мне как к своему заместителю. Но, во всяком случае, работать мне стало значительно легче, и в конце концов мы достигли полного взаимопонимания. К началу третьего года нашей совместной службы мы, причем без всякого ущерба для субординации, стали почти друзьями. Я уже запросто бывал у Леденцова дома — случалось, заходил по какому-либо служебному делу, и иногда мы подолгу засиживались у него с делами. Частенько меня приглашали на семейные обеды или к праздничному столу. В семье Леденцова меня опекали как холостяка, старались накормить повкуснее и посытнее. Мать Леденцова, Мария Васильевна, женщина весьма сердобольная, считала меня вообще несчастным человеком, каким только и мог быть, по ее представлениям, тот, кто вынужден довольствоваться столовской пищей.

Я любил бывать у Леденцовых, в их большой, дружной, гостеприимной семье, которую Леденцов шутя называл «мой матриархат» — ведь он был в ней единственным представителем мужской половины человечества. У Леденцовых я словно отогревался. Все они относились ко мне чутко, заботливо. Никто — ни Леденцов, ни его жена, ни мать — в разговоре никогда не касались моих семейных дел, не упоминали имени Рины. Я догадывался, что Леденцов, который, несомненно, понимал, что у меня с женой какие-то серьезные нелады, предупредил об этом своих, и они в разговорах со мной деликатно обходили больное, как и сам Леденцов.

Но как-то однажды, в воскресенье, после обеда, на который меня пригласил Леденцов, он, когда мы вышли в прихожую покурить (Мария Васильевна страдала астмой и не выносила табачного дыма), вдруг сказал:

— Ох и противно же мне видеть вас, Андрей Константинович, в качестве неухоженного холостяка! Была бы моя воля — помирил бы вас с женой или уж просватал бы новую.

— Где новых взять? — усмехнулся я. — Плотность населения здесь, сами знаете, ноль две сотых человека на квадратный километр тундры.

— И все-таки негоже вам на бобыльском положении пребывать.

— А вам-то что? — попробовал отшутиться я. — Даже выгодно: квартиры для семьи не прошу.

— Нет, не выгодно, — почти серьезно ответил Леденцов. — Я моральный фактор учитываю. Разве я не вижу, что у вас на душе затяжной туман? Ведь есть туман-то?..

— Есть, — признался я и снова пошутил: — Здесь, в наших местах, туман не диво.

Пошутил, а было мне в те поры не до шуток. Плакать бы впору.

Уже когда выпал первый снег, в августе, мой командир собрался ехать в отпуск. Вообще-то у него отпуск был запланирован позже, сначала должен был поехать я, но я уступил очередь Леденцову — у его жены обострилось давнее заболевание печени, и он хотел показать ее опытным врачам.

— Проездом буду в Ленинграде, — сказал он мне. — Могу передать, если поручите, вашим родственникам северные сувениры. И рассказать могу, как мы тут, на холодном краю земли, существуем. Да и на сына вашего посмотрю.

«Сувениры» я мог бы послать и посылкой. А вот рассказать… Что ж, пусть расскажет… Не раздумывая долго, я согласился.

Если мои письма к Рине и ее ко мне были весьма лаконичны, то Вовке я отправлял довольно обширные послания, а он мне в ответ присылал, как и прежде, очень подробные отчеты о всей своей деятельности, прикладывая к ним рисунки, сделанные цветными карандашами. В этих рисунках он пытался выразить свое представление о тех местах, где я служу, — картинками он как бы иллюстрировал полученные им мои письма. На рисунках Вовки были айсберги, взламываемые ледоколами, северное сияние, белые медведи, самолеты над морем, танки, идущие по снегу… В письмах он просил: «Папа, возьми меня на каникулы к себе!», «Приезжай к нам скорее!», «Пришли мне маленького моржонка, он будет у нас жить в ванне», «Пришли мне моржовый клык…» У Вовки почему-то возник повышенный интерес к моржам. Он всегда писал «пришли» и никогда не писал «привези». Может быть, Рина внушила ему, что я не могу приехать.

По возвращении Леденцова наступал срок моего отпуска. Мне очень хотелось повидать сына. Да и Рину, признаться. Но как я встречусь с нею, что скажу ей? Наша встреча, как полагал я тогда, мало что могла изменить в наших отношениях. Может быть, своим появлением я причиню Рине только лишнюю боль. А этого я не хотел. Но до отпуска еще оставалось время, еще было время подумать.

Я охотно принял предложение Леденцова, передал ему подарки для Вовки: моржовый клык и торбаза — маленькие меховые сапоги из шкуры оленя, какие носят коренные северяне. А для Рины — шкурку голубого песца. Все это я раздобыл у знакомых оленеводов и охотников поблизости от мыса Терпения. Сначала я колебался, посылать ли подарок Рине. А вдруг она отвергнет его? Ведь мы теперь почти чужие… Но все-таки попросил Леденцова.

Я догадывался, что Леденцовым двигало не только желание передать мои дары. Неспроста же он так охотно и по собственному почину взял на себя лишнюю обузу. Я не мог не предполагать, что Леденцов расскажет Рине, как одиноко мне здесь живется и как поэтому влечет меня тепло его семьи. Упомянет ли он о Лене? В разговорах Леденцова со мною ни разу не было названо ее имя. Может быть, он и не знает, что мы с нею были не просто соседи по квартире, как не догадывается, пожалуй, никто, кроме Федора Федоровича. Но если и догадывается… Нет, Леденцов ничего не скажет Рине о Лене, не станет сплетничать. Да если бы и сказал… Я этого не боюсь. Я и сам, придет время все открою Рине. Да, но будет ли в этом нужда?

Может быть, ее уже и не волнует, что происходит со мною? Письма от нее так редки, так скупы…

Леденцов уехал почти на два месяца — северные отпуска продолжительны. А недели через три после его отъезда я вдруг получил вот эту телеграмму: «Вылетела рейсом 218 встречай…»

Телеграмма ошеломила меня: Рина едет ко мне, едет вот так, без всяких объяснений, без каких-либо просьб с моей стороны? Я терялся в догадках. В назначенный день отправился на аэродром. До него было не близко — почти двести километров по тундре. Всю дорогу, трясясь в кабине вездехода, я мучительно думал, что же скажу Рине, как гляну в ее глаза после всего, что было? В те часы, по дороге, я уже совсем не вспоминал, что поначалу считал Рину по-своему виноватой тоже. Нет, во всем виноват я. И перед Вовкой, и перед Риной. Пусть другие — Леденцов, Федор Федорович — находят возможным обвинять Рину. Я — не могу. Любая боль души проходит со временем. Но она оставляет более глубокий след, если это — боль не только твоя, если ты ею ранил и любимого человека.

Любимого… Стала ли Рина тогда, после своего приезда в Чай-губу, для меня так просто, сразу вновь той, какой была прежде? Оставило ли меня в ту пору все то, что никак не давало забыть Лену? Не знаю… Видимо, я находился в то время на каком-то перепутье.

— Приехала навестить тебя, — просто и спокойно ответила Рина на немой вопрос, который прочла в моих глазах в минуту, когда я встретил ее выходящей из самолета. Она держалась так, словно между нами ничего не произошло. Но я-то не мог держаться так. Ведь во мне еще продолжала жить Лена. И было бы нечестно скрывать и дальше это от Рины. Когда мы приехали ко мне домой и волнение первых минут встречи осталось уже позади, я, набравшись духа, начал свое признание…

Рина не дослушала меня:

— Не надо об этом. Я сама виновата перед тобой, Андрей.

— Ты?

— Да. В том, что ленинградская квартира на какое-то время заслонила мне тебя: я не понимала, как трудно тебе одному. И то, что эта женщина… Нет, я не виню ее. Она в чем-то лучше меня. Ей не страшна была эта даль. Я не виню и тебя…

И мы больше не возвращались к этому разговору.

Как бесконечно благодарен был я Рине за то, что она прилетела ко мне! Я догадывался, что в этом сыграл определенную роль Леденцов. Теперь дело прошлое, и я уже давно знаю от Рины, что рассказ Леденцова обо мне, рассказ дипломатичный, когда ни о чем не было сказано прямо и даже намеком ничего не было сказано о Лене, в какой-то мере помог Рине окончательно понять, что наше разобщение может привести к полному разрыву.

Сразу же после визита Леденцова Рина взяла отпуск, оставила Вовку на попечение сестры и вылетела ко мне.

Рина прожила у меня почти месяц, месяц полярной зимы. Не сразу и не просто восстанавливались наши отношения. Не так-то легко нам было вернуться друг к другу…

6

Ну, а Лена? О ней и теперь, хотя так много времени прошло, я думаю с незаживающей грустью.

Несколько лет назад по делам службы мне пришлось ехать поездом мимо Тамбова, куда к матери и дочке уехала Лена из Чай-губы. Чем меньше станций оставалось до города, тем сильнее всплывало во мне давнее желание хоть что-нибудь узнать о Лене. На несколько писем, посланных мною из Чай-губы вскоре после ее отъезда, Лена не ответила.

Я не смог проехать мимо ее города. Когда до Тамбова остался один перегон, я, к удивлению своих попутчиков, вдруг стал лихорадочно собираться.

Я вышел, и поезд отправился дальше. Помню, был серенький осенний денек, ленивый ветерок катил по перрону ржавые листья, слетевшие с пристанционных тополей.

Следующий поезд уходил ночью, у меня в запасе было полдня и вечер…

«Ну зачем я здесь? — спросил я себя. — Зачем? Лена, наверное, давно уже не одна. Может быть, счастлива. Зачем напоминать ей о себе?»

Я помнил адрес Лены, из ее рассказов знал, что дом ее матери, старый бревенчатый дом, стоит на тихой улочке совсем недалеко от вокзала.

Улицу я нашел, но она оказалась совсем непохожей на ту, о какой мне когда-то рассказывала Лена. Почти вся улица была застроена новыми высокими зданиями, только кое-где между ними уцелели одноэтажные деревянные дома с палисадниками. Дом Лены не сохранился, его снесли.

Где она живет теперь? Да и живет ли в этом городе? Столько лет минуло…

Но я почему-то был уверен, что она осталась в Тамбове.

Через справочное по старому адресу Лены мне удалось узнать, что она переменила не только место жительства, но и фамилию. Все стало ясно… Но собственно, и до этого было ясно. Все, что связывало нас когда-то, давно ушло. Я не намеревался что-то менять в своей жизни, все у меня давно уладилось с Риной. И все-таки я не в силах был отказаться от желания повидать Лену. В жизни так бывает — нас безотчетно влечет невозвратимое.

Дом, где жила теперь Лена, оказался новым, в ряду таких же одинаковых многоэтажных домов в недавно застроенном окраинном районе. Все еще недоумевая, зачем я это делаю, я вошел в подъезд, поднялся по лестнице. Остановился перед дверью… Могу же я в конце концов навестить Лену просто как старый знакомый? Но зачем нарушать ее покой? Даже если внешне все будет и без волнений. Знакомиться с ее мужем, пить чай за семейным столом и делать вид, что я просто бывший сосед по квартире в Чай-губе, что я, будучи проездом, только из любопытства навел справку и заглянул, имея несколько часов до поезда?.. Нет, это будет трудно и для меня и для Лены.

Я не позвонил.

Выйдя из подъезда, я перешел на противоположную сторону улицы и остановился, взглядом разыскивая окна квартиры Лены. Вот они, справа от лестничной клетки, на третьем этаже. Два окна с одинаковыми желтыми полосатыми занавесками, на одном из них — кактусы в плоских горшках. Я что-то не слышал от Лены, чтобы она любила кактусы… Занавески плотно задернуты, — наверное, никого в квартире нет. Где сейчас Лена? В школе, на уроках? А может быть, идет где-то по улице, где только что прошел я? Если ждать здесь, у входа в ее дом, наверное, можно дождаться, когда она вернется. Но зачем? Только память о прошлом связывает нас. Помнит ли она все, как я? Возможно. Над многим властен человек в своей душе. Может убедить себя или разубедить во многом. Но заставить себя забыть то, что хотел бы забыть?.. Над памятью человек не властен. Да разве мешает мне жить память о Лене? В чем-то, может быть, даже помогает.

Я ушел от дома Лены. Следующий поезд, с которым я мог уехать, отходил поздно ночью. Почти до самого его отхода я бродил по Тамбову. По городу, где живет Лена. Многое передумал я за эти часы. Нет, я не искал каких-то новых решений и не терзался ничем. Просто мне было грустно. Я знал, что больше никогда не увижу Лену. Что ж, в моей воле было и не устраивать этого последнего свидания без виденья. Я завидовал Лене — она, наверное, более решительный человек, чем я. Тогда из Чай-губы уехала сразу, как приняла решение, уехала, даже не простившись со мною. Ну что ж, попрощаюсь с нею теперь… Попрощаюсь не повидавшись.

Уже было совсем поздно, когда я вновь оказался возле дома Лены. В обоих окнах квартиры за плотными занавесками горел свет. Я стоял, смотрел на эти окна, ждал, не знаю сам чего. Вот за одной из занавесок качнулась тень. Мне показалось, кто-то выглянул из-за нее. Лена? Не может же она догадаться, что на улице напротив дома стою я. Вот уже снова недвижна занавеска и ровный спокойный свет за нею…

Больше я никогда не бывал в Тамбове. Я не знаю, как живет Лена, и не стремлюсь это узнать. Но всегда помню ее. И где-то в моей старой сумке, в самом тайном уголке ее, я берегу письмо Лены — то, прощальное, исповедальное письмо, ее единственное письмо ко мне, первое и последнее. А больше у меня от Лены не осталось ничего, даже фотографии. Но я всегда представляю ее себе такой, какой она была тогда в Чай-губе…

После приезда Рины ко мне на мыс Терпения я прослужил там еще почти год, после чего меня снова перевели в Закарпатье, и я приехал сюда сразу же с Риной и Вовкой, который тоже успел пожить на Севере — Рина слетала за ним вскоре после своего приезда. От ленинградской кооперативной квартиры она отказалась, несмотря на то что Илья Ильич и Соня всячески уговаривали ее помнить о будущем. Но будущее творится в настоящем. Подлинное счастье дороже самых благоустроенных квартир. А в Ленинград мы всегда сможем вернуться: уж как-нибудь примут в кооператив меня, коль уйду в отставку.

…Я гляжу и гляжу на листок старой телеграммы, извещающей, что Рина летит ко мне. И откладываю бланк в сторону. Туда, где лежат стопочкой несколько писем Рины, полученных мною в свое время на мысе Терпения. Все это я не оставлю в сумке-хранительнице и не передам сыну. Это касается только нас с Риной. И — Лены… А сыну могу лишь дать совет: проверяй временем свои чувства, не спеши решать, если жизнь тебе подкинет задачку с двумя, а то и с несколькими неизвестными.

…А в наш военный городок в Чай-губе еще не пришла весна. Только посветлее стали ночи да потише метели. И кто-то, может быть, служит там на моей должности замполита, — наверное, какой-нибудь молодой майор или подполковник с академическим значком. И может быть, так же, как когда-то я, тоскует по жене, которая все не едет и не едет на Север, и ждет письма или телеграммы, что она наконец собралась… И он, конечно, дождется. Если умеет ждать.

Глава седьмая

В ТИХИЙ ЧАС

1

Справа от меня, в окне машины, проносясь назад, мелькает листва. Она уже густая, кое-где в ней вспыхивают белые соцветия… Среди дел, забот и хлопот как-то незаметно прошла весна — она уже передает свою эстафету лету… Глядишь, и оно промчится так же стремительно. Чем наполненнее живешь, тем быстрее бег времени. А если бы я вылеживался дома, послушно выполняя наставления Пал Саныча? Как медленно тянулись бы дни и часы!

Впереди, поперек серого полотна асфальта, лежат бесформенные, словно размытые, удлиненные тени придорожных деревьев. Время уже позднее, десятый час вечера. Но еще светло, и небо, хотя солнце и зашло, хранит на себе оттенки дневной голубизны, той, что бывает только в ясные теплые дни.

Рядом со мной в машине сидит комдив, Николай Николаевич Порываев. Обычное его место — на переднем сиденье, рядом с солдатом-водителем. Но когда мы едем вместе, он непременно садится со мной — нам всегда есть о чем поговорить.

Мы возвращаемся из полка Рублева, где я проводил собрание партактива: обсуждали итоги учений, окончившихся накануне. А Порываев заезжал в полк по пути из округа, глянуть, как служба идет, заехал без всякого предупреждения, он любит так делать. Свой газик я отпустил, возвращались мы вместе на его «Волге».

Порываев в отличном настроении — результатами учений он доволен, хотя и не говорит об этом: скуп наш комдив на похвалы. Я только что рассказал ему о том, как прошел партактив, о выступлении Рублева, который отметил успехи, назвал отличившихся, но подробнее остановился на замеченных им шероховатостях и недоделках, а под конец сказал: «Учения кончились — это хорошо, можно и в баньку сходить. Но только давайте так жить будем, чтобы в голове всегда мысль держалась: в любой момент снова на колеса, да чтобы эта мысль не рождала суеты».

— Не рождала суеты… — повторяет Николай Николаевич. — Эх, не знали вы предшественника Рублева, полковника Балынина! — вспоминает он вдруг. — Вот был энергичный мужчина, на страх командованию и подчиненным! Тот, бывало, если получит указание о повышении боевой готовности или учует, что учения предстоят, сразу начинает действовать как на пожаре. Сам задергается и всех задергает. Так горячится, словно у него до этого в полку полный развал был. Рублев — он другой, хотя и требователен не меньше.

— Да, припоминаю я, — был я у Рублева как раз тогда, когда он получил приказ о начале учений. Начал действовать энергично, но без сумятицы.

— А Балынин специально для вас поспешил бы продемонстрировать, как он о деле радеет. Уж не пожалел бы голосовых связок, подчиненных вразумляя.

— Где-нибудь сейчас вразумляет?..

— Нет, уже давненько в запас ушел… — Николай Николаевич улыбается. — Ушел вовремя. Теперь, пожалуй, его пришлось бы «уходить».

— Устарел?

— Как сказать! Боевой опыт отличный, после войны учился, полк свой на хорошем счету держал. И все же трудно было с ним.

— Из-за его нервозности?

— Не в том была главная беда. Никак не мог он приноровиться к тому, что люди изменились. Балынин и не скрывал: «Маята мне с этой интеллигенцией!» Образованных не любил: «Мнят о себе». Не понимал, что с ними трудно только тому командиру, который лишь на элементарный нажим уповает. Правда, старался он к людям подход найти, да только, знаете…

Николай Николаевич смеется:

— В полку среди офицеров еще до сих пор анекдоты живут, как Балынин на чай приглашал.

— Демократ, значит, был?

— Какой там демократ!.. А чаепития, знаете, после чего он начал? Появилась как-то в «Красной звезде» статья маршала о чутком отношении к подчиненным, в частности к молодым офицерам. Статья дельная, умная, знаете ведь ее. Все мы ее приняли, как говорится, к руководству. Ну и Балынин, конечно. Он старался ни в чем не отставать. В статье, между прочим, были такие слова, что неплохо с подчиненными и в неслужебной обстановке пообщаться, в гости к себе, например, позвать, чаю попить, поговорить по душам. Балынин, надо сказать, человек был довольно-таки нелюдимый, сам в гости не любил ходить и к себе никогда никого не приглашал — из соображений субординации. А тут вдруг вызывает к себе офицера, кого-нибудь из молодых, что только после училища, и объявляет: «Приглашаю вас, товарищ лейтенант, к двадцати ноль-ноль к себе на квартиру, на чашку чая». Тот отвечает: «Есть, быть к двадцати ноль-ноль». Является. За столом Балынин, под рукой — блокнот и карандаш, жена чашки расставляет. «Садитесь!» — Балынин предлагает, а жене глазами знак: чаю налила — и удались, разговор о службе пойдет. «Пейте чай!» — пригласит, как прикажет, и затем вопрос: «Какие претензии, жалобы, пожелания? Можете говорить откровенно». А какое там откровенно! От Балынина-то привыкли только указания и нагоняи получать. Мнется лейтенант, на чай дует… Ну, выскажет какую-нибудь просьбу или жалобу. Балынин в блокнот тут же запишет, пообещает: «Разберусь» и продолжает разговор. В том же блокноте у него уже записано, за какие упущения с данного лейтенанта спросить следует. Словом, идет разговор как в балынинском кабинете, разница только та, что чашки на столе. В полку даже присловье такое родилось: «К Балынину чай пить…»

Порываев вдруг замолкает, показывает мне:

— Куда это он мчится?

Впереди нас, по обочине дороги, в том же направлении, куда едем и мы, во всю мочь бежит солдат. В его руке зажата пилотка. Гимнастерка на спине сбилась, потемнела от пота. Видимо, солдат бежит уже давно. Мчится, не оглядываясь, — наверное, не слышит, что его догоняет машина. Даже когда наша «Волга» равняется с ним, он продолжает бежать, словно и не заметил ее. За то мгновение, когда мы проносимся мимо солдата, я успеваю разглядеть его лицо — красное, сосредоточенное, блестящее от пота.

— Остановите! — приказывает Порываев водителю, когда мы обгоняем солдата.

Распахнув дверцу, Порываев оборачивается:

— Товарищ рядовой! Куда спешите?

Солдат, словно наткнувшись на внезапное препятствие, резко останавливается. На ходу напяливая пилотку на разлохмаченные волосы, спешит к нам. Возле раскрытой дверцы машины привычно вытягивается, разглядев, что его окликнул генерал. Но солдату трудно сохранить неподвижность, грудь его ходит ходуном, дыхание шумное, он не в силах совладать с собой. Вскидывает руку к виску:

— Увольнительная в двадцать два кончается, товарищ генерал. На автобусе хотел, а его все нету…

— Садитесь! — приказывает Порываев, указывая на место рядом с водителем.

В глазах солдата вспыхивает испуг: зачем ему велено сесть в генеральскую машину?

— Поехали! — приказывает Порываев водителю.

Солдат впереди меня сидит неподвижно, чуть сгорбясь. Кажется, он смотрит туда же, куда и я, — на часы на приборном щитке машины. Без двенадцати двадцать два. Влип парень! Был он, как догадываюсь, в поселке, что в стороне от шоссе, наверное, девушку навещал.

— Из какой части? — резко спрашивает Порываев.

— Из ремонтно-восстановительного батальона, — не обернувшись, отвечает солдат, в голосе его — настороженное ожидание.

— Молодец! — вдруг говорит Порываев солдату. — За уважительную причину не прячешься. Подброшу тебя до твоего батальона.

— Спасибо, товарищ генерал! — оборачивается солдат, на его лице — растерянность, радостное удивление.

— Сочтемся! — улыбается Порываев. — А ты думал, куда я тебя везу? На гауптвахту?

— Подумалось… — признается солдат.

— Ты что, туда дорогу знаешь?

— Нет, не бывал…

Порываев больше ничего не спрашивает. Так, молча, мы едем несколько минут.

— Направо! — дает команду водителю Порываев, когда впереди, с правой стороны шоссе, показывается полосатая будка и шлагбаум. Там от шоссе ответвляется дорога, ведущая к казарменному городку, в котором расположены ремонтно-восстановительный батальон и некоторые другие подразделения. Это наша «внутренняя», гарнизонная дорога, и поэтому контрольно-пропускной пункт находится почти возле самого поворота.

Мы сворачиваем с шоссе, водитель притормаживает перед шлагбаумом. Из будки уже бежит маленький шустрый ефрейтор с красной повязкой на рукаве и штыком на поясе. Глянув в окно машины и узнав командира дивизии, он проворно подымает шлагбаум, машина трогается. Оглянувшись, вижу, как ефрейтор, торопливо козырнув, бежит обратно в будку.

Дорога — прямая как стрела, и уже издалека видны глухие, плотно запертые ворота, окрашенные голубой краской, с большими пятиконечными звездами на каждой из створок, прилепившийся к воротам с правой стороны такой же голубой домик с одним окошечком. Видно, как из домика выбегают два солдата и еще кто-то третий в офицерской фуражке, выстраиваются возле ворот, они медленно распахиваются…

— Вот служба поставлена! — усмехаясь, говорит мне Порываев. — С КПП, наверное, тот ефрейтор уже успел сюда позвонить, что комдив едет. Встречают во всем параде…

По знаку Порываева водитель останавливает машину, немного не доезжая до ворот.

— Четыре минуты еще имеешь! — говорит Николай Николаевич солдату, глянув на часы. — Дуй!

Солдат выскакивает из машины, бежит к воротам. А машина разворачивается, катит обратно. Я оглядываюсь: трое стоявших у ворот обступили солдата, о чем-то расспрашивают его, а он недоуменно разводит руками. Не ожидал, что ему устроят такую торжественную встречу, даже ворота открыли. Я взглядываю на Николая Николаевича. Он сидит с невозмутимым видом, и только чуть приметная усмешка таится в уголке его рта. О чем он думает сейчас? Не о том ли времени, когда сам был таким, как этот солдат, так боящийся опоздать из увольнения?

Я никогда не говорил Николаю Николаевичу и, видимо, никогда не скажу ему прямо, что люблю его как человека и как командира. Меня до сих пор не перестает изумлять его биография. Лейтенант, командир взвода в первый день войны. Вывел из окружения батальон и остался командовать им, через год получил звание майора, стал командиром полка, еще через год — заместителем командира дивизии, кончил воевать полковником, комдивом. Окончил академию, снова командовал дивизией, получил генерал-майора. Вот уже много лет в нашей дивизии. Ходили разные слухи, почему его так долго не выдвигают на повышение. Но слухи оказались слухами. Я-то знаю — он сам не хочет уходить из дивизии. И я понимаю Николая Николаевича. Расти «вверх» можно и не повышаясь в должности, если исполнять ее с любовью. Именно так, как исполняет ее мой комдив. Этому я свидетель уже не первый год.

К тому времени, когда мы, вновь миновав контрольно-пропускной пункт, выезжаем на шоссе, внезапно, как это обычно бывает в горах, темнеет. Водитель включает фары. Навстречу нам в их летящем свете бежит серебристо-серая лепта асфальта. Деревья и кусты по сторонам дороги кажутся гуще, чем днем, меж ними бесформенными пятнами чернеют тени, ежесекундно меняющие свои очертания, и это создает впечатление, что листва, уже успевшая задремать, вздрагивает и шевелится, разбуженная упавшим на нее светом фар.

Мне припоминается, как несколько дней назад, в самый разгар учений, я ехал ночью по этой же дороге, только не на машине, а в бронетранспортере: их шла целая колонна, мы выдвигались на исходный рубеж. Но тогда не горели фары, дорога была как черная река, несущая на себе стремительные стальные корпуса боевых машин, ощупывающих путь невидимыми лучами устройств ночного видения. Во всей дивизии тогда только я и Николай Николаевич знали, через что в действительности предстоит всем пройти на учениях. Правда, уже было объявлено, что, возможно, придется действовать в условиях настоящего ядерного удара — недаром районом учений были выбраны самые глухие, безлюдные места в здешних горах. Все дороги, ведущие туда, были заранее перекрыты для посторонних. Слух о том, что в район учений никого не допускают, что саперы там ведут какие-то секретные работы, уже просочился в дивизию, и это нервировало многих. Да и не только в дивизию. Говорят, в городе на рынке от женщин, торгующих молоком, можно было услышать: «Берите, пока дешевое, если атом пастбища потравит — не попьете…» Воистину агентство «Новости ОБС» — «одна баба сказала». Вот и сохрани военную тайну!

Но прошло несколько дней, — и все успокоилось. Дороги туда, где проходили учения, открыты, там не осталось ничего, что не положено видеть постороннему глазу.

Оторвавшись от каких-то своих мыслей, Николай Николаевич вдруг спрашивает меня:

— У Рублева в полку лейтенант этот, который свой взвод так лихо через зону провел… Ну тот, которому я в последний день учений благодарность объявил…

— Макарычев?

— Да-да. Помнится, у него раньше какое-то неблагополучие было? Кажется, даже в приказе по дивизии отмечалось?

— Было, — подтверждаю я. — В начале весны у него ЧП случилось.

— А, это он бронетранспортер утопил? — припоминает Николай Николаевич. — Правильно этого лейтенанта тогда утюжили…

— Правильно-то правильно. Только ведь ругать — это проще всего. И лестно к тому же. Критикующий всегда, хочет того или нет, сам себя в своих глазах подымает: «Вот я какой принципиальный».

— А что же, по-вашему, с каждым нерадивым надо добреньким быть?

— Причина того ЧП скорее в старательности, чем в нерадивости, лейтенанта Макарычева. — Я напоминаю Порываеву обстоятельства дела.

— Да, пожалуй, не надо было с Макарычева тогда так взыскивать, — признается Порываев. — Погорячились мы.

— Я ведь тогда пытался переубедить вас, Николай Николаевич.

— Значит, недостаточно активно переубеждали, Андрей Константинович! — отвечает мне Порываев упреком на упрек. — Я ведь вас знаю — свою точку зрения готовы до последней капли крови отстаивать. А в тот раз сдались что-то быстро. Нет, вы спорьте со мной, спорьте, если убеждены, что я не прав.

Хитрец Николай Николаевич! Оказывается, я же и виноват. Впрочем, частично — да… Но не обо мне речь… Я продолжаю разговор о Макарычеве.

— Вот минусы мы в нем тогда сразу нашли и учли, а плюсы…

— Да, в каждом человеке есть положительная пружина. Надо только уметь ее найти.

— Я, кстати, насчет этой самой положительной пружины у Макарычева. Он ведь об академии мечтает.

— Какой лейтенант не мечтает? — Улыбка трогает губы Порываева. — Мечта — могучий стимул… Ну что же, пошлем, если заслужит… Да, — вспоминает он, — вы ведь у Ременникова вчера собирались быть? Побывали? Как он?

— Ничего, скоро танцевать будет.

— Ну и отлично. — Николай Николаевич придвигается ко мне, говорит доверительным полушепотом, так, чтобы не было слышно водителю: — А то беда, мне от начальства уже внушение было: что это, говорят, у вас всегда на учениях какое-нибудь ЧП случается, портите свои высокие показатели. А у меня какое оправдание? Одно: действуем максимально приближенно к боевой обстановке, а боевая обстановка-то сама по себе — она вся складывается из ЧП, война — сплошное чрезвычайное происшествие…

Он отстраняется от меня, приваливается поплотнее к спинке сиденья. Пусть подремлет. Намотался за день. Он ведь человек неугомонный — если приезжает в часть, то старается все своими глазами посмотреть, руками пощупать: его увидишь и на стрельбище, и в поле, и в казарме… Благо здоровье у него железное, может хоть целый день на ногах.

Я тоже отодвигаюсь в угол, приникаю щекой к мягкой обшивке кабины. Ехать еще далеко… А дома Рина, наверное, ждет и, как всегда, тревожится: вдруг задержусь, а то и совсем сегодня не приеду — служба, всякое может быть… Впереди, за ветровым стеклом, — рассеянный свет фар, в нем — широкое полотно шоссе, оно стремительно втягивается под машину, словно проглатываемое ею, а сбоку, за окном, проносятся, улетая назад, пятнистые тени листвы. Я прикрываю глаза. Люблю это ощущение быстрой езды, временного отключения от всего повседневного.

2

Ременников, о котором вспомнил Николай Николаевич… Смуглый, с темными задумчивыми глазами, родом, кажется, откуда-то с юга. Рядовой первого года службы. Такой, как многие его сверстники. Вчера, когда я пришел в санчасть навестить его, он очень был смущен моим неожиданным приходом, порывался если не встать с постели, то хотя бы приподняться в ней. Два солдата, сидевшие на табуретках возле его койки, завидев меня, вытянулись, неловко придерживая сползающие с плеч куцые «посетительские» халаты.

— Сидите, сидите! — махнул я им рукой.

— Мы уже уходим, — заторопились они, попрощались с Ременниковым и скрылись за дверью, стараясь как можно осторожнее ступать сапогами по полу. Я поглядел им вслед: славные ребята! Ведь эти двое вытащили Ременникова на себе. Действовали так, как действовали бы на фронте. Собственно, они и были уверены, что все — всерьез, а не учебная игра.

Я подсел к кровати Ременникова, все еще смущенного тем, что к нему явился такой гость, как я. Поинтересовался его самочувствием и попросил по возможности подробнее рассказать, как все произошло и что он испытал при этом.

— Когда за лесом впереди в небо гриб вспучился, мы и не подумали, что настоящая, — признался Ременников. — Слышали от «старичков», что уже бывало на учениях такое. Ну, а как до мостика доехали, тут сомнение взяло: весь он по бревнышку рассыпан, словно ветром сдуло. А главное, деревья лежат с корнем вырванные, листья на них обгорелые, прямо на дороге две мертвые вороны, трава вокруг пожелтелая, опаленная вроде. Так на учениях никогда не бывало… Переглянулись с ребятами: неужто настоящая? Предупреждали ведь нас, что может настоящая быть. Попробовали индикатором — есть! Рентгенометром проверил — тоже есть! Меня даже потом прошибло, под комбинезоном враз стало, как в бане. Мы в машину скорее, к рации, доложили и про радиацию, и про то, что дальше не проехать. В ответ приказ: идти за речку, разведать дорогу еще на три километра, и предупреждение: соблюдать все меры предосторожности…

Ременников рассказал мне, как они, оставив в машине только водителя, втроем, взяв рацию и приборы, перебрались по торчавшим из воды камням через маленькую, но бурную речку и снова сделали замеры. Приборы показали, что местность заражена. Двинулись дальше по старой заброшенной дороге вдоль речки, дном глубокого ущелья — таков был указанный им маршрут. Рентгенометр, с которым шел Ременников, показывал довольно высокий, но еще не опасный уровень радиации — стрелка на шкале отсчета держалась в первом поддиапазоне. В тяжелых резиновых сапогах, в противогазах, в непроницаемых для воздуха комбинезонах и касках идти по каменистой дороге им было нелегко. Пот хлюпал в масках, а снять их хотя бы на секунду не решались — местность по-настоящему заражена! В самом узком месте ущелья путь оказался прегражденным высоким завалом из деревьев и глыб камня — очевидно, все это сбросило в реку взрывом. Стали перебираться через завал. Когда Ременников поднялся на самую вершину его, под ногой обломилась ветка. Он не удержался, полетел вниз. Рентгенометр, висевший у него на шее, при падении сорвался, отлетел в сторону. Ременников хотел встать, но не смог, почувствовав резкую боль в ноге. Подобрали рентгенометр, глянули на шкалу — и ахнули: четвертый диапазон, стрелка на пределе! Проверил исправность рентгенометра — не работает! Наверное, от удара повредился. Но стрелка-то на пределе!

— Перепугались мы крепко, — признался Ременников. — Предельная — значит, уже набрались, надо скорее из зоны. Я на ногу ступить не могу. Включаем рацию — связи нет! Понятно: в ущелье, глубоко. Пока не выберемся наверх, не связаться. Значит, помощи не жди. А с каждой минутой доза растет, облучаемся… Ребята мне что-то говорят, сквозь противогазы слышно плохо, мычание одно. И я не знаю, что им сказать…

— Но они и сами, наверное, понимали: надо вас вытащить.

— Так-то так… — Ременников, помню, при этом доверительно посмотрел мне в глаза. — Но я же старший дозора! Приказ продолжать разведку нам не отменили. А рентгенометр из строя вышел.

— Именно это вас прежде всего беспокоило?

— Да ведь как… — несколько нерешительно, словно не желая признаваться в какой-то своей слабости, ответил Ременников. — Прибор не действует, надо быстро назад. Мы же уверены были — предельная доза! А я, с ногою покалеченной, связывал ребят… Как было решить? Пока через завал меня обратно перетащат, наберемся еще больше этой заразы… Одного за помощью послать или всем вместе из зоны выходить? Не хотел, чтобы ребята из-за меня… Но и самому пропадать тоже ведь неохота.

Я не расспрашивал Ременникова, чем все кончилось. Я уже знал, что его товарищи по дозору, не тратя времени на выяснение, какой выход из положения более разумен, подхватили Ременникова и поспешили поскорее выбраться из зоны, которую они считали зараженной.

Только потом, когда закончились учения, а Ременников был уже в полковой санчасти, перестало быть тайной, что взрыв бомбы был лишь весьма искусно имитирован. Действовавшие строго секретно саперы за несколько дней до начала учений с великим искусством выполнили все; что приказал сделать Порываев: развалили мост через речушку, опалили листву и траву возле дороги и даже бросили на нее несколько застреленных из дробовика ворон, подорвали над дорогой в ущелье скалу вместе с росшими на ней деревьями. Словом, сделали такие «декорации» ядерного взрыва в натуре, что трудно было не поверить, что взрыв настоящий. Поэтому все, кто на учениях двигался по этой дороге, по-серьезному соблюдали все предосторожности, а командиры старались как можно быстрее провести свои подразделения через опасный район. К слову сказать, эта дорога была главной осью наступления всей дивизии, по ней прошли ее основные силы.

Обо всем этом я рассказал Ременникову. Он улыбнулся:

— Ловко все подстроено было! И как это получилось, что приборы высокий уровень в зоне показали? Их перед учениями на проверку брали. Может, тогда в них что подладили?

— Может быть, — ответил я Ременникову несколько уклончиво. Но я-то знал, какие хитрости придумала наша инженерная служба, чтобы на учениях все было так, как на войне.

— Здорово нас разыграли! — рассмеялся Ременников, выслушав меня.

— А вы что, недовольны этим?

— Да что ж, товарищ полковник? На то, говорят, и щука в реке, чтобы карась не дремал. Только выходит, ребята напрасно надрывались, когда меня на себе волокли. В комбинезонах защитных, в противогазах — знаете как? Потом изошли.

— Э, товарищ Ременников! — не удержался я от улыбки. — Надо ли солдату на свой пот скупиться? Помните, чему Суворов учил?

— Как не помнить… А можно вас спросить, товарищ полковник? — полюбопытствовал Ременников. — Вот вы интересуетесь, что мы переживали тогда. Это для расследования какого надо?

— Надо. Только не для расследования, а для того, чтобы знать, как люди себя поведут, если в настоящей опасности окажутся. Знать, чтобы помочь им подготовиться.

— Понятно, товарищ полковник. Психика вас интересует?

— Психология. Слыхали про такую науку?

— А как же. Десять классов имею… Только я так думаю, если позволите: жахнет настоящая бомба — так всю психологию перемешает. Можно ли наперед загадывать?

— Не только можно, но и необходимо.

Я постарался объяснить Ременникову, почему необходимо. Кажется, он согласился со мной не только из вежливости… Все это вспоминается мне сейчас, когда мы мчимся и мчимся сквозь ночь. На пустынном в этот поздний час шоссе — ни одной машины в обгон или навстречу, никого, кроме нас. Только изредка впереди, в луче фар, мелькнет серебряной искрой ночная бабочка, взбудораженная светом, летящим над полотном дороги…

С обеих сторон шоссе теснятся темные, непроницаемые чащи. Иногда из них высунется угловатая скала, по которой скользнет низом свет фонарей, нашей машины, и снова скала спрячется, словно нырнет в густые заросли.

До места нам, пожалуй, еще около часа езды.

Ровно и басовито, словно сильный и добрый зверь, урчит мотор. Иногда снизу слышны громкие частые щелчки, словно кто-то бьет по днищу машины короткими очередями, — это подскакивают камешки, скатившиеся на асфальт с придорожных круч. Люблю такую ночную езду, когда свободна дорога, пространство несется навстречу и весь словно наполняешься ветром, рождаемым лётом машины.

В такие минуты хочется отрешиться от всех повседневных забот, отдаться целиком чувству стремительного полета сквозь ночь, прорезаемую светом фар. Но не всегда это удается. Вот и сейчас…

Воспоминание о встрече с Ременниковым потянуло за собой другое — о разговоре с Кобецем в конце учений, когда он узнал об ухищрениях, сделанных по распоряжению Порываева для создания впечатления настоящего взрыва. Кобец высказал мне большую обиду на то, что не был заблаговременно посвящен в тайну, которую, кроме Порываева и тех, кто готовил имитацию взрыва, знал и я. Конечно, обижаться у него есть основания. Если бы все зависело только от меня, я поделился бы секретом с ним. Но Порываев, сообщая мне о своем намерении, предупредил, что, кроме меня, о нем не должен больше знать решительно никто, разумеется за исключением тех, кто все будет готовить практически. Весь смысл имитации пропал бы, если бы подготовка велась без соблюдения строжайшей тайны. Но у Кобеца имелось другое мнение: он считал, что сначала надо было все всесторонне согласовать.

— Слух о настоящем ядерном взрыве! Да еще в приграничном районе! Вы понимаете, какие политические последствия это могло иметь?

— Помилуйте, — не согласился я с ним, — уже бывали в наших местах на учениях имитации такого рода. И слухи ходили, вплоть до угрозы подорожания молока. Как и в этот раз, впрочем. И никаких политических потрясений не произошло. Народ у нас за последние годы стал, как бы это выразиться, более слухоустойчивым, его уже ничем не удивишь.

— Это верно, — согласился Кобец, — уровень сознательности населения с каждым годом повышается. А тем более — военнослужащих. Но именно поэтому и незачем нам в боевой подготовке пользоваться американскими методами.

— Почему американскими?

— Методами натаскивания, дрессировки людей как собак! Соответственно пресловутым наставлениям мистера Ригга. Это порочные методы, оскорбительные для советских воинов! А мы эти методы, оказывается, заимствуем.

— Помилуйте, зачем же столь категорично? — возразил я. — Ригг, действительно, излагает методику натаскивания, тренировки психики солдата. Только это и может он предложить — за душой-то у него для американского солдата нет ничего другого, никакой по-настоящему вдохновляющей идеи. Но практические советы, как учебную обстановку сделать максимально похожей на боевую, в его книжке есть полезные. Недаром она и называется — «Боевая подготовка войск».

— Мы и сами с усами в боевой подготовке.

— Безусловно, и с довольно богатыми усами. Но, надо полагать, эту книжку издали у нас для пользы дела.

— В предисловии к ней сказано, что к положениям книги надлежит относиться критически.

— Критически — не значит все подряд отрицать. Ведь вы не отрицаете, что для боя нужна и психологическая подготовка?

— Не отрицаю. Но есть боевая и политическая подготовка. Она объемлет все. И стоит ли искусственно отделять психологию?

— Почему же отделять? Психологическая подготовка в системе всего обучения солдата…

— Ну, между нами говоря, это просто мода сейчас такая пошла! — не дослушал меня Кобец. — Скоро в штатное расписание дивизии психологов введут!

— Очень даже может быть, — сказал я ему на это вполне серьезно.

А дальше… Как ни доказывал я Кобецу, что психологическая подготовка — особая статья, что недаром в академиях уже давно введен курс военной психологии, он стоял на своем: рассуждать о психологической подготовке как о чем-то особом — значит излишне мудрствовать.

Удивляюсь, как он до сих пор не понял того, что давно бы пора понять.

А ведь мой разговор с Кобецем, пожалуй, продолжение одного давнего спора… Собственно, это был даже не спор, а попытка отстоять свое мнение. Помнится, еще будучи слушателем-заочником академии, я на одном из семинаров в своем выступлении отметил, что политработникам полезно, помимо всего прочего, руководствоваться положениями психологии, да еще черт дернул меня упомянуть, что наши недавние заклятые друзья и возможные противники придают психологии в подготовке солдат все большее значение. Преподаватель, человек, видно, очень осторожный, сразу же оборвал меня, сказав, что я ухожу в сторону от главного вопроса, и попросил держаться в русле. Я и стал держаться… Но потом, в перерыве, подошел к этому преподавателю, чтобы все-таки изложить ему до конца свою точку зрения относительно применения психологии в военном деле. Не дослушав меня, он поспешил разъяснить: при наличии высокой идейности воин выполнит боевую задачу независимо от того, какова его психология. Я попытался возразить — он не стал со мной спорить, просто ушел. Мне очень хотелось высказать то, что я не смог сказать на семинаре, и я стал излагать свою точку зрения обступившим меня сокурсникам. Одни со мной молча соглашались, другие повторяли то же, что и преподаватель. Я заявил, что, пожалуй, напишу курсовую работу о необходимости психологической подготовки воинов.

— Забодают твою работу! — предсказал мне один из товарищей.

— Тогда я статью в «Красную звезду» напишу. Может быть, напечатают, хотя бы в порядке дискуссии.

— Наивное дитя! — услышал я в ответ. — Кто ты такой, чтобы с тобой на всю армию дискуссии вести?

Кончилось тем, что меня вызвал начальник курса и сделал внушение:

— Вы ведете неподобающие разговоры, подменяете партполитработу психологией, идете на поводу у буржуазной лженауки. Прекратите.

И я, хотя ничего ничем не подменял, прекратил. Как хорошо, что остались уже далеко позади те годы, когда любую ссылку на какой-либо иностранный опыт некоторые ретивые товарищи во всех случаях считали греховной. Помню, даже кибернетика считалась чем-то вроде происков классового врага, та самая кибернетика, которая теперь принята нами на вооружение и в переносном и в прямом смысле. Против кибернетики товарищ Кобец нынче уже не возразит. Да и как возражать, если кое-что по части нее и у нас в дивизии завелось. А вот в отношении психологической подготовки войск, хотя в принципе он и признает за нею право на существование, поскольку это узаконено директивно, всегда пугается, когда вопрос встает практически. Ему не нравилось, что Порываев однажды, когда дивизия была поднята по тревоге, велел всему личному составу выдать опознавательные медальоны: незачем, посчитал Кобец, запугивать людей. В другой раз он напустился на комбата, который на учениях, совершая батальоном марш-бросок, оставил позади обоз и кухни, поскольку к тому побуждала обстановка, и солдаты получили обед на четыре часа позже положенного. Кобец был удивлен, когда Порываев, выслушав его требование наказать нерадивого, как он выражался, комбата, ответил: «Не беда, что обед опоздал. Пусть молодые понятие имеют, что на фронте и не поев боевую задачу выполнять надо». И ей-богу, Николай Николаевич сказал это не от бессердечия — более заботливого командира, чем он, я не знаю, и горе любому подчиненному офицеру, если генерал узнает, что этот офицер в чем-то не проявил заботы о солдатах. Но я знаю, в душе моего комдива всегда живет тревога, как готовы встретить испытания войны, если она грянет, люди, за которых он отвечает. «Мало — знать. Мало — уметь. Мало — желать. Надо еще быть способным заставить себя сделать то, что очень трудно. И способность эту надо постоянно воспитывать в себе, начиная с мелочей» — в этих словах Порываева, которые он любит повторять, его кредо.

Впереди, словно прокололо черный бархат ночи золотой иглой, мелькнул огонек, рядом с ним тотчас возник другой, третий… Наш город!

Огни бегут навстречу. Их все больше. Вот уже видны дома, из которых светят они — сотни, тысячи мирных спокойных огней. А мне в эту минуту думается о том, что далеко-далеко, у теплого моря, целая страна в эту ночь лежит во мраке затемнения. И есть люди, которые хотели бы, чтобы этот мрак расползся по другим странам, по всей планете… И снова ко мне возвращается мысль, не дающая покоя последние дни: а к чему же идет дело у наших соседей, граница с которыми отсюда так близка? Очень неспокойно стало у них в стране. Как получилось, что тамошним реакционерам удается открыто, по радио и в газетах, призывать к свержению народного строя? К чему все это приведет? Не повторится ли то, что случилось в Венгрии в пятьдесят шестом году?..

— Вот мы и дома! — слышу я голос Николая Николаевича. — Вздремнули?

— Нет. Не спится.

— Да и мне, — признается он. — Гляжу на огни и вспоминаю: во время войны подъезжаешь к городу какому-нибудь ночью — темно, словно и нет того города на свете…

Оказывается, Николай Николаевич думал о том же, о чем и я.

…Машина останавливается возле крыльца моего дома. Распрощавшись с Николаем Николаевичем, выхожу. Окна нашей квартиры темны. Ну, конечно, Рина ждала-ждала меня, не дождалась и уснула. Сколько раз она ждала меня так. И сколько раз будет ждать еще…

Осторожно, чтобы не щелкнуть дверным замком и не разбудить Рину, поворачиваю ключ, вхожу в дом. Сняв плащ и сапоги, на цыпочках прохожу в спальню. На коврике возле кровати белеет раскрытая книга. Рина читала… Останавливаюсь, гляжу на ее лицо, смутно различимое в полумраке. Она лежит, утонув в подушке щекой, другая полуприкрыта распустившейся темной прядью. Мне виден только ее округлый, мягкий подбородок и губы — небольшие, чуть полноватые, придающие ее лицу некоторый оттенок детскости, такие знакомые и родные. Оттого, что на лице Рины лежат сумеречные тени, оно кажется мягче и моложе, не видно уже очень приметных при обычном освещении складочек в уголках губ, но мне милы и эти складочки, — ведь они не просто свидетельство прожитых лет, а и лет, прожитых нами вместе. За многие годы Рина стала как бы частью меня самого. Мои беды и радости принадлежали и ей, так же как и ее беды и радости были и моими. Сколько тревог принес я ей за те годы, что мы вместе! И в этом не только одна моя служба виновата…

Спасибо тебе, моя любовь, что ты так терпелива!

Тихо, чтобы не потревожить Рину, выхожу из спальни и осторожно закрываю за собой дверь.

У себя в кабинете я долго сижу на диване не шевелясь: что-то опять пошаливает сердце. Принять что-нибудь? Не хочется вставать. Переможется авось и само собой. И ничего не скажу Рине. А то, чего доброго, доведет до сведения Пал Саныча — тому только скажи.

Вот, кажется, и полегче… Сяду-ка к столу, подумаю, как лучше спланировать свой завтрашний рабочий день. Просматриваю записи в блокноте. Пожалуй, ни в какие части не отправлюсь. За время учений накопилось много кабинетных дел, придется посидеть денек у себя в политотделе, разобраться с ними, кое-кого принять, кое с кем побеседовать. Сгрудится дел больше — труднее разбираться. А за каждым делом — человек.

3

…Откладываю блокнот в сторону: завтрашний день спланирован. А теперь на сон грядущий снова займусь своей старой полевой сумкой.

Первое, что мне попадает под руку среди еще не разобранных бумаг, — небольшая, слегка покоробленная фотокарточка, любительский снимок. Несколько мужчин в плавках сидят на пляже. Среди них и я. Пятьдесят девятый год. Отпуск я тогда проводил на берегу Черного моря, в нашем военном санатории. В ту пору я служил в Чай-губе, и хотелось после северных прохлад погреться на южном солнышке. Отдыхал один, в мужской компании. Рина тогда не поехала со мной…

Зачем я храню эту фотокарточку? Люди, с которыми я снят на ней, были моими приятелями только на время жизни в санатории. Ни с кем из них позже я никогда не встречался.

Обычный курортный снимок… Сейчас я даже почти не помню имена тех, кто запечатлен на нем.

Отложу-ка эту фотографию в сторону. Ведь ничего не говорит она моему сердцу. Однако… Нет, говорит!

На снимке рядом со мной — совсем молодой человек, еще юноша, с простым русским лицом, которому так не идут тщательно взращенные и обихоженные черные усики; мокрый блестящий чуб прилип ко лбу, на лице — улыбка. Это самый юный из нашей компании, Володя, лейтенант, фамилия которого, Петрович, созвучна с его отчеством — мы его звали «дважды Петровичем».

Вот еще на одном лице останавливается мой взгляд.

Рядом с Петровичем — полноватый, с уже приметными пролысинами, прищурил глаза от солнца… Это моряк, капитан второго ранга Желтовский. А перед нами, развалившись на песке, лежит, опершись на локоть, загоревший до черноты, крепко сколоченный, с фигурой спортсмена, капитан Иванников. На снимке еще несколько человек, сидящих тесно друг к другу. Но мой глаз выхватывает из множества лиц только эти. Почему?

…Теплый вечер. Ласково плещут чуть заметные волны, мягко накатываясь на песок. Мы, четверо, только что искупались в последний раз, обсыхаем. Глядим на солнце, налившееся малиновым цветом, похожее на перезревший плод, который уже не в силах выдержать ветвь, — оно медленно склоняется к морю, подернутому вдалеке сумеречной дымкой, солнце вот-вот коснется его и канет в нем. На пологих, гладких волнах медленно, как бы дремотно движущихся к берегу, — синевато-алый отблеск заката. Еще несколько минут, и волны, когда солнце скроется, утратят свой блеск, станут матовыми, но еще долго на них будут лежать розоватые отсветы.

Не первый день мы провожаем солнце на этом берегу…

Разговаривать ни о чем не хочется, каждого охватила та истома, которая наступает после дня, проведенного в объятиях ласкового моря и на теплом, податливом песке.

Молчание первым нарушает Желтовский:

— А хорошо, братцы, всей кожей и всей душой ощущать мир и благоволение… Вот гляжу на эту водичку и вспоминаю — в сорок третьем, недалеко от этих мест, я десант высаживал, под огнем. Кипело море… Тут, на Черном, я воевать начал, тут и отвоевался…

— За год до конца войны, как и весь Черноморский флот? — спрашиваю я.

— Нет, через полтора года после войны, — отвечает Желтовский. — Я же тральщиком командовал. Море пахал.

— И выпахивали что-нибудь?

— Выпахивали… Тут этого добра хватало.

Желтовский задумчиво, неторопливо рассказывает, что после войны возле берегов было обнаружено немало мин, затаившихся на дне и плавающих — сорванных штормами со своих мест.

— Может быть, и до сих пор еще какая-нибудь из года в год по волнам мотается, своего часа ждет, чью-то смерть бережет… — говорит он под конец.

Из нашей четверки только я и Желтовский прошли, через войну. Капитан Иванников был курсантом, когда она кончилась, на фронт не успел. А Володя совсем мальчишкой был, да и жил где-то в деревне близ Тюмени, в местах от войны весьма отдаленных. Все мы в этот вечер меньше всего были настроены рассуждать о войне. Но после того, что мы услышали от Желтовского, разговор как-то само собой пошел о ней. И главным образом не о той войне, после которой прошло уже довольно много лет, а о той, которая может в любой день начаться. Еще свежи в памяти были недавние по тому времени события в Ираке, Ливане, Иордании, Сирии. Мы знали, какое напряженное положение было на нашей границе с Турцией, совсем недалеко от мест, где мы так безмятежно проводили свои отпуск. И знали, что далеко-далеко на востоке, на берегу Тайваньского пролива, не умолкают пушки. Искры пожара, который мог охватить всю землю, тлели тогда в разных концах ее, разгораясь порой в заметное уже издалека пламя.

Мы молча слушали, как Желтовский, глядя в тускнеющее море, говорил в раздумье:

— Сидим мы здесь на песочке, и кажется — во всем мире такая тишь, и волна штилевая, чуть слышно лопочет… И на душе покой, и не хочется нарушать его никакими мыслями о том, что где-то есть такой берег, на котором вот так открыто сидеть — смертельно опасно. Есть ведь такие берега…

— Не хочется — так зачем же думаете? — перебил Желтовского, усмехнувшись, Иванников. — И вообще, хватит тут лирикой заниматься! Пойдемте лучше в преферансишко перекинемся.

Никто не откликнулся на предложение Иванникова, а Желтовский, тот вроде и совсем не расслышал его слов, смотрел в море, на котором все бледнее и бледнее становился отсвет канувшего за горизонт солнца.

— А может быть, сюда картишки принести? — не унимался Иванников. — Здесь еще долго светло будет… Петрович, сбегай-ка!

Но Володя не шевельнулся. Наверное, и ему не хотелось ничем нарушать очарования этого закатного часа. А Иванников, похоже, не понимал этого… Но он замолчал, видя, что никто не откликается на его предложение.

Так мы все молчали, лежа на теплом песке, смотрели в еще розоватую от заката даль, думали каждый о своем. А я думал о тех словах, которые только что произнес Желтовский: «А ведь есть такие берега…» Он, как и я, как все мы, пережившие войну, наверное, никогда не сможет забыть ее и навсегда сохранит в душе чувство настороженности, тревоги: «А что, если снова?», свойственное людям нашего поколения. Но почему — только нашего? Вот лейтенант Володя Петрович, по внешнему облику фатоватый — ох уж эти его пошлые усики, никак не может понять, что они вовсе не красят его лица. А впрочем, пусть носит какие ему угодно, дело не в усиках… А парень он серьезный, думающий. И в училище он пошел, я знаю, по призванию. Когда в прошлом году окончил училище, то попросился, чтобы назначили в Закавказский округ. Почему? На этот вопрос Володя, покраснев, как девочка, ответил мне так: «В случае чего — поближе». Парень считал, что на юге у нас самая «горячая» граница. Может быть, так оно в то время и было…

Помню, как наше общее молчание нарушил Желтовский:

— Черт возьми, как быстро жизнь катится… Давно ли я был в том возрасте, в каком сейчас наш уважаемый Петрович. Был я горд и счастлив, что кораблем командую, хотя корабль тот из самых малых тральщиков на флоте, команду имел всего двадцать шесть военно-морских душ…

— Наш Петрович, наверное, тоже был так же счастлив, когда в первый раз взвод принял. — Иванников лениво повернулся к Володе: — А, Петрович?

Петрович промолчал. Уже не впервые я замечал, что он отмалчивается, когда Иванников говорит с ним таким вот снисходительно-покровительственным тоном. Отношения между ними как будто приятельские, но все время я ощущаю в них какую-то натянутость. И причина, мне кажется, вовсе не в том, что Иванников — капитан, а Володя — только лейтенант. Мне кажется, что Володю с Иванниковым связывает главным образом лишь то, что они живут в санатории в одной комнате и питаются за одним столом. Общего между ними мало.

А Желтовский, наверное, и не заметил, как неловко повис в воздухе вопрос Иванникова, и продолжает вспоминать вслух — за ним водится такая слабость, простительная, если учесть его возраст — он постарше меня.

— Только подумать, — с улыбкой, словно иронизируя над самим собой, тем давним, рассказывает Желтовский. — В субботу, двадцать первого июня сорок первого года, сидели мы вот так же на песочке на берегу с моей дражайшей Ниной Николаевной и планировали, как на следующий день, в воскресенье, в загс отправимся, для оформления отношений. А пришлось мне не в загс, а на корабль, по готовности номер один, еще до того, как солнышко взошло. А утром мы уже бухту тралили и смотрели в небо: не летит ли снова немец…

— Ну, а как насчет загса, когда же удалось? — спрашивает Иванников.

— Выполнили план! — улыбается Желтовский. — Спасибо командиру моему, капитан-лейтенанту Федосееву Ивану Кузьмичу, вечная память ему, в Севастополе потом погиб. Знал он о моих намерениях и, когда к пирсу встали вместо подорванных тралов новые взять, сам мне приказал: «Пока стоим, валяйте полным ходом за невестой и — в загс, час сроку даю». Уложился в установленное время. И опять — на тральщик, рогатую ловить.

— Рогатую? — переспросил Петрович.

— Рогатой смертью матросы плавающие мины прозвали, — пояснил Желтовский. — Эх, молодость, молодость! Со смертью самой шутить готова.

— Что же, молодость — она во всех обстоятельствах остается сама собой, — заметил я на это.

— Пожалуй, — согласился со мной Желтовский. Он помедлил, как бы задумываясь над внезапно пришедшей к нему мыслью. — Остается-то остается… Но, как полагаете, Андрей Константинович, в чем коренное отличие между нами, когда мы были молодыми, и нашими цветущими партнерами? — Он показал на Иванникова и Володю.

— Полагаю, дети менее совершенны, чем отцы, — ответил за меня Иванников.

— Ну, в мои сыновья, дорогой мой, вы по возрасту не подходите, — обернулся Желтовский к Иванникову. — В племянники — еще куда ни шло… А насчет различия… Не проблему отцов и детей я в виду имею. Другая проблема меня интересует.

— Какая же? — улыбнулся Иванников.

— Проблема, так сказать, общая, — ответил Желтовский. — Все возрасты задевающая. Как бы вам сформулировать точнее… Проблема соответствия психики обстановке.

Я жду, что же еще скажет Желтовский? Ждет и Иванников, с любопытством глядя на него. Только лейтенант Володя, кажется, совсем не заинтересован философическими рассуждениями Желтовского и смотрит в море, на поверхности которого гаснут последние краски заката.

— Понимаете, — говорит Желтовский, обращаясь не столько ко всем троим, сколько ко мне одному, — сколько я себя помню в, так сказать, сознательной жизни, начиная с пионерского возраста, я в молодые годы да и мои ровесники росли с полным пониманием, что война обязательно будет. Это понимание и ожидание стало для нас одной из норм жизни. А в нынешнее время? Молодые, да только ли молодые, — все живут с таким настроением, что война то ли будет, то ли нет. И есть немало людей, которые склонны думать, что ее не будет потому, что ее быть не должно, — при этом Желтовский иронически улыбнулся. — Некоторые люди у нас относятся к военной опасности так, как поступает страус, когда ему что-либо грозит.

— Зажмурится, спрячет голову?

— Вот именно! — рассмеялся Желтовский.

— И все-то вы нас мобилизовываете, — с усмешкой протянул Иванников. — А не окунуться ли нам еще разок, на сон грядущий? Люблю поплавать после заката.

— Прохладно уже, не хочется, — поежился Желтовский.

— Ну, если уж флот воды забоялся, то что же нам, пехоте, делать? — Иванников приподнялся. — А все-таки, может быть, окунемся?

Но никому так и не захотелось лезть в воду, Иванников тоже не тронулся с места.

— Вот вы насчет жирафа тут примерчик привели, — вдруг вспомнил он сказанное Желтовским. — А зачем нам, собственно, раньше времени мыслями терзаться — будет ли, да что и как? Все равно, если и будет, то, наверное, совсем не так, как мы себе представляем. И вообще, что может измениться в результате наших мучительных размышлений?

— Мы сами, — ответил Желтовский. — Разве этого так уж мало?

— А что мы? — В голосе Иванникова прозвучала грустная усмешка. — Я, конечно, понимаю роль человека в современной войне и прочее, тому учен и подчиненных учу. Но только считаю, что нечего голову ломать раньше времени. Все равно ведь, ломай не ломай… Надо пока что брать от жизни все, что она дает, делать то, что от тебя требуется, и не более того, а прогнозами пусть высшие умы занимаются. Вот и вся философия.

— Ну разве это философия? — Желтовский посмотрел на Иванникова как бы даже с сожалением. — Брать, что возможно, делать только самое необходимое — это программа для простейших организмов.

— А знаете, после того как целый год в казарме крутишься, хочется хотя бы недельку-другую побыть на положении простейшего организма, — признался Иванников, — чтобы море, солнце и никакого утруждения мозгов.

— Что же, в этом есть резон, — неожиданно миролюбиво согласился Желтовский. — Но только голова у человека устроена несколько несовершенно. Не может на время очередного отпуска отключаться.

— Моя может, — рассмеялся Иванников. — Нельзя не отключаться. А иначе нервных клеток до пенсии не хватит.

— Что ж, бережливость — похвальное качество, дорогой мой капитан…

— Смотрите, что это там такое плывет?!

Этим возгласом лейтенанта Володи был прерван ленивый диалог Желтовского и Иванникова, и мы все обернулись туда, куда указывал Володя. Неподалеку от берега, в сумеречном свете исчезали уже последние отсветы заката, и вода была по-ночному синевато-серой, на ней виднелся какой-то круглый предмет. Его медленно, мягкими, еле заметными толчками слабенькая волна гнала к берегу.

Володя, заинтересовавшись, поднялся, подошел к самой кромке, так что крохотная, словно сонная, волна оплеснула его босые ноги, стал всматриваться.

Собственно, ничего примечательного в гонимом волною к берегу предмете для нас не было и быть не могло.

Но мы, следуя примеру Володи, внимательно смотрели на воду, стараясь угадать: что же это там плывет к берегу? Безделье, как известно, могучий стимул любопытства.

— Не то чурбан, не то бочка, — присмотревшись, высказал я предположение и крикнул Володе: — Петрович! Что там?

— Нечто рогатое! — весело откликнулся тот. — Коряга, наверное.

— Позвольте, позвольте… — вдруг забеспокоился Желтовский. — Где мои очки? — Он нагнулся к своей одежде, зашарил по карманам, отыскал очки, торопливо нацепил их и, шлепая босыми ногами по сырому песку, подбежал к Володе, весь вытянулся в сторону моря вглядываясь. Я и Иванников, заинтересовавшись, почему так засуетился наш кавторанг, присоединились к нему.

Подталкиваемый волнами к берегу, неизвестный предмет находился еще далековато, и разглядеть его как следует было трудно. Пожалуй, мы и не проявили бы такого интереса к нему, но нас заразил своим любопытством Желтовский. Он продолжал всматриваться, даже вошел в воду дальше, чем в ней стоял Володя.

Я смотрел на предмет, плывущий по воде, не особенно задумываясь, что же это такое? Но почему так взволнован этим Желтовский?

Вот он повернулся, вышел из воды, смущенно улыбнулся:

— Померещилось, мина плавучая, с войны по морю болтается.

— Может быть такое?

— Ничего невозможного. Известен случай — в Северном море английский пароход подорвался через пятнадцать лет после первой мировой войны. А после второй только четырнадцать лет прошло.

— Что же, недоработали вы, пахари моря?

— Почему недоработали? Наша совесть чиста. Однако случайности не исключены. К счастью, к нам плывет всего-навсего коряга.

— Точно, коряга, — подтвердил подошедший к нам Володя.

Мы все вновь уселись на песке. Он еще хранил дневное тепло, и сидеть на нем было приятно.

— А что, если бы мина? — спросил Желтовского Володя.

— Ну что, — спокойно пояснил тот, снимая очки, — если бы волна накатила ее на берег и кувыркнула о камешки, наша с вами беседа закончилась бы навсегда. Еще, глядишь, и санаторию досталось бы…

— Смотрите! — вдруг вскрикнул Володя, вскакивая.

Качающийся на прибрежной волне предмет был уже в каких-нибудь двадцати — тридцати метрах от берега, и, хотя было уже совсем темно, разглядеть его теперь можно было лучше, чем раньше. Что-то круглое, прямые отростки наверху…

— Мина! — поднялся Желтовский.

— Володя, куда? — ахнул я, видя, что Петрович снова бежит к воде.

— Лейтенант, назад! — властным командирским голосом прокричал Желтовский. Но Володя не слушал. Бежал к качающейся на воде черной округлости с прямыми рожками поверху, которая то скрывалась под набегавшей волной, то вновь показывалась над нею.

— Пропадет парень… — растерянно пробормотал Желтовский. — Надо не к мине, а от нее, людей предупредить… — И вдруг по-молодому резво помчался вслед за Петровичем к воде.

Я растерялся: спешить за Желтовским, чтобы удержать Володю, или бежать в санаторий, предупредить?

Я вбежал в воду и остановился, увидев, что Желтовский и Володя не спеша идут обратно.

— А ведь и в самом деле коряга! — сказал Желтовский, поравнявшись со мной.

— Пень сосновый с сучками, — уточнил Володя. Вид он имел несколько сконфуженный.

«Володя, Володя, — подумалось мне, — как жаждешь ты подвига! Но подвиг без необходимости — не подвиг. Впрочем, ты был уверен, что необходимость есть».

— А где же капитан? — удивился Желтовский.

И впрямь Иванникова с нами уже не было. Никто не заметил, когда и как он исчез с пляжа.

Мы посидели еще немножко на песке, поговорили о том о сем. Но становилось уже прохладно, и мы решили вернуться в санаторий. Когда мы шли обратно, нам навстречу попался Иванников.

— А я за вами! — как ни в чем не бывало заявил он. — Кино начинается.

— Куда же вы исчезли? — поинтересовался Желтовский.

— За спичками ходил.

— Допустим…

— А что, что? — как-то весь встрепенулся Иванников. — Вы подумали, я испугался мины?

— Это вы подумали, а не мы! — съязвил Желтовский.

Иванников не нашелся, что ответить.

С того случая он как-то откололся от нашей компании, почувствовал себя в ней совсем чужим.

Был ли Иванников трусом от природы? Не знаю… Как-то однажды, еще до того случая на пляже, он рассказывал, что, будучи курсантом, храбро ринулся один на нескольких хулиганов, оскорбивших его и девушку, с которой шел. Верю, эту историю он не выдумал. Но Иванников, видимо, относится к тем людям, которые, может быть, и способны пойти на все, если затронуты они лично, но не решатся и на малую долю риска, если дело касается других.

Я гляжу сейчас на эту старую и в общем-то ненужную мне карточку и размышляю: а что, если дело дойдет до более серьезных испытаний, перед которыми в любой день можем быть поставлены мы все? За Володю Петровича я уверен. А вот Иванников… Как важно воспитать в себе чувство готовности к неожиданному, грозному для всех!

Стоит ли и дальше хранить фотокарточку, напомнившую обо всем этом? Не таким уж выдающимся событием в моей жизни был тот разговор на пляже и маленькое происшествие, кончившееся вполне благополучно. Порвать? Я не люблю беречь случайные курортные снимки. Это единственный сохранившийся из них. Но может быть рассказать об этой истории сыну? Рассказать, чтобы он стал схож с лейтенантом Володей Петровичем не только именем.

Интересно, каков сейчас Петрович? Почему-то я уверен, что он продолжает служить в армии, и успешно. Помнит ли он про тот вечер, когда с безрассудной храбростью бросился в воду, готовый на риск ради других?..

Глава восьмая

ПРИКАЗ ОЖИДАЕТСЯ

1

Медь оркестра заполняет все вокруг величавой мелодией «Интернационала». Я стою навытяжку, приложив руку к козырьку фуражки. Как всегда, когда слушаю наш партийный гимн, я взволнован. Он звучит не только в моих ушах — в самом сердце. И часто при звуках «Интернационала» я вспоминаю, как услышал его впервые в жизни — малышом-первоклассником, зимой девятнадцатого года, когда сибирский наш город, где тогда жили мои родители и где родился я, освободили от белых. На площади перед собором хоронили коммунистов, расстрелянных колчаковцами перед уходом. Протиснувшись в толпе с несколькими приятелями вперед, я смотрел на гробы, обитые кумачом, стоявшие у края только что вырытой в мерзлой земле братской могилы. На них с посеребренных инеем ветвей медленно слетали и опускались на алое белые хлопья. И все мое ребячье существо в ту минуту было наполнено неведомой мне прежде мелодией, грозной, зовущей к каким-то еще непонятным мне высотам. Все во мне пело тогда: «Весь мир насилья мы разрушим…» Может быть, уже тогда я впервые, нет, не просто узнал, а своим мальчишеским сердцем почувствовал, как прекрасно и свято дело тех людей, песня песен которых — «Интернационал».

«И если гром великий грянет…» — громово взывают трубы. Я слушаю, стараясь, чтобы ни на миг не дрогнула рука, поднятая к околышу фуражки, а в памяти встает белое снежное поле под Корсунью в феврале сорок четвертого года, поле с темными пятнами свежих, еще не запорошенных воронок. Поле, за далеким краем которого зарылась в мерзлую землю эсэсовская дивизия — на нее мы должны наступать. Траншея, в которой я стою вместе с бойцами, готовыми к атаке. Яростный грохот батарей позади, только что начавших артподготовку. И то, как где-то в глубине моего существа в эту минуту тревожного ожидания, когда не хочется думать, пройдешь ли живым до конца боя, где-то в самой, сокровенной глубине души звучит: «Это есть наш последний…»

«…Воспрянет род людской!» — в последний раз возвещают трубы. Я отрываю ладонь от головы. Вольно! Опершись руками на парапет трибуны, обтянутой алой тканью, гляжу вниз, в стороны, где толпится народ: еще секунду назад все головы были неподвижны, толпа была похожа на неожиданно замершее море. Сейчас по этому человеческому морю проходят легкие волны, и негромкий гул голосов похож на ровный шум катящихся валов в слегка ветреную погоду.

Митинг окончен. Но все мы, представители городских властей и командования гарнизона, не спешим уйти с трибуны. Праздник продолжается. Праздник освобождения города от оккупантов в сорок четвертом году. Рядом со мною стоит, чуть сутулясь, полноватый полковник, на его висках — серебро седины, на кителе — широкая, размером чуть ли не с ладонь — колодка орденских планок — повоевал на своем веку старик. Это командир дивизии, когда-то освободившей город. Возле него несколько пожилых уже людей в штатском — ветераны этой же дивизии. И полковник, и все они приехали из разных мест на праздник по приглашению городских властей. В скольких городах на таких праздниках имею право быть я? Трудно даже подсчитать… Да и что подсчитывать. Меньше всего мы, кто воевал, думали тогда о будущих почестях. Да не заботимся о них и сейчас. «Сочтемся славою, ведь мы свои же люди…»

Оркестр играет что-то веселое. Сквозь эту мелодию временами прорываются слова разных песен, которые одновременно запевают молодые голоса то тут, то там в толпе, заполнившей всю небольшую площадь при въезде в наш городок: в нем центр начинается прямо с окраины, где в крутых скалистых берегах течет бурная, сбегающая с гор, лихо, в пене, скачущая по камням речка. В город ведет перекинутый через нее однопролетный мост, и сразу от моста начинается наша главная городская площадь, на которой — старинный костел, рядом — дом с тремя башенками, на протяжении истории бывший резиденцией городских властей, попеременно австрийских, польских, венгерских, ибо городок при перекраивании границ то и дело попадал в новое государство. Сейчас в этом здании — городской совет, и на старом его флагштоке, видавшем разные флаги, ветерок полощет ало-голубое знамя Украинской республики, поднятое сегодня по случаю праздника. Перед горсоветом и высится та трибуна, на которой мы стоим. Сейчас, пока играет музыка и все ждут продолжения празднества, я всматриваюсь в толпу, заполонившую все пространство возле трибуны. Где-то в толпе должен быть сын. Еще в начале митинга я заметил его — он стоял вместе с Фаей и еще с какими-то парнями и девушками. Теперь линию электропередачи тянут уже совсем близко к городу, и наш Владимир часто наведывается домой.

Музыка резко обрывается. На несколько секунд воцаряется тишина. Уши улавливают только глуховатый шум, который возникает всегда от большого скопления людей, даже если они молчат.

Все лица обращены к дальнему краю площади, откуда на нее с главной улицы неторопливым торжественным шагом выходит небольшая колонна людей. Они идут, стараясь держать строгое равнение и шагать в ногу, но это у них не очень получается. Одеты они кто во что, но почти все подпоясаны по-походному, и у каждого за плечом, на ремне, оружие — старые карабины времен Отечественной войны, охотничьи ружья, разномастные винтовки, какие теперь можно увидеть разве что у ночных сторожей. На шапках, кепках и на темных шляпах, какие принято носить в здешних местах и в городе, и в деревне, — алые ленты наискосок, партизанский знак. В колонне не видно молодых. Но даже те, кому годы изрядно прибавили полноты или согнули плечи, стараются сохранять осанку, выглядеть такими, какими были они двадцать с лишним лет назад.

Гремит усиленный репродукторами голос:

— Слава нашим героям-партизанам! Слава тем, кто не покорился врагу!

И вся площадь вдруг взрывается аплодисментами — словно горный обвал, раскатываются они.

А колонна старых партизан продолжает идти через площадь, запруженную народом, и люди расступаются перед ними, образуя широкий живой коридор, и над головами людей, словно крылья множества светлых птиц, плещутся ладони. И вдруг я замечаю позади всех, на краю примыкающего к площади газона, кучку молодых длинноволосых парней. У одного из них за спиной — гитара на шнурке. У другого на животе — транзистор, висящий на ремешке, перекинутом через шею. Парни стоят, раздвинув ноги, засунув руки в карманы, вид у них демонстративно скучающий, они смотрят на заполнивших площадь людей, как аристократы на плебс.

Откуда это у них? Кто воспитал их такими? В чем наш, отцовский просчет? Все ли мы вовремя учли? Ведь росли эти парни в пору, когда многое ломалось и переиначивалось в сознании — вспомнить хотя бы сложные пятидесятые годы. Да и другое… Вон у одного из этих лохматых парней транзистор. Чуть тронь регулятор — и слушай заграницу. Какой прямой путь имеет теперь к нашим сыновьям голос наших врагов, в какой обманчиво привлекательной конфетной упаковке умеют они преподносить яд для душ, как ловко бывает этот яд сдобрен фальшивой доброжелательностью и сочувствием. Всегда ли вовремя умеем предупредить и нейтрализовать действие этого духовного яда? Всегда ли оперативно применяем противоядие? Увы, не всегда. И вот вызревают такие юнцы. Пусть их не так уж много. Но они есть, эти молодые скептики, зараженные иронией к тому, что для нас свято, равнодушием к тому, что волнует всех. Не могу себе представить, чтобы среди этих мог оказаться мой сын. И не могу представить их в солдатской форме…

Колонна старых партизан приближается к мосту. Представляю, как бьются сейчас сердца многих из них, как застилает им глаза светлая слеза воспоминаний. В сорок четвертом году, когда в городе еще были немцы, партизаны отбили у них мост, который те при отступлении собирались взорвать. Партизаны удерживали его до подхода наших частей. Возле моста, у самого края береговой кручи, высокий обелиск из светло-серого гранита, такого же, из которого состоят береговые скалы. Под этим обелиском лежат боевые побратимы тех, кто сейчас со старым партизанским оружием шагает в колонне через площадь…

Может быть, среди тех гонцов, что стоят кучкой в стороне и с улыбочкой, засунув руки в карманы, смотрят на собравшихся на площади, есть сыновья и внуки лежащих под сенью обелиска? Очень возможно…

На той стороне реки, из-за одетого лесом холма, за которым проходит шоссе, взлетают сразу несколько разноцветных ракет. Они рассыпаются в голубом безоблачном небе, словно мгновенно расцветают в нем большие огненные волшебные цветы. Видно, как из-за холма, над которым еще опадают в небе последние огненные лепестки, на шоссе показываются бронетранспортеры, на головном — плещется большой красный флаг. Бронетранспортеры тормозят, немного не дойдя до моста. С них резво спрыгивают солдаты в касках, с автоматами в руках, за спинами развеваются плащ-палатки. Солдаты бегут к мосту, проносятся через него, вбегают на площадь. Полное впечатление стремительной атаки… И снова в небе — теперь уже над самым мостом, над площадью, прямо над нашими головами, — сверкающее огненноцветье ракет, во всю мощь гремят трубы оркестра, стоящего недалеко от трибуны. Солдаты, пробежавшие через мост, уже строятся в четкие ряды.

— Колонны солдат и партизан, встретившись возле обелиска, сливаются, образуя единый строй. Резко оборвав мелодию, смолкает музыка. По свободной от людей части площади, пересекая ее, к солдатам и партизанам бегут малыши, мальчишки и девчонки, в белых рубашках, с букетами в руках. Подбежав к строю, ребята рассыпаются вдоль него, и вот уже у каждого солдата, у каждого партизана в руках горят яркие июньские цветы. А ребята так же стремительно убегают, и, словно тысячи звонких крыл взмахнули разом, вслед им звучат рукоплескания.

…И опять музыка. Торжественная и немного печальная. Из замершего строя выходят по одному молодые бойцы и ветераны, каждый бережно кладет свой букет к подножию памятника и возвращается в строй. А потом к обелиску несут большие венки. Венки от жителей города тем, кто отдал свою жизнь за его освобождение.

Снова тишина. Тишина, словно звенящая от напряжения. Минута молчания в память павших… Все, кого вместила просторная площадь, недвижимы. Все лица, тысячи лиц, обращены к обелиску. Тысячи лиц — как одно лицо, скорбное, сосредоточенное.

Сердцем отсчитываю секунды. Одна, другая, третья… Такая минута молчания, минута памяти и благодарности, минута строгого размышления всегда кажется очень долгой, секунды ее весомы, ибо каждая из них вмещает очень многое… Для нас. Для старых и молодых. А для тех, что стоят с гитарой, руки в брюки?.. Но кто виноват, что они выросли такими? Не на кого нам, отцам, пенять. Не на кого…

Упала последняя секунда минуты молчания. Пружинистая, подкидывающая музыка марша. Начинается заключительная часть праздника — наш маленький парад. Старательно, но не очень успешно «давая ногу», проходят ветераны-партизаны, чеканят шаг солдаты, держа автоматы наперевес, и следом за ними, под барабанный бой легко шагают пионеры с погонами и нарукавными знаками юнармейцев, в пилотках, сдвинутых набекрень, ремешками пристегнутых к подбородкам. Я гляжу на них и вспоминаю, как лихо в прошлое воскресенье бежали с игрушечными автоматами за настоящими танками эти двенадцати-тринадцатилетние вояки, когда на лугу за городом проводилась военная игра. Для нее, по моей просьбе, Порываев распорядился выделить три танка. То-то радости было у ребят, когда они увидели, что игровую атаку будут поддерживать настоящие боевые машины! С каким упоением мчались эти мальчишки и девчонки вслед за ними в свой игрушечный бой.

Многое повторяется в жизни… Когда-то и я и мои сверстники вот в такой же пионерской форме, только без погончиков и без пилоток, играли в «красных» и фашистов, — мы уже тогда знали, что такое фашизм; с деревянными самодельными винтовками и трещотками, изображавшими пулеметы, сражались за то, чтобы отстоять свое отрядное знамя и захватить знамя «противника» — другого такого же отряда. А потом наступило время, и пришлось нам участвовать в настоящей войне…

Как мне хочется — как и всем отцам! — чтобы этим ребятам никогда не пришлось воевать по-настоящему! Но именно для этого они должны научиться чувствовать себя воинами.

Пионеры прошли и выстроились рядом с солдатами и партизанами. Что ж, праздник проходит удачно. Недаром мы с секретарем горкома вместе думали, как лучше провести его совместными силами города и гарнизона.

Середина площади пуста. Сейчас начнутся выступления физкультурников, потом — самодеятельность. Городской хор у нас знаменитый… Побуду до конца. Как-никак я представитель командования на празднике.

Стремглав выбегают на площадь девушки в синих, плотно облегающих тела гимнастических костюмах, в их руках развеваются полупрозрачные, словно сотканные из воздуха, алые шарфы…

Кто-то осторожно трогает меня сзади за локоть. Я оборачиваюсь. Николай Николаевич Порываев.

— Дело есть, срочное! — вполголоса говорит он. — Извинитесь перед отцами города, и поехали.

Уже через минуту мы сидим с Порываевым в его «Волге», которая ждала возле площади за углом, пока он подымался на трибуну. Николай Николаевич только что из округа, куда его вызвали внезапно сегодня утром, — я об этом даже не успел узнать. По пути оттуда он заехал за мной. Видно, дело и впрямь неотложное, если Николай Николаевич не стал ждать ни минуты. Я сижу рядом и жду, когда он заговорит. Но комдив молчит. Значит, дело сугубо секретное, такое, что даже сержанту — водителю машины знать не положено. Потерплю, пока приедем в штаб. Но что за дело, я, кажется, начинаю догадываться…

— Как самочувствие? — вдруг спрашивает меня Порываев.

— Вполне нормальное. Даже приглашение от властей принял на банкет по случаю годовщины…

— Ну, тогда лады, — удовлетворенно кивает он. — Я тоже получил. Да вот только… — Порываев не договаривает, а я не спрашиваю.

И лишь когда мы приезжаем в штаб дивизии и входим в кабинет Порываева, он, позвонив дежурному, чтобы вызвали начальника штаба, говорит мне:

— Приказано быть в готовности. Приказ может поступить даже завтра. Идет вся дивизия.

— К соседям? — догадываюсь я.

— Да. Но где пойдем, нам сообщат позже. Когда поступит приказ, личный состав должен будет знать одно: выходим на учения.

— На совместные с союзниками?

— Не знаю, на совместные ли… Может быть, получим особую задачу. Обстановку-то знаете…

Я знаю. У наших друзей за последние дни по всей стране все сильнее кипят политические страсти. Местами уже подняли голову фашисты, рядящиеся в демократов. Совершено несколько террористических актов. И в несомненной связи со всем этим возле западных границ наших друзей и союзников начались большие маневры бундесвера. Об этом последнее время много пишут газеты, передает радио, говорим и мы солдатам на политинформациях, подчеркивая, что обстановка тревожная.

Я сосредоточенно слушаю толчки своего сердца: медленно, но безостановочно оно наполняется тревогой, сколько забот возникает сразу…

Мы много месяцев ждали приказа о выходе на учения за рубеж, ждали их как праздника, на котором можно будет и других поглядеть, и себя показать. Но учения, вероятно, будут очень трудными, могут встретиться любые неожиданности. Конечно, мы всегда готовим людей к тому, чтобы любая неожиданность была для них ожидаемой, — на том стояла и стоит вся наша политработа, и солдат всегда должен быть солдатом, готовым выполнить любой, самый внезапный приказ. Но чем он внезапнее, тем труднее его разъяснить, а ведь чем лучше мы разъясним, тем легче приказ выполнить. «Каждый солдат должен понимать свой маневр» — это еще Суворов сформулировал.

Видимо заметив мою озабоченность, Порываев говорит:

— Не знаю, сколько времени до выхода осталось — день или больше. Но надо сделать так, чтобы тревога никого не застала врасплох. Получим задачу — на марше доразъясним. Так что готовьте своих политотдельцев. — Он спохватывается: — Да что мне вас наставлять? Ученого учить — только портить. — И вдруг внимательно заглядывает мне в глаза: — Что-то видик ваш мне не очень нравится сегодня. Как сердце-то, если по-честному?

— Да все в порядке, я уже вам говорил.

— Ну-ну… — Порываев на несколько секунд задумывается о чем-то, потом говорит: — Чувствую, придется нам в любом случае в заграничных пределах помотаться по-фронтовому. Может быть, стоит вам, Андрей Константинович, поберечься? Вот и Пал Саныч рекомендует…

— Это в каком же смысле поберечься? — настораживаюсь я. — Остаться, что ли? Пока что я на строевой службе. Или вы предпочитаете в такой поход отправиться без меня?

— Ох, дорогой мой, зачем же на меня напраслину возводить? — шутливо-обиженным тоном отвечает Порываев. — Вы же знаете… Что́ нам объясняться в теплых чувствах? И так мы друг другу ясны.

Что верно, то верно. Мне вспоминается: еще в начале весны, когда я прихворнул и Пал Саныч начал намекать, не пойти ли мне на комиссию, у меня состоялся с Порываевым разговор, дружеский и откровенный.

«И вам и мне отставка маячит, — помнится, сказал он тогда и вздохнул. — Скоро и командира дивизии не сыщешь, который войну видел, не то что кого помоложе…»

Да дело не только в возрасте. Закон жизни: молодые должны успеть научиться. Надо уже сейчас думать, кому передать дело. Не Кобецу же… Вот такому бы, как Сережа Бахтин, будь он чуть поопытнее и постарше. Или такому, как Левченко…

Эти мысли, уже не новые для меня, идут сейчас за строем других, еще более заботящих меня в эту минуту мыслей: какие распоряжения надо отдать перед маршем, что́ сделать самому, как только Порываев подробнее расскажет об указаниях, полученных в округе. Наверное, сразу же придется собрать политотдельцев, поставить задачу каждому, послать в части… Жаль срывать людей с отдыха, сегодня воскресенье. Но ведь и сам поеду куда-нибудь в полк. Куда целесообразнее?..

Входит запыхавшийся начальник штаба. Его только что разыскали на рыбалке неподалеку от города: он страстный любитель ловить форель.

— Успели что-нибудь поймать? — спрашивает Порываев.

— Четыре штуки… — улыбается начштаба. — Ну, остальные пускай пока нагуливают вес. — Порываев оглядывает нас; выражение его лица делается сосредоточенным, весь он сейчас уже в деле, ради которого так срочно собрал нас. Мы достаем блокноты, чтобы «взять на карандаш» его указания, а затем высказать свои соображения. Наш маленький дивизионный «военный совет» начинает свою работу.

2

Со вчерашнего дня, когда поступило распоряжение срочно готовиться к выходу, я провел несколько совещаний, побывал у артиллеристов и в полку Рублева — оттуда я приехал только что. Заглянул там в батальон к Левченко. В разговоре с ним вспомнили о Макарычеве. Левченко сказал, что по службе у Макарычева все в норме, и даже более того — его взвод за последний месяц по всем показателям снова вышел в число лучших в батальоне, и многие теперь считают, что с Макарычевым обошлись по партийной линии, пожалуй, крутовато, можно было бы и продлить ему кандидатский стаж. Но Левченко остается при прежнем мнении, полагая, что так получилось по вине прежде всего самого Макарычева — слишком ершисто держался он на партсобрании. Однако Левченко согласился со мной, что главное в каждом человеке — не слова, не поза, а суть. А суть в Макарычеве, я убежден, надежная…

В каждой части дивизии есть у меня свой Макарычев, и не один… Мои армейские сыны. И у Вовки, если его призовут в армию, будут свои заботливые армейские отцы в разных командирских званиях, начиная от старшины…

Уже поздно, наверное за полночь. Надо бы взглянуть на часы, но не хочется подымать руку — какое-то странное оцепенение нашло на меня. Но сон не идет, голова остается ясной-ясной, хотя за день я порядочно устал.

Ночь прохладная, какие всегда бывают здесь, в горах, летом даже в самое жаркое время.

Тишина… Наш маленький город засыпает рано. Сейчас даже на главной улице можно увидеть только случайного прохожего, да разве что какую-нибудь влюбленную пару, Интересно, дома ли уже Владимир? Фая живет довольно-таки далеко…

Тишина-тишина… Только еле слышен в ней далекий ровный гул, напоминающий звук непрерывно идущих поездов. Но никакие поезда мимо нашего города не проходят. Железная дорога в ста километрах, за горами. А шумят это ручьи, речки, водопады. Их множество в окрестностях, все вместе они и создают этот мягкий, журчащий фон ночной тишины.

Я подхожу к окну, шире распахиваю створки. Воздух свеж и чист, как вода горных источников. Он бодрит, снимает усталость, хочется пить его, как освежающую влагу.

Свежесть и тишина… А может быть, уже завтрашнюю ночь я проведу на марше, в машине, идущей в колонне среди сотен других, и в горле будет сухо от пыли. Что ж, не впервой. Но как бы не в последний… Сколько ни тяни, а придется идти на комиссию. Пойду, когда вернемся. Но когда вернемся? Обстановка сложная. С газетных страниц так и тянет запахом гари. Все может случиться.

Выйду-ка подышу…

Выхожу на крылечко, сажусь на верхнюю ступеньку.

Тихо скрипнула калитка. Вглядываюсь: сын? Он. Медленно идет по дорожке, ведущей от калитки к крыльцу. Владимир пока что меня не видит.

— Пап? — удивляется он, подойдя. — Ты что не спишь?

— А ты? — спрашиваю я, хотя отлично знаю, что он провожал Фаю.

— Так, гулял… — нарочито небрежным тоном отвечает Вовка, не желая посвящать меня в подробности своей личной жизни. Он садится рядом со мной на ступеньку. Тянется к карману за сигаретами, но, поглядев на меня, задерживает руку: наверное, вспомнил, что табачного дыма я с некоторого времени не переношу.

— Кури, кури! — говорю я. — Ведь на дворе — не в комнате.

«Кури, кури». Давно ли сын и показаться мне не посмел бы с папиросой. А знаю — курить он начал с восьмого класса.

Спрашиваю:

— Когда у вас заканчиваются работы на линии?

— Недели через две дотянем до конечной опоры.

— И куда ты потом?

— Не знаю… Наверное, устроюсь здесь в городе работать. На монтаже подстанции, мне предлагают. Буду готовиться за десятый.

— Ну, а дальше?

— Сообразить надо…

Вовка молчит, задумчиво курит. Потом говорит тихо, как бы не вслух, а про себя:

— Я же не один решаю.

— Ну, а если бы Фая в консерваторию поступать надумала — у тебя голос бы открылся? Бас или тенор?

— Шутишь, пап. А я всерьез.

— Ты всерьез думаешь, что твое призвание — точные науки? Ну, смотри, тебе виднее. В конце концов лучше всего человеку удается то дело, которое он больше любит. И к которому больше способен… Однако, по-моему, тебе для точных наук пока что не хватает усидчивости.

— Не исключено, — улыбается Вовка. — А все-таки, разве плохо окончить университет? Не обязательно потом теории разрабатывать или в школе ребят математике учить. Можно выбрать специальность поближе к практике.

— Например?

— Электронные машины рассчитывать. Ну, что-либо в этом духе. Там видно будет. Важно получить диплом.

— Поздновато будет тогда выбирать. А ошибка в выборе — несчастье на всю жизнь. Учти, во всем так — в профессии, в дружбе, в любви.

— А разве так не бывает: выбрал сразу — и верно!

— Бывает… Но насчет этого один умный человек, помнится, сказал так: «То, что мы считали воодушевлением, порождено, может быть, мгновением, и точно так же возможно, что мгновение вновь уничтожит его».

— Кто этот умный человек?

— Маркс, Володя. И когда он сказал это, ему было столько лет, сколько тебе сейчас.

— Умный парняга был, оказывается.

— Да уж, ума было не занимать. Он, кстати, был помоложе тебя, когда определил главное дело своей жизни.

— Так то Маркс. Он на сто лет вперед видел. И не для одного себя… Знаешь, пап! — вдруг с каким-то внезапным волнением восклицает Володька. — Вот ты тут Маркса цитировал, насчет воодушевления и прочее. А скажи, ты в самом деле с воодушевлением служишь?

— Думаю, что да… — Я несколько огорошен вопросом. — Ты ведь знаешь. Мы уже говорили об этом.

— Но ведь большинство людей просто исполняют свою должность. Вот мама, например, учит ребят, по программе. Что ей, обязательно воодушевляться?

— Ты не прав! — мягко говорю я сыну. — Уж ей-то о ребятами без воодушевления нельзя. И вообще, воодушевленно можно делать любую работу. Ты же сам рассказывал, как интересно тянуть линию в горах.

— Ну, то работа особого рода! — Что-то вспыхивает в глазах Вовки. — Там каждый день — разное.

— А каждый день разное может быть почти во всяком деле. От человека зависит. Быть просто исполнителями — это только для людей с очень ленивым умом. И ленивым сердцем. Таким не может быть, к примеру, офицер. Как, впрочем, человек и любой другой творческой профессии.

— Офицер — творческая профессия?

— Конечно. И мы с тобой об этом говорили когда-то. Разве принять решение командиру, например, как вести бой, не творчество? Уметь найти из множества возможных решений одно, самое верное, причем в обстоятельствах, которые быстротечно меняются, при условии, когда твоему уму противоборствует ум противника, пусть даже условного, причем ум, может быть, очень сильный. А уметь быстро и верно определить, кому какую задачу поставить, учитывая при этом, у кого какой характер, какая подготовленность… Во всем командиру нужен творческий подход..

— Это с одной стороны, пап, — рассудительно говорит Вовка. — А с другой? В армии со своей самостоятельностью не очень развернешься: все — по уставу, приказ — закон…

— Закон, — соглашаюсь я. — Но должно служить этому закону вдохновенно, а некоторые служат равнодушно. Так лучше им не служить.

— Ты свою службу любишь… — задумчиво говорит Вовка. Сигарета в его руке давно погасла, но он не замечает этого. Некоторое время мы молчим. Только звенит бессонными горными потоками ночь.

Знаю, о чем думает сейчас Вовка. Об этом мы с ним не раз говорили, особенно в последнее время, — о его будущем. За месяцы, проведенные на строительстве электролинии, он очень повзрослел, не столько внешне — разве что немножко подзагорел под горным солнцем и чуточку раздался в плечах, — сколько внутренне. Появилась в его речах этакая неторопливая рассудительность рабочего человека. ЛЭП — это все-таки настоящее производство, коллектив, это не в одиночку от жэка по квартирам ходить. Я рад, что Вовка теперь уже далек от такого «наставника», как Валера, обрел себе новых, настоящих друзей — настоящих людей среди тех, с кем работает, — он мне рассказывал о них. И я знаю, сын заново, по-серьезному задумался о своих перспективах, о том, какой путь ему избрать. Возвращались мы с ним и к тому, не готовиться ли ему к поступлению в училище. Я-то теперь вижу, что сомнения, помешавшие Вовке остаться верным своему прежнему выбору, — наносные. Кажется, он это начинает понимать и сам. Вовка сейчас, можно сказать, на распутье. Хотя и не хочет признаваться в этом.

— А ты знаешь, — говорю я, прерывая затянувшуюся паузу, — оказывается, в городе с высшим артиллерийским, в которое ты поступать собирался, есть пединститут с физматом. Почему бы Фае туда не подать?

— Ну, как-никак разница в дипломах, пап. И кроме того, у Фаи близко от университета тетка живет.

— Разница в дипломах… Тетка… Причины, конечно. Но ведь в жизни не все так, как мы хотим.

— Не знаю… — Вовка несколько растерян. — Надо подумать…

— Решай, брат, пока не поздно. Или, вернее, решайте.

— Я поговорю с Фаей.

— Вот и ладно.

Мы снова молчим. А что, если сын после всех размышлений и переговоров с Фаей окончательно утвердится в своем первом решении, которое вынашивалось им так давно?

На минутку я прикрываю глаза, и мне представляется — мой сын, курсант Владимир Сургин, в мундире с погонами, обрамленными широким золотым галуном, чеканя шаг выходит из строя таких же молодцов, как он, и останавливается, чтобы принять присягу.

Присяга… Помню себя в топорщащейся, только что выданной гимнастерке еще довоенного образца, с отложным воротником, с пустыми, без всяких знаков, петлицами рядового бойца. Мы, новобранцы, стоим на затоптанном сапогами дворе. Ненастный день осени сорок первого. Побрызгивает дождик, серые тучи ползут по небу, и на сердце тревожно: на фронте тяжелые бои, враг наступает…

Помню, вызванный из строя, я, стараясь, чтобы моя рука была твердой, расписался под текстом присяги и остро ощутил, как это отделило меня от самого себя, прежнего, такого, каким я был до того мгновения, когда меня вызвали из строя. Не отрешенность от самого себя, нет, готовность ко всему, — это было главным во мне тогда. Сильнее, собраннее, мужественнее почувствовал я себя с той минуты.

Присяга… Недавно я был с молодыми солдатами нашей дивизии, когда они принимали ее возле обелиска-памятника погибшим партизанам, что стоит у моста при въезде в наш город. Какими серьезными были их юношеские, почти мальчишеские лица, когда замерли они в строю, самом торжественном строю в жизни каждого, кому суждено на малые или долгие годы надеть военную форму. Сегодня, в день освобождения, мимо памятника прошли те же солдаты, уже не мальчики — воины. А если пойдем за рубеж, они вернутся оттуда совсем возмужавшими, — ничто так не делает взрослым, как чувство ответственности. Армия — школа мужества, даже если нет войны. Пройти ее полезно каждому. А Вовке — тем более. Слишком много еще в нем неустоявшегося. Пусть пройдет школу армии хотя бы в ее «приготовительном классе» — только солдатом. Нет, я не уповаю в том смысле, что она «довоспитает» Вовку, покроет в этом отношении упущения школы и наши родительские недоработки. Есть такие родители, что грозятся: «Вот возьмут тебя в солдаты, там из тебя человека сделают!» Мы воспитали сына, думаю, не так уж плохо. Но и мне и Рине хочется, чтобы он был лучше. И дело в конечном счете не в том, какую профессию наш сын изберет себе — военную или гражданскую. Важно, чтобы он был предан избранному им делу, чтобы выбор его не был случаен. Но в глубине моей души таится уверенность, что Вовка вернется к прежнему своему решению — стать военным.

Тихо, сбоку поглядываю на Вовку, закурившего новую сигарету. Уже мужчина. Взрослый, ответственный за свои решения перед собой, перед близкими, перед обществом… Как это сказал Маркс в семнадцать лет? Главный руководитель при выборе профессии — общее благо и собственное совершенствование. Мой долг отца — помочь сыну найти этого «главного руководителя». Кажется, я кое-что сумел сделать… Наносное в сыне унесется, основное останется. И мне верится — я еще поздравлю его с принятием присяги. Присяги на всю жизнь.

Мне хочется помолчать, пусть Вовка курит свою сигарету. Пусть размышляет. Не буду мешать.

А я думаю тем временем свое. Через три дня — день его рождения. День совершеннолетия, о котором я размышлял так много и так долго готовился к нему. Досадно будет, если дивизия уйдет раньше этого дня. Но ничего не поделаешь, нас могут поднять по тревоге в любой час. А я так хочу в день восемнадцатилетия сына передать ему то, что отложил для него в мою старую полевую сумку. Передать ему мое наследство…

Не сделать ли это на всякий случай сегодня, сейчас? Ведь не известно, что будет потом, после того как прозвучит сигнал тревоги, не известно, когда мы вернемся из предстоящего похода. Да и кончаются походы по-разному…

ВЕЧНЫЙ ПРОПУСК

Повесть

1

Почему часто бывает так: то, чего долго ждешь, приходит словно бы внезапно.

Еще вчера снаружи, на подоконнике, снег лежал, закрывая нижнюю часть стекла, — стерильно белый, пышный, нетронутый. Сейчас я глянул — он, оказывается, опал, посерел, стал ноздреватым. Наверху, как раз напротив форточки, народилась первая сосулька. С нее скатываются крупные, частые капли, и солнце голубоватыми искрами поплясывает в них. А ведь лишь вчера небо было по-зимнему серым и в воздухе вились снежинки.

За окном во всю раму — голубень, небо без единого облачка, чистенькое, словно подсиненное. Воробьи, будто пьяные от первого тепла, ошалело чирикая, носятся мимо окна. Того и гляди какой-нибудь с разлета в стекло врежется. Весну чуют…

А мне грустно. Снова меня атаковала моя болезнь. Вот уже третий день, как я заарестован медициной с крепким содержанием при своей квартире. Девицы в белых одеяниях, приходящие из поликлиники, сосут мою кровь в стеклянные трубочки, на анализ, — я их шутя называю «сестрами-кровопийцами». Они вяжут меня по рукам и ногам проводами, снимая кардиограммы. Не протестуй, Сургин, если уж шестой десяток разменяв, как полагается, уволен из армии по «чистой», в отставку. Лежи спокойно. Да не получается. Все думаю — как там, в техникуме? Кто вместо меня в расписании? Мне ведь так и так придется наверстывать.

А воробьи за окном снуют и снуют… Да, в моем положении и воробью позавидуешь. Не привык я сиднем сидеть, да еще в такую пору. Бывало — с утра в машину и айда в полки! Э, да что о том вспоминать!

Вошла Рина, перекинулась со мной несколькими словами — спешит на работу в свою школу. Спросила, не надо ли мне чего-нибудь? Нет, милая, ничего не надо. Иди спокойно…

Ушла, положив на стул возле дивана свежие газеты и поставив на подоконник несколько фиалок в стакане с водой. Я и спросить не успел, где она раздобыла их в такую раннюю пору? Ведь фиалки появляются обычно лишь тогда, когда уже совсем сходит снег.

Да, газеты… Разворачиваю, как всегда, первой «Правду». По-свежему ломко хрустящий лист пахнет типографской краской.

С нетерпением отыскиваю колонку иностранной информации. Что во Вьетнаме? Снова бомбят. Уже который год. Не хочется верить, ну, а вдруг от этого никак не утихающего огня разгорится большое пламя? Пламя, которое коснется всех. Каждого человека на земле. И врага, и друга, и равнодушного. И тех, кто уже получил от жизни все, и тех, кто еще ничего не успел взять от нее. Коснется меня, Рины, и уж конечно — нашего Володьки, которому сейчас уже двадцать второй год.

Я часто думаю о войне. Бесконечно задаю себе вопрос, который, наверное, волнует многих: будет ли она? А если будет — то когда?

В прежние годы многие люди, чтобы не держать души в страхе, успокаивая себя, рассуждали о войне — да рассуждают и сейчас — так: «Этого не будет, потому что этого не может быть!» Грустная наивность. Они похожи на того скептика, который, впервые увидев в зоопарке жирафа, заявил, что существование такого животного — нереальность. Но возможная война — зверь поудивительнее жирафа, и оттого, что закроешь глаза, ее тень не исчезнет. Эта тень всегда лежит на нас…

Да, к этому трудно привыкнуть. Но кажется, уже начинаем привыкать… Для тех, кто жил несколькими десятилетиями раньше, да и для нас самих еще в недавние годы показалось бы немыслимым жить, зная, что стоит кому-то где-то нажать кнопку — и через несколько минут от тебя и от всего вокруг останется только пепел. Давно ли люди перестали нервно реагировать на каждый признак придвинувшейся войны? Помнится, где-то в году пятьдесят втором над нашим побережьем пролетел зарвавшийся американский самолет. И как только об этом стало известно населению, хозяйки забегали по магазинам, закупая соль, спички, мыло — продавцы радовались: план товарооборота был моментально перевыполнен, А еще лет через десять, помню хорошо, в сентябре шестьдесят второго, когда я еще служил в армии, мне довелось быть, проездом из отпуска, в Крыму. В те дни грозно придвинулась тень войны — был самый острый момент конфликта из-за Кубы. До конца отпуска у меня оставалось еще время, но я поспешил вернуться к себе в дивизию: мало ли что, а вдруг? По дороге в Севастополь, куда я ехал из дома отдыха автобусом и где должен был пересесть на поезд, я не без тревоги рассматривал матросские патрули на развилках и перекрестках дорог — в полной боевой форме, с автоматами и противогазами, а когда, уже в городе, увидел, что причалы и рейд пусты — все корабли флота ушли в море, — то окончательно понял, что обстановка куда серьезнее, чем мне казалось до той минуты. Но в часы, оставшиеся мне до поезда, ходя по городу, я с удивлением наблюдал, что жизнь в нем течет без всяких признаков возможной грозы: отъезжающие не осаждают билетных касс, никто не суетится возле магазинных прилавков; как обычно, сообща и в одиночку бродят курортники, городской пляж полон безмятежно загорающих… Что это, подумал тогда я, непонимание напряженности положения, благодушие? Или просто привычка к постоянной угрозе, под которой мы живем много лет, сознание, что никакая суета не избавит от того, что грозит каждому, не избавит и не уменьшит угрозы? А может быть, и скорее всего именно так: спокойствие, рожденное твердой уверенностью в нашей силе?..

Я часто думаю о войне. И, думая о пей, всегда думаю о сыне…

Сейчас наш Володька держит последние, выпускные экзамены в своем военном училище. Волнуюсь, конечно, за него: экзамены есть экзамены. Но верю: выдержит их с честью. И скоро приедет к нам в отпуск уже лейтенантом. Соскучились мы с Риной по нашему детищу…

Нет, невмоготу мне лежать. Встаю, делаю несколько шагов. Ничего, оно даже лучше на ногах. Выхожу в коридор, отворяю дверь Володькиной комнаты, останавливаюсь посреди нее. В комнате все остается так, как было тогда, когда он жил еще дома… Сложенное кресло-кровать, на котором Володька спал, торшер, собственноручно изготовленный им из водопроводной трубы и тем не менее получившийся довольно изящным, бородатый Хемингуэй на стене рядом с туго набитым книгами стеллажом, стол у окна — пустой, чистый… А когда Володька жил дома, на этом столе было всегда то самое состояние, которое определяется понятием «черт ногу сломит».

Я беру стул, присаживаюсь к Володькиному столу, кладу на него руки, провожу пальцами по столешнице. Она шершава. Володьке стол служил много лет, и на нем остались следы многосторонней Володькиной деятельности: царапины от ножа и прочих инструментов, которыми Володька что-то мастерил, полустертые пятна чернил, красок и клея.

Володька, наш Володька, — военный человек, вот-вот станет офицером, будет командовать людьми… Ко всему этому как-то не могу привыкнуть. Давно ли наш сын был еще школьником, давно ли ему исполнилось восемнадцать?

* * *

Я очень хорошо помню день Володькиного совершеннолетия, вернее — канун его. Помню, как волновался, обдумывая, что скажу ему в этот знаменательный для него да и для нас день. Совершеннолетие — первый экзамен на взрослого человека. Стать им непросто. Сложна школа жизни — от умения впервые ответить улыбкой на улыбку матери до умения выверять поступки и мысли свои по нравственным законам.

Будем считать, что этот первый экзамен Вовка выдержал. Курсант Сургин не на плохом счету. Но самый главный экзамен — на взрослого человека, на гражданина, для нашего сына начнется лишь теперь, когда вместе с новенькими лейтенантскими погонами на его плечи ляжет ответственность не только за себя, но и за тех, кто скоро ему станет подчинен.

Мне хочется сказать сыну: этот главный экзамен будем держать и мы, воспитавшие тебя. Ведь мы за тебя в ответе, ты — наш правопреемник и наследник. Конечно, не в старинном смысле этого слова и не в рублях ему цена.

Твое наследство — иного свойства. В него вложены наши заботы, наша любовь, наши тревоги о тебе. И не только наши, родительские, но и заботы многих — от тети Даши, вашей школьной сторожихи, до генерального секретаря ЦК. Ты наследник и тех, чьи имена врезаны в гранит на кремлевской стене, и тех, которые, как сказал поэт, зарыты в шар земной и чьи могилы безвестны. Тебе и твоим ровесникам принимать в наследство от павших и живых все, сделанное ими, — в этом есть и наша доля. Твое наследство — и весь опыт старших. Опыт верных решений и дорого стоивших ошибок, опыт горьких поражений и блистательных побед, добытых отнюдь не малой кровью.

Не случайно ты избрал для себя на всю жизнь профессию офицера.

Мальчишкой ты любил расспрашивать меня про войну. Она для тебя была тогда только историей: ведь когда ты появился на свет, прошли уже годы после нее.

Помнишь, когда тебе не исполнилось и шести, на Первое мая я впервые взял тебя на демонстрацию. Как обычно в праздник, я надел тогда свои ордена и медали. Я это делал и делаю, и мне странно, что есть люди, которые пренебрегают своими боевыми наградами, не надевая их даже в торжественных случаях. Ложная это скромность! И не след нам, фронтовикам, идти на поводу у обывателя, равнодушного ко всему, что не дает ему льгот и выгод.

Помню, с какой гордостью, кося взглядом на мой пиджак, на котором в такт шагам позванивали медали, ты шел рядом, держась за отцовскую руку. И какие взгляды бросал на встречных!

Как ты был мил и смешон в этой ребячьей сыновней гордости…

А позже, когда ты уже учился в школе? Вечерами, в которые я бывал свободен, — когда я еще служил, они случались редко, такие вечера! — ты приходил ко мне, забирался с ногами в кресло — в ту пору ты весь мог уместиться в нем — и требовал: «Расскажи про войну!»

В том возрасте война казалась тебе цепью опасных приключений — и, пожалуй, только. Ну что ж, к твоему тогдашнему взгляду на вещи нельзя иметь претензий. Но теперь-то ты знаешь, что война — это не только приключения и не только давно прошедшее. В жизни каждого из нас, кто пережил войну, оттиснут ее след. Он оттиснут и в тебе, хотя ты впервые взглянул на мир уже после того, как давно смолкли ее последние выстрелы. Он проложен в тебе потому, что если бы через весь мир, через всю нашу жизнь не прокатилось ее тяжкое колесо, то все, в чем ты живешь, было бы иным. Иными были бы, наверное, и мы, воспитавшие тебя, а значит, иным вырос бы и ты. Долго, долго в поколениях будет приметен след тех продымленных, пробрызганных кровью лет…

Мой взгляд останавливается на старой полевой сумке, что висит на стене слева от стола. Когда приближалось восемнадцатилетие нашего сына, мы с Риной довольно долго обсуждали, что подарить ему к этому дню? Хотелось, чтобы это была не просто ценная и нужная Вовке вещь, а своего рода символ значительности события. Часы? Электробритва? «Пусть так, — сказал я Рине, — но от меня будет особый подарок». И я торжественно вручил сыну эту свою старую полевую сумку, неразлучную фронтовую спутницу мою, вместе со многим из того, что долгие годы после войны хранилось в ней. Но не просто подарил. Я многое и рассказал Володьке — о себе и о войне. То, что не рассказывал никогда раньше. И он водрузил сумку в своей комнате на почетное место. С тех пор я не брал ее в руки. Но вот сейчас мне очень захотелось снова прикоснуться к ней.

Я встаю, берусь за ремень сумки, снимаю ее с гвоздя и ухожу в свою комнату — хворь моя, хотя я и не поддаюсь ей, все-таки гонит меня на диван.

Свет солнца, поднявшегося уже высоко, через стекла окна круто падает на мои руки и на сумку. А я рассматриваю ее как фронтового друга, с которым вновь встретился после долгой разлуки. И тихонько провожу по ней пальцами. Одна сторона, та, которая всегда прилегала к бедру, поблескивает, словно отшлифованная. Да ведь и впрямь отшлифовалась в походах. Сколько я прошагал с этой сумкой на боку? Однажды, вскоре после войны, любопытства ради, я подсчитал по карте. Получилось что-то около трех тысяч километров. И это почти всегда пешком — день и ночь, день и ночь…

Теперь-то вроде даже самому не верится, что человек может вынести такое. Тридцать километров в сутки. Сорок. А той пятьдесят. Иной раз предстоящий бой казался легче марша. Случалось, не выдержишь, заснешь на ходу. А сейчас я частенько, чтобы заснуть, глотаю таблетки. Нам бы тогда таблетки обратного свойства!

Спутница моя верная! Всегда в тебе лежал очередной лист карты. Сколько их перебывало в тебе! Карты мест российских, украинских, молдавских, румынских, венгерских, чешских, австрийских… Самую последнюю я сохранил, вот она, в маленькой трофейной планшетке, вложенной в сумку.

Спасибо тебе, моя сумка, мой старый походный друг! И тебе, мой верный компас, надежный армейский компас в круглой черной пластмассовой коробочке, пристегнутой к сумке снаружи. Как только ты уцелел, дружище, и при всех передрягах остался исправным?

Я любовно провожу пальцами по сумке.

Неизменная моя… На тебе снаружи многочисленные выбоинки, шершавинки, царапины… На тебе оставили след кирпичи стены, которая при бомбежке обрушилась на меня, колючая проволока, острые сучья лесного завала… А вот палец нащупал четкую глубокую вмятину — осколок ударил на излете. А если бы не на излете…

Воспоминания обступают меня, когда я гляжу в раскрытую сумку. На внутренней стороне ее крышки, на шершавой коже написан чернильным карандашом номер моей полевой почты и моя фамилия. На случай, если бы понадобилось узнать, кто был владелец сумки.

Под крышкой, в специальном кожаном карманчике, лежит мой старый курвиметр — незамысловатый крохотный приборчик: плоский, размером не больше пятака, коричневый пластмассовый корпус с окошечком, в котором движется круглая шкала отсчета, с малюсеньким колесиком внизу. Сколько самых разных путей, которые предстояло пройти нашему полку, вымерил я когда-то, будучи помначштаба, по карте этим курвиметром!

Рядом с курвиметром в продолговатых кожаных гнездышках полуисписанные карандаши. Ими когда-то наносил обстановку на карту, чертил схемы боевых порядков. Красным — свои позиции, черным — противника…

Загляну в глубь сумки. Она набита туго. Письма, документы, фотографии фронтовых времен. Хочется вновь посмотреть на все это.

И еще — несколько листков блокнота, исписанных густо, строка к строке, нечто вроде моего фронтового дневника.

Этот дневник очень лаконичен.

Пробегаю взглядом по строчкам. Вот попалось на глаза:

«18.10. Вечер. Отбили обратно Ш. Похоронить Васю и др. не успели. Поручили тыловикам. Шли всю ночь. Дождь. Утром — письмо от Рины. Через час — бой…»

Две с половиной строчки всего, а сколько за ними стоит.

Вася… Мой ординарец, разбитной, белобрысый паренек из вятских краев. «Мы, вячкие, ребята хвачкие». Лет девятнадцать ему было, но жениться перед призывом успел. Карточку показывал: круглолицая девушка из его деревни, такая же светловолосая, как и он. Трудно представить, что его жене, нет, вдове, сейчас уже пятый десяток. Для меня Вася навсегда останется девятнадцатилетним. Мертвые, как известно, не старятся…

Перебираю слежавшиеся от долгого хранения разнокалиберные листки бумаги, потускневшие карточки, шершавые самодельные конверты и «треугольнички» со штампом «просмотрено военной цензурой».

Мальчишкой мой сын не раз покушался исследовать содержимое сумки. Но всякий раз я пресекал эти попытки, говоря при этом: «Мал еще, не поймешь, вот станешь взрослым — тогда…» Но когда подошло Володькино восемнадцатилетие и я стал думать, не ознакомить ли его со всем тем памятным и дорогим мне, что хранит моя сумка, я засомневался: а вызовет ли у него настоящий интерес то, что хочу я открыть ему? Что ему до того, что было четверть века назад, когда его еще и не существовало? Но сын наш — не из тех парней, которые в газетах читают только о спорте. То, что я показал ему и о чем рассказал, дошло до его сердца. В этом я убедился. Еще тогда. Может быть, именно потому к Володьке позже и пришло окончательное решение — поступать в военное училище. Ведь были же у него перед тем колебания и мог он избрать другую профессию.

Откидываюсь к спинке дивана. Не прилечь ли? Каверзное сердце! Нет, еще посижу…

За окном все неистовее носятся воробьи. Солнце поднялось выше, сосулька за окном, над верхним краем рамы, сверкает еще ослепительнее, с ее тоненького острия сбегают и проносятся по оконному стеклу частые капли. Каждая из них в короткий миг падения успевает пронзиться солнечным лучом и сверкнуть, как маленькая падающая звезда, в которой стылость льда и жар солнца — воедино. Капля за каплей, капля за каплей… Они словно бы отсчитывают быстролетящее время. Капельные часы. Часы весны.

Время, время… Неостановим твой бег. Сколько уже минуло весен после той, которая казалась счастливейшей из весен..

На щеку осторожно, еле приметно, ложится что-то теплое. Солнечный лучик… Значит, прошло уже не мало времени, если он успел откуда-то добраться до моего лица. Открываю глаза. Солнце — перед самым окном. Серебристыми искрами дробятся его лучи на гранях стакана с фиалками, что поставлен Риной на подоконнике.

Я гляжу на них и вспоминаю другие фиалки…

2

Весна сорок первого года — последняя предвоенная весна.

Кажется, это было в майские праздники. А может быть, просто в воскресенье. Наш местком устроил экскурсию на Карельский перешеек — тогда такие экскурсии в Ленинграде были в моде.

Мы выехали из города рано, шумной компанией, в большом автобусе, с бутербродами, а кое-кто и с «маленькой», припрятанной в кармане. Утро было серенькое, пасмурное, по стеклам автобусных окон то и дело прокатывались дождевые капли, было прохладно. Но мы не унывали. Автобус прямо-таки распирало от шуток и песен…

Как сейчас я вижу все, что пробегало за окном автобуса: серо-беловатое, сплошь затянутое пасмурью небо, черный, еще не одетый листвой лес, — на ветвях придорожных берез можно было разглядеть только-только набухшие почки.

Где-то по дороге, на опушке березняка, подступавшего вплотную к ней, я, глядя в окно, заметил дымок, ровной струйкой тянувшийся к небу: несколько красноармейцев, уже по-летнему в пилотках, в потемневших от сырости плащ-палатках, сидели на валежнике у костра, орудовали в котелках ложками. Возле стояли аккуратно составленные в козлы винтовки. Сидевший рядом со мной наш чертежник Вася Гудков, парнишка совсем молодой, только год назад кончивший десятилетку, рассмеялся: «Не завидую этим, ребятам! Не хотел бы сейчас с ними под дождиком кашу есть!»

Когда мы приехали на место, дождь уже кончился, хотя небо и не прояснилось ни чуточки. Выйдя из автобуса, мы долго ходили следом за нашим экскурсоводом — военным человеком в шинели с тремя квадратиками на петлицах. В ту пору я еще не очень разбирался в чинах и званиях и только позже узнал, что наш экскурсовод — старший лейтенант, участник боев на Карельском перешейке. Он показывал нам места, где воевал и был ранен.

Наш экскурсовод ретиво выполнял свои обязанности. По-моему, ему было не менее, чем нам, интересно пройти снова там, где побывал он под огнем. Теперь, после войны, и мне знакомо это чувство. Всегда, если волей судьбы я оказываюсь там, где когда-то был в бою или в походе, я ищу приметы минувшего, и в этом всегда есть какая-то грустная отрада. Так, наверное, было в тот серый апрельский день и с руководителем нашей экскурсии. Он показал нам множество воронок, на дне которых еще стояла талая вода, — и мы восхищались тем, как много снарядов выпустила наша артиллерия по белофиннам. Мы — в первую очередь я говорю о себе — впервые видели на земле следы настоящей войны и, потрясенные, готовы были в изумлении стоять над каждой воронкой. В те минуты я и помыслить не мог, сколько суждено мне будет видеть воронок, в том числе еще дымящихся, сколько раз придется искать в них спасения от снарядов.

Мы были тогда очень старательными экскурсантами. Осторожно ступая по вязкой почве, напоенной влагой недавно стаявшего снега, мы пробирались через разметанные артиллерийским огнем проволочные заграждения, рассматривали их аккуратные бетонные столбики, во многих местах вырванные из земли силой взрыва, осторожно перешагивали через спутанные обрывки ржавой колючей проволоки.

Мы с любопытством заглядывали в аккуратные финские траншеи, изнутри бетонированные или обшитые тщательно ошкуренными жердями. С восхищением ощупывали на железобетоне бывших укреплений выбоины от снарядов наших пушек. Заглядывали в черные щели амбразур и пытались представить, как это из них стреляли и каково было сидевшим там, когда снаружи долбили снаряды. Ахая от удивления, спускались по узким, замусоренным осколками камня ступеням в казематы, озаренные лишь тем тусклым светом, который сочился снаружи через амбразуры и пробоины. И восхищались, восхищались силой нашей артиллерии, мужеством наших бойцов, сумевших сокрушить эти подземные крепости.

Мне до сих пор помнится тот характерный запах сырого железобетона, холодной гари, тления и еще чего-то, характерный запах остывшей войны, который потом стал мне так знаком и привычен. В тот день я впервые узнал его, впервые и, думалось, в последний раз — ведь я не предполагал повторять экскурсии.

С чувством облегчения выбрался я тогда вместе со своими спутниками на поверхность, с радостью увидел вместо темного шершавого свода над головой — небо, пусть серенькое, неласковое, пасмурное, но небо. Помню, выбравшись из дота, мы остановились на его огромном скособоченном, потрескавшемся колпаке. Округлый, с торчащими из расколотого железобетона ржавыми прутьями арматуры, он был похож на мертвую голову какого-то гиганта с редкими жесткими рыжими волосами — каждый волос толщиной в палец. На голову чудища, сраженного сказочным богатырем…

Тогда, в тот день, война, коснувшаяся нас краем и снова ушедшая, казалась чем-то нереальным, таким, что уже никогда не заденет нас вновь.

Да, бывшее поле войны на бывшей «линии Маннергейма» мы рассматривали тогда лишь как музейную экспозицию под открытым небом. Мы рассматривали это поле, если так можно выразиться, лишь в прошедшем времени. И не догадывались, что это — предупреждение о грядущем.

То поле и до сих пор стоит перед моими глазами. Почему оно так запомнилось мне? Наверное, потому, что это было самое первое в моей жизни поле войны, которое я увидел не на экране, не на картине или в книжной иллюстрации, а собственными глазами.

Как сейчас вижу это поле под хмурым небом — ровное, с разбросанными кое-где по нему невысокими, чахлыми березками, какие обычно растут на болотах. Земля здесь и впрямь болотистая, когда ступаешь по ней, остается глубокий след, медленно заплывающий серой жижей. Но по цвету это поле отлично от всей окружающей местности. Все вокруг в этот хмуроватый день начала весны серое, серое, чуть потемнее, чуть посветлее, но только серое. А поле — словно покрыто сплошным фиолетово-голубым ковром. Этот ковер — из фиалок. Как похожи на них те фиалки, что стоят сейчас передо мной на подоконнике!

Помнится, я залюбовался фиалковым полем, таким неожиданным в тот бледный, холодноватый день. Кругом еще не было совсем никакой, даже самой ранней зелени, еще не проснулась, не отогрелась земля, а фиалки уже успели…

В какой-то нерешительности я сделал первые шаги по этому фиалковому полю: где бы ни ступил, под ногу обязательно попадали бледно-лиловые, доверчиво раскрытые цветы на хрупких беловатых стебельках — и очень хотелось не раздавить ни одного из них. Именно поэтому я остановился, отстав от своих спутников, и долго стоял, оглядывая поле.

Фиалки на нем росли всюду, и поэтому не очень выделялись там воронки, траншеи и глубокие следы пушечных колес и гусениц, кое-где заполненные вешней водой, — природа как бы изо всех сил старалась прикрыть этими непритязательными первыми цветами весны все раны и шрамы, войной нанесенные земле.

И мне думалось тогда: вот окончилась война в этих местах, и больше никогда-никогда не вернется сюда. Минует год-другой, заплывут траншеи и воронки… И если как-нибудь весной вновь приехать сюда, то уже не увидишь ничего, кроме фиалок. С каждым годом они будут разрастаться все больше и больше, нежными своими корешками пронизывая и уплотняя почву, изодранную железными когтями войны.

В те времена, наверное, не один я жил с надеждой, что наша сила и непричастность к раздорам чуждого нам мира все же оградят нас от неутихающего там пожара войны.

Жизнь показала, сколь наивны были такие надежды.

Но в то весеннее утро я был полон ощущением мирной тишины, какая лежала над тем заросшим фиалками недавним бранным полем.

Может быть, потому, что тогда я впервые в жизни увидел в «натуре» следы войны, я по-новому явственно осознал радость мирной жизни. Эта радость как бы воплотилась для меня в тех фиалках. И мне захотелось поделиться ею с Риной — тогда шел только первый год нашей совместной жизни…

Мне захотелось привезти Рине фиалок с «линии Маннергейма». Тем более что я знал: это — ее любимые цветы. Нарвать букетик? Но фиалки быстро завянут…

В раздумье брел я за своими спутниками по полю, стараясь не мять цветов, глядя себе под ноги. То и дело меж фиалок мой взгляд замечал то уже поржавевшую каску с оборванным позеленевшим ремешком, то солдатскую лопатку… Но вот я увидел пустой оцинкованный ящик из-под патронов. Я взял его, вернулся за примеченной перед этим лопаткой. Ею аккуратно вырезал, примерно по ящику, кусок дернины там, где фиалки росли погуще, — и так, вместе с ними, осторожно переложил дернину в ящик.

Потом я бережно погрузил свой «сувенир» в автобус, притащил его домой. Рина ахнула от радости. Мы водрузили ящик на подоконник.

Правда, фиалки довольно быстро отцвели, но мы оставили их на окне — ведь через год снова наступит весна и снова они зацветут.

Через год…

Уже через два месяца немцы начали войну. А вскоре они стали бомбить Ленинград. В одну из ночных бомбежек в нашей комнате вылетело несколько оконных стекол, хотя они и были заклеены бумажными полосками.

Я собрал осколки стекла в ящик с давно отцветшими фиалками и вынес его из комнаты. Это было, помнится, под конец лета, когда уже стало понятно, что война — надолго.

Цинковый патронный ящик из-под фиалок в тот же день вернулся в нашу комнату: вытряхнув землю с цветами, я насыпал в него песок — было предписано держать в квартирах наготове противопожарные средства на случай бомбежки…

О тех погубленных войною фиалках я вспомнил вновь солнечным утром восьмого мая сорок пятого года. Мы размещались тогда на австрийском хуторе, на одном из множества хуторов, раскиданных среди березовых рощ и перелесков, так похожих на наши русские, — было это в предгорьях Альп. Чудесные там места — пологие пригорки, неглубокие лощинки, веселые ручейки, бегущие в густом кустарнике неизвестно куда, а вдали, за синью лесов, на горизонте, похожие в смутной дымке на припавшие к земле облака — далекие снежные вершины.

Мы уже несколько дней жили на чистеньком, аккуратном хуторе, белые строения которого с их ярко-красными черепичными крышами на фоне еще совсем свежей, светлой весенней листвы выглядели игрушечными.

На всех соседних хуторках тоже размещался наш военный люд. Мы пришли в эти места в последних числах апреля. Для нас был очень неожиданным и странным приказ остановиться, рыть траншеи, строить блиндажи: ведь немцы повсюду отступали и мы уже несколько дней не могли их догнать. Там, где нам приказано было встать в оборону, перед нами противника вообще не было. Но, может быть, командование опасалось, что противник еще сможет перейти в контрнаступление? Мы не очень обрадовались передышке. Стоять в обороне — какой там отдых! Солдату работа лопатой не в радость, намахался предостаточно за четыре года, и вообще в походе куда веселее. Да и офицерам… На марше и в бою делаешь лишь то, что в данный момент остро необходимо. А уж если встали на позиции и к тому же соприкосновения с противником нет — кончается война, начинается военная служба: караулы, поверки, занятия, схемы, отчеты. Да еще всякие инспектирующие и поверяющие «сверху» зачастят, только успевай объяснять да показывать, выслушивать внушения и указания. Никому это не любо, уж лучше — марш…

Мы не рассчитывали, что нам придется стоять на месте долго. Все время ждали: снова — вперед! Однако на тех хуторах мы и за несколько дней успели обжиться неплохо. Все были довольны, что жители, в большинстве, остались в своих домах: австрийцы нас, как видно, не очень боялись: хотя фашисты их и пугали, не стали эвакуироваться. Мужчин на хуторах почти не было, только парнишки да несколько стариков, которые и в тотальники не сгодились. Зато женщин было много. Поступил приказ — привлечь их к окопным работам. Австриячки трудились вместе с нашими солдатами. И даже очень дружно…

Впрочем, не об этом хочется вспомнить.

В то памятное утро я проснулся, как всегда, рано: возле домика, где я расположился на жительство вместе с другими однополчанами, уже слышались весело перекликавшиеся солдатские и женские голоса: старшина собирал на работу. Вскоре стало тихо — команды разошлись по участкам. А я, решив на свежем воздухе покурить, вышел из дому. Не успел сделать и пару затяжек, как услышал: громко хлопнула дверь. Из дома выбежал дежурный телефонист, молодой парнишка, который неотлучно сидел у аппарата. Что случилось? Солдат бежал ко мне, рукой придерживая пилотку, глаза его возбужденно блестели, он что-то кричал мне на бегу. Встревоженный, я шагнул ему навстречу.

— Война!.. — выдохнул, подбежав ко мне, телефонист. — Война кончилась!

— Кончилась? — ошеломленный, я в первые секунды не поверил своим ушам. — Откуда ты знаешь?..

Да, мы ждали, что этот день когда-нибудь придет. В ту весну мы были убеждены, что он наступит скоро. И все-таки то, что крикнул парень-связист, показалось мне совершенно неожиданным…

— Откуда ты знаешь? — повторил я. Солдат, видимо и сам изумленный не менее моего, хотя изумляться, собственно, было нечему, торопливо ответил, переводя дыхание:

— Из штаба дивизии звонили!

Обгоняя солдата, я вбежал в дом, схватил телефонную трубку, крикнул:

— Первого!

Через две-три секунды я услышал спокойный, как всегда, басок нашего командира полка, подполковника Вересова. Хотя я и знал его давно как человека невозмутимого в любых обстоятельствах, меня все же удивило, что он и в эту минуту оставался спокоен. А может быть, он еще не знает? Возможно, о том, что война окончена, известно лишь по «солдатскому телеграфу» — какой-нибудь дежурный дивизионный телефонист услыхал новость от связистов штаба армии и, спеша порадовать своего приятеля на нашей полковой линии, позвонил ему, а тот поспешил сообщить мне, Вересову же пока еще ничего не известно.

Но оказалось, что Вересов знает — впрочем, тоже не из официальных источников, а все по тому же «солдатскому телеграфу». Предупредив меня, чтоб я не удивлялся, если радостная весть окажется всего-навсего слухом, и что поэтому лучше ее пока не распространять, он все тем же невозмутимым баском сказал:

— Строить полк в колонну, выступаем через час.

Я тотчас же позвонил командирам батальонов и в тылы, разослал связных в подразделения, с которыми не имелось телефонной связи. И сразу же началась суета, сборы в дорогу.

Все распоряжения были отданы, мне оставалось только ждать, когда на полевую дорогу, выводящую от хутора к шоссе, станут выходить батальоны, батареи, обозы.

Я не спеша зашагал по травянистому, почти не езженному проселку, сапоги мои тотчас же заблестели от росы — она еще не успела испариться. По сторонам проселка березы стояли тихие-тихие, ни один листик не шевелился в безветрии, лес словно еще спал — даже птиц не было слышно.

Чуть в стороне от дороги я увидел трех женщин, роющих котлован для блиндажа. Эта работа была ими начата еще накануне. Они уже порядочно углубились — видны были только головы в косынках, да мелькали лопаты, выбрасывая наружу землю. В суете сборов этим женщинам еще никто не успел сказать, что их работа теперь не нужна. «Скажу-ка им!» — решил я.

Увидев, что подходит офицер, женщины — все светловолосые, в блузках с короткими рукавами — еще старательнее налегли на лопаты, видимо желая показать свое усердие. Я остановился у края котлована, там, где на траве лежали снятые на время работы кофточки и узелки с едой, и махнул рукой. Женщины остановились, не выпуская черенков лопат из рук. Самая молодая из них и, наверное, самая бойкая, отирая тыльной стороной ладони лоб, высоко подняла обнаженную до плеча по-девичьи тонкую и вместе с тем по-крестьянски крепкую руку, что-то крикнула мне с лукавой улыбкой.

— Энде арбайт! — сказал я, собирая все свои скудные познания в немецком языке. — Криг ист беендет! Геен зи нах хаузе!

Женщины изумленно смотрели на меня, видимо все еще не веря, — может быть, они подумали, что я пошутил. Несколько минут назад мне и самому не верилось.

— Криг аллес, энде! — повторил я громче. — Фриден!

Женщины, словно с них спала цепь молчания, все сразу оживленно заговорили меж собой. Прогремели, ударились одна об другую выкинутые из котлована лопаты, женщины, переговариваясь радостными голосами, стали выбираться из него. Я повернулся, чтобы возвратиться на дорогу, и вдруг услышал рыдание, его скорбный звук сразу же заглушил веселые женские голоса. Я оглянулся. Рыдала женщина, которая, как я успел еще перед тем заметить, почему-то не спешила выбраться из котлована — самая старшая из всех, но не старая, может быть, от силы лет сорока. Она рыдала, закрыв ладонями лицо, привалившись грудью к земляной стенке котлована. Ее товарки смущенно стояли наверху, нерешительно переглядываясь, — видимо, растерялись, не знали, что предпринять, чем утешить ее.

Что мог сказать я этой рыдающей женщине?

Я повернулся и пошел к дороге.

Почему плакала эта женщина? Наверное, в этот радостный для всех час, первый час мира, она скорбила о человеке, который не вернется к ней с войны. И мне подумалось тогда: а сколько жен и матерей, сестер, невест, дочерей на нашей земле прольют такие же слезы. Нет, не такие. Те, которые не вернутся к нашим женщинам, сложили головы не зря. Их ждет светлая память. А тот, кто не вернется к этой женщине, рыдающей прижавшись к земле, — за что умер он? Нет и не может быть ей того утешения, которое есть у наших женщин.

Эта женщина была вдовой или матерью моего врага. Может быть, ее сын или муж был не просто солдатом, как многие, попавшие на фронт поневоле. Может быть, он был самым оголтелым фашистом, извергом, карателем — ведь и таких рождают матери, ведь и у таких есть жены… Но все-таки это были слезы женщины, — и, когда я увидел их, в душе у меня словно облачко набежало на ясный небосвод, и радость, что пела во мне с той самой минуты, как телефонист крикнул о конце войны, зазвучала уже как-то иначе, словно в мощном мажоре оркестра вдруг выплыла и уже не терялась в нем негромкая, но отчетливая скорбная нота. Я слышал, слышал эту ноту и уже не мог избавиться от нее — ни в те минуты, ни позже, когда колонна полка тронулась в путь. Но эта печальная музыка звучала сама по себе, а радость победы, огромная, как бездонное майское небо над нами, громкая, как медь сведенных воедино многих оркестров, заполнила меня всего. Помню, в каком упоении, взяв у связных оседланного коня, поскакал я вдоль уже тронувшейся колонны.

Не знаю, как получилось, что я забыл о данном мне командиром полка предупреждении.

Я в упоении мчался по обочине дороги, подстегивая коня, и кричал:

— Война окончилась! Война окончилась! Победа!

Проносясь мимо шагающих рядов, я видел, как после моих слов мгновенно менялись лица, за секунду до этого по-походному сосредоточенные — словно теплый ветер пролетал по ним, делая их улыбчивыми, оживленными. А мне в эти минуты, наверное, было радостно вдвойне: ведь многие из идущих в колонне весть о победе впервые услышали от меня. До сих пор я ощущаю сладкое тепло этого чувства — принести людям такую весть.

Проскакав в голову колонны, я отдал лошадь связному и пошел пешком, хотя нашлось бы на чем ехать — в то время у нас имелось в достатке трофейных машин и повозок. Но мне хотелось идти вместе со всеми моими товарищами, моими однополчанами. Может быть, это последний наш походный марш из всех тех, что мы прошагали вместе.

В то утро дорога казалась необыкновенно легка — мы и не заметили, как прошли несколько километров по тихому проселку, петляющему меж хуторами и рощицами. Когда мы вышли на шоссе, по нему, гремя, неслись грузовики с орудиями на прицепах, тарахтели вереницы обозных повозок, облепленных солдатами, вольным шагом, вразнобой, шла по обеим обочинам пехота — видимо, всем войскам был дан приказ форсированным маршем идти на запад. А нас у выхода на шоссе остановили. Вересов сказал мне, что вот-вот должен подъехать кто-то из штадива с приказом о дальнейшей задаче. Был объявлен привал. Я отошел в сторону от дороги, где вдоль нее тянулась небольшая низинка, а за низинкой, совсем близко, шагах в сорока, густой толпой стояли белоногие молодые березки. Меня потянуло к ним — уж очень были похожи эти березки на наши родные, российские. Но я не дошел до них, остановился в еще невысокой, но уже густой молодой траве, ярко-зеленой, упругой, нетоптаной. Остановился не только потому, что не хотел мять ее. Меня остановило мелькнувшее воспоминание. Всплыло в памяти пасмурное весеннее утро на бывшей «линии Маннергейма», всплыло потому, что я увидел у своих ног, в траве, фиалки. Их было не так много, как на той болотистой низине перед разрушенными дотами. Здесь они не покрывали землю сплошным ковром, а прятались между сочными, свежими стеблями травы, синеглазо выглядывая из-за них. Да и поле было совсем не похоже на то остывшее военное поле, и небо над головой было не хмурым, как тогда, — на нем не виднелось ни облачка, и щеки ласкало теплое солнце, солнце первого Дня Победы.

Все было по-другому. Но что-то общее было между тем и этим весенними днями, между которыми легло четыре года, и каких года!

Я нагнулся, сорвал две фиалки, поднес их к глазам. Такие же самые… Эти австрийские фиалки были, как близнецы, похожи на своих далеких северных сестер и на те, что стоят сейчас на моем окне.

Бережно держа прохладные хрупкие стебельки в руке, я думал о том, что идут минуты, счастливейшие не только для меня и для всех, кто со мной, не только для наших друзей и союзников, далеких и близких, но — я в это верил тогда и верю теперь — счастливейшие часы для тех, кто, наверное, считал тогда день нашей Победы днем своего национального несчастья. Даже для них. Ведь им пришлось хлебнуть кровавого лиха предостаточно: у Германии под конец войны не осталось безопасного тыла, в любую ночь многотонная тротиловая смерть могла упасть с гудящего бомбовозами неба на любой немецкий город, на любой дом, на любую семью — и падала. Нет, думалось мне, — и немцы позже, пусть значительно позже, но поймут, что не трауром нужно отмечать им этот день. Теперь-то война против нас невозможна, — весьма уверенно рассуждал я тогда. Кто против нас пойдет? Англичане, американцы, французы — наши союзники. Германия разбита, подняться ей вновь для войны не дадут.

Так рассуждал я в тот майский день, благодушно держа в руках сорванные фиалки. Но вдруг вспомнилось тогда: «А не забыл — в сорок первом, тоже весной, на бывшей «линии Маннергейма» — считал, что войны больше не будет. И ошибся!» Холодком прошло по сердцу; «А вдруг ошибаюсь и на этот раз? Неужели все тяжкое, что позади, может когда-нибудь повториться?»

Нет, в тот сияющий майский день сорок пятого года в это не хотелось верить. И тревожную мысль, промелькнувшую в минуты, когда стоял в траве, вертя в пальцах сорванные фиалки, мысль эту постарался я прогнать — она была как тень одинокого облачка, пробежавшая по освещенному солнцем лугу, — быстролетная, небольшая тень.

А вот поди ж ты, оставила след на столько лет…

Сейчас передо мною снова стоят фиалки, те, что принесены Риной. Весь стакан наполнен серебряными искрами молодого весеннего солнца. Такие же фиалки росли на бывшей «линии Маннергейма» далекой весной сорок первого года, такие же сорвал я возле австрийской березовой рощи светлым майским утром сорок пятого.

Фиалки для меня — цветы мира и счастья. Это наши с Риной, ее любимые цветы, которые я дарил ей, когда она еще не была моей женою. Они — вехи в нашей жизни, ее сигнальные синие огоньки. Помню, как рассмеялась Рина, счастливо и чуть иронически, когда я ввалился в комнату с патронным ящиком, из которого густо торчали фиалки, слегка прикрывшие лепестки от пасмури. Как они распустились потом, отогревшись в нашей комнате… Как мы были счастливы той весной, первой нашей весной, — весной сорок первого года. Если бы мы могли предугадать, что принесет нам и всем людям этот год!

А те две фиалки, которые я сорвал на привале ранним утром восьмого мая сорок пятого года, были не только символом весны и мира. Мир означал возвращение. Возвращение ко всему, от чего оторвала война. Возвращение к Рине. Мечтой об этом я жил четыре военных года. Как и она.

Я старательно спрятал тогда те две фиалки в сумку между письмами Рины.

Спрятал и берег наисекретнейшим образом, дабы никто из однополчан не посчитал меня сентиментальным. Так эти два цветка и сохранились засушенными. Когда мы встретились с Риной вновь, я отдал их ей. Это были первые цветы, подаренные мною жене после начала войны.

Нашему поколению с цветами не очень повезло: не часто баловала нас история возможностями дарить их любимым. Сколько помню себя, с самого раннего детства, в тех призывах, которые направляли всю нашу жизнь, всегда было слово «война»: война с разрухой, война за хлеб, война за социализм, война с захватчиками. Моему поколению почти неведомо состояние мирного покоя. Но нам ли пенять на судьбу? Какому другому поколению выпало счастье видеть так быстро меняющийся мир — и не только видеть! Мы сами и меняли его. Для нас все это состояние непрерывной войны с чем-либо — быт, обыденность, само собой разумеющееся. Но как будут дивиться нашей обыкновенной жизни, жизни людей середины двадцатого века, наши — не скажу сыновья, но уж непременно — наши внуки и правнуки и те, кто сменит их. Да ведь и мы сами порой дивимся тому, через что нам пришлось пройти в те годы, которые теперь уже далеко-далеко. И, наверное, будем запоздало удивляться и тому времени, в котором живем сейчас. Обыденное становится необыкновенным только на расстоянии десятилетий.

Может быть, самое удивительное в нашей жизни сейчас — это то, что мы способны жить спокойно, без постоянной гнетущей тревоги на душе. Пожалуй, ни в какую из эпох существования человечества на земле не было времени более тревожного, чем наше. Были времена, когда каждый человек так или иначе мог постоянно опасаться за свою жизнь, но отдельный человек — это не все люди до одного, без исключения… И как ни лихи были в прошлом те или иные времена, как бы дешево ни ценилась человеческая жизнь, но было человеку где укрыться от беды — за стенами крепостей либо же в лесах, в горах… В наше время от трудолюбиво сработанной самими людьми и в изобилии заготовленной ими вселенской смерти для всего живого, аккуратно хранимой под многометровой толщей бетона сверхсекретных военных складов, если дать ей волю, не спасут ни лесные дебри, ни широкие реки, ни горы, ни каменные стены…

Рядом со стаканом, в котором стоят фиалки, лежат сейчас свежие, только что прочитанные мною газеты.

Откладываю в сторону газету, снова беру свою старую полевую сумку. Достаю из нее планшетку с картой. «Сотка», один километр в сантиметре. Последняя моя военная карта. Вглядываюсь. Сквозь поцарапанный во фронтовых передрягах, уже мутноватый от времени, целлулоид просвечивают зеленоватые пятна лесов — где-то среди них и та придорожная рощица, возле которой утром восьмого мая я сорвал две фиалки. Гляжу на эти зеленоватые пятна, на коричневые округлые линии, обозначающие горизонтали высот, на синие ниточки — речки и ручейки, на черные линии дорог и мысленно вижу австрийские холмы и перелески, одетые яркой весенней зеленью, чистейшей голубизны небо и колонну нашего полка, протянувшуюся по белесой шоссейной дороге, — повозки, повозки, машины, пушки и как-то по-необычному легко, споро, весело шагающие взводы и роты — лихо заломлены еще не успевшие выгореть под солнцем недавно выданные пилотки, улыбчивы лица…

Эта старая карта словно впитала в себя всю радость теперь такого далекого майского дня… В ушах и сейчас звучит слаженный шаг колонны, только что начавшей марш, веселый перестук повозочных колес, деловитое урчание моторов… Последний наш переход по маршруту, намеченному еще по военной карте… По краям ее видны нанесенные карандашом цифры: по горизонтали красные, по вертикали — синие. Это цифры кода, которым мы пользовались, когда нужно было передать о своем местоположении или что-либо уточнить на карте по телефону или радио. Давным-давно рассекречен этот код…

Читаю названия, обозначенные на карте: Оберварт, Вальдорф, Гюссинг, Амалиенгоф, Киршенхауз… Какой музыкой зазвучали для нас эти названия, когда мы впервые прочли их на только что полученных картах: ведь Австрия тогда была еще в составе треклятого рейха, и как мы гордились тем, что идем уже по земле, которую враг считает своей.

В правом нижнем углу карты я нахожу то, что хотел сразу найти: нанесенные жирным красным карандашом кривые линии, расположенные выпуклостями в одном направлении, на северо-запад. Эти линии обозначают наши последние позиции, с которых мы снялись, уже зная, что отвоевались начисто. Около этих линий, красным же карандашом, размашистые цифры: «8.05.45» и рядом — «здесь кончилась война». Это я написал уже позже, когда решил оставить себе карту на память. Красная линия, ведущая от наших позиций, — линия нашего маршрута. Виляя, она тянется через всю карту на восток. Тогда мы еще день шли на запад, а потом, постояв в каком-то городке несколько дней, получили приказ повернуть на восток, к родным пределам.

Моя последняя походная карта…

В день, когда сыну исполнилось восемнадцать, я передал ему планшетку с этой картой и, помню, сказал: «Желаю тебе, чтобы никогда не был вынужден ты идти по фронтовым маршрутам. Но хочу, чтобы, если будет надо, ты прошел бы их с честью, как прошли в свое время мы». Я повторю ему это, когда он приедет домой после выпуска и когда я поздравлю его с окончанием училища. И, может быть, снова, как четыре года назад, в день его восемнадцатилетия, когда я передавал ему свою фронтовую сумку, мы раскроем ее и вернемся к времени, которое для сына — уже легенда. Стоит вернуться. Надо. Ведь Владимир теперь не тот юнец, что тогда, и многое сумеет понять глубже. Да и не обо всем, о чем могу рассказать теперь, я рассказал ему тогда.

Перебираю содержимое сумки. Когда-то это были самые обыкновенные бумажки, которые по миновании надобности можно было без всякого сожаления порвать. Но теперь, когда прошли годы, иные из них хоть под музейное стекло клади.

Как быстро становится историей то, что когда-то было таким обыденным! «Большое видится на расстояньи».

Неодолимо тянет меня в давно пережитое…

3

Подношу к глазам продолговатый кусочек тонкого, желтоватого, выцветшего от времени картона. Он совсем невелик, чуть побольше старинной визитной карточки. Поверхность его порядком затерта — много раз приходилось мне предъявлять его. Но можно прочесть все, что значится на нем:

Пропуск № 7538

Выдан гр. Сургину Андрею Константиновичу

на право прохода

по городу Ленинграду

с 22 час. веч. до 5 час. утра

(предъявление паспорта обязательно)

Комендант гарнизона гор. Ленинграда

полковник  Д е н и с о в

Выдан пятого декабря сорок первого года в Ленинграде…

Теперь-то даже смешно вспомнить — в первые дни войны я ни за что не поверил бы, что она продлится до декабря. Не поверил бы, хотя незадолго перед тем закончившаяся финская война, война совсем маленькая, в которой, как писали газеты, участвовали войска лишь одного Ленинградского военного округа, была для нас нелегкой, с довольно-таки протяженным фронтом — от Балтики до Заполярья — и длилась целую зиму.

Да, не поверил бы…

Был ли я в те поры легковернее других, беспечнее? Не знаю… Конечно, как и всех, меня потрясла весть о том, что грянула война. Однако поначалу я был убежден, что большого урона нам она не принесет. Ведь были уже примеры — Хасан, Халхин-Гол, финская… Да разве только я был так наивен? Мы знали уже: враги пытались развязать войну против нас то у одной, то у другой границы, но каждый раз, получив отпор, бывали вынуждены пойти на попятную. Нас уже прощупывали на востоке и на севере, а теперь пытаются прощупать на западе. Пусть большими силами, на очень широком фронте, но кончится это тем же, что и все предыдущие попытки, в этом я был убежден — во всяком случае, в первый день войны.

Теперь я, тот, «образца сорок первого года», кажусь сам себе удивительно простодушным. И даже Володьке покажусь таким, если рассказать. Ведь он теперь знает куда больше, чем знали мы тогда; в программе десятого класса — Великая Отечественная война, да и в училище, так что обогащен опытом изученной им истории. Той, которую потом, ой как расплачиваясь за легковерность, пришлось делать всем нам…

Но 22 июня сорок первого года, в тот солнечный воскресный день, я еще не понимал многого. С начала войны прошло лишь несколько часов, и в сознании еще действовала инерция мирного времени.

В то утро я поехал навестить Рину. В мае она закончила работу в школе, где учила первоклашек, и ушла в декретный отпуск. А в двадцатых числах июня ей, по нашим расчетам, до родов оставалось немногим больше месяца, и мне очень хотелось, чтобы она по возможности дольше побыла за городом, на свежем воздухе. К нашему счастью, муж ее сестры Сони, Илья Ильич Лаванда, теперь он давно профессор, а тогда только начинавший, но уже преуспевавший врач-гинеколог, весной сорокового года, сразу после финской войны, какими-то мне до сих пор непонятными путями стал обладателем дачки на Карельском перешейке, близ Выборга, на той территории, что отошла нам по мирному договору. Дачка эта — деревянный аккуратный домик, из которого его прежних владельцев, как и повсюду в тех местах, изгнала война, — находилась на краю чудом уцелевшего в боях поселка. Прозрачное озеро, поросшие мхом гигантские валуны, медноствольные красавицы сосны, стеной стоящие на берегу, настоянный на хвое воздух, тишина — чего еще можно было желать для Рины в ее положении? В домике нашлась свободная комнатка, и Соня, с великодушного согласия Ильи Ильича, предоставила ее нам. Но я в этом благословенном уголке бывал редко — только по выходным. Отпуск я откладывал на то время, когда у нас появится маленький: с его появлением предстояло немало хлопот.

Правда, эти хлопоты нам не предстояли бы, если бы мы решительно не пренебрегли советами Ильи Ильича. Еще в начале зимы, узнав, что Рина ждет ребенка, Илья Ильич стал отговаривать нас. «Куда спешить? — говорил он. — В первый же год семейной жизни? Поживите сначала для себя». Илья Ильич настойчиво предлагал помочь, «пока не поздно», — в клинике, где он работал, обещал устроить все «законным образом». Мы понимали, что он предлагает это из самых добрых чувств и не только бескорыстно, но даже рискуя кое-чем: по закону, который действовал тогда, за такого рода помощь врач мог довольно серьезно поплатиться.

Но мы, поблагодарив Илью Ильича, отказались от его предложения, и Соня в этом вопросе оказалась на нашей стороне. Мы ожидали, что наследник наш появится на свет примерно в середине августа.

В то воскресное утро получилось так, что я выехал из города довольно поздно, часов в десять, — задержался с кое-какими покупками. На дачу добрался только в полдень — от платформы, где вместо сгоревшего в финскую войну вокзальчика стоял пока что только старый товарный вагон с прорезанными в нем окошками, мне нужно было пройти еще километра четыре через сосняк, по обычно безлюдной тропке. Я шел не спеша, с наслаждением дыша лесным воздухом, который казался особенно приятным после целой недели жизни в городе, раскаленном летним зноем. Раза два сделал привалы — посидел на уже суховатой, нагретой солнцем траве.

К поселку я подошел только в первом часу и, войдя в него, удивился, что улица, обычно почти безлюдная в полдень летнего воскресного дня, когда кто в лес, кто в холодок, оживлена на этот раз не по-обычному: пробежал во всю прыть какой-то мальчишка, возле калитки одного из домов несколько женщин о чем-то встревоженно переговариваются. «Наверное, какое-нибудь местное происшествие, — подумал я, — кто-нибудь напился да подрался, как на деревне в праздник случается…» — большинство населения этого поселка составляли колхозники, переселенные сюда откуда-то из Вологодской области после финской войны, когда эти места отошли к нам.

Но почему такая тревога, такая растерянность на лице Рины? Разве ее касается деревенское происшествие? Илья Ильич, Соня — тоже не в себе. Что случилось?

Через минуту я уже знал, что случилось: война.

В тот день мы вчетвером долго судили-рядили, как быть дальше. В конце концов сошлись на том, что с дачи уезжать нет резона, на ней спокойнее, чем в Ленинграде: вдруг к нему прорвутся вражеские самолеты? Смогли же они прорваться к Киеву и Минску, — об этом только что известило радио: за несколько минут до моего появления в поселке стало известно, что началась война.

«Война все-таки, наверное, будет большая», — подумалось мне. Но я верил неколебимо: не пройти фашистам дальше старой границы.

— А что, если тебя призовут? — сказала мне тогда Рина. — Ведь уже объявлена мобилизация.

— Едва ли, — поспешил я утешить ее, хотя думал не совсем то, что говорил. — Ведь я же «ограниченно-годный» — необученный. Едва ли дело дойдет до таких, как я.

— Не дойдет! — с полной убежденностью поддержал меня Илья Ильич. — Кому на фронте нужны картографы-почвоведы, не знающие, с какого конца за ружье браться? Нужны не больше, чем наш брат гинеколог.

Рину я тогда, кажется, успокоил… Она осталась на даче, я поехал обратно в Ленинград.

Вагон был набит битком, на каждой остановке его штурмовали новые и новые пассажиры: многие спешили вернуться в город с загородных прогулок, с дач, в одиночку и целыми семьями. На скамейке сзади, за моей спиной, тихо всхлипывала какая-то женщина. Когда в конце вагона кто-то, выпивший, видимо, по случаю событий, лихо рванул, вспомнив старину, «последний нонешний денечек», его сразу оборвали; в вагоне все разговаривали вполголоса, так бывает, когда в дом приходит беда.

Это ощущение всеобщей беды приходило постепенно. Так в первую секунду, когда ранят, боли не чувствуешь, она приходит потом. Я слышал, как за моей спиной кто-то солидным приглушенным баском уговаривал тихо плачущую женщину:

— Ну и что ж — мои года не берут? Все одно черед подойдет. Уж лучше пойду сам. — И, послушав, как что-то еле слышным шепотом ответила женщина, повторил: — Пойду. А что поделаешь? Как-нибудь проживете. Ведь и другие так.

Я слушал этот разговор и думал: мой черед может подойти довольно быстро, в ближайшее время, возраст по мобилизации самый призывной. Не пойти ли самому, не дожидаясь повестки? Что с того, что я числюсь «ограниченно-годным» — когда-то военкоматовские врачи, свидетельствуя меня как допризывника, нашли, что у меня не совсем в порядке сердце. Теперь-то, пожалуй, сгожусь?

После моего возвращения в Ленинград прошло три дня. На фронтах все шло совсем не так, как в фильме «Если завтра война», который мы смотрели незадолго до нее. Ни революции в Германии, ни победы малой кровью. Ожесточенные бои. И каждый день в сводках — все новые направления наступления врага на всех фронтах, от моря и до моря, все новые названия наших городов, захваченных им.

Я взял свой военный билет и пошел в военкомат.

Оказалось, что таких, как я, невызванных, туда приходит много. Около дверей толкалось множество народа, внутрь впускали только по повесткам, охрипший дежурный кричал:

— Кто без повесток — возвращайтесь домой! Без повесток не приходите!

Со мной дежурный даже разговаривать не стал. Я вернулся…

А война с каждым днем все глубже и глубже вторгалась в нашу жизнь, хотя, по душевной инерции, мы все еще, какой-то одной стороной своего существа, как бы продолжали жить в мирном времени, его интересами и заботами. По-прежнему я каждое утро уходил на работу, как всегда корпел над корректировкой карт, сверяясь со схемами почвенных проб, сделанных в свое время полевыми партиями — работа моя ни в чем не изменилась.

Правда, работы прибавилось — нужно было выполнять ее и за тех, кто уже ушел в армию. Впрочем, из нашего коллектива были призваны пока еще немногие. А те, кто в самые первые дни, как и я, безуспешно пытались пойти добровольно или ждали, что вот-вот принесут повестку, как-то успели привыкнуть, что ли, к положению своей неопределенности, за исключением, пожалуй, Васи Гудкова, который хотя и был возвращен из военкомата как не достигший призывного возраста, однако не терял надежды, что ему все же, пусть правдами-неправдами, удастся попасть на фронт.

Я продолжал исполнять свои обязанности, но чувство какой-то неловкости росло во мне с каждым днем: все делают то, что сейчас, сегодня неотложно необходимо фронту. А мы — заняты своей прежней работой, как будто войны никакой нет или она вот-вот кончится… Но «сверху» виднее, кому чем заниматься сейчас. И может быть, то, что нашему коллективу, и наверняка не только ему, предписано продолжать работу мирного времени, является одним из доказательств того, что враг непременно и скоро будет разбит.

Но вести с фронтов становились все более неутешительными. И все чаще я задумывался: когда же будет остановлен враг? Что несет нам ближайшее будущее? Ведь теперь понятно, что опасность куда более велика, чем представлялось вначале.

А внешне в моем образе жизни никаких не произошло заметных перемен. Как и раньше, после работы заходил в магазин купить чего-нибудь съестного, — пока что все продавалось без карточек. По-прежнему вечерами скучал в нашей, теперь казавшейся очень пустой, комнате. Правда, у меня, как и у других жильцов, прибавилась одна обязанность: раз-два в неделю нести дежурство на чердаке с противогазом на плече и брезентовыми рукавицами за поясом — на случай воздушного налета. Но налетов не было, дежурства проходили спокойно, в беседах с другими дежурными, хотя все чаще по вечерам над притихшей улицей звучал тревожный, усиленный репродуктором голос: «Граждане, воздушная тревога!» Случалось, этот голос подымал меня из-за рабочего стола и днем. Приходилось, повинуясь неумолимым дежурным, спускаться в подвал, оборудованный под бомбоубежище. Но пока что ни один немецкий самолет не появлялся над городом, не упала еще ни одна бомба. И довольно быстро все привыкли, что воздушная тревога — лишь досадная помеха, особенно когда ты идешь по улице, спешишь по своим делам, а тебя загоняют куда-нибудь в подворотню.

Как-то быстро стали привычными на всех окнах белые, крест-накрест, полоски, якобы предохраняющие стекла при бомбежке, а в скверах — щели, вырытые на случай воздушной тревоги. Привычным стало и то, что у каждого подъезда в любой час дня и ночи дежурит кто-нибудь из жильцов с противогазом через плечо и красной повязкой на рукаве.

Двадцать девятого июня — мне хорошо запомнился этот день — я, как это бывало и раньше по воскресеньям, съездил навестить Рину на даче. А через три дня, незадолго до конца работы, снизу позвонил вахтер и сказал, что меня ждут. Я спустился в вестибюль и увидел Рину.

— Что случилось? — изумился я. — Почему ты здесь?

— А ты слышал сегодня речь Сталина? — вместо ответа спросила она.

— Да. Мы все слушали на работе. Но почему ты уехала с дачи?

— Я больше не могу в такое время быть вдали от тебя.

— Но за городом спокойнее. А в твоем положении…

— В моем положении спокойнее быть там, где ты. Если что и случится — мы вместе. И, кроме того, я должна побывать у себя на работе.

— Зачем? Ведь ты в декретном отпуске.

— Ну и что же. Может быть, теперь я понадоблюсь в школе. Я все-таки наведаюсь туда.

Как ни уговаривал я Рину, она наотрез отказалась вернуться на дачу.

На следующий день меня наконец-то вызвали в военкомат. Но, к моему удивлению, через час самым решительным образом отправили обратно: опять сделала свое дело отметка в военном билете — «ограниченно-годный».

Вернувшись, я застал у нас отца Рины, Ивана Севастьяновича. Он сидел, расстегнув от жары свой китель с начищенным до блеска знаком отличного железнодорожника, которым очень гордился и не упускал при случае рассказать, как этот знак ему, в числе лучших машинистов, вручал в Москве сам нарком.

— Вот, ехал мимо вашего дома по делам, да и решил навестить, — сказал Иван Севастьянович, здороваясь со мной. — А то ведь теперь, по военному времени, трудно знать-гадать, когда еще повидаться сможем. Ну как, берут тебя?

Этот же вопрос я уже видел во встревоженных глазах Рины и поспешил ответить:

— Нет пока.

— Так ведь война — она надолго, — заметил Иван Севастьянович. — Всех сразу под ружье — не расчет. А понадобится — пойдем.

— Ну, ваши-то годы уже не те.

— А что мои годы? — Иван Севастьянович усмехнулся. — Пятьдесят пять — не старик. Я, в случае чего, от тебя не отстану. Нам бы вот только Рину загодя в спокойные места отправить.

— Никуда я не поеду! — не замедлила возразить Рина. — Нет, нет, я боюсь.

— А здесь — не боишься? А ну как бомбить начнут.

— И не уговаривай меня, отец. Андрей уже пытался, — кивнула Рина на меня, — и мы с ним договорились, что больше не станем обсуждать этот вопрос. Да и вообще Ленинград надежно защищен. Ведь до сих пор ни один фашистский самолет не прорвался.

Я не стал разубеждать Рину. Промолчал и Иван Севастьянович: незачем ее волновать. Я спросил его, чтобы переменить тему разговора:

— А у вас что, сегодня свободный день?

— Вроде того, — Иван Севастьянович вздохнул. — Опасаюсь, как бы вообще не стать свободным от своего дела. Позавчера товарняк от Порхова вел, так четыре раза под бомбежку попали, едва проскочили. А в ту сторону составы уже не идут. Паровоз мой пока стоит под парами, а дальше не знаю, что будет. Вот вызвали зачем-то в отдел кадров. А как у тебя на работе?

— Самое удивительное, что нашей работы война вроде бы и не коснулась, — не без смущения ответил я. — Все перестроились, а мы…

— А ты не удивляйся, — со спокойной своей улыбкой сказал Иван Севастьянович. — Может быть, твоя работа такая нужная, что ее прекращать никак нельзя. Начальству оно, брат, виднее.

Казалось бы, эти слова Ивана Севастьяновича должны были успокоить меня. Но получилось почему-то наоборот. В тот вечер я был свободен от дежурства на чердаке и не было ни одной воздушной тревоги, но я долго не мог уснуть. «Понадобится — пойдем», — сказал Иван Севастьянович…

Я очень уважал Ивана Севастьяновича. Уже давно, еще с той поры, когда я только познакомился с Риной и стал бывать у них в старом бревенчатом домике на Охте, я относился к нему как к отцу. И не только так. Он был для меня человеком легендарным. Во время гражданской войны повидал Иван Севастьянович всякого: кочегаром бронепоезда воевал против Деникина, чуть не погиб от снаряда, угодившего в паровоз, попадал в плен к белым и убегал из-под расстрела. За свои боевые дела он не получил никаких наград — ордена вообще были редкостью в те времена. Он сам не любил говорить о своих заслугах, но я почитал его за настоящего героя. К тому же он был коммунистом, вступившим в партию в девятнадцатом году, а для меня слово «партиец» (теперь оно почему-то не бытует) содержало в себе очень высокие понятия да содержит и сейчас. В школьные годы не набравшись храбрости вступить даже в комсомол, так как не считал, что обладаю достоинствами, дающими право на это, я на партийных привык смотреть как на людей, отличных от всех остальных, людей, которые соответственно своему высокому званию партийца не могут иметь или, во всяком случае, не имеют права проявлять те слабости, которые простительны всем остальным. Вот такого образцового человека видел я в Иване Севастьяновиче. Был он по характеру мягок, обходителен и вместе с тем всегда казался мне обладателем железной воли, неколебимой убежденности, хотя этого, пожалуй, никак нельзя было прочесть ни на его лице с крупными желваками по краям рта, ни в его глазах, — они даже тогда, когда он сердился, редко твердели — чаще всего в них отсвечивала ироническая усмешка, какая бывает во взгляде у людей, которые осознают свое превосходство в споре, но не спешат его высказать.

Каждое суждение, высказанное Иваном Севастьяновичем, было для меня весомым.

На следующий день, вернувшись с работы, я сказал Рине:

— Собирайся, идем в загс.

Дело в том, что хотя к тому времени прошло уже много месяцев, как мы стали мужем и женой, наш брак еще не был зарегистрирован.

Ничто не мешало нам сделать это давно. Но по тогдашним законам фактический брак все равно давал те же права, что и оформленный. А мы с Риной, как и многие в те времена, считали, что наши отношения не обязательно подтверждать официальной бумагой, главное — взаимное доверие. А если понадобится бумага, сходить в загс просто.

Но после возвращения из военкомата я твердо решил, что нам нужно обязательно зарегистрировать брак на случай, если меня все же призовут в армию. Когда я сказал об этом Рине, она приняла это как должное. Ведь шел четырнадцатый день войны, и мы были уже не те, что в самом ее начале.

* * *

…Мы шли в загс — по Невскому. Я бережно вел Рину под руку. Она ступала осторожно, чуть медлительно. Идти было не так уж близко — от площади Восстания до Аничкова моста. Быстрее было бы доехать на трамвае, но Рина, да и я за нее побаивались трамвайной давки.

Невский в тот день был и похож и совсем не похож на тот проспект, к которому мы привыкли. По-прежнему было тесно, может быть, даже теснее, чем до войны. Как обычно, озабоченно позванивая, бежали трамваи, пестрели афиши у входа в кино «Художественный», зазывая на новый фильм. Мне запомнилось его название — «Антон Иванович сердится». Но война уже наложила свои первые штрихи на живое лицо проспекта: рядом с афишей театра — плакат: красноармеец, яростно пронзающий штыком скрюченного фюрера с растрепанным чубом; под вывеской магазина вместо зеркальной витрины — глухой короб из досок, у многих прохожих на боку — брезентовые сумки противогазов, мелькают в толпе пилотки, гимнастерки, флотские форменки.

В старинном темно-красном здании с белыми лепными украшениями, что стоит на самой набережной Фонтанки, — там и поныне помещается райисполком со всеми его учреждениями, — мы получили брачное свидетельство из рук заведующей загсом, сухонькой старушки в черном, глухом, несмотря на жару, платье, скорее подходящем для регистрации более печальных актов гражданского состояния. Вручая нам беленький бланк, она произнесла официальное поздравление и добавила, оглядев располневшую фигуру Рины: «Теперь у вас все законно».

После этого Рина, как я ни уговаривал ее, так и не вернулась на дачу. Мне казались странноватыми ее опасения, и я снисходительно думал, что она все воспринимает слишком обостренно.

Сейчас я посмеиваюсь над своей тогдашней наивностью. Многое же потребовалось мне, — а впрочем разве мне одному, — чтобы расстаться с уверенностью: несмотря на тяжелое положение на фронте вот-вот, очень скоро, наступит решительный перелом. Мы были убеждены, что конечная победа будет за нами, и позже жизнь подтвердила: не ошиблись в этом убеждении. Но в те дни жила во мне, как и во многих, вера в то, что очень, очень скоро будут приведены в действие такие давно подготовленные силы, которые повернут весь ход событий в нашу пользу. А почему эти силы еще не приведены в действие, хотя враг уже далеко вторгся на нашу землю, об этом я как-то не задумывался…

Исстари известно — жить в вере легче и проще, чем в сомнениях. А кто не стремится облегчить себе жизнь?

Рано утром, идя на работу, я увидел на еще полупустынной улице корову — впервые увидел корову на ленинградской улице. Корова медленно шла мне навстречу, опустив голову и поводя ею по сторонам, — наверное, хотела пить или была голодна, — раздувая ноздри, она на ходу обнюхивала асфальт.

На остром хребте коровы связанные вместе, свисая на опавшие бока, лежали два мешка, туго набитые чем-то. За коровой шла женщина, одетая для летнего времени совсем неподходяще — в черное зимнее пальто с меховым воротником. Оно было распахнуто — даже прохладным летним утром в таком одеянии, конечно, жарко. За спиной женщины висел рюкзак, набитый так же туго, как мешки на корове. За руки женщина вела двух ребятишек, одетых, как и она, в зимнее, — девочку лет семи и мальчика лет пяти. Дети едва плелись, — видно, они очень устали.

Увидев меня, женщина спросила, как пройти к Пяти углам. Я объяснил и спросил, откуда они идут.

— Из Володарска, — ответила женщина. — Немцы уже у нас. Здесь у меня знакомые, больше некуда нам идти.

Я постоял, глядя им вслед. Володарск — это пригородный поселок, совсем недалеко от Ленинграда. Туда еще недавно можно было запросто доехать на трамвае за какие-нибудь сорок минут. А сейчас трамвайный путь перерезан линией фронта.

Только в эти минуты, когда я провожал взглядом медленно бредущую вслед за своей коровой женщину с детишками, я, наверно, впервые по-настоящему осознал, что враг очень близко, ведь в сводках, что мы слушали по радио, ничего не говорилось о положении под Ленинградом. Я глядел на женщину с ее детьми и видел, как бы со стороны, Рину. Если ей придется так…

И все-таки не исчезала уверенность: перед городом немцев непременно остановят.

Думать так были основания.

Воздушные тревоги оканчивались пока что в общем благополучно — прорывались только отдельные немецкие самолеты, и лишь иногда им удавалось где-нибудь, чаще всего на окраине, сбросить фугаску или несколько «зажигалок». И по-прежнему спокойно проходили мои ночные дежурства на чердаке. Пост дежурного находился у слухового окна, как раз над нашей комнатой, — она была на самом верхнем этаже. Глядя из чердачного окна на черное ночное небо, на затемненный, без единого огонька, город, я думал о том, что подо мною, отделенные от меня только потолком, — Рина и тот, кого мы ждем, что я оберегаю их… Эти мысли не раз прерывал резкий звук сигнала воздушной тревоги. Тогда я брал в руки длинные железные щипцы, предназначенные для того, чтобы хватать фашистские «зажигалки», и ждал, наблюдая за небом. Словно лезвия гигантских, голубоватой стали мечей вскидывались вверх и угрожающе раскачивались, готовые вонзиться в летящего врага, лучи прожекторов. Небо наполнялось гулом невидимых самолетов, и где-то на краю его начинали мелькать багровые искорки — только искорками казались издали разрывы зенитных снарядов, — словно вспыхивали и гасли, мгновенно сгорая, далекие летучие звезды. А иногда далеко в стороне, низко над землей, за краем моря крыш, еле различимых в ночной мгле, вспыхивал, разливаясь вширь, словно придавливаемый тьмой к земле, зыбучий отсвет — где-то разгорался пожар. Обычно через несколько минут после начала тревоги все в небе и под ним становилось вновь непроглядно черным. Но душа была наполнена ожиданием: вот-вот зловеще-молчаливая тьма вновь взорвется завыванием летящего бомбардировщика.

В такие минуты мне иногда казалось, что я один во тьме, один в напряженности военной ночи, простершей над городом свои черные крылья. Но я знал — вблизи меня, на крыше нашего дома и на крышах соседних домов — люди, мои сограждане. А под крышами, за плотно зашторенными окнами — тоже люди, каждый со своими заботами и привязанностями, тысячи и тысячи человеческих судеб. И каждую из них — мою, Рины и не начавшуюся еще жизнь того, чьего появления так трепетно ждем, — может оборвать всего одна-единственная бомба с одного-единственного прорвавшегося в небо над городом фашистского самолета.

В одну из ночей, когда я не дежурил и успел заснуть в своей постели, меня разбудил резкий вой сирены. Это было уже привычным. В первые дни мы с Риной поспешно одевались, спускались в подвал, где было устроено убежище. Но потом перестали это делать: немецкие самолеты еще ни разу не появлялись над центром города, а наш дом стоял почти в центре — недалеко от площади Восстания, и мы надеялись, что самолетам так и не удастся прорваться. А главное — Рине уже трудно было ходить по лестнице, я побаивался за нее: а вдруг оступится или в суете кто-нибудь толкнет ее нечаянно?

Вот и на этот раз, когда взвыла сирена и мы проснулись, я только осторожно обнял: Рину, спросил:

— Не боишься?

— С тобой — нет.

Мы лежали, молча вслушиваясь в звуки тревоги: хлопали многочисленные двери нашей огромной коммунальной квартиры, до революции в ней жил, как гласили квартирные предания, во всех двенадцати комнатах какой-то купец, владелец магазинов готового платья, а теперь обитает двенадцать семей.

Мы слушали, как торопливо пробегают люди по коридору, как мяукнул, наверно попав кому-то под ногу, Федосей, наш общеквартирный кот, уважаемый жильцами за отсутствие кошачьей наглости и прилежание в ловле мышей. Но вот в квартире все смолкло. По-ночному тихо и на улице, словно и нет тревоги… Только где-то в уличном репродукторе мерно отстукивает секунды бесстрастный метроном.

Скоро ли отбой?

Где-то далеко-далеко будто молотки застучали часто и глуховато. На подступах к городу бьют зенитки.

И вдруг наверху протяжно, с металлическим подвывом прогудело.

Я приподнял голову от подушки, прислушиваясь: наши истребители? Иногда они во время тревоги кружат над городом. Над нами, на чердаке, глухо бухнуло. По потолку суетливо затопали.

— Оставайся здесь! — крикнул я Рине, соскакивая с постели. — Сейчас вернусь!

Через несколько секунд я взбежал на чердак.

Ладонью толкнул узенькую дверь, ведущую на него с лестничной клетки. Из двери на меня бросился, клубясь, белый, изнутри светящийся дым, из него во все стороны и прямо в меня летели огненные брызги. «Зажигалка? Над нашей комнатой!»

Прикрывая глаза ладонью, я вбежал в гущу дыма. У самых ног увидел комок пляшущего пламени — из него-то и летели во все стороны искры. Я отвернулся, оберегая лицо, и тут заметил человека, спиной прижавшегося к кровельной балке, косо уходящей вверх. Федор Дмитриевич, старик пенсионер, сосед по квартире, дежурящий по чердаку сегодня. Глаза расширены, надо лбом торчат растрепанные седые волосы, руки стискивают черенок лопаты.

Выхватив лопату у растерявшегося старика, я поддел пышащую белым пламенем «зажигалку». Посредине чердака бочка с водой. Донести — и туда. Я ринулся к бочке, отворачивая лицо от беснующегося на лопате огня. Внезапно острая боль в правой руке, державшей лопату, словно током ударила меня. Боль была нестерпимой — средний палец где-то возле ногтя жгло огнем.

Но только тогда, когда я сунул лопату вместе с прикипевшей к ней бомбой в бочку, я выпустил лопату из рук.

Вот он и до сих пор — тому уже много лет — рваный, неправильной формы, словно запекшийся шрам на пальце. Долго потом болело: капля раскаленного сплава вонзилась глубоко, до кости. С тех пор этот палец, если им постучать, издает звук как деревянный. Память о «боевом крещении».

Вернувшись к Рине, я сказал ей решительно:

— Тебе надо уезжать!

О том, чтобы ей уехать, я заводил с нею разговор уже не раз. Она могла бы уехать к своим родственникам в Вологду или в Вышний Волочек — тогда и Вологда и Волочек казались нам глубоким тылом. Но мало кто хотел покидать Ленинград в первые месяцы войны: никто не предвидел еще, что вокруг него сомкнется вражеское кольцо и самые тяжкие беды обрушатся на город.

Так свойственно ошибаться людям: они редко способны верной мерой определить, как велика грозящая им беда, ибо склонные переоценивать свои возможности предотвратить или хотя бы уменьшить ее. А когда беда наступает — человек находит в себе для борьбы с нею такие силы, каких прежде и не ощущал. В минувшую войну мы вначале не представляли, как тяжко придется нам, как невыносимо тяжко. Однако кто, честно говоря, предполагал, что мы не только выстоим, а и так блистательно завершим ее? Но до этого времени в первое лето войны было далековато…

После того как вражеская «зажигалка» — та самая, с которой мне удалось справиться, — чуть не пробила потолок над головой Рины, она согласилась, что оставаться ей — больший риск, чем ехать.

На следующий день я отправился на вокзал узнать, как можно отправить Рину. Он был непривычно безлюден, только у дверей сидела пожилая железнодорожница — дежурная с красной повязкой на рукаве, противогазом через плечо; в руках ее были спицы, она вязала. Дежурная с удивлением посмотрела на меня и в ответ на мой вопрос сказала:

— Все поезда отменены.

— Что, разве немцы уже дорогу перерезали?

— А кто его знает, — довольно равнодушным голосом ответила дежурная. — Не ходят, и все.

Сейчас кажется странным, что в ту пору при всем новом и тревожном, что война внесла в жизнь — уход многих в армию, затемнение, воздушные тревоги и бомбежки, продовольственные карточки, комендантский час, появление в городе множества беженцев, — при всем этом жизнь в городе продолжалась своим чередом: люди, как-то незаметно быстро для себя привыкая ко всему этому, ходили на работу, стояли в магазинных очередях и даже посещали кино… Да, мы знали — враг близок, в наших сердцах уже прочно поселилась тревога. Но мы продолжали верить: вот-вот все переменится к лучшему. Но это была не только нерассуждающая вера. А и уверенность: враг не пройдет.

Так и осталась Рина в Ленинграде. Как было бы мне спокойно, если бы она уехала!

4

Тот июльский день вначале шел для меня как обычно: я сидел за своим рабочим столом, одним из тех многих, что стояли почти впритык один к другому в нашей «камералке», и корпел над очередной картой, острозаточенным карандашом вычерчивая причудливые линии, обозначавшие границы залегания водоносных слоев. Это была, как сейчас помню, одна из карт Калмыцкой степи, где перед войной работали наши изыскатели. Старательно выводя линии, я думал о том, что работа, которую я делаю, так же далека от насущных нужд войны, как Калмыцкая степь от линии фронта. Где мне было тогда знать, что фронт дойдет и до Калмыкии?..

— В ополчение записывают! — прервал мои размышления возглас Васи Гудкова. — Я уже записался.

Вася стоял передо мной, размахивая какой-то бумажкой:

— Вот, уже расчет беру!

Я посмотрел в его возбужденное лицо и вспомнил хмурое майское утро, наш экскурсионный автобус, а за его окном — бойцов с котелками у походного костра. «Не хотел бы с ними кашу есть», — сказал тогда Вася. А теперь идет добровольно и рад, что взяли.

— Где записывают? — спросил я Васю.

— На первом этаже, в клубе.

Я положил карандаш на незаконченную карту и поспешил на первый этаж.

Вскоре я вышел из дверей здания, в котором среди множества учреждений помещалось и наше. Остановился, оглядывая подъезд, облепленный с обеих сторон множеством разнообразных вывесок. Когда я вернусь в эти двери? С этого часа я — боец дивизии народного ополчения. Завтра к восьми утра должен быть на сборном пункте. В общем, как-то неожиданно все получилось… Но почему неожиданно? Ведь я готовился к этому с первого дня войны. А может быть, и раньше.

Теперь надо сказать Рине. Не просто сделать это…

Кажется, я волновался чуть ли не больше Рины… Выслушав меня, она сказала внешне спокойно, хотя ее глаза и наполнились влажным блеском:

— Что же, иди, раз надо. Конечно, жаль, что ты не можешь дождаться, когда я… Но ничего. Не одна остаюсь. Отец, Соня, школа моя, наконец. Ты обо мне не очень беспокойся.

Только позже я понял, какого мужества стоило Рине сказать это.

А на следующее утро я уже стоял в строю во дворе до того неведомой мне школы на Васильевском острове, сделавшейся нашей казармой. Рядом со мной стоял, старательно вытянувшись, Вася Гудков — он еще до построения, заметив меня в пестрой толпе ополченцев, подбежал ко мне, предложил:

— Давайте вместе!

Вася явился на сборный пункт почти что в воинском виде: на нем был где-то раздобытый им старый шлем-буденовка, правда, со споротой звездой, а Васин клетчатый пиджак был подпоясан настоящим армейским ремнем с блестящей пряжкой, за спиной висел аккуратный рюкзачок.

— Мать-то отпустила? — спросил я Васю.

— А я не сказал, — ответил он. — Я потихоньку. Вот получу обмундирование и сегодня же отпрошусь домой сбегать, тогда скажу. Перед фактом поставлю.

Нам с Васей удалось определиться в одно отделение. Видя, как лихо, хотя и не очень умело, выполняет Вася команды, как четко отвечает на вопросы формировавшего наше войско капитана с малиновыми пехотинскими петлицами на воротнике гимнастерки, я подумал: Вася так ретив не только из внезапно обнаружившейся в нем любви к военной службе. Наверное, им движет и желание выдвинуться в начальники — ведь еще по прежней совместной работе я знал Васину страсть к руководящей роли в коллективе. Правда, беда Васи состояла в том, что у нас в учреждении он был самым младшим и по возрасту и по должности.

Я видел, каким огорченным стало лицо Васи, когда командиром нашего отделения капитан назначил не его, а Авдеева, уже пожилого, до ополчения — сварщика на судостроительном. Как и мой тесть Иван Севастьянович, Авдеев в молодости воевал в гражданскую, под Петроградом, против Юденича, а потом служил в Красной Армии и в мирное время, так что дело свое наш отделенный знал.

Обмундирования нам, к великому огорчению Васи Гудкова, ни в первый день, ни в последующие не выдали — с ним происходила какая-то задержка, впрочем понятная — в ополчение записались по Ленинграду многие тысячи. Но винтовки мы получили в первый же день — новенькие, еще в заводских ящиках, обильно смазанные. И сразу же у нас началась солдатская учеба.

Илья Ильич Лаванда несколько преувеличил, когда в первый день войны сказал, что я, как и он, не знаю, с какого конца ружье держать. Еще в техникуме на уроках военного дела мы учились владеть винтовкой, и поэтому я оказался не таким уж неподготовленным бойцом. Но ружейные приемы давались мне плохо — не по неумению, а потому, что мешал мой больной палец. На это обратил внимание Авдеев, спросив:

— Что это у вас?

— От зажигалки памятка.

— Давно болит?

— Давно.

— Так сводите в санчасть. Не дай бой — разболится, а нам скоро на фронт.

— И так заживет.

— Нет, нет, сходите.

В санчасти, посмотрев на мой упрямо не заживающий палец, мне сказали:

— Затяжной воспалительный процесс. Не застуживайте и не ушибайте.

Палец чем-то смазали, перевязали, и я вернулся в строй.

Учили нас солдатской науке самым усиленным темпом. От подъема до отбоя почти без перерывов. Под руководством нашего не по годам неутомимого командира отделения, который не давал отдохнуть ни себе, ни нам, мы маршировали, кололи штыками туго набитые мешки, воображая, что это фашисты, бегали в атаки и ползали по-пластунски, старательно утюжа животами и коленями траву ближнего сквера, бесконечно разбирали и собирали затвор винтовки, кидали деревянные гранаты. Правда, за все это время мы ни разу не выстрелили в мишень, только учились целиться. Вася Гудков вздыхал:

— Эх, пальнуть бы хоть разок боевым!

— Обожди, попадем на позиции — напуляешься! — утешал его Авдеев.

Видимо, и в самом деле предполагалось, что стрелять будем уже на передовой, отправки на которую мы ждали не то что со дня на день — с часу на час. Наверное, поэтому домой никого, даже на самое короткое время, не отпускали.

Рина знала, где я нахожусь, однако мне ни разу не привелось увидеть ее среди тех женщин, что приходили к другим и ждали у ворот. Я волновался: почему Рина не приходит? Конечно, ей уже трудно ходить, ведь до срока осталось совсем немного… Как я беспокоился! И даже обижался: ну дала бы о себе какую-нибудь весточку с кем-нибудь, попросила бы кого-нибудь…

Только на третий день, когда мы возвращались с занятий, я увидел сестру Рины, Соню, ожидавшую, в числе других женщин, возле проходной. Соня меня в строю не приметила, хотя и внимательно оглядывала шагающие ряды. Но я-то разглядел ее сразу и, хотя это и нарушало законы строя, крикнул ей и махнул рукой.

Едва дождавшись, пока мы прошли в ворота и нам скомандовали: «Разойдись!» — я побежал обратно.

— Что с Риной? — крикнул я Соне, забыв с нею поздороваться.

— Да ничего, немножко занемогла, — поспешила утешить меня Соня. — Волнуется за вас, понимаете…

— Как же она там одна… — забеспокоился я.

— А она не одна. Я навещаю. И хочу, чтобы она перебралась к нам. В случае чего Илья Ильич все сделает.

— Спасибо…

После разговора я стал немного спокойнее. Но как я завидовал тем, кого посещали! К Васе Гудкову мать приходила почти каждый вечер и терпеливо ждала у ворот.

…Но вот мы обмундированы. В еще необмятых, непривычных для нас гимнастерках мы стоим в строю в просторном дворе школы, в которой вот уже девять дней, с того момента, как вступили в ополчение, живем, как бойцы. Вместе с нашей штатской одеждой мы как бы расстались и со всем другим, что еще связывало нас с недавней привычной жизнью. Ко мне приходила Рина. Она чувствует себя лучше. Но, тем не менее, Соня не отпустила ее одну. Они пришли вдвоем, я им отдал мой костюм и ботинки. «До свиданья, береги себя», — сказал я Рине. Когда теперь мы увидимся с нею? И увидимся ли?

…Пасмурный день. Все небо затянуто серыми тучами. Безветрие. Так бывает перед дождем. Но пока еще ни капли не упало сверху. Мы стоим в строю, замерев по команде «смирно». В руках у каждого из нас — винтовка. Длинная винтовка с четырехгранным штыком, образца тысяча восемьсот девяносто первого дробь тридцатого года, такие винтовки теперь увидишь разве что в кино или в музее. Мы смотрим на нашего комбата, единственного настоящего военного на весь батальон. По-особенному подтянутый, с торжественно-строгим выражением лица, он стоит перед нами возле стола, застеленного красным. Сегодня мы принимаем присягу. Всего десять дней длился курс нашей начальной воинской школы. Но и это — много. Ведь вначале мы полагали, что сразу же, как станем ополченцами, в тот же день пойдем в бой, — а как же иначе? — враг ломится в наш город.

— Сургин! — слышу я свою фамилию и, стараясь, чтобы каждое мое движение было по-воински четким, выхожу из строя, бережно держа винтовку в руке. На красном полотнище стола — белый лист с текстом присяги. Неловко переложив винтовку из правой руки в левую, я ставлю свою подпись. Все. Теперь я — боец. Я словно окончательно перешагнул черту, еще отделявшую меня от меня самого, такого, каким я был совсем недавно. За этой чертой — позади — Рина, дом, все прошлое. А впереди?..

Уже выданы нам патроны — по двести штук на каждого, по две гранаты, — к ним я, признаться, с непривычки прикасаюсь не без опасения. Уже получен паек на дорогу — по шесть больших ржаных армейских сухарей, по две пачки горохового концентрата — мой первый в жизни походный солдатский паек. В школьном классе, служившем нам казармой, где прямо на полу лежат наши казенные холстинные тюфяки, мы возимся, укладывая все, выданное на дорогу, в наши новенькие вещевые мешки. Рядом со мной не спеша, аккуратно разложив все полученное на тюфяке, укладывается Авдеев, поучает Васю:

— Ты портянки-то сверху, сверху, чтобы сподручнее достать было.

И вдруг от двери слышится голос дневального, громко выкликающего одну фамилию за другой. Я слышу и свою.

Мы, вызванные, выходим в коридор. Нас немного — трое.

— В канцелярию! — говорит нам дневальный.

— Зачем?

И вот мы узнаем — нас откомандировывают обратно, каждого по месту прежней работы: один механик-наладчик с Кировского завода, другой — химик из научно-исследовательского института, а третий — я. Оказывается, мы понадобились как специалисты и нас каждого на своей работа срочно «забронировали», то есть по приказу свыше освободили от военной службы, не спрашивая на то нашего согласия.

Слегка ошарашенные, стоим мы перед комбатом. Как же так? Ведь мы вступали в ополчение каждый по доброй воле и не рассчитывали ни на какое «бронирование».

— Это что же получается, товарищ капитан? — огорченно говорит тот из нас, что с Кировского. — Все в бой, а мы — домой?

— Приказ есть приказ, — повторяет наш командир. — Его не обсуждают, а выполняют. Мне самому жаль терять трех хороших бойцов. Но ничего поделать не могу. Сейчас же сдайте снаряжение, оружие, обмундирование.

— Да, но в чем же мы пойдем? — спрашивает один из нас. — Свою одежду мы отправили домой.

— Действительно… — задумывается капитан. — Не в исподнем же вам возвращаться… — Но тут же находит решение: — Три часа срока. По домам, переодеться и сюда — вернуть обмундирование, получить документы. Выполняйте!

Еще не опомнившиеся от всего случившегося, мы возвращаемся в нашу казарму, начинаем собирать все, выданное нам, чтобы вернуть по принадлежности. Нас обступили, расспрашивают. Но все слова доходят до моего сознания с трудом, слишком уж неожиданна перемена в моей судьбе.

Сдаю винтовку Авдееву. Он тщательно осматривает ее, вынув затвор, долго глядит через ствол на свет.

— Порядок! — сдержанно хвалит он меня. И добавляет: — Кому-то она теперь достанется…

Мне неловко перед Авдеевым. Да, кто-то вместо меня возьмет мое оружие, будет с ним в бою… А моим оружием снова станет карандаш и масштабная линейка. Неужели это так уж необходимо? Но капитан сказал: «Приказ есть приказ».

И вот сдана винтовка, противогаз, вещмешок, возвращен на склад паек. В моем распоряжении всего три часа. Поспешно иду, почти бегу по улице, успеваю вскочить на отходящий трамвай, на переднюю площадку, переполненную мальчишками-ремесленниками. Они, видя мою форму, почтительно подвигаются, освобождая мне место. Но какой же я теперь военный! Через полчаса я буду дома и форма будет снята.

Противоречивые чувства переполняют меня. Как неловко все получилось. Авдеев, Вася, все остальные, может быть, сегодня уйдут на передовую, возможно сразу же под огонь. А меня не будет с ними. Я вернусь в свою «камералку», буду сидеть над картами… Весьма вероятно, что это будут не те привычные карты, над которыми я сижу годами, а какие-нибудь другие, очень нужные для фронта. Может быть, и не буду сидеть в «камералке», а меня куда-нибудь пошлют — например, на съемку местности, на топографические работы, необходимые для подготовки обороны города. Не зря же меня так внезапно «забронировали»? Наверное, наша организация получила какое-то срочное задание. Но что бы там ни было, а и Авдеев и Вася Гудков будут на переднем крае, а я — в тылу. И уже одним этим я в чем-то виноват перед ними и чем-то обязан им. Конечно, Рина обрадуется, увидев меня, и это очень кстати, что в такое рискованное для нее время я буду рядом с нею. И нечего казниться. Приказ есть приказ, его не обсуждают, а выполняют, сказал капитан, наш комбат. Но все-таки, все-таки…

С трепещущим сердцем поднимался я по лестнице нашего дома, по ступеням которой еще недавно спускался, попрощавшись с Риной, проводившей меня в солдатский путь… Вот и дверь нашей квартиры, такая знакомая, старинной работы дверь с шишечками на филенках, с множеством звоночных кнопок и табличек с фамилиями жильцов на косяке. Вот кнопка и с нашей фамилией. Подношу к ней палец. То-то сейчас удивится Рина. Нажимаю кнопку. Нажимаю еще. За дверью — тихо. Рины нет дома? Что же, могла выйти — в магазин, в женскую консультацию, к себе в школу, наконец. А может быть, она уже перебралась к Соне и Илье Ильичу? Знать бы, где она сейчас, — нашел бы. Но я имею лишь три часа.

Нажимаю пальцем на общеквартирную кнопку. Кто-нибудь да откроет.

Мне открывает сосед, Федор Дмитриевич. С изумлением он смотрит на меня:

— Что, на побывку, служивый?

Я объясняю, почему пришел.

— Так с тебя причитается, коли насовсем отпустили! — расплывается в улыбке Федор Дмитриевич. — Вот то-то супружница твоя обрадуется! В самый раз тебя отпустили, в самый раз, ей ведь вот-вот!

А мне неловко от такого бурного проявления радости по случаю моего возвращения. Я-то ее не могу полностью разделить. Ничего не ответив Федору Дмитриевичу, иду к дверям нашей комнаты. Он мне кричит вдогонку:

— А твоя к сестре поехала с полчаса только, жалость-то какая — чуточку не застал…

…И вот я уже в прежней своей одежде, под мышкой — аккуратно свернутые гимнастерка и брюки, в руке — тяжелые армейские ботинки со вложенными в них обмотками. Только что я, пропущенный часовым, прошел через калитку и остановился в нерешительности: посреди двора, вытянувшись по нему двумя шеренгами, стоит весь наш батальон, стоит в полной походной выкладке — вещмешки за спинами, широкие ремни противогазов наискось пересекают гимнастерки, на поясах лопаты, подсумки, фляги. Винтовки с примкнутыми штыками — прикладами у правой ноги…

Строй недвижен, строй молча следит глазами за нашим комбатом, медленно идущим вдоль него. А комбат внимательно оглядывает каждого бойца.

Последний осмотр перед выходом? Неужели сейчас, вот сейчас батальон уходит?

Я различаю в ряду многих знакомых и незнакомых лиц лицо Авдеева, спокойное, немножко усталое, вижу сосредоточенную физиономию Васи Гудкова, он — весь внимание, даже чуть подался вперед — ждет, когда комбат дойдет до него, — Вася, наверное, хочет произвести на командира наилучшее впечатление. Если Вася уцелел на войне и остался в армии, из него, наверное, вышел хороший служака…

Смотрю на знакомые лица, а из строя никто и не взглянул на меня, все смотрят на командира, и никем не замечена моя фигура в углу двора, у входа.

Я и до сих пор вижу этот строй посреди школьного двора, где на серой утоптанной земле кое-где багровеют опавшие листья — первые предвестники осени, занесенные ветром с соседнего сквера. Строй, в котором нет меня…

Помню, как ко мне подошел, заметив меня, наверное, из окна, наш батальонный писарь, как он, после того как я сдал обмундирование, оформлял мне документы и торопился, готовясь свернуть всю свою канцелярию — с минуты на минуту должны были прийти машины для погрузки батальонного имущества. А я с нетерпением следил, как бегает по бумаге его перо, и думал, что как только он все оформит, пойду попрощаться с товарищами, с которыми прослужил всего лишь десять дней, но за эти десять дней сблизился так, как это за такой краткий срок возможно только на военной службе.

Но мне не пришлось попрощаться. Когда я, наконец получив документы, выбежал во двор, там уже никого не было. Только лежали на серой земле притоптанные багряные листья… Батальон ушел. Ушел на фронт, куда-то под Лугу, как я узнал впоследствии.

Со временем наступил и мой час — отправился на фронт и я. Со своим стрелковым полком я прошел трудными солдатскими дорогами до последнего рубежа — рубежа победы. Я честно исполнил свой солдатский долг. Свидетельство этому — мои боевые ордена и следы ранений на моем теле. Но до сих пор я живу с чувством какого-то неоплатного долга перед теми, кто ушел в строю ополченского батальона, в строю, в котором меня уже не было, долга перед Васей Гудковым, перед Авдеевым, перед всеми, с кем меня сравняла тогда надетая нами, многими впервые в жизни, военная форма, сравняла присяга, которую приняли мы на школьном дворе под хмурым ленинградским небом в конце лета сорок первого года.

…И вот я снова у дверей, облепленных вывесками многочисленных учреждений, в том числе и нашего. А загадывал-гадал, вернусь ли сюда. Оказывается, вернулся. Поднимаюсь на свой этаж, вхожу в «камералку».

За столами в ней — поредело. Кто в армии, кто на окопных работах за городом. Но мне говорят, что некоторых, как и меня, «забронировали» и они скоро должны вернуться. Вот и мой стол. Он ждал меня, старый работяга. Сколько на нем под моей рукой побывало карт!

Докладываюсь «по начальству». Мне говорят:

— Пока продолжайте прежнюю работу. Новое задание еще ожидается.

Странно… А я-то думал, меня отозвали потому, что оно уже получено и его нужно срочно выполнять.

…Прошло несколько дней, но нового задания мы так и не получили. Может быть, в нем отпала надобность? Возможно: ведь война, обстановка меняется быстро. Может быть, предполагалась работа на местности, а на той местности — уже враг. Ведь фронт подступил к самым ближним пригородам. Его грозный голос — звуки канонады слышны уже довольно ясно в тихий ночной час, во время дежурства на крыше.

У нас на работе прошел слух, что всю нашу «камералку» собираются эвакуировать. Некоторые учреждения уже были вывезены. Говорили, что местом нашей эвакуации назначен Краснодар. Тогда он был еще далеко от фронта и считался глубоко тыловым городом. Кто из нас поверил бы тогда, что немцы пройдут не только до Краснодара, но и значительно дальше. Ведь и на второй и на третий месяц войны, когда они прошли уже сотни километров по нашей земле и, несмотря ни на что, продолжали идти, мы все еще верили, что их вот-вот остановят насовсем.

Нас не эвакуировали. В конце августа весь наш институт почвоведения свернул работу, как и многие учреждения, в которых, по военному времени, не было острой необходимости. Очень многих из нас отправили строить рубеж обороны под Гатчиной: как шутили мы тогда — с камеральных работ мы перешли на полевые. О камеральной работе, видно, приходилось забыть до лучших времен. На войне можно обойтись и без наших почвенных карт.

Мой палец, пострадавший от «зажигалки», побаливал еще основательно. Но по этой причине отказываться от поездки на окопные работы мне казалось неудобным: подумаешь, палец!

Уезжая на окопы, я очень беспокоился о Рине: она оставалась в квартире, если не считать соседок, одна. Правда, проведывала сестра. Но от предложения Сони переселиться к ним Рина решительно отказалась — не захотела обременять. Что касается Ивана Севастьяновича, то он уже не мог навещать Рину: его почти одновременно со мной отправили на окопные работы. В те дни туда посылали тысячи людей, и в первую очередь тех, кто по каким-либо причинам оказался свободным от своей прежней работы, а именно в таком положении был Иван Севастьянович с тех пор, как перестали ходить поезда.

5

Неровное травянистое поле, кое-где на нем беспорядочно разбросаны кустики. Шеренга телефонных столбов, протянувшихся через поле вдоль шоссе. По шоссе со стороны Ленинграда временами проскакивают грузовики, везущие что-то на передовые позиции. А навстречу грузовикам медленно бредут обочиной люди с узелками и котомками. Некоторые ведут ребятишек, кое-кто катит перед собой тележки, детские коляски. Уходят от фашистов. Сколько таких беженцев уже прошло перед моими глазами!

Но некогда разглядывать. Мы роем, роем землю лопатами. Жарища. Крупные капли пота скатываются по щеке, попадают в рот, я чувствую их солоноватый вкус. Хочется пить. Но ведь остальные рядом продолжают работать. Что ж, буду работать и я, жажду утолить нечем. Ноет еще незаживший палец, повязка на нем давно почернела от грязи. Надо переменить. Но потом, потом…

Я работаю на самом дне противотанкового рва, который пересекает все поле перпендикулярно шоссе. Мы, несколько мужчин, делаем самую трудную работу: взрезаем лопатами еще нетронутый грунт — тяжелую, плотную, чуть сыроватую здесь, на трехметровой глубине, рыжую глину. А женщины — их раз в двадцать больше, чем нас, — выбрасывают лопатами эту глину наверх. Уже несколько дней мы роем этот огромный ров, но до конца еще далеко. Ладони привыкли к тяжелому черенку лопаты, он теперь кажется куда более легким, чем в первые дни, и на руках уже не набивает новые мозоли. Но натруженные ладони горят, и так хотелось бы, хоть на несколько секунд, опустить их в прохладную воду, а особенно надоевший мне своей болью раненый палец. Скорее бы зажил!

В нашем рву работает человек пятьсот, не меньше. Самый разный ленинградский народ — и мальчишки-старшеклассники, и бойкие, острые на язык, держащиеся дружной кучкой сноровистые девчата с какого-то прикрытого из-за войны строительства, пожилые домохозяйки, девчонки-ремесленницы в синих гимнастерках и студентки консерватории, которых прислали целый курс.

Недавно вдоль нашего рва пролетел, угрожающе ревя, немецкий самолет. Все, кто был во рву, побросали лопаты, кинулись наземь. Когда самолет пролетел надо мной, я успел разглядеть его: темно-серый, почти черный, с мутно-желтыми крыльями, на концах которых — черные кресты, а на фюзеляже — крючья свастики. Впервые я увидел врага так близко над собой… Кажется, я даже разглядел под стеклянным колпаком кабины, когда самолет поворачивал, голову летчика. Сколько раз потом мне пришлось видеть врага — в разных видах, при разных обстоятельствах… Но тот первый фашист, пронесшийся надо мной, запомнился мне. И теперь я помню, как кольнуло тогда меня в сердце чувство горечи, обиды, моего попранного человеческого и гражданского достоинства: враг, торжествующе трубя, с полным ощущением собственной безнаказанности горделиво проносится надо мной, а я лежу, вдавившись в рыхлую глину, лежу под ним на своей земле…

Это чувство, чувство возмущения, жило во мне всю войну. И, может быть, оно помогло мне во многом, прибавляя силы.

Самолет не нанес нам вреда. Он только разбросал листовки — глупые листовки, на которых была изображена женщина в шляпке, на высоких каблуках, уходящая от брошенной ею лопаты. А под этим рисунком были напечатаны сработанные в ведомстве господина Геббельса стихи, если это можно назвать стихами:

Ленинградские дамочки,

Не ройте ямочки,

Придут наши таночки,

Засыплют ваши ямочки.

Послушали бы сочинители тех фашистских агитационных виршей, какими словами оценили их литературные труды «дамочки». До сих пор словно слышу, как честят Гитлера, Геббельса и всех гитлерят, глядя на разлетавшиеся по рву листовки, бойкие девчата и женщины, работавшие со мной во рву. Еще злее взялись они за лопаты.

На следующий день, в разгар работы, мы вновь услышали знакомый звук немецкого самолета, летящего низко над землей. На этот раз он не произвел такого впечатления, как в первый: многие, особенно те, кто находился на откосах рва, поглубже, даже не бросили работать. Кое-кто остановился, всматриваясь: где летит?

Серо-желтый самолет, как и накануне, показался в конце рва, летя вдоль него, он стремительно приближался. Сейчас промчится над нами… Я вытянул шею, всматриваясь.

Вдруг над моей головой, глуша шум мотора, затрещало. Вмиг догадавшись, что это такое, я бросился на рыхлую глину. Через несколько секунд все стихло, слышался только затихающий гул самолета.

— Скорее, скорее!

— Да помогите же!

— Ой, батюшки! — услышал я растерянные женские голоса.

Все толпились вокруг женщины, бессильно лежавшей вверх лицом, откинув правую руку. Голова ее была обнажена, волосы, заметно тронутые сединой и припачканные глиной, спутанными прядями прикрывали щеку. Какая-то девушка, в сбившейся на затылок, побелевшей от солнца косынке, яростно разрывала на раненой кофточку, чья-то рука совала девушке что-то белое — не то бинт, не то тряпку.

Пока женщину перевязывали, она лежала молча, стиснув губы, страдальчески морщась, глядела в небо, водя главами, что-то искала в нем, словно не замечая ни окружающих, ни того, что они делают с ней.

Когда перевязка была закончена, женщину подняли на руках и осторожно понесли по откосу рва наверх ее товарки, какой-то пожилой дядька и я. Когда мы вынесли женщину из рва и стали класть на землю — к тому времени кто-то уже побежал в ближний поселок за машиной, — женщина открыла глаза и ее взгляд столкнулся с моим. Какое-то сначала непонятное мне удивление мелькнуло в ее глазах, и вдруг она сказала, обращаясь явно ко мне одному:

— Без тебя бабы управятся. Лучше б ты на фронт…

Я и сам не раз думал об этом. Конечно, мое место на фронте. Я ходил в военкомат, вступил в ополчение. Не моя вина, что меня оттуда откомандировали. И если меня не будет держать «бронь», снова пойду.

Так успокаивал я себя, но это мне не удавалось. Не то чтобы меня совесть мучила. Для этого не было оснований. Ведь я не ловчил, не уклонялся. Но почему-то теперь все время держались в памяти слова той раненой женщины, совсем не знавшей меня, увидевшей меня случайно. Держались и не давали покоя.

Не давали мне покоя и мысли о Рине, которую я не видел уже много дней. Как она там? Если снова налет — кто защитит ее? А если у нее начнется раньше времени? Кто поможет ей?

Стремясь заглушить тревогу, я работал еще ожесточеннее, старался ни о чем не думать, кроме работы. Я копал ров с такой яростной страстью, как будто рыл могилу самому Гитлеру.

Через несколько дней мы закончили ров и нам дали отдых на двое суток. Я поспешил домой. Целых двенадцать дней я не имел никаких вестей от Рины.

Наша комната оказалась закрытой. Соседки рассказали мне, что четыре дня назад, ночью, во время очередной воздушной тревоги, они отправили мою жену в больницу — пришло ей время как раз в ту ночь…

Я помчался в родильный дом — он был неподалеку от нас, возле Обводного. В вестибюле увидел на стене список, в котором значилось:

«Сургин — мальчик, 3500 гр., 52 см., удов.»

Сургин, мальчик! Мой сын! Я стоял перед списком, вновь и вновь перечитывая в нем ту единственную строку, которая имела отношение ко мне. Я — отец. Необычно и странно чувствовал я себя тогда в этом новом для меня качестве. Отец… Значит, есть росток жизни, продолжающий меня. Как сберечь его, этот росток, чем укрыть его от всех опасностей, которые несет ему война?..

Тревога и радость мешались в то время в моем сердце.

К Рине, как я ни рвался, меня не пустили. Но мы обменялись записками, и я узнал, что она чувствует себя хорошо, очень хочет домой. Рина сообщила также, что ее отец вернулся с окопных работ и теперь состоит в аварийной команде ПВО, где живет на казарменном положении, но имеет возможность бывать у нее. Поэтому она просила, чтобы, если снова уеду на окопные работы или если меня призовут, не беспокоился о ней: в случае чего — поблизости отец, Соня и ее навещают приятельницы, с которыми она работала в школе. Рина писала также, что ее, как и других женщин с новорожденными, вскоре организованно эвакуируют.

Поговорив с врачом, я узнал, что действительно составляются списки на эвакуацию, хотя неизвестно, как она будет проведена — все железные дороги, ведущие от Ленинграда, перерезаны, но, кажется, еще остался водный путь, через Ладогу. А может быть, списки составляются с расчетом, что кольцо немецких войск вокруг города скоро будет разорвано?

Как нам всем тогда хотелось верить в это!

От Рины я поехал к Ивану Севастьяновичу, в казарму его аварийного отряда, — адрес мне дала Рина и просила навестить отца. Но по пути я решил заглянуть к себе на работу, хотя мне можно было этого и не делать — два дня мне даны на отдых.

А приехав к себе в институт, я узнал: только что получено распоряжение о полном прекращении его работы.

Значит, моя бронь уже потеряла силу?.. В таком случае я могу вернуться в свой ополченский батальон. Но где его искать теперь? Пойти в военкомат и попросить направить? Когда я сказал об этом нашему учрежденческому кадровику, ведавшему назначениями и перемещениями, он посоветовал мне: «пока все утрясется», вернуться на оборонные работы, я уже все равно числюсь на них.

Но там ли мое место теперь?

Так и не приняв никакого решения, я поехал к Ивану Севастьяновичу.

Иван Севастьянович оказался на месте — выезды по тревоге бывали чаще всего по ночам. В первую минуту я не узнал старика. Впрочем, почему «старика»? Тогда Ивану Севастьяновичу было меньше, чем мне сейчас, а я себя и теперь не считаю стариком, несмотря на все штучки моей сердечно-сосудистой системы. На человек старше меня на два десятка лет казался мне стариком.

Иван Севастьянович, которого я привык видеть в железнодорожном кителе и фуражке, украшенной путейской звездой с паровозом посредине, выглядел на этот раз весьма воинственно: сапоги, серый комбинезон, подпоясанный солдатским ремнем, армейская каска. В этом наряде Иван Севастьянович выглядел браво и молодо, тем более что он сбрил усы. И объяснил мне это так: «когда завалы разбираем — пыль в усы набивается».

Мы взаимно поздравили друг друга: он меня — отцом, я его — дедом. Война — войной, малыш родился не ко времени, еще неизвестно, сколько с ним будет хлопот и огорчений, а может быть, и бед, но он родился — и этому нельзя было не радоваться. Жизнь всегда есть жизнь, и даже пушки не в силах заглушить первый крик новорожденного. В конечном счете этот слабый крик крохотного младенческого ротишки оказывается сильнее всех тревожных сирен, бомбежек и канонад, — ростки молодой травы все равно да пробьются на пожарище, как бы ни силен был некогда пожар. Мы с Иваном Севастьяновичвм обстоятельно поговорили тогда, и в первую очередь о Рине и малыше. Мы оба были очень встревожены тем, что их эвакуация, как и других матерей с детьми, откладывается. В конце разговора. Иван Севастьянович сказал:

— Хорошо бы тебе при них остаться. Но навряд ли… Война — она все больше народу требует… А насчет Рины — не сомневайся. Без тебя родила, сумеет и дальше жить, как другие живут. Поблизости и сестра, и я в случае чего. А ты все-таки в армию ладься. Ведь рано или поздно возьмут. Так лучше постарайся сам.

Иван Севастьянович словно угадал мои мысли…

Я помнил слова, сказанные мне седой женщиной, раненной во рву. Надо идти, хотя теперь еще тяжелее расставаться с женой, которая стала вдвое роднее, с сыном, которого я еще не успел даже как следует рассмотреть — нянечка в роддоме только издали, из дверей и то украдкой от начальства, показала мне его — крохотный белый сверточек, личико с кулачок, закрытые глаза — он спал, так и не познакомился с отцом. «А может быть, и не успеем познакомиться?» — мелькнула мысль.

После разговора с Иваном Севастьяновичем я твердо решил отправиться в военкомат. Вот только бы побыстрее привезти Рину из больницы…

А еще мы договорились с ним, как назовем нашего парнишку. Рина хотела назвать сына Иваном — в честь отца. Я не возражал, Иван — хорошо и просто. Но когда я сказал о предложении Рины Ивану Севастьяновичу — он неожиданно воспротивился:

— В мою честь? Нет, лучше — Владимиром. Как Ильича.

Что ж, хорошее имя. После встречи с Иваном Севастьяновичем, снова побывав в больнице, я послал Рине записочку. Она неожиданно легко согласилась. Так наш первенец стал Володькой. Сейчас он был бы совсем взрослым человеком. Наверное, был бы высоким, стройным парнем. Был бы…

Я привез Рину домой вместе с сыном и собрался идти в военкомат, надо было решать, не откладывая: если меня не возьмут в армию, я должен завтра вернуться на оборонительные работы.

О том, что иду в военкомат, Рине не сказал: возьмут — тогда сообщу, что призван.

По пути мой взгляд задержался на вывеске платной стоматологической поликлиники: «Не зайти ли?» У меня давно побаливал зуб, и в последнее время все ощутимее. Я собирался его запломбировать или выдернуть, да все было недосуг. Остановившись у входа в поликлинику, я всерьез задумался: а доведись разболеться зубу, если я окажусь на фронте… «Нет, сначала вырву, а потом в военкомат!» Я решительно вошел в поликлинику.

Когда я сказал старушке регистраторше, чего хочу, она, прежде чем выдать талончик, предупредила:

— Учтите, всех врачей мобилизовали, зубы рвут студенты-практиканты. Будете рвать?

Раздумывать было некогда. Я сказал храбро:

— Буду!

В зубоврачебном кабинете меня встретили две девушки в белых халатах. На пациента они смотрели с явной робостью. Наверное, не более храбро смотрел на них и я. Они усадили меня в кресло, повязали салфеткой. Но действовать медлили, — отойдя за мою спину, к дверям, о чем-то шептались.

Я вслушался:

— Давай ты рви.

— Нет, ты.

— Я боюсь…

— А я не боюсь?..

Наконец переговоры закончились, одна из девиц, набравшись храбрости, подошла ко мне:

— Вам с обезболиванием или без?

— С обезболиванием! — не замедлил я ответить.

— Раскройте рот шире!

В челюсть мне вонзилась игла шприца.

— Посидите, пока наркоз начнет действовать, — скомандовала храбрая стоматологичка. Она забыла сказать, что можно закрыть рот, но это я догадался сделать сам.

Шла минута, другая, третья…

За моей спиной снова зашептались:

— А вдруг еще не подействовало?..

В конце концов девушки пришли к единодушному решению. Звякнули инструменты, и я услышал команду:

— Раскройте рот! Закройте глаза!

Очевидно, еще не закаленная врачевательница опасалась встретить взгляд своей жертвы. Я послушно зажмурился.

И вдруг завыли сирены, металлический голос репродуктора возвестил:

— Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Я продолжал сидеть с закрытыми глазами и раскрытым ртом: пускай уж рвут скорее, пока наркоз не прошел.

Но вокруг стояла тишина, я открыл глаза. Моих врачевательниц и следа не было.

Я просидел в кресле до тех пор, пока не прозвучал сигнал отбоя. Вскоре после этого появились и обе практикантки, наверное из бомбоубежища.

За моей спиной началось второе совещание на тему: кончилось ли уже действие наркоза или нет?

Наконец было принято решение: кончилось, О чем мне и объявили:

— Придется снова делать укол.

Я безропотно согласился: без обезболивания я не хотел.

Мне сделали вторичный укол. Но в тот момент, когда щипцы уже протянулись к моему жертвенно раскрытому рту, вновь взвыла сирена, и снова я остался в кабинете один.

Когда девушки вернулись из убежища и предложили, поскольку действие и этого укола кончилось, сделать мне новый — это был третий! — я отказался, решительно потребовал:

— Рвите поскорее, пока новая тревога не началась!

До сих пор помню, каким страхом были полны глаза практикантки, когда она нацелилась щипцами на мой бедный зуб. Наверное, до этого ей никогда в жизни не приходилось рвать зубы. Может быть, именно мой зуб стал первой вехой, отметившей начало ее самостоятельной врачебной деятельности.

К моему удивлению, зуб был вырван быстро и без особых печальных последствий. Через несколько минут я был уже в военкомате. А еще через полчаса шел обратно. В военкомате, полистав мой военный билет, спросили, не знаком ли я с двигателями внутреннего сгорания? Узнав, что незнаком, вернули мне билет и сказали то, что мне говорили и прежде: «Когда надо — вызовем».

Судьба распорядилась мной иначе.

На другой день, когда я уже приготовился отправиться на окопы и приехал на сборный пункт возле Витебского вокзала, туда явился человек из штаба ПВО и отобрал нескольких, в том числе и меня, на службу в противовоздушную оборону.

В тот же день я получил новое назначение — в одну из команд ПВО. Команда эта находилась на Марсовом поле, в огромном, протянувшемся по всему краю площади здании, набитом множеством различных учреждений. Мне выдали сапоги, такой же, как у Ивана Севастьяновича, серый комбинезон, противогаз, каску и отвели место в комнате, тесно уставленной койками: команда находилась на казарменном положении. Но иногда я мог отпроситься и побывать дома, чтобы повидать Володьку и Рину, и был уже этим счастлив: тысячи, миллионы отцов и мужей расстались с близкими.

Никогда я не мог отлучиться только с вечера: в любой момент мы могли быть вызваны по тревоге — тушить пожар или разбирать завалы. Это приходилось делать далеко не каждую ночь. Но это могло произойти в любой час любой ночи. Мы спали одетыми, сняв лишь обувь. Теперь каждая ночная тревога волновала меня вдвойне. Ведь Рина и маленький оставались без меня, и если бы с ними что-либо произошло, я не смог бы им помочь, даже узнал бы не сразу. В минуты тревог я пытался представить себе: что происходит сейчас над нашим домом? А что, если снова на него упала «зажигалка»? Или, того хуже, фугаска?

Но когда наша команда выезжала в то место, куда упала бомба — чаще всего это было где-нибудь на окраине, — и начиналась наша яростная работа, чтобы из-под груд кирпича, из-под обвалившихся стен, из-под обвисших перекрытий извлечь как можно скорее людей, может быть еще живых, — в эти минуты, когда руки даже в рукавицах горели, натруженные лопатой или ломом, — в эти минуты забывалось все, даже жена и сын — ведь передо мной, под кирпичами, были другие женщины, другие дети, под моими ногами, под слоем обломков, кто-то из них, может быть, еще был жив… Увы, чаще мы откапывали тех, кто уже перестал дышать. И каждый раз, когда мои руки меж острыми гранями кирпича нащупывали вялую упругость чьего-то уже не живого, хотя еще и не остывшего тела, острое чувство вины накатывалось на меня: если бы я, если бы мы поспели раньше, всего несколькими минутами раньше, может быть, было бы еще не поздно…

Давно это было, четверть века минуло. А в памяти все это живет, осталось врубленным в нее навсегда, до конца моих дней. Вот и сейчас, если закрыть глаза, вижу все вновь: серый осенний рассвет, груды кирпича и торчащие из них балки, искореженные железные кровати и, в горькой своей ненужности, случайно уцелевший шелковый оранжевый абажур, как большой цветок, брошенный на серые, в изломах, словно с кровавинкой, кирпичи — свежую могилу дома. И чьи-то тихие, как на похоронах, голоса, и оцепеневшая в горе женщина. Морщины резко прорезали ее лицо. Не застегнуто пальто поверх домашнего халата, свисают пряди припорошенных пылью волос, узелок стиснут в руках. Наверное, была где-нибудь поблизости в убежище. Кто у нее остался под этими кирпичами? Мы откопали всех — и живых и мертвых. Что же стоит и смотрит она? Чего ждет? О ком скорбит? Обо всех?

До сих пор я вижу эту женщину, скорбную, но твердо стоящую на ногах, женщину Ленинграда осени сорок первого года, чью-то мать, нашу мать…

Велика была ее скорбь в те дни. Но это было только начало. В те дни еще никто из людей на земле не мог представить, не мог предположить, что предстоит вынести этой женщине, когда придет зима, первая зима осады Ленинграда, сколько горя ляжет на ее плечи, через сколько еще бомбежек, обстрелов, лишений и утрат суждено ей пройти. Пожалуй, в ту пору ни сам Гитлер, ни кто-нибудь из его стратегов человекоистребления в своих дьявольских планах не предусматривали в полном объеме всех тех мук, которые вынесет потом эта женщина. Ведь ни в каких своих планах фашисты не смогли предусмотреть силу стойкости этой женщины, — а значит, и всех тех средств, которые попытаются они применить, чтобы эту стойкость сломить.

Женщина у разбомбленного дома, неизвестная мне ленинградка… Впрочем, почему неизвестная? Может быть, это она стояла ночью, во время тревоги, на вздрагивающей от взрывной волны крыше дома, соседнего с нашим? Может быть, она рыла тот же противотанковый ров под Гатчиной, что и я. В ту осень и позже, в лютую зиму блокады, я мог встретиться с этой женщиной множество раз… Сумела ли выжить она или же легла в прокаленную морозом и огнем ленинградскую землю? Где она теперь? Нянчит внуков или лежит на Пискаревском кладбище либо на каком-нибудь другом в числе одной из сотен тысяч жертв блокады?

Сотни тысяч погибших от голода в Ленинграде и его пригородах… До войны в Ленинграде было два миллиона семьсот тысяч населения. Кто из нас даже в начале войны мог представить, идя, например, по Невскому в оживленный час дня, что каждый третий или даже каждый второй, будь то женщина или ребенок, которого она ведет за руку, обречен на смерть от голода, когда не останется сил даже на то, чтобы сжевать свой дневной паек — сто двадцать пять граммов хлеба, в котором настоящего хлеба не будет и половины. И только после войны будет подсчитано, что в Ленинграде погибло около миллиона его жителей и тех, кто нашел в нем приют, покинув родные места, захваченные врагом.

Но все это — и блокада, и голод, и тысячи смертей — было еще впереди. Это надвигалось, но мы еще не знали, что надвигается на нас.

Помнится, как-то однажды, в один из уже нечастых солнечных дней, я отпросился на часок — проведать своих. В ту пору еще ходили трамваи. Подъезжая к дому — он у нас угловой, — я заметил, что в обычно малолюдный переулок, на который одним фасадом выходит наш дом, вереницей идут люди. Что привлекает их в нашем переулке? Уж не случилось ли чего? Соскочив с трамвайной подножки, я, как ни спешил домой, прежде чем подняться в свою квартиру, заглянул в переулок. Немного дальше от угла, на тротуаре толпился народ. Все, подняв головы вверх, рассматривали что-то высоко на стене дома, соседнего с нашим. Подходили новые любопытные, тоже останавливались посмотреть. Глянул и я. На третьем этаже, под самой крышей, рядом с окном, чернел большой, шире окна, пролом.

Оказалось, час тому назад в стену этого дома ударил снаряд. Первый снаряд немецкой дальнобойной пушки, выстрелившей по Ленинграду. В тот день это было в диковину. Многие шли посмотреть. И не только те, кто жил поблизости. Некоторые — даже издалека, специально приезжали сюда на трамвае.

Потом я не раз вспоминал про этот первый снаряд. Прошло всего несколько дней, и на многих стенах появились надписи: «Граждане! При обстреле эта сторона улицы наиболее опасна». И уже ничьего любопытства не вызывали места, где рвались снаряды. Они падали почти везде и почти в любой час. Я видел следы снарядов, упавших посреди Невского, неподалеку от Садовой. Выбоины от разрыва видны были посреди трамвайного пути, точно между рельсов, — немцы стреляли метко. Словно гигантскими когтями был продран асфальт — следы этих когтей веером расходились от места разрыва. Другие снаряды, упавшие там же, на Невском, оставили свой след на ограде Аничкова дворца: в одном месте она была полностью разрушена, решетка словно вырвана лапой злого чудища, а каменное основание развалено. Старинный павильон на углу ограды — белого камня, с высокими полукруглыми окнами — весь был испятнан осколками, но — о чудо! — ни один из них не поразил чугунной фигуры воина, стоящей в простенке между окнами, словно его сберегли латы. Не знаю, почему судьба пощадила его, как пощадила все памятники Ленинграда, даже и те, которые на все время осады так и остались неукрытыми.

Прохладные сентябрьские дни, все более прозрачные деревья на Марсовом поле, желтые листья сонно лежат на свинцово-серой недвижной воде канала… Поблекла, полегла трава у подножия гранитных глыб могил павших в революцию и гражданскую войну. Как и в мирные дни, на столбе у трамвайной линии, что проходит краем Марсова поля, плакатик с надписью: «Осторожно, листопад!» Обычные приметы ранней ленинградской осени… Но в самом центре поля газон изрыт траншеями, торчат косо вверх орудийные стволы — здесь теперь зенитная батарея. Ее с четырех сторон ограждают высокие парапеты надгробий, сложенные из больших монолитов темно-розового гранита. С детства мне знакомы надписи, вырезанные на них, я помню их почти наизусть.

«Не жертвы — герои лежат под этой могилой… В красные страшные дни вы жили и умирали прекрасно…» — эти слова звучат в моей памяти как реквием не только павшим в революционные годы, но и тем, кто погиб в блокаде.

Марсово поле той суровой осени первого года войны… В траншеях зеленеют пилотками головы зенитчиц. Тут же на веревочке, протянутой над траншеей, сушится что-то после стирки. Обжились девушки… Они меж гранитных стен надгробий — как в крепости. В крепости революции: 1917, 1918, 1919 — даты, выбитые на граните ее плит. И — 1941… Девушки в армейских гимнастерках защищают то же, что защищали те, кто лежит под величавыми надгробиями Марсова поля. Придется мне потом непроглядной ноябрьской ночью идти через него в минуту, когда начнется очередной налет и бомба охнет где-то совсем близко, так, что содрогнется под ногами земля. И я, заслышав вой следующей бомбы, не видя поблизости другого укрытия, спрыгну в траншею к зенитчицам как раз в тот момент, когда они бабахнут по немецкому самолету всеми тремя орудиями своей батареи. Помню, как надавил мне в уши спрессованный воздух, я на какие-то мгновения потерял слух, А пока я приходил в себя, ко мне подбежала весьма решительная девица с карабином наперевес — она решила, что к ним на батарею под покровом ночи пробрался шпион. Я оставался под подозрением минут десять, до отбоя. Патом меня с миром отпустили — помог паспорт, без которого в те дни в Ленинграде было рискованно выходить из дома.

Осень сорок первого… Кто в Ленинграде мог предугадать тогда, что она нам сулит?

Однажды под вечер — точно помню, что это было седьмого сентября, — я вместе с несколькими товарищами из нашего отряда трудился на чердаке огромного здания, в котором мы размещались, заняв две комнаты в одном из многочисленных учреждений, еще с первых лет революции заселивших этот трехэтажный дом-гигант, бывшую казарму гвардейского Павловского полка.

На этом нескончаемо длинном чердаке мы уже много дней, в часы, свободные от выездов по тревоге, продолжали однообразную работу: белой противопожарной краской — смесью извести еще с чем-то — обмазывали балки, стойки, стропила. Предполагалось, что в случае бомбежки или обстрела эта обмазка предохранит от огня.

Услышав, что взвыла сирена, мы не очень встревожились: немецкие самолеты прорывались в город обычно только с наступлением темноты. Сейчас, когда до заката было еще далеко, работа для нашего отряда едва ли предвиделась.

Но немного погодя мы услышали, правда не очень громкий, донесшийся откуда-то издалека, гул одного или нескольких разрывов, слившихся воедино. Кто-то из работавших вместе со мной выглянул в узкую дверцу, выводящую на крышу, и сразу же закричал:

— Смотрите, горит!

Бросив кисти, мы выбежали на крышу — туда, где на фронтоне вылеплена огромная, в два человеческих роста, летящая вестница победы в развевающихся одеждах.

Где-то за далекими крышами в чистое, перед закатом розовато-золотистое небо тяжелыми, плотными клубами медленно вздымался густой черный дым. Его масса быстро росла, становилась тучей, закрывающей небо.

— Тревога! В машины! — крикнули нам из глубины чердака.

Через несколько минут мы выпрыгнули из грузовиков, остановившихся в переулке, заполненном дымом. Он был густой и жирный — сажа, мгновенно оседавшая на руках и лице, была какой-то сальной, словно бы смазывала кожу. Это горели Бадаевские склады — самые большие продовольственные склады Ленинграда.

Фашисты знали, куда нанести самый чувствительный для города удар. Тогда еще никто не мог подсчитать, сколько дней жизни ленинградцев унесет с собою этот черный дым. Знали ли фашистские пилоты, что их бомбы, упавшие на склады, не просто погубили тысячи тонн муки, сахара, масла? Эти бомбы, в тот час не убив, может быть, на территории складов ни одного человека, принесли смерть тысячам ленинградских ребятишек, их матерям и отцам, которым суждено было умереть от голода позже, зимой.

Мы работали тогда с яростью. Дым душил, резал глаза, нестерпимо хотелось глотнуть свежего воздуха. Но, не позволяя себе ни на секунду остановиться, мы вбегали в кромешную темноту дыма, слыша, как где-то над головой трещит и громыхает коробящимся в огне кровельным железом крыша, хватали, на ощупь, уже горячий мешок с мукой или крупой, тащили его дальше от огня.

Но нам удалось спасти совсем немногое. Огонь наступал, несмотря на то что съехавшиеся, наверное, со всего города пожарники пытались отбросить его струями брандспойтов. Слишком много было на территории складов пищи огню — он, вожделенно ревя, жарко дыша, плюясь искрами, пожирал пищу людей.

Нас отозвали, чтобы избежать ненужных жертв: пожара погасить не удалось.

…Уже позже, в самую лютую январскую стужу, мне привелось вновь побывать на Бадаевских складах. На занесенном снегом пустыре, меж почерневшими от копоти, потрескавшимися стенами, копошились, разгребая снег, люди, долбили мерзлую землю детскими лопатками, кухонными ножами, топорами. По городу прошел слух, что на складах еще можно добыть кое-что для пропитания: при пожаре рассыпались из мешков и ящиков крупы, мука, макароны, плавился от жары сахар, таяло и текло масло — все это теперь в земле.

Взятым из дому столовым ножом — другого инструмента не нашлось, — я надолбил, предварительно расчистив снег, немного земли в том месте, где, как уверяли другие, такие же добытчики, во время пожара лежал сахар. Этой землей я набил прихваченную с собой наволочку дополна, так, что едва доволок свою добычу до дома. Мы с Риной разогрели эту мерзлую землю в кастрюле на печурке, добавив немного воды, и процедили горячую грязь через плотную тряпку — таков был узнанный нами от сведущих людей рецепт добывания сахара из земли бадаевских складов.

Мы нацедили целую тарелку тягучей черной жижи. На вкус она отдавала сажей и еще бог знает чем, но действительно была сладковатой. Я даже попытался пить с ней чай. Но Рина, попробовав, отказалась наотрез: она побоялась, что такой «пищей» отравит Вовку через свое молоко. А в нем и без того едва теплилась жизнь. Хотя Рина ела тогда два хлебных пайка: сто двадцать пять граммов своих и столько же — Володькиных, у нее было очень мало молока, сыну его не хватало. Но все это было позже, позже — зимой. А пока что еще шла осень…

6

Наступили холода. Привычными сделались артиллерийские обстрелы — люди стали относиться к ним с таким спокойствием, с каким, пожалуй, относились в мирное время к дождю, если он их застигал на улице: забегали переждать где-нибудь под аркой ворот или в ближайшем подъезде. Чаще стали бомбежки. Но к ним привыкнуть почему-то было труднее, хотя они начались раньше.

Неподалеку от нас, наискосок через дорогу, в одну из ночей фугаска угодила в жилой дом, прошибла его почти насквозь, взорвалась, уже глубоко уйдя в землю. Выбравшись как-то навестить Рину, я увидел этот дом. С мальчишеских лет он был знаком мне — старинный восьмиэтажный домина, из тех, которые раньше было принято называть доходными, — наверное потому, что владельцы строили их специально, чтобы иметь прибыль от жильцов. Но теперь он выглядел необычно, каким-то гигантским наглядным пособием, макетом, у которого для удобства рассмотрения отсутствует передняя стенка: видна внутренность комнат, несдвинутая со своих мест мебель, а на восьмом этаже, на внутренней стене, оклеенной зелеными обоями, тускло поблескивает уцелевшее на ней зеркало.

Я уже не впервые видел дома в таком бомбежном разрезе — к тому времени это было в Ленинграде уже не редкостью. Но этот дом был рядом с нашим. Нажми фашист в самолете кнопку бомбосбрасывателя на секунду раньше или на секунду позже — и бомба могла угодить в мой дом.

От Рины я узнал, что, когда упала эта бомба, тряхнуло так, что казалось — он валится. А Володька, проснувшись, долго кричал…

Я и Рина, посоветовавшись, решили, что ей с сыном надо переселиться на Охту, к отцу: тот район, к тому времени это уже было ясно, меньше бомбят и обстреливают, а главное — у запасливого Ивана Севастьяновича давно, еще по мирному времени, впрок заготовлены и уголь, и дрова. В нашем же доме отопление не включено и, судя по всему, вообще работать не будет. К тому же Иван Севастьянович теперь дома: из аварийного отряда его перевели в железнодорожные мастерские, в которых стали делать оружие, какое — Иван Севастьянович, храня военную тайну, даже мне не говорил, да я и не допытывался. Теперь-то я давно знаю, что там делали минометы — и не только для Ленинградского фронта. Только потом, когда кончилась война и многое перестало быть секретом, стало известно, что осажденный Ленинград еще в сорок первом посылал другим фронтам, через кольцо блокады, на самолетах минометы, автоматы, боеприпасы.

Иван Севастьянович работал, как и все в то время, без выходных. Но удалось устроить так, что в один из дней он оказался свободен, тогда же отпросился и я, и мы с ним предприняли операцию по перемещению Рины с малышом в домик на Охте.

Было уже под вечер, когда мы вышли из дому втроем, таща Вовку и узел с вещами. На трамвае — они тогда редко, но еще ходили — благополучно доехали до Охтинского моста. Трамвай уже дошел до его середины — и вдруг остановился. Только тогда мы поняли, что началась воздушная тревога; ее сигналов на середине моста, в шуме бегущего трамвая, не слышали, но вагоновожатый, увидев, что встречные трамваи останавливаются, остановил и наш.

Мы сидели, ожидая, что тревога вот-вот кончится. Но прошла минута, другая — трамвай стоял. Где-то, все ближе, ближе, захлопали зенитки. Смолкли. Отбой? Нет! Совсем близко в небе, над нами, знакомо завыло — фашист! Неужели снова прорвался в город при свете дня?

Немецкий самолет шел прямо к мосту. Пожалуй, даже не один — так силен был нарастающий зловещий гул.

Трамвай, в котором мы находились, быстро пустел. Встревоженные пассажиры выскакивали и бежали: если мост — мишень, то трамвай на нем — мишень на мишени.

Выбежали и мы — я с узлом, Иван Севастьянович — с внуком. Рину высадили первой. Мы побежали прямо по трамвайному пути, спеша скорее миновать открытое пространство. Где-то близко гулко выстрелила пушка, заглушая вой самолета над нашими головами. Я на бегу оглянулся. Стрелял из зенитки военный корабль, миноносец, стоявший вплотную к гранитной стенке набережной у того берега, от которого мы успели отъехать. Зенитка миноносца била часто, при каждом выстреле над его палубой выметывался к небу длинный, прямой язык розовато-желтого пламени.

Пока мы бежали по мосту, зенитчики корабля успели выстрелить много раз. Мы были уже в конце моста, когда что-то звонко щелкнуло перед нами по трамвайному рельсу, — только потом я догадался, что это был осколок зенитного снаряда.

Когда мы пробежали весь мост и свернули к ближайшей арке ворот, выстрелы смолкли. Затих и вой немецкого самолета. Он улетел, не сбросив бомб. Вторая атака люфтваффе — военно-воздушных сил Германской империи — на моего сына, как и первая, память о которой до сих пор видна на моей руке, окончилась также неудачей. Спасибо морякам миноносца, защитившим Вовку. Дали понять летающему фашисту, что убить даже трехмесячного младенца не так-то просто. Во всяком случае, ни с первого, ни со второго раза это не удалось. Но каждый день и каждый час можно было ожидать, что они вновь попытаются сделать это. В Ленинграде в ту пору не было вполне безопасного места нигде и ни для кого.

Осень сорок первого…

Уже октябрь. Необычно мало дождей для такой поры в Ленинграде. Первые холода. С Финского залива то и дело дует леденящий ветер. Серебрится по утрам иней на траве скверов, на палой, почерневшей от осенних дождей листве.

Я еще состою в аварийной команде и по-прежнему живу на казарменном положении. Но бомбежек стало несколько меньше, и нас используют теперь чаще просто как рабочую силу: оборудуем убежища, закладываем кирпичом окна нижних этажей, разбираем на дрова деревянные дома, разваленные при бомбежке, — таких немало можно отыскать на окраинах. Но на Охте домишко, в котором приютились у отца Рина с Вовкой, пока что еще цел — поблизости не падали ни бомбы, ни снаряды: кварталы деревянных домов Охты для врага не представляют особого интереса: там нет для него заманчивых мишеней, да и людей живет немного.

Иногда мне удается вырваться на час-другой и навестить Рину и Володьку. Он растет помаленьку, хотя с едой все хуже, и для него у Рины все меньше молока.

Когда удается отпроситься из команды, я совершаю путь по треугольнику: казарма на Марсовом поле — наш дом на Лиговке — дом на Охте, — то Рине доставить какие-нибудь вещички, понадобившиеся к зиме, то притащить еды; иногда еще удается достать кое-что без карточек, но очень редко, по зверской цене на знаменитом нашем Кузнечном рынке, что вблизи Пяти углов. Помню, как ликовал я однажды, купив две луковицы всего лишь по пять рублей за штуку. Но немного позже эта цена казалась уже чрезвычайно малой.

Трамваи ходят все реже, все с бо́льшими перебоями — пригородные электростанции уже в зоне боев. Часто, когда нет времени дожидаться трамвая, топаю пешком. И, когда иду напрямик, от Марсова поля к Лиговке, особенно бросается в глаза, как много разрушений в городе, — а прошло всего каких-нибудь три с небольшим месяца войны.

Тогда это казалось ужасным. Но позже мне пришлось видеть города, полностью погибшие за несколько ночных часов. Немецкие города… Если бы, подхлестнутые Гитлером, немцы не начали первыми — ни один камень во всей Европе не был бы сдвинут с места. «Отмщение, и аз воздам». Нет, это было даже не отмщение, а укрощение. Укрощение клейменного свастикой зверя.

Но сейчас мне думается не об этом. В памяти проплывают картины той ленинградской осени — осени сорок первого года.

Все реже воздушные тревоги. Но все больше выбоин от осколков на стенах и на асфальте тротуаров, на камнях мостовых: немцы предпочитают обстреливать город из орудий, хотя и не отказываются от воздушных налетов, — нет-нет, да и прорывается ночью в небо над городом то один, то другой бомбардировщик и куда попало сбрасывает бомбы.

Разворочены взрывной волной деревья и решетка сквера напротив Русского музея. Глубокие трещины — след ударной волны — прошли по его фасаду в крыле, выходящем на канал Грибоедова. На Невском и улицах, прилегающих к нему, можно увидеть уже не один дом, разрушенный бомбежкой. Эти дома аккуратно огорожены дощатыми заборами — такие заборы ставила и наша аварийная команда, щиты для них мы сколачивали впрок, в свободные часы ожидания тревоги.

Память, память… Я снова как бы иду по тогдашнему моему маршруту — от Марсова поля к Лиговке через Невский…

По-прежнему торчат, нацеленные в серое холодное небо, тонкие, длинные стволы зениток, глядящие из земли в центре Марсова поля.

Суворов в облике римского воина, одетый только в шлем и латы, — он зябнет уже второе столетие, — стоит, словно на страже, на высоком постаменте у въезда на мост, положив руку на меч. А перед постаментом — полевая пушка с коротким стволом на больших колесах, армейская семидесятишестимиллиметровка, нацеленная на мост. Эта пушка занимала огневую позицию возле памятника с последних дней августа, когда были опасения, что враг с ходу ворвется в Ленинград.

В ту пору на окраинных улицах были построены баррикады — так на все время блокады они и остались. Осталась баррикада и у нас на Лиговке — в ее конце, возле Обводного канала, преграждая путь вдоль него. Долго сохранялись и огневые точки в угловых домах. Амбразуры в замурованных окнах, словно зорко прищуренные глаза, глядели на перекрестки. В эти амбразуры так и не были поставлены пулеметы — не понадобилось.

А помнится, были дни, когда уверенность, что врага в Ленинград не пустят, сменилась тревожным ожиданием: вдруг все-таки он прорвется? Это было, когда в город хлынул поток беженцев из Пушкина, Гатчины, Ораниенбаума…

Мы всей семьей тогда жили еще в нашей комнате на Лиговке.

Однажды рано утром я, проснувшись, подошел к окну и отдернул плотную маскировочную штору. Улица, наша широкая улица, была еще полупустынна, но уже жила: со званом катился один из первых трамваев, шли редкие еще прохожие, профырчал грузовик… Если бы не белые вперекрест полоски бумаги на окнах, ничем бы, пожалуй, улица не отличалась от довоенной в такое же утро… Я смотрел на нее и старался себе представить: неужели может случиться, что по ней будут ходить и ездить фашисты? Ходить и ездить как хозяева. Нет, этого представить себе я не мог. Мне как-то легче представлялось другое. Если немцы войдут в город, они не пройдут по нему легко и просто. Улицы дадут бой. Они уже готовы к нему. Готов и наш дом. Угловое окно нижнего этажа, там, где продовольственный магазинчик, забетонировано, в нем — амбразура; только откинуть прикрывающий ее, раскрашенный под цвет стены щит и поставить пулемет…

Сколько раз мое растревоженное воображение рисовало мне за окном, внизу, выстрелы, разрывы снарядов, по брусчатке мостовой — грохот гусениц немецкого танка, он прорвался со стороны Обводного, идет мимо дома, под окнами…

А я? Что буду делать я? Что буду делать, если немцы дойдут до нашей улицы, до нашего дома? Конечно, скорее всего я буду не дома, а там, где встану вместе с другими на пути врага раньше, если меня даже и не призовут в армию. Ну, а если все-таки в тот страшный день я почему-либо окажусь дома?

Рину с Вовкой — в подвал, где оборудовано бомбоубежище. Там безопаснее…

А сам?

Конечно, не уйду, не стану прятаться. Но что я смогу сделать? В нашей квартире хозяйственные соседки еще с первых дней войны запасли порядочно керосина — для примусов, на случай, если газ перестанет работать. Бутыли, бидоны, канистры с керосином стоят под кухонным столом, в шкафчиках, по углам. Угрозы управдома и штаба ПВО, предупреждавших, что хранить огнеопасное в квартирах воспрещается, не возымели действия. И я рассуждал: если враги дойдут до нашей улицы — разолью керосин по бутылкам, буду кидать из окон в немецкие танки, когда они появятся возле дома. Мое решение было наивным, мальчишеским… Я даже не знал, что керосин на такое дело не годится, нужно горючее посильнее. И все-таки — в этом я теперь уверен, — если бы немецкие танки в самом деле появились на нашей улице, сделал бы то, что собирался. Наверное, как и все, сражался бы чем мог и сколько мог. Даже если бы и понимал, что действовать бутылками с керосином бесполезно.

Мы, конечно, не знали тогда о директиве Гитлера германскому командованию по поводу Ленинграда, которую он дал в те самые дни. Только после войны эта секретная директива стала известной. В ней говорилось, что ни один немецкий солдат не должен вступать в Ленинград прежде, чем город не будет полностью разрушен артиллерийским огнем и бомбежками, а население обращено в бегство. Гитлер, чьи армии дошли до предместий Ленинграда, боялся послать своих солдат на штурм города, ибо знал, что Ленинград будет защищаться до последнего человека, — об этом и предупреждала немецких генералов та самая директива. Гитлер боялся нас, не только тех, кто стоял на боевых позициях под Ленинградом, но и всех жителей города. Всех. Но мы-то этого еще не знали тогда. Да, как и все ленинградцы, я не хотел допускать и мысли, что город может быть сдан. И все-таки в ту пору мне не раз представлялось и самое худшее: город, пусть даже после ожесточенных боев, когда стрелял каждый дом, все-таки захвачен врагом…

Из газет, из сообщений радио мы все знали, что творят фашисты в занятых ими наших городах и селах. В Ленинграде, который их встретит по-ленинградски, они будут еще более свирепы. И каждому из нас будет грозить смерть. Каждому — мне, Рине, Вовке…

Теперь, через много лет, это лишь как воспоминание о кошмарном сне. Но тогда представлялось: тишина, зловещая тишина. И в ней слышно, как по истертым каменным ступеням нашего старого питерского дома звучат все ближе, громче тяжелые шаги. По ступеням нашего русского дома клацают подкованными подошвами, подымаясь к нашим дверям, фашисты. А я — безоружен, и за моей спиной — жена, прижавшая сына к груди. Но почему я безоружен? Почему я, пусть любыми правдами и неправдами, не оказался в армии и не остановил врагов еще далеко, на пути к нашему дому?

…Шаги все ближе, вот уже за дверью слышны недобрые чужие голоса, вот в нее ударили чем-то тяжелым, наверное прикладом…

Я не хотел думать, что это возможно. Не хотел, врагу в Ленинграде не бывать — ведь еще никогда, даже в самые тяжелые моменты нашей истории, враг не вступал в пределы моего города.

Ну, а если?..

Тогда, в первые месяцы войны, мы еще не представляли себе во всей полноте и ясности, кто они такие — немцы, начавшие войну против нас. Конечно, мы знали, что германские фашисты — наши непримиримые враги. Честно сказать, даже стало как-то проще, что ли, думать о них после того, как началась война. То, что они наши заклятые враги, с которыми хочешь не хочешь, а придется биться насмерть, — это было нам понятно: мы с детства привыкли ненавидеть фашизм, — любой с пионерских годов готовился к схватке с ним. А вот то, что мы стали узнавать из газет с сентября тридцать девятого года, с того момента, как с Германией был заключен договор, — это как-то до самого начала войны так и не уложилось до конца в голове. Очень трудно было принять мысль, что с германскими фашистами, которые остаются нашими злейшими врагами, мы можем договориться лучше, чем с английскими и французскими капиталистами. Ведь еще за несколько дней до того, как был заключен этот договор, все было наоборот.

Не мудрено, что в первые недели, честно скажу — даже в первые месяц-два войны, мне, да помню, не только мне, трудно было перестроить свое отношение к немцам. Конечно, я не смотрел на них как на честных противников, но, узнавая из газет о фашистских зверствах, поначалу удивлялся: неужели их могут творить культурные люди, европейцы, каких бы политических взглядов они ни придерживались?

С каким трудом человек отказывается от привычных представлений!

Наверное, не одному мне даже в июле-августе, на второй-третий месяц после начала войны, еще не было до конца понятно, что война эта — необыкновенная, не на жизнь, а на смерть, что ни перемирия, ни конца «вничью» быть не может.

…Ну, а если все-таки немцам удастся взять Ленинград?

Я не мыслил себе жизни под властью врага. Но иногда задавал себе вопрос: а если это все же случится? И отвечал себе: служить ему не буду, свою специальность скрою.

Как я был наивен тогда! Позже, когда я уже был в армии и мы шли по освобожденной нами земле, из многих рассказов жителей узнавали, как ничего не значили для оккупантов знания и культура наших людей.

Когда-то Тамерлан, завоевывая соседние народы, увозил к себе в ханство разных умельцев, уводил тысячи рабов. Но раб ценился хотя бы как рабочая сила. Никто не убивал раба просто так, за здорово живешь: это было невыгодно. Гитлеровский рейх в этом отношении уступал даже тамерланскому ханству. Он не сумел, да и не мог, как хотел бы, использовать те миллионы рабов, которыми владел, ибо уже давно миновали времена рабства и мир нельзя повернуть к невозвратному.

…Сижу за столом сына и снова гляжу на мой старый ленинградский пропуск, дававший мне право ходить по городу в запретные комендантские часы.

Гляжу на пропуск и вижу себя глухой декабрьской ночью на улице, где-то на пути между Соляным и Лиговкой, — может быть, возле Литейного или уже на Разъезжей… В окнах домов — ни огонька, ни искорки. Но это — не только затемнение, как того требует закон войны. За многими окнами, я знаю, нет уже никакой жизни, только мертвый холод вымороженных комнат.

Рину и Вовку я уже давно забрал с Охты обратно. Домик Ивана Севастьяновича сейчас пуст: он на казарменном положении и туда почти не наведывается. Я взял Рину и Вовку обратно потому, что ходить к ним в такую даль уже не в силах. А дерева на дрова теперь можно добыть и поблизости — в сгоревших домах. Если же искать, где безопаснее, так теперь уже все равно что на Охте, что у нас на Лиговке. Бомбежек давно почти нет. Наверное, фашисты надеются, что покончат с нами и без них, голодом — он бьет без промаха, достает всюду.

Улица, по которой я иду, — как темное, мрачное ущелье с отвесными стенами, из которых выбраться можно, только идя вперед и вперед или сворачивая в другие такие же ущелья — улицы и переулки, весь город — как лабиринт таких оледеневших, заснеженных ущелий. Снег, давно скрывший мостовую, тротуары, трамвайные пути, плотный, слежавшийся, скрипит под подошвами моих ботинок. Сегодня он как-то особенно звучно скрипит — похолодало. Стужа пробирается сквозь подошвы, словно холодными тисками пытается стиснуть пальцы ног, одно спасение — идти как можно быстрее. Но быстро идти не легко, не хватает сил, сказывается голодание. Ботинки кажутся тесными… Это не от холода. Я уже давненько замечаю, что они становятся с каждым днем теснее. Уж не начинают ли у меня опухать ноги? Вполне возможно, надо дома посмотреть.

Хорошо бы добыть валенки, хотя бы какие-нибудь старенькие. Но они сейчас в Ленинграде ценятся на вес золота. На рынке можно купить подержанные, снятые с ног какого-нибудь дистрофика, который относил свое и разутый свезен на ближний пункт сбора трупов или, если у родных хватило сил, на кладбище. Цена таким валенкам высокая — полкило хлеба; если поторговаться, правда, можно купить граммов за четыреста. Но ведь и четыреста граммов — это три дневных пайка. Три-четыре дня жизни за валенки? Мне это не по карману.

Мой путь не так-то длинен. Раньше, если мне почему-либо вздумалось бы пройти пешком, я проделал бы этот путь за какие-нибудь полчаса. А сейчас я плетусь, плетусь, и нет сил идти быстрее, хотя чем медленнее идешь, тем сильнее одолевает холод.

И все-таки, несмотря на холод, так и тянет остановиться, присесть хотя бы на минутку на чем придется.

Но я переборю этот соблазн. Я знаю, что значит присесть. Сколько раз в эту зиму приходилось мне, вот так же вечером возвращаясь домой, видеть на улицах скрюченные у стены или распростертые на мостовой уже окоченевшие тела прохожих. Они не дошли потому, что присели, а чтобы подняться — у них не осталось сил.

Я помню это и поэтому не останавливаюсь. Бережно придерживаю на боку висящую на ремне через плечо сумку от противогаза, с какими ходят в эту зиму многие ленинградцы. В сумке — стеклянная поллитровая банка из-под консервов, тщательно завязанная сверху. Банку я установил в сумке так, чтобы она ни в коем случае не опрокинулась, в ней суп. Сегодня всем нам повезло: в столовой сверх обычной порции мы получили еще и «коммерческое блюдо», то есть такое, за которое не вырезают талонов из карточки, а подобное бывает в последнее время исключительно редко. Сегодня коммерческое блюдо — дрожжевой суп ценою в две копейки. (Две — это старыми, по ценам сорок первого года, деньгами, на теперешние две копейки можно было бы купить сто порций такого супа.) Ценою в две копейки тарелка, — следовательно, в ней и продуктов не больше, чем на две копейки. Теплая водичка, чуть солоноватая, с привкусом не то солода, не то кислого теста. Но все-таки в ней есть что-то питательное. Тот суп, который мы получаем по талонам, немногим лучше этого «коммерческого». Сегодня, когда мне вдруг выдали вместо одной тарелки две, то из каждой, из пайковой и «коммерческой», я отлил половину в эту баночку, которую всегда держу наготове. Когда приду домой — разогрею, пусть поест Рина.

Кроме баночки с супом, у меня в сумке лежит, тщательно завернутая в бумажку, котлета, размером чуть побольше спичечного коробка. На второе мы получили по две таких котлеты. Одну я съел, другую отнесу Рине. Котлета называется «комбинированной». Она из фарша, смешанного со жмыхами и еще с чем-то. А фарш приготовлен, насколько я мог судить по вкусу, из каких-то внутренностей, наверное, — из внутренностей ломовых лошадей. До блокады их было немало в городе, этих тихоходных, солидных работяг, на телегах развозивших товары по магазинам. Едва ли во всем Ленинграде осталась в живых теперь хотя бы одна…

А больше в моей сумке никакого другого продовольствия нет. Хлеб мы получаем в булочной возле дома — на Вовку, Рину и меня, на троих, триста семьдесят пять граммов в сутки. Обедаю я в столовой обычно без хлеба.

Кроме продовольствия в моей сумке лежит пухлый, порядком затрепанный томик Золя. Я читаю его уже несколько дней, вчера я взял его с собой на ночное дежурство, которое кончилось сегодня. Почитаю, может быть, и дома, перед сном. Мне почему-то не спится по вечерам, хотя должно быть наоборот: от голода, от слабости людей одолевает сонливость, я это вижу по другим.

А Золя я читаю не только потому, что хочется отвлечься. Очень уж увлекательно он описывает, какие на столе вкусности и как едят. Поэтически! И это чтение мне, как ни странно, уменьшает чувство голода. А Рину, наоборот, раздражает — я как-то попробовал ей почитать на сон грядущий описание званого обеда, она послушала и заявила: «Перестань, только еще больше есть хочется». Кому как…

До дома мне остается совсем немного. Пройти еще квартал по улице, затем свернуть в переулок…

Иду уже минут двадцать, но навстречу мне попалось всего лишь два-три прохожих. А время совсем не позднее — часов восемь вечера. В мирное время в этот час улица сияла огнями окоп, витрин, фонарей, со звоном бежали переполненные трамваи, тротуары были полны прохожих.

Где сейчас все эти люди? Кто успел эвакуироваться, а кто — на фронте, может быть, совсем недалеко, где-нибудь под Лиговом или Сестрорецком. Кто-нибудь в холодном, с выбитыми стеклами цеху, освещенном тусклой коптилкой. А кто и просто дома, одетый, чтобы спастись от холода, во все, во что можно одеться. А скольких уже нет?

Иногда мы с Риной слышим глуховатые взрывы. Это не бомбежка и не артиллерийский обстрел. Неподалеку, на пустырях за железной дорогой, возле Волкова кладбища, взрывчаткой рвут мерзлую землю — готовят новые и новые братские могилы. Мертвых не успевают хоронить…

* * *

Года два назад, зимой, во время отпуска, я заехал в Ленинград — меня тянет это сделать иногда.

В день, когда я приехал, стоял лютый мороз. Ленинград по-своему прекрасен в такую погоду, всё — чугунные решетки оград, ветви деревьев, гранит набережных и фасадов — покрыто пушистым инеем, весь город словно в дымке… Вот такой же пушистый иней лежал на всем и в ту блокадную зиму, — она была суровой.

Когда я приезжаю в Ленинград, меня неудержимо влечет пройти улицами, которыми я ходил в ту далекую тяжкую зиму, глянуть на наш старый дом на Лиговке, зайти в булочную, где мы получали свой блокадный паек, — там и теперь булочная, она была там и до войны…

Но я никогда не прихожу туда, где был наш дом, ни к той памятной булочной, ни на свою прежнюю работу — мне это было бы больно.

На этот раз, приехав в город, я первым долгом отправился на Пискаревское кладбище — до этого мне не доводилось быть там ни разу.

Просторна память. В ней есть место всему.

Белое снежное поле. Негромкая скорбная музыка. Иней на серой плите. А в середине ее, там, где он чуть подтаял, в круглой чугунной чаше молчаливое пламя вечного огня. Его тепло ощутимо едва, как дыхание. И мне кажется, что это — дыхание всех тех, кто лежит здесь, — дыхание тысяч моих сограждан, которые в ту зиму жили, как я, испытали все то, что довелось испытать и мне. Ведь и я мог оказаться здесь, среди них, под этими плитами.

…Медленно иду по прямой, кажущейся бесконечной, дорожке. По ней сегодня до меня не прошел, наверное, еще никто: на свежем снегу ни единого следа. Огромные квадраты, обрамленные серым камнем. И надписи на плитах: «1942». Квадраты, квадраты… Как батальоны, полки, дивизии павших — на безмолвном параде. И разве каждый из покоящихся здесь — будь то женщина, старик или совсем маленький ребенок — не был воином, живя в осажденном городе? Воином в борьбе с голодом, холодом, огнем? Пусть маленькой, но сражающейся единицей. Сражающейся за то, чтобы Ленинград выстоял, выжил, победил. За то, чтобы фашисты не вошли в город, в который они хотели войти, как в выморочный дом, оставшийся без хозяев.

…Я остановился перед фигурой женщины в ниспадающем до земли одеянии. Снег легким покровом лежит на ее обнаженной голове, на ее плечах, на гирлянде каменных цветов, которую она держит перед собою на вытянутых вперед руках, как бы осеняя ими все это печальное поле. Я снимаю шапку и стою, опустив взгляд. Под ногами белеет снег, ленинградский снег. Такой же, как и тогда, в сорок первом. На этом кладбище, лишь одном из многих пантеонов блокады, наверняка лежит кто-то из тех, кого я знал, с кем рядом жил или вместе работал…

Я стою долго, пока не начинаю чувствовать, как холод все злее оковывает голову. Надеваю шапку, поворачиваюсь и иду обратно, через все белое поле кладбища, у входа на которое на возвышении тихо колышется розоватое, идущее из земли вечное пламя. А навстречу мне все слышнее звучит нескончаемая, никогда не умолкающая над этим полем, мелодия скорби.

Теперь я всегда, когда бываю в Ленинграде, обязательно приезжаю на Пискаревское кладбище.

Память, верни меня снова в ту декабрьскую блокадную ночь!

* * *

…Сворачиваю в переулок. В нем все кажется темнее, чем на улице, которой я только что шел, — даже снег выглядит серым. Все-таки я здорово устал. Наверное, потому, что как-то незаметно, незаметно прибавлял шаг — хочется поскорее прийти домой, увидеть Вовку и Рину, преподнести ей сюрприз — «коммерческий» суп. Поест, — может быть, у нее прибавится молока для сына. Очень боюсь за Вовку. Недоедает он. Часто вижу, как едва сдерживает слезы Рина, когда кормит его: Вовка сосет, сосет, а насытиться ему нечем. Он на удивление терпелив. Редко слышу, чтобы он плакал. А если плачет, то еле слышно и недолго. Чтобы плакать, нужны силы. А их у Вовки совсем мало. В его крохотном тельце чуть теплится огонек жизни… Мы с Риной очень боимся, как бы этот огонек не погас.

Но ничего! Через десяток минут я буду дома, перелью суп. Вчера притащил из безлюдного, выгоревшего дома неподалеку большущий обугленный подоконник — хватит еще дня на два. Только вот наберется ли сил расколоть его? Чувствую, что слабею изо дня в день. Усталость быстро одолевает меня. Особенно заметна она к вечеру. Вот и сейчас…

Все-таки остановлюсь передохнуть.

Как только подошвы моих ботинок перестают скрипеть по снегу, вокруг становится тихо, пронзительно тихо — так тихо может быть в городе только сейчас, в осаде.

Стою, прислушиваюсь к внезапно хлынувшей по всему телу слабости. Слегка кружится голова. Это от голода. Ничего. Пройдет. Вот постою еще минутку-другую. Только не надо садиться. Ни в коем случае не садиться! Опасно. Можно не встать…

Слышу, как в дальнем конце переулка, в той стороне, куда мне идти, размеренно поскрипывает снег под чьими-то ногами. Навстречу медленно идут двое, держась рядом. Они приближаются ко мне, и я вижу: оба — в синих милицейских шинелях и шапках, у одного за плечом — винтовка.

— Ваши документы! — говорят они мне, подходя.

— А в сумке что?

Безропотно показываю. Милиция довольно часто проверяет у ночных прохожих, что они несут. И если обнаружит, что продуктов у человека больше, чем он имеет право получить по карточкам, это вызывает непременное подозрение: не жулик ли, хапнувший где-то продукты?

Мне беспокоиться нечего — ни за себя, ни за свой «коммерческий» суп и «комбинированную» котлету. Милиционеры, заглянув в мою сумку, даже не требуют предъявить карточки: и так понятно, что криминала нет. Но пропуск мой они, светя на него тусклым, едва-едва теплящимся фонариком, рассматривают очень тщательно, сверяют с паспортом, с фотографией на нем.

Наконец мне возвращают пропуск, и я бережно прячу его: сколько раз еще придется мне его предъявить.

В пропуске не указано место моей работы и должность. Но кроме пропуска у меня имелось тогда и служебное удостоверение, в котором значилось, что предъявитель его — командир батареи.

Нет, я и тогда еще не был призван в армию. Но к артиллерии уже имел некоторое отношение: работал в школе, которая готовила мальчиков, к поступлению в артиллерийские училища. Называлась она довольно многозначительно: «Специальная артиллерийская школа». «Специальная» — это звучало внушительно, почти как «особого назначения». Но это была все-таки школа, и учились в ней обыкновенные ленинградские мальчишки. Правда, по внешнему виду они отличались от своих ровесников. Воспитанники нашей школы носили великолепную форму: командирские кителя тогдашнего образца, с отложным воротником, и черные, с красным кантом брюки навыпуск, двубортные шинели с «золотыми» пуговицами и скрещенными пушечками на петлицах черного бархата. А на головах наших спецшкольников вместо шапок-ушанок, которые к тому времени, после финской войны, носила уже вся Красная Армия, красовались богатырки-буденовки, их оставили только спецшколам. Ребята очень гордились своей формой.

Но как я попал в эту школу? Ведь прежде я не был ни педагогом, ни военным, даже рядовым в армии не служил, к артиллерии же вообще не имел отношения.

В этой школе я оказался в общем-то случайно. Но никогда так не закономерны случайности, как во время войны.

Случайным было то, что однажды ночью, когда мы выехали по тревоге и стали разбирать завал, чтобы выручить людей, засыпанных взрывом в подвале, скользнувшая по кирпичам балка, которую мы поднимали, придавила мне кисть левой руки, и от нестерпимой боли я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то увидел, что лежу на земле, а возле меня на коленях стоит с испуганным лицом сандружинница нашего отряда Маша, совсем еще девчушка, и при свете чьего-то фонарика прибинтовывает к ладони дощечку-шину. Заметив, что я открыл глаза, она проговорила торопливо:

— Ничего, миленький, потерпите, рука целая, целая рука!

Но какое там — целая! Рука болела так, что у меня темнело в глазах.

— Сейчас мы вас в медпункт отправим! — пообещала Маша. — Там все вам сделают.

— Людей-то откопали? — спросил я.

— Уже пробили лаз!

— Тогда не обидно и в медпункт…

— Подождите еще немножечко, а вдруг там, в подвале, раненые окажутся. Вместе отправим.

Не знаю, как я дотерпел, пока из подвала вызволили всех. Раненых не оказалось, и меня на грузовике нашей команды одного отвезли в медпункт. Там врач, разбинтовав руку, осмотрел ее, сделал мне болеутоляющий укол и сказал:

— Придется вас направить на рентген.

После рентгена мне сказали, что повреждены суставы пальцев, разорвано сухожилие. Руку мою уложили в прочную шину и объявили:

— Месяца два до полного излечения, не меньше.

«Вот так история! — огорчился я. — Не везет же моим рукам! Успела зажить после ожога правая — теперь вот с левой беда. Никак не ожидал, что стану инвалидом, хотя и временным!»

Непросто смириться с мыслью, что ты, еще недавно так необходимый в деле, вдруг оказываешься начисто выключенным из него. Наверное, ни к чему так трудно не привыкается, нежели к ощущению своей ненужности, ничто так не тяготит, как она…

Получив освобождение по болезни, я пришел домой.

Рина, увидев мою руку на повязке, ахнула:

— Что с тобой?!

— Хорошо, что не хуже, — как мог, я успокоил ее.

Итак, я оказался на положении бойца, получившего увечье при исполнении своего долга. Я мог бы спокойно дожидаться, пока не поправлюсь.

Однако уже на третий день, когда боль в руке поутихла, я заявил Рине:

— Пойду в отряд. Может быть, найдут дело.

Рина посмотрела на меня удивленно, но сказала:

— Иди. О нас с Вовкой не волнуйся.

Рина тогда поняла меня.

Когда я вернулся в отряд, командир, выслушав меня, сказал:

— Ну что вы способны в таком состоянии делать? Только одно — лечиться спокойно.

— Но должен же я что-то делать.

— Может быть, — согласился мой командир, — но где-нибудь в другом месте. Нам-то нужны здоровые.

— Но где теперь я пригожусь с этим? — шевельнул я больной рукой.

Прикинув так и этак, командир нашел мне дело: я стал «постоянным дежурным», сидел у телефона, принимал вызовы и передавал распоряжения. Рука моя потихоньку заживала. И я уже не держал ее на повязке, но делать ею по-прежнему почти ничего не мог.

7

Где-то в середине октября, когда уже кончались дожди и начинались предвестники зимы — сухие холода, наш аварийно-восстановительный отряд расформировали: бомбежки стали очень редкими.

Как и многим, чья служба в отряде закончилась, мне надлежало явиться в военкомат. Но я мало верил в то, что меня призовут. Мало верил не только потому, что у меня еще не выздоровела рука. В это время в Ленинграде вообще призывали немногих: на фронте возле города установилось затишье.

Немцы к тому времени были почти перед окраинами города — там, где их остановили в конце лета. Как-то уже потом, после войны, я вымерил на карте: от нашего дома на Лиговке до передовой по прямой оставалось всего-навсего одиннадцать с небольшим километров. Позже, когда я попал на фронт, у нас штаб дивизии размещался иногда дальше от переднего края, чем наш дом в Ленинграде, где жили мы с женой и сыном…

Тогда я, как и многие, не догадывался, что затишье на фронте возле города — затишье предгрозовое, хотя мы все ждали нашего наступления, жили этим ожиданием. Но кто мог предугадать, что очень, очень скоро войска Ленинградского фронта, наступая на восток, освободят Тихвин и железный обруч блокады, стянувший горло Ленинграда, будет разорван, — пусть в одном месте, но будет разорван. Но он был еще крепок, этот проклятый обруч! К тому времени, когда я закончил свою службу в отряде, всем, уже в третий раз сбавили нормы. Мой сосед по квартире, тот самый пенсионер Федор Дмитриевич, который так оплошал, когда на чердаке полыхала «зажигалка», узнав от меня, что я собираюсь в военкомат, порадовался: «Слава богу, слава богу, возьмут тебя — отъешься, в армии паек богатый». Да, паек в войсках Ленинградского фронта в то время был «богатый»: солдаты получали в день на четыреста граммов хлеба больше, чем такие, как я. А я получал двести.

Если сказать честно самому себе, шел я в военкомат не с легким сердцем. Не потому, что боялся фронта. Если бы я знал, что готовится и скоро начнется наше наступление на Тихвин! С какой надеждой отправился бы в военкомат! Ведь я давно уже утвердился в мысли, что мое место — там, «ограниченная годность» — не причина для отсрочек. Просто не нужны все сразу. Я, как и другие, — в резерве. А вот теперь, может быть, придет мой черед.

На войну, даже на самую справедливую, не идут с восторгом, и если в книгах где-нибудь написано об этом, то это вранье. Не может нормальный человек радоваться перспективе убивать и быть убитым. Но на войну можно идти спокойно, приняв необходимость, умом и сердцем понимая свой долг. Я давно был готов пойти именно так. Единственное, что меня тревожило — как останутся Рина и Вовка? Как обойдутся без меня?

В военкомате было уже не так многолюдно, как прежде. Но в коридоре, возле загородки, за которой находился дежурный, сидели и стояли вызванные. Я отдал свой военный билет дежурному. Он глянул в него, сказал, что я должен пройти переучет и медицинскую комиссию, и велел ждать.

На скамейке рядом со мной сидел человек моих лет, очень худощавый лицом, в комсоставской шинели с черными артиллерийскими петлицами, но почему-то без всяких знаков различия. На голове его была не армейская шапка-ушанка, а буденовка. Его несколько странная форма привлекла мое внимание. Он, очевидно, заметил это. Получилось так, что мы разговорились. Оказалось, он — работник артиллерийской спецшколы, точнее — завуч и преподаватель литературы и русского языка, вызван за тем же, за чем и я. Что такое спецшкола — я тогда представлял еще весьма смутно. Мой собеседник несколько прояснил мне это.

Ждать нам пришлось довольно долго — подходили все новые и новые вызванные, дежурный забирал их военные билеты, но пока еще никому не возвращал.

Мой собеседник — в разговоре я узнал, что он — мой тезка, его зовут Андреем Ивановичем, — высказал уверенность, что из военкомата его все равно отправят восвояси: у него язва желудка, летом он, как и я, записался в ополчение, но успел там пробыть всего несколько дней, болезнь обострилась, и его вместо фронта отправили в госпиталь, а оттуда вернули на прежнюю работу.

Но вот вызвали меня. Через несколько минут я предстал перед медицинской комиссией.

— На что жалуетесь? — спросил меня пожилой врач в шапке с опущенными наушниками, в белом халате, надетом на толстое пальто с меховым воротником, — в помещении военкомата не топили, стоял холод.

— Жалоб нет, — ответил я врачу.

— А что с рукой? — обратил внимание он.

Я объяснил.

— Без фронта раненый! Теперь это не редкость! — врач начал осматривать мою пострадавшую руку. Он потрогал пальцы, потребовал, чтобы я пошевелил ими. Это далось мне с трудом.

— На рентген бы надо… — врач еще раз ощупал мои пальцы. — А ну, еще пошевелите. Сожмите в кулак! Не получается? Ясно… Работоспособность руки еще не восстановлена.

— Восстановится скоро…

— Мне виднее когда! Такие полуинвалиды в строю только обуза. Отложить до выздоровления! — сказал врач писарю, и тот сделал пометку в моей учетной карточке.

Мы вместе с Андреем Ивановичем вышли из военкомата, получив обратно наши военные билеты. Нам оказалось по пути, и мы еще долго шли вместе, стояли на трамвайной остановке: трамваи с каждым днем ходили все с большими интервалами.

Узнав, что моя служба в аварийно-восстановительной команде закончилась, а все наше картографическое производство давно свернуто, Андрей Иванович предложил мне.

— Оформляйтесь к нам в школу. Нам до зарезу нужен преподаватель черчения — прежнего взяли в армию, а через несколько дней надо приступать к занятиям.

— Какие же в такой обстановке могут быть занятия? — усомнился я.

— А обычные. Каждый из нас должен делать свое дело. Хотя бы назло Гитлеру.

— Ну если назло, тогда согласен. Только ведь у меня нет ни специального педагогического образования, ни опыта, — чистосердечно признался я. — Да и рука вот…

— Не страшно! — улыбнулся Андрей Иванович. — В чертежном деле вы мастак. Возьмете программу и подготовитесь. А рука… Правая-то у вас здорова. Приспособитесь.

Немного посомневавшись, я согласился: еще неизвестно, когда меня возьмут в армию. И возьмут ли?

Андрей Иванович прямо из военкомата привез меня к себе в школу, которая разместилась неподалеку от Марсова поля, в здании десятилетки возле знаменитой Пантелеймоновской церкви, построенной при Петре в честь Гангутской победы. Спецшкола переехала на это новое место недавно с Международного проспекта — так тогда назывался теперешний проспект Мира, самая длинная улица Ленинграда. Школу эвакуировали с фронта в тыл: та часть Международного проспекта, где она до этого помещалась, вошла уже в зону боевых позиций.

В школе, большом четырехэтажном доме, стоял шум и гром: мальчики в форме спецшкольников тащили куда-то по коридорам и лестницам парты, классные доски, матрацы, кровати, тумбочки. Андрей Иванович объяснил мне, что с начала нового учебного года все воспитанники будут жить не дома, а в школе, как в казарме. Совершать каждый день путь, некоторым через весь город, на уроки и обратно — далеко не безопасно. Немаловажно и то, что каждый воспитанник будет полностью съедать свой паек сам, не сможет делиться им с родными.

В кабинете директора, куда ввел меня Андрей Иванович, за массивным письменным столом сидел полноватый, слегка лысеющий человек в явно тесном ему кителе с такими же черными артиллерийскими петлицами, как и у Андрея Ивановича.

— Ралов! — отрекомендовался он, когда Андрей Иванович представил меня, и протянул мне руку — податливо мягкую, прохладную.

Поводя медлительным, изучающим и как бы фиксирующим взглядом то по моему лицу, то по моим документам, он долго и обстоятельно расспрашивал меня о моей прежней работе, о семье, почему меня не взяли в армию, особенно настойчиво допытывался, почему я решил идти работать непременно в спецшколу.

Расспросив меня, директор, — видно, он был любителем не только расспрашивать, но и поучать, — очень обстоятельно начал объяснять:

— Я предпочел бы взять вместо вас профессионального педагога. Но это в данный момент осуществить трудно, поскольку школа, учреждение военно-учебное, к тому же действующее во фронтовых условиях, нуждается в том, чтобы преподавательский состав был укомплектован исключительно мужчинами, а многие учителя — призваны. Если действительно есть уверенность, что вас в ближайшее время не призовут в армию, то можно ставить вопрос о вашем зачислении на должность, поскольку вас рекомендует заведующий учебной частью. Но вы должны учесть, — предупредил Ралов, — что в особых условиях, в которых предстоит функционировать школе, придется заниматься не только преподаванием, но и различного рода воспитательной и хозяйственной работой, а также нести суточные дежурства. Весьма возможно, придется и жить вместе с воспитанниками, будучи в полной готовности к артобстрелу и бомбежке.

Директор присовокупил при этом:

— Меня очень устраивает опыт, приобретенный вами в аварийно-восстановительной команде. В этом отношении я возлагаю на вас особые надежды. Может быть, я назначу вас начальником школьной команды ПВО.

Изложив все это, Ралов спросил:

— Ясно ли вы представляете себе свои будущие обязанности?

И, услышав от меня, что, в основном, представляю, сказал Андрею Ивановичу:

— Ну что ж. Оформляйте товарища Сургина.

Так я стал владельцем пропуска, который сейчас лежит передо мной.

«Действителен по 31 декабря 1941 г. Продлен до 30 марта 1942 г.» — помечено на нем. Четверть века, как пропуск уже недействителен. Но для меня он действителен вечно — бессрочный пропуск в прошлое. В прошлое, которое всегда живет во мне, как и во всех людях, прошедших через то трагическое, трудное и прекрасное в своей трудности время. Пропуск не просто в прошлое. Этот блокадный пропуск для меня — почетное свидетельство. Я горжусь тем, что в ту страшную зиму осады жил в Ленинграде и нес частицу той неимоверной тяжести, которую несли все ленинградцы. Я многое испытал после этого на фронте и, чтобы легче вынести все, всегда равнял себя по своим согражданам и по самому себе, каким был в ту блокадную зиму.

Быть даже просто гражданином Ленинграда в сорок первом — сорок втором годах… Это осталось для меня навсегда высшей мерой мужества. Я и до сих пор убежден, что позже за всю войну нигде на фронте, даже в самом напряженном бою, мне никогда не приходилось так трудно, как в осажденном Ленинграде. Ведь даже самый тяжкий бой не длится недели и месяцы. И в нем рядом нет твоих родных, ты за них спокоен. И тебя не мучает длительный, мучительный голод, день за днем подтачивающий силы.

* * *

Блокадный пропуск…

В день твоего совершеннолетия я передал его тебе, сын. Я знаю, он помог тебе заглянуть в то потрясающее своею необыкновенностью время. Нет, не хотел и не хочу, чтобы ты и все твое поколение, хотя бы в малой мере, испытали то, что довелось испытать нам, вашим отцам. Но как я буду доволен, если буду убежден, что ты получил по этому пропуску хотя бы частицу готовности к труднейшим испытаниям духа. Пусть твоему поколению — да будем верить в это! — и не суждено пройти через огонь новой войны. Но знай: в жизни, как бы благополучно она ни текла, не обойтись без высокого душевного накала, если ты хочешь не только брать от нее, но и давать ей, — а брать не давая нельзя, если ты считаешь себя настоящим человеком.

Мой старый блокадный пропуск… Я вновь и вновь вглядываюсь в него.

Небольшой прямоугольник желтоватого картона с круглой комендантской печатью и моей фамилией, вписанной чернилами, теперь повыцветшими от времени. Маленький прямоугольник картона, на нем всего две-три строчки. А я читаю его как книгу, нет, вернее сказать, — этот кусочек картона, легко умещающийся на ладони, — для меня сейчас, как экран, на котором вновь взбудораженная память прокручивает черно-белый документальный фильм. Да, черно-белый, ибо черное и белое — цвета той железной зимы. Белый снег и черные окна дома, за которыми давно уже нет света и тепла. Белый снег и на нем — черный контур недвижного тела: упал обессиленный прохожий и не смог встать, и уже сковано тело смертным холодом. Белые, бледные лица дистрофиков — и на них черный налет грязи и сажи от коптилок и печурок — ведь не было воды и просто уже не хватало сил умыться.

Белое и черное… Есть такая старинная наука — геральдика, толкующая символы. Согласно геральдическим канонам каждый цвет имел свое определенное значение: белый-благородство, черный — мужество. Белое и черное — цвета осажденного Ленинграда.

Я смотрю на свой старый ленинградский пропуск, и память все прокручивает, прокручивает передо мною кадры черно-белого фильма на своем то чуть тускнеющем с годами, то загорающемся в полный накал экране.

…Серый день. Тянет холодным ветерком, — наверное, скоро выпадет снег, уже прекратились дожди. Стынут руки — еще бы не стынуть: я шарю ими по уже чуть подмерзшей, подернутой инеем земле — выискиваю картофелины, оставшиеся после уборки. Сегодня уже второй день, как мы выезжаем на «дополнительные заготовки», — так распорядился наш директор. До начала занятий еще несколько дней, старшие воспитанники — первая и вторая батареи, а попросту — десятые и девятые классы — продолжают работать в здании школы, оборудуя кабинеты и классы, а третья батарея, командиром которой временно назначен я (третья батарея — это самые младшие, восьмиклассники), направлена на заготовку продовольствия. Все, что мы добудем, пойдет нам сверх пайка. Поэтому мы с особым рвением выполняем свою задачу. У нас всего несколько лопат. Чтобы они были в работе непременно, без потери времени на отдых, ребята работают поочередно, перекапывая землю. Остальные, в том числе и я, подбирают найденную картошку кто во что — в рюкзаки, наволочки, вещевые мешки, выданные нам в школе, в сумки от противогазов.

Ползая в поисках картошки на коленях по разрыхленной, отвердевшей от холодов земле, мы тщательно просматриваем ее, разгребая комья, отбрасывая в сторону серовато-бурые плети ботвы с почерневшими листьями. Мы еще не знаем, что месяца через два, когда наступит самый лютый голод, даже эта полусгнившая ботва будет цениться как продукт питания.

Поле, на котором мы работаем, — недалеко от окраины. На краю поля окоп, несколько блиндажей, там живут красноармейцы. Когда мы появились здесь, из блиндажа к нам вышел пожилой, с тронутыми сединой усами сержант в ватнике и шапке с опущенными ушами, хотя настоящего мороза еще нет. С удивлением поглядев на мальчишек в военной форме и на командующего ими штатского, сержант сурово заявил:

— На позиции посторонним быть не положено!

Однако узнав, кто мы, сержант смягчился. Показав на сереющую вдали реденькую рощицу, предупредил:

— Возле рощицы — немцы.

Со своими питомцами я знаком всего третий день, еще не запомнил их фамилий. В своих солидных «комсоставских» шинелях с яркими пуговицами и буденовках они выглядят несколько странновато — этакие маленькие командирчики из понарошного войска. Мог ли я думать тогда, что война продлится настолько долго, что эти четырнадцатилетние ребята успеют подрасти и поспеть на фронт, пусть даже под самый конец войны. Но ведь и в самые последние часы самого последнего дня ее погибали такие вот мальчики, успевшие стать лейтенантами. Я это видел своими глазами.

Черным дымом заволокло экран памяти…

Это было для нас и ожидаемым и неожиданным. Черное густое дерево дыма мгновенно выросло на краю поля, метрах в двухстах от нас, и только через секунду мой слух уловил глуховатый звук разрыва.

— Не сюда! — довольно спокойно сказал кто-то из ребят возле меня. Он был уже обстрелянный ленинградец — ему были не в диковинку артиллерийские снаряды. Впрочем, как и всем нам.

Мы посмотрели, как таял, медленно расползаясь по сторонам, дым там, где упал снаряд, и снова принялись за свое дело.

Удар! По моей щеке больно хлестнули комья земли, я упал ничком. Но в ту же секунду поднял голову: а как же ребята?

Ребята мои — кто залег, кто бежал по направлению к окопу, из которого нам, размахивая руками, сердито кричали что-то знакомый усатый сержант и еще какой-то боец. Некоторые из ребят залегли, а двое, стоя в полный рост, торопливо завязывали мешок.

— Бросьте! — закричал я им и, вскочив, во всю силу голоса скомандовал:

— Бегом!

Мы побежали к окопу, — ребята впереди, я за ними, следя, чтобы никто не отстал. Я видел, как ребята прыгали в окоп прямо на бойцов, которые сидели в нем, прижавшись к земляным стенкам.

Подбежав к окопу, я огляделся: все ли ребята успели? И увидел троих, ползущих к нему, тесно прижимаясь друг к другу.

— Быстрее! Быстрее! — заторопил я их. Они вскочили, добежали до окопа, спрыгнули… Я последовал за ними.

Удар, удар, удар! Там, где мы только что собирали картошку, зловеще вспучивался черный дым разрывов.

Над нами в небе свистело, шипело, где-то далеко позади бухали разрывы — немцы, выпустив несколько снарядов по картофельному полю, перенесли огонь дальше в наш тыл.

Обстрел длился недолго, может быть, всего-навсего минут десять, а то и пять. Но мне эти минуты показались очень длинными. Я очень боялся за ребят.

Не знаю, почему немцы вдруг открыли огонь по картофельному полю? Едва ли какой-нибудь их наблюдатель заметил нас, скорее всего они били просто так, на всякий случай, «по площадям», как это делали обычно. Так третья батарея нашей школы получила вместе со мной боевое крещение на подлинном поле боя.

Впрочем, полем боя с первого дня войны был весь наш город.

Переждав, пока обстрел прекратится, мы собрали рассыпавшуюся картошку в раскиданные взрывами мешки и сумки и отправились обратно, таща свою не очень тяжелую добычу.

После того как мы вернулись и сдали с риском добытую картошку на склад, я доложил обо всем директору. Он выразил неудовольствие тем, что я подверг воспитанников такой опасности, и сказал: «Если бы что-нибудь случилось с детьми, отвечать пришлось бы вам». Но разве не сам он послал меня с ними туда?

Пропуск лежит передо мной, и мелькают, сменяясь, кадры черно-белого фильма, суровой хроники тех дней.

Ноябрь… Мостовые белы от снега — он почти не тронут, по улицам мало ездят. Редко-редко проскрежещет по присыпанным снегом рельсам трамвай.

Уже давно прошло Седьмое ноября. Как мы ждали это-то дня! Выступит ли Сталин? Что пообещает?

Помню, вечером в тот день все собрались в школьном подвале, оборудованном под бомбоубежище. В нем было еще холоднее, чем наверху, в классах и спальнях. Но Ралов распорядился, чтобы собрались именно в бомбоубежище: он опасался, что Седьмого ноября противник, чтобы испортить нам праздник, станет бомбить.

Наши питомцы сидели, плотно прижавшись друг к другу, все в наглухо застегнутых шлемах, отчего ребячьи лица казались взрослее, суровее. С надеждой смотрели на черный круг репродуктора на стене… Смотрели, затаив дыхание: сейчас заговорит Москва… В репродукторе слышался мерный звук метронома — этот звук был уже привычен — это билось большое гулкое сердце, сердце нашего города. Билось ровно и напряженно…

Может быть, мы сейчас услышим: «Воздушная тревога, воздушная тревога!»

Но вот в репродукторе прозвучало:

— Говорит Москва…

И вслед за этим до нас донесся знакомый, чуть гортанный голос. Почти сразу же его заглушило протяжное гуденье, словно кто-то тянул, не раскрывая рта, одну и ту же ноту. Немцы пытаются помешать нам слушать Москву?

Нет! Голос Москвы прорвался сквозь вражеские помехи.

Стараясь запомнить каждое слово, мы слушали Сталина. «Еще несколько месяцев, еще полгодика, еще, может быть, год, и гитлеровская Германия лопнет под тяжестью своих преступлений». Так сказал он тогда — и мы верили этому, это придавало нам сил, чтобы переносить все, что нам было суждено перенести. Потом оказалось, что ждать пришлось и не «полгодика», и не год… Но тогда эти слова рождали надежду, а надежда помогала держаться. А позже, когда стало легче, хотя еще и не лопнула гитлеровская Германия, как-то не вспоминалось это пророчество.

Двадцатое ноября. Я запомнил эту дату: в этот день паек снизили до ста двадцати пяти граммов. Сто двадцать пять граммов суррогатного хлеба в день, и более по карточкам почти ничего: отоваривать было нечем, вокруг города враг туго стянул железное кольцо.

Это было уже пятое, самое страшное, снижение.

Самое страшное.

8

Белое, серое, черное… Мелькают кадры сурового фильма, отснятого моей памятью, отпечатанного в моем сердце.

Черно за окном — еще не начался запоздалый ноябрьский день, спят Рина с Вовкой, а я уже проснулся: пора на работу, в школу. Уроки черчения и рисования, которые мне поручено было вести во взводах, недавно пришлось прекратить — в школе почти совсем перестало работать паровое отопление, стоит такой холодина, что тушь замерзает, а застывшие пальцы не могут держать ни линейки, ни рейсфедера, ни карандаша. Распоряжением директора теперь проводятся только устные уроки, на которых ученикам можно не вынимать руки из рукавиц или карманов. Андрею Ивановичу хорошо — он может вести уроки «с голоса».

Выходят из положения и другие преподаватели. А как быть мне? На моих уроках доской и мелом не обойдешься. Я оказался единственным преподавателем, оставшимся не у дел. И поэтому директор, сохранив за мной руководство самой младшей батареей, сделал меня чем-то вроде своего помощника по административно-хозяйственной части, поскольку завхоза недавно, когда началось наше наступление под Тихвином, взяли в армию. А меня не берут.

Сегодня с утра у меня довольно много дел: надо расставить кровати ребят так, чтобы все они уместились на меньшей площади: паровое отопление работает еле-еле, многие помещения отключены, и мы уплотняемся. Кроме того, сегодня после занятий надо идти с ребятами за дровами — их выделили нам где-то на Охте. Придется тащить на себе, а где достать столько салазок? В последнее время всё, что получаем, — топливо, продукты, обмундирование, — мы приносим на себе. Помнится, не так давно я шел со своей «восьмиклассной» батареей по Невскому, в Гостиный двор, там на складе какого-то магазина мы должны были получить матрацы. Ребята, по четыре в ряд, шли по мостовой, такие чинные в своих шинельках и буденовках, а я — рядом, по тротуару. И услышал, как пожилая женщина, изумленно остановившись, сказала другой:

— Господи, уже таких маленьких в армию взяли!

Чиркаю спичкой, зажигаю коптилку, стоящую на подоконнике: немного керосина в пузырьке из-под туши, ватный фитилек в жестяной трубочке — электричества в нашем доме, как и в других, уже давно нет. Быстро и бесшумно одеваюсь, чтобы не потревожить Рину и Вовку. Вчера вечером он долго плакал — ему всё ощутимее недостает материнского молока. А подкармливать нечем. У Рины есть в заветном бумажном кульке немного манки, она иногда делает Вовке кашицу на воде. Молока в Ленинграде не купишь ни за какие деньги, даже на Кузнечном рынке его не найдешь в обмен на хлеб. Рина бережет манку на случай, если у нее совсем не станет молока. Когда сын родился, он был горластым крикуном. А сейчас у него голосишко совсем вялый, словно котеночек голодный жалобно мяукает, когда есть просит. Ослаб парень… Одеваясь, я поглядываю на Рину и Вовку, — они лежат на кровати, укрытые так, что их не видно. Вовка завернут еще и в свое одеяльце. Мы очень боимся его простудить.

Из листа кровельного железа, который я подобрал возле сгоревшего неподалеку здания, мне удалось с немощью молотка и отвертки смастерить «буржуйку», а вместо дымовой трубы я приспособил кусок водосточной, взятой с угла нашего дома, и вывел дымоход в форточку. Трудился я несколько дней, на лестничной площадке, чтобы громом не пугать Вовку. Оббил все пальцы в кровь, — инструмент-то не очень подходящий, — но своего добился. Печка получилась вполне приличная, только поначалу дымила отчаянно, так что Рине приходилось выносить Вовку в коридор.

Чиркаю спичку и зажигаю с вечера положенные в печку скомканные страницы, вырванные из книг. Наши книжные полки постепенно редеют. Собственно, полок давно уже нет, как нет стульев, письменного стола, гардероба — в нашей комнате остались из мебели только две кровати, все остальное съела ненасытная буржуйка. Достать топливо не просто. Можно разломать какой-нибудь пустой ларек на улице, выворотить половицу либо косяк в сгоревшем доме. Но для этого нужны силы, и немалые. А у меня их нет. Так что приходится иной раз довольствовать печку только книгами, благо у нас их много. Правда, мне, кажется, повезло: как-то вечером, без особых надежд ища в нашем дворе топливо, я обнаружил у стены, возле двери давно закрытого магазина, засыпанную снегом пустую бочку. И как только ее никто не приметил до сих пор? Бочка изумительно аппетитно пахла селедкой, и я тщательно обследовал ее изнутри — не осталось ли там чего по недосмотру продавцов? Увы, бочка была абсолютно пуста… Пришлось порядком попыхтеть, чтобы выворотить ее обледеневшую, примерзшую дном, из снега и притащить в квартиру на четвертый этаж. В пустынной, давно обезлюдевшей кухне я чьим-то утюгом сбил обручи и получил массу клепки на дрова. На шум выглянул из своей комнаты Федор Дмитриевич. Мне жаль его. Старик едва держится на ногах, лицо в голодных отеках. Я дал ему несколько клепок. Теперь у нас в печке кроме бумаги отличные сухие дрова. Сейчас они разгорятся. К тому времени, когда Рина и Вовка проснутся, в комнате будет тепло…

Да, надо мне взять их карточки. Когда буду возвращаться домой, попутно зайду в булочную и получу на всех. Дважды по сто двадцать пять граммов хлеба на двоих. Можно взять даже на два дня.

Карточки мы обычно кладем в коробочку из-под леденцов, стоящую на подоконнике. Но в коробочке их нет. Может быть, Рина не вынула их из кармана своего пальто? Вчера днем, оставив Вовку дома, за хлебом ходила она. Ищу в одном кармане, в другом — нету…

Лоб у меня становится потным. Утерянные карточки не возобновляют. А до конца месяца еще более двух недель.

Надо будить Рину!

Нет, подожду. Пока не стану ее тревожить. Может быть, я испугался понапрасну?

Ищу везде. Даже приподымаю край матраца — не засунула ли туда? Взял с подоконника коптилку, посветил под кроватью, под вешалкой, в углу, где навалены клепки, — нет нигде.

Шепотом, чтобы не проснулся Вовка, бужу Рину:

— Куда ты положила карточки?

— В карман своего пальто, — сонным голосом отвечает Рипа.

— Их там нет.

— Посмотри лучше, — голос Рины еще спокоен.

— Я смотрел везде!

Рина рывком подымается, выскальзывает из-под груды одеял и одежды. Потуже запахнув на груди теплый халат, в котором спала, снова ищет везде, тоже не на шутку встревоженная, вместе со мной.

Но карточек нет.

— Может быть, ты еще с вечера положил их куда-нибудь к себе?

— Не сваливай на меня! Я дежурил, и вечером ты ходила за хлебом!

На меня глядят широко раскрытые, темные, опечаленные и удивленные глаза Рины:

— Почему ты кричишь на меня?

— Потому, что ты… — Я спохватываюсь: даже если и она потеряла карточки — зачем же я так? Упреки не помогут.

Растерянные и подавленные, стоим посреди комнаты и смотрим друг на друга. Молчим. А Вовка спит безмятежно, даже его дыхания не слышно. Только потрескивает в печке разгоревшийся огонь.

Что делать? Теперь до конца месяца на троих — одна моя карточка. Сто двадцать пять разделить на три. Сорок один грамм хлеба в день на каждого. Как выжить на таком пайке?

— Кипяточку нет ли?

На пороге нашей комнаты стоит сосед, Федор Дмитриевич. Серая щетина на давно небритом и немытом лице, голодная припухлость под глазами и возле углов рта, седые волосы торчат из-под небрежно насунутой шапки с опущенными ушами, узловатые, черные от грязи пальцы одной руки придерживают на животе края когда-то красного, по потемневшего от всех блокадных наслоений одеяла, наброшенного на плечи, в другой руке — закопченный эмалированный чайник. Мы с Риной даже не услышали, как Федор Дмитриевич вошел. Он часто, по забывчивости, входит запросто, без стука.

Смотрим на вошедшего соседа, но ничего не говорим ему. До него ли нам сейчас…

— Слышу, вы дровами стучали, затопили, значит, — заискивающе улыбается Федор Дмитриевич. — Думаю, значит, кипяточком разживусь?

Бросив взгляд на печку, в которой негромко шумит огонь, Федор Дмитриевич удивляется:

— Да вы и чайника не поставили! Ведь зря прогорает! Что ж это вы, а? — и только при этих словах, взглянув на наши лица, он наконец догадывается:

— Никак стряслось что?

— Карточки потеряли.

— Да как же это вы? — Глаза старика округляются, вспыхивают любопытством. Но тут же потухают, и на его лице появляется спокойно-скорбное выражение: — Ежели не найдете — помирать вам. Новые карточки вам не вырешат. И не надейтесь.

Пожевав губами, он снова смотрит на печку, словно соображая, надолго ли еще хватит в ней дров, затем, качнув чайником в руке, поворачивается и уходит. Расстроился старик?

— Что же будем делать? — спрашиваю Рину. Она взглядывает на безмятежно спящего сына, тихо шепчет, не повернув ко мне лица:

— Не знаю.

У двери слышится торопливое шарканье подшитых кожей валенок Федора Дмитриевича. Он входит, держа на весу чайник, потяжелевший от натолканных в него кусков льда: вчера, когда я ходил за водой к люку-колодцу на мостовой, я притащил ведро и для соседа, но вода уже успела замерзнуть.

— Согрею, чего зря теплу пропадать, — Федор Дмитриевич ставит свой чайник на печку. Надо бы и нам… Я беру наш чайник. Он почти полон. Только подогреть. Двум чайникам на маленькой буржуйке тесно. Пристраиваю кое-как. Но делаю все это механически, мои мысли сосредоточены на одном: «Карточки, карточки…»

Рина, зябко кутаясь в халат, сидит на кровати. Она склонилась к Вовке. Мне не видно ее лица, но по наклону головы, по тому, как поникли ее плечи, я вижу, каково ей. Может быть, она даже плачет, отвернувшись, чтобы не видно было ее слез, плачет, хотя она и не из слезливых.

— Помирать вам, ежели ничего не придумаете, — снова говорит Федор Дмитриевич. — С карточками и то, гляди, падешь. Я вот уже и ног не таскаю. Вы вот что: на Кузнечный идите.

О Кузнечном я уже подумал. Кузнечный рынок — недалеко от нас. Там можно продукты выменять на вещи или даже купить за деньги — правда по самой небывалой цене. Но денег у нас почти нет, а вещи?

Почему бы и в самом деле не попытаться раздобыть еды на Кузнечном?

При деятельном участии Федора Дмитриевича, который, встав поближе к печке, греет над нею руки и подает нам советы, я, стараясь не шуметь, чтобы не потревожить Вовку, перебираю ту одежду, которую мы сейчас не носим. После того как мы извели на дрова платяной шкаф, она, связанная в узел, лежит в углу.

Рина по-прежнему сидит, словно бы безучастная ко всему. Но я-то знаю, что у нее сейчас на душе, о чем она думает. О том, что вот-вот у нее пропадет молоко. О том, чем же тогда кормить Вовку? А у него сейчас, как всегда во сне, безмятежно спокойное лицо. Я не вижу сейчас его лица, но знаю.

Когда я гляжу на Вовку или на Рину, мое сердце словно тисками сжимается. Вовка с каждым днем сгорает словно свечка. Все слабее его голос, все тусклее огонек жизни в его крохотном тельце.

…Что же можно отнести на Кузнечный? Мой почти новый праздничный костюм коричневого шевиота. Зеленую шерстяную кофту, которую я прошлой зимой, купив в комиссионке, подарил Рине к первой годовщине нашей совместной жизни? А все остальное, пожалуй, не имеет «товарного вида». Сейчас, когда в доме такой холодище, приходится все накручивать на себя.

— Это вы правильно! — одобряет мой выбор Федор Дмитриевич. — За костюм килограмма полтора-два дадут да за кофту с кило. А лучше берите не хлебом, а крупой. Питательнее. Хлеб-то теперь бог знает из чего пекут, а крупа — она всегда натуральная, ее из опилок не сделаешь!

Поаккуратнее сложив костюм и кофту, я выхожу. Федор Дмитриевич остается у печки — ждать, пока закипит его чайник. Старик часто наведывается к нам то за тем, то за другим. У него же в самом прямом смысле и снега зимой не выпросишь. Снега, которым мы часто пользуемся вместо воды, поскольку ее подчас негде взять. Как-то на днях, когда потребовалось срочно согреть воды для Вовки, я зашел к соседу, зная, что он только что принес ведро снега. Не дал, сказал: «Сам сейчас буду греть». А на другой день, как ни в чем не бывало, пришел попросить кружечку теплой воды. Мы, конечно, не отказали.

Снег мы набираем с крыши, из слухового окна, — он там почище, чем на улице. Часто снабжаем им и соседа, потому что добыча снега связана с хождением по лестнице на чердак, а Федор Дмитриевич постоянно сетует, что ослаб, что каждая ступенька дается ему с превеликим трудом. Так оно и есть. Соседу нашему за шестьдесят, от голода у него опухли ноги — жалуется, что теперь с трудом надевает валенки, которые раньше были ему свободны. Выходит из дому он только затем, чтобы получить в булочной свой хлеб — этого он не доверяет ни мне, ни Рине, хотя мы, жалея старика, неоднократно предлагали ему свою помощь. И хорошо, что он не соглашался! Что было бы, если бы его карточка пропала вместе с нашими?

Мне жаль одинокого старика, но, честно сказать, я издавна недолюбливаю Федора Дмитриевича за прижимистость, за то, что он мелочен, причем мелочность именует принципиальностью и справедливостью.

До войны среди многочисленного населения нашей коммунальной квартиры Федор Дмитриевич был для меня человеком, с которым я общался, пожалуй, меньше чем с кем-либо. Я обращал на него внимание только тогда, когда он, обычно с шумными речами, выполнял на кухне охотно взятые им на себя обязанности общественного контролера. Он всегда с предельной тщательностью, до сотых долей копейки, путем сложных расчетов каждомесячно делил на всех жильцов расходы по освещению мест общего пользования. Сейчас, зимой, в квартире остались только наша семья и он. Жильцы из остальных комнат кто успел эвакуироваться, кто переехал к родственникам — многие близкие люди в то время сселялись из нескольких квартир в одну, чтобы легче переносить все блокадные тяготы.

С начала войны наша квартира все пустела и пустела. Первыми покинули ее те, кто еще в июне ушел в ополчение или был призван в армию. Последними — те, кто умер уже зимой, от голода. С месяц назад скончалась жена Федора Дмитриевича, Мария Петровна, седая полная женщина, в противоположность своему супругу тихая, среди жильцов нашей многолюдной квартиры совершенно незаметная. Она и Федор Дмитриевич с незапамятных времен, еще с той поры, когда он служил официантом в большом ресторане на Невском, жили в маленькой комнатушке рядом с кухней, в нашей бывшей купеческой квартире эта комнатушка когда-то предназначалась для кухарки. Федор Дмитриевич иногда любит вспомнить, как он жил до революции: служил в том же ресторане, имел большую квартиру, в которой выросли его пятеро детей, ездил из дому и домой на извозчике. Он получал богатые чаевые, даже откладывал деньги в банк, надеясь завести собственное дело, и любил показать себя барином, хотя иной раз и приходилось претерпевать от разгулявшихся клиентов. Каким образом он и Мария Петровна оказались в нашей квартире, Федор Дмитриевич не рассказывал.

Сейчас в своей комнатушке Федор Дмитриевич один. Как и мы, он сжег в печурке почти всю мебель — осталась только кровать с толстенной периной да старинный сундук, обитый жестью с чеканными узорами. В этом сундуке сосед хранит невесть какие богатства — сундук всегда заперт на большой висячий замок. Как и у нас, в его комнатушке стоит сделанная из большого керосинного бидона «буржуйка» с выведенной в форточку трубой. Пока была жива Мария Петровна и еще не так трудно было с дровами, печурка эта топилась ежедневно, Мария Петровна ухитрялась что-то из чего-то стряпать. А сейчас в комнатушке Федора Дмитриевича постоянно холодно, целыми днями он лежит в пальто, валенках и шапке в постели, укрывшись несколькими одеялами, и нет дня, чтобы он не зашел к нам за чем-нибудь или просто так, погреться. Мы, как можем, привечаем его — он теперь совсем одинок, во всем городе у него не осталось никакой родни, а друзей он и раньше, насколько я помню, никогда не имел, никто не навещал его, да и не слышно было, чтобы он когда-нибудь ходил в гости.

Как ни жаль мне старика, но давняя моя неприязнь к нему не проходит, и я не очень-то доволен, когда он, придя, остается надолго, — у нас-то всегда тепло. Но сейчас я даже рад, что Федор Дмитриевич остается. Какой бы ни был, а живой человек, при нем Рина, может быть, как-то отвлечется, меньше будет терзаться мыслями, что же теперь будет с нами. Вот только бы Федор Дмитриевич не вернулся к своим рассуждениям о том, что нам без карточек — помирать.

Сказав Рине, что скоро вернусь, тем более что к полудню, когда кончатся уроки, мне надо быть в школе, я выхожу.

Пока я еще не вышел из дома, как-то незаметно было, что уже давно рассвело: обмерзшие мохнатым инеем оконные стекла почти не пропускают дневного света — в нашей комнате и в полдень царит полумрак, а на лестничной площадке так и вообще темно — еще с лета, со времени первых налетов, оконные стекла на ней густо закрашены синей краской, а кое-где вместо них — фанера.

Во дворе нашего дома, старинном питерском дворе-колодце, посреди которого почти до уровня второго этажа высится пирамида смерзшихся, накопившихся за зиму отбросов, тоже темновато. Но едва я выхожу из-под арки ворот на улицу, как зажмуриваюсь от ослепительной белизны свежего, выпавшего за ночь снега. Его выпало совсем немного, но он все-таки прикрыл вчерашние следы немногочисленных прохожих на тротуаре, темные ледяные пятна от расплескавшейся по дороге воды, оставленные кем-то из ее добытчиков, прибелил карнизы, и все на улице выглядит как-то празднично, что ли, если можно думать о чем-то праздничном в Ленинграде в эту зиму.

Останавливаюсь, чтобы расстегнуть пуговицы на шлеме, поплотнее прикрыть уши. Едва вынул руки из рукавиц, как сразу же начали зябнуть пальцы. Это только кажется, что на улице очень холодно. Отощал — вот и мерзну.

До Кузнечного рынка идти недалеко — квартала три-четыре. Прохожих почти не видно. Навстречу бредет женщина с ведерком, в котором плещется вода. Ведерко совсем небольшое, а несет она его с трудом. Поравнялась со мной. Землистое лицо, серые губы, голодная припухлость щек — сейчас у всех такие лица.

Сзади меня медленно, но все слышнее, шуршат по свежему снегу полозья. Оглядываюсь. Закутанная до глаз женщина — ни по одежде, ни по походке не понять, кто она, молодая или старуха, — тащит салазки, на которых длинный сверток, туго укрученный в коричневую портьеру, сбоку, где не прихвачено веревкой, болтаются крупные портьерные бомбошки. Кого из близких везет она?

Салазки скрипят, скрипят позади меня и не могут обогнать. Смолкли. Оглядываюсь снова. Женщина стоит, устало опустив руки с зажатой в них веревкой. Мне известно, к чему может привести такая остановка. Если постоишь еще немного — сядешь, а сядешь — можешь и не встать.

Помочь?

Не успеваю я сделать и шага к санкам, как женщина, согнув руки в локтях, снова, наклонившись корпусом вперед, натягивает веревку и, словно спеша подбодрить себя, ускоряет шаги. Вот она уже поравнялась со мной. Переложив узел в одну руку, я другой берусь за веревку. Женщина не произносит ни слова, только удивленно взглядывает на меня из-под ресниц, побеленных изморозью дыхания. Я так и не могу угадать ее возраста — блокада всех сделала старше, даже у мальчишек — воспитанников нашей школы — глаза людей умудренных, переживших и увидевших то, чего иной человек не познает и за долгую жизнь.

Мы так и идем молча, не перекинувшись ни одним словом, таща санки за одну веревку. Тащить не тяжело — и не только потому, что везем вдвоем: тот, что на санках, наверное, как и все, кого скосил голод, весит немного. Все в блокаде сейчас порядком полегчали.

На углу, откуда уже видны в дальнем конце квартала открытые настежь ворота рынка, в которых на белом снегу чернеют фигуры медленно проходящих людей, нам надо повернуть влево. Я знаю, куда женщине нужно довезти умершего: на улице, примыкающей к рынку, есть трупоприемный пункт, — двор, куда свозят тех, кого близкие сами не могут похоронить. Несколько раз я проходил мимо этого двора. Широко распахнутые, никогда не закрывающиеся ворота, и за ними, на снегу, — темные, кажущиеся необычно тонкими и длинными, тела, завернутые какие во что.

Вместе с женщиной поворачиваю санки туда, но она, пройдя со мной от угла еще несколько шагов, тихо, почти шепотом, говорит:

— Спасибо. Дальше я сама.

И только по голосу я догадываюсь, что она еще совсем молода. Спрашиваю, кивнув головой на санки:

— Отец?

— Сосед.

Шурша полозьями, санки движутся дальше. Поглядев им вслед, сворачиваю к рынку.

Кузнечный рынок! Как сейчас вижу его одноэтажный, выкрашенный в розоватую краску фронтон, где некогда меж прямоугольных приземистых колонн были втиснуты лавочки под низко нахлобученными, похожими на козырьки купеческих картузов, полукруглыми сводами. Вижу его ворота и над ними — круглый синий циферблат давно остановившихся часов с белыми знаками Зодиака. Сейчас, через много лет, я снова как бы прохожу под этими часами внутрь рынка, волнуемый тревожной мыслью: удастся ли мне раздобыть хотя какой-нибудь еды?

Первое, что вижу возле самых ворот, это длинные лотки, заполненные книгами. Два-три продавца с поднятыми воротниками пальто, глубоко засунув руки в карманы, терпеливо наблюдают, как какой-то чудак-книголюб, рукой в толстой самодельной, сшитой из байки варежке, водит по корешкам, низко склонив лицо к ним, — ищет какую-то нужную книгу.

Когда я входил на рынок, меня занимала одна мысль: удастся ли раздобыть еды? Мне было не до книг. Но этот книжный «развал» с озябшими продавцами почему-то очень запомнился. Может быть, потому, что это характерно было для блокадного Ленинграда? В ту зиму, в городе, словно бы в порядке «компенсации» за нехватку продовольствия, было изобилие пищи духовной — даже в дни самой лютой голодовки на Невском, на Литейном, всюду в самых людных местах, вот и на Кузнечном рынке, продавали книги со столов и рундуков, выставленных на тротуаре, были открыты книжные магазины, торговали не только старыми книгами, но и недавно вышедшими в свет.

Уже после войны я где-то прочел, что за время, пока Ленинград находился в осаде, в нем было напечатано около пятнадцати миллионов книг и брошюр. В это верится с трудом, как в легенду.

Но кто бы поверил, что бывшее в Ленинграде возможно, если бы этого не произошло в действительности, не вошло в историю.

Все это было! Все это навек впечатано в памяти как шрам от старой, давно зажившей раны, шрам, который не изгладится никогда.

…Я иду по Кузнечному рынку, держа в руке свой товар — коричневый костюм и зеленую кофту. Я несколько смущен — впервые в жизни появился на рынке в роли продавца. Торговать — в этом для меня всегда заключалось что-то неловкое. Тем более сейчас, когда на мне буденовка, — могут принять за военного, но что поделаешь, надо же как-то доводить задуманное до конца…

Держа свой товар наготове, внимательно гляжу по сторонам: может быть, кто-нибудь заинтересуется им?

По длинному проходу между давно заколоченными ларьками и магазинчиками медленно, так же как и я, взад-вперед бродят люди. Каждый держит свой товар на виду. Почти у каждого этот товар свободно можно зажать в руке или упрятать в карман: пачка папирос или пара коробков спичек, пузырек постного масла или керосина, кусок жмыха или пакетик соли, несколько кусочков сахара в бумажке или баночка с кислой капустой. А вот у одного из продавцов совсем редкостный товар: луковица! Наверное, запросит дорого! И почти ни у кого не видно продажного хлеба. Хлеб — товар самый дефицитный.

Иду, прислушиваюсь. Люди, встречаясь, перекидываются словами:

— Керосин на соль.

— Спички на мыло.

— Жмых на масло.

— Сахар на хлеб.

Все меняют. Почти никто не хочет продавать за деньги, даже по самой высокой цене. Деньги в блокадном Ленинграде не в почете. И почти никого нет с носильными вещами. Понятно — одежды и обуви тем, кто еще жив, хватает, мертвые всё оставляют им.

Я уже и раз, и другой, и третий прошелся из конца в конец и увидел только одного человека с товаром, подобным моему, — у расстеленного на снегу половичка стояла женщина в растоптанных, латаных валенках, на половичке — множество всякой обуви — мужские ботинки, дамские туфли, детские башмачки, — все новое или почти новое…

Тогда я скользнул по этой женщине и ее товару рассеянным взглядом. А сейчас, через много лет, мне подумалось: наверное, она продавала обувь своих близких, ставшую уже ненужной им. Может быть, схоронила мужа, мать, маленького сынишку, убитых голодом. И остались от сынишки ненадеванные, в свое время заботливо припасенные, башмачки…

Тогда такое казалось обыденным. А теперь, через годы, я не могу вспоминать об этом спокойно.

…Иду по рынку, в который раз иду мимо бредущих, как и я, по утоптанному снегу, бледных, изможденных людей. Серые, землистые лица, заострившиеся скулы, глубоко ушедшие в подбровья глаза, зловещая припухлость голодных отеков под ними — грозная мета дистрофии.

Никому не нужен мой товар. И никто не предлагает, ни в обмен, ни на деньги, хлеба.

Нет, а вот!..

Какой-то человек в белом овчинном полушубке, добротной меховой шапке с неопущенными ушами — ему, видать, не холодно, остановился возле женщины, держащей в руке две пачки «Беломора», вытащил из кармана полушубка что-то завернутое в газету — да ведь это хлеб, хлеб! Видно, много хлеба у него, коль меняет на папиросы!

Развернув газету и отделив небольшой ломтик, он небрежно завернув оставшийся хлеб, сует его обратно в карман, берет у женщины «Беломор», надрывает пачку, собираясь закурить.

А может быть, у меня получится с ним?

Я даже не успеваю подумать, откуда у этого человека может быть много хлеба. Главное — он у него есть! Подхожу, говорю:

— Послушайте!

Он оборачивается, и теперь я вижу его лицо. Оно так не похоже на исхудалые лица всех других — плотное, со здоровым морозным румянцем, гладко выбритое, чистое, так сказать, лицо доблокадного вида.

Он глядит на меня с каким-то странным удивлением, мне кажется, даже со страхом. Но чего ему меня бояться?

Тогда я сразу не догадался, а теперь-то понимаю: его насторожила моя буденовка и мое кожаное пальто, — может быть, у него совесть была не чиста? Откуда у него мог быть лишний хлеб и главное — такая сытая физиономия? Я знаю случаи, когда людей с такими румяными лицами останавливали на улице и проверяли как подозрительных.

Испуг в глазах человека с хлебом исчезает мгновенно, как только он замечает, что я держу в руках товар.

— Не сменяете ли на хлеб?

Он бросает не очень любопытный взгляд на костюм, на кофту, тычет в нее пальцем:

— Размер?

— Сорок восемь.

— Не годится.

— А костюм! Отличный костюм!

— Не надо.

И тут я замечаю, что на локтевом сгибе у него на матерчатой лямке висит небольшая торбочка защитного цвета, может быть, вещевой мешок, перевязанный туго. А в торбочке, обтянутое материей, топырится что-то округло-угловатое. Хлеб! Конечно, это хлеб! Много. Целая буханка, а то и две. Может быть, он пришел с ним на рынок, чтобы обменять на что-нибудь? Я снова протягиваю ему кофту и костюм:

— Посмотрите! Может быть, возьмете?

Но он даже не глядит на вещи. Однако в его глазах вспыхивает огонек какого-то интереса. Он приближает свое лицо к моему, говорит вполголоса:

— Одежа мне без надобности. Вот кабы золотишко какое — колечки там, часики… Не имеется?

— К сожалению, нет…

Человек в полушубке мгновенно теряет ко мне всякий интерес и отходит.

Я стою, вновь сворачиваю свой неудачливый товар. Кто мне даст за него хлеба? Ну, пусть не хлеба, а чего-нибудь съестного. Хотя чего-нибудь! А этот, румяный… Откуда у него столько хлеба? Надо бы не в коммерцию с ним пускаться, а позвать, чтоб задержали, проверили… Да, но ведь я пришел сюда затем, чтобы выменять хлеба.

Хожу по рынку взад-вперед, хожу среди нищих менял. Никому не нужны вещи. Всем нужен хлеб!

Но проходит около часа, и я все же ловлю удачу: какая-то женщина в белой пуховой шали и с кошелкой в руках окликает меня хрипловато-прокуренным мужеподобным голосом:

— Эй, милок! Кофточку покажи!

Сделка завершается быстро и к обоюдному удовлетворению сторон… Я отдаю кофту и получаю взамен увесистый, килограмма на два, а то и больше, бумажный кулек пахучего солодового порошка. А костюм мне так и не удается сбыть.

Довольный, спешу домой. Солод — это же питательно! Солод — это тот же хлеб, ведь он сделан из овса или ячменя! Я попробовал на вкус — немножко горьковато, немножко сладковато, непривычно приторный вкус. Но дело не во вкусе, а в сытности. Из солода можно будет испечь лепешки, сварить кашу, суп, можно его просто развести в кипятке и пить, он годится на все блюда!

Дома я не без торжественности вручаю Рине кулек с солодом.

— С голода не пропадем!

Рина щупает солод пальцами, нюхает, пробует на язык, с сомнением покачивает головой.

— Что, разве не вкусно? — я смотрю на сомнения Рины скептически: она у меня вообще мнительна. Но у меня сомнений нет. Я предлагаю:

— Давай лепешек напечем! Лепешки — это сытнее…

Но Рина, пожевав губами и отряхнув солод с пальцев, решительно говорит:

— Гнилостный привкус. Не буду я это есть. Скажется на молоке, отравлю Вовку. И ты не ешь. Опасно.

Но я не могу примириться с тем, что ее лучшая кофта загублена зря и все мои старания были напрасны.

— Какой там гнилостный запах! — пытаюсь я переубедить Рину. — Это все твоя обычная мнительность. Давай проверим! Напеки лепешек, я поем, и если со мной ничего не случится, будешь есть и ты.

— А если случится? — спрашивает Рина. — Что я с тобой тогда буду делать?

— Ничего не случится, кроме того, что буду сыт!

Я продолжаю уговаривать. Наконец-то Рина нехотя соглашается. Хорошо, что у меня есть время — в школе я должен быть часа через три, к концу уроков первой смены. Так что успеем провести эксперимент. Накладываю в печку мелко исколотой бочечной клепки. Накинув пальто, беру большую кастрюлю, превращенную в ведро при помощи проволоки, дугой прикрученной к ручкам, и отправляюсь за водой.

Когда я возвращаюсь минут через двадцать, лепешки уже готовы — коричневые, аппетитно выглядящие, они лежат вплотную одна к одной на сковороде. Рина так и не притронулась ни к одной. А ведь ей, конечно, хочется есть. Но удержалась, без меня даже не попробовала. Характер! Она сидит на кровати, перепеленывает Вовку — он уже проснулся, но, как и всегда, молчалив. Нет у него сил покричать, если и захотел бы. И не улыбается никогда. Мне иногда так хочется, чтобы он рявкнул или рассмеялся. Хочу, чтобы он рос горластым!

Разламываю теплую, мягкую лепешку пополам:

— Попробуй!

Рина пробует:

— Нет, мне это нельзя есть. И тебе не советую.

Рина не без тревоги смотрит, как я принимаюсь за лепешку.

— А что? Довольно вкусно! — говорю я. — Что-то вроде коржика или коврижки.

— Ты не увлекайся, — предупреждает Рина. — Голодному есть много вредно, тем более неизвестно что.

Но я не слушаюсь ее. У меня уже созрел свой хитрый план: наемся лепешек, да пару возьму с собой, а хлеб, который в столовой на себя получу, — сэкономлю и принесу Рине.

С лепешками, запивая их чаем, справляюсь быстро, не обращая особенного внимания на их не очень приятный привкус и на тревожный взгляд Рины. За время голода я, как и многие, уже привык не считаться, вкусно или нет, — было бы сытно. Что солодовые лепешки! Однажды мне привелось попробовать лепешки из горчичного порошка, изготовленные по блокадному рецепту: пачка горчицы разбалтывается в теплой воде, затем этой жидкости дают отстояться, осторожно сливают воду, чтобы не затронуть осадка на дне, снова наливают, отстаивают, сливают — и так несколько раз, пока мука из горчичного семени не отдаст воде большую часть своей горечи. А затем из этой муки, смешав ее с отрубями или со жмыхом, пекут лепешки. Правда, и после всех операций с отмачиванием эти лепешки нестерпимо горьки. Но есть можно… Едал я и суп на отваре из сыромятных лыжных ремней, и кисель из столярного клея, сдобренный фруктовой эссенцией, и прочие блюда, изобретенные в блокаде. Лепешки из солода в этой кулинарии — не самое худшее.

Управившись с лепешками, гляжу на часы. Еще успею наколоть дров, чтобы Рина к вечеру смогла затопить печку — мы очень боимся простудить Вовку.

Беру топор, несколько бочечных клепок, выхожу на лестничную площадку. Положив одну из клепок на каменный пол и прижав ее конец ногой, взмахиваю топором, — и вдруг резкая, острая боль в животе чуть не сгибает меня пополам. Топор валится из моих рук, от нестерпимой боли у меня мутнеет в глазах. Прислоняюсь к стене, касаюсь ее мгновенно вспотевшим лбом, ощущая кожей шероховатость и холод изморози, которой она покрыта. Резкие болевые толчки в животе — как удары, следующие один за другим, словно кто-то изнутри бьет меня под ложечку чем-то тупым и твердым.

Кажется, я сейчас упаду…

Держась за стену, двигаюсь к двери, перед глазами — серый туман, на ощупь пробираюсь по коридору, вваливаюсь в комнату, слышу испуганный голос Рины, падаю на кровать. Боль на минуту отпускает меня, туман рассеивается, я вижу, как Рина, склонившись к подоконнику, торопливо роется в шкатулке с нашей домашней аптечкой.

— Прими и запей! — протягивает она мне какой-то порошок в развернутой бумажке и чашку с водой. — Ах ты боже мой, и как это я, дура, с тобой согласилась! — Она озабоченно заглядывает мне в лицо:

— Тебе не легче?

Торопливо глотаю, пью — нет, не легче, спазмы сотрясают меня всего, ощущение такое, что все мое нутро вот-вот вывернется наружу. Меня словно подбрасывает, я выбегаю из комнаты.

…Обессиленный, лежу на кровати, вижу склоненное, полное тревоги лицо Рины, глядящей на меня.

— Ну вот, я же предупреждала! — упрекает она, но в ее словах больше озабоченности, чем досады. А я лежу и стараюсь понять: случайно со мною такое произошло или от солода?

Моим раздумьям совершенно неожиданно кладет конец Рина. Она берет кулек, в котором осталось еще довольно много солода, и решительно сует его в печку.

— Что ты делаешь?! — кричу я. Но Рина, не отвечая, ссыпает туда же оставшиеся на сковородке лепешки и говорит:

— Надо было мне сразу так.

Я не спорю. Может быть, и действительно надо было так сразу. Чертова спекулянтка, та тетка, с которой я менялся! Наверное, знала, что за прелесть этот ее солод! Иначе, наверное, и на рынок бы его не понесла, сама бы съела!

…Боль поутихла, но во всем теле какая-то слабость. Однако не могу же я долго разлеживаться: пора на работу, уже двенадцать.

— Куда, куда? — кинулась ко мне Рина, видя, что я собираюсь встать. — Лежи! Ну, ради нас — не вставай!

Но я поднялся. Надо же на работу. Рина бросила мне на плечи ладони, пытаясь посадить меня обратно на кровать:

— Сумасшедший! Ты можешь упасть на улице.

Ну, это у нее в характере: преувеличивать опасность любого заболевания. Чувствую я себя, правда, довольно паршиво, но не валяться же мне здесь на положении больного? И на работу надо, и насчет карточек — необходимо что-то предпринимать! Утерянные не возобновляют, это точно. Но все-таки, если попробовать похлопотать? Надо посоветоваться, обязательно посоветоваться с Андреем Ивановичем. Хотя бы ради одного этого надо идти…

Осторожно, чтобы не обидеть Рины, я снял ее руки со своих плеч, оделся, глянул на Вовку и вышел. Но на своей спине я долго чувствовал ее озабоченный взгляд.

По лестнице я спускался еще пошатываясь, прислушиваясь к отзвукам боли внутри. Но, выйдя на улицу, постепенно размялся. Когда я подходил к школе, мои мысли целиком были заняты одной заботой: как восстановить карточки? Может быть, мне поможет Ралов?

Когда я вошел в школу, до конца последнего урока оставалось еще минут двадцать.

Не заходя никуда, я поднялся на второй этаж, где размещены все классы. Я мог бы подождать Андрея Ивановича в учительской. Но хочу поговорить с ним один на один, когда он выйдет из класса. В учительской начнут расспрашивать, как потерял карточки, сочувствовать, а это, когда помочь не могут, действует еще более угнетающе. Я не люблю бесплодных утешений, ухожу от них. Всегда.

…Медленно иду по коридору. Двери классов плотно прикрыты. Из-за них доносятся приглушенные голоса. Уроки, несмотря ни на что… Важно не то, какова будет успеваемость. Важно занять ребят делом, отвлечь от мыслей о еде, помочь им бороться с голодной тоской.

Скоро перемена. Но в коридоре будет так же безлюдно, есть строжайший приказ: из классов не выходить, чтобы не улетучивалось «надышанное» тепло.

…Вот и дверь класса, в котором ведет урок Андрей Иванович. Сейчас у него на уроке — один из взводов моей батареи, то есть — один из восьмых классов. До меня, приглушенный закрытой дверью, доносится мягкий, спокойный, типично «учительский» голос Андрея Ивановича. Он рассказывает о Державине, читает его стихи. Я слышу:

…Подай, Фелица, наставленье,

Как пышно и правдиво жить.

Как подавлять страстей волненье

И счастливым на свете быть…

«И счастливым на свете быть…»

Слушая, как Андрей Иванович читает Державина, я размышляю: эх, к какой Фелице обратиться за наставлениями? Не о счастливой жизни… Какое может быть счастье, если война? Как выйти из ужасного положения, в которое попали мы с Риной, потеряв карточки?

Гляжу на часы. До конца урока остались считанные минуты. Мне слышно: Андрей Иванович уже опрашивает учеников по только что пройденному материалу. Вот уже опросил, указывает, что надо прочесть к следующему уроку. Вдруг он прерывает свои объяснения.

Наверное, кто-то из ребят поднял руку? Слышу, как Андрей Иванович спрашивает:

— Что у тебя?

— Никитин умер! — отвечает полный слез голос.

Никитин? Коля Никитин, тихий, застенчивый белоголовый парнишка, самый маленький среди своих товарищей, на построениях он всегда стоит на самом левом фланге.

Вбегаю в класс. Андрей Иванович и все ребята сгрудились возле задней парты, мне из-за них не видно Никитина, но он там, на классной «Камчатке»…

Все мы вытаскиваем безвольно обвисшее тело Никитина из-за парты. Щупленький паренек в застегнутой на все пуговицы шинели, туго подпоясанной форменным ремнем, и в наглухо застегнутом шлеме — все ребята, спасаясь от холода, сидят на уроках так, застегнутые и затянутые как по-боевому.

Что ж, быть тогда на уроках было не легче, чем на передовой. И даже не менее опасно — однажды снаряд влетел через окно одного из классов через три-четыре минуты после того, как был закончен последний урок, на счастье — класс уже был пуст.

Подняв Никитина на руки, несем его по проходу между партами. Мальчишечья тонкая шея покачивается в шинельном воротнике, который оттого, что она необычайно исхудала, кажется очень просторным. Черные стоптанные валенки, большие, наверное, отданные ему кем-то из взрослых, возле моей груди, — я поддерживаю его ноги. Коля кажется очень легким.

Несем молча. Никто не удивлен случившимся. Никитин у нас не первый.

Теснясь, нащупывая ногами ступени, молча спускаемся вниз по лестнице, что ведет в подвал. Там, рядом с котельной, — бомбоубежище. В нем давно уже никого не бывает — воздушных тревог в последнее время нет, а снаряды падают без предупреждения. Бомбоубежище служит нам теперь только моргом.

Школьный морг… Тогда я мог произнести это довольно спокойно. Но сколь ужасно это словосочетание: «школьный морг».

Мы кладем Никитина прямо на каменный пол. Раньше в бомбоубежище были скамьи и топчаны, но все это уже пошло на дрова.

Здесь Никитин будет лежать, пока за ним не придут родственники. У него на Петроградской стороне мать. У меня записаны домашние адреса всех моих воспитанников. Надо сегодня же послать домой к Никитину кого-нибудь из его близких товарищей или лучше сходить самому.

Молча выходим из подвала, и, только когда задвигаем за собой тяжелую железную дверь, молчание нарушается, — словно бы то, что теперь Коли Никитина уже нет с нами, позволяет говорить о нем.

Из слов ребят и Андрея Ивановича я узнал, что Никитин умер совсем незаметно. Его сосед, видя, что Коля сидит, уткнув лицо в согнутые руки, решил, что приятель просто задремал под конец урока — от голодной слабости это бывает. Сосед тронул Никитина за плечо: дескать, не спи, урок кончается. Никитин не отозвался…

Вот тебе и подай, Фелица, наставленье, как пышно и правдиво жить, как подавлять страстей волненье…

И я, и Андрей Иванович, и ребята подавлены смертью их одноклассника. Медленно подымаемся по ступеням.

Звенит звонок. Перемена кончилась.

Уроки продолжаются.

Ребята уходят в класс. А мы с Андреем Ивановичем — сегодня у него уроков больше нет — остаемся одни в коридоре нижнего этажа. И я снова вспоминаю о заботе, которая ест мне сердце с утра. Карточки… как же быть?

Рассказываю Андрею Ивановичу о своей беде. Но и он не знает, как мне помочь. Есть строжайшее запрещение выдавать кому бы то ни было новые карточки взамен утерянных и похищенных. Конечно, не бывает правила без исключений. Может быть, попросить Ралова похлопотать?

Идем к Ралову. Некоторое время назад, с той поры как наше здание стало хуже отапливаться, директор покинул свой просторный кабинет с кожаными креслами и дубовым письменным столом размера полутораспальной кровати и обосновался в тесной каморке завхоза, взяв с собой туда из прежнего кабинета только одно кресло.

Ралов, плотно сидящий в своем монументальном, коричневой кожи кресле за маленьким обшарпанным завхозовским столом, выслушал нас очень внимательно, неподдельно посочувствовал, однако хлопотать о выдаче для Рины и Вовки новых карточек категорически отказался, ссылаясь на известное запрещение. Но посоветовал: «Пишите заявление и идите в карточное бюро сами». Сделать это я догадался бы и без его совета…

Впрочем, Ралов проявил посильную заботу обо мне: сказал, что я сегодня могу уйти с работы, если мне нужно время для хлопот о выдаче карточек. Когда мы вышли от Ралова, Андрей Иванович заверил меня, что сделает сегодня за меня в школе все, что необходимо, поопекает моих маленьких батарейцев.

Мне совестно обременять Андрея Ивановича дополнительной работой: у него и своих дел хватает. А главное — в последние дни он заметно ослабел, с трудом подымается по лестницам, и даже не каждый вечер находит в себе силы уходить домой: от школы он живет очень далеко, где-то у Нарвских ворот. Иногда к нему ненадолго приходит дочка, лет четырнадцати, тоненькая, как стебелек, и Андрей Иванович сует ей маленький сверточек, вынутый из кармана или из портфеля, который он всегда держит в учительской на диване. На нем он обычно ночует. Подозреваю, что он отдает дочке значительную часть своего и без того мизерного пайка, я как-то видел: она смущенно, шепотом отказывалась взять сверточек, но все-таки взяла, он настоял.

Я благодарю Андрея Ивановича, и мы уславливаемся, что я уйду после того, как свожу свою батарею на обед.

Еще недавно перед обедом обязательно выстраивали ребят в коридоре, проверяли, все ли налицо, и строем вели вниз, в столовую. Но уже с неделю как все построения свели до минимума, даже вечернюю перекличку и ту не проводим — просто проверяем по спальням, все ли на месте. Каждая минута напряжения стоит калорий, а калорий так мало, надо бороться за каждую. Мы для ребят отменили даже извечное школьное правило — вставать на уроке при ответе — пусть говорят сидя, чтобы сберечь силы.

Мои батарейцы, как самые младшие, обедают в первую очередь. Когда я спускаюсь в столовую, ребята уже ждут меня там, усевшись за столиками, сдвинутыми в один большой общий стол. Хотя в столовой значительно теплее, чем в классах и даже в спальнях — кухня греет ее, — ребята и за столами сидят в шинелях и застегнутых шлемах, плотно, локоть к локтю, — сберегают тепло.

Проверяя, все ли на месте, пробегаю взглядом по лицам. Как не похожи сейчас мои ребята на самих себя, на четырнадцати-пятнадцатилетних парнишек, которые в обычных условиях вряд ли смогли бы хоть пять минут усидеть так чинно, как сидят сейчас, такой большой компанией: ни улыбки, ни шутки, ни толчка — совсем молодые старички. Все неподвижны, полные ожидания взгляды устремлены на окно раздаточной, за которым слышатся негромкие, размеренные голоса поваров, да нет-нет брякнет приглушенно бачок или черпак — сейчас начнут выдавать… Окно раздаточной — средоточие всех интересов и помыслов. Теперь, по прошествии стольких лет, мне кажется порой невероятным, что мысли о еде, о том, чтобы хоть как-нибудь насытиться, могут так захватывать сознание, что больше ни о чем не думается. Но по себе знаю, как всеобъемлюще, всеподавляюще чувство голода. Если ему не сопротивляться, оно может затмить все, может без остатка затмить человеческое в человеке — если не сопротивляться.

Иду в хлеборезку — маленькую безоконную комнатушку возле кухни. Хлеборезка — наша сокровищница, святая святых. Здесь на задернутых марлей полках хранится самое драгоценное, хлеб — темные кирпичики, припахивающие керосином. Раньше корка свежего хлеба аппетитно пахла подсолнечным маслом — им смазывали железные листы, на которых печется хлеб. Блокадные хлебопеки изобрели какой-то заменитель вместо исчезнувшего масла. Видимо, керосином отдает этот самый заменитель. Но все равно запах свежего хлеба заманчив, Я с утра ничего, если не считать солодовых лепешек, которые так подвели меня, не ел. И когда я вхожу в хлеборезку, от запаха хлеба у меня начинается что-то вроде головокружения. Это очень мучительно: быть голодным, видеть хлеб и не иметь возможности есть его. Сколько бы я тогда мог съесть хлеба? Наверное, очень много. Но я не могу взять ни крохи. Даже свой пайковый кусок я не возьму. Вернее, возьму, но, чтобы не соблазнять себя, возьму только потом, когда пообедаю. Пообедаю без хлеба, а хлеб отнесу Рине.

В хлеборезке орудуют два парня из первой, не моей, батареи, два десятиклассника — дежурные по раздаче хлеба. На фанерном листе-подносе они с предельной аккуратностью раскладывают хлебные порции к обеду — по семьдесят пять граммов в каждой. На обычных весах с большими чашками взвесить такие порции точно — довольно трудно. И поэтому хлеб взвешивают на весах, взятых из химического кабинета. Дежурные стараются добиться максимальной точности: если кому-то его порция покажется мала и при контрольном взвешивании обнаружится нехватка хотя бы одного грамма, может произойти большой скандал. А я понимаю, как трудно дежурным, таким же голодным, как и остальные, удержаться от того, чтобы не положить в рот маленький довесочек или хотя бы крошку, отскочившую при резке. Но крошка да крошка — это грамм да грамм, а каждый грамм на учете. К хлебным порциям тонкими лучинками приколоты даже самые маленькие довески, некоторые из них — величиной не более кубического сантиметра. Моя обязанность сейчас проверить, точен ли вес каждой порции. Ребята снова кладут каждую из них на весы и потом — обратно на фанерный поднос. У нескольких порций приходится переменить довески.

Наконец два дежурных берут поднос, и мы входим с ним в столовую, несем вдоль стола под десятками внимательно следящих за хлебом голодных глаз. Перед каждым сидящим за столом я кладу его порцию. У многих не хватает терпения, они начинают отщипывать по крошке, не дожидаясь, пока официантка, идущая вдоль столов следом за нами, поставит тарелку дымящегося супа. А некоторые с чрезвычайной осторожностью завертывают свои пайки в листок, вырванный из тетрадки, или в носовой платок. Кое-кто, наиболее терпеливый, прячет хлеб про запас, чтобы пожевать попозже, когда чувство голода станет невыносимым. Пока же можно перетерпеть, поев горячего. Но некоторые приберегают хлеб для родных: ведь наши воспитанники, как люди военные, в несколько привилегированном положении, они получают не сто двадцать пять граммов в сутки, как мы, преподаватели, а двести — на целых семьдесят пять граммов больше.

Мы всячески стараемся, чтобы ребята сами съедали весь свой паек. Для этого запретили получать его на дом, перевели всех на казарменное положение. Но и сейчас к ребятам приходят родные, и они навещают их. Уследить трудно. Да и как уследишь за тем, чтобы парнишка не сберег от своего пайка кусочек для опухшей от голода матери или маленькой сестренки? Честно говоря, совесть не позволяет хватать их за руку, когда и замечаешь, что они делают это. Разве мы сами поступаем не так же, как они?

Вот именно, что так. Когда моя батарея заканчивает обед и уходит, за опустевший стол сажусь обедать и я. На краю стола, на фанерном подносе, лежат две оставшиеся пайки: побольше — Никитина, поменьше, с приколотым лучинкой крохотным, с наперсток, довеском — моя. Порцию Никитина я, пообедав, положу до поры на храпение под замок, в хлеборезку, а свою спрячу сейчас же, во избежание соблазна притронуться к ней во время обеда.

Снимаю с фанеры свою порцию. И вдруг довесок соскакивает с лучинки и, прокатившись по краю стола, падает на пол.

Нагибаюсь, смотрю, шарю… Наконец нахожу довесок. Тщательно обдув, присоединяю его к своей порции и, аккуратно завернув в бумажку, прячу в карман.

Такой крохотный довесок… Я и сейчас, по прошествии многих лет, когда хлеба давно ужо вдоволь, никогда не позволю себе бросить и крошки. Совершенно не могу спокойно видеть, если хлеб выбрасывают или швыряются им. Ведь это же хлеб! Святой хлеб. Я знаю ему цену…

Когда доедаю тарелку прозрачного супа, на поверхности которого едва заметны одинокие жиринки, ко мне подсаживается Андрей Иванович. Аккуратно разломив свою порцию хлеба пополам, он прячет одну из половинок. Наверное, опять для дочки…

В столовой, кроме меня, и Андрея Ивановича, — никого. Только официантка ходит вдоль стола, постукивая пустыми тарелками, собирает их на поднос. Да за окном раздаточной слышно, как повариха скребет черпаком внутри котла. Иногда в проеме окна мелькает ее широкое лицо. Эта повариха у нас недавно. Ее предшественницу, добрую и жалостливую женщину, недавно тяжело ранило осколком снаряда на улице, по пути на работу. Новая — вовсе и не повар по специальности, она была заведующей продовольственным магазином. Но в этом нет ничего удивительного. Магазин давно закрыт, торговать-то нечем. Ее и устроили в столовую. Наверное, нашлась «рука». Сейчас многие стремятся работать в столовой. Официантка у нас — искусствовед из Эрмитажа, директор столовой — экономист из какого-то торгового учреждения. Может быть, и не каждый из них прихватывает для себя, но что-то им, наверное, перепадает. Правда, мы стараемся, чтобы все, до крупинки, шло на выдачу. Кто-нибудь из преподавателей постоянно дежурит на кухне. Но разве за всем уследишь?

Когда мы закончили обед, так тщательно очистив свои тарелки, что они, пожалуй, уже не нуждались в мытье, Андрей Иванович сказал взглянув на часы:

— Уже два. Идите, пока не поздно, в бюро.

На мои слова о том, что без ходатайства, в котором мне отказал Ралов, надежд остается немного, Андрей Иванович неожиданно для меня сказал:

— Возьму грех на душу. Печать у Ралова, но штамп — у меня. Напишу вам бумагу, подпишусь «за». Вполне сойдет. Только Ралову меня не выдавайте.

Через несколько минут, взяв бумагу с просьбой выдать мне новые карточки, я вышел из школы.

Бюро по выдаче карточек. Еще один кадр черно-белого фильма, который прокручивает передо мною память…

Промороженная комната, оконные стекла заросли толстым, мохнатым льдом, почти не пропускающим дневного света. На длинной скамье, стоящей вдоль стены, несколько истощенных, серолицых людей. Все они напряженно прислушиваются к разговору возле письменного стола, за которым сидит одетая в темное зимнее пальто, закутанная в серую шаль женщина. Мне почему-то запомнилась ее седоватая прядь, выбившаяся из-под шали на висок. Возле стола, на стуле, другая женщина, очень похожая на ту, что за столом, — тоже в зимнем пальто, в такой же серой шали. На ее щеках слезы. Я слышу тихий, полный сочувствия голос той, что сидит за столом:

— Не можем. Поймите, не можем. Даже если мы очень хотим. Вы представьте себя на моем месте…

Я верю, что женщина за столом говорит правду. Понимаю, что у меня не больше шансов, чем у той, что плачет возле стола, чем у тех, что сидят на скамейке. И все-таки жду.

Через полчаса я выхожу на улицу. В моей руке бумажка, подписанная Андреем Ивановичем. Она не помогла. Отказ. Как и всем, кто пришел к столу впереди меня. Я огорчен, но в моем сердце нет обиды. Закон есть закон. Рву бумажку, бросаю клочки в снег. Добрейший Андрей Иванович! Не помогло и то, что ты взял грех на душу.

Стою на улице, не зная, что предпринять. Куда идти? Вернуться в школу? Вспоминаю, что надо сходить на Петроградскую, к матери Никитина. Схожу попозже или завтра. Не такая это весть, чтобы с нею спешить…

На улице сумеречно, хотя время — всего часа три. Но сейчас, в середине зимы, темнеет рано. Вечером я вернусь домой, принесу Рине сэкономленный хлеб. Сто двадцать пять граммов на нее и Вовку. Этот хлеб, тщательно завернутый в бумагу, лежит у меня в кармане. Совсем маленький кусочек, по объему и форме не больше колоды карт. Но я его чувствую в кармане и не могу избавиться от мысли о нем. После обеда прошел всего-навсего час, а голод уже вновь точит меня, да я и сразу после обеда не чувствовал себя сытым, как и каждый день.

Медленно бреду по заснеженной, почти пустынной улице. На углу останавливаюсь в нерешительности. Направо — обратно в школу. Налево — домой. Но чем я могу утешить Рину?

А что, если посоветоваться с Иваном Севастьяновичем? Не придумает ли он что-нибудь? Но что он может сделать? Запасов у него нет. Вот разве по части обмена подскажет какой-нибудь выход — все-таки у него жизненный опыт более богатый.

Схожу! Тем более что до работы Ивана Севастьяновича недалеко: от Обводного по набережной в сторону железной дороги. После того как перестали ходить поезда, Иван Севастьянович стал слесарем. Еще с конца сентября он работает в ремонтной мастерской. Там чинят оружие, покалеченное на фронте. Раза два мне пришлось там бывать.

Стучу в дверь проходной, посреди которой — наглухо закрытое окошечко. Оно отворяется, мне видны внимательные глаза, давно не бритое, исхудавшее лицо.

— Кого?

Я называю.

— Обождите.

Окошечко захлопывается.

Минут через пять из дверей проходной появляется Иван Севастьянович. Выслушав меня, говорит в раздумье:

— Ну это, парень, трудно сообразить. Разве что только свое отдавать… Да отдать-то нечего…

Но вот Иван Севастьянович, помедлив, говорит:

— Есть возможность вам на мясе продержаться до новых карточек.

— На каком мясе?

— На собачьем.

Предложением Ивана Севастьяновича я удивлен. Раздобыть собаку на пищу — редкая удача, и немало в городе людей, которые такой удачи ищут. Я видел не раз на стенах и заборах наивные объявления: «Возьму собаку на воспитание» — воспитание следует понимать как питание — не собаки, а «воспитателя».

— Есть у нас тут одна собачка, — поясняет Иван Севастьянович. — В котельной спасается от холода, а питается — кто ее знает чем. А может, и ничем — отощала страсть. Истопник от жалости на нее смотреть не может, давно предлагает: «Возьми, чтоб не мучалась». Хотел я взять и с вами поделиться, да раз такое дело — забирай ее полностью!

Я, не долго думая, согласился. Через несколько минут Иван Севастьянович вывел на веревочке серую вислоухую дворнягу, на ее боках даже сквозь свалявшуюся шерсть были заметны ребра — шкура висела на ее хребте, как пустой мешок на палке, продетой внутрь. Иван Севастьянович передал мне веревочку. Дворняга стояла спокойно, поглядывая на нас. Видно было — она привыкла доверять людям, видеть в них своих друзей. А я собираюсь ее съесть.

— Как зовут? — спросил я Ивана Севастьяновича.

— Вентиль, — улыбнулся он. — Так его истопник окрестил. Он его еще щеночком к себе в котельную взял, там и вырастил.

— Пошли, Вентиль! — я потянул за веревочку. Вентиль, оглянувшись на проходную, словно попрощавшись с родным домом, послушно затрусил за мной.

Я вел Вентиля, а в голове все беспокойнее шевелились мысли, а как все-таки воспримет Рина мое появление с этим псом? Одно дело понимать и признавать возможность и полезность употребления собачины, а другое дело — резать живую собаку, потрошить ее, обдирать шкуру и разделывать собачье мясо. Согласится ли Рина на все это? А собаку-то я уже веду…

Во мне тогда пошевелился страх: а смогу ли справиться с обязанностями живодера и мясника?

От одной мысли, что мне самому придется перерезать горло этому доверчивому Вентилю, который так послушно идет за мной, — от одной этой мысли мне самому уже было нехорошо. А потом сдирать шкуру, взрезать живот, выгребать внутренности. Бр-р!

Мне не приходилось ни разу в жизни даже курице отрубить голову, а тут вдруг… К тому же я очень люблю собак, и если бы не наша многолюдная квартира, где общественное мнение яростно настроено против любого представителя животного мира, за исключением общепризнанного коммунального кота Федосея, я давно бы завел себе какого-нибудь пса — если, бы, конечно, не возражала и Рина. Но для нее всякое домашнее животное — это прежде всего носитель инфекции. В этом я с нею согласен, по ведь носитель инфекции — это не обязательно, а вот носитель радости — это уже непременно.

Но это я сейчас так размышляю. А в те минуты, когда вел обреченного на заклание Вентиля, ни о какой радости и мысли не было, весь я был охвачен одной тревогой: как заставить себя сделать то, на что рука не поднимается.

Погруженный в эти волнения, я не сразу заметил, что веревочка, которую я держал в руке, ослабла. Пес, до этого тащившийся позади меня, почему-то порезвел, трусил теперь бок о бок со мной, и я чувствовал, как его морда временами касается моего пальто. Я поглядел — пес косит глазом в мою сторону, словно чего-то ждет. Неужели он почуял для себя недоброе?

Жалость к этому несчастному, обреченному псу заставила меня остановиться. Сразу остановился и Вентиль. Он как-то нервно, подергивая носом, посмотрел мне в бок, облизнулся, еще раз облизнулся… и, повернув ко мне морду, посмотрел на меня такими просящими голодными глазами, что я сразу догадался: хлеб! Он же почуял в моем кармане хлеб — тот самый кусочек, который я так тщательно завернул в бумажку, чтобы не потерялось ни крошки!

Как мне хотелось бы накормить этого голодного пса! Накормить, а не вести его на съедение!

Но обстоятельства были сильнее моих желаний. Я потянул за веревочку, сказал собаке, чувствуя себя перед нею виноватым:

— Пошли, Вентиль.

Пес более не принюхивался к моему карману. Видно, понял, что я не поделюсь с ним своим хлебом. Шел понурив голову, с большими опущенными вниз лохматыми ушами, словно бы всем видом своим говоря: «Что ж поделаешь? Судьба…»

Я не выдержал, остановился. Снял с собачьей шеи петлю, махнул рукой с зажатой в ней веревкой:

— Иди обратно! — и быстро зашагал.

Пройдя несколько шагов, я оглянулся. Вентиль тихо, как бы робея, трусил следом за мною.

— Иди, иди! — снова махнул я ему рукой. И уже с другой тревогой подумал: «А что, если он за мной увяжется? Ведь со мной хлеб…»

— Пошел обратно! — крикнул я, стараясь, чтобы мой голос прозвучал как можно более сердито, и прибавил шагу.

Но Вентиль продолжал идти за мной. Я взмахнул веревкой.

— Вот я тебя! — Он остановился. Я бросил в него веревку: — Уходи! — и быстро пошел, почти побежал.

Вентиль наконец-то понял, что я хочу с ним расстаться. Да и недолгой была его привязанность ко мне — она держалась только на запахе хлеба, на запахе, который теперь уже не достигал его обоняния.

Оглядываясь на ходу, я видел: Вентиль постоял, постоял, видимо, в смутной надежде понюхал лежащую возле него веревочку и, повернувшись, потрусил обратно — мы отошли от проходной всего на полквартала.

Уже после я узнал от Ивана Севастьяновича, который тоже, в конце концов, отказался от мысли освежевать этого пса, что Вентиль так и сдох в котельной, несколькими днями пережив истопника — своего воспитателя и хозяина.

Уже сгустились сумерки, когда я подошел к нашей школе. В учительскую заходить не стал, прошел прямо в спальню к своим ребятам. Они — кто сидел, подняв воротник шинели, кто лежал одетый, забравшись под одеяло, шлемы почти у всех были застегнуты наглухо: батареи хотя еще и грели, но чуть-чуть. При тусклом свете двадцатипятисвечовой лампочки — в нашем здании каким-то чудом еще работало электричество — ребята читали учебники, готовились к завтрашним урокам.

Мы все время внушали ребятам, что чем более заняты мысли каким-нибудь делом, тем менее ощутим голод. Но дает себя знать истина, заключенная в пословице: «Голодное брюхо к учению глухо». Ребята читают, однако мало что остается у них в головах.

Еще вчера я объявил своим юным батарейцам, что сегодня будем уплотняться. Они охотно откладывают учебники, когда я предлагаю им немножко согреться.

Моя «батарея» занимает две большие смежные комнаты. Теперь она будет занимать одну — мы надеемся, что от этого станет вдвое теплее.

Под моим руководством ребята стаскивают в одну из спален все кровати из другой, выносят в коридор тумбочки: их уже негде вместить, потому что кровати мы вынуждены ставить впритык одна к другой, так что остаются узенькие, едва протиснуться, проходы, да и то не везде.

Я не только распоряжаюсь, где что поставить, но и сам таскаю, и на время этой суеты как-то отвлекаюсь от беспрерывно точащей меня мысли о карточках.

Наконец-то работа окончена. Через час ужин, на который я обязан вести своих юных артиллеристов.

Пойти передохнуть в учительскую или побыть с ребятами? Но пусть они дальше устраиваются по-новому сами — им еще хватит дела: кто-то хочет поменяться местами, чтобы кровать стояла с кроватью приятеля рядом, надо разложить на подоконниках книжки, ранее лежавшие в тумбочках, застелить заново постели…

Управятся и без меня.

Я вспоминаю о деле, которому отдаю в школе свободные минуты. В нем мне иногда помогают добровольцы из моей батареи.

Но на этот раз я хочу заняться этим делом один.

По темному коридору иду в самый конец школьного здания.

От неожиданности вздрагиваю: под ногой словно крохотный взрыв — звонко лопается стекло. А, наступил на пробирку, раздавил. Не заметили, не подобрали…

Я стою возле двери химического кабинета. Стекол в верхней половине ее нет, только по уголкам торчит несколько осколков. Позавчера днем сюда через окно влетел снаряд. Я в это время был в учительской — только что кончились уроки. Услышав звук разрыва где-то на верхнем этаже, поспешил туда. Обгоняя меня, бежали ребята, кто-то кричал: «В химкабинет попало! Горит!» «А что, если там в это время был кто-то из ребят?» — со страхом подумал я, вбегая в коридор, где находится кабинет. Навстречу валил дым, какой-то особенный, едкий, от которого перехватывало дыхание. Когда, пробившись через этот дым, я вбежал в кабинет, то увидел, что там суетится уже много ребят. Одни швыряют песок в угол, где сквозь дым мелькают, извиваясь, языки разноцветного огня, другие с шумом и треском двигают подальше от него столы и стулья, кто-то, не жалея собственной шинели, колотит ею по полу, стараясь прихлопнуть вскидывающееся над ним пламя. В кабинет набилось уже столько ребят, что в нем стало тесно.

Я быстро выпроводил лишних. Послал нескольких за водой. Оставшимся в кабинете распределил дело так, чтобы они не мешали друг другу, — словом, сделал все, что был обязан как начальник школьной команды ПВО.

Через несколько минут пожар был потушен, хотя погасить его было сложнее, чем обычный пожар, — при разрыве снаряда разбились стоявшие в шкафах склянки с кислотами и другими химикатами, все это смешалось, огонь обрел необычную живучесть.

Когда мы — я и несколько старшеклассников, составлявших мою команду, — с гордым видом победителей огня вышли в коридор, я увидел там почти всех наших воспитанников — каждый из них прибежал спасать свою школу.

Иду мимо химического кабинета дальше. Отворяю крайнюю дверь, нащупываю возле нее выключатель. Под окном вполнакала вспыхивает лампочка. Серебристо мерцает в ее тусклом, желтоватом свете иней на окнах. И не только на окнах, но и на полу: однажды ночью прямо в нашу школу угодила бомба. Она пробила крышу, пронизала все полы и потолки, ушла глубоко под землю, но не взорвалась, ее позже вытащила и обезвредила специальная команда. Бомба не нанесла особого вреда — только тряхнула здание. И мы не сразу, лишь утром, обратили внимание на то, что из-под двери школьной библиотеки в коридор натекла и за ночь застыла вода. Когда открыли дверь в библиотеку, то увидели: вода из лопнувшей трубы залила весь пол. А на полу стояли и сейчас стоят ящики с еще нераспакованными после переезда книгами.

Многие из книг, лежавших в ящиках внизу, намокли и заледенели. Стоило открыть книгу и тронуть страницу — она ломалась с тихим стеклянным хрустом.

Как менее занятому уроками преподавателю, руководить этой культурно-аварийной работой было поручено мне вместе с ребятами моей батареи. За один день мы вынули из ящиков все подмоченные книги, поставили на ребро на подоконниках, по книжным полкам, на ящиках. Потом, осторожно перенося их, сушили в спальнях и в столовой. Работа эта была нелегкой — приходилось, чтоб не поломать хрупкие, остекленевшие страницы, действовать без рукавиц, голыми руками, осторожно отдирать примерзшие книги от дна ящиков, одну от другой — и все это в помещении, где не теплее, чем на улице, а на полу — лед…

Я не неволил ребят, когда они начинали жаловаться, что замерзли, и отпускал их. Целые часы я проводил в стылом помещении библиотеки, сортируя книги, заглядывая в них. Рыться в книгах — для меня всегда удовольствие. Я прекрасно понимаю, почему Маркс считал это занятие своим любимым. Быть среди изобилия духовных богатств, иметь возможность в любую минуту прикоснуться к любому из них — разве это не наслаждение?

Но в ту минуту, когда я щелкнул выключателем и вошел в промерзшую комнату библиотеки, я думал не об этом, не о наслаждении, а о том, что надо, несмотря ни на что, довести дело до конца — просушить все книги, и наиболее ценные в первую очередь. Ведь наступит же время, когда они понадобятся.

…Сажусь на корточки возле ящика, рядом с которым, на его снятой крышке, лежат несколькими стопами вынутые из него книги. Перебираю. Темно-синий томик Байрона с серебряным корабликом на переплете, увесистый, чуть не в ладонь толщиной, однотомник Пушкина, маленькая голубая книжечка стихов Есенина… Все это надо взять, высушить, сберечь. Отнесу в столовую, попрошу поваров, чтобы позволили посушить на кухне.

Три одинаковых книжки в темных коленкоровых переплетах. Что это? Раскрываю, вижу на титуле: Гейне. Хочу раскрыть и спохватываюсь: как бы не поломать страницы, по всему обрезу поблескивает ледок… Оголтелые! У себя они жгли Гейне. Не оставили они его в покое и у нас — не уничтожили огнем, так хотят доконать водой и холодом. Ну нет, не выйдет по-ихнему. Ради этого я померзну в библиотеке.

Кладу все тома Гейне туда же, куда положил Байрона, Пушкина, Есенина.

В стопке книг, лежащей на дощатой крышке, только стихи, стихи… Наверное, в этом ящике — все с одной полки, поэзия. Отбираю еще несколько книг. Остальные подождут. Не обижайтесь на меня, поэты. Пачка получается довольно увесистая. Попросить кого-нибудь из ребят помочь снести? Да какие у них силенки? Ладно, сам управлюсь.

Забираю отобранное, иду в столовую. Там еще только начинается подготовка к ужину. Через окно раздаточной вижу, как повариха заливает воду в котел, ее помощница разжигает плиту. На обитых жестью кухонных столах, предназначенных для разделки, пусто: меню у нас изо дня в день такое, что продукты почти не требуют предварительной подготовки: прозрачный крупяной или макаронный супчик, кашка-размазня, тощие котлетки из так называемого мясного фарша из ломовых лошадей, на который идет все, вплоть до внутренностей, жмыха и отрубей. Сегодня на ужин будет что-либо подобное, а может быть, даже и того хуже, какая-нибудь вегетарианская солянка из хряпы. Хряпа — это темные, наружные листья капусты, те, что обычно оставляются после уборки на поле. Хорошо бы сегодня на ужин не суп, а что-либо более существенное. Тогда я смогу отнести Рине половину. Только бы утерпеть, не съесть за ужином все…

Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется удивительным, как много в то время в моих помыслах и в помыслах всех, кого я знал в ту пору в осажденном Ленина граде, занимала еда. Голод тогда не только ел наше тело, — он точил наш ум. Я видел людей, единственной мечтой которых было наесться досыта, хоть раз, любой ценой наесться. Однако я не видел в Ленинграде людей, которые от голода потеряли бы человеческий облик. Люди оставались людьми и умирали ими. Не только оставались. Они делались более человечными.

Складываю книги пока на одном из кухонных столов. После ужина, перед тем как повара, все прибрав, соберутся уходить, я разложу книги на еще теплой плите, чтобы они смогли просохнуть за ночь. А утром сами повара уберут их, и я, перед завтраком, унесу книги обратно в библиотеку.

Теперь мне еще надо передать на кухню сведения о количестве столующихся в моей батарее на завтрашний день. Сведения у меня готовы. Завтра нам будет отпущено порций на одну меньше, чем сегодня: выбыл Никитин.

Узеньким коридорчиком, соединяющим обеденный зал, кухню и подсобные помещения столовой, иду в хлеборезку — передать рапортичку дежурному. Сразу же выхожу из хлеборезки, чтобы не дразнить себя запахом хлеба. Хлеб… Останавливаюсь в коридорчике. Вновь тревога подкатывает к горлу: как же нам втроем прожить до конца месяца на одну карточку? Медленно иду полутемным коридорчиком, опустив голову. Мое внимание привлекает какая-то плотно сложенная желтоватая бумажка, лежащая на затоптанном, сером полу. Машинально нагибаюсь, подымаю…

Карточки! Две хлебные карточки! Нет, не карточки Рины и Вовки, да и как они могли сюда попасть? Чьи-то чужие. При тусклом свете, падающем из приоткрытой в столовую двери, пытаюсь прочесть фамилии владельцев. Фортунатовы. Кто это такие? Ни у кого из ребят и преподавателей нашей школы такой фамилии, кажется, нет. Да, нет, я знаю уже всех. Значит, заходил кто-то посторонний… Где теперь искать этого человека? Да и надо ли искать?..

Я вышел в еще пустую столовую, сел за крайний стол, снова внимательно просмотрел карточки. Две карточки служащих, это по сто двадцать пять граммов, двести пятьдесят граммов в день, столько, сколько получали бы Рина и Вовка, если бы их карточки не пропали. Штамп булочной. Булочная номер двадцать один. Это же совсем недалеко от школы, в переулке. К этой булочной я сначала хотел прикрепить карточки Рины и Вовки, чтобы брать для них хлеб по пути домой, но потом мы с Риной передумали.

Так, значит, человек, потерявший карточки, живет где-то неподалеку. И заходил по какому-то делу в школу…

Снова и снова разглядываю найденные карточки. И у той и у другой не вырезаны талоны на завтрашний день! Получить два раза по сто двадцать пять — это двести пятьдесят граммов! Стоит только пойти в булочную: хлеб выдают за день вперед. Я держу в руках четверть кило хлеба!

Но ведь это чужой хлеб… Я помню, как однажды в булочной видел женщину, потерявшую карточки. Не знаю, была она стара или молода — в блокаде и молодые похожи на старух. Не помню ее лица — она была закутана в шаль. Но запомнил ее глаза — столько было в них боли, тревоги, надежды. Она стояла сбоку очереди, внимательно оглядывая всех входящих, — наверное, ждала: кто-нибудь принесет ее карточки. Как она узнала бы их? Ведь никто из получающих хлеб не называл фамилию, обозначенную на карточках. Но она все-таки ждала… Тот, кто потерял найденные мною карточки, находится сейчас в таком же положении, как и я. Могу ли я воспользоваться его бедой? Но если даже и захочу ему вернуть их — как найду этого человека? Адрес на карточках неразборчив. Сдать туда, где они выданы? Но карточки могут и не найти владельца. И не исключено, кто-нибудь до конца месяца будет получать по ним лишние пайки. Лишние… В таком случае я имею больше прав. У меня — не лишнее. Я-то — без карточек.

Но как же все-таки поступить с этими карточками?

…Уже темно, ребята поужинали, забились в спальни. Мне можно уходить. Но карточки, карточки… Посоветуюсь с Андреем Ивановичем. Он, наверное, не пошел домой. В последнее время он почти всегда остается ночевать в школе.

Андрей Иванович сидит на своем излюбленном месте в учительской — на краю клеенчатого дивана, на котором обычно спит. Его голова откинута к спинке дивана, глаза закрыты, в тусклом свете коптилки, стоящей на столе, серебрятся виски. Впервые замечаю, что они у Андрея Ивановича стали седыми. Наверное, совсем недавно.

Услышав, что я вошел, Андрей Иванович открывает глаза. В учительской, кроме нас, больше никого. Я присаживаюсь рядом с ним, показываю свою находку.

— Сейчас уже поздно, — говорит Андрей Иванович. — А завтра надо будет поспрошать: вдруг да найдется хозяин, раз у нас в школе потерял. Глядишь, сам придет карточки искать.

Выхожу на улицу. Мостовая, трамвайные рельсы, тротуар — все сравнял снег, его не убирали всю зиму. Только нечеткие тропки на нем, а прохожих не видать, хотя час еще совсем не поздний. В окнах — ни искорки света. Все они одинаковы — и затемненные, за которыми еще теплится жизнь, и те, за которыми уже нет живых…

Перед дверью булочной задерживаюсь. Войти или не войти? Хлеб на завтрашний день…

Вхожу.

В булочной всего пять-шесть покупателей. Продавщица в белом халате, надетом на зимнее пальто, отчего она кажется очень толстой, вырезает талон из карточки у какой-то старушки, закутанной во множество шалей и платков. Я становлюсь в короткую очередь Она подвигается небыстро: под бдительными взглядами нескольких пар глаз продавщица взвешивает хлеб с аптекарской точностью, опасаясь ошибиться. Я наблюдаю, как осторожно отрезает продавщица серые, липнущие к ножу ломтики и как, боясь уронить хотя бы крошку, берут их с весов худые, темные руки…

Чувствую, как становятся горячими мои пальцы, сжимающие в кармане карточки. Две чужих карточки…

Еще три человека — и моя очередь. Я уже вдыхаю запах близкого хлеба.

Когда передо мной остается лишь один человек, я круто поворачиваюсь и выхожу из булочной.

Но как я вернусь домой? Что скажу Рине? У нее нет молока для сына. А он так ослаб, что уже не плачет. Только беззвучно раскрывает рот.

Внезапная мысль осеняет меня. А что, если сходить к Лавандам? Как-никак родственники. Может быть, Илья Ильич что-нибудь присоветует? У него связи. Может быть, и припасы какие-нибудь найдутся? Мне очень не хочется одалживаться у Ильи Ильича. Но… Я-то до новых карточек в столовой на супе перебьюсь, а вот Рина с Вовкой?

* * *

…Мы с Ильей Ильичом сидим вдвоем в его кабинете. Я уже рассказал ему о случившейся беде. Он и Соня, посоветовавшись и поискав в своих запасах, выделили нам единовременную помощь: немного крахмала в бумажном кульке, кусок конопляного жмыха величиною с кулак и непочатую бутылочку смородинного сиропа с витамином «С». Большим они, как я думаю, и не могут помочь. Но и на том спасибо. Если у них и есть какие-нибудь запасы, то, наверное, не такие уж великие, за исключением разве что витамина «С». Илья Ильич рассказывал, что в самом начале блокады, когда аптекарские товары продавались еще свободно, он закупил множество этих бутылочек, на случай, если с витаминами будет плохо. Но плохо стало не только с витаминами, и теперь черносмородинный сироп заменяет Илье Ильичу и Соне и сахар и варенье. Они только что угостили меня чаем «с витамином», после чего мы и перешли с Ильей Ильичом в его кабинет.

Давненько не был я в этом кабинете. В нем почти ничто не изменилось с довоенных времен, а пожалуй, и с дореволюционных: это кабинет еще отца Ильи Ильича, который когда-то был весьма преуспевавшим, частно практиковавшим врачом. За стеклами шкафов стройными рядами стоят книги с мудреными медицинскими названиями, образцовый порядок на письменном столе с массивным чернильным прибором, украшенным бронзовыми наядами, а в углу, сложенное, под чехлом, стоит гинекологическое кресло. Как утверждает Илья Ильич, он частной практикой никогда не занимался и не занимается, а кресло, как и всю обстановку этого старинного кабинета, хранит в память об отце, от которого унаследовал профессию.

Только плотные синие маскировочные шторы на окнах да «буржуйка» у двери напоминают в этом кабинете о том, что происходит за его стенами.

В кабинете сравнительно тепло, светит не коптилка, а керосиновая лампа с чистым, хорошо протертым стеклом. Я сижу в старинном глубоком мягком кресле, гляжу на круглое, с крепкими чуть выдающимися челюстями лицо Ильи Ильича, в его глаза, на которых поблескивают очки с толстыми стеклами в тонкой золотой оправе, и слушаю его ровную, неторопливую речь. По ее твердой, размеренной интонации чувствуется, как уверен он в правоте всего, что говорит.

— Так продолжать далее — бессмысленно! — твердо ставит точки Илья Ильич в конце каждой фразы. — Через несколько месяцев Ленинград вымрет. Не только от голода. С наступлением весны, я говорю это вам как врач, усилится опасность инфекции и, соответственно, массовых эпидемических заболеваний. Они неизбежны в условиях большого города, где не работает водопровод и канализация. Нельзя так безответственно относиться к человеческим жизням.

Заметив мой недоуменный взгляд, Илья Ильич уточняет:

— Я имею в виду позицию наших властей. Какой смысл оборонять город, в котором, если так будет продолжаться, не останется никого, кроме мертвецов? Ведь город — это прежде всего люди: я, вы, ваш ребенок. В Ленинграде свыше двух миллионов населения. Эвакуироваться успели немногие. А остальные? Вы задумывались над тем, какая судьба уготована всем нам? Необходимо неотложное решение.

— Какое? — настораживаюсь я.

— Объявить Ленинград открытым городом. Как французы объявили Париж.

— И чтобы немцы вошли к нам, как вошли в Париж?

— Да. А что в этом особо страшного?

— Не опасаетесь, что вас повесят фашисты?

— Не опасаюсь, — говорит Илья Ильич твердо. — И вам нечего опасаться. Вы, как и я, беспартийный, не военнослужащий, не партизан. Мы с вами принадлежим к мирному населению.

— Разве вы не слыхали как фашисты относятся к населению? — И мне вспоминается лето, противотанковый ров, женщина, раненная пулеметной очередью с немецкого самолета, тревожные ночи, люди, тела которых мы извлекали из-под обломков разбомбленных домов…

— В рассказах о немецких зверствах больше пропаганды, чем фактов, — говорит на это Илья Ильич. — Конечно, в любой войне возможны отдельные эксцессы. Но все-таки немцы — европейцы.

— И вы думаете, что эти европейцы, взяв город, возьмут нас на свое иждивение? Или разрешат уходить к своим через фронт?

— Не знаю, не знаю… — постукивает Илья Ильич тонкими белыми пальцами по коленке, — во всяком случае, мы ничем не рискуем. Хуже не будет. Ибо положение хуже, чем сейчас, представить немыслимо. Надо сдать город.

— Ну, знаете ли… — Я не сразу нахожу слова, чтобы ответить Илье Ильичу. А он тем временем продолжает: — Мне кажется, мы слишком примитивно представляем себе национал-социализм. Он враждебен большевизму, но русскому народу…

— А как вы теперь сумеете отделить большевизм от народа?

Илья Ильич своей мягкой докторской улыбкой старается погасить искру вспыхнувшего спора. Что же, видимо, его разубеждать бесполезно. Но у меня свое мнение о «европейцах», стрелявших по Эрмитажу, по моему сыну, по моим ученикам.

Мне не хотелось продолжать разговор с Лавандой. Новой стороной раскрылся он мне в этом разговоре, и я уже жалел, что пришел к нему. Распрощался с ним холодно. Приготовленные мне продукты не взял.

Уже на лестничной площадке меня догнала Соня:

— Вы забыли! — и протянула сверточек с продуктами.

— Спасибо! — попытался я отказаться. Но Соня была настойчива:

— Ведь Рине нечего есть! Это — от меня, от меня, понимаете?

Ей я не мог отказать.

До сих пор не могу простить себе, что не высказал Илье Ильичу всего, что хотел, в ответ на его рассуждения о гуманных европейцах в гитлеровских мундирах. Если бы все рассуждали так… Что же касается Ильи Ильича, то он выстоял великолепно… Теперь он с гордостью вспоминает о той первой блокадной зиме.

С тяжелым сердцем подымался я в тот вечер по лестнице нашего дома, в непроглядной тьме нащупывая ногами ступеньку за ступенькой. Что с того, что я несу бутылочку витамина и горсточку крахмала? Это не выход…

Вот и дверь нашей квартиры. Я достаю ключ, но медлю открывать. Что скажу Рине? Ведь она еще надеется, что нам выдадут новые карточки…

Долго пытаюсь попасть ключом в замочную скважину, но мне это все никак не удается, то ли оттого, что темно, то ли оттого, что я взволнован: вот сейчас, через минуту, я должен буду сказать Рине, что надеяться нам не на что.

Наконец я открываю запор и вхожу. В коридоре такая же кромешная тьма, как и на лестнице.

Но что это?

Из дальнего конца коридора ко мне медленно приближается свет. Это Рина с коптилкой идет навстречу. Наверное, услышала, как я возился с ключом.

Сама коптилка в поднятой и вытянутой руке Рины заслонена пальцами и не видна, виден только лучащийся меж пальцами желтоватый свет, и кажется, что неяркое пламя лежит прямо на ладони Рины, она идет осторожно, чтобы не загасить его.

Но, увидев меня, Рина бросается ко мне, огонь в ее ладони взметывается, чуть не гаснет, снова взметывается, по стенам и потолку качаются тени.

— Карточки нашлись! В рукавичке! — на глазах у Рины слезы. — Я виновата! Прости…

— Ладно, ладно! — Я привлекаю Рину к себе, ее плечи под моими ладонями совсем худенькие, острая жалость к ней заполняет меня…

На следующий день, в школе, едва я показываюсь в столовой, ко мне подбегает старшая повариха:

— Я слышала, вы подобрали карточки?

— А чьи они?

— Наши. Вчера муж заходил ко мне и обронил.

Стою ошалело. Вот уж никак не ожидал! Мужа поварихи я видел — такой же краснорожий, как и тот деляга, что торговал хлебом на Кузнечном рынке. Едва ли поварихин муж наел этакую физиономию на стодвадцатипятиграммовом карточном пайке.

Отдаю карточки. Повариха и ее румяный муж! А я-то переживал…

9

Каким-то чудом у меня до сегодняшнего дня сохранился корешок начисто использованной блокадной карточки. Я случайно обнаружил его в бумажнике после того, как покинул Ленинград, и оставил на память. Эта одна из тех двух наших карточек, которые мы с Риной посчитали тогда утерянными.

Вот он, этот корешок, передо мной. Желтоватая, рыхлая бумага, расплывчатая фиолетовая печать, выцветшие чернила, которыми обозначена фамилия владельца: «Сургин Владимир». Вовка… И штамп: «декабрь 1941». Месяц, когда были самые низкие нормы на хлеб.

Что было бы с нами, если бы наши карточки и в самом деле оказались потерянными?

Седьмого декабря, утром — о, как хорошо запомнил я этот день! — мы в школе услышали по радио, — оно еще продолжало работать, единственный репродуктор был теперь в столовой, — что наши перешли в наступление под Москвой и под Тихвином. Все, вся школа, собрались возле висящей на стене черной тарелки репродуктора, в которой продолжали звучать такие радостные для всех нас слова. С надеждой вслушивались мы в них. Наступление! Началось наше наступление! Фашистов гонят! Неужели началось, то, чего мы ждали чуть ли не с самых первых дней войны — ведь мы всегда были убеждены и неколебимо верили, в самые тяжкие дни ее верили, что на удар наша армия ответит ударом, что победа, в конечном счете, будет за нами. Может быть, сейчас уже начинается этот конечный счет? Мы верили — врага отбросят от Москвы, погонят на запад, сразу на всех фронтах обстановка для нас изменится к лучшему. А Тихвин — это же совсем близко от Ленинграда. Значит, уже трещит вражеское кольцо вокруг нашего города! И, наверное, скоро будет разорвало напрочь. «Хлеба прибавят! Хлеба прибавят!» — заговорили ребята.

Я поспешил поделиться радостью с Андреем Ивановичем, который, я знал, после ночного дежурства отдыхает в учительской. Андрей Иванович лежал на своем обычном месте, на диване, с головой укрывшись пальто. Я окликнул его — он не отозвался. Тронул за плечо — он не шевельнулся. Я откинул воротник пальто с его лица — и понял, что мой друг не откликнется никогда…

Вечером, как всегда, пришла его дочка. Мы отдали ей паек Андрея Ивановича за тот и за прошлый день — он берег весь хлеб для нее и не позволил себе съесть ни крошки.

А хлеба вскоре действительно прибавили — в конце декабря. Но не только Андрей Иванович не дождался прибавки. Не дождался и наш старик сосед, Федор Дмитриевич. Он тоже лег спать и не проснулся. Когда стали вспарывать его матрас, чтобы, за неимением гроба, завернуть покойника, в матрасе обнаружили сверток с тридцатью тысячами рублей. Старик, наверное, копил всю жизнь, не доверяя сберкассе. Но деньги для него оказались дороже жизни: ведь мог же он на них на том же Кузнечном купить сколько-нибудь хотя бы какого-нибудь продовольствия, если не хлеба. Не только голод задушил старика — и жадность.

Иван Севастьянович тоже не дожил до прибавки хлеба. До сих пор не могу себе простить, что не удалось уговорить его переселиться к нам. После того как его мастерская прекратила работу из-за того, что не стало ни электроэнергии, ни угля, Иван Севастьянович, уже порядком ослабевший, целыми днями лежал на постели в своем «наследственном» домишке, где, кроме него, не оставалось ни души. А я мог навещать его только изредка. В конце концов он, уступив неоднократным и настойчивым просьбам моим и Рины, согласился перебраться к нам, но со дня на день под разными предлогами откладывал это. По-моему, старик просто не хотел обременять нас своим присутствием.

В конце концов я, выбрав время, однажды вечером отправился к нему на Охту, взяв салазки: Ивану Севастьяновичу трудно будет проделать весь длинный путь пешком, довезу.

Дверь в дом была закрыта. Подергав ее, я сразу понял, что она заперта изнутри на крючок. Значит, хозяин дома…

Я долго стучал, но Иван Севастьянович все не открывал. Почуяв неладное, я сорвал дверь с крючка, вошел в темную настывшую комнату. Чиркнул спичку и увидел на кровати неподвижно лежащего вверх лицом Ивана Севастьяновича. Край одеяла возле его рта серебрился инеем…

Как горько было мне в ту минуту!.. Ну как же мы с Риной раньше не сумели уговорить старика переселиться к нам? Если бы я пришел к Ивану Севастьяновичу раньше, хоть чуточку раньше, — может быть, я застал бы его еще живым, может быть, смог бы отогреть, спасти…

Самое трудное для меня было рассказать обо всем этом Рине.

Мы так и не знаем, где похоронен Иван Севастьянович. Чтобы выдолбить в промерзшей земле могилу, у меня не было тогда сил. Я отвез его тело на «сборный пункт», как отвозили многие своих близких. Может быть, Иван Севастьянович покоится под плитами Пискаревского кладбища среди сорока тысяч таких же, как он, мучеников и героев блокады. А может быть, на каком-то другом из многих тех пантеонов, где лежат сотни тысяч ленинградцев, погибших от лишений в осажденном городе. Они не думали, не хотели, не ждали, чтобы Ленинград был объявлен открытым городом.

* * *

Для тебя, сын, все это — история, почти легенда, можно сказать, — небыль… Когда я готовился передать тебе это, я подумал: может быть, ты и улыбнешься снисходительной улыбкой молодости, впервые взглянув на эту старую хлебную карточку, на мой потертый пропуск, дававший право ходить по Ленинграду в комендантский час, пропуск, полученный мною в октябре сорок первого года? Но я хотел верить, что эти свидетельства пережитого мною кое-что скажут и твоему сердцу. И не ошибся…

Мне снова хочется взглянуть еще на один документ той поры из числа тех, что передал я тебе в свое время вместе с планшеткой.

Очень осторожно достаю из сумки пожелтевшую, захватанную бумажку. Она совсем ветха — сколько раз брали ее в руки. То, что вписано между строк типографского шрифта, теперь прочесть можно с большим трудом — чернила расплылись. Но печатные буквы сохранили свою четкость. Эвакуационное удостоверение, выданное в Ленинграде второго февраля сорок второго года. На обороте — многочисленные отметки и штампы: «Хлеб Бабаево», «обед Вологда», «обед Котельнич», «Санпропускник Свердловск».

Я долго колебался, прежде чем решился показать тебе это старое удостоверение, такое получал каждый, кого эвакуировали из Ленинграда в сорок втором.

Мне никогда не забыть, как удивился ты, впервые увидев это удостоверение и прочитав в нем свое имя. Да, твое имя, хотя ты родился несколькими годами позже, чем оно было вписано в этот документ. Теперь-то ты уже давно знаешь: это имя твоего старшего брата, рожденного в сорок первом. Имя нашего с твоей матерью первенца. Это имя ты унаследовал. Не только имя — и жизнь, которую должен был прожить он…

Эвакуационное удостоверение… Как много я вижу, когда гляжу на него! Хочу, сын, чтобы и ты глазами моей памяти мог всегда видеть это, мог всегда бы ясно понимать, какой ценой оплачено все то, что принято вами от нас.

Нет, мы не выставляем напоказ рубцы и шрамы давних ран. И не требуем от сыновей преклонения. Но знать, из чего и как сложен, какой кровью и каким потом скреплен фундамент здания, в котором они живут, — они обязаны.

«Живущие вам должны бесконечно» — прочел я однажды надпись на плите, лежащей на братской воинской могиле. «Живущие вам должны бесконечно». Живущие — и ты, сын, и я… Все мы должники перед теми, кто жил, работал, воевал в те далекие трудные годы и не дожил до первого дня мирной тишины, должники перед теми, кто сердцами своими вымостил нам дорогу в сегодняшний день и в будущее.

Я знаю, сын: среди твоих ровесников есть и такие, которые не любят слышать, что они чем-то обязаны, что-то должны старшему поколению. «Мы не просили в долг у отцов ничего, — можно услышать от таких, — и мы не виноваты, что еще до своего рождения успели задолжать. Не попрекайте нас долгами! В конце концов то, что мы появились на свет, нужно было прежде всего вам самим».

Но все, что люди строят, — будь то маленький дом или большое государство, разве они делают это только для самих себя? Нет, и для тех, кто еще, может быть, не рожден… И те смогут верно оценить и сохранить созданное отцами лишь в том случае, если будут знать, какого труда стоило построить… Не к поклонению я зову, а к познанию.

Все великое познается на расстоянии. Самыми обыкновенными были для меня, как и для многих других, блокадный пропуск, эвакуационное удостоверение, продовольственная карточка, выданная в осажденном Ленинграде. Потом они были полузабытыми бумажками, лежавшими в моем личном архиве. А ведь придет время, когда такие, некогда самые обыкновенные бумажки действительно смогут занять место под стеклом музейной витрины, как документы высокого мужества — нет, конечно, не лично моего, я не совершил ничего особенного, я только жил, как все. Но документы высокого мужества моего поколения, поколения ваших отцов и матерей, сын.

Всмотрись в это старое эвакуационное удостоверение, и ты многое увидишь за ним.

* * *

Черное небо над головой. Черный снег по сторонам — да, он кажется черным в непроглядности зимней ночи. Только впереди узкий свет полузатемненных фар выхватывает из мрака небольшую полоску дороги, накатанной машинами в глубоком снегу. Да впереди, чуть слева, в глубокой черноте, мелькают быстро движущиеся золотистые точечки, вытянутые вереницей, — колонны машин идут в Ленинград.

Ладога. Дорога жизни…

Мы сидим в кузове полуторки на узлах и чемоданах, съежившись от холода, прижавшись друг к другу. Мы — это я и несколько моих «батарейцев» восьмиклассников. Ребята мои основательно застыли — одеты они для такого путешествия не очень тепло — шинелишки, буденовки, а валенки на ногах далеко не у всех. Ни поднятые воротники, ни наглухо застегнутые суконные шлемы не спасают от холода. Мороз крепок, и у меня нестерпимо стынут ноги. А может быть, и нет большого мороза — просто мы, как все изголодавшиеся люди, теперь очень чувствительны к стуже.

Со мной на грузовике, кузов которого завален вещами, человек десять — это наиболее крепкие из ребят. Тех, что послабее, мы отправили вперед в крытом автобусе. В этом же автобусе я отправил Рину с Вовкой, в числе остальных женщин с ребятами. А самым первым уехал Ралов — еще тогда, когда мы выгружались с пригородного поезда, доставившего нас с Финляндского вокзала на станцию Борисова Грива, что неподалеку от берега Ладоги. Когда Ралов со своими домочадцами уже сидел в кузове грузовика, накрывшись белыми одеялами, — как я понял, на случай, чтобы Ралова с семейством не обнаружили немецкие самолеты, я подбежал к нему, спросил в тревоге:

— Что же вы? А как же отправлять остальных?

— Машины будут поданы! — заверил Ралов. — А я буду обеспечивать эшелон и встречу вас.

Я поверил ему и отошел. А зря. Надо было стащить его с машины и заставить руководить высадкой людей из вагонов и отправкой — после его отъезда все пошло далеко не так гладко, как он обещал.

…Поезд подошел к Борисовой Гриве уже в сумерках. Сыпал медленный в безветрии, крупный мохнатый снег. Я до сих пор, вот и сейчас, вижу этот падающий в сумерках кажущийся серым, как пепел, снег. Он опускается на желто-синеватое, бледное, с обтянутыми голодом скулами, мальчишеское лицо. Один из моих учеников. Он лежит с закрытыми глазами, и снежинки присаживаются на его брови. Но те, что опускаются на его щеки и лоб, тают. Значит, еще жив… Несколько минут назад мы помогли ему спуститься по крутым ступеням вагона. Он сделал пять-шесть шагов и упал. Дистрофия. Небольшое перенапряжение, и человек теряет последние силы. У нас несколько таких совсем ослабевших. Их предписано было не брать, а оставить в Ленинграде — обещали, что они будут положены в стационар. Но никто не пожелал остаться. Да и нам не хотелось их оставлять.

Что делать с этим парнем? Не вталкивать же обратно в вагон — иначе его увезут в Ленинград. Мы положили его на саночки, сбросив с них вещи, и повезли.

И вот через несколько минут, дотащив его до места, где нас ждут грузовики, мы вновь глядим в его лицо. На нем уже не тают снежинки.

Я знаю, у этого мальчика в Ленинграде остались мать и сестра. Они приходили его провожать, когда мы из школы отправлялись на Финляндский вокзал. Они уверены, что теперь-то он спасен. И долго будут убеждены, что он жив… Острое чувство вины укалывает меня в сердце. Но чем мы виноваты перед этим мальчиком? Только тем, что мы остались живы, а он… Но ведь мы сделали для него все, что могли.

И надо заботиться о тех, кто еще жив.

Ворочая толстыми колесами рыхлый снег, подходит автобус — ленинградский автобус, на котором еще цела табличка «Невский пр. — Черпая речка». Едва отворяется дверь автобуса, как в нее сбоку бросается какой-то человек с дочерна заросшими щеками, в долгополой шубе, обвешанный мешками. Его яростно оттаскивают в сторону. Порядок, порядок прежде всего! Автобус — для матерей с маленькими детьми и для наиболее слабых. Они уже стоят в очереди, нетерпеливо жмущейся к автобусу. Я, водитель автобуса, дюжий красноармеец в белом полушубке, и несколько наших старшеклассников следим за порядком, помогаем подняться в автобус тем, кто не в силах занести ногу на подножку, вносим ребят, грузим вещи. Занятый всем этим, я то и дело поглядываю в середину очереди, где Рина с Вовкой. Мне очень хочется, чтобы они погрузились как можно скорее, — а вдруг в автобусе не останется свободных мест, им придется ждать следующего, ждать на морозе, а следующий подадут еще неизвестно когда. Но не могу же я сажать своих вне очереди!

Наконец-то доходит очередь и до Рины с Вовкой. Вот они уже в автобусе, сейчас смешаются с теми, кто наполнил его уже почти до отказа. Среди других лиц я еще вижу обращенное ко мне лицо Рины, закутанной в теплую шаль, ее глаза, полные тревоги, ищут меня…

— Встретимся на станции! — кричу я ей. — Я тебя найду! Обязательно!

Захлопывается дверь автобуса, он трогается. Я смотрю ему вслед. Снежная дымка курится за ним, скрывает его. «Встретимся на станции»… Но как я боюсь за Рину и Вовку! А вдруг с ними случится что-нибудь? Ведь не от Невского до Черной речки на автобусе проехать, а по льду, и немцы, я слышал, совсем близко. Бомбежка, обстрел — все может произойти… Как я боюсь за своих!

Но надо отправлять наших ребят. Грузовики должны прийти вот-вот.

…Долгий ночной путь по ледовой дороге. Машины впереди встали. Пробка. Ждем. С каждой минутой холод чувствительнее. Боюсь, замерзнут ребята. Тормошу их:

— Не спать! Не спать!

Наконец решаюсь:

— Слезайте! Пойдем вперед! Иначе замерзнете.

Понимаю, как это рискованно, — идти. Ребята слабы, и путь в сыпучем снегу, размолотом шинами сотен автомат шин, труден. Но другого выхода нет.

Уговорившись с шофером, что он, когда пробка рассосется и машины двинутся, подберет нас, я помогаю ребятам спуститься из кузова. Мы медленно бредем вдоль неподвижно застывших, темных грузовиков. На каждом из них — люди, люди… Нахохлившиеся, ждущие, замерзающие. Почти не слышно разговоров. Почти никто не шевелится. Многие, не вытерпев, сошли с машин, бредут обочиной, как и мы. Проходим мимо скрюченного тела, глубоко вдавившегося в пухлый снег. Шел, как мы, присел отдохнуть и не встал? Или умер в грузовике и оставлен попутчиками?

Всматриваюсь в каждый, редкий среди грузовых машин, автобус. Не тот ли, в котором едут Рина и Вовка? Нет. Ни на одном из автобусов нет таблички «Невский пр. — Черная речка».

Уже светает, когда мы, оставив позади снежную ширь Ладоги и проехав еще несколько километров уже не по льду, а по твердой земле, въезжаем в пристанционный поселок.

Площадь, снег на ней истоптан тысячами ног, взбуравлен автомобильными колесами. Повсюду валяются узлы, чемоданы, мешки — вещи быстро сбрасывают с грузовиков, и те сразу же уходят обратно, за Ладогу — снова за эвакуирующимися. В вещах, разыскивая свои, копошатся люди, взваливают их на саночки, куда-то тащат… Нас никто не встречает. Где же Ралов, который обещал все приготовить и встретить нас? Где все, кто уехал раньше?

На краю площади — длинный дощатый барак. Возле его дверей — суета: входят, выходят, вносят, выносят вещи. Наверное, в этом бараке что-то вроде сборного пункта. Может быть, наши, может быть, Ралов там?

Вместе с ребятами идем в барак. Скорее бы обогреться, скорее найти своих… О вещах как-то не думается. Со все нарастающей тревогой гляжу вокруг: где Рина с Вовкой? Приглядываюсь к каждой женщине с ребенком. Их нет на площади, нет и в бараке, в котором полным-полно эвакуированных — с ребятишками, с багажом, — заполнен весь коридор, забиты все комнаты. В комнатах нет абсолютно никакой мебели, люди вплотную один к одному сидят и лежат на полу, сгрудившись вокруг железных печек-времянок.

Мы нашли в бараке несколько наших ребят, приехавших вместе с Раловым. От них мы узнали, что директора надо искать на станции — он отправился туда выяснить насчет вагонов и велел ждать, пообещал прислать за ними. Но где наши, уехавшие прежде всех автобусом, — ребята не знали.

Сказав всем ребятам, чтобы продолжали ждать, спешу на станцию. И тут люди, люди — сидят на узлах и мешках, брошенных на снег, бродят по загаженным путям. Ищут своих? Ждут эшелонов?

Сотни людей. Бледные лица дистрофиков. Синие, с голодной припухлостью губы. Кажущиеся огромными, глубоко ввалившиеся глаза, которыми словно сам голод глядит тебе в душу. Бреду, вглядываясь в фигуры и лица. Увидеть хотя бы одного в буденовке и шинели с черными петлицами. Но не вижу никого в форме нашей школы. Где же наши? Где Рина с Вовкой? Могли ведь и не доехать… Где их теперь искать? Живы ли?..

Приглядываюсь не только к живым. То тут, то там на истоптанном снегу лежат те, кто не дожил до посадки в вагоны. Все босы — валенки нужны живым. Женщины. Мужчины. Дети. На своем пути, прямо под ногами, замечаю тельце грудного ребенка, завернутого в одеяло. Оно распустилось, торчат крохотные босые ножки. Долго всматриваюсь в его оледеневшее личико. Не Вовка ли? Маленькие дети так похожи… Нет, не Вовка. Этот блондин, а у Вовки волосики черные. А может быть, волосы заиндевели? Нет, не Вовка…

И снова ищу, иду меж живыми, полубеззвучными, едва шевелящимися, и мимо мертвых, чернеющих на снегу. Прохожу через всю станцию, поворачиваюсь, снова иду. Даже сейчас, через много лет, не могу обо всем этом вспоминать спокойно. Даже воспаленная фантазия Данте не смогла породить такого белого, холодного круга ада, круга, который я неоднократно прошел четвертого февраля сорок второго года (о, я запомнил этот день!) по станции Войбокало, что вблизи Ладожского озера. Да что там фантазия Данте и все придуманные им круги ада! Какая самая кошмарная фантазия могла породить что-либо ужаснее того, что сделали явью Гитлер и его подручные? Если бы Данте прошел по станции Войбокало там, где прошел я, если бы Данте прошел по дороге через Ладогу, по улицам Ленинграда, шагая через тела, холодом превращенные в камень… Если бы он прошел дальше, через фронт, и еще дальше через рвы, наполненные телами расстрелянных, сквозь гетто Варшавы, мимо печей Освенцима, Тремблинки, Дахау, Маутхаузена… Какую бы потрясающей силы «Божественную комедию», нет, человеческую трагедию, мог бы великий Данте написать?

…Я бродил, пока меня не окликнули в тот момент, когда я проходил вдоль длинной вереницы теплушек, оглядывая их: не здесь ли Ралов и те, кто приехал вместе с ним? Оказалось, что они устроились в этом самом эшелоне и ждут нас. Мне сообщили сразу, что в какой-то из теплушек этого состава и Рина с Вовкой. Но почему Ралов не выполнил своего обещания встретить нас и даже не сообщил ребятам, оставленным им в станционном бараке, чтобы они скорее грузились в поданный эшелон? Почему он никого не послал за нами?

Я нахожу Ралова в одной из теплушек. Он сидит у печурки на краю нар, аккуратно застеленных серыми казенными школьными одеялами. На печурке фыркает закипающий чайник.

— Приехали? Вот и хорошо! — улыбается Ралов. — А то ведь эшелон может тронуться в любую минуту…

«Так вот почему ты не встретил нас, вот почему забыл о ребятах в бараке!» — яростно вспыхивает во мне догадка.

— Как вы могли! Как вы можете!.. — кричу я и, не стесняясь ничьим присутствием, выкладываю Ралову все, что думаю о нем.

— Да вы что, вы что? — лепечет он, багровея.

Но мне уже не до Ралова. Выскакиваю из теплушки, спешу на станцию за ребятами, которые ждут в бараке.

От барака до путей, на которых стоит эшелон, совсем недалеко: обычным шагом это расстояние, наверное, можно было бы пройти минут за пять. Но ребята мои плетутся еле-еле, некоторые не могут идти, им помогают товарищи. У двух-трех, совсем ослабевших, я беру мешки, навьючиваю на себя, едва-едва бреду под их тяжестью. Свалить? Кое-кто из ребят на ходу бросил свои вещи, дойти хотя бы самим… Но вот уже совсем близок эшелон.

Я останавливаюсь, сбрасываю мешки, оглядываю ребят, вытираю со лба пот.

Дошли. Дошли все.

Слышно, как в голове эшелона звучно пыхает паровоз. Похоже, что эшелон сейчас, сию минуту, тронется. Мы поспешно начинаем грузиться в теплушку. Навстречу нам из нее тянутся руки ребят, приехавших вместе с Раловым. Одного за другим подсаживаю своих питомцев, они с трудом взбираются в теплушку по качающейся под ногами железной подвесной лесенке. Подсажу последнего и побегу вдоль состава искать, где же, в каком вагоне Рина и Вовка? Не могу же я уехать, не убедившись, что едут и они.

Пронзительно гулкий в морозном воздухе, раздается протяжный гудок паровоза. А у меня еще двое на снегу, возле теплушки…

Быстрее, быстрее… Один, другой! Все!

Снова протяжно гудит паровоз. И вдруг я вижу, что через три-четыре вагона от того, в который я только что погрузил ребят, из теплушки на снег спрыгивает женщина, оттуда чьи-то руки подают ей узел…

Да ведь это Рина! Я бросаюсь к ней:

— Почему ты сходишь?

— Я не хочу уезжать без тебя.

— А Вовка?

А Вовку уже протягивают из двери теплушки Рине женщины, едущие вместе с ней. Я машу им: обратно, обратив!

— Садись! — тороплю я Рину, помогаю ей влезть вновь в теплушку. Следом вскарабкиваюсь сам. И в этот момент со скрежетом и скрипом теплушка дергается. Поехали…

* * *

Я снова гляжу на старое эвакуационное удостоверение, на расплывчатые фиолетовые штампы на обороте его. Этими штампами как бы засвидетельствован наш путь от Ленинграда до далекого сибирского города, в котором наконец, на двадцать первые сутки, остановился наш эшелон. Двадцать один день. Двадцать один день пути в теплушке, стены которой за ночь, если погасала печурка, промерзали насквозь, покрываясь мохнатым инеем. И почти каждое утро мы обнаруживали, что кто-нибудь из наших подопечных не может подняться. Получилось совсем не то, чего мы ожидали, когда отправлялись из Ленинграда. Мы надеялись, что наши ребята, начав получать хороший эвакуационный паек, сразу же станут поправляться, быстро окрепнут. Но продовольствие, которое мы получали на некоторых станциях вперед на несколько дней, для многих сыграло роковую роль: сгрызет изголодавшийся паренек, не имея терпения, пачку концентрата или полученную на два-три дня вперед, не оттаявшую мерзлую колбасу, запьет сырой водой — и через два часа уже хватается за живот, корчится, стонет… Не уследишь за каждым, чтобы предотвратить.

Почти каждый день то на одной, то на другой попутной большой станции мы выносим кого-нибудь из вагона. Живых дотаскиваем до вокзального медпункта и сдаем на руки врачам, мертвых — просто кладем на платформе: подберут. Но чем дальше бегут километры и дни, тем реже и реже приходится делать это. Происходит естественный отбор: выдерживают наиболее крепкие. К последнему дню пути в нашей теплушке остается немногим больше половины тех, кто погрузился в нее на станции Войбокало.

Двадцать один день…

Каждый из них грозил мне тем, что я мог потерять Рину или Вовку, или обоих вместе. В отличие от всех, обладавших после блокады неутолимым аппетитом, Рина почти ничего не ела, а если и ела, то, поддаваясь моим настояниям, пересиливая себя, — только чтобы иметь для сынишки молоко. Но и его приходилось кормить с большими усилиями — он еле раскрывал рот, был вял, почти все время спал. Даже кричать он был не в силах… Я закрываю глаза и вижу то, что не раз видел ночью, проснувшись в теплушке: лицо Рины, усталое и сосредоточенное, озаренное дрожащим красноватым светом печурки: перед ее открытой дверцей Рина сушит Вовкины пеленки. Как только она умудрялась стирать их…

Если бы знал наш сынишка, как мужественна была его мать на этом трудном пути, оберегая его жизнь! Двадцать один день через заснеженную Россию в расшатанной теплушке, где вьюжный ветер свистел через все щели.

Если бы знал сын… Но ему не суждено было узнать.

Мы довезли его живым до городка за Уралом, определенного нашей школе как пункт назначения. А потом…

10

Вот еще один документ, который я, порывшись, наконец отыскал сейчас в сумке среди прочих старых бумаг, — мне захотелось вновь взглянуть на него. Совсем маленькая бумажка, выданная мне еще в Ленинграде взамен военного билета. «Взамен военного билета» — так и значится в ее верхнем углу. С этой бумажкой и паспортом через несколько дней после того, как вся наша школа — или, вернее, то, что осталось от нее, — перешла с колес на гостеприимную сибирскую землю и нас кое-как разместили — ребят в общежитии, а семьи по квартирам в городе, я пошел становиться на военный учет. К тому времени Вовка был уже определен в ясли, Рина — на работу в местную школу.

Я представил свое временное удостоверение дежурному лейтенанту, сидевшему у входа за деревянным барьером. Он глянул на мои документы и сказал, что я пришел в самый подходящий момент: медицинская комиссия ведет осмотр вызванных по повесткам, и я могу считать, что повестку уже получил.

— На что жалуетесь? — спросил меня врач, когда подошла моя очередь.

Я ни на что жаловаться не стал, тем более что рука моя уже давно зажила, а в моем документе «Взамен военного билета» не было указано, что ранее я не призывался как ограниченно-годный. И поэтому все дальнейшее произошло молниеносно: через пять минут я уже стал военнослужащим.

Это вовсе не было неожиданным для меня. Я готовился к этому давно.

— Ну что ж, пришел и мой час…

Через два дня, распрощавшись с Риной и Вовкой, остриженный по-солдатски, но еще не обмундированный, в сером ватнике и черных брюках с красным кантом, оставшихся от моей спецшкольной формы, я ехал в эшелоне, набитом такими же призывниками, как я.

Есть еще одна памятка о том времени, которую я хочу сейчас увидеть снова. Она тоже хранится в сумке. Вот он, конверт с первым моим армейским адресом, еще тыловым — адресом лагеря, где перед отправкой на фронт нас обучали азам военной науки. Конверт затерт — адреса на нем теперь уже и не разобрать. Я долго носил это письмо в кармане гимнастерки, много раз доставал, чтобы перечесть снова и снова.

Это письмо я получил летом сорок второго года поздно вечером, когда мы вернулись с полевых занятий. Мне вручил его ротный писарь, по армейской традиции шутливо потребовал, чтобы я сплясал. Плясать я не стал, но, конечно, был рад: письмо от Рины.

Писарь вручил мне письмо перед самой поверкой, и я, не успев его прочесть, сунул в грудной карман. Стоял в строю, а сердцем чувствовал письмо сквозь ткань гимнастерки. Что в нем?

После поверки оставалось всего несколько минут до отбоя. В палатках и возле них было уже темно. Где прочитать? Стремглав пробежал почти через весь лагерь к столовой: там на кухне допоздна горит огонь. Остановившись возле открытой кухонной двери, из которой наружу падал тусклый свет, я жадно пробежал письмо. Не помню, как пришел к себе в палатку, как лег в темноте на свое место. Помню только, что долго, почти до самого подъема, не мог уснуть. Вовка умер… Если бы можно было в это время хоть на минуту побыть с Риной, сказать ей слова утешения! Хотя бы телеграмму ей дать! Но телеграф в городе, до города двенадцать километров, а без увольнительной туда не уйдешь, да никто мне ее сейчас и не даст…

В ту ночь я наизусть запомнил каждое слово письма Рины. Не скрою, в эти тяжкие ночные часы, горе, ища выхода, рождало упреки, обращенные к ней: не сберегла, не сохранила! А ведь удалось сберечь и в блокаде, и на долгом пути на восток, на пути, который выдерживали не все взрослые. Но, может быть, Вовка еще в Ленинграде был обречен. Ведь он был такой слабенький… Что винить Рину? В смерти моего сына виноват фашизм.

* * *

Блокадный пропуск, эвакуационное удостоверение, письмо Рины… Я бережно складываю все это обратно в сумку.

Помнишь, сын? Когда в день своего совершеннолетия ты получил это из моих рук, я тебе рассказал, и ты понял тогда, почему я так бережно хранил эти потертые бумажки с датами сорок первого и сорок второго годов. Знаю, иным твоим ровесникам свойственна этакая незаинтересованность прошлым, тем, которое кажется им древней историей. И мне было бы очень горько, если бы и ты, вежливо выслушав меня, глянул на эти старые бумаги, а в сердце твоем все это не оставило бы следа. Но если бы случилось так, кто в этом был бы виноват больше — ты или я?

Юность всегда несколько свысока глядит на старость. Пусть так. И пусть прокладывающие дорогу, сделав свое, сходят в сторону, уступая место впереди тем, кто еще полон нерастраченных сил и молодого задора.

Придет срок, может быть, и ты расскажешь своим детям, — нет, не о моих заслугах, что я? — жил в блокаде, как все, воевал, как все, работал, как все, и никаких особых заслуг у меня нет, — расскажешь о времени ваших отцов, к которому и ты в какой-то мере причастен.

Вот последнее, что осталось мне положить обратно в сумку, — старая хлебная карточка, в которой не уцелело ни одного неиспользованного талона. Я держу ее в руке. По этой карточке когда-то получал я хлеб соответственно ленинградской норме. То, что мы получали в блокаду, было много ниже фронтовой нормы пайка. Но то, как жили мы тогда, полностью соответствовало фронтовой норме. Не норме пайка — норме мужества…

ЗНАМЯ

Повесть

1

Меж черных сосен, над которыми низко нависло чугунное ночное небо, шло несколько человек в плащ-палатках и шинелях. Они держались тесно, словно несли общую тяжесть. Глухо вздыхал под подошвами мох, шуршала сухая хвоя и палый лист, потрескивали сучья. И только эти негромкие звуки нарушали тишину.

Подполковник Ракитин шел посреди державшихся вокруг него офицеров. Губы его были плотно сжаты. Молчали и остальные. Только когда совсем близко за стволами показался едва различимый силуэт крыши, кто-то негромко сказал:

— Дом лесника.

Ракитин молча повернул к дому. И все пошли за ним: командир полка избрал место для командного пункта здесь.

Ракитин поднялся на крыльцо. Чей-то фонарик посветил ему. Потянув ржаво заскрипевшую дверь, вошел. Пахнуло не́жилью. Кто-то зажег стеариновую плошку, поставил на щербатый, рассохшийся стол. Ракитин сел к нему на колченогую скамью, потянул шнур плащ-палатки, давящий на горло. Отсыревший шнур не поддавался. Ракитин со злостью рванул его. Плащ-палатка с сыроватым хрустом свалилась на пол. Ракитин не поднял ее. Положив тяжелые руки на шершавые доски стола, повел медленным взглядом по остановившимся у порога, бросил:

— Связь! — и, стиснув кулаки и глядя на колеблющийся перед лицом бледный язычок огня, задумался.

Он, казалось, не заметил, как, пошептавшись, вышли все, как немного погодя пришел солдат-связист, продернул через ставень в раму окна провод, поставил на стол телефон и подключил его.

Подполковник сидел неподвижно, чуть наклонив голову. Его сухощавое, с резкими, угловатыми складками лицо, затененное козырьком низко надвинутой фуражки, было таким, каким бывает лицо человека, железным усилием воли сдерживающего нестерпимую боль: оно застыло.

Словно только сейчас заметив стоящий на столе аппарат, подполковник покосился на него. Установлена связь со штадивом, следует доложить командиру дивизии… Он протянул руку к телефонной трубке. Даже взялся за нее. Но не поднял.

Может быть, подождать? Может быть, осталась надежда?

Он положил тяжелые ладони на стол, увидел: под ними, вдоль всей столешницы, глубокая черная трещина. Он отвел взгляд от трещины. И снова уставился на трепещущий от его дыхания язычок пламени, крохотный, слабый, чуть дунь — погаснет…

Два часа назад случилось самое страшное из всего, что могло случиться с полком Ракитина и с ним самим. То, что страшнее ошибки в бою, страшнее поражения. Ошибку можно исправить, поражение искупить боевым успехом. Но это не выправишь ничем…

Глядя на огонек плошки, Ракитин старался собраться с мыслями. И в беловатом остром пламени, покачивающемся перед его взором, он как бы вновь видел то, что произошло…

С первых чисел ноября, после того как был взят Киев, полк Ракитина беспрерывно наступал, преследуя отходящего противника. Остались позади днепровские кручи, с которых бойцы увидели едва приметную в ноябрьской пасмури колокольню Лавры и черные дымы пожаров. Ушла в сторону асфальтовая лента шоссе, ведущего на Житомир, — дивизия пересекла шоссе и углубилась в беспредельные леса. Ракитин вел свой полк в авангарде дивизии по лесным проселкам, а то и прямо без дорог.

Шли напрямик, быстро. Пришлось оставить обозы, почти всю артиллерию. С батальонами шли только кухни да несколько повозок боепитания и связи.

Быстрый темп наступления, бездорожье и лес не всегда позволяли держать связь с соседними частями. Бывало, что и справа и слева не оказывалось никого. С командованием Ракитин связывался главным образом по радио. И каждый раз, выслушав донесение Ракитина, командир дивизии полковник Холод повторял: «Главное — вперед!» Наверное, то же самое твердил Холоду командующий армией — по слухам, человек крутой и нетерпеливый. Впрочем, и Ракитин требовал того же от своих комбатов.

Вчера рано утром в густом сосновом лесу полк натолкнулся на противника. Ракитин приказал батальонам развернуться для атаки. Но гитлеровцы сами атаковали с нескольких сторон, и очень напористо. Ракитин предпринял несколько контратак, но тщетно. Полк очутился в кольце. Разорвать его не удалось. Ракитин приказал занять круговую оборону.

То, что полк оказался отрезанным, не пугало. По опыту было известно: окружение теперь не то, что в сорок первом. Подтянутся соседи, помогут разорвать кольцо, или противник, почувствовав угрозу где-нибудь на соседнем участке, отступит. Ведь наступление на него идет по всему фронту, инициативу ему все равно не перенять.

День прошел без изменений. Когда стемнело, Ракитин получил от комдива радиошифровку: «Пробивайтесь обратно, поддержим огнем».

Ракитин принял решение: двумя батальонами, имея заслоны по флангам, прорвать вражеское кольцо, вывести следом повозки, одним батальоном прикрывать отход. Такое решение было подсказано опытом: в окружение попадали и в сорок первом, когда он командовал лишь ротой, и потом, когда уже наступали. Сам Ракитин решил идти с батальонами прорыва: оттуда удобнее управлять боем. С этими же батальонами, в их главных подразделениях, пошел и его заместитель по политической части майор Себежко.

Внезапной для врага атакой и с помощью огневой поддержки извне, которую, как обещал, дал комдив, кольцо удалось разорвать. Но в момент, когда Ракитин уже послал связных с приказаниями штабу, обозу и арьергарду двигаться следом, противник нанес удар по фланговым заслонам и разрезал полк надвое. Ракитин повернул батальоны, бросил в новую атаку, пытаясь выправить положение. Но безуспешно.

Пришлось вновь занять оборону — на этот раз уже не круговую, а сомкнув фланги с соседними частями. Батальон прикрытия остался отрезанным. Но, видимо, он пробивался. Об этом свидетельствовала доносившаяся из лесу, уже из тыла немцев, стрельба. Потом она стихла. А немного погодя радисты Ракитина приняли сообщение из батальона. Комбат докладывал: главный удар немцев пришелся по обозникам. Батальон упорно пытался пробиться им на помощь, но не смог, отбил атаки противника, оторвался от него; комбат намерен скрытно, лесом, пользуясь темнотой, вывести батальон к своим.

Сообщением комбата Ракитин был потрясен. Удар врага пришелся по центру колонны, а ведь именно там знамя полка! Перед началом прорыва Ракитин сам распорядился, чтобы оно находилось там, в месте, которое, полагал он, исходя из прежнего опыта, наиболее безопасно. Охранять знамя было поручено группе автоматчиков во главе с молодым, но надежным офицером — лейтенантом Холодом. Где он сейчас, что с ним? Ракитин запросил по радио комбата. Тот ответил: те, кто были в центре колонны и уцелели, присоединились к батальону. Среди них нет никого из охранявших знамя. Они подтверждают: противник начисто разгромил центр колонны. О знамени не знают ничего.

«Вернитесь, любой ценой разыщите знамя!» — хотел радировать комбату Ракитин. Но сомнение остановило его…

Ракитин нередко колебался, выбирая решение. Не по слабохарактерности или неопытности. Прежде чем отдать приказ, он всегда старался найти все вероятные варианты решения, выбрать лучший. Послать батальон за знаменем в гущу войск врага? Люди пойдут. Но много ли шансов, что они смогут выручить знамя? Однако надо же как-то действовать, что-то предпринять! «Любой ценой…» Но что значит — любой? Загубить батальон? Конечно, потом можно было бы доложить: «Сделал все, что мог». Но разве можно, если ты честный человек, только лишь для своего оправдания жертвовать жизнями, вверенными тебе?

Подтверждая решение комбата, Ракитин радировал ему: «Выходите на соединение с нами». Это было два часа назад. А полчаса назад Ракитин получил от комбата по радио новое донесение: батальон проскользнул лесом мимо еще не успевшего уплотнить фронт противника, вышел к своим в нескольких километрах отсюда и сейчас находится на пути в полк.

Нет знамени — нет полка. Суров воинский закон. Суров и справедлив. Полк расформировывается и все офицеры отдаются под суд, если знамя потеряно по малодушию хотя бы одного человека… Ракитин не искал оправданий. Но кого в полку можно обвинить в малодушии? Его? Нет, он шел впереди не из боязни остаться. Он сделал все, чтобы обезопасить знамя. Но неожиданности и случайности — закономерности войны. Самый точный расчет может подвести: воле и уму командира противоборствует воля и ум врага. Нельзя точно предусмотреть, куда враг нанесет удар. Все это так… Но кто снимет с тебя вину, если ты сам наложил ее на себя?

Еще три часа назад, когда прорыв только что был осуществлен, Ракитин по радио доложил комдиву обстановку. Но о том, что знамени нет, умолчал. Не потому, что хотел скрыть. Он еще надеялся.

Его надежда удвоилась, когда ее разделил Себежко, пришедший к нему сразу после прорыва. «Мы же знаем наших людей, — сказал замполит. — Так запросто они знамени не отдадут. Душой не верю, что у врага оно». — «Я тоже, — ответил Ракитин. — Но ведь факт…» — «Он еще не точен», — возразил замполит. «Надо что-то предпринимать, но что? Что мы можем сейчас?» — спрашивая так, Ракитин не рассчитывал, что Себежко непременно подскажет ему какой-либо выход. Но Ракитин никогда не видел ничего зазорного для себя в том, чтобы в трудную минуту посоветоваться, — не только с Себежко, но и с любым в полку…

После этого, очень короткого, разговора Себежко снова ушел в батальоны: «Надо подбодрить людей, а то насчет знамени уже слушок пошел».

А Ракитин, подумав, принял решение, пожалуй, единственное, какое он мог принять.

Самых лихих и ловких разведчиков послал он в лес отыскать место, где враг ударил по центру колонны. Может быть, разведчики найдут лейтенанта Холода или кого-нибудь из его автоматчиков? Может быть, знамя не погибло, не попало в руки врага?

…Гулко прогудел зуммер телефона. Ракитин отвел взгляд от огонька плошки, поднял трубку.

Звонили с передовой: вернулись разведчики.

— Ко мне их!

Положив трубку, встал. Нервными шагами стал ходить — от стола к порогу, от порога к столу. Нетерпеливо поглядывал на дверь.

Прошло несколько минут, и на пороге появился молодой офицер в пестрой трофейной плащ-палатке, с автоматом поперек груди — командир разведчиков.

— Ну? — Ракитин круто повернулся на каблуках к вошедшему.

— Прошли туда, мимо немцев, — чуть опустив голову, стал докладывать разведчик. — Повозка там догорает, кони лежат пострелянные, люди наши…

— Знамя? — перебил Ракитин.

— Там немцев полно. Какие мимо идут, какие шарят на повозках, по убитым… Не подступиться. Мы в кустах поблизости смотрели, по лесу — никого не нашли…

— О лейтенанте Холоде ничего не узнали?

— Нет…

Разведчик стоял, потупив взор, словно считал себя виноватым во всем.

«Послать его снова, приказать разыскать, отбить знамя? — Ракитин тотчас же отказался от своей мысли. — Отбить? Но где оно? Может быть, немцы уже отправили его в свой штаб. Нет, нельзя попусту рисковать людьми».

Не знай Ракитин давно этого офицера, он, пожалуй, усомнился бы: а все ли возможное тот сделал? Но он хорошо знал, что командир разведчиков не побоялся бы самого большого риска, если бы видел, что есть хоть малейший шанс. Упрекнуть его не в чем…

— Можете идти! — Ракитин отвернулся.

Скрипнула дверь. Это вышел разведчик. Из-за двери донеслись невнятные, встревоженные голоса. Расспрашивают… Все в полку одной бедой придавлены.

И что можно сделать? Что? Если бы дали хотя бы приказ наступать! Но его нет. Какая пытка! Какая пытка — знать, что вынужден бездействовать, что ничем не можешь отвести беду…

Ракитину захотелось выйти к офицерам и солдатам, с которыми пришел сюда, — они в сенцах и во второй половине избы. Может быть, виновным считают только его? Э, да что об этом!

Он подошел к столу. Посмотрел на телефон. Тянуть больше нечего. Надо докладывать комдиву.

А докладывать для Ракитина теперь, после того что он узнал от командира разведки, стало вдвое тяжелее. Ведь лейтенант, командир автоматчиков, который охранял знамя и пропал вместе с ним, — сын командира дивизии полковника Холода.

Два месяца назад полковник, старый товарищ Ракитина — они еще перед войной служили близ Иркутска командирами рот в одном полку, — как-то позвонил ему: «Алешка мой училище кончил, к нам попал. Я возле себя хотел устроить, да он бунтует. Хочу, говорит, как все. Возьмешь к себе?» — «Возьму!» — согласился Ракитин. «Но, чтоб Алешка не обижался, — никаких послаблений!» — предупредил Холод. Ракитин, помня это, назначил лейтенанта Холода на должность выбывшего по ранению командира взвода автоматчиков. Лейтенант за короткий срок успел побывать в нескольких переделках. В полку его уже уважали за храбрость, шутя говорили о нем: «Холод, а горяч…» Ракитин без колебаний поручил охрану знамени ему. И вот теперь…

Но что поделаешь? Решительным движением Ракитин взял телефонную трубку:

— Первого.

2

Четыре часа назад, в начале ночи, лейтенант Алексей Холод, завернувшись от лесной сырости в плащ-палатку, сидел вместе со своими автоматчиками, в большинстве такими же молодыми, как он, в окопчике, наскоро вырытом меж сосен в сыпучем, пронизанном твердыми корнями песке. Нескольких он оставил для охраны знамени: повозка с ним стояла среди других повозок позади, на поляне.

…Что затевает враг? Его не слышно, притих. Но он близко, в затянутой сумраком чаще. Первыми его встретят, в случае чего, окопавшиеся впереди. Это солдаты той же роты автоматчиков. И лейтенанту немного стыдно, что он со своим взводом за спиной других. Конечно, всем известно: взвод в резерве. Но вдруг кто-нибудь подумает: «Сынок комдива — потому и позади посажен». Да что поделаешь? Так приказано.

Прибежал связной:

— К командиру полка!

Подполковник Ракитин ждал Алексея Холода около повозок. В разговаривавшем с Ракитиным офицере, лица которого в темноте нельзя было разглядеть, Алексей по мягкому, чуть с хрипотцой голосу угадал майора Себежко, замполита. Наверное, они сейчас вдвоем обходили позиции.

— Вот что, лейтенант, — сказал Ракитин, как только Алексей подошел. — Есть приказ прорываться. Может случиться всякое. Мы решили, — он показал на замполита, — поручить оберегать знамя вам. Лично вам, понимаете?

И уже другим тоном, каким говорил с Алексеем, когда тот был еще мальчишкой, а Ракитин нередко бывал гостем в их квартире в военном городке, сказал:

— Знамя, Алеша, сними, сверни, спрячь на себе. В случае чего — очертя голову не лезь. Отбивайся и уходи со своими хлопцами. Держи их к себе поближе.

— Я пойду с вами?

— Нет. Мы, — подполковник опять показал на замполита, — идем с головными батальонами. Там опаснее. Рисковать знаменем нельзя. Пробьем — пойдете вы. С флангов вас прикроют.

А когда Ракитин кончил, Себежко предложил Алексею:

— Пройдемте к вашим людям, товарищ лейтенант.

Замполит спросил автоматчиков, понимают ли, что каждый из них жизнью отвечает сейчас за знамя, напомнил: «Честь полка в ваших руках». Его слушали молчаливо, отвечали кратко — не говорлив солдат перед боем. Но в самой этой молчаливости и краткости чувствовалось, что слова Себежко, которого хорошо знают все, глубоко ложатся в души.

Недолог был этот разговор… Сразу же после него Алексей осторожно снял знамя с древка и плотно обернул вокруг себя под гимнастеркой туго сложенное, холодящее кожу шелковое полотнище. Теперь он уже не чувствовал себя обиженным. Еще бы! Такое доверили…

С этой мыслью и шел Алексей, сопровождаемый своими автоматчиками. Глухая лесная темнота, темнота осенней ночи, не позволяла видеть даже рядом идущего. Но она вся была наполнена приглушенными, осторожными звуками. Постукивали о корневища, о пеньки окованные колеса повозок. Иногда фыркала какая-нибудь лошадь. Изредка взбрякивала тронутая ненароком лопатка, котелок или подвешенный к поясу запасной диск — кто-то с кем-то столкнулся нечаянно. В такой тьме — не мудрено.

Впереди и но сторонам было тихо. Алексей слышал от других офицеров, что у немцев еще нет сплошной цепи позиций, только огневая связь. Возможно, и удастся выскользнуть из кольца без боя. Ну, а если бой… Алексей Холод не подкачает. Отцу за него краснеть не придется. Выйдет полк из окружения — хорошо бы повидаться с батькой. Отпрашиваться к нему, конечно, неудобно. А вот если приедет в полк… Рассказать ему тогда про сегодняшнее…

Далеко и от этого как-то мягко посыпались выстрелы. Заухали, протяжно отдаваясь по лесу, разрывы. Алексей снял с шеи автомат, вполголоса окликнул своих солдат. Те вразнобой отозвались.

Колонна остановилась. Все напряженно прислушивались. Стрельба и разрывы слышны только впереди. Но вот донеслось еще несколько притушенных расстоянием выстрелов, несколько очередей, и все стихло. Пробились батальоны или вынуждены отходить сюда?

Впереди все более громко звучали голоса. По колонне передают какое-то приказание. Вот дошло: «Ускорить движение!»

И снова постукивают по корневищам колеса и подковы, мягко шелестит под сапогами давно увядшая, скользкая от ноябрьской мокрети трава.

«Значит, противник впереди сбит! — обрадовался Алексей. — Вот и ничего страшного… Но все же будет что рассказать, когда домой вернусь. В окружении побывал. Знамя на себе нес. Написать завтра маме и сестренкам об этом? Нельзя. Военная тайна. Мать еще расскажет Галиной матери — соседям ведь все друг про друга известно. Даже про то, что Галя косы хотела остричь, да раздумала, — и то мать сообщила… Нет, не надо писать. Галя узнает — подумает, что хвастаюсь. Вот если бы сам отец домой об этом написал да до Гали дошло бы — тогда не подумала бы, пожалуй… Конечно, когда после войны встретимся, при случае расскажу ей про сегодняшнюю ночь, так как-нибудь, мимоходом. К тому времени у меня побольше найдется о чем рассказать. Наверное, и на груди блестеть кое-что будет. Не то что сейчас — только комсомольский значок…»

Тусклый прерывистый свет вырвал из тьмы впереди повозку, чешуйчатый ствол сосны, фигуру солдата в плащ-палатке, вставшей горбом. Прутья огня, летящего низко над землей, перехлестнули ночь.

— К бою! — крикнул Алексей. Его голос потерялся в ожесточенной трескотне автоматов.

Стреляли справа, из чащи, оттуда, где фланговый заслон. Неужели заслон смят? Припав на колено, Алексей дал очередь, другую, туда, в гущу леса, откуда выхлестывались огненные прутья. Его бойцы — кто лежа, кто присев — тоже стреляли. А навстречу им из лесной темнотищи все яростнее выметывались трассы огня. Мимо Алексея пробежал, держась за бок, солдат. Охнул, выругался свирепо кто-то позади. Чуть не сбила прогрохотавшая мимо повозка без ездового, прохрапели обезумевшие кони.

Еще очередь, еще!

Оттягивая затвор, Алексей глянул вправо, влево. В прерывистом свете пулевых трасс, стелющихся низко над землей, успел заметить несколько распростертых тел.

Уже? Сколько автоматчиков осталось с ним? Слева лежа стреляет — отсветы выстрелов освещают бровастое, большеглазое мальчишеское лицо — Вартанян, Рядом с ним — еще кто-то…

И это все? Нет, еще кто-то справа… А немцы — все ближе. Уже слышны сквозь автоматную стукотню их перекликающиеся голоса.

Алексей вновь вскинул автомат. И словно за руку дернуло: «А приказ Ракитина?»

— За мной! — крикнул уцелевшим автоматчикам. Ему казалось — на весь лес прозвучал его голос. Но едва ли услышали его бойцы в яростном перестуке автоматов, в рявканье гранат, которые рвались уже близко, вскидывая багровые искры.

— За мной, автоматчики! — еще раз крикнул Алексей и побежал. Мгновенно стало жарко — будто от знамени, плотно обвитого вокруг тела, исходил этот жар.

Алексей впервые бежал не на врага — от него. Но не было стыдно. Подполковник Ракитин и майор Себежко велели поступить именно так. Он не трус. Он спасает знамя. Не удивился, слыша, что его бойцы продолжают стрелять. Не возмутился, что не выполнили его команды. Понял: прикрывают. Чтобы успел…

Он пробежал всего несколько шагов, и вдруг ноги стали непослушными. «Что это?» — не понял. Споткнулся о какой-то корень и неловко, боком, упал. Резкая, как ток, боль от поясницы ударила по всему телу. «Ранен? Не может быть… Надо позвать!» Он закричал. Но ему только показалось, что закричал. Его голоса не услышал бы никто — даже если бы было совершенно тихо. «Неужели никого нет рядом?» — подумал с ужасом. Припал грудью к земле. Изумился: какая холодная. Только что было жарко, а сквозь шинель, сквозь ткань знамени так быстро проник холод земли. Осень…

Он уже не слышал, как совсем близко кричали встревоженно:

— Где лейтенант?

— Товарищи, где лейтенант?

3

Как быстро прошла ночь! Уже девятый? Ракитин, посмотрев на часы, поднял взгляд к небу. Серое, пасмурное…

Присев на земляную ступеньку, прислонился боком к стене, еще по-свежему гладкой и темноватой, — этот окопчик для его наблюдательного пункта здесь, на опушке соснового леса, отрыли только что. Ракитин пришел сюда сейчас с батальонных позиций.

Из дома лесника, где с ночи обосновался полковой командный пункт, Ракитин, едва начало брезжить, отправился на передовую. Требовалось уточнить, как расположены батальоны, как ведет себя противник. В один батальон он послал начальника штаба. В другой отправился замполит; впрочем, он только перед утром вернулся с передовой. В третий, в тот, что вышел из окружения последним, Ракитин решил сходить сам. Все еще не верилось, что знамя потеряно, но комбат подтвердил то, о чем уже докладывал.

Когда расходились по батальонам, Ракитин сказал горько: «Теперь нечего ждать. Что солдатам скажем, если про знамя спросят?» — «Правду!» — ответил Себежко. «Но ведь ты сам заботился — дух поддержать!» — «Я и сейчас забочусь. Но надежда была, пока не вернулись разведчики. А сейчас? Солдат правду все равно узнает». — «Это верно», — согласился Ракитин. А Себежко добавил: «Да и негоже нам, коммунистам, правду от людей скрывать, как бы горька ни была! Делу это не поможет, а полк, пока он есть, должен свое исполнять».

На том и договорились.

Будучи в батальоне, Ракитин, выбирая место, откуда можно получше рассмотреть позиции противника, прошел в далеко выдвинутый вперед окопчик. Там сидели два солдата: молодой, почти совсем мальчишка, наверное двадцать пятого года, и старый, с густыми вислыми усами, тронутыми сединой. Старик, как только увидел Ракитина, спросил: «Что же теперь нам, товарищ подполковник?» — «Как что? Воевать!» — ответил Ракитин. «Я не про то, — солдат, видимо, подумал, что подполковник не понял вопроса. — Знамя, говорят, забрали?» — «Это неизвестно…» — и Ракитин замялся. Верные слова сказал Себежко: зачем от солдата правду прятать? Чем позднее узнается горькая правда, тем тяжелее она. «Нет с нами знамени», — признался Ракитин. «Понятно, — вздохнул усатый. — Нам что, все одно — воевать… — добавил: — Конечно, лучше прежнего». В этих словах старого солдата Ракитин почувствовал то, чего, может быть, и не было в них: скрытый упрек себе. И в который уже раз за последние часы спросил себя: «Разве ты ночью сделал что-нибудь неправильно?» Нет, он по-прежнему не мог найти в своих действиях никакого просчета. Но сейчас, после разговора с солдатом, он чувствовал себя еще более виноватым перед ним и перед всем полком.

Всю ночь Ракитин ни на минуту не мог сомкнуть глаз, ждал какого-то чуда. Но чуда нет… «Нам все одно», — сказал старик солдат. Нет, и солдату тому не все равно…

«Чем перед людьми оправдаешься? — жестко спросил себя Ракитин. — Ведь не для одного тебя утрата знамени может стать утратой полковой семьи, доброго имени, партийного билета, чести. Кто это сказал: «Если ты потерял честь — добейся славы, и ты вернешь ее, но если ты потерял мужество — ты потерял все»? Эти слова напомнил ему сегодня на рассвете в домике лесника Себежко, перед тем как они разошлись по батальонам. Замполиту не легче. Да и другим. «Добейся славы…» Но дадут ли возможность в деле оправдать себя?

«Да что раньше времени над собой суд чинишь? — попытался ободрить себя Ракитин. — Все равно дальше фронта не пошлют. Да и сочтут ли нас виноватыми? Действовали-то правильно? К тому же полк не на последнем счету… Все это так, но знамени нет! И по-разному это объяснить можно. Может быть, уже сейчас решается наша судьба?»

Внутренне дрогнув, Ракитин поглядел на молчаливый зеленый ящичек телефона, перенесенный сюда из дома лесника и теперь стоящий рядом с ним на земляной ступеньке.

Ночью, набравшись духа, он позвонил полковнику Холоду и доложил обо всем. Тот, выслушав, помолчал несколько секунд. Ракитину подумалось: так не может вымолвить ни слова внезапно оглушенный человек. Потом жестким голосом Холод произнес всего три слова: «Закрепляйтесь на рубежах». Но через полчаса Ракитин понял, что это время понадобилось Холоду, чтобы прийти в себя: Холод позвонил ему сам. И уже не тем суховатым голосом, каким обычно говорил с подчиненными, а тем, каким он, бывало, разговаривал с Ракитиным не по службе, сказал: «Я не хотел торопиться. Но ничего не поделаешь. Доложил наверх. — И уже совсем другим, каким-то просящим голосом добавил: — Насчет Алешки проверь еще раз…»

Но так и не нашлось ни единого человека, который мог бы что-нибудь сообщить о лейтенанте Холоде. Надо бы позвонить полковнику. Кстати, доложить, какие боевые порядки в обороне приняты и о том, что противник ведет себя подозрительно тихо. «Как-никак, я пока еще не рядовой штрафбата, а командир полка, — горько усмехнулся Ракитин. — Обязан докладывать… Но что же с нами будет?..»

Ракитин опустил голову. И тотчас поднял ее. В противоположном конце окопчика, у стереотрубы, двое солдат-наблюдателей. Возле них третий — дежурный связист. Не годится им видеть командира полка таким… Ракитин отвернулся, чтобы солдаты не могли рассмотреть его лица.

Резко прозуммерил телефон. Связист потянулся к аппарату, но подполковник уже взял трубку. Взял, и пальцы его дрогнув, крепко сжали ее: он узнал голос Холода.

— Про Алексея — ничего? — спросил Холод. В его далеком голосе угадывалась слабая надежда и затаенная боль.

— Ничего, — вздохнул Ракитин. — Всех спрашивал… Нет.

Наступило молчание. Ракитину казалось, что он слышит, как тяжело дышит Холод. Впрочем, это мог быть и обычный телефонный шум.

Холод помолчал еще, потом сказал:

— Дано распоряжение… начать расследование.

До боли в пальцах стиснув трубку, Ракитин жадно вдохнул воздух, словно ему вдруг не хватило его. Но ведь то, о чем сказал Холод, не неожиданность. Проговорил, стараясь быть спокойным:

— Что ж… Готовиться сдать полк?

— Нет, — ответил Холод. — Совершенствуйте оборону и готовьтесь наступать.

«Но ведь… словно глыба над головой!» — чуть не выкрикнул Ракитин. Однако сдержался. Холод спросил его о положении на участке полка, о том, как ведет себя противник. Ракитин доложил.

— Усильте разведку и наблюдение, — выслушав, распорядился Холод. — И будьте активны. Если можно продвинуться хотя бы на вершок, продвигайтесь. Не позволяйте противнику вообразить, что инициативу взял он. Его успех временный. Не забывайте: главное для нас — вперед.

В этих словах послышалась знакомая Ракитину страстность, которая, когда речь заходила о предстоящем боевом деле, порой прорывалась из-под обычной невозмутимости Холода. Эта страстность, прежде зажигавшая и Ракитина, на этот раз вызвала у него раздражение. И он со вспыхнувшей вдруг обидой на Холода подумал: «Хорошо тебе говорить: вперед да вперед…»

Ракитин в эту минуту словно забыл о горе Холода, потерявшего сына. Показалось: беда, постигшая полк, упавшая на всех, Холода коснулась только краем, Холод может и не понимать их состояния…

Подстегнутый этой мыслью, в правильности которой он в эти мгновения не сомневался, Ракитин спросил:

— Следователи когда приедут?

— Не об этом сейчас думайте, — голос Холода обрел обычную сдержанность и сухость, — Главное — каждому выполнять свои обязанности. Внушите это всем. Но прежде всего поймите сами.

Сдержав нахлынувшую горечь, Ракитин ответил тихо:

— Понимаю.

4

Когда из лесной тьмы затрещали выстрелы, Вартанян бросился наземь, на упругую хвою. Вскинув автомат, дал очередь туда, откуда летели к нему, скрещиваясь и расходясь, рои огня.

В промежутках между очередями тревожно оглядывался: где товарищи? Где лейтенант?

Но в быстролетном, мерцающем свете немецких пуль, несущихся низко над землей, мало что можно было разглядеть. Пулевые трассы пронизывали ночную темь, а она оставалась такой же плотной.

То, чего не нашли глаза, уловил слух: временами сквозь трескотню вражеской стрельбы прорывался близкий стук автоматов. «Не один я», — ободрился Вартанян.

Улучив момент, словно в пружину собрав тело, вскочил, перебежал к примеченному поблизости пню: как-никак укрытие. Оттуда снова стал стрелять. Но никого из немцев еще не увидел.

Вартанян понимал: патроны следует беречь. Понимал. Но утерпеть не мог. Он был молод и пылок. Лишь три месяца назад ему исполнилось восемнадцать и он получил повестку. Сменил спецовку штукатура на шинель, распростился с родным Ереваном. До сегодняшнего дня Вартанян шел только по пятам врага. Сейчас он впервые столкнулся с ним.

Сменяя диск, спохватился: «Сколько снаряженных осталось?»

Стрелял теперь расчетливее, реже. Но все большие усилия требовались, чтобы унять дрожь рук, чтобы оставаться на месте: немцы были уже близко. Сквозь россыпь выстрелов все явственнее доносились резкие команды на чужом языке…

— За мной! — услышал сзади голос лейтенанта. Громко протрещали сучья — кто-то пробежал назад, туда, где лес был темен и тих. Лейтенант? Да, у него же знамя, он не должен рисковать… Все должны оберегать его. Так говорил майор, замполит. В лес за лейтенантом, дальше от немцев! Нет, нельзя! Потом. Лейтенанта надо прикрыть огнем… А почему перестали стрелять остальные? Поспешили за лейтенантом? А! Зачем одному оставаться? Лейтенант велел: «За мной!»

Дав короткую очередь, Вартанян вскочил, повернулся, побежал туда, где две-три минуты назад слышал голос лейтенанта. Бежал, бросался на землю. Снова вскакивал, бежал. Раз, другой больно хлестнуло его по лицу невидимой в темноте колючей сосновой веткой. Мимо, обгоняя, проносились белые, желтые, красные светляки.

Сердце Вартаняна сжимал страх. Страх гнал его. Но это не было трусостью. Конечно, Вартанян, как всякий человек, боялся смерти. Смерти, летевшей ему вслед. Но больше всего в эти секунды страшился он потерять своих, остаться один.

Перебежав открытое пространство, с размаху бросился в куст. Приник к земле. Осторожно раздвинул упругие голые прутья, выглянул.

Немцы все еще стреляют. Загорелась подожженная их пулями повозка, видно: бьется в упряжи раненая лошадь…

А это кто? При неверном, колыхающемся свете горящей повозки увидел: на открытом месте, около крохотной, не выше колена, елочки, лежит в сбившейся к поясу плащ-палатке, лицом в землю кто-то из своих… Лейтенант?

Он! Вон планшетка на боку, торчком, как упал… Убит? Ранен? К нему! Но в рост нельзя. Убьют…

Бешено работая локтями и коленями, Вартанян пополз. Он не замечал, как быстро набухает на груди и в рукавах холодной влагой шинель, как в кровь расцарапываются руки о скользкую от сырости, но жесткую, омертвевшую траву. Плащ-палатка зацепилась за что-то, не пускала. «В-ва!» — он со злостью дернул за шейный шнур, сбросил, снова пополз. Низко, над головой, взвизгивали пули. Каждый раз при этом он ничком припадал к земле. Еще не привык: та пуля, которую услышал, не убьет — пролетела…

Он полз к лейтенанту.

Быстрее пуль, что неслись над ним, летели мысли: «От повозки светло… Немцы тебя видят. А свои ушли. Но еще успеешь догнать. Вернись. Догоняй. Один погибнешь. Вернись!..»

Эти мысли казались убедительными. И он полз. Но все-таки не назад.

Взмокший от пота, добрался до лейтенанта. Тот лежал, неловко скособочившись. Прижавшись щекой к холодной ломкой траве, Вартанян передохнул секунду-другую. Он почти выбился из сил. Над ним, совсем низко, пропороли темноту пули. Не подымаясь от земли, протянул к лейтенанту руку.

Уцепился пальцами за борт лейтенантской шинели, потянул. Какой тяжелый! Мертвый? Пальцы Вартаняна дрогнули. Перевалил неподвижное тело грудью к себе. Торопливо отстегнул шинельные крючки. Сунул руку за шершавое сукно. Нет знамени! А под гимнастеркой?

Спеша Вартанян расстегнул ворот гимнастерки лейтенанта. Рука коснулась тела — и отдернулась: теплое… Пальцы наткнулись на тоже еще теплый, гладкий, упругий шелк. Знамя!

Вартанян потянул полотнище. Оно не поддавалось. Потянул сильнее.

Тело лейтенанта, словно по нему прошел ток, дернулось. Горячие пальцы схватили запястье Вартаняна, как бы отталкивая, но бессильно соскользнули.

Ошарашенный Вартанян отдернул руку. Лейтенант жив? Да, жив. Слышно: дышит! Что делать? Взять знамя? А лейтенанта? Оставить пока. Потом за ним прийти. А как потом? Немцы придут раньше! Тащить? Обоих убьют. Один еще можешь уцелеть. Должен уцелеть. Как это так — умереть? Невозможно! Спасти знамя, оставить лейтенанта? Прийти за ним потом? Когда потом?

Ухватил лейтенанта за рукав. Распластавшись, взвалил на спину. Вцепившись рукой в отворот лейтенантской шинели, ползком поволок на себе. Затылком ощущал слабое, но горячее, прерывистое дыхание…

Ползти теперь было втрое трудней. И устал уже, и тяжесть. Ремень автомата то и дело соскальзывает с плеча. Под бок все время попадает планшетка. Вартанян снял ее с лейтенанта, надел на себя… А стрельба не умолкает. Кто-то из наших обороняется еще? Успеть бы доползти до кустов…

Рука Вартаняна не удержала лейтенанта. Тот тяжело свалился с его спины, глухо простонал.

Так не дотащить. Надо волоком. Вартанян стянул с лейтенанта плащ-палатку, перевалил его на нее. Намотал на руку угол плащ-палатки.

Тянуть по кочковатой, травянистой, сырой земле тяжело. Еще тяжелее оттого, что нельзя поднять головы: пули летят низко, будто прижимают. Проползал два — три метра, останавливался передохнуть: не хватало сил.

…Передышка уже невесть какая по счету. Впереди на миг проглянули в летучих красных отсветах кусты. Далеко еще до них. Если броском, за несколько секунд добежал бы… А ползти…

Смахнув рукавом пот со лба, Вартанян снова ухватился за плащ-палатку, на которой лежал лейтенант.

Хлесткие, щелкающие удары — возле, рядом. Вартанян выпустил край плащ-палатки, прижался к лейтенанту. Вдавился в землю: «Ну, пропал…»

Хлещет, хлещет! Словно железными прутьями. Будто вскрикивает земля рядом. Над затылком — свист, свист, свист.

Дрогнул, дернулся рядом лейтенант. Охнул.

Железный хлёст ушел куда-то в сторону.

Вартанян тронул лейтенанта… Как он обмяк… Не дышит. Протолкнул ладонь под тугой шелк, к телу. Сердце не бьется. «А я — жив…» Сплеснулись в душе и радость, и страх. Запоздалый страх: «Если б попало в меня?..»

Сзади, в стукотне автоматных очередей, раздались громкие крики. «Немцы!» Будто ледяной водой окатило грудь. Сунул руку за пазуху лейтенанту. С трудом, срывающимися пальцами вытянул туго обернутое полотнище. Втолкнул себе под шинель. Она сразу стала тесна. Вспыхнувшее позади пламя ярко осветило уже недалекие кусты. Кто-то отчаянно громко, на весь лес, ругнулся по-русски. Громыхнули разрывы. Гранаты?

Вартанян с разбега влетел в кусты. Их пружинистые ветки словно оттолкнули его. Упал. Соскользнул в засыпанную сырой листвой колдобину. На него свалилось несколько сшибленных пулями мокрых веток.

И как-то сразу все вокруг стихло. Только где-то в стороне еще потрескивали вразнобой, все реже, выстрелы.

Над головой Вартаняна в ветвях, по-осеннему голых, пробегали медленные красноватые отсветы.

Он осторожно выглянул.

Горит все та же повозка. Тускло освещенные колыхающимся дымным пламенем лежат в упряжи убитые кони. Бродят кучками и поодиночке солдаты в приплюснутых касках, в пятнистых плащ-палатках… Шарят в повозках, наклоняются над убитыми. Вот двое не спеша подходят к лейтенанту. Остановились.

Вартанян безотчетно поднял автомат. Но что-то еще удерживало его. Он, весь напрягшись как струна, следил за двумя немцами. Те присели возле лейтенанта на корточки, обшаривают его, перекидываются словами.

Если бы Вартанян мог хорошо слышать разговор этих двух немцев и понимал их речь, он услышал бы:

— Я тебе говорю, Карл, что это их офицер!

— Да? Совсем еще мальчишка. Ты что-нибудь нашел в его карманах?

— Пустяки. Только документы. Отдам обер-лейтенанту.

— А это что за фото?

— Наверно, его девчонка.

— Ого! Мордашка приятная. И косы. Русская Лорелей.

— Можешь взять себе на память о сегодняшнем бое.

— О нет. Ты же знаешь мою Лизхен! В каждом письме она ревнует меня ко всем русским женщинам. Как будто не понимает…

Вартанян слышал, как оба немца засмеялись. Жар ударил ему в голову. Он вздернул автомат.

Но тут чья-то большая рука крепко легла на затвор автомата. Кто-то сзади сказал приглушенным баском:

— Обожди.

Вартанян испуганно обернулся.

— Ты кто?

— Не узнаёшь?

К лицу Вартаняна вплотную придвинулась крупная голова в низко, на самые уши натянутой, кругло растопырившейся пилотке. На широком, мясистом лице блеснули в мимолетном отблеске глаза.

— Дорофеев? — узнал Вартанян повара комендантской кухни.

Дорофеев подтолкнул Вартаняна назад в кусты, и тот послушно отполз с ним.

— У тебя сколь патронов? — спросил Дорофеев.

— Последний магазин вставил…

— То-то. И у меня полторы обоймы. А немцев — прорва. К тому ж у тебя знамя.

Вартанян изумился:

— Откуда знаешь?

— Разглядел…

— А куда пойдем?

Вартанян спрашивал Дорофеева так, как будто тот мог знать больше, чем знает он сам. Он как-то сразу доверился этому неторопливому, скупому в движениях и словах человеку. Повар, а похож на бывалого солдата…

— В лесу своих искать надо, — помедлив, ответил Дорофеев. — Ты, парень, как тебя?..

— Вартанян фамилия.

— Из армян, что ли?

— Да. Ереван…

— Ты, Вартанян, знамя мне дай.

— Нет! Я сам!..

— Ну, пусть сам. Только спрячь получше.

Вартанян уложил знамя на груди понадежнее и так, чтобы поменьше стесняло движения. Дорофеев дождался, пока он застегнул гимнастерку, шинель. Потом сказал:

— Пошли.

5

Они уходили все дальше в темную чащу. Все дальше от врага. Уже неприметен стал позади отсвет горящей повозки. Все теснее смыкались вокруг лес и ночь.

Остановились под толстой, старой сосной. Дорофеев вытер пот со лба. Прислушался. Еще недавно откуда-то сзади доносилась отдаленная стрельба.

Вартанян молча, нетерпеливо переступая, стоял рядом. В темноте Дорофеев не видел его лица. Однако понимал: этот молоденький солдат с надеждой смотрит на него. Но как в такой темнотище разобраться, куда идти? Сообразить надо…

Дорофеев присел. Хрустнули под ним лежалые ветки. Вартанян опустился рядом. Шепотом спросил:

— Теперь куда?

— Это, парень, вопрос… — ответил Дорофеев. — Не видно ни черта, не слышно. Сообразить надо…

Дорофеев молчал. Наверное, думал.

Вартанян ждал.

Непривычные ему запахи осеннего леса — намокшей сосновой коры, прелой хвои, палого листа — тревожили обоняние. Его глаза настороженно всматривались в темноту. Ничем ее нарушаемая тишина…

Что-то невидимое во мраке прошелестело сверху по хвое, с чуть слышным мягким стуком упало наземь. Вартанян вздрогнул.

— Шишка свалилась, — спокойным голосом сказал Дорофеев.

— Сидеть нельзя! — заторопил Вартанян. — Немец придет.

— Пойдем — тоже на него напороться можно.

— Сидеть нельзя! — вскочил Вартанян.

— Знаю, не талдычь! — рассердился Дорофеев. — Сядь!

Дорофеев прислушивался. В скрытых мраком вершинах сосен тихонько прошумел ветер. На лоб и щеки упало несколько холодных капель: начал накрапывать дождь. Он с каждой секундой все слышнее постукивал по ветвям, жухлым листьям, мелко шелестел по хвое. Что же, это хорошо: шаги будут неслышны, идти безопаснее. Только в какую сторону идти? На восток? А где он? Полагаясь лишь на память, Дорофеев прикинул, какого примерно направления держаться.

Встал. Вартанян — тоже. Дорофеев пошел. Ни о чем не спрашивая, Вартанян зашагал за ним.

Вартаняну было страшно. Его пугал ночной лес. Прежде Вартанян знал только парки родного Еревана да сады в его окрестностях. Ему не приходилось бывать в таком дремучем лесу, притом ночью, в опасности. Окажись он в этом положении один — отчаяние охватило бы его и, наверное, он не тронулся бы с места.

Дорофеев ломил напрямик, через хрусткие, раскидистые, скользкие от дождя кусты. Вартанян, боясь отстать хотя бы на шаг, продирался следом. Его шинель, не защищенная плащ-палаткой, о которой он вспомнил только сейчас, набухала от сырости, становилась все тяжелее.

Вартаняну казалось, что шуршание раздвигаемых кустов, которыми они пробираются, слышно на весь лес. Но Дорофеев шел и шел, словно был уверен в безопасности.

Кустарник редел. Идти становилось легче. Дорофеев ускорил шаг.

И вдруг Дорофеев камнем упал наземь, с силой дернул Вартаняна за шинель, свирепо прошипел:

— Тихо!

За кустами пробубнили что-то невнятное. Потом мокро прошумели ветви. Все затихло. Только кропил по невидимым в темноте стволам и голым веткам неторопливый дождь.

Дорофеев тронул Вартаняна за локоть, прошептал, обдав ухо жарким дыханием:

— Давай потихоньку… — Бесшумно поднявшись, пошел. Вартанян — за ним.

Пройдя немного, Дорофеев остановился. Шепнул:

— Слышишь?

— Слышу…

В темноте позади, там, где они только что шли, все отчетливее похрустывало, потрескивало, слышался негромкий разговор. Все эти звуки с каждым мгновением яснее выделялись в монотонном, негромком шуме ветра и дождя.

— Свои? — спросил Вартанян шепотом. — По-русски говорят!

— По-русски? — Дорофеев приблизил лицо почти вплотную к лицу Вартаняна. — По-русски и власовцы и полицаи говорят. — Потянул Вартаняна за высокий куст: — Пропустим…

По ту сторону куста раз, другой прошумели задетые ветки… Двое. Прошли. Остановились. О чем-то вполголоса спрашивают друг друга…

Вартанян весь напрягся в ожидании. И вздрогнул.

— Эй, Казань! — негромко окликнул Дорофеев.

— Кто? — испуганно вскрикнул один из неизвестных. — Ты где?

— Да здесь я! — Дорофеев спокойно вышел из-за куста. По голосу он узнал Галиева, оружейного мастера, человека неразговорчивого, но любящего при случае упомянуть, что до армии он работал на казанском заводе «Пишмаш».

— Повар? — изумленно охнул Галиев. Рядом с ним смутно различалась в темноте длинная фигура его спутника.

— А это кто с тобой? — спросил Дорофеев.

— Связист…

— Какой?

— Прягин, — отозвался длинный. Голос его слегка дрожал.

Дорофеев в темноте не видел его лица, но по голосу припомнил: из телефонного взвода, жилистый такой.

Встретившиеся расспросили друг друга: как оказались здесь? Все четверо находились в центре колонны, когда туда прорвались немцы. Галиев, посланный сопровождать повозки с боеприпасами, был на одной из них. При первых выстрелах — соскочил, залег, начал стрелять из карабина. Израсходовал все патроны. Едва не попал в руки немцев. Но успел вырваться. В кустах наткнулся на Прягина.

— Ну, друзья по несчастью, — сказал Дорофеев, когда все четверо присели вплотную друг к другу под мокрым кустом, с которого капало, — нашего полку прибыло. Артелью веселее идти.

— А куда — знаешь? — усомнился Галиев.

— Не так чтобы очень… — признался Дорофеев.

— Мы с ним, — показал Галиев на Прягина, — сбились. Услыхали вас — я сказал: наши, вместе надо… А то сидели бы, ждали…

— И сейчас полагаю: ждать — самое разумное, — рассудительно заговорил Прягин. — Я тебе, Галиев, пояснял. Ориентироваться нам не по чему. В такой темноте к немцам забрести очень просто. Погибнем.

— Верно говорит, а? — сказал Галиев. — Утра ждать будем?

— Ждать нельзя, — решительно возразил Дорофеев. — Никак.

— Почему никак? — не понял Галиев. А Прягин вставил:

— Отчего же не переждать? Вероятно, наши скоро наступать начнут. Придут сюда. Соединимся без риска…

— А когда это будет? — прервал его Дорофеев. — А ежели фронт постоит?

— Тем более надо действовать осмотрительно…

Галиев снова поддержал Прягина:

— Ждать — правильно! Ночью — куда?

— Ну, вы как хотите, а мы пойдем! — Дорофеев обернулся к Вартаняну. — Верно?

— Пойдем, — не очень решительно подтвердил тот.

— Зачем спешить? — все еще не понимал Галиев.

— А затем, — Дорофеев снизил голос, хотя и так уже говорил, как и все, шепотом. — Время не терпит.

— Почему?

— Потому — знамя при нас.

— Знамя? — изумился Галиев. — У вас?

Дорофеев в двух словах объяснил.

— Ай-ай, дело какое! — забеспокоился Галиев. — Дело такое… Конечно, идти надо.

— Обожди! — перебил Галиева Прягин. — Необходимо взвесить все. Рисковать собой? Пожалуйста. Но знаменем? Не имеем права! Не имеем! — Прягин говорил с жаром, все слушали его. — Я предлагаю спрятать знамя в надежном месте. Самим поискать какой-нибудь хутор, деревню, ну, кого-нибудь из местных жителей. Может быть, через них связаться с партизанами. И ждать. Ждать, пока придут наши. И тогда передать знамя командованию. Мы сможем выполнить свой долг только так.

— Ты кем в гражданке работал? — поинтересовался Дорофеев, пытаясь в темноте разглядеть лицо Прягина.

— Странный вопрос! — удивился тот. Его длинная фигура качнулась. — Зоотехником на птицеферме.

— В колхозе?

— Нет, в подсобном хозяйстве… А что?

— Да ничего… Говоришь складно…

— Это к делу отношения не имеет! — с досадой перебил Прягин. — Надо рассуждать с полной ответственностью. Вы что, хотите со знаменем через немецкую передовую пройти?

— А что ж, нам тут в кустах конца войны дожидаться? — сказал Дорофеев. — И без знамени все равно бы идти надо.

— А где гарантия, что пройти удастся? — загорячился Прягин.

— На войне гарантий не дают, — без усмешки ответил Дорофеев.

— Но ведь без пользы погибнем! — стоял на своем Прягин. — А знамя попадет в руки врага. Нам этого не простят. Ни живым, ни мертвым. А сохраним — честь и хвала нам будет, сколько бы времени ни прошло.

Дорофеев чувствовал: слова Прягина во многом резонны. Никто ему не возражает. Может быть, и в самом деле Прягин прав? Но за внешне правильными словами Прягина Дорофеев угадывал что-то такое, чего он никак не мог душой принять.

Помедлив секунду-другую, Дорофеев спросил:

— А ты, товарищ Прягин, знаешь, что с полком делают, если знамени лишился?

— Знаю. Расформировывают. Но ведь это, если по трусости потеряли… А в данном случае никто не виноват. И знамя цело.

— Так про то никто не знает.

— Узнают впоследствии.

— А до того всем в подозрении быть?

— Разберутся…

— Верю. Но сейчас доказать-то нечем. А вдруг и в сам-деле полк разгонят?

— Не все равно, в какой части служить?

— Кому все равно, кому — нет… — Дорофеев повернулся к Галиеву, спросил: — А ты с нами? Решай, раздумывать некогда.

— Почему? — в голосе Галиева чувствовалась растерянность. — Зачем горячка?

— Ну, ладно! — рассердился Дорофеев. — Мы тут все рядовые, я вам не командир. Как хотите, а я в лесу отсиживаться несогласный. К своим пойду.

— Безрассудство! — шагнул к Дорофееву Прягин. — Что, повар, награду за спасение знамени получить рвешься? Идти — авантюра! Я в ней не участник.

— Ну и оставайся, береги здоровье. А ты, Галиев?

Галиев молчал. Для него привычнее было подчиняться, чем принимать решения.

— Идем, Вартанян? — Дорофеев пошел. Сзади о чем-то зашептались Галиев и Прягин. Но Дорофеев уже не слушал. Не хотят — не надо. Даже лучше без таких… Надежнее.

Вартанян поравнялся с Дорофеевым, зашагал рядом. Они прошли всего с десяток шагов, как сзади затрещали кусты. Кто-то спеша догонял их. Вот догнал, тяжело дышит. Галиев?

— А где напарник твой? — спросил Дорофеев.

— Остался! Сказал — пропадете.

«Один-то скорее пропадет», — хотел ответить Дорофеев, но сзади снова затрещали кусты, встревоженный голос приближался, звал:

— Галиев! Галиев!

— Не ори! — вполголоса проговорил Дорофеев, останавливаясь. — Тут твой Галиев.

Их догнал запыхавшийся Прягин. Никто ни о чем не спросил его.

…Шли плотной цепочкой, в затылок — так легче пробираться кустарником. Последним, осторожно переставляя длинные ноги, шагал Прягин, перед ним, чуть прихрамывая, Галиев, затем Вартанян, впереди всех Дорофеев. Никто не назначал и не выбирал его командиром. Никто не знал, что Дорофеев, прежде чем его как искусного повара определили по специальности, долго, с самого начала войны, служил рядовым в стрелковой роте, повидал всякого, солдат тертый. Но как-то так получилось: все шли за ним, слушались его, верили ему.

Вартанян старался шагать след в след Дорофееву. Видел в двух шагах впереди себя широкую дорофеевскую спину, едва различимую на фоне ночной черноты, — и от этого на душе было спокойнее. Худо, если бы пришлось идти этим страшным ночным лесом одному. Куда пришел бы? Что могло бы случиться?

На ходу Вартанян уже несколько раз совал руку за пазуху, словно желая еще и еще раз убедиться, на месте ли знамя, хорошо ли лежит. Пальцами ощупывал скользкий шелк с шершавинками шитья, невольно старался угадать, буквы какой надписи трогает. «За нашу Советскую Родину!» — на одной стороне. А на другой — «Ордена Красного Знамени стрелковый…»

Все еще будто не верилось Вартаняну, что у него под гимнастеркой, на сердце, — святыня полка. Раньше он видел знамя только издали. Не помышлял, что когда-нибудь придется прикоснуться к нему. С каким трепетом смотрел на знамя Вартанян, присланный в числе других новобранцев для пополнения в стоявший на формировке полк! Как подтягивался весь, когда проходил мимо штабной землянки, возле которой стояло завернутое в чехол знамя, а рядом неподвижный, словно окаменевший, часовой. Ладонь Вартаняна сама поднималась к пилотке, и ноги сами переходили на чеканный шаг. Потом, когда все новобранцы прошли первичное обучение, Вартанян принимал перед знаменем присягу: «…Клянусь… до последнего дыхания быть преданным…» А незадолго до отправки на фронт Вартаняну, попавшему в состав полкового караула, довелось стоять часовым у знамени. Строго и гордо смотрел он на проходивших мимо бойцов. Те отдавали честь, и Вартаняну казалось: они отдают ее не только знамени, но и ему.

Давно уже затих шелестевший ветвями ветер. Перестал накрапывать дождь. Все явственнее различались очертания разлапистых оголенных кустов орешника, которыми они сейчас продирались, прямых стволов сосен впереди, их лохматых крон, смутно, но все более приметных на фоне ночного неба. Расходились тучи или уже приближался рассвет? Раза три-четыре Дорофеев останавливался, прислушивался: где-то справа временами прокатывалась отдаленная пулеметная стрельба. Она вспыхивала быстро и так же быстро гасла. Однажды слева донесся рокот мотора — танк или тягач? И чей?

Слушая эти звуки, Дорофеев все больше сомневался: правильно ли взято им направление? Идут они уже часа три. Может быть, он ведет всех не к своим, а, наоборот, к немцам в тыл? Или вдоль передовой… А это особенно рискованно: каждую минуту можно натолкнуться на врага.

Дорофеев обрадовался, когда услышал впереди несколько довольно далеких, но гулко прокатившихся по лесу разрывов. Ухом бывалого солдата определил: именно разрывы, а не выстрелы. Свои голос подают? Или немцы? Кто бы ни стрелял — передовая там.

Дорофеев ускорил шаг.

Вошли в густой, молодой ельник. Уже заметно светало. Острые силуэты елок из черных становились серыми, серовато-зелеными, зелеными. Небо открывалось ясное: предрассветный ветерок увел ночные тучи, предварительно вытряхнув из них нещедрый ноябрьский дождик, последыш осенних дождей. Воздух был напоен тем бодрящим, арбузным запахом, которым всегда пахнет лес после дождя, на рассвете. В мягком свете прозрачного утра все виднее становилось, что на юных, по плечи человеку, елочках, на их мохнатых лапках стеклянными бусинками густо висят капли недавнего дождя.

Земля под елочками была хотя и влажная, но плотная, густо покрытая увядшей травой.

— Привал надо… — попросил Галиев, прихрамывавший все сильнее.

— Перекур! — объявил Дорофеев, опускаясь наземь. Присели и остальные.

Плотная хвойная стена надежно скрывала их. Снимали сапоги, выкручивали портянки, переобувались. Попытались закурить, но не смогли: спички Дорофеева отсырели, у остальных огня не нашлось. Возбужденные непрерывным ощущением опасности, казалось, не замечали ни холода, ни усталости. Только Галиев морщился, как от боли, да Вартанян ежился, постукивая сапогом о сапог, грел дыханием пальцы. Дорофеев пошутил:

— Что, брат? У вас, поди, еще и сейчас босиком ходят? Тут тебе Житомирская область, не Ереван.

— Ереван? Там такого леса нет! И не надо! — в сердцах, дернув головой, ответил Вартанян.

Дорофеев хотел отпустить еще шуточку. Но замолк на полуслове: близко, все громче слышен автомобильный мотор. Дорофеев тревожно махнул рукой, все припали к земле. Мотор проревел рядом. Дорофеев успел заметить: за вершинами елочек, всего в каком-нибудь десятке шагов, промелькнули желтоватая кабина грузовика, огромный кузов и над ним, в ряд, немецкие каски. Следом за этим грузовиком — еще, еще, еще. Грузно тряслась земля. Несло бензиновой гарью.

Прошла последняя машина. Дорофеев приподнялся. Еще дрожала над его головой вершина елочки. С ее хвоинок на рукав шинели скатывались капли-бусинки.

Дорофеев перевел дух. «Ну и угораздило нас…»

— Уходить немедленно надо! — беспокойно вертя головой, проговорил Прягин, встал. Медленно, опершись прикладом оземь, поднялся Галиев. Порывисто вскочил Вартанян…

— Куда? — остановил всех Дорофеев. — Обождите, посмотрю. — Согнувшись, скользнул туда, где только что прошли грузовики. Все снова сели.

— Завел нас повар-командующий! — проговорил Прягин, когда Дорофеев скрылся за елочками. — Надо обратно поворачивать.

— А куда? — с тревогой оглянулся по сторонам Галиев. — Позади — немец, тут — тоже…

Вартанян большими, широко открытыми черными глазами напряженно смотрел вслед скрывшемуся за елочками Дорофееву. Сунул руку за борт шинели, потрогал тугой шелковый сверток.

Качнулись елочки, показался Дорофеев.

— Дорога тут. Проселок. Мы почти на ней сидели. Давайте мигом через нее.

— А потом в каком направлении? — недоверчиво спросил Прягин.

— На восток. Так вернее.

— Где восток? Запад где? — медленно, как все, что он делал, развел руками Галиев. Показал на лейтенантскую планшетку на боку Вартаняна:

— Карта есть?

— Нету… Командирам взводов не выдают, — за Вартаняна ответил Дорофеев.

— А компас?

— Видишь? — Дорофеев ткнул пальцем в планшетку, показывая на оставшийся от компаса полуоборванный ремешок. — Да ничего. В лесу по деревьям понятно. Учили вас, поди? — Дорофеев решительно махнул рукой. — Заседать некогда. Рванем через дорогу, пока немца нет. Быстро!

Следуя за Дорофеевым, торопясь, прошли меж елочек. Перебежали пустынный проселок, поперек рубчатых автомобильных следов, отчетливо отпечатавшихся на влажной земле.

За проселком был такой же густой ельник. Его проходили почти бегом — побыстрее уйти от дороги. Вскоре ельник кончился. Начался смешанный лес: береза, сосна, все чаще меж деревьев раскидистые, уже давно голые, черные кусты орешника.

Дорофеева тронули за рукав. Это Вартанян. Он тревожным взглядом показал вправо. Дорофеев увидел: качнулась вершина одного орехового куста, другого…

— Ложись! — шепотом скомандовал Дорофеев. — К бою!

Но сам не залег. Пригнувшись, пытался рассмотреть, кто там, за орешником. Вот снова качнулись ветки, хрустнул валежник, фыркнула лошадь. Какой-нибудь немецкий обозник? Не страшен. Но лучше не подымать шума…

Дорофеев уже хотел дать товарищам знак: уходить тихо. Но приметил меж черными оголенными кустами идущего человека, за ним в поводу — двух лошадей. Желтоватая плащ-палатка, шинель… Наш! Как его сюда занесло? Окликнул негромко:

— Эй, солдат!

Ведущий лошадей обернулся, выпустил повод. Лошади не отошли от него ни на шаг. Перекинул в руки висевший на плече карабин. Из-под капюшона плащ-палатки, из-под косматых с сединой бровей глянули настороженные глаза.

Дорофеев вышел из-за куста.

Глаза солдата округлились. Он опустил карабин. Величайшее изумление выразилось на всем его лице — в глазах под косматыми бровями, в многочисленных стариковских морщинках, в больших, обвисших усах. Он растерянно пошевелил губами, наконец произнес:

— Кого бачу… Повар наш?

— Повара все знают, — Дорофеев подошел ближе. — Однако и ты мне знаком. Вот только фамилию запамятовал.

— Ну як же? Сагуляк я. С обозу, — напомнил солдат. — У вас же на довольствии…

— Как сюда попал?

Сагуляк повесил карабин обратно на плечо, снова взял в руки повод.

— Як и вы… Коней с под огня угнал. А вражина наступае. Дило погано. Я — дали, в лис. Ихаты не можно, подвода застряла. Я ее ветками замаскирував, Гнедка та Лыска выпряг…

— Куда же ведешь?

— А подальше от бою, да своих шукать.

— Как это тебя немцы не пошукали с твоим хозяйством? Сберег тебя конский бог, что ли?

— Який там бог… — Сагуляк улыбнулся в усы. — Я тихесенько, где дороги нема. А теперь мне веселише с вами.

— С нами-то с нами, только ты свое поголовье оставь. Влипнем с ним.

— Ни. Коней не можу покипуть. Они за мной закрепленные.

— Да пойми ты, чудак! — рассердился Дорофеев. — Тут и без твоих коней пропадешь. Немцы кругом.

— Та де ж? — Сагуляк оставался невозмутимым. — Я нимца знаю. Три года под ним прожил. У нас на Черниговщине тож лесу богато. Нимець по дороге — то да. А в чащобу — ни. По ней я с конями пройду.

Подошли остальные.

— Зачем твой конь? Чтоб немец увидал, да? — вмешался Вартанян. — Я знамя несу, а ты — конь!

— Знамя? — не понял Сагуляк.

Ему объяснили.

— От оно що… — Сагуляк понимающе качнул головой. — Це дило ответственно, розумию… Но мабуть, и с конями пройдем.

— Маньяк! — бросил Прягин.

— Ты мэне не лай! — обиделся Сагуляк. — Я за коней отвечаю. А за знамя — не менш вашого, як положено, по присяге.

— Ну, вот что: оставь лошадей и пошли.

— А ты мне командир, чи шо? — смерил Дорофеева взглядом Сагуляк. — Я тильки командиру транспортного взводу товарищу старшине Барабанцу подчинен. А его приказ: берегты коней, як самого себе. Так я себе сберегу, а коней — ни? Шо тогда старшина скаже?

— Демаскируешь нас, не понимаешь? Черт упрямый! — не выдержал Дорофеев.

— И ты мэне, товарищ повар, тоже не лай. — Сагуляк оставался невозмутимым. — Я же не лаю…

Дорофеев оборвал:

— Хватит разговоры разводить. Или с нами идешь или с лошадьми.

— И с вами, и с конями.

Сколько ни убеждали Сагуляка Дорофеев и остальные, он стоял на своем. В конце концов Дорофеев вышел из терпения и приказал Сагуляку не путаться со своими лошадьми возле них. Он с Вартаняном, Галиевым и Прягиным двинулся дальше. Оглянулся. Сагуляк, с лошадьми в поводу, стоял, молчаливо провожая уходящих взглядом.

Когда прошли немного, Вартанян, шагавший рядом с Дорофеевым, воскликнул:

— Ай, старый, упрямый!

Дорофеев посмотрел назад. Шагах в тридцати следом шел Сагуляк, ведя в поводу своих лошадей.

— Конь большой, немец увидит, все пропадем! — загорячился Вартанян. — Какой человек, этот Загуляк, а? Несознательный, да? Давай — одного коня, другого коня: два патрона всего надо… — Вартанян порывисто тряхнул автоматом.

Может быть, в предложении Вартаняна и был резон. Но Дорофеев сказал:

— Незачем шум подымать. А патроны для немца побереги.

6

Сорока вскрикнула над самым ухом. Саша испуганно открыл глаза. Черно-белые перья мелькнули за хвоей, пропали. Саша глянул вниз. Нет, никого…

Внизу сквозь жидкий, серый туман проглядывают макушки оголенных кустов, крохотных молодых березок… Еще рано. Только светает. Холодно. И как хочется спать… Саша поерзал, глубже втискиваясь спиной в дупло березы, на ветвях которой сидел. Натянул на голову воротник старенького, еще детдомовского бушлатика. Поудобнее поджал ноги, упер их в толстый, в серых наростах, сук. Закрыл глаза, пытаясь вздремнуть.

Ночью Саша спал плохо. Первый раз за тринадцать лет жизни ему пришлось провести одному ночь в лесу. Еще и сейчас в душе мальчика пошевеливались неулегшиеся страхи. Прежде он знал совсем другой лес, лес его довоенного детства.

…Ясное летнее утро. Он рядом с отцом в кузове грузовика, полного принаряженными, веселыми людьми: выехал на массовку завод «Электросила», где работает отец. Проехали длинным Охтенским мостом через сверкающую под солнцем Неву, вот последние кварталы, железнодорожный переезд — и уже по сторонам дороги — веселая зелень. Летят машины, летит с ними песня: «Каховка, Каховка, родная винтовка…» Саша тоже поет вовсю… А потом они с отцом забираются далеко в березняк, находят большущий, с тарелку, груздь…

Каким давнишним все это кажется теперь!

Позапрошлым летом уже не было поездок в лес.

В первый же день войны отца призвали. Сашу он отвел в детдом, потому что оставить его было не с кем — Сашина мать умерла, когда он был совсем маленьким. Вскоре детдом эвакуировали в Краснодар. Но туда пришли немцы. Они оплели ограду детдома колючей проволокой, у ворот поставили полицая.

Когда немцев погнали, они погрузили детдомовцев в эшелон. Ребят то размещали в каком-нибудь городке, то вновь загоняли в вагоны. Недавно их выгрузили где-то за Киевом и повели по шоссе. На ночевку остановились в придорожной деревеньке. Ребят поместили в хате, вповалку на раскиданной по полу соломе. А утром оказалось, что немцев нет.

Ждали — вот-вот придут красноармейцы. Сердобольные хозяйки снабжали ребят картошкой и молоком. Прошло несколько дней. А вчера утром в деревню снова явились немцы.

Саша не хотел больше оставаться у немцев. Решил убежать, найти партизан. Тайком выбрался из деревни, поспешил в глубь леса… Шел, как полагал, на восток. Стало темнеть. Когда-то Саша читал, что путешественники в дебрях устраивались ночевать для безопасности на деревьях, привязывая себя к ним… Саша взобрался на старую, раскидистую березу, с большим дуплом высоко над землей, втиснулся спиной в него — даже привязываться не пришлось.

…Саша вновь открыл глаза. Пошевелил затекшими ногами. Какой уж теперь сон… В лесу посветлело. Меж стволов берез, уже давно лишенных листвы, видно далеко… Внизу почти растаял туман. Надо спускаться и идти. Ночью сквозь сон слышалось, как где-то стреляли пушки. Там фронт, идти надо туда.

Но где это, в какой стороне?

Его внимание отвлеклось на черно-сизого крупного жука, неподвижно сидящего в складке бугристой старой коры у края дупла. Неужели еще не заснул на зиму? Саша тронул жука пальцем. Тот свалился куда-то вниз.

Резкий сорочий крик заставил Сашу вздрогнуть. «Ой, кто это? Немцы!» Вот промелькнул меж берез один, второй, третий…

Саша в страхе зажмурил глаза.

Но тотчас же открыл их. Немцы все ближе. Переднего уже можно разглядеть… Погоны, пилотка, распяленная на широкой голове. А шинель — такая, как у красноармейцев! Но в Красной Армии не носят погон.

На пилотках красные звездочки! Значит, правда, что у красноармейцев теперь погоны? Ну да, он же слышал об этом…

Свои!

Саша от радости чуть не вывалился из дупла, ухватился за ветку, она дрогнула…

А его уже заметили. Передний, большеголовый, в натянутой на уши пилотке, смотрит на него, говорит:

— Что за птица? А ну, слазь!

И вот Саша уже стоит посреди обступивших его бойцов и, торопясь, рассказывает о своих злоключениях.

— Что же нам с тобой, парень, делать? — спрашивает командир.

— Как — что? — не понимает Саша. — Я с вами!

— Нельзя тебе с нами.

— Вы в разведку идете?

— Куда бы ни шли…

Саша понял: боевое задание — военная тайна. Ну, что ж… Если здесь, в лесу, эти бойцы, значит, немцев тут нет. Пусть только покажут дорогу. Он сам дойдет до своих.

Но и командир, и остальные почему-то переглядываются, молчат. Наконец самый старый, с сивыми усами, держащий под уздцы пару лошадей, медленно говорит:

— Негоже хлопчика одного покидать.

— Совершенно верно! — подхватывает другой, тот, что выше всех, с жилистым лицом, с какими-то не то жучками, не то молниями на погонах. — Мы обязаны о мальчике позаботиться. Ребенка подвергать опасности нельзя. Нельзя идти дальше, пока не пристроим его. У местных жителей хотя бы…

— А где они, жители-то? — возражает командир. — Время тратить… Что, Прягин, не знаешь? Спешим.

Совсем молодой боец, у которого шинель странно оттопырена на груди, и на нем почему-то командирская планшетка, большеглазый, чернявый, по лицу — нерусский, наверное с Кавказа, возбужденно размахивая руками, предлагает:

— Пусть мальчик с нами! Нельзя бросать. Кричать будет. Плакать будет. Немец услышит. Его возьмет, нас искать пойдет…

— Не стану я плакать! — обижается Саша. Но чувствует, как глаза набухают слезами.

— Ай, ай, что делать? — медленно покачивает головой до этого не проронивший ни слова, устало прислонившийся к стволу березы солдат. На его смугловатом, скуластом, уже немолодом лице, в черных глубоко посаженных глазах Саша видит явное сочувствие. Впрочем, как и на лицах других. И он снова повторяет:

— Я с вами!

— Ты-то с нами, да как мы с тобой? — говорит старший, озабоченно переглядываясь с товарищами. — Нам, может, воевать придется. Мы же в немецком тылу, понял?

— Ну и что ж?.. Я пионер! Не испугаюсь.

— А глаза уже мокрые… — усмехается старший. — Задал ты нам, пионер, задачу со всеми неизвестными…

— Куда же дытыну кинуть? — снова говорит сивоусый. Он обращается к старшему: — Возьмем его, товарищ Дорофеев! Мабуть, выйдем, або пристроим по дорози.

— Не для детей прогулка… — хмурится старший. — Мало ли что…

— Та ничего! — стоит на своем сивоусый. — Хлопчик крепкий. А сморится, я его на Лыска посажу, Лыско у мене смирный.

— Я пешком! — спешит заявить Саша. — Я, как все. Возьмите меня!

— Учтите! — снова говорит товарищам солдат с жучками на погонах. — Мы принимаем ответственность за ребенка. Мы не имеем права рисковать его жизнью. И уже не можем оставить его на произвол судьбы!

Солдат говорит еще и еще… Остальные молчат. Саша тоже. Он с трепетом ждет решения. Как и солдаты, он смотрит на старшего. А тот, наклонив крупную круглую голову, плотно обтянутую пилоткой, тоже не говорит ни слова, в раздумье разглядывает Сашу.

— Ну, ладно! — наконец соглашается старший. — Там будет видно, а пока держись с нами, солдатский сын.

Саша чуть не подпрыгивает от радости.

Молодой чернявый боец кладет руку Саше на плечо, улыбается. Заглядывает ему в лицо большими, черными, слегка выпуклыми глазами, говорит, не совсем правильно произнося русские слова:

— Тебе как имя? Саша, да? Вартанян моя фамилия. Будем знакомы. Держись со мной, ничего не бойся.

Саша смахивает со щеки изобличающую слезу:

— Я не боюсь. Я не маленький.

7

«Все по-прежнему…» — Ракитин отвернулся от окуляров стереотрубы, скользнул взглядом туда, куда смотрел только что, — широкая прогалина с редкими рыжими кустиками, серая в пасмури осеннего дня. За нею — зеленовато-бурая полоса лесной опушки. Там — противник. Затаился, молчит…

Бездействие томило. В бой бы!.. Все легче, чем вот так судьбы ждать. Победителей не судят!.. Но приказ — стоять…

Неподалеку поскрипывала под железом, с глуховатым шумом сыпалась земля. Невидные за поворотом окопа два сапера рыли блиндаж для полкового НП. Их лопаты словно в сердце Ракитину врезывались: «А вдруг долго простоим?»

Необходимость в разгар наступления стать в оборону Ракитин и без того посчитал бы неудачей. Но после того, что произошло минувшей ночью, бездействие ощущалось как несчастье. Если бы можно было хоть что-нибудь предпринять сейчас!

Звук лопат, вонзающихся в глинистую землю, прервался. Видать, саперы устроили перекур. Ракитин вслушался в разговор.

— Сегодня кончим?

— Надо.

— Значит, вскорости вперед двинем. Бесперечь так: кончил блиндаж — шагом марш.

— Скорее бы… Вдарить, пока немец закрепиться не успел.

«Каждый наступлением живет, — подумалось Ракитину. — Еще бы: к границе приближаемся… Но знают ли эти саперы о том, что случилось? Конечно…»

Все больше томило душу чувство вины, вины, которую еще с ночи Ракитин положил на себя. Вины не перед законом. Нет — перед этими двумя саперами. Перед старым солдатом, с которым разговаривал утром, перед всеми в полку.

Снова заскрипела земля под лопатами. Ракитин рассеянно слушал. Смотрел за бруствер, в серое осеннее поле. Мысли бежали беспорядочно, вразброс…

Полсуток прошло, как ни об Алексее, ни о знамени ничего не известно. А вдруг Алексей цел и знамя сберег? Ну, а если вместе со знаменем в плен попался?.. Как узнаешь? Такое лучше и не знать! Тем более отцу. Вдвое горше ему будет. И не только отцу. Если сплоховал Алексей, на весь полк пятно. «Да как я об Алексее так думать могу? — остановил себя Ракитин. — Не такой он парень…» — и, устыженный, поспешил перейти мыслями на другое.

Хорошо, если подбавят артиллерии, — будет чем сбить противника с обороны. Цели за день разведать надо. Наступать-то есть с кем. После ночи недосчитались только двадцати семи: Алексея, пятнадцати его автоматчиков, одиннадцати обозников.

Двадцать семь… А разве это мало?.. Кого винить в том, что их нет? Себя — недоучел чего-то?

Сотни «похоронных» подписал Ракитин с тех пор, как стал командиром полка. Но он так и не привык спокойно относиться к потерям. Можно пополнить полк, но ведь людей близким не вернешь. Вот Холоду — разве заменить сына?.. «А крепкий он человек…» — вспомнил Ракитин свой утренний разговор с Холодом, когда сказал тому, что Алексей так и не найден, и в ответ услышал в телефонной трубке твердый голос: «Улучшайте позиции. Будьте активны». — «Что ж, будем активны, — с горечью ответил мысленно Холоду Ракитин. — Полк хочет наступления. Но…»

Тревога и боль с новой силой сдавили сердце, и мысли, как по кругу, вернулись к тому, от чего никак не могли уйти. Ведь полк существует, пока цело знамя…

«Пока цело знамя…»

Ракитин смотрел на унылое поле перед окопом, на дальний, по-осеннему тусклый, враждебный лес — и виделись ему другие поля и другой лес…

Летом сорок первого, в Белоруссии, пройдя топкие болота, пробившись через немецкие позиции, они на рассвете вышли к своим. На окруженной соснами поляне собрались все, кто уцелел.

От полка тогда осталось совсем немного: не набрать и двух взводов, из комсостава — только он и Холод, тогда еще командиры рот, да вынесли бойцы на плащ-палатке тяжело раненного комиссара. И когда комиссара положили на траву, он спросил хрипло: «Знамя?» Подошел богатырского вида старшина в разодранной гимнастерке, из-под которой густо белели бинты. Сунул руку себе за пояс, вытащил знамя и, присев, развернул на измятой траве то самое знамя, под которым потом полк воевал два с лишним года, до вчерашней ночи… И каждый подходил и трогал ярко алевшее среди сочных лесных трав полотнище, словно хотел убедиться: знамя — с ними. И Ракитин подошел тоже и дотронулся до полотнища — в темноватых потеках, набухшего от болотной воды. «Да только ли от воды?» — подумал он тогда. Это полотнище впитало в себя пот и кровь нескольких сменявших друг друга знаменосцев, из которых в живых остался лишь последний — многими пулями продырявленный старшина… В том влажно потемневшем полотнище знамени были пот и кровь всех тех, кто шел сомкнувшись вокруг него. Надежда и боль, ярость отчаяния и железная стойкость, общая для всех правда и совесть каждого, незыблемая вера в победу и готовность вынести все были олицетворены в том алом шелке, расшитом цветными нитями и золотом… И он с особой остротой вспомнил сейчас, о чем подумалось ему тогда: а ведь есть, пожалуй, почитающие себя здравомыслящими люди, которым не понять: как можно ради куска шелка не пожалеть своей жизни. Но кому не понять? Только тому, кто видит в нем лишь кусок шелка, а не то великое, ради чего шли когда-то люди под топор палача, на баррикады, идут и будут идти на любые лишения, под пули. То, во имя чего жили и живут и Ракитин, и все, кто заодно с ним. И что по сравнению с этим великим личная судьба? Но ведь великое это — в каждой, даже самой незаметной судьбе. Так разве можно отделять?

Приглушенная расстоянием, плавно простучала длинная пулеметная очередь. Ракитин прикинул: на правом фланге. Перебив ее, рассыпалась вторая. Зачастили автоматы.

Стрельба разгоралась.

— Седьмого! — приказал Ракитин связисту.

— Нет седьмого! — доложил телефонист. — На передовую ушел.

— Кого-нибудь из офицеров.

Через несколько секунд телефонист передал Ракитину трубку:

— Третий.

«Третий» — позывной Себежко. Как кстати, что замполит сейчас оказался в том батальоне!

— Что там? — спросил Ракитин в трубку. Ему ответил ровный, как всегда мягкий, слегка хрипловатый голос Себежко:

— Выдвинули боевое охранение в кусты, а там немцы, оказывается. Вот и завязалось. Пришлось туда еще людей подкинуть. Противника отжимают к опушке.

— А где седьмой?

— К себе на правый пошел.

— Вот что! — с неожиданной для самого себя решимостью проговорил Ракитин. — Как дам команду — пусть седьмой действует всем хозяйством. Проследи. О готовности пусть доложит.

— А восьмой и девятый? — Себежко имел в виду командиров других батальонов.

— Прикажу — поддержат.

— Разве уже все готово? — в этих словах Себежко Ракитин уловил что-то такое, что обеспокоило его. Себежко недоволен? Чем? Допытываться не стал.

— Так действуйте! — вместо ответа повторил он. Тотчас же велел телефонисту вызвать поочередно остальных комбатов и артиллерийских командиров.

Отдавал распоряжения, но обычно присущего чувства уверенности в правильности их не было. «Разве уже все готово?» — этот вопрос Себежко все еще звучал в ушах.

Утром Себежко сказал ему: после того что случилось ночью, солдаты на немца еще злее, спрашивают, скоро ли наступать. «Рано, — ответил Ракитин, — не подошла артиллерия». «Ты сам говорил это замполиту. Так почему теперь отдал такой приказ?» — спросил себя Ракитин.

«Но я выполняю указание комдива использовать любые возможности… Не пожалею ли, что не сделал всею, чтобы оправдать себя и всех? А разве сейчас такие возможности есть? Ведь без достаточного артогня наступление не удастся, даже если один батальон и продвинется. Ведь именно об этом предупреждает Себежко. Да я и сам знаю!.. Но что ж, сидеть сложа руки? Делать что-то надо!.. Да, но посылать людей в бой лишь для собственного успокоения: сделал все возможное? Ведь на неподавленные артиллерией огневые точки не сам пойдешь — солдаты».

Стрельба на правом фланге погасла.

Почему? Продвижение застопорилось? Или, наоборот, оно удачно?

— Вас, товарищ подполковник!

Вызывал командир правофлангового батальона — того, где сейчас Себежко. Комбат доложил: взвод, назначенный в боевое охранение, продвинулся к опушке. Передовые посты противника отошли. Батальон, как приказал Ракитин, занял исходное положение, готов подняться.

Осталось дать приказ. Но Ракитин медлил.

Прошло еще несколько секунд. В мембране послышался нетерпеливый голос комбата:

— Какие будут указания?

Медлить более было нельзя. «Себежко прав», — еще раз сказал себе Ракитин и проговорил твердо:

— Остановитесь на исходных.

8

Напрямик, обходя лишь поляны и болота, шли вереницей по лесу пятеро солдат и мальчик.

Давно остался позади березняк, в котором нашли Сашу. Сейчас продирались сквозь густой, давно голый, мокрый лозняк. Шедшему последним Сагуляку чаще, чем другим, приходилось нагибать голову, оберегая лицо от пружинящих хлестких веток. Обе руки его были заняты: правая — на ремне карабина, висящего на плече, в левой — поводья двух уздечек. Сагуляк упорно продолжал вести своих Гнедка и Лыска. Гнедко, конь лукавый, улучая миг, когда повод ослабевал, тянулся в сторону, рассчитывая ухватить с земли какой-нибудь аппетитный клок старой травы. Смиренный Лыско покорно шел за хозяином, опустив к его плечу голову с большой белой отметиной на лбу.

Сагуляк по-прежнему верил: всем им удастся благополучно выйти к своим. Он прикидывал: от места, где враг ночью напал на полковую колонну, пройдено километров пять, может чуть побольше. Впереди тихо. А не идут ли уже не по вражеской стороне? Не мудрено, если, незамеченными и не заметив, миновали и немецкую передовую и свою: сплошной линии позиций, поди, еще нет. Всего с час как рассвело. Еще не разобрались, поди, ни наши, ни немцы, что к чему… Смех получится, коли в своем тылу уже… Встретится кто-нибудь, спросит: куда вы, хлопцы, от фронта? На формировку? Сагуляк улыбнулся, представив себе такую конфузную картину.

Где-то впереди прокатился протяжный, глуховатый отзвук далекого выстрела, похоже — орудийного. Потом еще.

Идущие впереди остановились. Догнав их, остановился и Сагуляк с лошадьми.

Сбившись в кучу посреди лозняка, прислушивались. Но вновь было тихо, как только может быть тихо в лесу безветренным утром поздней осени, когда уже нет птиц, нет листвы, шелестящей даже при самом слабом ветре.

Пошли в прежнем направлении. Молча прислушивались: а не прогремит ли еще? И с какой стороны? Прислушивался и Сагуляк, шедший снова позади всех. Хотя он выглядел по-прежнему спокойным, на душе его становилось все тревожнее. Здесь, по лозняку, пока не опасно. А дальше? Может, и коней покинуть придется… Да что кони! А знамя? И еще хлопчик этот, Сашко. За него душа болит. Малый такой, а горя побачил уже богато. Не дай боже, может, уже и полный сирота, солдатский сын… А может, и жив его батько? Идет вот так же да про хлопчика своего споминае… Скольких разлучили… Внучонку вот, Кирюше, шестой, а батька своего не помнит — забрали того в армию в первый месяц войны, еще когда немец близко не подошел. Почти два года слуху не было. Только недавно, дочка пишет, узнала — в госпитале, скоро обратно на фронт. А еще сколько войны впереди, до самой Германии! Уцелеет зять, нет ли?.. Солдат под пулей как под судьбой ходит. Не дай бог — придется дочке одной вековать…

Лозняк кончился, под ногами стало тверже, начался молодой ельник вперемежку с соснами. Идти стало легче.

Сагуляк поглядывал на сплошь закрытое серыми тучами небо, пытаясь определить время. Часов девять утра, не больше. Начали выходить из окружения среди ночи. Потом был бой. Что произошло за эти часы? Где теперь свои, где немец? Ну, да пока в такой гущине он не страшен. А вот на открытом… Кончится ельник — надо будет с Дорофеевым порешить, как дальше-то…

Слева, рядом, прошуршали еловые ветви. Сагуляк глянул — и остолбенел: на него в упор смотрели остекленевшие от неожиданности и страха глаза из-под обтянутой сеткой немецкой каски.

Всего какую-то долю секунды Сагуляк и немец оцепенело смотрели один на другого. Сагуляк бросил поводья, дернул с плеча ремень карабина… Одновременно немец ухватился за висевший на его груди автомат. «Не успею!» — Сагуляк, выпустив ремень карабина, застрявший в складках плащ-палатки, обеими руками вцепился в автомат немца, обернулся, закричал:

— Тикайте! Тикайте! Фрицы тут!

— О-о-о! Козакен! — завопил немец. Рывком нагнувшись, он освободил шею от ремня автомата и, оставив автомат в руках Сагуляка, побежал, с треском продираясь через ельник. На спине его тряслась катушка с ярко-красным проводом, свисающим к земле. Немец, вихляя всем телом, пытался на бегу сбросить катушку. Вскинув автомат, Сагуляк, целясь в убегающего, нажал на спуск. Но автомат не стрелял. «Предохранитель! — вспомнил Сагуляк. — У них же предохранитель сбоку, кнопочкой!» Палец никак не мог нашарить кнопку предохранителя. Немец сбросил катушку, сейчас скроется за елкой… «Утечет, накличет!» Наконец-то кнопка предохранителя под пальцем. Нажал. Теперь выстрелит?

Но выстрелить Сагуляк не успел — мгновенно все вокруг потемнело, только успел увидеть, как взвихрилась над ним черная грива Гнедка, метнулась морда Лыска с белой отметиной, да услышал тревожный храп и ржание, затрещали елки, раздаваясь перед рванувшимися прочь лошадьми. «Ой кони, кони…» — успел еще подумать…

После того как упал Сагуляк, еще несколько минут трещали очереди немецких автоматов, первыми пулями которых он был убит. Ошарашенные внезапным столкновением, немцы лихорадочно строчили в гущу ельника в том направлении, куда со ржанием умчались испуганные криками и стрельбой Сагуляковы кони. Немцы прекратили огонь только тогда, когда убедились, что ответного огня не будет и что русских вблизи нет.

Слова команды собрали немецких солдат, рассыпавшихся по ельнику. Еще озираясь и пугливо прислушиваясь к вновь установившейся тишине, они сходились к тому месту, где на лесном мху, головой около ярко-зеленой молодой елочки, лежал, раскинув полы плащ-палатки, убитый ими русский солдат.

Немцев было десятка полтора — связисты, тянувшие от штаба дивизии телефонную линию. Командовал ими обер-лейтенант.

Последним подошел тот солдат, который оставил в руках Сагуляка свой автомат. Лишенный оружия, он убежал далеко и, упав наземь, ждал, когда утихнет стрельба. Желая получше рассмотреть русского, который чуть не убил его, он протиснулся меж другими солдатами, обступившими неподвижное тело, подошел к нему вплотную.

— Вы, храбрец! — язвительно сказал солдату обер-лейтенант. — Подберите свой «шмайссер»!

Солдат нагнулся к убитому, лежавшему лицом вниз, грудью на все еще зажатом в руках автомате, из которого так и не успел выстрелить. Отвернув край плащ-палатки Сагуляка и осторожно взявшись за торчащий из-под тела ствол, солдат потянул оружие к себе.

Яростно протрещала очередь. Солдат выпустил ствол автомата, в ужасе бросился прочь: «мертвый стреляет!» Обер-лейтенант рванул из кобуры парабеллум.

Но автомат уже молчал. Чуть заметный в свете пасмурного осеннего утра подымался от мха и таял меж веток елочки прозрачный сизоватый дымок. Убитый лежал все в той же позе, ничком.

Обер-лейтенант покосился на озадаченных, переглядывающихся солдат:

— Что, испугались мертвеца?

Однако сам он все еще держал парабеллум наготове. Так и подошел к убитому. Потолкал его в бок носком сапога, как бы желая удостовериться, что русский действительно мертв. Сунул парабеллум в кобуру, приказал:

— Переверните!

Солдаты, все еще настороженные, исполнили приказ. Им открылось обрамленное капюшоном плащ-палатки лицо русского — лицо старого воина, в мужественных складках, с крупными седоватыми усами, спокойное, как может быть спокойным лицо человека, до конца исполнившего свой долг. В закостенелых руках он все еще держал отобранное у врага оружие, палец лежал на спусковом крючке — потому-то и начал стрелять автомат, когда немец потянул его.

Подхлестнутый взглядом офицера, хозяин автомата нагнулся, стал осторожно извлекать его из рук убитого. Это удавалось с трудом — пальцы Сагуляка словно спаялись со сталью оружия. А главное — немец боялся, что автомат снова начнет стрелять: ведь он остался на боевом взводе. Но опасения оказались напрасными: мертвый Сагуляк выпустил по врагам всю обойму до последнего патрона.

Дорофеев, Вартанян, Саша, Прягин и последним все сильнее хромающий Галиев торопливо уходили ельником. Уже несколько минут, как стихла позади ярая стукотня немецких автоматов. В первый момент, когда Сагуляк крикнул: «Тикайте, тикайте!» — и тотчас же завопил немец, Дорофеев хотел броситься на помощь Сагуляку. Но в те же мгновения затрещали автоматы, по ельнику, сшибая ветви, с визгом и щелканьем густо полетели пули. И Дорофеев понял: немцев много, Сагуляку не помочь. Он дал знак товарищам, и, пригибаясь под пулями, они побежали.

Сейчас Дорофеев все больше мучался, что ничем не помог, даже не попытался помочь Сагуляку. А может быть, его сейчас терзают фашисты или, раненный, он лежит в чаще. А может быть, ему удалось уцелеть, а они уходят…

Остановиться, вернуться, попытаться разыскать?

Бесполезно. Разве что мертвого найдешь. А какой ценой? Возможно, немцы идут уже следом, прочесывают лес. Повернешь — и сразу на них напорешься…

Разумом понимал, а совесть твердила свое, Дорофеев остановился. Остановились и все.

— Загуляк? — спросил Вартанян, державший за руку Сашу. — Ждать Загуляка надо. Да?

Ничего не ответив, Дорофеев, обернувшись назад, продолжал вслушиваться. Но безмолвным оставался лес. Безмолвны были четыре солдата. Словно сейчас шла торжественная минута молчания…

— Идем, что ли? — не выдержал Прягин. — Достоимся до беды!

Дорофеев скользнул по Прягину хмурым взглядом:

— Не каркай!

9

Недвижны тучи, серой пеленой сплошь затянувшие небо, — не поймешь, где сейчас солнце, да и есть ли оно? Ни малейшего ветерка. Недвижны бурые поникшие стебли высокой лесной травы перед окопом. Недвижны обнаженные черные прутья лозы, торчащие дальше, в поле.

Недвижно все. И недвижен Ракитин. Он сидит на земляной ступеньке, вырезанной лопатами в конце окопчика НП. Держит в крепко сжатых пальцах давно потухшую папиросу, о которой забыл.

Чуть позади окопа, в кустиках, все еще возятся два сапера, укладывая накат из бревен, деловито-добродушно переругиваясь. За поворотом окопа, в противоположном конце его, — наблюдатели, телефонист. Но Ракитин сейчас один. Один со своими невеселыми мыслями, со своей тревогой и тоской. Уже давно он сидит вот так, прислонясь спиной к стенке окопа, от которой и через сукно шинели доходит земляной холод.

…Словно согнувшись от оцепенения, зябко передернул плечами, скомкал погасшую папироску, выбросил ее наверх, за бруствер. Глянул на часы. Короткий ноябрьский день перевалил за половину. До темноты всего часа четыре. Не в эти ли часы и решится судьба полка? Нет, такие дела быстро не делаются. Но уж лучше скорее бы — так или эдак! Ни он, ни кто-либо в полку все равно уже ничего изменить не в силах. Мучительно бездействовать. А действовать нельзя. Другое дело, если б бой… Тогда могло бы все иначе повернуться.

Но перестрелка на правом фланге давно стихла. Выдвигавшийся вперед взвод, из-за которого разгорелся весь сыр-бор, окопался на достигнутом рубеже. И вот уже часа два ни с нашей стороны, ни со стороны противника — ни выстрела. Никому не хочется без нужды обнаруживать себя. Пожалуй, затишье продлится… Едва ли приказ о наступлении дадут сегодня. А завтра? Будет ли завтра существовать полк?

Может быть, Холоду уже известно… Спросить? Нет. Холод сообщил бы сам. Но с утра от него ни одного звонка.

В конце хода сообщения, ведущего в окопчик НП, показалась согнутая фигура офицера в наглухо застегнутой, туго стянутой ремнями шинели с капитанскими погонами. Капитан остановился перед Ракитиным:

— Разрешите обратиться?

— Да. — Ракитин поднялся.

Капитан представился: следователь дивизионной прокуратуры. В этом представлении не было нужды: Ракитин узнал капитана, едва увидел. Он появлялся и прежде для расследования различных, время от времени возникавших дел. Ракитин знал его как педантичного, но вместе с тем вдумчивого, беспристрастного службиста, этот юрист не старался увидеть в подследственном обвиняемого раньше, чем доказана вина. С некоторого времени Ракитин был признателен ему: следователь помог защитить ни в чем не виноватого комбата, которого командующий армией, заехавший однажды в полк в разгар боя, приказал сгоряча, не вникнув в суть дела, отдать под суд за то, что батальон, не имея больше сил удержать рубеж, отошел. С той поры капитан стал желанным гостем Ракитина. Бывало, что и ночевал у него. Они давно держались друг с другом как добрые знакомые.

Но то, что следователь, явившись сейчас, не поздоровался с Ракитиным, как обычно, а представился по всей форме, словно они прежде вовсе не знали друг друга, а главное — следователь явился именно сегодня, сейчас, — это сразу как бы провело между ними резкую черту, по-новому определило их отношения.

Может быть, Ракитин почувствовал это даже острее и поэтому не заметил промелькнувшей во взгляде капитана растерянности. Если бы заметил, наверное, понял бы: капитан огорчен, что приходится вести следствие, но доволен, что это поручено именно ему, хорошо знающему Ракитина, а не кому-нибудь другому, кто может подойти к делу лишь формально.

Но Ракитин поспешил принять вид строго официальный. Выслушав следователя, сказал:

— К вашим услугам.

Капитан стал объяснять, кого и в какой последовательности он намерен в полку опросить. Глядя в его деловитое и вместе с тем несколько смущенное лицо, Ракитин ловил себя на мысли: на этого человека, к которому совсем недавно относился так хорошо, почти по-приятельски, смотрит теперь с неприязнью. Уже казалось: следователь печется только об одном — собрать материал, неопровержимо доказывающий ракитинскую вину. «Что ж, товарищ следователь, выполняйте свои обязанности!» — про себя сказал Ракитин. Спросил:

— Нужных людей к вам вызвать?

— Нет. Зачем же отрывать? Опрошу на месте. Вы мне дадите связного, чтоб провел в подразделения?

— Пожалуйста, — сдержанно ответил Ракитин. Хотел уже кликнуть связного. Но, подтолкнутый нахлынувшей горечью — пусть скорее кончится пытка ожиданием, пусть скорее совершится то, чему свершиться суждено, — предложил:

— Не начать ли с меня?

— Я… хотел бы сначала опросить других, — слегка замялся капитан.

— Зачем же других? — не сдержал усмешки Ракитин. — Если кто и виновен, то один я. Кого еще искать?

— Я не виноватых ищу, товарищ подполковник. Я выясняю обстоятельства.

— Ну что ж… — Ракитин смутился: разве он боится чьих-нибудь показаний? Поспешно позвал:

— Связной!

После ухода следователя Ракитин, глубоко засунув руки в карманы шинели, долго стоял на том же месте. Потом, не вынимая рук, снова уселся на земляную ступеньку, прислонился спиной к прохладной окопной стене. Острым буравчиком всверливалось в мозг: «Началось».

Не страх — горечь заполняла сейчас его. Не виноват, а не оправдаться. Не только перед начальством. Если бы только это! Все равно дальше фронта не пошлют. Но судьба полка? Тяжко подумать… Как нужна сейчас ему крепкая, дружеская рука! Рука, на которую можно опереться. Да разве нет такой руки? А рука Холода? Их давняя дружба испытана не раз в общих бедах. Но Холод молчит. За день так и не позвонил ни разу. Что ж, можно понять: свое горе ему сейчас все заслонило… К тому ж, как ни говори, не на одной они ступеньке… Не повернется язык сказать Холоду теперь, как когда-то прежде: «Эх, дружище, знаешь, каково мне сейчас?»

Есть и еще рука. Рука Себежко… Ведь с ним не первый день вместе. Многое сообща испытано…

На миг представилось: Себежко неторопливой своей походкой подошел, остановился рядом, поглядел внимательными и добрыми, всегда чуть прищуренными глазами, сказал что-то такое, отчего на душе легчает…

Представил это — и тотчас же пристыдил себя: «От других утешения ждешь? А им — так ли уже твоего легче? Себежко вон с ночи на ногах. И всем своим политработникам покоя не дает. Все с солдатами… Внушает: «Что бы ни случилось — свой долг выполняй!» К нему тоже какой-то расследователь прибыл, из политотдела. Впрочем, не только расследовать, но и помогать. В подразделения пошли. А я-то что тут сижу? Людям на глаза не хочу показаться? Нет!..»

Сам себе не хотел Ракитин признаться, что ищет утешения и поддержки у тех, перед кем считает себя виноватым. Чувство этой вины — вины не перед законом, а перед людьми — все более обострялось в нем. Может быть, оно и удерживало его сейчас в стороне от всех. Может быть, оно и не давало ему до конца понять, что люди в полку не раздумывают, виноват он или нет, а все еще надеются на него и верят ему. Верят, как всегда, и он не вправе разрушать этой их веры. Ему с каждой минутой все невыносимее было оставаться одному. Не отстранен же он от должности! Целы все нити, связывающие его с однополчанами. И надо пойти по всем батальонам так, как сейчас пошел замполит с политотдельцем. Надо пойти! Пусть все видят, что командир полка духом не сник. Это для дела, прежде всего, нужно!

«А следователь? — снова кольнула мысль. — Ну и что ж? Есть и повыше всех трибуналов суд. Здесь, близко…»

Выдернув сжатые кулаки из шинельных карманов, Ракитин встал. Твердо прошагал вдоль окопа. У поворота в ход сообщения задержался, предупредил телефониста:

— Понадоблюсь — на передовую звоните.

10

Саша устал. Все чаще спотыкался о пеньки и корни, скрытые в серой, давно увядшей траве. Набухшие башмаки отяжелели, терли ноги. Уже полдень, наверно… Передохнуть бы, поесть. А не ел со вчерашнего дня… Но и не заикнется об этом. Все идут скорым шагом, напролом через густой мелкий березняк и осинник. И он должен идти. Идти, не отставая, хотя так трудно поспевать за взрослыми. Саша старается шагать вровень с Вартаняном. Рядом с ним держится с самого утра. Вартанян молодец. Час назад, когда закричал тот усатый старый солдат, Сагуляк, а немцы начали стрелять, Саша испугался. А Вартанян — нет. Крикнул Саше: «Ложись!» — а сам с автоматом бросился туда, где Сагуляк. Только Дорофеев остановил Вартаняна. Дорофеева слушают, будто командира, хотя он тоже рядовой. Наверное, знает, куда идти. Хорошо, что успели оторваться от немцев. Вот только Сагуляка жалко. Добрый. Хотел, чтобы Саша шел с ним, считал — позади безопаснее. Оказалось наоборот… Далеко ли еще до своих? Как устали ноги и как хочется есть! Да ни у кого ничего нету. Эх, краюшку бы хоть маленькую или картошки вареной…

Все по знаку Дорофеева остановились. Кругом вперемежку с редкими, давно потерявшими листву березками уныло серели голые осины. Под ними жестко топырилась высокая, по колено, порыжелая трава, присыпанная желтыми, коричневыми, серыми, багряными листьями.

— Болото, кажись, — вполголоса проговорил Дорофеев, показывая вперед, где рыжая трава стояла еще выше, а осинник смыкался сплошной серовато-черной стеной. — Обождите! Да по сторонам поглядывайте!

Выломав тоненькую, еще коричневую, березку и оборвав с нее ветви, Дорофеев пошел с ней в гущу осинника. Саша начал шарить взглядом по траве вокруг: не обнаружится ли какой-нибудь старый пень и на нем плотной кучей опенки. Все-таки еда… Сашин отец, страстный грибник, даже в такую позднюю осеннюю пору, как сейчас, иной раз по выходным отправлялся в лес за опенками и брал Сашу с собой. Опенки можно нанизать на прутик, поджарить над костром и есть. Очень вкусно. Только надо посолить…

— Что ищешь? — спросил Сашу сидевший возле Вартанян.

— Опенки.

— Апонка? Это зверь? Плод?

— Какой зверь! — улыбнулся Саша. — Гриб это. Желтый такой, маленький.

— Гриб? — удивился Вартанян. — Зачем тебе гриб?

— Как зачем? Есть!

— Ай-ай, — покачал головой Вартанян. — Разве может человек гриб кушать?

— Отчего же? Все едят.

— У нас не едят.

— Так у вас, наверное, и грибов нету.

— Почему — нет? В Армении все есть!

Сочувственно поглядывая на Сашу, Вартанян пошарил по карманам, ничего не отыскал, с горестной миной развел руками:

— Был сухарь, да скушал, наверно… — и поспешил утешить: — Ожидай, Саша, скоро к своим придем. Кушать будем!

— Совсем живот пустой, — не выдержал прилегший поблизости, устало вытянув ногу, Галиев, самый молчаливый, как успел заметить Саша, и самый терпеливый из солдат.

— Поесть бы сейчас чего-нибудь из дорофеевской кухни! — отозвался Прягин, и кадык на его тонкой шее шевельнулся. — Щей горячих или каши с салом.

— Зачем дразнишь? — вдруг рассердился Галиев. — Сам не голодный, так?..

— Не меньше твоего! — Прягин вздохнул, отвернулся.

Саша прекратил свои поиски — нет, не опеночное тут место. Присел рядом с Вартаняном на бурой пружинистой траве. Вартанян, засунув руку за борт оттопыренной на груди шинели, заботливо поправлял под нею что-то. Саша, которого уже давно донимало любопытство, спросил:

— Что у тебя там?

— Военная тайна! — важно ответил Вартанян.

Саша больше не стал расспрашивать: военная тайна — это он понимает. Но что все-таки прячет Вартанян?

Вернулся Дорофеев. Сапоги и полы его шинели были в темной грязи с приставшими к ней белесыми сухими травинками и алыми осиновыми листьями. До половины была измазана грязью и березовая жердина.

— Не пройти там! — стерев пот со лба, сказал Дорофеев. — Едва вылез. Трясина.

Все вопросительно смотрели на Дорофеева: «Куда теперь?»

— Вдоль болота надо, — сказал он. — Пока не найдем, где перебраться.

Снова пошли: впереди Дорофеев с жердиной, сзади, цепочкой, остальные. Самым последним, все время отставая, шел Галиев. Временами он останавливался, не то присматриваясь к чему-то, не то отдыхая. Потом, припадая на правую ногу, спешил догнать ушедших вперед.

Справа в сером осиннике на болоте все чаще стали белеть березы. Это означало, что там сушь. Дорофеев снова остановил всех и, свернув к болоту, опять отправился с жердинкой искать путь. Он вернулся довольно скоро, сказал обрадованно:

— Свернем! Здесь вроде потверже.

Стараясь ступать точно в след идущему впереди Дорофееву, все потянулись за ним. Сашины башмаки сразу же заполнила болотная жижа, леденящая ноги. Эх, если бы у него были такие сапоги, как у солдат!

Болото становилось все более вязким. Но Дорофеев шел не останавливаясь. Саша загряз по колена. Если бы не Вартанян, он, наверное, остался бы на месте. Вартанян за руку выдернул его.

Болото оказалось не широким. Вскоре вслед за Дорофеевым все выбрались на твердую почву. Последним, тяжело дыша, вышел Галиев. Его пальцы и обшлага шинели были в грязи. Наверное, он по пути несколько раз упал. Лицо его кривилось, словно от боли.

На ногах у каждого налипла тяжеленная, густая и цепкая, как вар, черная болотная гуща, ее отчищали с трудом. Саша, сняв башмаки, вытряхнул из них грязь, выжал чулки — так идти будет все-таки легче.

…Дорофеев вел дальше. Кругом было по-прежнему тихо.

Впереди меж стволами берез забелело тусклое осеннее небо. Стволы все реже…

Пересекая путь, тянулась прямая просека шириной не менее двухсот шагов. За нею белела стена нетронутого березняка. На просеке сохранились только высокие — наверное, пилили зимой, по глубокому снегу, — березовые пни и серые кучи давно засохших ветвей, сквозь которые проросла теперь завядшая трава, и кое-где краснели кусты тальника. По-видимому, лес сводили еще тогда, когда в этих местах был глубокий немецкий тыл. Все присели, всматриваясь.

Далеко слева на краю просеки чуть приметно серели тесовые и соломенные крыши.

— Деревня! — обрадованно сказал Прягин. — А вдруг там свои?

— Пойдем! — приподнялся Вартанян.

— Сиди! — остановил Дорофеев. — Как бы не нарваться. Один посмотрю. А вы пока не обнаруживайтесь.

Пригибаясь, чтобы со стороны остаться незамеченным, Дорофеев пошел опушкой к деревне. Все смотрели вслед, пока его не скрыли стволы берез.

Ждали молча. Было тихо. Вблизи, совсем низко, бесшумно и медленно помахивая крыльями, неторопливо пролетел на ту сторону просеки большой черный ворон. Все проводили его взглядом.

Вернулся Дорофеев раньше, чем можно было бы ожидать, встревоженный. Сказал вполголоса:

— В деревне машины слышно. А тут, вдоль просеки, фрицы ходят!

— Ты их действительно видел? — дрогнувшим голосом спросил Прягин.

— Самих нет, а следы, где грязно, ясные. Тридцать две заклепки на подошве, известно.

— Но, возможно, это кто-либо из наших, в трофейных сапогах? — Прягин все еще не хотел верить.

— Следов-то много. Да вот, — Дорофеев вытащил из кармана шинели яркую коробочку из-под сигарет, слегка припачканную землей. — Свежая. Не раньше как сегодня раскурили.

Коробка пошла по рукам. Последнему досталась Саше. Он рассмотрел этикетку — рыцарский шлем с пышными перьями и непонятная надпись угловатыми буквами — и спрятал коробочку в карман бушлатика, на память.

— Целесообразнее — обратно, — сказал Прягин. — В лес. Здесь явно небезопасно.

Галиев молчаливым кивком поддержал Прягина. Но Дорофеев, набычившись, возразил:

— Обратно? А там тоже немец. Гляди, не прочесывает ли следом! Нам с направления сбиваться нельзя. Просеку перейдем, дальше — снова чаща укроет.

— Но весьма вероятно — немцы за этой просекой следят, если они в деревне.

— Возможное дело, — согласился Дорофеев. — Так мы ползком, промеж пеньков. Кто за мной?

— Я! — мигом откликнулся Вартанян, поднялся, как на пружине.

— Ну, ясное дело. А вы? — спросил Дорофеев переглянувшихся Галиева и Прягина. Галиев, поморщась, промолчал. Прягин, слегка замявшись, ответил:

— Что же, куда ж нам… Взялся командовать — командуй!

— Вартанян! — распорядился, встав, Дорофеев. — Ты первым. Парень с тобой. В рост не вставайте. В случае чего, броском, к лесу. А мы — за вами.

— Давай! — позвал Сашу Вартанян. — На четыре ноги пойдем. По-пластунски. Вот так. — Вартанян подоткнул за ремень полы шинели, перекинул лейтенантскую планшетку за спину, взял автомат в правую руку. Лег, показал: — С локтей, с колен не вставай. Животом иди! Давай вперед меня!

Застегнув бушлатик на все пуговицы и покрепче натянув кепчонку, Саша послушно опустился на землю.

— Прямо на лес держи! — предупредил Вартанян. — Пошли!

Саша двинулся. Сначала он бойко действовал руками и ногами, но быстро выдохся. С непривычки таким способом и по ровному месту передвигаться нелегко, а тут ноги и руки все время путаются то в длинных цепких стеблях старой травы, то в колких сучьях. И земля сырая, локти и колени продавливают ее, увязают. Саше хотелось остановиться, полежать, передохнуть. Но, оглядываясь, видел: следом за ним ползет, посматривая на него большими выпуклыми глазами, Вартанян, ползут остальные. Саша не хотел, чтобы из-за него задерживались все. Ведь им придется ждать, пока он отдыхает. Вперед, вперед!..

Где-то вверху громко свистнуло. Донесся щелчок выстрела, за ним второй, третий. Саша приник к земле, лицом касаясь влажной, пахнущей холодной прелью травы.

— Беги! — гортанно крикнул сзади Вартанян. Снова донеслось далекое щелканье.

— Беги, Саша! — прокричал Вартанян снова. Саша вскочил, помчался, перепрыгивая через кучи хвороста, меж березовыми пнями, стараясь не налететь на какой-нибудь из них. Скорее бы добежать до берез! Сзади дважды коротко протрещал автомат. Вартанян? Сердитый голос Дорофеева прокричал:

— Не задерживайся!

Позади громко хлестнули выстрелы, Это свои, это Дорофеев, Галиев по немцам стреляют?

Березы уже близко… А где Вартанян?

Саша еще раз оглянулся. Вартанян бежал следом, всего в нескольких шагах, наклонив голову, как-то странно неловко размахивая автоматом.

Вот и лес. Вартанян, шумно дыша широко раскрытым ртом, догнал Сашу, поравнялся, ухватил его свободной рукой под локоть, повлек за собой.

Кругом все теснее толпились березы, бежать становилось все труднее, однако Вартанян все влек Сашу за собой. Но вот он выпустил локоть Саши, пошатываясь, расслабленно качая зажатым в руке автоматом, прошел несколько шагов и как слепой ткнулся плечом в белоствольную березку, встретившуюся на его пути, — она вздрогнула, откуда-то с ее ветвей слетел, кружась, коричневый с зазубринками лист, упал на погон Вартаняна, зацепился на нем. А Вартанян, закрыв глаза, выронил автомат, ухватился за березку, припал к ней щекой, его колени подогнулись.

Саша хотел спросить Вартаняна, что с ним, но глаза того открылись, они казались сейчас еще бо́льшими, чем прежде, их взгляд был тревожен, кого-то искал. Вартанян что-то проговорил — тревожно, быстро. Саша не понял что. Может быть, Вартанян говорит по-своему, по-армянски?

Скользя ладонями по гладкому белому стволу березки, Вартанян медленно опускался, ноги его подгибались. Он схватился за подвернувшуюся под руку веточку, но она хрустнула, подломилась.

Одной рукой еще держась за ствол березки, Вартанян другую сунул себе за шинель. Что-то искал вокруг взглядом, что-то пытался сказать Саше. Тот разобрал только:

— Возьми… отдай…

И Саша увидел в руке Вартаняна туго свернутое красное полотнище. Знамя? Так вот отчего так оттопыривалась на груди Вартаняна шинель! Саша подхватил полотнище из дрогнувшей руки. Теплое, как живое… Прижал к груди, боясь уронить. Шелк под пальцами холодел, уходило отданное ему Вартаняном тепло…

Бессильно выпустив ствол березки, Вартанян боком повалился к ее подножию, на коричневые листья.

Опустившись возле Вартаняна на колени, Саша тряс его за плечо, звал.

Но Вартанян не откликался. Глаза его были закрыты. Только руки что-то искали, вороша темные волглые листья, толстым слоем устилающие землю.

Громко прошелестели под ногами листья — кто-то вбегал в березняк. Прягин!

— Ранен? — испуганно спросил Сашу Прягин, указывая на Вартаняна.

— Не знаю…

Прягин бросил взгляд на знамя, которое Саша все еще прижимал к груди, протянул руку:

— Дай сюда!

Саша беспрекословно отдал. Он понимал: Прягин — боец, ему больше доверено.

Тщательно запрятав знамя под шинель, Прягин настороженно оглянулся в сторону просеки, теперь уже скрытой за стволами берез. Стрельба стихла. В наступившем безмолвии сначала еле слышно, глуховато, но с каждой секундой все звучнее, протяжными ритмичными толчками шумела палая листва под ногами идущих от просеки людей. Саша увидел, как Прягин спрятался за березу, под которой лежал, тяжело дыша, Вартанян. И, глядя на Прягина, Саша тоже испугался: «Немцы?»

Меж серовато-белыми стволами показались двое. У Саши от сердца отлегло, когда увидел: размашисто шагает Дорофеев, за ним, чуть приотстав, прихрамывая, — Галиев, Бросился к ним.

— Где Вартанян? — встревоженно спросил Дорофеев.

Саша показал. Дорофеев подбежал к лежащему.

— Вартанян, дорогой!

Чуть приподняв веки, Вартанян смотрел полными слез и боли глазами, силился что-то сказать, не мог. Его руки все искали опоры, все ворошили облетевшие коричневые листья, как бы нащупывая под ними землю. Забросив за спину карабин, Дорофеев наклонился к Вартаняну, позвал Галиева и Прягина:

— Берите! Понесли!

Втроем они подняли Вартаняна на сплетенных руках. Вартанян, когда его подымали, глухо простонал, выкрикнул какие-то армянские слова. Его глаза закрылись, но он ухватился рукой за плащ-палатку на плече Дорофеева и, плотно сомкнув губы, держался крепко, не выпуская.

— Автомат подбери! — крикнул Дорофеев Саше. Тот поднял автомат Вартаняна, стиснул, впрочем держа на отлете. А вдруг сам выстрелит? Ведь автомат!

Торопясь, уносили раненого все дальше в чащу. Хотя и был он по-мальчишески щупл и ростом невелик, а тяжесть. Шли, тяжело дыша. Больше всех, было видно, устал Галиев. Его смуглое лицо все блестело от пота. А и не оботрешь, руки заняты…

Прягин, поворачивая жилистую шею, то и дело оглядывался.

Остановились лишь тогда, когда молодой березняк плотно сомкнулся вокруг. Вартаняна осторожно положили на пышно застланную бурыми листьями землю. Он часто дышал, хватал воздух полураскрытым ртом. Но глаза его по-прежнему были закрыты. А лицо, как заметил Саша, побледнело, на нем особенно выделялись до этого почти не заметные усы, пробивающиеся над верхней, по-детски оттопыренной губой. Саше впервые сжал сердце страх: а вдруг Вартанян умрет?

Дорофеев присел возле раненого:

— Куда ж ему угодило? — Расстегнул шинель, обернулся. — Знамя где?

— У меня, — ответил Прягин. — Будь спокоен.

— Дай-ка мне.

— Почему это? И я не потеряю!

— Ну, смотри! — Дорофеев не стал настаивать. Его руки быстро ощупывали тело Вартаняна.

— Ах ты беда, в самое нутро! — сокрушенно проговорил Дорофеев, найдя наконец рану. — Говорил же ему — вперед беги, а он — по фрицам стрелять. Вот тут и словил… У кого бинт есть?

— У меня, — не сразу ответил Прягин, подал пакет. Схватив его, Дорофеев зубами с треском разорвал плотную прорезиненную оболочку. Завернув гимнастерку и рубаху Вартаняна, так и не приходящего в сознание, стал перевязывать рану. Прягин стоял, беспокойно поглядывая туда, откуда они только что шли. Но немцы, наверное, не стали их преследовать.

— Да, дела… — сокрушенно вздохнул Дорофеев, когда перевязка была закончена.

— Пристроить его следует, — сказал Прягин.

— Куда здесь пристроишь… Идти надо, пока немцы нас не пристроили. — Дорофеев сбросил с себя плащ-палатку, надел поверх шинели снятую с Вартаняна лейтенантскую планшетку, распорядился:

— На моей палатке понесем. Ты, Прягин, со мной под плечи, а ты, Галиев, под ноги…

— Еще немножко передохнем сначала, а?.. — попросил Галиев.

— Что, заморился? — недовольно глянул Дорофеев.

— Нога…

— Натер?

— Нет. Болит.

— Где?

— Вот здесь, — Галиев показал на правое бедро.

— Ушибся?

— Нет. Ночью, с немцем когда… Я стрелял, он гранату кидал, задело…

— Вон оно что! То-то, я гляжу, хромаешь. Чего же раньше не сказал?

— А зачем? — искренне удивился Галиев. — Все равно идти.

— Ты хоть перевязался?

— Еще ночью, когда один был.

— Кровь сильно шла?

— Нет. Внутри горит. Сначала мало, как спичка, сейчас — как печка.

— Д-да… — призадумался Дорофеев. — Вот тебе и спичка-печка… Как же дальше пойдешь?

— Ничего! — через силу улыбнулся Галиев. — Как все…

— Видите! — вмешался в разговор Прягин. — Еще один, оказывается, ранен, следует ожидать — свалится.

— Зачем так говоришь? — возразил Галиев. — Не свалюсь.

А Дорофеев только глянул на Прягина прищуренно из-под широких бровей, не сказал ничего. Потянулся к Вартаняну, который лежал все так же — с закрытыми глазами, с плотно сомкнутым ртом, — только тонкие ноздри подрагивали в прерывистом дыхании. Осторожно, чтобы не потревожить раненого, вынул из ножен на его поясе нож, который Вартанян имел, как всякий автоматчик.

— Ты зачем? — показал на кинжал Галиев.

— Пару березок срезать. Носилки сладим.

Дорофеев отошел в сторонку, где березы гуще.

Прягин выждал, пока Дорофеева не стало видно и, покосившись на Сашу, который сидел возле раненого и со слезами на глазах смотрел тому в лицо, подвинулся ближе к Галиеву. Некоторое время сидел молча, как бы обдумывая что-то, потом зашептал:

— Понимаешь, товарищ Галиев, что получается? Опять пойдем неизвестно куда. А результат?.. — Прягин осторожным движением головы показал на лежащего Вартаняна. — И разве можно ребенком рисковать и вот этим. — Прягин коснулся рукой груди, где под шинелью было спрятано знамя. — Да и ты с раненой ногой не ходок.

— А что делать?

— Заявим: дальше не пойдем!

— Не послушает.

— Послушает: раненого не оставит, без знамени не уйдет.

— А где будем?

— В лесу пересидим пока… — Прягин замолчал, увидев, что возвращается Дорофеев. Тот волочил белокорую березку, с которой срезал ветви и макушку.

Подойдя, Дорофеев опустил березку, протянул нож Прягину:

— Возьми да вторую такую срежь. А то больно пальцы намял.

Прягин взял нож, ушел.

— Не приходил в себя? — спросил Дорофеев Сашу, наклонившись к Вартаняну.

— Нет… — прошептал мальчик.

Дорофеев посидел возле Вартаняна, вглядываясь в его еще более побледневшее лицо. Потом подсел к Галиеву.

— Ноге не легче?

— Немножко посидеть — пойду.

— Сиди отдыхай, пока Прягин жердину приготовит… Слышь, — Дорофеев придвинулся к Галиеву вплотную. — А ты с Прягиным давно знаком?

Галиева вопрос удивил:

— Почему давно? Только ночью встретились.

— А я посчитал — вы старые приятели. Все он с тобой вроде по секрету толкует.

— Секрет? — внезапно обиделся Галиев. — От тебя какой секрет?

Вернулся Прягин, волоча очищенную от сучьев березку. Обе жерди прикрутили к углам дорофеевской плащ-палатки. Получилось что-то вроде носилок.

Втроем тащили тяжело провисающее на плащ-палатке тело. Саша шел сзади, по-прежнему осторожно неся автомат Вартаняна. Несколько раз, ускорив шаги, догонял, заглядывал сбоку в лицо раненого. Оно теперь выглядело спокойнее. Уже не было того выражения боли, что вначале. Глаза Вартаняна были закрыты, но он дышал ровнее. «Ну вот и лучше ему, вылечится», — успокаивал себя Саша и снова немножко отставал, чтобы не путаться под ногами у несущих.

Березняк постепенно перешел в дубовый лес. В отличие от всех остальных деревьев дубы все еще красовались листвой — желтой, густой. Так и зимой одетыми в яркий осенний наряд будут стоять эти черноствольные красавцы, не поддаваясь никаким морозам и ветрам…

На крохотной полянке, посреди которой одиноко стоял стройный молодой дубок, не сронивший еще ни единого листка, остановились, положили раненого. Передышка! Саша поспешил взглянуть на Вартаняна. Но еще не дойдя, увидел, что, выпрямившись, снял пилотку и склонил крупную круглую голову Дорофеев, а за ним — Галиев, Прягин. Саша с тревожно заколотившимся сердцем подбежал, глянул и задрожавшей рукой стянул с головы кепчонку.

Дорофеев опять до ушей натянул пилотку, нагнулся, достал у Вартаняна из кармана гимнастерки документы. Подержал в руке книжечку с ленинским силуэтом на обложке:

— Комсомолец…

Сунул документы в лейтенантскую планшетку. Выпрямился, оглядел всех:

— Похоронить надо.

Ножом Вартаняна рыли под дубком могилу, перерубая крепкие корни и выбрасывая пригоршнями серую, рассыпчатую лесную землю. А Саша, все еще державший автомат погибшего, стоял недвижно, словно маленький часовой. Стоял и глядел на Вартаняна, на ставшее почти совсем белым и сразу каким-то взрослым его лицо, на котором такими черными казались теперь брови и так выделялись не успевшие вырасти усы. И что-то волнующее и горячее наполняло Сашу всего, и беззвучно повторял он, словно на всю жизнь стараясь запомнить: «Вартанян, Вартанян…»

11

Дорофеев посматривал на идущего рядом Сашу. Тот все оглядывается, словно хочет еще раз увидеть давно заслоненную деревьями поляну с дубком посредине. На черной бугристой коре этого дубка Дорофеев наспех вырезал ножом:

Вартанян

из Ерев.

15.XI.43

«Совсем ведь мальчишка был, — с грустью думал Дорофеев. — И жизни понюхать не успел, кроме как на фронте. Мать, поди, до конца войны ждать будет. Жаль парня до невозможности. Эх, не сумел его вовремя сдержать!.. Двоих потеряли. А что впереди? Сколько времени-то уже? — Глянул на небо — все в тучах, по солнцу не определишь. — А часов нет. Да, за полдень уже, наверно. Уже полсуток в лесу бродим. Есть хочется, спасу нет. Ведь со вчерашнего дня…» — Дорофеев вспомнил, что сегодня к утру он должен был по раскладке приготовить на завтрак гречневую кашу с топленым салом и сушеным луком. Гречневой каши он терпеть не мог — еще в молодости, будучи поваром у геологов, вынужден был, как и все, месяца три питаться только гречей — единственным продуктом, который спасли с баркаса, разбившегося на порожистой таежной речке. Потом, когда в заводской столовой у себя в Соликамске работал, только для пробы в рот брал, если зразы или гарнир готовили. Но с каким удовольствием он сейчас поел бы ее — рассыпчатую, пышущую жирным паром… Где теперь та комендантская кухня, где та крупа да сало! Немцу достались?

Слюна подступила к горлу. Дорофеев в сердцах сплюнул, чуть-чуть не выругался. Но сдержался: «Спокойно, дорогой товарищ! Нервочки? Никто не должен видеть, что у тебя душа не на месте. Взялся командовать — командуй!»

Потянулись купы колючего, с кое-где еще сохранившимися красными плодами шиповника, податливые стебли малинника, унылая ольха. Среди кустов все чаще стали попадаться заросшие осокой кочки. Дорофеев огорчился: «Опять болото!»

Но оказалось, что на пути не болото, а сырая низинка, густо заросшая высокой, выше человеческого роста, ольхой. Дошли до тихого, мелкого, шага в три шириной ручья, к берегам которого кусты ольхи подступали вплотную. Текущий меж кочек ручей разделял низинку. Остановились: за ручьем над ольшаником виднелась длинная крыша скотного двора с посеревшей от времени соломенной кровлей. Из-под нее местами торчали стропила. Откинув за спину плащ-палатку, прыгая по шатким кочкам, Дорофеев перебрался через ручей и, сделав всего несколько шагов, остановился: дальше кусты ольхи кончались. Следом за Дорофеевым через ручей перешли все. Скрытые в лозняке, разглядывали: впереди, на прогалине, — три больших бревенчатых скотных двора, крытый тесом амбар, несколько загонов с кое-где обвалившимися жердевыми оградами, ближе с краю — рубленный из добротного леса дом. Все окна забиты, кроме одного: в нем стекла сохранились наполовину, а вместо остальных — какие-то дощечки.

— Ферма колхозная… — обернулся Дорофеев. — Да пусто, видать. Молочка не попьешь.

Постояли еще минуту-другую, присматриваясь, потом Дорофеев сказал:

— Пошли дальше, — и выступил из ольшаника.

Но тотчас же отшатнулся обратно: невесть откуда пулей вылетела маленькая рыжая собачонка, оглушительно затявкала, забегала возле дома.

Солдаты притаились.

Собачонка не унималась.

Из-за угла дома вышла пожилая женщина в наброшенном на голову теплом платке и в ватнике. Остановилась. Поднесла ладонь ребром ко лбу, стала вглядываться в заросль.

Дорофеев жестом показал остальным, чтобы пока не обнаруживались, и окликнул:

— Слышь, тетка!

— Цыц, Огонек! — прикрикнула женщина на собачонку, и та, тявкнув еще пару раз, смолкла. Дорофеев выступил из ольшаника.

Женщина настороженно смотрела на него.

— Немцы есть близко? — спросил Дорофеев.

— Нема, — лицо женщины оставалось настороженным.

— А наши?

— Яки ваши?

— Да ты что? — изумился Дорофеев. — За своих нас не считаешь? Мы советские!

— А кто вас знает… — взгляд женщины не становился приветливее. В нем видны были подозрительность и страх.

«Кулачка или полицаиха! — решил Дорофеев. — Натакал нас черт на нее! Уйти, пока не накликала…» — но все-таки спросил еще:

— Не признаешь, значит? Неужто немцы милее?

В глазах женщины что-то дрогнуло:

— Вы власовцы чи полицаи?

— Вот дурная! Не видишь? — Дорофеев показал на звездочку на своей пилотке.

— А погоны? Разве ж е у красных?

— У красных?

— Ну, у советских.

— Введены с зимы, как немца на Волге побили… Да что ты сомневаешься?

— Та ведь як же… — женщина смотрела чуть-чуть доверчивее. — От так пришли одни, на шапках ленты червоные, кажут: «Партизаны мы, своих шукаем, помоги». А я одного признала: полицай! Для обмана переоделись.

— Ну, я-то всамделишний…

— Та бачу вже… — улыбнулась женщина. — Откуль вы?

— Чего на войне не случается… — уклонился от ответа Дорофеев. — Так немцев, говоришь, нету здесь?

— Нияких. — Женщина, теперь уже словоохотливо, пояснила: — Що им тут? Да и гать через ручей давно посмыло. На ферму и проезду нема.

— А ты-то что тут делаешь?

— Та що? Живу… Я на ферме ж с тридцатого, як будовать начали, — эти слова были сказаны не без гордости. — В колгосп-то мы першими записались. Чоловик мой вмер давнесенько… Нимец коров ще в сорок першем позабирал, скотницы вси по домам, отсюда семь километрив наша Гречанивка. А я… куда мени одинокой? Вот, стерегу.

— Чего ж тут стеречь?

— Дворы. Долго ли до греха? У прошлом роци, осенью, забрели полицаи, целый полк, чи батальон або рота. Партизан шукали. Запалили кострище прямо в коровнике. Едва загасила, як ушли.

— Чем кормишься-то? — не без задней мысли спросил Дорофеев.

— Картоплю сажала, овес кормовой оставався — вскопала на полянци; в лесу, щоб германец не найшов, посияла. Соли на ферме трохи було скотской — меняла на хлеб. Теперь тильки на посол осталось… Вот якое мое существование.

— Как тебя звать-то?

— Лукерья. Лукерья Карповна Кузьменко.

— Слышь, Лукерья Карповна… Покормиться бы чем.

— Та риднесенький! Пидем до хаты, хучь картопли с лепешкой поснидаешь.

— Не один я, — обернувшись, показал Дорофеев на кусты. — Еще двое да малец.

— Ну так що? Усих нагодую, идемте до хаты. Я зараз…

— Эй, орлы! — веселым голосом позвал Дорофеев. Прягин, Галиев и Саша вышли из кустов.

Прежде чем войти в дом, Дорофеев хотел поручить Галиеву или Прягину остаться на всякий случай снаружи и понаблюдать. Но Лукерья Карповна отговорила:

— Та будьте спокойненьки! Нема сюда немцам пути. А ежели что — Огонек учует, голос даст!

Как только вошли в дом, первым долгом дала Саше лепешку:

— Зовсим оголодал хлопчик! Поишь трошки, покуда картоплю сварю.

Саша с жадностью впился зубами в лепешку. Была она испечена из какого-то подобия муки, имела привкус земли. Однако Саше такая пища была не в диковинку. Едал и похуже. С лепешкой он управился в один миг. С нетерпением наблюдал, как хозяйка, суетясь, насыпает в огромный чугун картошку, раздувает в печи огонь.

Промокшие, наголодавшиеся солдаты радовались домашнему теплу, тому, что можно наконец закурить — огонь раздобыли кресалом, которое дала Лукерья Карповна. Молча тянули самокрутки. Прягин, усевшись на скамье у окна, изучающим взглядом обшаривал внутренность хаты, украдкой посматривал за окно, словно хотел убедиться, что здесь действительно безопасно. Временами его взгляд задерживался на Саше и делался жалостливо-озабоченным. Может быть, и в самом деле Прягина более других тревожила судьба мальчика?

Галиев не сел, как все, на скамью. Он опустился на пол близ порога, устало привалившись спиной к стене и вытянув вперед больную ногу — так, наверное, ему казалось легче. Было заметно, что рана в бедре все сильнее мучает его: в глазах — едва сдерживаемая боль, смуглый лоб под сдвинутой назад пилоткой покрыт испариной. Но Галиев молча тянул самокрутку, только временами страдальчески кривились его губы. Дорофеев догадывался, каково Галиеву, и тревожился о нем все больше.

Пока варилась картошка, Дорофеев расспрашивал Лукерью Карповну, что за местность по пути на восток. И не слыхала ли она, где сейчас фронт.

Фронт, наверное, в той стороне, где еще недавно слышалась за лесом пальба. Лукерья Карповна сказала: лучше идти от фермы тропкой, которую она покажет, до двух больших елей, а потом взять лесом правее, до болота, которое надо переходить осторожнее. А за болотом снова будет лес, этим лесом на восток можно идти далеко.

— Болотом и пойдем! — выслушав Лукерью Карповну, решил Дорофеев. — На болоте немец сидеть не станет, проберемся.

— Проберешься? — загорячился Прягин, надеявшийся, видимо, на иное решение. — Если не о себе, так о другом подумай.

— Это о тебе, что ли? — прищурился Дорофеев.

— Обо мне — что? А вот он… — Прягин показал на Галиева. — Тащишь человека, а он совсем идти не может.

— А що с ним? — спросила Лукерья Карповна. — Хворый чи раненый?

— Раненый, — пояснил Дорофеев.

— Ой, лышенько! — Лукерья Карповна подошла к Галиеву. — То-то, я бачу, ослаб ты зовсим. Да куда ж тебе?

Галиев молча показал себе на бедро.

— Зараз рушник достану! — забеспокоилась Лукерья Карповна. — Забинтувати треба!

— Перевязано уже, — остановил ее Галиев, — и так дойду.

— Да как же ты пийдешь? Ой, бедняга! Я ж бачу — мабудь, и встать ще не сможешь.

— И в самом деле, как он пойдет? — снова подал голос Прягин. — И вообще… Нельзя так авантюристически! Идти с тяжелораненым, тащить с собой ребенка! Их погубим и сами погибнем. А ведь у нас… — Прягин показал себе на грудь, где оттопыривалась шинель. Дорофеев взглядом остановил его. Прягин понял: хотя и можно хозяйке довериться, но незачем ей без нужды про знамя знать.

— Все-таки надо обсудить! — не успокоился Прягин.

— Обсуждали уж… — прервал Дорофеев. Озабоченно глянул на хмуро сосущего цигарку Галиева, спросил:

— Или и в самом деле идти не сможешь?

— Смогу! — глухо ответил Галиев. — К своим надо.

— Та як же, куда вы такий недужный пийдете? — вмешалась Лукерья Карповна. — Оставайтесь, усих сховаю. А то ж и у самом деле загинете от германца. Та и хлопчика сгубите.

— Вот парня, это верно, оставить надо б, — Дорофеев показал на Сашу.

— Не останусь я! Ни за что!

— А ты, юный пионер, понимаешь, что есть дисциплина? — строго спросил Дорофеев. — Не понимаешь? А еще говоришь, что будешь хорошим бойцом. Какой же боец без дисциплины?

— Я дисциплинированный… Но я хочу с вами… — растерянно зашептал Саша. На глазах его выступили слезы. Дорофеев сдержанно улыбнулся:

— Разве бойцы плачут?

Саша поспешно смахнул слезы.

Картошка сварилась. Торопливо таскали из чугуна пышущие жаром клубни, очищали, макали, в насыпанную на щербатый стол серую крупную соль. Ели обжигаясь, жадно — у каждого давно живот подвело.

Поев, стали немедля собираться. Свой карабин Дорофеев попросил Лукерью Карповну спрятать в надежном месте. Два патрона, которые еще оставались в карабине, отдал Галиеву. Теперь солдаты были вооружены так: у Дорофеева — вартаняновский автомат и полмагазина патронов, у Галиева — карабин с одной обоймой и еще двумя патронами в запасе. Прягин был оснащен лучше всех: непочатый диск в автомате и два таких же на поясе.

Дорофеев таил надежду, что Прягин поделится с ним патронами. Но просить не хотел.

Насовали горячей картошки по пазухам и карманам, запаслись солью. Нашлись у Лукерьи Карповны еще две лепешки — дала. Их, разломив, поделили на троих солдат поровну.

— Ну, Саша, — не без грусти сказал Дорофеев, когда недолгие сборы, были закончены и все вышли из дому. — Теперь вот тебе командир! — он показал на Лукерью Карповну. — Слушайся ее, как меня.

Расстроенный Саша молчал. Губы его дрожали. Изо всех сил он старался не заплакать.

Саша и Лукерья Карповна вышли проводить. На краю фермы, у опушки, она показала тропу.

Попрощавшись с вконец расстроенным Сашей и с Лукерьей Карповной, Дорофеев поблагодарил ее за все. И еще раз попросил:

— Мальца побереги. Если фрицы заявятся, спрячь. А дождетесь наших — отправь, куда полагается.

Лукерья Карповна обнадежила:

— Та будьте покойны. Досмотрю.

12

Засыпанная палым листом тропка, на которой не было ни единого следа, петляла меж сосен, елок, голых берез и кленов, уводя в глубь леса. Всё настороженнее всматривались: враг может быть близко.

От фермы отошли, пожалуй, с километр. А еще не видно двух больших елей, от которых, как наказывала Лукерья Карповна, надо повернуть вправо.

Где-то впереди, не очень далеко, гулко отдаваясь по безмолвному лесу, простучала пулеметная очередь. Чуть потише вторая. И, наперебой, еще и еще…

Все остановились. Галиев тотчас же прислонился спиной к морщинистому стволу старой березы — стоять без опоры ему, видимо, было уже совсем трудно.

Прислушались. Много пулеметов стреляет? Или просто эхо по лесу перекатывается?

— Бой… — прошептал Дорофеев. — Знать бы, где немец, где наши…

— Немец левей маленько! — уверенно заявил Галиев.

— Откуда знаешь?

— По звуку. Ихний станковый… А вот наш! — глаза Галиева возбужденно блеснули, потеряв на миг выражение боли и усталости. — Наш ручной. А это — максим!

— Эк разбираешься ты! — поразился Дорофеев. — Удивительно…

— Почему удивительно, если мастер? Ты свое дело понимаешь? А я свое.

Стрельба разгоралась, отдаваясь по всему лесу.

— Вот что, — твердо сказал Прягин. — Следует повернуть назад.

— Не паникуй! — возразил Дорофеев.

— Но ты слышишь, как строчит? Не под немецкую, так под свою пулю попадешь.

— Нечего прения разводить! — Дорофеев шагнул вперед по тропинке.

— Нет, довольно! — Прягин не сдвинулся с места. — Из-за тебя двое погибло, еще хочешь? Благодарю покорно!..

— Хватит разговоров! Пошли! — оборвал Дорофеев.

— Да кто тебя надо мной командиром ставил? Мы с тобой в равном звании. Иди сам, если не терпится!

Повернувшись к Галиеву, Прягин спросил:

— Ты со мной, обратно на ферму?

Галиев молча отвел взгляд.

— А ну вас! — Прягин круто повернулся.

— Стой! — ухватил его за плечо Дорофеев.

— Чего тебе?

— Отдай!

— Ну да, как же!

— Отдай, говорю!

— Да какое ты имеешь право…

— Отдай. Велят, — наконец разомкнул уста Галиев.

Прягин бросил удивленный взгляд на Галиева, растерянно посмотрел на Дорофеева: лица обоих были полны суровой решимости.

— Ну и пожалуйста! — сунув задрожавшие пальцы за пазуху, Прягин выдернул толстый красный сверток. Дорофеев взял. Какое тяжелое! А раньше издали, в строю полка, казалось легким, крылатым…

Дорофеев аккуратно спрятал знамя себе под шинель.

Глядя вниз, Прягин вдевал расстегнувшийся шинельный крючок и никак не мог вдеть… Его тонкие губы обиженно кривились.

Пулеметная стрельба, доносившаяся издали, как-то сразу погасла. В наступившей тишине слышалось, как возбужденно дышит Прягин.

— Может, все ж с нами? Или в дезертиры подаешься? — спросил Дорофеев.

— Не оскорбляй! Я не дезертир…

— Ну, тогда идем!

Снова пошли по еле заметной под слоем мертвой листвы тропинке. Шагали в затылок один другому: впереди Дорофеев, за ним, все сильнее волоча ногу, Галиев, последним Прягин.

Они прошли всего какую-нибудь сотню-полторы шагов, как за деревьями, казалось совсем близко, снова началась пулеметная стукотня. Дорофеев шел, выискивая взглядом две высокие ели. От них, если вправо, начнется тот самый дремучий лес, так говорила Лукерья Карповна. Там немца не встретишь. Но что означает пулеметная перестрелка? Кто наступает? Немцы? Наши? Может быть, Галиев по звукам разберется? Он обернулся и, удивленный, остановился. Спросил Галиева:

— А где Прягин?

— Как где? — Галиев оглянулся. За ним не было никого.

— Вот гад! — воскликнул Дорофеев. — Сбежал!

— Я и не слыхал как… — виновато проговорил Галиев.

— Ладно, хоть знамя отобрать успели. А то поверь такому… — Дорофеев в досаде обдернул ремень висящего на шее автомата. — Ну и гад, а? — он был так возмущен, что не находил слов. Помолчал, потом сказал с горечью: — Знать бы… Патронов у него два диска, мы стреляли — он нет. Хотя бы отдал, стерва. Надо бы не только знамя, патроны забрать. И как я его сразу не понял?

— Туда-сюда человек, — осуждающе проговорил Галиев. — Я думал: человек ученый — хороший.

— Не хотел бы я с таким хорошим рядом в бою быть.

— Зачем так говоришь?

— Заступаешься? Он тебе друг?

Галиев обиделся:

— Тебе не друг — какой мне друг? Худая свинья ему друг!

13

— У-уй! Больно! Положи!

— Терпи, Галиев! Терпи маленько! Да не за шею держись. Ниже! Вот так.

С трудом переводя дух, Дорофеев попытался смахнуть пот с лица, тряхнув головой.

Пот тек, застилал глаза. Шею тянули вниз, резали ремнями автомат и галиевский карабин, шнур плащ-палатки. Обе руки были заняты — ими Дорофеев поддерживал Галиева на своей спине.

…Всего несколько минут назад Галиев шагал следом за Дорофеевым. Дошли уже до двух больших елей, свернули с тропы, как советовала Лукерья Карповна, вправо. Лес действительно становился все глуше, сумрачнее. Все теснее стояли старые, замшелые ели, опустив лохматые ветви до самой земли.

Идти стало труднее: на каждом шагу попадались трухлявые пни и сваленные временем полусгнившие стволы с торчащими, словно закостеневшие руки, мертвыми сучьями. Дорофеев замедлял шаг, чтобы Галиев, все более припадавший на раненую ногу, мог поспевать за ним.

Обходя раскидистую ель, на добрый десяток шагов растопырившую вокруг себя могучие ветви, Дорофеев услышал, как позади громко хрустнуло, резко охнул Галиев. Дорофеев оглянулся: Галиев лежит неловко, боком. Лицо искажено болью, зубы стиснуты.

— Что? — метнулся к нему Дорофеев.

— Споткнулся… — Боль мешала Галиеву говорить. — Нога раненая… Ой, худо.

С помощью Дорофеева Галиев попытался подняться. Но едва встал — вскрикнул, вновь повалился. Попытался встать еще раз — тот же результат.

Малейшая попытка ступить на раненую ногу вызывала острую, нестерпимую боль. Даже с помощью Дорофеева Галиев не в силах был более идти.

— Оставь меня, сам иди! — сказал Галиев.

— Выдумал! — рассердился Дорофеев. Он взял Галиева на закорки и потащил обратно на ферму: не бросать же в лесу? Он рассчитывал оставить раненого на попечение Лукерьи Карповны и Саши, а затем, не теряя времени, продолжить путь к своим. Судя по тому, что пулеметная стрельба только что была слышна отчетливо, — до передовой уже совсем недалеко. Проберется, одному проще.

…Тяжел Галиев. Передохнуть бы… Нет!

Дорофеев прибавил шагу.

Галиев за спиной простонал, обдавая его щеку жарким дыханием:

— Больно! Дай посижу…

— Терпи уж! — хрипло бросил, не оборачиваясь, Дорофеев. — Класть да подымать — больше разбережу.

Галиев смолк, только шумно дышал да порой, не в силах сдержать боль, постанывал.

Дорофееву казалось — тащит уже давно, давно… Злился: «Прягин, стерва, удрал, струсил! А то несли бы попеременно… Э, да черт с ним!»

Галиев тяжелел с каждым шагом.

Ноги Дорофеева глубоко продавливали толстый, но непрочный слой листвы, скользили по набухшей осенней сыростью земле. Уже не чувствовалось лесного холодка — наоборот, было жарко, особенно груди, под плотно свернутым знаменем. Рубаха на спине взмокла от пота. Дорофееву и самому хотелось снять ношу с плеч, передохнуть минутку. Но он, с залитым потом лицом, шагал, шагал…

Чьи-то быстрые шаги прошелестели по листве навстречу. Встревожившийся Дорофеев не успел свернуть с тропы в ближние кусты, как из-за поворота навстречу выбежал кто-то.

— Саша? — изумился Дорофеев.

Саша онемел от неожиданности.

Не останавливаясь, Дорофеев, тяжело ступая, шел навстречу Саше. Приблизившись, на ходу спросил:

— Почему здесь? Куда?

— Вас догонять… — пролепетал Саша. — С вами… — он повернулся, пошел рядом. Протянул руки: — Давайте нести помогу.

— Помощник из тебя! — отказался Дорофеев. Спросил строго: — Почему меня не послушал?

— Да я… я хотел… — смущенно заговорил Саша. — Но ведь близко свои… Ну, я… я не маленький с тетенькой сидеть… Тот солдат, Прягин, мне сейчас встретился.

— Встретился?

— Да. Я про вас спросил.

— Ну, и что он?

— Ничего не сказал, будто не слышал. Я — вас догонять! Боялся — не успею, пока тропа… Ну дайте, тоже понесу!

— Нет. Пулей лети на ферму. Лукерье скажи, чтобы сюда быстро. Тащить поможет. Понял?

— Понял! — Припустившись по тропке, Саша мигом скрылся из виду.

Дорофеев упрямо продолжал тащить Галиева. Тот, было притихший, — но, наверное, боль опять взялась за него — взмолился:

— Передышку дай! Пока тетка придет.

— Что ждать? — тяжело выдохнул Дорофеев. — Быстрей дойдем — тебе скорей легче станет, — и, не видя уже света в глазах, но не сбавляя шага, шагал, шагал. Все ниже сгибался под ношей. Все больше боялся — не упасть бы. Но шел.

Появится ли Лукерья Карповна — в этом Дорофеев не был уверен. Мало ли что? Может, ушла куда, — и поэтому надеялся лишь на свои силы. Но насколько хватит их?

Он уже решил передохнуть. Но впереди на тропе показались торопливо идущие навстречу Саша и Лукерья Карповна. На плече она несла две жерди, обмотанные пестрым рядном.

С помощью Лукерьи Карповны Дорофеев осторожно опустил раненого. Перекинул на плечо ремни карабина и автомата, изрядно намявшие затылок. Поправил на груди сбившийся вбок сверток — шелк на ощупь был влажным и горячим, наверное, пропотел. Из принесенных Лукерьей Карповной жердей и рядна сделали нечто вроде носилок. Галиева уложили на них. Когда его подымали, чтоб нести, — сзади Дорофеев, а спереди Саша и Лукерья Карповна — она, обернувшись, сказала:

— А що ж, товарищ тот ваш? Чудной он який-то! Вернулся до хаты, пытаю, чого от вас отбився, — мовчит. Услыхал, як Сашко до вас мене кличе, — подався куда-то. Окликала — не отозвався. А я понадиялась — подсобит.

Дорофеев промолчал. Подумалось: «Со стыда, что ли, Прягин с фермы убежал? Неужто совесть заговорила? Кто его знает…» Встревожился: «А если немцам попадется? Не выдаст ли?» Обеспокоенный, спросил Лукерью Карповну:

— Где раненого спрячем?

— Та де ж? В хате.

— Не годится. А вдруг — немцы?

— Та якие до мени нимцы?

— Нет! Потайное место надо.

— Ну що ж, — согласилась, подумав, Лукерья Карповна. — Яку-нибудь схрону зробим… Ой, то ж вот он, товарищ-то ваш!

От фермы по тропе навстречу быстро шел, почти бежал Прягин.

— Ну вот! — воскликнул он, подбегая. — Я не о том ли говорил?

— Говорил, верно, то, да думал другое! — отрезал Дорофеев. Прягин сразу как-то сник. Пряча глаза, молча взялся за носилки спереди, рядом с Лукерьей Карповной. Галиев, удивленно приподняв с носилок голову, покосился на Прягина.

Теперь дело шло быстрее: раненого тащили четверо, если считать и Сашу. Еще несколько минут — и впереди меж стволами показались постройки фермы.

Поискав подходящее место, общими усилиями оборудовали хорошо замаскированную узкую пещерку, вернее нору, в старой, сверху уже поросшей травой скирде соломы, на отлете от фермы, близ леса.

Лукерья Карповна, сбегав за чистыми тряпками, заново перебинтовала рану. Галиева перенесли в его убежище. На всякий случай Дорофеев положил рядом его карабин.

Несмотря на то что Прягин, как и все, принимал участие в хлопотах, Дорофеев за все время не сказал ему ни слова. Несколько раз Прягин пытался заговорить с Дорофеевым. Но каждый раз подавленно замолкал: тот как бы не замечал его.

Наконец все было готово.

Галиев больше не стонал, стал спокойнее: боль в разбереженной ноге, видно, поутихла. Но боялся пошевельнуться: при малейшем движении боль вспыхивала вновь. Вероятно, задета кость. А может быть, после того, как он споткнулся в лесу, осколок, засевший в бедре, повернулся так, что давит?

Дорофеев был очень озабочен тем, что Галиева некому будет лечить. Лукерья Карповна успокаивала:

— В Гречанивку сбегаю, до фершала, Матвия Остаповича. В сорок першем окруженцы у нас ховались — лечил. Не откажет. Зараз побегу.

— А как их оставишь? — показал Дорофеев на Галиева, лежащего в соломенной пещере-норе, вход в которую еще не закрыт, на Сашу, сидящего возле: — В случае перепрятать — как без тебя?

— Я же тут буду… — нерешительно заговорил Прягин.

— Лучше б не был! — оборвал его Дорофеев. — Нечего тебе здесь!

Лицо Прягина залилось огнем. На его жилистой шее дернулся желвак. Несколько секунд Прягин молча стоял, опустив глаза, и сомкнутые тонкие губы его дрожали. И вдруг он резко отвернулся, сбивчивыми шагами пошел, почти побежал прочь, куда-то за скирду. «Еще обижается!» — с неприязнью посмотрел Дорофеев вслед.

— Ну, что ж… — наклонившись к Галиеву, проговорил он, в голосе его прозвучала грусть. — Пора. Пойду.

— Один? — с тревогой спросил Галиев.

— Не пропаду…

Дорофеев подумал-подумал, посмотрел вокруг: не видать ли Прягина? Ну и хорошо! Сел на солому, поближе к Галиеву, позвал Лукерью Карповну:

— Поди-ка сюда… Видишь? — вытащил из-за борта шинели заветный сверток, показал. — Теперь одно остается — здесь спрятать. А я пойду…

— Ой, лышенько, та куда ж?! — воскликнула Лукерья Карповна. — Не дай боже, нимцив повстречаешь. Ховались бы вы туточки уси, пока наши прийдут…

— Нельзя. Дойти должен. — Дорофеев объяснил почему.

— Верно говоришь! — подтвердил Галиев.

— А ты, Лукерья Карповна, — Дорофеев понизил голос, — знай: великую тайну тебе доверяем. И тебе, пионер! Кроме вас да Галиева, пока наши не придут, ни единая душа знать не должна. Понятно?

Дорофеев сбросил плащ-палатку. Протиснулся в проверченную для Галиева посреди скирды нору. Разгреб солому до земли. Вытащив оставшийся от Вартаняна нож, вырыл им тесную, но глубокую ямку. Тщательно завернул знамя в плащ-палатку, уложил в ямку, засыпал. Сверху набросал соломы.

— Готово! — Дорофеев вылез из норы, стряхнул с себя солому, взял автомат. Обвел взглядом лица женщины, мальчика, товарища: — Так храните тут.

— Сохраним, — пообещал Галиев. Он тяжело передвинулся, закрывая собой место, где зарыто знамя. — Как на посту буду… А ты придешь в полк — скажи про меня. Чтоб не писали в Казань: пропал. Я не пропал!

— Будь спокоен! — заверил Дорофеев. — О каждом что следует скажу… Ну, счастливо!

— С богом тебе! — вздохнула Лукерья Карповна.

Галиев из своей норы, Лукерья Карповна и Саша смотрели, как уходит Дорофеев — твердым, ровным шагом, ни разу не оглянувшись. Вот он уже почти дошел до кромки леса, обступившего ферму, через несколько секунд скроется в нем… Но что это? Вслед за Дорофеевым бежит откуда-то появившийся Прягин. Догнал. Оба остановились.

— Чего тебе? — спросил Дорофеев.

— С тобой я… — сбивчиво заговорил Прягин. Он торопился, словно боялся, что Дорофеев не захочет выслушать. — Ты ж теперь со знаменем один…

— О нем и обо мне — не твоя печаль.

— Ты выслушай! — умоляюще глядел Прягин. — Как на себя, на меня положись… Не подведу!

— Подведешь. Нельзя тебе верить.

— Можно! — ресницы Прягина вздрогнули, на худой шее передернулся желвак.

Дорофеев молчал, пристально глядел Прягину в глаза. Выражение суровости и недоверия не сошло с лица Дорофеева. Он помолчал еще секунду-другую, жестко сказал:

— Нет. Лучше уж я один.

— Что же… — тонкие губы Прягина тряслись мелкой дрожью, и оттого слова, произносимые им, получались невнятными. — Не доверяешь, значит?.. Чем тебе доказать…

— Чего доказывать! — Дорофееву тягостен был весь этот неожиданный разговор, он спешил закончить его. — Ну, я пошел.

— Погоди! — Прягин рывком снял с пояса запасный диск автомата. — Возьми.

— Давай. — Дорофеев прикрепил диск на своем ремне. Сдержанно поблагодарил: — Спасибо.

Прягин сделал последнюю попытку:

— Я с тобой…

— Нет!

— Твердокаменный ты! — губы Прягина скривились в усмешке.

— Какой есть… Уж лучше камень, чем дерьмо! — Дорофеев повернулся и быстро пошел к лесу.

Глаза Прягина блеснули обидой. Он порывисто сделал вслед Дорофееву шаг, другой — и, словно удержанный невидимой рукой, остановился.

Дорофеев шагал широко, не оглядываясь. Он не жалел, что обошелся с Прягиным круто. Но, может быть, все же не так им следовало расстаться? А, чего там!..

Пошел быстрее. Теперь, если и оглянулся бы, уже не смог бы разглядеть лица Прягина. Но если бы смог, наверное, понял бы, что у Прягина сейчас на душе?

Лукерья Карповна, Галиев и Саша видели: Дорофеев подошел вплотную к лесу, еще шаг — скрылся в нем. А Прягин, не дошедший до опушки, стоит, смотрит вслед, и рука его теребит ремень автомата. Но вот он рывком сдернул с шеи автомат и пошел тоже в лес.

Лукерья Карповна удивилась:

— Чого вин?

14

Заметно темнело. Один, отпустив связного, Ракитин возвращался на свой НП. Шел уже знакомым путем — вдоль опушки сосняка, кустами. Медленно, словно нехотя, накрапывал дождь. По краю плащ-палатки, по голенищам шуршали на ходу скользкие, голые прутья.

За эти предвечерние часы он обошел чуть ли не весь передний край. Он тщательно сделал сегодня все, что требовали его обязанности. Детально осмотрел позиции, дал указание перераспределить огневые средства там, где, по его мнению, они были размещены не совсем удачно. Делая все это, Ракитин старался, чтобы все видели его таким, каким привыкли видеть обычно, строгим, но сдержанным, никогда не позволяющим себе говорить раздражительно.

Встречаясь с офицерами, солдатами-наблюдателями, с дежурившими на огневых пулеметчиками, Ракитин старался со всеми говорить лишь о деле. Но хотел он или нет — невольно возникал разговор о том, что тревожит весь полк. То один, то другой, с кем разговаривал Ракитин, упоминали, что их уже допрашивал следователь дивизионной прокуратуры. Ракитин был доволен, что следователя не заставал. По крайней мере, тот не подумает, что командир полка пытается как-то повлиять на ход следствия.

Разговаривая с людьми, Ракитин видел, что никто не считает виноватым ни его, ни себя, ни кого-либо другого. Но всем понятно: закон есть закон. И он чувствовал: как и ему, каждому не терпится — пусть скорее возобновится наступление, кончится томящее душу бездействие. Конечно, наступление не прогулка. Не все из тех, кто так ждет наступления и примет участие в нем, доживет до его результатов. Каждый это хорошо знает. Но ведь каждый, как всегда, надеется: его минует  э т о, как миновало прежде. И каждый понимает — в движении, в действии, в бою уже перестанет нависать над головами всех то, что нависает сейчас — не до того будет… Да и это ли главное? Главное — вперед. Исполняй свой долг — так легче перенести все вины, все беды, если они есть. Что ни случилось бы, думай о том, как ты пойдешь дальше. Именно это, знал Ракитин, сегодня внушал солдатам, внушал настойчиво и душевно, неутомимый Себежко, внушали все политработники и рядовые коммунисты. Внушал и сам Ракитин. И по настроению людей, с которыми он разговаривал, он ощущал, что это дает свои плоды.

Мыслью о наступлении, ставшем за последние месяцы нормой жизни, жили сейчас все. Ракитина спрашивали: когда начнется?

И общая беда и обостренная ею жажда наступления — все это за сегодняшний день еще теснее сблизило Ракитина с людьми.

Несколько часов назад стремившийся уединиться, не видеть никого, он сейчас не смог бы вынести сколько-нибудь продолжительного одиночества.

Когда Ракитин подошел к своему наблюдательному пункту, сумеречная дымка уже наползала на поле, на его дальний край, где противник. Пожалуй, незачем оставаться на НП: ночью, в часы затишья, там достаточно дежурного офицера и наблюдателей. Побыть на НП до темноты, потом немного передохнуть… Впрочем, он не очень надеялся, что сможет заснуть, хотя прошлой ночью совсем не спал.

Сидевший у входа на НП телефонист, увидев Ракитина, привстал, показал:

— Вас дожидаются.

Ракитин глянул. На миг защемило сердце. В дальнем конце окопа, на том месте, где до ухода сидел он сам, теперь сидит знакомый капитан, следователь, просматривает какие-то листки. Протоколы свои, которые в батальонах писал?

Следователь, увидев Ракитина, торопливо сложил листки. «Нужны мне твои секреты!» — про себя усмехнулся Ракитин. Подошел, спросил, как ему казалось, спокойно:

— Продолжаете?

— Уже кончил… — следователь встал, с неловкой поспешностью засовывая в раскрытую полевую сумку бумаги. — Я опросил всех, кого необходимо…

— Я вам нужен?

— Да. Требуются и ваши показания. — Капитан проговорил это каким-то извиняющимся тоном. Но Ракитин не уловил этого тона, не заметил и сочувствия, которое мог бы ясно увидеть в глазах капитана, если бы без предубеждения посмотрел в них.

Ракитин не знал, что следователь, опросив многих, обрадовался, не найдя доказательств, что кто-либо, в том числе и Ракитин, проявил малодушие. Но он, к своему огорчению, не располагал доказательствами, что те, кто защищал знамя, также не оказались малодушными. Сердцем следователь поверил замполиту, майору Себежко, который сказал ему: «За лейтенанта Холода, за бойцов его своей партийной совестью ручаюсь. Живыми знамя врагу не отдадут». Верил. Но одной веры для следственного заключения мало. Нужны факты. А их нет. Да и вряд ли найдутся. А как хотелось бы найти!.. Однако не будешь же говорить это человеку, которого ты должен сейчас допросить по всей форме.

Лишь выражение строгой официальности видел Ракитин на лице следователя. Он был в эту минуту все еще убежден, что следователь считает своим долгом не верить ему, сомневаться во всем и уж, конечно, ни в коем случае не сочувствовать ему.

Ровным и, как казалось Ракитину, нарочито бесстрастным голосом следователь задавал вопросы. Сначала Ракитин отвечал настороженно. Однако немного погодя настороженность прошла. Чего, собственно, остерегаться? Нет же нужды врать. И нет смысла бояться, что следователь поймет что-либо неправильно. Ведь все так ясно…

Отвечая на вопросы и глядя, как следователь пишет протокол, Ракитин все больше понимал: капитан делает это без всякого предубеждения — ведь к тому не было и нет никаких причин. Впрочем, это вовсе не порождало у Ракитина надежд, что следователь будет добрее, сделает выводы помягче. Да Ракитин и не очень верил, что даже самые благожелательные выводы смогут помочь. Важен факт. А факт не изменишь: знамя потеряно. Холод доложит командующему, командующий доложит дальше, «наверх». А для «верха» подполковник Ракитин лишь один из многих сотен, если не тысяч, командиров частей. «Верх» решит со всей строгостью, в назидание другим.

И все-таки, когда следователь кончил писать, Ракитин, будто забыв на миг, что перед ним на этот раз не просто знакомый капитан из прокуратуры, не удержался, спросил:

— И каково окончательное заключение?

— Его даю не я, — сдержанно ответил капитан. — Моя обязанность доложить обстоятельства…

— Но ваше личное, — Ракитин сделал нажим на этом слове, — ваше личное впечатление?

— Мое впечатление значения не имеет, — чуть помедлив, сказал капитан несколько суховато. Ракитин почувствовал неловкость вопроса. Он уже раскаивался, что задал его.

А капитан, пытливо поглядев Ракитину в глаза, как-то сразу подобрел взглядом.

— Суть не во впечатлениях, — голос капитана прозвучал уже несколько мягче. — Обстоятельства…

— Против нас?

— Да… Если бы было известно, что знамя погибло при боевых обстоятельствах, или были бы хоть какие-нибудь данные, что оно не потерялось, или тем более не захвачено врагом…

— А может быть, оно и не захвачено.

— Как ни жаль, подтвердить это нечем, — с заметным Ракитину огорчением проговорил капитан. — Если бы имелась хоть малейшая возможность доказать… Вот, например, мне известен случай: в одном полку в повозку со знаменем попал снаряд, знамя сгорело. А чем было доказать, что его не потеряли? Свидетели-то все те, кого винят. Хорошо — экспертиза сгоревших тканей подтвердила. Но в вашем случае… — капитан сочувственно повел рукой. И тут же, словно спохватившись, что нечаянно вышел из рамок своего официального отношения к Ракитину, протянул ему исписанный лист, авторучку:

— Прочтите и подпишите, товарищ подполковник.

Быстро, не вчитываясь, Ракитин пробежал написанное. Положив лист протокола на подставленную капитаном сумку, твердо, с нажимом, расписался:

— Все правильно.

15

«Неужто пропадать? Нет, врешь!» — Дорофеев дернулся, силясь вырваться из леденящих объятий. Но тщетно.

Трясина держала цепко. Уже почти по грудь увяз в ней.

Осторожно положив автомат на примятые камышины, ухватился обеими руками за шершавые, холодные стебли. Попробовал подтянуться. Волглый, омертвевший камыш податливо сминался под пальцами. Подтягивался, а камышины словно ползли навстречу, не давали опоры, рвались.

Застывшими пальцами с трудом раздернул узел шнура на шее — сбросил с плеч вмявшуюся в трясину, тянущую вниз плащ-палатку. Чуть посвободнее. «Лечь на бок, ползком…» Попытался, но только еще глубже погрузился. Опоры не было.

Дорофеев обессилел. Тело сжимал, как в ледяных тисках, холод, а на лбу выступил пот, под пилоткой жарко… Нет, не выбраться. Все камышины вокруг оборвал. А что толку? Закричать? Дать вверх очередь из автомата? Но кто услышит? Кто придет? А если немцы?.. Нет, нельзя кричать!.. Эх, если бы кто-нибудь из своих близко оказался, руку протянул бы… Может быть, только в этом месте такая бочажина, а дальше твердо? Всего на два — три шага сдвинуться бы — и спасен… Но никого из своих возле нет. Мог бы Прягин быть… Да ведь сам его отогнал!.. А правильно ли с ним обошелся? Но как же иначе? Струсил, сбежал — что уж такому верить? Будь Прягин здесь — еще и бросил бы в болоте, побоялся, как бы самому не утопнуть. А может, и нет? Все-таки свой. Неужто солдат солдата покинул бы? Но что там о Прягине…

С горьким отчаянием смотрел на высящийся перед ним серовато-бурый камыш с острыми, поникшими листьями, вскидывал глаза к пасмурному, быстро темнеющему небу.

«Пропаду — кто узнает?..»

Ног уже не чувствовал. Коченели руки. С трудом шевелил одеревенелыми, черными от болотной грязи пальцами, чтобы снова — в который раз! — ухватиться за ближние камышины, попытаться вылезти. Но все стебли, до которых мог дотянуться, были им уже оборваны, вмяты в трясину…

Из последних сил рванулся вперед, погрузил ладони в леденящую жижу, яростно разгребая ее. Шаг, хотя бы один шаг!

Ему удалось немного продвинуться вперед. Но топь продолжала засасывать еще быстрее. Злая, неодолимая сила тянула вниз, в леденящую пучину.

Вот болото стылым языком лизнуло шею. Вот подбородка коснулось. Хриплый крик вырвался у Дорофеева. Тотчас же рот закрыло холодное, плотное, мокрое. И с ужасом подумал: «Все. Конец».

16

— Будете ужинать, товарищ подполковник?

— Нет.

Ординарец потоптался у порога, тихонько вздохнув, вышел.

Ракитин сел на скрипучую скамью. Оперся локтями о стол — тот самый, за которым сидел в прошлую ночь. На столе стоит тот же телефонный аппарат. И так же тянется огонек плошки. Но только теперь он — красноватый, неровный. В его тусклом свете еще более глубокой кажется щель в доске стола. И еще более густыми — тени, медленно качающиеся на бревенчатых щелястых стенах.

Рассеянным взором следил Ракитин за ними, положив голову на сжатые кулаки…

Не спалось. Может быть, все уже решилось? Следователь, присланный во второй половине дня, опросив многих, в том числе и Ракитина, ушел, наверное, уже доложил дивизионному прокурору, тот представил результаты Холоду, Холод доложил выше… Ну что ж? Так поступил бы и Ракитин, будь он на месте Холода: служба.

Только почему Холод не позвонил ему? Разумеется, не обязан. Но ведь есть обязанности и не по службе…

…Возможно, сон все-таки коснулся Ракитина. Во всяком случае, прошло какое-то время, в течение которого он не думал ни о чем, не видел ничего.

Он вздрогнул от скрипа открываемой двери. Обернулся.

Командир дивизии! Зачем?

Встал.

— Сиди, сиди! — полковник Холод подошел к столу и, поздоровавшись, сел напротив. Спросил не спеша:

— Как воевали сегодня?

Ракитин кратко доложил о результатах дня.

— Так… — протянул полковник. Пальцы его правой руки медленно пошевелились, легонько постучали по щербатой столешнице. Ракитин ожидал: сейчас Холод еще о чем-нибудь спросит или сам скажет что-либо. И станет ясно, зачем он явился среди ночи.

Холод молчал. Выражение какой-то отрешенности лежало на его сухом, прорезанном прямыми складками лице. Но вот, перестав постукивать пальцами, Холод спросил:

— Из ваших… вернулся еще кто-нибудь?

— Нет. С прошлой ночи — никого.

Услышав ответ, Холод, как бы пряча глаза, склонил лицо — и Ракитину показалось, что седые виски Холода еще белее, чем прежде. «О сыне спрашивал», — догадался Ракитин. Ему стало стыдно мелькнувшей утром мысли, что Холоду сейчас легче, чем ему. С жалостью и болью смотрел на опущенное лицо Холода. «Еще надеется… Поэтому и спрашивает. А о знамени?.. Да может быть, он и о знамени спросил. Но чем мы поможем друг другу?»

Холод вновь поднял лицо. Будто через силу выкладывая слова, проговорил:

— Я должен доложить наверх… Прокуратура уже оформила.

— Что ж… — вынужденно улыбнулся Ракитин. Хотел сказать: «Понимаю, тебе горше моего…» И не терпелось спросить: «А может быть, считаешь — распорядись я в прошлую ночь иначе, твоего горя могло и не случиться?»

Но не сказал и не спросил.

Хотя узы давней дружбы меж ними остались по-прежнему крепки, но состояние подчиненности одного другому невольно сказывалось на их отношениях. Внешне это выражалось в том, что Ракитину было уже неловко, хотя бы и с глазу на глаз, обращаться к Холоду на «ты». Обращение же на «вы» казалось неестественным. Поэтому Ракитин не употреблял ни «ты», ни «вы». Холод же продолжал обращаться на «ты», стараясь побудить Ракитина к тому же. Однако и в этом, как и в другом, былая простота их отношений не восстановилась. Поэтому-то Ракитин сейчас только мысленно сказал Холоду то, что желал бы сказать. А вслух лишь спросил:

— Что теперь говорить людям?

Холод не ответил. Когда он минувшей ночью доложил командующему армией о случившемся, тот сразу же приказал: «Немедленно расследовать, судить!» Холод попросил отсрочки: может быть, о знамени станет известно что-нибудь? «Двадцать четыре часа!» — неохотно согласился командующий. Сейчас эти часы истекают. Истекут — командующий доложит выше. А что тогда? Останется ли жить полковой коллектив с его духом, традициями, коллектив, в котором вырос Холод, в который он отдал и сына? Холод не говорил и не хотел говорить Ракитину о своих опасениях. Но что тянуть? Ожидание удара только утяжеляет его. И Холод сказал.

Выслушав, Ракитин тяжело опустил руки на стол. Взгляд его был обращен на Холода. Но как будто не было сейчас перед Ракитиным ни Холода, ни этого щербатого стола, ни бревенчатых, тускло освещенных плошкой стен вокруг… Видел сейчас он лишь однополчан, сидящих в окопах, вырытых за день вдоль лесной опушки, видел солдат и офицеров, чья честь и судьба вручены ему.

Острая боль и за себя, и за них, которые так верили ему и всегда беспрекословно шли за ним, пронзила его в эту минуту почти физически ощутимо.

Текли минуты. Холод и Ракитин молчали. У каждого было свое горе. И было это сдвоенное горе так тяжко, что бессильны были бы слова утешения.

— Время… звонить командующему… — первым нарушил молчание Холод.

— Звони. — Ракитин произнес это твердо. — Звони, — повторил он, не заметив, что обратился к Холоду на «ты», как всегда обращался когда-то. — Прямо отсюда можно, через штадив. — Ракитин показал на телефонный аппарат.

— Да, пожалуй, — согласился Холод.

Взяв трубку, Ракитин приказал своим связистам соединиться со штабом дивизии и, когда это было сделано, передал трубку Холоду. Тот распорядился соединить его с командующим армией. Но оказалось, что телефон командующего занят. Холод сказал, чтобы ему позвонили, как только телефон освободится, и положил трубку.

— Дали довоевать хотя бы… — вздохнул Ракитин.

Холод промолчал. Вытащил из кармана шинели помятую надорванную пачку «Беломорканала». Протянул Ракитину:

— Хочешь?

— Нет.

Холод стал доставать папиросы из пачки. Вдруг его пальцы дрогнули, стали неловкими. Ракитин не знал — Холоду вспомнилось: «Позавчера в полку был, из этой пачки с Алешкой закуривали…»

Холод никак не мог выудить папиросу из пачки. Да и папиросы как на грех оказывались все ломаными. Наконец нашел целую, прикурил от плошки.

Резко прогудел телефонный зуммер. Вынув изо рта папиросу, Холод схватил трубку. Послушал и уже спокойно передал ее Ракитину:

— Не мне. Твои.

Ракитин нехотя взял трубку:

— Пятый слушает.

Холод видел, как вздрогнула приложенная к уху Ракитина трубка, а лицо, только что такое застывшее, оживилось.

«Что еще стряслось?» — забеспокоился Холод. Но выражение лица Ракитина было таким, что у Холода неожиданно для него самого вновь вспыхнула притухшая было искорка: «Вдруг об Алеше что?»

— Сюда! Немедленно! — четко проговорил Ракитин в трубку и каким-то несвойственным ему лихим движением положил ее.

Колея, наезженная по лесу лишь сегодня, едва различалась в ночной темноте. По ней, приглядываясь, чтобы не сбиться, шли не спеша Дорофеев и Прягин в полковые тылы, каждый в свое подразделение. Оба только что доложили командиру полка обо всем и передали ему планшетку убитого лейтенанта и документы Вартаняна.

Они шли молча, не вспоминали о пережитом, но мыслями каждый был еще в недавнем.

…От фермы Прягин поспешил все же за Дорофеевым. Прягина гнал страх. Не тот, который еще недавно побуждал отстать, спрятаться, отсидеться. Нет, страх перед своей совестью. Будь Прягин один — этот страх, может быть, так и остался бы в нем подспудным, сильнее которого желание уцелеть, выжить. Но за последние часы многое заставило его взглянуть на себя другими глазами. Взглянуть так, как, может быть, он еще никогда не смотрел на себя. Беспощадные слова Дорофеева. Молчаливый укор Галиева. Недоуменный взгляд ясных мальчишеских глаз Саши. Осуждающий вопрос Лукерьи Карповны: «Что же ты товарищей покинул?» Теперь Прягин сильнее всего, больше чем пули, боялся, что Дорофеев, придя в полк, расскажет о нем все, — и тогда уже ничем не оправдаешься ни перед людьми, ни перед собой. И он спешил, пока не поздно, догнать Дорофеева, помочь ему доставить в полк знамя, которое, как полагал Прягин, несет Дорофеев.

Следы Дорофеева отчетливо виднелись на сырой лесной почве. Идя по ним — никаких других он не встречал и сбиться не опасался, — Прягин дошел до камышовой заросли, углубился в нее. Следы начали теряться в топкой почве среди камыша. Но Прягин брел, пытаясь угадывать следы по темным пятнам воды, заполнившей их, по надломленным камышинам. Но вот следы потерялись совсем. Прягин в нерешительности остановился. Постоял. Побрел наугад. Вдруг услыхал неподалеку короткий сдавленный крик. Понял: Дорофеев! Он в беде! — и бросился туда, откуда послышался крик. Впереди глухо булькнуло. Раздвинув камыш, увидел: в бурой болотной жиже ворочается заляпанная грязью, растопыренная на широкой голове пилотка. Окликнул: «Дорофеев!» Сообразив, Прягин отстегнул с одного конца ремень автомата: «Хватай!» Выбросив наверх черную от болотной грязи руку, Дорофеев уцепился за конец ремня. Прягин потащил…

За бочажиной, чуть не погубившей Дорофеева, болото было менее топким. Они прошли его, поднялись на сухое место, в кустарник, наткнулись там на окоп с несколькими бойцами. Это оказались солдаты соседней части. Прягина и Дорофеева провели в находившийся поблизости, на фланге, батальон их полка…

Вот и развилка. Прягину влево. Дорофееву — вправо.

Остановились.

Дорофеев зябко поежился. Его шинель и вся обмундировка были еще влажны: сушился пока что только на ходу.

Сладили самокрутки, закурили — табаком и спичками они уже разжились. Молча затягивались. То разгораясь, то притухая, мерцали два крохотных огонька, не освещавшие даже лиц.

— Как там Галиев сейчас? — вспомнил Прягин.

— Ничего, Лукерья надежная. Обиходит. И за Сашком присмотрит.

— Досталось мальчику, — вздохнул Прягин. — Очень я за него опасался.

— А я считал — для блезиру ты. Чтоб не идти.

— Я догадывался, что у тебя такое мнение. Только я в самом деле… У меня ведь свой такой же.

— У меня — двое… — Дорофеев помолчал, выдохнул дым. Признался вдруг: — Вот Сагуляк мне все покоя не дает… — С силой затянулся. В красноватом отсвете выступили из тьмы его широкие скулы, мясистые губы, крупный нос — и вновь потерялись в ней.

И снова оба молчали. А еще осталось невысказанное. Прягин еще не был уверен, до конца ли простил его Дорофеев? Может быть, он и руки не подаст?

Дорофееву хотелось сказать Прягину напоследок какие-то добрые слова. Но не любитель солдат до обильных сердцеизлияний. О товарище, как и тот о нем, судит не по словам — по делу. Видно дело — виден и человек.

Дорофеев затянулся последний раз, бросил цигарку. Протянул руку:

— Ну, бывай. Извини, коли что.

— Ты извини! — Прягин, обрадованный тем, что Дорофеев подал ему руку, крепко пожал ее. — Еще встретимся?

— Не без того. Чай, в одном полку служим.

* * *

А Ракитин и Холод еще сидели за тем же столом. После того как стало известно, что знамя цело, Ракитин словно помолодел за несколько минут. Будто мягче стали прямые, резкие складки по краям его крепкого рта, словно оттаял взгляд.

Но рука Холода тяжело лежала на потемневшей от влаги планшетке Алексея, которую принес повар Дорофеев. И Ракитину казалось неуместным сейчас слишком явно показывать свою радость. Но ему но терпелось тотчас же, не медля, поделиться радостью со всеми, с кем делил недавнее горе. Те два солдата, Дорофеев и Прягин, конечно, уже рассказали всем, кого встретили… Но на передовой-то еще не известно… Наверное, еще и Себежко не знает — он где-то в батальонах. Ему надо первому сказать.

Осторожно, стараясь не тревожить задумавшегося Холода, Ракитин протянул руку к трубке. Почувствовал вопросительный взгляд, сказал тихо:

— В батальоны сообщу…

— Минутку. — Холод взял трубку.

«Командующему?» — ждал Ракитин. Но Холод приказал связистам соединить его сначала с прокурором дивизии.

Кратко, без единого лишнего слова, как он привык говорить, Холод сказал прокурору: знамя цело, дело прекратить.

Соединиться с командующим удалось не сразу: линия от штадива до штаба армии оказалась занятой.

Холод терпеливо ждал, пока прогудит телефонный зуммер, возвещающий, что линия освободилась. По настороженному взгляду Ракитина, по чуть приметному подрагиванию его тесно сомкнутых губ Холод догадывался: тот хочет что-то сказать, но сдерживается.

— Что? — спросил Холод. — Еще не успокоился?

— Пока нет, — разомкнул губы Ракитин. — Знамя доставить надо.

— Когда и как?

— Пошлю тех двоих солдат с разведчиками на ферму. Принесут.

— Через немецкую передовую?

— Проберутся. Ночь.

— Нет. — Холод положил на стол тяжелую ладонь. — Незачем теперь рисковать. Начнем наступать, продвинемся — тогда и возьмете.

Резко, требовательно прогудел зуммер. Холод снял с аппарата трубку: линия свободна.

Холод доложил командующему по-обычному немногословно. Закончив, сказал Ракитину:

— Командующий велел повара этого к награде представить.

— А теперь звони своим. Утешь народ…

Разыскивая по проводу замполита, чтобы тот сообщил всем остальным радостную весть, разговаривая с комбатами, которым он сообщал эту весть сам, Ракитин, поглощенный всем этим, как бы забыл на время, что Холод по-прежнему сидит за столом напротив.

Но вот Ракитин кончил говорить. Положил трубку, взглянул на Холода — и стыд ожег его: как можно радоваться чему-то и не думать, что горе твоего друга остается совсем свежим, кровоточащим. Утешить бы! Утешить самыми сильными, самыми действенными словами. Но какие слова могут тут помочь?

А Холод сидел безмолвно, опустив взгляд к планшетке сына. Медленно перекладывал ее в руках и рассматривал то с одной, то с другой стороны. Ракитин уже знал, что именно так тщательно рассматривает Холод: две пулевые пробоины. В Алексея были эти пули? Или в того, с армянской фамилией, бойца, который потом нес планшетку и чья солдатская книжка и комсомольский билет, положенные в планшетку Дорофеевым, лежат теперь на столе. «Что уж рассматривать, — с болью за Холода подумал Ракитин, — той ли, этой ли пулей Алексей убит… Убит, и никуда от этого не денешься…» Не знал Ракитин: Холод, напряженно разглядывая пробоины, все ищет, ищет для себя хоть ниточку надежды: «А может, эти пули не в Алешу?.. Мало ли на войне случается? Видели — убит, а окажется — жив…» Так обнадеживало сердце. Но разумом Холод понимал: следует верить солдатам, принесшим Алешину планшетку.

Ракитин, уже кончивший говорить по телефону, с острой жалостью молча наблюдал, как Холод расстегнул набухшую от влаги планшетку. Вот он осторожно, по одной, вынимает мокрые, слипшиеся бумажки. Одну придержал в руках, расправил. Посмотрел, отложил. Заметил взгляд Ракитина, показал на листок:

— Девушке своей Алексей… Гале… Не дописал.

— Невеста?

— Похоже… — Холод старательно уложил обратно в планшетку все бумаги, закрыл ее. — Что невеста? Другого найдет. А вот мать… — Холод в раздумье потер белый висок. — Не знаю, как напишу… Повременить разве?

— Да надо ли?

— Конечно, что уж… — согласился Холод. — Напишу. Только матери — они все равно не верят… Отвечал на запросы, знаю…

Холод порывисто встал, словно отрывая себя от горьких мыслей.

Встал и Ракитин.

— Ну что ж, — проговорил Холод. На лице его было уже обычное выражение служебной озабоченности и строгости. — Знамя ваше впереди, будем наступать. Артиллерия прибудет ночью. Спланируйте огонь. Готовность — к пяти.

ПРИМИ НАС, МОРЕ

Повесть

Есть под Севастополем место, на котором как бы замыкается круг всех событий его обороны и освобождения в дни Отечественной войны. Это место — мыс Херсонес.

Увидеть мыс, если ехать из Севастополя на Балаклаву, можно еще до того, как вновь увидишь море. На фоне неба — белесо-голубого, словно выцветший под ветром и солнцем матросский воротник, — издалека приметна тонкая вертикальная черточка на горизонте. Там, где она, — и есть мыс.

Чем дальше бежит дорога, тем резче эта черточка, а справа от нее — все чаще серебряные проблески моря. Чуть всхолмленная местность становится все ровнее, пустыннее. Глазу уже и зацепиться не за что. Разве промелькнут раз, другой несколько белых домиков, крытых черепицей. Теперь справа от дороги до самого моря, синее марево которого распахнуто уже во весь горизонт, лежит беловатое поле — без деревца, без единого кустика. Вертикальная черточка, которая была видна издалека, обретает явственные очертания: это высокий, как маяк, серый четырехгранный обелиск. Краткая надпись на нем гласит: он воздвигнут в честь наших воинов, разгромивших немецко-фашистских захватчиков на мысе Херсонес в мае 1944 года, за год до окончательной победы над врагом.

На поле, среди которого одиноко высится обелиск, не растет ничего, кроме крохотных, с вершок, колючих травинок. На нем и не может ничего расти. Все оно усеяно мелким щебнем, острыми камнями, некогда исторгнутыми из почвы силою взрыва, изъязвлено воронками, уже еле приметными, изрядно заглаженными временем. Воронка вплотную к воронке. Земля здесь многократно взрыта и перерыта безжалостным заступом войны. Тонкий плодородный слой выворочен, перемешан с камнем и железом.

Железо… Его здесь, может быть, не меньше, чем самой земли, — не оттого ли она красноватая, цвета засохшей крови. Если нагнуться и взять горсть неподатливой, сухой, жесткой почвы, пальцы обязательно ощутят меж ее шершавыми комьями угловатость осколков. Полусъеденные ржавчиной, они — и совсем крохотные, и огромные, с ладонь. Тут же — почти ставшие прахом клочья противогазных коробок, черные от времени патронные гильзы. Они крошатся, если к ним прикоснуться… Металлом омертвлено это поле давно минувшей битвы.

Что осталось на нем от тех, кто возомнил себя расой господ? Если приглядеться — в отдалении глаз отыщет пологие, еле приметные бесконечно длинные бугры. Будто великан пропахал когда-то через все поле множество широченных борозд, одну рядом с другой. За годы они оплыли, сгладились, поросли тощей, еле приметной травой.

Нет, это не борозды великаньего плуга остались на поле, а бесконечные ряды могил захватчиков.

В первые дни мая сорок четвертого года, когда наши войска штурмовали Севастополь и немцы уже поняли, что его не удержат, они, ища спасения, повалили к мысу Херсонес.

Севастопольские гавани были уже под нашим непрерывным огнем. Спеша к мысу Херсонес, немцы надеялись, что за ними туда придут транспортные суда. В районе мыса скопилось несколько десятков тысяч фашистов со всем вооружением, какое у них еще оставалось, с награбленным добром.

Дальше отступать им было некуда — высокий обрыв и волны, бьющие в красноватые скалы…

Неумолимый огонь батарей, яростные бомбовые удары, молниеносные налеты штурмовиков — так вершилось возмездие. От него на мысе Херсонес не ушел ни один захватчик.

Еще и теперь, через много лет, если подойти к самому краю кручи и взглянуть вниз, где меж ноздреватых глыб плещет волна, можно увидеть кое-где среди камней помятые, обглоданные морем черные остовы немецких машин. Ища спасения от карающего огня, гитлеровцы выскакивали из них — и машины, уже не управляемые, катились к обрыву, падали с него.

…Есть вблизи мыса небольшая бухта. Она окружена скалами, причудливо источенными волнами и ветром. Кто знает, в чем тут секрет, но вода в бухте имеет какую-то особенную голубизну. Не потому ли эту бухту так и называют — Голубой. В жаркие дни здесь многолюдно, манит необычной прозрачности прохладная вода, манят многочисленные сквозные промоины в скалах, словно двери, распахнутые в беспредельность моря. Мирным покоем дышит Голубая бухта. Ничто не напоминает глазу о днях войны. Глазу — да.

Но есть память сердца…

1

Июль сорок второго. Тяжелое время войны для нас… Немцы вели тогда свое самое яростное, третье по счету, наступление на Севастополь.

Защитники черноморской твердыни сделали все, что могли. Двести пятьдесят дней они стояли непоколебимо. Но силы были слишком неравны.

Враг прорвался уже на северную окраину, к Братскому кладбищу, где покоятся герои первой севастопольской обороны, к Малахову кургану, вплотную подошел к инкерманским штольням, в которых укрытые под землей от бомбежек работали на оборону заводы, размещались госпитали, склады.

Дальше удерживать город было невозможно.

Поступил приказ оставить Севастополь.

Берег на десятикилометровом пространстве между городом и мысом Херсонес стал местом, куда, выполняя приказ об эвакуации, отходили, отбиваясь от врага, тысячи бойцов с оставляемых ими рубежей.

— Это есть наш последний и решительный бой…

Огненные слова «Интернационала» не раз вспыхивали в те часы над полем у Херсонеса, над полем, которое дымилось от рвавшихся на нем фашистских снарядов.

— Это есть наш последний… — гремело над степью, прокаленной нещадным июльским солнцем. Подымались для отчаянных контратак матросы и солдаты. «Это есть наш последний…» — и последняя пуля, последняя граната летели во врага.

…Иванов и Василь Трында остановились: в нескольких шагах — крутизна, за нею сверкает море.

— Все, Вань! — сухими губами шепнул Василь, стянул с головы, комкая, побелевшую от пыли бескозырку и обессиленно опустился на горячую, колкую землю: его контузило с полчаса назад.

Вытянув бескозырку из стиснутых пальцев друга, Иванов надел ему ее снова. Круглое лицо Василя, его широкие, густые черные брови, ресницы, губы, оттопыренные уши — все было теперь одного, пепельно-серого цвета: смешались пот и пыль. Глаза были бессильно закрыты.

— Василь! — позвал Иванов. — Василь!

Но тот не отозвался.

Жаркий пот наплыл Иванову на глаза. Немцы идут следом. Вот-вот настигнут. Если бы пройти еще немного. До берега…

— Ты живой? — крикнул он в отчаянии. Схватил Василя за плечи, приподнял. В ремне автомата, висящего на плече Василя, запуталась рука. Перекинул автомат себе за спину. Два автомата и ни одного патрона…

Опустившись на колени, стиснув зубы от натуги, обхватил обмякшее тело, поднялся шатаясь. Руки Василя свисали, качались, мешали, ноги волочились, скребя ботинками каменистую почву.

Остановился перевести дух. Но Василя не опустил: поднять снова будет трудно.

— Подсоби! — окликнул пробегающего мимо матроса в тельняшке и армейских галифе с обмотками.

— Живым надо спасаться! — махнул матрос рукой.

— Да он живой.

Но матрос уже промчался мимо.

— Стой, шкура! — холодея от ярости, крикнул Иванов.

— Чего лаешься? — обернулся матрос. Лицо его блестело от пота. — Давай.

Вдвоем донесли контуженного до края обрыва и спустили вниз, под скалу, туда, где штилевая крохотная волна лениво плескалась о камни. Своей бескозыркой Иванов зачерпнул воды, смочил лицо Василю. Ресницы у того медленно приподнялись.

Под обрывом было полно народу: моряки, пехотинцы, артиллеристы, какие-то мужчины в штатском, несколько женщин — вместе с военными из Севастополя уходили и жители. Кое-кто пытался смастерить плотики — в ход шли железные бочки из-под горючего и ящики из-под снарядов. Надеялись, что с воды их, может быть, подберут свои корабли.

Но этих плотиков не могло хватить на всех: у кромки воды сгрудились сотни людей. Да если бы и на всех хватило, — далеко ли удалось уплыть? Чуть не каждую минуту небо наполнялось зловещим вибрирующим воем: немецкие истребители и штурмовики проносились совсем низко, их тени промелькивали вдоль берега по воде и камням.

Вечерней темноты ждали как спасения. Но до конца дня было далеко, во всю свою ярую силу палило безжалостное солнце. Наверху, в степи, еще слышались пулеметные очереди, разноголосица винтовок и автоматов. То бились последние заслоны, выполняя приказ: продержаться до темноты, не допустить противника к берегу. Все, кто собрался под обрывом, надеялись: когда стемнеет и перестанут летать немецкие самолеты — придут от кавказского побережья наши корабли и заберут всех.

Иванов с тревогой смотрел на неподвижно лежащего Василя: ничего не слышит, с трудом выговаривает слова, едва может шевельнуть рукой. Врача бы… Но где тут медики? Однако надо попытаться.

— Лежи, я сейчас, — предупредил он Василя.

Пошел под кручей вдоль кромки берега, у самой воды, присматриваясь к людям. Изможденные, черные от нещадного крымского солнца, многие в серых от пыли бинтах. Почти все с оружием, но уже бесполезным — стрелять нечем. Кто бродит, отыскивая товарищей, а кто просто сидит, глядя в пустынный сверкающий простор моря. А из-за края скалы посвистывают поверху, улетая куда-то в море, немецкие пули. Сколько немцам осталось досюда? Два километра? Километр? А может быть, и того меньше. Долго ли продержатся заслоны?

В тени между двумя выступами скалы, образующими подобие пещеры, Иванов заметил нескольких раненых, лежащих тесно друг к другу. Неподалеку пять-шесть армейцев ладили подобие плота. Ремнями, обмотками, бинтами они связывали несколько автомобильных камер и ящиков. Распоряжался этой работой высокий, лет тридцати, пехотинец. Из-под его разодранной спереди, но аккуратно подпоясанной гимнастерки белел свежий, еще чистый бинт. «Старшина!» — приметил Иванов четыре треугольничка в петлице его воротника и направился к нему.

— Для раненых плот! Только для раненых! — увидев Иванова, сердито крикнул старшина.

— Так у меня раненый и есть…

— Мало ли. Всех на плот не забрать.

— Да он же едва живой… Сестра! Сестра! — окликнул Иванов девушку в синем матросском берете и с медицинской сумкой на боку. — Помогите дружку моему, сестра.

— А где он?

— Недалеко.

Иванов зашагал к тому месту, где оставил товарища. Василь лежал, закрыв глаза, и пепельно-серое лицо его накрывала тень от скалы. Сестра положила ладонь на лоб. Василь даже не шевельнулся. Тогда она проверила его пульс:

— Контуженный? Тяжелая форма… Чем тут помочь?

Иванов взмолился:

— Хоть на плотик заберите!

— Не агитируй.

Она посмотрела вокруг и окликнула пожилого, дочерна заросшего солдата, который безучастно сидел, привалясь спиной к скале:

— Подмоги, папаша.

Втроем они донесли Трынду и положили рядом с ранеными. Иванов остался тут же. Он хотел сделать все, чтобы Василь попал на этот плот непременно, и взялся помогать тем, кто его ладил. Но дело уже шло к концу: материала удалось собрать только на небольшой плотик.

День подвигался к вечеру. Звуки стрельбы приблизились, но слышались реже. Видимо, немцы считали, что, прижатые к мысу Херсонес, остатки севастопольского гарнизона все равно обречены.

Наконец стало тускнеть серебро воды. Тени от скал погустели, вытянулись. От горизонта по небу раскинулись легкие перистые облака, и солнце, все более наливаясь алым, медленно скатывалось к уже чуть затуманившейся грани между морем и небом. Вот оно коснулось этой грани, снизу обозначенной синим, и синее смешалось с алым. Еще секунда, две — и от солнца остался лишь золотисто-малиновый отсвет. И сразу море померкло, из серебряного стало сизо-стальным, с чуть приметным красноватым оттенком. Невысоко над водой пронесся «мессершмитт». Сейчас, в сумеречном свете, он показался совсем черным.

Стрельба за кручей в степи почти затихла. Спешить немцам некуда…

Ночная синева все больше скрадывала горизонт, заполняла его, расплывалась по всему морскому простору, еще недавно такому ясному и светлому, и сотни воспаленных глаз напряженно всматривались в этот простор. Сотни ушей пытались в монотонном шуме неторопливых воли уловить хоть какой-нибудь звук, говорящий, что приближаются корабли.

Иванов сидел возле Василя и ждал.

Совсем стемнело. Изредка из степи доносился орудийный выстрел или глуховатая дробь пулемета.

Хриплый звук, исторгшийся из уст Василя, заставил Иванова вздрогнуть. Вот опять, еле слышно… Просит пить. Но где достать хотя бы каплю воды?

И вдруг мимо, прогремев сапогами по гальке, кто-то ринулся вниз.

— Корабли! — услышал Иванов. — Корабли!

Он вскочил и чуть не побежал к воде, куда, на ходу скидывая одежду и обувь, уже бежали люди. В синевато-серой полутьме проступало пять-шесть темных продолговатых силуэтов. «Морские охотники» — определил Иванов наметанным глазом.

Кинуться в воду, плыть к кораблям… А Василь?

Мимо, к воде, уже полз, скрежеща по гальке, плотик, облепленный толкавшими его людьми. Вот он уже сдвинут, с берега, качнулся на первой волне, принявшей его на себя.

Тяжелораненых подхватывали, чтобы положить на плотик. Распоряжался все тот же высокий старшина. Два солдата с забинтованными головами помогли Иванову втащить на плотик Трынду. Плотик тотчас же оттолкнули. Он ходко пошел, обгоняя плывущих людей.

По камням, по воде, поплескивающей меж ними, пробежал летучий отсвет. Из-за вершины скалы в сторону моря выметывались, мгновенно угасая, длинные искры. Немцы бьют трассирующими…

«А что, если «охотник» нащупают? — встревожился Иванов. — Успеть бы ему, тогда к утру Василь — в госпитале…»

Зловещие искры погасли. «Уйдет «охотник»!» — это немного успокоило Иванова и скребнуло по сердцу: «Эх, Василь, дружок. Увидимся ли когда?». За войну ни разу еще не разлучались. Бельбек, Мекензиевы горы, Северная сторона — всегда рядом. Патроны, махра, пайка хлебная — всем делились, одна плащ-палатка была на двоих, и риск в бою один…

Опустевший плотик шел уже обратно. Его гнал, стоя на одном колене и выгребая обломком доски, все тот же старшина. Ему помогал какой-то матрос, на котором не было ничего, кроме трусов и клочьев тельняшки.

Обгоняя других, Иванов вбежал в воду, чтобы помочь подтянуть плотик.

С берега ринулись люди.

— Только раненых! — закричал старшина, заглушая все голоса.

Еще несколько тяжелораненых уложено на шаткий, от первого же рейса разболтавшийся плотик. Он уже снова отвалил.

К маячившим в отдалении «охотникам» плыли многие. Иванов, зашвырнув в воду бесполезные теперь автоматы, свой и Трынды, и оставив на берегу ботинки, тоже поплыл. Повсюду вокруг на мутно-синеватой поверхности ночной воды чернели головы, и кто-то один кричал надсадно:

— Браты, не оставьте! Браты, не оставьте!

И как бы отвечая этому, наполненному отчаянием голосу, другой голос, похоже было — с катера, приказывал:

— В первую очередь раненых! Раненых сначала!

Вот уже виден ближайший из «морских охотников». Вокруг него на темной, медленно колеблющейся воде полно голов — обнаженных, в бескозырках, в пилотках, — чем ближе к «охотнику», тем голов больше. Под бортом катера — плотик. С него все раненые уже сняты. А к «охотнику» плывут люди — еще и еще…

Сделав несколько сильных бросков, Иванов почти доплыл до «охотника», осталось метров пять. С катера тот же голос, крикнул:

— От борта! Корабль перегружен!

Но люди продолжали подплывать, пытались вскарабкаться на «охотник». Иванов теперь, вблизи, хорошо видел: будь волна чуть посильнее — захлестнет палубу, на которой из-за массы людей не видно уже ни надстроек, ни пушек. Даже к борту, пожалуй, не подплыть — под ним вплотную головы, головы, руки, тянущиеся вверх.

— От борта! От борта! — снова прокричали с «охотника». — Отходим.

Глухо взревели моторы в утробе корабля. Волна, подымаемая им, качнула головы, во множестве темневшие возле борта, добежала до Иванова, мягко толкнула его в грудь. Кто-то рядом с ним кричал:

— Не оставляйте! Как вы можете!

Но Иванов молчал. Он-то понимал: взять еще кого-либо на корабль невозможно.

«Морской охотник» удалялся медленно, как бы нехотя. Вот его неясные очертания совсем потерялись в ночной мгле. Не видно было и других «охотников», загруженных людьми до предела, — ушли и они.

Иванов повернул к плотику, качавшемуся там, где только что стоял «морской охотник». Продержаться. Продержаться, пока подойдут еще корабли!

Когда он подплыл ближе, то увидел: плотик облеплен людьми, его уже и не видать, а люди подплывают к нему еще и еще…

Иванов решил: «Обратно к берегу!»

Он выбрался на берег в том же месте, откуда отплывал: между двух больших острых камней, возле которых спускали плот. Сразу бросились в глаза два темных пятна на белой гальке: «Да это же мои ботинки».

Когда нагнулся к ботинкам, по гальке пробежал голубоватый отсвет, гоня косые тени. Немецкая ракета!

Ракеты, летевшие откуда-то из степи, падали все чаще и ближе, почти достигая обрыва. Их шаткий свет то и дело возникал за верхним краем кручи, и тогда длинные резкие тени бежали к воде, покрывая собою тех, кому не удалось уйти с «охотниками». Но ракеты гасли, — и тени, словно вжимаясь, бежали обратно к обрыву, и снова сдвигалась ночь.

Иванов бродил под обрывом, присоединяясь то к одной группке людей, то к другой, прислушивался к разговорам. Одни решали ждать кораблей. Другие сговаривались пробираться, пока темно, через степь в горы, к партизанам.

От скал, за день накаленных солнцем, веяло теплом, по все же Иванова немножко знобило. Хотя он выжал промокшую одежду, однако она еще не высохла и неприятно холодила тело. Только сейчас вспомнил: «В последний раз ели на рассвете, банку тушенки докончили, которую с Василем на двоих получили еще в Инкермане. Сейчас бы такую баночку…»

Медленно бредя под обрывом, в тени которого тревожно копошились люди, Иванов приметил впереди двоих, идущих вдоль берега. По высокой фигуре одного узнал: «Тот самый, старшина, который отправкой раненых на плотике распоряжался. А рядом? Девушка в матросском берете, с толстой санитарной сумкой на боку. Конечно, та медсестра… Что ж она сама-то на «охотнике» не ушла? Девушку уж взяли бы, тем более — раненых кому-то надо сопровождать».

Он заторопился: догнать! Старшина обернулся на звук шагов:

— А, помощничек! Куда путь держишь?

— Да не знаю… — откровенно признался Иванов.

— А мы с Машей решили на Балаклаву. Оттуда в горы близко. А там — партизаны.

— Примите и меня…

— Давай, матрос! — охотно согласился старшина. — Втроем веселее.

По мере того, как они уходили дальше, держась в тени береговой кручи, им все меньше встречалось людей. Иванов, старшина и Маша шли сейчас от мыса Херсонес на юг, а большинство отступающих из Севастополя собралось севернее мыса, где есть бухты, удобные для захода кораблей. Южнее мыса — береговая линия ровная, подходов с моря нет. На эту часть берега немцы сейчас, пожалуй, меньше всего обращают внимание. Значит, и опасностей на пути можно ожидать меньше.

Вот уже и совсем безлюдно под обрывом… Только кое-где на светлой прибрежной гальке в ночной полутьме можно заметить противогаз, сброшенную гимнастерку или матросскую робу.

Ступали осторожно, оберегаясь, чтобы не прошуршал, не стукнул под ногой ни один камешек.

Голубоватый металлический свет бесшумно упал, резко обозначив тень обрыва. Он быстро укорачивал ее, словно вдавливая тень в прибрежную гальку. Вслед за старшиной и Машей Иванов метнулся к скале, прижался к ноздреватому, еще теплому камню. Поверху, в черно-синем небе осыпались, тая, голубые искры. От кручи к воде, сгущаясь и вытягиваясь, бежали, возвращаясь, вспугнутые ракетой тени.

Теперь они ступали еще осторожнее. Море им помогало: вечно неугомонное, оно и в эту тихую, безветренную ночь гнало к берегу невысокие, почти неприметные в темноте волны. Но и эти маленькие волны, набегая на прибрежный песок и шелестя по нему, скрадывали звук шагов по гремучей гальке.

Прошли, наверное, с километр и остановились: шагах в пятидесяти впереди, около воды, — большое черное пятно, очень приметное на беловатом галечнике. Нет, это не глыба камня. Как будто что-то пошевеливается…

Старшина предостерегающе махнул рукой.

Все спрятались за большой, косо торчащий из галечника обломок скалы.

Напрягая зрение, Иванов вглядывался: «Что там шевелится?»

— Пошли! — негромко позвал старшина и шагнул из-за камня.

То, что издали представлялось темным пятном, оказалось лежащим на боку грузовиком — полуторкой. Наверное, водитель, чтобы машина не досталась врагу, пустил ее с обрыва.

Когда до грузовика осталось несколько шагов, из-за его покореженного корпуса вышли два солдата. Их лица скрадывала тьма, но можно было понять — один постарше, а второй, тонкий, невысокого росточка, совсем юн. Один из них, тот, кто постарше, сказал смущенно хрипловатым, прокуренным баском:

— Мы вас за немцев посчитали. Везде они тут, — солдат говорил опасливо, вполголоса. — Вот только над нами, поверху, вроде еще нету…

Солдат, видать, был не скуп на слова, и старшина нетерпеливо перебил его:

— Мы — к Балаклаве. Пойдете с нами?

— Не ходите! — сказал после секундной заминки солдат. — Тут матросы, тоже двое, шли, а по ним из пулемета… Обоих наповал.

— Так… — протянул старшина. — Далеко это?

— С километр отсюда… — Солдат показал вдоль берега. — За поворотом, где мысок.

Тусклый, беловатый с синью отсвет, побежавший по галечнику, заставил всех спрятаться за грузовик. Немецкая ракета опускалась там, где только что прошли Иванов, старшина и Маша. И словно отвечая этой ракете, взлетела такая же, вея синеватым стылым светом, в той стороне, куда только что показывал солдат.

Ракеты погасли. Снова стало темно. Где-то далеко-далеко глухо простучал и замолк пулемет.

Все сидели в молчаливом раздумье. С трех сторон — враг, с четвертой — море. К Балаклаве не пройти. Станет светло — и под обрывом вряд ли удастся утаиться. Без оружия не навоюешь. Одно остается — плыть, с надеждой, что в море подберет какой-нибудь свой корабль.

Старшина потрогал кузов автомашины.

— Если снять… вроде плота получится…

— Мы уже пытались с Петей, — пожилой солдат показал на своего молчаливого товарища. — Кузов поколотый, да должон держаться. Вот винты все открутить не можем.

— Попробуем… — старшина поднялся. — Только бы фрицы нас не засекли. Ты, Маша, — сказал он девушке, — сядь в сторонке, поглядывай, — предупредишь, в случае чего.

Принялись за дело. Старались действовать без шума.

Сброшенная с обрыва полуторка лежала с измятой кабиной и сплющенным капотом, с изогнутой рамой шасси. Деревянный кузов, на котором четко белели в темноте продольные трещины, упирался бортом в песок. От удара несколько винтов, крепящих кузов к раме, выдрало. Но на остальных он еще держался.

Еще раньше пожилой солдат — его фамилия Васюков — разыскал в кабине шоферский инструмент. Орудуя гаечными ключами, он с Петей сумел отвернуть несколько гаек. Оставшиеся никак не поддавались.

Но то, что трудно для двоих, вдвое легче для четверых. После долгих хлопот удалось отделить деревянный кузов от железного скелета машины. Еще раз, насколько позволяла темнота, обследовали кузов. Во многих местах доски были расколоты и держались на железных скрепах шатко. Если подымется волна… Но небо — ясное, звездное — не предвещает дурной погоды.

Осмотрели колеса. С двух из них удалось снять камеры и накачать их отысканным среди инструментов насосом. Их, а также найденную неподалеку бочку из-под горючего кое-как прикрутили к бортам — для лучшей плавучести.

Позвали Машу. Впятером стали потихоньку стаскивать кузов к воде. Его днище заскрежетало по галечнику.

Вода впереди, только что бывшая темной, сверкнула белым металлическим блеском. Опять ракета… Все, не сговариваясь, припали к земле.

Снова сомкнулась тьма.

— Потихоньку, ползком! — шепнул старшина. — Толкай.

Прохладная волна обдала ноги. Качнуло кузов.

— Слава те господи! — вздохнул Васюков. — Теперь поедем.

Кузов колыхался на воде, новая волна, набежав, несильно, со звонким плеском, ударила в доски. Всем было уже по пояс. Иванов слышал, как старшина, толкающий кузов с другого борта, — вместе с ним там была и Маша, — сказал ей вполголоса:

— Залазь в середину.

— Там же все равно вода, — возразила Маша. — Лучше я возле тебя буду…

Она сказала ему что-то еще, но так тихо, что Иванов не разобрал слов. Но понял: эти слова Маши предназначены одному старшине, есть между ними то, что касается единственно их двоих.

Так же тихо старшина ответил ей. И когда она снова возразила ему, он уже громко и сердито повторил:

— Лезь! Вода не вода, а все же твердое под ногами, — и, обращаясь уже ко всем, скомандовал негромко: — Поплыли! Главное — отвести от берега.

Иванов ухватился одной рукой за верхний край кузова и начал энергично выгребать другой. «Плывем! Ну, Черное, не выдай!»

2

Все плыли, держась за край кузова. Только Маша сидела, вернее, лежала в нем, лишь ее голова в туго натянутом берете, из-под которого торчали короткие темные пряди, виднелась над расщепленным краем борта. Маша смотрела в воду, туда, где плыл старшина. Иванову он не был виден, но голос его был слышен хорошо.

— Давай, давай! — торопил старшина. Внимая его приказу, Иванов старательно выгребал свободной рукой.

Еле приметный, размазанный свет скользнул по глянцевитой волне перед самым лицом. И в тот же миг — еще, еще.

Трассирующие пули летели так низко, что отсвечивали на изгибах спокойных волн. Сзади, со стороны берега, донеслась пулеметная очередь.

Желтоватые огни проплясали над головами, унеслись куда-то в темное море.

И только когда вновь установилась тишина и стал слышен лишь плеск волн да позади, у конца кузова, сопение Васюкова, видать, не очень искусного пловца, Иванов уловил какой-то сдавленный звук.

Он не сразу понял, что это — Маша.

Подтянувшись на руке к борту, позвал:

— Маша!

Но девушка не отвечала.

— Маша! — окликнул он вновь.

Но и на этот раз она не отозвалась. На фоне звездного неба, у противоположного Иванову борта кузова, был виден ее затылок, прикрытый плотно надвинутым беретом, узкие плечи, обтянутые намокшей гимнастеркой.

Подстегнутый тревожной догадкой, Иванов оттолкнулся от борта, проплыл мимо Васюкова назад, огибая кузов. Волна с нахлеста ударила в щеку.

Позади кузова, держась обеими руками за него, старательно колотил воду ногами Петя. Видно было — парень совсем не умеет плавать. Мокрые волосы облепили его лоб, Жмурясь, Петя отплевывался, шумно фыркая.

— Не брызгай, пехота! — крикнул ему Иванов.

Заплыв на левую сторону кузова, он не нашел там старшины. Только прокатывались, чуть пошлепывая в доски, медлительные волны. Неужто одного из всех нашла старшину фашистская пуля?

Над краем борта Иванов увидел склоненное лицо Маши. Она, словно оцепенев, смотрела вниз, в воду. Хотя стояла безлунная ночь, но волны еле приметно отсвечивали, и в этих едва уловимых отсветах можно было заметить влажный отблеск на ее лице. Слезы или брызги воли?

Каким-то новым для него чутьем Иванов понял, что говорить сейчас ничего нельзя, что Маше будет от этого только больнее.

— Давайте в кузов! — крикнул он Васюкову и Пете и, подождав, пока оба заберутся туда, последовал за ними.

— А где ж старшина? — удивился Петя.

— Не понимаешь? — с упреком ответил Иванов вполголоса.

— Эх, был человек и нет человека… — заговорил Васюков. — А человек был стоющий…

Приблизив лицо к лицу Васюкова, Иванов кивком показал в сторону Маши. Васюков без слов понял его, замолчал. Молчали все. Но в эту минуту каждый по-своему думал о старшине.

Четыре человека в разбитом кузове полуторки, плывущие в ночном море… Кузов основательно осел, хотя его и поддерживали и не давали потонуть две туго накачанные автомобильные камеры и бочка. Край борта теперь возвышался над водой не больше, чем на ладонь. То и дело какая-нибудь волна, из тех, что порезвей, перехлестывала через него. Впрочем, в кузове и без того было полно воды: она в первые же минуты набралась через многочисленные трещины в досках и отчерпывать ее было бы бессмысленно.

Новая беда — холод, хотя и тепла черноморская вода в июле. Босые ноги стыли, приходилось постоянно шевелить ими. Особенно скверно чувствовал себя Васюков, его била крупная дрожь. Видать, не по возрасту ему было это ночное купание. Но раньше него не выдержал Петя.

— Околеешь тут! Сколько можно в воде? Зря мы…

— Эх ты, пехота! — бросил Пете Иванов.

— Что — пехота? — вмешался Васюков. — Она не хуже тебя воевала! — и обернулся к Пете. — А ты — терпи, как бойцу положено.

— На сухом — я терпел бы.

— Терпи и тут. Найдут нас свои.

— Да где они? Бултыхаться нам здесь, пока не потопнем…

— Хватит тебе! — Васюков снизил голос до шепота. — Девушки постыдись.

Они пытались стоять в кузове, чтобы не быть все время в воде, по едва начинали подыматься, как кузов тотчас же погружался, уходя вглубь.

Единственная доска плавала в кузове, постукивая о борта. Еще на берегу ее забросил туда старшина. Иванов положил доску на угол кузова, предложил Маше:

— Садись! Все — посуше.

Маша молча села. По-прежнему, чуть сгорбившись, стала смотреть вниз, в темную колышущуюся воду.

…Сколько минуло после того, как они покинули берег? Час, два, три?.. Вокруг пустынное ночное море. Ни огонька, ни звука. Только монотонный шелест волн да мерцание далеких звезд на сине-черном небе. Поглядывая на звезды, Иванов пытался определить: «Каким курсом нас несет? Туда бы, где наши корабли ходят…»

Понемногу светлело. Бледнее, расплывчатее делались звезды, приметно белел дальний край неба — коротка летняя ночь. Теперь, когда довольно ясно обозначился восток, Иванов уже точно определил: их уносит на юг, в просторы моря. Все дальше от врага. Но ближе ли к своим?..

Поднявшийся перед рассветом легкий ветерок утих, волны, и без того небольшие, становились все меньше, меньше… И вот уже только чуть приметная рябь морщинит воду. Штиль…

С каждой минутой, по мере того, как наливался светом восточный край неба, вода меняла свою окраску. Из синевато-серой сделалась матово-стальной. Потом на нее пал розоватый отсвет. И вдруг она заиграла золотистыми блестками — из-за горизонта выглянуло солнце. Оно подымалось быстро, сгоняя с поверхности воды последние ночные тени. И вот уже всё море, от края и до края, засверкало. День…

Иванову показалось, что вода, в которой он сидел почти по пояс, сразу потеплела, как только показалось солнце, Он порядком продрог: шутка ли — провести в воде половину ночи, хотя бы и ночи короткой, летней.

Не меньше продрогли и остальные. Совсем посинел худенький Петя. Согнулся от холода терпеливый Васюков. Подрагивала зябко Маша.

«Поглядеть вокруг, теперь далеко видно…» Иванов привстал. Но едва поднялся, как кузов, почти полный воды, пошел вниз. Но и за немногие секунды, пока Иванов стоял во весь рост, он успел увидеть: во все стороны — беспредельная гладь. Никаких признаков берега. Пустынна поверхность воды, только мириады слепящих солнечных «зайчиков» пасутся на ней.

Щурясь, он продолжал всматриваться. Вечером от херсонесского берега многие пускались в море, кто на чем. Еще раньше кое-кому удалось уйти из окраинных севастопольских бухт на немногих уцелевших катерах, барказах, шлюпках. Где теперь все это?

…Солнце уже совсем высоко. Ни облачка. Ни дуновения ветерка. Пересохли губы. «Эх, попить бы…» Невольно глянул вниз: возле груди плещется вода. Сколько угодно воды. Изумительно прозрачной. Прохладной. Только нагнись. Да в рот ее не возьмешь.

Издалека донесся тонкий, надрывно-ноющий звук. Он нарастал. С противоположной солнцу стороны в голубой пустоте неба невысоко над водой мелькнула черная точка. Она быстро росла, превращаясь в горизонтальную черточку. Самолет! «Свой или немецкий? Если свой — посигналить ему…»

— Немец! — во все горло гаркнул Иванов. — Ложись! — и припал головой к краю борта. Но увидел: Маша осталась на своей доске-поперечине, сидит безучастно, как сидела.

— Ты что? — схватил он ее за руку. — Жить надоело?

Маша соскользнула с доски, глянула на него удивленно и, как показалось, даже гневно.

Вой самолета нарастал. Иванов глянул вверх. «Мессер»!

Немецкий истребитель пролетел над ними совсем невысоко, почти на бреющем. Вой его мотора затихал. Разворачивается, возвращается, чтобы обстрелять? Нет… Ушел.

— Наше счастье! — повеселел Иванов. — Немец нас за покойников принял.

Никто не отозвался на его шутку.

Звук мотора «мессершмитта» совсем потерялся вдали. И снова тишина. Только равномерные всплески крохотных ленивых волн…

— Не бойсь, теперь не прилетит! — шутливо толкнул Иванов в бок Петю, который все еще опасливо глядел вслед исчезнувшему «мессеру».

Но сам Иванов не совсем был убежден в том, в чем хотел убедить Петю.

То, что немецкие самолеты, которых совсем не было слышно с утра, вновь появились, было тревожным признаком. Вряд ли немцы сегодня летают от берега дальше, чем вчера. А вот не ближе ли берег теперь, чем на рассвете? Может быть, плывущий кузов попал в одно из течений, которых так много в море, и оно влечет его обратно? Может быть, ветер втихомолку сыграл злую шутку… А что это за пятно на горизонте, в стороне, противоположной солнцу? Серое, расплывчатое… Что-то горит? Какой-нибудь наш корабль? Или дымят севастопольские пожары? Значит, берег стал ближе?

Где-то в стороне опять провыл самолет. Не разглядеть: летит со стороны солнца. Ушел…

Нет, не ушел. Нарастает зловещий, с перезвоном, вой.

Снова все прижались к бортам, опустились в воду до плеч. Но вода не броня…

В слепящем полуденном небе Иванов взглядом пытался поймать летящего врага. Пикирует? От сердца отлегло: пролетел. Наверное, и этот немец не рассмотрел, что в кузове — люди.

Продержаться бы незамеченными до ночи. Она укроет. Ну, а дальше? Противник, наверное, уже по всему побережью вышел к морю. Значит, корабли не придут.

Странное состояние испытывал Иванов, — вероятно, такое же, как и остальные. Оттого, что он уже много часов находился в воде, все тело наполнялось ознобом. Но люто палящее солнце и невозможность хотя бы единым глотком освежить давно пересохшее горло, наполняли голову сухим звоном. Хотелось и вылезти из воды, и оставаться в ней…

Он поглядел на Петю, понуро сидящего рядом. Не привык парень к морской воде. Закрыл глаза. В лице — ни кровинки. Видно, и свет ему не мил. Васюкову тоже не легче, хотя виду не подает. Маша приникла к доске, положив голову в туго натянутом берете на согнутую руку, полуприкрыты глаза, лицо не то что спокойное, а какое-то окаменевшее. Словно не чувствует, не видит она ничего: ни жары, ни того, что вода колышется вокруг ее босых ног. С той минуты, как погиб старшина, кажется, и губ не разомкнула. Да и остальные молчат. Понятно. На то, чтобы выговорить слово, силы надо. Однако молчать — еще тягостнее.

Иванов решил подбодрить товарищей.

— Считайте, друзья, нам повезло, — начал он, с трудом ворочая языком в пересохшем рту. — Фрицы списанными нас считают, а мы живы. До ночи в дрейфе пробудем, а стемнеет — парус сладим. И возьмем курс на Сочи. Курорт мировой. Ты, Петя, в Сочи бывал?

— Нет, — буркнул Петя.

— А ты, Васюков?

— Не ездили мы по Сочам.

— Эх, городок — райский! — Иванов уже вошел в роль. — Пальмы, Шашлычные. Пляж. А народу на нем, как на танцплощадке. В море войдешь, обратно — некуда. Вот так и сиди в воде, как мы сейчас.

— Врешь ведь! — улыбнулся Петя.

— Попробуй докажи, что вру. — Иванов пристально посмотрел на Петю. — Я лично наблюдал. Которые нерасторопные, факт, из моря на пляж не выберутся. Так и ждут, пока публика поразойдется.

— Лих ты травить[1], — вдруг вмешалась Маша.

«Заговорила! — Иванов обрадовался. — Первый раз за все время заговорила!»

— Откуда знаешь, что травлю?

— Да я сама сочинская.

— Вот здорово! На бережок ступим — сразу к тебе в гости…

— Лодка! — вдруг оглушительно прокричал Петя.

— Это у вас в деревне лодки, а на море — шлюпки, — не удержался Иванов, чтобы не поправить. — Где видишь?

В той стороне, где высоко в небе стояло солнце, едва различалось на воде в буйстве сверкающих бликов темное пятнышко. Иванов присмотрелся: действительно, что-то плывет.

Сорвав с головы бескозырку, Иванов посигналил. С неизвестного суденышка не ответил никто. Нахлобучив бескозырку потуже, Иванов перемахнул через борт кузова.

— Куда ты, парень? — хриплым баском крикнул Васюков.

— Ждите. Пригоню.

То ли от усталости, то ли от волнения Иванову казалось, что плывет он невыносимо медленно, что проплыть предстоит не две сотни метров, как показалось вначале, а добрый километр.

Разозлился на себя: «Да я ж на заплывах первые места брал!» Сильнее заработал руками. Но сразу же почувствовал, что выдыхается. Пришлось сбавить темп.

Но вот уже близок — то приподымется над волной, то закроется ею — невысокий дощатый борт, окрашенный в зеленоватую краску, белые цифры возле носа. Не шлюпка это — небольшой, с наращенными у кормы бортами барказ. Таких немало шмыгало в севастопольских бухтах. Видимо, один из тех, на которых вчера уходили от немцев в море. Но почему на нем никого нет?

До барказа осталось метров пять. Теперь уже отчетливо видно: сидит глубоко. Не будь сейчас штиль — давно захлестнуло бы.

Барказ медленно разворачивало с кормы на борт, и теперь его можно было хорошо разглядеть, особенно, когда очередная волна легонько приподымала его. Он влажно поблескивал бортом на солнце, кое-где на зеленых досках обшивки из-под краски белели полоски свежего дерева — словно поклевано. Осколками или пулями?..

Бросок, еще… Уже под бортом. Ухватился за него:

— Эй, на барказе!

Только всплеск волны ответом.

Подтянувшись на руках, заглянул в барказ. Дно залито водой. На нем возле мотора, в корме, — матросская тельняшка. Нет, не просто тельняшка. Спина. Человек лежит ничком.

Рывком перевалил через борт. Барказ на миг чуть накренился. Хлюпая босыми ногами по воде, поспешил к лежавшему. Нагнувшись, взял за плечи, повернул лицом вверх… «Одногодок мне, наверное… Года двадцать три, не больше…» Только сейчас Иванов заметил, что тельняшка порвана на боку и под нею белеет бинт с расплывчатыми бурыми пятнами. Вода не смыла крови. Убит… Впрочем, Иванов понял это с самого начала.

«Наверное, с самолета обстреляли…» Иванов огляделся. Были ли на барказе еще люди? Что стало с ними?

Воды на дне примерно по щиколотку. Иванов обратил внимание, что несколько пробоин аккуратно заделаны изнутри клочьями синей матросской фланелевки, обрывки ее лежат на днище. Там же приметил нож-штык от самозарядной винтовки, без ножен, набухшую от воды бескозырку с надписью «Черноморский флот», карабин с оборванным ремнем и дубовый, с овальными донцами бочонок — шлюпочный анкерок для питьевой воды. Не утерпел, схватился за него. В анкерке бултыхнуло. Есть вода! Присел на корточки, дернул пробку, приподнял анкерок. Глоток, другой… Вода! Вода! — хоть и теплая, нагретая солнцем, в другое время не взял бы и в рот такую, — она показалась изумительно вкусной — пресная вода, которую можно пить…

Но где-то на втором или третьем глотке спохватился: «А Маше, Васюкову, Пете?». Нестерпимо хотелось глотнуть еще, но заставил себя оторваться. Бережно ввернул пробку, поставил анкерок на прежнее место.

Поискав глазами среди зеркально сверкающих волн, нашел кузов — тот был едва заметен над водой. Было видно: Петя и Васюков орудуют доской, пытаясь подогнать кузов к барказу, а Маша размахивает беретом, что-то кричит.

Быстро еще раз пробежал глазами по барказу. Пара весел, принайтовленных[2] изнутри вдоль бортов, мотор на корме… Исправен ли? Есть ли горючее?

Помахав бескозыркой друзьям, вытащил весла, вставил их в уключины и погнал барказ навстречу кузову.

Когда кузов и барказ поравнялись бортами, Маша сразу же схватилась за свою сумку:

— Здесь — раненый?

— Убитый… — пояснил Иванов.

Все помолчали. Каждый из них мог бы сейчас лежать в воде вот так…

Вздохнув, промолвил Васюков:

— И похоронить негде…

— По морскому обычаю похороним, — откликнулся Иванов. — Только попейте сперва.

— Есть вода?! — встрепенулись все. — Где?

— Вот! — Иванов хлопнул ладонью по округлому боку анкерка.

Все перебрались на барказ. Утолили жажду. Анкерок с остатками воды был отдан на сохранение Маше. В корме нашелся свернутый кусок замасленного брезента, которым, наверное, накрывали мотор во время стоянок. Этим брезентом обернули, насколько хватило, тело погибшего моряка. Перед этим Иванов осмотрел карманы брюк погибшего, в надежде обнаружить какие-либо документы. Но отыскал только самодельную зажигалку из винтовочного патрона да промокший пустой кисет, на котором голубым по коричневому было вышито «Оксана» и рядом — цветочек.

Всех огорчило отсутствие груза, который можно было бы привязать, как полагается, к ногам умершего. Без груза тело будут носить волны и не будет ему покоя…

Но тут Васюков предложил, показав на кузов, который еще болтался на волне у борта барказа:

— А положим этого бедолагу сюда. Вроде гроба ему послужит…

Надели на умершего намокшую бескозырку, найденную в барказе, переложили тело в кузов. Иванов оттолкнул кузов и обнажил голову. Сняли пилотки Васюков, Петя, сняла и Маша свой берет.

Прощай, неизвестный товарищ… Прости — не смогли схоронить тебя по морскому закону, чтобы глубины стали твоей могилой. Может быть, повстречается твоя плавучая гробница с каким-нибудь нашим кораблем, и тогда будет исполнен перед тобой последний долг, как положено его исполнить. А пока — пусть плещут вокруг тебя волны родного Черного моря, пусть омывает тебя его прозрачная вода. И пусть светит тебе жаркое наше солнце…

Кузов некоторое время плыл рядом с барказом, словно не хотел отставать, потом волна стала относить его.

По всем признакам берег был недалеко — снова, несколько раз слышался в стороне зловещий, с подвывом, гул авиационных моторов. Не было сомнения — летают немцы.

Самым главным сейчас было — уйти подальше в открытое море. Иванов, которого после гибели старшины все признавали как бы за командира, посадил на весла Петю и Васюкова, приказав держать наперерез волнам, катящим к еще не видимому берегу. Маше поручил следить за воздухом, а сам присел к мотору: «Может, запущу?»

Хотя был он по специальности не моторист, но приходилось и с моторами дело иметь. Не то чтобы по обязанности, а так, интересовался, во время ремонта помогал. Но корабельные моторы — звери, не то что эта кроха на барказе. Что здесь? Двухцилиндровая десятисилка, работает на соляре. Что ж… Матросская смекалка поможет.

Он довольно быстро определил, что мотор исправен, только один проводок, ведущий от магнето к головке цилиндра, перебит пулей. Исправить повреждение не составляло труда. Горючее в баке имелось. Вдобавок, в корме стояла непочатая канистра.

Вскоре после того как Иванов занялся мотором, тот фыркнул, фукнул из-под кормы в воду голубым дымком и бойко затукал. Иванов скомандовал:

— Убрать весла!

Оставляя за кормой пенный след, барказ, чуть подскакивая на встречной волне, резво пошел вперед.

3

Планы Иванова были просты: уйти как можно дальше от берега, туда, куда уже не залетают немецкие самолеты. Он надеялся — только бы хватило горючего, — напрямую, серединой моря, дойти до кавказского побережья.

Похоже, счастье улыбнулось им. Есть на чем плыть, есть чем утолить жажду. Правда, воды мало. Передавая анкерок Маше, Иванов строго наказал ей: «До вечера — никому. И мне не давай, если потребую».

Только так, лишь жесткая экономия: бесценно дорогим может стать глоток, даже капля воды, если плавание затянется.

Иванов прикинул: при условии, что все пойдет благополучно и хватит солярки, потребуется более суток, чтобы дойти до восточного берега. Это, если будет строго выдержан курс. Но на барказе нет даже компаса. Определяться придется на глаз — по солнцу, по звездам. Не мудрено и сбиться с курса… Да и с харчем худо. Возле мотора обнаружен тощий вещевой мешок. Наверное, на барказе был и кто-то из пехотинцев? В мешке, в паре запасных чистых портянок, было завернуто несколько ржаных сухарей. Но мешок лежал на дне, в воде, набежавшей из пробоин, сухари размокли, превратились в соленую кашицу. Маша выложила эту кашицу на солнышко, подсушить. Иванов разрешил взять по щепотке, но лучше бы не брать: голод не утолили, а пить от соленого захотели люто, пришлось разрешить еще по глотку из анкерка…

Звук летящего самолета прервал размышления. Иванов мгновенно застопорил мотор, успев крикнуть:

— Ложись!

Бросился между Петей и Васюковым к доскам борта, пахнущим влажным разогретым деревом и масляной краской. В уши ударил резкий свист воздуха, разрезаемого крыльями, и рассыпной грохот пулеметной очереди. Где-то возле борта пронзительно взвизгнула пуля. Стук пулемета прекратился, и сразу же вверху взревел мотор, звук его стремительно удалялся. Но через несколько секунд самолет появился уже с другой стороны. Теперь Иванову было видно: «мессершмитт» делает новый заход на барказ. Немецкий летчик не выключил мотора, как сделал это в первый раз, чтобы погасить скорость и получше рассмотреть обнаруженное им суденышко. Неужели заметил, что в барказе — живые? Тогда не успокоится…

Описывая широкий круг, «мессершмитт» приближался. Надсадный вой его мотора заставлял сжиматься всем телом.

Чем защититься? Иванов увидел: Васюков приподымается, берет на изготовку карабин…

— Лежи! — крикнул ему Иванов. — Лежи. Не обнаруживайся.

Но Васюков не лег, а с колена целился вверх… Сорвав с себя подсохшую фланелевку, Иванов плеснул на нее из канистры соляркой, поддел фланелевку концом весла, вынес за борт, чиркнул зажигалкой. Повалил дым. Он бросил на пламя пустой, еще влажный вещмешок — тот, в котором были найдены сухари. Дым повалил гуще.

А «мессершмитт» тем временем снова пронесся над барказом, прогремела пулеметная очередь…

«Мессершмитт» сделал еще один заход. Он пролетел совсем низко, но уже не стрелял. Очевидно, летчик, увидев дым, решил, что поджег барказ, и больше тратить патронов не захотел.

— Отбой! — Иванов встал. Поднялись Маша, Петя. Васюков аккуратно поставил карабин на предохранитель.

Подождав, пока совсем затих звук улетающего «мессершмитта», Иванов, шевельнув веслом, сбросил в воду чадящие обгорелые тряпки: дым, при виде которого пилот «мессершмитта» потерял интерес к барказу, теперь мог привлечь внимание других немецких летчиков.

Сдвинул бескозырку на затылок:

— Считайте, друзья, нам крупно повезло. Два налета — и ни одной пробоины. Фриц этот еще без квалификации. Не успевает Гитлер кадры готовить, шибко много мы у него их перещелкали. Ты, товарищ Васюков, сколько посшибал?

— Не считал, — ответил Васюков шуткой на шутку.

— Ну, а теперь — курс зюйд, вперед до полного! — скомандовал Иванов сам себе.

Заработал мотор. Барказ, только что безвольно подставлявший борта ленивым волнам, теперь снова резал их, чуть подскакивая. На юг, на юг, пока только на юг, дальше от берега. А потом повернуть к побережью Кавказа.

…Солнце уже перевалило далеко за полдень, когда Иванов переложил руль влево. Теперь солнце было почти за спиной, барказ шел на восток.

Равномерно постукивал мотор, всплескивала, шелестела волна под бортом, негромко шумел бурунчик за кормой. Мотор не ахти какой сильный, — барказ двигался медленно, но все-таки шел, шел к далекой, родимой, свободной от врага земле.

…Опустилось за кормой, за дальний край подернутого прозрачной дымкой горизонта, солнце. И сразу повеяло вечерней прохладой. Менее мучительной стала жажда. Зато сильно давал себя знать голод.

Море по-прежнему было спокойным. Чуть ощутимый ветерок, оживший после захода солнца, катил еле приметные волны. Стало зябко. Маша съежилась в носовой части барказа, на рундучке. Возле нее, присев на днище, прикорнул и Петя, прижав спину к внутренней стороне борта. Нахлобучив пилотку потуже, до самых ушей, охватив руками колени, рядом с ним пристроился Васюков. Только Иванов по-прежнему сидел на корме, держа штурвал и следя за работой мотора.

На небе то тут, то там проступали звезды. После захода солнца только они могли служить ориентирами. Иванов посматривал на них, сверяя курс. Но все время ловил себя на том, что глаза закрываются. Протянул руку за борт, окунул ладонь, смочил лоб. Может, станет полегче…

Вторая ночь в море, и снова без сна. Почти не довелось поспать и в позапрошлую ночь. Вдвоем с Василем держали позицию в Инкермане, высоко на скале, в полуобрушенной пещерке, где в старину была одна из монашеских келий. Внизу, в долине, в густой тьме искры трассирующих пуль пролетали откуда-то наискось. Всматривались с Василем: не обошел ли немец? В той пещерке они только вдвоем… «Василь, Василь, что с тобой сейчас?»…

Как ни боролся с усталостью, она все более властно давила на веки. Надо хоть немножко поспать. Но кто сменит у штурвала? Самый надежный — Васюков. Да жаль старика. Пусть подремлет.

Позвал Петю. Посадил его на свое место, предупредил:

— Если мотор забарахлит — сразу дай знать. — Поучил минутку, как управляться со штурвалом, показал: — Видишь звезду? На нее держи. Не потеряй.

— Куда она денется! — ответил Петя. — С неба свалится, что ли? Не потеряю.

Едва присел к борту, на то место, где только что сидел Петя, как сразу окунулся в непроницаемый сон.

…Сколько он спал? Пять минут? Час? Два? Из сна его вырвал тревожный голос Пети:

— Звезда пропала!

Иванов вскочил.

Небо была затянуто откуда-то набежавшими тучами. Кое-где сквозь их плывущую пелену проглядывала временами звездочка, другая. Но определить по ним курс было уже нельзя. А может быть, Петя сбился с курса еще раньше? Как теперь сориентироваться? Небо беззвездное, слепое…

Остановил мотор, выругал Петю:

— Раззява ты! Ложись, спи.

— Я подежурю! — виновато стал просить Петя. — Как прояснится — разбужу.

— Доверять тебе… — начал было Иванов. Но в голосе Пети было столько желания исправить свою оплошность! Иванов больше не стал возражать, улегся.

…Его разбудил вкрадчивый холодок — словно большая прохладная ладонь потихоньку оглаживала плечи и спину, прикрытые тельняшкой. Открыв глаза, увидел над собой ясное, без облачка, светлеющее небо, на котором уже едва-едва приметны были гаснущие, по-предрассветному тусклые звезды. В борта сонно поталкивались волны. Чуть потягивало ветерком.

Петя безмятежно спал.

«На вахте дрыхнет!» — рассвирепел Иванов.

Он довольно неделикатно поднял Петю. Расстроенный, тот и слова не сказал в свое оправдание. Иванов сел к мотору. Держать курс на восток, туда, где светлело небо.

Проверил, сколько осталось солярки, долил бак из канистры. Горючего на несколько часов хода. Хватит ли дотянуть до кавказского побережья? А что делать, когда кончится солярка? Мастерить парус? Ветра почти никакого. Идти на веслах? Но при таком харче, когда на всех осталось полгорсти сухарных крох, много не выгребешь…

Они плыли, держа курс навстречу восходящему солнцу. Снова начинался день в безбрежном море. Со всех сторон оно, только оно окружает одинокий барказ своим равнодушным простором. Где они теперь?

Вновь сухая рука жажды сдавливала пересохшее горло. Не давал покоя и голод. Совсем сникла Маша, сидит, привалясь плечом к борту, пряча от солнца лицо. Как оно у нее осунулось… Веки закрыты, кажется — спит. Нет, это не сон, а забытье. А Васюков, похоже, свыкся с необычным для него положением мореплавателя. То возился с карабином — протирал, чистил. Сейчас, положив на колени гимнастерку, орудует иглой, зашивает какую-то дырку — нашел себе работу солдат. Оно понятно, когда голова и руки делом заняты — всякую тяготу легче переносить. Вот Петя, тот, похоже, совсем приуныл. Сидит понуро, как больной, глядит себе под ноги… А что ему в море смотреть, глаза слепить?

Иванову и самому очень хотелось хотя бы ненадолго дать отдохнуть глазам. Не мог. Надо держать курс. Только временами на минуту отводил взгляд в сторону, противоположную солнцу, — там блеск воды казался менее ослепительным. В один из таких моментов ему показалось, что среди скачущих бликов промелькнули какие-то темные пятна. Вначале он просто подумал, что устали глаза. Поморгав, посмотрел вновь — пятен уже не было. Через минуту глянул туда же — опять черные, прыгающие пятна.

— Васюков, карабин! — прокричал он.

Слева по борту — теперь уже было видно хорошо — кувыркались, то выскакивая из воды, то скрываясь в ней, дельфины. Их темные спины влажно посверкивали на солнце, показываясь на мгновение и вновь скрываясь под водой.

— Стреляй! — Иванов подвернул барказ поближе к дельфинам. — Стреляй, это ж харч!

Бахнул выстрел, другой…

Но дельфины скрылась, словно поняв недоброе.

— Эх, — с досадой проговорил Васюков, — столько питания уплыло. Зазря два патрона стратил… — он понуро опустил карабин.

Вдруг Петя закричал:

— Вон они, вон!

Дельфины вынырнули неожиданно с противоположной стороны. Их было шесть или семь, один за другим мелькали над водой мокрые, блестящие черные хребты. Вот дельфин весь, целиком, выскочил из воды, чтобы тотчас же скрыться в ней…

— Стреляй! — крикнул Васюкову Иванов, направляя барказ так, чтобы удобнее было целиться. — Скорее!

Поставив ногу на борт и оперев локоть о колено, Васюков выстрелил трижды. Кажется, в одного попал. Сейчас всплывет.

Но дельфин не всплыл…

Еще раз мелькнула над водой глянцевитая, сгорбленная спина. Васюков быстро приложился, нажал на спуск. Но только сухо щелкнул боек. Обойма кончилась. А в запасе патронов нет.

— Пять патронов промазал! — горестно проговорил Васюков, обернулся к Иванову: — Еще не бывало такого со мной…

— Отощал, батя?

— Не потому. В море — не в поле. Блестит больно.

А дельфины, словно дразня, вновь появились. Она подпрыгивали, на какие-то секунды их большие каплевидные тела иной раз полностью вылетали из воды и снова скрывались в ней. Может быть, оттого, что дельфины теперь то выпрыгивали, то скрывались резвее, чем минуту назад, назвалось, что их сразу стало больше. А может быть, их и в самом деле прибавилось — в воде все время мельтешили блестящие, словно лакированные, черные хребты.

Иванов заглушил мотор. Что еще можно предпринять?

Целое стадо дельфинов, целое стадо «морских свиней». Достаточно было раздобыть одного, и голод отпустил бы, Иванов от кого-то слыхал, что в случае нужды можно и дельфина есть. Не в сыром виде, понятно. Но было бы мясо, а приготовить они бы сумели. Можно провялить на солнце или как-нибудь исхитриться поджарить. Да что об этом мечтать…

Снова палящее солнце над головой. Неоглядное пустое море. Ровный монотонный стукоток мотора…

К вечеру мотор, кашлянув несколько раз, смолк: кончилась солярка. С минуту барказ шел еще по инерции, но вода, разрезаемая его корпусом, все тише и тише шелестела по бортам, и вот уже боковая волна гулко бьет о дощатый корпус, гонит бессильное суденышко куда-то вправо. Иванов прикинул по солнцу. Относит на юг, все дальше к середине моря… Одна надежда остается, только одна — на попутный ветер, если подымется. Есть два весла. Если их закрепить стоймя, а между ними натянуть парус… Только из чего этот парус сделать? Идти на веслах? Но при боковой волне, когда сил так мало… Бесполезное занятие.

— Придется загорать, — сказал он товарищам.

— Пропадем мы тут… — помрачнел Петя.

Иванов посуровел:

— А лучше, если бы немец тебя на берегу живым взял?

— Я ему не собирался сдаваться! — обиделся Петя. — Я до последнего патрона воевал.

— Все мы до последнего. — Иванов уже пожалел о своей резкости. — Здесь у нас еще в запасе шансы. А кончатся — так лучше морю достаться, чем фашисту на потеху. Верно говорю?

Петя промолчал. А Васюков вздохнул:

— Так-то оно так, а все-таки…

— Для поднятия духа — всем по сто грамм… воды, — распорядился Иванов. — Маша, выдай.

Последний раз по глотку из анкерка они выпили после полудня, когда зной и жажда были особенно невыносимыми. Сейчас в анкерке осталось совсем мало. Как ни экономили воду, однако небольшой бочонок не был волшебным неисчерпаемым сосудом, тем более, что а достался он им уже далеко не полным.

В течение дня Иванов старался как-то приободрить себя и остальных. Требовал, чтобы по очереди следили за горизонтом: а вдруг покажется корабль? Рисовал воображаемые картины, как их обнаруживает эсминец родного Черноморского флота и какой прием будет оказан им, уцелевшим севастопольцам. Старался утешить себя и товарищей тем, что море спокойное, штилевое: сиди и загорай. А могло быть хуже, если бы разыгрался штормяга. Петя и Васюков — пехота, не пробовали, что такое шторм. Да и Маша… И вообще во всяком трудном положении следует утешаться тем, что могло быть гораздо хуже.

Все попытки поднять настроение оказывались не очень успешными. Правда, Васюков еще бодрился, все находил себе дело — то вновь чистил уже бесполезный карабин, то шарил у себя по карманам, стараясь придумать, из чего бы, вместо табака, свернуть цигарку. Но остальные… Особенно трудно, видел Иванов, приходится Маше. Сидит согнувшись, словно под тяжестью, локти упираются в колени, лицо скрыто в ладонях. Торчат из-под посветлевшего от морской воды синего берета короткие пряди волос, почти белых; еще вчера они были темными, неужели их за сутки так высолило море, высветлило солнце? А молодец Маша. За все время не проронила ни слова жалобы.

«Чем бы ободрить ее, чем порадовать?» Увы, на этот вопрос Иванов не мог найти ответа. Был бы у него хотя один глоток воды, которым он имел бы право распорядиться, — отдал бы ей, был бы малый кусочек хлеба — отдал бы. Но нету… Слово бы найти какое особое, чтобы повеселела? Пытался. Но Маша будто и не слышит… О старшине своем все горюет? Видно, близким другом ей был…

— Давайте, други, попробуем сладить парус! — предложил Иванов.

— А зачем? — усомнился Петя. — Ветра-то нету.

— Может, подует.

— Подует — это точно, — поддержал Васюков и для убедительности похлопал себя по коленке: — Мой барометр перемену погоды чует.

— Какой барометр? — не понял Петя.

— Ревматизм.

— Разве он у тебя есть? Ты ж раньше не поминал.

— Раз говорю, значит — есть.

«Хитер папаша! — усмехнулся про себя Иванов, догадавшись о невинном васюковском обмане. — Пете дух подымает». Решительно сказал:

— Большинство — за. Строим мачту.

Иванов с Васюковым взялись за дело. К ним присоединился и Петя. Связали концом к концу два весла. Мачта получилась крепкая. Передохнули немножко и начали прикидывать: из чего же сделать парус?

В рундучке на носу барказа обнаружили оставшуюся, наверное, от прежних его хозяев, спецовку: поношенные синие хлопчатобумажные штаны и такую же куртку. Разодрав их, пустили в дело. Однако для паруса этого было маловато. Иванов предложил Васюкову и Пете:

— Жертвуйте гимнастерки в фонд паруса.

Но Васюков не согласился:

— Без гимнастерки как можно — форма. А исподнюю рубаху — бери. И ты, Петя, свою давай.

Куски шпагата для починки сетей, найденного в рундучке на носу, бинты из Машиной сумки — все шло в ход. Получилось довольно большое пестрое полотнище причудливой формы. С помощью тех же бинтов и трех поясных ремней, разрезанных вдоль, этот необычный парус прикрепили к мачте из весел и установили ее.

Посадив Петю к рулю, Иванов стал пробовать, как «потянет» парус: дул слабенький ветерок, почти попутный — на юго-восток.

Когда-то, еще в первый год матросской службы, Иванову пришлось быть в составе шлюпочной команды, ходить и под парусами. Сейчас ему пригодились прежние навыки. Но с парусом, который соорудили сейчас, управляться было куда труднее, чем с обычным шлюпочным.

Однако Иванов приспособился держать полный парус.

Парус был маловат для барказа, однако помаленьку делал свое дело. Ориентируясь по солнцу и, когда ветер менял направление, перекладывая парус, Иванов держал суденышко на нужном курсе. Чем ближе кавказское побережье, тем больше шансов, что их заметят свои с какого-нибудь дозорного корабля или патрульного самолета. Ну день, ну еще два — и заметят. Обязательно заметят. В это хотелось верить. И эту веру поддерживал парус, хотя и не туго, но все же наполненный ветром.

День шел к исходу, а они все плыли, и плыли… Кругом не было видно ничего, кроме сверкающего под солнцем морского простора. Хотя бы птица пролетела… О, если бы пролетела! Птицы — вестницы берега.

Сколько еще до него?

Чем ниже опускалось солнце к далекой кромке горизонта, тем чаще и тревожнее поглядывали они на парус: ветер ослабевал. Вот пестрое полотнище уже совсем потеряло упругость, обвисло, и только вздрагивает под едва ощутимым дуновением. Штиль…

Сколько простоит безветрие? В море оно не бывает длительным. Хоть слабенький ветерок, да шевельнется. Но когда?

Солнце зашло. Потянуло послезакатным холодком. Барказ чуть заметно покачивало на легкой, едва видной волне. Со всех сторон сдвигалась темнота. В иссиня-черном небе одна за другой все четче проглядывали звезды.

— Вёдро завтра будет! — поглядев на них, сказал Васюков и деловито стал примащиваться на ночлег на дне барказа. Устроившись, предложил:

— Ложитесь, ребята.

Примостившись рядом с Васюковым и Петей, Иванов смотрел вверх, отыскивая знакомые созвездия, и старался определить, в какую сторону волны гонят барказ. Но определить было трудно. Барказ потихоньку разворачивало из стороны в сторону. Звезды, казалось Иванову, кружились вокруг мачты то слева направо, то справа налево. Кружатся, кружатся… «А звезды везде одинаковые, — подумалось ему, — и у нас, на Урале, такие же, и здесь, и, наверное, у Василя на Виннищине. Приглашал Василь к себе после войны. Говорил: «Оставайся жить, в эмтээс в мастерской будешь работать. А девчата у нас! Наикращую тебе подберем, оженим». И верно, чем бы не жизнь… Только я к своим местам привычный, к городу Златоусту. Василь заманивал — фруктов у них тьма, Табунивка его — сады сплошные. Но мне у нас и без фруктов любо. Леса какие по горам вокруг Златоуста!.. А кто сейчас, в ночную смену, у моих тисков на сборке стоит? Писем давно ни от кого. Известно, как в Севастополь почта ходила. Да и от кого ждать? Родни нет, а ребята, наверное, все в армию ушли. А может, кого и оставили по броне? Интересно, что теперь инструментальный наш выдает? Пожалуй, и такой инструмент, которым фашистов на распыл пускают? Может, и я успел на Бельбеке или в Инкермане нашу продукцию в дело употребить. Заглянуть бы сейчас в Златоуст хоть на минутку…»

Он не уловил мига, когда закрылись глаза и внезапно надвинувшийся сон оборвал вразнобой набегавшие мысли.

4

…Очнулся оттого, что стало зябко. Не ожил ли ветер? Но парус над головой свисал мертвым крылом. Петя рядом спал, съежившись, уткнув нос в доски борта, по-детски подложив под щеку ладонь. Не шевелясь, лежал лицом кверху Васюков с надвинутой на глаза пилоткой. Он даже похрапывал. А Маша, как видно, не спала: когда поднялся Иванов, шевельнулась на носовом рундучке и она. Он встал, прошел под парусом и присел возле Маши. Она, как лежала, сжавшись комочком, так и осталась лежать, только чуть приподняла голову.

— Поспала бы! — сказал Иванов. — Вот Васюков утверждает, — сон харчи экономит.

— Экономить-то нечего… — голос Маши был задумчиво-печален. Она повернула к Иванову матово белеющее в темноте лицо. — А ты что поднялся?

— Ветра жду. Перед утром на море почти всегда ветер.

— Но не всегда попутный?

— Не всегда… Все ж лучше уж куда-нибудь плыть, чем никуда.

— Может, лучше бы… сразу от пули, чем здесь пропадать, — с каким-то внезапным ожесточением проговорила она.

— Старшина ваш так не сказал бы.

— Не будем о нем, — Маша отчужденно сжала губы, стала глядеть куда-то в темную даль.

— И верно, — Иванов пожалел, что упомянул о погибшем: «Не надо бы больное место трогать…»

Так они сидели вдвоем и молчали.

Тишина… Только тихо похлопывает сонная волна под бортом…

Боясь показаться Маше назойливым, Иванов отвернулся, сделал вид, что всматривается в ночное море. И вдруг весь напружинился: слева по борту, где-то далеко-далеко, в мутно-дымчатой синеве проступили расплывчатые желтоватые точечки света — мелкие, словно маковые зернышки. Их немного, они редки, разбросаны тонкой цепочкой по горизонту, кучками и врозь. Огни берега. Берега, где нет затемнения. А на всем Черном море таким может быть только турецкий, берег невоюющей страны…

«Худо… — Иванову стало даже жарко. — К туркам нас несет…»

Огни заметила и Маша.

— Ты видишь? Что это?

— Турция. Так мы можем попасть в территориальные воды… Кислое наше дело.

— А что это — территориальные? Какая нам от них беда?

— Не знаешь? Полоса вдоль берега в двадцать один километр. В открытом море — ходи, запрета никому. А в эти воды попал — считается, границу нарушил. Могут забрать.

— Неужели — Турция?

— Она. Ничего другого быть не может.

— Турция? — поднял голову Васюков. — К туркам нам никак нельзя.

— А что они нам сделают? — спросил разбуженный разговором Петя. Иванов объяснил:

— Заставят у них до конца воины отдыхать, не мечтаешь ли?

— На кой мне этот турецкий отдых.

Неотрывно всматривались все четверо в огни, призрачно мерцающие на далеком, скрытом тьмой берегу. Огни не приближались и не удалялись, только, казалось, немного изменяли свое расположение по мере того, как барказ медленно разворачивало волной то в одну, то в другую сторону.

Откуда-то со стороны донесся глуховатый звук, будто кто-то равномерно и часто бубнил в пустую бочку. «Движок!» — безошибочно определил Иванов.

Звук работающего двигателя приближался. Натренированное ухо Иванова подсказало: это слышен маломощный дизелек, такой едва ли стоит на военном корабле. Впрочем, кто их, турок, знает…

Теперь уже можно было разглядеть и само судно. Очертания его все явственнее проступали в синеватой дымке со стороны открытого моря. Стал виден зеленый огонек правого борта. Неизвестное судно шло параллельно берегу, несколько дальше от него, чем находился барказ. Теперь между судном и барказом было метров полтораста, не больше. Уже хорошо различались не только ходовые огни, но и контуры судна. «Рыбацкая фелюга, одномачтовая, — определил Иванов. — Паруса не подняты — ветра-то нет. Наверное, возвращается с лова…»

Рывком вместе с парусом Иванов свалил мачту.

— Ты зачем? — не понял Васюков.

— Чтоб не обнаружили.

Иванов надеялся, что барказ, борта которого едва возвышаются над водой, в темноте не увидят с фелюги: она не военный корабль, с которого во все стороны неотрывно глядят впередсмотрящие. На палубе фелюги в этот ночной час, наверное, всего-навсего только рулевой, да и тот смотрит лишь вперед, по курсу. Хоть бы не заметили… Если обнаружат, обязательно, когда придут в порт, сообщат. А тогда хорошего не жди… Появится корабль пограничной стражи, заберет на буксир.

Все на барказе замерли у борта, следя за фелюгой. Проходит мимо, мимо… Сбавляет ход… Замечены!

Неторопливо рокоча движком, фелюга медленно разворачивалась в направлении барказа. Теперь не уйти, даже если разорить мачту и налечь на весла, из которых она сделана.

Иванов встал, поправил бескозырку.

— Ну, друзья, уговор: держать севастопольскую марку.

Поднялись и встали рядом с ним, плечо к плечу, Петя, Маша, Васюков.

Фелюга приближалась. Уже совсем отчетливо видны красный и зеленый бортовые огни, тупой нос, широкие пузатые борта, мачта с небрежно подвязанным, обвисшим в безветрии парусом.

С фелюга что-то прокричали, но слов на барказе никто не понял.

Между барказом и фелюгой — всего несколько метров. Двигатель на ней смолк. Фелюга приближалась уже по инерции, чуть поворачивая борт к барказу. Невысокая сонливая волна, поднятая фелюгой, качнула барказ, немного оттолкнув его. Чтобы не упасть, Иванов охватил руками за плечи Машу и Петю, стоявших вплотную около него справа и слова. Так они и остались стоять. Иванов скосил глава на Васюкова, который стоял чуть поодаль в аккуратно, по-уставному «на правую бровь» надетой пилотке. Гимнастерка Васюкова была тщательно подпоясана чем-то. Нашел солдат чем… Ведь ремень-то отдал для оснастки мачты.

Выпуклый, дощатый борт фелюги уже вырос над барказом. Слышно было, как наверху по палубе прошлепали босые нога. Оттуда снова крикнули, спрашивая о чем-то. Над бортом вырос темный силуэт. За ним угадывался еще один. Есть ли там люди еще? На такой посудине всей команды — раз, два — и обчелся.

Борт фелюги мягко толкнулся в борт барказа. Снова недоуменный голос сверху на непонятном языке спросил о чем-то.

— Севастополь! — выкрикнул в ответ Иванов.

— О! — воскликнули на фелюге изумленно. — Себастопо́ли?

На палубе фелюги зашевелились тени, послышались голоса. Турки о чем-то оживленно переговаривались меж собой, звали кого-то, теснились по краю борта, разглядывая барказ и людей в нем. Шуму было много, но на палубе мелькало лишь три-четыре человека. Наверное, на фелюге больше и не было.

Продолжая держать Петю и Машу за плечи, Иванов быстро сказал вполголоса:

— На буксир захотят брать — не даваться.

— Не дадимся! — хрипловато откликнулся Васюков.

Голоса наверху как-то разом смолкли. Было видно, как турки, толпившиеся у края борта, расступились, уступая место кому-то. Над бортом склонялся чернобородый человек в светлой рубахе, с непокрытой головой.

— Себастопо́ли! Русске? Ходим — Себастопо́ли? — недоверчиво и вместе с тем с оттенком уважительности спросил он.

— Из Севастополя, — подтвердил Иванов.

Чернобородый что-то скомандовал своим: на барказ, шурша, хлопнулся пеньковый трос.

— Нет! — Иванов сбросил конец троса в воду. — Мы пойдем своим курсом.

— Турецки порт! — дружелюбным голосом предложил чернобородый. — Море плохо, мали баркас. Турецки порт ходим. Турецки порт!

— Нет, нет! — решительно отказался Иванов. Но чернобородый продолжал настаивать. Невообразимо коверкая русские слова, мешая их с турецкими, он говорил, что знает русскую крепость Севастополь, которую немцы так долго не могли взять, что перейти через все море под таким плохим парусом на барказе могут только очень искусные моряки, он сам сорок лет плавает по Черному морю и уважает умелых мореходов. Почему русские не хотят дойти на буксире до порта, куда возвращается фелюга?

— Трабзон! Трабзон! — твердил чернобородый, показывая на огни.

— Трапезунд там, — шепнул своим Иванов. — Значит, и наш Батуми недалеко…

А чернобородый продолжал уговаривать: может быть, русские моряки опасаются турок? Но он — не враг русским. Он много лет служил матросом на торговом судне, бывал в Одессе, Мариуполе. В двадцатом году, когда великий Кемаль призвал турок сражаться за свободу, их судно возило из Севастополя оружие. Оружие для турок. С русскими надо дружить. Так завещал Кемаль.

Из слов чернобородого можно было понять, что он — шкипер и владелец фелюги, или, как он называл себя сам, «капитан-хозяин», вместе с ним — три его сына и племянник, и все они думают, как он.

Как ни уговаривал «капитан-хозяин» отбуксироваться в Трапезунд и переждать в Турции до конца войны, Иванов снова за всех ответил решительным отказом: они военные и обязаны прибыть к месту назначения. Чернобородый начал сочувственно ахать: а как же они поплывут дальше? Есть ли у них горючее, продовольствие? Иванов ответил. Чернобородый что-то крикнул своим, те засуетились.

Пустая канистра, подвязанная к тросу, спущенному с фелюги, быстро скользнула вверх. Через пару минут она вернулась отяжелевшая, наполненная соляркой. Залили ее в бак и, по предложению «капитан-хозяина», еще раз подали канистру наверх. На том же тросе с фелюги спустили большой бурдюк воды, мешок сушеных фиников и притороченную к нему связку вяленой рыбы.

— Моряк… моряк — рука! — заявил чернобородый, когда Иванов от имени товарищей стал благодарить его. Узнав, что на барказе нет компаса, «капитан-хозяин» стал сочувственно объяснять: в этой беде помочь не может, на фелюге один-единственный старый компас.

— Ничего, по звездам пойдем! — сказал на это Иванов.

Мотор барказа уже был готов к действию. Иванов запустил его. Веселое тарахтение мотора сразу заглушило голоса наверху, звонкие всплески волны между барказом и бортом фелюги.

— Спасибо! — крикнул Иванов.

Круто переложив руль, он направил барказ в сторону от фелюги. Четверо на ее борту кричали какие-то напутствия. Некоторое время еще можно было различать белое пятно рубашки чернобородого капитана. Но в конце концов фелюгу поглотил синеватый ночной сумрак. Только еще долго маячил зеленый бортовой фонарь, словно семафор, дающий сигнал доброго пути. Но вот скрылся и зеленый добрый огонек, и мерцавшие справа по борту далекие смутные огни Трапезунда. Иванов взял курс резко мористее.

Снова вокруг было ночное море, только море и ни огонька вокруг.

Поглядывая на звезды, Иванов держал направление вновь туда, где далеко за просторами моря лежал родной берег. От Трапезунда следует взять направление на северо-восток, и тогда, пройдя около сотни миль, или, иными словами, немногим менее двухсот километров, можно будет достичь своего берега возле Батуми. Иванов решил держать барказ курсом несколько севернее. Обидно, если уже на подходе к родному берегу барказ попадется какому-нибудь дозорному турецкому судну и будет задержан. Лучше прийти в Батуми позже, но наверняка.

Едва отошли от фелюги, как на барказе начался пир: сушеные финики, рыба и главное — вода. Маша предупредила:

— Не очень наваливайтесь, с голода для здоровья вредно.

На что Иванов ответил:

— Самое вредное для здоровья — голод.

Но все-таки распорядился:

— Ты, Маша, выдай нам паек и себе возьми, а остальное спрячь. Путь неблизкий, больше никто нас не снабдит.

— Дивно! — все еще был полон изумления Васюков. — Никак не думал, что турки нас выручат. Пропадать бы нам без них.

Иванов не согласился:

— Может, и нет. Кожей чувствую — ветер намечается.

— У тебя кожа особая, морская?

— Она самая, — серьезным тоном ответил Иванов. — Высшей чувствительности. Глядишь, и под парусом выбрались бы. А туркам все равно — спасибо.

— Я думал, они все за Гитлера, — сказал Петя. — А нам даже капиталист помог.

— Какой капиталист? — рассмеялся Васюков. — Так, единоличник.

— Нет, капиталист! — стоял Петя на своем. — А как же? Целым кораблем владеет.

— Тоже мне корабль! — вмешался в спор Иванов со своего места у штурвала. — Фелюга одномачтовая. Он да сыновья — четыре мужика, смогли за всю жизнь на такую грозу морей сколотиться. Ты видал — борт весь латаный. Ей уж, наверное, сто лет.

— Да я что… Побольше бы таких турок сознательных. — Петя запустил себе в рот сразу целую горсть фиников и тем лишил себя возможности продолжать дискуссию.

…Весело постукивал мотор, ходко шел барказ, чуть покачиваясь с борта на борт. Во второй половине ночи немножко разгулялась волна, и в самом деле, как предполагал Иванов, поднялся небольшой ветерок. Но небо по-прежнему было ясным, звезды оставались яркими, словно вычеканенными. Сидевшему у руля Иванову было легко следить за Полярной звездой. Он старался направлять барказ так, чтобы звезда все время оставалась слева по ходу: слева север, впереди — восток, курс на Батуми…

В начале следующего дня перед барказом далеко на горизонте проступила неясная, синеватая, в дымке полоса родного берега. Часа через два после этого увидели идущий навстречу наш сторожевой корабль. А уже к вечеру друзья прощались: Иванова посылали в Поти, где базировались корабли, на одном из которых ему предстояло теперь служить. Машу откомандировывали в госпиталь, причем ей повезло: госпиталь находился в ее родном городе Сочи. А Васюкова и Петю отправили на пересыльный пункт, где собирали всех бойцов, посылаемых на пополнение, и они еще не знали, в какую часть их определят.

Расставаясь, все четверо записали один у другого адреса, условились: «Встретимся в Севастополе».

Но если этой встрече и суждено было состояться, до нее лежало еще много дней и месяцев трудной войны. И кто из четверых мог предугадать свою судьбу?

Только потом, из писем друг другу станет известно, что не суждено было дойти до Севастополя Васюкову, принявшему честную смерть солдата на первой пяди освобожденной крымской земли, близ Керчи. Что Маша со своим госпиталем оказалась совсем на другом направлении и порадовалась освобождению Севастополя уже где-то в Румынии.

А из четверых встретятся в Севастополе, после того, как его штурм будет завершен, только Иванов, к тому времени старшина первой статья, рулевой торпедного катера, и Петя, который дойдет до Севастополя с той же стрелковой ротой, где служил вместе с Васюковым, — возмужавший, с двумя медалями на гимнастерке и сержантскими нашивками на погонах. И расскажет Иванову Петя, что он только что с мыса Херсонес, где взяты в плен тысячи немцев, прижатых к берегу.

Но когда четверо друзей, только что сойдя с барказа, договаривались о встрече в Севастополе, еще почти два года оставалось до того майского дня, когда последние фашисты, вышибленные оттуда, нашли свой бесславный конец у красноватых скал мыса Херсонес — там, где теперь, видный далеко с моря, высится обелиск, поставленный в честь нашей победы.

Примечания

1

Говорить небылицы (морск.).

2

Закрепленных (морск.).

Content

Избранное в двух томах. Том I

КНИГИ-СОЛДАТЫ

ЗАВЕЩАЮ ТЕБЕ Роман

Глава первая ЗАБОТЫ, ЗАБОТЫ…

Глава вторая ВСТРЕЧНЫЙ БОЙ

Глава третья ВСТУПЛЕНИЕ

Глава четвертая ПИСЬМА

Глава пятая НЕПОДАННЫЙ РАПОРТ

Глава шестая МЫС ТЕРПЕНИЯ

Глава седьмая В ТИХИЙ ЧАС

Глава восьмая ПРИКАЗ ОЖИДАЕТСЯ

ВЕЧНЫЙ ПРОПУСК Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

ЗНАМЯ Повесть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

ПРИМИ НАС, МОРЕ Повесть

1

2

3

4

Примечания