Энтони Беркли

«Убийство на верхнем этаже»

Глава 1

Присев на край письменного стола старшего инспектора Скотленд-Ярда Морсби, Роджер Шерингэм беспечно болтал о всяких пустяках, а Морсби, не отрываясь от бумаг, изредка мычал что-то в ответ. Со стороны могло показаться, что до него вообще ничего не доходит.

Похоже, и Шерингэму эта мысль пришла в голову — ни с того ни с сего он вдруг грохнул по столу кулаком:

— Морсби, вы обещали к часу полностью освободиться, а теперь десять минут второго даже на часах у вас на стене. В конце концов, мне дела нет, проголодались вы или нет. Но я хочу есть.

Старший инспектор со вздохом захлопнул досье.

— Прекрасно, мистер Шерингэм. Я просто уточнял кое-какие мелочи в том деле об ограблении, о котором вы меня спрашивали. Я готов. — Он тяжело выбрался из кресла и пошел за шляпой, висевшей у двери.

Роджер спрыгнул со стола, подхватив свои перчатки и шляпу. Он регулярно, раза два в месяц, приглашал инспектора пообедать, называя это «держать связь со Скотленд-Ярдом». Там это именовалось «подпиткой мистера Шерингэма».

Едва старший инспектор коснулся дверной ручки, как на столе резко зазвонил телефон.

— Одну минуту, сэр, — виновато проговорил Морсби.

— Начинается, — со вздохом откликнулся Роджер.

Морсби поднял трубку, послушал, нахмурился, не отрываясь обогнул угол стола, опять упал в кресло, достал ручку, блокнот и начал записывать. Роджер наблюдал за всем с явным неодобрением. Обед, похоже, снова откладывался.

— Да, сэр. — Тон Морсби был энергичен. — Я возьму с собой сержанта Эффорда, хорошо? Да, сэр, да, и немедленно. — Он положил трубку, секунду переждал и набрал другой номер.

— Черт, — мрачно простился с обедом Роджер.

Старший инспектор переговорил еще с четырьмя людьми, условившись с каждым через три минуты встретиться у входа.

— Приношу свои извинения, мистер Шерингэм, — произнес он деловым тоном, вешая трубку в последний раз. — Боюсь, наша трапеза не состоится. Как-нибудь в другой раз.

— Что случилось?

— Убийство. Многоквартирный дом в районе Юстон-роуд. Пожилая женщина. Я немедленно отправляюсь туда.

— Убийство? — живо переспросил Роджер. — Надеюсь, вы не станете возражать, если я поеду с вами?

Лицо Морсби выразило сомнение.

— Возражать я, пожалуй, не стану, но, полагаю, вам это будет неинтересно. Обычное убийство с целью ограбления. Без затей, не то что в ваших романах. Рядовой случай. Через два-три часа преступник будет в наших руках.

— Я поеду, — твердо сказал Роджер.

— Ну что ж, может, оно и неплохо, что вы поглядите, как на деле работает бедный, старый Скотленд-Ярд, — не без иронии согласился инспектор. — С такими делами мы управляться умеем, — прибавил он, шагая по цементному полу коридора. — Таких дел у нас девяносто девять из ста. Вы не успеете удивиться, а мы уже раскопаем, что там к чему.

— Скотленд-Ярд никогда не перестанет меня удивлять, — смиренно откликнулся Роджер.

Перед входом их уже ждали две машины. Роджер кивнул сержанту Эффорду, который обычно работал с Морсби и сейчас поджидал его в обществе двух шоферов и инспектора Бича, специалиста по квартирным кражам. Тут же возник сержант Эндрюс, авторитет местного масштаба в области дактилоскопии, с маленьким чемоданчиком в руках, в котором он носил свой нехитрый инструмент, и меньше чем через минуту примчался фотограф, констебль Фэррер, тоже во всеоружии. Ни секунды не медля, машины вырулили из ворот на дорогу.

Роджера усадили в первую, рядом с шофером. Морсби, зажатый на заднем сиденье между Эффордом и Бичем, тут же стал посвящать подчиненных в только что полученные по телефону подробности дела. Роджер, чтобы ничего не пропустить, перегнулся через спинку сиденья.

Итак, жертву звали мисс Барнетт. Одинокая немолодая женщина, она жила в крохотной квартирке под номером восемь в многоквартирном доме, который владельцы назвали «Монмут-мэншнз», — это на Плэттс-стрит, тихой улочке, в сторону от Юстон-роуд. Позади дома — огороженный каменной стеной двор, примыкающий к переулку, параллельному Плэттс-стрит и под прямым углом соединяющемуся с другим переулком.

Окно кухни мисс Барнетт выходит как раз в этот двор, и сегодня утром соседи обнаружили, что из ее окна до земли свисает веревка. Этот удивительный факт плюс то, что мисс Барнетт не забрала молоко, с утра оставленное молочницей у ее двери, плюс странный шум, по словам соседей снизу, доносившийся ночью из ее спальни, — все это в совокупности возбудило любопытство жильцов дома, однако с присущей лондонцам нелюбовью вмешиваться в чужие дела никто из них не поторопился обратиться в полицию, если не считать последние полчаса, когда это наконец было сделано.

Соседка мисс Барнетт по этажу решилась в конце концов постучать ей в дверь. Не дождавшись ответа, она поделилась своими опасениями с консьержкой, которая вызвала констебля. Констебль, человек рассудительный, прекрасно представлял себе неприятности, которые могут ждать полицейского, если он без приглашения, хотя бы и с наилучшими намерениями, нарушит неприкосновенность обиталища лондонца. Прежде чем что-то предпринять, он вызвал сержанта — свое непосредственное начальство. Вдвоем они взломали дверь и нашли хозяйку квартиры на полу в спальне мертвой, а квартира выглядела так, словно по ней промчался табун: вещи разбросаны, мебель перевернута, подушки вспороты — в общем, бедлам.

— Ага, — понимающе протянул инспектор Бич. — И веревка из окна, так?

Роджер понял, что инспектор перебирает в памяти имена тех преступников, которые имеют обыкновение переворачивать все вверх дном в ограбленных квартирах, тех, кто пользуется веревкой, чтобы забраться в квартиру или выбраться из нее, и тех, кто применяет силу, будучи застигнутым врасплох. На месте обнаружатся и более мелкие детали почерка убийцы, и каждая такая деталь извлечет из памяти инспектора целый список имен. Когда одно и то же имя проскочит в каждом из списков — убийца найден. Так просто разрешаются загадки, с которыми, как правило, имеет дело Скотленд-Ярд, — в отличие от тех, кои выдумывают про сыщиков хитроумные сочинители романов.

Дальше все пошло обычным порядком. Энергично выставив из квартиры позеленевшую от пережитого консьержку, сержант оставил у входа констебля, без особой спешки, поскольку жертве уже не поможешь, послал за врачом, которого можно найти поблизости, а сам направился к телефону и позвонил сначала окружному инспектору, а потом прямо в отдел уголовного розыска, изложив суть дела в кратком, но исчерпывающем рапорте, так что те, кому он докладывал, сразу поняли, каких экспертов прислать на место преступления, и через двадцать минут после взлома двери уголовный розыск во всей своей мощи был налицо.

Кроме четырех привезенных Морсби специалистов, не считая Роджера, в тесной квартирке находились: частный врач, приведенный посыльным, окружной инспектор и еще один констебль. Полицейский врач прибыл двумя минутами позже. Итого, включая Роджера, двенадцать человек. Однако неразберихи не было. Никто не наступал друг другу на пятки, каждый знал свое дело и либо делал его, либо ждал своей очереди.

Один констебль охранял дверь в квартиру, второй был поставлен у парадной с приказом впускать только жильцов; местный сержант на лестничной площадке ожидал распоряжений вместе с дактилоскопистом, чья очередь еще не пришла; сержант Эффорд проводил миссис Бойд, консьержку, в ее собственную квартиру на первом этаже, чтобы сначала ее успокоить, а потом выудить из нее, с искусством, усовершенствованным долгой практикой, все, что она может рассказать о покойной: ее привычки, характер, образ жизни и вообще все, что вспомнит; инспектор Бич с порога разглядывал гостиную, не входя в нее, потому что ее еще предстояло подвергнуть осмотру; врачи тихо переговаривались в передней, куда явившийся первым коротконогий, краснолицый доктор Экинхед ретировался после предварительного, поспешного и поверхностного осмотра тела под наблюдением окружного инспектора, следившего затем, чтобы врач, не дай Бог, не изменил положение тела неосторожным движением; сейчас окружной инспектор находился в спальне, где Морсби командовал фотосъемкой, каковая в наше просвещенное время является первым этапом всякого серьезного расследования; а Роджер, ощущавший себя очень и очень не на месте, все-таки был рад, что отложил обед, и топтался в дверях спальни, стараясь присутствовать всюду одновременно.

Посреди спальни кучкой тряпья на полу лежало маленькое тело сухопарой женщины с таким выражением мертвого лица, что Роджер старался не смотреть.

Как только фотографии были сделаны, Морсби пригласил врача заняться телом под присмотром того же окружного инспектора, а сам повел фотографа подругам комнатам, показывая по пути, какие подробности ему бы хотелось запечатлеть. Отправив фотографа проявлять пленку, старший инспектор вошел в гостиную.

— Я только погляжу, что здесь и как, — добродушно сказал он инспектору Бичу, — а там уж и вы можете приступать.

Роджер, в свою очередь, с порога с любопытством наблюдал за действиями профессионалов.

Похоже, старший инспектор Морсби не любил перепоручать подчиненным дела, с которыми вполне мог справиться сам. Опустившись на свои начальственные колени, похожий на добродушного моржа, он, пыхтя, ползал по полу, быстро, но внимательно разглядывая каждый дюйм не слишком чистого ковра. Не будь дело так серьезно, Роджер бы улыбнулся, глядя на это зрелище.

Поднявшись наконец на ноги, Морсби кисло поглядел на свои грязные ладони.

— И ничего взамен, — сообщил он, отряхивая колени. — Ни следочка. Ни крошки грязи. А между тем нынче такой сырой октябрь.

— Ну, то, что на этом ковре не видно грязи, неудивительно, — заметил Роджер.

— Было бы видно, если б она была, — отозвался инспектор с присущей ему мягкой уверенностью. — А вот кое-что для вас, Бич. — Он кивнул на стол посреди комнаты, на котором красовались полупустая бутылка виски и грязный стакан.

— Да, сэр, — удовлетворенно произнес инспектор. — Я вижу.

Бутылка и стакан указывали еще на одну привычку грабителя: некоторые любят, завершив работу, пропустить стаканчик и делают это всенепременно — если, конечно, в доме найдется выпивка. Похоже, поведение грабителей всегда подчиняется раз заведенной традиции.

— Ну ладно, — протянул Морсби. — Тут я закончил. Позовите Эндрюса, пожалуйста.

Он направился к кухне, но, услышав шаги в спальне, остановился.

— Ага, — обрадованно сказал он Роджеру. — Похоже, медицина закончила. Теперь телом можем заняться мы.

Врачи вышли из спальни. Окружной инспектор выпроваживал их из квартиры, как хорек выгоняет из норки пару кроликов. Высокий, тощий полицейский врач говорил за двоих и держался с Морсби так, словно видит его не впервые.

— Мудрить особенно нечего, инспектор, случай простой, — отрывисто говорил он. — Смерть наступила в результате удушения. Орудие убийства, я полагаю, — бусы, которые лежат рядом с телом. Возраст — около сорока восьми. Определенно истощена. Справиться с ней ничего не стоило. Следов сопротивления на теле нет; пока, во всяком случае, мы их не обнаружили. Очевидно, нападавший действовал сзади. Ширина странгуляционной борозды по всей длине ровная и соответствует длине бус, за исключением затылочной части — там большой синяк. Думаю, убийца их сзади перекрутил. Состояние в настоящий момент: частичное окоченение до уровня верхних конечностей, тело холодное, имеются трупные пятна. Иначе говоря, смерть произошла не менее двенадцати и не более двадцати четырех часов назад. Точно пока сказать не могу. Этого для начала достаточно? Позже я, разумеется, представлю вам более полный отчет, после того как поработаю с телом.

— Спасибо, доктор. Это именно то, что я хотел услышать, — поблагодарил старший инспектор.

— А теперь вы хотите от нас избавиться, а? Знаю, знаю. Ну, мы пошли. Пока.

Он легонько подтолкнул своего коллегу-толстяка, которому откровенно не хотелось уходить, их шаги по каменным ступеням эхом отдались на лестничной клетке.

— Что ж, он прав, — беззлобно сказал Морсби. — Я таки хотел от них избавиться. Ничего не имею против медицины, но всегда рад, когда с ней покончено. Итак, Мерримен, что вы можете мне сказать?

Глава 2

У окружного инспектора не было времени как следует осмотреться до приезда начальства, и сообщенные им сведения носили скорее общий, чем частный характер.

«Монмут-мэншнз», докладывал он, состоит из небольших квартир: одна спальня, гостиная и кухня в каждой; всего в доме четыре этажа с двумя квартирами на каждой лестничной клетке. Мисс Барнетт занимала одну из квартир верхнего этажа. Селиться здесь предпочитают особы, имеющие некоторые притязания, подлинные или воображаемые, на благородство происхождения, — каковые притязания, впрочем, не подкрепляются ничем, кроме отсутствия, опять же подлинного или воображаемого, акцента кокни.

«Вряд ли такой дом, — подумал Роджер, — мог захватить воображение грабителя и убийцы».

Та же мысль, пришла в голову и Морсби.

— Что же он рассчитывал здесь найти? — спросил он, разглядывая с порога гостиную: облезлая старомодная мебель, плюшевые портьеры и общее впечатление полинявшего, обедневшего уюта в викторианском духе. Каминную полку украшали два стеклянных канделябра — вернее, один: второй валялся на вытертом каминном коврике.

— Непохоже, чтобы что-то здесь прельстило хотя бы старьевщика.

Лицо окружного инспектора приняло выражение некой многозначительности.

— О, мисс Барнетт, сэр, была странной личностью.

— Странной? — переспросил Морсби, снова покосившись на гостиную и сморщив свой вообще-то не слишком привередливый нос. — Ну, тут вы правы. Духотища! Похоже, год не убиралась…

— Вернее, годы, сэр. И это еще что! Вы же видели спальню: настоящий свинарник. И если верить докторам, почти уморила себя голодом. Скряга, вот кто она была. И знаете, ходили о ней слухи, которые могли кое-кого ввести в искушение. Я сам слышал, что у нее зашиты в матрас восемьсот фунтов, и к тому ж золотом.

— Вот как? Это замечательно! — похвалил Морсби. — Вы, кажется, неплохо знаете свою округу.

Инспектор зарделся от удовольствия, но честности ради добавил:

— Видите ли, сэр, дело в том, что полиция не раз имела с ней дело. Очень уж она любила жаловаться чуть что. По пустякам донимала. Машины подокном шумят и все такое. И, припоминаю, раза три или четыре она жаловалась на шарманщика, несколько лет назад, когда я еще был участковым сержантом. Арестуй его, и все тут! Вы же знаете, сэр, есть такие люди, они считают, раз они платят налоги, так все вооруженные силы у них под рукой и только и ждут их приказа.

— Знаю-знаю. Так она, значит, живет здесь уже несколько лет? — Старший инспектор не стал спрашивать Мерримена о привычках покойной. Тут можно было положиться на Эффорда, тот в свое время представит полный отчет. — И соседи, значит, считали ее скупердяйкой с соверенами в матрасе? Что ж, инспектор, вам не хуже меня известно, как часто ходят подобные слухи про стариков, которые не имеют привычки сорить деньгами. Впрочем, придется нам поработать, чтоб установить, насколько эти слухи правдивы. А теперь расскажите, что за странные звуки люди слышали ночью. Откуда про них известно?

— Об этом говорила консьержка сержанту Уэйкфилду, сэр, перед тем как они взломали дверь. Она сказала, что жильцы из квартиры снизу говорили ей утром, когда уходили на службу, что ночью проснулись от шума, будто наверху что-то падало и разбивалось, и подумали, все ли в порядке с мисс Барнетт.

— И никто не поднялся проверить?

— Сержант как раз и спросил ее об этом. Она ответила, что мисс Барнетт не жаловала любопытных. Был такой случай, она назвала миссис Бойд сплетницей, когда однажды та вместо посыльного из магазина принесла ей наверх пакет с продуктами. Сказала, что это просто повод сунуть нос к ней в квартиру и что, если это повторится, она пожалуется домохозяину. Так что уж после этого, говорит миссис Бойд, она всегда избегала к ней заходить, чтоб ее не заподозрили в любопытстве.

Роджер улыбнулся, подумав об уязвленном достоинстве, когда любой пустяк — и шерсть дыбом.

— Понятно, — протянул Морсби, тоже улыбнувшись. — А жильцы снизу не сказали, в какое время они услышали шум?

— Нет, сэр.

— А что за люди эти жильцы?

— Мистер и миссис Эннисмор-Смит. Оба работают. Он партнер в кинопрокатной фирме на Уордер-стрит, она продавщица магазина готовой одежды на Шафтсбери-авеню. Адреса у меня есть. Я думал, может, послать человека выяснить, что они знают? — Он позволил себе вопрос на случай, если у начальства другое мнение.

— Гм! Сейчас у них как раз обеденный перерыв, не так ли? Обедают, вероятно, вместе. Да, пожалуй, пошлите за ними, но не говорите зачем, а пригласите сюда на несколько минут, и, если можно, побыстрее. А я пока осмотрю другие комнаты.

Окружной инспектор удалился, чтобы выполнить поручение, а Морсби шагнул в гостиную. Роджер, чувствуя, что каждым своим движением уничтожает жизненно важные улики, приник к инспектору, как альпинист к кусту тамариска.

Морсби, исполненный благожелательности, посмотрел, что делают двое его подчиненных.

— Ну что, Эндрюс? Что-нибудь получается?

— Нет, сэр. — Огорченный дактилоскопист поднял глаза от столешницы, которую разглядывал, наклонив стол. — Я уже осмотрел большую часть комнаты, и нигде ни намека на отпечаток.

— Так, — заметил Морсби, — здесь чувствуется опытная рука, а в наше время такие руки всегда в перчатках. Это в кухне — окно, из которого веревка? Пошли посмотрим, Бич.

Они втроем прошли коридором к маленькой кухне, и Роджер с Бичем застряли в дверях, пока старший инспектор не щадя брюк ползал по залепленному грязью линолеуму.

Кухня представляла собой весьма интересное зрелище. Тут царил такой же беспорядок, как и в гостиной: посуда — вся вдребезги — валялась на полу, газовая плита сдвинута, и кухонный стол опрокинут непонятно зачем.

— Ничего странного, что люди внизу проснулись, — заметил Роджер Бичу.

— Да. Но, знаете ли, такого уж шума здесь не должно было быть, как можно поначалу подумать. Посуда разбилась, вероятно, случайно. Стол опрокинули, видимо, пытаясь посмотреть, не спрятано ли что под ним.

— Неужели каждый грабитель устраивает такой кавардак?

— Ну нет. Некоторые работают очень аккуратно, все расставляют по местам. Но этот, видно, здорово торопился. Кому захочется еще здесь погостить, если только что придушил хозяйку, не так ли?

— У вас уже есть соображение, кто это может быть? — поинтересовался Роджер.

— Есть несколько вариантов. Как только шеф осмотрит пол, я хочу войти и поглядеть на узелок, которым завязана эта веревка. Это может прояснить кое-что, да и сама веревка тоже.

«Ничто не ускользнет от внимания профессионала», — восхищенно подумал Роджер.

Пресловутая веревка свисала из открытого окна кухни, ее ближний конец был скользящей петлей обвязан вокруг газовой плиты. Роджер понял, что первое впечатление, будто плиту сдвинули специально, — ошибочно; видно, с места ее стронула тяжесть спускавшегося по веревке человека. Интересно, может ли инспектор по тому расстоянию, на которое сдвинулась плита, определить вес и, следовательно, габариты того, кто спускался? Но внезапная робость помешала ему полюбопытствовать и задать Бичу этот вопрос.

— Ха! — воскликнул Морсби.

Инспектор Бич и Роджер отодвинулись от косяка двери и, сколько могли, наклонились вперед.

Старший инспектор старательно, перочинным ножом, отковыривал что-то от грязного линолеума. Отковыряв, он поместил это на стол, и все увидели засохшую лепешку глины с отпечатком мужского каблука.

— Ага! — согласился инспектор Бич.

— И это все, что тут есть, — заключил Морсби, с большим удовлетворением оглядывая находку. — Что ж, с полом пока все.

Бич и Роджер прошли на кухню, чтобы получше разглядеть кусок глины, который на весах правосудия способен перевесить жизнь человека.

— Где он был? — спросил Роджер. Старший инспектор кивнул в угол под газовой плитой, где глиняные разводы были заметны даже на грязном полу.

— Наверно, он отвалился, когда тот пробовал, удержит ли плита его вес, — предположил Бич.

— Угу, — согласился Морсби и подошел к окну. — Конечно, ничего, — удрученно констатировал он, сощурившись разглядывая стекло. Затем он скрупулезнейшим образом осмотрел деревянную оконную раму, подоконник, наружный карниз и, чуть не вывалившись, стену внизу и раму снаружи.

— Ну? — осведомился Роджер.

— Отсюда он выбрался, — разъяснил Морсби, — а в квартиру вошел другим путем. Видите, тут следы на подоконнике, а если посмотреть вниз, то на стене видны царапины от носков ботинок — это он приноравливался, перед тем как опускаться.

— А в том, что он забрался сюда другим путем, — решил продолжить его мысль Роджер, — мы можем быть уверены потому, что окно было закрыто и непохоже, чтобы раму взломали.

— Верно, мистер Шерингэм, — мягко согласился Морсби. — А также потому, что надо быть куда более ловким грабителем, чем этот, чтобы через закрытое окно четвертого этажа обвязать веревкой газовую плиту, стоя во дворе.

— Ну конечно, — поспешил согласиться Роджер, слегка покраснев. — Однако хотелось бы знать, какого дьявола он лез по веревке, когда от улицы его отделяли всего две двери?

— Почему грабители грабят? — лаконично отозвался Морсби.

Инспектор Бич отнесся к этому справедливому вопросу с большим вниманием.

— Потому что он принес с собой веревку, сэр, и потому что он всегда пользуется веревкой, чтобы уйти; боюсь, сэр, точнее не скажешь, — объяснил он, глядя на этот предмет воровской экипировки. — Уж вы мне поверьте: если б даже эти две двери были настежь открыты и он наверняка знал, что на улице нет ни души — все равно он спустился бы по веревке. Привычка!

— Эти профессиональные грабители, по-моему, просто идиоты, — задумчиво проговорил Роджер.

— Так и есть, сэр, — с чувством подтвердил Морсби. — Вот потому-то мы их и ловим. Что скажете о веревке, Бич?

— Боюсь, что немного, сэр. Она не новая, толще и тяжелее обычной. Просто веревка, не то что эта тонкая манильская пенька. Думаю, узнать, откуда она, трудновато будет. Вот ошметок глины нам скорей пригодится. Видно, у него башмаки на резиновом ходу.

— Да, — кивнул Морсби. — Нужно как можно скорее отдать эту глину на анализ.

«В разумных пределах, — прокомментировал про себя Роджер, — эксперты могут установить, в каком районе страны имеются почвы аналогичного состава».

В дверях появился чем-то очень довольный окружной инспектор.

— Можно вас на минутку, мистер Морсби?

— Да, пока что здесь все. Скажите об этом Эндрюсу, Бич, когда он закончит в гостиной. Что там у вас, инспектор?

— Я все осмотрел внизу, во дворе и на лестнице, и нашел, где он отсиживался прошлой ночью.

— Ну, пошли посмотрим.

Они спустились на один пролет, и окружной инспектор указал на чулан, встроенный под лестницей. Открыв дверцу, они обнаружили обычные в таких местах метлы, ведра и щетки, но на полу, покрытом серым сигаретным пеплом, валялось с десяток окурков.

Морсби поднял один.

— «Плейерс». Слишком распространенный сорт. Однако ж он довольно долго здесь просидел.

— Подъезд закрывается в десять. Он вошел в дом, видно, около этого. Провел здесь часа четыре, я полагаю.

Старший инспектор пересчитал окурки.

— Одиннадцать. Примерно три сигареты в час. Да, приблизительно так. Или три часа, скажем.

— Это если он закурил сразу, едва влез сюда, — заметил Роджер. — Но ведь это еще как посмотреть. Я хочу сказать, он должен был закурить, лишь когда убедился, что в соседних квартирах утихомирились. Не стал бы он курить, если б знал, что его могут застукать.

— Это разумно, мистер Шерингэм. Но, в общем, не так уж и важно, сколько он тут проторчал. Главное, он тут действительно был. Инспектор, поставьте тут кого-нибудь, пока мы все не обработаем, и я думаю, Эндрюсу следует сразу взглянуть, нет ли тут отпечатков. Если они есть, то только здесь.

Окружной инспектор выскочил из чулана. Роджер разглядывал пол.

— Следов, между прочим, и тут не видать. А ведь вчера между девятью и десятью лил дождь. Я помню, потому что попал под него.

— Ну, в наши дни, когда имеешь дело с профессионалами, не стоит надеяться ни на следы, ни на отпечатки пальцев. — Похоже, Морсби смирился с судьбой. — Уж за этим-то они следят. Можно не сомневаться, парень хорошенько вытер ноги о коврик внизу. Если, конечно, он не попал сюда до дождя. До восьми, насколько помнится, было ясно.

— Значит, вы полагаете, он к восьми уже был здесь?

— Он мог явиться в любое время, начиная с пяти. Если он из терпеливых. Такие, бывает, как кот у мышиной норки, затаиваются надолго. Когда Эффорд опросит всех, мы узнаем, кто чужой побывал в доме после полудня.

— Глубоко копаете, — одобрил Роджер. — Но у меня есть вопрос, касающийся чулана. Догадываетесь какой?

— Нет, мистер Шерингэм, не догадываюсь. Тут слишком много вопросов.

— Не крутитесь, Морсби, — рассмеялся Роджер. — Я вот что имею в виду… Вот пепел и вот окурки, смятые и раздавленные. Но обо что он их гасил? Они определенно не растоптаны и не затушены о пол: на полу нет жженых черных меток. И на стенах тоже нет характерных пятен, какие бывают, когда о них гасят окурки. — Роджер явно был доволен тем, что заметил подробность, ускользнувшую от проницательности старшего инспектора.

— Это еще раз доказывает, мистер Шерингэм, что вы имели дело лишь с дилетантами. — Морсби чуть улыбался с видом бесконечного терпения, совершенно чуждого тому самодовольству, какое было свойственно Роджеру. — Профессионалы — дело совсем иное. Не разум ими руководит, а лишь инстинкт. И в результате — очень много умных ходов и очень мало глупых. Вот, например, этот тип, могу спорить, чисто инстинктивно гасил сигареты о подошву собственного ботинка, потому что инстинкт подсказывал ему следов не оставлять. То, что он насорил здесь, — и пепел, и окурки, — ни о чем не говорит: это привычка, а привычка сильнее инстинкта. Да, преступники-профессионалы — публика прелюбопытная.

— И в самом деле, — покачал головой Роджер.

— Итак, — радостно сказал Морсби, — пошли еще раз взглянем на тело.

Они поднялись в квартиру.

— Ни каких следов борьбы, — бормотал в задумчивости Морсби, обходя жалкие останки, чтобы разглядеть тело со всех сторон. — Никаких. Если судить по тому, как она лежит. Да и какая борьба… Доктор сказал, у нее не было сил сопротивляться. Не думаю, чтоб она весила больше шести с половиной стоунов.[1] Что скажете, мистер Шерингэм? Похоже, она лежит так, как он ее бросил.

Роджеру было нечего возразить.

Морсби опустился на одно колено, поднял остывшую руку, стиснутую в кулак, и с трудом разомкнул пальцы. Роджер понял: он хочет осмотреть ногти.

— Иногда в сжатых кулаках мы находим важные улики, — пояснил Морсби. — Но здесь — ничего. Впрочем, под ногтями что-то есть. Частицы кожи. Но боюсь, это кожа с ее собственной шеи, — прибавил он с сожалением, взглянув на горло, исцарапанное над линией удавки. — Пыталась освободиться.

Роджер кивнул:

— Она долго была в сознании?

— О нет. Ни минуты. От силы несколько секунд. И если доктор прав и нападающий действовал сзади, он не дал ей возможности до него дотянуться.

— Сильный, видно, был парень?

— Чтобы с ней справиться так быстро? Совсем не обязательно. Если ему удалось застать ее врасплох, напасть сзади и крепко сдавить горло — особой силы не требовалось. Смотрите, удавка пришлась ниже гортани, а значит, она потеряла сознание почти мгновенно.

— Почему доктора уверены, что смерть наступила от удушения? — Роджер решительно ничего не желал принимать на веру. — Почему не от повешения?

— Вы хотите сказать, повешение допускает самоубийство, а удушение — это убийство, так? — улыбнулся Морсби. — Ну, они исходили из того, как выглядят эти следы на шее: когда вешают, остается другой след. Потом, странгуляционная борозда замкнута. Это значит, применена сила. Кроме того, видите, какая она синюшная и одутловатая, это еще один признак. Нет, боюсь, этот случай к самоубийству не отнести.

— А я и не пытаюсь. Но непонятно, почему крика никто не слышал. Соседи бы сбежались сразу. И вообще шуму было бы — не оберешься.

— Резкое и внезапное сжатие дыхательного горла, — как по-писаному вещал Морсби, — делает человека беззащитным, не дает возможности позвать на помощь и почти немедленно вызывает потерю сознания и смерть без судорог.

— Вы чертовски много об этом знаете, Морсби! — восхищенно заметил Роджер.

— Знание подобных вещей — в сфере моей компетенции, — парировал Морсби и продолжил осмотр.

Роджер слонялся по комнате. Как и прочие помещения, она была невероятно запущена. Всюду толстым слоем лежала пыль. Плотно закупоренные окна почти не пропускали света. Ковер наводил глухую тоску. На полу, на креслах, в мыслимых и немыслимых местах валялась одежда, причем все эти жалкие вещи представляли собой малоприглядное зрелище. Мисс Барнетт, раздеваясь, швыряла вещи прямо на пол. Воистину воплощенная неряшливость. Роджер не мог не поделиться своими впечатлениями с Морсби.

— Конечно, неряха, — согласился инспектор. — Но могло быть и хуже.

— Неужели? — растерялся Роджер.

— Поверьте. По крайней мере она хоть разоблачалась на ночь. Я по опыту знаю, дамы подобного склада предпочитают снимать лишь верхнее платье, натягивая ночную сорочку поверх остального.

— Благодарение Богу, что я так несведущ, — отозвался Роджер. — Между прочим, — продолжил он, заметив нечто на полу рядом с коленопреклоненным Морсби, — это бусы? Те самые? Предполагаемое орудие убийства?

— Пожалуйста, не прикасайтесь к ним, сэр.

— Разумеется, не буду, — обиделся Роджер, — но посмотреть, я надеюсь, можно?

Он наклонился над бусами, старательно отводя глаза от Морсби, который раздвигал пряди волос покойной, видимо, в надежде отыскать новые улики, в чем вполне, с точки зрения Роджера, мог преуспеть.

— А это вы видели, Морсби? — воскликнул он возбужденно. — Это не бусы! Она была католичкой. Это ее четки.

— Ирония судьбы, сэр, — безучастно отозвался старший инспектор, погруженный в свое дело.

Закончив, Морсби отдал приказ перевезти тело в морг, где его ждал более подробный осмотр и неизбежное вскрытие. Роджер между тем вышел в коридор, наткнувшись там на окружного инспектора, который изо всех сил старался все держать под контролем и одновременно внести в следствие свою лепту. Ему-то и задал Роджер занимавший его вопрос.

— Я вот чего никак не могу понять, инспектор, — посетовал он. — Как это ее угораздило впустить преступника в собственную спальню? Ведь нет никаких следов, что он вторгся силой! А это значит, что мисс Барнетт сама открыла ему дверь, да еще и поднялась для этого с постели! И как же они умудрились попасть снова в спальню?

— Вы должны помнить, сэр, у него не было намерения ее убивать. В этом я уверен, сэр. Воры редко убивают. У них другая специальность. Убийство в таких делах — это, как правило, следствие паники. Жертва становится опасной, грозится поднять крик — вот тогда да, тогда преступник теряет голову и убивает. И если мы с вами принимаем это предположение, значит, преступник и не пытался войти в квартиру раньше полуночи и только потом позвонил в дверь, как вы утверждаете. Наверняка он приготовил какую-нибудь байку, чтобы ему открыли. Наверняка не собирался применять силу, когда дверь откроют. Ведь тогда хозяйка успела бы вскрикнуть. Нет, у него была приготовлена байка, и она должна была сработать на те несколько минут, которых ему бы хватило, чтобы проникнуть в квартиру.

— Вы полагаете, он надеялся успеть как-то справиться с ней?

— Несомненно, сэр, высока вероятность того, что он намеревался сунуть ей в рот кляп и связать, с тем чтобы беспрепятственно произвести обыск.

Роджер сдержал улыбку: набор выражений инспектора поразительно напоминал свидетельские показания в суде.

— А что, кстати, он искал? — спросил он быстро.

— То, за чем явился, — невозмутимо ответил инспектор.

— Тогда почему он ее задушил?

— По причине, о которой я уже говорил, сэр. Я полагаю, она поняла его замысел прежде, чем он начал действовать, а он понял, что она сейчас поднимет шум. Тогда он просто схватился за первое, что попалось под руку, — мне послышалось, вы сказали, что это четки, сэр? — и придушил несчастную, — закончил инспектор, внезапно выйдя из роли свидетеля.

— Понятно. Да, это объясняет, почему он не убил ее сразу. Но какую же историю он сочинил, чтобы она впустила его в такой час?

— Например, мистер Шерингэм, он мог сказать ей что-то в том роде… — раздался голос за спиной Роджера, он оглянулся: к ним присоединился инспектор Бич. — Предположим, сэр, он сказал, что служит в Скотленд-Ярде и что, обходя по долгу службы квартал, заметил на крыше, прямо над ее окном в кухне, какого-то человека…

— …действия которого показались ему подозрительными, — подхватил окружной инспектор, снова войдя в роль свидетеля обвинения.

— И состоят они в том, что этот человек обвязывает веревкой печную трубу с очевидным намерением спуститься и через окно в кухне проникнуть в ее квартиру. Не позволит ли она ему войти и постараться поймать незваного гостя…

— …на месте преступления, — закончил окружной инспектор с воодушевлением, чрезмерным для такой незатейливой выдумки. — То есть будто бы он полицейский, понимаете, сэр? Я вижу, мистер Бич, у вас уже есть версия?

— Есть.

— Рыженький? — осведомился окружной инспектор.

Инспектор Бич взглянул на Роджера и рассмеялся:

— Вы хотите сказать, Рыжий Мак? Отнюдь. Шикарный Берти.

— Шикарный Берти за решеткой.

— Не может быть! — огорчился Бич.

— Да-да. Я сам его брал. Пару месяцев назад. Умышленное невмешательство. Сел на шесть месяцев.

Инспектор Бич не мог скрыть потрясения:

— Ну и ну. Здесь на всем будто выжжено клеймо: «Сделано Шикарным Берти».

— Шикарный Берти не стал бы убивать, — уверенно произнес Мерримен. — Я много раз выходил на него. По разным поводам. Не такой он дурак, чтоб убивать, да и кишка, пожалуй, тонка.

— Может, кто-то копировал почерк, — высказал предположение Роджер. — Ну, в надежде, что вы подумаете на Шикарного Берти, хочу я сказать.

Детективы обменялись улыбками.

— Я глупость сморозил? — осведомился Роджер.

— Ни в коем случае, сэр, — разуверил его Бич. — Просто мы с мистером Меррименом подумали, что вы слишком много читаете этих детективных романов, только и всего.

Глава 3

Сержанту Эффорду было что доложить. Морсби, Роджер и окружной инспектор слушали его, жуя сандвичи, которые сержант предусмотрительно захватил с собой. Было уже почти три часа.

— Ну, мотив я, кажется, отыскал! — первым делом заявил Эффорд. — По слухам, у мисс Барнетт водились денежки и она прятала их в квартире — от пяти сотен до пяти тысяч фунтов, кто что говорит.

— Ого, — сказал Морсби, — ставки, однако, растут…

— А вы уже слышали об этом, сэр?

— Будто она держала денежки дома, да? А вы выяснили — почему?

— Не доверяла банкам. Говорят, маленький частный банк, которому она поручила свои несколько фунтов, когда была молодой, лопнул, и с тех пор она не отнесла в банк ни пенни. По слухам, доход у нее был приличный, и раз уж она жила так скромно, значит, что-то в этом есть.

— Поподробнее, Эффорд.

— Хорошо, сэр. Об этом консьержка много рассказать не смогла, но я надеюсь, нам поможет соседка по этажу, миссис Палтус. Если кого-то можно назвать приятельницей мисс Барнетт, так только ее, и притом — единственной.

— А родственники у нее есть?

— Миссис Бойд полагает, что нет. Во всяком случае, в гости к ней никто не захаживал. Это мы тоже сможем уточнить у миссис Палтус. Кроме того, миссис Бойд уверяет, что мисс Барнетт получала всего по одному письму в месяц, и они были написаны на машинке. По крайней мере с утренней почтой, которую миссис Бойд сама сортирует и разносит; другую, конечно, почтальон доставляет в квартиры сам.

То и дело заглядывая в блокнот, сержант рисовал портрет покойной, каким он сложился в воображении миссис Бойд. Нового, однако, они узнали мало по сравнению с тем, что выяснилось уже при осмотре квартиры. То, что мисс Барнетт не отличалась чистоплотностью, было более чем очевидно: горы пустых бутылок из-под виски, обнаруженные окружным инспектором, комментариев не требовали; и вряд ли имелась необходимость в интерпретации едких намеков миссис Бойд на тему ее сварливости, подозрительности и эксцентричности. В высшей степени неприятная особа была эта мисс Барнетт, решил про себя Роджер.

Но — состоятельная. Считалось, что сумма, которую она хранила дома, складывалась из остатков ее дивидендов. Капитал, по сведениям миссис Бойд, весь вложен в ценные бумаги; размеров его она не знала, но предполагала, что сумма весьма приличная.

— Ну, это мы скоро выясним, — спокойно сказал Морсби.

— Она, знаете ли, просто набивалась на что-то подобное. — Так сержант Эффорд резюмировал странную манеру мисс Барнетт спать на наличности, вместо того чтобы снести ее в банк. — Удивительно, что этого не произошло раньше.

Роджер с готовностью с ним согласился.

Сержант еще раз взглянул в свой блокнот и перечислил тех, кто посетил этот дом от полудня до вечера. Список основывался также на показаниях миссис Бойд, имевшей обыкновение после обеда посиживать с шитьем в руках у окна, выходящего на улицу, а уж ее-то бдительному оку не доверять было трудно.

Миссис Бойд припомнила, что видела следующих неизвестных ей лиц, входивших в «Монмут-мэншнз» вчера между обедом и ужином: нового почтальона; мужчину с чемоданчиком для инструмента, видимо слесаря, вызванного в квартиру номер три установить новую прокладку в водопроводный кран; мальчика, сопровождавшего мужчину с чемоданчиком; агитатора одной политической партии; коммивояжера, предлагавшего подписку на «Историю европейских войн» в двенадцати томах, с картами и множеством иллюстраций, уцененную с восьми гиней до сорока восьми шиллингов; монахиню ордена милосердия, собиравшую пожертвования на какую-то благотворительную акцию (трое последних разговаривали с миссис Бойд лично); других неизвестных мужского пола, числом до десяти; и, наконец, нескольких особ, известных консьержке в лицо или даже по имени, их имена и приметы трудолюбивый сержант зафиксировал также со слов миссис Бойд.

Старший инспектор хмыкнул:

— М-да! Туту нас шансов не много. Можно, конечно, проверить кое-кого из них, но вряд ли это что даст. А когда стемнело, она, полагаю, уже не видела никого?

— Никого, — подтвердил сержант, — за исключением агитатора и монахини, которые позвонили лично миссис Бойд.

— А наш приятель явился почти наверняка уже затемно, — проскрипел Морсби. — Да? — отозвался он на стук в дверь. — Войдите.

Это был сержант Эндрюс, дактилоскопист.

— Я все осмотрел, сэр. Нигде ничего.

— Так я и думал. Что ж, можете возвращаться в Ярд, но сначала, конечно, пообедайте. А где инспектор Бич?

— Он спустился осмотреть двор. Думаю, его интересуют царапины на стене. А мистер и миссис Смит здесь, сэр, у себя дома.

— А, да. Ну, сейчас мы с ними потолкуем. По отдельности с каждым. Сначала с ним. Сообщите об этом окружному инспектору. — Эндрюс удалился. Морсби повернулся к Эффорду: — У вас что-нибудь есть еще, Эффорд?

— Существенного ничего, сэр.

— Что ж, тогда я поговорю со Смитами здесь. Вы двое останьтесь. Я думаю, вы тоже не прочь остаться, мистер Шерингэм?

— Если не возражаете. — Роджер был сама учтивость.

— Я — нет, и полагаю, мистер Эннис-как-его там-Смит тоже. Ну, Эффорд, давайте его сюда.

Мистер Эннисмор-Смит, привлекательной наружности господин лет под пятьдесят, выглядел обескураженным, хотя и не без приятности возбужденным. В дверях он немного замешкался, оглядел всех и сразу сообразил, что обращаться следует к Морсби.

— Что-то произошло, не так ли?

«Не лишен проницательности», — подумал Роджер.

— К сожалению, не могу этого отрицать, сэр. — Морсби был подчеркнуто доброжелателен.

Роджер с любопытством наблюдал, как старший инспектор, которому официальная сухость никогда не была свойственна, с появлением мистера Эннисмор-Смита прямо-таки заискрился сердечностью. В том и состоял метод Морсби, что, когда старшему инспектору требовалось что-то узнать, он буквально обволакивал интересующего его собеседника густым облаком дружелюбия. Эффективность этого метода Роджер не раз испытывал на себе.

— Не буду от вас скрывать, сэр, как бы это помягче выразиться, но мисс Барнетт была убита здесь прошлой ночью.

— Убита!!! — Не могло быть и тени сомнения, что мистер Смит потрясен самым искренним образом. — Боже милостивый! Не может быть! То есть я хочу сказать, что это ужасно… Кошмар! Значит, те звуки, которые мы слышали… Боже мой… моя жена и я… значит, мы слышали, как это происходило. Послушайте, я могу рассказать вам весьма ценные вещи. Мы как раз проснулись…

— Я уже слышал об этом, — быстро перебил его Морсби. — Именно потому я и попросил вас оказать любезность и прийти сюда. Так что усаживайтесь, пожалуйста, поудобнее, чтобы можно было поговорить спокойно. Сержант Эффорд, будьте добры, подвиньте стул мистеру Эннисмор-Смиту.

Итак, сэр, меня зовут Морсби, старший инспектор Морсби из уголовного розыска, ну, вы знаете, из Скотленд-Ярда, а это окружной инспектор Мерримен, можете быть с нами вполне откровенны; уверен, вы расскажете все, что вам известно.

В воцарившейся атмосфере доверия и комфорта мистера Эннисмор-Смита первым делом попросили назвать имя, адрес и профессию. С этим мистер Эннисмор-Смит справился отнюдь не столь уверенно, как можно было бы ожидать.

— Я полагаю, вы можете записать, что я занимаюсь прокатом фильмов, — сказал он несколько неуверенно, — хотя уже довольно длительное время я не покупаю фильмы за свой счет. Тем не менее именно этим я занимался, когда дела шли прилично, и вы могли получить от меня фильм за разумную цену. Чем я сейчас занят, — искренне проговорил мистер Смит, — одному Богу известно.

— Пусть будет так, — успокоил его Морсби. — Кинопрокатчик. А теперь, будьте добры, возможно точнее расскажите нам, что именно вы слышали прошлой ночью?

— Попробую. Ну, мы с женой улеглись вчера спать рано, теперь такое частенько случается — устаем быстрей, чем раньше. Я сплю довольно крепко, жена на сон тоже не жалуется, но вдруг среди ночи она меня будит и говорит: «Что-то творится там у мисс Барнетт. Похоже, она швыряется стульями». Может, это неточные слова, но что-то в этом Роде. Я, конечно, прислушиваюсь, и в ту же минуту, черт меня побери, наверху прокатывается такой грохот, будто она швырнула через комнату наискосок таз и еще пару утюгов в придачу. «Черт побери», — сказал я или что-то еще в этом духе. «Она в своем уме?» — спросила меня жена. «Ну, если ей хочется разнести свое гнездышко, — сказал я, — кто мы такие, чтоб ей мешать?» Потому что, может быть, вы уже слышали, что мисс Барнетт особа не без странностей. Впрочем, Бог с ней, бедняжкой. Если бы я только мог себе представить…

— Наверное, вы не обратили внимание, в котором часу это случилось, мистер Смит?

— Именно обратил! — вскричал, торжествуя, мистер Смит. — Я говорю жене: «Ну и который сейчас час?» А она посмотрела на будильник — знаете, у нее такой, со светящимся циферблатом, — и говорит: «Ровно половина первого».

— Это замечательно, мистер Смит, — от души поблагодарил Морсби. — И в самом деле, ценнейшее свидетельство. И что же, после этого шум продолжался?

— Нет, после этого все утихло. Хотя моя жена сказала, что, прежде чем она меня разбудила, шумели довольно долго. Стало тихо, и мы с женой — на бочок и спать. Господи Боже мой, только подумать! Все это время бедная женщина лежала прямо над нами! Знаете, ее спальня над нашей. Нет, ну просто кошмар! А как это произошло, могу я узнать?

Любопытство мистера Смита было вполне законно, старший инспектор постарался его удовлетворить и продолжил свои расспросы. Однако ничего существенного больше не выяснилось. Никаких шагов над головой мистер Смит не слышал и никаких звуков, как если б спускались по стене, — тоже, и вообще ничего подозрительного.

Когда с вопросами было покончено, Морсби, к удивлению Роджера, повернулся к нему:

— А вы, мистер Шерингэм, ни о чем не хотите спросить мистера Смита, прежде чем он нас покинет?

Роджер растерянно взглянул на него и уже хотел было сказать, что вопросов у него нет, как вдруг его озарила мысль:

— Пожалуй. Какую школу вы кончали, мистер Смит?

— Школу? Рэдли. А что?

— Да так, — сказал Роджер и кивком поблагодарил Морсби.

После этого мистера Смита несколько церемонно выпроводили.

— Зачем вам понадобилось втянуть меня в разговор? — осведомился Роджер, едва за Смитом закрылась дверь.

— Ну, мистер Шерингэм, если вы собираетесь это преступление раскрыть раньше нас, — неуклюже подмигнул старший инспектор, — мой долг дать вам возможность использовать каждый шанс.

— О, на этот раз я вам не соперник, — рассмеялся Роджер. — Предпочитаю дела посложней.

— Я понял вас, сэр. Ну, так что вы скажете о мистере Эннисмор-Смите?

Роджер задумался.

— Он еле сдерживался, чтобы не назвать вас «старина».

— Тут вы попали в точку, — ухмыльнулся старший инспектор. — А еще?

— Он исполнен дружелюбия, а личность он весьма импульсивная. Знавал лучшие времена. Не лишен воображения: больше всего его поразило, что мисс Барнетт была убита прямо у него над головой и как раз в тот момент, когда он повернулся на бок, чтобы уснуть.

— Что, между прочим, совершенно неверно, — беззаботно бросил Морсби. — Шум, который их разбудил, возник, когда убийца стал искать деньги. Мисс Барнетт он убил раньше, они еще спали. Ну что ж, Эффорд, давайте сюда жену.

Миссис Эннисмор-Смит, которую нарочно придержали, чтобы она не встретилась с мужем, подтвердила все его показания, рассказав еще о тех звуках, которые она слышала перед тем, как его разбудить, — несколько тяжелых ударов, словно кто-то в ярости опрокидывал, чтобы не сказать — бросал мебель. Она была высокая, миловидная, с пробивающейся сединой женщина, державшаяся спокойно, и хотя весть о смерти мисс Барнетт ее, несомненно, поразила, она не отреагировала так возбужденно, как ее супруг. Роджер решил, что она практичнее и сноровистее своего беспечного мужа и что «Эннисмор» — ее вклад в семейное имя.

— А теперь займемся соседкой из квартиры напротив, — объявил Морсби, когда миссис Смит вышла. — Как там ее? А, да: миссис Вобла.

— Миссис Палтус, сэр, — почтительно пробормотал сержант Эффорд.

— Палтус, да. Она тут?

— Еще бы, — злорадно ухмыльнулся окружной инспектор. — Когда я приехал, она рыскала по квартире, пытаясь прорваться к телу, хотя что она собиралась с ним делать, ума не приложу. Еле уговорил ее вернуться домой.

— Вы умеете найти с человеком общий язык, Мерримен, — похвалил его Морсби.

— В общем, да, — мрачно согласился инспектор. — Я уломал ее с помощью констебля, который и впихнул ее в ее собственную квартиру. Она и сейчас там, если, конечно, констебль не заснул.

— Давайте выпустим ее! — воскликнул Морсби. — Займитесь этим, Эффорд.

Эффорд повиновался.

— Что-то вы затосковали, мистер Шерингэм, — поддел Роджера Морсби. — Тоска зеленая, правда, эта рутинная полицейская служба?

— Тоска? Ни в коем случае! Я просто думаю об этом парне. Насколько я понял, он просто потерял голову в эту ночь?

— Еще нет. Подобное происходит лишь спустя месяц после приговора. А в чем дело, сэр?

— Почему надо было такой шум поднимать? Когда я сказал Бичу, что меня не удивляет, что соседи проснулись от шума, он ответил, что, хотя в квартире разгром, особенного шума быть не могло. Мебель не опрокидывают, а осторожно передвигают, но, если верить миссис Смит, мебель именно швыряли! Следовательно, говорю я, парень должен был потерять голову, чтобы поднять такой шум, рискуя привлечь внимание.

— Он потерял ее еще раньше, когда совершил убийство, мистер Шерингэм, тут вы совершенно правы, он ее потерял. Может, он и отошел от шока, опрокинув что попалось под руку. Может, именно шум и привел его в чувство. Это, кстати, вполне согласуется с тем, что говорят Смиты: после особенно сильного удара они не услышали даже шагов. Наверно, он замер как вкопанный, поскольку до него дошло наконец, что он ведет себя глупо и сейчас могут забить тревогу.

— Что-то слишком много шума понадобилось, чтобы привести его в чувство, — заметил Роджер не без сарказма. — Перевернуть мебель показалось мало. Пришлось швырнуть через всю комнату таз, да еще утюги вдогонку. Только тогда он, видите ли, наконец пришел в себя. Вы это хотите сказать?

— А вы большой охотник до споров, не так ли, мистер Шерингэм? — с видом бесконечного терпения откликнулся Морсби.

Роджер рассмеялся. Он и вправду был отчаянный спорщик.

Появление миссис Палтус пресекло дальнейшую дискуссию.

Упомянутая миссис оказалась невысокой, довольно плотной, не очень опрятной особой, со следами недавних слез на лице. Горе, однако, ней смягчило ее, ибо она была в гневе, и это еще мягко сказано. Свирепое негодование немедленно вылилось на голову Морсби и всех, кто был с ним, потоком слов, приправленных ирландским акцентом, смысл которых был в том, что жестоко, глупо, непрофессионально и в высшей степени бессердечно не подпустить к бедной покойнице единственного друга, какой был у нее на всем белом свете.

Роджер восхищенно наблюдал, как быстро управился с ней Морсби. Не прошло и трех минут, как миссис Палтус уже извинялась перед ним, причем не менее многословно, за то, что так неосмотрительно пыталась осложнить и без того нелегкое расследование, единственная цель которого — отмщение за ее подругу. Честь столь стремительной перемены в настроении миссис Палтус в огромной степени несомненно принадлежала Морсби, но в некотором смысле, размышлял Роджер, тут не обошлось без влияния удивительного темперамента, присущего кельтам.

Когда во взаимоотношениях присутствующих установилась полная гармония, миссис Палтус любезно согласилась исполнить свой гражданский Долг, предоставив в распоряжение следствия все сведения, которыми располагала.

У бедняжки мисс Барнетт от нее, миссис Палтус, было мало секретов. Она может поведать инспектору про всю жизнь покойницы, и очень подробно, или про свою собственную жизнь, пусть он только скажет, с какой он предпочитает начать.

Старший инспектор сказал, что сначала, исключительно для проформы, ему бы хотелось хоть Немножко познакомиться с самой миссис Палтус.

Каковая просьба и была с готовностью исполнена.

Итак, миссис Палтус была вдова. Ее девичья фамилия — Керри. Родилась она в Ирландии, где ее отец имел адвокатскую практику в Корке. Когда он умер, ей едва исполнилось двенадцать лет, и ее мать, англичанка по происхождению, переехала в свой, родной город Истбурн, где еле сводила концы с концами, и то лишь благодаря родственникам. Тут-то тогдашняя мисс Керри и познакомилась с мистером Палтусом, торговцем шерстью из Бредфорда, он не устоял перед ее прелестями, а она ответила ему взаимностью. После свадьбы они поселились в милейшем доме в окрестностях Бредфорда. Дела мистера Палтуса шли хорошо, война способствовала этому, и с похвальной осмотрительностью он продал дело на самом пике послевоенного бума. Наконец, он увенчал свою репутацию прекрасного мужа тем, что умер, оставив все нажитое жене, в результате чего она получила возможность жить если не в роскоши, то в относительном достатке и там, где душа пожелает. Душа пожелала Лондона, и вот уже шесть лет она обитает в «Монмут-мэншнз». Мисс Барнетт заняла свою квартирку двумя десятками лет раньше и при первой же встрече выказала расположение вдове торговца шерстью. К нескрываемому удивлению миссис Бойд, между соседками тут же возникла симпатия, в скором времени перешедшая в тесную дружбу. Мисс Барнетт дотоле, видимо, втайне страдала, что возле нее нет человека, которому можно довериться, и она сразу же принялась наверстывать упущенное. Последние два года, по убеждению миссис Палтус, между подругами не было недомолвок.

— Ага! — обронил тут старший инспектор и опытной рукой переключил красноречие миссис Палтус на ее приятельницу.

— Да, так вот, Аделаида, то есть мисс Барнетт, родилась в Ноттингеме. Она была дочерью зеленщика. Да-да, зеленщика. Лучше признать это сразу, — печально констатировала миссис Палтус. — Аделаида не была леди.

Старший инспектор поцокал слегка, выразив таким образом свою снисходительность к этому недостатку мисс Барнетт.

Далее в ходе повествования выяснилось, что покойная мисс не только не была леди, но, попросту говоря, была совсем не леди. История уходила корнями во времена смерти зеленщика Барнетта. Он, видите ли, успел покинуть этот мир в те годы, когда чиновники налоговой службы еще не изводили по наущению правительства души зеленщиков, и потому Барнетт оставил после себя довольно приличное состояние. У него было двое детей — мисс Барнетт и ее брат. Дочери зеленщик Барнетт завещал двадцать тысяч фунтов в консолях и четырехпроцентном индийском займе, а сыну — лавку. Но, увы, он не оставил никаких указаний относительно дома и мебели. Брат придерживался мнения, что все это естественным образом прилагается к делу, мисс Барнетт же полагала, что это довесок к четырехпроцентному займу, — и миссис Палтус без экивоков дала понять подруге, что разделяет ее точку зрения. Уступать никто не хотел. Наконец брат, человек более сговорчивый, предложил все продать и поровну разделить вырученное. Это оскорбительное предложение мисс Барнетт сразу отвергла и, выждав, когда дела отзовут брата в Лондон, продала все сама и с победой ретировалась в «Монмут-мэншнз». Брат ответил ей оскорбительным письмом, в котором выразил свою радость, что так дешево отделался. Это произошло двадцать восемь лет назад, и с тех пор они не обменялись ни словом.

— Понятно, — протянул старший инспектор, поглаживая подбородок. — Нам необходимо с ним связаться. Вы, случайно, не знаете, он все еще в Ноттингеме?

— Нет, он совсем не в Ноттингеме, — не стала, медлить с ответом миссис Палтус. — Он — в аду.

— Прошу прощения? — Инспектор был обескуражен.

Миссис Палтус объяснила, что душа мистера Барнетта-младшего хотя и была достаточно низменна, чтобы обидеть беззащитную женщину, но она оказалась для торговли зеленью уж слишком высокого полета. Вскоре после ссоры с сестрой он продал лавку и, насколько известно миссис Палтус, большую часть вырученных денег ухлопал на эксперименты в области цветной фотографии, к которой питал непостижимую страсть. Эксперименты были бесплодны, деньгам пришел конец, мистер Барнетт сдался и умер.

— И, — прозвучал приговор, — так ему и надо!

— Именно, именно, — дипломатично пробормотал старший инспектор. — Значит, мисс Барнетт все-таки поддерживала связь со своим братом?

— Что вы, как можно, после того как он с ней так поступил! Это его дочь, мисс Барнетт, написала Аделаиде, когда он умер. И надо вам сказать, в жизни не видела письма более краткого и холодного! Хотя она, видите ли, знает, что отношения между ее отцом и теткой не поддерживались более двадцати лет, она считает своим долгом уведомить, что ее брат только что скончался и похороны будут иметь место тогда-то и там-то. Дерзкая девчонка! Истинная дочь своего папаши. Разумеется, мисс Барнетт ничего не ответила, а девица больше не возникала.

— Ага! Значит, здравствующие родственники все-таки имеются?

— Аделаида не знала об этом, пока не получила письма. Никогда не слышала о девчонке. Не знала даже, что брат женился.

— Не явствовало ли из письма, что есть еще другие братья или сестры?

— Господи Боже мой, ничего совершенно. Ничего такого в письме не было, а ведь могла бы понимать, что тетке это все ужас как интересно. Ведь бедняжка не знала даже, что у нее есть племянница!

— Итак, — бодро отметил Морсби, — мы по крайней мере знаем теперь, что она — если, конечно, не умерла — ближайшая родственница. Сержант Эффорд, займитесь ею. Найти ее будет нетрудно. Возможно, нам попадется это письмо в вещах покойной.

— Ничего подобного! — фыркнула миссис Палтус. — Аделаида швырнула его в огонь, как только мы его прочитали. Но могу сказать вам, что девицу зовут Стелла, Стелла Барнетт, так она подписалась. И, представьте, она кремировала своего отца в Голдерз-Грин. Ну просто одно к одному!

Морсби поймал взгляд Роджера и снизошел до неофициального вопроса о том, как миссис Палтус относится к кремации.

— Плохо, — с жаром ответствовала она. — Разве это не идет против Священного Писания? «Туда, где червь не умирает» — говорится в Библии. Не представляю, как может червь выжить в крематории. Хорошенькое дело!

— А разве там нет продолжения: «и огнь их не угасает»? — мягко осведомился Роджер. — Мне кажется, это вполне подходит к крематорию.

Миссис Палтус хмыкнула — то ли презрительно, толи защищаясь — и этим завершила богословскую дискуссию. Она всегда поступала так в спорных случаях.

— Ну-ну, — вмешался Морсби. — Мы слегка отвлеклись, вы не находите? Значит, мистер Барнетт был кремирован в Голдерз-Грин? Ну, этого нам вполне достаточно. А как давно это было, мадам?

Миссис Палтус прикинула, что лет пять назад. Более того, она вспомнила, что письмо было отправлено откуда-то из-под Хертвордшира, с окончанием на «вуд». Морсби взял это на заметку и вернулся к разговору о средствах, которыми располагала мисс Барнетт.

И миссис Палтус Опять обнаружила, что она просто кладезь всяких подробностей. По ее словам, мисс Барнетт никогда не изменяла акциям, в которые вложил деньги ее отец, но, поскольку консоли падали все ниже и ниже, ей приходилось быть все более и более осторожной. Именно эта жизненно оправданная осторожность в устах злоязычных сплетников стала именоваться скупостью. Нельзя, конечно, утверждать, что мисс Барнетт жила соответственно своим средствам, но ведь никто так и не живет, если он, конечно, в здравом рассудке.

— Кроме нас, ирландцев, — самокритично добавила миссис Палтус, — но ведь каждый знает, что мы неразумны.

— И как поступала мисс Барнетт со своими сбережениями? — осведомился Морсби, оставив без комментария ирландский нрав.

— Я могу сказать, как она с ними не поступала, — энергично отреагировала миссис Палтус. — Она не доверяла их банкам. Много, много раз я говорила ей: «Аделаида, — скажу ей, бывало, — уж ты поверь мне, что…»

— Так она держала их здесь?

— И вот теперь мои предсказания сбылись! — возопила вдруг миссис Палтус. — И ее убили из-за этих денег! Я знала, я знала, что так и случится! Но никогда, никогда она не слушала, что я ей говорю! Да, она держала их здесь. Как только поступало уведомление о дивидендах, она обращала их в наличные и складывала в сундучок, который стоял под кроватью. Если ей нужны были деньги, она брала их оттуда. За все платила наличными. Иногда, если сундучок наполнялся, она покупала еще консолей или акций индийского займа, всегда только эти ценные бумаги, но это бывало нечасто. Обычно она говорила, что ей нравится смотреть на свои деньги. С ними она чувствовала себя в безопасности. Много, много раз помогала я ей пересчитывать деньги из сундучка, хотя она всегда наперед знала точную сумму, до шиллинга. Редкая голова была у нее на цифры, у бедняжки. Да, так под кроватью всегда и стоял сундучок. А теперь, я думаю, его и след простыл?

— Да нет, он еще там. Только пустой.

Роджер поднял брови. О сундучке он услышал впервые. Он даже не знал, что полиция уже искала деньги, спрятанные в квартире.

— Сколько, по-вашему, там могло быть, миссис Палтус?

— Погодите. — Она задумалась. — В последний раз мы пересчитывали их с месяц назад. Насколько я помню, тогда их было около шестисот фунтов. Почти все в фунтовых и десятишиллинговых банкнотах.

Морсби присвистнул:

— Ну, сержант, ваша правда: в мотиве нет никаких сомнений. Этого хватит, чтобы совратить любого из наших клиентов. Я только не пойму, почему у нее никто не побывал раньше.

Он задал миссис Палтус еще несколько вопросов, в основном по поводу беспокойства, доставленного соседям в прошлую ночь, но миссис Палтус решительно заявила, что не слышала ничего необычного. Она даже не заметила веревки, болтавшейся из окна мисс Барнетт, пока миссис Бойд не обратила на это ее внимание. И так уж сложилось, что как раз сегодня утром она к подруге не заходила. Мы, видите ли, при всей нашей взаимной симпатии умели держать дистанцию и друг другу не надоедали. И поскольку миссис Палтус не выходила утром из дому, то она и не заметила, что мисс Барнетт не забрала свое молоко. Когда же, приблизительно около часа дня, к ней поднялась миссис Бойд, чтобы о чем-то там посоветоваться, и, решительно постучав в дверь, не получила ответа, она-то именно и потребовала вызвать полицию. Как человек, совершивший поступок и глубоко убежденный, что поступил правильно, но при этом жаждущий, чтобы и другие это признали, миссис Палтус сделала из этого целую историю.

Когда вопросы были исчерпаны, Морсби позволил ей пройти в спальню и под присмотром сержанта Эффорда попрощаться с подружкой, прежде чем тело увезут в морг.

— И это, — Морсби с силой потянулся, — это пока все. Осталось только поискать, нет ли еще каких тайников, хотя я сомневаюсь, что они обнаружатся. Деньги, без сомнения, он унес. Вы присмотрите за обыском, Мерримен? Вот так, мистер Шерингэм. Так мы управляемся с нашими убийствами. Скучища — не правда ли?

— Совсем нет. Напротив, до крайности любопытно. И как скоро, по-вашему, вы возьмете преступника?

Старший инспектор сдержал зевок.

— Пожалуй, ко времени моего возвращения в Ярд Бич будет уже знать его имя. К тому же могу признаться, у меня тоже есть своя версия. Он, конечно, сейчас притаился где-то, но уж искать мы умеем. Что скажете, Мерримен? Когда мы его схватим? Сорок восемь часов даете?

— От силы, — кивнул инспектор. — Значит, у вас есть версия, мистер Морсби? Бич считает, что Шикарный Берти.

— Ну, Шикарный Берти сейчас вне подозрений, — добродушно ответил Морсби. — Но я назову вам три имени. Сэм Робертс, Элф Джексон и Джим Уоткинс по прозвищу Камберуэльский Малыш. Выбирайте.

— На Робертса непохоже, — позволил себе усомниться окружной инспектор.

— Да, и мне так кажется. Но… Войдите! А, это вы, Бич? Итак?

— Забежал кое-что уточнить, сэр, — объяснил Бич. — Я только что из отдела регистрации преступников и преступлений, захватил там семь дел, но… — Он склонился над глиняной лепешкой, которая все еще лежала на столе, и впился в нее глазами.

— Семь? — усмехнувшись, переспросил Морсби. — Я только что ставил на двух.

— А теперь это определенно один, — выпрямился Бич. — Все сходится! Я не эксперт, конечно, но эту глину я видел раньше, приходилось. Она особого красновато-коричневого цвета, с обильным вкраплением песка. Я б узнал ее где угодно. Она из Брейсингема, в Кенте. Около двадцати миль от Лондона. То что надо! — Инспектор сиял.

— Ну давайте, Бич, не томите, — усмехнулся Морсби. — Кто же это?

— Джим Уоткинс. У него девица в Брейсингеме.

— Я выиграл! — объявил Морсби. — Вы правы, Бич, все сходится. Камберуэльский Малыш собственной персоной.

— Вы хотите сказать, что определили его всего лишь по этому комку глины? — изумился Роджер.

— Отнюдь, сэр, — с ноткой превосходства принялся объяснять Бич. — Это, так сказать, последняя капля. Всего я отметил по всем обстоятельствам преступления двадцать две позиции — место ограбления, способ входа, способ выхода, употребление спиртного, нетронутая пища, использование свечи для освещения, сознательное разрушение мебели, шум и тому подобное. Четыре подозреваемых совпали с пятнадцатью такими позициями, два — с двадцатью, один — с двадцатью одной, и только Джим Уоткинс со всеми двадцатью двумя. Это мы и называем «modus operandi»[2], и это работа только наверняка. Глина просто скрепила наши выводы.

— О, — лишь это и вымолвил Роджер.

— Вот и все, что нам теперь остается, мистер Шерингэм, — подхватил Морсби, — найти Малыша и доказать его вину так, чтобы дошло даже до тупоголовых присяжных, и мы сделаем это, как бы тупы они ни были на сей раз. Да, мистер Шерингэм, если пожелаете, вы сможете за руку поздороваться с мистером Джимом Уоткинсом в его уютной маленькой камере — от силы через сорок восемь часов начиная с этой минуты.

— Благодарю вас, — спокойно проговорил Роджер. — Как гражданин и член общества я радуюсь вашей уверенности в собственных силах.

— Нет, ну подумать только, — не мог скрыть своего огорчения окружной инспектор.

— Что подумать?

— Подумать только, что Малыш вдруг пойдет на такую глупость! Я, мистер Морсби, был лучшего мнения о Малыше, вот что я вам скажу. — Инспектор Мерримен говорил так, словно непростительную глупость совершил его близкий и обожаемый друг.

Глава 4

Заинтригованный, но не слишком взволнованный, Роджер вернулся домой, в Олбани. Ему и в голову не приходило вмешиваться в ход следствия. Это было, как и старался продемонстрировать Морсби, именно такое дело, с какими призван бороться Скотленд-Ярд, то есть правонарушение, совершенное профессиональным преступником, В то же время по своему характеру это было аномальное правонарушение, ибо профессиональные преступники убивают крайне редко. Девяносто девять убийств из ста совершаются людьми, полиции неизвестными, — людьми, у которых это преступление первое и последнее. Следовательно, в девяноста девяти из ста таких случаев уголовный розыск работает по следу не то чтобы совсем не проторенному, но и без помощи специального отдела, известного под названием «отдела регистрации преступников и преступлений». То, что с девяноста восемью из таких случаев полиция справляется успешно, говорит само за себя, — и только девяносто девятый находит дорогу в детективный роман, тогда как остальные, по справедливой оценке Морсби, просто скучны.

Роджер, однако, был достаточно любознателен, чтобы двумя днями позже, совершая утренний моцион, явиться в Скотленд-Ярд и осведомиться у Морсби, как продвигается дело. В утренних газетах сообщалось, что нового ничего не нашли и что полиция уверена в скором аресте преступника.

Оказалось, что Морсби уже передал материалы подчиненным, сказав, что он здесь уже совсем ни к чему: все остальное — дело техники. Нет никаких разумных оснований сомневаться в личности преступника; факты, открывшиеся позднее, только подтвердили выводы Морсби и инспектора Бича. Например, анализ глины. Шесть других подозреваемых, взятых на заметку Бичем, были проверены, и их алиби вполне удовлетворило полицию. Более того, Камберуэльского Малыша уже несколько дней не видели в местах, обычно им посещаемых, и никто из его приятелей не смог указать, где он сейчас находится, что само по себе является косвенным признанием вины. Так что все дело упирается лишь в обнаружение тайного лежбища Малыша.

— А это, мистер Шерингэм, вряд ли займет много времени, — заключил Морсби, еле сдерживая зевоту.

— И больше никаких новостей?

— Ах да, забыл: нашлось еще несколько свидетелей. Пятеро видели мужчину, который стремглав бежал от «Монмут-мэншнз». По разным данным, это было где-то от часа двадцати минут до часа тридцати восьми пополуночи.

Роджер улыбнулся тому, как совершенно машинально инспектор переключился на профессиональную фразеологию.

— А описание беглеца совпадает с приметами Малыша?

— В известной мере, сэр, в известной мере. Конечно, невозможно точно описать человека, который пронесся в секунду мимо тебя, и вы удивитесь, как по-разному люди описывают то, что видели. По правде говоря, это хороший пример того, в каких условиях нам зачастую приходится работать. — Морсби подтянул к себе пухлое досье и перелистал несколько страниц. — Вот, пожалуйста. Альберт Уиггинс, зеленщик, возвращался домой с Плэттс-стрит; на углу Юстон-роуд его обогнал быстро бегущий человек, который повернул налево вниз по Юстон-роуд; на голове у бегущего была суконная шапка, низко надвинутая на глаза; одет просто, должно быть рабочий, телосложение плотное, лицо злое; примерное время — 1.30. (Примечание: свидетель — человек маленького роста, нервического склада.)

Далее, Джон Кросс, шофер, ставил машину хозяина в гараж, расположенный на другой стороне переулка позади «Монмут-мэншнз», когда заметил, что через стену, огораживающую двор дома, перелез человек, который потом побежал вниз по переулку; свидетель не нашел в этом ничего подозрительного и не бросился вслед за ним, но хорошо разглядел бежавшего: мягкая фетровая шляпа, пиджачная пара; телосложение хрупкое, похож на джентльмена; примерное время — 1.22.

Миссис Мейбл Джентри, по профессии экономка (попросту уборщица), проходила Стоунз-элли в самом конце и увидела человека, выбежавшего на Плэттс-стрит по направлению к Юстон-роуд; с другого конца улицы она заметила, что он был в легком плаще и без шляпы; особенно подчеркивает, что без шляпы, потому что это не сочеталось с плащом; утверждает, что бежавший был невысокого роста, с широким, круглым, белым лицом, глаза испуганные; бежал очень быстро; примерное время — 1.38. (Примечание: объяснения свидетельницы относительно причин ее пребывания на Плэттс-стрит в такое время противоречивы. Не исключено, что она находилась под воздействием алкоголя.)

Альфред Теннер, кондуктор автобуса, увидел бегущего человека из окна автобуса, следовавшего по Юстон-роуд. Человек появился сразу за Плэттс-стрит и бежал в направлении Уоррен-стрит-стейшн; автобус ехал быстро, но человек некоторое время держался вровень с ним, и кондуктор хорошо его рассмотрел, поскольку подумал, отчего тот не впрыгнет в автобус, если так торопится; бегущий был без шляпы и старательно отворачивал лицо в сторону тротуара; телосложения хрупкого; одет в костюм из синей саржи, вполне приличный, но поношенный, плаща на нем не было, это точно; когда автобус обогнал бегуна, кондуктор рассмотрел его лицо, бледное, перекошенное от физического напряжения; как выразился свидетель, формулируя свои впечатления, это был «джентльмен, доведенный до точки»; дышал тяжело и, очевидно, был на пределе; свидетель наблюдал за ним, пока тот не свернул вниз по Тоттенхем-корт-роуд; примерное время — 1.32. (Примечание: свидетель — человек неглупый, наблюдательный, достойный доверия.)

Постовой-регулировщик Х-1158 Эдвард Лофти находился на посту на перекрестке Юстон-роуд, Тоттенхем-корт-роуд и Хампстед-роуд. Движение было еще оживленным. Увидел бегущего человека. Медленно, до крайности изможденный, тяжело дыша, тот бежал вдоль Юстон-роуд по направлению от Юстон-стейшн; на Тоттенхем-корт-роуд он свернул; телосложение хрупкое; без шляпы, синий костюм, без плаща, лица разглядеть не удалось; на пиджаке правый карман вздут; примерный рост пять футов восемь дюймов; безусловно, не рабочий, скорее клерк; двигался как человек молодой, но усталый; приблизительный возраст — не больше тридцати; точное время — 1.30; свидетель подумал, что бегущего надо бы остановить, но решил, что движение слишком интенсивно, чтобы можно было оставить пост, пренебрегая опасностью. Черт бы побрал этого недоумка. — Морсби сбился на неофициальную лексику.

— И вы хотите сказать, что все эти показания относятся к одному человеку? — спросил Роджер. — Два последних сходятся, но другие!

— Это вечная история. — Морсби был лаконичен. — Чаще всего нам везет еще меньше: редко попадается свидетель столь надежный, как этот кондуктор, не говоря уж о нашем брате полицейском.

— Значит, свидетель видел, как он перелез через стену. Это хорошо. Есть какие-нибудь следы?

— Да. Место, где он перелезал, нашли легко, но, увы, ничего полезного.

— И вы считаете, что эти показания — то есть те из них, которым можно доверять, — соответствуют данным Джима Уоткинса? Если я правильно запомнил его имя?

— Да, вполне. Он такой невысокий, аккуратненький. Вы бы приняли его за старшего продавца Из дорогого магазина.

— Что ж, это приятная новость. А как с обыском? Появилось что-нибудь интересненькое?

— Увы, ни полпенни. Обшарил до нитки. Так что нет, ничего не нашли. Даже завещания.

— О? Значит, наследует племянница. Везучая девочка. Или все-таки есть старший брат? Я полагаю, вы нашли ее?

— Да, она живет в районе Теобалд-роуд. Секретарша. Нет, братьев нет, она единственный отпрыск. Но что касается наследства… — Морсби пожал плечами.

— А что такое?

— Ну, она, видите ли, заявила, что не примет его. Буквально. Не знаю, могут ли ее принудить юристы. Говорит, что никогда не видела тетку и то, что слышала о ней, заставляет радоваться, что знакомство не состоялось. Говорит, что уверена: тетка и не собиралась оставлять ей свои деньги и что где-то обязательно должно быть завещание; но даже если все отписано ей черным по белому, все равно она не возьмет ни пенни; не хочет оказаться в долгу, даже перед покойницей, перед человеком, который так гнусно обошелся с ее отцом; и на этом точка, — заявила она.

— Так-таки точка? — с живым интересом спросил Роджер.

— Похоже, что так. Она показалась мне чрезвычайно решительной молодой леди. Я постарался уговорить ее пока что присмотреть за теткиными вещами, квартирой и прочим, и на это ушла уйма высокопарных слов о долге, о моральных обязательствах и бог знает еще о чем, так что она занялась этим, пока, по ее словам, не объявится законный наследник.

— Чистая мелодрама, — прокомментировал Роджер. — Интересная девица эта мисс Барнетт-младшая. Если бы кто-то мне неизвестный, судя по всему весьма неприятный, помер и оставил при этом двадцать тысяч фунтов, я бы не стал разглагольствовать на высокие темы. Я бы от души порадовался. А вы?

— И я тоже, сэр. Но, знаете, о вкусах не спорят. А мисс Стелла Барнетт производит впечатление весьма независимой леди.

— И возбуждающей любопытство, — задумчиво проговорил Роджер. — Хотел бы я с ней познакомиться. Молодая женщина, способная махнуть рукой на двадцать тысяч фунтов, может оказаться мне очень кстати.

Бессердечного, как все сочинители, Роджера привлекали неординарные и своеобразные натуры, дабы использовать их в своих романах, и можно лишь удивляться, как редко ему удавалось отыскать что-то действительно нетривиальное или на худой конец хотя бы любопытное.

— Ну, это знакомство организовать довольно просто, мистер Шерингэм, — успокоил его Морсби. — Она, насколько я знаю, находится там как раз в эту самую минуту. И сержант Эффорд тоже там. Так что, если бы я попросил вас отнести сержанту записку…

— …я с готовностью бы ответил, что буду в восторге, — улыбнулся Роджер.

Морсби взял со стола несколько фотографий и принялся засовывать их в конверт.

— Впрочем, мистер Шерингэм, не хотите ли взглянуть? — И он вытащил их из конверта.

Роджер взял фотографии, разглядел несколько смазанных и неинтересных пятен и осведомился, что это такое.

— Отпечатки пальцев Малыша. Мы нашли несколько на липких поверхностях — свечке и тому подобном. Как доказательства использовать нельзя, поскольку он был в перчатках, но выстроить обвинение они помогут.

— Каким же это образом?

— А вас ничто не удивляет, когда вы смотрите на них, мистер Шерингэм, а? — В голосе Морсби звучала насмешка. — Это просто странно. Я-то думал, вы сразу отметите их изящество. Очень немногие из наших клиентов оставляют такие, но у Малыша руки как у девушки; кстати, он иногда это использует, переодеваясь женщиной, и получается на редкость убедительно.

— Чем крайне осложняет вам жизнь, — рассмеялся Роджер. — Не знаешь, кого искать, мужчину или женщину.

— Именно так. — Морсби снова засунул снимки в конверт. — Ничуть бы не удивился, если б выяснилось, что и сейчас он в женском обличье. Ну ничего, недолго ему осталось.

— Сорок восемь часов, — пробормотал Роджер. — У вас осталось всего два часа, чтобы выиграть пари.

— Значит, мне повезло, что вы его не приняли, не так ли? Вот, возьмите, сэр. Буду очень признателен, если передадите сержанту. Он поймет, что это такое.

Расплатившись с такси перед «Монмут-мэншнз», Роджер поднял глаза к окнам верхнего этажа. В этот момент в одном из них появилась швабра, энергично обмела оконный проем и убралась внутрь. Похоже, квартира мисс Барнетт подвергалась уборке, в которой давно нуждалась.

Однако Роджер поднялся наверх не сразу, а сначала пошел вдоль дома, до начала узкого переулка, и свернул в него. Не интуиция, а простая любознательность заставила его взглянуть на то место, где Малыш перелез через стену. С улицы он ничего не обнаружил, но напротив гаражей в стене обнаружилась дверь. Роджер дернул за ручку, и дверь отворилась. Изнутри она запиралась на задвижку, замочной скважины не было. Роджер вошел во двор и не обнаружил там ничего заслуживающего внимания.

Дверь квартиры номер восемь ему открыл не сержант Эффорд, а молодая женщина в комбинезоне и синем в белую клетку чепце, прикрывающем волосы от пыли.

— Я приехал из Скотленд-Ярда, — сказал Роджер, приподнимая шляпу. Это была правда, поскольку он действительно сейчас прибыл оттуда, но и неправда, если толковать широко. Однако лгать Роджер не собирался. — Скажите, пожалуйста, здесь ли сержант Эффорд?

— Он в спальне. Найдете дорогу?

Роджер кивнул и пошел по коридору. Женщина скрылась в гостиной, и оттуда сразу донеслись звуки усердной уборки.

Сержант Эффорд мотнул головой на шум и усмехнулся:

— Я спросил, почему она не наймет уборщицу, а она говорит, квартира так загажена, что не хочется ни перед кем краснеть.

Сержант занялся фотоснимками, Роджер направился в гостиную.

Там было все вверх дном, даже хуже, чем в прошлый раз. Стулья на столах, ковер снят, картины тоже, и в густом облаке пыли — еле разглядишь — двигалась молодая женщина.

— Мне кажется, — мягко заметил Роджер, — пылесос здесь был бы не лишним.

— У меня его нет, — коротко бросила мисс Барнетт.

— А у меня есть.

— Рада за вас.

— Я имею в виду, что могу одолжить его вам, если вы не будете возражать.

— Благодарю, с удовольствием.

На этом, кажется, разговор себя исчерпал. Женщина, во всяком случае, больше не обращала на Роджера никакого внимания. Видимо, считала, ему следует осуществить свое предложение. Поболтавшись с минуту безо всякого результата, Роджер отправился за пылесосом.

— На редкость прямолинейная особа, — пробормотал он, сбегая по лестнице.

«И к тому ж отнюдь не неприятная на вид, — подумал он позже, когда, прислонясь к косяку, смотрел, как она ловко управляется с вышеупомянутым пылесосом. Наблюдение стало возможно благодаря исчезновению облаков пыли. — Отнюдь не неприятная, хотя, на мой взгляд, пожалуй, чуть плотновата. На секретаршу совсем не похожа. Скорее на… На кого? На торговку рыбой? Во-первых, грубо, а во-вторых, ничего подобного».

Он решил перенять ее же прямолинейность.

— Знаете, мисс Барнетт, а вы напрасно пошли в секретарши.

Она выключила пылесос, чтобы ответить.

— Почему?

— Вы так виртуозно управляетесь с этой машиной!

— То есть лучше бы мне пойти в уборщицы?

— Возможно, — рассмеялся Роджер. — Но я не это хотел сказать. Просто вы выглядите как человек, созданный для жизни на свежем воздухе, а не в конторе.

— По образованию я учительница физкультуры и работала в… — Она назвала очень известную женскую школу.

— И расстались с этой профессией ради пишущей машинки?

Она кивнула:

— Платили отвратительно, а кроме того, я терпеть не могу дисциплины.

— В каком смысле: подчиняться дисциплине или насаждать ее?

— И в том, и в другом, — без улыбки ответила мисс Барнетт. — Поэтому я прошла курс стенографии и машинописи и сейчас жалею об этом.

— Почему?

— Не могу найти работу. Поэтому-то у меня и есть время на уборку этой дыры неописуемой.

— Послушайте… У меня есть кое-какая работа для секретарши. Если вы…

— Благодарю вас. В благотворительности пока не нуждаюсь, — твердо заявила мисс Барнетт. — И поскольку вы так явно интересуетесь состоянием моих дел, могу сразу сказать, что у меня вполне приличный доход, чтобы жить по-людски. Впрочем, вы наверняка это уже выяснили. Мой отец, знаете ли, спустил не все. Между прочим, следует ли считать нашу беседу официальной?

— Не следует. Боюсь, что вы неверно меня поняли. Я сказал, что приехал из Скотленд-Ярда, и это действительно так, но я там не служу. Меня зовут Роджер Шерингэм. Я писатель. Предложение остается в силе. Мне и вправду нужна секретарша. И если вам, в свою очередь, нужна работа, то вот она перед вами.

— Роджер Шерингэм? Я читала ваши книги. Однако ваше решение довольно внезапно, вы не находите?

— Там, где дело касается человеческих характеров, моя профессия требует быстрых решений, — самоуверенно заявил Роджер. — Но на самом деле к этому решению меня подвигла ваша ловкость в обращении с пылесосом.

— Что ж, мистер Шерингэм, если ваше предложение серьезно, я приму его. Сколько вы намерены мне платить?

Роджер смешался. На ум пришла сумма, смутно и подсознательно связанная с образом кабинета и пишущей машинки.

— Сорок пять шиллингов в неделю.

— Этого недостаточно, — мгновенно отреагировала девушка. — Вам требуется секретарша или машинистка-стенографистка?

— Ну, я полагаю, что секретарша, — неуверенно произнес Роджер, представления не имеющий, в чем, собственно, разница.

— Значит, вы должны предложить мне оклад, приличный для секретарши, — строго объяснила мисс Барнетт.

— И какой оклад приличный для секретарши? — робко осведомился Роджер.

— Меньше чем за три гинеи в неделю я ваше предложение принять не могу.

— В таком случае три гинеи.[3]

— Прекрасно. В девять утра в следующий понедельник я приступлю к работе. Будьте любезны сообщить мне ваш адрес. Благодарю вас, мистер Шерингэм, — произнесла она, записав адрес, тоном «я-вас-не-задерживаю» и снова включила пылесос.

Роджер вышел в коридор в состоянии полного изумления. «Зачем, во имя всего святого, — спрашивал он себя, — зачем я это сделал? Мне ведь ну совершенно не нужна секретарша! И даже если б была нужна, никогда в жизни я не взял бы ЕЕ! „Оклад, который приличен!..“ Я, черт возьми, не хочу приличную секретаршу! Если б я хотел, то именно неприличную, то есть такую, за которой можно приволокнуться. Великий писатель в минуты отдохновения и все такое… Но кому в голову может прийти ухлестывать за мисс Стеллой Барнетт? Уж скорее за стулом. И все-таки это странно, потому что она, безусловно, хороша: ореховые глаза, решительный подбородок хорошей формы, твердый, но ничуть не тяжелый, цвет лица прекрасный, волосы густые и мягкие. Да, несомненно хороша. Но привлекательности — ни на грош. Встречал ли я когда-нибудь хорошенькую женщину, которая не была бы привлекательна? Красота и привлекательность почти синонимы. Но мисс Барнетт — исключение. И вообще говоря, удивительная особа. Пожалуй, нечего убиваться, что я поддался импульсу и нанял ее. Пожалуй, она себя оправдает. И в конце концов, — успокоил себя Роджер, поворачивая ручку двери в спальню, — всегда можно ее уволить».

Но уже тогда он отдавал себе отчет: чтобы уволить мисс Барнетт-младшую или использовать угрозу увольнения как оружие против нее — для этого понадобится кто-то очень уж смелый, не ему чета.

Он вошел в спальню.

Собственно, Роджеру совсем незачем было возвращаться в спальню. Возможно, он направился туда, инстинктивно ища общества представителя своего пола после столь волнующей беседы с представительницей пола противоположного. И теперь под вопрошающим взглядом сержанта Эффорда он с трудом нашелся, чем объяснить свое появление.

— Значит, ваши люди здесь уже все закончили, — сказал он, просто чтобы что-то сказать.

— Все, сэр?

— Я хочу сказать, неприкосновенность теперь вовсе не обязательна…

— А… вы про молодую леди. Да, гостиная нам больше не нужна, и шеф распорядился, чтобы я предоставил ее в распоряжение мисс. — Сержант хмыкнул: — Она прямо рвалась начать уборку и не отставала от меня, пока я не связался с шефом и не получил его добро.

Роджер понимающе хмыкнул в ответ.

— Впрочем, спальню и кухню мы пока запрем на ключ, — продолжал сержант. — В кухню я и иду.

— Я с вами, — сказал Роджер.

Продолжая болтать, они вышли в коридор, сержант очень старательно закрыл на ключ и опечатал Дверь спальни, а потом вскрыл и отомкнул дверь в кухню. Там он принялся что-то вымерять, а Роджер слонялся по этой крошечной площади, пока не замер, вдруг посерьезнев, у газовой плиты. Что-то тут было не так.

Сержант, настроенный поболтать, повествовал о том, сколько трудов он потратил в поисках свидетелей, которые видели, как Малыш входил в дом; расспросы отняли уйму драгоценного времени и ни к чему не привели.

— Не то чтобы я на что-то надеялся, — философически резюмировал он, — но все равно следовало всех опросить. Конечно, нечего было и ждать, чтоб Малыш позволил кому-то себя заметить, это на него непохоже.

— А трудно было найти тех людей, которых назвала миссис Бойд, — водопроводчика и прочих? — рассеянно поинтересовался Роджер, размышляя упорно: «Да что же такого необычного в этой плите? Ага, она крохотная и очень легкая, вот оно что».

— Трудно! — фыркнул сержант. — Но мы нашли всех. Во всяком случае, всех, кто может что-то знать. Кстати, мистер Шерингэм, а вы знаете, мы получили подтверждение, что Малыш не мог войти в дом после десяти часов вечера, когда парадную дверь запирают. Тут нам повезло. В тот вечер что-то случилось с замком, заклинило и он не защелкивался. Я про автоматический американский замок говорю, ключ к которому есть у всех жильцов. А на двери есть еще старый тяжелый врезной замок, уже много лет им не пользовались, но у мисс Бойд есть ключ, и она заперла дверь на него. Ей из-за этого пришлось выходить открывать дверь каждому, кто пытался войти после десяти вечера. Так что у нас есть полный список тех, кто возвращался домой между десятью и двенадцатью, позже этого часа уже никто не входил. В этом списке только жильцы. Это сэкономило мне уйму труда.

— А плиту передвигали? — вдруг спросил Роджер. Ну конечно! Какой же он болван!

Сержант помолчал, перестраиваясь на новую тему.

— Передвигали? Нет, сэр. В кухне все стоит на своем месте, ни до чего не дотрагивались.

Роджер посмотрел на плиту, что-то прикидывая, потом — на сержанта.

— Эта плиточка ведь очень маленькая, согласитесь? Вы один вполне могли бы поднять ее, сержант.

Сержант, в свою очередь, прикинул эту плиту на вес.

— Вполне возможно, сэр. А что?

— Подумайте сами, сержант, разве не странно? Плита обвязана веревкой точно посередине и стоит в добрых трех футах от наружной стены. Помню, когда в прошлый раз я увидел ее, то подумал: не могут ли ваши специалисты определить вес человека, повисшего на веревке, обвязанной вокруг этой плиты, по расстоянию, на которое плита сдвинулась под тяжестью этой нагрузки. Видите, она сдвинулась всего на несколько дюймов.

— И что из этого следует, сэр?

— Я повторю еще раз: плита стоит в трех футах от окна. Разве это не странно? В прошлый раз мне не пришло в голову, какая легкая эта плита. Разве не естественней было бы этой плите под тяжестью повисшего тела придвинуться в упор к окну? А?

На глазах Роджера вполне подвижный сержант как-то странно одеревенел.

— Малыш — он и есть Малыш, сэр, легкий как перышко и росточка совсем махонького.

— Прямо-таки невесомый, — сухо констатировал Роджер.

— Кроме того, здесь на подоконнике есть потертость, там, где натянулась веревка.

— Хм! — Роджер осмотрел подоконник. — Да, есть. Но краска тут на краю выглядит так, будто ее терли наждаком, а не веревкой.

— Ну, он ведь сначала немного поболтался в воздухе. Так что на это место пришлась приличная нагрузка. А что касается плиты…

— Да?

— Ну, если вы посмотрите на нее чуть повнимательнее, мистер Шерингэм, то увидите, что передние ножки, когда она поползла вперед, попали в щель между половицами, видите, как раз где кончается линолеум. Этого вполне хватило, чтобы остановить ее продвижение вперед. — Онемевшая было физиономия сержанта оживилась противненькой ухмылкой. «Я же тебе говорил!» — означала она.

Но на Роджера это никак не подействовало.

— Да, вижу. Но совсем не уверен, что этого препятствия достаточно, чтобы остановить движение плиты к окну. Оно скорее заставило бы плиту опрокинуться тут же. Кроме того, я уверен, что веревка охватывает плиту прямо по центру тяжести.

— Возможно, сэр, — терпеливо выслушал сержант. — Но следует помнить, что натяжение шло не вниз и даже не по прямой, а вверх, потому что веревка к подоконнику поднимается. Чтобы плита перевернулась, узел должен был находиться значительно выше, чем сейчас.

— При всем желании не могу с этим согласиться.

— Да? Ну конечно, недаром шеф говорил, что вы большой спорщик.

— Возможно, так оно и есть, — рассмеялся Роджер. — Возможно еще, что я большой любитель эксперимента. С вашего разрешения, сержант, я бы хотел провести прямо сейчас небольшой опыт. Я спущусь вниз и повисну на этой веревке, а вы здесь понаблюдаете, как поведет себя плита.

— Действуйте как вам заблагорассудится, мистер Шерингэм, раз вам охота поразмяться, — великодушно разрешил сержант Эффорд.

Роджер стремглав сбежал по лестнице.

— Готовы? — крикнул он вверх, к открытому окну, хватаясь за веревку, которая фута на четыре не доставала до земли.

В окне показалась голова сержанта.

— Готов, сэр. Покачайтесь. Я понаблюдаю за плитой. — Ухмылка не покидала его лица.

Роджер, весьма обескураженный тем, что к нему относятся не как к исследователю, а скорей как к мартышке на лиане, крепко ухватился за веревку и подтянулся вверх. Он взбирался, перехватывая веревку руками, пока его ноги не оказались в трех-четырех футах над землей… и слегка покачался. И тут что-то произошло. Из кухни донесся грохот. Роджер враз опустился дюймов на двенадцать, потом его дернуло вверх, и наконец он приземлился на все четыре конечности. Сначала ему показалось, что внезапный рывок заставил его отпустить веревку, но обнаружилось, что он крепко вцепился в нее. Роджер посмотрел вверх. Веревка оборвалась чуть выше того места, за которое он держался.

Кипя от возбуждения, Роджер осмотрел место разрыва. Веревка была сплетена из шести нитей. Два конца были чистые, свежие. Четыре — грязные.

Он кинулся вверх по лестнице.

— Посмотрите, — он еле переводил дыхание. — Посмотрите, сержант, веревка ни к черту не годится.

— Конечно, — ответствовал сержант с обескураживающей невозмутимостью. — Это нам известно и так.

— Тогда как же…

— И Малыш тоже знал. Вот почему протершееся место было внизу. Он же не весит столько, сколько вы, мистер Шерингэм, но все-таки рисковать не хотел и, добравшись до этого места, спрыгнул. Там высота всего футов шесть, а Малыш прыгает, как кошка. И, обратите внимание, веревка выдерживала ваш вес, пока вы не стали раскачиваться. Это рывок от падения плиты разорвал ее, резкая смена натяжения.

— А, так плита все-таки упала!

— Да, сэр, — безмятежно промолвил Эффорд. — Инспектор Бич, видимо, сдвинул узел, когда его осматривал. Очень неосторожно с его стороны, конечно, но опять же он не мог знать, что вам придет в голову ставить здесь свои эксперименты, мистер Шерингэм.

— М-да, — проговорил Роджер. — Что ж, на сегодня экспериментов хватит. Да и мне пора. С наилучшими пожеланиями, сержант.

— Доброго пути, и весьма вам признателен, сэр.

— Я благодарю вас, сержант. — Роджер оставался любезен.

Проходя мимо гостиной, он почтительно попрощался с мисс Барнетт, которая, сидя на корточках, энергично скребла пол, но, не дождавшись ответа, заключил, не слишком, впрочем, убежденно, что его не услышали. По лестнице в этот раз он спускался не торопясь, поскольку пребывал в глубокой задумчивости. Дело становилось замечательно интересным. Интересным до чрезвычайности. Вернее говоря, имелись все признаки, что дело в высшей степени презанимательное. Разумеется, если оно будет развиваться так, как сейчас обещает, и отныне, решил он, красота и занимательность этого дела становятся его, Роджера, собственной и персональной заботой. Он сделал для Скотленд-Ярда все, что мог. Он сформулировал, так сказать, все громко и внятно. Он прямо и откровенно прокричал все в ухо сержанту. Он не виноват, если представители бюрократического аппарата упрямо отказываются признать факт, не подлежащий никакому сомнению, — а именно то, что по этой веревке в ночь преступления спуститься никто не мог.

Глава 5

Роджер стремительно удалялся от «Монмут-мэншнз», потому что ему хотелось подумать, и подумать как следует. Он взял такси до Британского музея и отправился в читальный зал. Если человек не может думать в читальном зале Британского музея, он вообще нигде думать не сможет. Отыскав свободное место, Роджер положил перед собой лист бумаги и карандаш.

Он просидел так целый час, подперев рукой голову, и время от времени что-то наносил на бумагу. И вдруг его словно подбросило. Все свелось к одному-единственному вопросу, на который лишь миссис Бойд могла дать ответ: если в американском замке парадной двери заклинило язычок и миссис Бойд пришлось воспользоваться врезным замком так, что никто с улицы не мог войти в дом без нее, то что сказать о тех, кто хотел выйти из дома? Мог кто-нибудь выйти, минуя миссис Бойд? Это и в самом деле был важный вопрос.

Такси помчало его обратно к «Монмут-мэншнз».

Миссис Бойд, которая позавчера видела Роджера с компанией из Скотленд-Ярда, и в голову не пришло, что он не из них, а Роджер не видел причины ее в этом разубеждать, так что она очень охотно отвечала на его вопросы.

— Нет, сэр, я не оставляла ключ в замке. Как-то, знаете, поостереглась — он ведь у меня единственный. Вы представить себе не можете, как пропадают вещи, если оставить их без присмотра, даже в таком доме, как наш.

— В котором часу вы заперли дверь?

— В пол-одиннадцатого, как обычно.

— В таком случае, если б кто-то захотел выйти из дома позже этого часа, вам пришлось бы ему открыть?

— Да, сэр, так я и сделала.

— Вот как? И много вы выпустили?

— Только одного, сэр. Джентльмена, который был в гостях у мисс Деламер из пятой квартиры.

— Почему вы уверены, что он шел именно от мисс Деламер? То есть я хочу спросить, известен ли вам этот джентльмен?

— Уж слишком часто я его вижу, чтоб не знать, к кому он приходит, — надулась миссис Бойд.

— Не припомню, чтобы вы назвали его сержанту в числе тех, кого знаете в лицо, — порывшись в памяти, произнес Роджер.

— Я и не назвала, потому что не видела, как он входил. Сержант спрашивал только о тех, кто входил. Но раз уж он выходил, значит, и входил, так ведь?

С этой логической конструкцией Роджер не мог не согласиться и спросил, во сколько же он вышел.

Миссис Бойд ответила, что вроде бы между одиннадцатью и половиной двенадцатого. Роджер кивнул: в таком случае об этом визитере можно было забыть.

— А теперь, миссис Бойд, мне бы хотелось узнать, — вкрадчиво проговорил он, — можно ли было как-то без вашего ведома выбраться из этого дома после двенадцати? Возьмем сначала вот эту, парадную, дверь. Вы оставили ее запертой на ночь. Утром вы тоже нашли ее запертой?

— Да, сэр, могу поклясться на Библии.

— Можно взглянуть на ключ?

— Конечно, сэр.

Миссис Бойд быстренько принесла большой допотопный дверной ключ. Роджер, поблагодарив, вставил его в скважину и убедился, что с внешней стороны двери головка ключа не видна. Следовательно, повернуть ее клещами извне было невозможно.

— Что ж, это хорошо. А кстати, почему вы так уверены, что утром дверь была заперта?

— Потому что, когда я утром вышла, чтобы, как обычно, первым делом открыть дверь, я вспомнила, что ведь замок заклинило, и мне пришлось вернуться за ключом. Я подергала дверь, понимаете, а она не открылась. Вот почему я поняла, что она заперта, — потому что она была заперта.

— Да, звучит очень убедительно, — рассмеялся Роджер. — А как с другой дверью, той, что ведет во двор?

— Та тоже была заперта, да еще и на задвижку, как всегда. Я сама каждый вечер и запираю. Если б что не так, сразу б заметила.

— Ну разумеется. А еще двери есть?

— Ни одной. Только из какого-нибудь окна можно было выбраться из дома этой ночью — как оно и случилось. Иначе наутро я бы обязательно что-то заметила. А почему вы все это спрашиваете, сэр, ведь всем и так известно, что он спустился по веревке, гнусный убийца?

— Да, конечно. Что ж, пожалуй, это все, что я хотел знать, миссис Бойд. Полагаю, вы уже починили свой американский замок?

— Еще бы. Мистер Бойд на другое утро первым делом отвинтил его и занес к слесарю, когда шел на работу. Замок принесли из мастерской и поставили на место в тот же день, после обеда.

— Ясно. И что ж там поломалось?

— Этого, знаете, я вам сказать не могу, сэр. Замки и все такое — я в этом не больно-то разбираюсь.

— Естественно. Да, о чем еще я хотел вас попросить. Не могли бы вы перечислить мне всех жильцов с указанием их профессии и тому подобное? Вы говорите, а я запишу. Пожалуй, это лучше сделать в вашей прихожей, если не возражаете.

— Я уже все рассказала сержанту, — возразила миссис Бойд, с неохотой перемещаясь на свою территорию.

— И мне бы хотелось иметь подобный список, — любезно, но настойчиво откликнулся Роджер, следуя за ней.

В тускло освещенной маленькой прихожей он записал в свой блокнот все, что только смог вытянуть из нее о каждом из жильцов. Разговор изрядно затянулся, миссис Бойд откровенно теряла терпение, но Роджер не поддался ни на какие попытки свернуть его и не ушел, пока все не вытряс.

Когда двадцатью минутами позже он явился к себе на квартиру в Олбани, был уже почти час и Мидоуз, его слуга, встретил Роджера с откровенным выражением укоризны во взоре. Как правило, Роджер был очень щепетилен насчет пунктуальности в таких деликатных вопросах, как поглощение пищи, но сегодня он упрека не заметил и с отсутствующим видом проглотил грибной омлет, чем больно ранил самолюбие его автора. Грибные омлеты были профессиональной гордостью Мидоуза.

Вытащив из кармана свои заметки, Роджер положил их рядом с тарелкой и, пока ел, время от времени что-то дописывал. Отобедав, он переместился в кабинет и уже за письменным столом продолжал свои размышления.

Его поразило обилие собранных им данных. Хотя ни один из замеченных фактов сам по себе не бросал ни малейшей тени на версию полиции, в совокупности они, на взгляд Роджера, вызывали ощущение беспокойства. А если принять во внимание собственные наблюдения Роджера касательно веревки и газовой плиты, то искушение усомниться в данной версии становилось просто необоримым.

Эти факты и свою их интерпретацию Роджер излагал примерно следующим образом:

(1) Ни одного следа на полу — это при том, что «нынче такой сырой октябрь», как выразился Морсби. Полиция объясняет это тем, что убийца значительное время находился внутри здания, предварительно вытерев ноги о дверной коврик в парадном. Но что в таком случае можно сказать об обнаруженном в кухне ошметке глины? Не исключает ли одно другое? Почему ошметок есть и нет следов?

(2) Почему на полу в кухне валялись осколки битой посуды? Зачем понадобилось бить посуду? Случайно разбили? Возможно, но этой случайности так легко было избежать, что трудно не удивиться. Главным условием действий преступника должна была быть тишина, а между тем эти осколки выглядели так, словно посуду били намеренно. Да и зачем было себя утруждать? В тарелке не спрячешь соверен. Странно.

(3) Следы на подоконнике и на стене под окном. Да, если он спускался по веревке, они естественны. Но почему только под окном? Почему их нет ниже? Морсби предположил, что так он исхитрился слезть. Но даже когда он наконец приноровился, все равно, пока он спускался, его время от времени било о стену и отталкивало от нее — в конце концов, веревка была всего в футе от поверхности стены. Но ведь других следов спуска не обнаружено, а те, что нашли, мог сделать, высунувшись из окна, человек, имеющий в руках длинную палку или хотя бы длинную кочергу, которую Роджер видел в гостиной. Итак, это еще одно подтверждение тому, что по веревке никто не слезал.

(4) А вот еще одно… Вопрос: какого дьявола ему вообще понадобилось возиться с веревкой, когда его отделяли от улицы всего две двери? Бич объяснил это к своему собственному и Морсби удовлетворению: а кому ж, как не им, знать странные привычки профессиональных преступников; но Роджеру это объяснение все-таки кажется неудобоваримым. Куда разумней, опираясь на уже известные факты, предположить, что преступник спустился к парадной двери по лестнице, как все люди ходят, но обнаружил, что путь закрыт. Но даже и тогда трудно поверить, что он решился спуститься по этой гнилой веревке, да еще с риском быть замеченным, когда гораздо проще было взломать дверь.

(5) Еще одно соображение относительно ошметка глины. Выяснилось, что глина — из Кента. Как это мило с ее стороны, для удобства полиции, прилипнув к каблуку, продержаться там всю долгую дорогу и отвалиться аккуратной уликой именно там, где она и требуется. Разве все это не вызывает сомнений?

(6) Еще на ту же тему. На линолеуме заметен отчетливый глиняный развод. Именно там и нашли ошметок. Следовательно, можно заключить, что глина в тот момент была влажной. Как же это могло быть, если принять, что башмаки преступника за время пребывания в доме давно высохли, что доказывается отсутствием других следов? Может быть, он грязным каблуком ступил в лужу на полу, отчего глина сделалась липкой и, когда ступню отрывали от пола, глина приклеилась к линолеуму, поскольку та ее сторона, которая приклеилась к каблуку, уже подсохла и соединение с каблуком стало менее прочным? Возможно, но все-таки скорее нет, чем да.

(7) Окурки в чулане. Он, безусловно, мог тушить сигареты о подошву своего башмака, как предположил Морсби. Но зачем? То, что он не гасил их о стены чулана, очевидно. Нет, если взглянуть на этот чулан непредубежденно, то есть просто забыв обо всех обстоятельствах дела, и тогда сразу скажешь, что все выглядит так, словно кто-то нарочно опорожнил на пол полную пепельницу окурков.

(8) И если достойно внимания отсутствие следов в квартире, еще более настораживает отсутствие их в этом чулане. Как бы тщательно ни вытирал он свои башмаки о дверной коврик — а он не мог вытереть их так тщательно, как того хотелось бы Морсби, ибо счистил бы тогда и эту глину с каблука, — подошвы все-таки должны были быть еще сырыми, поскольку между девятью и половиной одиннадцатого лил дождь, а после этого времени дверь уже закрыли. Могли он прийти до девяти? Конечно, мог, но зачем? Современный вор не действует без тщательной подготовки, он наверняка знал, в какое время обычно запирается крепость, и не стал бы выжидать больше, чем необходимо, из одной лишь любви к приключениям. Все факты указывают на то, что он явился в дом между половиной десятого и половиной одиннадцатого; хотя Морсби и заявил, что он мог сделать это и в пять часов, — слишком уж это маловероятно. Таким образом, то, что в чулане на полу нет следов, хотя бы стертых, остается необъясненным.

(9) Почему все в квартире перевернуто вверх дном? Трудно сомневаться в том, что сундучок под кроватью был обнаружен в самом начале поисков, и уж, разумеется, до того, как пришла очередь кухни. Когда найдено то, ради чего преступник явился в дом, разве не естественно как можно скорее покинуть место преступления? Почему же он этого не сделал? Может быть, обнаружив шестьсот фунтов, он решил обшарить другие места — нет ли где еще тайников? Но это в высшей степени проблематично.

(10) Еще несколько странных наблюдений, касающихся этого беглеца. Во-первых, станет ли хладнокровный преступник бежать, привлекая к себе ненужное внимание? Надо просто спятить, чтобы вести себя так глупо. Далее. Только из показаний шофера следует, что беглец связан как-то с «Монмут-мэншнз», и даже не с квартирой под номером восемь, а лишь с двором дома и стеной, его огораживающей. Кроме того, очень важно, что на проходе в стене, огораживающей двор, нет замка и любой может свободно войти во двор и из него выйти; а мы тем не менее выясняем, что преступник, человек с большим уголовным опытом, зачем-то в буквальном смысле слова лезет на стену. Возможно это? Нет, невозможно. Такой матерый преступник, как Джим Уоткинс, должен был наперед установить, завершаются ли его проблемы во дворе дома, — если, разумеется, принять версию полиции насчет окна и веревки. Он профессионал, и мы вправе ожидать от него такой элементарной предусмотрительности. Вправе ли мы, далее, предположить, что а) беглец не имел ни малейшего отношения к убийству? б) беглец и человек, которого видел шофер, — разные люди? в) память шофера уступает его фантазии и он вообще никого не видел? Да, любое из вышеназванных предположений куда более основательно, чем то, что бежал и лез через стену в день преступления именно Джим Уоткинс. (NB: надо постоянно держать в уме, что подозреваемый — опытный вор, но как убийца — дилетант и что, как бы то ни было, он кажется более опытным, чем это обычно бывает, — а полиция все-таки упорно навязывает ему глупость за глупостью, из числа тех, которых стремятся избежать даже новички.)

(11) Еще по поводу веревки. Бич заметил вскользь, что она не из тех, какими обычно пользуются в подобных случаях, не тонкая манильская; эта — толще и тяжелее. Как ни парадоксально, деятели из уголовного розыска, вопреки всем своим назойливым утверждениям, что преступники никогда ни на йоту не отклоняются от раз усвоенных методов, на это именно отклонение никакого внимания не обратили. Почему вдруг Джим Уоткинс, который, естественно, в этих условиях должен был бы воспользоваться самой тонкой, прочной и легкой из доступных ему веревок, принес с собой вместо нее куда более толстую, тяжелую и громоздкую — почти канат?

(12) Полицейские твердят, что не обнаружено отпечатков пальцев ни одного из профессиональных преступников, так, словно само это отсутствие — первейший признак профессионализма преступника. А между тем в наши дни, когда детективные романы читают все, то обстоятельство, что нет отпечатков пальцев, решительно ничего не доказывает: уж эти азы криминалистики знают поголовно все мужчины, женщины и дети в стране.

(13) На теле не обнаружено следов сопротивления. Не утруждая себя доказательствами, Морсби объяснил это тем, что мисс Барнетт была слишком тщедушна, чтобы оказать сопротивление. Да, конечно, после того, как убийца сдавил ей горло, внезапно напав со спины, она могла сразу потерять силы. Однако не логичней ли предположить, что мисс Барнетт, известная своей подозрительностью, никогда в жизни не позволила бы незнакомому человеку, да к тому же мужчине, оказаться у нее за спиной и таким образом застать себя врасплох? Ведь то, что нападение было для нее неожиданностью, совершенно очевидно, и то, что на теле нет следов борьбы, лишь служит тому подтверждением; отсюда возникают крайне интересные вопросы.

(14) Еще к вопросу о неизвестном: как случилось, что мисс Барнетт была убита в своей спальне? Окружной инспектор предложил этому свое объяснение, и вполне логичное, но могла ли она впустить неизвестного, и подчеркиваем еще раз — мужчину, в свою спальню? Тут надо еще подумать.

(15) И при этом она была в ночной сорочке. Если верно предположение, что Уоткинс позвонил в дверь и она поднялась с кровати, чтобы открыть, разве не странно, что она не накинула даже халата? И однако же, не накинула. Почему?

(16) И наконец, почему мисс Барнетт, поднятая с постели в час ночи, открыв дверь и увидев перед собой совершенно незнакомого человека, не захлопнула дверь у него перед носом, прежде чем он произнес хотя бы слово? Именно эта реакция была бы самой естественной, если встать на точку зрения мисс Барнетт, а она вместо этого покорно привела его в спальню, то есть сделала самое невероятное из того, на что способна по природе своей женщина типа мисс Барнетт!

— Именно так! — воскликнул Роджер, стукнув по столу кулаком. — Потому что человек, которому она в такой час открыла дверь, был ей знаком. Он мог быть жильцом одной из соседних квартир. Все факты, оптом и в розницу, указывают на это!

Остаток вечера Роджер провел, доверяя свои умозаключения бумаге. Кроме того, он записал, пока детали не выветрились из памяти, все, что почерпнул утром у миссис Бойд, озаглавив свой труд:

ЖИЛЬЦЫ «МОНМУТ-МЭНШНЗ»

(на основании сведений, предоставленных миссис Бойд, консьержкой)

№ 1 (первый этаж) — миссис Бойд.

№ 2 (первый этаж) — мистер Аугустус Уэллер. Журналист, заместитель редактора псевдоюмористического еженедельника «Лондонский весельчак», возраст под тридцать лет, холостяк, оптимист, большой любитель прекрасного пола (нотка осуждения в голосе миссис Бойд), однако щедрый, да, очень щедрый молодой джентльмен. Миссис Бойд у него убирается, отсюда, несомненно, и мягкость укора. Денег у него немного, но для молодого человека, не обремененного узами брака, достаточно (что, впрочем, зависит от вкусов и наклонностей молодого джентльмена).

№ 3 (второй этаж) — мистер и миссис Кинкросс. Френсис Кинкросс — молод, истинный джентльмен, выпускник Оксфорда; примерно тридцати лет от роду, служит в рекламном агентстве (название и адрес которого миссис Бойд, как ни странно, неизвестны); пожалуй, немножко нервный, но Настоящий Молодой Джентльмен. То же и Марджори Кинкросс, Настоящая Молодая Леди; лет этак двадцати восьми, из семьи поверенного в Девенпорте, девичья фамилия Андерсон. Образцовая, преданная друг другу пара. Имеют дочь Дору Кинкросс двух лет, прелестное дитя.

№ 4 (второй этаж) — мистер и миссис Бэррингтон-Брейбрук. Происхождения сомнительного. Джон Бэррингтон-Брейбрук заведует отделом вин у Харриса; около сорока лет, очень решительный джентльмен, даже, пожалуй, резковатый, но не дурак; дела свои поставил хорошо, и это факт: зарабатывает больше всех в этом доме. Мэми Бэррингтон-Брейбрук, примерно того же возраста; двенадцать (?) лет назад Джон Б.-Б. вытащил ее из провинциального ревю и не жалеет об этом; родом похоже что из Америки, но говорит об этом неохотно — но только об этом, судя по тому, сколько подробностей о ее прошлой карьере застряло в памяти миссис Бойд.

№ 5 (третий этаж) — мисс Эвадин Деламер. Тут нота неодобрения в голосе миссис Бойд звучит форте. «Представляется актрисой», но чаще без работы, чем с оной, если вас интересует мнение миссис Бойд (меня интересовало). В смысле нравственности небезупречна (это предположение, ввиду полного отсутствия доказательств, основано, видимо, на инстинктивном неприятии). Лет тридцати пяти наверняка, но все притворяется, что двадцать. Слишком много приятелей-мужчин, если вы спросите миссис Бойд (спрашивать не было нужды: она и так более чем охотно распространялась на эту животрепещущую тему). И, как ни странно, слишком много денег, источник которых миссис Бойд неизвестен, но она не преминула вполне прозрачно намекнуть, что по этому поводу думает.

№ 6 (третий этаж) — Эннисмор-Смиты. Свежеполученная информация наводит на мысль, что в последние пять лет им пришлось несладко. В «Монмут-мэншнз» они перебрались, расставшись с достатком и большим домом в Хэмпстеде, и все равно миссис Эннисмор-Смит приходится работать. По мнению миссис Бойд, именно на ее заработок семья и живет. Просто позор, потому что она воспитывалась как Самая Настоящая Леди, ведь ее отец был генералом Британской армии. И мистер Э.-С. тоже учился в Кембридже и, следовательно, слишком джентльмен, чтобы тягаться с акулами кинопрокатного бизнеса. Миссис Бойд явно неравнодушна к обоим Эннисмор-Смитам.

№ 7 (четвертый этаж) — миссис Палтус. Подругой миссис Бойд не является. Причины: миссис Палтус, во-первых, ирландка, во-вторых, католичка. Следовательно, не Леди и спасения не обрящет.

№ 8 (четвертый этаж) — мисс Барнетт.

(Примечание: в левой стороне здания расположены квартиры № 1,3, 5, 7. В правой — квартиры № 2, 4, 6, 8. Все квартиры имеют одинаковую планировку, так что спальня находится над спальней, кухня над кухней и так далее. Шум, разбудивший Эннисмор-Смитов, раздавался, таким образом, из спальни мисс Барнетт.)

Роджер откинулся на спинку кресла и засунул руки в карманы брюк.

— Аугустус Уэллер, — пробормотал он. — Френсис Кинкросс, Джон Бэррингтон-Брейбрук, Лайонел Эннисмор-Смит. Интересно, кто из них проделал все это?

Глава 6

Роджер — в халате — наслаждался жареной камбалой. Чашка кофе исходила ароматным паром. Мистер Шерингэм завтракал. Он был глубоко убежден, что существеннейшее преимущество писательского положения заключается в том, что человек волен завтракать в халате когда вздумается и не торопясь, и никто — если ты, конечно, холостяк — никто не вправе тебе это запретить. Это все, что осталось нам от здорового гедонизма, и этот, разумеется, пережиток невыносимо раздражает тех стоиков, кои ежедневно и в ужасное время — восемь тридцать утра — выходят к семейному столу при полном параде и весь оставшийся день таят на дне души гордость этим актом жестокого смирения плоти.

По давней привычке кофейник служил опорой для развернутой газеты, однако, пробежав глазами заголовки и поспешно изучив заметку «Квартирное убийство на Юстон-роуд», уже перекочевавшую на страницу новостей второй свежести, Роджер больше не дарил газету своим вниманием. Когда его захватывало дело, будь то прикладная психопатология, отравление или убийство, он больше не мог думать ни о чем, не имеющем отношения к этому делу, — и, кстати, именно потому и достигал успеха: сосредоточенность, пусть узкая и односторонняя, свое берет. В настоящий момент дело «Монмут-мэншнз» захватило его целиком.

Вот почему со смятением, граничащим с паникой, Роджер встретил принесенную Мидоузом весть о том, что явилась молодая леди, называющая себя новой секретаршей мистера Шерингэма, и желает видеть его немедленно.

— Немедленно? — эхом отозвался Роджер. — Она так и сказала: немедленно?

— Да, сэр. — Мидоуз хранил невозмутимость.

— Ну, немедленно она меня не увидит.

— Разумеется, сэр.

Острому слуху Роджера ответ Мидоуза показался недостаточно уверенным.

— Она не может увидеть меня немедленно, ведь правда, Мидоуз? — опять поинтересовался он.

— Ну конечно, нет, сэр, — успокоил его Мидоуз. Оба доблестных мужа вперились друг в друга, и перед взором каждого витал один и тот же образ — образ мисс Барнетт-младшей. Во взоре Мидоуза читался вопрос, который его губы никогда б не отважились выговорить: «Зачем, сэр, о, зачем, мой добрый хозяин, вы это сделали?» И взор Роджера вторил: «Зачем?»

— Как вы с ней поступили? — произнес он вслух.

— Я провел ее в кабинет, сэр, и попросил подождать.

— Попросили? И она послушалась?

— Не могу сказать, сэр. Я сразу вышел, сэр.

— Ага. Ну… — Роджер лихорадочно соображал. — Послушайте, Мидоуз, вы вот что… Вы пойдите и скажите ей, что я не в состоянии диктовать сегодня. Я… я очень занят другими делами, очень важными. Просто скажите ей это, ладно?

— Очень хорошо, сэр.

Роджер проводил его вздохом облегчения. Но ход мысли был нарушен, а завтрак закончен. Он выждал минуту-другую, чтобы его новая секретарша успела уйти, и пошел в спальню одеться.

Только когда он уже завязывал галстук, в нем шевельнулось, укрепилось и расцвело подозрение: где-то слабо стучала пишущая машинка, почти явственно ощущалось, будто она стучит у него в кабинете. Роджер надел жилет, пиджак и отправился посмотреть. Тихонько приоткрыв дверь кабинета, он был вознагражден зрелищем единственной в своем роде верности долгу: за маленьким столиком у противоположного окна сидела мисс Барнетт-младшая, без пальто и шляпки, и трещала на его машинке так, словно он и не отпускал ее сегодня с работы. Роджер застонал про себя, предчувствуя грядущие неприятности.

Он постарался тихонечко прикрыть дверь, но, видно, недостарался. Прежде чем он успел сделать два осторожных шага по коридору, дверь широко распахнулась и ясный голосок окликнул его — живой, свежий, утренний голосок Исполнительной Секретарши.

— Доброе утро, мистер Шерингэм. Не могли бы вы зайти на минутку? Вы, — любезно прибавила мисс Барнетт-младшая, — вы мне не помешаете.

— Благодарю вас, — сказал Роджер и пошел за ней следом.

— Мне передали, что вы слишком заняты сегодня, чтобы диктовать, поэтому я решила — займусь перепечаткой. На вашем столе я нашла эти бумаги. Верно ли я поняла, вы оставили их мне для перепечатки?

— Бумаги? — слабо переспросил Роджер. Он поглядел на аккуратную стопку возле машинки и тут же отчаянно схватил ее, как, бывает, хозяин выхватывает у щенка полупрожеванный воротничок — и совершенно напрасно, сам ведь знает: никогда уже воротничку не быть таким, как прежде. Это были его заметки, предназначавшиеся для досье «Тайна „Монмут-мэншнз“».

Вчера вечером он как раз их просматривал.

И, видимо, забыл убрать в папку перед тем, как отправиться спать.

— Вы прочли это? — сурово, как ему показалось, осведомился он.

Мисс Барнетт на его суровость никак не прореагировала.

— О да, я вполне разобрала. Наверно, вам действительно нужно, чтобы было так много вставок и поправок? Это, знаете ли, очень осложняет работу. Но в целом да, мне кажется, я вполне справляюсь.

Роджер сглотнул что-то, застрявшее в горле.

— И до каких пор?

— До какого места? — мягко уточнила мисс Барнетт. — Я на середине третьей страницы. Медицинское освидетельствование тела моей тети, — добавила она так, словно речь шла о чужой тете.

— Я буду диктовать, — заявил Роджер.

— Прекрасно, — спокойно согласилась она, снисходительно подразумевая, что должны же писатели иметь свои маленькие прихоти и настроения; тактичная секретарша принимает подобные капризы как нечто естественное. Она уселась за пишущую машинку и вставила чистый лист бумаги.

— «Надо спрашивать маму», — объявил Роджер почти свирепо.

— Прошу прощенья?

— «Надо спрашивать маму».

— Боюсь, что я не вполне понимаю.

— Название рассказа. Роджер Шерингэм, «Надо спрашивать маму».

— О, простите.

Шелковистые щечки мисс Барнетт слегка порозовели, обретя чуть более темный тон, отчего могло показаться, что мисс Барнетт действительно смущена. Смягчившись, Роджер продолжил диктовку.

Диктовал он без перерыва до часу дня. «Если ей действительно хочется работать, — думал он, — так. Богом клянусь, пусть работает». Но и ему приходилось усилием воли направлять свое воображение по нежеланному руслу, ибо если способность к сосредоточенности — это достоинство, то еще большее достоинство — способность сосредоточиться на теме, не вызывающей ни малейшего интереса. Впрочем, рассказ не задался, и Роджер отдавал себе в этом отчет. Было очевидно, что и для мисс Барнетт это не тайна. Она молчала, но движение ее бровей было достаточно красноречиво.

Ровно в час дня она встала из-за стола, накрыла машинку чехлом и надела шляпку, а Роджер помог ей облачиться в пальто.

— Я вернусь, — сказала она, — ровно в два тридцать.

— Сегодня вы мне больше не понадобитесь, — заявил Роджер со всей доступной ему твердостью. — Я буду занят другими делами и диктовать не смогу.

— Но вы не закончили свой рассказ. — В тоне мисс Барнетт был слышен упрек.

— Ничего. Я закончу его завтра.

— Отлично. В таком случае я продолжу перепечатку ваших заметок по поводу убийства моей тети. — И, вынув из сумочки пудреницу, она принялась пудриться.

— Нет, — сказал Роджер, как завороженный наблюдая за этой процедурой. Вообще-то ему не раз приходилось видеть, как женщины пудрятся, но с мисс Барнетт пуховка как-то не сочеталась. Результат тем не менее вполне мог восхитить.

Она помолчала, подняв на него свои красиво очерченные брови.

— Почему?

— Потому что мне не нужно, чтобы вы их печатали, — упрямо ответил Роджер.

Этот смехотворный довод мисс Барнетт отвергла живой гримаской.

— Вздор! Там так все перечеркано! Если вы вообще хотите ими пользоваться, их, конечно же, следует перепечатать!

Он не нашелся что возразить и вдруг совершенно неожиданно для себя самого согласился:

— А впрочем, ладно, печатайте. — И, в последний раз бросив взгляд на прелестно выточенный носик мисс Барнетт, в это мгновение покрываемый вторым слоем пудры, Роджер вышел из кабинета.

Позже, в одиночестве сидя за обеденным столом, он обдумывал причины, побудившие его принять это внезапное решение, и расположил их примерно в такой последовательности:

(1) Она сказала, что прочла лишь столько, сколько напечатала, но я не поручусь, что она в данном случае не лукавит.

(2) Если я прав и она прочла все, нет смысла возражать против перепечатки всех заметок, потому что в перепечатке они, что и говорить, нуждаются.

(3) Если же я не прав и она их не прочитала, ничего плохого не случится, если она узнает, что я думаю об убийстве ее тетки. Не является ли желание скрыть от нее мои мысли просто инстинктивным стремлением к секретности? Уверен: предупреди я ее, что это конфиденциальная информация, можно не сомневаться, что она не разнесет ее дальше.

(4) Безусловно, она очень умна. И, если помнить, что речь идет о смерти ее собственной тетки, на редкость объективна. Разве не может меня интересовать, само по себе, ее мнение о моей версии? Разве не стоит узнать его и принять к сведению? Думаю, что следует.

(5) Разве не может она быть мне полезной в сборе данных по этому делу? Уверен, что может.

(6) Мысль, побудившая меня согласиться с перепечаткой, подсознательно состояла, видимо, в том, что перепечатка даст прекрасную возможность ознакомить ее с моими соображениями, не требуя от меня комментария. Я, следовательно, ни о чем ее не спрошу и буду ждать, что она сама скажет.

(7) Почему мое решение совпало по времени с моментом, когда она пудрилась? Каюсь, но это именно так. Может, я остерегался довериться механизму, хотя и эффективному, а пудреница навела меня на мысль, что под эффективным механизмом скрывается живое существо? Интересно. Надо подумать.

(8) Я рад, что принял это решение.

Окончание обеда Роджер провел в раздумьях скорее о своей новой секретарше, чем о деле «Монмут-мэншнз». Три часа в ее обществе подтвердили его предварительные умозаключения. Девушка была не просто хорошенькая, а красавица — с истинно классическими чертами лица, прямым носом, чистым лбом, широко посаженными ореховыми глазами, чудесным ртом и твердым подбородком, и фигура ее была спортивной, а вовсе не коренастой В общем, внешне, с безопасного расстояния, она была, по совести сказать, замечательна. При этом перспектива более близкого знакомства Роджеру, человеку вообще-то с широкими взглядами, казалась совершенно немыслимой. Интересно, как воспринимают мисс Барнетт другие представители мужской половины рода человеческого? Если так же, как он, то возможно ли, чтобы девушка, по всем меркам красавица, была лишена привлекательности? Все меньше и меньше сожалел Роджер, что взял ее в секретарши. Как писателю она будет ему бесконечно полезна. Он уже набрасывал в уме сюжет будущей книги, который вращался бы вокруг такого характера, насколько он сейчас может о нем судить.

После обеда, однако, он позабыл о мисс Барнетт-младшей. Перед ним стояли совсем другие задачи — может быть, рутинно-утомительные, но все-таки не лишенные интереса. Оставив на досье «Тайна „Монмут-мэншнз“» наспех нацарапанную записку, оповещавшую мисс Барнетт о том, что ей доверили перепечатку конфиденциальных сведений, Роджер взял такси и направился в сторону Юстон-роуд.

По предварительно разработанному плану следовало разобраться в нескольких вопросах. Следовало, прежде чем Малыш будет полностью исключен из числа подозреваемых, убедиться в том, что из дома нельзя было выбраться через окна других квартир (на эту мысль натолкнула Роджера миссис Бойд). Затем хорошо бы расспросить шофера о человеке, которого тот видел перелезающим через стену, и убедиться в достоверности его показаний. И наконец, требовалось переговорить со всеми соседями мисс Барнетт, хорошенько разобравшись в их жизненных обстоятельствах, особенно финансовых. Пожалуй, Морсби и его подчиненные не досуха выжали миссис Палтус. И кто последним видел покойницу живой? Этот вопрос оставался открытым и три дня назад, когда Роджер впервые посетил «Монмут-мэншнз», и вчера Морсби тоже об этом ни словом не упомянул, а ведь Скотленд-Ярду пора уже было это знать.

Поразмыслив, Роджер решил начать с шофера как с наиболее важного свидетеля. Только что пробило полтретьего, и, если повезет, Роджер застанет его в гараже. Расплатившись с таксистом, он пошел узким переулком и свернул налево. Гаражи располагались точно напротив заднего двора «Монмут-мэншнз», широко охватывая его с обоих флангов, их протяженность была вдвое длиннее. Здесь переулок расширялся, ибо строения, в которых помещались гаражи, были отодвинуты вглубь примерно футов на двадцать пять, и таким образом перед ними простирался мощеный конный двор, сразу вызывающий в памяти ландо и кабриолеты. Очевидно, когда Юстон был куда более фешенебельным кварталом, чем сейчас, тут располагались конюшни, сдаваемые в аренду состоятельным лондонцам, их было примерно десять — двенадцать, каждая с высокими двойными воротами. Теперь, на склоне их дней, они использовались как гаражи и склады.

Мальчишка, одиноко играющий в классики на булыжной мостовой, единственное живое существо в округе, охотно сообщил Роджеру все, что требовалось.

— Мистер Кросс? Так не о шофере ли леди Пиммитон вы спрашиваете, сэр? В седьмом гараже, вот он где, сэр. Да, сэр, вы увидите номер на воротах, номер точно седьмой. Он и сейчас там, сэр, если не уехал уже.

Роджер наградил его шестипенсовиком, и ребенок тут же бросил свои «классы» и умчался, неистово вопя во все горло. Роджер подошел к седьмому гаражу. Везение продолжалось, и на стук в ворота изнутри откликнулся бодрый голос.

Одна из створок отворилась, и на пороге появился Джон Кросс, маленький человечек с живым веснушчатым лицом, в бордовой ливрее, цвет которой мучительно не сочетался с его рыжей шевелюрой.

— Чего надо? — осведомился он.

— Вас зовут Джон Кросс, не так ли?

— Так, мистер, а как же еще, — с грубым йоркширским акцентом откликнулся человечек.

— Родом из Йоркшира, я полагаю? — поинтересовался Роджер с тонкой улыбкой, ибо сыщик — это тот, кто разыскивает, а логические выводы, даже простейшие, производят впечатление на непосвященных.

Джона Кросса, однако, логика Роджера не столько ошеломила, сколько позабавила. Его лицо перерезала широкая усмешка.

— Нет, мистер. Мы из Девоншира будем, как есть природные девонширцы.

— Это… это очень странно, — Роджер даже заикаться стал от неожиданности. — Я мог бы поклясться… Простите, а вы совершенно уверены, что из Девоншира?

— Точно из Девоншира, не сомневайтесь, — отвечал шофер, все с той же усмешкой и акцентом более йоркширским, чем у самих йоркширцев. — Может, вы потому так подумали, что у меня такой выговор? Здесь многие думают, что я из Йоркшира. Ведь я там работал много лет, в Йоркшире, и могу дать вам совет, господин хороший, если придется зарабатывать на жизнь в Йоркшире, лучше говорить с ними так же, как они там говорят.

— Понятно, — рассмеялся Роджер, — благодарю за совет, я его не забуду. Но, знаете ли, вам не следует до такой степени вводить полицию в заблуждение.

— Так вы, стало быть, из полиции будете?

— Да, я некоторым образом связан со Скотленд-Ярдом, — ответил Роджер с большим достоинством, хоть и не слишком правдиво. — Я бы хотел задать вам несколько вопросов о человеке, который три дня назад, как вы видели, перелезал через стену.

— Да сделайте милость, — невозмутимо сказал девонширец. — Только ведь я уже рассказал вашим парням все, что знаю.

— Конечно, но дело в том, что есть еще кое-какие непроясненные обстоятельства… Итак, давайте посмотрим. Вот тут есть вход во двор, как раз напротив этого гаража, видите? Насколько я понял, стоя именно там, где мы сейчас с вами стоим, вы увидели, как этот человек переваливается через стену сразу за этим входом по ту его сторону. Правильно я говорю?

— Пожалуй, что так, сэр.

— И вы совершенно уверены в том, что вы это видели?

Мистер Кросс убежденно подтвердил, что да, совершенно уверен.

Роджер сделал все, что мог, чтобы сбить его с толку. Какая погода была той ночью? Туманная, сыпал дождь, плохая видимость? Ничего подобного, такая ясная ночь, что лучше некуда, и луна яркая, так что мистер Кросс мог бы газету читать, если бы захотел. Что он делал, когда увидел этого человека, и почему обратил на него внимание? Мистер Кросс только что поставил машину в гараж; его хозяйка — большая любительница вечеринок допоздна и всякого прочего, полвторого для нее еще рано, вот почему он так хорошо запомнил время; ровно в четверть второго, по часам в автомобиле, он въехал в гараж, и это точные часы, больше чем на минуту в неделю не отстают; ну, он повозился там немного, перекрыл бензин, накинул чехол на радиатор и все такое, но управился не больше чем за семь-восемь минут. Выйдя, он запер на шпингалет одну створку ворот и только собрался проделать это со второй, как услышал какой-то шорох и… ну, такой странный звук, словно кто-то запыхался и тяжело дышит, это заставило его оглянуться, и тут он и увидел парня, который вскарабкался на стену как раз где вы говорите, мистер. Он стоял и наблюдал за парнем, и тот прямо у него на глазах поставил ногу на стену, подтянулся, спрыгнул наземь и так рванул по переулку, что мистер Кросс не успел и глазом моргнуть.

— А он видел, что вы на него смотрите?

Этого мистер Кросс сказать не мог, но луна была такая яркая, что если бы только парень глянул в его сторону, то непременно бы увидел.

— Значит, в том, что он перелез через стену, сомнений быть не может? — тускло спросил Роджер, который, хотя и не очень надеялся на слабость показаний в этом пункте, все-таки почувствовал разочарование.

Тут мистер Кросс показал себя человеком проницательным. Мало того что у него не было никаких колебаний относительно данного факта, мало того, он так же, как Роджер, был удивлен этим, поскольку решительно вся округа знает, что вход во двор «Монмут-мэншнз» никогда не запирался; так зачем ему понадобилось лезть через стену?

— Вот именно — зачем? — подхватил Роджер. Мистер Кросс допускает — и это его личное мнение, — что человек, которому об этой двери в стене не было известно в отличие от местной публики, пребывая после убийства в разгоряченном состоянии, увидев в стене эту дверь, мог подумать, что она, конечно же, заперта, и даже не стал тратить время, чтобы ее открыть, потому что мистеру Кроссу кажется, если сейчас хорошенько напрячься и припомнить все заново, что парень этот карабкался на стену, пользуясь выступами на двери как опорой для ног, так по крайней мере подумалось мистеру Кроссу в самый первый момент, потому что уж очень прочно упирался парень во что-то перед тем, как вскарабкаться на верх стены; и уж это как пить дать говорит о том, что он не мог не заметить двери.

— Да, все так, и не иначе, — заключил мистер Кросс с очень серьезным выражением на веснушчатом лице. — Парень, похоже, был вне себя, да, а когда человек вне себя, он скорее перемахнет через препятствие, прежде чем взглянуть, а нельзя ли под ним пробраться ползком, согласитесь, сэр.

Роджер охотно согласился, испытывая известное восхищение проницательностью мистера Кросса. Отчаяние действительно может заставить человека преодолеть препятствие, не задумавшись, насколько оно трудно, и карабкаться вверх куда естественней, чем внизу проползать. Это несомненно очень здравое объяснение. Потом Роджер сообразил, что для подтверждения его последней гипотезы надо исключить парня. А шофер исключать наотрез отказался. Эка жалость.

Роджер продолжил расспросы, переключившись на внешность бежавшего. Тут мистер Кросс проявил меньшую непреклонность, но все равно держался твердо. Он утверждал, что бежавший был в шляпе, поскольку хорошо помнил, что его удивило, как это шляпа не свалится от всей этой акробатики; больше того, шляпа была низко надвинута на глаза. Но тут вот перед гаражом, почти напротив двери в стене, горит фонарь, так что как бы незваный гость ни прикрывался, пару раз во время его кульбитов мистер Кросс увидал-таки его физиономию, но вряд ли признает ее, доведись еще встретиться.

— Значит, вам кажется, опознать его вы не сможете? — задумчиво проговорил Роджер.

— Нет, не смогу, это уж точно, — подтвердил мистер Кросс. — Ваши парни приставали ко мне с этим, но я твердо сказал им: за себя не поручусь, потому что не слишком-то хорошо я его разглядел. Насчет чего могу поклясться, так это насчет того, что скажу — он это или не он. Я что хочу сказать, если вы схватите кого-нибудь другого, я точно отвечу — нет, это не он. И еще могу поклясться — невысокий такой паренек, вот не выше меня, а я ведь не великан. Но он потоньше будет, худенький такой паренек. И в груди я вдвое шире.

— Вы так хорошо рассмотрели его фигуру, потому что он был без плаща, как вы говорите?

— Верно. Без плаща он был, могу присягнуть. Да вот прямо как живого я его вижу: лезет, словно обезьяна, на стену, да еще ухмыляется во весь рот! — Теперь, когда разговор пошел серьезный, речь мистера Кросса почти очистилась от йоркширизмов, и он пристально смотрел своими маленькими глазками с насмешливым прищуром на пресловутую стену. — Нет, парень был без плаща. Темный костюм, да, и ладного покроя. Я в костюмах кое-что понимаю, у меня дядя закройщик в одной швейной фирме в Экстере, и костюм этого парня был не из магазина готового платья. Это был костюм джентльмена, я это понял в секунду.

Слегка усомнившись, вправе ли он раскрывать чужие служебные секреты, Роджер заметил все-таки, что относительно плаща или дождевика мистер Кросс расходится в показаниях с другими свидетелями. Тут, однако, мистер Кросс заявил, что помочь ничем не может. Он знает, что видел и чего не видел, и решительно отнес плат к последней категории. Полицейские, видимо, уже подъезжали к нему с этим, но сбить не смогли.

— Что ж, и отлично, — произнес Роджер, не слишком переживая из-за этой путаницы. И покоритель стен, и бегун — оба ему мешают. Чем больше несовпадений в показаниях на их счет, тем меньше вероятность, что это один и тот же человек. — Значит, вы видели, как он пробежал и скрылся из глаз — я вас правильно понял? — Мистер Кросс кивнул. — Я полагаю, он пробежал по этому переулку и завернул за угол направо? Впрочем, он и не мог поступить иначе, здесь ведь нет другого пути, не так ли?

— Именно так. На улицу отсюда только один путь.

— И он на полной скорости исчез за углом?

Мистер Кросс кивнул было, но вдруг на лице его произошла быстрая смена эмоций. Он был одновременно озадачен, удивлен и даже пристыжен.

— Вот это да, — пробормотал он и крепко поскреб в шевелюре.

— Что такое?

— Вот об этом я не подумал… Я просто сказал вашим ребятам, что он пробежал по переулку и исчез за углом. Так-то оно так, все так и было, только вот вы сейчас сказали… и в голову мне ударило… ну кто бы мог подумать? Совсем выскочило из головы, а сейчас как на ладони. Он ведь не побежал прямо сразу за угол. Он сначала остановился, заглянул за угол, вернулся назад — бежал прямо на меня, — а после, будь я проклят, я скорее забуду, откуда я родом, из Девоншира или из Йоркшира! — он подхватил что-то с земли, что-то вроде свертка, да, и вот теперь и впрямь скрылся за углом. Как я мог позабыть — ума не приложу.

Роджер словно ожил. Хотя новая подробность не показалась ему особенно значительной, пренебрегать ею не следовало. Он попросил шофера показать, в каком точно месте, согласно свежайшим воспоминаниям мистера Кросса, лежал на земле сверток. После нескольких прикидок было установлено, что искомое место располагалось в дальнем конце стены, примерно за двадцать футов до того, как переулок сворачивает вправо. Возможно ли, что сверток был не чем иным, как свернутым дождевиком? Мистер Кросс склонялся к мысли, что сверток был для этого чуть великоват.

— Вот что я вам скажу. — Шофер был взбудоражен. — Это мог быть дождевик с чем-то еще внутри!

— Ага! — проговорил Роджер. Последовало еще несколько вопросов, но ничего существенного больше не обнаружилось. Роджер достал бумажник.

— Ну и ну! — пробормотал мистер Кросс с благодарным удивлением. Истинные представители Скотленд-Ярда, без сомнения, выплачивали гонорары не столь щедро.

И опять Роджер велел таксисту доставить себя в Британский музей. Надо было пораскинуть мозгами.

Очевидно, отделаться от стенолаза возможности не представлялось. Роджер хорошо знал, как опасен индуктивный метод, когда сначала сочиняется версия, а потом отдельные неудобоваримые факты приспосабливают к ней; теми же, которые приспособить не удается, просто пренебрегают. Он никоим образом не собирался попадаться в эту ловушку. Стенолаз существовал. Приспособить его — не получается. Пренебрегать им не следует. Либо он аккуратно уляжется на положенное ему место, либо вся соблазнительная Роджерова теория идет прахом. Да, так что ж с этим делать?

Ну, возьмем в качестве отправной точки тот факт — Роджер чувствовал себя вправе относиться к этому как к факту, — что никто не спускался по веревке из окна кухни мисс Барнетт. Это по крайней мере позволяет сделать один утешительный вывод: в любом случае он не этим путем выбрался из ее квартиры. В равной мере сокращалась и вероятность того, что он вообще появился оттуда. В равной? Даже меньше, чем в равной. Потому что если он возвращался из квартиры мисс Барнетт по лестнице, зачем занесло его во двор? Нет, он наверняка спустился из окна какой-то другой квартиры. Но почему не сразу на улицу?

Здесь завязаны и другие факты. Если стенолаз явился из квартиры мисс Барнетт с пересадкой в одной из квартир нижних этажей, он должен был сначала проникнуть в эту вторую квартиру, а потом и выбраться из нее, куда б он ни вылез в конечном счете — во двор или прямо на улицу. Вряд ли он мог это проделать, не оставив следов (если, конечно, он заранее не обзавелся ключом от этой квартиры, что вполне возможно, будь он предусмотрительный человек, проведший большую подготовительную работу). Как бы то ни было, у полиции о таких следах пока сведений нет, но, несомненно, она б их имела, если б они существовали. Отсюда с неизбежностью следует, что стенолаз вообще не проникал в дом, а лишь посетил задний двор. Взвесив все обстоятельства, Роджер почувствовал себя вправе тут остановиться. Но чем в таком случае занимался стенолаз во дворе? Почему он был в панике? Что было в свертке? И — и, Господи, как ответить на эти вопросы?

Впрочем, есть ли четкое свидетельство, что он действительно был в панике? Полиция, разумеется, пришла к самоочевидному выводу, что этот человек — убийца, поскольку время, когда его видели, почти точно совпадает с шумом в спальне мисс Барнетт, от которого проснулись Эннисмор-Смиты, а паника является как бы непременным атрибутом стремительного побега с места свежесовершенного преступления; когда в уголовном розыске узнают о свертке, они почти наверное решат, что в нем было содержимое сундучка, обернутое мужским плащом, что сверток был переброшен через стену и подобран преступником после того, как он сам через нее перебрался. Сточки зрения полиции, все нормально. Однако с точки зрения Роджера, безотчетный ужас стенолаза не мог быть вызван чувством вины за содеянное преступление. По мнению Роджера, он не мог его совершить. С другой стороны, было бы слишком большой натяжкой полагать, что некто, слонявшийся по двору с преступными намерениями в душе, внезапно впал в панику и решил — именно в момент совершения убийства — не совершать преступных деяний. Нет, убийство и побег должны быть как-то увязаны, и в этом случае паническое бегство через стену означает именно причастность к преступлению. Но что это нам дает? Что стенолаз каким-то образом узнал об убийстве в той самой квартире, которую собирался ограбить (именно так, поскольку в доме больше нет квартир, достойных ограбления), и в спешке ретировался, с тем чтобы никоим образом не оказаться замешанным в убийстве. В общем, это возможно. Но как он узнал об убийстве?

Исходя из того, что было известно Роджеру, наверх был только один путь: по веревке. Но если он поднялся таким образом, то так же он должен был и спуститься, а у Роджера не осталось сомнений в том, что веревка — муляж и никто по ней не лазил — ни вверх, ни вниз.

Роджер почесал кончик носа. Похоже, это тупик.

Еще с полчаса он ломал голову, пока не решил, что и вправду уперся в стену. Человек как-то узнал об убийстве, но как — пока неизвестно. Вот что: игнорировать стенолаза он, конечно, не станет, но пока — его в сторону.

И Роджер принялся методично записывать все, что узнал от шофера.

Покончив с этим, он покинул читальный зал и направился в свой клуб выпить чаю. Он решил пока не возвращаться домой, потому что там хозяйничала мисс Стелла Барнетт, а увидеть ее сегодня еще раз — это уж слишком.

Глава 7

Из клуба Роджер позвонил в Скотленд-Ярд и попросил к телефону старшего инспектора Морсби.

Стоически вынеся залп тяжеловесных шуточек старшего инспектора насчет своей новой секретарши, Роджер наконец произнес:

— Полно, Морсби, я, собственно, хотел поинтересоваться: поймали уже Малыша?

— Увы, мистер Шерингэм, — сразу сбавил тон Морсби. — Пока этого сказать не могу.

— А новенькое что-нибудь о нем есть?

— И да и нет, если вы догадываетесь, что я имею в виду.

— Нет, не догадываюсь. Что именно?

— Видите ли, его мы пока не нашли, но уже знаем о его девчонке. Она переехала из Брейсингема. Мы обнаружили ее в Лондоне.

— Вот как? Значит, вы собираетесь с пристрастием допросить бедную девушку? Я надеюсь, пытать не будете?

— Помилуйте, мистер Шерингэм! — оскорбился Морсби. — Мы даже не арестовали ее. Просто держим под наблюдением, и она даже не догадывается об этом. Рано или поздно она нас на него выведет.

— По-моему, это отвратительно.

— Вот как? — В голосе Морсби прозвучал холодок. — А по-нашему, это выполнение долга.

— К чему эта чопорность, Морсби? Скажите, — как мог беззаботней проговорил Роджер, подбираясь к вопросу, ради которого, собственно, и позвонил, — я тут вчера сидел, размышлял, и странная мысль посетила меня. Мне всегда казалось, что когда вы, полицейские, приступаете к расследованию убийства, вас первым делом интересует, кто последним видел жертву живой, а сейчас я что-то не припоминаю, чтобы хоть один вопрос был задан по этому поводу. Разве не странно?

— Ну знаете, сэр, — возмутился Морсби, — учитывая, что тело обнаружено только что и вы присутствовали…

— Нет-нет, Морсби, я совсем не хочу упрекнуть вас, — снисходительно перебил его Роджер, усмехаясь тому, с каким простодушием Морсби схватил приманку и впал в тон оскорбленной невинности. — И мысли такой не допускайте. Мне просто почудилась странность, вот и все. Вам ведь уже известно, кто это был?

— Еще бы! Это была та, с рыбьей фамилией, — захлебывался Морсби, выдавая Роджеру последнюю новость. — Миссис как-ее-там — Сардинус, нет, Палтус. Они пили чай вместе и за чаем поссорились. У Эффорда рукав промок от ее слез, пока она нам об этом рассказывала. Не вполне уловил смысл, но, похоже, она считает, что эта ссора каким-то образом стала причиной смерти ее дорогой подруги. Кара Господня за опрометчивое словечко, примерно так.

— О, женское тщеславие, — пробормотал Роджер. — А вы не объяснили ей, Морсби, что небеса оказали бы ей слишком большую честь, если б покарали божью тварь лишь назидания ради, чтоб намекнуть ей, что надо сдерживать темперамент? Она, видимо, думает, что небеса ценят ее темперамент выше, чем чью-то жизнь. Ну и ну.

— Непременно сказал бы ей это, мистер Шерингэм, будь я на вашем месте.

— Может, я так и сделаю. Кто-то ведь должен. Ну что ж, Морсби, пока. Не выпускайте из виду девчонку и славной охоты вам.

Роджер повесил трубку очень собою довольный. Впрочем, он почти всегда был доволен собой.

С минуту он постоял у телефона, хмуро уставясь в пол и глубоко засунув руки в карманы. Какой теперь делать ход?

Интервью с рыбьей фамилией, решил он, может и дать кое-что.

Такси примчало его к «Монмут-мэншнз».

Удача Роджера не оставляла. Миссис Палтус была дома.

То, что Роджер присутствовал при ее первом и, следовательно, самом важном разговоре с полицейскими, подвигло миссис Палтус охотно отвечать на его вопросы, тем более что беседа проходила в домашней, почти приятельской атмосфере, так отличающейся от строгого, официального тона прочих должностных лиц, а этот джентльмен, наверно, занимает очень высокий пост в Скотленд-Ярде, это сразу видать, такой солидный и такой джентльмен, потому что не одежда красит джентльмена, это уж миссис Палтус знает точно. Что вы, это было похоже на дружеские посиделки, так славно, у камелька, и ноги джентльмена на каминном коврике так скручены винтом одна вокруг другой, как, знаете, джентльмены проделывают это со своими ногами. Миссис Палтус, правда, не уловила его имени, ну да это и не важно, важен человек, а не его имя.

Беседа велась неторопливо. Роджер поначалу не задавал наводящих вопросов, он просто позволил миссис Палтус выговориться в надежде, что что-нибудь важное промелькнет само собой.

Если так и случилось, то в первые двадцать минут Роджер этого не уловил. Тогда он стал спрашивать обо всем, что приходило в голову, с самым равнодушным, незаинтересованным видом, чтобы миссис Палтус, не дай Бог, не заподозрила, что ее экзаменуют. Ирландцы обидчивы.

— Я полагаю, вас с мисс Барнетт больше всего сблизило то, что обе вы принадлежите к римско-католической церкви?

Мисс Палтус бегло перекрестилась.

— Бедняжка Аделаида, заблудшая душа, не приобщилась святых тайн. Много, много раз старалась я обратить её в веру, но с тем же успехом я могла обратить в веру камень. А сейчас, увы, слишком поздно.

— Вот как? — удивился Роджер. Это была неожиданная новость. — А как же четки, которые лежали рядом с телом?

— Это были не ее четки! — с силой произнесла миссис Палтус. — Что еще горше!

— Значит, вы не видали их раньше?

— Никогда в жизни. Ваши инспектора спрашивали меня, откуда они взялись, если не ее и не мои, но чем я могла им помочь?

«Так-так-так», — думал Роджер, чувствуя, что тут кроется что-то важное, но что именно — не поймать.

— И они говорят, что этими святыми четками негодяй убийца задушил ее?

— Да… так они… так мы думаем.

«Видимо, он их где-то подобрал, подумал, что пригодятся. Может, в этом же доме».

— Может быть, — осторожно предположил Роджер, — среди других жильцов дома есть католики?

Миссис Палтус печально покачала головой.

— Этот дом населен вероотступниками. Лишь один человек, не считая меня, признает здесь истинную веру, и та, — миссис Палтус фыркнула, — только что признает, не больше, помоги ей Господь.

— А! И кто же это?

— Мисс Деламер.

— Вот как? В таком случае, я полагаю, вы хорошо с ней знакомы?

— Ничего подобного, — твердо ответила миссис Палтус. — И совершенно не собираюсь знакомиться.

«Несмотря на ссору мисс Барнетт и миссис Палтус, — сделал вывод Роджер, — что-то их объединяло…» Он оставил эту тему, отметив про себя, что мисс Деламер заслуживает большего внимания, чем он предполагал.

Эта дама послужила поводом заговорить о других жильцах дома, и мало-помалу Роджер спровоцировал миссис Палтус вволю посплетничать.

В восторге от благодарного слушателя, миссис Палтус охотно распустила язык. Роджер внимал, улавливая и то, что пряталось между словами. В случаях, подобных этому, он нисколько не пренебрегал сплетней и тем более — скрытым в ней смыслом. Женщины типа миссис Палтус, собственных интересов не имеющие, часто ищут косвенного удовольствия — суррогат в своем роде — в обстоятельствах жизни соседей. Новости из повседневной жизни соседей, события чужой жизни, выходящие за рамки обыкновенных, становятся их пищей, их увлечением, хотя сами они могут себе в этом не признаваться, — и, как правило, накопленные ими свидетельства заслуживают доверия.

Спустя час Роджер стал обладателем обширных сведений о жизни «Монмут-мэншнз», большая часть которых к делу отношения не имела, но пара-другая фактов дала возможность кое-что уточнить.

В целом мнения миссис Бойд и миссис Палтус относительно жильцов дома совпали. Аугустус Уэллер, заместитель редактора «Лондонского весельчака», вкупе с Френсисом Кинкроссом был также любимцем и миссис Палтус, хотя она и покачала головой по поводу бурного образа жизни и обилия пассий у первого из них. Роджер узнал, что молодые люди являются близкими друзьями и учились в одной школе, хотя Кинкросс года на два постарше. Оба они всегда приветствуют миссис Палтус широкой улыбкой (и охотно поступали бы так же и с мисс Барнетт, поощри она их хоть чуть-чуть) и частенько одалживают у миссис Палтус то кастрюлю, то сковородку.

Следом по степени привязанности следовали миссис Кинкросс и ее маленькая дочка, и миссис Палтус не поскупилась на добрые слова в адрес обеих, а затем — Эннисмор-Смиты, которые также, насколько позволяли им обстоятельства, вели себя дружелюбно по отношению к одинокой, но общительной вдове. Миссис Палтус почти дословно повторила полные сострадания к этой парс речи консьержки: это стыд вопиющий, что такая леди, как миссис Эннисмор-Смит, должна прислуживать в магазине, подай-принеси, быть на подхвате, да еще обращаться к людям ниже себя — «мадам», словно она какая-нибудь мисс из Камберуэлла или Кленхема, а ведь ее отец был генерал. Мужу миссис Палтус тоже сочувствовала, но немного свысока: «Характера лишен напрочь!» Если бы не жена, он бы совсем разорился и таскал по улицам лоток с сандвичами. К тому же непостоянный какой-то, то он смеется, то плачется, то весельчак, полный надежд, заслушаешься, и тут же опять жалобы, что он неудачник, и проку от него никакого, и хорошо бы со всем этим покончить, и чем скорее, тем лучше. Но, знаете, когда единственный сын гибнет на войне, это кого хочешь сломает.

К миссис Бэррингтон-Брейбрук миссис Палтус была милостива, но не безоговорочно. Роджер понял, что первая леди имела неосторожность просветить вторую на предмет своего происхождения, матримониальных похождений и жизни в целом, что не произвело на миссис Палтус благоприятного впечатления. Впрочем, с приличествующей случаю сдержанностью миссис Палтус позволила себе заявить, что в предшествующей замужеству карьере миссис Бэррингтон-Брейбрук есть что-то в высшей степени недостоверное и лучше не вникать в это слишком глубоко. Мистера Бэррингтон-Брейбрука миссис Палтус недолюбливала откровенно. «Вечно командует! Всезнайка! И имеет наглость смотреть сверху вниз на тех, кто во всех отношениях выше его, только потому, что зарабатывает много денег! На редкость неприятный человек».

Когда дело дошло до мисс Эвадин Деламер, миссис Палтус плотно сжала губы и не проронила ни слова.

Роджер расстался с ней лишь около семи и знал к этому времени довольно много о каждом из жильцов «Монмут-мэншнз». В последние минуты своего визита он успел задать несколько беспорядочных вопросов, касавшихся мисс Барнетт, но не узнал ничего нового, за исключением того, что после довольно бурного чаепития (причину бури установить не удалось) миссис Палтус в четверть шестого удалилась к себе, и более ее дорогую подругу живой никто не видел.

— Чай и булочки с изюмом, — чуть не плача произнесла миссис Палтус. — Она так любила булочки с изюмом, бедняжка. Ее единственная прихоть. Две булочки к чаю, ежедневно, и еще одна в девять вечера, уже в постели.

— Ах да, — кивнул Роджер. — Совсем забыл. Вы, конечно, не знаете, в котором часу точно мисс Барнетт в этот вечер легла спать?

— Почему же, знаю. Разве я не сказала? Каждый вечер ровно в девять, как часы, она укладывалась спать, с чашкой чаю и булочкой на стуле рядом, чтоб почаевничать лежа. «Согреть желудок», — говорила она, считала, что на теплый желудок засыпать легче. Ах, много и много раз… — Кельтские обороты в речи миссис Палтус мелькали все чаще, и Роджеру стало ясно, что пора уходить.

Он осторожно вошел в свою квартиру и, прежде чем пройти в кабинет, на цыпочках пробрался по коридору в кухню.

— А, Мидоуз? Да, скажите, Мидоуз… м-м… да. Ушла мисс Барнетт?

— Мисс Барнетт ушла ровно в шесть часов, сэр.

— Ну да. Разумеется… м-м… да. — Это была не слишком удавшаяся попытка убедить то ли себя, то ли Мидоуза, что он все еще хозяин своего мирка и капитан на своем корабле.

Но на его письменном столе в кабинете, аккуратно перепечатанные, уложенные в папку с наклейкой: «Тайна „Монмут-мэншнз“», лежали его заметки, с которыми в их нынешнем виде, безо всякого сомнения, работать было гораздо удобнее.

Что и говорить, печально, когда мужская твердыня сдается под натиском женщин, но нельзя не согласиться, что и от женщин бывает прок. Даже в Оксфорде нынешние интеллектуалы, чахлые, с жабьими физиономиями, должны черпать силы у своих крепеньких ассистенток.

За обедом Роджер обдумывал свои следующие шаги. Теперь куда больше, чем прежде, он был убежден, что мисс Барнетт удавил один из четырех обитающих в «Монмут-мэншнз» мужчин. Очевидно, пришла пора познакомиться с подозреваемыми поближе.

Решив начать с Аугустуса Уэллера, Роджер без труда нашел уважительный повод для визита.

Поскольку их с мистером Уэллером профессии некоторым образом пересекались и Роджер даже в свое время сотрудничал с «Лондонским весельчаком», он счел возможным восстановить утраченные связи во имя мифической молоденькой протеже, которая отчаянно нуждалась в заработке, но не умела ни сочинять, ни стенографировать, ни печатать и вообще не умела приносить хоть какую-то пользу кому бы то ни было.

Мистер Аугустус Уэллер самолично открыл ему дверь. Это был ладно скроенный молодой человек, на дюйм повыше Роджера (которого трудно было назвать высоким), с веснушчатым лицом и волосами песочного цвета.

— Ого-го, вот так сюрприз, — сказал мистер Уэллер. — Входите. Ужасно рад вас видеть. Осторожно, а то тут дыра в ковре.

Роджер, разумеется, вошел и проследовал за хозяином в маленькую гостиную.

— Ну, это просто здорово, — сиял мистер Уэллер, включая еще одну лампу. — Я все думал, когда же вы придете, и, знаете, вы очень удачно выбрали время. Я как раз думал о какой-нибудь работенке.

— Если вы хотите работать… — начал было Роджер, слегка ошалев от сердечности, с какой принимал его совершенно незнакомый человек.

— Хочу?! Дорогой мой, да какой же болван хочет! Конечно, не хочу. Да садитесь же. Вот это кресло самое надежное. Нет, правда, страшно рад вас видеть. Выпьете что-нибудь? У меня только пиво.

— Пиво? Пожалуй. Благодарю вас. Но, простите, разве мы встречались прежде?

— А разве нет? — удивился мистер Уэллер.

— Насколько я знаю, нет.

— То-то я никак не мог вас признать! Ну, теперь все понятно. Главное, — философски заметил мистер Уэллер, подавая пиво, — главное, что мы встретились теперь, не так ли? Ваше здоровье!

Выпили.

— Думаю, — сказал Роджер, — что мне лучше представиться и объяснить вам, почему я здесь, хотя то, что вы так тепло меня приняли, я воспринимаю как комплимент моей физиономии. Видимо, она вызывает доверие. Я знал, что вы здесь живете, и хотел вас повидать, и так получилось, что шел мимо и подумал, может, мне повезет и вы окажетесь дома. Меня зовут Роджер Шерингэм…

— Роджер Шерингэм! Ну конечно! Вот почему я думал, что мы знакомы. Конечно, я же видел тысячи ваших фотографий. Ну, это потрясающе. Как здорово, что вы ко мне так, мимоходом, заглянули. Не поверите, но я прочел уйму ваших книг. Так-так-так. Еще пива? — Не прерывая потока восторгов, мистер Уэллер наполнил стакан своего гостя, а Роджер подумал, что не только мистер Уэллер восхитительный молодой человек, у него и пиво восхитительное, а это редкое сочетание достоинств.

Когда радость хозяина несколько поутихла, Роджер объяснил наконец, что его сюда привело.

Мистер Уэллер тут же преисполнился альтруистической готовности пристроить мифическую протеже. Не было ни малейших сомнений, что это не составит никакого груда. Послушать мистера Уэллера, так редакция, в которой он сам работал, просто жаждала нанять бессчетное количество молодых женщин, не умеющих ни печатать, ни стенографировать, ни вообще что-либо делать; казалось, эта редакция специализировалась именно по найму таких молодых женщин и, как ни странно, никак не могла набрать их в достаточном числе. Завтра мистер Уэллер почтет за честь перекинуться словцом со старым Таким-то, добрым старым Сяким-то, намекнуть старому Тому-то, серьезно переговорить со стариной Имярек и даже проникнуть в святая святых самого великого старого сэра Айзека Как-его-там. Старина Шерингэм может не беспокоиться, его протеже уже почти что пристроена, и на хорошее жалованье, не говоря уж о том, что и делать-то ей ничего не придется. Короче говоря, Роджер даже испугался того, что мистер Уэллер воспринял его смехотворную затею с готовностью, какую сам Роджер не предполагал вероятной.

Тут уж он сбавил тон, сказав, что, как честный человек, не может скрыть, что его протеже не только никак не будет полезна нанявшей ее конторе, но что самое ее присутствие под крышей этого заведения может отрицательно повлиять на баланс будущего года. На это мистер Уэллер, который принял неведомую ему девицу не только под крыло, но и близко к сердцу, взялся петь ей хвалы с такой силой и убежденностью, что перепеть его было просто немыслимо. Роджер наконец сдался и перешел к выражениям признательности, про себя соображая, что в любом случае мистеру Уэллеру наверняка не удастся достичь того, что он сулил с такой поразит тельной уверенностью.

«Несомненно одно, — говорил он себе, — в лице этого благожелательного молодого человека я встретил непревзойденного оптимиста».

Все уладив со своей протеже, Роджер смог перейти к тому, ради чего и явился к Уэллеру.

Итак, под пиво, стакан за стаканом, — пиво у мистера Уэллера было под боком, в бочонке, задвинутом в угол комнаты, — он без затей приступил к делу.

— Слышал я, — начал он, — что у вас тут было убийство.

— Еще бы вы не слышали, — отозвался мистер Уэллер, — и держу пари, — добавил он с неожиданной проницательностью, — что потому-то вы и пришли ко мне, вместо того чтобы утречком явиться в контору пред светлые очи сэра Айзека. Что ж, приступайте к допросу.

Роджер рассмеялся:

— Что скрывать, я этим делом интересуюсь. И, по правде говоря, подумал, что неплохо было бы переговорить с вами, если у вас найдется для меня время. Есть у вас хоть какая-то версия?

— На мой взгляд, тут все просто. Кто-то ворвался в квартиру, удушил хозяйку и смылся с денежками. Я, кстати, уверен, полиция знает, кто это. В газетах пишут о скором аресте.

— Ох уж эти газеты…

— Да, сведения из надежного источника, и этот источник, конечно же, Скотленд-Ярд. А что, вы разве не думаете, что скоро его арестуют?

— Я не так хорошо осведомлен о деле, чтобы чего-то ждать, — осторожно заметил Роджер. — А кроме того, если верить газетам, Скотленд-Ярд всегда сулит скорый арест. Но вот чего я не в состоянии понять: как этот тип попал в квартиру, удушил хозяйку и, как вы выразились, смылся с денежками — да так, что во всем доме его никто не заметил? Неужто все спали?

— Я не спал, — честно признался мистер Уэллер. — Но и я — ни сном ни духом.

— А! Значит, бодрствовали? И на ногах?

— Бодрствовал. Но не на ногах. Сидел в этой комнате за грудой рукописей, которые, принес из редакции. Лег спать после двух ночи, но отсюда — ни шагу, а комната, как видите, выходит на улицу, так что я никак не мог заметить или услышать то, что происходило с другой стороны дома. Очень жаль.

— Понятно. Но ведь вы бы услышали, если б что-то стряслось в этой части здания? — с невиннейшим видом осведомился Роджер и самым беззаботным тоном пояснил свой вопрос: — Я хочу сказать, не привлекло ли вашего внимания хоть что-нибудь, что происходило в доме? Не спускался ли кто по лестнице, к примеру?

— Даже кошка не пробегала, — живо ответил мистер Уэллер. — Даже грохота, который разбудил Эннисмор-Смитов двумя этажами выше, и того я не слышал. Похоже, у меня уши как ватой заложило в тот вечер.

Превосходное качество пива не помешало Роджеру с тоской взглянуть на его хозяина. Вот сидит возможный свидетель, который мог бы дать следствию бесценные показания, а не дает вообще никаких. Есть такие люди, что не обратят внимания даже на сан-францисское землетрясение[4], хоть и живут в ближайшей деревушке. И все-таки нет ничего удивительного в том, что мистер Уэллер не слышал шагов на лестнице, даже если б прислушивался. Убийца наверняка не был в сапогах, подбитых гвоздями.

Надо сказать, что Роджер к этому времени с уверенностью исключил мистера Уэллера из числа подозреваемых. Настаивать на том, что этот добрейший человек — возможный убийца, просто смешно, что, как ни крути, следовало отнести к положительным результатам визита — список сокращался до трех имен.

В последовавшей беседе Роджеру не без труда удавалось скрыть от хозяина свой истинный интерес к убийству, ибо тот был хорошо осведомлен о его криминалистской деятельности и неоднократно интересовался, не хочет ли Роджер сам заняться расследованием этого дела. Роджеру пришлось прикинуться, что у него чисто профессиональный писательский интерес и к убийству как таковому, и к переживаниям людей, внезапно обнаруживших, что вынуждены иметь дело с уголовным розыском.

Последнее оказалось ходом удачным, поскольку мистер Уэллер тут же предложил подняться этажом выше и познакомиться с семьей, которая теперь почти ежедневно имеет удовольствие принимать у себя сотрудников Скотленд-Ярда, — речь шла о Кинкроссах. Роджер, сразу сообразивший, что от мистера Уэллера толку не будет, давно ломал голову, как бы натолкнуть его на эту идею с Кинкроссами, и согласился, конечно, на визите превеликой охотой.

— Вам понравится старина Френсис, — уверил Роджера мистер Уэллер, наливая все того же пива, но уже в кувшин, чтобы взять его с собою наверх. — Превосходнейший человек. Поначалу он может показаться скучноватым, но не спешите с выводами. Хотя, боюсь, трудно спорить, что старина Френ уже не тот, что прежде. Такой был весельчак добрый старина Френ — поискать только. Но женитьба, — философски заметил мистер Уэллер, — женитьба всегда как-то отрезвляет. Благодаренье Богу, все девушки, которым я делаю предложение, неизменно отказывают.

На этой меланхолической ноте разговор прервался, и они отправились наверх.

Глава 8

Кинкросс стряхнул пепел на ковер, хотя пепла, собственно, не было — просто нервный жест. Он то и дело его стряхивал, по пяти раз в минуту, при этом уголок его рта слегка дергался, и Роджер уже усвоил, что это означает — Кинкросс хочет что-то сказать.

— Дорогой мой, — говорил Кинкросс Уэллеру тоном бесконечного терпения, — дорогой мой, ты сам не понимаешь, какую несешь чепуху. Чистую чепуху, ну подумай. После шотландских баллад пятнадцатого века «Вдова с Бай-стрит» — это самое прекрасное, что написано по-английски (в этом жанре, разумеется). Она просто на голову выше всего остального. Все остальное — мусор по сравнению с ней. Мусор!

— Не согласен, — твердо сказал Уэллер. — В ней все вымучено, неестественно, натянуто. Страх нагнетается искусственно. Возьми лучше «Балладу Рэдингской тюрьмы» Уайльда: он делает то же самое, абсолютно то же, но в десять раз лучше: проще, натуральней и, кстати, вдвое страшнее!

— Оскар Уайльд! — Всерьез огорчившись, Кинкросс раз пять стряхнул сигарету. Он принадлежал к тем людям, которые вносят личный оттенок в споры даже на самую отвлеченную тему. Сейчас речь шла о поэзии Джона Мейсфилда.[5] — Послушайте, Шерингэм, вы ведь согласитесь, что «Вдова с Бай-стрит» — самое прекрасное, что есть в нашей поэзии!

— Вы хотите сказать, из того, что принадлежит к жанру баллады?

— Нет. — Кинкросс не желал идти на компромисс. — Лучшее из всего, что есть в эпической поэзии, в прозе, в чем угодно.

— Ну, знаете ли, я тут вспомнил вдруг одну эпическую поэму, «Энеида»[6] называется, — усмехнулся Уэллер. — И, говорят, был такой Гомер, тоже, помнится, выдал что-то приличное.

Кинкросс бросил на него гневный взгляд:

— Ну, Шерингэм! — И нервно провел тонкой длиннопалой рукой по черной шевелюре.

— Нет, никак не могу согласиться, — как мог беспристрастно вынес свой приговор Роджер. — По моему мнению, «Рейнард Лис» того же Мейсфилда — вещь куда более достойная.

— О, «Рейнард Лис»… — На этот раз Кинкросс не рассердился, поскольку его любимый поэт удержался в первом ряду. На такую реакцию и надеялся деликатный Роджер. — Что ж, в некотором смысле — пожалуй. Прекрасная вещь… Там есть две строфы… вы не возражаете, если я немного прочту на память?

— О Господи, — простонал мистер Уэллер еле слышно. — И как это нас вынесло на Мейсфилда? Знаете, каким-то чудом нас всегда на него выносит…

— Конечно, не возражаем, — торопливо проговорил Роджер. — Очень хотелось бы… Почитайте!

— Марджори?..

Миссис Кинкросс встрепенулась в низком креслице, где просидела последние полчаса, не проронив ни слова и только переводя с одного на другого внимательные карие глаза, такие круглые и блестящие, что можно было сравнить их с бусинками, если б не их величина.

Роджер не сразу разобрался в миссис Кинкросс. Она как-то не умещалась в общий стандарт. Сначала она его оттолкнула, показавшись сентиментальной болтушкой, — так преувеличенно, льстиво и многословно расхваливала она его романы, которые были совсем не так хороши, и Роджер, в отличие от большинства своих коллег, это знал, что тем более заставляло его презирать комплименты в их адрес. Но потом он увидел, что ошибся, что она отнюдь не болтливо-сентиментальна, а искренна, что она и вправду находит его книги безупречными, что он действительно ее любимый писатель, что она по-детски рада видеть его в своем доме, — и все это, а Роджер не был чужд человеческих слабостей, сильно покачнуло весы в ее пользу. А когда миссис Кинкросс призналась, вспыхнув в ответ на какую-то не вполне удачную шутку со стороны мужа, что и сама иногда пишет короткие рассказики для дешевых журналов, а те их печатают и что предел ее литературного честолюбия — написать такой роман, который бы из номера в номер печатала «Дейли мейл»[7], тогда уж Роджер определил ее как очаровательное, особо не обремененное интеллектом дитя, которое вряд ли когда особенно разовьется.

И все-таки этот приговор не казался ему окончательным, и пока мужчины увлеченно спорили о литературе, он исподтишка наблюдал за бесхитростной физиономией молодой хозяйки, подмечая в ней отблески ума, в котором поначалу собирался ей отказать, — хотя не было сомнений, что большую часть своих литературных пристрастий она переняла у мужа. Может быть, даже все — за одним исключением. Роджер был абсолютно уверен, что не является любимым писателем Кинкросса. Тот был слишком умен для этого.

И к тому ж раскусить Кинкросса оказалось гораздо проще. Роджер испытывал к нему жалость. Кинкросс казался славным малым, дружелюбным, искренним, открытым, но с головы до пят это был сплошной комок нервов. Трудно было сказать, почему именно сейчас он так взвинчен, хотя, пожалуй, молодому супругу полезней было бы пить поменьше. Но если брать широко, подоплека его нервозности была видна как на ладони: Кинкросс, несчастнейшее создание божье, был из тех, кто сжигаем жаждой творчества, ни малейших способностей к тому не имея. Ему бы стать поэтом, серьезным прозаиком, профессиональным музыкантом, художником на худой конец, — но так уж получилось, что он не мог ни стихи писать, ни прозу сочинять, ни играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, ни даже рисовать. Он мечтал что-то сказать миру, он был уверен, что ему есть что сказать, но не знал, что именно и какими средствами это выразить, а если б и знал, все равно бы не выразил. Теперь Роджеру стали понятны шуточки Кинкросса по поводу сочинений его жены. Они были не просто грубы, они были жестоки: он свирепо завидовал ее одаренности, в которой ему самому было отказано. Обладай он способностью писать такие пустячки, он бы первый презирал их так, как презирает сейчас рассказы жены, — но даже этого, даже этого он не мог! Вот где загвоздка была.

Люди такого рода, как правило, в порядке неосознанной самозащиты идут в редакторы, критики или занимают еще какую-нибудь выгодную позицию, с которой могут поучать тех, кому отпущен талант, — и поучать порой очень сурово, — как им творить, и чувствуют себя при этом весьма и весьма комфортабельно, понимая, что люди талантливые безответны и не могут дать им пинка. Вся нелепость нашего миропорядка, размышлял Роджер, лишний раз проявилась в том, что Френсис Кинкросс, созданный быть редактором, но немыслимый в рекламном деле, был приписан к рекламному агентству, в то время как Аугустус Уэллер, безупречно выкроенный по мерке рекламного агента, занимал должность заместителя редактора.

Роджер, считавший, что прилично знает «Рейнарда Лиса», обнаружил, что ошибался. Чтение Кинкросса выявило такие подспудные мотивы, такие скрытые мелодии, о существовании которых Роджер даже не подозревал. Он был в восторге. Кинкросс декламировал лучше всех, кого Роджер когда-либо слышал, с тончайшим пониманием красоты слова и его смысла, но без какой-либо экзальтации или высокопарности. Когда Кинкросс закончил читать, Роджер умолил его продолжать, и тот, порозовев от удовольствия, согласился. Когда спустя час Роджер поднялся, чтобы уйти, он уже знал, что вернется сюда непременно и в самом ближайшем будущем. Он сказал об этом хозяевам и тут же получил настойчивое и искреннее приглашение приблизить это будущее как можно скорее.

По дороге в клуб, где он намеревался закончить день партией-другой в бридж, Роджер подумал, что давно не было у него столь приятного вечера: обилие хорошего пива и прекрасные стихи в отличном исполнении. Что еще нужно человеку? К тому же это был полезный вечер, ибо два имени исчезли из списка отныне и навсегда. Если невозможно представить в роли убийцы Аугустуса Уэллера, то втройне невозможно — Френсиса Кинкросса.

«А Эннисмор-Смит? — размышлял Роджер. — Один раз я его уже видел, и этого вполне достаточно. Вижу мистера Эннисмор-Смита насквозь и не сомневаюсь нисколько в том, что у него просто духу бы не хватило на самое плохонькое убийство. А уж о таком тщательно спланированном, как это, — и говорить нечего. У преступника, совершенно ясно, есть и мозги, и характер. А у Эннисмор-Смита мозги, может, и есть, хотя я в этом не убежден, но что он тряпка, ставлю весь Лондон против зернышка апельсина. Остался один только Джон Бэррингтон-Брейбрук. Что ж, значит, это и есть мистер Джон Бэррингтон-Брейбрук. У меня все. С этим покончено».

Но это не был мистер Джон Бэррингтон-Брейбрук, что выяснилось уже через полчаса после того, как Роджер пришел к окончательному выводу.

Произошло одно из тех совпадений, которыми изобилует жизнь и которых литература побаивается как надуманных. Имя мистера Джона Бэррингтона-Брейбрука всплыло за тем самым столом для игры в бридж, за который суждено было сесть Роджеру. В конце первого роббера его партнер откинулся в кресле и заметил:

— Вы ведь интересуетесь забавными именами, не так ли, Шерингэм? Я вам сейчас одно подарю, для будущей книги. Не слишком разбираюсь в тонкостях литературного творчества, но полагаю, вы по одному только имени сможете сочинить человека.

— Отлично, — отозвался Роджер. — Я и впрямь собираю имена. Что за экземпляр вы мне предлагаете?

— Джон Бэррингтон-Брейбрук. И представьте себе, парень соответствует этому имени как нельзя точнее.

Роджер взял вторую колоду и принялся ее тасовать.

— Любопытно. Но, говоря по правде, я, кажется, уже слышал эту фамилию, хотя и не думаю, чтоб встречался с ее обладателем. А вы с ним, значит, знакомы?

— Не так чтобы близко. Я видел его лишь однажды, в прошлый вторник, в клубе «Юнайтед эмпайр». Я там ужинал с приятелем, и Джон Б.-Б. позже помог нам составить стол для роббера. Он управляющий винным отделом в каком-то большом магазине, не помню — в каком. Если вы не знакомы, то потеря невелика, хотя для ваших романов, может быть, он бы сгодился. Ну что, будем снимать?

Роджер навострил уши. Именно в прошлый вторник задушили мисс Барнетт. Или, точнее, в самом начале прошлой среды.

— А что, «Юнайтед эмпайр» открыт допоздна? — бросил он небрежно.

— И не говорите! — с чувством ответил партнер. — Было уже что-то около двух, когда мы наконец оторвались от карт.

— И Джон Б.-Б. был с вами до конца?

— До конца — да, но не с начала. Он пришел только к двенадцати. А что?

— Праздное любопытство, разумеется. — Но про себя Роджер добавил крепкое словцо. Отныне у всех четырех подозреваемых — алиби, и он опять там, откуда начал, и это было обидно до крайности.

Он приказал себе не думать о «Монмут-мэншнз», когда ложился спать, и заснул как убитый.

Наутро с Роджером произошло нечто достойное сожаления: он вышел к завтраку одетым. Женское влияние брало свое.

С последним ударом часов, пробивших десять, он услышал звонок в передней. Отпустив три минуты на то, чтобы девушка сняла шляпку и сделала то, что делают девушки после того, как снимают шляпку, Роджер появился в коридоре.

— Доброе утро. — Жизнерадостная мисс Стелла Барнетт подняла глаза от машинки, за которую уже успела сесть. Дело в том, что это прямая обязанность хорошей секретарши — жизнерадостно приветствовать по утрам своего патрона. Также в ее обязанность входит сидеть за машинкой в полной готовности, когда он появляется.

— Доброе, доброе, — угрюмо отозвался Роджер.

Он ждал. Сидя за машинкой, мисс Барнетт всем своим видом по-прежнему являла готовность приступить к выполнению своих обязанностей и молчала.

— Мгм, — сказал Роджер.

— Да? — живо откликнулась мисс Барнетт.

— Нет, ничего, — сказал Роджер. «Я не заговорю об этом, — решил он про себя. — В этой женщине, черт возьми, нет ничего человеческого, если она первая не поднимет этот вопрос. В конце концов, это ведь ее тетка».

Но, как видно, в мисс Стелле Барнетт так-таки не было ничего человеческого. Она резко щелкнула по клавишам машинки.

— Будете продолжать этот рассказ для журнала «Прохожий»?

— Возможно.

Нет, эта девица просто невыносима. По всем правилам нормального человеческого поведения она должна была умирать от нетерпения, чтобы узнать поскорей, что же он думает об убийстве ее тетки. Мало того, она должна была понимать, что и он тоже сгорает от нетерпения узнать, что думает она о том, что думает он. Нет, это самая настоящая изощренная издевка с ее стороны!

Роджер перевел взгляд на письменный стол. На том же месте, что и вчера, лежало его досье, перепечатанное, подшитое, с наклейкой на обложке, отшлифованное до полного блеска. Неужели она притворяется, что забыла о самом существовании этого проклятого досье? Как несносны и препротивны эти девицы…

Нет. Он не заговорит об этом.

И разумеется, заговорил.

— Да, — с деланной непринужденностью начал он, — да, это досье… Значит, вы вчера с ним закончили?

— Разумеется. Уже в начале четвертого. И ждала вас до шести, но вы не приехали! И поскольку вы не оставили для меня никакого задания, — упрекнула она, — мне пришлось бездельничать и потратить впустую целых полтора часа. — Подразумевалось, что Роджер вправе транжирить свое время, как ему заблагорассудится, но пусть он в дальнейшем будет любезен к ее времени относиться бережней.

Роджер сдержался, чтоб не сказать, что вообще-то ее время он купил и может тратить его как взбредет ему в голову. Вернее, он уже открыл было рот, чтобы это сказать, но потом, слава Богу, одумался и не решился на столь противоречащую здравому смыслу акцию. Вместо этого он проговорил, открыто признавая свое поражение:

— И что вы… мгм… что вы об этом думаете, мисс Барнетт?

Мисс Барнетт предпочла отнестись к этому вопросу как к приказу. Было приказано — так она трактовала — обсудить некие обстоятельства, вернее, подвергнуть эти обстоятельства рассмотрению, как делает вторая сторона в сократовских диалогах, чтобы Сократ мог снять с души своей тяжесть и понять наконец, что именно его беспокоит, а также выяснить, надежны ли его идеи и не рассыплются ли они в прах, если облечь их в слова. Она повернулась к нему лицом, словно первая ученица, сложила руки на коленях и произнесла назидательно:

— Я думаю, что все это совершенно неинтересно. — При этом на лице ее было написано учтивое удивление: как он умен, если сумел все это придумать, надо же.

— Так-так-так, — пробормотал Роджер, брюзгливо отказываясь от лестной роли Сократа. — Значит, вы полагаете, что все это чепуха?

— Конечно, нет.

— Следовательно, вы думаете, во всем этом есть свой смысл?

— О, без сомнения. — Не требовалось музыкального слуха, чтобы уловить: именно сомнение является доминантой тона мисс Барнетт.

— Послушайте, — в отчаянии сказал Роджер, — что вы на самом-то деле думаете?

Мисс Барнетт скосила глаза на кончик своего прелестного носика.

— Боюсь, мистер Шерингэм, что я вообще ничего об этом не думаю. Я всегда беру за правило не включаться в содержание того материала, который печатаю. Это для того, чтобы не возникал интерес, а то моя скорость снижается.

— Не хотите ли вы сказать, — уставился на нее Роджер, — что все это напечатали, а о чем речь, не знаете?

— Я была бы очень признательна, если бы вы сочли возможным рассказать мне об этом, — чопорно произнесла мисс Барнетт. — Если, разумеется, вы не считаете, что нам надо продолжать ваш рассказ.

Роджер не мог отвести от нее глаз.

— Вы хотите сказать, — обрел он наконец дар речи, — что принадлежите к тем безмозглым машинисткам, которые копируют текст, совершенно не вникая в его смысл, и в результате совершают самые невообразимые ошибки? Ибо если вы это хотите мне внушить, то я вам не поверю.

У мисс Барнетт хватило совести слегка покраснеть.

— Вы совершенно правы, мистер Шерингэм, — сказала она спокойно, — это была уловка. Разумеется, я поняла, о чем ваша рукопись. Я просто старалась дать вам понять, будучи, так сказать, заинтересованной стороной, что предпочла бы не обсуждать с вами смерть моей тети.

Это был самый настоящий нагоняй, и Роджер взвился, будто его пришпорили:

— Тем более вам следовало бы желать, чтобы истина была обнаружена! По крайней мере я так себе представляю, — прибавил он совсем по-детски.

Его секретарша хранила учтивый нейтралитет.

— Отчего же? Дело это значит для меня не больше, чем если бы речь шла о ком-нибудь постороннем. Я свою тетушку не знала совсем, не испытывала к ней никаких родственных чувств и сейчас их не испытываю. Я не собираюсь принимать деньги, которые безо всякого усилия с моей стороны достанутся мне после ее смерти, и хотела бы предоставить все заботы, связанные с расследованием, Скотленд-Ярду — учреждению, которое я нахожу достаточно для этого компетентным. Если вы хотели добиться от меня откровенности, то теперь я удовлетворила ваше желание, вы не находите?

— Не нахожу. — Роджер был раздражен. — Сначала вы заявили, что как сторона заинтересованная не желаете обсуждать дело, а затем, что как сторона незаинтересованная не желаете выяснять подлинные его обстоятельства. Чем вы являетесь, мисс Барнетт, и что именно вы хотели сказать? — Пламя сражения полыхало на физиономии Роджера. Мисс Барнетт больше не представляла собой объекта невольного восхищения. Она являла собой препятствие на тропе, ведущей к Истине, и, как с таковым, с ней следовало обходиться, не теряя твердости.

Мисс Барнетт и сама поняла, что хватка ей изменяет.

— Я не вполне понимаю, мистер Шерингэм, какое право вы имеете разговаривать со мной в подобном тоне, — произнесла она уже не столь спокойно и не столь убежденно, как прежде.

— Сейчас я вам это скажу, — улыбнулся Роджер. — Нет у меня никакого права. Абсолютно никакого. Но я буду продолжать в таком тоне, если вы не прекратите идиотские попытки удержать меня, когда я иду по следу. А теперь безо всяких экивоков и прочего: что вы думаете о моей версии по поводу смерти вашей тетки?

— Ну, если вы настаиваете… — В голосе мисс Барнетт был яд. — Я полагаю, вы делаете из мухи слона.

— Из мухи?! — Роджер впервые слышал, чтобы эту пословицу относили к убийству.

— Я неудачно выразилась, — быстро поправила себя секретарша. — Ясно, что я имею в виду. Я хотела сказать, что вы слишком уж усложняете элементарное дело.

— Значит, вы со мной не согласны?

— Нет.

— И доказательства, собранные мной, вас не убеждают?

— Нет.

— Вот как?

Они поедали друг друга глазами.

— Высчитаете, это сделал Камберуэльский Малыш?

— Безусловно.

— Понятно.

Роджер был огорчен. Мисс Барнетт, оказывается, совсем не так умна, как он думал.

Зазвонил телефон. Мисс Барнетт схватила трубку прежде, чем Роджер успел протянуть руку.

— Да. Нет. Это секретарша мистера Шерингэма. Нет, я не уверена, что он дома. Подождите, пожалуйста, я узнаю. — Она прикрыла микрофон ладошкой. — Старший инспектор Морсби. Будете разговаривать?

— Буду, — сказал Роджер, хватая трубку. — Хелло, Морсби. Что скажете?

— Это вы, мистер Шерингэм? У меня новостишка для вас.

— Неужели нашли Камберуэльского Малыша? — весело осведомился Роджер.

— Не совсем. Скорее, это он нас нашел. Пять минут назад явился сюда спокойный и невозмутимый. Слышал, видите ли, что мы о нем наводим справки, и, не имея на совести ни пятнышка, пришел узнать, что происходит. Словом, времени у него состряпать небылицу в лицах было полно, он и явился пускать нам пыль в глаза!

Новость так поразила Роджера, что он пропустил мимо ушей этот поток слов, который наверняка заставил бы поморщиться его секретаршу.

— Ну! Это просто замечательно, Морсби.

— Да, они часто морочат нам голову и пускают пыль в глаза. Думают, нас легко взять на пушку. Хотя нельзя не признать, что Малыш похитрей прочих. В общем, я подумал, что раз уж вы видели самое начало дела, вам будет интересно узнать, чем оно закончится. Я тут с полчасика подержу Малыша, чтоб он слегка поостыл, так что, если хотите, можете заскочить и поприсутствовать на допросе. Это, конечно, непорядок, но вы так часто с нами работаете, что уже стали своим.

— Разумеется, я зайду, — с пылом откликнулся Роджер. — Значит, вы думаете, это конец?

— А что вы имеете в виду, сэр?

— Ну, я о том… вы думаете, он сознается?

— К концу нашей беседы с ним, я полагаю, мы что-нибудь да вытянем из него, мистер Шерингэм. — Морсби был преисполнен доброжелательности.

— Опять допрос с пристрастием, а?

— Разумеется, нет, сэр, — в который раз обиделся Морсби. — Вы же знаете, мы к таким штучкам не прибегаем. Да вы сами сейчас посмотрите, как мы добиваемся своих результатов.

Роджер повесил трубку.

— Любопытно, — сказал он вслух. — Очень любопытно. Любопытно до крайности.

Он взглянул на секретаршу. Секретарша на него.

— Вы готовы, мистер Шерингэм?

— Готов? В каком смысле?

— Продолжать диктовать свой рассказ.

— Нет, к этому — не готов, — отрубил Роджер, поражаясь этой девице. Нет, это не живой человек. Ни любопытства, ни теплоты, ничего женского. Ведь не могла же не понять, что речь шла о деле ее тетки, ведь слышала же, что Роджер упомянул Камберуэльского Малыша, и — ни вопроса, ни намека на вопрос.

Роджер пересказал ей свой разговор с Морсби, по существу, навязав ей эту новость. Мисс Стелла Барнетт выслушала внимательно, но никакого особого интереса не проявила.

— В самом деле? Значит, скоро дело закроют. Гора с плеч, — резюмировала она.

— Дело не закроют, — пришел в ярость Роджер. — Этот человек невиновен. То, что он явился к Морсби, тому доказательство. Морсби сколько угодно может разглагольствовать о блефе, но это не блеф.

— Вот как? — отозвалась мисс Барнетт. Следовало понимать, что блеф как явление криминального опыта ей абсолютно не интересен.

Роджер с неудовольствием отметил, что заводится тем сильнее, чем безразличнее держится секретарша.

— Послушайте, — сказал он. — Хотите пари? Ставлю пару шелковых чулок против сотни сигарет, что Малыш сегодня представит убедительное доказательство тому, что его не было в районе «Монмут-мэншнз» после полуночи в прошлый вторник.

— Никогда не заключаю пари, — отрезала мисс Барнетт.

— Иначе говоря, вас не устраивают условия. Отлично, пусть будет три пары шелковых чулок против сотни сигарет!

— Благодарю вас, мистер Шерингэм. Нет!

— Гарнитур белья самой последней модели против сотни сигарет!

— Разумеется, нет.

— Вы не человек, мисс Барнетт, — простонал Роджер. — Будь вы человеком, к этому времени я уже звал бы вас Стеллой. Я всегда называю по имени девушек, с которыми знаком больше суток. Это быстро, удобно и экономично. Ну а что вы скажете о шляпке по последней парижской моде против ста сигарет?

— Если вам угодно звать меня по имени, ничего не имею против, — парировала мисс Барнетт, — но заключать пари с вами не стану.

— Да почему же?!

— Ну хоть потому, что мне совсем ни к чему парижская шляпка — мне просто не с чем ее носить.

— Послушайте, — в изнеможении произнес Роджер, — согласны ли вы спорить на парижскую шляпку, платье в тон шляпке, бельевой гарнитур к платью, пару туфель к белью, три пары шелковых чулок к туфлям, три пары перчаток к чулкам и…

— Стоп! — И тут мисс Барнетт, впервые на памяти Роджера, рассмеялась. Надо сказать, что смех был ей к лицу, но Роджер как-то не обратил на это внимания. — Скажите, мистер Шерингэм, почему вы так настаиваете на этом смехотворном пари?

— У меня есть свои причины, — высокомерно произнес Роджер.

— Доказать, что я ошибаюсь?

— Думайте что хотите. Так как, принимаете пари? Я ведь предлагаю отличные условия.

— Это уж точно.

— Значит, вы не должны быть в претензии, если у меня будет еще одно небольшое условие, а именно: побежденный покупает товары в присутствии победителя.

— К чему вам это условие?

— К тому, что иначе я обязательно куплю не то, что нужно, — вполне разумно отвечал Роджер, — и все мои денежки пропадут даром. Вы не можете не признать, что это довод очень веский. Итак, Стелла, заключаете ли вы со мной пари, или вы до такой степени лишены женственности, что упустите шанс выиграть парижскую шляпку, платье к шляпке, гарнитур…

— Хорошо-хорошо, вам не обязательно перечислять весь список снова. Насколько я понимаю, вы уверены в выигрыше. Что ж, я убеждена в противном. И если вы так настойчиво рветесь остаться в дураках, я, безусловно, этим воспользуюсь. Я принимаю ваше абсурдное пари, мистер Шерингэм, но также ставлю условие: победитель абсолютно свободен в выборе вышеперечисленных предметов. В конце концов, вы можете выбрать сигареты «Салливан», дороже которых я не знаю.

— Согласен, — донельзя довольный, улыбнулся Роджер. — Только напечатайте соглашение о пари со всеми условиями.

— Охотно. А сейчас не кажется ли вам, что уже пора отправляться в Скотленд-Ярд?

— Это первые разумные слова, которые вы произнесли за все утро.

— Но я не уверена, — задумчиво протянула мисс Барнетт, когда он уже был в дверях, — совсем не уверена, входит ли в мои обязанности поощрять ваши глупости, вместо того чтобы предостерегать вас от них.

— Ради Бога, — взмолился Роджер, — перестаньте. Вы сейчас все испортите, а ведь я только-только начал думать, что в вас все-таки есть что-то человеческое.

Несвойственное Роджеру чувство собственной неполноценности, которое он испытывал в присутствии мисс Барнетт, почти испарилось. Комплексы Роджера особенно долго не мучили.

Глава 9

Мистер Джеймс Уоткинс аккуратно, палец за пальцем, стянул с рук свои лимонного цвета перчатки, поддернул стрелки на брюках и водворил себя на стуле, предложенном ему старшим инспектором. Ласково улыбаясь, он провел холеной белой рукой с явно наманикюренными ногтями по щедро набриолиненным черным волосам. Глядя на этого стройного, моложавого, элегантного господинчика, которому только монокля в глазу недоставало, чтобы придать довольно пустой физиономии завершающий штрих, Роджер с трудом верил, что перед ним один из самых наглых воров эпохи. Со времен диккенсовского Билла Сайкса[8] тип грабителя здорово изменился.

— Итак, Джим, — с интонацией доброго папаши обратился к нему Морсби, — поведай нам, что у тебя на уме?

— Ну, мистер Морсби, странно, право, что вы об этом меня спрашиваете, — проговорил мистер Уоткинс, манерно растягивая слова, чтобы не выдать призвук кокни. — Право, странно, потому что это я пришел к вам узнать, что у вас на уме.

— Значит, ты чист как стеклышко, так я понял?

— Ну конечно, — с достоинством ответствовал мистер Уоткинс. — Я завязал, вы же знаете, мистер Морсби.

— Завязал… Завязал, значит, Джим? — с сомнением вторил Морсби. — Ну, рад это слышать. И как же ты зарабатываешь на жизнь, позволь поинтересоваться.

— А вы не знаете? — Мистер Уоткинс был изумлен. — У меня антикварная лавка в Льюисе, я думал, вы в курсе, мистер Морсби. Все без подделок и добыто только честным путем, краденого — ничего. На каждую вещицу сертификат, если покупатель потребует. Вы непременно должны заглянуть ко мне как-нибудь, мистер Морсби. Сейчас, например, есть чудная пара медных подсвечников времен королевы Анны, прямо для вас, — с жаром уговаривал мистер Уоткинс, — прелесть какая вещица. Может, слегка тяжеловата, очень уж старомодна, конечно, и пыли, пожалуй, набилось, но вам бы подошла, лучше не надо.

— Благодарю, Джим. Когда мне потребуется для подарка пара тяжелых, старомодных, пыльных медных подсвечников, я дам тебе знать.

— Для подарка? Ну, бросьте, мистер Морсби. Я не про это. Всем известно, вам не положено получать подарки от таких, как я, должность не позволяет. У вас на этот случай и словцо есть, противное такое словечко. Да к тому же мне сейчас и не по средствам такое. Но я вам скажу, что мы сделаем: я сбавлю вам десять процентов.

Роджер улыбнулся. Он и сам обожал дразнить Морсби, но наблюдать, как это делает преступник, было истинным наслаждением; он не мог не заметить, что констебль в углу деловито стенографирует эту не относящуюся к делу болтовню.

Однако Морсби держался так, будто все это его не касается.

— Ты все такой же шутник, Джим. Несмотря на весь твой антиквариат. Что ж, я рад слышать, что ты стал жить честно. Где в Льюисе этот твой магазинчик?

Мистер Уоткинс охотно сообщил адрес.

— А знают меня там под именем Роуд, Джеймс Роуд.

— Ясненько. Так, а теперь, когда ты поделился со мной этой радостной новостью, я бы хотел знать, для чего тебе понадобилось повидаться со мной.

— Видеть вас мне всегда в удовольствие, мистер Морсби, — как по-писаному отозвался мистер Уоткинс, коснувшись миниатюрным пальчиком своих крошечных черных усов. — Приятно поболтать о старых временах, когда я был для вас гнусный ворюга, один из тех неисправимых негодяев, которых вы отлавливаете с таким трудом, правда?

— Поболтать, значит, пришел, да?

— Ну, я бы так не стал выражаться, — воспротивился мистер Уоткинс. — Хотя я, конечно, рассчитывал, что мы побеседуем как джентльмены, может, даже пропустим по кружечке пива — я сейчас, знаете, не могу позволить себе чего-то покрепче, но, не стану скрывать, я тут услышал от Лил, что вы все спрашиваете, где я да что я, и подумал, приду-ка я сам и расскажу все, что вам захочется знать, — если, конечно, речь не о том, чтобы заложить кого-то. Конечно, я завязал со всей этой публикой, с какой прежде водил дружбу, но продавать никого из них я не буду — и не просите, мистер Морсби, только не это.

— Значит, Лил тебе рассказала?

— Ну конечно, мистер Морсби, и так она огорчалась! — Мистер Уоткинс горестно покачал головой. — Вы приставили «хвостов» к бедной девочке, мистер Морсби, и они не отстают от нее ни на шаг с тех пор, как она перебралась в Лондон. Нехорошо, мистер Морсби, очень нехорошо.

Старший инспектор пропустил мимо ушей этот мягкий упрек.

— Ты в последнее время нечасто видишься с Лил, правда, Джим?

— Я очень по-доброму к ней отношусь, мистер Морсби, — с достоинством отвечал мистер Уоткинс. — Но, видите ли, ей не по сердцу то, что я решился жить честно, и это факт. Боюсь, что Лил пропала для общества, мистер Морсби, очень боюсь. Она, представьте себе, утверждает, что на мошенничестве еще долго можно будет зарабатывать.

— Да, Лил всегда на тебя дурно влияла, Джим, — Морсби снова был добрым папашей, — и тут уж никуда не денешься. Я, например, нисколько не огорчен, что ты с ней расстался. Однако это может означать и кое-что другое…

— Чего не бывает в жизни, — словоохотливо откликнулся мистер Уоткинс.

— И кто твоя новая подружка? — резко повернул Морсби.

Мистер Уоткинс протестующе повел рукой:

— Право, мистер Морсби, выделаете слишком поспешные выводы!

— Не вздумай уверять меня, что ты обходишься без подружки, Джим, уж я тебя знаю. В этом мы с тобой одинаковы: ни дня без подружки, пока не остепенимся и — под венец.

— Я и не знал, что вы женились, мистер Морсби.

— Я и не женился, но это сути дела не меняет. Так кто ж эта счастливица?

— Ну, если вы так настаиваете, мистер Морсби, скажу вам, что питаю интерес к одной молодой особе в Льюисе, — смущенно признался мистер Уоткинс. — Фамилия ее Паркер. Милое, прелестное создание. Живете матерью, вдовой, на Хиллингдон-кресчент. Мать содержит гостиницу, а Элси с сестрой ей помогают. Мисс Паркер тоже интересуется стариной, и это еще теснее нас связывает.

— Ага, — как-то сухо отреагировал Морсби на идиллию, нарисованную экс-мошенником. — И она в курсе твоего уголовного прошлого?

— Пожалуйста, мистер Морсби, прошу вас! — с искренней тревогой воскликнул мистер Уоткинс. — Вы же не станете портить человеку жизнь? А потом, какое у меня уголовное прошлое? Вам так и не удалось ни разу на меня что-то повесить, хотя вы очень старались. А все почему? А потому, что нет за мной никакой вины! Оправдан, значит, и чист — так по закону. Но не станете ж вы утверждать, мистер Морсби, что собираетесь посвятить бедную девушку в свои низкие, недостойные, совершенно несправедливые подозрения? Это будет просто непорядочно с вашей стороны, мистер Морсби.

— Ладно, Джим, ладно, что ты взвился, я ей ничего не скажу. Если ее мамаша вдова, она скоро и сама все узнает. Что ж, очень мило с твоей стороны прийти и рассказать мне все как есть, и раз уж ты здесь, я, пожалуй, спрошу у тебя еще кое о чем. — Минуту-другую старший инспектор благодушно разглядывал своего посетителя, а потом, не меняя выражения лица, выпалил: — Что ты делал вечером в прошлый вторник? Ровно неделю назад? Быстро!

— В прошлый вторник? — переспросил мистер Уоткинс в великом изумлении. — А что такое?

— Не имеет значения что. Отвечай!

— Да дайте хоть вспомнить, — сосредоточился мистер Уоткинс, — собраться с мыслями. Прошлый вторник, говорите. Что же я делал-то в прошлый вторник?

— Вечером в прошлый вторник.

— Да-да. — Мистер Уоткинс задумчиво хмурил брови. — Ну, после обеда я приехал в Лондон по делам, надо было заглянуть в одну фирму, в которой я беру товар, и…

— Какую фирму?

— Господи, мистер Морсби, что за любопытство, — встревожился мистер Уоткинс. — Уж не стараетесь ли вы что-то повесить на меня?

— Не важно, стараюсь я что-то на тебя вешать или нет. Я спрашиваю, в какой фирме ты был во вторник и в котором часу?

— Не понимаю, зачем вам это, но ладно, отвечу. И знаете почему? Потому что мне нечего скрывать от вас, ясно? Я сел в двухчасовой поезд из Льюиса и с вокзала пошел сначала к «Коппу и Мередиту» на Олд-стрит. Добрался я туда примерно в полчетвертого. Потом я пошел к «Братьям Томпсон» на Сити-роуд, и по пути заглянул еще в маленький магазинчик, потому что заметил в витрине славненький столик с раздвижными ножками, но они слишком дорого запросили. Как называется магазинчик, сказать не могу, извините, не позаботился узнать, я ведь не мог предвидеть, что мистер Морсби потом будет этим интересоваться. Потом я встретился с Лил, мы перекусили с ней в «Попьюлар» и пошли в кино на Оксфорд-стрит, «Суперпалас», кажется, называется кинотеатр, в общем, он рядом с магазином игрушек Сэнфорда. Надеюсь, в этом нет ничего дурного? — шутливо осведомился мистер Уоткинс.

— Встретился с Лил, говоришь?

— Конечно, встретился, почему бы и нет?

— Ты вроде бы говорил, что порвал с ней?

— Прошу прощенья, мистер Морсби, я не говорил ничего подобного. Я сказал, что собираюсь порвать с ней. Не знаю, каким путем в подобных, требующих известной деликатности случаях идете вы, но я действую очень постепенно. Возможно, я буду встречаться с Лил весь следующий год, но так… время от времени.

— Ясно. Ну а после кино?

— Мы вернулись в «Попьюлар» поужинать, и, если вам это интересно, официантка попыталась нас надуть, и мне пришлось с ней по этому поводу побеседовать. А потом Лил проводила меня на поезд, отправлявшийся в 8.17. Надеюсь, вы удовлетворены?

— В 8.17 с Виктория-стейшн в Льюис? А потом?

— Ну и настырный вы, мистер Морсби! Что ж, после этого, если хотите знать, я отправился прямо к Паркерам и явился туда аж в полдесятого, потому что пробыл в Лондоне дольше, чем рассчитывал, но это было не важно, там намечалась маленькая вечеринка, и мы засиделись допоздна.

— Вот как? А что за вечеринка и насколько допоздна?

— Ну, как раз вернулся из Америки дядя мисс Паркер, дядя Бен, и они собрались, чтобы это отметить небольшой компанией, и мисс Паркер позвала и меня тоже. По-моему, настам было не меньше дюжины.

— И до которого часу вы просидели?

— Что до меня, так я там был почти до часу, или даже чуть дольше, и когда уходил, кое-кто еще оставался.

— Понятно.

Роджер видел, Морсби растерян, хотя ничем это не обнаруживал. Если парень говорит правду, его алиби прочней прочного. Никоим образом не мог он, в час ночи уйдя с вечеринки в Льюисе, через двадцать минут придушить старушку неподалеку от Юстон-роуд в Лондоне. Сам Роджер в этот момент испытывал чувство глубокого удовлетворения, и это чувство по силе равнялось растерянности Морсби. Роджер был прав. Малыш — не убийца. Преступление на Юстон-роуд принадлежало к тем, которые в криминальных романах называются «внутренним делом», то есть когда и жертва и преступник не выходят за пределы дома.

Морсби задал Уоткинсу еще несколько вопросов, в основном в связи с вечеринкой в Льюисе, и нажал кнопку звонка у себя на столе.

И тут мистер Уоткинс подскочил на стуле, пробормотав проклятие. Его безупречные манеры как ветром сдуло.

— Черт побери! Вечером в прошлый вторник — да ведь это как раз, когда грабанули эту старуху на Юстон-роуд! Убийство в «Монмут-мэншнз»! Господи помоги, мистер Морсби, да уж не хотите ли вы ЭТО на меня повесить? Да вы ж отлично знаете, мистер Морсби, я никогда не пошел бы на такое!

— Раз ты был на вечеринке в Льюисе, когда это случилось, — бросил на него кисленький взгляд Морсби, — ты, конечно, тут ни при чем, и нечего приходить в ярость.

— Ну, благодаренье Богу, что я на нее успел, — отрезвел мистер Уоткинс. — Это все, что я могу сказать.

Тут вошел констебль, и Морсби указал ему на мистера Уоткинса.

— Проводите этого господина в приемную, Джемисон, и побудьте там с ним. Я, возможно, попозже захочу задать ему еще несколько вопросов.

— Эй, послушайте, мистер Морсби, а это честно, а? — встревожился мистер Уоткинс. — Только несколько вопросов? Без всяких там штучек? Без подтасовок?

— Без штучек и подтасовок, Джим, — заверил его Морсби.

Констебль увел мистера Уоткинса, старший инспектор кивнул стенографисту в углу, тот собрал свои бумаги и отправился расшифровывать протокол допроса.

Прежде чем Роджер успел открыть рот, Морсби схватил телефонную трубку и набрал номер в Льюисе по коду, означавшему первостепенную важность. Его соединили с поразительной быстротой.

— Это полицейский участок в Льюисе? Дежурный сержант? Говорит старший инспектор Морсби из Скотленд-Ярда. Ваш суперинтендант близко? Попросите его к телефону, пожалуйста. Суперинтендант? Послушайте, не могли бы вы кое-что для меня срочно выяснить? Отправьте кого-нибудь к Паркерам на Хиллингдон-кресчент и узнайте, собирались ли у них гости в прошлый вторник вечером, и если да, то был ли там некто Джеймс Роуд, владелец антикварного магазина на Куин-стрит, и если да, то в котором часу точно он явился и отбыл. Я держу этого Роуда здесь, пока вы мне не перезвоните, поэтому, пожалуйста, сделайте это побыстрей. Да, это в связи с делом «Монмут-мэншнз», ограбление и убийство. И еще, суперинтендант, к вашему сведению: этот Джеймс Роуд не кто иной, как Джим Уоткинс, он же Камберуэльский Малыш. Вот-вот. Я так и думал, что это вызовет у вас интерес. Перезвоните мне, как только все выясните. Идет? Жду. — И он повесил трубку.

Роджер и старший инспектор с минуту молча рассматривали друг друга.

— Значит, вот такую небылицу в лицах он состряпал, да? — вкрадчиво осведомился первый.

Морсби зарычал. В данный момент он был не расположен шутить. Это не шутки для департамента уголовных расследований, когда они все деньги поставили на одну лошадь, а та даже старт не взяла.

— Ну? — сделал еще один заход Роджер. — Вы ему верите?

— Здорово ему повезло, — пробормотал Морсби в усы, — что там была эта вечеринка.

— Значит, верите?

— Конечно, верю, мистер Шерингэм, — чуть ли не огрызнулся старший инспектор. — Джим не дурак. Он бы не стал сочинять такую историю, если б не был уверен, что она подтвердится. Он знает, что мы его не выпустим, пока все не проверим.

— Значит, вы думаете, что он с самого начала знал, что вы от него хотите?

— Несомненно. Даже если чист, как он божится. Он не мог не понять сразу, как только прочитал в газетах, что произошло, что почерк его. Он знал, что мы обязательно станем выяснять, чем он в эту ночь занимался.

— Как бы то ни было, если его алиби подтвердится, он выпадает из числа подозреваемых, Морсби.

— Вот именно, мистер Шерингэм, — мрачно произнес Морсби. — В этом нет никаких сомнений. Мы, конечно, проверим каждый его шажок начиная с Льюиса, но я очень сильно сомневаюсь… Ладно. Еще несколько минут — и все выяснится. Малыш ли лазил через ту стену на заднем дворе. Я послал уже за шофером.

— Но ведь Малыш был в то время в Льюисе…

— У алиби, мистер Шерингэм, бывают прорехи, — сухо заметил Морсби.

— Сейчас на это трудновато рассчитывать, — сказал Роджер. — Парень невиновен, Морсби, поверьте мне. В этом деле еще много такого, на что вы пока не обратили внимания.

— А вы, мистер Шерингэм, как я слышал, обратили, ведь так?

— Значит, слышали? — рассмеялся Роджер. — Ну, пожалуй, мыслишка-другая у меня имеется.

— Был бы очень признателен, если б вы нас к ним приобщили, сэр, — церемонно попросил инспектор.

Роджер постучал карандашом по зубам. Его совесть, которая, вообще говоря, не слишком часто его тревожила, в последние двадцать четыре часа доставляла ему некоторое беспокойство. Разве он не обязан ознакомить Скотленд-Ярд с содержимым своего досье? Или по меньшей мере с показаниями свидетелей, которые он собрал, и с выводами, которые он сделал, для чего и завел досье? Он все-таки склонялся к тому, что обязан. Как бы то ни было, он первым распахал это поле, ничего не нашел, и этот вывод следовало передать в верные руки. Роджер глубоко вздохнул. Его совершенно не прельщала мысль простодушным и чистосердечным признанием отрезать себе путь к дальнейшему участию в расследовании.

Наконец он принял решение. Он не будет отрезать себе этот путь. Если (или, точнее, когда) Морсби убедится, что шофер не опознал Малыша, он, Роджер, выложит Морсби главный козырь, а именно свой вывод о том, что было попросту невозможно спуститься по пресловутой веревке вечером в прошлый вторник, из чего следует — и Роджер разовьет эту мысль, — что вся декорация имела целью создать иллюзию, будто кто-то спускался по веревке. Вместе со всеми свидетельствами, которые он собрал, подтверждающими, если не сказать доказывающими, это, Роджер выложит все это Морсби. Что же касается предположений и версий, которые вытекают из этих свидетельств и их анализа, Роджер не скажет Морсби ни слова. Таким образом, совесть Роджера будет удовлетворена, а с другой стороны, руки будут развязаны и он сможет действовать самостоятельно.

Долго ждать не пришлось. Тут же зазвонил телефон.

— Да? Понятно… — Морсби опустил трубку, глядя прямо на Роджера. — Шофер утверждает, что это не тот человек. Сомнений нет.

— Ага! — произнес Роджер.

Оба молчали, не сводя друг с друга глаз.

— Итак, мистер Шерингэм? — заговорил наконец старший инспектор, и голос его был вкрадчив. — Что же такое вы хотели мне поведать?

Роджера осенило:

— Морсби, да вы просто старая лиса! Настоящий мошенник! Вы позвали меня, просто чтобы выжать из меня все, что мне известно! Это великодушное соизволение присутствовать при смерти затравленного зверя было всего лишь приманкой! Малыш был для вас под большим сомнением, и вы решили, что, сделав мне одолжение полюбоваться им, обяжете меня таким образом и я выложу вам все, что у меня за душой! Морсби, как вам не стыдно!

— Бог с вами… Выбросьте из головы, — как ни в чем не бывало отвечал Морсби. — Значит, вы собирались открыть мне глаза на то, что никто не спускался по той веревке из окна кухни мисс Барнетт?

— Откуда вы это взяли? То есть почему вы решили, что это именно так?

— Вы, мистер Шерингэм, просто запамятовали, что все это уже выложили моему сержанту.

— Действительно, Морсби, вы правы. Именно это я и собирался вам рассказать. И более того, я совершенно уверен, что это бутафория. Абсолютная бутафория. Послушайте, Морсби, а разве вы сами не пришли к тому же?

— Мистер Шерингэм, — и лицо Морсби окаменело, — я никогда не прихожу ни к каким выводам, если не могу их доказать. Но не стану скрывать, эта мысль меня посещала, да. Даже меня, сэр.

— Это прекрасно, — сказал Роджер. — И хотя вы вправе сомневаться в этом, Морсби, но я тоже стараюсь не торопиться с выводами, если не в состоянии доказать их. Вот вам мои доказательства. — И он сообщил Морсби все, что смог извлечь из осмотра веревки, газовой плиты и стены.

Морсби кивнул:

— Не скажу, что вы заблуждаетесь, мистер Шерингэм. Теперь, когда Малыш доказал свое алиби, нам, что и говорить, придется вглядеться в дело повнимательней. Значит, высчитаете, мистер Шерингэм, что не только никто не спускался по веревке, но и кавардак в квартире — тоже инсценировка?

— Именно так. Тщательно обдуманная, чтоб завести вас в тупик.

— И кем-то, кто сознательно копировал почерк Малыша?

— Вот именно! — с вызовом подтвердил Роджер. — Сознательно, а может, и бессознательно. Я высказал это соображение Бичу еще в прошлый вторник, когда он назвал Шикарного Берти, но Бич отмахнулся пренебрежительно.

— Шикарный Берти, — задумчиво произнес Морсби. — Да, этот работает очень похоже на Малыша. Но Берти сейчас за решеткой. И все-таки, если мы сойдемся на том, что налицо сознательная имитация, тогда надо согласиться, что наш герой мог с одинаковым успехом копировать и Берти, и Малыша, зная, что это заведет нас в тупик. Однако все это слишком уж… умозрительно.

— Бесспорно. Кажется, — осторожно подступил Роджер, — кажется, вы все еще думаете, что это работа профессионала?

— О да, — рассеянно бросил Морсби. — Тут у меня почти нет сомнений.

— Понятно. — И больше на этом пункте Роджер задерживаться не стал.

— Но опять же не следует делать поспешных выводов, — вновь ожил Морсби. — Какие, собственно, у нас доказательства, что веревка и погром в квартире — инсценировка?

— У нас их в избытке, — ответил Роджер и перечислил факты, которые, по его мнению, все вместе это доказывали. Однако кое-какие из шестнадцати пунктов, записанные им в Британском музее, он называть не стал. Он, как и решил для себя, опустил те из них, которые говорили о том, что вторгшийся к мисс Барнетт человек не мог быть ей незнаком. В конце концов, если Роджер до них додумался, Морсби мог тоже додуматься.

Старший инспектор кивнул одобрительно:

— Основательная работа, мистер Шерингэм. Я думаю, здесь есть над чем поразмыслить. Нельзя сказать, что это доказательство стопроцентное, но все-таки звучит очень убедительно. Склоняюсь к тому, что вы правы.

— Ну и хорошо! — обрадовался Роджер.

— Тут только один пункт, если говорить правду, который меня смущает. Вы утверждаете, что человек, убегавший от «Монмут-мэншнз», не имеет отношения к преступлению. Это почему же?

Роджеру не хотелось откровенничать и говорить, что он убежден — убийца живет в самом доме, и ему пришлось ускользнуть от ответа.

— Я не утверждаю со всей определенностью, что он не имел отношения к преступлению. Я хочу сказать, что он мог его не иметь. Видите ли, по моей версии, убийца покинул дом через парадную дверь. — Тут Роджер говорил неправду, и это его чуть-чуть смутило. Ведь Морсби и сам мог раскопать то, что раскопал Роджер, — если он уже не сделал этого.

— Как же тогда он оказался на заднем дворе?

— Например, мог выбросить краденое из окна кухни, а потом обойти дом и подобрать его. Удивляться, что никто не видел, как он туда проник, не приходится. Шофер ведь вернулся позднее, помните.

— Да, это верно, — согласился инспектор.

Роджер перевел дух: они миновали скользкое место.

— Хорошо мы с вами потолковали, мистер Шерингэм, — от души поблагодарил Морсби. — Прямо как в старые времена.

— Что ж, рад был вам помочь, — твердо произнес Роджер.

Снова зазвонил телефон.

Прислушавшись к разговору, Роджер легко догадался, что а) звонок из Льюиса и б) показания мистера Джима Уоткинса полностью подтвердились.

— Тут кончается второй акт «Тайны „Монмут-мэншнз“», — возвестил он, когда Морсби опустил трубку. — Камберуэльский Малыш уходит со сцены.

— М-да. — И Морсби опять погрузился в мрачную задумчивость.

Глава 10

Свою покладистую совесть Роджер легко успокоил тем соображением, что детектив просто вынужден иногда идти на обман. Да к тому же, в сущности, он и не лгал.

— Ну, Стелла, — вопросил он, входя в свой кабинет с позаимствованным у Морсби мрачным выражением лица. — Так из чего же нынче шьют самое модное белье?

— Что, проиграли? — с удовольствием констатировала мисс Барнетт. — Так я и думала. Преступления — дело полиции, — добавила она наставительно. — Но я предупреждала вас, не уступлю даже чулка!

— А я и не прошу уступать, — с достоинством отвечал Роджер. — Более того, я накину еще и ленточку для ваших прекрасных волос. У вас ведь очень красивые волосы, вы это знаете, Стелла?

— Прошу вас, мистер Шерингэм, я не люблю комплиментов, — безучастно промолвила мисс Барнетт.

«Обычно женщины, — подумал Роджер, — произнося эту затасканную фразу, кокетничают; мисс Стелла Барнетт, похоже, и впрямь хотела сказать то, что сказала».

— Ну тогда это совсем упрощает дело. Сами знаете, законы приличия просто обязывают их говорить, — поддразнил ее Роджер.

Это слегка задело мисс Барнетт, и она ответила ему в тон:

— Очень признательна вам, мистер Шерингэм, но я не из тех, кому комплименты доставляют удовольствие.

— Как показывает мой опыт, — задумчиво проговорил Роджер, — любая женщина, утверждающая, что она не из тех, неизменно оказывается из тех, и это правило не знает исключений, о каких бы женщинах ни шла речь.

— Ваш опыт мне совсем не интересен, мистер Шерингэм. — Мисс Барнетт даже слегка покраснела от собственной резкости.

— Что-то вы сегодня вообще склонны противоречить, — улыбнулся Роджер с приятным ощущением того, что впервые за все время их знакомства он ведет в счете.

— Предупреждаю, что в «Мотыльке» у вас не будет повода упрекнуть меня в этом, — парировала Стелла.

— Почему в «Мотыльке»?

— Потому что это самый дорогой из известных мне магазинов.

— Значит, мы туда не пойдем. Вы вправе выбирать товары, я — магазин.

— Это нечестно!

— Честно, нечестно — быть посему. Допечатайте этот пункт в нашем договоре и надевайте свою шляпку. Время приближается к часу, и я намерен пригласить вас пообедать.

— Благодарю вас, я предпочитаю обедать одна.

— Стелла Барнетт, меня не волнует, что вы там предпочитаете! Обед в моем обществе сегодня — ваша служебная обязанность, и если вы считаете, что это перегрузка, я оплачу вам ее дополнительно!

— Пожалуйста, мистер Шерингэм, будьте благоразумны.

— Ах, вы не настаиваете на доплате? Ну и прекрасно, обойдется дешевле. А теперь слушайте меня. Если помните, я вчера задержался в компании и вы помочь мне не могли, а это, позвольте заметить, именно то, для чего, собственно, вы здесь находитесь. Сейчас мы отправимся в один ресторанчик в Сохо, где собираются, во всей красе и изысканности, современные молодые джентльмены — знаете, такие чахлые, пучеглазые, большеротые, совершенные лягушата? — а также крепкие молодые леди, которые у них за поводырей. Вы возьмете с собой блокнот и карандаш, мы займем столик поближе к какой-нибудь характерной в этом роде компании, и вы застенографируете кое-какие фрагменты из их беседы, я укажу вам — какие. К вашему сведению, это вполне в духе лучших литературных традиций. Могу привести в пример хотя бы ирландца Синга, который наверняка подсматривал за героями своих пьес через дырку в полу, что, возможно, эффективнее, но принцип тот же. Итак, мисс Барнетт, будут еще какие-нибудь возражения против обеда в моем обществе?

— Разумеется, нет, мистер Шерингэм, — холодно ответила секретарша, — раз вы для этого меня наняли.

— Общая беда всех женщин в том, — сказал Роджер, — что даже в дела совершенно отвлеченные они вносят оттенок личного пристрастия. Это и вас касается. Сплошное тщеславие. Между тем тщеславие в женщинах совершенно невыносимо.

Но мисс Барнетт в комнате уже не было.

Роджер был доволен собой бесконечно. Ничто не способствует самодовольству больше, чем преодоленное чувство собственной неполноценности.

Обед прошел точно по плану. Роджер не лукавил, когда сказал, что хочет записать болтовню компании, которая собиралась здесь регулярно; он много раз с любопытством прислушивался к ним, но потом никак не мог вспомнить самые смачные выражения; но еще больше ему хотелось теперь, когда мисс Барнетт больше не подавляла его своим превосходством, получше узнать ее. Как тип она интересовала его ничуть не меньше, чем чахлые молодые люди за соседним столиком, хотя влечения, которое включалось в нем почти автоматически, стоило появиться любой смазливой девчонке, она в нем пробуждала не больше, чем к ним.

Беседа, однако, не складывалась, поскольку приходилось прислушиваться к тому, что происходит у соседей.

— Шляпки сейчас подбирают к туфлям, перчаткам или к чему-то еще? — интересовался Роджер. — А чему в тон подбирают чулки? Нет, я совершенно серьезно. Мне нужны детали. Серьезный романист подробно описывает, как одеваются его героини, поскольку не сомневается, что его читательницам наряды героини куда интересней ее характера. Но у меня тут пробел, поскольку я холостяк и не знаю, какая разница между маркизетом и мадаполамом[9], если она, конечно, есть; в ваши обязанности входит также просвещать меня и по этой части. А теперь…

Но тут из-за соседнего столика доносилось печально-квакающее: «Но где же этот Криклвуд?» — и Роджер, боясь пропустить, требовал, чтобы это было тут же записано, и Стелла принималась строчить в блокноте, который лежал у нее на коленях.

Впрочем, обед прошел не без пользы, особенно после того, как чахлые молодые люди, предводительствуемые своими амазонками, удалились. Под конец Роджер даже почувствовал, что добился некоторого успеха, а именно: его секретарша стала разговаривать с ним как с вполне нормальным человеком — не то что раньше, когда, казалось, она снисходит до него, словно он олух последнего разбора.

Однако она решительно отказывалась хоть что-нибудь о себе рассказать, несмотря на все тонкие подходы Роджера.

— А вы когда-нибудь влюблялись, Стелла? — выпалил он, когда она отразила все вопросы, какие он только смог придумать.

К его удивлению, мисс Барнетт не дала ему от ворот поворот, а, напротив, улыбнулась прелестной улыбкой:

— Я влюблена с тех пор, как себя помню, мистер Шерингэм.

— Как! — воскликнул Роджер, потрясенный такой откровенностью. — Но не в одно и то же лицо?

— Именно что в одно.

— Боже милостивый!

— Да. В себя, — кратко пояснила мисс Барнетт. — Я думаю, нам пора.

И они поднялись и пошли.

Вернее, поехали в такси на Шафтсбери-авеню. Тут же в такси Роджер вытащил из кармана и прилепил к верхней губе маленькие черные усики, а еще нацепил на нос огромные очки в роговой оправе. Еще он постарался причесать брови в обратном направлении, отчего его физиономия приобрела донельзя свирепое выражение.

— Что с вами, мистер Шерингэм?! — воскликнула мисс Барнетт, потрясенная до того, что даже снизошла до вопроса.

Роджер взглянул на нее сквозь очки:

— Я всегда гримируюсь, когда покупаю белье юным девицам. Чтоб не опознали в суде.

Мисс Барнетт только пожала плечами.

— Ну ладно, скажу. Дело вот в чем: мы едем покупать вам вещи в магазин, где работает миссис Эннисмор-Смит, которая живет в «Монмут-мэншнз». Я уже с ней встречался и не хочу, чтобы она меня узнала. А вы ее видели?

— Нет, насколько я помню. По крайней мере не думаю, чтобы я ее помнила. Но зачем это нам?

— Ну, предположим, я хочу посмотреть, какова она у себя на работе.

— А зачем?

— О, я думаю, это мне пригодится, — ушел от ответа Роджер. — У нее любопытная биография. Не знаю, слышали ли вы, но она выросла в достатке, если не сказать в роскоши, а теперь вынуждена прислуживать в магазине. Пикантно, не правда ли?

— Возможно. Я бы скорее сказала — драматично.

— Драматично, да, в том-то и пикантность. И хотя, смею думать, вам наверняка кажется, что не очень-то красиво изучать человека со стороны, но помочь ничем не могу: такая работа. Мало того. Я хочу посмотреть, есть ли у нее характер, вернее, таится ли в ней бесенок и сможем ли мы его расшевелить.

— Но послушайте, мистер Шерингэм…

— Да-да. И вот что я хочу, чтобы вы сделали: потребуйте, чтобы именно она вас обслуживала, и придирайтесь ко всему подряд, не только к вещам, но и к самой миссис Эннисмор-Смит. Я бы просил вас вести себя вызывающе, не то чтобы вульгарно, но крайне заносчиво. Унижайте ее, разговаривайте свысока и все время брюзжите. В общем, ведите себя так, как вела бы себя девица известного сорта. Сумеете?

— Это все очень странно…

— Пусть странно, но для меня это вопрос первостепенной важности. Справитесь?

— Думаю, да, — если сочту нужным. А какая у вас будет роль?

— Я — богатый американец, а вы меня подцепили.

— И вы действительно хотите, — спокойно произнесла мисс Барнетт, — чтобы я изобразила уличную женщину?

— Вот именно. Ну? Сможете? Решитесь?

— Тут кроется что-то более серьезное, чем вы мне сказали, несомненно. Будет ли у меня шанс самой решить, так ли уж необходим этот странный спектакль?

— Нет, не будет. Тут я один все решаю. Если бы мог, я обошелся бы без помощников, но — увы. Струсите — найду кого-нибудь другого, но раз уж вы моя личная и доверенная секретарша, я предпочитаю вас. Но имейте в виду: тут и речи нет о принуждении с моей стороны и вашем долге перед работодателем. Решайте. Итак?

— Ничего не понимаю, объяснение ваше неубедительно, но вы придаете этому такое значение, что я согласна помочь вам, по службе.

— Превосходно! — с воодушевлением вскричал Роджер. — Какая жалость, что вы так скромно одеты, но тут уж ничего не поделаешь. Кстати, если вам ничего не понравится в этом магазине, мы отправимся в другой. Это само собой разумеется.

Он откинулся на сиденье и в раздумье скрестил руки на груди. Он и помыслить не мог ни на мгновение, что мисс Барнетт примет его предложение. Воистину самая непредсказуемая из всех непредсказуемых девиц. Ее участие в деле значительно облегчит задачу.

Дело в том, что еще вчера вечером у Роджера зародилась одна мыслишка. Если выходило, что ни один из мужчин, проживавших в «Монмут-мэншнз», не имел моральной либо физической возможности убить мисс Барнетт, значит, надо раскинуть сеть пошире. И что, в конце концов, такого невероятного в самой идее, что преступник — женщина? Вопрос упирается только в физическую силу, необходимую, чтобы удавить человека, но Морсби сам сказал, когда они осматривали тело, что ее много и не требовалось. Женщина нормального телосложения вполне могла проделать это с тщедушной мисс Барнетт — и не хуже мужчины.

Если это принять, где тогда искать кандидата? Естественно, среди обитательниц «Монмут-мэншнз». И какого рода даму следовало искать? Очевидно, даму с характером, способную принимать быстрые решения, даму в отчаянных обстоятельствах, даму, живущую на пределе возможностей. И среди всех дам «Монмут-мэншнз» миссис Эннисмор-Смит, на взгляд Роджера, выделялась характером, силой духа, бедственным положением. Но способна ли она на убийство? Вот в чем загвоздка, и этого-то Роджер, на основании одной встречи, решить не мог. Он не сомневался при этом, что миссис Эннисмор-Смит была женщина с какой-то загадкой. За ее спокойными манерами скрывалось многое, недоступное посторонним. Сегодняшняя задача состояла в том, чтобы заставить миссис Эннисмор-Смит раскрыться, показать, какими запасами гнева, терпения, решительности, самоконтроля, подчинения обстоятельствам или сопротивления им она обладает, и, по мнению Роджера, подготовленный им сценарий обязательно выведет миссис Эннисмор-Смит на чистую воду.

Ход, что и говорить, был не слишком красивый, и гордиться им не приходилось. С другой стороны, ход сулил эффект, и не только по отношению к миссис Эннисмор-Смит. Роджер знал, что ему будет невероятно интересно, помимо всего прочего, понаблюдать, как сыграет свою роль мисс Стелла Барнетт.

Сама мисс Барнетт по дороге в магазин поинтересовалась только одним:

— Хотите ли вы, чтобы я говорила на кокни?

— Легкий акцент, пожалуй, не помешает, — важно заметил Роджер.

И по одному тому, как развязно, чуть повиливая бедрами, вошла она в магазин, было видно, что в мисс Барнетт погибла актриса.

К ним тут же вышла молодая женщина в черном платье с необыкновенно светлыми платиновыми волосами.

— Чем могу служить, мадам?

— Я-а-а хочу присмотреть себе что-нибудь нарядное для второй половины дня, — объявила мисс Барнетт, старательно изображая благовоспитанность.

— О’кей, — начал свою партию Роджер, как, по его мнению, сделал бы американец. — Приволоки-ка нам что-нибудь пошикарней, сестричка, и о денежках не беспокойся. У меня с ними полный порядок.

Женщина вежливо улыбнулась и повернулась, чтобы принести платья, но мисс Барнетт издала какие-то звуки, указывающие, что она еще не все сказала.

— Лучше будет, я-а-а думаю, если вы пришлете мне кого-нибудь поглавней.

— Как вам угодно, мадам. — И женщина растворилась в глубине магазина.

— Молодчина, Стелла! — прошептал Роджер. — Вы — чудо. Где вы этому научились?

— Однажды играла что-то похожее в любительском спектакле. Все как нужно?

— Все именно так. Даже, пожалуй, можно еще поддать. Боюсь выразиться слишком сильно, но я хочу, чтобы вы привели ее в ярость.

— В ярость?

— В ярость, — твердо заявил Роджер, прибавив про себя: «Чтобы ты показала себя в полном блеске».

— Поня-а-атно, — протянула мисс Барнетт.

Роджер обернулся. С улыбкой профессиональной любезности к ним приближалась миссис Эннисмор-Смит. Она тоже была в черном, а осанка и высокий рост прибавляли ей внушительности.

— Насколько я поняла, вы хотели бы маленькое нарядное платье?

Роджер отметил, она не присовокупила непременного «мадам», удостоив клиентку лишь беглым взглядом, и уж точно не признала его, хотя он этого слегка опасался.

— Мне надо платье, и чтоб шляпку тоже, во-о-от!

— Послушай, беби, не позабудь про всякие там финтифлюшки, — вставил Роджер, — нам, мисс, требуются чулки для леди, и перчатки, и…

— Да-авольно, Ганниба-ал, — проговорила мисс Барнетт.

Миссис Эннисмор-Смит повернулась к женщине с платиновыми волосами:

— Мисс Хэлл, сходите, пожалуйста, наверх и принесите платье из бежевых кружев и шелковое цвета нефрита.

Мисс Барнетт выждала, чтобы служащая ушла.

— Нефритовое! Ну, я-а-а не знаю. Я-а-а-то думала, всякий видит, что нефритовое мне не пойдет, не мой цвет, и все. Я-а-а хотела бы попросить вас постараться получше, раз уж я-а-а здесь.

— Верно-верно, — поддакнул Роджер. — Уж мы вам за беспокойство приплатим, да.

— Прошу извинить меня, — мягко произнесла миссис Эннисмор-Смит. — На мой взгляд, нефритовый должен быть вам к лицу, но, разумеется, если вы не любите этот цвет… Впрочем, я могла бы порекомендовать вам что-то более подходящее, если б вы позволили мне взглянуть на себя без шляпы.

— Пжалста-пжалста. — Мисс Барнетт сняла шляпку, позволяя полюбоваться своими мягкими светло-каштановыми волосами, и протянула ее миссис Эннисмор-Смит, которая была старше Стеллы по меньшей мере лет на двадцать. — Вот, положите ее куда-нибудь.

Брови миссис Эннисмор-Смит слегка приподнялись, но она приняла шляпу и положила ее на боковой столик.

— Если вам не нравится светло-зеленый, у меня есть очень славное маленькое темно-синее платье.

— Ну ла-адно, давайте погляжу.

— Или, может быть, вы предпочитаете бирюзово-голубой, что сейчас очень модно? Тогда могу предложить чрезвычайно модное платье из бирюзового марокена, только что из Парижа.

— Да ну не знаю я-а-а, какого цвета хочу, — капризно сказала Стелла. — Вы бы уж лучше показали все, что есть. Ну как я-а-а могу сказать, что я-а-а хочу, пока все не померию, правда?

— Правда, беби, правда, — вставил ее покровитель, — меряй все подряд.

Помощница вернулась с платьями, и три женщины скрылись в кабинке за занавесками. Роджер слышал, как Стелла не переставая капризничала.

Через несколько минут она появилась в бежевых кружевах, бросив через плечо в кабинку:

— Ладно, я только покажусь моему другу, но считаю, оно не годится. — И тут же Роджеру, с возмущением: — Жутко жмет под мышками!

— Это не дело, — веско сказал Роджер.

— Уверяю вас, это легко исправить. — Из кабинки вышла миссис Эннисмор-Смит.

— Да я же говорила вам и еще скажу, что я-а-а не хочу ничего, что надо переделывать.

— Понимаю. Может быть, вы все-таки примерите нефритовое?

— Нет. Я-а-а же сказала, терпеть не могу зеленого.

— Мисс Хэлл! — И миссис Эннисмор-Смит дала дальнейшие указания.

— Да, мадам. Темно-синее, по-моему, здесь внизу.

Появилось темно-синее. Мисс Хэлл исчезла.

— Я-а-а хочу посмотреть, как это выглядит на манекенщице, — заявила Стелла. — Я-а-а полагаю, у вас есть манекенщица?

— Извините, — спокойно сказала миссис Эннисмор-Смит. — У меня только одна помощница.

— Ну-у, не знаю! Я-а-а привыкла покупать вещи в таких магазинах, где я-а-а что угодно могу посмотреть на манекенщице.

— Прошу прощенья.

— Послушай, детка, это, видно, хозяйство однолошадное, пошли лучше в «Ревилль», — фыркнул Роджер.

— Не торопитесь, пожалуйста, у меня наверняка есть то, что вам нужно. Через минуту вернется моя помощница, а пока примерьте, пожалуйста, эту модель. Это очень изысканное платье.

— Ой, да не могу же я-а-а весь день ждать вашу помощницу! Ну, так и быть, примерию его, а вы мне поможете.

На этот раз брови миссис Эннисмор-Смит взлетели вполне выразительно. Роджер понял, что в ее обязанности входило присутствовать при примерке и восхищаться, пока ее помощница помогает застегивать пуговицы и прочее. Однако она сказала просто:

— Разумеется. Будьте любезны пройти в кабинку.

Игра продолжалась. Мисс Хэлл приносила платье за платьем, Стелла мерила их единственно для того, чтоб сообщить, что одно узко в бедрах, другое не идет, третье старомодное, а четвертое — просто уродство. Наконец платье выбрали, но шляпки к нему не оказалось. Мисс Барнетт грубо прошлась по этому поводу, и мисс Хэлл на такси отправилась к поставщику за новой партией товара.

— А теперь я-а-а хочу гарнитур белья.

— Да. Какой цвет предпочитаете?

Сойдясь на цвете, приступили к выбору белья. То, что было под рукой, не подошло, и Стелла велела заведующей принести еще партию. Когда та ушла, Стелла повернулась к Роджеру и пожала плечами.

— Я исчерпала все свои резервы, грублю из последних сил, но она не поддается. Не знаю, что еще можно придумать.

— Постарайтесь, Стелла, должна же быть у нее точка кипения!

— Но зачем?!

Роджер помедлил.

— Я хочу посмотреть, какова она в ярости. Это — истинная цель нашего предприятия. Боюсь, вам придется поверить мне на слово, но мне важно выяснить градус ее гнева — жар это или холод. Больше объяснить не могу.

— Ну, если вам действительно это так важно, думаю, есть одно средство, но мне оно отвратительно.

— Ну и пусть, сделайте. Какое?

— Ш-ш!

К ним подходила миссис Эннисмор-Смит с комбинациями, перекинутыми через руку. Выражение любезного внимания на ее лице несколько поблекло, что было более чем очевидно.

Стелла переворошила белье.

— Вот это уже не так плохо.

— Прелестный гарнитур, — автоматически согласилась миссис Эннисмор-Смит. — Желаете при-мерить?

— Нет, не желаю. Меня уже тошнит от примерки вещей, которые не годятся. Я-а-а хочу посмотреть, как это будет на манекенщице.

— Но у меня нет манекенщицы.

Стелла поглядела на нее с наглой прямотой.

— Тогда вам придется самой их примерить. Если говорить о платьях, ваша фигура на мою не похожа, но для белья сойдет.

Миссис Эннисмор-Смит чуть покраснела и закусила губу.

— Простите, но это… не совсем обычная просьба.

— Ничего подобного. Если вы не держите манекенщиц, значит, должны сами выполнять их работу. И, пожалста, побыстрей, я-а-а и так уж сколько времени потеряла.

Помолчав, миссис Эннисмор-Смит впервые взглянула на Стеллу так, словно хотела швырнуть вешней в лицо. Потом она подхватила их и, ни слова не говоря, удалилась в глубь магазина.

Заговорщики обменялись взглядами. Самообладание управляющей казалось непробиваемым. Роджер взглянул на вешалку, на свою шляпу. Он уже многое понял в характере миссис Эннисмор-Смит.

— Будьте любезны пройти сюда. — Управляющая, в халате, стояла у входа в кабинку.

Стелла прошла внутрь вместе с ней.

Роджер прислушался. Стелла сравнивала фигуру миссис Эннисмор-Смит со своей собственной явно не в пользу первой.

— Но вам это подойдет больше, чем мне, — терпеливо увещевала управляющая. — Посмотрите, я по меньшей мере на дюйм выше вас.

— Ладно, давайте послушаем, что скажет мой друг, — заявила Стелла. — В конце концов, денежки-то его.

— Прошу вас, — миссис Эннисмор-Смит была, казалось, в замешательстве, — я бы предпочла этого не делать. Я продемонстрировала вам гарнитур в виде особого одолжения, но…

— Чепуха! — оборвала ее Стелла. — Поди-ка сюда, Ганниба-ал, я хочу знать твое мнение.

— Иду-иду, — отозвался Роджер, не двинувшись с места.

— Погляди, как тебе — нравится? Сама-то я не в восторге, но…

— Доброго вам пути, — спокойно произнесла миссис Эннисмор-Смит, появляясь в халате.

— А? — Стелла вышла следом за ней из кабинки.

— Я сказала, доброго вам пути. Сожалею, но у нас нет ничего, что бы вас устроило.

— Да как же… Я же беру у вас это платье, я-а-а же сто выбрала, и…

— Прошу извинить. Я забыла, что это платье отложено для другой клиентки. Всего доброго.

— Ну, если вы так… — высокомерно вскинула подбородок Стелла.

— Именно так, — не теряя приветливости, откликнулась миссис Эннисмор-Смит.

И они покинули магазин.

— Я чувствую себя распоследним негодяем Лондона, — глубоко вздохнул Роджер. — Зато я выяснил что хотел. Господи, да уже пятый час. Пошли выпьем чаю.

— Чай — это то, что нужно, — обрадовалась Стелла. — Я чувствую себя распоследней негодяйкой Англии. Но как она посмотрела на меня под конец… Если бы взгляд убивал…

Роджер взглянул на нее пронзительно.

— Вам не понравилась ваша роль? — полюбопытствовал он. Они шли по направлению к Пиккадилли-серкус.

— Ужасно.

— Вот как? А мне показалось, вы прямо-таки наслаждались ею. — Померещилось ему или Стелла и вправду с удовольствием дразнила бедную женщину?

— Уверяю вас, ничего подобного. Это была омерзительная затея.

— В таком случае позвольте выразить мое восхищение вашим актерским мастерством.

— А, пустяки, — равнодушно обронила Стелла.

— Теперь вы, безусловно, заработали вещи, предусмотренные условиями нашего договора. Признайтесь, вам действительно понравилось платье, которое вы выбрали?

— Пожалуй, да. А что?

— А то, что, как только мы выпьем чаю, я вернусь в магазин, куплю платье, шляпку, белье и чулки и постараюсь уговорить ее принять двойную плату за каждый предмет. Видите ли, все это было так отвратительно еще и потому, что она наверняка получает комиссионные с каждой проданной вещи. Вот отчего она была так нечеловечески терпелива: она еле сводит концы с концами.

— Ну, это меньшее, что вы можете сделать, А я займусь туфлями и перчатками, которые вы мне должны.

— Ах, Стелла! — воскликнул Роджер. — Я в восторге, что могу купить вам перчатки и туфли.

— Впрочем, не знаю, как на это посмотрит мой молодой человек, — спокойно сказала Стелла. — Вероятно, он тоже не знает.

— Какой молодой человек?

— Мой жених.

— Как… я не знал, что у вас есть жених, Стелла.

— У меня не было случая сообщить вам об этом.

В этот день он узнал на редкость много. И среди прочего уяснил для себя, что миссис Эннисмор-Смит пока единственная из обитателей «Монмут-мэншнз», кто почти наверняка способен на убийство.

Глава 11

«Могла. Она вполне могла это сделать, — говорил себе Роджер, снова возвращаясь из магазина на Шафтсбери-авеню. — Убежден, что могла, но хочу надеяться, что не сделала, потому что она нравится мне. Он не смог бы иметь за душой такое, не выдав себя. Она — смогла бы. Значит, вопрос надо ставить так: могла ли она проделать все таким образом, чтобы он не успел ничего понять? Пока спал, к примеру? Рискованно, мягко говоря. Кроме того, он утверждает, что она была в постели, когда наверху все летело вверх дном. И если он говорит правду, значит, у нее алиби. Но прочное ли это алиби?» Тут Роджер очнулся, обнаружив, что бормочет себе под нос, стоит посреди тротуара, а под мышками у него две большие картонки.

Он купил то платье, которое они выбрали, и еще одно, бархатное, цвета ночного неба; он в ногах валялся у миссис Эннисмор-Смит и купил два гарнитура белья вместо одного; он накупил чулок, шарфов, сумочек и множество других аксессуаров, — все плыло, как в тумане; он, наконец, купил три шляпки. Хорошо еще, что он сейчас зарабатывал больше, чем мог прожить.

Он подозвал такси, уложил в него картонки, дал шоферу свой адрес и велел передать картонки портье, пусть тот отнесет их наверх, в его квартиру. Щедро расплатившись, он быстро пошел по направлению к Кембридж-серкус. Он не думал, куда несут его ноги. Быстрая ходьба помогала думать, а ему просто необходимо было поразмышлять о миссис Эннисмор-Смит. Она привела его в глубокое волнение.

Быстро и бесцельно он прошагал довольно значительное расстояние, но вдохновение не снизошло на него. Дело не пошло дальше мысли о том, что алиби миссис Эннисмор-Смит может рухнуть, и ему было грустно от этого. Гораздо охотней он распростился бы с алиби мистера Бэррингтон-Брейбрука, но оно казалось прочней железа.

Он рассеянно взглянул на название улицы и понял вдруг, что находится в нескольких минутах ходьбы от «Монмут-мэншнз».

«Миссис Бэррингтон-Брейбрук! — подумал он. — Вот у нее-то, сколько я знаю, нет никакого алиби. А потом еще эта Деламер. Какой смысл рассуждать о миссис Эннисмор-Смит, если я даже не видел других. В конце концов, если говорить о физической силе женщин, чем не кандидатура миссис Бойд? По крайней мере они были в дурных отношениях. Ничего себе дельце! Столько подозреваемых, и все под сомнением, даже, слава Богу, миссис Эннисмор-Смит».

Поднимаясь по лестнице, он вспомнил, что не снял свой американский камуфляж, и решил оставить все как есть. Кто-то ведь упоминал, что миссис Бэррингтон-Брейбрук заокеанского происхождения.

Дверь открыла служанка, которая в ответ на просьбу повидать миссис Бэррингтон-Брейбрук впустила его в прихожую, а сама отправилась звать хозяйку. Представиться Роджер отказался, сообщив лишь, что у него к миссис Бэррингтон-Брейбрук важное дело.

Вышеупомянутая миссис, видимо, ничего не имела против его визита, ибо Роджера провели в обычную для «Монмут-мэншнз» гостиную, которая казалась меньше других, поскольку была забита мебелью. Роджер осторожно пробрался между двумя столиками, и, обогнув круглый пуфик, подошел к молодой женщине, которая при его приближении поднялась.

Это была дама приятной наружности, если про корову можно сказать, что у нее приятная наружность: большие покорные глаза, широкий белый лоб, пухлые щеки, выражение безличной приветливости и вялая улыбка над слабым, но хорошеньким подбородком.

«Типичная телка, — принялся классифицировать Роджер. — Склонность к слезам — бесконечная; страстность — пять процентов; способность к хладнокровному убийству — минус миллион. Исключаем миссис Бэррингтон-Брейбрук из числа подозреваемых». А вслух он сказал:

— Прошу извинить, миссис Бэррингтон-Брейбрук, мне страшно необходим адрес человека, который жил в этой квартире четырнадцать лет назад, его фамилия — Смит. Так вот, не могли бы вы как-то помочь мне выйти на след этого Смита и просветить меня насчет места его нынешнего обитания?

— Ах, нет, — огорчилась миссис Бэррингтон-Брейбрук, — кажется, я никогда о нем не слыхала. Но послушайте, вы, видно, американец?

— В точку попали, — подтвердил Роджер.

— Из Бостона, я полагаю? Ну разве не интересно! Не могу вам сказать, как я рада услышать в этом доме настоящую американскую речь, да и поговорить спокойно, вместо того чтобы вечно притворяться, что говоришь, как эти англичане. Послушайте, вы должны остаться и выпить со мной чашку чаю, мистер… да послушайте, вы, кажется, не назвались…

— Джоунс. Очень сожалею, мэм. Остаться не могу. Я выслеживаю этого Смита и должен добраться до него прежде, чем он смоется. Буду здорово рад как-нибудь в другой раз забежать к вам на чаек. — Он торопливо ретировался, подозревая, что спутал бостонский диалект с чикагским. Это подозрение подтверждалось озадаченным выражением коровьих глаз миссис Бэррингтон-Брейбрук.

«Чувство юмора — ноль, — продолжил он свой анализ на лестнице, — доверчивость — сто процентов; заокеанское происхождение подтверждено; предполагаемый опыт участия в музыкальном ревю — высокая степень вероятности; интересы — никаких; увлечения — никаких; ума — ни малейшего. Так-так-так. Теперь к мисс Деламер. Тут, пожалуй, надо действовать более тонко. Итак, поехали: я — сама утонченность».

Его представление об утонченности выразилось в том, что, когда мисс Деламер собственноручно открыла ему дверь, он проговорил следующее:

— Мисс Эвадин Деламер? Здравствуйте! Мое имя — Уинтерботтом. Дик говорил мне, что если я когда-нибудь окажусь в этих краях, то должен зайти к вам и передать от него привет.

Как ни странно, это сработало.

— Правда? — приятно удивилась мисс Деламер. — Как это мило. Входите.

И Роджер вошел.

— Боюсь только, у меня беспорядок в гостиной, — жеманно бросила мисс Деламер через хрупкое плечико.

— Обожаю беспорядок, — успокоил Роджер.

На самом деле гостиная оказалась необыкновенно опрятной. Можно было заметить только один признак беспорядка: на кушетке лежало шитье мисс Деламер, представлявшее собой, на взгляд Роджера, предмет интимного характера. С ахами и охами мисс Деламер кинулась к кушетке, смущенно запихала нежную ткань под подушку и испортила весь эффект, сообщив:

— Я все, ну решительно все шью себе сама.

— Неужели? — удивился Роджер от всего сердца. — Поразительно. Я, например, ничего подобного не умею.

— Ну так вы же мужчина, — потупилась мисс Деламер.

— У меня на этот счет сведения достоверные, — осторожно заметил Роджер.

Мисс Деламер на мгновение смешалась, а потом на него вновь обрушился поток восклицаний.

— Ах, да садитесь же, мистер Уинтерботтом. Я так бестолкова! Вечно все забываю. Сама уселась, а вам и не предложила. Конечно, многие сейчас садятся без всякого приглашения, правда? Но я вижу, вы не так воспитаны. Я виновата! Господи, как интересно, что вы знаете Дика. Я не виделась с ним целый век. Как он?

— О, все так же, — отозвался Роджер, придвигая стул.

— Ах, на этот не садитесь. Боюсь, эти стулья ужасно ненадежны. Вот сюда, здесь еще много места. — И она похлопала ладошкой по кушетке подле себя.

— Благодарю вас, — послушался Роджер. — Но помилуйте, вы ведь, кажется, шили? Прошу вас, продолжайте.

— Ах, как я могу, в вашем присутствии, — проворковала мисс Деламер, украдкой взглянув на него.

— А почему нет?

— Но как же, мы же, в общем, друг друга не знаем. К тому ж вы мужчина!

— А что, какая-нибудь цыганка предостерегала вас от незнакомых мужчин?

После недолгой веселой перепалки она опять взялась за шитье и теперь, когда приличие было соблюдено, уже не смущалась.

Но искоса они с Роджером внимательно изучали друг друга.

Перед Роджером было создание необыкновенно миниатюрное, пожалуй, самая крошечная женщина из всех, с какими его сводила судьба. Рост ее не превышал пяти футов, при этом она была прекрасно сложена и вполне пропорциональна; фигурка, эффектно подчеркнутая хорошо сидящим на ней черным бархатным платьем, была просто прелестна. Личико — прехорошенькое, немного, впрочем, подпорченное носом, который был великоват и лишал ее лицо совершенства, отличавшего фигуру. Глаза огромные, карие, бархатистые, волосы — иссиня-черные; хуже обстояло дело с цветом лица, желтовато-бледным. Говорила она с легким акцентом кокни, и по морщинкам у глаз и на шее Роджер дал ей года тридцать четыре, хотя в общем-то она выглядела моложе.

— Надеюсь, вы не сочтете за дерзость, — сказал Роджер, прекрасно понимая, что лучший способ угодить этой крошке — поговорить о ее внешности, держась, разумеется, в рамках комплиментов, — если я скажу, что в жизни не видел такой маленькой ножки?

— Смею думать, что так, — произнесла мисс Деламер не без самодовольства. — У меня туфли второй размер, в Лондоне — мне известно — я такая одна. Приходится заказывать обувь в Париже.

— Охотно верю. А позвольте узнать, какого размера ваши перчатки?

— Четвертого.

— Поразительно! Вы должны позволить мне прислать вам пару, в знак уважения.

— Вряд ли вы сумеете их отыскать. Редкий магазин в Лондоне может предложить перчатки такого размера.

— А где вы свои покупаете?

— У Росситера, на Бонд-стрит.

Из чего Роджер заключил, что мисс Деламер, невзирая на пророчество цыганки, не прочь принять подношения от незнакомых мужчин.

— Но я же австралийка, — сказала она так, будто это все объясняло. — Наверное, Дик говорил вам.

— Нет, не припоминаю. Как интересно. — Значит, вот чем объяснялся акцент: австралийцы имеют несчастье произносить слова на манер самых никудышных жителей Лондона. — И когда вы оттуда приехали?

— О, много, много лет назад. Когда мне было пятнадцать. Я, знаете ли, выступала на сцене.

— Что вы говорите? А сейчас?

— О нет. Я оставила ее вскоре после… в общем, давно.

— И чем же вы сейчас занимаетесь? — осведомился Роджер, сразу спохватившись, не бестактен ли его вопрос.

Но, судя по всему, он был вполне уместен.

— Я пишу, — с достоинством произнесла мисс Деламер.

— Вот как? Пишете? — снисходительно поинтересовался Роджер.

— Да, но не притворяйтесь, будто вы обо мне слышали, — проговорила мисс Деламер, одарив его лукавым взглядом. — Я пишу не под своим именем.

Это звучало так, словно ее еще и печатали.

— И под какой же фамилией вы пишете?

— Маделайн Гриффитс, — скромно призналась мисс Деламер.

Роджер уставился на нее в изумлении. Он хорошо знал имя «Маделайн Гриффитс», хотя не читал ни слова из ею написанного, — просто потому, что не жаловал газетные романы с продолжением, — однако для любого читателя «Дейли флюс», «Дейли трёп» и «Дейли бред» имя «Маделайн Гриффитс» означало последнее слово в литературе. Она знала, чего ждет ее читатель, и обеспечивала ему желаемое в охлажденном виде и с приправами, допускаемыми издателем. У Роджера лихорадочно заработала голова. Перед ним сидела нелукавая маленькая кокетка, каковую вздумалось изображать из себя мисс Деламер, рассчитывающая, без сомнения, очаровать его, но женщина умная и проницательная. Как это скажется на его планах? Вернее, что можно из этого выжать?

Принять решение — на это не ушло и пятнадцати секунд. Стелла Барнетт, со всеми ее актерскими способностями, в помощницы ему не годилась. Она сама заявила, что не желает помогать ему в расследовании и что ей это не интересно; ее участия в сегодняшнем спектакле он добился военной хитростью — что за этим кроется, она не знала. И если Стелла имела в это здание доступ, то мисс Деламер принадлежала ему полностью. Кстати, следовало очистить доброе имя Эвадины Деламер от всяких подозрений в убийстве: во-первых, будучи Маделайн Гриффитс, она зарабатывает не меньше двух тысяч в год и, следовательно, материально обеспечена, а во-вторых, так мала, что и терьера не придушит.

— Это потрясающе, — промолвил наконец Роджер. — Мне, знаете ли, придется представиться заново. Меня зовут Роджер Шерингэм. Выходит, мы птицы одного полета, и если вы сохраните мое инкогнито, я сберегу ваше.

— Роджер Шерингэм! Честное слово? Подумать только! Да я ведь подумала, как только вы вошли, что уже где-то вас видела. Но разве вы не сказали, что ваше имя — Уинтерботтом?

— Сказал, но, видите ли, по ошибке. По крайней мере у меня столько же прав называться Уинтерботтомом, как у вас — Гриффитс. Если хотите, давайте согласимся на том, что это моя девичья фамилия. В общем, каюсь. Я добился разрешения войти в этот дом на решительно неправедных основаниях.

— Значит, вы не знаете Дика Майерса? Я-то думала, что это вы о нем говорите…

— Ни о нем, ни о каком другом Дике. Дело в том, что я пришел к вам — так же, как прихожу ко всем жильцам этого дома, — чтобы поговорить об убийстве.

— Об убийстве! Понятно… А я-то надеялась, что вы пришли поговорить о бедной маленькой Эвадине. Какой ужасный удар. Значит, вы хотите использовать наше убийство в своей новой книге?

— Я об этом подумывал. Покойница, кажется, была особа весьма своеобразная, и дни свои закончила довольно странно. Да и другие обитатели дома показались мне достойны внимания. Но мне в голову не приходило, что и вы здесь живете, и я смиренно уступаю вам право первенства на сюжет.

— О, я не смогу им воспользоваться. Убийства — не моя тема. Моя тема — прекрасные женщины, сильные мужчины и побольше рыданий, — честно призналась мисс Деламер.

— Ну и прекрасно. Тогда расскажите мне все, что вам известно. — И, поудобней усевшись, Роджер приготовился слушать. Мимо его внимания не прошло, что с тех пор, как он раскрыл карты, мисс Деламер сбросила девять десятых своего кокетства, воркованья и жеманства. Но одна десятая все же осталась. Видимо, она так давно носит эту маску, что слилась с ней.

Оказалось, что мисс Барнетт она почти не знала в лицо, и об обстоятельствах убийства Роджер ничего нового не выяснил. Ее рассказ представлял собой повествование о том, как это убийство повлияло на самою мисс Деламер. Похоже, она не обладала умением в устной речи соблюдать то, что так ловко соблюдала в своих творениях, — держать дистанцию между собой и теми, о ком писала. Роджер был раздосадован.

Однако, поняв, что сильная сторона хозяйки — характеры, он быстро перевел разговор на миссис Эннисмор-Смит, чтобы узнать мнение о ней мисс Деламер, — разумеется, даже намеком не коснувшись своих подозрений.

— Ну, она, знаете, не моего плана, — откровенно призналась мисс Деламер. — По правде говоря, я ее почти и не знаю. Его — да, и если б я даже познакомилась с ней получше, думаю, он все-таки мне более симпатичен. Одно время он мне даже нравился, и очень, но ему следует благодарить провидение, что он женился на такой, как она, а не на такой, как я.

— Да, — задумчиво проговорил Роджер. — Это очень хорошо о ней говорит. И о нем тоже.

Воцарилось молчание.

Роджер поскреб подбородок. Все усилия ничуть не приблизили его к решению, и если убийца — миссис Эннисмор-Смит (чему он, слушаясь своего сердца, верить не хотел), в пользу этого решения он мог предложить только ряд предположений — а что для присяжных такой ряд?

— А с Бэррингтон-Брейбруками вы знакомы, мисс Деламер? — внезапно спросил он.

По лицу мисс Деламер пробежала игривая улыбка.

— Почему вы уверены, что оценки мои справедливы? И почему они вас интересуют?

— О, похоже, он не лишен способностей, — беззаботно отмахнулся Роджер. — Кроме вас, он единственный в этом доме, кто добился успеха в жизни.

Мисс Деламер кивнула головкой:

— Это так и есть. Я с ним знакома. Чуть-чуть. То есть, если быть честной, я довольно хорошо его знаю. Он здесь единственный, кому известно, чем я занимаюсь. Иногда он поднимается ко мне вечерком пропустить рюмочку и поболтать, когда жена уж совсем доймет его. Ой! — Крошечная ручка взлетела к губам. — Вероятно, мне не следовало так говорить.

— Отчего же? — легкомысленно произнес Роджер, думая, что миниатюрность, как правило, подразумевает беспомощность, но в случае с мисс Деламер это было совсем не так: в ее крошечной фигурке чувствовалась сила: не восковая куколка, а игрушка с механическим заводом. — Отчего же? Я имел честь познакомиться с леди. Умом она не блещет — никакого сомнения.

— Дело не в этом! — вскипела мисс Деламер. — Это мука для него — быть привязанным к такому безмозглому киселю. Джон — то есть мистер Бэррингтон-Брейбрук — человек одаренный. С хорошей женой он добился бы многого. — Сомневаться в том, кто, по мнению мисс Деламер, годился в жены мистеру Бэррингтон-Брейбруку, не приходилось. — Да, если мистер Эннисмор-Смит женился удачно, то мистер Бэррингтон-Брейбрук — нет.

Роджер чуть не ляпнул, что обе леди по крайней мере снабдили своих мужей двойными фамилиями, но сомнение в справедливости этого замечания относительно Бэррингтонов остановило его.

— Кого только не встретишь в доходном доме, — вяло протянул он, просто чтобы что-то сказать, весь в раздумьях о том, проливают ли свежеприобретенные сведения хоть какой-нибудь свет на события в «Монмут-мэншнз». Ни в коей мере не проливали. Свет прольют только прямые свидетели. Необходимо надежное, солидное доказательство, доказательство, которое не стыдно предъявить суду, — и оно-то никак не идет ему в руки.

Мисс Деламер между тем, стежок за стежком, молчаливо вплетала свою ненависть к негодной жене в шитье интимного туалета.

— Так вы говорите, что ничего не слышали в ночь убийства? — спросил Роджер. Как хорошо, что профессия литератора позволяет ему задавать любые вопросы, не утруждая себя извинениями за свой интерес к тривиальному, по всей видимости, убийству.

— Ни звука. Во-первых, я рано легла спать. Как правило, я работаю ночью — вероятно, и вы тоже, но в прошлый вторник я была утомлена — это был исключительный случай, — легла даже раньше двенадцати. — Роджер отметил, что о своем госте она и вскользь ничего не сказала.

— Даже грохота, который разбудил Эннисмор-Смитов, не слышали?

— Нет, ничего.

Странно, что только Эннисмор-Смиты слышали этот шум, подумал Роджер, — ни миссис Палтус, ни мисс Деламер, а ведь обе вполне могли слышать. Лишь Эннисмор-Смиты могут подтвердить, что был грохот — значит ли что-нибудь этот факт? Но они никак не могли быть единственными свидетелями. Можно без шума перевернуть мебель, но фарфор о пол тихонько не расколотишь! Уж звон-то разбиваемой посуды нельзя не услышать!

«Погоди, — сказал себе Роджер и переменил позу. Ему пришла в голову свежая мысль. — Помимо грохота, в показаниях Эннисмор-Смитов есть еще кое-что, на чем, собственно, держится все дело, ибо время, когда они слышали шум, без возражений признано как время убийства. Интересно, однако. Именно миссис Эннисмор-Смит, и только ей, мы обязаны точным временем: 1.20 пополуночи. Муж спросил ее, который час, и она сказала: час двадцать. Если б он не спросил, рассказала б она об этом? И как проверить точность этого показания? Никак.

Далее — еще один момент. Миссис Эннисмор-Смит разбудила мужа, чтобы он тоже прислушался к шуму над головой. И заявила, что слышала этот шум задолго до того, как его разбудила. Но Аугустус Уэллер ничего похожего на шум не услыхал. Разве это не любопытно? Очень любопытно, особенно если копаешь под миссис Эннисмор-Смит.

Тут кроется еще возможность умышленного лжесвидетельства относительно времени. Ведь мистер Эннисмор-Смит тоже мог взглянуть на часы. Допустим, что грохот был что-то около этого времени — в 1.20, в чем сходятся миссис и мистер Эннисмор-Смит, а убийство — нет. Могла ли миссис Эннисмор-Смит организовать дело так, чтобы грохот послышался именно в это время, обеспечив себе таким образом алиби, — ибо она, несомненно, могла рассчитывать, что миссис Палтус и мисс Деламер тоже его услышат, — а само убийство осуществить раньше?..

Нет никакого сомнения, что неглупая и решительная женщина вполне могла это подстроить. Можно вещи в комнате установить таким образом, что они начнут друг на друга валиться. Например, с помощью часов. Ставишь будильник так, что движение стрелки разорвет вытянутый в тонкую нить клочок ваты с маленьким грузиком на конце; грузик, падая, потревожит более тяжелый предмет, находящийся на грани падения — и так далее, пока фарфор не рухнет на пол и не повалится легкая мебель. Это очень даже осуществимо. И, бесспорно, ничего не стоит обосновать возможность существования дубликата ключей к квартирной двери, и тогда — будильник, вата, гирька, что угодно — весь этот простейший механизм мог быть убран часом позже, когда муж опять заснул сном праведника.

И, черт возьми, она способна на это. В час злой нужды — психологически способна. Хотя мне очень жаль. Но холодный гнев, в который она впала в магазине, говорит о многом. А терпение! Вместо гнева подставь отчаяние как движущую силу, и с этим ее мрачным терпением… Я думаю, все зависит от того, насколько туго им сейчас приходится, насколько нужны наличные деньги. Как бы все это выяснить?»

— Плетете интригу? — осведомилась мисс Деламер с сочувствием собрата-художника.

— Расплетаю, — мрачно ответил Роджер.

— Выпьете чего-нибудь? — Мисс. Деламер не стала вникать в причины его подавленности.

— На редкость здравая идея, — одобрил Роджер.

Хозяйка вспорхнула и оказалась у буфета напротив кушетки. «Со спины, — подумал Роджер, — она представляет собой изящнейшее двуногое существо. Какая жалость, что вид спереди не вполне соответствует этому впечатлению».

Мисс Деламер достала множество бутылок и с небрежностью мастера принялась взбивать коктейль.

Роджер попробовал, и смотри-ка — оказалось вкусно. Он выпил и другой. Забыв об убийстве, они завели легчайший из возможных разговоров, но Роджер, не теряя шутливого тона, продолжал размышлять: «Если я сейчас уйду, она скорее всего так и не расскажет того, что мне нужно: тут, я чувствую, есть какой-то внутренний запрет, а двух коктейлей недостаточно, чтобы ослабить запреты в душе маленькой леди, — особенно когда можно выдать себя самое (не думаю, чтобы она была очень щепетильна по отношению к другим). Если не уходить, это наверняка вызовет ожидания и за информацию мне придется платить любовью… Как бы так уловить, когда одна стадия кончается, а другая еще не началась? Ничего не поделаешь, придется ждать. Держу пари на пятую минуту после третьего коктейля».

На пятой минуте после третьего коктейля Роджер рискнул:

— Так вы говорите, что хорошо знаете Эннисмор-Смита?

— Довольно-таки.

Мисс Деламер, кажется, ничего не подозревала, и Роджер двинулся дальше:

— Я встречался с ним раза два, не более, и он мне чрезвычайно понравился. Конечно, он не деловой человек и удача, пожалуй, его не балует, но в высшей степени славная личность.

— Вот-вот, — согласилась мисс Деламер, как птичка, пристроившись на ручке кресла. — Конечно, его нельзя принимать всерьез — в отличие от мистера Бэррингтон-Брейбрука. Но он и вправду так мил и беспомощен, что ты просто ни в чем не можешь ему отказать. Женщины питают слабость к таким, как он; вы, наверно, уже с этим сталкивались.

— Сталкивался, — мрачно кивнул Роджер.

— И, знаете, это удивительно, если вдуматься, — размышляла вслух мисс Деламер, забыв про всякую осторожность. — Ведь на самом деле Джон нравится мне куда больше Лайонела — оба они время от времени забегают ко мне поболтать, и при этом Лайонел добивается от меня всего с легкостью необыкновенной, а Джон может — то есть мог — просить и просить, а я ему все-таки откажу. Думаю, это потому, что к Лайонелу невозможно относиться как к взрослому человеку. И все-таки, — мисс Деламер отметила светлую сторону, — и все-таки он приносит мне пользу. Впрочем, и Джон тоже. Я использовала их обоих раз по десять, под разными именами. Это самое лучшее в моей работе: перемени имя — и получишь совсем нового героя, никаких забот о характере и всем прочем. Никому никакого дела, так мне-то чего волноваться?

— Очень точно замечено. Да, Эннисмор-Смит именно тот человек, который с удивительной легкостью может всего от тебя добиться. — Роджер решительно вернул разговор на магистральную линию. — Например, денег.

— О, неужели Лайонел занимал и у вас? — вскричала мисс Деламер подобно мамаше, которая негодует на проступок отпрыска, но не может не чувствовать своей за него ответственности. — Ах, это ужасно. Вы же едва знакомы!

— Ничего-ничего, — торопливо проговорил Роджер, сознавая, что дело «Монмут-мэншнз» пре-вращает его просто в матерого враля, и чем дальше, тем больше. — Абсолютно ничего страшного. Это произошло как-то само собой. У вас он, конечно, занимал тоже?

— О да, у меня-то — конечно. Он знает, что у меня денег много, хотя и не догадывается, откуда они берутся. Но мне бы так не хотелось, чтобы он занимал у Джона! Джон слишком серьезно относится к таким вещам. Ума не приложу, что стряслось с Лайонелом. В прошлом году в это же время он не хотел брать даже у меня, хотя я несколько раз ему предлагала, а совсем недавно набрался храбрости и попросил десять фунтов у Джона. Он сказал мне потом, что это — самый смелый поступок в его жизни. Джон, конечно, дал, хотя ему это неприятно, а я ужасно рассердилась на Лайонела, потому что охотно дала бы ему сама. Видите ли, я боюсь, что Джон считает, что бедный, славный Лайонел не вернет ему долг.

— Значит ли это, что бедный, славный Лайонел вам свои долги не возвращает?

— О, когда-нибудь он это сделает, — живо отозвалась мисс Деламер. — Когда у него появятся деньги.

Минуту спустя Роджер откланялся с выражением глубокой признательности.

Он получил двойной ответ на двусмысленный вопрос. Он узнал, что Эннисмор-Смиты не просто в тяжелом финансовом положении. Они в отчаянно тяжелом финансовом положении.

Тот единственный вопрос, который он неделю назад задал Эннисмор-Смиту, в конце концов оказался не таким уж никчемным. Вопрос о том, кончал ли Эннисмор-Смит закрытую частную школу, был вопрос очень существенный. Ибо если человек чему-то научится в частной школе, так это не тому, какие есть реки в Африке, — особенно если он в Африку так во всю жизнь и не соберется. Научится он вещам гораздо более практичным. Таким, например, что джентльмен никогда не должен занимать деньги у женщины, поскольку в этом случае ему неизбежно предстоят сложности — рано или поздно, и последнее гораздо хуже. И что если джентльмен все-таки опускается до этого, остается одна вещь, о которой невозможно даже подумать, а именно — занять деньги у женщины, с которой состоишь в интимных отношениях.

Вопреки общепринятому мнению, человек никогда не забывает то, что хорошо усвоил в закрытой школе.

Так что теперь Роджер нимало не сомневался в том, что Эннисмор-Смиты находятся в состоянии крайней безнадежности.

Глава 12

В конце концов Роджер устоял перед искушением, узнав, что Эвадина Деламер и Маделайн Гриффитс — одно лицо, посвятить ее во все подробности предпринятого им неофициального расследования. Теперь он был рад этому. Женщина проницательная и умная, мисс Деламер обладала воображением; ее поддержка, ее способность схватить суть событий, возможно, пригодились бы ему больше, чем помощь мисс Стеллы Барнетт, согласись та на нее. Но Эвадина Деламер была слишком связана с теми, кого Роджер держал под подозрением. Когда ему вздумалось рассказать ей о своих версиях, он понятия не имел, сколь близка она с Эннисмор-Смитом. Теперь он это знал и был уверен, что мисс Деламер беспристрастным помощником быть не может.

«Между прочим, любопытно, — подумал Роджер, — что известно миссис Эннисмор-Смит о дружеской привязанности ее мужа к соседке этажом ниже. Или все, или ничего. Тут многое, конечно, зависит от того, разделяет ли миссис Эннисмор-Смит мнение мисс Деламер о том, что принимать всерьез Лайонела невозможно. Но, конечно, когда этот Лайонел — твой муж, тут некоторая разница есть».

В тот вечер, сидя у камина, Роджер разрабатывал новую линию поведения. Он будет использовать индуктивный метод, исходя из предположения, что убийца — миссис Эннисмор-Смит. Не то чтобы он был так уж уверен в этом выводе, просто он надеялся, что такой путь приведет его хоть к каким-то результатам, которые, даже если вывод не подтвердится, могут оказаться полезными. Хоть какая-то точка отсчета в совершенно бесформенной ситуации.

Одна любопытная вероятность уже проступает. Это допущение — и оно подрывает все предшествующие выводы, — что, может быть, на самом деле смерть мисс Барнетт наступила совсем не в час двадцать пополуночи. Это надо обдумать немедля.

Скрестив ноги, Роджер уставился в огонь. Что говорил врач? Что не уверен в точном времени смерти, разумеется, что может определить его лишь в известных пределах. Насколько помнится Роджеру, минимально двенадцать часов назад, максимально — двадцать четыре. Это легко уточнить у Морсби завтра утром.

В то время, на начальном этапе расследования, врач располагал лишь тремя критериями, на которых основывал свой вывод: границей распространения трупного окоченения, температурой тела, трупными пятнами — причем второй из этих критериев никак не способствовал определению точного часа смерти, поскольку тело уже остыло. Что-то могло выясниться в результате вскрытия: всегда полезно исследовать содержимое желудка, степень распада пищи и так далее. Кстати, Роджер так и не видел медицинского заключения окружного патологоанатома. Утром надо справиться у Морсби и об этом.

Но проблема, конечно, в том, что через двенадцать часов после смерти практически невозможно с точностью установить, когда именно в продолжение двадцати четырех часов она произошла. Причиной тому окоченение. Оно не схватывает тело по графику, стадия за стадией. Оно ведет себя произвольно. Если здоровый человек погибает насильственной смертью, окоченение может наступить в течение десяти часов, а может не наступить и через двадцать четыре. Вот что самое неприятное. Относительно мисс Барнетт врач, помнится, говорил, что окоченение частичное. Это было сказано примерно в час тридцать пополудни. Следовательно, к тому времени мисс Барнетт могла быть мертва, судя по состоянию ее тела, начиная с половины второго предыдущего дня. Да, разрыв великоват, явно великоват.

В последний раз живой ее видела миссис Палтус в пять минут шестого. Разрыв все равно великоват. Несмотря на все свидетельские показания (за исключением только полуночного грохота), миссис Палтус прекрасно могла за чаем придушить свою приятельницу и скрыться в собственной квартире. Миссис Палтус!..

И вправду, если подумать, миссис Палтус как-то сразу, автоматически, была исключена из числа подозреваемых только на том основании, что дружила с покойной. Разве это профессионально? Друзья, случается, убивают друг друга. И на вид миссис Палтус хоть и невысокая, но достаточно крепкая женщина. Тут еще надо припомнить это ее назойливое желание подчеркнуть, что именно она настояла на том, чтобы позвали полицию. Поначалу оно не показалось странным, но теперь… Не переигрывала ли она — даже если сделать скидку на ирландский темперамент? А кроме того, миссис Палтус была единственной, кто все знал о финансовом могуществе мисс Барнетт. И это ее стремление прорваться к телу…

— Я запутался, — пробормотал Роджер. — Это невозможно. Женщина была в ночной рубашке, и постель выглядела так, будто в ней спали. Но что могло помешать миссис Палтус раздеть подружку и переворошить ее постель после убийства? — Роджер поворошил свои собственные волосы. — Надо остыть. Слишком разыгралось воображение. — Но, с другой стороны, для того, чтобы представить, как миссис Палтус душит приятельницу за чаем, требовалось не меньше воображения, чем вообразить, как с преступным блеском в глазах крадется по лестнице темной ночью миссис Эннисмор-Смит!

Когда Эннисмор-Смиты легли в тот вечер спать? Что они делали перед этим? Провели ли они вечер вместе? Чем занималась миссис Эннисмор-Смит после работы вплоть до того времени, как уснула?

«Значит, — отметил про себя Роджер, — необходим еще один разговор с Эннисмор-Смитом, и чем скорее, тем лучше. Если он не замешан в убийстве, разговорить его будет совсем несложно».

Впрочем, одну минуту. Когда Роджер пришел к выводу, что Эннисмор-Смит столь же не способен к убийству, сколь способна к убийству его жена, он ведь не знал, что джентльмен испытывает тяжелые материальные затруднения. Меняет ли это что-нибудь? Может ли человек, в обычных условиях к убийству психологически не предрасположенный, перемениться в условиях необычных? Причем речь не о внезапном убийстве в состоянии ослепления, когда разум испуганно стихает, а тело подчиняется диким инстинктам. На такое, может быть, Эннисмор-Смит и способен, но внезапное убийство не назовешь безупречным преступлением. Чтобы убийство было без сучка без задоринки, его надо тщательно подготовить. Способен ли Эннисмор-Смит замыслить и осуществить столь идеально продуманное преступление, как это, — продуманное до последней детали, до лепешки с отпечатком каблука предполагаемого убийцы? Не стоило даже раздумывать над этими вопросами. Роджер был абсолютно уверен, что мистер Эннисмор-Смит, в какой бы угол ни загнала его жизнь, не мог заставить себя совершить подобное: он слишком большой путаник, слишком бестолков для этого.

Еще раз вычеркиваем мистера Эннисмор-Смита из черного списка подозреваемых.

Но все-таки миссис Эннисмор-Смит… В ее отчаянии…

Роджер уселся поудобнее. Просто невозможно не сопоставить то, как хладнокровно, толково, решительно и терпеливо она вела себя в магазине, с тем, как хладнокровно, толково, решительно и терпеливо некто спланировал все преступление. Это мог сделать только человек, способный предвидеть все до мельчайших деталей. Число таких деталей, кстати, в совокупности производит сильное впечатление. Это веревка, царапины на подоконнике, царапины на стене, сдвинутая газовая плита, это погром в квартире, имитирующий лихорадочные поиски! Впрочем, с последним пунктом преступник несколько пережал, учитывая, что сундучок хранился в месте, с которого, по всей очевидности, и следовало начинать поиск, — чем, кстати, можно это психологически объяснить? Женской старательностью? И этого мало, еще — лепешка грязи, окурки и пепел в чулане (тоже, прямо скажем, штрих не очень удачный), свеча, профессиональное пристрастие к работе в перчатках…

Тут вот еще что. Миссис Эннисмор-Смит попала под подозрение методом исключения. Всем остальным обитателям дома в этой сомнительной чести по той или иной причине отказано. Лишь миссис Эннисмор-Смит обладает как умственными, так и физическими способностями, необходимыми для осуществления столь глубоко продуманного преступления. И все-таки до сих пор не было ни малейшей улики, указывающей на то, что убийца — женщина. Сейчас Роджер вспомнил, что такая улика есть: отпечатки пальцев в перчатках. Морсби утверждал, что их размер и изящество — еще один аргумент за Джима Уоткинса, руки которого, как убедился Роджер, действительно отличались миниатюрностью. Но разве величина этих отпечатков не доказывает, что их оставила женщина? Роджер нисколько в этом не сомневался.

Об этом стоило подумать еще. Носит ли преступление еще какие-то следы именно женского участия? Чем еще можно подкрепить эту воображаемую улику против миссис Эннисмор-Смит?

Тщательностью подготовки преступления? Внимание к деталям считается чертой скорее женской, чем мужской, а вся суть этого дела — в деталях: тут нет типично мужских, широких, шикарных жестов. Скорее в этом деле есть что-то кошачье, что-то рыскающее, крадущееся, а не марширующее. Но, кроме кошек, есть и коты, и к тому же коты-ворюги. Нет, ничего более определенного, чем отпечатки пальцев в перчатках, в пользу аргумента об убийце-даме нет. Только ощущение, а Роджер знал, что хорошие детективы просто ощущения в расчет не принимают.

А впрочем, есть. Есть и нечто вполне определенное. Мисс Барнетт была в ночной рубашке. Это почти наверняка означает, что ее посетитель был женского пола.

Ну, это уже кое-что.

Роджер перешел к более материальным свидетельствам.

Материальных свидетельств, однако, было немного. Даже четки, предполагаемое орудие убийства, пока ни к чему не привели. Или привели? Морсби не сказал, выяснили или нет они, откуда четки взялись в квартире, но это не означает, что полиция ничего не нашла. Морсби редко добровольно дает информацию, предпочитая ее на что-то выменивать. Завтра его следует спросить и об этом.

Так, теперь четки…

Но ПОЧЕМУ четки? Они единодушно решили, что мисс Барнетт принадлежала к римско-католической церкви и что четки — ее. Миссис Палтус, однако, определенно сказала, что католичкой мисс Барнетт не была. Четками, безусловно, пользуются не только римские католики, многие англо-католики тоже. Но миссис Палтус сказала, что у мисс Барнетт вообще не было никаких четок, и Роджер ей верил. Отсюда следовало только одно: четки оставил убийца.

Чем больше Роджер думал об этом, тем значительнее казался ему этот факт. Даже если они не сумеют выяснить, откуда четки, из самого их наличия на месте преступления можно извлечь важный вывод — если, конечно, он сумеет верно сложить головоломку. На первый взгляд тут было два важных вопроса: (1) почему четки вообще оказались на месте преступления? (2) как убийца их оставил — нарочно или нечаянно?

Роджер поднялся с кресла и отправился в кладовую налить себе стакан пива из бочонка.

Эти четки могут кое-куда привести…

Рассмотрим сначала второй вопрос, поскольку, если убийца оставил их не намеренно, ценность четок как улики значительно возрастает. В этом случае преступник допустил ошибку, и информацию, которую, возможно, они сумеют из этого факта извлечь, расшифровать будет легче. Но если четки подброшены специально, возникает множество осложнений. К какому выводу наверняка придет человек, обнаруживший рядом с трупом четки, оброненные убийцей? Что последний является католиком. Если четки оставлены случайно, больше шансов в пользу того, что убийца действительно католик, римский или английский, предпочтительно первый. Но если вещица брошена сознательно, это может означать лишь то, что убийца желал бы, чтобы его считали католиком, тогда как в действительности он (или она) — приверженец англиканской церкви. Отсюда немедленно возникает еще один вопрос: зачем убийце столько хлопот? Зачем ему нужно, чтобы полиция считала его католиком?

И это снова подводит нас к первому из основных вопросов: почему там вообще оказались четки? Итак, почему?

Это убийство, по определению, является тщательно спланированной акцией. Зачем же тогда убийце являться, здрасьте пожалуйста, с четками, когда простая веревка сгодилась бы ничуть не хуже? (И почему, кстати, методом убийства избрано удавление? Может, ответ в том, что женщине претило бить жертву по голове кочергой или чем-то подобным? Кроме того, она могла быть не уверена в собственных силах. Это, кстати, вписывается в гипотезу.) В общем, трудно избежать соблазна, предположив, что преступление как-то связано с религиозными проблемами, но в качестве мотива ничего умнее убийцы, замышляющего второй Папский заговор[10], Роджеру в голову не пришло.

Итак, вопрос с четками пока отложим. Жаль, что он не сказал о них в разговоре с мисс Деламер.

Она, кажется, католичка, может, могла бы помочь с головоломкой. Может, сумела бы даже опознать четки. Что, если она обронила на лестнице свои собственные, а убийца их подобрал? Это объяснило бы выбор орудия убийства. Но на этот вопрос ему завтра ответит Морсби.

Он переключился на мысли о таинственном беглеце, которым, как это теперь достоверно известно, не являлся мистер Джеймс Уоткинс.

Этот беглец, честно говоря, был просто помехой, той единственной деталью головоломки, которая не вписывалась в интерьер «Монмут-мэншнз», единственный просчет в сочиненной Роджером версии преступления. И хотя последние несколько дней Роджер сознательно старался о беглеце не думать, невозможно пренебрегать им вечно. Его нужно отловить, свалить наземь и расшифровать.

За ним тенью бежала еще одна нелепица. Мало того что беглец не вмещался в версию Роджера (в остальном, с его точки зрения, очень здравую), которая заключалась в том, что мисс Барнетт была убита кем-то из соседей по дому, он еще и уничтожал гениальную догадку о клочке ваты, будильнике и прочем. Беглец полностью подтверждал показания Эннисмор-Смитов: время совпадало. И его появление выбивало почву из-под гипотезы о будильнике. Потому что это слишком уж неправдоподобное совпадение, чтобы точно в то время, когда стрелка будильника дошла до намеченного часа, появился на улице совершенно не относящийся к делу беглец.

Но, может быть, он как раз относится к делу? Здравый смысл Роджера возопил, но Роджер этот вопль игнорировал. Он не выстраивал стройную систему доказательств от факта к факту, он сознательно поощрял свое воображение, какие бы фортели оно ни выкидывало. Сама исходная точка, с которой он позволил стартовать воображению, а именно виновность миссис Эннисмор-Смит, была, очень может быть, ошибочной; мысль о будильнике (под каковым Роджер подразумевал любое механическое приспособление для производства шума и грохота в заранее заданное время), без всякого сомнения, могла оказаться сущим вздором; но если человек бродит по лугу достаточно долго и достаточно усердно, хоть и наугад, пятьдесят шансов против пятидесяти, что рано или поздно он набредет на листок клевера с четырьмя лепестками — разумеется, если четырехлепестковый клевер растет на этом лугу. А на том, по которому бродил сейчас Роджер, такой клевер водился в избытке, хотя распознать его бывает ох как непросто. Так что побредем дальше.

Отлично. Мы остановились на том, что единственный способ примирить беглеца с будильником — это признать, что его появление на улице ничуть не случайность, а сознательный ход.

Это означает, что беглец был подручным убийцы. Ну а почему нет? В жизни случаются и более странные вещи, чем убийца с подручным. По крайней мере этим устанавливается, что беглец — не убийца. Больше того, это объясняет, почему ему вздумалось лезть на стену вместо того, чтобы выйти в дверь. Сам преступник наверняка разведал окрестности, помощник мог этого и не сделать.

Нет, это не годится. Миссис Эннисмор-Смит — а под миссис Эннисмор-Смит Роджер имел в виду преступного обитателя «Монмут-мэншнз», на которого покуда указывали обстоятельства, — итак, миссис Эннисмор-Смит прекрасно знала о двери в стене. С ее вниманием к деталям невозможно представить, чтобы она не рассказала о двери помощнику и тому не пришлось бы выставлять себя напоказ, перелезая через стену. Так что…

Здравый смысл Роджера снова взбунтовался, и на этот раз Роджер не смог к нему не прислушаться. Ты глупец, сказал ему здравый смысл, и Роджер кивнул, соглашаясь. Главное назначение подручного — привлечь к себе внимание, и ничего больше! Мы ведь доказали уже, к совершенному собственному удовольствию, что этой ночью никто не мог незамеченным выбраться из «Монмут-мэншнз» — ни убийца, ни подручный убийцы. «Монмут-мэншнз» этой ночью был недоступней средневекового замка. Следовательно, подручный никогда не был в стенах этой крепости. Единственное, что ему пришлось сделать, и единственное, в чем состояла его задача (принимая во внимание, что у миссис Эннисмор-Смит хватило духу выполнить основную работу), — это устроить так, чтобы кто-то видел, как он перелезает через стену в переулок и как сумасшедший бежит по окрестным улицам прочь от «Монмут-мэншнз» ровно в 1.20 пополуночи вереду. Кто ж найдется такой толковый и даже сверхтолковый, кто бы понял, что убийство вовсе не совершалось в 1.20, что беглец в нем не повинен и что алиби жены, обеспеченное ничего не подозревающим и готовым подтвердить его под присягой мистером Эннисмор-Смитом, полностью рушится?

«Разумеется, никто, — с удовольствием ответил себе Роджер Шерингэм, — за исключением разве что Роджера Шерингэма».

Он допил пиво и снова направился в кладовую за новой порцией. В этот вечер он продвинулся дальше, чем за все время с начала расследования, и с присущей ему скромностью он отнес свой успех на счет пива.

Из всех блох, выловленных им покуда, самой плодотворной оказался беглец. Снова расположившись перед камином, Роджер решил, что еще поработает с беглецом.

Итак, на данный момент установлено, что задачей подручного было в 1.20 пополуночи организовать подозрительное, с точки зрения свидетелей, бегство со двора посредством перелезания через стену, вместо того чтобы пройти в дверь, и привлечь таким образом внимание шофера, и тогда…

Роджер встрепенулся. Каким же образом эти двое могли знать наперед, что шофер вернется примерно в 1.20? Он ведь совершенно случайно приехал именно в это время. Даже его хозяйка тремя часами раньше не могла знать, во сколько его отпустит.

Тут надо переставить акценты. То, что подручный вскарабкался на стену для того, чтобы привлечь внимание, очевидно. Этому просто нет другого объяснения, особенно если учесть, что он знал о том, что в стене имеется дверь. Отсюда следует, что точный момент преодоления стены зависел от времени возвращения шофера, а вовсе не от часа, заранее установленного миссис Эннисмор-Смит. Как тогда объяснить столь точное совпадение с шумом в спальне мисс Барнетт?

— Черт побери! — воскликнул Роджер после недолгого размышления. — Именно подручный, а вовсе не какие-то механические приспособления, вот кто осуществил все шумовые эффекты!

Это действительно был шаг вперед.

Чем больше Роджер обдумывал эту идею, тем больше она ему нравилась. Итак, роль подручного состояла не только в том, чтобы, убегая, привлечь к себе внимание, но и в том, чтобы нашуметь, да так, чтобы полдома перебудить точно в момент бегства. Так что он не тронулся с места, пока шофер, которого он дожидался часами и за которым следил в дверную щелку, не появился из ворот гаража. Затем представление набрало стремительный темп.

Теперь вопрос в том, каким образом подручный, стоя во дворе, сумел осуществить шумовые эффекты в квартире на четвертом этаже.

В этот вечер Роджер был особенно в форме. Всего десяти минут хватило ему, чтобы разгадать эту загадку, и к тому же ответ, по его убеждению, не имел вариантов.

Завершив этот интеллектуальный труд, он направился в спальню и уже в постели от корки до корки прочел юмористический еженедельник, чтоб поскорей нагнать сон.

Глава 13

Мисс Барнетт сняла с машинки чехол и заняла свое рабочее место. Если она и почувствовала хоть какое-нибудь замешательство, обнаружив, что хозяин, в пижаме и халате, уже ждет ее в кабинете, то, конечно, ничем этого не выдала.

— «Нужно спрашивать маму»? — спросила она деловито.

— Ни в коем случае. И не обязательно вам сидеть за машинкой. Давайте-ка за письменный стол. Я кое-что продиктую, а вы застенографируете.

— Я вполне могу стенографировать здесь, — ответила мисс Барнетт, волшебным образом извлекая откуда-то блокнот и карандаш.

— Сядьте за стол, — повторил, не обращая внимания, Роджер.

Мисс Барнетт села за стол.

— Да, кстати, — для проформы сказал Роджер. — Вы, надеюсь, извините мне мой халат, не так ли?

— Разумеется, если вам так удобней.

— Удобней. Готовы? Это для досье по делу «Монмут-мэншнз». Я вам продиктую, произвольно, кое-какие замечания. Вы их потом изложите по порядку, перепечатаете, под копирку, каждый пункт на отдельном листке, и первые экземпляры подошьете в досье. И как можно быстрее. Понятно?

— Вполне.

И Роджер быстро надиктовал ей результаты своих вчерашних размышлений, снабдив каждый пункт собранными им свидетельствами. То, чему свидетельств не имелось, он смело подкрепил своими умозаключениями. Всего выводов было три, у каждого свое наименование: (1) «Убийство было совершено не в 1.20 пополуночи, а раньше»; (2) «Шум, отмеченный в 1.20 пополуночи, был произведен не убийцей, а его подручным»; (3) «Человек, которого шофер и другие свидетели видели перелезающим через стену заднего двора и бегущим по улицам приблизительно в 1.20 пополуночи, был не убийца, а его подручный». Роджер никак не отметил свои подозрения в адрес миссис Эннисмор-Смит. Страницы, уже поименованные «Эвадина Деламер» и «Миссис Бэррингтон-Брейбрук» также остались чистыми. Отныне, решил Роджер, он будет избегать конкретных имен в своих заметках: имена лучше держать в голове. В конце концов, есть такая вещь, как закон о привлечении к ответственности за клевету.

Закончив диктовку, он поглядел на мисс Барнетт, ничего, впрочем, не ожидая.

На этот раз, однако, последовал комментарий:

— Могу я задать вам вопрос, мистер Шерингэм?

— Можете, Стелла. Между прочим, — благосклонно прибавил он, — вы купили туфли и прочее?

— Да, благодарю вас. Вот счета.

— Вполне разумные цены, — отозвался Роджер, просмотрев их.

— Очень жаль, что вы так думаете. Я надеялась, что это послужит вам уроком. А спросить я вас хотела вот о чем…

— Погодите, пока не забыл. Тут для вас лежат две большие коробки. Я сейчас велю Мидоузу принести их. Я купил вам то синее платье, кстати. Да, и еще три шляпки. Да, и еще два гарнитура белья к тому же, на смену: один можно носить, пока другой в стирке. Да, и еще несколько штучек, с которыми не знаю, что делать, сами разберетесь.

— Совершенно напрасно. Я приму только то, что оговорено в условиях нашего договора.

— Но не могу же я сам их надеть!

— А уж это, мистер Шерингэм, ваша забота.

— Вряд ли уважающий себя мужчина, — пустился в рассуждения Роджер, — станет носить шелковые шальвары: они, конечно, очень миленькие, но для города не годятся. Иначе говоря, Стелла Барнетт, вы очень меня обяжете, если снимете это бремя с моих плеч. Можете не носить. Можете все сжечь в камине, если хотите, но избавьте меня от этого барахла.

— Пожалуйста, мистер Шерингэм, будьте серьезней. Я отказываюсь…

— Это приказ.

— Ну хорошо, — сдалась мисс Барнетт. — А теперь наконец, может, вы позволите мне задать вопрос? Поймите меня правильно, ни в малейшей степени я не хочу помешать вашим играм, но собираетесь ли вы развивать и дальше эти соображения, которые только что мне продиктовали?

— Собираюсь, — радостно откликнулся Роджер.

— Но, надеюсь, вы не станете кому-то о них сообщать?

— Специально для этого я сейчас отправляюсь в Скотленд-Ярд.

Мисс Барнетт поглядела на него очень внимательно:

— В таком случае, будучи вашей доверенной секретаршей, считаю своей обязанностью просить вас подумать, разумно ли это.

— Что вы имеете в виду?

— Мне бы не хотелось, чтоб вы стали посмешищем всего полицейского управления, — строго сказала мисс Барнетт.

— Какая трогательная забота, Стелла.

— Ничего подобного. Я боюсь, что вина за это падет на меня, — спокойно отреагировала мисс Барнетт. — Люди скажут, что, когда вы теряете ощущение реальности, моя обязанность — привести вас в чувство.

— Ах, люди скажут! Значит, вы не согласны с моими идеями?

— Я нахожу, что они противоречат здравому смыслу, и считаю своим долгом сказать вам об этом. Да вы же сами говорили мне вчера, что полиция арестовала убийцу и нет никаких сомнений, что без серьезных оснований этого бы не произошло. Впрочем, в утренних газетах я таких сообщений не видела.

— Не арестовала, — поправил Роджер, стараясь поскорей миновать это скользкое место. — Нет, я не говорил, что арестовала. У них какие-то процедурные трудности, насколько я понял. Но они держат его под наблюдением, и это главное. Они знают, где он находится, и в любой момент могут схватить его. Пари, как вы помните, заключалось в том, находился ли он тем вечером в окрестностях «Монмут-мэншнз». Полиция не может арестовать человека только на таком основании. Ни один магистрат не даст ордера на арест.

Мисс Барнетт поглядела на него недоверчиво, но, к удовольствию Роджера, от развития темы воздержалась.

— Как бы там ни было, дело не в этом. Правда, мистер Шерингэм, я очень серьезно советую вам оставить это дело в покое.

— Но я нашел такое хитроумное решение! — умоляюще произнес Роджер.

— Нетрудно быть хитроумным, если решиться пренебрегать здравым смыслом!

Под этим сокрушительным ударом Роджер склонил голову.

— И все-таки напечатайте это, пожалуйста, а я потом решу, как поступить. А сейчас мне пора завтракать. — И, вполне довольный собой, вышел из кабинета.

Как ни критично была настроена мисс Барнетт, ее производительность оказалась выше всяких похвал. К тому времени, когда Роджер позавтракал и оделся, его заметки были готовы.

— Очень вам признателен, — сказал он, засовывая второй экземпляр в карман пиджака. — Утром вы мне больше не нужны, Стелла. Я…

— Вы все-таки собираетесь в Скотленд-Ярд?

— Ну, не сразу, — попытался увильнуть Роджер. — Может, и совсем не пойду. Посмотрим. А после обеда мы идем с вами в театр.

— Мистер Шерингэм, я ваша секретарша, а не…

— Стелла Барнетт, пожалуйста, успокойтесь! Крайне невежливо перебивать своего патрона, когда он не договорил.

— Прошу прощения.

— Еще бы вы не просили. Я как раз собирался объяснить вам, что ваша служебная деятельность возобновится в час дня, в вестибюле «Критериона». Мы пообедаем, у вас наготове будут блокнот и карандаш, и мы получим дальнейшие образцы интеллектуального кваканья. Затем, по расписанию, мы переместимся в театр Сапфо, где мною заказаны два кресла. Я хочу получить конспект «Трех грешников». Насколько я понимаю, это лучший фарс со времен «Кокетки». Вы раскроете свой блокнот и застенографируете развитие сюжета, кто вошел и кто вышел, и структуру пьесы в целом. Если я когда-нибудь надумаю написать фарс, это мне очень пригодится. Далее. Поскольку я чрезвычайно придирчив к внешнему виду людей, в обществе которых бываю, будьте любезны надеть свое платье цвета полуночи, а также шляпку и прочее, приобретенное мной к данному туалету. И наконец, последнее. Хотя я не хотел говорить об этом, вот вам настоящая причина, почему я купил мелочи, не перечисленные в условиях нашего пари. Я не стал бы говорить об этом и сейчас, не вынуди вы меня заставлять вас принять их силой. Мне необходимо, чтобы в процессе выполнения ваших служебных обязанностей нас много видели в обществе, и я не в состоянии рисковать своей репутацией, позволяя сопровождать себя молодой особе, которая одевается так шокирующе неизящно, как это свойственно вам. Не думаю, что мне следует углубляться в эту тему… Но эта шляпка, которая была на вас вчера… ну, вы понимаете. Итак, будьте добры рассматривать вещи в этих двух коробках как униформу для появления со мной на публике. Это, пожалуй, все. Ах нет. Вы еще должны мне сотню сигарет. Пусть это будут «Салливан», как вы сами предлагали.

— Сотню сигарет? — запинаясь, пробормотала мисс Барнетт, чья физиономия на протяжении этого монолога не один раз любопытнейшим образом меняла выражение.

— Да. Вы проиграли пари. Я никогда и не говорил вам, что вы его выиграли, я только спросил, из чего сейчас изготавливают самое модное белье. Признаюсь, я позволил вам думать, будто вы его выиграли, но это только из чувства такта. Мне показалось, это лучше, чем прямо сказать вам, что я просто умру, если меня еще раз увидят с этой вашей шляпкой. Таким образом, вы не можете не согласиться, что сами во всем виноваты. Так что бегите домой, переоденьтесь в свое — нет, мое! — темно-синее платье. И пожалуйста, чуть больше пудры сегодня: терпеть не могу, когда за обедом блестят носы! Так. Пожалуй, все. Ах нет, вот вам полкроны.

— Полкроны?!

— Да, купите помаду. Включите это в статью мелких расходов Итак, жду вас в час дня в вестибюле «Критериона».

«Ибо эта молодая особа, — с удовлетворением сказал себе Роджер, сбегая по лестнице, — нуждается в трепке точно так же, как всякая молодая особа в Лондоне, и теперь самое время кому-то об этом позаботиться. Этот ее жених — наверняка беспозвоночное. Пожалуй, я повидаюсь с ним и наставлю на путь истинный. Иначе черт знает какая семейная жизнь у них получится».

Он взял такси и направился к «Монмут-мэншнз».

В заднем дворе этого достойного сооружения он не обнаружил то, что искал. Впрочем, он особенно и не надеялся. Это было бы уж слишком неправдоподобной удачей.

Затем он поехал в Скотленд-Ярд и прошел к Морсби.

— Морсби, — заявил он без всякой преамбулы, — я хочу серьезно поговорить с вами о деле «Монмут-мэншнз».

— В таком случае присядьте, мистер Шерингэм, — добродушно пригласил Морсби. — Вы же знаете, я всегда готов вас выслушать.

— Есть какое-нибудь движение?

— Нет, если говорить о движении, нет, сэр, — печально покачал головой старший инспектор. — Но мы прорабатываем кое-какие варианты и рассчитываем получить кое-какие результаты.

— Пытаетесь провалить алиби Джима Уоткинса? — резко спросил Роджер.

— Алиби — железное, — горестно посетовал Морсби. — Несмотря на все проверки, это его алиби в Льюисе пока что просто непробиваемо.

— Понятно.

Роджер не собирался называть имена. Он явился в Скотленд-Ярд единственно для того, чтобы предъявить Морсби те выводы, до которых додумался вчера вечером, независимо от того, верные это выводы или неверные. Пусть полиция пользуется ими по своему усмотрению. Если уголовный розыск вздумает втиснуть их в столь лелеемую им версию против Джима Уоткинса и тем самым угробить все Роджером достигнутое, это дело уголовного розыска. Но ни звука не проронит он о миссис Эннисмор-Смит или о том, кто скрывается за спиной этой несчастной женщины.

— Неужели, мистер Шерингэм, вы хотели узнать только про Джима Уоткинса?

— Разумеется, нет. — Роджер откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. — Послушайте, Морсби. Я тут думал об этом деле и пришел к заключению, что могу предложить вам кое-что, что может вам пригодиться. Допускаю, вы и сами пришли к тому же. Но вот я перед вами, чтоб изложить вам свои соображения.

— Как этого требует от вас ваш гражданский долг, сэр, — чопорно заключил Морсби.

— Как требует от меня долг гражданина этой непросвещенной страны, — согласился Роджер, — которая не оставляет человеку права даже на собственные мысли. Но прежде чем я изложу вам свои мысли, Морсби, как велит мне гражданский долг, я хочу подвергнуть их проверке, задав вам один-два вопроса. Вы ответите мне на них?

— В этом деле нет ничего такого, мистер Шерингэм, о чем я не должен вам рассказывать. — Морсби был осторожен.

— Отлично. В таком случае сначала вот что. Был ли привязан к нижнему концу веревки, свисавшей из кухонного окна, кусок бечевки?

— Да, был, — удивился Морсби.

— Ага! — обрадовался Роджер. — Славный такой небольшой кусочек бечевки с концами не длиннее двух дюймов?

— Именно так.

Роджер с гордостью посмотрел на старшего инспектора:

— Я вычислил эту бечевку посредством дедукции, Морсби.

— Неужели, мистер Шерингэм? Ну-ну! — Но Роджер видел: на самом деле Морсби очень заинтригован.

— Представьте себе. А теперь, могу ли я видеть медицинское заключение о вскрытии тела?

— Да, оно у меня где-то здесь.

Не задавая вопросов, Морсби протянул ему документ и терпеливо ждал, пока Роджер его изучит.

Тот не торопился, время от времени кивая головой, словно находя подтверждение своим мыслям. Наконец он положил бумагу на стол и переменил позу.

— Значит, я прав. А теперь, Морсби, я задам вам еще один вопрос, и давайте без экивоков. Рассматривалась ли вами возможность того, что убийство имело место не в час двадцать, а значительно раньше?

На этот раз Морсби позабыл улыбнуться своей обычной улыбкой бесконечного терпения.

— Раньше часа двадцати? — переспросил он, потирая подбородок и не отводя от Роджера глаз. — Имея свидетельство миссис Эннисмор-Смит и всех этих людей, которые видели человека, бегущего прочь от дома? Нет, мистер Шерингэм, без всяких экивоков отвечу: нет, не рассматривалась.

— В таком случае я предлагаю вам совершенно новую концепцию убийства.

— Мы горячо приветствуем все, что поможет нам разрушить алиби Малыша, сэр.

— Значит, у вас таки нет сомнений, что это работа Малыша? — бесцветным голосом справился Роджер.

— Бог с вами, конечно нет, сэр, — с чувством ответил Морсби. — Не сомневайтесь, сэр, это точно Малыш прибил ее. Беда в том, что никак не прищучишь мошенника. — По тону Морсби можно было подумать, что Малыш не более как стянул из буфета банку варенья.

— Тогда слушайте — и не говорите потом, что додумались до этого сами. Не хотите послать за стенографистом? Нет? Ну что ж, придется поверить вам на слово. Итак, нет никаких сомнений в том, что приблизительно в 1.20 Эннисмор-Смиты услышали грохот над головой, а также в том, что примерно в это же время свидетели видели, как некто перелез через стену заднего двора и бросился бежать. Примем эти два факта за данность и пока что отложим их на минуту. Сначала я хочу вам показать, что, помимо этих двух фактов, нет никаких серьезных свидетельств того, что смерть не произошла значительно раньше.

Первое касается состояния тела. Врач утверждает, что по внешним признакам смерть могла наступить в течение двадцати четырех часов, предшествовавших обнаружению тела, так что тут мы можем быть спокойны. Далее, по моему мнению, медицинское свидетельство о состоянии желудка предоставляет нам надежное доказательство того, что смерть наступила раньше часа пополуночи. Тут указывается, что в желудке находились остатки пищи. Между тем в час ночи желудок должен был быть пуст.

— Нет, сэр. Она же перед сном выпила чашку чаю с булочками. У ее постели стояла грязная чашка, а в кровати были крошки. Мы послали их на анализ, и выяснилось, что это крошки от тех самых булочек с изюмом, остатки которых обнаружены в ее кишечнике.

— Отлично. Значит, все зависит от того, в какое время она пила чай с булочками, верно?

— Ну, не знаю, как мы можем это выяснить.

— Я уже выяснил. По меньшей мере, — поправился Роджер, — эта информация была мне предоставлена. Несколько дней назад я имел беседу с миссис Палтус, и она заметила, между прочим, что мисс Барнетт, подобно многим людям преклонного возраста, была женщиной с устоявшимися привычками и если не принимала гостей, то всегда ложилась спать ровно в девять часов вечера и всегда брала в кровать чашку чаю и булочку с изюмом, «согреть желудок», как выразилась моя собеседница. Это для вас новость, Морсби?

— Да, мистер Шерингэм, — с достоинством признал Морсби, — и весьма любопытная к тому же.

— Ну, я полагаю, грех было бы вас винить, — снисходительно заметил Роджер. — Время смерти казалось вам столь очевидным, что вы не побеспокоились вникнуть в детали, касающиеся этого пункта. Согласно медицинскому заключению, последняя трапеза мисс Барнетт состоялась за полтора-два часа до смерти. Следовательно, получаем что-то между одиннадцатью и половиной двенадцатого?

— Да. Вполне разумное время, чтобы перекусить.

— Конечно, разумное, но, как мы видим, неверное. Судите сами. Если она съела эту булочку в девять вечера, ее желудок и тонкая кишка к часу ночи должны быть пусты, с небольшим количеством отходов в толстой кишке. Однако врач утверждает, что и в желудке, и в тонкой кишке имеется кашицеобразное вещество и остатки изюма. Соответственно он определяет, что прием пищи, после которого остались такие последствия, имел место за полтора-два часа до смерти. И поскольку мы знаем, что мисс Барнетт этим вечером была одна и нет причин предполагать, что она изменила своей привычке, мы вправе заключить, на основании состояния тела, что время смерти наступило от 10.30 до 11.00 вечера. Разве не так?

— Вынужден согласиться с вами, сэр. Похоже, что так.

— Ладно, Морсби, не дуйтесь, пожалуйста.

— Нет-нет, мистер Шерингэм, что вы. Я вижу, вы хорошо поработали, — благородно признал Морсби. — Это действительно открывает перед нами новые возможности. Но я хотел бы узнать, как вы объясняете этот шум в 1.20 и того типа, который лез через стену.

Роджер с минуту подумал. Если, как сказал Морсби, полиция все еще убеждена в причастности мистера Джеймса Уоткинса к смерти мисс Барнетт, он, Роджер, никого не собирается разубеждать. Он предложит Морсби реконструкцию событий на этом основании, полностью воздержавшись от упоминания одного важного факта и чуть-чуть выпятив другой. Он имел в виду два основных факта, на которых базировалась его собственная версия против анонимного пока жителя «Монмут-мэншнз»: во-первых, что посетитель мисс Барнетт был не просто женщиной, но женщиной, хорошо знакомой мисс Барнетт, — иначе она не впустила бы ее в столь поздний час; во-вторых, что посетитель, который после убийства должен был провести в квартире значительное время, никак не мог выйти из здания после того, как было закрыто парадное, не обратив на себя внимания миссис Бойд либо не взломав дверь, а ни то ни другое не имело места.

— Давайте, дорогой Морсби, на время забудем про алиби Малыша, которое вам еще предстоит разрушить, и предположим, что именно он является убийцей бедной мисс Барнетт. Вы уже рассказывали мне, что предшествовало преступлению, — как он прошел в дом задолго до наступления ночи, как ждал в чулане, как, по предположению Бича, проник в квартиру, представившись агентом Скотленд-Ярда. Давайте также условимся, что он не собирался убивать, но возникли обстоятельства, в результате которых он потерял голову и — убил. Согласны?

— Пока что это совпадает с нашей версией преступления.

— Хорошо. Что же случилось дальше? Как я уже говорил вам, когда был здесь в последний раз, он оформил сцену так, словно там была шумная драка, и привязал веревку, чтобы казалось, будто он спустился по ней, когда парадная дверь была еще заперта. Не знаю, согласитесь ли вы с этим?

— В порядке дискуссии — да, — осторожно ответил Морсби. — Но, похоже, вы изменили свое мнение, мистер Шерингэм, не Так ли? В прошлый раз, кажется, вы говорили мне, что это был не Малыш, но кто-то, имитирующий его методы?

— К делу надо подходить объективно, — с достоинством ответил Роджер. — В то время я мог придерживаться такого мнения. Но я же не знал тогда, что убийство произошло гораздо раньше. Появились свежие свидетельства, и следует быть готовым изменить свою точку зрения.

— Точно так я всегда и говорю, — удовлетворенно и совершенно неискренне вставил Морсби.

— Кроме того, в данный момент я реконструирую дело, основываясь на вашем представлении о личности убийцы. И могу сказать вам, — прибавил Роджер, тоже неискренне, — что меня личность убийцы не интересует. Его метод — вот что меня занимает.

— А нас занимает решительно все, связанное с убийством. Однако продолжайте, мистер Шерингэм. Вы оставили преступника в тот момент, когда он инсценирует кавардак и вывешивает из окна веревку. Что дальше?

— Как что? Он спускается по лестнице и выходит из парадной двери прежде, чем она запирается на ночь.

— Это гораздо разумнее того, что вы предположили в прошлый раз, — задумчиво проговорил инспектор. — Вы предположили, что он вышел через парадную дверь, хотя тогда мы думали, что убийство произошло позже. Вот в чем был изъян вашего рассуждения о том, что он не спускался по веревке. Вы, наверно, не знали, что во входной двери испортился автоматический замок и ее даже изнутри нельзя было открыть без ключа к большому врезному замку.

Роджер, умолчав о том, что ему прекрасно это известно от самого сержанта Эффорда, счел нужным мягко упрекнуть Морсби:

— И вы не захотели поделиться со мной? Ох и скрытный вы человек, Морсби! Неблагодарная это задача — пытаться подать вам руку помощи в трудном деле.

— Пока что вы так и не подали мне руку в этих темных обстоятельствах с ночным шумом и типом, которого видел шофер, — усмехнулся Морсби.

— Я как раз к этому подхожу. Итак, что касается беглеца, мы знаем, что это не Малыш, — так утверждает шофер, который разглядел его лучше других. При этом мы все еще считаем, что Малыш и есть убийца. Что ж, мое предположение лежит на поверхности и состоит в том, что человек, которого видел шофер, — не убийца, а его помощник, ассистент или подручный — называйте как хотите. Я предполагаю, что убийца, когда понял, что натворил, сел и хорошенько подумал, в результате чего и появилась перевернутая мебель и прочее. Еще одним результатом стала инсценировка алиби — которое, насколько я понимаю, и беспокоит вас больше всего. Выбравшись с места преступления, он сразу направился к человеку, которому мог доверять, честно во всем признался и попросил помощи. Последняя состояла в том, чтобы отправиться на задний двор «Монмут-мэншнз», дождаться, когда появится шофер, а затем перебраться через стену и изо всех сил пробежать несколько сот ярдов, да так, чтобы привлечь как можно больше внимания.

— Значит, Малыш знал, что есть такой шофер, что он работает этой ночью, что он непременно вернется в гараж?

— Смею думать, что преступник достаточно умен, чтобы предварительно выяснить обстоятельства хотя бы до такой элементарной степени.

— М-да, — согласился Морсби. — Я полагаю, с этим можно согласиться.

— Но не только в этом заключалась задача подручного, — с жаром сказал Роджер. — Второй частью задания было произвести в спальне мисс Барнетт те шумовые эффекты, что разбудили Эннисмор-Смитов.

— Всего-то? И как же он это проделал, мистер Шерингэм?

— Ну разумеется, с помощью того кусочка бечевки, — ответил Роджер. — Разве вы не поняли, Морсби? Ведь это единственный способ, которым он мог воспользоваться.

— Конечно, мистер Шерингэм, — от всего сердца согласился Морсби. — Конечно, сэр. Но как именно?

— А вот как. Слушайте внимательно, Морсби, потому что тут я действительно неплохо поработал. Убийца вовсе не вывешивал веревку из окна кухни: вот почему ее никто не видел. Что он вывесил, так это тонкую бечевку, которую либо носил с собой, либо нашел в квартире, и затем так разложил по квартире веревку, что ее легко было снизу, со двора, потянуть за бечевку, прочно привязанную к ее концу. Расположив веревку кольцами на различных гладких поверхностях, он разложил внутри этих колец всякие стеклянные и фарфоровые предметы, так что пока веревку вытягивали, она неизбежно должна была стронуть, перевернуть или покатить эти хрупкие вещи прямо над головой у Эннисмор-Смитов, и, кроме того, несколько тяжелых предметов мебели были старательно установлены на грани падения так, как это делается в старом трюке с четырьмя кирпичами, знаете, когда выступающий кирпич держится на прутике, так что мебель тоже попадала и прибавила грохоту. Вот, Морсби, что сделал убийца.

— Подумать только! — промолвил старший инспектор Морсби.

Роджер вытащил из кармана свои заметки.

— Вот, просмотрите-ка. Я сейчас дал вам только голые заключения. Тут они чуть подробней, с рассуждениями.

Морсби молча прочитал все странички. Затем, глядя на Роджера глазами, из которых просто сыпались искры, он откинулся на спинку стула и запыхтел в моржовые усы.

— Я поздравляю себя с тем, что взял вас с собой в прошлый вторник, мистер Шерингэм. Если позволите, я оставлю себе эти заметки. Мне кажется, шефу будет небезынтересно.

Роджер усмехнулся от удовольствия — Морсби дал ему понять, что он и впрямь хорошо поработал.

Еще приятней было думать, что Морсби даже отдаленного представления не имеет, какой интересной и куда более важной задачей был занят Роджер.

Глава 14

Про четки ничего нового узнать не удалось.

Роджер был разочарован, и Морсби не меньше. Оба сошлись на том, что четки были бы важнейшей уликой, пойми кто-нибудь, какого дьявола они там оказались. Роджер некоторое время порассуждал по этому поводу. Морсби вежливо выслушал и даже высказался в том смысле, что четки были оставлены случайно. Роджер склонялся к противоположной точке зрения, поскольку находил ее более интригующей. В итоге они ни к чему не пришли и загадку не разгадали.

После этого они расстались. Роджер отправился на рандеву в «Критерион», а Морсби — на доклад к шефу, и в ходе этого делового совещания, догадывался Роджер, его имя всплывет не единожды. Эта мысль заставила его улыбнуться. Шефом Морсби был суперинтендант по фамилии Грин, крупный, несколько тучный человек, не обладающий, увы, добродушием, которое так украшает крупных, полнеющих людей. И без того личность не слишком жизнерадостная, больше всего на свете суперинтендант Грин ненавидел, когда дилетанты вмешиваются в дела подведомственного ему департамента.

В целом мистер Шерингэм остался доволен обедом. Стелла, разумеется, явилась минута в минуту и в новом платье цвета полуночи казалась хорошенькой как никогда. Воистину, подумал Роджер, эта юная леди могла бы быть совершенно очаровательна, обладай она хоть каплей шарма. Тем не менее он с большим удовольствием провел время в ее обществе.

В этот раз они не много почерпнули из разговоров за соседним столом. Роджер был слишком поглощен усилиями вытянуть из своей спутницы хоть что-нибудь касательно ее обручения. Однако на эту тему Стелла оказалась еще более неразговорчивой, чем обычно. Она решительно отказывалась поделиться даже крохами сведений о своем женихе, историей их знакомства и собственными взглядами на семейную жизнь.

Только в одном пункте она снизошла до откровенного высказывания, да и то не слишком красноречиво.

— Судя по всему, вы обручились совсем недавно, — наугад бросил Роджер. — Я вижу, он еще не успел подарить вам кольцо.

— Я не верю в обручальные кольца, — кратко ответила мисс Барнетт.

Роджер смотрел на нее и мечтал. Чистое сокровище для писателя. Если б только она не упрямилась и помогла ему. Даже живейшего воображения Роджера не хватало, чтобы представить Стеллу в предсвадебных муках. Почему бы ей не поведать ему, честно и вдумчиво, как она ощущает себя в таком волнующем для всякой девушки состоянии? В конце концов, это ведь ее долг перед великим английским читателем.

Он предложил ей этот довод как последний свой аргумент.

— Вы хотите использовать меня в какой-нибудь своей книге? — спросила она, как всегда невозмутимо.

— Да, Стелла.

— Для этого вы меня и наняли?

Роджер смутился.

Мисс Барнетт обдумывала это предположение.

— За жалованье предоставить писателю свой характер для изучения? Это что-то новое! Однако, на мой взгляд, это вполне справедливо: вы мне платите и используете по своему усмотрению. Нет, такое положение вещей определенно не вызывает у меня протеста. Значит, вы находите, что я представляю для вас интерес, мистер Шерингэм?

— Да. Чрезвычайный.

— Почему?

— Потому что у вас ничего общего ни с одной из знакомых мне девушек. Вас это обижает?

— Что я для вас представляю интерес? Ни в коей мере. Естественно, мне это приятно.

— Совсем не естественно, — проворчал Роджер. — У любой другой это было б естественно, но ваши реакции совершенно непредсказуемы.

— Это как раз очень удачно, — безмятежно отозвалась Стелла. — В противном случае, полагаю, я была бы уже уволена. Однако, мистер Шерингэм, вы еще не сказали, не стыдно ли вам находиться в моем обществе сегодня?

— Боюсь, сегодня утром я был излишне откровенен.

— Отнюдь. Я очень ценю откровенность. И я согласна с вами относительно той шляпки, в которой была вчера. Сегодня, вернувшись домой, я швырнула ее в камин.

— Неужели?

— Ну конечно. После вашей страстной филиппики.

— А я думал, что после моей страстной филиппики вы как знаменем будете размахивать ею у меня перед носом каждый день с утра и до вечера.

— Как вы правы, мистер Шерингэм, — мягко улыбнулась Стелла, — когда говорите, что совсем не умеете предвидеть мои реакции. Не могу понять — почему. В данном случае, как мне кажется, все очень просто. Вчера я убедилась, что вы прекрасно разбираетесь в женских нарядах, у вас замечательный вкус, я бы даже сказала чутье. Сегодня утром вы осудили мою шляпку; уважая ваше суждение, я ее и спалила. Разве это не логично?

— Стелла, — произнес Роджер, удостаивая ее высочайшего комплимента, какой представитель сильного пола только может сказать женщине, — Стелла, вы рассуждаете совершенно как мужчина!

— Надеюсь, что при этом я выгляжу как женщина, — отозвалась мисс Барнетт почти кокетливо. — Следует ли мне повторить свой вопрос? Вы, кажется, решили уклониться от ответа. Вам что, все еще стыдно находиться рядом со мной?

— Ни в коем случае, — решительно ответил Роджер.

— И вы не считаете, что я компрометирую ваш синий бархат?

— Я нахожу, что на меня снизошло вдохновение, когда я решил купить его и заставил вас надеть это. Так, значит, вы все-таки любите комплименты, Стелла?

— Да, когда они искренние. Также я склонна приветствовать и искренние оскорбления. Нет, вина больше не надо, благодарю вас.

— Да вы же выпили только бокал! Нельзя же оставлять на мою долю всю бутылку!

— Я же сказала: благодарю, больше не надо. Возможно, вы скоро усвоите наконец, что я всегда имею в виду то, что говорю. И разве, — насмешливо поинтересовалась мисс Барнетт, — разве это не так с другими девушками, с которыми вы знакомы?

Роджер взглянул на нее уныло и подумал с нежностью, что сегодня утром ранил самолюбие этой женщины и сейчас она благодарит за это его, и похоже, что искренне.

Мисс Барнетт тем временем рассеянно съела кусочек груши.

— Между прочим, — проговорила она рассеянно, будто во сне, — сдается мне, мистер Шерингэм, что вы пытаетесь за мной ухаживать.

— Вот еще, с чего вы это взяли?

Роджер, который льстил себе, что в кои-то веки в обществе красивой женщины не делает ни малейшей попытки пофлиртовать с ней, был скорее удивлен, чем обижен.

— Когда мужчина говорит женщине, что она не похожа ни на одну из его знакомых, это с неизбежностью означает, что он просит ее принять его ухаживания, — объявила мисс Барнетт, холодно глядя на своего шефа из-под длинных ресниц. — Кроме того, насколько я понимаю, вы принадлежите к тому типу мужчин, которые начинают заигрывать с любой девушкой, оставшись с ней наедине хотя бы на пять минут. В любом случае, если вам это интересно, я отвечаю — нет. Поэтому будьте любезны оставить все свои старания.

— Да не просил я вас нисколько принять мои ухаживания, — яростно защищался Роджер, теперь уже скорей обиженный, чем удивленный такой явной несправедливостью. — И в голову не приходило!

— Да? — равнодушно промолвила мисс Барнетт, больше занятая своей грушей, чем Роджером.

— Да. Поскольку, если уж говорить откровенно, я нахожу вас самой хорошенькой и в то же время самой непривлекательной из всех знакомых мне девушек.

— Вот как? — совсем не безразлично отозвалась мисс Барнетт.

— И, как мне кажется, вам должно быть решительно все равно, комплимент это или оскорбление, — холодно добавил Роджер, — потому что, по вашим словам, вы рады и тому и другому, если они искренни, а это в данном случае именно так. Хотите кофе?

— Нет, благодарю.

— Тогда пошли.

И они весьма свирепо друг на друга взглянули.

Затем мисс Барнетт выпрямила ножки в новых чулках и туфлях, погляделась в новое зеркальце, вынутое из новой сумочки, — как сидит ее новая шляпка, коснулась губ новой помадой, счет за которую был уже внесен в статью «мелкие расходы», разгладила складки на своем новом платье, взяла свои новые перчатки и объявила, что готова.

Следуя за ней к выходу, Роджер внутренне злился. Сидит здесь в его платье и утверждает, что он пытается с ней флиртовать! Да ничего в мире не нужно ему меньше, чем флирт с ней! Он скорей примется ухаживать за белым медведем! И какого бы дьявола ему не пофлиртовать с ней, если захочется? И какого дьявола эта девица всегда ставит его на место, словно он школьник? И почему он ответил ей так по-мальчишески, так вульгарно? И почему она всегда вынуждает его думать, говорить и делать глупости, оставаясь при этом неизменно спокойной и собранной? И какого дьявола он вообще ее нанял? И почему, наконец, ее не хватает на то, чтобы благопристойно заявить об уходе?

Но более всего уязвила его мысль — когда она на это ему указала, — что самым определенным образом он таки флиртовал с ней: вкрадчиво, тонко, дразняще, но — флиртовал.

Черт!

Он мелко отомстил ей, заставив делать бесполезные записи в продолжение целого спектакля, и от всего сердца презирал себя при этом, как дешевого негодяя.

После спектакля она отказалась от не вполне чистосердечного предложения выпить чаю под тем предлогом, что ей надо вернуться к нему в Олбани и расшифровать записи по пьесе, чтобы завтра быть свободной для работы над рассказом. И с огромным облегчением Роджер ее отпустил.

Только после того, как она ушла, он сообразил, что, несмотря на проявленную утром заботу, она не задала ни единого вопроса о положении дел с расследованием убийства ее тетки и даже не поинтересовалась, изложил ли он в Скотленд-Ярде свои соображения по этому поводу.

— Ну ничего человеческого, — простонал Роджер. — Решительно ничего. Вот порода какая! Не-удивительно, что кто-то прикончил тетку.

Он зашагал в направлении Уордер-стрит.

Адрес, по которому находилась фирма мистера Эннисмор-Смита, уже имелся в досье Роджера. Сейчас он медленно прошел мимо дома с медной табличкой на двери: «Кэррол и Смит». Кэррол, выяснил Роджер, уже несколько лет как вышел из дела и контора съежилась с пяти комнат до одной: более того, когда фортуна отвернулась, «Смит» в порядке самозащиты сделался «Эннисмор-Смитом», и только старенькая медная табличка как была, так и осталась.

Роджер не собирался навещать мистера Смита в конторе. Ему хотелось, чтобы встреча выглядела случайной. Глянув на часы, он обнаружил, что уже полшестого, осмотрелся вокруг и легко нашел идеальное место — прямо напротив.

Он пересек улицу, вошел в заведение под названием «Павлин» и спросил кружку пива. Как бы там ни было, подумал он все еще раздраженно, пиво в любое время дня куда Лучше чая.

Ждать долго не пришлось. Ровно через три минуты, так, словно он пришел в родной дом, на пороге появился мистер Эннисмор-Смит.

Роджер изобразил удивление:

— Эннисмор-Смит, вот так встреча! Как это вы тут оказались? Что будете пить?

Во взоре мистера Эннисмор-Смита читалось сомнение. Что там говорить, он не отличил бы сейчас Роджера от Адама библейского, но в делах такого сорта был достаточно искушен.

— Спасибо, старина, — сказал он. — Шерри с горькой настойкой.

Ему принесли шерри с настойкой, мужчины обменялись ритуальными кивками, жестами и широкими улыбками, всегда предшествующими приближению спиртного к губам.

Роджер быстро соображал. Поскольку его явно не узнали, что лучше — напомнить, где они виделись, или скрыть свою связь с полицией? Последнее показалось ему курсом более надежным.

С четверть часа они обсуждали бега, регби и прискорбное состояние кинопроизводства, ни словом не коснувшись такой малоприятной темы, как убийство. Много раз беседа прерывалась приветствиями друзей Эннисмор-Смита, но Роджер ухитрился загнать его в угол, припереть к стенке и прочно загородить собою от внешнего мира. Шерри с горькой настойкой непрерывным потоком лилось в глотку мистера Эннисмор-Смита.

— Между прочим, — сказал Роджер, когда решил, что тот уже созрел, — между прочим, у вас там по соседству, кажется, кого-то убили, верно? Я припоминаю, будто вы живете в доходном доме на Юстон-роуд?

Мистер Эннисмор-Смит уже примирился с тем, что Роджер знает его имя, профессию, привычки и даже жену, тогда как сам он не может припомнить даже лица своего собеседника, но с характерной для него вялостью ничего не мог с этим поделать. Роджер как раз на это и рассчитывал.

Тут Эннисмор-Смит приосанился.

— В моем доме, старина, — не без гордости заявил он. — В квартире прямо над нами.

— Да ну! Значит, вы живете в «Монмут-мэншнз»? Ну да, конечно же! Я вспомнил. Вот так совпадение! У меня там приятельница живет, старая приятельница, Эвадина Деламор. Вы, наверное, знакомы?

— Знаком? Еще бы! Еще бы я не был знаком с Эвадиной! Она, старина, она, знаете, хоть куда!

— Ну да. Я забегал к ней на днях, и мы поболтали немного. Она рассказала, что полиция допрашивала всех жильцов. Как-то немножко нервничала.

— Нервничала? — участливо переспросил мистер Эннисмор-Смит. — Да отчего же?

— Ну, знаете, надо же подробно рассказать полиции, как положено, что вы делали в день преступления. Она сказала, что никто никогда не может с точностью вспомнить, что он делал в определенное время день или два назад. Она как-то особенно на это упирала. Наверно, у вас та же история?

— Нет, — задумался мистер Эннисмор-Смит. — Нет, я не помню, чтобы меня спрашивали об этом.

— Ну, это вам повезло, — фыркнул Роджер.

— То есть?

— Ну, я не думаю, чтобы вы смогли вспомнить все так, чтобы это устроило детективов, — как не смогла и Эвадина.

— Да почему, старина? Я совершенно уверен, что могу. Почему ж нет?

— Спорю на выпивку — не сможете, — быстро проговорил Роджер.

— Принято, старина! — так же быстро откликнулся мистер Эннисмор-Смит.

И после этого, разумеется, все пошло как по маслу.

Рассказ мистера Смита оказался достаточно откровенным. В тот вторник он явился с работы в начале седьмого. Откуда он это знает? Ну, просто потому, что это часом раньше обычного, старина. Ему немножко повезло в тот день, и он отправился домой, чтобы захватить жену и повести ее ужинать, а потом в театр. Немножко развлечь старушку, для разнообразия. Не часто выдается такой день в наши жестокие времена, чтобы его да не запомнить, а?

— У, — разочарованно протянул Роджер. — Так вы с миссис Эннисмор-Смит ходили по театрам и ресторанам?

— Нет, старина, не получилось, — энергично возразил мистер Смит. — Жена моя, знаете, женщина немножко старомодная, все еще верит, что надо платить по счетам и все такое.

— Не хотите же вы сказать, что оплачивали в тот вечер счета?

— Нет, конечно, — отринул мистер Эннисмор-Смит столь нелепое предположение. — Но жена, сказать вам правду, старина, она определила весь мой случайный приработок на уплату долгов. Так что ни в каком театре мы не были. Вы женаты?

Роджер покачал головой.

— Да, брак — это отдельная тема, — вздохнув, философски заметил мистер Смит.

— Так что же вы делали в этот вечер?

— Как что? Дома сидели, старина. Весь вечер! С полседьмого до полдвенадцатого, когда улеглись спать. Я хотел было пойти на компромисс и сторговаться хоть на кино, да жена принесла домой какое-то чертово платье, чтобы переделать, из ма… — мистер Эннисмор-Смит оборвал себя и поглядел на Роджера. Тому стало ясно, что магазин — больное место мистера Эннисмор-Смита, которое он, скорее всего безуспешно, старается скрыть от своих друзей.

— Значит, вы так вдвоем и просидели весь вечер? — как ни в чем не бывало осведомился Роджер. — Как это мило, по-семейному.

— Весь вечер, старина. Вот именно мило. Еще выпьете?

— Нет, сейчас моя очередь. — И Роджер сделал заказ. — Но ведь жена не была с вами в комнате весь вечер? Послушайте, тут я вас, по-моему, поймал.

— Как раз была, старина. Рядышком, на диване. А кто сказал, что не была?

— Кажется, я видел что-то в газетах насчет того, что она в одиннадцать вечера находилась на лестничной клетке. Как-то это всплыло в связи с тем, кто в последний раз видел мисс Барнетт живой.

— Если и видели, старина, то это ошибка, — серьезно сказал мистер Смит. — Что вы, она весь вечер просто не выходила из комнаты, пока мы не легли спать. Я могу под присягой подтвердить. Усердно шила.

— Вот вам пример того, как легко ошибиться, — наставительно заметил Роджер. — Она должна была бы хоть раз выйти — к примеру, чтобы приготовить ужин.

— Я сам приготовил, — коротко сказал мистер Смит.

— А! — отозвался Роджер, и наступило молчание. — Ну, похоже, выпивка за мой счет.

— Да, кстати, — начал мистер Смит с мужской прямотой. — Кстати, раз уж мы об этом заговорили, старина, я, знаете, сейчас в ужасно неловком положении. Оставил бумажник дома и совершенно нет мелочи. Очень неловко, старина, понимаете ли, потому что у меня назначена встреча с одним приятелем… приятелем, да, и — ну, не могли бы вы одолжить мне немного до завтра? А, старина?

«Если он еще раз назовет меня „старина“, — подумал Роджер, доставая бумажник, — я, как дитя, разрыдаюсь».

— Ну конечно. Сколько вам нужно?

— Ну, фунта мне вполне бы хватило, — раздумчиво протянул мистер Смит, оценивая Роджера опытным взглядом, — или два фунта, это будет вернее. Или если вы можете дать три, ста…

— Берите пять, — перебил его Роджер.

Глава 15

Было очевидно, что мистер Эннисмор-Смит говорил правду. По крайней мере он сам в это верил. Кроме того, подтвердилось прежнее впечатление Роджера: задумай и осуществи миссис Эннисмор-Смит убийство мисс Барнетт, самое последнее, что пришло бы ей в голову, — это довериться мужу. Нет, если она виновна, значит, ей удалось обмануть его и в том, что она совершила, и относительно своего пребывания в гостиной. На первый взгляд ее алиби несокрушимо.

Но только на первый взгляд. На самом деле прорех сколько угодно. Сам мистер Эннисмор-Смит волен верить своим словам, но что могло помешать ему вздремнуть часок этим вечером? Что могло помешать жене использовать старый трюк с тряпичной куклой, которую полусонный муж из-за спинки кресла вполне мог принять за жену? Она могла даже затеять ссору, чтобы оправдать затянувшееся молчание, каким было бы встречено любое обращение к ней супруга. Да здесь с полдюжины прорех, в этом алиби. И тем не менее все это не более чем разыгравшееся воображение.

У ближайшего телефонного автомата Роджер на несколько минут задержался, а потом, не зная, что с собой делать, направился домой в Олбани.

В кабинете он обнаружил Стеллу, все еще корпящую над записями спектакля, хотя было уже почти семь вечера, и почувствовал угрызения совести.

— Да бросьте вы это, — проворчал он, почти извиняясь. — Завтра доделаете.

— Благодарю вас, — через плечо бросила Стелла. — Я предпочитаю доделать это сегодня.

— Вы испортите мое красивое платье.

Она продолжала печатать.

Роджер пошел в столовую и смешал там два коктейля.

— Спасибо, — сказала Стелла, печатая. — Я не люблю коктейли.

Роджер выпил оба, мрачно наблюдая за своей слишком старательной секретаршей. С каштановой головкой, склоненной над пишущей машинкой, она была так прелестна и так начисто была лишена всякой прелести — просто беда.

Этот ее неведомый молодой человек — в некотором роде просто герой.

Она закончила работу и аккуратной стопкой сложила напечатанные страницы.

— Я только что говорил с Эннисмор-Смитом, — произнес Роджер в пространство.

— Расточитель! — коротко отозвалась она.

— О чем вы?

— Когда я вижу, что впустую тратят время, я не могу не сказать об этом, — заявила Стелла, слишком подчеркнуто, по мнению Роджера, глядя ему в глаза.

— Послушайте, Стелла, — неожиданно для себя объявил Роджер. — Я бы хотел познакомиться с вашим женихом.

— Неужели? Тоже хотите поизучать?

— Возможно. Пригласите его пообедать с нами завтра в «Критерионе».

Она чуть помедлила с ответом.

— Боюсь, об этом и думать нечего.

— Почему?

— Он живет далеко отсюда.

— Тогда пригласите на ужин. А потом мы пойдем в театр, и уж там вам не придется стенографировать.

— Вы очень добры, — решительно произнесла мисс Барнетт, — но это невозможно.

— Да почему же?

— А почему вы так жаждете видеть моего жениха, мистер Шерингэм?

— А почему вы так жаждете лишить меня этого удовольствия?

— Ничего подобного. Мне это совершенно безразлично. Так зачем вы хотите с ним встретиться?

— Ну, предположим, для того, чтобы посмотреть, так ли вы суровы с ним, как со мной.

— Какая нелепость!

— Стелла, за этим что-то кроется. Вы что, стыдитесь своего жениха? Может, он носит воротнички задом наперед или сидит на ореховой диете? Почему вы стесняетесь его?

— Вы непозволительно грубы, мистер Шерингэм. Ни в малейшей степени я его не стесняюсь.

— Любопытный ответ из уст женщины, по определению сгорающей от любви! Вам следует им гордиться!

— Я и горжусь. Очень. — Как Роджеру показалось, мисс Барнетт в этот момент выглядела не столько гордой, сколько затравленной.

— В таком случае приведите его завтра обедать. Иначе я и впрямь решу, что с этим вашим молодцом что-то не так.

— Ах, ну как угодно, — сдалась мисс Барнетт, нервно напяливая новую шляпку. — Я попрошу его завтра встретить нас в ресторане. Это… это чрезвычайно любезно с вашей стороны.

— Ничуть.

Последовала пауза. Мисс Барнетт заправляла выпавшие из-под шляпки пряди волос.

— Я ходил утром в Скотленд-Ярд. — кратко сообщил Роджер.

— Да? Грустная новость. Они, я полагаю, посмеялись над вами? — Говоря это, мисс Барнетт занималась исключительно своими волосами.

— Нет, они меня поблагодарили.

— И, когда вы уходили, хихикали за вашей спиной, — предположила мисс Барнетт, глядясь в зеркальце.

— Сколько в вас скептицизма! Смею уверить, Скотленд-Ярд обо мне отнюдь не такого низкого мнения, как вы. Нет, они совсем не хихикали, когда я ушел. Они отнеслись ко мне вполне серьезно. Они даже сказали, что я проделал большую работу. Мои незрелые рассуждения их убедили.

— Не хотите ли вы сказать, — медленно проговорила мисс Барнетт, оставив наконец в покое свои волосы, — не хотите ли вы сказать, что они согласились с вами относительно этих… осложняющих обстоятельств?

— Именно, — самодовольно кивнул Роджер. — Именно что согласились.

Она смотрела на него. Он — на нее.

— И что же они теперь собираются делать?

— Ну, расследовать дальше. Взглянув на проблему уже с новой точки зрения.

— Значит, поэтому они и не арестовали того человека? Они уже не считают, что это он виноват?

Теперь было бы просто грех жаловаться на безразличие Стеллы. Она была само олицетворение интереса, когда не отрываясь смотрела на него широко раскрытыми карими глазами, даже слегка приоткрыв прелестный рот (увы, совершенно не влекущий к поцелуям).

— Нет. Пока они считают, что он виноват.

— М-м! — Она словно что-то прикидывала в уме. — Понятно. А вы — нет?

— Я — нет.

Стелла не отводила от него глаз.

— В таком случае, мистер Шерингэм, вы ошибаетесь, — решительно закончила она. — Всего доброго.

Роджер проводил ее полным сожаления взглядом. Она и впрямь была девушка совершенно необычайная и совершенно к тому же несносная, но ему очень хотелось, чтобы она осталась разделить с ним ужин. В кои-то веки Роджер, всегда презиравший людей, которым необходима компания, почувствовал себя одиноко.

Он поглощал пищу без всякого удовольствия, хотя Мидоуз был, как всегда, выше всяких похвал. Он не мог не думать о том, что за ужин у Стеллы и с ней ли за ужином ее неизвестный герой.

«Черт побери, — подумал он с раздражением. — Эта девица не идет у меня из головы! Я, видно, на ней просто свихнулся!»

Это прискорбное состояние не изменилось в течение вечера. После ужина Роджер уселся серьезно поразмыслить об алиби миссис Эннисмор-Смит. Согласно доказательствам, представленным им Морсби сегодня утром и подтвержденным заключением врача, смерть мисс Барнетт должна была наступить между 10.30 и 11.00 вечера (хотя в присутствии Морсби он не счел необходимым это подчеркивать). Действительно ли миссис Эннисмор-Смит между десятью и одиннадцатью сидела в своей гостиной и шила? Должен ли он отказаться от всех своих подозрений в ее адрес? Роджер устроился перед камином в надежде поработать так же плодотворно, как вчера. Но из головы не шло поразительно странное поведение мисс Барнетт-младшей. С какой стороны ни посмотреть, удивительное создание! Что, например, скажите, пожалуйста, заставляет ее отказываться от наследства, так счастливо свалившегося прямо ей в руки? Напротив, должна бы радоваться, ведь обручена и предстоит свадьба. Что ее неведомый герой думает об этом? Неужели она и после замужества хочет продолжать работать? Это позор, что она вообще вынуждена работать. Это расточительство — позволять такой девушке работать секретаршей!

— Прочь, Стелла! — застонал Роджер. — Я хочу еще раз проявить чудеса сообразительности!

Но Стелла не покидала его.

Наконец он сдался и отправился в спальню.

— Не нравится мне это ее обручение. Он просто не может стоить ее. Что ей нужно, так это…

Но тут Роджер Шерингэм опомнился.

А на следующий день ему представился случай убедиться в том, достоин ли Стеллы Барнетт ее избранник. Однако то, что произошло за обедом, повергло его в еще большее изумление.

В это утро они хорошо поработали, и опус под названием «Надо спрашивать маму» был закончен и отправлен по почте. Стелла явилась на службу не в бархатном платье цвета полуночи, а в нефритовом шелковом, с шелковой же маленькой шляпкой точно в тон, короче, в совершенно неподобающем секретарше виде. Она коротко объяснила, что оделась так потому, что побоялась скомпрометировать его за обедом, а своих платьев, достойных его общества, у нее нет. Роджер согласился, что она поступила очень мудро, слегка помрачнев при мысли, что вся эта красота предназначена не столько для спасения его доброго имени, сколько для ублаготворения неведомого героя.

Когда они вошли в вестибюль ресторана, им навстречу поднялся чахлый, пучеглазый и большеротый, то есть отвечающий всем признакам столь ценимой Роджером породы современных интеллектуалов молодой человек и прокурорским тоном объявил:

— Вы опоздали!

— Прости, пожалуйста, Ральф, — покорно отозвалась Стелла. — Мистер Шерингэм настоял, чтобы мы зашли на почту отправить бандероль.

— Терпеть не могу необязательности, — сообщил молодой человек с внешностью земноводного.

— Мистер Паттерсон, мистер Шерингэм, — не без смущения представила их друг другу Стелла.

Роджер озадаченно пожал холодную, влажную лапку.

Они вошли в зал.

Роджер одолел изумление и старательно изображал радушного хозяина, но был как во сне, когда просил своих гостей выбрать между грейпфрутом, копченой семгой и дыней. Он-то представлял себе Стеллиного жениха здоровенным, суровым парнем, подбородок кирпичом и бас — профундо. Чтобы такая девушка была помолвлена с этой козявкой…

— Мне копченую семгу, пожалуйста, — сказала козявка.

— Мне тоже, — сказала Стелла.

— Пожалуй, тебе лучше не стоит, — возразила козявка твердым тоном. — От семги у тебя прыщики, Стелла, я заметил. Лучше возьми грейпфрут.

Стелла промолчала. Роджер взглянул на нее.

— О да, — кивнула она. — Грейпфрут, пожалуйста.

Жених продолжал в том же духе, выбирая за нее все блюда и позволив ей очень немногое из того, чего ей действительно хотелось. Поддерживать разговор, однако, оказалось несложно, поскольку он взял это в свои руки и первые две перемены рассказывал Роджеру, как надо писать романы. Тот слушал завороженно и покорно пообещал в следующий раз написать что-нибудь получше.

— Впрочем, — молодой человек повернулся к своей невесте, — чего ждать, если Шерингэм пишет для миллионов?

— А ты читал его книги? — спросила Стелла.

— Ну, проглядывал кое-что, — слегка повел он плечами.

— Послушай, Ральф, — смущенно заступилась Стелла, — я не думаю, что они так уж плохи. То есть принимая во внимание все обстоятельства…

— Дорогая моя!.. — запротестовал жених.

Роджеру показалось, что его тут как бы и нет.

— Ну и как вы находите Стеллу? — снисходительно обратился к нему молодой человек, покончив с рыбой.

— О, я… я полагаю, она прекрасно справляется.

— Вам надо приглядывать за ней в мелочах. У нее, знаете ли, совсем нет вкуса к мелочам. Например, посмотрите, как она одевается. Вы видели что-нибудь более чудовищное, чем эта шляпка?

Роджер, сам выбиравший эту шляпку тщательно в тон платью, почувствовал к молодому человеку ненависть, в способности к которой себя даже не подозревал.

— Эта шляпка?! — вскричала Стелла. — О, Ральф, да она же очаровательна!

Роджер с благодарностью отметил, что она его не выдала.

— Если б она была очаровательна, моя дорогая, она бы тебе не пошла. Я неоднократно говорил тебе, что очаровательное — не твой стиль. Ты лишена очарования, у тебя его нет. Не правда ли, Шерингэм? Вы ведь наверняка обратили на это внимание?

— Видите ли… — промолвил Роджер и обнаружил, к своему неудовольствию, что краснеет.

— У Стеллы нет сексуальной привлекательности, — мистер Паттерсон продолжал снимать все покровы. — Это, конечно, изъян. Но она, знаете, еще может развиться, она еще зеленая, нужен уход, полив, рыхление. Честно говоря, я надеялся, вы что-нибудь в этом роде для нее сделаете, Шерингэм, но она говорит, что нет.

— Ральф! — вскричала бедная мисс Барнетт, и Роджер с интересом заметил, что лицо ее тоже приобрело красно-бурый оттенок. Он начал понимать, почему Стелле так не хотелось приводить жениха на этот обед.

Оставив в покое невесту, мистер Паттерсон далее очень четко изложил свои взгляды на другие проблемы. Естественно, возник разговор о смерти мисс Барнетт, и хотя Стелла, конечно, не посвящала жениха в то, что Роджер испытывает к этому делу пристальный интерес, мистер Паттерсон какое-то время распространялся по этому поводу и наконец пригвоздил к позорному столбу полицию — за некомпетентность, ибо та не произвела абсолютно самоочевидного ареста.

— Насколько я понимаю, — мягко произнес Роджер, — мисс Барнетт отказывается от наследства, которое досталось ей, поскольку ее тетушка скончалась, не оставив завещания. — Возможно, это было не очень деликатно сказано, но Роджеру слишком хотелось узнать мнение земноводного на сей счет.

— Вздор! — немедленно изложил его мистер Паттерсон.

— Но, Ральф, я…

— Вздор! — повторил мистер Паттерсон непреклонно и повернулся к Роджеру. — У Стеллы сейчас самые смехотворные идеи по этому поводу, но я, разумеется, ей ничего подобного не позволю.

— Правда, Ральф? — печально сказала Стелла. — Все-таки…

— Ни в коем случае. Я уже говорил тебе, что не стоит даже заикаться об этом. Что за глупый каприз! И слышать не хочу!

— Конечно, дорогой, как скажешь, — покорно кивнула Стелла.

Роджер не верил ни глазам, ни ушам своим.

Мистер Паттерсон продолжал излагать свои соображения по поводу неприкосновенности человеческой жизни. Эта старуха, говорил он, мертвая куда полезней живой. Миру от нее не было ну никакого проку, так чего же оплакивать? (Роджер понял, что если мисс Барнетт живой была обществу бесполезна, польза от ее смерти очень значительна; общество в данном случае олицетворялось в самом мистере Паттерсоне.) Убийца, изъяв ее из мира, осуществил акт высокой социальной доблести. Полиция, возможно, то есть наверняка, — сборище дебилов, но результат ее некомпетентности достоин восхищения — пусть убийца мисс Барнетт подольше наслаждается свободой.

— Как страстный криминалист, — объявил мистер Паттерсон, — хотя до сих пор исключительно академического плана, я отдаю должное этому практику, обладающему столь выраженным чувством социального долга.

— Вас интересует криминалистика? — осведомился Роджер.

— Я ее обожаю, — просто ответил мистер Паттерсон. — Я помню годы жизни и смерти всех знаменитых убийц Англии, включая даты их публичных экзекуций.

К изумлению Роджера, Стелла заметно разволновалась от того, что ее жених так откровенно высказывается, и стала прилагать все усилия, хотя и безуспешно, чтобы пресечь дальнейшее развитие темы. Наконец, в манере той Стеллы, которую, как казалось Роджеру, он успел узнать, она перехватила нить разговора и направила его в безопасное русло атлетики, заметив без всякой связи с предыдущим:

— Собираетесь ли вы посетить университетский матч по регби в этом сезоне, мистер Шерингэм?

— О да, — сказал Роджер, раскусив ее маневр. — Как обычно.

— И вы сами играете?

— Так, когда вокруг мяча свалка, бегаю и делаю вид, что участвую в ней. Моя игра — гольф.

— Правда? Ральф тоже играет в гольф. У него «плюс два».

Роджер, у которого был «плюс один», нечеловеческим усилием воли подавил изумление, которое просто рвалось из него, и взглянул на своего плюгавого гостя с уважением.

— Вот как?

— Ну, я уже, знаете, не в том возрасте, чтобы играть в действительно активные игры, — высказался последний с той мрачной миной, с какой люди бывают вынуждены выслушивать грубую лесть, произносимую прямо в лицо. — Вот раньше я занимался бегом с препятствиями, стипль-чезом.

— Раньше! На самом деле, мистер Шерингэм, всего лишь в прошлом году Ральф выиграл…

— Замолчи, Стелла!

И Стелла замолкла.

Застольная беседа, однако, продолжилась, и мистер Паттерсон с мистером Шерингэмом до конца обеда мирно обсуждали новости спорта.

Наконец мистер Паттерсон взглянул на часы. Его манера прощаться по простоте и бесцеремонности не уступала его манере здороваться.

— Должен успеть на поезд, — сказал он и удалился.

— Ральф живет в Танбридж-Веллсе, — так, словно этим все объяснялось, сказала Стелла.

Роджер возвращался в Олбани с помутненным сознанием. Чем старательней он пытался понять происшедшее, тем больше уважения чувствовал к чахлому молодому человеку, — к тому же Стелла, освободившись из-под его чар, быстро вернулась к своему обычному «я» и безжалостно придушила несколько попыток завязать разговор.

«Эта девица положительно то доктор Джекилл, то мистер Хайд[11], — думал он озадаченно. — Вот она сидит, в уголке такси, в своем нефритовом одеянии. Неужели она и вправду любит этого типа? Как такого можно любить? Вздумай такой лягушонок ухаживать, поручусь, можно ставить что хочешь: Стелла Барнетт не отзовется. И все-таки…»

Подумать только, ведь она была воплощенная покорность…

Какой магией этот тип подчинил ее своему почти гипнотическому влиянию? Ему стоило только пальцем шевельнуть, и она покорно кланялась, виляла хвостиком, да еще так, словно для нее это одно удовольствие, — и ни кусочка сахара в награду! Уму непостижимо.

— Держите их в строгости, — вздохнул Роджер. — Но, Боже милосердный, кто бы подумал, что Стелла клюнет на такое убожество? Черт бы подрал это земноводное!

Мистер Шерингэм был явно не в духе.

Глава 16

После обеда Роджер предпринял отчаянную попытку совладать с первой главой нового романа, однако к пяти часам сдался. Перегруженный мозг — столько проблем сразу — отказался сосредоточиться на этой непосильной задаче. Под осуждающим взглядом Стеллы Роджер уныло выпил чаю и почти силой выдворил ее из квартиры. Ему хотелось поразмыслить.

Уютно устроившись в своем мирном одиночестве, он выбросил из головы всех пучеглазых молодых людей и сосредоточился на действительно важной задаче.

Было бы неверным сказать, что к этому времени Роджер окончательно изъял имя миссис Эннисмор-Смит из списка подозреваемых. Алиби, которым снабдил ее муж, как доказал Роджер, было небезупречно. Она все еще выделялась среди жильцов «Монмут-мэншнз» своими психофизическими и интеллектуальными возможностями, теоретически позволявшими ей убить мисс Барнетт. Но только теоретически. Роджер прекрасно об этом помнил.

Кроме того, в ответ на некий запрос, сделанный им в связи с полученной от Эннисмор-Смита информацией, ему стали доступны сведения оправдательного по отношению к миссис Эннисмор-Смит характера; во всяком случае, компрометирующего в них ничего не было.

Дело в том, что, покинув «Павлин», он позвонил одному частному агенту, который пользовался его доверием, и срочно попросил узнать, каково финансовое положение Эннисмор-Смитов и не изменилось ли оно к лучшему за последнюю неделю. Отчет агента Роджер получил как раз к пяти часам. Эннисмор-Смиты, как он и предполагал, были на мели. Они задолжали всем торговцам в округе, и никто из тех, кто имел с ними дело, больше не дает им в кредит. Их финансовое положение не только не улучшилось в последнее время, но стало значительно хуже: на них подано в суд несколько исковых заявлений и получено соответствующее решение, но они не в состоянии его выполнить, так что в любой момент может быть назначена распродажа и ликвидация дела.

Роджеру ничего не оставалось, как признать, что ситуация Эннисмор-Смитов достаточно тяжела, чтобы женщина гордая и отчаявшаяся предприняла практически любые шаги, — будь эти шаги предприняты, положение Эннисмор-Смитов наверняка бы улучшилось, особенно если учитывать тот факт, что деньги мисс Барнетт были в основном в однофунтовых и десятишиллинговых банкнотах и, следовательно, проследить их практически невозможно. Так что положение это совершенно очевидно не переменилось. С чем-то вроде душевного облегчения Роджер признал наконец, что убийцу мисс Барнетт надо искать в другом месте.

Он помнил, что из дела, так сказать, торчало еще несколько нитей, ни к чему не привязанных. Возможно, если ими заняться, мысль получит какое-то новое направление. Он взял карандаш, блокнот и начал перечислять их в том порядке, в каком они приходили на ум.

Факты, пока не получившие объяснения (неизвестно, имеют они отношение к делу или нет).

Полупустая бутылка виски и стакан на столе в гостиной. Этот факт очень хорошо укладывается в официальную гипотезу против Малыша и никак не укладывается в мою. Можно, однако, предположить, что в мою он уложится как деталь инсценировки поисков в квартире. Но это не очень убедительно, поскольку я уже решил, что преступник — женщина, а в этой детали есть что-то слишком мужское, чтобы рассматривать ее как бутафорию. Разве не проще признать, что это не реквизит, а именно следствие естественного желания преступника поддержать свои силы после столь нервирующих событии? Такой вывод хорошо укладывается в мою версию и имеет высокое достоинство простоты. Но какая от этого польза — непонятно.

Свеча. Вот свеча действительно лучше укладывается в полицейскую версию, чем в мою. Если цель убийцы — заставить поверить, что мисс Барнетт умерла позже, чем это действительно произошло, почему ж он боялся включить свет? Полицейские говорят, что Малыш зажег свечку, потому что он всегда зажигает свечку. Я могу предположить только, что убийца не хотела, чтобы миссис Палтус, заметив в дверную щель свет, подумала, что ее приятельница еще бодрствует, и постучала. Так что, насколько я понимаю, от свечки тоже никакого толку.

Вставные зубы. Вот о чем я совершенно забыл: мисс Барнетт, хотя уже улеглась спать, была еще, так сказать, «при зубах». Полиция не придала этому никакого значения, считая, что мисс Барнетт вставила зубы перед тем, как разговаривать с незнакомым мужчиной. (Любопытно, что никто не подумал, что столь же естественно было бы, если б она к тому же надела еще и халат.) То же рассуждение, безусловно, относится и к моей собственной версии: казалось бы, ей следовало вставить зубы перед тем, как Разговаривать с женщиной, пусть даже и хорошо знакомой. Между тем это вовсе не так уж обязательно. Некоторые женщины столь же церемонны с представительницами своего пола, сколь с представителями противоположного, но большинство из них, разумеется, нет, и именно к этому большинству, без всякого сомнения, принадлежала мисс Барнетт. Стала бы она, в самом деле, беспокоиться? Но ведь, с другой стороны, она же не знала, кому открывает дверь. Что опять возвращает нас к халату. Какого дьявола она была без халата? Его не обнаружилось даже среди одежды, валявшейся по всей комнате. Наличие вставных зубов может и не иметь особенного значения, но отсутствие халата — имеет.

Отсутствие нижней сорочки. Если говорить об одежде, можно упомянуть и этот факт, хотя не думаю, что по значимости он сравнится с халатом. Морсби сказал, когда мы говорили о неряшливости мисс Барнетт: «Ну, эта еще ничего. По крайней мере хоть разоблачалась на ночь. Насколько я знаю женщин такого склада, они раздеваются только наполовину и ночную рубашку надевают поверх оставшегося». То, что мисс Барнетт так не поступила, согласно Морсби, не характерно, а значит, и ничего не стоит.

Насколько мог судить Роджер, на этом список деталей, доселе не подвергавшихся рассмотрению, иссякал. То, что сейчас они рассмотрению подверглись, увы, делу ничем не помогло.

Он быстренько пересмотрел кое-какие уже известные факты. Различные странности, связанные с беглецом, легко было разложить по полочкам, если предположить, что тот был подручным преступника. В свертке, который, как видел шофер, он поднял, выбегая из переулка, был, несомненно, светлый плащ, в котором его видели другие свидетели и от которого он позже как-то избавился. Свою шляпу он время от времени снимал и прятал в карман, чтобы еще больше усугубить путаницу в показаниях, как и было задумано. Однако определить личность беглеца покуда возможности не представлялось.

Роджер вдруг понял, что напрасно пренебрегал этой стороной дела. Удовлетворившись тем, что расшифровал беглеца как действующее лицо второго плана, он даже не подумал, кто бы это мог быть. А между тем определить личность подручного едва ли менее важно, чем самого преступника. Если повезет, беглец может потянуть ниточку, которая приведет к главному герою. Где бы найти хоть какую-нибудь зацепку?

Но из всего, что Роджер сейчас знал об обитателях «Монмут-мэншнз», он как раз ее извлечь не мог. Он подумал лишь, что подручный должен быть близким знакомым того из жильцов дома, кто совершил убийство. У кого в «Монмут-мэншнз» есть такой близкий друг, что к нему можно обратиться Даже в минуту крайней опасности? Был только один способ выяснить что-то — снова отправиться на Юстон-роуд.

И Роджер отправился.

По пути он припоминал, что ему уже известно по этому поводу. Самым интимным другом Эвадины Деламер был, несомненно, Джон Бэррингтон-Брейбрук. Но Эвадина из числа подозреваемых исключена по причинам, признанным весомыми, в то время как у Джона несокрушимое алиби. На обе эти квартиры не стоит терять время. Аугустус Уэллер и Кинкроссы не удостоились даже сомнения, и Роджер не видел повода пересматривать свое к ним отношение. Еще минус две квартиры. Кто остался? Миссис Палтус и Эннисмор-Смиты. Но ведь и они тоже…

— Черт побери, — вырвалось у Роджера в полумраке такси, — да должен же я сегодня хоть с кем-нибудь потолковать! Пусть это будет миссис Эннисмор-Смит.

Однако так уж сложилось, что сначала он посетил совсем другую особу. Расплачиваясь с таксистом, Роджер мельком взглянул на «Монмут-мэншнз» и увидел свет в окнах покойной мисс Барнетт. Было всего лишь полдесятого, и парадную дверь еще не закрыли. Он взбежал вверх по лестнице и позвонил в дверь под седьмым номером. Ответа не последовало. Он позвонил еще раз, настойчиво. Дверь распахнулась.

— Ну? — произнес отнюдь не гостеприимный голос, обладательницу которого в неярком лестничном освещении он не мог рассмотреть отчетливо.

— Добрый вечер, Стелла, — любезно произнес Роджер. — Можно войти?

— Ну, знаете, мистер Шерингэм! Это что — деловой визит?

— Ни в коем случае. Дружеский. Насколько я понимаю, мы можем быть не только деловыми партнерами, но и друзьями?

— О, без всякого сомнения. Но в этом случае, мистер Шерингэм, боюсь, я не смогу вас впустить. Я не принимаю своих друзей в такое время.

— Господи помилуй, Стелла, я не знал, что вы так старомодны!

— Ничуть я не старомодна, — холодно возразила Стелла, которая была достаточно молода, чтобы попасться на такую древнюю наживку.

— О! — Только тут до Роджера дошло, что он, возможно, ведет себя вызывающе бестактно. — Прошу прощения, Стелла, я как-то совсем забыл!

— Что вы забыли?

— Как что? Что вы помолвлены.

К изумлению Роджера, Стелла вспыхнула.

— Я не прячу здесь своего жениха, если вы это имеете в виду, мистер Шерингэм.

— Но я не… Я хочу сказать, почему бы и нет?

— Если вы мне не верите, войдите, — почти гневно сказала Стелла.

— Да верю я вам!

— Входите!

И Роджер вошел.

Конечно, никакого жениха в гостиной не было, а если и был, то очень искусно прятался.

— Право слово, — оглядевшись, одобрил Роджер, — вы просто чудеса сотворили с этим логовом. Если бы не канделябры на каминной полке, я бы его просто не узнал.

— Хотите виски? Сигарету?

— Я думал, вы не курите и не пьете спиртного.

— И виски, и сигареты принадлежали моей тете, — холодно объяснила Стелла, предлагая ему пачку «Плейерс». Роджер взял одну сигарету.

— Благодарю вас, но пить не буду, спасибо. Вы были правы, Стелла, я здесь отчасти по делу. Увидев свет в окнах, я поднялся потому, что действительно хотел бы еще раз все осмотреть, если не возражаете.

— Вас все еще занимают ваши вздорные догадки, мистер Шерингэм?

— Именно. И они совсем не такие уж вздорные, как вам кажется, милая. Значит, я могу осмотреть?

— Если вам так хочется, — равнодушно позволила Стелла. — Боюсь, что в спальне пока беспорядок. Я еще не все распаковала.

— Распаковали? Значит, вы сюда въехали?

— Да. Вчера.

— А вы мне не говорили!

— Не видела в этом ни малейшей надобности.

На это отвечать было нечего, и Роджер направился в кухню.

Какие бы вялые надежды он ни питал на свежий прилив вдохновения ли, на новые ли открытия, все его надежды скоро развеялись. Под Стеллиной крепкой, хоть и хорошенькой ручкой вся квартира приобрела совершенно другой облик. Сгинула мерзость запустения. Мебель большей частью была сменена. Более того, всякая возможность неторопливого размышления и реконструкции событий была напрочь аннулирована хозяйкой, которая шла за ним по пятам и в мрачном молчании ждала у входа в каждое помещение, которое он осматривал, словно подозревая, что, оставшись без присмотра, он стянет ложку или салфетку.

Таким красноречивым молчанием встречала она все его попытки завязать легкую беседу, так откровенно ждала, когда он наконец уйдет, что Роджер, который вообще-то умел быть чрезвычайно настойчивым, если это необходимо, решил, что сейчас не тот случай, и смиренно ретировался.

Однако он не сразу направился к Эннисмор-Смитам. Нет, он спустился вниз и позвонил в квартиру мистера Аугустуса Уэллера, но не славное пиво мистера Уэллера заманило его туда; он пришел просить этого щедрого молодого человека об услуге.

Мистер Уэллер оказался дома. В этот раз он приветствовал Роджера отнюдь не столь воодушевленно, как в прошлый, и выглядел подавленным и удрученным. Роджер не смог не почувствовать, что приглашению войти недоставало сердечности. Причина тому сидела на софе мистера Уэллера и несколько смущенно поправляла прическу.

— Мистер Шерингэм, мисс Пиви, — уныло представил мистер Уэллер.

— Добрый вечер, — поприветствовал Роджер. — Я пришел, — обратился он к хозяину, — спросить, не могли бы вы мне подсказать номер квартиры Кинкроссов, а то я его запамятовал.

— Вам нужны Кинкроссы? — просветлел мистер Уэллер.

— Конечно.

— И вы сейчас хотите к ним подняться? — Физиономия мистера Уэллера прояснялась с каждой секундой.

— Конечно.

— Как жаль, — неискренне огорчился мистер Уэллер. — Я надеялся, что вы посидите. Что ж, пойдемте провожу.

На лестнице Роджер крепко взял мистера Уэллера за локоть:

— Во-первых, известно ли вам, что «мисс» не носят обручальных колец, а во-вторых, лучшее, что вы могли мне сказать, открыв дверь, это: «Мистера Уэллера нет дома», и хлопнуть ею у меня перед носом.

— Спасибо, — вдумчиво произнес мистер Уэллер. — Я это запомню.

— А я забуду, при одном условии. Мне не нужны Кинкроссы. Я иду к Эннисмор-Смитам. Но мне хотелось бы, чтобы его дома не оказалось. Отвлеките его для меня так, чтобы через пять минут я к ним постучал и его не было бы… ну, минут двадцать. Иначе я вернусь к вам.

— Шерингэм, — серьезно сказал мистер Уэллер. — Так ему и надо, болтуну. И я с вами согласен: она очаровательная женщина.

— Я всего лишь, — попробовал одернуть его Роджер, — хочу задать ей несколько вопросов о…

— Да хоть о ее бабушке, — живо перебил его мистер Уэллер, — до тех пор, пока вы будете делать это в ее квартире, а не в моей. Я ему сейчас намекну, что о нем спрашивала Эвадина. Это лучший способ его спровадить.

Роджер слегка удивился осведомленности мистера Уэллера о том, что его соседи наверняка скрывают как постыдную тайну.

Он выждал пять минут на сквозняках площадки верхнего этажа, с одобрением прислушиваясь к звукам, указывающим на успех операции по отвлечению мистера Эннисмор-Смита, и лелея надежду, что во имя общего блага мистер Бэррингтон-Брейбрук не находится уже в квартире № 5. Затем он спустился и позвонил в дверь Эннисмор-Смитов.

После недолгого ожидания ему открыла хозяйка. Нелегко было узнать элегантную, уверенную в себе заведующую магазина готового платья в поникшей, до смерти усталой женщине, которая прислонилась к дверному косяку.

— Что вам угодно? — спросила она отсутствующим голосом.

— Сожалею, что вынужден побеспокоить вас в такое позднее время, — напористо произнес Роджер, — но мне необходимо задать вам несколько вопросов.

Миссис Смит попыталась разглядеть его в полумраке:

— Вы из…

— Я надеюсь, вы помните меня. Я присутствовал при вашем первом разговоре со старшим инспектором Морсби в квартире наверху, в прошлую среду.

— Ах да, разумеется. Мне кажется, я вас узнала. Пожалуйста, входите. Я не сразу поняла, что вы из Скотленд-Ярда.

Роджер прошел за ней в гостиную. Она предложила ему стул, а сама, прежде чем сесть, сняла со спинки кресла платье.

— Вы позволите? — пробормотала она и тут же взялась за иглу. — У меня довольно срочная работа.

— Ну разумеется. Вы всегда вечером шьете?

— Как правило.

Роджер сочувственно кивнул. Она подрабатывала, принося домой одежду, которую требовалось подогнать или переделать. Возможно, ей приходилось скрывать от помощницы, во имя поддержания собственного достоинства и дисциплины, то, что она вынуждена делать это сама.

— Вы шили в этой комнате весь вечер того дня, когда произошло преступление, не так ли?

— Наверно, — устало произнесла миссис Эннисмор-Смит. — Я хочу сказать, да, шила. Один из ваших служащих уже спрашивал меня об этом. Сегодня, после обеда.

— Сержант Эффорд?

— Кажется, так он назвался.

— Он посетил вас на Шафтсбери-авеню, не так ли? — уточнил Роджер, довольный тем, что представился случай выяснить кое-что о шагах, предпринятых Морсби.

— Да.

— Чтобы узнать, — наугад продолжал Роджер, — не слышали ли вы какого-нибудь движения над головой перед тем, как легли спать, — между, предположим, десятью и половиной одиннадцатого?

— Да.

— Прекрасно. И я пришел побеспокоить вас по тому же поводу. Может быть, вы вспомнили еще что-нибудь в дополнение к тому, что уже рассказали ему сегодня.

— Боюсь, что нет.

— Нет? Позвольте, вы сказали сержанту, что…

— Что, насколько помню, не слышала решительно ничего Как вы знаете, мой муж засвидетельствовал то же, когда ходил в управление. С тех пор мы не раз с мужем говорили об этом и совершенно уверены, что никто из нас ничего необычного в тот вечер не слышал.

— Да, но что вы называете необычным? Означает ли это, что вы не слышали совсем никаких звуков или что слышали звуки, которые обычно слышите по вечерам?

— Прошло уже столько времени, что теперь трудно припомнить с уверенностью, но мне сейчас кажется, что мы не слышали просто решительно ничего, — ответила миссис Эннисмор-Смит, на мгновение подняв глаза от работы. — Это так важно?

— Может быть. Я полагаю, как правило, к вам доносятся звуки сверху, если они достаточно сильные?

— Им ни к чему быть сильными, — сухо сказала миссис Эннисмор-Смит. — Вот, прислушайтесь.

Роджер прислушался. В тишине отчетливо слышался скрип половиц под ногами Стеллы. Потом он смолк и последовал тихий шорох.

— Что это было?

— Племянница мисс Барнетт. Кажется, она вчера въехала.

— Я имею в виду этот шорох.

— Она зажгла спичку.

— Господи, да вы слышите даже, как она там спички зажигает?

— Этот потолок не толще бумаги.

— Значит, вы могли слышать практически все, что делала мисс Барнетт?

— Без всякого сомнения, если б это было нам интересно.

— Я имею в виду, вы бы непременно услышали, если б кто-то ходил по ее гостиной, даже на цыпочках?

— Вероятно, мы услышали бы, как скрипят половицы.

— И все-таки в этот вечер не слышали ничего?

— Да. Но в этом нет ничего необыкновенного. Мы редко слышали что-либо по вечерам. Видимо, мисс Барнетт рано ложилась спать.

— Да, конечно.

Роджер был в растерянности. Мошенник наверняка был в квартире от десяти до половины одиннадцатого. Его приготовления, вся эта установка декораций не могли происходить бесшумно. Снизу обязательно должны были слышать хотя бы его шаги. И все-таки не слышали. Или они просто забыли?

— Вы сказали, мисс Барнетт рано ложилась спать. Сочли бы вы в таком случае необычным, если б услышали, что она ходит по квартире после половины одиннадцатого?

Миссис Эннисмор-Смит оторвалась от своего шитья, чтобы обдумать этот вопрос.

— Если эти шаги не сопровождались бы голосами, что указывало бы на то, что с ней миссис Палтус, — да, думаю, что да.

— Достаточно необычным, чтобы это запомнить?

— На такое долгое время, может быть, и нет, но на следующий день я бы это наверняка вспомнила.

— И тем не менее ничего подобного вам не вспомнилось?

— Нет, это я могу сказать определенно.

— Понятно.

Но на самом деле все было непонятно. Настоящий тупик.

— Вы уверены, что сами в это время — десять тридцать — еще бодрствовали? Вы не легли в этот вечер раньше обычного?

— Совершенно уверена. Я уточнила этот вопрос для вашего сержанта, справившись в отчетности. В приходно-расходной книге магазина, в котором я работаю, записано, что я брала домой платье для переделки, — мужественно призналась миссис Эннисмор-Смит, — и я очень хорошо помню, как я это делала. Мне пришлось засидеться гораздо позже половины одиннадцатого.

— Насколько я понял, вы весь вечер пробыли в этой комнате, не покидая ее?

— В этом я бы не поклялась.

— Так утверждает ваш муж.

Миссис Эннисмор-Смит едва заметно улыбнулась:

— Мой муж часто склонен к более уверенным высказываниям, чем я.

— Значит, вы выходили из комнаты в течение вечера?

— Мне кажется, это более чем вероятно. По меньшей мере один раз я выходила — я это твердо помню. Я пошла на кухню, когда вернулся с работы муж, поставить на плиту чайник.

— Да, это было еще рано, — слегка кивнул Роджер. — А потом? Вы ужинали в гостиной?

— Да. Но сказать вам с полной ответственностью, была ли я весь вечер прикована к креслу, я не могу. Наверняка это не так уж важно?

— Конечно, нет. — Роджер потер подбородок. — Значит, насколько вы можете припомнить, в течение всего вечера вы не слышали решительно ничего из квартиры сверху — даже того, как мисс Барнетт укладывалась спать?

— Да, даже этого. — Миссис Эннисмор-Смит снова оторвалась от работы. — Пожалуй, вот этот момент был все-таки не совсем обычным. Нам всегда было слышно, когда мисс Барнетт собирается ложиться. У нее, похоже, была привычка в эти минуты ронять вещи на пол.

— Одежду?

— Возможно. Но скорее похоже было, она сбрасывает на пол туфлю, потом другую. Обычно мы хорошо это слышали даже из этой комнаты, хотя она не прямо под спальней мисс Барнетт.

— И все-таки той ночью вы ничего похожего не слышали?

— Нет. Может быть, я была слишком поглощена работой, чтобы прислушиваться, но, по-моему, когда мы уже легли спать, мисс Барнетт еще не ложилась.

— Фу! — выдохнул Роджер в замешательстве небывалом. Факты не сходились так, как им следовало. Он решил быть чуть более откровенным, чтобы хоть немного расшевелить память хозяйки. — Я понимаю, миссис Эннисмор-Смит, вам трудно понять, почему я задаю столько вопросов о том вечере. Если позволите, я объясню. Есть подозрение, что мисс Барнетт рассталась с жизнью значительно раньше, чем мы сначала предполагали, не в час ночи, а приблизительно между десятью и половиной одиннадцатого вечера. Вот почему так важно выяснить, слышали ли вы что-нибудь необычное в это время.

В искренности удивления миссис Эннисмор-Смит сомнения быть не могло.

— Но я сама слышала, как кто-то двигался наверху после часу, мы оба это слышали!

— Да, но у нас этому есть другое объяснение. Во всяком случае, вы теперь понимаете, куда направлены мои мысли. Я прошу вас еще немного порыться в памяти: не было ли в тот вечер еще чего-нибудь необычного, каким бы пустяком это ни выглядело. Пожалуйста!

Но миссис Эннисмор-Смит, на минуту сдвинув брови, лишь покачала головой:

— К сожалению, ничего, кроме того, что не было обычных звуков, с которыми мисс Барнетт обычно отходила ко сну.

— Может быть, вы слышали какие-то звуки на лестнице?

— Не припоминаю.

Роджер взглянул на нее с отчаянием. Наверняка у нее в руках ключ к головоломке, но все, что она сделала, — это запутала его еще больше.

— Может быть, я смогу как-то расшевелить вашу память? Назову какой-то момент, который вызовет воспоминание? Например, когда ваш супруг задремал в кресле? Или когда вы только что кончили рукава и принялись за талию? Или сразу после того, как укололи палец?

Миссис Эннисмор-Смит улыбнулась своей слабой улыбкой:

— Ничего… Честно говоря, единственный несколько странный пустячок, который мне сейчас припомнился, — это бечевка, которая на секунду залетела в окно кухни, а потом снова вылетела.

Роджер так и подпрыгнул.

— Что?! Пожалуйста, повторите еще раз!

Миссис Эннисмор-Смит, не без удивления, повторила.

— Когда это случилось?!

— Когда я открыла фрамугу кухонного окна на минуту после того, как поставила на огонь чайник. Сделался такой сквозняк, что я тут же ее закрыла, но в этот промежуток в окно успела влететь и тут же вылететь эта бечевка.

— Это был конец бечевки?

— Нет, скорее середина.

Роджер расплылся в улыбке, но тут же на его просиявшее было лицо наползло выражение недоверия.

— Но… но вы же сказали, что поставили чайник на плиту вскоре после того, как пришел ваш муж?

— Да. Около семи, насколько я помню.

— И эта бечевка влетела к вам раньше, чем в семь вечера?!

— Ну конечно. Послушайте, а разве есть какие-то причины, по которым этого быть не могло?

Этому, разумеется, было сколько угодно причин, но Роджер не стал ей этого говорить. Вместо того он сидел, уставившись на нее, как совиное чучело, пока миссис Эннисмор-Смит всерьез не встревожилась. Она ведь не знала, что в голове ее гостя совершается чрезвычайно напряженный мыслительный процесс.

— Вы больше ничего не припоминаете? — спросил наконец Роджер слегка сдавленным голосом. — Ну что ж, тогда я пойду. Примите мою нижайшую благодарность, миссис Эннисмор-Смит. — Он поднялся, словно во сне, и, как лунатик, направился к выходу.

Хозяйка попыталась его проводить, но он просто забыл о ее существовании. Он лихорадочно старался реконструировать все события рокового для мисс Барнетт дня, мобилизовав все свои мысли по этому поводу, а такое усилие требовало очень большой сосредоточенности.

Какое-то время его мысли метались в полном хаосе. Только одна как бы светилась во тьме: содержимое желудка мисс Барнетт представляло собой не вечернюю булочку с изюмом, а булочку, съеденную в пять часов пополудни.

Иначе говоря, мисс Барнетт была убита не в десять тридцать, а в шесть часов вечера.

Все до единого алиби разлетелись, будто их ветром сдуло.

Глава 17

Сбегая по лестнице, Роджер быстро прокручивал в голове имена и обстоятельства. Прежде чем он покинет здание, необходимо переговорить с миссис Бойд. В шесть часов вечера она была на посту. Он позвонил в ее дверь.

На звонок вышла не миссис Бойд. Дверь открыл невысокий, плотного сложения мужчина в сорочке без воротничка, с утра еще не брившийся. Он вопросительно смотрел на Роджера.

— Простите, могу я поговорить с миссис Бойд?

— Эм! — через плечо выкрикнул небритый. — Джентльмен тебя спрашивает. — И ушел, шлепая ковровыми шлепанцами.

Миссис Бойд появилась, блистая огромной брошью с карбункулом на мощной груди, обтянутой черным платьем; общий эффект снижался грязным фартуком, завязанным под грудью.

— А, это вы, — сказала она, неблагосклонно оглядев Роджера. Видимо, небритый ввел ее в заблуждение относительно характера визита.

— Ваш супруг? — любезно осведомился Роджер.

— Мой собственный, законный, венчанный, — свирепо отозвалась миссис Бойд. — Что-нибудь имеете против, молодой человек?

— Помилуйте, — торопливо проговорил Роджер, тщась развеять недоброжелательство, исходящее от консьержки. — Я всего лишь хотел задать вам два-три вопроса, миссис Бойд. Будьте добры, не могли бы вы сказать…

— Нет, не могу! — чуть не взвизгнула миссис Бойд. — И не скажу! Повадились изводить людей своими вопросами, да еще в такое время! Осточертели… Будто людям тут делать нечего, кроме как отвечать на ваши идиотские вопросы круглые сутки! Я вам в лицо скажу: не буду отвечать, что хотите тут делайте! — И миссис Бойд поставила точку, хлопнув дверью перед самым носом незадачливого интервьюера и обдав его запахом спиртного.

Роджер безропотно выслушал эту речь и несолоно хлебавши отправился домой в Олбани. Сегодня тут делать было нечего.

Теперь, когда время убийства отодвинулось назад, дело стало выглядеть гораздо более стройным. Торчащие концы ладно улеглись на место. Устроившись перед камином, Роджер заново выстроил всю последовательность событий.

Убийца (он все еще настаивал, что это была женщина) вошла в квартиру мисс Барнетт между половиной шестого и шестью часами. Заново сочинять способы, которыми она воздействовала на негостеприимную мисс Барнетт, не было надобности. Как с большим на то основанием заявила миссис Бойд, мисс Барнетт была очень разборчива в своих посетителях. Оставалась большая вероятность того, что перед мисс Барнетт предстала некая личность, известная ей и уважаемая ею (а если неизвестная, то уже с первого взгляда эта личность требовала уважения к себе, но это, на взгляд Роджера, было маловероятно). Убийство, несомненно, было предумышленное, сценарий действий подручного подготовлен наперед — и так, чтобы не терять времени. Все это относило время появления убийцы в квартире ближе к шести часам.

Когда с хозяйкой было покончено, главной задачей преступника стало создать впечатление, что убийство произошло гораздо позже. С этой целью покойницу переодели в ночную рубашку. В двух вещах преступники просчитались (Роджер с удовлетворением отметил для себя эти две подробности перед последним своим визитом в «Монмут-мэншнз»): во-первых, они оставили жертве вставные зубы и, во-вторых, не надели на нее халат. То, что на покойной не было нижнего белья (это отметил Морсби), тоже отлично с этим согласовывалось.

В отличие от этих двух фактов, другие сыграли на руку преступникам. Из них самым заметным был тот, что дважды в течение пяти часов мисс Барнетт имела обыкновение пить чай с булочками с изюмом; но можно допустить, что это была не слепая удача, а искусно использованный результат добротной подготовки преступления. Следующий факт — рядом с кроватью стояла немытая чашка, а в постели валялись крошки, по распоряжению Морсби подвергнутые лабораторному анализу. Может, и эти детали были подстроены, но Роджер склонялся к мысли, что просто так уж сошлось. Он пришел к этому выводу, вспомнив, как выглядела кровать. Это довольно трудно — придать заправленной постели такой вид, будто в ней спали, но в подлинности постели мисс Барнетт сомнений быть не могло. Попросту говоря, мисс Барнетт спала в своей постели никогда ее не заправляя, и крошки могли копиться в ней неделями, также как немытые чашки — рядом с ней. Особенности характера мисс Барнетт вполне позволяли сделать такое предположение.

Затем преступнице потребовалось энергично инсценировать следы поисков и установить приспособление для шумового эффекта так, чтобы уйти до того, как вернется с работы миссис Эннисмор-Смит. Выйти следовало не позже 6.30. Ну, предположим, четверти часа вполне достаточно на все, так что пребывание преступницы в квартире мисс Барнетт длилось, скажем, от 5.55 до 6.10. Алиби, следовательно, следует проверять за этот временной интервал, и беседа с миссис Бойд (когда та протрезвеет) прояснит для нас, кто в том или ином направлении пересекал порог «Монмут-мэншнз».

А между прочим, следует ли посвящать Морсби в этот существеннейший поворот дела?

Размышляя об этом, Роджер направился в спальню, где, увы, провел бессонную ночь.

Мистер Бэррингтон-Брейбрук не покидал своего офиса во вторник двадцать пятого октября почти до семи вечера. Утомительные расспросы в универмаге Хэрриджа продолжались почти целый день, и пришлось даже пригласить на обед клерка винного отдела, благодаря чему наконец Роджер и получил эту ценную информацию, подтвержденную неопровержимым свидетельством бухгалтерских книг.

День был потрачен впустую. Злой, даже чаю не успевший выпить, в шестом часу он вернулся к себе в Олбани, где в кабинете, за машинкой, обнаружил Стеллу, всем своим видом выражавшую терпеливое смирение. Роджер дернул за шнур звонка.

— Мидоуза нет, — сказала Стелла.

— Значит, как только он вернется, я его уволю.

— Он сказал, что на полдня он сегодня выходной.

— Наплевать. Я его уволю. Какие могут быть выходные! Я всех увольняю. Вас тоже, Стелла.

— Вы уже пили чай?

— Нет.

— Я так и подумала. Я вам сейчас его приготовлю. — И она решительным шагом вышла из кабинета.

Роджер рухнул в кресло и вытянул ноги к огню. Пожалуй, неплохо все-таки иметь в доме женщину. Во всяком случае, иногда.

Женщина вернулась с горячим чаем и сдобными булочками, налила ему чашку. Он проглотил три булочки подряд, и их сливочная мягкость его умиротворила. Он почувствовал себя лучше.

— Послушайте, Стелла, — сказал он, — ну почему столько времени уходит на то, чтобы выяснить, что некая особа делала в некий час некоего дня?

— Разве, мистер Шерингэм? Я никогда об этом не думала. Не представляю.

— Я тоже. И все-таки этого никто, кажется, вспомнить не в состоянии. Так что если я спрошу мужчину, что он делал в шесть часов вечера в прошлый вторник, чем и собираюсь вскоре заняться, он просто никакого понятия не будет об этом иметь.

— Тогда спросите женщину!

— Это я тоже предполагаю сделать, но от женщин толку будет еще меньше.

— Не может быть.

— Это факт, дорогая моя. Это один из тех вопросов, на которые никто никогда ответить не может. Да что там, даже вы, со всей вашей бесконечной деловитостью, даже вы с этим не справитесь.

— Вы слишком предубеждены. Что, опять пари? Я надеялась, вы поумнели.

— Ни в коем случае. Я не меняю своих привычек. Итак, чем бы вам хотелось пополнить свой гардероб?

— Это не важно. Я ставлю полкроны.

— Дорогая моя, я люблю, чтобы мои ставки стоили того, чтобы за них волноваться. Как насчет трех пар…

— Я вам сказала: полкроны.

— Ну что ж. Пусть будут несчастные полкроны. Итак, вперед, к победе! — Он подавил зевок и съел последнюю булочку.

Стелла принялась отсчитывать дни на пальцах:

— Да. Именно в этот день и именно в этот час я сидела в «Колизеуме». Полагаю, как раз в это время работали клоуны на велосипедах.

— Стелла Барнетт, речь идет о крупной денежной сумме. Вы не можете рассчитывать, что я поверю вам на слово.

— Боюсь, вам придется это сделать, — холодно сказала Стелла. — Будьте любезны отдать мне мои полкроны.

— Сначала докажите.

— Да как же я могу это доказать? Впрочем… не остались ли у меня корешки билетов? — Она поднялась, взяла сумочку и порылась в ней. — Пожалуйста! — воскликнула она победно, извлекая оттуда два желтоватых клочка. — Второе представление, двадцать пятое октября. Я вовсе не так рассеянна, как вы думаете!

Роджер протянул ей монету.

— Я вижу, здесь два корешка, — вкрадчиво произнес он. — Значит, вы были там не одна?

— Даже я не дошла еще до того, чтобы одной ходить в «Колизеум»! — отрубила Стелла.

— В какое время начинается второе представление? В четверть шестого? Если бы я, — Роджер выделил местоимение, — если бы я был обручен с прелестной девушкой, — он говорил тихо, задумчиво, словно сам с собой, — я бы никогда не повел ее развлекаться в такое нелепое время. Я бы повел ее в такое время, когда развлекаются люди, наделенные здравым смыслом, и сначала бы мы поужинали.

— Мистер Паттерсон, то есть Ральф, не в Лондоне живет, — слегка покраснев, сказала Стелла. — Ему не очень удобно поздно возвращаться домой.

— Если бы я был обручен с прелестной девушкой, — продолжал Роджер, — я бы служил ее прихотям, забыв о своем удобстве.

Стелла покраснела еще больше.

— Мистер Шерингэм, вам не кажется, что вы ведете себя вызывающе?

— Кажется, — улыбнулся Роджер. — Но, по правде сказать, Стелла, у меня был такой бездарный и утомительный день, что мне хочется подерзить. Ну не дуйтесь. Я не собираюсь обольщать вас. Не потому, конечно, что обольщение не в моих правилах, обольщение — занятие очень почтенное, а потому, что вы как-то не вызываете вдохновения.

— Насколько я понимаю, — ледяным тоном отозвалась Стелла, — даже если вы наняли меня для изучения, в мои обязанности входит выслушивать обсуждение моих скромных достоинств в столь оскорбительном тоне.

— Несомненно, — кивнул Роджер. — И, кстати, об оскорбительных обсуждениях, я хотел бы еще раз встретиться с этим вашим молодым человеком.

— Зачем?

— Я хочу спросить у него: какого дьявола он в вас нашел?

Стелла вскочила, чуть не опрокинув чайный столик.

— Пожалуй, мне стоит нанести ему визит, — лениво продолжал Роджер. — Что, будет он дома сегодня вечером?

— Не могу вам сказать. — Разъяренная Стелла уже напяливала шляпку. — Он живет в Танбридж-Веллсе.

— Это я помню. Далековато, но, я думаю, того стоит. Потому что, мне кажется, он сумеет меня просветить. Какой у него адрес?

Стелла не отвечала.

— Норов, норов, Стелла. Держите себя в руках!

Молчание.

— У него есть машина?

Молчание.

— Ладно, я ему позвоню.

— Вы не знаете номера!

— Ага, значит, телефон у него есть? Благодарю вас. Я сумею узнать номер. — Роджер поднялся с кресла.

— Мистер Шерингэм, — произнесла взбешенная Стелла. — Я запрещаю вам звонить ему!

— Ну и ну! — уставился на нее Роджер. — Да почему же?

— Его дома не будет. Он… он живет с родителями. Они разволнуются.

— Вот уж действительно! Я просто оставлю ему записку.

— Какую записку?

— Ну, — улыбнулся Роджер, ну, например, попрошу его написать мне и объяснить, почему он приглашает невесту в такие немыслимые заведения, как мюзик-холл, в пять вечера, к примеру.

Стелла даже топнула ножкой.

— Мистер Шерингэм, вы невыносимы! Вы не станете звонить Ральфу!

— Да почему же?

— Потому… потому что это абсурдно! Ну, так случилось, что я не с ним была в «Колизеуме».

— О!

Они поедали друг друга глазами. Ситуация, минуту назад фарсовая, стала почти драматической. Когда напряжение достигло предела, Роджер снова опустился в кресло.

— Да пожалуйста. Я бы и не подумал вас выдавать. Я просто хотел предложить вам поужинать всем вместе, может, он сел бы на свой мотоциклет и примчался сюда. Я полагаю, он катает вас на заднем сиденье?

— Нет, не катает, потому что у него не мотоциклет, а машина, — резко сказала Стелла и хмуро уставилась на него. — А почему вы решили, что у него мотоцикл?

— Я не решил, — пояснил Роджер. — Я просто веду беседу. Между прочим, Стелла, у меня к вам маленькая просьба. На будущей неделе я приглашен на бал-маскарад. Где бы мне взять напрокат костюм?

— Не имею ни малейшего представления.

— Ну а где вы берете свои?

— Если нужно, я шью их сама.

— Ну, мне ваш пример недоступен, — с некоторой долей патетики произнес Роджер. — Я так неловок с иголкой и ниткой! Не могли бы вы не стучать на машинке, а соорудить мне костюм?

— Какой именно? — осведомилась Стелла, все еще не остыв.

— Я подумываю вырядиться монахом. Неплохая мысль, а?

— Почему монахом?

— Ну как же, ведь мы с вами оба так отвратительно целомудренны, не так ли? Как, Стелла, вы уже уходите?

— А у вас есть для меня какое-нибудь задание? — более чем холодно осведомилась мисс Барнетт.

— Нет, пожалуй, вы все уже сделали. До свиданья.

— До свиданья, — еще холоднее отозвалась Стелла.

— Завтра в обычное время? — крикнул Роджер в закрывающуюся дверь.

— Разумеется, — донеслось из коридора.

Еще долго после того, как ушла Стелла, Роджер, насупившись, сидел в кабинете. Обычно, когда у Мидоуза было, как сегодня, полдня свободных, Роджер ужинал где-нибудь в ресторане. Нынче он не двинулся с места, даже когда час ужина давно миновал. Это в последний раз, дал он себе клятву, в последний раз дело «Монмут-мэншнз» заставляет его забыть о еде.

Наконец он поднялся и, поднимаясь, чувствовал, что его переполняет омерзение. Ему претило это дело, просто претило, именно так. Он сожалел, что ввязался в него, он чувствовал себя глубоко несчастным от того, что натура не позволяла его бросить, не доведя до конца, ему, наконец, было жалко, что он уже его разрешил. Ибо теперь он не знал, что же с ним делать.

Именно этот вопрос приковал его к креслу в последние два часа. Промашки тут быть не могло — он верно решил головоломку. Решение явилось ему готовенькое, как вспышка вдохновенного озарения. Внезапно он увидел всю картинку, с каждой деталью, аккуратно вошедшей в предназначенный для нее паз, вплоть до лепешки глины. Ключевой деталью, конечно, были четки, и ведь он с самого начала знал, что так и должно быть. Как все теперь казалось очевидным, теперь, когда раскрылись глаза!

Да, но что же с этим делать? Вот в чем задача. Слова Стеллиного лягушонка пришли ему на ум, и Роджер, пожав плечами, не мог с ними не согласиться: от живой мисс Барнетт решительно никому никакого проку не было, от мертвой — был. Но погибла она вследствие хладнокровного, преднамеренного убийства. На такое злодеяние невозможно ответить лишь мягким укором. И все-таки…

В конце концов Роджер понял, что ему надо делать. Он сообщит Морсби те данные, которые ему самому помогли добраться до сути. Если Морсби не внемлет им, это будет вина Морсби. И вне зависимости от того, как поступит старший инспектор, Роджер тактично сообщит тем, кто владеет секретом, что последний таковым больше не является.

Он подошел к телефонному аппарату и попросил Скотленд-Ярд. Старшего инспектора на службе уже не оказалось, и Роджера соединили с его квартирой в Баттерси.

— Алло? — донесся голос Морсби. — О, мистер Шерингэм? Слушаю, сэр, чем могу быть полезен?

— Я по поводу «Монмут-мэншнз», Морсби. Вы уже взяли того парня?

— Не вполне. У нас тут еще несколько осложнений, мистер Шерингэм, ничего не поделаешь. Но все нити у нас в руках. Вы можете ожидать ареста практически в любой момент.

— Понятно, — с сомнением в голосе произнес Роджер: Морсби всегда отличался оптимизмом. — На основании тех улик, о которых мы с вами говорили?

— Тех самых, сэр.

— Значит, ничего нового не появилось?

— Нет, мистер Шерингэм, боюсь, что нет.

— Что ж, Морсби. Я тут все обдумал и звоню вам, чтобы подкинуть три соображения, которые пришли мне в голову, и еще одну улику, которую я сам обнаружил.

— В самом деле, сэр? — Если в голосе Роджера читалось сомнение, то в голосе Морсби — в тройной мере. Нельзя было не понять, что старший инспектор исполнен скепсиса относительно важности улики, откопанной мистером Шерингэмом.

— Да, Морсби, и на этом я выхожу из игры. Отныне дело вполне разрешимо и больше меня не занимает. Завтра я начинаю новую книгу, а вы понимаете, что это значит. Вот вам улика, а точнее, ее следствие: мисс Барнетт была убита не в десять тридцать, а в шесть вечера.

Ответом ему было молчание.

— Вы что-то сказали об уликах, мистер Шерингэм? — очень осторожно осведомился наконец Морсби.

— Сказал. — И Роджер выложил ему те два факта, которые доказывали это утверждение.

— Понятно, — задумчиво произнес Морсби.

— А вот еще три соображения, которые мне хотелось предложить вашему вниманию. — И Роджер сформулировал первое.

— А, ну как же, мы это знаем, конечно.

— Знаете? Прекрасно. А это вы знаете? Что мисс Барнетт курила сигареты «Плейерс»?

— Да, сэр. Я видел пачку в квартире. Но я не…

— И третий тезис: монахини ходят парами.

— Что?!

— Подумайте хорошенько, — посоветовал Роджер и повесил трубку.

Он посмотрел на часы. Было уже четверть девятого.

Он снова поднял трубку и набрал другой номер, номер своего доверенного сыскного агента. Как он ни убежден в своей правоте, удостовериться лишний раз не помешает.

Глава 18

Роджер прекратил разговор о «Колизеуме».

— Я подиктую.

И он сел у камина в привычной позе. Стелла подняла глаза.

— Мне стенографировать или печатать?

— Печатать. Название: «Синопсис».

— Это для романа, который вы начали позавчера, или что-то новое?

— Совершенно новое, — слегка улыбнулся Роджер. — Не удивляйтесь, если кто-то из героев покажется вам знакомым. Я уже говорил, что изучаю характеры для новой книги, и теперь хочу записать то, что собрал, пока оно еще свежо в памяти.

Стелла кивнула.

— Мисс Барнстэпл — пожилая женщина, живущая в одиночестве на верхнем этаже доходного дома, — размеренно начал Роджер. — Затворница, друзей не имеет, кроме пожилой женщины из соседней квартиры на том же этаже, миссис Анчоус. Мисс Барнстэпл имеет значительный личный доход. Скупа и держит большую сумму денег в коробке под кроватью, о чем ходит множество слухов среди соседей и жителей этой округи.

Стелла, не переставая мелькать пальцами по клавишам машинки, приподняла брови. Такой зачин явно не соответствовал ее представлениям о хорошем вкусе.

— Мисс Барнстэпл — мы будем называть ее мисс Б. для краткости, — продолжал Роджер, — в быту неряшлива, нечистоплотна, небрежна. Ее приятельница миссис Анчоус во многих отношениях ее бледная копия, но гораздо более располагающая к себе. У нее тоже есть приличный доход, однако в последнее время вследствие неразумных спекуляций она потеряла большую сумму. В настоящий момент ее финансовое положение небезопасно. Между прочим, это все художественный вымысел, Стелла, я надеюсь, вы понимаете.

— Конечно, — последовал краткий ответ.

— Также в тяжелом положении находятся Превенси-Доунзы, средних лет семейная пара, которая занимает квартиру непосредственно под мисс Б. Он как-то связан с театром, она — управляющая маленьким магазином шляп на Уордер-стрит, принадлежащим одной европейской фирме. Характеры: мистер П.-Д. — слабый, добродушный, очаровательный приживальщик; будь потверже, стал бы мошенником; миссис П.-Д. — гордая, отважная, скрупулезно честная. Записали?

— Да.

— Присматривает за этим домом миссис Флойд, создание грубое, низкое и скандальное, но работник надежный. Если есть деньги, не прочь выпить. Ее муж примерно того же сорта, по профессии, я думаю, водопроводчик. Остальными обитателями дома мы пока что, в целях экономии времени, заниматься не будем.

Однажды, примерно… О, я забыл. Вычеркните это. С новой строки. У мисс Барнстэпл есть племянница, Элла Барнстэпл, хорошенькая девушка со спортивной фигурой. (Это, разумеется, героиня. Художественный вымысел.) В результате семейных хитросплетений, на которых мы сейчас останавливаться не будем, мисс Б. никогда свою племянницу в глаза не видала, но это, по всей видимости, не беспокоит ни ту ни другую. Эта племянница, должен вам сказать, обручена с неглупым молодым человеком, в прошлом спортсменом, по имени Рэндольф Пикеринг (это герой), он живет в Севеноксе (это городок, расположенный неподалеку от другого местечка в Кенте под названием Танбридж-Веллс, — вы, наверно, помните). Записали?

Стелла кивнула.

Диктовка продолжалась, и брови ее опять поднялись.

— Однажды — время было после обеда — мисс Барнстэпл обнаружили убитой. В ночной рубашке она лежала в спальне на полу. Постель была измята так, словно она в ней лежала, когда раздался звонок, и поднялась, чтобы открыть дверь убийце. Врачи смогли определить время смерти лишь в интервале: не менее двенадцати — не более двадцати четырех часов назад. В квартире все было вверх дном, что указывало на энергичные поиски. Коробка под кроватью, в которой мисс Б. хранила свои деньги, оказалась пуста. Все преступление носило на себе печать известного преступника, чей почерк хорошо известен полиции, и в адрес этой преступной личности немедленно последовал официальный вопль: «Ату его!» Именно такой реакции и добивался убийца, хотя я не думаю, что он мог предвидеть этот феномен немедленной атрибуции[12] преступления определенному преступнику: тут уж ему просто повезло. Записали?

— Да, но… — Стелла запнулась. — Вы ведь не всерьез собираетесь писать роман с таким сюжетом, мистер Шерингэм?

— А почему бы и нет? Я придумал роскошную развязку. Вам поначалу она может показаться фантастической, но я готов ее защищать. Продолжим?

Итак, преступление было осуществлено самым остроумным образом. Перед убийцей стояла задача войти в здание и выйти из него, не подвергаясь опасности быть узнанным на месте или опознанным впоследствии. Следовательно, требовалась маскировка, причем эта маскировка сама по себе должна была оправдать звонок в дверь мисс Б., произведенный с целью выяснить, одна она или нет, и если первое, то проникнуть в квартиру. Помимо этого, маскировка должна была быть такого свойства, чтобы не привлекать никакого внимания. В итоге преступник остановился на безупречном выборе. В качестве маскарадного костюма он избрал одеяние монахини или сестры ордена милосердия, собирающей пожертвования по подписке. В Лондоне, как вы, конечно, знаете, это довольно частая картина. Роль была сыграна так педантично, что первый визит, в сущности, был нанесен миссис Флойд, консьержке, так же, как это и было бы, если б в дом явились настоящие сборщицы пожертвований. Это было сделано с целью отвести от монахини подозрения, если ее кто-нибудь увидит в доме. Только одна ошибка была допущена в этой акции: преступник забыл, что монахини всегда ходят парами: то ли они не доверяют друг другу, то ли опасаются мужского населения Лондона, но поодиночке на улице вы их никогда не увидите.

Успешное использование этой маскировки (не вызвавшее, кстати, никаких подозрений в течение довольно долгого времени) представляет нам на суд одно из характерных свойств личности преступника — а именно актерские способности. Следовательно, если среди вышеописанных персонажей есть некто с явной способностью к лицедейству, значит, перед нами важное свидетельство, указывающее на личность преступника, не так ли?

— Вы задаете вопрос мне, мистер Шерингэм, или диктуете синопсис?

— Пожалуй, и то и другое, — признался Роджер. — Как бы там ни было, запишите это точно так, как я сказал. Я не слишком быстро?

— Ничуть.

— Отлично. Еще одним характерным свойством преступника, которое он обнаружил, является тщательно организованный интерьер квартиры после убийства мисс Барнстэпл. Совершенно очевидно, что он был подготовлен кем-то, кому хорошо известен метод расследования преступлений, практикуемый Скотленд-Ярдом, так называемый modus operandi. Все было проделано с большой тщательностью, чтобы создать впечатление, что действовал профессиональный преступник: веревка, свечка, перчатки, грязный стакан, бутылка виски — все решительно. Это мог осуществить лишь человек, так глубоко интересующийся криминалистикой, что он не поленился проштудировать полицейские отчеты об аналогичных квартирных ограблениях.

Роджер сделал паузу, но Стелла ничего не сказала и даже не подняла глаза. Судя по ней, этот замечательный синопсис если и не нагнал на нее скуку, то уж, во всяком случае, не вызвал и интереса.

— Убийство, должен я вам сказать, имело место несколько минут спустя после шести часов вечера. Следовательно, мизансцена была разработана убийцей с двумя целями: первая цель — проделать все так, чтобы походило на работу профессионала, вторая — создать видимость, что мисс Барнстэпл была убита семью часами позже. Убийца, разумеется, хорошо изучил привычки жертвы и практически наверняка знал, что в этот промежуток времени ее никто не побеспокоит; а если кто-то и позвонит в дверь, то, поскольку никто не отзовется, это ни в малейшей степени никому не покажется странным. Чтобы усугубить обман, тело переодели в новую рубашку. Крошки в постели и немытая чашка на стуле рядом с кроватью, оставшиеся с прошлой ночи, оказались двумя удачными для преступника деталями, делающими инсценировку еще более убедительной. Однако не обошлось и без ошибок, одна из которых состояла в том, что у покойницы не вынули изо рта протез, а вторая в том, что ее слишком раздели. Женщина с такими привычками, раздеваясь на ночь, оставит хотя бы сорочку и, вероятно, еще чулки… вы что-то сказали?

— Вы на самом деле хотите, чтобы я это печатала? — несколько резковато спросила Стелла.

— А почему нет?

— Мне кажется, в этом нет никакой необходимости.

— Уверяю вас, есть. Так где мы остановились? А, да. Ну, мы не станем останавливаться на роли подручного, состоявшей в том, чтобы вытащить веревку в окно и произвести весь тот шум, который был слышен в квартире этажом ниже. Вы сможете добавить это позже, из заметок в досье. Мы сейчас перейдем к самому интересному, к героине. Я собираюсь, — с рассчитанной неторопливостью сказал Роджер, — в этом романе сделать убийцей героиню. Вы ведь не станете возражать, Стелла, верно?

Они посмотрели прямо в глаза друг другу. Стелла внезапно побелела и тут же вспыхнула.

— С какой стати я должна возражать? — спросила она тихо, но вполне владея собой.

— И правда, с какой? — легко согласился Роджер. — Ну, тогда я расскажу вам, как это было проделано. Напоминаю, все это вымысел, разумеется.

Итак, племянница купила два билета на второе представление в «Колизеум». Оно начинается в пять пятнадцать. Однако в мюзик-холле она была без жениха, которому надо было успеть домой к ужину, а это значит, что к шести он должен был уже покинуть Лондон. На самом же деле сложилось так, и — это я знаю точно — еще не было семи, а он был уже дома, значит, на поезд сел не позднее половины шестого.

— Откуда вы знаете это настолько точно? — спокойно осведомилась Стелла.

— Я позаботился о том, чтобы это установить, — не в жизни, конечно, а в романе, — позвонив, прежде чем отправиться в «Колизеум», своему сыскному агенту. Это было вчера вечером. Его ответ пришел к полуночи, работа оказалась несложной. Но вернемся лучше к племяннице. Она признает, что отправилась в «Колизеум» одна, потому что в последний момент ее приятельница заболела. Возможно, на пустующее кресло она положила свое пальто, но мы не будем вникать в такие мелочи. Суть в том, что она пропустила несколько номеров. Она пропустила, к примеру, скетчи «Турецкие сигареты» и «Третья мелодия», которые шли на прошлой неделе. Более того, насколько я могу припомнить, оба скетча играются как раз между 5.45 и 6.15. Верно я говорю?

Стелла смотрела на него во все глаза.

— Это ваша манера шутить, мистер Шерингэм? Я прекрасно вспомнила оба скетча, как только вы их назвали. Я…

— Да, но это не важно. Это ведь просто выдумка, вы разве забыли? Это в романе племянница оставляет пальто и вещи в кресле, а сама исчезает примерно на полчаса. Монашеская ряса была либо у нее с собой, либо где-нибудь спрятана; ее легко накинуть в чем бы ты ни был, длинные полы скрывают даже туфли на высоких каблуках. Переодеться можно было под лестницей метрополитена, в общественной уборной, где угодно.

Затем она отправилась в «Монмут-мэншнз». Это заняло не больше четверти часа, потому что она очень энергичная девушка и заранее очень хорошо подготовилась. К двадцати минутам седьмого она уже сидела в своем кресле в «Колизеуме», приблизительно с шестью сотнями фунтов в сумке. И на этом ее роль завершилась. Разумеется, она сохранила корешки билетов на спектакль, вместо того чтобы выбросить их, как обычно. И разумеется, впоследствии она очень охотно отвечала на вопросы о том, где она находилась в это время.

Кроме тех ошибок, о которых уже говорилось, она совершила еще одну, положив на линолеум кухни кусочек глины, но это, пожалуй, вина не ее, поскольку ей было велено его положить, и она выполнила приказ. Ошибка состояла в том, что это особенный род глины. Как выяснила полиция, такая глина имеется в окрестностях Брейсингема. Но Танбридж-Веллс — я хочу сказать, Севенокс — находится всего в шести милях от Брейсингема, не так ли?

Итак, с ее ролью мы кончили. Займемся теперь женихом. В одиннадцать вечера этого дня он лег спать. Об этом есть показания свидетелей. Чего в показаниях свидетелей нет, так это того, что в одиннадцать тридцать он вышел из дому, сел в машину и вернулся в Лондон, чтобы сыграть там роль, описанную в тех записках, которые я продиктовал вам день назад. Единственный промах, который он допустил, тем отличается, что он этот промах не мог не допустить. У него физиономия лягушачья. Шофер, показания которого вы, наверное, помните, сказал, что человек, который, как он видел, перелезал через стену, будто брал препятствие, казалось, широко ухмылялся. Это точный образ гримасы, с которой берет препятствие человек, похожий лицом на лягушку, — не так ли?

Я, кажется, сказал вам, что племянница, помимо упомянутых, ошибок не совершала? Право, не знаю, можно ли назвать ошибкой то, что она использовала четки, которые монахини носят у пояса, в качестве орудия удушения, поскольку, если как следует подумать, четки все-таки наводят на мысль о монахинях. Но думать пришлось действительно хорошо.

Так уж странно сошлось, что чуть позже племянница пошла в секретарши к писателю, который не только любил распутывать преступления, но сейчас занят был — уйдя в это с головой — распутыванием как раз того убийства, которое совершила его же секретарша. Не знаю, было бы лучше, если б она не столь скептически относилась к тем невероятно тонким подробностям дела, которые он обнаруживал, или проявляла бы к ним чуть более живой интерес, который наверняка испытывала, поскольку ее безразличие просто поразило его как чрезмерное, неестественное — ведь, в конце концов, речь шла об убийстве ее родственницы. Правда, жест негодующего отказа от наследства был отменно придуман, и позже, по настоянию жениха, она вполне могла этот отказ пересмотреть. (Между прочим, мисс Барнстэпл, конечно, оставила завещание, а племянница нашла его и уничтожила.) Еще она слишком поторопилась с уборкой в квартире покойницы и действительно успела уничтожить все улики, которые могла проглядеть полиция. Но в целом она сыграла свою роль столь же убедительно, сколь мастерски немного позже лицедействовала в магазине на Шафтсбери-авеню. Вот и вся история, Стелла.

Та даже уже не притворялась, что записывает. Вся ее собранность исчезла, и она сидела в кресле мешком, не отрывая от Роджера глаз. Лицо ее было залито краской и будто скомкано, а нижняя губка закушена добела.

Она долго молчала, пока наконец не выдавила из себя:

— Мистер Шерингэм, я… я… я… — И тут же фантастическое самообладание рухнуло. Она закрыла лицо руками, и ее затрясло.

Роджер смотрел на нее в смущении. Мудро ли он поступил, выложив ей все это в лоб? Он собирался проделать это мягче. Он влип в эту историю глубже, чем думал. Вот идиот, надо было чуть-чуть намекнуть, надо было держаться так, будто все это беллетристика, а не вываливать, как есть, с прямотой, достойной лучшего применения. Как теперь все это разгребать?

Зазвонил телефон, и он автоматически снял трубку.

— Мистер Шерингэм? — услышал он голос Морсби, звучавший, как показалось Роджеру, добродушней обычного. — Я подумал, вам будет небезынтересно, сэр, узнать, что все кончено и канарейка в клетке.

— А? — произнес Роджер.

— После ваших вчерашних намеков, сэр, я прошлой ночью занялся Лил — помните, девчонка Малыша. Я и раньше пытался, да она все отмалчивалась. Прошлой ночью я ее расколол. Как? Ну, знаете, Малыш на полном серьезе подлаживался к той, другой девчонке, в Льюисе, а Лил об этом не знала. Он внушил ей, что та у него просто для алиби, Мы и намекнули Лил, что ей морочат голову, и, когда это наконец дошло до нее, она, как положено, открыла рот и разговорилась. Ревность — лучшее средство разговорить женщину.

В общем, я поздравляю вас, мистер Шерингэм. Так все и было в точности, как вы сказали. Ваш первый тезис, что общедоступные увеселительные заведения — не слишком надежное алиби, мы знали, конечно, да ведь время не совпадало. Конечно, я и сам заподозрил сразу, тут что-то не так. Уж слишком гладко Малыш все это расписывал. В общем, как бы там ни было, в кино у них была ложа, и он прямо там и надел свою рясу. Он сказал Лил, что управится за полчаса, но вернулся больше чем через час, и, возбужденный ужасно, рассказал ей все и показал деньги. Конечно, он не собирался укокошить старуху, но так уж получилось, и он голову не потерял, а сел, подумал и организовал все в точности, как вы сказали, и высыпал в чулан окурки из пепельницы, когда спускался вниз. Он хотел, чтобы Лил пошла ночью во двор и подергала за веревку, но она сдрейфила. Зато мысль о беглеце, который привлечет внимание, похоже, это ее.

Малыш тогда отправился к своему приятелю, Чарли Дэвису, и рассказал ему, в какой переплет попал. Чарли за половину добычи согласился подергать за веревку и изобразить кросс. Мы хорошо знаем Чарли, час назад его сюда доставили, и он сознался. Оба они с Лил, конечно, соучастники. Против него мы выдвигаем обвинение, а Лил позволим выступить на стороне прокурора: оно того стоит. Я только что говорил по телефону с Льюисом. Малыш на месте, мы его из виду не выпускали ни на минуту, и сейчас его будут брать.

И скажу вам, мистер Шерингэм, со всей откровенностью, что только благодаря вам нам удалось заполучить его так быстро.

— Да, — как автомат проговорил Роджер.

— Мы бы в конце концов и сами его достали, мы всегда их в конце концов достаем, но вы все время шли на несколько ярдов впереди нас.

— Да, — произнес Роджер.

— Шеф очень доволен, уж будьте спокойны. Через несколько минут он позвонит вам и сам об этом скажет. Я подумал, вам лучше сначала все узнать от меня.

— Я очень благодарен вам, Морсби, — сказал Роджер и как во сне положил трубку на рычажок.

Он перевел взгляд на Стеллу. Ее всю трясло в ее кресле, и она прижимала к губам платок. Он никогда не видал, чтобы девушка так заходилась от смеха.

Только в минуты великих потрясений настоящий мужчина показывает, на что он способен. А Роджер переживал сейчас одно из величайших потрясений своей жизни. Если он сейчас не возьмет ситуацию в руки, до конца своих дней эта девица будет впадать в истерику и хохотать до упаду при одном звуке его имени, и даже в гробу будет крутиться, чтобы не расхохотаться, когда где-нибудь в небесном эфире пронесется — Роджер Шерингэм.

Он выдавил из себя улыбку:

— Я хотел, Стелла, вас напугать. Разве не лихо я все это выстроил? Может, конечно, не следовало так уж вас за нос водить…

— Совсем нет, совсем нет! — просто давилась от смеха Стелла. — Вы все это совершенно серьезно… А-а-а-ха-ха-ха!

— Дорогая моя! — Роджер почувствовал себя оскорбленным. Все это до крайности было ему не-приятно. И черт побери, она и правда не верит ему ни на йоту. Почему же, однако? Конечно, мог он подумать, как хорошо, что мисс Барнетт все-таки живой человек, но он этого не подумал.

А она хохотала и хохотала. Слезы текли из ее прекрасных глаз по ее прекрасным щекам прямо к ее прелестным губам, но Роджер был не в силах любоваться этой дивной картинкой.

Опять зазвонил телефон.

Это был сэр Артур Макфарлейн, помощник комиссара, намеревавшийся сообщить Роджеру нечто очень и очень лестное. Роджер, однако, слушал его комплименты вполуха, поскольку они звучали на фоне хоть и стихающих, но все еще судорожных всхлипов Стеллы.

И тут ему пришла отменная мысль, достойная настоящего мужчины.

— Сэр Артур, — сказал он в трубку, — не сочли бы вы за труд повторить суть того, что вы сейчас говорили, моей секретарше? Эта молодая особа, скептичная до крайности, отказывается верить, что я немного был вам полезен.

Сэр Артур выразил живейшую готовность осуществить этот акт элементарной справедливости. Роджер протянул трубку Стелле.

— Держите себя в руках, мадам! С вами будет говорить помощник комиссара отдела уголовного розыска.

Стелла поднесла трубку к уху. Понемногу выражение ее лица менялось. Веселье сменилось сомнением, сомнение — верой, вера — раскаянием, раскаяние — уважением, уважение — восхищением. С глубоким удовлетворением наблюдал Роджер за этими переменами.

Она опустила трубку.

— Значит, вы и вправду водили меня за нос? — спросила она смиренно.

— Ну я же вам говорил! — сказал Роджер с легкостью. — Очевидно, это получилось у меня достоверней, чем я рассчитывал. Прошу простить, что ради пущей правдоподобности мне пришлось воспользоваться именем вашего жениха.

Стелла принялась приводить в порядок лицо, понесшее некоторый ущерб в ходе этого спектакля.

— Можете об этом не беспокоиться, — сказала она, глядя в зеркальце и орудуя пуховкой. — Один добрый розыгрыш стоит другого. Так и быть, я тоже признаюсь. Я не обручена. И никогда не была обручена.

— Как! Но вы ведь ясно сказали мне, что…

— Да, потому что думала, так будет безопаснее, — откровенно призналась Стелла. — Вы показались мне человеком, который не преминет приударить за секретаршей, у которой даже нет жениха, и всякий прочий вздор. Поэтому я выдумала его. А когда вы настояли на том, чтобы с ним встретиться, мне пришлось попросить Ральфа Паттерсона занять эту вакансию на время обеда. Паттерсоны — мои старинные друзья. Мы с Ральфом практически выросли вместе.

— Но почему вы сейчас мне открылись?

— О, я больше не смогла бы с этим тянуть. Видите ли, мое амплуа — короткие скетчи, а не пятиактные драмы. А кроме того, вы бы все равно вывели меня на чистую воду.

— Значит, вы ни с кем не обручены?

— Именно в этом, — мягко сказала Стелла, — и состоит весь замысел.

Роджер набрал в грудь воздуха.

— А за меня вы выйдете, Стелла?

— Нет, — сказала она.

— Слава Богу, — выдохнул он.

Примечания

1

1 стоун равен 6,35 кг. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Способ действия (лат.).

3

1 гинея равна 21 шиллингу, до 1971 года применялась при начислении гонораров, оценке картин и т. п.

4

18 апреля 1906 г. в г. Сан-Франциско произошло одно из крупнейших землетрясений в истории США магнитудой 8,6 по шкале Рихтера, в результате чего город был практически полностью разрушен.

5

Джон Мейсфилд (1878–1967) — английский поэт, новеллист, драматург.

6

Автор «Энеиды» — Публий Вергилий Марон (70–19 гг. до н. э.), поэт, один из классиков римской литературы.

7

«Дейли мейл» — английская ежедневная газета консервативного направления. Основана в 1896 г.

8

Билл Сайкс — персонаж романа Чарлза Диккенса (1812–1870) «Приключения Оливера Твиста» (1838).

9

Маркизет — тонкая прозрачная хлопчатобумажная или шелковая ткань из очень тонкой крученой пряжи. Мадаполам — хлопчатобумажная бельевая ткань, глянцевитая и жесткая.

10

В 1678 г. некто Титус Отс дал ложные показания, будто группа католиков-заговорщиков готовит массовую резню протестантов, убийство короля и поджог Лондона. Казнили тридцать невиновных. Отс получил большое вознаграждение, но потом был уличен, прикован к позорному столбу, бит кнутом и брошен в тюрьму. Это вошло в историю под именем Папского заговора. — Примеч. пер.

11

Рассказ Роберта Льюиса Стивенсона (1850–1894) «Необычайная история доктора Джекилла и мистера Хайда» (1886) посвящен двойственности человеческой натуры.

12

Атрибуция — установление автора художественного произведения или времени и места его создания.

Content

Энтони Беркли
«Убийство на верхнем этаже»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Примечания