Уилл Селф

Премия для извращенца

1

Дэнни и Тембе были на кухне в доме на Леопольд-роуд в Халесдене, что на северо-западе Лондона. Стояло холодное утро начала ноября, и ветер хлестал старой бельевой веревкой в окно. Братья занимались приготовлением небольшой партии крэка; Дэнни возился у плиты, в то время как Тембе раскладывал по частям питьевую соду и порошок. На кухонном столе стоял стереоцентр – проигрыватель компакт-дисков и колонки с оголенными ручками настроек, соединенными скрученными в узел проводами, – откуда доносился резкий металлический барабанный бой.

Три часа назад, когда ходил к Ирландцу в Шепардс-Буш за порошком, Тембе услышал сплетню и теперь горел нетерпением поделиться.

– Уф-фу-фу, – выдохнул он, – дерьмо! Те говнюки просто сидели в доме, поджидая, когда туда придут клиенты.

– Их накрыли? – вклинился Дэнни, хотя было не похоже, что его это на самом деле беспокоило.

– Я скажу так: мусора – не дураки, понимаешь, вломились в дом около одиннадцати утра, будто другого времени в сутках нет. Бруно и Мэг как раз вымывали в кухне унцию, а в передней какая-то девка разбивала мешки. Слышь, старик, они схватили у девки молоток, раздолбали вдребезги гребаную дверь, потом вломились в бронежилетах и до зубов вооруженные, будто специально разрабатывали для этого всякую там, блин, тактическую установку.

– Тактическую операцию с применением огнестрельного оружия, – отрывисто выпалил Дэнни, – так они это называют, но, впрочем, не важно, Бруно-то хоть был вооружен?

– Да не совсем. В ту хреновую субботу какой-то негодяй спер гребаный стартовый пистолет двадцать второго калибра. Помнишь, я тебе говорил, что Бруно выстрелил в черномазого Ганса и пуля отскочила от его ребра – тот еще стрелок. В любом случае у него совсем не было ни времени, ни возможности что-то сделать, так как мусора ворвались в считанные секунды, задали ему хорошую трепку, забрали в каталажку его долбаный притон, взяли штуку баксов, которая у него была, и велели идти впереди, пока забирали всех сраных клиентов.

– И он подчинился?

– Да, старик. Беспрекословно. У него не было выбора. Он сидел там возле чертовой двери и всех приветствовал. Только представь себе, старик, ты доносчик, ты собираешься получить деньги, ты весь в этом дерьме, все отработал, выкачал, и оказываешься у чертовой двери, в правильном-то государстве, чтобы попасть в сволочную каталажку! Тупые негодяи! Полицейские заполучили двадцать из них – а значит, Бруно вылетел из гребаного крэк-бизнеса… – И Тембе при мысли о разбитом крэковом доме, напоминавшем ему корабль дураков, который сел на мель на Дороге Всех Святых, разразился непринужденным смехом – странно резким и назойливым для чуткого уха Дэнни.

Желая унять его радость, Дэнни махнул перед лицом Тембе бутылкой, в которой готовил крэк.

– Слушай, – прогнусавил Дэнни, – теперь ты мне расскажешь, как сделать, чтобы это мое голимое дерьмо поднялось, да?

– Хорошо, давай без суеты. Держи его разрыхленным, как… – Тембе возился с небольшим холмиком крэка, сушившегося на клочке кухонного полотенца, пальцем подцепил один чек и передал Дэнни. – Вот получай, здесь не меньше, чем на три затяжки, заправляйся и отвязывайся.

Дэнни с отрешенным видом уже вытащил стержень из того места, где обычно его держал, постучал о голенище, и стал крошить щепотку крэка в побитый конец. Как только стержень был заправлен, он зажег кокаиновую горелку и закурил.

Тембе относился к этому с шутливым презрением.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – произнес он тоном наставника, который обычно использовал для своего недисциплинированного работника. – Старик, ты должен сделать товар для Сити, сейчас. Те мальчики хотят получить «дурь» с утра. А твои потребности подождут, если пропустишь один раз, ничего не случится, сможешь «заторчать» позже, где-нибудь в Лермонте. Не то я тебя самого упакую в коричневый мешок…

– Сколько? – отрывисто произнес Дэнни, все еще не выпуская затяжку крэка.

– В мешок…

– Ладно, – резко выдохнул Дэнни, – но только, если ты сделаешь гребаную расфасовку. – Он схватил рулон пластиковой пищевой пленки со стола. – На, делай упаковку.

Спустя два часа Дэн ни спускался, прихрамывая, по Олдергейт. Лил дождь, и он насквозь промок. Все, что ему удалось сохранить сухим, горько размышлял про себя Дэнни, были порции крэка, спрятанные за щеками, каждая аккуратно упакована в пластик и на каждой упаковке – печать.

«Сделай Сити», – нетерпеливо наставлял Тембе, и Дэнни отправился в путь: по линии Бейкерлу до Оксфорд-сёкас, а потом – по Центральной линии, пока не добрался до Банка в ненавистном метро, даже не на такси, где можно было бы оприходовать свою партию. Добравшись до банка, он очень сильно ударился ногой. А еще на подходе к Сити-банку раздулась от ветра и дождя дурацкая полиэтиленовая куртка, которую он должен надевать, и неработавшее радио, висевшее на лацкане отворота, стало хлестать его по шее. Потом в вестибюле вывалился дорожный несессер. Пара упаковок в нем треснула. Надо запечатать. Приволочь в гребаную приемную: «Для Мистера Гребаного Чокнутого Банкира».

– Прекрасно, оставьте здесь, я распишусь в получении.

– Извините, но это – специальная доставка, не мог бы он сам расписаться?

– Да, конечно. Я сейчас позвоню ему на добавочный номер. – Она смотрит мимо Дэнни на репродукцию Моне, пока тот ждет и от скуки барабанит пальцем. А затем появляется он – Мистер Гребаный Цирковой Канатоходец, – легко преодолевая четверть акра черепичного покрытия, ничего в мире не боясь, на собственном небольшом транспортере, который унесет его прямо в Нирвану за семьдесят фунтов.

– Это для меня? Спасибо. Где мне расписаться – там?

Можешь расписаться, где хочешь, жопа недотраханная, потому что эта шариковая ручка не пишет и этот кусок бумаги – только бумага.

– Еще раз огромное спасибо, и передавайте привет господину Тембе. – Он снова покатил назад.

Идиотский костюм в полоску, голимый старый школьный галстук. Через пять минут он уже не будет выглядеть таким величавым. Дэнни внутренне насмехался над тем, как этот щеголь прошлепает обратно к лифту, потом уединится в вонючей туалетной кабинке, чтобы якобы выдавить из себя дерьмо, а сам в это время будет всасывать дерьмо с помощью трубки, сделанной из раздавленной банки от кока-колы. Тупой козел.

В Олдергейте Дэнни задержался, позавидовав какому-то бродяге. На пороге туристического агентства сидел молодой белокожий парень, уплывая в никуда на куске картона, оторванного от старой коробки. Спальный мешок синего цвета доходил ему до подмышек, свободными были только руки, протянутые за подаянием. Он похож, подумал Дэнни, на большущую личинку, которая вползала в эту нишу, чтобы превратиться когда-нибудь, возможно, в чокнутого банкира.

Дэнни дал бродяге пятьдесят пенсов и наслаждался произведенным эффектом: парень был в шоке – это отразилось на его лице, – когда понял, что выпросил милостыню у чернокожего, который явно не намного богаче, чем он.

Хорошая карма, думал Дэнни, пока шлепал вниз по дороге. Подайте тем, кому хуже, и Судьба будет к вам благосклонна. В последнее время Дэнни все чаще размышлял над отношением Судьбы к тому, что он делал. У Судьбы нужно обо всем спрашивать, даже о том, на какую ногу надеть носок в первую очередь, когда встаешь с постели; в какой ботинок засунуть стержень, когда уходишь из дома; и по какой стороне Леопольд-роуд надо идти, чтобы попасть в метро.

Дэнни понял – с глубокой, почти неземной ясностью, – что Судьба являлась после приблизительно десяти доз крэка, которые он выкуривал каждый день. С одной стороны Судьба часто представала перед ним в виде высоких, тонких фигур с неопределенными очертаниями, их формы были сотканы из тончайших колец первоклассного дыма. Однако, если Дэнни оттачивал их, миазматическое покрытие спадало, и вот тогда появлялись действительно страшные, похожие на джиннов из ада фигуры с замотанными полотенцем головами. Бородатый с тюрбаном на голове мутант в длинной серо-черной одежде, с автоматом Калашникова, девяти футов длиной, наперевес.

Судьба составляла ему компанию – в виде огромных медведей, что поступали с ним беспощадно, если он сердился на крэк. Но если он поддерживал высокий стимулирующий уровень, тогда Судьба советовалась с ним, предупреждала о всякой дряни, поджидающей за углом, или некой растаманской клоаке, которую Дэнни обокрал, за другим углом. На самом деле он конечно же ни во что такое не верил, это просто была волшебная музыка к кинофильму его жизни; но тогда Судьба относилась очень лояльно к привычке Дэнни ловить кайф – они оба были парадоксально склонны к чему-то пугающему и неприятному. Он переместил пластиковые пакетики за щекой, подобно тому, как полощут рот; потом аккуратно потрогал каждый кончиком языка.

Дэнни проводил эту внутреннюю инвентаризацию, по крайней мере, тысячу раз на дню. За левой щекой он хранил свою собственную «дурь», а за правой – товар для продажи. Обычно, когда Дэнни отправлялся из дома утром, за правой щекой у него было приблизительно двадцать пять доз, а за левой – пять. Пять пакетиков крэка – для пятичасовой езды в метро и беготни по Сити в качестве курьера, эдакого ковбоя без лошади. Ныряя в переулок или гребаную дыру в стене каждые пятнадцать минут на пятнадцать минут каждый раз, чтобы покурить молотой отравы. Со стержнем, с зажигалкой; неизменно привередливо растирая, пока Судьбы собираются на периферии, втискиваются грязными бородами и бормочут, декламируют тайные фундаменталистские тексты, осуждая существование Дэнни; грязные серые ногти разрывают его на части, а потом все это выдувается, сгорает, охваченное первым сильным потоком дыма, который Дэнни выпускает сжатым в трубочку ртом.

Пять упаковок равнялись двадцати трубкам – по одной каждые пятнадцать минут. Достаточно времени для того, чтобы его механизм работал, пока он прошлепает к другому финансовому учреждению, зайдет туда и поплетется дальше. Достаточно времени – если Дэнни заправился качественно, – чтобы избежать лязгающего упадка на Центральной линии, когда он сидит, потея, в слабо освещенном вагоне для перевозки скота вместе с остальными самцами и гетерами. Впрочем, слишком часто вздутое с одной стороны лицо Дэнни, почти как у бурундука, понемногу выравнивалось в течение дня. Если же правая щека выглядела чуть больше, чем обычно, Тимб изымал пакетик коричневого зелья в конце смены; или даже – когда чувствовал в себе особый настрой руководителя – брызгал ему в рот освежителем, чтобы уничтожить любой намек на вкус. И Дэнни должен был терпеть – принимать то дерьмо, в которое превратилась его жизнь.

Как же он дошел до этого? Дэнни клюнул на цианистую капсулу прошлого, став неким подобием Лондонской стены у Лондонского моста и офисов BZW-банка. Как же так случилось, что он оказался на побегушках у своего недалекого младшего брата Тембе или «мистера Тембе», каковым тот был в глазах обитателей отдела долгосрочных контрактов в Сити-банке? Промокший до нитки, он таскался по этим ужасающим коммерческим пещерам, чувствуя, как иссякает его кровь, его мужественность, и только Судьбы составляли ему компанию. Конечно, Дэнни знал ответ: он прикоснулся к товару.

Когда это произошло, до или после истощения пласта крэка, который Дэнни обнаружил в подвале на Леопольд-роуд, ему невдомек. Материнская залежь крэка, конечно, была слишком хороша, чтобы походить на правду, и уже сейчас это абсолютно ясно. То ли замеры Дэнни с помощью прутов водопроводчика изначально были неточными, то ли большая часть крэка была просто смыта, испорчена дренажной системой и фильтрацией. Так или иначе, но через пару лет жизни на очень широкую ногу пласт исчез, и в пределах того же самого времени Дэнни, чувствуя себя спрессованным жизнью, выкурил свою первую трубку крэка и обнаружил то, что всегда подозревал: в этом самом неестественном из всех существующих занятий он, как оказалось, чувствовал себя естественно.

Два брата словно вновь сидели сейчас на качелях, как в том мистическом эпизоде из детства: Тембе опускается вниз на землю, в то время как его старший брат взлетает в психотическое небо. Так как Дэнни вовсю раскрутил популярный леденец, делая сначала по три, потом по пять, потом по шестьдесят трубок в день, Тембе решил для себя, что этого вполне достаточно, и наступил в дерьмо раз и навсегда.

К чести Тембе, несмотря на компетентность тысячи консультантов, психиатров, политических деятелей, служителей церкви и родителей тех подростков, которые умерли от передозировки экстази, он смог удивительно легко шагнуть назад в дверь невосприятия. «Как бы то ни было, но мне никогда не нравилось это дерьмо, – объяснял он членам вооруженного отряда, околачиваясь на островке нелегальной торговли наркотиками в Харлесденском метро, потягивая «Даннс Ривер» и дразня бродяг. – Я просто создал отдельную компанию, как будто это где-то там. Дай мне пиво с марихуаной в любой день; я могу поставить тонну «дури» ежедневно, но все это должно делать меня более справедливым, более выдающимся».

Быть более справедливым и более выдающимся для Тимба в основном заключалось в том, чтобы перейти от необузданного потребления крэка к сверхэффективному производству и распределению. И если Дэнни бессвязно проложил свой путь через пики и спады возбуждения от крэка, больше уже не являясь кукловодом, а превратившись просто в марионетку на трубке, то Тембе поднял нити, выпавшие из его онемевших пальцев. Младший брат захватил клиентуру и заставлял старшего брата – когда-то такого высокомерного, такого большого и сильного – работать.

Никогда не пользовавшись услугами щедрых манекенщиц, Дэнни испытывал к ним в худшем случае безразличие, а в лучшем – дружеское расположение, тогда как Тембе – недавний пользователь – чувствовал к ним лишь презрение, особенно к белокожим. «Им нужно только одно – при первой возможности, в любую, блин, свободную минуту накуриться этим дерьмом. Они сами себя не уважают, говорю тебе, они заслуживают того, чтобы им дурили голову, а значит, должны отдавать мне свои деньги, вот почему они действительно дарят их мне, дарят на правое дело».

Правым делом для Тембе был черный «сааб»-9000 с полной комплектацией, личным номером и т. д., и т. п.; а ощущать себя великолепным было сродни прикосновению к телу шелковых рубашек и эквивалентно забитому вещами платяному шкафу американца, где непременно есть гангстерские костюмы в стиле рэп. К достижению такого материализма, который был для него почти мессианским, Тембе усердно стремился; будто рассвирепев от выросшей перед ним тысячефунтовой стены, он решил вырвать из нее кирпичи и обстреливать эту ненавистную преграду из миномета до тех пор, пока не получит все то, что находится за ней.

– Ты еще гребаная муха, пацан, – предупредил его Дэнни, когда они сидели вместе перед субботними гонками: Тембе потягивал пиво и курил марихуану, а Дэнни набивал трубку крэком. С давно потерянным блеском – от которого осталось лишь пятно масла для волос на старинной салфеточке, что лежала на спинке его кресла – Дэнни нелепо изобразил из себя заботливого папашу. – Ты ходишь с важным видом по отстойнику города, словно самый убойный пижон. Старик, таким способом ты сбиваешь градус; весь этот хренов градус – не только мусора, растафарии, турки, эссексские мальчики, китайцы… но даже сраные жители Мальты. Тебе надо обслужить их низкий гребаный слой, а представительный вид…

– Ну да, давай, давай! – Тембе пренебрежительно втянул щеку. – Ты уже недавно обустроился в своем гребаном слое. Это не просто низкий слой, мой «Большой брат», это – гребаная сточная канава.

Да, Дэнни должен был признать, что его потертая куртка, заляпанные грязью холщовые штаны и растоптанные сандалии вряд ли назовешь верхом респектабельности. Он замолчал и занялся непосредственно делом, увеличивая пламя в лампе, которую держал в руке. И теперь, проигрывая снова ту беседу в отзывающемся эхом внутреннем ухе, пока шлепал через душную, разрытую канаву Лотбери ЕС2, Дэнни вдруг осознал, что Судьбы несомненно ответственны за его причудливое преобразование и что даже намеки на гибель и разрушение, которые были не чем иным, как рутиной, в этот особенный день приобрели ужасающе релевантные предзнаменования.

Бедный Дэнни – согнувшийся в поклоне на служебном входе в Банк Англии, чтобы обеспечить свой собственный вход, – не мог даже предположить, в каких именно словах заключались предзнаменования (это могли быть, как порой случается, «мальтиец» и «низкий слой»). И хотя Судьбы временно отправились в направлении Олдгейта – пряча свои АК, складывая в карман свои ложные «Кораны», собирая свои призрачные одежды, ведь они уходили, – именно в тот миг, приблизительно через пять минут после того, как он вошел в лобби банка BZW, освободив голову Дэнни от волшебных чудес, его Немезида приземлилась в Хитроу.

О воздушном перелете у Сканка, который ради этой командировки взял рабочий псевдоним Джозеф Эндрюс, было свое твердое мнение: это против закона Божьего и вселяет ужас. «Вы словно садитесь в птицу, – рассказывал бы он на лекции для скованной страхом аудитории, – у птицы перья и легкие кости. Возьмите птицу в руку, почувствуйте ее вес. Почувствуйте, насколько она под-хо-дит для полета, потому что Бог все продумал. Но вы же пользуетесь самолетом. Самолет сделан из металла в форме пули. Он может взлететь высоко в небо, но обязательно упадет обратно на землю».

Сканк справился со своим страхом, напичкав себя рогипнолом, который сделал его бесчувственным на протяжении всего полета; но, как только колеса металлической птицы коснулись бетонированной полосы, он стал таким активным, что схватил за руки двух маленьких детей, сидевших по обе стороны от него, да так сильно, что они закричали.

Детей одного из служащих Сканка взяли с собой в связи с положенными правилами этикета, так же, как и их мать – жену реального Джозефа Эндрюса, священника-пятидесятника, который представления не имел о ее увлечении крэком, не говоря уже о чем-то большем; ей обещали заплатить за то, чтобы она ненадолго отправилась в гости к сестре в Лондон. Когда Дорелия уехала, Джозеф даже не догадывался о том, что вместе с ней исчез его паспорт.

Джозеф Эндрюс, известный под именем Сканк, проследовал в зал прилета вместе со своими двумя псевдодетьми, которых все еще крепко держал за руки. Его «жена» скромно семенила позади на расстоянии нескольких шагов, неся ручной багаж. Когда он подошел к стойке, то вложил два зеленых ямайских паспорта прямо в руку офицера. Офицер взглянул на фотографию – тот же самый пастырский воротничок, тот же самый пуловер с вырезом на груди, тот же самый черный пиджак, – потом посмотрел на лицо стоявшего перед ним мужчины, выражавшее холодное ханжество, подобающее человеку, который полностью верит в Провидение Бога.

– Во время вашего пребывания вы будете проживать по этому адресу, преподобный Эндрюс? – уточнил офицер.

– Да, здесь, у моей невестки в Стокуэлле.

– И какова цель вашего визита, преподобный?

– Знаете ли, собрать вместе семью, друзей…

– Но вы не предполагаете заниматься какой-либо деятельностью?

Сканк в упор посмотрел на офицера инквизиторским взглядом.

– Не думаю, что Божий Промысел можно причислить к запрещенной деятельности, если даже я прочту проповедь в храме Стокуэлла.

– Ну конечно же, совершенно верно, преподобный.

И, бегло взглянув на детей и их мать, а затем на фотографии в паспортах, он взмахом руки пригласил пройти следующего. Следующий пассажир из очереди подошел к стойке и протянул свой паспорт.

Молодой человек кружил какое-то время в «мерседесе» в зоне прибытия пассажиров, когда Сканк и семейство Эндрюс вышли из терминала. Он подъехал к обочине, и они сели в машину. Как только автомобиль отъехал от аэропорта, Сканк сорвал с себя жесткий пастырский воротничок и одним резким движением достал из бардачка «глок». Проверив магазин, он положил пушку в карман пиджака, затем, повернувшись, обратился к водителю:

– Ну, что скажешь, Блати?

– Все хорошо, Сканк, – ответил молодой человек, усмехаясь, блеснув золотой фиксой.

– Ну, тогда вези, бездельник.

Сканк оставил семейство Эндрюс в Стокуэлле, а сам поехал дальше в Ист-Энд. В высокой плотности низких домов южного Лондона он чувствовал себя инопланетянином, сходство с которым ему придавал лысый череп – безумный страх безжалостно удалил то, что оставалось от его волос под париком и купальной шапочкой телесного цвета.

– Знаешь, – заговорил Сканк, повернувшись к Блати, – из-за этого ублюдка я совсем облысел. Ему недостаточно украсть, из-за него мужчина должен лишиться волос. И ради чего? Чтобы заплатить какому-то недоноску, просто заплатить ему!

– Это здесь, Сканк. Китаец сказал, что он будет рад заключить контракт для вас, но вы должны прибыть лично, чтобы передать бабки и выказать честные намерения.

– Тьфу! Я считаю это глу-по-стью, парень. Если бы китаец знал, что мы оплачивали счет на сто тысяч долларов, он захотел бы больше для себя.

– Несомненно, – подтвердил Блати – ему нравился звук этого слова.

– Какова цена вопроса?

– Двести фунтов.

– Двести фунтов! Дерьмо! Жизнь дешевле, чем гребаный Тренчтаун в этом месте.

– Все так, Сканк, но послушайте. – Блати откинулся на своем сиденье, обняв руками руль. – Вы должны оценить то, что Китаец ничего не просит за посредничество. Тот мордоворот, с которым мы идем на встречу, сам хочет этот контракт. Он думает, что сможет хорошенько выпотрошить Дэнни – как называют ублюдка в Лондоне, – прежде чем сделает то, что нужно.

– Но он гарантирует, что убьет его, да? Он гарантирует, что застрелит маленького засранца, да?

– Он надежный, как говорит Китаец.

Жаль, что Сканк не знал о Китайце столь же много, сколько он знал о мести. Месть Сканка Дэнни – не то блюдо, которое едят холодным, а до сих пор это блюдо было почти полностью заморожено. Прошло пять лет с того долбаного дня, когда три килограмма наркотиков пропали без вести в Филли, и все это время Сканк терпел, ждал. Он собирал частички информации то здесь, то там и обрабатывал их; он помещал железные прутья в огонь и наблюдал за ними. В конечном счете ядовитое дерево принесло плоды: Китаец, давний партнер Сканка, сказал ему, что один чокнутый негр из Харлес-дена, регулярно куривший в его доме, болтал как-то под кайфом о парнях, которые получали на выходе продукт намного выше среднего.

Китайцу такая информация показалась весьма интересной, было бы глупо отставать от конкурентов. Но еще больше его заинтересовал ноготь на большом пальце руки того чокнутого, что снабжал двух братьев, занимавшихся производством. Очевидно, старший брат, которого звали Дэнни, служил в армии. Более того, он пошел в армию после поездки на Ямайку. Поездки на Ямайку в конце восьмидесятых.

Время близилось к полуночи, когда Блати, везя внушающего ужас большого человека, остановился перед старым домом на Миллиган-стрит позади Лаймхаусской дамбы.

– Что это, блин, такое? – спросил Сканк, впервые в жизни увидев башню Кэнэри-Уорф,[1] когда вышел из машины.

– Офисы, – ответил Блати. – Я глушу мотор.

Сканка ввел в разлагающийся бордель ребенок, возможно, внучка Китайца или даже его правнучка. Они пробирались через набитое людьми жилище со смежными комнатами и нашли старика там, где скорее всего, была кухня, несмотря на присутствие большого стального стола и двух картотечных шкафов в дополнение к раковине, холодильнику и узорчатому линолеуму.

– Очень рад! Заходите, прошу! – воскликнул он, вставая из-за стола. – Добро пожаловать в мой офис, господин Сканк!

– Достаточно просто Сканк, – заметил гость. – Так что, здесь теперь повсюду офисы?

– О да, да, множество изменений, новое большое расширение. Множество офисов. Множество офисных рабочих. Множество офисных рабочих, которые нуждаются в помощи.

– Стало быть, бизнес налажен?

– Бизнес превосходный! Это – зона предприятий.

– Ну конечно! – Сканк не мог сдержать чувство отвращения к его одежде, грязному махровому халату, что ставило под сомнение эффективность и рвение Китайца, но он прибыл сюда не затем, чтобы говорить об этом. – Я дам двести – вы разберетесь с моим человеком?

– Никаких проблем, никаких проблем. – Китаец прервал разговор и позвонил в соседнюю комнату. – Господин Джералд, не могли бы вы зайти сюда, прибыл ямайский джентльмен.

Конечно, Китайцу хотелось думать, что Джералд был заурядным мордоворотом. Но мысли Китайца мало чем отличались от его «рабочего кабинета» – запутанное скопление различных закутков, наполненных несовместимым содержанием. И подобно тому, как в каждой из комнат причудливого логова Китайца одна часть отведена для курения опиума, вторая – для крэка и третья – для исступленной болтовни, так и в его мозгу, в каждом отдельном месте была иная вера, несовместимая истина, другая история.

Когда Джералд вошел в комнату, Сканк ощутил холод на шее с тыльной стороны. Невысокий мужчина с не бог весть какими плечами, но его лицо… нельзя сказать, что лицо его было изуродовано – оно было полностью перекошено на одну сторону, будто ветер в какой-то миг изменил направление и хлестнул Джералда твердым крестом справа. На нем была синяя нейлоновая куртка с капюшоном, наподобие тех, что носили дети в шестидесятых; на голове – очевидная накладка из искусственных волос. Из-под нее, несмотря на ужасную гримасу, проглядывало все же нечто похожее на лицо, абсолютно бессодержательное и безжизненное; лицо, напоминавшее брюхо жабы. Но это не был человек с обычными чувствами или вообще с какими-либо чувствами. Джералда сопровождал мальчик лет пятнадцати, одного с ним роста, – для ясности, как и Джералд когда-то – худой трубочист, рыжеволосый, веснушчатый и в такой же синей куртке с капюшоном. Оба были в резиновых перчатках телесного цвета. Сканк прочистил горло:

– Гм-м… Джералд.

– Да. – Голос был тоже никакой.

– Скажи, дружище, ты действительно можешь решить мою проблему?

– Вы знаете, где живет ваш парень?

– В этом нет необходимости, – вмешался Китаец. – Человек, который рассказал мне о нем, приведет его сюда сегодня вечером. У него небольшие неприятности с полицией, так что уговорить его было нетрудно.

– Хорошо. Где прячешь? – Сканк, скрестив руки на груди, критически рассматривал Джералда.

Мужчина расстегнул молнию на куртке, не говоря ни слова, и распахнул ее. Дробовик, сложенный так, что оставалось только три дюйма ствола и половина рукоятки, висел на крючке внутри. Сканк молча кивнул. Джералд застегнул куртку.

В комнату вошел Блати и протянул Сканку конверт, который внушающий ужас человек вручил Китайцу. Китаец передал его Джералду. Сканк обменялся рукопожатием с Китайцем, снова кивнул Джералду и вместе с Блати вышел из комнаты. Он не мог глубоко вдохнуть, пока они не вышли на улицу.

2

Бруно и Дэнни сидели на лестнице старого дома на Миллиган-стрит, собирая последние крохи крэка Бруно. Было около полуночи. Бруно поклялся, что щедро поделится с Дэнни «дурью», хотя именно он ее покупал. Но неожиданно, когда оставалась еще одна затяжка, они начали ссориться.

– Дерьмо! – воскликнул Бруно. – У тебя получилось больше, чем в моей последней порции, – отсыпь немного, старик!

– Ничего не выйдет! – ответил Дэнни. – Ты говорил, что я могу себе сделать большую дозу напоследок, значит, тебе остается это. – Он указал на крошки белого порошка на куске пластмассы, лежавшей на пыльной ступеньке. – И никакого подспорья, у нас есть только эта голимая бутылка. – Дэнни жестикулировал трубкой, которую они на скорую руку сделали из миниатюрной бутылки из-под минеральной воды «Волвик».

– Ты же должен был принести свой гребаный стержень, старик, – парировал Бруно.

– Ну да, ты тоже должен был принести свои гребаный стержень, вот так-то. – И чтобы положить конец этой патетической ссоре, Дэнни щелкнул зажигалкой, поднес ее к жестяной миске со смесью сигаретного табака и крэка и начал втягивать через стержень от шариковой ручки.

В это время большая группа людей, возможно, человек шесть, вошла в коридор дома. Китаец лично встретил их, провожая внутрь лидера группы – высокого, крупного мужчину в дорогом кромби, постоянно кланяясь и расшаркиваясь. Четверо других мужчин, которые шли сзади, были одеты в модные костюмы, процессию замыкала красивая молодая женщина в очень короткой юбке. Дэнни не обращал на вновь прибывших никакого внимания, но Бруно узнал в них типов из Уэст-Энд-медиа, жаждущих побывать в ночных наркотических трущобах.

Группа людей во главе с Китайцем поднималась по лестнице мимо курильщиков. Все они нарочито отводили взгляд от Дэнни, который приканчивал последнюю трубку в этот день, кроме жирного типа в овальных очках – смакуя сигару, он посмотрел искоса вниз на трубку в руке Дэнни и презрительно фыркнул:

– Я предпочитаю «Эвиан».

Дэнни прекратил тянуть трубку и вместе со струйкой дыма от крэка плюнул на мужчину:

– Какого черта, ты – дерьмо!

Но Бруно, положив руку ему на плечо, пробормотал:

– Осторожно, Дэнни.

И тот остался лежать.

Впрочем, ненадолго. Через десять минут закончилось действие крэка, и Дэнни начал понимать ужас своего положения. Он сильно перебрал. Выкурил в два раза больше, чем обычно, пока бродил промокший вокруг финансовых учреждений. Он сумел поставить двадцать упаковок долбаным сукам в Лермонте и тем, что на Шестой авеню, но этого оказалось недостаточно, чтобы успокоить «мистера Тембе», который свел его вечернюю дозу коричневого цвета к полной ерунде. Так что теперь Дэнни негодовал из-за изъятого героина, ощущая, как с омерзительной быстротой улетучивается действие крэка. Он испытывал крайне неприятное чувство, сидя на этой грязной лестнице и ожидая, когда вернутся силы, чтобы спуститься вниз, дотащиться до метро, лязгающее всю дорогу обратно в Харлесден, услышать насмешки пискляво-чистого младшего брата: «Твою мать, когда ты куришь дерьмо, старик, делай хоть изредка перерыв…» И все это время Судьбы идут рядом с ним, шепча и хохоча, приказывая ему шагать там, дышать здесь, плюнуть туда, если он не хочет быть выпотрошенным Судьбой. Но что возмущало Дэнни больше всего, прямо здесь и теперь, – это та оплеуха, которую отвесил ему жирный белый козел в очках.

Дэнни вскочил на ноги, помчался вверх по лестнице, ворвался в комнату, куда вошли те люди. Не глядя на курильщиков опиума, скрученных в разных спазматических позах под наклонным потолком мансарды, он сразу увидел жирного сутенера и, подбежав к нему, с чувством влепил мерзавцу пощечину. Потом рванул обратно вниз и по коридору к входной двери, где его уже поджидал Винс, мальтийский помощник Китайца.

Ловким ударом каратэ сзади по шее Винс мгновенно вырубил Дэнни. Крэк размягчил накачанные в армии мускулы – громадный мальтиец мог поднять его за шиворот даже одной рукой. Винс вынес Дэнни, как котенка, на лестничную площадку. Внизу он прижал его к стене, и когда Дэнни попробовал оглянуться, наткнувшись блуждающим взглядом на отвратительный нос Винса, разрезанный пополам во время ножевой драки, а потом грубо сшитый, Винс стал давить, почти нежно, на его сонную артерию.

В то время, как Уэст-Эндские посетители трущоб выходили из дома, у обочины остановились два мини-кэба. Удовлетворившие свое любопытство представители масс-медиа сели в машины и умчались. Вскоре после этого выполз наружу, весь в грязи, «остин»-макси, и вышел Джералд в сопровождении все того же пацана. Джералд как раз собирался подняться по короткому лестничному пролету к входной двери, когда увидел в подвале Винса и его пребывавшего без сознания «котенка». Джералд многозначительно кивнул в направлении Дэнни, и Винс, наслаждаясь заговорщической тишиной, знаками выставил свое предложение цены. Пока он выносил Дэнни на улицу, задняя дверца «остина» уже была открыта. Винс положил тело на сиденье и, даже не оглянувшись на Джерадда, вернулся в дом.

Джералд с пацаном сели в машину. Пацан завел двигатель. Они умчались на север, в Клэптон.

Шестнадцать часов спустя, приблизительно в три часа пополудни, Дэнни пришел в сознание. Он лежал на грязном линолеуме. Первое, что он почувствовал, приходя в себя, были неприятный запах и непомерно тяжелая гудящая голова, вдавившая холодную щеку в пол. Дэнни застонал, откашлялся, сплюнул и сел. Комната, в которой он очутился, возможно, когда-то была офисом: возле одной стены стояли несколько дешевых деревянных столов, возле другой – обветшалый шкаф для хранения документов. Офис, должно быть, еще служил магазином, потому что некогда там красовалось огромное фасадное окно. Однако теперь помещение изнутри было полностью забито досками, свет поступал только сквозь щели между досками.

Когда один из волнистых лучей света попал на заднюю стену, Дэнни увидел, что она увешана какими-то плакатами. Он искоса взглянул на них сквозь всепоглощающий мрак. Фотографии детей. Очевидно, это были семейные черно-белые снимки, увеличенные и отпечатанные типографским способом – крупный растр хорошо просматривался. Дэнни прочитал надписи и с ужасом понял, кто запечатлен на фотографиях. Это были плакаты, умоляющие о помощи в розыске пропавших детей.

Дэнни встал на четвереньки, пытаясь подняться на ноги. Он почувствовал сильное головокружение в затхлой атмосфере комнаты. Потом уловил запах чего-то болезненного, даже фекального. Его затошнило. И тут Дэнни увидел наброшенный на что-то клетчатый плед в темном углу, всего лишь в трех шагах от него. Он понял, что там лежит, еще до того, как снял плед, – а после уже знал наверняка.

Это был изуродованный труп шестилетнего белокожего мальчика. Дэнни отметил белокурые волосы, вздутое лицо, перерезанное горло. Кровь. Очень много крови. Отрезанные руки и ноги ребенка лежали возле туловища, которое было обнажено ниже талии. Последнее, что Дэнни увидел на мальчике, прежде чем у него началась сопровождавшаяся истерикой рвота, была яркая трикотажная рубашка с изображением Базза Лайтера, знаменитого персонажа из мультфильма «История игрушек».

Да, Джералд, державший теперь путь на запад, в Бристоль, вовсе не был обычным мордоворотом, и Китаец знал об этом. Впрочем, и спутник Джералда – мальчик по имени Шон Витерс – на самом деле был далеко уже не мальчиком, а двадцатилетним умственно отсталым мужчиной. Джералд и Шон встретились в Гренвилле на лечебном курсе для сексуальных насильников. День за днем они сидели вместе во время занятий по групповой терапии, где психиатры искренне убеждали их рассказывать вслух о наиболее остро желаемых ими фантазиях в области насилия, жестокого обращения, пыток и убийств в надежде получить хоть небольшую зацепку для объективного определения их состояния.

Джералд и Шон сумели достичь значительной объективности в своей излюбленной общей фантазии – похищение, занятие содомией, пытки, уродование и убийство мальчиков, чем моложе, тем лучше. Они решили объединить силы и воплотить задуманное на деле сразу же, как только их освободят. Джералд вышел первым – отсидев два года за непристойные нападения – и возвратился в свой родной город Борнмут. Но местная газета за день до приезда Джерадда уже опубликовала его фотографию и сообщила адрес его дома. Он решил, что постоянные оскорбительные крики отрядов линчевателей снаружи и пылающие, пропитанные бензином тряпки, которые впихивали в его почтовый ящик, помешают ему развернуться.

Джералд оставил Борнмут и перебрался в Лондон, где затерялся в древнем городском преступном мире. Он спорадически работал на семейство Спаркс в районе Финсбери-Парк, собирая долги и при необходимости устраивая побои. Но в общем он сохранял спокойствие, каждый месяц менял место жительства и ждал своего часа. Прошло полгода, прежде чем выпустили Шона, отсидевшего три года за изнасилование. В Лондоне он присоединился к Джералду, который уже разработал план действий.

В последний год своего заключения Шон, по наущению Джерадда, охотно предоставлял экс-полицейскому, который был боссом «особого» крыла, сексуальные услуги. Экс-полицейский опустился до коррупции и вдобавок отчаянно скрывал свою нетрадиционную ориентацию. Шон обещал не выдавать его тайну взамен на небольшую помощь, чтобы встать на ноги, когда выйдет на свободу. Помощь потребовалась для получения просторных помещений, где он и его приятель Джералд могли возобновить свою деятельность. Экс-полицейский вынужден был согласиться. Как выяснилось, у него имелся договор аренды офиса более не существующей фирмы мини-кэбов на Лоуэр-Клэптон-роуд. В забитом досками доме отсутствовали электричество и вода, но зато там было несколько комнат и, что наиболее важно, скрытый от посторонних глаз черный ход. Джералд и Шон взяли у бывшего полицейского ключи, выразив слова искренней благодарности.

Они нашли мальчика на детской площадке в миле от Сток-Ньюингтона; его звали Гари. Этим двоим потребовалось всего лишь несколько минут, чтобы уговорить шестилетнего ребенка пойти с ними, посулив ему несколько конфет и видео. Он весело уселся в «остин» и болтал не переставая, пока они не добрались до своего пристанища, где прежде располагался офис по заказу такси. Гари был не просто заброшенным и ненужным ребенком – над ним еще и издевались. Шон и Джералд узнали об этом, когда завели мальчика внутрь и раздели, – маленькая детская попка была вся в следах от ожогов сигаретой. Садист, который это сделал, был другом его матери. Тот же самый «друг» купил ему «Историю игрушек».

Несмотря ни на что, Гари выглядел хрупким белокурым ангелочком, и даже хорошеньким. Джералд и Шон достаточно забавлялись с ним следующие десять дней или около того, но потом он стал для них обузой. У него началось недержание, он не мог есть, потерял свою свежесть, все чаще возникали споры о том, кто должен мыть его между развлечениями. Гари больше даже не сопротивлялся, только хныкал. А тут еще по всему району развесили плакаты об исчезновении ребенка, и Джералд прочитал в местной газете, что полиция проводит массовый опрос на улицах. Это лишь вопрос времени, прежде чем раздастся стук в дверь.

Джералд решил, что им необходим тот, на кого можно будет повесить их делишки. Через людей Спаркса он узнал о Китайце в Лаймхаусе и о контракте, для выполнения которого требовался профессионал. «Это наш лотерейный билет», – сказал Джералд Шону. Джералд никогда не отличался излишней болтливостью, но, если ему приходилось говорить, он неизменно использовал такие вот банальные фразы. Когда эти двое прибыли, чтобы отвезти тело потерявшего сознание «козла отпущения» в офис и затолкать ему в глотку депрессантов, а потом длинным подкожным шприцом изъять у него сперму, Джералд упорно называл Дэнни «как бишь его».

Вот так этот «как бишь его» оказался холодным ноябрьским днем в забитом досками офисе на Лоуэр-Клэптон-роуд, где, очнувшись, кричал и блевал. Впрочем, ему не пришлось долго в одиночестве терпеть страх и отвращение. Сделав дело, Джералд и Шон вскоре позвонили в местный полицейский участок.

Три месяца спустя, в «особом» крыле Уондсуортской тюрьмы, у Дэнни появилось много свободного времени для того, чтобы размышлять над гнетущей апатией, которая охватила его в течение тех нескольких минут, когда он ждал рядом с мертвым Гари, пока полиция выбьет дверь заброшенного офиса. Он был обессилен, депрессантов в его организме хватило бы, чтобы свалить белого медведя; подавленный и парализованный роковым ступором, он ощущал исчезающий вкус крэка, но даже в этом случае Дэнни получил подлинное одобрение судьбы – или, вернее, Судеб.

Они заполонили углы темной комнаты, их мрачные одежды смахивали пыль с плакатов о пропавших детях, их грязные тюрбаны царапали потолок, выложенный плитками из пенопласта. Судьбы бормотали и хихикали над трупом ребенка, и впервые за все то время, когда они возникали из крэка, где бы он ни был, чтобы составить ему компанию, Дэнни мог ясно понять, о чем они говорили. Звучали такие слова, как «низший слой» и «мальтиец», «ловушка» и «Сканк», а также «дурак» и «чокнутый». И, лежа в темной комнате, заполненной духом психопатии, Дэнни был согласен с тем, что Немезида вернулась, чтобы мучить его.

Все произошло слишком быстро и совершенно непонятно. Сначала Бруно, предлагающий провести вечер в Ист-Энде. Потом огромный, уродливый мальтиец, который дал ему вдвое больше, когда они добрались до Миллиган-стрит, и наконец тот говнюк, что плюнул ему в душу, а он влепил грязному мерзавцу пощечину. Теперь же он оказался здесь, очевидно, прошло много времени, и на его руках была кровь. Просто фантасмагория какая-то! Однако он, Дэнни, был реален.

Кровь – и его, и Гари – была не только на руках, но и под ногтями, а также в волосах. Когда все аккуратно запротоколировали, улик для обвинения, черт побери, набралось достаточно; отпечатки пальцев Дэнни были найдены на различных орудиях насилия: ножах, лезвии ножовки, отвертке и т. д. Но хуже всего, намного хуже, то, что в заднем проходе и во рту маленького мальчика обнаружили сперму Дэнни. Эти факты, к счастью, не опубликовали в газетах, хотя они были приобщены к материалам дела, в результате чего подозреваемого спешно препроводили по промерзшему коридору в «особое» крыло. При аресте Дэнни полицейских поразило его спокойствие. И так как он не оказывал никакого сопротивления, они довольствовались минимальным избиением. В течение девяти недель его допрашивали вновь и вновь, но все было тщетно. Вне зависимости от того, кричали они на Дэнни или били его, он никак на это не реагировал. В конце концов полицейские сдались: колотить бессловесный мешок – не самое интересное занятие.

Адвокат Дэнни – молодая белая женщина – искренне хотела обеспечить надлежащую защиту своему клиенту. Возможно, ей недоставало опыта и мало знаком был мир Дэнни, как темная сторона Луны, но она сумела увидеть, что кое-что здесь не сходится. Дэнни не был похож на сексуального насильника или того, кто может внезапно превратиться в этот «цветок зла». Да, он не имел алиби и хотя бы малейшего желания помогать адвокату, но против него также не было ни одного обстоятельного свидетельства. Очевидно, что это тщательно спланированное убийство, однако полиция не нашла никаких других доказательств, помимо данных судебной экспертизы, что именно Дэнни лишил мальчика жизни. Почему же при такой всесторонней подготовке к убийству он вовремя не покинул место преступления?

Впрочем, ни одно из этих рассуждений не могло противостоять сперме Дэнни, которую Джералд так искусно изъял у него, а потом впрыснул Гари. И ни одно из них нельзя было использовать для отвода обвинения, если Дэнни оставался вялым, молчаливым, угрюмым, не подающим ни единого признака того, что он хочет доказать – пусть даже формально – свою невиновность.

Для Дэнни суд представлял собой целый ряд несвязных, почти абсурдных впечатлений. В Королевском суде в Кингстоне полицейские, которые арестовали его, все коротко подстриженные и в форме, стояли в коридоре и вовсю «дымили». Дэнни подумал: надо же, они всегда выглядят так, будто на них форма, даже когда одеты в штатское. Окрашенные золотом лепные украшения в виде фруктов, обрамлявшие потолок большого зала, сочетались с массивными пепельницами в форме канистр, которые располагались в крыльях этажа. Судебный пристав был чернокожий и чем-то напоминай Дэнни покойную тетю Хетти. Прокурор, белый, все время теребил крупное кольцо с печаткой, цепочку на часах и «бабочку» на шее. Он был похож на одного из профессиональных игроков, которых Дэнни обслуживал в Сити. Каждое утро, поджидая вместе с охранниками начало дорогостоящей шарады, Дэнни пытался отыскать любой, даже самый незначительный, намек на сострадание в глазах королевы Каролины[2] на огромном портрете – и не находил.

Изо дня в день сидя на скамье подсудимых, он вдруг понял, что ни на кого не стоит смотреть. Присяжные были обычными людьми, которые изо всех сил старались казаться умудренными опытом, а на самом деле выглядели по-детски глупо. Особенно это проявлялось, когда они испепеляли Дэнни ненавистью, если адвокату удавалось найти хоть какой-то аргумент в его защиту. О публике в зале конечно же и вовсе не могло быть речи. А потому Дэнни сконцентрировался на необычных двойных трещотках – их использовали, чтобы открывать высокие окна в зале суда, – и долгими часами блуждал взглядом по вертикальным жалюзи на окнах.

Дэнни пришел в себя, когда судья оглашал итоги слушания дела для присяжных, которым предстояло решать его судьбу; это делалось для того, чтобы они могли оценить, говорили ли свидетели правду; важно, чтобы в вопросах закона они были на стороне судьи, а в вопросах фактов опирались на свое мнение. Судья осторожно заметил, что им самим предстоит решать, виновен подсудимый или нет; но в целом, как полагал судья, более вероятно, что они предпочтут поверить фактам. Итак, он разрезал пирог правосудия и дал кусочек каждому, спасая Дэнни.

Присяжные отсутствовали недолго, трудно представить, что за столь короткий промежуток времени они успели дойти до комнаты жюри, потом хором произнесли: «Виновен!» – и вернулись в зал. Даже судью удивило их проворство, а прокурор буквально сиял от счастья. Было три часа дня, старшина присяжных вручил вердикт клерку, и тот передал сложенный пополам лист бумаги судье. Все утро над зданием суда пролетали самолеты с Хитроу, и каждое проклятое слово судьи сопровождалось ревом очередного «Боинга-747», на борту которого находилось шестьсот человек, сбежавших от земного заключения со скоростью шестисот миль в час. Когда судья взял в руки вердикт, Дэнни услышал жуткий гул и, глядя в окно позади судьи, увидел белую иглу «Конкорда», взлетавшего в серое небо.

Дэнни получил пожизненное заключение с возможностью выйти на волю через двадцать лет.

Его адвокат сумела выпросить несколько минут, чтобы поговорить с ним в камере.

– Вы должны настаивать на том, что вам необходима охрана, – сказала она ему. – При таком обвинении у вас нет выбора – иначе придется несладко. Сделайте все возможное, чтобы выйти из-под сорок третьей статьи. Если придете в себя и захотите побороться, потребуйте апелляцию, и лучше всего, чтобы вы все время протестовали против вынесения такого приговора, ни в коем случае не признавайте, что вы относитесь к «особой категории». Тем более что это не так, правда, Дэнни?

Впервые с тех пор, как он встретил ее, Дэнни в упор посмотрел на эту молодую женщину и без всякой интонации в голосе ответил:

– Не так.

В камеру вошли два охранника, надели на Дэнни наручники и увели его.

Следующие две недели были для Дэнни столь же запутанными, как те, что предшествовали его свиданию с Джералдом. Смешение дня и ночи, времени и расстояния, суета бессмысленного отъезда – тюремщики приложили все усилия, чтобы воспроизвести образ жизни наркомана. После суда Дэнни запихнули в затемненный «секьюрикор» класса «А». Внутренняя часть фургона была разделена на шестнадцать крошечных отдельных камер, по восемь с каждой стороны. Теперь, когда его заперли в камере, ему полагалось находиться там в течение двух недель ежедневно по восемнадцать часов в сутки. Окошко камеры было затемнено, словно внешний мир навсегда погрузился в ночь; дверь плотно подходила к потолку. На расстоянии нескольких дюймов перед лицом Дэнни была металлическая решетка, которая начиналась на уровне пояса и тянулась вверх до крыши фургона. При желании Дэнни мог общаться через эту решетку с тем, кто сидел впереди. А если повернуться, то и с тем, кто сзади.

Дэнни не хотел делать ни того, ни другого. Он сидел неподвижно, не обращая внимания на звуки из соседних камер и проклятия охранников. Когда фургон остановился, он услышал хлюпанье дерьма и мочи в закрытом ведре между ног. Вот уж, действительно, предел унижения! Ну, что ж, в конце концов, для заключенного «особой категории», каковым был Дэнни, может, это как раз самое оно. Блевотина, дерьмо и моча. Ниже падать некуда. Дэнни знал, что случалось с сексуальными извращенцами в тюрьме. Знал о «горшочках», «снятии стружки», избиениях бильярдными шарами. О том, что «нормальные» рецидивисты плели заговоры, чтобы достать заключенных «особой категории»; даже самая последняя «шестерка» среди преступников – чокнутый или мелкий воришка – мог существенно повысить свой статус, «опустив» кого-нибудь из «особых». За высокими, окрашенными специальной краской стенами, по которым нельзя вскарабкаться, был только один сезон – сезон охоты на зэков «особой категории».

Поэтому Дэнни молчал, чтобы не выдать себя, и слушал непрерывающиеся вопли сокамерников. Фургон периодически останавливался, происходила смена охранников, и снова начинался допрос: «Ты кто?», «За что посадили?», «Есть с собой что-нибудь спиртное?», «Знаешь Джонни Марко?» и так далее.

В конце каждого дня фургон делал остановку на ночь, и закованных в наручники заключенных вели в блок, где были душевые, приказывали раздеться, встать под струю воды, а затем запирали на несколько часов в камеры. Задолго до рассвета в этой промозглой стране без чудес открывалась дверь камеры, на них снова надевали наручники, вели к фургону, загружали и увозили.

Через несколько дней Дэнни пришел к выводу, что почти каждый заключенный в фургоне в какой-то момент вдруг понимал, что знает кого-то из своих соседей. Более того, все заключенные в фургоне, казалось, считали это само собой разумеющимся. «Имярек такой-то?» – передавали они от камеры к камере, и, когда тот откликался, выясняли, действительно ли это он и что случилось с таким-то. Он сделал проститутку? Он был на блоке? Его схватили за наркотики? Постепенно Дэнни уяснил, что эта прогрессия в темпе улитки в трясущейся миниатюрной камере – фактически определенная форма тюремного заключения, а сам тюремный фургон – специальный вид учреждения. Заключенные, которых непрерывно перевозили, были нарушителями спокойствия, беглецами, экс-баронами и, возможно, такими, как Дэнни, которым требовалась строгая изоляция.

Дэнни стало любопытно, выдержит ли он двадцать лет, разъезжая по всей стране подобным образом, не имея возможности ни читать, ни разговаривать. Вместе с этой вползающей в голову мыслью появилось еще кое-что – удивительно противоречивое ощущение. Ушли Судьбы. Или, может, они никогда и не существовали? Больше Дэнни не мог потворствовать своим невероятным завихрениям в голове, чтобы защитить себя от злорадного джинна, в этом уже не было никакого смысла – его судьба теперь хуже, чем смерть. Мало того, что Судьбы ушли, но и в животе у него перестало булькать, из-под подмышек прекратил капать холодный пот, а аппетит – совсем некстати – снова набрал силу. Дэнни был чист.

Вместе с очищением появилось негодование, которое жгло Дэнни изнутри, как при гонорее. Допустим, он ограбил Сканка и, допустим, заслуживал взбучки, но это? Это?! Подставить его под «особую категорию»! Нет, не может быть, он сделает что-нибудь, прибегнет к какой-нибудь хитрости, чтобы очистить свое имя. Дэнни не забыл, что ему говорила адвокат после суда; главное – не попасть в «особое» крыло, это первоочередная задача. Он скажет начальнику тюрьмы – Дэнни знал, что начальник беседовал с каждым новичком, – что ему не нужна зашита, он не хочет, чтобы его держали отдельно.

Все это Дэнни твердо решил на тринадцатый день заключения в фургоне. Но на следующее утро, когда фургон в очередной раз остановился и, к своему удивлению, Дэнни очутился за высокой кирпичной стеной Уондсуортской тюрьмы, его решимость начала таять.

Когда Дэнни препроводили в тюрьму, от решимости не осталось и следа. Надзиратели, которые мыли его, снимали отпечатки пальцев, вручали ему тюремный комплект, а затем вели через странно пустой приемный блок, не проявляли никакой агрессии, они даже казались заботливыми. Дэнни конечно же ничего им не говорил, кроме «Да, сэр» и «Нет, сэр», но когда он уже готов был смиренно идти в «особое» крыло, один из них пробормотал: «Бедный кобель». Тут уж Дэнни не удержался и спросил: «Что вы имеете в виду?»

Тюремщик пенсионного возраста с седыми усами покачал головой и посмотрел на Дэнни в упор, перед тем как ответить: «Увидишь».

Поначалу все было довольно буднично. Дэнни провели через двор, потом во внутренние ворота, за ними оказался другой двор, миновав его, они вошли в дверь крыла «А», первого из пяти «блоков», составляющих Уондсуортский паноптикум. Возможно – хотя вряд ли, – идеи Джереми Бентема, создателя проекта паноптикума тюрьмы, замеченные Дэнни в Уондсуортсе, были эффективно воплощены, и он это потом еще прочувствует.

Бентем задумал паноптикум с пятью блоками в виде крыльев, выступающих из середины центрального зала, как воскрешение всевидящего Божьего ока. Он надеялся, что обитатели этих пяти крыльев, не забывая о том, что за ними наблюдают из центрального зала, смогут постичь в пределах архитектурного и их собственного заключения истинную природу отношений между Богом и человеком. Да, разумеется, Дэнни ощущал присутствие всевидящего ока, пока спускался из крыла «А» в сопровождении тюремных надзирателей – сзади и впереди, когда шел через центральный зал и вниз по крылу «Е» к месту своего заключения. Но это всевидящее око состояло из многих сотен других глаз, да к тому же обладало руками – руками, которые исступленно колотили по железным решеткам камер. А еще у всевидящего ока был голос, доносившийся из разрывающихся от крика ртов, ряд за рядом, когда Дэнни проходил через строй ненависти. «Особая категория! Особая категория! Береги задницу!» – кричали все, и через каждые десять шагов трясущийся Дэнни слышал более личное, насмешливое: «Мы тебя достанем, сучара гребаный!»

Пока Дэнни добирался к своей камере в крыле «Ф», он стал похож на фантома и был мокрым от ужаса. «Мы решили поместить вас вместе, – гоготнул тюремщик, указывая жестом на дверной проем камеры, которую только что открыл. – Два черных мудака – чем не «сладкая парочка»?!»

В камере на койке сидел толстый чернокожий мужчина. Он оторвал взгляд от блокнота, где что-то записывал, широко усмехнулся и сказал: «Значит, ты и есть знаменитый Клэптонский убийца».

Вот так Дэнни повстречал Жирдяя, наставника из ада.

3

– Учти, братан! – произнес Жирдяй. – Я здесь в авторитете, черт возьми, и если тебе не терпится стать куском мяса для тушения в горшочке прямо здесь, в гребаном «особом» крыле, так это можно устроить хоть завтра.

– Н-н-но как же… я имею в виду, что все мы здесь одной статьей мазаны, как может кто-то думать, что у него на это есть право.

– Право! Ха-ха-ха! О правах заговорил! Это действительно классно: сраный Клэптонский убийца рассуждает о правах! Да ты, гребаный монстр, истязал и насиловал шестилетнего ребенка в течение многих дней, прежде чем убил его и отрезал ему руки и ноги! Дерьмо! – Жирдяй провел пальцем вокруг выбритого на затылке знака омеги, после чего продолжил: – Чувак, ты мне действуешь на нервы. Уясни, что ты – самый говнистый из всех говнюков во всей этой гребаной тюрьме. И в «особой категории» есть своя иерархия, которую во всей стране определяют только здесь – в крыле «Ф», и ты в этой иерархии – самая мерзкая задница. – Жирдяй снова стал водить пальцем вокруг знака омеги.

Дэнни попытался сдержать нервный тик, от которого через несколько часов он уже был на грани безумия, тряхнул головой и прошаркал по линолеуму подошвами своих сношенных полотняных башмаков.

– Ну, так что, – спросил он спустя некоторое время, – кто собирается делать из меня жаркое?

– Уоллер собирается. Он бывший полицейский, понятно, а теперь здесь «пахан» хренов. Он и еще один ссученный стукач по имени Хансен, они уже «поимели» все гребаное крыло – пятьсот сорок заключенных по сорок третьей статье. И всех обложили налогом. У них есть наркотики, деньги, они говорят, что тем, кто приходит и кто уходит отсюда, не избежать встречи с ними. – Жирдяй поудобнее устроился на койке и сложил толстые ноги в позе лотоса, прежде чем продолжить делиться своей мудростью, словно какой-нибудь реальный буддист. – Видишь ли, заключенные «особой категории» в основном законопослушные и трусливые. Поэтому для них вполне естественно делать то, что говорит стукач, понимаешь? А вот эти стукачи – настоящие подонки, старик, правда.

– Но я пока еще в своем уме, – сплюнул Дэнни. – И знаю, что «особая категория» – не мой случай. Сегодня пойду на встречу с гребаным начальником, правильно? Они должны позволить мне, верно? И я ему скажу, что не хочу никакой зашиты, ничего…

– Да-да-да-да, – вздохнул Жирдяй, как будто в очередной раз прослушал заезженную пластинку, – «особая категория – не мой случай» – по крайней мере не пьянь или распутник, – но позволь мне разъяснить тебе, чувак, по-дружески: у тебя есть только один способ отсидеть свой срок – здесь. Забудь дорогу туда, разговор продлится не больше семи секунд. Так или иначе, он не выпустит тебя, пока ты не заслужишь доверия, а тогда он сможет позволить тебе выйти, но только если составит о тебе надлежащее гребаное мнение. Нет, чувак, твой приговор – сорок третья статья, и у тебя есть лишь одна голимая надежда избежать издевательств, и эта надежда сидит прямо перед тобой во всей своей красе – Мистер Жирдяй, посредник, лицо, ведущее переговоры. Для тебя я – все равно что генеральный секретарь Организации Объединенных Наций.

Жирдяй рывком встал на ноги, прошлепал к двери, выглянул из камеры, потом поковылял назад к раковине в дальнем углу и снял кафельную плитку на забрызганной стене; там оказался тайник, где среди всякого хлама лежали шоколадки. Жирдяй вынул одну и поставил плитку на место, укрепив ее полосками «Блю-Тек». Подойдя к Дэнни, он протянул ему шоколад.

– «Сникерс»? – предложил он.

Дэнни покачал головой.

– Так что же это значит, ты – не из «особой категории»?

– Нет. – Жирдяй впился зубами в свой «Сникерс».

– Ну, тогда выходит, что ты – полицейский?

– Нет! Конечно нет! Я получил пять лет за… м-м-м… детское порно, усёк? Мне самому это не в кайф, понимаешь, но спрос диктует предложение… м-м-м… Я мог сидеть не в «особом» крыле – слава богу, есть друзья и прочее, но меня здесь все устраивает – из-за деловых возможностей, понимаешь? Здесь мой товар нарасхват, и я надеюсь неплохо заработать… м-м-м… ну и могу защитить тебя от издевательств, которым подвергаются все по твоей статье.

– И на фига тебе это надо? – спросил Дэнни, почуяв подвох.

Решив, что Дэнни готов к серьезному разговору, Жирдяй снова уселся на свою койку, стряхивая кусочки арахиса, шоколада и ирисок с нелепых, крикливых гавайских шорт.

– Ты знаешь, что за конверт у тебя с собой, да? – спросил он с кокетливо-похотливой интонацией.

– Ч-что? Ты это имеешь в виду? – Дэнни инстинктивно вытащил коричневый конверт, который, как ему говорили, он должен держать при себе.

– Что там внутри?

– Ну, не знаю, мои показания, приговор суда, материалы…

– Приговор суда, надо же, приговор суда! – Жирдяй выхватил конверт и, прежде чем Дэнни смог что-то возразить, вскрыл его, вытряхнул содержимое на койку и, внимательно проглядывая, стал сортировать бумаги. – Смотри, вот твои первые показания, вот – отчет полицейских, отчет психиатра и всякая ерунда, а вот – бинго! – Он держал в испачканной шоколадом руке небольшой конверт желтого цвета, из которого вытащил пачку фотографий. Изучив их и разложив на одеяле, Жирдяй снова заговорил: – Вот одно твое фото, и еще одно… ах, какая прелесть – место преступления, это стоит несколько шиллингов, а в интерьере – на пару шиллингов дороже; ну, а здесь уже реальные деньги: жертва на месте преступления – одна, две, три, четыре фотографии. Уф! Как же его изуродовали! Удачные ракурсы, к тому же фотки глянцевые, и старый снимок жертвы, ах-ах-ах! Неужели всеми любимая «История игрушек»?!

– Дай сюда! – Дэнни выхватил фотографию у Жирдяя, потом забрал и остальные. Он начал заталкивать их обратно в конверт, истерически крича: – У тебя совсем крыша поехала! Мудак долбанный! Вот так ты зарабатываешь, да?

Жирдяй отскочил – его новый сокамерник, возможно, выглядел хилым и подавленным, но лучше не нарываться. Дэнни говорил со злостью:

– Значит, ты продаешь это дерьмо, я прав? Твою мать, вот это? Ты продаешь это дерьмо заключенным «особой категории»? Ну и мразь! Не могу поверить. Мать твою!

– Адрес сучонка. – Жирдяй был невозмутим.

– Что?!

– Адрес. Один любитель мальчиков хорошо заплатит за адрес твоего ангелочка с «Историей игрушек» на груди. Контингент «особого» крыла хлебом не корми – дай только поглумиться над кем-нибудь. Они записывают все на пленку и отсылают семейству жертвы. Увесистый удар под дых. Ты можешь сделать иначе, братан, – пустить в ход весь комплект: адрес, снимки и прочее. Учитывая твою репутацию, половина уйдет на то, чтобы тебе самому избавиться от издевательств, потом получишь немного прибыли и неплохую рекламу. А взамен – пару затяжек или коричневый порошок, я даже могу достать тебе крэк, если ты любитель этого, так говорят? Короче, захочешь договориться с Уоллером – я твой человек. Я в этом – некоронованный король.

Дэнни закончил возиться с конвертом и стоял, держа его в руке, а потом сделал два шага в конец камеры. Там, в стене, на самом верху находилось маленькое квадратное окошко, закрытое тяжелой решеткой. Дэнни, подпрыгнув, уцепился за прутья решетки и висел так некоторое время, ощущая сильный приступ тошноты, которая, поднимаясь из желудка, переполняла его мозг, скручивая его тело. Он склонился над сливом в углу и не столько блевал туда, сколько исходил слюной. Боже! Дэнни знал, что столкнется в тюрьме с теми, к кому испытывает отвращение, с мужчинами, которые творят чудовищные мерзости, но паразитизм Жирдяя на извращенных желаниях педофилов был еще хуже. Кто мог подумать, что его запрут в камеру на многие часы, дни, месяцы и годы с конченым человеком, который снова, пока Дэнни висел на решетке, толстым пальцем поглаживал свою «омегу» на затылке. Они будут рядом спать и гадить на расстоянии в дюйм друг от друга, их дыхание, выходящие из них газы и даже мысли будут все время смешиваться. Тошнота подступила к горлу и выплеснулась наружу.

С внешней стороны камеры послышались кашель и скрежет ботинок. Там стоял тюремщик, который сопровождал Дэнни к крылу. Он щелкнул пятками, вытер усы тыльной стороной ладони и произнес нараспев:

– Заключенный семь-девять-восемь-девять-четыре-три-восемь, О'Тул – к начальнику тюрьмы.

– О'Тул! Ха-ха-ха! О'Тул – дерьмо, как и его стул. – Это было неизбежно. Жирдяй не мог упустить столь удобный случай для демонстрации своего остроумия. – О'Тул! Одного анализа кала недостаточно, нужно быть скунсом, чтобы оправдывать статус заключенного «особой категории», хотя, если судить по деловой хватке, ты просто обычный сосунок…

– Заткнись, Денвер, – рявкнул тюремщик на Жирдяя; потом кивком указал Дэнни на дверь.

Дэнни спрыгнул на пол, вытер рот и поплелся из камеры. Перед тем как пойти вслед за охранником, он заглянул обратно в камеру и пропел весьма мелодичным фальцетом: «Ты наполнил меня мраком ночи, как чащу лесную, / Погрузил в океан – в нем навеки усну я», – и затем ушел, лишив человека-омегу последнего слова.

Тюремщик вел Дэнни по узкому железному мостику к лестнице; одна пара ног стучала ботинками власти, другая была еле слышна в звенящей тишине «особого» крыла. Слева, двадцатью футами ниже, располагался первый этаж крыла «Ф», который был почти пуст, в силу чего требовал к себе меньше всего внимания. Летучие мыши облепили стол для пинг-понга, на бильярдном столе лежали истерзанные шары. Справа на двери каждой камеры красовалась виньетка с изображением заключенного «особой категории» в разных ситуациях: вот он стоит, вот сидит, вот пишет, а вот одержимо чистит зубы. Шаги Дэнни и охранника звучали гулким зловещим саунд-треком к какому-нибудь представлению черной магии или рождественскому шабашу Антихриста.

На лестнице, окрашенной в серый цвет, Дэнни прочистил горло и хрипло сказал:

– Сэр?

– Да, О'Тул.

– Мы будем идти через другие два крыла, сэр, так же, как шли сюда, – я имею в виду, чтобы добраться к начальнику тюрьмы?

Охранник припечатал Дэнни к стене и навалился на него всем телом – излюбленный прием надзирателей.

– Нет, сынок, мы не пойдем там. Просто всех заключенных, которые идут под защитой, проводят через те два крыла. Тогда удовлетворены заключенные, у которых нет защиты.

Он все еще продолжал прижимать Дэнни к стене, а тот гадал, не шутка ли это – уж больно доброжелателен был охранник и говорил с ним как с человеком.

– Вы… не одобряете это… сэр?

– Нет, не одобряю. Но здесь это в порядке вещей, с тех пор как всем заправляет офицер по личному составу заключенных. Уясни себе, парень, говнюки все еще имеют здесь сильное влияние. Никому не доверяй. – И они стали спускаться вниз.

Начальник Уондсуортской тюрьмы, Маркус Пеппиатта, считался человеком крайних взглядов в вопросах иерархии, что положительно отразилось на его продвижении. Подтвердив на практике свою профпригодность, он быстро поднялся наверх, минуя несколько промежуточных ступеней. Будучи помощником начальника тюрьмы в Даунвью, он сумел разоблачить махинации в тюремной больнице. В тюрьме Бландстоун в Норфолке, где ему светила должность управляющего, он приструнил заключенных, имевших слишком много свободы, и навел образцовый порядок. За этим последовало назначение в Уондсуортс, что считалось серьезным повышением.

Но Пеппиатт прекрасно знал, что старый викторианский паноптикум типа Уондсуортса был скорее пиратским судном, чем линкором в тюремном флоте. Парадокс заключался в том, что эти пятикрылые карусели, призванные воплотить идеал, на деле являлись настоящим центром извержений в вулканической системе.

Назначение Паппиатта было вызвано чрезвычайным событием: пятнадцать заключенных захватили экскаватор, который въехал во внутренний двор для проведения строительных работ. Они избили девятерых офицеров охраны тюрьмы и напали на троих гражданских рабочих. Единственное, что помешало им протаранить ворота и проскочить через тюремный двор, атаковав при побеге надзирателей, располагавшихся с другой стороны ворот, так это их неспособность включить в экскаваторе задний ход. Зато Министерство внутренних дел сумело дать задний ход, уволив тогдашнего начальника тюрьмы.

Маркус Пеппиатт был либералом – в полном смысле этого слова. Он полагал, что в тюремной системе воплощены рациональные, прагматические принципы, и это перекликалось с воззрениями Джереми Бентема. Пеппиатт настолько увлекся идеями либерализма, что собирался пополнить своими соображениями книгу под названием «Рациональное тюремное заключение», несколько копий которой стояли на полке, расположенной позади стола начальника тюрьмы. На синих корешках ядовито-желтой краской были выведены слова «Рациональное тюремное заключение». Когда начальник тюрьмы сидел за столом, вот как сейчас, его голова была вровень с полкой, при этом наблюдателю с места, где находился заключенный 7989438, О'Тул, казалось, что тот пойман в ловушку своих собственных принципов.

– Заключенный семь-девять-восемь-девять-четыре-три-восемь, О'Тул, сэр, – доложил старый тюремщик с седыми усами.

– Благодарю, офицер Хигсон. – Начальник тюрьмы согнулся над столом, просматривая записи. – Вы не могли бы подождать снаружи, чтобы отвести заключенного назад, пожалуйста, наша беседа не затянется надолго. Сопроводительные документы? – Последние слова были адресованы Дэнни, который положил на стол конверт.

Начальник тюрьмы извлек содержимое конверта и начал изучать. Итак, Клэптонский убийца. Он внимательно поглядел на фотографию Дэнни, где тот был запечатлен вялым и растерянным. Именно такой его вид во время суда заставил прокурора прибегнуть к банальным фразам, осуждающим зло как таковое, а не конкретного подсудимого. Начальник тюрьмы был поражен контрастом, видя тревожное, напряженное, сердитое выражение лица у чернокожего мужчины, стоявшего перед его столом.

Маркус Пеппиатт прижал обеими ладонями сопроводительные документы Дэнни, как будто мог воскресить жертву, остановив таким образом кровь.

– Ладно. – Он уделил достаточно внимания отчету психиатра. – Вы находитесь теперь в крыле «Ф», О'Тул, и, если не будете вести себя хорошо, застрянете там надолго.

– Сэр?

– Да.

– Я не хочу никакой защиты, сэр, я хочу отбывать свой срок в крыле «общего режима».

– Сомневаюсь, О'Тул. – Начальник тюрьмы встал из-за стола – большого, стандартного, сделанного из темного дерева стола начальника – и принялся мерить шагами кабинет, словно директор школы, на которого так был похож. Дэн ни не сводил с него глаз: вот он смотрит в окно (решетки снаружи, сетка с внутренней стороны, – и как люди не понимают, что в таких условиях они мало отличаются от заключенных в тюрьме?). – Я полагаю, вы получили весьма красноречивый прием на пути к крылу «Ф», О'Тул… – Вот он отошел от окна, пригладил жесткие волосы. – Вы осуждены как сексуальный убийца, О'Тул, и ваша жертва – ребенок; в этой тюрьме по меньшей мере тысяча человек, которые, дай им шанс, остались бы наедине с вами, в моем кабинете, например… – Теперь он направляется к двери, декорированной дымчатым стеклом, закрывает ее, не обращая внимания на щелчок автоматического замка. – Они готовы разорвать вас на части голыми руками. – Возвращается и усаживается обратно за стол. Сложив пальцы домиком, сооружает некое подобие алтаря над сопроводительными бумагами Дэнни. – И я не уверен, что не окажусь в их числе.

Дэнни речь начальника тюрьмы не впечатлила. Армия научила его правильно воспринимать власть, непосредственно, но без какого бы то ни было отношения к ней. Там это не поощрялось.

– Но, сэр, если я нахожусь в крыле «Ф» ради моей собственной защиты, то как вы можете объяснить, что человек, с которым я сижу в одной камере, вынуждал меня продать ему это. – Он ткнул пальцем в конверт с документами. – Иначе, мол, мне непоздоровится.

Начальник тюрьмы выпрямился и вновь оказался вровень с синими корешками книг.

– Материалы дела? И как зовут вашего сокамерника, О'Тул?

– Офицер Хигсон назвал его Денвером, сэр, но мне он известен под кличкой Жирдяй.

– Мы знаем о Денвере, О'Тул.

– Он ненормальный, сэр, больной на всю голову, продает из-под полы фотографии жертв, причем не кому-нибудь, а заключенным «особого крыла». Более того, достает им адреса родственников жертв, и они посылают им снимки и прочее дерьмо. Это мерзко, сэр, это – н-неправильно. – Дэнни от волнения стал заикаться и сделал шаг назад, зная, что переступил линию дозволенного, но понятия не имел, как это исправить.

Начальник тюрьмы был озадачен.

– Ну да, больной.

Он слышал о приступах угрызения совести у педофилов, не раз видел такое своими глазами, но этот заключенный не вписывался ни в какие рамки.

– Вы полагаете… бизнес Денвера еще хуже, чем то, за что вас осудили?

Он открыл лазейку. И Дэнни ринулся туда без колебаний.

– Я ничего не делал, господин начальник. Ничего. Я не имею отношения к «особой категории», я никогда не связывался с детьми, ни в коем случае, никогда. Вы должны мне поверить, сэр, меня подставили. Я был дилером крэка, понимаете? Много лет я работал на одного человека в Тренчтауне. Он посылал мне порошок, у меня была команда в Филли, США. Мы готовили «дурь» и «загоняли» ее, понимаете? Но я стащил пару килограмм у типа по имени Сканк. Это он организовал подставу. Вы должны мне поверить, я не могу находиться вместе с другими заключенными «особого крыла», не хочу потерять остатки уважения к самому себе…

– Подайте апелляцию, О'Тул.

– Что это такое?

– Просьба о помиловании.

– Да, сэр, конечно, но сначала я должен выйти из «особого» крыла.

Начальник тюрьмы посмотрел на отличительные знаки его предшественника, висевшие на дальней стене. Рядом с ними красовались его собственные, вставленные в рамочку «Официальные рекомендации». Он мог только приблизительно разобрать, что указано в пункте четыре: «Заключенных следует расценивать как потенциально жизнеспособных, экономичных граждан даже в условиях карательного учреждения». Чуть в стороне висела фотография празднования окончания первого года службы начальника тюрьмы в Лохборохе; высокий, бледный, он там что-то вещает о гуманности; снимок нечеткий, потому что наложились один на другой два кадра. Взгляд начальника тюрьмы вернулся к Дэнни.

– Все возможно, О'Тул.

– Сэр?

– Если вы действительно хотите покинуть крыло «Ф», то такое тоже возможно.

– Да, но Жирдяй говорит, что это всего лишь пустые слова, и я верю ему… сэр.

– «Пустые слова» – звучит как приговор, О'Тул, но в любом случае нельзя опускать руки. Пока что вы находитесь здесь; даже если вам удастся избежать издевательств из-за вашей статьи, здесь у вас будет больше шансов выжить, ведь этот Сканк все еще хочет с вами поквитаться, верно?

– И все равно, сэр, я не имею никакого отношения к «особой категории», мне нужно уважение, нужно сохранить чувство собственного достоинства.

– Вам нужен друг, О'Тул, с очень большими связями в этом деле.

– Я должен выйти из «особого» крыла, господин начальник.

– Вы должны слушать – вы готовы слушать?

– Конечно.

– Хорошо. Хорошо, пока этого достаточно. Только это, и мы посмотрим, что можно сделать, О'Тул.

– Сэр?

– Займитесь чем-нибудь полезным, пока вы здесь. В крыле «Ф» спокойно, есть доступная работа, всевозможные курсы. Покажите мне, на что вы способны; покажите мне, чего вы стоите. Понятно?

Дэнни кивнул. Начальник тюрьмы сделал знак, что беседа закончилась, и собирался вызвать офицера, когда Дэнни снова обратился к нему:

– Сэр?

– Да, О'Тул.

– А как же издевательства, о которых рассказывал Жирдяй, сэр, он говорит, что их обычно устраивает бывший полицейский Уоллер, сейчас он нацелился на меня.

– Понимаю. – Начальник тюрьмы пододвинул сопроводительные документы Дэнни вместе с блокнотом, на котором они лежали, и с перекошенной улыбкой вручил ему конверт. – Ну, что поделаешь, каждый должен спасать свою шкуру, не так ли, О'Тул?

– Сэр? – Дэнни не очень понял, а потому предположил, что начальник тюрьмы паршивый расист, отчего и не хочет ему помочь.

– Я оставляю это на вашей совести.

Вернувшись в крыло «Ф», Дэнни заключил компромиссную сделку с Жирдяем. Все снимки, включая фотографию трупа, но только не адрес. Мальчик уже мертв, и Дэнни даже не знал его: но родственники мальчика знали все.

Английской зимой в тюрьме слово «сумеречный» приобретает новое звучание, новую силу. Вы думали, что знаете, на что похож постоянный сумрак, но вы – ничего не знали. Здесь и сейчас это – вечные лампочки на сорок ватт, пустой квадрат линолеума и потерянный мир беспорядочных стен. Это – сеть коридоров и проходов, тех мест, которые жестоко насмехаются над стремлением куда-то добраться; например, в комнату с телевизором, полную складных пластмассовых стульев и одноразовых пластиковых стаканчиков с окурками. В этом ярко-коричневом интерьере заключенные «особого» крыла перемещаются сдержанно, не желая беспокоить мрак. Временами они даже проявляют некоторую скромность, прежде всего во дворе для прогулок, где их усилия избегать друг друга и создавать зоны внутренней защиты в условиях небратства становятся почти изысканными.

Эта мульча гуманности поглотила Дэнни, оставив на поверхности всего лишь небольшую рябь. Все соответствовало тому, о чем говорил Жирдяй: заключенные «особой категории» оказались на редкость законопослушными. В их постоянстве была главная сила. В то время как идиоты в паноптикуме совсем теряли голову, бились о решетки и бурно разглагольствовали, презирая привилегии, приветствуя Растафарианизм, устраивая грязные протесты и вообще борясь с течением времени, контингент «особого» крыла, пребывая в тюремной изоляции, блуждал по пустыне собственных извращений.

Сексуальные отморозки торговали фотографиями своих жертв, будто звездами футбола. В основном это были семейные мужчины, добросовестные налогоплательщики. Многим из них – коммерсантам и прочим – приходилось часто ездить по стране. Они считали себя покровителями детей и представлялись им как «дядя»; они были щедрыми и, когда чувствовали, что их вот-вот схватит полиция, искали ребенка, чтобы отдать ему приготовленные игрушки. Больное общество, породившее их, взирало на них с отвращением, а они изучали его с интересом. Они были большими поклонниками модных дефиле и поэтому по воскресеньям тихо сидели в комнате с телевизором, ворча под нос о непристойной худобе моделей-подростков и о том, как такое можно позволять. Они также с удовольствием смотрели «Нуждающихся детей».

Заключенные «особой категории» грезили о революции, благодаря которой их идеи получат признание. Они обвиняли общественное лицемерие, но надеялись, что к тому времени, как отсидят свой срок, все изменится, общество станет более зрелым. «Освобождение» некоторых юных граждан они видели следующим образом: свободный полет чутких душ в теплые и полные дружелюбия отношения с кем-то постарше. Намного старше.

Были и недовольные. На первом этаже возле кабинета офицера по личному составу заключенных собрался небольшой отряд, возможно, человек двадцать, под предводительством Уоллера и Хайгсона. Жестокие, самоуверенные экс-полицейские расхаживали взад-вперед, обучая своих прислужников из заключенных «особого» крыла самому эффективному способу нанесения удара. Это работало – все были запуганы.

Но Дэнни решил, что сумеет с ними справиться. Когда закрывали камеру, он сразу же укладывался спать. Он мог выдержать около часа скучной бестолковой болтовни Жирдяя, а потом, накрыв подушкой голову, резко прекращал общение и делал вид, что спит. Конечно же, Жирдяй продолжал цепляться к нему. Бесконечные приставания по поводу адреса и непрерывные увещевания, чтобы Дэнни попросил разрешение о посещении.

– Когда ты уже получишь это гребаное свидание, О'Тул?

– Никогда, Денвер.

– Ну, давай, О'Тул, всего одна хорошая партия – и много месяцев кайфа. Шевелись. Они говорят, что нельзя протащить «дурь» в Уондсуортс, но это – ерунда, я проворачивал такое время от времени. Нужно лишь быть наглым – запихнуть «дурь» под одежду прямо под носом у тюремщика, будто ничего не происходит.

– Мне свидания ни к чему, Денвер, – не хочу никаких долбаных посетителей.

– Знаю, знаю, но у меня есть друзья, которые захотят посетить тебя, чтобы познакомиться. Давай, О'Тул, ты же говорил, что в прежние времена баловался «дурью»…

«Прежние времена» – теперь уже ничего не значащие слова. Что было, то прошло. Обитателей крыла «Ф» подвергали неожиданной проверке на наркотики так же часто, как и обычных заключенных. Тест на содержание наркотиков в крови даже по прошествии двух недель давал положительный результат, хотя героин или крэк выходили из организма за считанные часы. Казалось, власти делали все, что было в их силах, чтобы насадить порочную культуру тяжелых наркотиков в тюремной системе.

Дэнни долго думал и отказался от затяжки. Он не хотел потерять свой шанс на освобождение, даже если этому суждено случиться лишь в 2014 году. И хотя он очистился от героина и крэка, а Судьбы были сосланы в ссылку, ничто так сильно не искушало его, как наркотическое благовоние, витающее в коридорах. Однако Дэнни полностью исключил «дурь», даже самую лучшую, из своего рациона. Он начал снова тренироваться, качался и отжимался, чтобы вернуть телу упругость. Он добивался работы, и ему подобрали «тепленькое местечко» – восемь часов в неделю мастерить скворечники. Работа требовала осторожности и тщательности, была скучной и экономически бесполезной; скворечники получались дрянные – только зря переводили материалы, из которых их делали. Это напомнило Дэнни начало его увлечения крэком, когда первоочередным занятием было беспрерывное прочесывание ковров на Леопольд-роуд в поисках потерянных пакетиков с крэком.

Работа и тренировки отдалили его от Жирдяя и камеры. Но после обхода, когда он погружался в сон, Дэнни поджидали Ужасы. Судьбы обладали хладнокровием, спокойно и с презрением преследуя его, но Ужасы были переигрывающими актерами, наивными и простодушными. Они кричали на Дэнни, окружали его кольцом, открыв рот, и наползали друг на друга, как лестничные площадки в «особом» крыле, хотя каждый Ужас в отдельности не смог бы даже напугать. Куда им против тюремного заключения, жизни по инерции или тысячелетних спадов. Дэнни обычно просыпался задолго до рассвета, истерзанный и истощенный. Он пробовал заняться онанизмом – два десятка рывков и лужа на простыне, – потом ожидал, когда в темноту камеры вольется мрак следующего дня.

Дэнни ждал встречи с начальником тюрьмы, чтобы подать ему знак. Он был сдержанным с надзирателями, бормоча им «сэр», если те разговаривали с ним, и всякий раз старался увернуться от неприятности, когда видел ее приближение по грохочущему проходу или из-за отсека душевнобольных.

Однажды, спустя приблизительно два месяца после того, как он прибыл в «особое» крыло, получая на раздаче поднос с завтраком, состоящим из картофельного пюре и еще чего-то, Дэнни очутился рядом со списком добровольных курсов, прикрепленным возле кабинета офицера по личному составу заключенных, и принялся его тщательно изучать. Это была жалкая кодификация жалких возможностей. Например – класс плотницких работ, если вы хотели мастерить скворечники; музыкальный курс, если вы чувствовали, что Альбинони[3] мог успокоить вашу душу. Всего было одиннадцать различных курсов. Дэнни втянул щеки и стал прикидывать, что бы ему подошло. По-видимому, это как раз то самое, о чем говорил начальник тюрьмы, объясняя, что Дэнни должен показать, на что он способен; возможно, если он запишется на какие-нибудь из этих курсов, начальник тюрьмы станет к нему более снисходительным. Лучше всего подойдет профессионально-технический курс – это уж точно будет одобрено. В самом низу списка он нашел курс под названием «Творческие коммуникации», который преподавал господин Махони. Звучало интригующе – это наверняка, подумал Дэнни, связано с электричеством. Если удастся добавить еще несколько навыков к тем, что он получил из «Сделай сам», можно будет заняться чем-то полезным на воле. Курс начинается на следующей неделе в четверг во второй половине дня, за час до того, как закроют камеру. Дэнни решил, что непременно попадет туда.

4

Премия для извращенца

Дэнни получил разрешение от офицера Хигсона на посещение учебного класса. Он шел по первому этажу блока, опустив глаза, избегая любого контакта с другими заключенными. Нельзя сказать, что его вовсе не беспокоили обитатели «особого» крыла и он не чувствовал в них потециальной угрозы для себя. Первые несколько дней пребывания в тюрьме Дэнни был уверен, что каждую секунду, когда он находится в их окружении, когда тренируется во дворе или стоит в очереди за едой, извращенцы смотрят в упор на него сзади, подбирая ему «достойную» роль в некой ненормативной пьесе. Дэнни мог поклясться, что чувствовал их пристальные взгляды на затылке, словно электрический разряд. Но Жирдяй уверял его, что он заблуждается, как и многие другие. «Не, не, не, ты ошибаешься. Ты должен это воспринимать иначе, О'Тул; даже насильник не способен на нормальный секс, а уж наш контингент – тем более. Чтобы заключенный «особой категории» хотел тебя трахнуть – ну, ты даешь! Твоя задница им на хрен не нужна, еще скажи, что эти придурки краснеют как кисейные барышни!»

Дойдя до конца блока, Дэнни поднялся к учебному классу по лестнице. Крыло «Ф» было построено позже, чем сам паноптикум, но в том же суровом стиле. Даже хаотичное нагромождение комнат не нарушало обшей картины. Здесь, несмотря на фальшивую лепку и угнетающие украшения викторианской архитектуры, во всем царила практичность. Так мог бы выглядеть замок Гарменгаст, превращенный в дом престарелых.

Поднимаясь по винтовой лестнице, Дэнни заглядывал в комнаты. Тут шла групповая психотерапия, там готовили к адаптации на воле досрочно освобожденных. Заключенные «особой категории» уверяли друг друга, что все будет в порядке – для них. На самом верху Дэнни нашел учебный класс. Он остановился, заглянув в окошко на двери. Внутри стояли четыре перекошенные парты, на трех из них – старые механические пишущие машинки, а на четвертой – примитивный компьютер. Две парты были заняты, за одной сидел Сидни Крэкнелл, за другой – Филипп Гринслейд.

Оба постоянно подвергались оскорблениям со стороны других обитателей крыла «Ф» – почти так же, как Дэнни. Оба получили пожизненный срок: Крэкнелл – за весьма специфическое управление детским домом, где он применял на практике свой извращенный метод воспитания детей, считая его самым лучшим; Гринслейд – за похищение в стиле клэптонского дела, пытки, изнасилование и убийство одиннадцатилетней девочки. Внешне они были очень разными. Крэкнелл – настолько дерганый, мрачный и усохший, что непонятно, как ему вообще можно было доверить детей; а Гринслейд казался приветливым – открытое лицо, светлые волосы и ярко-синие глаза какого-нибудь общительного трактирщика с запада страны. Впрочем, он и был трактирщиком. Дэнни задумался, почему эти два антипода проявили, как и он, интерес к курсу, связанному с электричеством.

Вместе с ними в комнате находился третий мужчина, скорее всего преподаватель. Крупный, под метр девяносто, он стоял спиной к двери. На нем были кожаная куртка до бедер и черные джинсы. Когда он обернулся, Дэнни увидел лицо типичного сына Ирландии: два больших розовых уха, полные, чувственные алые губы, римский нос и покрытый бугорками лоб. Суровый внешний вид мужчины контрастировал с головой в форме картофелины, пролежавшей в земле несколько месяцев, причем, судя по его широким плечам и сильным рукам, он сам выкопал эту картофелину и водрузил на свой мощный торс. На вид ему было около сорока лет. Из-под свисающей густой каштановой челки выглядывали глубоко посаженные, любопытные серые глаза, излучавшие в равной мере интеллект и свирепость. Пока Дэнни наблюдал за ним, мужчина заметил его и жестом позвал в комнату. Дэнни вошел.

– Вы – кто? – У мужчины был довольно высокий голос, но твердый и уверенный, с чуть заметным ирландским акцентом.

– О'Тул, сэр.

– Здесь неуместно обращение «сэр», О'Тул. Я предпочитаю «мистер», обращайтесь ко мне мистер Махони. Думаю, вы знаете мистера Гринслейда и мистера Крэкнелла?

– Вряд ли, ну, в общем, да, в некотором роде… – Дэнни хотел сказать «в связи с их репутацией», но опасался, что это не будет одобрено. Крэкнелл уже хихикал над ним.

– Пожалуйста, мистер О'Тул, соизвольте занять свое место. Группа у нас небольшая, но, надеюсь, эффективная. – Пока Дэнни протискивался за парту, ирландец продолжал: – Я придерживаюсь принципа анонимных алкоголиков, так что, если хотя бы двое проявили инициативу к творческому письму, уже можно проводить занятие.

В ответ на это замечание Крэкнелл хихикнул, Гринслейд любезно промычал, а Дэнни обратился к преподавателю:

– Мистер Махони?

– Да, мистер О'Тул, чем могу помочь?

– Вы сказали «творческое письмо»?

– Правильно.

– Это что-то вроде рассказов?

– Да, рассказы, короткие или длинные, которые являются частью циклов либо самостоятельными произведениями; новеллы всех видов и жанров; даже романы, хотя новичку я бы не рекомендовал браться за длинные повествовательные формы; одним словом, рассказ и вы, мистер О'Тул, рассказчик. Угу?

Дэнни задумался, перед тем как ответить. Электричество и пишущая машинка – довольно странное сочетание для учебного курса; он может надолго стать посмешищем, трудно будет избежать острот со стороны заключенных «особого» крыла. Однако творческое письмо – неплохой выбор, писатели – как полагал Дэнни – довольно хорошо зарабатывают, особенно если занимаются рекламой или чем-то близким к этому. Начальник тюрьмы непременно одобрит усердие Дэнни в области творческого письма, переведет его из «особого» крыла и защитит от подручных Сканка, которые наверняка попробуют подобраться к нему в общем отделении тюрьмы.

– Мистер Махони, этот курс, мне кажется, будет соответствовать… – Дэнни изо всех сил пытался подобрать слова, Махони терпеливо слушал. – Я имею в виду, будет одобрен… Ну, то есть получит одобрение начальника тюрьмы.

Теперь Крэкнелл уже открыто хохотал, но Махони резким взглядом заставил его замолчать.

– Мистер О'Тул, я не могу отвечать за начальника тюрьмы или Министерство внутренних дел. Сомневаюсь, что они видят в творческом письме перспективу для реабилитации. Но могу заверить вас… – он хлопнул ладонью по парте Дэнни, чтобы подчеркнуть значение своих слов, – все заключенные, посещавшие мой курс творческого письма, получили выгоду от этого. Я не утверждаю, что создал Анри Шарьера,[4] который после двадцати лет пребывания на Острове Дьявола добился необычайного успеха, опубликовав два популярных романа, – один из них был экранизирован и автора в фильме сыграл Дастин Хоффман, – но и у меня есть скромные успехи. Один из моих студентов, который обучался в прошлом году, теперь регулярно издается, а еще годом ранее участник нашей команды получил Вульфенденскую премию за «Лучшее тюремное литературное произведение». Для Уондсуортса это была хорошая реклама, и тогдашний начальник тюрьмы конечно же проявил благосклонность к заключенному, выполнив его пожелание, – перевел в крыло «Б» тюрьмы общего режима, гмм?

Дэнни его речь убедила.

– Уилл Смит, – выпалил он.

– Не понял, о чем вы говорите, мистер О'Тул?

– Уилл Смит. Я имею в виду, что он должен играть меня в фильме о моей жизни в тюрьме – по крайней мере, я никогда не видел, чтобы Хоффман играл черных, в юбке его представляю, но никак не чернокожим мудилой. Несколько лет назад меня мог бы сыграть Уэсли Снайпс, но теперь это должен быть Смит. У него больше юмора и более сексуальная внешность.

Курс творческого письма Джерри Махони посещали только три студента, и все трое были сексуальными насильниками. Однако они являли собой три самых распространенных типа писателей. Гринслейд был неустанным тружеником пера. Махони уже прочел его историю, пока они ждали О'Тула. Она вполне годилась для четырехразрядного женского журнала с его надуманными персонажами, слащавой сентиментальностью и анахроническими выражениями: «И так как это был…», «Бледные пальцы рассвета…» и «Глубоко в его сердце…», которыми пестрел рассказ Гринслейда. Единственным положительным моментом было то, что история, написанная мужчиной, чье подсознание напоминало своим мраком черную дыру, не производила угнетающего впечатления. Автор, возможно, абстрагировался от того, что писал, манипулируя героями, словно деревянными марионетками, принося их в жертву фантазии.

Крэкнелл олицетворял собой другой стереотип – навязчивого графомана. Стоило ему начать действие, и он уже не мог остановиться. Он первым добрался до учебного класса, притащив с собой вверх по лестнице – несмотря на хромоту, ставшую предметом непрекращающихся попыток апеллировать в Европейский суд по правам человека, – две тяжеленные сумки, полные омерзительных рукописей.

– Мои романы, – пропыхтел он, когда вошел в дверь. – Вернее, эти, как их… я говорю романы, но на самом деле это все – только часть такой большой… подобно… как ее…

– Сага? – простонал Махони, видевший прежде нечто подобное, причем много раз.

Крэкнелл сиял.

– Да, именно это слово, сага, хотя не очень они на нее похожи, в моих романах вы найдете много викингов и троллей; здесь саги о далеком будущем. О! Мне это нравится, хорошо звучит: «Саги о далеком будущем», – такой общий заголовок на корешках всех книг, а на обложках – отдельные названия или как-то по-другому…

– И что прикажете делать с этими сагами, мистер Крэкнелл? – Махони наблюдал за тем, как Крэкнелл распаковывал свой литературный груз с таким мрачным выражением лица, что его нахмуренные брови едва ли в полной мере могли выразить всю безысходность ситуации.

– Я был бы вам очень обязан, мистер Махони, если бы вы, как признанный автор, сказали мне свое мнение.

Махони щелчком открыл обложку первой из восьмидесяти пяти тонких самодельных книжек, которые Крэкнелл сложил в стопку. Внутри была неистовая плотность письма: тридцать слов в строке, сорок строк на странице. Почерк злобно правильный, с обратным наклоном и совершенно непонятный. На прикидку там должно было быть в общей сложности пять миллионов слов, не меньше.

– Понимаете, – продолжил Крэкнелл, – в этих книгах, с первой по двадцать седьмую, события происходят в начале третьего тысячелетия в Арконикской империи; в следующих, начиная с двадцать седьмой и по сороковую, охвачен тысячелетний период прихода к власти ее лукавого конкурента – Триммианской империи. Мне бы очень хотелось получить от вас некоторые рекоменда…

– Вы любите писать, мистер Крэкнелл?

– Простите?

– Вы получаете удовольствие от самого творческого процесса, мистер Крэкнелл, или это просто подходящий способ заполнить время?

– Ну, конечно, это заполняет время. Мой сосед меня слегка раздражает, ну так я, когда камеры закрывают на ночь, достаю тетрадь и могу писать хоть до утра! При свете электрического фонарика! Меня это успокаивает, понимаете.

– Вполне возможно, что это так, мистер Крэкнелл, и я уверен, что ваши фантастические саги достойны внимания, однако, поскольку у нас еще слишком много сегодняшних нерешенных проблем, я их и читать не стану.

Крэкнелл онемел. Потрясенный, рванулся было покинуть класс, забрав свой литературный труд, но потом одумался и попытался возразить. Он бормотал о правах заключенных, грозился пожаловаться начальнику тюрьмы, наконец упрекнул самоуверенного ирландца, не способного писать так же быстро, как он сам, в зависти. Махони и бровью не повел. Пришел Дэнни, и он заговорил, обращаясь ко всему классу, торопясь изложить план дальнейших занятий:

– Джентльмены! Я благодарю мистера Гринслейда и мистера Крэкнелла за представленные мне произведения, но мы с вами начнем с более простых вещей и будем двигаться поэтапно. В рамках этого курса вам, джентльмены, предстоит написать один небольшой рассказ объемом от четырех до шести тысяч слов. Не больше. Вот на этом мы и сосредоточимся. Рассказ – форма одновременно и легкая и трудная. Прежде чем пускаться в бег, человеку необходимо научиться ходить шагом. Потому я против бурных фантазий на тему далекого будущего, и меня не интересуют мысли и эмоции тупых насекомоподобных существ. – Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на Крэкнелла. – Никаких супергероев, действующих в невероятных обстоятельствах. – Его взгляд перешел на Гринслейда. – Ваши рассказы должны быть о том, что вы хорошо знаете. Язык их должен быть понятным, и они должны иметь начало, середину и конец.

На последних словах Махони повысил голос. Потом повернулся к ободранной доске и цветными маркерами написал: «Начало. Середина. Конец». Он еще раз громко произнес все три слова, указывая на каждое пальцем, будто ждал, что буквы на доске запоют.

– С первой строчки важно осознать, кто ведет рассказ, и помнить об этом на протяжении всего повествования. У рассказа, как у любого цельного произведения, есть своя логика. Я даю вам двадцать минут. За это время вам надо придумать сюжет рассказа и изложить его в одном абзаце, – сказал Махони и вручил каждому из троицы лист бумаги и шариковую ручку. – Один-единственный абзац, – повторил он, бросив на Крэкнелла пристальный взгляд. – В нем вы укажете: кто, где, что, почему и когда. И никаких фантазий. Понятно? – Ирландец грузно плюхнулся на стул, положил ноги на другой, вытащил из кармана левацкую газету и погрузился в чтение.

Двадцать минут спустя Махони убедился, что в его литературном классе обнаружился любопытный тип писателя – сочинитель, почти не владеющий грамотой. Задание Дэнни выполнил, но то, что он написал, выглядело сумбуром и пестрело грубыми грамматическими ошибками. Впрочем, к своему удивлению, Махони обнаружил, что с поставленной задачей Дэнни в общем-то справился. В истории, сюжет которой он набросал, были начало, середина и конец, в ней действовали персонажи с достоверными характерами и описывалась обстановка, которую Дэнни, несомненно, хорошо знал. Махони одобрительно посмотрел на новичка:

– Недурно, мистер О'Тул, очень даже недурно. Идея мне нравится, хотя я не совсем представляю себе, как вы будете рассказывать эту историю с кокаином, следуя нашей трехступенчатой схеме. Впрочем, там будет видно. Вы серьезно намерены разрабатывать именно этот сюжет?

– Ну, в общем да… – пробормотал Дэнни. Почему-то насчет двух остальных своих учеников Махони не волновался.

– В таком случае, буду признателен, если вы задержитесь на несколько минут.

Мерзкая парочка потопала к лестнице. Оба с трудом скрывали друг от друга самодовольство, уверенные – каждый про себя, – что именно он – самый талантливый автор в Уондсуортсе. Махони повернулся к Дэнни. Его широкое краснощекое лицо сделалось серьезным.

– Вам срочно надо подтянуть орфографию и грамматику, – сказал он. – Одних идей мало. Какой из них толк, если вы не сможете их выразить? Мне не хочется, чтобы вы с самого начала пошли не тем путем. У меня есть пара учебников, предназначенных взрослым, желающим повысить грамотность. Там много полезных упражнений. Поработайте с ними. Если мы собираемся делать из вас писателя, мистер О'Тул, надо серьезно заняться грамматикой, вы согласны?

Дэнни прислушался к совету. Он принял важное решение. Ему нравился Махони, и он хотел его порадовать. Но и Джерри Махони сделал важное открытие – по прошествии двух недель он окончательно убедился: у Дэнни О'Тула незаурядный писательский талант.

Дэнни быстро проглотил учебник грамматики для взрослых. К следующему занятию он принес Махони все выполненные упражнения. Махони дал ему другой учебник, посложнее. Дэнни взялся за новую книгу и скоро одолел ее до конца. Весь его доход от скворечников уходил теперь на батарейки к электрическому фонарику. Каждый вечер после того, как в камере тушили свет, он продолжал работать над собой, читая те немногие книги, которыми смог разжиться в скудной библиотеке «особого» крыла.

В армии Дэнни прочитал Свена Хассела, да и на гражданке иногда брал в руки триллер, но никогда раньше он не глотал книги с таким упоением, как теперь. Он читал исторические романы и детективы, просматривал старые номера «Ридерз дайджест», наслаждался вестернами плодовитого Д. Эдсона под хлесткими названиями – «Удар в спину» или «Пять полночных выстрелов». Постепенно Дэнни перешел к более серьезным произведениям – его больше не пугали старые пыльные тома в тканых переплетах, набранные мелким шрифтом, которыми были заставлены нижние библиотечные полки. Так он добрался до Дюма и Диккенса, Твена и Теккерея, Голсуорси и особенно полюбившейся ему Элизабет Гаскелл.

Книги поразительным образом заставили Дэнни работать головой. Нельзя сказать, что он от природы был глуп, напротив, всегда отличался сообразительностью. Но сейчас чтение запоем словно смело прочь те барьеры в мозгу, которые образовались под влиянием крэка, превратившись в психические шоры, мешавшие ему не только рационально мыслить, но и испытывать нормальные чувства. Выдуманные миры романов девятнадцатого века помогли Дэнни по-новому взглянуть на мир, в котором он жил сам, дав себе честную оценку. Мир, как выяснилось, был намного огромней, чем Дэнни подозревал. У него оказалось литературное чутье. Он мог безошибочно определить качество каждой написанной на английском языке строки, ее психологическую достоверность, то есть проанализировав ее не хуже любого критика. Его литературный дар был таким же естественным, как пристрастие к крэку.

Через месяц Джерри Махони начал носить своему любимому ученику книги из дома, дополняя скудные запасы ветхих томов тюремной библиотеки. Чернокожий Дэнни, решил Махони, наверняка захочет узнать, что пишут чернокожие авторы. Он притащил ему Джеймса Болдуина («У, начудил мужик!»); Ральфа Эллисона («Э, братишка, чего так злиться-то?»); Тони Моррисона («Да, да, да! Но концовка хромает…»), и Честера Хаймса («Мура! Забавно, изобретательно. Парень хорошо знает дерьмо, про которое пишет, но все равно – тягомотина!»). Эти писатели обращались и к Дэнни тоже. Он восхищался прохладой прозы Кэрила Филипса и сдержанным гневом Фреда Д'Гиара. Но больше всего Махони удивляло, что он находил интересными самые разные и не похожие друг на друга романы.

Дэнни понравились декаденты. Точнее, рассказы о неестественных удовольствиях и искусственных мирах. Он проглотил Мальдорора, быстро прочел «Наоборот»[5]и пришел к выводу, что «Дориан Грей» – скукотища.

В течение четырех месяцев Дэнни серьезно помогал Махони с переводом «Искусственного Рая», наслаждаясь этим произведением. Нельзя сказать, что оно как-то повлияло на рассказ, который писал Дэнни, – все-таки он всего лишь был у Махони на подхвате. Описываемые им события разворачивались в Харлесдене, а главный герой мало чем отличался от самого Дэнни. В рассказе присутствовали начало, середина, которую Дэнни старался выстроить с определенным изяществом, и – в этом оба были убеждены – неожиданная концовка.

Призрак награды еще только маячил вдали, а между участниками творческой студии уже разгорелась жестокая конкуренция. Когда речь заходила о настоящем писательском бизнесе, Гринслейд, которому когда-то повезло в рекламе Рэйнхэма опубликовать стишок про кота («Мой чудесный милый кот, / Тот, что радость мне несет, / Ну-ка, покажи характер!»), считал себя несомненным лидером гонки. Слово «профессионализм» не сходило у него с языка, он мог перебить Махони, рассказывающего о построении диалога, описании персонажа или развитии сюжета, чтобы поделиться свежей информацией о грантах, размерах гонорара или авторских правах. Справедливости ради, следует признать, что Гринслейд на самом деле являл собой типичный пример немолодого (пятьдесят с хвостиком) британского писателя, с той разницей, что ему так и не удалось пробиться через многочисленные препоны и напечатать хоть одну книгу, чтобы затем видеть, как она, никому не нужная, тихо умирает, как гаснущая звезда.

Зато Крэкнелла заботили исключительно непогасшие звезды. Махони настойчиво призывал его написать небольшой рассказ, что и было предметом изучения, однако выбранный Крэкнеллом сюжет – история Принтупианской империи, насчитывавшая пять тысяч лет, – с трудом укладывалась в рамки короткой формы. Вместо того чтобы сосредоточить усилия на чем-то близком ему лично – на это он был не способен, как и на проявление симпатии, – Крэкнелл зациклился на своем излюбленном жанре. Научная фантастика, по его мнению, воплощала собой движение вперед, в будущее. Тот, кто сочиняет рассказы на обычные, земные темы, считал он, занимается лакировкой надоевшей действительности. И пусть сам Крэкнелл делать этого не умел – сей факт не мешал ему постоянно перебивать Махони замечанием, что тот или иной автор научной фантастики давно показал, как надо писать о том, про что говорит преподаватель, и не могли бы они уже пойти дальше?

Для Дэнни главным оставалось вырваться отсюда. Погруженность в литературу нисколько не отдалила его от поставленной цели. Он горел желанием совершить невозможное, во что бы то ни стало добиться перевода из «особого» крыла, потом подать апелляцию, очистить свое имя и выйти на свободу. Стопки исписанных листов, разбросанные по всей камере, забавляли Жирдяя, которого место его нынешнего пребывания нисколько не угнетало.

– Хочешь, чтобы тебя отсюда перевели? – приставал он к Дэнни.

– Слушай, Жирдяй. тебе же прекрасно известно, что я хочу, черт тебя дери.

– И ты надеешься, что чтение и писанина в этом помогут?

– Может, и помогут, откуда я знаю.

– Один хороший дилер, чувак, всего один дилер, мать твою, вот кто тебе нужен. Пол-унции «дури», даже четверть унции – и дело в шляпе. Старик Хигсон тебе поможет, понял?

– Старший офицер Хигсон?

– Ara, старший офицер Хигсон, именно он. Он тут разводящий, это если по-старому, или почтальон, – короче, он знает все порядки, усек? Пару лет назад за это брали всего штуку баксов, но сейчас у нас инфляция и прочая хрень, ты, между прочим, только начал мотать срок, а это усложняет ситуацию, но он говорит, что сделает все, что надо, за две штуки.

– Что сделает?

– Устроит тебе перевод, вот что! Устроит тебе, говнюку, перевод!

– За две штуки?

– Проснись, О'Тул! Ты хочешь уйти или нет? Я же тебе объясняю: раздобудешь две штуки для старины Хигсона, он напишет тебе рекомендацию и передаст начальнику тюрьмы. Ты и ахнуть не успеешь, как тебя переведут в крыло «Ц». Всего лишь одна несчастная рекомендация вместо всей твоей дребедени.

Но Дэнни прикипел к своей «дребедени», тем более что Махони объявил о проведении конкурса. Состоялся он в следующий четверг в учебном классе. Трое взрослых мужчин, подперев щеки руками и сдвинув локти, словно подростки, склонились над своими партами.

– Джентльмены! – произнес Махони с чуть высокомерно-насмешливой интонацией. – Еще в начале наших занятий я, помнится, рассказывал вам о конкурсе на лучшее тюремное литературное произведение. Разыгрывается Вульфенеденская премия. Победитель конкурса будет удостоен публикации в антологии, получит пятьсот фунтов стерлингов и всеобщее уважение. – Махони вытащил из портфеля бланки заявок на участие в конкурсе, раздал каждому из них и продолжил: – Премия присуждается за лучший рассказ объемом от четырех до шести тысяч слов. Итак, джентльмены! Теперь вы понимаете, что в моем безумии была своя логика: я не зря так настаивал на том, чтобы каждый рассказ имел начало, середину и конец. Полагаю, все вы имеете потенциальную возможность стать победителем.

Махони по очереди пристально осмотрел всю троицу. Каждому казалось, что он обращается к нему одному:

– Участие в конкурсе станет естественным и достойным завершением нашего курса. Теперь позвольте сообщить вам нечто очень важное. – Махони повернулся к доске. – Вот крайний срок, к которому вы должны сдать свои работы!

Гринслейд и прежде обвинял Дэнни в том, что он ворует у него идеи, несмотря на всю нелепость такого предположения. Крэкнелл тоже ворчал, что Дэнни копирует его стиль. Отношения между конкурсантами накалились. На подготовку отводилось две недели, и все это время трое мужчин старались избегать друг друга. Это было нелегко, поскольку набирать текст рукописей им приходилось в одной и той же комнате. Дэнни понимал, что до сих пор ему удавалось избежать неприятностей в «особом» крыле, но он не обольщался: если Гринслейд получит возможность подстроить ему какую-нибудь пакость, он не будет колебаться ни секунды, лишь бы литературные лавры достались ему.

Махони пытался разрядить обстановку:

– Я знаю, что каждый из вас верит в себя. Не забывайте, однако, что только здесь еще по меньшей мере десять человек подадут заявку на конкурс, не говоря уже о десятках участников из других тюрем. В любом случае, работая над рассказом, думайте о преодолении собственных недостатков, помните о вечности. И пусть вас не смущают мысли о соперниках.

Махони искренне верил в то, о чем говорил. В то же время он не мог не понимать, насколько талантлив Дэнни, и считал, что тот действительно заслуживает награды. Он прочитал его рассказ и убедился, что тот лучше многих современных произведений, даже изданных. Никогда не обсуждая с Дэнни ни совершенное им преступление, ни срок его заключения – это было строго запрещено, – Джерри Махони ни секунды не сомневался: Дэнни не принадлежал к числу заключенных «особой категории».

Кол Девениш дал согласие выступить судьей в конкурсе на лучший рассказ среди заключенных, чтобы, как он часто это делал, сразу же забыть о своем обещании. Он не отказался, потому что его грела мысль о подобном судействе, к тому же в том факте, что заключенные занимаются творчеством, ему чудилось нечто сексуальное. Может, Кол откроет нового Джека Генри Эббота или окажется причастен к скандальной писанине наподобие Нормана Мейлера? Но все это были одни предположения, а пока из-за своей фантастической лени Кол не прочел ни одного присланного рассказа.

Работы конкурсантов прибыли приблизительно три недели назад. Кол расписался в получении бандероли и положил ее на батарею в передней. Он так там и валялся – увесистый пакет, набитый черт знает какой дрянью. Кол застонал. Стояло пронизывающе холодное утро начала апреля; на завтра было назначено награждение. В девять утра его разбудил звонок телефона: это был офицер по личному составу заключенных Уондсуортской тюрьмы, в которой проходила церемония вручения премии.

– Мистер Девениш?

– Да, я слушаю! – Кол зевнул.

– Извините, я вас случайно не разбудил?

– Нет, что вы!

Колу снился чудесный сон. Ему снилось, что он проснулся, тихонько спустился вниз и обнаружил, что едва начатый роман, работу над которым он откладывал уже два года, был написан за одну ночь и на столе лежит уже выверенная рукопись. Он взял ее и начал читать, с восторгом убеждаясь, что текст именно такой, о каком ему мечталось в долгие часы творческого бессилия, и даже намного лучше.

– Вас беспокоит Джон Эстес, офицер по личному составу заключенных Уондсуортса.

– Да, да, очень рад.

– Мы с нетерпением ждем встречи с вами завтра.

– Я тоже.

– Мне бы хотелось попросить вас, мистер Девениш… Не могли бы вы сообщить предварительное решение относительно победителя конкурса?

– Решение? – Кол почувствовал, как его затягивает в болото собственной безответственности.

– Да, кому вы думаете присудить награду.

– А что за спешка, мистер Эстес?

– Дело в том, мистер Девениш, что заключенных иногда переводят из отделения в отделение, поэтому мы желали бы убедиться, что к вашему приезду победитель будет на месте.

– Да-да, конечно, понимаю… Видите ли, я как раз сижу перечитываю отобранные работы, а тут ваш звонок… Думаю, к вечеру я точно смогу изложить вам свои соображения. Не возражаете, если я сам вам позвоню?

Кол записал номер телефона и повесил трубку. Господи! Только этого ему не хватало! Сколько возни! Он вылез из постели и голый пошлепал вниз по лестнице в большую комнату, где обычно работал. На его письменном столе громоздились груды бумаг – неоплаченные счета, оставшиеся без ответа письма, заметки для ненаписанных статей и книг. Чуть ли не каждый листок, не говоря уже о компьютере и факсе, украшали, перебивая серую скуку обстановки, разноцветные записки с номерами телефонов, по которым он никогда не звонил. Кол застонал и отправился за пакетом с рассказами. По крайней мере, на сегодня у него есть оправдание перед остальными невыполненными обязательствами – он занят оценкой конкурсных работ. Он снова поднялся в спальню и нырнул в постель, прихватив с собой рукописи.

Примерно пять лет назад Кол Девениш получил престижную литературную премию. Награды удостоился его третий роман, и оба предыдущих сразу же начали хорошо продаваться. Но вдохновение, на протяжении последнего времени постепенно угасавшее, теперь, когда он получил аванс за новый роман, окончательно его покинуло. Кол убеждал себя, что просто дает себе творческую передышку. Впрочем, столкнувшись лицом к лицу с произведениями потенциальных соперников, он испытал даже нечто вроде воодушевления.

И пусть десять из пятнадцати рассказов были написаны полуграмотными людьми – главное, что их авторы сумели перенести слова на бумагу. Чтение этой дребедени походило на игру против слабого противника и производило деморализующий эффект. Каждое «ватное» предложение убеждало Кола в том, что он и сам не написал бы изящнее; убогая и предсказуемая фабула пугала тем, что он тоже не придумал бы ничего интереснее; корявые диалоги, которые вели деревянные герои, внушали страх перед собственной неспособностью делать то же лучше.

В этих рассказах была представлена вся гамма расхожих ужасов. Там описывались красивые, но скучные любовные отношения и насквозь фальшивые драмы со смертельным исходом, а также кошмары в стиле Стивена Кинга. Естественно, хватало и историй о честных преступниках, которые громили банки и передавали награбленное на благотворительность, между делом спасая детишек от гнусных извращенцев. Рассказы были настолько беспомощны, что Кол решил оценивать их по принципу от обратного – выбрать наименее плохой, ибо хороших среди них не было.

Так шло, пока он не добрался до трех последних работ – в них определенно что-то было, хотя он не мог сказать, что именно. Первый напоминал мыльную оперу о межгалактической империи под названием Принтупия. Автор попытался втиснуть пятитысячелетнюю историю огромного государства в разрешенные по условиям конкурса шесть тысяч слов, в результате чего получилась удивительно лаконичная и далеко не бессмысленная проза. Может, это сатира на поверхностную современную культуру, задумался Кол. Нечто вроде новейших упаковочных материалов, не поддающихся разложению и засоряющих космос?

Второй рассказ был вполне реалистичной историей о двух молодых черных парнях, промышлявших подпольной торговлей крэком в северо-западной части Лондона. Автор успешно справился со всеми обязательными требованиями, предъявляемыми к короткому рассказу, но потом увлекся и добавил пару-тройку чересчур натуралистичных деталей, что было перебором. В манере письма прослеживалась неуверенность – автор никак не мог решить, стоит ли опускаться до точной передачи нецензурной лексики или нет. По мере чтения разочарование Кола все росло и росло.

Но самым странным и самым оригинальным оказался третий рассказ. В «Котике» речь шла о якобы безумной любви мужчины к коту покойной жены, подробно описывалась его одинокая жизнь, что немного напомнило Колу стиль Патрисии Хайсмит. Были и другие особенности, характерные для Хайсмит: ощущение, что автор и физически и психологически стоит в стороне от событий, словно выходящих за пределы основной повествовательной канвы. Рассказ велся от первого лица, но рассказчик был не просто ненадежным типом, он не заслуживал доверия даже как свидетель собственной жизни. Вроде бы ничего особенно драматического – мужчина приспосабливает рутину своего существования к жизни кота, пытаясь заглушить тоску по умершей жене, но когда Кол уже бросил машинописный текст в общую стопку, до него вдруг дошло, что он только что прочел одно из самых умных и тонких описаний бесчувственной души.

В пять вечера Кол позвонил Джону Эстесу.

– Мистер Эстес? Это Кол Девениш.

– Мистер Девениш? У вас уже есть предварительное решение?

– Думаю, да. Шорт-лист я составил. В него вошли рассказы Крэкнелла, О'Тула и Гринслейда. Но победителя среди них я пока не выбрал.

– В этом нет необходимости. Мне просто надо знать, сможет ли победитель присутствовать на церемонии.

– Ну и как, сможет?

– О да, с этим никаких проблем.

На следующий день в два часа пополудни в приемной Уондсуортской тюрьмы офицер по личному составу заключенных встречал Кола Девениша, одетого в непривычный костюм, с потертым портфелем в руках. Эстес нес большую связку ключей; это был невысокий, элегантно одетый мужчина, излучавший нескрываемый интерес.

– Рад с вами познакомиться, – произнес Эстес, протянув наманикюренную руку. – Я с огромным удовольствием прочел «Скудный урожай».

– Спасибо, спасибо. – Кол был взбешен, он ненавидел всякое упоминание его прошлого успеха. – Вы очень добры.

– Заключенные также с нетерпением ждут встречи с вами.

– Сколько их здесь будет?

– Ну, в общем, пока еще неизвестно. – Эстес сделал паузу, чтобы отпереть дверь, и они прошли во двор, окруженный высокий стеной. – По удивительному совпадению эти трое заключенных из вашего списка номинантов – единственные, кто находится здесь в Уондсуортсе, остальные переведены в другое место.

– Надо же, как удачно.

– Да, действительно. – Эстес снова умолк, отпирая ворота, и они прошли в следующий двор, также окруженный высокими стенами.

Когда под взглядами заключенных, наблюдавших за ними через узкие окна камер в крыле «Е», они пересекли покрытый гравием двор, Эстес остановился и обратился к Колу.

– Мистер Девениш, – начал он нерешительно, – ни в коем случае не хочу показаться навязчивым, но мне действительно любопытно, не было ли чего-то особенного в тех трех рассказах, которые вы включили в список номинантов?

Кол пришел в замешательство.

– Простите, не понял?

– Есть ли что-то общее у этих авторов?

– Ну… – Кол задумался на несколько секунд, пытаясь вспомнить истории, которые он поспешно просмотрел накануне, лежа в кровати. – Была общая ошибка… как бы это сказать… некий вид дистанции, почти отчужденность, во всех рассказах…

– Я доволен, что вы это заметили, – вклинился Эстес. – Видите ли, по удивительному совпадению, эти трое – заключенные, которые находятся под охраной.

– Под охраной?

– Ну… да, заключенные… гм… осужденные за извращенные сексуальные преступления…

– Понимаю. – Кол начал мысленно переписывать свою речь, пока они шли через двор по шуршащему гравию.

– Я подумал, что будет правильно… сказать вам об этом, потому что награду предстоит вручать в крыле «Ф». Этот блок находится за пределами главного здания тюрьмы, нам предстоит пройти через всю территорию… – Эстес отпирал следующие ворота одним из своих ключей размером с леденец на палочке. – Крыло «Ф» предназначено для всех охраняемых заключенных в Великобритании.

– Иисусе! – невольно вырвалось у Кола. – Неужели у нас в стране такая высокая концентрация сексуальных преступников-извращенцев?

– Пятьсот сорок человек, если точно, – сказал Эстес с мягкой улыбкой, после чего отпер дверь в «особое» крыло.

Джерри Махони зашел в камеру Дэнни, чтобы сопроводить его на объявление результатов конкурса и вручение награды. Он уже вел за собой Крэкнелла и Гринслейда. Все трое заключенных принарядились по такому случаю, а Гринслейд даже отутюжил свои джинсы тюремного производства. Сегодня крыло «Ф» было как никогда оживленным, группы заключенных выглядывали с верхних площадок, а возле старшего офицера собралось большое количество людей в форме.

– Что такое? – спросил Дэнни у Махони.

– Готовимся к встрече «высоких» гостей, которые должны прибыть на вручение премии. Среди них – судья Томай, Главный инспектор тюрем, он будет вручать чек. Весь персонал тюрьмы в предвкушении его речи – она конечно же не сведется только к литературе.

Трое номинантов и их преподаватель дошли до конца крыла, потом поднялись по спиральной лестнице в учебный класс.

Парты и оборудование из класса вынесли, а на их место поставили около сорока стульев. В назначенный час вся четверка с курса «Творческих коммуникаций» уселась сзади, возле стены, так как остальные места были заняты. Помимо двадцати помощников начальника Уондсуортса в положенной по уставу форме для среднего звена руководства тюрем, в комнате находились еще приблизительно пятнадцать старших офицеров и сам начальник тюрьмы, которого сопровождал светловолосый пожилой мужчиной с яркой бабочкой на шее и в кашемировом пальто.

– Томай, – прошептал Махони Дэнни. – Не судите о нем по его внешнему виду, он – один из самых откровенных критиков Министерства внутренних дел. Уверен, что судья еще даст прикурить этой компании.

Будто услышав Махони, Томай встал и взял ведение церемонии награждения в свои руки. Он поприветствовал присутствующих, а затем произнес пятнадцатиминутную речь, упомянув в ней все недочеты тюремной администрации, начиная с полной несостоятельности обеспечить заключенным нормальное питание и кончая вывозом мусора. Начальник тюрьмы, помощники начальника и тюремные офицеры напряженно слушали, натянуто улыбаясь. Ничего не поделаешь, приходилось терпеть – Томай был Главным инспектором тюрем, он просто выполнял свою работу.

Кол Девениш, сидевший рядом с судьей, был поражен боевым духом и энергией Томая. Этот пожилой инспектор точно никому не даст спуску. Но Кола намного больше волновала его собственная роль в происходящем действе. Найти трех авторов, которых он номинировал на получение Вульфенденской премии, не составило труда – только эти трое мужчин были заключенными среди заполнивших комнату тюремщиков. Молодой чернокожий парень, разумеется, – автор рассказа о дилерах крэка. У него было умное лицо, но в глазах сквозила агрессия.

Кол чувствовал исходящую от него угрозу всякий раз, когда встречался с ним взглядом.

Рядом с чернокожим парнем сидел любезный с виду седовласый мужчина лет шестидесяти. Кол знал, что зачастую сексуальные преступники производят приятное впечатление, и действительно, очень трудно было представить, что этот человек – опасный маньяк. Возможно, он был в некотором роде эксгибиционистом, предположил Кол, но только не мерзким извращенцем. Зато третий мужчина – полная его противоположность; вот уж точно настоящий Маккой, особенно если учесть, что все остальные в комнате похожи на Питера Пена. Омерзительное хладнокровие этого индивида было сродни стене в общественном туалете, залитой мочой вперемешку с дерьмом. Он вселял ужас. Кол определил его как автора фантастического рассказа.

Дэнни не сводил глаз с Кола Девениша. Неужели этот человек будет решать его судьбу? Долговязый, бородатый тип в черном костюме, так напоминающий белый эквивалент… Немезиды. Судьбы вернулись. Они расселись по углам комнаты. Они шипели и кудахтали, снова пророча ему гибель. Дэнни был парализован. Он смотрел на начальника тюрьмы, желая, чтобы тот взглянул на него и увидел образцового заключенного, номинированного на премию автора, столь достойного перевода в другое крыло. Но начальник тюрьмы безразлично взирал на сломанный абажур, болтавшийся над его головой.

Кол Девениш встал, чтобы произнести речь. Он начал с довольно банального – но, несмотря на это, весьма прочувствованного – замечания относительно той невероятной возможности высказаться, которую предоставляет творческое письмо, особенно тем, кто отбывает тюремный срок. Кол собирался дать подробный анализ трех номинированных на премию рассказов, но, так как их авторы были заключенными «особой категории», удержался от этого шага. Он ограничился упоминанием сильных мест во всех трех произведениях, после чего особо выделил «Котика», где, на его взгляд, есть все признаки неотразимой иронии. И, ни секунды не сомневаясь, объявил, что Вульфенденская премия за творческое письмо в условиях тюрьмы присуждается… Филипу Гринслейду.

Кола Девениша чуть было не вырвало, когда Филип Гринслейд оказался в нескольких шагах от него – гнилая душа этого человека смердела. Кол почувствовал себя еще хуже, когда должен был пожать Гринслейду руку, похожую на зажим лабораторного стенда, только тонко покрытый плотью.

– Спасибо огромное, – произнес Гринслейд льстивым тоном, хотя для лести не было причин. – У меня нет слов, чтобы сказать, как я ценю ваше мнение… – Он сильно сжал руку Кола, отчего тот готов был закричать. – С нетерпением жду возможности поговорить с вами о литературе, когда все это закончится.

Кол понял, что дал премию не тому человеку – в «Котике» не было ни капли иронии: автор – форменный психопат.

Начальник тюрьмы обратился к своему заместителю, сидевшему рядом с ним.

– Это Гринслейд все время подает прошение о переводе в крыло «С»? Тошнотворный педофил, зверски убивший маленькую девочку?

– Да, он.

– Ладно, раз уж он победил в конкурсе, придется удовлетворить просьбу этого чокнутого маньяка. Подготовьте бумаги для его перевода, когда вернемся в офис.

Дэнни чуть не разрыдался – он был просто не в состоянии поверить в случившееся. Как мог этот сукин сын Девениш выбрать рассказ Гринслейда, в котором вообще не было никакого смысла. Дэнни изо всех сил вцепился в спинку стоящего перед ним стула, чтобы не закричать.

Джерри Махони пытался успокоить своего подопечного.

– Не представляю, что случилось с Девенишем, – сказал он. – Я немного знаю Кола и всегда уважал его мнение. Послушайте, если вам от этого станет легче, ходят слухи, что у него проблемы с наркотиками. Возможно, он был под кайфом, когда читал рассказы, что и помешало ему оценить вашу историю…

Но Дэнни не имел ни малейшего желания анализировать причины произошедшего. Он встал и начал пробираться к выходу. Лучше сидеть в камере, чем в этой гребаной клоаке, набитой тюремщиками. В двери, торопясь выбраться из комнаты, он натолкнулся на высокого человека в форме, который оказался начальником тюрьмы.

– Извините, сэр, – пробормотал Дэнни.

– Все в порядке. О, да вы же О'Тул, не так ли?

– Да, сэр.

– Ну, молодец, О'Тул, кажется, вы воспользовались моим советом и записались на полезный курс обучения. Мистер Махони говорил мне, что у вас настоящий талант, думаю, вам нужно его совершенствовать.

– Да, сэр, я буду стараться.

Начальник тюрьмы уже двинулся было дальше, но, пройдя несколько шагов, обернулся к Дэнни:

– И еще, О'Тул.

– Да, сэр?

– Желаю удачи в следующем году.

Примечания

1

Кэнэри-Уорф (Канарская верфь) – 237-метровая башня на Собачьем острове, самое высокое здание Великобритании, отведенное под офисы банков и газет.

2

Вильгельмина Шарлотта Каролина Бранденбург-Ансбахская (1683–1737) – супруга Георга II и с 1727 г. королева Великобритании и Ирландии.

3

Альбинони Томазо Джованни (1671–1715) – итальянский композитор эпохи барокко.

4

Анри Шарьер – автор автобиографических романов «Папийон» (1969) и «Ва-банк» (1972), ставших на Западе бестселлерами. Осужденный по подложному обвинению в убийстве, он был приговорен к пожизненному заключению. О том, как он выстоял и перенес все удары судьбы, и рассказывает его дилогия.

5

«Наоборот» (1884) – роман первого президента Гонкуровской академии Шарля Жоржа Мари Гюисманса (1848–1907); считается манифестом европейского декаданса конца XIX века.

Content

Уилл Селф
Премия для извращенца

1

2

3

4 Премия для извращенца

Примечания