Герн София

Сумерки в раю

София Герн

Сумерки в раю

Утреннее солнце пробилось сквозь щелку в плотных золотистых шторах и бросило луч на лицо спящей женщины. Ее длинные темные ресницы задрожали, и холеная смуглая рука прикрыла глаза. Она повернулась спиной к окну, намереваясь продлить сладкий сон, но тут же, словно повинуясь неведомому сигналу, окончательно проснулась и села на кровати. Алене Стацинской, известной телеведущей, не нужны никакие будильники, ей вполне хватало, как она говорила, «внутренних часов». Достаточно лишь задумать нужное время, и она просыпалась минута в минуту. Вот и теперь она могла точно сказать, что на часах ровно половина восьмого. «Ты просыпаешься и тут же вскакиваешь, как солдат», — недовольно ворчал ее любовник, в отличие от Алены, обожавший по утрам понежиться в постели. Но сегодня она спала одна, Алексей остался в своем загородном доме, потому что временем распоряжался сам и мог себе это позволить. На то, чтобы собраться, у нее уходило часа полтора, и еще час до Останкина. Вполне хватит, конечно, если не задержат обычные московские пробки. Алена прошла в ванную, решив, что сегодня, пожалуй, чтобы лишний раз не нервничать и не чертыхаться на забитой до предела дороге, поедет на метро. Она этого не любила, но в те дни, когда программа записывалась в первой половине дня, предпочитала именно этот способ передвижения, потому что пробки не любила еще больше. К тому же сегодня Алексей заедет за ней в телецентр, и они отправятся за город, чтобы спастись от духоты, вот уже неделю как обрушившейся на столицу.

Алена стояла под душем, вдыхая аромат миндального геля, пенящегося на ее полной высокой груди, покрытой ровным загаром. Упругие струи воды приятно били по плечам, по плоскому, подтянутому животу, по узким по-мальчишечьи бедрам и стройным длинным ногам. Если бы не грудь, Алена вполне могла бы сойти за вытянувшегося подростка, а так она представлялась большинству мужчин обольстительной женщиной. Это впечатление усиливали чувственные губы, длинные каштановые волосы и миндалевидные желто-зеленые глаза.

Выключив воду, она слегка вытерлась огромным полотенцем с вышитой монограммой — подарком Алексея. Нежного оливкового цвета полотенца и халат он заказал в каком-то дорогущем бутике. Ей эти изысканные вещи пришлись по вкусу, хотя большинство подарков отличались такой экстравагантностью, что она не знала, что с ними делать. Алена посмотрела в затуманившееся зеркало в причудливой, плетенной из ротанга раме. Такого же плетения были и полки, и корзина для белья, и маленький табурет. Не очень практично, зато невероятно красиво на фоне кафеля, в тон которому Алексей и выбирал уютный махровый подарок. Она провела рукой по серебристому стеклу и осталась недовольна своим отражением. Губы были сухими и немного обветренными. Алена густо намазала их бальзамом, мысленно ругая своего бойфренда, большого любителя слишком страстных поцелуев.

В ванную прокрался дымчатый персидский кот так тихо, что она не заметила и только вздрогнула от прикосновения к обнаженным ногам пушистой шерстки. «Привет, Принц. — Алена погладила мурлыкающее создание по спине. — Вашему высочеству требуется завтрак?» Кот согласно мяукнул. Накинув халат, Алена прошла на кухню, где насыпала Принцу полную миску корма «Доктор Лаудер» и поставила на плиту джезву с кофе. На кухне царила атмосфера, которую она сохранила полностью, когда получила эту студию в наследство от отца, известного художника. Резной дубовый буфет, массивный стол из того же гарнитура, стулья с готическими спинками, обитые шоколадного цвета кожей, многочисленные медные и фарфоровые вещицы, которые она даже не решалась датировать. Но все это было прекрасно отреставрировано и пребывало в идеальном состоянии. Особой заботой Алены стали многочисленные пышные растения на широком мраморном подоконнике, и сейчас они просто купались в лучах столь редкого в московских широтах солнца.

С кофе было покончено, и Алена, небрежно заколов волосы и не утруждая себя макияжем, выскочила из дома. Все равно гримерша Саша сделает из нее то, что миллионы телезрителей увидят на экране, а сейчас ей узнавание ни к чему.

Она привычно улыбнулась в камеру и произнесла хорошо поставленным дикторским голосом: «Не переключайтесь, когда мы прервемся на рекламу. Мы будем с вами через несколько минут. Самое интересное впереди!»

«Интересное, — подумала Алена, — даже очень…» Сегодня ее почему-то особенно раздражала собственная улыбка, новости, которые она сообщала с экрана, ее партнер с приклеенным выражением радушного внимания на лице и полное несоответствие очередной порции ужасов их общему бодрому тону. Пока шел рекламный блок, Алена успела сделать пару щедрых глотков крепкого кофе, а сидевший рядом с ней Игорь отдался в руки гримеров. В студии было страшно жарко, и он «потек».

— И как ты умудряешься сохранять такой свежий вид, красавица? — спросила суетящаяся вокруг Игоря гримерша Саша и добавила: — Все-таки я тебя чуть-чуть подправлю. Для порядка. Ты помаду съела.

— Я люблю жару, ты же знаешь. Все, что для других просто прохлада, для меня — холод собачий. А сейчас в самый раз.

— У тебя плохое кровообращение, — буркнул Игорь, поправляя съехавший в сторону галстук.

— Может, и так, но зато я не обливаюсь потом перед софитами. Сашке работы меньше.

— Все готовы? — крикнул режиссер их новостной программы. — Эфир!

Программа подходила к концу, когда принесли незапланированный блок. На экран дали фотографию прелестной девочки и номер счета, куда можно перевести деньги. Ребенок, страдающий лейкемией, нуждался в дорогостоящей операции по пересадке костного мозга. На этой грустной ноте они с Игорем распрощались со зрителями, зачитав предварительно обращение за помощью.

Алена прошла в свой маленький кабинет, чтобы переодеться, и посмотрела на часы. До встречи с ее нынешним любовником, известным продюсером Алексеем Громовым, оставалось совсем мало времени. Она вздохнула, вспоминая их последнюю ночь, проведенную в его загородном доме. Может быть, им все-таки пора расстаться? Уж слишком он ревнив и нетерпим.

Она скинула легкий полотняный жакет от «Ferre» цвета топленого молока, который прекрасно оттенял ее темно-каштановые волосы и желто-зеленые глаза, и осталась в одной узкой юбке. Придирчиво осмотрела себя в большом настенном зеркале и с досадой отметила, что припудренный синяк у нее на шее приобрел желтоватый оттенок. Лешка! Неужели ей и в самом деле когда-то могла нравиться его нарочитая грубость? Да, призналась она себе, еще как! Да и сейчас Алена не могла избавиться от непрошеных ощущений.

…На вечеринку собралось довольно много народа — Алексей любил шумные сборища. На подстриженном газоне перед домом горели круглые голубоватые фонари, соперничая с полной луной. Вокруг бассейна собирались группы по интересам. Уже изрядно подвыпившие, рискующие оказаться в нагретой за день воде разодетые девицы, совсем незнакомые Алене и не менее незнакомые молодые люди. Наверное, это были очередные потенциальные «звезды», которых собирался раскручивать Алексей, а может, просто девицы для массовки. А парни? Кто их знает? Он никогда не брал на себя труд ни знакомить ее с гостями, ни рассказывать о них что бы то ни было, оставляя общение с ними на ее усмотрение. Как получится. Получилось в этот вечер так, что Алена заметила в толпе знакомое лицо и обрадовалась возможности поболтать со старым знакомым, фотографом одного из глянцевых журналов, Егором Смолиным. Они мирно болтали, усевшись в плетеные кресла и потягивая «Кампари» с грейпфрутовым соком, когда Алексей прервал их беседу: «Пойдем. Мне нужно с тобой поговорить. В доме!» — резко добавил он.

Они поднялись по ступеням в холл, но там он не собирался останавливаться, подтолкнув ее в спину в направлении длинного коридора, ведущего в спальню. Дом был большой, но какой-то бестолковый. Во всяком случае, Алена никогда не чувствовала себя уютно в его запутанных переходах, внезапно открывающихся пустых пространствах и несоразмерно маленьких комнатах, которые были тут вряд ли уместны. Алексею же это абсурдное сооружение нравилось, оно придавало его личности особый шик, так он думал, и так думало большинство его знакомых, в число которых Алена не входила. Он схватил ее за руку и почти поволок за собой, заметив, что она притормозила. Она шла за своим мужчиной по коридору, застеленному светло-зеленым ковровым покрытием, торопливым шагом и не могла не признаться себе, что чувствует возбуждение от его резкости, почти грубости. Он был на взводе и от выпитого, и от ревности, которую не гасил в себе, а лишь культивировал. Словно именно ревность делала его сильным любовником. Алена понимала, что это своего рода игра, но не слишком ли далеко все зашло?

В спальне он обнял ее сзади и, просунув руки под свободную легкую блузу, больно сжал ей грудь. Потом его длинные тонкие пальцы стали нежнее, и она отдалась восхитительному ощущению, которое охватило ее, когда он начал поглаживать ее напрягшиеся соски. Пальцы его делали круговые движения медленно, но так, что у нее кружилась голова, и она чувствовала: он сдерживается из последних сил. Она прижалась к нему и ощутила сквозь тонкую ткань обтягивающих шелковых брюк его возбужденную плоть. Рука Алексея скользнула по загорелому шелковистому животу Алены и потянула вниз «молнию», а потом нетерпеливые пальцы погрузились во влажное тепло. Она тихо и протяжно застонала, прикусив губу. В комнате царил полумрак, но они не стали зажигать свет, хотя обычно он любил смотреть на нее широко распахнутыми глазами, впитывать каждое крошечное изменение ее лица. Голубоватый свет луны и садовых фонарей делал их похожими на бестелесных призраков. Но они были плотью и кровью, до боли осязаемой плотью, вскипающей в венах кровью, самой страстью, увы, без всякой примеси нежности…

Из сада доносился смех и визг все-таки упавших в бассейн девиц, музыка, всплески воды, а они лежали на смятых простынях и курили. Потом он поднялся и молча пошел к гостям, а она так и осталась в постели, размышляя о том, что все не так, все совсем не так, как ей бы хотелось.

Алена отбросила воспоминания, повесила костюм на плечики и убрала в стенной шкаф. Она переоделась в белоснежные джинсы «Calvin Klein» и яркий бирюзовый топ, сменила туфли на каблуках на плетеные плоские босоножки такого же немыслимо убойного цвета, как и топ. В дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Алена, стирая салфеткой с лица лишний грим. — Черт, куда подевался блеск для губ? Ты не знаешь? — спросила она, будучи в полной уверенности, что к ней заглянула Саша.

— Понятия не имею. Я блеском не пользуюсь, — засмеялся вошедший Игорь.

— А… Это ты.

— Я. Что, я тебе за сегодня уже надоел? — Он нахмурил густые соболиные брови.

Игорь был очень хорош собой, обладая той универсальной мужественной внешностью, которая пленяла сердца всех женщин без исключения, и никогда об этом не забывал. Волевой подбородок, прямой нос, густые русые волосы, откинутые небрежной волной с высокого лба. Хорош! Как таким не увлечься? Запросто. Исключение было. Сама Алена. Она часто замечала за собой свое почти болезненное нежелание быть такой, как все. Это касалось почти всего, но вот что касается Алексея, то тут можно сказать, что она пошла на поводу у подруг, которые от богатого и весьма привлекательного продюсера были в полном восторге.

— Честно говоря, Игорек, не без того, — бросила она и даже слегка поморщилась.

— Что ж. Твоя проблема, — пожал он широкими плечами, на которых идеально сидел светло-серый пиджак в тонкую белую полоску. Наверняка «Hugo Boss»: Игорь был довольно традиционен в своих дизайнерских предпочтениях.

— А вообще-то я по делу. Меня к тебе делегировали.

— Кто же? И зачем? — Она все-таки нашла на дне косметички свой персиковый блеск и теперь наносила его на полные чувственные губы.

— Наше начальство. Тут такое дело… — Он потер переносицу. — Мы сегодня дали в эфир эту девочку, ну чтобы спонсоров найти для операции. Так вот, почти сразу позвонили. И знаешь кто? Сам Андрей Богородский. Вернее, не он, а от него. Он готов дать деньги. Представляешь? Вот от кого не ждал!

— Это здорово, — искренне порадовалась за неведомого ребенка Алена. — А при чем тут я?

— Ну, тебе нужно будет сделать с ним интервью, потом с родителями девочки, потом… В общем, это дело у нас хотят широко разрекламировать.

— Понятно. — Алена усмехнулась. — А я-то думала, ничто человеческое господину Богородскому не чуждо. Пиар потребовался?

— Наверное, — сказал Игорь. — Но нам-то что? Важен результат. Девочке и в самом деле помогут.

— И где? В наших условиях?

— Есть один хирург. Лучший. И он сейчас за границей. Но это не проблема.

— Его тоже пиарить будем? Дома или на его новом месте?

— Будем, — согласно кивнул Игорь. — А вообще-то тебе повезло. Смотаешься в Штаты. Вместе с девочкой и ее родителями. Я и сам бы хотел, но меня руководство не так любит, как тебя, моя девочка золотая…

— Что? — подняла брови Алена. — Это кто ж оплатит?

— Богородский, — коротко бросил Игорь.

— Я подумаю, — сказала Алена. Она давно не делала репортажей и интервью, с тех пор как ей предложили стать ведущей программы «Все, что вы хотели знать», и, если честно, возвращаться к этой чисто журналистской работе не очень хотелось. А командировки… Что ж, сейчас для нее, популярной телеведущей, вполне прилично, даже более того, зарабатывающей, они не были манной небесной. Поехать она могла куда угодно и за свой счет. И к тому же отдыхать, а не работать. Что, Игорь на самом деле думает, что для нее это такая уж вожделенная поездка? Смешно!

— Ты не думай. Некогда. Я тебе передал пожелание руководства, подготовил, так сказать, почву, а более серьезный разговор тебя еще ждет. Не сомневаюсь, тебе сделают такое предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

— Еще бы, — хмыкнула Алена, — кому неизвестно, что Богородский один из основных акционеров нашего канала. Вот только не пойму, зачем ему вся эта суета вокруг больной девочки и какого-то хирурга.

— Не знаю. Это ты у его пресс-секретаря можешь спросить, но не думаю, что он тебе ответит. Ладно, я пойду. Тебя, наверное, уже твой бойфренд заждался. Говорят, Леша очень ревнив? Так я смоюсь, пока он меня с тобой не засек.

— Иди уже! — засмеялась Алена.

Она спустилась вниз и на стоянке сразу же увидела желтый «порше» Алексея. Он стоял рядом с машиной и задумчиво курил, и она невольно залюбовалась его высокой худощавой фигурой. Одет, как всегда, вызывающе — невероятно узкие потертые до белизны джинсы и африканская вышитая рубаха навыпуск, почти такая же канареечная, как его авто, с черными графическими узорами. Длинные волосы зачесаны назад и перехвачены кожаным шнурком. Легкая небритость, высокие скулы, темные очки, закрывающие пронзительно синие глаза, придавали всему его облику то самое порочное очарование, от которого сходили с ума все Аленины знакомые женщины.

Асфальт плавился от жары, в воздухе висело бензиновое марево, дышать таким воздухом после полудня спокойно мог только завзятый токсикоман. Но, самое странное, Алена все равно предпочитала это пекло холоду. В конце концов, почему бы не спастись от жары за городом, на берегу реки или у бассейна? Наверняка Алексей предложит именно этот вариант, потому что оставаться в московской квартире, даже снабженной кондиционером, просто глупо.

— Ну что, закончила вещать? — спросил он, небрежно целуя ее в краешек губ, чтобы не слизать влажный персиковый блеск. — Ты сегодня такая яркая.

— Да уж, — улыбнулась Алена. — Мы оба хороши. Кислотные ребята. Желтый, бирюзовый. Кошмар какой-то.

— Ага, — согласился он, — просто пощечина общественному вкусу. Ну что? Поехали на Николину? Я не могу больше тут торчать. Все встречи перенес на завтра, говорят, будет попрохладнее.

— Жалко… — протянула Алена, усаживаясь в машину, — надеялась у тебя немного пожариться, завтра я свободна. Программа пойдет в записи. Кстати, ты знаешь, что мне тут Игорь выдал?

— Пока не знаю, но думаю ничего умного. Он же просто птица-говорун, попугай, — отозвался Алексей, выруливая со стоянки самым рисковым образом и сразу же прибавив газ.

— Меня наше руководство собирается послать в Штаты, им нужен какой-то хирург, который будет оперировать ребенка на деньги Богородского, — сказала Алена.

— Как все запущено! — присвистнул Алексей. — И зачем же нашему великому Богородскому все это нужно?

— Понятия не имею. Но знаю, он ничего просто так не делает.

— Вот именно. Не очень-то мне нравится эта затея, но решать тебе. Я хорошо знаю Андрея. Это весьма непростой человек.

— Можно подумать, ты простой, — фыркнула Алена. И в глубине души у нее родился обычный протест. Раз он считает, что ехать не нужно, она непременно поедет. Иной раз в ней вспыхивал какой-то подростковый протест против «общественного мнения», наверное, это перешло от отца, который когда-то в ряду других художников-авангардистов участвовал в легендарной выставке в Манеже и удостоился со стороны главы государства неприличного слова.

— Знаешь, ты иногда как ребенок, Алена. Прекрасно понимаешь, что такое хорошо, а что такое плохо, и делаешь все наперекор мудрым советам. А мой тебе совет: откажись. Вот говорю и знаю, что нипочем не откажешься.

— Ты просто ревнуешь. — Она небрежно пожала плечами.

— Ну делай как знаешь.

Когда они добрались до Николиной Горы, солнце уже садилось, окрашивая верхушки сосен и их ровные стройные стволы в розоватый оттенок. Странно, но закат и застывшие на небе подсвеченные перистые облака напомнили Алене перья фламинго, и вообще вечер был таким знойным, таким тропическим, полным ароматами буйно разросшегося жасмина, что все заботы она выбросила из головы. Сейчас существовали только они вдвоем, скинувшие одежду и шумно расплескивающие прозрачную воду в бассейне, на поверхности которого плавали белые нежные лепестки.

Они добрались до спальни, и Алексей уронил Алену на кровать, целиком накрывая ее тело, вплетая руки во влажный шелк волос, жадно терзая все еще не зажившие воспаленные губы. Она обвилась вокруг него, оплетая гибкими руками и длинными стройными ногами. «Момент истины», — прошептал он ей на ухо, осторожно покусывая розовую мочку с капелькой бриллиантовой серьги. Эта маленькая сережка напоминала росу на лепестке пиона, любимого цветка Алены, которые в изобилии цвели в ухоженном саду этого роскошного дома, о чем Алексей, вдруг поддавшись романтическому настроению волшебного вечера, не замедлил сказать. Он перекатился, потянув ее на себя, и его руки пробежались по ее шее, щекам, груди. А потом все переменилось, и он, словно опомнившись, грубо вошел в нее, не обращая внимания на то, что его партнерше хотелось, безумно хотелось продлить эти медленные, возбуждающие ласки. «И вот так всегда, — подумала она, уже нехотя отдаваясь на волю этого резкого, непредсказуемого мужчины. — А потом будет упрекать меня в том, что я недостаточно сексуальна… Ну почему, почему он совершенно не чувствует, не слушает меня…» Дивный вечер был безвозвратно испорчен, хотя сам Алексей этого не замечал. Он был удовлетворен и, как всегда, доволен собой.

Алена прошла в ванную, отделанную претенциозным черным кафелем. Мозаичный пол, точная копия пола из помпейских античных бань, холодил ступни. Она наполнила ванну, стоящую на чугунных львиных лапах, добавила морской соли с запахом сирени, погрузилась в приятное, расслабляющее тепло. Кожу слегка пощипывало, но она этого почти не замечала, обратившись к невеселым размышлениям. Да… Преимущества этого романа никак не перевешивали его недостатков. Приходилось признать, что Алексей вовсе не стремился к тому, чтобы превратить ее жизнь в сказку, хотя наверняка знакомые им завидовали. Такая красивая пара! Просто образец, классический вариант для глянцевого журнала. «Алена Стацинская и ее бойфренд, известный продюсер Алексей Громов». Или в обратном порядке. «Алексей Громов и его подруга, известная телеведущая Алена Стацинская». Улыбочку! Господи… Как же все это далеко от того, в чем она отчаянно нуждалась! Алена огляделась вокруг и подумала, как все-таки все в этом доме отражает характер хозяина. Эгоистичный, зацикленный на самом себе, не интересующийся ничьими чувствами, самодовольный, самовлюбленный… «Патриций!» — хмыкнула она. А кто же тогда она сама? Его покорная рабыня? Вот уж нет! Нужно признать, что Алексей никогда не даст ей ни истинной любви, ни глубокого понимания. По сути дела, их связывал только этот грубоватый, иной раз торопливый секс, а что творится у нее в душе, его никогда не интересовало. У него и своих забот хватало.

Алена прикрыла глаза. Решение пришло внезапно, хотя все к тому шло. Как кстати эта поездка! Все. Теперь ничто ее не удержит рядом с ним. Но объясняться она не станет. Больше всего на свете она не любила выяснения отношений. Ей казалось, что слова — это пустое. Хотя кому, как не ей, была известна магия слов? Конечно, магия. И их лживость.

Алена действительно ничего не сказала Алексею на следующий день, хотя всю ночь не в силах была заснуть и утром с сожалением заметила, что вокруг глаз залегли еле заметные тени. Он не почувствовал в ней ни малейшей перемены, они говорили о чем-то незначительном, торопливо позавтракали, причем она одной-единственной чашкой кофе, почему-то еда вызывала у нее отвращение. Да и как он мог что-то заметить, когда слушал только себя? «Может быть, это и к лучшему», — думала Алена, когда они ехали в город. Он спешил на деловую встречу, а она домой, где ее ждало единственное понимающее существо на свете, кот Принц.

Алексей высадил ее у дома. Алена быстро зашла в подъезд и поднялась в лифте на свою мансарду. За дверью раздалось жалобное мяуканье. «Уже пришла, мой мальчик!» — успокоила она, гремя ключами. На пороге изнывающее от одиночества дымчатое теплое облако кинулось к ее ногам. Принц ужасно не любил оставаться один, у него пропадал обычно превосходный аппетит — вот и теперь Алена заметила, что кот даже не притронулся к корму, только воду всю выпил. Пока она гладила воспрянувшего духом кота, с яростным мурлыканьем усевшегося к ней на колени, раздался телефонный звонок. Она вздрогнула. Городским телефоном Алена пользовалась редко, да и кто, имея мобильный, им активно пользуется? Только тот, кто ее мобильного не знает.

— Алена? — спросил обворожительный, низкий мужской голос.

— Да, это я. Здравствуйте, Андрей Викторович.

— Вы меня узнали. — Ни нотки удивления. Только констатация факта.

— Разумеется. Не раз приходилось видеть и слышать ваши многочисленные интервью, господин Богородский. К тому же вы — наш основной акционер. Начальство нужно не только знать в лицо, но и узнавать с первых же слов, — усмехнулась Алена.

— Что ж, — сказал Богородский без тени юмора, — это похвально. Я хочу вам сообщить лично, что предстоящая поездка для меня очень важна. Вдаваться в подробности и объяснять почему, я не собираюсь. Вам это ни к чему. Главное — знать, что мы летим в Лос-Анджелес, вернее, в его пригород, на побережье, где сделаем не просто репортаж, а документальный фильм об одном замечательном человеке. Я выбрал вас, потому что мне нравится ваша фактура, хотя, как я знаю, вы давно не занимались журналистской работой. Но это не имеет значения. Мастерство никуда не девается. Кстати, я помню ваши первые репортажи. Очень неплохо. В общем, сегодня заезжайте в Останкино, там для вас оставлены билеты, все нужные документы и что-то вроде сценария. Вылетаем мы послезавтра, на месте нас встретят. Есть вопросы?

— Есть, — сказала Алена. — А почему вы решили, что я согласна?

— А разве вы не согласны? — засмеялся он. — Знаете, девочка моя, мне обычно не отказывают. К тому же это будет не просто познавательная и творческая поездка, но и отличный отдых. Я гарантирую! Так что до встречи в самолете! — И Богородский положил трубку.

Его не терпящий возражений тон Алене совсем не понравился, но, увы, у нее не было выхода. От этого человека слишком многое зависело, и он одним махом мог смести ее, как пешку с шахматной доски. И ничего тогда бы не стоили все годы ее триумфального восхождения в карьере. Она с невольной усмешкой вспомнила свои первые после журфака опыты на репортерской стезе. Сколько волнений! Сколько беготни, суеты! Но она была настойчива. И еще, конечно, большую роль сыграла ее весьма телегеничная внешность. Алена любила свою работу и не представляла без нее своей жизни, а господин Богородский мог все это пустить коту под хвост. Коту… Она спустила с колен разомлевшего Принца и, вздохнув, стала искать в обширном шкафу, что бы надеть, одновременно занимаясь аутотренингом. «Все хорошо. Все хорошо. Все просто отлично. Я хорошо поработаю и прекрасно отдохну. Это будет замечательная поездка. Просто прекрасная поездка!» Она придирчиво осмотрела голубой, в мелкую белую клеточку, хлопковый брючный костюм «Barberry», достала коробку с любимыми бежевыми лодочками, отделанными по глубокому вырезу замшей в тон от «Manolo Blhanic» и принялась искать сумку, совсем маленькую, почти кошелек, на серебряной застежке-ящерке. Кот улегся на свою мягкую подстилку на обитом светло-бежевой кожей кресле и наблюдал за хозяйкой неподвижными внимательными глазами. Алена погладила любимца, но Принц никак не отреагировал на ее ласку. Он всегда демонстрировал страшную обиду, когда его собирались оставить дома одного.

Через час она вышла, села в машину и направилась в Останкино. И только в дороге почувствовала голод, вспомнив, что с утра у нее во рту не было и маковой росинки. Сегодня она вообще-то не собиралась заезжать на работу, но обстоятельства сложились иначе. Алена, стоя на светофоре, который все никак не мог переключиться и страшно раздражал нервных водителей, которые уже почти сбились в традиционную пробку и гудели так, что у нее заложило уши, все-таки, несмотря на царящую на дороге какофонию, набрала номер своей приятельницы, ответственного редактора «Все, что вы хотели знать», Майи Власовой. Они договорились вместе перекусить в одном из многочисленных останкинских кафешек, а заодно, как надеялась Алена, обсудить сложившуюся ситуацию. И с предстоящей поездкой, и… Говорить или нет Майе об Алексее? Подруга была женщиной, несомненно, умной, к тому же неплохим психологом, и она одна-единственная никогда не одобряла связи Алены с Громовым. Все остальные знакомые женщины, да и мужчины, считали, что Майя просто завидует, а потому исподволь хочет поссорить такую образцово-показательную, можно без преувеличения сказать, звездную пару. Алена насчет подруги не заблуждалась, понимая, что без легкой примеси малоприятного чувства зависти не обошлось, но не могла не признать точной и безжалостной оценки, которую Майя дала Алексею: «безнадежный эгоист». Сейчас эти слова звучали для Алены как приговор, окончательный и неподлежащий пересмотру.

Все-таки она хотела рассказать подруге о своем внезапном решении, к которому ее подтолкнул последний вечер, проведенный в компании бойфренда. Алена даже сама удивилась, как вдруг легко и свободно стало у нее на душе. Как сказала бы Майя, это верный признак того, что находишься на правильном пути.

Алена забежала в редакцию, получила оставленные для нее бумаги, с видимым удовольствием выслушала комплименты знакомых операторов и журналистов, подхватила под руку Майю и потащила ее «на перекус». Они спустились в плотно забитом лифте в ближайший бар, взяли кофе и какие-то дежурные салаты, а подруга позволила себе бокал белого сухого вина. Вид у нее был довольно бледный, несмотря на ровный загар, полученный не в солярии, а на Ибице, откуда Майя вернулась неделю назад. Ее светлые, коротко подстриженные волосы изрядно выгорели, на милом, слегка округлом славянском лице выступили забавные веснушки. Она почти не пользовалась косметикой, пренебрегая и тушью для ресниц, и румянами, и пудрой, только довольно ярко подводила губы. Впрочем, пудра или тон в такую жару уместны разве что в студии. Одета Майя была в широкие белые брюки, которые ей не шли, лишь утяжеляя и без того широкие бедра и далеко не длинные ноги, и черный трикотажный топ, а короткую шею обвивали в два ряда коралловые крупные бусы. Алена сделала бы все наоборот — черные брюки и белый топ, да и бижутерию подобрала бы полегче, но говорить об этом Майе бесполезно. Она никогда и ни при каких обстоятельствах не слушала ничьих советов, хотя щедро делилась своими, даже когда ее не просили. Наверное, поэтому подруг, кроме Алены, у Майи не наблюдалось. Алена же охотно закрывала глаза на все ее недостатки, которые с лихвой компенсировались высоким интеллектом и точными характеристиками людей, наблюдениями, оценками, в общем, подруга была человеком с трудным характером, но интересным собеседником.

— Вчера пришлось поприсутствовать на открытии выставки этого кошмарного Витаса Ионова, — сказала Майя, когда они устроились в самом дальнем и затемненном уголке бара.

— И что? — пожала плечами Алена, хотя прекрасно понимала «и что».

— Что, что… Превратился этот благородный фуршет в ЦДХ в настоящее безобразие. И я, дура, тоже поддалась. Приняла лишнего. Шампанское и вправду было отменным. Единственная стоящая вещь на этой идиотской выставке слащавых, зализанных и претенциозных произведений нашего всеми уважаемого и обожаемого мэтра. Голова раскалывается, — поморщилась Майя, пригубив вина. — Да… Это не бог весть что. Но не пивом же лечиться.

— Может, пивом бы лучше, — засмеялась Алена.

— Так низко я еще не пала, но, пожалуй, ты права. Стоит наплевать на общественное мнение и взять вместо этой кислятины бутылочку «Хольстена»… или что там у них сегодня? А я вижу, у тебя отличное настроение. Что, так порадовала предстоящая поездка? Или ты провела ночь гораздо приятнее, чем я? Неужто твой брутальный Леша превратился из монстра в прекрасного принца? — Подруга не стеснялась в выражениях, но на этот раз Алену вовсе не задело пренебрежительное и, как ей раньше казалось, предвзятое отношение к Алексею.

— Ни то, ни другое.

— Тогда что? Делись, подруга. — Майя отставила в сторону бокал и поковыряла вилкой в салате с креветками.

— Знаешь, я решила с Лешей расстаться. — Алена рубанула с плеча без всякой подготовки и с интересом принялась наблюдать, как округлились глаза у Майи.

— Да быть того не может! Неужели это случилось? Что ж он такого сотворил, что переполнил твою чашу терпения?

— Да ничего особенного. Все было как обычно.

— Тогда почему ты приняла такое решение?

— Потому что все было как обычно. — Алена спокойно доела оливье и с удовольствием отпила уже остывший капучино. — Именно потому, что все как обычно. Я просто поняла, что ничего не изменится, вернее, он никогда не изменится, всегда будет, как ты говоришь, неисправимым эгоистом, абсолютно не интересующимся ни мной, ни кем бы то ни было. Люди для него всего лишь инструмент.

— Ну я всегда это знала, — удовлетворенно кивнула белокурой головой Майя.

— А я вдруг осознала так ясно, как никогда прежде, что не хочу быть простым инструментом для удовлетворения его сексуальных и… презентационных, что ли, потребностей. Я не кукла. А он этого не видит и не чувствует. И знаешь ли, Майя, признаюсь тебе честно, он паршивый любовник.

— Да ну?! — изумленно вскинула светлые брови подруга. — А я-то, дура, думала, что тебя с ним рядом держит только секс. Значит, на сей раз ошиблась.

— Ошиблась. Я теперь вообще не понимаю, что нас держало вместе. И, знаешь, я чувствую облегчение от своего решения. И командировка эта даже кстати.

— Ты уже сообщила ему, что между вами все кончено?

— Да нет. В этом, по-моему, нет необходимости. Ты же знаешь, я терпеть не могу драматических сцен. Просто постепенно он поймет, что я не хочу ни видеть его, ни слышать. Вот и все. Ладно, что ты думаешь о моей командировке?

— Думаю… — Майя поколебалась, а потом сказала: — Думаю, что Богородский выбрал тебя не случайно. Как бы тебе, дорогая, не попасть из огня да в полымя.

— Да брось ты! — засмеялась Алена. — Лучше давай заканчивай свой мучительный ланч и пойдем пробежимся по магазинам. Мне надо купить новый купальник, кое-что из белья, в общем, все, что может понадобиться на море. Вернее, на океане. Пошли? Если ты, конечно, в силах.

— Пойдем. — Майя оживилась. — Ничто не заставит меня отказаться от удовольствия, которое может доставить шопинг в хорошей компании. Ты на машине? Отлично! Спускайся. Я забегу в редакцию, надо кое-что взять и отметиться. Сегодня у меня все равно уже никаких особых дел нет.

Какая настоящая женщина не любит шопинг? Отношение к магазинным соблазнам не меняется испокон веков, во всяком случае, с тех пор, как появились всяческие модные лавки, где красавицам предлагалось все, чтобы их красота засияла еще ярче. Алена поддалась покупательской лихорадке, а Майя от нее не отставала, хотя и вспомнила весьма к месту знаменитый роман Золя «Дамское счастье», где подробное описание большого универмага, в котором происходит большинство сцен, уже само по себе соблазнительно. Ничто не меняется. И щеки женщин, как и столетия назад, покрываются возбужденным румянцем, когда перед ними любезные продавщицы раскладывают восхитительные кружева в «Дикой орхидее», предлагают попробовать новый парфюм в «Roshas», приносят бесконечные коробки с обувью в «Villa Medici», снимают с плечиков яркие, как крылья бабочек, наряды в «Karen Millen», демонстрируют последние модели купальников. Симпатичный сероглазый мальчик в обувном магазине узнал Алену и изо всех сил старался ей услужить, принося бесконечные пары обуви и примеряя на ее ножки бесчисленные пары туфелек. Она заметила, с какой нежностью он касается как бы невзначай ее щиколотки, и улыбнулась. Алене льстило внимание мужчин, и она этого никогда не скрывала. И не только льстило. Она получала даже сейчас особое чувственное удовольствие, несмотря на всю незначительность невольного поклонника, смотревшего на нее снизу вверх сияющими глазами.

Кредитки Алены и Майи понесли значительный урон, а серебристая «ауди» заполнилась многочисленными пакетами и коробками. Обе чувствовали, с одной стороны, глубокое удовлетворение, а с другой — легкое беспокойство. Может, накупили лишнего? Но ничего страшного! Для чего еще зарабатывать деньги, если не для восхитительных мгновений, когда весь этот блистательный мир бутиков лежит под ногами! Лучшим приобретением Алена сочла сандалии на плоской подошве и с камнями под янтарь от «Giuseppe Zanotti», удобные, почти невесомые, с мягкими ремешками из натуральной светло-коричневой кожи. У этого юного продавца оказался поистине оригинальный вкус, с которым невозможно было спорить. Она уже почти предвкушала, как пройдется в них по золотому пляжу, скинет у кромки прибоя… Только теперь она поняла, насколько устала от Москвы и как ей необходимо сменить обстановку!

Все складывалось наилучшим образом. Майя, живущая в огромной квартире с отцом, никак не желающим разменивать старые сталинские апартаменты на набережной Шевченко и упускать в связи с этим из виду «непутевую дочь», не скрыла своей радости, что может под благовидным предлогом пожить некоторое время у Алены. Ведь не оставлять же неизвестно на какой срок капризного Принца и роскошные зеленые насаждения. Алена могла оставить дом на подругу с легкой душой, прекрасно зная, что Майя человек обязательный, аккуратный и ответственный, что бы там ни думал ее сварливый папаша. Принц, конечно, будет обижен до глубины души, но ничего, переживет капризное высочество.

Как всегда, перед полетом Алена спала отвратительно. Ей все время казалось, что она что-то забыла, вскакивала, принималась в который раз перекладывать вещи в чемодане и небольшой дорожной сумке, которую собиралась взять с собой в салон. Майя осталась у нее на ночь, чтобы утром отвезти подругу в аэропорт и уже оттуда ехать на работу. Алене было неловко, она не давала выспаться не только себе, это еще ладно, в полете поспит, но и Майе, которой не только вести машину, но еще и целый день торчать в Останкино, однако ничего с собой поделать не могла.

Самолеты Алена ненавидела всей душой и боялась до замирания сердца, хотя летать ей приходилось не так уж редко. Как всякий телевизионщик, она насмотрелась не вошедших в хронику съемок с мест катастроф и раз и навсегда перестала доверять этим жестянкам, заполненным керосином и, с ее точки зрения, забитым мало управляемой техникой. Признаваться в своем страхе она не любила, полагая, что коллеги и знакомые ее просто на смех поднимут, но всегда брала с собой заветную фляжку с коньяком, отхлебывать из которой потихоньку начинала еще до паспортного контроля. На сей раз этот номер не пройдет. В VIP-зале ее будут ждать. Андрей Богородский собственной персоной, наверняка с охраной, и девочка с сопровождающей ее мамой. Так что дышать на них алкоголем не представлялось возможным, да и в салоне их места, по-видимому, будут рядом. О коньяке придется забыть. Правда, Майя предложила ей какой-то легкий транквилизатор, но Алена отказалась. Таблеткам она доверяла еще меньше, чем самолетам.

Дорога в ранний час оказалась на редкость свободной, Майя легко вела «ауди» Алены, беспрерывно болтая, но подруге было не до разговоров. Лицо у нее было бледным и глаза опухшими, так что никакие косметические ухищрения не помогли, тем более Алена знала, что в самолете о косметике лучше забыть, и ограничилась тушью для ресниц и легким блеском для губ.

— Вряд ли господин Богородский тебя узнает, — усмехнулась Майя, ловко подрулив к стоянке и ища место для парковки.

— Мне до этого дела нет, — мрачно бросила Алена. Ее радужное настроение предвкушения райских мест сильно портило предчувствие мучительных часов в самолете.

— Не скажи… — Майя вытащила из багажника чемодан и сумку, — Нам туда, — указала она рукой в недра аэропорта, — зал вылета с этой стороны. Так вот, дорогая моя, тебе ли не знать, что Андрей Богородский недавно развелся с очередной женой-моделью, обеспечив ее на всю оставшуюся жизнь, и теперь свободен как ветер. А он, между прочим, не только богат, но и весьма привлекателен.

— Майя… — простонала Алена, — мне не до этого. Пошли скорее, мы уже и так опаздываем.

— Ничего подобного. Мы вовремя. И прекрати ты так трястись. Это неприлично! Говорила же тебе, возьми таблеточку тазепама, от одной тебе ничего не будет, если ты уж так боишься к ним привыкнуть. По-твоему, лучше от страха сознание потерять прямо в самолете. Ах! И упасть прямо на руки благородному миллионеру. А что? Очень даже эффектно, кто бы спорил, — засмеялась Майя, легко неся не такую уж невесомую сумку.

— Ну прошу тебя, помолчи же! — вздохнула Алена, едва поспевая со своим чемоданом за ретивой подругой.

В зале ожидания их ждало живописное зрелище. Группа выглядела до такой степени нелепой, что Алена невольно улыбнулась. Миллионер, в отличие от своих элегантных охранников, облаченных в темные костюмы, в которых они наверняка парились в этот совсем непрохладный день, был одет в светлые легкие брюки и легкий белый льняной джемпер «Lacoste». Его откинутые со лба темно-русые волосы казались слегка влажными, щеки гладко выбриты, и весь его вид, подтянутый, свежий и спортивный, свидетельствовал о высшей степени довольства жизнью, которая, разумеется, удалась.

Мама с девочкой держались немного в стороне, явно стесняясь такого соседства. Женщина производила впечатление до такой степени противоположное виду Богородского, что Алена подумала: вот-вот от волнений и забот, от вполне понятного страха за дочку и смертельной усталости она упадет в обморок. «Прямо на руки благородному миллионеру», как сказала Майя. Только вот в благородстве этого миллионера она все-таки сомневалась. Алексей дал ему совсем другую оценку, и даже с поправкой на его обычную предвзятость к любому мужчине стоило отдать должное наблюдениям опытного дельца. Но сейчас не до анализа сущности господина Богородского. В конце концов, она уже здесь, и решение принято окончательное и бесповоротное.

Девочка казалась спокойной, серьезной и совершенно прелестной в своем ярко-розовом комбинезончике и желтой маечке с короткими рукавами. Она не смотрела по сторонам, как делал бы любой ребенок, а молча созерцала мысы своих крошечных кроссовок.

— Ну вот и вы! Доброе утро! — приветствовал Алену Богородский, широко улыбаясь и демонстрируя работу лучшего дантиста. — Мы прибыли немного раньше. Евгения Станиславовна очень волновалась, да и Катенька рвалась поскорее посмотреть на аэропорт, да, маленькая? — обратился он к девочке, о которой трудно было сказать, что она могла куда бы то ни было рваться. — О! Познакомьтесь. Это Алена Стацинская, вы ее конечно же узнали, наша лучшая телеведущая, звезда! А это…

— Моя подруга. Редактор. Майя…

— Очень приятно, Майя, — небрежно бросил Богородский и тут же повернулся к своим подопечным: — Евгения Станиславовна, успокойтесь, считайте, что мы с вами выруливаем на светлую полосу. Все будет хорошо!

— Очень на это надеюсь, спасибо вам, Андрей Викторович. Вы даже не представляете, что он для нас сделал! — судорожно сглотнув, обратилась Евгения к Алене.

— Да, — кивнула та в ответ, — это очень благородный поступок.

Богородский самодовольно ухмыльнулся, не заметив легкой иронии в ее тоне. «Да, в самом деле, что это я? — подумала она тут же. — Какая, в конце концов, разница, зачем он это все делает? Главное — делает». До регистрации оставалось не более пятнадцати минут, и Майя, расцеловав подругу и кивнув на прощание всем остальным, умчалась. Долгие проводы были не в ее характере. Да и дела не будут ждать.

Алена что-то машинально отвечала на вопросы Богородского, рассматривая Евгению. Ее бледненькая златокудрая девочка с точеными, почти ангельскими чертами рано повзрослевшего личика выглядела рядом с матерью, будто та была ей просто нянькой и причем не самой высокооплачиваемой. Но чему тут удивляться? Тусклые волосы, неухоженные руки с остриженными под корень ногтями и узловатыми по-старушечьи пальцами с единственным тоненьким обручальным кольцом, какие-то странного вида юбка и застиранная блузка, потертые мокасины и совсем уж неожиданные в такую жару плотные колготки невообразимого цвета. Несчастная женщина, озабоченная лишь одной ужасной проблемой — стремительно ухудшающимся здоровьем дочери, совсем махнула на себя рукой, и это было понятно. Интересно, у нее есть муж? Или кольцо она носит просто так. А если есть, то почему он не поехал проводить жену и дочку? Впрочем, Алена неплохо знала жизнь и совсем не удивилась, если бы неведомый папаша, не выдержав такой ответственности, как больной ребенок, сделал ноги. У Алены сжалось сердце. А вдруг все пойдет не так? Вдруг все напрасно? И никакие деньги богатого спонсора, никакое искусство знаменитого хирурга не спасут жизнь этой маленькой заколдованной принцессы? Но она отогнала дурные мысли. И только на подходе к самолету заметила, как на нее смотрит Богородский. Он улыбался, чуть прищурив серые стальные глаза, и от этой улыбки, и этого взгляда Алене стало не по себе, так что она машинально застегнула крошечную жемчужную пуговичку на атласной шелковой блузке «Givenchy».

В самолете их места оказались рядом, как она и предполагала, хотя и не совсем понимала, почему так ясно увидела эту картину еще до того, как они с Майей вышли из дому ранним прозрачно-сиреневым утром в редкую в городе тишину двора.

Алена, раскрыв на коленях папку со сценарием, довольно демонстративно углубилась в чтение. И кто только это написал? Основная линия настолько ясна и до такой степени мало отношения имела к личности хирурга, что ее удивлению не было предела. Все выглядело как рекламный ролик дорогостоящего госпиталя. Алена подняла глаза и взглянула на Богородского. Он по-прежнему загадочно улыбался. Только на этот раз в одной руке держал пузатый бокал с маслянистым на вид и весьма ароматным коньяком, а другую небрежно положил ей на колено, обтянутое простыми темно-синими джинсами. Все это он проделал так естественно, что Алена даже не посмела возмутиться, да и глупо было бы. Она закрыла папку и откинулась на кресле, закрыв глаза. Подошла стюардесса, и Богородский убрал руку. Девушка предлагала коктейли, шампанское, виски, коньяк, но Алена отказалась, чего раньше никогда бы в полете не сделала. Почему-то на нее вдруг снизошло странное спокойствие и… покорность событиям, которые в последнее время стали настолько стремительны, что она за ними не поспевала. Сейчас ей хотелось одного — чтобы все оставили ее в покое, наедине со своими, такими противоречивыми мыслями.

Несколько раз звонил Алексей, явно встревоженный ее полным молчанием, но Алене совершенно не хотелось с ним ни встречаться, ни даже говорить, хотя она и понимала, что от окончательного разговора при встрече, которая все-таки должна по идее состояться, ей не отвертеться. Но только не сейчас. Не сразу. «Хочешь по частям рубить хвост собаке?» — спросила ее Майя. Она ответила, что вряд ли ему будет так больно. «Не ему, дурочка, тебе!» — живо откликнулась подруга. И вот теперь Алена думала: а больно ли ей на самом деле? Или та эйфория, которую она внезапно почувствовала, приняв решение расстаться с Алексеем, продолжается? Невыносимая легкость бытия. Это так? Или все-таки на нее давит груз тех двух странных, полных неопределенности и невысказанных обид лет? Да какая разница! Сейчас все будет по-другому. И никто, никто из мужчин ей пока не нужен, хотя намек Майи на Богородского был весьма прозрачным. И он сам, вне всякого сомнения, проявлял, мягко говоря, интерес. Алена покосилась на соседнее кресло. Он вытянул ноги, да так, что его бедро ненавязчиво касалось ее бедра, и, казалось, спал. Но так «спит» кот перед мышиной норкой или под деревом, где неосторожная птица вывела птенцов. Кому, как не Алене, большой любительнице кошачьего племени, знать их коварные повадки! Неожиданно для себя она почувствовала легкое возбуждение и даже вздрогнула. По спине, под невесомой блузкой, побежали мурашки. Этот человек обладал сильной аурой, недаром на него, как на бога, смотрела несчастная Евгения Станиславовна. А вот девочка Катя его сторонилась. Она еще не достигла того рокового возраста, когда девушек, вопреки разуму, привлекают «плохиши». Ей всего шесть лет, и она чувствовала только опасность, исходящую от этого человека, а его роковую привлекательность оценить не могла. Алена подумала, что ей явно везет на таких мужчин. Алексей, к сожалению, обладал чем-то подобным, и она поддалась. Но теперь ее на этом не поймаешь. Знаем. Испытали. Но неужели же она такая простушка, которую, как думает этот самодовольный хозяин жизни, так легко соблазнить холеной внешностью и притягательностью сладкой жизни? Кстати говоря, в сладости этой жизни рядом с миллионером, пребывая в качестве его живой игрушки, она сильно сомневалась. И все-таки этот человек, помимо ее воли, производил на нее сильное впечатление. И она даже позволила себе представить…

Алена мельком взглянула на Богородского и покраснела, ощутив, как кровь убыстрила свой бег в ее венах, а низ живота налился приятной тяжестью. Она прикрыла глаза и отдалась навязчивому воображению, перестав с ним бороться и полагая, что так быстрее избавится… от чего? Она и сама не знала. Единственное, что стало ей понятно, и это удручающий факт, что ее, вполне возможно, вновь сексуально привлек определенный тип мужчины и что, скорее всего, она опять совершит ошибку, если подчинится его обаянию. Алена задремала и в полусне увидела себя вдруг совершенно обнаженной. Приятная истома охватила тело, пробуждая неясные желания, легкие и смутные, нечто подобное она могла бы испытать, подставляя разомлевшее тело жарким лучам солнца на диком пляже. Ее губы повлажнели, соски набухли под тонкой тканью блузки, но, к счастью, сосед этого не мог заметить, она, вопреки своей привычке обходиться минимумом белья, на сей раз надела новый бюстгальтер, ту самую покупку из «Дикой орхидеи», перед вышитым тюлем которой не смогла устоять. Колени Алены напряглись под грубой тканью, и ей безумно захотелось вновь ощутить прикосновение Богородского. Однако он сидел, отвернувшись к иллюминатору, руки его больше не тревожили покой соседки, хотя бедро по-прежнему касалось ее ноги. Между тем образы полусна начали приобретать очертания. Вот его губы прикасаются к ее коже, стараются проложить себе путь от колен выше и выше, раздвинуть бедра, раскрыть тайный грот, заполненный тягучей влагой, язык пытается проникнуть туда. И с ней рядом уже совсем другой человек, совершенно незнакомый, но кажется, она все равно знала его в какой-то иной жизни. Образ расплылся и исчез, как легкий ветерок воображаемого пляжа, вылизывавший ей босые ноги, как преданный пес.

— Боже мой, я что, заснула? — спросила Алена стюардессу, подошедшую с очередной порцией напитков.

— Простите, мадам, что я вас разбудила.

— Очень кстати. На этот раз я не откажусь от бокала вина.

— Может быть, лучше коньяк? — улыбнулся многозначительной улыбкой Богородский.

Алена опустила глаза. Если он обладает способностью наблюдать за чужими снами — нет ей прощенья! Ведь именно он, его молчаливое, но весьма ощутимое присутствие так на нее подействовали.

— Нет, лучше вина, — сказала она, хотя, положа руку на сердце, коньяк был бы более кстати. И как это Богородский догадался, что именно она обычно берет с собой в полет? Его проницательность была очевидной и немного пугала.

— Белое? Красное? У нас отличное «Мерло», — предложила стюардесса.

— Да, пожалуйста, — согласилась Алена. Потом с бокалом в руке она демонстративно углубилась в ничем не примечательный сценарий, кроме того, что в нем отводилась значительная роль личности доктора Раушенбаха, звезды мирового класса. Каков же этот самый знаменитый доктор? Судя по всему, он ровесник Богородского, а значит, ему не больше сорока. Само по себе слово «хирург» вызывало у Алены безотчетный страх и одновременно с тем глубокое уважение. Как-то раз один ее знакомый астролог, принимавший участие в передаче, сказал, что у хирургов и самых ужасных убийц порой совершенно одинаковые гороскопы, но это лишь подтверждает простую истину: звезды ничего не диктуют, выбор всегда остается за самим человеком. Так и получается, что одни выбирают путь разрушения, а другие — дорогу милосердия. При одних и тех же исходных данных.

Полет прошел спокойно. А в Лос-Анджелесе их встретили два врача из частного госпиталя, присланные доктором Антоном Раушенбахом с машиной «скорой помощи», чтобы забрать Катю и ее маму в отель при нем, и кабриолет с шофером, который должен был отвезти Богородского с охраной на его виллу. Алена на мгновение остановилась в сомнении, не понимая, в какую из машин ее возьмут, и ругая себя за то, что заранее не озаботилась спросить Андрея Викторовича, куда ее определят на то время, когда будет сниматься репортаж, и вообще, кто будет в составе съемочной группы.

— Алена! — помахал ей рукой Богородский. — Сюда, пожалуйста. Мы едем в мой дом. Он достаточно просторный, для того чтобы разместить не одного гостя. Вы сомневаетесь? — Он поднял четко очерченные брови над темными очками «Dior» в стильной роговой оправе.

— Нет, конечно. Но удобно ли это? Я думала, что буду жить в отеле вместе с Евгенией Станиславовной и… съемочной группой… Она уже здесь?

— Здесь, — кивнул Богородский, — в полном составе на моей вилле. Так что ничего неприличного для вашего звездного статуса не предвидится. — Он усмехнулся, чуть приподняв кончики губ. — Не скажу, что отель при госпитале плох, напротив. Хотя я подумываю там кое-что поменять… Ну что же вы, садитесь, ваши вещи уложены!

— Что? — Не поняла Алена предпоследней фразы, но машинально уже опустилась на прохладное сиденье «линкольна», обитое мягчайшей кремовой кожей. Кондиционированный воздух показался ей просто райским эфиром после загазованного, душного смога аэропорта, из суеты и многолюдности которого они только что вынырнули.

— Что вы не поняли? — спросил Богородский, усаживаясь рядом с водителем. Его охранник захлопнул дверцу и отошел в сторону. Обоих мужчин ждал традиционный «мерседес», хотя и без тонированных стекол, который, очевидно, проследует за «линкольном». Понятно. Обслуга, охрана, им не место в машине барина. А вот Алена — гостья. Потому и наслаждается всеми этими чудесами цивилизации.

— Я не поняла, почему вы сказали, что собираетесь что-то переделывать в госпитальном отеле.

— А что тут непонятного? Я его купил. И госпиталь тоже, если вам это интересно.

— Так вот почему мы снимаем этот рекламный ролик! Но почему бы вам за свои деньги не нанять бригаду с местного телевидения?

— Слишком дорого, — бросил Богородский и тут же добавил, видимо, осознав свою бестактность: — Простите, Алена, но я человек прямой. Это, конечно, не значит, что ваш гонорар будет таким же смехотворным, как в любезном отечестве, да и гонорары всей съемочной группы, но все-таки это не здешние расценки. Да и зачем они мне? Не могу сказать, что наши профессионалы хуже. И потом я хочу сделать документальный фильм пусть совсем маленький для нашего зрителя.

— Для нашего? Зачем? — Она предположила, что этот рекламный ролик должен показать под особым углом личность миллионера-благотворителя, но он сказал совсем другое:

— Богатых людей, предпочитающих лечение за границей, гораздо больше, чем вы предполагаете. А таких врачей, как Антон Раушенбах, и вовсе не наблюдается.

— Антон Раушенбах… — проговорила Алена. — Он немец?

— Наполовину. Его мать русская, а отец из поволжских немцев. Мы с ним давно знакомы, еще с институтских времен, по первому меду.

— Да? — изумилась Алена. — А я и не знала, что вы учились в медицинском!

— Было дело. Но всего два курса осилил. Это не для меня. Но, знаете, вполне достаточно, чтобы разбираться в теме и понимать, что люди будут болеть всегда и им нужно дорогостоящее лечение, отличное лечение, первоклассное, а значит, это хороший бизнес. Не так ли? Ну вот и наш пригород, — сказал Богородский, когда белый «линкольн» свернул на гравиевую дорожку, петляющую между мохнатыми пальмами.

Вскоре взору потрясенной Алены открылся изумительный вид на фантастическую белоснежную виллу, чем-то напоминающую античные виллы в Байи, выходящую фасадом на террасы тропического сада, спускающиеся к пустынному пляжу с золотистым песком, который, казалось, мерцал под беспощадным полуденным солнцем. Навстречу хозяину бросились две холеные борзые, которые выглядели не как простые домашние животные, а как непременная деталь, предусмотренная обуреваемым королевскими амбициями ландшафтным дизайнером. И очень кстати здесь пришелся поистине версальский фонтан, окруженный клумбой с какими-то яркими лиловыми и желтыми цветами. Про непременные кусты роз, поражающих воображение, и говорить не приходилось. Их благоухание распространялось вокруг до того сильно, что у Алены закружилась голова от этого сладковатого аромата, смешанного с запахом моря. Будто бы в воздухе разлили розовое масло, и оно же било высокими серебристыми струями из фонтана, украшенного эротическими фигурами нимф и фавнов, лежащих и стоящих в весьма фривольных позах.

Архитектор, поработавший на Богородского, воссоздал на вилле нечто среднее между эпохой античности и помпезностью позднего барокко. «Значит, и в этом они с Лешкой похожи. Имперский дух не дает покоя, в аристократов не наигрались. Громову наверняка понравился бы этот «жилой корпус Парфенон». Элитное жилье. Ничего не скажешь. Глобально».

В холле ее до глубины души потрясло невиданное украшение. Это было древнее мраморное скульптурное надгробие, установленное на полу, выложенном красноватым камнем, между двух колонн-консолей, на которых красовались несомненно подлинные красно-черные этрусские вазы со сценами какого-то не знакомого, но явно кровавого мифа. Алена подумала, что только извращенная фантазия и дизайнера, и хозяина этого дома могла счесть естественным украшение жилища кладбищенской скульптурой. Просто убойная декоративная деталь! В холле, вернее, в зале с вознесенными к потолку коринфскими колоннами было холодновато и гулко. И удручающе пусто. Как в храме римского города, вырезанного варварами. Где, интересно, остальные телевизионщики? Хотя погода роскошная. Почему бы им не понежиться на пляже?

Охранники внесли ее багаж и дождались горничной. Улыбчивая крошечная китаянка поприветствовала Алену изящным поклоном и кивнула одному из мужчин. Он поднял сумку и чемодан, и вся группа прошествовала к галерее, которая опоясывала виллу. В полукруглых нишах были установлены бюсты, торсы, головы из желтоватого мрамора, и Алена была уверена, что они такие же подлинные, как вазы в холле и надгробие. Об их древности даже неискушенному взгляду сказали бы и оттенок камня, долго пролежавшего в земле, и трещины, и щербинки, и сколы на характерных лицах с пологими лбами, переходившими в прямые носы. Если эти носы вообще имели место.

Комната, в которую поселили Алену, выходила, как и многие другие, на эту галерею, увитую виноградной лозой, на которой бросались в глаза гроздья, запотевшие, словно темное стекло. Помещение было светлым и роскошным — от потолка с фресками, стилизованными под Ватто, до потрясающе мягкой белоснежной шкуры ламы перед массивной кроватью со спинками, украшенными причудливой резьбой. В этом доме царило выставленное напоказ богатство, беззастенчивое и немного безвкусное, но устоять перед волшебной сказкой, которую нашептывал этот дворец, было очень трудно. Если не невозможно, учитывая вкрадчивую притягательность его хозяина.

Пока горничная все с той же легкой улыбкой развешивала в обширном шкафу ее вещи, Алена приняла душ и стала думать, что бы надеть. Остановилась на платье без рукавов, отделанном кружевами «ришелье» «Lanvin», и новеньких сандалиях, которые оказались здесь весьма «в тему». Влажные после душа волосы она небрежно заколола кверху черепаховой заколкой, которую ей подарил Алексей и которая стоила целое состояние. Это был один из самых удачных его подарков, нельзя не признать. Но зачем здесь снова думать о нем? Алена нахмурилась, однако тут же расцвела улыбкой: что было, то прошло. И слава богу! Она взяла плетеную сумку, бросила в нее полотенце и купальник, надела соломенную шляпу с широкими мягкими полями «Sportmax». Ну вот, к полноценной релаксации готова!

— Мадам спустится перед обедом на пляж? — спросила горничная по-русски без малейшего акцента.

— Пожалуй. А вы говорите так чисто!

— Неудивительно. Я родилась в Москве.

— В Москве? Китаянка?

— Я кореянка, — засмеялась она. — Но вы, как все европейцы, разницы не видите.

— Извините, — смутилась почему-то Алена. В этой маленькой женщине чувствовалось достоинство и полное отсутствие холопской услужливости. Она просто делала свою работу. И все.

— Меня зовут Валя. Вот так все просто.

— Валя, скажите, а группа, приехавшая до меня, где?

— Вы имеете в виду телевизионщиков? Их всего трое. Режиссер, оператор и стилист. Они на пляже. О! Отсюда не видно, их скрывает скала, — сказала она, когда Алена сделала шаг к галерее, чтобы посмотреть вниз. — Там отличное место. Вы их найдете, если спуститесь по ступеням. Заблудиться невозможно. Лестница ведет прямо к океану.

— Спасибо. Я так и сделаю. А Андрей Викторович? Он тоже пойдет на пляж?

— Вряд ли. Это вас, скучающих по солнышку, океан так привлекает, а он привык. Но к обеду будет. Да, я должна показать вам столовую…

— Ну что ж, пошли, а потом — на пляж!

Хорошо, что Валя показала ей дорогу, потому что самостоятельно ориентироваться с ходу в этих бесконечных широких лестницах, переходах, балконах и галереях без путеводителя не представлялось возможным. Столовая вполне соответствовала ожиданиям чего-то грандиозного и была огромной, как тронный зал. Одну стену украшали бесконечные стеллажи с богатейшей коллекцией все той же античной керамики, и Алена дала себе слово непременно найти время для более тесного знакомства с уникальными экспонатами. За длинным столом, вокруг которого, как почетный караул, выстроились золоченые стулья, могло усесться не менее сотни гостей. В простенках между широкими окнами стояли римские курильные кресла. «Да… — подумала Алена, — здесь уместнее были бы ложа, потому как свободные граждане великого Рима пировали лежа. В обнимку с прекрасными гетерами. Что-то недодумал господин дизайнер…» Кстати, кушетки все-таки были. Обитые полосатой тканью, они стояли у торцовой стены в количестве пяти штук, а между ними примостились квадратные, раскрашенные традиционным геометрическим римским узором столики. На них располагались металлические и деревянные блюда с обилием фруктов, а на некоторых стояли причудливые бутылки и кувшины, наверняка с вином. Рассматривать чудеса виллы можно было до бесконечности, но Алене не терпелось окунуться в соленую, теплую, пахнущую йодом и водорослями синюю воду океана. И она без сожаления покинула пиршественный зал и легко побежала по вырубленным в камне ступеням на манящий пляж.

— Алена! — раздался густой бас от самой кромки прибоя. Массивная фигура, отделившаяся от яркой компании, состоявшей из двух загорелых мужчин и облаченной в кислотного зеленого цвета купальник и розовый саронг зажарившейся до черноты женщины с выцветшими на солнце, почти белыми волосами, двигалась к Алене.

— Семен! Рада тебя видеть, честное слово! — она бросила на песок сумку.

— А мы тебя ждали только завтра! Ну здравствуй, голуба моя! — Семен Мальцев, режиссер программы «Час про вас», в которой когда-то на заре туманной юности начинала Алена, раскрыл ей свои медвежьи объятия.

— Вот уж не ожидала! А кто с тобой?

— Вера Стольникова и Юра Фрумкин. Да ты их тоже наверняка знаешь. Ребята! — Он повернулся к женщине, уже направившейся к ним и спешащему за ней сутулому мужчине в смешных бермудах с якорями и красной бейсболке, прикрывающей намечающуюся раннюю лысинку.

Ну что же, пока все шло на редкость удачно. Во всяком случае, этих людей она знает, и даже, можно сказать, хорошо. Веру, обычно бледненькую и незаметную худышку с остреньким личиком и хитрыми глазами лисички, было не узнать, до того она загорела и, с тех пор как они с Аленой виделись в последний раз, поправилась. Вера давно перешла работать в агентство «Стас», снимающее рекламные ролики, и их пути не пересекались. Юра же подвизался на ниве документального кино и, как слышала Алена, даже получил как-то приз за операторскую работу в Каннах. Он объездил со съемочной группой все горячие точки, и было удивительно, что именно его пригласили снимать этот сюжет с госпиталем. Но Алена не сомневалась, что Юру уговорил Семен, который ценил этого взбалмошного, не очень-то организованного, но безумно талантливого человека. После взаимных приветствий и обмена новостями группа вновь расположилась на удобных надувных матрацах и продолжила пить пиво, охлажденное в специальном контейнере, который прихватила на кухне. Алена облачилась в элегантный черный купальник, подчеркивающий то, что нужно подчеркнуть, а еще точнее, ничего не скрывающий.

— Как всегда, прекрасна, подобно Диане-охотнице! — прокомментировал Семен.

— Наяда ты моя! — присвистнул Юра.

— Отлично выглядишь, — бросила Вера.

Алена вошла в воду и поплыла. Это было непередаваемое наслаждение, настолько острое, почти чувственное. Океан ласкал ее горячее тело, обнимал грудь, целовал бедра, щекотал маленькие узкие ступни. Он был как исполинский зверь, но она не боялась, а с благодарностью принимала его восхитительную нежность и приглушенную, сдержанную страстность.

Пляжная расслабленность закончилась, когда на вилле прозвучал гонг.

— Так тут обозначают время обеда, — пояснил Семен.

— Извращенцы, — сказала Вера. — Ну скажите мне, почему человек должен есть по часам, а не когда захочет? А?

— Лично я уже хочу, — возразил Семен.

— Да тебя сколько ни корми, все будет недостаточно, — засмеялся Юра. — Ты у нас известный любитель пожрать.

— Я не любитель, как ты выражаешься, пожрать, а гурман. И насколько мне известно, нас сегодня ждет роскошный обед в средиземноморском духе. Мне кажется, я уже чувствую запах божественного буайбесса, который так искусно готовит здешний повар Жозеф.

— А я не люблю все эти морепродукты, — уныло сказала Вера.

— Успокойся, для тебя будет мясо по-гасконски. Я узнавал. Суп можешь проигнорировать.

Они собрали вещи и медленно тронулись к дому. Алена успела забежать в свою комнату и переодеться, так что в столовую вышла уже не легкомысленная пляжная девчонка, а элегантная дама в изысканном темно-синем, почти кобальтовом, платье с американской проймой и высокой стойкой воротника от «Gui Laroche», на котором сверкала благородным оттенком старого золота подвеска «Matthew Williamson», стилизованная под восточный амулет-руку. На каблуках она чувствовала себя немного некомфортно, но когда вошла в столовую, где уже все собрались, то поняла, что поступила верно. Андрей Богородский, одетый в светло-серый, немного претенциозный полотняный костюм от «Galliano», бросил на свою гостью восторженный взгляд. За столом сидели еще двое мужчин, которых она не знала, и темнокожая женщина в желтом брючном костюме из жатого легкого хлопка.

— Это мои партнеры, Уилл Брюс и Том Шнайдер. Позвольте вам представить, Алена Стацинская, наша телезвезда… А это Кортни Шелл, заместитель главного врача госпиталя. Том, кстати, выполняет все главные административные функции в нашем заведении. А Уилл один из инвесторов. Хотя главный, конечно, я! — И Богородский рассмеялся. Остальные ответили ему сдержанными улыбками.

— А доктор Раушенбах? Когда мы с ним встретимся? Он ведь у нас по сюжету — главный герой, — спросила Алена, кивнув официанту, обслуживавшему гостей и наполнившему ее бокал янтарно-желтым вином.

— Я его приглашал, но Антон, как всегда, занят куда больше, чем все мы вместе взятые. Надеюсь, завтра вы познакомитесь.

Гости Богородского говорили только по-английски, и Алене пришлось перейти на их родной язык. Ей это было совсем нетрудно, а вот ее коллеги явно напрягались, произнося даже самые простые фразы. Единственный, кто говорил по-английски почти так же свободно, как Алена и Богородский, был Юра. И неудивительно, учитывая его многочисленные эскапады по всему миру. Но в общем и целом обед прошел отлично. Особенно если учесть великолепную кухню. Этот Жозеф, наверное, стоит целое состояние! Да что там! Он поистине бесценен.

Во время сиесты Алена с удовольствием избавилась от одежды и бросилась обнаженной на гостеприимное ложе, даже не сняв шелкового покрывала. Ткань приятно холодила, и Алена перекатилась на живот, положив под голову руку. Ее длинные волосы разметались, капельки пота покрывали гладкую спину и упругие ягодицы. Она почти заснула, когда почувствовала на себе чей-то взгляд, но встать и даже просто двинуться с места ей было лень. «Показалось…» — подумала она, проваливаясь в блаженный сон.

На следующий день Алена в сопровождении вездесущего охранника, которого звали Федор, отправилась на встречу со знаменитым доктором в госпиталь. Здание оказалось довольно стандартным для побережья, не выделяющимся ничем особенным. Она ждала в шумном вестибюле, не зная, кто именно придет и проводит ее к доктору, как вдруг услышала приятный тихий голос с легким акцентом, который приобретают все русскоязычные, слишком долго вынужденные общаться на чужом языке.

— Алена Стацинская? Извините, что немного опоздал. Я — Антон Раушенбах.

Она повернулась и была поражена, насколько доктор не соответствовал портрету, который она себе нарисовала, наверное, основываясь на стереотипном представлении о том, что хирург должен быть едва ли не монументальным, со строгим, пронзительным взором и сильными руками, большими и надежными. Перед ней же стоял высокий стройный человек с ранней сединой в волнистых, падающих по обе стороны узкого лица каштановых волосах, который смотрел на нее теплыми карими, слегка близорукими глазами в лучиках морщин, свидетельствующих о веселом и легком характере. Он протянул ей руку, и она с удовольствием пожала гибкие и длинные, как у пианиста, пальцы. На докторе Раушенбахе был хрустящий белый халат с бейджиком на кармашке, из-под него выглядывали вытертые до белизны джинсы и простые кроссовки. В кармашке были очки в тонкой стальной оправе. Значит, она не ошиблась. Он действительно близорук. Они проследовали в его кабинет, и по дороге доктор все время улыбался и здоровался с многочисленным персоналом. Было сразу видно, что здесь его не только уважают за профессионализм, но и любят.

Кабинет был просторный и совсем простой. Его единственным украшением был постер с картины Гогена «Ревность». Довольно странный выбор для больницы. Но, с другой стороны, не вешать же картину, изображающую вскрытие трупа господами в широкополых шляпах и обширных воротниках работы Эль Греко. Алена любила жизнерадостные таитянские работы Гогена и порадовалась, что доктору Раушенбаху они тоже по душе. Они сели за столик, стоящий у окна, и симпатичная мулатка-секретарь принесла им ароматный кофе. А еще говорят, что американцы не умеют его варить! Хотя этот доктор, судя по всему, научит кого хочет и чему хочет. Настолько велико было его обаяние, совсем иное, чем у всех тех роковых самцов, которые до сих пор попадались Алене. Он был сама доброжелательность и… лучезарность. На его высоком, пересеченном тремя глубокими морщинами лбу читались слова «отличный парень». Но при этом вся его несомненная положительность не была выставлена напоказ, хотя и говорила сама за себя. Тихая и сдержанная, как его голос.

— Как наша Катя, доктор Раушенбах? — спросила Алена.

— Она в надежных руках, Алена… Можно вас так называть? А вы зовите меня Антон. Терпеть не могу нашу отечественную манеру присовокуплять к имени отчество.

— Согласна, — кивнула она, отхлебывая дивный напиток с легким привкусом «irish cream», — отчества старят… Но вы не ответили на мой вопрос.

— С Катюшей все в порядке. Мы уже занимаемся анализами. Тем более что с донором у нас проблем нет. Это ее мама.

— И каковы шансы девочки?

— Думаю, они велики.

— И когда операция?

— Послезавтра. Когда будут проведены все необходимые исследования.

— Так скоро?

— Это не Россия, — улыбнулся доктор. — В нашем госпитале не нужно простаивать долгие очереди, и когда эта самая очередь дойдет, пациенту может уже ничего не понадобиться. Кроме вскрытия… Простите. Но это так.

— Поэтому вы работаете здесь?

— Не буду скрывать. Здесь у меня больше возможностей и помогать людям, и ни в чем не нуждаться. Не мне вам говорить, что у вас жалкая оплата труда врача делает из многих вовсе не альтруистов, а алчных хапуг. Печально, но факт. Отношение к медикам и вообще все здравоохранение в России даже удовлетворительным признать трудно. Оно ни в какие рамки не лезет. Проще было бы сказать, что у вас медицины нет. Но это не так. Есть достойные люди, талантливые, почти самоотверженные хирурги. Но… Я не герой. И вовсе не самоотверженный. Я хороший профессионал, и мне, чтобы быть полезным, нужно не думать о том, что я буду есть и сумею ли заплатить за жалкую квартирку.

— Вы хотите показаться мне циником? — спросила Алена.

— Нет. Я хочу быть с вами откровенным.

— Вы переживаете за своих пациентов, Антон? — сменила она тему.

— Было бы странно, если бы это было не так. Конечно же переживаю. Иначе какой я был бы врач? О! Наверное, я вам показался сухарем…

— Вовсе нет. Вы, скорее всего, преувеличиваете свой прагматизм. А в душе — романтик.

— Вы меня поймали! — засмеялся он, и его глаза даже заблестели от выступивших слез. — Насмешили! Ничего не скажешь. Алена, я действительно ужасно романтичный дурак. И люблю штампы.

— Штампы? — не поняла Алена.

— Да. Стереотипы. Например, я хочу вас пригласить на уик-энд прогуляться на моей яхте. Это штамп. Океан. Белая яхта. Красивая девушка. Мужественный герой. — И он снова засмеялся.

— Принимаю приглашение. Судя по всему, я тоже большая любительница всего неоригинального, но… соблазнительного!

— Хотите пойти со мной на обход? Просто ради интереса. И заглянем к нашей маленькой принцессе. Она очаровательная девчушка. Такая серьезная. Любит рисовать. Я ей принес пару альбомов и карандаши. Пусть развлекается.

— Пойдемте. Мне бы хотелось ее навестить. И вообще осмотреться.

Вставая, он коснулся ее плеча, положив на него прохладную ладонь. И это прикосновение к коже, едва прикрытой легким топом из индийской хлопчатобумажной, вышитой вручную ткани, оказалось для нее совсем не неожиданным, но очень приятным. Они были знакомы всего каких-нибудь полчаса, но Алене уже казалось, будто она знает этого человека всю жизнь. И за эти минуты все ее дурацкие, как теперь представлялось, фантазии о Богородском улетучились, оставив в душе лишь легкий, не слишком-то приятный осадок. Но она отбросила это ощущение, чтобы легко и радостно отправиться вслед за этим замечательным — именно замечательным, она ничуть в этом не сомневалась! — человеком на обход. И он ее не разочаровал. Не было ни одной палаты, где Антона Раушенбаха не приветствовали бы от всей души. Даже маленькая замкнутая Катя бросилась ему навстречу, совершенно проигнорировав вошедшую вместе с ним Алену. Она показывала ему свои рисунки, и ее личико было освещено надеждой.

Вечером Богородский устраивал вечеринку, и на нее собралось слишком много народа. Как же это пати напоминало шумные и бестолковые сборища, которые так любил Алексей. Удивительно, но Алена все больше и больше убеждалась в том, как они похожи. Везде, где только можно, горели фонари, освещая огромный сад, как праздничная иллюминация. Это сходство усугубляли и лампочки на деревьях, создавая атмосферу непринужденного веселья. Веселье и в самом деле разгоралось с неистовой силой. Гости вели себя шумно, женщины, все как одна, были красивы, как модели. А, может быть, некоторые из них таковыми и являлись. Алена обратила внимание на стройную блондинку, типичную американку с голливудским оскалом и холодными серыми глазами. Трудно было сказать, все в этой женщине свое собственное или результат дорогостоящей работы пластических хирургов. На ней было облегающее платье из золотой парчи, которое делало ее похожей на закованного в латы рыцаря. Сходство усиливалось ее угловатыми и резкими движениями, совсем не женственными. Вера шепнула, что это бывшая любовница Антона Раушенбаха. И Алена почему-то ощутила легкий укол ревности. Вера это заметила.

— Но ведь бывшая, — улыбнулась она.

— А мне какое до этого дело? — небрежно повела плечами Алена. И тем не менее ее это почему-то задело. А потом ее внимание привлекли уединившиеся в увитой штамбовыми мелкими розочками беседке те самые мужчины, которые присутствовали на обеде в день ее приезда. Они о чем-то горячо спорили, и общий тон их беседы казался напряженным.

— Ну и что? — сказал Богородский. — Вы всерьез полагаете, что нашему богоугодному заведению может что-то угрожать?

— Как сказать, Андрей, я не уверен на сто процентов, — вполголоса возразил Уилл Брюс, — но информированные люди утверждают, что нас есть за что прихватить, и это вопрос времени.

— Успокойся, — махнул рукой Том Шнайдер. — Я знаю свое дело. Наши документы безупречны, нашим акционерам не на что пожаловаться, все идет просто отлично. Да и репутация Антона Раушенбаха дорогого стоит. Налоговой инспекции нам нечего предъявить. Не обращай внимания на слухи.

— А вот это ты напрасно, Том, — покачал головой Богородский. — У нас говорят, слухами земля полнится. Их игнорировать не нужно. Просто сделаем выводы. И все.

— Этот твой рекламный ролик, — сказал Брюс, — ты его для чего делаешь?

— Ха! Для того чтобы здесь была эта прекрасная леди с вашего телевидения! Будто бы у нас тут дефицит женщин. Да, Андрей? — засмеялся Шнайдер.

— Наших лучше вообще не трогать, — отозвался Брюс, не дав ответить Богородскому. — Чуть что, подают в суд на сексуальные домогательства. Стервы, а не бабы. Совсем с ума посходили со своими гендерными проблемами. Вот взять хотя бы нашу уважаемую мисс Шелл. Типичная феминистка. Терпеть их не могу. Ваши женщины, Андрей, просто сокровище. И красивы, и умны.

— И доступны, — сказал Шнайдер.

— Это ты зря, Том, — помолчав, включился в разговор Богородский. — У тебя не совсем правильное представление о русских женщинах. Знаешь, что в них самое главное? Они куда более бескорыстны, чем американки. И умеют любить. А ты называешь это доступностью. Ты просто ни черта не понимаешь. А что касается ролика… Тут вы, друзья мои, опять попали пальцем в небо, опять же как у нас говорят. Меня здешние проблемы не так сильно беспокоят, как те, что могут быть дома. И мне нужен положительный имидж, солидный, благородный. Если вдруг понадобится адвокат… Впрочем, и здесь благотворительность ценится. Не помешает. Мы убьем двух зайцев. Сделаем ролик и отрекламируем госпиталь, а мне — достойный пиар. Даже если вздумаем избавляться от этой собственности, она при хорошей рекламе только вырастет в цене.

— Согласен, — уже серьезно кивнул Брюс.

— И все-таки проверь, есть ли у нас дыры в корабле, Том, — заключил Богородский. — Я на тебя полагаюсь. Ты ведь акционер, тебя это касается.

Они закончили разговор, так и не заметив Алену. Вокруг гремела музыка, смеялись и громко переговаривались гости, и деловая троица влилась в общую компанию. Подслушанный разговор оставил у Алены какое-то странное ощущение, хотя в нем не было ничего особенного. Налоги, вложения, акции… Обычная беседа бизнесменов. Она подумала было, что ее возмутило отношение этих зажравшихся американцев к ней как к женщине, но это было не так. Их мнение ее вовсе не интересовало и не волновало. Тем более что сам Богородский осадил друзей. Но все-таки. Не все, оказывается, здесь так радужно. Но что еще может быть, если в бизнесе участвуют наши отечественные олигархи? Без криминала не обойтись.

В этот вечер она выпила лишнего, была перевозбуждена новизной обстановки, солнцем, океаном, поездкой в госпиталь и знакомством с Антоном Раушенбахом, так что откланялась чуть раньше, чем было бы уместно, хотя вряд ли кто-то из безумствующих по всему дому гостей заметил ее отсутствие. Но один человек заметил. И незаметно прошел за ней по галерее и затаился за шторой в ее комнате. Это был господин Богородский собственной персоной. Алена заметила его, только когда скинула платье и рухнула в постель. Она даже не успела испугаться. Ее рассудок был затуманен шампанским, и поэтому она совершенно не склонна была оказывать ему сопротивление, напрочь забыв собственную неловкость, которую ощутила, вспоминая свои фантазии. Теперь неловкости не было. Но… странно. Перед ее замутненным взором светилось в лунном свете не лицо Андрея, а… Конечно же это Андрей Богородский. Он тоже изрядно подвыпил. Иначе вряд ли позволил бы себе вот так вторгаться на ее территорию. Но это был его дом. Его собственность. И собственность могла принадлежать только ему и никому другому. Чужих прав он не признавал. А у нее не было сил сопротивляться.

Она была погружена в сладкое забытье и словно не замечала его маневров. Рука Андрея легла на ее руку и, медленно передвигаясь по животу, остановилась на лобке. Нервы у Алены были напряжены. Внезапно она почувствовала ожог стыда, словно преступница, застигнутая на месте преступления. Рука Андрея оставалась неподвижна, но все теснее прижимала руку Алены к изнывающей плоти.

Долго так продолжаться не могло. Она почувствовала, как другой рукой он, лаская внутреннюю сторону ее бедер, пытается раздвинуть ей колени. У нее не хватало сил на то, чтобы вырваться из его рук, и она лишь защищалась, свободной рукой прикрывая живот. И снова словно вплыла в ту сладкую неподвижную истому. Его руки тут же оторвались от нее, будто желая наказать Алену за эту ничтожно слабую попытку сопротивления. Они поднялись выше. Одна скользнула под трусики Алены, и ее тело оказалось в таком положении, что всякая попытка высвободиться представлялась невозможной. Андрей гладил ее крепкий живот и постепенно спускался все ниже и ниже. Пальцы пробежали по всему ее телу, потом ладонь принялась как бы разглаживать все ее сокровенные складочки. А потом настойчивая рука раздвинула ей колени, и вот уже под его рукой ее горячая, трепещущая и влажная от возбуждения плоть. Кусая губы, чтобы сдержать стоны, подступающие к горлу, Алена выгнула спину. Андрей склонился над ней и, взяв ее руку в свою, потянул к себе, к расстегнутой «молнии» на брюках. Она почувствовала под своими дрожащими пальцами его отвердевшее естество и… внезапно очнулась. Сделала попытку выскользнуть из его цепких объятий, но это лишь раззадорило его. Отказов этот человек не принимал, да и почему он должен был отказываться от этой женщины, которая только что позволила ему столь интимные ласки, раззадорила, возбудила до крайности? Разозлившись от ее неуместного сопротивления, он перевернул Алену на живот и резко вошел в нее. Его движения были судорожными и грубыми, как движения насильника, но все это продолжалось недолго. Богородский откатился в сторону и небрежно погладил ее по спине. Дежавю… Алене на мгновение показалось, что она лежит в спальне загородного дома Алексея, неудовлетворенная, злая на себя и на него. Она уткнулась в вышитую подушку. Слез не было. Было лишь чувство полнейшей опустошенности, но не той, блаженной, которую дарит взаимное удовлетворение партнеров, а совсем иной. По-видимому, он тоже ощутил неловкость, потому что, пробурчав что-то невразумительное, поднял с пола брюки, натянул их, путаясь в штанинах, и, слегка пошатываясь, ушел.

Алена помчалась в душ и долго стояла под упругими струями, пытаясь смыть с себя его прикосновения, его пот, его запах. Что же теперь делать? Она вышла, завернувшись в мягкое полотенце, уселась на кровать и поняла, что не заснет. Всю оставшуюся ночь она думала о том, как же ей поступить. Так ничего толком и не придумав, к утру забылась беспокойным сном.

Ее разбудила маленькая кореянка, которая принесла ей кофе и свежие круассаны.

— А что Андрей Викторович, — спросила Алена, — он дома? — она надеялась, что ответ будет отрицательным. Ей повезло.

— Он уехал по делам. Просил подать вам завтрак в комнату и передать, что сегодня у вас первый съемочный день в госпитале.

— А группа?

— Они уже позавтракали и ждут вас.

— Ой! Я, наверное, опаздываю? — спохватилась Алена, положив на поднос надкушенный круассан.

— Не торопитесь, ваши коллеги просто рано поднялись, так что время еще есть. Они… В общем, вчера, наверное, хорошо погуляли. Господа в столовой, — Валя улыбнулась, — поправляют здоровье посредством «Шардонне».

— Гос-споди… — Алена смутилась, ей показалось, что горничная видит ее насквозь, но на фарфоровом личике Вали ничего нельзя было прочитать. — Что вы о нас подумаете! Развязные телевизионщики! Кошмар!

— О! Не стоит придавать этому такое значение. Если бы вы знали, что тут творят солидные господа бизнесмены, то так не говорили бы. Ваши друзья просто ангелы по сравнению с ними. Простите, — спохватилась она, — я не должна обсуждать гостей господина Богородского. Я сказала это только для того, чтобы вы не чувствовали себя неловко. Здесь и в самом деле бывает что угодно. Оно и понятно. Солнце. Океан. Настоящий райский уголок. Люди расслабляются, выпускают наружу все свои инстинкты. И это хорошо.

— Вы рассуждаете с таким знанием дела, Валя, — удивилась рассудительности горничной Алена.

— Я действительно знаю, что говорю. Я ведь по профессии психолог.

— И работаете горничной?!

— Свои амбиции я забыла, как только оказалась в Штатах без гроша в кармане. И я очень благодарна Андрею Викторовичу за эту работу. Она постоянная, необременительная, хорошо оплачиваемая. Что еще надо? Нужно уметь ценить то, что дает жизнь.

— И плыть по течению Дао, — улыбнулась Алена. Настроение у нее улучшилось. Она подумала, что и впрямь не стоит зацикливаться на ночном эпизоде.

Валя ушла, и Алена принялась перебирать свой гардероб. В дверь постучали. За стеклами маячил силуэт Веры. Очень хорошо, она поможет подготовиться к сегодняшним съемкам.

— Заходи! — крикнула Алена, не отрываясь от своего занятия.

— Привет! Ну что, помочь?

— Очень кстати. Не знаю, что будет уместно надеть. Сегодня мы делаем обзор, я рассказываю о госпитале. Даем его многочисленные планы, несколько слов о персонале. Обязательно снимаем Катеньку с мамой. Чтобы было до операции и после. Это потом. Если… А, черт! Я уверена, что все будет отлично. Если бы ты только видела этого доктора!

— И как тебе Антон Раушенбах? Я слышала, он просто потрясающий, — откликнулась Вера. — Вот, это подойдет.

Она сняла с плечиков простое платье «Kenzo» в светло-розовую и белую полоску, с заниженной талией и короткими рукавами. Алена пожала плечами. Почему нет? Сюда подойдут бусы из белого коралла, они точно такого же матового оттенка и ноздреватой фактуры, как и пояс с серебряной пряжкой. Она оделась и стала искать подходящие туфли. Но их уже выудила с полки Вера. Глаз у стилиста был наметанный и безошибочно выхватывал из обилия вещей нужную. Это была пара легких туфель из перфорированной кожи «Vicini» на удобном низком каблуке.

— Простенько, но со вкусом, — констатировала Вера.

Когда они вышли, их уже ждал микроавтобус и около него сумрачно отирался бледный Юра. По-видимому, бурное веселье не прошло для него бесследно. Через минуту подошел веселый и, как всегда, жизнерадостный Семен. Они погрузились в машину, и телохранитель Федор, он же шофер, тронулся с места.

— Ну так как же тебе этот доктор показался? — продолжила начатый разговор Вера.

— Очаровательный человек. Думаю, его репутация заслуженна.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Ну… — Алена помялась, а потом решилась, все равно об этом станет известно: — Он пригласил меня на уик-энд на свою яхту.

— Ничего себе! — присвистнула Вера. — Вот так сразу? Ты его зацепила, подруга!

— Перестань, — шикнула Алена, — а то у наших мужчин уже ушки на макушке.

— Ну и пусть слушают. У них-то нет яхт, — отрезала практичная стилистка, — так что нет и шансов тебя туда пригласить.

Съемочный день прошел оживленно и немного бестолково. Они делали бесконечные дубли, чтобы добиться наиболее выразительных планов госпиталя и вещающей на его фоне Алены. Юра явно был не в ударе. Хотя запись беседы с посвежевшей мамашей и прелестной дочкой удалась, как и блиц-интервью с персоналом и пациентами. Алена с головой окунулась в свою, казалось бы, забытую журналистскую работу, и эта немного суетливая, но очень живая атмосфера ей даже нравилась. Вера крутилась рядом, то и дело подправляя Алене то выбившуюся из прически прядь волос, то смазавшийся макияж. Не очень удачным, с точки зрения Алены, получилось интервью с Кортни Шелл. Женщина была напряжена, отвечала на вопросы односложно, словно боялась сболтнуть лишнее. Но Алена все-таки ее разговорила, когда перешла в разговоре на то, что больше всего интересовало доктора Шелл. Она умела точно угадывать, о чем хочет поговорить человек, и на сей раз угадала. Кортни была кардиологом, и ее даже немного тяготила должность заместителя главного врача, потому что это была работа больше административная, а Антон Раушенбах от такого рода деятельности вообще шарахался, как черт от ладана. Ему это прощалось, а от доктора Шелл требовали. Вряд ли этот разговор войдет в общий сюжет, но что-то можно будет взять. Во всяком случае, Кортни выглядит во второй части беседы более живой и динамичной.

Увы, в этот день доктор Раушенбах был занят и появился только в конце съемок, усталый и нерасположенный к интервью. Они обменялись несколькими ничего не значащими фразами, и Алена уже шла к выходу из госпиталя вслед за своей группой, когда он, мгновение поколебавшись, ее окликнул:

— Алена! Подождите… Я… Простите, что сегодня сорвал вам интервью, просто на это у меня сил нет. Но я хочу вам предложить более мягкий вариант.

— Что вы имеете в виду? — Алена не смогла скрыть разочарования и того, как это разочарование сменилось надеждой. Расставаться с ним сию минуту, вот просто так, ей не хотелось.

— Я приглашаю вас пообедать. — Он бросил взгляд на часы: — О! Нет. Уже поужинать, если вы, конечно, не слишком устали.

— Я не против, — быстрее, чем ей хотелось, согласилась Алена. — Нужно только предупредить коллег. Они меня ждут.

— Отлично! — На его лице расцвела улыбка. — Ждите меня на стоянке, я быстро переоденусь и буду к вашим услугам. Я знаю один маленький, но очень уютный французский ресторан на набережной. Извините… Я не спросил, вы к французской кухне относитесь положительно?

— Даже очень. У нашего хозяина, Богородского, повар француз. Вчера мы имели несказанное удовольствие оценить его искусство.

— Жозеф? Ну, тягаться с ним сложно. Андрей его переманил у одной местной знаменитости, не буду называть имени, предложив такие деньги, от которых он не смог отказаться. А звезда осталась без повара. Они скуповаты, эти звезды, — засмеялся он.

Когда Алена сказала Вере, что она не поедет с ними на виллу и что ее пригласил на ужин доктор Раушенбах, та совершенно не удивилась и от души пожелала подруге приятно провести вечер.

Через несколько минут, когда микроавтобус со съемочной группой скрылся из виду, к стоянке легкой походкой уверенного в себе человека подошел Антон. На нем великолепно сидел светло-бежевый летний костюм «Armani», из озабоченного работой доктора он превратился в настоящего денди, носящего дорогую одежду с небрежностью и шиком. Он помахал Алене рукой и направился к темно-зеленому «ягуару». В машине было душновато, и он сразу же включил кондиционер. От его кожи и волос пахло какой-то неизвестной Алене экзотической туалетной водой — это был чудесный, слегка возбуждающий, но совершенно не навязчивый запах.

— Ну что? Наверное, вы уже здорово проголодались? — спросил он, заводя мотор. — Трудный был день?

— Не труднее, чем обычно. Правда, я немного отвыкла от такой работы. Я давно из журналистов переквалифицировалась в ведущие новостной программы. Но ничего, все вспомнила. По-моему, удалось. Но посмотрим материал, может быть, я и ошибаюсь…

— Уверен, что все вы сделаете в лучшем виде. Знаете, Алена, я мало вас знаю, но мне почему-то кажется, что вы настоящий профессионал. Кортни рассказала мне, как вам удалось ее раскрутить. Это о многом говорит. Она человек замкнутый. Настоящая вещь в себе.

— Вы мне льстите, Антон. Но все равно приятно это слышать.

До ресторана они ехали молча, словно почувствовав, что ничего незначащий обмен любезностями излишен. Но молчание это не было напряженным. Алена, пожалуй, впервые в жизни чувствовала себя легко и свободно, ей не нужно было ничего изображать рядом с этим человеком, и как же хорошо быть самой собой, такой, какая ты есть! Она была уверена, что пустое кокетство или надменная маска безразличия отпугнут доктора и он сразу же почувствует фальшь. Он был такой естественный, что становилось ясно — он и не думает играть в жизни никаких ролей. Он то, что есть, ни больше и не меньше.

Ресторанчик оказался небольшим, но очень уютным. В этот час тут было достаточно народу, но метрдотель сразу же заметил Антона и радостно приветствовал его:

— Доктор Раушенбах! Рад вас видеть. Ваш столик, как всегда, для вас. Мадам, — поклонился он, — прошу вас.

— Спасибо, Люк, — сказал доктор, усаживаясь за столик, накрытый скатертью в красно-белую клетку, после того, как Алена опустилась на мягкую подушку венского стула, обитую той же тканью.

Люк зажег свечу в стаканчике из красного стекла и подозвал сомелье и официанта.

— Что будем пить? — спросил Антон Алену.

— Понятия не имею, — откровенно пожала она плечами. — Я не большой специалист в выборе вина. — Она помолчала и добавила: — Да и в выборе блюд тоже. Положусь на ваш опыт и на советы специалистов.

— Тогда остановимся на каберне-совиньон и hors doeuvres. А потом отведаем жаркое из утки. Здесь его готовят просто восхитительно. «Канар а-ля руанез», здешний повар родом из Руана, а этот город славится именно своей знаменитой уткой.

Доктор сделал заказ, и им довольно быстро принесли изысканные закуски, сыр и вино. Сомелье наполнил бокалы и с достоинством удалился. И вино, и еда были восхитительными. Тихо и ненавязчиво играла музыка, какой-то старый шансон, и Алена убедилась в том, что доктор и в самом деле натура романтическая. Об этом говорил и его выбор ресторана, и спокойные, но восхищенные взгляды, которые он, отрываясь от вкуснейших блюд, бросал на нее. Какая-то пара танцевала в круге приглушенного света, и перед десертом Антон пригласил Алену присоединиться к ним. Они медленно двигались под знаменитую песню Пиаф «Жизнь в розовом свете», он осторожно обнимал ее за талию, ее руки лежали на его широких плечах и эти прикосновения, такие осторожные и деликатные, были ей куда приятнее, чем опытные касания ее прежних мужчин, слишком озабоченных либо техникой секса, либо самими собой. Алена призналась себе, что он невероятно сексуален, но странно, что это в нем скрыто, не выставлено напоказ.

На следующий день у него была намечена операция, и Антон отвез Алену на виллу. На прощание он поцеловал ей руку, задержавшись губами на запястье. От этого поцелуя голова у нее пошла кругом. В нем было смутное обещание, какая-то светлая надежда, и ей ужасно не хотелось расставаться с ним сейчас и идти в свою комнату, которая была осквернена, да, теперь она осознала это совершенно четко, именно осквернена присутствием Богородского. Но ведь они с Антоном друзья. Или нет? Просто выгодные друг другу партнеры? Она надеялась в глубине души, что Андрей сделает по крайней мере вид, что между ними прошлой ночью ничего не случилось, но она заблуждалась.

Ее встретил Федор, выполняющий здесь, по-видимому, все мыслимые и немыслимые поручения, и сказал, что Андрей Викторович просил, как только она приедет, пройти к нему. Он в библиотеке. Они довольно долго шли по многочисленным переходам, пока не оказались перед створчатой дверью. Из-под нее выбивался слабый свет. Здесь Алена еще не была, но вполне представляла себе это помещение, такое же роскошное, как и все остальные. И она не ошиблась. Библиотека оказалась просто грандиозной. Здесь были собраны такие сокровища, по сравнению с которыми меркла даже античная коллекция Богородского. Скорее всего, все эти книги он купил на каком-нибудь аукционе, где неведомые разорившиеся аристократы выставили на торги библиотеку, скрупулезно собранную на протяжении веков. Здесь были не только книги на русском, но и роскошные фолианты на английском, французском и немецком. Неужто Богородский знает все эти языки и читает эти книги? Вряд ли. Но скептицизм Алены был посрамлен. Андрей сидел в кожаном громадном кресле, и на коленях у него лежала книга в потертом, тисненном золотом переплете. Как Алена ни силилась, но не смогла идентифицировать издание, хотя отметила обилие миниатюр, когда он закрыл ее. У его ног, картинно вытянувшись, лежала собака, даже не пошевелившаяся при появлении Алены.

— Добрый вечер, дорогая. — Богородский поднялся и указал рукой на диван, рядом с которым стоял столик на колесиках, уставленный разнокалиберными бутылками. На его нижней полке стояли бокалы. — Что будешь пить?

— А мы разве перешли на «ты»? — спросила Алена и тут же почувствовала всю глупость своего вопроса. Он ее фразу игнорировал. Что же, прав по-своему.

— Как прошли съемки? — Богородский отогнал собаку, и она ушла, цокая когтями по наборному паркету.

— Хорошо. Но пить мне не хочется.

— Да брось! Пара бокалов вина, я думаю, это было каберне-совиньон, скорее всего, во французском ресторанчике в компании доктора, разве выпивка? Виски?

— Я ненавижу виски. Если уж ты настаиваешь, лучше я выпью все того же каберне.

— У меня оно лучше. — Он достал бокал и налил ей почти до краев, а себе плеснул в стакан бурбона. — Выпьем за начало съемок… И за нас. За нас с тобой.

— За нас? — она пригубила вина и взглянула на него.

Нет. Он вовсе не был пьян, но на лице его играла усмешка, которая Алене совершенно не понравилась.

— А почему это тебя удивляет? По-моему, мы с тобой просто отличная пара. Разве нет? Конечно, я немного опередил события, но мне показалось, что ты была совсем не против. Мы свободные люди, Алена. Взрослые люди. Стоит ли строить из себя недотрогу? О! Только не делай возмущенного лица, девочка. Кому, как не мне, известно все о… в общем, о своих служащих. А ты — моя служащая. Разве не так?

— Это так. Но я не ваша собственность, — слабо запротестовала она, понимая, что ситуация складывается весьма щекотливая.

— Может быть, может быть. — Богородский взял со стола трубку и начал ее набивать. — Но в моей власти сделать так, чтобы ты больше не работала на моем канале. Если, конечно, мы не поймем друг друга. Ты сейчас можешь встать и гордо удалиться, но я не думаю, что ты это сделаешь. Это не в твоих интересах. Сидеть! — прикрикнул он на нее, когда она встала, чтобы уйти, и у нее не было другого выхода, кроме как подчиниться.

Алена была потрясена до глубины души. Сейчас здесь, в чужой стране, она была полностью в его власти. Даже просто уехать она бы не смогла.

Богородский положил ей руку на колено:

— Ты думаешь, я насильник? Нет. Ошибаешься. Мне ни к чему применять силу. Все, что я хочу, я просто покупаю. Ты же согласилась на эту поездку. Неужели думала, что с моей стороны это просто дань твоему профессионализму? Глупенькая девочка. Таких, как ты, у меня на канале сотни. И каждая была бы просто счастлива поехать в Лос-Анджелес на любых условиях. Но… Считай, что ты — мой каприз. Я давно тебя заметил. И твой бойфренд Громов так аппетитно расписывал твои достоинства, что мне захотелось их отведать. Что ж, он был прав. Ты на самом деле себя не ценишь, лакомая штучка.

— Алексей говорил обо мне? — не поверила Алена.

— Еще как! Просто соловьем заливался, хвастун. Надо отдать ему должное, он действительно тобой гордится.

— Но как он посмел! Наши личные дела, интимные… обсуждать, рассказывать! Господи! Это просто невероятно.

— Почему же? Разве вы, женщины, не обсуждаете нас, мужиков? Не делитесь впечатлениями? Ни за что не поверю. Чем же мы хуже?

— Алексей знает, вернее, знал о твоих планах относительно меня? — спросила Алена и, как ей показалось, уже заранее знала ответ, но она ошибалась.

— Нет. Иначе он предпринял бы что-нибудь, чтобы не пустить тебя со мной. Скажи, ты по-прежнему хочешь быть с ним? Он же чудовищно ревнив. Или тебя это заводит?

— Нет. Меня не заводит ни его ревность, ни твой цинизм.

— Тогда я попробую угадать. — Богородский затянулся и в воздухе запахло вишневым табаком «Амфора». — Тебя пленил мой дорогой друг Раушенбах? Не так ли? По глазам вижу, что угадал. Этот старый ловелас ни одной юбки не пропустит. Неужели ты думаешь, что он не такой, как все мы?

— Думаю, что не такой.

— Возможно… Но не забывай, я и его купил. Дружба дружбой, а служба службой.

— Такого хирурга, как он, примет любой госпиталь, любая больница. У него мировое имя, Андрей, и он это отлично понимает. Не думаю, что им ты можешь так же вертеть, как мной. Но меня ты поставил в безвыходное положение. Пока. И все равно я надеюсь, что у тебя хватит совести не принуждать меня ни к чему…

— Надейся. — Он ухмыльнулся: — Уверен, ты еще сама меня об этом попросишь. В конце концов, вспомни, что судьба маленькой девочки в моих руках. Я могу просто не оплатить эту дорогостоящую операцию и реабилитационный период, который в моем, — сделал он ударение на слове «моем», — госпитале стоит огромных денег. Вот так.

— Но операция завтра! — воскликнула Алена.

— Я могу все отменить, — спокойно сказал он. — Дай-ка мне телефон, он у тебя, кажется, под задницей. Позвоню Антону, пока еще не поздно.

— Нет! Нет… — прошептала она, не веря собственным ушам. Его цинизм, его откровенное хамство ее убивали. Голова шла кругом. Она даже представить не могла ничего подобного.

— Хорошо, уговорила, — Богородский отбросил в сторону мобильник, — но обещай быть хорошей девочкой. А я обещаю, что буду вести себя с тобой, э… корректно. Как смогу.

— Обещаю, — обреченно кивнула она.

— И о своем докторе забудь. Он не для таких, как ты, а ты не для таких, как он. Ладно, можешь идти. Сегодня не буду тебя больше мучить, чтобы ты не подумала, что я какой-то там садист. Ты еще оценишь меня как мужчину, девочка, и, клянусь тебе, останешься довольна. Если правда то, что мне рассказывал Громов. Ты ведь любишь сильных мужчин? Иди и выспись хорошенько.

Алена вышла из библиотеки и долго бродила по лабиринту комнат и коридоров, пока не вышла через какой-то небольшой круглый зал на галерею. Ее никто не удосужился проводить, но она была этому только рада. Еще не хватало, чтобы его челядь увидела ее слезы, которые она не могла больше сдержать. Рядом с ней не было подруги, которая ей могла бы что-нибудь посоветовать, утешить, в конце концов. Как же ей не хватало Майи! Может быть, позвонить ей? Нет. Не стоит. Сама попала в эту глупую, пошлую ситуацию, самой и расхлебывать. Какую же подлую шутку сыграл с ней ее темперамент! И все это произошло потому, что Алена так давно не получала удовлетворения. Да, Алексей почти все время оставлял ее на пике возбуждения, она была голодна, голодна, как волчица, и бросилась на первую попавшуюся приманку. Что теперь делать? Богородский ее в покое не оставит. Хорошо еще, что виза всего на месяц. Но как этот месяц прожить?! И еще придется работать. Хотя работа, может быть, и кстати. Не останется времени на мучительные размышления. Но о докторе Раушенбахе ей придется забыть. Забыть? Как бы не так!

Она почти вбежала в свою комнату и принялась искать сумочку, с которой была в день их знакомства. Вот она. А вот и его визитная карточка. Алена уже почти решилась и стала набирать его номер, но тут вспомнила, что завтра у него ответственный день и что вряд ли стоит его беспокоить ночью. К тому же кто знает, как он отреагирует на ее звонок? Да, они прекрасно провели время, да, она ему явно нравится, но разве не сказал ей Богородский, что Антон отъявленный бабник? С другой стороны, почему она должна верить Андрею? Потому что он действительно много лет знает Раушенбаха? Но он заинтересован в том, чтобы между ней и доктором ничего не было. Богородский собственник, и если ему пришла в голову мысль сделать ее своей любовницей, пусть и ненадолго, то вряд ли он захочет с кем-то делиться.

Алена села перед вычурным зеркалом в резной раме и стала расчесывать волосы. Она пыталась успокоиться и начать мыслить здраво. Она попалась. Это ловушка. Но кто сказал, что из капкана есть только один способ выбраться — перегрызть себе лапу? Ни за что. Она пока сделает вид, что приняла «ухаживания» Богородского. Ухаживания! Она горько усмехнулась. Это самые настоящие домогательства, за которые, начни он так себя вести с любой американкой, его немедля отдали бы под суд. А у нее такой возможности нет. Ладно. Она все-таки поговорит с Антоном. Он кажется порядочным человеком и не может отнестись к ней равнодушно. Хотя они с Богородским повязаны общим делом. Пойдет ли он наперекор владельцу госпиталя, где работает? Большой вопрос. Алена почти успокоилась. И сказала себе самой знаменитую фразу: «Подумаю об этом завтра!» После чего медленно разделась, приняла ванну с ароматной пеной, смывая с себя пыль и мелкий песок, набившийся между пальцами ног, и легла спать. Как ни странно, заснула она почти мгновенно и спала без сновидений. А утром не испытала ни малейшего смущения, когда в дверях появилась невозмутимая горничная с кофе и свежими круассанами. Правда, говорить она с ней не стала. Девушка слишком обязана своему хозяину, и вообще, где гарантия, что он не оприходовал хорошенькую кореянку?

Человек предполагает, а Бог располагает. Именно это пришло Алене на ум, когда они со съемочной группой вернулись на виллу после тяжелого дня и узнали, что господин Богородский срочно отбыл на несколько дней в Вашингтон. Что там у него были за дела, никто даже предположить не мог, да особенно и не стремился. Все просто расслабились и решили провести время как можно плодотворнее. В том смысле, что отдохнуть на полную катушку.

Алена виделась с Антоном мельком, и он успел ей сообщить, что операция прошла нормально, сейчас девочка находится в специальном боксе, ей еще будут колоть препараты, понижающие иммунитет, чтобы не произошло отторжение донорского материала, поэтому навестить Катю пока не удастся. Юре удалось снять саму операцию, это был поистине захватывающий процесс, потрясающие кадры. Но Алена там не присутствовала. Оператору позволили съемку только по настоятельной просьбе Богородского. Ему-то здесь ни в чем отказать не могли.

Антон напомнил Алене об их планах на выходные, и она не решилась поговорить с ним о своих проблемах, решив, раз уж так сложилось и Андрея не будет в эти дни, что разговор можно перенести. Она не собиралась отказываться от прогулки на яхте доктора Раушенбаха ни в коем случае. Тем более что случай ей благоволил. Она даже рассматривала его как добрый знак и заметно повеселела. Единственный момент стоило предусмотреть: обслуге знать, где она будет, не обязательно, а вот коллег стоит предупредить. Особенно любящую потрепаться Веру. Но тогда придется ей все рассказать. Этого не хотелось. Но другого выхода не было.

Они отправились пробежаться по магазинам на Беверли Хиллз, с удовольствием облачившись в простые голубые джинсы, непритязательные топики и плетеные сандалии. Такой вид не привлекал к ним внимания, и они с удовольствием растворились в пестрой толпе таких бодрых и очень здоровых на вид, спортивных, подтянутых, белозубых американцев. Вера и Алена гуляли, заходили в магазины, сидели в открытых кафе, пили легкие коктейли, а машина с вездесущим Федором следовала за ними по пятам. Это оказалось даже удобно, потому что было куда свалить сумки и пакеты, чтобы чувствовать себя, как выразилась Вера, «белыми людьми». Они сидели в очередном баре и потягивали «кюрасо», когда Алена решилась:

— Слушай, Верочка, я хочу тебя попросить об одном одолжении.

— А что такое? — навострила ушки Вера.

— Пожалуйста, не говори никому, что я собираюсь в субботу отчалить с Раушенбахом на его яхте.

— Да ради бога! Но что тут такого? — не поняла она скрытности Алены.

— Дело в том, — замялась Алена, — не знаю, как сказать…

— Да говори как есть! Свои же люди! — Глаза у Веры загорелись в предчувствии каких-нибудь пикантных подробностей, и она их получила.

— Богородский меня достал, — резко сказала Алена. — Я имела глупость позволить ему в ту ночь, ну, помнишь, когда была эта идиотская вечеринка и когда все надрались. Он пришел в мою комнату и… скажем так, застал меня врасплох.

— О! Вы трахнулись? — без обиняков спросила Вера.

— Да. Так получилось. Он меня почти изнасиловал. А я, дура, так попалась…

— Понятно, подруга. Ты, наверное, никакого удовольствия за все время, что была с Громовым, не получала. — Вера поразила Алену своей проницательностью.

— Почему ты так думаешь? — растерянно спросила она.

— Да все очень просто. У тебя глаза голодные, моя дорогая. Печально, но факт. Голодные и грустные. Так не выглядят довольные своей интимной жизнью женщины, счастливые женщины. Признавайся, ты ведь не относишь себя к счастливицам?

— Нет. Не отношу, — честно признала Алена. — Но мне безумно стыдно, что это так заметно. Вот они на меня и кидаются.

— Стыдиться нечего. Ты — молодая, красивая, здоровая женщина. Кидаются на таких как ты, в любом случае. А то, что у тебя проблемы, виновата не ты, а твой прекрасный Алексей. Вот так. А теперь ты снова на такого же подонка натолкнулась. Он от тебя чего требует? Чтобы ты стала его рабыней? Да пошел он к черту! Я тебе советую все рассказать Антону. Мне кажется, он очень приличный человек. Он тебя поймет. И, может быть, поможет. Кстати, я не думаю, что у него из-за этого будут проблемы с Богородским. Раушенбах — курица, несущая золотые яйца. С ним невыгодно разрывать отношения. Подумай над этим на досуге.

— А ведь ты права! — воскликнула Алена. — Как это я сама сразу об этом не подумала. И знаешь, я на вечеринке случайно услышала разговор Богородского с его партнерами. Они как раз говорили, что имя Раушенбаха для них отличная реклама!

— Вот именно, — сказала Вера. — Тебе, моя дорогая, нужно быть более рассудительной, а ты вся во власти эмоций. Я не говорю, что ты женщина глупая, но, уж извини меня, ты слишком творческая натура. Что-то забываешь, что-то упускаешь из виду, а потом, естественно, не умея анализировать полученную информацию, делаешь не те выводы. Иногда это просто опасно, Алена.

— Да, ты права. А они еще говорили, что наши женщины совсем не прагматичны.

— Ко мне это не относится, — отрезала Вера. — Если я не буду думать, меня мигом сожрут. Стилистов много, и желающих оказаться на моем месте хватает. Так что приходится вертеться. И думать.

Они еще немного посидели, допили свои напитки и вышли, окликнув охранника и водителя Федора. Приехав на виллу, еще долго отдавались одному из самых любимых женских занятий — примерке купленных вещей, и Алена постаралась выбросить из головы все дурные мысли. Она боялась думать о предстоящей прогулке с доктором и, чтобы не сглазить, не рисовала в воображении никаких романтических картин, правда, ей это удавалось с трудом. Перед глазами все время возникали его подтянутая высокая фигура и аристократическое лицо, озаренное чудесной улыбкой.

Рано утром Алена вызвала такси и, пока никто не хватился и не спросил ее, куда это она собралась ни свет, ни заря, выскочила из дома, пробежавшись до дороги, где ее ждала машина. Она взяла с собой только самое необходимое, рассудив, что ей вряд ли понадобится излишняя смена туалетов, но все-таки кинула в сумку крошечное вечернее мини-платье от «Prada», представляющее собой нечто сильно напоминающее комбинацию глубокого черного цвета, чуть бархатистую на ощупь и отделанную серебристыми пайетками по глубокому вырезу. Это платье она еще ни разу не надевала и, положа руку на сердце, даже не знала, зачем купила. Слишком уж оно было вызывающим и вряд ли пригодным для какой-нибудь презентации или корпоративной вечеринки. О походе в таком виде в ресторан или ночной клуб и речи быть не могло. Иначе у Алены были бы серьезные неприятности, которые не замедлили бы последовать от незнакомцев, желающих провести с ней время. Может быть, оно и сейчас не понадобится, но, с другой стороны, почему бы не надеть его вечером, когда они останутся одни…

Яхта модели «Blue water 563», принадлежащая Антону Раушенбаху, была довольно низким двухпалубным судном. На его борту красовалась надпись «Сирена» и была нарисована очаровательная женская головка. Антон вышел из рулевой рубки, расположенной наверху, легко спустился по сходням и буквально подлетел к Алене, только что вышедшей из такси, остановившегося на пирсе. Все ее сомнения и опасения померкли, когда она увидела его радостное лицо. Он не скрывал превосходного настроения и, видимо, в отличие от нее, полностью отдался на волю радужных предвкушений, вовсе не боясь, что им что-то может помешать. Алена подивилась в который раз его способности, как говорят психологи, «позитивно мыслить». Ей до него было далеко. Она всегда безумно боялась мечтать, наученная горьким опытом, когда все ее мечты разбивались о суровую действительность. Она, как правило, готовилась к худшему, чтобы избежать страшных разочарований, хотя Майя всегда упрекала ее в этом. Она говорила, что не стоит ни особенно мечтать, ни рисовать себе страшных картин, потому что в первом случае можно не получить желаемого, а во втором запрограммировать себя на что-то плохое. И в любом случае расстроиться. Но придерживаться спокойной нейтральности у Алены не получалось, не позволяла ее темпераментная натура и слишком уж богатое воображение.

На сей раз действительность превзошла все ожидания. Перед ней был сильный, открытый, красивый и явно влюбленный и не скрывающий этого мужчина, и она не испытывала и тени смущения. Все шло как надо. Все было прекрасно. Антон подхватил ее сумку, и они поднялись на яхту. Иллюминаторы двух кают, на юте и в средней части судна, были зашторены, а рубка и верхняя палуба погружены в легкий серебристый утренний туман.

— Погода портится? — спросила с опаской Алена.

— Узнаю москвичку! — засмеялся он. — Эти ваши вечные опасения, что солнце скроется, а муравейник закроется… Нет, Алена, просто еще очень рано. Но погода будет просто отличная. Я обещаю. Ты не завтракала?

— Нет, конечно. Я еле проснулась. Такая рань не для меня. Я вообще-то сова.

— Тогда пройдем на камбуз, я тебя ждал и приготовил вот только что крепкий кофе и гренки с сыром. Чувствуешь аромат?

— Еще бы! Мне уже даже есть захотелось. Наверное, это морской воздух так действует.

— Да, и способствует здоровому образу жизни. Здесь даже курить не хочется, хотя и можно. Это вечная проблема в Лос-Анджелесе. Тут все помешались на запрете курения, мне иногда это страшно мешает. Работа у меня, как ты понимаешь, нервная. Кому, как не врачам, знать о вреде курения, но почему-то мы почти все курим. А ты?

— Иногда. Под настроение. Но здесь и в самом деле не хочется.

— Пойдем, я сначала покажу тебе твою каюту, а потом — кофе.

Они прошли через кормовую каюту, небольшую, но очень уютную, и Антон показал ей кают-компанию, обставленную шкафами из светлого дерева, с выложенным отбеленными досками полом, покрытым индейским ковром ручной работы. Были там и мягкие удобные диваны с пестрыми этническими подушками, и круглый небольшой стол. На полках шкафов вперемежку лежали книги, какие-то немыслимые раковины, морские старинные приборы, сверкающие начищенной медью, назначения которых Алена не знала.

Позавтракав, она пошла переодеться в купальник, чтобы позагорать на верхней палубе. Яхта уже отчалила от пирса и устремилась по синей глади к розовеющему горизонту. Туман уже рассеялся, и солнце обрушилось на палубу внезапно, но так яростно, что даже легкий ветерок не остужал его горячих лучей. Это было великолепно. Вот так, растянувшись, лежать в шезлонге и отдаваться солнцу, океану, наполненному запахом йода воздуху и… грезам. «Можно! — сказала себе Алена. — Здесь можно все!»

— Смотри не обгори, — услышала она голос Антона.

Он стоял, склонившись над ней, и держал в руке флакончик с маслом для загара.

— Ой! Я и забыла!

— Ты позволишь намазать тебе спину?

— Конечно. Даже попрошу об этом.

Она встала, он разложил кресло так, чтобы можно было лечь, и Алена опустилась на это пружинящее ложе, распустив на спине бретельки от лифчика. Ее обнаженная кожа вдруг покрылась мурашками в предвкушении его прикосновений.

— Замерзла? — тихо сказал он, положив ладони на ее плечи.

— Нет… просто…

— Ничего не говори, просто наслаждайся. Он нанес пахнущее миндалем масло на ее спину и принялся его втирать нежными круговыми движениями. От его рук, как показалось Алене, исходили поистине волшебные флюиды. Каждая ее клеточка вибрировала, а он гладил ее плечи, постепенно спускаясь все ниже, пока не дошел до плавного изгиба ее талии. Его руки немного задержались, будто в раздумье, но она вся подалась к нему, и его пальцы скользнули под бикини, слегка приспустив узкую полоску трусиков, обнажая ее непокрытые загаром ягодицы.

— Ты здесь такая светлая… Не хочешь, чтобы загар был везде ровным? — прошептал он. В его голосе почувствовалось мимолетное смущение и сдерживаемая страсть.

Она только чуть слышно простонала в ответ. Антон расценил это так, как она и хотела. Он осторожно спустил ее купальник, нанес масло на упругие ягодицы, на ноги, массируя их. А потом, когда напряжение стало почти невыносимым, он принялся дразнить кончиками пальцев шелковистые завитки на ее лобке. Она извивалась и стонала все громче. Он просунул руку ей под живот и притянул ее к себе, давая больше пространства. Его пальцы переместились ниже и обнаружили скользкое блаженство. Алена буквально истекала чувственным соком, как перезревший экзотический плод.

— Я хочу тебя ласкать так, чтобы ты забыла все на свете, ты так прекрасна… — прошептал он, касаясь губами ее шеи, отводя в сторону спутавшиеся волосы. Она откинула назад голову и повернулась к нему лицом. Антон провел губами по ее дрожащим губам, словно вкушая их аромат, их сладость. И когда створки ее губ приоткрылись и впустили его нетерпеливый язык, он скользнул пальцем глубоко внутрь ее. Это вторжение заставило ее вскрикнуть, а все ее мышцы напряглись. Он дал волю чувствам, в которых сливались воедино внимание к ней, страсть, несказанная радость от того, что он доставляет ей такое наслаждение. Антон почти благоговейно прикасался к ее набухшим соскам, а она, отбросив стыдливость и все остальные чувства, отдалась страсти. Он настойчиво подводил ее к самому пику наслаждения, продлевая ее сладкие муки, и с началом первых спазмов резко погрузил палец внутрь ее тела, почувствовав, как его захватывают ритмично сжимающиеся тиски. Он держал ее в своих объятиях, пока не спали эти пульсирующие волны. На глазах ее выступили слезы восторга и благодарности.

— А ты? — спросила она дрогнувшим голосом.

— У нас впереди еще так много времени, дорогая. Ты — потрясающая женщина. Я не удивлюсь, если и наш друг Богородский это заметил.

— Что? — Она резко села на разложенном шезлонге и нашарила рукой лежавшие рядом трусики.

— Что с тобой? — вскинул он брови. — Почему ты так среагировала на мои слова? Что-то не так? Я имел в виду, что не заметить такую женщину и не увлечься ею просто невозможно. А…

— Ты… прости. Я поняла.

— Алена, — посмотрел он ей в глаза, — у тебя возникли какие-то проблемы?

— Да. Но я тебе не хотела говорить об этом сейчас. Зачем портить отдых?

— Но если ты все будешь держать в себе и не будешь со мной откровенна, то отдых уж точно будет испорчен. В чем дело?

— Пожалуйста, принеси что-нибудь выпить. — Она облизнула сухие губы.

Он ушел, и она перевела дыхание, быстро натянув купальник и пригладив волосы. Надо ему сказать все. Теперь или никогда. «Теперь», — решилась Алена. Он вернулся с двумя бокалами мартини, в которых плескались маленькие оливки.

— Это подойдет?

— Вполне.

Он уселся прямо на палубу, скрестив босые ноги в обрезанных до колена джинсах. Она невольно обратила внимание на его узкие, изящные ступни и рельефные мускулистые икры. На его обнаженном до пояса теле перекатывались мышцы, но не перекачанные, в нем все было в меру, все гармонично. Он откинул со лба влажную прядь волос.

— Ну, я тебя слушаю. Внимательно. Ты знаешь, от врача, как от священника, ничего не скрывают.

— Ты еще адвоката вспомни, — улыбнулась она.

— Ну, считай, что я — твой адвокат. Защитник, значит.

— Дело в том, что у меня возникли… непростые отношения с Андреем.

— Понятно, — нахмурился Антон, — ты была с ним…

— Нет! Это не то, что ты думаешь! — Она поняла, что лучше слукавить. — Просто он поставил меня в сложное положение, пользуясь своей властью. Ты же знаешь, он — владелец нашего телевизионного канала. А потом… Я бы все поняла. Но он пригрозил, что если я увлекусь тобой, то он отложит операцию Кати, просто не даст на нее денег. И я промолчала. Я хотела сразу же позвонить тебе. Это было в тот вечер, когда мы ужинали во французском ресторане.

— Ну и дела! — присвистнул он. — Я, конечно, знаю, что он за человек, но такое… Что же ты делаешь с мужчинами, Алена? Ладно, не обижайся. — Он погладил ее по руке. — Знаешь, ты мне зря не позвонила. Мы могли бы решить твою проблему раз и навсегда.

— Но как?!

— Неужели же ты думаешь, что все зависело только от него? И что я не помог бы девочке, если бы он отказал в деньгах? Господи! Бред какой-то! Он поймал тебя. Аленушка, дорогая, я вовсе не завишу от Богородского так, как ты могла подумать. Да, мы пока партнеры. Но это только пока он не сделал ничего дурного. Но теперь… Я даже не знаю, как дальше с ним работать? Нет, не думай, ему и в голову не придет меня уволить. Но мне самому будет неприятно. Хотя я так привык к нашему госпиталю, ко всему персоналу. Там работают отличные ребята, настоящие профессионалы. А я консерватор. Трудно привыкаю к месту и трудно его меняю. Ты не представляешь, сколько душевных сил мне стоило перебраться в Штаты! Меня ведь приглашали не раз и не два. А я все не мог сдвинуться с места. Меня и теперь зовут, самые разные больницы меня приглашают и здесь, и в Европе. Так что без работы я в любом случае не останусь. Но, но, но…

— Прости, Антон, я не должна была тебя этим загружать. Получается, приехала какая-то незначительная московская звездочка, простая журналистка, никто, по здешним меркам, и вот уже пошли какие-то волны по устоявшейся поверхности. Зачем это тебе? И… зачем мне?

Он ничего не ответил. Просто поставил на палубу свой бокал, взял у нее ее недопитый мартини, поставил рядом, а потом нежно коснулся ее губ, глядя ей в глаза.

— Ты ничего обо мне не знаешь, — прошептала она.

— А что такого я должен знать? Алена, я знаю только одно, что влюбился в тебя, как мальчишка, как только увидел. Ты пришла такая серьезная, такая деловая! А потом я увидел, как ты озабочена малышкой, как сочувствуешь всем этим больным, как внимательна и тактична, как понравилась нашим медсестрам, которые тоже влюбились в тебя с первого взгляда. Ты никогда не замечала, как воздействуешь на людей? Тебя хочется любить и быть абсолютно уверенным, что ты достойна любви больше, чем кто бы то ни было. Неужели ты этого не понимаешь? Для этого вовсе не надо изучать твою биографию. Я что, ФСБ? Стану интересоваться «порочащими тебя связями»? Да мне на все наплевать. Ты здесь. Со мной. И мне больше ничего не нужно.

— Но что же мне делать? Как вернуться на виллу?

— А кто тебе сказал, что это необходимо?

— А как же наш фильм? Как же съемочная группа, они будут меня ждать, они же получили эту работу и хотят, чтобы она была оплачена.

— Эта работа нужна Богородскому. Ты что, не поняла, что это просто не слишком дорогой рекламный ролик? Он умеет считать деньги. И вряд ли откажется от своей затеи. Даже ради тебя, ради того, чтобы иметь удовольствие устроить тебе гадость. Нет. Он этого не сделает. И потом… У тебя есть я! Все, — сказал Антон, — хватит об этом! Надо подумать об обеде. Ты умеешь готовить, я надеюсь? — спросил он нарочито строгим голосом.

— Еще как, господин капитан! А что у нас есть?

— Пойдем, я тебе покажу все необходимое. Конечно, с моей стороны просто безобразие заставлять тебя возиться с рыбой, но мне принесли отличного тунца.

— А пряности у тебя есть? — спросила Алена. — А белое вино?

— Все, все есть. Я просто отлично подготовился. Так что буду тебя испытывать на роль кока. Если выдержишь испытание — работой ты обеспечена! А что? Бросишь к чертовой матери свое телевидение, а я свой госпиталь и будем бродить по морям, по волнам.

— Ты это серьезно? — состроила удрученную гримаску Алена.

— Более чем!

— Перспектива заманчивая, доктор Раушенбах, но боюсь, что вы вряд ли оставите своих любимых пациентов ради жизни морского бродяги.

— А ты? Что ты готова бросить? — спросил он уже серьезно.

Ей хотелось ответить: «Все! Абсолютно все!» — но она промолчала и направилась вслед за ним постигать премудрости готовки в открытом море. Стоит ли говорить, что обед удался на славу и ко всем прочим талантам Алены прибавился кулинарный? На этот раз она просто превзошла себя и подумала: как же это прекрасно — готовить еду для мужчины, когда в него влюблена. Это добавляет особой пряности, особого вкуса любому блюду, но оценить всю тонкость такого подхода способен только очень чувствительный, да что там, чувственный человек. К ее немалому восхищению прибавилось еще одно — Антон был гурманом, гурманом во всем. Он наслаждался вкусом жизни во всех ее проявлениях, будь то женщина, которую он любил, или еда, ею приготовленная, или океан и звездное небо, принадлежащие в эти часы только им одним.

Когда совсем стемнело и поверхность воды приобрела оттенок глянцевого кобальта, пересеченного лунной дорожкой, они искупались в теплом, дышащем свободой и покоем океане. Это было и страшно, и восхитительно. Их разгоряченные тела касались, обвивали друг друга, расставались, чтобы снова испытать восторг замедленных водой прикосновений.

Позже они сидели, завернувшись в пушистые полотенца, на диване в кают-компании, пили «Шардонне» и болтали обо всем и ни о чем, отдаляя момент наивысшей близости, сознательно подвергая друг друга испытанию.

А потом он откинул влажную ткань, обвивающую его чресла, и приблизился к ней. Она обняла его и потянулась к нему, жадно раскрыв рот, и припала к его бедрам горящим от возбуждения лицом. В считанные секунды его плоть восстала. Алена втянула ее в себя, и она окончательно отвердела. Тогда она пробежалась по всей длине его фаллоса языком, ощущая вздувшиеся вены. Алена ласкала его ртом медленно, с наслаждением, испытывая едва ли не больший восторг, чем ее партнер. То, что чувствовали ее язык и губы, передавалось груди и лону. Она постанывала, на мгновение выпускала фаллос изо рта, щекотала его языком и снова проглатывала трепещущую плоть. Антон гладил ее по волосам, отодвигая от лица густые пряди, чтобы смотреть, как она жаждет доставить ему небывалое наслаждение и испытывает его сама, и они оба изнемогали от желания. Она добавляла к губам и языку ритмические движения рукой, чтобы выжать из него все до последней капельки. Но он нежно отстранил ее, склонился к ее лону и коснулся губами маленького напряженного бутона плоти.

— Я безумно хочу тебя… — прошептал он охрипшим голосом.

Он обрушился на нее, и в ту же минуту ей так сильно захотелось быть взятой, как ему захотелось ее взять. Она сама раздвинула свое лоно, помогая ему погрузиться в нее как можно глубже. Он двигался медленно, но с каждым движением, прислушиваясь к ней, ускорял ритм.

— Еще! Еще! — стонала она. Каждый мускул ее гибкого тела старался помочь ему поскорее испытать последний трепет. Но Антон хотел, чтобы первой сдалась она, жадно вслушиваясь в ее хриплые крики, вдыхая ее аромат, смешанный с запахом морской соли. А она билась под ним, царапала спину и кричала, кричала, кричала… Наконец не выдержал и он. С его губ сорвался гортанный звук, и он, обессиленный, упал на нее, а она вытянулась, успокоенная, едва ощущая свое тело.

— Боже мой! — прошептала она. — Это невозможно.

— Это просто какое-то безумие… — согласился он. — Но мне сейчас ужасно хочется курить. Ты не возражаешь?

— Ничуть. И мне дай сигарету. Это тот самый момент, когда я не могу отказать себе в запретном удовольствии, тем более что мы с тобой нарушили все запреты.

— О каких запретах ты говоришь? Ты такая пуританка? Что-то я за тобой этого не заметил. — Он глубоко затянулся и посмотрел на нее с этой своей обворожительной улыбкой, от которой у нее замирало сердце. — Или ты имеешь в виду запрет со стороны нашего так называемого друга?

— Ну вот… — расстроилась она. Уж о Богородском-то вспоминать в эту сказочную ночь не было необходимости.

— Алена, — между тем серьезно сказал Антон, и его улыбка погасла, — мне совсем не нравится вся эта ситуация. Чем тебе это может грозить?

— В лучшем случае увольнением. Но я уж как-нибудь переживу. Его канал не единственный. Но нужно еще без потерь вернуться домой. — Она погрустнела. Волшебный сон грозил кончиться, а ей так не хотелось просыпаться!

— Вот что, — решительно загасил он сигарету в пепельнице из массивного хрусталя, — когда мы придем обратно, я заберу тебя к себе. А с ним поговорю по душам.

— Ты живешь один? — спросила она, все еще не веря в такой поворот событий. У мужчины, подобного Антону Раушенбаху, не могло не быть женщины. А если и была… Он что, с ней расстался? Ну да, конечно, ей даже показали эту женщину.

— Один. С недавних пор. У меня была подруга, но мы с ней расстались три месяца назад. Надеюсь, она не создаст нам проблем, — сказал он, но в его голосе послышалась легкая неуверенность.

— Я тоже не хочу создавать тебе проблем, — пробормотала Алена. — Лучше уж мне вернуться на виллу.

— Нет! — он порывисто обнял ее: — Я не могу даже представить, что ты останешься там одна в полной его власти. Нет!

— Я там не одна. Там живут мои коллеги, что я им скажу?

— Все как есть. Кто-нибудь из них знает, что Андрей тебя домогался? Или ты никому не сказала?

— Почему? Сказала. Нашему стилисту Верочке. Я просила ее никому не говорить, что отправилась на свидание с тобой.

— Значит, ты решила все сделать втайне? А потом как ни в чем не бывало вернуться к нему? Алена, посмотри на меня. Скажи, я для тебя просто приключение? Конечно, я понимаю, Андрей привлекателен, богат, от него зависит слишком многое в твоей жизни…

— О чем ты говоришь? — прервала она его. — Ты думаешь, что я такая… такая…

— Нет, прости, я так не думаю. Просто мысль о том, что ты к нему вернешься, для меня непереносима. Уже… Я и сам не знал, до какой степени увлекусь тобой. А сейчас… Мне уже кажется, что это не просто увлечение. Алена, ты — женщина, которая мне нужна.

— Не будем сейчас об этом говорить. Слишком рано. Антон, это просто страсть. — Она вздохнула в надежде, что он станет ее переубеждать, но он промолчал, а потом вернулся к другой теме:

— Так ты согласна пожить у меня все то время, пока не кончится твоя виза?

— Это было бы замечательно, но я даже не знаю, как это сделать.

— Думаю, пока он не вернулся, нужно просто съездить, забрать твои вещи и перевезти их ко мне. О! Тебе понравится мой дом, хотя он далеко не такой роскошный, как вилла Богородского.

— Честно говоря, мне на этой вилле не слишком-то уютно. И не только от того, что там он. Она слишком большая, слишком роскошная. Просто дворец-музей какой-то, а не место, где живут люди.

— Ну что, договорились? — спросил он с надеждой на положительный ответ.

— Хорошо, — сказала она, — попробуем.

— Отлично! — обрадовался он и тут же добавил без перехода: — Ты любишь дыню? У меня просто роскошный экземпляр в холодильнике! То, что нужно!

Дыня и впрямь была превосходной, как все в этом эдеме. Соблазнительный, источающий пряный, чуть мускусный аромат плод, тающий во рту. И сама Алена таяла, перестав ощущать и пространство, и время.

Когда они вернулись на стоянку и оставили там «Сирену», Антон настоял, чтобы они сразу же отправились к нему.

— Я сам съезжу за твоими вещами, тебе не стоит возвращаться, — сказал он. — Ты просто позвони своей Вере, пусть соберет все, что нужно. Надеюсь, она не будет возражать?

— А вдруг он уже вернулся?

— Ну, тогда нам предстоит серьезный разговор. В конце концов, чем быстрее, тем лучше.

Это был старый рыбацкий дом, пристроенный к отвесной скале, и ничего более романтического Алене до сей поры видеть не приходилась. Она проезжала не раз мимо роскошных вилл в Малибу, мимо суперсовременных домов пригородов Лос-Анджелеса, потрясающих воображение всевозможными формами и техническими новинками. Все это оставляло ее равнодушной, словно она рассматривала фотографии в глянцевом журнале, посвященном архитектуре и декору. Но этот небольшой дом в зарослях цветущей бугенвиллеи ей понравился с первого взгляда. Антон сказал, что ему хотелось сохранить атмосферу, которая царила в этом месте, но при этом пришлось ремонтировать крышу, водопровод, канализацию, немного расширить окна. Дизайнер посоветовал использовать краску и фактурную штукатурку, чтобы подчеркнуть очарование и простоту этого жилища. И они действительно стали украшением. Одну из стен в доме образовала настоящая скала, и это было невероятно оригинально. Большая часть дома была выкрашена в белый цвет, и здесь, в отличие от Москвы, где одно время всех сразило повальное увлечение белым, будто бы тусклого неба и снега мало, он выглядел свежим и сияющим. Стены в кухне были покрыты штукатуркой зеленого цвета и разных оттенков охры, здесь даже сохранилась каменная раковина, которой было немало лет. Во всем доме было обилие живых цветов и вещей, определить временную и территориальную принадлежность которых было затруднительно. Но все вместе, с разнообразной, но гармонирующей друг с другом мебелью, они создавали органичный ансамбль и неповторимую атмосферу, в которой повсюду ощущался характер хозяина — легкий, жизнерадостный, артистичный. Чтобы рассмотреть здесь все, не хватило бы и целого дня, а Алена чувствовала приятную усталость и более всего на свете хотела бы сейчас очутиться в кровати. Антон тоже устал и потому решил отложить визит на виллу Богородского, тем более что завтра ему предстоял самый обычный, рутинный трудовой день. Хотя представить, что доктор Раушенбах с равнодушным видом совершает ежедневный обход и строго говорит что-то персоналу, было невозможно.

Он проводил ее в гостевую комнату, где она без сил, едва раздевшись, повалилась на покрытую ярким покрывалом кровать и закрыла глаза, не имея ни малейшего понятия, что будет делать завтра, первый раз в жизни спокойно положившись на мужчину. Он решит ее проблемы. Вот и все. Так просто и ясно было у нее на душе.

Он ушел ранним утром, оставив ей записку, что вернется вечером уже с ее вещами, потому что сам позвонил Вере и обо всем договорился.

Алена набросила его халат на голое тело и босиком спустилась на кухню. Приготовила себе кофе, отыскала в холодильнике сыр «бри» и подумала, как хороша жизнь. Был уже полдень, а она все наслаждалась бездельем, лежа в шезлонге в маленьком саду, заросшем какими-то яркими тропическими цветами. Мобильник молчал. И это тоже было замечательно. Но ее уединение прервало появление Веры. Подруга явилась стремительная, как вихрь, в развевающемся ярко-сиреневом платье, размахивая новенькой сумочкой «Louis Vuitton», за которую отдала львиную долю своего гонорара.

— Ну, подруга! Ты нас всех просто потрясла! Ребята до сих пор опомниться не могут! Смелый поступок, ничего не скажешь, — выпалила она без предисловий и приветствий, так была взволнована.

— Хочешь мартини? — лениво поднимаясь с места, спросила Алена.

— Хочу. Хотя так рано пить не слишком-то правильно.

— А когда мы с тобой отличались правильностью?

— Я — никогда, — с гордостью ответила Вера. — А вот ты меня удивляешь. Прежде за тобой не водилось необдуманных поступков.

— Ты считаешь, что я поступила необдуманно? — спросила Алена, возвращаясь с бокалом и пристально глядя на Веру, устроившуюся в старом плетеном кресле.

— Конечно. — Вера взяла бокал и тут же сделала добрый глоток. — Сегодня возвращается шеф, и я так поняла, что ему уже доложили о твоей капитуляции. Ты вообще-то представляешь себе последствия? Нет? Так я тебе скажу. Все делается очень быстро. Сегодня утром я узнала от Семена, что тебя уволили с телевидения. Этому гаду, Богородскому, было известно, что ты отправилась в свое сказочное путешествие в тот же день. Знаешь, что Федор был приставлен за нами следить? Нет? Так вот, теперь знаешь.

— А мне наплевать, — заявила Алена и сама поразилась своему безразличию к собственной карьере.

— Ты что, думаешь, все вот так просто решится? И ты… Алена! Ты что же, так наивна, что полагаешь, что этот замечательный, да, да, не спорю, просто замечательный доктор оставит тебя у себя с дальним прицелом?

— Не знаю. И знать не хочу. Просто я поняла одно — не желаю больше быть ничьей игрушкой.

— Но…

— Вера, знаешь, давай не будем гадать, что будет дальше. В конце концов, это еще не конец света.

— Ладно, но вот кончится у тебя виза, и все. Ваш роман с доктором закончится? Ведь вся твоя жизнь, все друзья, родные, знакомые, коллеги — все они там, в Москве. Неужели же это больше для тебя ничего не значит? Хотя, Алена, не слушай меня. Я тебе просто завидую. Я, наверное, всю свою жизнь жду чего-нибудь подобного, вот такого красивого романа, пусть он и продлился бы всего лишь пару недель или даже дней. Чтобы было потом что вспомнить, чтобы понять, что жизнь может быть прекрасна.

— Не знаю. Возможно, это даже тяжелее. Иметь все, и все потерять. Может быть, спокойная, размеренная жизнь, лишенная и очень хорошего, и очень плохого, пусть неяркая, пусть даже серая, лучше, чем это? Не знаю. Но сейчас я просто не в состоянии думать ни о чем другом, ни о ком другом, кроме Антона. Словно других мужчин вовсе не было в моей жизни.

— Ты была так влюблена в Алексея, я же помню. Мы с тобой потом мало общались, но начало ваших отношений я хорошо помню. Это был взрыв! Или мне это только казалось? Ты можешь сравнить те твои чувства с теперешними?

— Нет. Не могу. Мне никогда не было с Лешей спокойно, я никогда не была в нем уверена, не могла на него положиться, а сейчас я чувствую, этот мужчина — мой.

— Ну ладно… Кстати, Богородский велел переписать заново твой репортаж, он это Семену передал по телефону. Семен просто в шоке, ничего не понимает. Знаешь, мне кажется, он тебе жизни нормальной не даст, он очень, как я слышала, мстительный. Вот своей бывшей жене, знаешь ее? Жанна, модель. Тупая, как курица, но ума у нее хватило с ним не спорить, когда он ее выгнал, и не требовать лишнего. Смирилась. И за свое смирение была очень даже неплохо вознаграждена. А вот тебе другая история. Была у него в любовницах одна наша знакомая ведущая с музыкального канала, ты ее знаешь, Таточка Спесивцева. Так вот он ее продвигал вовсю, квартиру ей купил, по всему миру катал. Но Таточка девочка ветреная. Увлеклась каким-то мачо и изменила господину Богородскому. А он про это узнал. И где теперь Таточка? Квартира-то у нее осталась, обратно не отобрал, не стал мелочиться, а вот карьере ее наступил полный и окончательный триндец.

— Да? Я ее давно нигде не встречала, — нахмурила лоб Алена. — А где она? Что с ней?

— Ужас! Никто не хочет связываться с Богородским, и девочку нигде на работу не берут. Журналистика для нее теперь — запретная зона. Везде. Ну разве что напечатают рецензию на какой-нибудь альбом типа «калинка-малинка» в многотиражке «Округа» или «Даниловский вестник». И все. А ведь так хорошо начинала! И черт дернул польститься на этого мерзавца.

— А что же ты согласилась с ним работать?

— А мне-то что? Я, душа моя, не в его вкусе, да и старовата. Раз интереса он ко мне не испытывает, значит, я в полной безопасности. Даже обидно! — Вера сморщила носик и тут же рассмеялась: — Ладно. Я пойду. Меня к тебе этот мерзкий Федька привез. Хотела вещи захватить, чтобы не утруждать твоего Антона, но подумала, пусть лучше это он сделает. Извини, но мне лишние напряги не нужны. Я сказала, что поеду переговорить с тобой. Ну, может, ты одумаешься и все такое. Но кое-что захватила. Не знаю, то ли. Вот, возьми. — И Вера протянула Алене пакет, который та сначала даже не заметила. — Тут то, что тебе пригодится на первое время. Не ходить же в одних джинсах. Да и жарковато.

— Спасибо. О! У тебя мобильный звонит!

Вера выслушала то, что ей говорили, сказав в ответ только: «Да, конечно, в шесть часов. Я поняла».

— Кто это?

— Звонил твой Антон. Сказал, что заедет за вещами. Так что жди его после семи. Не раньше.

— Вот и хорошо! — беззаботно бросила Алена. — Как раз успею что-нибудь приготовить.

Вера вытаращила на нее глаза. Такого за Аленой, насколько она знала, не водилось. Она, конечно, умела готовить, но делала это редко и крайне неохотно, предпочитая есть в ресторанах.

Подруга ушла, и Алена кинулась изучать содержимое большого холодильника на кухне. Обнаружила, что запасов вполне хватит на пристойный обед и не нужно идти и искать в незнакомых ей, довольно пустынных окрестностях какой-нибудь мини-маркет, где наверняка не было ничего хорошего, кроме полуфабрикатов, которыми привыкли питаться местные жители. Может быть, это и не так, но Алена почему-то была абсолютно уверена, что гастрономические пристрастия американцев просто кошмарны, и была не так уж далека от истины. Но Антон не американец. В этом стоило лишний раз убедиться, осматривая полки с всевозможными пряностями, названия некоторых Алена даже не знала, не говоря об их назначении, но знакомые все-таки оказались — карри, кайенский перец, мускатный орех. В нижнем отделении холодильника лежала упаковка шампиньонов. Они немного завяли, как и овощи, но вполне годились для жюльена, который послужит хорошим гарниром к отменному мясу, лежащему в морозилке. Жалко, что не парное, но есть способы его хорошо приготовить. А вот травы она в изобилии видела в саду. Там была специальная грядка с поражающим воображение таким жирным, бархатистым и благоуханным лиловым базиликом, которого она никогда не имела счастье лицезреть в природе. Там же росли тугие соцветия кочанного салата, изумительно розово-зеленые, роскошный сельдерей, кудрявая петрушка. Неужели он сам все это посадил? Этот человек просто полон сюрпризов!

Антон приехал вечером, довольно поздно, и стал молча выгружать из машины сумки и чемодан. Алена пыталась заговорить с ним, но он отмахнулся. Сердце у нее сжалось. Что же такого мог он узнать, что так испортило ему настроение? Они перенесли вещи в дом, в ее комнатку, сразу ставшую тесной от брошенного на пол багажа, который она не спешила распаковывать. Потом спустились вниз. Кухня была наполнена ароматом стейков и зеленого салата, который она приготовила, заправив овощи винным уксусом с оливковым маслом. На простом деревянном столе стояли два прибора и свеча в старинном оловянном подсвечнике. Он улыбнулся, усаживаясь за стол:

— Прости, детка, я просто устал. Это был отвратительный разговор. Андрей оказался даже хуже, чем я предполагал. Просто дрянной человек. Я не знаю, как мне дальше с ним работать.

— Он тебе ставил какие-то условия?

— Нет. Но вот о тебе говорил то, что я совсем не хотел слышать.

— И слушал? — горько усмехнулась Алена.

— Да. Слушал. Мне нужно было понять, до какой степени может дойти мужчина, отвергнутый женщиной. И, кстати, он мне заявил, что ты и не думала его отвергать. Поначалу. А! Плевать! Я молчал, а он, думая, что оскорбляет тебя, обнажался сам все больше и больше. Ладно, давай-ка есть. У меня не было аппетита, но теперь он появился. — Антон положил себе на тарелку салата и выжидательно посмотрел на нее: — А где же эти дивные стейки? Ты собираешься кормить своего мужчину мясом? Я это заработал.

— Не сомневаюсь, доктор. — Она улыбнулась: — Только пришлось их подогревать в микроволновке. Это не так уж вкусно. Но я ждала тебя раньше. — Алена положила ему большой, посыпанный пряной приправой кусок телятины. — Есть еще запеченные шампиньоны. У тебя оказался неплохой запас продуктов, и я похозяйничала. Антон, как там Катюша?

— Прекрасно! Даже лучше, чем я ожидал. Конечно, я думаю, мне придется все-таки расстаться с Богородским, но эту пациентку я доведу до выписки, чего бы это ни стоило. А не захочет платить, как угрожал, я сам заплачу. Вот и все.

— Боже мой! Я создала тебе такие проблемы! Приехала, обрушилась, как снег на голову, и все полетело к чертям. Твоя работа, твоя дружба…

— У нас никогда не было дружбы, только деловые взаимоотношения, которые нас обоих до поры до времени устраивали. — Он с нежностью посмотрел на Алену: — Не нужно себя ни в чем винить. Давай лучше выпьем. Там где-то было неплохое «Мерло». — Он достал из навесного ящика простые стаканы из толстого стекла, налил немного вина, зажег свечу. В кухне стало уютно и спокойно, словно этот маленький огонек спалил дотла все охватившее ее беспокойство. Антон посмотрел сквозь стакан, наполненный рубиновой жидкостью, на свет. — Знаешь, он прекрасно понимает, что я — его главный козырь. Но ничего не может поделать со своим проклятым характером. Ему бы нужно было оставить все как есть, оставить нас с тобой в покое и сделать вид, что ничего страшного не случилось. Но он слишком далеко зашел. И просто так не остановится. И еще, — он задумчиво потер переносицу, — Алена, я не знаю, что будет дальше, я от тебя просто голову потерял… Такого со мной никогда не было. Но ты понимаешь, у меня была какая-то другая жизнь до тебя. И не все в ней было правильно и гладко.

— Что ты хочешь этим сказать? А… Я видела эту женщину. Ее Андрей пригласил тогда, в наш первый вечер, на виллу. Она настоящая красавица.

— Да. Она красива. Но это теперь ничего не значит. Да и вообще, разве красота — это решающий фактор? И что значит красота, если у тебя ледяное сердце? Ни черта не значит. Ладно. Не стоит об этом.

Он не стал говорить, что его тревожит, а она не стала настаивать. В конце концов, у них еще есть время. А сейчас, после ужина, им так хотелось броситься в объятия друг друга, что они и сделали, и никак не могли насытиться. Они были в его спальне, на широкой кровати, а заснули, тесно прижавшись друг к другу. Среди ночи ее разбудил его стон. Она почувствовала, как бешено колотится его сердце. Она поняла, что ему приснился какой-то кошмар, и ничуть этому не удивилась. День был тяжелый, и неприятных впечатлений на их долю хватило. И все-таки она спросила:

— Что тебе приснилось, Антон?

— Даже вспомнить не могу, но что-то ужасно тяжелое, мне приснилось, что я… теряю тебя…

— Ты меня не потеряешь, — сказала она, убирая волосы с его покрытого испариной лба. — Ни за что! Если только сам этого не захочешь.

— У тебя осталось не так уж много времени здесь, — сказал он. — Алена, я не хочу расставаться с тобой. Нам нужно подумать…

— Тсс… — прижала она палец к его губам, — не сейчас.

Руки Алены обвились вокруг него, и он почувствовал ее мягкие губы, нежно прижавшиеся к шее. Она склонилась над ним, и он потянул ее на себя. Теперь она была сверху, и он, ощутив прилив сил, погрузился в нее, такую страстную, такую желанную. Их движения становились все неистовее, и энергия, искавшая выхода, наконец взорвалась. Он отдал ей всего себя, и она приняла его с восторгом и благодарностью. И больше никакие кошмары до самого утра не потревожили их. Дом погрузился в ватную тишину, которую нарушали лишь звенящие за раскрытым в сад окном цикады.

…Дни проходили в каком-то немыслимом темпе, время неслось, как сумасшедшее. Так происходит всегда, когда счастье обрушивается на человека нежданно-негаданно и весь мир становится тесен для воспарившей души, а часы неумолимо отсчитывают уходящие безвозвратно минуты, чтобы сделать их прошлым, оставив лишь мучительные воспоминания о том, чего уже никогда не вернуть. Алена одновременно была совершенно спокойна и напугана тем, как все идет хорошо. Странно, но никто их не беспокоил, хотя оба были готовы ко всему. Алена без малейшего сожаления приняла тот факт, что вовсе не она будет делать фильм о госпитале, ее вообще этот самый госпиталь мало волновал. Беспокоило единственное — здоровье Кати. Но там все шло гладко, и, разумеется, никто не стал играть судьбой девочки ради отмщения строптивой женщине. Алена поняла, как же нелепо было ее предположение об обратном.

И так само собой получилось, что Антон продолжал работать, Богородский никак не проявлял себя, но в этой тишине было что-то, что говорило о приближающейся буре. Буре, которая никого не пощадит и сметет все это хрупкое здание чувств, которое они выстроили. Несколько раз звонила из Москвы Майя, отчитывалась о том, как там поживает Принц: «Скучает, бедняжка, даже похудел», и о том, что «все цветы живы и здоровы, но тоже ждут хозяйку». Алена не стала рассказывать подруге о том, что здесь происходит, потому что то ли боялась сглазить, то ли где-то в глубине души, в самом ее потаенном, темном уголке, затаилась, словно мышь в норке, мысль о неизбежной расплате за ее легкомысленное счастье. В конце концов, оставалось не так уж много дней до ее отъезда, и она ждала, что именно Антон скажет ей на прощание. И будет ли это прощанием? Окончательным и бесповоротным? А он молчал, не строил никаких планов на будущее, ничего не предлагал, но она чувствовала, что он постоянно что-то напряженно обдумывает, и ждала его слов, как ждут приговора. Это немного нарушало общую безоблачность их жизни, хотя и не могло ее сильно испортить.

Но поговорить с Антоном она не успела. Обстоятельства вынудили ее срочно и тайно заказать билет раньше времени на первый же рейс, и она, не сказав ему ничего, собрала вещи, вызвала такси, и все это делала в каком-то сумеречном состоянии, но позволила себе расплакаться лишь в самолете, да и то так тихо, что соседи ничего не заметили. Она просто сидела, прикрыв глаза, а по ее щекам катились слезы, и все не кончались, не кончались…

А вышло так, что однажды утром ей позвонил Богородский и ледяным тоном, в котором, впрочем, чувствовалось злорадство, сообщил ей, что у него для нее сюрприз, который кардинально изменит ее жизнь. Под конец добавил, что она может по-прежнему работать, ну, не совсем, конечно, по-прежнему, но без куска хлеба он ее не оставит. Он назвал какой-то совершенно неведомый ей канал кабельного телевидения, где уже договорился, что ее возьмут корреспондентом. «Твоя карьера начнется заново! Столько возможностей! Только сумей ухватить за хвост птицу счастья. Передавай привет Москве, ведь ты скоро там будешь», — сказал он напоследок.

А через полчаса после этого звонка, оставившего ее сидеть с гулко бьющимся в предчувствии чего-то ужасного сердцем, «сюрприз» появился на пороге. В виде той самой стройной блондинки в простых, но очень элегантных синих широких брюках и свободной голубой блузе навыпуск. Алена сразу же узнала ее лицо, почти нетронутое косметикой, покрытое ровным загаром, сквозь который просвечивал румянец естественного происхождения. Ее прямые густые волосы были затянуты на затылке белой лентой, а на лбу красовались роскошные солнечные очки от «Chanel».

— Антона нет дома, я знаю, — сказала женщина по-английски. — А вы Алена? Я вас видела у нас в госпитале…

— Я вас теперь узнала, — ответила Алена. — Вы, кажется, анестезиолог из госпиталя? Да? А что вас сюда привело?

— Нам нужно поговорить. Я специально пришла в его отсутствие. Вы знаете, мы с ним расстались… Хотя это не совсем так.

— Так это…

— Меня зовут Джейн. Джейн Макдугалл. Мы прожили вместе с доктором Раушенбахом почти три года. И, возможно, помирились бы после нашей глупой размолвки, если бы не вы. — Джейн села в мягкое, обитое полосатой домотканой материей кресло в гостиной, хотя Алена ее и не приглашала. Ей ничего другого не оставалось, как тоже сесть. Такого поворота событий она не ждала. Чего угодно, но не этого. И потому была ошеломлена. А через несколько минут потрясена еще больше.

— Я беременна, — сказала женщина, и на лице ее было написано абсолютное спокойствие и уверенность в своей правоте. — Антон еще об этом не знает, но я обязательно сегодня же поговорю с ним. И, Алена, думаю, вам придется уезжать ни с чем. Знаете, почему мы расстались?

— Нет, — рассеянно ответила Алена, — он говорил, что у него был роман, но ничего не уточнял…

— О! Все-таки говорил! Роман! — Джейн усмехнулась: — Это был не просто роман, дорогая. Если вы еще не поняли. Мы вместе жили. — Она сказала это четко, разделяя слова многозначительными паузами. — Это у него с вами роман. Так, легкая интрижка. Так вот, он очень хотел иметь детей, возраст уже подходящий, не так ли? А я все время этому противилась. Меня больше интересовала карьера. Но вот теперь его мечта сбылась. Не думаю, что он откажется от собственного ребенка ради непонятно откуда взявшейся женщины с сомнительной репутацией. Вы уж меня простите, но я…

— Переговорили с господином Богородским, — горько заметила Алена.

— Да, — кивнула Джейн. — Ну и что? Он наш босс. И друг Антона.

— Хороший друг, ничего не скажешь.

— В общем, я решила сначала поговорить с вами, надеясь на вашу порядочность…

— Порядочность? — Алена подалась к этой наглой, самоуверенной женщине. — Это с моей-то репутацией?

— Не будьте смешной, Алена. Спасибо за то, что выслушали. Прощайте. — И она удалилась с гордо поднятой головой.

Алена была раздавлена. И с этого момента делала все, как автомат. Собирала вещи, ехала в первый попавшийся мотель, заказывала билеты. Она отключила телефон, она не желала ни с кем говорить. Все было как в тумане, окутавшем в то самое роковое утро на «Сирене» все побережье плотной пеленой. Алена не сомневалась, что ее ищут, но совсем не хотела, чтобы нашли. Никто. Ни за что. Богородский все рассчитал верно. Этот удар ей не так просто будет перенести. И, в конце концов, что она знает об этом докторе? Что он отличный хирург? Что он прекрасный любовник? Что умеет обставить все так, что женщина сама с радостью прыгнет к нему в постель? Романтик? Как же! Ярость сменялась отчаянием, гнев страшной обидой, и над всем этим превалировало сожаление о собственной глупости, разрушившей всю ее с таким трудом выстроенную карьеру. Почему она так слепо доверилась словам этой женщины, Алена не знала, наверное, они просто легли на подготовленную почву. Это были ее вечные сомнения в себе, ее рефлексия, ее твердая убежденность в том, что «если все идет хорошо, значит, вы чего-то просто не знаете». И она узнала. И поступила импульсивно, как всегда. И даже не воспользовалась своей обычной мантрой «Подумаю об этом завтра», которая частенько помогала совладать с ее неукротимым темпераментом. На этот раз не получилось. Как же хорошо ее, оказывается, знает Андрей Богородский! Откуда? Конечно же от Алексея. Алена даже представить себе не могла, что вернется к нему. Хотя они ведь не ссорились, в их отношениях она решила поставить точку, а он… А что он? Алена его относительно своих планов в известность не ставила. Но разве сейчас все это имеет значение? О! Как же ей не хотелось домой! Но деваться было некуда. Все. Точка. Придется и в самом деле начинать жизнь с красной строки. Что же, ей для этого понадобится весь ее упорный характер, но она докажет, что дорогого стоит. Не так-то просто ее сломить!

С этой гордой мыслью, немного оправившись от шока, Алена ехала из аэропорта домой. Она позвонила Майе заранее, но попросила ее не встречать, потому что хотела подготовиться морально к предстоящему обязательному допросу, который ей учинит подруга. А та уже ждала ее в нетерпении, приготовив праздничный обед, вернее, не приготовив, конечно, Майя этого делать не умела совершенно, а заказав в ресторане «Золотой дракон». Она любила тайскую еду и полагала, что Алена тоже от нее в восторге. И это было недалеко от истины, хотя настроения подруги, исключающего аппетит, она не учла.

Чтобы не расстраивать Майю, Алена поковыряла вилкой утку, съела салат, но не притронулась к виски. Все это время Майя терпеливо ждала рассказа об американских приключениях. Удовлетворенный Принц в приступе кошачьей признательности свернулся на коленях у хозяйки уютным клубком и громко мурчал.

— Ну, что там у тебя случилось? — спросила Майя, уже всерьез встревоженная.

— Я уволена с канала. Это первое. Я разругалась с Богородским. Это второе. Окончательно и бесповоротно. Я теперь работаю корреспондентом на кабельном. Это третье. А четвертое — я завела головокружительный роман с тем знаменитым доктором, а потом меня попросту выставила его беременная подруга. Это пятое.

— Господи! — всплеснула руками Майя. — Да тебя из дома, оказывается, без присмотра нельзя выпускать! Аленка, милая, я понимаю, как тебе тяжело, но все равно расскажи-ка поподробней о своей эпопее. Я, зная тебя, допускаю, что ты, мягко говоря, погорячилась.

Алена постаралась рассказывать все по порядку, но давалось ей это с трудом. Майя все время задавала наводящие вопросы, и, надо признать, довольно каверзные. В конце этой бурной беседы Алена совсем обессилела и, посмотрев на всю ситуацию со стороны, как ее и призывала сделать подруга, растерянно вертела в руках бокал с виски.

— Давай-ка пей. Я правильно сделала, что не купила какого-нибудь сомнительного кислого пойла. У тебя оставался «Шивас». Заметь. Я сохранила драгоценную бутыль до твоего приезда, хотя ты мне на этот счет никаких указаний не давала.

— Не люблю виски, — поморщилась Алена. — Это Алешка купил.

— Ну и правильно сделал. Тебя не спрашивают, кто купил и зачем. Пей. Как лекарство. Ну вот, молодец. И еще глоточек. — Майя подлила ей дорогого напитка, пахнущего обычным самогоном.

— Я отрублюсь! — запротестовала она.

— Не отрубишься. Ты слишком перевозбуждена. Вот что ты мне скажи. Ты поговорила с этим Антоном?

— Конечно же нет! Еще мне сцен не хватало! Ты же знаешь, я не выношу никаких выяснений отношений.

— Ага. — Майя подняла кверху указательный палец. — Я-то знаю. И, судя по всему, этот проклятый Богородский тоже знает. Да у него на тебя досье, милочка. А каков приемчик! Все рассчитал. Знаешь, я почти уверена, что эта тетка никакого отношения к твоему доктору не имеет. Вот так. А ты повелась.

— Как это не имеет? — впервые за эти кошмарные дни Алена прозрела. — Ты что, серьезно?

— Куда уж серьезнее. И что, он тебя не искал?

— Антон? Не знаю, я выключила телефон…

— Ай, молодца! — Майя даже присвистнула. — Ну, молодца! Просто слов нет. Знаешь, подружка, я даже представить не могла, что ты такая, прости, идиотка. Просто девчонка. Первый класс вторая четверть. Ну теперь придется все исправлять. Не расстраивайся. У тебя есть такая мудрая подруга, как я.

— Что исправлять? Что тут можно исправить?

— Все. Все можно исправить, пока человек жив. — Майя сказала это так серьезно, что у Алены мурашки по телу побежали.

— Ты о чем?

— Да ни о чем. Нужно ценить, что тебе дает жизнь, а не разбрасываться. А насчет кабельного… Не смеши меня. Я тут кое-что узнала, пока ты пребывала в бегах. И хочу тебя порадовать. И одновременно с тем, может быть, расстроить. Такая новость! Знаешь, что, пока ты там в Штатах прохлаждалась, Богородский продал свой канал? Что он вообще все дела здесь сворачивает?

— Что?! — округлила глаза Алена.

— А вот то. И нашим новым владельцем будет твой Громов. Вот так.

Новость оказалась настолько ошеломляющей, что Алена даже поперхнулась глотком виски, который ее вынудила сделать Майя. Вот попала из огня да в полымя!

— Ты думаешь, я скажу тебе, что нужно налаживать отношения с Лешкой? Нет. Не скажу. Разбитую чашку не склеишь. Но я не думаю, что он тебя станет увольнять. Это Богородский погорячился. Твой Громов, конечно, не подарок, но не подлец и не дурак. Я с ним уже говорила. Он меня заверил, что все останутся на своих местах, кроме некоторых неугодных ему персонажей из начальства, от которых наш дружный коллектив только рад будет избавиться. И ты, естественно, остаешься на своем месте. Он так и сказал: «Я от звезд не отказываюсь. У Алены высокий рейтинг. А значит, это на пользу каналу». Вот так. Кстати, о вашем расставании он не сказал ни слова. Будто ничего и не было. Понимаешь? Будто между вами вообще ничего не было. Но, с другой стороны, почему он должен со мной вашу личную жизнь обсуждать? Ты уж сама с ним как-нибудь пообщайся. Хоть завтра.

— Обязательно, — кивнула Алена. — И чем раньше, тем лучше. Мне что, теперь к нему на прием записываться?

— Дурочка! — засмеялась Майя. — Давай будем решать проблемы поэтапно. Сначала разберемся с работой. А потом и со всем остальным.

Майя ушла поздно. Разбирать вещи у Алены не было ни сил, ни желания. Ее хватило только на то, чтобы приготовить себе ванну, где она чуть не заснула, но вовремя очнулась, когда вода стала остывать. За последнее время ее голова вместила в себя столько самой противоречивой информации, что решительно отказывалась думать. Мудрый организм отключил все ее рецепторы и дал поспать почти до часу следующего дня.

Алена с тоской посмотрела на серый свет, льющийся из окна, и со вздохом отметила, что лето, по-видимому, кончилось. Она нехотя поднялась и отправилась на кухню приготовить себе кофе. Глаза все еще слипались, лицо было каким-то опухшим, и прекрасный загар превратился в серый налет. Нет, так нельзя. Срочно принять меры, пересилив себя. Она поставила чашку с кофе, чтобы он немного остыл, и нанесла на лицо маску. Пока сойдет и так, а потом она непременно сходит в салон, пусть над ней поработают профессионально, это ее по крайней мере отвлечет от грустных мыслей.

Звонок городского телефона был таким резким, что она подпрыгнула на стуле и чуть не выронила чашку. Трубка куда-то запропастилась, и она пошла на звук, обнаружив ее в прихожей под пакетами, которые ждали, когда она ими наконец займется. Вот еще забота! Раньше Алена с удовольствием распаковывала бы вещи, которые даже не успела надеть в Лос-Анджелесе, сортировала одежду: что отдать в чистку, а что бросить в стиральную машину, развешивала бы все по шкафам, раскладывала по полкам. Но не сейчас, только не сейчас. Телефон звонил не умолкая. И у нее мелькнула мысль, что это может быть Антон, догадавшийся, что она уже дома. Но это оказался Алексей.

— Ну, привет, лягушка-путешественница, — сказал он, будто они расстались самыми лучшими друзьями. — Как поездка? Удалась?

— Привет, Леша. Поездка… Ну, не совсем удалась. Будто бы ты не знаешь.

— Да знаю, знаю. Слушай, давай встретимся в «Ля Роме»? Лазаньи хочу. Хоть ты итальянскую кухню и не уважаешь. Закажем тебе что-нибудь нейтральное. А? Через пару часов. Тебя устроит? За тобой заехать?

— Не надо. Я сама доберусь.

— Вот и славно. Надо поговорить. Обсудим ближайшие планы. До встречи!

Алена выбрала строгие простые брюки из тонкой темной шерсти «Hermes», купленные в Лос-Анджелесе, и потому, что был не сезон, она за них заплатила чуть не втрое меньше, чем в Москве. К ним идеально подошла почти мужская рубашка «Antonio Berardi» и легкий классический тренчкот «Barberry». Она подумала: все-таки хорошо, что ей нравилось покупать в основном классические вещи самых известных дизайнеров, потому что бог весть когда у нее теперь будут деньги. Конечно, и Майя, и дружеский тон Громова ее немного успокоили, но надеяться на лучшее она разучилась, предпочитая психологически подстраховаться. Уж больно много ударов нанесла ей за последнюю неделю судьба. Или это сделала она сама? И нечего не судьбу пенять? Алена никогда не винила обстоятельства в собственных неприятностях, прекрасно осознавая, что львиную долю этих самых неприятностей человек несет себе сам. У нее хватало и воли, и мужества признаваться в ошибках и себе самой, и другим. И она не откладывала покаяние в долгий ящик, предпочитая проводить «разбор полетов» по свежим следам. И почему она перед отъездом не поговорила с Алексеем? Потому что не любила осложнений? Ну так вот, теперь придется все равно объясняться, так или иначе. И с Антоном она не разобралась. И Богородскому ничего не высказала. Ну что за ступор на нее напал! А ведь с каким энтузиазмом она бросилась прочь из райского уголка навстречу этой чертовой сумрачной Москве! Она с сожалением посмотрела на кипу легких ярких вещей, требующих чистки, и подумала, что вряд ли скоро ей придется их надевать. Вернулись в ее жизнь свитера, теплые брюки, куртки и плащи. А это броское оперение уже не нужно. Ужас!

Чисто вымытая машина завелась сразу, а что еще можно ожидать от новенькой «ауди»? Да и Майя ездила аккуратно. Алена включила радио «Ностальжи» и тронулась с места. Машины шли сплошным потоком, но ее это не раздражало, как обычно. Она настроила себя на спокойный, едва ли не безразличный тон, которому способствовали старые заезженные мелодии, которые одну за другой предлагал вниманию своих слушателей диск-жокей. То, что надо. Особенно когда в стекло барабанит затяжной дождь и небо нависает над городом как грязное ватное одеяло.

Алексей ждал ее за столиком маленького симпатичного зала этой милой итальянской траттории, попивая темно-красное вино. Из динамиков звучали уже сегодня слышанные ею по радио реликтовые песни Тото Кутуньо, не навязчиво, а так, для создания атмосферы. И атмосфера действительно создавалась. Пришел официант, Громов заказал ему лазанью, а Алена здешнюю фирменную пасту с морепродуктами. Он налил ей в бокал вина.

— Ну что, за твой приезд? Или за новую должность?

— Какую должность? — Алена отпила глоток, тепло разлилось по ее пустому желудку, приятное, мягкое тепло, и удивилась, что никак не среагировала на слова Громова.

— Я хочу, чтобы ты была главным редактором канала, эту профурсетку Богородского я уволил. Она ничего собой не представляла, только ноги раздвигать умела, как говорят.

— А про меня?

— Что про тебя? — не понял Алексей.

— Что говорят про меня? Тоже что-то в этом роде? И как ты мог, Алеша, выбалтывать Богородскому подробности наших отношений?

— Что? — Алексей вытаращил глаза, он совершенно искренне не понимал, о чем она говорит.

— Андрей рассказал мне, как ты с ним делился.

— Бог ты мой! Ну и гадина! Алена, неужели ты поверила? Он давно на тебя рот разевал и так, и сяк меня пытал. Но как ты могла подумать, что я стану с ним откровенничать? Да я вообще ни с кем не откровенничаю. Это не в моих правилах. Знаешь что, дорогая моя, ты передо мной виновата.

— Прости. Я хотела сказать тебе, когда вернусь…

— А я и так все понял. Мне ничего говорить не нужно. Понял. И смирился. В конце концов, не стану же я удерживать женщину, которая меня больше не любит? Да и вообще, на мой век, прости уж, баб хватит. Конечно, Алена, ты особенная, но не единственная женщина на белом свете. Так я для себя решил. Так легче. Впрочем… если ты передумаешь…

— Нет, Леша, я не передумаю. Прости. Но все равно. Спасибо, что ты так себя ведешь.

— А как? Как нормальный человек? Алена! Я действительно совершенно нормальный. Хотя и эгоист. Этого не могу не признать. А вот Богородский… Черт! А он хороший психолог, если раскусил тебя в два счета. Впрочем, чему я удивляюсь? Он, что называется, родом из спецслужб. Их и не тому обучали.

— Да? — Алена подняла брови. — А я и не знала… Он сказал, что когда-то учился в медицинском. Вместе с Антоном…

— Это с Раушенбахом? Эй! Ты что? Понятно, — сказал он и налил себе еще вина. — Вот, значит, кто мой счастливый соперник.

— Уже нет. Я уехала. Опять благодаря Андрею Викторовичу. Его стараниям.

— Надо же. Накрутил мужик. Ну не расстраивайся. И это пройдет. А если твой Антон такой же нормальный человек, как я, то он все правильно поймет.

Алена улыбнулась сквозь блеснувшие в глазах слезы, но волю им не дала. Еще не хватало, чтобы тушь размазалась! А она считала, что Громов монстр какой-то. Да ничуть! Что бы о нем ни говорили. Сейчас она была благодарна ему за поддержку, которой меньше всего ожидала. Действительность немного прояснялась, противный туман рассеивался, а за окном кончился мелкий моросящий дождик и сквозь прореху облаков упрямо рвались солнечные лучи.

— Знаешь что, шоколадка Аленка, езжай-ка ты сегодня в какой-нибудь салон красоты, приводи себя в порядок и будь готова к новым свершениям. Это мое последнее слово как твоего начальника. Вообще-то, рассматривай это как приказ. Подкрепись и — вперед!

И она подчинилась. Очень кстати оказалось новое восстанавливающее лечение антистресс с использованием природной косметики. Она прошла целый ряд процедур программы Half-Day SPA. Ее кожа засияла, ее уверили, что это лучший вариант при смене климата. Сильные руки массажиста сотворили чудо. Она вышла из салона почти счастливой, тело казалось невесомым, как воздушный шарик. Жизнь возвращалась в привычное русло. И Алена уже подумывала о том, что ее отдых в раю ей только приснился, настолько далеким вдруг все показалось. Но Антон… Эта заноза сидела в ее сердце. И вряд ли она сможет извлечь ее в ближайшее время. Конечно, она не станет ему звонить. Конечно, она оставит все как есть. Что бы там ни говорила Майя. Не нужно с этим разбираться. Нужно просто признаться самой себе, что она поступила глупо. Ну и пусть. Глупо так глупо.

Нет у нее пока сил эту глупость исправлять. А может быть, и никогда не будет. Может быть, доктор Раушенбах и думать про нее забыл. И счастлив со своей подружкой. Неважно даже, беременна она или нет. Хотя почему нет? Это так естественно. И потом, даже если все не так, как ей представляется, готова ли она бросить все ради него и начать совершенно новую жизнь? Вот если бы он ей предложил… Дальше, однако, Алена думать не стала.

Дома она занялась неотложными делами, с головой погрузившись в разные бытовые мелочи, и, хотя Майя оставила студию в идеальном состоянии, все равно обнаружила, что все не так. Какие-то предметы стояли не на своих местах, цветы, несмотря на заверения подруги, требовали немедленного внимания, на ней висела еще и стирка, а завтра нужно будет вызвать химчистку. Под вечер она валилась с ног от усталости, но эта усталость была ей даже приятна. По крайней мере, не нужно все время одергивать себя, чтобы не думать об Антоне. Но, как оказалось, не думать она не могла. И во сне, как наяву, увидела багровеющий над океаном закат, окрасивший все в теплые розоватые тона, и себя рядом с ним. Они сидели на веранде и ели сочный арбуз с карминно-красной мякотью, благоухающий на много миль вокруг. Она наклонилась к нему и стала есть арбуз из его рук. Липкий сок потек по его пальцам к запястью, и она провела по его руке языком. Его глаза были полуприкрыты, а сквозь сомкнутые губы вырывалось прерывистое дыхание. Теперь она взялась кормить его. Он облизывал каждый ее пальчик, щекотал языком ладонь. Сок потек по ее обнажившейся груди, по животу, и Антон припал губами к ее сладкой коже. А потом унес ее на диван в гостиной. Свежий ветерок трепал занавески, но Алена уже ничего не видела, полностью отдавшись ощущениям блаженства. Он исступленно целовал ее, спускаясь все ниже и ниже, настойчиво разводя ей в стороны ноги, а она вплетала пальцы в его густые волосы, придвигаясь к его жадному рту…

Пробудилась она от собственного крика, кинжально вспоровшего тишину одинокой студии. Она была вся влажная, и ей не оставалось ничего другого, как признать, что ее страсть, ее любовь к Антону не дадут ей покоя. Как бы она ни гнала все мысли днем, они настигнут ее, когда придет сон. Подсознание не поддается на уговоры разума. Ей ли этого не знать?

Она поднялась и стала привычно собираться на работу. Душ. Кофе. Покормить кота. Подобрать одежду. Наложить макияж. Сегодня у нее нет эфира, так что гримера тоже не будет. Как ей себя вести в новой должности? Положа руку на сердце, руководитель из Алены был никудышный, и она это прекрасно понимала. Но не стала сразу же отказываться. А вдруг у нее получится? Она привыкла верить в свои силы и в то, что научиться можно всему. Но куда девать собственный характер? Она не леди-босс. Это уж точно. «Соберись!» — приказала она себе. И почти собралась, когда в дверь позвонили. Она кинулась открывать с баллончиком туши в руке. И, открыв, не поверила своим глазам. На пороге стоял доктор Антон Раушенбах собственной персоной, смущенно улыбаясь, а в руке у него был громадный букет белых роз.

— Я подумал, что не знаю, какие ты любишь цветы, — сказал он. — А розы, они всегда розы…

— Антон! — только и смогла выдохнуть она, бросившись к нему на шею. — Какая же я была дурочка!

— Да, поступила ты ужасно. Я чуть с ума не сошел, когда ты исчезла. Мы всю полицию на ноги подняли.

— Плохо работает ваша полиция. Зажрались колы! — засмеялась она, впуская его в дверь.

Странно, но она совсем не почувствовала неловкости. Все-таки он был просто удивительно комфортным человеком, рядом с которым никто не мог чувствовать себя плохо или неуверенно.

— Как ты меня нашел? — спросила она, ставя букет в вазу из матового черного стекла.

— Может быть, сначала ты меня угостишь кофе?

— Конечно! Ничего, что на кухне?

— Отлично! Вперед, дерзай, а я пока осмотрю твою берлогу. Очень даже неплохая студия, — сказал он, — и картины необычные. Правда, их могло бы быть больше. Не так ли? На Стацинского был хороший спрос на Западе.

— Да, я многое продала. Что толку, когда картины пылятся на антресолях? Пусть людей радуют. Это папина мастерская, как ты уже понял. Досталась мне в наследство, — крикнула она из кухни.

Через несколько минут он вошел, а за ним, путаясь под ногами, ввалился довольный Принц. Кот безоговорочно признал Антона за своего, хотя обычно при появлении незнакомых людей забивался куда-нибудь так, что его потом долго приходилось искать.

— Ну, пожалуйста, рассказывай. — Алена налила ему в чашку благоухающего корицей кофе и поставила на стол вазочку с печеньем.

— О! Курабье, — сказал он, — сто лет его не ел!

— Ты меня специально маринуешь? — Она подошла к нему и, положив руки на плечи, посмотрела в бархатные карие глаза.

Он потянул ее к себе и жадно поцеловал.

— Боже мой! Как я по тебе соскучился!

— Я тоже… Но все равно рассказывай. — Она отстранилась и села напротив него.

— А что тут рассказывать? Нет, не могу! К черту кофе. К черту рассказы! Все потом.

Она не успела оглянуться, как он встал со своего места и поднял ее на ноги.

— Я уже знаю, где твоя спальня. И постель еще совсем теплая. И пахнет тобой.

Он положил ее на самый край постели и раздвинул полы халата. Под ним ничего не было, и ее ноги сами собой разошлись в стороны, и Антон положил ее руки ей между ног.

— Я хочу видеть, как ты ласкаешь себя… — прошептал он, не сводя с нее горящих глаз и сбрасывая одежду.

А потом их пальцы переплелись и погрузились в ее раскрывшуюся глубину. Это продолжалось так долго, что Алена уже почти теряла сознание от возбуждения. С ее губ срывались судорожные вздохи, другой рукой она обхватила его естество и потянула к себе. Он перевернул ее на бок и вошел в нее сзади, не переставая ласкать. Она двигалась, стискивая вокруг него свою плоть, в полном восторге от того, что ее движения заставляют его задыхаться и стонать. И все-таки он сдерживался. Но в конце концов его самообладание было утрачено под напором ее все нарастающей страсти. Их тела слились в единое целое, рвущееся к космическим высотам. И в широко распахнутых глазах Алены в последний момент вспыхнули миллионы звезд.

Они молча смотрели друг на друга, ошеломленные, опустошенные. О чем сейчас можно было говорить?

— Я умер… — прошептал он сухими губами.

— Никогда не говори этого! — вскинулась она. — Никогда, слышишь?

И в этот момент зазвонил ее мобильный. Она хотела было его отключить, но Антон сделал рукой движение, обозначающее, очевидно, «не надо». Она взяла трубку.

— Ты собираешься сегодня на работу, дорогая моя? Или как? Дать тебе еще день на размышления? — это был Алексей.

— Ну еще денек! — взмолилась Алена. Сейчас она совершенно ничего не соображала.

— Ладно. Так и быть. Не буду тебя спрашивать, но, по-моему, у тебя, судя по твоему задыхающемуся голосу, так мне хорошо знакомому, все хорошо?

— Леша! Не будь таким циником! Пока.

— Пока, — нехотя согласился он, — до завтра.

Алена вернулась в постель, теперь уже готовая выслушать рассказ Антона. И она его услышала. Оказалось, что Богородский в срочном порядке избавляется от своей собственности, даже от той, что приобрел совсем недавно. Его поездка в Вашингтон была отнюдь не деловой. А опасения его партнеров подтвердились. Его вызывали в суд, где на него было заведено дело. Почему, как это могло случиться, Антон не знал, но мог только предположить, что дело касалось каких-то налогов, а может быть, и отмывания денег, чему никто бы не удивился. В общем, он не сомневался, что Богородский отвертится и откупится, потому что судебная система в Штатах не так уж совершенна, как могло показаться несведущему человеку, но как и когда это произойдет — неизвестно. Госпиталь работал, однако его сотрясали проверки. Никто ничего противозаконного не обнаружил, но кровь всему персоналу сильно попортили. К счастью, это никак не коснулось пациентов. В общем, получалось, что вопрос с работой у Антона решен, вернее, решено, что он больше не будет работать на Богородского, чему он безмерно рад. Все перешло к Уиллу Брюсу, и теперь госпиталь — целиком и полностью его головная боль. Но, с другой стороны, предполагал Антон, может быть, это все случилось в результате интриги Брюса? Но какая разница! Он знал, что у его бывшего сокурсника огромные суммы положены на счета в офшорных зонах, и предположил, что туда же переведены деньги за канал, который откупил ее бывший бойфренд Алексей Громов.

— Скажи, — спросила Алена, наконец решившись задать ему вопрос, который ее более всего волновал, — а что у тебя с Джейн? Ты знаешь, что она беременна?

— Да ничего подобного! — замахал руками Антон. — Ну, Алена, почему ты веришь на слово всякой ерунде, только если это что-то плохое? И при этом совершенно не доверяешь мне? Они с Андреем договорились. В худшем случае просто потрепали бы тебе нервы, а в лучшем — у них все получилось. Если бы ты знала, как я ее тряс! Как грушу! Пока не созналась, что нанесла тебе визит по просьбе Богородского. Ну что за мелкий пакостник!

— Он всегда был такой?

— Понятия не имею. С такими вещами я не сталкивался. Хотя… Знаешь, еще в институте была одна история с женщиной, студенткой. Она его бросила, а потом куда-то исчезла, ее отчислили. Наверное, не без его участия. Он ведь ушел с третьего курса в органы. Видно, эти самые органы его интересовали и казались более перспективными, чем те, которые мы в медицинском изучали.

— Ну и черт с ним. Знаешь, давай сегодня никуда не выходить из дома и не вылезать из постели? — сказала она.

— Я и сам тебе хотел это предложить, только не знал, как ты это воспримешь. Тем более что погода здешняя мне совсем не нравится. Так что сделаем вид, будто бы ее там, за окном, вовсе нет.

Это была полная остановка времени, когда они не замечали его неумолимого течения. За окном зажигались во мгле фонари, снова моросил монотонный дождь, но им было уютно и спокойно вдвоем, под легким одеялом. И в этот день они ни о чем больше не говорили, только обменивались ничего не значащими фразами. Но все равно было понятно, что серьезного разговора не избежать. Потому что впереди у них целая жизнь, и нужно что-то решать. А это не так просто.

Утром они вместе стояли под душем, и его руки скользили по ее телу, нанося на кожу благоухающий миндалем и ванилью гель. Она прикрыла глаза и чуть раздвинула ноги, и его пальцы скользнули в ее раскрывшуюся глубину. Алена налила немного геля на ладонь и положила ее на вновь восставшую, неутомимую плоть Антона. Она гладила этот шелковистый жезл, кончиками пальцев ощущая каждую его складочку. Он глубоко вздохнул и повернул ее спиной к себе, слегка наклонив вперед. Он приближался и отдалялся, дразня ее, пока наконец она сама не сделала резкого движения и не приняла его в себя целиком. И снова их переполнила оглушающая, ослепляющая страсть. Вода струилась по обнаженным телам, смывая с них всю прошлую жизнь, со всеми ее проблемами и невзгодами, со всеми ее амбициями и планами, и теперь перед ними могла открыться новая дверь, в другую жизнь, где будет все новое, и это новое окажется совсем другим.

Алена вышла из ванной в черном кимоно, расшитом стрекозами и хризантемами, изящная и прекрасная, как богиня, появившаяся из пены, пусть эта пена вовсе не была морской. Антон накинул ее махровый халат, и она засмеялась тому, как мягкая ткань натянулась на его широких прямых плечах, а он любовался своей возлюбленной, как самым дивным цветком, выросшим не в его эдемском саду на побережье седого океана, а на московском асфальте, цветком, обладающим такой огромной жизненной силой, что у него хватило воли не только выбросить слабый росток, но и превратиться в роскошное, обладающее неизъяснимой прелестью чудо. За этой женщиной нужно ухаживать, быть внимательным и бережным, чтобы сохранить свежими и ничем не омраченными ее чувства, ее любовь. И вдруг он вспомнил, что ни разу не сказал ей самых главных слов, и тогда отставил в сторону чашку, потянул ее за руку и, усадив к себе на колени, прошептал на ухо: «Я люблю тебя, радость моя. Я безумно тебя люблю…» Она ничего не сказала, лишь доверчиво прижалась к его сильному телу, свернувшись как котенок. А на пороге кухни сидел Принц, склонив лобастую голову набок, и наблюдал за ними с видом кота, умудренного жизнью и все на свете понимающего.

Но ей нужно было все-таки появиться на телевидении. Громов дал ей срок до завтра. И это завтра уже наступило.

— Я поеду с тобой, это можно? — спросил Антон.

— Конечно, я закажу тебе пропуск. Да прямо сейчас позвоню Майе, и она закажет.

— Мне не терпится увидеть тебя в рабочей обстановке. Может быть, в последний раз.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Алена. — Почему это в последний раз?

— Потому что вам придется делать непростой выбор… миссис Раушенбах… Вы мне не откажете?

— А я его уже сделала! — вдруг легко и просто ответила Алена, как будто никакие сомнения ее никогда и не терзали.

Звонил телефон, шумел нескончаемый дождь, остывал в старинных гарднеровских чашках кофе, а где-то далеко, за тысячи километров отсюда, как сахар в горячей воде, таяли сумерки. И там их ждал нетерпеливый океан и ослепительный огненный шар восходящего солнца.

Content

Герн София Сумерки в раю

София Герн Сумерки в раю