Клод Изнер

«Маленький человек из Опера де Пари»

Моей сестре

Раз и два — пляшет Смерть,

Пяткою стучит в плиту: тук, тук, тук.

Завлекает в круговерть,

В замогильный хоровод: топ, топ, топ.

Из стихотворения Анри Казалиса, на сюжет которого Камиль Сен-Санс написал симфоническую поэму «Пляска смерти»

ПРОЛОГ

Читальня ютилась на пересечении тупика и узкой улочки, облюбованной торговцами ломом. Приземистое сероватое здание стояло бок о бок с общественной уборной; стеклянный фонарь, привинченный к стене, истекал тусклым светом, и желтые отблески ложились на вывеску у входа:

МУНИЦИПАЛЬНАЯ БИБЛИОТЕКА

Часы работы: с 14.00 до 19.00

Книга в полусафьяновом переплете жила на самой нижней полке, между «Евангелиями» Ламенне и «Христианским бракосочетанием» монсеньора Дюпанлу. Никто никогда в нее не заглядывал. Она оказалась здесь, проделав долгий извилистый путь с макушки шифоньера, пылившегося в лавке старьевщика, и томилась в забвении уже пять лет.

Середину читального зала занимал длинный стол, окруженный скамейками. В шкафах теснились тома — толстые и тощие, разновеликие, в обложках и переплетах всех мастей. В углу прихожей громоздилась, отливая синевой, печка. Резко пахло опилками. И ни звука — лишь шелестели газетные листы.

Библиотекарь в шапочке и очках, сгорбившись за конторкой на возвышении в глубине зала, переписывал каталожные карточки. Порой он отрывался от этого занятия, вскидывал подбородок и, покачивая пером в воздухе, озирал читателей, уткнувшихся в раскрытые книги и периодику.

Скрипнула дверь — вошла местная матрона, принялась выкладывать из корзины на конторку один за другим бульварные романы по двадцать су. Дождавшись своей очереди, мужчина в свитере извлек из сумки первый том «Людских тайн».[1] Библиотекарь отметил возвраты и, поплотнее укутавшись в плед, спустился в зал по лесенке из двух ступенек.

Книга в полусафьяновом переплете называлась «Пляски смерти в средневековой Франции», и только что ее выдернули из убежища. Чья-то рука перелистала страницы, голова склонилась над гравюрой с подписью:

Ребра — скрипичные струны, остов заместо смычка. Смерть пляшет, вовлекая в хоровод усопших всех возрастов и сословий: пап, королей, сервов, богачей и нищих, мужчин и женщин, стариков и детей.

— Вот оно! Именно так! — зашевелились чьи-то губы в едва различимом шепоте. — Эта аллегория — воплощение твоих упований. Все думают, что роль старухи с косой, вершащей жатву средь рода людского, тебе не по силам… Прими вызов! Накинь плащ с капюшоном, веди смертных за собой в адское пламя! Кто заподозрит в тебе инфернальный дар? Злокозненные комбинации, гибельные ловушки — и тебя-то охватывают сомнения, справишься ли, сумеешь достичь своей цели, ведь ты — ничтожество…

Библиотекарь тем временем прибавил пламени в газовых светильниках и пошел подкормить печку поленьями…

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Четверг, 11 марта 1897 года

С течением лет Париж не переставал расти, расползался предместьями, извергая на обочины все, что ему мешало. Там в беспорядке копились меблирашки, притоны, трущобы; там, задушенные железнодорожными узлами и насыпями укреплений, бились в агонии фермерские хозяйства. Улица Шарантон являла собой наглядный пример этих постоянных приступов кашля, освобождавших городские легкие от мокроты. На улице Шарантон так образовался целый реестр гостиниц с дурной славой, лавчонок, торгующих прогорклой парфюмерией, караван-сараев и «дансингов», где танцы за два су служили лишь прелюдией к более чувственным забавам. Попасть на улицу Шарантон можно было через Венсенский лес, одолев траншеи — вотчину военных оркестров, репетировавших каждую субботу, — а затем две железные дороги: окружную и ту, что соединяет Париж, Лион и Марсель. Еще надобно было взобраться на откос, заваленный мусором, обгоревшими шпалами и старыми вагонами, с которых давно пообдирали доски, — таким случайному путнику открывался рай для окрестной босоты, клошаров и бродячих собак. А на другой стороне у подножия склона случайный путник мог заметить ярмарочный фургон, приспособленный кем-то под жилье.

Ночь лежала трауром на пустырях в этом сомнительном уголке парижских окраин, скрывала дымный горизонт, к которому убегали железнодорожные пути. Между погостом и мануфактурой, производившей сигареты из гаванского табака, под замшелой крышей, поросшей сорняками, скрючился домишко, издалека — точь-в-точь дикобраз. Старенький и неказистый, он, однако, еще отважно противостоял ветрам и болотам. Рассохшаяся дверь вела прямиком в кухню. Окно с потрескавшимися стеклами глядело на тропинку, а та уползала в заросли обнесенного стеной запущенного сада, дождливыми днями, превращаясь в трясину. Соседи в насмешку прозвали эти угодья «Островок сокровищ».

Хозяйке домика и сада, Сюзанне Арбуа, давно перевалило за шестьдесят. Маленькая и коренастая; лицо в сетке морщин, старуха напоминала пивную кружку. Она зажгла керосинку, похлебала суп и наполнила кошачьи миски — у нее на довольствии был целый выводок, кормившийся отбросами, которые Сюзанне поставляли окрестные торговки. Пушистая банда обреталась в саду вокруг колодца и ночевала в клетях, служивших в лучшие времена приютом для кроликов.

Когда-то у старухи были друзья и родные, но теперь ей и по имени-то некого было окликнуть — война, нищета, преклонный возраст обрекли ее на одиночество. Никого, кроме кошек, рядом не осталось.

— Сюзанна, милочка моя, какая ж ты бездельница! Вот ведь лентяйка, ну-ка за работу! У тебя дел невпроворот, давай-ка покажи, на что ты способна.

Старуха пристрастилась вести беседы с Господином Дюверзьё, котом. Он внимательно слушал, глядя на кормилицу изумрудно-зелеными глазами, а она подавала реплики и за себя, и за него. Это ее вдохновляло не хуже, чем рюмочка персикового ликера, которым Сюзанна угощалась, прежде чем взяться за стряпню. Вот и сейчас она вперевалочку заковыляла от печки к буфету, набитому всякой всячиной — безделушками, искусственными цветами, и украшенному пожелтевшим портретом девочки в платье для первого причастия.

— Беда нынче с приработком, всё труднее приходится. Кто ж меня, седую-старую, на фабрике-то держать будет? Повезло еще, что я получала вспомоществование от того любезного господина, хотелось бы мне знать, кто он. Но кто бы он ни был, а за десять лет ни разу про меня не забыл, денежные переводы поступали исправно. «На образование для вашей крошки» — так он мне писал. А что ж, я отказываться стану? Я и сама не желала, чтобы моя дочурка выросла дворничихой или на табачную фабрику пошла. Уж я-то знаю, что это такое, когда с утра до ночи спички по коробкам раскладываешь: в конце концов без легких останешься, сера тебя прикончит. Только теперь вот мне одной-одинешеньке выкручиваться надобно. Девочка моя выросла давным-давно, нашла себе местечко под солнцем, а ко мне дай бог два раза в год наведается, и на том спасибо. Чего уж, в жизни главное — терпеть научиться, а там уж и страдать не так тяжело будет, верно ведь, Господин Дюверзьё?

Примерно в это время к домику-дикобразу подходила Сюзаннина соседка Полина Драпье, обитательница ярмарочного фургона. Десятью минутами раньше Полина спохватилась, что на омлет ей недостает ровно трех яиц, накинула жакет и, бросив жилище на попечение двух мальчуганов, своих учеников, которых она оставила заночевать после уроков чистописания и счета, побежала к мадам Арбуа. Мальчики жили на улице Дюранс, отправлять их домой в столь поздний час было опасно, да и родители их, супруги Селестен, были к Полине добры и платили ей щедро — уж очень им хотелось дать отпрыскам хорошее образование, чтобы Альфреда и Людо минула скорбная семейная доля бродячих циркачей.

Полина Драпье подняла уже руку, собираясь постучать в дверь, — и опустила. В доме у мадам Арбуа кто-то был… Мужчина? Или женщина?

Через расколотые стекла отчетливо доносился голос хозяйки:

— Раненько вы заявились, не готово у меня еще, вот завернуть осталось. Присядьте пока. Выпьете чего-нибудь?

Ответа не последовало, и мадам Арбуа продолжила:

— Вы ведь мне дюжину заказали, верно? По одному су за каждую. Корзинку-то принесли? — Она подошла к раковине.

Заскрипел стул. Уродливая тень скользнула по потолку, две руки схватили старуху сзади за шею, и пальцы начали сжиматься, сжиматься…

Мадам Арбуа кулем осела на пол.

Все произошло так быстро и в такой страшной тишине, что Полина не сразу сумела осознать случившееся у нее на глазах. Она пошатнулась и ухватилась за стену из крошащегося песчаника, дырчатую, как губка. Посыпались мелкие осколки камня.

— Ой, — прошептала девушка. — Ой-ёй-ёй. — И, перепугавшись, что выдала свое присутствие, метнулась в колючие кусты, растянулась на земле, лихорадочно прислушиваясь. Но в ушах отдавались лишь стук зубов и прерывистое дыхание — ее собственное.

Полина медленно сосчитала до пятидесяти. Надо рискнуть во что бы то ни стало! Один шанс из десяти. Или из ста?.. Нечеловеческим напряжением воли она заставила себя подняться. Бежать! Но неведомая сила не пустила ее. Девушка пригнулась, сложившись чуть ли не вдвое, скользнула к садовой стене и притаилась за кустом сирени.

Керосиновая лампа осветила крольчатник и колодец, через борт которого в следующий миг тень перекинула безжизненное тело старухи. Полина услышала приглушенный всплеск. Сейчас она не смогла бы закричать, даже если бы на это отважилась.

Тень пристроила на место крышку колодца, подкинула в руке молоток и, достав из кармана гвозди, принялась заколачивать «гроб».

Возле куста сирени стояла уборная, Полина сунулась в открытую дверцу, вцепилась обеими руками в метлу — хоть какое-то средство защиты, пусть и неизвестно от чего…

Свет у колодца сделался не таким ярким — тень двинулась к дому и исчезла за дверью кухни. Полина мельком увидела плащ с капюшоном, но лица разглядеть не смогла.

А тень уже переместилась за окном дома-дикобраза обратно к двери. Распахнулась створка. Качнувшись на пороге, тень неверной походкой побрела прочь и растворилась в ночи.

Наконец-то Полина осмелилась выбраться из своего убежища. Подол юбки шелохнулся, будто кто-то его задел, и девушка вскрикнула. Кот! Отогнав Господина Дюверзьё, который жался к ее ногам, она шагнула к колодцу и заметила на краю белый прямоугольник. Конверт, случайно выроненный тенью?.. Схватив его, Полина со всех ног помчалась к ярмарочному фургону.

Мальчики спали. На дне стакана оплывал огарок свечи. В фургоне было тесно, всей мебели — шкафчик из болотной сосны, столик, табурет, спиртовка, узкая кушетка и полка с несколькими школьными учебниками.

Полина разорвала конверт — из него вывалилась открытка:

Приглашаем Вас

на необыкновенное представление «Коппелии»,[2]

каковое будет дано в Опера

в среду 31 марта 1897 года, в 9 часов вечера.

И ни имени, ни адреса.

Обратиться в полицию? Будет расследование, не избежать допросов, а там, глядишь, она из свидетельницы превратится в подозреваемую… Полина засунула приглашение между страницами «Франсинэ»,[3] по которой учила своих подопечных читать (это был сборник весьма наставительных текстов, призванный воспитывать благонамеренных граждан), сняла жакет, провела по нему ладонью, стряхивая пыль, — и похолодела. Карточки бон-пуэн![4] Исчезли! Полина точно помнила, что она их пересчитывала, перед тем как пошла за яйцами для омлета к мадам Арбуа. Да, перевязала стопку ленточкой и, надевая жакет, машинально сунула ее в карман… Карточек было ровно восемнадцать. Полина обшарила карманы. Ни одной! Лихорадочно обыскала фургон. Как сквозь землю провалились! Нахлынула волна вопросов. Где она их потеряла? По дороге к соседке? На обратном пути? У дома, в котором произошло убийство? Вернуться туда? Но на это не было ни сил, ни смелости. А если карточки уже нашла тень? Трудно ли ей будет отыскать и обронившую их учительницу?..

Девушка так сильно сжала кулаки, что побелели костяшки пальцев.

Безвольно опустившись на кушетку рядом с посапывающими во сне мальчиками, она до самого рассвета невидяще смотрела на небо в проеме люка на потолке…

Пятница, 12 марта

Небо выплескивало на город очередную порцию ливней, и дождевые струи снова колыхались над ним блеклым занавесом, вода гудела в желобах. Когда дождь утихал, за парижан принимался ветер, налетал порывами, раздавая мокрые оплеухи, и прохожие невольно втягивали голову в плечи. Все мечтали об одном: поскорее дождаться ночи и свернуться калачиком на перине под одеялом, а к ногам положить грелку. Мечта воплощалась, разумеется, у всех, кроме бездомных.

Рассеянный свет пролился на купол дворца Гарнье,[5] стёк по карнизу, на котором уже ворковали голуби, и добрался до слухового окна. За этим оконцем, надежно укрытый от непогоды, зашевелился ворох тряпья.

— Шалюмо… Шалюмо… Мельхиор Шалюмо… — забормотал маленький человек.

Ему необходимо было услышать собственное имя, чтобы вернуться к действительности. Каждое утро, просыпаясь, он под эти звуки не без труда расставался с надеждой воплотиться в героя романтической драмы. Каждое утро его постигало одно и то же разочарование: Мельхиор Шалюмо зауряден, некрасив, немолод, у него болят суставы и ломит поясницу.

Он резко сел, пытаясь восстановить способность соображать, обвел взглядом смутные контуры своей каморки. Мало-помалу очертания делались яснее, и ощущение, что он оказался в незнакомом месте, пропадало. Закутавшись в кашне, Мельхиор Шалюмо встал на кровати и прижался лбом к стеклу круглого слухового оконца. Вдали дымили каминные трубы; внизу, на улице Обер, грузные туши омнибусов, запряженных тройками лошадей, то и дело останавливались, вытряхивая на мостовую раскрытые зонтики, которые тотчас разбегались в разные стороны.

Большой перекресток, на котором сходились семь улиц, превратился в декорацию к многофигурному балету. Девицы из модных ателье, раздатчики рекламных листовок, рабочие, полицейские, продавцы газет шествовали по мокрым тротуарам. Кучеры подбирали вожжи, и экипажи устремлялись в путь по мостовым; лошади копытами разбивали лужи, разбрызгивая вместе с водой блики от газовых рожков. Тележки мусорщиков гремели по брусчатке. Служащие поднимали охранные решетки магазинов, их коллеги, вскарабкавшись на стремянки, протирали витрины. В этот час утреннего туалета сердце столицы ускоряло биение под слепым взглядом бронзовых статуй, стоящих на страже вокруг Опера.

Маленький человек, зябко поеживаясь, поспешил в уборную над антресольным этажом — отличное местечко для того, чтобы безнаказанно подглядывать за ученицами балетной школы. Но занятия еще не начались. Он наполнил водой кувшинчик и вернулся в свою каморку. Там второпях побрызгал водой в лицо — нос его едва доставал до рукомойника, — оделся, жуя корочку хлеба, повязал галстук. Смотреться в зеркало не было нужды: Мельхиор и без того знал, что выглядит безупречно, однако даже самый элегантный наряд не мог добавить ему ни сантиметра роста. Тонкие усики дрогнули — рот человечка скривился в привычной гримасе.

После того пожара, уничтожившего в январе 1894 года хранилища декораций Опера на улице Рише, Мельхиор Шалюмо все время боялся, как бы огонь не вспыхнул в бутафорских и реквизиторских дворца Гарнье (этот страх просачивался даже в его сны), и оттого положил себе за правило каждое утро проводить инспекцию помещений. Он шагал по коридорам, распахивал двери, заглядывал во все углы. В свете фонаря его взору представали таинственные пространства в духе картин Пиранези, населенные причудливыми образами. Он трепетал от сладостного волнения, всякий раз заново открывая для себя эту фантастическую вселенную. Свет наполнял пустые глазницы гипсового Посейдона, выхватывал из тьмы торс Аполлона, головы чудовищ из папье-маше, бумажные купы аканта; набитые соломой верблюжьи горбы, лесные чащи, уходящие в обманную даль на холстах; орифламмы, сабли, пистоли…

Порой коротышка замедлял шаг у прялки из «Фауста» или впадал в задумчивость перед рогом Роланда.[6] В этом море хлама, уровень которого прибывал с каждым музыкальным сезоном, возвышался манекен из ивовых прутьев — стройная поджарая фигура, глаза подведены чернильными стрелками до висков. Мельхиор избрал куклу своим идеалом — это был его единственный наперсник, его альтер-эго.

— Эй, привет! А я тут опять с ног сбиваюсь, по делу мчусь. Ламбер Паже, болван злосчастный, велел мне доставить пралинки[7] предмету его пылкой страсти… Эй, Адонис, ты меня слушаешь? — Охваченный внезапной яростью, Мельхиор пнул ивового человека. — Да сделай же над собой усилие, черт побери! Я тебе о ней уже говорил — воображала-задавака, которая только и умеет, что ногами дрыгать да руками размахивать. Она это, видишь ли, хореографией называет. Да ладно, ты же ее помнишь! Русская она, Ольга Вологда. На Розиту Мори зуб точит, из театра ее выжить норовит — вот удумала, со смеху лопнуть можно! — Ярость улеглась так же внезапно, как вспыхнула. — Всё, будь умничкой, Адонис, а меня служба зовет, — закончил он, похлопав манекен по руке. — Как с делами расправлюсь, пойду в «Комеди-Франсез» — там нынче девяносто пятую годовщину со дня рождения дражайшего Виктора Гюго празднуют.

Маленький человек поселился во дворце Гарнье в 1877-м, спустя два года после официального открытия, и знал как свои пять пальцев каждый камень фундамента, точный бюджет, отведенный под строительство, сумму, на которую была превышена себестоимость, число погибших и покалеченных при возведении здания и поименно всех художников, скульпторов и мраморщиков, нанятых для воплощения в жизнь замысла Шарля Гарнье.

Он выбивался из сил, поднимаясь и спускаясь по лестницам с первого этажа на седьмой. Там, на седьмом, над административными кабинетами, было его логово, его убежище — чуланчик с «бычьим глазом»,[8] а внутри — медная кровать, молельная скамеечка и ларец с выложенным мозаикой из желтых стекляшек именем «Саламбо» на крышке. В ларце хранились сокровища Мельхиора, всё его добро и трофеи, добытые во время ночных вылазок в учебные залы: ленты, кружева, стоптанные балетки и прохудившиеся чулки (нельзя отрицать, что некоторые вещи вызывали в нем нездоровое возбуждение).

Чтобы пресечь пересуды, Мельхиору в конце концов пришлось легализовать свое присутствие и договор аренды с правом продления позволил ему занять жалкие восемь квадратных метров на законных основаниях.

К себе в каморку Мельхиор пробирался со стороны бульвара Османа, старательно прячась от месье Марсо, вахтера, обитавшего в служебном помещении на первом этаже, где стены сверху донизу были увешаны фотографиями артистов. Фуражка, зеленый редингот с адмиральскими пуговицами, встопорщенные седые усищи как у Виктора Эммануила[9] лишь подчеркивали суровый облик этого отставного служаки. Маленький человек прозвал его Янитором[10] и возненавидел за неусыпную бдительность, каковую вахтер проявлял на границах доверенных ему владений не хуже иного таможенника. Месье Марсо отваживал докучливых поклонников балерин, конфисковывал пылкие послания какой-нибудь диве или скромному пажу, открывал доступ в кулуары тем, кто давал ему взятку, и вступал в препирательства с цветочницами и торговцами шоколадом. Человечек успевал проскользнуть внутрь или покинуть дворец как раз в такие моменты, когда вахтер был занят разглагольствованиями: тут уж Мельхиору не грозило быть застигнутым и в очередной раз отчитанным цербером, который преследовал его с тех пор, как застал за воркованием с девочкой из балетной школы — Мельхиор тогда засовывал ей в карманы конфеты…

Был день генеральной репетиции, и мысль о том, что скоро три вечера подряд будут давать «Коппелию», привела маленького человека в хорошее настроение. Он шустро пробирался среди лебедок и пеньковых тросов, проскальзывал меж деревянных рам, истертых веревками, и чувствовал себя капитаном величественного корабля, на палубах которого кипит работа, все бурлит и ладится, муравьями снуют матросы-машинисты, приводя в порядок снасти-декорации. Он шел среди металлических колонн, поддерживающих самую огромную в мире сцену, и был горд от того, что она способна вместить всю труппу «Комеди-Франсез».

Человечек жил на свете.

Сам не больше воробья.

«Чик-Чирик!» — кричали дети,

«Чик!» — им вторили друзья.

Напевая любимую песенку, Мельхиор скакал под колосниками, играл в прятки со стокилограммовыми противовесами, отшучивался в ответ на насмешки рабочих, ловко огибал люки, то и дело разевавшие пасть у него под ногами. Выворачивая шею, он устремлял взгляд вверх и, млея от головокружения, смотрел на верхушки практикаблей и задники, перемещавшиеся в глубине сцены. А под конец не устоял перед искушением поглазеть на зрительный зал через прореху в занавесе.

— Пшел вон, Чик-Чирик, не то я тебе клюв сворочу! — рявкнул старшина рабочих сцены.

— Как бы я тебе чего не своротил, старый хрыч! — взвизгнул Мельхиор и, отбежав на безопасное расстояние, забормотал: — Господь Всемогущий, да обрушится Твоя железная длань на этого жирного борова, да расплющит его в лепешку, ну что Тебе стоит, сделай милость…

Молитва была прервана пируэтами двух балерин: одна щеголяла в костюме шотландки, вторая — испанки.

— Вот ведь разоделись, коровы! — проворчал маленький человек, разъярившись еще и от того, что вспомнил о своем задании: он должен доставить «этой бесстыднице русской приме» подарок от «этого кретина Ламбера Паже».

Миновав владения хореографа и хормейстера, Мельхиор Шалюмо изобразил на лице безмятежное благодушие. Скромной манерой держаться с нужными людьми, вежливыми речами, усердием и расторопностью он снискал себе репутацию человека надежного и исполнительного и был намерен всячески ее блюсти. При этом Мельхиор знал, что служит постоянной мишенью для зубоскальства, и умел при необходимости держать свои чувства при себе, скрывая истинную натуру. В глубине души он уподоблял себя королевскому шуту, ибо шуты за ужимками и показной готовностью терпеть унижения таят хитрость и коварство.

С самого детства его принимали за полудурка, поскольку людям свойственно мерить ум по росту. Он глотал обиды, обуздывал гнев и в мечтах казнил насмешников тысячей страшных способов. Уж он им еще напомнит, что двое коротышек, Наполеон и Александр Македонский, в свое время создали империи, и докажет, что Мельхиор Шалюмо ничем не хуже!..

Остановившись у первой артистической уборной, человечек постучал и крикнул:

— Мадемуазель Вологда! Вам посылка!

Из-за двери послышались приглушенный смех, скрип стула. Створка приоткрылась, и ее изнутри подпер ногой мужчина в расстегнутой рубашке. Лет тридцати, стройный, с правильными чертами лица, длинные волосы в беспорядке. Озорные искорки в глазах лишь прибавляли ему шарма.

— Стой! Кто идет?! — выпалил он, делая вид, что высматривает кого-то в коридоре поверх головы Мельхиора. — Куда вы подевались? Эй, кто здесь?

— Я к мадемуазель Вологде, — сказал Мельхиор Шалюмо.

— А? Кто это говорит? Слышу, но не вижу.

— Это я…

— Кто — «я»? Вы где? Ольга, помоги же мне его найти!

— Перестань, Тони, — прозвучал из гримерки женский голос.

Мужчина опустил глаза и разыграл удивление, смерив Мельхиора Шалюмо взглядом во весь его невеликий рост:

— И кто же ты, прекрасный незнакомец?

Маленький человек вздрогнул, как от удара, но смолчал. Он давно усвоил, что лучше всего людской жестокости противостоит притворное смирение.

— Прочь, недомерок, дама сегодня не принимает.

В щель между косяком и дверной створкой Мельхиор увидел полураздетую Ольгу Вологду, возлежавшую на кушетке, и попытался протиснуться в гримерку, но мужчина по имени Тони заступил ему дорогу;

— Кыш отсюда, Чик-Чирик!

Перед мысленным взором маленького человека одна за другой вставали картины мести: вот красавчик вопит под колесами молочного фургона, вот он падает в оркестровую яму, а вот растворяется в воздухе, испив колдовского зелья… Детское воображение Мельхиора питалось фантастическими образами и ситуациями, заимствованными безо всякого осмысления из театральной вселенной. Он вытянулся на цыпочках. Жалкие сто тридцать сантиметров роста вынуждали его вечно задирать подбородок, и от этого все время болела шея.

— Мне поручено…

— Дай сюда!

— Нет, я должен передать посылку из рук в руки! — воспротивился Мельхиор.

— А это чем тебе не руки? — хмыкнул красавчик, сунув ладони ему под нос, и выхватил сверток. — О, пралинки! Прелесть какая. А от кого?

— От завсегдатая Опера.

— Имя-то у него есть, у завсегдатая?

— Месье Ламбер Паже, — слащаво осклабился человечек.

— Ах, этот скряга! Ольга, ты слышишь? Господин неудавшийся финансист разорился на пралинки — очень диетическое лакомство, как раз для твоей фигуры!

— Тони, прекрати эту дурацкую игру! Иди сюда, мне холодно.

— Долг зовет! — подмигнул красавчик Мельхиору. — А ты прогуляйся пока, мелочь пузатая.

Дверь захлопнулась. Человечек сжал кулаки. Маленькое тело сотрясала дрожь, в груди поднималась волна ярости, взор застила багряная пелена.

— Господи, спаси и помилуй… — зашептал он. — Ты, Тони Аркуэ, еще не знаешь, кто я такой… а я… я…

В ночь с 28-го на 29 октября 1873 года яркий свет озарил здание между улицами Ле-Пелетье и Друо, временно приютившее Парижскую оперу. Некоторые потом уверяли, будто слышали, как взорвался газопровод. Другие склонялись к мнению, что огонь вспыхнул по недосмотру на складах декораций или в костюмерных мастерских. Мельхиор Шалюмо, в ту пору двадцати трех лет, так и не смог докопаться до истины. Зато в его памяти навсегда запечатлелась картина: острые языки пламени тянутся к ним со всех сторон, а они бегут между рядами костюмов из «Фауста» Гуно. Ничтожность своего положения Мельхиор, в те времена подсобный рабочий сцены, восполнял блестящим знанием территории и непревзойденной ловкостью в фальсификациях, сделавшей его обладателем дубликатов всех ключей. Да, он отчетливо помнил себя в конической шляпе Мефистофеля, помнил, как веселился, гримасничая и кривляясь перед девочкой, как та пугалась и ахала от неподдельного ужаса. Приплясывая вокруг маленькой балерины, Мельхиор выжидал момента коснуться ее, а то и обнять, ведь это было бы так просто, он всего на пару сантиметров выше… Ему помешал огонь…

Совсем рядом загрохотало — обрушились доски, и человечек будто вынырнул из омута, застрял на миг между прошлым и настоящим, а потом вернулся к реальности. Суматоха в сознании улеглась, огненно-алые миражи воспоминаний выцвели, утихли отголоски давней истории.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Понедельник, 15 марта

«Как говаривает Кэндзи: „Кто собирает крошки со своего стола, тот и со слугами скуп“. А этот лысый олух не только со своего стола крошки метет, он и в гостях скатерть себе в карман вытряхнет, скареда этакий», — подумал Жозеф Пиньо о посетителе и невозмутимо ему улыбнулся:

— Нет, ваше сиятельство, увы, весьма сожалею. Я признаю, что эти произведения обладают художественной ценностью, но они слишком часто издаются. — Он покачал головой и вернул книги долговязому субъекту, нависшему над конторкой лавки «Эльзевир».

— Но они куплены здесь, у вас, вот подпись месье Мори! — выпалил субъект.

Жозеф уставился на каббалистические знаки, начертанные карандашом на титульном листе «Сказок» Перро с иллюстрациями Гюстава Доре. Он размышлял, не отправить ли субъекта, то есть герцога де Фриуля, к своему крестному Фюльберу Ботье, букинисту с набережной Вольтера (месье Ботье специализировался на нумерованных изданиях, пергаментах, гримуарах и автографах), но тотчас передумал: нельзя же так подставлять лучшего друга покойного батюшки!

— Моя родственница со стороны жены, герцогиня де Салиньяк, подарила эти книги сыновьям моего племянника, месье де Пон-Жубера!

«Племянник, племянник! — мысленно передразнил герцога Жозеф. — Мне Валентина, любовь моей юности, как-то рассказывала про этого пижона с дворянской частицей, что он в свое время… Стоп, ну-ка, ну-ка… — Молодой человек пригляделся к герцогу де Фриулю. — Ага, плечи поникли, взгляд бегает… Да его сиятельство в бедственном положении! Карточные долги?»

Герцог опять завел шарманку:

— У меня есть великолепные экземпляры — старинные манускрипты в переплетах. Можете зайти ко мне на улицу Микеланджело, взглянуть на них, если купите эти. Уверен, среди тех, что у меня дома, вы найдете даже первые издания…

— Нет, спасибо, я… мы сейчас проводим опись и… — Жозеф прочел в глазах визави такую отчаянную решимость, что пришлось сдаться. — Ладно, беру за треть цены, — буркнул он, мысленно назвав себя идиотом, после чего выложил из кассы несколько банкнот и проводил мрачным взглядом герцога де Фриуля, который покинул лавку триумфальным шагом.

Утро было в самый раз для того, чтобы улизнуть из дома. У Виктора внезапно проснулась страсть к бродяжничеству, захотелось развеять прогулкой тоску, одолевавшую его, когда он думал о предстоящем отцовстве. Кое-что не давало ему покоя: необходимо было заранее освободить в квартире бывшую столовую, которую он превратил в фотолабораторию, и привести ее в порядок. Ребенку потребуется отдельное чистое помещение, запахи химических реактивов будут для него чрезвычайно вредны, детская должна хорошо проветриться… А где же найти место для фотолаборатории — комнату с водопроводом? Снова занять подвал книжной лавки? Жозеф этого не простит, он давно приспособил каморку под хранение своих архивов. Оставалось только одно решение: перебраться в мастерскую Таша на противоположной стороне двора, но Виктор не осмеливался посягнуть на территорию жены, загроможденную мольбертами, холстами и рамами. В любом случае его маниакальная педантичность в работе не уживется с творческим беспорядком Таша.

Малодушно отбросив в очередной раз эти мысли, Виктор слез с велосипеда и вкатил его в горку по улице Сен-Пер. На подступах к «Эльзевиру» он разминулся с долговязым субъектом, показавшимся ему смутно знакомым.

Консьержка здания, где находилась книжная лавка, подметала тротуар, распевая во все горло: «Я из Рио-де-Жанейро, бразильянка я!» Заметив Виктора, она заулыбалась:

— Ранняя вы пташка, месье Легри. Как себя чувствует мадам Таша?

— Доброе утро, мадам Баллю. Спасибо, она в добром здравии. А как поживает ваш кузен?

— Альфонс, как всегда, баклуши бьет, неисправимый лоботряс, а уж когда он на рассвете из кабака возвращается, весь дом о том знает — колокола собора Парижской Богоматери так не гремят, как этот бездельник. Эй, закемарил, что ли? Чего расселся? — крикнула мадам Баллю, обернувшись к верзиле, который развалился на скамейке у подъезда.

Виктор толкнул ногой дверь книжной лавки «Эльзевир», загнал внутрь велосипед и в ужасе застыл:

— Жозеф, что это такое?!

— Все претензии к месье Мори. Он пожелал, чтобы в торговый зал непременно вернулись стулья, и вот вам пожалуйста — негде развернуться. Я уже дважды на стол натыкался. А что это вам не спится? У вас же сегодня выходной.

— Я на минутку — забыл «кодак» под конторкой. Заберу его и махну на площадь Домениль. Хочу пофотографировать семью циркачей с улицы Дюранс, они будут выступать на Тронной ярмарке.

— Ну, если вы на минутку, оставьте свой агрегат во дворе под навесом, а то к подсобке вам с ним не пробиться.

— Он у себя?

— Кто?

— Месье Мори.

— Мой дорогой тесть куда-то отлучился, вернется к закрытию. А мне поручено рассортировать новые приобретения и составить опись — меня ждут вон те двадцать коробок, набитые по самое некуда. Я заранее устаю, стоит только взглянуть на них!

Проигнорировав совет Жозефа насчет двора и навеса, Виктор, пробравшись между стульями, вкатил велосипед в подсобку и вылавировал обратно к конторке.

— Полно вам дуться на месье Мори, Жозеф, — попытался он ободряюще улыбнуться, — обычно в этот час вам все равно заняться нечем, кроме чтения статеек о всякой всячине, которые вы вырезаете из газет. О, а откуда взялись эти «этцели»?[11]

— Герцог де Фриуль взял меня измором…

— Ах, так это его я встретил! Что же, он опять на мели?

— Да уж наверняка, раз стащил у внучатых племянников их любимые книжки.

— Я возьму Шарля Перро для моей будущей наследницы.

— Откуда вы знаете, что родится девочка?

— Интуиция подсказывает. Жозеф, а вы уверены, что у меня…

— Догадываюсь, о чем вы хотите спросить. Когда родилась Дафнэ, я перепугался, что мне нипочем не справиться, а теперь ничего, привык. Так что не беспокойтесь, у вас все получится. Когда же произойдет радостное событие?

— В июне. А у вас?

— В мае.

— Правда? По-моему, Айрис нам говорила, что в апреле.

— Она все перепутала — разволновалась и неправильно подсчитала. На этот раз я заказал сына!

Они рассмеялись.

— Если бы наши жены честно выполняли заказы!.. — покачал головой Жозеф. — Ну, теперь всё, кончена вольная жизнь, придется безвылазно сидеть дома.

— Вообще-то я не рассматривал отцовство с этой точки зрения, — задумчиво протянул Виктор. Он помялся пару мгновений, но все же почти решился задать вопрос: — Жозеф, а когда родилась Дафнэ, вы с Айрис… э-э… ну, я… понимаете ли…

— Понимаю. Рождение Дафнэ ничуть не охладило наши взаимные чувства. Вам это может показаться фантастической идиллией, но у нас с Айрис действительно ничего не изменилось, мы оба захотели второго ребенка и… Кстати, приготовьтесь к тому, что в первые месяцы вам придется иметь дело с вопящим комочком, и только потом он превратится собственно в ребенка, который повсюду ползает, все хватает и тянет в рот. В общем, смотреть надо будет в оба…

В этот момент дверь книжной лавки открылась и в сопровождении длинноволосого щеголя вошла изящная брюнетка в кашемировом платье цвета лаванды с воротником а-ля Медичи и в черной замысловатой шляпке. Небрежно бросив на конторку мохеровую накидку, дама улыбнулась:

— Привет честной компании! Где вы тут прячете Кэндзи Мори?

Виктор, конечно, сразу узнал Эдокси Максимову — томный суккуб, сперва пытавшийся соблазнить его самого, а потом склонивший к распутству его приемного отца Кэндзи.

— Месье Мори на улице Друо, — холодно ответил он.

— Досадно… — поморщилась Эдокси. — Ах, какая же я невежа! Позвольте представить вам моего доброго друга: Тони Аркуэ, кларнетист из Опера.

— И преподаватель музыкальной гармонии в Национальной консерватории, — добавил щеголь.

— Разумеется, Тони, а как же. Разбудите-ка в себе читателя и попросите управляющего найти вам книгу о русском балете.

— Я больше не управляющий, — вскинулся Жозеф, — я…

— Перестаньте болтать, молодой человек! Мне нужно побеседовать с вашим хозяином, оставьте нас наедине, подите оба, живо!

Тони Аркуэ побледнел от унижения, однако повиновался и позволил Жозефу увлечь себя в глубь торгового зала. Сам Жозеф был возмущен до предела и, чтобы немного остыть, принялся разглядывать коллекцию экзотических изданий в застекленном шкафу. Его внимание привлек не замеченный ранее двухтомник in-16 в красном сафьяне. Он рассеянно открыл один том, окинул взглядом страницу — и, густо покраснев, тотчас захлопнул крышку переплета. Это, несомненно, было одно из приобретений Кэндзи для его личной библиотеки эротики.

Книгу ловко выхватил у Жозефа из рук Тони Аркуэ, вслух прочел название:

— «Галантные встречи Алоизии в изложении ученого Мерсиуса»,[12] — и захихикал, разглядывая фривольную гравюру. — А у вас тут забавно! Надо будет дать адресок паре приятелей, им понравится.

Не поддавшись на провокацию, Жозеф сосредоточился на Эдокси Максимовой, которая как раз обольстительно улыбалась Виктору.

— Ах мой миленький Легри, ну не смотрите на меня с таким похоронным видом! У меня нет ни малейшего намерения отбить вашего месье Мори у его дульсинеи! Так он у себя или нет?

— Дорогая моя, чувствуйте себя как дома, не обращайте на меня внимания, ищите, переверните всё вверх дном, его комнаты наверху. — Виктор указал на винтовую лестницу.

Эдокси одарила его насмешливым взглядом:

— Полно вам, Легри, я девушка простая: говорю что думаю, верю всему, что слышу. А если порой я веду себя не так, как того требуют приличия, это потому что здравый смысл мне то и дело изменяет. Вот, передайте месье Мори от меня. — Эдокси помахала у Виктора перед носом конвертом, состроив ироническую гримаску, которая призвана была показать, что простушка она только на словах, а так у нее хватает козырей в рукаве.

«Она меня провоцирует, — подумал Виктор. — Делает вид, что ничего не понимает, а на самом деле ей прекрасно известно, что у Кэндзи есть любимая женщина».

— Мадам Херсон здесь, — шепнул он, ткнув пальцем в потолок.

— Матушка вашей супруги на втором этаже приникла ухом к полу и не пропускает ни звука из нашей беседы? — усмехнулась Эдокси. — Но мы ведь с вами еще не сказали ничего предосудительного, насколько я заметила. — И она снова помахала конвертом.

Виктор, пришедший в отчаяние от беспечности бывшей танцовщицы, нервно барабанил пальцами по прилавку, и не подумав протянуть руку за конвертом.

— Легри, я на вас очень рассчитываю, — вздохнула Эдокси. — Это два приглашения в Опера на «Коппелию», балет дают тридцать первого числа сего месяца. Повторяю: два приглашения, одно для мадам Джины Херсон, второе для месье Кэндзи Мори. Их раздобыла моя подруга Ольга Вологда, она исполняет в этом балете заглавную партию.

Притаившись за нагромождением картонных коробок, Тони Аркуэ с интересом прислушивался к разговору. Жозеф попытался его отвлечь:

— Так вы, стало быть, играете на флейте?

— На кларнете, — поправил длинноволосый, недобро зыркнув в его сторону.

— А я писатель.

— Ах как оригинально! Знаете, что сказал по этому поводу Орельен Шоль?[13] «Раньше всякая безмозглая скотина только языком молола, теперь она пишет».

— Что-что, простите?..

— Молодой человек, я мало читаю, меня больше увлекает музыка.

— Тогда, должно быть, вам не слишком уютно в книжной лавке.

— Что верно, то верно, тут такая пылища! Это вредно для легких — плохо сказывается на дыхании, а я дыханием на хлеб зарабатываю. И уберите от меня эти книги о русском балете — я уже сыт ими по горло! — Тони Аркуэ устремился к Эдокси: — Дорогая моя, у вас ведь назначена встреча, как бы вы не опоздали…

— Помню, помню, — отмахнулась она. — Месье Легри, почему мужчины подозревают женщину в кокетстве лишь на том основании, что она независимая?

Виктор услышал в ее тоне затаенную насмешку. За дурака она его, что ли, держит?

— Никто не рискнет заподозрить в независимости замужнюю женщину, — непринужденно отозвался он.

— Черт возьми! — вспыхнула Эдокси. — С меня довольно! Вашу руку, Тони, мы уходим!

Кларнетист бросился вперед, чтобы придержать для нее дверь, обернулся и, не скрывая удовлетворения, попрощался:

— Господа, честь имею.

Когда дверь за ними закрылась, Жозеф хмыкнул:

— Да уж, независимости у этой плясуньи, пусть и бывшей, на деле хоть отбавляй. Ее вельможному муженьку стоило бы за ней присмотреть.

— Это вряд ли. Федор Максимов редко покидает Санкт-Петербург, он ведь служит в конной гвардии Николая Второго. Будем надеяться, прекрасная Эдокси не лелеет коварных замыслов. — Виктор на всякий случай прощупал запечатанный конверт с приглашениями.

— И снова прав Кэндзи, — заметил Жозеф, — когда говорит: «Чтоб несчастья избежать, не ходи на бал плясать».

Гравюра, случайно увиденная им в неприличной книжке, никак не хотела стираться из памяти.

Это ж надо, с таким усердием да так тщательно вырисовывать подобные ужасы! Мелия Беллак захлопнула папку с картинками и сурово стегнула по ней метелкой из перьев. Но не удержалась и еще раз пристально изучила цветные гравюры, которые месье Мори заботливо переложил листами полупрозрачной бумаги. С первого взгляда трудно было установить, какому занятию предаются на гравюрах с этакой небрежностью азиат в кимоно, расшитом геометрическими фигурами, и его подруга в шелках. Лишь внимательный взор мог различить атрибуты, указывающие на половую принадлежность персонажей и пребывающие в положениях, противных всяческим правилам приличия. Созерцая эти сцены причудливых совокуплений, Мелия вспомнила о своей давней помолвке с подмастерьем булочника из Бургундии, проходившим обучение в Тюле. Они тогда успели лишь пару раз поцеловаться, а потом Тьену продолжил свое путешествие по Франции. С той поры к Мелии не прикоснулся ни один мужчина, и теперь, открыв для себя содержимое хозяйской папки с картинками, она могла честно сказать, что ничуть об этом не жалеет.

Во второй раз захлопнув папку, Мелия снова взялась за уборку, напевая:

Негоже девицам бегать за парнями.

Хлопочи по хозяйству целыми днями —

Стирай, убирай, еду готовь тоже,

А за парнями бегать негоже!

Зеркало в ванной комнате показало ей две новые морщинки и несколько седых волос. Расстроиться или посмеяться? Мелия решила посмеяться и показала своему отражению язык. А что? Никто ж не видит…

Следующим номером программы было приготовление завтрака: говяжья вырезка с овощами, цикорий, крем-брюле. Она как раз обжаривала муку в масле для подливки, когда послышались тяжелые шаги — ее заклятая врагиня Эфросинья Пиньо, мамаша зятя месье Мори, явилась с инспекцией.

— Ну не семейство, а вавилонское столпотворение, право слово! — проворчала Мелия. — Дракониха, которая мне житья не дает, желтые, белые, русские, англичашки — черт ногу сломит! — И расправила плечи, готовясь выдержать бурю и натиск.

— Милочка моя! — не замедлила разбушеваться Эфросинья. — Что это вы тут стряпаете? Хотите накормить истинного гурмана какими-то там овощишками? Да еще теперь, когда в жизни месье Мори появилась женщина? Да вам бы только баклуши бить!

— Мне бы только яйца взбить, а то не успею, — отрезала Мелия.

— Она еще и огрызается! Когда я тут хозяйничала, каждый завтрак был пиром! — Стоя на пороге кухни, Эфросинья выпустила в домработницу весь запас парфянских стрел: — У вас подливка комковатая! Растяпа вы этакая, вам до моего уровня еще расти и расти, нет бы чему поучиться. Я весьма разочарована и должна вас покинуть! — Развернувшись, она отступила с поля битвы.

— Вот-вот, покинь меня, не засти солнце, — процедила сквозь зубы Мелия. — Как же меня допекла эта зануда! В следующий раз я их тут кашей из гнилой брюквы накормлю — пусть подавятся!

Эфросинья с достоинством спустилась по лестнице, хотя ей не терпелось похвастаться перед своей товаркой Мишлин Баллю обновками: красная сатиновая юбка, миндально-зеленая кофта и шляпка с перьями были чудо как хороши.

Консьержка дома 18-бис, склонившись над ведром с черной от грязи водой, выжимала половую тряпку. Кафельный пол блистал. И тут в подъезд ввалился угольщик.

— Стоять! Проход закрыт! — всполошилась мадам Баллю. — Я только что пол вымыла!

— Сочувствую, дамочка, но у меня срочная доставка. — И угольщик с мешком без зазрения совести помчался вверх по ступенькам.

— Да вы этак лестницу обрушите! — возмутилась ему вслед Эфросинья, прижавшись к стене. — Нет, вы это видели, дорогая Мишлин? Он чуть не перепачкал мой наряд, который, обратите внимание, прекрасен!

— Глядите, как бы вас в таком наряде на небо не унесло, — сердито буркнула консьержка, устыдившись своего бумазейного платья. — Перьями-то за облако зацепитесь — и поминай как звали.

— Иисус-Мария-Иосиф! Счастье еще, что я здесь не живу, это ж не дом, а скотный двор какой-то!

Уже сидя в омнибусе, увозившем ее на улицу Фонтен, к обиталищу четы Легри, разобиженная Эфросинья сказала себе: «Да уж, будет что записать в дневнике нынче вечером!»

Омнибус тащился по авеню Генерала Мишеля Бизо. Полина Драпье сидела у самого окна; в тесном салоне томились женщины с корзинками, служащие, старики, сонные рабочие — обычные пассажиры переполненного городского транспорта. Авеню было забито фиакрами и ломовыми телегами. Быть может, где-то там, в этой толпе, ее подстерегает та самая тень, что пять дней назад сбросила в колодец безжизненное тело Сюзанны Арбуа?..

Нынче в начале дня Полина видела на площади Домениль, как месье Оноре Селестен разговаривал с поджарым брюнетом, подкатившим на велосипеде. Брюнет просил у месье Селестена разрешения пофотографировать его сыновей, был корректен, ненавязчив, внимательно выслушал рассказ о тяготах жизни ярмарочных циркачей, и вообще этот человек со смешным ящиком на треноге внушал симпатию. Потом он пробрался в первые ряды толпы зевак и делал снимки, пока Альфред и Людо исполняли номер антиподистов.[14]

Полина тем временем пообщалась с мадам Селестен, и та попросила взять в ученики еще сынишку глотателя огня и дочку силача — разрывателя цепей. Это была настоящая удача! А когда Полина пришла на остановку омнибусов, она заметила того самого брюнета-фотографа — оседлал велосипед на углу улицы Прудона и, как только омнибус, в который она села, тронулся, устремился за ним. Вот тут-то девушку и охватила паника: «Он меня преследует!»

Полина Драпье привстала с сиденья и рухнула обратно, нервно вцепившись в сумочку обеими руками. Страх проникал в душу медленно, осторожно. Память нарисовала перед глазами тень в плаще с капюшоном, неспешно бредущую вдаль по дороге, — и Полину, как в ту минуту, когда она хватилась карточек бон-пуэн и не нашла их, пронзил ужас. Нет, это не сон. Это кошмар, обернувшийся явью!

Она вышла из омнибуса у кладбища. Изо всех сил сдерживая себя, чтобы не побежать, сделала несколько шагов и обернулась, будто бросая вызов преследователю. Но кроме бродячей собаки, позади никого не было.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Суббота, 20 марта

«О Всемогущий, Ты правишь стихиями, на Тебя уповаю! Сделай так, чтобы дождь иссяк и воссияло солнце! Да здравствует праздник, пусть даже такой никудышный!»

Прислонившись к стволу каштана у озера Францисканцев, Мельхиор Шалюмо то норовил плевком попасть в парочку уток-мандаринок, то, приложив ладонь козырьком ко лбу, обозревал дорожку вокруг старых монастырских угодий, то косился на дремавших у берега рыбаков. «Что творят, недотепы! У них же сейчас вся рыба от скуки передохнет».

В тот момент, когда одному из рыбаков посчастливилось выудить старый башмак и он уже подсекал, тучи, сложившиеся над озером и купами деревьев в замысловатый узор, расползлись в стороны. Небо просветлело, но не спешило явить взору синеву.

«Благодарю Тебя, Отец Всемогущий, нам много не надо, хватит и этой божественной серости. Пирушка-то готовится не ахти какая, так себе свадебка, обойдутся уж они как-нибудь и без Твоей лазури».

Издали долетел стук копыт, вспорхнула воробьиная стайка, на аллее между Фонтене-су-Буа и Венсенским лесом показались кареты, нанятые на станции Ножан, и выстроились у моста, соединившего берег озера и один из трех искусственных островков, на котором стояло заведение с вывеской «Кафе-ресторан у Желтых врат».

Повара хлопотали с самого рассвета. Фрикасе из курицы, яйца в желе, дрозды, запеченные в тесте, топинамбуры в сметане — блюда одно за другим появлялись на столах в празднично убранном зале. Хозяева были рады-радешеньки принять два десятка гостей сейчас, в начале весны, когда свадьбы играют редко.

— Скупердяи, — шепнул один официант другому, — даже не заказали шампанского, только дрянное игристое. А чаевых мы от них и вовсе не дождемся!

— Ничего, уж я их заставлю раскошелиться. Вот потребуют подать коньяк после кофе — всучу им черешневую настойку по цене арманьяка. Только хозяевам не сболтни!

Восемь мужчин и дюжина женщин, все разодетые в пух и прах, выгрузились из карет с большим или меньшим изяществом. Мужчины отпустили кучеров, с тем чтобы те вернулись к пяти часам, и весь бомонд с натужными шутками и фальшивым хихиканьем устремился к месту торжественной трапезы.

«Воркуйте, голубки, пока воркуется, потом еще наплачетесь. Семейная жизнь — не такая приятная затея, как вам кажется. Слово Мельхиора Шалюмо: на смену обжималкам придут перепалки!»

— Мельхиор! Мельхиор Шалюмо! — услышал маленький человек свое имя с раскатистым «р» и увидел даму, чей силуэт казался пышным из-за обилия лисьих хвостов, украшавших накидку. — Как приятно, что вы среди нас!

Он поднял голову и неприветливо уставился в лицо Ольги Вологды, примы санкт-петербургского балета. Она была выше его сантиметров на тридцать пять. Каре-зеленые глаза, черные как смоль волосы — скорее эффектная, чем хорошенькая.

— Ошибаетесь, Ольга, меня не соизволили пригласить. Однако не уподоблюсь злым феям и как добрый волшебник пожелаю вам всяческих успехов. Да минуют вас невзгоды, вас и новобрачных! Весна благоприятствует союзу двух душ, каковые были бы куда счастливее, избежав знакомства.

Ольга Вологда засмеялась низким, грудным смехом, и Мельхиору захотелось заткнуть ей рот, до того он разозлился. Но еще хуже была улыбка, пришедшая на смену этому приступу веселости: по выражению лица балерины Мельхиор понял, что она испытывает к нему жалость. И медленно выдохнул сквозь зубы. Он мог бы одним словом изменить навсегда ее снисходительное отношение, но вместо этого отвернулся и поприветствовал новобрачную — пухленькую блондинку Марию Бюнь, отныне мадам Аженор Фералес в горе и в радости.

Вспомнив о том, что некогда питал к ней нежные чувства, человечек решил проявить великодушие и не закатывать скандалов.

— Мельхиор, оставайтесь! — еще шире улыбнулась Ольга. — Вас не пригласили по досадному недоразумению!

— Да-да, Мельхиор, присоединяйтесь к нам! — поддержала ее Мария, не обращая внимания на недовольную мину, состроенную мужем. — Мне бы очень этого хотелось!

Но маленький человек уже убрался восвояси.

— Уж не наш ли приятель Чик-Чирик это был? — осведомился подошедший длинноволосый щеголь.

— Он самый, Тони, — ответила Ольга Вологда. — Будем надеяться, он не устроит нам какой-нибудь каверзы в отместку, как те злые феи, что портят людям праздники в сказках.

— Неужто вы боитесь этого недомерка? И что же он сделает — превратит вас в лягушку?

— Кстати, а лягушками нас попотчуют? Обожаю лягушачьи лапки! — заявил пузатый тип с бородой веером.

— Все что угодно, только бы не улитки с лошадиным легким и не петушиный гребень, рубленный со свиной кишкой! — поморщилась подружка невесты, девица в соломенной шляпе с зелеными перьями. Шляпа была похожа на курицу, которая по глупости изготовилась к взлету.

Мельхиор тем временем сидел, скрестив ноги, в увитой плющом беседке перед рестораном и расстреливал камешками отважного дрозда.

«Беру свои слова обратно, о Отец Всемогущий! Да разверзнутся хляби небесные — так ей и надо, этой Марии. Не может отказаться от сладкого, вот и разнесло ее, а ведь когда она выступала в кордебалете, ножки у нее были весьма соблазнительные… И взбрело же ей в голову забросить антраша и заделаться костюмершей, да еще с инспектором сцены спуталась, замуж за него вышла! Аженор Фералес всегда меня презирал. Этот задохлик мнит себя слоном перед моськой, однако же и моська — страшная сила, если в ней зверя разбудить, стоило бы ему об этом задуматься, грубияну несчастному! А какую он рожу скроил, когда Мария попросила меня остаться! Девицы — они все такие, уж я-то знаю. Когда я пробираюсь к ним в раздевалку после занятий танцами и щиплю за разные места, им это нравится. Они, конечно, визжат и куксятся, оперные крысятки, всякий раз, как мне приходит в голову поиграть с ними в кошки-мышки, но Ты не верь их возмущенным воплям, о Всемогущий, — в глубине души каждая из них ждет не дождется, чтобы я с ней пошалил».

Внезапно Мельхиора одолели усталость и отвращение, шумная толпа гостей показалась сборищем призраков, принявших человеческий облик.

— Прожорливые твари! Сейчас всё слопают и не поделятся! Ну ничего, они скоро поплатятся, слышишь, ты, шерсти клок?

Последние его слова были обращены к белке, которая при виде неподвижно сидящего человечка потеряла бдительность и, осмелев, подобралась совсем близко. Беличьи шустрые глазки с любопытством рассматривали круглую голову в темных, едва тронутых сединой кудрях, лицо с редкими морщинками, ямочку на подбородке. И когда Мельхиор вдруг резко вскочил — у зверька чуть инфаркт не случился, хотя ростом человечек оказался не выше десятилетнего ребенка. Белка заполошно метнулась прочь от чудовища, несколькими скачками взобралась на вершину вяза и нервно запрыгала там с ветки на ветку.

Некоторое время Мельхиор рассеянно наблюдал за ее кульбитами. Теплый ветерок колыхал кроны деревьев, поодаль от водопада двое муниципальных служащих жгли выкорчеванные пни, и вскоре ноздрей маленького человека достиг запах дыма. Рыжая шкурка, мелькающая в листве, вдруг обернулась языком пламени, вызвав у него странное ощущение, в котором смешались растерянность и возбуждение.

Огонь уже пожирал костюмы, раскаленные челюсти рвали ткань. Девочка завизжала. Когда Мельхиор подхватил ее на руки, легкую и хрупкую, как соломинка, когда он помчался по узким галереям к старым кухонным помещениям особняка Шуазеля, чувствуя, как трепещет детское сердце возле его груди, неземное блаженство вытеснило страх… Но пламя жарко дышало в затылок, подгоняя. Наконец Мельхиор поставил свою ношу на пол и распахнул дверь черного хода. Теперь они были в безопасности…

Белка проскакала вниз по стволу вяза, порскнула в густую траву рыже-алой молнией. Мельхиор вздрогнул и встряхнулся, пытаясь преодолеть слабость, парализовавшую члены и разум. Нужно было во что бы то ни стало совладать с темной стороной своего существа, подавить агрессию, рвущуюся наружу.

Он подошел к ресторану и заглянул внутрь, сплющив нос о стекло витрины. Рассматривая балерин и костюмерш, человечек тщился вспомнить их прежних, тех молоденьких учениц балетной школы, дразнивших его чувства. Он окинул взглядом Ольгу Вологду и постарался представить, какой она была двадцать лет назад — девочка в вызывающем русском наряде, в расшитой узорами блузке, туго охватившей едва наметившуюся грудь, в розовом трико, облегающем стройные ножки… И пожал плечами, не в силах разглядеть в величественном силуэте того подростка, которым она могла быть. Как жаль, что, взрослея, восхитительные создания превращаются в великанш с непривлекательными округлостями!

Мельхиор со вздохом переключил внимание на мужскую половину сборища и приметил двух завсегдатаев оперного закулисья. Сидя по правую руку от Ольги Вологды, обгладывал куриное крылышко Ламбер Паже. Этот человек играл на бирже, страстно увлекался балетом и бельканто и не пропускал ни одной генеральной репетиции в Опера. Во внешности его было что-то британское — блекло-голубые глаза, аристократическая худоба, рыжие волнистые волосы. Его собрат по увлечению, владелец скобяной лавки Анисэ Бруссар, шумный красномордый волокита, атаковал под столом мыском штиблеты оборки на подоле своей соседки, распутной костюмерши. «Разожрался, толстяк, руки вон уже не опускаются, как будто подмышками по арбузу, а всё туда же», — прокомментировал про себя Мельхиор.

Среди приглашенных оказался и кларнетист Тони Аркуэ — длинноволосый щеголь, единственный из музыкантов оркестра Опера, кого маленький человек старательно избегал, — а также скрипач Жоашен Бланден, бонвиван и пьяница. Бланден нравился женщинам — их прельщали атлетическая фигура и обрамленный короткой бородкой ангельский лик, трогательная детская припухлость которого грозила с годами обернуться одутловатостью.

Новобрачный Аженор Фералес — его выпуклые глаза казались огромными за толстыми стеклами очков в черепаховой оправе, отчего он походил на филина, — пригласил на торжество, помимо перечисленных господ, еще отставного пожарного, служившего когда-то в Опера, старшину рабочих сцены и подмастерье из костюмерного цеха. Все трое были ничем не примечательны и как один таращились разинув рот на соблазнительную Марию. «Берегись, Аженор, скоро твоя благоверная скушает с потрохами этого молокососа, которому она преподает портняжное ремесло. Опозорит тебя, уж можешь не сомневаться! Пусть я ошибка природы, но ума у меня поболее будет, чем у иных прочих».

— Дамы и господа, нас ждет десерт под открытым небом! Все на лужайку! Идемте же, глядите, как распогодилось!

Человечек, услышав призыв Аженора, проворно шмыгнул в заросли бересклета.

Официанты вынесли из ресторана стол, и двое поварят водрузили на него произведение кондитерского искусства: большой торт в форме дворца Гарнье. Гости между тем, стоя возле стульев, уже притопывали от нетерпения и, когда все было готово, набросились на лакомство.

Мельхиор из своего укрытия мрачно наблюдал за кулинарным абордажем: «Ну обжоры! Чтоб у них заворот кишок приключился!»

Тони Аркуэ поднял бокал:

— За здоровье новобрачных! И за ваше, Ламбер! Не вас ли, часом, я имел удовольствие видеть в прошлое воскресенье на ипподроме Лоншан? Вас, могу поклясться! Оно и неудивительно — где биржа, там и скачки. Игроки рознятся лишь толщиной мошны, потому одним — горы золота, другим — кучи лошадиного навоза.

Ламбер Паже выслушал его в оскорбленном молчании, открыл было рот, чтобы ответить наглецу, но, заметив, что Аженор Фералес делает ему знаки отойти в сторонку, все так же молча последовал за новобрачным.

При виде двоих мужчин, приближающихся к кустам бересклета, Мельхиор залег на землю, и правильно сделал — Фералес и Паже остановились как раз напротив, так что их ботинки оказались у него перед носом.

— Полно вам, старина Ламбер, не обращайте внимания на всякий вздор в такой прекрасный день — у меня же свадьба! А этот беспардонный Аркуэ просто рисуется перед дамами, ему все равно кого подначивать — лишь бы вывести из себя. Могу я предложить вам сигару?

Маленький человек, затаив дыхание в страхе быть обнаруженным, не упускал ни слова из разговора.

— Признаться, я вынужден был его пригласить, — продолжал Аженор Фералес, — хотя глаза б мои этого хама не видели. Увы, приходится принимать в расчет дипломатические соображения: пока он пользуется благосклонностью прима-балерины, я буду с ним предельно вежлив. Несмотря на то что на прошлой неделе он меня публично унизил.

— Неужели?

— Да-да, устроил мне выволочку перед персоналом. Он, видите ли, по окончании репетиции хватился какой-то бесценной рукописи и прилюдно обвинил меня в краже, мерзавец этакий! А вечером я, как всегда, обходил сцену и зрительный зал и нашел пропажу. — Аженор сердито пыхнул сигарой. — Представьте себе, рукопись завалилась между пюпитром и перегородкой оркестровой ямы! Я отправил Шалюмо к Аркуэ вернуть потерю — и что вы думаете, музыкантишка меня поблагодарил? Не тут-то было!

— А что за рукопись? — поинтересовался Ламбер Паже.

— Либретто оперы-балета, сочиненное… ни за что не догадаетесь кем! — Аженор Фералес, предвкушая изумление собеседника, неспешно выпустил облачко сигарного дыма и лишь затем торжественно объявил: — Ольгой Вологдой!

— Вы шутите?! — оправдал его ожидания Паже. — Она сочинила либретто? Вот уж позвольте не поверить!

— А между тем, это чистая правда. Мадемуазель Вологда сама мне призналась и даже просила устроить ей встречу с мадемуазель Сандерсон, исполнительницей заглавной партии в «Таис», и с месье Морелем, Яго из «Отелло».[15] Хочет обсудить с ними будущую постановку.

— И вы согласились?

— Ну разумеется, кто же откажет такой женщине? Я, знаете ли, вхож в закулисье, так что выполнить просьбу мне труда не составило…

— Аженор! Месье Паже! Что вы там шепчетесь? Вам так одни крошки достанутся!

— Идем, Мария, уже идем!

У Мельхиора, все это время лежавшего неподвижно, затекли руки и ноги. Он, кряхтя, потянулся и презрительно сморщился: «Жалкие смертные! Время — как сломанный кран, подтекает минутами, кап-кап. Давайте растрачивайте его — злословьте, судачьте, исходите желчью, превозносите бездарей, бахвальтесь своими скудными талантами! Но пути-то Господни неисповедимы…»

Съеденный на три четверти бисквитно-кремовый дворец Гарнье сейчас напоминал скалистый берег, подточенный ветрами и волнами. Половые, вероятно опасаясь, как бы гостей не загрызла совесть при виде этих скорбных руин, расторопно уволокли торт на кухню и подали кофе с крепкими спиртными напитками. На вытоптанном газоне вокруг стола остатками пиршества лакомились вороны, косясь на любителей польки — несколько парочек уже отплясывали под аккомпанемент кларнета и скрипки. Поскольку мужчин среди гостей было меньше, чем женщин, дамы танцевали с дамами.

К кларнетисту подбежал посыльный и вручил ему сверток в розовой бумаге. Тони Аркуэ покинул импровизированный дансинг, но ненадолго — вернулся через пять минут с довольной физиономией и снова взялся за инструмент.

Веселье разгоралось. Мельхиор даже поймал себя на том, что отбивает ритм правым кулаком по левой ладони. Он тут же спрятал руки за спину и, глядя в безнадежно чистое небо, пробормотал:

— Ну что же Ты, Отец Всемогущий? Сегодня потоп устроишь или как?

Господь порешил, что сегодня дождя не будет, так что вдохновленная хорошей погодой Ольга Вологда отправилась на причал узнать цены на аренду лодок.

— Пятьдесят сантимов с пассажира за полчаса! Однако, у этого парня губа не дура! — возмутился Жоашен Бланден, покосившись на прокатчика, который беспечно орудовал во рту зубочисткой, приглядывая за своим лодочным хозяйством.

— Это уж точно! За такие деньги можно неспешно и со всей приятностью пересечь Ла-Манш, дабы поприветствовать коварный Альбион! — поддержал его Тони Аркуэ.

Но дамы уже разохотились до водной прогулки — озеро тотчас было переименовано в «венчальный пруд» и населено страшными морскими чудовищами, вероломно принявшими обличье уток. Спасаться от чудовищ предполагалось метким ударом веслом.

Притаившись в кустах на берегу, Мельхиор Шалюмо наблюдал, как Ольга Вологда усаживается в лодку в сопровождении двух музыкантов, Ламбера Паже и толстого владельца скобяной лавки. Аженор Фералес, Мария, бывший пожарный и две балерины отчалили вслед за ними на другой посудине. А рыбак, которому недавно посчастливилось выудить башмак, с негодующим видом сложил раскладной стул и прибрал снасти.

— Эй, салаги, прибавить ходу! — закричала Ольга Вологда. — Нас преследуют пираты! Если замешкаемся — болтаться нам всем на реях!

Заскрипели уключины, весла взметнулись и, опустившись, вспенили воду, лодка рванулась вперед под дружный хохот и воинственные кличи команды.

— Я лихой капитан! — объявил Тони Аркуэ. — Юнга Вологда — на фор-салинг! Матросы Бланден и Бруссар — налечь на весла, лодыри!

— Сам ты лодырь! — пропыхтел багровый от натуги Жоашен Бланден.

— Дорогуша, я ведь лихой капитан — мы, лихие капитаны, все такие! — парировал Тони.

Ламбер Паже, съежившись на носу лодки, мужественно боролся с водобоязнью — недугом, естественным у человека, который умеет плавать только в море биржевых котировок. Сын разорившегося аристократа, он рано стал сиротой и с годами присоединился к сборищу бездельников из тех, что занимаются биржевыми спекуляциями без особого риска, скорее с опаской и исключительно ради того, чтобы обеспечить себе пропитание. Накануне месье Паже до вечера проторчал на улице Вивьен,[16] где, умирая от скуки, выслушивал предложения о продаже и покупке акций. Пережить этот унылый день ему помогла лишь мысль о том, что завтра предстоит прогулка в Венсенском лесу с восхитительной Ольгой Вологдой. Он не обманывался на свой счет: конечно, его неказистая внешность не способна привлечь танцовщицу, но, кажется, разорившись на пралинки, он все же снискал ее благосклонность. А ни на что иное Ламбер Паже и не рассчитывал — ему, закоренелому холостяку, было не привыкать довольствоваться малым. В юности он мечтал стать балетным хореографом, но не сложилось, опыт приобрести не удалось, и пришлось ограничиться сочинением либретто — последнее из десятка написанных им даже вызвало одобрительные отклики некоторых знакомых критиков из музыкальных кругов. Однако в свои тридцать пять лет он ждал от жизни большего, чем скудная похвала, да еще со стороны приятелей. Он жаждал славы.

— Поддайте жару, морские волки! Навались! Берег близко, мы почти спасены! Пираты отстают! — надрывался взлохмаченный и раскрасневшийся Тони Аркуэ — ему очень нравилась роль покорителя морей.

Жоашен Бланден и Анисэ Бруссар гребли изо всех сил, играя мускулами друг перед другом — каждый старался поднять весла повыше и оттолкнуться помощнее, чем напарник. Жоашен, поглядывая на балерину, думал о том, что она может сколько угодно делать вид, будто не замечает его авансов, — эта дамочка все равно упадет в его объятия, как скрипка в футляр, и даже бросит богатого любовника ради него, Жоашена. Уж он-то знает женщин: все они рано или поздно начинают делать, так сказать, орфографические ошибки в клятве верности, вот и обворожительной Ольге Вологде тоже не сохранить грамотность.

Сидя за спиной скрипача, Анисэ Бруссар, владелец скобяной лавки, украдкой присматривался к соперникам, оценивая свои шансы против них. Самый опасный — конечно же этот хлыщ Тони Аркуэ, преподаватель гармонии в Национальной консерватории. «Иди ты к черту, Тони! Если тебе на шею всякие мамзельки вешаются, это еще не повод задирать нос. Дурень, такую ношу тебе не удержать — не подходишь ты Ольге, голодранец. Ей золото-бриллианты подавай, так что преимущество на моей стороне. Разумеется, Берта, моя благоверная, будет серьезным препятствием. Скобяная лавка как-никак в ее собственности, и ежели Берта чего узнает… Ну да ладно, выкрутимся…»

— Вы были на премьере «Бродяги» Жана Ришпена в «Одеоне»? — спросил он у предмета своей страсти, чтобы продемонстрировать осведомленность в культурной жизни.

— О, фабула глупее некуда! — фыркнула Ольга. — Неунывающий батрак трудится на соляных копях, зарабатывая гроши, но не жалуясь на судьбу, и влюбляется в служанку, а она предпочитает ему нищего бродягу. И все жизнерадостно поют: «Броди, бродяга, по свету! Следуй за вольным ветром!»

— Я бы запретил пьесы в пяти актах и в стихах — это же сущее наказание, — подал голос Ламбер Паже, который спектакль не видел, но читал рецензию на него в «Эклэр» и решил поддакнуть приме.

Владелец скобяной лавки, несмотря на всю свою неприязнь к этому человеку, пришел к выводу, что лишь в коалиции с месье Паже, таким же аутсайдером, он сумеет дать бой двум самоуверенным и более удачливым соперникам-музыкантам. Оглянувшись, Бруссар подмигнул биржевому игроку и начал потихоньку раскачивать лодку. Паже, видимо, понял знак правильно — стал сперва робко, затем все активнее помогать. Ольга весело присоединилась к этой затее, а Жоашен Бланден, обрадовавшись возможности поиграть грудными мышцами и бицепсами перед балериной, и вовсе разошелся — уперся руками в борта, резко наклонился вправо, влево, опять вправо, и вскоре посудину уже трясло не хуже чем на штормовых волнах.

— Эй, прекратите! Мы же перевернемся! — выпалил Тони Аркуэ, стоявший на корме во весь рост. Он почувствовал внезапный приступ тошноты, побледнел, но на ногах удержался, изо всех сил пытаясь сохранить достоинство.

Жоашен Бланден, обменявшись с Ольгой заговорщицким взглядом, сел ровно. Тони Аркуэ воспользовался этим, чтобы украдкой смахнуть пот со лба.

— Что, уже не смешно? — подначил его Анисэ Бруссар.

И в этот момент Жоашен стремительно качнулся вправо. Кларнетист, потеряв равновесие, упал в озеро и забился в воде, панически замолотил руками, поднимая фонтаны брызг, при том лицо его перекосила такая потешная гримаса, что вся компания разразилась хохотом.

— Вот умора! Ну же, адмирал Аркуэ, не сдавайтесь! Вас ждет неведомая земля — вон она, пешком дойдете! Только рот закройте, не то жабу проглотите! — потешался Жоашен.

— А он умеет плавать? — вдруг обеспокоилась Ольга.

— Да он вырос в порте Навало, в Бретани, — хмыкнул скрипач.

— Это еще ничего не значит.

Тони все еще барахтался, но уже как-то вяло, плюхал руками, то уходя под воду, то выныривая и судорожно хватая ртом воздух, отчего танцовщица не на шутку испугалась… Или он все-таки притворяется? Здесь же вроде бы мелко…

Ламбер Паже хотел протянуть кларнетисту весло, однако владелец скобяной лавки ему воспрепятствовал:

— Ну что вы, право слово! Этот хлыщ нас всех дурачит, а вы поддаетесь на провокацию.

— На… по… мощь! — забулькал Тони.

— По-моему, он сейчас правда захлебнется! — воскликнула Ольга.

Кларнетист в очередной раз погрузился с головой — и больше не показался на поверхности. На том месте, где он только что бултыхался, всплыли пузыри и лопнули, разогнав круги по воде, а спустя несколько секунд лишь ветер тревожил озерную гладь, собирая ее в мелкие морщинки.

— Держу пари, он сейчас вынырнет там, где мы не ждем, — нарушил всеобщее молчание Жоашен Бланден.

Но время шло, а Тони Аркуэ так нигде и не вынырнул. Озеро не захотело его отпустить.

— Помогите! Тони утонул! — пронзительно закричала Ольга, приложив ладони рупором ко рту.

Вторая лодка догнала первую, как раз когда незадачливый рыбак, которому шумная компания распугала все башмаки, решил-таки проглотить обиду и устремился на подмогу. Он вошел в мутную жижу у берега и, проклиная поднявших волну гребцов, добрел по грудь в воде до того места, где погрузился на дно Тони. Аженор Фералес и пожарный выпрыгнули из лодки. Рыбак нырнул, нашарил, разгребая руками донную грязь, бесчувственное тело, ухватил его за шею и поднял на поверхность как тряпичную куклу. Голова кларнетиста безвольно закачалась на волнах, длинные мокрые пряди волос расползлись щупальцами, распахнутые глаза слепо уставились в небо, подбородок отвис.

Трое мужчин вытащили Тони Аркуэ на причал, куда уже высаживались пассажиры обеих лодок.

Пожарный тотчас засуетился, пытаясь привести его в чувство, и со всех сторон посыпались советы:

— Нужно ему руки поднять и опустить несколько раз!

— Нажмите ему на грудину!

— Может, его вверх ногами подвесить, чтобы вода вылилась?

Только Ламбер Паже хранил молчание.

— Боже мой![17] Умоляю, сделайте что-нибудь! Какой ужас! — простонала Ольга Вологда. — Пустите меня к нему! Дайте мне его обнять! Это я во всем виновата! — Она истерично метнулась к утопленнику, попыталась оттолкнуть рыбака, но пощечина вернула ей способность соображать.

Выбившись из сил, пожарный, чьи старания так и не принесли результата, поднялся, потирая поясницу, и скорбно вздохнул:

— Всё. Помер.

В толпе заахали, все разом бросились к жертве. Стоя вокруг мертвого Тони, Аженор Фералес, Жоашен Бланден и владелец скобяной лавки с трудом сдерживали натиск, а люди напирали, завороженно глазея на труп. В полной тишине трое спасателей подняли его и понесли к ресторану, откуда уже высыпали те, кто не участвовал в лодочной прогулке. Женщины причитали, то и дело звучали слова «врача!» и «в полицию!»

— Что случилось? — спросил Мельхиор Шалюмо, заступив дорогу рыбаку.

— Человек упал с лодки, — буркнул тот, недовольный, что какой-то коротышка лишил его возможности немедленно выступить перед большой аудиторией, жаждущей макабрических подробностей. — А и не странно: эти олухи пляски на борту устроили, такую болтанку учинили — мало не показалось. Парень свалился в озеро, запаниковал, но эти обормоты решили, что он их разыгрывает. С другой стороны, непонятно, как он ухитрился утопнуть в этой луже — там воды-то по грудь. Разве что в иле увяз… Это да, дно здесь сущая трясина и ям полно — небось провалился в такую, его и затянуло. Жуткое дело — топь, человека держит что магнит железные опилки. А парень хилый был, хоть и молодой. В общем, почитай в стакане воды захлебнулся.

— Не знаете, как его звали?

— Приятели кричали ему «Тони». Ладно, прошу прощения, мне еще показания дать нужно — сейчас полицейские явятся, начнут расспрашивать. Я как-никак главный свидетель.

«Тони Аркуэ, Тони Аркуэ… — забормотал человечек, укрывшись за кучей валежника. — Ну, Отец Небесный, Ты превзошел себя, я на такое даже не рассчитывал. Дождичек, эдакий весенний, лучше со снегом и с градом — таковы были скромные мои упования, а Ты, о Всемогущий, наказал все мерзкое сборище, подбросив им утопленника! И кого же Ты избрал мишенью Своего праведного гнева? Кларнетиста, которого я терпеть не мог! Конечно, я предпочел бы, чтоб Ты покарал его приятеля Аженора Фералеса, грядущего короля рогоносцев, или Анисэ Бруссара, хозяина скобяной лавки на улице Вут. Но что сделано, то сделано, благодарю Тебя и за это… А я их предупреждал. Не позвали меня на праздник — им и аукнулось. Так-то, кто Чик-Чирика обидит — расплатится сполна… Нет, подумать только — даже тортом не угостили! И я еще поначалу выпрашивал для них хорошей погоды!»

Пообщавшись с Господом, Мельхиор направился к новобрачной. Мария Фералес, сидя на раскладном стуле, горько рыдала, пухлые плечи ее подрагивали. Все утро, с самого рассвета, она наряжалась и прихорашивалась, чтобы предстать со своим Аженором перед священником, а потом отпраздновать свадьбу с друзьями и коллегами. Этот день должен был стать самым прекрасным в ее жизни. И вдруг — смерть. Ужасный, недобрый знак! Она ревела самозабвенно, громко всхлипывая, и не сразу заметила, что кто-то пощипывает ее за ляжку. Вздрогнув, Мария оторвала ладони от лица и при виде маленького человека попыталась улыбнуться:

— Мельхиор! Как мило, что ты пришел меня утешить.

— Загублена твоя свадьба, бедняжечка… Жаль, что ты отказала мне в удовольствии быть твоим шафером.

— Аженор тебя недолюбливает, вот и…

— Вот и напрасно! Сегодня все убедились, что тех, кто против меня, Господь сурово карает.

— Пшел вон, уродец! Убери свои грязные лапы от моей жены! — Невесть откуда взявшийся разъяренный Аженор Фералес навис над человечком с таким видом, будто сейчас ударит.

Мария охнула от неожиданности, а Мельхиор Шалюмо, отбежав на безопасное расстояние, выкрикнул:

— Берегитесь, мерзкие свиньи, Господь Всемогущий вас изничтожит одного за другим! — И бросился в лес, распугивая голубей.

На бегу человечек яростно хлестал прутом кусты, из-под них кидались врассыпную мыши. Отмахав сотню метров, он вдруг остановился и подобрал сморщенный плод каштана, а когда выпрямился, кукольное личико его было безмятежно. Никакое событие, радостное или печальное, не могло надолго выбить Мельхиора Шалюмо из колеи.

«Думаешь, ты победил, Аженор Фералес? А вот и нет! Я же могу кое-кому многое порассказать, ежели меня вовремя спросить. Никто ведь пальцем не пошевелил, чтобы выловить красавчика из пучины, и я укажу виновных — всех перечислю. Уж не прогневайся, Отец Небесный: Ты — Всемогущий, а я — всеведущий!»

— Мельхиор, вы видели, что произошло?

Маленький человек поднял голову и наткнулся на пристальный взгляд Ольги Вологды.

— Нет. Я пришел, когда все пытались откачать вашего Тони.

— Лгунишка, я заметила вас на берегу, когда месье Аркуэ вытаскивали из озера.

— Вероятно, в суматохе вас подвело зрение, моя дорогая, — в то время я был у водопада. Вы пережили страшное потрясение, но не терзайтесь так — это был всего лишь несчастный случай.

— Вы так полагаете?

— У вас есть другое объяснение?

Балерина недоверчиво и с некоторым подозрением воззрилась на него, но человечек держался почтительно, вид имел невинный и спокойно продолжил:

— Надо думать, ангел-хранитель месье Аркуэ изволил отлучиться, вот и не пофартило бедняге. Стало быть, судьба у него такая — утонуть в луже. Если только…

Ольга нервно усмехнулась:

— На что вы намекаете? Знаете, Мельхиор, порой я вас боюсь. Вы и сейчас хотите меня напугать?

— А что, собственно, вы так суетитесь? Кем он вам был, этот Тони Аркуэ? Никем — поиграли и забыли. Милая моя Ольга, вам плохо удается роль испуганной овечки, более того — она вам совсем не идет. Уж не мучает ли вас совесть?

Балерина беспечно пожала плечами:

— Тоже мне ясновидящий — видите то, чего нет. Подите лучше найдите мне фиакр, Шалюмо, я хочу домой.

— Слушаю и повинуюсь, дорогая Ольга. — Мельхиор поклонился и зашагал к ресторану.

«И то верно — поезжай домой, цыпочка, запри дверь и клюв не высовывай», — с этой мыслью он запустил каштаном в воробья, промахнулся и рассмеялся себе под нос. А в следующую секунду лицо его застыло в привычной гримаске — губы так и остались растянутыми в улыбке, но в ней не было и следа веселья…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Пятница, 26 марта

Виктор ликовал, он чувствовал себя лордом Дэвидом из романа «Человек, который смеется», тем самым английским пэром, что «страстно любил уличные представления, ярмарочные подмостки, клоунов, паяцев, чудеса под открытым небом». Сегодня ему невероятно повезло — удалось нащупать связующую нить между двумя волновавшими его темами: эксплуатацией детского труда, лишающей ребенка образования, и бродячим цирком. Вернее, найти сведения, которые могли примирить одно с другим. Супруги Селестен, ярмарочные циркачи, познакомили его с мадам Бонфуа. В 1892 году эта удивительная женщина устроила у себя в цирковом фургоне классную комнату и давала уроки чтения и письма двенадцати юным акробатам, мальчикам и девочкам. Мало-помалу число учеников росло, понадобилось даже нанять профессиональных учителей. И вскоре уже несколько школ-фургонов сопровождали семьи бродячих артистов в гастрольных разъездах по Парижу, внешним бульварам и предместьям, а на стоянках вырастали школы-палатки. И хотя преподаватели были католиками, принимали они малышей любого вероисповедания, каждому находилось местечко. Нынешней весной 1897 года занятия посещали двести семь учеников, и некоторые школы существовали на государственные субсидии, выделенные месье Бюиссоном, министром начального образования. Уроки проходили под звуки шарманок и литавров, даже в разгар праздничных гуляний в Менильмонтане или в Венсенском лесу.

Сейчас в Париже шла подготовка к открытию ярмарки на Тронной площади, переименованной в площадь Нации, — там, где когда-то сходились дороги на Монтрёй и Шаронну с Большим Венсенским трактом, между двух колонн, увенчанных статуями Людовика Святого и Филиппа-Августа. Виктор все утро бродил среди рабочих, собиравших павильоны и красивших деревянных лошадок; понаблюдал, как художники расписывают фанерные стены, расспросил мастеров о действии механизма карусели, помог им смазать зубчатые колеса. Позавтракав в компании человека-скелета, альбиноски и всего семейства Селестен, он водрузил треногу фотографического аппарата у недостроенного огромного павильона, где в скором времени начнут выступать танцовщицы, жонглеры, фокусники, и провел время весьма плодотворно. Снимки должны были получиться на славу — он старался запечатлеть на пластинах изумительное разнообразие ярмарочных номеров, уходящее в прошлое, кудесников и силачей, которых становились все меньше и меньше по мере того, как площадные праздники переставали играть важную роль в жизни горожан.

Виктор работал, пока позволяло освещение. Съемку монтажа карусели с деревянными лошадками и репетиции юных эквилибристов он решил отложить на завтра и принялся собирать вещи. Наклонившись за сумкой, поднял голову и внезапно поймал взгляд молодой женщины, стоявшей у входа в школу-палатку. Виктор кивнул ей и улыбнулся. Но женщина повела себя странно — вздрогнув, как от удара, бросилась бежать между штабелями досок и металлических брусьев прочь от него. Подивившись такой неожиданной реакции, он пожал плечами и пошел ловить фиакр.

Полина Драпье вскарабкалась на империал,[18] вцепилась в поручень. Сердце бешено колотилось, перед глазами плыло, ее била дрожь. Руки так тряслись, что девушка с трудом отсчитала мелочь на билет. Это точно был он — тот самый фотограф, которого она видела несколько дней назад на площади Домениль. Поприветствовал ее — стало быть, узнал! От ужаса Полину бросило в жар, а когда она вышла из омнибуса на улице Шарантон, зуб на зуб не попадал от холода.

«Еще светло, и здесь полно людей, — попыталась она совладать с паникой, но все же невольно ускорила шаг. — Как он меня нашел? По карточкам бон-пуэн?» Вместо того чтобы отправиться прямиком в свой фургончик и забиться в темный угол, Полина заставила себя зайти в мясную лавку.

Хозяин лавки, месье Фурнель, нарезал окорок, его жена сидела за конторкой.

— Здравствуйте, мне, пожалуйста, сосиску и картошку во фритюре, — выпалила с порога девушка.

— Мадемуазель Полина! — заулыбалась мадам Фурнель. — Давненько вы к нам не захаживали. Неужто забросили учительствовать?

— Вовсе нет. Я сейчас преподаю в походной школе на площади Нации, где ярмарочные павильоны строят, там и ночую…

— Ах, стало быть, вы не слышали новость? А у нас в квартале только о том и судачат. Вчера шуму было! Вы ведь знали мадам Арбуа?

— Да, она моя соседка и…

— Представьте себе: ее убили! — перебила мадам Фурнель. — Уму не постижимо — такая славная старушка, никому дурного не сделала… А нашли-то покойницу благодаря мне! Дело было так. Я забеспокоилась — что это она у нас появляться перестала, думаю. Обычно каждое утро заходила за гольём да обрезками, которые я для нее специально откладываю, забирала кулек и шла к толстой Луизе, та ей заветренные бутерброды отдавала. Мадам Арбуа из голья да черствого хлеба паштеты крутила на весь свой кошачий выводок. Ну так вот, позавчера мы лавку только закрыли — я сразу к толстой Луизе. «Что-то душа у меня не на месте из-за мадам Арбуа, — говорю, — она к вам не заходила нынче?»

А толстая Луиза мне: «Нет, — говорит, — в последний раз две недели назад заглянула и с тех пор не показывалась, у меня для ее кисок уж пять мешков сухарей скопилось, девать некуда». «И что ж нам делать?» — спрашиваю. «Надо бы к ней наведаться — мало ли что», — отвечает. Ну мы и наведались. Стучали, стучали — тишина. Обошли сад. Глядь-поглядь, а там ни одной кошки, вот тут-то мы еще пуще забеспокоились. Потом смотрим — мать честная, дверь кухонная нараспашку стоит, внутри все дождем залило, и такой бардак, такой бардак! Ну, мы дом обшарили, конечно, — надо ж было проверить. А в доме — никого, словно хозяйка съехала в такой спешке, что с собой ничего взять не успела. Мы уж решили, что дочь ее к себе увезла наконец, вышли из дома, и вижу я вдруг: кот облезлый на краю колодца сидит. «Это ж Господин Дюверзьё», — говорю я толстой Луизе. А он сидит и смотрит на нас эдак чудно, будто подойти поближе приглашает. Мы подошли — что за чудеса! — крышка колодца гвоздями прибита. Это где ж такое видано, чтобы крышки колодцев гвоздями прибивали? А воду как брать, скажите на милость? «Луиза, — говорю я Луизе, — надо твоего хлебопека Фернана звать, что-то тут нечисто». А уж когда мы Фернана привели и он гвозди клещами повыдрал да крышку поднял — матерь божия, я чуть не сомлела. Бедняжка-то завонялась уже — таким смрадом из колодца в нос шибануло! А Фернан как увидел кучу тряпья внизу, в водице, смело так говорит: «Полезу-ка я поближе гляну» Привязал веревку к колодезному вороту и спустился, а когда вылез, белый был как простыня и бормотал всё: «Мертвая она, легавых зовите, мертвая совсем». Вот так сперва жандармы сбежались, потом сам комиссар с судебным доктором прибыть изволили — целая делегация! Доктор сказал, что мадам Арбуа задушили, а уж потом в колодец сбросили, и полицейские начали расспрашивать всех соседей. В конце концов постановили, что это бродяга какой-нито ее убил. Хотя странно — из пожитков вроде ничего не украдено… Ох, как подумаю об этом, сердце в пятки уходит: вот так сидишь дома, а к тебе в гости — убийца, здрасьте-пожалуйста. Он же и к нам прийти может, известное дело — убийца всегда возвращается на место преступления, а мы тут все бок о бок живем…

— Пусть попробует прийти, — проворчал месье Фурнель, — я его вот этим тесаком на котлеты порублю.

— Молчи, дурень, такими вещами не шутят, — шикнула на мужа мадам Фурнель. И снова обратилась к Полине: — Мы всем кварталом сложились на похороны мадам Арбуа, место ей на ближнем кладбище оплатили, чтобы в знакомой земле лежала.

— Я бы тоже хотела поучаствовать…

— А и поучаствуйте, мадемуазель Полина, — закажем ей красивый венок из лилий.

— Дочери мадам Арбуа уже сообщили?

— Никто не знает, где ее искать. Она навестила мать в последний раз полгода назад. Не по нутру ей наш квартал, слишком уж бедные мы все тут для нее. А я же ее совсем крошечкой помню — нянчилась с ней, ежели мадам Арбуа куда отлучиться надо было. Нелюдимая была девочка, никогда не играла с другими детьми… А какого числа, вы говорите, Тронная ярмарка откроется?

— Восемнадцатого апреля. Если желаете, мадам Фурнель, я раздобуду вам билеты на все аттракционы.

— Ой, как мило с вашей стороны! Не помешало бы нам с мужем развеяться, а то на душе до того тягостно…

Покинув Фурнелей, Полина прошла мимо дома мадам Арбуа, стараясь подавить новый приступ паники, вбежала в свой фургончик, задвинула засов, на всякий случай заглянула под кушетку и только после этого тяжело опустилась на табурет. Кулек с сосиской и жареной картошкой она даже не развернула — все равно сейчас не смогла бы проглотить ни кусочка. Перед глазами стояло лицо фотографа, что сегодня улыбнулся ей на площади Нации, — и сердце заходилось от страха.

Среда, 31 марта, ближе к вечеру

Виктор устроился в кресле салона на бульваре Мадлен. Поль Вибер, оператор из знаменитых фотостудий Розеля, любезно пригласил его сюда на приватный сеанс фильмы, о которой, как он уверял, вскоре будет говорить весь Париж.

Свет погас, на экране появились заглавные титры:

ПОДВЯЗКА НОВОБРАЧНОЙ

В спальню вошла молодая особа в свадебном платье и на мгновение обернулась с шаловливой улыбкой, обращенной, по всей вероятности, к мужчине в соседней комнате, но тот пока оставался за кадром.

Виктор вздрогнул. Такого он не ожидал. Перед ним замелькали сцены синематографической версии выступления Эдокси Максимовой в 1895 году на подмостках «Эдан-Театр». Тогда она представала перед публикой под псевдонимом Фьяметта…

Новобрачная на экране сняла венок из флёрдоранжа, белое платье скользнуло на пол, тонкие пальцы распустили шнуровку корсета…

По телу Виктора волной прокатилась дрожь.

Вот женщина — безымянная новобрачная или Эдокси? — сбрасывает корсет, медленно приподнимает нижние юбки, являя взору голени, обтянутые шелковыми чулками, колени, бедра, оборки пантолон…

Виктор заерзал в кресле, и Поль Вибер дружески ткнул его кулаком в плечо:

— Видали? Пикантно, а?

В кадре появился мужчина во фраке и цилиндре, опустился перед Эдокси на колени, провел рукой снизу вверх по ее ножке, коснулся кружевной подвязки…

На самом интересном месте экран потемнел, и в салоне зажегся свет.

— Ну как, понравилось, месье Легри?

— Весьма, весьма…

— А фильму про девицу и паровоз вам еще не довелось посмотреть? Презабавная штука! Девица разоблачается в чистом поле, снимает то, сё, и вот уже когда… Хоп! Между ней и зрителем проходит поезд! А представьте, что получится, если слегка изменить сценарий. Например, поезд слегка припоздает, а? Сперва мы видим девицу, затем нам показывают стоящий на рельсах паровоз, снова девицу — и опять состав, уже в клубах пара! Это создаст интригу и произведет оглушительный эффект, согласны?

— Э-э… да, несомненно, но меня, знаете ли, больше занимает техническая сторона.

— Техническая сторона чего? Железнодорожного движения или оголения девицы? — загоготал Поль Вибер.

Виктор поморщился. В одной части его сознания все еще кружились фривольные образы, другая изыскивала способ положить конец этой беседе.

Поль Вибер не унимался:

— Да понимаю, понимаю, о чем вы! Патрон с удовольствием объяснит вам принцип действия своего витаскопа, но сейчас он, увы, в Биаррице. Когда вернется — непременно устрою вам встречу. Кстати, месье Розель уже несколько месяцев ведет переговоры с неким Коэном, американцем, который снял фильму под названием Annabelle’s Butterfly Dance и раскрасил вручную каждый кадр, так что фильма получилась цветная — представляете? За синематографом будущее, месье Легри, изобретатели из кожи вон лезут, чтобы друг друга переплюнуть, новация следует за новацией, и каждая вызывает живейший интерес в обществе. Знаете ли вы, что Том Эдисон уже возил свой кинетоскоп в Японию, а первые киносеансы имели шумный успех в Бомбее? Если вы так увлеклись этой темой, могу представить вас братьям Люмьер. Они сейчас рассылают операторов по всему свету — в Америку, в Мексику, в Россию, чтобы собрать документальный архив, и могут предложить вам работу.

Все время, пока Поль Вибер разглагольствовал, Виктор методично стряхивал несуществующие пылинки с рукава собственного пиджака. Он уже изнемогал — смертельно хотелось выйти на улицу проветриться.

— Очень соблазнительно, но моя супруга в скором времени должна разродиться. В любом случае премного вам благодарен, месье Вибер, и вынужден откланяться.

Уже шагая по бульвару Мадлен, он никак не мог выкинуть из головы фривольную фильму и злился на себя: Эдокси Максимовой снова удалось поймать его в ловушку. «Утешает одно — она об этом никогда не узнает… Движущиеся картинки! Если все это придумано только для того, чтобы показывать людям такую пошлость, я готов довольствоваться станковой живописью. А лучше сам когда-нибудь обзаведусь камерой, чтобы запечатлеть всю красоту и убожество этого мира».

Настал час Больших бульваров — закусочные ломились от посетителей, на тротуарах тоже было тесно. Виктор увидел в толпе одноглазого пузатого человека с безбородым лицом, иссеченным шрамами, и в щегольском лазурно-голубом шарфе. Он сразу узнал Лорана Тайяда,[19] автора «В стране невеж». В памяти всплыли строчки из его несуразных стихов:

Если хочешь, на фиакре

Мы поедем есть свинину…

Вокруг город бурлил жизнью, парижане спешили по делам, а Виктор шел в этой суете и упивался свободой. При виде здания Опера Гарнье он вдруг вспомнил Данило Дуковича[20] — певца, который был жестоко убит на пороге воплощения своей мечты. «Бедный Данило! Ты мечтал исполнить партию Бориса Годунова на этих великих подмостках. Надеюсь, твой прекрасный голос сейчас звучит в специальном раю для баритонов».

Виктор неторопливо продолжил путь, а за его спиной остался сверкать на солнце купол Академии музыки.[21]

Если бы какой-нибудь любознательный гражданин взял на себя труд выведать тайные устремления Мельхиора Шалюмо, он был бы немало удивлен ответом: «Я хотел бы стать суфлером, сидеть в будочке и всеми силами способствовать успеху исполнителей».

Действительно, что за причуда — выбрать среди всех важных профессий, необходимых для поддержания работы гигантского механизма под названием Парижская опера, суфлерское ремесло, чтобы залезть под авансцену и спасать от конфуза забывчивых певцов!

«Быть неизвестным героем, всевластной тенью, незримой для публики, — это не ремесло, а истинное искусство, требующее от своего адепта хладнокровия и блестящего знания партий и реплик. Я обладаю и тем, и другим», — мог бы возразить маленький человек, благоразумно умолчав, что незримая тень давно бродит по закулисью и пребывает в курсе всех балетно-оперно-альковных тайн.

Пока же для всех вокруг Мельхиор был лишь мальчиком на побегушках, хотя предпочитал именовать себя «оповестителем». Это он, шустро перебирая ножками, метался от гримерки к гримерке с криком: «Занавес через тридцать минут! Извольте приготовиться! Заранее благодарю вас!»

В обязанности человечка входила также проверка хористов и танцовщиков из массовки на дееспособность — то и дело кто-нибудь из них, сказавшись больным, норовил улизнуть с репетиции или пропустить спектакль, так вот сначала их пытался вывести на чистую воду Мельхиор, а затем уж посылали за врачом. Сам Мельхиор медицинскими познаниями похвастаться не мог, но почитал себя мастером массажа и с удовольствием взялся бы исцелить натруженные пальчики ног или сведенные судорогой икры балерин, особенно молоденьких учениц балетной школы.

«Дебютантки», девочки семи-восьми лет, приходили в балетную школу Опера со всех концов страны — из Вожирара, Бельвиля, с горы Святой Женевьевы, бывало что и пешком, спасаясь от уготованной для них судьбой и окружением участи бродячих торговок, поденщиц и маркитанток. Мадемуазель Бернэ, наставница младших и средних классов, проводила строгий отбор, после чего юные счастливицы допускались к занятиям.

Мельхиор Шалюмо обожал слушать их веселое щебетание, притаившись у раздевалки. Вот и сейчас из-за тонкой ширмы доносились смех, болтовня, визг, строгий голос наставницы, призывающей всех к порядку; потом из класса долетели дружный топот десятков ножек и звуки скрипки.

— Руки округлить! Держим спину!

Только для того чтобы овладеть пятью позициями, требовалось четыре-пять месяцев; дальше наступало время дегаже, рон-де-жамб, плие и батманов.

До чего же они были трогательные, будущие балерины, — тоненькие, взъерошенные и плохо умытые без материнской руки, все в газовых юбочках с розовыми или голубыми шелковыми поясками! Как радовались, если какой-нибудь хореограф приглашал их для участия в массовой сцене на вечернем представлении, как ликовали, получая за это честно заработанные сорок су! Тогда сразу забывалась усталость, и добытчица посреди ночи бежала домой с монетами в кулачке, измотанная донельзя, но сказочно богатая…

Очередной урок закончился тактами из «Кармен». Последний взмах смычка — и девочки слетелись в стайку вокруг наставницы, чтобы внимательно выслушать ее замечания.

Мельхиор Шалюмо продал бы душу дьяволу, лишь бы сделаться невидимым и побывать хоть на одном уроке — но только в этом, начальном, классе. К девочкам постарше он был равнодушен, как и к мальчикам любого возраста.

За все золото мира маленький человек не согласился бы покинуть Опера. Порой он ночи напролет бодрствовал на крыше, а перед каждой премьерой спускался под землю, в подвалы дворца, и беседовал с тем, кого он называл Создателем и Отцом Всемогущим, с тем, на кого возлагал все свои чаяния. В состоянии мистического транса Мельхиор видел громокипящие потоки — они обрушивались с косогоров Бельвиля и Менильмонтана и уходили в почву грунтовыми водами, которые устремлялись к Сене, заполняли ее русло, а потом попадали в плен огромного резервуара под зданием Гарнье, призванного служить оплотом противопожарной безопасности. Он видел все это и утешался мыслью, что страшный пожар, пережитый им на улице Ле-Пелетье, никогда не повторится здесь, в новом пристанище Парижской оперы. Дворец в такие минуты превращался для Мельхиора в призрачный парусник, плывущий сквозь сон и явь, неосязаемый, нереальный, наполненный музыкой Гуно, Доницетти, Массне или Верди — их колдовские чары завораживали зрителей, и все тысяча девятьсот человек во фраках и вечерних туалетах были в его, Мельхиора, руках, все безропотно покорялись воле крошечного капитана.

— …Я похожа на индюшку!

Ольга Вологда металась по гримерке, то вскакивая на пуанты, то шлепая по полу всей стопой. Она чувствовала себя дебютанткой, умирающей от страха в ожидании вердикта публики, к тому же ее волнение перед выходом на сцену сейчас усугубляла жесточайшая головная боль, молотом бившая в затылок.

— Вылитая индюшка! — убежденно сообщила Ольга костюмерше, которая уже несколько минут бегала за балериной, пытаясь приспособить ей пониже спины гигантский бархатный бант.

— Что вы, мадам! В этом костюме вы неотразимы — у всех мужчин в зале слюнки потекут!

— Вот я и говорю: рождественская индюшка! — возопила Ольги и, усевшись за туалетный столик, нервно взмахнула пуховкой.

Осознание тщеты собственного существования становилось все неотвратимее, и от этого опускались руки, ей казалось, что оцепенение охватывает не только тело, но и душу и что лишь какое-то чудовищное, невероятное событие может вырвать ее из болота апатии, в котором она увязла по самую макушку. Гибель Тони Аркуэ не произвела на нее впечатления — она вообще ничего не почувствовала. Тогда откуда эта опустошенность? Заели серые будни? Или появился страх перед будущим? В свои тридцать два года Ольга Вологда еще ни разу не задумывалась о том, что конец карьеры не за горами, ей и в голову не приходило уйти со сцены, хотя за плечами был долгий путь — двадцать шесть лет на пуантах.

Она пристально изучила свое лицо в зеркале — оттуда на нее смотрела, полуприкрыв темные глаза, эффектная женщина с карминно-алым ртом — и несколькими движениями довела грим до совершенства. Еще немного крема, чуть-чуть пудры, слегка подправить бровь угольным карандашом… Встав со стула, балерина окинула взглядом свое отражение: прекрасное тело гармоничных пропорций, белокурый парик с шелковистыми завитыми локонами… Костюмерша водрузила ей на голову пеструю шляпку с фестонами, на талию повязала передник с оборками и принялась подкалывать подол булавками.

— Забавно… — тихо проговорила Ольга. — Сколько триумфальных ролей, а теперь я должна играть никчемную механическую куклу, которая появляется в балете всего-то пару раз. Смех и грех! Балет называется «Коппелия», а на деле главная партия у Сванильды. Хорошо хоть в первом акте у Коппелии есть вальс, не то я была бы жалкой статисткой при этой Розите Мори!

— Пожалуйста, стойте спокойно, мадам, — взмолилась костюмерша, — а то я случайно вас уколю.

— Подумать только, в восемьдесят четвертом году сам Мариус Петипа поставил «Коппелию» в новой хореографии под названием «Дева с глазами из эмали» специально для Императорского Санкт-Петербургского балета — и я тогда была слишком юна для главной партии! А сейчас я для нее слишком стара… Все потеряно, я старая кляча!

— Как не стыдно клеветать на себя, мадам! Вы во цвете лет!

— К черту вашу лесть, Гортензия!

— Но воздыхателей-то у вас не поубавилось, так и ходят толпами!

— Ах ну да, сейчас лопну от гордости — за мной ходят толпы старых хрычей и пижонистых молокососов!

— Вы преувеличиваете, среди них есть очень достойные господа — тот виконт, например, и еще банкир, они такие представительные и темпераментные… Вам повезло, что месье Розель — мужчина широких взглядов…

— Замолчи сейчас же, бесстыдница! — вскинулась Ольга. — Амедэ Розель — славный человек, он любит меня такой, какая я есть!.. Впрочем, ты права, — помолчав, вздохнула она, — мне не на что жаловаться. И соперничать с Розитой Мори я не стремлюсь — она ведет жизнь затворницы, боится проехаться в открытом экипаже, чтобы не подхватить простуду, и не позволяет себе ни интрижек, ни выходов в свет… Да уж, весело нам живется! Чтобы добиться успеха на сцене, нужно морить себя голодом — отказаться навсегда от борща, закусок, кулебяки, от всякой вкуснятины! Целомудрие и самоограничение во всем — вот два непременных условия, которые позволяют стать прима-балериной. Что до меня, я решила слегка нарушить правила, пока молодость не помахала мне ручкой. И знакомство с Амедэ Розелем стало для меня прекрасной возможностью со всем удобством обустроиться в Париже. Уж лучше быть содержанкой или вовсе удавиться, чем преподавать искусство Терпсихоры этим соплячкам!

— Так чего же вы тогда разворчались?

— Да потому что… потому что в зрительный зал набился весь Париж, а я исполняю второстепенную роль! И потому что у меня голова раскалывается!

— Занавес через полчаса! — донесся из коридора звонкий голос Мельхиора Шалюмо. — Мадемуазель Ольга, для вас посылка — подарок анонимного поклонника!

— Оставьте под дверью! Ну-ка, Гортензия, живо налей мне воды в миску. Моя бедная матушка говорила, что самое верное средство от мигрени — подержать запястья в холодной воде. О черт, куда ты задевала мои кружевные митенки?..

В фиакре Кэндзи всю дорогу любовался сидевшей напротив Джиной — отороченная мехом накидка, которую он подарил ей к Новому году, подчеркивала восхитительную белизну кожи.

На излете авеню, рассеивая ночную темень, переливалась огнями самоцветов гора из мрамора, порфира и бронзы — дворец Гарнье. Джину переполняло чувство полноты жизни. Роскошные магазины, кафе, рестораны проплывали за окном фиакра. Элегантный до невозможности Кэндзи во фраке то и дело нежно касался ее щеки и чуть слышно шептал ее имя…

Улицу Алеви наводнили экипажи. Фиакр пристроился вслед неуклюжей берлине[22] и остановился за ней под аркой правого крыла Академии музыки. Натянув перчатки, Кэндзи выскочил из фиакра и, склонившись у раскрытой дверцы, подал руку Джине.

В вестибюле дворца Гарнье у нее тотчас закружилась голова. Вверх по широкой парадной лестнице, выложенной разноцветным мрамором, текла толпа разодетых дам и господ, волнами накатывали гул голосов и смешанные ароматы дорогих духов. Джину захлестнула эйфория. Застывшие в камне Рамо, Гендель, Люлли и Глюк молча взирали на восхитительное разнообразие роскошных туалетов, равнодушные к суете и толкотне, но казалось, и они разделяют ее экзальтацию. Этот вечер в Опера должен был упрочить узы, связавшие Джину с Кэндзи Мори.

Свет играл на шелках, парче и бархате, дамы, сопровождаемые кавалерами, которые все как один держались с церемонностью распорядителей похоронного бюро, не скупились ни на декольте, ни на благосклонные улыбки, и Кэндзи млел от удовольствия — женщины, юные и зрелые, всегда его завораживали, и, восхищаясь ими сейчас, он чувствовал, что его спутница от этого становится еще желаннее. Джина была прекрасна в вечернем парчовом платье, мужчины глаз с нее не сводили, а Кэндзи это льстило — ему нравилось разжигать зависть в соперниках. Он огляделся в поисках знакомых лиц. Ну конечно, у фонтана со статуей пифии чопорная Бланш де Камбрези, вцепившись в локоть своего супруга Станислава, беседовала с мадам Адальбертой де Бри, та явилась с полковником де Реовилем, вторым мужем. А вот и… Кэндзи поспешно отвернулся, но было поздно: к нему уже устремился сатанинского вида высокий худощавый субъект с остроконечной бородкой и в немыслимом наряде из гранатово-красного бархата:

— Месье Мори дружочек! Мы не виделись целую вечность! Мадам, честь имею. Какое счастье, что мы наконец-то можем насладиться шедевром Лео Делиба, он ведь вернул к жизни симфонический балет как явление, знаете ли. На сей раз его восславят в веках Ольга Вологда и Розита Мори. Кстати о мадемуазель Вологде, мне недавно представили на рецензию либретто оперы-балета ее собственного сочинения, подумайте только — на античный сюжет! Главную балетную партию она писала словно для себя — и будет в ней божественна, могу поклясться. Я твердо намерен убедить директора Опера принять сие чудо к постановке. О, еще раз кстати: вы с Розитой Мори однофамильцы, ну не забавно ли!

— Моя фамилия по-другому пишется,[23] — буркнул Кэндзи и, поскольку ему удалось прервать поток красноречия субъекта, перешел к формальностям: — Джина, позволь тебе представить Максанса де Кермарека. Он антиквар, специализируется на продаже старинных струнных музыкальных инструментов. Мадам Джина Херсон, художница-акварелистка.

— Мое почтение, мадам, — раскланялся Мефистофель в бархате. — Изысканностью и утонченностью ваш туалет превосходит лучшие образцы нарядов восемнадцатого века! Ах, крепон цвета индиго, ох, венецианский гипюр! Шаль просто волшебная. А это что же? О боже, японские узоры! Сама Помпадур позеленела бы от зависти! — Максанс де Кермарек сделал вид, будто залюбовался узорами на шелке, но Джина заметила, что он то и дело косит глазом на Кэндзи, да при том как-то заискивающе.

— Только Помпадур? А что же мадам де Ментенон? — усмехнулась она.

— О нет, дорогая моя, вы достойны сравнения исключительно с Помпадур! — вскричал Мефистофель. — Помпадур и еще раз Помпадур — куда до нее этой благочестивой грымзе Ментенон, на которой наш Король-Солнце женился, когда из него уже песок сыпался! — Он обворожительно улыбнулся Кэндзи: — Ну когда же, когда вы заглянете ко мне на улицу Турнон, дружочек?

— В скором времени.

Максанс де Кермарек поклонился Джине, пожал руку японцу и, задержав его ладонь в своей, шепнул:

— Я припас для вас коллекцию китайского чая. Вы единственный мужчина, с кем я могу разделить свою страсть… к экзотическим напиткам.

— Очень любезно с вашей стороны, непременно наведаюсь к вам на днях. Идемте, дорогая, нам еще нужно отыскать ложу бенуара.

Уходя вслед за Кэндзи, Джина успела заметить разочарование на лице антиквара.

— Похоже, месье де Кермарек пошил себе костюм из портьеры, — фыркнула она. — Помните, у Анатоля Франса есть история о чудаке, носившем сюртук из ткани, которой обтягивают матрасы? — И тотчас устыдилась своего злословия. — Ваш друг показался мне несколько…

— Льстивым? Дорогая, его комплименты предназначались не вам. Максанс предпочитает мужское общество, он хотел польстить именно мне.

— Вы хотите сказать…

— Неужто вы шокированы? В любви всякий волен выбирать предмет воздыханий сообразно своим склонностям. Или у вас какие-то предрассудки на сей счет?

— Нет, просто…

— Не беспокойтесь, я поддаюсь только женским чарам. И сам ворожу исключительно ради женщин.

— Стало быть, я всего лишь одна из тех, кого вы вероломно приворожили?

— Вы знаете, что это не так, и по-моему, я уже приводил доказательства. Вы есть и пребудете моей второй и последней любовью.

В этот момент дали звонок. Музыканты заняли места в оркестровой яме и теперь настраивали инструменты — бодрая какофония перекрыла гул голосов в зале. Джина едва успела рассмотреть ложи, обитые темно-красным бархатом, и аллегорические фигуры на потолочном своде,[24] как огни гигантской люстры начали гаснуть. Старший машинист сцены подал сигнал, в зале сделалось совсем темно — и занавес с бахромой и витыми шнурами медленно пополз вверх, являя взорам деревеньку в центральной Европе.

Нежно сжимая друг друга в объятиях, Франц и Сванильда, главные герои действа, протанцевали всю ночь до зари, и вот уже с первыми лучами рассвета на балконе старинного особняка появился старый Коппелиус, безумный мастер-механик. Он принялся производить манипуляции над своим новым творением, заводной куклой в рост человека, пытаясь вдохнуть в нее жизнь.

Из ложи бенуара по соседству с той, что занимали Джина и Кэндзи, донеслось восхищенное «Ольга!», но на поклонника русской примы тотчас зашикали.

Японец подался вперед — в тусклом свете рампы, достигавшем первых рядов партера, он различил греческий профиль Эдокси.

Случайно ли она оказалась здесь, совсем рядом с бывшим возлюбленным, с тем, кого она когда-то называла своим микадо?..[25] Кэндзи благоразумно отодвинулся подальше от бортика, откинувшись на спинку кресла.

Сванильда в исполнении неземной, волшебной, воздушной Розиты Мори, женщины-птицы, гневалась на жениха, который бессовестно флиртовал с селянками. И Кэндзи одолели мрачные мысли: в этих двух персонажах, Франце и Сванильде, он увидел себя и свою спутницу. Джина порвет с ним не задумываясь, едва узнает, что он до сих пор испытывает влечение к Эдокси. Снова наклонившись к бортику, японец украдкой посмотрел в зал — и наткнулся на взгляд бывшей любовницы. В глазах Эдокси читался вызов — она устремила взор на Кэндзи, как фехтовальщик направляет шпагу в лицо противнику, и хотя тотчас же отвернулась, он догадался, что не сумел скрыть от нее свои чувства. Благо, увлеченная балетом, Джина ничего не заметила.

На сцене настал звездный час Ольги Вологды — ломаные, отрывистые, но необыкновенно точные движения Коппелии ошеломили зрителей. Она вальсировала с Францем и кружилась в объятиях деревенских парней, сраженных красотой механической куклы.

Джина чуть слышно напевала, вторя мелодии. Ей вспомнилось далекое прошлое: дочери, Таша и Рахиль, совсем малышки, уморительно топают по квартирке в Одессе, изображая заводные игрушки, а их отец хохочет и хлопает в ладоши. Пинхас тогда еще не ушел из семьи, и она, Джина, была счастлива… От ностальгии защемило сердце. И в этот миг Кэндзи ласково коснулся ее руки…

— Если так пойдет и дальше, я возьму да засну, и от храпа моего могучего колосники попадают! — пообещал Мельхиор Шалюмо в пространство, глядя на хореографические выкрутасы Ольги Вологды.

Заняв пост в кулисе на левой стороне, он надзирал за статистками, толпившимися за сценой и пока только мечтавшими попасть в состав кордебалета. Его бесило, что они так легко принимают ухаживания всяких господ не первой свежести — один седовласый соблазнитель уже зажимал в углу девицу и что-то нашептывал ей, пытаясь всучить коробку конфет; второй восседал на стуле, а у него на коленях вертелись и хихикали сразу две малолетние егозы.

«Позор тому, кто дурно об этом подумает», — прокомментировал Мельхиор, смертельно завидуя обоим престарелым ловеласам. И единственная принятая им мера против непотребства за сценой свелась к тому, что он оштрафовал девчонку, которая громче всех смеялась, — обычная санкция, призванная поддерживать дисциплину среди маленьких жеманниц, ни единая из которых никогда не сравнится с мадемуазель Сюбра или мадемуазель Хирш.

— Эта Аглая стоила мне полторы тысячи франков на Рождество! — пожаловался старикан с орденом Почетного легиона такому же скрюченному годами сатиру.

Мельхиор Шалюмо, пожав плечами, перебрался поближе к сцене.

И вдруг произошло нечто ужасное: в разгар вальса Ольга Вологда упала — и осталась лежать, смешно раскорячившись на подмостках. Все случилось столь быстро и неожиданно, танцовщики столь стремительно бросились спасать положение, что публика решила, будто так и задумано хореографом. Балерины из кордебалета тотчас заслонили Ольгу собой, Сванильда и Франц сымпровизировали зажигательное па-де-де, а русскую приму тем временем унесли за кулисы. Не успели редкие балетоманы, придирчиво сверявшиеся с либретто по ходу спектакля, удивиться, а на сцену уже выпорхнула дублерша Коппелии и, обмирая от счастья — надо же, как повезло! — устремилась в круг.

Кто-кто, а уж Мельхиор Шалюмо все видел и все понял. Один-единственный взгляд на распростертое тело Ольги Вологды — и его охватило такое неистовое ликование, что человечек даже испугался: он не сумеет скрыть свои чувства, надо срочно что-то делать. Прочь отсюда немедленно, а то заметят!.. Куда же?.. Конечно, на крышу!

Мельхиора шатало, сердце грозило вырваться из груди, и чтобы дать выход безудержной радости, он запел:

Человечек жил на свете,

Сам не больше воробья.

«Чик-Чирик!» — кричали дети…

На высоте пятидесяти метров Чик-Чирик скакал по крыше дворца Гарнье, который вознес его над сияющей электрическими фонарями авеню Опера, над Парижем, чей сон хранила конная муниципальная гвардия, над миром, над Вселенной.

— Господь Всемогущий, Ты меня так вконец избалуешь! Я ждал этого момента, верил Тебе, как всегда, без оглядки. Ну, бывало, что и усомниться доводилось время от времени — да ведь не без повода же, сам подумай! А тут — оп-ля! — Ты разложил мне эту злыдню на сцене, как блин на сковородке! Брависсимо!

Мельхиор пробежался по краю аттика, на оконечностях которого высились аллегорические скульптурные группы Поэзия и Гармония. Задрал голову — и позолоченный фонарь купола представился ему вдруг монаршей короной запредельного королевства, где не существует запретов, стесняющих его здесь, на земле. Он развернулся, щелкнул каблуками, вскинул руки в приветствии городу, лилипут, возомнивший себя сверхчеловеком, и прокричал:

— Вы — куклы! Я — кукольник!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Четверг, 1 апреля, вечером

— Тряпичная кукла — вот кто я такая! Ах, сердце уже не бьется! Я умираю… — Ольга Вологда, утопая в пышной перине и подушках, попыталась привстать на кровати и обратила бледное лицо к Эдокси Максимовой.

— Ну еще чего — умираешь! Вот, выпей отвар и перестань говорить ерунду. Ты скоро поправишься. Могли бы и без врача обойтись — он сказал, что тебе просто нужно хорошенько отдохнуть. Поспи.

— Я чахну, увядаю, одна-одинешенька, всеми заброшена! — взвыла балерина.

Эдокси досадливо поморщилась:

— Ольга, ну что ты, право слово! Я же здесь, с тобой.

— О, ты — другое дело. А негодяй Амедэ Розель сейчас развлекается в Биаррице с этой потаскухой Афродитой д’Ангиен, да еще имел наглость написать мне, что сиднем сидит у смертного одра своей бабушки! — расшумелась прима. — Перевелись рыцари на французской земле! Одно утешает — говорят, у них там, в Биаррице, на атлантическом побережье, льет как из ведра!

— Тише, тише, тебе нельзя так волноваться. Лучше выпей еще отвару.

— Помоги встать, меня тошнит…

Эдокси отвела Ольгу в уборную и уселась ждать ее в гостиной, затопленной сумерками. Ей было неуютно здесь, в загроможденных вычурной мебелью апартаментах — Амедэ Розель, обставляя свое жилище, слишком увлекся резным палиссандром, итальянским мрамором, саксонским фарфором и светильниками в форме негритят с газовыми рожками из матового стекла на голове. Пурпур и позолота безуспешно сражались за территорию с агрессивной зеленью, прущей из бесчисленных горшков и жардиньерок. Арфа, на которой никто в доме не умел играть, и два монументальных полотна — на одном шествовали Ганнибаловы слоны, на втором был явлен триумф Юлия Цезаря на римском Форуме — довершали декор гостиной. Эдокси зажгла лампу Рочестера и раздвинула двойные занавески. Она с ног валилась от усталости, под глазами залегли тени, хотелось только одного: выспаться.

Наконец вернулась Ольга — шла она пошатываясь, судорожно вцепившись пальцами в ткань домашнего платья, отороченного соболями. Добрела до полудивана и без сил рухнула на него.

«У нее расширены зрачки, — с ужасом заметила Эдокси. — Неужели опиум?..» Даже в полумраке гостиной она видела, что нос подруги заострился, глаза запали, лицо покрылось восковой бледностью.

Что, если доктор Маржери поставил неверный диагноз?.. Эдокси вдруг охватил иррациональный страх. Вдруг он ошибся?..

— Послушай, Ольга, постарайся припомнить, что ты ела перед выходом на сцену.

— Ах, оставь меня!.. Ты прекрасно знаешь, что в дни премьер я соблюдаю строгую диету. Несколько глотков воды сделала, и всё.

— Ты пила воду из-под крана?

— Разумеется нет. Из запечатанных бутылок. Я покупаю воду из горных источников Оверни у бакалейщика на улице Рошамбо и всецело ему доверяю. Я пью эту воду во время каждого приема пищи, и Амедэ тоже пьет, свинья жирная, вот уж я устрою ему сюрприз, когда вернется, я приказала сменить замки в… Ой! — Ольга привстала, сжимая пальцами виски. Домашнее платье распахнулось, и разошлась шнуровка лифа, обнажив грудь. Балерина безвольно откинулась на спину.

— О боже, Ольга! Опять приступ? — забеспокоилась Эдокси.

— Нет… да… это слово… Я сказала «свинья» — и вспомнила!

— Ты ела свинину? Окорок? Ветчину? Свиную колбасу?

— Нет, пряничную свинку! Мельхиор Шалюмо, оповеститель, принес мне подарок от какого-то поклонника… Я тогда искала свои митенки… Странный подарок для балерины — я думала, надо мной кто-то подшутил. Знаешь, такие штучки на праздничных гуляньях продают — считается, что они приносят удачу. Фигурка из теста, а на ней глазурью выведено имя.

— Пряничная свинка? Как на ярмарках?

— Ну да. На моей было написано «Ольга», а в пакет вложена карточка со словами «Съешь меня, я…» Ох, опять голова закружилась.

— Так ты съела свинку?

— Маленький кусочек откусила, не смогла удержаться — я же суеверная… Эдокси, пожалуйста, оставь меня, я так хочу спать…

Пятница, 2 апреля

Таша вдали от мира невзгод и страстей путешествовала по стране грез, сладко посапывая во сне. Ее левая рука свесилась на пол перед носом кошки Кошки, которая прикорнула под кроватью. Виктор тоже спал, и ему снилось, что он пытается прочесть старинный свиток, но буквы расплывались, и слова исчезали на глазах.

В просторной мастерской пахло ладаном. Книги на полках и акварели на стенах сливались в многоцветный узор. Рамы, мольберты, стаканы с кистями, разбросанная повсюду одежда превращали комнату в живописный кафарнаум.

Виктора разбудил лай дворовой собаки. Он открыл глаза, но при виде картины, висевшей напротив алькова, снова зажмурился. Это был портрет его приемного отца, написанный Таша. Непринужденно сидящий в кресле — нога закинута на ногу, в руке открытая книга, — Кэндзи Мори, казалось, вот-вот изречет одну из своих обожаемых пословиц. Собака снова залаяла, под окном защебетали соседки — дочери столяра пришли за водой и наполняли ведра у колонки.

Что же было написано в том свитке?.. Виктор встал с кровати. На пол что-то упало, когда он откидывал одеяло, и тотчас раздались топоток мягких лапок, скрежетание когтей по паркету — Кошка в несколько скачков настигла добычу.

— Ну-ка отдай! Брысь отсюда! — прошипел Виктор.

Он отобрал у зверя букетик: веточка самшита, перо горлицы и пшеничный колосок, перевязанные соломинкой. Стало быть, Эфросинья Пиньо запрятала-таки свой оберег им под подушку, хотя ее просили этого не делать. Но добрая женщина считала волшебный букетик верным залогом того, что ребенок родится здоровеньким. Скоро их будет трое… Огромные буквы, составившие слово «ОТВЕТСТВЕННОСТЬ», замигали, как фары, в тумане будущего. Сумеет ли его любовь к Таша, становившаяся с годами все требовательнее и эгоистичнее, примириться с тем, что главное место в ее сердце займет малыш? Чей нрав он унаследует, на кого будет похож?

Поначалу, узнав, что Таша забеременела спустя семь лет совместной жизни, Виктор был горд и счастлив, однако по мере того как дитя росло в ее чреве, к этим чувствам стала примешиваться тревога, он начал бояться, что во время родов случится что-то ужасное… Нет, нельзя об этом думать, прочь дурные мысли!

В дверь постучали. Консьержка вручила Виктору письмо, и он сразу узнал почерк Эдокси:

Дорогой месье Легри, никто, кроме Вас, не сумеет мне помочь. Я очень напугана. Со дня моего визита в книжную лавку произошли драматические события, и я с ума схожу от беспокойства. Мне известна Ваша репутация опытного сыщика, потому умоляю Вас спасти меня. Мне совершенно необходим Ваш совет. Посылаю Вам приглашение на сегодняшний вечер. Непременно приходите, мы сделаем вид, что встретились случайно. Всецело на Вас полагаюсь. Не подведите меня в память о давних временах и нашей длительной дружбе.

Фиф и Ба-Рен

В приглашении значилось:

Вас просят присутствовать на высокодуховном, однако же светском концерте, каковой состоится в пятницу, 2 апреля 1897 года, в 11 часов вечера в оссуарии Парижских катакомб стараниями прославленных музыкантов.

Приглашение на две персоны.

Виктора одолели сомнения. Что это — ловушка, новая попытка его соблазнить? Он хотел было бросить письмо с приглашением в огонь, но раздумал и положил оба листа в бумажник. Подогрел еду для кошки, поставил вариться кофе и, поворошив угли в камине, поправил одеяло Таша — было прохладно.

— Пахнет кофе, — пробормотала она. — Ты покормил Кошку?

— Да, милая. Мне пора, я сегодня дежурю в лавке. Эфросинья придет к десяти, сделает уборку и приготовит тебе завтрак. В квартиру не заходи — краска еще не высохла. Я тебе протелефонирую. Будь умничкой, солнышко.

Виктор, пьянея от скорости, гнал велосипед по сонным пустынным улицам. Вокруг не было ни души — лишь метельщики попадались у перекрестков. На квадратной площади с клумбами павлоний просыпался цветочный рынок, торговки на каждом углу поднимали навесы, и по городу разливалось буйное море настурций, роз, первоцветов, фиалок. Париж то здесь, то там словно расцветал деревенскими лужайками в обрамлении мостовых. Если бы у Виктора была кинокамера, он непременно заснял бы покупателей, богатых и бедных, что вскоре будут увлеченно торговаться за орхидеи и скромные букеты полевых цветов; от его объектива не укрылся бы и шарманщик, старый овернец, чью аудиторию составили два бродячих кота и простоволосая кумушка.

На набережной Гранз-Огюстен двое военных флиртовали с разносчицей хлеба. Букинисты, торговцы гравюрами и аптекари открывали лавки, с балконов свисали почуявшие тепло стебли душистого горошка. Еще вчера была зима — и вдруг за одну ночь весна покорила Париж тихой сапой. Небо поголубело, пахло кофе и жареными хлебцами, очаровательная девушка улыбнулась Виктору — и он забыл все тревоги, душу переполнило блаженство.

Мрачный как туча Жозеф сидел, облокотившись на стойку, в кафе «Утраченное время». Рекламный плакат, красовавшийся на стене над рядами бутылок, окончательно его добил:

У ВАС СЕДЕЮТ ВОЛОСЫ И БАКЕНБАРДЫ?

Красящий лосьон «ТРУБОЧИСТ» — 6 франков за флакон!

— С добрым утром, зятек! — бодро поприветствовал молодого человека Виктор. — Нуте-с, подкрепимся хорошенько перед работой!

Хмуро покосившись на шурина, Жозеф поплелся за ним к столику.

— Похоже, вы нынче не в духе, дорогой зять. Неприятности?

— Если так пойдет и дальше, придется мне разбить свинью-копилку и закупать лосьон «Трубочист» ведрами. А может, никакой «Трубочист» и не понадобится — облысею быстрее, чем лужайка, по которой прошлось стадо баранов, — вздохнул молодой человек. — Меня от этих огурцов в конфитюре уже с души воротит! Если б я питал склонность к алкоголю, мне сейчас могла бы помочь только двойная порция «землетрясения».[26]

— В такую рань? Давайте ограничимся кофе с бутербродами, мне ваша трезвая голова еще понадобится сегодня в лавке. Гарсон, два полных завтрака! Кстати, Жозеф, «Огурцы в конфитюре» — отличное название для вашего очередного романа-фельетона.[27] Откуда столь странный рецепт?

— Смейтесь, злодей! Во всем виновата, между прочим, ваша сестрица. То есть она, конечно, ангел, посланный мне судьбой, но все время требует то огурцов, то конфитюра, в доме уже и еды-то нормальной не осталось. А сегодня подняла меня засветло — пришлось бежать в «Мавританца», будить мадам Бушардá и упрашивать ее продать мне маринованных артишоков!

— У Таша причуды классического свойства — она с утра до вечера пьет чай с лимоном.

— А у меня еще матушка, от которой не спрячешься!

— Эфросинья — сокровище. Благодарите провидение за то, что у вас есть мать, Жозеф. Хотел бы я произносить это слово, не только когда вижу, что на меня из-за угла несется омнибус. Гарсон, счет! — Виктор открыл бумажник, и ему на глаза попалось письмо Эдокси с приглашением на концерт в Катакомбах. — Жозеф, хочу попросить вас об одной услуге… Не могли бы вы обеспечить мне алиби на сегодняшний вечер? Мне надобно кое-куда отлучиться и…

— Я бы с удовольствием, но это невозможно. Если я провожу вечер с вами — значит, меня нет дома; если меня нет дома — значит, нужно как-то объяснить свое отсутствие, а Айрис не так-то легко обмануть.

— Я не могу сказать вам, куда отправлюсь, но это очень важно, Жозеф.

— А я в таком случае не могу придумать ни одного объяснения для Айрис.

— Ладно. Что, если мне необходимо выручить из беды одну даму?

— О! Такое объяснение оценила бы любая жена! А что за дама нуждается в вашей помощи?

— Эдокси Максимова, — сдался Виктор и поспешно добавил: — Нет, это не то, о чем вы подумали! Вот что она мне написала. — Он протянул Жозефу письмо с приглашением, и молодой человек, быстро прочитав, не сумел скрыть восторга:

— Неужто сама Фифи Ба-Рен? Вообще-то, от этой хитрой бестии всего можно ожидать. Но мне не терпится побродить по Катакомбам, а стало быть, я иду с вами — такова для вас будет цена моего молчания. Для всех прочих мы отправляемся оценивать частную библиотеку.

— Нет уж, этот затасканный прием не сработает — наши жены не поверят, да и Кэндзи что-нибудь заподозрит.

— Спокойствие! Герцог де Фриуль засвидетельствует наше присутствие на улице Микеланджело кому угодно. Решено, я сейчас же ему протелефонирую, а если понадобится, сам к нему загляну. Он скажет все, что я попрошу, — мне ведь известна одна его маленькая тайна: лысый олух ворует книжки у внучатых племянников!

— Жозеф, это же шантаж…

— А то! Я в таких делах мастер.

Жозеф и Виктор застали Кэндзи в лавке «Эльзевир»: он замер в экстазе перед манускриптами в роскошных переплетах, разложенными на столе посреди торгового зала. Глаза японца сияли, он чуть ли не облизывался, как гурман, приготовившийся отведать самых изысканных деликатесов.

— Инкрустированные наугольники, форзацы из синего шелка! Потрясающе! И всё в идеальном состоянии — на бумаге ни пятнышка. — Кэндзи погладил раритетный экземпляр в красном сафьяне с желтыми мраморными обрезами.

Жозеф, усевшись за конторку, развернул утреннюю газету.

— Журналисты, как всегда, непоследовательны. Всего три строчки о смерти Жюля Жуи, знаменитейшего поэта-песенника, ничуть не больше о Родольфе Салисе[28] — и здоровенная статья о некой Ольге Вологде, которую угораздило грохнуться на сцене Опера в первом акте какого-то балета!.. Постойте-ка, я уже слышал это имя, и кажется, именно здесь… Вспомнил! Это же подруга Фифи Ба… — Жозеф прикусил язык, поймав испепеляющий взгляд Виктора.

Но Кэндзи и ухом не повел. Он уже положил книгу на стол и, поигрывая очками с половинками стекол, бесстрастно осведомился:

— Жозеф, вы сделали опись изданий Бальзака?

— Разумеется. Мы с Виктором сегодня вечером идем к герцогу де Фриулю — его сиятельство обещал показать мне собрание эротических гравюр. Выйти нам нужно часа в четыре. Вы закроете лавку?

Кэндзи степенно водрузил очки на нос.

— С этой сделкой Виктор справится и без вас. Тут необходимы чувство такта и доскональное знание истории гравюры, а вам еще многому нужно учиться.

— Но я… — Жозефу помешало договорить вторжение покупательницы — явилась мадам Шодре, супруга аптекаря с улицы Иакова:

— Добрый день, господа. Мне нужна «Партия Левой Ноги», роман Мари-Анны де Бовэ,[29] вышедший у Лемера. Мадам Баллю очень рекомендует почитать, говорит — весьма увлекательное сочинение.

— Жозеф, найдите для мадам «Партию Левой Ноги» — это как раз в вашей компетенции.

Отправиться на подземный концерт в одиннадцать часов вечера — что за нелепая причуда! Кому скажи — не поверят… Солгать по телефону было бы, конечно, безопаснее, чем в глаза, но Виктор чувствовал себя виноватым, оттого что собирался оставить беременную супругу одну в такое непростое время — Таша хандрила, — и, пересилив себя, он поехал ужинать домой, на улицу Фонтен.

По пути Виктор прицепился «вагончиком» к омнибусу маршрута Мадлен — Бастилия и, поставив ноги на педальное крепление велосипеда, наслаждался путешествием. Однако вскоре был замечен и обруган красномордым кучером в цилиндре, который преподал ему правила дорожного движения на доходчивом языке. Виктор ответил улыбкой. Крутить педали, подставляя лицо ветру, дышать атмосферой Парижа, насыщенной ароматами, цветом, многоголосьем, — что может быть приятнее? Впереди — весна и лето. Какие захватывающие приключения ему уготованы?..

Огибая церковь Троицы, он подумал: «Троица! Нас будет трое в июне… А если ребенок встанет между мной и Таша? Если он разлучит нас, вместо того чтобы связать еще крепче?.. Хватит об этом, Легри! Ты так стремился стать взрослым мужчиной — и все для того, чтобы вдруг понять, что хочешь снова сделаться маленьким мальчиком?.. А впрочем, взрослые люди только притворяются взрослыми — все мы в глубине души остаемся детьми».

Порой Таша охватывала всепоглощающая радость от того, что в ней вызревает новая жизнь. Но на место радости быстро приходила хандра, приступы чрезмерной веселости оборачивались меланхолией, и сердце сжималось от смутной тревоги. Она ужасно расстраивалась, глядя, как растет и уродливо меняется ее тело. Постоянная слабость исключала интимную близость с Виктором. Выпирающий живот мешал рисовать, а несколько недель назад доктор Рейно сказал, что ей противопоказано долго стоять, и с тех пор она не подходила к мольберту. Жила почти как затворница, большую часть времени валялась на кровати и читала или делала наброски углем в блокноте. Иногда она иллюстрировала сказки свояченицы, тоже беременной. Айрис недавно закончила «Котика с острова Мэн», оставалась все такой же энергичной, не утратила резвости и никогда не унывала, несмотря на постоянное общение со своей свекровью Эфросиньей.

Таша, отложив книгу, помассировала поясницу. Малыш пошевелился в животе, и она, преисполнившись нежности, вдруг вспомнила собственное детство. Это было так давно, так далеко и непохоже на ее нынешнюю жизнь… Мираж, эхо нездешней мелодии…

— Рахиль! Рахиль, вернись! Здесь нельзя играть!

Она бежит за младшей сестренкой по рыбному рынку в Одессе среди щедрых даров Черного моря. Вокруг пестро и нарядно — кроваво-красные барабульки, коричневые широколобки, пойманные среди береговых утесов; голубые и синие скумбрии, серебристые сардины, плоские морские языки с зеленоватой чешуей, ощетинившейся шипами…

«Рахиль, как я по тебе скучаю!» — подумала Таша и увидела за окном Виктора. Она улеглась поудобнее и снова открыла стихотворный сборник.

— Что ты читаешь, милая? — спросил через минуту Виктор, заботливо поправив подушку у нее под головой.

— «Там все Европой дышит, веет, все блещет югом и пестреет разнообразностью живой…»[30]

— Знаю, так Пушкин сказал об Одессе! Мы непременно свозим туда нашу дочь.

— Нашего сына!

— Как вам будет угодно, мадам. — Рука Виктора скользнула в декольте Таша. — Они такие… внушительные…

— Я вся-вся такая внушительная, — фыркнула она. — Чувствую себя китом, выброшенным на берег.

— Ты королева китов, прекрасная и желанная!

— Между прочим, это ты во всем виноват… Ты переодеваешься? Куда-то собрался?

— Да, поужинаю с тобой и побегу. Жозеф уже, наверное, заждался. Нагрянем на ночь глядя к герцогу де Фриулю — он распродает свою библиотеку.

Таша понаблюдала, как муж снимает брюки, и схватилась за блокнот и карандаш.

— О нет, милая, умоляю, не надо рисовать меня в таком виде!

— В таком виде ты можешь сесть за стол — тогда не придется стирать одежду, а то Эфросинья приготовила нам пулярку в собственном соку. Кстати, тебе письмо. — Она протянула Виктору листочек бумаги, сложенный вчетверо, и он, развернув, прочитал: «Насчет комнаты — ладно, уломали».

— И что это значит? — удивился Виктор.

— Столяр согласен сдать в наем свой сарай. Угадай — кому? Блистательному фавориту королевы китов!

— Ты хочешь выселить меня в сарай?!

— Мы выселим туда все твои фотографические причиндалы, и у тебя будет настоящая фотолаборатория, она же рабочий кабинет в двух шагах от квартиры. Я уже договорилась с водопроводчиком. Ты доволен?

Виктор встал рядом с кроватью на колени и поцеловал жену в лоб.

— Я тебя обожаю!

— Милый, поцелуй меня еще раз… всего семь часов… ты ведь еще успеешь к Фриулю…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вечер того же дня

В зеленоватом свете фонаря Мельхиор Шалюмо с трудом различил стрелки на циферблате карманных часов: четверть одиннадцатого.

На бульваре Святого Иакова вырисовывались силуэты фланирующих полуночников, все витрины попрятались за охранными решетками, лишь хозяева корсетной лавки припоздали с закрытием — за стеклом виднелись черные и белые пятна корсетов, расшитых цветами и орнаментами. Мельхиор на них не обратил внимания — он осторожно обходил участок дороги, на котором ремонтники оставили ведра, заляпанные гудроном. Невидимый в темноте, заорал кот, жалуясь на судьбу. Процокали каблучки, и из тени вынырнула девица.

— Эй, малолетка, поразвлечься не желаешь? — хихикнула она при виде человечка.

— Поди прочь, шлюха!

Услышав оскорбление, произнесенное отнюдь не детским голосом, девица аж подскочила:

— Опа! Гляньте, экий недомерок! Слышь, ушлепок, я те скидку за рост сделаю!

Мельхиор ускорил шаг.

— Тащи ко мне своего папашу — мы с ним лишние полметра тебе смастрячим! — завопила ему вслед девица.

Прохожие засмеялись, кто-то обернулся поглазеть на «ушлепка».

Люди. Нормальные люди. Вокруг было слишком много нормальных людей, и от этого Мельхиор чувствовал себя совсем несчастным и одиноким. «Почему они испытывают такое отвращение ко всем, кто на них не похож? Это что, преступление — быть не похожим на других? Я устал, я хочу сбежать от них, хочу забыть, что я пленник этого куцего тела…» Он шагал как во сне. Стены, стены, стены, узкая улочка. Лошадь спит в упряжке фиакра, неподвижная, как те же стены, нависающие с двух сторон. И в ушах звучит лишь эхо собственных шагов…

Очнулся Мельхиор перед железной дверцей, взялся за ручку. Чудно — он и сам не заметил, как сюда добрался.

Бельфорский лев[31] напоминал спящего сфинкса. Двое мужчин вышли из фиакра и направились ко входу в Катакомбы.

— Вам там наверняка понравится, Жозеф. Только представьте — тысячи скелетов. Это должно вдохновить вас на новый роман-фельетон.

Дородный буржуа, выгуливавший собаку на улице Даро в эту промозглую ночь, чуть не выронил сигарету, когда его бульдог рванул к незнакомцам. Но повелительный свист вкупе с окриком «Медор!» вернули зверя хозяину, и буржуа торопливо поволок питомца на поводке к улице Алле.

Один за другим подъезжали экипажи, останавливаясь всего на несколько минут, чтобы высадить пассажиров, и спешили убраться отсюда подальше. Дамы в платьях с пышными оборками и господа в цилиндрах столпились на тротуаре, приглушенно гомонили растревоженным роем, никто не хотел уступать другу другу место, все толкались, возмущались и окликали знакомых вполголоса. Самые трусливые ждали, что вот-вот нагрянет конная стража; кто посмелее, пользовались ночной теменью, чтобы потискать соседок.

Наконец дверь дома с табличкой «92» широко распахнулась, и трое верзил в париках дружно зашикали на гостей, призывая к молчанию. Подняв повыше светильники, они велели меломанам выстроиться в цепочку, и те гуськом последовали за провожатыми.

Виктор протянул вахтеру приглашение на две персоны, они с Жозефом миновали служебное помещение, нырнули в дверной проем в стене и, смешавшись с толпой любителей острых ощущений, начали нисхождение. Дамы то и дело ахали и взвизгивали, кавалеры кряхтели; винтовая лестница уходила под землю на двадцать четыре фута.

Внизу гостей встретил человечек ростом не выше десятилетнего ребенка, одетый в яблочно-зеленый камзол и клетчатые панталоны. Сделав знак следовать за ним, он устремился вперед, распевая:

Раз и два — пляшет Смерть,

Пяткою стучит в плиту: тук, тук, тук.

Завлекает в круговерть,

В замогильный хоровод: топ, топ, топ.

Процессия преодолела извилистую галерею с низкими цементированными сводами и ступила в просторный зал, стены которого были сложены из человеческих останков. Те, кому еще не доводилось бывать здесь, в Ротонде Берцовых Костей, не смогли сдержать испуганных восклицаний.

— Какой ужас! — выпалил музыкальный критик. — Это что, кладбище?

— Совершенно верно, — обернулся к нему нотный издатель. — Сюда с тысяча семьсот восемьдесят пятого года свозят останки из всех парижских некрополей. И то, что вы видите сейчас, — лишь малая толика. Галереи этого хранилища тянутся на восток до Ботанического сада, а на западе оканчиваются у старой заставы Вожирара.

— Да уж, тут мертвых поболее, чем живых в городе, — пробормотал Виктор.

— Миллионы парижан сложены штабелями на территории одиннадцать тысяч квадратных метров, а в высоту эта поленница составляет полтора метра, месье.

— До чего артистичное местечко! — умилилась пожилая дама, любительница концертов Колонна и Ламуре. — Взгляните, как ровненько сложены кости, а из самых длинных рабочие даже составили кресты.

— А вон там черепа. Как посмотрю на них — дурно делается, — шепнул Виктору Жозеф. — Они словно наблюдают за нами пустыми глазницами.

Виктор поежился при мысли о том, что когда-нибудь и от него останется такая вот груда костей, ничего больше.

Полночь бьют, а Смерть смычок

Хвать, хвать, хвать.

Скрипку вскинет на плечо —

И давай наяривать,

— снова затянул человечек, шагая во главе процессии.

— Что это вы нам поете? — недовольно осведомилась пожилая дама.

— Это стихи Анри Казалиса,[32] вдохновившие Камиля Сен-Санса на симфоническую поэму «Пляска смерти». В скором времени вы ею насладитесь, — ответил коротышка и опять заголосил:

Нет, не вырваться из круга,

Пляшет каждый так и сяк.

Только кости друг о друга

Бряк, бряк, бряк.

Над входом в Крипту Страстей, превращенную на эту ночь в концертный зал, висело предупреждение:

СТОЙ!

ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ ЦАРСТВО СМЕРТИ!

Внутри к колоннам из тесаного камня были прикреплены подсвечники, и пламя слегка подрагивало, освещая параллельные ряды соломенных стульев перед эстрадой, поставленной для музыкантов.

Жозеф отошел в сторонку, прочитал надпись на табличке:

Останки с кладбища Невинных,

перезахоронены в апреле 1786-го и в июле 1802 гг.

и взялся переписывать ее в блокнот — пригодится для нового романа-фельетона.

Человечек, послуживший гостям чичероне, подкрался к нему:

— Что вы там калякаете?

— Так, собираю материал. Я, знаете ли, романист. Вы читали «Месть неупокоенной души»?

— У меня хлопот невпроворот, чтоб еще и романы читать. Но историй всяких у меня у самого на собрание сочинений наберется. Кабы я взялся за дело, так исписал бы сотню тетрадей, я ведь очень чувствительный, а стало быть, талантливый. Впрочем, все мы, ущербные, ужас какие чувствительные. Меня вот называют «недомерком» и «малоросликом», что весьма прискорбно. Хорошо хоть я не такой корявый, как Лотрек,[33] глядите, очень даже пропорциональный. А у вас-то с фигурой тоже нелады, однако в этом сюртуке с подбитыми плечами ваш горб почти незаметен. Напрасно вы его прячете, чувствовать себя отверженным порой бывает полезно — это укрепляет дух. Признайте, мы с вами в одной лодке!

— Я выбрал для себя девизом слова Виктора Гюго: «Боюсь лишь одного: как бы душа не сделалась горбатой», — сухо сказал Жозеф.

Но коротышка уже зашагал прочь.

— Нахал! — буркнул ему в спину молодой человек. — Одно плечо выше другого — пустяк по сравнению с нехваткой полуметра роста.

Виктор тем временем повесил пальто на спинку стула и огляделся в поисках знакомых лиц. Здесь было много журналистов. Директор Консерватории Фернан Буржа сидел рядом с Альбером Лавиньяком, одним из преподавателей этого заведения. Поэт Жан Лоррен, воздев оба указательных пальца, унизанных перстнями, наставлял художника Анри Бриспо в краниологии. Антонен Клюзель, главный редактор «Пасс-парту», развлекал шутками изящную дамочку, та хохотала, встряхивая светлыми кудряшками и блестя ровными зубами, просто помирала со смеху, и Антонену, похоже, от этого даже было неловко. Вздернутый носик, веснушки на скулах… Виктору дамочка показалась знакомой. Где он ее встречал? Когда?.. Напряг память, но имени так и не вспомнил. Кто-то сзади коснулся его плеча, на ухо прошептали:

— Спасибо, что пришли.

Виктор обернулся:

— Эдокси! Здесь весьма романтично.

— Виктор, мне нужна ваша помощь, все очень серьезно.

Он снисходительно улыбнулся:

— Избитый трюк, Эдокси, вы могли бы измыслить что-нибудь похитрее, чтобы поймать меня в сети. Прошу вас, оставьте свои уловки, мне казалось, что вопрос решен раз и навсегда. Я женат.

— Не беспокойтесь, я буду вести себя благоразумно.

— Так что же вам от меня нужно?

— Я уже сказала: помощь. Я временно поселилась в апартаментах месье Розеля напротив сквера Монтолон. Месье Розель — верный поклонник моей подруги Ольги Вологды…

— Бывшей примы санкт-петербургского балета. Она любовница упомянутого вами месье Розеля, владельца фотоателье на площади Мадлен?

— Совершенно верно. Но не поймите превратно: я лишь снимаю у них комнату, всё честь по чести. И не смотрите на меня так, будто сомневаетесь в этом.

Виктор отошел к стене, сложенной из берцовых костей, Эдокси последовала за ним.

— Не сомневаюсь и ничему не удивляюсь. Просто я слегка раздосадован — не ожидал встретить в этом волшебном месте главного редактора «Пасс-парту» — Тут он заметил Жозефа — к нему льнула та самая дамочка в кудряшках, от которой ухитрился избавиться Антонен Клюзель, а Жозеф, бледнея и краснея, сурово отвергал ее домогательства. — Кто это? — спросил Виктор у Эдокси.

— Ваш управляющий, кто же еще?

— Во-первых, он уже не управляющий, а совладелец. Во-вторых, я имел в виду его собеседницу. Мне кажется, я ее где-то видел.

— Вы про ту истеричную блондинку? Она для вас слишком вульгарна. Глядишь, еще подорвет основы вашей нравственности. Только взгляните на ее наигранные жесты, а глазами как стреляет! Она называет себя танцовщицей, однако…

— Танцовщицей? Решительно, я не…

— Вряд ли вы ее встречали. Нелепая жеманница откуда-то с окраин, только и умеет, что дрыгать ножками да вертеть задом. Мы с ней пару раз пересекались еще в ту пору, когда я только начинала выступать на сцене «Мулен-Руж». Помните, Виктор? Славное было времечко! А эта парвеню, думаю, еще своего добьется — и титул отхватит, и богатый особняк, если, конечно, ноги себе не переломает, поспешая за толстыми кошельками… или не объестся пряничными свинками. Вернемся к делу, Виктор. Ольга Вологда тяжело пережила гибель Тони Аркуэ — вы с ним знакомы, он сопровождал меня в тот день, когда я пришла к вам в «Эльзевир» с приглашениями в Опера для Кэндзи.

— Тони Аркуэ погиб?

— В результате несчастного случая. Утонул. Тони — последнее увлечение Ольги, они были любовниками, и эта внезапная смерть ее потрясла. Бедняжка хандрила, плохо спала, мучилась мигренями и в конце концов упала без чувств на сцене прямо во время спектакля. Месье Мори вам об этом не рассказывал?.. Я полагала, что Ольгино недомогание вызвано неврастенией. Врач из Опера дал ей успокоительное и отправил домой, а я просидела у ее кровати всю ночь. Часам к четырем утра у Ольги началась рвота, она корчилась от боли в животе и кричала, что умирает. Я чуть было не ударилась в панику. По счастью, этажом выше живет доктор Маржери. Он осмотрел ее и диагностировал пищевое отравление. Сказал, съела что-то несвежее, ничего серьезного. Однако у меня возникли некоторые сомнения. Что, если ее хотели убить и подсунули яд?

— У вас есть вещественные доказательства?

— Увы, нет, только свидетельство самой Ольги. Анонимный поклонник прислал ей пряничную свинку с надписью «Съешь меня…» или что-то вроде того. Ольга съела маленький кусочек как раз перед выходом на сцену.

— Не берите в голову, Эдокси. Возможно, это просто чья-то злая шутка. В любом случае я не вижу, чем могу вам помочь. Если боитесь за жизнь подруги — обратитесь в полицию.

— Другими словами, это не ваше дело?

— Не мое. Давайте не будем больше к этому возвращаться, Эдокси. — Виктор вернулся на место и демонстративно уткнулся в программку.

1. «Похоронный марш» Шопена.

2. «Пляска смерти» Сен-Санса. «Аве Мария», поэма г-на Алла, читает автор.

3. Хорал и похоронный марш из «Персов». В исполнении принимает участие г-н Ксавье Леру.

4. «В Катакомбах», поэма г-на Марли.

5. Похоронный марш из Героической симфонии Бетховена.[34]

«Да уж, весьма соблазнительно, — хмыкнул про себя Виктор. — Надо было отказаться от приглашения».

Он подобрал с пола миниатюрный букетик, упавший с платья какой-то дамы, и с сожалением подумал о том, что носить такие украшения за корсажем уже несколько месяцев как не модно — теперь дамы крепят их на талии с левой стороны. Расправив стебельки, Виктор пощекотал ими шею сидевшего впереди Жозефа и, когда тот обернулся, пошевелил пальцами — дескать, я намереваюсь потихоньку отсюда смыться.

Часы показывали уже половину первого ночи. Оркестранты начали рассаживаться за пюпитрами — на эстраде было сорок пять человек, и все собрались здесь только ради того, чтобы помузицировать в безумных декорациях на круглой площадке, задрапированной черным крепом. Композитор Ксавье Леру с самоуверенным видом взялся за литавры. Дирижировал оркестром месье Фюре, бывший виолончелист и лауреат, с отличием закончивший музыкальные классы на улице Бержер.

Пока медь и струнные звучали вразнобой, подлаживаясь друг под друга и под взмахи дирижерской палочки, зрители занимали места, образуя группы по интересам. Одинокие и робкие сбились в стайку поодаль от всех, самые шустрые — журналисты — заняли стол, чтобы по ходу концерта чиркать в блокнотах.

Жозеф снова оказался рядом с кудрявой блондинкой, которая так и липла к нему. Поерзав на стуле, она полезла в сумочку и извлекла оттуда фляжку в оплетке и два стаканчика. Из фляжки ощутимо пахнуло бренди.

— Лучшее средство против окоченения, — заявила дамочка. — Тем ребятам, из которых стены сложены, уже не поможет, а нам в самый раз будет. За твое здоровье, пупсик. Да не дергайся ты так, Клюзель как-нибудь переживет, что я тут с тобой любезничаю. А ты, стало быть, мелодрамы пишешь? Непременно дай мне почитать — обожаю печальные истории, но чтобы хорошо заканчивались. Бр-р, ведь хотела же я разодеться в меха — и чего передумала? Тут такая холодина, правда околеешь.

— Так и нечего было сюда приходить, душа моя, — проворчал услышавший ее Мельхиор Шалюмо и под музыку Сен-Санса, сопровождаемую стихами Казалиса, поскакал дальше между рядами зрителей.

Скелеты белеют во мраке,

В саванах пляшут, кривляки…

— Приветствую тебя, Мельхиор, легконогий Гермес! — прозвучал слева баритон. — Это мне?

Жозеф повернулся и увидел, как коротышка с заговорщицким видом вручил сверток в светло-голубой атласной бумаге какому-то бородачу атлетического телосложения и растворился в толпе приглашенных, слушавших концерт стоя. Бородач, зажав под мышкой скрипичный футляр, развернул бумагу и рассмеялся.

Блондинка ткнула Жозефа кулачком в плечо:

— Эй, писака, ты будешь пить или нет? Давай не жмись, пей до дна, сразу взбодришься! — Она сунула ему в руку стаканчик.

Жозеф в отчаянии закусил губу и возвел очи горе. Отвернувшись от дамочки, он поймал взгляд того самого скрипача, присмотрелся к розовощекому лицу — похоже, в выпивке этот господин себе не отказывает, — и протянул ему стаканчик.

— Ух ты! Благодарю, вы очень любезны. — Бородач поцокал языком. — Как раз то, чего мне не хватало. Определенно, у меня нынче удачный день, хвала богам за это! Я только что получил закуску на счастье, а тут еще и бренди!

Жозеф между тем прочитал, что было написано на карточке у музыканта в руке:

Маэстро, съешьте меня, нос не воротите —

и скрипичным смычком чудеса сотворите!

Молодой человек поспешно вскочил со стула.

— Пряничная свинка — как это мило! — заявил он, готовый на все, лишь бы сбежать от своей соседки. — У вас очень внимательные друзья. Или это от поклонницы? Вот тут глазурью написано «Жоашен» — вас так зовут? — Не умолкая, Жозеф продвигался все дальше от кудрявой блондинки и наконец вслед за скрипачом добрался до вешалок, где гости оставили верхнюю одежду.

— Э-э… вынужден вас покинуть, — сказал музыкант, не ожидавший такого интереса к своей персоне со стороны незнакомого парня. — Мне сейчас выступать. — Он положил свинку в карман и присоединился к остальным оркестрантам.

В это мгновение пианист, которому наконец-то удалось поднять вертящийся стул на нужную высоту, взмахнул руками над клавишами, и зазвучали первые аккорды «Похоронного марша». Этот гимн мертвым под гулкими сводами крипты произвел на слушателей столь сильное впечатление, что одна дама потребовала нюхательную соль, а музыкальный критик выронил трость и перчатки.

Когда через два с половиной часа дирижер опустил палочку и в крипте воцарилась тишина, аудитория не сразу пришла в себя — какое-то время все сидели неподвижно и лишь потом разразились аплодисментами. Громче всех хлопали ксилофонисту, чьими стараниями гремели воображаемые кости в «Пляске смерти».

Меломаны начали расходиться, оркестранты снимали с пюпитров партитуры. Бородатый скрипач с фигурой атлета уложил инструмент в футляр; пианист, флейтист и гобоист пожелали ему приятно провести остаток ночи.

В гордом одиночестве Жоашен Бланден углубился в извилистые переходы царства мертвых. В животе заурчало, и он вспомнил о пряничной свинке. Зажав футляр между колен, достал из кармана сюртука сверток, доставленный ему маленьким человеком, и за обе щеки уплел угощение.

Вокруг простирался подземный стылый лабиринт, населенный призраками усопших, Жоашен шагал по коридорам, и отблески пламени свечи в его руке то и дело выхватывали из тьмы останки кого-нибудь из трех миллионов покоящихся здесь мертвецов. Страха он не испытывал — взрослый мужчина все-таки. Поленницы костей справа и слева уже достигли метра в высоту, и вдруг Жоашену почудилось, что он заблудился. Музыкант заозирался, побежал было назад искать коллег, но ноги внезапно ослабели — странно, ведь он выпил всего-то стаканчик бренди… Он снова развернулся и различил в темноте ступени. Пламя свечи съежилось, будто убоявшись напирающего со всех сторон мрака. Сделалось еще холоднее. Скрипичный футляр выскользнул у Жоашена из-под локтя, во рту появился металлический привкус. Он, с трудом наклонившись, подобрал инструмент, добрел до лестницы, поднялся по ступенькам и вывалился на свежий воздух. В полубеспамятстве преодолел улицу Святого Иакова, пересек площадь Данфер-Рошро. Раздолбанная колесами экипажей мостовая пестрела выбоинами, то и дело какой-нибудь булыжник шатался под ногой с сухим треском, и Жоашен старался ступать осторожно. Он даже вытянул в сторону руку, не занятую футляром, — ни дать ни взять канатоходец, который вот-вот упадет.

На улице Фруадево Жоашен споткнулся и налетел на фонарный столб. Живот скрутило, скрипач согнулся пополам. Желудок спазматически дернулся, затошнило так, что выступил холодный пот. Он попытался выпрямиться, но отяжелевшее тело качнулось вперед, по спине побежали мурашки. Издалека донеслись вопли какого-то полуночника из меломанов, горланившего:

Вдруг распался хоровод —

Слышите, петух поет,

Пляска утихает.

Жоашен хотел позвать на помощь, но не смог.

Последним усилием воли он напряг мускулы. Сердце замедлило биение. Почти удалось убедить себя в том, что он спит и все это привиделось ему в пьяном кошмаре, а кошмары никогда не длятся долго.

«Я сейчас проснусь», — сказал себе скрипач и попробовал сделать шаг, еще один… но пошатнулся и рухнул в канаву. Падая, он с размаху ударился головой о бордюр.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Суббота, 3 апреля

Парень в картузе высунул нос из люка посреди тротуара на перекрестке улиц Фруадево и Гассенди. Второй работяга, стоя над брусчатке, затоптал окурок и протянул напарнику руку. Из люка показался фонарь, осветивший пустынную мостовую, затем вынырнули торс и две ноги в болотных сапогах. Парень в картузе, усевшись на краю люка, ловко перенес ступни на тротуар и подтянул тяжелую чугунную крышку, запечатав спуск в канализацию. На колокольне Странноприимного дома Марии-Терезии как раз отбили половину четвертого утра.

Милу Потье поглубже натянул картуз, встал во весь рост и жадно вдохнул свежий воздух. Он всю ночь разгребал мусорные заторы в ледяном чреве столицы, и ему не терпелось оказаться в тепле излюбленного кабачка, где можно подкрепиться сыром и парой бокалов фольбланша.

— Ну, как улов? — поинтересовался второй работяга.

— Да какой там улов? — отмахнулся Милу. — Эполет, драный кивер, дырявая ложка для абсента и пригоршня шпилек. Дерьмовая, короче, работенка, с какой стороны ни посмотри. Думаешь, мне хоть раз повезло найти набитый бумажник? Держи карман шире! Ладно, пошли отсюда. Ты со мной?

— Нет, я на боковую. Пока, Потье.

— Пока, Пульфен.

Двое полицейских шагали вдоль решетки Монпарнасского кладбища. Спешить им было некуда, ночь выдалась тихая, и оба пребывали в добром расположении духа. Вдруг их внимание привлек человек в высоких, заляпанных грязью сапогах — он сидел на корточках возле неподвижно лежащего под фонарем тела и поочередно поднимал ему руки. Руки брякались на тротуар как мешки с песком. Тело не сопротивлялось.

— Эй, малый, с пьянчугой маешься? — крикнул один полицейский.

— Похоже, ваш приятель ужрался вусмерть! — хохотнул второй.

Милу Потье выпрямился и снял картуз:

— Вусмерть — это да. Только он не пьяный и мне не приятель, я этого бородача вообще впервые вижу. Вытащил вот его из канавы, а он не дышит.

— Вы нам зубы не заговаривайте, уж мы-то привыкли иметь дело с пьяными — он же еще и обгадился, воняет от него за километр.

— Не, это от меня, — доверительно сообщил Милу. — А бородач мертвее мертвого, хотя еще теплый. Надо думать, он прямо сейчас перед Господом ответ держит. Ну или перед дьяволом, это уж вам решать.

Полицейские переглянулись, один подошел и присел на корточки у распростертого тела, рассмотрел его поближе.

— А и верно, здоровяк сложил зонтик.[35] У него глубокая рана от виска до надбровной дуги. Дерьмом от него вроде не пахнет, а вот спиртным — есть чуток. Нужно доложить комиссару Перо. Сделаешь, Шаваньяк? А я займусь гражданином подозреваемым.

— Чего? Хотите повесить на меня этого жмура? — возмутился Милу. — Да я ишачил всю ночь, на ногах еле стою! Не, вы как хотите, а я домой, в койку!

— Койку мы тебе предоставим, дружище. В уютной камере.

— Отлично сказано, Жербекур! — одобрил тот, кого назвали Шаваньяком. — Надень на него наручники. Вместе его отведем, а потом я к шефу.

— Да вы у Пульфена спросите, черти! — возопил Милу. — Я пять минут назад из-под земли вылез!

— Из-под земли? Как это?

— Золотарь я, то есть канализационный рабочий! Что, по запаху не ясно?! Вон там люк. Я по трубам ползал, а Пульфен все это время наверху торчал — сторожил, чтоб какой прохожий в дыру не загремел… Ну что за дерьмо! Спросите же вы Пульфена, он на улице Роже живет!

— Ладно, не буянь, парень, спросим мы твоего Пульфена. А пока ты к нам в комиссариат заглянешь. На чашечку кофе.

До тайника, служившего почтовым ящиком, маленький человек добрался, когда швейцарские часы из «Вильгельма Телля»[36] пробили шесть утра. Тайник был обустроен за подкладкой костюма туранского пленника из оперы «Маг».[37] Эта хламида из седоватой медвежьей шкуры в свое время так насмешила избранную публику, долго потешавшуюся над исполнителем, который в подобном наряде походил не столько на нищего туранца, сколько на зажравшегося ассирийца, что костюм списали навечно в реквизиторскую сразу после генеральной репетиции. Мельхиор присвоил тому, что осталось от медведя, имя Бальтазар и хранил за подкладкой доверенные ему артистами любовные записки, контрамарки, небольшие посылки, если не мог их доставить по назначению сразу. Кое-что он перетаскивал сюда из секретной ниши в подножии одной из шести огромных колонн фойе Танца — о существовании этого, второго, тайника знали только его доверенные клиенты, о первом никто даже не догадывался.

— Так-так, что тут у нас? Любовная писулька для мадемуазель Бертэ, ага, весьма одаренная барышня, божественно спела партию в «Мессидоре».[38] Еще одна для мадам Дешан-Жээн. Это послание месье Дельма, Одину из «Валькирии»,[39] — великолепный голос, да, у меня от него аж мурашки по загривку. Посылка для… Черт, он же на другом конце Парижа живет, этот субчик!

В следующий миг Мельхиор уже повернулся к ивовому манекену:

— Прекрасный мой Адонис, имею удовольствие сообщить тебе, что в костюмерных и бутафорских мастерских, равно как и на складах реквизита царит безупречный порядок: всякому месту отведена своя вещь, то есть всякой вещи — свое место. От трудов праведных я до постели добрался поздно и глаз потом не смыкал до рассвета. Однако же воспользовался бессонным временем с пользой, дабы перечитать либретто «Гадес и Персефона». И скажу тебе: недурно, весьма недурно. Если обожаемый мною Всемогущий не оставит меня своей милостью, эта опера-балет натворит немалых бед! Впрочем, что это я разболтался? Молчок, рот на крючок! Больше ничего тебе сказать пока не могу, наберись терпения, дружочек… Спрашиваешь, как прошел концерт среди черепов? О, концерт удался, там стоило побывать — раз и два, тук-тук, бряк-бряк! Я даже слегка примирился с жизнью, особенно после того как Тони Аркуэ до смерти наглотался воды. Кстати, про воду. Думаю, огонь здесь, во дворце, нам все-таки не грозит. Малейшая искорка — и все двенадцать тысяч литров воды из подземного озера под нами устремятся с помощью насосов к колосникам и обрушатся оттуда бурными потоками. Пожарные наши не дремлют!

Огонь… Рев бушующего пламени до сих пор стоял у него в ушах. А как забыть душераздирающие крики старшины пожарных, которого проглотило это ревущее чудовище?

Девочка вцепилась в маленького человека обеими руками. С безопасного расстояния они смотрели, как рушится крыша оперного зала на улице Ле-Пелетье близ улицы Россини. Над Большими бульварами ветер гнал клубы дыма. Обитатели дома в Оперном проезде, на который вот-вот должно было перекинуться пламя, выкидывали, обезумев от страха, пожитки из окон…

Огонек свечи дрогнул, и Мельхиор встрепенулся.

— Адонис, я так хочу, чтобы меня любили, — жалобно сказал он, — но этого никогда не будет. Знаешь, если ты никому не нужен, поневоле начинаешь впадать в неистовство, хочется разнести все вокруг вдребезги! — При этих словах у человечка вдруг закружилась голова, и в припадке ярости он отвесил ивовому манекену затрещину. Но через секунду ярости как не бывало. — Прости меня, Адонис, не надо было с тобой так… Ты ведь простишь меня, а? Да, ты меня простишь. Послушай-ка, я скоро вернусь и перенесу тебя к себе, не возражаешь? Ты станешь охранять мои сокровища, а если будешь паинькой, я подарю тебе настоящий щит, как у воительниц из «Валькирии». Ну ладно, сейчас я умоюсь, приоденусь и поработаю немного почтальоном. Будь начеку, Адонис!

Мельхиор бесшумно спустился на шесть этажей и, сложившись вдвое, прошмыгнул мимо входа во владения вахтера. Цербер небось еще ночной колпак не снял, он-то, может, и утратил бдительность, но уж его не менее грозная супружница в любой момент могла заорать «караул!».

— Вампирша в дурацком шиньоне! — буркнул в ее адрес маленький человек, выбираясь на улицу, и приветливо махнул рукой белой акации — единственному деревцу близ Опера, которому чудом удалось пробиться к свету у подножия декоративного пилона. Миниатюрная, как и Мельхиор, она была наделена такой же неуемной жаждой жизни.

Париж исполнял ежеутренний марш за хлебом насущным. По Большим бульварам на работу спешили продавщицы, модистки, белошвейки, телефонистки, все как одна с заспанными личиками. Легионы разносчиков и уличных торговцев выступали на позиции. Господа в потертых пальто и начищенных цилиндрах гурьбой устремлялись на службу в нотариальные конторы, банки, магазины. Омнибусы принимали на борт и вытряхивали на остановках десятки украшенных цветами жакетов, шляпок с лентами и строгих рединготов. Муниципальный дворник охаживал метлой тротуары, боты, сапожки и штиблеты без разбору.

К счастью, свободный фиакр отыскался прямо у скульптурной аллегории Танца — Мельхиор, дрожа от голода и усталости, тотчас направился к нему.

Париж потягивался, разгоняя жизненные соки по рукам-улицам и ногам-проспектам. Зажиточные кварталы просыпались наравне с бедняцкими. Забившись в уголок салона, Мельхиор с удовольствием наблюдал из окна замысловатые хореографические композиции предместий. Фиакр обогнал стадо осликов, которых пастух призывал к порядку басовитыми гудками рожка; остался позади торговец кроличьими шкурками. Молочницы, укрывшись от ветра в подворотнях, скликали прохожих позавтракать. Хозяин кафе раскладывал утренние газеты на столиках у себя в заведении; домохозяйки, обвешанные кошелками, сплетничали у порога продуктовых лавок; булочница наполняла корзины в витрине свежевыпеченным белым хлебом, присыпанным мукой.

Мельхиор пообещал себе объесться круассанами, как только доставит первую посылку. А фиакр между тем уже выкатил на Тронную площадь супротив двух колонн, стерегущих Венсенскую аллею, и свернул на улицу Вут.

Комиссар Рауль Перо предавался скорби. Он уже несколько суток не расчесывал свои роскошные галльские усы, сегодня вместо обычной пиджачной пары по рассеянности облачился в костюм для благотворительных мероприятий, забыл надеть носки, а его ботинки были неприлично забрызганы грязью. На столе в небрежении валялись последние поэтические опыты месье Перо — верлибры, навеянные творениями Марии Кшисинской[40] и Жюля Лафорга. По давней традиции он подписал их псевдонимом Исида. Но даже мысль о том, что мечта увидеть собственные стихи напечатанными в литературном журнале «Жиль Блаз» наконец-то осуществилась, уже не радовала. Потому что неделю назад, пораженная таинственным недугом, испустила дух его драгоценная черепаха Нанетта, а вслед за ней отправился в собачий рай Тутун, черный красавчик с белыми подпалинами, — бродячий пес, которого месье Перо подобрал на Рождество, погиб под колесами кареты муниципальной «Скорой помощи». Сейчас его любимые зверушки лежали в земле бок о бок — Нанетта в коробке, перевязанной лентой, и Тутун, завернутый в пелеринку.

В кабинете, захламленном книгами, потянуло дымком с улицы, донесся аромат кофе.

«Ах, если б я остался в полицейском участке Шапели, ничего этого не случилось бы! Бедняжка Нанетта, ты не вынесла переезда, а ты, малыш Тутун, не знал, каких подвохов ждать на здешних улицах, потому и не уберегся!» — в который раз сокрушенно подумал Рауль Перо.

Последние пять лет его постоянно переводили из одного комиссариата в другой, и вот наконец самого назначили комиссаром. Хорошо хоть высшие чины дозволили взять с собой верных подчиненных — вероятно, в качестве моральной компенсации за проделанный по чужой воле долгий и полный опасностей путь из Шестого округа в Четырнадцатый через квартал Шапель. Так или иначе, Бюшроль, Шаваньяк и Жербекур по-прежнему служили под началом месье Перо.

Сейчас он пытался слушать путаный доклад одного из них.

— Короче говоря, у нас есть труп и свидетель убийства, я правильно понял?

— Подозреваемый, шеф, — помотал головой Шаваньяк. — У мертвеца здоровенная рана на виске.

— Пьяная драка?

— Поди разбери. Подозреваемый кричит о своей невиновности. Дескать, некий Пульфен с улицы Роже может это подтвердить.

— Так допросите его, этого Пульфена.

— Бюшроль уже на полдороге к нему, шеф.

— Отлично. А труп где?

— Да мы покумекали, шеф, и без вашего разрешения отправили покойничка в морг, а то у нас тут и без него тесно. Еще мы прикинули, что вскрытие не помешает, тем более личность-то пока не установлена… Так что вот, шеф, вам теперь только пару бумажек подписать надо.

— Похвальная инициатива. А что вы сделали с подозреваемым? Что-то его не слышно.

— Да в камере он, дрыхнет. Жербекур за ним приглядывает.

— Отлично, отлично. А приготовьте-ка нам кофе, друг мой. — Рауль Перо откинулся на спинку кресла и мысленно взмолился: «Если есть надмирная сила, благоволящая живым и мертвым, да не покинет она моих маленьких друзей в их последнем странствии, да ниспошлет мне славу и богатство, каковых удостоился Франсуа Коппе,[41] да позволит она мне жить литературным трудом и да оставят меня все в покое!»

В тот же день, после полудня

С детских лет Мельхиор Шалюмо любил бродить по городу, высматривая под ногами всякие диковины и подбирая то, на чем остановится любопытный взгляд. Он набивал карманы монетками, бандерольками от сигар, гвоздями, пуговицами, притаскивал это добро домой, тщательно рассортировывал и пополнял коллекцию сокровищ. Наблюдая за насекомыми, разглядывая мхи и травинки, он знакомился с миром, неведомым горожанам. Скверы превращались для него в таинственную страну птиц, и песни коноплянок, щеглов, воробьев, вплетаясь в столичный гомон, неразличимые для всех, казались ему весточками из запределья. Порой его сердце сжималось при виде какого-нибудь тощего беcпризорного пса, понуро бредущего в поисках пропитания, но сейчас Мельхиора всецело увлекло грандиозное строительство, затеянное муравьями между кариатидами аристократического особняка.

Маленький человек питал отвращение к богатым кварталам, где словно напоказ были выставлены османовские[42] домища и частные особняки. Он вырос в бедняцкой развалюхе в двух шагах от стройки, где его папаша гасил известь, и терпеть не мог величественные здания из камня, возведенные на землях, отнятых государством у бедняков. Улицы и бульвары, лишенные духа простонародья, чопорные и вычищенные до блеска, не таили для него никаких сюрпризов, страсть исследователя не находила здесь удовлетворения.

— Эй, муравьишки, боритесь за свои права! Возьмите приступом эту буржуйскую крепость! — подбодрил Мельхиор крохотных строителей, открывая калитку в воротах особняка.

В вестибиле он представился консьержке, доложил о цели визита и потрусил к ступеням.

— Так и знал — какая ж лестница без витражей, ну куда ж без этого безобразия! — фыркнул себе под нос Мельхиор, на которого с каждой лестничной площадки таращили стеклянные глаза сиреневые юницы и отроки с охапками пшеничных колосьев в руках.

У дверей апартаментов, куда направлялся человечек, толпились гости — два ливрейных лакея взимали с каждого внушительный взнос за вход. Даже если бы у Мельхиора в кармане был луидор, Мельхиор из принципа отказался бы с ним расстаться, а потому, растолкав двух прелатов, он незаметно для церберов прошмыгнул прямиком в гостиную, где приглашенных принимала хозяйка, мадам Бланш де Камбрези. Здесь проходило благотворительное мероприятие, организованное Комитетом помощи жертвам эпидемии чумы в английских колониях Индии. Но Мельхиору до всяких филантропических обществ дела не было — он нарочно выдумал предлог заявиться сюда, лишь для того чтобы послушать, как гвоздь программы, американская ясновидящая Эванджелина Бёрд, станет предсказывать будущее.

Сурового вида слуги предлагали гостям бокалы шампанского и канапе. Мельхиор, завладев тем, до чего сумел дотянуться — его нос приходился как раз вровень с подносами в руках слуг, — отступил в будуар и оттуда принялся разглядывать благородное собрание.

На козетке в уголке госпожа Эванджелина Бёрд давала частную консультацию графине де Лабинь, которая яростно обмахивалась веером, внимая предсказательнице. Госпожа Бёрд оказалась древней иссохшей старухой, хрупкой как тростинка и весьма экзотичной — темная кожа, белоснежные волосы, серебряные серьги с длинными подвесками, певучий заокеанский акцент. В ее больших, ясных, совсем не старческих глазах бушевало внутреннее пламя, населенное призраками грядущего. Она родилась в хижине рабов на плантации близ Батон-Руж в те времена, когда Луизиана еще принадлежала Франции, и выросла там, среди озер и протоков, вскормленная индейскими и африканскими легендами. В 1841 году Финеас Барнум[43] привез ее в Новый Орлеан и показывал публике, представляя самой старой на земле женщиной, которая, дескать, была кормилицей самого Джорджа Вашингтона. А потом Эванджелина Бёрд отправилась в далекую Европу и удостоилась аудиенций правящей семьи Великобритании, монаршей четы Бельгии, российского императора и французского короля Луи-Филиппа. Ходили слухи, будто ее устами говорит сам пророк Иезекииль, и услышать прорицания стремились многие, в том числе коронованные особы, но она редко принимала посетителей и еще реже покидала свое уединенное жилище на швейцарской земле, в Давосе.

И вдруг госпожа Эванджелина обратила взор лучистых глаз на Мельхиора Шалюмо. Сухие морщинистые веки дрогнули, на губах расцвела улыбка.

Мельхиору почудилось, будто этот странный взгляд пронзил его душу насквозь. Он даже невольно попятился и наткнулся на двоих мужчин, беседовавших возле карликовой пальмы.

— …невероятно рад вас видеть! Я заходил вчера в «Книжную лавку антисемита»,[44] подписываюсь под каждым словом в вашей статье — этот Дрейфус понес заслуженное наказание!

— Несомненно, месье, несомненно… А с кем, простите, имею честь?..

— Полковник де Реовиль. Позвольте представить вам мою супругу, мадам Адальберту де Бри, а также месье де Шанльё-Марея, мадемуазель де Жиньяк и аббата Турьера. Друзья мои, это месье Гастон Мери — писатель, журналист и сотрудник месье Эдуара Дрюмона в «Свободном слове». Месье Мери, знакомство с вами для меня честь. Я читал ваш критический обзор под названием «Отголоски чудесного». Вы, стало быть, последователь Камиля Фламмариона?[45] Леопольд, к ноге! Прошу прощения, это я собаке.

Длинноногая африканская борзая только что чуть не опрокинула Жозе-Мариа де Эредиа точным броском и была наказана грозным шипением персидского кота.

Мельхиор Шалюмо прыснул в кулак. Напыщенные вирши Эредиа не вызывали у него восторга, он не простил прославленному поэту строчку «И кречетов полет вдали от родных гекатомб».[46] Покинув свое убежище, человечек пробрался к хозяйке и бесцеремонно подергал ее за юбку туалета из переливающегося шелка.

— Позвольте вручить вам это приглашение, о королева здешних мест.

Мадам де Камбрези с удивлением воззрилась на коротышку и приняла у него из рук карточку:

Приглашаем Вас присутствовать на благотворительном концерте итальянского тенора Таманьо в пользу Братской лиги детей Франции. Концерт состоится в Опера 13 апреля сего года.

— Э-э… весьма польщена, месье…

— Шалюмо, — поклонился Мельхиор. — Не стоит благодарности. Я в Опера свой человек, в дождь и в зной на посту. — Отвернувшись от Бланш де Камбрези, он вздрогнул: в гостиную, опираясь на руку Ламбера Паже, вошла кудрявая блондинка со вздернутым носиком.

«Вот уж кого не ожидал тут увидеть… — подумал Мельхиор, окидывая взглядом ее кричаще-яркое платье. — Она что, тоже собирается предсказывать знатным дамам и господам судьбу? Вероятно, на кофейной гуще… — Его сердце забилось сильнее. — А этот-то прифрантился! Чертов Ламбер Паже! И как она могла с ним спутаться? Дурочка, ты заслуживаешь лучшего! И это истинная правда, как то, что Господь правит на небе, а золото — на земле».

Ламбер Паже остановился и заговорил с долговязым поджарым господином, с ног до головы облаченным в алое.

«Оп-ля, антиквар, торгующий струнными инструментами на улице Турнон! И о чем же эта чудилка де Кермарек щебечет с нашим биржевым магнатом?» Задавшись вопросом, Мельхиор просочился между фалдами и оборками и подкрался к беседующим поближе.

— …Всецело разделяю вашу страсть к опере, дорогой мой Ламбер. Недавно меня попросили составить мнение об одном произведении в трех актах. Вы будете удивлены, но либреттистка — не кто иная, как Ольга Вологда! Музыку еще не сочинили, однако же композитор непременно придумает что-нибудь оригинальное. Это будет опера-балет на сюжет из античной мифологии. Либретто, знаете ли, весьма многообещающее, да и сама Ольга Вологда в главной балетной партии будет восхитительна, могу поклясться. Непременно воспользуюсь своим влиянием на директора Опера и добьюсь постановки. Разумеется, для мадемуазель там тоже найдется роль, — добавил Максанс де Кермарек, изящно поклонившись спутнице Ламбера Паже.

— А как называется эта опера-балет? — поинтересовался тот.

Ответить антиквар не успел, потому что на всю гостиную прозвучал голос автора «Трофеев»:[47]

— Друзья мои! Просим всех проследовать в парадный зал! Госпожа Эванджелина Бёрд будет беседовать с пророком Иезекиилем!

Сгорающая от любопытства толпа хлынула к дверям и окружила восседающую в центре большого зала предсказательницу. Мельхиор Шалюмо скромно примостился за фикусом. В струящейся тунике госпожа Эванджелина Бёрд была похожа на престарелую царицу Савскую. Она сидела очень прямо, с бесстрастным лицом. Вдруг глаза ее закатились, по телу прошла дрожь, и в зале установилась тишина. Грудь ясновидящей приподнялась в глубоком вздохе, и она заговорила низким вибрирующим голосом, медленно, нараспев:

Безумие в маске прогнившей

Начинает кружиться в пляске.

Когорты в красных трико маршируют,

Хоронят друг друга в землю!

Механические птицы несут яйца смерти…

Дыхание Эванджелины Бёрд сделалось глубже, она замолчала. В зале стали раздаваться приглушенные смешки, покашливание, трагически завопил персидский кот, и графиня де Лабинь вскрикнула от неожиданности. Гастон Мери невозмутимо строчил в блокноте. Кто-то толкнул его сзади под руку, он разгневанно обернулся отчитать невежу, но столкнулся нос к носу с Жозе-Мариа де Эредиа, а истинный виновник, Мельхиор Шалюмо, уже исчез среди пышных юбок.

Госпожа Эванджелина Бёрд очнулась от оцепенения, и с ее губ снова стали срываться слова:

Исход, руины,

Труп на трупе.

Кровью омыто небо,

Пылают под ним города.

Пламя! Бушует пламя!

— Впечатляет, — пробормотал Жозе-Мариа де Эредиа. — Уж не вознамерилась ли уважаемая пифия скинуть с пьедестала наших парнасцев?[48]

Мельхиор гулко сглотнул, в животе зашевелилась ледяная глыба. «Она ведьма! Ведьма!» Человечек пошатнулся, схватился за спинку стула…

— Неужели ей можно верить? — взвизгнула мадам де Бри-Реовиль, и уголок рта у нее задергался в нервном тике. — Эта Кассандра напугала меня до смерти! Механические птицы, трупы, руины… О чем это? О войне? Об эпидемии чумы? Но ведь доктор Йерсен из Института Пастера уже придумал животворную сыворотку и провел удачные опыты вакцинации!

— В Бомбее за несколько месяцев, с сентября тысяча восемьсот девяносто шестого по февраль девяносто седьмого, от чумы умерло более двенадцати тысяч человек! — сообщила графиня де Лабинь. — Какой ужас!

— Нет никаких причин для беспокойства, — обернулся к ней полковник де Реовиль. — Мы готовы встретить эпидемию во всеоружии, если она доберется до старушки Европы. Правительство уже принимает решительные меры. На улице Дюто склады забиты вакциной — ее хватит, чтобы пресечь на корню эту индийскую заразу.

— Верно, — поддержал Гастон Мери, — таково мнение светил медицины и ведущих специалистов Института Пастера. Что до войны, рано или поздно придется ее начать, если мы хотим получить обратно Эльзас и Лотарингию.

Мельхиор не помнил, как скатился по лестнице и выскочил на улицу Ла-Боэти. Он побрел по городу, не разбирая дороги, не обращая внимания на развороченные мостовые у строящихся зданий, на горы мусора и земли. Гортань перехватил спазм — так, что стало больно дышать. Человечек упал на скамейку и осторожно втянул носом воздух. Его словно накрыло багровым облаком — окружающий мир исчез.

Огонь мчался за беглецами по пятам, набирал скорость, и казалось — им не спастись, уже вспыхнули деревянные двери… Потом одна женщина, жившая по соседству, рассказывала, как из горящего здания, из дыма и пламени, вывалилось чудовище о двух головах, отковыляло подальше и рухнуло на мостовую кучей тряпья. Оно, видимо, попыталось подняться — куча заворочалась, и вдруг над ней во весь рост выпрямилась девочка, ошалело заозиралась. Женщина, конечно, решила, что это ей примерещилось от ужаса и волнения — ведь ни девочку, ни чудовище потом так и не нашли…

Автомобильный клаксон вернул Мельхиора к действительности. В том, что на дворе сейчас апрельский день 1897 года, человечка окончательно убедила острая боль в желудке. Еще выяснилось, что он вымок до нитки — по городу успел пройти ливень, сделав мостовые нарядными, фиолетово-синими. Бледное солнце освещало строительный забор, за которым смутно вырисовывалась громадина Дворца промышленности, предназначенного к слому. На его месте скоро вырастут два монументальных сооружения — Париж уже начал прихорашиваться, готовясь к Всемирной выставке 1900 года. И о вступающей в свои права весне город тоже не забывал — на империалах кативших мимо омнибусов пассажиры щеголяли в соломенных шляпах, а по Елисейским полям разъезжали экипажи с опущенным верхом.

«О Всемогущий, я так одинок! Отвержен всеми и проклят! Но я готов бросить вызов самому Вельзевулу, лишь бы перевернуть свою жалкую жизнь!»

Путешествие на фиакре всегда было для Мельхиора приключением, и настроение его снова изменилось: он весело окликнул кучера. Тот покривился при виде коротышки, но все же взял его на борт.

Прижимаясь лбом к окну фиакра, маленький человек вскоре забыл о тревогах, которые пророчества ясновидящей всколыхнули в нем. Фиакр покачивался на рессорах, приятно убаюкивая, — ни печалей, ни угрызений совести не осталось, лишь удовольствие от поездки по городу.

— Ты мое спасение, мое искупленье, — прошептал Мельхиор. — И пусть ты не догадываешься о моем существовании, но то, что я видел и слышал сегодня, — знамение свыше, и я буду по-прежнему хранить тебя, заботиться о тебе тайком. Ты не узнаешь об этом, но в моей душе снова воцарится покой…

На пересечении набережной Малакэ с улицей Сен-Пер драл глотку бродячий торговец:

— Покупайте план Парижа и Версаля! Всего за один франк! Месье, карту Парижа не желаете?

Жозеф перешел на противоположный тротуар, чтобы не попасться на глаза матушке и мадам Баллю, которые сплетничали у дома 18-бис. Эфросинья двумя руками держала корзинку с овощами. Бывшая зеленщица так и не избавилась от нежной привязанности к луку-порею, артишокам и морковке, а ее сын с утра до вечера готов был питаться только жареной картошкой. «Опять шпинат! — с ужасом подумал он. — У меня так когда-нибудь заворот кишок случится!» Но как можно злиться на родную мать, которая изо всех сил старается обеспечить семье здоровое питание? А ей трудно приходится: Айрис — вегетарианка, мясо на дух не переносит, а он, Жозеф, терпеть не может рыбу…

Эфросинья попрощалась с консьержкой и направилась в сторону улицы Иакова. Мишлин Баллю, опорожнив помойное ведро в канаву, скрылась в подъезде дома 18-бис. Путь был свободен. Жозеф без опаски пересек улицу, но тут-то его и ждала коварная западня: перед ним как из-под земли вырос пышноусый гражданин с гладко выбритым подбородком, одетый в брючную пару из полосатой саржи.

— Месье Пиньо! Рад вас видеть. Зная вашу страсть к загадкам, я хотел бы с вами посоветоваться. Почему, скажите на милость, чем меньше предметов выставлено в витрине, тем дороже они стоят? Вот, к примеру, парфюмер на бульваре Сен-Жермен предлагает четыре флакона духов — не пять, не шесть, а четыре, заметьте! — по весьма экстравагантной цене, тогда как…

— С чего это тебе духи понадобились, Альфонс? Новой потаскушкой обзавелся, что ли? — Мишлин Баллю, подбоченившись, смерила кузена недобрым взглядом с порога дома.

Альфонс Баллю заговорщицки подмигнул Жозефу и возвел очи горé.

— Я к тебе обращаюсь, Альфонс! Что ты там гримасничаешь? Позволю себе напомнить: я тебя приютила, для того чтоб ты здоровье поправил после армии и стал мне всяческой поддержкой и опорой, а не для того чтоб ты за юбками бегал по всему городу спозаранку!

— Да я в Военное ведомство ходил старых соратников навестить, — пожал плечами Альфонс.

— И как, не упарился, навещаючи-то? — прищурилась Мишлин.

— Ничего, сейчас отдохну и буду в порядке, — невозмутимо отозвался ее кузен. — Ах, армия! Лучшее время моей жизни! — С этими словами он уселся на свое привычное место возле арки, ведущей во двор, сунул в зубы сигару и развернул свежую газету.

— Нет, вы видали? — разбушевалась мадам Баллю. — Черная неблагодарность! Взгляните на этого лоботряса! И компашка у него такая же — одни бездельники и голодранцы! Ему еще повезло, что он мой единственный родственник и я его из дома не выгнала! А вы, месье Пиньо, не обижайте свою мамочку — хоть у нее и премерзкий характер, она ради вас в лепешку готова расшибиться…

Жозеф с трудом подавил зевок.

— Это что же?! — возопила консьержка. — Вам скучно слушать, что я говорю? В сон клонит? Люди добрые, еще один неблагодарный! — Она развернулась и удалилась в дом, оскорбленно хлопнув за собой дверью.

— О как! — хмыкнул Альфонс. — До чего ж бабы любят читать нотации!

— Однако же кузина о вас заботится, — заметил Жозеф.

— Это да, и стряпуха она отменная. Кстати, ваш новый роман-фельетон великолепен! Я не пропустил ни одной публикации. И у меня есть предложение: возьмите за основу очередного сюжета дело в Бют-о-Кай — это будет грандиозно! — Альфонс протянул Жозефу газету. — Вот, почитайте про него. Только с возвратом! Иначе кузина Мимина меня со свету сживет.

Кэндзи сидел в книжной лавке за столом и просматривал каталог издательских новинок.

— У вас глаза, как у белого кролика, — констатировал он, взглянув на зятя поверх очков. — Плохо спали?

— И чего всем не дает покоя мой сон? — проворчал себе под нос Жозеф, направляясь к подсобке. Пока он пристраивал на вешалке редингот и котелок, зазвенел колокольчик на двери, и молодой человек узнал визгливый голос Матильды де Флавиньоль:

— Месье Мори, в каком страшном мире мы живем! Бедняжка Рафаэлла де Гувелин упала в обморок из-за этого северного Христофора Колубма — норвежского путешественника Нансена, которого с такой помпой принимали в Географическом обществе.

— Что же, ее так впечатлили заполярные подвиги месье Нансена? — прозвучал серьезный мужской голос.

— Ах, месье Легри, как я рада вас видеть! — Матильда де Флавиньоль вцепилась в только что вошедшего Виктора, лишив его возможности откатить велосипед в подсобку. — Представьте себе, месье Нансен застрял на своей шхуне «Фрам» во льдах, припасы быстро закончились — и что же сделал этот ужасный норвежец? Он разрешил команде съесть всех собак, которых взяли с собой в экспедицию!

— Мадам, как сказал Гёте, «человеку свойственны любые мерзости», — бесстрастно отозвался Кэндзи. — Вы пришли к нам за книгой?

— У вас есть «Неотразимое очарование» Даниэля Лесюэра в издании Лемера?

— Жозеф справится по нашему каталогу. Жозеф!

— Ну уж нет! Это выше моих сил! — пробормотал молодой человек, притаившись за кучей картонных коробок. Он уселся поудобнее, потер о рукав яблоко, откусил добрую половину и принялся просматривать любимую рубрику всякой всячины в газете.

С помощью рентгеновских лучей и индукционной катушки Румкорфа мошенники на спиритических сеансах морочат голову доверчивой публике, пугая ее внезапным появлением скелетов.

— Доверчивой публике стоило бы прогуляться по Катакомбам, — шепотом прокомментировал Жозеф.

Любители прогулок в Венсенском лесу расстроены внезапной смертью уток-мандаринок на озере…

— Похоже, репортерам совсем делать нечего — скоро они будут рассказывать нам о каждой бродячей собаке, издохшей под колесами фиакра… А вот это уже интересно.

ЭКСТРЕННАЯ НОВОСТЬ

Сегодня ночью канализационным рабочим обнаружен труп. Месье Мишель Потье шел по бульвару Распай к улице Буассонад и у ограды Монпарнасского кладбища увидел неподвижно лежащего на тротуаре человека. Личность покойного пока не установлена…

— Черт побери! Труп в двух шагах от входа в Катакомбы! Это надо вырезать… А где ножницы и клей? Вот невезение, они у меня на конторке, а тетенька и не думает избавить нас от своего присутствия!

— …Да-да, месье Легри, уверяю вас! Ваша супруга невероятно талантлива, ее портрет Рафаэллы де Гувелин — просто чудо расчудесное, и мне…

Жозеф решился на отчаянные действия — ему не терпелось поговорить с Виктором и пополнить коллекцию статеек о необычных событиях, которые служили ему подспорьем в писательском труде. Выскочив из укрытия, он метнулся к конторке, но с маху налетел на педаль велосипеда и, ругаясь почем зря, заскакал на правой ноге, схватившись за лодыжку левой под насмешливым взглядом Кэндзи.

— Черт, теперь синяк будет! — прошипел сквозь зубы Жозеф. — Смешно вам? Конечно, стульев тут понаставили — не развернешься. Я в подвал — надо сделать компресс, пока нога не распухла.

Виктор отвернулся, едва взглянув на зятя, но Жозеф успел прочитать в его глазах обещание поскорее освободиться.

Внизу, миновав склад, загроможденный книгами, молодой человек доковылял до бывшей фотолаборатории, отданной Виктором ему в безраздельное владение. Подождав, пока боль утихнет, и обработав уже наливавшийся кровью синяк, он аккуратно наклеил в блокнот со всякой всячиной три вырезки из «Пасс-парту». Что ж, придется вернуть мадам Баллю искромсанную газету… Жозеф подчеркнул красным карандашом имя Мишеля Потье, канализационного рабочего, и в порыве вдохновения набросал сюжет нового романа-фельетона, в котором фигурировали рентгеновские лучи, подземелья Парижа, горы костей и сумасшедший ученый, которого не менее сумасшедший колдун превратил в утку-мандаринку.

— Назову это «Люди подземелий» или «Демоническая утка»!

— Надеюсь, я не вспугнул вашу музу? — Виктор, бледный и осунувшийся, опустился на табурет. — Гувелинша меня оглушила на левое ухо. А как ваша лодыжка?

— Если начнется гангрена, придется ее ампутировать, — вдумчиво сказал Жозеф.

— Эй, вы двое внизу! Мне нужно отлучиться по делу! — прогремел сверху голос Кэндзи. — Извольте кто-нибудь присмотреть за лавкой!

Виктор и Жозеф, повздыхав, поплелись в торговый зал.

— И почему он все время где-то шастает? Дело у него, видите ли, — проворчал Жозеф в адрес тестя. — Кстати, спасибо, что вчера бросили меня одного в Катакомбах. Я, конечно, готов безропотно обеспечивать вам алиби всякий раз, как вы решите поиграть в поборника справедливости, но в данном случае я имею право хотя бы узнать результаты вашей беседы с княгиней Максимовой. Что у нее стряслось?

— Я только что пришел, Жозеф, дайте мне отдышаться!.. Ладно, помните того длинноволосого денди, который сопровождал Эдокси, когда она заявилась к нам в лавку? Вы в тот день как раз прикупили для нас бесценные «этцели» у герцога де Фриуля.

— Вы о кларнетисте? — проглотил насмешку молодой человек.

— Да. Он утонул.

— Стало быть, хитрая бестия заманила вас в Катакомбы для того, чтобы сообщить эту радостную новость? Или она все-таки снова пыталась вас соблазнить?

— Кларнетист был любовником ее подруги Ольги Вологды, прима-балерины Опера, — не отреагировал на подковырку Виктор. — И у Эдокси есть подозрение, что кто-то пытался мадемуазель Вологду отравить. Должен признать, эта история показалась мне несколько замысловатой…

— Порой реальность превосходит любой вымысел. Каким образом ее хотели отравить?

— Ольга Вологда отведала угощения, присланного ей анонимным поклонником. Подарок оказался пряничной свинкой с ее именем, а на карточке было написано: «Съешь меня…» и еще что-то.

— Пряничная свинка! — воскликнул Жозеф. — Вчера вечером, после того как вы малодушно сбежали, я познакомился с одним музыкантом, который, правда, больше походил на гладиатора, чем на виртуоза смычка. Так вот, коротышка, провожавший нас в крипту, вручил ему сверток. Угадайте, что в нем было?

— От мертвого осла уши? — предположил Виктор.

— Нет, пряничная свинка! И у нее на боку глазурью было выведено имя. Я его запомнил, потому что папенька, когда пытался меня накормить в детстве, всякий раз читал мне «Сетования» Жоашена дю Белле:[49]

Франция, матерь искусств, оружия и законов,

Вскормлен я был в свое время твоим молоком…

— Жозеф, вы бредите?

— Скрипача звали Жоашен — как дю Белле! И ему тоже прислали карточку вместе со свинкой. Я успел прочитать: «Маэстро, съешьте меня…» Дальше не помню. Вот только попробуйте сказать, что между ним и вашей балериной нет ничего общего… О, у нас посетитель!

На пороге книжной лавки «Эльзевир» возник господин в помятом костюме и фетровой шляпе а-ля Виктор Гюго. По роскошным галльским усам Виктор тотчас узнал комиссара Рауля Перо — доброго гения бродячих псов и беспризорных черепах.

— Месье Легри, месье Пиньо, ваш покорный слуга! Не смог отказать себе в удовольствии заглянуть к вам, проходя мимо. Ох, сколько книг, сколько книг! А запах — кожа и бумага, какое чудо!

— Давненько мы вас не видели, комиссар! — искренне улыбнулся Виктор.

— Меня снова перевели в другой участок. Надо сказать, эти постоянные переезды мне весьма тяжело даются. Надеюсь, на сей раз я надолго обосновался под сенью Бельфорского льва.

— Моя супруга читала мне ваши стихи, опубликованные в «Жиль Блаз». Браво! Они превосходны!

— Вы слишком добры ко мне, месье Легри. Услышать такое от знатока поэзии необычайно лестно. А нет ли у вас…

— Сочинений Жюля Лафорга? Увы, в данный момент нет.

— Что ж, я готов удовольствоваться сборниками других символистов. К слову, вы не были на спектакле «Король Убю»? Премьера состоялась в минувшем сезоне в театре «Эвр». Общество шокировано этим вызывающим фарсом Альфреда Жарри, но символистская молодежь встретила его восторженно, я и сам хохотал как сумасшедший!

— Кажется, я видел томики Эфраима Микаэля и Рене Гиля, когда составлял опись, — вспомнил Жозеф. — Непременно найду их и доставлю вам, месье Перо.

— Очень любезно с вашей стороны, месье Пиньо. Знаете ли вы, что мои подчиненные не пропускают ни одного из ваших романов-фельетонов? Я и сам порой с наслаждением вас почитываю, если выдается свободная минутка.

— Много работы?

— В основном текучка, однако случаются и весьма драматические события. Сегодня ночью мы, к примеру, подобрали труп скрипача у Монпарнасского кладбища. Я уже провел кое-какое расследование и пришел к выводу, что он возвращался с концерта в Катакомбах, но что-то помешало ему добраться до дома.

Виктор, покосившись на Жозефа, спросил:

— Полагаете, это было убийство?

— О-ля-ля, вижу прежнего месье Легри! — хитро заулыбался Рауль Перо. — Пока неизвестно, тело в морге, на вскрытии. Но у господина скрипача рваная рана на виске, и от него попахивало спиртным — полагаю, он мог упасть и размозжить себе череп о мостовую.

— А почему вы думаете, что он побывал в Катакомбах? И откуда известно, что он скрипач? — поинтересовался Жозеф. — Что вас навело на след?

— Дело в том, что в канаве рядом с телом была найдена неопровержимая улика: скрипичный футляр, а в нем… скрипка! Нет-нет, господа, больше ничего сказать вам не могу. Но знайте, что я направляюсь в Префектуру, откуда немедленно свяжусь с организаторами концерта в Катакомбах на предмет проведения опознания… Месье Пиньо, ваша матушка делает вам таинственные знаки.

Жозеф обернулся. Стоя на тротуаре у витрины, Эфросинья в шляпке набекрень и сбившемся шиньоне энергично грозила сыну пальцем. Он тотчас выскочил из лавки.

— Ой, что будет!.. — шепнул Виктор комиссару, предвкушая громы и молнии, которые наверняка будет слышно в торговом зале.

Мадам Пиньо всецело оправдала его ожидания.

— Иисус-Мария-Иосиф! Ах ты поросенок! И ты еще смеешь считать себя взрослым мужчиной?! Завел, видишь ли, семью, ребенка, второго заделал, а сам неизвестно где ночами шляется, когда его дочурка кашляет так, что стены трясутся!

— Матушка, потише, нас ведь услышат…

— Очень надеюсь, что нас услышат! — пуще прежнего взревела Эфросинья. — Пусть слышат и слушают! Пусть все знают, какой ты негодный отец! Где ты пропадал вчера вечером? Будь твой бедный папочка жив, он бы тебе ремня всыпал!

— Моя внучка больна? — раздался голос незаметно подошедшего по улице Кэндзи.

Мать с сыном резко обернулись.

— О, ничего страшного, месье Мори, — поспешно заверила Эфросинья. — Всего лишь ангина, доктор Рейно осмотрел малышку. Я просто объясняла Жозефу… Так, что я здесь делаю? Мне срочно нужно в аптеку!

Японец некоторое время смотрел в спину улепетывающей Эфросинье, затем, не сказав зятю ни слова, последовал за ним в лавку и поднялся по винтовой лестнице к себе в апартаменты.

— Месье Легри, эта восхитительная комедийная сценка заставила меня вспомнить извечный вопрос Верлена: «Такая ли уж важная и серьезная штука жизнь?» Буду почаще к вам наведываться! — С этими словами Рауль Перо раскланялся с Виктором и, выходя из лавки, кивнул Жозефу: — Не забудьте о моих книгах, месье Пиньо. Вы знаете, где меня найти — под сенью Бельфорского льва!

Виктор беспокойно побарабанил пальцами по голове гипсового Мольера на каминном колпаке.

— Ну вот, я был прав — моего скрипача отравили! — удовлетворенно заявил Жозеф.

— Боюсь, как бы комиссар Перо не пронюхал, что мы были в Катакомбах…

— Нервы у вас ни к черту! Впадаете в черную меланхолию, едва запахнет жареным. Взбодритесь же — весна на дворе, жизнь прекрасна!.. А я ведь сразу почуял: труп у Монпарнасского кладбища неспроста оказался! Глядите, что я вырезал из «Пасспарту» еще до того, как комиссар Перо рассказал про скрипача!

Виктор пробежал взглядом заметку и пожал плечами:

— С чего вы взяли, что это именно тот скрипач? К тому же месье Перо прав: наверняка он сам упал, потому что был пьян, и разбил голову.

— Это еще надо выяснить. И я готов побиться об заклад, что речь идет о Жоашене. Так что будем делать?

— Ничего. Забудем об этом.

— Ушам своим не верю!

— Я обещал Таша никогда больше не затевать расследований. Это слишком опасное развлечение… А вы между прочим то же самое пообещали Айрис. Кроме того, я намерен посвятить все свое свободное время фоторепортажу о ярмарочных праздниках.

— Браво! С такой темой вам прямая дорога на выставку в престижную фотогалерею!

— Не надо иронизировать. Мне наплевать на славу и награды. Я хочу запечатлеть поэзию улиц — ни больше и не меньше. Пусть публика недоумевает и возмущается, оттого что ей показывают сцены из обычной современной жизни, пусть меня не воспринимают как художника — я хочу сохранить на фотографиях явления, которые уходят в прошлое.

— Стало быть, от расследования вы отказываетесь? — покачал головой Жозеф. — Но к чему это вас обязывает? Ладно, предлагаю вот что: я уступаю вам честь первооткрывателя — вам всего-то и нужно еще разок побеседовать с вашей соблазнительницей Эдокси Максимовой, а дальше я буду действовать один, так уж и быть. Согласны?

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Понедельник, 5 апреля

Каждое утро восстанавливать поблекшую в странствованиях по царству сна красоту — занятие утомительное. Необходимо вернуть совершенство коже, укротить непослушные волосы, извести синеву под глазами, возродить румянец на скулах, а затем облачиться в замысловатый наряд — истинный рыцарский доспех, состоящий из корсета, юбок, платья, шляпки и ботов. И не забыть духи, перчатки и веер!

Эдокси Максимова поднялась на рассвете, чтобы своими руками подвергнуть себя череде истязаний, которые в исполнении палача наверняка вызвали бы у нее живейший протест. Приспособлениям из китового уса, увеличивающим округлости фигуры, она предпочитала те, что их скрывают, и затягивала тело в тугую броню, превращаясь в андрогина — своеобразный способ скрывать возраст. Этим и многими другими ухищрениями она собиралась добиться раскаяния от Кэндзи Мори, чья нынешняя холодность шла вразрез с прежними проявлениями пылкой страсти. Он снова должен быть у ее ног. Эдокси была невыносима мысль о том, что в бесчисленном стаде зачарованных самцов, немеющих от восхищения в ее обществе, завелся один равнодушный к ее прелестям. Но главная причина тревог, хотя Эдокси отказывалась признаться в этом самой себе, заключалась в том, что невозмутимый японец, посмевший ее отвергнуть, отныне прочно занял место в ее сердце. Скорее! Протелефонировать ему, а потом со всех ног бежать на улицу Сен-Пер, пока надвигающийся ливень не уничтожил результаты самоотверженного труда, занявшего все утро!

А Кэндзи и не подозревал, какие усилия предпринимаются ради него. Он стоял в тапочках и кальсонах посреди собственной спальни и совершал магические пассы над прямоугольным аппаратом из полированного дерева, пытаясь завести его ключом. Вчера было воскресенье, весь вечер и всю ночь они с Джиной посвятили любовным утехам, и, проснувшись, Кэндзи решил, что утренний туалет его подруги должен проходить под музыку. Из коробки с четырьмя цилиндрами он извлек один наугад, приладил его к грамофону, и когда механизм был запущен, из металлического раструба полился голос примадонны, исполняющей арию из оперы-буффа Cosi fan tutte,[50] — Моцарт, вероятно никак не ожидавший такого применения своим талантам, начал задавать ритм движениям Джины, облачающейся в кремовое кружевное белье.

Волшебство модуляций оперной дивы вдруг нарушил резкий телефонный звонок из прихожей, и Кэндзи бросился туда. Разговор занял всего несколько секунд — японец вернулся в спальню, что-то бормоча сквозь зубы, поспешно натянул брюки, рубашку, накинул сюртук и обулся в штиблеты.

— Клиент звонил? — поинтересовалась Джина.

— Да, что за беспардонность! Я был с ним воплощенная любезность, но придется дать понять этому шельмецу, что нельзя беспокоить меня безнаказанно в столь ранний час. Садитесь завтракать без меня, друг мой, я к вам присоединюсь.

Выйдя на площадку винтовой лестницы, он плотно закрыл за собой дверь бывшей квартиры Виктора.

Эдокси вбежала в книжную лавку, оставив за спиной проливной дождь хлестать вдоль и поперек мостовую.

— Прости, что разбудила тебя звонком, мой микадо, — я боялась застать тебя врасплох, поэтому сочла уместным сначала протелефонировать.

— Я не один, — прошептал Кэндзи.

Посетительница уставилась в потолок и некоторое время прислушивалась к легким шагам на втором этаже, свидетельствовавшим о присутствии женщины. Хозяин заведения, заложив руки за спину, нервно крутил большими пальцами. Вид у него был еще тот — лицо помятое, веки припухли, отчего глаза казались тонкими щелочками, галстук-«бабочка» перекосился. Думал японец об одном: только бы Джина не выглянула в торговый зал — ее столкновения с его бывшей любовницей он не вынесет! К тому же желудок восстал против внезапного вторжения Эдокси, лишившего его скромного утреннего пропитания — чашечки зеленого чая и бисквита без масла.

— Что привело вас сюда в такую рань?

— Хотела сообщить вам о том, что я уезжаю. Повезу бедную Ольгу, мою подругу, на Ривьеру — ей совершенно необходим хороший отдых. Врач прописал ей полный покой. У нее до сих пор случаются приступы тошноты, а какая рвота была в тот день…

— Умоляю, избавьте меня от медицинских подробностей, — поморщился Кэндзи. — С ней стряслось что-то серьезное? Инфлюэнца? — добавил он с показным участием.

— Как, месье Легри вам не рассказывал? Странно, мы ведь виделись с ним на концерте в Катакомбах в пятницу вечером. Он пришел туда с месье Пиньо… Здоровье Ольги идет на поправку, но чтобы полностью окрепнуть, ей понадобится время, потому мы и отправляемся в Ниццу… Ах, если бы ты знал, как мне тяжело уезжать так далеко! Я уже заранее по тебе скучаю, мой микадо!

— Когда вы уезжаете? — холодно спросил Кэндзи, все больше нервничая при мысли о том, что их может застать Джина.

— Поезд в одиннадцать. Это будет печальное отбытие — мы одни-одинешеньки, никто не помашет платочком вслед… Я обречена чувствовать себя изгнанницей — сначала Россия, теперь вот юг Франции…

— Ну, на сей раз вас ждет изгнание в рай, моя дорогая. К тому же я убежден, что вы недооцениваете рвение своих воздыхателей — перрон будет заполнен толпой прекрасных мужчин, готовых броситься на рельсы, лишь бы вас удержать.

— Смейтесь, злодей! — Эдокси поправила шляпку, усеянную блестками и расшитую золотой нитью, запахнула накидку из серебристо-голубой шерсти, не скрывшую, впрочем, глубокого декольте платья из тафты, и направилась к выходу.

А Кэндзи все с тем же невозмутимым видом почти вытолкнул ее из лавки.

Когда он поднялся на второй этаж, Мелия Беллак, сидя на кухне, переписывала перечень покупок, составленный Джиной.

— Рокфор и масло! Право слово, моя матушка назвала бы это сущей ересью! Вы уверены, что стоит смешивать коровье молоко с овечьим? — сурово осведомилась она, завидев хозяина.

— Утро, конечно, вечера мудренее, но моя способность соображать возвращается не раньше десяти часов, — пробормотал Кэндзи, довольный тем, что не застал Джину — она уже ушла через подъезд дома 18-бис на улицу Дюн, где ее ждали ученики класса акварели. Но кое-что его не на шутку разозлило: «Мои совладельцы — коварные плуты! Это же надо — втихаря в Катакомбы полезли, а герцога де Фриуля взяли в сообщники, он им алиби обеспечил! Вот паршивцы!»

Японец со всем тщанием привел себя в порядок, потратив немало времени на то, чтобы добиться идеального наклона крахмального воротничка, и снова спустился в торговый зал открыть лавку — Жозеф в этот день должен был явиться только к полудню.

Первым посетителем оказался гражданин, которого из-за вечной ухмылки в «Эльзевире» прозвали за глаза Человек-который-смеется.

— Месье Мори, не надумали продать мне за полцены ваше «Путешествие юного Анахарсиса»[51] без карт? Все равно у вас его больше никто не купит! — еще шире осклабился Человек-который-смеется, хотя, казалось бы, дальше некуда. — Так что? «Юный Анахарсис» дорог вашему сердцу или все же уступите его мне?

Кэндзи мысленно представил себя на одиноком тихоокенском атолле, где никакому разумному книгочею не придет в голову затеять торг. Где вообще нет никаких книгочеев…

Дафнэ придумала игру: колыбель для будущего братика или сестрички была превращена в берлогу, где живет медведь, и как только он собирался высунуть оттуда нос, девочка обстреливала его игрушками. Наполненная метательными снарядами, колыбель походила на пещеру Али-Бабы — ни один косолапый оттуда не вылезет! Победа! Дафнэ знала, что игра продлится недолго: скоро берлогу займет некое крошечное существо. Ей об этом все время говорили взрослые, делая круглые глаза — мол, ты же не будешь швыряться игрушками в малыша? И Дафнэ мысленно дивилась их глупости: неужели взрослые думают, что она не знает, какое хрупкое существо — младенчик? К тому же когда этот младенчик появится, сражаться будет уже не с кем — бурый мишка, устрашенный его воплями, спрячется под кровать, где давно обитает семейство гризли.

Эфросинья хлопотала на кухне, пытаясь приготовить бланкетт[52] без мяса — она уже умудрилась заменить говядину треской и теперь корпела над соусом. Айрис тем временем нежилась в постели, покусывая кончик карандаша. Мысль связать двадцать третью шерстяную распашонку ее не вдохновила, и, уютно откинувшись на гору подушек, она созерцала чистую страницу тетради. Но муза витала где-то далеко — новая сказка никак не сочинялась, пришлось отложить тетрадку. Возможно, музу вспугнул малыш, который с самого рассвета беспокойно толкается в животе? В тишине громко тикали ходики, на кухне гремели кастрюли. Взгляд Айрис упал на карманные часы, оставленные Жозефом на тумбочке, и вдруг в ее воображении закачался целый лес маятников, населенный забавными персонажами с длинными руками и лицами-циферблатами. Все были круглоглазы, шевелили усами-стрелками и немедленно расшумелись, осыпая ее советами:

«Нельзя терять ни минуты! Время — деньги!»

«Пора, пора вставать, лежебока, ну-ка быстро умываться-одеваться!»

«В твои годы мы вскакивали на заре и работали как заведенные!»

Айрис схватила тетрадку, и слова, теснясь и мешая друг другу, словно из ниоткуда стали появляться на чистых листах. Она даже не заметила, как вернулся муж и нежно поцеловал ее в лоб.

— Какой я рассеянный — часы забыл! Дафнэ просится поиграть в нашу спальню, а матушка ушла к Таша.

— Угум-м-м… — отозвалась Айрис, не поднимая головы.

Жозеф бесшумно вышел из комнаты. Ему не терпелось заняться расследованием — он собирался наведаться в морг и справиться там о покойнике, найденном у Монпарнасского кладбища. И наведался бы, но неистовая матушка нарушила все планы — теперь ему вместо этого предстояло вызвать водопроводчика, сходить за хлебом и поиграть с Дафнэ.

Остановившись у окна в гостиной, молодой человек облокотился на подоконник, печально уставился на липу во дворе, терзаемую ветром, и почувствовал сродство с бедным деревом. Ведь и он отдан во власть стихиям — трем женщинам, которые веревки из него вьют.

«Что за жизнь — расписание навязывают, детей подкидывают! Ну да пусть их, уж завтра-то я точно загляну в морг, и если окажется, что тамошний покойничек — тот самый скрипач с пряничной свинкой, расследованию быть! И дельце обещает стать интересным…»

Мельхиор Шалюмо не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться маленькими танцовщицами, повторяющими урок под суровым взором наставницы, вечно готовой придраться к чему угодно — то подъем не тянем, то спину не держим.

— Мадемуазель Жермена, ну-ка соберитесь!

Мельхиор смотрел и умилялся. До чего же тоненькие, хорошенькие, трогательные девчушки! У всех волосы растрепаны, глазки припухли со сна, но от этого будущие балерины еще восхитительнее. Некоторые были в вязаных гетрах, иные в шерстяных платочках — зал не отапливался, девочки мерзли. А при виде Жермены в штопаных-перештопаных чулочках, тарлатановой юбочке и стоптанных балетках у него защемило сердце, как в прежние времена.

«Драгоценный Всемогущий, клянусь: никогда-никогда не уступал я своей чудовищной склонности, не давал себе волю, честное слово, даже в тот проклятый вечер, когда вспыхнул пожар. Признаю: я тогда под лживым предлогом задержал малышку после репетиции, но разве же не спас я ей жизнь? А Жерменой я только любуюсь издали — это же не преступление. Ведь кто ж, как не Ты, сотворил эти прекрасные создания? А соблазн-то кто придумал? Ты, Ты за него в ответе».

Тут оповеститель был замечен и изгнан прочь гневными жестами. Прежде чем броситься со всех ног в коридор, он успел показать язык маленьким чертовкам, не сумевшим оценить его внимание. Краем глаза Мельхиор заметил мальчишек в трико — они делали упражнения на растяжку подколенных сухожилий на полу, слегка смоченном водой из лейки, чтобы ноги не скользили. Ничего интересного. Мельхиор продолжил путь вверх по лестнице.

«Человеку, как и обществу, нужно время от времени выпускать пар, а то взорвется», — подумал он. Досада от того, что девчонки его прогнали, уже забылась. Он со злорадным удовольствием принялся докучать портным и швеям, корпевшим над вестготскими доспехами, ущипнул за ляжку помощницу костюмерши и вывел из себя двух реквизиторов, чистивших вальтрап для деревянного коня.

Натешившись вдоволь, Мельхиор уединился в своем жилище. Прежде всего, как обычно, там ему попались на глаза два неумелых портрета, нарисованные им же самим в детстве. На первом был запечатлен дедушка по материнской линии, Матьё, который заботился о Мельхиоре после смерти его родителей и подвизался в разных цирках с труппой лилипутов. На втором красовался Бедокур — черный пес, умевший ходить на задних лапах, преданное создание, чья бескорыстная любовь служила маленькому человеку утешением целых тринадцать лет.

Мельхиор зажег две свечи и преклонил колени.

— Миленький Всемогущий, благодарю Тебя за то, что присмотрел, как бы меня кто не застал в морге!

Сегодня он, воспользовавшись ротозейством охранников морга, обшарил карманы одежды, сваленной в кучу рядом с трупом, и нашел вещицу, достойную пополнить его коллекцию. Сейчас, в своей каморке, маленький человек поднял крышку ларца «Саламбо», нежно погладил лежащие там клапан от кларнета, который теперь уже никому не понадобится, и кружевную митенку, а затем аккуратно пристроил рядом с этими двумя реликвиями батистовый платок с инициалами «Ж.Б.».

— Чутье мне подсказывает, что в ближайшее время у вас появится еще один сосед, мои сокровища. Я назову его… Номером Четвертым! И чем длиннее будет список, тем пуще мое веселье — даром я, что ли, Веселый Чик-Чирик? Раз и два, пляшет Смерть! А теперь за дело, надобно неустанно учиться и самосовершенствоваться!

С этими словами, выхватив из-под соломенного тюфяка два учебника под названием «Немецкий без труда», Мельхиор растянулся на постели и погрузился в чтение.

Совесть Виктора, который покинул семейное гнездышко ни свет ни заря, возмущалась не так уж и громко, чтобы заглушить гремевшие в его душе фанфары ликования. Велосипед «Альцион» набирал скорость, а наездник пьянел от свежего ветра на сонных улочках, где навстречу попадались лишь метельщики, бродившие у перекрестков. Медленно бледнел желтоватый свет фонарей. На улице Бланш Виктор остановился понаблюдать за потасовкой в дверях кафе — завсегдатаи скопом ломились туда промочить горло с утра пораньше. Суматоха и разноголосица напомнили ему о карнавале, бушевавшем в городе месяц назад. Он тогда с удовольствием фотографировал бесчисленные карнавальные колесницы, на которых разъезжали консьержки и квартиросъемщики, члены Лиги медвежьих шапок Наполеоновской гвардии, отмечавшие столетие цилиндра, а на одной в чреве огромного кита из папье-маше дремал Иона подле двух прелестных прачек — это была композиция Общества рентгеновских лучей.

Тогда же, на карнавале, Виктор повстречал Жоржа Мельеса[53] и получил приглашение посетить его «экспозиционную мастерскую», построенную зимой в саду загородного дома в Монтрёе. Виктора весьма впечатлил застекленный ангар площадью семьдесят восемь квадратных метров. Удивительно, что открытие этой студии не привлекло ни малейшего внимания прессы — ни единого репортера не было на дефиле актеров среди полотен в технике гризайли. Мельес намеревался снимать не только фантастические или комические постановочные сценки, но и злободневные сюжеты. К примеру, в его планах было воссоздать на экране недавно начавшуюся греко-турецкую войну. Виктор провел бы в резиденции Мильеса побольше времени, но у него было право на экслюзивный фоторепортаж о Бычьем кортеже[54] на площади Согласия, и он покинул тогда окрестности Монтрёя с твердым намерением рано или поздно поучаствовать в синематографической авантюре.

Сейчас Виктор миновал здание редакции «Пти журналь» и остановился у сквера Монтолон. На обрамленных бордюрами лужайках жались друг к другу нарциссы. Няньки выгуливали малышню под голыми еще деревьями. Он огляделся. Ну и как тут вычислить дом, в котором живет Ольга Вологда? Можно было, конечно, расспросить консьержек — порой это приносит щедрые плоды, но требует беспредельного терпения, а Виктора утомила езда на велосипеде. «Стареешь, приятель, суставы у тебя бунтуют, мозг объявляет забастовки, а ты, дурень, все в сыщиков играешь!»

Помощь подоспела неожиданно — и все благодаря экипировке велосипедиста, подаренной ему Кэндзи на Новый год. К Виктору подошел пожилой господин в пальто из шотландки:

— Прошу прощения, юноша, не соблаговолите ли вы дать мне адрес вашего портного? У меня племянник — заядлый велосипедист, он будет счастлив обзавестись таким же костюмом.

Польщенный обращением «юноша» Виктор немедленно сообщил, что двубортный пиджак с долгими рядами пуговиц и короткие панталоны, зауженные на лодыжках, равно как и кожаные туфли, были приобретены в бутике «American Fashion» на бульваре Капуцинок. И не преминул воспользоваться случаем.

— К слову, месье, если вы здешний, не знаете ли, часом, прославленную русскую балерину Ольгу Вологду? Память меня подводит — все время забываю номер ее дома.

— Вам повезло: прекрасно ее знаю. Мадемуазель квартирует у месье Розеля двумя этажами выше моих апартаментов. Вот уж соседи зубоскалят… а кое-кто и жалобы на них пишет. Как же, месье Розель изволит жить с двумя дамами: одна танцовщица, вторая, тоже со славянской фамилией, и вовсе особа скандальной репутации. Только представьте себе — она выступала под псевдонимом Фьяметта на сцене театра «Эдан»… полуголая!

— Постойте-ка, вы сказали — Розель? Не тот ли фотограф с площади Мадлен?

Пожилой господин подтвердил. Вид у него был игривый — похоже, он не отказался бы поглазеть на выступление Фьяметты.

На лестничной площадке перед апартаментами, указанными пожилым господином, ступить было некуда — повсюду стояли чемоданы и кофры. Ливрейный лакей, скорбный насморком, то и дело утирая вздернутый нос, по одному заносил их в прихожую.

— Месье может расположиться в гостиной, господин Розель скоро выйдет. Прилег отдохнуть — совсем вымотался в этом своем Биаррице. Благодарение богу, его тут не было, когда мадам расхворалась — уж господина Розеля не порадовали бы все эти стенания и перешептывания с врачом. Бедняжка чуть не упокоилась…

В гостиной при виде картин Виктору сразу стало неуютно — мало того что он терпеть не мог античные сюжеты, так еще и с детства испытывал безотчетный страх перед слонами. Но, едва отвернувшись от когорт Ганнибала, он уперся взглядом в Юлия Цезаря на Форуме и поспешно схватил со столика «Пти журналь». Газета оказалась открыта на статье о сорняках. Виктор захлопнул ее и принялся рассматривать цветную гравюру на первой полосе: королеву Викторию принимают в Шербуре со всеми подобающими ее положению почестями.

— День добрый. Чем могу быть полезен, месье…

К Виктору шагнул хозяин апартаментов — ироничный взгляд, чувственные губы, козлиная бородка, внушительные пропорции и роскошный халат.

Виктор слегка поклонился:

— Легри, книготорговец и фотограф — любитель, разумеется. Мне довелось присутствовать на демонстрации вашей фильмы с мадам Максимовой в главной роли. Это успех!

Амедэ Розель просиял:

— Вам понравилось? Приятно слышать такое от фотографа. Я, знаете ли, планирую и впредь снимать подобные штучки — тут вам и искусство, и развлечение. Нужно идти в ногу со временем. Однако, я вижу в вас брата по духу — ценителя женской анатомии, запечатленной так, чтобы вознести душу мужчины к поэтическим сферам. Прав ли я?

— О да! Не соблаговолите ли вы представить меня прекрасной Фьяметте, наделенной даром раздеваться со столь естественной грацией?

— Увы, друг мой, птичка упорхнула в теплые края, в синеву небесную и морскую, устремилась вперед, как камень с вершины холма, увлекая за собой Ольгу Вологду, драгоценную жемчужину из страны снегов. Где-то сейчас прелестницы, что замышляют?.. И хоть мое одиночество населено изысканными призраками, я скучаю по ним отчаянно.

— Полагаю, изысканные призраки порой обретают материальную форму в тех оазисах мирской жизни, где вы царите единовластно, — подхватил Виктор, тоже завороженный музой метафор.

— Вы мне льстите. Прошу прощения, я сейчас вернусь — переоденусь во что-нибудь приличное…

— Нет-нет, не беспокойтесь, я должен вас покинуть — у меня назначена встреча. Еще раз благодарю за чудесную фильму. Кстати, а как продвигаются ваши переговоры с тем американцем, который снимает черно-белые картины и раскрашивает каждый кадр? Э-э… запамятовал его имя…

— Мистер Коэн. Продвигаются помалу. Надеюсь, у вас нет намерения перебежать мне дорогу?

— Ни в коем случае! Я просто любопытствую.

— Что ж, до встречи, дорогой друг. Располагайте мною.

Виктор спустился на лифте, пересек вестибюль и уже подходил к дверям, когда дорогу ему заступил некий денди с темными редкими волосами и безупречным пробором. Отметив краем глаза пальто из вигоневой шерсти и замшевые перчатки, Виктор замер, невольно выдохнув:

— Какое совпадение!

Перед ним был инспектор Вальми.

— Э нет, месье Легри, в совпадения я не верю. Я, видите ли, детерминист. Открою вам секрет: при малейшем подозрении о готовящемся злодеянии, о появлении убийцы бедным инспекторам полиции вменяется в обязанность самим устраивать подобные совпадения в ущерб планам преступного мира. А инспекторы терпеть не могут, когда им чинят препятствия. Потому позвольте узнать, ваш визит в этот дом продиктован чувством долга или неуемным любопытством?

— Я всего лишь хотел побеседовать по делу с княгиней Максимовой, постоянной клиенткой моей книжной лавки. Она живет в одних апартаментах с мадемуазель Вологдой и месье Розелем.

— Насколько я понимаю, речь идет о той нимфе, чьи выступления на подмостках театра «Эдан» два года назад вызвали приступ гнева у сенатора Беранже?

— Какая проницательность, инспектор! Когда я познакомился с этой дамой в восемьдесят девятом году, она была секретарем в газете «Пасс-парту» и звалась Эдокси Аллар. Затем ее захватила страсть к канкану, под псевдонимом Фифи Ба-Рен она прославилась на сцене «Мулен-Руж» и сама сделалась героиней восторженных газетных репортажей. Замужество принесло ей дворянский титул, и теперь княгиня Максимова живет то в России, то во Франции.

— Я в курсе. Ее компатриотке, мадемуазель Ольге Вологде, следовало бы ограничить общение с такой подругой. Похоже, у княгини Максимовой гибельный дар приносить несчастье людям из близкого окружения.

— Вот как? Отчего же вы так решили?

— Некий кларнетист утонул во время свадебного гулянья, затем скрипач расстался с жизнью, напившись после концерта в Катакомбах. Оба входили в круг знакомств мадам Максимовой.

Виктору с трудом удалось скрыть охватившее его нервное возбуждение. Скрипач! Жозефа определенно не подвело чутье!

— Какой кошмар! Прямо мороз по коже. А скажите-ка, инспектор, с каких это пор криминальная полиция интересуется несчастными случаями?

— Перестаньте разыгрывать святую невинность, месье Легри. Ваша давняя дружба с мадам Максимовой тут вовсе ни при чем. Вы приходили к Ольге Вологде, которая была прекрасно знакома с обоими музыкантами и которой недавно сделалось дурно прямо на сцене Опера во время исполнения «Коппелии».

— Так вы подозреваете два убийства и одно покушение на убийство?

— Я здесь для того, чтобы получить разъяснения на сей счет у обеих дам.

— Однако голубки упорхнули из гнезда.

Инспектор Вальми резко наклонился, чтобы смахнуть пыль со своих черных лаковых туфель. Когда он выпрямился, его лицо приняло флегматичное выражение:

— Весьма досадно. Что ж… Надеюсь, карьера вашей очаровательной спутницы жизни продвигается успешно?

— Она скоро станет матерью.

— А вы, значит, отцом? Наличие потомства заставляет остепениться даже самых рьяных частных сыщиков и возвращает их в лоно семьи. Но до чего же прискорбно, что живопись потеряет столь талантливую художницу, как мадемуазель Херсон!

Виктор, мысленно призывавший себя сохранять хладнокровие, все же не выдержал.

— Мадам Легри, — поправил он инспектора сквозь зубы. — И почему же она должна бросить рисовать, а я — расследовать преступления?

— Ага! Вот вы и признались! — прищурился Вальми.

— О нет! Мои расследования связаны всего лишь с изучением низменных инстинктов рода людского.

— Тогда позвольте дать вам совет: перестаньте докучать княгине Максимовой и мадемуазель Вологде. А в кулуарах Опера даже не вздумайте появляться. Мое почтение вашей супруге и разрешите откланяться — мне нужно побеседовать с месье Розелем.

Мужчины сухо попрощались друг с другом и разошлись. Теперь Виктор Легри был уверен, что нить расследования ведет в Опера. Верная помощница Вальми — интуиция — уже почуяла преступление, хотя ни одного доказательства пока не было, и инспектор насторожился. А обнаружив интерес доморощенного сыщика к этому делу, лишь укрепился в подозрениях, и если упомянул при нем о кулуарах Опера, то неспроста. Вальми дал собаке унюхать косточку, и когда собака косточку найдет, останется только отобрать у нее добычу. Сейчас же инспектора мучил единственный вопрос: удастся ли вымыть испачканные дорожной пылью руки в квартире любовника балерины.

Соорудив на голове тюрбан из полотенца, Таша внимательно рассмотрела в зеркале свое лицо. Беременность ее ничуть не испортила. Она протерла кожу увлажняющим молочком, расчесала подсохшие волосы и убрала их под шиньон. Затем погримасничала, оценивая результат.

— Какая гадость эти веснушки! Впрочем, Виктор их обожает.

Муж, пойманный в серебристую рамку, улыбался ей с фотографии на комоде. Предмет мебели затрясся — Кошка решила почесать о него спинку.

— Ах ты попрошайка! Мурлыкай сколько хочешь, мой ответ — «Нет!», обжора, ты и так уже наелась. Кстати, а где мой питательный крем?

Книжечка, лежавшая на краю комода рядом с фотографией, не выдержала Кошкиного напора и соскользнула на пол. Таша ее подняла, задумчиво перелистала страницы. Это было анонимное произведение, вышедшее в Брюсселе в ноябре 1896 года под названием «Судебная ошибка. Правда о деле Дрейфуса». В продажу издание не поступало, но некоторые влиятельные граждане получили по экземпляру почтой. Виктору шестидесятистраничную брошюрку подарил писатель Анатоль Франс, завсегдатай книжной лавки «Эльзевир». От него же Виктор недавно узнал, что Бернар Лазар[55] пытался добиться встречи с заместителем председателя Сената Огюстом Шерер-Кестнером, чтобы убедить его в невиновности Альфреда Дрейфуса. И что Золя с Жоресом[56] отказались вступить в борьбу за правое дело.

Таша прижала ладони к животу, словно хотела защитить ребенка, — слишком яркими были воспоминания о погромах в России. Долгое время она считала, что Франция чужда расовой ненависти, а теперь боялась, что и ее дитя постигнет это бедствие. Со дня суда над капитаном Дрейфусом, состоявшегося два года назад, не утихали антисемитские речи, в прессе то и дело появлялись карикатуры на евреев. Таша поссорилась со многими приятелями-художниками, которые раньше ей казались противниками любой дискриминации.

В этот момент очень кстати появился Виктор. Вот в нем, в его любви и смелости, Таша не сомневалась.

— Ты поздно, — нахмурилась она.

Виктор нежно обнял жену:

— Ты же знаешь: у меня только одно любовное увлечение — это ты!

Они поцеловались.

— Как ты себя чувствуешь, милая?

— Чувствую себя античной древностью — мне ведь уже тридцать лет!

— Археологи дорого бы отдали, чтобы выставить в музее такой соблазнительный экспонат, — шепнул Виктор, пытаясь расстегнуть ее кофточку.

Таша с улыбкой отстранилась:

— Ты пойдешь в этом году на собрание в память о Шарле Фурье[57] на Монмартрском кладбище?

— Дядя Эмиль на смертном одре взял с меня слово, что я там буду. Не думай, что я невежда — мне прекрасно известно, что в сочинениях Фурье есть клевета и оскорбительные высказывания в адрес евреев. Но если всех авторов оценивать с этой точки зрения, нам пришлось бы выбросить большую часть книг из тех, что мы продаем в лавке.

— Так много я от тебя не требую.

— И еще мне известно, что последователи Фурье не сложили оружия, наоборот — подняли головы после приговора капитану Дрейфусу. Я стараюсь избегать общения с ними, но не могу нарушить последнюю волю дяди, он был очень добр ко мне… — Голос Виктора дрогнул, а вид у него был совсем несчастный. — Таша, неужели после семи лет совместной жизни ты думаешь, что я…

Она прижала пальцы к его губам:

— Ты дал дяде слово — я это уважаю. А еще я тебя люблю. И страшно проголодалась — мне ведь теперь нужно есть за двоих. Эфросинья приготовила нам говяжье филе, оно ждет не дождется нас на кухне. Кстати, ты ошибаешься, когда недооцениваешь мой возраст. Очень скоро женщинам от пятнадцати до тридцати лет разрешат работать в галереях и в библиотеке Школы изящных искусств — это будет настоящая победа, а я не смогу ею воспользоваться, потому что уже старая. Меня не возьмут туда даже на курсы рисунка и лепки!

— Готов стать твоим преподавателем! Кому, как не мне, знать, что такое совершенные формы, вот же они, передо мной…

Таша хотела запротестовать, но быстро оставила сопротивление и забыла о требовательном мяуканье Кошки. Лаская жену, Виктор невольно подумал о форме скрипки, и тут же вспомнился музыкант из Опера с именем как у поэта дю Белле.

«Сто лет не был в Опера», — сказал он себе, склоняясь к голому плечу Таша.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вторник, 6 апреля

По мнению Мельхиора Шалюмо, завтрак в каком-нибудь роскошном заведении являлся высочайшим проявлением эстетства. И сейчас он эстетствовал, заказав себе чашечку кофе со сливками и два круассана, на террасе «Гранд-Отель». Вчера Мельхиор получил щедрое вознаграждение от престарелого любезника, которому устроил встречу с мадемуазель Сюбра.

Подкрепившись и в последний момент удачно ускользнув от бдительного взгляда месье Марсо, маленький человек весело одолел все шесть этажей — и замер как вкопанный перед своим убежищем. Там, у старого чулана, присев на корточки, парень в синей рабочей блузе складывал отвертки и клещи в ящик с инструментами. Рядом с дверью стоял Аженор Фералес. Он подвинул к переносице съехавшие очки в черепаховой оправе, наклонился, пощупал пальцем замочную скважину и похвалил ремесленника:

— Отличная работа.

— Вы что тут делаете, а? Это мое жилище! — возопил Мельхиор.

Аженор Фералес, уставившись на него совиными глазами, огладил бородку и лучезарно улыбнулся:

— Это было твое жилище. Вернее, недожилище недомерка. Благодарю вас, месье Бертье, — кивнул он рабочему. — Я оплачу счет в конце недели.

Парень подхватил ящик с инструментами и ушел, сочувственно покосившись на Мельхиора.

— Фералес, вы подлая скотина! — взвизгнул маленький человек.

— А главное, — радостно продолжил Аженор Фералес, — теперь можно не гадать, куда исчезает реквизит! Я все облазил в поисках щита воительницы из «Валькирии», и догадайся, где он нашелся? В твоем логове! А вместе со щитом и ларец из «Саламбо». Знаешь, как это называется?

— «Позаимствовать»!

— «Украсть»! Я конфисковал у тебя гирлянды искусственных цветов из «Коппелии», светильники из «Аиды», штандарты из «Сида»,[58] которые ты приспособил как занавески… в общем, язык отвалится перечислять. Просто какая-то болезненная страсть к собирательству, тебя лечить надо.

— Не смейте обращаться ко мне на «ты», невежа!

— А ты большего и не заслуживаешь, ничтожество. Еще будешь делать мне замечания? Ты, жалкий воришка? Я доложу о твоих проделках директору. Собирай манатки и выметайся отсюда, Еще скажи спасибо, что за тобой сохранят должность оповестителя.

— Вы не имеете права! — Мельхиор выпрямился во весь свой малый рост и, сжав кулачки, с таким грозным видом шагнул к Аженору, что тот невольно попятился. Но эффект неожиданности длился недолго: в следующую секунду отступить пришлось уже коротышке, да так, что он спиной прижался к стене.

— Засунь это право знаешь куда?! — взревел Аженор Фералес. — Я тут ответственный, твой договор аренды гроша ломаного не стоит! Но я великодушен, о да! Поэтому даю тебе три дня, чтобы ты снял себе нору подальше от Опера и съехал отсюда вместе со своим барахлом. Не сделаешь этого — выброшу твой жалкий скарб из окна и подожгу!

Мельхиор, обезумев от ярости, все это время пытался наброситься на инспектора сцены с кулаками, но Аженор легко удерживал человечка на расстоянии вытянутой руки, упираясь ладонью ему в лоб.

— Мерзавец! — взвыл Мельхиор. — При нынешних ценах на жилье мне под мостом ночевать придется!

— Ах да, еще одно условие: когда очистишь территорию, ты придешь ко мне и отчитаешься, иначе будешь уволен!

— Но за что? За что?!

— За то, что ты мерзкий уродец! Я тебя всегда терпеть не мог. Ты повсюду суешь свой нос. Ты знал, что у Марии была интрижка с этим волокитой Тони Аркуэ, слава богу, он уже сдох. Как ты, должно быть, потешался, когда я на ней женился! Ты и сам все время вокруг нее вертелся, когда она еще девчонкой была, извращенец! Да я бы трижды удавился, вместо того чтобы пригласить на свадьбу такого развратника, а ты сам приперся и выставил меня идиотом! Пошел вон, выродок! У тебя три дня, ясно? — Аженор Фералес засунул Мельхиору за воротник ключ от старого замка чулана: — Вот тебе на память! — оттолкнул человечка и зашагал прочь.

Мельхиор вздрогнул, когда по коже скользнул холодный металл. Незапертая дверь чулана приоткрылась, и он не мог отвести глаз от распотрошенного соломенного тюфяка, разбросанных по полу вещей, пустого сундука. Адонис не сумел противостоять захватчикам, он валялся на сетке кровати — одна рука отвалилась, голова свернута набок.

Спасти его! Маленький человек бросился в разоренное жилище. Ивовая конечность была тотчас примотана на место с помощью бечевки, голова манекена вернулась в изначальное положение.

— Ничего, приятель, отдыхай пока. Все наладится, все устроится. Не видать мерзавцу Фералесу благословенного рая! Пес шелудивый, жаба зловредная, нечисть, упырь! Миром правит подлейшая несправедливость! Меня, кроху, беззащитное хрупкое создание, оскорбляют, оплевывают, гонят из этой клетушки, где я никому не мешаю. Ну да ничего, вы, гонители, еще увидите, еще узнаете, еще пожалеете, ох наплачетесь! Возмездие уже вершится, и оно продолжится! Берегись, подлец! Придет и твой черед!

Мельхиору понадобилось больше часа, чтобы собрать раскиданные по всей каморке вещи. Запыхавшись, он устало опустился на молельную скамеечку, достал из кармана скомканную бумажку, разгладил ее и обратился к ивовому манекену:

— Вот послушай-ка, Адонис, они опознали покойничка: «Мужчина, найденный мертвым неподалеку от Монпарнасского кладбища, носил имя Жоашен Бланден и был скрипачом в оркестре Парижской оперы. По заключению судебно-медицинской экспертизы, он умер от сердечного приступа, возвращаясь с концерта в Катакомбах, каковой концерт, как известно, уже стал причиной того, что пролилось немало чернил…» Чернил, ха! Кровищи пролилось столько, Адонис, что я охотно распил бы с тобой пинту-другую, дабы отметить это дело! — Злость внезапно схлынула, и маленький человек тихо проговорил: — Я отбегу ненадолго, надо кое-что уладить.

Объехав вокруг дворца Гарнье, Виктор зарулил в арку административного входа на бульваре Османа. Здесь, на обширном дворе, около поста пожарного, обычно нес священную вахту месье Марсо, а если ему доводилось отлучиться или ослабить бдительность, его обязанности принимала на себя энергичная мадам Марсо.

На окошке в комнатке вахтеров красовалась табличка:

ВЫПОЛНЯЕМ ПОРУЧЕНИЯ

Виктор крадучись пересек вестибюль и пристегнул велосипед цепочкой к перилам у подножия лестницы.

— Куда это вы с велосипедом, а? Что за манеры! — накинулась на него внезапно возникшая из коридора женщина.

— Вы консьержка?

— Да уж не сладкоголосая дива! Меня зовут Октавия Марсо, я тут на службе, — она ткнула пальцем в сторону таблички. — Вы по какому делу?

— Я репортер. Получил задание написать о скрипаче, чью печальную кончину здесь все оплакивают, о некоем Жоашене… э-э… Можно взять у вас интервью?

Мадам Марсо слегка смягчилась:

— Двое ваших собратьев по ремеслу тут уже побывали.

— Неужели? Из какой газеты?

— Из «Фигаро» и «Матэн». А сами-то вы откуда будете?

— Из «Пасс-парту». Антонен Клюзель к вашим услугам, — уверенно солгал Виктор. — Я подписываюсь псевдонимом Вирус.

— Как, тот самый Вирус?! — восхитилась консьержка. — Я представляла вас этаким плюгавеньким, а вы вполне себе ничего.

— Можно оставить тут велосипед?

— Вам можно, присмотрю. Месье Марсо отправился выполнять поручения, потому что когда этот лодырь Мельхиор Шалюмо позарез нужен, его не сыщешь.

— Мельхиор?..

— Оповеститель, ленивый задохлик. Обычно он у нас перехватывает любовные писульки от артистов их пассиям, сам разносит нам в убыток. И вот сегодня нас этими писульками просто завалили, Шалюмо куда-то запропастился, и мужу пришлось поработать почтальоном, а ему еще в прокат костюмов сбегать надобно.

— Но ведь у Опера целый склад костюмов и своя мастерская…

— Так-то оно так, да только администрация жмотничает, на всем экономит, им дешевле взять напрокат, чем новый пошить. Этак все ремесло захиреет. Изготовители париков еще как-то держатся, а прочие… Но что-то я заболталась, совсем забыла про бедного месье Жоашена. Месье Марсо вызывали в городской морг, вот уж он разнервничался, когда его попросили осмотреть скрипичный футляр и опознать покойника. Да что же мы стоим? Заходите!

В комнатке вахтеров мадам Марсо усадила Виктора в кресло. На стене ровными рядами выстроились фотографии музыкальных знаменитостей.

— Прелюбопытная коллекция, — похвалил Виктор. — У вас есть вкус, здесь очень уютно.

— Мило, что вы заметили.

— Расскажите мне об этом скрипаче, Жоашене… Жоашене… ох, запамятовал фамилию.

— Бланден, Жоашен Бланден, но я всегда называла его месье Жоашен. Такой был вежливый, услужливый юноша. Выпить, правда, любил, водился за ним грешок. Но надо сказать, перед выступлением никогда себе не позволял, ни-ни, только после. Превосходный исполнитель, теперь поди найди ему замену. Впрочем, будь ты хоть виртуозом, а коли себя растрачиваешь по пустякам, все прахом идет.

— Что же это значит?

— Вместо того чтобы всецело посвятить себя оркестру, месье Жоашен то домашние уроки давал, то выступал на всяких богемных сборищах за вознаграждение. Разбазаривал талант в каком-то смысле. Не мне его судить, конечно, нам-то с мужем почасовые платят… А еще он сочинял музыку к шансонеткам какого-то стихоплета в духе «ля-ля, лу-лу».

— Э-э… не понял.

— Ну, это ж старье какое, всем известное, уж лет десять как Сюльбак спел в «Эльдорадо»:

Встретил я тебя,

Ля-ля, ля-ля,

В Опера на балу,

Лу-лу, лу-лу.

В общем, они с этим стихоплетом не слишком-то утруждались.

— А этого стихоплета как зовут?

— Вот уж чем никогда не интересовалась! Я лишних вопросов никому не задаю, не из таковских. А в бедного месье Жоашена камень не брошу — он сочинял и серьезную музыку, симфоническую. — Мадам Марсо задумчиво повертела в руках перо, провела кончиком по щеке. — Вот уж беда не ходит одна! Сначала месье Аркуэ богу душу отдал, потом эта девица Вологда прямо на сцене грохнулась, потом месье Жоашен… Закон повторения.

— А от чего умер месье Аркуэ?

— Утоп. Несчастный случай. Вы ж наверняка об этом в газетах читали.

— Да-да, конечно. Мадемуазель Вологда была знакома с господами Бланденом и Аркуэ?

— Оперный мир — одна большая семья, хотя тут все исподтишка друг другу подножки ставят. Этой Вологде многие завидуют по-черному, потому что она, несмотря на возраст, до сих пор собирает вокруг себя толпы престарелых, но состоятельных поклонников, вы меня понимаете. А рядом полно девиц помоложе да попрелестней ее, — доверительно сообщила мадам Марсо.

— Скажите, — перешел Виктор к главному, — вашему мужу не приходилось доставлять пряничных свинок означенным трем особам?

Мадам Марсо смерила его гневным взглядом:

— Тут вам не бакалейная лавка, тут вам Академия музыки! Где вы услышали такую чушь?

— Просто слух прошел…

— Ну букеты — это пожалуйста, ну пралине в крайнем случае, но пряничные свинки!..

— Месье Бланден жил один? — поспешно сменил тему Виктор.

— Не обязательно жить с кем-то под одной крышей, чтобы… ну, вы меня понимаете. У месье Жоашена, как и у всех, были определенные потребности, но он никогда не трепался напропалую о своих увлечениях. К Вологде этой, кстати, он неровно дышал. То есть это я так думаю. Но у Вологды уже был богатый любовник — владелец фотоателье на бульваре Мадлен. Впрочем, это не мешало ей крутить шашни с месье Аркуэ. Однажды я их застала, когда они… Эй, только не вздумайте писать об этом в репортаже! Кстати, почему вы не записываете?

— У меня идеальная память. Спасибо, мадам, честь имею. — Виктор поднялся, но мадам Марсо тотчас сорвалась с места и встала между гостем и дверью.

— Месье Марсо еще нескоро вернется, а я много чего могу вам порассказать. К примеру, прелюбопытные дела творятся в фойе Танца — благодетели наших мамзелек обмениваются заветными адресами. Советую вам потолкаться там в понедельник — самый, так сказать, базарный день. Кто знает, что за интриги у них затеваются, особенно в присутствии этого развратника Мельхиора, который играет роль посредника.

— Мельхиора?..

— Это наш оповеститель, говорила ж ведь. Ну так что? Если хотите, проведу вас туда, когда месье Марсо зазевается, а то строгий он у меня, всё у него по правилам, одна служба на уме — стережет участок, что твой часовой. Младший лейтенант от артиллерии в отставке все ж таки — пароль-отзыв, и дорога в штаб открыта. Как, вы уже уходите?

Мадам Марсо проводила Виктора до дверей.

— Ежели что потребуется — не стесняйтесь меня беспокоить, господин Вирус. И помните: базарный день — понедельник!

Виктор наконец-то вырвался из лап вахтерши и покинул Опера с твердым намерением пообщаться с «оповестителем», который наверняка должен знать побольше, чем мадам Марсо.

— Древесницы въедливые? Кто это такие? — Жозеф тщетно делал знаки Кэндзи, моля о помощи, — тесть перебирал каталожные карточки, притворяясь слепоглухонемым.

— Это, молодой человек, представители семейства древоточцев, чьи гусеницы являются ксилофагами. Я уверена, что, если вы хорошенько пороетесь в той куче бумаги, непременно отыщете мне исследование, посвященное сему подотряду разнокрылых. — Пожилая дама в затемненных очках и заношенном до дыр пальто, не снимая галош, прошлась по книжной лавке.

Жозеф помотал головой — ему казалось, что посетительница говорит с ним на иностранном языке.

— Прошу прощения, мадам, но мне в жизни не доводилось встречать въедливых разнокрылых ксилофагов. И читать об их нравах и обычаях тоже.

— Вы меня удивляете! Речь идет о самых обыкновенных ночных бабочках. Зато их гусеницы выгрызают в стволах деревьев длиннющие ходы, целые лабиринты. Если мы будем сидеть сложа руки, наша планета превратится в головку швейцарского сыра! Что ж, придется мне отправиться в музейную библиотеку, поскольку у вас тут, в «Эльзевире», пренебрегают естественными науками.

Колокольчик звякнул — дверь за пожилой дамой закрылась, — и Кэндзи наконец оторвался от каталожных карточек.

— Зять мой, меня вы тоже удивляете! — радостно сообщил он. — Неужто вы не встретили ни одной ночной бабочки? Вы, прославленный исследователь подземных лабиринтов, которыми мы наверняка обязаны въедливым ксилофагам! Вы же облазили тайные ходы вдоль и поперек с нашим третьим совладельцем!

Жозеф разинул рот и опять помотал головой:

— Не понимаю, о чем вы…

— О подземных ходах, которые в народе именуют Катакомбами. Каким-то многоумным антрепренерам взбрело в голову, что это идеальное место для концерта. У вас что, провал в памяти? Забыли, что ходили туда с Виктором слушать Шопена и Сен-Санса в прошлую пятницу, в то самое время, когда вы предположительно должны были заниматься описью библиотеки герцога де Фриуля? Вот уж троица отъявленных лжецов!

— Кто наговорил вам такой вздор? — пролепетал молодой человек.

— Мадам Максимова. Это же она назначила вам рандеву в Катакомбах.

— Ах да… Вот уж доносчица! Она меня разочаровала. Видите ли, мадам Максимова пообещала нам помочь с именами, а поскольку ее трудно застать дома…

— Перестаньте водить меня за нос! — рявкнул Кэндзи, но тут же полюбопытствовал: — С какими именами?

— Для наших наследников. Пока это секрет. Я собирался все рассказать Айрис в конце недели, и Виктор еще ничего не обсуждал с Таша. Мадам Эдокси одобрила мой выбор. Вас это, кстати, касается в первую очередь, потому что если у нас с Айрис родится мальчик, мы назовем его Артур Габен Кэндзи!

— Габен — понимаю, так звали вашего батюшку, но Артур…

— Ну как же? Артур Конан Дойл — один из моих любимых писателей!

— Стало быть, беднягу Эмиля Габорио, некогда властителя ваших дум, вы разлюбили?

— Ни в коем случае! Если родится дочь, будет Эмилией Эфросиньей. Матушка страшно обиделась, что старшую мы нарекли Дафнэ, но Эфросинья, однако, не лучшее имя для девочки, поэтому я поставил его на второе место.

— Это наводит меня на мысль, что мое имя и вовсе никуда не годится, раз вы отвели ему третье.

Жозеф покраснел и принялся было убеждать тестя в искренности намерений, но Кэндзи, разволновавшийся больше, чем сам от себя ожидал, остановил его жестом и начал протирать очки.

— В чистоте ваших побуждений я не сомневаюсь, однако мое имя, помимо того что оно повергнет в ужас всех чиновников, еще и принесет моему внуку немало мучений в школе. Поэтому и вас, и Виктора я освобождаю от обязательств передо мной. Кстати, Виктор сегодня не придет, а у меня есть дела наверху, так что вы остаетесь на хозяйстве. — Кэндзи договорил, уже поднимаясь по винтовой лестнице.

— Э-э… а как же мои доставки?

— Возрадуйтесь — доставлять нечего. Вы упаковали книги для месье Куртелина?[59] Он сам их заберет.

Проводив тестя взглядом, Жозеф сердито пнул стул. «Ну вот, опять наряд вне очереди! Месье будет любезничать с мадам Джиной, а я тут надрывайся. Упаковки, упаковки, терпеть не могу упаковки. В морг хочу! Хватит с меня», — метал он громы и молнии, яростно выстраивая на конторке стопку из книг в переплетах и отрывая здоровенный кусок оберточной бумаги. Завернув кое-как томики в бумагу, молодой человек обмотал стопку бечевкой, сделал узел, но ухитрился намертво увязать в него указательный палец и попытался выдернуть руку. Вся конструкция развалилась, книги посыпались под конторку, и Жозеф чертыхаясь полез за ними. В этот момент зазвенел колокольчик на входной двери, в лавку ворвался человек с гладко зачесанными волосами и бешеным взглядом.

— Призываю вас бойкотировать «Неаполитанца»! — возопил он. — Это не кафе, а бандитский притон! Вчера вечером у меня там украли пальто. Нога бы моя в эти заведения не ступала, да и не ступает, разве что захожу туда каждый день с друзьями сигару выкурить, но это не в счет!

— Здравствуйте, месье Куртелин, — пропыхтел Жозеф, показавшись из-под конторки, и снова попытался выровнять на ней стопку книг.

— Здравствуйте, честь имею… А, это вы, Пиньо? Я хотел заказать у вас «Парижскую глупость» Поля Эрвиё — Лемер только что выпустил новое, дополненное издание. А это всё для меня? — указал на стопку книг месье Куртелин.

— Да… уф… сейчас я их…

— Не надо запаковывать, я так возьму. Пришлите мне счет, всего хорошего. — Завернув книги в газетную полосу, месье Куртелин бросил остальные листы на прилавок и удалился с добычей.

Жозеф, запрятав ножницы и моток бечевки в ящик конторки, взялся за распотрошенную свежую газету.

Труп, обнаруженный у Монпарнасского кладбища, опознан. Г-н Жоашен Бланден, скрипач, служивший в оркестре Парижской оперы, возвращался с концерта, прошедшего в Катакомбах, и, по мнению судебно-медицинского эксперта, стал жертвой сердечного приступа. Он упал и разбил голову о бордюр…

«Я так и знал! Жоашен Бланден! Скрипач! — возликовал Жозеф. — Минуточку, сердечный приступ? Может, полиция не хочет раскрывать тайну следствия? Я чую, что в этой смерти есть что-то подозрительное. Чутье ведет меня в мрачные чащобы, кишащие древесницами въедливыми, а не в мирный подлесок для променадов. А кого чутье подводит? Моего шурина! Какая досада — флики уже идут по следу, а я тут жду у моря погоды».

…Виктор брел по Монмартрскому кладбищу, по дорожке двадцать третьего участка к могиле Шарля Фурье. В память о покойном дядюшке Эмиле, яром приверженце фаланстерской школы, он каждый год заставлял себя присутствовать на церемониальных собраниях во славу этого философа, прозванного Искупителем. На таких собраниях Виктор держался в сторонке, избегал общения с последователями Фурье и не участвовал в вечерних посиделках за столом.

Последние адепты утопических теорий уже разошлись, когда он наконец увидел лестницу и у ее основания мраморную корону, украшенную свежими букетами и скромными венками. Закинув «Альцион» на плечо и попутно испачкав куртку велосипедной смазкой, Виктор спустился к могильному камню.

Здесь покоятся останки Шарля Фурье.

Серия распространяет гармонию.

Влечения пропорциональны предназначениям.

В очередной раз прочитав изречения философа, всегда казавшиеся ему туманными, Виктор покачал головой. Интересно, дядюшка Эмиль когда-нибудь задумывался над противоречием в теории Фурье: как можно достичь всеобщего счастия, истребив половину человечества? Виктор поискал фонтанчик, чтобы вычистить куртку, нашел, но лишь размазал черное пятно по рукаву и усмехнулся: «Ну вот, буду носить траур по гуманистической мысли».

За кипарисами мелькали могилы Мюрже, Теофиля Готье, Берлиоза, Стендаля, Оффенбаха. Прочитанное на памятнике Фурье слово «предназначения» подтолкнуло Виктора к рассуждениям о смысле жизни. Есть ли у жизни смысл? Какая судьба уготована его нерожденному ребенку? Это будет девочка, точно. Таша хочет назвать ее в честь героини Льюиса Кэрролла — Алисой, а второе имя они выбрали в память прабабушки Виктора — Элизабет Прескот, которая в свое время бросила вызов общественному мнению, выйдя замуж по любви за пастуха.

Погруженный в размышления Виктор миновал виадук Коленкур, проехал по одноименной улице, а затем по улице Лепик до старой мельницы. Посреди площади он остановился перевести дыхание. Вокруг на скамейках сплетничали кумушки, из дешевой забегаловки у здания мэрии XVIII века вывалилась разодетая как на свадьбу компания мужчин и женщин, перебрасываясь словами.

— «Пропади моя зеленая свечка, рогатое брюхо»,[60] этот плотный завтрак с возлиянием пришелся тебе по нраву? — вопросил богемного вида тип в фетровой шляпе с загнутыми полями, и Виктор тотчас признал в нем Мориса Ломье.

— «Дерррьмо! Лопни мой зад!» — радостно отозвался длинноволосый толстяк, одетый в нечто ужасное сиреневого бархата. На ногах он держался нетвердо. — Это было недурно! Да здравствует король Убю!

— Выбирай выражения, Гедеон, а то вон тех дамочек распугаешь — они, похоже, не в восторге от красноречия нашего друга Альфреда Жарри и от твоей пьяной хари!

И действительно, кумушки с возмущенным видом встали и удалились, а свадебный хоровод оккупировал освободившиеся скамейки. Внезапно невеста, которая в изобилующем кружевами платье походила на ломоть грюерского сыра, однако с весьма соблазнительными формами, устремилась к Виктору. Он даже чуть велосипед не уронил.

— Месье Легри! Это вы! В такой знаменательный день! Какой у вас хорошенький велосипедик. Позвольте представить вам нашего свидетеля Гедеона Лапорта, он рисует исключительно колокольни романских церквей. Я хотела послать вам приглашение, но Морис предпочитает праздники в узком кругу, поэтому мы по-свински объелись кровяной колбасой с жареной картошкой в том кабаке. Ах, до чего же я счастлива! — И новобрачная немедленно разрыдалась на груди толстого Гедеона.

— Эй, Мими, сейчас же вытри сопли, — буркнул Морис Ломье. — Это она от радости, Легри, видите, прям сияет вся.

— Стало быть, и вас охомутали, — не без удовлетворения констатировал Виктор. «Одним соперником меньше», — подумал он. Изящный оборот невесты — «по-свински» — напомнил ему о пряничных свинках.

— Увы, а что поделаешь — пришлось расплачиваться за успех. Серия моих картин, посвященных рыбацкой флотилии в бретонском порту, изрядно поправила наше финансовое положение — я продал эти шедевры современного искусства в Большие магазины Лувра. Представьте себе, сидел без гроша, а тут вдруг богатеем заделался. Как говаривал дражайший Альфонс Але,[61] «деньги помогают сносить нищету». А в результате Мими возжелала респектабельной жизни. Прощайте, мадемуазель Лестокар, здрасьте, мадам Ломье! Катастрофа. Не хочу больше, дескать, спать на скрипучей койке, подавай мне перину пуховую и резной гарнитур в стиле какого-нибудь Людовика… Что-то совсем у нас Мими расклеилась, а, Гедеон? Ладно, ты ее утешай, а мы с Легри пока накатим по стаканчику — и не какой-нибудь там дешевой анисовки!

Морис Ломье и Виктор уселись на старые колченогие стулья в ближайшей винной лавке и заказали коньяк.

— Выпьем, Легри, в знак скорби по нашим надеждам, а также за размеренное существование, шерстяные носки, трехразовое питание и сопливых карапузов… Ходят слухи, вы скоро станете папашей?

— За ваше семейное счастье, Морис! Супружеская жизнь наверняка пойдет вам на пользу, я предрекаю чете Ломье многочисленное потомство — троих, четверых, пятерых маленьких художников, алчущих славы.

— Просто алчущих! Они же кормилицу живьем сожрут, а меня разорят!

— Да бросьте, у вас впереди лучшие годы. Прошу прощения, должен вас покинуть — меня ждет Таша.

— Погодите! Откройте тайну — вы знаете какое-то колдовское заклинание? Семь лет супружеской идиллии, никаких громких скандалов — это значит, что вы оба отъявленные плуты или же что вы обожаете друг друга до умопомрачения?

— Все дело в том, что мы с Таша увлечены не только друг другом, но и каждый — любимым делом. Она — живописью, я — расследованием преступлений.

— И еще этой ерундой, которая претендует на звание искусства, — фотографией, — фыркнул Лoмье. — Что ж, храните свою тайну. И как бы то ни было, не забудьте сообщить прекрасной Таша, что ее поклонник сам себе надел петлю на шею.

Виктор снова оседлал велосипед и промчался по улице Лепик на полной скорости, за что был обруган зеленщицами и торговцами рыбой.

— Так, на повестке дня — оповеститель, — бормотал он себе под нос. — Как его?.. Ах да, имя как у одного из волхвов. Ага, Гаспар? Бальтазар?.. Нет! Черт возьми, третье на языке вертится… Протелефонировать Жозефу? Кэндзи может взять отводную трубку. Придется потерпеть…

Он наблюдал за ней тайком, и на душе становилось легче. Она была в простой одежде, светлые кудряшки выбились из прически. Ее платье в цветочек словно осветило собою булочную на улице Рокет, где она с багетом подмышкой пересмеивалась с двумя подмастерьями. Потом он шел за ней, сохраняя дистанцию, мимо высоких зданий с темными, растрескавшимися фасадами, на которых белыми клетками шахматной доски билось под ветром на бечевках белье между небом и землей. Она свернула в заросший травой двор, где мальчишки играли в шары.

«Мое спасенье, мое искупление, до чего же ты миленькая, когда не наряжаешься кокоткой».

Мельхиор Шалюмо прошел мимо муниципальной библиотеки, вдоль лавок торговцев ломом, поглазел на выставленные в витрине весы без чаш, дырявые кастрюли, подковы, горы гаек и болтов.

— Паровую машину для обогреву одинокими ночами не желаете? — осклабился овернец в деревянных башмаках, хозяин перечисленного великолепия.

— Продай ему лучше подъемный кран, этому недомерку! — загоготала беззубая старьевщица.

«Драгоценный Всемогущий, спасибо за очередную оплеуху. Я презираю мелких людишек, бросающих мне оскорбления, — по сравнению с ними я великан! Посмотри, какая грязища, какой беспорядок, я никогда не видал столько металлолома. Тут продают даже оловянные барные стойки, а там — котлы, карнизы, корабельные якори. Ною было бы из чего построить ковчег, вот уж он обрадовался бы. Кстати, заметь, Ной взял с собой каждой твари по паре — только животных, а это свидетельствует, что до гнусного рода человеческого ему дела не было. Вот и мне на людишек наплевать. О, ну наконец-то хоть что-то полезное!» Мельхиор нагнулся и поднял из кучи ржавого мусора стамеску.

— Настанет и мой черед посмеяться. Месть слаще меда!

Доведенный до кипения, мед загустел и был смешан с мукой, которую чья-то рука насыпала в него деревянной ложкой. Две субстанции соединились, и тягучая масса отправилась охладиться в квашню. В замес добавилось и полстакана молока, подсоленного пятнадцатью граммами белейшего поташа.[62] Чьи-то руки замесили тесто, сдобрив его имбирем и корицей. Главное — не забыть щепотку того, что превратит пряник в уникальное угощение, в последнее, что отведает человек, кому он предназначен. Вот так, заполнить формочку, поставить ее на огонь…

Проще простого. Чтобы отравить ближнего своего, всего-то и нужно, что добрый рецепт, минимум мастерства и изрядное хладнокровие.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Среда, 7 апреля

Аженор Фералес так разозлился, что никак не мог успокоиться. Едва заполучив на палец обручальное кольцо, Мария, эта нимфа, за которой он ухаживал больше года и которая в конце концов стала с ним так нежна и мила, что не было возможности устоять перед малейшими ее капризами, забыла о дне рождения мужа! Аженор проснулся в чудесном расположении духа, предвкушая, что сейчас жена подаст ему завтрак в постель, а под одеялом обнаружится сверток, перевязанный золотистой ленточкой. Но вместо этого Мария заперлась в ванной комнате и плескалась там, пока он в одиночестве пил горькую бурду под названием кофе и жевал гренки. Ничего себе начало семейной жизни!

Как всегда по утрам, они сели на омнибус и отправились на работу, однако на сей раз не обменялись по дороге ни словом. Аженор вихрем ворвался во дворец Гарнье — спешил на помощь режиссеру и балетмейстеру на репетицию «Волшебной флейты»;[63] скоро должна была состояться оглушительная премьера. Он устремился было в зал, и тут Мария наконец нарушила молчание:

— Совершенно необходимо, чтобы ты пошел со мной — у нас беда с чепчиками, расшитыми жемчугом, для мадемуазель Дезире, Дзамбелли и Виоллá.

Аженор резко развернулся и сердито уставился на жену:

— Это твоя забота!

Она не отступилась, принялась убеждать, что только он, Аженор, пользуется авторитетом у шляпниц, которые все как одна нахалки и грубиянки, чуть что бегут жаловаться Хлодомиру, парикмахеру, готовому взять каждую под крыло.

Ссутулившись и бормоча сквозь зубы проклятия, Аженор тяжело поднялся по лестнице. В мастерской закройщиков было тихо. И неудивительно — ни одного из тридцати трудяг, орудовавших здесь ножницами под командованием сурового мастера, не оказалось на месте. Лишь рулоны тафты, шевиота, ратина, бумазеи ждали своего часа на столах; там же валялись незаконченные мантии, бармы и пышные короткие штаны.

— Это что за ерунда? Забастовка? — вслух изумился Аженор. Выходя из мастерской, он к тому же подскользнулся на упавших со стола штанах и едва удержался на ногах, схватившись за гладильный столик. Рассвирепев, тут же бросился искать Марию, чтобы дать выход гневу, и увидел, как она входит в швейную мастерскую.

— Ты объяснишь мне наконец, что… — взревел именинник, догоняя жену, но тут грянуло в сотню глоток:

— С днем рожденья, Аженор!

Совершенно оторопевший, он оказался среди юных швей, шляпниц, сапожников, портных, закройщиков и вахтеров. Были там и главный костюмер, и Рике Лёсюэр — бывший пожарный Опера, и Оскар Лафарж — старшина рабочих сцены, и Обен Комбре — подмастерье, которого Мария учила ремеслу. Аженора принялись поздравлять со всех сторон, засыпали подарками. Мария преподнесла ему футлярчик, где на бархате лежала заколка для галстука, украшенная бриллиантами. Преисполнившись раскаяния и прослезившись, он крепко обнял жену.

— Здорово я тебя разыграла, а, мой котеночек? — засмеялась она. — Ты решил, я совсем совесть потеряла, и уже подумывал развестись?

Примирение супругов было встречено криками «ура!» и свистом.

— Рыцари иглы и ножниц, врачеватели костюмных изъянов, за мной! — завопил Хлодомир. — Нас ждет вино в оружейной!

Все ринулись к залу, где рядами выстроились аркебузы, копья, круглые щиты и мечи. У статуи египетской Венеры из оперы «Таис» заведующий постановочной частью наполнял белым и красным вином бокалы, расставленные на ящиках с прочим реквизитом.

— Пейте и не говорите, что это плохо, иначе директор меня со свету сживет — он не терпит шуток над его собственностью!

Когда каждый обзавелся выпивкой, старик Рике призвал всех спуститься на пожарный пост, где была приготовлена закуска. Пожалуй, стадо разъяренных быков промчалось бы по лестнице, создав куда меньше шума и разрушений. Самым отъявленным пьяницам, уже принявшим на грудь, срочно понадобилось наведаться в уборную над антресольным этажом. Костюмер, прорвавшийся туда первым, все никак не выходил, и остальные страждущие забарабанили ему в дверь:

— Эй, ты что там делаешь? Шеф нам задаст, если замешкаемся!

— Да тут… Глядите, чего на штукатурке намалевали!

Все, толкаясь, вломились в кабинку и уставились на свеженанесенную зеленой фосфорной краской надпись:

Коли месье Фералес затоскует

И с женой разведется,

Вся Опера возликует —

Потаскушке скучать не придется!

Какая-то добрая душа поспешила сообщить об этом имениннику, который уже успел спуститься до первого этажа, и он, перепрыгивая через две ступеньки, побежал наверх.

Ознакомившись с надписью, Аженор разбушевался:

— Шалюмо! Это он сделал! Прикончу гада!

Его начали утешать, убеждать, что нет никаких доказательств вины Мельхиора и вообще — зачем бы это делать оповестителю? К тому же Мельхиора никто не видел со вчерашнего дня. Скверные вирши Аженору пообещали замазать белилами — Обен Комбре, подопечный Марии, сам вызвался поработать маляром. Он так и сиял:

— За десять минут справлюсь, идите, я вас догоню!

Аженор окинул подозрительным взглядом молодого человека (тот ободряюще улыбнулся мужу наставницы) и неохотно позволил коллегам увлечь себя на первый этаж.

На посту пожарных имениннику было приготовлено роскошное кресло в центре помещения, походившего на каюту транспортного судна. Начальник пожарной службы, стоя на фоне огромных настенных часов с маятником, обратился к публике с короткой, но торжественной речью, в которой фигурировали инструкции по технике безопасности, Чувство долга, тарталетки и пирожные с кофейным кремом. Сладости ждали гостей, разложенные на досках, водруженных на козлы.

— Говорю тебе: эту гадость написал Мельхиор, — сердито прошептал Аженор на ухо жене.

— Ни за что не поверю, он всегда со мной так мил, он не считает меня… такой! Это кто угодно мог написать.

— Ну да! Он, кто же еще? Решил мне отомстить, мерзавец! Я добьюсь, чтобы его уволили!

— За что отомстить? — удивилась Мария.

— Защищать его вздумала? Значит, нравится, когда он к тебе пристает?

— Не смей так со мной…

Семейную ссору прервал Обен Комбре — его кукольное личико со светлым пушком над верхней губой показалось в дверном проеме.

— Готово! Я закрасил в три слоя, мсье Фералес, теперь слова днем с огнем не разглядишь. Вот, а это для вас кто-то из персонала оставил, — парень протянул имениннику тарелку, на которой красовалась пряничная свинка.

— Кто-то из персонала? Кто?

— Не знаю. Это стояло у входа с запиской: «За твои тридцать четыре года. Съешь меня, Аженор-Тамино, и Царица Ночи[64] утратит власть над тобой!»

— Дай сюда, я умею читать, сопляк!

— А что я такого сделал? — обиделся Обен на грубое обращение.

— Вот и я спрашиваю: что ты такого сделал. Мы это еще выясним.

— Ой, смотрите, на свинке глазурью написано «Аженор»! — вмешалась Мария. — Она принесет тебе счастье!

— Только нужно съесть ее целиком, до крошки, — проявил осведомленность Оскар Лафарж.

— Терпеть не могу пряники — они к зубам прилипают, — буркнул Аженор. Но вся компания уже скандировала:

— Це-ли-ком! До крош-ки! До крош-ки!

Аженор с удовольствием выкинул бы пряничную тварь в мусорное ведро и даже попытался было спрятать ее под салфетку, но Мария схватила свинку, затолкала ему в рот и закричала Обену, Рике и Оскару:

— Скорей помогайте!

Аженор попятился, но мужчины вцепились в него с двух сторон, Обен зажал ему нос, и пришлось проглотить «угощение».

— Брависсимо! Еще! Еще! — возликовали коллеги.

— Хватит, черт возьми, я вообще на диете! — промычал именинник.

— Вот, запей для правильного пищеварения. — Оскар протянул ему бутылку, и багровый Аженор под аплодисменты надолго приник к горлышку. Затем все ринулись к импровизированному буфету, пол покрылся серпантином, оберточными бумажками, крошками, и где-то среди всего этого мусора осталась лежать записка, на которой явственно читалось «Аженор-Тамино».

— Дамы и господа, праздник окончен, пора за работу! — провозгласил старшина пожарных. — Мы с моими людьми тут приберемся!

— Мсье Фералес, я извиняюсь, вас срочно требуют осветители, у них там что-то стряслось! — с криком примчался откуда-то Обен Комбре.

— Ты знаешь, как обычно поступают с гонцами, которые приносят дурные вести? — нахмурился Аженор.

— Нет, мсье.

— Опишу тебе когда-нибудь во всех подробностях. Эти дурни без меня, что ли, не могут обойтись? Ладно, Мария, я пошел. — Аженор поцеловал жену и в очередной раз залюбовался заколкой с бриллиантами, которую она прикрепила ему на галстук.

— Прям царская штучка, — одобрил Обен вещицу.

— Да уж, тебе, сопляку, женщины нескоро такие дарить будут, если вообще будут, — фыркнул Аженор, покидая пожарный пост.

В коридорах Опера было шумно. Туда-сюда бегали певцы и хористки, сталкиваясь с музыкантами, которые тоже спешили на репетицию со скрипкой или гобоем подмышкой. Из гримерной доносились вокализы тенора. Кто-то истошно звал Хлодомира.

Аженор Фералес миновал владения инженеров-гидравликов, наполнявших водой фонтаны и искусственные пруды, которые станут частью декораций, затем вотчину техников, умеющих превращать балерин в птиц и воспламенять адским огнем любовные напитки. Здесь, в служебных помещениях, всегда было промозгло, но раньше Аженор так не мерз. Сейчас у него зуб на зуб не попадал, перед глазами плясали разноцветные «мушки», порой все вокруг накрывала темная пелена, становилось трудно дышать. Он даже остановился и привалился к мостовому крану, чтобы накопить сил и добраться наконец до помещения службы, ответственной за воссоздание грозы, пожаров и огнестрельных залпов.

— Нездоровится? — участливо спросил проходивший мимо механик.

Аженор махнул рукой — мол, все в порядке, — и мысленно приказал себе взбодриться, чтобы не уронить достоинства перед коллегами. Вино! Что за глупость — смешать красное с белым! В глаза ударил ослепительный пурпурный луч — старшина осветителей, сидя в нише рядом с суфлерской будкой, следил за эффектами светотени, производимыми табло освещения. Аженор попытался сфокусировать взгляд на аппарате, установленном над авансценой, и догадаться, что сломалось в этом нагромождении массивных труб, управляемых с помощью зубчатого колеса.

— Когда я требую, чтобы на сцене наступила ночь, — это значит, что сумрак должен сгущаться постепенно, а не сразу — бац! — и темнота, как будто зал лавиной накрыло, понимаете, Валено?! — бушевал режиссер на грани нервного срыва. — Ах, вот и вы, Фералес, наконец-то! Посиделки закончились? Наелись-напились? Мне как раз нужен ваш трезвый взгляд, а то мы тут бродим в густом тумане… Да закройте же вы этот люк; эй, там! Я чуть не провалился!

Аженор стоял, не в силах выдавить ни звука. Странное сверкающее пятно в форме пилы застило взор, очертания внешнего мира сделались неразличимыми, по телу пробежала дрожь. Внезапно полумрак вокруг сменился полной тьмой.

— Короткое замыкание! — известил всех электрик.

Аженор, шатаясь, двинулся в сторону поста управления колоколами. Но сцена внезапно исчезла из-под ног, он рухнул в пустоту — и то, что составляло его личность, разлетелось вдребезги. Аженор столь стремительно потерял связь с реальностью, что даже не успел осознать расставание с нею.

Когда подача электричества была восстановлена, всеобщее смятение чуть не стало причиной новых несчастных случаев. Месье Филипон, помощник старшины рабочих сцены, бросился звать врача.

А наверху знать ничего не знали о трагедии. Старшина рабочих сцены ударил в гонг:

— Дамы-господа, начинаем! Репетиция! Освободите сцену!

В кулисе Царица Ночи с перекошенным от гнева лицом кляла на все лады костюмера, глядя, как его помощница, стоя на коленях, подшивает прямо на ней черную мантию.

— Царица Ночи, ваш выход! — возопил режиссер. — Господи, да что она там возится!

Мельхиор Шалюмо проскользнул под занавесом, ловко избежав столкновения с огнедышащим драконом из папье-маше, который ждал своего часа, чтобы напасть на Тамино. Маленький человек состроил чудищу рожу, проскакивая мимо, и с разбега налетел на месье Филипона — тот как раз выметнулся из левой кулисы.

— Чик-Чирик, беги за доктором, скорей, скорей! Фералес упал в люк! Кажется, он мертв!

Мельхиор прищурился, как сытый кот.

— Живо, малорослик! Чего стоишь?!

Человечек схватился за сердце, кровь волной прилила к щекам. Он бросился бежать. Никогда в жизни Мельхиор Шалюмо и помыслить не мог, что силы небесные с таким усердием станут воплощать его, Мельхиора, чаяния.

«Благодарю, о Всемогущий! Благодарю, благодарю! Ну и кто теперь осмелится выгнать меня из дому? Вот я везунчик! Прощай, Аженор, да упокоится душа твоя с миром. Как здорово, что ты успел насладиться моими виршами, перед тем как покинул сию долину скорби!»

Вторник, 8 апреля

— Опа! Бойня продолжается!

Жозеф внимательно перечитал статейку в газете:

Скорбный день рождения

Г-н Аженор Фералес, инспектор сцены в нашей Опера, трагически погиб вчера, в день своего тридцатичетырехлетия, упав в темноте во время короткого замыкания в открытый люк на сцене. Персонал дворца Гарнье скорбит вместе с вдовой, мадам Марией Фералес. Свадьба состоялась всего три недели назад…

— Guten Morgen, Herr Pignot.[65]

— Черт, черт, черт! — пробормотал Жозеф себе под нос. В лавку только что вошла фрейлейн Хельга Беккер.

— Месье Пиньо, у меня грандиозная новость: я стала владелицей автомобиля фирмы Жоржа Ришара! Старею, знаете ли, от езды на велосипеде ужасно болит поясница.

— А водить автомобиль вы умеете? — с большим сомнением в голосе спросил Жозеф.

— Что же тут сложного? И ребенок справится — машиной можно управлять одним пальцем. Она выдает скорость двадцать пять километров в час и умеет взбираться на самые крутые склоны. Именно то, что вам с месье Легри нужно, чтобы проводить ваши расследования! Купить автомобиль — значит одновременно обзавестись лошадью, упряжью, каретой и конюшней!

— Ну да, только у нас на это не хватит средств, — сказал Жозеф, демонстративно зевая.

— Вы наверняка сможете позволить себе двухместную машинку фирмы месье Леона Болле. Бак в ней рассчитан на сто — сто двадцать километров, а расход на горючее составляет всего два сантима на километр.

— Мадемуазель Беккер, уж не желаете ли вы сказать, что женщине самое место в коробчонке на колесиках? Как-то это не изящно, — заметил Жозеф и яростно высморкался.

— Здравствуйте, мадемуазель Беккер. Привет, Жозеф.

Молодой человек живо обернулся — по винтовой лестнице спускалась Джина Херсон.

— Я слышала трубный глас — такой, будто кто-то созывал усопших в долину Иосафата, — испепелив Жозефа взглядом, но не меняя любезного тона, продолжила она. — Возможно, это кто-то высморкался.

Жозеф покраснел и быстро спрятал платок в карман.

— Мадам Херсон, я… э-э… Вы пришли к месье Мори? Он отлучился из лавки, можете подождать его здесь, если хотите…

Однако Джина умолкать не собиралась:

— Мужчины хотят, чтобы мы всецело от них зависели, мадемуазель Беккер, а нам остается лишь набраться терпения и проявлять к ним снисходительность. Они боятся потерять преимущества, которые сами себе присвоили, поэтому придумали правила, приличия, этикет и условности. Вот я, к примеру, живу здесь с месье Мори уже несколько месяцев, но все делают вид, что не замечают этого. Я незримая любовница, не так ли, Жозеф?

— Э-э… я… хе-хе…

— К вашему сведению, месье Пиньо, я терпеть не могу эту вашу привычку глупо ухмыляться, когда предмет обсуждения не располагает к веселью, — ровным тоном проговорила Джина и, обратилась к немке: — Мадемуазель Беккер, меня чрезвычайно интересуют автомобили. Я бы с удовольствием прокатилась с вами и послушала лекцию о достоинствах этого транспортного средства. Если вас не затруднит, конечно. Месье Пиньо, передайте месье Мори, что, если он по мне соскучится, я буду ждать его на улице Дюн.

— Но… но вы же не сядете в эту… в…

Джина села в машину рядом с Хельгой Беккер, и Жозеф некоторое время, стоя на пороге лавки, беспомощно глядел вслед «ришару», удалявшемуся по улице Сен-Пер. Из ступора молодого человека вывела телефонная трель. Звонил Виктор. Жозеф слушал его несколько секунд, не выдержал и в отчаянии перебил:

— Да знаю я, что инспектор сцены свернул себе шею — я тоже читал газету!.. Что? Если я правильно понял, вы опять оставили меня за бортом?!.. Ох, ладно, буду ждать… Как? Вы очаровали вахтершу в Опера? Поздравляю!.. Хорошо, хорошо, Казанова, пустите в ход все свое обаяние, приворожите ее намертво и вытрясите всю правду. Возвращайтесь к пяти часам.

Виктор вышел из почтового отделения, откуда звонил Жозефу, злой как черт. Решительно, зятю не достает широты ума — надо же, Казановой обозвал! Сев на омнибус, он рассеянно размышлял некоторое время, чему обязана улица, соединяющая Пале-Руайль и Опера, громким званием «авеню», если на ней нет ни единого дерева. В Опера Виктор надеялся еще раз пообщаться с мадам Марсо, но нарвался на её мужа — малоприятного типа в рединготе с медными пуговицами и фуражке с галуном. Он походил на сурового унтера, готового прямо сейчас влепить пару нарядов вне очереди какому-нибудь нарушителю устава. Монета в пять франков и упоминание «Пасс-парту» его, однако, смягчили. Виктор был допущен в запретные чертоги — комнату вахтеров, — но перед этим его заставили расписаться скрипучим пером в журнале посещений: указать имя и род занятий («Антонен Клюзель, псевдоним Вирус, репортер»), а также цель визита. Цербер почему-то сделался настолько любезен, что усадил гостя в то самое кресло, которое ему предлагала раньше мадам Марсо, и даже попотчевал отвратительным кофе со сливками.

— Вы сюда не первым из репортеров заявились — от ваших собратьев уже деваться некуда, летят как мухи на мед. А ничего нового я вам не скажу, разве что знайте: за все пятнадцать лет, что я тружусь в этом заведении, никогда не было такого, чтобы три покойника зараз. Беда за бедой, право слово, будто кто-то сглазил, а то и порчу навел на наш храм музыки. Один завсегдатай кулуаров тут рассказывал про ясновидящую негритянку, которая проездом в Париже. Говорит, ей сотня лет и она пророчит события страшные и пренелепейшие — чуму, войну, в общем чушь какую-то, верите? Чокнутая, видать, но от этих иностранцев, которые наш хлеб едят, всего ожидать можно. Поди знай, чего они там замышляют.

— Впервые слышу о предсказательнице.

— Как же? Это ведь ваша обязанность — новости ловить. Какие-то богачи устроили сеанс ясновидения, у них это сейчас модно. Сглазили нас всех, точно вам говорю.

— Я не занимаюсь светской хроникой. Мне бы хотелось побеседовать с мадам Фералес. Надо думать, она сейчас дома, никуда не выходит после такого несчастья. Не могли бы вы продиктовать мне ее адрес?

Вахтер озадаченно нахмурился, достал из кармана замшевую тряпочку и принялся протирать пуговицы на рединготе.

— Ишь чего вам… Такие сведения я только полиции выдать могу, а так не имею права. Нет-нет! — воскликнул он, с неохотой отказываясь от второй монеты, которую ему протянул Виктор. — Я на службе. Однако вы вполне можете побеседовать со старым Рике. Официально он в отставке, но все время тут ошивается у своих приятелей пожарных. Уж он вам много чего понарасскажет — как-никак был закадычным другом Аженора.

Месье Марсо объяснил, как найти пожарный пост — здесь же, на первом этаже, рукой подать. А когда лже-репортер покинул комнатку вахтеров, цербер выглянул в коридор, ведущий к кухне:

— Прямое попадание, инспектор Вальми! У вас тоже пророческий дар! Вы сказали, что парень заявится, — он и заявился. Вот, можете вытереть руки чистой тряпкой.

…Рике Лёсюэр был не толще соломинки. На изможденном лице красовался выдающийся назальный отрог[66] в форме клубня пиона; обширную плешь, похожую на монашескую тонзуру, компенсировала буйная седоватая растительность на щеках и подбородке. Рике был женат вторым браком на молочнице, которая запрещала ему спиртное, а взамен закармливала творогом, сметаной и каждый вечер проверяла его пульс. Старик проводил дни, слоняясь по знакомым-приятелям в ожидании, не поднесут ли чарочку; страсть к горячительному он делил с Аженором Фералесом, под чьим патриотическим девизом «Алкоголь убивает, но французский солдат не боится смерти!» и проходили совместные дружеские попойки, а после них оба жевали кофейные зерна, чтобы отбить запах перегара.

Удрученный потерей, Рике торчал на пожарном посту и угрюмо таращился на часы, как будто лишь зримое течение жизни могло умерить его печаль. Через равные промежутки времени старшина набрасывался на старика с требованием не путаться под ногами, потому что его людям надо совершать обход — а это вам не шутки, ведь во дворце Гарнье десятки мастерских. Так что Рике вздохнул с облегчением, когда появился Виктор и увлек его в сторонку.

Отставной пожарный тотчас разговорился:

— Короче, над сценой есть коронная шестерня, и еще одна! Медная, под сценой. Резервуары связаны меж собой вертикальными трубами. В наличии имеются тросы на пожарных щитах, ведра, эпонж, топоры, пожарные насосы — работают на десять метров, не что либо как. А ежели…

— Простите, — перебил Виктор, — я пришел не для того, чтобы изучать вашу противопожарную систему, я…

Но Рике будто не слышал:

— А ежели потребуется, так компрессионные аппараты дадут струю помощнее торнадо. Двенадцать тысяч литров воды — это ж Везувий потушить можно! Короче, бояться нечего. А Жеже взял и шею себе свернул…

— Вы о месье Аженоре Фералесе?

— Какой был мужик! Тот еще брюзга, конечно, но чтобы друга из беды вытащить, пополам бы порвался. Десять лет назад я чуть было не потерял работу — черт меня дернул однажды набраться прямо на посту, ну и… В общем, Жеже меня отстоял тогда перед начальством — сказал, это он во всем виноват, мол, сам предложил мне выпить, и заверил, что такого больше не повторится. А теперь он танцует вальс-бостон со святым Петром…

У Рике на глазах выступили слезы, Виктор вывел его на улицу, и они устроились на скамейке.

— Вы будете участвовать в ночном бдении?

Старик покачал головой:

— Мария так убивается по мужу, что хочет побыть одна. Она потребовала, чтобы гроб на эту ночь поставили в их спальне, а нас ждет завтра, на похоронах. Лишь бы только чего над собой не сотворила, бедняжка…

— Она по-прежнему живет на улице Скриб? — бросил пробный камень Виктор.

— С чего бы? Никогда она там не жила! А после свадьбы они сняли двухкомнатную квартирку на проезде Тиволи,[67] в доме четыре-бис, там еще лавчонка, в которой зонты продают.

— Ваш друг погиб в день своего рождения?

— Эх, что да, то да. Шикарный был день рождения! Как хорошо все начиналось — подарки, сладости, вино, мы вскладчину такой праздник устроили… Я ему посеребренную зажигалку подарил, чуть по миру не пошел. А вино какое было, ух, крепкое, можете не сомневаться! — Рике Лёсюэр даже языком прищелкнул. — Потом кое-кому из наших понадобилось отлить, ну и наткнулись в уборной на ту надпись…

— Что за надпись?

— Какой-то негодяй на стене нацарапал, что Мария… э-э… верностью не отличается. Аженор раскричался, что это Мельхиор Шалюмо натворил, но вы не думайте, что…

— А кто это — Шалюмо?

— Человечек он довольно мстительный, конечно, но в каком-то смысле я его понимаю: ростом он не вышел, мне по плечо, вот все бедолагу и задирают, посмеиваются над ним. Я в школах не учился, месье, но знаю, что люди называют противоестественным не то, что противоречит природе, а то, что противоречит их правилам и обычаям, а их правила и обычаи требуют, чтобы все было по единой мерке скроено. Со мной Мельхиор вполне любезен. Честное слово, не верю, что он мог написать подобные гнусности про Марию, этот парень ее опекал, когда она еще девчонкой была.

— Что же было дальше на дне рождения?

— Ну, наелись все от пуза. Аженора еще и пряничную свинку с его именем на боку съесть заставили, хотя он всячески отбивался.

— Пряничную свинку? — насторожился Виктор.

— Ее самую. После пирушки Аженор пошел потолковать с осветителями — что-то у них там стряслось. Ну а дальше…

Виктор поднялся со скамейки. Стало быть, Жозеф угадал верный путь — по следам пряничных свинок, предвестниц смерти. Нужно срочно принять меры, пока кто-нибудь еще не стал жертвой… Жертвой чего? Несчастного случая? Злой судьбы? Или яда, подмешанного в пряничное тесто?

Инспектор Вальми проводил взглядом сыщика-любителя, бросившегося ловить фиакр, и беспечной походкой направился к лавочке, на которой сидел Рике Лёсюэр, погрузившийся в созерцание уличных часов.

— Уважаемый, я служу в Префектуре полиции. Позвольте прервать ваши размышления и осведомиться, о чем с вами беседовал тот лже-писака?

— Вот! — оживился Рике Лёсюэр. — Все писаки лгут. А потому что не знают ничего. Говорит, Мария жила на улице Скриб — ну надо же, удумал!

— …Проезд Тиволи, дом четыре-бис. Не кукситесь и не смейте обвинять меня в том, что я расследую в одиночку. К Марии Фералес поедете вы, я подменю вас в лавке, — прошептал Виктор на ухо Жозефу.

— А что я скажу клиентам? Тут один разыскивает «Метаморфозы» Овидия в четырех томах, изданные с тысяча семьсот шестьдесят седьмого по тысяча семьсот семьдесят первый год, — и только потому, что хочет полюбоваться на иллюстрацию Буше «Похищение Европы». Похоже, это будет стоить ему целого состояния… А другой ворчит и торгуется — у нашего «Декамерона», видите ли, переплет, конечно, старый, но слишком ординарный, чтобы выложить за него две тысячи сто франков, которые мы запросили.

— Я ими займусь. Не забудьте главное: пряничные свинки и Мельхиор Шалюмо. Если найдете улики, не возвращайтесь сюда — позвоните мне вечером на улицу Фонтен и просто скажите: «Со свинкой все в порядке». Это будет означать, что завтра в семь часов мы встречаемся в «Утраченном времени», где и обсудим наши дальнейшие действия.

Жозеф сердито оделся — накинул плащ и нахлобучил кепи. «Я весь день на ногах, бегаю тут от полки к полке, а он меня на задание посылает… Впрочем, все-таки шурин у меня молодец — ведь мог бы и сам к свидетельнице, а взял и уступил мне…»

…Через час Жозеф, который сел не на тот омнибус, уехал бог знает куда и заблудился, стоял на мосту Европы и считал железнодорожные составы, извергавшие облака пара. Вдруг сзади кто-то ткнул его кулаком в плечо. Молодой человек резко обернулся, собираясь дать сдачи, но тотчас успокоился, обнаружив перед собой толстяка флегматичного вида в старом коричневом костюме и потрепанном котелке. Толстяк пошмыгал носом, будто принюхивался, как гончая, взявшая след, выхватил в последний момент клетчатый платок и от души чихнул в него.

— Чертова сенная лихорадка!

— Месье Гувье! — улыбнулся Жозеф. — Как всегда, в делах, в заботах?

— Считайте, в командировке. В «Пасс-парту» завелась рубрика «Искусство», и счастливый избранник — я. В галерее на улице Лафит опять выставили какую-то мазню — иду любоваться. У художника ни грамма таланта, зато целый пуд связей. А слышали эту историю? Два месяца назад толпа каких-то кретинов чуть не передралась перед картинами из коллекции покойного Кайботта,[68] которые наконец-то выставили во временном хранилище Люксембургского музея! Как сказал один мой коллега, «эта экспозиция — окончательный приговор живописи, называемой импрессионистской: все, кто представляет ее здесь, за исключением двоих-троих, — импотенты». Невольно задаешься вопросом, кто будет заселять Францию.

— Я! — гордо заявил Жозеф. — У меня ожидается пополнение в семействе, и у месье Легри тоже.

— Осанна! Старые деревья приносят самые сладкие плоды.

— Но я же молодой, месье Гувье!

— Так пользуйтесь этим, мой мальчик, не отказывайте себе ни в чем и ни от чего не отказывайтесь. Посмотрите на меня: перед вами образчик нонконформизма, который сдал свои позиции, погряз в рутине и изнывает от скуки. А вы, Шерлок Пиньо, небось затеяли расследование на вокзале Сен-Лазар?

— О нет, мне нужно доставить книгу клиенту на проезд Тиволи. Не знаете, как туда добраться?

— Проезд Тиволи… что-то знакомое… Вы блестящий фельетонист, молодой человек, но врунишка из вас никудышный. Где же книжка, которую вы собираетесь доставить? Ни один карман у вас не топорщится. Руку даю на отсечение, что вы направляетесь в дом четыре-бис.

— Нет-нет, уверяю вас…

— Да ладно, уж меня-то вы не проведете. Клюзель на рассвете дал мне задание расспросить персонал Опера о смерти некоего Аженора Фералеса.

— Неужели? И что же в этой смерти особенного?

— А то, что за месяц это уже третий из верных слуг нашей Академии музыки, который спустил рукава.[69] Клюзелю ситуация кажется необычной.

— Я внимательно читаю «Пасс-парту», но не заметил никаких комментариев по этим делам.

— О, с тех пор как у нас тираж пошел вверх, Клюзель осторожничает. Пока не удостоверится в надежности источника, ни за что не станет публиковать гипотезы, чтобы не вызвать потом возмущение читающей публики. Зато я знаю пару издателей, которые не боятся разворошить муравейник… Что ж, юноша, проезд Тиволи — это мне по дороге, я вас провожу.

— Месье Гувье, а может, поделитесь сведениями об обитательнице дома четыре-бис?

— Если бы я что-то знал — с удовольствием поделился бы, но пока мы с вами на равных.

Они расстались на улице Амстердам, условившись встретиться как-нибудь и посидеть за стаканчиком с Виктором. Жозеф, миновав мостовые пролеты, свернул на короткую улочку и заметил торговца почтовыми открытками с картинками — тот разместился под рекламным плакатом, прославляющим морские красоты Туке-Пари-Плаж. Эфросинья собирала открытки, которые ей присылали старые знакомые — зеленщицы и торговки свежими овощами, удалившиеся от дел, — из Барневиля или Суйяка. Такого добра было навалом на вокзалах и лотках уличных торговцев, снабжавших путешественников доказательствами их смелых вылазок, не говоря уж об открытках с юмористическими рисунками и именами из цветочного орнамента. Матушка Жозефа их тщательно систематизировала и помещала в прекрасный альбом на шесть отделений, подаренный ей Кэндзи с памятной надписью: «Чем больше воспоминаний, тем теснее мир».

Жозеф купил набор открыток, посвященных подвигам и героической смерти «рыцаря без страха и упрека». Выдавать их Эфросинье он собирался по одной — в ближайшие несколько недель отважный рыцарь Баярд будет помогать ему умилостивить матушку в нужные моменты.

Стучать в дверь квартиры Фералесов пришлось долго, прежде чем Мария наконец приоткрыла ее, не снимая цепочки. Щеки у вдовы были мокры от слез, лицо распухло, и на нем не читалось ни малейшего желания принимать гостей. Но Жозеф не отступился:

— Здравствуйте, мадам. Соболезную вашей утрате. Я ни за что не побеспокоил бы вас в такой день, если бы не подозрение, что смерть вашего мужа не была естественной.

— Разумеется, не была! Это несчастный случай. Что вам еще от меня нужно? Уходите!

— Мадам, прошу вас…

— Убирайтесь отсюда! Кто вы такой? Журналист? Агент похоронного бюро? Все вы падальщики! Мне уже пришлось отвечать на вопросы полицейских, они тоже совершенно не уважают чужой траур, мерзавцы!

— Я не полицейский. Я был другом вашего мужа, он приглашал меня на день рождения…

— Впервые вас вижу.

— Мы частенько встречались в кафе, покуривали сигары, откровенничали…

Мария отступила от двери и некоторое время стояла неподвижно. На скулах проступили красные пятна. Наконец она спросила срывающимся от сдерживаемого рыдания голосом:

— Ему желали зла, моему Жеже? Что он вам говорил?

— Можно мне войти? — осторожно спросил Жозеф.

Женщина высморкалась, поправила растрепанные волосы.

— Как вас зовут?

— Изидор Гувье. Я работаю в библиотеке Академии музыки.

Мария сняла дверную цепочку и впустила его. Войдя, Жозеф осмотрелся: тесная темная гостиная, фаянсовая печка в углу, дубовый буфет. Швейная машинка соседствует с квадратным столиком, окруженным плетеными стульями. Этажерки, уставленные всякой всячиной, заслоняют стены с обоями цвета мирабели. Над всем царит подвешенная к потолку керосиновая лампа.

Мария Фералес, пухленькая блондинка, не дала себе труда переодеться — осталась в плюшевом пеньюаре цвета фуксии, застегнутом от горла до лодыжек на пуговицы-помпоны.

— Так что же вам сказал Жеже? Присаживайтесь…

— Ему не давала покоя гибель двух музыкантов из оркестра Опера. Он видел, как Жоашен Бланден получил небольшую посылку перед самым началом концерта в Катакомбах.

— В Катакомбах? Что за ерунда! Мой Жеже никогда не бывал в Катакомбах, он терпеть не мог кладбища… а завтра его зароют в землю… — Мария снова разрыдалась.

Жозеф представил на секунду, что его может постигнуть такое же несчастье, и тотчас защемило сердце. Он вместе со стулом подвинулся поближе к вдове.

— Ах, я так перед ним виновата — Жеже ужасно расстроился из-за той гнусной надписи, — с горечью проговорила она.

— Да-да, я знаю, он считал, что это сделал Мельхиор Шалюмо. — Жозеф покраснел — ему стыдно было разыгрывать комедию перед безутешной женщиной.

— Жеже ошибался, мы с Мельхиором дружим… мы очень давно знакомы…

— А где его можно найти?

— Только не донимайте его расспросами, ему и так несладко приходится. В Опера все его шпыняют, никогда не упускают случая унизить. Он живет в чулане под самой крышей дворца Гарнье, над административным этажом. Вчера я его не видела. Но та надпись… Мельхиор тут ни при чем, это я во всем виновата — Жеже не нравилось, что я взяла в ученики малыша Обена Комбре. Обен совсем мальчишка, а Жеже навоображал себе всякого на пустом месте… Ах боже мой, боже! Он умер!

— Успокойтесь, пожалуйста, мадам. Может быть, стакан воды?

— Спасибо, вы очень любезны… Подумать только — перед тем как Жеже упал в люк, я заставила его съесть пряничную свинку с его именем. Считается, что это приносит счастье…

— Свинку купили вы?

— Нет, какие-то приятели, наверное, специально для него заказали — у Жеже была любимая поговорка: «Мы вместе свиней не пасли». А я ему подарила заколку для галстука… Ах, беда за бедой, я приношу людям несчастье, и в день нашей свадьбы тоже… — Слезы заструились по щекам Марии с удвоенной силой.

Жозеф взял ее ледяную руку в ладони.

— Что случилось в день вашей свадьбы?

Мария попыталась заговорить, но получилось у нее не сразу.

— Тони Аркуэ упал с лодки в пруд и утонул. Я подумала тогда, что это страшное предзнаменование.

— Тони Аркуэ?

— Кларнетист.

— Пустые суеверия, вы тут совершенно ни при чем, — заверил Жозеф. — Вы плыли с ним на одной лодке?

— Нет.

— Вот видите — просто совпадение, несчастный случай. А кто с ним плыл?

Мария потерла лоб, пытаясь вспомнить, потом выпрямилась так резко, что стакан с водой полетел на пол. Жозеф бросился подбирать осколки.

— С ним плыл Жоашен Бланден — он тоже мертв! И еще Ольга Вологда — она заболела! — Это открытие так ошеломило Марию, что она забыла о своей скорби. — Еще там были Ламбер Паже, биржевой игрок, он часто давал Аженору советы, куда вложить деньги, и Анисэ Бруссар, владелец скобяной лавки и меломан. Они в опасности?

— Пока не знаю, мадам. У вас есть их адреса?

— Где живет Ламбер Паже, не знаю, а у Анисэ Бруссара лавка на улице Вут… номер дома не помню. Пожалуйста, месье, уходите, я хочу побыть одна… с Аженором…

— Обещайте мне, что будете благоразумны, — выдавил Жозеф, у которого перехватило горло. Получив от Марии кивок, он поднялся, подавленный присутствием смерти в доме, выскочил из квартиры и сбежал по лестнице, прыгая через ступеньку.

На проезде Тиволи Жозеф едва не сбил с ног старушку в чепце, разглядывавшую рекламный плакат пляжей Туке.

— Красиво, а, месье, что скажете? Только у меня денег не хватит, чтобы там побывать.

— Я отвезу вас туда, когда тираж моего последнего романа достигнет пятидесяти тысяч экземпляров! — пообещал Жозеф, только что исполнивший акробатический трюк, чтобы не задеть престарелую даму на бегу. — Вам роман тоже понравится! «Месть лемура» покорит всех читательниц! — И помчался дальше.

Инспектор Вальми наблюдал за кульбитами Жозефа с ехидной улыбкой. «Пляши, мой юный друг, пляши, пока есть возможность. Скоро у тебя и у твоего напарника энергии поубавится, потому что плясать вы будете под мою дудку. Что ж, настало время принести наши соболезнования мадам Фералес».

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Пятница, 9 апреля

— С утра чувствую себя старой развалиной. Это, наверно, потому что матушка вчера вечером накормила нас диковинным блюдом из лангуста, которого ей за полцены продала давняя приятельница с Центрального рынка. Ощущение, будто я проглотил наковальню.

— Однако у вас хватило сил заверить меня, что «со свинкой все в порядке».

— Ну да, всё, кроме того, что она верещит от ужаса, и такое впечатление, что прямо у меня в желудке. Варвар вы этакий, еще смеетесь, — проворчал Жозеф, хватаясь за чашку с кофе.

— Думаете, лангусты не верещат, когда их живьем в кипяток бросают? — хмыкнул Виктор. — А я, знаете ли, что-то проголодался после прогулки на велосипеде. Закажу-ка окорок.

— Во-во, кровожадный варвар.

— Ладно, шутки в сторону. Мария Фералес сказала что-нибудь полезное для расследования?

— Повторяю: у всех трагедий есть общий знаменатель — это дворец Гарнье, и теперь нам известно, что уже не двое, а четверо тамошних служащих слопали по пряничной свинке и для них все плохо закончилось. Этого недостаточно, чтобы возбудить ваше любопытство?

В «Утраченное время», где сидели Виктор и Жозеф, ввалилась толпа голодных грузчиков, распространяя вокруг себя запах мокрой псины.

— На улице льет как из пожарного шланга, — пожаловался один из них. — Я бы согрелся рюмочкой сивухи.

— У нас такого не подают, — отрезала хозяйка заведения.

— Ну тогда кофе и анисовку, ежели ваша светлость не возражает, — подмигнул грузчик.

— Вот что, дорогой совладелец и коллега, — продолжил Жозеф, — я тут набросал факты. — Он протянул Виктору блокнот.

1. Падение с лодки в воду. Тони Аркуэ, кларнетист. Дворец Гарнье.

2. Падение по причине недомогания на сцене. Ольга Вологда, балерина. Дворец Гарнье.

3. Падение виском на бордюр. Жоашен Бланден, скрипач. Дворец Гарнье.

4. Падение в открытый люк. Аженор Фералес, инспектор сцены. Дворец Гарнье.

Итог: одно вероятное отравление и три смерти, похожие на несчастные случаи.

— По-моему, тут действует злой умысел, — подытожил Жозеф, когда Виктор прочитал.

— Напомните, как зовут того оповестителя…

— Мельхиор Шалюмо. Я мог бы с ним повидаться сегодня на похоронах Аженора Фералеса, но Кэндзи неизвестно где пропадает — мне придется весь день торчать в «Эльзевире», и вам тоже. Наверстаем упущенное завтра или в понедельник — надо будет допросить Ламбера Паже и Анисэ Бруссара. Разыграем их в орла и решку?

— Выбирайте кого хотите.

— Тогда чур владелец скобяной лавки мой. По крайней мере известно, что он обретается где-то на улице Вут. А Ламбера Паже придется караулить у дворца Броньяра,[70] вот уж узнаете, каково это — преследовать незнакомых буржуа! Если хотите знать мое мнение, наилучший метод — обшарить все забегаловки в округе.

— Что вы вкладываете в понятие «буржуа»?

— Ну, для кучера на фиакре это пешеход, для военного — тыловая крыса; для художника — дурень набитый, который ничего не смыслит в живописи и готов выложить стопку банкнот за какой-нибудь закат на озере Бурже; для крестьянина — владелец поместья, где он горбатится; для работяги — спиногрыз…

— А для вас, Жозеф?

— Для меня это клиент, покупающий книгу не для того, чтобы ее прочитать, а только потому, что ее расхвалили в газете.

— А я — буржуа?

— Вы — фотограф.

— Ага, значит, глаз у меня наметанный, я умею подмечать детали и позволю себе напомнить вам, что Ольга Вологда сбежала из Парижа.

— Вы ее подозреваете?

— Еще как!

Все столики в «Утраченном времени» уже были заняты. Хозяйка устала держать над чашками кофейник, а служанка Лулу — сыпать в чашки сахар и на пол свежую солому, которая тут же промокала под грязными ботинками посетителей.

— Предупреждаю, господа, меня не интересуют ваши рекомендации, что читать, что не читать. Я и так точно знаю, что мне нужно.

Мужчине, вошедшему в книжную лавку «Эльзевир», было за шестьдесят. Толстый, приземистый, со здоровым цветом лица, седоватыми бакенбардами и импозантными усами офицера колониальных войск. Костюм в клетку полнил его еще пуще.

— Господа, вы имеете дело с Алистером Пейлтоком, подданным Йорка, Великобритания, борцом с загрязнением городской окружающей среды. Привел меня к вам не Святой Дух, но госпожа Эванджелина Бёрд, выдающаяся прорицательница, находящаяся проездом в Париже. Она предсказала, что мне удастся завладеть редчайшей жемчужиной, каковой недостает в моей коллекции, если я отправлюсь в книжную лавку под названием «Эльзевир». И вот я здесь! До беседы с госпожой Эванджелиной я потратил впустую уйму времени на общение с вашими коллегами — ни один не смог мне помочь, а потому, прежде чем изложить вам свое дело, позвольте испытать ваши познания в области литературы, дабы сохранить мое терпение. Премного сомневаюсь, что вам известен автор следующих строк: «И выросли города бесчисленные, огромные, в дыму. Зеленая листва увяла, загубленная жарким дыханием печей. Прекрасный лик Природы исказился, словно под воздействием отвратительного недуга…»

Оторопевший Жозеф незаметно для посетителя покрутил пальцем у виска, но Виктор с видом примерного ученика выступил вперед:

— Сдается мне, что это отрывок из произведения Эдгара Аллана По под названием «Беседа Моноса и Уны», опубликованного в тысяча восемьсот четырнадцатом году. Я читал его в детстве.

— Месье, мои поздравления! А теперь назовите цену.

— Увы, это действительно редчайшая жемчужина. Оставьте ваш адрес, и когда мне удастся ее разыскать, я вас извещу. Пока же могу предложить вам книгу Жана Рамо, если вы…

— Жана Рамо? Название?

— Это опубликованная отдельно десять лет назад часть «Фантасмагорий» — «Отравления в двадцать первом веке».

— Она у вас есть?

— Жозеф, полка «Науки», на букву «Р».

Алистер Пейлток выхватил томик из рук Жозефа и громко прочитал:

— «К тысяча девятьсот тридцать четвертому году французы, коих медленно травят поставщики продуктов и тошнотворные испарения, накрывшие Париж, а затем и всю Францию…» Беру ее, месье, беру, давно искал. У вас есть еще что-нибудь на эту тему?

— Возможно, вам придется по сердцу Альбер Робида, хотя о будущем он рассуждает все больше в юмористическом ключе. Могу посоветовать вам «Двадцатый век» — сочинение, в котором он излагает свое представление о повседневной жизни с тысяча девятьсот пятьдесят второго по пятьдесят девятый год.

— Добавьте это к списку моих покупок. Не затруднит ли вас доставить книги в дом двенадцать по бульвару Мальзерб? Кто-нибудь из домашних рассчитается с вами на месте. И как только раздобудете издание По, вы мне сообщите? — уточнил Алистер Пейлток, уже двинувшись к выходу.

— Непременно.

Едва дверь за посетителем закрылась, Виктор рявкнул:

— Чтоб мне провалиться ко всем свиньям, если я не раздобуду этого По!

— К свиньям провалиться? — изумился Жозеф. — Куда это?

— Ну да, да, — вздохнул Виктор, — эта история с пряничными свинками никак не идет у меня из головы. А что, если Эдокси права? Что, если в свинках было какое-то токсичное вещество, что-то вроде сильного снотворного, которое затормаживает рефлексы?

— Вот дела! Это я напал на след, я поднял зайца, я несколько дней пытаюсь вас убедить, что все три смерти не случайны, а вы мне тут преподносите это как собственный вывод?!

— Знаю, знаю, Жозеф, первооткрыватель — вы, но мне надо убедиться в истинности наших умозаключений. Не злитесь, мы же напарники, и главное для нас — результат, верно?

Зазвенел колокольчик на двери, и в лавку вошла Матильда де Флавиньоль.

— Ах, месье Легри, какое удовольствие вас видеть! Отныне и впредь Сара Бернар не дождется моих аплодисментов! Представляете, она заявила, что велосипедисты провоцируют опасные ситуации и даже несчастные случаи!

Виктор проворно метнулся к запасному выходу, бросив на ходу:

— Здравствуйте, мадам. Жозеф, я отлучусь на четверть часа — куплю свежую «утку» и наведаюсь к букинистам из галерей «Одеона». Я почти уверен, что видел у них «Беседу Моноса и Уны» на английском. Наша касса скоро станет полным-полна. Good bye!

— Неплохо придумано, — сердито пробормотал себе под нос Жозеф, — тебе «утку», а мне тетеньку. Как я от нее теперь избавлюсь?

— Месье Пиньо, — не замедлила завязать разговор Матильда де Флавиньоль, — почему ежедневные газеты называют «утками»?

Жозеф в отчаянии облокотился на конторку.

— Все началось с памфлета времен Революции, мадам. Он назывался «Про утку, коя съела пятерых своих соплеменниц и была съедена полковником».

— Чушь какая-то!

— Это точно. Но отсюда у нас пошел обычай называть «утками» сначала неправдоподобные истории, затем газеты, их публикующие, а потом и всю прессу.

Жозеф клокотал от ярости. Полчаса назад ему в голову пришла блестящая идея по поводу романа «Демоническая утка» — он собирался использовать в нем недавно вычитанную в газетах всякую всячину. Продолжая рассеянно отвечать на вопросы мадам де Флавиньоль, молодой человек полистал тетрадь, куда наклеивал вырезки.

Любители прогулок в Венсенском лесу оплакивают смерть двух уток-мандаринок. Птички, предвестницы весны, должно быть, отравились каким-то ядовитым веществом. Неужто в наши дни есть злонамеренные граждане, способные на хладнокровное убийство невинных лапчатоногих?

И забыв о посетительнице, Жозеф, пока вдохновение не покинуло его, принялся строчить в блокноте:

Демоническая утка клювом опрокинула флакон, и крысиный яд просыпался в канализационный люк, под которым в лужице дождевой воды плескались два голубка — Леонида и Сигизмунд. И вот…

— Пресвятая Глокеншпиль! — воскликнул он вдруг, выронив перо. — Об этом-то мы не подумали! Нужно срочно проверить!

Виктор между тем уже вернулся и, незаметно прокравшись через торговый зал, направлялся к подсобному помещению. Жозеф деловито поручил мадам де Флавиньоль присмотреть за хозяйством, чем немало ее озадачил, и бросился за Виктором.

— Парижская фондовая биржа отменяется, дорогой шурин! Завтра мы идем в Венсенский лес. Кэндзи будет метать громы и молнии, но я знаю, как его унять: мне поможет какое-нибудь сочинение месье Куртелина, найду у него предлог улизнуть так, чтобы гроза меня не накрыла.

— Жозеф, вы ставите меня в тупик. Какая связь между месье Куртелином и вашим намерением избежать праведного гнева Кэндзи?

— Вы не читали пьесу «Господа бюрократы»? Какое упущение, непременно прочтите. Это история клерка из Ведомства дарений и завещанного имущества, который вечно опаздывает на службу. Всякий раз ему приходится оправдываться перед начальством, и он рассказывает о том, что, дескать, потерял то зятя, то тетушку, то дядюшку, то мать, то отца, при этом сестрица у него по два раза в год выходит замуж и каждые три месяца рожает первенца. В итоге он якобы все время страшно занят то похоронами, то свадьбами, то крещением младенцев своих многочисленных родственников.

— И нечто подобное вы собираетесь поведать Кэндзи? Полагаете, этот бред его убедит? Кстати, а что мы будем делать в Венсенском лесу?

— Расследовать непреднамеренное убийство уток-мандаринок!

Суббота, 10 апреля

Виктор и Жозеф, сидя за столиком лицом к озеру Францисканцев, где флотилия рыбацких суденышек оборонялась от арендованных отдыхающими лодок, потягивали вермут с ликером из черной смородины и старались отделаться от воспоминаний о разговоре с Кэндзи. Искаженное яростью лицо японца так и стояло у обоих перед глазами. Нет, о том, что сегодня Виктор не появится в лавке, было условлено заранее, хотя суббота — самый удачный день для торговли. Но вот когда Жозеф заявил, что должен немедленно доставить Жоржу Куртелину набор почтовых открыток, прославляющих благородные деяния шевалье Баярда, чаша терпения месье Мори переполнилась…

— Уверяю вас, патро… то есть месье Мори, месье Куртелин велел мне принести ему открытки сегодня в «Неаполитанца» ровно в час.

— Советую вам избавиться от этого бремени в рекордные сроки. Даю вам сорок пять минут максимум, ясно? — прошипел Кэндзи в лицо Жозефу.

А Виктор шепнул ему на ухо, когда сыщики-любители покидали «Эльзевир»:

— Мы же не успеем. И какой предлог еще у вас найдется?

— О, в Париже проблем хватает на каждом шагу, — беспечно отмахнулся молодой человек. — То фиакр собьет пешехода — и пожалуйста, затор, то телега с капустой перевернется, и tutti quanti.[71] Бежим!!!

Вот как они оказались на террасе «Кафе-ресторана у Желтых врат» в Венсенском лесу и вот почему решили утешиться превосходным обедом, поданным гарсоном в белом фартуке. На столике перед ними расположились моллюски-литторины, устрицы из Марена в шабли, баранина с зеленой фасолью, кувшин легкого красного вина, «снежки» и кофе.

— Со «Сливовым деревом» или «Парижским кафе» это заведение, конечно, не сравнится, но в общем недурно, — признал Виктор, выдавая гарсону щедрые чаевые, и осведомился: — Как вас зовут?

— Никефор Бёзи, можно просто Ник, — ответил тот.

— Уважаемый Ник, мы с коллегой репортеры, интересуемся несчастным случаем, который произошел двадцатого марта. Вы видели, как на озере утонул человек?

Ник поскреб макушку, отчего с нее посыпалась перхоть, и прищурился.

— Ну, если вы о том самом утопленнике, так я мало что знаю, меня тут вообще не было из-за свекрови — угораздило ее навернуться со стремянки, не убилась, зато перепугала всех, с утра до ночи с ней носились. Но Рауль кое-что занятное порассказал.

— Рауль? Ваш коллега?

— Ну да, Рауль Годрон, он в отпуске до завтра. Так вот Рауль говорил, что перед тем как этот калар… крал… музыкант, короче, забрался в лодку, ему вручили пряничную свинку в оберточной бумаге с ленточкой, а на свинке было написано его имя — «Тони». Кра… музыкант бумажку развернул и прочитал вслух послание: «Съешь меня от пятачка до копыт — будешь удачлив, весел и сыт». Раулю до того понравилось, что он даже слова записал, чтобы при случае что-нибудь этакое подарить подружке и приписку такую же сделать, ну, только изменить слегка: «Съешь меня от пятачка до хвоста — будешь удачлива, весела и сыта».

— Он последовал указанию?

— Кто, Рауль? Какому?

— Да нет же, кларнетист.

— Ну, не совсем — отъел половину, а остальное в карман засунул.

— Кто вручил ему подарок?

— Никто, свинку нашли на стойке в зале и отдали кулар…

— Кларнетисту.

— Ага.

— А про мандаринок, которых мертвыми из пруда достали, вы что-нибудь слышали? — вмешался в разговор Жозеф.

— Это вам к папаше Астико надо, он в птичках души не чаял. Найдете его вон там — сидит на раскладном стуле с удочкой, ловит мелочь всякую.

Рассудив, что больше ничего полезного из парня вытрясти не удастся, Виктор и Жозеф оставили его на растерзание ввалившемуся на террасу многочисленному семейству, которое Ник встретил поклонами и расшаркиванием и принялся рассаживать, без умолку щебеча: «Честь имею, мадам Робишон», и «Рад вас видеть, месье Робишон», и «Как поживают юные месье и мадемуазель Робишон?»

Одинокий посетитель в надвинутой до бровей шляпе занял место за соседним столиком, заказал сливовую настойку и осведомился, где тут можно вымыть руки.

Папаша Астико сообщил, что терять друзей — это ужасно печально.

— Кларнетист был вашим другом? — сочувственно спросил Жозеф.

— Кто? Утопленник? — удивился папаша Астико. — Знать его не знаю. Одним дурнем на земле меньше стало, и ладно. Не надо было так руками размахивать в лодке. Нет, мне уточек-мандаринок жалко. Мы с женой каждое воскресенье приносили им крошки от печенья. Вы бы видели, как они радовались, как забавно задирали хвостики, ныряя за угощением… А теперь их души парят где-то в стратосфере… Мы с женой даже имена им дали: Фризик и Бобом.

— Когда случилось несчастье?

— В воскресенье, двадцать первого. Дату я запомнил, потому что в тот день мы повели старшенькую к первому причастию. Она у нас косенькая от рождения, чуть не опрокинула дароносицу, толкнула кюре — просвиры по полу раскатились… Мы все со смеху полопались. А после обеда катались на лодке, тут младшенькая как завизжит… Я смотрю — мандаринки кверху брюхом в воде плавают, в метре от того места, где накануне дурень захлебнулся. Вот такая злая судьба… Бедные Фризик и Бобом!

— Ни при чем тут судьба, я так скажу, — вмешался служитель лодочной станции, который давно прислушивался к разговору, и видно было, что он тоже не прочь поболтать. — Это чей-то злой умысел. А ежели такое случается, все в первую очередь меня винить начинают, потому что, видите ли, я тут деньги зарабатываю и всякий сброд на лодках катаю. Вообще-то, папаша Астико, рыбалка здесь теперь запрещена, ну да ладно, рыбачьте, что мне из-за башмака и пары колюшек скандал устраивать…

— А почему рыбалка запрещена? — спросил Виктор.

— Да санитарные службы всполошились — считают, что мандаринки могли сдохнуть от какой-нибудь заразной болезни… Нет, это кем же надо быть, чтобы извести птичек, которые украшают собой панораму!

— Вы уверены, что уток убили?

Служитель принял плату за лодочную прогулку у очередных желающих покататься и после этого степенно ответил:

— Мой зять служит в полиции. Так вот он говорил, что в ветеринарной лаборатории проверили содержимое желудков погибших уток и нашли там ядовитое вещество. Очевидно, в пруду этой дряни больше не осталось, раз рыба не всплывает, так что ресторан может не бояться дурной рекламы, а то подобные слухи коммерции не способствуют.

— Что за ядовитое вещество?

— Понятия не имею, — пожал плечами лодочник. — Так или иначе, наши мандаринки не от старости умерли. Ну попадись мне в руки этот ненормальный…

— Кстати о ненормальных. В тот день, когда утонул кларнетист, вы не видели поблизости человечка очень невысокого роста?

Папаша Астико с подозрением окинул взглядом сначала Жозефа, задавшего вопрос, затем Виктора:

— А что, тот коротышка — ваш приятель? Он меня заболтал до смерти — я уж не знал, как от него отделаться, а потом видел, что он клеился к новобрачной, мужа ее до белого каления довел.

Виктор и Жозеф оставили наконец свидетелей в покое и, вернувшись на террасу ресторана, уселись неподалеку от семейства Робишон утолить жажду.

— Ну, Виктор? Вы думаете о том же, о чем я? Тони Аркуэ с половинкой ядовитой пряничной свиньи в желудке умер не сразу, но ему стало дурно и он не смог удержаться на поверхности озера. Вторая половинка свиньи выпала у него из кармана в воду, на следующий день ею полакомились мандаринки — и отправились на тот свет вслед за кларнетистом. Но мы с вами единственные, кто знает о смертоносной роли пряничных свинок в этой истории.

— И у нас нет ни одного прямого доказательства.

— Зато есть косвенные. Три человека и два пернатых водоплавающих умерли, отведав пряничной отравы: Тони Аркуэ, Жоашен Бланден, Аженор Фералес, Фризик и Бобом. Повезло только Ольге Вологде, которая откусила маленький кусочек.

«Демоническая утка полюбовалась безжизненными телами Леониды и Сигизмунда, после чего, издав сардоническое „кря-кря“, заковыляла прочь. Ее месть свершилась», — мысленно сочинил Жозеф и расстроился оттого, что не прихватил с собой ни пера, ни блокнота.

— Завтра воскресенье, — сказал Виктор, — я обещал Таша прогуляться вместе с ней. Но в понедельник я непременно наведаюсь в Опера и найду там Мельхиора Шалюмо — он присутствовал при каждом несчастном случае… то есть на месте каждого преступления.

— Нет, в день смерти Аженора Фералеса его никто не видел.

— Но мы не знаем наверняка, что его там не было. Он мог где-нибудь затаиться. Этот Шалюмо — гордиев узел всего дела. Встречусь с ним — разгадаю загадку.

— С моей помощью, дорогой зять.

«И с моей, господа, и с моей», — подумал инспектор Вальми, ловко уклоняясь от обстрела гороховыми снарядами из ложек-катапульт — малолетние Робишоны вели по нему прицельный огонь. К заказанной еде он едва притронулся, но сполна расплатился по счету, тщательно вытер руки салфеткой, надел замшевые перчатки и, обходя лужи, направился к папаше Астико, лениво болтавшему с лодочником.

— Полиция, друзья мои. Ай-яй-яй, закон нарушаем? Рыбку удим, пассажиров катаем, несмотря на запрет? Я сделаю вид, что ничего не заметил, если вы поведаете мне суть вашей беседы вон с теми господами.

— Мы добропорядочные граждане, всегда готовы к сотрудничеству! — заверил служитель лодочной станции.

— Я весь внимание, — кивнул инспектор Вальми, стараясь уберечь лаковые туфли от прибрежной грязи.

— Вот уж Кэндзи мне устроит! Этот фиакр ползет как черепаха. И сиденья тут жесткие, у меня поясница болит. Будущим отцам нужны комфортные условия. Эх, поспать бы сейчас, поничегонеделать!

— А не доводилось ли вам, Жозеф, читать о чудесной стране, где жили медноликие люди с узкими темными глазами? Зардандан — так называлась эта провинция империи великого хана. Там мужчина, после того как его жена разрешалась от бремени, в течение сорока дней не вставал с постели и все это время сам заботился о младенце. У них считалось, что отец тоже должен страдать, поэтому существовала такая справедливая традиция.

— Где вы эту чушь вычитали, Виктор?

— В «Книге о разнообразии мира» Марко Поло.

Джина чувствовала себя виноватой, но едва увидев Таша, спящую в алькове — на боку, кулачок прижат к губам, как когда-то в детстве, — она тотчас забыла о своих терзаниях и преисполнилась нежности к милому Рыжику. Присев рядом с дочерью, Джина отогнала Кошку, которая немедленно заворчала и выгнула спину.

— Мама, это ты? — сонно пробормотала Таша.

— Я о тебе беспокоилась. Как ты себя чувствуешь?

Таша села на кровати и засмеялась:

— Как кит, который мечтает станцевать вальс, но у него получается только бурре.[72] Хочешь чаю?

— Не вставай, я сама приготовлю. Я купила плетенки с изюмом и сырные пирожные.

— Я и так толстая, толще некуда. Знаешь, кого мне больше всех не хватает? Рахили! Вот бы взмахнуть волшебной палочкой — и чтобы мы оказались здесь все вместе: моя сестренка, ее муж и их сыночек Маркус, которого я видела только на фотографии. А от папы есть новости?

— Пинхас стал большим человеком. Со своим ирландским партнером открыл синематографический салон на Западном Бродвее — понятия не имею, где это, но думаю, что квартал респектабельный и доходный. Зал рассчитан на сто пятьдесят зрителей. Они заключили арендный договор на пять лет, переманили у мистера Эдисона пианиста, который подбирает музыку к картинкам, мелькающим на экране, и двух механиков. У них каждый день аншлаги. Твой отец становится заправским капиталистом — вот ведь причуда судьбы…

— Мама, а ты счастлива?

— Понимаешь, я… О, мне так неловко об этом говорить!

— Почему неловко? Что тебя мучает? Твои отношения с Кэндзи? Мамочка, несмотря на ваши с ним конспиративные хитрости, все вокруг знают, что происходит, и все за вас радуются.

— Боже, мне почти пятьдесят, я скоро стану бабушкой, я русская еврейка, а он японец…

— О нет, только не надо расовых теорий, проповедуемых месье Дрюмоном[73] и его присными! Ты любишь Кэндзи, он любит тебя — все очень просто. И велика ли важность, что «скажут люди»? Думай о себе и о нем… А где же чай и обещанные плетенки с изюмом, где сырные пирожные?..

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Понедельник, 12 апреля

Угрюмое холодное небо, с самого рассвета злонамеренно копившее над Парижем тучи, сдержало обещание: пошел снег. Виктор не рискнул ехать на велосипеде и поднялся на империал битком набитого омнибуса. Оттуда он вскоре и увидел Биржевой дворец, похожий на фигурный торт. Ассоциация тотчас вызвала чувство голода — Виктор встал рано, так что позавтракал давно. Спустившись с империала на остановке, он пробрался между писсуаром и припаркованными транспортными средствами биржевых посредников, и остановился перед перистилем[74] — архитектурным излишеством дворца Броньяра, которое сегодня показалось ему особенно отталкивающим.

— Золотой телец твердо стоит на четырех копытах. Впрочем, молчу, молчу — все-таки мне удалось здесь без труда продать пакет облигаций, полученных в наследство от отца, и квартира на улице Фонтен куплена именно на эти деньги. Ох, кажется, я говорю вслух, — спохватился он, поймав на себе насмешливые взгляды молоденьких цветочниц.

Виктор побродил по импровизированному рынку: за окружающей дворец решеткой толпились в основном женщины с кошелками, все пытались продать за несколько франков пакеты акций, упавших в цене до нулевой отметки. Когда-то за этими акциями охотились, беспощадно сражались, чтобы ими завладеть, а теперь в них только и осталось ценного, что сама бумага. Однако и на такой товар находились покупатели — ушлые негоцианты, намеренные объявить себя банкротами, приобретали обесценившиеся акции, чтобы предъявить их в доказательство своей финансовой несостоятельности. И нередко такие фокусы приносили положительные результаты. Виктор понаблюдал за сутолокой и редкими актами купли-продажи, и подумал, что в отличие от удалившихся от дел буржуа, отставных военных и неудачливых политиков — основных посетителей дворца Броньяра, — эти господа негоцианты ходят на Биржу как в цирк, в театр или на скачки. Они прогуливались с важным видом, пыхтели сигарами и сыпали понятными только местным завсегдатаям словечками, обсуждая падение Тюрбана, прекрасное самочувствие Баронессы и попутный ветер для Кораблика.[75]

Капиталовложения! Ни одна газета, ни один журнал, даже для домохозяек, ни единый политик не забывали прославлять выгоды, которые несет правильное размещение средств. Возмутители общественного спокойствия заявляли, что это лучший способ укрепить цепи рабства, держать в повиновении тех, кто расстается со своими финансами. Но капиталистам дела не было до обличительных речей, они продолжали заваливать рынок такими привлекательными новинками, как, например, «зубная паста с небывалым запахом». Названия у бесчисленных товаров были непременно экзотические, навевавшие грезы о дальних странствиях и землях, усыпанных драгоценными каменьями, — «Сарагосса», «Ломбардия», «Рио-Тинто», «Тихоокеанский берег»…

Виктор пересек дворик, обнесенный прямоугольной колоннадой и очень похожий на монастырский, поразглядывал серые фрески в стиле ампир, покосился на шумную толпу у входа в храм финансов, прошел мимо «черной биржи» — сборища посредников, которые спекулировали бумагами, не прошедшими котировку, и каждый день становились причиной скандалов, не вызывая при этом ни малейшего интереса со стороны караульного в кивере и при оружии. Снежные хлопья мокрыми поцелуями ложились на щеки и шеи биржевых игроков.

На раскладном стуле, привалившись спиной к балюстраде, скучал старик в ветхом котелке. Он продавал ценные бумаги по два су, но торговля не ладилась. Виктор наклонился к нему:

— Вы не знаете человека по фамилии Паже? Ламбер Паже?

— А как он выглядит, этот ваш Паже? Высокий, низенький, тощий, жирный?

— Не знаю.

— А интересы у него в нашем деле какие?

— Не имею представления.

— Тогда проваливайте. Ежели кто берется выслеживать человека и при этом ничего о нем не ведает, так это только шпик может быть. А я шпиков на дух не выношу.

— Быть может, вы согласитесь сказать, где его найти, за вознаграждение?

— Вот это другой разговор, братец. Вон там куча кабаков и забегаловок, вечно битком набитых местным народцем, особенно в это чертово время дня, авось там его отыщете. Эх, печурку бы мне сюда, и жизнь стала бы сносной!

Виктор дошел до перекрестка замысловатой конфигурации, откуда брали начало улицы Вивьен и Реомюр, проскользнул между автомобилями-купе и лимузинами, миновал здание «Гавас»,[76] окруженное скромными бутиками, и добрался до улицы Катр-Септамбр. Он решил начать обход «кабаков и забегаловок» с ресторана «Шампо». Это старое заведение, соседствующее с «Аркадным кафе» и филиалом компании «Османский табак», привлекало зажиточную клиентуру — состоятельные биржевые игроки заходили туда перекусить в разгар торгов.

— Одна куропатка с хрустящей корочкой, одна! Полбутылки «Святого Евстахия»! — надрывались половые.

Туда-сюда сновали посыльные, доставляя посетителям новости о ходе торгов. Завсегдатаи откладывали вилки, что-то подсчитывали на салфетках, посыльные галопом уносились прочь. В этой суете Виктору не без труда удалось раздобыть скудные сведения. Одна из кассирш, брюнетка не первой молодости, сказала ему, что месье Паже только что перебрался в другое заведение с приятелями.

— Подождите меня — в три часа я освобожусь, к этому времени торги на Бирже заканчиваются и зал пустеет, так что у меня будет перерыв, и мы вместе пройдемся по окрестностям в поисках вашего знакомого, — кокетливо улыбнулась она.

Виктор спешно покинул «Шампо». Он впустую обошел несколько других шикарных ресторанов — «Бребан», «Ноэль», — пробежался мимо ювелирных магазинов, обувных бутиков, ателье, за кричащими вывесками которых не было видно фасадов, вернулся обратно и приступил к внутреннему осмотру пивных, закусочных и кафе, облюбованных экспертами в области капиталовложений и спекулянтами без особых амбиций. Он обследовал винные лавки на пересечении улиц Реомюр и Нотр-Дам-де-Виктуар — безрезультатно. Наконец в небольшом бистро, заполненном клубами сигарного дыма и носившем помпезное название «Острова удачи», хозяин за стойкой указал ему на сухопарого мужчину с львиной гривой:

— Вон ваш Паже, тот рыжий тип за столиком с тремя толстяками.

Виктор тотчас уселся по соседству, заказал телятину с капустой и принялся с аппетитом есть, исподтишка поглядывая на Ламбера Паже. Блеклые голубые глаза, аристократическая бледность и буйная, морковного цвета шевелюра выдавали в нем британца, но, прислушавшись, Виктор уловил типично парижские интонации, а навострив уши, узнал, что с первых шагов по лабиринтам транзакций Ламбер Паже не ленился бывать и на подступах к улице Вивьен — изучал общественное мнение и завязывал дружбу в политических кругах. Как и тысячи ему подобных, он воспринимал окружающую реальность под тем углом зрения, который диктовала его собственная позиция на бирже в данный момент.

— Послушайте-ка это, друзья мои, — сказал один из трех толстяков, читавший газету. — «В тысяча восемьсот девяносто шестом году прибыль табачной монополии составила триста одиннадцать миллионов восемьсот семьдесят девять франков»!

— А шведские спички сколько принесли? — поинтересовался второй.

— Хочешь меня подловить? Не выйдет. Двадцать миллионов сто пятнадцать тысяч девятьсот тридцать три франка!

— Какая проза! — возопил Ламбер Паже. — Биржу не зря сравнивают с термометром. Цифры, цифры, цифры — всегда и везде, будто мир состоит только из них. В ресторанных счетах и то больше поэзии — смотрите, просто кулинарные вирши.

— Главное, чтобы на эти вирши финансы не запели романсы в наших кошельках, — громко заметил Виктор и заслужил одобрительный смех со стороны компании. — Прошу прощения, что вмешиваюсь в вашу беседу, господа, — продолжил он, — но я неофит на Бирже, и терминология экономических статей порой ставит меня в тупик. По-моему, без диплома Сен-Сир[77] во всех этих отчетах о повышениях и понижениях курса бумаг и вовсе не разобраться. Я бы хотел поучаствовать в биржевых играх, но будучи простым книготорговцем, ничего в этом не смыслю…

— Полноте, месье, — усмехнулся Ламбер Паже, — даже пятилетний ребенок легко усвоит базовые принципы этого рода деятельности. Допустим, вы хотите заняться спекуляциями и у вас есть подозрение, что акции, скажем, Газовой компании скоро пойдут на понижение. Сейчас они стоят пятьсот франков. Вы находите покупателя и заключаете контракт на продажу десяти акций с отсрочкой — это значит, что предоставить предмет сделки вы обязаны не раньше, чем через месяц. Разумеется, этих акций у вас и в помине нет. Через несколько дней ваши подозрения подтверждаются: цена на акции Газовой компании падает до четырехсот франков. И вы покупаете десять штук. А по прошествии месяца продаете их по цене, указанной в контракте, то есть по пятьсот франков. Разницу кладете себе в карман — десять раз по сто франков.

Лекция Паже вызвала гром аплодисментов, один из толстяков посоветовал оратору основать школу, где будут преподавать основы искусства транзакций.

— Так просто? — изумился Виктор. — Вот так, без труда, можно получить тысячу франков? Знаете, по-моему, вся ваша Биржа — грандиозное мошенничество. Удивительное дело — бродяг и попрошаек государство преследует по закону, а сборище настоящих плутов паразитирует на нашей экономике совершенно безнаказанно!

Все четверо биржевых игроков, не ожидавшие такой провокации, гневно вскочили, загромыхав стульями. Три толстяка с оскорбленным видом двинулись к выходу.

— Месье! Вы, стало быть, из пролетарских баламутов? — возмутился Ламбер Паже. — Обманом вытянули из меня сведения! Я не потерплю!.. — Он швырнул банкноту на блюдце, где уже лежали деньги его приятелей, расплатившихся за обед.

— Уверяю, в мои намерения не входило вас обидеть! — воскликнул Виктор. — Если я совершил оплошность, то лишь потому, что я новичок в биржевых кругах и мое невежество порой заставляет меня неловко выражаться. Я и сам вкладываю деньги в государственные займы.

Эта попытка оправдаться ничуть не смягчила Ламбера Паже — наоборот, он еще пуще разозлился и устремился было за своими товарищами, но Виктор его остановил:

— Погодите же! Позвольте угостить вас десертом и дижестивом. Вы ведь месье Паже, не так ли? У меня для вас сообщение чрезвычайной важности. Не возражаете, если я пересяду за ваш столик? — Подозвав полового, он попросил две порции грушевого пирога и два бокала арманьяка.

— Я бы предпочел салат с потрохами и бокал белого бордоского, — вмешался Ламбер Паже.

Три толстяка, заскучавшие на тротуаре у витрины кафе, помахали ему руками, но быстро поняли, что приятель их бросил, и, пожав плечами, удалились.

— Я друг Ольги Вологды, — шепнул Виктор, доверившись интуиции. И с удовлетворением понял, что сделал верный ход.

— Ольги? Я удостоился чести быть представленным ей прошлой зимой на балу в Опера. — Ламбер Паже отправил в рот здоровенную порцию салата; на его усах остался след от майонеза.

— Вы давно с ней виделись в последний раз? — поинтересовался Виктор.

— Три недели назад. При трагических обстоятельствах, — ответил Паже, когда ему удалось прожевать и проглотить угощение. — А именно на свадьбе костюмерши из дворца Гарнье — Марии Бюнь, отныне Фералес. Нас пригласили в числе прочих знакомых. На праздновании произошел глупейший несчастный случай — один из гостей утонул. Мне до сих пор кошмары снятся. Он так забавно бултыхался в воде, звал на помощь — а мы смеялись, потому что там было совсем неглубоко и Бланден, скрипач, сказал, что Тони умеет плавать. Тони Аркуэ, кларнетист. Ах, ужасно, ужасно!.. — Взволнованный страшными воспоминаниями, Ламбер Паже схватил бокал вина, сделал добрый глоток — и подавился. Виктору даже пришлось похлопать его между лопаток, а то бедняга никак не мог прокашляться.

— Некоторое время спустя Ольга приболела, сейчас она поправляет здоровье на Ривьере, — сообщил ему Виктор.

Паже резко отодвинул бокал с вином:

— Ах, так вот почему она не отвечала на мои письма!

— Вы упомянули скрипача… Он тоже погиб — шел после концерта домой и неудачно упал на улице. Вы об этом знали?

Заметно побледнев, Ламбер Паже уставился на собеседника:

— Жоашен Бланден умер? Невероятно!

— Тем не менее это правда. А супруга Марии, Аженора Фералеса, оплакивали в прошлую среду: он провалился в открытый люк на сцене в кромешной темноте во время короткого замыкания и зашибся насмерть. Не читали об этом в газетах?

— Я читаю только биржевые сводки. Однако, сколько дурных известий…

— Сожалею, что нарушил ваше душевное спокойствие.

— Тони, Жоашен, Аженор… Словно какое-то проклятие!

— Вы знакомы с Мельхиором Шалюмо?

— С оповестителем? Встречал пару раз.

— Что вы о нем думаете?

— Премерзкий человечишка. Его заигрывания с малолетними балеринами отвратительны. Он что, причастен к трагедиям?

— Нет-нет. Вы случайно не получали от него пряничную свинку?

— Боже, да вы ясновидец! Не далее как позавчера консьерж действительно передал мне посылку — в ней была пряничная свинка. А при чем тут…

— Тони Аркуэ, Жоашен Бланден и Аженор Фералес получили перед смертью это лакомство на счастье. Но счастья оно им не принесло.

Ламбер Паже испустил вздох облегчения:

— Уф, я выбросил пряник в мусорную корзину. Мне нельзя сладкое — я диабетик. Да и твердый он был как камень — зубы поломаешь… Думаете, меня хотели убить? Но кому это могло понадобиться? И кстати, откуда вы столько знаете? Почему интересуетесь этими делами? Вы что, из полиции?

Виктор протянул ему визитку с домашним адресом:

— В отличие от меня полиция пока не заинтересовалась этими делами. Близкая подруга Ольги Вологды, княгиня Максимова, попросила меня провести тайное расследование. Позвольте осведомиться, где вы живете?

Ламбер Паже медленно вытер усы салфеткой.

— Простите мне эту осторожность, но свой адрес вам не назову. Если у вас возникнет необходимость со мной поговорить, я обедаю здесь по понедельникам и субботам. Ваш покорный слуга, месье.

…Полина Драпье поднималась по пустынному откосу. Дорога вела вдоль погоста, вокруг стояла тишина, даже ветра не было, лишь снег похрустывал под ногами девушки. Она настороженно остановилась — не подстерегает ли кто-нибудь? — постояла и продолжила путь. Слава богу, через неделю наконец-то можно будет перегнать фургон к Венсенским воротам, где готовится ярмарка, в деловитую суету, в сутолоку, к людям. Каждый раз, возвращаясь по пустырям к своему передвижному жилищу, Полина морщилась от боли — нервное напряжение сводило судорогой икры. Сколько дней она уже не спит? Убеждать себя в том, что тень в плаще с капюшоном не заметила ее в вечер убийства, было бесполезно — сразу вспоминались потерянные карточки бон-пуэн, и хрупкая уверенность в собственной безопасности разлеталась вдребезги. Фотограф в последнее время не появлялся, а с расследованием убийства Сюзанны Арбуа полиция не очень-то спешила.

Добравшись до своего фургона, Полина достала ключи, поднесла руку к замочной скважине — и замерла. Дверь была приоткрыта. Девушка толкнула створку, переступила порог, но тотчас попятилась. Чтобы не упасть от внезапной слабости, охватившей ее при виде того, что творилось внутри, пришлось даже ухватиться за косяк. Перевернутая табуретка задрала три ножки к потолку, тарелки валялись на кушетке, шкаф простирал распахнутые дверцы к двум новым свечкам, стоящим на пустой полке этажерки. Остальные полки тоже были пусты — книги грудой лежали на полу. Свечи горели, освещая прикнопленную к перегородке цветную картинку, вырезанную из иллюстрированного приложения к «Пти журналь»: старушка сгорбилась на стуле посреди неописуемого беспорядка, а вокруг нее стоят, сидят и бродят кошки. Третья свеча озаряла стол, на котором были разложены пять карточек бон-пуэн.

Это был не сон — если спишь, можно проснуться, и кошмар рассеется. Тень в капюшоне все видела. Она все знала с самого начала. Она нашла Полину.

«Чуднáя улочка — как будто находишься на дне оврага под железнодорожным мостом, не хватает только паровоза в клубах пара. О, а вот лестница как на Монмартре, только в миниатюре. Кто бы мог подумать, что за садами прячутся Венсенские ворота и широченная дорога к ним? Здесь так спокойно, словно в долине бурной реки, которой не видно и не слышно». Оказываясь в незнакомом уголке Парижа, Жозеф всегда чувствовал себя в душе путешественником Стэнли.[78]

Улица Вут уходила налево. На ней меж двух газовых фонарей разместилась большая торговая лавка, боковые витрины которой украшали толстощекие ангелочки: один держал в руках метлу и лопату, второй — ведра и половые тряпки. Белые буквы вывески складывались в название: «Рай для домохозяек»; вход прикрывала черная тюлевая занавеска.

— Как здоровьечко, мадам? — услышал Жозеф высокий голос из полумрака.

— На ногах держусь — и ладно, месье Антельм, — прошамкала в ответ сгорбленная старушка, опиравшаяся на палку.

Жозеф тихо проскользнул в магазин, и в ноздри сразу ударил смешанный запах воска и ацетона. На полках выстроились флаконы, бидоны и пузырьки разной емкости, этикетки на них — «Саксолеин», «Полуденное сияние», «Вода Рафаэля», «Глянец Бюхлера», «Инсектицид Викат» — сплетались в изысканные вирши, которые высоко оценил бы любой поклонник верлибров.

— Так чего же изволите, мадам Марут? — спросили высоким голосом.

— Пятилитровый бидон «Люцилина» изволю, для керосиновой лампы, у меня такая, знаете ли, с желобками и краником впереди. И еще воска марки «Братья Томасэ» для швейной машинки — она совсем у меня потускнела, потому что Гару вечно на ней дрыхнет.

— Гару? Ваш родственник? Иностранец, что ли?

— Господь с вами! По-вашему, иностранцы на швейных машинках дрыхнут? Гару — это мой кот, он обожает «Зингер» и с тех пор, как я ею не пользуюсь, просто не слезает оттуда. Я только и делаю, что счищаю с нее шерсть, а лак на дереве и вовсе стерся.

Несмотря на скудное освещение, Жозефу удалось разглядеть хозяина скобяной лавки — со старушкой, угодливо улыбаясь, беседовал мужчина лет тридцати в серой блузе. Темная растительность на его лице с трудом скрывала щедрую россыпь прыщей, а в медоточивом голосе, предназначенном для клиентуры, то и дело проскальзывали язвительные нотки.

Мадам Марут наконец удалилась, нагруженная покупками так, что палка ходуном ходила под рукой.

— Месье Бруссар, полагаю? — подступил к хозяину лавки Жозеф. Вероятно, в легендарном вопросе Стэнли: «Doctor Livingstone, I presume?»[79] прозвучало в свое время не меньше энтузиазма.

Торговец потер руки с таким видом, будто приготовился продать ему весь ассортимент.

— Полюбуйтесь нашим механическим противнем — модели новее вы нигде не найдете! — сразу приступил он к делу. — А вот, извольте, универсальная газовая плита — это же восторг, а не плита. Ежели хотите угодить супруге — покупайте без колебаний, здесь до того низкие цены, что люди проходят; тысячи километров, лишь бы у нас отовариться!

Жозеф подумал, что Эфросинья лопнет от восторга, если ей подарить такой агрегат, и мысленно поклялся потратить на него часть авторского гонорара. Он попытался вступить в разговор, но владелец лавки не оставил ему ни малейшего шанса:

— За весьма умеренную плату можем предложить вам прекрасные кофемолки, каждый приобретатель кофемолки получает в подарок мешочек кофе «Плантатор из Каиффы». У нас также большой выбор американских кастрюль и котелков, электрических кипятильников и… А взгляните только на этот умывальник с колонкой! Крепите его к стене, над ним подвешиваете зеркало, и тем самым доставляете неземное блаженство любой дамочке. Все дамочки — кокетки, их непременно обрадует возможность совершать утренний туалет, любуясь своим отражением! Если же вам посчастливилось стать отцом, мы располагаем богатейшим ассортиментом детских колясок. А может, вы владелец дома с палисадником? Тогда наша архимедова машина для стрижки травы станет для вас истинным спасением — ни один сорняк от нее не ускользнет…

— Вы месье Бруссар? — прервал это словоизвержение Жозеф. — Антельм — ваше второе имя, да? Я думал, вас зовут Анисэ.

Торговец тотчас помрачнел, его голос понизился на октаву:

— Мой дядя Анисэ в отлучке. Он отправился на ежегодный съезд владельцев скобяных лавок, его в этом году выбрали председателем. А затем в Гавр — нанести визит родственникам покойной супруги.

— Он овдовел?

— Вы разве не заметили траурный полог на входе?

— Я думал, это элемент декора.

Антельм Бруссар хрустнул пальцами.

— Хорошенький декор! Моя бедная тетушка умерла девять дней назад. Подавилась и задохнулась, представляете? В мгновение ока все произошло. Едва ее похоронили, убитый горем дядюшка получил известие о том, что удостоен коллегами большой чести возглавить ежегодный съезд, на котором будут обсуждаться перспективы электрического утюга марки «Карпентер» и безопасной механической бритвы — эта бритва, якобы, вот-вот произведет революцию в цирюльном деле. Вот оно, профессиональное признание!

— Вы сказали, тетушка подавилась? Неужели рыбьей костью?

— Нет, пряничной свинкой.

— Не может быть! — выпалил Жозеф.

— Могу поклясться. Посинела враз — и брык! Смерть от удушья. А считается, что эти пряники приносят удачу…

— Очень необычная смерть! А откуда взялась эта пряничная свинка?

— Какой-то человечек, от горшка два вершка, принес посылку. Предназначалась она, вообще-то, моему дядюшке, но он не ест пряники, а тетушка была та еще сладкоежка, не смогла удержаться… Уж дядя чего только ни делал, чтобы она снова задышала — всё впустую. Потом за врачом послали, невзирая на расходы, но было уже поздно — преставилась. Дядюшка от горя свинью эту пряничную растоптал в месиво и порвал записку, которая к ней прилагалась, голубой ленточкой была привязана. Так убивался, бедняга, совсем обезумел! Месье кюре пообещал, что святой Антоний непременно позаботится о его Берте.

— Почему святой Антоний? — удивился Жозеф.

— Святой Антоний Египетский, тот, что подвергался искушениям. Его часто рисуют со свиньей на веревке.

— Так значит, он в отъезде?

— Святой Антоний?

— Ваш дядя.

— Ну да, дела есть дела. «Торговля должна идти полным ходом, иначе мы все в землю врастем», — так тетушка говорила. А дядюшка сказал: «Берта отправилась в последнее путешествие, ну и я в путь-дорогу двинусь, так мне будет казаться, что я ее сопровождаю, это меня немного утешит».

Жозеф слушал племянника Анисэ Бруссара и все никак не мог понять: то ли парень и правда простак, то ли мысленно над ним посмеивается. Он задал новый вопрос:

— На пряничной свинке было написано имя?

— Точно, «Анисэ» — розовой глазурью, коротко и ясно. Чуете? Свинья Анисэ. Наверно, какой-нибудь приятель решил над ним подшутить. Дядюшка торжественно заявил, что если найдет шутника — шкуру с него спустит. Но это он от горя — вообще-то добрейшей души человек. А я вот нет. Ежели найду след, так пройду по нему до конца, в гневе меня не остановить, — сказал, будто припечатал, Антельм Бруссар и с неожиданной злобой уставился на Жозефа.

— А эти безопасные бритвы… ваш дядюшка собирается их импортировать? — поспешил тот сменить тему.

— Еще бы! Их производят в Соединенных Штатах, точнее в Нью-Йорке. Это изобретение некоего Кинга Кэмпа Джиллетта положит конец царствованию опасных бритв и очень облегчит мужчинам жизнь — каждый сможет бриться у себя дома бесплатно, цирюльники разорятся. В новых бритвах есть маленькое обоюдоострое лезвие, которое срезает щетину под корень, оно избавит вас от всей растительности на лице, ежели, конечно, вы не пожелаете ее сохранить, а то без бороды или усов мужчина — не мужчина. Собственно, вот как сам инструмент выглядит. — Антельм протянул Жозефу рекламный проспект.

— Действительно, весьма практичной формы и занимает мало места, — одобрил тот. — А это то самое лезвие внутри бритвы?

— Ну да. Когда оно изнашивается, вынимаете его и вставляете новое. Сменные лезвия продают упаковками по пять и по десять штук. В Соединенных Штатах джентльмены пользуются безопасными бритвами уже больше года. Кстати, а что вам нужно от моего дяди?

— Хотел кое о чем с ним побеседовать. Это очень важно.

— Я передам, что вы заходили. Он должен вернуться через несколько дней. Где вас найти?

— В книжной лавке «Эльзевир» совладельцев Легри, Мори, Пиньо, дом восемнадцать по улице Сен-Пер. Пиньо — это я. Жозеф Пиньо.

«Одно плечо выше другого, в разговоре темнит что-то. Надо с этим типом поосторожнее», — заключил Антельм Бруссар.

«Либо добрейший дядюшка отравил тетушку, либо это работа оповестителя. А Виктор нынче вечером идет в Опера! Только бы Мельхиор Шалюмо ничего не заподозрил», — подумал Жозеф, торопливо шагая к выходу из скобяной лавки.

Виктор редко выбирался из дому в одиночестве на какие-либо мероприятия, потому в этот вечер понедельника — а у высшего света считалось хорошим тоном проводить вечера по понедельникам в опере — он, как школьник перед каникулами, сгорал от волнения при мысли о том, что его ждет зарезервированная на одну персону ложа. Оказавшись там, он положил цилиндр — какое счастье наконец-то избавиться от этого орудия пытки! — трость и перчатки на соседнее сиденье, программку пристроил на подлокотнике, закинул ногу на ногу и в ожидании, когда поднимут занавес, принялся разглядывать зрительный зал, украшенный статуями, кариатидами и золочеными трофеями.[80] Мужская часть публики была облачена в черно-белое, женская пестрела всеми цветами радуги, словно бросала вызов строгим фракам. Этой весной в моде были фуляровые платья: с большим воротником из расшитого тюля, короткими оборчатыми рукавами, оставляющими открытыми руки, и поясом на талии — партер походил на гигантскую клумбу в каком-нибудь Гранвиле с живыми, дышащими цветами.

Наконец свет в зале стал медленно гаснуть, и музыканты, уже настроившие инструменты, замерли. Познания Виктора в музыке ограничивались основами, он предпочитал Моцарта, Шумана, Форе и нескольких безвестных композиторов — однако, какую бы оперу ни давали в театре, всегда испытывал чувство, близкое к ликованию, когда дирижер поднимал палочку и одним скупым движением приводил в действие весь оркестр.

Пока остальные зрители настраивали бинокли, разглядывая декорации, являвшие миру деревеньку Газа в Палестине, Виктор прикрыл глаза, впуская в себя музыку — хор дал начало первому акту «Самсона и Далилы»[81] Камиля Сен-Санса:

Господь! Израиля Отец!

Внемли мольбе детей Твоих!

— О да, внемлите моей мольбе, заклинаю, не отталкивайте меня по своей извечной привычке, — прошептали Виктору на ухо.

Он резко обернулся, и в ту же секунду узнал княгиню Максимову. С этого момента нить драмы, разворачивавшейся на сцене, была для него потеряна — голову вскружил, лишив способности соображать, густой аромат жимолости, ее духов.

— Эдокси! Я думал, вы всё еще на юге с подругой…

— Увы, мой милый, мы всё еще были бы там, если бы эта дуреха Ольга не спустила почти все свое состояние в казино Монте-Карло — она, видите ли, увлеклась игрой в рулетку. О, глядите-ка, и этот, как всегда, здесь! Вон там, у авансцены, господин с седыми бакенбардами, видите?

— Один из ваших поклонников?

— У меня гораздо меньше поклонников, чем вы себе навоображали, а этот к тому же ужасный сумасброд. Его зовут месье Шошар. Бывший лавочник, недавно сделался директором Больших магазинов Лувра. Его страсть — часы с маятником, он их коллекционирует. Представляете, что творится, когда вся эта коллекция начинает дружно звонить в полдень? А еще Шошар член Общества вспомоществования «крысам».

— Крысам?! — удивился Виктор.

— Оперным «крысам», невежда! — фыркнула Эдокси.

На них возмущенно зашикали захваченные представлением зрители из соседней ложи, и пришлось продолжить разговор в кулуарах.

— По счастью, моего влияния на Ольгу хватило, чтобы обуздать ее взрывной темперамент и помешать бедняжке разориться в прах, а заодно и лишить меня моего собственного капитала. Иначе не знаю, как бы мы вернулись в Париж — наверное, пешком, голые и босые! — Эдокси сокрушенно вздохнула, отчего в глубоком вырезе декольте колыхнулась грудь. — Хорошо, что милый Амедэ, который к нам слишком уж благосклонен — да-да, двум несчастным стареющим изгнанницам порой так нужна мужская поддержка! — прислал денежный перевод, это позволило нам покинуть гибельное место.

— Ольга выздоровела?

— О да, она чувствует себя прекрасно, у нас с Амедэ уже голова кругом идет от ее пируэтов по всей квартире. Но она не столько репетирует, сколько пытается таким образом, изматывая себя, избавиться от страхов. Амедэ рассказал нам о трагической смерти Жоашена Бландена и о том, что случилось с Аженором Фералесом. Такое впечатление, что злая судьба ополчилась на людей из нашего окружения.

Виктор сдерживался как мог, но так и косил глазом в сторону декольте Эдокси, которая старательно выставляла бюст ему на обозрение, куда бы он ни повернулся. Пришлось контратаковать вопросами:

— Что вы думаете об этой эпидемии смерти? У вас наверняка должны быть какие-то предположения.

Княгиня Максимова приняла позу античной плакальщицы, но слезы все-таки сдержала волевым усилием, превратившим ее лицо в меланхолическую маску.

— Предположения? Я же ничего не знаю. Судьба, случай, фатальное стечение обстоятельств…

— Вы не находите странным, что все три жертвы фатального стечения обстоятельств перед смертью получили в дар пряничную свинку, какие продают на ярмарках — считается, что они приносят удачу? На каждой было написано имя жертвы. Все трое умерли, отведав угощения. Впрочем, прошу прощения — вы действительно не могли знать. Мы с Жозефом сами лишь недавно обнаружили этот общий знаменатель и держали его в тайне. Кстати, и Ольга Вологда дорого заплатила за то, что откусила кусочек от пряничной свинки в день премьеры «Коппелии». А еще меня сбивает с толку одно воспоминание. На том концерте в Катакомбах, куда вы меня так настойчиво приглашали, вы, говоря о какой-то танцовщице, обронили фразу, что она, мол, своего добьется, если только не объестся пряничными свинками…

На какое-то мгновение Эдокси растерялась — на щеках выступили красные пятна, дрогнули ресницы. Но она тотчас взяла себя в руки и вызывающе рассмеялась:

— Ну наконец-то я нашла средство заинтересовать вас своей скромной персоной! Мне посчастливилось стать подозреваемой! Обыщите же меня немедленно, я настаиваю на этом. Скорее же — хватайте, ощупывайте, ищите улики, которые превратят меня в специалистку по убийствам. И я непременно признаюсь вам, что у меня гораздо больше талантов, чем вы думаете.

В это время из зала хлынула волна зрителей, спешивших воспользоваться первым антрактом, Виктора толкнули, и ему не пришлось самому уклоняться от внезапно шагнувшей к нему княгини.

— Дорогая моя, позвольте вас покинуть — у меня тут назначена встреча, которую я не могу пропустить. Продолжим этот разговор во втором акте.

— Трус! — раздосадованно воскликнула Эдокси. — А вы не подумали, что моя жизнь подвергается смертельной опасности? Я вовсе не убийца!

Но Виктор уже нырнул в толпу.

«Артистки, да? Это? Вульгарные статистки, мой Всемогущий, испорченные создания, кои выставляют свои юные тела на показ публике, уверенной, что перед ними скромницы, посвятившие свою жизнь без остатка хореографии. А на самом деле они тут машут ножками только ради того, чтобы в конце концов соблазнить какого-нибудь богатого старикашку!»

Мельхиор Шалюмо в клетчатом пиджаке и оранжевых панталонах шагал по фойе Танца, куда допускались лишь владельцы абонементов и несколько привилегированных особ. Ему хотелось наброситься с кулаками на всех этих господ в безупречно белых манишках и безупречно сидящих фраках, на представителей элиты высшего света, разглядывающих и сопоставляющих достоинства танцовщиц — так плантаторы выбирали рабов на невольничьих рынках. Но он лишь прошипел сквозь зубы:

— Свиньи! Грязные свиньи!

Среди посетителей Мельхиор узнал наследника одного из блистательных престолов Европы — наследник увивался за мадемуазель Хирш, участвовавшей в первом акте «Самсона и Далилы» Сейчас они о чем-то болтали, но молодой человек, старавшийся сохранять серьезную мину, проявлял больше внимания к ножкам собеседницы, нежели к ее откровениям.

«Только посмотрите на него! Делает вид, будто явился сюда провести опрос по поручению академического жюри премии Монтийона![82] Лицемер!»

— Прошу прощения, любезный джентльмен, вы случайно не Мельхиор Шалюмо?

Человечек с подозрением оглядел задавшего вопрос незнакомца с тонкими усиками, которого уже не раз замечал в окрестностях дворца Гарнье.

— А вы сами кто будете?

— Простой книготорговец. Я собираюсь опубликовать исследование об этом прекрасном дворце и собственно о Парижской опере. Знающие люди, коим я всецело доверяю, посоветовали обратиться к вам за некоторыми разъяснениями. К примеру, меня интересует происхождение одного слова, вернее понятия.

— Понятия? — переспросил Мельхиор, польщенный тем, что к нему посоветовали обратиться.

— Да-да, понятия «крысы». Ума не приложу, почему столь милых юных барышень в балетных пачках уподобляют этим отвратительным грызунам.

— О, тогда вы обратились по адресу! Существует несколько версий. Злопыхатели говорят, что эти девчушки острыми зубками изничтожают капиталы своих поклонников — престарелых сатиров. Некоторые рассказывают, что рабочие начали копать подземный ход под репетиционным залом молодняка, но, перепуганные неимоверным нашествием крыс, привлеченных водами большого резервуара, тотчас этот ход засыпали, оттуда и повелось. Бальзак вторую версию опровергает. По его мнению,[83] «крыса» — это девочка, театральная статистка, склоненная распутниками к греху и пороку. Вот тут уже я не согласен и предлагаю вам четвертую гипотезу: юные ученицы балетной школы чисты — в отличие от того отродья, что нас окружает, видите? От этих прогорклых сливок общества. Вот только девчонки все время суетятся, шустрят и грызут орешки, пралинки, печенье — отсюда нелестное сравнение с крысами.

— Надо думать, они и пряничными свинками не брезгуют — знаете, теми, что продают на ярмарках на удачу?

Виктор и Мельхиор уставились друг другу в глаза с внезапной враждебностью, каждый отступил на шаг и смерил собеседника взглядом. В этот момент дали звонок к началу второго акта, и Мельхиор бросился оповещать певцов. А Виктор задумчиво полюбовался кессонным потолком, балетными станками, обитыми бархатом (здесь балерины разминались, когда не хватало места в гримерке) и огромным зеркалом Святого Габена, в котором несколько минут назад отражались силуэты корифеек — солисток второго состава балета — и соблазнителей, обсуждавших их прелести. В этом сонме призраков-отражений затерялся маленький человек. Так он и есть убийца?..

Виктор быстро принял решение. Сен-Сансом придется пожертвовать, тем более что Эдокси уже испортила ему все удовольствие от оперы. Прежде всего нужно обыскать жилище Мельхиора Шалюмо. Мария Фералес сказала Жозефу, что оповеститель обустроился в чулане на седьмом этаже, над кабинетами администрации, — должно быть, найти его будет нетрудно.

Инспектор Вальми дождался ухода Виктора Легри, покинул свое укрытие за драпировкой и тщательно отряхнул полы редингота, к которым прилипло несколько волосков бархата.

Преодолеть препятствие в виде поста вахтера оказалось легче, чем Виктор ожидал, — супруги Марсо то ли были приглашены в зрительный зал, то ли закрылись у себя в каморке. Поднявшись на седьмой этаж, Виктор остановился отдышаться и с досадой отметил для себя, что, несмотря на постоянные велосипедные прогулки, призванные поддерживать организм в форме, он не так уж хорошо переносит физические нагрузки.

В скудном свете нескольких газовых рожков Виктор побродил по седьмому этажу, заглядывая в многочисленные помещения, а добравшись наконец до двери, которая вполне могла быть дверью того самого чулана, приютившего оповестителя, попытался вспомнить наставления Рауля Перо в деле взлома. Сомнений в том, что замок заперт, не было. Какая-нибудь железяка, проволока или стержень — вот что нужно… Виктор прошелся по коридору, быстро отыскал оброненную кем-то шпильку для волос и попробовал отжать ею язычок замка. Щелчка не последовало — дверь была открыта. Виктор толкнул створку, шагнул в темную комнату, тотчас наткнулся правым коленом на угол сундука и невольно вскрикнул от боли, но по другой причине — внезапно ожгло плечо. Он резко обернулся.

Злобно прищурившись, скривив рот в яростной гримасе, на него снизу вверх смотрел Мельхиор Шалюмо.

— Книготорговец, приобщенный к культуре, да? Нет — жулик! Прохвост! Шпик! Я тебе покажу, как вламываться в чужой дом!

В руке оповестителя был кнут, как у цирковых укротителей. Произнося каждое слово, Мельхиор щелкал кнутом по полу, а Виктор тем временем пятился и на ощупь пытался найти, чем защититься. Под ладонью оказался какой-то крупный, но неожиданно легкий предмет. Выставив его перед собой как щит, Виктор начал наступать на коротышку. В тусклом свете удалось рассмотреть, что предмет — это ивовый манекен с полуоторванной головой, которая моталась из стороны в сторону.

— Адонис! — заверещал Мельхиор. — Он же ранен! Немедленно положи его! У него сейчас голова отвалится!

Конечно, Виктор мог бы одним ударом отправить маленького человека в нокаут. Но он не хотел драться. Лучше избежать скандала, продолжить расследование и собрать доказательства против зловредного коротышки. Поэтому Виктор одним прыжком преодолел расстояние, отделявшее его от выхода, швырнул манекен в противника и кинулся к лестнице.

— Адонис! Бедная твоя головушка! Этот негодяй за все заплатит — я его поймаю, а потом вылечу тебя, обещаю! — Утешив друга, Мельхиор тоже бросился прочь.

Ни оповеститель, ни Виктор во время перепалки не заметили неслышно поднявшуюся на этаж тень. Инспектор Вальми убедился, что странная парочка умчалась вниз по ступенькам, вошел в чулан и, чиркнув спичкой, зажег свечу. Неугомонный Легри! Вот уж спасибо ему — очень упростил задачу. Инспектор осмотрел каморку, ничтожные сокровища Мельхиора Шалюмо и поднял крышку ларца.

— «Саламбо»… «Это было в Мегаре, предместье Карфагена, в садах Гамилькара…»[84] Так-так, любопытная коллекция: кружевная митенка, деталь какого-то музыкального инструмента, вероятно… платок с инициалами «Ж.Б.». Жоашен Бланден? Похоже на улику…

Он мысленно вернулся к результатам проделанной за последние дни работы. На вскрытие попал только труп скрипача. Согласно отчету судмедэксперта, в его желудке было обнаружено ядовитое вещество, похожее на алкалоид, содержащийся в растении под названием борец, или аконит, но поскольку смерть была вызвана сердечным приступом, подробного анализа не проводилось. Семья Тони Аркуэ отказала в эксгумации, а Мария Фералес после гибели мужа совсем обезумела и настояла на том, чтобы тело покойного сразу выдали ей. В результате Аженор Фералес был похоронен, так и не попав на стол полицейского патологоанатома.

Инспектор Вальми вздохнул. Все-таки неплохо, что этот книготорговец повсюду сует свой нос. Пусть всё разнюхает, а он, Вальми, без зазрения совести воспользуется плодами труда сыщика-любителя, который настолько неблагоразумен, что вечно влипает в опасные ситуации, зато хитер в должной мере, чтобы находить след. Мельхиора Шалюмо, например, нашел — а такого подозреваемого из виду упускать нельзя. Единственная неприятность: вместо того чтобы помешать убийце, инспектор Вальми рискует толкнуть его на новое преступление. «Будем надеяться, что книготорговец успеет первым и соберет против него улики. Пусть потаскает из огня каштаны, а полакомлюсь ими я!»

Виктор заскочил в фиакр на ходу в тот самый момент, когда Мельхиор Шалюмо уже вцепился в карман его пиджака. Дверца клацнула прямо перед носом оповестителя, и тот остался на мостовой извергать проклятия вслед укатившему экипажу.

Пока Виктор восстанавливал дыхание и душевное равновесие, убегала вдаль авеню Опера, больше года назад украшенная вдоль тротуаров и по центру фонарными столбами с дуговыми лампами. Дворец Гарнье по мере удаления терял вид огромного перевернутого котла и превращался в бонбоньерку. «Теперь нужно расслабиться, выкинуть из головы мысли об Эдокси и Мельхиоре. Завтра будет время о них подумать…»

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Вторник, 13 апреля

Проснулся Виктор на заре, бесшумно вынырнув из кошмара: ему снилось, что вокруг лодыжек обвился кнут и кто-то неумолимо подтягивает его к разинутой пасти огромной голодной свиньи. Он быстро оделся и побежал в сарай месье Бодуэна. Накануне столяр вручил наконец ключ Таша, и та, не дождавшись мужа, перевязала подарок ленточкой и оставила его на подушке. К тому времени как Виктор вернулся из Опера, Таша уже спала.

Осмотрев сарай, он подумал, что сначала здесь надо вытереть пыль, покрасить стены, а затем поставить водопроводный кран и раковину. Чем заполнить шкафы, у него найдется — вся квартира забита заархивированными по датам и темам клише последних лет. Но все это хранится в разных комнатах, а теперь его фоторепортажи будут собраны в одном месте. Разумеется, тут вам не фотолаборатория, какую мадам баронесса Ротшильд отгрохала в саду своего особняка на улице Монсо, но если использовать пространство рационально и сделать несколько перегородок, можно будет на одной стороне держать негативы, на другой позитивы, и еще останется место для ретуши и лаков. На этажерках разместим рамки, флаконы с гипосульфитом, проявители и разноцветные стекла, позволяющие варьировать освещение в зависимости от задач съемки. А отапливать помещение можно будет с помощью калорифера.

Виктор наскоро позавтракал кофе с круассаном в лавке овернца на углу, вернулся к дому 36-бис и выкурил сигарету во дворе, где уже нежилась на первом весеннем солнышке Кошка, задрав все четыре лапы и подставляя пузо почти теплым лучам. Стараясь ступать тихо, он вошел в мастерскую Таша. Лишняя предосторожность — она уже проснулась, сидела в алькове, отбросив одеяло и собиралась впиться зубами в лакомство, которое Виктор сразу же узнал. В два прыжка он оказался рядом с постелью и вырвал у жены из рук… пряничную свинку.

— Не смей! Скорее вытри руки! Возьми мой платок!

Ошарашенная Таша уставилась на мужа во все глаза:

— Я всего лишь хотела выполнить твое пожелание, вот… — Она указала на смятый листок, лежащий на прикроватной тумбочке.

Пусть на смену сладкому сну придет

сладкое пробуждение!

Вставай пораньше, соня!

— Это же не мой почерк! — воскликнул Виктор, прочитав.

— Правда? А я подумала, это так мило с твоей стороны, несмотря на то что посыльный меня разбудил и пришлось тащиться открывать ему дверь.

— Как выглядел посыльный? Человечек очень маленького роста, в клетчатом пиджаке?

— Что за ерунда? Человек как человек, в обычной униформе посыльного, попросил меня расписаться на бланке… А ты, кстати, откуда? Не ночевал дома, да? Впрочем, кажется, я слышала сквозь сон оглушительный храп…

— Я проснулся раньше тебя и наведался в сарай месье Бодуэна, — пробормотал Виктор, с ужасом глядя на пряничную свинку. И на выведенное на ее боку фиолетовой глазурью, украшенное цветочками имя «ТАША». Он быстро завернул отраву в оберточную бумагу. — Этот подарок не от меня. Должно быть, кто-то из твоих друзей с Монмартра пошутил.

— Пошутил? — удивилась Таша. — А что смешного в том, чтобы подарить хорошему человеку вкусную вкусность?

— Ну посмотри на себя, дорогая! В этих вкусностях очень много сахара и жира, к тому же вообще неизвестно, из чего их делают, не хватало еще пищевого отравления в твоем положении. Я не хочу, чтобы ты рисковала своим здоровьем и здоровьем малыша. Ты же, как только избавишься от бремени, сразу вскочишь на свой велосипед, а сейчас совершенно необходимо соблюдать режим…

— Что за чушь ты несешь? — перебила Виктора жена. — Как только «избавлюсь от бремени»? Я вообще-то еще собираюсь кормить ребенка грудью… Ох, погоди-ка, ведь ты что-то от меня скрываешь, так? Ты же белый как полотно, и вообще вид у тебя такой, будто ты черта увидел! И все из-за какой-то пряничной свинки?.. А это что? Хочешь, чтобы я умывалась в постели? — Таша изумленно воззрилась на тазик с водой, мыло и полотенце — все это Виктор только что водрузил перед ней.

— Предосторожности никогда не бывают лишними. Я тоже, если позволишь, хорошенько вымою руки.

Их пальцы соприкоснулись в прохладной воде, и Таша не устояла перед искушением — обрызгала мужа, а тот зафыркал и поспешил к двери.

— Куда ты?

— В лавку. Кэндзи сегодня надо рано уйти.

— Не забудь шляпу! Ой, постой, у тебя карман оторвался, держится на ниточке. Надень другой пиджак. Ты меня не поцелуешь?

Виктор взял помятую фетровую шляпу, накинул старый редингот, чмокнул жену в нос и побежал в «Эльзевир».

Кошка, воспользовавшись тем, что хозяин открыл дверь, метнулась в альков, под бочок к хозяйке, и принялась ластиться к ней. Таша рассеянно погладила любимицу правой рукой, покусывая ноготь на мизинце левой.

— Полукисточка, твой папочка только что вел себя очень, очень странно. Я так и чую неприятности. Надо срочно протелефонировать Айрис, потому что когда Виктор вдруг сходит с ума, Жозеф непременно теряет голову, и наоборот…

Виктор так перепугался за жену, что целых пять минут не обращал внимания на давку и тряску в омнибусе, прежде чем осознал, что забыл взять велосипед и едет на переполненном пассажирами империале. Народу наверху было столько, что ему пришлось втиснуться между двумя кумушками, которые, сердито разобравшись со своими кошелками и корзинками, перегнулись через него, чтобы продолжить болтовню:

— Ой, и не говори! Это ж стихийное бедствие! Я начинаю толстеть, а толстеть — значит стареть.

— Принимай каждое утро по две пилюли «Тироидин Бьюти» — и скоро снова станешь стройненькой. Мне, по крайней мере, помогло.

К тому времени, как они добрались до обсуждения проекта запуска трамвайной линии по Елисейским полям (первая кумушка считала, что это станет причиной невероятных заторов, а вторая уверяла ее, что, наоборот, разгрузит дорожное движение в городе), Виктором овладела приятная апатия. Но тут кумушки устремились к выходу, причем обе намеренно толкнули его с одинаковой силой, и в душе снова поднялась волна страха за жену. Если ядовитое лакомство прислал ей Мельхиор Шалюмо, значит, коротышка накануне вечером проследил за ним, Виктором, и нанял на почте посыльного, которому велел доставить по адресу смертоносный груз. Груз, оттягивавший сейчас карман Виктора. А если бы он вернулся из сарая месье Бодуэна чуть позже? Если бы Таша успела съесть эту дрянь?.. Гнев оказался сильнее страха. Виктора охватила такая ярость, что даже в глазах помутилось, и он чуть не пропустил свою остановку.

До «Эльзевира» Виктор бежал бегом и испытал облегчение, застав там не Кэндзи, а Жозефа, осажденного стайкой юных барышень. Барышни, надо думать, улизнувшие из какого-нибудь строгого религиозного учебного заведения, требовали продать им «Любовницу эстетов» Уилли.

— Ну так вы не понимаете, — втолковывала Жозефу самая отчаянная, — матушка строго-настрого запретила мне это читать! Поэтому…

— Я все понимаю, но уже устал вам повторять, мадемуазель, что нет у нас этого издания, мы его еще не получили. Я запишу ваши фамилии в реестр заказов и…

— О, можете сэкономить чернила и желчь — мы идем в другую книжную лавку!

Виктор, вынырнув из водоворота оборчатых юбок и воланов, закруживших его на входе, устремился к Жозефу, который немедленно разворчался:

— Вот ведь чертовки! Хороша у нас молодежь, ничего не скажешь! Если Дафнэ рискнет превратиться в такую кокетку, уж я ей устрою! Погодите-ка, любезный шурин, на вас лица нет, вы бледный, как… о, а теперь вы прямо побагровели…

Виктор обрушился на стул и поведал зятю о том, что случилось у них с Таша дома, а потом последовательно изложил все, что узнал за вчерашний день.

— Итак, трое подозреваемых на выбор. Нет, четверо. Номер первый — оповеститель. Номер второй — Ольга Вологда, которая могла притвориться больной. Номер третий — Эдокси, ее я подозреваю в соучастии Ольге. Откуда нам знать, действительно ли они покидали Париж? Ведь нет никаких доказательств их отъезда на юг. А Амедэ Розель? Непростой человек, весьма непростой. Две женщины рядом, и, возможно, от обеих он желает избавиться. Но как бы там ни было, я склонен в первую очередь подозревать Мельхиора Шалюмо. Не сомневаюсь: он к делу причастен, и еще как. Да я собственными руками сверну ему шею — он пытался убить мою жену!

— Пока вы не совершили непоправимого, послушайте, что я разузнал в скобяной лавке, — прервал этот монолог Жозеф. — Похоже, месье Бруссар избавился от супруги известным нам способом. По крайней мере, ее внезапная смерть не слишком его опечалила, потому что он тотчас отправился в Гавр любоваться свежеизобретенными бритвами, которые бреют почище ятагана. Я уже жалею, что сообщил адрес нашей книжной лавки племяннику Бруссара — бородатому хаму. Видок у него в самый раз для торговца бритвами! Только бы вся эта история не принесла неприятностей Кэндзи и мадам Херсон…

— Пятеро подозреваемых, — подвел итог Виктор.

— Шестеро — считая биржевого спекулянта, отказавшегося назвать вам свой адрес. Ну да ничего, он еще не имел дела со мной, а я не сдамся, я твердо намерен все вызнать про него у других биржевых игроков. Так что утро в вашем распоряжении, зато после обеда извольте быть в лавке — я отсюда слиняю!

— Но вы признаёте, что Мельхиор Шалюмо…

— Замаран по самую макушку? О да, мне чутье подсказывает то же самое. Но я помню, к каким последствиям приводили наши с вами поспешные, а проще говоря — необоснованные выводы. Для обвинения нужны веские доказательства! Например, почему бы не отдать ту пряничную свинку, что вы притащили с собой, аптекарю с улицы Жакоб для химического анализа?

Виктор восхищенно уставился на Жозефа. Ученик определенно делает успехи, так, глядишь, вскоре превзойдет учителя.

— А если его заинтересует, откуда взялся в прянике яд, который он наверняка обнаружит? Что я скажу?

— Что свинку состряпал я в целях научного эксперимента — мол, хочу представить на его непогрешимый суд новый метод истребления ближнего своего. Короче, я пишу очередной роман и в нем убийца вооружен знанием современной фармакологии. Аптекарь будет счастлив поучаствовать в создании литературного произведения в качестве консультанта.

— Браво, Жозеф! И договорились — после обеда я отпущу вас на Биржу. А сейчас предупредите Айрис и свою матушку, что, если почтальон или посыльный, в униформе или в обычной одежде, доставит им пряничных свинок, они должны немедленно выкинуть эту гадость в корзину.

— Какой же я все-таки молодец! Не зря настоял на том, чтобы к нам в квартиру провели телефонную линию, когда Айрис забеременела. Правда, если к телефону сейчас подойдет матушка, придется мне выслушать «Марсельезу» на бретонском…

Ответила действительно Эфросинья — по обыкновению завопила в рожок как резаная, а услышав предупреждение сына, повысила голос еще на пару октав:

— Свинку?! Кому это в голову придет послать свинину твоей жене-вегетарианке?!

— Не свинину, матушка, а пряничную свинку!

— Не ори мне в ухо, я не глухая! Никто нам пока подарков не присылал, и не приходил никто, только Мишлин Баллю — тот еще подарочек, опять жаловалась на своего кузена Альфонса!..

Месье Шодре был увлечен беседой с профессором Мандолем, бывшим преподавателем химии из Коллеж де Франс: они как раз обсуждали опасности, связанные с использованием целлулоида — легковоспламенимого материала, с помощью коего иные умельцы теперь запечатлевали несуразные «движущиеся картинки».

— Вы только подумайте — это же продукт реакции синтеза на базе пироксилина и камфары! Одна искра — и так бабахнет! — сокрушался профессор. — Я не намерен рисковать собственной жизнью только ради того, чтобы полюбоваться выходом рабочих с завода или «Отходом Иветты ко сну», мне, знаете ли, отходов ко сну моей супруги хватает…

Потом речь зашла о редчайшей патологии под названием «арифмомания». Ею страдал некий юный житель Бордо — он полагал своим долгом пересчитывать буквы во всех словах, которые произносил. Дальше двое ученых мужей собирались развенчать миф о ложном микробе «плешивости обыкновенной», якобы вызывающем облысение и выявленном молодым исследователем месье Сабуро, но тут Виктора, уже некоторое время стоявшего у аптекарского прилавка и пытавшегося обратить на себя внимание, одолел такой приступ кашля, что он сложился пополам, а перепуганный месье Мандоль поспешно покинул заведение.

— Месье Легри, — вздохнул аптекарь, — мне неловко вам, тяжелобольному человеку, об этом говорить, но не могли бы вы прикрывать рот рукой, когда кашляете? А то ведь микробы не дремлют. И кстати, советую вам воздержаться от курения турецких сигарет — их набивают соломой. Какой марки сироп от кашля предпочитаете? Я бы порекомендовал вам…

— А кто тут кашлял? Я? О, не обращайте внимания, я вовсе не болен — просто в горле запершило. Причина моего визита к вам совсем в другом.

— О чудо! Неужто Жозефу удалось разыскать полное собрание «Политических портретов» Эжена де Меркура, которого мне так не хватает?

— Увы, нет.

— Какая жалость. Зато мадам Шодре не устает восхищаться купленной у вас «Партией Левой Ноги».

— Приятно слышать. А пришел я, собственно, вот зачем. Извольте взглянуть: пряничная свинка, начиненная особым веществом. Жозеф бросает вам вызов — попробуйте это вещество определить.

— Держу пари, это как-то связано с его новым романом-фельетоном! — оживился месье Шодре. — А вещество, надо полагать, ядовитое?

— Maybe… Who knows…[85] Не исключено. Ответ от вас нам нужен чем раньше, тем лучше. Вы сумеете закончить анализ до часа закрытия?

— Постараюсь. Видов отравляющих веществ не так много, как, возможно, думает наш писатель. Есть яды минеральные — мышьяк, серная кислота, цианистый калий. Есть ядовитые бактерии, но их я исключаю сразу, поскольку они опасны и для самого отравителя. Далее — органические яды, выделяемые, например, насекомыми или змеями, а также стрихнин и прочее. Ну и яды растительного происхождения. Последние самые многочисленные, наиболее известны из них цикута, опий и белладонна. Однако, какой изысканный ход — использовать пряничную свинку, узнаю романиста по воображению! Если клиенты не потянутся вереницей, я выдам вам заключение к вечеру. И помните, месье Легри: непременно закрывайте рот рукой, когда кашляете, — болезнетворные микробы всегда готовы найти новую жертву!

По дороге в книжную лавку Виктор мимоходом заметил на ограде палисадника рекламную афишу и остановился.

РАСТЕНИЯ И ЦВЕТЫ ДЛЯ ВАС!

Саженцы и семена на будущий сезон

Отдел оптовых продаж магазина

«РОЗА И РЕДИСКА»,

ул. Миньон, д. 21.

В голове мелькнула неожиданная ассоциация. Где-то он видел совсем недавно статью о сорняках… Где же?.. Ах да, в той ужасной гостиной, где он томился в ожидании Амедэ Розеля! А что за газета? «Фигаро», «Голуа», «Эклэр»? Это было в понедельник… На первой полосе еще была цветная гравюра: королеву Викторию торжественно принимают в Шербуре. Точно, иллюстрированное приложение к «Пти журналь», которое выходит по воскресеньям! Редакция находится в доме номер 61 по улице Лафайет, рядом со сквером Монтолон, то есть поблизости от обиталища дражайшего месье Розеля. Быть может, речь в статье шла о вредных растениях — или ядовитых?

Виктор решил немедленно все проверить.

Прозванная американцами «колоссом среди газет» из-за феноменальных тиражей, «Пти журналь» придерживалась четкой издательской политики: никаких полемических статей и дискуссий, зато в изобилии раздутые факты, истории из обыденной жизни, романы-фельетоны за авторством модных писателей, сенсационные новости, скандалы, кровища — все это день из дня предъявлялось читателям и пользовалось неизменно растущим успехом. Репортеры «Пти журналь» не обходили вниманием ни единого преступления в самом распоследнем захолустье — всякое удостаивалось многочисленных колонок, насыщенных жуткими подробностями. Четыреста тысяч экземпляров в день — число нешуточное! Каждое воскресенье выходило иллюстрированное приложение с гравюрой в десять цветов, отпечатанной на хромотипографических ротационных машинах месье Маринони. Гравюры являли читателям драматические сюжеты или батальные сцены и продавались по всей Франции за пять сантимов.

Снабдив Виктора всеми этими сведениями, долговязый архивариус в пенсне, призванный знакомить читателей с несвежими выпусками газеты, отвел посетителя в зал, где со всем тщанием хранились подшивки номеров «Пти журналь» за последние годы.

— Ваш-то заказ выполнить — невелик труд, месье. Вот, извольте: выпуск за четырнадцатое марта тысяча восемьсот девяносто седьмого. Читайте, не стану вам мешать. Только поосторожнее, будьте так любезны, — листы рвутся. Темновато здесь, сейчас свет зажгу. Дирекция установила тут лампу накаливания, потому что фабрикант, изготовитель таких ламп, постоянно размещает у нас рекламу. Боюсь вот только, что однажды это чудо лопнет, и в прочих лампах вспыхнет керосин.

Виктор сел за стол, на котором стоял плафон в форме шара — внутри него что-то горело ровным белым светом без гари и запаха. Искомая статья занимала целую полосу. В ней излагались полезные и губительные свойства безвременника, морозника, дурмана, аконита, молочая и белены. Виктор узнал, что из этих широко распространенных растений человек научился готовить как лекарства, так и яды.

Безвременник осенний, называемый еще луговым шафраном, цветет в сентябре. Его прекрасными пурпурными лепестками вдохновился бы любой художник и безрассудно украсил ими какую-нибудь лужайку, но остерегайтесь прикасаться к этой красоте! — предупреждал автор статьи. — Безвременник осенний благоразумно обходят стороной даже животные, последуем их примеру. В отличие от безвременника, морозник черный, известный еще как «рождественская роза», расцветает под конец зимы в лесах и подлесках. Древние греки, слывшие мудрецами, якобы врачевали с его помощью безумие, однако от того он не перестает быть смертоносным. И уж во что бы то ни стало избегайте дружбы с дурманом, облюбовавшим подножия средневековых башен.

«Именно средневековых? — озадачился Виктор. — А башни эпохи Возрождения он почему игнорирует?»

Что же до борца-аконита, или волкобоя, его синие и бледно-желтые соцветия, похожие на большой колос, определенно составили бы честь любому букету, но уж лучше украсить апартаменты тюльпанами или гортензиями. Поэты числят аконит главным ингредиентом ядовитого зелья, сваренного Медеей; в соке аконита германцы, галлы и готы некогда смачивали наконечники стрел и острия мечей, дабы придать им убийственную силу.

Под конец журналист смешал с грязью белену, которой заросли обочины французских дорог. Ее тошнотворный запах, дескать, отпугивает всех почище любых предупреждений, но и предупреждение о том, что белена ядовита, будет не лишним.

Виктор на некоторое время задумался о риске, которому подвергаются несчастные страждущие, вынужденные глотать пилюли и порошки из ядовитых растений. Что, если такие лекарства приносят больше вреда, чем сама болезнь? Но в конце концов он просто пожал плечами, доверившись, в отличие от автора статьи, мнению древнегреческих мудрецов, и не стал читать приложение к статье под названием «Сократ и цикута». Он был доволен результатом сегодняшних изысканий: подозрения по поводу трио Амедэ — Ольга — Эдокси подтвердились. Однако это усложняло все расследование. Жозеф оказался прав: замаранный по макушку Мельхиор Шалюмо — не единственный грязнуля в этом деле.

Напоследок долговязый архивариус в пенсне попытался настоять на том, чтобы Виктор разместил в «Пти журналь» рекламное объявление по цене десять франков, ну хотя бы за четыре франка в еженедельнике «Современное сельское хозяйство», но Виктор вежливо отказался. Когда ему наконец удалось покинуть архив, туда заглянул некий франт, представился и от имени полиции потребовал рассказать, что здесь искал тот господин в мягкой фетровой шляпе. Ворча себе под нос, долговязый без особой охоты и его проводил в читальный зал.

— Вот, номер за четырнадцатое марта, открыт как раз на полосе, которую читал тот месье.

Инспектор Вальми склонился над газетой и при виде слова «аконит» возликовал:

— Какой потрясающий яд, вы не находите? Такого и для любимой тещи не жалко, а? Испейте, дескать, матушка, чашечку безотказного снотворного! На языке цветов аконит означает «преступление», не так ли? Кстати, ваши газеты прошли санитарную обработку?

— Что-что? Вы полагаете, мы их тут в автоклавах кипятим? Это же бумага, а не консервы, уважаемый!

— В таком случае подскажите, где можно вымыть руки с мылом.

— До конца коридора и налево, — буркнул архивариус и, поправив пенсне, мрачно добавил про себя: «Решительно, сегодня день открытых дверей в заведениях для душевнобольных. А всего-то одиннадцать утра!»

— Жозеф, ну сколько можно вам повторять: это крайне важно! То, что я узнал, подтверждает ваше блестящее умозаключение о том, что в деле может быть гораздо больше подозреваемых. Добудьте во что бы то ни стало адрес Паже — соблазняйте официанток, забалтывайте гарсонов, выпытывайте у них сведения как хотите, но не вздумайте вернуться с пустыми руками!

— Дорогой шурин, сдается мне, вы просто опять хотите от меня избавиться — ведь сегодня вечером аптекарь Шодре должен сообщить нам результат химического анализа свинки, — проворчал Жозеф, нахлобучивая котелок. — Гоните деньги на фиакр, а то у меня в карманах пусто.

Виктор требование выполнил, но сердито заметил, что можно было бы прокатиться и на омнибусе.

— Безусловно, вот только я все утро проторчал здесь, пока вы занимались настоящим делом, мне нужен реванш! — парировал Жозеф.

Кучер высадил пассажира в двух шагах от заведения «Острова удачи» и взял за поездку меньше, чем ожидал Жозеф, так что, к его удовольствию, еще осталось на омлет с салатом.

— Посажу вас вон туда, в уголок у витрины, там вас никто не побеспокоит, — улыбнулась официантка-блондиночка при виде такого симпатичного молодого человека, которого совсем не портил небольшой горб. — Кувшинчик вина?

— Я предпочитаю лягушачью настойку, — огорошил ее Жозеф.

— Ой, а что это? — округлила глаза девушка. — Вроде как на лимонных корках, только вместо них давленые лягушки?

— Я имел в виду простую воду, милая барышня. — хмыкнул Жозеф.

— Забавная у вас манера выражаться.

— Этому я научился у своего приятеля Ламбера Паже. Вы его наверняка знаете — такой высокий тощий тип, он здесь завсегдатай.

— Паже… Паже… действительно что-то знакомое…

— Роланда! Давай пошевеливайся, клиентов полно! — сердито крикнул хозяин заведения из-за стойки.

Жозеф совсем истомился в ожидании заказанного блюда, но наконец перед ним на столик была водружена тарелка с омлетом, окруженным салатом-латуком.

В знак извинения официантка добавила еще веточки петрушки, а в бокале с водой плавали два кубика льда.

— У вас очень оригинальное имя — Роланда. Такое… музыкальное. Что и не удивительно — ведь Роланд имел обыкновение трубить в рог,[86] — заметил Жозеф, вооружаясь вилкой.

— Что за Роланд? Никогда о таком музыканте не слышала. А где он играл? На ярмарках? Тоже работа та еще, не лучше, чем у меня. Кручусь тут с утра до ночи. Кстати, пока была на кухне, я вспомнила вашего Ламбера Паже — совсем-совсем худышка, даже как-то нездорово из-за этого выглядит, и одну только воду пьет, в точности как вы, наверное, потому что болен. У вас что, тоже беда со здоровьем?

Искреннее участие, прозвучавшее в голосе девушки, тронуло Жозефа, и он даже слегка устыдился, что приходится ей лгать. Миленькая все-таки барышня.

— У меня? Что вы, я здоров как бык, а воду пью потому, что мой организм не переносит алкоголь. Но самочувствие бедняги Ламбера меня очень беспокоит. Как думаете, с ним что-то серьезное?

— Роланда, тут тушеное мясо стынет, а там клиенты за пустым столом извелись совсем в одиночестве, живо за работу! — рявкнул хозяин.

Запыхавшаяся девушка вернулась к Жозефу, когда он уже доел омлет.

— Про вашего Ламбера. Он не говорил, что с ним, сказал только, что «регулярно бывает на водах». Если верить нашему повару, таких людей называют «курортниками». Интересно почему? Может, потому что они правда больные и им можно только отварную курицу да куриный бульон?

— Так Ламбер уехал на воды?

— Не знаю. Но там, куда он обычно ездит, есть какая-то особая вода с железом, которого ему не хватает — похоже, кости у него больные, вот что, — заключила Роланда и понизила голос: — Хотите кофе? От заведения.

Жозеф предложение принял, хоть и понял, что «от заведения» означает «от Роланды». Девушка тотчас принесла чашку и подмигнула ему:

— Вы сегодня свободны? Я заканчиваю в три.

— Увы, мне надо возвращаться на улицу Сен-Пер… А что же Ламбер? Не показывался здесь?

— Сегодня нет, вчера тоже. А вдруг он утонул в этих своих водах с железом?

— А вы случайно не знаете, на какой курорт он обычно ездит?

— Курорт — это что, птицеферма, где кур выращивают? Понятия не имею, где он затоваривается мясом на бульон.

— Ясно, мадемуазель. Счет пожалуйста.

— Но вы ведь еще вернетесь?

— Клянусь вам, непременно!

— Далеко же мы продвинулись, — вздохнул Виктор, только что отделавшийся от почитателя Сен-Симона, требовавшего найти и продать ему полное собрание «Мемуаров» в двадцати томах, изданное в 1872 году Шерюэлем и Адольфом Ренье в «Ашетт». — Вы представляете себе список городов на водах? Куда укатил наш Паже? В Ангиен-ле-Бен? В Сермез? В Пломбьер? В Виши? В Ла-Бурбуль?

— Эй! Предупреждаю сразу: и речи не может быть о том, чтобы вы отправили меня скитаться по всей Франции в поисках этого субъекта! — воскликнул Жозеф. — Матушка и так меня уже поедом ест — постоянно упрекает, что ребенок растет без отца… Блаженная Глокеншпиль, ведь мы оба скоро станем отцами, подумайте о детях!

— Что это вы заранее записываете меня в никудышные отцы? Меня, будущего пеликана?! — возмутился Виктор. — Но сейчас-то, пока я перьями не оброс, можно мне отлучиться к месье Шодре за результатом?

— Да ладно уж, летите. Пеликан не пеликан, а орел вы тот еще.

Виктор, к своему облегчению, обнаружил, что аптека пуста.

— Месье Шодре! — позвал он.

Аптекарь появился из подсобки — взъерошенный, злой, в заляпанной блузе и перчатках. В одной руке его был кусок пряничной свинки, в другой — пробирка.

— Итак? Вы определили яд? — с надеждой спросил Виктор.

— Честно признаться, месье Легри, вы меня страшно огорчили. Я и помыслить не мог, что вы способны на столь жестокие розыгрыши. А уж месье Пиньо будет иметь со мной весьма неприятный разговор!

— Однако я..

— Если мед, мука, сахар, дрожжи, яйца и молоко пока еще не причислены к разряду ядовитых веществ, ума не приложу, как кого бы то ни было угораздит отравиться подобным лакомством. Вы, вероятно, ответите мне, что выдуманный месье Пиньо убийца избрал жертвой диабетика или какого-нибудь бедолагу с аллергией на черствый хлеб? Ибо этот ваш пряник тверже камня. Весьма сочувствую тому, кто попытается его разгрызть — он либо зубы поломает, либо подавится и немедленно задохнется.

— Так, значит, нет никакого яда? — разочарованно уточнил Виктор.

— Вот именно! — взвился месье Шодре. — По вашей милости я потратил впустую несколько драгоценных часов! Уже получил за это нагоняй от супруги и выслушал упреки клиентов! Вот уж не замечал за вами склонности к таким злым шуткам, месье Легри! И впредь упражняйтесь в остроумии на ком-нибудь другом!

— Но я тут ни при чем, уверяю вас…

— О, ну конечно!

Несмотря на отповедь месье Шодре, из аптеки Виктор вышел в прекрасном настроении, которое, однако, не погасило в нем неясной тревоги. Теперь он знал, что ни Таша, ни ребенку ничто не угрожало… в тот момент, когда Таша собиралась съесть пряничную свинку. Но что означал этот подарок? Кто прислал лакомство и почему? Возможно, это было предупреждение — мол, в следующий раз, приятель, я не буду таким добрым и кто-нибудь из твоих близких, отведав моего угощения, разделит судьбу Тони Аркуэ, Жоашена Бландена и Аженора Фералеса!

Виктор снова почувствовал страх и гнев, но смутная тревога всё пересилила. Отчаянное положение: продолжив расследование, он запустит механизм, подобный тому, что на оперной сцене приводит в движение колосники, только вместо занавеса на голову кого-то из его близких упадет нож…

Вдруг в памяти всплыли слова месье Шодре о том, что пряничная свинка была черствой и тот, кто ее съест, рискует подавиться и задохнуться. Но ведь именно так умерла мадам Бруссар, жена владельца скобяной лавки…

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Среда, 14 апреля

Полина Драпье провела ночь, свернувшись клубком у дощатой стенки разломанного железнодорожного вагона. Она прибежала сюда в приступе паники и, обессиленная, уснула. Накануне вечером, возвратившись с уроков на улице Шарантон, она снова застала дверь фургона приоткрытой и на сей раз обнаружила в своем жилище уже двенадцать карточек бон-пуэн — семь из них были выложены на кушетке в вертикальный ряд, пять — в горизонтальный, так что получился крест, знак, не оставлявший никаких сомнений в том, что ее ждет, если она осмелится кому-нибудь рассказать об увиденном месяц назад во дворе дома мадам Арбуа.

Проснувшись, Полина с трудом уняла дрожь, охватившую ее при воспоминании о прошлом вечере, и побрела к своему фургону. Там поспешно собрала школьные учебники и пожитки. Пролистала «Франсинэ» — пригласительная открытка на представление «Коппелии» в Опера, запрятанная между страницами, исчезла. И тут она услышала странные звуки.

Кто-то плакал.

Полина подкралась к окну, трясущейся рукой отодвинула занавеску и выглянула. Сумерки медленно растворялись в молочно-белом рассвете. Облака тумана погребли под собой гласисы фортификаций. И снова раздалось жалобное хныканье. Ребенок?.. Полина набралась смелости, резко распахнула дверь и… увидела кота. Очень знакомого кота. Он поднял на нее изумрудно-зеленые глазища.

— Господин Дюверзьё! — Полина подхватила зверя на руки — он так исхудал, что почти ничего не весил. — Бедный Господин Дюверзьё, ты проголодался? — Поставив кота на пол фургончика, она из плетеной корзинки достала сосиску, мелко порезала ее. — Вот, ешь всё, я сейчас не смогу проглотить ни кусочка… Теперь нас двое. — Девушка вздохнула. — И мы оба в отчаянном положении.

Полина почувствовала, что не дождется 18 апреля — начала Тронной ярмарки, — чтобы переехать с фургоном на площадь Нации. Одна с котом в крошечном жилище на колесах, в каких-то сотнях метров от дома бедной Сюзанны Арбуа, нашедшей смерть на дне колодца, она обмирала от страха и не могла ни о чем думать, кроме той ужасной тени в плаще с капюшоном. Промучившись так какое-то время, Полина вскочила, схватила пожитки, посадила кота в корзинку и выбежала из фургона. Недавно приятельница мадам Селестен — Луиза Вебер — предлагала приютить ее у себя на пару дней, если гостья согласится присматривать за домиком в отсутствие хозяйки.

Лет десять назад Луиза Вебер покорила весь Париж, выступая на подмостках «Мулен-Руж» под псевдонимом Ла Гулю.[87] Пышные юбки из шестидесяти метров кружев взлетали выше головы от взмаха ножки, затянутой в черный чулок, — этим номером она и прославилась. Потом Монмартр канкана, Салиса и Брюана[88] остался лишь в воспоминаниях. Ла Гулю исполнилось двадцать восемь лет, она сохранила былое очарование, но рождение ребенка преждевременно состарило ее. Танцовщица прекратила выходить на большую сцену, однако перед публикой по-прежнему появлялась. На собственные сбережения она поставила ярмарочный номер: в мавританском костюме, в окружении нескольких статисток являла взорам чувственный хореографический этюд под названием «Пляска альмы».[89] С этим номером Луиза Вебер недавно перекочевала с Тронной площади на праздничные гулянья в Нейи. Весной 1895 года в рекламных целях она упросила своего старого знакомого Тулуз-Лотрека расписать фасад ее домика. Тот согласился, и Ла Гулю обзавелась двумя «фресками» три метра на три. Слева от входа художник изобразил саму хозяйку на пике славы рядом с Валантеном ле Дезоссе,[90] справа — ее же в образе альмы перед зрителями, среди которых можно было узнать Габриэля Тапье де Селейрана, Поля Сеско, Жанну Авриль, Феликса Фенеона,[91] Оскара Уайльда и собственно Тулуз-Лотрека.

Несмотря на страх, Полина Драпье решила воспользоваться предложением. До Тронной площади она добралась, когда там в шуме, толчее и ругани заканчивался монтаж последних строений. Домик Ла Гулю девушка нашла по описанию, которое ей дала мадам Селестен. Кстати, в репортаже газеты «Фэн де сьекль» по поводу работы Тулуз-Лотрека говорилось вот что:

Два настенных панно снискали оглушительный успех <…> Потрясающие картины…

А «Ви паризьен» высказалась так:

Это грандиозная насмешка Тулуз-Лотрека, художника крайне эксцентричного. На сей раз он решил развлечься, обратившись к народному творчеству, наглому и лихому: сама толпа запечатлена в настенной росписи, неистовство символического городского гулянья! Кричащие цвета, немыслимый рисунок — и все же это действительно забавно, и чувствуется беспримерная ирония художника в том, что на первом плане он изобразил Оскара Уайльда! О! Как приятно видеть человека, который бесстрашно потешается над публикой!

Встретила Полину мадам Селестен и ознакомила с окрестностями. Но принять ее приглашение на завтрак девушка постеснялась. Сославшись на головную боль, она заперлась в домике Ла Гулю, повернув ключ на два оборота, и молила Всевышнего о том, чтобы тень в плаще с капюшоном никогда не нашла ее здесь. Мурлыканье и само присутствие Господина Дюверзьё ее немного успокоили, Полина смогла наконец отвлечься от страшных мыслей и немного отдохнуть, но когда свечерело, ее снова охватил ужас. Чудовищное видение — задушенная Сюзанна Арбуа — встало перед глазами, лишив способности соображать.

Четверг, 15 апреля

Таша, растянувшись на бержерке, уже некоторое время наблюдала, как муж сражается с накрахмаленным пристегивающимся воротничком каменной твердости. Замурованный в этот ошейник по самые уши, Виктор изо всех сил задирал подбородок, но все равно задыхался.

— Милый, знаешь, что я прочитала в журнале «Натюр»? Два года назад в купе поезда Ницца — Париж был обнаружен труп богатого американца. Расследование и судебно-медицинская экспертиза показали, что путешественник был задушен… собственным пристегивающимся воротничком.

— Спасибо, дорогая, очень любезно с твоей стороны сообщить мне об этом.

— По-моему, весьма плодотворный сюжет для Жозефа. Идеальное преступление: истреблять с помощью удушения бумажных героев, разгуливающих в этой тюремной колодке на шее. А вообще, конечно, мода — глупейшая штука. И я тоже особого ума не проявила: рассуждаю о преступлениях, тогда как сама готовлюсь дать жизнь человеку. — Пробормотав это, Таша снова погрузилась в чтение. — Бедный Альфред Сислей, — вздохнула она, просматривая статью в разделе «Искусство». — Похоже, его выставка у Пети закончилась катастрофой. А я-то ему и в подметки не гожусь, так что завоевать восторги публики и критиков у меня нет никакой надежды, тем более сейчас, когда дни напролет приходится проводить в постели.

— Черт, сдаюсь! — не выдержал Виктор. — Отдай этот пыточный инструмент Кошке, пусть об него когти точит. — И схватил свою старую голубую рубашку с мягким отложным воротничком.

— Замри! Ты сейчас потрясающе выглядишь! — Таша широкими штрихами принялась набрасывать в блокноте силуэт мужа с голыми ногами.

— Солнышко, я ценю твое стремление запечатлеть меня на века без штанов, но мне совершенно необходимо облачиться в эти полосатые брюки и эти штиблеты на застежках. Я должен соблазнить мадам де Салиньяк, которая удостоит «Эльзевир» своим визитом нынче утром. Надеюсь, мой безупречный внешний вид очарует нашу дражайшую Олимпию и она сдастся на милость победителя, то есть на мою. Потому что я намерен всучить ей тонну любовных романов так, чтобы она не очень отбивалась.

— Между прочим, твой кофе уже остыл.

Не успел Виктор добраться до чашки, как раздался громкий стук в дверь. Он накинул пиджак британского покроя, пошел открывать и, толкнув створку, замер на пороге: перед ним стоял высокий щуплый господин, взъерошенный и сильно огорченный. На Виктора пристально смотрели бледно-голубые глаза.

— Месье Паже! Какой сюрприз! — воскликнул он и немедленно шагнул вперед, вытесняя гостя во двор, чтобы его не увидела Таша.

— Месье Легри, как хорошо, что вы оставили мне свой адрес, иначе я не знал бы, к кому обратиться за помощью. Я погибаю от ужаса! Подумайте только — мне прислали вторую пряничную свинку, а после всего, что вы поведали мне в ресторане…

— Свинка у вас с собой?

— Я так перепугался при виде этой кошмарной штуки, что выронил ее из рук. Она осталась у железистой скважины.

— У железистой скважины? — не понял Виктор.

— Я живу в Пасси рядом с бывшим парком термальных источников. Сейчас там частное владение, но мне любезно дозволили продолжать лечение.

— Ах вот оно что! Это все объясняет. Вы не были ни в Пломбьере, ни в Баньер-де-Люшоне, а сидели в Париже!

— Ну разумеется! Кто вам сказал, что я уехал из города?

— О, это было просто предположение. Так, собственно, чем могу помочь?

— Проводите меня до дома, я покажу вам пряник, и если вы сочтете необходимым, мы предъявим его как улику в суде. Не хотелось бы мне разделить судьбу Тони и Жоашена.

Виктор задумался Кэндзи придет в ярость, если ему позвонить из квартиры в такой час. Лучше уж потом извиниться за опоздание. Что до Таша… Только бы она не подслушала беседу с Паже!

Но Таша подслушала. Тихонько выскользнула за мужем в прихожую и уловила обрывки разговора. Когда Виктор вернулся в альков, она уже снова лежала на бержерке. Он застегнул пиджак, надел шляпу, взял трость и перчатки и наклонился поцеловать жену.

— Что, какому-то клиенту не терпится раздобыть книжную диковинку, милый?

— Какая проницательность! Так и есть. Я буду к вечеру. Не вздумай рисовать за мольбертом. Скоро придет Эфросинья и накормит тебя своим фирменным рагу.

— Чтобы меня еще больше разнесло вширь? Ну уж нет!

— Подумай о ребенке.

— Ты тоже о нем не забывай. Поменьше слушай сказки своих знакомцев.

— Не понял, это намек на какой-то конкретный эпизод?

— Нет, это скорее мой совет самой себе. Я вспомнила про концерт в Катакомбах. Айрис почему-то думает, что вы с Жозефом были там в тот вечер, хотя на самом деле вы же работали в библиотеке герцога де Фриуля, правда? Впрочем, у нее буйное воображение… Иди, милый, а то твой клиент и графиня де Салиньяк уже истомились.

Виктор озадаченно посмотрел на жену, хотел что-то сказать, но вышел из дома, не проронив ни слова и размышляя, что могло означать загадочное выражение ее лица.

Огюстен Вальми нервничал. Фиакр, на котором он ехал, намертво застрял в потоке других транспортных средств и отказывался двигаться с места.

«Я их потеряю, — сокрушался инспектор, — непременно потеряю, вот же невезение!»

Выскочив на проезжую часть, он бросился бежать, петляя между экипажами, чтобы хотя бы запомнить номер пролетки, на которой укатили Виктор и его гость. Но пролетки нигде не было видно.

Ламбер Паже попросил кучера высадить их на набережной Пасси.

— Сейчас пройдем по проезду Дез-О,[92] поднимемся по лестнице и окажемся как раз на улице Ренуар. Там я и живу, — пояснил он Виктору.

Виктор подивился архитектурной причуде: Эйфелева башня на Левом берегу огромной ажурной буровой вышкой вздымалась над этой дорогой, словно вынырнувшей из прошлого. Здесь пересекались два мира — один ощетинился арматурой, воздел железные балки, норовя проткнуть облака, второй будто сошел с какой-нибудь гравюры Гюстава Доре. Склон был крутой, и Виктор пожалел, что надел жесткие ботинки — ступеньки, в трещинах и выбоинах, могли бы привести в восторг разве что овечью отару. Они резко уходили вверх по откосу от одной стены — низенькой, увитой плющом, до другой — высокой и заросшей мхом. Виктор заметил столб с кронштейном и крестовиной — остатки фонаря с масляными лампами, такого же, как тот, что сломал Жан Вальжан в «Отверженных», убегая от полицейского Жавера у монастыря Пти-Пикпюс.

Дальше Виктор вслед за Ламбером Паже прошел под аркой, оказался на улице Ренуар и словно вернулся в цивилизацию — перед ним снова были многоэтажные дома, павильоны, бутики, экипажи. Между делом Паже, как заправский чичероне, показал ему дом Бенджамина Франклина, где тот проводил первые опыты с громоотводами. Сам Паже жил в доме номер 42, где сдавались меблированные комнаты, по соседству с шансонье Беранже.

Они дошли до номера 27 и свернули в ворота, через которые с любезного дозволения баронессы Бартольди Ламбер Паже беспрепятственно проникал в парк Делессер, куда прочим любителям минеральных вод доступ теперь был заказан.[93] По словам Паже, раньше это местечко привлекало многих адептов целебных вод — в том числе знаменитостей, таких как мадам де Тансен,[94] Жан-Жак Руссо и Бенджамин Франклин.

— Некогда аббат Лерагуа, казначей мадам де Ментенон, купив эти владения, обнаружил, что приобрел вместе с ними истинное сокровище — три источника минеральной воды. И таким образом с тысяча семьсот двадцатого года Пасси прославился, — сообщил Ламбер Паже, слегка задыхаясь на ходу. — В действительности источники в Пасси были открыты еще в середине семнадцатого века. Затем ученые мужи изучили целебные свойства вод и установили, что воды эти «железистые» и «бальзамические». Некоторые утверждали, что они врачуют женское бесплодие и приливы, — добавил он, уводя Виктора все дальше по холмистым лужайкам, заполоненным полчищами маргариток.

Они прошли мимо шале, который был куплен в Швейцарии в 1825 году, привезен сюда по частям и собран на месте; фасад его украшали резной орнамент и витражи. Глядя на розарий, оранжереи, фруктовый сад, виноградники, Виктор с трудом мог поверить, что он все еще в столице, а река, поблескивающая на солнце вдалеке, — Сена.

— Удивлены, да? А представьте себе цветущую сирень и сотни вьющихся над ней бабочек, более занятых насыщением друг другом, нежели утренней росой на листьях… В тысяча восемьсот двенадцатом году месье Делессер обустроил здесь рафинадную фабрику, на которой впервые стали получать сахар из свеклы. А водолечебницу закрыли лет тридцать назад, но владельцы участка еще долго дозволяли больным продолжать процедуры. Сам я тут пользую железосодержащую воду. Другие источники богаты серой и купоросом.

— Надеюсь, вы эту воду не пьете?

— Пью, но в ничтожных дозах. Что делать, если мой желудок нуждается в ржавчине. Приходится пить, хотя на вкус вода отвратительна и воняет чернилами.

— С тем же успехом можно грызть ржавые ключи, — хмыкнул Виктор.

Почва под ногами стала мягкой и влажной. Они спустились по пологой лестнице и оказались на пороге пещеры, откуда вытекал мутный ручей. Нависшие над ним кроны вековых деревьев сгущали тени, и атмосфера в сочетании со стойким запахом серы не располагала к веселью. Внутри у входа в пещеру стояли вдоль стенки старые глиняные кувшины, когда-то служившие для отстоя воды.

— Так где же вы оставили пряничную свинку? — спросил Виктор, которому захотелось поскорее очутиться подальше от этого места и вдохнуть свежего воздуха.

— Вон там, — указал Ламбер Паже, — справа от того кубического камня.

— А, вижу. Ваше имя написано на ней оранжевой глазурью.

— Нет, розовой, просто в сумраке не разобрать.

Наклонившись, чтобы поднять свинку, Виктор услышал позади шорох, а в следующий миг затылок взорвался болью и перед глазами заплясал хоровод солнечных зайчиков. «Кувшином огрели…» — мелькнула мысль, прежде чем ноги его подогнулись и он упал на замшелый пол пещеры. Солнечные зайчики потухли, мир вокруг погрузился во мрак.

Очнулся Виктор опять же от боли в затылке. Сколько он пролежал без сознания, определить не представлялось возможным. Ему с трудом удалось сначала встать на колени, затем выпрямиться, опираясь на камень. Виктор машинально отряхнул брюки. Чье это тяжелое дыхание шумит в ушах? Его собственное или Ламбера Паже?.. Он огляделся. Паже лежал навзничь у ручья, на его шее алело несколько порезов.

— Господи, ранен! — выпалил Виктор и, доковыляв до неподвижного тела, прижал к царапинам свой платок.

Ламбер Паже захрипел. Виктор похлопал его по щекам, чтобы привести в чувство, и эти нехитрые движения тотчас отозвались очередным всплеском боли в затылке. Ругаясь сквозь зубы, Виктор на коленях подполз к ручью, окунул в него лицо, поплескал водой на голову и зашипел — затылок словно огнем ожгло.

Паже тем временем открыл глаза, закашлялся и попытался сесть.

— Лучше полежите, — посоветовал Виктор.

— Вы кто?

— Легри, книготорговец. Друг. Вы в порядке?

— О нет, едва ли. Что произошло?

— Нас обоих оглушили.

Ламбер Паже схватился за шею, увидел кровь на своих пальцах и в ужасе уставился на Виктора..

— Не волнуйтесь — по-моему, это всего лишь царапины. Давайте я помогу вам подняться… Чертовы ботинки… скользят… Так, держитесь за мое плечо… — Виктор поставил собрата по несчастью на ноги, с трудом подобрал с пола свою шляпу, трость, перепачканные перчатки.

— Кто оглушил? Зачем?.. Ай! — Ламбер Паже пошатнулся, но устоял.

— Чтобы забрать пряничную свинку. Видите, ее нет?

— Но это же бессмысленно! Зачем ее тогда мне прислали?

— Ох, мой платок уже ни на что не годится… — Виктор снял свою любимую голубую рубашку и обмотал ее вокруг кровоточащей шеи Ламбера Паже. Он надеялся, что под английским пиджаком не будет видно, что на нем только майка.

Подняться по ступенькам было делом нелегким. Несколько раз они чуть не покатились вниз друг за другом — то Виктор терял равновесие, то Ламбер Паже вдруг повисал на нем, как тряпичная кукла, набитая не ватой, а кирпичами. И оба опасались, что враг поджидает их наверху. Но там никого не было. По счастью, и свидетелей их возвращения через парк поблизости не оказалось — только кипарисы свысока взирали на двух бедолаг среди деревьев пониже, высаженных в шахматном порядке.

— Я бы предпочел, чтобы баронесса Бартольди не выбрала этот благословенный час для своей прогулки, — пробормотал Паже. — Должно быть, мы выглядим как два пьянчуги или того хуже — как уличная шпана, попавшая в переделку.

— Уж в переделку-то мы точно попали, — проворчал Виктор.

На улице Ренуар внимания прохожих избежать не удалось. Какой-то шалопай даже запустил в них пригоршней щебня с воплем:

— Глядите на верблюдов! В хлам упились!

— Ну надо же! — вконец огорчился Ламбер Паже. — Я ж никогда ни капли!

У дверей собственного дома он неожиданно уперся — наотрез отказался входить из страха, что убийца подкарауливает его в комнате, но после уговоров Виктора все-таки сдался. На площадке второго этажа навстречу им попалась пожилая дама и заохала при виде соседа:

— Ой-ой, месье Паже, что это вы так закутались? Неужто простыли?

— Да-да, мадам Шанак, ужасно разболелось горло.

— Я вообще-то иду на рынок за репой, но это может подождать. Давайте-ка я приготовлю вам отвар из просвирняка.

— Что вы, не утруждайтесь.

— Напрасно отказываетесь, очень действенное средство. А грелка у вас есть? Могу одолжить…

Вместо благодарности Ламбер Паже захлопнул дверь прямо перед носом сердобольной соседки и сразу бросился на кровать, на которой, как заметил Виктор, простыни не меняли, похоже, с прошлого лета — были они засаленные, скомканные, щедро усыпанные крошками и, помимо одеяла, несли на себе массу вещей, не имеющих отношения к постельным принадлежностям.

Виктор подложил хозяину апартаментов под голову подушки в пожелтевших наволочках. Кровь на шее подсохла, порезы действительно оказались неглубокими, но Паже повезло, что нападавший не задел сонную артерию. Виктор осторожно ощупал его затылок — под волосами обнаружилась незначительная шишка, такая же, как у него самого.

— Ну как? Я серьезно ранен? — слабым голосом вопросил Ламбер Паже.

— Нет. Нужно продезинфецировать и перевязать ваши царапины, они быстро затянутся. По-моему, со стороны нападавшего или нападавших это было что-то вроде предупреждения — ведь им не составило бы труда перерезать вам яремную вену, а они оставили всего-то пару ссадин. Меня же и вовсе просто оглушили…

— Куда вы? Не уходите!

— Я ищу, чем бы промыть и забинтовать вам шею.

— Раковина на лестничной площадке. Только убедитесь, что мадам Шанак убралась восвояси, а то она способна всполошить всю округу.

Пока Виктор суетился вокруг раненого, тот проявлял полнейшее бездействие.

— У вас найдется бинт? Или чистая тряпица?

— В шкафу есть простыня, разорвите ее на полосы.

— Вообще-то ей место на вашем матрасе…

— Ничего, обойдусь. Рвите без зазрения совести.

Виктор послушался, и когда перевязка была закончена, лицо Ламбера Паже словно выглядывало из огромного снежного кома.

— Попытайтесь немного поспать, а потом сходите к аптекарю или к врачу, — посоветовал ему Виктор.

— И что же я им скажу? — скривился Паже. — Что меня сбил омнибус?

— Придумайте что-нибудь поправдоподобнее, язык у вас хорошо подвешен. К тому же как только вы выложите деньги за лечение, вопросы о происхождении ваших ран у врача и аптекаря отпадут сами собой, ничего объяснять не придется. А теперь позвольте вас покинуть — мои совладельцы уже, наверное, соскучились.

…Жил на свете человечек,

Сам не больше воробья.

На охоте настрелял он

Много дикого зверья.

— Это я, Адонис. Охота и правда была удачной.

Мельхиор Шалюмо запер дверь своей каморки, потер ручки и принялся раздеваться.

— Все прошло отлично, Адонис! Никто меня не заметил. Признай же, что я не лишен гениальности! Достаточно было нахлобучить берет, накинуть школьную пелеринку, влезть в пару галош, замотаться шарфом до самого носа, и — оп-ля! — перед вами миленький маленький мальчик, на которого никто не обращает внимания! За ними нужно было непременно проследить, понимаешь? Этот книготорговец, повсюду сующий нос, начинает меня нервировать… Ты что, не слушаешь, Адонис? Ах да, сочувствую, у тебя, надо думать, ужасно болит шея, но у меня хлопот полон рот, так что не могу прямо сейчас тебя полечить. Не хнычь, потерпи еще немного.

Мельхиор надел узкие брючки, хлопковую рубашку и темно-серый пиджак, аккуратно запаковал школьную одежду и положил ее на молельную скамеечку.

— Нужно вернуть эти тряпки в магазин. Знаешь, Адонис, упросить кучера следовать за пролеткой моей тетушки Аспазии, которая забыла меня, малютку, в «Магазэн дю Прентан», было нечеловечески просто. Он скушал мою байку и не подавился, к тому же я заранее отсыпал ему царские чаевые. Самым неприятным было то, что мне пришлось пожертвовать усами и побрить ноги. Ну да ничего, волосы отрастут! Коли собираешься сыграть роль надлежащим образом, нужно быть готовым войти в соответствие с ней, а чтобы войти в соответствие с ней, нужно в нее вжиться… Так, почти полдень. Надо срочно разыскать этого пьянчужку Рике. Он сейчас наверняка ошивается где-то в окрестностях казармы пожарных — ждет, что ему поднесут стаканчик вина…

По причине отсутствия фиакров на улице Ренуар Виктору пришлось свернуть на улицу Бертон. Он шел, не видя ничего вокруг и под ногами, по маковому цвету и заячьей капусте, пробивающимся меж булыжников мостовой, мимо дома, где когда-то жил Бальзак, и лечебницы для нервнобольных.[95] Лишь пение петуха за кованой решеткой в обширном саду, по которому бродили неврастеники, и Эйфелева башня впереди, чей силуэт четко выделялся на сером фоне квартала Гренель, ненадолго отвлекли его от напряженных размышлений.

На набережной Пасси кучер из компании «Юрбен» принял Виктора на борт желтой колымаги. Виктор забился в угол, привалился к оконному стеклу. От усталости и пережитых эмоций страшно хотелось спать, но нужно было еще придумать объяснение своему двухчасовому опозданию…

Кэндзи, раздираемый гневом и беспокойством, побарабанил пальцами по бюстику Мольера на каминном колпаке и прервал замысловатый рассказ Виктора — речь в нем шла о падении с велосипеда и о пустячном ударе затылком о мостовую.

— И вы полагаете, я поверю в эти бредни? Кстати, вы обращались к врачу? Нет? Я сейчас же вызову доктора Рейно, вам необходимы компресс и постельный режим.

— Что вы, нет смысла беспокоить доктора из-за какого-то синяка. — Помолчав, Виктор добавил, что успел прийти в себя в кафе, рядом с которым и случилось это досадное, но не стоящее внимания происшествие, и что велосипед и грязную рубашку он оставил у хозяина заведения.

— Стало быть, вам нужна рубашка, — решил Кэндзи. — Поднимитесь на второй этаж, Джины сейчас там нет. Все необходимое вы найдете в моей спальне. К рубашке можете подобрать галстук-«бабочку». Жозеф скоро придет, а у меня через час назначена экспертиза.

Пока Виктор наверху напряженно размышлял над двумя рубашками — шелковой бежевой и льняной белой, не зная, какую выбрать, Кэндзи вспомнил слова Таша, которая телефонировала ему сегодня утром: «Мы с Айрис уверены, что они снова взялись за старое и затеяли очередное расследование. Умоляю, присмотрите за ними, мы не хотим, чтобы наши дети стали сиротами».

Виктор подошел к большому зеркалу и окинул взглядом свое отражение в полный рост. Обнаружив, что отворот на одной штанине помялся, он наклонился расправить ткань, заметил под складкой странный отблеск, как будто туда завалился кусочек металла, попытался его достать и едва не вскрикнул — на указательном пальце появился глубокий порез, полилась кровь. Бросившись в ванную, Виктор сунул палец под струю холодной воды, забинтовал порез и вернулся в спальню посмотреть, что же его поранило. На ковре лежало тончайшее прямоугольное лезвие с острыми краями. Виктор аккуратно завернул его в лист бумаги, прихваченный со стола Кэндзи, спрятал в карман и направился к винтовой лестнице, соединявшей книжную лавку с жилыми помещениями. Проходя мимо кухни, он коротко поприветствовал Мелию Беллак, чистившую морковь.

— Великолепно, — проворчал Кэндзи, оценив выбор Виктора. — Это моя любимая. Что может быть элегантнее белой сорочки с черной «бабочкой»? Берегите ее. А теперь вы скажете мне, кто на вас напал.

Виктор изобразил полнейшее непонимание.

— Не надо мне тут разыгрывать святую невинность! — рявкнул Кэндзи. — Вы ничуть не изменились с тех пор, как я с вами познакомился. С младых ногтей обладаете даром убедительно отрицать очевидное. Еще ребенком вы лгали не краснея и делали это так обаятельно, что любой другой на месте вашего батюшки тотчас простил бы вам кражу сладостей из буфета. Сейчас происходит то же самое, только за пазухой вы прячете от близких уже не мармеладки, а кое-что посерьезнее, и с каждым годом ваши тайны все опаснее. Когда ж вы наконец осознаете свою моральную ответственность перед теми, кто вам дорог? И мой неугомонный зять от вас не отстает! Да вы скоро отцами станете, надо же думать о детях, черт побери!

— Кэндзи, ругаться вам как-то не к лицу…

— А вам не к лицу лукавить! Черт побери и еще раз черт побери! Вы не только отрицаете очевидное, но еще и насмехаетесь надо мной! Вы составляли опись библиотеки герцога де Фриуля, да? А может, нет? Может, вы были на ночном концерте в Катакомбах? Что вы там затеяли совместно с княгиней Максимовой, а?

— Ах, стало быть, Эдокси по-прежнему развлекает вас… сказками? Джине не понравится, если она об этом узнает.

Побагровев от ярости, японец нахлобучил цилиндр и грозно потряс в воздухе тростью с нефритовым набалдашником:

— Ну разумеется, лучшая защита — это нападение! Однако вы так просто не отделаетесь! Если я узнаю, что вы с Жожо все-таки ввязались в расследование, я вам… уши надеру!

— Это доказывает, что вы видите во мне сына, которого у вас никогда не было, — расплылся в улыбке Виктор. — И я счастлив.

— Паяц! — Кэндзи устремился прочь и так хлопнул дверью лавки, что колокольчик зашелся в истерике.

А Виктор возблагодарил небо за то, что в торговом зале все это время не было ни единого покупателя.

Через несколько минут вбежал Жозеф и уставился на коллегу круглыми от удивления глазами:

— Мне почудилось или это действительно Кэндзи сейчас промчался мимо, бормоча под нос проклятия?!

— Он подозревает, что мы опять ведем расследование, — вздохнул Виктор. — Кстати, пока не нагрянули клиенты, я должен поведать вам о моих сегодняшних приключениях.

Он вкратце рассказал о паломничестве с Ламбером Паже к минеральным источникам в Пасси и о нападении, которому они оба подверглись.

— Мне не дает покоя эта цепочка нелогичных поступков. Кто-то пытается убить Ламбера Паже, послав ему отравленную пряничную свинку. Затем мы с ним попадаем в ловушку, а свинка исчезает. Может, это был безобидный пряник, такой же, как тот, что чуть не съела Таша? При том Паже все же здорово досталось — ему порезали шею. Вероятно, вот этим. — Виктор достал из кармана упакованное лезвие и развернул бумагу. — Что это, по-вашему?

— Очень похоже на то, что я видел в рекламном проспекте, который мне показал племянник Анисэ Бруссара, владельца скобяной лавки. Я бы сказал, что это лезвие для бритвы «Кинг Кэмп Джиллетт», новомодного американского изобретения.

— Сегодня же надо убедиться наверняка. Отправляйтесь на улицу Вут, я подежурю в лавке.

— А если этот питекантроп, племянник Бруссара, и меня порежет?

— Вас? Ни в коем случае, вы же мастер выпутываться из опасных ситуаций, вас этому учили Эмиль Габорио и Конан Дойл!

— Но на их героев никто не нападал с лезвиями и смертоносными пряничными свинками!

— Зато вы превосходите своих наставников силой воображения. А я, как только отделаюсь от графини де Салиньяк, грозившейся нас сегодня посетить, закрою лавку и отправлюсь спать — жутко болит голова. Не телефонируйте мне сегодня — завтра увидимся.

Мельхиор Шалюмо как раз собирался прошмыгнуть мимо владений вахтеров, когда на его плечо легла чья-то рука. Человечек вздрогнул, будто его укусили, и обернулся. Вот оно что, его напугала эта русская кукла. И какого же черта? Жаль, что она всего лишь упала тогда на сцене в первом акте «Коппелии»…

— Малютка Мельхиор, можно вас на минутку? Я хотела попросить об одной услуге… — Балерина увлекла его в коридор и присела на корточки, чтобы разговаривать лицом к лицу.

«Жеманница! Плутовка!» — мысленно вознегодовал Мельхиор.

— Дело касается Амедэ Розеля. Он у меня ужасно ревнивый и вечно выдумывает невесть что. Вбил себе в голову, что я дарю своей благосклонностью множество мужчин. С Тони Аркуэ, дескать, любезничала, с Жоашеном Бланденом, земля им пухом, а теперь вот с Анисэ Бруссаром.

— А я-то здесь при чем? — буркнул Мельхиор.

— Было бы очень любезно с вашей стороны заверить Розеля в том, что я живу только искусством, мечтаю лишь танцевать — а это есть чистейшая правда, — что я сама добродетель и никогда-никогда не ступала на путь порока… В общем, вы меня понимаете.

— Ничего я не понимаю.

Ольга Вологда выпрямилась, слащавый тон ее изменился:

— Не делайте вид, что вы глупее, чем есть на самом деле. Я давно за вами наблюдаю и пришла к выводу, что истинный хранитель Опера — это вы, а не какой-нибудь остолоп Марсо. Стало быть, если вы, человек, пребывающий в курсе всех амурных делишек балерин, засвидетельствуете Розелю мое безупречное поведение, он вам поверит и будет по-прежнему отстаивать мои интересы перед дирекцией театра. В противном случае…

— Это что, ультиматум? Мне? Как вы смеете!

— В противном случае, — продолжила Ольга, не обращая внимания на возмущение человечка, — я вынуждена буду открыть руководству глаза на некоторые ваши поступки. Ваше поведение, в отличие от моего, не так уж безупречно. Посему в наших с вами общих интересах договориться.

Мельхиор смерил балерину злобным взглядом, но, поразмыслив, кивнул, не сказав ни слова. Ольга торжествующе улыбнулась, тоже кивнула — в знак благодарности, — но Мельхиор уже демонстративно отвернулся.

К своему убежищу на седьмом этаже он прискакал с проворством зайца, преследуемого сворой собак, убедился, что его там никто не подстерегает, и лишь тогда отворил дверь.

— Дорогой Адонис, молчок, рот на крючок — сейчас я пополню свою коллекцию еще одной бесценной вещицей.

Открыв ларец «Саламбо», Мельхиор положил туда пряничную свинку, на которой розовой глазурью было написано имя, полюбовался и с довольным видом захлопнул крышку. Затем еще раз оглядел результат «лечения» Адониса — сегодня он починил манекен, и тот снова мог озирать окрестности, выпрямившись во весь рост.

— Чертов книготорговец хотел тебя убить, Адонис. Проныра! Влез в мой дом! О Всемогущий, не обойди меня Своей милостью, защити от злоумышленников, норовящих изгнать меня из этой тихой гавани!

Мельхиор перекрестился и, поднявшись на цыпочки, чмокнул Адониса в щеку.

Осторожно заглянув в недра скобяной лавки из-за траурного полога, по-прежнему висевшего на входе, Жозеф помялся на пороге, но все же осмелился ступить в логово людоеда, поджидавшего его там. И с облегчением обнаружил, что торговый зал пуст. Вот и славно, лучше зайти в другой раз. Он собрался уже развернуться, но из глубины помещения его окликнули:

— Чего изволите?

За прилавком стоял вовсе не бородатый лицемер, а незнакомец лет пятидесяти, широкоплечий и приземистый. Красный нос выдавал склонность своего владельца к крепким напиткам, которую опровергал ровный, поставленный голос.

— Вы месье Анисэ Бруссар?

— Он самый, и пусть кто-нибудь попытается оспорить мое право носить это имя.

— Мои соболезнования, — поспешно сказал Жозеф, чтобы Бруссар не заподозрил его в намерении оспорить право.

— По поводу? — удивился хозяин заведения. — Я вроде жив-здоров. Правда, так понервничал нынче утром из-за мадам Марут, что чуть удар меня не хватил.

— Мадам Марут? Дама с тростью? — вспомнил Жозеф.

— Вы ее родственник?

— Нет, просто видел ее здесь, когда вы были в Гавре.

— Ох уж она нам сегодня устроила! Представьте себе: впервые за все мои годы работы у покупательницы случился сердечный приступ прямо в нашем торговом зале! Я тотчас отправил Антельма звать пожарных, чтобы отвезли ее в больницу — старуха-то уже посинела, так что спас я ее, считайте, она мне теперь жизнью обязана! Ну вот, пожарные приехали и вовремя доставили ее к врачу, а я потерял полдня, отвечая на вопросы полицейских. С мадам Марут теперь все в порядке, но мне-то каково пришлось! И что за причуда в ее-то возрасте спускаться по лестнице на шесть этажей из-за жирного кота, который, видите ли, завел привычку дрыхнуть на ее швейной машинке!.. Так, собственно, почему вы мне соболезнуете?

— Но ведь… ваша супруга…

— Ах да, бедняжка Берта, — спохватился Бруссар. — Верно, верно. Прошу прощения, я совсем закрутился, вымотался ужасно — этот съезд владельцев скобяных лавок, путешествие туда-обратно, мадам Марут вот сегодня… Голова кругом идет. Вы были знакомы с моей покойной женой?

— Не имел чести. Я знаком только с вашим племянником Антельмом. Он здесь?

— Пошел кормить Гару, кота мадам Марут. Этого зверя на ярмарках нужно показывать за деньги — он весит килограммов десять, не меньше. Так что Антельм вернется нескоро — поди накорми такого проглота.

«Нескоро, и отлично», — подумал Жозеф. За время разговора он подошел к прилавку в глубине помещения; на прилавке в скудном свете поблескивали несколько кастрюль.

— Ваш адрес дал мне один из моих клиентов, когда я обмолвился, что собираюсь обзавестись кухонной утварью. Ламбер Паже.

— Неужели? Пару дней назад он сюда заходил, но я был в отлучке. Да-да, как раз тринадцатого числа он наведался, а я тринадцатого ездил в Эрменонвиль. О, не для того чтобы полюбоваться сельскими красотами — нужно было провести испытания нового станка для бритья. Ламбера Паже принимал Антельм и совсем его заболтал, расхваливая наши товары, а Паже такие разговоры терпеть не может — его интересуют только биржевые котировки.

— Да уж, ваш племянник за словом в карман не полезет — я войти не успел, а он мне уже выложил все о достоинствах механического противня, универсальной газовой плиты, кофемолок и детских колясок, без которых я прекрасно обходился, а теперь вот задумался.

— Это он умеет. А Ламбер — славный парень. В последний раз мы с ним виделись при трагических обстоятельствах, когда утонул один наш общий знакомый. Дело на свадебном гулянье было. Потом я узнал, что жених, инспектор сцены в Опера по имени Аженор Фералес, упал в люк и разбился насмерть. Решительно, я…

— Так я, собственно, нигде не могу застать Ламбера, — перебил Жозеф. — Ничего не можете подсказать?

— Ну, кроме того, что он постоянно бывает на Больших бульварах, в «Островах удачи» или у себя дома в Пасси…

— В Пасси пусто. Что любопытно, соседка Ламбера рассказала мне, что видела порезы на его шее. Это мне сразу напомнило о новой бритве, устройство которой описал мне ваш племянник. Называется… э-э… какая-то американская модель.

— «Кинг Кэмп Джиллетт»? Вот ведь дубина стоеросовая, все выболтал раньше времени! — разволновался Анисэ Бруссар. — «Джиллетт» еще не вышел на французский рынок, у меня эксклюзивное право на продажу. Надеюсь, вы не собираетесь перебежать мне дорогу? Предупреждаю: я уже подписал контракт!

— Заняться сбытом средств гигиены? Мне, книготорговцу? Да вы шутите! Кстати, Ламбер Паже заказал у меня очень ценное издание и даже заплатил аванс, поэтому…

— Так вот, я, единственный владелец права на распространение этой бритвы и единственный человек во Франции, проверивший ее на практике, гарантирую вам, что сие изобретение ждет блестящее будущее!

Жозеф вздохнул. Либо Бруссар ловко ломает комедию, либо он не имеет отношения к порезам Ламбера Паже. А значит, в деле может быть замешан его племянник…

— Знаете, я не слишком разбираюсь во всех этих механических штуках, — пожал плечами Жозеф, направляясь к выходу из скобяной лавки, — но ваш «Джиллетт» показался мне удобным изобретением. Станок ухватистый, бритвы менять можно. Их продают упаковками по десять штук вроде бы?

— Этот дурень Антельм совершенно не умеет держать язык за зубами! — снова возмутился Анисэ Бруссар. — Да, упаковками по десять штук. Погодите-ка, я кое-что вспомнил. У Ламбера же есть любовница, какая-то актрисулька или танцовщица, имя вот забыл… Ах да, она обычно представляется Королевой Маб. Предсказывает будущее по кофейной гуще и выступает с двумя мартышками в «Фоли-Бержер». Можете у нее про Ламбера спросить.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Пятница, 16 апреля

— В «Фоли-Бержер»? Сегодня вечером? Вы в своем уме? — прошептал Виктор Жозефу в подсобке, откуда они наблюдали за единственным клиентом, увлеченным поиском романтической литературы.

— Шишка у вас на затылке уже сдулась, вы в полном порядке, разве нет? А железо, как известно, надо ковать, пока горячо. Наши жены, между прочим, не дремлют и воспользуются любым предлогом, чтобы посадить нас под домашний арест и лишить возможности расследования. Я уж не говорю про свою матушку и Кэндзи.

Виктор задумчиво потер подбородок — его не прельщала перспектива вернуться домой поздно и застать Таша на грани нервного срыва. Раз уж их эскапада в Катакомбы раскрыта, совершенно очевидно, что теперь лишь предельная осторожность и беспримерная хитрость позволят им продолжать расследование.

— Хорошо, как только этот клиент определится наконец с выбором между Готье, Виньи и Ламартином, мы протелефонируем женам и… Что? Что с вами, Жозеф?

Молодой человек, устремив взгляд поверх плеча Виктора, отчаянно закашлялся. И в этот момент на входной двери зазвенел колокольчик. Охваченный недобрым предчувствием, Виктор обернулся. Дама, тощая, как Росинант, в чопорном туалете канареечного цвета, таращилась на него в лорнет. Сразу появилось неприятное ощущение, будто в него, как в коллекционную бабочку, втыкается булавка. А Бланш де Камбрези продолжала его неприветливо рассматривать, на ее овечьей мордочке не было и следа симпатии. Явилась она на сей раз не одна — рядом стояла миниатюрная старушка с темной кожей и белоснежными курчавыми волосами. Одета она была в черное, на голове красовалась круглая плоская шляпка. В торговом зале медленно сгущалась грозовая атмосфера — до тех пор пока длинная физиономия мадам де Камбрези не растянулась в хитрой улыбке:

— Месье Легри, я привела к вам знаменитость, увлеченную коллекционированием инкунабул. Насколько мне известно, у вас богатое собрание книг по оккультным наукам, и посему я предложила моей гостье, госпоже Эванджелине Бёрд, посетить вашу пещеру сокровищ.

Виктор уже обрел связь с суровой реальностью и сразу включился в деловой разговор.

— Для меня это большая честь, однако боюсь вас разочаровать Жозеф! Принесите стулья для наших дам.

Он отошел с мадам де Камбрези к книжным полкам, а Жозеф поволок стулья в торговый зал, и лицо у него при этом было такое, будто его ждет встреча с двумя тарантулами.

— Не стоит выставлять напоказ вашу неприязнь к мадам де Камбрези, юноша, — шепнула ему госпожа Эванджелина Бёрд, усаживаясь и снимая перчатки. — Лучшее средство против злых языков — безмятежная мина и молчание.

Жозеф удивленно воззрился на старую темнокожую женщину, на ее иссохшие руки. Она в свою очередь весело взглянула на него:

— Я родилась в тысяча семьсот девяносто третьем году, вы ведь это хотели узнать? Скоро мне предстоит ступить по ту сторону зеркала иллюзий, но прежде чем путешествие в зазеркалье состоится, я успею сказать, что вам уготовано в будущем. Ваша буйная фантазия принесет плоды, у вас впереди долгие годы, насыщенные событиями, пользуйтесь этой передышкой — она продлится семнадцать лет.

— А потом?

— Потом грядут страшные потрясения, но вас и ваших близких они не коснутся. — Эванджелина Берд поднялась с живостью молоденькой девушки. — Покажите мне сокровища, те, что я мельком заметила в комнатке у входа.

Эта комната была набита книгами, посвященными странам, которые Кэндзи Мори посетил десятилетия назад, и разными диковинками. Застекленный шкаф хранил невиданные редкости: первое издание «Свадебных и погребальных церемоний Японии» 1819 года соседствовало там с сочинением об ужасающих условиях, в каких негритянских рабов перевозили в корабельных трюмах в Америку. Госпожа Эванджелина Бёрд вполголоса прочитала название:

— «Крик африканской души в знак протеста угнетению ее европейцами». Я слышала об этой книге — самом знаменитом обличительном трактате Томаса Кларксона против рабства, но никогда не видела ее.

Рядом в переплете, обтянутом светлой крапчатой замшей, лежало издание «The Kingdom and People of Siam»,[96] а подле него — анонимная реляция о научных изысканиях в Порто-Рико, открытая на цветной гравюре с изображением стада диких свиней.

— Это знак, — едва слышно произнесла госпожа Эванджелина.

— Знак? Какой знак? — удивился Жозеф.

Она не ответила, отошла от шкафа и задержалась перед выложенными в ряд стальными гребнями, расческами, металлическими заколками с острыми стержнями и прочими чудесами ремесленного искусства.

— С каким мастерством это сделано! Решительно, браслеты с сердоликом, колчаны и сарбаканы занимают меня куда больше, чем книги о магии.

Едва оставшись наедине с Виктором, Бланш де Камбрези дала волю своей страсти к сплетням.

— Знаете ли вы, что звезда русского балета, Ольга Вологда, крутит амуры с подданным ее величества королевы Английской? Она бросила месье Розеля ради борца за чистоту окружающей среды, некоего Алистера Пейлтока, и сейчас они уже на пути в Овернь, в его замок в Амбере. Там она сможет танцевать бурре до посинения!

— Признаться, эта новость не вызывает у меня интереса.

— Да неужели? А как же ваша дорогая подруга Эдокси? Она ведь теперь окажется на улице, поскольку и речи не может быть о том, чтобы ей остаться в квартире месье Розеля — что скажут люди? Бедная, бедная княгиня Максимова, одна-одинешенька, без угла! Я посоветовала ей обратиться к вашему совладельцу-азиату, но кажется, он уже кого-то приютил, не так ли?

— Мой приемный отец и матушка моей супруги питают друг к другу взаимную симпатию.

— Какая ирония судьбы: семейная склонность к франко-русским союзам! Или в данном случае союз лучше будет назвать японско-еврейским?

— Как вам угодно, дорогая мадам. Вы, собственно, ищете какое-то определенное издание?

Госпожа Эванджелина Бёрд отступила на шаг от драгоценной коллекции Кэндзи Мори, чтобы получше рассмотреть два деревянных щита, украшенных резными изображениями животных.

— Вот опять ваш нынешний тотем, он появляется уже во второй раз — это доброе предзнаменование.

— Пред… предзнаменование? — пробормотал Жозеф. — Это… это же кабан! А на гравюре были… свиньи. Как… как же это возможно?

— Нет ничего невозможного, мой мальчик, вы должны научиться читать самые незаметные и незначительные знаки. Незаметные и незначительные — наиболее важные, нужно им верить и толковать их, доверяясь интуиции.

Жозеф покраснел от волнения, капля пота скатилась по виску, сердце заколотилось сильнее.

— Откуда вы знаете?..

— Порой у меня бывают видения. Каждый из нас способен их воспринять, но человеческое общество стало насквозь материалистичным, и большинство его членов слепы, глухи и нечувствительны к отголоскам потустороннего. Надо постоянно быть начеку, чтобы не пропустить их. Я с младых ногтей научилась ценить то, что вы, люди, называющие себя цивилизованными, почитаете бессмысленным. Вы мчитесь вдогонку прогрессу, полагая, что он облегчит вашу жизнь. Но прогресс вас только портит, превращает в животных — взгляните, что сделалось с этой планетой: повсюду несправедливость, эксплуатация, бойни…

Жозеф открыл было рот, но не произнес ни звука.

— Нет-нет, я не безумна, юноша! Просто я умею видеть и слышать. И я доверилась именно вам, потому что знаю, что ваш совладелец месье Легри не приемлет мой взгляд на вещи. Он заблуждается. Матушка до сих пор присматривает за ним, защищает…

— Но его мать…

— Давно на той стороне реки, да.

— Вы предсказываете будущее? — спросил Жозеф дрогнувшим голосом.

— Предсказываю, но иллюзий не питаю — мне мало кто верит… Однако в том, что я предчувствую, всегда есть крупица истины. Остерегайтесь расхожих мнений, мой мальчик. — В глазах старой женщины проскользнуло беспокойство. — И будьте снисходительны к мадам де Камбрези — очень скоро вы ее больше не увидите. — Она нахмурилась — картина, представшая перед внутренним взором, вероятно, ей не понравилась. — Что ж, а теперь можете задать мне ваш вопрос, юноша — я же вижу, что вы сгораете от нетерпения узнать ответ.

— Ну… на сегодняшний вечер у нас с месье Легри назначено некое предприятие, и…

— И вы оба ломаете голову, измышляя убедительную ложь для своих жен. — Госпожа Эванджелина Бёрд подошла ближе к Жозефу, и тот окаменел, завороженный зеленоватым блеском ее глаз. — Сегодня «Магазэн дю Прентан» будут работать всю ночь. Парочка слюнявчиков и распашонок станут превосходным предлогом для отлучки и надежным алиби. И помните: никому ни слова о нашем с вами разговоре. Выдавать священные тайны — дело опасное.

Жозеф хотел заверить, что не выдаст, но перехватило горло — он лишь издал звук, похожий на «да», и кивнул.

— Не переживайте так, мой мальчик. Единственное, что имеет значение в этом мире, — способность дарить радость и счастье тем, кого вы любите.

— Я вас обожаю за то, что вы дали мне возможность увидеть эти чудеса! — Джина поцеловала Кэндзи в щеку и смеясь побежала на второй этаж.

Он замер на мгновение, изумленный и восхищенный смелостью своей подруги, потом устремился следом.

— Какая громадина! Должно быть, весит не меньше тонны! — воскликнула Джина, остановившись перед четырехметровой бронзовой статуей Будды. — Очень любезно со стороны господина хранителя коллекции дозволить нам полюбоваться уникальными экспонатами. И самое приятное, что мы здесь единственные посетители. Вы были знакомы с покойным месье Чернуши?

— О да, тогда он был директором Парижского банка и страстным поклонником китайского и японского искусства. Во время поездки на Дальний Восток потратил уйму времени и денег на то, чтобы собрать эти шедевры. В своем завещании он вместе с особняком отписал их Парижу, скоро этот музей откроется для публики.

— Восхитительно! — ахнула Джина при виде картины на высокой, в человеческий рост цилиндрической подставке, которую можно было вертеть, чтобы рассмотреть все фрагменты.

— Это очень древнее какэмоно,[97] — принялся рассказывать Кэндзи. — На нем изображен Бэнь-Гунь, его страсть — охота на летучих мышей, а обязанность… пожалуй, Бэнь-Гуня можно уподобить христианскому святому Петру. Так вот, его страстью пользуются нечистые души, стремящиеся попасть на небо. Они берут с собой летучих мышей, выпускают их, Бэнь-Гунь бросает вахту у небесных врат и устремляется за крылатыми созданиями, а нечистые души таким образом обманом проникают в рай.

— Это же безнравственно, — поморщилась Джина.

— А вы думаете, что люди, переступая черту жизни, сразу начинают хорошо себя вести?

Джина хмыкнула и подошла к витрине, на которой были выставлены изящные шкатулки, покрытые красным и золотистым лаком.

— Что это?

— Инро. Внутри этих шкатулок несколько отделений — для снадобий, целебных трав, табака, монет. Их крепят к поясу с помощью нэцкэ — маленьких статуэток в виде животных, цветов, фруктов или мифологических персонажей. — Кэндзи привлек Джину к себе и ласково коснулся ее щеки. — Вы устали, моя дорогая, пойдемте отдохнем в парке на свежем воздухе, а потом отправимся обедать.

Они прошли по авеню Веласкеса и ступили в тень высоких деревьев парка Монсо. Миновали колоннаду, окружающую пруд, полюбовались гротом с искусственными сталактитами, из которого струился водопад, одолели итальянский мостик — копию венецианского Риальто, — и сели на скамейку под зелеными кронами рядом с детской площадкой. Карапузы, вооруженные ведерками и лопатками, возились в песочнице под бдительным оком нянек в шляпках с разноцветными лентами, девочки играли в «уголки», мальчишки гоняли обручи по аллеям.

Джина крепче сжала локоть Кэндзи; ее переполняли нежность и жизненная сила. Вдруг она заметила странный силуэт — в десятке метров у подножия статуи приплясывал чудной человечек в яблочно-зеленом камзоле и клетчатых пантолонах. Сначала ей показалось, что это мальчик, нарядившийся лесным фавном для какого-нибудь школьного праздника. Но в его манере держаться не было ничего мальчишеского. А тут он еще и запел взрослым голосом на забавный мотивчик:

Человечек жил на свете.

Сам не больше воробья.

«Чик-Чирик!» — кричали дети…

В детстве Джина безоглядно верила в сказки о добрых волшебницах и домашних духах из славянской мифологии. Она очень почитала домового — украдкой клала для него под печку то кусочек хлеба, то какое-нибудь лакомство. А любимая книжка с картинками Кейт Гриневей[98] уносила ее в сказочные миры, которые представлялись совсем настоящими. Больше всего Джине нравились иллюстрации к «Гамельнскому крысолову».

Человечек улыбался, глядя прямо на нее. Неужели померещилось?.. Джина покосилась на Кэндзи — он дремал. По дорожкам прогуливались пары, дети забавлялись, няньки вязали, болтая о пустяках. Маленькое существо в причудливом наряде казалось не менее реальным и материальным, чем они. Джина наблюдала за человечком, а он шагал к ее скамейке. Остановился, подался к ней всем корпусом и шепнул:

— Ты меня видишь?

— Да… — вконец растерялась Джина.

— Это для Кэндзи Мори. — Он положил ей на колени сверток, перевязанный розовой ленточкой. — От друга, мадам.

— Как тебя зовут, человечек?

— Это секрет. Прощайте. — Странное существо хихикнуло и в считаные секунды исчезло за пышной клумбой.

Джина собралась переложить сверток на колени Кэндзи, но внезапно посылку выхватила у нее чья-то рука в перчатке.

— Не трогайте, мадам, заклинаю вас! Это опасно!

— В чем дело? — очнулся Кэндзи и собрался уже вступить в схватку с нарушителем спокойствия — флегматичным щеголем лет сорока с серо-голубыми глазами и темными волосами, набриолиненными и уложенными на прямой пробор. Поверх элегантного костюма на незнакомце было пальто из вигоневой шерсти.

— Месье Мори, позвольте представиться: Огюстен Вальми, инспектор полиции с набережной Орфевр. — Он достал из кармана платок, затем, осторожно придерживая сверток с его помощью, развязал ленточку, развернул бумагу и извлек на свет пряничную свинку; у нее на боку глазурью было выведено имя «Кэндзи». — Я так и думал, — пробормотал инспектор.

— Что все это значит? — возмутился японец. — Вы напугали мою подругу!

— Прошу прощения, но я должен сообщить вам известия чрезвычайной важности. Мы можем побеседовать наедине?

— Мне нечего скрывать от мадам Херсон. Слушаю вас.

В нескольких словах инспектор Вальми поведал Джине и Кэндзи о недавних событиях.

— Ваш сын и ваш зять ввязались в это дело, да так, что я опасаюсь, как бы они сами не пострадали. Уже есть жертвы, теперь убийца покушается на вас — хорошо что я вовремя успел. Отдам эту пряничную свинку на экспертизу. Когда будут результаты — сообщу вам.

Кэндзи молчал. На лице его ясно читалось смятение, но, поразмыслив немного, он спокойно заключил:

— Стало быть, мальчишки снова разворошили осиное гнездо. Вы сказали, есть жертвы. Как они умерли?

— Отравлены аконитом.

— Но это ведь цветок? Борец?

— Совершенно верно. Очень ядовитый цветок. Яд убивает не сразу и безболезненно, действие его выражается всего лишь в сильном желании уснуть. Четыре грамма яда из корней приводят к смертельному исходу, отравы из листьев понадобится больше — от восьмидесяти до ста граммов, но результат будет тот же. Симптомы — замедление сердцебиения, стесненное дыхание, расширенные зрачки, дрожание членов и страшная слабость. Они проявляются через тридцать-сорок минут после того, как яд попадает в желудок. Определить наличие алкалоида из аконита в организме после смерти можно только путем химического анализа.

— И давно вы знаете об этих преступлениях и о том, что Виктор с Жозефом ввязались в расследование? — нахмурился Кэндзи.

— Какое-то время, — уклонился от ответа инспектор.

— А меня предупредили только сейчас!

— Не волнуйтесь, месье Мори, мои сотрудники не теряют бдительности. У нас уже есть подозреваемый, и мы полагаем, что в его вине можно не сомневаться. Именно он вручил сверток мадам Херсон.

— Тот человечек? — ахнула Джина. — Но он показался мне совсем безобидным!

— Только на вид, мадам. — Огюстен Вальми брезгливо встряхнул платок, держа его двумя пальцами так, будто он пропитан ядом. — Прошу прощения, мне пора в лабораторию. С вами можно связаться по телефонной линии?

— Телефонируйте мне на улицу Сен-Пер, — кивнул Кэндзи. — Но зачем я вам нужен?

— Мы установили наблюдение за вашими сыном и зятем. Если заметим что-нибудь подозрительное, я вас извещу.

Когда инспектор Вальми удалился, Джина схватила японца за руку и подняла на него полные слез глаза.

— Ведь я могла потерять тебя… — прошептала она.

— Ну что ты, — ласково улыбнулся он, — такого не могло случиться, инспектор прибыл вовремя, не переживай понапрасну. А уж с этими двумя шалопаями я еще побеседую по душам, я им…

Кэндзи осекся, и Джина смотрела на него, тоже не говоря ни слова, — оба внезапно осознали, что еще ни разу не обращались друг к другу на «ты».

— Пойдем домой, дорогая. В спальню…

Джина спала. Кэндзи слушал ее ровное дыхание, а за окном бушевал ливень, колотил по стеклу мокрыми кулаками. Кэндзи зарылся лицом в волосы возлюбленной, она открыла глаза.

— Джина, ты счастлива? — тихо спросил он, прижимаясь щекой к ее груди.

— Да. С тех пор как тебя встретила, я живу в радости, я забыла о возрасте. Раньше я занималась любовью потому, что считала это супружеским долгом. О нет, у меня был прекрасный муж, но… только с тобой я узнала, что значит истинное наслаждение, какое это пьянящее чувство…

Кэндзи был благодарен Джине за то, что она никогда не требовала от него пустых пафосных слов — банальностей, которыми принято обмениваться у влюбленных. Люди злоупотребляют словами, и слова теряют смысл. Сколько ночей провел он рядом с женщинами, которые умоляли его: «Скажи, что ты меня любишь! Ну что же ты молчишь?!»

Джина накинула пеньюар и подошла к окну.

— Дождь закончился, солнышко вернулось… Кэндзи, меня беспокоит поведение Жозефа и Виктора. Я за них боюсь. Неужели они настолько безрассудны?

— Не надо за них бояться.

— И все же я боюсь. Всего боюсь. Боюсь счастья, которое на меня обрушилось, боюсь, что оно не продлится долго, боюсь времени, которое мчится вскачь, и бед, которые не смогу вынести…

— «Уступи страху несчастья — и познаешь несчастье страха».

— Опять твои поговорки! — невольно улыбнулась она.

— Это не моя поговорка, а слова Бомарше из «Севильского цирюльника». Если хочешь, могу привести такую цитату: «Любовь и страх не ходят парой», — серьезно проговорил Кэндзи.

Джина вернулась в постель, легла рядом с ним и шепнула:

— В твоих объятиях я чувствую себя в безопасности.

Кэндзи нахмурился, по его лбу и от уголков глаз разбежались морщинки. Он молчал некоторое время, глядя на гравюру Хиросигэ «Побережье Майко», и вдруг предложил:

— А не съездить ли нам на море? Вдвоем — только ты и я.

— Нашим дочерям скоро рожать…

— И мы станем бабушкой и дедушкой. А их мужья тем временем совсем совесть потеряли. Ничего, я этих оболтусов еще приведу в чувство! Прежде всего надо предупредить Эфросинью, чтобы приглядывала за сыном.

— Она же в обморок упадет, если ты ей расскажешь историю пряничных свинок.

— Ну я-то, в отличие от некоторых, уж точно не безрассуден — изложу в лучшем виде. Умолчание не есть ложь. Попрошу ее отчитать Жозефа за то, что его частые отлучки вредят нашему общему книжному делу… Всё, милая, решено, едем на море — имеем же мы право немного пожить свободно! А я мечтаю побывать в краях Барбе д’Оревильи.[99] Как только наши шалопаи прекратят играть в воров и полицейских — а они прекратят, уж я об этом позабочусь, — Котантен[100] будет безраздельно принадлежать нам с тобой!

…Эфросинья отлучилась из столовой во время семейного обеда и беседовала по телефону с неизвестным абонентом. Жозефу было страшно любопытно, кто ее вызвал и зачем, но матушка плотно закрыла за собой дверь, а аппарат стоял на геридоне у входа, и возможности подслушать не предвиделось. Вернулась Эфросинья, когда супруги уже добрались до десерта, и выражение лица у нее было угрожающее.

— Матушка, кто звонил? — не выдержал Жозеф.

— Кое-кто по личному делу. Что это, вам не понравился мой английский крем?

— Очень понравился, но мы ждали тебя.

— Не ори так — Дафнэ разбудишь. Айрис, милая моя, может быть, вам прилечь на софе? Вы совсем бледненькая. А ты, бездельник, пойдешь со мной — поможешь маме вымыть посуду. Мне надо с тобой поговорить.

Из кухни Жозефа выпустили через полчаса, и вывалился он оттуда с видом маленького мальчика, которому только что устроили хорошую трепку. В довершение всех бед Айрис тотчас нежно ему улыбнулась — это было невыносимо, поскольку предстояло ей солгать, ведь Жозеф вопреки всему не собирался отказываться от вечернего похода в «Фоли-Бержер».

— Мне нужно сходить за покупками, это будет сюрприз! — заявил он. — Вот увидишь, тебе понравится! Ты хорошо себя чувствуешь? Малыш не толкается?

Айрис глубоко вздохнула, покачала головой и, направляясь к спальне, бросила через плечо:

— Нет, просто я немножко устала. Посплю.

— …Жозеф, вы гений! Ну и обалдели же продавщицы «Магазэн дю Прентан»! Еще бы — двое мужчин увлеченно выбирали игрушки-погремушки у них перед носом!

— Да уж, надеюсь, теперь у Кэндзи и моей неистовой матушки не будет ни малейшего повода для подозрений, если им вздумается проверить наше алиби.

Улица Фобур-Монмартр празднично сверкала в желтом свете фонарей. Полуночники, спешившие по тротуарам, замедляли шаг, сливаясь в плотный, бурлящий жизнью поток у входа в кабаре, на фасаде которого пылали огнем буквы: «Фоли-Бержер». Виктор и Жозеф, оба с набитыми свертками карманами, выскочили из фиакра и смешались с толпой, окружившей лотки торговцев лимонадом и сладостями. Жозеф задержался купить два миндальных пирожных и бросился догонять Виктора — тот уже ступил в зимний сад, разбитый под широким тентом. Под ногами заскрипели мелкие камушки, шум фонтана заглушили фанфары. Сыщики-любители начали лавировать между столиками, стульями и кадками с растениями. Вокруг на английском, немецком, испанском болтали кутилы. Солдат муниципальной гвардии неодобрительно косился на компанию молодых оболтусов в кепи и с сигаретами в зубах, готовый в любой момент призвать их к порядку. Сомнительное общество разбавляли добропорядочные семейства, пришедшие сюда поглазеть на клоунов, акробатов и борцов. Виктор и Жозеф следом за ними добрались до окошка кассы, купили билеты и вошли в зрительный зал, имеющий форму подковы. В нос сразу ударил резкий запах табака. На сцене тем временем заканчивался балет с сюжетом из древне-римской истории — патриции и сабинянки зажигательно отплясывали на Форуме.

— «Похищение сабинянок», — прочел Жозеф в программке. — Не думал, что здесь уделяют внимание просветительской деятельности.

— Только на предмет анатомии, Жозеф.

Служительница провела их в украшенную алым бархатом тесную ложу. Оттуда сыщики-любители попытались рассмотреть сцену сквозь клубы табачного дыма, поднимающиеся до потолка, — галерея вверху, над которой нависала витая, в форме купола люстра, показалась им облаком, населенным бледными призраками, и Виктор, несмотря на желание закурить, не стал доставать сигарету.

— Ты уже видела, как мисс Океана пляшет на железном тросе? Такое выделывает! — прозвучало из соседней ложи. Там тучная дама беседовала с тощей, не в меру напудренной соседкой.

— Нет еще, но я в восторге от человека-змеи: у него чешуйчатая кожа, и он умеет извиваться, как гадюка!

— Мерзость какая, даже подумать страшно, не то что посмотреть!

— Не переживай, сегодня программу изменили.

Свет сделался приглушенным, загремели барабаны, жалобно взвыли кларнеты. Прекрасная Миранда, королева диаболо, исполняя номер в луче прожектора, держала публику в напряжении до тех пор, пока ей на смену не пришла девица, которая принялась крутиться вокруг своей оси на трапеции, держась зубами за специальное приспособление.

— Лишь бы она всю челюсть на этой трапеции не оставила, — прокомментировала тощая соседка.

Далее боксирующий кенгуру, вальсирующий верблюд и петух, совершающий арифметические действия, убедительно продемонстрировали публике равенство между животными и человеком. Виктор и Жозеф уже ерзали от нетерпения в ожидании, когда на сцене появятся две обезьянки и гадалка с кофейником. Объявили антракт, а Королева Маб так и не выступила.

— Наверное, ее номер приберегают напоследок, — проворчал Жозеф.

Они вышли из ложи размять ноги. Ни один, ни другой не заметили человека в пальто из вигоневой шерсти и в шляпе, надвинутой до бровей, стоявшего возле уборной.

Инспектор Вальми с омерзением взирал на публику «Фоли-Бержер», то и дело вытирая платком лоб. Вокруг в избытке были представлены сводники в цилиндрах и лайковых перчатках, при всем респектабельном облике ничем не превосходившие своих подзаборных собратьев, а девицы легкого поведения ловили клиентов, не опасаясь полиции нравов. В действительности представления в этом кабаре были всего лишь прикрытием — главные спектакли здесь давали не на сцене, а в залах и коридорах, особенно на первом этаже, прозванном «мясным рынком», где вовсю шла торговля женским телом.

«Разодеты в шелка — так свиней на сельских праздниках украшают лентами, — мысленно высказался инспектор Вальми про местных барышень и снова перенес внимание на двоих книготорговцев. — Где же этот японец, что он себе думает? Я ему протелефонировал час назад! Надобно, чтобы он увидел воочию проделки своих родственничков. Да уж, вся она такая, буржуазия!» Охваченный приступом отвращения, он метнулся в уборную, достал пилочку и принялся яростно вычищать несуществующую грязь из-под ногтей. Брезгливо покосился на засаленное полотенце рядом с умывальником, протер руки одеколоном и вышел из уборной. Дверную ручку, открывая створку, он обернул туалетной бумагой и немедленно выбросил смятый комок в урну. Оглядевшись, замер: «О боже, куда они подевались?!» Но, взбежав по лестнице, вздохнул с облегчением: двое повес как раз возвращались в зрительный зал.

Тут к инспектору, покачивая обширными бедрами, подступила блондинистая девица с пурпурными губами и щедро выставленной напоказ грудью, повисла на руке:

— Угостишь даму стаканчиком, красавчик? Даме очень не хватает стаканчика лимонада и капельки любви!

Огюстен Вальми отшатнулся, воздел палец и взревел:

— Убирайся прочь, потаскушка!

— Разорался, недотрога, — фыркнула «дама». — Или ты жадина? А рожа-то у тебя такая, что сразу ясно: в твоей постельке разве только клопы частые гости!

За этой перепалкой с удовольствием наблюдал Кэндзи, прячась за спинами прожигателей жизни. Сделав каменное лицо, он приблизился к инспектору, когда «дама» отошла, и тот шепнул ему, проходя мимо:

— Они вернулись на свои места в зале. Мой человек глаз не спускает с их ложи.

Второе действие шло полным ходом. После номера на роликовых коньках публика освистала двух незадачливых клоунов, затем, отчаянно чихая, бисировала полуголой кавалерист-девице, которая, вздымая тучи опилок, отработала на славу. Апофеозом представления стал сиамский балет — танцовщицы в чем-то похожем на кимоно и в головных уборах в виде пагод выделывали замысловатые па вокруг шестирукой богини в трико и символическом бюстгальтере из двух морских раковин. Она грозно размахивала двумя трезубцами, потом демон, вымазанный гуталином, их отобрал и растоптал копытцами, а сиамские танцовщицы тотчас разоблачились, и полуголая труппа исполнила бесстыдную сарабанду под гром аплодисментов и какофонию оркестра.

— Эй, а где Королева Маб?! Королеву Маб давай! — не выдержав, заорал Жозеф.

— Королева Маб? Здесь вы ее нескоро увидите — она готовится к выступлениям на Тронной ярмарке, — просветила его тучная дама из соседней ложи. — Впрочем, невелика потеря для «Фоли-Бержер»: эта девка со своими мартышками только и умеет, что людям головы дурить. Мне она заявила, что я в этом году выйду замуж, да еще и за богача, потому что, дескать, ей привиделись на блюдце ровненькие кружочки из кофейной гущи — монеты, то бишь. И что в результате? Ни мужчины на горизонте, ни денег!

Помощник инспектора Вальми тихо отошел от ложи и бросился бегом к начальству передать сведения, любезно предоставленные толстой кумушкой.

Представление закончилось, Виктор и Жозеф побрели по коридору к выходу. Если бы они были повнимательнее и снизошли до того, чтобы приглядеться к веселой толпе, приумноженной зеркалами, непременно заметили бы среди кутил и добропорядочных семейств инспектора Вальми и следующего за ним тенью Кэндзи Мори. Но оба были погружены в свои мысли — беспокоились, какой прием им окажут дома, — и сосредоточенно работали локтями, пробираясь на улицу.

Суббота, 17 апреля, час ночи

С ботинками в руках Жозеф бесшумно переступил порог квартиры.

— Ага! Явился-таки! — Эфросинья Пиньо, настроенная агрессивнее обычного, стояла в проеме кухонной двери.

— Матушка, ты еще здесь? — обомлел Жозеф.

Тут уж Эфросинья дала волю своему гневу, но при этом изо всех сил старалась говорить тихо, отчего было еще страшнее:

— Ты, значит, где-то шляешься, домой под утро возвращаешься, а твоя жена, между прочим, в обморок упала! Иисус-Мария-Иосиф, чем же я Господа так прогневала, что он послал мне такого сына?! Я дома была, спокойно себе спала, а тут прибегает соседка и кричит, что Айрис сделалось дурно! У меня чуть сердце не остановилось!

— Айрис дурно? Обморок? — Жозеф устремился было в спальню, но мать заступила ему дорогу:

— Бедняжка погибает, а ты шатаешься где ни попадя!

Совсем обезумев от тревоги за жену, Жозеф оттолкнул Эфросинью и ворвался в спальню. Айрис лежала на кровати, рядом сидел доктор Рейно со стетоскопом на шее и, глядя на часы, считал ее пульс. Закончив, он улыбнулся Жозефу:

— Ничего страшного не случилось, мальчик мой. Ну-ка вдохните-выдохните и успокойтесь, не то у меня станет пациентом больше, а мне и одного в такой час достаточно. Ну-с, как себя чувствуете, милочка?

— Хорошо, доктор, — тоже попыталась улыбнуться Айрис. — Просто голова закружилась.

— Прекрасно, прекрасно. Это ведь будет ваш второй ребенок? — обернулся врач к Жозефу.

Тот кивнул. Он был бледен, но, похоже, уже пришел в себя.

— Что ж, посмотрим, как у малыша дела. Месье Пиньо, извольте-ка выйти. Мадам, поднимите ноги.

— Но… — начал было Жозеф.

— Молчи и выметайся отсюда, — зашипела на него Эфросинья.

Молодой человек неохотно вышел в коридор и тотчас приник ухом к двери, которая захлопнулась у него перед носом. Но ему так и не удалось ничего услышать. Пришлось ждать, когда впустят обратно. Наконец дверь снова открылась.

— Нет никаких причин для беспокойства, — сообщил доктор, — срок еще не подошел. Сегодня семнадцатое апреля, а ваш наследник планирует появиться не раньше середины мая. Все, что вам нужно до тех пор, — покой, сон и здоровое питание. Вы собираетесь рожать дома или в больнице?

— Разумеется, дома, — влезла Эфросинья. — Ну вы придумали — в больнице! Там ужасные условия. Надеюсь, вы будете присутствовать при родах, доктор?

— Конечно. Как поживает малютка Дафнэ?

— Мы с ней уже подружки, доктор, — заулыбалась Айрис.

— Через шесть недель у вас будет еще одна подружка или дружок. Ну-с, месье Пиньо, кого вы на сей раз ждете — сына или дочку?

— Ему без разницы, — проворчала Эфросинья. — Он, видите ли, считает, что главное — чтобы ребеночек был хорошо сложен. Я вот никогда не слыхала про папаш, которых не волнует пол наследника…

— Матушка!

— …но мне-то главное, чтобы он не унаследовал твой скверный характер!

Жозеф не решился спорить — закусил губу и умолк.

— Я прописал пациентке полный покой, — напомнил доктор Рейно Эфросинье. — Идемте, оставим их.

— Любимая, обещаю: никогда больше тебя не брошу! — кинулся Жозеф к Айрис, как только дверь за матерью и врачом закрылась. — Завтра не пойду на работу! И вообще не пойду, если ты хочешь, — в лавке и без меня справятся!

— Ну что ты, — засмеялась Айрис, — так много от тебя я не требую. И не обижайся на матушку — она и в самом деле страшно перепугалась. Ты бы видел, как она врача вызывала по телефону — взяла аппарат приступом и одержала молниеносную победу! Ну же, перестань нервничать милый. Ты — лучший отец на свете! Кстати, Дафнэ мечтает посмотреть на медведей в Зоологическом саду. Сводишь ее завтра?

Жозеф обнял жену. Он уже забыл о погремушках и пеленках, купленных в «Магазэн дю Прентан».

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Воскресенье, 18 апреля

Виктор стоял у ярмарочного тира, где у них с Жозефом была назначена встреча. Он уже жалел, что взял с собой треножник и массивный фотографический аппарат в футляре на ремне, который сейчас оттягивал плечо. Но он клятвенно заверил Таша, что собирается увековечить несколько ярмарочных сценок, а стало быть, пришлось волей-неволей захватить орудия труда. Погода, по счастью, благоприятствовала. Виктор рассеянно понаблюдал за посетителями тира, палившими по скверно нарисованным портретам Феликса Фора,[101] Альфреда Дрейфуса, Вильгельма II, Бисмарка и иже с ними… Жозеф предупредил, что задержится, потому что позавчера ночью Айрис нездоровилось и он за нее до сих пор переживает, но вот наконец Виктор заметил его в толпе. В глазах молодого человека читалась победа, доставшаяся в нелегкой борьбе с беспокойством за любимую жену.

— Как себя чувствует Айрис? — сразу спросил Виктор.

— Хорошо, иначе я не пришел бы. Айрис меня почти что вытолкала за дверь — сказала, мне нужно прогуляться. Не знаю, что бы я без нее делал… Вчера вот удалось вырваться с дочкой в Зоологический сад, а так матушка решила мне устроить кошмарную жизнь, это каторга какая-то, я долго не выдержу!

— Жозеф, старина, вы слишком покладисты. Дайте ей уже наконец отпор раз и навсегда, вам ведь двадцать девять лет!

— Не могу, у матушки, кроме нас с Айрис и Дафнэ, никого нет. Она сделалась незаменимой, убирает, готовит, на ней весь дом держится… А мы смирились. Кстати, она не запрещала мне сегодня отлучаться из квартиры, даже хотела, чтобы я взял с собой Дафнэ и мы погуляли по ярмарочной площади, но по счастью, Айрис убедила ее, что девочку испугает шумная толпа. Да и опасно это — тащить в такую сутолоку малютку, которой и трех лет не исполнилось.

Они зашагали по украшенной гирляндами и серпантином улице, простиравшейся более чем на километр — от железной дороги до площади Нации. Пригородный квартал, обычно тихий, заполонили крикливые торговцы сладостями. Жозеф восторженно глазел по сторонам: знакомый пейзаж изменился до неузнаваемости, превратившись в сказочную страну — подмостки, повозки бродячих артистов, зверинцы преобразили серость повседневности. Как будто учебник грамматики вдруг обернулся приключенческим романом. Виктора же быстро утомили и прогулка, и суета вокруг — все толкались, куда-то спешили. Он остановился у маленького шапито с вывеской «Ноев ковчег Марио Дзанфреди».

— Что? — забеспокоился Жозеф.

— Вы-то молодой, вам этот марш-бросок в радость. А у меня уже ноги подгибаются, нет сил тащить на себе амуницию…

— Ох, да вы совсем побледнели! Давайте сюда ваш треножник.

«Дзынь! Бум! Бам! Трам-пам-пам!» — неслось со всех сторон. Приходилось кричать, чтобы перекрыть вой тромбонов, какофонию шарманок и свист паровых двигателей. Неподалеку колотили в огромный барабан, призывая всех желающих за два су стать свидетелями эпической битвы женщины-омара и самого настоящего каннибала с Сандвичевых островов. Виктор залез на кучу досок, оттуда перебрался на крышу каретного сарая и обозрел ярмарочные задворки. Ему открылся истинный Двор Чудес: латаные шатры, пестрые, как плащ Арлекина, а среди них мужчины и женщины, все заняты делом — орудуют молотками, забивая гвозди, стругают доски для подмостков, репетируют цирковые номера, стирают белье в чанах, разбрызгивая мыльную воду; вокруг мельтешат ватаги ребятишек в обносках.

— Ну где вы там? Спускайтесь уже! — сердито пропыхтел Жозеф, которого одолел приступ чихания от резкого запаха свежей краски.

Они подошли к эстраде, где целая команда пуделей выделывала трюки под присмотром украшенной лентами козочки. Фотографировать их Виктор не стал, зато навел объектив на заковыристый механизм, по которому несколько парней по очереди лупили деревянными колотушками, чтобы в качестве награды полюбоваться на куклу в кружевном чепчике — она должна была появиться, когда механизм сработает.

Жозеф, увидев колесо фортуны, собрался было разориться в пух и прах, но Виктору удалось отвратить его от этой идеи пинком.

— Ох, куда ж вы так торопитесь? — проворчал молодой человек, с трудом поспевая за шурином. — И вообще, сдалась вам эта Королева Маб! О чем вы собираетесь ее расспрашивать? Мы и так знаем, где живет Ламбер Паже.

— Она же его любовница. Может быть, тоже замешана в деле, — отозвался Виктор, с отвращением шарахнувшись от афиши, где была изображена барышня с головой коровы.

— «Буржуазия — корова, на голову нездорова»,[102] — прокомментировал художество Жозеф. — А вы уверены, что нам удастся отыскать Королеву Маб в этом пандемониуме?

— Я ни в чем не уверен, кроме одного: назад той же дорогой нам уже не вернуться.

И правда, толпа несла их вперед, остановиться не было возможности — затопчут. Обогнав набеленного мукой клоуна (тот тщетно пытался насмешить народ красным носом, огромными прохудившимися башмаками — из дыр торчали грязные пальцы — и дудкой, через которую он плевался водой), Виктор свернул в сторону поприветствовать месье Оноре Селестена, силача с улицы Дюране, после чего не без труда отыскал Жозефа у анатомического театра. Молодой человек разинув рот слушал зазывалу, а тот надрывался:

— Входите, входите и содрогнитесь при виде расчлененных трупов прелюбодеев, живых мертвецов и чудовищных младенцев о трех головах!

— Я просто обязан войти и содрогнуться — мне это необходимо, чтобы написать страшную сцену в романе «Демоническая утка»! — заявил Жозеф.

— О нет! — запротестовал Виктор. — Вы же обещали мне помочь и…

— Все на феерическое выступление Королевы Маб! — завопил другой зазывала. — В путешествиях по Персии, Китаю, Индиям и островам Малабара сия прекрасная Венера познала чудесные тайны! Ее родные братья Фиджет и Миджет были обращены злыми духами в обезьянок и с тех пор ей прислуживают! Всякий желающий узнать свое будущее да попросит их вылить заколдованный кофе на блюдце Королевы Маб — и сия Саломея наших дней откроет ему судьбу, а равно его склонности и устремления. Вы также узрите диавольские сущности, резвящиеся вокруг предсказательницы — это станет возможным благодаря новейшему проекционному аппарату, привезенному из Англии! В программе: «Пляска смерти», трехминутный показ движущихся картинок! И всё за каких-то десять су!

Виктор и Жозеф приступом взяли два места на скамейке в первом ряду. Выступление гадалки проходило в павильончике, увешанном зеркалами. Когда помещение было забито до отказа и публика начала выражать нетерпение, занавес поднялся и взорам предстал помост, задрапированный тканями с персидскими узорами. На красных лакированных подставках курился ладан. Две гипсовые корейские собаки-льва, коренастые, с налитыми кровью глазами, сторожили гору разноцветных пуфов и подушек, наваленных перед белым экраном. Жаловалась на жизнь невидимая флейта, звенел бубен, а некое создание, с ног до макушки закутанное в одежды из ткани, похожей на паутину, исполняло танец — по задумке, экзотический. Один за другим отрезы материи, служившие танцовщице нарядом, облетали с нее, словно луковые перья, и в конце концов она осталась в расшитом звездами корсете, сетчатых чулках и туфлях без задников на высоких каблуках. В финале танца она сорвала муслиновый платок, скрывавший лицо, и по плечам рассыпались белокурые кудряшки.

— Надувательство, конечно, все эти гадания, но тетка улётная, — высказался уличный мальчишка по соседству с Виктором.

«Странное дело, по-моему, я ее где-то видел», — подумал тот. Зачарованный происходящим на помосте Жозеф тем временем резво притопывал ногами в такт эротическим телодвижениям Королевы Маб.

В конце концов она его заметила и щелкнула пальцами. Две обезьянки в пышных панталонах и фесках притащили кофейник с горбатым носиком, стопку блюдец и расставили все на медном подносе.

— Благодарю вас, милые мои Фиджет и Миджет. Да вернут вам злокозненные силы, некогда превратившие вас в зверей, истинный облик! — воскликнула Королева Маб пригородным говорком. — А сейчас, месье Фиджет, извольте-ка перемешать гущу в кофейнике и вылейте-ка ее на блюдце, которое подержит для вас месье Миджет.

— Эй, цыпа, кончай трепаться! Давай уже предсказывай! — заорал какой-то матрос.

Королева Маб, подбоченившись, встала на краю помоста и презрительно посмотрела на парня сверху вниз:

— Тебе, мокрозадый, я предсказываю капитанское звание. Только кораблик твой потонет! — Тут она повернулась к Жозефу и, одарив его очаровательной улыбкой, медоточиво продолжила: — У нас тут есть прехорошенький юноша, обеспокоенный своим будущим. Желает ли юноша узнать судьбу?

— Э-э… ну если только вы скажете мне что-нибудь хорошее, — промямлил Жозеф.

— Вспомнил, где я встречал эту девушку! — спохватился Виктор. — На концерте в Катакомбах!

Но Жозеф уже стоял у помоста и завороженно вглядывался в узоры из кофейной гущи на блюдце.

— Ну-ка, ну-ка, — бормотала прекрасная гетера, — что тут у нас? Много четко очерченных кружочков. Ждите прибытка! О, а в серединке крест — вы доживете до глубокой старости. А вот здесь еще один круг с четырьмя белыми точками. У вас, значит, будет четверо детишек.

— О нет! — вырвалось у Жозефа.

— Эй, красотуля, а мне что напророчишь? — завопили в зале. — Что ты там про меня видишь в этом своем цикории?

Виктор дернул Жозефа за рукав:

— Посмотрите туда! Это он, человечек из Опера!

В третьем ряду сидел Мельхиор Шалюмо собственной персоной и беззастенчиво пялился на них.

— А про вас, месье, я вижу вот что… — отозвалась Королева Маб.

Свет в павильоне погас. Несколько минут в непроглядной тьме звучали шорохи и нервное перешептывание, затем воцарилась тишина, потому что белая простыня, натянутая в качестве экрана над горой подушек, осветилась и на ней зашевелились причудливые тени: бесы принялись энергично размахивать метлами, их растолкала фигура без головы и исполнила неистовый танец вокруг алхимического перегонного куба, откуда вырвалось целое облако цветов и звезд.

Виктор смотрел на экран не отрываясь, но едва включили свет, он обернулся — человечек из Опера исчез.

— Это надувательство! — завопил матрос. — У нее есть сообщник! Такие фокусы в театре «Робер Уден» показывают!

— Ошибаетесь, месье, — холодно заявила Королева Маб. — Цветы и звезды — благое предзнаменование. — И скрылась за кулисой.

Публика потянулась к выходу — кто посмеиваясь, кто выражая разочарование.

— Куда подевался коротышка? — забеспокоился Жозеф.

— Бегите вперед, разыщите его, — подтолкнул зятя Виктор, — я за вами. Если разделимся, шансы найти его удвоятся.

Однако сам он устремился в другом направлении — к владельцу павильона и проекционного аппарата. Тот как раз перематывал бабину с только что продемонстрированной фильмой.

— Вы позволите взглянуть на ваш проектор?

— Да вот он, глядите сколько пожелаете. Я вообще-то собираюсь его продать. Вот когда кто-нибудь придумает, как добиться, чтобы изображение на экране не дрожало, вот это будет зрелище! Да, месье, когда-нибудь синематограф сможет потягаться и с литературой и с прессой. Репортеры останутся не у дел: люди будут слушать новости с помощью фонографа и смотреть живые картинки. Кстати, если желаете приобрести проектор, я сделаю вам скидку. Надоело, знаете ли, крутить ручку и одновременно напевать «Самбра и Маас», чтобы четко выдерживать ритм смены картинок. Вот я и столковался о работе с месье Шарлем Пате — он открыл магазин фонографов тут неподалеку. Так сказать, делает деньги из звука. Отличная штука эти фонографы, можно послушать «Магали», представляете? Но сейчас бешеным успехом пользуется последняя речь президента Карно[103] в Лионе. Месье Пате самолично ее начитал и записал.

— А откуда этот проектор?

— Из Лондона.

— Сейчас я спешу, но непременно вернусь. Меня очень заинтересовало ваше предложение.

Жозеф ждал Виктора у павильона.

— Коротышка испарился! — возмущенно сообщил молодой человек. — И всё из-за вас — бросили меня одного!

— Да вон же он, там, у качелей! Бежим скорее!

В мгновение ока они оказались у ограды вокруг качелей в форме больших зеленых лодок, на которых молодежь, опьяненная скоростью, взлетала к небу.

— Это же гадалка! — выпалил Жозеф.

В шелках и шляпке с фиалками Королева Маб прошествовала прямиком к Мельхиору Шалюмо, и тот подхватил ее под локоток — вернее, повис на руке. Парочка направилась к Тронной площади. И следовать за ними в толкающейся гомонящей толпе не показалось Жозефу с Виктором приятной прогулкой. Неожиданно они очутились на пятачке, окруженном «русскими горками» и большими каруселями, вертящимися под завывания шарманок.

— Смотрите, они расстаются! Вы за коротышкой! — велел Виктор.

— Вот уж нет! Уже почти шесть часов, я обещал вернуться пораньше.

— Досадно, кого-то дома будет ждать скандал. За коротышкой! А я беру на себя Королеву Маб. Обменяемся впечатлениями завтра утром в лавке.

— А что мне делать с вашим треножником?

— Завтра вернете, завтра! — отмахнулся Виктор, устремляясь за гадалкой.

Жозеф прошел несколько метров прогулочным шагом и остановился, сделав вид, что его чрезвычайно увлекло представление на очередном помосте: там шимпанзе в костюме повара готовила еду для пони. Все это время молодой человек не выпускал из виду Мельхиора Шалюмо. А тот купил билет на остановке, и вскоре омнибус отправился в путь к площади Сент-Огюстен.

Первое, что бросилось в глаза Виктору за витриной кафе, куда только что вошла Королева Маб, — это огненная грива Ламбера Паже. Шея его по-прежнему была перевязана. Паже поднялся из-за столика навстречу гадалке, они заказали две кружки пива и принялись что-то оживленно обсуждать. Усевшись на лавочку, Виктор погрузился в мечты о проекционном аппарате, который собирался выставить на продажу хозяин ярмарочного павильончика. От усталости его быстро сморило, голова свесилась на грудь. А очнулся он, лишь когда мимо промчалась шумная крикливая компания. Виктор вскочил — Ламбер Паже все еще сидел в кафе, но за его столиком больше никого не было. Виктор бросился в узкий проход между двумя каруселями — в конце его как ни в чем не бывало стояла Королева Маб и неодобрительно разглядывала «стрелку» на своем чулке. Покачав головой, она пристроилась в очередь пассажиров, ожидавших на остановке трамвай маршрута G. Виктор, сгибаясь под тяжестью фотоаппарата, домчался до остановки и успел запрыгнуть на платформу трамвая в самый последний момент.

За окнами трамвая на всем пути от площади Нации до Шарантонских ворот нескончаемо тянулись улицы, возносившие дома-утесы к серому небосводу. И куда ни глянь — рельсы, пустыри, неприютность. Промчался поезд Париж — Лион — Марсель в сером, как небо, облаке пара. Кое-где еще уцелели трущобы, до которых не добрались торговцы недвижимостью; покосившиеся двери и распахнутые окна с помятыми занавесками являли взору убогое нутро квартирок.

Виктору, спрыгнувшему с подножки трамвая на мостовую, почудилось, что он попал в параллельный мир. Для многих Париж — город блеска и роскоши, прочее остается за кадром, а здесь — живые изгороди из хмеля и барбариса вокруг каких-то лачуг, над ними вдалеке громоздится темной горой дымящая фабрика…

Королева Маб шагала быстро — сохранять дистанцию Виктору было трудно, приходилось даже нагонять. По пути к нему пристала престарелая любительница абсента — он бросил ей монетку. Королева Маб маячила далеко впереди смутным силуэтом. Он прибавил шаг, почти пробежал вдоль фортификаций, нырнул в потерну,[104] выскочил по другую сторону стены укреплений и оказался у кладбищенской решетки; вокруг волновалось море трав и сорняков. Чуть поодаль из этого моря прибрежным, источенным приливами валуном торчал ветхий домишко. Насколько хватало глаз, это было единственное жилище в округе. Неужели Королева Маб вошла туда?.. Виктор, не обнаружив в пределах видимости объекта слежки, со всех ног устремился по ухабистой тропинке, подскользнулся в размокшей грязи и растянулся на животе. Ударом о землю из легких выбило весь воздух. Уткнувшись лицом в локоть, он услышал женский голос:

— Матушка! Матушка, ты дома? Это я, Жозетта!

Виктор отдышался наконец, кое-как поднялся и первым делом проверил, не пострадал ли фотографический аппарат. Вроде бы все было в порядке, ничего не сломалось. Теперь он не только слышал, но и видел Королеву Маб: она изо всех сил колотила в закрытые ставни домишки, потом повернулась и прошла вдоль стены — ее скрыли кусты сирени. Виктор незаметно проник в заросший, неухоженный сад, посреди которого стоял колодезный сруб, и осмотрелся. Королева Маб ломилась в растрескавшуюся, опечатанную дверь:

— Матушка, ты где? Я к тебе пришла!

Она бросилась назад, к тропинке, и Виктор поспешно шмыгнул в кусты сирени.

— Зря вы тут надрываетесь, старушка переехала.

Королева Маб встала как вкопанная, едва не сбив с ног толстячка на деревянной ноге и с барабаном на перевязи.

— Вы кто такой?

— Когда-то я был глашатаем, — охотно принялся рассказывать толстячок. — Бил в барабан и зачитывал вслух постановления муниципального совета. А потом все оповещения начали печатать в типографиях и расклеивать на стенах, вот я и остался не у дел. Ну мне сразу, как водится, под зад коленом — мол, выметайся. Но барабан я им не отдал!

— Да наплевать на ваш барабан! — надвинулась на него Королева Маб. — Полгода назад в этом доме жила мадам Арбуа. Куда она переехала?

Толстячок ткнул пальцем в сторону кладбища.

— Матушка умерла? — попятилась гадалка. — Когда?!

— Вы что же, дочка ей, что ли?

— Ну разумеется, иначе я не назвала бы ее «матушка»!

— В марте это случилось, в марте. Ее задушили, тело потом нашлось на дне колодца. Вас стали разыскивать, хотели об этом сообщить, но вы куда-то запропастились. А старушку флики забрали в городской морг, потом соседи вскладчину купили для нее участок на местном кладбище, чтоб рядом с домом, где она всю жизнь прожила. На могильной плите даже ее имя выгравировали, очень миленькая могилка получилась, смею вас заверить, вся в цветах…

— Убийцу уже арестовали? — перебила Королева Маб.

— Куда там! — махнул рукой толстячок. — Станут флики тратить на нас, на бедняков, время. Для них этот квартал считайте не существует. Да он и взаправду вроде как не существует. А когда-то здесь было славно — маленькие домики, садики-огородики, хозяева выносили стулья на крыльцо, садились и обозревали окрестности. И у меня по ночам был кров над головой в приюте, а днем — тарелка бесплатного супа. Ну а потом эти господа инженеры, санитарные врачи, архитекторы и всякие перекупщики тут все разорили. Да и черт с ним. Но если вы дочурка Арбуа, должны помнить те времена, верно ведь? У вас пары монеток не найдется?

Королева Маб посмотрела на кладбище и, не сказав больше ни слова, отправилась в ту сторону, откуда пришла. Пожав плечами, толстячок с барабаном тоже заковылял своей дорогой — к стене укреплений.

А Виктор выбрался из кустов сирени в полнейшей растерянности. Все услышанное его сильно озадачило. Он брезгливо обошел лужу помоев и зашагал вверх по откосу, заваленному выпотрошенными матрасами. Вокруг было тихо, лишь лягушачье кваканье нарушало тишину. Заходящее солнце окрасило мир в сиреневые тона. Виктор резко остановился — ему почудилось глухое рычание, но звуки смолкли, прежде чем он успел определить их источник. Продолжив путь, он снова услышал шум, на сей раз ближе и отчетливее — это действительно было рычание. Прямо по курсу на дороге возле фургона стояла огромная собака и пристально смотрела на него.

— Сидеть! — выкрикнул Виктор дрогнувшим голосом, видя, что зверь приготовился к прыжку.

— Цыц, Тоска! — рявкнул собаке появившийся из-за фургона мужчина, и та захлопнула пасть. — Простите ее, месье, она у нас вообще-то не злая, просто бдит на совесть.

— Выглядит, однако, жутковато, — поежился Виктор, понемногу приходя в себя — испугался он не на шутку.

— Да что вы, обычная овчарка.

— Месье Пипат, я готова, — раздался женский голосок.

— Сейчас, сейчас поедем, пора уж. Нам до самой площади Нации добираться, а кобылка у меня не шустрая.

— Вы едете в Париж? — оживился Виктор. — Не могли бы меня подбросить?

— Нет! — истерически прозвучал тот же женский голосок, и мужчины удивленно обернулись.

— Что это на тебя нашло, Полина? — спросил месье Пипат. — Почему нет? Ты обычно такая вежливая…

— Здравствуйте, мадемуазель, — приподнял шляпу Виктор. — А я вас видел на Тронной ярмарке, когда там шли подготовительные работы. Мадам Селестен сказала, что вы учите грамоте маленьких циркачей.

Полина Драпье ошеломленно молчала. На Виктора она не смотрела — ее взгляд был прикован к огромному футляру, висевшему у него на плече. Виктор рассмеялся:

— Вас напугала эта махина? Всего лишь фотографический аппарат.

— Не обращайте внимания, — посоветовал месье Пипат, — Полина просто устала, у нее был суматошный день. Она перебирается к Венсенским воротам, а мы с Пегаской — это моя кобылка — пришли помочь перегнать ее фургон. Ну, пора отправляться, а то уже темнеет. Давай-ка, Полина, бери вожжи, только не дергай слишком сильно — Пегаска этого не любит. А я пешочком пройдусь до бульвара, так что вы тоже присаживайтесь, месье. Н-но, пошла, ласточка моя!

Забравшись на облучок, Виктор пристроился рядом с Полиной. Некоторое время девушка, бледная, будто все еще напуганная, ехала молча, не решаясь на него смотреть. Затем тихо спросила:

— Вы явились за мной?

— Не понял?..

— Если вы желаете мне зла, сделайте свое черное дело сразу, не хочу ждать.

— Какое черное дело? — растерялся Виктор. — И почему я должен желать вам зла? Я всего лишь книготорговец и фотограф-любитель… Да что ж вас так напугало, милая барышня? Неужели убийство той старой женщины?

— Откуда вы знаете, что ее убили?

— Мне так сказал человек с барабаном.

— Папаша Леон? — прищурилась Полина.

— Понятия не имею, как его зовут, — развел руками Виктор.

Девушка с облегчением улыбнулась:

— Если бы вы сказали «да», я бы не поверила ни единому вашему слову, потому что его на самом деле зовут Рири Ватье, он живет подаянием, всегда просит «парочку монеток» — два су, не меньше и не больше… А вы правда книготорговец?

— Вот моя визитная карточка. — Виктор протянул девушке картонный прямоугольник. — Я правда книготорговец, женат, скоро стану отцом. Могу я вам чем-нибудь помочь? Чего вы боитесь?

— Я случайно стала свидетельницей убийства бедной мадам Арбуа, — решилась Полина. — И убийца не мог меня не заметить. Рано или поздно он придет за мной и заставит замолчать навсегда.

— Вы заявили об этом в полицию? — нахмурился Виктор.

— Нет.

— А почему убили мадам Арбуа, вы знаете?

— Даже не догадываюсь. Она была добрая женщина. И сильная. Я слышала, что у нее в жизни случилась страшная история, связанная с ее дочерью Жозеттой.

«Жозетта! — мысленно отметил Виктор. — Королева Маб?» Теперь он вспомнил, где встречал танцовщицу с белокурыми кудряшками, ту, что называла себя теперь Королевой Маб. Не только в Катакомбах. В первый раз это было шесть лет назад, в «Мулен-Руж», тогда она вела разгульную жизнь под именем Молина.[105]

— Жозетта, стало быть? Девица вольных взглядов, парвеню из тех, кто зарабатывает на хлеб собственной внешностью. Такие мечтают лишь о том, чтобы заполучить богатого любовника и собственный особняк, — прокомментировал Виктор.

Полина покосилась на него и отвела взгляд.

— Мать в ней души не чаяла, — вздохнула она. — Не думаю, что ей понравились бы ваши слова. Мадам Арбуа гордилась Жозеттой, потому что той удалось, по ее мнению, пробиться в высший свет — она выступала в кабаре. Это все же лучше, чем спички на фабрике фасовать, так мадам Арбуа говорила… Ах, она с Жозетты пылинки сдувала, с тех пор как девочка чуть не погибла, просто боготворила ее. А дочь презирала мать, потешалась над ее горькой судьбой. Навещала ее всего-то раз в полгода…

— Расскажите о той трагедии. Почему Жозетта чуть не погибла?

— В детстве Жозетта мечтала стать балериной и училась в балетной школе Опера, тогда еще в здании на улице Ле-Пелетье. А чуть не погибла она во время пожара. Известная давняя история, Жозетте тогда было лет семь-восемь. Какой-то человек спас ее из огня. А мадам Арбуа после этого строго-настрого запретила ей продолжать занятия. Жозетта почти ничего не могла сказать о том, что случилось, говорила, что ничего не помнит, но по ночам просыпалась от собственного крика — ей снились кошмары. Дети стали ее сторониться, она замкнулась в себе. Тем временем мать надрывалась на табачной фабрике ради того, чтобы обеспечить дочери достойное будущее. А однажды она получила банковский чек и письмо с пояснением. Мадам Арбуа мне его читала вслух, там говорилось вот что: «Эти деньги предназначены вашей Жозетте. Меня вы не знаете и никогда не узнаете, но я буду оказывать вам денежное вспомоществование, пока девочке не исполнится восемнадцать лет. Ваша дочь — мое спасенье, мое искупление». Из этих денег мадам Арбуа оплачивала начальное образование Жозетты, девочка научилась читать, писать и считать, а потом брала уроки у преподавателя из хореографической школы Бюлье. Балериной она не стала, но для кабаре навыков хватило. После того как ей исполнилось восемнадцать, денежные переводы перестали приходить, и Жозетта покинула квартал.

Виктор задумчиво кивнул.

— Вы можете описать убийцу?

— Он был в плаще с капюшоном, я не видела его лица.

— Высокий, низкий? Мужчина или женщина?

— Я была так напугана, что ничего не разглядела… Но мадам Арбуа впустила этого человека в дом, то есть она определенно была с ним знакома. Предложила ему присесть и сказала: «Вы ведь мне дюжину заказали, верно? По одному су за каждую».

— Дюжину чего?

— Наверное, каких-нибудь пирожных или печенья — я слышала запах меда. Мадам Арбуа делала печенье мадлен, тарталетки, пряники, марципан и за несколько су продавала все это в бакалейные лавки или в трактиры. Зарабатывала она сущие гроши, но как-то все же сводила концы с концами. Основную прибыль приносила продажа сладостей на ярмарках в Париже и пригородах. На дочь-то ей рассчитывать не приходилось.

— Вы сказали — пряники? Может быть, убийца заказал ей пряничных свинок, по одному су за каждую? — Виктор задал вопрос просто так, на удачу — он все это время пытался привести в порядок обрывки мыслей и догадок, которые никак не складывались в цельную картину.

— Может быть, — покивала Полина.

Колеса фургона между тем загрохотали по мостовой — они уже добрались до авеню Генерала Мишеля Бизо.

— Высадим вас здесь? — обернулся к Виктору месье Пипат, шагавший рядом с кобылкой. — Тут в двух шагах остановка фиакров.

— Да-да, спасибо! — отозвался Виктор и взял Полину за руку. — Послушайте меня внимательно, мадемуазель. Завтра утром ступайте не мешкая на набережную Орфевр, найдите инспектора Вальми и повторите ему все то, что рассказали мне. Он честный полицейский и непременно вас защитит. По личным причинам прошу вас не упоминать при нем моего имени — у нас с ним есть некоторые разногласия… в общем, мы не ладим. Если вы все же сообщите инспектору, кто вас надоумил к нему обратиться, мне придется дать ему разъяснения, а я предпочел бы этого не делать. Разумеется, при малейшей необходимости вы можете мне телефонировать, номер указан на визитной карточке.

— Почему вы помогаете мне, месье Легри? — тихо спросила девушка.

— Один мой добрый друг любит повторять: «Спасение человеческой жизни — деяние более ценное, нежели строительство семиярусной пагоды». Не падайте духом, мадемуазель, скоро у вас все наладится, обещаю.

Виктор спрыгнул на мостовую, некоторое время смотрел вслед удалявшемуся фургону, а затем отправился ловить фиакр.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Понедельник, 19 апреля

Три запечатанных цилиндра с посланиями внутри на полной скорости промчались по лабиринту пневматической почты в подземельях столицы. По прибытии в пункты назначения контейнеры были вскрыты, а их содержимое доверено добросовестным почтальонам. И менее чем через час с момента отправки адресаты уже с трудом разбирали каракули Ольги Вологды. Каждого она приглашала в этот день к 14 часам на станцию окружной железной дороги у моста над Венсенским трактом. Каждый при этом испытывал разные чувства. Текст во всех трех письмах совпадал слово в слово:

Дорогой друг, в истории, касающейся нас обоих, произошли непредвиденные события. Мне необходимо сообщить вам сведения чрезвычайной важности. Я в ужасной беде и взываю о помощи, предаю себя душой и телом на милость того, кому, насколько мне известно, я небезразлична.

Не подведите меня!

Ваша Ольга.

Анисэ Бруссар преисполнился решимости спасти предмет своей страсти. Он немедленно извлек из гардероба свадебный костюм с карманами, набитыми нафталином, после чего, вооружившись бритвой «Джиллетт», подравнял бакенбарды и кончики усов, оделся и пошел будить оглушительно храпевшего бездельника Антельма, чтобы оставить его на хозяйстве.

Ламбер Паже испытал живейшую досаду. Вторая половина дня у него уже была распланирована — предстояло сделать кое-что важное, а тут письмо от Ольги… Однако, взвесив все за и против, он пришел к выводу, что важное дело вполне можно отодвинуть на пару часов, а отказываться от такого приглашения было бы глупо.

Что до Виктора Легри, его это послание одновременно заинтриговало и обеспокоило.

— Ну и зачем вам с ним встречаться? У вас и так довольно знакомых в области синематографа, и даже Жорж Мельес среди них не самый главный знаток. А вы откопали какого-то ярмарочного торговца и собираетесь покупать у него проектор. Да он вам распоследнюю рухлядь всучит за бешеные деньги!

— Я не такой простак, как вы изволите думать. К тому же у меня нет ни малейшего намерения покупать этот проектор — я просто хочу понять, как он устроен.

Книголюбам, листающим в лавке «Эльзевир» древние и свежеизданные фолианты, Кэндзи и Виктор сейчас могли бы показаться со стороны двумя добрыми приятелями, которые непринужденно обсуждают новейшее и пока еще недоступное для широкой публики изобретение. Однако же человек, давно знакомый с обоими, непременно понял бы, что японец сильно раздосадован, судя по тому, как он барабанит пальцами по бюстику Мольера на каминном колпаке, и не преминул бы заметить, что приемный сын обращается к нему с вызовом и намерен стоять на своем — об этом свидетельствовали вертикальные морщинки на лбу, придававшие Виктору вид кокер-спаниеля, занятого решением философской дилеммы.

— Если вы сейчас удалитесь, мне придется весь день проторчать в лавке, потому что Жозеф вытребовал себе выходной.

— Не весь день, — заверил Виктор. — Обещаю, что скоро вернусь и освобожу вас из заключения. Честное слово, я быстро — туда-обратно на фиакре, и все!

— Нет, не все, — буркнул Кэндзи. — Пока вы туда-обратно на фиакре, я себе голову сломаю, гадая, что вы опять затеяли.

Но Виктор этого не слышал — он уже мчался к бульвару Сен-Жермен. Телефонного звонка он не слышал тоже.

Кэндзи некоторое время стоял неподвижно, глядя в пространство. Телефон не умолкал. Наконец японец рассеянно снял рожки.

— Месье Мори? Приветствую вас. Инспектор Огюстен Вальми. Не могли бы вы позвать к аппарату месье Легри?

— Он только что убежал.

— А не сказал вам, куда?

— Якобы на Тронную ярмарку — у него встреча с каким-то сомнительным владельцем синематографического проектора.

— Этого я и боялся. Мы должны поспешить, иначе произойдет несчастье. В лаборатории провели анализ: пряничная свинка, которую вы получили, не содержит никаких ядовитых веществ, однако те, что уже убили троих людей, отравой прямо-таки нашпигованы. Мне наконец-то удалось добиться разрешения на эксгумацию трупов Тони Аркуэ и Аженора Фералеса, мы провели аутопсию. Судмедэксперт высказался однозначно: он нашел четкие следы одного и того же яда. А где, позвольте спросить, водятся пряничные свинки?

— На Тронной ярмарке, — мрачно ответил Кэндзи. — Где вас там найти?

— На площади, у карусели с кошками. Не медлите!

Кэндзи повесил рожки на телефонный аппарат.

Некоторое время он просто стоял, опустив руки, как марионетка, чьи веревки выронил кукольник, и глубоко дышал, пытаясь успокоить нервы. Потом заметил, что пальцы у него дрожат. «Когда же эти два шалопая перестанут отравлять мне существование?!» — с этой мыслью японец поднялся на второй этаж.

Джина, страдавшая с утра мигренью, дремала. Кэндзи еще ни разу не просил ее поучаствовать в деловой жизни «Эльзевира» — считал, что уроки акварели, которые она дает, и так отнимают слишком много сил. Но истинная причина была в другом: месье Мори боялся кривотолков, вопреки своему извечному презрению к благонравию и правилам приличия. Нет, он смирился с тем, что возлюбленная никогда не станет его женой, ибо законный муж Джины, перебравшийся в Нью-Йорк, упорно отказывается дать ей развод. И пусть хоть весь Париж хором осудит любовников — Кэндзи до этого не было дела. А вот что скажут клиенты книжной лавки, имело для него очень большое значение. Потому-то Джине пока так и не довелось встать за прилавок. Но сейчас деваться было некуда.

— Дорогая, не могла бы ты подежурить в торговом зале пару часов? — осторожно начал Кэндзи, заметив, что Джина открыла глаза.

Без лишних вопросов, с милой улыбкой, несмотря на головную боль, которую не сумела победить таблетка церебрина, Джина встала с постели и последовала за своим мужчиной к винтовой лестнице.

— Я раньше никогда этого не делала!

— Не бойся, тебе и не придется ничего делать — постоянных клиентов попросишь прийти в другой раз, а случайные вряд ли появятся.

— Нет, ты не понял — я ужасно горжусь оказанным доверием! Как будто я стала настоящей мадам Мори.

— Ты и есть мадам Мори, особенно после нынешней бессонной ночи, — улыбнулся Кэндзи. — И главное, не забудь: если тебе принесут пряничную свинку, не прикасайся к ней!

— …Виктор, вы меня разыгрываете? Пневматическая почта от Ольги Вологды? Я думал, она променяла Париж на овернские вулканы, сбежала на природу с этим, помните, ревнителем чистоты, борцом с загрязнением и поклонником Робиды… О, понял! Это хитроумная ловушка, расставленная Эдокси Максимовой! Она снова решила вас соблазнить…

— Не говорите глупостей. Так что насчет похода на Тронную ярмарку? Вы со мной или нет?

— Вовсе не глупости я говорю. Это западня, предупреждаю вас! Чует мое сердце, придется уносить ноги.

Жозеф в задумчивости пристроил телефонный рожок на рычаг. Отказать Виктору у него не хватило духу — новое приключение взбудоражило, раздразнило, но при этом ему не хотелось оставлять Айрис, пока не вернутся Эфросинья с Дафнэ — бабушка повела внучку в обувную лавку за новыми башмачками.

— Они долго не задержатся, и потом, у тебя телефон под боком, — решился он наконец.

Айрис вздохнула. Укорять Жозефа не было ни смысла, ни желания. Она относилась к мужу с тем же нежным снисхождением, что и к дочери, пожалуй даже с большим. Но у нее было подозрение, что Жозеф ей лжет.

— Дай мне честное слово, что звонил Виктор. Неужели он без тебя не справится с покупкой этого проектора?

— Дело не в покупке. Аппарат-то тяжелый, тащить его вдвоем сподручнее. Быстро не обернемся — пока сторгуемся, потом еще с этой махиной пробираться в толпе бездельников, которые так и норовят наступить на мозоль…

— А потом еще полакомиться сладкой ватой или пряничной свинкой! — подхватила Айрис.

— Я? Лопать такую гадость?! I swear never to eat a pig![106] — вскричал Жозеф, постаравшись воспроизвести произношение лондонского денди.

— Браво, ты делаешь успехи в английском! — засмеялась жена. — Дорога истины вымощена сладкозвучными клятвами. Я требую, чтобы ты свою клятву сдержал, на каком бы языке она ни прозвучала.

Приложив правую руку к сердцу, а левую воздев к потолку, Жозеф призвал небо в свидетели, что не родился еще на свет тот, кто увидит его с пряничной свинкой в зубах.

— И ты, дорогая, опасайся этих мерзких животных, и к Дафнэ их ни за что не подпускай.

— Животные… — рассеянно пробормотала Айрис, когда муж удалился. — Меня гораздо больше занимают часы…

Она взяла тетрадку с новой сказкой и принялась писать:

«Откройте-ка учебники, настало время заняться умножением, сложением и вычитанием!» — затикали самые большие настенные часы с маятником, выполнявшие обязанности главного наставника. Детишки послушно открыли учебники, и только Полетта пропищала: «А плетением? Мы займемся плетением? Я хочу научиться плести всякие небылицы!»

Виктор и Жозеф встретились у качелей на ярмарочной площади за полчаса до указанного в письме Ольги Вологды времени и теперь томились в ожидании у входа на станцию, вдыхая аромат нуги и сахарной ваты — эти сласти с шутками и прибаутками рядом предлагал праздным прохожим парень с фигурой атлета.

Поезда останавливались, вытряхивая на перрон толпы пассажиров — большинство из них, как заправские ныряльщики, тотчас бросались в людское море, бушевавшее на ярмарочной площади. Залпы в тире сливались со звонкими руладами уличных певцов. Девчонка голосила под аккомпанемент рыдающей скрипки:

Какой красавчик, гляди, гляди!

Он любовник Эвриди… Эвриди…

ки!

Виктор дернул Жозефа за рукав:

— Паже!

Сыщики-любители проворно спрятались за металлическими опорами вокзала.

Ламбер Паже прихорошился: буйная рыжая грива укрощена бриллиантином, на макушке красуется шляпа-канотье. Он нервно расхаживал по перрону, зыркая по сторонам. И вдруг ему навстречу выдвинулся не кто иной, как Анисэ Бруссар, владелец скобяной лавки, и тоже при параде: в строгом черном костюме и котелке в тон.

— Вот это да! — выдохнул Жозеф. — Тут явно не хватает только прекрасной Ольги…

Виктор щелчком пальцами призвал его к молчанию.

Они не заметили, что на второй платформе пристроился на скамеечке Мельхиор Шалюмо. Да и трудно было заметить какого-то мальчишку в школьной пелеринке, в берете, надвинутом до бровей, и с леденцом на палочке. Он безмятежно созерцал разыгрывавшийся спектакль, среди персонажей которого были два сыщика-любителя и два опереточных дурня.

Анисэ Бруссар и Ламбер Паже вели оживленный диалог. Бруссар, похоже, был в ярости: размахивал руками и грозил собеседнику пальцем. Паже, напротив, являл собой воплощенное спокойствие. В конце концов Бруссар выхватил из кармана сложенный листок и протянул его биржевому игроку. Тот развернул бумагу, прочитал, покачал головой и вернул письмо Бруссару, который уже поутих и даже попытался изобразить нечто похожее на улыбку. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, затем Бруссар подхватил Паже под локоть и повлек его к выходу. Покинув станцию, они направились к проспекту, на котором шумела ярмарочная толпа.

«Вот это компания, о Всемогущий! Ну и шутку Ты с ними сыграл! Русскую балерину они могли тут ждать до скончания веков с таким же успехом, как папу римского. А эти два олуха еще и прошляпили другую парочку у себя на хвосте. Я уже лопаюсь от смеха, а веселье-то продолжается — идем-ка за ними!»

Жозеф с удовольствием избавился бы от нескольких су в обмен на кулек картошки-фри, но Виктор, железной хваткой вцепившийся в его рукав, тащил зятя за собой, не спуская глаз с Паже и Бруссара. Дорогу им внезапно заступила банда уличных хулиганов, пристававших к девушкам. Вокруг зазвенели пощечины, посыпались оскорбления. Когда Виктор протолкался сквозь затор, Паже и Бруссара уже и след простыл.

— Где они?

— Да вон же! — Жозеф ткнул пальцем в сторону вывески на павильоне аттракционов:

ВАС ЖДУТ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ТАИНСТВЕННОЙ РЕКЕ,

ДИКИЕ ОСТРОВА И НЕЖНЫЕ ДИКАРКИ!

Прочитав это обещание, выписанное огромными изумрудно-зелеными буквами на фанере, Виктор потянул Жозефа к павильону, в котором исчезли объекты наблюдения, и вскоре сыщики-любители уже сидели в лодке. Как только мелочь перекочевала из их карманов в кулак владельца аттракционов, лодка неспешно двинулась по реке, оказавшейся жалким ручьем, в темный проем павильона.

— Да будьте же милосердны, я не умею плавать! — запоздало возмутился Жозеф.

— Друг мой, ручей тут для красоты, наш броненосец катится по рельсам. Главное, не упустите из виду тех двоих, мало ли что они замышляют.

Вторая лодка пока оставалась в пределах видимости, Виктор даже различал огненную шевелюру Паже, норовившую избавиться и от оков бриллиантина, и от соломенной шляпы, а рядом с ней маячил котелок Бруссара.

— Батюшки, туннель, этого еще не хватало! — проворчал Жозеф.

Вокруг теперь царила тьма, и из тьмы со всех сторон вдруг зазвучали девичьи голоса: «Ми-илый, где же ты? Иди к нам!» Но медоточивые сирены тщетно пытались за четыре су заманить в свои сети сыщиков-любителей.

— Я бы с удовольствием, мадемуазель… или мадам, пардон, я вас не вижу… да только ваш остров — это чернильница какая-то, а я чернилам только одно применение нахожу — для литературного творчества.

— Боже мой, да замолчите вы! — зашипел на Жозефа Виктор. — Разговаривать еще с этими…

— Где ваша вежливость? Мне сделали предложение — я от него изящно отказался.

Дальше стало посветлее, лодка подплыла к понтону, и зловещего вида пират — настоящий висельник, — бесцеремонно схватив путешественников за руки, выдернул обоих из лодки.

— Ну и зверюга! У меня ж синяки останутся!

— Жозеф, скорее, они вошли в лабиринт!

— Вы это называете лабиринтом? Вот эту кучу досок, похожую на строительные леса?

На очередной фанерке полыхали алые буквы, теперь это было предупреждение:

ТЫ, ВСТУПАЮЩИЙ В ЛАБИРИНТ,

НЕ ЗАБУДЬ ОТМЕЧАТЬ ДОРОГУ,

ИНАЧЕ НАВСЕГДА ОСТАНЕШЬСЯ ПЛЕННИКОМ!

— И как же, с вашего позволения, тут отмечать дорогу? — пропыхтел Жозеф, с трудом поспевая за Виктором. — Я вам не Мальчик-с-пальчик, нет у меня ни хлебных крошек, ни камешков. А вы, между прочим, мне даже картошку-фри купить не дали!

Как ни старался он не отставать от Виктора, вскоре потерял его из виду и очутился один-одинешенек посреди тесного прохода, по сторонам которого тянулся глухой дощатый забор, размалеванный разноцветными красками.

— Эй! Кто-нибудь!

В голове вдруг сделалось пусто, но Жозеф, не теряя надежды, что стоит свернуть за угол в конце прохода — и одиночеству придет конец, устремился вперед. Надежда в некотором смысле оправдалась: он обрел целую толпу в виде ополоумевшей от долгого блуждания по лабиринту дамочки, двух хнычущих девочек и старика с моноклем, немедленно уставившегося на него с подозрением. Но Виктора среди них не было.

«Черт! Куда он подевался?» — совсем растерялся Жозеф.

А Виктор тем временем пребывал в бешенстве — еще бы, ему приходится разыскивать зятя, который исчез в неизвестном направлении, а Паже и Бруссар, оторвавшись от погони, где-то проворачивают черные делишки!

Так, читая угрозы и издевки на фанерках, начертанные теми же крупными буквами, что и на вывеске, например:

ГОРЕ ЗАБЛУДШЕМУ!

МОЖЕТ, ЭТО И ПОХОЖЕ НА ВЫХОД,

НО ТЫ В ТУПИКЕ!

или:

НАБЕРИСЬ ТЕРПЕНИЯ:

ВСЕГО-ТО ПАРУ СОТЕН ЛЕТ В ЛАБИРИНТЕ МИНОТАВРА,

И НИКАКОЙ ТЕБЕ АРИАДНЫ!

они — Виктор и Жозеф — через параллельные выходы вырвались на свежий воздух и тотчас бросились друг к другу одновременно с облегчением и негодованием.

— Вы что, смерти моей желаете?! — возопил Жозеф.

— Из-за вас они уже потерялись в толпе! — взревел Виктор, пытаясь перекричать ярмарочный шум.

Но тут их внимание отвлекли.

— Благородные рыцари, призываем вас сразиться с привидениями и темными личностями, коих мы замуровали в зловещем узилище! Они уже поджидают вас, готовятся к битве, в каковой вы либо голову сложите, либо одержите победу, коли у вас достанет мужества и доблести! Решитесь ли вы избавить мир от козней сатанинских сил? Или же в страхе сбежите, ничтожества этакие, поелику не владеете ни сердцем отважным, ни пятнадцатью су, потребными для участия в славной баталии?

Человек, все это громогласно изрекавший, стоял перед павильоном с фасадом из папье-маше, который какой-то безумный гений изрисовал плодами своих фантазий. По высоте полета творческой мысли композиция превосходила самые смелые деяния современных живописцев. В центре ее изображен был монстр о двух головах, и у каждой клыки свисали аж до локтей.

— Ну же, цыпа моя, идем туда, печенкой чую: будет весело! Позабавимся похлеще, чем в павильоне укротительницы блох! — уговаривал подружку молодой солдатик в увольнительной.

Рыжие волосы Паже на мгновение огнем полыхнули из-под канотье рядом с вывеской «ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ», а котелок Бруссара уже исчезал в дверях.

— О нет, вот только битвы с привидениями мне еще не хватало! — простонал Жозеф, бросаясь к монструозному павильону вслед за Виктором.

Сначала они ничего не видели и не слышали. Потом чьи-то незримые руки сунули им в кулаки свечи и прозвучал тихий голос:

— Вы в чертогах Времени!

В темноте вырисовался смутный силуэт: долговязая тощая фигура, закутанная в простыню и вооруженная огромной косой. Виктор при виде ее лишь плечами пожал, но все же почувствовал, как по спине пробежал холодок; Жозеф отчетливо охнул, будто с размаху получил в живот. Они шагнули к тускло освещенному красным фонарем дверному проему, а когда переступали порог, тем же голосом их напутствовали:

— Поставьте свечи на алтарь, благородные рыцари! Вы вторглись в логово женщины-ската — стоит вам коснуться ее хоть кончиком меча, и вы получите электрический разряд, равный по силе тому, коим убивает небезызвестная морская рыба. Берегитесь!

В слабом белесом свете фонариков навстречу им качнулась расплывчатая темная туша, намеренная, видимо, ткнуть благородных рыцарей спрятанной под пестрым балахоном гальванической батарейкой. Жозеф и Виктор, шарахнувшись в сторону, продолжили путь по следам Паже и Бруссара, чьи голоса звучали в отдалении.

— Не иначе как по насмешке злой судьбы вы очутились в обиталище гарпий, чужестранцы! — раздался скрежещущий голос, обладателю коего не помешала бы большая ложка сиропа от кашля.

Замигали лампы на рамах зеркал, и в них отразились, многократно умноженные, три девицы, закружившиеся в пляске — куда там дервишам до того кружения.

— Надеюсь, что бедняжкам за это хорошо платят и что их не стошнит, а то у меня у самого голова кругом идет, — пробормотал Жозеф. — Ай! Перестаньте меня щипать! — Он гневно обернулся к Виктору, но Виктора там не было — молодому человеку в лицо радостно скалился череп.

Конечно, отважный рыцарь должен был бы немедленно сразиться с нечистью, но у рыцаря имелись заботы поважнее — срочно отыскать шурина и желательно подальше от скелета, например в соседней комнате. Жозеф, икнув, бросился туда со всех ног.

Увы, это оказалась камера пыток, оборудованная дыбой, «железной девой» и прочими приспособлениями, эффективность которых проверяли на себе восковые манекены.

— Виктор, это вы? — выдохнул Жозеф, склоняясь над перекошенным лицом жертвы, растянутой на пыточном станке. Но ответом ему были стеклянный взгляд куклы и чей-то утробный смех.

Вдруг откуда-то налетело темное облако, завихрилось вокруг — словно сонм черных бабочек отчаянно рвался к свету. Этого Жозеф уже не вынес, помчался во всю прыть к единственному выходу — на шаткую лестницу, ведущую вверх, в царство мертвых, попросту на темный чердак. Дальше был панический бег с препятствиями в виде сваленных повсюду в кучи гробов из папье-маше и усложненный погоней: за Жозефом скакали четверо мертвецов, призванных показать живым, почем литр масла в геенне огненной. От кульбитов и зигзагов, которые приходилось выделывать на бегу, чтобы не запутаться ногами в зловещей паутине — веревочных сетках, — у Жозефа сбилось дыхание и кружилась голова, он был уже на пределе сил. Разумеется, под личинами настигающих его мертвецов скрывались артисты массовки из какого-нибудь второразрядного театра или уличные зазывалы и раздатчики рекламных проспектов — Жозеф это прекрасно понимал, но от того было не легче, он удирал от них как в кошмарном сне, по позвоночнику то и дело прокатывалась холодная волна страха, в груди застряла глыба льда. «Ну что, будешь еще сочинять ужасные сцены для своей „Демонической утки“?» — спрашивал он себя, задыхаясь.

Неожиданно, когда у Жозефа уже подгибались ноги от слабости и он думал, что упадет, воцарилась тишина, топот преследователей стих. Потом в темноте заворочалась чернильно-черная масса, послышалось хриплое страшное дыхание и хрипы постепенно сложились в слова:

— Взгляни на эти маски, прочти на их безмолвных губах свой смертный приговор! Приговор будет исполнен, если ты не сумеешь покинуть это место!

Голос скрипел и скрежетал похлеще того, что Жозеф слышал на первом этаже. «Они что тут, все простуженные? Мне вот еще насморк подхватить осталось!» — ужаснулся молодой человек. И в этот момент кто-то хлопнул его сзади по плечу — сердце провалилось в пятки, он чуть язык не прикусил, но все же выговорил:

— Виктор, это вы?

— Если бы вы не думали только о развлечениях, мы бы их уже догнали! — рявкнул Виктор и сердито стукнул тростью в пол.

— Уф-ф… Бо… боже, какие страхолюдины! — выдавил Жозеф, тыча пальцем в сторону кривобоких фигур с зелеными, тускло мерцающими лицами.

— Всего лишь фосфоресцентная краска… Тихо! Я, кажется, что-то нашел… — В следующую секунду Виктор растянулся на полу рядом с человеком, о которого он споткнулся.

Человек лежал на боку, шляпа валялась возле плеча, из-под головы натекла черная лужа. Виктор, превозмогая отвращение, опустил в лужу палец, поднес его ко рту и лизнул. Солоновато-металлический привкус он бы ни с чем не спутал — это была кровь! Издав придушенный стон, Виктор с трудом поднялся на четвереньки, а затем, шатаясь, выпрямился.

Жозеф непременно помог бы ему, но при виде трупа молодой человек слишком перепугался и теперь пятился с воплями:

— Дайте свет! На помощь! Скорее! Здесь покойник!

В несколько прыжков, мгновенно забыв и о страшных масках вокруг и о зяте, пребывавшем в состоянии шока, Виктор достиг лестницы и помчался вниз по ступенькам. Солнечный свет после темного чердака ослепил, заставил остановиться. Проморгавшись, Виктор завертел головой в поисках беглеца, увидел, как тот яростно продирается сквозь толпу у ближайших аттракционов, и устремился следом. По пути пришлось обогнуть помост, на котором Оноре Селестен, силач с улицы Дюранс, боролся один против шестерых противников, среди коих были представители обоих полов. Все шестеро щеголяли в розовых трико и туниках, а женщины — еще и в пеплумах. Вероятно, речь шла о противостоянии могучего галла римским легионерам и их боевым подругам.

— Оноре! — заорал Виктор на бегу. — И вы, силачи! За мной! Совершено преступление! Убийца бежит к площади Нации, нужно его задержать!

Месье Селестен и его команда без колебаний спрыгнули с помоста. Решив, что это какой-то предусмотренный представлением трюк, зрители возликовали, сгрудились вокруг них и всей гурьбой рванули за Виктором. Вскоре задыхающаяся, разгоряченная бегом и весельем толпа заполнила ближайшую аллею, переполошив и повергнув в негодование торговцев карамелью и леденцами. Продавец пряничных свинок, как раз дорисовывавший глазурью имя «Генриетта» на боку одной из них, выронил от неожиданности тюбик, и буква «а» превратилась в «р».

— Что за «Генриеттр» такой? — обиделась юная обладательница имени и белокурой косы до пояса. — Такого даже в святцах нет!

— А что происходит-то? — заинтересовался продавец пряничных свинок.

— Убийцу ловим! Ату его! — пропыхтел Жозеф, бежавший изо всех сил в последних рядах преследователей. — Кровищи там море!

Где-то рядом зазвенели фарфоровые вазы, взлетели в воздух открытки, лотерейные билеты дождем просыпались в лоток с макаронами.

— Ах черти, они нам весь товар перепортят и покупателей распугают! — завизжали ямарочные торговки и бросились заталкивать своих отпрысков в фургоны, чтобы не умчались за толпой.

— Месье Виктор, глядите! Что делать будем?! — крикнул Оноре Селестен, указывая пальцем на беглеца, который в этот момент залезал на огромную карусель с механическим, ощетинившимся медными раструбами органом в центре.

Виктор не мешкая устремился к круглой платформе, уже набиравшей обороты вращения. Беглец оседлал корову, Виктор вцепился в кролика-переростка, Оноре следом за ними вскочил на гигантскую крысу и завопил своим:

— Эй, Огюст! Да, ты, Защитник Камарга! Запрыгивай скорей на слона! А ты, Роже, Угорь из Пуату, — на зебру! Лулу, Пепе, Железные Сестрички, в вашем распоряжении крокодил и страус, а вы, близнецы, Мушкетеры Лотарингии, караульте этого негодяя на земле, да смотрите, не упустите его, если вздумает удрать!

Жозеф, тоже добежавший до карусели, на несколько мгновений замер в растерянности, не в силах выбрать себе скакуна, но наконец решился укротить свирепого вида буйвола. Когда карусель раскрутилась в полную силу, заработал духовой орган, и победоносно грянули фанфары, перекрыв визг железа и оглушительный шум на «русских горках» по соседству.

Не обращая внимания на крики и ругань распорядителя аттракциона — тот носился вокруг карусели и рвал на себе волосы, — Оноре, его друзья-силачи, Виктор и последним Жозеф принялись перебираться с одного «скакуна» на другого, то и дело теряя равновесие и хватаясь за прочих животных из папье-маше, сидя верхом на которых, малышня размахивала длинными прутьями, предназначенными для того, чтобы срывать разноцветные кольца, прикрепленные на дощечках по ободу карусели.

Крепко обняв свою скаковую корову за шею, беглец закрыл глаза, и перед его мысленным взором мелькали сцены свадебного гулянья на озере Францисканцев в Булонском лесу, бурной килевой качки, устроенной на лодке Жоашеном Бланденом, и лицо Тони Аркуэ, барахтающегося в воде… Движение и шум его оглушили.

Наконец распорядитель аттракциона изо всех сил налег на рычаг, и карусель резко остановилась — вся команда Оноре Селестена тотчас посыпалась на помост, как кегли, к великой радости детворы. Беглец, очнувшись, стремительно соскочил с карусели, оставив в дураках Мушкетеров Лотарингии, и растворился в толпе. И он непременно ушел бы от погони, если бы мальчуган в берете и с леденцом на палочке не поставил ему подножку. Беглец упал на четвереньки, хотел подняться, но азиат лет пятидесяти-шестидесяти молниеносно прижал его к земле коленом и парализовал болевым захватом, а пути к дальнейшему бегству быстро перекрыли долговязый щеголь в пальто и перчатках сливочного цвета и задыхающийся темноволосый мужчина в простом костюме.

— Браво, месье Мори, блестящая демонстрация ваших талантов! Господа силачи обзавидуются. Вы, кстати, изволили опоздать на десять минут, и я назначил вам встречу вовсе не здесь, а у карусели с кошками, но все хорошо, что хорошо кончается. Что до вас, месье Легри, вам стоит принять участие в марафоне на ближайших олимпийских играх. Ах, вот и вы, месье Пиньо, да только праздник уже окончен.

— Клянусь, ни… когда… никогда больше не сяду на карусель… и вообще их нужно запретить… детей туда не пускать… — отчаянно борясь с тошнотой, прохрипел Жозеф и, увидев наконец, кто распростерт перед ним на земле, выпалил: — Это же он!

Кэндзи и инспектор Вальми подняли Ламбера Паже на ноги. Он стоял, пошатываясь, с блуждающим взором, странно улыбался в пространство и не оказал ни малейшего сопротивления, когда двое полицейских надевали на него наручники.

— У этого человека шок, ему нужна медицинская помощь, — забеспокоился Виктор.

— Боже мой, какое благородство! — проворчал Кэндзи.

— Вы же сами говорили: «Мучить преступника — значит уподобиться ему», — напомнил тестю Жозеф.

Японец лишь мрачно покосился на него.

— Отведите этого негодяя в изолятор на набережной Орфевр, — приказал инспектор Вальми подчиненным. — Когда он придет в себя, я его допрошу. А вас, господа, я приглашаю вон в то заведение на другом краю площади — приведем себя в порядок, выпьем чего-нибудь освежающего и потолкуем… Э нет, уважаемые силачи, мы обойдемся без вас. Можете вернуться к вашим кулачным боям на радость почтеннейшей публике.

Разочарованный Оноре Селестен сделал знак собратьям возвращаться на ярмарку. Виктор, когда вся команда понуро побрела восвояси, сунул им несколько монет за труды.

— Лихо отплясывают! — пробормотал под нос Мельхиор Шалюмо, созерцая телодвижения четырех лже-черкешенок, исполняющих неистовый танец под безумную музыку вокруг абрека в кафтане с газырями. Краем глаза, однако, человечек не забывал следить за тем, что происходило на площади.

«Вот и всё, любезный Паже, игра окончена. Больше ты не будешь меня эксплуатировать. Твоя ничтожная жизнь прервется здесь, в разгар праздника, а моя только начнется! О Всемогущий, не знаю, как Тебя благодарить!»

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Вечер того же дня

За столиком в биллиардном зале кафе пригорода Сент-Антуан четверо мужчин молча смотрели каждый в свой бокал с мятной водой. Наконец инспектор Вальми опустил в воду соломинку, освежил горло и нарушил молчание:

— Прежде всего, господа, я попросил бы вас поведать, какова ваша роль в череде известных нам убийств. — И в его голосе прозвучала угроза.

— О чем вы? — разыграл недоумение Виктор. — Мы вообще не имеем к этому никакого отношения!

— Шутить изволите? — Огюстен Вальми достал из кармана потрепанный блокнот. — Господа, эти записи касаются вас. Здесь зафиксированы все ваши действия, связанные с упомянутыми мною преступлениями, так что я не потерплю возражений.

— Могу я взглянуть на ваши записи? — нахмурился Виктор.

— Нет. Я сам зачитаю их специально для месье Мори — ему будет весьма любопытно узнать о ваших деяниях. Итак, пятого апреля я неожиданно для себя встретил месье Легри у квартиры месье Розеля, фотографа. Месье Легри принял меня за полного идиота и наплел таких небылиц, что я насторожился, а затем пришел к выводу, что он затеял некое новое расследование, и решил не упускать его из виду. Восьмого апреля месье Легри учинил допрос месье Марсо, вахтеру служебного хода Опера, а затем докучал бывшему старшине пожарных театра, месье Рике, выпытывая адрес мадам Фералес, вдовы одного из сотрудников этого заведения. Во второй половине того же дня его верный помощник, уважаемый месье Пиньо, заявился к безутешной вдове в гости с вопросами. Десятого числа наши доморощенные детективы завтракали в ресторане на озере Францисканцев. Двенадцатого месье Легри отправился в Опера, но вместо того чтобы насладиться музыкой, побеседовал там с княгиней Максимовой, после чего устроил обыск в жилище оповестителя по имени Мельхиор Шалюмо. Тринадцатого месье Легри побывал в архиве редакции «Пти журналь», где изучил статью, посвященную ядовитым растениям. Пятнадцатого к месье Легри на улицу Фонтен явился месье Паже, и они вместе уехали на фиакре — я, к сожалению, не смог за ними проследить из-за крайне затрудненного дорожного движения. Вечером господа Легри и Пиньо стремительно совершили покупки в детском отделе «Магазэн дю Прентан» и устремились в «Фоли-Бержер». Там, месье Мори, вы присоединились ко мне, так что остальное вам известно. Восемнадцатого я обнаружил их на Тронной ярмарке — господа присутствовали на сеансе гадания, проводившемся некой Королевой Маб. А сегодня… вы и так в курсе, чем все закончилось, месье Мори. — Огюстен Вальми захлопнул блокнот и приник к бокалу с водой.

— Да уж, дела… — проворчал Кэндзи. — Я знал об их приключениях в Катакомбах, но это!.. И подумать только — у одного уже есть дочь и еще один ребенок на подходе, а второй скоро впервые станет отцом! Да у вас нет никакого понятия о долге перед семьей, господа! Хуже того — вы лжете, вы обманываете доверие близких, вы ставите их жизнь под угрозу! Вы хоть осознаёте, до чего может довести ваше неблагоразумие?

— Любая авантюра неблагоразумна, но без авантюр не жизнь, а скука смертная, — буркнул Жозеф.

— Если работа в книжной лавке навевает на вас тоску, посвятите себя без остатка сочинению своих пошлых романов-фельетонов! — взорвался Кэндзи. — Не представляю, как вы будете сводить концы с концами, имея двоих детей на руках!

— Мои романы-фельетоны приносят мне… — Жозеф осекся, рассудив, что выбрал неподходящий момент для душевных излияний.

Виктор же понял, что дальше нужно действовать осторожно.

— Что ж, Кэндзи, вы совершенно правы, и я прошу прощения: снова не смог устоять перед очередной загадкой. Но отныне — клянусь! — никаких авантюр, никаких расследований! — Говоря это, он скрестил пальцы за спиной. — Инспектор, позвольте выразить вам восхищение: мы ни на секунду не заподозрили, что находимся под наблюдением. — И с невинным видом добавил: — Проявите великодушие, удовлетворите наше любопытство: когда вы раскрыли всю подноготную этой истории?

Огюстен Вальми пристально уставился на него:

— А вам, стало быть, известна не вся подноготная?

— О нет. Прежде всего я даже не догадываюсь о мотивах убийцы.

— Увы, я тоже, — с неохотой признался инспектор.

Кэндзи с грохотом отодвинул стул и поднялся.

— Я возвращаюсь в лавку, меня ждут. Вы двое — по домам. Если, конечно, инспектор не намерен бросить вас обоих за решетку.

— Я, пожалуй, ограничусь тем, что приглашу их еще на одну беседу в ближайшее время… — отозвался Огюстен Вальми. — Нет-нет, не нужно, я сам оплачу счет.

У него отобрали часы, бумажник, галстук, подтяжки и оставили одного в камере. Казенный врач — прыщавый задохлик с надменным видом — осмотрел его с ног до головы и обмазал всего каким-то антисептическим средством с мерзким запахом. После врача явился надзиратель, поставил на стол еду на подносе и удалился. От одного взгляда на тарелку затошнило: брокколи, похожие на линялую зеленую губку, соседствовали там с треской, утонувшей в бледном комковатом соусе.

Ламбер Паже поморщился и растянулся на откидной койке.

…Лишь опустившись на стул за рабочим столом в своем кабинете, Огюстен Вальми прочувствовал, насколько вымотался за сегодняшний день. Стены кабинета, оклеенные жуткими бежевыми обоями в мелких коричневых прямоугольниках, окончательно испортили ему настроение. Даже сходить вымыть руки сил не хватило — он ограничился тем, что протер их платком, смоченным одеколоном. Открылась дверь, судебный секретарь бесшумно скользнул за конторку в углу, следом двое полицейских ввели Ламбера Паже — тот обеими руками поддерживал спадавшие брюки. Инспектор Вальми указал ему на стул и кивком отпустил конвоиров.

— Сожалею, что пришлось отобрать у вас подтяжки, месье Паже, но таковы правила. Вынужденная мера на случай, если…

— На какой случай?

— Если вы вдруг решите свести счеты с жизнью.

— С чего бы это мне сводить счеты с жизнью? Я невиновен. Кстати, ваши тюремщики назвали эту конуру кабинетом инспектора. — Ламбер Паже демонстративно огляделся. — По-моему, больше похоже на чулан, вы не находите?

— Не возражаете, если вопросы здесь буду задавать я?

— Господин инспектор, мне это записать? — робко подал голос из угла судебный секретарь.

— Как вам будет угодно, месье Делорм, но должен вам сообщить, что это всего лишь преамбула. Что до вас, месье Паже, не стоит относиться к своему положению слишком легкомысленно. Вы задержаны по подозрению в убийстве Анисэ Бруссара, владельца скобяной лавки на улице Вут. Вот теперь, месье Делорм, начинайте записывать. Я внимательно вас слушаю, месье Паже.

Ламбер пожал плечами:

— Это был несчастный случай. Бруссар напал на меня с намерением убить, мне пришлось защищаться.

— Стало быть, самооборона? Почему же вы тогда сбежали, вместо того чтобы немедленно обратиться в полицию?

— Я был в состоянии шока, не соображал, что делаю. Ну и перепугался не на шутку.

— Вы были хорошо знакомы с месье Бруссаром?

— Мы частенько сталкивались в Опера. Иногда он спрашивал у меня совета по поводу финансовых инвестиций.

— У него были причины желать вам смерти?

— Бруссар с ума сходил от ревности, потому что Ольга Вологда, прима санкт-петербургского балета, предпочла меня ему. Он два раза пытался меня убить. Видите шрамы? — Ламбер Паже задрал подбородок, показывая затянувшиеся царапины на шее. — Бруссар порезал меня бритвенным лезвием «Джиллетт» — новомодное американское изобретение, такие во Франции пока что не продаются, и он был их единственным обладателем, можете проверить. К тому же у меня есть свидетель нападения. Когда это произошло, со мной рядом находился месье Легри, книготорговец с улицы Сен-Пер. Бруссар оглушил нас обоих и хотел меня зарезать… До сих пор, как вспомню, в дрожь бросает.

— И когда же это случилось?

— В прошлый четверг.

Огюстен Вальми полистал потрепанный блокнот, вздохнул и захлопнул его — именно в прошлый четверг, 15 апреля, он упустил Легри и Паже из-за затора на дороге.

— У вас прекрасная память, месье Паже. А я не вспомню, что делал и позавчера.

— Своего рода профессиональный навык — я, знаете ли, поигрываю на Бирже, приходится запоминать котировки.

— Зачем вы с месье Легри ездили в Пасси?

— Возможно, вам это покажется странным… По-моему, у господина книготорговца не все дома. Но это я сейчас так думаю. Когда же он заявил мне, что несколько человек из моего окружения были отравлены пряничными свинками, я слегка насторожился. А потом мне самому подкинули пряничную свинку прямо в пещеру с минеральными источниками, где я прохожу курс лечения. Я испугался и привел месье Легри в термальный парк, чтобы он взглянул на «подарок» собственными глазами.

— Действительно, странная история. У вас сохранилась та пряничная свинка?

— Нет. Я был напуган, и когда мы с книготорговцем выбирались из пещеры, даже не подумал ее прихватить.

— Что ж вы такой пугливый, месье Паже? То и дело пугаетесь… Однако вот в чем загвоздка: пресловутым лезвием, которое не продается во Франции и единственным обладателем которого был месье Бруссар, зарезан именно месье Бруссар. Откуда же оно у вас оказалось? — Огюстен Вальми развернул сложенный лист бумаги и принялся разглядывать лежащую на нем металлическую полоску два с половиной на четыре с половиной сантиметра с прорезью посередине. — Прелюбопытный предмет, и очень острый, — сделал он вывод.

— Бруссар сначала угрожал мне на словах, потом набросился на меня, замахнулся… Я перехватил его кулак и оттолкнул изо всех сил — лезвие, которое он сжимал пальцами, угодило ему в горло.

— Да-да, точно в сонную артерию, какое невезение… Вы встретились с ним на Тронной ярмарке случайно?

— Нет, он нарочно заманил меня в ловушку, по крайней мере я так полагаю. Утром мне доставили письмо, отправленное пневматической почтой якобы Ольгой Вологдой.

— И что же было в том письме?

— Просьба о помощи и подпись «Ваша Ольга». Совсем не в ее стиле. Но я не мог проигнорировать такой призыв, а когда явился в условленное место и увидел Бруссара, понял, что послание от него.

— Дальше?

— Он показал мне точно такое же послание, только адресованное ему. Я решил вступить в игру и не стал говорить, что получил пневматическую почту. Сказал, что очутился в этих местах потому, что провел ночь у любовницы, Королевы Маб — она дает сеансы магии и гадания на Тронной ярмарке. Еще я сообщил ему, что Ольга Вологда бросила своего дорогого друга месье Розеля ради какого-то англичанина, у которого замок в Амбере.

— Откуда вам об этом известно?

— Услышал от месье Станислава де Камбрези. Ольга Вологда знакома с его супругой.

— Бруссар вам поверил?

— Не имею представления. Однако новость он воспринял спокойно и пригласил меня прогуляться… Когда я смогу быть свободным?

— Когда я проверю ваши показания. Человек мертв, вы имеете к этой смерти прямое отношение… Я распоряжусь, чтобы вам выделили камеру поприличнее. Правосудие должно быть беспристрастным.

Ламбер Паже презрительно фыркнул:

— Правосудие? О да, оно беспристрастно. Только оглянитесь вокруг, инспектор. Где вы его видели, это правосудие, кроме как в сентиментальных романах? Вы искренне считаете, что праведникам воздастся, а грешники будут наказаны? Правосудие — не смешите меня! Тоже мне урок Закона Божьего…

Огюстен Вальми невозмутимо достал пилочку и, приводя ногти в порядок, произнес:

— Еще один вопрос, месье Паже. Настоящее имя вашей любовницы, Королевы Маб, — Жозетта Арбуа?

— Откуда мне знать? — вскинулся Ламбер Паже. Стало заметно, что он теряет терпение. — И какое отношение это имеет к делу? Моя частная жизнь никак не связана со смертью бедолаги Бруссара! Я не хотел его убить, это была самооборона, никто не сможет доказать обратное!

— Я государственный чиновник, месье Паже, и государство мне платит за то, что я делаю свою работу. А моя работа состоит в том, чтобы собрать как можно больше сведений. Мы оба устали за день, так что чем раньше закончим, тем лучше. — Инспектор Вальми, тоже утомленный разговором, покосился на стрелки больших настенных часов с маятником, тиканье которых выводило его из себя. — Боюсь, что не понимаю вас, месье Паже: вы содержите женщину и не знаете, как ее зовут?

— Содержать женщин мне не по средствам, Королева Маб — всего лишь мое мимолетное увлечение. Она назвалась Жозеттой, мне этого было достаточно. По обоюдному согласию мы встречаемся у нее на улице Рокетт, это удобно для нас обоих.

— Почему же не у вас, в Пасси? Неужто опасаетесь пересудов?

— Я закоренелый холостяк, инспектор, и образ жизни у меня соответствующий. В квартире бардак, черт ногу сломит. И потом, Пасси — не ближний край.

— Последний вопрос, и вас проводят в камеру. Доводилось ли вам прибегать к услугам месье Шалюмо для передачи посланий и посылок?

— Да. И не мне одному. Многие завсегдатаи фойе Танца годами прибегают к его услугам — Шалюмо таким образом подрабатывает. Могу я попросить вас об одолжении, инспектор?

— Я вас слушаю.

— Можно ли сделать так, чтобы мне давали еду, похожую на еду?

Вторник, 20 апреля

Огюстен Вальми усердно обрабатывал пилочкой ногти, искоса наблюдая за маневрами барж у берега. Он, Виктор и Жозеф сидели на скамеечке в сквере Вер-Галан на стрелке острова Сите. Прохожих в этот утренний час было мало, погода стояла замечательная, легкий ветерок носил по скверу запах сонной реки и звуки аккордеона.

— Здесь гораздо лучше, чем в вашем кабинете, — поделился очевидным выводом Жозеф.

— Будем считать, что вы всего лишь мои осведомители, а не свидетели по делу об убийстве, — отозвался инспектор. — Это облегчит жизнь всем нам. В кабинет для дачи показаний я вызову вас лишь в случае крайней необходимости.

— Очень любезно с вашей стороны, — буркнул Виктор. — Но у меня такое ощущение, что вы собираетесь присвоить результаты нашего расследования.

— Именно так. И ничуть этого не стыжусь. Не вы ли сами убеждали меня в том, что ваше расследование направлено исключительно на изучение низменных инстинктов рода людского? Стало быть, вам придется довольствоваться ролью социолога, а мне карьеру делать надо, уважаемый месье Легри. Однако я удовлетворю ваше любопытство. — Не переставая орудовать пилочкой, инспектор Вальми поведал сыщикам-любителям о допросе Ламбера Паже.

— Что еще он рассказал вам, инспектор? — спросил Виктор, когда Огюстен Вальми вкратце изложил факты.

— Сущий вздор. Например, что Бруссар в первый раз напал на него в Пасси, в тот день, когда я потерял вас, угодив в затор.

— То есть это было пятнадцатого числа? — уточнил Жозеф.

— Именно так.

— А вы выяснили, что делал в тот день Мельхиор Шалюмо?

— Конечно, — кивнул инспектор. — Он не покидал Опера, папаша Рике мне это засвидетельствовал. Они сначала поболтали, потом спустились под сцену проверить, все ли люки закрыты. После этого Мельхиор Шалюмо пригласил папашу Рике выпить стаканчик у него в каморке на седьмом этаже. Если бы Шалюмо обладал даром вездесущности, я бы сильно удивился.

— Это было утром или во второй половине дня?

— Ближе к полудню.

— Значит, утром Шалюмо мог съездить в Пасси и обратно, — заметил Виктор.

— Но тогда он должен был откуда-то узнать, что Ламбер Паже заявится к вам на улицу Фонтен, — покачал головой инспектор Вальми. — Нет, я думаю Шалюмо тут ни при чем.

— Что значит — ни при чем? — возмутился Виктор. — Он был на озере Францисканцев, как раз когда Тони Аркуэ сначала получил пряничную свинку, а после этого утонул! У Шалюмо был доступ в гримерку Ольги Вологды. И это он доставил на улицу Вут еще одну пряничную свинку, ставшую причиной смерти мадам Бруссар! Кроме того, вам прекрасно известно, что тем утром, когда я ходил в архив редакции «Пти журналь», моя жена тоже…

— Да-да, — перебил его Огюстен Вальми, — мне все это известно. Вашей жене пряничную свинку принес простой посыльный. Мы провели экспертизу, и она подтвердила вывод месье Шодре: в тесте не было и следа яда. Стало быть, повторяю, Мельхиор Шалюмо ни при чем.

— Я своими глазами видел, как он вручил пряничную свинку Жоашену Бландену в Катакомбах, — вмешался Жозеф. — А Фералес? Вы о нем забыли? Конечно, он не пригласил Мельхиора Шалюмо на свою свадьбу, однако нет доказательств, что…

— Нет вообще никаких доказательств. — Инспектор наконец завершил гигиеническую процедуру и убрал пилочку в карман. — А без доказательств у меня руки связаны. Да, я нашел в сундучке Шалюмо предметы, принадлежавшие покойным Аркуэ, Бландену и Фералесу, но для ордера на арест судье этого будет недостаточно. Кроме того, доставлять подарки и любовные записки входит в обязанности Шалюмо — тут тоже не подкопаешься.

Тут Жозеф так резко вскочил, что из-под его ноги брызнула галька, и безупречно чистые ботинки инспектора припорошило каменной крошкой.

— Шалюмо якшается с Королевой Маб!

— И что? — проворчал инспектор Вальми, тщательно вытирая ботинки платком. — Ламбер Паже тоже с ней якшается.

— Как — что? Настоящее имя Королебы Маб — Жозетта Арбуа, она дочь задушенной старухи, той самой, что напекла ядовитых пряничных свинок! Это ведь доказательство!

— Доказательство чего? Девица Драпье, которая наконец-то явилась в полицию, не в состоянии описать убийцу. Даже не может сказать, высокий он был или низкий. Девица Драпье, видите ли, не в курсе, она, видите ли, затаилась возле уборной, обмирая от страха, и оттуда ничего не сумела разглядеть. — Огюстен Вальми выбросил испачканный платок и надел перчатки. — Месье Легри, если вы предоставите мне неопровержимые факты, свидетельствующие о вине Мельхиора Шалюмо, он не избежит справедливого суда. Самое неприятное, что нам неизвестен мотив этих преступлений. Что же до Ламбера Паже… — Он посмотрел на памятник Генриху IV. — Возможно, именно в душе Ламбера Паже таится ответ на все загадки, как в этой бронзовой статуе — некие сокровища.

Виктор с Жозефом уставились на инспектора как на человека, внезапно потерявшего рассудок.

— Я в своем уме, господа, не надо на меня так таращиться. Вы что, не знаете эту историю? В начале эпохи Реставрации[107] было решено отлить из бронзы и установить здесь конную статую короля Генриха. Но после опустошительных сражений, в которых принимала участие артиллерия, во Франции отчаянно не хватало этого металла — весь пошел на пушки, — и новое правительство распорядилось переплавить две статуи Наполеона: ту, что венчала Вандомскую колонну, и памятник работы Гудона с колонны в Булонь-сюр-Мер.

— А какое отношение это имеет к Ламберу Паже? — нахмурился Виктор.

— Говорят, что в знак протеста один из работавших над статуей Генриха Четвертого чеканщиков, будучи ярым бонапартистом, замуровал в правую руку монарха маленькую фигурку Наполеона, а в брюхо коня — кипу памфлетов, порочащих ненавистных Бурбонов. Никто не знает, легенда это или сущая правда. Мы не найдем ответ, пока не разломаем памятник. Обыск в квартире Жозетты Арбуа, более известной как Королева Маб, равно как и обыск в логове Паже, ничего не дал. У нас нет ни одной улики, которую можно было бы предоставить суду, а презумпция невиновности требует четких доказательств со стороны обвинения. Если Паже не подпишет чистосердечное признание, его будут судить только за непреднамеренное убийство Анисэ Бруссара. Адвокат заявит, что это была вынужденная самооборона или преступление на почве ревности. И в том и в другом случае больше трех-четырех лет Паже не дадут — присяжные обычно снисходительны в такого рода делах.

— Постойте-ка! — воскликнул вдруг Жозеф. — Пятнадцатое апреля, точно! Ламбер Паже утверждает, что шею ему порезал Бруссар, но это невозможно! Пятнадцатого апреля я видел Анисэ Бруссара на улице Вут. Утром у них там было чрезвычайное происшествие, приезжали полицейские и пожарные — старушке, которая часто наведывается в скобяную лавку, стало плохо прямо в торговом зале, у нее случился сердечный приступ, и Бруссар хлопотал вокруг, пока пожарные не увезли ее в больницу. Стало быть, он не мог быть в Пасси! И вот еще что: Бруссар говорил мне, что Паже заходил в лавку двумя днями раньше, но не застал его, поскольку он в то время был в Эрменонвиле. Ламбер Паже вполне мог стащить лезвие и, вероятно…

— Минуточку! — перебил молодого человека инспектор. — Нет ничего проще, чем сделать ложные выводы на основе необоснованных предположений. «Мог» и «вероятно» — это не доказательства. Найдите и предъявите мне осязаемые улики или непреложные факты его вины. Пока этого не случится, нам не о чем с вами разговаривать.

Под застекленным куполом Восточного вокзала клубился сизый дым. Натужное дыхание паровозов, лязг вагонных сцепок, свистки и грохот багажных тележек по перрону сливались с гомоном толпы озабоченных путешественников. На лицах читались беспокойство — всё ли взяли в дорогу? — и горечь расставания. Мельхиор Шалюмо в безупречном костюме из альпаки[108] самому себе казался великаном. Он величественно прокладывал дорогу в толчее, размахивая тростью, а за ним волоклись двое носильщиков с его пожитками: ларцом, на крышке которого красовалось выложенное мозаикой имя «Саламбо», кожаным саквояжем и манекеном из ивовых прутьев, одетым в форму гусарского полковника.

В конце перрона, вдали от толпы, зияло пустое пространство — там проводник в золотых галунах стоял на страже сверкающей железной машины, сложного механизма, соединенного с вагоном-рестораном и вагонами-купе. Маленький человек замедлил шаг, дабы обозреть это чудо из чудес. «Восточный экспресс», следующий в Константинополь через Вену, был здесь только ради него, Мельхиора Шалюмо, — сказочно прекрасный, надраенный до блеска, потрясающий воображение. Его карета.

Отдельное купе могло бы потягаться в роскоши с каким-нибудь великосветским салоном — просторное, уютное, со всеми удобствами. Мельхиор присел на койку, попрыгал, проверяя, насколько она мягкая, растянулся на ней с наслаждением, вдохнул запах свежего постельного белья. Затем встал и пристроил ивовый манекен в кресле.

— Особенным путешественникам — особенный поезд, Адонис. Я давно мечтал приобщиться к этому великолепию, доступному лишь избранным. Согласись, здесь получше будет, чем в чулане восьми квадратных метров на седьмом этаже! Не стану отрицать, обошлось мне это недешево, но за годы службы разносчиком тайных даров и посланий я успел набить чулок монетками под завязку… О, слышишь? Двери захлопали…

Прозвучали два долгих гудка. Ударили в стороны струи пара. «Восточный экспресс», едва ощутимо качнувшись, тронулся с места — Мельхиор даже не сразу осознал, что они отправились в путь, ему почудилось, что это соседний состав отошел от перрона. Но вскоре здание вокзала исчезло из виду, и маленький человек возликовал.

Поезд промчался по унылому предместью, галантно проследовал меж загородных вилл и дальше покатил по сельской местности: за окном потянулись поля, перелески, реки, проплыла мимо будка дежурного по переезду. С синего неба за «Восточным экспрессом» наблюдали редкие белые облачка.

Инспектор Вальми торжествовал — наконец-то в его руках оказался хоть один козырь. Полюбовавшись еще раз на важную улику, он спрятал ее в конверт — маленький картонный прямоугольник с цветной картинкой и подписью:

Г-н де Ножан застает Люлли, придворного поваренка мадемуазель де Монпансье, когда тот дает концерт на кухне перед своими собратьями.

В середине дня Огюстен Вальми вызвал на набережную Орфевр девицу Драпье и немедленно показал ей улику:

— Посмотрите внимательно: это одна из ваших карточек бон-пуэн, мадемуазель?

Полина Драпье не колебалась ни секунды:

— Да, господин инспектор. Их было восемнадцать, несколько штук я потеряла, потом кто-то подкинул их мне в фургон. Но собралось всего семнадцать. Все они из серии «Знаменитые дети», там есть Антонио Канова, Карл Линней…

Огюстен Вальми прервал девушку нетерпеливым жестом:

— Меня интересует только эта карточка. Я, кстати, не знал о флорентийских корнях Жан-Батиста Люлли[109] и о том, что в возрасте десяти лет родители продали его шевалье де Гизу, чтобы мальчик стал шутом при дворе мадемуазель де Монпансье, а та сперва отправила его поваренком на кухню. Да уж, весьма поучительно для школьников.

— Где вы ее нашли? — спросила Полина.

Огюстен Вальми вместо ответа принялся разглядывать собственные ногти.

— Видите ли, мадемуазель, — наконец нарушил он молчание, — убийцы не хитрее большинства простых смертных, они тоже совершают ошибки. Я догадываюсь, почему он оставил при себе именно эту карточку… Жан-Батист Люлли был зачинателем оперы во Франции.

— Они надеются меня сломить? Болваны! Защищайся, Ламбер, и не забывай контролировать эмоции. Ты готов выдержать бесстрастный взгляд инспектора Вальми, не заробеешь при виде его ничего не выражающего лица, ответишь верно на все его каверзные вопросы. Да, ты готов ко всему. Нужно противостоять служителям закона отважно и хладнокровно, притвориться недоумком, чтобы сделать в конце концов дураков из них — а ты ведь это умеешь. Единственная тень на горизонте — та учительница… как же ее зовут?.. ах да, Полина Драпье. Интересно, она уже дала свидетельские показания?.. А о чем, собственно, она способна рассказать? Девчонка не видела моего лица, не слышала голоса… Так, а Жозетта? Жозетта ничего не знает, ее и вовсе можно списать со счетов. Остается Чик-Чирик. Коварный извращенец, хитрая бестия, однако же у него нет никакого резона меня топить, иначе пойдет на дно вместе со мной — окажется на скамье обвиняемых как соучастник… Чертов Мельхиор! Нет, он будет молчать… С другой стороны, он может заявить, что не ведал о содержимом посылок, которые доставлял по моей просьбе, а это сущая правда… Еще книготорговец. Этот чуть было не нарушил все мои планы, но я его перехитрил — он заглотил наживку и не поморщился. Понадобилось изрядное самообладание, чтобы его оглушить, а потом порезать себе шею бритвенным лезвием и засунуть его за отворот брючины Легри, тем самым направив подозрения доморощенного сыщика против Бруссара. Блестяще было задумано!.. Одно мне непонятно: куда подевалась свинка, которую я положил рядом с источником железистой воды?.. Ба, да какая разница, это был невинный пряник без крупицы яда.

Растянувшись на тюремной койке, Ламбер Паже вполголоса разрабатывал стратегию защиты. Он совершил пять убийств — шесть, если считать непредвиденную смерть Берты Бруссар, — и у полиции не было ни единой улики против него. Лишь убийство Анисэ Бруссара поставило его перед дилеммой.

— У тебя два варианта: преступление на почве ревности и вынужденная самооборона. И в том и в другом случае партия считай выиграна — к тебе наверняка проявят снисхождение. — Ламбер Паже улыбнулся. — Пара-тройка лет за решеткой? Что ж, будет время почитать и написать либретто еще одной оперы-балета за государственный счет. И мое новое творение будет лучше прежнего, «Гадес и Персефона» с ним не сравнится… Впрочем, если версия самообороны пройдет на «ура», тебя и вовсе оправдают.

Он поправил подушку под головой и повернулся к стене. Предыдущий обитатель узилища нацарапал на ней:

Там злые демоны! О, преисподней дщери!

Пришли меня терзать вы, как добычу — звери?

Те змеи, что шипят на ваших головах…[110]

Перед мысленным взором тотчас возникла картинка.

Занавес закрывается на премьере его оперы-балета, в зале вспыхивает свет, исполнители партий Гадеса и Персефоны выходят на поклон под гром аплодисментов. Зал встает, раздаются восторженные крики «Браво!», овации не смолкают. Публика потрясена, зачарована, пение и хореография создали новое измерение, в котором властвуют эмоции…

Картинка стерлась, и он устремил взгляд на зарешеченное оконце.

— Четыре года труда уничтожены четверкой подлецов! Каким же я был идиотом — доверился Ольге Вологде, отдал ей законченное либретто! И оно исчезло, а всякий раз, когда я спрашивал о его судьбе, она отвечала уклончиво: «Ах, мой милый Ламбер, ваше либретто прелестно, это шедевр, вы невероятно талантливы. Однако же надобно время, чтобы найти достойных исполнителей, прежде всего хороших музыкантов». Змеи! Я сам влез в гадючник! Гореть им всем в аду!

Однажды вечером, в январе, он увидел в фойе Танца Анисэ Бруссара, беседовавшего с Максансом де Кермареком, антикваром с улицы Турнон. Ламбер стоял там, где они не могли его заметить, зато ему был прекрасно слышен разговор. Бруссара распирало от сознания собственной важности, он, выпячивая грудь, повествовал человеку в красном: «Дорогой мой Кермарек, вы удивитесь, но я финансирую постановку оперы-балета на сюжет из античной мифологии. А знаете, кто написал либретто? Сама Ольга Вологда! Действие происходит в царстве мертвых, но ничего общего с Оффенбахом![111] Господа Тони Аркуэ и Жоашен Бланден в поте лица трудятся над партитурой. Хореографическую партию Персефоны будет исполнять Ольга Вологда, вокальную — мадемуазель Сандерсон, дива из „Тайс“. На роль Гадеса мы подумываем пригласить месье Мореля, который прославился в партии Яго. Месье Фералес поклялся мне, что сделает все возможное, чтобы убедить их участвовать в спектакле».

Слова Бруссара тогда звоном отдавались в голове Ламбера Паже, во рту появился металлический привкус крови. Гомон в просторном зале делался все тише, будто Ламбер оглох и внезапно оказался в пустоте. Охваченный гневом, он скрипнул зубами, пошатнулся и схватился за колонну, на шее от внутреннего напряжения вздулись вены.

Той ночью он не мог заснуть. Сидел у открытого окна и, не обращая внимания на холод, курил сигарету за сигаретой до зари. В нем медленно созревал инфернальный план. Когда рассвело, Ламбер по пути к Жозетте завернул в муниципальную библиотеку — хотел почитать справочник по криминологии, но ему в руки попалась та книга. Ее название — «Пляски смерти в средневековой Франции» — рассеяло последние сомнения. Да, он способен на чрезвычайный поступок. Остается придумать, как именно его совершить. Сразу пришла мысль о яде — о таком яде, который не оставляет следов и который легко раздобыть, не обращаясь к аптекарю. Ламбер Паже остановился на аконите. Но как заставить четверых негодяев добровольно проглотить его?

Спустя неделю Ламбер все еще ломал голову над этой задачей. На ответ его, сама о том не ведая, натолкнула Жозетта: впервые со дня знакомства она вдруг завела речь о своей матери — жалкая старуха, мол, живет тем, что стряпает и продает сладости да пряничных свинок. Жозетта ее стыдилась. «Ах дружочек, глаза б мои не видели это убогое предместье, оно навевает на меня тоску!» Поначалу Ламбер не слушал душевные излияния любовницы, но слова «пряничные свинки» привлекли его внимание. Какой изящный ход — скормить четырем свиньям их пряничных соплеменниц, щедро сдобренных ядом!

Так он и познакомился с Сюзанной Арбуа. Поначалу Ламбер намеревался только выведать у нее рецепт и стянуть пару подходящих формочек для выпечки. Но тут опять пригодилась Жозетта — эта дуреха решила, что ради ее, Жозетты, прекрасных глаз возлюбленный хочет облагодетельствовать мамашу заказом: «Какой же ты благородненький, дружочек, прям настоящий джентльмен!..»

Лежа на тюремной койке, Ламбер Паже опять почувствовал, как в груди поднимается волна гнева:

— Свиньи, мерзавцы, воры! Это говорю вам я, настоящий джентльмен! Я уничтожил вас одного за другим! Ольга Вологда избежала смерти от яда, но с ней и так все кончено — в ее возрасте пора уходить со сцены, она не будет больше танцевать, а это жестокое наказание. Мадам Бруссар? Досадная ошибка, всякое бывает. Единственное, о чем я сожалею, — это о том, что пришлось задушить старуху, общение с ней мне уже начинало нравиться. Однако, не разбив яиц, омлета не приготовишь.

Он вдруг подумал, правда ли, что стремительно обрушивающийся на шею нож гильотины ощущается всего лишь как прикосновение ветра…

«Восточный экспресс» мчался сквозь ночь, как ему и положено, на восток. Мельхиор Шалюмо быстро привел себя в порядок: пригладил едва начавшие отрастать усы и сменил костюм из альпаки на вечернюю тройку.

— Путешествие будет долгим, Адонис, до Вены еще далеко. Я забронировал комнату в семейном пансионе на Кернтнер-штрассе в двух шагах от Венской оперы. Языком я более или менее владею, объясниться смогу, к тому же учебники немецкого и словарь при мне. Держи пальцы скрещенными, Адонис! Как только устроимся на новом месте, я испрошу аудиенции у баронессы Эммы фон Шей. Госпожа Эванджелина Бёрд любезно снабдила меня рекомендательным письмом к сей влиятельной особе. Да, не зря я тогда вернулся, чтобы еще раз побеседовать с предсказательницей — она напророчила мне блестящее будущее. Баронесса фон Шей знакома с новым директором Венской оперы, герром Густавом Малером — дирижером и композитором. Мое терпение безгранично, Адонис, обещаю тебе: я добьюсь своего во что бы то ни стало. Скоро на сцене Венской оперы будет поставлено мое сочинение «Гадес и Персефона»… Не смотри на меня, как дохлая рыба на водоросль, Адонис, ты же прекрасно понимаешь, о чем я… Ох, а ведь нет, не понимаешь, я же тебе об этом еще не рассказывал! Ну прости, пожалуйста, сейчас всё исправлю. Вот смотри.

Мельхиор открыл саквояж и извлек оттуда толстую тетрадь, страницы которой были сплошь заполнены убористым почерком.

— Вот оно, либретто, дружище… А? Что?.. Тебе не стоило об этом спрашивать, но я, так и быть, отвечу. Нет, сей шедевр создан не мною. Открывая тебе правду, я ничем не рискую, потому что рано или поздно истинный автор «Гадеса и Персефоны» обвенчается с мадемуазель Гильотиной. Хочешь знать, кто он? Погоди немного, ты о нем еще услышишь. Что, уже смеешься? И правильно делаешь. А я-то поумнее буду всей этой великосветской шушеры, что приобщается к искусству, ухлестывая за балеринами… Дурни! Думали, я не знал, что было в посылках и в конвертах, которые они передавали объектам своей страсти? Как бы не так! Я мог бы зашантажировать до сердечного приступа любого из этих олухов! Мне, видишь ли, Адонис, не лень было вести бортовой журнал. Помнишь, как однажды ночью — после полуночи дело было, не как-нибудь — меня разбудил Аженор Фералес и велел отнести Тони Аркуэ какую-то рукопись — дескать, тот потерял ее в оркестровой яме? Я не стал буянить, покорно покивал, но едва Фералес убрался восвояси, я улегся обратно в постельку. А рукопись оставил при себе.

Мельхиор расхохотался и запрыгал на койке.

— Они все со мной обращались как с рабом: «Чик-Чирик, вот тебе пять франков, отнеси это, отнеси то!..» А появление в моем тайнике пряничной свинки, завернутой в миленькую розовую бумажку и предназначенной Тони Аркуэ, но без имени дарителя, меня, помнится, сразу насторожило. Обычно дарители желают, чтобы сладкоежки знали, кто их подкармливает, кто же это такой щедрый. А тут, представляешь, только имя адресата, место назначения, дата доставки и купюра в десять франков. Да еще записка, весьма интригующая: «Съешь меня от пятачка до копыт — будешь удачлив, весел и сыт». Разумеется, обжора Тони не устоял перед лакомством. Преломил, так сказать, свой последний хлеб. Занятная превратность судьбы, да? Тем более что я подслушал разговор Ламбера Паже с Аженором Фералесом о той самой рукописи, которую мне надлежало доставить Тони, а точнее, о либретто оперы-балета, написанном якобы Ольгой Вологдой. Спустя неделю пряничная свинка снова вышла на охоту — на сей раз я уже знал, кто ее выпустил, — и она напала на прекрасную Ольгу, каковой было обещано вот что: «Съешь меня, я вкуснее всех, — и Коппелию ждет успех». Охота не удалась, зато Ольга обеспечила себе прекрасное алиби — ведь это она подбила всю ораву на свадьбе Фералеса прокатиться на лодке, в результате чего и утонул кларнетист. Как бы то ни было, я ждал развития событий. Что меня действительно огорошило, так это смерть Жоашена Бландена. Тут опять не обошлось без пряничной свинки: «Маэстро, съешьте меня, нос не воротите — и скрипичным смычком чудеса сотворите». Прочитав эти слова, я застыл, как Моисей перед Неопалимой Купиной — я еще ничего не понимал, и в то же время смутно прозревал все причины и следствия. И вдруг меня озарило, вспомнилось виденное недавно: Жозетта в обнимку с Ламбером Паже в салоне мадам де Камбрези, в тот день, когда там принимали госпожу Эванджелину Бёрд. Моя Жозетта, мое спасение, мое искупленье! Жозетта, вызволенная из пожара в Парижской опере на улице Ле-Пелетье моей рукой! Я и денег немало потратил, чтобы загладить вину… В общем, я озаботился разнюхать, чем зарабатывает на жизнь ее несчастная мамаша, Сюзанна Арбуа. И чем, ты думаешь? Печеньем и прочими пряниками! Чертов Ламбер! Неужели Жозетта — его сообщница? Я должен был в этом удостовериться. Я пошел к Сюзанне — оказалось, ее дом опечатан полицией. Я порыскал по округе и выяснил, что старуху задушили. Теперь мне необходимо было любой ценой защитить Жозетту, какова бы ни была ее роль в этом деле.

Не надо так глаза закатывать, Адонис. Знаю: я виноват, потому что продолжал разносить пряничных свинок. Сначала Аженору Фералесу — без зазрения совести, можешь не сомневаться. Потом этому оголтелому Легри, но тут уж я угощение подменил — та свинка, что его жена получила от посыльного, была самой обычной. Я проследил за ним и Ламбером Паже до Пасси, я всё видел. Пока они валялись на полу, я умыкнул пряничную свинку — просто так, чтобы досадить Ламберу. Сейчас она в безопасности, в ларце вместе с остальными трофеями. А Ламберу всё было мало — он попытался отравить японца. Но японцу в любом случае ничто не угрожало, даже если бы не вмешался полицейский инспектор, — я опять подменил пряник. На мысль о пневматической почте меня навела эта курица Ольга Вологда, когда набросилась на меня с ультиматумом. Я решил спровоцировать финальное столкновение. Ах, какое наслаждение было наблюдать, как друг друга потрошат вор и убийца!.. А теперь я свободен, «Гадес и Персефона» при мне, и никто не оспорит авторство сего творения. Но на всякий пожарный я принял меры предосторожности — Паже тот еще пройдоха, ему обдурить полицию как раз плюнуть. Так что я перевел либретто на итальянский, изменил название на «Плутон и Прозерпина», а действие перенес из Древней Греции в Древний Рим. Улавливаешь, Адонис?

Что-то я проголодался. А ты нет? Нет, ты никогда не испытываешь чувства голода, ты живешь любовью и росой. Я же, с твоего позволения, устрою себе пир в вагоне-ресторане… Ах да, забыл поведать тебе еще кое-что. Оцени мою предусмотрительность, Адонис: я все продумал. Я послал самому себе телеграмму, каковая при необходимости станет свидетельством того, что меня не было на Тронной ярмарке девятнадцатого числа, когда Паже угрохал Бруссара. Вот послушай мое сочинение: «Миленький Мельхиорчик зпт приезжайте замок Баливо зпт Амбер зпт поместье мистера Пейлтока тчк Богатый англичанин готов финансировать мой проект тчк Месье Розелем мы расстались друзьями зпт убедите его повлиять на директора Опера тчк Предаю себя душой и телом на вашу милость зпт ибо знаю зпт что я вам небезразлична тчк Искренне ваша Ольга». Датировано пятнадцатым апреля — вот наидостовернейший почтовый штемпель, Адонис.

Почему телеграмма? Да чтобы почерк не опознали, дубина. Тут же печатный текст, стало быть, никакой тебе графологической экспертизы. Знаю-знаю, о чем ты спросишь: место отправления. Нет, я никогда не был в Амбере, но и не такой лопух, чтобы посылать телеграмму из почтового отделения в районе Опера. Она ушла с Лионского вокзала. Доволен?

Мельхиор Шалюмо исполнил вокруг манекена жеманный танец.

— Ах, прекрасная Ольга без ума от меня! А когда она побывает на премьере моей оперы-балета, и вовсе рехнется!

Вторник, 21 апреля, на рассвете

Ламберу Паже казалось, что он живет в параноидальном кошмаре. Инспектор Вальми демонстрировал обманчивую вежливость, лукавство и маниакальную страсть к чистоте: за три часа допроса он вымыл руки уже двадцать раз, тщательно обрабатывая ногти намыленной щеточкой и используя пемзу для ладоней. Ненормальный! А его кабинет? Крысиная нора с видом на вонючий дворик! От аргументов Ламбера инспектор отмахивался, как от назойливых мух, пресекал все его попытки оправдаться — знал, что молчание порой красноречивее ответов на каверзные вопросы. На губах чистюли играла улыбка — издевательская, едва заметная, но ее значение не вызывало сомнений: «Ну что ж вы всё упорствуете? Я и так уже вывел вас на чистую воду, обо всем догадался!»

«Догадки не есть доказательства, инспектор! — мысленно усмехнулся Ламбер. — Ты блефуешь! У тебя ни единого козыря в рукаве. Хочешь, чтобы я сам раскололся? И не мечтай! Ты наверняка перевернул вверх дном мою квартиру, выпотрошил шкафы, вывернул наизнанку матрас, простучал пол, стены и потолок — но всё зря, ты не нашел ни одной улики. А на что ты надеялся? Найти формочки для выпечки в виде свинок? Корни аконита? Пряничные крошки, пропитанные ядом? Я успел избавиться от всего, что могло меня скомпрометировать. Бардак в моем жилище, повергнувший в ужас месье Легри, устроен намеренно, он призван усложнить тебе задачу».

Огюстен Вальми поднялся из-за рабочего стола, потянулся и опять направился к умывальнику.

«О нет! Господи, уйми его наконец!» — безмолвно взмолился Ламбер.

Однако инспектор не унимался — ритуал омовения повторился в двадцать первый раз. Судебный секретарь воспользовался очередной передышкой, чтобы дожевать половинку бисквита.

Ламбер принялся наблюдать за путешествием таракана по водопроводной трубе. И вдруг расхохотался.

— Вас так развеселила перспектива участия в судебном разбирательстве по делу о шести убийствах? — осведомился Огюстен Вальми, снова усаживаясь за стол.

— Я слушал вас очень внимательно, инспектор, и должен заметить, что у вас с месье Легри на редкость богатое воображение. Вы создали теорию, но не можете обосновать ни одного ее положения. Даже интересно, с чего вы собираетесь начать.

— Я знаю свое дело лучше, чем вы думаете, месье Паже. Вот потрудитесь взглянуть — я нашел это в вашем бумажнике.

На стол перед Ламбером Паже легла карточка бон-пуэн.

— Или это, по-вашему, тоже плод моего воображения?

— Шутить изволите? — фыркнул Паже. — Карточка бон-пуэн — доказательство моей вины? Я купил ее пару месяцев назад в писчебумажном магазине, который специализируется на школьных товарах. Хотите, продиктую адрес? Увидел картинку на витрине и не смог устоять, потому что тут изображен Жан-Батист Люлли. Опера Гарнье — мой второй дом, инспектор. Так к чему вы, собственно, клоните?

Огюстен Вальми откинулся на спинку стула и потер подбородок. Вид у Паже был по-прежнему уверенный, но инспектору показалось, что негодяй слегка занервничал.

— Не находите ли вы, инспектор, — продолжал между тем Ламбер Паже, — что как-то недостойно человека вашего звания и заслуг пытаться осудить в пяти убийствах невинного допропорядочного гражданина? Ведь это вовсе и не убийства, а несчастные случаи. Аркуэ утонул, Бландена подвело сердце — он много пил, Фералес свернул себе шею, провалившись в люк, мадам Бруссар подавилась, а по поводу смерти Сюзанны Арбуа, матушки моей подруги Жозетты, полиция уже четко ответила: преступление совершил бродяга.

Огюстен Вальми все время, пока подозреваемый говорил, задумчиво разглядывал лист бумаги с текстом, отпечатанным на машинке.

— Да что вам, в конце концов, от меня нужно?! — не выдержал Ламбер. — При всем моем уважении к вам, инспектор, я не намерен признаваться в пяти убийствах, которых не совершал! Сожалею, но не могу доставить вам такого удовольствия! Это ваша задача — доказать, что я убийца, а насколько мне известно, у вас нет ни одного аргумента. Ни свидетельских показаний, ни мотива, ни улик! Вам придется ограничиться судебным разбирательством по делу Анисэ Бруссара и принять мою версию вынужденной самообороны.

Пять дней спустя

— Как там продвигается ваше дело о пряничных свинках? — осведомился Кэндзи с плотоядной ухмылкой. — Вам удалось выяснить мотив преступлений?

— Нет, — надменно отозвался Жозеф, перевязывая стопку книг для доставки. — Ламбер Паже всё отрицает, признаёт лишь одно: что непреднамеренно убил Анисэ Бруссара в порядке самообороны. Об этом пишут в газетах. — Он запыхтел, пытаясь вытащить палец из тугого узла, который сам же и затянул. — Если вам любопытно, можете посвятить сегодняшний вечер чтению… О черт! Как мне надоели эти веревочки, тесемочки, бантики, хватит, не могу больше, это невыносимо! Просто китайская пытка какая-то!

— Дорогой мой Жозеф, в Японии существуют древние и славные традиции подарочной упаковки. Я всерьез подумываю о том, чтобы отправить вас туда на стажировку, только сперва вам придется выучить язык. Уверяю вас, японский куда проще китайского!

Эпилог

Июль 1897 г., воскресенье

Раскаленный добела город укрывал от солнца как мог редкие оазисы, поросшие чахлой травкой. Там парижане в промежутках между грозами могли отдохнуть на плетеных стульях, мысленно переносясь в какие-нибудь экзотические уголки планеты, пока вокруг грохочут омнибусы и кружатся на горячем ветру безвременно пожелтевшие, иссушенные жарой листья. Удовольствие стоило десять сантимов — именно за такую цену стулья выдавались напрокат.[112]

Кабы не изнурительная духота, лето походило бы на осень. Июль изводил горожан зноем и одновременно навевал на них тоску, сдувая влажным тропическим дыханием листья с каштанов. Расположившись вокруг фонтана Медичи в Люксембургском саду, клан Легри-Мори-Пиньо нежился в скудной тени, которую отбрасывали ветки с еще уцелевшими листьями. Подле взрослых стояли две детские коляски. В одной, причмокивая и пуская пузыри, спал Артур Габен, наследник Жозефа и Айрис; за малышом бдительно присматривала старшая сестренка. Чуть поодаль пышнотелая коррезианка,[113] младшая сестра Мелии Беллак, баюкала своего сыночка. У Айрис не хватало молока, пришлось обратиться к услугам кормилицы, и Пэррина Беллак — у нее-то молока на двоих младенцев было с лихвой, — поселилась в доме Пиньо, к величайшей досаде Эфросиньи. Особенно нервировал добрую женщину выдающийся бюст Пэррины, каковой так и тщился явить себя взорам публики, вырываясь из корсажа. «Истинная Иезавель эта толстуха, Иисус-Мария-Иосиф, хоть бы одевалась поскромнее, а то на такое богатство все мужики слетятся как конкистадоры на золото — не отобьется потом. Ах, если уж научный прогресс и принес нам что-то полезное, так это детский рожок для молока. Но нет, моя невестка питает к бутылочкам с соской предубеждение — ей чтоб все натурально было хочется!» — жаловалась Эфросинья всем подряд.

Дафнэ тоже с первой встречи невзлюбила румяную пейзанку — когда кормилица поднесла двух младенцев к могучей груди, девочка испугалась, что она подменит ее обожаемого братика на своего карапуза. Из-за неприкрытой враждебности со стороны бабушки и внучки Пиньо Пэррине Беллак приходилось порой спать на перекрученной простыне и пить кофе с солью вместо сахара, но добродушная жизнерадостная коррезианка безропотно сносила эти превратности судьбы, и с каждым днем грудь ее лишь больше наливалась молоком.

Во второй коляске посапывала во сне, крепко сжав кулачки, Алиса Элизабет Легри — Таша сама покормила ее час назад в подсобке книжной лавки «Эльзевир».

Виктор, обнаружив, как потяжелели, удвоившись в объеме, груди жены, был приятно удивлен. Однако пыл его быстро угас: все внимание Таша теперь принадлежало дочери. Мужу она тоже старалась уделять время, но времени отчаянно не хватало. «Просто нужно пережить тяжелый период, старина», — философски повторял себе Виктор. Впрочем, он был без ума от маленькой Алисы и ни за что на свете не стал бы требовать от жены сократить период кормления грудью.

Он склонился над дочерью. Какие мысли бродят в этой крошечной головке? Какие чувства таятся в сердечке? На кого она будет похожа, когда подрастет? Суждено ли ему быть рядом с ней, чтобы подмечать все изменения, происходящие в человечке в пору взросления?

На первый план вышли более прозаичные вопросы. Каким образом столь малому существу удается издавать столь пронзительный рев? Когда можно будет перестать объедаться снотворным на ночь, чтобы проспать несколько часов спокойно?..

Вдруг на плечо Виктора легла чья-то рука, а под нос ему сунули визитную карточку. Он машинально взял ее и прочел:

МОРИС ЛОМЬЕ

живописец

Специализация: портреты новорожденных

и сцены крещения

— Ломье?! Что это значит?.. — Виктор поднял голову: перед ним стоял старый знакомец в бархатном костюме и черной широкополой шляпе.

— Легри! Вот уж не ожидал вас встретить! Это чей карапуз, ваш? И твой? — последний вопрос Морис Ломье с улыбкой адресовал Таша, но та отвернулась с таким видом, будто они не знакомы.

— Неужто вы потеряли интерес к рыбацким лодкам и закатам на озере Бурже? — осведомился Виктор, еще раз поглядев на визитную карточку.

— Представьте себе, да. До смерти надоело малевать открытки и наблюдать, как Мими превращается в мещанку, которую интересуют только шляпки с перьями и покупка мебели в кредит у Дюфайеля. После эпических скандалов мы пришли к компромиссу: она перестает опустошать наш кошелек, а я берусь запечатлевать на холстах представителей рода людского.

— На мой взгляд, младенцы гораздо ближе к лягушкам, чем к Homo sapiens, — задумчиво сообщил Виктор.

— Пóлно вам! Младенец — это обещание стать человеком, в нем заключено столько задатков и возможностей!

— И еще это обещание выплатить ваши кредиты у Дюфайеля, — хмыкнул Виктор. — Такая возможность!

— Мой дорогой Легри, вы совсем не романтичны, зато честны. В любом случае моя идея заняться портретами новорожденных сулит неплохой доход, несмотря на конкуренцию со стороны фотографии. Раз уж вы стали отцом, мой талант в полном распоряжении…

— Моей дочери? Нет уж, благодарю вас. Не забывайте, что я фотограф-любитель, а Таша — не менее одаренный художник, чем вы.

— Полагаю, обращаться с тем же предложением к вашей сестрице, вон той чернокудрой Венере, нет смысла, — вздохнул Морис Ломье. — А ведь когда-то она поддалась моим чарам… Пойду-ка я, пожалуй, пока ее муженек, ваш доблестный напарник, не испепелил меня взглядом. Честь имею, Легри! — Живописец приподнял шляпу и направился к компании кумушек, ахавших от умиления вокруг пухленькой девчушки с белокурыми кудряшками.

Девчушка была полной противоположностью Дафнэ — та, стройненькая, с прямыми черными волосами, заплетенными в косичку, походила на маленького индейца. Сейчас она как раз затеяла исполнить боевой танец охотников за скальпами вокруг коляски спящего братика, и Эфросинья поспешно увела ее гулять по аллеям Люксембургского сада. Они похихикали над мальчишкой с огромным соломенным чубом — считалось, что такая прическа защищает детей от удара лбом при падении — и остановились у тележки мороженщика. Пока Дафнэ лакомилась лимонным шербетом, подставляя ветру игрушечную целлулоидную мельницу, бабушка разглядывала прохожих. Она даже подскочила, завидев красотку в капоре и платье из органди, украшенном букетиками фиалок. Красотка вышагивала под ручку с упитанным господином гораздо старше ее. Черный костюм, нарукавная повязка, антрацитовый цилиндр и галстук свидетельствовали о том, что господин носит траур.

— Ой батюшки, Иисус-Мария-Иосиф, это ж та бесстыдница, княгиня, понимаете ли, голышом перед всем честным народом выступавшая! Срам-то какой — подцепила благородного вдовца, подумать только, у него ведь жена заживо сгорела, не прошло и трех месяцев. Ох какой страшный пожар был на том Благотворительном базаре, а погибли-то в основном женщины — мужчины к выходу ломились не разбирая дороги, по головам шли, тростями размахивали, прокладывая путь, шкуру собственную спасая! — разворчалась Эфросинья, стараясь не замечать ироническую улыбку Эдокси Максимовой, которая конечно же тоже ее узнала.

— Баба Фосинья, ты со мной говолишь? — спросила Дафнэ.

— Нет-нет, золотко, это я сама с собой. Пойдем посмотрим на парусные лодочки.

Эдокси между тем сказала своему спутнику, Станиславу де Камбрези, что ненадолго отлучится, и величественно направилась к фонтану Медичи. Она только что установила местонахождение того, кого разыскивала взглядом с тех пор, как увидела старую ведьму, гуляющую с внучкой.

По счастью, Виктор, наблюдавший, как Таша заботливо протирает влажной салфеткой лоб и щечки ребенка, заметил княгиню Максимову до того, как на нее обратил внимание Кэндзи, и бросился на перехват.

— Какая приятная встреча! Как вы поживаете? Я слышал о безнравственном поступке Ольги Вологды, сбежавшей с этим англичанином, Алистером Пейлтоком. А что же месье Розель? Он оправился от такого удара?

Эдокси яростно взмахнула кружевным веером:

— Дорогуша, умоляю вас, давайте не будем о грустном. Амедэ обвинил меня в том, что я оказала дурное влияние на его дульсинею. Потом повестка в суд на слушание по делу Ламбера Паже его так взбесила, что он выставил меня на улицу. А ведь до этого все было так хорошо, у нас установилось полное взаимопонимание… Я уже собиралась вернуться к своему обожаемому князю в Санкт-Петербург, но мне предложили потрясающую роль в кабаре «Диван Жапонэ» на Монмартре. Премьера назначена на сентябрь. Представляете, я там даже буду петь:

Милый Арман, что вы прячете там?

Серьги, кулоны, браслет?

Ах, поверьте, нужды в них нет:

Злата блеск, самоцветов сиянье —

Всё на свете затмит мое обаянье!

В этом тесном корсаже томятся

Два сокровища, что стремятся…

Виктор захлопал в ладоши:

— Очаровательно! Уверен, вы покорите столицу в этой роли!

— Я уже хотела снять комнату в гостинице, — продолжила рассказ о своих злоключениях Эдокси, — но месье де Камбрези, чья супруга погибла при трагических обстоятельствах, так умолял меня поселиться у него на улице Боэти, что я не нашла в себе сил отказать. Он чувствовал себя таким одиноким, а я не могу спокойно смотреть на страдания ближнего, особенно если этот ближний — человек состоятельный… Постойте-ка, кто это там? Уж не Кэндзи ли Мори?

— Браво, у вас прекрасное зрение. Однако же давайте сделаем вид, что оно вам изменило и мой приемный отец в компании моей тещи — всего лишь мираж.

— О, понимаю — блюдете честь семьи и все такое прочее. Коварную соблазнительницу только что попросили удалиться. Что ж, я выполню вашу просьбу — вы всегда были мне симпатичны, Легри, и я хотела бы сохранить наши добрые отношения. Передайте Кэндзи, что я желаю ему всего хорошего. Больше я его не побеспокою.

Виктор некоторое время смотрел вслед Эдокси — она устремилась к скамейке, на которой ждал ее сомлевший от солнца Станислав де Камбрези, — а затем вернулся к своему плетеному стулу. К нему тотчас подошел Кэндзи, выразил благодарность незаметным для других представителей клана жестом и протянул небольшую серебряную коробочку:

— Виктор, у меня для вас подарок. Я заказал это через одного моего американского клиента.

— Спасибо, но… А что это?

— Изобретение мистера Гранта У. Смита, заслужившее особую благодарность Общества противников злоупотребления табаком. Смотрите, внутри портсигара два отделения: первое для сигарет, а во втором спрятан часовой механизм, позволяющий открывать первое только через определенные промежутки времени, не раньше.

— Кэндзи, очень мило с вашей стороны, но…

— Никаких «но»! Табачный дым вреден для ваших легких, для детей и для всех окружающих.

Неподалеку Жозеф жаловался Айрис на отсутствие вдохновения:

— Милая, я горжусь этим ребенком и страшно рад, что ты в добром здравии после родов. Но я чувствую себя бесполезным, никчемным, опустошенным, меня покинула муза. Я начал новый роман-фельетон, суливший мне успех и славу, а теперь — всё, застрял, ни единой мысли в голове. Меня постиг самый страшный кошмар писателей — творческий кризис!

Айрис могла бы похвастаться, что не только закончила сказку под названием «Полетта и часы» — ее, как и предыдущие, обещала проиллюстрировать Таша, — но и уже написала первую часть истории про гнома Мельхиседека, который живет в Парижских катакомбах и мечтает танцевать на сцене Опера. Могла бы, но гуманно промолчала.

Кэндзи счел уместным подбодрить зятя на свой манер:

— Возрадуйтесь, молодой человек, у вас вся жизнь впереди. Ничуть не сомневаюсь, что, если вы приложите определенные усилия, непременно станете настоящим писателем, способным родить нечто достойное называться литературным произведением. И сразу же вас увенчают лаврами признания и оросят золотым дождем, а ваши родные будут вам страшно благодарны за это. За золотой дождь, я имею в виду. Однако пока что удовольствуйтесь служением книгам за прилавком «Эльзевира». Вы подумали над моим предложением съездить в Японию на пару недель, дабы приобщиться к искусству подарочной упаковки, каковое достигает там невероятных высот? Таким образом вы сможете обрести совершенство хоть в одной области. Ибо, как гласит пословица моего сочинения — да-да, я тоже не чужд сочинительству, — прежде чем взойти на вершину, надобно преодолеть равнину.

Весь клан дружно засмеялся, только Жозеф надулся и побрел к фонтану. Виктор догнал его.

— Всё из-за этого Ламбера Паже! — в сердцах воскликнул молодой человек. — Если бы он не задурил нам голову своими пряничными свинками, я бы уже давным-давно дописал «Демоническую утку». Вы читали газеты? Паже дали четыре года. Он убил шестерых, мы точно знаем, что убил, — и всего четыре года, подумать только! Тупица Вальми позволил обвести себя вокруг пальца. Теперь ему долго придется ждать просторного кабинета с туалетной комнатой, оснащенной всеми достижениями научной мысли! Да чтоб он в раковине утонул, чертов чистюля! Ему бы не в полиции работать, а в Сальпетриер[114] доктору Шарко лабораторной крысой служить!

— Не злитесь так на инспектора, Жозеф, — покачал головой Виктор. — У него же не было ни одной улики. Человека нельзя осудить на основании одних подозрений без весомых доказательств вины. А потом, кто знает — может быть, мы ошиблись?..

— Вот! И я думаю — куда подевался Шалюмо, а? Исчез, ускользнул, сбежал в неизвестном направлении!.. Нет-нет, Паже хитер, он хотел нас облапошить, и ему это удалось… Если только Шалюмо не… — Жозеф горестно замолчал.

Виктор похлопал его по плечу:

— Жозеф, не знаю, как вы, а я все расследования предпринимал не ради праведного суда над преступником, а только для того, чтобы скрасить унылые будни.

— То есть до невинных жертв вам дела нет? — возмутился молодой человек.

— А вы что же, полагаете, что смертный приговор, вынесенный Паже, воскресил бы всех, кого он убил?

— И все-таки он слишком легко отделался!.. И еще мне хотелось бы знать его мотивы. Нужно ведь иметь какие-то основания для того, чтобы угробить столько людей.

— Вы же писатель — придумайте. Может, это вдохновит вас на новую фантастическую историю?

— Я подумываю сменить жанр. Буду писать романы плаща и шпаги, например. У таких книг много поклонников.

— Хотите забросить свою «Демоническую утку»?

— Увы, это невозможно — я подписал контракт на нее с Клюзелем, какая досада. — Вдруг Жозеф заметил на аллее знакомый силуэт. Валентина де Пон-Жубер в сопровождении мужа и сыновей-близнецов прогуливалась по Люксембургскому саду. Жозеф возблагодарил Господа за то, что уберег его бывшую возлюбленную от гибели в огне на Благотворительном базаре — ведь ее могла постичь та же печальная участь, что и Бланш де Камбрези.

— Ну же, Жозеф, не впадайте в отчаяние, — подбодрил его Виктор. — Мы с вами все-таки разгадали такую загадку, которая, по вашему излюбленному выражению, стоит не одного выеденного яйца. Используйте реальные факты и ходы в своем повествовании, и ваша «Утка», расправив крылья, воспарит к небосводу фантастических историй!

— Именем блаженной Глокеншпиль, вы чертовски правы! Что, если изменить сюжет? Главным героем будет человечек, продающий сладости на ярмарочных праздниках. Я назову его именем другого волхва, например пусть он будет Гаспаром. Человечек этот обладает злокозненным даром превращать тех, кто съест его пряник, в разных животных и птиц. Потом он сам по ошибке слопает свою колдовскую пряничную зверушку и превратится…

— В демоническую утку! — подхватил Виктор.

Таша подошла к Джине и Айрис, и они втроем принялись наблюдать за двумя мужчинами — те что-то увлеченно обсуждали, размахивая руками и перебивая друг друга.

— Мальчишки, — констатировала Таша. — Спорим, они сейчас вспоминают свои подвиги, которые могли им дорого обойтись?

— И нам тоже, — заметила Джина.

— В глубине души каждый из них мечтает о новой авантюре, потому что это позволит им увильнуть от обязанностей в книжной лавке, сбежать от жен и детей, — вздохнула Таша и решительно воскликнула: — Прекрасные дамы! Мы должны вступить в бой с теми химерами, что уводят наших мужей с пути праведного, и вернуть благородных рыцарей на верную дорогу!

— Ох и страшным будет бой, — пропыхтела Эфросинья, совсем выбившаяся из сил в погоне за неугомонной внучкой. Плюхнувшись на скамейку, она грозно добавила: — Ох уж и страшным, святые угодники, помяните мое слово!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Год 1897-й отмечен во Франции тремя важными событиями: пожаром на Благотворительном базаре, новым поворотом в деле Дрейфуса и премьерой «Сирано де Бержерака».

14 февраля закончено строительство улицы Реомюр между улицей Тампль и Биржевой площадью. Длина ее составила 1400 м, ширина проезжей части — 12 м, тротуары с обеих сторон — по 4 м. Улица оснащена электрическим освещением, а под ней предусмотрено пространство для прокладки подземной железной дороги. Проект метрополитена будет подкреплен декретом об общественной пользе, за который парламент проголосует в 1898 г. Настало время перебираться под землю: движение в столице парализовано заторами, пешие парижане рискуют жизнью всякий раз, пересекая авеню или бульвар, поскольку не существует ни правил, ни специально оборудованных переходов. Ежедневно по Парижу разъезжают 570 омнибусов на конной тяге, функционируют 32 трамвайные линии и линия окружной железной дороги, пассажиров перевозят 100 речных трамваев и 10 000 фиакров. И это не считая участия в трафике ландо, тильбюри, прочих экипажей, а также мебельных фургонов, ручных тачек, груженых повозок и всадников. В суете и хаосе на улицах постоянно подвергают себя риску велосипедисты; довольными своим видом транспорта они бывают лишь на тихих пустынных улочках. Двое министров — внутренних дел и общественных работ — в октябре направляют префектам циркуляр с предложением ввести запрет на появление лошадей, иных животных и телег на обустроенных в последнее время для велосипедистов обочинах некоторых улиц.

21-го числа Сена выходит из берегов между Пюто и мостом Нейи. Затоплены острова на участке от Пюто до Курбевуа.

В начале апреля двое эксцентричных предпринимателей, господа Бертран и Гайар, устраивают концерт в Парижских катакомбах. Камиль Сен-Санс хоть и известен тонким художественным вкусом, однако же соглашается исполнить свою «Пляску смерти» перед толпой скелетов и с оркестром под управлением дирижера, одетого в костюм служащего похоронного бюро. Это очень «современно». Впрочем, идея понравилась бы и лорду Байрону — он наверняка не отказался бы выпить верескового меда, использовав в качестве кубка череп. «Записные парижские снобы, не приглашенные послушать „Похоронный марш“ Шопена в оссуарии, рвут на себе волосы», — комментирует «Иллюстрасьон».

В воскресенье 18 апреля французы получают возможность полюбоваться новой монетой в пять франков по эскизу медальера Оскара Роти: на аверсе изображена Сеятельница[115] (символ простой и знакомый каждому), на реверсе — факел, обвитый лавровой ветвью, символом мира. И неудивительно: Франция — едва ли не единственное место в мире, где уже несколько лет не было ни войн, ни массовых убийств.

Двумя месяцами раньше, в феврале 1897 г., Греция и Османская империя вступили в конфликт по поводу острова Крит, населенного турецким меньшинством и греческим христианским большинством. Островные греки требовали воссоединения с исторической родиной; турки, вопреки Константинопольскому соглашению 1806 г., ответили резней в Ханье. Греция выслала к острову флот, османцы объявили мобилизацию. В марте вспыхивает война, и за месяц греки разгромлены. За них вступаются европейские державы — за исключением Австро-Венгрии и Германии — и принуждают Османскую империю к подписанию мира. В июне Крит провозглашен автономией под протекторатом Европы, но с Грецией он так и не воссоединился — остался под верховной властью османского султана, а возглавил автономное государство второй сын греческого короля принц Георгий.

В апреле Феликс Мезгиш, кинооператор братьев Люмьер, задержан в Чикаго под предлогом, что он не имеет разрешения на съемку, — вступила в силу протекционистская политика, на которой настаивал Эдисон. Компания Люмьеров вынуждена прекратить деятельность на территории Соединенных Штатов.

Месяцем позже кинематограф во Франции окажется на скамье подсудимых. Обвиняемый — целлулоид.

На пустыре возле улицы Жана Гужона, неподалеку от Елисейских полей, возвели огромную деревянную конструкцию, рабочие завершили внешнюю отделку — штукатурка под мрамор, папье-маше, расписные ткани, — и взорам публики явлена была средневековая улица 80 м в длину и 10 м в ширину. Здесь должен был вскоре открыться ежегодный Благотворительный базар — продажа всевозможных товаров в пользу обездоленных. Ожидалось, что на базаре, как всегда, соберется вся женская половина парижской аристократии. Барон де Мако, один из организаторов, для полноты ощущения праздника придумал отвести небольшое помещение под киносалон, где дети и юные барышни смогут посмотреть фильмы. Глава дома «Норманден и Ко», на которого было возложено проведение киносеанса, категорически возражал против этой затеи, поскольку помещение оказалось слишком тесным и без единого окна: «Где, скажите на милость, я поставлю осветительные приборы и бидоны с эфиром для лампы? — вопрошал он. — И потом, здесь нет перегородки между киномехаником и публикой — свет ослепит зрителей!» Барон де Мако предложил ему повесить просмоленную ткань вокруг проекционного аппарата и заявил, что бидоны с эфиром вполне можно поставить вне помещения, на пустыре.

На следующий день, во вторник 4 мая, установили проектор. Электричество тогда было не слишком широко распространено, поэтому в качестве источника света для проекционных аппаратов использовали эфирные лампы. Месье Беллак, киномеханик, нанятый месье Норманденом, приступил к наладке оборудования.

А за стеной, на тротуаре улицы Жана Гужона, уже толпились зеваки, пришедшие поглазеть на прибытие знаменитостей. В ворота средневекового Парижа в тот день вошли более тысячи человек.

Импровизированный киносалон заполнялся несколько раз. За 50 сантимов почтенной публике показывали семь коротких фильмов, каждый на 20 м пленки. В помощь месье Беллаку был отряжен месье Баграшов, возглавлявший кинолабораторию в «Норманден и Ко». В четыре часа пополудни начался новый сеанс. Месье Беллак уже взялся за рукоятку проектора, когда лампа начала гаснуть. Он окликнул месье Баграшова, сидевшего среди зрителей, и пожаловался, что ему не хватает света. Тот заглянул в отделенную занавесом «аппаратную».

— Света, говорю, не хватает, — развел руками месье Беллак.

— Так, где коробок? — пробормотал месье Багрошов.

«Я не сразу понял, что он имел в виду спички», — сокрушался потом киномеханик.

Слишком поздно! Месье Баграшов чиркнул спичкой — пары эфира воспламенились, и целлулоидная кинопленка мгновенно вспыхнула.

На средневековой парижской улице пока никто еще не подозревал об опасности. В тесных проходах между прилавками было не протолкнуться.

Месье Беллак, размахивая обожженными руками, выскочил в зал:

— Я не могу потушить пожар! Людей нужно срочно выводить!

Удалось вывести из помещения три десятка зрителей. «Аппаратная» была охвачена огнем, от просмоленной ткани валил черный дым. Вдруг из-под занавеса вырвался язык пламени, взлетел до потолка — полыхнул весь павильон, и огненная лавина покатилась дальше по базару, пожирая деревянные конструкции, обивочный материал, ленты, кружева…

Толпу охватила паника. Первые добежавшие к закрытым воротам люди, обезумев от страха, начали дергать створки, вместо того чтобы толкать их от себя, не удержались на ногах и повалились на землю, перегородив выход. Благотворительный базар превратился в огненную ловушку.

Внутри рабочие, конюхи, повара из «Отель дю Палэ» самоотверженно бросались в огонь — им удалось спасти несколько женщин и детей.

В половине пятого все было кончено. Погибли сто двадцать пять человек, более сотни получили травмы и ожоги. Среди погибших лишь пятеро принадлежали к мужскому полу: трое стариков, в том числе один генерал, а также врач — доктор Фулар, и двенадцатилетний мальчик из прислуги. Между тем, на Благотворительном базаре в тот день присутствовали сто с лишним молодых и зрелых мужчин, и почти у всех были дворянские частицы при фамилиях.

Северин[116] писала в «Журналы»:

В числе этих господ можно назвать двоих, проявивших себя героически, и около десятка таких, кто честно выполнил свой долг. Остальные позорно бежали, не только не попытавшись никого спасти, но еще и расталкивая по пути женщин, пробивая себе дорогу ногами и кулаками.

Марсель Пруст возмущался:

Бойтесь того, что ждет вас в день, когда вы услышите крик «Пожар!» не в деревянном павильоне, где собралась светская публика, но в ветхом, трухлявом, готовом рухнуть здании под названием «государство». Среди всеобщего бегства под лозунгом «Спасайся кто может!» не рассчитывайте на господ, сведущих в современных теориях.

Год 1897-й — год «современный».

Комик Жан Коклен из «Комеди-Франсез» претендовал на звание глашатая этой «непреходящей современности», когда с каменным лицом читал иронические монологи, принадлежавшие перу Жана Мезена:

Дабы прослыть современным в политике, надобно обещать народу реформы… те, которых народ ждет. Голосовать за них не надобно — народ ведь ждет, и еще подождет, потому о них надлежит часто говорить и неустанно думать… или по крайней мере делать вид, что думаешь. Кроме того, необходимо громко возмущаться теми, кто о них не думает, клеймить таковых продажными… или объединяться с ними. Это называется «правильный курс». Это очень современно.

Год 1897-й — «современнее» некуда. Между социальными классами — пропасть. Между полами — тоже. В среднем за выполнение одной и той же работы в промышленном секторе жалованье мужчин составляет 6,15 франков, женщин — 3 франка. Телефонистки получают 800 франков в год, просиживая с утра до ночи в наглухо закрытых помещениях, где летом температура воздуха превышает отметку в 30 °C. Продавщицы обязаны стоять за прилавком с 8 утра до 10 вечера, лишь в 1901 г. они добьются права выполнять свои обязанности сидя.

Ничто не препятствует прогрессу. В сентябре в журнале «Натюр» опубликована рекламная статья о новых утюгах. Старые утюги слишком сильно нагреваются, их невозможно держать за рукоятку, потому, дескать, некий месье Рено во избежание сего неудобства придумал делать рукоятки из асбеста и снабжать утюги подставками из того же материала. Отныне гладильщицы могут работать без опаски. Асбестовые рукоятки и подставки предлагалось заказывать у изобретателя по адресу: Париж, Страсбургский бульвар, д. 43.

В британской Индии — голод и мор, несколько недель земли опустошает чума. В январе зафиксировано 3394 случая заболевания, 2356 смертей, но эта статистика обманчива: многие случаи скрыты или зарегистрированы как другие болезни. Домашние животные, свиньи, птицы, крысы тоже погибают.

В Бомбее есть обычай класть тела умерших на решетки, венчающие высокие башни, — хищные птицы склевывают мясо, а кости падают вниз, в оссуарий. К январским трупам не притронулся ни один гриф. Местные власти начали опасаться еще и эпидемии холеры. Доктор Йерсен из Института Пастера, год назад проводивший успешные опыты по вакцинации, прибыл в Аннам, где бубонная чума свирепствовала с особой лютостью. Вести об этой заразной болезни всполошили и французское правительство — чума могла попасть в Европу вместе с грузами из Индии. И правда, в Лондоне взяли в карантин двоих зараженных чумой членов экипажа с корабля, прибывшего из колонии. Тотчас были приняты строжайшие профилактические меры, и больше никто не заболел — по крайней мере, об этом не сообщалось.

В области медицины совершает открытие британский врач сэр Роналд Росс: он установил, что комары определенного вида передают малярию птицам. Спустя некоторое время итальянский ученый Джованни Баттиста Грасси доказал, что переносчиком возбудителя малярии у человека являются комары рода анофелес.

Американский врач Джон Келлогг впервые включает в рацион питания своих пациентов в санатории Бэттл-Крик (Мичиган) кукурузные хлопья. Вскоре Kellogg’s corn-flakes суждено завоевать всю планету.

Во Франции количество велосипедов к 1 января достигает 329 816, владельцы 62 892 из них — жители департамента Сена. Налог на велосипеды, введенный министром финансов в 1893 г., принес государству за 1896 г. 2 720 339 франков.

13 июля в Париже состоялось открытие моста Мирабо, соединившего XV и XVI округа.

Таможенное управление вводит применение рентгеновских лучей для проверки багажа и пассажиров. Преимущество нового метода — в скорости и в том, что нет необходимости открывать саквояжи и обыскивать их владельцев. Однако просветить рентгеновскими лучами можно лишь небольшие чемоданчики, а на снимке различимы только силуэты, по которым не всегда удается установить, о каком предмете идет речь. К тому же, если виден силуэт бутылки, нельзя определить, что в ней — флердоранжевая вода или коньяк.

В Соединенных Штатах построен новый вокзал в Монтгомери для Луисвиллской и Нэшвиллской железной дороги. Наряду с главным залом ожидания там есть отдельное изолированное помещение для цветных — выйти оттуда можно только на улицу и на перрон.

В августе Теодор Герцль организовал в Базеле первый сионистский конгресс и на базе собственных теорий, изложенных в труде «Еврейское государство», основал Всемирную сионистскую организацию, имевшую целью вернуть евреев на родину — в Палестину. Герцль, свидетель всплеска антисемитских настроений после разжалования капитана Дрейфуса, предвидел драматические последствия в форме того, что писатель Жюль Ренар определил как «общественное мнение, эта липкая косматая масса». Неожиданный поворот в деле Дрейфуса подтвердил его предчувствия.

Капитан Альфред Дрейфус, осужденный в 1894 г. за шпионаж в пользу Германии и приговоренный к пожизненной ссылке военным трибуналом, отбывает наказание на Чертовом острове во Французской Гвиане. К 1897 г. о нем позабыли все, кроме родственников, в том числе брата Матьё, который продолжает сражаться, пытаясь доказать, что Альфред стал жертвой судебной ошибки.

Дело было возобновлено стараниями одного военного, подполковника Жоржа Пикара — он участвовал в процессе 1894 г. и в ту пору был убежден в виновности Дрейфуса. С 1 июля 1895 г. Пикар возглавил службу разведки, а в 1896 г. в его руки попало письмо, предназначенное для пересылки пневматической почтой, но так и не отправленное, — скомканное послание нашел в здании немецкого посольства, в корзине для мусора, агент французской контрразведки. Оно было написано германским военным атташе фон Шварцкоппеном и адресовано майору Эстерхази, проживающему в доме 27 по улице Бьенфезанс в Париже. Германский атташе просил майора предоставить сведения «по вопросу, который нас тревожит». Заинтригованный полковник Пикар решил выяснить, кто такой Эстерхази.

В настоящий момент Фердинанд Вальсен-Эстерхази, называвший себя графом Эстерхази, числился в полку инфантерии, расквартированном в Руане. До этого он был офицером австрийской армии, затем служил во французских колониальных войсках и в Иностранном легионе. Расследование, проведенное Пикаром, показало, что человек этот пользуется дурной репутацией, водит сомнительные знакомства, известен как дебошир, живет игрой и мошенничеством.

Пикар сравнил почерк Эстерхази с тем, которым был написан сопроводительный документ — бордеро, — ставший главной уликой против капитана Дрейфуса. Почерк совпал. То есть истинным автором бордеро, поставленного в вину Дрейфусу, был не кто иной как Эстерхази, корреспондент германского атташе фон Шварцкоппена.

3 сентября 1896 г. Пикар проинформировал об этом своего начальника, генерала Гонза. И услышал в ответ:

— Какое вам дело до того, где обретается этот еврей Дрейфус? Пусть сидит на Чертовом острове.

— Но он же невиновен! — воскликнул Пикар.

— Вот и незачем об этом знать никому, кроме вас.

— Господин генерал, это гнусно! Не знаю, что я сделаю, но я точно не намерен унести тайну невиновности Дрейфуса с собой в могилу! — возмутился подполковник.

От него быстро отделались. Подполковник Пикар был переведен на южную границу Туниса — командование надеялось, что он оттуда не вернется.

Дело было улажено, в Генеральном штабе вздохнули с облегчением.

Пикар же оказался перед сложным выбором. Убежденный патриот, верно отслуживший отечеству двадцать пять лет, он не мог обнародовать доказательства невиновности Дрейфуса, не скомпрометировав тем самым французскую армию. Он испросил разрешения связаться со своим адвокатом, мэтром Леблуа, и передал ему письмо, в котором излагал все раздобытые сведения по делу капитана Дрейфуса. В случае смерти Пикара мэтр Леблуа должен был передать этот документ президенту Республики.

Однако адвокат рассудил, что не имеет права хранить молчание, и решил обо всем рассказать порядочному и влиятельному человеку, который сумеет открыть истину обществу. Речь шла об Огюсте Шерер-Кестнере — заместителе председателя Сената, эльзасце, протестанте, родном дяде Жюля Ферри. Помимо прочего, он всегда был республиканцем и дружил с Гамбетта.[117] К несчастью, мэтр Леблуа взял с него слово не выдавать источник информации, поскольку это означало бы смертный приговор для Пикара.

В начале октября Шерер-Кестнера принял Феликс Фор, президент Французской Республики. Их беседа окончилась безрезультатно, поскольку связанный словом заместитель председателя Сената не смог предоставить никаких доказательств и вынужден был удалиться ни с чем.

После этого сенатор пытался одного за другим убедить в невиновности Дрейфуса военного министра Бийо, министра иностранных дел Аното и председателя Совета министров Мелина. Тщетно. Генеральный штаб тоже вступил в игру и всеми силами противостоял любым попыткам обвинить майора Эстерхази. На кону стояла честь французской армии — и речи быть не могло о пересмотре дела. Аното, министр иностранных дел, лично заверил Шерер-Кестнера, что Дрейфус виновен.

Одна из бывших любовниц Эстерхази, мадам де Буланси, обманутая им и брошенная, решила отомстить. Она передала своему адвокату, мэтру Жюлемье, письма тринадцатилетней давности, компрометирующие Эстерхази. Мэтр Жюлемье в свою очередь при личной встрече вручил их Шерер-Кестнеру. Эстерхази писал:

Немцы поставят всех этих людей [французов] на их истинное место, и очень скоро <…> На эту страну [Францию] и патроны тратить жалко <…> Сам я и мухи не обижу, но с удовольствием пошлю на смерть сотню тысяч французов <…> Париж, взятый штурмом и отданный на растерзание сотне тысяч пьяных солдат, — вот о чем я мечтаю. Да будет так.

9 ноября Феликс Фор заявил на Совете министров: «Дрейфус был обвинен справедливо и в полном соответствии с законом».

Матьё Дрейфус, брат разжалованного капитана, и не подозревал об этих маневрах, пока счастливый случай не помог выйти всей истории на свет. Произошло это благодаря неофициальному биржевому маклеру месье де Кастро. Однажды осенним днем 1897 г. он ждал фиакр на Больших бульварах, вокруг выкрикивали заголовки разносчики газет, и он, чтобы занять время, купил выпуск, в котором как раз было опубликовано факсимиле бордеро. Месье де Кастро узнал почерк одного из своих клиентов — Эстерхази — и сообщил об этом Матьё Дрейфусу. Отныне мэтр Леблуа, Шерер-Кестнер и Пикар, считавшие себя не вправе обнародовать доказательства, получили свободу действий.

15 ноября Матьё Дрейфус написал военному министру:

Господин министр, единственная улика, послужившая в 1894 году поводом для вынесения обвинительного приговора моему несчастному брату, — это сопроводительное послание без подписи и даты, в коем говорится, что некие конфиденциальные военные документы переданы агенту иностранной державы. Имею честь сообщить Вам, что автором данного бордеро является г-н граф Вальсен-Эстерхази, майор от инфантерии, временно выведенный за штат по состоянию здоровья прошлой весной.

Дело, которое очень скоро расколет Францию надвое и станет причиной нового всплеска ненависти и насилия, только начинается. Призыв к битве «до первой крови», брошенный охотниками за сенсациями, лишь подстегнет низменные инстинкты читательской аудитории их газет.

31 октября газетчики отвели душу, известив общественность о чудовищных злодеяниях некоего Жозефа Вашэ, бродяги-потрошителя. Попался он на попытке изнасилования, был арестован и препровожден в участок города Турнона (департамент Ардеш). Там месье Гарсен, следователь, добился от него признания в многочисленных преступлениях. Гражданин Вашэ 1869 года рождения оказался мономаном, два раза попадавшим в больницы для умалишенных. Во второй раз вышел он оттуда в 1894-м. По обвинению в одиннадцати доказанных убийствах юношей, девушек и женщин Вашэ был приговорен к гильотинированию.

В армии на вооружение вскоре должен был поступить пулемет «Гочкисс». Его скорострельность составляла до 500 патронов в минуту. Пулемет был снабжен треногой и сиденьем для стрелка. Позднее его оснастили также регулятором темпа стрельбы, и скорость составила от 100 до 600 выстрелов в минуту.

«Надо быть современным, — декламировал Жан Коклен очередной монолог. — Если вы не современны, не идете в ногу со временем, стало быть, вы плететесь в хвосте, и это всем заметно. А если кто отстает от жизни, тот, считайте, умер, не родившись».

Это однако же не помешало одному из репортеров «Журналь иллюстрэ» заявить, что «современные научные открытия угрожают личной свободе человека». Взять хотя бы телефон — телефонные линии сетью опутали, связали, скрутили чиновников и служащих! А что уж говорить о другом дьявольском изобретении — фонографе, из-за которого многие готовы наложить на себя руки? Это же невыносимая мука — вы собираетесь мирно отойти ко сну, а у соседей за стеной вдруг начинает громыхать ужасающая фортепианная соната, увековеченная на цилиндре фонографа в исполнении какой-нибудь учительницы музыки! Или романс в интерпретации тещи. Или звуки флейты, гобоя, гитары, арфы. Добавьте к тому трели телефонных звонков и грохот трехколесных велосипедов, на которых раскатывают детишки в квартире над вами. Решительно, это превосходит границы разумного. Может, пора ставить памятники тишине?..

А во Дворце правосудия много шума наделала мадемуазель Жанна Шовен, бакалавриатка по гуманитарным и естественным наукам. Будучи также докторессой юриспруденции, она потребовала принять ее в коллегию адвокатов и права выступать в суде. В судейском сословии притязания барышни, покусившейся на мужские прерогативы, вызвали волну негодования, и господа юристы решили во что бы то ни стало воспрепятствовать женскому вторжению в их ряды. Репортер «Иллюстрасьон» писал:

Либо мадемуазель Шовен, изучавшая правоведение, обнаружит, выступая истицей, полнейшую недееспособность, присущую ее полу и общеизвестную, либо она окажется на высоте и проявит себя достойной звания, на кое претендует.

И Жан Коклен к тому добавил:

Дабы прослыть современным в отношениях с женщинами, надобно забыть, что перед вами женщины. В конце концов, женщины — такие же люди, как мы… просто это люди женского пола.

Год 1897-й подходит к концу. На суд книгочеев за эти двенадцать месяцев были представлены: «Ивовый манекен» и «Под городскими вязами» Анатоля Франса, «Яства земные» Андре Жида, «Рамунчо» Пьера Лоти, «Лишенные почвы» Мориса Барреса, «Собор» Жориса Карла Гюисманса. Французские полиглоты открыли для себя «Дракулу» ирландца Брэма Стокера, «Увенчанного снами» немца Райнера Марии Рильке, «Отважных капитанов» англичанина Редьярда Киплинга и «Человека-невидимку» еще одного англичанина — Герберта Дж. Уэллса.

Театралы побывали на премьерах «Серьезного клиента» Жоржа Куртелина и «Сирано де Бержерака» Эдмона Ростана.

Куда вы, сударь? Без проказ!

Так будет шишка на затылке.

Ведь я предупреждал же вас,

Что попаду в конце посылки![118]

Вечером 27 декабря в театре «Порт-Сен-Мартен» состоялась генеральная репетиция новой пьесы в пяти актах, вышедшей из-под пера молодого драматурга, уже известного публике комедией «Романтики» и драмами «Самаритянка» и «Принцесса Грёза». Его звали Эдмон Ростан, и ему было двадцать девять лет.

Последние репетиции «Сирано де Бержерака» не обошлись без досадных инцидентов. Перед началом одной из них у Марии Лего, исполнявшей роль Роксаны, пропал голос. Об отмене репетиции не могло быть и речи — в зале в тот день присутствовал сам Вальдек-Руссо[119] с супругой. Актрису в спешном порядке заменила поэтесса Роземонда Жерар, жена Ростана.

На репетиции в костюмах, предшествовавшей генеральной, оставляло желать лучшего поведение массовки в первом акте. На следующий день Эдмон Ростан сам оделся в театральный костюм, втайне от актеров и зрителей в зале присоединился к толпе статистов и лично направлял их действия.

Многие пьесы в стихах потерпели фиаско на сцене «Порт-Сен-Мартен», и убедить дирекцию театра согласиться на постановку «Сирано де Бержерака» было непросто. Пять актов в стихах! Дата премьеры постоянно откладывалась. Театр экономил на костюмах и декорациях. Да, у «Сирано де Бержерака» почти не было шансов завоевать публику, но все же сколько усилий, сколько времени и труда вложил в него автор, сочинявший эту пьесу у себя за столом в доме на улице Фортюни целых десять месяцев! Фортюни — Фортуна… Он не мог не уповать на богиню судьбы.

В вечер премьеры за кулисами царила напряженная атмосфера, все были настроены пессимистично. Мандраж перед выходом на сцену, сомнения, неуверенность… Один из друзей сказал Ростану еще на репетиции: «Эта тирада про носы никуда не годится, слишком длинная — сократи ее». В конце концов драматург не выдерживает и, бледный, со слезами на глазах, бросается к Констану Коклену — актеру, известному как Коклен-старший, исполнителю главной роли в его пьесе, — с криком: «Простите! Ах простите, друг мой, что я втянул вас в эту печальную авантюру!»

В зрительном зале, в бельэтаже и в партере, присутствовали в тот вечер все, от кого зависел провал или успех спектакля. Распорядитель три раза ударил колотушкой. Занавес поднялся. Начался первый акт.

Публика пока еще рассеянно переговаривается, листает программки, забавляясь нововведением — фотографиями артистов на страницах буклета. Многие снисходительно посмеиваются над подписью к фотографии драматурга: «Зрелость таланта не зависит от возраста человека».

«Провал, провал, это будет провал», — бормочет молодой человек со зрелым талантом, стоя в кулисе.

И вдруг раздаются рукоплескания — публика встречает выход Сирано. Провожают его уже громом аплодисментов. После первого акта артистов вызывают на поклон девять раз, лишь тогда удается опустить занавес. После третьего акта зал неистовствует от восторга. «Автора! Автора!» — скандируют театралы.

В антракте за кулисами не протолкнуться. Катулл-Мендес, плодовитый автор фривольных романов, поэт-лирик из группы парнасцев и драматург, пробился к Ростану: «Позвольте мне, человеку преклонных лет (ему было пятьдесят девять), смиренно назвать вас отцом, как назвал Корнеля Ротру[120] в вечер премьеры „Сида“!»

Спектакль продолжился. Когда Коклен в конце пятого акта произнес последние слова: «В субботу убит поэт де Бержерак!»[121] — зал ответил оглушительным ревом и овацией. Исполнителей вызывали на поклон больше сорока раз, уже было два часа ночи, а зрители отказывались покидать зал. Драматургу наконец-то удалось улизнуть. Констан Коклен, осыпанный похвалами, принимая чествования, сказал: «Это была моя самая длинная роль. Тысяча четыреста строф! У Рюи Блаза[122] всего тысяча двести!»

Пройдет меньше века, и Максим Лефорестье споет:

Утром чудесным рождается жизнь,

А миру пока невдомек…

В 1897 г. родились кинематографисты Жан Эпштейн, Дуглас Серк и Франк Капра, актеры Фернан Леду, Пьер Фресней, Ноэль-Ноэль, Фредрик Марш, писатели Жорж Батай, Уильям Фолкнер, Луи Арагон и всем известная Энид Блайтон (кто из французов не читал под одеялом при свете карманного фонарика «Клуб пятерых» или «Клан семерых»?), увидели свет художник Поль Дельво и Джованни Баттиста Монтини — будущий папа Павел VI. А для иных свет этого мира померк — умерли композитор Иоганн Брамс, святая Тереза из Лизьё, София-Шарлотта де Бавьер, герцогиня Алансонская (она погибла в пожаре на Благотворительном базаре) и Альфонс Доде.

По сути же год 1897-й мало чем отличается от прочих прошедших и грядущих лет, ибо, как утверждал Жан Мезен устами Коклена-младшего:

Деньги — вот самая что ни на есть современная штука! Получать деньги, зарабатывать их по мере сил, но главное — владеть ими, распоряжаться целой кучей денег! И еще важно не терять их. Когда у тебя нет денег — ты не существуешь. Когда теряешь их — считай, что никогда и не существовал…

Примечания

1

«Людские тайны» — 16-томный исторический роман Эжена Сю (1804–1857). (Примеч. пер.)

2

Балет Лео Делиба, премьера состоялась в 1870 г. Либретто Шарля Нюите и Артюра Сен-Леона по мотивам повести Э.Т.А. Гофмана «Песочный человек». (Примеч. авт.)

3

Книга для чтения Ж. Брюно (псевдоним Огюстины Тюильри; 1833–1923), получившая награду Французской академии и соответствующая школьной программе 1882 г. (Примеч. авт.)

4

Бон-пуэн — принятое в некоторых французских школах средство поощрения учеников младших классов; определенное количество таких картонных карточек с картинками и надписями, как правило познавательными, можно обменять на подарок от учителя. (Примеч. пер.)

5

Дворец Гарнье — здание, где с 1875 г. размещается знаменитый французский оперный театр, известный как Гранд-Опера, Парижская опера, или Опера Гарнье. Названо по имени архитектора Шарля Гарнье (1825–1898). (Примеч. пер.)

6

«Фауст» — опера Ш. Гуно (1859). «Неистовый Роланд» — опера А. Вивальди (1727). (Примеч. пер.)

7

Пралина — обжаренный и засахаренный миндаль. (Примеч. пер.)

8

«Бычий глаз» — круглое слуховое окно. (Примеч. пер.)

9

Виктор Эммануил 11(1820–1878) — король Италии. (Примеч. пер.)

10

Janitor — сторож, привратник (лат.). (Примеч. пер.)

11

Имеются в виду книги парижского издателя Пьера-Жюля Этцеля (1814–1886). (Примеч. пер.)

12

Сочинение Николя Шорье, издательство «Цитера», 1782 г. (Примеч. авт.)

13

Орельен Шоль (1833–1902) — французский журналист, писатель и драматург. (Примеч. авт.)

14

Жонгляж с помощью ног лежа на спине. (Примеч. пер.)

15

«Таис» — опера Ж. Масоне (1894). На либретто по трагедии У. Шекспира «Отелло» написали оперы Дж. Россини (1816) и Дж. Верди (1887). (Примеч. пер.)

16

На улице Вивьен находится Парижская фондовая биржа. (Примеч. пер.)

17

Здесь и далее курсивом выделены слова, которые персонажи романа произносят по-русски. (Примеч. пер.)

18

Империал — верхний, открытый этаж в омнибусе. (Примеч. пер.)

19

Лоран Тайяд (1854–1919) — французский поэт-сатирик, эссеист и переводчик. (Примеч. пер.)

20

См. роман «Убийство на Эйфелевой башне». (Примеч. авт.)

21

Официальное название Парижской оперы как государственного учреждения с 1669 г. — Королевская академия музыки. (Примеч. пер.)

22

Берлина — дорожная карета. (Примеч. пер.)

23

Фамилия балерины — Mauri, японца — Mori; по-французски произносятся одинаково. (Примеч. пер.)

24

В 1964 г. поверх аллегорических фресок Жюля-Эжена Лёнёвё (1819–1898) свод зрительного зала Опера Гарнье расписал Марк Шагал. (Примеч. авт.)

25

Микадо — древнее титулование верховного правителя Японии. (Примеч. пер.)

26

Абсент с кофе. (Примеч. авт.)

27

Роман-фельетон — «роман с продолжением», главы которого публикуются в периодическом печатном издании. В XIX в. этот жанр был очень популярен во Франции. (Примеч. пер.)

28

Родольф Салис (1851–1897) — художник, основатель «Черного кота», первого кабаре в Париже (1881). (Примеч. авт.)

29

Мари-Анна де Бовэ (1855-19…) — французская романистка и патриотка, поборница эмансипации. (Примеч. пер.)

30

Пушкин А. С. «Евгений Онегин». (Примеч. пер.)

31

Памятник на площади Данфер-Рошро в Париже, прославляющий героизм жителей города Бельфора во времена Франко-прусской войны 1870–1871 гг. (Примеч. пер.)

32

Анри Казалис (1840–1909) — французский поэт-декадент, писал также под псевдонимом Жан Лаор. (Примеч. пер.)

33

Анри де Тулуз-Лотрек (1864–1901) — французский художник-постимпрессионист. В детстве сломал обе ноги, после чего они перестали расти, и физический дефект остался на всю жизнь. (Примеч. пер.)

34

Подлинная программа концерта, состоявшегося в Парижских катакомбах 2 апреля 1897 г. (Примеч. авт.)

35

На городском жаргоне это значит «умер». (Примеч. авт.)

36

«Вильгельм Телль» — опера Дж. Россини (1829). (Примеч. пер.)

37

Музыка Жюля Массне, либретто Жана Ришпена. Премьера оперы состоялась 16 марта 1891 г. (Примеч. авт.)

38

Лирическая драма в пяти актах Эмиля Золя, музыка Альфреда Брюно; опера впервые исполнена 19 февраля 1897 г. (Примеч. авт.)

39

«Валькирия» — вторая часть оперной тетралогии Р. Вагнера «Кольцо нибелунга» (1870). (Примеч. пер.)

40

Мария Кшисинская (1845–1908) — французская поэтесса, романистка и литературный критик. (Примеч. авт.)

41

Франсуа Коппе (1842–1908) — популярный в свое время и во Франции, и в России поэт из группы парнасцев, прозаик и драматург. (Примеч. пер.)

42

Барон Жорж Эжен Осман (1809–1891) — французский государственный деятель, префект департамента Сена, в который входит Париж, и градостроитель, во многом определивший облик французской столицы. (Примеч. пер.)

43

Финеас Тейлор Барнум (1810–1891) — антрепренер и основатель знаменитого американского цирка, мастер мистификаций. (Примеч. пер.)

44

Находилась в доме номер 14 по бульвару Монмартр. (Примеч. авт.)

45

Камиль Николя Фламмарион (1842–1925) — французский астроном и популяризатор науки, редактор научных отделов нескольких журналов. (Примеч. пер.)

46

Из сонета «Завоеватели». (Примеч. авт.)

47

«Трофеи» — сборник сонетов Жозе-Мариа де Эредиа. (Примеч. пер.)

48

Парнасцы — группа французских поэтов во главе с Теофилем Готье, приверженцы искусства ради искусства. (Примеч. пер.)

49

Жоашен дю Белле (1522–1560) — французский поэт, теоретик творческого объединения «Плеяда» и близкий друг Ронсара. (Примеч. пер.)

50

«Все женщины так делают» (ит.). (Примеч. пер.)

51

«Путешествие юного Анахарсиса в Грецию в половине IV века до начала вульгарной эры», сочинение аббата Жан-Жака Бартельми, 1788 г. (Примеч. авт.)

52

Бланкетт — мясное рагу под белым соусом. (Примеч. пер.)

53

Жорж Мельес (1861–1938) — один из основоположников французского кинематографа, режиссер и предприниматель, владелец театра «Робер Уден». Помимо прочего, снял первый в истории научно-фантастический фильм «Путешествие на Луну» (1902). (Примеч. пер.)

54

В конце карнавала по улицам города водят откормленного и украшенного лентами быка. (Примеч. пер.)

55

Бернар Лазар (1865–1903) — литературный критик и политический журналист. (Примеч. авт.)

56

Жан Жорес (1859–1914) — французский социалист, философ, историк. (Примеч. пер.)

57

Шарль Фурье (1772–1837) — французский философ и социолог, приверженец идей утопического социализма. (Примеч. пер.)

58

«Аида» — опера Дж. Верди (1871). «Сид» — опера Ж. Массне (1885). (Примеч. пер.)

59

Жорж Куртелин (1858–1929) — французский писатель и драматург. (Примеч. пер.)

60

Здесь и в следующей реплике цитируется пьеса Альфреда Жарри «Убю-король», премьера которой состоялась в 1896 г. (пер. А. Миролюбовой). (Примеч. пер.)

61

Альфонс Але (1855–1905) — французский юморист. (Примеч. пер.)

62

Поташ — карбонат калия. (Примеч. пер.)

63

Опера Моцарта. Впервые поставлена в 1791 г. (Примеч. пер.)

64

Тамино и Царица Ночи — персонажи оперы Моцарта «Волшебная флейта». (Примеч. пер.)

65

Доброе утро, господин Пиньо (нем.). (Примеч. пер.)

66

Первым такое определение носа дал Теофиль Готье. (Примеч. авт.)

67

С 1910 г. улица Будапешт. (Примеч. авт.)

68

Гюстав Кайботт (1848–1894) — коллекционер, художник и меценат, финансировавший выставки импрессионистов. Завещал коллекцию из 68 картин (в том числе Э. Мане, К. Моне, П.-О. Ренуара, Э. Дега, П. Сезанна) французскому правительству, с тем чтобы она была выставлена в Люксембургском дворце, а затем в Лувре, но особого восторга эта инициатива не встретила — во французском искусстве конца XIX в. все еще доминировало академическое направление. (Примеч. пер.)

69

Выражение, на жаргоне клерков означающее «умер». (Примеч. авт.)

70

Во дворце Броньяра находится Парижская фондовая биржа. (Примеч. пер.)

71

Все такое прочее (ит.). (Примеч. пер.)

72

Бурре — старинный овернский народный танец. (Примеч. пер.)

73

Эдуар Дрюмон (1844–1917) — французский политик и публицист, основатель антисемитской партии. (Примеч. пер.)

74

Перистиль — пустое пространство, окруженное с четырех сторон крытой колоннадой. (Примеч. пер.)

75

Тюрбан — Турецкий банк. Баронесса — Вексельный банк. Кораблик — Трансатлантическая компания. (Примеч. авт.)

76

«Гавас» — французское информационное агентство, на базе которого в 1944 г. создано «Франс Пресс». (Примеч. пер.)

77

Особая военная школа Сен-Сир — учебное заведение, выпускавшее кадры для высшего офицерства и жандармерии. (Примеч. пер.)

78

Генри Морган Стэнли (1841–1904) — английский журналист и путешественник. (Примеч. пер.)

79

Доктор Ливингстон, полагаю? (англ.). Давид Ливингстон (1813–1873) — шотландский миссионер и исследователь Африки. (Примеч. пер.)

80

Трофеи — архитектурное орнаментальное украшение в виде военных доспехов, музыкальных инструментов и прочих символов. (Примеч. пер.)

81

Либретто Фердинана Лемера. Опера в трех актах создана в 1877 г. в Веймаре. (Примеч. авт.)

82

Жан-Батист-Антуан Оже, барон де Монтийон (1733–1820) — филантроп и экономист, родился и умер в Париже, завещал Институту Франции ренту на учреждение трех премий, в том числе за добродетель. (Примеч. авт.)

83

См. главу «Торпиль» романа «Блеск и нищета куртизанок». (Примеч. авт.)

84

Г. Флобер «Саламбо» (пер. Н. Минского). (Примеч. пер.)

85

Может быть… Кто знает… (англ.) (Примеч. пер.)

86

Роланд — персонаж героической эпопеи французского Средневековья «Песнь о Роланде» и поэмы Лодовико Ариосто «Неистовый Роланд». (Примеч. пер.)

87

Ла Гулю — буквально «обжора» или «большеротая» (фр.). (Примеч. пер.)

88

Аристид Брюан (1851–1925) — знаменитый в свое время шансонье, выступавший помимо прочего в кабаре «Черный кот» Родольфа Салиса и в собственном кабаре «Мирлитон» на Монмартре. (Примеч. пер.)

89

Альма — египетская танцовщица. (Примеч. пер.)

90

Валентен ле Дезоссе (Валентин Бескостный) — настоящее имя Жюль Этьен Эдме Ренадин (1843–1907), танцовщик канкана и партнер Ла Гулю (1866–1929) в кабаре «Мулен-Руж». (Примеч. пер.)

91

Габриэль Тапье де Селейран — кузен Тулуз-Лотрека. Поль Сеско — фотограф. Жанна Авриль — танцовщица канкана в «Мулен-Руж». Феликс Фенеон — публицист, художественный критик, писатель. (Примеч. пер.)

92

С 1905 г. улица Дез-О. (Примеч. авт.)

93

С 1930 г. место, где когда-то был парк Пасси с минеральными источниками, а затем поместье Делессер, занимают три авеню — Рене Буалева, Марселя Пруста и Парк-де-Пасси. (Примеч. авт.)

94

Клодина Александрина Герен де Тансен (1682–1749) — французская куртизанка и писательница, основательница литературного салона. (Примеч. пер.)

95

Особняк мадам де Ламбаль, затем частная лечебница, которой руководили, помимо прочих, доктор Антуан-Эмиль Бланш и доктор Мерио. (Примеч. авт.)

96

«Царство и народ Сиама» (англ.). (Примеч. пер.)

97

Какэмоно — японский свиток из бумаги или шелка с рисунком или иероглифами. (Примеч. пер.)

98

Кейт Гриневей (1846–1901) — английская художница, прославившаяся иллюстрациями к романам для юношества. (Примеч. авт.)

99

Жюль Амедэ Барбе д’Оревильи (1808–1889) — французский писатель и публицист, родился и вырос в Нормандии. (Примеч. пер.)

100

Котантен — полуостров на французском побережье Ла-Манша. в Нормандии. (Примеч. пер.)

101

Феликс Фор (1841–1899) — президент Французской Республики в 1895–1899 гг. (Примеч. пер.)

102

Из стихотворения Виктора Гюго «Песня Гавроша», сборник «Все струны лиры». (Примеч. авт.)

103

Мари Франсуа Сади Карно (1837–1894) — президент Французской Республики в 1887–1894 гг. (Примеч. пер.)

104

Потерна — закрытый ход сообщения, галерея внутри крепостных сооружений. (Примеч. пер.)

105

См. роман «Роковой перекресток». (Примеч. авт.)

106

Клянусь никогда не есть свинок! (англ.) (Примеч. пер.)

107

Эпоха Реставрации во Франции — периоде 1814-го по 1830 гг., время возвращения к власти Бурбонов. (Примеч. пер.)

108

Альпака — модная в конце XIX века во Франции легкая, слегка блестящая шерстяная ткань. (Примеч. пер.)

109

Жан-Батист Люлли (1632–1687) — композитор, скрипач, дирижер итальянского происхождения, создатель французской национальной оперы. (Примеч. пер.)

110

Расин «Андромаха» (пер. И. Шафаренко и В. Шора). (Примеч. авт.)

111

Жак Оффенбах написал оперетту «Орфей в аду» (1858). (Примеч. пер.)

112

Такая практика существовала во Франции с XVIII в. Прокатчицы стульев получали скромное дневное жалованье и десять процентов от проданных «билетов». В 1974 г. последние представительницы этой профессии покинули городские сады. (Примеч. авт.)

113

Коррез — департамент во Франции. (Примеч. пер.)

114

Сальпетриер — приют для престарелых и душевнобольных в Париже. (Примеч. пер.)

115

Сеятельница — аллегорический образ Франции. (Примеч. пер.)

116

Северин (Каролина Реми: 1855–1929) — французская писательница и журналистка. (Примеч. пер.)

117

Жюль Ферри (1832–1893), Леон Гамбетта (1838–1882) — французские политические деятели, республиканцы, неоднократно занимавшие высокие посты в правительстве, адвокаты и публицисты. (Примеч. пер.)

118

Ростан Э. «Сирано де Бержерак» (пер. Вл. Соловьева). (Примеч. пер.)

119

Пьер Мари Рене Эрнест Вальдек-Руссо (1846–1904) — французский адвокат и государственный деятель. Публично отстаивал невиновность Альфреда Дрейфуса. (Примеч. пер.)

120

Жан Ротру (1609–1650) — французский драматург, пользовавшийся у современников не меньшей славой, чем Пьер Корнель (1606–1684). (Примеч. пер.)

121

Пер. Вл. Соловьева. (Примеч. пер.)

122

Рюи Блаз — главный герой одноименной драмы В. Гюго. (Примеч. пер.)

Content

Клод Изнер
«Маленький человек из Опера де Пари»

ПРОЛОГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Эпилог

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания